Валерий Гусев

Фейерверк в пробирке

Глава I

Что-то здесь не то…

Новый учебный год начался в нашей школе невесело. Первого сентября наш любимый педагог, учитель химии Евгений Иванович попал в больницу. На него напали в подъезде какие-то хулиганы и здорово поколотили.

Вот только за что?

Добрее и безобиднее человека, я думаю, нет во всем городе. Химию мы, не скрою, не любили, а к Евгению Ивановичу относились бережно. Он был какой-то хрупкий, как тонкий стакан на краю стола. По нашей терминологии – типичный ботаник среднего возраста. Худой, в круглых очках, все время глубоко задумчивый. Все время где-то витающий. Наверное, в розовых облаках химических формул. Без катализатора, говорили о нем наши ребята. Живет, добавляли с усмешкой, замедленными процессами.

Однажды Алешка спросил его на переменке с хитрецой:

– Евгений Иванович, как вас зовут?

Тот вздрогнул, перевел с облаков на Алешку затуманенный мыслями взор, снял очки, протер их, снова нацепил на нос и уши и как-то неуверенно ответил:

– Женя… – И тут же поправился: – Евгений Иванович, кажется.

После этого его и прозвали – Кажется-Женя.

И вот этот совершенно безобидный и беззащитный человек стал жертвой злобных хулиганов. Впрочем, чаще всего именно так и бывает.

В общем, мы остались на время без Евгения Ивановича. Впрочем, в школе имелась еще одна учительница химии, но от нее было мало толку. Она была «приходящая», как ее называли: вела уроки химии сразу в нескольких школах и бегала с урока на урок по всему району.

Каждый урок она начинала, запыхавшись, одними и теми же словами:

– Берем пробирку обеими руками и смотрим ее на свет…

Ее так и прозвали – Пробирка. А вместо Евгения Ивановича стал проводить уроки химии Саша Волчков – он нам так и представился.

И был этот Саша Волчков полной противоположностью Кажется-Жене. «Крутой мэн», – высоко оценили его наши девчонки.

Он и в самом деле был какой-то крутой. Крепкий, угловатый, резкий. Говорил кратко, но очень напористо. Мог и подзатыльник влепить.

Но на него не обижались. Он очень быстро стал в нашей школе уважаемой единицей. И сначала из-за того, как проводил уроки.

– Учимся по принципу блицопроса, – объявил он. – Вопрос – ответ. Садись – «два»! Все ясно? Начали. Как звали Менделеева?

– Дима!

– Как звали его дочь?

– Люба!

– Как звали ее мужа?

– Саша!

– Точнее.

– Александр!

– Еще точнее.

– Пушкин!

– Садись – «два». Кто ответит? Валяй!

– Александр Блок!

– Садись – «пять»!

А потом уроки пошли еще интереснее. Саша писал на доске формулы. Мы должны были отгадать, что они значат. И дело кончалось тем, что он обзывал нас темными людьми.

– Это – сода! Это – спирт! Это – керосин! Это – свечка!

В общем, уроки проходили все веселее и веселее. Мы начинали понимать, что все окружающее можно изобразить довольно простыми символами. Без всякой лирики. Одна химия.

А дальше было так. В школьном подвале, рядом с кабинетом труда, Волчков устроил спецлабораторию (как назвали ее ребята), где проводились всякие химические опыты. Под большим секретом. Который знала вся школа. Усердные химики создавали там какую-то необыкновенную пиротехнику к нашему общему празднику – юбилею родной школы. Эти юные химики даже врезали в дверь замок, а ключи от него Волчков не доверял никому.

– С этой штукой, – объяснил он, – шутить нельзя. Иначе вы еще до юбилея поднимете школу на воздух.

Тут Волчков был прав – желающих долго искать не пришлось бы.

Но еще больше Сашу зауважали (особенно наши старшие пацаны), когда откуда-то стало известно, что у Волчкова прекрасная боевая биография. Он, оказывается, тоже когда-то учился в нашей школе и был отчислен за хулиганство. Оказалось к тому же, что он – бывший оперативный работник, человек героической профессии. Отважный и справедливый. Умеет постоять не только за себя, но и за других. Он и наших ребят начал воспитывать в том же духе.

– Крепче на ногах нужно стоять, парни. Слабым быть стыдно. Слабый – просит, сильному без просьбы дают. За слабым гонятся, от сильного убегают.

Как-то он зашел в спортзал во время урока, постоял в дверях, с усмешкой наблюдая, как мы по очереди пытаемся перепрыгнуть через старого, заплатанного во многих местах коня на растопыренных ногах-деревяшках. Надо сказать, что это было основное наше занятие на уроках физподготовки. И довольно безуспешное. С таким же успехом мы подтягивались на турнике и прыгали со скакалкой, которая назойливо путалась в ногах. Но нам этого хватало. И наша любимая учительница физкультуры (Скакалка) большего от нас не требовала.

– Ерундой вы занимаетесь, – сказал Саша Волчков, когда Скакалка закончила урок и ушла из зала. – Не мужское это дело. Вы не козлы и не обезьяны. Вы – будущие бойцы по жизни. Ну-ка, вот вы трое, задайте мне трепку.

Трое самых здоровых наших пацанов во главе с Серегой Никишовым с удовольствием набросились на Сашу Волчкова. И тут же разлетелись во все стороны. Как стайка воробьев при виде кошки. Во всяком случае, так же стремительно. Будто от одного его взгляда.

– Класс! – сказал Никишов, сидя на полу и почесывая «репу». – Я и с коня так не падал.

– Боевое самбо, – небрежно объяснил Волчков. – Для настоящих мужчин. Могу поделиться опытом.

И с этого дня в нашей школе стал действовать кружок спортивной борьбы под руководством крутого «химика». Я, конечно, тоже стал ходить на эти занятия, но почему-то очень быстро к ним охладел. Наверное, потому, что не люблю я людей ногами по лицу бить. Не в моем характере.

А занятия единоборствами одобрил даже наш директор Семен Михалыч.

– Пусть лучше дерутся в спортзале, – заметил он, когда Скакалка высказала свои ревнивые претензии, – а не во дворах и не в коридорах вверенного мне учреждения.

Но вдруг что-то случилось…

Я задержался после уроков в кабинете химии, дежурил. Алешка пришел мне помочь. Он уселся на место преподавателя, смотрел, как я протираю тряпкой столы, и делился своими впечатлениями за день. А также своими открытиями.

– Дим, как слизняк пишется? Эх ты! СлЕзняк! Потому что это – плакса, из него все время слезы текут.

Потом вдруг зачем-то выдвинул ящик в столе.

– Ой, Дим, кто-то забыл! – и протянул мне хорошо знакомую зеленую тетрадь.

Я взял ее:

– Это нашего Волчкова тетрадь. – Зачем-то пролистнул. Из нее выпал небольшой листок.

Я его поднял: длинная химическая формула. Ага! Здорово! Задание на следующий урок. Есть возможность отличиться. Без запинки ответить – «что сие значит?». Это, например, сложный состав – пирог с грибами.

Быстренько переписав формулу, я сунул листок на место. И очень вовремя – в кабинет буквально влетел Саша Волчков, бросился к столу:

– Дима, я тетрадь здесь не оставил?

– Оставили, – успокоил я его. – Она в столе.

Волчков рывком выдвинул ящик, схватил тетрадь и тоже ее пролистнул. Вздохнул с облегчением.

– Рано радуетесь, – хихикнул ему вслед Алешка. Естественно, когда за Волчковым закрылась дверь.

Сегодня была моя очередь навестить в больнице Евгения Ивановича. И я рассчитывал, показав ему загадочную формулу, получить на нее ответ: блинчики с мясом.

Алешка поехал со мной. Но сначала мы зашли в учительскую и забрали для Кажется-Жени пакет с фруктами.

Евгений Иванович очень нам обрадовался. Видно, ему было скучно – его сосед по палате спал, отвернувшись к стене и натянув на голову край одеяла.

Вид у нашего учителя был уже ничего. Синяки и ссадины на лице локализовались, но рука была еще в гипсе. В другой руке, которая без гипса, он держал толстую книгу.

Отложив ее, Евгений Иванович стал нас расспрашивать о школьных делах и главное – о том, как идут его уроки.

Систему преподавания Саши Волчкова он не осуждал. Даже пробормотал, когда узнал о ней:

– Что ж, возможно, в этом что-то есть. Возбудить интерес к предмету через опосредование его практических основ.

Что это значит, мы, конечно, не поняли. Но нам понравилось. Понравилось, что он не стал (как многие другие на его месте) ругать своего временного заместителя. И доказывать, что тот гораздо хуже и глупее. Он только поинтересовался – откуда пришел к нам этот Саша.

– Он в какой-то лаборатории работал, – сказал я. – Он и в школе такую лабораторию сделал, подпольную.

– Как это – подпольную? – Кажется-Женя снял очки, протер и снова надел на нос.

– Ну, в подвале, – объяснил Алешка. – Они там всякие интересные фокусы химичат. А еще он в уголовном розыске работал…

– Да, – подхватил я. – И в школе организовал для нас занятия всякими единоборствами. Круто вообще-то.

– Что ж, – подумав, отозвался Евгений Иванович, – может быть, это и совместимо. Главное, чтобы такие занятия не стали самоцелью в ущерб основному предмету.

Основной предмет – это, конечно, химия. И поэтому я посчитал момент подходящим. Сделал смущенное лицо и протянул Евгению Ивановичу листок с формулой:

– У нас завтра отгадки, Евгений Иванович. Хочу отличиться.

И, похоже, я отличился!

Если я сделал лицо смущенным, то у Кажется-Жени оно вдруг, когда он прочел формулу, стало… я бы сказал, паническим.

– Что это, Дима? – Он снял очки, протер их краем простыни, снова повесил на уши и снова прочитал формулу. Будто не верил своим глазам даже в очках. – Где ты это нашел?

Пришлось признаться.

– Доктор! Доктор! – вдруг завопил наш Женя.

Я подумал, что ему стало плохо. И тоже сначала заорал: «Доктор!», а потом выскочил в коридор за врачом. Но он уже торопливо шел навстречу в развевающемся халате.

Оттолкнув меня, доктор вошел в палату. Я – за ним.

– Что такое, голубчик? – спросил он Евгения Ивановича и стал нащупывать пульс на его здоровой руке. И положил одновременно ладонь ему на лоб. – Что беспокоит?

– Доктор, – Евгений Иванович в крайнем возбуждении пытался сесть. – Доктор, возьмите в моей тумбочке… Там… визитка. Нашли? Это – следователь, который ведет мое дело. Срочно позвоните ему! Срочно, доктор! Скажите, чтобы он как можно скорее пришел ко мне. Скажите ему, что у меня есть для него сообщение чрезвычайной важности.

– Успокойтесь, голубчик, – врач почти насильно опрокинул его на подушку. – Успокойтесь. Я все сделаю. Вам нельзя волноваться.

– Да как же не волноваться!.. – Голова его металась по подушке. – Скорее, доктор! Ведь это школа! Там же дети!

Мы с Алешкой переглянулись и вышли в коридор.

– Дим, – сказал встревоженно Алешка, – не зря он мне не нравится.

– Кто? – Я все еще не пришел в себя.

– Дядя Саша. Химик ваш.

И в это слово «химик» было столько вложено, что я почувствовал тревогу.

Вообще-то я люблю нашу школу. Неприятностей от нее, конечно, много, но и польза иногда есть. К тому же хочешь не хочешь, а чему-нибудь научишься. И уж, во всяком случае, в ее родных стенах никогда не бывает скучно. Ну, а как вы думаете? Если запереть на несколько часов в одном небольшом здании тысячу пацанов и девчонок, они что, будут сидеть сложа ручки, подобрав ножки и молча постигать всякие премудрости? Щаз-з! – как говорит мой младший брат, третьеклассник Алешка.

При таком количестве энергии в замкнутом пространстве, как говорит наш физик, постоянно вершится агрессивное броуновское движение. И как говорит на бегу наша Пробирка, реакция неосознанного протеста идет непрерывно. И непрерывно происходит, как говорит преподаватель литературы Бонифаций, брожение умов и столкновение характеров. А наш директор, бравый отставной полковник Семен Михалыч, выражается по этому поводу яснее всех, с армейской прямотой:

– Я такого базара даже в казарме для новобранцев не видал!

А когда однажды вдруг все так совпало, что шум, топот, крики, визги внезапно прервались и наступили тридцать секунд небывалой тишины, наш Семен Михалыч выскочил из своего кабинета с крайне встревоженным лицом: что случилось? Но в это мгновение на него снова обрушился наш базар, какого и в казарме не бывает. Полковник с облегчением перевел дыхание и опять вернулся в свой кабинет к своим кроссвордам.

У директора школы, как и у всех великих людей, была своя невинная слабость – он очень любил в свободное время разгадывать кроссворды. Его увлечение дошло до того, что иногда он и с нами разговаривал загадками.

– Вчера седьмой взвод… то есть седьмой класс на уроке физвоспитания совершил хулиганское деяние из девяти букв. Слово начинается на «п», кончается на «к». Жду ответа тридцать секунд.

– Проступок! – радостно гаркал седьмой «взвод».

– Так точно, – кивал довольный полковник. – Так и впишем в соответствующие клеточки. А за сообразительность я освобождаю седьмой… класс от дисциплинарного… на букву «в».

– Взыскания! – следовал дружный ответ.

…В общем-то, я люблю нашу школу. Со всем ее шумом, гамом, со всеми проблемами. Тем более что наша школа – семейная. Родители многих наших учеников тоже кончали эту школу. И, кстати, в вестибюле, напротив раздевалки, висит громадный стенд с фотографиями под названием «Наша гордость». Это бывшие ученики – выпускники нашей семейной школы, которые ее так или иначе прославили (в хорошем смысле). Среди них есть даже один космонавт и два героя-офицера. Есть писатель, которого никто не знает. И есть даже знаменитый бизнесмен, которого знают все. В благодарность за то, чему научила его родная школа, он подарил ей компьютерный класс. Правда, сейчас этот бизнесмен в тюрьме, но класс, конечно, остался.

Есть на нашем стенде среди других гордостей и наша личная с Алешкой гордость: наша мама. На фотографии ее ни за что не узнать. Она сидит за партой, аккуратно сложив ручки, в глазах ее воплотились дисциплина, внимание и ум. Мама одета в форменное платье и белый фартучек (тогда носили такие послушные ученицы), на груди у нее – красный пионерский галстук и две аккуратные косички, переброшенные со спины.

Мама прославила школу отличной учебой и примерным поведением. Нам часто ставят ее в пример. Знания, полученные мамой, до сих пор ею не утрачены. Она даже таблицу умножения помнит лучше нас. Особенно на большие цифры. После «пятью пять».

Папа, когда один раз ходил на родительское собрание (его специально вызвали, чтобы он больше внимания уделял нам с Алешкой), долго вглядывался в эту мамину фотографию, а потом с недоумением тихо проговорил:

– И что она во мне нашла? Такая умная…

А вот папа никаких следов пребывания в родной школе не оставил. Кроме… Впрочем, об этом потом. В своем месте…

…В общем-то, я люблю нашу школу. Особенно сейчас, когда мы все готовимся к нашему общему празднику. Он отмечается каждый год, в середине сентября – это день рождения нашей родной школы. К этому событию наступает временное перемирие между педсоставом и составом учащихся. И мы все дружно занимаемся общим делом. Оформляем актовый зал и коридоры, готовим самодеятельность и дискотеку. Придумываем всякие соревнования на стадионе и в спортзале, всякие викторины и приколы.

Люблю я эту предпраздничную суматоху в школе. Хоть стой в это время на голове, хоть на руках ходи – никто не заметит. А если и заметит, то подумает, что так и надо.

После уроков поманил меня из класса Сережка Никишов, один из самых активных участников подпольного химического кружка и член секции подпольных единоборцев.

– Димон, никому ни слова! – прошептал он так, что, наверное, даже наш директор услышал. – Испытания! В парке! Пошли!

По дороге он мне все объяснил. Тоже шепотом. Таким шепотом, что все прохожие и встречные от нас шарахались.

– Сюрприз, Димон! К празднику! Мы с Волчком, – так ребята прозвали Сашу Волчкова за его способности вертеться на татами, – такие петарды сделали! Отпад! Он сказал – покупать не будем, опасно! Да и денег нет. Сами сделаем! И сделали! Гляди!

Мы уже находились в самой середке парка, где была заброшенная детская площадка. Ее забросили уже давно. Когда во всех сказочных избушках поселились бездомные люди. Со своими бездомными собаками. И ходить туда стало опасно. Собаки были злые. С тех пор, хотя милиция и навела порядок, это местечко в парке не пользовалось популярностью. Там только собирались попить пиво окрестные жители – из тех, кому дома пиво не пьется.

В общем, место было уединенное и безлюдное, вполне подходящее для испытаний всякой пиротехники.

Ребята под руководством Волчка расставили на земле, полукругом, картонные стаканчики и отошли в сторонку. Волчков поджег по очереди фитили и тоже спрятался на всякий случай за дерево.

Испытание прошло успешно. На площадке беззвучно вспыхнули разноцветные фонтаны, разбросали во все стороны красивые огни, подымили и погасли. В общем, сработали ничуть не хуже покупных. Ребята затоптали кое-где тлеющие остатки и пошли в школу, окружив Волчкова, как мухи немытую тарелку.

Мы с Серегой немного отстали.

– А ты, Димон, что не ходишь на борьбу? Так здорово! Мы сейчас такие приемы отрабатываем! Отпад!

Именно из-за этих отпадных приемов я и ушел из секции. Сначала мне там нравилось, интересно было. А потом, когда Волчков выдал свою концепцию боя (он так и говорил), у меня к этим занятиям окончательно оформилась неприязнь. Концепция у него была такая: «Раз уж вы вступили в единоборство с реальным противником, не подчинились его требованиям, значит, вы обязаны довести дело до конца, а противник может быть сильнее и опытнее вас, значит, вы должны воспитывать в себе жесткость и обязательно завершать каждую атаку добивающим ударом…»

Вот этот «добивающий удар» меня и отвратил от занятий. Не люблю я вообще никого бить, а тем более добивать. А ребятам, похоже, нравится. Все из себя Ван-Даммы и Сталлоне в одном флаконе.

И сейчас, когда я слушал Сережку, как он хвалится, мне немножко смешно было и немножко жалко его. Он вообще-то тихий и добрый парень. И все проблемы старался решать головой, а не кулаками. В крайнем случае – ногами. Путем убегания. В смысле разумного бегства.

А теперь его не узнать. Хвастунишка стал и задира: «Вам дам!»

– Ну, Димон, – кипятился Сережка, пока мы шли песчаной дорожкой к выходу из парка. – Давай покажу! Дай мне в ухо!

– За что?

– Ну просто так дай. Я тебе покажу прием. Я ставлю блок, потом полуразворотом тела вокруг вертикальной оси сбиваю тебя с ног ударом в грудь правой пятки. И когда ты окажешься на земле, добиваю тебя завершающим ударом в брюшную полость! Класс? Клево? Давай! Бей в ухо!

– В какое? – разозлился я.

– В любое.

Ну, блин-картошка! – как говорит, когда сердится, наш трудовик. Дал я ему в ухо. Как он просил.

Но добивающего удара в мой адрес не последовало. Я подождал.

Серега поднялся и смущенно сказал:

– Ты не в то ухо дал. Я с этой стороны блок еще не умею ставить. Давай в другое.

Я отказался. Мне его уши было жалко. Да и какая-то молодая мама с коляской стала посматривать в нашу сторону.

– Пойдем лучше к Бонифацию, – сказал я.

– Ну… – протянул Серега, – он разве станет ученика в ухо бить…

Вообще-то у Бонифация, если надо, тоже не задержится, но я совсем другое имел в виду. Я имел в виду репетицию.

– Некогда мне, – вдруг вспомнил Серега. – В аптеку надо сбегать.

За ушными каплями, подумал я, но промолчал.

Глава II

Куда он делся?

На следующий день, на переменке, ко мне подошел Андрюха Сельянов.

– Дим, – попросил он, – ты к Кажется-Жене вместо меня не съездишь? А то мне очень некогда. В долгу не останусь.

Отчего не съездить? Тем более что я никак не мог забыть свое беспокойство по поводу этой дурацкой формулы. И реакцию на нее Кажется-Жени. Что вдруг так его встревожило? И следователь здесь при чем? Не мог же Кажется-Женя прочесть в этой формуле зашифрованные имена тех, кто избил его в подъезде? Интересно как-то. И странно.

И я после уроков поехал в больницу с очередными апельсинами. Вернее, пошел. Потому что больница недалеко, две остановки на троллейбусе, а пешком – еще ближе, через парк.

В это время он был полон людей и собак. На дорожках – прямо демонстрация. Денек был солнечный, теплый. И поэтому всюду – коляски, велосипеды, скейты, ролики. Но меня это не задержало – я пошел через середку парка, через заброшенную площадку, там даже днем было пусто.

По мере того как я углублялся в парк, становилось все тише, даже птиц стало слышно. И шелест листьев. И далекий шум машин на проспекте. И какой-то тихий говор.

Он доносился со стороны заброшенного бревенчатого теремка. Когда-то у этого теремка был очень красивый и сказочный, такой двухэтажный вид. Первый этаж – вроде четырехугольной терраски, охваченной со всех сторон фигурными столбиками и решетчатым барьерчиком, вдоль которого внутри были прибиты деревянные скамейки. Очень удобное было местечко. Если вдруг начинал моросить дождик, сюда со всего парка сбегались мамаши с детишками. Мамочки гнездились на скамеечках – кто с книгой, кто с вязаньем, кто просто с разговорами. А детишки резвились на просторном дощатом полу.

Терраска эта была высоко над землей и вся огорожена понизу бревнами. Под терраску рабочие парка раньше складывали свой инструмент – лопаты, грабли, метелки. Но потом, когда их стали оттуда воровать предприимчивые дачники, дверцу под терраской наглухо забили.

А второй этаж теремка – вообще красота: башенки, окошки, лесенки, перильца, а с самого верха до самой земли – горка, обитая линолеумом: с нее можно было скатываться не только зимой, но и летом.

Раньше, конечно, этот теремок – хоть в кино снимай – вроде сказочной декорации был, но теперь он выглядел похуже. Доски и бревна посерели от непогоды, краска облупилась и завилась колечками, завитушки всякие узорные обломались, линолеум кто-то содрал и даже скамейки уже начали разбирать. А на полу терраски повсюду валялись банки из-под пива. И ветерок лениво перекатывал их из угла в угол с тоненьким тоскливым звоном…

Как я ни всматривался в глубь парка, как ни прислушивался, все никак не мог понять – откуда доносится этот таинственный разговор. Причем какой-то странный. Говорил вроде один человек – сердито, напористо, даже злобно, а еще два голоса как бы оправдывались короткими фразами. И мне даже послышалось: «Идиоты! Записку хоть нашли? И что я буду с ним делать? Под кровать спрячу?»

Я остановился, поводил ушами в разные стороны – мне стало маленько не по себе. Разговор – конкретный. На криминальные мысли наводит.

И тут из бревенчатого теремка вышли трое. Двое из них – ничего особенного, братки такие конкретные. С ними лучше даже днем не сталкиваться, не только вечером. А третий… Третий был наш новый химик. Саша Волчков.

Таким я его еще не видел. Он был зол и опасен. А парни перед ним – откровенно трусили. И чувствовали себя виноватыми.

Все трое обогнули теремок и скрылись за ним на тропе, которая вела к проспекту. Волчков шел впереди, а те двое трусили за ним побитыми собачонками.

Я было двинулся за ними, но они сразу, будто сбивая меня со следа, разделились и разошлись в разные стороны, по своим делам. И я пошел по своему делу, так и сяк примеряя услышанные фразы. Получалась по смыслу какая-то глупость: парни что-то ненужное сперли, а Волчкову это ненужное некуда деть. А зачем ему это ненужное? Бывший ученый, бывший работник милиции, педагог – и какие-то ворюги. И записку какую-то потеряли… Ерунда. Я уже знал по своему жизненному опыту, что любая, даже самая безобидная, фраза может принять конкретный криминальный оттенок. «Убью, зараза!» – услышал я как-то за стеной бешеный крик нашего соседа. А потом – стук, грохот и ругань. И тишина. Убил, значит.

Папа был в командировке, и я позвонил в милицию. Прибыл наряд. Трупа он не обнаружил и соседа не забрал.

Все оказалось куда прозаичней. В стакан соседского пива попал случайно рыжий таракан. А шум и грохот – сосед за ним с веником гонялся. Опрокидывая все на своем боевом пути… Так что я плюнул на все эти заморочки в теремке и поспешил по своему делу.

Но к больнице я подошел в плохом настроении. А тут мне его еще больше испортили. Когда я сунулся к турникету, охранник заступил мне дорогу:

– К кому, юноша?

Вообще эти охранники – везде и всюду – уже на нервы действуют. Наша школа тоже таким обзавелась. Он так вроде ничего, но бездельник ужасный. Ну и вредничает, конечно, понемножку, власть свою над нами показывает.

Раньше у нас уже был охранник – старичок такой, добродушный и приветливый. Но Волчков настоял, чтобы его заменили, и притащил этого Костю. А директору объяснил:

– Школа, товарищ полковник в отставке, уязвимый объект, во многих отношениях. И мы должны быть уверены в безопасности нашего контингента.

И директор, конечно, согласился. Ему и в целом Волчков нравился. Наверное, потому, что тот тоже был когда-то офицером.

– Вторая хирургия, третья палата, больной Е. Лапушкин, – заученно ответил я.

– Он выписался. Его вчера забрали.

– Как? Он же лежачий!

– Был лежачий, теперь ходячий. Отойди, не мешай. Вы к кому, гражданочка?

Я отошел в полном недоумении и присел на банкетку. Бред какой-то! Кажется-Женя сам говорил нам, что ему лежать еще не меньше месяца. Может, охранник что-то напутал? Или просто свредничал? Потому что в тот раз, когда мы приходили сюда с Алешкой, мой братец сделал ему замечание за грубость. В очень вежливой форме. Он сказал:

– Такому дураку не в больнице работать, а в бане.

Охранник вспылил, но Алешка показал ему фигу и выскользнул за дверь.

И я подошел к окошечку регистратуры. Там сидела симпатичная старушка, и она очень толково ответила на все мои вопросы.

– Это которого в подъезде поколотили? Как же, знаю. Забрали его вчера. Брат евойный забрал. Говорит, в другую больницу повезу. Тама, говорит, лучше. Тама у них, значит, еще один брат – доктором. К себе, стало быть, забрали. Оно и ладно. В машину его погрузили, прямо в кузов, и увезли. Какая машина, говоришь? Ну… обыкновенная. На колесах. Цвет, спрашиваешь? Разноцветная. Радуга такая на ей. Стиральный порошок. «Тогда мы идем к вам»…

Сначала мне даже показалось, что я не в ту больницу попал. В психушку, короче. Разноцветная машина на колесах, полная стирального порошка… Идем к вам…

И тут меня осенило, и все стало на свои места. Фургончик с яркой рекламой стирального порошка! Который забирает больного из одной больницы в другую. Чушь на цыпочках! Бред на носках!

И я пошел домой, озадаченный сверх меры.

Возле школы на меня чуть не налетел еще один одноклассник – Андрюха Сельянов. Я попытался придержать его, чтобы посоветоваться. Но он вырвал руку и простучал копытами мимо меня. И заржал на ходу:

– Некогда, Дим! В аптеку бегу!

Я вздохнул и пошел к директору, доложить о проделанной… то есть о непроделанной работе.

А на втором этаже меня едва не смел с лестницы Юраша Козлов.

– В аптеку? – крикнул я ему вслед.

– Ага! – отозвался он уже за дверью.

Эпидемия в школе началась, подумал я.

Но директор, когда я к нему вошел, был спокоен. Значит, эпидемии нет.

Он снял очки, отложил журнальчик с кроссвордами.

– Кстати пришел, Дим, – сказал он. – Как думаешь: транспортное средство, семь букв, третья «р»?

– Верблюд, – сказал я.

– Подходит, – директор снова посадил очки на нос, вписал слово. – А ты чего пришел? Какие проблемы?

– Ходил в больницу…

– Заболел? – он вскинул на меня глаза. – А по виду не скажешь.

– Я к Евгению Ивановичу ходил.

– А! Как он там?

– Никак! И не там!

– Выражайтесь ясней! – громыхнул полковник, вставая. – Что значит «никак»? Отвечайте по существу!

– Нет его там, Семен Михалыч. – И я рассказал все, что узнал сам.

Полковник нахмурился, призадумался, посветлел.

– Нет оснований для паники. Все ясно – забрали родственники, поместили в другую больницу. Перевозка больного в целях ускорения осуществлена левым транспортом. Нормально.

– Вы думаете? – Он меня немного успокоил. – А куда фрукты деть?

– Положи в холодильник в буфете. Я думаю, Евгений Иванович завтра нам позвонит и сообщит, где его навестить. Съездишь?

Я чуть было не ответил: «Некогда. В аптеку бегу». Но удержался и только кивнул.

Но Евгений Иванович не позвонил. Ни завтра, ни послезавтра. А послепослезавтра мы с Алешкой сидели за уроками: по глазу в учебник, по глазу в телевизор. Шел как раз сюжет из «Чрезвычайных происшествий». И вдруг слышим голос корреспондента:

– На днях в больницу номер пятьдесят доставлен странный пациент. Со следами побоев на лице, с рукой в гипсе и с полной потерей памяти. Обстоятельства его появления в больнице также весьма загадочны. В дверь приемного покоя позвонил неизвестный и со словами: «Что ж вы больными разбрасываетесь», – указал на стоящие под навесом носилки. После чего скрылся. На вопрос дежурного врача: «Как ваша фамилия?» – больной неуверенно ответил: «Кажется, Женя». – «Сейчас он помещен в хирургическое отделение. Просьба ко всем, кто знает что-либо о нем, сообщить в больницу номер пятьдесят, или в ближайшее отделение милиции, либо по телефону 02. Взгляните на него».

Мы взглянули. На койке с задумчивым лицом лежал наш Кажется-Женя! И мне показалось, что он нам подмигнул.

– Не слабо! – вскочил Алешка. – Я сейчас позвоню.

– И скажешь, я узнал: «Его зовут, кажется, Женя», да? Не спеши, Леха.

– Чего – не спеши? Ты что, Дим, не понял? Его похитили!

Надо признать, что Алешка быстрее меня врубился в ситуацию.

– Дим, он что-то ужасное узнал из той бумажки. Что-то для кого-то опасное. И его убрали. Помнишь, он следователя изо всех сил звал? Он хотел ему что-то сказать очень важное. Или предупредить о какой-то опасности. Вот его и утащили.

– А чего же он все позабыл, а? От перемены места пребывания, да?

– Чего ты смеешься? Ему что-нибудь вкололи, и все! Сейчас это просто.

А ведь он прав. Такое часто случается. И папа что-то похожее маме как-то рассказывал. Жаль, мы до конца не подслушали… И по телевизору сколько хочешь такое показывают.

– Знаешь что, Лех, – предположил я. – Ведь его украли в тот же день, когда мы ему эту записку показали, так?

– Точно, Дим, ты молодец! – Я даже покраснел от удовольствия. – Все очень просто. Нужно узнать, кто еще навещал его в тот день, и…

– …Папе рассказать, – завершил я.

– Конечно, – твердо согласился Алешка. И затарахтел: – Но не сразу… В другой раз… В подходящее время… Как получится…

Я молча показал ему кулак.

Он молча усмехнулся.

И не знали мы оба, что опять ввязываемся в очень опасное дело. Это не то что Никишову в ухо дать. Которое он еще не научился защищать каким-то там блоком…

– Дим, – небрежно спросил меня Алешка за завтраком, когда мама на минутку вышла. – Ты сегодня в школу идешь?

Я даже жевать перестал, уставился на него.

– Рот закрой, Дим, – дружески посоветовал Алешка. – Яичницу потеряешь.

Я проглотил кусок и спросил очень строго, как настоящий старший брат:

– Что задумал? Прогулять?

Алешка озабоченно кивнул:

– Прикрой меня, ладно? Я сбегаю в ту больницу, где Кажется-Женя раньше лежал. А ты нашей Любаше наврешь, что я к бабушке поехал…

– А у него есть бабушка? Точно знаешь? А вдруг нет?

– К нашей бабушке, Дим, – терпеливо поправил меня Алешка. – К маминой маме, Дим. Которая зубной врач. Запомнил? Запоминай дальше. Я поехал ее проведать. Потому что она очень скучает по своим внукам. И ей на пенсии, без чужих зубов, очень одиноко. А пенсия у нее очень маленькая, и ей поэтому телефон отключили…

Во намолотил! Бабушка скучает без зубов из-за маленькой пенсии, внуки выключили ей телефон, потому что она зубной врач маминой мамы. И нужно срочно к ней ехать… Да, а зачем?

– Лех, а зачем ты к бабушке собрался?

Тут Лешка, в свою очередь, чуть яичницу не потерял.

– Кто собрался? – спросил он с распахнутым ртом.

– Ты! К бабушке!

Алешка закрыл рот и молча покрутил пальцем у виска. Но этого ему показалось мало, и он веско добавил:

– Иди в школу, Дим! Тебе не помешает.

Тут вошла мама.

– Долго вы будете рассиживаться? Марш в школу! Да! – вспомнила. – Надо бабушке позвонить.

– Ей телефон отключили, – брякнул я. – Из-за пенсии.

– Шутка, – поспешно поправил меня Алешка.

После завтрака, пока Алешка бегал в школу за апельсинами, я все-таки позвонил в милицию и сообщил:

– Неизвестный гражданин, которого доставили в больницу с переломом руки в невменяемом состоянии, есть гражданин Лапушкин Евгений Иванович, учитель химии средней школы.

– Сообщение принял дежурный лейтенант Скворцов. Кто передал?

– Кот Матроскин.

– Понятно, – сказал сообразительный лейтенант. – Так и запишем: сообщение анонимное. Будь здоров, Матроскин.

Перед уроками Матроскин зашел в Алешкин класс, к его учительнице Любаше. (Она очень маленькая, но хорошая и доверчивая, и за это вся школа называет ее Любашей, даже первоклашки.) Я очень толково и достоверно объяснил Алешкино отсутствие: нашей бабушке отключили телефон, Алешка срочно поехал ее проведать. Все, что он намолотил за завтраком, только на первый взгляд казалось «окрошкой» (по маминым словам), а на самом деле Алешка все предусмотрел. На все возможные вопросы подготовил убедительные и правдоподобные ответы.

– Молодец! – похвалила его Любаша. – Ваш Алеша очень внимательный мальчик. – Тут она на секунду призадумалась и честно добавила: – Но не на уроках.

…А внимательный мальчик в это время прикидывал, как ему проникнуть в больницу. Охранник, к счастью, был сегодня не тот, с кем Алешка успел испортить отношения, но и этого нужно было как-то обойти.

Алешка не спешил и не пытался прорваться силой. Он некоторое время изучал обстановку. Внимательно приглядывался – какие тут порядки и распорядки. Чтобы углядеть в них слабое место, щелочку, куда можно шмыгнуть и раствориться в бесконечных больничных коридорах.

Углядел то, что ему надо.

Нянечка или санитарка, пожилая, в общем, старушка выкатила из боковой двери тележку, на которой были сложены стопки чистого белья. Подогнала тележку к турникету, взяла одну стопку, направилась в корпус. А за ней – деловой помощник – небольшой, но старательный. Тоже со стопкой белья, придерживал ее у груди подбородком, пыхтя от усердия.

Охранник и глазом не моргнул, лишь проводил его одобрительным взглядом.

Нянечка с Алешкой поднялись на лифте, прошли длинным коридором, остановились у дверей кладовки. Нянечка отперла и распахнула дверь, уложила свою стопку наволочек на полку. Алешка – тоже. И направился было по своему делу.

– Э! Э! – окликнула его нянечка. – Пошли вниз, там еще полно. И простыни, и полотенца.

– Щаз-з! Мы так не договаривались.

Нянечка подбоченилась и сказала:

– А на вид такой хороший мальчик.

– Ладно, – пообещал хороший мальчик, деваться некуда, – только я дяденьку своего навещу.

– Не выйдет, – сказала нянечка, – нет тут твоего дяденьки. Тут одни тетеньки.

Оказывается, они таскали стопки белья в женское отделение.

В общем, раза три еще Алешка съездил вверх-вниз, а потом нянечка показала ему, как пройти в мужскую хирургию. И наградила его яблоком. Которое Алешка сунул в пакет с апельсинами.

В третьей палате второй хирургии ничего за эти дни не изменилось, кроме того, что на той койке, где лечился Кажется-Женя, спал, отвернувшись к стенке и негромко похрапывая, другой больной. А соседом по палате оказался тот же дядька, что и раньше.

Алешка подошел к нему и брякнул на тумбочку пакет.

– Это что? – скосил глаза дядька.

– Апельсины, – объяснил Алешка.

– Зачем?

– Витамины. А то у всех есть, а у вас нет.

– От кого?

– От этого, – Алешка махнул в сторону второй кровати, – который с вами раньше лежал.

– А… учитель. Забрали его. В другой стационар.

– Я знаю, – сказал Алешка. – Он вам привет передавал. Очень большой.

Дядька во время разговора как-то странно поглядывал на Алешку. А потом вдруг спросил, прямо стихами:

– Леш, ты меня не узнаешь?

Алешка пригляделся и соврал от души, чтобы не огорчать больного. Которому никто не носит витамины в пакетах.

– Узнал! Вы директор сто второй школы. Очень похожи.

Дядька засмеялся:

– Вот врунишка! Я Вася, бомж из нашего парка. По прозвищу Ворон.

Тут Алешка в самом деле его вспомнил. Этот Вася очень хороший человек. Добрый, отзывчивый, аккуратный. А Вороном его прозвали за то, что одно время он жил в нашем парке на дереве. Соорудил там помост с крышей. Даже мебель туда затащил – матрас, кресло, столик, керосинку, посуду. У него и книги были. Все это он собрал на свалках и помойках. И если что-нибудь там полезное обнаруживал, всегда нам об этом сообщал. Честно делился находками. Папа с мамой до сих пор не знают, какие полезные вещи мы прячем в нашей кладовке.

– А где ваша борода? – спросил Алешка.

Бомж Вася провел ладонью по щекам:

– На помойке. Я ее сбрил.

– Жаль. Вам очень борода шла. Вы на Деда Мороза похожи были.

– Ничего, Лех, выпишут – новую отращу. Еще длиннее. А ты чего пришел-то? – И он хитро взглянул на Алешку.

– Просто так.

– Вот врунишка! Я тебя насквозь вижу.

Алешка понял, что вполне может довериться этому человеку. Не подведет и не обманет. А тот добавил:

– Ты не стесняйся, спрашивай меня. Я очень много знаю.

Как потом оказалось, это не была хвальба. Бомж Вася действительно очень многое знал. В силу некоторых особенностей его бродяжьего быта. Но об этом – в свое время, в своем месте.

– Я правда просто так, дядя Вася. Забыл, что Евгений Иванович перевелся в другую больницу. Пришел навестить. – И без всякого перехода ляпнул: – Кто к нему приходил? Следователь был?

– Так я и знал, что дело здесь нечистое. Скажу тебе: никто к нему не ходил. И следователь не был, не успел. Приехал вечером, а Женьки уж нет. Забрали его.

– Кто забрал?

– Двое, вроде как врачи. В халатах. Только знаешь что… – Бомж Вася задумался. – Халаты мне не понравились.

– Не очень белые?

– Не очень белые. И на врачебные не похожи. У меня такой халат был, когда я в пекарне, на хлебозаводе, работал.

– А они о чем с ним говорили?

– Да ни о чем. Сделали укол – и на носилки.

– Какой укол? – спросил Алешка.

– А я знаю? Успокаивающий. Он очень взволновался, когда их увидел. Руками… то есть одной рукой замахал и сказал: «Ну что вам еще от меня надо?»

– А они что? – Алешка слушал затаив дыхание.

– Да ничего. Говорят: «Не боись, мужик, мы тебя вылечим». Нет, не так. Вот так: «Успокойтесь, больной, мы вам поможем». И укол ему вкололи. Он и затих.

– Я так и думал, – вздохнул Алешка. – А больше никто его не навещал?

– В тот день-то? – стал припоминать Вася. – А! Вот как вы ушли, девушка его навестила. Невеста, что ли…

– Какая девушка?

– Молодая. Женского пола.

– Как зовут?

– Не знаю. Женька ее Лидочкой называл. Или Людочкой.

– Или Милочкой, – сердито вздохнул Алешка.

– Точно! – согласился бомж Вася. – Леночкой. Так и сказал, когда она прощалась: «До свидания, Аллочка».

Глава III

Находка на чердаке

Алешка вернулся в школу к третьему уроку. Он зачем-то постоял перед «Нашей гордостью», наверное, в очередной раз полюбовался маминой фотографией, а потом пошел в свой класс.

– Как бабушка? – с тревожной заботой встретила его Любаша.

– Чья? – уточнил Алешка.

– Ваша, конечно.

– В порядке! – похвалился заботливый внучек. – Я ей апельсинов подарил и все наволочки перетаскал.

Любаша удивилась – Алешка спохватился:

– Из прачечной. А завтра опять к ней поеду. Надо из прачечной простыни забрать.

Чтобы совсем не запутаться, Любаша предпочла его дальше не расспрашивать. Алешка вообще ее слабость. Она ему многое прощает. И, кажется, немного побаивается.

– «Тогда мы идем к вам!» – объявил Алешка и пошел ко мне. – Ты вот тут, Дим, – с укором заявил, – ничего не делаешь, только учишься, а вот я целый грузовик наволочек перетаскал на пятый этаж. Пешком.

– А зачем нам столько наволочек?

Алешка ответил не сразу – дождался, пока мимо, топоча и ржа, промчится стадо первоклашек, и сказал:

– Нашей школе угрожает опасность.

Удивил. Там, где собирается в кучку больше трех пацанов, там всегда возникает опасность. А уж когда их тысяча!.. Тысяча опасностей.

– Зря смеешься, Дим, – грустно укорил меня Алешка. – Школу хочут взорвать.

– Хотят, – поправил я. И этому тоже не удивился. Сколько раз уже пытались. Как контрольная в седьмых классах, сразу в милицию звонок. И никаких контрольных.

– Дим, – серьезно сказал Алешка. – Нужно проверить одно дело. Ты мне поможешь. И тебя потом тоже повесят на «Нашу гордость». Ну, не тебя, конечно, целиком, а твою фотографию. Обязательно повесят!

– Надеюсь, не посмертно? – усмехнулся я.

– Я тоже на это надеюсь. Достань мне ключи от чердака.

Да, это задачка. Всеми ключами в нашей школе командуют два человека – охранник Костя и наш завхоз, он же трудовик – учитель по трудовому воспитанию нашего неуправляемого контингента. Как говорит директор-полковник. Ну, с охранником не договоришься, а вот Блин-картошка – человек простодушный и доверчивый. Вроде меня.

У него в подвальной каморке, точь-в-точь как у папы Карло, вместо нарисованного очага висела рама от картины. Сама картина не сохранилась (это было живописное полотно под названием «Учащиеся седьмого класса на уборке урожая черешни в Краснодарском крае»), но в нее были вбиты гвоздики, на которых висели ключи. А над каждым ключом – указующая бирка. «Каб. дир.», «Каб. зав.», «Спортзал», «Учит.» и так далее до «Подв.» и «Чер.». Подвал и чердак, значит.

Ключи наш Блин-картошка выдавал под роспись в толстой тетради. «Ключ взял – ключ сдал». И надеяться, что он, в свете последних требований по борьбе с терроризмом, добровольно выдаст ключи от чердака, – это большая наивность. От которой мы давно уже избавились.

Остается простая военная хитрость. На грани кражи. Впрочем, если что-то взял без спроса и вернул (тоже без спроса) – это уже не кража. Так в Уголовном кодексе написано. И наказание за это не воспоследует. Если, конечно, ты этим чем-то не успел что-то натворить.

Короче говоря, я сбежал в подвал и постучался в дверь каморки. За дверью слышались грустные звуки флейты. Блин-картошка, учитель по труду, мечтал быть учителем пения. Но для этого ему не хватало специального образования. И потому мелодии из его флейты выходили робкие и печальные.

Сейчас он тоже готовился к выступлению на торжествах во имя Дня нашей школы.

– Можно, Иван Кузьмич? – спросил я, входя в каморку.

Блин-картошка отнял от губ флейту, положил ее на верстак.

– Знаешь, Дим, что я сейчас играл? – задушевно спросил он.

– Наверное, полонез. Который Огиньски. – Угадать было нетрудно. Ничего другого Блин-картошка играть не умел.

– Ты молодец, глубоко изучил мировую музыкальную культуру, – похвалил меня флейтист с трудовым уклоном.

– И вы тоже, – похвалил я его. Кукушка с петухом. – Иван Кузьмич, меня Анна Петровна прислала за ключом.

– Сними, распишись, – он снова приложил флейту к губам. – Не потеряй, блин-картошка. А то ухи оторву.

– Что вы, Иван Кузьмич!

– Да, ты мальчик аккуратный. Давай я тебе сыграю. Твой любимый полонез.

– В другой раз, Иван Кузьмич, – одной рукой я снял с гвоздика ключ от кабинета физики, а другой – от чердака. – Анна Петровна ждет.

Я расписался в тетради и выскочил за дверь. Успев краем глаза заметить, что из двери, за которой занимались наши химики-подпольщики, тянется струйкой вонючий дымок. Уж если кто и взорвет нашу школу, так это они – алхимики!

Перед последним уроком мы с Алешкой пробрались на чердак. Включили свет.

Здесь было здорово. Пыльно, все завалено старым школьным имуществом. Со следами деятельности наших предшественников. Три дырявых глобуса – будто ими в футбол играли, старые учебники, макет доменной печи в разрезе, доска из линолеума, на которой сохранилась историческая надпись мелом: «Ирка – дура!» Бродя меж этих остатков, мы вдруг шарахнулись, наткнувшись на останки – в углу стоял почти полный скелет со школьной форменной фуражкой на голом черепе. Такие фуражки носили наши отцы и деды.

– Пригодится, – сказал Алешка про скелет и шмыгнул в сторону: – А вот и он! Так я и знал!

В дальнем углу стоял, прислонившись к стене, еще один стенд. Но далеко не «Наша гордость». Совсем наоборот. Стенд назывался «Им стыдно!».

Под таким убийственным заголовком располагались еще три: «Прогульщики», «Двоечники», «Хулиганы». И под каждой надписью – колонка соответствующих фотографий учеников с сияющими лицами.

Алешка почему-то стал очень внимательно их рассматривать. Потом вдруг хихикнул и сказал:

– Обрадовать тебя, Дим?

– Попробуй, – буркнул я. – Только побыстрей. – Я уже волновался – скоро надо ключи возвращать.

– У нас с тобой, Дим, три папы!

– Куда нам столько! – успел я машинально среагировать. И сказал по существу: – Отставить глупости!

– Полюбуйся, – произнес Алешка. – Он теперь у нас в руках! Смотри! – и Алешка ткнул пальцем в фотографию под надписью «Прогульщики».

Это был наш папа!

– А это кто? – и Алешка показал на вторую колонку. – Этот двоечник – тоже наш папочка!

– И хулиган есть? – обрадовался я.

– А как же! Вот он! Только уже постарше.

Да, на этом стенде был запечатлен весь творческий путь нашего безупречного полковника милиции: прогульщик, двоечник, хулиган.

И тут я сообразил, почему наш полковник-директор распорядился в первый же свой день в нашей школе отправить этот стенд на чердак. Во-первых, это непедагогично, а во-вторых, чтобы мы не брали плохие примеры с хороших родителей.

Алешка это открытие совершил, так сказать, попутно. Еще пошарив глазами по стенду, он, что-то прошептав, содрал с него одну из фотографий и сунул ее в карман.

– Все, – проговорил он. – Пошли, Дим. Он у нас в руках!

– Кто? Папа?

– И папа тоже.

Я благополучно вернул и те, и другие ключи на место. Прослушал грустный полонез, и мы пошли домой.

Алешка шел весело – будто весь свой рюкзачок пятерками набил. Он всю дорогу подпрыгивал, то срывал листок с дерева, то гнал перед собой с оглушительным дребезгом пустую банку из-под пива и даже полаял на собачонку, которая брехала на нас со своего балкона.

Это у него здорово получалось. Алешка вообще знает язык птиц и зверей. Однажды в каком-то чужом дворе на нас бросилась с грозным лаем собака. Крупнее овчарки. Я замер. Алешка глазом не моргнул. Он только чуть рыкнул. Как рычит перед нападением уверенный в себе волкодав.

Надо было видеть! Собака присела на задние лапы, поджав хвост, и заскулила, будто жалобно извинялась: «Простите, я вас с кем-то спутала. Больше не буду». И скрылась в подъезде.

– Ты чего резвишься? – спросил я.

– Я, Дим, скоро преступление предотвратю.

– Предотвращу, – поправил я. – А какое?

– Все то же, Дим. Но ты не обижайся, тебя тоже похвалят.

– Выражайтесь яснее!

– Я тебе кое-что расскажу, Дим, и ты все поймешь…

И Алешка рассказал. Я, правда, не уловил в его рассказе логики, но признал Алешкину правоту. Оказывается, бомж Вася, у постели которого Алешка просидел почти два часа, кое-что выболтал ему от скуки. Из своей богатой приключениями бродячей жизни.

Бомж Вася в их бездомной компании был самым хитрым. Точнее – предусмотрительным. Когда бездомные люди и их собаки захватили детскую площадку в парке и заселили все теремки, горки и сказочные избушки, бомж Вася понял раньше всех, что это добром не кончится. Рано или поздно их отсюда выгонят, а может, заберут в милицию. И когда он это понял, то стал искать себе прибежище более надежное. И он нашел его. В том же теремке. Под полом терраски.

Вася аккуратно отодрал две доски – внизу под ними оказалось вполне жилое помещение. Как говорится, без окон и дверей. Скрытое от посторонних глаз. Вася, со свойственной ему домовитостью, оборудовал его, сделал необходимые припасы и благополучно перезимовал в нем.

– А что? – говорил он Алешке. – Низковато, конечно. Перемещаюсь в основном на четвереньках. Но сухо, не дует. И никому в голову не придет.

– Темно, – с сочувствием заметил Алешка. – Холодно.

– А свет зачем? Как десяток свечей запалю – до утра тепла хватает. И света. Можно всю ночь читать. А снаружи не видно, я проверял.

– Свечей не напасешься. Дорого ведь.

Вася посмеялся:

– Если покупать их – дорого. А мне их дарят. Да еще спасибо говорят… А как дело было? Брожу возле одного ресторанчика, подъедаюсь. А у них там мода такая – даже днем для клиента ставят они на столик зажженную свечу. Огарков остается – тьма! Официант их потом со столиков собирает – и вон, на помойку. Мне только подобрать остается…

Алешка слушал Васю и все больше его жалел. А тот – ничего, смеется.

– Один раз этот официант, Никита его зовут, увидал, что я огарки собираю, и даже испугался. Добрый человек. «Ты что, – говорит, – их кушаешь?» И с тех пор каждый день мне в пакетик стал складывать свечи и всякую вкусную еду. Там ведь много ее остается, туда голодные не ходят.

И вот живет Вася в теремке подпольщиком, не тужит. Тепло, сухо. А главное – не скучно. В теремке, на терраске, всякие люди собираются. И разговоры всякие ведут. У Васи над головой. А тот все это слушает.

– Вот, Лех, вместо радио. Столько всяких новостей! И чего я только про наш микрорайон не узнал! Кто женится, кто разводится. Кто приехал, кто уехал. Кто чего продал, а кто чего купил.

Алешка – молодец. Он терпеливо слушал Васю, который никак не спешил добраться до главного. Но, как мы потом узнали, в его рассказе главным было все.

– И вот, Лех, попал я недавно под дождь. И сильно промок. Забрался в свое подполье, укрылся ватным одеялом и никак не могу согреться. Колотит меня дрожь, всего трясет. Прямо, думаю, сейчас весь терем-теремок развалится. И вдруг слышу голоса. А потом топот над головой. Какие-то мужики, думаю, пришли пиво пить. На дачу. Это они так теремок промеж себя называют – дача. А как же! Березки кругом, птички щебечут, вороны каркают, белочки скачут, ну и травка зеленеет – дача и есть… Ну, потоптались, на лавочке уселись, разговор пошел. Да я, Лех, плохо его слушал – болезнь навалилась. А вот один кусочек мне почему-то запомнился. Встревожил как-то. Слышу, говорит один другому: «Все, что надо, у меня заготовлено – адская смесь получится. Один препарат достать осталось. Мне шеф наводку дал: его можно поискать знаешь у кого? У зубных врачей. Они его куда-то там намешивают, в пломбы, что ли. Задание тебе, Миха, найти по-быстрому лоха-зубодера, понял?» А тот отвечает: «Да где же, Волчок, я его найду?»

– Как-как? – перебил Алешка. – Волчок?

– Ну! Волчок! Кликуха, наверное, такая. Но это, Леха, не главное.

– А что главное? – Лешка уже понял, что стоит на пороге какой-то жуткой тайны.

– А вот что! – Бомж Вася приблизил к Алешке свое бритое лицо и зашептал: – Не понравился мне чем-то этот разговор. И, как стали они уходить, я осторожно выглянул им вслед. И Миху этого разглядел…

– А Волчка? – в жгучем нетерпении спросил Алешка.

– Этого не очень, – отмахнулся Вася, – так, мелковатый такой, верткий. А вот Миха… Так и быть, скажу. Один из этих «врачей» в ненастоящих халатах, которые Женьку забирали…

– И есть Миха!

– Точно! Делай вывод сам.

И Алешка сделал.

– Все понял, Дим? Смотри! – он достал из кармана фотографию, которую содрал со стенда на чердаке.

Это был довольно симпатичный мальчик. Худенький такой, большеглазый. А внизу фотографии было написано: «Волчков Саша. Седьмой „Б“». Хулиган, стало быть.

– Ну и что? – Все это, конечно, здорово, но малопонятно.

Алешка грустно усмехнулся. Ему было жаль меня. И он просто сказал:

– Он хочет школу взорвать, Дим.

Мы стояли уже у нашего подъезда. И я уже тыкал пальцами в кнопки домофона. И сделал то, что сделал бы на моем месте каждый нормальный человек, – я рассмеялся.

Но Алешка не обиделся. Он коротко объяснил:

– Он хочет отомстить, Дим. Он, наверное, очень переживал, что его повесили на этот стенд. И затаил обиду. Зачем, ты думаешь, он завел этот подпольный химический кружок? Петарды эти для отвода глаз. Он делает взрывное устройство. А ты, Дим, случайно обнаружил формулу взрывчатки. А Кажется-Женя сразу понял, что это такое. И заволновался… Да, цепочка вытянулась роковая: «Там же дети!» – «Адская смесь».

Алешка прав. Все в таком случае становится на свои места. Волчков специально подослал своих бандитов, чтобы они напали на Кажется-Женю. Чтобы занять его место в школе – как же! – в начале учебного года школа вдруг осталась без учителя химии. Так нельзя. И берут первого попавшегося. Сашу Волчкова. Обаятельного такого!

Ну и остальное все ясно. Им от этой девушки Алены… Или Люси… стало известно, что Кажется-Женя разгадал формулу. Значит, надо его нейтрализовать.

Ну, Леха, ну мудрец!

– После обеда, – сказал Лешка, – сбегаем в парк. Теремок проверим.

Так мы и сделали. И все оказалось в точности, как рассказывал бомж Вася.

Мы приподняли доски в полу. Под ним оказалось убежище. Где по всем углам были расставлены пустые бутылки со свечами в горлышках.

– Надо спасать школу, – сказал я, когда мы пошли домой.

– А стоит ли? – засомневался Алешка.

Но он, конечно, пошутил.

– Еще одна проверка нужна, – предложил я. – Надо эту девушку найти.

– Только осторожно, – согласился Алешка. – Потому что – одно из двух: или она враг, или она ду… То есть, я хотел сказать – не очень умная.

– Странные дела в нашем микрорайоне творятся, – пожаловался папа, когда мама посадила его ужинать.

Папа, хоть и служит в Интерполе, с местной милицией поддерживает деловые отношения. Они помогают друг другу. А наш участковый даже заходит к нам домой, посоветоваться с папой.

– Супермаркет ограбили? – спросила мама. – Давно пора. Там такие цены!

– Если бы, – вздохнул папа с явным сожалением. – Тут дело позагадочней. Понимаешь, кто-то тайком доставил в больницу странного человека. С потерей памяти. Он забыл даже, как его зовут. Но в остальном – совершенно нормальный. Даже таблицу умножения помнит. И таблицу Менделеева наизусть знает.

– Точно – ненормальный, – вздохнула мама. – Таблица Менделеева… Разве нормальный человек ее выучит?

Мама знала, что говорит. Она когда-то, до безработицы в науке, была химиком. А теперь, как она говорит, «на кухне химичит».

– Вкололи ему что-нибудь, – сказала мама. Она ведь тоже телевизор смотрит. Хронику происшествий. – Разборки бандитские.

– Да нет, – возразил папа, принимая от мамы чашку кофе. – Медэксперт следов инъекции не обнаружил. В общем, никто его не колол. Но самое странное, мать, не в этом. Сюжет с этим незнакомцем показали по телевидению. И тут же отозвался знаешь кто?

– Знаю, – сказала мама, наливая себе кофе. – Кот Матроскин.

Тут папа растерялся. С ним это очень редко бывает. Почти никогда.

– Откуда известно? – пришел в себя папа.

– Из первоисточника, – спокойно ответила мама.

И папа тут же врубился – все-таки не зря он полковник милиции.

– Наши разбойники?

– Димка. Выполнил свой гражданский долг. – Это мама так погордилась. – Но, по-моему, отец, они знают гораздо больше, чем ты.

– Уши надрать? – деловито спросил папа.

– Потом, – сказала мама. – За все сразу.

– Но дело-то серьезное, – папа отставил чашку, взялся за сигареты. – Понимаешь, мать, этот Лапушкин, потерпевший, явно что-то знает и кому-то мешает. Вначале его вывели из строя побоями, а потом лишили памяти. Что-то за этим кроется очень серьезное. Так что нашим парням уши надо надрать заранее, для профилактики.

– Меня больше беспокоит, – сказала мама, – что они подозрительно в наш парк зачастили. Сам знаешь, неспокойно там.

– Там как раз есть кому за ними присмотреть, – успокоил ее папа. – Правда, этот человек сейчас не совсем в строю, но вот-вот снова в строю будет.

– Загадки какие-то, – мама пожала плечами. – Запру-ка я их дома.

– Давай, – согласился папа. – До совершеннолетия. А еще лучше – до пенсии.

В дружной семье люди, как я давно заметил, взаимно обогащаются. Учатся друг у друга. Мы с Алешкой, например, научились у папы стрелять из пистолета, водить машину, соображать иногда. У мамы мы научились жарить яичницу и варить сосиски, таскать по квартире пылесос, мыть посуду и выносить ведро с мусором.

А мама научилась от нас с Алешкой подслушивать. И всегда оказывалась в курсе всех наших дел.

В общем, мы взаимно обогащались. Информацией.

И когда папа перед сном заглянул к нам и в строгой форме посоветовал не вмешиваться в чужие дела, Алешка очень заинтересованно спросил его:

– Пап, а ты помнишь свои школьные годы?

Папа поплыл:

– Конечно. Самые счастливые годы в жизни каждого человека.

– Ты, наверное, хорошо учился? Иначе полковником не стал бы.

– Ну! – гордо вскинул голову папа. – Отличником был.

– И не прогуливал? – восхитился Алешка.

– Никогда! – Папа даже в грудь себя ударил.

– И не хулиганил в школе? – Восторгу Алешкиному уже не было предела: вот какой у нас батя! И вот какой у него артист младший сын.

Но папа уже что-то почувствовал и осторожно спросил:

– А что? В чем дело?

– Гордимся, – сказал Алешка. – Стараемся на тебя похожими быть.

– Да! – добавил и я. – Хорошо учиться, уроки не прогуливать, окна в школе не бить… Ты, пап, наша гордость.

– Ну, не надо так уж преувеличивать, – и папа стал незаметно перемещаться в кабинет. – С чего вы взяли?

– А мы твои фотографии видели. На стенде. Его в День школы повесят на самом видном месте. Школа должна знать своих трижды героев.

– Ты там такой красивый, – сказал Алешка. – Три раза.

Дверь кабинета молча захлопнулась.

Глава IV

Зуб на полке и как бы Людочка

– Так, – наутро сказал Алешка. – Папа нам мешать не будет. Мы его зашантажировали. Значит, ты ищешь и допрашиваешь Алену… Люську эту, а я еду к бабушке.

И вот тут нам повезло. Бабушка позвонила сама и сказала нашей маме:

– Пришли-ка ко мне внуков. Что-то давно я не заглядывала им в полость рта. Мне такие клещи подарили – германские! Жду! – и она положила трубку.

Телефон ей, как вы понимаете, из-за маленькой пенсии не отключили…

Наша бабушка живет в небольшом поселке недалеко от Москвы. Там у нее, среди крохотного садика, уютный домик, с печкой и котом.

Мы, конечно, любим ездить к бабушке, но побаиваемся. Бабушка у нас не простая. Она зубной врач. Правда, очень не любит, когда ее так называют.

– Что это такое – зубной врач. Зачем заранее пугать людей таким прозвищем? Зубной врач, зубная боль, зубная щетка – неприятные ассоциации. Я – стоматолог, в крайнем случае – дантист. Прошу запомнить.

Сейчас мы бабушку не боимся, она уже на пенсии. Правда, в доме у нее есть страшное зубоврачебное кресло, и она иногда оказывает соседям свою профессиональную помощь. И надо сказать, рвать зубы наша бабушка предпочитает без наркоза.

– Это вам в наказание, – говорит она пациенту. – За то, что плохо ухаживали за своими зубами в детстве и в молодости.

Самая большая достопримечательность в доме бабушки (кроме кота, конечно) – это огромный макет коренного зуба. Ей подарили его сослуживцы, когда провожали на пенсию. И уверяли, что этот зуб сделан из настоящего клыка ископаемого мамонта.

Не знаю, из чего он сделан, но вид у него внушительный. Он размером с футбольный мяч и тяжелый, как булыжник, и в детстве мы его боялись больше, чем саму бабушку. Когда мы приезжали в гости, она предусмотрительно накидывала на него полотенце.

– И не садитесь под ним, – предупреждала бабушка – зуб стоял на полке, – не дай бог сорвется.

Да, если такой макет зуба ахнет по макушке, настоящих зубов недосчитаешься.

– Будь осторожен, – напутствовал я Алешку. – Бабушка очень по тебе соскучилась. Береги зубы.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Алешка. – Не запугивай. Сам знаешь, зачем я еду. – И, подмигнув, потому что в комнату вошла мама, продолжил: – Я еду дорогую и любимую бабушку проведать. Она там совсем соскучилась со своей маленькой пенсией. Она мне будет рада.

– Ага, ты прямо для нее – большая пенсия, – сказала мама. – Генеральская.

– Я для нее подарок! – скромно объявил Алешка и стал собираться.

Мама набрала для бабушки две сумки гостинцев.

– Дим, – сказала она, – может, и ты поедешь, а? Лешке одному тяжело.

– Не надо, – поспешил отказаться от моей помощи Алешка. – Пусть он меня только до электрички проводит. А у него и здесь дел полно.

– Это каких дел? – что-то заподозрила мама.

– Ну… Я думаю, кому-то в нашей семье и учиться надо. Верно, мамочка?

До бабушки Алешка добрался благополучно. Он, хитрец, еще в вагоне познакомился с какой-то красивой тетей-попутчицей. Ее должен был встретить на станции красавец-муж на машине. Тетя очень переживала за Алешку. Такой маленький, с такими большими сумками. Едет навестить свою бабушку. А бабушка живет на самом краю поселка – там, где начинается лес. Прямо Красная Шапочка. Только без волка.

Ну, это как сказать. Волки-то как раз уже были. Только мы об этом еще не догадывались.

Короче говоря, эта прекрасная дама заставила своего любимого мужа сделать приличный крюк на своей красивой иномарке, чтобы завезти мальчика с большими сумками к его старенькой бабушке на краю леса. То есть поселка. Да еще и заставила его, прекрасного мужа, донести сумки прямо до дома и поставить их на крыльцо.

Бабушка очень обрадовалась Алешке. Она вообще из всех нас его больше других любила. Но так умело эту любовь скрывала, что даже сам Алешка об этом не догадывался.

Бабушка подробно расспросила его о наших семейных делах. Как папа борется с международной преступностью? Как мама борется с домашними трудностями? Как мы с Алешкой боремся с двойками в школе? Такие вопросы для бабушки очень характерны. Она сама по жизни борец. С кариесом.

Ну, Алешка очень красиво рассказал про всю нашу борьбу. В основном – правду. Только про двойки сказал, что мы с ними не боремся.

– Почему вдруг? – сурово спросила бабушка. – Безнадежно?

– А у нас их нет, – безмятежно отозвался Алешка. – Учеба только началась, не нахватали еще, не успели. В конце четверти поборемся.

Потом бабушка усадила Алешку в зубоврачебное кресло и любовно обследовала ему полость рта.

– Молодец! – сказала она. – У тебя зубы, как у крокодила.

Алешка не обиделся – он знал, что у бабушки это высшая похвала. И он начал потихоньку подбираться к цели своего визита.

– А у нас в школе, бабуля, что делается!

– В школе всегда что-нибудь делается, – резонно заметила бабушка. – А конкретно?

– Подпольный химический кружок действует. В подвале.

– Бомбы делаете? – спокойно спросила бабушка, наливая ему чай.

– Пока лишь петарды. Нам для бомб одного вещества не хватает.

– Какого? – насторожилась бабушка. – Тротила?

– Да ну его! – отмахнулся Алешка. – У нас будет покруче. Я только забыл, как называется. Но мы достанем, не беспокойся.

– А я и не беспокоюсь, – сказала бабушка. – Мне-то что? Я далеко от вашей школы. Пусть твои родители беспокоятся.

Тут Алешка понял, что важный момент настал.

– Бабуль, а у тебя этого вещества случайно нет?

– Откуда? – удивилась бабушка. – Я бомбы не делаю. Я зубы делаю. Или вырываю.

– Ладно, скажу честно. Меня наш химик к тебе прислал. Мы к юбилею нашей любимой школы одну классную штуку готовим. Такой… фельверк в ночном небе. Такие буквы в небе как загорятся! «Да здравствует наша родная школа в честь славного юбилея!» Или покороче: «25 лет!»

– Ну и что?

– Одного вещества, баб, не хватает. Для красного цвета. Химик сказал, что такое вещество бывает у зубных врачей. Забыл, как называется.

– Вот у зубных врачей и спрашивай. А твоя бабушка – стоматолог. Дантист, в крайнем случае.

В общем, поездка к бабушке результатов не дала. В состав зубных пломб взрывчатые вещества не входят. Могли бы и раньше догадаться. Представить страшно: сунул в рот орех, на зуб с пломбой надавил как следует, и… Не только без зубов – без головы останешься.

Нет, что-то тут не то.

Да и каким кровожадным дураком надо быть, чтобы взорвать родную школу. В которой и так уже лет десять ремонт не делали.

Хотя… Если глубоко задуматься…

В общем, Алешкина версия явно не проходит. И стало ясно, что, пока мы не найдем этих таинственных врачей в ненастоящих халатах и с ненастоящими уколами, мы на это темное дело луч света не прольем.

– Дим, – напомнил Алешка. – Ты ищешь эту девушку. Ну, которая к Кажется-Жене в тот день приходила. Ее Аленой зовут. Запомни. Или Людой.

– Лидочкой, – сказал я. – Или Леночкой.

– Какая разница! Ты ее найди, а мы потом разберемся.

Поди туда – не знаю куда, найди того – не знаю кого.

– А я, Дим, совсем с другой стороны в это дело влезу.

Лешка влезет. Вот только куда? И вылезет ли обратно?..

Вечером мама послала меня к своей заболевшей сотруднице. Нужно было занести ей лекарства и минеральную воду. Сотрудница болела уже три дня и, извините, озверела от скуки. Она тут же усадила меня пить чай и стала донимать расспросами о том, что делается за окном ее квартиры. Будто ее квартира находилась не в столице, а по крайней мере в суровой Антарктиде.

В общем, пока я обрисовал положение в стране и в целом на планете, времени прошло много. Даже мама не выдержала и позвонила, отругала меня и позвала срочно домой. Сказала, что папа уже объявил меня в розыск и они с Алешкой идут мне навстречу.

Я помчался домой коротким путем – через стадион и мимо нашей школы. Она в это позднее время стояла такая одинокая и заброшенная, с темными окнами и в тишине – будто спала, отдыхая от дневных трудностей. Только над входом тускло светила лампочка, забранная в сетку. Эта сетка возводилась ближе к зиме, чтобы несчастная лампочка не пострадала от метких снежков.

Вдруг из-за угла школы показалась темная длинная машина, иномарка какая-то. Она плавно причалила к подъезду школы и замерла.

В глубине вестибюля вспыхнул свет: охранник проснулся, подумал я. Но он, оказывается, и не спал. Я услышал, как он отпирает двери и что-то говорит человеку, который вышел из машины и чего-то ждал.

Не знаю, кто мне подсказал, но я машинально шагнул за угол и продолжил наблюдение из-за густых кустов, еще не совсем облетевших.

Но ничего особенного я не увидел. Охранник вынес из школы небольшую коробку и поставил ее в багажник машины. А из багажника достал другую коробку и занес ее в школу. Вот и все. Водитель хлопнул дверцей багажника, сел за руль, и машина так же плавно, как и причалила, отошла от подъезда, развернулась и бесшумно исчезла за углом здания.

Сначала я подумал, что из школы что-нибудь украли. А потом сообразил, что красть в нашей школе, кроме дырявого коня, в общем-то, нечего. Тем более что произошел какой-то обмен: одну коробку вынесли, другую внесли. В сумме никто не пострадал. Был бы на моем месте Алешка, он тут же выдумал бы тысячу предположений, а меня и на одно не хватило. Но, подумалось мне, Лешке об этом ночном обмене сказать нужно.

И тут как раз послышались шаги и голоса. И из темноты появились папа и Алешка. Они о чем-то весело переговаривались, и я решил не портить им настроение какой-то ерундой.

А зря, надо было испортить…

Я решил начать розыски Людочки по имени Леночка с самого простого – узнать адрес Кажется-Жени. А потом расспросить его соседей. По принципу:

– Скажите, пожалуйста, не заходила к Евгению Ивановичу девушка Алена? А девушка Лида, а девушка Люда, и так далее, по алфавиту… Наверняка какая-нибудь найдется.

И я пошел прямо в кабинет нашего директора Семена Михайловича. И столкнулся в дверях с химиком-многоборцем Волчковым. Мне даже как-то неуютно стало. А он приветливо поздоровался со мной, подмигнул и переложил из одной руки в другую стопку тетрадей. Я заметил, что это были наши сочинения. Странно как-то. И я вошел в кабинет директора немножко не в себе.

– Дима, – сказал мне директор-полковник с укором, – а ведь ты меня подвел.

– Я? – На всякий случай я удивился изо всех сил. И стал лихорадочно припоминать свои грехи, чтобы заранее подготовить оправдания.

– Ты! – Полковник упер мне в грудь палец. – Тоже мне – подсказал! Учишься уже в девятом классе, а подсказывать так и не научился.

– А нас, Семен Михалыч, – гордо и с упреком проговорил я, – этому в родной школе не учили. Нас учили: подсказка вредит товарищу.

Директор немного смутился. Сел, стал перебирать газеты на столе.

– Вот, Дима, помнишь этот кроссворд? – Тут до меня дошло. – Слово из семи букв, третья «р» – транспортное средство. Ты что сказал? Как ответил? Вспоминай!

– А я и так помню! Верблюд.

– Сам ты… Подсказчик. Паровоз, Дима! Семь букв, третья «р». И главное – все совпало – и по горизонтали, и по вертикали.

Подумаешь, мне и в голову не могло прийти – из-за чего тут волноваться? Оказывается, было.

– Этот кроссворд, Дима, – печально сказал директор школы, – был завершающий в конкурсе. Если бы не эта ошибка, я бы стал победителем.

Лестно, конечно. Но не причина для огорчений.

– А знаешь какой приз? – Семен Михалыч выдержал паузу. – Набор пиротехнических изделий! Как раз бы к Новому году. Мы бы такой салют устроили! Не стыдно?

– Виноват, товарищ полковник, – сказал я.

– То-то же! Смотри у меня в другой раз. А кстати, – он опять поворошил газеты на столе. – Вот еще словечко: специалист по взрывным устройствам. Как думаешь?

– Волчков! – машинально сказал я, вырвалось.

– Не влезает, пять букв должно быть.

– Семен Михалыч, а что вы так расстроились из-за этой пиротехники? Ведь у нас своя будет, не хуже.

– Вообще-то – да, но и запас не помешал бы. У меня, к примеру, день рождения в этом году намечается.

– Хорошо, что предупредили. Я Александру Ивановичу скажу – пусть побольше всяких салютов наготовит.

– Хороший педагог товарищ Волчков, да? Очень активный. В коллектив вписался. Авторитет уже имеет. Большую внеклассную работу ведет. Даже вот сочинения ваши взял. Хочу, говорит, знать, чем ребята наши дышат. Понял? Да и заботливый. Спрашивал: не забываем ли мы навещать товарища Лапушкина? Кто, говорит, из ребят к нему ездил?

– А вы что сказали? – У меня в животе холодок появился. Как говорится в старых романах, в сердце поселилась тревога.

– А я что? Я вас похвалил. Все, говорю, ездят, по очереди. Разве упомнишь? Да, а ты чего пришел-то? По делу?

– Семен Михалыч, мне адрес Евгения Ивановича нужен. Ведь никто из родственников о нем не знает.

– Ты прав. Сейчас.

Полковник отпер шкаф, покопался в нем, достал «Личное дело» Лапушкина Е.И. Раскрыл.

– Записывай адрес.

А записывать не пришлось, я и так запомнил – Кажется-Женя жил совсем рядом, на той стороне парка, за больницей.

– Спасибо. Я сбегаю к нему домой. Жене его скажу.

– Жене не скажешь, – Семен Михалыч полистал тощенькое «Личное дельце». – Нет у него жены. А родители в Курске живут. Ну, все равно сходи. К соседям зайди. Квартиру проведай. – Тут он уронил взгляд на кроссворд. – Во! Никакой не Волчков. Минер! Вот так вот!

В коридоре я подошел к окну на ватных ногах и уставился на наш двор, где седьмой класс, за что-то получив взыскание из девяти букв, сгребал в кучи палые листья.

Мне было ясно: Волчков ищет человека, который передал Кажется-Жене записку с формулой. Чтобы нанести свой добивающий удар в соответствии с концепцией.

И у меня концепция получилась – стала ясна та фраза, которую я услышал возле теремка.

И родная школа уже не казалась мне привычным и надежным, безопасным местом. Она мне стала казаться западней. Но почему-то противный первоначальный страх сменился в моей душе настоящей злостью. Попался бы мне сейчас Волчков, уж я бы знал, чем ответить на его приветливую улыбку…

Возле подъезда дома, где жил Кажется-Женя, какой-то старичок возился с детской коляской. Прилаживал гнутое колесо. Колесо не прилаживалось, дед постукивал по нему молотком – в коляске позвякивали пустые бутылки.

– Скажите, пожалуйста, – вежливо обратился я, – Евгений Иванович в этом подъезде живет?

Старичок вскинул голову, внимательно посмотрел на меня и неожиданно сердито ответил:

– Не скажу!

– Почему? – Я оторопел немного.

– Назло! – Он снял колесо с оси и стал его выправлять. – Я тебя узнал.

Я посмотрел на табличку с номером дома. Дом как дом. Вовсе не сумасшедший.

– А что я вам сделал? – на всякий случай спросил я.

– Ты звонил в мою дверь и убегал.

– Это был не я.

– Так бы и сказал. – Он надел колесо, пристукнул его – остался доволен. – А Евгений Иваныч – мой сосед. Только он сейчас занят, он в больнице.

– Я знаю, я потому и пришел. У него есть родственники?

– Еще нет, – сказал дед, пробуя, как движется коляска. – Но скоро будут.

Да, дом как дом… А по виду не скажешь.

Но все оказалось просто.

– У него невеста есть. Женой будет. Вот и родня.

– А где его невеста?

– Где-где? Дома. Плачет который день.

– А вы откуда знаете?

– Я про свою внучку все знаю.

Вот это удача! Повезло. Дед, правда, сумасшедший, но внучка, надеюсь, нормальная.

– Ее Людочкой зовут? – спросил я с надеждой.

– Ага, – сказал дед, – Маринкой.

– А что она плачет?

– Ну как же – жених пропал! Сначала в больницу попал, а потом из больницы пропал.

– Он нашелся. Он в другой больнице. Его перевели. – Телевизор надо смотреть, хотелось мне сказать.

– Смотри-ка, нашелся, – мне показалось, что дед произнес это с огорчением. – Ну, пойди к ней, обрадуй. А мне пора посуду сдавать.

И он загремел по улице своей коляской с бутылками.

Я нажал кнопку домофона и, когда отозвался женский голос, сказал:

– Здрасте. Я от Евгения Ивановича.

На шестом этаже меня ждали. С нетерпением. Дверь квартиры была распахнута, и на пороге стояла девушка. С распахнутыми глазами.

– Что с ним? – спросила она с тревогой в голосе. – Он как бы жив?

Вот именно – как бы. Угадала.

Я коротко рассказал ей то, что считал нужным рассказать. У меня другая была задача. Мне самому нужно было кое-что услышать.

– Заходите, – сказала девушка Марина. – Я сейчас как бы соберу Женечке передачу.

– Он может вас не узнать, – предупредил я. – Не обижайтесь. У него что-то с памятью.

Марина засмеялась:

– У него всегда что-то как бы с памятью.

– А у вас с памятью как бы в порядке?

– Да. А что?

Я понял, что с девушкой Мариной можно быть почти откровенным. Она такая же доверчивая, как и ее жених Кажется-Женя, только у нее память как бы лучше. А вот у меня она как бы как у Жени. Сейчас попробуем.

– Вы знаете, – сказал я. – Евгений Иванович нас о чем-то попросил, а мы забыли.

– Ой! – вспомнила Марина. – Он такой странный был в тот день. – Она прижала ладони к щекам. – Он говорил, что случайно узнал что-то ужасное, и требовал следователя.

– Да, я знаю. А следователь…

– А следователь, он как бы в тот день был в отъезде. И должен был вернуться на работу только вечером.

– А Евгений Иванович…

– А Женя меня попросил помочь. Он сказал: «Найди его, Маринка, обязательно найди. Срочно!»

Дальше все стало ясно. Маринка попросила своего знакомого…

– Он в соседнем подъезде живет. И фургончик у него такой как бы разноцветный. На машине ездит. Он экспедитор…

– Геолог, значит.

– Экспедитор. Он как бы грузчик. Развозит на фургончике хлеб. Работа чистая, в белом халате. Ну, я его как бы попросила. Я ему сказала: «Миха…»

– Миха? – Я чуть не подпрыгнул. Нашла кого попросить! Но Марина, увлеченная воспоминаниями о событиях того рокового дня, даже этого не заметила.

– «…Миха, – говорю, – будь как бы другом. Езжай в милицию и дождись следователя. И сразу привези его к Женьке. А то у этих следователей вечно то машины нет, то как бы бензина».

– А вы ему сказали, в чем дело? И про записку?

– А то!

А то! Миха… Фургончик разноцветный… Белый халат… Теремок… Записка…

Алешкино задание выполнено.

А тут как раз и дед с коляской вернулся. И со всеми бутылками. Недовольный чем-то.

– Зря рейс сделал, – объяснил он Марине. – Не сдал посуду.

И тут еще кое-что выяснилось. Куда бы, вы думаете, возил сдавать посуду этот Маринин дед? Ни за что не догадаетесь! В теремок! Самому бомжу Васе. Дед его так поддерживал. Материально помогал.

– Нету Васи, – сказал он со вздохом. – Говорят, приболел.

Я сказал ему, где находится Вася.

Дед будто только сейчас меня увидел и насупился:

– Ты его, Мариша, чайком балуешь, а знаешь, он кто? Самый хулиган у нас в районе. В дверь звонит и убегает. – И дед скрылся на кухне.

– Не обращай внимания, – сказала Марина. – У него как бы крыша поехала. Это он сам в детстве так баловался. А теперь его совесть мучает. Виноватого ищет. Какая палата, ты говоришь?

– Тетя Марина, – задал я последний важный вопрос, – а Евгений Иванович не говорил вам, почему он так забеспокоился?

– Нет, – Марина сменила шлепанцы на туфли и крикнула: – Дед, я пошла! Нет, не говорил. Он как бы записку какую-то получил. И все приговаривал: «Это катастрофа! Школа в опасности! Да что там школа! Весь город!»

Вот это да! Может, все-таки первая Лешкина версия не так уж неверна? И наша родная школа в самом деле как бы в опасности?..

Алешка мою информацию воспринял спокойно – будто я ничего нового, кроме адреса Марины, ему не сообщил. Надо сказать, что в этом деле он все время шел на два шага впереди меня. Я как бы еще в настоящем, а он уже как бы в будущем.

И на следующий день я в этом еще сильнее убедился…

Глава V

Полковник Сережкин

Когда к нам заходит наш участковый, мама бледнеет и прижимает руки к груди. Она всегда ждет от него сообщения о наших с Алешкой фокусах.

И участковый об этом знает и уже с порога поднимает ладонь и делает успокаивающий жест.

– Не волнуйтесь, гражданка Оболенская, – я к Сергею Александровичу, по делу. – И они закрывались с папой в кабинете. И вели там свои серьезные милицейские разговоры. Секретные притом.

И мы эти разговоры с удовольствием прослушивали. Тоже секретно. Раньше мы это делали с помощью бабушкиного стетоскопа, но как-то раз Алешка очень увлекся, и мама застала его врасплох.

– Что ты делаешь? – удивилась она.

Алешка не растерялся. Он сделал большие глаза и прошептал:

– Там, в стене, что-то журчит.

Мама не поверила, но стетоскоп отобрала.

Так что пришлось искать новый способ. И он быстро нашелся. Нам как раз в доме меняли отопление, и в стенах между комнатами остались круглые дырки от труб. Рабочие обещали их после ремонта заглушить цементом, но, конечно, этого не сделали, а временно заткнули дырки кусками поролона. Выдернешь этот поролон – и слышно еще лучше, чем через стетоскоп. И даже с комфортом: одним ухом – телевизор, другим – секретную информацию МВД.

Но с недавних пор все секретные разговоры велись на лестнице – мама категорически запретила курить в квартире.

– У меня тут цветы, а вы их обкуриваете.

– Цветы жизни? – с улыбкой спрашивал папа, имея в виду нас с Алешкой.

– Эти? – мама кивала в нашу сторону. – Эти уже не цветы, эти уже ягодки!

– Те еще! – согласился папа.

– А у меня на подоконнике – резеда японская и герань китайская. Они дыма не выносят.

И папа теперь выходил с пепельницей на лестницу. Ну, мы и к этому быстро приспособились.

Как только к папе зашел участковый, Алешка вскочил:

– Ой, мам! Я совсем забыл, нужно Ване Сережкину задание по русскому передать. Он опять заболел. Пошли, Дим.

Этот Ванечка Сережкин – очень надежный малыш, просто находка. Они с Алешкой дружат с самого раннего детства. И если наш Алешка уже тогда был озорной и быстрый, то Ваня уже тогда был неторопливый и основательный. И очень вежливый. Он даже ко мне обращается на «вы». Однажды я столкнулся с ним возле лифта. Он поднял на меня свои голубые задумчивые глаза и спросил: «Как вы думаете, кто больше – слон или океан? – Еще подумал и так же серьезно сделал вывод: – Я все-таки полагаю, что океан. Ведь слон такой маленький».

Сначала я чуть не рассмеялся, а потом, подумав, согласился с ним. Действительно, по сравнению с океаном слон «такой маленький». Просто крохотный.

Такой вот умный и своеобразный мальчуган. Наверное, это еще потому, что Ваня начал читать с трех лет и до сих пор предпочитает классическую английскую литературу прошлых веков. И совершенно не случайно он получил в нашей семье прозвище Полковник.

Это произошло в день Алешкиного рождения, кажется, еще когда они с Ваней учились в первом классе. Мама созвала всех Алешкиных друзей, и в нашей квартире «стоял вверх дном дым коромыслом». Папа был тогда в командировке, а мы с мамой спрятались на кухне.

И вдруг в Алешкиной комнате наступила тишина. Мы испугались. Мне даже подумалось, что вся эта звонко щебечущая стая первоклассников неожиданно поднялась на крыло, вылетела в окно и скрылась среди деревьев нашего парка.

Я тихонько подкрался к двери и осторожно заглянул в комнату.

Но все было в порядке. Разграбленный стол с угощеньем, разбросанные повсюду игры и игрушки, поваленные стулья и чья-то курточка, висящая на люстре. И тишина.

Все пацаны сидели на полу, распахнув рты и растопырив уши, а Ваня Сережкин восседал в кресле, будто у камина, и неторопливо вел какой-то таинственный рассказ:

– …И тогда полковник Допкинс решил, несмотря на опасность, тщательно осмотреть весь замок, от подвалов до чердака. Он взял с каминной полки подсвечник и, сунув за пояс свой верный пистолет…

Я прикрыл дверь.

С той поры мы стали называть Сережкина Полковником. И это прозвище ему очень подошло. Он был кругленький, крепкий, не по возрасту важный и основательный, с румяными щеками и задумчивым взглядом голубых глаз. Папа как-то сказал с улыбкой, что наш Сережкин похож на Конан Дойла в детстве, ему только пышных усов не хватает. Не знаю, конечно, были ли у Конан Дойла пышные усы в детстве, но что-то общее в их внешности, несомненно, есть.

Так что мы с Алешкой живем и трудимся под командой двух полковников (это папа и Семен Михалыч), а третий полковник у нас в запасе, для трудной минуты.

Полковник-3 очень надежный человек. Если что-то обещает, то обязательно сделает. И не только с буквальной точностью, не только точно в срок, но и с предельной вежливостью. Настоящий, словом, полковник.

Для нас он просто находка…

…Так, Ване Сережкину, Полковнику, нужно занести задание по русскому. Технология у нас отработана. Мы выскакивали из квартиры, вызывали лифт, поднимались на двенадцатый этаж, а потом на цыпочках спускались вниз, на четвертый. Как вы понимаете, наша квартира – на третьем. Алешка в таком случае не забывал захватить из дома пару яблок или сникерсов – для постоянно больного Сережкина. Так что мы устраивались на подоконнике четвертого этажа с большим комфортом. И в окно можно смотреть, и разговор хорошо слышно, и с яблоками не скучно. Так и в этот раз.

– Сергей Александрович, – сказал участковый вполголоса. – Есть сведения, что в нашем районе какой-то негодяй наркоту варит.

– Откуда сведения?

– Агентурные, надежные.

– Надо разрабатывать тему. Активно.

– Неувязка небольшая. Мой самый лучший агент, Ворон, в больницу попал. С воспалением легких. Типичное заболевание для этого контингента. Но самое главное, Сергей Александрович, есть сведения, что основные препараты поступают из-за границы. Я потому к вам и обратился. Тем более что наркотик, по непроверенным данным, какой-то особенный.

– А именно? – спросил папа.

– Ну… может, это фантазии. Но вроде бы при его применении человек становится, как бы сказать, управляемым.

– Хорошо, проверим по нашим каналам. – Папа помолчал. – А не основные препараты? Они откуда?

– В том-то и дело, что этот неосновной препарат свободно продается в наших аптеках. Это очень распространенное обычное лекарство. От насморка. И производится оно только у нас.

– Ладно, я дам вам в помощь двух своих ребят, а вы постарайтесь разобраться с отечественным препаратом.

– Спасибо, Сергей Александрович. Всего доброго.

Мы, конечно, не сразу пошли домой – зачем вызывать лишние подозрения? Посидели, поглазели в окошко.

– Сережкин идет, – сказал Алешка. – Мороженое ест. Весь из себя больной ангиной, – он засмеялся.

А зря!

Через минуту загудел лифт и остановился на нашем этаже. Раздался звонок в нашу дверь. И знакомый голос Сережкина:

– Здравствуйте, Алеша дома?

– Нет, Ванечка, – ответила мама. – Он пошел навестить своего одноклассника Ваню Сережкина. Знаешь такого? Он тяжело болен ангиной. Ему мороженое нельзя есть.

Голос мамы постепенно креп, набирал силу. В обычных словах звучало: «Ну сейчас вам будет, ягодки мои! Те еще ягодки!»

Но мама недооценивает наших друзей. Среди них дураков нет.

– Ах, как жаль! – сказал печально Сережкин. – Я как раз от врача иду. Наверное, Алеша меня дома дожидается. Спасибо, до свидания. Только не говорите, пожалуйста, моей маме, что я мороженое без разрешения ел. Я вас очень прошу, горло у меня уже прошло.

Сережкин, хотя и умница, он еще и очень вежливый.

Дверь захлопнулась, Сережкин вызвал лифт, Алешка свесился через перила, окликнул его и показал большой палец.

– Предупреждать нужно, – проворчал Сережкин. – Пожалуйста.

Мы выждали еще сколько положено и пошли домой. Алешка не дал маме рта раскрыть, затараторил:

– Извини, мамочка, задержались. Сережкин в поликлинику ходил, мы его подождали. Хочешь, Дима посуду помоет? Или в магазин сходит?

Конечно, хочет. Кто ж от таких предложений отказывается? Я об этом каждое утро мечтаю.

Я мыл посуду, а Алешка говорил:

– В общем, Дим, нам теперь все ясно. И с этими аптеками, и с этими единоборствами, и с фельверками. Нам все ясно?

– Кому ясно? – уточнил я, намыливая тарелки. – Кому это вам?

– Вам, Дим, это нам с тобой.

Нам с тобой, подумал я, не по пути.

– Смотри, Дим. Кто-то в нашем районе создает наркотик. Химия! Запомни! Ночью к нашей школе подъезжала заграничная иномарка! Запомни! Твои друзья все время бегают по аптекам. У них – хронический насморк. Все запомнил? Запоминай еще. В нашей школе появился новый учитель химии. А старого, Кажется-Женю, вывели из строя. Новый учитель сделал подпольный химический кружок. И драчливую секцию всяких «Вам дам!».

– А зачем? – Я почти все понял, кроме «драчливой» секции.

– Этого я еще не знаю, – признался Алешка. – Но догадаюсь. Иди в магазин, а я пока буду думать.

Теперь он вдруг проявил огромный и, я бы сказал, не совсем здоровый интерес к химии. Науке загадочной, непонятной и, в общем-то, далеко не всеми любимой. Началось с того, что он приступил к маме со странными вопросами:

– Ма, а ты химию любишь?

– Очень, – призналась мама.

– Больше, чем папу?

– Ну нет, конечно. Иначе я не вышла бы за него замуж, а работала бы над диссертацией.

– Не жалеешь? – спросил папа, входя в комнату. Он, по своей профессии, даже если не слышал разговора, всегда догадывается, о чем идет речь.

– Диссертацию?

– Меня.

Мама засмеялась, а Алешка снова направил разговор в нужное ему русло:

– Мам, а химия может все?

– Конечно, – гордо ответила мама. Так гордо, будто она была родной дочерью этой самой химии. – Все вокруг нас – это результаты разумных, управляемых человеком химических процессов.

И этот человек, конечно, наша мама.

– А как ими управлять? – спросил Алешка.

– А тебе зачем? – насторожилась мама.

– Интересно же!

Тут уж мама не могла устоять. А папа сказал:

– Ему все интересно.

Алешка на это – никакого внимания. Только пояснил свой вопрос:

– Вот, мам, вот есть какая-то вещь, которая не существует…

– Выражайся яснее, – попросил папа. – Как это? Вещь есть, но ее не существует.

Алешка опять – ноль внимания, увлекся. Но мама его поняла.

– Ты хочешь сказать: можно ли с помощью химии создать какое-то новое, несуществующее в природе вещество, так? Я правильно тебя поняла? Так вот: созданы, создаются и будут создаваться всегда миллионы новых веществ. С помощью химии.

– Табуретки, например, – сказал папа.

– В том числе, – сухо, поджав губы, отрезала мама. – Во всяком случае – краска для табуреток…

– А наркотики? – прервал Алешка.

– Что?! – взвыли в один голос мама и папа.

– Мне рассказывал один ученый, – спокойно продолжил Алешка, не заметив их паники, – что другой ученый уже почти создал такой наркотик, чтоб человек под ним терял волю.

– Все они такие, – зло сказал папа. – Я б этих ученых…

– Ну и зря! – воскликнул Алешка. – Вот был бы у меня такой препарат, я бы им всех накормил и внушил им: живите дружно.

– Препарата такого нет, – сказала мама. – И никогда не будет. «Живите дружно» – воспитывается тысячелетиями. Долго и упорно.

– И почти безрезультатно, – горько произнес папа. – Но ты, Алексей, идеалист. Попадет такой препарат в руки какого-нибудь негодяя, и он такое людям навнушает!

– В том-то и дело, – тихонько сказал Алешка. – Я вот знаю такого негодяя. Только не знаю, что он задумал. Чего он там хочет навнушать.

– Школу взорвать? – хихикнула мама, не догадываясь, как она недалека от истины.

А папа вдруг нахмурился и сказал Алешке:

– Ну-ка, взрыватель, пошли в кабинет, побеседуем.

– Побеседуем, – вздохнул Алешка, поднимаясь. – Только я тебе все равно ничего не скажу.

– Зато я тебе скажу! – пригрозил папа, пропуская его в кабинет и плотно прикрывая дверь.

Мы с мамой переглянулись.

После занятий меня отловил Бонифаций – он заведовал у нас всей постановочной частью предстоящего праздника – и попросил сбегать за нашим флейтистом, позвать на просмотр его сольного номера.

Я спустился в подвал, но тут путь мне преградил улыбающийся Волчков.

– Зайди-ка, – сказал он, кивая на дверь подпольной «химички». – Разговор есть.

Ничего угрожающего в его улыбке и словах не было. Оно было в его глазах – холодных и внимательных. Будто он выбирал этим взглядом самое подходящее на мне место, в которое лучше всего нанести добивающий удар.

Но я уже был готов к такому разговору. Да и Лешка мне посоветовал:

– Сознавайся во всем. Дурачком прикинься. У тебя получится.

Мы вошли в лабораторию. Ничего необычного здесь не было: столики, изъеденные химикалиями, вытяжной шкаф, пробирочки, колбочки, спиртовочки. Да в углу, на старой тумбочке, небольшой сейф, который Волчков забрал из учительской. Семен Михалыч не возражал, даже одобрил:

– Правильное решение. Вся эта пиротехника вроде боеприпасов. А боеприпасы должны быть под замком.

Значит, ничего необычного. Кроме того, что Волчков зачем-то запер дверь изнутри на щеколду. Интересно, подумал я, а зачем она, эта щеколда, вообще здесь нужна? Каким тайнам перекрывает выход?

Волчков прошел к столику, сел на него бочком, покачал ногой:

– Ну, как там наш Ладошкин?

– Лапушкин, вы имеете в виду? Поправляется. Только с памятью у него плохо. Эти гады ему память отшибли.

Волчков кивнул с усмешкой, достал из кармана бумажку, протянул мне.

– Ты писал? – Это была та злополучная формула из его тетрадки.

Я покраснел и смутился. Ах, как мне стало стыдно! И я грустно признался:

– Так точно.

– Зачем? Кто научил?

Жизнь научила, подумал я.

– Хотел на вашем уроке отличиться. У меня с химией плохие отношения. На подсказку рассчитывал. Вот и показал Евгению Ивановичу.

– А он? – Тут его глаза опять стали ледяными и прозрачными. – Подсказал?

– Не успел. Ему плохо стало.

– И он тебе ничего не сказал?

– Нет. Он стал доктора звать. Доктор прибежал, сделал ему укол, и он уснул.

– Доктор?

– Нет, Евгений Иванович.

– А кому ты еще эту записку показывал?

– Брату. Он сразу догадался, что это за формула.

Волчков так резко подался ко мне, что я даже отступил на шаг.

– Он догадался, что это формула для нового состава ракет к празднику.

– Сообразительный у тебя брат, – с облегчением вздохнул Волчков. – Давай сюда бумажку. И никому об этом не говори – это большой сюрприз к празднику. Вы все обалдеете.

Вот уж в этом я не сомневаюсь.

– Ладно, иди. – Он отодвинул защелку. – Да, а ты почему на борьбу не ходишь?

Я опять сказал правду:

– Я не люблю драться, Александр Павлович.

– Любить не обязательно, – сказал он веско, – а уметь нужно. – Тут он, конечно, прав. – Так что подумай.

Я вышел из лаборатории и, отдуваясь, вошел в каморку к флейтисту.

– Ты что, блин-картошка, – спросил Иван Кузьмич, – так запыхался? Бежал от кого? Или за тобой кто гонится?

– Бонифаций меня прислал. Он вас на репетицию зовет.

Иван Кузьмич уложил флейту в футляр, снял с доски-картинки ключ.

– Сколько их здесь! – сказал я. – Вы их не путаете?

– У меня порядок, – похвалился он. – Все с бирочками.

– И от лаборатории есть? – почему-то спросил я.

– А это непорядок. Александр Павлович ключик при себе держит. Да еще и посторонние у него бывают.

– Какие посторонние? – небрежно поинтересовался я. – Тоже химики?

– Уж и не знаю – химики они или как. Коробки какие-то таскают – то туда, то наружу.

– И на машину грузят, да? На иномарку?

– Уж и не знаю, на какую, а только грузят.

– Наверное, Александр Палыч излишки продукции в магазин сдает.

– Уж и не знаю – сдает, не сдает, а директору пожалуюсь.

И он захлопнул дверь каморки и повернул в замке ключ.

Что ж, пожалуй, пора заняться химиком Волчковым вплотную. Алешка так и сказал:

– Дим, папа про него что-то знает. Давай его допросим?

– Папу? Так он нам и скажет.

– А мы по-хитрому, Дим. Знаешь, как-нибудь так… – И Алешка повертел ладонью над головой.

– Ну… попробуем, – неуверенно согласился я. Меня все-таки это верчение не очень убедило.

Но Алешку уже не остановить:

– Дим, мы уже столько знаем! Еще чуть-чуть осталось узнать. И мы этого Волчка – бац! – и в клетку! И добивающий удар!

Да, кем бы ни стал Алешка в будущем, из него получится великий человек. Во всяком случае, убедить он может кого угодно в чем угодно. Не говоря уже о его старшем брате.

– Пошли, – сказал я. – Пока он кофе пьет.

– Нет уж, – возразил Алешка. – Лучше когда напьется. А то опять мама его жалеть начнет, что мы его угнетаем.

И снова он прав, наш тонкий психолог, десятилетний знаток человеческих душ.

Мы засели за свои письменные столы, раскрыли тетради и учебники. И телевизор, конечно, выключили.

– Идет, – шепнул Алешка. – Курить идет, на лестницу.

Папа, проходя мимо нашей комнаты, заглянул в дверь и одобрительно заметил:

– Занимаетесь? Я рад.

– Ты на лестницу? – спросил Алешка. – Мы с тобой.

– Возражаю, – сказал папа.

И я опять поразился тонкому Алешкиному расчету: два раза подряд отказать ребенку не всякий родитель решится. И уж всегда постарается смягчить свой отказ какой-нибудь уступкой.

– Пап, – позвал Алешка, – на минуточку. Знаешь, какой у нас классный химик появился! Крутой такой. Бывший опер. Клево?

– Да нет, – сказал папа. – Никакой он не опер. Он был когда-то научным сотрудником в Институте химии. А потом перешел в нашу систему. По специальности.

– А у вас тоже «химичат»? – спросил Алешка с большим интересом.

Но папа его шутку не поддержал:

– Он стал работать экспертом. И, кстати, очень неплохим. В отделе по борьбе с наркотиками.

– И как он с ними боролся?

– Ну как… Вот, например, задержали какого-нибудь бандита. В одном кармане у него – пистолет, а в другом – горсть белого порошка. «Что это?» – спрашивает его следователь. «Толченый мел», – отвечает задержанный.

– А, понял! Вы этот мел – на экспертизу!

– Да, эксперт делает сложный анализ и дает заключение. Примерно так: «Представленный на экспертизу белый порошок не является мелом толченым, как заявляет подозреваемый такой-то, а представляет собой наркотическое вещество такого-то типа и такого-то происхождения». Все ясно?

Ясно-то ясно. Да не все. Это почему вдруг наш папочка, полковник милиции, сотрудник Интерпола, вдруг знает такие подробности об обычном учителе химии в обычной средней школе?

Ответ один: он тоже очень им интересовался.

– А дальше? – спросил Алешка, имея в виду судьбу Волчкова.

– А дальше он почему-то уволился из органов и пошел преподавать химию в школе.

– Зачем? – в упор спросил Алешка.

– Значит, надо! – лаконично ответил папа.

Алешка сделал вид, что надулся, а потом вдруг ни с того ни с сего спросил:

– Пап, а может честный милиционер ездить на иномарке?

– Может, – сказал папа без раздумья. – На чужой.

– А на своей?

Папа промолчал, подошел к окну. Алешка встал рядом. Внизу, напротив дома, на стоянке стояло много самых разных машин. Там только одной не было – нашей. Потому что ее у нас вообще не было.

Алешка больше ни о чем не спросил, лишь бросил на меня загадочный взгляд. Я этот взгляд понял: Волчков стал подъезжать к школе на красивой машине. Не на очень новой, но все-таки иномарке.

Глава VI

«Навещатели»

Вскоре Алешка опять насел на папу. Форменный допрос устроил. «По обстоятельствам загадочной переброски больного Лапушкина из одного стационара в другой».

Но папа ничего нового «показать» не смог. Или не захотел. А мама, потеряв терпение, взяла Алешку за шиворот и выпроводила его из кухни со словами:

– Может отец в своем доме хотя бы поесть спокойно?

– Пусть ест, – с упреком проворчал Алешка, – если ему не стыдно.

Почему папе должно быть стыдно ужинать в своем доме, Алеша не пояснил. Но когда папа, с трудом поужинав в собственном доме, хотел было скрыться в кабинете, Алешка бросил ему вслед:

– Полковник Оболенский, а где искали ваши эксперты след от укола на теле потерпевшего? – Меня поразило, как здорово Алешка освоил профессиональную терминологию.

Папа приостановился, обернулся:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… в какое место обычно укол делают?

– А то ты не знаешь?

Алешка хихикнул, а когда за папой закрылась дверь, серьезно сказал мне:

– Знаешь, Дим, почему они не нашли следов от укола? Потому что не там искали. Ему сделали укол в нетрадиционное место. Мне так Вася сказал.

Ага, значит, он опять к Васе бегал. И что это за нетрадиционное место, интересно?

– Голова, Дим!

Вот это новость. Ни разу не слыхал, чтобы уколы делали в голову. Разве что когда зубы удаляют. Но это не тот случай.

– Я, Дим, все-таки Васю допытал! – Ну, это Алешка умеет. – Я его все время выспрашивал: видел он или не видел, как Кажется-Женю кололи? И куда его кололи? Традиционно или куда-нибудь повыше?

– Ну и что? – Меня, честно говоря, совершенно не интересовала эта проблема.

– А то! – Алешка подошел ко мне вплотную и уставился мне в глаза. Сейчас выдаст. И выдал! – Его кололи, Дим, прямо в нос.

Хорошо – не в глаз. И не в лоб.

Но Алешка не подметил иронии в моем взгляде и горячо зашептал:

– Вася видел, как один из этих «врачей» достал из кармана халата странный шприц. Круглый, Дим, вроде теннисного мячика, только розового цвета и с пимпочкой. Сунул ему эту пимпочку под нос – и пожалуйста – укол, глубокий сон, потеря памяти.

Круглый розовый мячик с пимпочкой! Я усмехнулся:

– Леха, ему укол сделали… клизмой! Но не в традиционное место, а в нос.

Алешка широко распахнул глаза. С восхищением.

– Дима! – выдохнул он восторженно. – Какой ты умный! Ты даже сам этого не знаешь!

Я подумал, что он издевается. Но – нет, такой искренний восторг сыграть нельзя. Хотя артист он порядочный.

– Все! – сказал Алешка. – Поскорее ложимся спать!

Ага, вот это я понял! Это у него с самого раннего детства. Накануне своего дня рождения Алешка готов был ложиться спать сразу после завтрака. Чтобы поскорее настал завтрашний день, с подарками. А вот что за подарок он сейчас ждет?

– Утром, Дим, как солнце встанет, поедем к Кажется-Жене. В его новую больницу. Апельсины есть?

Суббота. Можно поспать. Но ведь не дадут. Сначала мама объявила тотальную уборку. Ворвалась в нашу комнату, как захватчик в чужой город. Сдернула с нас одеяла, распахнула окно. Размечталась вслух:

– Сейчас как дружно уберемся! Папа как с работы придет! И как всю квартиру не узнает! Порадуем папу?

Когда она обернулась от окна, все было на месте: и ее дети, и их одеяла.

– Вам не стыдно? – воскликнула мама. – Посмотрите за окно! Какой прекрасный день! Золотая осень! В такой день разве можно так дрыхнуть! В такой день… – Она, наверное, хотела сказать, что в такой день лучше всего заняться генеральной уборкой квартиры. Но не успела. Алешка ее опередил сонным голосом:

– В такой день нормальные люди или спят подольше, или едут за город. Поближе к золотой осени.

Тут мама опомнилась и подбоченилась, вспомнила, с кем имеет дело. И сказала:

– Так-то – нормальные! Марш в ванную! Потом – в прачечную! Живо!

Алешка с удивлением высунул нос из-под одеяла. И я тоже сильно удивился и спросил:

– Ма, ты думаешь, мы в ванной не отмоемся?

– Вас и в прачечной не отстирать. С одного раза. – И она пошла на кухню.

– Ничего, Дим, – успокоил меня Алешка, – управимся. Мы с тобой все дела честно разделим. Одни дела ты сделаешь, а другие – я. Здорово?

Здорово! Я даже не ожидал от него. И прав был, кстати. Потому что он тут же уточнил:

– Тебе, Дим, самое простое – уборка, прачечная, магазин. А я поеду Женю проведать. – И он тяжело вздохнул. – Мне, Дим, как всегда, самое трудное достается. Даже когда за окном золотая осень.

– Ну, ладно, – я тоже вздохнул, с сочувствием, – выручу тебя. Я сам к Кажется-Жене съезжу, так и быть.

– Ну что ты, Дим! Ты так устал за эту неделю. У тебя две контрольные были, репетиции, дежурства… Что ты…

– Все, – сказал я строго и решительно. – Убираемся вместе и вместе едем в больницу!

Теперь опять Алешка вздохнул.

С уборкой мы управились довольно быстро. А все потому, что мама в этот теплый солнечный день решила и окна вымыть. На предстоящую зиму. Мы было приуныли, но все обошлось. Не только обошлось, но и здорово получилось. Не знаю только – случайно или нет.

В общем, Алешка вручил мне пылесос, а сам взялся помогать маме мыть окна.

Правда, эта помощь завершилась на первом же окне. Из которого Алешка уронил на улицу мокрую губку. Внизу послышался шлепок, а затем возмущенный вскрик. Довольно знакомый:

– А я тебя узнал!

В это время в окно выглянула мама. Внизу стоял все тот же дед, на этот раз с сумкой на колесиках. На шляпе деда лежала наша красная мокрая губка. И с нее немного стекала вода. Кажется, прямо ему за шиворот.

Дед радостно воскликнул:

– И тебя, девочка, я узнал!

«Девочка» быстро подхватила чистое полотенце и побежала вниз. Там она привела дедову шляпу и самого деда в порядок, забрала губку и снова примчалась домой.

Дома она шлепнула Алешку и сказала:

– Помощники! Убирайтесь вон! Пока вы целый таз на кого-нибудь не опрокинули.

Да, конечно, зачем же так рисковать. Мы забрали белье, чтобы сдать его в прачечную, апельсины и «убрались».

В больнице нас ожидал небольшой облом. К Лапушкину нас не пропустили.

– У него посетитель, – сказал старенький вахтер. – Придется подождать, молодые люди. Вот там, в уголочке, посидите.

Сели в уголочке, рядом с кадкой, в которой когда-то что-то росло, а теперь тусовались только обертки от конфет и жвачки.

Посидели, скучно стало. В это время на входе, вернее на выходе, появился наш участковый. Это и был посетитель.

– Здравствуйте, Оболенские, – сказал он. – Навестить учителя пришли? Молодцы. Только придется подождать. У него еще один посетитель, следователь.

– Подождем, – согласился Алешка. – Мы уже привыкли. А как он себя чувствует?

– Следователь? Нормально. А что?

– Не следователь. А наш учитель?

– А… Состояние удовлетворительное, температура нормальная.

– А память? Нормальная?

– Не совсем. Не очень. В общем, ничего не помнит.

– А что говорят врачи?

– Да ничего, – участковый присел рядом с нами. – Говорят: странный случай. Но надежда есть. Это такое заболевание – амнезия, что ли, называется. Лечится только временем.

– До самой пенсии, что ли? – сердито спросил Алешка.

– Ну уж, ты вообще!.. – но в голосе участкового уверенности не было. – Один врач мне сказал: чтобы память вернулась, нужно ему вспомнить всю свою жизнь, с самого раннего детства до нынешних дней. Как бы пройти весь прошлый жизненный путь от самого рождения.

Я, не удержавшись, присвистнул. А Лешка призадумался. Надолго. На полминуты, не меньше.

– Ну, мне пора, – сказал участковый, вставая. – Вон и следователь вышел. – Он подошел к нему и о чем-то спросил.

Мы, конечно, не остались в стороне. Как раз рядом с ними на стене висел больничный распорядок. И мы стали его изучать, глазами. А ушами ловили обрывки разговора милиционеров.

– …Сильное потрясение… Очень возбужден, хотя и ничего не помнит.

– …Охрану ему я обеспечить не могу. Но я его проинструктировал.

– …Думаете, не станут его беспокоить?

– …Но проверить могут. Вы приглядывайте, лейтенант.

– …У меня есть человек, который что-то знает. Но не говорит.

– …Потрясите его. Дело очень непростое. Особенно в свете вашей информации. Действуйте, лейтенант!

В общем, ничего полезного мы не подслушали, зато «очередь» к Жене пропустили. Только мы направились к вахтеру, а возле него уже топтался все тот же дед с сумкой на колесиках и в мокрой шляпе. В сумке, конечно, позвякивали пустые бутылки.

– Еще один навещатель! – вспыхнул Алешка. – Можно подумать, что у Кажется-Жени сегодня приемный день. Как у министра.

Дед оставил сумку под присмотром вахтера и заспешил к лифту.

Мы с Алешкой твердо заняли свою позицию у входа. Ждали долго. Наверное, дед каждому встречному сообщал, что он его узнал и что сейчас ему будет!

Наконец он появился в конце коридора. И тут же рядом с нами оказалась девушка и сообщила вахтеру:

– Я к Лапушкину, в хирургию.

– Ну уж нет! – взвизгнул Алешка. – Вас, гражданка, тут не стояло! За нами будете! Очередь надо занимать.

Девушка испуганно обернулась. Это была Милочка… то есть Марина.

– Я как бы апельсины ему принесла, – испуганно сказала она.

– А мы свои апельсины, – отрезал Алешка, – раньше принесли. Они уже как бы протухли!

На втором этаже мы разыскали палату, где находился наш любимый учитель химии. Оттуда как раз выходил его лечащий врач. И он почему-то нам обрадовался.

– О! – сказал он. – Любимые ученики, да? Очень кстати. Больному ваши посещения несомненно пойдут на пользу. Постарайтесь заинтересовать его школьными делами. И, знаете, в таком… мажорном стиле.

– Это как? – спросил я. – С плясками?

– Вот именно – повеселее. Ему нужна позитивная информация. Действуйте.

Евгений Иванович, в синей пижаме, с подвязанной рукой сидел на кровати с книгой на коленях. Однако взгляд его не блуждал по страницам, а застыл, уставившись в угол возле умывальника.

Мы тоже туда посмотрели, но ничего там не увидели.

– Здравствуйте, Евгений Иванович! – в мажорном стиле заорали мы, приплясывая. – Как вы себя чувствуете? Мы вам апельсины принесли!

Евгений Иванович подскочил от нашего вопля, взгляд его стал осмысленным. Он, кажется, нас узнал. И медленно, как робот, ответил:

– Здравствуйте. Чувствую себя хорошо. Только тошнит сильно. От апельсинов.

Ну, это понятно. Вся его тумбочка возле кровати была завалена апельсинами. И на полу возле нее стоял пакет. Тоже с ними. Алешка быстро врубился и наш пакет поставил за спинку кровати.

И мы начали мажорное наступление на забывчивую психику учителя.

– Мы так рады вас видеть! Нам без вас так плохо! Мы по вашей химии столько двоек нахватали!

– А что вы так кричите? – спросил Евгений Иванович.

– Чтоб вам приятно было, – сказал Алешка, – что мы без вас плохо учимся.

– Не думаю, чтобы это было приятно. – Он закрыл книгу, сунул ее под подушку.

Алешка начал восстанавливать его память. Издалека. Он осторожно задал конкретный вопрос:

– Евгений Иванович, а как вас зовут?

– Кажется, Женя, – и в глазах его что-то прояснилось.

– А вы в детский сад ходили? – продолжил Алешка.

Евгений Иванович при этом вопросе сильно оживился. У него даже щеки порозовели.

– Ходил! – обрадованно вспомнил он. – Так здорово! Манная каша. Тихий час после обеда. А на Новый год я был Зайчиком. Я стишок читал, с ушками. И песенку пел. Веселую такую, праздничную. Сейчас я ее спою.

– Не надо! – поспешил я. Если он еще песенку Зайчика споет да в присутствии врача скажет про стишок с ушками, его тут же в другую клинику отправят.

Алешка, похоже, тоже что-то в этом роде сообразил и перескочил через несколько лет.

– Евгений Иванович, а я все время вспоминаю, как пошел в первый класс.

– Да! – учитель опять подскочил от восторга. – День знаний! Первое сентября! Цветы! Первый звонок. Первая учительница. Это было как будто вчера. Я даже песенку вспомнил про первый класс. Вы садитесь, ребята, я сейчас спою.

И что его все на песни тянет? Лучше бы апельсины ел.

– В другой раз, ладно, Евгений Иванович? – Мы встали и начали прощаться.

– Апельсинчиком угоститесь, – сказал нам вслед наш любимый учитель. И в голосе его мне почудилась легкая насмешка.

А Лешка понял буквально – вспомнил про наш пакет, вернулся, забрал его и сказал мне:

– В другой раз их принесем. Когда он к ним привыкнет.

Или наоборот – хорошенько отвыкнет.

В дверях мы чуть не столкнулись с как бы Мариной. Которая нетерпеливо рвалась проведать своего жениха.

Дверь за ней закрылась, но мы все равно услышали ее радостный вопль:

– Женька! Я тебе апельсинчиков принесла.

В ответ послышалось рычание.

– В себя приходит, – заметил Алешка. – Как бы.

Когда мы спустились вниз, Алешка вдруг во все горло объявил:

– Кто к Лапушкину? Он свободен! Следующий!

Никто не отозвался. Только мне вдруг показалось, что какой-то парень резко отвернулся к окну. Сначала я на это не обратил внимания, а когда увидал во дворе больницы, в тени деревьев, разноцветный фургончик, что-то мне нехорошо стало. От предчувствия. Не Миха ли заявился? Чтобы довести дело до конца. Или проверить – не вернулась ли к нашему Жене опасная память?

Я ничего не успел сказать Алешке, а он уже дергал меня за рукав и подмигивал на этот фургон. Подмигивал так, что ресницы щелкали.

Возвращаться обычным путем не было смысла – нас даже добрый старичок-вахтер уже не пропустил бы, особенно после Алешкиного объявления. И мы, не сговариваясь, бросились бежать кругом здания. Наверняка там могла быть еще какая-нибудь дверь, не для всех.

И она нашлась. Огороженная решеткой лесенка вела, видимо, в подвал. Дверь не была заперта. Она только взвизгнула, когда мы ее толкнули, будто предупреждала кого-то: посторонние идут.

«Посторонние» оказались в длинном подвальном коридоре, освещенном скудными и редкими лампами вдоль бетонных стен.

– Пошли! – и мы зашагали, гулко постукивая каблуками.

Навстречу вдруг показался дядька в синем халате, который катил перед собой длинную тележку, чем-то нагруженную.

Алешка схватил меня за руку:

– Покойника везет, Дим!

Но я уже разглядел, что там едет.

– Покойников в баках не возят!

На тележке стояли два громадных алюминиевых бака с какими-то буквами на боках.

– А может, он их… это… частями? Из хирургии…

– Глупости!

Мы поравнялись с тележкой и дядькой. Из-под крышки одного бака свисали вареные макароны. Из-под крышки другого высовывалась тощая сосиска.

– А вы что здесь делаете? – строго спросил дядька. – Это место не для посторонних.

– Мы заблудились, – сказал Алешка. – Дядю своего ищем. В хирургии.

Дядька остановил свой транспорт. Почесал затылок, достал сигареты.

– Вот так вот идите. Там лестница – сперва на первый этаж, после на второй. Запомнили? Привет дяде!

– От кого?

– Да какая разница? – Он сунул в рот сигарету, сказал как извозчик: «Но!» – и покатил свои макароны дальше.

А мы вскоре были на втором этаже, в конце коридора. Здесь был так называемый медпост. Сестра увидела нас, распахнула рот, но не успела ничего сказать – Алешка ее опередил:

– Скажите, пожалуйста, а вы делаете уколы в нос?

– Что? – изумилась сестра. – В чей нос? – Рот у нее раскрылся еще шире.

– Нашего дяди. Он сказал, что ему делают уколы не в… это… ну, вы понимаете, а прямо в нос.

Сестра рассмеялась:

– Он пошутил. Так ему и скажите.

– Вот прямо сейчас так ему и скажу, – разобиженно (на дядю, конечно) пообещал Алешка. – А мы ему еще апельсины принесли.

Эти апельсины укрепили возникшее доверие, сестра взяла какие-то таблетки, разложила их на столике с колесами и погнала его по коридору.

А мы прижали уши к знакомой двери. В которую только что вошел, оглядываясь, тот самый парень. Миха.

Вот что мы услышали.

– Привет, Женька! Узнаешь?

– На «ты» я с незнакомыми не разговариваю, – был высокомерный ответ.

– Ну, ладно. Раз уж так, апельсинчиком угости.

– Прошу вас.

Мы отскочили от двери, сели на диванчик. Алешка весь погрузился в пакет с апельсинами, а я стал изучать «Правила поведения пациентов 2-й хирургии».

Миха вышел и, очищая на ходу апельсин зубами, довольный, пошел к выходу.

Мы его запомнили. Теперь даже в темноте узнаем, даже со спины не ошибемся.

– Ну вот, – сказал Алешка. – Пошли домой, окна мыть.

Глава VII

Ключи от подвала

Окна, конечно, нам не пришлось мыть. Окна и без нас сияли. Сияли так, будто они тоже радовались солнечному дню золотой осени.

Мама на кухне пила чай.

– Что так долго? – спросила она. – Очередь в прачечной?

– Как сказать… – среагировал Алешка. – Очередь не очень большая. Всего один какой-то старшина.

– У! – понимающе кивнула мама. – Сдавал в стирку сто чехлов для тысячи орудий, да?

– Почти. Полотенца.

– Для всей Российской армии? – спросила мама с хитрой улыбкой.

– И портянки, – засмеялся Алешка. – Для всей своей роты.

– Так, – мама погасила улыбку, поставила чашку в мойку. – Дружно берем пылесос, метелку для пыли – и вперед. Это вам не портянки в чистку сдавать.

– Сначала обедаем, – предупредил Алешка.

– Не заслужили еще. Пока я обед разогрею, вы как раз все закончите.

Как ни крутились – пришлось. И управились довольно быстро. Алешка, когда захочет, его не остановить. Вот только почему? Явно неспроста.

Обедал Алешка с той же скоростью, как и убирался. Я еле поспевал за ним.

– Мам, – сказал он с набитым ртом, – мы сейчас сбегаем в одно место, ладно?

– В какое? Если в парк… – мама поморщилась.

– В больницу.

Тут мама сразу же автоматически протянула руку к аптечке, за градусником. И нахмурилась:

– Добегался?

– Да мы хотим дядю Васю навестить. Он, мам, очень одинокий. Ему никто апельсины не носит.

Маме такая забота о каком-то дяде Васе понравилась.

– В холодильнике яблоки еще есть, – сказала мама. – Он сирота, что ли, этот дядя Вася?

– Одинокий мужчина. Как Карлсон. – Алешка встал. – Мы пошли. Дим, за мной! Мам, у нас клизма есть?

– У тебя проблемы? – опять встревожилась мама.

– Это не у меня.

– У одинокого Васи Карлсона?

– Долго объяснять, – сказал Алешка. – Это у одного химика.

Лучше бы он этого не говорил. При слове «химик» в маме проснулась профессиональная солидарность.

– Отнеси ему лучше эти слабительные таблетки. – Она начала копаться в аптечке. Нашла, рассмотрела. – Они, правда, два года как просрочены, но тем лучше. Быстрее подействуют.

Алешка, ни слова не говоря, забрал таблетки, сунул их в карман.

– И клизму давай, на всякий случай.

Мама опять покопалась в аптечке и нашла розовый резиновый мячик с пимпочкой.

Дядю Васю мы застали в коридоре. Он уже поправлялся. Сидел перед телевизором и смотрел рекламу. Там показывали надувную кровать.

– Вот бы мне такую, – сказал Вася. – Пришел – надул; сдул – ушел. Красота в быту, польза в жизни. – Он вдруг вскочил: – Это еще что!

По коридору, позвякивая бутылками, катил свою верную сумку дед. Васю теперь пришел навестить. Я от него уже уставать начал.

Дед остановился, снял свою шляпу и повесил ее на ручку сумки. На нас – ноль внимания.

– Вот, – сказал он Васе. – Доставил. На твоем участке собрал.

– И куда я их дену? – спросил Вася.

– Сдашь, когда поправишься. Нельзя, Василий, оставлять участок без присмотра. Сразу халявщики набегут. Потом не отвадишь. Уж я вчера Люську Косую гонял.

– Ну вот ей и отдай, – сказал Вася. – Потом разберемся.

– А эти чего тут делают, хулиганы? – наконец-то обратил на нас внимание дед. – Я их знаю.

– Мои друзья, – сказал Вася.

– Тоже бомжуют? – Голос деда заметно потеплел.

– Ага, – пробормотал Алешка. – Бомжуем. То в школу, то домой.

– Ладно, – дед нахлобучил шляпу. – Пойду Люську искать.

– Возле «ракушки» ее посмотри. Она в это время там кормится.

Дед прихватил сумку и зазвенел по коридору. А в самом конце его ткнул в кого-то пальцем и сказал:

– А я тебя узнал. Хулиган.

Вася улыбнулся:

– Забавный старик. Добрая душа. А вы чего примчались? Опять с апельсинами?

– Дядь Вась, – зашептал Алешка, – нам надо следственный эксперимент провести. С клизмой.

– Не надо мне клизмы! – Вася вскочил, замахал руками.

– Понарошку, – успокоил его Алешка. – Как бы, – вспомнил он вспомогательное словечко. – И достал из кармана клизму. – Вот такой у них был шприц?

Вася глянул:

– Похоже.

– Давайте так играть, – предложил Алешка. – Я – это Женя, вы – это Миха в халате, а Димка – это вы. Согласны?

Вася ошалело кивнул и признался:

– Кто да кто? Я не запомнил.

Алешка повторил. И спросил:

– Ваш сосед сейчас в палате?

– Нет, он на процедурах.

– Вот и хорошо. Я лягу на его кровать, будто я Женя. Вы возьмете клизму и постараетесь повторить все движения Михи. Как он укол делал в Женин нос. А Димка с вашей кровати будет наблюдать.

– На это согласен, – кивнул Вася. – А то я уж думал… Пошли, пока Артемича нет.

Только тут до меня дошло, что затеял Алешка. Мог бы и раньше объяснить.

…Следственный эксперимент прошел блестяще. Вот что я увидел в этом спектакле, который давали маленький Алешка и большой Вася.

Алешка лежит. Входит Вася. Алешка пытается приподняться. Вася запускает руку в карман пижамы, достает розовый мячик клизмы и подносит ее пимпочку к Алешкиному носу. И будто несколько раз сжимает клизму в кулаке. Полное впечатление, будто брызжет из нее что-то Алешке в нос…

Но тут дверь распахивается, и на пороге появляется сердитая медсестра.

– Это что такое? – грозно спрашивает она.

– Машенька, – испуганно пытается объяснить происходящее Вася. – Мы это… репертируем. – Он не успевает спрятать клизму в карман.

– Ах, вот как! Репетиция? Генеральная? Ребята – на выход! Больной Павлов – в процедурную!

– Зачем? – еще больше пугается Вася.

– Репетиция была? Была. Теперь спектакль будет. Марш!

Когда я рассказал Алешке о своих впечатлениях, он нисколько не удивился:

– Я так и думал, Дим. Никакого укола не было. У них, Дим, есть какой-то жуткий препарат. Понюхает его человек – и все! Теряет свою волю. И что ему скажут, то он и делает. Понял?

– Фантастика! – сказал я. Но согласился. – Я думаю, у них какой-то газ, вроде наркоза. Но не очень сильный. Человек становится вялым и сонным.

– Кто из нас прав, – сказал Алешка, – мы сегодня ночью узнаем.

– Чего?

– Сегодня ночью проберемся в школу и сделаем в подвале обыск. – И сразу же, чтобы подавить мое сопротивление, спросил ехидно:– Уже испугался? Старший брат…

Пробраться ночью в школу – это он плоховато придумал. Школа заперта, охранник спит рядом с входной дверью, на окнах первого этажа – непреодолимые решетки.

– Я все придумал, Дим! – стал хвалиться Алешка. – Это элементарно, Ватсон. Вспомни прошлое.

Я стал вспоминать.

– Ты только не углубляйся. В глубину веков.

Я много что вспомнил. Все наши добрые дела. Два или три. Алешка, видя, как я мучаюсь, великодушно подсказал:

– Позавчера, Дим, к папе наш участковый приходил. Вспомнил? А что он в прихожей, в углу, поставил?

– А! Дубинку резиновую.

– Точно. Только он, когда уходил, ее забыл.

– Почему? – не понял я.

– Потому что я ее в шкаф переставил. Чтоб под ногами не путалась.

– И что?

– А то, что она до сих пор там стоит.

Я никак не мог понять, как это в родную школу можно проникнуть ночью с помощью резиновой палки участкового? Которая к тому же стоит в стенном шкафу.

Оказалось – можно!

– Слушай, Дим! И запоминай, чтобы ничего не перепутать. Мы подходим к школе. Ты прячешься за углом. Я звоню в дверь. Охранник отпирает ее, высовывается. Я ему корчу такую поганую рожу, что он бросается ко мне. Я бегу вокруг школы. Ты в этот момент бежишь в школу и прячешься в раздевалке.

– А ты где прячешься?

– Я прячусь за гаражами. Охранник ругается и возвращается в школу. Запирает изнутри дверь и садится спать в кресло.

– Все?

– Нет, самое главное начинается. Как он заснет, ты подкрадываешься сзади и – бах! – дубинкой по башке.

– Не пойдет, – я отказался категорически. – Никого я бахать по башке дубинкой не буду.

– Дим! – Алешка азартно прижал руки к груди. – Дим! Его можно! Он знаешь какой вредный. Он вас-то, старших, не трогает. Он вас боится. А нас не боится. Он нам все время на входе подзатыльники дает. А иногда пинки. Ахни его как следует!

Ну… Это другое дело. Но все равно как-то мне это не нравится.

– А дальше все просто! – мечтал Алешка. – Отпираешь дверь, впускаешь меня. Снимаем ключи и идем в подвал. Делаем обыск, собираем доказательства. Годится?

Я замялся. Как-то все-таки не очень ловко бить спящего, пусть и плохого, человека по башке дубинкой. И тогда я предложил:

– Может, попроще сделаем, Лех? Возьмем термос с чаем…

– Термос? – Глаза у него стали от удивления больше блюдец. – Нет, Дим, дубинкой лучше, чем термосом. Да и жалко термос.

– Ты не так понял. Возьмем термос, бутерброды, булочки и спрячемся вечером в спортзале. А ночью потихоньку снимем ключи и проберемся в подвал.

Алешка поморщился.

– А по башке ему? – Уж как заманчиво. – Ну, ладно, в другой раз. Я согласен. – Он на секунду запнулся: – А что родителям скажем?

– Как всегда. Сережкин поможет.

Вечером в нашей квартире раздался запланированный звонок. На пороге стоял вежливый, солидный, краснощекий Сережкин.

– Здравствуйте, добрый вечер, можно к вам на минуточку?

– Привет, – сказала мама. – Выздоровел?

– Спасибо. Мое временное недомогание осталось в прошлом.

– Ну, заходи. Чай будешь?

– Спасибо. Я как раз зашел к вам со встречным предложением. Дело в том, что у моей мамы сегодня день рождения…

– Передай ей наши поздравления.

– Спасибо, она будет очень рада. – И Сережкин в тех же изысканных выражениях обрисовал ситуацию.

Мама пригласила, по случаю хорошей погоды, всех своих родных и близких на дачу – отпраздновать свой юбилей. А бедного Ванечку не взяли из-за опасения простуды.

– Но мама купила мне торт. И вы понимаете, если я его скушаю один, то у меня вместо горла заболит живот.

– И поэтому ты приглашаешь к себе друзей? – уточнила мама. – Я не возражаю.

– Мы – тоже, – сказал Алешка. – Дай нам только, на всякий случай, термос с чаем и какие-нибудь бутерброды. Вдруг мы засидимся.

– Ну, термос вам ни к чему… – начала было мама. – Нагреете чай на плите…

Тут нас выручил сообразительный Полковник-3:

– Извините, но моя мама в целях безопасности не позволяет мне пользоваться газовой плитой в отсутствие взрослых.

– Ну, раз так… – Мама пожала плечами и пошла на кухню.

– А дальше? – шепотом спросил Сережкин.

– Как получится, – беспечно отмахнулся Алешка. – А торт у тебя в самом деле есть?

– Увы! – Ваня широко развел руки.

– Ладно, – Алешка был великодушен. – Мы с тобой бутербродами поделимся.

– Вы лучше меня с собой возьмите.

– Нельзя, – сказал я. – Ты нас будешь здесь страховать. А если мы к утру не вернемся, позвонишь в милицию.

После этих слов в Ваниных глазах мелькнула искорка радости. Я думаю, из-за того, что мы не берем его с собой.

В школу мы проникли без труда. Школа готовилась к празднику. Шли репетиции, украшались внутренние помещения, велся мелкий ремонт и крупная уборка.

Когда мы входили, я кинул взгляд на нашего бравого охранника. И внутренне согласился с Алешкой. Трахнуть по башке дубинкой такую тупую злую морду – одно сплошное удовольствие. Я даже немного пожалел, что был принят мой вариант операции.

Мы пошлялись с Алешкой по школе, кому-то немного помогли, кому-то здорово помешали и постепенно стали смещаться в сторону спортзала. Там как раз занимались уборкой семиклассники. Дружно и весело. После их уборки в зале не помешал бы капитальный ремонт.

Но вот они угомонились, уложили баскетбольные мячи в ящик, закрыли форточки и ушли. И вслед за ними вся школа стала постепенно затихать. Все реже слышались голоса, все тише топот, все меньше хлопали двери.

Все – тишина! Только слышно, как в вестибюле звенит ключами охранник. Мы зашли в спортзал и улеглись в уголке на маты, которые надежно были закрыты от глаз посторонних за гимнастическим конем и составленными барьерами для прыжков.

– Как думаешь, Лех, – спросил я, – Сережкин не подведет?

– Нет, – ответил Алешка уверенно. – Он очень вежливый и обязательный. Все сделает.

А сделать Сережкин должен был довольно простую, но опасную вещь. Позвонить около двенадцати часов нам домой и вежливо объяснить, что мы очень здорово проводим время, едим торт, пьем чай из термоса и гоняем приставку.

– А можно, скажет он жалобно, Дима и Алеша у меня переночуют? А то я что-то после ангины, которую очень тяжело перенес, боюсь оставаться дома один. Особенно ночью.

А наша мама ответит:

– Конечно, Ванечка! Только передай им, чтобы в семь утра они были дома.

В спортзале, как и во всей школе, было тихо. Только внутри кожаного, заплатанного коня скреблась мышка – наверное, ладила себе гнездышко. Хорошее место, однако, выбрала. Спокойное такое. Этому бедному коню на каждом уроке достается.

На улице зажглись фонари, на стену легли тени деревьев – они шевелились, будто о чем-то перешептывались.

И среди этой тишины послышался сначала тихий говор, затем чьи-то шаги. Они становились все громче. Потому что приближались к нам. Мы затаились. Даже мышка внутри коня затихла, притаилась.

Дверь в спортзал распахнулась. Вспыхнул свет. Вошел Саша Волчков. Подошел к коню, присел на корточки, достал что-то из кармана и это «что-то» сунул коню в брюхо.

Погасил свет, вышел, крикнул:

– Костя! Я пошел!

– Иду! – послышалось в ответ.

Шаги Волчкова затихли, а шаги охранника Кости приблизились, замерли у двери.

Послышался щелчок – и шаги снова зазвучали, постепенно удаляясь. Пока совсем не затихли.

– Не слабо! – шепнул Алешка.

Я подбежал к двери, подергал. Точно – нас заперли на ключ!..

Глава VIII

В плену событий

Моя первая (признаюсь, паническая) мысль: как выбраться?

Алешкина мысль – что там, в этом старом добром коне?

Я поэтому продолжал дергать дверь, а Лешка уже ковырялся в дырявом брюхе коня.

– Дим, да брось ты ее! – это он про запертую дверь. – Иди сюда! Я что-то нашел!

В брюхе коня была дырка, прикрытая немного отставшей заплаткой. Алешка вытащил оттуда какой-то крохотный пузырек. Я бы даже сказал – небольшую пробирку, заткнутую обрезанным ластиком. В пробирке плескалась прозрачная жидкость.

– Как думаешь, – спросил Алешка, – это что?

– Откуда я знаю! – Я взял у него флакончик, рассмотрел.

Жидкость как жидкость. Будто обыкновенная вода. И, кстати, капелька ее стекала по внешней поверхности флакончика – самодельная пробка была недостаточно плотной.

Вдруг из брюха коня что-то легко и мягко шлепнулось на пол. Это была мышка. Она лежала на спинке, зажмурив глазки и подергивая лапками и хвостиком. Алешка поднял ее, положил на ладонь, рассмотрел и заявил, как доктор Айболит:

– Она спит, Дим. – В этом Алешке можно верить безусловно, он даже в мышках разбирается. – В этой пробирке – снотворное. Смотри – даже у коня сонный вид.

Ну, у этого коня уже лет пять такой вид. А насчет снотворного, похоже, Алешка прав – мы оба вдруг одновременно зевнули.

Я потуже заткнул пробочку и сунул пробирку в карман.

– Завтра маме покажем, она разберется.

Упоминание о маме вернуло нас к действительности. Что делать?

– Давай, Дим, поужинаем, – деловито предложил Алешка. – А потом что-нибудь придумаем.

Я поразился его хладнокровию. Впрочем, это понятно – не ему ведь, в конце концов, отвечать, а старшему брату.

Мы вернулись в свой уголок на маты, открыли термос и налегли на бутерброды.

– Что-то шевелится, – вдруг сказал Алешка.

– Где? – испугался я.

– В кармане. – Он запустил руку в карман и вытащил из него… мышку. Оказывается, когда я сунул в карман пробирку, Лешка тоже машинально сунул в свой карман и свою добычу. – Выспалась.

Он опустил мышку на мат.

– Пошла вон! – крикнул на нее я.

Мышка послушно юркнула и исчезла.

– Это не простое снотворное, – глубокомысленно изрек Алешка. – Видишь, она не только уснула, но и выполнила твою команду.

Мне стало смешно, несмотря на наше грустное положение.

– Ничего страшного, Дим, – успокоил меня Алешка. – Утром выйдем – и все. Главное, чтобы нас Ванька не подвел.

Ванька нас не подвел. Об этом мы узнали утром.

Алешка засунул пару бутербродов обратно в пакет:

– На утро, Дим. А то мы за ночь проголодаемся.

Мы пошлялись без всякого результата по залу – никаких других дверей тут не было, да мы об этом и так знали, просто скучно было.

– Постучим в баскет? – предложил Алешка, доставая мяч.

– Охранник прибежит.

– Жалко, мы дубинку не взяли. А то бы – его по башке, а сами за дверь.

Как все просто у него! По башке, за дверь…

Мы разыскали какие-то коврики, перетащили их на маты, легли и укрылись.

Алешка стал развивать свою новую версию. Он так здорово ее развивал, что я проснулся уже утром. И то только потому, что за окном вдруг взвыла милицейская сирена.

Да, Ванечка нас не подвел!

Ровно в семь утра в дежурной части нашего отделения милиции раздался тревожный звонок, и взволнованный мальчишеский голос сделал сообщение:

– Здравствуйте! Двое школьников блокированы в спортзале нашей школы! Есть основания полагать, что они похищены и удерживаются там насильно. Выполните свой профессиональный долг. Пожалуйста! Благодарю за внимание!

К этому сообщению в нашем отделении милиции отнеслись серьезно. В школу был направлен наряд с приказом: разобраться на месте и принять надлежащие меры.

У школы с визгом шин и воем сирены остановился «уазик». Из него вылетели вооруженные бойцы в камуфляже и в страшных черных масках. Они смели со своего пути подвернувшегося им охранника и ринулись на второй этаж – в спортзал. Вышибли дверь и ворвались внутрь.

А мы, как сонные дураки, сидели на матах и смотрели на них во все глаза.

– Живы? – спросил нас командир.

– И здоровы, – ответил Алешка.

– Рассказывайте! – Он присел перед нами на корточки. Сквозь шерстяную шапочку сверкали его глаза.

А бойцы тем временем, рассыпавшись по залу, решительно обыскивали каждый его уголок. Даже в ящик для мячей сунулись.

Я на правах старшего «рассказал».

– Мы задержались в зале. У Алешки двойка по подтягиванию – хотели после уроков потренироваться. А нас кто-то запер.

– А что же вы молчали? Позвали бы на помощь!

– Постеснялись, – грустно сказал Алешка. – Чего людей беспокоить?

– А кто в милицию звонил? Не знаете?

– Откуда? – Я развел руками. – Мы проспали всю ночь.

– Вы нас разбудили, – проговорил Алешка.

– Ну, извини, – усмехнулся командир и снял маску. И сказал своим бойцам: – Отбой, братва. Ложная тревога.

А бойцы это уже и без него поняли. Они сложили в уголок автоматы и бросали по очереди мяч в корзину. Надо сказать – мастерски. Один из них даже не глядя, стоя спиной к корзине, через весь зал точно мячом в нее попадал.

– Отставить игры! – скомандовал командир. – По машинам!

Воспользовавшись всей этой суматохой, мы выбрались из школы и дунули домой.

– Сейчас будет! – сказал Алешка, когда я позвонил в дверь нашей квартиры.

Но ничего не было.

Мама уже стояла в прихожей с накрашенными глазами – на работу собралась, а папа вообще уже на работе находился.

– А… Это вы, – сказала мама, – а я уже волноваться стала. Как бы вам в школу не опоздать.

«А мы уже там были!» – чуть не вырвалось у меня.

– Быстренько завтракать – и в школу. Как повеселились?

– Здорово! – сказал Алешка. – Только без толку. Ты скоро придешь?

– Вечером. А что?

Алешка достал из моего кармана флакончик и протянул маме:

– Не знаешь, что это?

Мама приоткрыла пробочку, осторожно нюхнула:

– Похоже на снотворное. Для особо нервных. Летучая жидкость. При соприкосновении с воздухом превращается в газ. Где взяли?

– В подъезде нашли, – объяснил Алешка. – Какой-то дядька уронил. Мы его догнать хотели, а он сел и уехал.

– Объявление напишите, – посоветовала мама. – Все, я побежала. Не забудьте – вас ждет школа.

– А мы уже там были, – все-таки вырвалось у меня.

– Я знаю, – мама шагнула за дверь, – вчера.

– И сегодня, – хихикнул Алешка, когда за мамой захлопнулась дверь.

Мы сразу же позвонили Ване, поблагодарить за помощь.

– Не стоит благодарности, – сказал он, – я просто выполнил свой долг. Вы кого-нибудь поймали?

– Нет еще, – произнес Алешка. – Как поймаем, обязательно тебе покажем.

– Заранее признателен, – ответил вежливый Полковник-3.

Алешка положил трубку и сказал:

– Ладно, Дим, в лабораторию мы не попали. Но кое-что все-таки узнали. – Он улыбнулся. – И выспались здорово.

В школу мы явились как ни в чем не бывало. Но директор Семен Михалыч почему-то сразу пригласил нас в свой кабинет.

– Милиция сегодня приезжала, – задумчиво сказал он. И начал пытливо нас разглядывать. Будто ждал, что мы сейчас заломим руки и слезливо признаемся во всем. Сами не зная в чем.

Но не дождался. На наших лицах ничего, кроме безмерного недоумения, не нарисовалось.

– Старший наряда, – продолжил директор, – сообщил мне, что его бойцы освободили двух наших учащихся. Один их них примерно десяти лет, другой примерно шестнадцати. Кто бы это мог быть, не знаете?

– В нашей школе, Семен Михалыч, – уверенно сказал я, – таких нет. Это, наверное, из сто второй.

– Да, – охотно подтвердил мои слова Алешка. – Из сто второй.

– И что им понадобилось в нашем спортзале? – скептически спросил директор.

– Наверное, – предположил Алешка, – они приходили через нашего коня попрыгать. У них своего нет.

– Да, – Семен Михалыч задумчиво почесал переносицу и снова насадил на нее очки. – Да, это верно, коня у них нет. А в нашей школе зато козлят полно. Попрошу вашего отца зайти ко мне на беседу.

– Конечно, – пообещал я. – Мы обязательно передадим ему ваше приглашение. В письменной форме.

– Или в устной – когда он вернется, – добавил Алешка. – Он в командировке.

– Далеко? – спросил Семен Михалыч.

– Сравнительно нет. Сравнительно близко. В Австралии, возле Антарктиды.

Семен Михалыч только вздохнул. И отпустил нас с миром. Хорошо еще, не спросил – что там, в этой Австралии, делает наш папа? И что бы мы ответили? Что он там кенгуру ловит? Наручниками.

После уроков, когда мы шли домой, Алешка сказал:

– Дим, ты должен вернуться в эту секцию. Ну, эту, где добивают ударами.

– Не собираюсь я никого добивать.

– Придется, Дим. Я догадался, что в нашей школе назревает ужасно опасное преступление.

– Коня украдут?

– Золотого теленка.

Я только усмехнулся. Что там, в нашей школе, украдешь? Если только компьютеры. Но это не так просто, компьютерный класс имени олигарха на сигнализации.

Алешка почувствовал мои сомнения и изменил тактику.

– А и ладно! – Он махнул рукой. – Нам что, больше всех надо? Пусть крадут, да, Дим? Пусть Никишова посадят…

– А при чем здесь Никишов? – Я даже остановился.

– Группа захвата, – туманно пояснил Алешка.

– Ты не простудился? Сегодня ночью? У тебя жар, ребенок!

– Хочешь фокус? – оригинально ответил Алешка. – Я тебе покажу. В девятнадцать ноль-ноль. По московскому времени. На школьной сцене. Только приходи пораньше.

Я хотел было потрогать его лоб, но Алешка говорил так серьезно, что я сразу ему поверил.

Подготовка к празднику завершалась. Главная часть его программы – это веселые сценки, которые разыгрывал каждый класс. На любую тему. Но предпочтительнее – о жгучих проблемах взаимоотношений между педагогами и учащимися. Таким образом, мы без всяких обид и опасений, в художественной форме, высказывали взаимные претензии. Иногда это бывало очень весело, иногда довольно неприятно, но всегда полезно. И чтобы для всей школы выступление каждого коллектива было сюрпризом, репетиции в зале проводились по очереди. Чтобы никто ничего заранее не подглядел.

Сегодня в девятнадцать ноль-ноль по московскому времени репетировала группа бойцов под руководством химика Волчкова. О том, что они готовят к празднику, ходили по школе заманчивые слухи, но толком никто ничего не знал. И главным образом поэтому я принял Алешкино предложение.

За полчаса до девятнадцати мы скрытно проникли в актовый зал. И спрятались в боковушке, справа от сцены, где находилась всякая аппаратура: динамики, выключатели, швабры и ведра.

Я предусмотрительно засунул в дверную ручку табуреткину ножку – будто дверь в боковушке заперта.

Мы уселись на перевернутые ведра и стали ждать. Алешка загадочно молчал. Словно приготовил мне заманчивый сюрприз. На его мордахе застыло выражение фокусника, который вот сию секунду из маленького спичечного коробка достанет настоящего слона в натуральную величину. Немного поменьше океана.

Наконец в зале послышался шум – смех, разговоры, топот ног. Актеры собрались на генеральную репетицию и ждали своего великого режиссера. Режиссер не опоздал. Он дал последние указания, наметил узловые точки сценки. Определил сверхзадачу:

– Главное – все должно быть естественно. Жестко, круто, азартно. Иначе зритель нам не поверит. Начали!

Сценка, как мы догадались по приготовлениям, представляла собой ограбление банка на Диком Западе. С остроумным акцентом на особенности нашей школьной жизни.

– Все по местам! Кассир – здесь! Один охранник – у входа. Другой – в зале, напротив кассы. Ты, ты и ты – клиенты банка. Начали!

Я осторожно вытянул ножку табуретки, чуть приоткрыл дверь. Мы приникли к узкой щелке, через которую тем не менее хорошо была видна вся сцена. Вон кассир, охранники – один из них клюет носом. Бродят от стула к стулу клиенты. Мирная картина.

И вдруг как бы распахивается дверь. В помещение «банка» врываются люди в масках. Возглавляет их (я и в маске его узнал) вчера еще добродушный и ленивый Никишов. Сейчас он – собран, нацелен, жесток.

Сделано было красиво. Секунда – и оба охранника на полу, без движения, получают последние «добивающие» удары. Клиенты сбиты в кучку, их держат под прицелом. Кассир лихорадочно выкладывает «пачки денег» – двое бандитов укладывают их в чемодан.

– Все! Уходим! – командует хорошо знакомый Никишов совершенно незнакомым голосом.

Один из нападавших ставит перед кассиром будильник:

– Двинешься – взорвется!

Бандиты скрываются за левой кулисой. Появляются вновь – уже без масок, с довольными улыбками.

– Молодцы! – хвалит их режиссер. И делает замечание: – С охраной работать круче! Никишов, не бегать, ты должен демонстрировать уверенность и угрозу. Все взгляды будут прикованы к тебе. Будильник вот так вот не брякать – поставить очень осторожно, будто вы сами его боитесь. Ясно? Пройдем сцену с будильником еще раз.

Я тихонько притянул дверь и снова заблокировал ее табуреткой. Повернулся к Алешке.

– Здорово у них получается, – похвалил артистов. – Ты что?

Алешка смотрел на меня с какой-то странной усмешкой. Примерно так смотрела когда-то на него мама, когда он пытался доказать, что если бы земля была круглая, то в детский сад он шел бы в горку, а из детского сада – наоборот. Это была какая-то смесь усмешки с восхищением.

– Ты что? – еще раз спросил я. И добавил уже не очень уверенно: – Репетиция…

– Тренировка, – сказал Алешка спокойно. – Тебе еще доказательство нужно? Вот оно. И он протянул мне листок бумаги.

Мы дождались, когда актеры ушли из зала, выбрались из боковушки и сели в первом ряду.

Я стал рассматривать листок – за кулисами для этого было темновато.

Это была какая-то схема. Прямоугольнички, кружочки, надписи. Вверху большими буквами «ОП» – опорный пункт, что ли? Внизу более разборчиво: «Школьная, 12». Слева загадочно – «Вх». И еще пометки – «Ох-1», «Ох-2», «Кс».

– Ну и что?

– Дим, а ты на сцену посмотри. Только внимательно.

Я послушно и внимательно посмотрел на сцену. Там ничего особенного, требующего внимания, не обнаружилось: старый стол из учительской и несколько стульев.

– Молодец, Дим! Я догадывался, что ты сообразительный. Иногда.

Что – иногда? Иногда догадывался? Или иногда сообразительный?

– Видишь, как совпадает?

– Что с кем? – тупо спросил я.

Алешка взял у меня листок:

– Схема и сцена! Я в тебе ошибся!

А ведь он прав. Прямоугольнички на бумаге расположились точно так же, как столик и стулья на сцене.

– Ну… Это, Лех, как бы чертеж, схема будущих декораций… Эскиз…

– Это, Дим, схема будущего разбойного нападения. Эскиз преступления. – И Алешка, сложив листок, сунул его в карман.

– Откуда ты его взял? – спросил я.

– Оттуда. Из осиного гнезда в подвале. Я, Дим, сейф вскрыл.

Вот это да!

– Чем? Автогеном? Зубилом?

– Нежными детскими пальчиками, – Алешка рассмеялся. А потом рассказал.

Он, оказывается, после этого пузырька в конском брюхе еще пуще замечтал забраться в лабораторию. Заходил туда время от времени вполне легально. Что-то спросит, что-то потрогает. И все больше его привлекал этот железный сейфик. И стал Алешка подкатываться с этим вопросом к директору. Осторожно так, занудливо. Семен Михалыч наконец не выдержал и заорал:

– Не нужен ему никакой ключ! У этого сейфа дна нет! А дверца не отпирается! Потому что ключ сто лет назад потерялся!

Ну, остальное ясно. В удобный момент Алешка одной рукой немного наклонил этот ящик, а другую руку запустил под него и выхватил впопыхах то, что подвернулось. Это и была схема.

– А там, Дим, много чего есть. Всякие банки-склянки, коробочки какие-то. Ну, ничего – выберу удобный момент и все оттуда потаскаю.

Глава IX

Бегемот с копытами

Сегодня хороший день – воскресенье. Я люблю выходные, когда вся семья дома. Как-то спокойнее за всех. Особенно за папу с его опасной работой. Да и за маму я волнуюсь, когда она выходит из дома. С ней всегда на улице что-нибудь случается. Чаще всего в магазине или на рынке. Почему-то продавцы ее всегда обманывают, наверное, у нее вид такой… простодушный и доверчивый. И главное – она после этого всегда очень расстраивается.

– Представляешь, – говорит она папе с недоумением, – она даже не смутилась. Ей не было стыдно!

Маму всегда огорчает не то, что ее пытались обмануть, а то, что обманщику при этом не было стыдно.

– Вон даже наш Алешка, когда врет, его всегда совесть мучает.

– Не всегда, – туманно пояснил Алешка. – Когда за правду вру, не мучает.

Папа хмыкнул. Но ничего не сказал.

Мы все вместе завтракали по случаю воскресенья не в рабочей обстановке, на кухне, а в большой комнате. Мама очень любит такие воскресные завтраки всем дружным коллективом. Она даже достает для нас не бумажные, как обычно, салфетки, а тряпочные, с цветочками. Чтоб было как в праздник – на Новый год или день рождения. И все сидят за столом, как на приеме во дворце – вежливо и аккуратно. Только Лешка, конечно, не изменил своей привычке. У него с раннего детства почему-то под чашкой чая всегда образовывалась лужица. И Алешка обычно разводит ее пальцем по клеенке, чтобы получился какой-нибудь рисунок. Мама уже с этим перестала бороться. А теперь даже подключалась.

– Это что? – спросила она с интересом и в этот раз.

Лешка на секунду задумался, повнимательнее пригляделся к «рисунку».

– Это домашнее животное бегемот.

– Домашних бегемотов не бывает, – возразила мама. – А это у него что?

– Копыта.

– И копыт у бегемотов не бывает.

– У твоих не бывает, – резонно возразил Алешка, – а у моих есть.

Тут зазвонил телефон, и мама увлеклась разговором с Любашей, Лешкиной учительницей. Мы изо всех сил прислушивались – чем это ему грозит? Но обошлось: мама вернулась в комнату с улыбкой. И как-то особенно взглянула на Алешку.

– Что еще? – спросил папа.

– Ничего особенного, – ответила мама. – С физкультурой у него не очень, плохо через козла прыгает. И десять раз подтянуться не может.

– А чего ты улыбаешься?

– Он загадку по-своему отгадал.

– Какую?

– Очень простую. Любаша им загадала: «То январем глянет, то мартом улыбнется» – что это такое?

– А! – сказал папа. – Я догадался! Это февраль!

– Молодец! – похвалила его мама. – Но мне Алешкина отгадка больше по душе. Он сказал, что это… его мама!

Папа хмыкнул. Но ничего не сказал. Подумал. А потом осторожно намекнул:

– Вообще-то, в его словах истина есть. Я бы добавил еще, можно? – Мама настороженно кивнула. – «То январем глянет, то майским громом грянет».

– Спасибо, – сказала мама.

А Лешка тут же пустил трамвай семейной беседы по другим рельсам.

– Пап, – спросил он сердито, – ты долго еще будешь с преступностью бороться?

Такого вопроса папа не ожидал:

– Ну… до пенсии, наверное. Если раньше не выгонят.

– Ты у нас пессимист, да?

– Реалист. – И тут он нас буквально огорошил. – Я думаю, преступность вообще неискоренима. Всегда будут люди, которые предпочтут украсть или отнять, чем честным трудом заработать.

– А что же делать? – растерялся Алешка.

– Воспитывать людей! – решительно сказала мама. – Вот наш Алешка, например, никогда без спроса чужое не возьмет.

Мама явно намекала, что это она так хорошо его воспитала, а папа возразил:

– Еще как возьмет. Он все время что-нибудь с моего стола таскает.

– Но ты же мне не чужой! – возмутился Алешка. – И я же таскаю не навсегда, а на время.

Тут Алешка вдруг задумался. Его мысль посетила. Его часто какая-нибудь мысль посещает. Он стал еще круче размазывать лужицу на клеенке. А потом сказал:

– Интересно у вас получается. А разве вот так не бывает: взял я у совсем чужого человека его вещь, без спроса и навсегда, а меня за это похвалят? Не бывает?

– Ты что говоришь-то? – изумилась мама. Ее воспитанник явно надежд не оправдывал. – Конечно, не бывает.

Алешка усмехнулся. Хитренько так, с подначкой:

– Ну вот ходит, например, какой-нибудь бандит, грозит всем дубинкой и отбирает у людей деньги, так? А я возьму у него эту дубинку без спроса и насовсем и ахну его по башке…

– А почему насовсем? – спросила мама с недоумением.

– А потому что она ему больше не понадобится.

– Голова? – уточнила мама.

– Дубинка. Ну и голова тоже.

Папа с мамой переглянулись – видно, не знали, что ему возражать.

А я их слушал и думал. Вот сидят за столом нормальные люди и рассуждают – что хорошо, а что плохо. А в это время другие люди, не совсем нормальные, не рассуждают. Берут без спроса и навсегда у тех, кто слабее, все, что им понравится. Берут силой, обманом и хитростью…

Прав Алешка. Ахнуть бы их всех по башке дубинкой. Чтобы ни башка, ни дубинка им больше не понадобились!

– Пап, ты бы все-таки толком рассказал своим детям, – опять пристал Алешка, – как же с преступностью бороться. Им же интересно.

– Тебе все интересно, – сказала мама. – Кроме учебы.

– Мы отвлекаемся, – строго напомнил Алешка.

Папа вздохнул:

– Ну что тебе сказать? Преступления нужно не только раскрывать, их нужно предупреждать. Принимать заранее оперативные меры.

– Ну, это понятно, – важно кивнул Алешка. – Человек еще ничего не натворил, а его уже за решетку.

Мама возмутилась:

– Ты что говоришь, Алексей. Так можно всех пересажать.

– Где-то он прав, – улыбнувшись, сказал папа. – Но не очень. Надо вовремя узнавать о том, что готовится преступление, и пресекать эту подготовку. Помешать совершить преступление.

– Не понял, – признался Алешка. – Они, эти жулики, вам по телефону, что ли, сообщают, что грабить идут?

– Вот пристал, – мама стала заступаться за папу.

– Бывает, что и по телефону, – папа с трудом сдержал улыбку. – А вообще это очень сложная работа. «Агентурная» называется. Мы во всякой преступной группе стараемся отыскать, так сказать, слабое звено. Человека, который может нам помочь. Мы с ним работаем, убеждаем и привлекаем на свою сторону. И когда возникает угрожающая ситуация, он нам сообщает об этом.

– Толково, – одобрил Алешка. – А если такого «слабого звена» нет?

– Тогда мы засылаем в банду своего сотрудника.

– Вроде Штирлица?

– Примерно. – Тут папа спохватился: – А что это ты интересуешься? Проблемы есть?

– Это не у меня, – махнул рукой Алешка.

– А у меня зато великолепная идея! – вдруг весело сказала мама. – Я уберу со стола и помою посуду…

Идея действительно хороша.

– …А вы, – продолжила мама, – сходите в Сбербанк и оплатите свет и газ. Здорово придумала?

Мама ждала одобрения. Дождалась только от папы. Потому что его не послали ни в Сбербанк, ни посуду мыть.

– А можно и не вдвоем, – завел песенку предатель Алешка. – Что там вдвоем делать? В очереди стоять?

Ну, не такой уж я простодушный.

– Мам, он прав, – «поддержал» я Алешку. – Пусть один сходит.

Папа хмыкнул и уткнулся в газету. Но Лешку голыми руками не возьмешь, он быстро сориентировался:

– Дима тоже прав, я могу и один сходить, а он зато мамочке поможет – посуду вымоет, он это дело любит.

– Все! – произнесла мама январским голосом с мартовской улыбкой. – Как я сказала, так и будет. Марш в Сбербанк, оба. Будьте так добры!

Сбербанк находится в нашем доме на первом этаже. Но мы пошли туда кружным путем – выйдя из нашего подъезда, завернули за дом и направились проведать дядю Васю. Ну и узнать от него еще какие-нибудь факты.

Фактов мы никаких не получили, но просидели у него довольно долго.

На обратной дороге Алешка поделился со мной своими оперативными планами. Он сказал:

– Папа прав – агентура в борьбе с преступностью необходима. Я решил в эту химическую лабораторию и в эту драчливую секцию заслать своего очень надежного человека. Отважного, сообразительного, умного…

– Я готов.

Алешка даже споткнулся от неожиданности. Он, оказывается, совсем не меня имел в виду.

– Ну… Дим, – начал он тактично вилять. – Ты понимаешь, ты слишком доверчивый. И простодушный, весь в нашу маму. Ты даже, Дим, врешь как-то нерешительно.

– А ты? Решительно врешь?

Алешка не ответил. Он только склонил голову, будто признавал: «Да, я вру решительно. Но что поделаешь, если это надо для счастья человечества? Я вру во имя правды!»

– И кто же у тебя такой человек? – с обидой спросил я. – Решительный, отважный и шибко умный? Сережкин, что ли?

– Да есть один на примете. Вполне годится.

– Это кто же?

– Алексей Оболенский.

– Да ну!

– А что? Врать и притворяться умею…

– Ну да!

– Сообразительный, умный…

– Ну-ну!

– Чего ты все нукаешь? Пошли скорей – Сбербанк на обед закроется.

В Сбербанк мы, в самом деле, опоздали. Он и правда закрылся на обед.

– Ладно, Дим, – махнул рукой решительный и сообразительный. – Завтра сходим, не обеднеют они без наших денежек.

– А мама?

– Врать не будем. Спросит – скажем. Не спросит – промолчим. Как Чук и Гек.

Мама не спросила, потому что Алешка с порога завопил:

– Мам! Мы убегаем! В школу! На подтягивание козла десять раз!

Алешка реализовал свои планы. Он внедрился в лабораторию и с азартом стал заниматься изготовлением петард и ракет. Мне даже показалось, что он забыл о том, зачем он вообще в эту химию влез. Но я в нем ошибался, как выяснилось позже.

А химией он увлекся здорово, даже стал «домашнее задание» делать – не иначе что-то еще задумал. Но, как я ни бился, секрета он мне не открыл. А объяснил так:

– Тут все очень сложно, Дим. Мы хотим такую ракету сделать, чтобы она взлетела и распустилась в небе буквами. Понял? Таким лозунгом.

Он или нарочно объяснял так, чтобы я ничего не понял, или я в самом деле такой… простодушный. Но кое-что до меня все-таки дошло. Волчков придумал закладывать в ракету что-то вроде кассетки – такая горючая веревочка в комочке и с узелочками. Каждый узелочек – это буква. И вот там, в небе над Москвой, этот комочек распрямляется и каждый узелочек вспыхивает буквой, а буквы складываются в слова.

Странно только, что такую ответственную работу поручили Алешке, да еще дали ее на дом…

Глава X

В гости к бабушке

Школьный праздник прошел как обычно – весело и непринужденно. Приглашенные родители – не только, конечно, гордость школы, но и нормальные люди, – были растроганы. Иные даже прослезились. Все наши сценки, в которых обыгрывались прозвища учителей, имели оглушительный успех. А сценки, которые в ответ показали наши учителя, критикуя в них наши недостатки, педсовет школы счел очень поучительными.

Но самый большой восторг вызвало представление на тему Дикого Запада, поставленное химиком Волчковым в виде пародии на американские вестерны. «Ограбление банка в штате Техас бандой Хромого Койота» – так это называлось.

Ну, это по смыслу. А по сути наши ребята показали, как они мастерски владеют всеми приемами восточных и западных единоборств. И сорвали бурные овации.

Только мы с Алешкой оваций не устраивали, а лишь хмуро переглядывались.

А Алешка мне даже шепнул с тревогой в голосе:

– Даст он им понюхать из флакончика, и превратятся они в настоящую банду. По ограблению банков.

После театрального шоу начались танцы. Плясали все – ученики, родители, учителя. И даже наш директор отличился. Когда вдруг Блин-картошка заиграл на своей флейте мазурку и наш школьный оркестр ее подхватил, полковник браво расправил усы, щелкнул каблуками и пригласил на танец нашу химическую Пробирку.

У них здорово получилось. Как в кино про старинную жизнь. Все были в восторге. А когда полковник сделал со своей партнершей заключительный пируэт и повел ее, пританцовывая, к стене, мы услышали, как она прошептала:

– Пожалуй, я оформлюсь в ваш коллектив на полную ставку. Хватит порхать по чужим школам.

Алешка, услышав это, усмехнулся и шепнул мне:

– Очень кстати. Кажется-Женя еще полечится, а Волчков… – Он не докончил фразу, но я его понял.

В общем, мы веселились до самого вечера. И даже стали немного уставать от веселья. А впереди был еще праздничный «фельверк», как говорит Алешка.

Ему, как самому юному и активному участнику химического кружка, выпала большая честь. Волчков поручил ему запустить в небо праздничный лозунг. Он так и сказал:

– Запустишь лозунг. По моей команде. Не подкачай.

– Не подкачаю. Уж я запущу! Мало не покажется.

Волчков сам заправил в ракету кассетку с лозунгом. А Лешка, когда начал проверять все остальные заряды, что-то в этой ракете подправил. Как потом стало известно, он туда свой лозунг вложил. Домашнее задание.

И вот настал торжественный вечер. Стало темнеть. Из парка, путаясь в ветвях, торопилась выбраться любопытная луна.

Вся школа вышла строем и под руководством командира полка выстроилась на стадионе в каре.

Торжественный момент. Зазвучали фанфары в виде флейты. Полковник отдал приказ Волчкову, тот передал его исполнителям.

Небо над Москвой озарилось ярким и разноцветным праздничным салютом. И едва он загас, Волчков скомандовал Алешке:

– Давай!

Алешка дал.

В небо взлетел красивый тугой огненный узел и развернулся над нами во всю свою алую ширь.

«Да здравствует наша мама!» – зажглось и долго не гасло, постепенно расползаясь в вечерней синеве, прекрасное зарево, похожее на гигантскую рекламную перетяжку. Эту рекламу прочитала, наверное, вся столица.

Сначала на стадионе было тихо, а потом все захохотали. Взбешенный Волчков кинулся к Алешке, а тот предусмотрительно шмыгнул за спину полковника.

– А в чем дело? – спросил полковник. – По-моему, верно. И по существу – правильно. Мои, например, рядовые и младший сержантский состав справедливо считали родным отцом свой полк, а армию родной матерью. Ну и для наших огольцов, я считаю, школа – это мама родная.

Главное, подумал я, чтобы сейчас Алешка из-за надежной спины полковника не показал язык Волчкову. Не показал, хватило ума.

Однако продолжение последовало.

В вестибюле, когда Алешка помогал мне проводить послепраздничную уборку, Волчков грозно подошел к нему и сказал:

– Все, Оболенский, на занятия больше не приходить!

– Это еще почему? – прозвенел на всю школу возмущенный Лешкин голосок. – Я у вас самый лучший! И способный!

– Ты – непредсказуемый! Кто тебя знает! Может, в следующий раз ты «Хайль Гитлер!» запустишь!

– Дурак! – вырвалось у Алешки. – С чем сравнил!

– Что?! – Волчков грозно шагнул к нему.

Я на всякий случай взял швабру наперевес.

– Попробуй только, – смело сказал Алешка Волчкову. Маленький такой, но отважный. Как оловянный солдатик.

– А что ты сделаешь? – ехидно поинтересовался тот, расправляя плечи. – Папочке пожалуешься?

– Нет. Бабушке. Она вам все зубы без наркоза выдерет.

Волчков вдруг дернулся. Лицо его сначала застыло. А потом злобная маска постепенно с него сползла и сменилась доброй.

И тут до меня дошло! Значит, Алешка задумал все это для того, чтобы вызвать огонь на себя. Точнее – на бабушку.

Ну, с нашей бабушкой не больно-то повоюешь!

А чудеса между тем продолжались.

– Извини, Оболенский, – дружески произнес Волчков и положил ему на плечо свою тяжелую руку. – Я погорячился. Я был не прав. Ты способный парень. Ты гордость нашего химического кружка.

Но Алешке этого было мало.

– И всей школы, – поставил он условие.

– И всей школы, – послушно кивнул Волчков. – Я сам твою фотку сделаю и на стенд повешу.

Что-то это его «повешу» несколько зловеще прозвучало.

Но Алешку это не смутило.

Волчков после праздника здорово изменил свое отношение к Алешке. Он хвалил его, ставил в пример. И даже иногда доверял ключ от лаборатории.

– Подлизывается, – сухо шепнул мне как-то Алешка. – Скоро подкатываться начнет.

И он, как всегда, оказался прав.

Как-то Волчков остановил Алешку в коридоре:

– Лех, ты как к зубным врачам относишься? Боишься?

– Не-а! У меня бабушка.

– Счастливый ты человек. А я так их боюсь, что даже стесняюсь.

– На вас не похоже, – вежливо сказал Алешка.

Научился он намеки делать. Что – не похоже? Что боится или что стесняться может?

– Нет, правда. Конечно, если б как у тебя, личный врач… Я бы не так дрожал… А что твоя бабушка делает?

– Ну… разное. Огород копает, воду приносит, борщ варит, телевизор смотрит…

– Постой! Я не про это. Что она в полости рта делает?

– Все! Может лечить, может дергать, может вставлять. Она может, например, выдернуть вам хорошие зубы и вместо них вставить железные, еще лучше.

Я хоть и стоял в сторонке, но все-таки увидел, как коленки у крутого Волчкова дрогнули.

– А… зачем здоровые дергать?

– Она плохо видит. – Небрежно так было сказано. – Иногда ошибается. Потом извиняется, конечно.

– А… Ну, если так… Слушай, Лех, может, порекомендуешь меня своей бабушке как пациента, а? Мне очень надо.

Я хоть и стоял в сторонке, но все-таки увидел, как на Алешкином лице отразилось: «А то я не знаю, как тебе надо! И зачем!»

– Да она за городом живет, – неохотно так отговорился Алешка. – Туда ехать нужно.

– Ну и что? Я с машиной. Едем?

Алешка задумался, загрустил:

– Понимаете, Александр Павлович, наша бабушка, она очень гостеприимная…

– Ну и хорошо!

– Кому – хорошо, кому – плохо, – философски заметил Алешка. – Как к ней приедешь, она сразу угощать начинает. Все, что у нее есть, на стол ставит…

– Хорошая у тебя бабушка! – искренне похвалил Волчков. – И зубы лечит, и на стол ставит…

– В том-то и дело, – вздохнул Алешка. – А она сама потом три дня голодная сидит. Она у нас гордая. А пенсия у нее… маленькая.

– Нет проблем! Все привезем с собой. Что она любит?

– Ну… – Алешка задумался, припоминая. Начал: – Курочка жареная пойдет. Сосиски. Бананы. Соки натуральные. Тортик к чаю…

Я хоть и стоял в сторонке, но все-таки видел, как менялось, скучнело на глазах лицо Волчкова. Сейчас Алешка еще добавит: неплохо бы и евроремонт бабушке сделать, телевизор обновить, а то и стиральной машиной старушку порадовать… Но, к счастью для Волчкова, прозвенел звонок.

– Тебе это надо? – сердито спросил я Алешку. – Тебе бабушку не жалко?

Алешка усмехнулся:

– Мне Волчкова жалко. Ты что, Дим, нашу бабушку не знаешь?

– Я с вами поеду, – решительно заявил я. – Только зачем?

– Нужно кое-что уточнить, Дим. А ты, конечно, поедешь. И пистолет папин возьми. Подарочный.

Час от часу не легче.

Папин подарочный пистолет – ему вручили его в германской полиции за творческое сотрудничество в борьбе с международной преступностью – стреляет металлическими шариками. При попадании в цель эти шарики громко взрываются. И вообще, он очень похож на настоящий. И, конечно, папа категорически запрещал нам трогать его в свое отсутствие, брать без спроса. Даже ненасовсем.

– Попадет, – высказался я.

– А мы не скажем, – легко решил проблему Алешка. И добавил: – А если ты меня этим пистолетом отобьешь от бандитов, папа тебе только спасибо скажет.

Ага, скажет. Даже два раза. Один раз вдоль, другой – поперек.

– Ма! – крикнул Алешка. – Мы к бабушке поедем!

– Какие молодцы! – похвалила нас мама из кухни. – И я с вами!

Мы вздрогнули и переглянулись.

– Ма! – крикнул я. – Мы – на машине! Нас учитель химии отвезет.

– Отлично! Люблю ездить к бабушке в машине с учителями химии!

– Вы чего разорались? – вышел из кабинета папа.

– Чего вы тут орете? – появилась из кухни мама.

Алешка поднялся на цыпочки и шепнул мне в ухо.

– Ну вот, – сказала мама. – Голос сорвал.

– Ма, – проговорил я по Алешкиной подсказке, – ты в машине не поместишься.

– Вот это новости! – Мама всплеснула руками. – Отец, ты слышал?

– Они тебе льстят, – успокоил ее папа. – Не такая уж ты толстая.

– Не в этом дело, – поспешил я. – С нами еще два учителя едут.

– И все к нашей бабушке? – с подозрением в голосе поинтересовалась мама.

Но тут Алешка с видом: какие вы все бестолковые – начал объяснять:

– Наш Шурик… То есть Александр Павлович, случайно узнал, что мы едем к бабушке. А у него там случайно оказалась другая бабушка, своя. Ну и…

– Что-то много случайностей, – с подозрением в голосе заметил папа.

– Потому что бабушек много, – завершил Алешка дискуссию.

Мама вздохнула и пошла на кухню собрать своей маме, нашей бабушке, гостинчики.

Алешка выглянул в окно:

– Экипаж у подъезда, Дим. Машина подана.

Мы забрали сумки для бабушки и спустились вниз.

Волчков стоял у машины, приоткрыв заднюю дверцу.

– Какая красивая! – восхитился Алешка. – Это ваша?

– На чужих не ездим, – широко улыбнулся Волчков. – Садитесь. Вещи можете спустить на пол.

Это были сумки с курицей, бананами и тортиками.

Доехали мы быстро. Машина мчалась как птица-тройка – легко и непринужденно. Алешка всю дорогу как мог успокаивал Шурика.

Вот как он мог.

– Это все ерунда, Александр Павлович, – трещал Алешка. – Пустяки, особенно с укольчиком. Даже немного приятно, когда иголка в десну вонзается. С таким хрустом! А через полчасика уже ничего не чувствуешь. Будто тебе в рот футбольный мяч засунули – сидишь себе и сопишь носом, чтоб не задохнуться. А уж рвать – вообще элементарно. Ничего не больно. Только слышишь, как в ушах челюсти трещат…

Примерно на этом месте, у очередного светофора, Шурик вдруг перестроился в левый ряд и включил мигалку.

– Зачем? – удивился Алешка.

– Давай, Лех, как-нибудь в другой раз. Я, кажется, утюг забыл выключить.

– В другой раз! А бабушка? Она нас ждет! Стол накрыла. Клещи приготовила!

– Какие клещи?

– Щи, я сказал. Едем, едем, ничего страшного. А если в обморок упадете, у бабушки полно нашатыря. Целая банка из-под компота.

– Ну разве что, – вздохнул Шурик.

И мы поехали дальше, к бабушке. На компот из нашатыря.

– Александр Палыч, – сказал Алешка, когда мы подъехали к домику бабушки, – вы пока свои сумки не берите. Дим, забирай наши, пошли, порадуем старушку.

А на крыльце он, постучав в дверь, звонко заорал:

– Ба! Я тебе клиента привез! Со своим питанием.

Бабушка вышла, обрадовалась. Поздоровалась. И сказала Шурику:

– Улыбнитесь, молодой человек.

Шурик оскалился.

– Отлично. Есть над чем поработать. Заходите!

В бабушкином доме Шурика поразили две вещи: зубоврачебное кресло и подарочный зуб на полке, как раз над креслом.

Зато стол был уже накрыт. Мы передали бабушке мамины гостинцы, она их перебрала, отложила что-то для себя, а почти все оставшееся уложила обратно в сумку.

– Зуб мамонта? – с уважением спросил Шурик, садясь за стол.

– Мой! – с гордостью ответила бабушка.

И Шурик с еще большим уважением (и страхом) взглянул на бабушку.

После скоростного чаепития бабушка кивнула на свое страшное кресло:

– Прошу, юноша.

«Юноша» покорно перебрался в кресло и закрыл глаза. А что делать? У него была своя цель, и ради ее достижения приходилось идти на жертвы. Преодолевая страх.

Бабушка выудила из-за спинки кресла автомобильные ремни и плотно прихватила ими Шурика.

– А это зачем? – робко спросил он.

– Чтоб вы не сбежали, – просто объяснила бабушка. – Откройте рот. – Она всунула ему в пасть зеркало на ножке и принялась обозревать поле предстоящей борьбы с кариесом.

– Прекрасно! – сказала она. – На два дня работы.

– Дедадо, – проговорил Шурик набитым ватой ртом.

– Что он сказал? – Бабушка повернулась к Алешке: – Переведи.

– Он сказал: дедадо.

– Это я сама поняла. А по-русски?

– Ба, он тебя боится. Вынь из него вату.

Бабушка его послушалась, но вытащила из комода страшные клещи.

– Германские! – похвалилась она. – Из самой лучшей стали.

Клещи были внушительные. Я такие видел по телевизору. Точь-в-точь как у этих… сталеваров, которые из домны всякие расплавленные болванки достают. От таких клещей люди в обморок падают.

– А укол? – спросил Шурик с надеждой. – Обезболивающий…

– Вообще-то, – сказала бабушка, – я анестезию при удалении зубов не делаю. В воспитательных целях. Но раз уж вы такой нервный, вколю я вам кубиков десять новокаина.

– А получше ничего нет? – Надо отдать должное Шурику, он и в такой ситуации не забывал о своей задаче. Впрочем, сам напросился. – Вот я слышал, что некоторые врачи применяют новое средство. Забыл, как называется.

– Бромобармитал? – спросила бабушка.

Шурик кивнул.

– Я вам не рекомендую. Этот препарат синтезирован на основе ужасного наркотика. Не исключено привыкание после первого же применения. И он плохо влияет на психику.

– А он у вас есть?

– Где-то завалялся. – Бабушка нахмурила лоб, припоминая. – Сейчас поищу.

Бабушка скрылась в другой комнате. Волчков сразу же подмигнул Алешке:

– Отстегни меня.

– Щаз-з! – возразил Алешка. – Чтоб она меня вместо вас пристегнула, да?

Бабушка вернулась с пузыречком и набрала из него полный шприц.

– Откройте рот, юноша.

– Ни за что!

– Молодец! Обойдемся без наркоза. – И бабушка двумя руками подняла свои страшные клещи.

Волчков покосился на них и сдался:

– Ладно, доктор, колите!

Бабушка сделала ему укол.

– Отдыхайте, больной.

Волчков на глазах изменился. Повеселел. Успокоился. Его коленки уже не стучали друг о дружку.

– Доктор, а вы мне не отольете капельку этого прекрасного препарата?

– Зачем? – удивилась бабушка.

– Для моего сыночка. Он у меня такой трусишка.

– Ну, если капельку… Да забирайте все, тут как раз две капельки.

В общем, бабушка выдрала ему какой-то ненужный зуб, и мы расстались друзьями.

Волчков заботливо спрятал пузырек на груди, за пазуху. Алешка не спускал с него глаз. И кто из них был больше доволен, трудно сказать.

Когда мы ехали обратно, Шурик весело сказал Алешке:

– И ничего у меня в ушах не трещало. Хорошее средство.

– Маловато, конечно, – посочувствовал Алешка. – Всего на разок осталось.

– Эх! – Шурик весело обогнал здоровенную фуру. – Маловато! Плохо ты химию знаешь.

– Я ее вообще не знаю, мы ничего такого химического не проходили.

– Вот видишь! А то бы знал. Мне ведь одной капельки вещества всего надо, чтобы изучить его состав. А потом я хоть сто литров такого препарата изготовлю! На всех хватит.

– Точно! – поддержал Алешка. – Вы этот препарат сделайте, а мы с Димкой его будем возле зубной поликлиники продавать. Нам – пятьдесят процентов. Годится?

Шурик рассмеялся. Снисходительно так, с превосходством.

– Эх, Алеха, ты еще ребенок. С таким препаратом торговать ни к чему. С таким препаратом я без всякой торговли… – Тут он вдруг замолчал, будто его из сети выдернули.

И молчал до самого нашего дома. Только усмехался и крутил головой.

Когда мы выходили из машины, Алешка взял нашу сумку, а мне кивнул на сумки Волчкова:

– Забери, Дим, в следующий раз бабушке отдадим.

Волчков ничего на это не сказал.

Дома Алешка небрежно доложил маме:

– Бабушка тебе тоже продукты прислала.

– Да что ты? – удивилась мама. – Ей пенсию прибавили? И что там?

– Курица, пельмени, соки натуральные. Бананы. Дашь бананчика?

…Только перед самым Новым годом Алешка признался мне, что он был в сговоре с бабушкой. Он позвонил ей и сказал, что привезет своего любимого учителя с больными зубами. И добавил:

– Ба, ты его напугай как следует, ладно? А я тебе за это курицу подарю.

– Поняла, – сказала бабушка. – Я врубилась. Он тебе двоек наставил, да?

– Есть немножко.

– Он пожалеет об этом, – пообещала бабушка. – Это все?

– А если он у тебя попросит этот… как его… бормотал…

– Бромобармитал?

– Ага. Отлей ему, ладно?

– Отолью. Мне колодезной водички не жалко. Для хорошего человека. Он хороший человек?

– Ага! Очень хороший. По нему все плачут. Особенно – тюрьма.

В общем, Алешка обеспечил Волчкова необходимым ему препаратом. И рассчитывал в критическую минуту им воспользоваться. А вот что из этого вышло, вы скоро узнаете.

Глава XI

Агент номер раз

Не думайте, что мы, занимаясь расследованием деятельности наших химических подпольщиков, забывали о других делах. Попробуй забудь! «Дим, уроки сделал?», «Леш, в магазин сходил?», «Дим, сегодня заседание совета школы, помнишь?», «Дим, у тебя угрожающее положение с английским, понял?», «Алешка, сегодня уборка в классе, не забудь!», «Алексей! – это мама. – Дневник на стол!», «Отец! Полюбуйся!» И все в том же духе. Так что приходилось вертеться изо всех сил, чтобы всюду успевать. Или делать вид, что мы всюду успеваем.

А погода стала портиться. Золотая осень теряла свой яркий цвет. Неопавшие еще листья тускнели, становились серыми и мокли под частыми дождиками. Когда дождик кончался и налетал ветер, он сбрасывал с листвы капли, и казалось, что опять идет дождь.

В это самое неподходящее время бомж Вася вышел из больницы. Деваться ему было некуда, и он вернулся в свой подпольный теремок.

В первый же день мы его навестили. Подошли к теремку, серому и мокрому от дождя, огляделись – никого кругом не было. Да здесь и в хорошую погоду никого, кроме местных пьяниц, не бывает.

Постучали в стенку условным стуком. Азбукой Морзе. В ответ раздался такой же стук. Доски в полу приподнялись, и мы забрались внутрь.

Бомж Вася сидел на матрасе с книгой на коленях. Вокруг него теплились зажженные свечи. И, наверное, от их света было здесь, в этом грустном жилище, светло, тепло и по-своему уютно.

– Как дела? – спросил Вася, откладывая книгу. – Кушать будете?

Есть мы отказались, рассказали про свои дела. И попросили Васю повнимательнее прислушиваться ко всем разговорам на первом этаже.

– Информация нужна? – с пониманием спросил Вася. – Обеспечу. В какой сфере лежит индекс ваших интересов?

– В разных, – сказал Алешка. – Особенно – если кто-нибудь что-нибудь затеет.

– Во как! – Вася даже подскочил на своем матрасе. Чуть-чуть головой не достал до потолка. Или пола – как правильно? – Вот это индекс! Да тут на всем белом свете все время кто-нибудь что-нибудь затевает. Ты конкретнее задачу ставь, Лех. Ты ее под индекс подводи.

Я подумал и подвел:

– Дядь Вась, а Школьная улица не знаете где?

– Ха! Ну, Дим, ты и сказал! Это ж моя родная сторона. Можно сказать, малая родина. Я там лучшие годы провел. Это вот если отсюда через проспект, то за ним квартала два, потом налево и вдоль, и вот тебе – Школьная!

– Хорошая улица, – сказал Алешка, будто бывал на ней. – Там много чего интересного.

– Ничего там интересного, – покачал головой бомж Вася. – Одни дома. Даже магазинов нет.

– Зато есть «ОП», – сказал я с гордостью. – Пункт охраны порядка.

– Какой там охраны? – засмеялся Вася. – Чего там охранять? Какой порядок? Его там отродясь не было. Всего и есть-то, в доме двенадцать, обменный пункт. Валюту там одну на другую меняют.

Обменный пункт валюты! Мы с Алешкой переглянулись. «ОП»!

Мы стали не очень вежливо – торопливо – прощаться.

– Нам в школу пора, – сказал Алешка.

– Нас дома ждут, – подтвердил я.

– Я вас провожу, – сказал Вася. – Мало ли кто об эту пору по парку шляется.

Прямо от Васи мы рванули на проспект. Потом – через него, затем – два квартала, налево и вдоль.

И вот тебе – Школьная.

Да, улица невидная – два ряда стареньких пятиэтажек, дворики, зажатые со всех сторон помойками и ракушками, зато много деревьев и цветов на балконах.

Дом двенадцать мы еле разыскали – он стоял в глубине двора, весь загороженный кустарником и сеткой, за которой когда-то была спортивная площадка, а теперь – стоянка разных машин, тоже не очень новых.

В доме было всего два подъезда. И в одном из них расположился «ОП». Мы зашли в него. Все было точно, как на схеме. «Кс» (кассир) за окошком пересчитывал деньги, «Ох-2» дремал в уголке, а «Ох-1», на входе, спросил нас:

– Что надо, мальцы?

– Бабки поменять, – небрежно ответил Алешка, словно у него все карманы и даже носки были набиты этими самыми бабками.

– Ну, меняйте, – охранник недоверчиво оглядел нас. – Вон в том окошке. Шляются… Со своими копейками…

– У вас курс плохой, – сказал Алешка. – Для нас невыгодный. Мы лучше в главном банке поменяем. Там и охрана получше.

– Вежливей, – добавил и я. – Там клиентов уважают. Даже с копейками.

– Я вот щас… – начал было грозить охранник.

– Не успеете, – сказал Алешка, выскальзывая за дверь.

А я повернулся и бросил через плечо:

– Будьте бдительны, товарищ!

Мы прошли немного вдоль Васиной малой родины и сели в каком-то дворе на скамейку. Думали.

– Можно, конечно, в милицию сообщить, – неуверенно сказал Алешка. – Но ведь они не поверят.

Я молча с ним согласился. Так в милиции и поверят, что какие-то школьники собираются грабить обменный пункт. И что это ограбление организовал их любимый учитель. Да еще бывший милиционер.

– Да и не собирается никто из наших ребят этот пункт грабить, – сказал я. – Таких дураков у нас нет.

И тут Алешка вдруг сказал мудрую вещь, которая сначала показалась мне ужасно глупой.

– Дураки, Дим, сами по себе ниоткуда не берутся. Их делают.

– Кто делает?

– Кому надо – тот и делает. Помнишь, в сто второй школе насмотрелись пацаны сериал про угонщиков?

Помню, конечно. Было такое, угнали пацаны – догадались – навороченный «мерс». Участковый потом приходил и в нашу школу. Разговоров было много. Все ахали: ах, родители недосмотрели, ах, школа недовоспитала. Можно подумать, что это родители научили своих детей, а учителя заставили своих учеников взломать дверцу и умчаться на чужой машине.

Телевизор их научил. Идею подал. И как ее осуществить, тоже подсказал.

– Вот теперь, Дим, этот Волчков из твоих друзей тоже дураков делает. – И он передразнил: – Мы такие крутые! Мы банк возьмем! И в Штаты слиняем!

Это у него здорово получилось. Очень глупо.

Да, теперь мне стало ясно, почему я не испугался угроз Волчкова, а разозлился на него. Подлый человек. Только такая гадина могла это придумать – подставить пацанов и заграбастать для себя их руками денежки.

Не выйдет, господин химик!

Алешка ждал моих слов, смотрел на меня.

– Я поговорю с ребятами, – сказал я. – Я все им объясню.

Алешка кивнул:

– Ты, Дим, так с ними поговори, чтобы они себя не выдали.

– Это как?

– Я вот что думаю. Ну, помешаем мы Волчкову. Ну, уйдет он из нашей школы. И в другой школе сделает то же самое.

Опять он прав. Волчкова нужно брать с поличным. Чтобы не улизнул от ответственности. Чтобы получил по заслугам. По полной программе. С добивающим ударом. Таких подлецов щадить нельзя.

– Дим, пусть все идет, как ему хочется, а мы с тобой в самый момент ему устроим. – И сказал загадочную фразу: – Его же дубинкой по его же башке. Понял?

Конечно, нет. Но я и не пытался, я Лешке полностью доверял.

– Пошли на троллейбус, – сказал Алешка, вставая.

Между домами и гаражами мы вышли к проспекту и направились к остановке. И тут вдруг из-за ларька вышел прямо на нас… Миха. Мы его сразу узнали. Неприятный такой браток. В широких спортивных брюках с генеральскими лампасами, в кожаной куртке – руки в карманах, – стриженный долыса. Он стал у нас на пути, расставив ноги.

– Стоп! – сказал негромко, сквозь зубы. – Чтоб я вас больше в больнице не видал, поняли? А то сами там окажетесь. В реанимации, поняли?

– Пошел вон, дурак! – вырвалось у меня.

– Козел! – добавил Алешка с непередаваемой интонацией. В это слово он вложил не столько злости, сколько презрения и брезгливости.

– Что?! – Миха выхватил из карманов свои громадные кулаки.

А мы даже испугаться не успели, как откуда ни возьмись появился какой-то сильно пьяный парень. Покачиваясь, он стал между нами и Михой и сказал тому с угрозой:

– Точно – козел! А ну отвянь от пацанов! Они с мово двора! Я тебе, морда, за них пасть порву!

Миха мгновенно принял стойку, и нам стало страшно за нашего заступника. Миха ринулся в атаку, молотя изо всех сил руками и ногами.

Но парень был так сильно пьян, так его здорово шатало из стороны в сторону, что Миха ни разу в него не попал – ни рукой, ни ногой.

И вдруг мы увидели, что пьяный парень, заплетаясь ногами, торопится к подошедшему троллейбусу, а Миха лежит на асфальте и, приподнимаясь через силу на руках, с диким недоумением смотрит ему вслед, я бы сказал, мутными глазами.

– Этот парень, – сказал Алешка Михе со смешком, – с мово двора. Ты ему больше не попадайся. Хулиган.

Но самое странное: пьяный парень, в распахнутой куртке, с распущенным до пуза узлом галстука на незастегнутой рубахе, вошел в заднюю дверь троллейбуса и… вышел из него через переднюю – абсолютно трезвый.

Это был точно он! Но только в совершенно приличном виде, даже узел галстука на месте и все пуговицы в своих петельках.

Он соскочил с подножки и опять исчез где-то среди киосков и ларьков. А Миха, с трудом поднимаясь, все так же провожал мутным взглядом удаляющийся троллейбус.

Мы не стали добивать противника завершающим ударом и вскочили в следующий троллейбус.

– Александр Павлович, – с обидой сказал Алешка Волчкову, – ваш Миха сегодня пристал к нам на улице с угрозами.

– Какой Миха? – изо всех сил удивился Волчков. – Почему не знаю? Из какого класса?

– Он не из класса. Он на фургоне ездит. В белом халате.

Волчкову такая осведомленность не очень понравилась, но вида он не показал.

– А чего ему надо?

– Дурак какой-то. Не нравится ему, что мы Евгения Ивановича навещаем.

– В самом деле дурак. Я с ним разберусь.

– Когда?

– Как только поймаю. А вы – молодцы, не забываете своего учителя. Хвалю! Привет ему передавайте. Не забывайте его и впредь. Кстати, как он сейчас?

– До первого курса уже дошел, – сказал Алешка.

– Как это? – не понял Волчков.

Ну, мы объяснили. Рассказали, что проводим курс мажорной терапии. Помогаем ему вспомнить свою жизнь.

– И вот как до нашей школы дойдем, – с тайной угрозой пообещал Алешка, – он все вспомнит.

– И много еще осталось? – Похоже, успехи терапии Волчкова встревожили.

– Не очень. Пустяки. Еще четыре курса и аспирантура.

– Моя помощь нужна? Вы меня держите в курсе.

Я сразу почувствовал за этими словами, что Волчков внутренне заспешил. Конечно, ему надо успеть провернуть свое черное дельце и удрать, пока Кажется-Женя не вспомнит содержание формулы.

А в этом – наш шанс. Мы его на веревочке поведем. Куда нужно. А куда нужно – это и так ясно.

Знал бы этот жестокий человек, в какие цепкие лапки он попал. В какие «нежные детские ручки».

Вечером я собрал у нас дома самых активных участников секции «Боев без правил» и в их лице – главных действующих персонажей в авантюрном шоу «Ограбление банка».

Мама с папой ушли к соседям на чей-то юбилей, и мы могли поговорить обо всем откровенно, не опасаясь постороннего вмешательства.

– Как у вас насморк? – сразу же спросил я, чтобы с первых же слов завладеть их вниманием.

– Их в тюрьме вылечат, – мрачно добавил Алешка.

– Имейте в виду, – тоном следователя продолжил я. – Нам все известно. И только чистосердечное признание облегчит вашу участь.

Ребята засмеялись – им понравилось.

– За изготовление наркотиков даже малолеткам срок дают. Твоя мама, Никишов, будет горько плакать.

– А моя? – весело спросил Юрка Козлов.

– Твоя будет рыдать, – веско ответил Алешка и повернулся к Андрюхе Сельянову: – А твоя будет заламывать руки. В немой тоске.

Красиво карты разложил…

– Дим, ты что? – уставился на меня Никишов. – Какие наркотики? Мы эти капли для петард покупаем. Шурик объяснил, что так дешевле получается.

– Ваш Шурик, парни, – сказал я, – он же Волчков, он же Саша, он же Химик…

– Он же – гад отменный! – вставил Алешка.

А я рассказал им все по порядку.

Как Волчков натравил на Кажется-Женю своих бандитов, чтобы занять его место в школе. Как он развесил по всем ушам лапшу про всякие петарды, а сам изготовлял в лаборатории наркотик и сдавал его своим заказчикам. Как он уже готовит новый препарат, под воздействием которого человек совершенно теряет свою волю и выполняет все, что ему прикажут…

– Во гад! – вырвалось у Никишова.

– А зачем? – удивился Козлов. Это вообще его особенность, он все время удивляется. Я думаю, потому что он далеко не сразу все понимает, что ему говорят.

– А вот зачем! – сказал я и положил перед ними на стол схему нападения на обменный пункт.

– А это чего? – удивился Козлов. – Это я знаю…

– Подожди, – перебил его я, – дай досказать. Это схема ваших действий. Ты, Козлов, вырубаешь «Ох-1», Сельянов нейтрализует «Ох-2», а Никишов забирает деньги у «Кс».

– Что за Каэс? – удивился Козлов.

– Кассир, дубина, – подсказал ему Никишов. – Только не на сцене, а в жизни.

– Вот здесь вас ждет машина. Вы отдаете деньги Шурику и разбегаетесь по домам…

– Где вас ждет милиция, – вставил Алешка.

– А Шурика ждет билет на самолет, – добавил я.

– В эти… как их, – Алешка нахмурился, припоминая, – в эти… в Эрмитажи.

– В Эмираты, – уточнил я.

– Во гад! – вырвалось теперь у Козлова.

В общем, ребята все поняли. И хорошо, что на них влиял не только Волчков, но и весь наш педагогический коллектив. Ну и родители тоже.

– Сейчас мы пойдем к нему, – зло сказал Никишов, вставая, – и нанесем по одному добивающему удару. Я уже научился.

– Нет, – твердо проговорил я. – Добивающий удар нанесут те, кому это положено. По службе.

– Твой братишка, что ль?

«А если нет, то почему?» – прочитал я в Алешкиных глазах.

– В общем, так, парни, – сказал я. – Вы ничего не знаете. И пусть все продолжается, как началось. А мы в нужное время и в нужном месте внесем свои коррективы.

– Мало не покажется, – пообещал Алешка.

Глава XII

Укол клизмой добивающий

– Дим, у тебя деньги есть? – спросил Алешка.

– А сколько надо?

– Я не знаю. Примерно столько, – и он раздвинул ладони на ширину плеч.

– Столько нет. – Я порылся в карманах, достал какую-то мелочь.

– Пошли, – сказал Алешка. – В аптеку. Клизму покупать.

Я даже ничего не стал спрашивать, молча переобулся, и мы пошли.

В аптеке Алешка подошел к окошечку и на весь торговый зал проорал:

– Мне срочно клизма нужна! Самая большая!

Все покупатели, озабоченные своим здоровьем, разом обернулись и посмотрели на него. Кто с удивлением, кто с улыбкой, а кто и с сочувствием. Одна только аптекарша не удивилась.

– На два литра устроит? – И она положила на прилавок что-то вроде большой грелки, но без дна. А в горлышко этой грелки была ввинчена длинная трубка с наконечником и пластмассовым краником.

Алешка потрогал это сооружение, подумал, нахмурив лоб, и сказал:

– Устроит. Дим, плати.

Денег, конечно, не хватило. Эта клизма стоила прилично. Ну, понятно, нужная в хозяйстве вещь.

Тут из очереди выглянул старичок с сумкой на колесиках и сказал, тоже довольно громко:

– А я тебя узнал! Ты юный хулиган из девяносто седьмого дома! – Он сказал это с таким упреком, будто хулиган из девяносто седьмого дома не имеет права клизму себе купить.

– А я вас тоже узнал! – не растерялся Алешка. – Вы пожилой хулиган из девяносто девятого.

– Точно! – Дед почему-то очень обрадовался. – А тебе зачем этот прибор? Для какого-нибудь домашнего животного? Бегемота, например.

– Бегемоты домашними не бывают, – изменил Алешка своим принципам.

Вдруг из очереди вышла какая-то женщина и сказала январским голосом с мартовской улыбкой:

– Я его тоже знаю! Мне кажется, это мой младший сын. О! И старший здесь. А ну, живо домой! Покупатели!

И мы пошли к выходу. А дед крикнул нам вслед:

– Гражданочка! Они звонят в дверь и убегают! Примите меры!

– Приму! – пообещала мама.

Дома она быстренько потрогала Алешке лоб, пощупала живот, посмотрела язык.

– Иди в ванную, – сказала она. – Я тебе помогу. – И достала из аптечки баллончик с пимпочкой.

Алешка завизжал на весь дом:

– Ма! Это ошибка! Мне только трубочка нужна! Мы химический опыт проводим! Из одного класса в другой!

Услышав волшебное слово «химический», мама сразу растаяла. И заинтересовалась.

– Ну, наш химик, он изобрел веселый газ…

– Веселящий, – поправила мама. – Есть такой. И что?

– Ну, мы хотели этот газ подвести в класс, где урок пения.

– Зачем? – изо всех сил удивилась мама.

– Да здорово, ма! Им надо петь, а они смеются! Здорово?

– Здорово, – вздохнула мама. – Ты дождешься, Алексей, что тебя выгонят из школы.

– От них дождешься, как же, – проворчал Алешка. – Только обещают, и все… Сколько раз уже… Ну, ладно, мам, дай хоть три рубля.

– Не дам! – отрезала мама. – Мне спокойней, когда ты в школу ходишь, а не бомжуешь по парку.

Тут у Алешки блеснули глаза. Что-то вспомнил. Но виду не показал. Пошел делать уроки. Долго с недовольством пыхтел за столом, ворчал потихонечку, кряхтел, как старичок с тележкой. Не выдержал. Пошел на кухню к маме. Она готовила ужин.

– Трудная у тебя жизнь, – вздохнул Алешка. – Семья на руках. Заботы. Дети непослушные.

– И не говори, – с усмешкой поддержала его мама. – Кочерыжку хочешь?

– Давай. – Алешка устроился поудобнее, захрустел кочерыжкой. – И что ж ты все дома сидишь, ма? Ты бы прогулялась, что ли? Подышала свежим воздухом. Сходила бы в магазин. Отдохнула.

– Да, – вздохнула мама. – Я люблю в магазинах отдыхать. – И вдруг она спохватилась: – Ой! Спасибо, что напомнил. Надо же в правлении расчетные книжки забрать. – Она побросала в кипящую кастрюлю нарезанную капусту и сполоснула руки. – Алексей, пригляди тут, я быстренько.

Как только за мамой закрылась дверь, Алешка поручил мне приглядывать за борщом, а сам ринулся в кладовку.

– Как мама сказала про бомжевание, Дим, – вопил он оттуда под грохот разбрасываемого барахла, – я сразу вспомнил, сколько мы с тобой со свалки полезных вещей натаскали!

Судя по тому, как долго он там возился, натаскали много.

Наконец он издал победный вопль и примчался на кухню. В руках у него была длинная красная резиновая трубка.

– Нашел, Дим! Давай быстренько доваривай свой борщ, и пойдем в школу. Надо все подготовить. И штопор захвати, ладно?

Очумел совсем!

– Штопор-то зачем?

– Нам, Дим, нужно будет стенку просверлить.

– Какую стенку? – Я зачерпнул ложку борща, попробовал.

– Бетонную, Дим. Чтоб трубка пролезла.

Я глубоко задумался. Бетонную стену проковырять штопором… А что? Я бы не удивился. Если надо, он и иголку в стоге сена найдет. Даже если ее там нет.

– Доварил? – Алешка нетерпеливо приплясывал рядом. В руках его уже, кроме трубки, была мамина грелка и прищепка для белья.

Я накрыл кастрюлю крышкой и выключил газ.

– Может, пообедаем заодно?

Алешка посмотрел на меня внимательно и с грустным укором произнес:

– Дим, в твоих руках судьба товарищей, а ты о своем брюхе заботишься. Не ожидал от тебя.

Я вздохнул, достал из ящика пакет:

– Сложи свои клизмы, чтоб народ на улице не распугать.

– Наш народ, – бодро ответил Алешка, – клизмой не испугаешь! Пошли!

Занятия в школе давно закончились. Остались только энтузиасты и двоечники, в небольшом количестве.

Но охранник Костя, не простив нам прошлые грехи, заступил дорогу:

– Куда?

Не знаю почему, но я вдруг подмигнул ему и вроде как украдкой показал штопор.

Удивительно, но сработало.

– Давай, – сказал он, – только по-быстрому. И без шухера.

– Конечно, – произнес Алешка. – У нас его и нет. Давно кончился.

Костя тупо заморгал и пропустил нас в школу.

Блин-картошка был на своем посту. Прибирался на верстаках, раскладывал по ящикам и развешивал по стенкам инструменты.

Мы немного помогли ему и осторожно выяснили, есть ли кто сейчас в химлаборатории. Оказалось – никого. Все разошлись.

– А вы чего там забыли?

– Ничего не забыли, – сказал Алешка. – Просто интересно. Иван Кузьмич, а у вас стены толстые?

– Где? Здесь? Капитальные. Пушкой не возьмешь.

– А штопором? Возьмешь?

– Штопором? – Вопрос показался Ивану Кузьмичу интересным. – Ежели философски рассуждать, то, конечно, штопором многие двери отворялись. – Я тут же охранника Костю вспомнил. – Да тебе-то зачем?

– Интересно же! Вот как такую стену проковырять?

– А зачем? Чего ее ковырять? В ней и так дырок хватает. Проводка общая, вентиляция общая. Чего ее ковырять?

Умеет Лешка наводящие вопросы задавать. Только вот что дальше?

Алешка еще немного повозился с уборкой, смел щеточкой опилки с верстака и вдруг сказал:

– Ой! Я на минутку! – И вылетел за дверь.

И скоро влетел обратно:

– Иван Кузьмич, а в туалете на третьем этаже лампочка перегорела.

– Это плохо, – согласился Иван Кузьмич. – В туалете должно светло быть. – Он пошарил в стенном шкафчике, нашел лампу.

– Стремянку, однако, надо.

– Дима поможет. Да, Дим? – В этом вопросе не просьба прозвучала, а приказ.

И я его выполнил, взял стремянку и пошел за Иваном Кузьмичом.

Мы поднялись на третий этаж, зашли в темный туалет. Иван Кузьмич засветил фонарик, расставил ноги стремянки. Я забрался на нее, снял плафон, вывернул лампу. Причем она вывернулась довольно быстро, будто была не ввернута до конца. Я сунул ее в карман, а новую лампочку ввернул в патрон. Иван Кузьмич щелкнул выключателем – вспыхнул свет.

– Порядок, – сказал он.

А я, спускаясь со стремянки, заметил в углу стул. И на его сиденье чуть видные следы двух кроссовок небольшого размера. Да и лампочка, когда я рассмотрел ее, оказалась целой – не перегоревшей.

Когда мы вернулись в мастерскую, Алешка беспечно сидел на верстаке и болтал ногами.

Мы попрощались с трудовиком и пошли домой. Костя проводил нас внимательным взглядом.

Когда мы отошли от школы на безопасное расстояние, я сказал Алешке:

– Что ж ты стул не убрал?

– Какой стул?

– С которого ты лампочку вывинтил.

– Да я думал, он вам пригодится, а вы стремянку зачем-то потащили.

Он пошарил в кармане и протянул мне штопор.

– Не понадобился. Я все устроил, Дим. Верхняя дырка, где вентиляция, не подошла – заметно получилось бы. Да и она сеткой закрыта. А внизу, Дим, под верстаком, – Блин-картошка правильно сказал – кабель проходит. Дырка для него не очень большая, но трубка пролезла.

В общем, я так его понял. В дырку, которая шла в секретную лабораторию, он просунул конец трубки, пережал ее вместо краника прищепкой, а клизму-грелку замаскировал под верстаком банкой из-под краски.

– Здорово придумал, Дим? – Алешке очень хотелось, чтобы я его похвалил.

Что я и сделал. Хотя, по правде говоря, что все это значит, я узнал только тогда, когда Алешка запустил свое изделие в ход.

Все следующие дни Алешка торчал в химлаборатории. Моей помощи ему пока не требовалось, но он держал меня в постоянной готовности.

– Главное, Дим, – как-то шепнул он мне, – момент не пропустить.

Какой момент? Как не пропустить? Ничего этого он не объяснил. Да я и не требовал. В решающую минуту на корабле должен быть один командир, и я ему полностью подчинился.

А в школе между тем шла своим чередом обычная жизнь. Мы учились – нас учили. Учили нас хорошо, а мы учились… по-разному. И как-то не верилось, что в этой привычной и веселой кутерьме, в подвале, готовится преступление…

А оно готовилось. Никишова и Сельянова Волчков держал при себе, в лаборатории. Козлова он отправил на Школьную улицу с каким-то заданием.

Вскоре тот примчался в школу, заглянул к нам в класс, крикнул: «Дим, пришла!» – и снова исчез.

Бонифаций, наш литератор, прервал свой пламенный рассказ о проблемах Печорина и всех лишних людей разных столетий и спросил:

– В чем дело? Встань, Оболенский.

Лешкина школа даром не прошла, я встал и отчеканил, словно домашнюю заготовку:

– Мама пришла, ключи занесла, можно выйти?

Бонифаций кивнул и продолжил:

– Тема лишнего человека, друзья мои, в контексте всех социальных отношений в России…

Дальше я, естественно, не услышал.

В коридоре меня уже ждала теплая компания – Козлов, Сельянов, Никишов – под командованием Лешки.

Ребята были встревожены, Лешка озабочен.

– Коз… Козлов, – сказал он, – докладывай.

– Чего докладывать-то? Ну, послал он меня к обменному пункту. Говорит: «Сиди на скамейке и жди. Как броневик приедет, дуй сюда». Вот я и дунул.

Так, это ясно. Броневик привез в обменный пункт валюту.

– Никишов! – скомандовал Алешка.

– Он нам сказал: «Потренировались, ребятки, пора на дело. Опыт у вас есть, пройдем нашу сценку на натуре».

– А вы что? – спросил Алешка.

– Мы его на фиг послали, – сказал Сельянов не очень уверенно.

Если они так же неуверенно Волчкова на фиг послали, то толку от этого мало.

– А он что?

Никишов был мрачен, как после двойки в четверти. Или даже за полугодие.

– А он сказал: «Вы, ребятки, вляпались по самые уши. Вы, ребятки, целый месяц в этом подвале наркоту гнали».

– А вы что?

– Мы сказали: мы же не знали! Мы думали, что состав для петард делаем.

– А он что?

– А он говорит: «Незнание закона не избавляет от ответственности. Ваши мамы будут рыдать, плакать и заламывать руки».

– Порядок, – сказал Алешка. – Смена состава. Вы должны выйти из строя по болезни. У вас троих – внезапная эпидемия.

– Нет у нас никакой эпидемии, – грустно произнес Козлов и отхлебнул из бутылки с колой.

– Будет, – сказал Алешка. – Притворитесь, что у вас троих животы заболели. Только очень по правде. Он ведь не дурак.

– А я не умею, – проговорил Козлов.

– Я научу, – сказал Алешка.

Он поморщился, схватился за живот и закряхтел.

– Повторите.

Они повторили.

– Жалкое зрелище, – усмехнулся я.

– Сойдет, – сказал Алешка. – Ему некогда будет в их болячках разбираться – броневик доллары привез.

– Я бы домой пошел, – сморщился вдруг Козлов. – У меня в самом деле живот болит.

Алешка сделал вид, что сильно задумался – как бы помочь ребятам. Решился:

– Моя бабушка врач.

– Ну и что? – спросил Козлов. – Вызвать твою бабушку?

– Зачем? У тебя разве зубы болят? Она зубной врач, стоматолог, по-русски говоря. И когда ее пациент трусит, как Козлов, она дает ему таблетку от страха. Держи, коз… Козлов. Только запивай как следует.

И Алешка раздал ребятам по таблетке. Они выпили и повеселели.

– Мы пошли, – сказал Никишов. – Говоришь, смена состава? Хе!

Когда они спустились в подвал, я попросил Алешку:

– Дай и мне бабушкину таблетку. Что-то у меня коленки слабеют.

Алешка вдруг рассмеялся:

– Дим, это таблетки не бабушкины, а матушкины.

– Какой такой матушки?

– Нашей, Дим. Помнишь, она мне их дала, просроченные. Они у меня долго в кармане валялись. Вот и пригодились.

– Ты что натворил? Ты соображаешь?

– Дим, все должно быть натурально. А друзья твои – не очень-то талантливые артисты.

Первым из подвала вылетел Козлов. Держась за живот, он огромными скачками помчался на третий этаж. Почти сразу за ним вылетели с теми же симптомами Никишов и Сельянов. И помчались в том же направлении.

– Сейчас Волчков выйдет, – спокойно сказал Алешка.

– Ты что, и ему эти таблетки подсунул?

– Вот еще! Обойдется. Пошли за ним, вон он, в учительскую побежал.

– Зачем? – Что я мог еще спросить?

– К телефону. Смена состава. Он, Дим, чтобы ограбление не сорвалось, запасных игроков выведет. Звонить побежал.

– У него же мобильник есть.

Алешка как-то странно взглянул на меня. Будто прикидывал: будет старший брат на младшего ругаться? Решился:

– Он у него вдруг испортился.

– Как?

– Аккумулятор куда-то делся. Выпал из мобильника. И закатился куда-то.

Все эти разговоры мы вели на бегу в учительскую. И поэтому устраивать разнос Алешке я не стал.

Шел урок, в учительской никого не было, и Волчков мог не стесняться в выражениях. Он и не стеснялся. Нам это хорошо было слышно через дверь.

– Миха! – быстро и громко говорил он. – Все меняется. Бери Жорку и ко мне. Придется вам поработать. Что?! То-то. Жду!

Мы отскочили от двери и притаились возле лестницы. Волчков пробежал мимо нас, не заметив.

– Ну и что? – спросил я Алешку. – Сейчас он вместо наших пацанов пошлет в обменный пункт своих жлобов – Миху и этого… Жорку.

– Это я их пошлю, – с холодным презрением произнес Алешка. – И не туда, куда им хочется. А туда, куда им надо. Где их давно ждут.

Загадками заговорил братец.

– Пошли к дударю.

– К кому?

– К флейтисту. – Алешка, как ни храбрился, тоже волновался.

Иван Кузьмич проводил урок труда. Первоклашки вовсю работали лобзиками. Они готовили узорные рамочки для своих фотографий – в подарок своим мамам на Восьмое марта.

Такие дела Иван Кузьмич с большим запасом времени начинал. И был прав: в мастерской только и слышно, как ломаются в лобзиках пилочки.

– Вы чего? – спросил он. – Опять лампочку вывернули?

– Просто так пришли, – сказал Алешка. – Посидеть в тишине.

Зазвенел звонок.

– Вот и посидите, – сказал «дударь» Иван Кузьмич. – А я их пока в спортзал отведу. А то по дороге одна половина разбежится, а другая заблудится.

Как только мастерская опустела, Алешка стал на четвереньки, вытянул из-под верстака грелку, за которой извивалась красная трубочка, и большую бутылку с какой-то жидкостью зеленого цвета.

– Это я у него в сейфе нашел. Держи грелку, Дим, – скомандовал Алешка. – Пробку из нее выверни.

Я вывернул пробку вместе с вставленным в нее концом трубки. Алешка залил в грелку жидкость и снова, очень плотно, ввернул пробку. Спрятал бутылку, сунул грелку под верстак и поставил на нее ногу.

– Это та самая жидкость, Дим, – коротко объяснил он, – которую все старался создать Волчков. Сейчас мы ее испробуем. Она, Дим, под давлением превращается в газ.

– Взорвать их хочешь, да? – догадался я.

– Зачем? Я их подчиню себе. Как только газ пройдет в лабораторию, они все там станут шелковыми. И послушными, как овечки.

Алешка помолчал, прикидывая в уме отсчет времени.

– Ну все, – сказал он. – Волчок дал своим бандитам указания. А теперь я дам им свои.

– А давление где возьмешь?

– Дим, мы с тобой вроде одних родителей дети… – Он не договорил, но я догадался, что он хотел сказать. Но не решился. Или некогда ему было. – Поехали!

Он стал ритмично давить на грелку подошвой, будто накачивал «лягушкой» надувной матрас.

Я услышал, как в лаборатории хлопнула дверь. Выглянул: успел заметить спину удаляющегося Волчкова.

– На него не подействовало, – сказал я Алешке. – Он сейчас к обменному пункту поедет.

– Ну и пусть. – Алешка засунул грелку подальше под верстак. – Пошли шелковых овечек брать.

Что-то мне эта авантюра перестала нравиться. Этот Миха… Этот Жора… Два братка в одном флаконе. А пьяного парня поблизости нет.

Алешка вошел первым, я шагнул за ним, оставив дверь на всякий случай открытой – чтобы не терять времени на бегство.

Миха… Жорик… И Костя, бравый охранник. Они сидели на столах, курили. Повернулись к нам и побледнели. У Кости сигарета выпала на коленку. А рот так и остался открытым.

– Встать! – скомандовал Алешка звонким командирским голосом. – Руки за голову! Смирно!

Обалдеть! Они вскочили как чертики, вытянулись, сложили руки на затылках.

– Вольно! – дал еще команду Алешка. – В шеренгу становись! Равняйсь! Напра-у! – совсем как наш полковник Семен Михалыч, рявкнул Алешка. – С места, с песней, слева по одному в отделение милиции шагом арш!

Три бандита в одной шеренге с левой ноги покорно затопали, отбивая шаг, к дверям.

– Ну и препарат, Дим! – прошептал Алешка в восторге. – У меня еще много осталось. Мы с тобой теперь такими отличниками станем!

Да, препарат просто волшебный. Правда, не знаю, действует ли он без посторонней помощи. Потому что когда мы обернулись, то увидели в дверях веселые лица бравых спецназовцев, которые с интересом (и с автоматами) наблюдали эту картину.

Глава XIII

Зуб мудрости

А Волчков все-таки удрал. Он что-то почувствовал. Служба в милиции даром не прошла. Он, видимо, догадался, что его команду взяли под контроль оперативники, и вовремя смылся. Деваться ему вообще-то было некуда. Папа сказал, что его объявили в розыск.

А пока пошла обычная работа. Из лаборатории изъяли все препараты на экспертизу, комнату опечатали. О результатах экспертизы папа ничего нам не сказал. Он только проворчал сердито:

– Вы и так слишком много знаете.

Но кое-что все-таки просочилось – где под дверью, где на лестнице, на месте для курения.

Препарат, конечно, оказался фантазией, но какое-то влияние на волю человека он, несомненно, оказывал, и Волчков эту идею усиленно разрабатывал. Ему, однако, не хватало этого «бормотала», как называл его Алешка. С этим бормоталом получился бы очень сильный наркотик, и он сам по себе подавлял бы человека.

– Дим! – Алешкины глаза раскрылись во всю ширь. – Бабушка! Он же может приехать к ней за бормоталом.

Мы позвонили папе и помчались к нему на работу. В его кабинете уже собрались сотрудники.

Перебивая друг друга, мы рассказали о том, что, в общем-то, в наших интересах не следовало бы раскрывать. Но папа не стал сразу ругаться. Он сразу начал действовать. Нажал какую-то кнопку на столе и сказал быстро и отчетливо:

– Андреев, группу захвата. Да. Фигурант наш объявился – Волчков. – Папа чуть заметно усмехнулся. – Тещу едем выручать.

– Какую тещу! – завопил Алешка. – Бабушку!

– Кому – бабушка, а кому – теща, – сказал папа, доставая из сейфа пистолет. – Поехали.

Мы помчались. На двух машинах. Мы с папой и еще двумя его сотрудниками – в первой, а за нами джип с темными стеклами.

Кстати, один из этих сотрудников, садясь в машину, весело нам подмигнул. Мы его не сразу даже узнали. Это был тот якобы пьяненький парень, который защитил нас от Михи. Я бы не удивился, если бы в машину сел и тихий бомж Вася, в камуфляже, в каске и с автоматом.

Наш водитель сразу же включил «мигалку и пугалку», и мы промчались через полгорода как бешеные. А за городом помчались еще быстрее. Мимо нас так и мелькали столбы, деревья, дома, машины.

– Пап, – Алешка хотел его успокоить, – ты не волнуйся. У бабушки новые клещи. Знаешь какие! Ими можно зубы у мамонта драть! Без наркоза.

– Да вот где ж его взять-то, – посетовал водитель. – Перевелись мамонты.

– А у бабушки… – начал было Алешка развивать зубовную тему, но папа его прервал:

– Помолчи, Алексей, водителя отвлекаешь.

– Ничего, товарищ полковник, – отозвался водитель. – Тема интересная.

– Напугает он тебя, – сказал папа. – Дорогу потеряешь.

– А мы уже приехали.

Мы ворвались в тихий поселок как ураган. Пролетели две улицы, свернули, выскочили на проселок и резко, так что нас даже занесло, остановились напротив бабушкиного дома. Тут уже обосновалась знакомая нам иномарка, а вслед за нами притормозила машина «Скорой помощи». Сердце у меня упало.

Но тут же вернулось на место: на крыльце появилась бабушка – живая, здоровая, но чем-то озабоченная.

Мгновенно из машины высыпались люди и взяли дом в обхват, блокировали, как сказал водитель.

– Какие люди! – улыбнулась бабушка. – Да с какой охраной. Здорово, зятек. А у меня – беда. – Папа побледнел. – Зуб развалился.

– Подумаешь! – с облегчением сказал Алешка. – Сама починишь. А где химик?

– Злодей твой? – спросила бабушка. – Отдыхает.

– Он в доме? – спросил папа.

– Где ж ему быть.

Тут же раздалась короткая команда – бабушку будто ветром снесло с крыльца, а в доме уже работали ребята из спецназа.

– Что это они? – удивилась бабушка. – С острой болью?

Из «Скорой» вышла девушка в белом халате и с чемоданчиком:

– Кто «Скорую» вызывал? Где больной?

– Отдыхает, милая, – успокоила ее бабушка.

– Что ж вы… бабуля… – с укором сказала врач. – Ложный вызов…

– Почему ложный? Он без сознания отдыхает.

– Что с ним? – Девушка-врач направилась в дом.

– Зубом поранился.

– Ба! – взвизгнул Алешка с восторгом. – Ты его укусила, да?

– Вот еще! – возмутилась бабушка. – Стану я всякую гадость кусать!

– Мамонт его тяпнул! – догадался Алешка. – По башке, да, баб?

– Пошли посмотрим, – сказал папа.

Мы вошли в дом. В бабушкином зубоврачебном кресле лежал Волчков с закрытыми глазами. На его темечке надувалась огромная шишка. А на полу лежал подарочный зуб, расколовшийся надвое.

Вокруг молчаливым полукругом стояли бойцы и не знали, что делать.

– Я, главное, из-за чего расстроилась, – стала объяснять бабушка, подобрав бывший зуб и положив его половинки на стол. – Я, главное, обиделась на своих коллег. Столько лет вместе – и такой обман. Гляди, зятек! Они мне хвалились, что это настоящая кость настоящего мамонта!

Да… Вот тебе и зуб из редкой кости древнего животного! Это был обычный булыжник, покрытый сверху гипсом и лаком. Подарочек!

– Пропустите, граждане, – растолкала всех врачиха из «Скорой».

Она подошла к Волчкову, взяла его за руку – видно, пульс посчитала, приподняла ему веки, как Вию, и сказала:

– Будем госпитализировать.

– Мы сами, – сказал папа. – Госпитализируем. Лет на восемь. В специальное лечебное учреждение.

– Но ведь мы почти первые приехали! – возмутилась девушка, все еще не понимая, в чем дело.

– Вас раньше вызвали, – обиделся наш водитель, – и нам ехать дальше.

Папа прекратил эти разговоры, показал врачу удостоверение и что-то шепнул на ухо. Девушка покивала, подняла с пола свой чемоданчик и в дверях обернулась, взглянула на Волчкова:

– А с виду – симпатичный.

– Мы тоже так думали, – буркнул Алешка, пытаясь сложить в одно целое две пострадавшие половинки легендарного зуба.

Тут приехали следователь и участковый. Группа захвата выбралась наружу. Мне было видно в окно, как некоторые бойцы поснимали свои страшные маски, расселись под яблоней и закурили, а другие стали обыскивать машину Волчкова.

А следователь приступил к работе. Разложил на столе протоколы и приготовился допрашивать бабушку – потерпевшую, как он ее называл. Только вот кто потерпевший.

Бабушка присела к столу и приготовилась рассказывать. Следователь приготовился ее показания записывать. А папа незаметно подмигнул бабушке.

– Поняла, зятек, – кивнула ему бабушка. – Пришел в дом этот человек, видимо, наркоман, стал в грубой форме, с угрозами, требовать лекарство. Я ему сначала отказала, конечно. А потом испугалась – он сел в кресло и стал на меня орать. И он так орал, что вот эта штука, – бабушка потрогала лежащий на столе зуб, – вот эта тяжелая штука упала с полки прямо ему на голову.

– Правильно сделала, – буркнул Алешка.

Следователь все записал, дал бабушке на подпись. А участковый надел на Волчкова наручники и похлопал его по щеке:

– Вставай, друг, пора!

Волчков открыл глаза. Поводил ими вправо-влево. И спросил:

– Что это?

– Добивающий удар, – сказал Алешка.

Волчков сосредоточил на нем мутный взор:

– А… Оболенский… Непредсказуемый…

Он постепенно приходил в себя. Начал понемногу соображать.

– Зря вы меня задержали, – сказал он следователю. – Извиняться придется. За мной ничего нет. Наркоту двоечники изготовляли, они же намеревались и банк взять.

– Не выйдет, – жестко произнес папа. – Все ваши заграничные подельники задержаны и дали на вас показания. Материалами дела вы, гражданин Волчков, изобличены полностью.

– А вы кто такой? – испуганно спросил Волчков.

– Я служу по линии Интерпола. Полковник Оболенский. Может, слыхали?

– Родственник? – кивнул обалдевший Волчков в Алешкину сторону.

– Зятек, – сказала бабушка.

– Внучек, – подтвердил Алешка.

Волчков уронил голову на грудь.

– Надо оказать ему первую помощь, – сказала бабушка. – У меня трехлитровая банка нашатыря есть.

Папа открыл форточку и крикнул:

– Андреев! Давай сюда врача.

А бабушка тем временем сунула Волчкову под нос здоровенную банку, с которой содрала пластмассовую крышку.

Волчков поморщился, чихнул и открыл глаза.

Вошел парень в камуфляже и с сумкой с красным крестом на плече. Он осмотрел шишку на голове Волчкова и стал ее бинтовать.

– Надо бы что-нибудь холодное приложить, – сказала бабушка.

– Ага, – согласился наш водитель, который уже пристроился к самовару. – Приклад автоматный.

Волчкова поставили на ноги и повели в машину. На пороге он обернулся и сказал бабушке:

– Припомню…

– А я тебе в тот раз, – мстительно заявила бабушка, – здоровый зуб выдернула. Не забудь. А лекарство, которое тебе вколола, – самое обычное. Так что ты зря старался… потерпевший.

Тут вошел один сотрудник и, сказав папе: «В машине обнаружено», положил на стол маски, два пистолета и пузырек с жидкостью. Волчков низко опустил голову.

Когда его увезли и мы остались в тесном кругу, папа спросил бабушку:

– Ну теперь расскажите, как дело было?

– Да так и было, зятек, – сказала бабушка, разливая чай. – Расшумелся он, все какой-то препарат требовал. Я ему сначала по-человечески объяснила: нет в природе такого препарата, а он озверел прямо. Ну, думаю, притворюсь, что испугалась. Ладно, говорю, только он у меня спрятан. В тайнике. В дупле зуба мамонта. Подставила стул, стала зуб снимать с полки, – тут бабушка хитро улыбнулась, – а зуб-то тяжеленный, с булыжником внутри, ну я его и не удержала.

– Так, – сказал папа, посмеиваясь, – очень точно вы его уронили. Прямо в темечко.

Бабушка рассердилась:

– А думаешь, легко было, зятек? Промахнуться боялась.

– Такой зуб был классный, – вздохнул Алешка. – Хочешь, ба, я его склею. И ты его опять на место положишь. На всякий случай.

– На какой это случай? – строго спросил папа.

– На следующий, – сказал Алешка.

Что ж, эта история закончилась. Но не так благополучно, как нам хотелось бы. За всей этой суматохой мы с Алешкой не заметили ужасного происшествия – пропал папин подарочный пистолет.

– Где он? – спросил меня Алешка.

– Все время был за поясом, – как мог, оправдывался я. – Может, я его в машине Волчкова выронил?

– Растяпа! – вырвалось у Алешки. – Но я скажу, что это я его потерял.

– Зачем? – удивился я.

– Мне меньше попадет, – спокойно сказал Алешка.

И не успели мы с ним придумать какую-нибудь героически-загадочную историю, как вдруг папа вышел из кабинета и весело проговорил:

– Пошли-ка в парк, ребята. Давненько мы что-то не брали пистолет в руки. Постреляем? На спор.

– Из рогатки, – буркнул Алешка и…

Не успел. Папа достал из кармана… пистолет. Подарочный. Живой и невредимый.

– Вы что? – удивленно спросил он, вглядываясь в наши растерянные лица. – В первый раз пистолет видите? Пошли.

Мы долго не могли понять – что и как случилось, пока не проговорилась наша мама с майской улыбкой. Оказывается, она нашла пистолет в той самой сумке, в которой мы привезли обратно бабушкины продукты. Мама почему-то решила, что это папа от нас его так «остроумно» спрятал, и, ни слова не говоря, положила пистолет в его стол. А я припомнил, что держал его все время за поясом и он так натер мне пупок, что я сунул его в сумку, когда мы ехали обратно.

Так что в парк мы пошли с чистой совестью и вполне понятной радостью. И там папа нам кое-что рассказал.

Оказывается, биография у Саши Волчкова не такая уж боевая и хорошая. Работа в научном институте ему недолго нравилась – дел много, а платят мало. Он устроился в милицию – стал работать экспертом; его взяли охотно, так как он обладал необходимыми знаниями. Но через некоторое время ему и здесь перестало нравиться – работы тоже много, а зарплата не на много больше, чем в науке.

Волчков стал думать, как увеличить свои доходы. Ему хотелось иметь все: большую квартиру, большую машину, большую дачу. А для этого нужны большие деньги. И он стал «химичить». Когда ему давали на исследование какие-нибудь вещественные доказательства, он осторожно связывался с подозреваемыми и предлагал свои услуги. То есть, попросту говоря, совершал предательство, нарушал свой служебный долг. «Я напишу в заключении, что результат экспертизы – отрицательный, – говорил он, – вас освободят от ответственности, а вы меня за это отблагодарите». Словом, он стал брать взятки. И очень успешно – у него уже появилась большая машина, иномарка. На очереди – большая дача.

И тут ему поручили исследовать один сложный препарат. Волчков в нем разобрался и понял, что из этого препарата можно создать «адскую смесь». Какой-то жуткий наркотик, который полностью подавлял ум и волю человека.

Но его деятельность уже вызывала подозрения, к нему стали приглядываться, но схватить его за руку пока не удавалось – он был очень хитер и осторожен. К тому же чувствовал внимание со стороны оперативных органов. Тогда он уволился и устроился в нашу школу, связался с такими же негодяями-иностранцами. Они поставляли ему «сырье». А он в подпольной лаборатории гнал из него наркотические вещества. И усиленно работал над своей «адской смесью». И задумал очень подлую вещь – испытать ее действие на наших ребятах.

Но смесь у него никак не получалась, он не мог достать для нее главное вещество. Хотя кое-какие успехи у него уже были. Но он стал нервничать, почувствовал, что кольцо закона вокруг него сжимается. Особенно его насторожили пропажи пузырька из брюха коня и схемы нападения на обменный пункт валюты. Он стал спешить и ошибаться.

И, в общем, этого умного, сильного и злобного врага победил десятилетний мальчишка.

Это очень поучительно.

Нам, конечно, здорово попало от папы. В основном – мне, как старшему. Главное дело, все натворил Алешка, а все репрессии достались мне. А его, между прочим, еще и похвалили. Правда, своеобразно. Участковый так и сказал: «Паренек боевитый. Его за квартал надо обходить».

Кажется-Женя выздоровел. С памятью у него стало все в порядке. А потом мы узнали, что у него и было все в порядке с памятью. Просто следователь посоветовал ему подольше притворяться, чтобы обезопасить свою жизнь. А с этой бумажки, на которой была записана формула наркотика, и начали разрабатывать группу Волчкова специалисты МВД под руководством полковника Оболенского.

Вася-бомж, как вы уже, наверное, догадались, был тот самый агент Ворон, который поставлял информацию нашему участковому, а заодно и приглядывал за нами, чтобы оградить нас от всяких бед на его территории.

Полковник-3 все время приставал к нам: когда же мы ему покажем этого жулика. «Зря, что ли, я старался, – вежливо настаивал он. – Я даже немного лгал взрослым, чтобы вас поддержать».

Ну, показали мы ему Волчкова. Когда пошел сюжет по телевизору в «Дежурной части». Из зала суда. Где Волчков в заключительном слове перед получением заслуженного приговора пообещал, что выступит со встречным иском к нашей бабушке «за незаконно удаленный коренной зуб без положенной анестезии».

А героический зуб Алешка в самом деле склеил, но бабушка от него отказалась:

– Он мне будет напоминать этого человека, а я не желаю всяких поганцев помнить. Жаль, я ему только один здоровый зуб выдрала. Знала бы…

Страшно подумать…

В общем, Алешка пристроил этот зуб на папином письменном столе. Но ненадолго. Папа стал жаловаться, что он вздрагивает, когда видит это чудовище.

Тогда Алешка переложил зуб на подоконник в нашей комнате. С тайной мыслью. Дело в том, что «как бы» Марина поругалась со своим дедом. Она объявила ему, что выходит замуж за Кажется-Женю, а дед заорал ей в ответ, что он наконец-то нашел этого злодея, который сорок лет назад звонил в его квартиру и убегал, топоча, по лестнице. А теперь еще хочет жениться на его как бы внучке. И дед повадился с горя бродить под нашими окнами и кричать нашей маме, что он ее узнал – это она уронила ему на голову грязную губку.

Но мама разгадала Алешкин замысел и забрала зуб на кухню и теперь жарит под ним цыплят со своей майской улыбкой в любое время года…

Content

Валерий Гусев
Фейерверк в пробирке

Глава I Что-то здесь не то…

Глава II Куда он делся?

Глава III Находка на чердаке

Глава IV Зуб на полке и как бы Людочка

Глава V Полковник Сережкин

Глава VI «Навещатели»

Глава VII Ключи от подвала

Глава VIII В плену событий

Глава IX Бегемот с копытами

Глава X В гости к бабушке

Глава XI Агент номер раз

Глава XII Укол клизмой добивающий

Глава XIII Зуб мудрости