Валерий Гусев

Часы с лягушкой

© Гусев В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Часы бывают разные. Механические, электрические, электронные. С громким боем, с тихим тиканьем, с курантами на всю страну. Бывают часы солнечные, водяные и песочные. Настенные и напольные, наручные, нагрудные и карманные. Башенные бывают, транспортные, шахматные. Еще бывает хронометр – особо точные часы для мореплавателей. Чтобы они не заблудились в безбрежных океанских просторах. Да, есть еще секундомер, еще какие-то астрономические часы. Ну и будильник – самые нелюбимые часы в мире.

Часы делают из дерева, из железа и даже зачем-то из золота. Бывают часы пластмассовые и шоколадные. Такие часы наша соседка тетя Зина подарила нашей маме на день рождения и сказала при этом: «Чтоб у тебя, подруга, каждый час был радостен и сладостен!»

Мама расцеловала тетю Зину в обе румяные щеки. Она не сердилась на нее за то, что та в третьем классе была влюблена в нашего папу. Даже немного ее жалела, потому что наш папа влюбился в нашу маму в четвертом классе и у нас получилась хорошая дружная семья. Не сразу, конечно, не в их школе. А у тети Зины никого не было, кроме дурака попугая Гоши, который за всю жизнь научился только одному слову «Отвали!». Но зато грубым басом.

Но тетя Зина не огорчалась и старалась во всем походить на нашу маму. Правда, у нее не очень-то получалось. Наша мама самая красивая в нашем микрорайоне и лучше всех воспитывает своих детей, лучше всех варит обед и ходит по магазинам. А у тети Зины только красные щеки, и все у нее на плите или подгорает, или недоваривается. А мама говорит: «Зато у нашей Зинки доброе и щедрое сердце». Когда тетя Зина, напившись праздничного чая, ушла к своему попугаю, Алешка быстренько выковырял из подарочных часов механизм и куда-то его спрятал («Пригодится!»), а шоколадный циферблат мы в тот же вечер съели. Каждому досталось по три часа…

Но самые главные часы в нашем доме – бумажные. Вот по этим часам и начался в нашей семье новый отсчет времени – неожиданного и непонятного, тревожного и опасного…

Глава I

Что-то здесь не так…

Ребята, – неуверенно попросила нас мама накануне Восьмого марта, – может, вы наконец все-таки разберете елку?

– Жалко, – протянул Алешка.

Мама тут же вспыхнула:

– А меня тебе не жалко? Я каждый день из-под нее сухие иголки выметаю!

– А зачем? – удивился Алешка, и его хохолок на макушке выгнулся вопросительным знаком. – В ее родном зимнем лесу никакая Баба-яга никаких сухих иголок не выметает своим помелом.

– А при чем здесь Баба-яга? – насторожилась мама.

Алешка тут же вильнул хвостиком:

– Ну, может, там какой-нибудь леший. Или лесник. Наша елка в нашем доме живет как будто в родной среде…

– Я тоже хочу в нашем доме жить как будто в родной среде! – отрезала мама. Она уже не просила, а требовала. – У меня даже в супе иголки!

– Швейные, что ли? – хихикнул Алешка. И тут же получил легкий, как он говорит, «подзатылок», а мама строго сказала:

– Игрушки на антресоли, елку на помойку.

– Это несправедливо! – взвыл Алешка. – В лесу родилась елочка, так?

– В лесу она росла, – кивнув, машинально подпела мама. Но опять насторожилась.

– Вот! – хохолок на Лешкиной макушке встал уже восклицательным знаком. – Росла, радовалась! А потом ее срубил какой-то мужичок и отвез на елочный базар. Потом ее поставили в доме, украсили. Дед Мороз в виде папы… То есть наоборот – папа в виде Деда Мороза разложил под ней подарки. Похороводились, попели песенки и – бац! На помойку! Спасибо тебе, елочка!

Мама смутилась. Вообще-то Алешка хоть и маленький, а все-таки прав. Есть в этом что-то жестокое. Безжалостное такое. И неблагодарное.

Может быть, поэтому елка каждый год стоит у нас до весны. Она, конечно, желтеет и осыпается, но, как ни странно, на кончиках веток у нее появляются новые зеленые пушистики. Алешка при этом задумчиво говорит:

– А вдруг она корни пустит? И приживется. И будет у нас жить. Как в родной среде. Такая будет домашняя елка, ручная. И не нужно будет каждый год покупать новую, срубленную таджикским узбеком.

И Алешка тайком подсыпает в ведро с водой, где «приживается» елочка, песок или землю из маминых цветочных горшков – для корней. Как-то папа пошутил:

– Лешк, ее подкармливать надо.

Алешка понял буквально:

– Мам, а чем елки питаются в родной среде? Зайцами или грибами?

– Беляшами, – сказал папа.

– Не вздумай, – предупредила мама. – Они у тебя протухнут на всю квартиру.

Но Лешка свои эксперименты не бросил. Потихоньку подкармливал елку витаминами и капсулами рыбьего жира. А мама похвалилась папе:

– Какие у нас ребята дисциплинированные: без всякого напоминания витамины лопают, даже рыбий жир – покупать не успеваю.

Папа только усмехнулся…

Я достал с антресолей коробки для игрушек, и мы стали разбирать елку.

Грустное занятие. Ведь мы к ней так привыкли. И она так хорошо напоминает нам про сказочный Новый год.

Обычно, когда мы ложимся спать, мама открывает в нашей комнате форточку и гасит свет. Холодный ветерок с улицы трогает елочные лапы и доносит до нас запах хвойного леса. Стеклянные игрушки начинают шевелиться от сквозняка и тихонько позванивать. Будто наша елка стоит себе в родном лесу и тихонько хвалится зайцам и белкам своими ледяными сосульками. Под этот звон очень хорошо засыпается и думается под засыпание, что завтра тоже настанет хороший день – длинный и радостный. Вот если бы…

Став на табуретку, я снимал игрушки с верхних веток и передавал их Алешке. Он над ними мурлыкал, разве что не облизывал, и раскладывал по коробкам.

Елочные игрушки у нас самые разные. Есть новые, современные – всякие гламурные хрустальные шары, а некоторые достались нам от бабушек и дедушек. Они самые забавные и любимые. Они очень простенькие и очень сказочные. Особенно те, что сделаны из плоского картона и разукрашены всякими красками. Золотой петушок, серебряная рыбка, снеговик с красным ведром на круглой голове, глазастый заяц с морковкой в лапках, но без одного уха…

Перебираешь эти многолетние игрушки – и как-то невольно думается, что и у дедушек и бабушек тоже было далекое детство с новогодней елкой. И они, наверное, его тоже вспоминают, с теплом и сожалением…

Из кухни пришла мама, присела на Лешкину тахту, рядом с коробками, осторожненько взяла облупленную Снегурочку.

– Моя любимая. – Мама грустно призадумалась на минутку. – В детстве хотелось поскорее вырасти, а когда стала взрослой – пожалела, что оно так быстро прошло.

– А я не тороплюсь, – беспечно сказал Алешка, – мне и в детстве хорошо. Давай свою любимую, – и он уложил Снегурку в коробку.

В общем, у каждого из нас есть своя любимая игрушка из детства. Но самая у нас ценная – это бумажные часы, которые Алешка склеил к Новому году еще в детском саду. Они уже потеряли свой праздничный вид, выцвели, немного помялись, но стрелки на них сохранились. И в каждый Новый год Алешка, как только пробьют кремлевские куранты, подходит к елке и ставит стрелки на цифру «12». Это уже у нас такая семейная традиция.

Когда я снял эти бумажные часы с елки и передал их Алешке, он вдруг отложил их в сторону и сказал задумчиво:

– Дим, пусть они еще с нами побудут.

– Жалко расставаться? – спросил я с усмешкой.

Алешка не ответил, молча прикрепил часы над своей тахтой.

В общем, игрушки мы сняли, елку вынесли во двор и воткнули в осунувшийся сугроб. Молча пошли домой в грустном настроении. Хотя еще не знали, что в этот Новый год в наш дом пришел не добрый Дед Мороз, а проникла Снежная Королева, злая и коварная.

Когда мама вернулась из магазина, она даже немного растерялась и сказала:

– Молодцы. Папа придет с работы и обрадуется.

Но папа не обрадовался. Он даже не заметил, что елки в нашей комнате уже нет. Он вообще был какой-то не такой. Отдал маме цветы, поздравил ее с Женским днем и, даже не поужинав, скрылся в кабинете. Слышно было, что он все время говорил по телефону, но о чем говорил, нам с Алешкой подслушать не удалось. Удалось только ухватить, что он собирается в командировку.

Вообще-то папа часто ездит в командировки, даже за всякие границы. Как Алешка говорит, и во Францию, и в Париж. Такая у него работа. Он служит полковником в Интерполе, борется с международной преступностью. У него очень нужная для людей и опасная для него работа. У него много наград и ранений. Мы к его командировкам не то чтобы привыкли, но они стали для нашей семьи обычными, как мамины походы по магазинам.

Но сейчас все было как-то не так, необычно. Папа отговорился по телефону и вышел из кабинета со своим «командировочным» кейсом. И – быстрым шагом в прихожую.

– Ну все, – сказал он, надев куртку, – пока. Я ненадолго.

Быстренько поцеловал маму, потрепал Алешкин хохолок на макушке, похлопал меня по плечу – и хлопнула дверь, щелкнула замком. Будто зубами лязгнула.

Пока мама разводила в прихожей руками, мы подошли к окну, помахать папе на дорожку – такая у нас еще одна семейная традиция.

Но и тут все не так! Вместо служебного джипа возле подъезда его ждала какая-то красная спортивная машина, двухместная, с желтым кожаным верхом. А за рулем почему-то сидела женщина. Она была без шапки, с густой рыжей прической. И мне показалось, что я ее когда-то где-то видел. Папа наклонился к стеклу, что-то сказал. Рыжеволосая женщина кивнула и открыла ему правую дверцу. Папа махнул рукой – не то нам, не то еще куда-то, и машина, посверкав габаритками, разбрызгивая мокрый снег, скрылась за углом. А папа даже не взглянул на наши окна.

– Где-то я эту тетку видел, – сумрачно проговорил Алешка.

Странно все это…

Папа вернулся через два дня. Уезжал хмурый, приехал мрачный.

– Как съездил? – спросила мама, когда он прошел на кухню.

– Впустую, мать. – И горько так усмехнулся: – Шито-крыто, концы в воду, ничуть не бывало.

Мама с сочувствием налила ему чашку кофе, села напротив, пригорюнилась. Мы тоже.

– Не пристраивайтесь, – сказал нам папа, – ничего интересного не привез.

Обычно папа приезжает из командировки очень оживленный, всегда привозит нам какие-нибудь заграничные безделушки и всякие веселые рассказы про далекие и неведомые страны и города. А тут… ничего интересного.

В общем, что-то мы послушали, что-то подслушали, о чем-то сами додумались, и такая картина нарисовалась, в мрачных тонах. Дело, которым сейчас занимался папа, очень сложное. Какая-то фирма взялась за строительство жилых домов. Причем обещала будущим жильцам недорогие и комфортабельные квартиры. Очень многие обрадовались. Кто-то взял в банке кредит, кто-то продал свою прежнюю квартиру и поселился на время у добрых родственников, кто-то продал машину и дачу – и все ждали, что в самое ближайшие время, как обещала фирма, они въедут с глазами, полными счастья, в комфортабельные и недорогие квартиры. Причем в новом доме на первом этаже – магазин, детский сад, аптека, даже есть подземная парковка на сто машиномест.

Но время шло, а обещанные дома никак не росли. Кое-где выкопались котлованы, кое-где нарисовались фундаменты, а жить людям негде. Добрые родственники стали выражать недовольство, банки взыскивали выплаты, долги у людей росли, и они стали возмущаться и требовать. Глава фирмы и ее всякие генеральные директора разводили руками, били себя кулаками в грудь и объясняли:

– Мы сделали все, что обещали, а вот застройщики вас подвели. Требуйте с них ускорения строительства.

А где эти застройщики? А их нет. И никаких следов. Кроме мутной воды в котлованах и дикой травы, выросшей на незавершенных фундаментах.

В общем, получилось страшное мошенничество. Обобрали людей на многие миллионы и исчезли, оставив доверчивых граждан без жилья и без денег.

Папе поручили это дело расследовать. Он и его сотрудники успели многое сделать. Выявили главных организаторов этой аферы – их оказалась целая банда, потому что фирма растянула свои жадные щупальца по всей стране, вышли на след застройщиков, провели обыски в офисах, изъяли поддельные документы фирмы, но вот деньги, которые мирные граждане отдали им в руки, исчезли бесследно.

Да, наказать жуликов можно, но помочь их жертвам никак не получалось. Всякими оперативными мероприятиями папе удалось установить, что эти деньги уже давно тайно отправлены за границу. Во Францию, Испанию и еще куда-то. Вот сейчас он съездил в Германию со своим опытным в банковских махинациях сотрудником и, несмотря на помощь немецких коллег, ничего не смог обнаружить.

Главное, что эти аферисты хорошенько запрятали подлинные документы. Если бы их удалось найти, дело оказалось бы раскрытым. Конечно, квартиры обманутые граждане все равно бы не получили, но деньги удалось бы им вернуть.

Но что-то здесь все-таки не то.

Ведь раньше, как бы ни было трудно на работе, как бы папа там ни уставал и ни волновался, он всегда приходил домой веселый и беспечный. И всегда за ужином рассказывал что-нибудь смешное или забавное. Будто он не занимался со своими товарищами опасными делами, а весь день просидел в цирке на веселом представлении. Конечно, мы понимали, что он ведет себя так, чтобы мы за него не беспокоились. И это ему удавалось. Особенно когда он рассказывал очередную забавную историю про своего молодого офицера Павлика.

Этот капитан Павлик – лучший папин сотрудник. Классный опер, но немного наивный. Павлик – это у него такая фамилия. Из-за нее он часто попадал в забавные истории. Вот папа рассказывал, как он представлялся незнакомому полковнику:

– Капитан Павлик.

Полковник немного растерялся. Потом улыбнулся и сказал:

– А я, значит, полковник Вовочка?

– Правда, товарищ полковник, фамилия у меня такая.

Но вот в последнее время папа редко вспоминал своего Павлика, только изредка ронял виновато: «Загонял я совсем своего Павлика».

– Ты и себя загонял, – вздыхала мама.

– Мне положено, я начальство.

Он становился все более хмурым, озабоченным и усталым. И мама вздыхала вместе с ним и больше не напевала на кухне, как обычно, когда готовила. И стала рассеянной. Путала соль и сахар, ставила на плиту пустую кастрюлю, забывала перевернуть котлеты на сковороде и часто роняла посуду на пол.

– Все у вас не тик-так, – обижался Алешка. – Если мама тарелку вдребезги грохнет – это к счастью, а если я что-нибудь разобью – то сразу в угол. Или ползатылок».

– Это чтобы ты не зазнавался, – сказала мама. – И потом – я разбиваю то, что уже давно надо было выбросить, а ты всегда разбиваешь что-нибудь ценное и дорогое.

– Да, – поддержал ее папа. – Бабушкину вазу, например.

– Это бабушкино страшилище, – сказал Алешка, – мама сама сколько раз просила на помойку вынести. И всегда передумывала: а вдруг бабушка приедет и спросит: «А где же прекрасная ваза, которую я вам подарила?»

Она нам ее не подарила, а отдала. Избавилась, словом.

– Я поменяла мебель, – сказала бабушка, – и эта красавица не вписалась в современный дизайн.

– Спасибо, – сказал папа. – Из нее получится хорошая пепельница. На целый год хватит.

– Сережа! – Бабушка в ужасе прижала свои худые ладошки к своим худым щекам. – Этой вазе позавчера пятьсот лет исполнилось!

– Оно и видно, – буркнул Алешка.

Бабушка обиделась и уехала в свой современный дизайн. А громадная напольная ваза осталась. А зачем? Окурков у нас нет, папа уже давно бросил курить, да он и пошутил, конечно.

– И что мы будем в нее ставить? – задумалась мама в растерянности. – Какие цветы? Она такая вместительная.

– Подсолнухи, – сказал Алешка. – Будем семечки грызть и телевизор смотреть. А шелуху в вазу складывать – Он встал на цыпочки и заглянул внутрь. – На весь год хватит.

Обрадовал.

– Мы будем в этот кувшин бросать кости, – голосом Карабаса решил папа.

– Как вам не стыдно! – сказала мама и ушла на кухню.

– Ладно, пусть живет, – папа махнул рукой и ушел в кабинет.

Но ваза прожила недолго. Алешка «случайно» задел ее. А потом, отстояв в углу (кстати, мама там прилепила скотчем таблицу умножения – чтобы не скучал), посмотрел на отбитое донышко. Там было что-то вроде синего штампика: «Фабрика «Заря» 2001 год». Вздохнул:

– До пятисот лет немножко не дожила.

И вот мы сейчас вспоминали эту вазу, шутили, но я заметил, что мама все время поглядывает то на меня, то на Алешку с какой-то тревогой. И в глазах ее не было веселых заразительных искорок. А когда мы уходили к себе, я вдруг услышал что-то странное.

– Да, мать, придется, – сказал папа каким-то упавшим голосом.

– А дети? – тоже упавшим голосом спросила его мама.

– Обойдутся, – неуверенно ответил папа.

– Они так тебя любят.

– Ничего. Разлюбят на время. Потом поймут.

Почему-то мне все это не понравилось. И тетя Зина что-то часто стала заходить к маме со своими сырыми или горелыми пирожками. И они долго сидели на кухне и вполголоса пили чай. Подслушать их не удавалось. Даже Алешке. Это мама у нас такая наивная, а тетя Зина всегда плотно прикрывала дверь, а иногда даже придавливала ее своим добротным туловищем.

Не так уж, наверное, важно, о чем шептались мама и тетя Зина, но вот если бы мы не пропустили очень важный разговор мамы и папы, потом все могло произойти совсем по-другому. Не так трудно, но… более опасно. Этот разговор сохранился у Алешки. Он списал его с папиного диктофона. Диктофон у папы классный. Он маленький, не больше зажигалки, очень чувствительный – пишет хоть со ста метров, а главное, включается сам при звуке человеческого голоса.

Время уже прошло, многое миновало, и я расскажу об этом неподслушанном разговоре, чтобы вам хоть что-то стало понятно. Может, вы окажетесь сообразительней меня. Впрочем, как сказал бы Алешка, это нетрудно…

Глава II

Время остановилось?

В тот решающий день мама и папа сидели на кухне.

– Вот, мать, послушай. – И папа положил на стол свой знаменитый диктофон. – И тебе станет ясно, что другого выхода у нас нет. – Он включил диктофон. – Это мне Иван Трофимыч переписал со своей записи.

Иван Трофимович – это генерал, папин начальник, они уже сто лет вместе служат и дружат. А у генерала в кабинете на нескольких телефонах автоматы такие стоят – включаются, если нужно записать разговор. От этого иногда очень большая польза получалась, много анонимных звонков удавалось установить и кого надо найти и наказать.

И вот что там было, на этой записи.

«Неизвестный:

– Товарищ генерал, нам ваш полковник Оболенский хорошо знаком. Он наш враг. Беспощадный, отважный и очень опытный офицер…

– Личные и профессиональные качества полковника Оболенского, – резко оборвал его генерал, – мне известны лучше, чем вам.

Неизвестный:

– Тем более. Со всеми своими качествами он стал у нас на пути. Его разрушительное следствие поставило под удар несколько значительных организаций, но самое главное – очень высоких государственных лиц…

– Тем хуже для них. Незачем высоким лицам связываться со всякой шпаной и оказывать ей взаимовыгодное покровительство.

– Ну… им виднее, с кем связываться. Но речь не о том. Мы могли бы предложить Оболенскому деньги. Даже очень большие деньги. Но как нам известно – он «мзду не берет». Мы могли бы физически устранить его, но эта акция, пожалуй, ничего бы не дала…

– Так что вам надо? – Иван Трофимович терял терпение из-за наглости незнакомца.

– У нас есть предложение. Точнее – совет. Вы должны, товарищ генерал, позаботиться о своем офицере, но главным образом – о его семье.

– Вы угрожаете?..

– Мы предлагаем. Ваша прямая обязанность, ваш долг – обеспечить безопасность жене и детям Оболенского. Поверьте, мы не сторонники подобных акций, мы действуем цивилизованными методами, но что поделаешь – у бизнеса свои законы. И они посильнее законов государства.

– Ваше предложение несколько запоздало, – сухо ответил генерал. – Вчера я подписал приказ об отстранении полковника Оболенского от расследования с последующим увольнением со службы.

Было долгое молчание. Как будто растерянное.

– И на каком основании?

– Вот это вас уже никак не касается. Это совершенно внутреннее дело Министерства внутренних дел».

Так красиво ответил Иван Трофимович и положил трубку.

Установить, кто ему звонил и откуда, не удалось. У современных жуликов большие технические возможности.

– И что будет? – спросила мама. – И за что тебя уволили?

– В свое время узнаешь.

Мы с Алешкой тоже об этом узнали в свое время. К сожалению, не сразу.

Дома у нас началась какая-то странная жизнь. Все время какие-то секреты, шепотки, недомолвки. У нас так никогда не было, никаких секретов друг от друга. Даже Алешка не всякий раз вымарывал в дневнике записи о «плохом поведении в классе и в рекреации». Впрочем, он их не столько вымарывал, сколько исправлял. Закрашивал мазилкой «вредную» запись, сделанную Любашей, и поверх нее писал другую. Лешка, я говорил, здорово рисует. И поэтому, наверное, здорово может скопировать любой почерк. Правда, «правильнописание» у него хромает больше, чем у Винни-Пуха. Однажды мама прочитала вот такую запись: «Расказзал на уроки пра варону и лисицию. Атлична!» – и задумчиво сказала:

– Что такое случилось с Любовь Сергеевной? Может, заболела?

– Да, – сказал Алешка, забирая дневник. – Она чихает, и у нее рука от этого дрожит.

– Чеххает и дражжит, – вздохнула мама.

Обошлось без угла и «подзатылка».

Как-то все это странно. Как-то тревожно.

Через несколько дней папа опять собрался в командировку. На этот раз надолго, как он сказал, почему-то глядя в сторону.

В прихожей, куда мы все вывалились проводить его, он не пошутил, как обычно, только обнял маму и кивнул в нашу сторону:

– Ты им все правильно объяснишь, да?

Мама как-то странно взглянула на нас и стала поправлять свои красивые волосы вздрагивающей рукой:

– Не беспокойся, Сережа. Они все поймут, они не дурачки.

И папа ответил тоже странно:

– Вот это меня и тревожит. Берегите маму, – сказал он нам. – Что бы она вам ни сказала, это все будет правильно. Но вы ей не верьте.

Опять странные слова…

И с этими странными словами папа ушел. Вернее, уехал на той же красной машине с кожаным верхом.

И дом наш сразу опустел. И елки нет, и папа уехал. И мама ушла в ванную.

– Плакать пошла, – деловито сказал Алешка. – Ты давай, Дим, ее слушайся.

– А ты?

– Как получится. – Он сказал это так серьезно и сурово, что я даже насторожился и схватил его за ухо.

– Пусти, – спокойно сказал Алешка, – мама идет.

Неужели он опять что-то узнал раньше меня, что-то очень важное?

Мама вышла из ванной спокойная и с накрашенными ресницами. Мы втроем пошли в нашу комнату и уселись на Алешкину тахту.

– А все-таки пусто без елки, – ровным голосом сказала мама. Будто хотела сказать, что пусто без папы.

– Зато, – сказал Алешка, – она теперь в родной среде. В снегу по колено.

Мама притянула его к себе и по привычке попыталась пригладить его хохолок на макушке. То восклицательный, то вопросительный, то возмущенный. Но никогда – растерянный.

– А чего это ты часы здесь повесил? – спросила его мама. – Почему не убрали?

– Пусть побудут с нами, – сказал Алешка. – Папа когда вернется?

– Не знаю. Часов в десять, – машинально ответила мама.

Алешка снял часы со стенки и перевел стрелки на без пяти десять:

– Будем ждать.

Вот так в нашей семье начался новый отсчет времени…

Сумрачно как-то. Тревожно. Что-то мне не по себе. Что-то как-то не так. И дело, я это чувствую, вовсе не в папиной командировке. Он и раньше, бывало, уезжал надолго. Правда, в этот раз он уехал как-то странно. Мне даже показалось тогда, в прихожей, что у него какие-то виноватые глаза. Но что-то еще не дает покоя. Вроде мелкой занозы. Так-то ее не чувствуешь, а как заденешь – сразу колко царапнет. И тетя Зина каждый вечер с мамой на кухне шепчется. А тут еще Ирка Орлова пристала:

– Димон, расскажи мне про Базарова, сочинение скоро. Он плохой или хороший?

– Когда как.

Эту Ирку я раньше не замечал. Да и как ее заметишь, у нее столько дел. Ходит на музыку, на прыжки в воду, на спортивные танцы, в консерваторию, на выставки, балетом занимается. Только и мелькает, как галка за окном. А Димон ей про Базарова расскажи.

– А сама что, учебник потеряла?

– Да мне некогда.

– Ну да, – тут мне вспомнился стишок из далекого детства: – «Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота».

Ирка, видно, этот стишок не знала, потому что с удивлением посмотрела на меня. И тут я увидел, какие у нее пушистые и длинные ресницы. Как у нашей мамы.

– Ладно, – неожиданно для себя сказал я. – Напишу тебе сочинение.

– Ой! Правда? Спасибо! Я побежала! – И чмокнула меня в щеку. – Опаздываю! Пока-пока.

Сочинение немножко меня отвлекло, но чувство, что еще что-то случится, меня не оставило. В глубине души я его ждал. И дождался…

Вечером, после ужина, мама сказала:

– Ребята, мне надо с вами поговорить. Пойдемте в комнату.

Мама села на Лешкину тахту, прямо под бумажными часами, а мы, немного встревоженные, примостились по бокам. Ждали – сейчас начнется разговор о всякой успеваемости, о всякой дисциплине, о всяких учительских жалобах… Вот если бы…

Мама вздохнула и сказала, пряча свои красивые глаза, как папа тогда в прихожей:

– Ребята, вы уже почти взрослые. И умные…

– Почти, – уточнил Алешка, почему-то взглянув на меня.

– И умные, – повторила мама, будто не решаясь продолжить. Но решилась: – В общем, мы с папой решили пожить отдельно…

Вот так и рухнуло все на свете. Я никак не мог и не хотел в это поверить. Мама и папа такие взрослые и умные – и делают такую глупость. Ведь они с четвертого класса как взялись за руки, так и идут вместе. Шли, вернее.

Я посмотрел на Алешку – я очень испугался за него. А он смотрел на маму широко распахнутыми глазами и хлопал ресницами. А потом деловито сказал:

– Ага! Он, наверное, влюбился. В ту рыжую тетку, которая его увезла. – Мама промолчала. – Она ничего, немного красивая. Только ноги очень длинные. Она когда за руль садится, у нее голова между коленками торчит. Да, Дим?

Удивительный ребенок! Рухнул мир, распалась дружная семья, а он о каких-то рыжих длинных ногах! Я боялся, что мама сейчас заплачет, но она только поправила волосы и сказала:

– Все! Об этом больше ни слова. И хорошенько запомните: если кто-то будет вас спрашивать о папе, ответ один – не знаем, где он…

– И знать не хотим, – резво добавил Алешка. – Да, мам?

Мама пожала плечами:

– Ну, может, не так уж резко…

Да, мама у нас сильная, с характером. Да и Лешка не размазня. А меня эта новость чуть ли не раздавила. Конечно, мне приходилось слышать, что довольно часто муж и жена расходятся, создают новые семьи, начинают делить детей и имущество, но чтобы такое могло произойти в нашей дружной семье – и в страшном сне не приснится…

Мама ушла на кухню, Алешка – за ней. Мне было слышно, как они о чем-то разговаривают. Почему-то довольно спокойно. И мне стало очень одиноко. Хотелось пожаловаться близкому человеку, услышать от него слово поддержки. Но тут я сообразил, что теперь в нашем доме я старший мужчина. И поддержка нужна не мне, а маме. Возьми себя в руки, Димон!

Я взял себя в руки и сел за сочинение. Тут у меня проблем не было. Наш классный руководитель по кличке Бонифаций считает, что у меня «определенно имеются способности к литературе». Сочинение получилось, я это чувствовал – и свои, и чужие мысли уложились в него хорошо. Так что и не поймешь – где мое, а где чужое.

Я позвонил Ирке, сказал, что сочинение готово, и напомнил, чтобы она не забыла переписать его своей рукой. А то ведь у нее тыща дел и занятий – вполне может сдать непереписанное.

Тут опять пришла тетя Зина. Каждый вечер ходит. Теперь я знаю зачем. Маму поддерживает и успокаивает.

Лешку они из кухни выпроводили, но я решил все-таки попробовать «снять информацию». И начал шляться туда-сюда – то в коридор почесаться, то на кухню попить, то в туалет зачем-то… И кое-какие обрывки их разговора ухватил.

– А кто она такая, разлучница твоя?

– Они работали вместе, – нехотя ответила мама. – Она у них в научно-техническом отделе служила. Хороший специалист, Сережка говорил.

– Я бы таких специалистов в мужской коллектив не допускала. Чтоб не разоряли. – Тетя Зина помолчала. – А из себя-то она как?

– Симпатичная.

– Ну уж не лучше нас с тобой! Вот дурак твой Серега! Лучше бы уж он ко мне ушел. Все к дому поближе. И к детям рядом был бы. А как ребята? Сказала?

– Сказала. Переживают.

– Может, вернется еще. Одумается. От такой, как ты, только сдуру можно уйти.

– Ты вот что, Зинк, – мама стала говорить тише, – ты любишь посплетничать…

– А то! – тетя Зина не обиделась, а даже обрадовалась.

– Ты говори по дому, что он в дальней командировке. И обязательно вернется.

– Сделаю, подруга. Давай-ка еще чайку тяпнем.

– И помни, Зина, если кто-то совсем чужой поинтересуется у тебя о Сережке, ты скажешь…

– Уж я найду, что сказать! – Тетя Зина произнесла эти слова таким тоном, что я даже испугался за того человека, которому эти слова придется услышать. – Я ведь не очень из себя, но зато не дура. Все поняла!

А вот я не все понял из этого разговора. В голове у меня запуталось еще больше, и защемило в сердце.

Пошли тоскливые дни. Несмотря на то что весна добралась и до нашего микрорайона. Снег сошел с тротуаров, обрушился с крыш, деревья, отряхнувшсь от него, расправили свои ветки, готовясь одеть их свежей весенней листвой. Оживились голуби, еще больше обнаглели вороны. Возле помоек стали тусоваться и распевать дикие коты и кошки…

Бонифаций раздал нам после проверки сочинения. Ирке он, сияя, сказал:

– Вот уж от вас, Орлова, не ожидал!

Ирка покраснела от гордости и тут же отпросилась с урока в спортзал.

– От тебя, Дима, я тоже не ожидал. – Это Бонифаций сказал кислым голосом.

Еще бы! Все свои мысли я вложил в Иркино сочинение, а свое слепил из каких-то банальных остатков.

– Ты о чем думал, Дима, когда писал?

Знали б вы, Игорь Зиновьевич, о чем я думал. Ничего не ответив, я сел и отвернулся окну. За ним синело чистое небо и неторопливо плыли по своим делам редкие кучки белых облаков…

Иногда после уроков я не спешил домой – не хотелось почему-то. Уходил в парк и бродил там собачьими тропками. В парке под деревьями кое-где еще лежал снег. Сморщенный, замусоренный – скорей бы уж дотаивал. Мне почему-то порой казалось, что, когда весна совсем уж одолеет зиму, все повернется к лучшему.

Только одно меня сильно удивляло и даже обижало. Мама и Алешка почему-то не больно страдали. Конечно, мама иногда вдруг задумывалась, Алешка вдруг кидал быстрый взгляд на свои волшебные бумажные часы – но ни мама, ни Алешка не заламывали руки («О, горе мне, горе!») и не хлюпали мокрыми носами. Заметил я только, что Алешка стал внимательнее к маме и даже без всяких уговоров съедал по утрам ненавистную овсянку. Сидит, стучит ложкой на тарелке, наворачивает. И задорно говорит маме про папу:

– Ничего! Война придет – хлебушка попросит. Да, мам?

– Еще как попросит-то, – кивала мама, сдерживая улыбку.

– А мы ему не дадим! – это Лешка злорадно сказал.

– Ну… – мама немного замялась. – Немножко все-таки покормим.

– Ладно, покормим. И опять отпустим.

– Там видно будет, – говорит мама, забирая у него пустую тарелку.

Тут – суматошный звонок в дверь: ворвалась тетя Зина.

– Овсянку будешь? – спросила ее мама.

– Однозначно, подруга! Я вся в нерве! Сижу дома, никого не трогаю. Заходит какой-то хмырь. – Тетя Зина обрисовала его жестами – чуть немного от пола и в две руки в ширину. – Пупс такой.

– Теть Зин, – вмешался Алешка, – хмырь или пупс?

– А что, есть разница? – удивилась тетя Зина.

– Однозначно. Хмырь – худой, высокий и носастый. А пупс – круглый и розовый.

– Разбирается! – хмыкнула тетя Зина в его сторону. – Лопай овсянку.

– Уже слопал, – сказал Алешка. – А дальше что?

А дальше этот хмыристый пупс вручил тете Зине листовку, где было радостное сообщение: «Мы открылись!» Новый магазин. Первому покупателю – подарок. Если он сделает покупку на тыщу рублей.

– Ну я его намылила, конечно. А он, подруга, знаешь, что спрашивает: мол, соседи ваши дома? Ну я говорю: к ним сейчас не ходи. Не до подарков им. От соседки мужик недавно ушел.

«Страдает?» – спрашивает.

«Тебе-то что?» – говорю.

«А куда ушел-то?» – спрашивает.

«Дальний Восток», – говорю. Ну он тут начал выступать: кто да кто, где да где? Я уж хотела его веником по башке, а тут мой Гоша как гаркнет мужским басом: «Отвали!» – только мы этого пупса и видели.

Я особенно не прислушивался к этому трепу, но удивился, что маму он так заинтересовал. Она даже спросила:

– Зинк, а он еще в какие-нибудь квартиры заходил? Ты не заметила?

– А то я дура! Как Гоша его пуганул, так он и умелся. По ступенькам загремел.

– Спасибо, Зин. Каши добавить?

Тетя Зина доела овсянку и ушла к своему Гоше. А мама задумчиво помыла посуду. А Лешка спросил:

– Дим, а Дальний Восторг – это где?

– Восток, – поправил я. – На Дальнем Востоке.

– Понял.

А вот я не понял. Мама просила тетю Зину распустить слух, что папа в командировке, а она насплетничала совсем про другое. Запуталась тетя Зина. Или это я запутался?

Глава III

Террорист Павлик

В один прекрасный день, вечером, к нам пришел Бонифаций. Он не только наш классный наставник, препод литературы и главный режиссер нашего школьного театра, но и довольно хороший человек. Даже умудряется всех нас любить, хотя и на репрессии не скупится. И говорит при этом: «Мне не важно, кем вы станете за порогом школы. Мне важно, чтобы за этот порог вы шагнули порядочными людьми».

Он вообще очень отзывчивый, добрый и заботливый. Может и нос вытереть, но и затрещину влепить. Чтобы мы шагали по жизни без соплей и порядочными людьми.

Он, собственно говоря, из-за этого к нам и приперся, Алешка мне рассказал.

Мама в это время что-то готовила, Алешка ремонтировал наш старенький тостер. Он у нас начал потихонечку сдавать – перестал выбрасывать из решетки хлеб, и нам из-за этого приходилось вытряхивать в мойку одни горелые крошки. Папа, когда тостер был молод, не очень его любил за внезапный треск. «Будто кто-то в спину стреляет», – смущенно говорил папа, вздрагивая. А теперь наш тостер не стрелял в спину, но потихоньку сжигал в своем нутре хлеб, словно прислушался к папе.

Алешка тостер, конечно, починит. Его всякая техника очень слушается. Правда, когда Алешка что-то чинит, то всегда этот прибор совершенствует. Даже чересчур. Пылесос он отремонтировал так, что при его испытании нам пришлось бегать за ним по всей квартире. Он разве что не взлетал к потолку и торопливо глотал все, что попадалось ему по пути. И остановился только тогда, когда подавился Алешкиным рюкзачком, трепал его как голодный бультерьер.

Когда приперся Бонифаций, мама сразу же поставила перед ним полную тарелку борща. Потому что Бонифаций живет почти одиноко, со старенькой мамой. Которой готовить некогда – она вяжет ему свитер. Второй год. Кто-то из наших ребят говорил, что этот свитер уже ниже колен. Может, Игоря Зиновьевича за то и прозвали Бонифацием. Или за его доброту и буйные кудряшки на голове.

– Здравствуйте, Игорь Зиновьевич, – настороженно встретил его Алешка. Он сразу понял, что Бонифаций пришел не просто так. – Ешьте, Игорь Зиновьевич, не стесняйтесь. У нас этого борща – как гуталина у Матроскина, а вы всегда голодный. Вы приходите почаще… – И осекся под строгим маминым взглядом.

Но Бонифаций не смутился, он Алешку хорошо знал. И, похоже, уважал его. Даже немного побаивался.

– Брысь отсюда! – сказала мама Алешке.

– А тостер?! – взвился Алешка.

– Алексей нам не помешает, – заступился за него Бонифаций. – Ему даже будет полезно нас послушать. Продолжайте, Оболенский. – И Бонифаций склонился над тарелкой. – Я, собственно, отчего зашел к вам. Меня очень беспокоит Дима. В последнее время он как-то рассеян, невнимателен и задумчив. На уроках все время смотрит в окно, будто чего-то ждет…

– Он, наверное, влюбился, – сказала мама. – Это бывает в его возрасте.

– Влюбился! – сдал меня Алешка. – Он мне говорил, что у Ирки Орловой пушистые ресницы. Влюбился, сто пудов!

– Не думаю. Вы знаете, вчера он удивил меня и насмешил весь класс.

– Пукнул, что ли? – с интересом спросил Алешка.

– Алексей! – Мама изготовилась дать ему очередной «подзатылок». Или «ползатыльник».

Бонифаций не смутился, продолжил:

– Мы разбирали тургеневскую «Муму». Я задал вопрос о прототипах героев этого рассказа. И знаете, что Дима ответил? – Бонифаций положил ложку. – Он сказал, что прототип Муму – это персидская княжна!

– Какая еще княжна? – Мама присела рядом.

– Которую Степан Разин утопил.

– А прототип Герасима – это, значит, сам Степан Разин? – Мама широко распахнула свои синие глаза. – А жестокая и капризная барыня-помещица – это собирательный образ? Разбойничья ватага? Интересная трактовка.

– Странные вы какие-то Оболенские, – вздохнул Бонифаций и опять взялся за ложку.

– Мы такие! – гордо сказала мама.

Тут раздался страшный треск, вроде выстрела, из тостера вылетел кусок хлеба, ударился в потолок и плюхнулся в тарелку Бонифация.

– Это ты нарочно, Оболенский? – школьным голосом спросил Бонифаций, вытирая лицо салфеткой.

– Нарочно так не попадешь, Игорь Зиновьевич, – оправдался Алешка и снова запустил отвертку в непослушное нутро тостера.

– А хотелось бы? – съязвил Бонифаций. – Признайся.

– У вас еще на бровях капуста осталась, – пожалел его Алешка. – Будто вы спали лицом в тарелке.

– Это не капуста, – сказала, оправдываясь, мама и сделала Алешке страшные глаза. – Это свекла.

Бонифаций в долгу не остался:

– Кстати, Алексей тоже отличился на днях. Мне Любаша жаловалась. Любаша – это Алешкина училка. Она такая мелкая, что иначе ее никто не называет.

– Та-ак, – с угрозой протянула мама и заняла исходную позицию.

– Урок внеклассного чтения. «Волшебник Изумрудного города». Вопрос педагога: «Зачем Элли ходила в Изумрудный город?» Ответ Оболенского-младшего: «За картошкой!» Каково?

Мама пожала плечами:

– Правильно. Я тоже так считаю. Книгу я, правда, не читала, а в мультяшке так и поется: «И Элли возвратится с картошкою домой!» – У мамы это мелодично получилось. И убедительно.

– С Тотошкою! – воскликнул Бонифаций, потеряв терпение с этими Оболенскими. – С Тотошкою! Это маленькая собачка, а не картошка.

– Знаете, я что-то уже запуталась, – сказала мама и прижала пальцы к вискам. – При чем здесь Муму, Тотошка, княжна еще какая-то персидская?

– Это кошка такой породы – персидская, – пояснил Алешка, большой спец по мелкому домашнему скоту. – По кличке Княжна. Или Картошка.

Бонифаций немного растерялся, но только пробормотал:

– Странные вы все-таки – Оболенские.

– Мы такие, – гордо согласился Алешка.

Треск! На этот раз кусочек хлеба взлетел уже не так высоко – шлепнул Алешку в лоб.

– Мне кажется, – сказал, прощаясь с мамой, Бонифаций, – что в вашей хорошей семье появились какие-то проблемы. Постарайтесь с ними справиться. Хотя бы ради ваших детей. Я готов всеми силами вам помочь.

Фигня какая-то. Нет, вообще-то он очень добрый и отзывчивый. Всегда готов помочь. Даже если его не просят. Правда, может и затрещину влепить. Из-за какой-нибудь персидской Муму с картошкой.

Мы шли с Алешкой в школу вдоль нашего дома. Я взглянул на Иркины окна. Алешка перехватил мой взгляд и все просек:

– Дим, ты ей брось в окошко какую-нибудь «Рафаэлю». Донеси свои чувства в новой упаковке – она сразу к тебе выбежит. Прямо без пальто.

Я и смутился, и разозлился:

– Нет у меня никакой «Рафаэли»!

– Ну камешек тогда брось, – не отставал со своей добротой братишка. И подобрал обломок кирпича. – Она тогда сразу в окошко выпрыгнет. Вместе со всеми своими ресницами.

Я быстренько – пока не поздно – выхватил у него камень и бросил его в мусорный бак. Оттуда сразу выпрыгнула кошка с куриной косточкой в зубах и вылетела ворона с пакетом из-под майонеза в клюве. Кошка со своей добычей шмыгнула в подвал к своим котятам, а ворона тут же положила пакет на проезжую часть. Эти умницы всегда так делают. Проедет машина, выдавит из пакета остатки содержимого – вороне только и остается его подобрать.

Мы завернули за угол – вдали нарисовалась наша любимая школа. А Лешка все не унимался, с сочувствием поглядывал на меня, забегая вперед и задирая свою бедовую голову:

– Нет, скажи, Дим, и чего этой Ирке еще надо? Ты ей такое классное сочинение написал, а она без внимания. Только и знает за консервами бегать.

Я даже притормозил:

– За какими еще консервами?

– Ну в эту, в консерваторию.

– Лех, в консерваторию за музыкой ходят, на концерты.

– На концерты, – весомо так заметил Алешка, – ходят в концерваторию, а за консервами… – И дальше пошла всякая чушь в его характере, которую я пропустил, а включился только с этой фразы: – В вашем классе, Дим, все девчонки в тебя влюбились. И правильно сделали. Ты у нас вежливый, умный, у тебя дисциплина не хромает. И у тебя грамота за стихи есть. И двоек у тебя мало. – Я заметил, что глаза его блестели уже не весело, а с хитринкой. – И весь ты, Дим, такой доверчивый. У тебя, Дим, все на лбу написано. И ты такой неторопливый, и соображаешь очень медленно. И вообще… Ирка не дура, конечно…

Вдруг он остановился и замолчал, будто его из розетки выдернули. И вовремя. Иначе я еще многое о себе узнал, наслушался бы. Как говорится, начал во здравие…

– Стой, Дим! Смотри. Видишь?

Ничего особенного я не увидел. Кроме того, что к школьному крыльцу со всех сторон, стайками и вереницами, тянулся наш контингент. Будто зверушки на кормежку. Или птички на ночлег.

– Вон он! Идет сюда! Отвернись, чтоб он нас не узнал!

Из дверей школы вышел какой-то мен. Огляделся, натянул перчатки и пошел к калитке.

– Узнал, Дим? – шептал Алешка. – Это папин капитан Павлик. Чего это он в школу приперся?

Капитан Павлик – странно – был не в форменной куртке, а в гражданском, и сел не в служебную машину, а в свою старенькую «Ниву». Интересно, что он потерял в нашей школе? И к кому он приходил?

– К кому, к кому… – угадал меня Алешка и проворчал: – Небось к директору. К кому еще? Капитан – к полковнику.

Наш директор в самом деле был полковником. Но уже в отставке. И стал на гражданке директором школы. Потому что привык командовать и воспитывать. И еще потому, что кроме военного образования, у него было еще и педагогическое. Вообще он был крутой, настоящий полковник. Но мы с ним ладили. И Алешка, конечно, прав: полковники к капитанам не ходят. Даже если они в отставке. А ходят, наоборот, капитаны к полковникам. Но вот зачем?

На входе – еще одна новость. В школе сменился охранник. Прежний, дядя Коля, был уже старенький и сонный, а этот – молодой и здоровенный парень. Такому впору в ОМОНе служить, а он в школе пригрелся.

Алешка сразу же спросил его:

– А это что за чужой дядька сейчас вышел?

Охранник почему-то усмехнулся в ответ, разглядывая нас, будто хотел хорошо запомнить.

– Оболенские? Я так и подумал. – И злорадно добавил: – Много будешь знать – плохо будешь спать.

– Очень остроумно, – буркнул Алешка, расстегивая куртку и протягивая ее мне: – Иди, повесь, а я на разведку к директору.

– Я тоже.

– Вот фиг! Ты очень простодушный, у тебя все на лбу написано. И врать до сих пор не научился. Стыдно, юноша.

Алешка поскакал на второй этаж и вошел в приемную директора. Секретарша сразу же вскочила и загородила своей фигурой дверь в кабинет. Пробить такой заслон можно было только хитростью, но никак не силой. Эта Лялечка (или Лелечка – толком никто не знал, а она сама откликалась на любое из этих имен) окончила нашу школу в прошлом году, быстренько поступила в институт, быстренько из него вылетела за неуспеваемость и вернулась доучиваться в родную школу секретаршей. Но называла себя референтом.

Лялечка-Лелечка была довольно бестолковая, все время путала служебные бумаги и расписание уроков, но у нее было одно замечательное качество: она умела классно точить карандаши. Без всяких машинок, обычным ножиком. И за это умение наш директор прощал ей всю ее бестолковость.

Наш директор Семен Михалыч по своей штабной привычке очень любил толстые острозаточенные красно-синие карандаши, которые стояли у него на столе в чугунном стаканище в виде гильзы от гаубицы. Они торчали там, как солдаты со штыками перед атакой. И были так же беспощадны, особенно красные.

– Ты куда, Оболенский? Тебя вызывали? Иди в класс, сейчас звонок будет.

– Щаз-з! Полковник мне лично звонил, на мобильник.

– Опять врешь? И когда ты перестанешь?

Алешка никогда не врет. Но «воду замутить» может как никто. Семен Михалыч в самом деле звонил ему. В прошлом году. Но не дозвонился.

Алешка гордо не ответил, только твердо взглянул Лялечке в кукольные глаза, занавешенные тяжело окрашенными ресницами, и она отступила.

А из кабинета в это время вышли десятиклассники Никишов и Сельянов – наши силовики, так их в школе называют. Они у нас спортсмены по всем видам единоборств.

Один из них приподнял Алешку, словно взвешивая, перевернул вверх ногами и передал другому. Тот вернул его голову и ноги на место и, поставив Алешку на пол, сказал:

– Здрав буди, боярин!

– Доиграетесь, – буркнул Алешка и вошел в кабинет директора.

– Я тебя звал? – спросил директор.

– Звали, – виновато вздохнул Алешка. – Еще в прошлом году.

– Долго же ты добирался. Что скажешь?

Алешка сделал самые большие глаза и прошептал самым громким голосом (не на всю ли школу?):

– Товарищ полковник в отставке, наш охранник сначала впустил в нашу школу, а потом выпустил из нашей школы подозрительного постороннего человека. Который, наверное, оставил где-нибудь у темном уголке посторонний подозрительный предмет. Который нельзя трогать руками. Нужно срочно отменить занятия и вызвать МЧС. – И Алешка живо протянул руку к телефону, опрокинув при этом гильзу с красно-синими солдатиками, которые радостно разбежались сначала по столу, а потом по полу.

Семен Михалыч так же прытко одной рукой отодвинул на дальний край стола телефон, а другой спас нескольких солдатиков от падения на пол. После этого он встал и, грозно опершись кулаками в стол, рявкнул командирским басом:

– Отставить! Отставить, Оболенский, твои сыщицкие игры! Ты посещаешь вверенное мне учебное подразделение, – так, по военной привычке, Семен Михалыч называл нашу школу, – чтобы приобрести знания. С которыми пойдешь дальше форсированным маршем. А как ты их приобретаешь? У тебя двоек больше, чем троек!

– Наоборот, – вставил поправку Алешка.

– Что «наоборот»? – сбился полковник в отставке.

– Троек больше, – уточнил Алешка. – На одну. По физкультуре.

– Нашел чем похвалиться. Кругом! Шагом марш в расположение своей роты… то есть класса.

– Есть! – Алешка вытянулся и сделал «шагом марш» не в свою роту, а к столу директора и положил на его край измятый клочок бумажки.

– Это еще что? Шпаргалка? Заявление?

Алешка опять вытаращил глаза:

– Я на всякий случай записал. Этот подозрительный гражданин отбыл в свое расположение на подозрительной машине. И я записал номер. Вдруг пригодится на случай теракта.

К терактам мы давно уже все готовы. Поэтому Семен Михалыч расправил записку, глянул в нее и… снова вскочил:

– Что?! Угнали мою машину?

Он подбежал, гулко топая, к окну, рывком отдернул шторку, выглянул во двор и облегченно выдохнул:

– фу-у! Стоит на месте мой верный козлик… Дремлет.

В нашем школьном дворе уже два года дремлет (точнее – дрыхнет) этот «верный козлик» – камуфляжный «уазик» директора. Его подарили Семену Михайловичу сослуживцы, когда провожали в отставку. Полковник свою машину любит, но никуда на ней не ездит. Она стоит у нас во дворе как памятник боевому прошлому бравого полковника. И номер этого «козлика» так намозолил всем глаза, что Алешка совершенно машинально записал его в своей «шпаргалке». А может, и не машинально. И не случайно.

Семен Михалыч тяжело опустился в кресло. И грустно спросил:

– Оболенский, зачем ты это сделал?

– Ошибился, товарищ полковник в отставке.

– Ты «ошибился», Оболенский, потому что плохо усваиваешь знания, которые дает тебе наш педагогический состав.

– Кто много знает, – вздохнул Алешка, – тот плохо спит.

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

– Наш новый охранник. Который впускает и выпускает подозрительных людей.

Директор тяжко вздохнул:

– Иди в класс, Оболенский. Это не подозрительный человек. Это наш человек.

– А зачем он к вам приходил? – тут уж Алешка, не смущаясь, задал главный вопрос. И получил главный ответ:

– Кто много знает, тот плохо спит.

– Кто вам сказал?

– Оболенский. Из третьего «А». Свободен. Кругом!

– Точно, Дим! – Алешка «достал» меня на первой переменке. – Павлик к директору приходил. А зачем, Дим? Мы с тобой пока еще ничего такого не натворили.

Пока еще ничего не натворили… Это мне понравилось. Значит, Алешка из всех последних событий сделал свои «дикие, но симпатичные» выводы и уже готовится к ответным шагам.

Вот фиг ему! Хватит нам острых ощущений.

Но вот зачем все-таки Павлик приходил к директору?..

Глава IV

Деревянные березки

А тем временем время шло. Тускло и незаметно. И ничего не менялось. Звонил несколько раз капитан Павлик с папиной работы, спрашивая, нужна ли какая помощь и как идут дела. Заходил Бонифаций – как идут дела и нужна ли какая-нибудь помощь?

Впрочем, некоторые перемены случились. И совершенно неожиданные: Алешка вроде проявил интерес к учебе, а Ирка Орлова – интерес ко мне. Похоже, я занял свое место в обойме ее увлечений – где-то между консерваторией и прыжками в воду с трамплина.

– Ты такой загадочный, – сказала она мне однажды. – Как Базаров и Печорин.

Обрадовала! Лешка говорит, что у меня все на лбу написано, а Ирка – что я загадочный. Впрочем, может, за это трудное время я изменился? Не знаю. Но вот Лешка изменился стопудово. Даже физкультуру перестал прогуливать. Хотя очень ее не любит. Из-за Беговни – так у нас прозвали училку физкультуры. Потому что она занимается со всеми только бегом. В плохую погоду мы бегаем как дураки в спортивном зале, а в хорошую – либо на стадионе, либо – зимой – в парке на лыжах.

Она говорит:

– Бег – самый полезный вид спорта. Самый нужный. Оболенский, ты меня не слушаешь. Вот представьте: человек опаздывает на поезд. Если он не умеет бегать, то поезд не догонит, а если умеет… Оболенский, что ты хихикаешь?

– Я не хихикаю, я думаю.

– И о чем же это ты думаешь?

– О ваших словах, Валентина Ивановна. Один человек умеет бегать, а другой – нет. Один на поезд опоздает на пятнадцать минут, а другой на пять. Какая разница?

– Дневник где? В классе? Узнаешь, какая разница. Принесешь после урока в учительскую.

– Бегом принесу, – прошептал Алешка. – Только на пять минут на поезд опоздаю.

– Ты не спортивный юноша, – отрезала Беговня.

Тут она не права. В спортзале Алешка ящеркой скользит по канату до самого потолка, а на турнике может вертеться весь урок. Как Маугли в джунглях на ветках. А бегать за поездом… Я, честно говоря, тоже не обожаю. Правда, и всякие карате мне не больно-то по нутру. Там надо бить человека. Иногда по лицу. Иногда даже ногой. Мне это не нравится. Никишов как-то звал меня в их секцию, но я отказался.

– Зря, Димон. Надо уметь драться. Вот у тебя младший брат. Ты должен его защищать. А защищать надо умело.

– Если что, – сказал я, – дрыном защищу!

Никишов вздохнул:

– Дрын не всегда под рукой окажется, а руки и ноги всегда при тебе.

Вообще-то, в его словах что-то правильное было. Но мне это никак не по характеру. А вот Лешка у нас боевой. Особенно в последнее время. Наверное, без папы разбаловался. Хотя как сказать.

Дома-то он ласковый мышонок. Даже посуду два раза помыл. И в магазин вызвался за покупками. Правда, и там начудил.

Стал в уголке и начал прикидывать, как сэкономить денег, чтобы купить на сдачу жвачку или мороженое. Тут подходит какой-то простоватый дядька:

– Ты чего такой грустный, пацан?

– Мама заблудилась, – брякнул Алешка, чтобы тот от него поскорее отвязался.

– Да ты что? А вон там не она? Вишь, как озирается? – и указал на толстую неповоротливую тетку, которая топталась возле столика, перекладывая сумки и пакеты.

Алешка, конечно, глянул. Тетка тем временем, переваливаясь, пошла к выходу.

– Нет, это не моя, – мотнул головой Алешка. – Моя порхает на цыпочках.

– А папка твой где ж порхает?

Алешка поднял на него большие грустные голубые глаза, очень правдивые:

– А его у нас нет.

– Ишь ты! Жалко. И куда ж он делся? От вашей мамки?

– Он себе другую маму нашел.

– Вот гад, скажи!

– Ничего, мы тоже другого найдем. Еще лучше. – И мстительно добавил: – А его за это с работы выгнали!

– Ишь ты, скажи! И хорошая работа была?

– В полиции работал. Полковником.

– Ментяра, значит?

– Мент, – поправил его Алешка. – Крутой.

Дядька был очень разговорчивый и любопытный. Но тут откуда ни возьмись появились здоровенные Никишов и Сельянов.

– Ты почему не в школе, Оболенский?

И дядька почему-то исчез, будто его и не было.

И почему-то в этот же вечер пришел к нам капитан Павлик.

– Алексей, – сказал он в прихожей, – в наше время не годится так неосторожно двери распахивать. Спроси «Кто?», в глазок посмотри…

– Ладно, – сказал Алешка, – понял. Паспорт свой предъявите.

Павлик посмеялся и вручил гостинцы: маме цветы, нам с Алешкой торт.

– Ну что, – спросил он на кухне за чаем, – скоро на дачу?

– Скорей бы уж, – сказала мама. – Надоела эта учеба!

Ну, тут начались всякие разговоры: как поживаете, как учеба, какие новости?

Мама из новостей почему-то рассказала, что к тете Зине приходил Пупс и про нас расспрашивал. Павлик слушал очень внимательно и задавал всякие вопросы. Тут и Лешка похвалился:

– А ко мне в магазине тоже какой-то Пупс привязался. Нет, не Пупс, а Хмырь. Папу ругал, маму жалел.

Тут Павлик стал еще внимательнее. Даже про чай забыл. И мама налила ему свежего, погорячее.

Учебный год незаметно подошел к концу. К довольно благополучному, как ни странно. Особенно Алешка отличился, даже по физкультуре ухитрился отхватить пятерку с плюсом.

– Как тебе удалось? – спросил я.

– А, Дим, любой дурак сможет.

Да уж, а Лешка далеко не дурак. Что и доказал в два счета.

В конце четвертой четверти Беговня устроила зачетный кросс в нашем парке. Сама разметила трассу и обозначила ее, развесив по кустам и деревьям красные бантики.

А Лешка наш парк как нашу квартиру знает, каждую тропку наизусть. Поэтому, как только скрылась из глаз картонка с надписью «Старт», он шмыгнул в кусты и рванул наперерез, сократив для себя трассу в два раза. К финишу подбежал «из последних сил» (самым первым, конечно) и шлепнулся возле ног обалдевшей Беговни.

Она взглянула на секундомер, потом на Алешку, который все никак «не мог отдышаться», и нервно спросила:

– Оболенский, что с тобой? Ты на мировой рекорд вышел?

– А я… не люблю… на поезд… опаздывать.

– Вот видишь: значит, можешь, когда захочешь.

– Я теперь всегда буду так бегать, Валентина Ивановна, – чистосердечно пообещал Алешка. – На мировой рекорд.

Зато у меня учебный год закончился немного хуже. Сидели мы в зале на генеральной репетиции ревнивого «Отелло», и что-то у Бонифация не ладилось с актерами.

– Вы вдумайтесь! – кричал он им. – Войдите в образ! Поймите – почему мавр задушил любимую Дездемону? Вот, Дима, объясни им.

А в это время Ирка Орлова шептала мне в ухо про свои прыжки в консерватории, и я не врубился. И ляпнул:

– Дездемона храпела. Вот Отелло и рассвирипелло.

Все рассмеялись, а меня Бонифаций выгнал. Теперь опять припрется маме жаловаться.

Но это все пустяки. Мы так соскучились по своей даче, что рвались туда, как вольные птицы из клетки. Наверное, это потому, что нам казалось: переедем на дачу – и все наладится, станет как прежде; в один прекрасный вечер вернется папа и скажет, что он был в долгой секретной командировке и теперь мы опять вместе и все наши неприятности вскоре забудутся, как страшный сон.

В общем, мы стали понемногу собираться, готовиться к отъезду.

Мама опять засуетилась на работе, чтобы все там доделать к отпуску; уходила рано и возвращалась поздно. А чтобы мы без нее не голодали, наготовила побольше всяких супов и котлет. И попросила тетю Зину приглядывать за нами. И целыми днями звонила с работы – как мы там?

– Обедают, – отвечала тетя Зина.

Звонок через час:

– Ну, как вы там?

– Обедаем.

– Опять?! Сколько можно?!

Мама сама виновата: наготовит всяких вкусностей, а потом удивляется – куда они делись?

Наконец она закончила с работой, примчалась домой очень довольная и сразу стала искать что-то в холодильнике, приговаривая: «А это где? А эти где? А кастрюля с котлетами куда делась?» Потом повернулась к нам:

– Я вам на неделю наготовила! А вы в три дня все умяли.

– Это Димка, – сказал Алешка.

– Это Алешка, – сказал я.

– Это тетя Зина, – сказали мы вместе.

Насчет тети Зины – это безубойно. Не пойдет же мама к ней и не станет спрашивать: «Зинк, это ты все из холодильника сожрала?» Не так Оболенские воспитаны, никого куском хлеба попрекать не станут.

В общем, сборы на дачу шли своим чередом. Мама что-то подкупала, стирала, укладывала в чемодан и в сумки. Я ей помогал, Алешка где-то шлялся. Чаще всего возле школы или в школьном дворе. Что за интерес? И почему-то рядом с ним всегда оказывались либо Никишов, либо Сельянов, либо оба вместе. Однажды я даже заметил такое. Смотрю на переменке в окно. И вижу: Алешка топает домой, гонит перед собой по асфальту пустую банку из-под пива. А за ним, невдалеке, шагает Никишов. Потом смотрю, он обратно идет, гонит по асфальту ту же банку. Выходит – Алешку до дома провожал. Зачем? Какие-то дела вокруг, интриги и загадки, и все мимо меня…

Я поймал Никишова в раздевалке:

– Ты куда ходил?

– В Дом туриста. У меня там знакомая девушка. – Никишов улыбался во весь рот. – Точнее – тетка, родная. Или племянница. А что?

– Да ничего! Что вы вокруг Лешки вьетесь? У него старший брат есть, между прочим.

– Между прочим, старший брат не любит драться. И не умеет. А вокруг всякой шпаны полно. Все путем, Димон, не парься.

Скорей бы на дачу…

На дачу нас отвез капитан Павлик на своей «Ниве».

Мы уезжали ранним утром, поэтому никто из нашего дома не вышел нас проводить. Только тетя Зина с Гошей на плече. Она напоминала вместе с ним добродушного пирата. Только без сабли на боку и без усов под носом.

– Не скучай, подруга, – громко сказала тетя Зина маме, – я скоро к вам приеду. А если Сережка объявится, я ему ваши ключи не дам. Пусть в подъезде ночует. С кошками.

Капитан Павлик почему-то рассмеялся. А когда мы садились в машину, он передал Алешке что-то вроде небольшой книги. И что-то ему серьезно сказал. Алешка тоже серьезно что-то ему ответил и сунул книгу в свой рюкзачок. И так уже битком набитый. Все свое барахло с собой таскает – Матроскин такой запасливый. Он даже зачем-то механизм от шоколадных часов прихватил. И папин диктофон.

В общем и целом мы поехали с хорошим настроением, только у меня немного щемило в груди оттого, что везет нас на этот раз не папа, а капитан Павлик. Он, конечно, добрый человек и классный опер, но до папы ему далеко…

Павлик на нашей даче еще ни разу не был, и она ему очень понравилась.

– Супер! – сказал он, когда остановил машину у калитки. – Какой простор!

– Необозримый! – в тон ему подхватил Алешка.

– Какие березы!

– Деревянные!

– Какая трава! – не унимался Павлик.

– Очень вкусная! – Алешка едва увернулся от маминого «подзатылка».

Но на самом деле все бышо здорово. И необозримый простор, и деревянные березы, и вкусная трава. Ничего не испортилось за год. Даже так же сидела рядом со скворечником старая ворона, караулила мышку, которая там поселилась и жила весело и беззаботно.

– И какой домик у вас оригинальный. – Павлику все здесь нравилось. И нам это бышо приятно. – На фургончик похож.

– Домик… – мама вздохнула. – Это бывший строительный вагончик.

– А где ж его колеса?

– Колеса Сережа снял по моей просьбе.

– Понятно, – кивнул с улыбкой классный опер. И показал глазами на нас. – Иначе в одно прекрасное утро вы проснулись бы не под своими деревянными березами, а где-нибудь в дремучем лесу под деревянными елками. Или на берегу необозримого озера.

– Или на краю бездонного болота, – опять подхватил Алешка. – В родной среде.

– Вот именно, – вздохнула мама.

– И бассейн у вас какой славный. – Павлик даже поставил на землю чемодан, который нес из машины.

– Это не бассейн, – мама слабо улыбнулась. – Это фундамент нашего будущего дома. Который мы строим уже пятый год.

– Хороший будет дом! Со стажем. – уверенно сказал Павлик и, подхватив чемодан, понес его к нашему фургону без колес.

И мы ему поверили!

А насчет бассейна Павлик здорово заметил. Квадратный бетонный фундамент уже зарос по краям веселой травкой и был полон талой и дождевой воды. В которой уже пробовали поквакивать ранние лягушки.

Капитан Павлик помог нам устроиться, подключил электричество и сходил с нами на колодец за водой. На обратном пути он поставил ведра напротив нашего участка и сказал:

– Еще кто-то строится. Соседи у вас будут.

Там в самом деле за редким штакетником работали строители, собирали сруб из свежих сосновых бревен. И мне вдруг показалось, что один из них помахал капитану Павлику рукой.

– Ваш знакомый? – спросил я.

Павлик пожал плечами:

– Да нет. Видимо, обознался. – Он подхватил ведра и вошел в калитку.

Мама уже к этому времени навела порядок в фургоне, даже успела кое-что разогреть и поставила чайник.

– Уютно у вас, – похвалил Павлик наше жилище. – Не тесновато?

– А ребята наверху спят. Там у них свое гнездышко.

– Можно посмотреть?

До чего эти классные опера любопытные!

Павлику наверху еще больше понравилось. Хотя и пришлось вести обзор на четвереньках.

– О! Даже запасной выход имеется.

А то! Чтобы не беспокоить родителей, мы приставили снаружи к окошку садовую лестницу. Очень удобно: когда хочешь – уйдешь, когда хочешь – придешь. И никто ничего не узнает: ни когда ушел, ни с чем пришел. А самое главное – этот наш чердак (мама называет его красиво «антресоли» – а мы, значит, с Алешкой старые чемоданы на них?) – прекрасный наблюдательный пункт. С него открывается необозримый вид на весь наш поселок, на дальний лес, на красивое озеро и на зеленый луг. Там летом дед Акимыч (давний старичок, как говорит Алешка) пасет коров, проживающих в ближайшей деревеньке под смешным названием Пеньки. Не знаю, как раньше, а сейчас оно очень ей подходит: от многих домов давно уже одни пеньки остались. Но в оставшихся дворах все-таки держат коров и огороды. Поэтому у нашего магазинчика всегда можно купить у пеньковских бабулек парное молоко и огурчики прямо с грядки. И поэтому каждое раннее утро дед Акимыч выгоняет на луг коров, и они там пасутся до самого вечера. А вечером топают домой. Дед Акимыч очень хороший пастух, коровы слушаются его, как солдаты командира. Когда они возвращаются в село – мы с Алешкой не раз видели, – то идут не стадом, а строем, будто в ногу. А сзади идет дед Акимыч – всегда почему-то в белой рубашке, в кепочке с длинным – от солнца – козырьком и в сером пиджачке с оттопыренными карманами. В одном кармане – маленькая бутылочка, в другом – соленый огурчик. С плеча Акимыча свисает кнут и тянется в пыли пятиметровой длиной. Управляется этим кнутом дед как цирковой артист, может его кончиком сбить птицу на лету. Но, конечно, никогда этого не делает. Он любит животных и птах. Потому что не очень любит многих людей. «Ни одна животная, – говорил Алешке дед Акимыч, – стоко на земле не гадит, скоко человек». «А то! – возмущался и Алешка. – От коровьих лепешек скоко пользы для травы, а от нас – одни консервные банки и бутылки с коробками. Скоро лягушкам негде будет жить».

А лягушки им были очень нужны. Дело в том, что у нас в друзьях были два Акимыча. Один из них питался солеными огурцами, а другой – лягушками.

Дело было так. Прошлым летом сидели мы с Алешкой на своем чердаке. Алешка, как обычно, «оборзевал» в папин бинокль окрестности. И, как всегда, комментировал все интересное:

– Бабуля Прошкина от своих гусей бежит из огорода! Они у нее вредные, Дим, кусачие… Так. Дядя Юра выпал из трактора – сейчас ему от тети Клавы будет по полной программе… Пантюхинская коза, Дим, в заборе рогами застряла… Дед Акимыч в своем пиджаке возле стада бродит… – Молчание, а потом – изумление вместе с восхищением: – Дед Акимыч, Дим, полетел!

Я не особо прислушивался, поэтому безразлично спросил:

– Куда? На Канары?

– Сделал круг над стадом, а потом – к лесу… Пошли, может, догоним!

Мы сорвались со своего гнездышка и дунули в поле, помахать Акимычу на дорожку. Стадо мирно паслось на травке, а дед Акимыч… мирно дремал под кустиком.

– «Подзатылок» хочешь? – спросил я Алешку.

– Щаз-з! Разбежался! – Алешка отскочил в сторону. И вдруг завопил: – Вон он, летит как миленький!

Из-за леса показался большой аист в полете, плавно приземлился и важно зашагал по полю. Даже отсюда он казался точной копией деда Акимыча. Клюв торчит козырьком кепки, крылья сложены за спиной и рубашкой белеет грудка. А главное походка – важная, неторопливая.

Дед Акимыч привстал:

– А ну, Федька, шагай ко мне, гостинчик тебе принес. – И достал из кармана не соленый огурец, а зеленую лягушку.

Прошлой осенью Федька (но мы с Алешкой звали его Акимычем) повредил крыло и не смог улететь в теплые страны на зимовку. Спасался у деда Акимыча в омшанике.

– Интересно, – сказал Алешка, – где ему дед зимой лягушек добывал?

В общем, нужно было входить в новую жизнь, налаживать прежнее хозяйство.

Ворона Клара на месте – значит, и с мышкой все в порядке. Думаю, и аист Акимыч пасет вместе с дедом деревенское стадо.

Все это мы рассказали капитану Павлику, он еще больше нам позавидовал. И даже с интересом «оборзел» окрестности в папин бинокль, который Алешка уже повесил на гвоздик в изголовье своего надувного матраса.

– Красота, – приговаривал Павлик, водя бинокль туда-сюда. – Какое озеро! Какой лес! А это что там такое, на берегу? Прямо замок какой-то!

– Еще не знаем, – сказал Алешка. – Что-то новенькое выросло.

Павлик хмыкнул, будто косточкой подавился:

– Где-то я что-то подобное уже когда-то видел. – Он повесил бинокль на место. – Только размером побольше.

А когда мы пошли проводить его до машины, он почему-то посоветовал:

– А спать вам, ребята, лучше внизу. Маме так будет спокойнее.

С теми словами он и уехал. И мне показалось, что с новостройки опять ему кто-то помахал. Пусть машет. А мы будем заниматься обустройством и наведением порядка. И полезным отдыхом.

Глава V

Клара украла… мышку

На следующее утро все городские дела и заботы остались далеко позади. Начиналась новая жизнь, полная всяких удовольствий и развлечений. Если бы только папа был с нами.

Весна уже где-то затерялась, привела за руку солнечное лето. Зеленела трава, нежно шелестели ранние листья на деревьях, звенели птицы. Но эта весна, как оказалось, принесла нам не только зеленую травку и листочки с цветочками под соловьиные песни, но и суровые испытания…

Лешка, едва сбросив одеяло, занял свой наблюдательный пост с биноклем. Надо же осмотреться, чтобы активно включиться в общественную жизнь нашего поселка и окружающей местности.

– Жесть! – взвизгнул он. – Оба Акимыча в поле. Коров пасут. На озере пляшут караси. В лесу созревают грибы и орехи. Магаз еще закрыт, но уже в окружении. Мама чего-то жарит.

Это и без бинокля было ясно!

Мы свалились вниз и уселись за стол.

– Я бы сначала умылась, – терпеливо посоветовала мама.

– Ты что! – Алешка сделал очень большие глаза. – Мы теперь в своей среде, в природе!

– Это здесь при чем?

– Надо брать пример. Вот кошки всегда умываются не до еды, а после.

– Лешка не кошка! – решительно сказала мама. – Марш умываться!

Мы решили умыться не на дворе, а сбегать на озеро. Проведать карасей, как сказал Алешка. Как они перезимовали, насколько подросли.

Озеро от нас недалеко. Особенно если коротким путем, через чужие участки. Мы так и сделали. Но у самого озера – облом. За зиму здесь вырос глухой забор из гофрированного железа, а за забором – особняк из белого кирпича. Или гранитного мрамора, как сердито сказал Алешка. Со всякими башенками, со стрельчатыми окошками и дырчатыми флюгерами. А в заборе были здоровенные ворота и над ними железные буквы: «Вилла «Ампир».

Пришлось сделать приличный крюк, потому что этот забор отхватил довольно порядочный кусок берега. Даже в воду залез, ограждая длинный причал, возле которого тусовались гидроциклы и два катера – один открытый, другой с каютой.

К счастью, наше с Алешкой место в камышах с песочком оказалось не занятым. Мы быстренько искупались в ледяной водичке. Правда, карасей не увидели. Наверное, потому, что мы так визжали от холода, что они от страха все утонули. Так Алешка, во всяком случае, сказал. Видный специалист по карасям и мышкам.

– Ампир, вампир, – ворчал Алешка, когда мы одевались. – Папа про них говорил, я подслушал. У этих вампиров директор какой-то Палкин.

– Галкин, – уточнил я. Мне тоже кое-что удалось подслушать. – Строительный жулик. Папа еще говорил, что это он куда-то самые главные документы запрятал.

– Небось на этой вилле. Где-нибудь в подпольном чердаке.

– В чердачном подвале, – уточнил я. И мы немного посмеялись. А зря!

Пока мы визжали и хихикали на озере, мама успела повесить кормушку для своих любимых синичек и насыпать в нее полмешка семечек. Этой кормушкой мама всегда открывает очередной дачный сезон.

Синички у нее классные, дисциплинированные. Все в нашу маму. Мама, например, никогда и нигде не полезет без очереди. Так и ее синички. Когда кормушка готова, они стайкой усаживаются на верхушке березы. Пикирует одна, хватает семечку – и наверх, обрабатывать. За ней вторая, третья… Конвейер такой получается, вроде колеса. Никаких ссор и никаких «вас тут не стояло». Только легкая веселая звень.

Но вот когда синички заканчивают свой обед, заявляются воробьи. И у них такие разборки! Вся стая – в кормушку, там схватки, яростное чириканье, семечки и перышки летят во все стороны – ни воробьев, ни семечек. Только парочка самых догадливых пасется под деревом, подбирая то, что оголтелые разбойники разбросали в своем азарте.

– Ну вот, – сказала мама, – птичек покормила, теперь детей покормлю.

– Лучше бы наоборот, – сказал Алешка.

– Умылся? Даже голову помыл – вся в песке. Идите за стол.

Мама уже успела поставить на стол стеклянную банку с какими-то первыми цветочками. В открытое окно задувал, развевая шторку, пахучий летний ветерок с полей и лесов. Скандалили в кормушке воробьи. Мычали вдали коровы и щелкал клювом Акимыч – не дед, конечно. Разгоралось лето.

– Какие планы на сегодня? – спросила мама, собирая со стола.

– Синичек покормить, – схитрил Алешка, – а потом аиста.

– Синичек я уже покормила. Лучше помойте посуду.

– Обязательно, – торопливо заверил маму Алешка. – Прямо сейчас. Изо всех сил. Димка помоет. А я пока лягушек наберу. Можно, я возьму твою сумку?

– Не вздумай! – Мама даже за голову схватилась.

– Тогда кастрюлю дай. Суповую. Только с крышкой. А то они весной такие прыгучие.

– Идите отсюда! – сказала мама. – Оба!

Акимыч за зиму окреп, питаясь в омшанике мышками. Крыло у него зажило, и он свободно парил (когда хотел) над полем, высматривая добычу. Но улетать, похоже, никуда не собирался. И по вечерам отправлялся домой вместе со стадом.

Алешку он вспомнил сразу. Закивал и защелкал своим длинным клювом, затоптался на месте своими тонкими ножками, коленками назад.

– Ишь, – обрадовался дед Акимыч. – Здоровкается.

Алешка распахнул перед аистом пакет с лягушками. Тот понятливо влез в него по самую шейку, выбрал лягушку, подбросил, и она послушно упала в его разинутый клюв.

– Кушай, Федя, кушай, – приговаривал дед. – Аист птица полезная. Он детей носит.

– А мне, когда я был маленький, – вспомнил Алешка, – говорили, что их в капусте находят.

– А кто их туда ложит? – спросил дед. – Аист и ложит.

– А зимой? – дотошно выпытывал Алешка.

– А я знаю? – обиделся дед.

– Дим! Ты зимой родился. И в каком огороде тебя нашли?

– В овощном магазине, – буркнул я. – В бочке с квашеной капустой.

– Или в борще, Дим. Или…

– Хватит! – отрезал я. – Покормил птичку? Пошли домой.

Мне все это не нравится. Странные они какие-то. Мама сегодня напевала, когда подметала пол; Алешка вообще чирикает, как птичка в кормушке. Быстренько они в новых условиях обжились…

В общем, ко всем моим переживаниям добавились «смутные сомнения». И я твердо решил разобраться во всей этой паутине, в которой я трепыхался как влипнувшая в нее глупая муха…

Ворона Клара терпеливо высиживала на ветке возле скворечника в надежде подкараулить шуструю мышку. Мы бы давно с этой вороной разобрались, но она была соседской. Там у нее было гнездо, которое она затейливо свила из разноцветных телефонных проводков, таская их со свалки. Мама называла ее эстеткой. Потому что эта Клара ко всему прочему украсила гнездо обрывками шпагата и ленточек, даже фольгой от конфет. Жила она одиноко, семьи не заводила, все свободное время проводила в засаде. И подозреваю, потихонечку подворовывала на участках, откладывая в гнездо не яйца, как и положено нормальной птице, а всякие блестящие мелочи. Но у нее был хороший вкус…

Прошлым летом у одной нашей соседки пропало дорогое кольцо. Она на секунду сняла его с пальца и положила на подоконник открытого окна. Отвернулась, чтобы подкрасить свою внешность, а когда хватилась, кольцо куда-то «закатилось».

Муж этой тетки был большой начальник, и он поднял большой шум. Понаехала полиция, развернулись оперативные мероприятия, забегал участковый Степаныч, опросили весь поселок, допросили «ненадежный контингент» – и все напрасно. Кольцо, конечно, не нашли.

Алешка долгое время скептически наблюдал за бесплодными усилиями сыщиков, а потом пошел к соседям и попросил у них разрешения взобраться на их дерево.

– Дим, – сказал он мне, – а ты Кларку отвлекай. Чтоб она на меня с кулаками не набросилась.

Алешка подобрался к изукрашенному гнезду, пошарил там, положил что-то в карман и с ловкостью обезьянки спустился с дерева. Он был в восторге:

– Дим! У нее там целый склад. Даже будильник есть. Только он не тикает. А рубль я себе забрал, за работу.

Кольцо Алешка отнес этой рассеянной тетке. Она так обрадовалась, что подарила ему целую жвачку!

– Я обязательно скажу спасибо твоим родителям за такое хорошее воспитание. Кто твой папа?

– Шерлок Холмс! – полуобернувшись, небрежно бросил Алешка.

С тех пор Алешка стал внимательнее приглядываться к этой воровке Кларе. Тем более что мама пожаловалась на синичек:

– Оголодали они, что ли, за зиму. Не успею семечек насыпать – одна шелуха остается.

Алешка заподозрил Клару. Но напрасно – такая мелкая пища ей не к столу. И Лешка, сделав открытие, шепотом сообщил мне:

– Дим, наша мышка за зиму размножилась. Их там целый хоровод!

Мы терпеливо дождались, когда мама засыпала в кормушку («этим прожорам») очередную дозу семечек, и сели в засаду.

А Клара все никак не спешила сорваться со своей загаженной ветки. Алешка долго терпел, а потом как-то по-особому каркнул «во все воронье горло». Клара тут же ответила и в панике взлетела.

– Что это она? – удивился я.

– А я ей по-вороньи дал сигнал опасности. Мне один летчик рассказывал, что так разгоняют ворон на взлетной полосе. Чтобы они самолеты не сбивали. Теперь – тихо, не спугни.

Мы еще посидели без результата, мне даже надоело. Но тут из скворечника показалась мышиная мордочка. Посмотрела туда-сюда мышиными глазками, поводила туда-сюда мышиным носиком. Вылезла и засеменила по ветке к соседней березе, где висела мамина кормушка. А за ней, след в след… целая вереница разнокалиберных мышей.

– Видал? – гордо шепнул мне Алешка, будто сам их вывел и выкормил.

А дальше все было просто. Мышки добирались до самого конца ветки, который нависал прямо над кормушкой, и одна за другой сваливались в нее как десантники. Начиналось пиршество с писком. Потом они спускались по стволу на землю, в родную среду, перебегали к родной березе, ловко карабкались по стволу и исчезали в скворечнике.

– А Клара дура! – Алешка это сказал с возмущением. – Могла бы их по одной схавать. Погоди, не вставай. Они сейчас опять вылезут.

– С чего ты взял?

– Это полевки, Дим. Им надо каждые пятнадцать минут жрать – иначе они с голоду сдохнут.

И тут над нами раздалось маминым голосом:

– Это что здесь за демонстрация? Я думаю, что за подозрительная тишина? А они здесь мышей дрессируют! – Мама стояла рядом руки в боки. – Быстренько разобрались с этой гадостью!

– Обязательно! – сказал Алешка. – Прямо сейчас! Мы их поймаем и будем морить голодом пятнадцать минут…

– И кто это придумал? – прервала его мама.

– Димка. Он в нашей школе почти самый умный.

Я еще не открыл рот, чтобы оправдаться, как тут послышался веселый голос:

– Оболенские! Я к вам! Вы рады?

Над калиткой в обрамлении огромной соломенной шляпы сияло счастливое лицо тети Зины. Очень вовремя.

Мама ей обрадовалась и побежала к калитке. Там они стали целоваться во все щеки, и мне показалось, что тетя Зина что-то сунула маме в руку. И это что-то оказалось у мамы в кармане.

– А что я тебе привезла, подруга! – заливалась тетя Зина.

– Неужели пирожки? – засмеялась мама.

– В сто раз лучше! Держи! – и тетя Зина протянула маме длинный узкий сверток. Это был гамак. – Будешь в нем после обеда как барыня прессу просматривать.

Прессу тетя Зина тоже зачем-то привезла. Вместе с пирожками. Наша мама никогда газет не читает. «Мне и без них хватает трудностей», – говорит она. А тут схватила их, будто там сообщалось, что она выиграла в какую-то телевизионную игру сто миллионов баксов.

– Лешка, ставь чайник! – скомандовала мама. – Димка, накрывай на стол! – А сама стала нетерпеливо просматривать газеты.

Тетя Зина поглядывала на нее с какой-то лукавой улыбкой. Мама, тоже с улыбкой, вошла в дом и положила газеты на полку. Обычно мы их складывали на пол, возле печурки, на растопку.

Пирожки тоже оказались прекрасные, только чуточку суховатые.

– Ты делаешь успехи, Зинуля, – похвалила ее мама с набитым ртом.

Тетя Зина расхохоталась так, что чуть не подавилась чаем:

– Это я из гостей позавчера приперла. Один богатый красавец предложил мне руку и сердце. И особняк на Рублевке с тремя машинами в гараже. Но я предпочла пирожки! – И она подмигнула маме, мама подмигнула ей, и они «обавременно», как сказал Алешка, расхохотались.

Ничего не понимаю…

После пирожков пошли вешать гамак для нашей барыни.

– Вот самое удобное место, – сказала тетя Зина. – От скворешни до кормушки. Слева, подруга, скворцы тебе скворчат – справа для тебя синички тинькают.

– Жесть! – сказал Алешка.

– Ага, – грустно кивнула мама, – а сверху на меня мыши сыплются.

– Лешка мышей уговорит, – уверенно сказала тетя Зина.

Они с мамой пошли допивать чай и доедать пирожки из богатого дома с тремя машинами, а мы с Алешкой отправились в наш магазинчик за мышеловкой.

Возле магазина уже образовался небольшой рынок с ранней зеленью и поздней картошкой. И стоял какой-то разноцветный фургончик, на бортах которого алела размашистая надпись «Строительная фирма «Ампир». И логотип вроде старинного замка. Который мне тоже, как и Павлику, что-то напомнил.

– И тут этот вампир, – сказал Алешка.

– Ампир, – поправил я.

– Ты умный, Дим, – согласился Алешка. – Такие слова знаешь. А я хитрый.

Я с ним согласился.

В нашем магазине продают все, от «Доширака» до мышеловок. Шустрый продавец, которого покупатели называют то Маратом, то Рахматом, сразу же показал нам простенькую мышеловку.

– Убойная, – похвалил он. – Который мышка сюда попадет, сразу кердык ему будет.

– Кердык не надо, – сказал Алешка. – Нам который мышка живой нужен.

– Еще лучше есть. Который Марат, у него все есть.

Он поставил на прилавок небольшую клетку с откидывающейся дверцей. Отрезал кусок сыра, разломил, дал нам по обломку.

– Кушай два раза. Вкусно.

Третий кусочек сыра закрепил внутри клетки на крючочке.

– Хорошо смотри. Который мышка клетка входи, приманка бери – дверка хлоп!

Марат протянул через прутья лезвие ножа, зацепил кончиком приманку, дверца… Как стояла, задравшись, так и осталась на месте. Никакого «хлоп».

– Другой ловушка берем, – не расстроился Марат.

У «другой ловушка» дверца вообще не открылась. А в магазине уже скапливался народ. Стал с интересом и с замечаниями принимать участие в выборе мышеловки.

«Третий ловушка» ахнул неунывающего Марата по пальцам. Он пошипел, подул на руку, принес еще сразу три.

– А зачем вам живые мышки? – спросил Алешку дядька в женской шляпе.

Алешка взглянул на него, ответил загадочно:

– Чтоб их Клара не загубила.

– Клара это ваша сестра? Или мама?

– Еще чего! – Алешка обиделся. – Клара – это соседская ворона. А наша мама ласточка, она порхает.

Мне сразу стало скучно. Ласточка… Так иногда наш папа называл нашу маму. А теперь кого он так называет? Чужую рыжую тетку? Лучше бы уж вороной…

Наконец с помощью очереди мы выбрали мышеловку. В качестве подарка Марат нам отрезал еще по кусочку сыра. Мышеловка… Бесплатный сыр…

Мы пошли домой. А фургон с логотипом медленно поехал за нами. А потом остановился возле соседнего участка и заорал в приоткрытую дверцу:

– Хозяин! Шифер возьмешь? Смешная цена!

На фига нашем соседу шифер – у него все постройки черепицей крыты?!

Сосед его, видимо, пуганул, и тогда этот «Логотип» подъехал к новостройке напротив нас. Там он тоже ко двору не пришелся, только вот дядька, который вчера помахал нашему Павлику, зачем-то подошел к нему на несколько слов. Чует мое сердце, что и на даче нам покоя не будет…

Алешка тем временем приладил мышеловку на мышиной трассе и снарядил ее кусочком сыра.

И тут как тут – дядька из фургона подошел к нашей калитке. У него на пузе был такой же логотип вроде замка. И на фуражке тоже. Он нахально вошел на участок. Осмотрелся. Очень внимательно. Глазки его так и бегали – быстро и цепко. Заметил даже мышеловку на березе.

– Ага, вы, оказывается, птичек ловите?

– Мышек, – сказал Алешка. И с сочувствием посоветовал: – Вы рот немножко закройте – у нас комаров полно.

– А это… вы зачем? Зачем вам мышки на дереве?

– Это не нам, – принялся объяснять Алешка. – Это нашему соседу. Отлавливаем мышек, чтобы ему в подпол их переселить.

Дядька, похоже, опешил: что за операция такая против соседа?

– Он вот эту березу нашу хочет спилить, – продолжил дурачиться Алешка. – Он говорит, что от нее тень на его редиску падает. И она плохо растет.

– Береза? – Мужик попался туповатый. Хоть и с логотипом.

– Редиска!

– А мыши при чем? Редиску воруют?

Алешка вздохнул: ну и тормоз!

– Когда мы ему весь подвал мышками заселим, ему уже не до березки будет. Поняли? Или как?

Мужик кивнул и вдруг заорал:

– Хозяин! Шифер возьмешь? Со скидкой!

Мама вышла на крыльцо:

– Вы что тут разорались?

– А я не вам кричу, я хозяина зову.

Тут в окошко высунулась тетя Зина, дожевала пирожок:

– А его нету!

– И куда ж он делся?

– На Дальний Восток уехал. Насовсем. Вопросы есть?

– Шифер нужен? По смешной цене.

– А зачем он нам?

– Крышу крыть. Ты что, не знаешь?

– И где эта крыша? – Тетя Зина явно забавлялась.

– Когда-нибудь-то будет.

– Вот когда будет, тогда и придешь. Лешка, натрави на него мышку! Чтоб он тут не орал.

Я бы на него ядовитого крокодила натравил. Очень он мне почему-то не понравился.

Вечером мама вдруг решила напечь оладьев.

– Дровишек принесите, – сказала она нам. Вот еще новость! Нашу крохотную железную печурку мы топим только тогда, когда в поселке отключают свет или вдруг обрушивается неожиданное похолодание. Но, впрочем, печку топить мы любим. Особенно Алешка. Особенно если я нарублю коротеньких полешков. Он может часами сидеть перед открытой дверцей и наблюдать за игрой печного огня.

Я принес дрова.

– Я сама растоплю, – сказала вдруг мама и запихнула в печку свернутые в трубку газеты. Сразу все. А потом, когда разгорелись дрова, бросила в огонь какой-то бумажный комочек.

Да, Оболенские такие. Непредсказуемые…

Глава VI

С оболенскими не скучно

Утром, едва лишь прекрасное деревенское солнце поднялось над верхушками далекого леса, Алешка пнул меня в бок:

– Хватит спать, пошли на охоту.

Я похлопал глазами и поскреб затылок. Вроде бы никакой охоты мы не планировали. На мышей, что ли?

– Пошли на озеро, – уточнил Алешка. – Тетя Зина вчера мечтала: «Чтой-то мне карасика жареного хоца». – Это он точно изобразил. – Караси за зиму соскучились по червякам и мятому хлебушку.

Я могу проспать контрольную, могу проспать какой-нибудь поход на культурное мероприятие, даже если бы Ирка Орлова пригласила меня на свои прыжки в воду, я мог бы проспать. Но рыбалку на нашем озере – ни за что! Ни за контрольную, ни за Ирку с прыжками.

Алешка молодец! И червей накопал, и хлеб намял с подсолнечным маслом, и даже маму с тетей Зиной не разбудил. И удочки приготовил. И пакет с оладушками. Я прихватил только еще банное полотенце. Мы наверняка искупаемся. А Лешка у нас такой худенький, что после купания от него остаются лишь пупырышки с мурашками.

Наш поселок еще мирно дремал под восходящим солнцем, только в Пеньках хрипло встречали раннее утро местные петухи. И наши синички впустую стучали в донышко кормушки.

Мы добрались до нашего места и быстренько забросили удочки. У Лешки-везунчика клев начался сразу. Над водой еще стелились остаточные клочья ночного тумана, еще молчали невыспавшиеся лягушки, еще не плескали воду щуки в своей голодной охоте, а у Лешки уже водили и топили поплавок увесистые караси. Он быстренько снимал их, трепещущих:, с крючка и небрежно сбрасывал в ведерко с водой. Каждый раз там поднимался бурный фонтан, потом все успокаивалось – пойманные караси думали: а что дальше?

Что с ними будет дальше – это мама решит. А Лешка вдруг воткнул удилище в мокрый песок, сел на бревнышко, достал из пакета с оладьями небольшой блокнот и положил его на коленку.

– Это что? – глянув краем глаза, спросил я.

– Домашнее задание, – буркнул Алешка. – По физкультуре.

Туман поднялся высоко над водой, таял в небе, и сквозь него ярким пятном светился солнечный шар. В прибрежных камышах чавкали караси за утренним завтраком. Парили над озером крикливые чайки, стригли воду стремительные ласточки. У меня тоже пошел хороший клев.

Было очень тихо, как всегда ранним утром. Только за оградой виллы гулкими басами взлаивали сторожевые псы.

– Купнемся? – спросил я Алешку.

– А то! – Он положил блокнот на камень. Утренний ветерок торопливо его пролистал. И мне стало интересно:

– Что за фишка, Лех? Кто тебя такой домашкой загрузил?

– Капитан Павлик. Он, Дим, увидел мои рисунки и обалдел. И сказал: Леха, тебе нужна практика. И подарил мне блокнот. Еще в Москве, когда мы в машину садились. Сказал, что я должен это… набить…

– Лицо? Кому?

– Руку, Дим. Он говорит: тренируйся. И как увидишь нового человека, ты его зарисуй. Это, говорит, очень полезно.

Вот только кому? Что-то в моей туманной голове стало проясняться.

– Дай-ка посмотреть.

Я стал листать блокнот. Круглая рожа с узенькими глазками.

– Это кто?

– Это, Дим, Пупс. Который к тете Зине заходил. Она мне подсказывала, а я рисовал.

Понятно: словесный портрет!

Следующий рисунок. Лицо худое, неприятное.

– Это Хмырь из магазина.

Еще одно лицо я узнал без всякой подсказки. Вчерашний дядька-логотип. Здорово Алешка его схватил. Рисунок, конечно, неподвижный, а глазки бегают.

– А это ты, Дим. Только не обижайся. Ты в это время спал. Поэтому у тебя рот распахнут. И лицо глупое.

– А у тебя, конечно, умное, когда ты спишь?

– А я знаю? Я почему-то себя ни разу не видел спящим.

Я отдал ему блокнот. Смотал, без всяких слов, свою удочку.

– Дим, ну ты чего? Ты не расстраивайся. Ты радуйся, что тебя Ирка не видела с таким лицом. Да ладно тебе…

Довольно скоро я пожалел о том, что обиделся на смешной рисунок и напрасно не поинтересовался Лешкиным альбомом более внимательно.

– Завтракать! – сказала мама, когда мы вернулись.

– Щас! – живо отозвался Алешка. – Только лягушек отловим.

– Я не буду их есть! – взвизгнула тетя Зина.

– А мы вам и не дадим, нам самим мало.

Тетя Зина с ужасом взглянула на маму:

– А мыши, подруга?.. Тоже?..

– Еще не знаю, – вздохнула мама. – Но я, вообще-то, блинчиков с мясом нажарила. Нам с тобой хватит. А уж они… – мама пожала плечами. – Как хотят…

Тетя Зина повеселела и даже помогла Алешке отловить лягушек. Мама смотрела на них с отвращением. И на лягушек, и на ловцов.

После завтрака Алешка побежал в поле – кормить Акимычей, а когда вернулся, выплеснул из ведра утренних карасей в наш «бассейн».

– Это, Дим, – объяснил он, – у нас такой запас будет. Голод настанет – а у нас караси под рукой.

Запасливый, как кот Матроскин.

– Засада сработала, Дим! – вдруг взвизгнул Алешка. – Попалась, моя красавица!

Я взглянул на мышеловку – в ней металась бурая полевка.

Алешка мигом взлетел на дерево и снял мышеловку. Ворвался в дом в буйной радости.

Мама мгновенно вскочила на табуретку, а тетя Зина вместе со своим вязаньем выскочила за дверь.

– Убери эту гадость! – прокричала мама. – Сейчас же!

– Мам, – искренне удивился Алешка, – ты же лягушек боишься, а не мышей.

– Лягушек я не боюсь – я их не люблю.

– А куда я ее дену?

– На помойку.

– Жалко, мам. Там ее крысы съедят.

– И на здоровье.

– Ладно, отнесу Акимычу.

Мама ужаснулась, не сходя с табуретки:

– И он что, будет есть эту гадость?

– Не тому Акимычу, другому. А вообще, мам, они очень полезные и сытные. Один ученый в тундре три месяца ими питался. И ничего – не умер, а даже поправился на двадцать кэгэ.

– Меня сейчас стошнит, – простонала мама.

– А меня уже. – Это тетя Зина опасливо заглянула в дверь. – Отдайте мою сумку, я уезжаю!

А я подумал: был бы сейчас с нами папа, он взял бы эту мышку за шкирку и выбросил бы за окно – в родную среду. И я так и сделал.

– Ладно, остаюсь, – сказала тетя Зина.

– Мы так всех мышей растеряем, – проворчал Алешка.

Не велика потеря.

В общем, Алешка перевесил скворечник вместе со всем его населением на другую березу, и мы натянули гамак для нашей барыни. Тетя Зина тут же в него плюхнулась и раскрыла над собой зонтик:

– Знаю я вас, Оболенские. У вас не только мыши в скворечниках живут, но и лягушки с деревьев падают.

И они начали с мамой о чем-то шептаться. И мы с Алешкой тоже. Вернее, шептал Алешка, а я его слушал.

– Дим, я открытие сделал. Тайное такое. Там, Дим, у леса, на краю луга, какой-то подземный лабиринт образовался. Из бетона. Как будто большой дом из одного этажа. Из подземного такого. Я там хотел полазить – а тут вдруг появился знаешь кто? Охранник! А чего там охранять? Там всякий мусор и лягушки. Но он меня все равно прогнал. Ничего, прорвемся. Ты, Дим, завтра будешь его отвлекать, а я все там разнюхаю…

– Тебе это надо?

Алешка ответил не сразу. Он долго и задумчиво смотрел, как тетя Зина разгоняет зонтиком вечерних комаров, а потом сказал:

– Что-то там есть. С продолжением.

Мне уже захотелось дернуть его ухо, но тут меня позвала мама:

– Дима, сходи за водой. Для самовара.

Воду для самовара мы берем не из колодца, а ходим за ней на родник. Это, конечно, дальше, но зато вода оттуда вкуснее.

Я взял ведро и пошел. А когда проходил вдоль забора этой самой «Ампиры», вдруг увидел, что возле ее ворот стоит знакомый фургончик.

Ну и что, спрашивается? Да ничего особенного. Кроме того, что за воротами я услышал приглушенные голоса. И прошел бы мимо, если бы не прозвучала в вечернем воздухе «знакомая до боли фамилия».

– …Нет там его, шеф. Сто пудов. И не появлялся. Они вообще, эти Оболенские, какие-то дернутые. Представляете, мышей на деревьях ловят. Кажется, даже лягушек едят…

На всякий случай я присел за машиной.

– Ну и что? – ответил ему шеф. – Я тоже лягушек ел, во Франции. И в Москве.

– И мышей на деревьях ловили?

Тут настала грозная тишина. И потом:

– Не забывайся, козел.

– Виноват, шеф.

– Я зачем тебя к ним направил? Мышей считать? Сообрази, дурной: он обязательно там покажется. Там его жена, дети.

– Так он к другой бабе ушел. Его же из органов за это турнули.

– В органах не дураки сидят. Все это надо проверить.

– Я вот что думаю. Мне там появляться в другой раз уже не стоит.

– И что предлагаешь?

– Напротив их дома строится кто-то. Нужно нам своего человека в их бригаду внедрить. Постоянный контроль будет.

– Мониторинг. Дельно предложил. «Козла» с тебя снимаю. Только подбери кого-то со специальностью.

– Колян раньше крановщиком работал.

Шеф издевательски хохотнул:

– У них там высотка строится? Думай, крокодил, думай…

Я подхватил ведро и зашагал к роднику. Меня осенило! Еще чуть-чуть – и все станет на место. Как фиговинки в пазлах.

Домой я вернулся веселым и находчивым. Быстренько раздул самовар, заварил чай. Две подруги накрыли стол всякими печенюхами. Посреди стола – старая банка с новыми цветами и вспотевший самовар. Он еще немного попыхивал и побулькивал под крышкой и выдавал чуть заметный дымок, от которого чай становился еще вкуснее.

– Люблю у Оболенских чай на даче из самовара пить, – попыхивала и побулькивала от удовольствия тетя Зина. – Как в лучших домах.

Она почему-то пила чай из блюдечка, поставив его на растопыренные пальцы, и вприкуску. На ее зубах твердый сахар трещал, как сухие дрова в печке. Ее круглые щеки неистово алели.

Алешка таращил на нее глаза, а мама сказала:

– Не парься, Зинк, – мама иногда любила вставить какое-нибудь Алешкино словечко, – пей нормально.

– Я нормально пью. Как в лучших домах.

Ну раз так, то и Алешка решил к лучшим домам приобщиться. Схватил кусок сахара, закатил его за щеку и поставил блюдце с чаем на пальцы.

Недолго музыка играла… Алешка поперхнулся. Кусок сахара вылетел изо рта и булькнул в ведре возле печки, блюдце – на стол, чай – немножко на пол и побольше – ему на колени. Алешкина голова отработанно пригнулась, пропуская мимо щедрый мамин «подзатылок».

– С Оболенскими не скучно, – сказала тетя Зина. – Они мышей дрессируют.

Что-то похожее я уже слышал, за чужим забором. И Лешке, конечно же, об этом не сказал – сам разберусь. Тем более что и он не очень-то со мной откровенничает. Ведь что-то знает, но молчит. И я, кажется, знаю, что он знает.

– Мы пошли в поле, – сказал Алешка.

– Просохни сначала – неприлично в мокрых штанах ходить. Неправильно поймут.

– А там, кроме коров, понимать некому, – отмахнулся Алешка.

По дороге в поле Алешка меня проинструктировал:

– Ты этому охраннику чего-нибудь наври… Хотя ты врать не умеешь. – С сожалением сказано. – Скоро школу кончишь, а врать не научился. – Это с осуждением. Будто я до девятого класса таблицу умножения не освоил. – Скажешь ему, что корову потерял.

– Нет у меня никакой коровы.

– Правда? – хихикнул Алешка. – Ну тогда крокодила. Ручного такого, с зубами. В ошейнике. Все понял? А я там в этих катакомбах что-нибудь поищу.

Пусть поищет. Если наш Алешка собирается что-то поискать, то обязательно найдет. Может, и не совсем то, что искал, но обязательно что-нибудь кому-нибудь нужное. Клад, например. Или ручного крокодила.

Когда мы подошли к этому лабиринту, охранник сидел на одном его краю, курил сигарету и запивал ее минералкой.

– Уводи его на тот край, – шепнул Алешка и соскользнул в объятья лабиринта. – Про крокодила ему наколбась.

Охранник оказался добродушным дядькой:

– Ты чего, пацан, здесь бродишь?

– Крокодила ищу, – брякнул я, вспомнив Алешкино наставление.

– Крокодилов тут не водится. Они все больше в центрах обитают.

– Это я пошутил. Я Милку ищу.

– Подружка твоя?

– Не. Корова. Зубастая. Мамка ее за то крокодилом и обзывает. – Вот что Алешка с самого начала соврет, так оно все дальше легко развивается.

– Ну гляди. Однако не забредала.

Я старался продолжать разговор, а охранник – скучно ему было – охотно его поддерживал и шел со мной рядом, помахивая дубинкой.

– Гражданин охранник, – вежливо спросил я, – а что вы тут охраняете?

– Да вот этот фундамент. Начальство меня выделило. Дело такое: народ было приспособился сюда мусор сбрасывать, а ведь нельзя – строительный объект.

Строительный объект выглядел странно. Вроде как бы подземный этаж, разбитый на бетонные коридоры и клетки.

– Жилой дом будет? – спросил я.

– Куда там! Глянь, какие квартирки. Боксы по размеру. Аккурат машинки ставить. А жить кто ж тут станет. Да еще в подполе.

Тут вдруг возник Алешка. В мокрых штанах.

– Во! – удивился охранник. – Еще один, мелкий. Крокодила Милку ищешь?

– Не, за уголок забежать.

Охранник кинул взгляд на его штаны:

– Не поспел? А в чистом поле тебе места мало?

– Не приучен. Как в лучших домах.

– Веселые вы ребятки, но чтобы завтра здесь духу вашего не было.

– Это как? – спросил Алешка.

– Завтра тут сражение будет. Сначала митинг мирных жителей, а потом ОМОН и спецназ. Упаси вас Бог под горячую руку попасть.

Мне стало интересно.

– А против кого митинг?

– А вот против этого подвала.

– Из-за этого мусора? – Алешка распахнул глаза.

– В этом мусоре большие деньги спрятаны. Но вам это знать не положено. – Тут он помолчал. – И мне тоже.

Дед Акимыч сладко спал под кустом, надвинув кепку на нос. Рядом с ним стоял Акимыч-аист, сунув длинноносую голову под крыло. А вокруг них спали коровы, лениво пожевывая во сне.

– Дим, в этом лабиринте лягушек полно. Акимычу на все лето хватит. А как ты думаешь, лягушек можно засолить, как мама огурцы? Чтобы у него и зимой консервы были?

Мне все было ясно. И я прямо спросил:

– Что ты там нашел?

Алешка без слов сунул в карман руку и разжал ладошку. На ней лежал значок в виде логотипа строительной фирмы «Ампир».

– Ну и что? Там всякого мусора полно.

– Во-первых, Дим, я его нашел там, где никакого мусора нет. Там дверь есть. А во-вторых, Дим, мусор сюда таскали из деревни. Там крестьяне такие значки на груди не носят.

Вы что-нибудь поняли? Я – нет. И потому спросил:

– Ну и что?

И получил конкретный ответ:

– Ну и то!

– Я уезжаю, – встретила нас у калитки тетя Зина. – Пора, друзья мои. Гоша, наверное, за время разлуки совсем говорить разучился. Правда, я просила за ним присматривать нашего дядю Федора. Но боюсь, что после общения с ним Гоша научится неприличным словам.

– Не научится, – успокоил ее Алешка. – Если он за все время только одно слово у вас выучил, то у дяди Федора – только половинку.

– Смотря какую, – фыркнула тетя Зина. И стала обнимать маму: – Не скучай, подруга. Когда приеду, еще один гамак привезу. Будем вместе качаться.

– Я ее люблю, – сказала мама, когда тетя Зина обернулась и махнула нам платочком.

– Ее все любят, – сказал Алешка. – Даже комары.

– А я уже настрадалась из-за них, – сказала мама. – Мой организм их привлекает.

– Ничего, потерпи, – успокоил ее Алешка. – Я точно знаю, что комар живет только один день. Особенно если твоей крови напьется.

Мама как-то призадумалась. А Лешка еще добавил:

– А главный враг комаров – это лягушки. Одна лягушка за сутки глотает тыщу комаров.

Мама еще больше призадумалась:

– Так сколько же их всего на нашем участке?

– Мелочь какая-то. Около миллиона всего. Пошли спать. Пока они тебя совсем не съели.

Глава VII

Большая война на маленьком поле

Когда мы поздним вечером забрались на свой чердак, Алешка первым делом присел к окошку с биноклем. Бинокль у папы не простой, а с ночным видением.

Обычно Алешка все, что видел, тут же сообщал мне и комментировал. Догадываюсь, что делал он это вовсе не для меня. Он все увиденное проговаривал, чтобы лучше запомнить – вдруг пригодится. Твердил как таблицу умножения: «Семью семь – сорок семь».

На этот раз он помалкивал, только пыхтел вроде самовара. И смотрел все время в одну точку. А потом убрал бинокль и со значением покачал головой:

– Так я и думал.

– Чего ты думал? – Меня сейчас больше всего беспокоили нудные комариные песни.

– Дим, охранник там все еще ходит.

– Ну и пусть. Тебе-то что?

– А чего он там ночью охраняет? Мусор?

Я не удержался и зевнул.

– Мусор… Дим, ночью никто мусор в эти лабиринты не потащит. – Алешка снова поднял бинокль. – Дим, к нему второй пришел. С автоматом, Дим.

Вот это уже интересно. Я взял у Алешки бинокль, настроил под свои глаза. В голубоватом мареве было неплохо видно, как двое охранников стояли рядом и о чем-то говорили. Подслушать бы!

Алешка понял меня без слов:

– Смотаемся, Дим? Может, что-то узнаем. Интересно ведь. – Ему все интересно.

Наружную лестницу мы приставили к окну в первый же день. Тихонько спустились в сад. И сразу почувствовали, что «вечерняя ночь» весной совсем не то, что «ночной вечер» летом. И росы полно.

– Сапоги надо надеть, – сказал я. – И ветровки.

Алешка смотался наверх за ветровками, а я со всей осторожностью забрал со скрипучего крыльца сапоги.

Луна или еще не всходила или уже зашла, но все-таки видимость в поле была не совсем нулевая. Мы шли тихо. Трава была влажная, еще не высокая и не шуршала под ногами.

– Дим, – шепнул Алешка, – давай от леса зайдем.

Это он правильно сказал – со стороны леса на его фоне фиг нас разглядят.

Мы обогнули лабиринт и, согнувшись, стали к нему подбираться. Да, заметит я, у одного охранника автомат.

Лешка опять меня просчитал и тихо беспечно «успокоил»:

– Подумаешь! Зато у другого только дубинка.

Нам и дубинки хватит…

Все, кажется, подобрались. Мы залегли и стали ждать. Папа всегда говорил, что для опера самое главное – это терпение. Умение ждать и догонять. Все это так, но ночная роса больно жгучая, а комары больно нахальные и злые. Оголодали за зиму.

Охранники не стояли на месте, они обходили объект навстречу друг другу. И остановились как раз напротив нашей «лёжки». Вспыхнул огонек зажигалки. Засветились в темноте красные точки сигарет.

– Слышь, Колян, и чего мы тут оберегаем? Кого пасем?

– А я знаю? Велено так. Сам шеф наказал. Он, наверное, тут клад закопал.

Слышно было, как они посмеялись.

– Тишина-то… Аж звон в ушах.

– Это комары звенят. Зато завтра шуму много будет. Слыхал, даже телевидение приедет. Репортаж. Народ соберется.

– Этот дом отстаивать?

– Чудак ты! Какой дом? Это для лохов такая утка. Многоэтажная парковка тут заложена.

Напарник расхохотался так громко, что казалось, будто он стоит с нами рядом.

– Парковка? Да тут в селе две старые тачки, ну и в поселке…

– Вот на этом поле, – веско сказал Колян, – следующим летом встанет элитный поселок! Врубился? Шеф этот луг уже закупил под застройку. Тут, Геныч, будет все: и всякие маркеты, и всякие суперы, и казино, и отели. Так что гараж пустовать не будет.

– И карманы шефа тоже. Ловкий мужик. Сколько людей обвел. Да на какие бабки.

– Ты за них слезы не лей – сами виноваты, а лохов таких надо учить. Как правильно наш шеф говорит.

– Ничего, завтра он покрутится.

– Нашел дурака. Ты думаешь, он сам сюда приедет? Шестерку пошлет. Который поязыкастее да которого не жалко. Ладно, пошли в обход. И чего мы тут стережем?

– А меня не волнует. С послезавтра на стройке работаю. В поселке. Особое мне задание.

– Стройматериалы воровать? – усмехнулся – по голосу было слышно – Геныч.

– Совсем наоборот. Наблюдателем…

Голоса их затихли, а на углу они снова разошлись и пошли каждый своим путем вокруг объекта.

…Когда мы с Лешкой скрылись в лесу, он вдруг спросил:

– Дим, ты не знаешь, аисты ночью спят?

– Конечно. – Я дико удивился, потому что в сравнении с тем, что мы услышали, ночные проблемы аистов меня не трогали.

– Это хорошо, что спят. А то я весь испереживался.

Я – тоже. Особенно из-за того, что мы насквозь промокли. На этом лугу всегда такая густая роса. От того и трава классная.

– Я, Дим, все боялся, что Акимыч сзади подойдет и меня клюнет… в спину.

– Что он, дурак, что ли?

– Шибко умный! У меня на попе, на джинсах, лягуха со стрелой в зубах нарисована, забыл? Как долбанет, я как заору, они как застреляют… Давай костер разожжем, а то я весь мокрый.

Логика потрясающая.

Мы забрались поглубже в лес, чтобы с поля не был виден костер, и набрали сушняка. Я воткнул вокруг огня палки, и мы развесили на них брюки и кроссовки. А сами устроились на пенечке поближе к теплу.

– Вот гад этот шеф, да? – Алешка задумчиво смотрел в огонь. – Это ведь с такими папа боролся. – Он помолчал и вдруг поправился: – Борется. – И искоса взглянул на меня.

А я и глазом не моргнул – я ведь простодушный, у меня все на лбу написано. Кроме того, что я не дурак… Тут я сам задумался, запутался немного. Если у меня на лбу не написано, что я далеко не дурак, тогда что же там можно прочитать? Совсем наоборот? Это мне не нравится. Впрочем, дурачком прикинуться иногда бывает очень полезно. Алешка этим постоянно пользуется. А в итоге самым умным оказывается. Правда, иногда не все об этом узнаЮт. Особенно всякие враги. Похоже, что мы опять с ними столкнулись.

Одевшись, мы краем леса и краем поля пошли домой. Алешка долго молчал, а потом вздохнул:

– Хорошо в поле, да, Дим? Даже домой не хочется. И луна проснулась, и утренний рассвет начинается. – Над краем леса в самом деле чуть-чуть зарозовело небо. – Скоро птички защебечут.

И словно в ответ в поселке гаркнула наша Клара. Как-то с недоумением и возмущением. Защебетала.

Да, утро занималось славное, а вот день предстоял тревожный и хлопотливый. Я не сомневался, что Алешка помчится на митинг в полной уверенности, что без него там никак не обойдутся. И одного я туда его не пущу. Я, конечно, не Никишов, но все-таки должен быть рядом.

– Почему сапоги мокрые? – спросила утром мама.

– Мы их помыли.

– Жалко, – вздохнула мама.

– Сапоги?

– Медведя.

– Какого еще медведя?

– Который в лесу сдох.

Наконец-то до нас дошло. Когда у нас случалось что-нибудь невероятное, мама вздыхала: «Не иначе медведь в лесу сдох».

Хорошо, что в наш разговор вмешалась Клара, опять гаркнув во все воронье горло.

– Все-таки она у вас глупая, – сказала мама.

Клара сидела на своем любимом суку и с тоской смотрела на опустевшее без скворечника место.

– Да дура она, – невежливо подхватил Алешка. – Воровать ума хватает, а оглянуться – никак. Ну и пусть колбасится.

– Добывайте из бассейна своих карасей, – сказала мама. – Буду жарить. Только лягушек не нахватайте. Я их не люблю.

– Я тоже, – сказал Алешка, берясь за сачок, – только я их никогда не пробовал.

А вот дядька за воротами «Ампира» пробовал. И не раз.

И мое решение идти на митинг еще больше окрепло. Одни лягушек едят, а другим жить негде.

– Хорошо? – спросила мама с удовольствием и поставила на стол целую супницу с жареными карасями.

– Отпад, – сказал Алешка. – Первый улов! Весенние караси.

– Соловьиные песни, – добавила мама и уже строго: – Все! Рыбу едят молча.

– Как в лучших домах – лягушек.

– Алексей! – мама шлепнула ладонью о стол.

Через полчаса мама накрыла крышкой супницу, пустую до самого донышка.

– Ничего, мы еще сегодня наловим, да, Дим? Ты удочки приготовь.

Алешка шмыгнул на чердак, выдрал из подарочного блокнота два листа, зачем-то склеил их и что-то на развороте накорябал толстым фломастером. Потом свернул листы в трубку и засунул ее за пояс на манер кинжала.

– Пошли, Дим? Ма, мы на озеро, добывать пропитание!

За калиткой Алешка быстренько сунул наши удочки в молодые лопухи: рыбка подождет, – и мы зашагали в поле. А туда уже шла демонстрация. И ехала тоже. Никогда еще столько чужих машин и людей у нас здесь не было. Многие несли разные плакаты на палках. Там было написано всякое. Чаще всего – «Верните наши деньги!», «Банду Галкина – под суд!», «Моим детям негде жить!». Одна молодая мама катила перед собой коляску с малышом. Над коляской трепетало: «Мой малыш родился бездомным!» Плакаты были разноцветные, а лица у людей – серые и сердитые. И безнадежные.

Когда мы пришли к лабиринту, там уже все бурлило. Немножко в сторонке стояли мощные иномарки; рядом с ними – камуфлированный автобус с темными стеклами, телевизионная «газелька» и машина «Скорой помощи». Шум был ужасный. Но когда из одной иномарки вышел солидный дядька в черном костюме, с галстуком на шее и с мегафоном в руках, все стихло. Только шепоток пробежал. И корова вдалеке промычала.

– Граждане митингующие! – разнесся над полем его мощный голос. – Предлагаю всем разойтись по домам и изложить ваши требования в письменном виде. Администрация района…

Его тут же прервали возмущенные выкрики:

– Нам некуда расходиться!

– Жаловались уже!

– Сколько тебе заплатили, администратор?!

И вышел из толпы вперед крепкий такой дядька: – Вот слушай! Я продал свою «двушку», взял кредит. Живу у сестры, у нее своих огольцов двое. Мои дети делают уроки в подъезде, на подоконнике. Я дальнобойщик, по две недели в рейсе. Дома я не могу отдохнуть, мы спим на полу, по очереди. Третий год. – Он тряс рукой, в которой были зажаты какие-то бумаги. – Вот все договоры, все проплаты, все обещания! Где моя квартира? Где мои деньги? – Он повернулся к лабиринту. – Сюда закопали? Отвечай!

– Это не в моей компетенции. Сейчас вам даст разъяснения представитель строительной фирмы.

Тут же рядом с ним появился молодой дядька в очень красивом костюме. Он весь переливался под лучами утреннего солнца (костюм, конечно, а не дядька). И голос у него оказался такой же переливчатый, зажурчал, как ручеек по камешкам:

– Дорогие мои, успокойтесь. Ваши требования совершенно законны, и наша фирма близко к сердцу принимает ваши проблемы. Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы удовлетворить ваши претензии. С болью в сердце и с возмущением сообщаю вам, что мы с вами стали жертвами недобросовестных людей. Даже, я бы сказал, жертвой преступной безответственности. – В наступившей тишине опять, но уже громче, промычала в стаде корова и защелкал клювом аист. Дед Акимыч – ему было интересно – незаметно подогнал стадо поближе к событию. Молодой дядька недовольно обернулся: – Уймите ваших животных. Дайте мне возможность разъяснить ситуацию. – Коровы его послушались. – Взгляните на этот фундамент. Печально? Не то слово! Это грустно и возмутительно. Строители, которые обязались завершить и сдать в эксплуатацию этот многоквартирный дом еще в прошлом году, как говорится, кинули и вас, и нас. Получив необходимые денежные средства – ваши, родные мои, кровные деньги, – они лишь вывели нулевой цикл и исчезли вместе со своей строительной техникой и строительными рабочими…

Я взглянул на Алешку. Он слушал этого оратора с открытым ртом и распахнутыми блестящими глазами. А над головой развернул и свой «транспарант», с которого красным фломастером угрожала надпись: «Вирните маи деньги!» Вписался в митинг протеста. Он куда хочешь впишется.

– Деньги мы вам не вернем! – И такая вдруг тишина упала на поле, после которой обычно сверкают молнии и гремит гром. Но гроза не успела разразиться. – Вернее, вернем в виде вот этого прекрасного многоквартирного дома со всей микроструктурой!

И вдруг раздался оглушительный визг – вылетел вперед со своим дурацким плакатом мой младший брат:

– Врет он все! Это не дом будет, а гараж на тыщу мест! А на поле построят дома. Только не для нас.

Представитель фирмы будто подавился и уставился на Алешку:

– Ты кто такой? Родители, заберите ребенка!

Родителей этого ребенка рядом не было, поэтому я взял его сзади за воротник ветровки и втянул поглубже в толпу.

А она накалилась. И Лешкин вопль сыграл свою роль: «ручеек» зажурчал по-новому:

– Сейчас наши лучшие юристы изыскивают способы, чтобы разыскать представителей фирмы-застройщика и взыскать с них…

– Нам на это наплевать, – невежливо перебил его суровый дядька. – Деньги мы отдали вам. Вы их нам и вернете!

Опять замычала корова. Как-то лениво и безнадежно.

– Такие вопросы надо решать цивилизованно…

Но его уже никто не слушал, все поняли, что дело безнадежное; люди, словно по команде, вдруг надвинулись на ораторов – и было в этом движении что-то угрожающее, что порождалось отчаянием и безнадежным желанием добиться справедливости.

И тут же отъехала дверца микроавтобуса, и на зеленую травку высыпали люди в масках, в камуфляже и с весомыми дубинками в руках. Странные какие-то бойцы – на одних было написано «ОМОН», на других «Спецназ», а на третьих вообще «Полиция». Развернувшись в цепь, они стали напористо оттеснять митингующих от представителей администрации и стройфирмы.

Алешка не торопился отступать. И мы оказались прямо перед цепью.

– Это не полиционеры, – снова взвился над полем Алешкин голос. – Я их насквозь знаю! У меня папа полковник. А это бандиты!

И после его слов отступление прекратилось. Люди сплотились еще теснее. Только суровый дядька отвел в сторонку женщину с коляской, в которой спокойно спал бездомный новорожденный.

Рядом с нами почему-то оказался пожилой охранник Гена. Он как-то неловко споткнулся и выронил свою дубинку прямо мне под ноги. Я тут же ее подхватил и почувствовал себя вооруженным. И вспомнил слова Никишова: «Чтобы своих близких защищать, нужно уметь это делать». Или иметь чем.

– Уберите ребенка! – заорал глава администрации из-за спины охранников.

Он подбежал к мощному белому внедорожнику, который стоял поодаль от всех, и, наклонившись к окну, начал что-то говорить сидящему в машине дядьке, крутя головой и размахивая руками.

А за нашей спиной почувствовалось какое-то решительное движение: это медленно и неуклонно митингующие пошли на вражескую цепь. Нас с Алешкой сразу же оттеснили, а суровый дядька забрал у Алешки дубинку. И цепь отступила с поля боя. Позорно и трусливо. Захлопали дверцы машин, взревели двигатели, завизжали колеса – и все враги вдруг исчезли. Только телевидение задержалось. Охранники немного разбили их камеру и немного помяли оператора, ну и микрофон у корреспондента немного раздавили тяжелым берцем.

Алешка тем временем скрутил в трубочку свой «транспарант» и опять запасливо убрал его за пояс.

– Что за фишка? – сердито спросил его я. – Какие тебе деньги должны вернуть?

– Да никакие! – Алешка рассмеялся. – Многие так написали. Ну и я тоже, на всякий случай. Вдруг, думаю, станут деньги раздавать – может, и мне чего-нибудь достанется.

Я не знал, смеяться мне или злиться. А тут к нам подошел суровый дядька и положил свою тяжелую руку Алешке на плечо:

– Вы кто такие, ребята?

– Дети Шерлока Холмса, – с вызовом ответил Алешка.

– Оно и видно. Ваш батя в самом деле мент?

– Еще какой! Он как раз вот с такими жуликами и борется. Вы потерпите, он их достанет.

Дядька помолчал. А потом сказал:

– Вы все-таки, ребята, поосторожнее. Эти люди, когда против них идешь, они этого не прощают.

– А то мы не знаем. Палочку верните.

Дядька засмеялся и отдал нам дубинку.

Когда обездоленные митингующие остались одни, они еще сильнее сплотились и, пошумев, решили создать комиссию по защите своих прав. В эту комиссию вошли дальнобойщик Серов, которому было негде спать, юная мамаша с бездомным грудничком и старичок-пенсионер, который в прошлом был юристом. Тут же собрали всякие подписи и деньги на адвоката.

И мне показалось, что все это – под воздействием Алешкиных выступлений. Тем не менее, всю дорогу до дома я его ругал. На правах старшего брата и временного главы семьи. Алешка отмалчивался, а потом сказал:

– Не мешай мне.

Я даже остановился.

– Я лица запоминаю, – объяснил Алешка.

И тут я понял, что настала наша пора вступить в борьбу. Раз уж папа из нее вышел. Но мне вдруг припомнились Алешкины слова на поле о том, что наш папа с этими жуликами борется. Не боролся, а борется. Он оговорился? Или знает побольше меня? Я искоса взглянул на него и подивился – какое у него серьезное и упрямое лицо. Таким лицом, точнее – братом, можно гордиться.

Глава VIII

Потайная дверца

– Дим, – спросил Алешка, когда мы подходили к своей калитке, – ты помнишь, когда папа рассказывал об этих квартирных механизаторах…

– Махинаторах, – машинально поправил я.

– Ну да… механизаторах. Он еще говорил про фирму «Вампир»?

– «Ампир», – опять поправил его я.

– Ну да, «Вампир». Он что про нее говорил?

– Я не помню. Помню только, что их, этих вампиров, очень много и все они под какой-то большой крышей.

– Да, – припомнил Алешка, – и он трех главарей называл: Галкина, какого-то Макса и какого-то на букву «Шу».

– Точно! – Я вспомнил поле боя: «Банду Галкина под суд!»

– Жесть! Одного мы уже знаем. Этот Галкин сидит в своем замке «Вампир» на озере!

Но тут нас прервала мама. Она стояла перед нами в рабочих брюках, в косынке на голове и с большой лопатой в руках.

– Вот они! – сказала она сама себе с возмущением. – Бездельники! Мышеловы! Родная матушка, не разгибаясь, с самого утра вскапывает грядки, а они где-то шляются от скуки!

– Какие грядки? – «обавременно» удивились мы.

Когда собирались на дачу, речь шла о рыбалке, о грибах, даже о Зинином гамаке в конце концов, а никаких грядок нам не надо.

– Кто мне обещал вскопать грядки под картошку?

– Кто? – спросил я.

– Тетя Зина? – спросил Алешка. – Или ее Гоша?

– Нет, не Гоша, – сердито сказала мама, – а Леша.

– Правда, что ль?

– Я все утро здесь ковыряюсь! Даю вам время до обеда. Вскопать вот отсюда досюда. – Мама сделала несколько длинных шагов. – Возьмите у соседей еще одну лопату.

– Зачем? – попробовал увильнуть Алешка. – Димка и одной лопатой справится. Вот отсюда и досюда.

Мама погрозила ему пальцем и пошла переодеваться. Она собиралась съездить в ближайший городок за продуктами. «А то у вашего Рахмата с Маратом одни «дошираки». И мышеловки».

Мама уехала. Мы с Алешкой грустно стояли возле воткнутой в землю лопаты. Мама, конечно, за все утро много успела вскопать. Не разгибаясь. Целую лунку выковыряла, чуть побольше мышиной норки.

Я тосковал, Алешка соображал.

– Щаз! – встрепенулся он и выскочил за калитку.

Я обреченно вздохнул, догадываясь, что до вечера его не увижу, и взялся за лопату. Выковырял еще одну лунку. Но зря я плохо об Алешке подумал: схитрить он может, но предать – никогда. Он своих не бросает.

В конце улицы послышалось тарахтение какой-то техники, и возле нас остановился мотоблок с сияющим дядей Юрой. Он на всю нашу округу был единственный тракторист с трактором. И с мотоблоком. И по весне неплохо подрабатывал, распахивая дачные участки.

Алешка здорово придумал. Только вот чем мы расплачиваться за работу будем?

Дядя Юра вошел в калитку:

– Привет. Что пахать будем?

– Вот отсюда и досюда, – подскочил Алешка.

– Всего делов-то? – Дядя Юра сплюнул и потер руки.

– Сколько будет стоить? – спросил я.

– С Лешкой договорился, не боись, хозяин, не дороже денег. Ворота отворяй.

Мы распахнули калитку во всю ширь.

Через двадцать минут Юра распахал огород под картошку не только «отсюда досюда», но и «оттуда дотуда». Всего делов-то.

Алешка сбегал в дом, что-то принес, зажатое в кулаке, и отдал дяде Юре. Я так понял – плату за вспашку.

Когда шум мотоблока затих вдали, в районе деревни Пеньки, я спросил Лешку:

– Что ты ему отдал?

– А… ерунду. Зарядник для мобильника. Он свой потерял.

– И не жалко?

– А… ерунда. Он все равно неисправный.

– Ты что?! У тебя совесть есть?!

– Еще чего!

– Это почему?

– У кого, Дим, совесть есть, тот плохой человек.

– Вот уж не знал!

– Раз человека совесть мучает, он, значит, что-то плохое сделал. Не так, что ли? Хорошего человека совесть не мучает.

Логика! Дикая, но симпатичная. Алешкина, словом.

– Все это здорово, Лех. А потом дядя Юра придет к нам с неисправным зарядником.

– Не придет, – уверенно заявил Алешка. – Он к тому времени и мобильник потеряет.

Тут он прав. Дядя Юра такой. Один раз он даже потерял колесо от трактора. На ходу прямо. И ничего – доехал. И не заметил. До следующего утра. Когда кто-то из соседей прикатил ему потерянное колесо.

Тут возле калитки остановилась машина, даже не столько машина, сколько квадроцикл, и послышался писклявый сигнал.

Мы подошли к калитке. Дядька на квадроцикле был интересный: в одних трусах в цветочек и в галстуке на голой шее.

– Эй, пацан! – обратился он почему-то к Алешке. – Где здесь фирма «Ампир», не знаешь?

– Сначала направо, – сказал Алешка, – а потом назад.

– Сначала назад, – сказал я почему-то, – а потом налево.

– Не понял. – Дядька почесал голову, такую же голую, как и его брюхо. – Садись, проводишь, – это он опять сказал Алешке.

– За руль? – обрадовался Алешка.

– Можно и за руль.

Алешка уже выскочил за калитку, но тут из-за забора напротив, где строился новый дом, вышел строитель в комбинезоне и направился к нам.

Голый дядька тут же врубил скорость и отъехал:

– Сначала назад направо, а потом вперед налево? Спасибо!

Строитель подошел к нам и поздоровался:

– Привет, соседи. Водички не принесете попить?

Алешка сорвался с места.

– Только не из бассейна, – крикнул я ему вслед.

– Это что за чучело? – спросил меня строитель.

– Дорогу спрашивал к «Ампиру». Просил Лешку сесть за руль и отвезти.

– Тебя как зовут? Эх, Дмитрий, взрослый ты парень, а младшего брата не вразумил. Сколько раз вам дома и в школе говорено: нельзя садиться в машину к незнакомым людям.

Тут появился Алешка с кружкой воды:

– Да какая это машина! Турундыка.

– Все равно, – уперся строитель, – в подобном случае можно очень пожалеть.

Я подумал, что в подобном случае, скорее всего, пришлось бы пожалеть этого голого дядьку и его турундыку. Особенно если бы Алешка сел за руль.

– Спасибо, – сказал строитель, возвращая Алешке кружку. – Если вам понадобится какая-нибудь помощь по хозяйству, обращайтесь. Меня зовут Василий.

– Где же вы, Вася, были раньше? – огорчился Алешка. – Вон какой огород нам пришлось вскопать.

– Я не огородник, я строитель.

– Учтем, – пообещал Алешка. – Пока-пока.

Василий ушел, а мне показалось, что именно этот человек махал с крыши капитану Павлику. Всюду наши люди, сказал бы по этому поводу Алешка. Но все ли наши?

Вообще, мне стало казаться, что наш участок (еще без дома, но уже с бассейном) стал самым привлекательным местом в поселке. Что-то уж слишком часто к нам стали заглядывать разные люди.

Например, участковый. Хороший дядька, почти старенький. Алешка сказал, что он на ходу носом клюет.

– Как поживаете? Посторонних лиц не наблюдалось? Без прописки и регистрации?

– Наблюдалось одно длинноносое лицо, – сообщил Алешка. – Нахальное и горластое.

Участковый Степаныч оживился. В его вроде бы сонных глазах вспыхнул огонек интереса.

И в это время гаркнула глупая Клара.

– А, вот вы про кого! Старая воровка, – припомнил Степаныч. – Надо бы ее гнездо проверить. На предмет похищенного у граждан.

– Проверю, – пообещал Алешка. – И все вам сдам под протокол.

Когда вернулась мама, мы с Алешкой, «безумно усталые», сидели на крылечке. Возле наших ног без сил валялась «уставшая» лопата.

– Боже мой! – Мама уронила сумки, широко распахнула глаза, окидывая изумленным взором вспаханный огород. – Да вы просто чемпионы! Забирайте сумки, несите их в дом.

Алешка с трудом поднялся:

– Дим, у меня нет сил, бери сумки.

Разобрав покупки, мама задумалась, стоя у окна. Она осматривала огород. Потом сказала:

– Мне не хватит на такую площадь посадочного материала.

Прямо настоящей огородницей стала.

– Переведи, – попросил Алешка.

– Картошки на посадку мало – вы столько вспахали…

– Обратно запашем, – предложил Алешка.

– Нет, – решила мама. – Обратно запахивать не будем. – Она оживилась. – Посадим кроме картошки еще лук, редиску, огурцы…

– Помидоры, – подсказал Алешка. – Овсянку и пшеницу для пшена. И макароны.

– С котлетами? – усмехнулась мама. – Лучше какие-нибудь цветы.

– Подсолнухи для птичек, а для мышек…

– Для мышек ничего выращивать не будем! – строго прервала его мечты мама. – А вашим лягушкам комаров хватает! Бери деньги, иди к магазину – там бабульки всякие семена продают. Сейчас я тебе список напишу.

Алешка взял «шпаргалку», пробежал глазами:

– А табак кому? У нас никто не курит.

– Душистый табак, – сказала мама, – вообще никто не курит. Это цветы такие. У них изумительный аромат. Особенно летним вечером. После дождя.

– В гамаке, – кивнул Алешка. – Я пошел.

– Только не перепутай, – предупредила его мама. – Никаких макарон с котлетами.

– Жесть! – пообещал Алешка.

Алешка вернулся быстро и почти ничего не перепутал. Только вместо цветов «душистый горошек» купил обычный горох. Как я подозреваю, для подкормки мышей.

– Сегодня отдыхаете, – скомандовала мама, – а завтра у нас весенняя посевная.

– Переведи, – попросил Алешка.

– Картошку будем сажать. И овощи…

– С макаронами, – буркнул Алешка.

Мама не расслышала, но на всякий случай сказала:

– Как получится. Все свободны.

Тут я вспомнил про наши удочки в лопухах.

– Ты куда собрался? – удивился Алешка.

– На рыбалку.

– Эх ты! У нас на глазах всякие вампиры задаром сосут из людей деньги, – красиво сказал, не спорю, – а тебе бы только рыбалка! Старший брат называется! Лучшие менты под руководством твоего папы без дневного обеда и ночного отдыха борются с этими жуликами, а тебе бы лишь со сковородки рыбок таскать! Стыдно, молодой человек.

– Папа с ними уже не борется, – тупо пробормотал я. – Его отстранили от борьбы.

– Вспомни, брат мой, как папа один раз сказал: мент всегда мент. И на работе, и не на работе.

Что-то его занесло. Колбасится, как воробей на помойке.

– Чего тебе надо?

– Дим, нужно разведать этот фундамент в поле. Там кто-то прячется.

– Карабас Барабас?

– А зачем там охрана?

– Тебе же сказали: чтобы мусор туда не сбрасывали.

– А ночью? Ты бы понес туда ночью помойное ведро?

– Я бы и днем туда его не понес.

– А это? – У Алешки на ладони лежал красивый значок фирмы «Ампир» с обрывком цепочки. – Его кто-то там потерял…

– Ага! Когда открывал золотым ключиком потайную дверцу. – Мне даже не было смешно. А было скучно. Думаю, и Алешке тоже. Вот и придумывает страшные опасности и ужасные приключения.

Но я уже по опыту знал – от Алешки так просто не отделаешься.

– Ну что, пошли? – спросил он. – Я буду разведывать, а ты охранника отвлекать.

– Да он нас сразу шуганет, и все.

– Не шуганет. Он нам обрадуется.

– Пирожок ему принесем?

– Дубинку. Он же за нее отвечает.

Что-то мне все это не очень нравится. Но деваться некуда. Я вздохнул:

– Пошли, искатель приключений.

Мы взяли удочки для маскировки, крикнули маме, что мы пошли на озеро, и зашагали в поле. Почти сразу Алешка отдал мне дубинку и сказал:

– Ты его отвлекай разговорами. Ну там про свою Отелу натрепись, как она храпела, а я, Дим, со стороны леса подберусь.

Дядя Гена сидел на травке и созерцал пейзаж. Я вежливо поздоровался и протянул ему дубинку:

– Вот, вы ее потеряли, а мы ее нашли.

Дядя Гена усмехнулся:

– Я ее не терял, я ее вам подбросил. Уж больно вы с братом безоружные. А чего ты с удочкой?

– На рыбалку собрался.

– В лес? – Он рассмеялся.

Но Лешка меня многому научил, и я не растерялся:

– Ага, там канава есть, в ней бычки водятся.

– Ну-ну А я вот сижу любуюсь. Какое славное поле. И тебе васильки, и тебе ромашки с колокольчиками. Славно. – Он вздохнул. – Но уж недолго им красоваться и людям глаз радовать.

– Почему? До зимы еще далеко.

– А потому, что зима здесь ни при чем. На этом поле травка больше расти не будет. На этом поле скоро вырастет элитный поселок имени стройфирмы «Ампир».

– Не вырастет, – уверенно возразил я. – Это деревенское поле.

– Было деревенское – стало фирменное. Они его купили.

Вот это новость!

– А коровы? – Ничего умнее на ум не пришло. – Где им пастись? Где им молоко нагуливать?

– Кого это волнует? – в словах дяди Гены была горечь. Он сочувствовал крестьянам.

Я даже вскочил на ноги:

– Да ведь все Пеньки только этими коровами и живут! У них других доходов нет.

– В дворники пойдут. В элитные. Или в истопники.

– Это вы здорово придумали!

– Это не я придумал. Это придумал господин Шульц.

– Какой еще Шульц? – Знакомое прозвище. На букву «Шу».

– Ну этот… который дворец на озере построил. Он вообще большой хозяин. А будет еще больше.

– Щаз-з! – вдруг вынырнул из лабиринта взлохмаченный Алешка. Он, видно, давно нас подслушивал. – Это мы еще посмотрим! – И столько было злорадной уверенности в его голосе, что я сразу понял: Алешка что-то пронюхал. И он без всякого перехода зачастил: – Дим, пойдем, на рыбалку пора. Спасибо, дядь Ген, за дубинку. Вы тут поглядывайте. Никого не пускайте.

– Кого ж я пущу? Сюда только господин Шульц наведывается.

Мы с Алешкой вытаращили глаза:

– И что он здесь делает? В мусоре копается?

– Ничего не делает, – ответил охранник дядя Гена. – Дурью мается. Скажет: «Ну-ка, гаврик, прогуляйся до леса и обратно». А мне что? Я и гуляюсь.

– Пошли, Дим. – Что-то Алешка заколбасился. – А то все караси расплывутся. Чао, бамбино, – он сделал дяде Гене ручкой.

– Понадобится дубинка – заходите, – отозвался дядя Гена.

Едва мы вышли в чистое поле, Алешка затарахтел:

– Ну, Дим, жесть! Я денежки нашел!

– Поделишься?

– Это не наши, это этих… обманутых жильцов. Так что папочка может возвращаться. Где он там прячется?

На эту фразу я внимания не обратил, а вот деньги…

– Покажи карманы!

– Щаз-з! Дим, такие миллионы в мои карманы не влезут. Даже в нашем фургоне не поместятся. Они там, Дим, в этом лабиринте.

И тут он защебетал и зачирикал «обавременно». Даже каркнул пару раз от избытка чувств и гордости.

– Там, Дим, ты видел – такой во всю длину широкий калидор…

– Коридор, – безнадежно поправил я.

– Ага, калидор. А по всем сторонам от него – вроде как комнаты наискосок. Если сверху смотреть – вроде елки с ветками. – Ну да, чтобы машинам было удобно заезжать. – И все это, Дим, без крыши. А в самом конце, – Алешка зашептал, – в самом конце – такой уголок, он сверху плитой пришлепнут. А в стене дверца! У меня даже уши на дыбы встали.

– Волшебная, конечно?

– Еще какая! За этой дверцей…

– Кукольный театр имени Буратино? – я усмехнулся уголком рта.

– Ты, Дим, тормоз! Безнадежный. За этой дверцей – деньги. Которые папа никак не найдет! Съел?

– Съел, понравилось. Волшебная дверца. А золотой ключик? Он где? У Карабаса в бороде?

Тут Лешка немного остыл. И пробормотал:

– Ключик, ключик… Никакой там не ключик. Там его совать некуда. Там дырки для него нет. И ручки дверной нет. Ничего нет. Эта дверца, Дим, она вообще не очень заметная – такие узенькие щелочки по краям, и все. Я ее еле разглядел. Там, наверное, Дим, замочек, как в машине. Пикать надо брелочком.

Да, пикать-то нам нечем. Но Алешку, когда он на след выходит, даже танк не остановит.

– Мы должны, Дим, найти этот ключик и отпереть эту дверцу…

– А дальше?

– Вытащить деньги.

– Ну?

– Тормоз! И раздать их обманутым жильцам.

– Это как?

– Элементарно, Ватсон! Соберем митинг. И – по списку: забирайте ваши финанцы! – Он сделал широкий и щедрый жест. Его понесло. – Ну, например, этот дальномерщик…

– Дальнобойщик, – машинально поправил я.

– Ну я и говорю. Ты его выкликаешь, он говорит «Я!» и выходит из строя. Ты его спрашиваешь: «Сколько вы заплатили за вашу квартиру? Два миллиона? Получите их взад!» И я ему выдаю два миллиона. И этой тетке с коляской – прямо в коляску миллион бухнем. Представляешь, Дим, как она домой со своей коляской по полю помчится! Жесть! – Тут он притормозил полет своей мечтательной мысли. – Нет, не жесть. Она еще на такой скорости ребенка из коляски потеряет. А потом кто-нибудь подберет и выкуп потребует. И она все деньги за него отдаст…

– Может, хватит, Лех?

– А что? Сейчас, Дим, часто детей крадут, понравилось им. Нас с тобой тоже украсть могут.

– Кому мы нужны?

– Ты что?! – Глаза нараспашку. – Еще как нужны! Спрячут нас – и папе предъяву! – Во, нахватался! – Скажут: «Полковник Сережа, закрывайте дело, отвяньте от нас, и мы вам вернем ваших детей Шерлока Холмса сухими и здоровыми». Врубился?

Он так уверенно все это доложил, что я даже оглянулся по сторонам. Но никто, кажется, к нам не подбирался со своей «предъявой». Только застыло в синем небе золотое солнце да плавно колыхали всякие травы всякими своими разноцветными головками. И тихо было – лишь щелкал иногда своим ненасытным клювом Акимыч и взмыкивали слюнявыми ртами сонные коровы. Но все равно вдруг стало неуютно. Будто резко потянуло пронзительным ветерком. И где ты, папенька?

– Ладно, Дим, ты не парься. Даже если нас похитят… – он произнес эти слова так, будто только и мечтал об этом, – мы бы все равно выкрутились. Да и наш папа…

И тут мы заспорили: а как бы поступил наш папа? Уступил бы бандитам ради нас или пожертвовал бы нами?

Спор был, конечно, глупый, но самое смешное в нем то, что Алешка в поле начал его так, а закончил у калитки совершенно иначе:

– Ты что, Дим, папу нашего не знаешь? Он стопудово нас обменяет!

А когда мы уже подходили к калитке, выдал:

– Ты что, Дим, папу нашего не знаешь? Он ни за что с ними договариваться не станет! Даже ради собственных детей!

Спорный вопрос. Есть о чем подумать. Папа у нас, с одной стороны, хороший отец, а с другой, как его называют – честный мент. Как же ему пришлось бы выбирать между детьми и долгом офицера? Я немножко подумал и решил: папа поступил бы и как любящий отец, и как крутой мент. Он со своими верными операми вроде капитана Павлика освободил бы нас от похитителей и разметал бы эту банду на клочки. Без потерь в личном составе.

А вообще Лешкины подозрения и догадки мне понравились. Добыть бы этот золотой ключик! И что-то еще крутилось у меня в голове – какая-то догадка, из-за чего я согласился с ним и что подталкивало меня на поиски.

Я еще немного подумал… и взглянул на Алешку.

– Дим! – взвизгнул он. – Ты что-то узнал! У тебя на лбу написано!

Что-то я давно уже узнал, а вот то, что сейчас написалось у меня на лбу, пришло только что.

Глава IX

Ворона в сапогах

– Лех, – сказал я, – ты знаешь, зачем этот Шульц ходит к лабиринту? Он проверяет награбленные денежки. Которые за заветной дверцей.

– Молодец, Дим…

– Я знаю, – скромно прервал его я.

– Только я давно уже об этом догадался. Еще пять минут назад. А сто лет назад я догадался, что Галкин – это Шульц. Нам бы еще Макса найти. И мы с тобой их всех троих…

– Двоих, – напомнил я.

– Ну да, я немного забыл. Пошли обратно. Нужно этого Гену поспрашивать. Только погоди, я Акимычу пару лягушек захвачу, а то он обижается.

Алешка подхватил сачок и, выловив из бассейна ошалевшую зеленую лягуху, сунул ее в карман ветровки.

– Погнали!

И никуда мы не погнали – на крыльцо вышла мама:

– Эй, рыбачки! А кто картошку сажать будет? Тетя Зина?

Пришлось зайти в дом.

– А где тетя Зина?

– Она еще едет. А где ваши караси?

– Там, – махнул рукой Алешка, – в озере оставили.

– Вот и хорошо. Пусть они немного подрастут. А вы меняйте удочки на лопаты.

Положение критическое… Но тут нас выручила лягушка. Она выбралась из Лешкиного кармана и смачно шлепнулась на пол. Поджала под себя лапки, возмущенно отдуваясь.

– Вон отсюда! – вскрикнула мама и отступила к стене. – Пошла вон! – и топнула ногой. – Брысь!

Лягушка поняла маму по-своему: будто ее поманили сочной мухой. Прыжок, шлепок – и вот она возле маминых босоножек. А босоножки мгновение спустя – уже на табуретке.

– Все вон!

Мы послушно ринулись к двери.

– И земноводное свое забирайте!

Алешка огляделся: где это самое земноводное? И что это за фишка?

Но земноводное первым выскочило за дверь. Мы его еле догнали у бассейна – оно уже изготовилось к прыжку через край фундамента, но безнадежно попало в ловко подставленный Алешкой сачок.

Так! Нас вместе с земноводным прогнали вон из родного дома – можем мотать по своим делам.

В чистом поле дед Акимыч сладко спал, пригревшись на солнышке, спрятав голову под ватник. Аист Акимыч внимательно бродил меж пасущихся коров, высматривая зазевавшуюся мышку. Увидев Алешку, защелкал клювом, взмахнул крыльями, с достоинством зашагал навстречу. Подойдя вплотную, вскинул над собой и закинул назад крылья, будто поклонился.

– Дим, хочешь фокус? Он уже многому научился.

Алешка повернулся к нему спиной и скомандовал:

– Акимыч, ищи лягушку! – Дед Акимыч вскинул голову. – Это не вам, это птичке.

«Птичка» шагнула вперед и сунула клюв Алешке в карман. Пусто. Сунула в другой и вытащила за лапку брыкающуюся лягушку.

– Многому научился, – сердито сказал я. – По чужим карманам шарить. Одним жуликом больше.

– Он пищу добывает, – заступился Алешка.

– А ну-ка, – встрепенулся дед Акимыч, – у меня добудет? Ищи, Федя, ищи. – И дед начал перед аистом поворачиваться то одним, то другим боком.

Аист покивал длинноносой головой, но карманы деда Акимыча обшаривать не стал.

– Команда не та, – объяснил Алешка. – Ищи лягушку, Акимыч!

Сработало! Аист сунул в карман дедовой телогрейки клюв, вытащил соленый огурец и брезгливо бросил на траву.

– Иди отседа! – рассердился дед. – Токо закуску испортил. Дармоед!

«Дармоед» сделал пробежку, распахнул крылья во всю ширь и взмыл над полем, закружил над ним, высматривая добычу. Мы помахали ему вслед и пошли «допрашивать» охранника дядю Гену.

А дядя Гена как будто ждал нас:

– Ну как, рыбаки, нарыбачили?

– Ага! Целое ведро.

– Ишь ты, ловки! Чем ловили-то? Никак сетью?

– Удочками.

– Вот этими, што ль? – И дядя Гена достал из-за бетонной плиты наши удочки, которые мы, оказывается, забыли.

– И ловки же врать, – сказал он с явным одобрением.

Но Алешку попробуй поймай на слове:

– Мы другими ловили. У нас этих удочек – как гуталина у Матроскина.

Это дяде Гене еще больше понравилось. И не удивительно: наш Алешка даже врет обаятельно – с широко распахнутыми невинными глазами и рот до ушей.

– Мы за удочками пришли, – начал он. И тут же ляпнул: – И на господина Шмульца посмотреть.

– Шмульцев не держим, а Шульца покажем. Как только появится.

– А когда он появится?

– Слышь, малой, он у нас под немца косит. А значит, аккуратность соблюдает.

– Умывается каждый день?! – ужаснулся Алешка.

– Этого я не знаю – полотенца ему не подавал, а то, что сюда два раза в неделю наведывается, – это как часы.

– Посмотреть бы на него, – мечтательно вздохнул Алешка. С явным намеком. – Я аккуратных людей в своей жизни мало встречал.

– Простое дело. Нынче какой день?

– Пятнадцатое, – сказал Алешка. Он до сих пор путает числа, дни недели, месяцы и годы.

– Нынче среда, – сказал я.

– Вот если завтра четверг будет, он и приедет. Аккурат в пятнадцать часов.

– Ага, – запоминая, сказал Алешка, – в пятнадцать часов ртутного столба. Чао!

– Какао! Удочки-то все-таки заберите.

– Как раз не заберем. Мы за ними в четверг придем. В пятнадцать часов.

– …ртутного столба, – продолжил за него дядя Гена. – Не забудьте. А то ведь он скоро в свою любимую Германию слиняет.

Алешка аж подпрыгнул:

– Чего он там забыл-то?

– У него там за́мок в горах. Мне его личная охрана рассказывала.

– А почему вы его Шмульцем зовете? Он же Галкин.

– Он Шульц. У него кличка такая. Она у него давно. В прежние годы был такой фильм про войну. И там был один придурковатый немец – его звали папа Шульц. Он все время грозил всем своим пистолетом.

– Это здесь при чем?

– А при том, что у нашего Шульца тоже пистолет есть, все это знают. Немецкий такой, с войны. И чуть что – он за него хватается. Все понятно?

Что у меня там на лбу написалось, не знаю. А вот то, что этот дядя Гена слишком много знает для простого охранника, который помойку сторожит, надеюсь, не отпечаталось.

Дома – сюрприз. В гамаке покачиваются две красивые дамы. Одна дама – наша мама, другая дама – тетя Зина. О чем-то беспечно болтают, время от времени берут с табуретки чайные чашки и блюдечки с тортом. Рядом к стволу березы скромненько прислонились две лопаты.

– Размечтались, – буркнул Алешка. – И мышек с себя не обирают.

– Явились! – обрадовалась тетя Зина. – Быстренько берем по лопате и копаем ровные и красивые лунки. Глубиной двенадцать сантиметров. – И гордо добавила: – Это я в Интернете прочитала.

– Кто читает – тот и копает, – попробовал было улизнуть Алешка. – А мы еще и чай не ели, и торт не пили.

– Сначала картошка, – сказала мама, – потом чай. Заслужить надо.

Мы вздохнули и взялись за лопаты. Сделали по лунке, Алешка тут же устал и еще раз попытался слинять.

– Ты куда? – Тетя Зина заслонила собой калитку.

– К дяде Юре, за линейкой. Димка будет копать, а я буду мерить.

– Вот фиг тебе! – тетя Зина успешно осваивала нашу лексику. – Мерить буду я. На глазок.

– Надо линять, Дим, – шепнул мне Алешка. – У меня сегодня с Акимычем генеральная тренировка.

Хочешь не хочешь – начали ковырять лунки. Тетя Зина делала замеры на глазок, вносила свои коррективы («Здесь поглубже, здесь поровнее») и приговаривала:

– Вырастет репка большая-пребольшая.

Алешка ворчал ей вдогон:

– И снесет яичко. Не золотое, а простое.

– Большое-пребольшое, – добавлял я.

Наконец лунки были готовы, и мы с Алешкой пошли, как он сказал, есть чай и пить торт и смотреть в окно. За окном мама с тетей Зиной торжественно сажали картошку. Тетя Зина таскала ведро с клубнями, мама брала их по штучке, зачем-то обтирала салфеткой и укладывала в лунку. Потом они граблями засыпали лунки землей и обе разом вздохнули и провели ладонью по лбу. Запарились бедные.

– Эй вы, водохлебы! – позвала нас тетя Зина. – Марш за водой! Я в Интернете прочитала, что посевы нуждаются в поливе. Чтобы получились дружные всходы.

Мы вернулись на огород. В животе у Алешки булькало. Он нес его перед собой как аквариум.

– Берите ведра – и марш на колодец.

– Чего так далеко ходить, – начал было Алешка, но мама его тут же торопливо оборвала:

– Лешка! И не вздумай!

– Мы из бассейна воды нахлебаем, ладно? А ты, мам, о чем подумала?

– Не говори ему, подруга, – посоветовала тетя Зина и раскомандовалась: – Поливать из бассейна, но без лягушек.

Алешка принес из дома пакет, в котором тетя Зина привезла торт, и уселся возле бассейна с ковшиком и ведром. Начал черпать: воду в ведро, лягушку в пакет. И приговаривал:

– Эта вода для картошки полезная, она тухлая, в ней всякие бактерии развелись.

– Мне не нужная тухлая картошка с бактериями, – торопливо испугалась мама.

– Не тормози, подруга, – торопливо успокоила ее тетя Зина. – Когда будешь ее варить или жарить, все эти бактерии…

– …вырастут большие-пребольшие, – перебил ее Алешка. – В Интернете написано.

– У этих Оболенских, – вздохнула тетя Зина, – столько нового всегда узнаешь. Эй, эй! – Это она Алешке. – Ты куда мой гостевой пакет потащил? Я в нем гостинцы друзьям ношу.

– У меня, теть Зин, тут тоже гостинцы. Для Акимыча.

На «тренировку» я не пошел, решил прогуляться к озеру – глянуть на глухие ворота фирмы «Вампир», послушать, как за забором лают собаки и отдает распоряжения своим работникам их шеф под именем «папа Шульц».

И пошел не зря. Возле ворот опять маячил логотипный микроавтобус, а за воротами слышался разговор. Я так понял, что водитель этой машины был слишком мелок для того, чтобы принимать его в парадном зале «рыцарского замка». Его даже до порога не пускали.

– Ну, что там с этой инициативной группой?

– Развалили, шеф! – Голос очень радостный. Будто человек конфетку за свои дела ждал. – Серов сейчас в больнице…

– Серов – это кто?

– Дальнобойщик. Который все жаловался, что ему после рейса спать негде. Теперь у него личная койка есть, отоспится.

– Ай-ай! И что же с ним за беда?

– В аварию попал. С управлением не справился.

– Все чисто получилось?

– Не волнуйтесь, шеф. Сделано классно. И людьми, как говорится, не из нашего района.

– А эта… квочка? Она как?

– Мамаша-то с грудничком? Да никак, шеф. Степик ее возле подъезда встретил… Помните Степика? Рожа страшнее монстра.

– Но он ее не обидел? – фальшиво встревожился господин Шульц.

– Как можно, шеф? – Водила визгливо захихикал. – Он ей просто совет дал. «Ребеночка береги», – сказал.

– Да, уж если Степик советует, тут даже я бы прислушался.

– Уж вы скажете, шеф! – угодливо восхитился водила.

– Там еще третий был, мухомор такой…

– Пенсионер-то? – послышался смешок. – Этот умнее всех оказался. Растаял без следа.

– А что там наш крановщик?

– Все тихо, шеф. На связь не выходил – значит, объект не появлялся. Видать, в самом деле слинял.

– Ну, это мне решать – слинял он или у нас на хвосте висит. Он для нас все еще очень опасен. Он все нити держал в руках, а бывших ментов не бывает, они как волки – след не бросают.

– Уж конечно, шеф, вам виднее.

– Да уж конечно. Ладно, давай там ускоряй подготовку к эвакуации. Что-то мне неспокойно.

Звякнула калитка, вышел к машине водила. А я уже спокойно шел мимо, сжимая в кармане знаменитый папин диктофон. И зло думал о том, какие же гады есть на белом свете!

Время шло. Лето разгоралось. Мамины грядки радовались теплу и влаге. Тетя Зина то приезжала, то уезжала. Она боялась оставлять своего Гошу одного.

Очередное утро началось со всяких хлопот. Мама поворковала над своими посадками и заставила нас их поливать, не жалея воды. Потом опять начала уборку в нашем дилижансе. Потом пошла готовка.

– Может приехать Зинка, – сказала мама. – Пусть увидит, как у нас чисто и какой хороший обед. – Мама всегда радовалась ее приезду и говорила: «Зинка настоящий друг».

Так и случилось.

– Оболенские! – весело послышалось за калиткой.

И над ней появился мрачный Гоша. За ним – соломенная шляпа. А потом всплыло и круглое сияющее краснощекое лицо тети Зины.

– Мы к вам. Всем семейством. – Небогатое семейство. – Гоша боится оставаться дома без меня.

Гоша, по-моему, ничего не боится. Пока тетя Зина шла по дорожке от калитки, он деловито теребил на ее шляпе красные ягодки.

Мама опять очень обрадовалась тете Зине и на всякий случай спросила:

– Ты насовсем, Зин?

– Не надейся, подруга. На две ночевки.

Она так плюхнулась на скамейку под окном, что мы даже испугались. За скамейку, конечно, не за тетю Зину. Этой скамейке уже лет сто, и она сама-то по себе еле держится на своих гнилых ножках.

Тетя Зина сняла шляпу вместе с Гошей и положила на столик. Тут же жадная до чужого Клара попыталась тоже потрепать ягодки.

– Отвали! – буркнул Гоша мужским басом.

Клара в панике взвилась в вышину и уселась на самом верху березы. И взялась было ругаться карканьем. Но Гоша только взглянул на нее, и она замолкла, даже постаралась сунуть голову под крыло.

– Кавалер! – похвалила тетя Зина Гошу. – В обиду хозяйку не даст.

Кавалер отщипнул очередную вишенку, сбросил ее на землю и проводил внимательным взглядом круглых и довольно глупых глаз.

В середине дня опять зашел сонный участковый Степаныч. Что-то зачастил он к нам. Скучно ему, что ли?

– Заходите, – сказала мама. – Соскучились?

– Работа такая, участок обхожу. Глаз да глаз нужен. Где чайку попью, где побеседую. Как у вас? Все спокойно?

Его сонные глаза имели особенность – они все замечали.

– Это кто же, хозяюшка, так неаккуратно вам огород потоптал?

– Да вот проказница, – мама указала на Клару, которая со своего дерева вовсю смотрела и слушала.

– Ага, – сказал Алешка, – ей витамины нужны.

– Рогатка ей хорошая нужна! – Мама всерьез сердилась. – Повадилась рассаду щипать.

Степаныч пригляделся острыми глазками:

– Ишь, хороша у вас ворона, в сапогах по огороду гуляет.

– В чьих сапогах? – удивилась мама. – В Лешкиных, что ли? Алексей!..

Но Степаныч ее перебил:

– Размер сапога, хозяйка, не тот. Покрупнее будет. – Он наклонился, рассматривая большие и глубокие следы на мягкой земле.

Мы с Алешкой переглянулись. Я посмотрел на него вопросительно, он на меня – отрицательно. Мол, я Кларе свои сапоги не давал. А ты, Дим?

Пока Степаныч с мамой обсуждали проблему современных детей, ворон и резиновых сапог большого размера, мы по этим следам прошли до самого нашего фургона. Следы закончились под самым окном – две глубокие вмятины. Такое впечатление, будто кто-то здесь долго стоял и заглядывал в окно. Я подумал: разглядеть он ничего не мог – на окнах плотные шторы, значит, стоял и слушал. Слушал, о чем мы разговариваем. А зачем? А затем, чтобы что-то узнать. А что? Где мы прячем золото и брильянты? Нигде не прячем. Потому что у нас их нет. И никогда не будет. Значит, он хотел узнать какую-то тайну. Но и тайн у нас особых нет. Кроме одной. Но он ее фиг узнает.

– Дим, – шепнул Алешка, – а давай узнаем, куда он ушел.

Логично. Мы взяли след от нашего окна и пошли по нему к нашей калитке. След был заметный – комки влажной почвы и ошметки глины. До самой калитки. А потом все, следы закончились. И тут же, где они закончились, стоял в задумчивости (или в полусне) участковый Степаныч. И смотрел на стройку напротив. И что-то бормотал сам себе. Мы услышали только одно: «Строят, строят, а этажи не растут».

Потом он перешел через дорогу, и к нему вышел строитель Вася. Они о чем-то поговорили и разошлись.

Мне все это не понравилось. Вокруг нашего драного фургона что-то такое заплеталось – вроде загадочных тайн вокруг таинственного замка.

Вечер уже так сгустился, что за окном стало совсем темно. Оживились лягушки, застрекотали кузнечики, обнаглели комары. Шебуршила в своем гнезде Клара, устраиваясь поудобнее на своей добыче.

Небо было чистое, все в звездах. И тишина была, такая настоящая деревенская. Изредка в Пеньках взлаивала спросонок собака, стучало ведро, запоздало падая в колодец, раньше времени прокричал чей-то петух.

– Пошли домой, – зевнула тетя Зина. – Петух – он кукаречит неспроста. Он нечистую силу чует.

– И чем это он чует? – спросил Алешка. – Носом, что ли?

– Сердцем, – шепнула тетя Зина и встала. – У нас с Гошей завтра утренний дилижанс, я пошла спать.

Не хотелось уходить, очень хороший был вечер, но мы тоже поднялись. Чтобы тетя Зина не проспала свой утренний дилижанс. Но самовар на столе был все еще горячий, и мы решили выпить еще по чашке чая.

Мама отдернула шторку и мечтательно вздохнула:

– Какая светлая луна!

И вдруг перед мамой исчезла светлая луна и появилась чужая рожа. Мама ахнула и отшатнулась. И мы все замерли от страха. Только один Гоша не растерялся.

– Отвали! – гаркнул он густым мужским басом на всю окружающую природу.

За окном послышался треск, возглас и топот удаляющихся ног. Я не успел даже ахнуть, как Алешка выскочил за дверь. Я – за ним. Но он уже возвращался от калитки.

– Вот гад! – сказал он, отдуваясь. – Удрал! И скамейку нашу сломал.

Я подумал: хорошо, что эту шаткую скамейку сломал кто-то чужой, а не кто-то из нас. Рано или поздно это должно было случиться.

Когда мы вернулись в дом, тетя Зина сказала:

– Молодец, Гоша. А ведь это все Алешка подстроил.

– Ага, – сознался Алешка. – Сто пудов. Это дядя Юра свой мобильник ищет.

А я понял – они так разом сговорились, чтобы мама не волновалась.

А я волновался. Я лишний раз убедился, что мы все еще находимся под наблюдением. Кто-то зачем-то постоянно следит за нами.

Глава X

Золотой ключик

Мама вдруг решила постирать толстые шторы, которые висели на окнах нашего фургона. Тратить на них стиральный порошок ей не хотелось, и она послала Лешку в магазин за хозяйственным мылом:

– Я его на терке построгаю, замочу – и будет прекрасное моющее средство! Жесть?

Алешка деликатно промолчал и пошел в магазин. И вернулся из него сильно задумчивым. Я даже забеспокоился. Я знал из нашего семейного опыта – если Алешка глубоко задумался, значит, вскоре либо все мы под его команду забегаем, либо случится что-то необычное.

И еще мне показалось странным, что он перевыполнил задание – вместо одного куска принес два. Один отдал маме, а другой втихаря заныкал. Мыться, что ли, собрался? Да я бы этим мылом даже медведя после зимней спячки не стал бы отмывать – больно оно несимпатичное. Брусочек какой-то коричневый, с терпким запахом. Да еще и липкое.

Потом он уселся на крыльце с какой-то дощечкой и начал ее ковырять ножом. Пыхтел, сопел, ворчал, но остался доволен и показал мне:

– Дим, скажи, клёво срослось?

Не знаю, что у него там срослось. Вырезал что-то похожее на буквы, но как-то наоборот. Я даже слово не смог разобрать.

– Не понял? – Алешка хитренько усмехнулся. – Кому надо – сразу поймет. Мало не покажется.

Потом он вышросил у меня две пальчиковые батарейки и скрылся на чердаке.

Определенно что-то назревает…

После обеда мы натаскали маме воды на стирку и получили полную свободу на все четыре стороны.

– Мы пошли, мам, – сказал Алешка, – подвиг совершать.

– Флаг вам в руки, – отозвалась мама.

Вместо флага Алешка захватил зачем-то тети Зинину «гостевую» сумку, в которой что-то негромко бренчало. На мой вопрос «что?» Алешка убедительно ответил:

– Не скажу. А то ты спорить начнешь. Я тебя знаю: этого не делай, то нельзя, туда не ходи… Все узнаешь в свое время. Когда поздно будет.

Ни фига заявочка! Впрочем, я к этим фокусам уже привык и настаивать не стал. Все узнаю, когда поздно будет.

Совершать подвиг мы пришли заранее. Подвиг ведь тоже надо подготовить. Но подготовка оказалась довольно странной. Алешка разбудил деда Акимыча и сказал:

– Одно дело есть. На штуку баксов. Сделаем?

– А то! Давай указания.

– Вы коров на водопой гоняете?

– А как же! Аккурат вовремя. Тут на краю леска бочажок есть. Вода чистая, подход удобный. Чего надо-то?

– Я как свистну, вы и поднимайте свое войско. Вот чтобы коровы вдоль этого фундамента прошли.

– Проще не бывает. Мы энтим путем завсегда и ходим.

– А Акимыч с вами?

– Федька-то? А как же! В том бочажке и ему отрада: лягушни этой – обожрись.

Ничего я не понял, но знал: просто так Алешка ничего не затевает. Он и меня озадачил:

– Дим, когда этот Шмальц…

– Шульц.

– А то я не знаю! Когда он в стаде заблудится, ты стань прямо перед ним и мозги ему пудри, ладно?

– А как?

– Придумай. А то я уже столько придумал, что даже устал. Все, по машинам, господа офицеры, – Шмульц едет.

Мы опустились рядом с дедом на травку и стали мечтать о чем-то хорошем.

Господин Шульц приехал один, без охраны, только с водителем. Тот остался в машине, а Шульц направился к дяде Гене, который скучал, сидя на дальнем конце фундамента, и что-то ему сказал. Дядя Гена вскинул дубинку на плечо и поплелся к лесу. А Шульц исчез в лабиринте. Как дневное привидение.

Алешка привстал – мне показалось, что он волнуется. Минуты шли. Час настал.

– Акимыч, коровы готовы?

– Всегда готовы! – Дед вскочил, взял свой длинный кнут и щелкнул так, будто раздался выстрел: – Становись!

Коровы дружно вскинулись, взмахнули кто хвостами, кто головами и, на ходу выстраиваясь вереницей, будто в ногу зашагали вдоль фундамента, отчаянно пыля копытами, радостно взмыкивая, роняя лепешки. Среди них шагал и Акимыч-аист, важно заложив крылья за спину.

И надо же – точный расчет: посреди стада нарисовался испуганный господин Шульц. Вот и мой час настал!

Лавируя между коровьими рогами и хвостами, я приблизился к нему и сказал:

– Не волнуйтесь, они не все бодаются. Некоторые только лягаются.

– Обрадовал! – Шульц громко чихнул. И заорал водителю: – Давай сюда! Не видишь – шеф в опасности.

Отвлекать Шульца мне не пришлось – он так волновался среди стада коров, что ничего, кроме них, не видел. И вот у него за спиной появились двое – аист Акимыч и мой брат Алешка. Сквозь вопли Шульца и коровий мык я ничего не услышал, никакой команды. Зато хорошо видел, как Акимыч шагнул вперед и профессионально запустил клюв в карман Шульца, что-то вытащил из него, бросил на землю с той же брезгливостью, что и соленый огурец, снова сунулся уже в другой карман пиджака. Шульц обернулся и еще больше испугался, замахал на Акимыча обеими руками и заорал:

– Иди отсюда! Брысь!

Акимыч ничего ему не сказал, а просто важно пошел за стадом. Шульц ввалился в машину, хлопнул дверцей – и пыль столбом!

Когда стадо прошествовало на водопой, Алешка подобрал что-то с земли, подошел ко мне и гордо сказал:

– Операция удалась! Благодарю за внимание.

Он протянул мне ладошку, на которой лежала какая-то штучка. Размером со спичечный коробок, с двумя кнопочками – красной и белой. И с короткой оборванной цепочкой.

– Это что? – тупо спросил я.

– Золотой ключик, – скромно ответил Алешка. – От заветной потайной дверцы. – И рассмеялся от души. – У тебя на лбу написано, что ты ничего не понял! – Он достал из кармана значок с видом замка «Ампир». На значке тоже болтался кусочек цепочки. – Этот Шмульц, Дим, такой растеряха! Потерял сначала брелочек от своего ключика, а сегодня у него украли и сам золотой ключик.

Я молчал, капитально прибалдев.

– Мы с тобой как ща откроем этой штучкой заветную дверцу, как выгребем из заначки денежки – и ни копеечки Шмульцу не оставим. У него замок в горах есть, с голоду не похудеет.

– Лех, – я грустно покачал головой, – ты украл эту штуку.

– Ничего я не крал! Это все Акимыч. И он ее выронил, а я нашел! Съел? Очень вкусно?

Очень, даже тошнит.

– Этот Шмульц, – горячился Алешка, – обокрал людей! А мы им эти деньги вернем. Это будет справедливость! Нам еще спасибо скажут. Пошли!

– Куда?

– Деньги считать. Чтоб все было честно.

Тут я усмехнулся:

– А ты, Лех, до скольких миллионов считать умеешь?

Он тоже усмехнулся во весь рот:

– Я, Дим, и до одного-то миллиона не насчитаю. У меня старший брат есть.

Ага, старший брат… Сказал бы уж прямо – соучастник.

– Ладно, пойдем. – Мне тоже хотелось если уж и не пересчитать миллионы, то хоть посмотреть на них. Наверное, целая куча. Или две.

– Быстренько, – поторопил меня Алешка, – пока Гена не вернулся.

Все получилось, как и обещал Алешка. Или почти все…

Мы остановились перед глухой стеной, в которой едва заметными трещинками определялась заветная дверца. Алешка протянул к ней руку с приборчиком, вздохнул прерывисто и нажал красную кнопку… – и ничего. Ни звука, ни движения.

– Ошибился немного, – пробормотал он и нажал белую кнопку.

Что-то пискнуло, щелкнуло, и дверца отошла в сторону. Из получившейся дыры пахнуло холодком, а вдобавок и темнотой.

– Дим, – шепнул Алешка, – у тебя есть фонарик?

Здрасьте! У меня прямо привычка такая – белым днем ходить в чистом поле с фонариком.

– Так я и знал, – с осуждением вздохнул Алешка. – У тебя никогда ничего нет.

Мы просунули голову в дыру. Темнота и сквозняк. Ну и страшновато немного. Кто знает – что там за этой дырой. Уж конечно не кукольный театр.

– Пошли домой, – малодушно предложил я.

– Ага, – живо согласился Алешка. – Правильно, Дим. Ты погнал домой за фонариком, а я пока буду Гене зубы заговаривать. И не забудь Акимычу крыло пожать.

– Этому жулику? Который прямо из кармана украл…

– Дим, когда у врагов крадут – это не кража вовсе, а похищение. И не парься: мы с тобой ничего не украли. Это птичка ключик сперла.

Я выбрался в поле и побежал за фонариком. Когда я вернулся, Алешка что-то рассказывал охраннику Гене, а тот хохотал от удовольствия.

Мы забрали свои удочки и пошли «в лес на рыбалку». Незаметно вернулись и остановились возле дыры.

Как-то было не по себе. Мало того что «ключик» украли, так еще и деньги собираемся забрать. Какие бы они ни были, но они не наши.

Я включил фонарик, и мы вошли внутрь. Никаких денег там не было, а была бетонная лестница, которая вела вниз. Второй этаж парковки. Или первый – как правильно?

Там был такой же широкий «калидор» с гаражными боксами по бокам. И никаких денег. Но мы все-таки дошли до самого тупика. А там еще одна дверца. Стальная. Как танковый люк. И тоже без дверной ручки и без замочной скважины.

Алешка снова нажал белую кнопочку. Сработало. И что там за этой дверью? Украденные миллионы?

Это была такая маленькая комнатушка, у стены которой стоял большой сейф, на колесиках.

И как мы ни «пикали» ключиком, он не распахнулся. И никуда не покатился.

– Я так и знал, – сказал Алешка. – Мы его не откроем. Ну и ладно. И никто его теперь не откроет. Только папа. Это ему будет подарок от нас. Не то что картошка жареная от тети Зины.

Я подумал, что он стал заговариваться, от темноты. И не ошибся.

– Теперь, Дим, главное, чтобы эти денежки Шмульц не уволок в свой замок. Который в германских горах. – Он встряхнул пакет, в котором что-то брякнуло, будто проверил его содержимое.

– Все, Лех, пошли. – Мне не терпелось выбраться из этого подземелья. Вдруг папа Шульц уже спохватился и сейчас примчится сюда со своими амбалами искать свой брелок? А найдет нас. А если он нас найдет, то тогда нас уже не найдет никто. Даже классный опер капитан Павлик.

– Пошли, Дим, – сказал Алешка, – выходи первый. А у меня маленькая проблема.

Он немного задержался со своей проблемой (я думаю, он сделал это назло) и запер дверцу красной кнопкой. Когда мы, заперев первую дверь, выбрались к свету и теплу, дядя Гена все еще посмеивался и крутил головой.

– Что ты ему напел? – спросил я Алешку.

– А… ерунду всякую. Про свои детские сны.

Можно себе представить! Я уже про эти сны когда-то рассказывал (кенгуру летает по комнате с мясорубкой в кармане, дедушкины тапочки шлепают по полу без всяких ног, кот Делька вдруг заговорил человеческим голосом и заявил, что он теперь Змей Горыныч), поэтому повторяться не буду. А хороший человек дядя Гена пусть посмеется вволю. Это полезно, особенно когда скучно сидеть на одном месте, охраняя помойку.

– Эй! – крикнул он нам вслед. – А где же ваши удочки?

– Мы их обменяли, – не задумался Алешка, – на внедорожник.

– Что-то его не видно!

– А он в лесу застрял.

Ну, теперь дяде Гене на две смены хохота хватит. Вот только почему у Алешки пакет пустой? Что он там оставил? Лягушек, что ли? Но они не брякают – они квакают. Я искоса взглянул на него и понял, что спрашивать Алешку бесполезно. Придет время – сам расскажет.

Когда мы пришли, мама нежно и заботливо рыхлила картофельные грядки, будущие.

– Ма, – сказал Алешка без ехидства, – мне Акимыч знаешь что рассказал?

– А что, он у тебя уже говорить научился?

– Да не тот Акимыч, а дед Акимыч. Он рассказал, что когда в Пеньках был колхоз, то доярки для своих коров во время дойки и во время их жрачки включали музыку.

– И что? Коровы плясали? – усмехнулась мама. – Или хороводы водили?

– Они молока больше давали. И не брыкались.

– К чему это ты придумал?

– Я не придумал. Я тебе посоветовать хотел. Когда ты за картошкой ухаживаешь, ты ей, что ли, песенки пой. Из твоего счастливого детства.

И он успел отскочить, спасая свое левое ухо.

– Совершенно распустились, – сказала мама сама себе. – Бери-ка грабли и рыхли почву. А я тебе буду песенки петь. Чтобы ты в старости вспомнил свое счастливое детство.

Алешку выручил автомобильный сигнал за калиткой. В окошко нам помахал капитан Павлик. Приехал проведать.

Алешка рванул за калитку, но немного запоздал – к машине подошел строитель Вася. И попросил прикурить. Алешка вежливо замер в сторонке. Терпеливо подождал, пока они перекинулись несколькими фразами. А потом повис на Павлике и потащил его на участок. Мама тоже очень обрадовалась, стала предлагать чай, но Павлик отказался:

– Я проездом. На минуточку. Узнать, как вы тут. Какие новости?

Мама стала скоростным методом выкладывать наши новости, смешав в одну кучу мышей, лягушек, детей и картошку.

– Все понял, – рассмеялся Павлик. – Мыши переловили лягушек, дети объелись картошкой.

– Примерно так, – кивнула мама. – А у вас какие новости? – и в голосе ее я почувствовал какое-то напряжение.

– Все хорошо, – сказал Павлик. – И скоро будет еще лучше.

Мама изо всех сил улыбнулась.

А я подумал, что сейчас Алешка взахлеб расскажет Павлику про подземелье, про таинственные двери, про неприступный сейф, в котором прячутся наворованные у людей миллионы. Правда, про операцию под кодовым названием «Ищи лягушку!» он не скажет ни слова. «А где вы достали брелок?» – спросит Павлик, а Лешка ответит: «Мы его нашли в заброшенном колодце». Или еще лучше: «А нам его подарили». Или: «Мышка летела, хвостиком махнула…»

Но ничего этого не состоялось. Павлик торопился, но все-таки спросил Алешку, какие он сделал успехи по рисованию. Алешка сбегал за своим альбомом – похвалиться. Капитан Павлик его неторопливо перелистал, внимательно вглядываясь в каждый рисунок. И было видно, что они ему очень понравились.

– А это кто такой? – задержался он на одной странице. – Такой загадочный? – Там была нарисована наша калитка, над которой торчала шляпа с широкими полями и с ягодками на макушке. – Натюрморт?

– Это тетя Зина, – объяснил Алешка. – С тортом и гамаком.

– Очень похоже. Особенно торт на гамак, – похвалил его Павлик и вернул альбом. – Продолжай в том же духе, и я подарю тебе пистолет.

– Да ладно уж, – пококетничал Алешка. – Можно просто жвачку.

– Тогда две, – пообещал Павлик и, попрощавшись, быстро уехал.

А мама, проводив его пыльную «Ниву» счастливыми глазами, взяла грабли и стала петь картошке песенки своего счастливого детства.

– Дим, – вдруг спросил Алешка, – ты не знаешь, кроты картошку едят?

– Они лягушек едят. А тебе-то что? Еще и кротов кормить будешь?

– Чудной этот наш Павлик, – Алешка говорил как-то задумчиво. – Он с этим Васей про каких-то кротов разговаривал. Сказал, что не всех еще посчитали. А зачем их считать?

– Стоп! – Мне стало сначала жарко, а потом холодно. – С этого места поподробнее, пожалуйста.

– Легко. Павлик спросил: «У тебя как?» Вася ответил: «Нормально. Объект под наблюдением. А в центре какие дела?» – «Тоже нормально. Практически всю группу выявили. Только кротов никак не пересчитаем». – Тут Алешка тормознул: – Нет, Дим, Павлик не так сказал. Он сказал: «Крота еще не вычислили». Вот я и подумал…

Тут и думать нечего. Все стало на свои места! Все пазлы.

– Крот, Леха, – это как бы шпион. Вот его запускают в какую-нибудь организацию ее враги. И он там работает как свой честный сотрудник. А сам все секреты передает врагам. И срывает все планы и операции.

– Я все понял, – сказал Алешка.

И я тоже все понял. Ни с какой работы нашего папу не выгоняли. Ни из какой нашей семьи он не уходил. Его просто хорошо замаскировали, и он продолжает расследовать все грязные дела этих вампиров. И теперь никакой «крот» до него не докопается. И не помешает правосудию.

И еще я подумал: папе, наверное, угрожали, что похитят нас с Алешкой. А теперь что? Теперь мы папе не нужны, похищайте нас сколько хотите. Да он об этом и не узнает на своем «Давнем Востоке».

Но это еще не все: картина перед моим взором разворачивалась все шире и даже приобретала некоторую глубину.

Выходит, наша «покинутая» папой мама была все это время почти спокойна, а порой и весела, потому что ей все было известно. А Лешка, конечно, сам обо всем догадался, не поверил, что папа мог так поступить, и уверенно подыгрывал маме. А тетя Зина? Ну это еще вопрос: сама догадалась или ей подсказали. Хотя ведь она привозила маме какую-то записку (не от папы ли?), газеты (потом я узнал, что в газетах были напечатаны безобидные объявления, которые означали «Все в порядке, мать!»).

Меня обошли. «Ты, Дим, слишком простодушен и доверчив, у тебя все написано на лбу». И мой мрачный и задумчивый вид отчасти придал достоверности этой легенде – паренек сильно переживает предательство отца.

Выходит, и наш полковой директор Семен Михалыч все узнал раньше меня – не зря капитан Павлик в школу приходил. И вот нате вам – новый охранник (наверняка из оперативников) и приставленные к Алешке каратисты Никишов и Сельянов…

А лента памяти все разматывается.

Значит, строитель Вася из нового дома напротив находится там, чтобы на всякий случай обеспечить нашу безопасность.

А охранник Гена? Тоже из папиной команды? Вместе с тетей Зиной?

А дядя Юра-тракторист?

А пастух Акимыч?

А мышки в скворечнике и лягушки в бассейне?

Всюду наши люди! Вот и хорошо. Как говорит наш полковник Семен Михалыч, тылы обеспечены, можно воевать дальше…

Это я так долго рассказываю про то, как мгновенно пронеслись у меня в голове свежие мысли. И отобразились на моем многострадальном лбу. Отразились – и Лешка их тут же с облегчением прочел:

– Так, Дим, один подвиг мы с тобой уже совершили. Теперь мы с тобой сами будем «кротами». Ты большой «крот», а я поменьше. Ум, говорят в народе, хорошо, а полтора – лучше.

– А почему не два? – удивился я. И догадался: – Ну да, ты же еще маленький. На пол-ума вырос.

По Алешкиным глазам я понял, что у него совершенно другое мнение:

– Внедряемся к вампирам в замок!

– А как?

– А вот так! – и Алешка помахал перед моим носом заветным ключиком. – Заслужим доверие, вернем утерянную из-за коров ценную вещь.

– Ты что, Лех? А если он перепрячет деньги?

– Никуда он их не перепрячет. Никто их не тронет.

Тут уж я взорвался:

– Если ты там, извини, пописал, то что, никто туда не войдет? Ты ведь не слон!

– Нигде я не писал. Но никто не войдет. Жесть!

Я ему поверил.

– Пойдем польем картошку и отправимся в замок господина Шмульца.

– Шульца, – машинально поправил я.

Когда мы остановились перед воротами вампирского замка, не знаю, как у Алешки, а у меня душа была в одной пятке, а сердце в другой.

– Что надо? – послышался за забором грубый голос. – Кто такие?

– Оболенские, – сказал Алешка. – Дети Шерлока Холмса.

Мне показалось, что за забором возникло какое-то замешательство. Какие-то встревоженные разговоры:

– Шеф, сами пришли! Подстава?

– Кто за ними? Камерами пройдись.

– Никого нет, шеф. Два пацана.

– Опа! Попались детки-конфетки. Впускай! И не выпускай!

Ворота, дребезжа, разъехались. И мы, два «крота», проникли на враждебную территорию. Перед нами стоял сам господин Шульц, а по бокам – два шкафа. Один с ружьем, другой с дубинкой.

– Хай! – сказал Алешка. – Мы к вам.

– Вижу, – усмехнулся Шульц, чем-то похожий на актера Максима Галкина. – И что скажете? Какую весть принесли?

– Не весть, – сказал я, – а вещь.

Алешка шагнул вперед и протянул ладошку (далеко не стерильно чистую), на которой лежал ключик-брелочек.

– Это вы потеряли, когда на вас напали коровы.

Шульц сначала вытаращил глаза, а потом обшарил все свои карманы. И потерял дар речи. Несколько раз открыл и закрыл рот. При этом его челюсти лязгали как железные. Как дужка у пустого ведра. И наконец – хвать! Схватил брелок, как голодный карась – хлебный катышек.

Глаза его блестели, руки тряслись; белизна лица заменилась счастливым румянцем.

– Ребята… Вы молодцы. Это, конечно, безделушка – брелок от моей старой машины. Но она мне дорога как память. Гаврик! – он кивнул охраннику. – Бонус выдай!

Гаврик покопался в карманах и протянул Шульцу… сто рублей. Тот торжественно вручил их Алешке.

Классный жлоб! Мы спасли ему миллионы, а он… Впрочем, это еще не все. Алешкин выход впереди.

– Где ж вы его нашли? – спросил Шульц с интересом.

– В коровьей лепешке, – это Леха сказал не моргнув глазом. И успокоил: – Вы не волнуйтесь, мы его отмыли. В хозяйственном мыле. За это нам еще один бонус полагается. – И получил еще пятьдесят рублей.

А вот сейчас начнется самое главное…

Глава XI

«Мало не покажется!»

– Ну, друзья мои, где-то я вас видел.

– Наверное, в телевизоре, – невинно предположил Алешка. – Мы с Галкиным в миллионеров играли.

– С Галкиным? – его лицо чуть осветилось. – С Максимом? И что-нибудь выиграли?

– Ага! Сто пятьдесят рублей! На первый вопрос ответили.

– Интересно! И какое было задание?

– Элементарное: «Кто такой вампир?» Варианты ответов: «Кровопиец. Комар. Пиявка. Бизнесмен».

– И вы ответили…

– А вы догадайтесь! – Алешка разговаривал с Шульцем как с равным. Потом я понял, что у Алешки были на то основания. Шульц знал, кто мы такие. И мы знали, кто он такой. Но у нас было преимущество: мы ему были нужны, а он нам не очень.

– Друзья мои, а вы сегодня завтракали?

– Да так, – грустно соврал Алешка, – бежали через мосточек…

Шульц весело рассмеялся, обнажив мелкие острые зубки. Смех его был визгливым. Будто его щекотали. По его же просьбе.

– А не позавтракать ли нам вместе, за одним столом? Дружески.

А почему бы и нет?

И мы пошли в его дворец.

Мне кажется, он нарочно провел нас по многим комнатам, чтобы мы поахали и попадали от того, как сказочно он живет. И чего у него только нет. Эти «внутренности», как сказал потом Алешка, были похожи на музей. Вернее, на несколько музеев разом. Где все вперемешку – и доисторическая старина, и всякая современность. Было такое впечатление, что хозяин этого дворца где-то нахапал все подряд и свалил в одну кучу. Сел на эту кучу и кричит, чтобы ему позавидовали: «А у меня что есть! И это, и то, и всякое другое! А у вас? А у вас ни фига!» В таком доме бабушкина ваза с окурками очень бы кстати пришлась. И везде картины – «Шишкин на отдыхе».

Неуютно как-то. И мебель такая, что сесть на нее боязно. Того и гляди она на тебя рявкнет: «А ну слазь! Ишь, расселся!» И потолки такие высокие, что так и кажется, что на тебя сверху что-нибудь упадет. Тем более что с потолков все время доносилось чириканье и пение каких-то не наших, заморских птиц. Не сразу я догадался, что это не живые вольные птицы, а просто магнитофонная запись. Честно говоря, мне даже карканье нашей Клары милее. А уж про синичек и воробьев даже не скажу.

Наконец мы добрались до терраски. Тоже классная. Размером с теннисный корт и вся в каменных колоннах. А между колоннами – восьминогий стол, заставленный завтраком. Точнее – завтраками. На небольшую школу. Или голодную футбольную команду. А за окнами терраски никаких березок и елок нет. Только голая земля, вся засыпанная мелким песком. Скучновато. То ли дело у нас – деревья под небеса и трава с крапивой по пояс.

А папе Шульцу очень нравилось. Он заметил мой взгляд и с гордостью сообщил:

– Песочек с Балтийского побережья завез. В нем даже янтарь попадается.

У нас янтарь не попадается. Попадаются грибы. И мама им так рада, что ей никаких янтарей не надо.

Возле стола стояла симпатичная девушка в переднике и в кокошнике. Она помогала нам за завтраком. Подавала всякие блюда, спрашивала, как нам и с чем мы бы хотели это съесть? Алешка быстро нашел с ней общий язык. И когда она спросила, чем ему лучше залить котлету – белком или желтком, он важно ответил: «Лучше желок. Или белток».

И похвалил:

– У вас салат очень изумительный.

А господин Шульц все время делал ей строгие замечания:

– Почему ножи для рыбы не положила? Почему приборы мельхиоровые? Не знаешь, где лежит столовое серебро? Почему салфетки не крахмальные?

И все время поглядывал на нас: чувствуем мы, какой он дворянский барин? Нам эту девушку даже жалко стало. А она была крепкая и не терялась. Подмигивала нам с усмешкой из-за спины Шульца и подкладывала что повкуснее. И еще мне показалось, что она очень внимательно слушает наш разговор.

– Так вы, значит, дети Шерлока Холмса? – посмеивался Шульц. – Но ведь у Холмса не было детей.

– Так нас прозвали, – объяснил ему Алешка. – Потому что наш папа полковник милиции.

– Полиции, – поправил Шульц и сделал вид, что очень удивился: – Борец с преступностью?

– Ата! Еще какой. Но он теперь не наш отец.

– Что так? – огорчился Шульц.

Алешка пренебрежительно скривил рот и пошел врать дальше:

– А мы ето вышали.

– И тде ж он теперь?

– Откуда мы знаем?

– Что ж, и не звонит, и не пишет?

Тут Алешка сделал хороший ход:

– Телеграмму маме прислал.

– Извинялся? Просил прощения?

– Щаз-з! Квартиру просил разменять.

– А ты бы хотел ето найти?

– А то! Я бы ему выдал! Мало не покажется.

– У меня много хороших связей. Я моту помочь вам отыскать вашего беглого полковника. Откуда телеграмма-то была? – это он очень небрежно спросил. Будто ето обратный адрес совсем не интересовал.

– А я знаю? Мама ее не читала – сразу в печку бросила.

Самоуверенный Шульц не сообразил: телеграмму не читала, а содержание знает. Меня всегда удивляет: как очень глупые люди могут делать всякие хитрые гадости, на которые им вполне хватает ума?

– Ладно, ребята, вы мне очень симпатичны. – Еще бы – такие миллионы тебе спасли. – Я вам помогу. Как только что-то от своего отца получите – письмо там, телеграмму, – сразу мне сообщите. Я его вычислю и верну в лучшем виде.

– Больно надо, – сказал Алешка. – Но мы вам сообщим. По секрету. – И он зашептал через весь стол: – У него есть один капитан, опер такой, он к нам иногда заходит. Я у него что-нибудь разведаю.

– Договорились. Гаврик! Проводи гостей на выход.

Вошел другой амбал, не уличный, и показал нам на дверь.

– Он тоже Гаврик? – удивился Алешка. – Однофамилец такой?

– Они у меня все Гаврики – буду я еще их по именам запоминать. Ну, пока, друзья мои. Жду ваших сообщений.

Мы вежливо откланялись, а тут вошел еще один Гаврик и тихо сказал Шульцу:

– Дед Мороз из конторы приехал. Сюда вести?

– А давай! И его покормлю, я щедрый. Да он и так с моей ладошки золотые зернышки клюет.

И в дверях мы разминулись с каким-то дядькой, совершенно на Деда Мороза не похожим. У него было вполне неприятное лицо. Такое, что не поймешь – смеется он или злобствует. Да и вообще, при виде нас он отвернулся так, что у него даже что-то в шее хрустнуло.

– Жесть! – сказал Алешка, когда мы отошли от замка Шульца подальше. – Теперь он в наших руках. Мы ему таких сообщений надаем, что он сначала влипнет, а потом сдуется!

– А может, он раньше удерет?

– Никуда он не удерет – денежки-то заперты! – И тут же сменил курс на противоположный: – Что-то, Дим, мы давно с тобой карасиков не таскали. Мама может огорчиться.

Какой заботливый!

– Что нужно? – прямо спросил я.

Алешка на секунду призадумался:

– Знаешь, Дим, надо мне в этого Деда Морозова хорошенько вглядеться.

– Ну и вглядывайся! Караси тут при чем?

– Нужно к озеру вернуться и подождать, когда он выйдет. Ты с ним поговоришь, а я его запомню. Для коллекции.

– И о чем мне с ним разговаривать?

– А все равно. Что-нибудь спроси. Главное, чтобы он не отворачивал свою морду.

– Лицо! – строго поправил я.

Алешка немного подумал и покачал головой, не соглашаясь:

– Все-таки морда. Потом узнаешь.

Мы посидели немного на бревнышке на берегу озера, откуда было хорошо видно и ворота замка, и машину Деда Мороза. Наконец он вышел, и я рванул ему наперерез:

– Вы не скажете, как пройти в библиотеку?

– Я не местный, – буркнул он. И постарался меня обойти.

– А где бабуля? – ляпнул я.

– Я за нее, – встрял Алешка, не сводя зорких глаз с Деда Мороза.

– Вы ненормальные?

– Мы отморозки!

Казалось бы, Деду Морозу отморозки должны быть по вкусу, но он поспешно нырнул в машину и вместе с ней скрылся из глаз.

– Доволен? – спросил я Алешку.

– Не тормози, Дим! Кажется, мы с тобой еще один подвиг совершили. Или два. А ты не знаешь, что такое «контора»?

– Ну, учреждение такое. Там чиновники и бюрократы сидят. А иногда конторой называют всякие органы.

– Печенки-селезенки, например?

– Например, органы внутренних дел.

– Три! – подскочил Алешка. – Три подвига! И все бесплатно. Да еще и позавтракали на халяву.

– Когда папа вернется, – открытым текстом сказал я, потому что кругом никого не было, – он тебя живо от этих словечек отучит.

Алешка остановился и взглянул на меня снизу вверх (а может, наоборот). В его глазах отразилась безмятежная небесная синь.

– Когда папа вернется, Дим, он посмотрит на одного человека и скажет: «Ну что, морда поганая, попался?»

А когда мы остановились возле нашей калитки, он весело добавил:

– Мы теперь, Дим, каждый день будем у Шульца завтракать. Мне его котлета понравилась. С белтком.

– Он тебя пригласил?

– Мы будем ему носить телеграммы и приветы от папы.

– И где мы их возьмем?

– Вот здесь! – Алешка приподнялся на цыпочки и постучал меня пальцем по лбу.

Вроде ничего такого особенного не случилось, но как-то все вдруг изменилось. И мы с Алешкой оказались в самом центре событий. Правда, сами об этом узнали потом, когда все трудности и опасности миновали. И остались в прошлом.

А на вид все шло своим обычным дачным чередом. Мама нас кормила, растила свою картошку. А Лешка вовсю секретничал. Иногда совершенно не вовремя задумывался, что-то бормотал под нос и все чаще работал над своими рисунками. Что-то подправлял, разглядывал, вздыхал и устремлял глаза в небо, припоминая.

А постоянное и постороннее внимание мы все-таки все время чувствовали. Участковый Степаныч вообще повадился чай пить. И расспрашивать, как мы живем.

А тут еще одно чучело нарисовалось. Мы с Алешкой мирно сидели на крылечке, мама поливала картошку, а возле калитки остановился дядька с велосипедом, к раме которого были привязаны доисторические бамбуковые удочки.

– Хозяюшка, – сказал он довольно мирно, – можно вас на минуточку?

Мама вежливо отставила лейку и, шлепая по мокрой земле голыми ногами, подошла к калитке.

О чем они там говорили, мы не расслышали, но дядьку разглядели. Алешке он так понравился, что он его тоже зарисовал.

Дядька был почти весь лысый – только по бокам у него седина висела, – но с бровями. С мохнатыми такими, как большие гусеницы. Когда он говорил, то казалось, что они ползают по его морщинистому лбу. Противный такой в целом. Но мама с ним долго разговаривала и вернулась к своей лейке вся из себя веселая.

– Что за Карабас? – мрачно спросил Алешка.

Я бы с ним не согласился – скорее папа Карло. (Как выяснилось в ближайшем будущем, я не сильно ошибся.)

– И ничего не Карабас, – сказала мама, все еще улыбаясь, – очень милый дяденька. Спрашивал дорогу к озеру.

– Надеюсь, ты ему наврала? – ревниво спросил Алешка.

Он считает всех карасей в озере своей собственностью. И не любит, когда на озеро приходят чужие люди.

– Зачем это я буду врать? – рассердилась мама. – Да еще хорошему человеку. Я вообще никогда не вру.

(Как выяснилось в ближайшем будущем – врет! Да еще так здорово!) И в этот раз, похоже, соврала. Потому что дядька со своими бровями и велосипедом пошел совсем в другую сторону, а не к озеру.

– А вот вы у меня, – разбушевалась мама, – совсем заврались! Куда это вы повадились ходить после завтрака?

Мы врать не стали, ответили честно:

– Мы завтракать повадились. У одного дядьки.

– Вас что, дома не кормят?

Тут Алешку понесло по всему широкому раздолью:

– Что ты, мамуля! Ты нас очень хорошо каждый день кормишь своей овсянкой! Но у него так интересно! У него на столе всякие рыбацкие ножи, всякие мельхиоровые салфетки, всякое крахмальное серебро. И девушка такая, подавальщица, вся из себя, в бумажной короне. Вера или Надя. А может, Галя. И барахло у него – зашибись! А на одной стене картина, как тетя Зина чай пьет со своих пальчиков. Очень художественно – где-то спер, наверное.

– Гжель! – сказала мама.

– Жесть! – поправил ее Алешка.

– Вот что, Алексей, живо взял ведро – и марш за водой!

– Здрасьте! Я и так вчера целую охапку натаскал!

– Это ты охапку лягушек натаскал. Своим Акимычам.

Если спорят двое, достается обычно третьему. Я взял ведра и пошел за водой. А когда вернулся, Алешка спросил:

– Дим, сегодня какое число недели?

– Вторник ниже ртутного столба.

Он засиял:

– Класс! Сегодня идем в цирк.

– Весь вечер на манеже господин Шульц! – подхватил я. И добавил: – Номер исполняется без страховки, публика должна держаться подальше.

– Ага, – согласился Алешка, – а то если он взорвется, то и нас забрызгает.

– Чем это он нас забрызгает? – насторожился я.

Алешка подумал и сказал:

– Растрепанными нервами.

А этот Шульц… Он скоро нашел в Алешке самого близкого друга. И полюбил разговаривать с ним по душам. Видно, больше не с кем, не доверял никому. Даже своей охране. И правильно делал: как можно верить тому, кто охраняет тебя за деньги? А если побольше ему заплатят? Вот то-то же!

Шульц даже часто жаловался Алешке на свою тяжелую жизнь. А может, и врал. Чтобы войти в доверие.

Он, оказывается, всю жизнь завидовал Максиму Галкину. И все старался стать похожим на него. Во всем. Даже замок такой же построил, только поменьше размером.

– Он Галкин, и я Галкин, – жаловался он Алешке. – Он человек не бедный, и я человек богатый. Он остроумный, и я тоже. А вот посмотри: его все знают, и уважают, и аплодируют. А меня никто не любит. Я построил такой же замок, как и он. Ну, немного поменьше – места не хватило. В его замке, наверное, каждый вечер собираются всякие знаменитости и звезды, а у меня, кроме моих Гавриков, никогда никого нет. А ведь мне есть чем похвалиться! Столько редкостей и ценностей собрал – и сижу среди них как дурак со скучной мордой. Справедливо?

Алешка, уплетая «пироженные и морожные», слушал его с сочувствием и вежливо поддакивал, а про себя думал: а за что тебя уважать, такого жулика? За что тебя любить? За то, что обманываешь и грабишь людей? Тот Галкин хоть доставляет людям удовольствие и радость своими выступлениями, а ты – одни неприятности и всякие беды. И никому никогда не сделал никакого добра. Только себе, любимому.

В то же время Алешка щедро делился с ним «добытой информацией». Добывал он ее обычно перед сном, лежа под одеялом. Что он там такое плел, объясню на одном примере.

– Я, Дим, подсказал ему, где наш папа. Но он почему-то не обрадовался.

– И где наш папа?

– На Давнем Востоке! Я ему даже показал. Я говорю: если вот так встать, то перед вами Средиземноморское море, а справа или слева от него Давний Восток.

Или Дальний Восторг. Мне даже немножко жалко стало этого Шульца. И так его никто не любит. Какой уж тут Давний Восток, справа или слева от Средиземноморского моря.

В общем, они почти подружились. Но эта дружба прервалась неожиданным образом…

Мы едва дождались нужного часа, когда Шульц приедет проверять свои награбленные сокровища в холодное подземелье.

Пообщались с обоими Акимычами, угостились парным молочком – как раз пришли из Пеньков женщины на дневную дойку, потрепались с охранником Геной и, завидев на краю поля знакомый внедорожник, залегли в канавке. Словом, заняли лучшие места в партере.

Шульц, поигрывая найденным брелочком, подошел к объекту и ненадолго исчез в его недрах. И очень скоро вылетел из них, как скворец из скворечника. Разве что молча. И помчался, подпрыгивая, к машине.

– Кто это его укусил? – с недоумением спросил дядя Гена.

– Крыса.

– В том краю крысы не водятся, им там жрать нечего.

– Ну, значит, лягушка, – безмятежно предположил Алешка, злорадно глядя, как удаляется в панике, пыля своей фирменной резиной, внедорожник жулика Шульца.

Мне, конечно, тоже очень хотелось узнать, кто «укусил» Шульца, но я знал, что раньше времени Алешка свой секрет не раскроет. Он любит эффекты. И они ему удаются.

– Пошли домой? – спросил я.

– Подожди. Сейчас второе отделение начнется.

Он оказался прав – началось. Приехали еще три машины, остановились поодаль. Из них вышли несколько человек, один даже в офицерской фуражке. И потихоньку пошли в направлении подземелья. Долго мялись на краю фундамента, потом по очереди исчезли внизу. Шульц остался возле машины.

Группа товарищей очень быстро вернулась к машинам. Гораздо быстрее и охотнее, чем уходила от них. Там начался базар. Громкие голоса, размахивание руками, хлопанье дверцами. Громче всех разорялся Шульц. Он орал на всех, что ему нужно уезжать – а с чем он поедет? С пустыми руками его не ждут. Он никому не нужен с пустыми руками.

– А в спину мне, – орал он, – ментовские волки дышат!

Это точно. Да еще и дети Шерлока Холмса шкодят.

Наконец они все разъехались. Наверное, за подмогой. И мы тоже пошли домой, где нас ждал небольшой сюрприз: мама собралась в Москву по какому-то срочному и необходимому делу.

– Без меня на озеро не ходить! – Это она, собирая сумку, диктовала нам свои условия. – Питаться дома, по гостям не шляться. Завтра утром полить огород и прополоть сорняки. Повторить!

– Жесть! – сказал Алешка. – Полить озеро, прополоть гостей, питаться сорняками…

– Достаточно, – сказала мама. – Не забыть на ночь запереть дверь.

И она упорхнула.

Нам стало скучно. От скуки мы поработали в огороде. После нашей прополки на грядках не осталось ни одной травинки. Все грядки стали ровными, тусклого коричневого цвета. Он радовал глаз – такой порядок навели! Теперь можно идти поливать озеро.

Мимо замка Шульца мы прошли тихонько, не привлекая внимания его обитателей. Но удалось не совсем – из калитки вышла, как Алешка ее назвал, «подавальщица» Надя. Или Галя. Она была с большой сумкой, видно, в магазин собралась.

Увидев нас, подмигнула и кивнула. Что это значит, я не понял. И вообще – кто она? Наша или не наша?

Но что-то нас подтолкнуло, и мы, забыв про озеро, пошли за ней. Несколько раз девушка оборачивалась, и по ее лицу мы поняли, что угадали правильно.

Через какое-то время она чуть заметно взмахнула рукой и что-то уронила. Я наклонился – это был патрончик из-под губной помады – и уже был готов догнать девушку и вернуть ей потерю…

– Дурак! – прошипел мне в спину Алешка. Так прошипел, что я даже не обиделся – понял, что он прав.

Дома мы раскрыли патрончик – в нем была бумажка, свернутая в трубочку. Я развернул ее. Записка: «Не ночуйте сегодня дома».

Глава XII

Сто рублей и мыло на дорожку

Сейчас я расскажу о том, чего мы не знали…

В замке «Вампир» продолжалась паника. Сам Шульц и его соратники бандиты были в полной растерянности: сейф в глубоком подземелье оказался заминированным!

Кто это сделал? Когда? Зачем? Может быть, неизвестные решили таким образом добраться до денег? А что за неизвестные? Обманутые вкладчики? Это маловероятно. После расправы с комитетом протесты прекратились, люди обратились в суд – а это такая долгая волынка.

Шульц стал подозревать своих подельников. Все они знали, что он собрался уехать из страны, и все не без оснований подозревали, что денежки он прихватит с собой. Хотя, конечно, заверял, что никого не забудет и со всеми честно поделится.

Но как они смогли добраться до сейфа? Ключик был всего в одном экземпляре, Шульц не расставался с ним даже в туалете. Но он пропал! И он нашелся!

Тут один из Гавриков вдруг сказал:

– Шеф, кто вам его вернул?

– Да эти, Оболенские. Отпрыски полковника.

– Кто вам его вернул, тот его и спер.

Шульц задумался. Этот Гаврик был не глуп, раньше служил в милиции, откуда его поперли за «превышение должностных полномочий». Вообще-то ему грозил суд, но Шульцу удалось увести его от ответственности. Гаврик был не глуп и предан, к его мнению можно прислушаться.

– Говори дальше, – приказал Шульц.

– Как они увели у вас брелок, я не знаю. Да это и не важно. Важно, что они передали его кому-то из взрослых. Значит, здесь есть люди Оболенского. Может, даже среди нас. «Кротов» везде хватает.

– Что предлагаешь? – Шульц невольно обвел глазами своих соратников.

– Взять парнишек и потрясти как следует. Мы ведь и собирались это сделать.

– Нужно взять их обманом. Они мне верят. – Самодовольные люди часто бывают глупыми. Потому что преувеличивают свои умственные способности.

– Я к ним пригляделся – ребятки не простые, шустрые. Особенно младший. Трясти их надо. Время не ждет. Сами знаете.

– Все, заметано. Сегодня ночью доставить их ко мне.

А тем временем наступил вечер…

– Ну и что будем делать? – Я даже не скрывал, что здорово струхнул.

– Дим, надо спрятаться. Пока наши не придут. Я, знаешь, Дим, когда был маленьким…

– Ах, как это давно было!

– Не хихикай. Когда я был маленьким и оставался дома один и мне становилось страшно, я, Дим, прятался в шкаф.

– Я в шкаф залезать не буду!

– А ты там и не поместишься.

– У дяди Юры переночуем?

– Нельзя, Дим, его подставлять. Вдруг нас у него найдут.

– Ну да, а ты его еще и с зарядником надул.

– Мы, Дим, в нашем доме спрячемся. В нашем родном фургоне.

– Ага, клёво придумал. Запряжем в него лошадей и уедем на край света. Под березовые сосны.

– Лошадей… Для лошадей, Дим, колеса нужны. – Лешка вздохнул.

Вообще-то для лошадей овес нужен, а не колеса. А у нас ни овса, ни колес.

– Никуда мы не поедем. Ни на какой край света. Мы в доме спрячемся, и все!

– Леш, – терпеливо объяснил я, – в нашем доме такая дверь, что ее Никишов одной ногой выбьет.

– Никишов далеко, – терпеливо объяснил Алешка. – И никто нашу дверь выбивать не будет.

– Сами откроем? Сдадимся?

– Вот фиг! Мы на нее замок повесим снаружи.

– И что?

– Дим, – Алешка, похоже, потерял терпение, – у тебя на лбу – даже при луне видно – написано одно только слово, короткое. Но я его не буду повторять, а то ты меня за уши схватишь. Слушай. Мы повесим на дверь самый большой замок. Они придут к нашему дому, постоят у этого замка и уйдут в эти… как их? – в свояси.

– А мы? Мы куда уйдем? В какие мояси?

– Мы дома будем! – Алешка выдохнул с возмущением от моей тупости.

– Ничего не понимаю, – признался я. – Замок снаружи, а мы внутри. Кто-нибудь нас запрет?

– Лешка нас запрет! Или Димка!

– Не ори, а то еще услышат.

– Ох, господи! Эта концерватория тебя совсем сдвинула.

Тут я обиделся – и от обиды все понял.

Мы заперли дверь на висячий замок и по садовой лестнице забрались на свой чердак с красивым названием «антресоль». Не зря Павлик так хвалил наше убежище.

Я взялся за верхнюю перекладину лестницы и изо всех сил ее толкнул. Хорошо еще, Лешка успел схватить меня за футболку – иначе я бы вылетел вслед за лестницей.

Она упала хорошо. В самую гущу крапивы. И зеленая ряска сомкнулась над ней. Ну, не ряска, конечно, но сомкнулась.

– Вот, Дим, – назидательно сказал Алешка, – как полезно родителей не слушать.

Я согласился: мама сколько раз велела крапиву скосить. Теперь вот она пригодилась.

– Будем спать? – спросил Алешка. – Или похихикаем, как они у двери будут топтаться?

Похихикаем?

– Мы свет внизу не погасили!

Я мигом сорвался вниз и щелкнул выключателем. И, кажется, очень вовремя. Едва я забрался под одеяло, как послышался шум машины, который затих возле нашей калитки.

Мы затаились, как мышки в скворечнике. И я подумал: если они сообразят и найдут лестницу и кто-нибудь по ней полезет на наш чердак, мы снова эту лестницу толкнем – мало не покажется!

Легкий шум, шаги, топот на крыльце, дергают дверь. И мы слышим голоса:

– Черт! Слиняли куда-то. Ведь только что были здесь. Я свет в окне видел. Ладно, ничего, мы их все равно достанем.

– С кем они тут тусуются?

– Юрка-тракторист. Пастух.

– Пошли проверим.

Снова шаги – удаляющиеся, снова хлопки дверец и шум мотора. И тишина.

– Жесть! – сказал Алешка.

Мы похихикали и уснули.

Утро началось славное. Солнце сияло прямо в окно, птицы щебетали прямо на крыше, коровы мычали… нет, не на крыше, а в поле… А возле дома – какая-то суматоха. Встревоженные голоса. Один из них, кажется, мамин. Другой – строителя Васи.

– Куда же они делись?

– Да не волнуйтесь. У вас такие ребята, что нигде не пропадут.

– Да ведь пропали же!

– Не навсегда, найдутся.

Мы переглянулись. И поняли друг друга без слов. Выскользнули из-под одеял, вылезли в окошко и спрыгнули прямо в крапиву. Но даже не пикнули.

Перебрались через забор и спокойно вошли в калитку.

– О! – обрадовался Алешка. – Мама приехала.

– Вы что? – закудахтала мама. – Вы где? Я с ума тут схожу!

– Мы на рыбалке были, – сказал я.

Мама выдохнула с облегчением. А потом спросила с подозрением:

– А почему в одних трусах?

– Мы это… решили сразу искупаться. – Алешка не растерялся. – В воде утренней свежести.

Одно подозрение развеялось в утреннем воздухе.

– А удочки? Вы что, трусами карасей ловили?

На этот раз не растерялся я:

– Мы их на озере оставили. Надоело каждый раз их таскать.

– А рыба где?

Ну, тут уж ответ дуэтом:

– Не клевала!

Мама переглянулась с дядей Васей и спросила его:

– Врут? Как вы думаете?

– Если и врут, то самую малость.

Мама с сомнением покачала головой:

– Ладно, отпирайте дверь, будем завтракать.

Вот тут облом! Ключ-то мы оставили наверху. В кармане Алешкиных шортов.

Театр двух актеров.

– Дим, дай маме ключ.

– Лех, он у тебя. Ты дверь запирал.

– Я дверь запер, а ключ тебе отдал. Ты еще сказал: «Дай мне, а то ты его потеряешь».

– Так, – сказала мама. – Не парьтесь. Признавайтесь!

– Мы сейчас его найдем!

Алешка стал бегать по участку и заглядывать во все места. Даже сачком в бассейне побултыхал. В скворечник бы не полез. А я обошел дом, приставил лестницу, забрался на чердак и забрал ключ.

Ну а дальше уже семечки, как говорит дядя Юра. Я потоптался на крыльце, сунул руку под ступеньку:

– Вот он! Я ж говорил!

– Ты ничего не говорил, – сказала мама. – Вы тут столько наврали, что я уже изо всех сил рада.

– Мам, – наивно спросил Алешка, – а чему ты обрадовалась? Что мы снова с тобой?

– Тому, что вы у меня под одной рукой, а под другой рукой сейчас будет веник.

– Даже если и наврали, – вступился за нас дядя Вася, – то очень красиво.

И вот наша история движется к своему концу.

В это утро мама стала разбирать свою сумку, в которой была всякая женская и продуктовая ерунда, и бросила Алешке какой-то пакет.

– Это что? – спросили мы.

– Это вам от папы. За хорошее поведение и артистизм.

В пакете было что-то непонятное. Какая-то мятая штука. Будто ее содрали с чьей-то головы. Вроде как бы мягкая и тонкая маска с густыми бровями и седыми прядями вокруг розовой лысины. Алешка взвизгнул от восторга – догадался!

– Жесть! – и тут же напялил на свою голову.

Эффект был потрясающий. Мама, мне показалось, готова была вскочить на табуретку. Как в минуту опасности. Такое уж оказалось перед нами существо. Гномик вроде. Или домовой. В целом маленький, а голова старенькая – лицо в морщинах (маска великовата оказалась, не его размера), брови на лбу не держатся, вниз ползут, и седые пряди до плеч.

И только тут до меня дошло – ведь это тот самый дядька, который спрашивал у мамы дорогу к озеру. Недаром он мне кого-то напомнил. Папу Карло Оболенского.

Интересно, а сам он в каком виде объявится? В Карабасовой бороде? Или в полной форме с орденами?

Ну и денек сегодня выдался! Не успели мы позавтракать, как мимо нас проехал автобус с темными стеклами, и из него высыпали и рассыпались, окружив вампирский замок, бойцы в камуфляже. К ним тут же присоединились «строители» из дома напротив. Только они были уже не в спецовках, а тоже в камуфляже, и не с лопатами и мастерками, а с короткими автоматами.

В замке долго проводили обыск. Потом выводили в наручниках Шульца и его Гавриков и запихивали в автобус. Вот только денег и в замке не нашли.

Потом мы увидели нашего папу. И не в Карабасовой бороде, не в парадном мундире, а тоже в камуфляже и с автоматом. Алешка подошел к нему и спокойно спросил:

– Как дела, полковник?

– Жесть! – сказал папа, сияя улыбкой. – А у вас?

– Гжель! – сказала, подходя, мама. Она поцеловала папу и спросила: – Как твоя новая семья? Все здоровы?

Папа засмеялся и сказал:

– Я решил вернуться в старую. Если она не возражает.

– Ладно, – согласился Алешка. И хитро добавил: – А тетя Женя пусть приходит в гости.

Тут и до меня дошло: рыжая тетка в спортивной машине, в которой от нас уезжал папа, – это его сотрудница. Мы даже когда-то вместе с ней воевали против подводных пиратов.

Видно было, что папа очень соскучился, но что-то его беспокоило. Алешка сразу понял:

– Не парься, пап. Мы знаем, где денежки.

Папа врубился сразу. На то он и опер. Подозвал двух бойцов и капитана Павлика.

– И Шульца возьмем с собой, – сказал Алешка. – Ему будет приятно.

Спускаться в подвал Шульц категорически отказался:

– Я в ваши дурацкие игры не играю.

У него забрали брелок, но ключа от сейфа у Шульца не оказалось. Он долго упрямился, но потом признался, что выбросив его в окно, когда в замок ворвались папины бойцы.

Осмотрели место, куда должен был упасть ключ, но ничего не нашли. Даже «прозвонили» металлоискателем. А чего там было звонить – место открытое, чистенький песочек.

Один оперативник предложил отпереть сейфовый замок запалом от гранаты. Папа покачал головой:

– Опасно. Можно повредить содержимое.

– Ага, – сказал Алешка, – там миллионы денег. Я вам лучше ключ найду.

Он давно уже приглядывался к месту, куда всего вернее упал ключ. И что-то обнаружил. Какие-то едва заметные следы, небольшими крестиками.

– Кларка сперла! – сказал Алешка уверенно.

– Кто такая? – спросил папа. – Местная?

– Местная ворона ихняя, – подсказал участковый Степаныч. – Она у них воровка. Все блестящее в свой дом тащит.

…Когда Алешка спустился с дерева, обшарив Кларино гнездо, он протянул папе ключ и позвенел в кармане мелочью. Рублей на сто.

Снова вернулись к подземному хранилищу несметных сокровищ. Шульца оставили наверху, под охраной бойца. А мы под руководством Алешки спустились в подвал. Остановились перед сейфом, ярко освещенным сильными спецназовскими фонариками.

На сейфе лежал брусок хозяйственного мыла с выдавленным на его боку словом «денаммит». На мыле тикало взрывное устройство со стрелкой (от шоколадных часов тети Зины).

– Ща как рванет! – сказал Алешка. И остановил часы.

Раскрыли сейф. И все обалдели. Мы с Алешкой – от того, что никаких миллионов баксов в сейфе не было. А папа и Павлик – от того, что там находились стопки разных бумаг в папочках и прозрачных файлах.

– Ну вот, – вздохнул Алешка. – Вот и рвануло. А мы старались. Всяким опасностям подвергались. Деньги-то где?

– Это и есть деньги! – Папа и Павлик лихорадочно просматривали бумаги. – Да еще какие! А эти документы знаешь как рванут на суде!

– Мало не покажется? – с надеждой спросил Алешка.

– Кое-кому даже много покажется.

Папа велел бойцам упаковывать документы, а мы, захватив взрывное устройство имени Алексея Оболенского, выбрались в чистое поле под ясное солнце.

– Лех, – сказал я ему вполголоса, – «динамит» не так пишется.

– Да знаю, – отмахнулся он. – Танамит!

Надо было видеть лицо папы Шульца, когда выносили документы. Ну и Алешка его добил: впихнул ему в карман сто пятьдесят рублей:

– Это вам на дорогу, далеко теперь поедете. – И сунул в руку брикет «танамита». – Заодно и помоетесь.

У папы было очень мало времени, но все равно они с Павликом забежали к нам на минутку выпить чаю или кофе.

Алешка тут же притащил свой альбом, и наши старшие сыщики в него уткнулись. Переглядывались, переговаривались, называли какие-то имена и клички.

В общем, Павлик немного схитрил, но Алешка его прекрасно понял. Его задача – зарисовывать всякое новое лицо в нашем окружении. Конечно, «строители» из дома напротив тоже вели свое наблюдение и охраняли семью полковника Оболенского, но Алешкины рисунки очень пригодились. Благодаря им вычислили оставшуюся часть банды Шульца. А капитан Павлик с особым удовольствием и интересом рассматривал портрет дядьки с густыми бровями и чуть заметно улыбался. Как же я папу не узнал в этом «камуфляже»!

– Та-ак… – вдруг протянул папа дрогнувшим голосом. – А этот как сюда попал? Где ты его срисовал?

– В доме у Шульца. Они говорили: это нужный человек из конторы. Который от них кормится. Они его Дедом Морозом называли.

Папа выхватил из кармана мобильник:

– Иван Трофимыч! Давайте команду Морозова задержать. Да, именно он.

Так и был вычислен «крот» в системе Министерства внутренних дел. «Вычистили», как сказал Алешка. И напомнил мне злорадно:

– Я ж говорил, Дим, у него морда, а не лицо.

– Поганая морда, – кивнул папа. – Предательская.

– Пап, – сурово сказал Алешка, когда мы подошли к машинам попрощаться, – ты там поскорее с бумагами разбирайся – людям надо деньги вернуть. Я ведь им обещал.

– А кто тебя просил?

Алешка помолчал, а потом гордо похвалился:

– Совесть!

– Надо же, – усмехнулся папа.

Тут в дверях автобуса возник Шульц:

– Эй, Холмс-младший, так какой ответ правильный? Кто вампир-то? Комар или пиявка? Или бизнесмен?

– Все четыре правильные, – сказал Алешка.

А Шульц окинул взглядом свой замок и вздохнул:

– Да, не обошел я Максима Галкина. Ни на прямой, ни на повороте.

Папа и Павлик забрались в машину, рядом с ними села и «подавальщица» Вера. Или Галя. А может, Надя.

– Да, – сказал Алешка, – всюду наши люди.

– Точно! – откуда ни возьмись возникла тетя Зина со своими красными щечками, но без попугая. – Мы тут! Пошли чай пить в гамаке. Под мышами.

А Лешка пошарил в кармане и отдал ей вишенки со шляпки.

– Это я в Кларкином гнезде выгреб.

Ну да, обормот Гоша обрывал и разбрасывал, а хозяйственная Клара подобрала.

А дальше лето пошло своим чередом. Почти без всяких приключений.

Впрочем, две мелочи все-таки случились.

Вот этот Гаврик, бывший опер, который чуть не добрался до нас, он все-таки сумел удрать. Его, конечно, объявили в розыск, но он долго не попадался. Пока не вернулся в наши края. Оказывается, он успел «отщипнуть кусочек пирога» у Шульца и у него был свой тайник в лабиринте. Он пробрался туда и выбрался оттуда. Злой, как голодный волк.

Надо сказать, что вот это деревенское поле досталось теперь хорошему фермеру, пеньковское стадо здорово возросло, и он решил в этом лабиринте устроить такое хранилище для силоса. Чтобы коровы не снижали надой молока даже зимой. И вот когда вычищали оттуда мусор, заначку обнаружили и сдали в полицию. Гаврик об этом, конечно, не знал. Тут-то мы ему и подвернулись, потому что частенько ходили проведать своих Акимычей. Иногда к нам заходил поболтать и бывший охранник Геныч. Это не был папин сотрудник. Геныч был внештатным помощником участкового Степаныча. Он много знал и много ему помогал. Ну и нам тоже. А вот его напарник Колян, которого устроили на стройку, не долго там тусовался – его наши люди быстренько убрали.

Но я отвлекся. Этот Гаврик как выскочил, как выпрыгнул, как набросился на нас. Он что-то орал от злости и вдруг выхватил пистолет. Мы не успели даже испугаться, как в то же мгновение что-то длинной змеей мелькнуло в воздухе и вокруг его руки обвился тоненький кончик кнута. Пистолет отлетел в сторону, дед Акимыч дернул кнут, и Гаврик со всего маху плюхнулся на землю. Тем же кнутом мы его и связали. И позвонили участковому Степанычу. Я забыл сказать, что все лето мы обходились без своих мобильников. У нас их отобрал капитан Павлик, чтобы, как он сказал, мы избегали соблазнов и не попытались связаться с папой. Потом он нам их вернул.

А в Москве Ирка Орлова разобиделась на меня за то, что ее любимый абонент был почти все лето «в настоящее время недоступен».

Степаныч приехал не один, с ним прибыл целый наряд полиции. Гаврика погрузили в машину, а аист Акимыч почему-то едва не тюкнул его вдогон своим длинным клювом.

– Умная птица, – сказал дед Акимыч. – И очень полезная. Детей в капусту ложит.

– Никто их туда не ложит, – вдруг сердито возразил Алешка. – Дети просто рождаются, и все!

Повзрослел, однако.

А вот как-то вечером, ближе к осени мы все сидели за столом, на котором шумел самовар. Тетя Зина пила чай из блюдечка и все больше становилась похожа на довольную купчиху с портрета в замке Шульца.

Алешка куда-то исчез. И вдруг открылась дверь и в наш фургон вошел маленький старичок с клюкой. Не то гномик, не то леший, не то домовой.

Мама ахнула, тетя Зина чуть не грохнулась в обморок. Алешка расхохотался густым басом, похожим на голос попугая Гоши.

Оказывается, к этой маске еще была положена такая штучка, которая, если держать ее за щекой, совершенно меняла голос.

В папином отделе есть такой кабинет – они называют его гримеркой, – где собраны всякая одежда, краски, парики. Почти как в театре или на киностудии. Даже почище. И каждый опер для выполнения секретного задания может преображаться в кого угодно. Папа так и говорит: каждый сыщик должен быть хорошим артистом. Вроде нашего Лешки.

Потом капитан Павлик, конечно, забрал у нас эту маску, но мы успели с ней здорово повеселиться. Да, кстати, слово свое он сдержал – подарил Алешке пистолет, который отобрали у Шульца. Потому что он оказался не совсем настоящий, пневматический. Впрочем, у этого Шульца все ненастоящее. И его замок, и его богатства, и он сам.

И еще раз, кстати, с этим пистолетом у нас приключилась одна история, очень забавная. Впрочем, об этом как-нибудь в другой раз.

Осень, однако, близилась, каникулы кончались. Настала пора собираться в Москву и собирать урожай.

Особых хлопот с ним не было. Мы с Алешкой так пропололи редиску, душистый горошек и обычный горох, что собирать ничего не пришлось.

Кроме картошки. Она у мамы сохранилась и удалась. Мама собрала ее целую кружку.

Тетя Зина сказала:

– Для Сережки маловато будет. Да ладно, подруга, сварим ему пельмени.

– И овсянку, – поспешил Алешка.

– Это за что же ты его так?

– За то, что переволновались, когда он нас бросил.

Мы, конечно, посмеялись. На душе у нас стало спокойно. Но я часто думал вот о чем. У нас-то в семье все обошлось. Папа нас не бросал. Конечно, было не очень весело, но ведь это для пользы дела и для нашей безопасности. А ведь такие неприятности случаются у людей на самом деле. Вот что обидно. Особенно детям…

Мы вернулись в Москву. Началась городская жизнь. И как-то вечером мы сидели с мамой на Алешкиной тахте и о чем-то болтали. Тут Алешка вспомнил, что наши удочки так и остались лежать за бетонной плитой. До следующей весны. А может, мы еще за ними съездим. На папиной машине.

– Мам, – спросил Алешка, – а когда папа придет? – И он взглянул на наши волшебные бумажные часы.

– Часов в десять, – сказала мама.

И тут в этих часах что-то щелкнуло, и… они пошли. Алешка, оказывается, вставил в них все тот же механизм.

– Ща как рванет! – хихикнул он.

И точно. Как только стрелки показали десять часов, раздался звонок в дверь.

– Наконец-то! – сказал Алешка. – Овсянка готова?

А первого сентября после первого урока я подошел к Никишову и сказал, что очень хочу записаться к ним в секцию карате и ходить на занятия.

– Созрел? – усмехнулся Никишов. – Давно пора.

Да уж, созрел. Потому что в решающую минуту может не оказаться под рукой подходящего дрына или деда Акимыча с его беспощадным кнутом.

Content

Валерий Гусев
Часы с лягушкой

Глава I Что-то здесь не так…

Глава II Время остановилось?

Глава III Террорист Павлик

Глава IV Деревянные березки

Глава V Клара украла… мышку

Глава VI С оболенскими не скучно

Глава VII Большая война на маленьком поле

Глава VIII Потайная дверца

Глава IX Ворона в сапогах

Глава X Золотой ключик

Глава XI «Мало не покажется!»

Глава XII Сто рублей и мыло на дорожку