Валерий Гусев

Хозяин черной жемчужины

Глава I

Полковник сильно сердится

– Дим, – задумчиво сказал мой младший брат Алешка, – знаешь, до чего я додумался?

– До чего?

– Я додумался, Дим, что люди, которые любят собак, – это почти всегда хорошие люди.

– Ну и что?

– А люди, которые не очень любят собак, – это, Дим, так себе люди, невзрачные. А которые собак ненавидят – это вообще самые плохие люди. – Философ из третьего «А».

Я вспомнил об этом разговоре, когда мы столкнулись с людьми, которые еще хуже, чем самые плохие. Мы даже не догадывались, что такие вообще могут быть на белом свете. Бессовестные и безжалостные. Правда, собаки тут ни при чем. Хотя и без них не обошлось.

Тут при чем история, в которую мы с Алешкой неожиданно влетели. Но сначала нас эта история совершенно не касалась. А вот когда она нас коснулась – тут мало не показалось.

Началась она с того, что наш папа пришел с работы очень сердитым…

Наш папа – полковник милиции. Он борется с преступниками. И он борется с ними беспощадно. Потому что он их ненавидит. Потому что всегда сочувствует тем людям, которые от них страдают. Папа говорит, что после всяких опасных болезней преступность – самое большое зло. Она никого не щадит. Ни молодых и здоровых, ни богатых, ни бедных, ни сильных, ни слабых, ни стариков, ни детей. И еще он говорит, что это зло обязательно должно быть наказано. И справедливость должна торжествовать.

Папа, конечно, встречался со многими очень опасными и злобными преступниками. Но никогда мы еще не видели его таким расстроенным и возмущенным.

– Какие негодяи! – говорил он маме вечером на кухне.

Мама, когда у папы бывали на работе трудности, всегда его внимательно слушала, успокаивала и кормила чем-нибудь вкусненьким. Пересоленным борщом например. Или беляшами, которые у нее почему-то всегда пригорали. Но папа деликатно (или расстроенно) не замечал ни пересоленного борща, ни пригоревших беляшей.

Вот и в этот раз мама кормила его сильно жаренной картошкой и черноватыми котлетами, а папа возмущался. Не котлетами, конечно. А какими-то совсем бессовестными жуликами.

– Представляешь, – рассказывал он маме, звонко хрустя котлетой, – совершенно случайно получаем информацию о том, что в некоторых квартирах, где праздновали либо свадьбу, либо юбилей, пропадали ценные вещи и деньги.

– Да что ты! Не может быть! А почему узнали случайно?

– Ну, мать, ты сама подумай! Вот женится наш Алешка…

– Поскорей бы, – мечтательно проговорила мама. – Я бы отдала его в хорошие руки. Он мне надоел, я с ним не справляюсь…

– Не отвлекайся, – перебил ее папа и продолжил: – Вот женится наш Алешка… – Напомню, что нашему Алешке десять лет. – И после свадебного стола ты обнаружишь пропажу подарочных денег. Или какого-нибудь ценного подарка… Ты что – побежишь в милицию? Ведь у тебя в гостях были самые близкие люди. И тебе будет стыдно признаться, что среди твоих родных и друзей оказался подлый вор. Не так ли?

– Так! Конечно, так! Я же не могу поверить, что моя лучшая подруга Зинка стащит на Алешкиной свадьбе деньги, которые она сама же и подарила.

– Вот именно, – сказал папа и хрустнул котлетой. – Но это еще что. А вот когда воруют на поминках – я таких жуликов своими руками бы давил! Представляешь, мать, у людей такое горе – умер родной человек. Собрались люди за столом, чтобы почтить его память. А после – либо деньги, которые собрали в помощь близкие, либо шуба с вешалки исчезла без следа.

– Негодяи! – воскликнула мама. – Успокойся, отец. Положить тебе еще котлетку? Они сегодня хорошо прожарились.

– Ты так считаешь? – удивился папа.

– А что? Сыроваты?

– Скорее наоборот, – улыбнулся папа, – суховаты.

– И что мы с ними будем делать? – спросила мама.

– С котлетами? Нашим детям скормим. Они у нас всеядные.

– С жуликами! Их надо непременно разыскать и примерно наказать. А вы, всеядные, что свои уши развесили? – спросила она нас с Алешкой. – Ужинать и спать!

– А мы послушать хотим! – возмутился «жених» Алешка. – Тебе можно, а нам нельзя, да?

– Ладно, отец, – мама безнадежно махнула рукой, – рассказывай. Все равно от них не отвяжешься.

И вот что рассказал папа.

В одно прекрасное утро у нему в кабинет зашел его сотрудник с забавной фамилией – Павлик.

(Когда он, окончив школу милиции, прибыл для прохождения службы, то так и представился: лейтенант Павлик. Все сотрудники рассмеялись, потому что подумали, что Павлик – это его имя, а это, как оказалось, была такая интересная фамилия.

Однажды в папин кабинет зашел генерал, его начальник. Павлик вскочил и доложил:

– Оперативный дежурный Павлик!

– Детский сад какой-то, – буркнул генерал и хлопнул дверью.

Генерал был не очень не прав. Лейтенант Павлик был молодой и краснощекий, как карапуз на морозе. Но оперативник из него, несмотря на детский вид и ребячью фамилию, получился хороший. Папа часто хвалил его. А Павлик смотрел ему в рот и во всем подражал. У него была мечта – стать таким же беспощадным и опытным опером, как наш папа. И он уже сделал первые шаги к этому – заслужил звание капитана.)

– Сергей Александрович, – сказал Павлик, – звонили из шестого отделения. Там у них какая-то заморочка получилась. Просят помочь.

– А в чем дело? – спросил папа.

– Заявление от потерпевшей какое-то странное.

– А где она, потерпевшая?

– Да у них сидит, скандалит.

– Поехали.

…Эта самая потерпевшая оказалась рассерженной гражданкой Крутиковой. В старой дубленке и в меховой, с пролысинами, шапке. Под ногами ее расплывался натаявший с сапог снег.

И вот тут начался с этой женщиной какой-то странный разговор. Даже страшноватый немного.

– Здравствуйте, – сказал папа. – Так что у вас случилось? Расскажите по порядку.

– Да сколько можно! – Женщина запыхтела и сердито сдвинула шапку на затылок. – Повтори да повтори… Повторяю: я – первая жена покойника… – Папа даже глазом не моргнул – ему и не такое приходилось слышать. – А она у меня шубу украла!

– Кто – она? Уточните.

– Люська! Вторая жена покойника. Украла шубу! Что вы так на меня смотрите? Могут у человека шубу украсть?

– Отчего же, конечно, – растерянно кашлянул Павлик, коротко глянул на папу и незаметно сделал пальцем у виска известный жест.

– Что вы переглядываетесь? Неужели непонятно? Это Люська из ревности скрала. У ней самой-то три шубы. Зачем ей еще и моя? А она из ревности. Что я была первой женой покойника и мы очень хорошо с ним жили. Дружно.

– С покойником дружно жили? – невозмутимо уточнил папа.

– Естественно!

«Очень естественно», – усмехнулся про себя папа.

– А Люська все годы с ним собачилась! С покойником.

– Это где она с ним собачилась?

– В Люблине, где же еще?

Папа покивал, покачал головой. Павлик чуть заметно усмехнулся: в Люблино находится одно из городских кладбищ. Словом, все сходится: Люська «все годы собачилась» с покойником на кладбище.

Но у папы было свое мнение.

– А где же эта… Люська, вторая жена покойника, украла вашу шубу? – терпеливо спросил он. – В вашем доме?

– Как же! В моем доме! Да я бы эту змею и на порог не пустила бы! Все там же сперла, в Люблине, в своей квартире. На поминках. Не постеснялась, змея!

Кое-что стало проясняться.

– Уточните, пожалуйста. – Папа был терпелив. Что-то в этой истории его очень взволновало.

– Что уточнять? – Крутикова снова начала закипать. Будто под ней газ включили.

«Мне даже показалось, – припомнил папа, – что у нее вот-вот шапка на голове начнет подпрыгивать. Как крышка у чайника».

– Спокойнее, гражданка Крутикова, – попросил ее Павлик, – спокойнее. Надо же разобраться.

– Вы разберетесь! Как же! – Она грозно надвинула шапку на лоб, до бровей. – Битый день вам объясняю… Пришла я на Люблинскую улицу, в Люськину квартиру, на поминки, бывший муж помер. Все-таки он за мной хорошо жил. Пока эта змея Люська его не увела. Но они плохо между собой жили. Я его как-то повстречала, пожалела: похудал, обтерханный какой-то, глаз тусклый. Не обрадовался мне. «Что ж ты, Ваня, – говорю ему, – или плохо тебе живется?..»

– Не отвлекайтесь, гражданка Крутикова, – напомнил Павлик. – По сути показания давайте. Вы пришли на поминки, так? Дальше что?

Крутикова вздохнула, покрутила головой, опять сбила шапку на затылок.

– Ну, посидела, как положено. Помянула Ваню. С Люськой пособачилась. Стала собираться, глядь – а в прихожей шубы-то моей и нет. Дорогая шуба была. Но Люське она к чему? У ней своих три. Это из ревности она, со зла.

Ну вот, прояснилось… Две вдовы одного покойного мужа не поладили между собой. Люська увела у Крутиковой мужа (когда он не был еще покойником), а потом, когда он стал покойником, увела и шубу… Только вот все оказалось гораздо сложнее. И хуже… Папа это почувствовал.

– Ну, а Люська? – спросил он. – Что она говорит?

– А что она говорит? Ругается. Обзывается.

– Понимаете, гражданка Крутикова, – стал объяснять ей Павлик, – мы не можем возбудить уголовное дело по данному факту. Нет для этого достаточных оснований. Проведем дознание, а уж по его результатам решим.

– В прокуратуру жаловаться на вас пойду! – Крутикова решительно поднялась, сдвинула шапку теперь уже набекрень. – Мне не шуба нужна, не нищая, мне справедливости надо. Я с покойником хорошо жила, берегла его, а Люська-змея его в могилу свела. А после и шубу сперла. – Крутикова подошла к двери. – А если она будет врать, что по паспорту она Люсьена, не верьте. Люська и есть Люська! Змея! – Открыла дверь, обернулась и злорадно добавила, указав на лужу возле стула: – Наследила я у вас тут, извиняйте! – И хлопнула дверью.

Вот такая тетя Крутикова.

– Что будем делать, товарищ полковник? – спросил Павлик папу.

– А что за Люська-то?

– Да вот у меня записано, – Павлик раскрыл блокнот: – Степанова Люсьена Никитична. Я съезжу к ней?

И Павлик поехал на Люблинскую улицу. Но Люсьена Степанова ничего толком ему не объяснила.

– Да ненормальная она, Нюрка Крутикова! – вспылила Люсьена, вторая жена покойника. – Нужна мне ее драная шуба!

– Но шуба-то пропала. Из вашей квартиры.

– Как же! Кто ее знает, где она пропала? Нюрка как вина выпьет – сама себя не помнит. Пьяница она. Ваня-то потому и ушел от нее ко мне.

– Ну, хорошо, к вам претензий нет. Но, может, кто-то еще… кто был на поминках?

– Ну что вы, товарищ следователь! У Вани и родня, и знакомцы – все очень приличные люди. Шубы и ботинки не воруют… Не знаю, что и думать. По злобе Нюрка на меня наговаривает. Из ревности. Они-то с Ваней плохо жили, она ведь выпивоха. Потеряла она сама эту шубу. Забрела после поминок куда-нибудь еще, в какие-нибудь гости, да шубу там и оставила.

Вот такую не очень веселую, хоть и немного смешную историю рассказал нам папа. Но это было только начало. А дальше ничего веселого больше не было. Были еще такие же кражи. А известно о них тоже становилось случайно – почти никто об этих кражах-пропажах не заявлял.

Папа занялся другими, более важными делами, а это дело поручил Павлику. Павлик добросовестно проверил всех, кто был в тот печальный день на квартире Люсьены. И даже знакомых гражданки Крутиковой. И ни на какой след сначала не напал. А потом один из оперов задержал на вещевом рынке какого-то бомжа, который продавал с рук шубу гражданки Крутиковой. Но и этот след тут же оборвался: бомж упрямо твердил, что эту шубу он нашел в подъезде, «на батарее отопления второго этажа, позади лифта». И он назвал этот дом, который находился на другом конце города. Где гражданка Крутикова никогда не бывала. И шубу «позади лифта» никак оставить не могла.

И вот тут вдруг капитан Павлик, оформляя документы на задержание этого бомжа в отделении милиции, услышал в дежурной части очень странный разговор. Из разговора стало ясно, что младший сержант Сеня недавно женился, а коллеги его поздравляли и расспрашивали, как прошла свадьба.

Рассказывая об этом, Сеня был не очень весел.

– Что, Сеня, – посмеивались ребята, – теща злобная тебе досталась?

– Не злобная… А… скрупулезная.

– Это как?

– Ну… дотошная очень. У нее, ребята, глаз острый. Как у сыщика. Так вот, она наутро денег дареных недосчиталась. И подарка одного – магнитофон пропал.

– Это как? – смешки в комнате стихли – дело неприятное.

– Да так, – горестно объяснял молодожен Сеня, – теща прозорливая, все приглядывала – кто чего нам дарил да сколько. Сейчас же как принято? Кто подарок несет, а кто конверт с деньгами. Вот одного конверта не хватило, магнитофон куда-то ушел, а в одном конверте вместо денег бумажки газетные оказались. Кукла, иначе говоря.

– Да погоди, Сеня, может просчиталась теща?

– Это моя-то теща просчиталась? – горько усмехнулся Сеня. – Да мне, ребята, не столько денег жалко, сколько обидно.

– А кто на свадьбе-то был? Всех помнишь?

– Ты что, Макс, свадьбу не знаешь? Половина на половину – незнакомые.

Прав младший сержант Сеня, смекнул капитан Павлик. На свадьбе одни гости со стороны невесты, другие – со стороны жениха. И, как правило, друг друга не знают. Так что совершенно чужому человеку за свадебный стол сесть не опасно. Жениховые гости думают, что он друг или родственник невесты, а невестины – жениха. А на поминках-то еще больше незнакомых между собой людей собирается. «Да я с покойником Ваней в одном классе два года просидел. А мы с ним в армии служили. А я на курорте с ним гулял. Хороший был человек».

С этими соображениями Павлик и явился к нам вечером, посоветоваться с папой. Разговор был не секретный, и они уселись на кухне. Мама сделала им кофе и ушла к телевизору. А мы ушли от телевизора на кухню.

– А нам кофе? – с деланой обидой спросил Алешка.

– Нам самим мало, – с деланой жадностью ответил папа. – К тому же вас сюда не звали.

– А мы не ждем, когда нас позовут. Мы сами приходим. Садись, Дим, мы здесь не чужие. Да, пап?

Капитан Павлик рассмеялся, и они с папой продолжили свой разговор.

– Вот что, – сказал папа, – позвони во все отделения и уточни – не было ли заявлений о подобных кражах? И еще раз побеседуй с Люсьеной, второй женой покойника. Пусть составит списочек мужчин, которые были на поминках.

– А почему именно мужчин? – не догадался Павлик. – Шуба-то пропала женская.

– Потому, Павлик, что мужики в таких случаях после третьей рюмки выходят на лестницу покурить. И они могли что-нибудь заметить.

– Точно, товарищ полковник! Шуба-то не своими ногами ушла. Кто-то ведь в ней шагал.

Глава II

«Конфетолог»

Честно говоря, нас с Алешкой эти подлые кражи в общем-то не очень заинтересовали. Алешка, правда, время от времени сердито ворчал: «Какие же они гады! Да, Дим?» Но ворчал все реже и реже. Только иногда спрашивал у папы, как «наш Павлик» расследует эти кражи. «Как надо», – коротко отвечал папа. У него было много других, более важных дел. Да и у нас тоже – заканчивалось полугодие, близились зимние каникулы. Нужно было срочно исправлять двойки на тройки с минусом и четверки на пятерки с плюсом.

И вот тут-то мы с Алешкой совершенно неожиданно оказались замешанными в эту историю с квартирными кражами на юбилеях, свадьбах и похоронах.

Началось это все, правда, очень невинно. У нас заболела Маргарита Павловна (Королева Марго), преподаватель биологии. В наше время в разгар учебного года попробуйте найти нужного школьного учителя. А наш директор Семен Михалыч нашел. Как бывший строевой офицер, грозный полковник, он не мог оставить «два старших взвода» в конце полугодия без преподавателя биологии. И он его где-то достал. И не простого, а почти профессора из какой-то академии.

Этот новый учитель Вадим Иваныч Кореньков совсем, однако, не был похож на профессора. Правда, я настоящих профессоров живьем еще ни разу не видел. Не попадались они мне на моем жизненном пути. Они мне попадались только в книгах и на экране. И я всегда представлял себе профессора в виде пожилого человека, осанистого такого, с басовитым голосом, с широкой бородой или с широкой лысиной. Такой настоящий профессор всегда снисходительно обращается к своим коллегам со словами «батенька мой»:

«Вы, батенька мой, напоминаете мне упрямого осла! И отнюдь не длинными ушами».

А вот Кореньков еще не был похож на настоящего профессора. Он был молод. Он был худенький, вроде нашего Алешки. Лысины у Коренькова тоже не было, он ее еще не вырастил. А вот борода все-таки была. Не осанистая, правда. Бороденка такая жиденькая, в три-четыре волосинки. Когда мы встречали его на улице, мне всегда казалось, что ее вот-вот сдует с подбородка легким ветерком. И Кореньков бросится ее догонять, как улетевшую шляпу.

Наш класс принял Вадима Иваныча хорошо. И в первый же день он получил у нас прозвище Вадик. Он нам понравился, потому что умел не только интересно говорить, но с интересом нас слушать. У взрослых – это редкий дар.

И несмотря на молодость, Вадик был похож на настоящего ученого: много знал, был очень вежливый и очень рассеянный. Один раз достал из кармана авторучку и попытался ею причесаться. В другой раз попытался расческой вместо авторучки запись в журнале сделать. В третий раз мы заметили, что у него в ботинках шнурки разного цвета. Но мы почему-то его рассеянностью в своих интересах не пользовались.

В первый же день Вадим Иваныч, проверив мои знания, оставил меня после уроков на дополнительные занятия. У меня с биологией особые отношения. Точнее – взаимная неприязнь. Не то что у Алешки. У него отношения с флорой и фауной прекрасные. Особенно с фауной собачьей, полное взаимопонимание. Он с собаками сходится, как с хорошими людьми, – легко и быстро. И он, конечно, пришел в кабинет биологии, потому что уже пронюхал, что новый учитель тоже любит собак. «Самые хорошие люди, – как-то сказал Кореньков, – это дети и собаки».

С детьми у него все ясно – сто студентов и два наших класса. А вот с собаками?

– А у вас какие собаки? – сразу же спросил его Алешка.

– А никаких, – ответил Кореньков, приласкав ладонью свою нежную бородку. Как лысенькую таксу.

Алешка удивился безмерно:

– А… почему?

– А потому. Потому что мне приходится часто и надолго уезжать в экспедиции. И очень далеко.

– За границу, что ль?

– Что ль за границу. На всякие океаны – Индийский, Тихий, в Атлантику. С кем же я собаку оставлю?

– Я вам сочувствую, – сказал Алешка. – У вас, что ль, никаких домашних животных нет?

– Почему нет? Рыбка есть, курица, Черная Марго.

– Тогда еще ничего, – вздохнул Алешка. – С курицей не скучно.

Но он немного ошибся. Курица и рыбка «жили» в холодильнике, а Черная Марго – в баночке из-под крема. Но все это мы узнали позже.

– А у тебя какая домашняя собака? – спросил Вадик Алешку.

– А у меня разные. У меня их полно. Целое стадо. Штук двадцать.

Кореньков недоверчиво улыбнулся. Но Алешка не фантазировал. Он говорил правду. У него в подчинении была целая стая бродячих собак. Они достались ему как бы по наследству.

Когда-то в нашем парке, в самой его глубине, образовался лагерь бездомных людей. Они там построили себе полиэтиленовые шалаши и варили на кострах пищу. И с ними дружно жила стая бездомных собак. Поэтому в глубине парка все время что-то дымилось и все время слышался заливистый лай.

Потом бездомных людей забрали в какой-то приют, а собаки остались. Они были довольно смирные, и наши окрестные пенсионеры их подкармливают. Но вот что интересно. Наш Алешка редко их кормил, так, иногда стащит у мамы пригоревшую котлету – попробуй напасись на такую ораву, но собаки полюбили именно его. Может, потому, что он с ними разговаривает по-человечески. Сядет на скамейку и что-нибудь им заливает, а они сидят напротив полукругом и внимательно слушают. Помахивают хвостами и улыбаются во все свои белозубые пасти.

А иногда, когда они долго с Алешкой не видятся, начинают скучать. И приходят всей стаей к нашему подъезду. Усаживаются полукругом и поднимают дружный лай. Во дворе наступает паника.

– Алешка! – кричит мама. – Уводи свою стаю!

Алешка выходит из подъезда, собаки бросаются к нему, окружают, ластятся. А потом дружно шагают за ним в парк. Так что, похвалившись своими собаками, он не соврал и не преувеличил их число.

В общем, Алешка быстренько подружился с профессором Кореньковым, и тот даже попросил Алешку позаниматься со мной по нескольким темам. А дома Алешка важно сообщил:

– У Димки профессор появился. Собачник без собак. Но с курицей. Мы с ним будем Димку обучать.

– Барьеры брать? – усмехнулась мама. – Или апорт таскать?

– Он не по собакам профессор, – объяснил Алешка. – По всяким наукам. Кореньков его фамилия.

– Кореньков? – переспросил папа. – Молодой такой? И бородка вроде кисточки для бритья?

– Ты его знаешь? – удивилась мама.

– Знаю, – кивнул папа. И загадочно добавил: – Известный конхиолог.

– Конфетолог? – не понял Алешка. – Конфеты изучает?

– В какой-то степени, – улыбнулся папа.

– Хорошая работа, – Алешка облизнулся.

– Конхиолог изучает раковины. Морские и пресноводные.

– Да… – Алешка сразу потерял интерес к конхиологии. И немного завял. – Надо же…

Тут дело еще в том, что наш Алешка с этой… конфетологией уже сталкивался. Я, кажется, рассказывал, что мы с папой путешествовали по Тихому океану. Папа там разыскивал одного крупного международного жулика, а мы ему помогали. И вот на одном острове Алешка ухитрился обменять свои валенки на раковину тридакны. В подарок своей однокласснице, она его очень об этом просила.

Подарок Леночке здорово понравился. Она была от него без ума. И ее родители тоже. Потому что эта самая тридакна была размером с хорошую будку для сенбернара. Алешка в ней свободно помещался (в раковине, а не в будке) на корточках…

…Тридакна вернулась к нам. Мама затосковала. Алешка посоветовал ей подарить гигантскую раковину подруге Зинке на день рождения.

– Это жестоко, – сказал папа.

– Это справедливо, – обрадовалась мама. – Зинка мне на день рождения подарила пылесос, который так ни разу и не заработал.

Раковину подарили Зинке. Она сначала пришла в восторг, а потом не только перестала заходить в гости, но даже и звонить.

– Хоть какая-то польза от твоей раковины, – сказала мама Алешке.

Вот такая была история. Вспомнив о ней, мы посмеялись, а папа подначил Алешку:

– Конхиолог изучает не только обычные раковины, но и жемчужницы.

– Это которые драгоценный жемчуг делают? – спросил Алешка.

– Они самые. У Коренькова очень хорошая коллекция жемчуга. Одна из лучших в мире. Некоторые из его жемчужин даже занесены в специальные каталоги.

Но Алешку коллекционирование жемчуга явно интересовало меньше, чем производство и потребление конфет.

– Я, собственно, и познакомился с вашим будущим профессором из-за его коллекции. – Папа помолчал, вспоминая, чему-то улыбнулся: – Он очень рассеянный.

– Ты тоже, – сказала мама. – Я недавно нашла твои очки в холодильнике. Для полковника милиции это непростительно.

– Полковники милиции, – не смутился папа, – такие же люди, как и все.

– Только немножко лучше, – поддержал его Алешка.

Мама не стала спорить. Ей было интересно послушать про еще одного рассеянного человека. Да не простого, а «жемчужного» профессора.

– Я с ним познакомился в прошлом году, – сказал папа. – У него пропала из коллекции самая большая и ценная жемчужина. По кличке Черная Марго.

– И кто ее украл? – спросила мама.

– Да никто ее не крал. – Папа усмехнулся. – Он все время перекладывал ее с места на место. Ну и забыл, где ее в последний раз спрятал.

– В холодильнике? – «догадался» Алешка.

– А вот и нет!

– В духовке? – еще раз попробовал угадать Алешка.

Папа покачал головой.

– Я знаю! – воскликнула мама. – В стиральной машине!

– Холодно, холодно, – подначил ее папа. – Хотите подсказку? Намек дам. Кореньков обнаружил жемчужину, когда пил чай.

– В бачке унитаза? – ляпнул Алешка и поспешно поправился: – В сахарнице!

– Угадал! Молодец! Точнее, он нашел ее в чайной чашке. Прятал в сахарнице, зачерпнул ложечкой вместе с песком и бухнул в чашку. И чуть не проглотил.

– Да, – вздохнула мама. – Это вам не очки в холодильнике.

– Ну и проглотил бы, – отмахнулся Алешка. – Не так страшно.

– Что ты имеешь в виду? – спросил папа.

– То самое! Что ты подумал.

– Алексей! – мама схватила его за ухо.

– А что? Не так, что ли?

– Отпусти его, – сказал папа. – Он больше не будет.

– Конхиологи! – с обидой высказался Алешка.

Да вот только конхиологом он стал сам. Незаметно и постепенно. Увлекся. Сначала, правда, он трепался с Кореньковым обо всем понемногу и задавал ему всякие безумные вопросы. Кореньков рассеянно отвечал ему, а потом однажды с уважением сказал:

– А с тобой не соскучишься. Ты очень неглуп.

– Я знаю, – скромно согласился Алешка. – Все так говорят. – И вернулся к своему вопросу: – Когда я смотрю в зеркало, то там правое становится левым, так? А все левое становится правым. Так?

Кореньков кивнул, еще не догадываясь, в какой безнадежный угол загнал его Алешка.

– А почему же тогда в зеркале верх не становится низом? А низ не становится верхом? Почему? Правое ухо становится левым, а голова остается наверху, не меняется местами с ногами?

Кореньков задумался и как-то растерянно поморгал. А потом так же растерянно повторил:

– Да, с тобой не соскучишься.

Но и с профессором – тоже. Устав от Лешкиных заморочек, он садился на своего надежного коня – начинал нам рассказывать всякие чудеса про свои любимые раковины, про далекие острова в далеких океанах, о ловцах жемчуга, о беспощадных акулах и прекрасных жемчужинах. Вот бы так, батенька мой, ученые профессора с бородами и лысинами писали для нас учебники!

– Жемчуг – удивительное создание природы, – увлеченно рассказывал Кореньков. – Некоторые ученые всерьез считают жемчужины живыми существами…

– Правда, что ль? – удивился Алешка.

– …И с ними можно отчасти согласиться. Ведь жемчуг живет немногим более ста лет, потом стареет и постепенно умирает. Теряет свой волшебный цвет и рассыпается в мелкую пыль.

– Жалко, – вздохнул Алешка. – Удивительное создание природы.

– В старину считали, что жемчуг нельзя долго хранить в шкатулочках и футлярчиках, что он обязательно должен соприкасаться с кожей человека. От человеческого тепла он получает дополнительные живительные импульсы. Вот такая легенда.

– Ага, – сказал Алешка. – Про что-нибудь интересное всегда легенды придумывают. Про летающих голландцев, например.

– На Севере, – вспомнил Кореньков, – считают, что жемчуг – это замерзшие в ледяной воде упавшие с неба звезды.

– Ну да! – подхватил Алешка. – Плюхнулась горячая звезда в воду, зашипела и погасла…

– И на дно моря опустилась уже жемчужиной.

– И прямо в раковину! – Алешка рассмеялся. – А еще что придумали?

– Ну… Жемчуг еще называют отвердевшей росой… Слезами русалки.

– А вы сами ныряли за жемчугами? – спросил Алешка. – На сто метров?

– Нырял. Но, конечно, не на сто метров. Вообще, это очень вредный и опасный промысел. Среди ловцов жемчуга долгожителей не бывает.

– А почему?

– По многим причинам. Акулы, ядовитые рыбы, огромное давление воды. Кислородное голодание.

– Вот! – сказал Алешка сердито. – А все из-за женщин. Чтобы они себе на уши жемчуга вешали. И на шеи тоже.

Кореньков с ним согласился. И даже добавил, что из-за женщин охотники убивают красивых хищных животных. Которых и так уже осталось очень мало в природе.

– Я жениться не буду, – сделал вывод Алешка.

– Я тоже, – кивнул Кореньков.

В общем, договорились. Нашли общий язык. Подружились. И я бы сказал, Алешка даже над этим Вадиком взял шефство. Например, напоминал вполголоса:

– Вадим Иванович, а у вас сегодня разные ботинки на ногах.

– Это естественно, – рассеянно отвечал Кореньков, – один правый, а другой левый.

– Один черный, а другой желтый, – уточнял Алешка.

Правда, однажды они чуть не поссорились. Алешка что-то рассказывал Вадику, распахнув глаза и задрав хохолок на макушке:

– …А потом налетел такой дождепад!..

– Дождь пошел, – рассеянно поправил его Кореньков.

– Дождепад, – упрямо повторил Алешка.

– Это неправильно!

– Снегопад – правильно? Звездопад – правильно? Камнепад – правильно? А дождь пошел?

Кореньков так растерялся, что очень долго с Алешкой не разговаривал. Минут пятнадцать.

…А капитан Павлик грустно и рассерженно доложил папе еще об одной краже на юбилее престарелого гражданина…

Он вообще к нам зачастил. Стал приходить почти каждый вечер. Как на работу. Во вторую смену. Как правило, к ужину. Докладывал папе обо всех «подвижках по делу», получал от него советы и указания. А от мамы – приглашение на кухню. Мама его жалела – «он такой одинокий» – и кормила даже более настойчиво, чем нас с Алешкой.

Сообщив об очередной краже, Павлик радостно выпалил:

– Кое-что есть, Сергей Александрович! Опросил я этих мужичков, которые у Люсьены на поминках были.

– И что?

– Интереснейшие показания дали. – Павлик пошел прямо на кухню. Дорогу туда уже изучил. – Вышли покурить, как вы правильно предположили. А тут из квартиры выбегает расстроенный гражданин. Весь нараспашку, с шубой в руках. И кричит: «Лена, Лена, куда же ты раздетая?» А мужичкам смущенно объяснил: «Истерика у нее, переживает сильно. Даже не оделась». И – вниз по лестнице.

– «Лена, Лена, шубу надень!» – продолжил папа с усмешкой. – Так, Павлик?

– Так точно, товарищ полковник.

– Как они его описали?

– Ничего особенного, – Павлик сел за стол и машинально принял у мамы тарелку. – Пожилой. В черном, далеко не новом костюме. Белая рубашка, тоже не модная. Галстук в полосочку. В нагрудном кармашке – уголок сиреневого платочка.

– Да… Негусто. И никаких особых примет?

– То-то и оно. – Павлик отложил вилку, достал блокнот, полистал.

– Ты прожуй сначала, – заботливо посоветовал папа. – А то подавишься.

Павлик его не услышал.

– Вот, дословно записал: «Он мимо меня как раз по лестнице загремел. И вот так вот шубу держал, в обнимку. Так мне показалось, на руке у него вроде как небольшое синее пятнышко. То ли родинка, то ли еще что. Вот тут вот, в ямке между большим пальцем и указательным».

– Отлично! – почему-то обрадовался папа. – Ты ешь, ешь, Павлик. Заслужил.

– Я ем, Сергей Александрович. Очень вкусно ваша супруга готовит.

– Только мало, – буркнул Алешка. – На всех не хватает.

А наши дела пока что шли свои чередом. Практически каждый день мы оставались втроем в кабинете биологии. И постепенно, благодаря рассказам Коренькова, я стал чувствовать к ней интерес. Об Алешке я уже и не говорю. Они разговаривали на равных. Алешка похвалился своей тридакной.

– Это еще не самый крупный экземпляр, – сказал Кореньков. – Вы про капитана Немо читали?

– Да, – ответил я.

– Нет, – ответил Алешка.

– На его подводном корабле по имени «Наутилус» в роскошном салоне был фонтан. Чаша этого фонтана была сделана из одной-единой раковины.

– Вот такой? – Алешка широко развел руки.

– Шестиметровой, – сказал Кореньков, – вот какой! И это не фантазия.

– У вас такой нету? – спросил Алешка. – Я бы посмотрел.

Такой раковины у Коренькова не было. Но он прекрасно понял, что Алешка напрашивается в гости, посмотреть его коллекцию раковин. И пригласил нас на выходной.

Накануне Алешка пристал к маме:

– Мам, а тетя Зина все еще страдает от твоего подарка?

– Не знаю, – мама вздохнула. – Мы давно не общались.

– Я вас помирю, – сказал Алешка. – Она из-за раковины на тебя обиделась. Выбросить ее жалко, а в квартире из-за нее теснота. Так, что ли?

Мама опять вздохнула, на этот раз молча. И с опаской посмотрела на Алешку. Он правильно понял ее встревоженный взгляд. И поспешил успокоить:

– Ты не думай, я не собираюсь тащить ее обратно.

– А куда ты ее собираешься тащить? – Это маму насторожило еще больше.

– Одному человеку. Он будет без ума от нее!

– Представляю! – усмехнулась мама.

– Конфетологу! У него тыща раковин, а такой нет. Теперь будет! Мы завтра идем к нему в гости.

Но операция под кодовым названием «Тридакна» не состоялась. В тот же вечер маме позвонила Зинка, и они щебетали почти целый час. Мы с Алешкой сразу же поняли, в чем дело: Зинка избавилась от раковины и простила маму.

Алешка быстренько вырвал листок из тетрадки, накарябал на нем: «Мам, спраси где ракушька» – и подсунул его маме. Не прерывая щебет, мама взглянула на страничку, кивнула Алешке. И, конечно, забыла задать этот вопрос своей подруге Зинке. Положила трубку и ахнула:

– Ой, Лешк, извини. Я завтра ей звякну.

Пустое дело, но мы тогда не догадывались, куда заведет нас громадная и тяжеленная раковина. В какие мрачные и опасные дела она нас втянет.

…А бедный капитан Павлик доложил папе о краже на веселой свадьбе молодого моряка…

Глава III

Кусачая ракушка

В воскресенье мы поехали к Коренькову. Он жил в центре, в старом большом доме, украшенном фигурами всяких рабочих и крестьян. Рабочие держали в руках молотки, а крестьяне – серпы и пшеничные колосья. На головах у них лежали снежные шапки. Перед домом раскинулся большой фонтан. Воды в нем не было, наверное, даже и летом, зато в самом центре стояла на хвосте неведомая рыба.

Квартира Коренькова была на самом последнем этаже. И она нам понравилась. Вся такая старинная, с высоченными потолками, по краям которых шли всякие бордюрчики в виде яичек в листиках сирени. Или черемухи. И мебель тоже была не современная. Тяжелая такая, громоздкая, но очень уютная. И книги – тоже все толстые, в массивных переплетах, на полках до потолка.

Но самое главное – это необыкновенные раковины в стеклянных витринах. Да, тридакны у Коренькова не было. Но зато была, наверное, не одна тысяча раковин. Я, конечно, никаких их названий не запомнил, они все очень трудные для запоминания, но красоты они были потрясающей. И все разные, ни одна не повторяла другую ни расцветками, ни формой. Я даже не мог представить себе, как здорово, оказывается, может поработать природа над их созданием.

– Клево, – сказал Алешка. – Только вы бы лучше жемчуг собирали. Он места меньше занимает.

Я понял, что Алешка приглядывает в комнате местечко для тридакны.

– Да жемчуг меня не особо интересует. Я собирал его из-за раковин. Не выбрасывать же, правда?

– Конечно, – кивнул Алешка. – Он красивый. Беленький.

Кореньков усмехнулся:

– Беленький… Жемчуг бывает не только беленький, а многих цветов. Розовый, серебристо-серый, желтый, голубой. Даже черный бывает, он особенно ценится любителями. Вот, полюбуйтесь.

Кореньков взял с полки небольшую баночку из-под крема и снял с нее крышку. В баночке лежал безупречной формы шарик густого черного цвета. Он казался живым.

Алешка вздохнул с восхищением:

– Это вы сами ее поймали, эту жемчужину? На глубине сто метров?

Кореньков покачал головой.

– Нет, я ее не поймал. Я ее сам вырастил. В аквариуме.

И мы услышали от него удивительные вещи.

– Вы знаете, как зарождается и растет жемчужина?

– Русалки слезки роняют, – напомнил Алешка. – По своей далекой молодости.

Кореньков усмехнулся.

– Есть такие двустворчатые моллюски, называются – жемчужницы. И вот лежит жемчужница на дне океана, раскрыв свои створки. И если внутрь попадет, например, крохотная песчинка, она начинает раздражать нежное тельце моллюска. И он начинает с этим бороться – обволакивать песчинку слоями перламутра. Все больше и больше. Получается жемчужина, она постепенно растет. Но очень медленно, десятилетиями.

– А они большие, эти ваши жемчужницы? – спросил Алешка.

– Бывают очень большие. До полуметра. И весом больше десяти килограммов. Кстати, для ловца жемчуга такая раковина опаснее акулы.

– Кусается? – Алешка широко распахнул глаза. – У нее и зубы есть?

Кореньков рассмеялся.

– Зубов у нее нет. Но вот представь себе… Ныряет в глубину океана ловец жемчуга. Погружается все глубже и глубже. Вода вокруг него из изумрудно-зеленой становится голубой, а потом густо-синей. Наконец, появляется песчаное дно. На дне – разные водоросли, шныряют между ними диковинные рыбы, и лежат, распахнув створки, большие и маленькие жемчужницы. Маленькие ловец быстро, потому что воздуха ему уже не хватает, собирает в специальную сетку, привязанную к его поясу…

– А большие?

– А большие в сетку не влезут, да и не поднять их, не оторвать от дна. И вдруг он видит, что в одной из самых больших раковин лежит самая большая в мире жемчужина. Она нежно светится розоватым светом. Что он делает?

– Цап эту розоватую – и все, пошел наверх!

– А получается наоборот. «Цап» делает жемчужница. Как только рука ловца оказывается в раковине, она мгновенно захлопывается. Как капкан. Только этот капкан весит килограммов пятнадцать. Ловец пытается выдернуть руку, но она схвачена намертво. А воздуху ему уже не хватает…

– Ни фига! – выдохнул Алешка. А потом вдруг сказал: – А вы смелый человек. Вас такие раковины не хватали?

– Слава богу! Но акула на меня нападала.

– И что? – Алешка затаил дыхание.

– Я отбивался от нее ножом, но у нее такая шкура, которую и из ружья-то не пробьешь… А потом я выронил нож… – Кореньков замолчал.

– А потом? – Алешка затаил дыхание.

Кореньков пожал плечами и грустно сказал:

– А потом она меня съела…

Алешка хлопнул глазами и звонко расхохотался. Мне показалось – с облегчением.

– Но жемчуга в Мировом океане, – продолжил Кореньков, – становится все меньше. И добывать его все труднее и уже не выгодно.

– И опасно. Цапнет раковина, или акула проглотит, – поддержал его Алешка. – А почему меньше?

– Жемчужницы живут в прибрежной зоне, на сравнительно небольшой глубине, а у берегов вода сильно загрязнена. Им такая вода не нравится.

– Жалко, – сказал Алешка. – Все-таки фауна.

– Сейчас в некоторых странах на специальных плантациях искусственно выращивают в жемчужницах жемчуг.

– Приручают, – усмехнулся Алешка. – Подкармливают.

– Вроде того. Но вообще-то уже давно создают без особого труда искусственный жемчуг.

– Из камешков? – предположил Алешка. – И краской их красят, что ль?

– Не «что ль». И не из камешков. Стеклянный шарик заполняют жемчужной эссенцией.

– Что за фишка?

– Очень простая. Мелкая чешуя мелкой рыбешки уклейки.

Действительно – фишка. А Кореньков еще сказал, что такой искусственный жемчуг из чешуи по внешнему виду совершенно не отличается от природного. И даже иногда искусственные жемчужины выглядят более красивыми, чем настоящий жемчуг.

– Вот и правильно, – сказал Алешка с азартом. – И нырять за ними не надо, и вообще…

Кореньков грустно улыбнулся.

– Леша, разве можно создать искусственно солнечный свет, синеву океана, золото песчаного побережья, теплый ветер?..

А он романтик, этот Вадик, подумал я. Наверное последний на нашей Земле.

А романтик продолжил свою лекцию, с увлечением.

– Но и на плантации, и в океане жемчуг растет очень медленно. А спрос на него – очень быстро. – Тут он немного призадумался.

Мне показалось, что он решает – стоит ли ему открывать для маленькой компании какой-то большой секрет? Достойны ли мы, ленивые школьники, чтобы поделиться с нами сокровенной тайной?

Но его взгляд остановился на Лешке – распахнутый рот, раскрытые во всю ширь глаза и настроенные уши.

– А вот мне удалось ускорить рост жемчужины. Кстати, вот эта – я назвал ее Черная Марго – выросла у меня в аквариуме за три месяца.

Алешка ахнул.

– А чем вы ее кормили?

– Это секрет, научная тайна, – серьезно ответил Вадик Кореньков. – Но смысл моего открытия в том, что… Вы знаете, из чего состоит жемчужина?

– Из этого, как его… пел… рамутрия.

– Верно, примерно. Состав ее прост – углекислый кальций.

Алешка огорчился, а я не очень. Я уже знал, что, например, даже самый прекрасный алмаз – это всего лишь полиморфный углерод. И Кореньков сказал об этом так скучно, что я сразу подумал: «Никакой он не романтик. Обыкновенный, батенька мой, профессор».

– Так вот. Я создал препарат, растворимый в морской воде, благодаря которому этот самый кальций наращивается более активно.

Алешка слушал взахлеб, а я был слегка разочарован. Значит, жемчуг никакое не чудо природы, а обыкновенный кальций. Немного обидно. И этот кальций можно наращивать какими-то таблетками. И зачем человек вмешивается в законы природы?

– Но мое открытие, – предупредил нас Кореньков, – это большой секрет. Для жуликов такой препарат – лакомый кусочек. И они не будут, завладев им, проводить исследования, расширять применение жечуга: например для лечения тяжелобольных, – он и в медицине ведь используется…

– Конечно! – сказал Алешка. – Они заведут себе аквариумы и будут в них печь, как блины, скоростные жемчужины. И продавать их у метро по штуке баксов.

Кореньков рассмеялся.

– Не совсем так, коллега, но очень близко к истине.

Мы еще полюбовались на черную жемчужину, и Алешка спросил:

– А чтой-то вы ее так назвали – Черная Марго?

– Марго – сокращенно от Маргариты. Маргарита в переводе значит жемчужина.

Алешка хлопнул глазами.

– А у Димки одна учителка есть, ее тоже Маргаритой зовут. Она совсем на жемчужину не похожа.

Тут он прав. Наша биологичка на жемчужину не похожа. Не зря ее Королевой прозвали. У нее такой характер – она никого, кроме себя, не слушает и не слышит. И разговаривает с нами только вопросами, не дожидаясь ответа:

– Ну что, Иванов, пойдешь на расправу? – Это значит идти отвечать к доске. – Расскажешь нам что-нибудь новенькое из жизни млекопитающих? Двойки тебе достаточно?

И объясняет она очень скучно. Когда рассказывает об обитателях полярных областей, глаза у нее леденеют. Когда она говорит о фауне пустыни, они у нее становятся сухими, как мелкий песок. А когда объясняет животный мир бразильских джунглей, глаза у Королевы становятся непроницаемыми, как у анаконды. Не знаю, может, так и надо, но я очень рад, что биологию у нас стал преподавать Вадик. И что мы с ним подружились. Хотя эта дружба завела нас в такие криминальные дебри, что куда до них амазонским джунглям…

Алешка с нетерпением дождался родителей и взахлеб стал рассказывать им про все чудеса, которых нахватался в квартире Коренькова.

– Пап, он ныряет на сто метров в самую глубину! Мам, у него есть Черная Марго! Он ее на подоконнике наращивает. Кальцексом! Пап, а раковины кусаются! И очень тяжелые. Цап – и нет ловца жемчуга. Мам, а его акула сожрала!

– На завтрак? – спросила мама, которая уже прижимала пальцы к вискам. – С майонезом?

– А женщин на Земле становится все больше. А жемчуга – все меньше. А японцы высиживают его в корзинках, на дне моря.

– Как куры? – спросил папа.

– И фаршируют чешуей.

– Все! – Мама поставила на стол салат и раздала нам тарелки.

– А что на ужин? – спросил папа.

– Черная Марго в куриной чешуе, – ответила мама. – Под фирменным соусом из кальция.

– Как называется?

– «Цап»! – сказала мама.

– Он кусается? – испугался папа.

– Нет, – мама вздохнула. – Он осторожен. Его на Земле становится все меньше. А женщин в корзинах на подоконниках – все больше.

– Я тоже буду профессором, – завершил дискуссию Алешка. – Конфетологом.

– Ты женись сначала, – буркнул я.

– Мам, а кому Зинка нашу тридакну подарила?

– Она ее не подарила, – поморщилась мама. – Она ее продала.

– А кому?

– Очень приличному человеку. Он пенсионер. Одинокий мужчина. У него в квартире мебели мало, а места много.

– А где она?

– Кто?

– Квартира.

– В доме.

– А дом где?

– Это тебе зачем? – насторожилась мама. – Хочешь вернуть ее домой? Я тебе этого не прощу!

– Ну, мам, я же говорил: хочу подарить ее конфетологу. На какой-нибудь праздник. Я там у него местечко присмотрел. Влезет. Нужно будет только тумбочку от телевизора выкинуть.

– А телевизор?

Лешка безмерно удивился такой маминой недогадливости.

– А зачем телевизор без тумбочки?

– И тумбочка без телевизора, – поддержал его с улыбкой папа.

– Ты с этой раковиной, – рассердилась мама, – постоянно наживаешь нам врагов.

– Ну ничего, – сказал Алешка. – Она этому пенсионеру скоро надоест. Он об нее поспотыкается и нам ее отдаст.

– Цап! – воскликнула мама.

На следующий день, сразу после школы, Алешка набрал номер тети Зины.

– Здрасьте, теть Зин. Вам привет от мамы. Как поживаете? Теть Зин, вы кому нашу раковину подарили?

– Леш, отстань, а? Не до тебя.

– Неприятности, теть Зин? Нужна моя помощь?

– Неприятности… – Тетя Зина тяжело вздохнула. – Да не у меня. У моей подруги Райки.

– Давайте я ей помогу.

Ну вот отвяжись от него!

– Тут никто не поможет. Ее муж юбилей справлял… Его сестра ему антикварную вазу подарила.

– Какая радость! – искренне отозвался Алешка.

– Была! Была радость. Да кто-то из гостей ее спер!

– Какое горе! – искренне посочувствовал Алешка.

– Еще бы не горе! Спер кто-то из друзей. Или из родственников.

– Может, его сестра и сперла? Сначала подарила, а потом ее жаба стала душить.

– Ты думаешь? – Тетя Зина помолчала, размышляя. – Это мысль. Сейчас я ее Райке подам. Пока. Привет маме и папе.

– Постойте, теть Зин! Вы про раковину-то забыли!

– Про какую еще раковину? На кухне? В ванной? Не до тебя мне.

– Про тридакну. Кому вы ее подарили?

– Мужчине одному. Как раз на юбилее. Приличный такой, пожилой. Вроде пенсионера. В черном пиджаке.

– И в штанах?

– Конечно! Кто же в гости без штанов ходит?

– А он им родственник?

– А я знаю? Там столько народу было. Всех не упомнишь.

– А где он живет?

– В Москве. Только я не знаю, на какой улице. Он ко мне сам приехал и сам на такси твою трираковину увез. Пока!

Лешка положил трубку и посмотрел на меня. Но мне показалось, что он меня не видит. Что в глазах его трепещется какая-то подозрительная догадка.

– Дим, – медленно проговорил он. – А ведь Павлик тоже папе рассказывал, что во всех этих гостях, где чего-нибудь крали, побывал мужик в черном пиджаке.

– Лех, – в тон ему ответил я. – Тыщи пожилых мужиков надевают в гости черные пиджаки.

Лешка промолчал, но глаза у него остались подозрительно задумчивыми…

Вечером к нам опять зашел капитан Павлик. Доложить папе о ходе оперативного расследования. Официально наш Павлик находился в очередном отпуске и поэтому на работе не показывался. Показывался у нас дома.

– Павлик, – шутливо сказала мама, накрывая ужин, – может, тебе раскладушку поставить? У ребят в комнате.

– Я их боюсь, – признался Павлик. – Шибко умные.

– В отца, – сказал папа.

– И красивые, – поторопился Павлик, – в маму.

– Не подлизывайся, – мама поставила перед ним тарелку. – Боишься, что кормить не буду?

– Я мало ем!

– Оно и видно.

– Точно, – сказал папа. – Он здорово поправился за это время.

Но тут деловито вмешался Алешка.

– Докладывайте, товарищ капитан, товарищу полковнику.

– После ужина, – сказал папа. – В моем кабинете.

– Вы там курите много, – пожаловался Алешка. – Нам с Димкой вредно.

– А вас туда и не зовут.

– И напрасно, – Алешка произнес это так небрежно, что папа насторожился.

– В чем дело, Алексей?

– Пусть сначала он расскажет. – И Алешка ткнул вилкой в сторону Павлика.

Тот шутливо отскочил:

– Чуть в глаз не попал. А докладывать особенно нечего. Кроме того, что зафиксированы еще две аналогичные кражи.

– Три! – сказал Алешка.

– Так, – папа привстал. – Алексей, откуда информация?

– От тети Зины.

– То есть?

– У нее есть подруга. Зовут Райка…

– Раиса Ивановна, – строго поправила его мама. – Знаю ее.

– У Райки… Ивановны есть муж.

– Знаю его, – опять вмешалась мама. – Неплохой мужик.

– У него был юбилей…

– Знаю… – начала было мама, но папа прервал ее строгим взглядом.

– И ему подарили… Ну, одна тетка подарила, его сестра…

– И сестру… – Мама тут же осеклась и виновато хлопнула себя ладошкой по губам.

– В общем, она ему вазу подарила. Старинную. А ее сперли. Прямо с юбилея увели.

– Вот так, да? – папа задумался на минутку. – Ваза большая?

– Еще не знаю, – признался Алешка.

– Думаю, не очень, – предположил Павлик. – Чтобы в портфель поместилась.

– Ну что ж, – с усмешкой сказал папа. – Наш незнакомец начинает обрастать некоторыми чертами. Черный костюм, не модный, не новый. В нагрудном кармашке – сиреневый платочек. Пожилой, сухощавый.

– С портфелем, – вставил Алешка.

– Вежливый и культурный, – добавил Павлик. – В антиквариате разбирается. Из-за какой-нибудь дряни рисковать бы не стал.

– У него еще одна примета есть, – вдруг сказал Алешка.

– Какая? – быстро спросил папа.

– Я еще не знаю.

Вот это фокус!

Глава IV

Битва со сморчком

Алешка всерьез заинтересовался научными работами Коренькова. Такой же романтик, только помоложе лет на двадцать. Особенно он загорелся, когда Кореньков рассказал нам, что в Институте океанологии, где он проводит свои опыты, имеется настоящий океанариум. Со всеми прибамбасами.

– В нем создана крохотная модель океана, – заманчиво рассказывал Кореньков. – Морская вода, специальный морской грунт. Океанские обитатели – типичная флора и фауна. Раковины, конечно.

– И вы там жемчуг производите? – ахнул Алешка.

Кореньков улыбнулся его азарту, но немного охладил его пыл:

– Не жемчуг производим, а опыты проводим. По его ускоренному выращиванию.

– Вот бы посмотреть, как он ускоренно выращивается! – откровенно напросился Алешка. – И на всякую флору с фауной. Акулы там тоже водятся?

– Есть две акулы – Анфиска и Лялечка. Небольшие, правда. Одна – метр восемьдесят, а другая чуть меньше.

– Метр восемьдесят? – ахнул Алешка. – Ростом с капитана Павлика!

– Для акулы это мелочь. Некоторые особи достигают длины до двадцати метров.

– А эти… особы, они запросто могут человека проглотить?

– И даже не одного. Вот представь: длина нашего кабинета восемь метров. Впечатляет?

– Она же сюда не влезет! А когда мы поедем в вашу океанологию?

– Послезавтра у меня там лекция. Вот послезавтра и поедем.

Перед поездкой в Институт океанологии произошло маленькое событие. С большими последствиями. Событие произошло не само по себе, а по Лешкиной привычке лезть в чужие дела и давать непрошеные советы.

Дело было так. Мы разглядывали раковины, Кореньков собирался в институт. Сунул в портфель какие-то бумаги, завязал перед зеркалом галстук и критически осмотрел себя.

– Цап! – сказал Алешка. – Вы галстук наизнанку завязали.

Кореньков чертыхнулся, перевязал галстук.

– Похож на профессора? – спросил он Алешку.

– С портфелем похожи, – откровенно сказал Лешка, – а с бородкой не очень. – И добавил довольно бестактно: – Ну зачем вам такая борода? Она у вас такая мелкая.

Кореньков не обиделся и объяснил:

– Хочется быть посолиднее. Я слишком молодо выгляжу.

– Ну и что? – искренне удивился Алешка. – Я тоже.

Кореньков, склонив голову к плечу, будто птичка на зернышко, взглянул на него, призадумался и неожиданно согласился.

– А что? В этом есть частица здравого смысла.

И он снял галстук, пошел в ванную и быстренько избавился от бороды.

– Как теперь? – спросил он Алешку. – Я так больше на профессора похож?

Он стал похож на пацана из десятого класса. Но Лешка чистосердечно соврал:

– Вы теперь прямо академик.

Но «академик» явно поспешил попасть под Алешкино влияние. И скоро в этом убедился. И очень сильно пожалел.

Институт океанологии нам понравился. Громадное такое здание, высоченные двери (двухэтажные, сказал Алешка), а по бокам дверей – настоящие корабельные якоря. Ростом побольше «академика». Даже двух.

Мы вошли внутрь, подошли к турникету, где важно стоял важный охранник. Теперь без охранников никуда не сунешься. Даже в туалет.

Кореньков протянул ему свое удостоверение и показал на нас с Алешкой:

– Эти ребята со мной.

Охранник развернул зеленую книжицу, глянул в нее, глянул на Коренькова и вернул ему удостоверение, лениво процедив:

– Не соответствует.

– Что не соответствует? – удивился Кореньков.

– Фотка в документе не соответствует оригиналу. На фотке борода, на вас бороды нету.

– Но я ее сбрил! – прямо-таки взвизгнул от возмущения Кореньков. – Она же снова отрастет, если так уж надо!

– Когда отрастет, тогда и придете, – все так же лениво процедил охранник. Ему, наверное, приятно было унижать ученого. – Как отрастет – без очереди пропущу.

– Но у меня лекции! Меня ждут студенты!

– А у меня – инструкция! Посторонних на охраняемый объект пропускать не имею права. Не загромождайте проход. Дайте людям пройти.

Тут вмешался еще один профессор. Совсем как настоящий. С бородой, с палкой, с животом и с лысиной. У него только один недостаток был – мохнатые уши. У него волосы не только из ушей росли, но и поверх ушей. Как у собаки.

– Батенька мой, – сказал настоящий профессор охраннику и широко развел руки. – Могу засвидетельствовать личность коллеги Коренькова.

А перед турникетом уже образовалась и уплотнялась пробка. Она накопилась из профессоров, студентов и говорливых черноглазых жильцов общежития с большими сумками. На охранника стали напирать.

– Так! – грозно сказал он. – Разделились! – И стал размахивать руками, сортируя толпу.

В результате все черноглазые просочились вместе со студентами на «территорию охраняемого объекта», а профессора остались снаружи. И стали громко, но культурно возмущаться.

– А вы не выступайте! – Охранник достал из чехла дубинку и убедительно постучал ею по трубке турникета. – Вы здесь кто? Вы здесь приходящие. А они – постоянные. Они тут проживают согласно регистрации.

Мы отошли в сторонку. Кореньков был расстроен, я смущен, Алешка безмятежен.

– Ну что? – упрекнул его Кореньков. – Насоветовал?

– Я же не знал, что он такой дурак.

– Да и я не умнее, – вздохнул Кореньков.

– Поехали к нам, – неожиданно предложил Алешка.

– Зачем?

– Узнаете. Решим проблему.

Дома никого не было. Я приготовил чай, а Лешка стал решать проблему. Для этого он заставил меня слазить на антресоли и снять коробки с елочными игрушками.

– К Новому году готовишься? – с ехидцей спросил я. – Не рановато?

Алешка ничего не ответил и принялся раскрывать коробки и усердно копаться в них.

– Что ты ищешь? Волшебную палочку?

– Деда Мороза, – буркнул Алешка.

К этому времени он вытащил из коробок все игрушки и разложил на тахте. Деда Мороза среди них не было. Алешка рассердился:

– Ты не все достал. Залезай обратно.

Когда Алешка что-нибудь затевает, он осуществляет свою затею с таким напором, что перед ним, перед этим напором, никто не может устоять. Тем более – старший брат.

И старший брат опять полез на антресоли. И достал еще одну новогоднюю коробку. В ней нашлись подставка для елки в виде ведрышка на откидных ножках, пластмассовый Дед Мороз и большая белая борода. Совсем как настоящая, морозная.

В старое время, когда мы были маленькими, папа надевал в кабинете свой зимний рыболовный тулуп и нацеплял эту бороду – изображал Деда Мороза. С большим красным мешком, полным подарков. Алешку, правда, уже тогда не столько интересовали подарки, сколько подергать Деда за бороду.

– Вот она! – радостно сказал Алешка, вытаскивая бороду из коробки. – Нашлась! Как миленькая!

Кореньков пил чай и с интересом наблюдал за ним. А потом с таким же интересом стал перебирать елочные украшения. Как ребенок. Среди игрушек он разыскал пластмассовую раковину и удовлетворенно пробормотал ее название по-латыни. А у нас в семье она называлась просто – ракушка.

Кореньков рассмотрел ее и рассеянно положил в карман.

Алешка тем временем уже трудился над бородой – вовсю орудовал над ней ножницами. Борода тихо и молча роняла на пол белоснежные лохмотья и на глазах превращалась из широкой и окладистой в какую-то козлиную.

– Вот! – удовлетворенно вздохнул Алешка, подняв свое творение над головой. – Камуфляж!

Как ни странно, Кореньков сразу же его понял, но возразил:

– Но она же белая, а у меня была черная.

У вас ее почти никакой не было, хотелось мне сказать. Но я не успел. Алешка схватил черный маркер и…

– Была белая – стала черная.

Кореньков вздохнул:

– Мне как-то неловко. Маскарад какой-то. Я все-таки почти профессор.

– Приходящий! – фыркнул Алешка.

Когда Алешка что-нибудь затевает… Впрочем, я об этом уже говорил. Скажу только, что со вздохами и хмыками Кореньков приладил бороду. И взглянул в зеркало. Ничего не сказал. Сказал Алешка:

– Поехали!

На вахте находился все тот же охранник. И ситуация… повторилась. Даже осложнилась. Он взял из рук Коренькова удостоверение, взглянул поочередно на фотографию и оригинал, нажал тревожную кнопку.

Через минуту в вестибюле появились еще два амбала в черной форме. Охранник что-то шепнул им, показывая глазами на Коренькова. Я разобрал лишь несколько слов: «Вторичная попытка проникнуть… Объект режимный…»

Коренькова подхватили под руки и исчезли вместе с ним за какой-то «режимной» дверью. Я повернулся к Алешке:

– Доигрался! Дед Мороз!

Я думал, он сейчас заплачет. Но Лешка невозмутимо пожал плечами и небрежно зашагал в дальний угол, где на стене висели телефоны. А возле них за маленьким столиком сидела старушка в очках. Через мгновенье Алешка уже непринужденно о чем-то с ней трепался, примерил ее очки и снял трубку телефона. Две минуты разговора – и он уже рядом. Довольная мордаха, на которой написано ожидание чего-то приятного. У меня же было другое настроение. И другое ожидание.

– Сматываемся, Лех. Пока и нас с тобой не замели.

– Дим! – Он изумился. – Неужели тебе не интересно, чем все кончится?!

– Не интересно! – отрезал я. – Мне и так известно, чем все это кончится. Двойкой за полугодие по биологии. Ты-то у него любимчик, а на мне твой конфетолог отыграется.

– Ты что! Он такой романтик! Он акулу ножом тыкал!

Где тут логика?

– Дим, еще пять минут, ладно? Решим проблему – и мы свободны.

Решим проблему… По-моему, у нас эти проблемы только нарастают. Благодаря Лешкиным усилиям.

– Ты кому звонил? Маме?

– Папе, – лаконично ответил Алешка. – Смотри, вот он!

Двухэтажная дверь распахнулась и в вестибюль быстро вошел… нет, не папа. Вошел капитан Павлик. Во всей форме и с двумя медалями на груди. Не взглянув на нас, он решительно подошел к «режимной» двери и нажал кнопку звонка. И не отрывал от нее палец, пока ему не открыли. И скрылся за ней.

А мы подобрались поближе. Дверь была плотная, слышимость плохая, но кое-что, какие-то обрывки разговора мы уловили.

Сначала мы уловили виноватый бубнеж одного из охранников:

– Ну, товарищ капитан, вы посмотрите. И в паспорте, и в удостоверении этот гражданин при бороде. А на вахту явился без нее. А во второй раз, вы посмотрите, с фальшивой бородой. Да еще каких-то пацанов пытался провести.

– Это не какие-то пацаны, – сурово ответил капитан Павлик. – Это дети Шерлока Холмса.

– Артиста?

– Великого сыщика.

– А…

– Вот что, ребята, вы кончайте свою самодеятельность. Издеваетесь над заслуженными людьми, а всякие торгаши проживают в институтском общежитии без регистрации. Где у вас телефон? Я сейчас вызову парней из ОМОНа, и они быстренько наведут здесь порядок.

– Да ладно, товарищ капитан. Ну ошиблись… С кем не бывает… Объект секретный… Да еще этот Сморчков нас попутал… Он тут недавно, не освоился еще…

– Зато вы хорошо освоились, – жестко отрезал капитан Павлик. – Сколько вы с этих коммерсантов берете?

– Да что вы, товарищ капитан… А вы, товарищ профессор, извините нас. Виноваты, ошиблись маленько…

А этот самый Сморчков, покинув свой ответственный пост, уже приближался к нам чугунными шагами, помахивая дубинкой, пошлепывая ею по широкой ладони, усмехаясь злорадно.

– Только попробуй! – сказал я ему, загораживая Алешку.

Но тут дверь распахнулась, вышел капитан Павлик, а за ним угодливо засеменили амбалы-охранники, на ходу, незаметно, показав пудовые кулаки Сморчкову. Тот остановился.

– Привет, Сморчок, – сказал ему капитан Павлик. – Ты, оказывается, здесь окопался? Я тобой займусь.

И не глядя ни на кого, Павлик зашагал к выходу. Мы с Кореньковым – за ним. Алешка в дверях задержался, обернулся и показал охране свой длинный язык.

На ступенях Павлик остановился, закурил. Проворчал:

– Паразиты!

– А этот Сморчок, – сразу же спросил Алешка, – он ваш знакомый?

– Знакомый, – горько усмехнулся Павлик. – Он в отделении патрульным служил. И с бабулек, что у метро укропом торгуют, деньги брал. Его из милиции выгнали. Вот он здесь и пристроился… Ладно, ребята, пока. Мне сегодня еще с участковыми встречаться.

– Да уж, ребята, – вздохнул Кореньков, доставая из кармана козлиную бороду, – сегодня экскурсия отменяется. – Отдал бороду Алешке.

Павлик вдруг нахмурился и спросил вроде бы Коренькова, а на самом деле самого себя:

– Зачем ему это было нужно?

– Кому? – не понял Кореньков.

– Сморчкову.

– Да по глупости.

– Ну-ну, – Павлик козырнул нам и спустился к машине.

Кореньков вернулся в институт, а мы пошли к метро.

– Мог бы и нас подвезти, – буркнул Алешка, когда мы вошли в вагон.

– Ему в другую сторону.

– Не думаю, – как-то философски заметил Алеша.

В вагоне было довольно многолюдно. Однако мы с Алешкой сидели почему-то свободно. Рядом с нами постоянно были пустые места. На станциях, я заметил, входящие пассажиры резво устремлялись к ним, но вдруг замедляли свой бег и вяло, оглядываясь, отходили в сторону.

Я повернул голову… И тоже чуть не отскочил в сторону. Рядом со мной сидел какой-то дикий мальчик в черной козлиной бороде.

И он гнусаво проговорил:

– Зачем ему это было нужно?

А вечером позвонил капитан Павлик и сообщил папе, что произошла еще одна кража. На свадьбе…

– Подъезжай, – сказал папа. – Я еще не ужинал.

Павлик подъехал и прямо с порога начал:

– Я, Сергей Александрович, товарищ полковник, как вы указали, участковых сориентировал. В проблемных районах. На вот такие характерные кражи.

– Есть результат?

– Есть, только плохой. Гражданка Сизова призналась…

– Свадьба?

– Свадьба… Призналась, что после застолья кое-что из дома исчезло.

– Что именно? Рояль, холодильник? Привыкайте, капитан, конкретно докладывать.

– А то мы вас кормить не будем, – пригрозил Алешка.

– Пропали колечко с камешком, в конфетной вазочке лежало, и деньги, в стенке на полке.

– Вот всегда мы так, – сердито посетовал папа. – Колечко в вазочке, ключи от машины на столе, деньги на полочке. Дальше, Павлик.

– Засветился гражданин в черном костюме с сиреневым платочком. Темный гость. Со стороны невесты или жениха. Родственник дядя Коля из Питера. Участковый – молодец – сразу попросил хозяйку позвонить в Питер: как там «дядя Коля»? А дядя Коля на свадьбу из Питера в Москву не ездил. Он второй месяц с язвой желудка в больнице лежит.

– Расчет точный, – сказал папа. – В какой семье нет дяди Коли или тети Маши из Питера.

Павлик у нас засиделся, и мы с папой пошли проводить его до метро.

– Правильно, – сказала мама, – подышите свежим воздухом.

На улице уже было, конечно, темно, только светились на столбах желтые фонари и роились вокруг них мохнатые снежинки.

– Как снег тихо падает, – задумчиво высказался Павлик. Еще один романтик.

– В нашем районе всегда так, – съехидничал Алешка. – У нас снег по крышам не стучит.

Романтик Павлик заметно смутился. Он Лешку явно побаивался.

– Я, Леш, хотел сказать, что когда падает снег, то всегда наступает тишина.

И что это Лешка все время к Павлику цепляется? Очень неспроста. Что-то ему от Павлика надо.

– Мне, Леш, когда за окном дождик стучит, как-то тревожно становится.

– Мне тоже, – неожиданно согласился Лешка. – Вы про кого в это время думаете?

– Про тех, кто под дождем, без плаща и зонтика.

– И я тоже. Про бездомных собак. Без плаща и зонтика.

– А я вот что еще думаю, Сергей Александрович, – внезапно перескочил Павлик. – Вот я составил по известным эпизодам список похищенного у доверчивых граждан – весьма прилично получается. Очень много дорогих вещей и очень много денег. Деньги – ладно, их легко спрятать. А вещи? Их же надо продать? И смотрите – сколько времени прошло, а ведь ничего не всплыло, ни одной вещички. Я по всем подходящим торговым точкам, как вы советовали, и оперов пустил, и агентуру направил. Только шуба Крутиковой нашлась.

– Это элементарно, Павлик, – объяснил папа. – У него есть место, где-то не здесь, вроде склада. И он постепенно через надежного сообщника сбывает краденое в других городах. А шубу Крутиковой он просто выбросил – видно, та еще шубка, не первой свежести. Ты вот что, Павлик, ты когда на главного фигуранта и сообщников выйдешь, проверь их всех на регулярные поездки, например в область.

– Верно! Выявлю маршруты и выйду на точку. А Леша прав – собак под дождем очень жалко. Без плащей и без зонтиков.

Глава V

Карп непосредственный

Когда мы с папой путешествовали по побережью Белого моря, то всегда перед сном старательно изгоняли из палатки всех комаров, иначе бессонная ночь и опухшие наутро от укусов лица были нам гарантированы.

Но вот одну «комариную» ночь я помню до сих пор. Мы приняли все антикомариные меры, изгнали из палатки комаров и мошек, но один комарик – маленький, хитрый и бедовый – где-то затаился и вышел на ночную охоту, когда мы все уснули.

Сквозь сон я услышал тонкое назойливое гудение, отмахнулся раз, другой, третий. Шлепнул себя по щеке, промахнулся, конечно. Не по щеке, конечно, промахнулся. Задремал. И все началось опять. Зудит, зудит, зудит… Я застыл, жду, когда он снова сядет, чтобы мне на этот раз уж не промахнуться. Дождался. Шлепнул себя в лоб. Хорошо, что этот разбойник не на нос мне сел.

В общем, я воевал с ним почти до самого утра, даже папа сквозь сон пробормотал: «С кем ты там дерешься? Побеждай скорей». А мама сквозь сон пробормотала: «Ему учитель физкультуры снится».

В конце концов я сдался. Сбросил с лица носовой платок, которым пытался укрыться от нападения, высунул из спальника голые руки и в сердцах гавкнул:

– На, жри!

– Сам жри! – сквозь сон пробормотал Алешка. – Я не хочу.

Вот наш Алешка точно как тот комар. Когда ему что-то надо, он будет зудеть, зудеть, зудеть… Пока ему в сердцах не гавкнут: «На, жри!»

Такую же «комариную» тактику он применил и к тете Зине, чтобы она помогла ему найти этого дядьку, которому продала тридакну. Он звонил тете Зине по нескольку раз в день. Она отбрыкивалась как могла. «Мне некогда, я стираю. Мне некогда, я готовлю обед…» Однажды она даже с отчаянья завопила: «Мне некогда, я улетаю в космос!»

Но наш Алешка не только назойливый комар, он еще и хитрый лисенок. И как-то при очередной атаке он выдал:

– Теть Зин, вы такая красивая и такая вредная!

– Красивая? – тете Зине стало интересно. – Кто сказал?

– Папа.

Сработало безупречно. Дело в том, что в далекие годы наш будущий папа, наша будущая мама и будущая тетя Зина учились в одной школе. И Зинка была влюблена в Сережку. Но наш будущий папа отдал свое сердце нашей будущей маме. А Зинка… тетя Зина страдает по нему до сих пор. Хотя и у нее самой есть неплохой муж и вполне приличные дети.

Так что – сработало.

– А ты не врешь? – заволновалась тетя Зина.

– Я красивым женщинам никогда не вру, – важно подлил Алешка масла в огонь.

– А кому он так сказал? Тебе? – все волновалась простодушная Зинка.

– Маме!

Это был последний удар. Лед тронулся, и теперь его не остановишь.

Тетя Зина сдалась.

– Лешенька, ну я в самом деле не знаю, где он живет. Где-то в нашем районе. Кажется, возле кинотеатра «Пламя», что ли…

– У нас такого кинотеатра нет. Вспоминайте, тетя Зина. Ведь вы такая красивая. И умная, наверное.

– А! Вот что я еще вспомнила. Там какие-то пруды есть, недалеко от его дома. Он говорил, что любит по-стариковски с удочкой на берегу посидеть. Я ему еще сказала: а зимой-то холодно ведь, уши замерзнут. Ничего, говорит, у меня заветная шапка есть, из полярного волка, лохматая, теплая.

– Спасибо, теть Зин! Приходите к нам в гости.

Ему еще хотелось добавить: «Когда папы дома нет». Так он и позволит чужой Зинке на нашего Сережку заглядываться.

Я в этой истории почти никакого участия не принимал. Так уж получилось. Все трудности и хлопоты, а также финальная слава достались Алешке. Он почему-то почти сразу почувствовал, что эти квартирные кражи – только начало. А это плохое начало может кончиться еще хуже. Но звенящий комарик этого не допустит…

Комарик погрузился по уши (не знаю, есть ли у комаров уши) в нашу кладовку. Это волшебное место. Чего там только нет! Но Алешка долго не выбирал – он вылез из кладовки с папиной зимней удочкой. И выволок папин длиннополый тулуп для зимней рыбалки.

– Вот! – сказал он мне, отдуваясь. – Приманка.

Я ничего не ответил.

– Я иду на рыбалку. – Алешка повысил голос. – Пойдешь со мной?

– Куда?

– На Воронцовские пруды. Там рыбы, Дим, как в магазине. Всякий размер.

Я знал, что в этих прудах, кроме вездесущих бычков, никакой рыбы нет, но от соблазна не удержался. И достал из кладовки вторую удочку.

Алешка влез в папин тулуп. И исчез в нем без следа. Попробовал сделать шаг, но наступил на полу и грохнулся на всю прихожую. И откуда-то из душных недр тулупа сообщил:

– Не пойдет. Я с ним не справлюсь.

Тулуп остался дома…

Алешка у нас заядлый рыболов. Позаядлее папы. И поудачливей. Папа ловит рыбу молча и сосредоточенно. Только курит время от времени. А Лешка, закинув удочку, треплется на весь белый свет:

– Дим, стрекоза на поплавок села. Он чуть не утонул. Дим, на тебя птичка какнула. Дим, длинный уж проплыл.

И вот папа молча и сосредоточенно выдергивает один раз за один час какую-нибудь мелочь, а Лешка, болтая на весь белый свет, без конца выдергивает из воды рыбку за рыбкой.

В общем, мы пошли на рыбалку. На пруды.

Пруды у нас красивые. На любой вкус. Где-то они очень цивилизованные, берега уложены бетонными плитами, висят над водой каменные мостики, стоят по берегам беседки в окружении пустых бутылок и оберток от закусок. А где-то есть укромные местечки. Густые кустики, кусочек чистого берега, тишина. Лягушки дремлют, выставив из воды свои мордочки. И время от времени легонько поквакивают, будто икают от сытости. Птички снижаются глотнуть водички или выхватить неосторожного малька. В общем, природа в городе.

Но это все летом. А сейчас берега прудов покрыты белым снегом, а поверхность – голубым льдом. В котором зияют лунки, а над ними сидят замерзшие рыболовы в тулупах.

В общем, мы пришли на рыбалку. Это я так думал. А на самом деле мы пришли на розыск. Это Алешка так решил. Но я об этом не знал. И как дурак таскался за ним по льду от лунки к лунке. Алешка делал вид, что выбирает самое уловистое место. А на самом деле, это я узнал потом, искал во всех местах самого уловистого рыбака. Который без труда выудил зачем-то у тети Зины раковину тридакну.

И Алешка его нашел. Только не сразу. Примерно через неделю. За это время мы с ним натаскали много бычков, и мама стала ворчать, потому что устала их жарить. Зато папа не ворчал. Он хрустел этими бычками как семечками и запивал их холодным пивом.

И вот в один прекрасный день мама принесла с рынка здоровенного живого карпа. Она хотела приготовить его на ужин. Потому что возиться с мелкими бычками ей надоело. И она на некоторое время налила в ванну воду и пустила туда карпа.

Время шло. Карп резвился в ванне. К ужину мама его пожалела.

– Он такой резвый. Такой непосредственный. Потерпим.

Мы потерпели несколько дней. Папа первым выразил протест.

– Я бы душ принял, – сказал он. – А ванна занята.

– Сейчас, – сказала мама, – я его убью.

Но не убила – он такой резвый.

Ситуация затягивалась.

– Давай его шампунем отравим, – предложил Алешка.

– Давай, – сказал я. – Трави.

– А я тут при чем? Я его не покупал. Мам, – предложил он, – ахни его чем-нибудь по башке.

Мама ахнула. Банным полотенцем.

Карпу понравилось.

Мама позвала папу:

– Застрели его, полковник.

– За что? – спросил папа.

– За все, – сказала мама. – Он такой непосредственный.

А потом карп вдруг исчез.

Я на рыбалку перестал ходить. Надоело. А Лешке – нет. С каждым разом он все активнее рвался на пруды.

И вот однажды в солнечный выходной он выбрал лунку и опустил в холодную воду мормышку.

Невдалеке от него уже сидел неподвижно, как замерзшая статуя, какой-то гражданин в лохматой серой шапке. Вокруг него замерзали на льду маленькие бычки. Гражданин время от времени выдергивал из воды новых бычков и вполголоса на них ругался. За то, что они такие маленькие.

Алешка пристроился, выдернул из воды пару рыбешек. А потом вдруг завопил:

– Дядь! Помоги! Он меня утащит!

Дядька обернулся и увидел, что соседний с ним малец никак не может выдернуть из лунки удочку. Какую-нибудь железяку небось подцепил. Дядька отвернулся. Безразлично так.

– Дядь! – снова раздался над гладью прудов истошный Алешкин вопль. – Дядь! Крокодил клюнул!

На этот раз рыбак в серой шапке не остался равнодушным. Он увидел, что удочку пацана изогнула дугой и водит крупная рыба. Размером с крокодила. Туго натянутая леска стригла поверхность воды в лунке. Вот-вот оборвется.

И дядька бросился на помощь. (В расставленные сети.) Он выхватил у Алешки удочку и стал вываживать неведомую рыбу. Небывалый на наших прудах улов. Резвый и непосредственный карп прыгал по льду, очень недовольный тем, что из чистой и уютной ванны его притащили в полиэтиленовом пакете в холодный пруд, да еще и насадили на крючок и вытащили в необитаемую для рыб среду.

– На что ловил, шпингалет? – лихорадочно спросил дядька.

– На котлету, – ляпнул Алешка. – Пережаренную.

– У тебя еще есть?

– Не-а. Я ее доел. Скучно было.

– Ну и дурак.

Дядька с черной завистью смотрел на карпа в золотистых чешуйках.

– Такого в магазине не купишь.

– Места надо знать, – со знанием дела важно подчеркнул Алешка. Он имел в виду, что уж наша мама знает, в каких местах, на каком рынке можно купить зимой живого карпа.

Но дядька понял его по-своему, по-рыбацки.

– А как ты место нашел?

– Я вам не скажу.

Рыбак понял его правильно.

– Но намекну, – подзадорил его Алешка. – Вон от того заснеженного дерева нужно шаги отсчитать.

– Сколько? Сколько шагов?

– Сколько лет моей маме.

Рыбак осмотрел Алешку с ног до головы, кивнул понятливо:

– Восемнадцать шагов.

– Правильно! Как вы догадались?

– По твоим размерам.

– Я вам дарю эту рыбу, – великодушно и коварно заявил Алешка. И тут же намекнул: – Что-то я замерз. Чашка чая с ложкой рома… Со столовой ложкой рома…

– Рома у меня для шпингалетов нет. А чаю – хоть залейся. Пошли. – Рыбак на секунду призадумался. – Только вот что: у нашего подъезда и зимой и летом старые бабки сидят. Ты уж, когда мы мимо них пройдем, не проговорись, что эту рыбу ты поймал. Лады, шпингалет?

– Лады, шпингалет.

Рыбак рассмеялся, смотал свою удочку, и они пошли пить чай без столовой ложки рома.

Алешка артистично проделал у подъезда, где мерзли на скамеечке три любопытные бабули (две из них были в теплых платках, а одна в меховой шапке), все необходимое. Он немного отстал от дядьки, который гордо, всем напоказ, нес пойманного им карпа и канючил противным голосом:

– Дядь, на кого поймал? На мотылька? Или на хлеб? Ну, дядь… Ну дай хоть подержать… – И они скрылись в подъезде.

Обстановка, в которой обитал дядька, была довольно скромной. Старая мебель – ободранный шкаф, круглый стол, покрытый вязаной скатертью, шаткие стулья, железная кровать с блестящими шариками на спинках. Над столом – пыльный матерчатый абажур с кисточками. Правда, на скатерти стояла шикарная пепельница, полная окурков, в виде розовой раковины, оправленной в какой-то желтый металл. И еще одна раковина занимала все свободное место в комнате – наша старая непоседливая подружка тридакна.

Алешка как вошел, так и остолбенел при виде ее.

– Ни фига! – выдохнул он. – Чудо света! – И сразу же взял быка за рога: – Дядь, меняемся? Вы мне раковину, я вам – телевизор с тумбочкой. И все довольны.

Дядька поморщился – ему почему-то не глянулось Алешкино внимание к раковине. Тем более – предложение об обмене.

– Не ной, шпингалет. Не по тебе вещица. К тому же – подарок.

– От кого?

– Не от кого, а кому. Я эту ракушку сам надыбал, со дна моря. И другу хочу подарить, на день рождения. Пей чай и иди к мамке.

– А на каком дне моря вы ее поймали? Вы моряк?

– Еще какой! Старый морской волк! Я этих ракушек переловил многие тыщи. А меняться не буду, не проси.

– Ладно, – притворно вздохнул Алешка. – Ложусь на другой галс.

– Куда ложишься? – не понял его старый морской волк.

– Галс меняю.

– Сказал: не буду меняться. Допил? Уматывай.

Выйдя из подъезда, Алешка пощурился на яркое зимнее солнышко и заливисто чихнул.

– Будь здоров! – пожелали ему бабули. – Расти большой.

– Спасибо, – вежливо отозвался Алешка и зачем-то скромненько присел на уголок холодной скамейки.

– Племяш ему, что ли? – как бы про себя поинтересовалась бабуля в шапке.

– Да, – важно кивнул Алешка. – Я его единственный родственник.

– Будет врать-то! – дружно рассмеялись бабули. – У него родни, почитай, пол-Москвы.

– А вот и нет! – горячо возразил Алешка. – Мы с ним одинокие люди.

– Он-то одинокий? Да, почитай, кажный выходной по гостям шастает.

И тут бабули в три голоса вывалили ворох информации.

– Причепурится, в одной руке букет с цветами, в другой – красивая коробка с подарком – и в гости. Спросишь, бывало: «Иван Митрич, кудый-то намылился, такой красивый?» Важно так кивнет и отвечает: «Племяшка замуж пошла, иду гулять на свадьбу». Или по-другому: «Старый друг женится, надо проздравить». «Ну иди, – говорим, – погуляй». А живет бедно, пенсия маленькая. Правда, тут каку-то диковинку приволок. Подарили ему. Заморская диковинка. Агромадная.

– Это я ему подарил, – похвалился Алешка. – От чистого сердца.

Бабули в азарте сплетен даже не обратили внимания, что в подъезд Алешка зашел к этому Митричу чужим пацаном, а вышел его племянником. Но я думаю, даже если бы они это заметили, Алешка сумел бы дать убедительное объяснение. Отбрехался бы, как иногда в сердцах говорит про него мама.

А дома был небольшой загадочный переполох. Из ванны бесследно исчез резвый карп. И самое интересное – воды в ванне тоже не было. Пробка выдернута, вода ушла.

– Не понимаю, – говорила мама, стоя над ванной в задумчивой позе. – Куда он делся? Это – раз. И что будет на ужин – это два.

Папа пришел к ней на помощь.

– Он зубами выдернул пробку и ушел в далекое плавание. По недрам московской канализации.

– Не понимаю, – говорила мама. – Какие у него там зубы, я, например, их не видела, он не кусался. Это – три. И как он пролез в такую дырку? Это – четыре.

– Он похудел, – объяснил папа. – От тоски по твоей любимой сковороде. И вообще, надо спросить Алешку. Это – пять.

– Бесполезно, – вздохнула мама. – Отвертится.

Алешку спросили. Когда он явился с зимней рыбалки. Он не очень соврал.

– Я его выпустил на волю. В лунку. Он так резво тосковал…

– Хорошо, – ледяным голосом сказала мама. – На ужин – овсянка!

Алешка взвыл, папа вздохнул. А мама злорадно улыбнулась.

Глава VI

Синяя папка

Почти каждый вечер на пороге нашей квартиры застенчиво улыбался капитан Павлик. Мы привыкли к нему, как к родственнику. Он докладывал, советовался, сообщал. В общем, по словам мамы, все время, как птичка в гнездышко, приносил в клювике что-нибудь новенькое. То дохлую муху, то серебряное колечко.

– И всегда он что-нибудь уносит в своем клювике, – проворчал однажды Алешка.

– Это ты о чем? – мама недовольно подняла одну бровь и опустила другую.

– То блинчики с мясом, то пельмени со сметаной.

– А тебе жалко?

– Пусть овсянку уносит.

– Нет уж! Она очень полезная.

– Она очень вредная.

– Между прочим, – сказала мама, – когда ты стал постоянно есть овсянку, то заметно поумнел.

Алешка фыркнул, как кошка, недовольная тем, что ей вместо кусочка колбаски предложили сухую корку. А ведь, как показало ближайшее будущее, мама была права…

Сегодня капитан Павлик не улыбнулся застенчиво на пороге. Он был хмур и озабочен. И даже отклонил мамино приглашение на кухню. Сначала, правда, отклонил, а после разговора в папином кабинете на плохой аппетит не стал жаловаться.

Мы ему, как могли, помогали. Мама подкладывала Павлику в тарелку все, что нашлось съедобного в доме в эту вечернюю пору, а мы с Алешкой смотрели, как он шустро орудует вилкой. Потом папа сказал:

– Капитан, притормози немного. Тебя уже окружающие боятся.

Павлик проглотил и объяснил:

– Извините… Я сегодня не обедал. Не успел.

– Ты, по-моему, и не завтракал, – участливо сказала мама, поставила перед Павликом большую чашку кофе и придвинула тарелку с плюшками.

– И вчера не ужинал, – вполголоса добавил Алешка. – И съел все, что наша мамочка оставила своим детишкам на завтра.

Павлик смутился, мама рассердилась, папа усмехнулся. И сказал:

– Вот что, Павлик. Ты хороший сыскарь, я тобой доволен. Но тебе не хватает в работе знаешь чего?

– Ума, что ли, товарищ полковник?

– Творчества, Павлик. Творчество – это анализ и прогноз. Ты понял?

– Еще бы! – соврал Павлик и зажевал изо всех сил пригоревшую плюшку. – Прогнозировать анализ и анализировать прогноз. Только я вас не понимаю. Кражи совершает квартирный вор, типичный «домушник», а вы советуете мне искать карманника. Анализ и прогноз…

– Вот именно, – кивнул папа. – Это синее пятнышко между большим пальцем и указательным – татуировка в виде паучка. Фирменный знак, так сказать, вора-карманника. А что такое карманник?

– Шушера. Мелкая и поганая.

– Карманный вор, Павлик, – это элита преступного мира. Высококвалифицированный жулик. Аристократ криминала.

– Класс! – сказал Алешка. – Супер!

Папа строго взглянул на него.

– Мне приходилось иметь с ними дело. Это гадостная публика. Главное оружие карманника – его тонкие, гибкие, изящные пальцы. Ты знаешь, Павлик, как в далекие годы боролись с карманными ворами? Им ломали пальцы. Знавал я одного карманника по кличке Сыч. Как-то увидел он по телевизору, во время следственного эксперимента, игру одного знаменитого пианиста. Сыч долго наблюдал, как бегают по клавишам его необыкновенные пальцы, и с досадой сказал: «Надо же, такие руки у мужика – и такой ерундой он занимается». Анализ, Павлик…

Павлик проглотил кусок плюшки, запил его добрым глотком кофе и проговорил:

– Вы хотите сказать, что…

– Вот именно, – кивнул папа. – Правильно понял.

– А я не понял, – обиделся Алешка. – Ты думаешь, пап, это какой-то пианист ворует на свадьбах? Что-нибудь поиграет, а потом что-нибудь сопрет, да? Я не понял.

– А тебе это и не надо, – строго сказал папа.

Он тогда, конечно, еще не знал, что «это» Алешке очень надо. Больше всех.

И после этих слов папа пустился в воспоминания. О своей молодости. О том, как он работал простым опером и воевал с карманником Сычом.

– Этот Сычев, – говорил папа, – разбойничал в основном в транспорте…

– Кликуха Сыч у него от фамилии? – перебил Павлик.

– Нет, это совпадение. Кличка у него от манеры воровать. Он крал обычно по утрам, в трамвае, в автобусе. У него, Павлик, было такое воровское амплуа: будто честный трудяга возвращается с завода после ночной смены. Ну, вроде устал – ноги его не держат. Стоя дремлет. Как сыч на ветке. Покачивается, глаза в дремоте прикрывает.

– А сам в это время, – догадался Алешка, – во все стороны зырит, да?

– Ну да. Выбирает подходящий объект. Как только трамвай тормознет или дернется, он вроде бы в полусне на соседа навалится. «Ой! Простите, задремал. Со смены я, умаялся. Ой, да и остановку свою чуть не проспал. Извините великодушно». Кошелек или бумажник уже у него. Быстренько, но вежливо – на выход. Пару трамваев для подстраховки пропустит и снова в рейс. Утреннюю смену отрабатывать. И ведь расчет какой тонкий у него был – в это утреннее время рабочий люд в трамвае еще толком не проснулся. Полусонный едет, подремывает… Я, Павлик, этого Сыча, как личного врага, ненавидел. Будто он не у кого-нибудь, а у меня последнее крал. Или у самого близкого мне простодушного человека. Ведь знал, подлец, кто в трамваях ездит. Простые люди. Кто от зарплаты до зарплаты живет, от пенсии до пенсии. И лишних денег не имеет. У такого человека нередко все его жалкое состояние в кармане. И лишить его этих небольших рублей может только самая черная душа. Никого карманник не жалеет. Ни работягу, ни учителя, ни старушку, ни ребенка…

– Пап, – вдруг сказал Алешка. – А знаешь, на кого этот Сыч похож? На этого, который на праздниках шубы ворует.

– Чем похож? – не понял папа.

– Подлостью, – просто ответил Алешка.

Папа согласился. А в прихожей, провожая Павлика, еще раз напомнил ему:

– Анализ и прогноз, капитан. Этот синенький паучок не зря показался. Карманник, Павлик, больше всего боится не нас с тобой. Он боится старости. Не та уже реакция, снижается внимание, пальцы потеряли чуткость и гибкость. А деньги-то воровать надо. Вот и подумай хорошенько: отсидел немолодой уже карманник свой срок, вышел на свободу, а по прежней «профессии» работать уже не может. Пальчики не те, квалификацию потерял… Что делать?

– Другую работу искать, попроще, – радостно догадался Павлик. – Спасибо, что подсказали, Сергей Алексаныч. Я сейчас подниму все прежние дела по карманникам. Просчитаю: кто еще сидит, кто уже освободился и чем сейчас занимается.

– Участковых привлеки, – еще посоветовал папа. – Они за этой публикой наблюдать должны.

– Завтракать придешь? – спросила мама, засовывая в карман Павлика пакетик с плюшками.

– Да неудобно как-то, – смутился Павлик.

– А завтракать уже нечем, – намекнул Алешка.

И вот так постепенно (в клювике в гнездышко) из всяких смутных сведений возникал как из тумана образ ничейного родственника, ничейного друга, ничейного коллеги по работе. Образ пожилого мужчины в черном костюме с уголком сиреневого платочка в нагрудном кармане пиджака. С синим пятнышком – паучком в ямке между большим и указательным пальцами.

Но нас с Алешкой все это как бы не касалось. И мы даже не догадывались, что уже давно очутились в самом центре опасных событий среди опасных людей. Никто не знал об этом – ни капитан Павлик, ни даже наш папа – полковник Оболенский…

На следующий день мы поехали с Алешкой смотреть океанариум в Институте океанологии.

На вахте проблем у нас уже не было, хотя бородка у Коренькова еще не отросла. Вместо вредного охранника Сморчкова стоял другой, не такой вредный.

Мы поднялись на второй этаж и долго ходили по всяким коридорам, мимо высоких дубовых дверей, на которых поблескивали стеклянные таблички с загадочными словами: «Океанография», «Физика моря», «Гидробиология»… «Конхиология»!

Хоть что-то знакомое.

И очень много интересного. Прямо в коридорах везде стояли всякие чучела в натуральную величину. Всякие морские звери, птицы и рыбы. А также здоровенный осьминог и пингвин во фраке. Ростом с Алешку. С настоящей селедкой в клюве.

Но мы это все толком рассмотреть не успели. Кореньков возле двери с табличкой «Конхиология» остановился, отпер ее и пропустил нас внутрь. Большая комната, все стены – в стеклянных шкафах и полках, где красовались раковины всех морей и океанов. На столах – приборы, пробирки, спиртовки. В углу, на столике, раскинулся на длинных членистых ногах громадный красный краб, похожий на паука. Только в тыщу раз больше. А на одной полке – необыкновенные кораллы, разных цветов и форм.

Кореньков выбрал одну веточку нежного бледно-розового цвета и протянул ее Алешке:

– Маме подаришь.

– Спасибо, – сказал Алешка. И откровенно добавил: – Лучше бы какой-нибудь лишний ненужный жемчуг.

Кореньков вздохнул с сожалением:

– Ни лишнего, ни ненужного нету. Вот закончу работу, тогда уж сразу жемчужное ожерелье подарю.

– Мы подождем, – согласился Алешка. – А краба лишнего тоже нет?

– Это все – экспонаты и рабочий материал. Это не дарится.

В самом деле – каждая раковина, каждая коралловая веточка, каждый сушеный краб имели свою бирочку с названием на латыни и с указанием, где они были добыты – со дна какого моря, с какой глубины, с какого грунта.

В общем, довольно интересно.

Кореньков между тем сел за письменный стол, отпер один из ящиков и достал из него синюю пластиковую папку. Раскрыл ее, подошел к лабораторному столу, заглянул в микроскоп и сделал какую-то запись.

– Вот так, – сказал он, закрывая папку и убирая ее в стол. – Процесс идет. В этой папке, ребята, все мои наработки. Это будет докторская диссертация…

– И ваше имя куда-нибудь занесут? – торжественно спросил Алешка. – В какие-нибудь аммоналы?

– Да разве в анналах дело? – засмеялся Кореньков. И вдруг уставился в стол недовольным взглядом. Схватил телефонную трубку: – Лидочка, зайдите ко мне.

Пока Лидочка шла, Кореньков осматривал стол, трогал на нем другие папки и какие-то бумаги.

Лидочка – это младший научный сотрудник, в белом халате. С волосами до плеч. Она появилась в дверях и спросила:

– Что случилось, Вадим Иванович?

Кореньков нахмурился, хотя на такую Лидочку – очень симпатичную – наверное, очень трудно было хмуриться.

– Лидочка, сколько раз я просил не наводить порядок на моем столе?

– Один раз, – Лидочка пожала плечиками.

Кореньков в задумчивости поскреб пальцами то место, где когда-то находилась его бородка.

– А как же?.. Кто заходил в лабораторию, кроме вас?

– Никто. Ключи же у вас.

– А кто тогда?..

«Сейчас начнется, – подумал я – „Кто сидел на моем стуле и сломал его?“

– А кто же тогда сидел за моим столом и трогал мои записи?

– Не знаю. – Лидочка, похоже, тоже встревожилась. – Сейчас я спрошу нашего коменданта.

– Спросите.

Лидочка, опять пожав плечиками, ушла, а Кореньков, сидя боком возле стола, нервно барабанил пальцами по его крышке.

Прибежал взволнованный комендант. Толстенький такой, краснощекий.

– Василий Михайлович, что за порядки у нас в здании? – напал на него Кореньков. – Почему в мое отсутствие мой кабинет посещают без моего ведома посторонние лица?

– Не было посторонних лиц! – комендант сказал это твердо, даже с некоторой обидой в голосе. – Не посещали!

– Вы уверены? А кто же тогда переложил мои бумаги?

– Может, сквозняк? Или крыса?

– Какая крыса, Василий Михалыч, дорогой? Что она понимает в моих работах? Она даже читать не умеет!

– Ну не знаю, – комендант развел руками, красные щеки его немного поблекли.

В это время дверь широко распахнулась и как-то шумно вошел тот самый настоящий профессор, с палкой, бородой и лысиной, который пытался вступиться на вахте за Коренькова.

– Вадим Иваныч, батенька мой, что случилось? На вас лица нет!

– Да вот, Юрий Николаевич, кто-то хозяйничал на моем рабочем столе. Вот этот отчет, я хорошо помню, лежал слева внизу, а теперь он – справа вверху!

– Ай-ай-ай! Безобразие! Наш научный центр превратился в какой-то вертеп. В восточный базар! Постоянно шмыгают какие-то люди, с сумками. Ай-ай-ай! А вы, батенька мой, – повернулся он к расстроенному коменданту, – плохо исполняете свои обязанности. Я буду вынужден поставить вопрос перед руководством о вашем несоответствии занимаемой должности! Так-с, батенька мой. Очень решительно поставлю! – И он стукнул своей толстой витой палкой в пол.

Комендант ушел, растерянный и расстроенный. Настоящий профессор уселся, поставил свою грозную палку между колен. Обернулся к нам:

– А! Юная смена?

– Ага, – кивнул Алешка. – Батеньки мои.

Профессор зычно рассмеялся, встал, важным шагом пошел к двери, обернулся:

– Вадим Иваныч, коллега, сменили бы вы замок дверной. У меня хороший есть, японский. Возьмете?

– Я, Юрий Николаевич, лучше материалы домой заберу, спокойнее будет.

– Да, батенька мой, ваша синяя папка дороже клада морского. Берегите ее.

И он ушел, важно постукивая палкой. Но очень скоро вернулся с небольшой коробкой в руке.

– Вот, батенька мой, – он положил коробку на стол. – Все-таки возьмите и поставьте этот замок в своей квартире. Замок очень надежный. К нему ключ подобрать невозможно. И никакая отмычка его не возьмет. И ваша бесценная папка будет в полной безопасности. Тут два ключа, видите, какие сложные бородки? Поставьте его прямо сегодня. – И он опять ушел, важно постукивая палкой.

– А он кто? – спросил Алешка, когда за профессором закрылась дверь и затих в конце коридора увесистый стук. – Он ваш начальник?

Кореньков как-то поморщился, будто не хотел об этом говорить.

– Профессор Глотов.

– Настоящий?

– Не очень, – как-то странно ответил Кореньков. – Так кто же шарил по моему столу, а?

– Шушера, – сказал Алешка.

Кореньков удивленно вскинул голову:

– Крыса?

– Не очень, – тоже странно ответил Алешка.

– Ну-ну, пойдемте-ка полюбуемся нашим аквариумом. Нас там акулы заждались.

– Не нас, а вас, – по существу поправил его Алешка.

Кореньков забрал из стола свою драгоценную папку и сунул ее в портфель. И туда же засунул замок, самый надежный в мире. С двумя ключами.

А когда мы шли длинным коридором, чуть позади Коренькова, Алешка шепнул мне:

– Дим, ты теперь понял, почему этот Сморчков придрался к нашему Вадику?

– Конечно, – легкомысленно ответил я. – Из вредности.

Алешка остановился и заморгал всеми глазами – ресницами захлопал. От удивления.

– Ты что, Дим? Притворяешься?

А я не притворялся. Я в самом деле так думал. А вот Лешка думал совсем по-другому. И он мне об этом сказал. Но как-то мутно:

– Дим, кому-то было очень нужно пошарить в кабинете Вадика.

Океанариум… Большая комната. Два небольших аквариума на подоконниках. Один пустой, в другом резвится рыбья мелочь. Несколько столов и стульев. Три стены. А четвертой стены нет. Вместо нее – огромное стекло, за которым таинственный полумрак.

А возле двери стояла очень интересная штука – такой большой стальной шар с иллюминаторами.

– Что за фишка? – сразу же спросил Алешка.

– Это батисфера, – Кореньков положил ладонь на ее выпуклый бок.

– Это в чем люди на дно морей, что ли, спускаются? В самую глубину?

– Спускались. Сейчас для этого совсем другие аппараты существуют. А батисфера – позавчерашний день.

– И вы в ней позавчера спускались на дно морей?

– Спускался. На небольшую глубину – всего две тысячи метров.

Алешка распахнул глаза:

– Дим, а две тыщи метров – это сколько километров?

– Два.

– Класс! Как от нашей дачи до станции. А вам страшно было?

– Страшно, – не стал притворяться Кореньков. – Очень страшно.

– А почему?

– А потому. Ты знаешь, какое давление воды на глубине? Тысячи атмосфер!

– Стекла могут лопнуть, да?

– Запросто. И от экипажа тогда не останется ни следа.

– А она может вообще на самое дно плюхнуться?

– Может. Ведь ее спускают с корабля на тросе.

– А он может оборваться. Или какая-нибудь дурацкая акула его перекусит – и все. Ни следа не останется.

– Акула – это не так страшно. Страшна волна на поверхности моря. Когда на море волнение, корабль качается вверх-вниз. И батисфера вместе с ним – вверх-вниз. Может об дно ахнуться, а может трос лопнуть. Он ведь то ослабевает, то натягивается.

– А вы молодец! – искренне похвалил Алешка Коренькова. – Я бы в такой фишке ни за что бы в глубину не полез.

Так я и поверил! Еще как полезет. В чем я очень скоро убедился. Почти сразу. Не успели мы и глазом моргнуть, как он по приставной лесенке забрался на эту «фишку» и через верхний люк нырнул в нее.

– Класс! Супер! – гулко послышалось оттуда.

– Да какой там класс, – вздохнул Кореньков. – Все приборы, все оборудование растащили. Даже глубоководный прожектор сперли.

Алешка высунул голову:

– А у вас ученые тоже?.. – Он хотел сказать «воруют», но не решился.

– Тоже! Вылезай. Садитесь вот здесь.

Он задернул шторы на окнах и щелкнул выключателем. И тут стеклянная стена мягко осветилась откуда-то из глубины. И мы ахнули! Даже немного отпрянули.

Перед нами был уголок морского дна. Водоросли, камни, невиданные рыбы.

Некоторые водоросли тонко тянулись вверх, как деревья тянутся к небу. А некоторые, густые и темные, жались внизу, у их корней, вроде кустарника. Песочек. Камни, щетинисто покрытые острыми ракушками-мидиями. Один щетинистый камень вдруг «привстал» над дном, и я увидел, что он дышит и что у него есть два глаза и один хвост.

– Морской еж, – объяснил Кореньков. – А вон там, у входа в пещерку, разбойник Васька.

Разбойник Васька оказался самым настоящим осьминогом. Он как-то задумчиво сидел, подперев щупальцем голову. Хотя, где у него там голова, он и сам, наверное, не знает.

– А почему он разбойник? – спросил Алешка. – Он вроде бы какой-то скромный.

– Скромный… Он раньше сидел у нас вон в том аквариуме. А аквариум с рыбками стоял вон в том углу. И вот рыбки стали пропадать. Каждое утро недосчитывались одной или даже двух. Оказалось, этот разбойник выбирался по ночам из своего аквариума и охотился в чужом.

Мы не могли оторвать глаз от этого волшебного мира. Пробежал бочком, задрав задиристые клешни, коричневый краб. Проплыла какая-то странная рыба, которая вся состояла только из одной жадной пасти с колючими зубами. Вдруг откуда-то из зеленого сумрака вынеслась настоящая акула. Метнулась и опять исчезла. Приподнялся над дном плоский скат.

Чудо какое-то! А посреди этого чуда лежала на золотистом песке жемчужница. Растворив свои створки. И в этих створках, как в ладонях, лежала, светилась розовая жемчужина.

– Класс! – сказал Лешка. – Отпад! Понырять бы там.

Тут опять метнулась к стеклу неугомонная акула. Будто его услышала.

Алешка хмыкнул и… передумал:

– Ага, понырять… У нее зубы! Акульи.

– А скат, между прочим, – с улыбкой добавил Кореньков, – электрический.

– На сколько вольт? – деловито поинтересовался Алешка.

– Этот еще молодой – на сто двадцать семь. А взрослый может двести двадцать дать.

– Неслабо, – Алешка покачал головой. – Неплохо вы тут устроились. Сидите себе, любуетесь всякими скатами…

– Любуемся, – усмехнулся Кореньков. – Мы работаем здесь, дружок. Создали океанский уголок, изучаем флору и фауну.

– Жемчуг растите, да? Вот эта жемчужница, она ваша?

– Моя. А рядом – контрольная. Видишь разницу? У них одинаковый возраст.

Разница была. Контрольную жемчужину – едва рассмотреть, а профессорская светилась вовсю, величиной с хорошую горошину.

– А вы не боитесь, что ее кто-нибудь стащит? Шушера какая-нибудь.

И в ответ на его слова снова промелькнула зловещая акулья тень.

– Понял! – рассмеялся Алешка. – А чего она носится как сумасшедшая? Голодная? Чтобы злее была?

– Да нет, не в этом дело. У нее организм такой. Вообще, акула – очень совершенное существо, как никакое другое приспособленное для жизни в море. Акула очень сильная, защищена плотной кожей, она быстро плавает, может погружаться на страшную глубину…

– И зубы у нее страшные, – от себя добавил Алешка.

– Зубы у нее прекрасные. Они расположены в несколько рядов, и когда один ряд стареет, на его место выдвигается другой, острый и беспощадный. И кстати, акула – очень полезное существо…

– Я к вам завтра опять приду, – настойчиво пообещал Алешка. – Любоваться буду.

– Завтра у меня уроки. Послезавтра приезжай.

И вот тут-то до меня дошло, что вовсе не любоваться диковинами глубоководного уголка рвется сюда Алешка. А совсем с другой целью…

Глава VII

Еще один жулик

Кореньков остался в институте, он хотел еще поработать, а его младший научный сотрудник Лидочка пошла проводить нас на выход. Внизу, в вестибюле, нам опять попался настоящий профессор Глотов. Он шел навстречу со своей палкой, а сбоку от него суетливо поспешал… охранник Сморчков. С очень недовольным лицом. И что-то горячо ему говорил, забегая время от времени вперед и заглядывая в лицо профессора Глотова.

Когда мы поравнялись с ними, я услышал:

– Юрь Николаич, меня ж уволили! Вы ж говорили… Вы ж обещали…

Что «говорили и обещали», мы не услышали. Потому что профессор отстранил Сморчкова палкой и шутливо распахнул объятия навстречу Лидочке:

– Голубушка! Вы все хорошеете. Расцветаете розовым бутоном.

– Я вам не голубушка, батенька мой, – почему-то сердито обрезала его Лидочка и, нырнув под его руку, застучала каблучками дальше по коридору.

Профессор не обиделся, даже не взглянул ей вслед. А к нему опять прилип Сморчков и забубнил:

– Меня ж уволили, Юрь Николаич…

Лешка вдруг притормозил, сказал: «Я ща! Я в туалет!» – и помчался назад.

Догнал он нас уже у выхода.

– Порядок? – спросил я заботливо.

Алешка не ответил, он взглянул Лидочке в глаза и сказал:

– Мне ваш Кореньков очень нравится. Он такой молодой и уже такой умный.

Лидочка расцвела. Как розовый бутон.

– Да, Вадим Иванович – гордость нашей науки. Такие ученые на дороге не валяются.

– А какие у вас на дороге валяются? – спросил Алешка.

Розовый бутон погас, завял как будто.

– Да есть… всякие, – нехотя, сквозь зубы проговорила Лидочка.

А Лешка все гнул какую-то свою, неведомую мне линию.

– Только Вадик на профессора не похож. А вот батенька Глотов – вылитый профессор.

Лидочка вспыхнула:

– Никакой он не профессор! Его на Ученом совете знаешь как обозвали?

– Дураком? – ляпнул с удовольствием Алешка.

– Пустоцветом! Вот как! Он же все свои труды и диссертации наворовал. У своих аспирантов.

– Еще один жулик! – опять ляпнул Алешка. – Ну мы пошли, спасибо, до свидания.

По его тону я понял: Алешка узнал, что хотел. Но этого оказалось мало. Когда мы вышли из института и стали примериваться к якорям, он таинственно сообщил мне:

– Я, Дим, в туалет не бегал. Я еще раз на них посмотрел.

– На акул?

– На шушер! Знаешь, что этот Глотов Сморчкову дал?

– Подзатыльник? Своей палкой?

– Он ему дал денег…

Шли дни. Один за другим. Шли снегопады. Уроки физкультуры мы проводили в парке, на лыжах. Иногда там появлялся Алешка – проведать своих питомцев. Подправить им будки, утеплить их снегом.

Собаки не унывали, они были закалены житейскими невзгодами. И уж конечно, не голодали. Мало того что их подкармливали добряки пенсионеры, так еще и командовал этой стаей громадный и умный Полкан. Время от времени он водил всю стаю к метро или на рынок. И там собакам многое перепадало.

Полкан держал всех собак строго, но справедливо. И дисциплина в стае была, как в хорошей воинской части. Собаки слушались Полкана, как солдаты любимого офицера. И он никому не давал своих подчиненных в обиду.

Вот, например, такая история. Часто прогуливает в нашем парке своего бойцового пса один очень важный молодой парень. Весь из себя в мохнатой шубе, в мохнатой шапке, в мохнатых сапогах. А ошейник у его пса – толстая стальная цепочка с шипами наружу. И этот дядька почему-то, когда мелькнет в кустах бездомная собака, ворчит сквозь зубы: «Дармоеды!» И всегда пытается своего пса на нее натравить. Пес был злой и безжалостный. Одну собаку он порвал так, что ее пришлось нести к ветеринарам.

Но ему это даром не прошло. Бездомные собаки, они ведь очень умные, трудная жизнь их многому научила. И однажды этот Бой получил по заслугам.

Идет он со своим важным мохнатым хозяином, мрачно поглядывает по сторонам – кого бы как следует подрать? И тут выскакивает из-за дерева мелкая собачонка. Классная добыча!

– Возьми! – скомандовал хозяин.

А тому и приказывать не надо. Как он рявкнет! Как он прыгнет! Собачка с визгом в кусты. Он за ней со страшным рычанием, оскалив страшную пасть, плотно прижав к башке обрезки ушей. И вдруг это рычание прервалось и сменилось трусливым щенячьим визгом.

Там, за этими кустами, небольшая полянка. Вылетел он на эту полянку, а его уже ждут. Сидят полукругом два десятка собак во главе с громадным Полканом. Сидят и молча облизываются.

Этот задира Бой затормозил так, что у него снег под лапами завизжал. Развернулся – и деру, к хозяину. Ну и хозяин тоже развернулся…

Правда, надо сказать, наши собаки их не тронули. Попугали только, проучили. На пользу пошло. Больше этот хозяин дармоедами их не обзывал и своего Боя ни на кого не натравливал. Да, думаю, даже если бы и натравил, Бой его не послушался бы. Тоже ведь не дурак.

Так вот, этот Полкан… Такая случилась история. Сидел Алешка на скамеечке возле дома Коренькова. Они договорились здесь встретиться. Кореньков обещал ему кассету с фильмом о подводных обитателях.

Алешка этим делом всерьез увлекся. Ну, он вообще всеми делами всегда всерьез увлекается. Пока другое дело, еще серьезнее, не подвернется.

Но думаю я, все не так просто. Иногда мне кажется, что Алешка, мелочь такая, вроде бы как шефство над рассеянным Кореньковым взял. Прилип к нему, как рыба-лоцман к акуле…

Так вот, сидит Алешка на скамейке. Напротив него, обернув лапы пушистым хвостом, сидит Полкан, склонив громадную морду к плечу, – внимательно его слушает.

Тут подъехал желтый «жигуленок» и стал возле подъезда. Водитель приоткрыл дверцу, закурил, развернул газету и зачитался. На холоде.

Алешка мне потом рассказал:

– Дим, я сразу понял, что он не читает, а подслушивает.

– Кого? – удивился я.

– Кого-кого? Нас с Полканом.

– Ну да, у вас же такие секреты! Что вкуснее – косточки куриные или обрезки говяжьи?

Но все, как показало время, оказалось гораздо важнее косточек и обрезков.

Дядька в самом деле прислушивался, а потом вежливо спросил:

– Извини, пацан. Я вот простой водила, может, чего и не понимаю… Объясни: почему такую красивую и породистую собаку ты назвал Полканом? Ведь это рядовая дворовая кличка.

– Вы что? – Алешка изумился. – Вы не знаете? Полкан ведь древнерусский сказочный богатырь!

– И ты в честь этого богатыря назвал свою собаку?

– Нет. В честь своего папы. У нас папа тоже Полкан.

– Фамилия такая? – попробовал догадаться дядька.

– Его так враги называют, – важно сообщил Алешка.

Дядька усмехнулся, покачал головой.

– У него много врагов? И почему – Полкан?

– Полковник милиции, – коротко и ясно ответил Алешка. Ему уже надоели эти дурацкие расспросы.

А мне он сказал:

– Тут, Дим, он вздрогнул. И даже дверцу прикрыл. И опять за газету спрятался. Мне даже показалось, что он за кем-то следит. Это жулик был, Дим.

– А что потом?

– Потом ничего. Потом вышел Вадик, отдал мне кассету, мы с ним потрепались на всякие научные темы. И разошлись по делам. Он – в Академию, а я в парк, Полкана проводить… Стоп! – Алешка вдруг замер, припоминая. – Дим! А он же за Вадиком пошел! Когда мы с ним разговаривали, этот жулик все время в машине сидел, за газетой. А затем газету сложил, машину запер и потопал за Вадиком, к метро. Он, наверное, у него жемчуг хочет скрасть!

Фантазер! Необузданный, как мама говорит.

– Он вообще, Дим, какой-то странный.

– Чем это он странный? Газеты на морозе читает?

– Не могу вспомнить! Что-то такое удивительное. Я заметил и забыл.

Потом он вспомнит это странное и удивительное. Хорошо, что вовремя вспомнит…

А вскоре кое-что случилось. Папа пришел расстроенный, вместе с расстроенным Павликом. Еще в прихожей они начали спорить и рассуждать.

– Сергей Александрович, товарищ полковник, – бубнил Павлик, переобуваясь, – вы же сами характеризовали его как человека задумчивого и рассеянного…

– Но не до такой же степени, – возражал папа, тоже переобуваясь.

– Сахарница, – напомнил Павлик.

– А что такое? – спросила мама. – Мойте руки – и на кухню. Я там столько картошки нажарила! Даже Павлику с собой останется, в пакет сложу; утром, Павлик, разогреешь и чаем запьешь. А что у вас такое?

Папа вздохнул и поцеловал маму.

– Кажется, в этот раз Черную Марго в самом деле украли.

– Черную! Марго? – ахнула мама и тут же взяла себя в руки. – Ничего, ребята, найдете. Это же такая знаменитость, на весь мир. Они, эти жулики, продавать ее не станут, побоятся.

– Надеюсь, – вздохнул папа. Что-то мы все стали часто вздыхать в последнее время. – Мы уже сориентировали нашу агентуру в среде коллекционеров. Правда, надежда на них очень мала. Эти жулики, они ведь не знают, что жемчужина в их руках.

– Как это? – удивилась мама.

– Так это! – передразнил ее папа. – Они ведь украли не жемчужину по кличке Марго, они, мать, украли коробку из-под конфет «Рафаэлло», с деньгами.

– Ничего не понимаю! – Мама приложила пальцы к вискам. – Мойте руки перед едой, будем кушать картошку, ее много, и вы мне все расскажете.

– Я есть не буду, – смущенно возразил Павлик.

– Это еще почему? – Мама сердито сложила руки на груди.

– Мне показалось, – пролепетал Павлик, – что с тех пор, как я стал заходить к вам на ужин, ваши дети начали заметно худеть.

– А вы, Павлик, – вставил Алешка, увертываясь от маминого подзатыльника, – стали заметно поправляться.

– Так, – решительно сказал папа. – Капитана Павлика оставляем сегодня без ужина, а дети пусть всю горелую картошку съедят в большой комнате перед телевизором.

Но мы, конечно, не сдались и уселись на кухне вместе со взрослыми. Павлик был так расстроен, что папа даже достал из холодильника полупустую бутылку коньяка и налил ему полную рюмку. Павлик немного помялся:

– Ну, если женщины и дети не возражают, то я, пожалуй…

– Не кокетничай, – сказала мама.

Павлик не стал кокетничать.

– Так что там с «Рафаэлло»? – напомнила мама.

– У нашего профессора, – сказал папа, – есть племянник. Оболтус такой. Студент. Написал наконец-то диплом.

– С ошибками? – спросил Алешка. – Про подводный мир?

– Странно, – заметил папа. – Почему-то наши дети слишком много себе позволяют. И почему если про подводный мир, то обязательно оболтус? Вот наш профессор Кореньков, он совсем не оболтус. Хотя… – Тут папа задумчиво достал еще две рюмки и наполнил их – себе и маме. И Павлика не забыл. – Хотя…

– Ну что застрял, отец? – Маме хотелось то ли коньяк поскорее выпить, то ли историю дослушать. Про двух оболтусов. Дипломника и профессора.

– В общем, собрались родственники на торжество. Они ведь не надеялись, что он и школу-то кончит, а тут – диплом. Радость в доме.

– Когда ж мои-то школу кончат? – вздохнула мама.

– Когда женимся, – буркнул Алешка. – А дальше-то что?

– Ну, наш рассеянный профессор подарил счастливым родственникам коробку конфет. И забыл, что в этой коробке прятал Черную Маргариту.

– Какой ужас! – сказала мама и прижала ладони к щекам. – Как глупо!

– Веселые гости съели все конфеты и стали дарить оболтусу деньги на костюм, в котором он будет защищать свой диплом. Деньги оболтус складывал в коробку, где пряталась на ее дне Черная Маргарита.

– Отец, – прошептала мама, – а эта Маргарита, она большая? Может, они ее и не заметили?

– Большая, – сказал папа. – С голубиное яйцо.

– Выбросили! – уверенно выдал Алешка. – На фига им голубиные яйца? Что они, голубей высиживать, что ли, будут?

Не знаю, кто там будет высиживать голубей, но что теперь наш Алешка станет подбирать на улице все коробки из-под конфет – это точно.

– Отец, – все волновалась мама, – а как Кореньков? Сильно переживает?

– Конечно, сильно. Стучит себя кулаком в лоб. И обзывает себя всякими словами.

– Дураком, небось? – спросил Алешка.

– Примерно, – усмехнулся папа.

– Идиотом! – припечатал Алешка.

– Алексей! – Мама нахмурилась. – Выбирай выражения! У человека такая беда, а ты его обзываешь.

– Но ведь он же об этом не знает. И он же сам себя называет иди… глупым человеком. А ведь один умный человек его предупреждал!

– Это кто же? – спросил папа.

– Алексей Оболенский, – скромно обозначил себя Алешка. – Я ему сто раз говорил, что за ним всякие личности темного цвета следят.

– А почему ты мне об этом не сказал? – рассердился папа.

– Потому! Потому что ты мне все равно не поверил бы. А этот умный профессор…

– Все! – отрезал папа. – Глупый он или умный, а помочь ему все равно надо. Будем искать пропавшую Маргариту.

– Как в Индийском океане, – вздохнула мама. Она, как женщина, переживала за эту жемчужину больше всех. Хотя у нее самой никакого жемчуга никогда не было. – Отец, а он, этот океан, он очень большой?

– Не самый большой. Где-то семьдесят пять миллионов квадратных километров.

– А в Москве сколько миллионов квадратных километров? – деловито спросил Алешка. – Поменьше? Или как?

– Нисколько, – сказал папа. – Ни одного миллиона квадратных километров.

– Тогда найдем, – уверенно пообещал Алешка. – Раз уж ни одного миллиона. Я уже знаю, где ее искать.

– Так подскажи, – оживился Павлик.

– В лунке, – улыбнулся Алешка. – На эту жемчужину один мужик рыбку ловит.

Папа схватил Алешку за одно ухо, мама – за другое. Алешка завизжал:

– За что? Пошутить нельзя?

Алешка пошутил… Но эта шутка так была близка к правде!

Он очень сильно за Коренькова переживал. Ведь у него украли не просто драгоценность – редкую жемчужину, у него украли первый результат научного открытия. А уж если Лешка за кого-нибудь переживает, он обязательно поможет. И тому, кто его обидел, мало не покажется.

Алешка на следующий день позвонил Коренькову и стал его утешать. Кореньков его сочувственными словами не очень-то утешался, а все время обзывал себя дураком и стучал себя кулаком в лоб. Это было даже в трубке слышно.

– Вы не дурак, Вадим Иваныч, – повторял Алешка, – вы просто рассеянный.

– И рассеянный тоже! Куда-то коробку с новым замком задевал!

– В холодильнике посмотрите, – посоветовал Алешка, – где у вас живут домашние птицы и рыбы.

– Нашел! Спасибо! – через минуту закричал в трубку Вадик. – А все-таки, Леша, Глотов не такой уж плохой человек, правда? И замок мне отдал с двумя ключами, и за моего племянника искренне обрадовался.

Алешка потом мне сказал, будто его при этих словах словно в попу кнопкой кольнуло.

– А вы, что ль, ему про племянника хвалились?

– Да, к слову пришлось. Он мне и посоветовал с гостинцем к сестре сходить. Но я там не задерживался, поздравил и ушел. – Тут он снова застонал и начал стучать себя кулаком в лоб.

– А я, Дим, знаешь, что подумал? – сказал мне потом Алешка. – Вот эти, которых обкрадывали, они ведь многие знаменитые люди. Ученые там, знатные пенсионеры. Один даже писатель попался, мне Павлик говорил.

– Ну и что?

– А то! Как папа говорит – одного круга лица. Понял?

Еще как! Чушь собачья! Какой-нибудь знаменитый из этого одного круга, бывший карманник, ворует на свадьбах!

Да вот, оказалось, не чушь собачья, не бред сивой кобылы и не брехня сивого мерина…

– А мне, Дим, очень Коренькова жалко. Я все-таки этого Митрича уговорю тридакну на что-нибудь обменять. У тебя ничего такого нет?

А вот с тридакной какая-то темная заморочка получилась. Оказывается, Алешкина задумка выманить ее у Митрича и подарить расстроенному Вадику (вытащив из его квартиры тумбочку с телевизором) не удалась.

– Какой-то проходимец мне позвонил, – пожаловался Кореньков Алешке, своему младшему другу, – назвался моряком дальнего плавания и сказал, что он привез с Каспийского моря «агромадную» ракушку и хочет мне ее подарить от имени всего экипажа.

Алешка глазом не моргнул.

– Забирайте, Вадим Иванович. Пригодится.

– Что-то мне это не нравится, Леша. «Агромадные» ракушки на Каспии не водятся. И Каспийское море – вовсе не дальнее плавание.

– И он не моряк! Он даже не знает, что такое «галс».

– Я тоже не знаю. Я посоветовал ему передать раковину в Музей конхиологии.

Алешка промолчал, только горько усмехнулся.

После уроков, когда родителей еще не было дома, Алешка залез в холодильник и вытащил из него мороженую рыбину по кличке Минтай. И положил ее в мойку.

– Это зачем? – спросил я. – Уху будешь варить?

– Пусть немного в себя придет, – загадочно ответил Алешка.

Рыба действительно была немного не в себе – без головы и похожая на громадную сосульку. И скоро немного пришла в себя. Алешка сунул ее в пакет.

– Я пошел, Дим. На рыбалку.

В нашей семье, да и во всем мире, наверное, только один Алешка на рыбалку со своей рыбой ходит. Ну, может, еще какой-нибудь рыболов-неудачник. Чтобы дома его без улова не ругали.

Денек выдался солнечный и слегка морозный. Рыбаков по этому случаю на прудах было полно. В их числе сидел и Алешкин «дядя» Митрич. Он Алешку сразу заметил и замахал ему своей волчьей шапкой:

– Садись, шпингалет, рядом. Тут хорошая лунка есть. А чего у тебя в пакете?

– Наживка.

– Опять котлеты?

– Ага. С макаронами.

Дядька не удивился, только все время подглядывал за Алешкой краем глаза – как он ловит и кого опять поймает?

В удобный момент Алешка насадил своего минтая на крючок за хвост и незаметно сунул его в лунку.

Я потом спросил Алешку:

– А почему за хвост? Что за хитрость?

– Так, Дим, у него же головы-то не было…

В еще более удобный момент Алешка с радостным воплем выдернул безголового минтая из лунки и сунул его обратно в пакет – несуществующей головой вниз, хвостом наружу, судак получился.

И вскоре пил чай в скромной квартирке своего одинокого «дяди».

Глава VIII

Сухожильное растяжение

– Вот что, шпингалет, ты, я вижу, парень шибкий. Давай так: пей чай до упора и рассказывай, как ты ловишь такую добычу. Токо не бреши про котлеты с макаронами.

Алешка усердно закивал головой.

– И значит, так, – поставил условие дядька, – ты мне свои секреты, а я тебе – сто рублей. Так годится?

Алешка еще усерднее замотал головой, но в смысле отрицания. Дядька его понял по-своему.

– Ну, ты крутой. Двести хочешь? А чего тогда?

– Я раковины собираю. Со всего света.

– Валяй, шпингалет. Свет большой, раковин много, никому не помешаешь.

– Я вам дарю свой секрет, – сказал Алешка, – а вы мне – свою раковину. В подарок.

– Ну ты борзой!

– А что? – Алешка придвинул к себе сахарницу. – Вы с моим секретом столько рыбы наловите!

– Ну ты борзой!

– А что? Рыба – это живая природа, ее можно зажарить. А раковина – это что? Неживая природа. Сплошной кальций. Не зажаришь. А в этом пруду скоро акулы будут водиться, мне один конфетолог рассказал. Но они на котлеты не клюют.

– А на что они клюют? На шпингалетов?

– На бычков.

– Ты чего мне мозги пудришь? Мой чай пьешь и мои мозги пудришь?

– Ничего я не пудришь. У меня один друг – великий ученый. Он сказал, что все наши водоемы захватили сорные бычки. Они поедают мальков и икру других рыб.

– Точно! Даже окурки жрут! Сам видел.

– И скоро в наших внутренних водах кроме бычков не будет никаких рыб. И вот он вывел такую породу мелких акул, которые только бычков жрут. Их запустят в реки и озера, и они всех бычков схавают.

– Ты даешь! А когда они бычков дохавают, чего будут жрать? Нас с тобой?

– Они тогда с голода сдохнут.

Тут этот содержательный разговор прервали звонки телефона. Дядька вышел в прихожую, Алешка прижал ухо к двери. Что там кто-то говорил дядьке, он, естественно, не слышал, а вот что отвечал дядька – вполне.

– Кретин! Тебе что сказано? Тебе сказано: синяя папка. Где она? Теперь он ее на свою хату забрал. Вот там и пошмонай. Глот говорил: у него среда весь день в лекциях. Вот в среду и пошмонай. Легонько так, понял? Чтоб не догадался. Ключ от его хазы у тебя есть. И ничего больше не тырь, только папку. Нам за нее Глот такие бабки отвалит! Ты все понял? Ну, хоп!

Дядька вернулся в комнату, озабоченно хмурясь и потирая подбородок.

– Значит, шпингалет, корешуешься с профессором? Дружбаны вы, значит? Акул разводите? Ладно, мы с тобой тоже дружбаны. Большую ракушку тебе не отдам, ты на нее варежку не разевай. А вот эту, настольную, забирай. Она у меня заместо пепельницы была, да из нее окурки трудно выковыривать. – Он все еще в раздумье тер заросший подбородок. – Ладно, иди пока. В другой раз зайдешь. – И он переставил «настольную» раковину на край стола.

А Лешка при этом не мог оторвать глаз от его левой руки. С синим пятнышком между пальцами.

А дядька, пообещав сделать подарок, совсем забыл спросить о том, на какую наживку клюет безголовый минтай? Да на любую, ему ведь все равно – головы-то нет…

В первом классе Алешка учился очень хорошо. Потому что ему было интересно. А вот во втором начались проблемы, которые продолжились и в третьем. Лешке стало скучно. И он принялся делать все уроки побыстрее, чтобы поскорее от них отвязаться. Тут-то и пошло: «семью семь – сорок семь», «пагода шпортилась» и подобное.

– Мам, – вдруг спросил Алешка, – а где мои второклассные тетради?

Мама некоторые Алешкины тетради со страшными ошибками и замечаниями его учительницы сохранила на память. «Чтоб тебе стыдно стало в старости», – объяснила она Алешке.

Ну вот, до старости ему еще далеко, а тетради уже понадобились.

– Они на антресолях, – сказала мама. – А тебе зачем?

– Интересно все-таки вспомнить молодость. Дим, достань, а?

– А бороду тебе не достать? На память о старости.

Алешка нахмурился, а когда мама вышла на кухню, серьезно сказал:

– Если ты их не достанешь, то кто-то очень сильно об этом пожалеет.

– Кто же? – усмехнулся я.

Алешка открыл рот, потом его захлопнул, открыл снова и, кажется, сказал совсем не то, что хотел сказать:

– Ну мама, например.

– Это еще почему?

– Потому что тогда я полезу на антресоли сам и обязательно грохнусь.

Я Алешку знаю уже десять лет, но до сих пор не пойму: он очень умный или очень хитрый? Наверное, и то и другое – хитроумный.

В общем, слазил я на антресоли, достал стопку тетрадок, перехваченную бечевкой. Алешка тут же в них углубился. Листал, хихикал, фыркал и остался чем-то очень доволен. А потом сказал:

– Спасибо, Дим. Ты молодец. Дай десять рублей.

Хороша логика! Ты молодец, дай за это десять рублей. Он не только умный, не только хитрый, но еще и нахальный.

Получив деньги, Алешка куда-то умчался, потом примчался и что-то спрятал в свой стол. Что именно – я не разглядел. Что-то синенькое. Да меня, честно говоря, это и не интересовало. Главное – не пришлось бы снова на антресоли лезть…

Выздоровела наша биологичка, Королева Марго. Вадик распрощался с нами, пожелал успехов и ушел из нашей школы. Кажется, в разных ботинках.

Королева Марго вошла в класс, строго стуча каблуками, прижимая к груди журнал.

– Соскучились? – спросила она без улыбки. – Проверить?

Села за стол, раскрыла журнал. И сразу же подняла меня с места.

– Так! Оболенский, что это значит? У тебя что – после моих двоек три пятерки? Сам себе поставил? Пойдешь на расправу?

Но расправы не получилось. И странно, что Королеве Марго это не понравилось.

– Поумнел? Что вдруг? – А прозвучало это: «Как жаль!» – Садись. Кто следующий?

Она поспрашивала еще наших ребят, самых нерадивых по ее предмету, и, похоже, еще больше расстроилась.

– Так! Перейдем к следующей теме?

И я почувствовал, что всему классу стало скучно. Таким нудным тоном она это сказала.

Я почему все это вспомнил? Я это вспомнил потому, что через пару дней Алешка мне заявил:

– Дим! Сегодня два первых урока прогуливаем. У тебя что?

– Биология. – Сказав это, я почувствовал, что прогуляю эти два урока с большим удовольствием. – А у тебя?

– Физкультура.

Тут сложнее. Учитель физкультуры в младших классах – Валентина Ивановна – строга. Она считает свой предмет самым главным в школе. По принципу: можно быть дураком, но дураком здоровым. Физически развитым.

– Она тебя достанет, – сказал я.

– Она меня отпустит, – сказал Алешка. – Как миленькая.

Тут только я догадался спросить у него, а зачем нам, собственно, прогуливать два первых урока?

– Подежурить надо, – туманно объяснил он.

– Где подежурить? – не понял я.

– Ну… Возле Вадькиного дома.

– Это еще зачем?

– Ну… Там его опасность будет подстерегать.

Это мило, как говорит наша мама.

– Какая еще опасность? – Мне уже прогуливать уроки не хотелось.

– Я еще не знаю, Дим. – Алешка, по-моему, соврал. Все он знал. И решительно добавил: – А то я один пойду. А ты переживать будешь.

Что я мог сказать? Что оставалось делать? Трудна судьба старшего брата… под командой младшего. И мы договорились встретиться в подвале, в наших школьных мастерских.

Я не стал отпрашиваться у Королевы Марго с уроков. Во-первых, не отпустит, а во-вторых – пара пропущенных уроков мне вреда не принесет. Моих пятерок, полученных у Вадика, запросто хватит до конца полугодия. Так что я просто спустился в мастерские, дожидаться Алешку. Ему-то было посложнее с физкультуры оторваться. Но он с этим блестяще справился.

Когда Валентина Ивановна построила их класс в спортзале и дала команду: «Бегом, марш!», Алешка побежал, сильно прихрамывая и наморщив «от боли» мордашку.

– Оболенский! Что с тобой?

– Растяжение сухих жил. Наверное. – Очень озабоченно это прозвучало.

– Сухожилий, ты хочешь сказать. А что случилось?

– Да бабушка…

– Какая бабушка?

– Неизвестная. Я ей помогал сумку через улицу перенести…

– И что? – Валентина Ивановна слушала его с явным недоверием. Весь класс – с интересом и завистью. – Помог?

– Помог, – Алешка тяжело вздохнул и, морщась, потер коленку. – А она мне за это…

– На мороженое дала?

– На ногу наступила. Буду до пенсии хромать.

– Не будешь, – пообещала Валентина Ивановна. – До свадьбы заживет. Иди в медпункт и принеси мне освобождение.

– А там никого нет, – легко соврал Алешка.

– Тогда садись и не порть мне картину. Своей хромотой.

Алешка присел на скамейку у стенки и стал жалобно растирать коленку. Кстати, слабое место в его «легенде» (в его вранье) – на коленку чужая бабушка никак не могла ему наступить. Да и наша собственная – тоже. Но Валентина Ивановна этой тонкости не заметила.

Алешка тем временем вел свою партию дальше. Он вовсю демонстрировал свое желание быть полезным и заниматься вместе со всеми. (Можно быть дураком, но нельзя быть хиляком.) Он, прихрамывая, бегал за откатившимся мячом, жалобно постанывая, помогал сдвинуть маты, и Валентина Ивановна не выдержала:

– Иди в класс, Оболенский! Ты мне все настроение своим кислым лицом портишь!

Алешка взмолится:

– Ну я еще с вами побуду! Я так физкультуру люблю!

– Иди в класс!

Прихрамывая и оборачиваясь, Алешка под завистливыми взглядами пошел к двери. А за дверью подпрыгнул козленком и поскакал по ступеням вниз.

Я уже ждал его в мастерской. Дело в том, что выйти из школы обычным путем было непросто. Наш директор посадил у дверей своего бывшего полкового старшину, человека дисциплинированного и въедливого. Этот старшина завел специальную тетрадь и назвал ее «Журнал прихода и ухода личного состава школы № 875». И тщательно фиксировал в ней не только каждого, кто приходил и уходил в «неположенное время», но и причины прихода и ухода. Например, так: «Оболенский Алексей, отделение 3-й кл. „А“. Отлучался по личной надобности с 10.30 до 11.00 по моск. времени. Примечание: для личной надобности в помещении имеются туалетные комнаты, как-то: „М“ и „Ж“.

Нам с Алешкой попадать в эту тетрадку не хотелось. Объясняйся потом с директором, почему мы не воспользовались спецкомнатой «М», а выбегали по «личной надобности» на школьный двор. С 10.30 до 11.00 по моск. времени. Все, кому это было нужно, поступали проще.

Дело в том, что наша любимая школа уже много лет шефствует над подмосковным детским домом. Мы приезжаем туда с концертами, с подарками. А в нашей мастерской ремонтируем детдомовскую мебель. Ее привозят два раза в месяц и сгружают на заднем дворе, где есть отдельный вход в мастерскую. Вот и все. И не требуется никакая тетрадь прихода и ухода по личной нужде.

Когда мы вышли из метро, погода была хорошая. Солнце сияло в голубом небе. Местами под ногами поскрипывал довольно свежий снег. Повсюду щебетали птицы, осадив всевозможные кормушки – из бутылок, из коробок, из молочных пакетов; у одного дома даже висел на дереве старенький телевизор, пустой, конечно. И синички весело суетились внутри, как на экране «В мире животных». В общем, совсем не было похоже, что кому-то в такой ясный день грозит какая-то опасность. Не гремел гром, не лил «дождепад», не завывала пурга в печных трубах. Совсем наоборот: светило солнце и щебетали и каркали птицы.

Примерно такая же картина была и возле дома Вадика. Даже еще веселее. Как раз напротив его подъезда, возле безводного фонтана, была детская площадка. Со всякими качелями и снежными горками. И с хоккейной коробкой. И там вовсю шла оживленная общественная жизнь младшего поколения окрестных мест.

– Дим, – сказал Алешка, настороженно оглядевшись по сторонам, – я смешаюсь с населением, а ты садись на лавочку и наблюдай.

Я ничего не ответил. Лешка объяснил:

– Кое-кто меня здесь уже приметил. А тебя еще нет. На, спрячься. – И он достал из кармана сложенную многократно рекламную газету.

Алешка смешался с младшим населением, а я послушно уселся на скамейку и «спрятался» за газету. Скамейка была холодная, и сидеть на ней было не очень уютно. Но что делать, раз уж кому-то грозит какая-то опасность. Хорошо, что сидеть пришлось не очень долго.

Сначала у подъезда остановилась легковая машина, желтый «жигуленок». Но из нее никто не вышел. Только водитель приспустил стекло и закурил, выпуская на свежий воздух не очень свежий сигаретный дым. Так он и сидел, поглядывая на подъезд.

Потом из подъезда вышел Вадик (в одинаковых ботинках, но с разными шнурками) и пошел в сторону метро.

– Сиди спокойно, – сказал кто-то у меня за спиной. Алешка, конечно. – Терпи. Он сразу в квартиру не полезет. На всякий случай подождет.

Я пошелестел газетой и спросил:

– Откуда сведения?

– Они же знают, что Вадик очень рассеянный. И он может неожиданно вернуться от метро.

– Почему? – тупо спросил я.

– Потому. Вспомнит, что утюг не выключил. Или воду на кухне.

Алешка оказался прав. Через пять минут показался Вадик. Он торопливо шмыгнул в подъезд. И так же торопливо из него вышмыгнул. Наверное, выключил утюг и закрыл кран на кухне. А вот шнурки не поменял.

А дальше все пошло, как и предполагал Алешка. Курящий водитель проводил Вадика внимательным взглядом, выщелкнул в окошко окурок и вышел из машины.

У подъезда он без всякого труда справился с домофоном и исчез внутри. Мне стало совсем неуютно.

– Лех, – сказал я, не оборачиваясь, – пульни в его машину снежком.

– Зачем? – удивился Алешка.

– Сигнализация сработает. И он выскочит. И в квартиру не полезет.

Алешка хмыкнул.

– Еще чего! Нам как раз и надо, чтоб он полез.

Я сердито скомкал газету. Ну зачем, скажите, нам надо, чтобы какой-то жулик ограбил хорошего человека? Да еще почти профессора!

Алешкин ответ подбросил меня так, будто подо мной была не холодная скамейка, а горячий конь.

– Нужно, Дим, чтобы он украл у Вадика весь его творческий труд всей его прежней научной жизни.

Вот это выдал! Похоже, Лешка эту фразу твердил со вчерашнего вечера.

– Не заикайся, Дим, – попытался успокоить меня Алешка. – Все путем!

Каким еще путем? Путь – от слова «путаться»?

Я еще щелкал зубами и хлопал глазами, а водитель-жулик вышел из подъезда и, поглядев туда-сюда, сел в машину. Достал что-то из-за пазухи и положил на соседнее сиденье.

– Что это? – спросил я Алешку, заикаясь и глядя вслед умчавшейся машине.

– Это, Дим, – спокойно ответил он, – творческий труд всей моей ранней научной жизни. – Помолчал и добавил: – Синяя папка, Дим.

Глава IX

Жемчуг в «Копейке»

Когда я обрел дар речи, то тут же сказал:

– Надо папе сообщить. Или участковому.

– Надо в школу идти, – усмехнулся Алешка.

И больше ничего не сказал. А я его расспрашивать не стал – все равно не скажет. И пусть думает, что я все понял. Пусть гордится, что у него такой сообразительный старший брат. Хотя ему и без этого есть чем гордиться. Хотя бы тем, что он в городе Москве поймал на удочку в пруду сначала килограммового карпа, а потом безголового минтая.

– Дим, – когда мы подошли к школе, сказал Алешка, – ты иди на уроки и что-нибудь нашей Любаше про меня соври.

«Наша Любаша» – это Алешкина учительница. Маленькая, но вредная. Правда, соврать ей не трудно. Она очень доверчивая. И наивная.

– А ты куда? – спросил я Алешку.

– По делам. Потом тебе все расскажу. Честно.

– А почему не сейчас?

Алешка ответил честно:

– Потому что ты тогда меня не пустишь. А мне очень надо.

– Что тебе надо? – Я уже начал злиться.

– Мне надо, Дим, выручить Черную Маргариту. Она соскучилась по своему хозяину. То есть по своему папе.

Во намолотил!

– Я правда, Дим, все тебе потом расскажу.

Я нехотя пошел в школу, зашел в Алешкин класс и сказал Любаше правду:

– Любовь Михайловна, мой братик немного задержится. Он пошел искать Маргариту. А то папа по ней соскучился.

– Ничего не понимаю. При чем здесь твой брат, при чем здесь Маргарита Павловна и ее отец?

А то я понимаю! Сказал, что велено. Почти слово в слово.

– Вообще, Дима, Алешка – сильно увлекающаяся натура. Ты бы повлиял на него. Как серьезный старший брат.

– Хорошо, Любовь Михайловна, я повлияю. Прямо сегодня вечером.

Кто на кого влияет – это еще вопрос, подумал я. И еще я подумал: что же мне расскажет Алешка?

Он рассказал… Но гораздо позже. А сначала – веселый и довольный – явился домой и выпалил:

– Дим, пошли к Вадику. Он, наверное, там плачет горючими слезами.

– Еще и папка у него пропала, – напомнил я. – А он об этом не знает.

А Лешка почему-то рассмеялся.

…Вадик действительно был безмерно опечален. Эта черная жемчужина была ему очень дорога. Как первый результат его опытов.

Но нам он обрадовался. Особенно Алешке. Они здорово подружились.

– Вадим Иванович, – сказал Алешка, – вы не огорчайтесь изо всех сил. Ваша жемчужина найдется. Это ведь не иголка в стоге сена.

Сравнил! Даже Вадик улыбнулся. А Лешка все продолжал его успокаивать.

– Вадим Иванович, вы такой рассеянный.

– Есть такая буква, – печально кивнул Вадик. – Как я мог забыть, что спрятал ее в конфетах!

– Вадим Иванович, а вдруг вы ее на самом деле в другом месте спрятали? Перепрятали, а сами забыли. Вот наш папа свои очки в холодильнике забыл.

– Нет, – поморщился профессор, – в холодильник я ее точно не прятал.

– А в сахарнице смотрели?

Этот вопрос Вадик понял по-своему и засуетился.

– Что ж мы так просто сидим? Посидим лучше за чашкой чая. Как добрые друзья.

– Еще какие! Только вы не ошибитесь и не насыпьте в сахарницу соли.

– Что ты меня все подкалываешь? – как-то по-детски обиделся Вадик. – Да, я рассеянный. Но это не значит, что мне нужно постоянно об этом напоминать.

– Я в детстве, – сказал Алешка, – тоже был очень рассеянный. Все время забывал умываться. И мама все время мне об этом напоминала. И вот уже много лет я почти не забываю умываться.

Очень содержательный разговор.

– Пойдемте на кухню, – сказал Вадик. – Чайник уже, наверное, закипел.

Рассеянный профессор оказался большим мастером по приготовлению чая. Он у него получился крепким, душистым и очень вкусным.

– «Индийский», – похвалился Вадик.

– Из Индии привезли? – спросил Алешка. – Из Индийского океана?

– Ага. Из «Копейки» за углом.

Вадик налил нам чай в чашки, а сам пил его из тонкого стакана в массивном подстаканнике. Алешка почему-то внимательно наблюдал за ним, а потом спросил:

– Все профессора пьют чай из подстаканников?

– Из стаканов, ты хочешь сказать? Ну почему, вовсе не обязательно. Вот, например, профессор Глотов пьет чай из большой кружки.

– Красивая? – почему-то с интересом спросил Алешка.

– Кто? Кружка? Красивая. И знаменитая. Фарфоровая. Ему подарили ее в Германии, на высоком симпозиуме.

– Симпозий – это гора такая?

– Это совещание ученых. По обмену достижениями в науке.

– Я так и думал, – сказал Алешка. – А я еще чаю хочу, из Индии.

– О чем речь! – Вадик встал и взял с плиты чайник.

И почему-то в это время в его стакане что-то булькнуло. Будто туда упал камешек.

Вадик налил Алешке чаю, сел за стол и, задумчиво помешивая ложечкой в стакане, проговорил:

– Что ж, придется начинать все сначала.

– Ну и что? – жизнерадостно заявил Алешка. – У вас получится. Вы такой умный.

– Я уже в этом сомневаюсь.

– А давайте я вас проверю, – предложил Алешка.

– В смысле? – вскинул на него взгляд Вадик.

– Умный вы или нет? – прямо выдал Алешка.

Вадик рассмеялся:

– Это тест?

– Это фиговинка такая. Вот вы когда сахар в стакане размешиваете, то какой рукой – правой или левой?

Вадик задумался, снова взялся за ложечку:

– Правой.

– Ну вот… – Алешка огорчился. – Значит, вы не очень умный.

– А умные – левой?

– Умные ложечкой, – вздохнул Алешка. – Только дураки – руками.

Вадик сначала немного остолбенел, а потом засмеялся:

– Поймал! – Он звякнул ложечкой и нагнул голову над стаканом: – А что там такое? Вот тебе и чай из Индии. Камешек попался.

Вадик выудил из стакана черный камешек величиной с воробьиное или с голубиное яйцо. И так вытаращил глаза, что мне показалось, что они сейчас булькнут в стакан. Но вместо глаз в стакан булькнули две крупные радостные слезы.

Вадик положил жемчужину на ладонь. Она дрожала. Не жемчужина, конечно, а ладонь.

– Где же ты пряталась, родная? – прошептал он.

– В «Копейке», – хихикнул Алешка. – За углом.

Когда мы шли домой, Алешка весело скакал вроде молодого козленка на зеленом лугу. Под летним солнышком. А я все еще не мог прийти в себя.

– Лех, – сказал я, – мне нравятся рассеянные люди. С ними не скучно. Надо папе позвонить. И Павлику.

– Пусть Вадик сам звонит. Сам потерял – сам нашел.

– Надо же! Он же уже один раз терял ее в сахарнице. Лех, он когда-нибудь по своей рассеянности на лекцию без штанов придет!

Алешка расхохотался так, что впереди идущая бабуля подпрыгнула от неожиданности, как в молодости.

Я думал, Алешке понравилась моя шутка. Но я ошибся. Он остановился и ткнул меня пальцем в грудь:

– Дим, ты ваще! Ты какой рукой сахар в чашке размешиваешь?

– Правой, – тупо ответил я. – А надо левой?

– Надо ложечкой, Дим!

И он мне рассказал, как провел оставшиеся после физкультуры два урока…

Алешка пошел не куда-нибудь, а к своему новому другу – дяде Митричу. Коллеге по подледному лову. И застал его в очень хорошем настроении.

– А, шпингалет! – весело сказал коллега, открывая дверь. – Акулу-то поймал?

– Я за раковиной пришел. А вам принес рецепт.

– Да я вроде на свое здоровье тебе не жаловался.

– Это не для человека рецепт. Это рецепт, как любую рыбу поймать. Мы же договорились.

– А! Вспомнил! Сейчас я окурки из нее выковырну и ополосну. А ты давай рецепт.

Алешка протянул ему клочок бумаги. Там было написано его рукой: «Зделать крутое тесто. Ввиди шарека. Пакапать на иво анисовыи капли. Закатать в шарек пять штук матыля. Преминять зимой и летом вместо еды».

Алешка этот «рецепт» не придумал. Это любимая папина наживка. И зимой, и летом.

– А как это – вместо еды? – удивился дядька. – Мне вместо еды?

– Ну, вы подкормку в воду бросаете перед ловлей? А вот не надо. Чтобы аппетит рыбе не портить.

– Понял! Держи ракушку – честно заработал. Чай будешь? – Расщедрился.

– Будешь.

Дядька пошел на кухню, вчитываясь по дороге в «рецепт». А Лешка… Прямо не знаю, как сказать… В общем, он обежал глазами комнату. Сначала – глазами. А потом начал быстро шарить по полкам, даже в шкаф заглянул. А то, что искал, оказалось на самом видном месте – за стеклом серванта. Это была красивая коробка от конфет «Рафаэлло». Пустая. Почти. Только на дне, в самом уголке, сиротливо притаилась Черная Марго, завернутая в конфетную бумажку.

И тут Лешка совершил еще один поступок. Не очень приличный, но очень опасный. Он приоткрыл дверцу шкафа и заглянул в него. В шкафу висел немодный черный костюм, из нагрудного кармашка которого торчал уголок сиреневого платочка. Алешка прикрыл дверцу – она предательски скрипнула.

– Ты чего? – вошел дядька. – Ты чего здесь шаришь? Что там потерял?

Алешка не растерялся:

– Мышь туда шмыгнула. Вот такая вот! Вроде крысы. С хвостом.

– Да ты что! – дядька явно расстроился. И принес из кухни веник.

– Держи, шпингалет! – протянул его Алешке. – Я дверцу открою, а ты ее веником.

– Дверцу?

– Ну ты тормоз! Мышь бей. Как выскочит, так и бей.

Но мышь не выскочила.

– Затаилась, – прошептал Алешка. – Наверное, куда-нибудь в карман забралась. Тут веник не поможет. Нужна кошка. Давайте меняться: я вам кошку…

Дядька забрал у Алешки веник и не очень вежливо выставил его за дверь.

Честно говоря, мне эти Алешкины заморочки поднадоели. А мягко говоря, не очень часто они кажутся разумными. Факты и фантазии в противоречии. Аналитический прогноз и прогнозирование анализа… В конце концов я не выдержал и прямо ему об этом сказал.

Алешка страшно удивился. Примерно так, будто бы я усомнился в том, что Земля имеет форму шара. По правде говоря, Алешка и сам до сих пор в этом не уверен. Да и я, пожалуй, тоже. Но тем не менее он принял любимую сердитую мамину позу (руки в боки, нос в потолок) и выдал:

– Дим, это же целая банда! Очень плохая и опасная.

– Да? – усмехнулся я. – Большая и вооруженная?

– Ты дурак, да? Или притворяешься? А вот увидишь! Завтра мы с тобой пойдем к ихнему главарю пить чай из его большой кружки. Съел?

Съел… И не подавился.

Мы подошли к зданию института. Остановились у левого якоря.

– Сейчас за нами придут, – пообещал Алешка. – У меня тут свои люди завелись.

У Алешки мгновенно заводятся везде «свои люди». Если потребуется, такие у него и в Кремле найдутся. В Лондоне, во всяком случае, они у него уже есть.

Алешка смахнул снег с якорной лапы, постучал по ней ладошкой и уверенно заявил:

– Подделка. Из деревяшки.

Я не успел ему возразить, хотя и со второй лапы смахнул снег: по ступеням медленно и важно поднимался профессор Глотов, постукивая своей знаменитой витой палкой.

Он как-то похвалился Алешке, что эта палка сделана из бивня нарвала. Нарвал – это такой полярный дельфин, длиной шесть метров. И у него только один бивень – слева от морды, длиной до трех метров.

– Я сам добыл в полярной экспедиции этого нарвала тяжелым гарпуном. И сделал из его бивня эту трость. На память.

Надо с ним раскланяться. Но и этого я не успел сделать. Перед входом затормозила машина (желтые «Жигули»), из нее вышел водитель и скачками по ступеням нагнал Глотова. Они остановились у другого якоря.

– Какая встреча! – шепнул мне Алешка. – Маскируемся!

На этот раз я понял его с полуслова: водитель был тот же самый человек, который расспрашивал Алешку про Полкана и который «посещал» квартиру Вадика. А маскировка наша была простой: мы яростно заспорили об этих якорях – настоящие они или это просто макеты. Мы по очереди орали языками и вовсю слушали ушами.

Водила, подойдя к профессору, достал из кармана что-то небольшое, зыркнул глазами по сторонам и это небольшое отдал Глотову. Профессор достал из кармана связку ключей и, прицепив к ней что-то небольшое, сунул связку обратно и спросил:

– Все в порядке?

– Все путем, пан профессор.

– Где она? Давайте ее сюда.

– Подделка! – заорал Алешка. – Деревяшка!

– Ни фига! – заорал я. – Чугунный!

Водитель сказал:

– Так не пойдет. Бабки вперед. Пять штук аванса, еще десять под расчет.

– Мы так не договаривались, батенька мой. Речь шла о десяти тысячах.

– Все меняется. Вещь очень ценная.

– Откуда тебе знать? – профессор возмутился.

А водитель усмехнулся:

– У меня дома аквариум есть. Соображаю. Гоните бабки, пан профессор.

– У меня нет с собой такой суммы.

– Ну и у меня папки с собой нет. До встречи.

– Постой! Подъезжай к шести, – поморщился профессор, – заедем в банк, я сниму необходимую сумму.

– Вот и лады. Снимете пятнадцать штук – там же, в банке, передам вам папку.

– Ну ты наглец!

– А почему вы мне говорите «ты»? Я ведь с вами на «вы».

Профессор взорвался.

– Потому что я – профессор с мировым именем! А ты – просто вор!

– Да и ты, профессор, – просто вор. Еще почище меня.

Тут с Глотовым что-то случилось, какой-то сбой где-то в нервной системе. Он как бы погас. Как свеча, на которую сильно дунули. И он немного «почадил»:

– Виноват, Игорек. Приношу свои извинения. Погорячился. Нервы, знаете ли, батенька мой. Подъезжайте к шести. Договоримся.

Водитель почему-то козырнул и, припрыгивая, спустился по ступеням. А Глотов заметил нас. И осветился сладкой улыбкой. Будто снова свеча зажглась.

– О! Юная смена! О чем спор, коллеги?

– Он говорит, – Алешка растопыренной пятерней ткнул меня в грудь, – что якорь настоящий! А я говорю, что это крашеная деревяшка.

– Настоящий, коллега, самый настоящий. С научно-исследовательского судна «Академик Вознесенский». Я плавал на нем. В экспедиции. В Индийском океане.

– Вы? Плавали? В океане? – с каждым вопросом Алешка все шире распахивал свои синие глаза.

Профессору это понравилось.

– Да, батенька мой. Проводил на борту «Академика» интереснейшие исследования. Мирового значения.

– Класс! – хитрому восторгу Алешки не было предела. – Супер!

Настроение у Глотова заметно улучшилось. Видно, не так уж часто он слышал в свой адрес комплименты. Особенно – класс и супер.

– Что ж, коллеги, заходите как-нибудь ко мне. За чашкой чая будет что вспомнить, о чем побеседовать.

– Обязательно! – обрадовался Алешка. – Я обожаю пить чай с воспоминаниями. И с великими учеными. С Тимирязевыми, с этими… с Менделеевыми, с Некрасовыми. Всегда что-нибудь новенькое узнаешь.

Вроде того, например, что поэт Некрасов – великий ученый. Который все время выдавал за чаем «что-нибудь новенькое».

– Ну, мне пора, коллеги. Наука не любит ждать своих преданных служителей. А вы здесь с какой целью, батеньки?

– С научными. – Алешка не растерялся и вытащил из кармана замызганную тетрадь. – Мы помогаем Вадику… то есть Вадиму Иванычу. Ведем наблюдение за Розовым Принцем.

– Уникальное создание, – сквозь зубы процедил Глотов. – Провести вас в здание?

– За нами придут, – сказал Алешка.

За нами и правда пришли. В дверях показалась Лидочка с волосами до плеч и в белом халате и приветливо нам помахала. Везде у него свои люди, опять подумал я про Алешку. И, как правило, симпатичные.

Лидочка повела нас в океанариум. Она шла торопливо. Встречный ветер развевал ее волосы и распахнутый белый халат.

Алешка семенил то с одного ее бока, то с другого, то забегал вперед и тараторил:

– Теть Лид, вы должны совершить подвиг.

– Вот еще! – фыркнула Лидочка. – Я и так каждый день на работу хожу.

– Во имя науки.

– Вот еще! Больно мне это надо.

– Ради Вадика.

Тут Лидочка чуть притормозила. Волосы ее опустились на плечи, белый халат запахнулся.

– Вот еще! – уже не очень уверенно фыркнула она.

– Он в вас влюбился! – ляпнул Алешка.

Лидочка остановилась.

– А ты маленький нахал!

– Я не нахал, я наблюдательный. Вы должны ему помочь.

– Чтоб он на мне женился?

– Это не обязательно, – увильнул Алешка. – Это ваше личное дело. А ваш Вадик в опасности. И вся его наука тоже. Нагнитесь!

Лидочка послушно подставила Алешке ухо, убрав с него прядь волос. По мере того как Алешка что-то нашептывал ей, выражение лица у Лидочки менялось. На нем отражались все ее чувства. Страх, недоверие, возмущение, интерес, неуверенность…

– Нет, – вздохнула она. – Я так не сделаю.

– Ну и не надо, – громко сказал Алешка. – Можете разогнуться. А вот когда Вадик женится… на какой-нибудь другой фотомодели, поплачете!

– Вот еще! Маленький нахал! Что еще за модель? Ты ее видел?

– Ага! Класс! Супер!

– Ну, ладно… – Лидочка вздохнула. – Только вы мне обещаете, что ничего очень плохого там не сделаете?

– Мы сделаем очень хорошее! – яростно выпалил Алешка. – Вадик будет в восторге.

– От меня? – с надеждой спросила Лидочка.

– И от вас тоже.

Глава X

Правая ложечка

Эту комнату, перед стеклом аквариума, сотрудники называли барокамерой. Я все собирался кого-нибудь спросить почему, но забывал или стеснялся.

Потом мне повезло. Вадим Иванович как-то раз сам мне объяснил.

– Вот там, – он показал на экран, – что-то вроде океана. Мы как бы погружаемся в его глубины, пытаемся раскрыть их тайны. А здесь, в этой комнате, уже суша, земля.

Я сделал вид, что все понял. А Кореньков понял, что я ничего не понял. И продолжил свою лекцию.

– Когда человек погружается в воду, он испытывает огромное давление среды. И, возвращаясь на поверхность, может очень сильно заболеть. Даже до смерти. Он должен после огромного давления плавно перейти туда, где давление нормальное, привычное для его организма. Поэтому для водолазов имеются такие устройства – барокамеры, где они находятся после выхода на поверхность какое-то время. Чтобы организм адаптировался. Вот и у нас так, в шутку, конечно. Вроде как бы побывали мы на глубине, а здесь приходим в себя, привыкаем к земной жизни. Осваиваемся с впечатлениями.

Здесь, в этой «барокамере», стояли столы, на них – бумаги, блокноты, компьютеры, калькуляторы, секундомеры и всякая другая мелочь. За каждым столом сидел молодой ученый или сидела молодая ученая, и они, вглядываясь в сумрак экрана, что-то записывали, подсчитывали или даже вмешивались в жизнь подводного мира.

Оказывается, на передней панели, под экраном, были такие перчатки как бы из металла, но гибкие. Ученый вставлял в них руки и делал всякие нужные движения. И тогда, уже в самом аквариуме, эти движения повторял манипулятор. Тоже что-то вроде рук с пальцами. Только эти руки были все такие суставчатые, узловатые. Но послушные. Они точь-в-точь повторяли все движения человеческих рук.

Это было здорово! Я сам видел, как одна ученая вытянула этот манипулятор во всю длину, бережно обхватила его суставчатыми пальцами красивую морскую звезду, перевернула ее брюхом вверх, рассмотрела и осторожно опустила на песок.

Но они, эти ученые, вмешивались в подводный мир не только клешнями манипулятора. В этом мы тоже убедились!

Мне показалось сначала, что из глубины аквариума выплывает, почему-то медленно, средних размеров акула. Но это оказалась не акула, а девушка. И это оказалась не просто девушка, а Лидочка. Только не в белом халате, а в купальнике. И в ластах и маске. Она помахала нам ладошкой, выпустила из-под маски вереницу пузырей и занялась какими-то делами. Мне даже показалось, что она кормит некоторых рыб и других представителей подводного мира прямо из своих рук. Даже акула, проносясь мимо как лихой рокер, выхватила у нее из руки большую селедку.

Время от времени Лидочка всплывала, наверное, подышать, и мы видели только ее ноги в зеленых лягушачьих ластах.

– Тетя Лида в купальнике, – громко сказал Алешка, – еще симпатичнее, чем в халате.

Ученые и аспиранты подняли головы и тихо засмеялись.

– Она на морскую русалку похожа, – добавил Алешка. – Двуногую.

Мы сели за свободный столик, Алешка достал свою драную тетрадь и, поглядывая на Розового Принца, начал что-то в ней черкать. Словом, занялся научной работой.

Лидочка поправила зеленые и фиолетовые водоросли, заглянула в пещерку, куда спрятался осьминог Васька, и растворилась в зеленой глубине.

А в барокамере шумно возник профессор Глотов.

– Сидите, сидите, коллеги, – милостиво разрешил он. Хотя никто вставать и не собирался.

Подошел к экрану, склонился в сторону Принца, побарабанил по стеклу пальцами. Подошел к нам, заглянул в Алешкину тетрадь и сказал:

– Ого!

Еще бы не «Ого!». Алешка здорово рисует. И Розовый Принц в ладошках жемчужницы выглядел как живой. Даже светился матовым блеском.

– Славно! – похвалил его Глотов. – Пошли ко мне, чай пить.

С кем только Алешке не приходится пить чай. Впрочем, он до него большой охотник.

В личном кабинете Глотова тоже было много всяких высушенных и заспиртованных образцов подводной флоры и фауны. Много научных книг. А на отдельной полке, как он нам похвалился, стояли его научные труды. Мы, конечно, с уважением с ними ознакомились.

Но вот что интересно. Самой первой на полке стояла тоненькая брошюрка красного цвета. Она называлась задумчиво: «Глубоководные зоофаги[1] Индийского океана». Автор – В.И. Кореньков, аспирант. А чуть пониже написано: «Под редакцией проф. Ю.Н. Глотова». Рядом с красной брошюркой стояла синенькая. Под тем же названием. Но уже авторов стало два: проф. Ю.Н. Глотов и к.б.н. В.И. Кореньков. А третья зеленая брошюрка (под тем же названием) опять имела одного автора – проф. Ю.Н. Глотова.

Мы с Алешкой переглянулись. И оба подумали об одном и том же.

Завершал эту великую полку большой и толстый том в роскошном кожаном переплете с золотыми уголками.

– Моя докторская диссертация, – гордо сообщил проф. Ю.Н. Глотов. – Эпохальный труд.

– Зоофагия, – с умным видом оценил этот труд Алешка. – Индийского океана.

– Точно, батенька мой. – Глотов прошел к письменному столу и плотно уселся в кресло. – А теперь, коллеги, чаевничаем. Вы с чем пьете чай? С конфетами или с сахаром?

– Сахар кладем в чай, – не растерялся Алешка, – а конфетами закусываем.

– Мудро! – похвалил его профессор.

Он достал связку ключей, отпер верхний ящик стола, вытащил из него коробку конфет, две обычные чашки и красивую кружку, на боку которой был нарисован разноцветный дядька в старинном красном кафтане, расшитом по стоячему вороту золотыми узорами, с пышным девчачьим бантом на груди и с белыми девчачьими локонами над ушами.

– Ого! – сказал Алешка. – Клево! Император или царь?

Деловой пацан. А то он разницу между ними знает! Я, кстати, тоже ее не знаю.

Профессор снисходительно улыбнулся.

– Не царь и не император. И даже не монарх. Это великий Моцарт.

– Ихтиолог? Или конфетолог?

Профессор с осуждением покачал головой.

– Ай-ай-ай! Стыдно, коллега! Это великий композитор.

Алешка немного удивился. А профессор объяснил:

– Мне подарили эту кружку на симпозиуме, в Германии, мои немецкие коллеги. Они сказали при этом, что мой труд, посвященный глубоководным зоофагам, так же мелодичен, как и симфония Моцарта номер сто «Патетическая».

– Ни фига! – восхитился Алешка. – Целых сто номеров!

Профессор чуть заметно огорчился. Потому что Алешка восхитился числом симфоний, которые создал Моцарт, а не мелодичностью глубоководного научного труда, который создал Глотов.

Вот так и шла наша научная беседа. Я ее тоже поддерживал, как мог, но никак не мог понять, зачем все это нужно Алешке? А он все больше и больше завоевывал симпатии профессора. В основном примитивной лестью. Он даже попросил разрешения полистать его докторскую диссертацию.

Профессор не отказал, но выразил сомнение, что изложенные в ней мысли вряд ли будут доступны третьекласснику.

– Подумаешь! – сказал Алешка с гонором. – Разберусь. Я очень умный. – И уточнил скромно: – Для своих лет, конечно.

– Кто сказал? – заинтересовался профессор.

– Вот он, – Алешка указал на меня чашкой с недопитым чаем, едва не выплеснув его на профессорский стол.

– На каком основании?

– Он мне тест загадал.

– Интересно. – Глотов отхлебнул из своей симфонической кружки. – Сложный?

– Вот перед вами полная ванна воды. Вам поставлена задача – как можно быстрее эту ванну опорожнить. Вам дают большую кружку, вроде вашей, и чайную ложку. Ваши действия?

– Элементарно! – Профессор даже рассмеялся. – Конечно, кружкой! И ты так же ответил?

– Нет, – Алешка покачал головой. – Нужно выдернуть пробку.

Профессор поперхнулся чаем.

– Неужели я такой дурак?

– Нет, – скромно успокоил его Алешка. – Это я такой умный.

– Ладно, можешь ознакомиться с моими мыслями.

Нашу ученую беседу неожиданно прервала взволнованная русалка Лидочка. Она опять была уже в белом халате, а не в купальнике.

– Юрий Николаич, извините, но что-то мне не нравится правая лапка у… – И тут она назвала это существо, у которого ей не понравилась правая лапка.

Правда, назвала она его латинским названием, из которого я уловил только одно более-менее знакомое слово: астра, звезда по-нашему.

– А что с ней? – нахмурился Глотов.

– Не знаю. Не очень подвижна.

– Ладно, сейчас посмотрю. – Он грузно встал и задумчиво посмотрел на нас. Ему явно не хотелось оставлять нас одних в своем кабинете. Полном научных идей и гениальных мыслей. Как бы их не сперли. Они ведь такие умные.

– Не беспокойтесь, – небрежно бросил Алешка. – Занимайтесь правыми лапками. Мы не будем скучать. Мы будем изучать ваших зоофагов.

– Ну-ну, – буркнул профессор. – Желаю удачи. – И вышел вслед за Лидочкой.

Алешка снял с полки диссертацию Глотова, внимательно полистал ее, разглядывая вклеенные на страницах фотографии. Положил тяжелый том на стол и… И шмыгнул к тому самому верхнему ящику, в котором торчал ключ и висели на колечке с брелоком еще другие ключи.

– Иди сюда! – позвал он меня.

– Я в чужой стол не полезу! – твердо заявил я.

– А тебя и не просят. Смотри. Тебе тут что-нибудь нравится?

Я взглянул на связку ключей. Не скажу, что они мне чем-то понравились, но один из ключей, самый большой и с двумя бородками, что-то мне напомнил.

– Думай, думай, – подстегнул меня Алешка. – Не узнаешь?

Узнал! Этот ключ был очень похож на ключи, которые вместе с японским замком подарил проф. Ю.Н. Глотов нашему Вадику. Чтобы обезопасить его квартиру.

– Это еще не все, Дим. Этот ключ он давал тому мужику. Который папку спер. Водиле этому.

Неслабо! Тут до меня дошло, почему он подарил замок только с двумя ключами. Ведь каждому замку положено три.

– Фу! – вдруг скомандовал Алешка. – Место! Сидеть!

И когда Глотов вошел в кабинет, он застал нас прилежно склонившимися над его диссертацией.

– Ну как лапки у собачки? – спросил его Алешка.

– У какой собачки?

– Ну, у этой… у Астрочки? – Алешка, похоже, тоже уловил это слово.

Глотов рассмеялся.

– Лапка!.. Собачка!.. Пятая лапка у собачки Астрочки!.. Уморил, батенька мой! – И стал объяснять, задыхаясь от смеха: – Астрочка, как ты говоришь, – это морская звезда под именем Астропектен. У нее, как и у большинства звезд, пять лучей. Лидочка называет их лапками.

– А если их пять, то какая же из них правая?

– А это ты у Лидочки спроси – ее фантазии. Видел, как она в аквариуме пузыри пускает? Это она со звездой разговаривает.

– Подумаешь, я тоже со своими собаками разговариваю.

Профессор эту реплику пропустил мимо своих мохнатых ушей. А зря! Но об этом – потом, в свое время. А сейчас, когда он упомянул фантазии Лидочки, до меня дошло, что именно об этом просил ее Алешка. Не о фантазиях, конечно, и не о пузырях в аквариуме, а о том, чтобы она на какое-то время выманила Глотова из кабинета. Четко малец работает. Вот только я еще не знал, что он и мне приготовил аналогичную роль. И ведь все рассчитал заранее…

– Дим, – сказал Алешка, когда мы шли в туалет. – Ты убедился, что против Вадика действует целая банда? Спорить не будешь? Тогда тебе задание.

Мы остановились возле окна и начали шептаться. Алешка – с увлечением, а я – с возмущением.

– Дим, они, эти все аспиранты, после обеда пойдут слушать какой-то доклад, понял?

– Нет!

– А Глотов, он не пойдет. Он, Дим, останется в этой… бардокамере. Понял?

– Нет!

– А зачем он останется, знаешь?

– Нет!

– Вот и я не знаю. Но я узнаю. Когда они все уйдут обедать, я там незаметно спрячусь.

Это я понял – заметно никто не прячется. Прячутся всегда незаметно.

– И где ты спрячешься? В письменном столе? Или в брюхе осьминога?

– В батисфере! Ты только у нее люк захлопни. А я оттуда все увижу. Только сильно не захлопывай, чтоб мне воздуха хватило.

Мама часто говорит, что я все время иду на поводу у Алешки. Папа то же самое говорит про маму. Я – про папу. Все мы хороши. Только Алешка… лучше всех.

В общем, я пошел на поводу…

Как только барокамера опустела, Алешка по приставной стальной лесенке забрался в батисферу. Тут же высунул в люк голову и сказал:

– Дим, здесь так здорово! Хочешь, я тебя с собой возьму? На дно морское.

Не хочу. Тем более что у меня ответственное задание – прикрыть крышку люка так, чтобы она пропускала внутрь батисферы свежий воздух. Для нашего акванавта.

С этой задачей я справился, подсунул под люк чей-то калькулятор. А вот Алешка, как мне показалось, о своей задаче совершенно забыл. Он начал увлеченно осваиваться в батисфере. Будто в самом деле собирался опуститься в ней на самое дно самого Индийского океана. Он включил внутри освещение – и круглые иллюминаторы слабо и таинственно засветились. Он начал по очереди закрывать их изнутри стальными шторками. Все время чем-то щелкал, что-то брякал. Наконец, угомонился. Свет в батисфере погас. В иллюминаторе мелькнула Алешкина мордашка и исчезла – спрятался наблюдатель…

И вовремя. Буквально через минуту вернулись с обеда сотрудники и стали собираться слушать доклад. Собрались оно довольно быстро, только один мрачный аспирант мрачно бродил меж столами в поисках своего калькулятора.

– И куда я его сунул? – сокрушался он.

– Все ученые – очень рассеянные, – попытался я успокоить аспиранта.

– Я еще не ученый. И, похоже, им так и не стану, если не могу справиться даже с такой простой задачей.

– Я вам помогу, – пообещал я. – Немного позже.

– Вот именно, – сказал вошедший проф. Ю.Н. Глотов. – Освобождайте территорию, буду запирать ее на ключ.

Неученый аспирант еще раз заглянул под стол и в корзину для бумаг, и мы вышли в коридор. Глотов, зажав свою трость под мышкой, запер двери, сунул ключ в карман и пошел к себе.

Аспирант вздохнул и, сказав: «Пойду-ка я еще раз пообедаю с горя», отправился в буфет. А я спрятался за натуральное чучело морского льва и приготовился долго ждать.

Но долго ждать не пришлось: вскоре, осторожно ступая по опустевшему коридору и не постукивая своей палкой, к двери барокамеры приблизился проф. Ю.Н. Глотов, отпер дверь и исчез за ней. Щелкнул изнутри замок. Батисфера начала свой опасный спуск в мрачные глубины.

В животе у меня заплескался едкий холодок…

Глава XI

Сон в подводном мраке

Время шло. Волнение нарастало. Превратилось в тревогу.

Наконец в замке скрежетнул изнутри ключ, высунулась в коридор мудрая голова Глотова, осмотрелась. И сам Глотов за своей головой целиком вышел в коридор и шустро прошлепал в свой личный кабинет, не забыв запереть дверь барокамеры снаружи.

Вскоре возле этой двери стали скапливаться научные сотрудники. Обсуждая выслушанный доклад. Я присоединился к ним. Но в обсуждении участия не принял. Мне не терпелось выпустить Лешку из стального шара.

Тут появился Глотов. Всем своим видом показывая, что вот он только сейчас подошел к барокамере, а десять минут назад и духу его здесь не было.

– А где наш юный коллега? – огляделся Глотов.

– В буфете. – Это я у Алешки научился – врать мгновенно. Папа, правда, это Алешкино быстрое вранье называет деликатно импровизацией. – У вас там конфеты фирменные. «Раковинные шейки». То есть я хотел сказать «Враковые шейки». – Да, импровизировать, как и врать, не так-то просто.

Ученые и аспиранты расселись за свои столы и продолжили свои наблюдения. Только аспирант без калькулятора потерянно бродил по барокамере и бормотал:

– Вот незадача. А мне как раз надо подсчитать число вдохов и выдохов золотистой макрели.

У меня вот тоже незадача. Как незаметно выпустить Алешку из батисферы. И я понадеялся на его сообразительность. Поступил очень просто. Даже примитивно. Подошел к двери и выключил свет.

Барокамера погрузилась в таинственный полусумрак. Только матово светился кусочек океана за экраном.

– Что такое? – раздались недовольные голоса. – Где комендант? Безобразие!

Я выждал некоторое время и сказал:

– Кто-то свет выключил. Какой-то хулиган, наверное. – И я щелкнул выключателем.

Но Лешка в барокамере не появился. И калькулятор был на месте – прижатый крышкой к закраине люка.

Аспиранта мне не жалко – не велика у него потеря. А вот у меня потеря куда как серьезнее. Даже сердце защемило.

И тогда я решился на серьезный шаг. Громко сказал для всех:

– Слазить, что ли, в батисферу? Давненько я там не бывал.

Я подумал, что этим отвлеку у всех внимание. Кто заметит, что залез в батисферу один, а вылезли из нее двое?

Я поднялся по трапу и откинул тяжеленную крышку. Калькулятор при этом почему-то упал. Внутрь батисферы. Я заглянул туда с замершим сердцем. Картина мне открылась еще та! Наш неутомимый сыщик, юный конфетолог, уютно свернувшись на банкетке, беззаботно и беззастенчиво спал!

– Это я притворялся, – зевая, объяснил мне Алешка. – Чтобы меня не заподозрили.

Мы выбрались на волю вместе с калькулятором. Никто в самом деле не обратил на нас внимания. Я отдал калькулятор аспиранту.

– Спасибо! – Он сильно обрадовался. – Где вы его нашли?

– Вы его зачем-то в батисфере спрятали, – правдиво объяснил я. – По рассеянности, наверное.

Аспирант повертел калькулятор в руках, поскреб пятерней макушку и… ничего не сказал.

Когда мы вышли в коридор, Алешка признался:

– Дим, я почему-то заснул на самом интересном месте. Пришел Глотов, уселся за манипулятор и…

– И что?

– И я заснул. – Оправдался: – Он очень долго не шел. Мне стало скучно.

– Ясно. Но ведь что-то он там делал.

– Ну, опыты какие-нибудь…

– Тайком?

Алешка потупился. И сказал:

– Придется повторить.

Ага, придется. Если представится еще раз такой случай.

– Ладно, – сказал Алешка, – пойду работать.

Он снова раскрыл свою тетрадь и еще раз зарисовал жемчужину. А пока рисовал, шептал мне в ухо:

– Дим, у него в диссертации те же самые фотографии.

– Папы и мамы?

– Да ладно тебе. Ты, что ль, никогда не засыпал? На уроках. Помнишь, родителей из-за этого в школу вызывали? А эти фотографии, Дим, те же точь-в-точь, которые нам Вадик показывал. Которые он сам на дне океана снимал.

– Ну и что?

– Да он жулик, Дим. Он чужие контрольные списывает! То есть я хотел сказать, что он ворует всякие открытия. И себе их присваивает.

Это правда, я вспомнил брошюрки на его заветной полке. Сначала – под редакцией, потом в соавторстве, а потом уже он один автор научного труда. Хапуга какой-то. Длиннорукий. Манипулятор!

– Он что-то замышляет, Дим, – шептал Алешка. – Та-акую пакость. Не зря он папку велел скрасть.

Что ж, похоже на правду. Вадик свои открытия по ускоренному выращиванию жемчуга еще нигде не публиковал. Выскочит с синей папкой этот Глотов и скажет: «А это я изобрел!» Жуть!

Но в действительности все оказалось, как показало время, еще хуже. Еще коварнее. И мы с Алешкой были буквально в двух шагах от разгадки его пакостных планов. Но совершенно об этом не догадывались.

Алешка закончил свой второй эскиз и стал его сравнивать с первым.

– Дим, тебе какой больше нравится? Этот или этот?

И мы оба как-то приглушенно ахнули. Одновременно.

– Ни фига! – сказал Алешка.

– Неслабо! – сказал я.

Даже одного взгляда на рисунки было достаточно, чтобы заметить: Розовый Принц изменил свое место жительства. Не сильно, но все-таки сдвинулся в сторону.

– Дим, эти жемчужницы, они что, ползают, что ли? У них, что ли, ноги есть? Или лучи? Как у Астры?

– Нет у них ног, – твердо ответил я. – Вадик говорил, что они всю жизнь сидят на одном месте. Ведут сидячий образ жизни.

Как Павлик на нашей кухне.

– Все ясно, – сказал Алешка упавшим голосом. – Я самое главное проспал. Это Глотов сдвинул Розового Принца.

– А зачем?

– Он что-то с ним сделал. Может, он хотел его украсть? И продать где-нибудь в Германии, какому-нибудь монарху. Или Моцарту.

– Надо Вадику сказать.

– Бесполезно, – вздохнул Алешка. – Глотов отвертится. Скажет, что это тетя Лида в своем купальнике пузыри пускала и сдвинула раковину. Дать бы ему по башке как следует.

– Вадику?

– И ему тоже! Не следит за своими вещами! Развел всякие жемчуга…

А время между тем близилось к шести.

Когда мы вышли на улицу, вдруг повалил снег. Громадными хлопьями. Они красиво роились вокруг фонарей и мягко ложились на что попало. И на нас в том числе.

Мы потерянно стояли возле левого якоря. Что мы могли сделать? Машины у нас нет. Своего водителя тоже. Сейчас выйдет из института проф. Ю.Н. Глотов, сядет в машину своего сообщника и поедет с ним в банк, где совершит грязную сделку. А мы – не то что помешать, мы и посмотреть на это дело не сможем.

– Дим, скажи, – Алешка потопал ногами и подул на пальцы, – скажи, якорь в снегу, правда странно? Все равно что льдина в пустыне.

Я не успел ответить.

– Привет, снеговики!

Мы обернулись. Это была тетя Лида. Не в черном купальнике и не в белом халате, а в короткой дубленке и в залихватской кепчонке с козырьком. Она вскинула к глазам фотоаппарат и щелкнула нас.

– А что домой не едете?

– Не на чем, – вздохнул Алешка. – Мы без колес и без денег.

– Не вопрос, – сказала тетя Лида, – я вас подвезу. Вам куда?

– Нам в банк. Надо штуку баксов снять. На дорогу.

Тетя Лида рассмеялась и повела нас к своей машине.

Мы уселись сзади, и Лешка сказал:

– Давайте немного подождем.

– А что так? – обернулась тетя Лида.

– Все то же, – буркнул Алешка.

Тетя Лида помолчала. Наверное, она думала. О том, как беспечно попала в Алешкины сети.

– И что дальше? – Она вздохнула. Включила «дворники», которые стали деловито и старательно смахивать с ветрового стекла налипший снег.

– А дальше – легко, – сказал Алешка. – Поедем вон за той желтой машиной.

– Скрытно? – врубилась тетя Лида.

– Очень скрытно. Но без потерь.

Возле банка мы остановились, прикрывшись большим трейлером.

– Стрелять будете? – спросила Лидочка, обернувшись.

– Ага, – сказал Алешка. – Дайте нам свой фотоаппарат.

Она даже не спросила – зачем? Молча протянула мне камеру. Я вышел из машины и пошел в банк следом за Глотовым и его подельником.

– В банке фотографировать нельзя, – сказала мне в спину Лидочка.

Но мне повезло: в банке было много народу, и я среди него капитально затерялся. И скрытно сделал все необходимые снимки. Как они стоят в очереди к окошку, как Глотов передает деньги, как он получает синюю папку и прячет ее в портфель. И даже – как они оба сели в желтую машину.

– Порядок? – спросила меня Лидочка. – Пока они не отъехали, ты бы и номер их тачки щелкнул.

Я щелкнул. Это был последний кадр на пленке.

– Вы мне потом пленку верните, – сказала Лидочка, выруливая на проезжую часть. – У меня там очень личные кадры.

– Вернем, – пообещал Алешка. – Мы вам даже эти личные кадры распечатаем.

– Как благородно! Куда едем? На Петровку, 38 или в Министерство внутренних дел?

– Я домой хочу, – жалобно протянул Алешка. – По маме соскучился.

– А я по папе, – проскулил я.

– А вы по Вадику, – сказали мы вместе с Алешкой.

Пленку мы сдали в проявку в этот же день, а снимки получили на следующий. И прямо там же, в «Копейке», где сдавали пленку, мы их с нетерпением просмотрели. Там были в основном «очень личные кадры», на которых присутствовал наш Вадик. Во всяких видах. Вот он склонился над бумагами и в задумчивости грызет кончик авторучки. Причем тот кончик, который пачкает пастой его губы. Вот он в буфете, задумчиво подносит ко рту пустую ложку.

– А потом салфетку вместо хлеба жевать начнет, – хихикнул по этому поводу Алешка.

Но вот Вадик кончился и пошли оперативные кадры. Все получилось! Даже номер машины на последнем снимке.

Дома Алешка отложил «очень личные кадры» и принялся рассматривать наши снимки. Я в это время доделывал уроки. И тоже потерял бдительность.

– А это что за снежные чучела? – раздался над нами папин голос. Он бесшумно, еще по своей оперской привычке, вышел из кабинета.

– Это твои родные дети, – сказал Алешка. – Они мерзнут под снегом во имя науки.

– А это? – Я уже стоял рядом и видел, что папа ткнул пальцем в дядьку-водителя. – Кто мерзнет в помещении банка?

– Неустановленное лицо, – сказал я. – Простой водила.

– Так, – папа взял фотографию в руки, вгляделся в неустановленное лицо. – Где-то я это лицо видел.

– В тюрьме, что ли? – спросил Алешка.

– Сейчас узнаем. – Папа прошел в кабинет и позвонил Павлику.

Дверь за собой он не закрыл, и нам все было хорошо слышно.

– Павлик, завтра с утра гони в Управление. Пробей мне Грачева Игоря Николаевича. Профессиональный домушник. И сразу ко мне. Вечером? Ну, можно и вечером. Ты хочешь поужинать в кругу семьи? Пора тебе, Павлик, свою семью заводить. Ладно, дело терпит. Вечером жду.

Папа вернул нам фотографию и спросил:

– Что за дела? Откуда эти снимки?

Алешка почему-то не стал говорить правду. Я потом узнал – почему. Он сказал:

– Пап, этот дядька нам случайно попался. Мы снимали вот его. – Алешка показал на профессора Глотова. – Это великий ученый. Он пил чай с поэтом Менделеевым. И с ученым Некрасовым.

Папа усмехнулся.

– А вот с этим он чай не пил? – и показал на Грачева.

– С этим не пил. Он с нами пил. В батискафе. А потом…

– Все, – сказал папа. – Дальше врать не надо. Бесполезно. Фотографии я забираю.

А они нам и не больно-то нужны. Я так и хотел сказать: «Мы для тебя их и делали».

Папа забрал фотографии и на пороге кабинета сказал:

– И больше – ни шагу! – И закрыл за собой дверь.

– Ты что-нибудь понял? – спросил я Алешку. – Чего это он?

Алешка пожал плечами и очень по-взрослому ответил:

– Каждый должен делать свое дело.

– Это как?

Алешка загадочно усмехнулся:

– Дим, рыбак ловит рыбу, а повар ее жарит. Понял?

Опять понял. Но не совсем. Вернее, совсем не понял. Но промолчал.

Вот кто только эту рыбку есть будет?

Несколько дней прошли довольно спокойно. А потом вдруг нам позвонил Вадик и сказал, что у него серьезно заболел Розовый Принц.

К телефону подошел Алешка, поэтому он и спросил:

– Чем?

– Я не знаю, – жалобно ответил Вадик. – Он чахнет. С одного бока.

– Вадим Иваныч, – взволнованно зачастил Алешка. – Вы не волнуйтесь! Его надо лечить. Я знаю одну тетку, она собак наших лечит. Давайте ее позовем.

Вадик, видимо, совсем потерял голову. И согласился.

Алешка тут же позвонил тете Тане из соседнего дома. У нее не квартира, а настоящая собачья клиника. И она очень отзывчивая. Никогда не откажется помочь больному животному.

Разговор был интересный.

– Что, Алеша, опять с собакой что-то?

– Нет, теть Тань, не с собакой. С Розовым Принцем.

– А это кто? Кот? Морская свинка?

– Это жемчужина.

Тетя Таня долго молчала. Наверное, соображала – что это за зверь? Потом спросила:

– А что с ней? – По этому вопросу она надеялась выяснить будущего пациента.

– Она чахнет. С одного бока.

– Ну приводи, – вздохнула тетя Таня. – К трем часам. Намордник не забудь.

Алешка тут же перезвонил Вадику. Передал слово в слово:

– К трем часам. И намордник не забудьте.

– Это кому… намордник? – растерялся Вадик.

– Я не спросил. Наверное, вам.

– А у меня его нет, – совсем расстроился Вадик. – Никогда не носил.

Алешка не растерялся:

– Тогда при галстуке. В три часа. В одинаковых ботинках.

Вадик принес жемчужину в эмалированной кастрюльке, заполненной морской водой.

– Что за зверь? – спросила тетя Таня, кивнув на кастрюлю. – Таракан, что ли?

Тут все прояснилось. Теперь растерялась тетя Таня.

– Я животных лечу, – пробормотала она. – А не камешки.

– Жемчуг – можно сказать, живое существо, – немного обиделся Вадик.

– Кого я только не лечила, – вздохнула тетя Таня. – Собачек, кошек, крокодилов, змей, синичек, мышек… А вот жемчуг не приходилось.

– А тараканов? – спросил Алешка. – У нас под холодильником таракан чихает. Мама говорит: простудился.

– Тараканов я не лечу, скорее наоборот. Ну, ладно, давайте посмотрим. Кладите вашего принца на стол.

У нее в комнате был специальный стол из пластика, на котором она делала операции и уколы больным собакам, кошкам и крокодилам и над которым висела большая и яркая лампа.

Вадик поставил кастрюлю на стол. Ловким движением приподнял верхнюю створку раковины. Мы с Алешкой ринулись взглянуть и стукнулись лбами. Тетя Таня нас отогнала, но мы все равно успели заметить на боку розовой жемчужины темное, рыхловатое на вид пятнышко.

– Вы специалист в этой области? – спросила тетя Таня.

– Да.

– Тогда вы должны знать, что именно представляет опасность для жизни жемчужины.

– Вы знаете, очень распространенное заблуждение состоит в том, что жемчуг может жить долго только в том случае, если он постоянно соприкасается с теплой человеческой кожей. Якобы это тепло дает ему дополнительную энергию и продлевает жизнь. Но это большая ошибка. Как раз соприкосновение с телом человека сокращает срок жизни жемчужин на 50–60 лет.

– Это все? – скептически спросила тетя Таня. – А вы знаете о том, что в древности богатые красавицы растворяли жемчуг в уксусе и пили его?

– Это ненаучно. Это не в моей компетенции. А зачем они его пили?

– Считалось, что такой напиток придает белизну женской коже и таинственный блеск ее глазам.

– А к чему вы об этом говорите?

– Хочу услышать от вас: что гибельно для жемчужины?

– Вы сами сказали: уксус!

– А что такое уксус?

– Кислота.

– Вот именно. Главный враг жемчужины – кислота.

– Вы хотите сказать, что Розовый Принц подвергся воздействию кислоты?

– Именно так.

Вадик пожал плечами.

– Раковина живет в морской воде. Там нет никакого уксуса. И никакой кислоты. Только соли.

– Я врач, а не следователь. Не мне решать, каким образом ваша жемчужина пострадала от кислотного укуса.

– Я тоже не следователь… Но вы определенно считаете, что это кислота?

– Со всей уверенностью могу сказать только, что это не собачья чумка. И не бешенство.

– Спасибо, – грустно сказал Вадик. – Сколько мы вам должны?

– За консультацию я денег не беру.

– А за лечение?

– Лечить будете сами. Обработайте поврежденный участок щелочью. Она остановит процесс. Но изъян останется.

– Это не так важно. Важно спасти Принца.

Важно, по-моему, узнать, кто все это устроил? Этот теракт. И зачем?

Мы проводили Вадика до института. Посмотрели, как бережно русалка Лидочка водворила раковину на место. И послушали, какие указания дал ей (Лидочке, а не раковине) Вадик по введению пациенту определенной дозы щелочного раствора.

Когда мы с Алешкой снова оказались возле входного якоря, он сказал (Алешка, а не якорь):

– Тут ничего узнавать не надо. Все само узнается. Очень скоро.

И он опять оказался прав…

Глава XII

Павлик идет по следу

– Пап, – спросил Алешка, – а что такое «непахальный»?

– Какой? – удивился папа.

– Непахальный.

– Где это ты такое слово поймал?

– Один мой знакомый великий ученый так говорил. Он говорил: «Это мой непахальный труд».

Папа улыбнулся.

– Ты ослышался, Алексей. Он, наверное, сказал «эпохальный труд».

– Что за фишка?

– Ну, как тебе сказать… Это такой результат труда, который оставил заметный след в истории человечества. В какую-то эпоху.

А я как раз подумал: хоть Алешка и ослышался, а все-таки он прав. Все труды у проф. Ю.Н. Глотова – «непахальные». И Алешка тут же, как только папа ушел в свой кабинет, сказал мне:

– Непахальный, Дим. Он не пахал, не сеял, а только сливки на поле собирал.

Сливки сливками, а нам надо было вернуть Лидочке ее личные снимки. К вечеру мы уже околачивались возле якоря. Днем сильно потеплело, и якорь был весь в сосульках. У него был такой вид, будто его только что подняли со дна Ледовитого океана.

– Подводный Дед Мороз, – припечатал Алешка. – Только без подарков.

А вот «подарочек-то» оказался…

Медленно распахнулась «двухэтажная» дверь института, и перед нами появилась… Снегурочка. В виде Лидочки. В дубленке и в слезах.

– С Вадиком поссорилась, – шепнул мне Алешка. И добавил взрослым голосом: – Прямо как дети малые.

Но Снегурочкины слезы были вызваны совершенно другой причиной. Далеко не детской. Всхлипывая и размазывая платочком краску на щеках, Лидочка все нам рассказала. Видно, больше некому было рассказать.

В общем, в этот день состоялся Ученый совет, на котором Вадик должен был сообщить о первых результатах своих работ по ускоренному выращиванию жемчуга.

И Вадик честно сообщил, что опыт удался, что всего за месяц подконтрольная жемчужина увеличила слой перламутра и конхиола на три с половиной миллиметра.

Тут все члены Ученого совета даже ахнули и зашептались. Но они ахнули и второй раз, когда Вадик честно сообщил, что «данный экземпляр оказался незначительно пораженным каким-то заболеванием, природу которого предстоит еще выяснить».

– Пингвин наивный, – как-то загадочно высказался Алешка. – Не мог уж соврать разок.

– Не мог! – у Лидочки даже слезы высохли. И затвердели потеки краски на щеках. – Он хоть и рассеянный, но честный.

Но главная беда была еще впереди. После выступления Вадика слово взял «непахальный» профессор Глотов.

– Я-то, дура, думала, что он сейчас вступится за Вадика, объяснит, что критиковать его работы еще рано, что в науке бывает всякое, в том числе и ошибки. И временные неудачи, а он…

А он постучал своим бивнем в пол и сказал, что глубоко разочарован в своем лучшем ученике – Вадиме Ивановиче Коренькове.

– Я никак не ожидал, что он, вышеназванный, вместо серьезных и многообещающих научных исследований, пусть и долголетних, бросится в такую авантюру. Это прямое шарлатанство. Ради сиюминутного успеха, ради сомнительной славы, ради меркантильных интересов!..

– Каких интересов? – перебил Лидочку Алешка. – Не понял.

– Меркантильных! Ну, будто Вадик делал эти опыты, чтобы побыстрее и побольше денег хапануть.

– Во дурак!

Да нет, не такой уж он, этот Глотов, дурак. Не знаю, умный он или не очень, но то, что он хитрый, – это факт. Явный и неоспоримый. Как черный якорь у двухэтажных дверей.

Лидочка все-таки еще раз всхлипнула и добавила:

– А потом он сказал, что сам, уже давно, не хвастаясь и не делая себе рекламы, занимается этой проблемой. И очень скоро выдаст блестящие результаты. А бездарные и безответственные, дилетантские опыты Коренькова необходимо пресечь в корне. Нечего, мол, на них тратить впустую государственные деньги и занимать место в аквариуме.

– Он что, сам туда хочет сесть, что ли? – не понял Алешка. – Вы тогда на него свою акулу натравите. Пусть она его тяпнет за…

Я успел его прервать, чтобы Алешка не уточнил – за какое место акула должна тяпнуть профессора Глотова. Он безмерно удивился:

– За нос, Дим! А ты что подумал?

А Лидочка впервые улыбнулась сквозь засохшие краски и слезы и сказала:

– Моя Анфиска всякую гадость есть не станет.

Тут мы решили ее немного порадовать и отдали ей снимки. Она стала их рассматривать и опять захлюпала.

– А где Вадим Иваныч? – спросил Алешка. – Где он переживает?

– Заперся у себя в кабинете.

– Теть Лид, он у вас такой рассеянный, – сказал Алешка, – что наверняка ключ не в ту сторону повернул. Пойдемте его утешать.

– Я не могу. У меня нет сил. Пошли, я вас проведу в здание.

Лидочка проводила нас, а сама осталась в холле, плакать на скамейке, под раскинувшим двухметровые крылья альбатросом с селедкой в клюве. А мы пошли на второй этаж, утешать и поддерживать Вадика Коренькова.

В институте было уже пусто – сотрудники завершили на сегодняшний день свои научные (эпохальные и непахальные) изыскания и разбежались по домам. Но вот когда мы проходили мимо кабинета проф. Ю.Н. Глотова, то услыхали, как в замке его двери скрипнул ключ.

Алешка зачем-то схватил меня за руку, дернул и потащил в сторону. И мы сели в засаду. Спрятались за моего знакомого морского льва. Кстати, похожего на льва не больше, чем наш диван в большой комнате.

– Не дыши, – шепнул мне Алешка в ухо.

Когда мне говорят: не дыши или не чихай, мне хочется чихать, как Карабас, и дышать, как паровоз. Но Алешку я послушался и затаил дыхание.

Глотов вышел, посмотрел вдоль коридора направо и налево и пошел к лестнице. Мы смотрели ему вслед. Если бы он оглянулся, то увидел бы у обыкновенного морского льва не одну, а сразу три головы. Все три не дышали и не чихали.

Перед самой лестницей Глотов чуть притормозил, нащупал что-то в кармане пиджака и бросил в урну. В урне тихонько звякнуло.

Когда внизу, в холле, затих стук его бивня, Алешка выскочил из засады, подбежал к урне и выудил из нее… стеклянный пузырек.

Я подошел поближе. Пузырек был заткнут стеклянной же пробкой. И был пуст. Почти пуст. Внутри него болталась с легким звоном стеклянная трубочка-пипетка.

– Дим, – Алешка был возбужден так, что хохолок на его макушке подпрыгивал как заводной. – Дай носовой платок. Он у тебя чистый?

Я не ответил, поскромничал.

– Все равно чище, чем мой. Давай!

Алешка осторожно и бережно завернул пузырек в платок, будто это была не стекляшка, а драгоценная жемчужина, и опустил его в карман.

На этот раз я все понял и не стал задавать глупых вопросов. И не получил уклончивых ответов.

– Пошли, – сказал Алешка, – утирать Вадику слезки.

Но Вадик уже шел нам навстречу. И не в слезах, а с улыбкой.

– Рад вас видеть, – сказал он. – И очень скоро мы будем видеться гораздо чаще. Я решил уйти из института. Буду преподавать в школе. Там как-то чище.

– Правильно, – радостно воскликнул Алешка. – Один папин сотрудник тоже ушел из милиции. Куда-то почище. Папа обозвал его дезертиром. И больше с ним не здоровался. Пошли, Дим, а то Лидочка нас заждалась.

– Э! Э! – заволновался Вадик. – Погодите! Что уж так сразу-то? А где Лидочка?

– Она там, плачет на скамейке. А Глотов ей слезы по щекам размазывает. Мы пойдем ему поможем.

– Э! Э! – Вадик совсем растерялся. Он не ожидал такой Лешкиной атаки и задумался. – Может, я немного погорячился. И поспешил. А вы уж сразу – не будем здороваться. Это жестоко. Друзья так не поступают.

Алешка упрямо молчал. Словно чего-то ждал. И дождался.

Вадик начал что-то мямлить, но постепенно его речь становилась все более связной и уверенной.

– Не знаю… Может, я не совсем прав… Может, совсем не прав… Я даже думаю… Если человек у всех на глазах оступился и упал в грязную лужу, что он должен сделать?..

– Что? – холодно спросил Алешка.

– Он должен сначала посмеяться над собой вместе со всеми, а потом умыться и вычистить костюм. И появиться новым человеком.

– И чтобы шнурки у него были одинаковые, – хихикнул Алешка.

А Вадик машинально взглянул себе на ноги. Шнурки в ботинках были одинаковые. Зато ботинки – разные. Один правый, а другой – левый.

В общем, Лидочка отвезла нас домой и повезла домой Вадика. Когда мы прощались, Алешка посоветовал ей:

– Вы бы умылись, теть Лид. А то вы на боевую индейку похожи.

Лидочка глянула на себя в зеркальце и ахнула.

Вечером опять пришел Павлик. Он доложил папе про этого домушника Грачева. Все, что о нем узнал. Но узнал он немногое. Грачев только что освободился, но начать новую жизнь не спешил. Он спешил продолжить старую. И сразу же стал «восстанавливать утраченные в заключении криминальные связи». Иначе говоря, сошелся со своими прежними дружками и, как предположил Павлик, готовился к новым квартирным кражам.

– Это все? – спросил папа. – А его связи с карманниками?

– Не замечен.

– Ладно, я завтра распоряжусь, чтобы его взяли под наблюдение. Пошли ужинать.

– Да неудобно, Сергей Александрович. Я и так вроде бы как у вас прописался.

Алешка, что меня удивило, не стал по этому поводу острить и хихикать, а даже наоборот – ухаживал за столом за Павликом почти как мама.

– Вы ешьте, товарищ капитан, – все время повторял Алешка. – Не стесняйтесь. Будьте как дома. А вот когда вы женитесь, то мы будем к вам кушать ходить.

Ох, все это неспроста!

Так и оказалось. Когда мы после ужина вышли в прихожую проводить Павлика, Алешка все время вертелся вокруг него, а потом вдруг выскочил за ним на площадку:

– Дядя Павлик, вы свой пакет забыли!

Никакого пакета у Павлика не было – это я точно помню. Просто Алешка подхватил с тумбочки первое, что ему попалось, и помчался за Павликом. А попался ему пакет, с которым мама пришла из магазина.

Я выскочил следом и услышал их разговор этажом ниже.

– Товарищ капитан, – говорил Алешка, – только папе не говорите. Это ему будет сюрприз.

– Вот этот пузырек? – недоумевал Павлик.

– Он не простой. В нем что-то было.

– А что в нем было?

– Надо узнать.

– Ах, вот в чем дело? Нужно показать его экспертам?

– Только папе не говорите.

– Это будет сюрприз? – не очень уверенно повторил его слова Павлик. – Приятный?

– Очень! Он будет очень рад и скажем вам спасибо.

– А тебе?

– А мне попадет, – признался Алешка. Он всегда точно знал: когда соврать, а когда сказать правду. – А я вам за это, – пообещал Алешка, – одну подсказку сделаю.

Настала тишина. Я подобрался к краю лестницы и заглянул вниз.

Павлик стоял, круто согнувшись, подставив Алешке ухо. Алешка в это ухо что-то быстро шептал. Глаза у Павлика становились все больше и больше. Я даже испугался: сейчас они как выскочат, как поскачут по ступеням. А Павлик – за ними, подбирать.

Но обошлось. Павлик выпрямился, перевел дыхание.

– Ну… – сказал он. – Это точно? Спасибо. – Он сунул в карман мой платок, в который была завернута стекляшка. – Я сделаю. Прямо завтра. И тебе сразу позвоню.

Мы вернулись в квартиру. Сначала я, потом Алешка.

– Что ты ему напел? – спросил я.

– Да ничего особенного, – небрежно обронил Алешка. – Я ему этого жулика нашел. Который на свадьбах ворует.

Павлик позвонил на следующий день. Мы уже были дома. Алешка делал вид, что старается над уроками, а сам нетерпеливо ерзал на стуле и поглядывал на телефон.

Бросился на звонок.

– Да, товарищ Павлик! Я так и знал, товарищ Павлик! Спасибо, товарищ Павлик! И справочку такую напишите, ладно? С печатью. Как? Акт экспертизы? Так точно, товарищ Павлик.

Лешка положил трубку и повернулся ко мне довольной мордахой.

– Дим, как мы с тобой и догадались, так и есть! В этом пузырьке, Дим, была серная кислота. Это, Дим, хуже уксуса. Это, Дим, все Глотов натворил!

– Помедленнее, пожалуйста. Я записываю.

– Не прикидывайся! Этот Глотов, когда я спал в батисфере, достал жемчужину и капнул на нее эту кислоту. И она заболела.

С этим можно согласиться. Если бы не один вопрос: зачем Глотов это сделал? Из подлости? Из зависти? Глупость какая-то. Взял бы да и выкинул ее в мусоропровод.

Алешку мои сомнения немного охладили.

– Ты умный, Дим, – признал он. – Тут какая-то тайна.

Я еще сказал, что Глотов не такой человек, чтобы просто вредить кому-нибудь из зависти. Он такой человек, который делает подлости не для собственного удовольствия, а для собственной пользы.

– Вот зачем он спер синюю папку?

– Чтобы присвоить себе эти всякие творения Вадика.

– Бред.

– Сивой кобылы? Почему?

– Весь институт знает, над чем работает Вадик. А Глотов скажет: «Это я все придумал! Давайте мне премию!» Ну, ему и дадут. И еще добавят.

– Мы, Дим, – высказал Алешка здравую мысль, – что-то еще не знаем.

Я согласился.

– Поэтому, Дим, надо нам все-таки с Глотовым здороваться. Потерпи уж. Давай еще немного с ним подружим. А когда все узнаем, мало ему не покажется.

То, чего мы не знали, мы узнали на следующий день. И все стало ясно. Все стало на свои места. Почти все…

Алешка сделал маленькую хитрость. Перерисовал свой эскиз жемчужницы с жемчугом на хороший лист бумаги, расцветил его фломастерами, да еще и пририсовал сверху маленькую фигурку двуногой русалки. Потом выдрал из рамки почетную грамоту, которую выдали нашей маме в нашей школе за «плодотворную работу в составе родительского комитета», и впарил в нее свое творение.

– Это, Дим, будет подарок Глотову. Пусть подавится. Поехали!

Проф. Ю.Н. Глотова мы застали в очень хорошем настроении. Он даже что-то напевал. Наверное, симфонию Моцарта номер сто.

– Это вам, – сказал Алешка, вручая ему рисунок, – в память о нашей совместной научной работе.

Глотов сначала расцвел, а потом немного нахмурился. И сказал в адрес Коренькова, укоризненно покачав головой:

– Поспешность в науке не приводит к результату. Легкомыслие здесь недопустимо. – И предложил нам по чашке чая с конфетами «Раковые шейки».

Но сначала вызвал Лидочку. Она пришла хмурая и непримиримая. И зыркнула на нас сердитыми глазами. Как на предателей.

– Слушаю, Юрий Николаич.

– Лидочка, вот этот документ отдайте переводчикам. Срочно. Распечатайте – и мне на стол. Я в общих чертах содержание его знаю, но хотелось бы иметь точный и подробный текст. У вас тридцать минут на все. Время пошло.

Лидочка вышла. Алешка, крикнув: «Я в туалет!» – выскочил за ней.

И вот, когда мы наелись конфет и напились чаю, когда вышли в коридор, тут все и случилось. Открылась тайна.

В коридоре нас ждала Лидочка. Она протянула Алешке сложенный листок бумаги и молча ушла.

Алешка его развернул, прочитал то, что там было написано, и сунул листок мне под нос:

– Понял, Дим? Теперь его можно брать!

Я до сих пор помню эту бумажку. Хотя мы ее и отдали потом папе в доказательство глотовской подлости.

Это было письмо. Из Калифорнийского университета. Там было вот так написано:

«Глубокоуважаемый мистер Иурий Глотофф!

Ваше предложение о проведении в США научных исследований с целью ускоренного наращивания перламутрового слоя в раковинах-жемчужницах заслуживает нашего внимания. Мы готовы предоставить Вам лабораторию и некоторые денежные средства на взаимовыгодных условиях.

Ждем подтверждения Вашего согласия для подготовки Вашего выезда в США».

Письмо было подписано каким-то профессором по имени Джеральд Скотт.

Да, теперь даже мне все понятно, без намеков и подсказок.

Глава XIII

В одном флаконе

Вообще, в нашей школе почти все учителя довольно хорошие. Они, конечно, порой бывают довольно вредными. Особенно перед концом четверти. Но все-таки не вреднее нас. У них лишь один существенный недостаток: каждый учитель считает свой предмет самым главным и самым для нас необходимым, особенно в будущей жизни. Вот, например, наш математик… Мы его Синусом прозвали. Он очень на синус похож. Правда, я никогда не видел этот синус в натуре. И не только я. Да и есть ли он на самом деле? Что-то я сомневаюсь. Синусоида – бывает, а синус – нет… Так вот, наш Синус часто кому-нибудь из нас повторяет: «Ну скажи мне, оболтус, как ты будешь жить без знания математики? Ведь без красивых чисел и изящных формул ты и шагу ступить не сможешь! Дремучая голова!»

Ага, это он прав. Я, когда улицу перехожу на зеленый свет, то всегда перед этим таблицу умножения повторяю. У нас одна знакомая бабуля, перед тем как улицу перейти, все время крестится и молитвы шепчет. А я – таблицу умножения.

– Все в мире, – говорит Синус, – держится на математике. Стоят дома, висят мосты, плавают корабли, летают самолеты, взмывают космические станции.

– Все в мире, – говорит наш Бонифаций, учитель литературы, – держится на прекрасных и мудрых книгах. Дома, заводы и фабрики, мосты и самолеты, наука и искусство. Все в мире держится на совести человека. А совесть, честь, порядочность, ответственность воспитывает в нем литература.

В общем, все школьные предметы, каждый сам по себе, самые главные. Получается, шагу ступить невозможно без математики, литературы, физкультуры и… музыки. Вот тут у Бонифация маленький прокол. Он у нас, кроме литературы, ведет еще и занятия по музыке. Это факультативно. Ну, это так: хочешь – ходи, не хочешь – не ходи, только не мешай, когда Бонифаций собирает вокруг рояля в актовом зале любителей классической музыки. Кстати, у нас таких довольно много набралось, даже из числа школьных хулиганов. И Бонифаций часто говорит, что главное в воспитании человека – это прекрасная музыка, серьезная, а не всякая эстрадная дребедень. Прекрасная музыка учит человека чувствовать, рождает в его душе глубокие мысли и благородные порывы.

– А литература? – спросил как-то я.

Бонифаций на секунду затормозил, разозлился:

– В конце концов, Дима, это одно и то же, по целям и задачам. Явления одного порядка.

Я не стал спорить, только подумал: если бы Игорь Зиновьевич преподавал еще и географию, то и этот предмет он считал бы самым главным для воспитания человека. Чтобы он не заблудился в различных климатических зонах.

А по сути так оно и есть. Все предметы – главные. Все они нужны и необходимы, чтобы человек стал человеком…

Так вот, насчет музыки. Насчет композиторов, симфоний, профессоров и всяких наук. Алешка в переменку зашел в актовый зал, где в это время Бонифаций в одиночестве сидел за роялем, и пальцы его неторопливо бегали по клавишам.

Алешка подошел, весь из себя скромненький, присел рядом. Бонифаций взглянул на него.

– Что загрустил, Оболенский?

– Так что-то, Игорь Зиновьевич. Как-то так. Сыграйте мне что-нибудь вкусненькое.

– Например?

– Какую-нибудь симфонию. Моцарта. Номер сто.

Бонифаций улыбнулся.

– Не могу, Алексей.

– А я думал, вы все симфонии умеете.

– А эту не могу.

– Почему? Очень длинная, да?

– Потому что она не существует. Моцарт написал около пятидесяти симфоний. Сотой у него нет.

– Недобрал, значит? Ну тогда сыграйте мне его симфонию… как она… А, вспомнил – «Практическая».

– Может, «Патетическая», а?

– Точно! «Патетическая».

– И эту не могу. Не было такой симфонии у Моцарта.

Вся Алешкина грусть растворилась без следа. Он встал.

– Так я и знал! Наврал он все! А кружку с Моцартом небось на рынке купил.

– Кто он? На кого ты набросился?

– Так… Один знакомый профессор.

– Нехороший человек?

– Гад порядочный. А он еще сахар в чай столовой ложкой кладет. И уши у него волосатые.

Бонифаций внимательно посмотрел на Алешку. Сыграл ему что-то веселенькое, а потом отыскал меня и предупредил:

– Дима, твой брат что-то затевает.

– Он, Игорь Зиновьевич, все время что-то затевает.

– На этот раз эта затея кажется мне весьма опасной. Что-то вроде страшной мести врагу. У него есть враг?

К тому времени я уже точно знал, что у каждого честного человека есть враг. Добро и зло несовместимы. В одном флаконе не уживаются. Я так и сказал Бонифацию.

– При чем здесь, вообще-то, флаконы? Какие флаконы? И что за манера – общаться дурацкими рекламными слоганами? Ты лучше присмотри за братом. Он очень экспансивный мальчик, может наделать глупостей.

Алешка? Наделать глупостей? Уж что-что, а это ему не грозит.

Мы спускались с Бонифацием со второго этажа, я его успокаивал, а он уже не слушал меня – он к чему-то прислушивался. Даже приостановился.

– С этими первоклашками… Народ, конечно, шумный… Но не до такой же степени… Дим, ты не помнишь – ваш первый класс лаял в раздевалке после уроков?

– Этого я не помню, Игорь Зиновьевич. В раздевалке мы не лаяли, но на уроках мяукали. – И я тоже стал прислушиваться.

Внизу действительно бушевал какой-то странный, непривычный для школы шум. Похожий на многоголосый собачий лай.

Мы поспешили вниз, наводить порядок. Но я уже сообразил, что этот шум творился не в раздевалке. Он творился снаружи, у школьного подъезда. Мне все стало ясно – Алешкина стая, соскучившись, примчалась навестить его в школе.

Что-нибудь придумать я не успел. Навстречу нам спешил наш доблестный охранник, со своей книгой учета под мышкой и с бледностью на лице.

– Нападение, Игорь Зиновьевич! – шумел он не хуже первоклашек и собак. – Занимаем оборону! Вызываем подкрепление в виде МЧС!

Школа оказалась на осадном положении. Снаружи, окружив школьное крыльцо полукругом, сидели собаки и самозабвенно вызывали Алешку. Внутри, возле дверей, испуганно томились уже одетые первоклашки, не решаясь выйти наружу.

Бонифаций разгреб эту толпу, пробился к двери, приоткрыл ее и строго крикнул:

– Брысь!

– Щаз-з! – дружно ответили ему собаки. – Сам брысь!

Бонифаций захлопнул дверь – а что ему оставалось? – и снял трубку телефона.

– Правильное решение, – одобрил его отставной старшина.

Но Бонифаций не успел позвонить ни в милицию, ни бойцам МЧС. Откуда ни возьмись вылетел Алешка и ринулся к двери.

– Стой! – заорал Бонифаций, роняя на стол трубку. – Не смей, Оболенский! Сожрут!

Алешка обернулся, глаза его хитро блеснули, и он скромно, с достоинством ответил:

– Пусть уж лучше меня сожрут, чем вас. – И вышел на крыльцо.

Бонифаций закрыл глаза и бросился за ним. Он, видимо, решил, что будет все-таки лучше, если собаки сожрут учителя, а не ученика.

Молодец Бонифаций! Настоящий преподаватель литературы! Которая учит нас благородству в мыслях и самоотверженности в действиях!

Но собаки его не тронули. Может, не успели, может, не захотели. Тем более что он зацепился ногой за порожек и растянулся во все крыльцо. Поднял голову и увидел, что Алешка спокойно идет в сторону парка, вокруг него скачут ошалевшие от радости псы, отталкивают друг друга, подставляют свои головы и уши под его руку.

– Нонсенс! – громко прошептал Бонифаций, встал и начал отряхиваться от грязного снега. – Этот Оболенский… Он героический мальчик!

– Он воспитан на лучших образцах классической литературы, – пояснил я, сдерживая улыбку. Даже не улыбку, а дикий хохот. – И музыки.

– Он вне опасности, как ты думаешь?

– Он сейчас в полной безопасности, Игорь Зиновьевич.

Это я знал твердо. Когда Алешка шагал в окружении своей стаи, вокруг них образовывалось безвоздушное, вернее – безлюдное, пространство. Границы которого никто из прохожих не решался нарушить. Даже всякая шпана.

– Я напишу о его самоотверженном поступке в газету, – пообещал Бонифаций. – И о тебе тоже. «Ведь вы этого достойны!»

– Лучше не надо, – посоветовал я. – Зазнается еще. В новой упаковке.

– Да… – Бонифаций в раздумье почесал кончик носа. – Да… Я бы не хотел оказаться в числе его врагов. А тем более – объектом его мести.

Я бы тоже…

Случайность – проявление закономерности. Так говорит папа. Совершенно случайно Алешка вышел на рыбака, который совершенно случайно оказался тем самым Сычом, которого папа когда-то задерживал как карманника и который оказался тем самым «темным гостем», который теперь воровал в квартирах, где отмечали юбилей или справляли свадьбу.

И совершенно не случайно интересы Сыча и Алешки сошлись в одной точке. Этой точкой был талантливый и рассеянный Вадик Кореньков, будущий профессор.

Алешка мечтал подарить ему свою заблудившуюся тридакну, а Сыч рассчитывал с ее помощью войти в доверие к Коренькову, потому что до него дошли смутные слухи о необыкновенной коллекции жемчуга.

Неслабо Алешка использовал в своем арсенале «аналитический прогноз» и «спрогнозировал анализ».

Сначала – раковина, потом – одинокий человек, который ходит на свадьбы к многочисленным родственникам. Подозрение: моряк, а не знает, что такое «лечь на другой галс» («Моряк, – хихикал потом Алешка. – Он в чужих карманах плавал»). Костюм с сиреневым платочком в кармашке, синий паучок в ямке между пальцами…

Честное слово, я бы не только не смог проанализировать эти факты – я бы даже не обратил на них внимания.

А вот этот водила… Помните, Алешка сказал, что в нем, в этом водиле, было что-то странное. Было. Татуировка на пальцах в виде перстней. Алешка сначала подумал: покрасоваться ему хочется, а нечем, а потом узнал от папы, что эти перстни означают отсидки в тюрьме.

Вот тогда он и понял, что вокруг Коренькова роятся жулики и бандиты. Во главе с завистником Глотом.

Этот Глотов, когда был начинающим ученым, украл драгоценный металл – платину, которую выделили лаборатории для научных опытов. Его поймали и отправили в колонию, где он познакомился с домушником – водилой и с карманником Сычом. И где получил кличку Глот.

А после освобождения Глотова не оставили в покое. И он время от времени сообщал Сычу о всяких торжествах в кругу ученых и других выдающихся людей. А сам присматривался, батенька наш, к молодым ученым, особенно к Коренькову. Чтобы попользоваться результатами их научных трудов.

Всех этих людей Алешка называл про себя живоглотами. Потому что их объединяли простые, но противные чувства: зависть и жадность.

Ведь совершенно не случайно Алешка нашел у Сыча дома украденную жемчужину. Просто он вспомнил папин рассказ о суеверной жадности Сыча.

– У некоторых карманников, – рассказывал папа, – есть свои «профессиональные» приметы. Они вообще народ очень суеверный. Например, если такой вор не нащупает в чужом кармане ничего, кроме спичечного коробка, он обязательно должен его вытащить и ни в коем случае не выбрасывать – иначе спугнешь удачу.

Однажды папа из-за этой приметы задержал сразу трех карманников. Он об этом нам не рассказывал, об этом мы прочитали в книге о работниках милиции. Дело так было. Папа обратил внимание на автобусной остановке на троих вполне нормальных мужчин. Только занимались они очень странным делом. Один из них доставал из спичечного коробка по нескольку спичек и отдавал двум другим. А они эти спички клали в свои коробки.

И папа догадался: один из них украл коробок и делился этой удачей со своими дружками. И еще он догадался, что они ждут следующий автобус, чтобы эту удачу пустить в ход.

Папа стал за ними наблюдать и задержал их с поличным. Один – всех троих, здоровенных мужиков.

В книге было написано, что он совершил героический поступок с риском для жизни. Но нас это не удивило – ведь наш папа тоже воспитывался на лучших образцах классической литературы.

– И вот этот Сыч, – вспоминал папа, – если вытащит кошелек или бумажник, никогда их не выбрасывал, чтобы не спугнуть свою воровскую удачу. Он вынимал из них деньги, а кошелек или бумажник прятал у себя дома. Кстати, потом, когда у него делали обыск, эти вещицы становились хорошими вещдоками и уликами. У него в тайнике даже старенький носовой платочек хранился. Тогда еще были такие бабули, которые держали свои крохотные денежки не в кошельках, а завязывали их в узелочек…

Ну вот Алешка и вспомнил об этой жадной странности Сычева. И сообразил, что Сыч наверняка не выбросил коробку из-под «Рафаэлло». И она находится где-нибудь в его скромной квартире.

Потом, как вы знаете, Алешка «обменял» эту информацию на экспертизу содержимого пузырька. Павлик тут же организовал задержание Сыча. Но задержание не состоялось – Сыч исчез, видно, почуял опасность. И обыск в его квартире ничего не дал. Не нашли там ни единой краденой вещи. А изо всех улик – костюм с сиреневым платочком да коробка из-под конфет. И еще – раковина-пепельница, которую Алешка сменял на рецепт рыбной ловли. Эту раковину Сыч тоже спер в одной из квартир – в ней лежали сережки и колечки хозяйки. И капитан Павлик эту раковину использовал потом как вещественное доказательство.

А Сыч удрал. Нас это очень огорчило. Тем более что нам почему-то казалось, будто Сыч каким-то образом связан с проф. Ю.Н. Глотовым. Анализ анализом, прогноз прогнозом, а интуиция – тоже не последнее средство в арсенале сыщика. Так папа говорит Павлику.

А Павлик пообещал, что больше в нашем доме не выпьет даже чашки чаю, пока не поймает Сыча.

– Нам нужно, Дим, – рассудительно говорил Алешка, вернувшись из парка, – заловить их всех в один флакон.

– Кого – всех?

– И Сыча, и Глота, и этого, домушника. Который простой водила.

– И охранника Сморчкова, – добавил я. – Не поместятся. В одном флаконе.

– Смотря какой флакон, – рассмеялся Алешка. – У меня, Дим, такой флакон есть в арсенале сыщика, что они все в него влезут и лишь в милиции из него вылезут. По одному, Дим, по очереди.

Да, кажется, Игорь Зиновьевич Бонифаций в чем-то прав.

– Ты не бойся, Дим, – угадал мои сомнения Алешка, – все будет путем. Но ты мне немного помоги.

Чем, интересно? Загонять этих жуликов поганой метлой в какой-то дикий флакон?

– Маленький пустячок, Дим, – Алешка веселился. – Мы просто с тобой кое о чем поговорим. Очень секретно. Чтобы никто нас не подслушал. Чтобы нас подслушал один только человек. Все понял?

Я ничего не понял, но подслушно… то есть послушно кивнул. Этот маленький танк идет к цели, как большой бульдозер…

Назавтра мы сразу после уроков поехали в институт. Обстановка в барокамере нисколько не изменилась. Была все такая же деловая, с научным уклоном. Только время от времени кто-нибудь интересовался, как проходит лечение жемчужины. Хотя, конечно, все понимали, что даже при благоприятном исходе на ней останется заметный след в виде ямки или шрама. Но это не главное. Главное в том, что, несмотря на болезнь, жемчужина неуклонно росла и, как сказал рассеянный аспирант, стабильно прибавляла в весе. Как поросенок на откорме.

С Глотовым никто не разговаривал. Ему и раньше-то не больно радовались, а после его подлого выступления на Ученом совете вообще от него отвернулись. Даже буквально. Когда он шел по коридору со своим нарвалом, встречные сотрудники отворачивали свои головы в сторону. Наверное, чтобы не встречаться с ним взглядом и не здороваться с ним.

Из всех наших научных сотрудников только Алешка продолжал поддерживать с ним дружеские отношения и даже по-прежнему пил его чай и ел его конфеты.

– Чтобы ему самому поменьше досталось, – с хитрой усмешкой говорил мне Алешка.

На самом деле я, конечно, понимал, что этот чай и эти конфеты нужны Алешке, чтобы все время быть в курсе дел Глотова.

Алешку только очень огорчало сухое отношение к нему Лидочки. Ей очень не нравилось, что он по-прежнему дружески общается с Глотовым. Но Алешка терпел. Ради торжества справедливости. Ведь он тоже когда-то воспитывался на лучших наших книгах. На «Мухе-Цокотухе», например. Помните Комарика с фонариком?

Я как-то попробовал его немного утешить.

– Не обращай на нее внимания, Лех, – сказал я. – Не расстраивайся.

– Немного обидно. Но она потом поймет…

– Она чего, очень тебе нравится?

– Ничего себе. – Алешка пожал плечами. – Особенно в купальнике и в ластах. Только и знает, что пузыри пускать.

Кореньков с Глотовым был спокоен и вежлив. Кроме меня и Алешки он один с ним здоровался. А Глотов при этом ворчал:

– Я не мог поступить иначе. Истина в науке дороже всего. Дороже даже моего уважения к вам.

Кореньков кивал и занимался лечением жемчужины.

В общем и целом все шло по-прежнему. До того момента, когда вдруг Алешка сказал мне:

– Пора, Дим. Залезай первым, люк не закрывай. А я – за тобой.

Мы так и сделали. Когда научные сотрудники стали расползаться на обед, я, как морской угорь, просочился в батисферу. А через некоторое время ко мне присоединился Алешка. Заложив люк каким-то калькулятором.

Мы немного подождали, а потом, когда в барокамере остался один Глотов, Алешка толкнул меня локтем в бок:

– Давай, Дим, начинай. Сначала не очень громко.

И я начал…

Глава XIV

«Полкан! Фас!»

И я начал… А Лешка подхватил…

– Лех, – сердито и недовольно сказал я, – что ты к этому Глотову подлизываешься? Он ведь гад еще тот! Жемчужину отравил, синюю папку спер…

– Дурак ты, Дим! – громче необходимого отрезал Алешка. – Это военная хитрость! Во-первых, я хочу у него синюю папку отобрать. Нечего ему чужими трудами пользоваться. Пусть сам что-нибудь изобретет. Профессор кислых щей! И уши у него лохматые! И сахар он столовой ложкой гребет!

– А во-вторых? – представляю, с каким лицом слушает нас сейчас Глотов.

– А во-вторых я уже сделал, Дим. Только об этом еще никто не знает. И ты смотри, не проболтайся. Это, Дим, настоящая банда. Под руководством Глотова. Там у них еще один бандит есть, по кличке Сыч. А этот, который для Глота папку спер, он всю жизнь по тюрьмам. Я их боюсь, Дим.

– Так что ты сделал-то? – Мое нетерпение было вполне искренним.

– Что-что? Я же Черную Марго у них спер. Ради справедливости. А они, Дим, такие дураки, они даже не знали, что эта жемчужина в их руках. Этот Сыч поганый коробку с деньгами у дипломника прихватил, а жемчужину – дурак – не увидел. А знаешь, Дим, за сколько ее можно продать? За триста тысяч франков.

Эти триста тысяч франков он у Жюль Верна прочитал. Они ему запомнились. Весело, конечно.

Но вот сейчас, когда мы вслух сказали такие вещи, мне по-настоящему стало страшно. До этого мне все казалось игрой, даже не очень интересной. А сейчас… Сейчас Глотов захлопнет и зафиксирует люк… И через пятнадцать минут нам не хватит воздуха.

– Ах, ах! – скажет Глотов. – Какие непослушные и неосторожные дети. Сколько раз я говорил им: «Не лазайте в батисферу, это опасно!» Не послушались. Вот и лишилась наша наука юной смены.

Я чуть было не выкинул Алешку в люк и чуть было не выскочил вслед за ним. Но я не учел жадности Глотова и Алешкиной хитрости. Он сказал:

– Я ее хорошо запрятал, Дим.

– Где?

– В нашем парке. Где детский городок.

Это он хорошо придумал. Но это мне не очень понравилось. Нехорошее место. Даже опасное. Этот детский городок постепенно пришел в упадок. Потому что его стали захватывать местные пьяницы и юные хулиганы. Все там уже давно поломано, все бревна и скамейки расписаны гадкими словами и все вокруг завалено пустыми бутылками и пивными банками.

Место очень непосещаемое нормальными людьми. Особенно по вечерам.

– Покажешь жемчужину? – спросил я.

– Покажу, Дим. Только дома. И тебе, и папе. Я ее завтра оттуда заберу.

– Когда? – Этот вопрос уж прямо для Глотова и его команды.

– У нас завтра две физкультуры, четвертый и пятый урок. Лыжный кросс по парковой местности. Кросс – ну его на фиг, я сверну с лыжни в кусты и прямо в городок. А ты меня встречай у подъезда. Клево?

Очень клево! И очень опасно. Но что делать – борьба за справедливость, как говорит папа, изначально сопряжена с опасностью.

– Надо вылезать, Лех, а то скоро сотрудники придут.

Мы немного зашевелились, чтобы подсказать Глотову – и ему пора смыться.

Я высунул голову из люка – в барокамере никого не было. Словом, получилось. Ловушка готова, приманка в ней есть. Смущало меня только, что в качестве приманки затаится в ловушке мой младший брат. Я с удовольствием заменил бы его в этой роли, но по сценарию это было невозможно.

К криминальной встрече мы немного подготовились. Алешка взял с собой коробочку (предполагалось по сценарию, что в ней лежит драгоценная Марго), а я резиновую дубинку, которая всегда стоит у нас в прихожей, возле входной двери.

В школе я почти честно рассказал Бонифацию о том, что мне нужно удержать младшего брата от необдуманного поступка, и он (Бонифаций) без лишних слов отпустил меня с уроков литературы.

Когда я вышел на школьный двор, Алешкин класс уже строился на стадионе. Валентина Ивановна давала последние указания:

– С трассы не сходить! Снегом и сосульками не питаться! От меня не отставать!

Алешка стоял в строю с лыжами на плече, словно с боевой винтовкой. Валентина Ивановна скомандовала: «На-пра-во! Шагом марш!» – и строй заколыхался по направлению к парку. Казалось, вот-вот над ним взовьются слова боевой песни: «Мы не дрогнем в бою…» Но вместо этого над строем раздавались щебет, смешки, визги и вопли…

Я вытащил из подвальной отдушины припрятанную там дубинку и кружным путем пошел к городку.

Место в самом деле неприглядное. Даже снега почти не видно на земле – он весь покрыт отходами хулиганской жизнедеятельности. Самое подходящее место для всяких преступлений.

В центре городка стоял полуразрушенный теремок-горка. Я взобрался наверх и спрятался в башенке, загаженной до тошноты. Но что делать; папа рассказывал нам, что ему однажды пришлось просидеть в засаде всю ночь в вонючем болоте. Справедливость тоже требует жертв…

Ждать пришлось довольно долго, мне даже немного надоело. И страх постепенно исчез. Тем более что у меня появилась веселая компания. Привлеченные тишиной, налетели в башенку щебетливые синички. Я сидел неподвижно, прислонясь к бревенчатой стенке, и они меня не стеснялись. Время от времени они дружно снимались с места и исчезали. И почти сразу возвращались с добычей – каждая приносила в клювике черную семечку и принималась ее разделывать. Видно, где-то неподалеку была птичья кормушка.

Но вот на краю парка раздался шум мотора машины и тут же затих. Синички вспорхнули и улетели.

Послышался тихий говор, скрип и шуршание снега, дребезжание попавшей под ногу пивной банки, приглушенная ругань. Я приник правым глазом к щели меж бревен.

Показались из-за деревьев три мрачные фигуры. Глот – собственной персоной, Сыч (я никогда его не видел, но почему-то сразу узнал) и жулик-водила.

Они вышли из зарослей, осмотрелись, прислушались. Вблизи – щебет птиц, вдали – ребячьи голоса.

– Это место? Точно? – спросил Сыч.

– Ну! Маскируемся.

– А что со шпингалетом делаем? – спросил Сыч. – Я ребенков не обижаю.

– Отвезешь на мою дачу, – сказал Глотов. – Заберешь все шмотки, а пацана запрешь там.

– Без еды и без воды?

– Как получится, – буркнул Глот и стукнул в снег своим бивнем.

– Как получится… Ты, Глот, линяешь с синей папкой за кордон, а мы…

– А вы тоже ведь в столице не задержитесь, не ной, Сычара.

– Чтобы надежно слинять, без следа, бабки хорошие нужны.

– Это ты к чему? – насторожился Глотов.

– Это я к тому! Ты свое получил: папку мы тебе честно справили. Теперь у тебя – капитал. Так что по-добру – жемчуг наш.

Глотов в гневе так хватил пивную банку своим «нарвалом», что тот хрустнул и переломился. И никакой это не был клык полярного дельфина, а обыкновенная крашеная деревяшка. Очередной «наврал», как сказал потом Алешка. Такая же фальшивка, как и все научные подвиги и звания Глотова.

– Ладно! – выдохнул он, как одноголовый Змей Горыныч. – Разберемся. По понятиям. Маскируйтесь. Время.

И они исчезли.

Опять жду. И нисколько не волнуюсь. Я был уверен, что Алешка, конечно же, предупредил о нашей засаде папу или Павлика и весь городок скрытно окружен бравыми бойцами ОМОНа. А вот если бы я знал, что ничего этого не было – ни папы, ни Павлика, ни ОМОНа, то уж, наверное, дал бы отсюда деру, прихватив Алешку вместе с его лыжами.

Ладно, шушеры попрятались, синички вернулись. И почти сразу стали на крыло. Послышался шорох лыж по снегу, появилась меж деревьев маленькая фигурка…

Лешка вел себя соответственно. Но, на мой взгляд, немного переигрывал. Все время с подозрением оглядывался по сторонам. А подойдя к теремку, даже уставился на небо – не подглядывает ли кто с пролетающего в вышине лайнера?

И стал действовать. Снял лыжи, прислонил их к стенке, шмыгнул под горку. Там Алешка демонстративно посопел и покряхтел и вылез, засовывая в карман небольшую коробочку.

И тут, как пробки из бутылки, вылетели на сцену бандиты.

– Здорово, шпингалет! – с улыбкой сказал Сыч. – Как рыбка, ловится?

– Ага, – растерянно сказал Алешка. – В магазине. Без головы. По рецепту.

– Ну, давай сюда свой улов, – Сыч протянул к нему лапу.

Алешка достал из кармана коробочку и бросил ему:

– Подавись!

Сыч ее подхватил, раскрыл, сунул в нее жадные пальцы… И выдернул их обратно, брезгливо обтер о штаны, а потом протер и снегом.

– Ах ты гаденыш! – И они все очень дружно шагнули к Алешке.

– Два гаденыша! – крикнул я, перехватил поудобнее дубинку и спрыгнул вниз, стал рядом с Алешкой.

– Я не гаденыш, – спокойно возразил Алешка. – Я старинный русский богатырь… Полкан!

Вот тут-то и появился долгожданный ОМОН. В виде многих хвостов, ушей и белых клыков.

Последовала очередная сцена. Немой она не была, она была насыщена лаем, проклятиями и такими «слоганами», которые я здесь (и не только здесь) приводить не считаю целесообразным.

Собаки под руководством богатыря Полкана действовали дружно и организованно. Бандитская тройка оказалась в кольце клыков. Между Алешкой и Сычом стоял оскалившийся Полкан с прижатыми ушами. И тут Сыч психанул – выхватил пистолет.

– Полкан! Фас!

В крови Полкана, видимо, прочно поселились гены служебных предков. Он взвился в воздух. Через мгновение Сыч лежал на земле, выпучив от страха глаза. Одна Полканова лапа, величиной с медвежью, стояла у него на груди, другая прижимала к земле руку с пистолетом. Оскаленная морда Полкана нависала над белым лицом Сыча.

Я двумя пальцами вынул из его безвольной руки пистолет, обернул его платком и опустил в карман.

– Вставайте, граф, – сказал Алешка. – Пора на рыбалку. А вы, профессор, бросьте свой обломок и заберите мои лыжи.

И мы пошли на «рыбалку». Задержанные шли в кольце настороженных собак, которые мгновенно пресекали их неправильные движения. Встречный пенсионер посторонился и проговорил нам вслед задумчиво:

– Куда-то собак повели…

– Не собак, – обернулся Алешка. – А крыс. Шушер всяких.

Отделение милиции было недалеко, на краю парка. Когда мы подошли, из здания выскочил дежурный и закричал:

– Это что такое? А ну очистить территорию!

Алешка шагнул вперед и спокойно объяснил:

– Вот это – «Темный гость», – и он указал на Сыча. – Вот это – домушник. А это – наводчик и укрыватель краденого.

К счастью, дежурный мгновенно оценил и ситуацию, и информацию. А сведения о «Темном госте» лежали в отделении, на пульте дежурного, под стеклом.

– А это, – сказал я, доставая обернутый платком пистолет, – его оружие. Изъятое при попытке применения.

– Да я собак хотел пугануть! – завопил Сыч. – Там патроны холостые! А они мне штаны распустили, последние!

– Вы его не слушайте, – сказал я. – Вы лучше позвоните в министерство, полковнику Оболенскому или капитану Павлику.

– Есть! – сказал дежурный и вызвал патрульных.

Задержанных увели в здание, обыскали и заперли за решетку. Можно себе представить, какой жестокий удар получил проф. Ю.Н. Глотов. Из профессорского кресла – на скамью жуликов.

– Я свое дело сделал, – сказал нам дежурный. – Сейчас будем с ними разбираться. Давайте ваши координаты и сделайте свое дело.

– Так мы его, кажись, сделали, – не понял я. – Доставили вам под конвоем опасных преступников.

– Так и я об этом. Забирайте свой зубастый конвой.

– Ни фига! – возмутился Алешка. – А где у вас чувство благодарности?

– Понял! – сказал дежурный. – Что-нибудь сообразим.

И он послал сержанта в буфет с конкретным поручением. Сержант вернулся с тяжелым тазиком, от которого шел вкусный пар.

Собаки по очереди поели, и мы ушли. По своим делам. Собаки – в парк, Алешка с лыжами на лыжную трассу, а я прямо в школу.

– Предотвратил? – встретил меня взволнованный Бонифаций.

– «Скит» – на кухне фаворит!» – ответил я.

– «А вы его есть пробовали?» – с облегчением улыбнулся Бонифаций.

Дурная привычка – общаться рекламными слоганами.

– Лех, – сказал я, когда мы пришли домой, – два вопроса можно?

– Хоть сто! – Алешка был счастлив.

– Первый. Что там было в коробочке, вместо жемчуга?

– А! Ерунда! Собачья какашка.

Когда я пришел в себя, то задал ему второй вопрос:

– А откуда ты узнал, что краденые вещи хранились на даче Глотова?

– Элементарно, Ватсон. Помнишь, когда Павлик ел мамины блины с малиновым вареньем…

Помню. Он тогда еще перемазался этим вареньем, как трехлетний малыш. Он тогда еще похвалился папе, что его агенты, кажется, получили какую-то информацию о даче, где какой-то жлоб хранит краденое.

– И вот, Дим, когда ты мне рассказал, по дороге в милицию, что эти гады хотели запереть меня на глотовской даче, все стало ясно.

– Умный какой! – похвалил я его с завистью.

– И я еще, Дим, догадался, что именно Глотов нацеливал Сыча на всякие юбилеи. И прятал на даче ворованное. А потом водила ездил в другие города к своим сообщникам и через них продавал краденое.

(Кстати, когда на даче Глотова делали обыск, там нашли прожектор, который он спер с батисферы.)

– Ты умнее меня, – признался я откровенно.

– Не намного, – успокоил меня Алешка. – По физкультуре я за этот кросс по парковой местности двойку схватил. И запись в дневник. За обман учителя.

Обидно, конечно. Но он сам виноват. Немного не рассчитал. Когда Алешка вернулся в парк, его класс все еще преодолевал нужные километры. Тяжело дыша и высунув языки. Алешка выбрал подходящее местечко, вышел на лыжню и первым подошел к финишу. Валентина Ивановна щелкнула секундомером и злорадно сказала:

– Мировой рекорд, Оболенский!

Вот примерно так и закончилась эта история с кражами шуб и жемчуга. Что еще можно добавить?

Глотов вместо Америки поехал куда-то на восток, отсиживать положенный срок за укрывательство краденого и соучастие в кражах. С собой он взял синюю папку, чтобы на досуге расшифровать «записи Коренькова». Конечно, это были никакие не записи Коренькова. Алешка предусмотрительно вложил в папку листки из своих тетрадей второго класса. Там было много таинственных фраз. «В лису расли куропатьки и другии диревья». «После дождипада стало свижо на свети». «На Севери многа кусачих звирей, особино камарофф». «Дедушка скрипя серцем…» и так далее.

А вот наш дедушка, вспомнил я кстати, сердцем никогда не скрипел. Он скрипел суставами. Так что бывш. проф. Ю.Н. Глотову этой работы по «расшифровке» хватит на все три года.

Что еще? Синюю папку Алешка давным-давно отдал на хранение папе, объяснив, что рассеянный Кореньков чуть не отправил ее в машину для уничтожения бумаг.

Благодарная Лидочка подарила Алешке свой фотоаппарат и свою фотографию на фоне акулы Анфиски. Кореньков вылечил жемчужину и заложил в аквариуме новый опыт. Павлик получил звание майора. И пришел к нам на ужин в новых погонах и все время поглядывал то на одно, то на другое плечо.

Алешка ни к селу ни к городу спросил:

– Пап, а у вас майоры больше капитанов едят?

– Больше всех, – ответил папа, – едят дети Шерлока Холмса.

– И его жена, – добавила мама, чтобы Павлик не смущался.

Вот, пожалуй, и все. Правда, запомнился мне еще один разговор в барокамере. Кореньков ворковал над своей новой жемчужиной, Алешка крутился рядом, а потом спросил:

– Вадим Иванович, а помните, вы говорили, что нельзя создать искусственный солнечный свет? И морской воздух?

– Ты к чему это?

– Ну… Вот вы все стараетесь, всяких Маргарит создаете… Женились бы лучше на Лидочке.

– Я же не создаю искусственный жемчуг, я просто ускоряю его рост… Впрочем, об этом стоит подумать.

И он подумал. Женился на Лидочке. Правда, во Дворец бракосочетаний по рассеянности опоздал на целые сутки и явился не только в разных ботинках, но и в галстуке наизнанку.

А потом он подарил нашей маме жемчужное ожерелье.

– А мне-то за что? – удивилась мама.

– За то, что вы воспитали таких хороших детей.

– Это не она нас так воспитала, – сказал Алешка. И важно объяснил: – Нас воспитали лучшие образцы мировой литературы.

– В одном флаконе, – добавил я.

– Только вы жемчуг на себе не носите, – напомнил Кореньков маме. – А то он быстро постареет.

– Ни фига подарочек, – шепнул мне Алешка. – «На тебе конфетку, только ты ее не ешь и бумажку не разворачивай».

Да, а про коралловую веточку для мамы Алешка не забыл. Он спрятал ее до Нового года. Чтобы ее подарил Дед Мороз в виде папы. Но папа, когда увидел бывшую белую бороду, то почти что упал в обморок. И веточку мы просто повесили на елку.

Примечания

1

Зоофаг – животное, питающееся только другими животными (Примеч. ред.).

Content

Валерий Гусев
Хозяин черной жемчужины

Глава I Полковник сильно сердится

Глава II «Конфетолог»

Глава III Кусачая ракушка

Глава IV Битва со сморчком

Глава V Карп непосредственный

Глава VI Синяя папка

Глава VII Еще один жулик

Глава VIII Сухожильное растяжение

Глава IX Жемчуг в «Копейке»

Глава X Правая ложечка

Глава XI Сон в подводном мраке

Глава XII Павлик идет по следу

Глава XIII В одном флаконе

Глава XIV «Полкан! Фас!»

Примечания