Санта Монтефиоре

Соната незабудки

Многие любители женского психологического романа согласятся, что интересный женский роман — «материя» тонкая и нежная как шелк, в его канву не вплетешь дешевую интригу или грубо выписанный персонаж. И только по-настоящему талантливому писателю под силу соткать из слов и образов картину удивительной красоты. Он легко перенесет действие в далекую экзотическую страну, завяжет судьбы героев в тугой захватывающий сюжет, накалит страсти, предоставив читателю богатую пищу для размышлений… Словом, вам вряд ли удастся оторваться от такой книги.

Именно такого мастера слова представляет вашему вниманию «Клуб Семейного Досуга». Имя Санты Монтефиоре широко известно любителям жанра во всем мире. Ее романы «Встреть меня под деревом Омбу» и «Бабочка в коробке» стали бестселлерами. У нее есть все: талант, признание критиков, восторженные отзывы прессы:

«Санта Монтефиоре заслужила право называться одним из самых талантливых романистов…»

«трогательная, захватывающая и незабываемая история любви и прощения, по-новому озвученная волшебной силой голоса автора…»

«…великолепный роман, классика жанра».

А самое главное — любовь миллионов читателей, с нетерпением ожидающих выхода в свет новых книг писательницы.

Роман «Соната незабудки» повествует о судьбе Одри Гарнет — девушки из обеспеченной и респектабельной семьи промышленника, жившей в английском предместье Буэнос-Айреса, которая отдала сердце одному мужчине, а замуж вышла за другого. И надо же было так случиться, чтобы мужчины эти — благородный и благоразумный Сесил и безумно талантливый, но порывистый и нетерпимый Луис — оказались родными братьями и одинаково сильно полюбили девушку, которая запуталась в паутине долга перед родителями и обществом, но не перестала чувствовать, любить и мечтать… На протяжении многих лет прекрасная «Соната незабудки», написанная влюбленным юношей для своей возлюбленной, звучит для трех сердец, рождая в них любовь и муку, напоминая о жертве, принесенной во имя любви каждым из них, и… побуждая к действию. Ведь стоит только сделать шаг к мечте — и она станет реальностью…

Санта Монтефиоре со страниц книги предлагает читателю найти ответы на многие вопросы. Что делает нас счастливыми? Что имеет в жизни наибольшую цену? Что приносит нам больше боли? Что важнее для нас — семья или любовь? безрассудная страсть или благородное терпение? красота души или красота тела?

Лили Басшеба посвящается

Я хочу выразить глубокую благодарность моему кузену Андерли Харди и моему другу Сью Николасу, которым посчастливилось вырасти в Херлингеме, пригороде Буэнос-Айреса. Благодаря их ярким воспоминаниям я смогла оживить крохотный уголок, до неузнаваемости изменившийся со времен их детства. Также хочу поблагодарить свою мать за увлекательные истории, отца — за его мудрость, тетушку Наоми — за постоянную поддержку и интерес. Доктор Стефен Себаг-Монтефиоре и его жена Эйприл оказали мне неоценимую поддержку своими консультациями по вопросам общей медицины и психологии. Мой редактор, Сью Флетчер, заслуживает медали за скрупулезное редактирование и ценные советы. Спасибо моему агенту Джо Фрэнку за безграничную поддержку. Без моей подруги Кейт Рок я бы вообще не писала, поэтому я в бесконечном долгу перед ней, и моя признательность не имеет границ. И, наконец, самое главное: я хочу поблагодарить своего супруга, Саймона, за его мудрые советы и энтузиазм, ведь стоило источнику моего воображения иссякнуть, он оказывался рядом, чтобы вновь наполнить его.

ЛЕГЕНДА О НЕЗАБУДКЕ

В одной австрийской легенде говорится о том, что однажды юноша со своей невестой ночью накануне свадьбы гуляли, взявшись за руки, по берегу Дуная. Девушка увидела в воде прекрасный голубой цветок, уносимый быстрым течением. Ее сердце сжалось от грусти при мысли, что ей никогда не получить этот цветок. Возлюбленный принял героическое решение прыгнуть в реку, чтобы достать его. Река, могучая и бурная, поглотила юношу. Однако он успел выбросить цветок на берег и крикнуть: «Не забывай меня, я буду любить тебя вечно!»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

Англия, осень 1984 года

Октябрьское небо было особенно очаровательным. Создавалось впечатление, что сам Господь Бог благословил мерцающим золотым светом деревушку, осенние деревья и аккуратно вспаханные поля, чтобы как-то отметить этот великий день. Кроваво-красные и цвета розовых фламинго облака плыли по небу, в то время как умирающее солнце опускалось, подобно лаве, медленно скрываясь в вечерней дымке. Природа торжествовала, но смиренная душа Сесила Форрестера, казалось, так и не нашла успокоения.

Грейс была единственной из дочерей Сесила, кто не плакал на похоронах.

Алисия рыдала. Рыдала с чувством особой драматичности, которая пронизывала все аспекты ее жизни. Рыдала так театрально, словно все время находилась на сцене, а лицо ее освещали огни рампы. Она тяжело вздыхала, глотая слезы, и протяжно всхлипывала, сдерживая надрывный плач. Ее руки, затянутые в черные перчатки, дрожали, когда она касалась мокрых щек. Она была достаточно осторожна, чтобы не позволить горю исказить черты лица, выражая эмоции только прелестным подрагиванием губ и легким наклоном головы, окутанной соблазнительно тонкой черной вуалью, приколотой к полям шляпки. Леонора тоже плакала, только очень тихо. Не по отцу, которого потеряла, а по отцу, которого никогда не имела. Так плачут по незнакомцу, возможно, дальнему дядюшке или старому школьному учителю. Более близкими их отношения никогда и не были. Леонора бросила взгляд на свою младшую сестру, которая невозмутимо смотрела, как гроб опускается в аккуратную яму в земле, и задалась вопросом, почему та не проявляла никаких эмоций, ведь из них троих у нее были самые большие основания для скорби.

Грейс была более чем на десять лет младше своих сестер-близнецов. В отличие от Алисии и Леоноры, которых отправили получать образование в Англии, едва им исполнилось десять, Грейс выросла в цветущем английском предместье Херлингем в Буэнос-Айресе. Но не разница в возрасте и не долгие годы разлуки возвели между ними непреодолимую стену и стали причиной того, что они очень мало знали ее. Просто Грейс была другой. Подобно сказочным волшебным феям, она как будто пришла из другого, знакомого только ей одной, волшебного мира, далекого от житейской суеты, недоступного и непонятного обычным людям, и потому казалась отрешенной от реальной жизни, непохожей на других. Алисия объясняла странный характер сестры просто: мама уделяла ей слишком много внимания и избаловала, потому что очень страдала, когда они с Леонорой уехали, оставив ее одну. Леонора так не считала. Грейс такой уродилась. Мать поступила правильно, не отпустив ее от себя. В холодных английских школьных аудиториях Грейс бы увяла, подобно диким степным цветам, тихо пряча в подушку слезы тоски по дому.

В то время как Алисия нарочито громко всхлипывала и вздыхала, Грейс спокойно смотрела на опускавшийся в землю гроб. Казалось, роль в вечернем спектакле под сенью волшебного неба все больше увлекала Алисию. Грейс не осуждала ее. Она безмятежно наблюдала за происходящим, зная, что ее отец не в гробу, как все считали. Она знала это, потому что душа покинула его тело в момент смерти. Он улыбнулся ей, будто бы говоря: «Ты всегда была права, Грейс», — а затем в сопровождении своей покойной матери и любимого дядюшки Эррола перенесся в другое измерение, оставив после себя только бренное тело. Она устала говорить им правду. В конце концов, они сами поймут, когда придет их час уходить в мир иной. Грейс взяла за руку стоявшую рядом мать, нежное лицо которой выражало одновременно сожаление и облегчение. Одри с благодарностью крепко сжала руку дочери. Хотя Грейс была уже молодой женщиной, в ее облике угадывалось особое очарование чистоты и невинности, придававшее ей сходство с ребенком. Для Одри она останется такой навсегда.

Одри считала Грейс особенной. С того самого момента, как она появилась на свет в больнице «Литтл Кампани оф Мэри» в Буэнос-Айресе, Одри знала, что Грейс отличается от своих старших сестер. Алисия проложила себе путь в этот мир пронзительным нетерпеливым криком, а Леонора смиренно последовала за ней, дрожа от ожидающей ее неизвестности. Но Грейс была другой: она выскользнула из хрупкого тела своей матери без шума, подобно умиротворенному ангелу, и ослепила ее своей мудрой улыбкой, доверчиво играющей на розовых губках. При виде этой улыбки доктор сначала ощутил прилив крови к лицу, а затем от испуга стал мертвенно-бледным. Но Одри не удивилась. Грейс была божественна, и Одри просто задыхалась от любви. Она держала крошечную малютку у своей груди и с обожанием вглядывалась в полупрозрачное личико — личико ангела, вне всякого сомнения.

Для Одри Грейс стала благословенным даром, ниспосланным ей милосердным Господом. Ее непокорные белые кудряшки создавали вокруг головы нимб, а глаза напоминали зеленую гладь реки, хранившей в своих глубинах все тайны мира. Грейс одновременно очаровывала и пугала людей, потому что под ее пронизывающим взглядом многим казалось, будто она знает их лучше, чем они сами себя знают. Но никто не боялся ее так сильно, как ее собственный отец. Сесил Форрестер делал все возможное, чтобы избежать контакта с этим существом, таким же непостижимым для него, как пришелец с другой планеты. Она не была похожа на него ни внешне, ни внутренне. Ни сила характера, ни железная воля отца не могли заставить Грейс поступать так, как хотелось ему. В такие моменты она улыбалась с изумлением, будто понимала, что именно заставляет отца вступать с ней в борьбу. А он не мог понять ее, по крайней мере, до дня своей кончины. В тот день, несмотря на всю их непохожесть, он вдруг улыбнулся ей так же, как улыбалась она, — понимающе, почти снисходительно, и с любовью обнял ее. А потом он умер, и на лице его застыла едва уловимая усмешка, которая никогда не появлялась на нем при жизни.

Одри отпустила руку дочери, шагнула вперед с достоинством, которое поддерживало ее все эти долгие суетные годы, и бросила в могилу белую лилию. Торопливо прошептав молитву, она подняла глаза к угасающему солнцу, которое садилось за деревья. Длинные черные тени легли на церковный дворик. В этот момент ее мысли перепутались и унеслись в те времена, когда под палисандровыми деревьями расцветала ее любовь. Теперь она стара и никогда не полюбит снова — не полюбит так, как любила в юности. Возраст украл у нее эту невинную надежду. Перед черной могилой своего мужа Одри наконец-то отдалась потоку воспоминаний, которые вереницей призраков возникали в ее мыслях. Никакие узы больше не сковывали их крыльев. Она снова стала молодой девушкой, а все ее мечты были яркими, новыми и многообещающими…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Буэнос-Айрес,

английская колония Херлингем, 1946 год

— Одри, идем скорей! — крикнула Айла, хватая свою шестнадцатилетнюю сестру за руку и с силой выдергивая ее из шезлонга. — Тетя Хильда и тетя Эдна с мамой пьют чай. Я успела подслушать, что Эмму Таунсэнд застали в объятиях аргентинского парня. Стоит послушать. Это что-то!

Одри закрыла книгу и последовала за сестрой, которая уже бежала по лужайке к зданию клуба.

Декабрьское солнце с трудом прокладывало себе дорогу к Херлингему — крохотному предместью Буэнос-Айреса, где царили английские нравы и традиции. Жители его всеми силами сопротивлялись ассимиляции с туземцами, успевшими сплотиться в крепкую здоровую нацию. Подобно хрупкому плоту в Испанском море, англичане плавали здесь под своим флагом, горделиво выставляя напоказ свою национальную принадлежность. Пьянящие запахи эвкалипта и гардении танцевали танго в воздухе, смешиваясь с ароматами чая и пирожных, приглушенным звучанием голосов, говорящих по-английски, стуком теннисных мячиков, вторящих шуму, создаваемому аргентинскими пони и болтовней гаучо[1], которые за ними присматривали. Две культуры двигались параллельно, как две лошади, не подозревая, что фактически тянут одну и ту же упряжку.

Одри с Айлой выросли в этом британском уголке Аргентины. Центром общины стал клуб, где в гостиной под строгими портретами короля и королевы подавались ростбифы, бифштексы и пироги с ливером. Британская колония была большой и влиятельной, а жизнь в ней была такой же приятной, как игра в крикет. За высокими тисовыми заборами в английских деревенских садиках прятались роскошные дома, связанные между собой грунтовыми дорогами, которые терялись в просторах пампасов. Сестры соревновались друг с другом на спортивных площадках, играли в теннис, плавали, дразнили соседского страуса, бросая ему в загон мячики для гольфа и с восторгом наблюдая, как он их заглатывает. Они носились на лошадях по равнинам, гонялись в высокой траве за зайцами. Когда солнце садилось и щелканье крикетных бит сменялось фырканьем пони, возвещая о наступлении вечера, они вместе с мамой и кузенами устраивали пикник в тени эвкалиптовых деревьев. То было безмятежное, наивное время, свободное от проблем взрослого мира. Сложности готовила им взрослая жизнь, а пока все интриги и скандалы, шепотом обсуждавшиеся в общине за поглощением ячменных лепешек и огуречных сэндвичей, служили для девочек источником развлечений, особенно для Айлы, которая страстно желала поскорее стать старше, чтобы получить право точно так же сплетничать.

Когда сестры Гарнет вошли в клуб, присутствующие оторвались от своих чашек с китайским чаем и ячменных лепешек, чтобы проводить их взглядом. Девочки привыкли к тому, что на них смотрят, но если Одри всегда застенчиво опускала глаза, то Айла еще выше поднимала подбородок и пытливо разглядывала гостей, морща свой изящный носик. По мнению матери, такое внимание объяснялось тем, что их отец был очень влиятельным человеком — председателем Ассоциации промышленников, но Айла знала — причиной всему их густые волнистые волосы, спадающие до талии и искрящиеся подобно высушенному на солнце сену, а также хрустально чистые зеленые глаза.

Айла была на полтора года младше Одри. Упрямая и непослушная, она получила в дар от природы кожу цвета бледного меда и губы, легко складывавшиеся в лукавую улыбку, которая очаровывала людей, даже когда Айла не делала ничего, чтобы заслужить их внимание. Айла была немного ниже сестры, но казалась выше, оттого что слегка подпрыгивала при ходьбе и обладала чрезвычайной самоуверенностью, которая заставляла ее прямо держать спину и расправлять плечи. Она наслаждалась всеобщим вниманием. У местных жителей она переняла манеру плавно жестикулировать во время разговора, что не ускользало от людских глаз и вызывало восхищение.

Красота Одри была классической: прелестное лицо, задумчивый взгляд. Она обожала романтические повести и лирическую музыку. Как любая мечтательная девушка, она часами сидела в шезлонге в клубе, представляя себе мир, находящийся за пределами территории клана, к которому она принадлежала. Тот мир, где страстные и решительные мужчины танцевали со своими возлюбленными под звездами в облаках аромата жасмина на брусчатых улицах Палермо. Ей ужасно хотелось влюбиться, но мать полагала, что она слишком мала, чтобы впускать в свои мысли романтику. «Для любви у тебя впереди много времени, моя дорогая. Подожди, скоро придет твой черед, — говорила она, посмеиваясь над мечтательностью своей дочери. — Ты читаешь слишком много романов, в жизни все по-другому». Но Одри инстинктивно чувствовала, что мама не права. Она знала, что такое любовь, будто уже испытала ее в другой жизни, и душа девушки в тягостной ностальгии тосковала по ней.

— Вот и мои прелестные племянницы! — воскликнула тетя Эдна, увидев девочек. Затем наклонилась к сестре и прошептала: — Роуз, они хорошеют с каждой минутой! Недалек тот день, когда мужчины начнут за ними ухаживать. За Айлой придется следить, — ее глаза заблестели, — для большей уверенности.

Тетя Эдна, бездетная вдова, с типичным британским стоицизмом и здоровым чувством юмора ухитрялась сглаживать трагедии своей жизни. Она утоляла материнский инстинкт, обнимая своих племянников и племянниц, как будто это были ее собственные дети. Тетя Хильда выпрямилась и с негодованием посмотрела на Одри и Айлу. Ее собственные дочери были худыми и некрасивыми, с желтовато-болезненным цветом лица и пассивным характером. Она часто терзалась мыслью, что, если бы они были мальчиками, пускай даже непривлекательными, шансов успешно женить их было бы намного больше.

— Девочки, присаживайтесь, — продолжала тетя Эдна, барабаня пальцами по стоящему рядом стулу. Унизанные кольцами, они казались еще более полными. — Мы говорили о…

— Не при детях, — по-французски перебила ее Роуз, наливая себе еще одну чашку чая.

— Ну, мама, скажи, — стала канючить Айла, повернувшись к тете Эдне, которая подмигнула ей в ответ. Если мама не скажет им сейчас, тетя сделает это позже.

— Нет ничего плохого в том, чтобы рассказать девочкам эту историю, Роуз, — сказала Эдна сестре. — Это тоже часть воспитательного процесса. Ты согласна, Хильда?

Хильда поджала влажные губы и принялась теребить в руках нитку жемчуга, висящую на ее тощей шее.

— Предупредить болезнь легче, чем лечить, — ответила она сдавленным голосом. Тетя Хильда, когда говорила, едва открывала рот. — Я не вижу в этом ничего плохого, Роуз.

— Хорошо, — покорно согласилась мама, облокотившись на стул. — Но рассказывать будешь ты, Эдна. Мне больно говорить об этом.

Голубые глаза тети Эдны заблестели, и она медленно зажгла сигарету. Обе ее племянницы ждали с нетерпением, но тетя драматично тянула время, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Трагическая, но очень романтическая история, мои дорогие, — наконец начала она свой рассказ, выпуская, подобно дракону, кольца дыма. — Несчастная Эмма Таунсэнд была обручена с Томасом Леттоном, но все это время отчаянно любила одного аргентинского парня.

— Хуже всего то, что этот парень не принадлежит к приличной аргентинской семье, — перебила тетя Хильда, возмущенно подняв брови, чтобы подчеркнуть свое неодобрение. — Он сын пекаря или что-то вроде этого.

Она запустила свои худые пальцы в пачку сигарет сестры и закурила.

— Бедные родители, — сокрушалась Роуз, качая головой, — им, должно быть, так стыдно.

— Где они познакомились? — спросила Одри, заинтригованная загадочностью этой любовной истории, страстно желая услышать продолжение.

— Никто не знает. А Эмма не расскажет, — ответила тетя Эдна. — Но насколько я знаю, он живет в соседнем предместье. Где еще она могла его найти? Судя по всему, это была любовь с первого взгляда. Из достоверного источника мне известно, что ночью она вылезала через окно спальни и бегала к нему на свидания. Представьте себе, какой позор!

Взволнованная, Айла села поглубже на стуле. Глаза тети Эдны широко раскрылись, как у лягушки, которая только что приметила жирную муху.

— Ночные свидания! С этого и начинаются все глупые любовные романы, — негодовала она, вспоминая тайные встречи в павильоне, на которые сама с удовольствием бегала в молодости.

— Но скажи же, как все открылось, — взмолилась Айла, не обращая внимания на неодобрительный взгляд матери.

— Их застала ее бабушка, старая миссис Фэзэфилд, которая страдает бессонницей и часто бродит по саду поздно ночью. Она заметила молодую пару, целующуюся под сикоморовым деревом, и предположила, что это ее внучка со своим женихом, Томасом Леттоном. Можете представить ее ужас, когда она увидела незнакомого темнокожего парня, обнимавшего юную Эмму, и…

— Эдна, хватит, — неожиданно сказала Роуз, с громким стуком поставив чашку на блюдце.

— Томас Леттон, должно быть, в отчаянии, — продолжала тетя Эдна, тактично меняя направление разговора, чтобы удовлетворить пожелание сестры. — Теперь нет никакой надежды, что он женится на ней.

— А я слышала, глупышка твердит, что влюблена, и умоляет бедных родителей позволить ей выйти замуж за сына пекаря, — колко добавила тетя Хильда, гася окурок.

— Неужели? — воскликнула тетя Эдна, обмахивая свое возбужденное круглое лицо, явно смакуя каждую деталь этой истории.

— Какой ужас, — печально вздохнула Роуз.

— Как чудесно! — ерзая на стуле и с трудом переводя дыхание от восторга, произнесла Айла. — Какой красивый скандал! Как вы думаете, они сбегут вместе?

— Конечно, нет, моя дорогая, — ответила Роуз, поглаживая руку дочери, чтобы успокоить ее. Айла всегда была легковозбудимым ребенком. — Эмма ведь не захочет бросить тень на свою уважаемую семью!

— Как печально, — вздохнула Одри, чувствуя всю силу боли влюбленных так остро, как если бы пережила ее сама. — Как горько и грустно, что они не могут быть вместе. Что же с ними теперь будет? — она посмотрела на мать своими большими мечтательными глазами.

— Я думаю, девушка придет в чувство рано или поздно и, если ей повезет, бедняга Томас Леттон согласится жениться на ней. Я знаю, он любит ее.

— Если так, то он святой, — прокомментировала тетя Хильда, тщательно намазывая ножом джем на ячменную лепешку.

— Действительно, святой, — согласилась тетя Эдна, наклоняясь над столом, чтобы дотянуться до уолкерского песочного печенья. — Она тогда могла бы считать себя счастливицей! Из-за войны мужчин сейчас мало, огромное количество молодых девушек останется без мужей. Ей следовало быть более сдержанной.

— Но ведь тот парень любит ее? — спросила Одри тихо.

— Ему не на что было надеяться! — решительно ответила тетя Хильда. — Да, а вы знаете, что Мойра Филипс в конце концов уволила своего шофера? Думаю, это правильно, учитывая тот факт, что он передавал все их разговоры полицейским, — продолжала она своим громким сиплым голосом. — Можно только представить, как это ужасно!

Одри сидела молча, пока ее мать и тетушки обсуждали шофера миссис Филипс. Она мало знала Эмму Таунсэнд, так как та была почти на шесть лет старше, но видела ее в клубе. Симпатичная девушка с волосами пепельного цвета и приятными чертами лица. Интересно, что она сейчас делает и что чувствует? Одри подумалось, что Эмма страдает, представляя свое будущее мрачной черной дырой, в которой нет места любви. Она взглянула на свою сестру, от скуки игравшую с бутербродом: разговор о шофере миссис Филипс не шел ни в какое сравнение с любовной историей Эммы Таунсэнд. Но Одри знала, что интерес сестры к скандалу носит совершенно иной характер. Внимание Айлы было приковано к неприятностям, с которыми столкнулась девушка. Романтические или трагические элементы истории интересовали ее гораздо меньше. Ее забавляло, что все судачат об этом, причем приглушенными шипящими голосами, какими обычно говорят о смерти, жадно, с чувством особого злорадства смакуя каждую непристойную подробность, перед тем как рассказать о ней своим друзьям. Но больше всего ее увлекал исключительный шик происходящего. Как легко, оказывается, нарушить размеренное течение жизни общины! Втайне Айла желала оказаться на месте Эммы Таунсэнд и греться в отсветах этого любовного огня. По крайней мере, она получила бы удовольствие от всеобщего внимания.

Прошло около двух недель, прежде чем Эмма Таунсэнд снова появилась в клубе. Как лесной пожар, скандал распространился и разросся до таких масштабов, что некоторые херлингемские леди в своих сплетнях уже приписывали ей беременность. К числу последних принадлежали четыре пожилые дамы — тетя Эдна зло называла их «крокодилицами». Эти дамы мастерски организовывали все мероприятия, проходившие в клубе: соревнования по поло, спортивные состязания, выставки цветов, вечеринки в саду и танцы. Они играли в бридж по вечерам во вторник, в гольф по утрам в среду, занимались живописью днем в четверг и со скучным постоянством рассылали приглашения на чаепития и молитвенные вечера. Как заметила тетя Эдна, эта «протокольная полиция» строго следила за тем, чтобы маленькие сиреневые пригласительные достигли адресата и не потерялись по пути к чьей-то парадной двери. Хотя, по правде говоря, придумывать предлог и текст извинения, чтобы отклонить приглашение, часто становилось для членов общины настоящим мучением.

Одри и Айла две недели высматривали всюду бедняжку Эмму Таунсэнд. Она не появилась в церкви в воскресенье, что привело «крокодилиц» в бешенство. Тесно прижавшись друг к другу в своих шляпах с перьями, они, как стая жадных гусей, злорадно шипели, осуждая девушку за то, что она не предстала перед лицом Господа, моля о прощении. При появлении Томаса Леттона и его родных прихожане затаили дыхание и не отрываясь следили за его статной фигурой, когда он с величайшим достоинством прошел через боковой неф храма. При этом ни один мускул на его лице не дрогнул, он великолепно владел собой, ничем не выдавая унижения, которым, как казалось Одри, горела каждая клеточка его тела. Херлингемские леди сочувственно закивали, когда молодой человек прошел мимо, устремив взгляд на алтарь и сделав вид, что не замечает их, а затем сел рядом с матерью и сестрой. Эмма не показывалась ни на игре в поло, ни на последовавшем за ней пикнике, организованном Шарло Осборн и Дианой Льюис — двумя «крокодилицами», которые заявили, что, если Эмма наберется наглости и явится на это мероприятие, они с позором выставят ее на улицу. При этом каждая из дам страстно желала, чтобы девушка пришла и дала им новую пищу для сплетен. Наконец, спустя долгие две недели, в субботу, Эмма Таунсэнд с родителями вечером появилась в клубе.

Одри и Айла сидели за столом вместе с братьями, родителями и тетей Эдной, когда, глядя в пол, вошла Эмма Таунсэнд. Болтовня стихла. Все смотрели на торжественную процессию, участники которой заняли свои места за маленькими столиками в углу. Все, за исключением полковника Блиса, который, спрятав седые закрученные усы за «Иллюстрированными лондонскими новостями», курил турецкие сигары. Мистер Таунсэнд, крупный мужчина с седыми волосами и густыми бакенбардами, казалось, проглотил свое негодование, предпочитая молчание активному нападению, которое являлось его обычной реакцией в подобной ситуации. Он скромно заказал напитки, а затем повернулся спиной к присутствующим, которые, как шакалы, с нетерпением ожидали, что он будет делать дальше.

— Ну, — разразилась тирадой тетя Эдна, — что же Артур не ворчит, по своему обыкновению? Это так на него не похоже.

— Эдна, перестань! — упрекнул ее Генри, загребая целую горсть орехов. — Не наше дело давать оценку случившемуся.

— Думаю, ты прав, — уступила она, улыбаясь, — «крокодилицы» сделали это за нас.

— Они расстроятся, когда узнают, что пропустили этот момент, — Айла хихикнула и подтолкнула локтем сестру. Но Одри не могла присоединиться к веселью. Она чувствовала невероятную жалость к семье, которая переживала позор вместе со своей дочерью.

И в тот момент, когда стыд, казалось, вот-вот задушит всех Таунсэндов, по комнате, подобно внезапному порыву ветра, прокатился вздох изумления. Одри оглянулась. Томас Леттон с высоко поднятым подбородком решительно вошел в зал. Айла застыла с широко открытым ртом. Альберт, не желая упустить возможность отомстить сестре за долгие годы издевательств и дразнилок, схватил земляной орех и ловим движением вбросил его ей в рот. Айла удивленно уставилась на младшего брата, затем замахала руками и покраснела, как свекла: орех застрял в горле. С грохотом упал стул, вдребезги разлетелись стаканы, отвлекая внимание присутствующих от Томаса Леттона и семьи Таунсэндов. Налитые кровью глаза Айлы округлились. Она давилась кашлем и неистово размахивала руками, взывая о помощи. Прежде чем Одри осознала, что происходит, отец подбежал сзади, схватил Айлу, оторвал ее от пола и, обхватив руками ее живот, стал с силой надавливать на него. Айла брызнула слюной, потом глотнула воздух. Кровь постепенно стала отливать от ее лица, а тем временем все присутствующие, точно стадо любопытных коров, столпились вокруг их стола, страстно желая, чтобы Генри Гарнет спас свою дочь от ужасной смерти. Роуз стояла, окаменев от ужаса. Ей казалось, что жизнь покидает маленькое, бьющееся в конвульсиях тело ее дочери. Она тихо молилась Богу. Позже она будет благодарить Его за помощь, потому что одного толчка оказалось достаточно, чтобы удалить орех, и легкие ребенка снова наполнились кислородом. Альберт бросился к матери и разразился слезами, испытывая угрызения совести. Тетя Эдна кинулась, чтобы обнять девочку, которая только что была на грани смерти, и стала бездумно трясти ее. Толпа зрителей аплодировала, и только Одри заметила, что Эмма Таунс энд и Томас Леттон покинули комнату. От нее также не ускользнуло и то, что, уходя, они держались за руки.

— Глубокоуважаемый дядя Чарли умер от удушья, — торжественно заметила тетя Эдна, когда аплодисменты стихли. — Но причиной был не орешек, а кусок сыра, обычного фермерского сыра чеддер, его любимого. После этого случая мы называем его не иначе как Чеддер Чарли, не так ли, Роуз? Бедный Чеддер Чарли!

ГЛАВА ВТОРАЯ

К неудовольствию херлингемских леди осенью Томас Леттон и Эмма Таунсэнд поженились. Роуз радовалась, что наконец-то члены семьи Таунсэндов могут снова ходить с высоко поднятой головой, а вот тетя Хильда была абсолютно уверена, что эта девушка не заслуживает такого благородного молодого человека. Тетя Эдна за глаза называла Хильду «почетной крокодилицей» и прищелкивала языком, а Айла хихикала и повторяла за ней. Младшая из сестер никогда не была тактичной. Она подражала своей тетушке и, подобно маленькой стрекозе, летала по комнате, стреляя во все стороны лукавыми глазками и прищелкивая языком.

— Что происходит с ребенком, Роуз? Все эти странные ужимки… Что, черт возьми, это значит? — жаловалась тетя Хильда.

Даже Роуз нелегко было скрывать свое веселье по этому поводу, но она заверила сестру, что это всего лишь игра, которой Айла научилась в школе.

— Ну бог с ней, — ответила Хильда, — а то я подумала было, что она кривляется, издеваясь надо мной.

— Конечно же, нет, Хильда. Не обращай на нее внимания, она скоро переключится на что-нибудь другое, — сказала Роуз. И оказалась права. Айла легко увлекалась и легко остывала. Очень скоро игра «тетя Хильда — почетная крокодилица» попросту наскучила ей.

История любви Эммы Таунсэнд произвела на Одри глубокое впечатление. Она никак не могла забыть о случившемся. Издали наблюдала она за свадебной церемонией, представляя себе пассивное смирение невесты со своей судьбой, когда та покорно давала обет верности и входила в новую жизнь без любви. Две недели спустя пара вернулась из свадебного путешествия. Молодая супруга выглядела счастливой в своей новой роли. Скандал забылся, отчасти благодаря прошедшему времени, а отчасти из-за желания членов общины забыть о нем. Вскоре даже херлингемские леди спрятали свое неодобрение под маской радушия и стали принимать новую миссис Леттон с милыми улыбками, с тем же завидным постоянством направляя ей свои маленькие сиреневые конвертики. Но Одри казалось, что сквозь легкий беззаботный смех девушки она слышит приглушенные крики боли. Ей казалось, что она читает страдание в ее глазах в те редкие моменты, когда Эмма теряет контроль над собой, бездумно уставившись вдаль, словно вызывая в памяти ощущения, подаренные теми нежными поцелуями под ветвями сикоморового дерева. Для Одри Эмма стала романтической героиней, а ее трагедия придавала ее облику необычную тонкую прелесть, которой она раньше не обладала.

В январе 1948 года, когда Одри исполнилось восемнадцать, мать и тетя Эдна взяли сестер с собой за покупками в большой магазин «Харродс», располагавшийся на Авенида Флорида. Вечер они планировали закончить чаепитием в отеле «Алвеар Пэлэс». Тетя Эдна, которая, так же как и ее сестра Роуз, никогда не была в Лондоне, бродила по «Харродс», жалуясь, что ему далеко до знаменитого лондонского тезки, который по роскоши и ассортименту мог сравниться с пещерой Аладдина. Но для Одри и Айлы это было долгожданное развлечение, не только потому, что мама купила им новые наряды, но и потому, что наблюдать за элегантными дамами в аккуратных шляпках и перчатках, которые прохаживались, покачиваясь на высоких неустойчивых каблучках, по устланным коврами отделам и разглядывали косметику и модную одежду, привезенную из Европы, было настоящим приключением.

Айла с завистью смотрела, как старшая сестра примеряет взрослые платья и шелковые блузы, а потом насупилась, когда ей сказали, что сережки она получит только в день своего восемнадцатилетия. Чтобы успокоить младшую племянницу, тетя Эдна купила ей красивый набор белья, который тут же вернул на уста Айлы улыбку, вызвав недовольство ее матери, огорчавшейся, когда тетя Эдна сводила на нет ее слабые попытки призвать Айлу к порядку.

Стояла невыносимая жара. Они шли по пыльным улицам, не обращая внимания на замызганных маленьких попрошаек, которые, подобно обезьянкам, выныривали из тени и просили денег или сладостей. Они прошли мимо газетного ларька, с витрин которого, растиражированное всеми национальными газетами, им улыбалось румяное лицо Эвы Перон. Ее крашеные белые волосы были стянуты в тугой хвост, в холодных карих глазах и победной улыбке отражались амбиции, которые невозможно было удовлетворить. Тетя Эдна и Роуз оставили при себе свои комментарии из-за боязни быть услышанными. Ходило много историй о людях, которых сторонники Перона избили из-за неосторожного замечания, брошенного в адрес их кумира и его супруги. Улицы Буэнос-Айреса — неподходящее место, чтобы говорить плохо о Первой Леди. Никто не чувствовал себя в безопасности даже в стенах своего собственного дома.

Одри обожала город. Возможность целый день купаться в сладостной анонимности нескончаемого лабиринта улиц дарила ей особый вкус свободы. Она любила суету людей, уверенно и целеустремленно шагающих на работу, на деловые встречи, и беспечность тех, кто легкой походкой прогуливался по авеню, с любопытством заглядывая в витрины магазинов, и спокойствие тех, кто останавливался, чтобы погреться в лучах солнца и понаблюдать за стремительным движением мира. Шумные потоки машин вызывали в ней восторг, простор площадей и великолепие зданий очаровывали ее. Она страстно желала быть частью всего этого, тихонько вплести свой жизненный путь в этот мир, подобно шелковой ниточке в огромном гобелене. Она обожала романтику маленьких кафе и ресторанов, расположившихся вдоль тротуаров и вносящих живительную струю спокойствия в суматошную повседневность. Привлекательные чистильщики обуви и цветочники собирались в тени, обсуждая политику и торговлю, потягивали мате через витые серебряные трубочки. В воздухе тяжело плыли запах бензина от автобусов и ароматы карамели и выпечки. Они перемешивались с оживленными детскими голосами, парившими над деловым гулом города. Она не пропускала ни единой детали, следуя по тротуару за матерью. Одри понаблюдала немного за молодыми парами, бродившими рука об руку под пальмовыми деревьями на Плаца Сан-Мартин, потом ее мысли снова вернулись к любви. Сердце наполнилось страстным желанием, когда густой запах гардении и свежескошенной травы ударил в лицо, унося ее в упоительный мир романов, которые она так любила читать. Она представила, что однажды так же, как эти влюбленные, она пойдет с кем-то рука об руку и у фонтана сорвет поцелуй с чьих-то губ…

В кафе отеля «Алвеар Пэлэс» Роуз завела разговор о двух молодых людях, которые недавно прибыли из Англии, чтобы работать в компании ее мужа.

— Сесил и Луис Форрестеры, — сказала она. Ее губы изогнулись в легкой улыбке, выдавая волнение.

— Братья? — спросила тетя Эдна, расстегивая пуговицу на блузке и обмахивая свое потное тело.

— Да, братья, — ответила Роуз. — Сесил постарше, ему тридцать, а Луису двадцать два. Луис немного… — она запнулась, чтобы найти подходящее слово, боясь показаться злобной, — эксцентричный, — продолжила она, а затем резко переключилась на старшего брата. — Сесил — красивый и воспитанный. Приятный молодой человек.

— Можно мне заказать блинчики с dulce de leche?[2] — перебила мать Айла, заметив тележку с лакомствами, которую возил между столами официант в белых перчатках. Он во все глаза смотрел на девушек, выделявшихся из общей массы посетителей прокуренного зала.

— Конечно, можно, Айла. Ты тоже будешь, Одри?

Одри кивнула.

— Они приехали сюда без родных? — спросила она.

— Да, вдвоем. Бедняжка Сесил! Он прошел войну. И проявил себя с лучшей стороны, я уверена. — Роуз тяжело вздохнула. Она хотела возмущенно добавить, что, в отличие от брата, Луис отказался воевать, остался в Лондоне и продолжал наигрывать на рояле свои заунывные мелодии даже во время налетов, но потом решила сдержать свой порыв. Было бы нечестно настраивать дочерей против этого юноши еще до того, как они познакомятся. — Они перебрались сюда, — продолжала она свой рассказ, — подальше от Европы и послевоенной депрессии. Мистер Форрестер, их отец, в прошлом вел с Генри какие-то дела, потому и предложил им пожить в Аргентине. Мы многим ему обязаны. Он был очень добр к Генри. Я рада, что теперь муж может быть полезным его детям. Они остановились в клубе.

— Да, сейчас юноши в большом дефиците, — сказала тетя Эдна, наливая себе большую чашку чая «Седой граф». — Война украла у нас лучшее поколение. Война… Какая же это все-таки трагедия!

— Да, действительно, — согласилась Роуз, мысленно продолжая возмущаться тем, что младший из братьев не участвовал в военных действиях, в то время как ее муж и многие другие совершили опасное путешествие через реки и моря, рискуя жизнью во имя защиты страны, которую они считали своей родиной, несмотря на то что нога некоторых из них никогда не ступала на британскую землю. Даже она внесла свой вклад в победу, присоединившись к гильдии херлингемских леди, которые собирались в клубе, в комнате для игры в пинг-понг, и вязали свитера, носки, шарфы и высокие гольфы под водонепроницаемые ботинки для солдат. Как только война закончилась, Роуз поклялась, что больше не сделает в своей жизни ни одной петли, так как каждое движение спицы напоминало ей о тех изнуряющих днях ожидания и тех страданиях, которые приносила с собой надежда на скорое завершение этого кошмара.

— Ты пригласишь их на вечеринку Одри? — спросила Айла, которая настолько увлеклась разговором, что забыла о своей тарелке.

Роуз выпрямилась, загадочно склонив голову.

— А почему бы и нет, — ответила она, ища у сестры одобрения.

— Конечно же, они должны прийти! — воскликнула тетя Эдна с энтузиазмом. — Для них это будет замечательный способ познакомиться с приличными англичанами. Кроме того, девочки Хильды подыскивают себе мужей, и близнецы Персон тоже. Я уж не говорю о бедной Джун Хиппс, ведь если она никого не найдет в ближайшее время, то так и будет всю жизнь пылиться на полке. Следующей весной ей исполнится двадцать девять.

Сесил Форрестер показался Роуз достойным кандидатом в мужья собственной дочери, хотя обе девушки были еще слишком юными, чтобы думать о замужестве. Некрасивых девочек Хильды можно было не принимать в расчет, то же самое касалось и Джун Хиппс, а вот близняшки Персон были стройными, симпатичными и страстно желали устроить свою судьбу. Поэтому она поджала губы и проглотила подкативший к горлу комок.

— Может, и так, — сказала она сухо. — Но мы говорим о вечеринке по случаю дня рождения Одри, а не о смотре местных невест.

Тетя Эдна поняла, что сказала лишнее, и покраснела до самых корней волос.

— О, Роуз, но я не имела в виду… ну… — она запнулась. — Ты видела этих молодых людей, Роуз. Как они выглядят? Ты думаешь, они понравятся твоим девочкам?

Роуз улыбнулась и поставила чашку с чаем на стол.

— Я уверена, понравятся. Луис подходит Одри по возрасту, но он производит впечатление немного… как бы точнее сказать… диковатого. Наверное, так будет правильно. Он все еще не нашел себе пару. А вот Сесил — совсем другой. Он ответственный, благоразумный и красивый. Очень обаятельный молодой человек, хотя, конечно, он намного старше Одри. Не думаю, что это имеет значение. Интересно проводить время в обществе мужчины, который успел повидать мир. Одри, ты хотела бы, чтобы я пригласила их на твой праздник? — обратилась она к старшей дочери.

Одри, пытаясь скрыть волнение, намазывала маслом печенье, есть которое ей совсем не хотелось. Она с благодарностью кивнула и стала нервно теребить уголок скатерти.

— Держу пари, эти братья Форрестер влюбятся в Одри, — хихикнула Айла. — Готова спорить, так и будет, — настаивала она, когда сестра бросила на нее смущенный взгляд. — Не будь скромницей, Одри. Ты гораздо привлекательнее других девушек, даже близняшки Персон тебе не соперницы. Как бы то ни было, — лукаво добавила она, — я потанцую и с тем, и с другим.

— Дождись сначала, чтобы тебя пригласили, Айла, — возразила мать. Потом, улыбаясь, она обратилась к тете Эдне: — Что скажут «крокодилицы», увидев, как Айла мечется по залу, приглашая мужчин на танец?

Тетя Эдна в ответ только щелкнула языком. При этом ее многочисленные подбородки так смешно затряслись, что вся компания от души расхохоталась.

* * *

Одри и Айле не пришлось долго ждать знакомства с братьями Форрестер, так как несколько дней спустя молодые люди были приглашены отцом на обед в их дом на Каннинг-стрит. Стол установили под оплетенным виноградом навесом на террасе, освещенной большими фонарями-молниями и маленькими свечами, которые одновременно служили и украшением, и источником света. Одри и Айла нарвали в саду свежих цветов и сделали прекрасную икебану, пока Роуз обсуждала меню с молодой поварихой Марисоль. Тетю Эдну она пригласила не только из вежливости, но и для того, чтобы узнать мнение сестры о Сесиле Форрестере, который со временем мог составить хорошую партию Одри. Младшим сыновьям не позволили сесть за стол вместе со взрослыми, чтобы избежать лишнего шума. Кроме того, Айла всегда плохо себя вела, когда рядом был Альберт.

Одри и Айла ждали в саду, обе в новых платьях, купленных матерью в магазине «Харродс». Айла отметила, что ее сестра выглядит уже как молодая женщина, и чувствовала себя с ней рядом весьма неловко. Она была всего на полтора года младше Одри, но все же сегодня Одри держалась как-то по-особому, с большим достоинством, и казалась поэтому гораздо взрослее. Впервые в жизни Айлу охватило чувство глубокой тоски. Их детство медленно, но неумолимо подходило к концу.

— Девочки, вы выглядите великолепно! — воскликнула тетя Эдна, выходя из дома в белоснежной шелковой блузе и юбке, играя ниткой жемчуга, украшавшей ее пышную грудь и свисавшей почти до самой талии. Она обильно надушилась духами «Кристиан Диор» и напудрилась, оставив комки пудры, словно снежные сугробы, висеть на кончике носа. Айла не имела ни малейшего желания говорить ей об этом. Будет забавно наблюдать за тетей весь вечер, в то время как она будет пребывать в счастливом неведении! Одри не была столь безжалостной: она тотчас же раскрыла тетушке глаза на эту досадную оплошность и стряхнула нежными пальчиками нелепый «снежный сугроб».

— Ты прелесть, — благодарно вздохнула тетя Эдна, вынимая из сумки пудреницу, чтобы удостовериться, что на носу ничего не осталось. Удовлетворившись тем, что ей удалось максимально подчеркнуть все хорошее, чем ее наградила природа, тетя Эдна, прежде чем закрыть сумочку, еще раз подкрасила губы, затем посмотрела на часы. — Молодые люди будут здесь с минуты на минуту, — сказала она. — Должна заметить, я с нетерпением жду этой встречи. Клуб гудит от волнения. Я слышала, вчера Сесил помог пожилой Диане Льюис сесть в машину и очаровал ее своими манерами. Я случайно встретила Шарло, и она рассказала мне, что полковник Блис обедал вчера вечером с Сесилом, а потом они до самого утра играли в карты. Так вот, они стали хорошими друзьями. Старый полковник любит порассуждать о войне (нам всем от его болтовни становится ужасно скучно), а милый Сесил оказался отличным собеседником. Думаю, на фронте он показал себя героем. Полковник говорит, что в Лондоне у Сесила хорошая репутация — в отличие от брата, который труслив. Так мне сказали. Все вечера напролет Луис играет на фортепиано, не обращая ни на кого внимания. Еще куда ни шло, если бы он играл что-то для души, так нет, он выдумывал какие-то дикие мелодии. Мелодии, которые влезают в голову и от которых потом снятся кошмары. — Она презрительно фыркнула, выразив тем самым свое крайнее неодобрение.

Генри и Роуз Гарнет появились на лужайке в сопровождении двух молодых людей.

— Ах, наконец-то, — вздохнула тетя Эдна, расплываясь в улыбке, от чего ее пухленький подбородок раздался вширь и стал похож на аппетитный кусочек зефира. — Девочки, вы готовы? — бросила она, поспешно направляясь к приближающимся гостям.

Одри и Айла обменялись взволнованными взглядами. Айла не смогла совладать с насмешливой улыбкой, застывшей на ее обезьяньем личике, даже в момент представления гостям. А вот Одри сумела взять себя в руки и стыдливо опустила глаза, обмениваясь с новыми знакомыми рукопожатием.

Разница между двумя братьями поразила ее. Сесил был высокий и стройный, с правильными чертами лица, светлыми голубыми глазами и длинным аристократическим носом. Внешне он был полной противоположностью своему брату, чьи невыразительные глаза, казалось, заблудились в своем собственном мире. Темные каштановые волосы Сесила были аккуратно расчесаны на косой пробор и блестели так же, как и его туфли. Он доверительно улыбнулся и наклонил голову, приветствуя девушек, тотчас же отметив красоту и грацию старшей сестры. Луис был ниже брата, черты его лица были неправильными, мягкими. Нечеткий изгиб губ говорил об изменчивом характере и глубокой чувствительности. Он не был красив, но улыбка с легким оттенком печали оживляла его лицо. Поймав его взгляд, Одри опешила при мысли, что в его глазах, таких же глубоких и затягивающих, как водоворот, можно утонуть. Ошеломленная, она быстро перевела взгляд на землю и тут заметила, что у него потертые туфли и из-под брюк торчат носки — один синий, а другой черный. Его длинные белые пальцы без конца двигались, будто касаясь клавиш воображаемого фортепиано. Когда она снова подняла глаза, то увидела, что он продолжает с любопытством смотреть на нее сквозь рыжеватую челку, которую даже не потрудился расчесать. К своему стыду, Одри ощутила, что обжигающе горячий ком подкатил к горлу. Сердце девушки учащенно забилось. Она отвернулась в надежде, что никто не заметил ее состояния. Луис не был красив, никто не назвал бы его очаровательным, но его взгляд лишил ее покоя. В нем таилась темная притягивающая сила, и инстинктивно Одри чувствовала, что должна ей сопротивляться, что бы ни случилось.

С бокалами шампанского в руках гости бродили по саду. Сесил гулял с родителями девочек и тетей Эдной, в то время как Одри и Айла шли рядом с Луисом. Роуз заметила, что Сесил украдкой поглядывает на брата, подобно отцу, который присматривает за непослушным ребенком.

Одри предприняла пару жалких попыток завязать разговор, искренне жалея, что не находится сейчас рядом с родителями.

— Мама говорит, что это ваш первый визит в Аргентину, — обратилась она к Луису, пряча смущение за обычной вежливостью.

— Да, — ответил он и тяжело вздохнул. На лице молодого человека вдруг отразилась глубокая тоска. — Кажется, что Европа страдает от вечной зимы. Здесь же весна, а с весной приходит новая жизнь и надежда. Человек забывает о бедах, когда светит солнце.

Одри растерянно посмотрела на него, размышляя, что он имел в виду и как можно ему ответить. Айла хихикнула и с ухмылкой подмигнула сестре, которая сделала вид, что не заметила ее ужимок.

— Весна здесь очень красивая, — сказала Одри, надеясь, что это не прозвучит слишком глупо. А затем порывисто добавила: — Зима заканчивается, и людям снова улыбнется солнышко. Даже в Европе.

При этих словах Луис обернулся, чтобы посмотреть на нее. Его лицо внезапно покраснело. Одри с облегчением вздохнула, когда выражение его лица стало мягким и удивительно нежным.

— По-моему, война очень похожа на зиму, — ответил он, глядя на Одри и пытаясь угадать, действительно ли она понимает его или сказала первое, что пришло на ум. — Я иногда спрашиваю себя, почему Господь послал нас всех на землю, если единственное, что мы здесь делаем, — боремся друг с другом?

— Этого я не знаю, — ответила Одри, качая головой, — но я уверена, что если бы все время была весна, мы бы не радовались ей. Люди должны страдать, чтобы понять, что такое счастье. Я не думаю, что жизнь должна быть легкой. Война — это ужасно, но она проверяет человека на стойкость и может показать его с самой лучшей стороны, — добавила она, вспоминая невероятные истории о людской доброте, которые рассказывал ей отец.

— И с самой ужасной, — подхватил он цинично. — Чего никогда не должно происходить.

— Вы были на фронте? — вдруг спросила Айла.

Одри вздрогнула: ведь достаточно было только посмотреть на него, чтобы понять, что нет. Внезапный прилив стыда окрасил его щеки в пунцовый цвет, а губы сжались, выдавая смущение. Плечи Луиса поникли, но он вежливо продолжил разговор.

— Нет, нет, я не воевал, — ответил он быстро.

Одри тактично сменила тему, чтобы избежать неловкости в дальнейшем.

— Я слышала, что вы великолепно играете на фортепиано, — сказала она с энтузиазмом.

Молодой человек взял себя в руки, и его глаза с благодарностью улыбнулись ей.

— Тетя Эдна сказала, что, наслушавшись вашей музыки, члены клуба долго не могли уснуть, а потом всем снились кошмары, — со смешком перебила сестру Айла.

Луис довольно хмыкнул.

— Я играл от всего сердца, а даже я не всегда его понимаю.

— Вы говорите очень странные вещи! — заметила Айла. Уголки ее губ опустились в капризной гримаске.

— Айла!

— Не тревожьтесь, Одри. Мне нравятся люди, которые говорят что думают. Немногие на это способны.

— Боюсь, Айла всегда говорит что думает. Или почти всегда, — добавила Одри, улыбаясь. — Правда, часто она не думает вообще.

— А Одри думает слишком много, — хихикнула Айла.

Луис еще раз посмотрел на старшую сестру, словно оценивая ее.

— Я вижу, — сказал он.

Одри в смущении опустила глаза. Его изучающий взгляд казался ей назойливым. Но, к своему ужасу, она поняла, что именно это приводит ее в волнение.

Айла почувствовала, что пауза слишком затянулась.

— Вы оставили в Англии возлюбленную? — спросила она, отпивая очередной большой глоток шампанского.

— Если бы у меня была возлюбленная, я бы сюда не приехал, — ответил он. — Я надеюсь встретить свою любовь в Аргентине, стране танго и романов.

Айла снова засмеялась.

Одри чувствовала, что вся горит, и тоже отпила немного из своего бокала, чтобы скрыть смущение.

Ветра не было, воздух был насыщен влагой — тяжелой, пропитанной запахами природы.

— Тетя Эдна говорит, что сейчас очень мало мужчин, так как многие ушли воевать и не вернулись, — продолжала Айла.

Одри пожалела, что мама позволила младшей сестре пить шампанское.

— Перестань, Айла! Бедный мистер Форрестер недавно приехал, а ты хочешь его женить еще до начала ужина.

Луис рассмеялся и покачал головой.

— Не беспокойтесь, Одри, я правильно понимаю вашу сестру. Она говорит то, что у нее на уме, почти так же, как я. — Затем он повернулся к младшей из сестер и мягко добавил: — Пожалуйста, называйте меня Луис, обращение «мистер Форрестер» заставляет меня чувствовать себя старше. Мистер Форрестер — это не обо мне. Сесил, например, с достоинством носит это имя. Мистер Сесил Форрестер… звучит очень хорошо.

— Ваша сестра живет в Англии? — спросила Айла, следуя за родителями, которые направились к террасе, где под сенью винограда накрыли стол.

— Сисли? Да, в Англии. Она живет в холодном доме в деревне, — ответил он.

— Ей, должно быть, очень грустно оттого, что она отпустила своих братьев в Аргентину.

— Я так не думаю, — сказал он с улыбкой. — Если бы вы знали мою сестру, вы бы поняли меня. Она не очень сентиментальная женщина.

— А моя сестра очень сентиментальна, — сказала Айла, начиная глотать слова. — Она живет в своем мире.

Васильково-синие глаза Луиса остановились на Одри. Он задумчиво улыбнулся.

— Я тоже романтик, — произнес он, и на мгновение Одри показалось, что тень печали упала на его лицо, словно солнце ненадолго исчезло за тучами.

— Я бы умерла от горя, если бы Одри оставила меня жить в чужой стране, — мелодраматично воскликнула Айла. — Пообещай, что такого никогда не будет, Одри!

Одри поймала встревоженный взгляд матери, которая заметила, что ее младшая дочь успела выпить слишком много.

— Обещаю, что не сделаю этого, — ответила она снисходительно. Когда она снова посмотрела на Луиса, его лицо просветлело.

— Айла, дорогая, сходи, пожалуйста, на кухню и скажи Марисоль, пускай подает ужин, — сказала Роуз. И добавила шепотом, когда Айла нетвердой походкой проходила мимо нее: — Выпей большой стакан воды, пока будешь там. Отец придет в бешенство, если заметит, что ты пьяна.

Гости сели рядом с хозяйкой дома, Айла устроилась между Луисом и отцом. Слева от Одри сел Сесил, а справа — тетя Эдна. Одри поглядывала на Луиса. Ей так хотелось поменяться местами с сестрой! Луис поднял глаза и смотрел на девушку, не пытаясь скрыть своего восхищения. Одри тотчас же уставилась в свою тарелку с супом. Минуту спустя она вступила в разговор. Мама с Сесилом беседовали о войне, и было очевидно, что она очарована им. Позволь Одри себе задержать взгляд на секунду дольше, она увидела бы, как лицо Луиса озарилось нежной улыбкой.

— Он просто прелесть! — задыхаясь от восторга, шепнула тетя Эдна.

Одри знала, что она говорит не о Луисе.

— Да, конечно, — машинально ответила она.

— И очень красив. Красивый военный, невероятно романтичный, ты не находишь? Мне кажется, ты ему понравилась, моя дорогая. Я видела, что он с тебя глаз не сводит.

— Я так не думаю, — возразила девушка. — Кроме того, я слишком молода для любви.

Тетя Эдна засмеялась.

— Тебе восемнадцать, дорогая. Мне тоже было восемнадцать, когда я влюбилась в Гарри. Милый Гарри… Он был хорошим человеком.

— Вы его очень любили? — спросила Одри, чтобы отвлечь тетушку от рассуждений о своей собственной судьбе.

— Очень, — ответила тетя Эдна, подумав о том, что не позволит мыслям о своем покойном муже испортить ей удовольствие от такого чудесного вечера. Она улыбнулась, в который раз юмором побеждая грусть и тоску. — Гарри был великолепный актер, — начала она. Одри посмотрела на Луиса, который громко смеялся над шуткой Айлы. К своему сожалению, при виде их радости она испытала необъяснимый приступ ревности, поэтому повернулась к тетушке, отчаянно пытаясь не обращать внимания на это новое чувство, которое одновременно было и незнакомым, и недостойным. — Он умело пародировал мою мать — твою бабушку, — продолжала тетя Эдна, не замечая смятения своей племянницы. — Однажды, когда мой отец крикнул из сада: «Элизабет, что ты предлагаешь сделать с этим вишневым деревом?», Гарри ответил голосом моей матери, еще до того, как та успела открыть рот: «Сруби его, дорогой, сруби их все». Мой отец так и остался стоять в замешательстве.

— Тетя, а как вы узнали, что Гарри и есть тот мужчина? — спросила Одри, подавляя желание снова посмотреть на сестру и ее кавалера.

Тетя Эдна нахмурилась.

— Как же ты любопытна, дитя мое! — Пухленькие пальцы тетки опустились на рубиновое обручальное кольцо, которое она все еще носила. Она задумчиво вздохнула. — Потому что он отличался от других мужчин, которых я когда-либо встречала. Он смешил меня чаще других. Мне кажется, я это почувствовала. Инстинкт, примитивный до безобразия. С ним я была счастлива. С Гарри я всегда шла навстречу солнцу. Мой солнечный Гарри… С тех пор, как он ушел, солнце уже никогда не казалось мне таким ярким, — добавила она, затем крепко сжала губы, возвращаясь мыслями в настоящее. — Ты узнаешь, Одри, дорогая. Когда придет он, ты узнаешь!

Одри вдруг показалось, что она уже знает. Она снова украдкой взглянула на Луиса, осознавая, что неведомая сила притягивает их друг к другу.

Когда подали горячее, Роуз повернулась к Луису, давая Сесилу возможность поговорить с Одри. Их беседа была легкой и непринужденной. Его лицо было очень добрым, а внимание было направлено на очаровательную собеседницу. И, если бы не его брат, который сидел напротив них, уже спустя мгновение девушка купалась бы в его романтическом настроении, и сердце ее могло бы быть покорено этим ослепительно красивым военным. Но Одри нравился Луис. Он завладел ее мыслями, и ей безумно хотелось услышать, о чем он говорит с Айлой. Она знала, что поступает дурно, и отчаянно боролась с этим желанием, пытаясь взять верх над своими чувствами.

— Как долго вы планируете быть в Аргентине? — спросила она у Сесила.

— Пару лет, — ответил он. Он снова устремил на девушку неподвижный взгляд, желая, чтобы она стала уговаривать его остаться подольше. Кусочек хлеба застрял у него в горле, он закашлялся и запил его водой. Обезоруженный прелестью этой обворожительной молодой женщины, он вдруг почувствовал себя неловко.

— Значит, вы вернетесь в Англию?

— Таковы наши планы.

— Может быть, Аргентина покорит ваше сердце. Это произошло со многими, — сказала она и заметила, что в ответ на его губах появилась легкая улыбка. Сердце молодого офицера уже было покорено, но Одри еще не догадывалась об этом.

— Вы никогда не были в Англии, не так ли? — спросил он.

Одри отрицательно покачала головой.

— Нет, но отец часто говорит о ней, и я чувствую, что довольно хорошо знаю ее.

— Нет другого такого места, как Англия. Может быть, однажды вы найдете время и съездите туда.

— Мне бы очень этого хотелось. Но я, наверное, не смогла бы жить в другой стране. — Она засмеялась. — Полковник Блис всегда следит за погодой в Лондоне. Он читает «Иллюстрированные лондонские новости», а потом неделями комментирует прочитанное. И выходит, что там все время идет дождь.

— Ах да, неподражаемый полковник Блис! — Сесил с довольным видом расправил плечи. — Такой забавный! Истинный англичанин, потому что, как и все мы, он говорит только о войне и о погоде.

— Дождь не прекращается ни на минуту?

— Мой дорогой приятель, — сказал вдруг Сесил, пародируя глубокий зычный голос полковника, — полагаю, лето снова будет мокрым. Чертовски не повезло тем, кто участвует в гонках! — Сесил засмеялся и был очень доволен, увидев, что плечи Одри тихонько задрожали, когда она расхохоталась. — Полковник Блис прав. К сожалению, дождь действительно идет очень часто. Промокаешь до нитки. Зимой стоит очень неприятный сырой холод, а вот весна в Англии лучше, чем где бы то ни было в мире, даже лучше, чем здесь. Все вокруг зелено. И можете себе представить, как все радуются, когда ярко светит солнце. Именно поэтому англичане постоянно говорят о погоде, ведь хороший денек — большая редкость и большое удовольствие.

Беседуя с Одри, Сесил не замечал, что в паузах, возникающих в диалоге, внимание девушки переключается на его брата. Одри вежливо смеялась его шуткам и вставляла по ходу разговора остроумные комментарии, поэтому Сесил чувствовал себя в ее обществе весьма комфортно. Впрочем, как и всегда. Все любили Сесила Форрестера: любая мать мечтала увидеть его мужем своей дочери, а некоторые втайне вздыхали о нем сами. Молодые девушки инстинктивно чувствовали, что он заслуживает доверия, и делали все возможное, чтобы завоевать его симпатию. Но Одри была другой. В ее присутствии Сесил терял свою уже ставшую привычной самоуверенность. Девушка, как и его брат, была немного не от мира сего. Тем не менее Сесил находил мисс Гарнет чрезвычайно привлекательной. В ней было что-то такое, с чем Сесил раньше никогда не сталкивался, и эта загадка делала Одри недосягаемой.

Он посмотрел на Луиса и поморщился. Тот даже не удосужился прилично одеться к ужину. Сесил был уверен, что брат постарался забыть о правилах хорошего тона, чтобы нарочно позлить его. Луис был своевольным и диковатым, заставляя Сесила краснеть, где бы они ни находились. Сесил вспомнил, с каким облегчением родители восприняли его добровольное предложение взять Луиса с собой в Южную Америку. Они притворялись, что грустят, но на самом деле были очень рады возможности помахать ему рукой на прощание. Он до смерти измучил их своей экстравагантностью.

Роуз пригласила сестру и дочерей пройти в дом. Мужчины остались курить на террасе, обсуждая плюсы и минусы приватизации. Айла схватила Одри за руку и зашептала ей в ухо:

— Ну, разве он не самый привлекательный мужчина, которого ты когда-либо встречала?

— Кто? Луис?

Айла нетерпеливо покачала головой.

— Не будь глупой. Луис чудак! Разумеется, Сесил. Он такой красивый, что просто дух захватывает.

— Да, действительно, — вздохнула она с облегчением. — Он настоящий джентльмен.

— Тебе так повезло, ты болтала с ним весь вечер! А я могла только смотреть на него. Я так рада, что он придет на твой день рождения, Одри. Я буду танцевать с ним первый танец.

— Конечно, если тебе так этого хочется.

— Просто чтобы подразнить всех девчонок. Он самый желанный жених во всем Буэнос-Айресе, Одри, и он твой, если ты этого хочешь.

— О, Айла, ты все еще пьяна! — засмеялась старшая сестра.

— Возможно, но не настолько, чтобы не заметить, как он смотрит на тебя.

— Ерунда! Он просто был вежливым.

— У вежливости есть границы, и он их перешел!

Одри не могла ничего с собой поделать, она была польщена. Ведь она понравилась такому привлекательному мужчине!

Незадолго до ухода гостей Одри оказалась наедине с Луисом в мягком свете уличного фонаря. Она обеспокоенно оглянулась на тропинку и увидела, что родители задержались на пороге, чтобы показать Сесилу странное дерево, название которого никто не знал. Это дерево поставило в тупик многочисленных экспертов-ботаников, приезжавших со всей Южной Америки, чтобы идентифицировать его. Луис смахнул неуверенным жестом со лба рыжеватую челку и перевел взгляд на взволнованную девушку, переминавшуюся с ноги на ногу около него. Она о чем-то думала, позабыв обо всем вокруг.

— Вы умеете танцевать? — спросил он.

Одри удивилась, почувствовав, что его вопрос был продиктован не любезностью, а любопытством. Он спрашивал так настойчиво, как будто для него это было очень важно.

— Немного, — ответила она, не в силах сдержать улыбку. — Не думаю, что я делаю это хорошо.

— А мне кажется, вы могли бы стать прекрасной танцовщицей. Вы двигаетесь с природной грацией. Понимаете? Вы уже танцуете, хотя даже не подозреваете об этом.

Одри уставилась на свои ноги.

— Я так не думаю, — возразила она. — Я не очень часто танцую. У меня нет возможности.

— Я бы хотел научиться танцевать танго, — сказал Луис, и пальцы его зашевелились в такт мелодии, которую только он мог слышать. — Я бы хотел танцевать на брусчатых улицах Буэнос-Айреса. Танцевать с вами.

Одри закусила губу, а затем в восхищении посмотрела на него. Он стал тихо напевать мотив, одновременно двигаясь плавно, как профессиональный танцор. Одри засмеялась, но на этот раз увидела на его лице пленительную улыбку, каких прежде никогда не видела. Она никогда не ощущала себя такой счастливой, как в эти минуты, когда он отсчитывал ритмы, возникающие в его голове, а радость, подобно лучику, освещала его черты. Одри подумала о муже тети Эдны, которая сравнивала его с лучиком солнца. Теперь она поняла, что та имела в виду.

— Вы, конечно же, умеете танцевать, — доверчиво сказала она, страстно желая, чтобы ей хватило таланта составить ему пару.

— Да, но не танго.

— Это прекрасный танец.

— Прекрасный, — согласился он. — Этот танец строг, но в то же время пронизан чувственностью. Это самый романтичный из всех танцев. Такой интимный, трогательный. Даже когда я просто наблюдаю за танцорами, по телу бегут мурашки. А когда танцуешь сам, ощущения ни с чем не сравнимы. — Его глаза были широко раскрыты от волнения.

— Танго танцуют в Палермо, — сказала Одри. — Вы были в Палермо?

Он отрицательно покачал головой.

— Там есть маленькие кафе, где проходят вечера танго. Мне об этом рассказывала домработница тети Хильды. Кстати, это секрет. Тетя Хильда пришла бы в ужас, если бы узнала об этом. Она считает танго такой же интимной вещью, как… — она зарделась.

— Как занятия любовью? — перебил Луис.

— Да, — тихо ответила девушка, смутившись.

— Она права, так и есть. Именно поэтому этот танец мне нравится. Ваша тетушка, должно быть, просто сухая бессердечная старуха.

Одри засмеялась, касаясь руками горящих щек в надежде хоть немного охладить их.

— Возможно, однажды какой-нибудь счастливчик увезет вас в Палермо танцевать танго, — тихо сказал он.

— Разве только так, чтобы ни моя тетушка, ни моя мама не узнали об этом. Я не думаю, что приличные молодые леди так поступают.

— Как это скучно — быть приличной молодой леди! Приличные молодые леди должны играть роль паиньки до полуночи, а затем им следует позволить себе сойти со сцены и от души повеселиться. Я бы хотел увидеть, как вы покидаете «театр» через черный ход и двигаетесь в ритме танго в красках заката… — Затем он добавил тихим голосом: — Вы такой же романтик, как и я. Окружающие не понимают романтиков. Их пугают мечты. Не бойтесь мечтать, Одри.

Повисла тяжелая тишина, прежде чем Одри справилась со своим смущением и нашла что ответить. Луис зачарованно смотрел на нее. Ему казалось, что они одни на белом свете. Эта девушка была первым человеком, который понял его. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Луис разбудил в сердце Одри огромное желание любить. Непреодолимая сила притягивала их друг к другу.

Когда Одри начала путаться в словах, ее родители вместе с небольшой группой гостей присоединились к ним. Они все еще смеялись и обсуждали странное дерево.

— Итак, как вы его называете? — спросил Сесил.

— Птичье дерево, — ответил Генри.

— Потому что летом оно привлекает птиц со всей округи, — сказала Роуз, обнимая мужа за талию.

— В любом случае, это забавно, — заметил Сесил. — Спасибо, что пригласили нас, Роуз, мы провели чудесный вечер.

— Нам тоже было очень приятно, — оживленно ответила она. — И добро пожаловать в Херлингем. Приходите как можно чаще. Вы почти стали членами нашей семьи.

Не успели Сесил и его брат уйти, как хозяйка дома пришла к выводу, что старший из братьев оказывает Одри особые знаки внимания. Она была приятно удивлена, отметив, что они хорошо смотрятся вместе. От ее внимательных глаз не ускользнуло и то, что, пока они разговаривали под птичьим деревом, взгляд Одри пару раз остановился на Сесиле. Она вдохнула сладкий воздух и внутренним чутьем ощутила зарождение новой любви.

В ту ночь Одри лежала в постели и размышляла над страстной влюбленностью, которая внезапно изменила ее мир. Она не могла спать, но была слишком утомлена, чтобы читать. Она слышала далекие свистки полицейских, патрулирующих улицы. Теплый бриз проникал сквозь открытое окно, принося с собой запах апельсиновых деревьев и жасмина. Но ни сладкие ароматы сада, ни бодрящий свист не приносили желанного успокоения ее встревоженной душе. Было сыро и слишком жарко, чтобы выбрать удобное положение и просто лежать. Поэтому она сбросила одеяло и сквозь голубые тени босиком прошлепала по ступенькам к двери. И только очутившись в саду, она снова вдохнула полной грудью. Ступни были влажными от росы, такой прохладной и приятной. Шагая след в след их шагам по саду, Одри вспоминала тот краткий разговор с Луисом, который так взволновал ее. Она вызывала в памяти его непринужденную улыбку и далекий свет в глазах, задерживалась мыслями на его пугающей непредсказуемости и невероятной импульсивности. Он жил вне правил, которые придумали люди их круга, следовал своим желаниям, не думая о протоколе и этикете. Одри попала в плен очарования этого мужчины, чей необъяснимый шарм очень резко контрастировал с тем, что он говорил. Она не могла ни с кем сравнить его — он был единственным в своем роде. И хотя интуиция подсказывала, что увлекаться им опасно, Одри не могла сопротивляться вихрю эмоций. В Луисе было что-то устрашающе неизведанное, и в то же время до боли знакомое. Она чувствовала, что горит от страсти.

Когда Одри вернулась в постель, сладкий сон очень быстро пришел к ней, нежно окутав ее душу. В сумеречном свете своего воображения она танцевала с Луисом на старых брусчатых улицах Палермо. Их тела слились воедино. Сквозь платье она чувствовала жар его тела и теплоту дыхания, и они оба знали все па так хорошо, словно танцевали вместе всю свою жизнь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В начале марта, вернувшись в Буэнос-Айрес после шестинедельного пребывания на уругвайском курорте Пунта-дель-Эсте, Гарнеты к своему разочарованию обнаружили, что если уважение людей к Сесилу Форрестеру продолжало стремительно расти, то его брат не прилагал никаких усилий, чтобы завоевать хоть малую его толику. Безусловно, странные поступки Луиса не ускользнули от зорких глаз «крокодилиц», которые были очень рады посудачить о нем во время «пленэров», устраиваемых по четвергам в неухоженном саду Дианы Льюис.

— Он играет совершенно непонятные мелодии. — Диана окунула кисточку в кувшин с мутной водой, а потом поднесла ее ко рту, чтобы губами отжать влагу. — Он словно впадает в транс. Но при этом делает такое серьезное лицо… Очень интересно!

Из четырех «крокодилиц» она казалась самой безвредной. Обычно она с невинным видом отпускала комментарии в адрес окружающих и анализировала их поступки, используя для этого любой удобный случай, подобно гиене, которая сама никого не убивает, но никогда не пройдет мимо падали. От процедуры «разделывания тушки» очередной жертвы она испытывала не меньше удовольствия, чем ее подруги.

— Рисовать небо невероятно трудно, — беззаботно пожаловалась она, ожидая, когда собеседницы проглотят наживку. Шарлотта Осборн, по крайней мере, никогда не обманывала ее надежд.

— Диана, ты всегда была королевой сдержанности! Он определенно чокнутый. И фортепиано — наименьшая его странность. Но как бы то ни было, он одаренный музыкант. Просто его манера игры кажется мне неестественной. — Шарлотта понизила голос и добавила: — Чокнутый, совсем чокнутый! И в этом не виновата война. Нет, Луис Форрестер, вне всякого сомнения, вспыльчивый, богемный молодой человек без царя в голове. Я спокойно отношусь к людям с некоторыми отклонениями от нормы. Например, простачок-сын Дороти Франклин не блещет умом, но он таким уродился, и, по моему мнению, заслуживает только сочувствия. Но Луис не прост, он высокомерен. Да, это своего рода проявление высокомерия — не надевать галстук к обеду, не заботиться о своей внешности. Он открыто пренебрегает традициями, а ведь именно традиции лежат в основе общества, и уважительное к ним отношение является признаком хорошего воспитания и высокой культуры. А Луис Форрестер не слишком хорошо воспитан, не так ли? — Шарло презрительно фыркнула. — Диана, у тебя губы синие, — грубо добавила она, оглядывая свою подругу поверх очков узкими, как у змеи, глазами. — Когда я рисую, я просто «вымываю» небо.

— Что ты имеешь в виду, говоря «вымываю»? — спросила Диана, забыв вытереть рот.

— Я просто макаю кисточку в воду и вожу ею по листу, а затем добавляю немного голубого, совсем капельку. Смотри, вот так! — С наигранной старательностью Шарло продемонстрировала свое умение. — Довольно эффектно, правда? — Отклонившись, она полюбовалась своим рисунком точно так же, как любовалась всем, что делала в своей жизни. Неважно, что ты сделал; если это было сделано с полной отдачей, этим нужно восхищаться. Оставаясь привлекательной в свои шестьдесят восемь — красивое лицо, умные голубые глаза и серебристые волосы, — она была убеждена, что способность увлекать мужчин зависит от внутренней уверенности женщины, а не от красоты.

— Очень эффектно, Шарло, — вздохнула многозначительно Филлида Бейтс, проводя языком по тонким ровным губам. Будучи, наверное, самой язвительной из всех четырех, Филлида была одновременно малодушной и безжалостной. Ядовитая, как змея, она всегда шла в том направлении, куда двигалось большинство, и получала огромное наслаждение от перемывания косточек общим знакомым. — Ты полагаешь, Шарло, что Луис Форрестер, как бы это поделикатнее сказать, психически неуравновешен? — спросила она, от удовольствия потирая пораженные артритом руки.

Шарло громко рассмеялась.

— Вы только посмотрите, Филлида пытается быть деликатной! Деликатной, но очень язвительной!

— Сумасшедший, — вступила в разговор Синтия Кляйн, высовываясь из-за своего мольберта. Будучи наименее злобной из «крокодилиц», она имела единственный недостаток — всегда называла вещи своими именами. — Он определенно сумасшедший.

— Я с тобой согласна, — кивнула Шарло. — Его взгляд пугает меня. Этот молодой человек непредсказуем. Я молчу о том, что он потакает своим прихотям, не считаясь ни с чем. Он довольно красив, но бесчестное нежелание защищать страну в момент опасности перечеркивает все положительные черты. Знаете, я видела его танцующим в одиночестве прошлым вечером после ужина. Я как раз собиралась уходить, и вдруг увидела его фигуру в лунном свете. Это точно был он! Шляпа криво сидела на голове… Никто, кроме него, так не надевает шляпу, особенно вечером! Представьте только, танцевать в полном одиночестве и без музыки! Очень странно. Брат стыдится его, и я его понимаю. Сесил — порядочный, хорошо воспитанный молодой человек, вернулся с войны героем. Настоящим героем! Только благодаря таким мужчинам, как он, мы не узнали ужасов оккупации. Он рисковал жизнью ради нас всех, а его глупый брат танцевал всю войну. Стыдно! Интересно, почему, черт возьми, он приехал сюда?

— Я думаю, ответ очевиден: он дискредитировал себя в Лондоне, — негодовала Диана, вытирая руки о халат для рисования.

— Он очень плохо начал, — сказала Шарло. — Нам всем известен его секрет. Ему не убежать от позора. Как ты думаешь, что может послужить оправданием его поступку? Пацифизм?

— В какой-то мере. Или какая-нибудь сумасшедшая религия, — ответила Диана, получая удовольствие от того, что внесла в разговор свежую струю.

— О да, возможно, он член какой-нибудь секты, — писклявым голосом согласилась Филлида. — Черные намерения он скрывает под маской пацифизма!

— Да ну, девочки, вы слишком далеко зашли. Он не плохой человек, просто кажется немного странным нам, людям старшего поколения. — Синтия оторвала лист бумаги от мольберта и бросила его на траву к другим наброскам, которые перестали ей нравиться. — Нельзя вот так, за глаза, обвинять Луиса в том, что он не воевал. Может быть, у него есть вполне уважительная причина. Кроме того, я нахожу его привлекательным. В своем роде… Мне лично очень нравятся мужчины, которые выглядят уязвимыми. За ними просто нужно хорошенько присматривать. Этого парня нужно усыновить.

— В твоем случае, Синтия, скорее «увнучить», — насмешливо сказала Шарло.

— Уж кто бы говорил, а ты бы помалкивала, Шарло, дорогая! Ты так давно вышла из цветущего возраста, что трудно даже вспомнить, когда именно это случилось!

— При нынешнем дефиците молодых мужчин как тяжело приходится девушкам! Бедняжки, они живут надеждами на удачное замужество! — вздохнула Диана, поднося кисть ко рту и добавляя к синему цвету немного зеленого.

Шарло, видя, что подруга кладет на лицо больше краски, чем на бумагу, ухмыльнулась.

— Ни одна здравомыслящая мать не захочет иметь такого зятя, — сказала Синтия. — Если бы я была на пятьдесят лет моложе, я бы всерьез взялась за его брата, Сесила. Он — благоразумный молодой человек.

— Да, действительно, — вступила в разговор Диана, вспоминая утонченные манеры старшего из братьев Форрестер. Как галантно он помог ей сесть в машину! — И истинный джентльмен. По-настоящему благородный.

— К сожалению, девушки часто ошибаются, — высокомерно сказала Шарло, — они не всегда знают, что для них лучше. Некоторые глупышки могут влюбиться и в загадочного и обаятельного Луиса.

— С такими приятно флиртовать, но не жить, — вставила свое слово Синтия. — Многие выбирают в мужья солидных и надежных мужчин, с которыми можно жить как за каменной стеной. Мой Эрни был именно таким.

— Каменная стена! — воскликнула Шарло. — Скажи лучше, кирпичик. Как только ты придашь ему нужную форму, глядь, а вместо стены лежит маленький камешек!

— Шарло, иногда ты заходишь слишком далеко, — упрекнула ее Диана.

— Не спорь с ней, Диана, — сказала Синтия с улыбкой. — Я лучше знаю, каким был мой Эрни, упокой, Господи, его душу. А что до тебя, Шарло, ни один из трех твоих мужей не был похож на каменную стену.

— Да, в этом ты права, — согласилась та, макая кисть в краску, чтобы завершить работу. — Может быть, с четвертым мне повезет больше, — провокационно добавила она.

Синтия приподняла брови.

— Ах! — вздохнула она, не в силах удержаться от искушения поддеть подругу. — Полковник Блис крепче любого камня. Возможно, в четвертый раз удача тебе улыбнется.

Бледное лицо Шарло, полускрытое широкими полями шляпы, исказилось негодованием.

— Полковник Блис! — воскликнули Диана и Филлида одновременно, вставая, чтобы выглянуть из-за своих мольбертов, так резво, как только позволяли их старые ноги.

Синтия торжествовала.

— Сколько раз он предлагал тебе выйти за него? — спросила она. — Давай, рассказывай.

Шарло поерзала на стуле и выпятила подбородок, пытаясь сохранить спокойствие. У нее не было ни малейшего желания выходить замуж за полковника. Он просто пошутил. Ему нравилось флиртовать с ней, вот и все.

— Дважды, — беззаботно ответила она.

Филлида и Диана с удивлением уставились друг на друга.

— И что ты ему ответила? — продолжала Синтия.

— Он говорил несерьезно, — запротестовала Шарло, вставая и откладывая в сторону кисточку.

— Ну же, Шарло, что ты ему сказала? — настаивала Диана, а затем, повернувшись к Синтии, спросила: — Что она ему ответила?

— Я сказала ему, — отчетливо произнесла Шарло, — что у меня есть жуткая привычка — хоронить своих мужей. Вряд ли он снова когда-нибудь сделает мне предложение.

— Бедный полковник Блис, — вздохнула Филлида, снова присаживаясь. — На что может надеяться такой пожилой человек?

Шарло закатила глаза и широкими шагами направилась к дому.

* * *

Одри провела шесть недель у моря, предаваясь неистовым романтическим фантазиям. Представляя себя то одной, то другой капризной героиней из любимых романов, она лежала на песке, проигрывая в воображении сцены, в которых Луис виделся ей в роли пылкого возлюбленного, обдумывая все диалоги и жесты до мельчайших деталей. Очень скоро желания девушки проникли в ее сны, и по утрам ей безумно не хотелось вставать. Она подолгу лежала в постели, желая, чтобы прекрасный сон никогда не кончался. Никто не замечал странной отрешенности Одри, потому что она с детства была рассеянной. Мама думала, что всему виной книги о любви, в которые девушка с увлечением погружалась. Тетя Хильда без конца ворчала, что девчонкам нельзя позволять читать такую чепуху, потому что от этого мозги превращаются в вату.

— Любовь никогда и никому не принесла ничего хорошего, — озлобленно комментировала она. — Вспомнить только Ромео и Джульетту!

Одри была очень рада вернуться в Херлингем, с нетерпением ожидая воплощения своих мечтаний в реальность. Здесь, в городе, она могла дышать с ним одним воздухом… Но ее постигло разочарование: мама и тетя Эдна сообщили девушке, что Луис потерял расположение членов клуба. Она спрятала горькое чувство обиды за дежурной улыбкой, но позже, оставшись в саду наедине со своими мыслями, долго и безутешно рыдала. Сидя на любимой розовой скамейке матери, Одри оплакивала свои надежды. Да, ее мечты срубили под корень. У них с Луисом ничего не получится, и вряд ли она что-то сможет с этим поделать. О планах матери по поводу себя и Сесила Одри впервые случайно услышала, когда та беседовала с сестрами под виноградом, который теперь напоминал ей о Луисе, впрочем, как и все в саду.

— Но он ведь недавно приехал, — протестовала Роуз, нахмурившись и качая головой. — Думаю, у всех должен быть шанс. В конце концов, внешность может быть обманчивой.

— Иногда внешность — правдивое отражение характера человека, — настаивала тетя Хильда, крепко сжимая губы в знак глубочайшего неодобрения. — Взять хотя бы Луиса: он такой же неряшливый, как и те странные брюки, что он носит. Можешь себе представить, что говорят о нем «крокодилицы»!

Тетя Эдна нервно теребила пальцами янтарные бусы, круглые сверкающие капли которых украшали ее грудь.

— Эти «крокодилицы» такие противные, — констатировала она. — Они шипят потому, что Луис не воевал. Уверена, на то есть веская причина.

— Разве для него есть оправдание? Он не хромой и не однорукий! — резко перебила сестру тетя Хильда. — А ты говоришь!

— Боже, Сесил, должно быть, очень беспокоится о своем беспутном брате, — предположила Роуз.

— Бедный Сесил, — с улыбкой вздохнула тетя Эдна. — Я заметила, как он смотрел на Одри в тот первый вечер.

— Я тоже, — мягко согласилась Роуз, исполнившись материнской гордости. — Я могу только надеяться, что… — она нервно передернула плечами.

Тетя Эдна обмахивалась массивным веером, который Гарри купил ей в Ла-Бока в первые дни их бурной совместной жизни.

— Я тоже надеюсь. Одри и Сесил — прекрасная пара, — прогремела она. — Как же нам повезло, что он приехал пожить в Херлингем!

— Тебе не кажется, что он немного староват для Одри? — возразила Хильда. Ее голос от возмущения прозвучал визгливо — ее дочери до сих пор еще не были представлены такому перспективному жениху.

— Ну, Хильда, не стоит обращать внимание на такие мелочи, — щелкнув языком, возразила тетя Эдна.

Тетя Хильда никогда не упускала возможности испортить окружающим настроение, поскольку была хронически недовольна своей собственной жизнью.

— Сесил на двенадцать лет ее старше, — сказала она сердито. — А Одри еще слишком молода, чтобы думать о замужестве. Скажите, что я старая дура, но моей Нелли уже двадцать пять, а мысли о браке еще не волнуют ее.

— Зелен виноград, — бестактно вставила тетя Эдна. — Я очень люблю Нелли, но она — не самая привлекательная из твоих дочерей и ничего не пытается с этим делать. Если бы она хоть иногда надевала на лицо улыбку, то, возможно, ею бы кто-нибудь заинтересовался.

Хильда вынуждена была признать, что на этот раз Эдна права. Нелли была до обидного бесцветной.

— Можно подумать, возраст имеет какое-то значение в любовных делах, — сказала Роуз. — Как бы то ни было, я заметила, что они симпатизируют друг другу, и молю Бога, чтобы это чувство переросло в нечто большее. Я пригласила братьев Форрестер на празднование дня рождения Одри, которое состоится в субботу, — добавила она. — Сесила — потому что он может составить ей прекрасную партию, а Луиса — просто из великодушия. Любезной следует быть со всеми.

— Ты очень добра, Роуз, — сказала тетя Эдна.

Хильда не могла сделать своей сестре подобный комплимент: ревность комом стала у нее в горле, преграждая путь словам, которые замерли, не имея возможности выйти наружу, словно пузырьки воздуха в закупоренной бутылке.

Одри вернулась в дом, глотая слезы. Она уже не была рада предстоящей вечеринке. Она больше не хотела видеть Луиса. Как жаль, что она позволила себе в него влюбиться!

Но, как любил говорить Генри Гарнет, «все приходит, чтобы уйти», и, несмотря ни на что, суббота все же наступила, принеся с собой ужасное волнение в преддверии встречи с братьями Форрестер.

— Что с тобой? — спросила Айла у сестры за завтраком. — Сегодня твой праздник, ты должна улыбаться до ушей. Только подумай о всеобщем внимании, которое сегодня принадлежит тебе! Я буду танцевать до самого восхода!

— А мне все равно, — ответила Одри равнодушно. — У меня нет настроения.

— К вечеру появится. Ты, наверное, встала не с той ноги, только и всего. — Айла прищурила свои зеленые глаза и многозначительно улыбнулась. — Ты влюблена, не так ли?

Одри чуть не уронила чашку с кофе.

— Конечно, нет, — возразила она и поставила чашку на стол, боясь выдать себя дрожанием рук.

— Да, да, да, ты влюблена! — засмеялась Айла. — Я это точно знаю. Ты все лето ходила как заколдованная. С тех самых пор, как встретила Сесила Форрестера.

Плечи Одри опустились, она с облегчением вздохнула и облокотилась о стул.

— Это так очевидно? — спросила она и удивилась своим словам.

— Боюсь, что да. Но только для меня, потому что я слишком хорошо тебя знаю.

— Ты никому не скажешь, правда?

— Конечно, нет. Я обещаю. Если ты влюблена в Сесила, почему тебя так путает вечеринка?

Чтобы выиграть время на раздумье, Одри наклонилась за упавшей на пол салфеткой. Айла права: если девушка утверждает, что влюблена, ее плохое настроение выглядит неестественно.

— Потому что предмет моей любви не ответил взаимностью на мои чувства, — осторожно ответила она, поражаясь тому, как легко говорит неправду.

Айла мелодраматично вздохнула.

— Сестренка, ты правда не понимаешь, насколько ты привлекательна? Бога ради, все парни влюблены в тебя, а Сесил даже больше других. В тот вечер, за ужином, у него это на лбу было написано!

— С тех пор прошло несколько недель, и он мог забыть меня.

— Я так не думаю. Разлука заставляет сердце любить еще сильнее. Держу пари, он с нетерпением ждет встречи с тобой, — доверительно сказала Айла. — Он идеален. В отличие от брата, — добавила она тоном, полным восхищения. — Ты наверняка увидишь его сегодня в клубе. Давай выйдем пораньше — поиграем в теннис и поплаваем. Папа и мальчики идут кататься верхом, а мама играет в гольф с тетей Эдной. Мы можем провести там весь день. Господи, как же это здорово — вернуться домой!

— А ты не считаешь, что мне стоит остаться дома? — сказала слабым голосом Одри, пытаясь сопротивляться.

— Совсем нет, — ответила Айла. — Доедай свой завтрак, и мы выходим. Поторопись!

Они на велосипедах подъехали к клубу. С улицы доносился лай собак, детский визг и пронзительные крики домработниц, переговаривающихся по-испански через ограду. Одри доверила сестре тайну своего страстного увлечения, рассказала о мучениях, которые она в связи с этим испытывала. К своему удивлению, она почувствовала облегчение, получив возможность излить душу, несмотря на то что они с Айлой говорили о двух совершенно разных людях. Когда они приблизились к калитке, сердце Одри забилось быстрее, а по телу разлился жар.

— Успокойся, Одри! — Айла спрыгнула с велосипеда и прислонила его к стене. — Черт возьми, у тебя все это серьезно! — воскликнула она, беря сестру за руку. — Давай сначала поплаваем, а потом поиграем в теннис. Так ты немного остынешь и успокоишься.

Одри ответила согласием, и сестры прошли к бассейну. В этот ранний час вокруг на расстоянии многих метров не было ни души. Роса переливалась, рассыпаясь мерцающими бликами в лучах утреннего солнца. Вдали виднелись фигуры хозяев, выгуливающих своих собак, и всадников, скачущих вдоль аллеи высоких платановых деревьев. Никто не помешает им получить удовольствие от плавания.

Плавая в бассейне, Одри без конца посматривала в сторону парка. Сердце замирало у нее в груди при мысли, что с минуты на минуту она увидит Луиса. Она страстно желала и в то же время очень боялась этого. Каждый раз, когда кто-то появлялся у входа в клуб, ее сердце сжималось, а затем снова захлебывалось в волнах разочарования. Чтобы отвлечь Одри от ее нетерпеливого «дежурства», Айла предложила поиграть в теннис. «Пока не очень жарко», — сказала она.

Но Одри не смогла сосредоточиться и на игре. Айла, прекрасная теннисистка, вскоре начала сердиться, видя, что старшая сестра попросту пропускает мячи или рассеянно отбивает их прямо в сетку. Одри пожалела, что не осталась дома, где могла бы спокойно почитать какой-нибудь роман или помечтать, устроившись под сенью птичьего дерева. Странно, но в последнее время мечты увлекали ее намного больше, чем события реальной жизни… В конце концов раздраженная Айла настояла на том, чтобы отправиться в клуб и найти Сесила.

— Нет, не нужно! — воскликнула Одри, которую подобное предложение привело в ужас.

Но Айла была непоколебима. Что может доставить больше удовольствия, чем охота на юношу, сердце которого вскоре поразит стрела Купидона?

— Пойдем выпьем чего-нибудь, осмотримся. Я буду очень осторожна, — настаивала она.

Айла и Одри по-разному трактовали значение слова «осторожность». Айле ни разу в жизни не удалось сохранить чужой секрет. Она выбалтывала все без злого умысла, в силу своего темперамента не умея держать язык за зубами. Теперь Одри рисковала попасть в неловкое положение перед Сесилом. Она пожалела, что не ответила на вопрос любопытной девчонки отрицательно. Но Айла, увлеченная идеей уладить сердечные дела сестры, была уверена, что устроить все наилучшим образом — ее прямая обязанность. Одри точно знала, что не этот зарождающийся роман волновал Айлу, а чувство риска. Сама того не желая, Одри дала ей возможность попробовать свои силы в решении очень сложной задачи.

Одри послушно проследовала за сестрой к зданию клуба в надежде, что оба брата не появятся здесь в течение дня, а еще лучше — навсегда уехали в Англию на корабле, которым прибыли в Аргентину. Но, к своему невероятному огорчению, она сначала услышала знакомый голос, а затем восхищенный визг Айлы.

— Ах, Сесил! — воскликнула младшая из сестер. — Как приятно снова видеть вас!

Одри подняла глаза и увидела на лице Сесила Форрестера застенчивую улыбку. Молодой человек очень обрадовался встрече с девушкой, заполнявшей все его мысли и мечтания последние два месяца. Он чувствовал себя неловко в ее обществе и пытался взять себя в руки. Одри очень хотелось спросить, где Луис. Но младшего из братьев нигде не было видно.

— Здравствуйте, Одри, — сказал он, склонив голову в официальном поклоне. — Я вижу, вы играли в теннис.

— Да, — ответила девушка. — Только, боюсь, не очень удачно. Вот, решили выпить чего-нибудь.

— Почему бы вам не присоединиться к нам? — Айла дрожала от волнения.

Сесил улыбнулся в знак согласия. Одри поняла, что сердиться на сестру бессмысленно. Она ему нравилась, это было очевидно.

Они втроем устроились за маленьким круглым столом в выложенном кафелем холле и пили лимонад. Одри делала все возможное, чтобы создать видимость хорошего настроения, хотя больше всего ей хотелось лечь в шезлонг в тени деревьев и думать о Луисе. Отвечая на вопросы Сесила и обрывая бес церемонные и неосторожные реплики Айлы, она мысленно представляла себе Луиса. Вспоминала вспышку огня в его глазах, когда он рассказывал о танго и тело его двигалось в такт неслышной мелодии, как будто не могло остановиться, вспоминала, как он сказал, что не нужно бояться мечтать. Она тихонько улыбнулась. Сесил был уверен, что эта улыбка адресована ему, не зная о существовании невидимого соперника. Айла ликовала. Со стороны могло показаться, что троица мирно общается, наслаждаясь компанией друг друга. Но ни Айла, ни ее сестра не подозревали, что сердце Сесила тоже было в смятении. Несколько недель он терзался мыслью, пригласить ли Одри Гарнет на ужин или нет. Что ни говори, она была дочерью его босса, а сам он недавно приехал в Буэнос-Айрес. Сесил чувствовал, что не стоит торопить события. Прежде чем демонстрировать свои чувства, ему нужно завоевать уважение отца девушки. Оставалось только надеяться, что никто другой не покорит сердце Одри до тех пор, пока у него появится возможность за ней ухаживать.

Через час стало очень жарко. Айла заскучала. Страстная влюбленность Одри в Сесила уже не казалась ей такой забавной, потому что вызов был принят, а битва — выиграна. Она устроила их встречу, сделала пару тонких намеков и выразила свое восхищение их дружбой. Остальное — их личное дело. Неожиданно до их слуха донеслась странная печальная мелодия. Одри тотчас же поняла, что это — откровение Луиса, боль его души и страдания, ожившие в музыке. Тоска закралась в сердце девушки, и она вдруг осознала, что эти звуки стали отражением ее собственной бесконечной грусти. Не в силах больше ни минуты оставаться за столом, она пробормотала слова извинения и убежала, влекомая гипнотическим звуком фортепиано.

Одри остановилась у инструмента и стала смотреть на длинные пальцы Луиса, скользящие по клавишам. Он не читал ноты, а сам сочинял музыку. Его глаза были закрыты, он просто следовал своим чувствам, как будто качаясь на морских волнах, зная, что она рядом, но не испытывая потребности видеть ее. Его пальцы слегка подрагивали, а губы изогнулись в легкой улыбке. Затем минорные аккорды сменились мажорными, и вскоре мелодия стала на удивление жизнерадостной, полной надежды.

Мгновение спустя Луис открыл глаза. Он задержал взгляд на девушке, которая, даже не осознавая того, стала причиной рождения прекрасной мелодии. Затем его лицо озарила улыбка, и Одри почувствовала, что улыбается в ответ. Луис был простодушен и открыт, как ребенок, который легко переходит от грусти к радости. Такая разительная перемена обескуражила Одри, и ее мысли воспарили к небесам вместе с мечтами и чаяниями Луиса.

— Идите сыграйте со мной, — сказал он, освобождая для нее место на стуле.

— Нет, что вы, вы играете так чудесно, — попыталась отказаться она. — Я не умею импровизировать.

— Да нет же, умеете. Давайте я вам покажу.

Одри села рядом с Луисом и тотчас же ощутила тепло его тела. Она нервным движением положила пальцы на клавиши и ждала его указаний.

— Тональность, в которой мы будем играть… си минор, — сказал он, беря первый аккорд.

Одри послушно сыграла гамму си минор.

— Вот так, совсем не трудно, не так ли?

— Я потратила годы на изучение гамм.

— Вы великолепно их играете. А теперь я придумаю для вас мелодию — «Сонату Одри». И как только вы услышите ее, я хочу, чтобы вы закрыли глаза и позволили чувствам руководить вашими пальцами. Не беспокойтесь, если будете ошибаться, это не важно. Вскоре пальцы станут продолжением вашего сердца, и вы не будете думать о нотах, только о чувствах. Вы ощутите потребность выразить их. А теперь закрывайте глаза.

Одри повиновалась. Луис сыграл ей грустную манящую мелодию, глубоко тронувшую мятежную душу девушки. Затем он заговорил о музыке мягким, гипнотическим голосом, унося ее душу прочь из клуба Херлингема в далекие края, где в волшебной долине под покровом темного неба они оказались наедине друг с другом. Пальцы Одри наугад начали касаться клавиш. Сначала нерешительно — нотка здесь, нотка там, — а потом все увереннее, складывая ноты во фразы, которые вплетались в музыку Луиса, рождая скорбную сонату мечтаний.

Манящая мелодия заполняла зал… Старый полковник, сидевший в своем привычном кожаном кресле и читавший «Иллюстрированные лондонские новости», отложил газету в сторону и прислушался. Он словно окаменел. А музыка между тем растапливала лед, которым за долгие годы обросло его сердце. Потом она оборвалась, и пожилой джентльмен вдруг вскочил со стула с проворством юноши. Мысли смешались в голове, а эхо прекрасной мелодии все еще звенело в ушах. Когда полковник посмотрел вокруг, мир вдруг показался ему более ярким и нежным. Он снова и снова удивленно хлопал глазами. Все вокруг казалось необыкновенно хрупким и округлым, как будто бы чья-то невидимая рука отполировала все острые углы жизни. «Любопытно, — пробурчал он себе под нос. — Более чем любопытно…»

Позже, днем, когда Одри вместе с семьей села за обеденный стол, ее душа все еще парила в небесах, сопровождаемая музыкой, которую они с Луисом создали вместе, а перед глазами вставали новые образы и картины, нашептанные Луисом, рожденные его пытливым гением. Она больше не боялась его. Скорее наоборот, она чувствовала, что понимает его. Одри знала, что не должна любить его, но Луис стал самым дорогим для нее человеком. Он был не от мира сего, и он пленил ее дух своей музыкой, страстью и импульсивностью, делавшими его самого таким уязвимым. Она старалась прислушиваться к слабому голосу своего сознания, но вечная мелодия любви заглушала его.

— Ты так волнуешься перед своим праздником? — спросила у племянницы тетя Эдна, когда они принялись за еду.

— Да, — ответила она.

Тетя Эдна нахмурилась, не одобряя ее настроения.

— Она нервничает, потому что влюблена, — громким шепотом пояснила Айла.

Лицо Одри стало багровым от стыда и горького чувства обиды. Она укоризненно взглянула на сестру.

— Прости меня, Одри, — засмеялась Айла. — Но у тебя же все на лице написано, и, в конце концов, они все равно все узнают.

Трое братьев захихикали, прикрывая рот ладошкой.

— Не смущай сестру, — нежно упрекнула Роуз младшую дочь, с укоризной глядя на сыновей. Ей ужасно хотелось спросить у Одри, кто этот счастливчик.

Одри опустила глаза. Она была бы очень рада, если бы случилось чудо и она исчезла из этой комнаты. Но бьющий через край энтузиазм Айлы вышел из-под контроля.

— Она влюблена в Сесила Форрестера, — выпалила Айла, радостно подпрыгивая на стуле, отчего волосы упали ей на лицо. — Но она не думает, что ее чувства взаимны. Только Одри может быть такой скромницей.

— Давайте сменим тему, — строго сказал Генри.

Роуз поймала взгляд сестры. Выражение ее лица не изменилось, но Роуз прочитала в ее глазах удовлетворение. Тетя Эдна тоже все поняла. Сестры прекрасно понимали друг друга. Сесил, без сомнения, мог стать для Одри прекрасным мужем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Одри сидела в одиночестве под сенью эвкалиптового дерева, глядя на здание клуба с безучастной покорностью. Она знала, что не следовало доверять Айле свой секрет, но, как дурочка, в очередной раз поддалась порыву и все рассказала. Теперь родители думают, что ее сердце принадлежит Сесилу. Знай они правду, они бы умерли от горя.

Потом ее мысли переключились на Эмму Леттон. Интересно, как бы сложилась ее жизнь, выйди она замуж за аргентинца? Была бы она счастливее, или их чувства — не более чем страстная влюбленность, которая со временем исчезла бы без следа? Возможно, неосознанное стремление нарушить правила и испробовать, какова на вкус жизнь за пределами уютного островка их общины, подтолкнуло эту девушку к действию.

Она знала, что Сесил достоин любви. Не потому, что интуитивно понимала, что именно этого от нее ждали родители, а потому, что слышала отзывы людей о братьях. Сесил был уравновешенным, ответственным, обладал прекрасными манерами, особым шармом и подавал большие надежды на работе. Луис же был своенравным и импульсивным. Человеком, который не пошел воевать за свою страну.

— Вы хорошо себя чувствуете? — раздался сзади низкий голос.

Одри обернулась и в лучах солнца увидела Сесила, который смотрел на нее сквозь затемненные очки.

— Я в порядке, — ответила она со вздохом. — Прошу прощения, что так внезапно ушла сегодня утром. Было очень жарко, и мне вдруг стало нехорошо.

— Надеюсь, вам уже лучше. Здесь в тени прохладно. — Он улыбнулся ей, и вокруг рта появились крошечные морщинки. На жарком аргентинском солнце он успел хорошо загореть. — Не возражаете, если я составлю вам компанию?

Одри кивнула, и он присел возле нее. Только сейчас она заметила, что на нем костюм для верховой езды, начищенные коричневые кожаные ботинки и рубашка-поло.

— Вы играете в поло? — удивилась она.

— В Англии иногда играл, — ответил он, а затем уточнил: — Но хвастать мне нечем.

— Здесь вы подучитесь. Аргентина — страна конного поло.

— Я знаю. Мне легко даются те виды спорта, где есть мяч. У меня хороший глазомер, поэтому игра в поло мне близка. А практика отточит навыки.

— Вы правы, — согласилась девушка, глядя вдаль. — Вам здесь нравится?

— Уже чувствую себя как дома. Приятные люди и прекрасный жизненный уклад. В этой части света нет ни серого неба, ни послевоенной депрессии.

— Я слышала, вы вернулись с войны героем, — сказала Одри, ища способ подвести разговор к интересующему ее предмету — Луису. — Вы, должно быть, очень храбрый.

— Никто заранее не может предсказать, как он поведет себя на поле боя. Я боялся, что струшу перед лицом опасности. Но война сделала из меня мужчину.

— Все только и говорят, что о вашем героизме, особенно полковник Блис. Он искренне восхищается вами.

Сесил засмеялся:

— Полковник слишком добр ко мне.

— А Луис не воевал, не так ли? — спросила Одри. Она знала ответ, но ей нужно было как-то оправдать упоминание его имени.

Лицо Сесила потемнело, утолки рта опустились.

— Нет, Луис не такой, как все.

— Это — часть его особого обаяния, — сказала Одри, отворачиваясь, чтобы Сесил не заметил вспыхнувшего на ее щеках румянца.

— Вы — уникальный человек, если считаете его обаятельным, — сказал Сесил, испытывая по отношению к Одри чувство восхищения и благодарности: она нашла в Луисе хорошие черты. Эта способность сопереживать вызывала доверие. — Ах, Одри, иногда он приводит меня в отчаяние, — добавил он. — Я беспокоюсь о Луисе, о его будущем.

— Но он справляется со своей работой в компании отца, не так ли?

Сесил утвердительно кивнул и засмеялся.

— Вы такая милая, Одри! Он получает зарплату, потому что ваш отец — очень щедрый человек. Единственное, чего хочет Луис, — мечтать и играть на фортепиано. Если бы не музыка, я бы считал его совершенно потерянным, но он очень одаренный пианист. Жаль, что он не может направить свой талант в другое русло. Не хочет работать. Он мог бы давать концерты, причем скоро стал бы одним из лучших. Он мог бы преподавать музыку или писать ее, но ему не хватает желания и дисциплинированности. Вместо этого он сидит за столом в душном офисе в городе, рисуя шаржи на прохожих. Он живет в своем собственном мире, и никто не может достучаться до него. Никто, даже я.

При этих словах сердце Одри бешено забилось, так как она знала, что уже достучалась до Луиса. Он пригласил ее в свой мир, и она там чувствовала себя как дома. Говоря о брате, Сесил выглядел таким напряженным… Одри вдруг захотелось рассказать ему об их с Луисом общей любви к музыке и их игре на фортепиано, но она сдержалась. Когда Сесил внимательно посмотрел на нее, она прочитала в его взгляде обожание. Не стоит убивать в нем надежду. Раньше он казался ей сильным и неуязвимым, но сейчас, рассказывая о брате, Сесил выглядел подавленным.

— Он всегда был таким? — спросила она, поднимая упавшую веточку и растирая ее пальцами, чтобы почувствовать «больничный» запах эвкалипта.

— Да. Он всегда чувствовал себя лучше наедине с самим собой, чем с другими детьми. Ему никто не был нужен. Единственный момент, когда он возвращался к жизни — игра на фортепиано. У моей матери в комнате для рисования стоял большой рояль, и он часами играл, сочиняя мелодии, еще до того, как выучил нотную грамоту. Он мог сыграть все что угодно. Нужно было только напеть ему мелодию, и он превращал ее в нечто необыкновенное. Я не знаю, откуда у него этот дар, никто из моих родителей не обладает музыкальным слухом. Моя мать играет только потому, что ее в детстве заставляли родители, но это не врожденный талант, не такой, как у Луиса. Потом он не пошел в армию, когда все парни его возраста добровольно шли на фронт. Это был страшный удар для моего отца, участвовавшего в Первой мировой и получившего орден. Он — гордый мужчина, воин до мозга костей, и никогда не понимал Луиса. Мама, будучи женщиной и обладая более мягким характером, делала все от нее зависящее, чтобы наставить сына на путь истинный, но в конце концов отчаялась.

— А Сисли?

— Сисли — папа в юбке. Луис всегда раздражал ее. Она всем говорила, что он — приемыш. Она так часто это повторяла, что я тоже почти поверил в это, настолько Луис на нас не похож.

— Как жестоко, — Одри задохнулась от возмущения. — Луис знал об этом?

— Боюсь, что да, но, похоже, его это не очень волновало. Не думаю, что он хотел быть частью нашей семьи. Ему никто не нужен. Я привез его сюда, так как думал, что переезд пойдет ему на пользу. Здесь его никто не знает, и можно начать все с чистого листа.

Одри смотрела на него, чувствуя, что ее лицо пылает от восхищения.

— Вы очень добры, — сказала она. В ее глазах светилась благодарность. — Луису очень повезло, что вы заботитесь о нем.

— Я делаю все возможное, но временами задаюсь вопросом, зачем. Я не получаю благодарности, и мне очень больно слышать, как люди ругают его.

— Они грубы, потому что не признают ни за кем права быть не похожим на них. Это маленькая община, и если ты не соответствуешь принятым стандартам — ты изгой. И Луис — не первый, кто с этим столкнулся, — сказала Одри, думая об Эмме Леттон.

— Я не думаю, что у Луиса есть шанс что-то изменить.

— Да нет же, есть. Он покорит их, в конце концов. Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-то так хорошо играл на фортепиано. Как бы то ни было, он не изгой, он просто очень эксцентричен и талантлив. Он уникальный, очень одаренный, особенный.

— Вы прелесть, — сказал Сесил, чувствуя, что сердце тает от нежности. — Если я вам открою секрет, вы обещаете хранить его, что бы я вам ни сказал?

Одри кивнула.

— Я обещаю.

Сесил посмотрел в туманную голубую даль.

— Луис хотел воевать. Он безумно хотел попасть на фронт, но ему не позволили. Из-за здоровья.

— А чем он болен? — спросила Одри тоненьким взволнованным голосом.

Сесил тяжело вздохнул, понимая, что рассказывает малознакомой девушке то, о чем знают только члены его семьи. Но, отставив все сомнения, тихо сказал:

— Несколько лет назад у него был психотический срыв.

— А что такое психотический срыв?

— Нервное расстройство. Несколько месяцев Луис лежал в больнице с тяжелой депрессией. Он не умеет справляться с трудными ситуациями. На него нельзя положиться, понимаете?

— Понимаю, — медленно произнесла она. В сердце девушки родилась глубокая симпатия к этому заботливому молодому мужчине. Затем, секунду подумав, она добавила: — Я уверена, любовь исцелила бы его. Ему нужен кто-то, кто полюбит его и будет о нем заботиться.

— В этом нуждается каждый, — мягко сказал Сесил, пристально глядя на собеседницу.

— Наверное, он слишком чувствителен для этого жестокого мира, — заключила она.

— Вы хорошо разбираетесь в людях, хотя еще очень молоды. Откуда все эти познания?

Одри застенчиво засмеялась.

— Не думаю, что я такая уж мудрая.

— Но это так.

— Я много читаю. Читаю все. Романы, сотни романов. Из литературных произведений можно очень много узнать о людях.

— Ваши познания заслуживают восхищения.

— Спасибо.

— Нет, это вам спасибо, Одри. В последнее время я пребываю в подавленном настроении. Вы сделали меня очень счастливым. Я с нетерпением жду сегодняшнего вечера.

— Я тоже.

— Вы обещаете мне танец?

— Конечно.

— Могу я попросить вас об одолжении? — неожиданно сказал он, склонив голову набок и нахмурив лоб.

Она утвердительно кивнула.

— Мне страшно неловко просить вас об этом…

— Пожалуйста, говорите, я все сделаю, — ответила она в надежде, что сможет помочь ему.

— Вы не потанцуете с Луисом?

Одри посмотрела на него с восхищением.

— Конечно, — ответила она, с трудом сдерживая слова, готовые сорваться с ее губ.

— Если вы подадите хороший пример, Одри, остальные члены общины, быть может, последуют ему. Все о вас высокого мнения.

— Не беспокойтесь, Сесил, я сделаю это с удовольствием, — искренне сказала девушка.

Сесил смотрел на нее с благодарностью.

— У вас очень доброе сердце, Одри. Никто еще не был так милосерден к Луису. Боюсь, он не отблагодарит вас, но я сделаю это от его имени.

— Мне не нужна благодарность. У каждого должен быть шанс быть понятым, — ответила она, не зная, что добавить.

Сесил подумал, что она — самая добрая и ласковая девушка, которую он когда-либо встречал. Позже, когда он носился по полю, играя в поло, Одри жила в его мыслях и в его сердце, и ему было все равно, что он пропускает мячи, потому что наконец-то он встретил женщину, с которой хотел провести свою жизнь.

* * *

Для Одри ванна была особым удовольствием. Окутанная ароматами розы и лаванды, окруженная паром, она лежала в розоватой воде в абсолютном одиночестве, погрузившись в тайный мир своих грез. Из коридора доносился визгливый голос Айлы, которая ссорилась с Альбертом. Но Одри была далеко-далеко, и рядом с ней был Луис. Они сидели на вершине горы, укрытой зеленью, где, подняв руки, можно было дотронуться до неба. Она не могла не думать о музыке, которую они сочинили вместе, и о словах, которые перенесли ее в мир его фантазий. Она закрыла глаза. Каждое мгновение вставало у нее перед глазами очень отчетливо, и она переживала его заново. Одри представила себе его рыжеватые волосы и осмелилась провести по ним руками, ощущая кончиками пальцев их мягкость и вдыхая исходивший от них острый мужской запах. Она дотронулась до его лица, до морщинок, которые протянулись от висков к уголкам глаз. Она нежно целовала его лицо в попытке стереть их и те воспоминания, которые оставили такой след…

Одри лежала в ванне, пока вода не остыла, а пар не превратился в капельки конденсата. Девушка открыла глаза и неохотно вернулась к реальности. Она много читала о любовных терзаниях в книгах, но теперь сама узнала, что это такое. Все тело болело, сердце выскакивало из груди из-за переполнявших душу эмоций. Она знала, что мать пришла бы в ужас (не говоря уже о «крокодилицах»), если бы узнала, что ее душа томится страстью к Луису. Но укротить растущее чувство Одри была не в силах. Она могла думать только о нем.

Столовую херлингемского клуба украсили лилиями и гардениями, сиренью и жимолостью, невероятно приятный аромат которых изгнал запах старого дерева и закостенелого педантизма. Открытые высокие двери вели прямо в сад, утопающий во влаге и туманном янтарном вечернем свете. Одри вместе с сестрой стояла на пороге, глядя, как садится солнце. Вопреки моде волосы Одри и Айлы были завиты в длинные локоны, мягко спадавшие по спине до самой талии и успевших округлиться бедер. Их шелковые платья доставали до пола и шелестели при ходьбе подобно осенним листьям, подчеркивая нежную линию оголенных плеч и сияние кожи. Платье Айлы было изумрудного цвета, гармонировавшего с цветом ее глаз. Одри выбрала нежно-голубое. На них обеих были длинные перчатки, а лица казались более взрослыми, чем обычно, и невероятно взволнованными.

— Я обожаю это время суток, — вздохнула Одри, думая о Луисе. — Так романтично! Хочется, чтобы день продолжался, а он внезапно исчезает, унося с собой все свое очарование. Наверное, в этой скоротечности и кроется загадка красоты природы.

— С кем ты будешь танцевать? — спросила Айла, оживившись. Танцы интересовали ее намного больше, чем такие мелочи, как закат. — Я потанцую со всеми. Собственно говоря, я буду танцевать всю ночь. Полагаю, ты до рассвета будешь кружиться с Сесилом.

— Возможно, — осторожно ответила Одри, и легкая улыбка тронула уголки ее губ. На свете существовал только один мужчина, с которым она хотела танцевать.

— Как именинница, ты можешь танцевать с тем, кого выберешь сама, — засмеялась Айла.

— Юные леди, вы неотразимы! — Отец подошел к ним сзади, стуча каблуками начищенных черных туфель.

Сестры обернулись и с обожанием посмотрели на него.

— Я очень горжусь вами, девочки, — добавил он, с удовольствием отмечая для себя прелесть их округлившихся фигурок и великолепную осанку. — Ваша красота делает мне честь!

Одри и Айла светились от счастья. Отец нечасто делал дочерям комплименты, а когда делал, это значило, что они их действительно заслужили. Даже Айла, не любившая сантиментов, ощутила прилив особой нежности к отцу.

— Совсем недавно вы были крошками, — продолжал он, думая о быстротечности времени. — Как ты знаешь, Одри, год твоего рождения был отмечен визитом принца Уэльского и его брата, принца Георга. Кажется, только вчера я танцевал с вашей мамой в этой самой комнате, а ты в это время спала дома в своей кроватке.

— А мама танцевала лучше всех, — добавила Одри со снисходительной улыбкой. Она слышала эту историю тысячу раз.

Генри Гарнет сделал паузу.

— Да, действительно, — продолжал он, не скрывая восхищения. — Никто не кружится в вальсе с такой грацией, как ваша мама.

— А тетя Эдна и тетя Хильда? — спросила Айла. Ее лицо вдруг утратило выражение язвительности, и на нем заиграла немного глуповатая детская улыбка.

Генри не мог не улыбнуться в ответ, представив тучное тело тети Эдны, неуклюже кружащейся в паре с каким-нибудь красавцем мужчиной, пригласившим ее на танец, и тетю Хильду, худую и сухонькую, которая могла и сломаться от вибрации сильных аккордов музыки.

— В отличие от вашей мамы у них нет к этому способностей, — ответил он дипломатично.

Айла расхохоталась.

— У них нет никаких способностей, — добавила она.

— Айла, а тебе не кажется, что ты несправедлива к тетушкам? — спросил он. — Вам обеим повезло, потому что вы унаследовали грацию вашей матери. Одри, сегодня вечером я хочу пригласить тебя на первый танец.

Лицо Одри озарилось улыбкой. Девушка с благодарностью посмотрела на отца.

— С удовольствием.

— Молодым людям придется немного подождать, — добавил Генри Гарнет. Радостное согласие его дочери позволило ему почувствовать себя молодым и полным сил.

Гости прибывали, оставляя подарки на столе у входа, но Одри искала в толпе лишь одно лицо. Тетя Эдна вошла вместе с мамой, затем появилась тетя Хильда с четырьмя своими бледными дочерьми и мужем Гербертом, чопорно вышагивавшим в своем белом галстуке и во фраке. Сестры Персон впорхнули в зал, щебеча, подобно двум весенним воробышкам, за ними проследовали полковник Блис и Шарло Осборн, которая ослепила присутствующих блеском своего серебристого платья и серебристых же волос, собранных в высокую прическу и украшенных великолепным жемчугом. Когда остальные «крокодилицы» увидели ее идущей под руку с полковником, они тотчас собрались в тесный кружок и с упоением сплетничали до тех пор, пока последний, подобно льву, не набросился на них, разогнав эту стайку хищников, столпившихся над куском старого мяса.

Оркестр играл, гости общались, а Одри делала все возможное, чтобы быть вежливой, приветствуя вновь прибывших, и не забыть сделать любезный комплимент по поводу платья или прически. Ни одна женщина не должна была уйти с приема, не услышав приятных слов о своем очаровании и красоте.

— Роуз, твои дочери прелестны. И невероятно обаятельны, особенно Одри, — с неподдельным восхищением произнесла Филлида Бейтс.

Прежде чем Роуз успела поблагодарить ее, Синтия Кляйн, стоявшая к ним спиной, резко обернулась, чтобы поддержать подругу.

— Я согласна с Филлидой, — решительно сказала она. — Огромное удовольствие — видеть в девушках такую грацию и деликатность. Здесь достаточно дурнушек, от которых мужчинам впору снова сбежать на войну. По правде говоря, при виде их безжизненных маленьких мордашек у меня на глаза наворачиваются слезы, — громко прокомментировала она.

Роуз вспыхнула и огляделась по сторонам, чтобы удостовериться, что этого никто не слышал.

— Ты абсолютно права, Синтия, хотя я бы никогда не осмелилась заявить об этом с такой прямотой, — согласилась Филлида. Ее тараканье лицо при этом сморщилось от удовольствия.

— Красота — не более чем внешняя оболочка, — тактично возразила Роуз, питая надежду, что кто-то подойдет и спасет ее.

— Дорогая, но мы все смотрим именно на эту оболочку, — фыркнула Синтия. — Какая польза от прекрасного характера, если он скрывается под непривлекательной внешностью? — продолжала она с настойчивостью пожилых людей, полагающих, что имеют право говорить все, что думают.

Но в этот момент появился долгожданный спаситель — к ним подошел стройный и красивый Сесил Форрестер.

— Добрый вечер, миссис Гарнет, — сказал он, кланяясь. Затем подошел к «крокодилицам» и, назвав каждую по имени, поприветствовал дам. — Какой чудесный вечер, не правда ли?

Он сделал хозяйке изысканный комплимент, похвалив убранство комнаты. Роуз горячо поблагодарила его.

— Вот это — по-настоящему благородный молодой человек, — сказала Синтия. — Сесил, в этой комнате есть молодая особа, достойная вас. Предлагаю вам окольцевать ее, пока этого не сделал никто другой.

Роуз снова зарделась.

— Вы возводите меня на пьедестал, миссис Кляйн, однако, боюсь, я этого не заслуживаю, — скромно ответил он.

— Очень даже заслуживаете, — настаивала Филлида.

— Надеюсь, вы потанцуете с именинницей, — сказала Синтия, вопросительно подняв брови.

— Да, — подтвердил Сесил и повернулся к Роуз. — Сочту за честь.

— Я так рада, — ответила та смущенно. — Не слушайте Синтию, она слишком добра к нам.

— Полно, Роуз, ты ведь меня знаешь! Филлида, скажи Сесилу, что я всегда говорю только правду.

— Если вы имеете в виду Одри, миссис Бейтс, то меня не нужно убеждать. Эта девушка — само совершенство, — сказал Сесил, поднимая глаза, чтобы отыскать Одри в толпе.

— Пойдемте, Сесил, я уверена, мой муж будет рад вас видеть, — сказала Роуз, найдя удачный предлог, чтобы удалиться. — Прошу прощения, — обратилась она к «крокодилицам», которые, стоило ей отойти, пустились на поиски следующей жертвы.

Когда среди облаков шелка и ярких пятен галстуков Одри различила фигуру Луиса, ее сердце снова посетило чувство спокойствия, впервые испытанное ею в тот день, когда они вместе играли на фортепиано. Она не могла сдержать своей радости: ее лицо озарила широкая улыбка, а щеки от волнения вспыхнули румянцем. Он тоже заметил ее и улыбнулся в ответ с обезоруживающей искренностью и нежностью. Эта улыбка была адресована ей, ей одной. В те короткие мгновения, когда во взгляде ясно отражались их чувства, прятать которые больше не было сил, они ощутили, что знают друг друга так хорошо, как никого другого в мире. Пока праздник набирал обороты, Луис и Одри без слов говорили друг другу о своей любви, и никто из них не хотел нарушать это понятное только им двоим красноречивое молчание.

Когда послышались первые аккорды вальса, Одри встала в пару со своим отцом. Но она не возражала, поскольку, скользя в танце, чувствовала на себе взгляд Луиса, следивший за каждым ее шагом и придававший ей еще больше энергии и грации. Генри Гарнету приходилось вглядываться в лицо дочери, чтобы удостовериться, что он танцует не со своей супругой, какой она была восемнадцать лет назад. Но Одри не знала, что за ней следит еще одна пара внимательных глаз, — Сесил, которого порадовал разговор с ее матерью, размышлял о том, что, когда они получше узнают друг друга, он непременно пригласит девушку на ужин. Конечно же, предварительно испросив разрешения у отца Одри, хотя для себя он уже точно решил, что его намерения самые серьезные и что выбор свой он уже сделал.

Когда гости уселись за стол, Одри оказалась между Сесилом и Джеймсом Персоном, старшим братом близняшек. Ей так и не удалось поговорить с Луисом. У нее не было ни одной свободной секунды: отец передал ее требующему двух танцев дяде Герберту, который крепко и бесцеремонно прижимал ее к себе, затем она очутилась в тесных объятиях Сесила, который, как и подобает офицеру, расправив плечи, спину и высоко подняв подбородок, терпеливо дожидался своей очереди. Одри не нужно было украдкой оглядываться, чтобы удостовериться, что Луис наблюдает за ней. Она знала это наверняка. Его пристальный взгляд пронзал ее, подобно солнечному лучу. При мысли об этом Одри улыбалась, и эта улыбка освещала ее счастливое лицо. Сесил был уверен, что она улыбается ему, потому что ее глаза, казалось, смотрели ему в душу, выражая полное понимание и доверие.

Сесил чинно наполнил тарелку Одри, а затем, пока не подали десерт, оживленно беседовал с ней. Одри безумно хотелось найти Луиса, и пока Сесил делал все возможное, чтобы развлечь ее, она лихорадочно осматривала зал. Придя к выводу, что его нигде нет, девушка извинилась и кинулась в дамскую комнату, где наткнулась на Айлу.

— Одри, — завопила сестра, — я танцевала с дядей Гербертом, и клянусь тебе, в кармане он носит орех.

— Орех в кармане? — переспросила смущенная Одри, в растерянности разглядывая пол.

— Да, понимаешь, о-орех! — Сестра широко раскрыла глаза, изображая удивление, а затем снова разразилась хохотом.

Внезапно Одри все поняла и укоризненно покачала головой.

— Как отвратительно, — воскликнула она. — Он же твой дядя!

— Такой трогательно маленький орешек! Неудивительно, что тетя Хильда всегда ходит с такой кислой миной. — На лице Айлы появилась самодовольная улыбка.

— Айла!

— Но ведь это так и есть. Маленький орешек дяди Герберта не удовлетворит и мышки!

— По-моему, ты снова слишком много выпила.

Одри вздохнула, забыв внезапно о своем волнении и обратив все свое внимание на пылающее лицо сестры.

— Я никогда больше не стану с ним танцевать, — продолжала Айла. — Что хорошего в мужчине с маленьким орешком? Я должна пойти и рассказать тете Эдне, ей это понравится!

И она резко бросилась прочь из дамской комнаты, оставив Одри перед зеркалом вглядываться в свое бледное лицо. Вечер скоро подойдет к концу, а она еще ни разу не танцевала с Луисом.

Внезапно дверь приоткрылась и она увидела веселое лицо Луиса.

— Луис! — Одри пришла в ужас. Неужели все ее желания так быстро сбываются?

Его глаза с нежностью поймали ее взгляд, уголки губ тронула улыбка, словно он прочел ее самые потаенные мысли.

— Я понимаю, сюда мужчинам вход запрещен, но ты здесь уже целую вечность, а Сесил сказал, что ты обещала мне танец, — сказал он, вопросительно подняв бровь.

Одри не могла удержаться от смеха. Она подбежала к нему.

— Я ждал весь вечер, — добавил он, беря Одри за руку.

Они оба почувствовали внутренний импульс, совсем как тогда, когда он впервые прикоснулся к ней. Одри жалела, что их руки разделял атлас ее перчаток. Прикосновение к его коже успокоило бы ее. Но жар его руки проник сквозь атлас и, пока он с достоинством вел ее по залу, стал подниматься вверх по руке к груди. Тело Одри горело подобно китайскому фонарю.

— Ты же не боишься меня, не так ли? — серьезно спросил он, уверенно прижимая Одри к себе.

Очарованная близостью его тела, девушка смогла только отрицательно покачать головой и улыбнуться. Запах его кожи коснулся ее ноздрей, заставляя мысли пылать и воскрешая запретные желания.

Они позволили музыке руководить своими телами, а сами молча продолжали преданно смотреть друг другу в глаза. Плавно кружа по залу, они не ведали о том всплеске восхищения и удивления, который пронзил всех собравшихся: никто не ожидал, что эксцентричный Луис Форрестер может танцевать с такой грацией. На какую-то долю секунды даже «крокодилицы» забыли о его неначищенных туфлях и пыльном фраке. Они были поражены красотой его лица и невероятным светом в глазах, который разгорался все ярче, повинуясь звукам музыки.

— Вот это да! — пробормотал полковник Блис, гоняя лед в пустом стакане. — Пусть он и не отличает один конец ружья от другого, но он чертовски красиво двигается. Кто бы мог подумать, что молодой Луис будет танцевать на этом вечере!

Сесил ощутил острый приступ ревности, но потом вспомнил, что сам предложил Одри потанцевать с братом. Теперь он жалел об этом.

Одри не ощущала ничего, кроме руки Луиса на своей спине и близкой теплоты его груди. Она знала, что еще никогда не танцевала так хорошо. Они были единым целым, словно сотни лет танцевали вместе. По окончании танца Луис не стал дожидаться следующего — он молча увлек Одри за собой в тишину сада, где они наконец-то смогли остаться одни.

Полукруглый месяц улыбался влюбленным с чистого звездного неба. Воздух был влажным и тяжелым, напоенным сладким запахом мокрой травы и цветущих гардений. Луис не выпускал руку Одри из своей ладони. Он крепко держал ее, пока они не удалились от клуба настолько, что музыка стала казаться далеким легким мурлыканьем. Они вдвоем погрузились в волшебную тишину ночи. Луис остановился и взял обе ее руки.

— Я безумно влюблен в тебя, — сказал он, сжимая пальцы девушки, чтобы подчеркнуть важность своих слов. Затем опустил голову и тяжело вздохнул. — Я чувствую невероятный восторг и в то же время глубокую печаль, как человек при виде прекрасного заката. И мне грустно.

Одри была глубоко тронута его откровенностью.

— Я тоже это чувствую, — ответила она.

— Грусть? — спросил он, внимательно глядя на нее.

— Нет, любовь, — сказала она и, к своему удивлению, не зарделась, не задрожала, не начала заикаться.

С импульсивностью, заставившей Одри засмеяться, Луис заключил ее в объятия. Затем его губы коснулись мягкой кожи на шее девушки, и этот трепетный поцелуй разбудил в ее сердце пожар. Одри в свою очередь нежно положила руки ему на плечи.

— Знаешь, почему мне грустно? — прошептал он ей на ухо.

— Потому что все красивое навевает грустные мысли, — ответила она, закрывая глаза и опуская голову ему на грудь.

— Почему?

— Потому что мы не можем наслаждаться красотой вечно.

— Да, она преходяща, как радуга или закат. Все красивое исчезает. А еще потому, что она напоминает нам о том, откуда мы пришли, откуда происходят наши души, — прошептал он.

— Может быть.

— Ты веришь в Бога?

— Да, верю.

— И я верю. А в судьбу?

— Да.

— Я верю, что Господь создал нас друг для друга. Я верю, что сама судьба привела меня в Аргентину, к тебе.

Одри мягко засмеялась.

— Я знал это с той самой секунды, как увидел тебя. Это было как вспышка молнии — внезапно и неожиданно. Я думал о тебе все эти дни. Думал ежесекундно. Мое сердце томилось по тебе. Не знаю почему, но я чувствую, что ты — единственный человек, который понимает меня. Ты единственная, с кем я могу быть самим собой. Со всеми остальными я другой. У меня было много времени на раздумья, Одри, пока ты была в Уругвае. Мне было интересно, смотришь ли ты на небо и думаешь ли обо мне. Я старался не обращать особого внимания на свои чувства в надежде, что они исчезнут, но они только стали сильнее. Я впервые увидел тебя, и твое лицо всегда стоит у меня перед глазами. Будто бы ты создана для меня. Я старался гнать от себя эти мысли, ведь твой отец — мой босс, а я — не тот мужчина, которого он хотел бы видеть рядом со своей дочерью.

— Я знаю, — грустно вздохнула она. — Ты слишком импульсивен, часто во вред себе.

— Я не могу идти наперекор своему сердцу, Одри. Я пытался. Но я не могу, — объяснил он. — Когда мы разговаривали в тот вечер в твоем саду, я знал, что ты поняла меня. А когда мы сегодня танцевали вместе, я еще раз убедился в этом. Ты действительно понимаешь меня, правда, Одри?

— Да, я понимаю тебя, Луис, — ответила она тихо, осознавая, как важно для него быть понятым.

— Ты даже не представляешь, насколько мы похожи! Ты позволяешь себе мечтать о невозможном, и твое сердце слишком велико для твоего тела. О Одри, твое сердце такое же большое, как океан, а мое — как само небо! Я благодарю Бога за то, что встретил человека с сердцем достаточно большим, чтобы вместить мое.

У Одри от волнения перехватило дыхание.

— Ты говоришь так красиво, — прошептала она.

— Потому что рядом с тобой я ощущаю эту красоту. С тобой музыка в голове не изводит меня, потому что все мелодии создаются для тебя.

— Сначала я боялась тебя. Твой открытый взгляд, твоя смелость, импульсивность… А теперь они совершенно меня не пугают. Я хочу обвить руками твою шею и заботиться о тебе. Ты как редкий зверек, чудесный редкий лесной зверек, и я хочу оберегать тебя, любить тебя, присматривать за тобой.

— Ты сейчас говоришь самые прекрасные слова, — сказал он.

В глазах Луиса заблестели слезы, потому что никто прежде не заботился о нем. Родители всегда стыдились его, потому что он был не такой, как все, а Одри любила его именно за эту непохожесть. Он чувствовал себя маленькой лодкой в жестоком море, наконец-то нашедшей свою гавань. С Одри мир казался безопасным.

Когда до них донеслась музыка, парящая в воздухе вместе с запахом сосен и сырой травы, Луис крепче прижал ее к себе и начал двигаться в такт мелодии.

— О Одри, как мог я так долго жить без тебя?

Луис взял в ладони лицо девушки, которое казалось еще более бледным и более прекрасным в серебряном лунном свете, и мягко поцеловал ее лоб, глаза и, наконец, губы. Одри знала, что нельзя позволять целовать себя так скоро, но ей было все равно. Она закрыла глаза и позволила ему целовать себя так, как целовали влюбленные своих избранниц в романах, так, как целовал Эмму Леттон под сикоморовым деревом ее аргентинец. Беспокойства она не испытывала, только бесконечную грусть — грусть, которая возникает в душе при виде чего-то необыкновенно прекрасного. Она обвила руками его шею и отдалась своим чувствам, совсем как в то мгновение, когда они вместе играли на фортепиано. И все время, пока она обнимала его, мелодия, созданная Луисом специально для нее, снова и снова звучала в ее сознании, завораживая своим необъяснимым волшебством, прорывающимся сквозь ноты и оставляющим неизгладимый след в ее душе.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Было пять часов утра, когда Одри и Айла пробрались к двери. Рассвет опалил небо, еще минуту назад казавшееся темным и непроницаемым. Одри не слышала и не видела ничего вокруг. Тело девушки все еще двигалось в такт музыке, принесенной с вечеринки теплым, ласковым ветерком. Душа Одри разрывалась от любви, покоренная красотой хрупкого утреннего света, который окутал улицы и дома бледным янтарным свечением, наполняя ее сладкой меланхолией. Усталости не было. Она могла бы вальсировать всю ночь, среди прыгающих сверчков и всевидящих платанов, которые, подобно снисходительным стражам, прятали их запретный танец под сенью своих мощных ветвей. Там он поцеловал ее. Теперь Одри ощущала себя иначе, словно тот поцелуй открыл ей глаза на другой, более красивый мир. Девушка осмотрелась. Теперь все вокруг казалось понятнее и ярче, ей хотелось обнять самого Господа и поблагодарить его за то, что он подарил ей встречу с Луисом.

Айла тоже не чувствовала усталости. Она весь вечер танцевала и не обратила никакого внимания на внезапное исчезновение своей сестры. Порхая от одного партнера к другому, она осознавала, что является одной из самых привлекательных девушек в зале, и наслаждалась всеобщим восхищением.

Когда гости разошлись, она последовала за сестрой в спальню и бросилась на кровать.

— О, Одри, это была райская ночь! — мелодраматично воскликнула она, сбрасывая туфли. — Если бы она могла длиться вечно!

— Мне бы тоже этого хотелось, — честно ответила Одри, скрывая свою тайну за многозначительной улыбкой.

— Я видела, ты танцевала с Сесилом.

— Да.

— И сидела рядом с ним во время ужина.

— Да.

— Должно быть, ты очень счастлива. Чувство влюбленности отражается на его необыкновенно красивом лице, — хихикнула она.

— Он действительно красив, — согласилась Одри, снимая платье и закутываясь в домашний халат. — Но у него есть очень необычная черта — чувствительность, которой я раньше не замечала, — добавила она, вспоминая их с Сесилом утренний разговор.

— Ну, если тебе это нравится… — Айла засмеялась. — А вообще он не в моем вкусе.

— А кто же тогда?

— Никто, — бесцеремонно ответила она. — Романы меня не интересуют.

— Такого не может быть, Айла, — настаивала сестра. — Ты очень хорошенькая. Должен же тебе нравиться какой-нибудь парень!

Айла вздохнула и в раздумье подняла глаза к потолку.

— Знаешь, я пробовала влюбиться, правда, но никто не смог тронуть мое сердце, — высокомерно заключила она.

— Вот как, — Одри присела за туалетный столик и стала расчесывать свои длинные волосы цвета коньяка.

— Я бы с большим удовольствием завела собаку, — сказала Айла. — Большую косматую собаку. Понимаешь, собаки не слишком многого требуют — они не ревнуют, их не нужно целовать, ну разве что иногда, в мордашку. Да, я бы предпочла возлюбленному собаку.

— Айла, иногда ты бываешь несносной, — засмеялась Одри.

— Мама много думает о вас с Сесилом. Она считает, он мог бы стать для тебя прекрасным мужем.

— Мне кажется, она беспокоится преждевременно, — сказала Одри. — Мы ведь еще даже не держались за руки.

— Но вы же танцевали.

— Танцевали, но…

— Случается, танец очень похож на занятия любовью, — провокационно заметила Айла, прищурив глаза.

Расческа замерла в волосах. Одри вгляделась в свое отражение, с трудом узнав женщину, с уверенностью смотревшую на нее из зеркала. Танец с любимым мужчиной действительно можно было сравнить с актом физической любви. Два тела, которые двигаются вместе. Две души, разделенных только внешней оболочкой — кожей. Два сердца, рвущихся из груди навстречу друг к другу… Сестра даже не представляла себе, насколько была права.

— Можно, сегодня я посплю с тобой? — спросила Айла, зарываясь в подушку.

Одри нахмурилась.

— Мы так давно не спали вместе, Айла. В последний раз, когда были еще совсем маленькими.

— Я знаю. Но мне очень хочется. Ты — моя сестра, и я чувствую, что ты взрослеешь, — объяснила Айла. — Ты скоро выйдешь замуж, и мы уже никогда не будем вдвоем, только ты и я. Ты и я — одни во всем мире. Ведь очень скоро я останусь одна, а вы с Сесилом перенесетесь в другой мир — блаженный мир законного брака.

Одри засмеялась.

— Ну хорошо, если тебе так хочется.

— По-моему, пора ложиться, — сказала Айла и зевнула. — Если Альберт нас разбудит, я ему задам…

— Он обнаружит твою кровать пустой и подумает, что ты продолжаешь танцевать.

— А я и буду танцевать, но только во сне.

Одри скользнула под одеяло и закрыла глаза. В воображении она тоже продолжала танцевать с Луисом под кронами деревьев. Когда теплое тело Айлы крепко прижалось к сестре, та уже почти спала. Постепенно погружаясь в дремоту, она чувствовала близость другого живого существа, слышала легкое дыхание и тихое посапывание сестры, когда та пыталась умоститься поудобнее. Интересно, какие бы ощущения она испытывала, если бы лежала в объятиях Луиса? Одри отчетливо представила себе это. Еще мгновение, и сознание девушки утратило связь с реальностью, увлекая ее в сумбурный мир грез.

* * *

Она лежала в объятиях Луиса на маленьком чердаке, где все было ей до боли знакомым. Глаза Луиса нежно вглядывались в ее лицо, а пальцы ласкали ее тело. Он признавался ей в своей любви при помощи поцелуев и несказанных слов, довольствуясь давным-давно изобретенным языком жестов. Откуда-то доносилась музыка. Танго. Казалось, музыканты расположились под окном и играли только для них. Одри погрузилась в теплоту объятий возлюбленного, пребывая в полной уверенности, что они принадлежат друг другу и связаны вечными узами, которые никто не в силах разорвать. Затем ей почудилось, что музыка начинает отдаляться, сменяясь холодным, методичным барабанным боем марша. Вдруг лицо Луиса превратилось в лицо Сесила, и прелесть момента ускользнула безвозвратно. Одри сжалась от ужаса, но не пыталась бежать, потому что знала, что так решила она сама.

Холод ледяной рукой стиснул сердце, и Одри проснулась. Открыла глаза, осмотрела свою спальню, полюбовалась чистым утренним светом, принесенным в комнату ветром, прислушалась к жизнерадостному щебетанию обитателей птичьего дерева. На заводе Гудеар прогудела сирена. Семь часов. Сестра спала. Одри прислушалась к ее глубокому дыханию. Слава богу, она в своей комнате. Это всего лишь сон. Сердцебиение успокоилось, но сон не хотел отступать. Девушка боялась закрыть глаза, чувствуя, что образ Сесила присутствует в сознании. Возможно, пройдет время, и, повинуясь божественному предопределению, он украдет у нее надежду на безоблачное будущее…

Но Одри верила, что в будущем ее ожидает счастье. Она загнала плохие мысли в самые потаенные уголки сознания, чтобы они не беспокоили ее, и всем сердцем отдавалась запретному и опасному роману с Луисом Форрестером. Им приходилось использовать тысячи ухищрений, чтобы встречаться. Братья работали в Буэнос-Айресе и каждый день уезжали из Херлингема утренним поездом. Луис изобрел способ общения при помощи записок: утром, перед отъездом, он прятал в расщелину между кирпичами здания вокзала крошечное письмо, а вечером там же находил ответ Одри. Вечера братья часто проводили у Гарнетов: пока Сесил общался на террасе с Роуз и Генри Барнетами, Луис сидел в доме и рисовал карикатуры тети Эдны, портреты Одри и Айлы. Никто не замечал нежных взглядов, которыми обменивались влюбленные. А ночью, когда долгие часы ожидания наконец-то заканчивались, девушка тайком выходила в сад, где, спрятавшись под зонтом вишневого дерева, ее ждал Луис.

Чтобы родные ничего не заподозрили, Одри всегда была очень мила с Сесилом. Ее сердцем безраздельно владел Луис, но она все же принимала ухаживания его брата. «Пускай, — думала Одри, — они считают, что я влюблена. А вот в кого, им ни за что не догадаться». Одри была настолько поглощена своим тайным романом, что не заметила главного: Сесил с каждым днем влюблялся в нее все сильнее, а родители этому искренне радовались.

— Почему он не ухаживает за ней? — вздохнула как-то тетя Эдна.

Было прекрасное субботнее утро. Одри, Лила, Сесил и дочери Хильды — Агата и Нелли, которые не отличались особой привлекательностью, грелись на солнышке у бассейна.

Роуз оперлась на клюшку для гольфа и с надеждой улыбнулась:

— Генри полагает, это происходит потому, что Сесил — слишком воспитанный молодой человек. И его можно понять, ведь он влюблен в дочку хозяина. Я думаю, ему нужно время, чтобы убедиться в том, что его чувство взаимно. Потом он попросит у Генри разрешения.

Тетя Эдна одобрительно кивнула, готовя клюшку к удару.

— У него прекрасные манеры. Большинство молодых людей действовало бы напролом, никого не спрашивая.

— Но только не Сесил, — сказала Роуз. — Он другого склада. Я понимаю, что с момента его приезда в Аргентину прошло еще слишком мало времени, но я уже влюблена в него. — Она наклонилась, чтобы положить мячик на исходную позицию.

— Я тоже, — согласилась тетя Эдна, — но Луис мне тоже нравится.

Роуз выпрямилась и приготовилась к удару.

— Мне тоже. За эти несколько недель я узнала его лучше. Он прекрасно играет на фортепиано. Просто Луис — не тот мужчина, которого родители хотят видеть рядом со своей дочерью.

— Ты права. Как хорошо, что Одри рассудительна, — согласилась с сестрой Эдна.

— Да, Одри достаточно умна, чтобы не влюбиться в Луиса. Ей нужен сильный мужчина со стабильной работой, солидный и перспективный. Меня больше беспокоит Айла. Вот она может влюбиться в самого неподходящего молодого человека и навлечь на нас всех неприятности.

— Тебе придется строго следить за ней, — согласилась тетя.

— Тебе тоже. Нам всем. — Роуз пару раз примерилась к мячу, затем выставила вперед свою точеную ножку, отвела клюшку и ударила. — Сегодня гораздо лучше, чем вчера, тебе не кажется? — Она смеялась, а мяч тем временем красиво летел в воздухе по заданной траектории.

— Боже мой, Роуз, великолепный удар, — восхитилась тетя Эдна. — Мысли об Одри и Сесиле, как я посмотрю, весьма способствуют хорошим ударам.

Роуз попыталась было скрыть удовлетворение, но она так радовалась счастью дочери, что, отбросив все сомнения, открыто улыбнулась.

— Когда я думаю о них, мне все удается, — ответила она.

Сесил не знал, что и думать. Временами Одри была с ним очень приветлива — они гуляли в саду вечерами, болтали, сидя у бассейна, смеялись, слушая игру Луиса. Она была такой оживленной и ласковой, что ему начинало казаться, будто более важного человека, чем он, в ее жизни не существует. Но уже в следующий момент девушка становилась рассеянной, смотрела вдаль, уходила в себя, будто его не было рядом. И достучаться до нее не получалось. Именно эти странные перепады настроения удерживали его от решительных шагов. Сесил терялся в догадках. Ему очень хотелось поговорить об этом с Луисом, но Луис не был человеком, которому можно довериться. Да он бы, наверное, и не понял. Луис никогда не был влюблен, и, возможно, никогда не полюбит. Его мысли всегда витали в заоблачных далях. Поэтому все свои тревоги Сесил решил оставить при себе и быть терпеливым. Как бы то ни было, поведение Одри Гарнет свидетельствовало о том, что его общество она предпочитает обществу других кавалеров, а значит, все в его руках.

Пока Сесил размышлял о предмете своего обожания, Луис и Одри пребывали в полной уверенности, что никто и ничто не может стать между ними, и искренне радовались своему умению вводить окружающих в заблуждение.

— Я хочу свозить тебя в Палермо, — заявил Луис как-то вечером. — Я хочу станцевать с тобой танго.

Одри нахмурилась и вопросительно посмотрела на него. Она чувствовала себя в безопасности только в стенах этого сада. Идея улизнуть в город посреди ночи испугала ее.

— О, Луис, я не знаю, — начала она. — Как мы туда доберемся?

Луис взял обе ее руки и поцеловал их.

— Любимая, не нужно ни о чем беспокоиться, я никогда не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. — На встревоженном лице Одри появилась легкая улыбка. — Твоя проблема в том, что ты слишком много думаешь. — Луис усмехнулся, проводя пальцами по ее щеке. — Помнишь, я говорил тебе, что не нужно бояться мечтать? — Она утвердительно кивнула. — Я не боюсь мечтать и превращать свои мечты в реальность.

— Я бы тоже так хотела, — ответила девушка, но в ее груди уже зарождалось чувство тревоги и волнения. Одри дрожала, несмотря на то что было очень жарко. — Я боюсь, что нас увидят.

— В Палермо? Ну кто может увидеть нас там в час ночи?

— Я не знаю, — засмеялась она. — Что будет, если нас увидят вместе?

— Нас не разоблачат, пока не придет время. К черту все, я хочу танцевать с тобой.

Луис видел, как она вспыхнула. Одри вспомнила слова Айлы о танце влюбленных. Затем, словно прочитав ее мысли, он добавил, глядя ей прямо в глаза, увеличивая тем самым силу своих эмоций:

— Я хочу быть ближе к тебе, Одри. Там мы почувствуем друг друга по-настоящему.

Она поняла, что он имел в виду. Щеки девушки окрасил румянец.

— Хорошо, — сдалась она. — Едем в Палермо.

Луис вскочил, потянув ее за собой. Крепко обнял, стиснул ее нежные пальцы в своих и прижал к груди. Тихонько что-то напевая, он продолжал танцевать с ней на сверкающей росой траве в саду. Она засмеялась, умиленная его импульсивностью, но затем, когда его лоб тесно прижался к ее лбу, перестала смеяться и ощутила то знакомое чувство меланхолии, которым наполняет душу любовь. Не произнося ни слова, Луис и Одри медленно двигались под нежную мелодию сочиненной специально для нее сонаты, которую он тихо напевал.

На следующее утро Одри как обычно поехала на велосипеде на станцию за запиской Луиса. Это был еще один жаркий день в бесконечной череде таких же изнуряюще жарких дней. Небо было лазурным, почти фиолетовым. Солнце лихорадочно пульсировало, не в состоянии справиться с собственной силой. На станции было тихо. Пара костлявых дворняжек сновала по тропинке, обнюхивая землю, подобно диким собакам в пампасах.

Прислонив велосипед к стене, она направилась к зданию вокзала. Нащупав щель между кирпичами, Одри вынула оттуда маленький кусочек белой бумаги. В эти последние несколько недель она жила только этими записками.

«Сегодня на брусчатых улицах Палермо мы будем танцевать танго. Смотри на часы и думай обо мне, потому что сегодня каждая минута будет казаться тебе бесконечной. Я желаю тебя каждой клеточкой своего тела. Буду ждать тебя сегодня вечером на том же месте, в тот же час. Не бойся! Моя любовь защитит тебя».

В качестве меры предосторожности, на случай, если кто-то другой найдет записку, Луис всегда подписывался «Тот, кто больше всех любит тебя», а она в свою очередь писала «Искренне любящая тебя».

Одри улыбалась, снова и снова перечитывая записку, гладила пальцами бумагу, которую он держал в своих руках всего пару часов назад. Затем она поднесла записку ко рту, провела ею по губам, закрыв глаза, словно таким образом можно было приблизить его к себе. Наконец она свернула ее, спрятала поглубже в карман и достала свою записку, написанную рано утром, когда сон казался ей напрасной тратой времени. Она ведь могла провести эти часы, думая о любимом. Развернув свою записку и снова перечитав ее, Одри получила удовольствие от мысли, что сегодня вечером по возвращении домой он тоже будет ее читать. Текст был очень прост:

«Сегодня я люблю тебя еще сильнее, чем вчера, хотя я думала, что это невозможно. Моя любовь безгранична.

Искренне любящая тебя».

Счастливая от мысли, что ее слова порадуют Луиса, Одри свернула записку в крохотную трубочку и сунула в щель. Затем сделала шаг в сторону и осмотрелась, чтобы убедиться, что не привлекла ничьего внимания.

— Todo bien, Señorita?[3] — спросил Хуан Хулио, выползая на солнышко из своего прохладного офиса.

Одри виновато обернулась в надежде, что он не заметил, куда она спрятала записку.

— Все хорошо, спасибо, Хуан Хулио, — ответила она по-испански.

Мужчина поправил шляпу и подтянул брюки, чтобы прикрыть выпирающий живот. Его лицо было красным и потным. Он был слишком полным для такой жары и слишком ленивым для такой работы. Тяжело дыша, он медленно, вразвалочку шел к ней, подобно пингвину, который только что до отвала наелся рыбы.

— Как сегодня жарко, — сказал он, не задумываясь о том, что последние два месяца говорит одно и то же всем, с кем затевает разговор.

— Да, очень жарко, — утвердительно кивнула девушка. — Я люблю жару.

— А я чувствую себя ужасно, — сокрушался Хуан, вытирая лоб засаленным носовым платком. — На платформе всегда жарче. Для моего давления это не очень хорошо. Совсем нехорошо. — Он прошел мимо нее, направляясь к сигнальной будке.

Одри вздохнула с облегчением. Он был слишком увлечен собой, чтобы заметить записку или даже просто поинтересоваться, что она здесь делает. Она помчалась к тому месту, где оставила велосипед, и наткнулась прямо на Диану Льюис и Шарло Осборн, одетых так, как будто они собрались на вечеринку — кремового цвета шляпы, шелковые платья и длинные жемчужные ожерелья.

— Юная леди, вы выглядите сегодня очень счастливой, — слащаво улыбаясь, сказала Шарло, которая не могла не заметить сияющие глаза и улыбку Одри.

— Прекрасный день, — ответила та, поднимая велосипед.

— А что ты здесь делаешь? — спросила Диана, снимая перчатки. — В перчатках слишком жарко, — пробормотала она себе под нос и бросила их в сумочку.

Одри сообразила, как избежать расспросов: нужно направить разговор на самих «крокодилиц».

— Вы едете в город? — спросила она.

— В городе дают благотворительный обед, — вздохнула Шарло. — Мы должны выполнять свой долг по отношению к нашим ближним, — ханжески добавила она, оглядывая Одри с ног до головы своими проницательными голубыми глазами.

— Безусловно, должны, — согласилась Диана. — Деточка, для поездки в город сегодня слишком жарко. Господи, я просто таю. Но кто-то же должен думать о бедных и хоть что-нибудь для них делать!

— Одри, как поживает Сесил Форрестер? — вкрадчиво спросила Шарло. — Полагаю, он часто бывает в вашем доме.

— Да, и он, и его брат, — невинно ответила Одри. — Они оба очень симпатичные.

Шарло недовольно скривила рот, но Диана не собиралась уйти, не насадив на крючок наживку.

— Одри, ты выглядишь очень довольной жизнью. Да, быть молодой и любить — это счастье! — вздохнула она, тряхнув головой, от чего ее подбородок затрясся, как зоб у хорошо откормленного цыпленка.

Одри нахмурилась, глядя на нее.

— Пойдем, Диана, я слышу стук колес. Нам нельзя опаздывать.

— И что бы бедные делали без нашей помощи?

Помахав на прощание Одри, они вошли в здание вокзала и стали сплетничать о развивающейся дружбе Сесила и Одри, которая, как они обе были уверены, в ближайшем будущем должна была перерасти в нечто более серьезное.

— Она будет дурочкой, если упустит его, — сказала Диана, вынимая кошелек.

— Не беспокойся, девочка не настолько глупа, — уверенно заявила Шарло. — Она знает, что хорошо, а что — нет, и всегда поступает правильно. С детства.

Айла и братья были в школе, мама играла с сестрами в гольф в клубе, а Одри весь день предавалась мечтам. Сидя на скамейке в тени деревьев, она читала. Взгляд ее скользил по строчкам, но мысли были далеко — в другой реальности, там, где есть Луис, там, где они счастливы. Она обвела вокруг пальца даже «крокодилиц»! Можно поздравить себя с успехом — она научилась мастерски вводить людей в заблуждение. Все считали, что ее сердце принадлежит Сесилу. И хотя Одри готова была кричать о своих истинных чувствах с крыши собственного дома, она понимала, что еще не время, но, в конце концов, их терпение будет вознаграждено, и можно будет объявить о своей любви всему миру, не боясь столкнуться с неодобрением и запретами. Рано или поздно окружающие поймут, как хорош ее избранник…

Минуты тянулись очень медленно, как и предполагал Луис. Девушка смотрела на часы и думала, что он тоже смотрит на них, желая, чтобы время летело быстрее. Наконец, день сменился ночью. На землю опустилась темнота, чтобы спрятать их тайну в прохладном омуте ночных теней, рассеять которые не мог даже лунный свет. Одри сняла туфли, прошлепала босиком вниз по ступенькам, стараясь идти как можно тише. Она была слишком взволнована, чтобы заметить, что пара любопытных глаз украдкой наблюдает за ней из окна наверху.

Как обычно, Луис ждал ее под вишневым деревом в фруктовом саду. Иногда она приходила туда днем, когда он был на работе, чтобы всем телом ощутить вибрацию его голоса, хранимую ветвями и листьями, и почувствовать его незримое присутствие рядом. Он крепко обнял ее, пылко поцеловал и повел ее на улицу, где за углом, подобно затаившейся пуме, их ждал автомобиль. Водитель уже знал, куда ехать. Одри сидела в объятиях Луиса, наблюдая за таинственным миром ночи за окном. Когда они въехали в город, она заметила, что улицы не спят. Здесь царили шум и движение: мерцали огоньки, сигналили машины, выражая нетерпеливое желание поскорее добраться до места назначения. В наполненных сигаретным дымом ресторанах толпились люди, музыка звучала на укрытых листьями улицах и площадях, по которым под сенью уличных фонарей гуляли, взявшись за руки, влюбленные пары. Одри сжала ладонь Луиса, чтобы показать, как она рада тому, что приехала сюда. Он ответил ей тем же.

Когда они въехали в Палермо, пейзаж изменился. Широкие проспекты сменились узкими брусчатыми улочками, которые вели наверх и плавно переходили в небольшие площади, усеянные маленькими ресторанчиками и кафе, разместившимися на тротуарах рядом с темными витринами закрытых на ночь антикварных магазинов. Машина остановилась, и Луис дал указание водителю вернуться за ними через пару часов. Они прошли по площади, счастливые от того, что вместе могут находиться там, где их никто не знает и где никому до них нет никакого дела. Они целовались на площади, а затем, привлеченные музыкой, которая доносилась из-за двери старенькой таверны, направились туда.

— А теперь мы будем учиться танцевать танго, — сказал Луис, ведя ее навстречу музыке.

Одри отступила назад.

— Ты знаешь это место? — встревоженно спросила она.

— Да, я бывал здесь несколько раз. Винсент ждет нас, — ответил он.

— Винсент?

— Винсент тебе понравится. Он парень что надо. — Луис поцеловал пальцы Одри. — Не бойся, я уже скомпрометировал тебя, привезя сюда, так что давай получим удовольствие. — Он улыбнулся ей своей обезоруживающей улыбкой.

Одри, сгорая от любопытства, последовала за ним в таверну.

Хозяин таверны поприветствовал Луиса и повел их, петляя между круглыми деревянными столиками, в глубь заведения. Пожилой седоволосый мужчина с маленькими карими глазами и крючковатым носом, Винсент весело болтал и всячески демонстрировал свое страстное желание угодить. Он был известен в Палермо своими вечерами танго и хорошим вином. Он налил гостям по бокалу своего лучшего vino tinto[4], сделал Одри комплимент по поводу ее красоты и грации, затем нетерпеливо подал знак жене, чтобы та поставила мелодию сначала.

— На этом этапе шаги не важны, — начал он, закатывая рукава белой рубашки, которую носил под черным жилетом. — Вы должны чувствовать музыку и дать ей возможность вести вас. — Чтобы придать вескости своим словам, он стукнул себя кулаком в грудь, закрыл глаза, еще раз повторил: — Чувствовать!

Одри улыбнулась Луису, а тот улыбнулся в ответ, по выражению лица возлюбленной понимая, что первый шаг к сближению уже сделан.

— А теперь прижмитесь друг к другу, — приказал Винсент.

Луис притянул Одри к себе.

— Ближе! Танго — это танец страсти. Танцевать его — все равно что заниматься любовью.

Одри вспыхнула и попыталась спрятать лицо на груди у Луиса.

— Не робейте, сеньорита, танго — чувственный танец, поэтому забудьте обо всех запретах и условностях, просто следуйте ритму своего сердца. — Он снова ударил себя кулаком в грудь.

Луис улыбнулся и поцеловал Одри в висок, чтобы подбодрить ее.

— Я следую ритму твоего сердца, Одри, потому что оно поймало мое в ловушку, — прошептал он ей прямо в ухо.

— Тогда нам ничего не остается, кроме как танцевать вместе, — ответила она, начиная двигаться в такт проникающим в душу звукам скрипки и аккордеона.

Сначала Одри нервничала. Снова и снова, ощутив, что Луис прижимает ее к себе, она теряла гибкость, осознавая, что это — настоящая физическая близость, какой не было между ними прежде, и что вокруг слишком людно, чтобы они могли в полной мере насладиться ею. Сложные танцевальные па повторялись снова и снова и наконец-то были освоены. Тогда она закрыла глаза, чтобы единственными ее ощущениями были близость Луиса, музыка и нетерпеливые нотки ее собственной внутренней мелодии.

В течение следующих полутора часов Луис и Одри учились танцевать танго под руководством полного энтузиазма Винсента, с огромной радостью демонстрирующего им каждое следующее па в паре со своей угрюмой супругой Маргаритой, которая ни разу не улыбнулась, а только танцевала с живостью, присущей женщине лет на двадцать моложе ее.

Пообещав вернуться на следующей неделе, они выскользнули из таверны, вышли на площадь, где, снова прильнув друг к другу, долго танцевали танго в лунном свете, с радостью применяя на практике то, чему только что научились.

— Я так рада, что мы приехали сюда, — счастливо вздыхала Одри, пока они двигались в такт музыке, доносившейся из таверны.

— Я мечтал о том, чтобы привезти тебя сюда, — ответил Луис, прижимаясь щекой к ее волосам. — Я знал, тебе понравится. Видишь, ты смогла оставить притворство и театральную игру дома. Разве это не здорово?

— Мне нравится чувство свободы. Здесь нас никто не знает, никто не осуждает. Мы — два незнакомца, такие же, как и все, танцующие в своем собственном тайном мире. Когда я нахожусь так близко от тебя, мне кажется, что, кроме нас, на свете нет никого и ничего…

— Ты сделала мою жизнь прекрасной, Одри, — сказал Луис, снова ощутив прилив знакомого чувства — грусти. — Со мной это уже случалось. В детстве чувство защищенности приходило ко мне только в те минуты, когда я играл на фортепиано. Без музыки мир казался серым и пугающим. Никто меня не понимал. Я будто жил в другом измерении, был изгоем. Поэтому я погружался в музыку и пытался отдалиться от семьи, от знакомых. Но ты, Одри, дала мне смелость любить. Ты согрела мое сердце, и теперь оно никогда не очерствеет, никогда. Оно всегда будет открыто, и ты всегда будешь жить в нем. Пути назад нет. Мы принадлежим друг другу.

Он отстранился от нее, чтобы увидеть ее прекрасное лицо, подсвеченное золотыми бликами уличных фонарей. Затем очертил пальцами линию ее подбородка и поцеловал в губы. Осознавая неутомимый бег времени, они прижались друг к другу со страстью влюбленных, от которых судьба требует расставания навеки. Одри и Луис дарили друг другу поцелуи, чтобы набраться сил и прожить друг без друга еще один день, а затем снова встретиться в фруктовом саду под вишневым деревом. Они не осмеливались планировать свое будущее дальше, чем на один день.

* * *

Было раннее утро, когда Одри поднялась по лестнице. Она немного пританцовывала на ходу, потому что в голове ее продолжала звучать музыка. Впервые в жизни она чувствовала себя свободной и наслаждалась сладостным вкусом приключения. Одежда ее едва уловимо пахла сигаретами. Этот запах стал более ощутимым в чистом свежем воздухе дома. Тихо отворив дверь спальни, Одри оказалась на безопасной территории. К своему удивлению она обнаружила, что Айла лежит в ее постели. Как можно тише, она закрыла дверь, но Айла спала очень чутко, даже во сне продолжая ждать возвращения сестры. Она тотчас же открыла глаза и села на кровати.

— Где ты была? — взволнованно прошептала она. Затем озорно улыбнулась. — Ты гуляла с Сесилом?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Одри очень не хотелось лгать сестре. До этого момента ей удавалось говорить полуправду. Эта полуправда меньшим грузом ложилась на ее совесть, чем если бы ложь была абсолютной. Но сейчас, вглядываясь в пытливое лицо сестры, она понимала, что расскажет ей все, а потом пожалеет, как это всегда бывало. Но Одри была не в силах остановиться. Она была слишком счастлива, и счастье делало ее безрассудной.

Бросившись на кровать рядом с Айлой, она потянулась, как довольный котенок.

— Я была в Палермо, — выпалила Одри, обезумев от радости. — Я так влюблена! Любовь, как огонь, обжигает мое тело. Ничто не может погасить ее, она растет с каждым мгновением. Ах, Айла, все происходит так, как описывают в романах! Любовь действительно великолепна. Еще немного, и мое сердце разорвется от счастья.

Айла улыбнулась.

— Сесил возил тебя в Палермо! — восхищенно повторила она. — А мне казалось, что он не способен на такой поступок. Скорее, Луис…

Одри вспыхнула от стыда. Она все еще сомневалась, стоит ли рассказывать всю правду. Но Айла знала ее достаточно хорошо, чтобы почувствовать, что старшая сестра что-то скрывает. Она покачала головой и подозрительно прищурила свои зеленые глаза.

— Это был не Сесил, не так ли? — медленно произнесла она, с пристрастием врача изучая черты лица сестры. — Ты ездила в Палермо с Луисом.

Одри выдавила из себя улыбку, понимая, что Айла может обидеться из-за того, что она не открылась ей раньше.

— Ах, Одри, в это невозможно поверить! Это же все меняет, — громким шепотом воскликнула Айла. — Неужели на самом деле Луис? Не думала, что ты способна на такое… Ты пошла против всех, Одри.

— Я люблю его, — просто ответила она в надежде, что честность искупит вынужденную ложь.

— Тетя Хильда часто повторяет: «Между любовью и браком нет ничего общего». И ты знаешь, что мама и папа убьют тебя, если узнают о твоих отношениях с Луисом. Ведь Сесил покорил их сердце. — Глаза Айлы заблестели от радости, когда вся полнота страдания и борьбы, переживаемых сестрой, дошла до ее сознания.

— Я знаю, — удрученно ответила Одри. — Именно поэтому мы скрываем свои чувства, чтобы дать родителям время узнать и полюбить Луиса. В конце концов, он не такой неотесанный дикарь, каким его считают. Мнение, бытующее о нем в общине, ошибочно.

— Но ты же знаешь нашу общину! Сложившееся однажды мнение очень трудно изменить. Имей в виду, если вас разоблачат, нелюбовь сменится ненавистью, ведь все скажут, что он сбил тебя с пути истинного. — Айла задумчиво покачала головой. — Одри, я не могу поверить, что ты совершила этот поступок. И это при том, что я не подбивала тебя на очередную глупость!

— Это безнравственно, правда?

— Безусловно. — Айла усмехнулась, крепко сжала горячую дрожащую руку Одри и сказала искренне: — Я счастлива оттого, что ты счастлива. Ты просто светишься от счастья. А я-то думала, что всему виной Сесил… — Неожиданно Айла стала очень серьезной. — Но, Одри, ведь Луис не совсем нормален! Он непредсказуем, эксцентричен, как все люди искусства. Да, он прекрасно играет на фортепиано и рисует, как Леонардо да Винчи. Но этот сумасшедший пугающий взгляд… Сейчас он печален, через секунду — счастлив, и никогда не знаешь, каким он будет секунду спустя. Ах, Одри, надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь!

— Ты недостаточно хорошо его знаешь. Он добрый и ласковый, чуткий и щедрый. Извини, что не доверилась тебе раньше, я очень боялась, что ты проболтаешься. — Одри внимательно посмотрела на сестру. — Ты ведь не проболтаешься, правда, Айла? Ты даже не представляешь, как это для меня важно.

— Не проболтаюсь, — ответила она. — Ни в коем случае.

— Ты правда никому не скажешь?

— Никому… — продолжала она, — но при одном условии.

Одри вздохнула.

— Каком?

— Ты расскажешь мне все с самого начала, и с этой минуты я буду знать о каждом твоем шаге.

Одри улыбнулась и села на кровать.

— Я расскажу тебе все, если от этого будет зависеть, смогу ли я тайно встречаться с Луисом, — сказала она, снимая с себя одежду.

— Я буду помогать тебе, — с энтузиазмом предложила Айла, горя желанием присоединиться к новой игре. — Как будет весело вместе изобретать новые планы и обводить всех вокруг пальца!

Одри повесила платье на спинку стула.

— Тебе не помешает встать пораньше и принять ванну. Ты вся пропахла дымом.

— Разве? — Одри поднесла к носу прядь волос.

— Да, — сказала Айла. — Но мне это нравится. Так пахнет запретный плод. Ну, давай же, ложись и расскажи мне, как все началось. Началось в тот первый вечер, когда он пришел на ужин, правда? Тогда ты поняла, что Луис — это именно тот мужчина? И в то утро, когда я подстроила ту встречу в клубе, ты уже была влюблена, но не в Сесила, правда? — Айла задохнулась от восхищения. — Не могу поверить, что я ничего не замечала! Но я больше не буду оставаться в неведении, не так ли?

Одри скользнула под одеяло и свернулась калачиком рядом с сестрой.

— Луис покорил мое сердце, как только я увидела его улыбку…

Она подбирала слова, которые вполне могли сойти со страниц какого-нибудь романа. Возможность рассказать о своих чувствах Айле принесла Одри особое облегчение. Исповедь перед сестрой позволила ей сбросить с души часть вины. Это также дало Одри шанс снова пережить каждый миг этой связи. Она перекладывала события в поэзию слов, делая их таким образом еще более реальными.

Айла выслушала рассказ о приключениях старшей сестры без тени зависти. Конечно, ей тоже хотелось, чтобы ее пригласили танцевать в Палермо, хотелось бы в полночь убегать в сад на свидание, жить тайной жизнью и следить за тем, чтобы об этом никто не догадался. Но одно только упоминание о любви заставляло ее корчиться от отвращения. Влажные поцелуи, сомкнутые руки, физическая близость, — этого было достаточно, чтобы по телу начали бегать мурашки. Для нее вся прелесть любовных отношений заключалась во флирте, в приятной лести и уникальной возможности нарушать правила. Для Айлы самым привлекательным в любовной истории Одри было то, что она полностью разрушила и изменила ее представления о покорности и покладистом характере сестры. Никто не удивился бы, если бы на подобный шаг отважилась Айла. Но Одри… Своевольная и непокорная, Айла с ужасом думала о том, что будет, если тайну Одри раскроют.

— Что ты собираешься делать? — спросила она, когда сестра закончила рассказывать о танцах на площади в Палермо.

— Не знаю. Я стараюсь не загадывать наперед, — ответила та, хотя мечты о будущем занимали все ее мысли. — Я хочу провести всю свою жизнь с Луисом. Что бы ни случилось.

— Отец вряд ли позволит тебе быть с ним. Я слышала, как он разговаривал с мамой в саду несколько дней тому назад, пока вы с Сесилом играли в шахматы на террасе. Они считают Луиса очень ненадежным.

— Только потому, что он не такой, как все! — в отчаянии воскликнула Одри. — Он же никого не убил! Боже мой, люди иногда бывают такими недалекими!

— Я просто предупреждаю тебя, Одри. Ты разобьешь им сердце. Мама обожает Сесила.

Одри глубоко вздохнула. Груз тоски опустился ей на плечи, подобно паре невидимых рук.

— Дай им время. Неважно, как долго это будет длиться. В конце концов они полюбят Луиса так же, как люблю его я, — продолжала отстаивать свою мечту Одри.

— Хочется в это верить, — сказала Айла.

Сестры долго лежали с закрытыми глазами, но не могли уснуть. В конце концов, они приняли решение: бороться и полагаться на волю судьбы в тех случаях, когда они не в силах что-либо изменить. Разбросав по подушке шелковые кудряшки волос, они лежали крепко обнявшись, как двое влюбленных.

Такими своих дочерей увидела утром Роуз. Была суббота, и она решила позволить им поспать подольше. Тихо закрыв за собой дверь, она улыбнулась своим мыслям. Одри и Айла были очень привязаны друг к другу. Они были не только сестрами, но еще и близкими подругами, поэтому воспоминание о том, что они спят, тесно прижавшись друг к другу, подобно маленьким щенкам, снова наполнило сердце матери радостью. Она спустилась на первый этаж, где шумно играли трое ее сыновей, а затем прошла на террасу, где под оплетенным виноградом навесом завтракал муж.

В течение двух последующих месяцев благодаря мудрым планам, изобретенным Айлой, Одри и Луис виделись гораздо чаще. Пока Генри и Роуз питали тщетные надежды относительно брака Одри и Сесила, расценивая их частые встречи как признак взаимной симпатии, Айла помогала прятать записки на станции, провожая Одри в клуб и устраивая все таким образом, чтобы влюбленные могли побыть наедине. Она каталась с ними верхом по пампе, и они не просили оставить их вдвоем, потому что демонстрировать привязанность друг к другу им доставляло особое удовольствие. Они нуждались в Айле. Не будь этой девочки, их любовная связь ограничивалась бы встречами в саду. Айла была в восторге от этих романтических ночных путешествий. Она провожала влюбленных взглядом, пока они не исчезали вдалеке под покровом ночи. Затем, продолжая прислушиваться к звукам за дверью, засыпала в кровати Одри, готовая вскочить в ту самую секунду, когда Одри с сияющими глазами вернется из Палермо и начнет мечтательный поэтичный рассказ о своих ночных приключениях. Айла больше всего любила эти мгновения. Она переживала все прелести любви вместе с сестрой, избегая необходимости самой испытывать все ужасы физической близости. Они лежали в бликах бледного утреннего света, крепко обнявшись, и шептались до тех пор, пока горло не начинало болеть, а глаза — слипаться от усталости. Айла ценила эту близость и чистоту отношений, которые она трепетно оберегала от жестокости взрослого мира. У нее был один-единственный секрет, который она не доверяла никому, даже Одри, — ей не хотелось взрослеть. Никогда.

Дни становились короче, приближалась зима. Сесилу понадобилась вся его смелость, чтобы пригласить Одри на ужин. Чем чаще он думал, что именно скажет, тем больше нервничал. Он чувствовал себя неуклюжим великаном: руки слишком велики по сравнению с туловищем, язык — со ртом, а нос — и того хуже… Ему никогда прежде не было так неуютно в собственном теле. Присутствие Одри лишало его привычной самоуверенности. В этой девушке была загадка — отстраненный взгляд, легкая походка… Он не мог избавиться от ощущения, что она все время ускользает от него. Иногда ему даже казалось, что она уделяет ему внимание из вежливости. Но Сесил снова и снова делал скидку на ее характер. Просто Одри — менее страстная и импульсивная по сравнению со своей младшей сестрой. Он утешал себя мыслью, что, скорее всего, она, так же как и он, очень волнуется.

И только в конце июня, когда зима украла у птичьего дерева его листья и песни, Сесил наконец осмелился пригласить Одри на ужин.

— В это время года здесь очень пустынно, не правда ли? — сказал Сесил, прогуливаясь с Одри по спящему саду.

Одри ощутила невероятный прилив чувств, когда они проходили мимо вишневого дерева, ставшего молчаливым свидетелем ее недозволенной любви. Это дерево прятало влюбленных знойными летними ночами. Несмотря на свою абсолютную наготу, оно сохранило в замерзших ветках нежные воспоминания.

— Да, действительно очень пустынно, — ответила она. — Но мне нравится смена времен года. Летом очень жарко и влажно. А теперь так приятно устроиться у камина и почувствовать удовольствие от зимней прохлады.

— Вы правы, — согласился Сесил, нервно потирая руки. — Здесь не так холодно, как в Англии.

— И не так сыро.

— Да, согласен, — усмехнулся он.

Одри обратила внимание на напряженные нотки в его голосе. Она терялась в догадках.

Они молча дошли до ворот в конце сада. Одри ушла в себя. Спящие цветочные клумбы под сгнившей листвой напоминали ей кладбище — там, под покровом, жили души растений, ожидая весеннего воскрешения.

Сесил закашлялся. Он увидел, что скоро они подойдут к дому, и решил, что пришла пора сказать о главном.

— Одри… — начал он. Девушка посмотрела на него и улыбнулась. «Улыбка ободрения», — подумал он и смело продолжил, переходя на «ты»: — Я бы хотел пригласить тебя на ужин.

Ее глаза заблестели от удивления, а щеки стали пунцовыми.

— Вот как! — сказала она.

— Я еще не просил разрешения у твоих родителей, потому что хотел сначала поговорить с тобой, — объяснил он.

Девушка потупила взор и тихонько засмеялась. Каким серьезным и официальным тоном он приглашает ее на свидание!

— Сесил, как мило с твоей стороны пригласить меня!

Он не знал, поняла ли она всю серьезность происходящего. Речь ведь шла не об ужине. Он просил у нее разрешения продолжить ухаживания.

— С каждым днем ты очаровываешь меня все больше и больше, — продолжал он в надежде помочь девушке избавиться от каких бы то ни было сомнений по поводу своих намерений.

На этот раз Одри с трудом выдавила из себя улыбку.

— Да, вы с Луисом стали частью нашей семьи, — сказала она, очевидно, неверно истолковав его слова. — Мама и папа относятся к вам, как к своим сыновьям.

— Твои родители очень добры, — согласился Сесил, глядя, как она скрещивает руки на груди. Застенчивость девушки вызвала еще большее восхищение и придала уверенности.

— Да, они очень добры, — ответила Одри, зная, что родители были бы счастливы узнать, что Сесил официально начал за ней ухаживать. Она чувствовала, что почва уходит из-под ног, и, чтобы поскорее окончить разговор, зашагала быстрее. Ей нужно было посоветоваться с Луисом и Айлой. Они наверняка знают, что делать.

Когда они вошли в дом, Луис заметил напряжение на лице Одри и горделивую улыбку, игравшую в уголках губ брата, и понял, что, пока он рисовал Айлу, случилось что-то очень важное. Он также отметил, что его возлюбленная спешит уединиться для разговора с сестрой. Одри с благодарностью посмотрела на него и в смятении покинула комнату, оставив Луиса нервно ерзать на стуле и теряться в догадках относительно того, что произошло.

Сесил нашел главу семьи в кабинете. Генри Гарнет писал письма. Как всегда безукоризненно вежливый, молодой человек спросил, может ли босс уделить ему несколько минут.

— Конечно, — ответил Генри, жестом приглашая Сесила присесть у камина. — Унылый день, ужасно холодно, — Генри отложил ручку и повернулся к Сесилу, демонстрируя готовность выслушать его.

— Я прошу вас разрешить мне ухаживать за Одри.

— Вам не нужно мое разрешение, Сесил. У моей дочери есть голова на плечах, и именно у Одри вам следует спрашивать согласия, — добродушно хмыкнул Генри.

— Я уже сделал это, и она позволила мне пригласить ее на ужин.

— Я счастлив, — воскликнул Генри. — Одри уже не ребенок, но у нее нет опыта в общении с мужчинами. Я рад, что она попадет в заботливые руки.

Сесил был польщен.

— Я месяцами думал об этом, Генри. Я работаю на вашем предприятии, и мне казалось, что такая просьба могла бы быть расценена неверно.

— Какая чушь, дорогой Сесил! Мы с Роуз с удовольствием наблюдаем, как крепнет ваша дружба. Мы благословляем вас, и, если вы получите согласие Одри, вам не о чем беспокоиться.

— А теперь я пойду и обыграю своего брата в шахматы, — весело сказал Сесил, вставая с кресла. Его сердце стало невесомым, словно облако.

Генри смотрел ему вслед и думал о том, как же сильно он отличается от Луиса. «Похож, как гвоздь на панихиду», — сказал он сам себе, качая головой. В какой-то момент он с ужасом представил Айлу и Луиса супружеской парой и вздрогнул. Никто бы не удивился, если бы его своевольная младшая дочь влюбилась в такого мужчину, как Луис. Нет, в парне не было ничего плохого, просто муж из него получился бы неважный.

— Он очень ненадежен, — произнес Генри вслух, потом взял ручку и отогнал от себя эту мысль.

Генри имел особый дар: он никогда ни о чем не беспокоился до тех пор, пока это «что-то» не происходило. А вот его супруга — наоборот. Она с ужасом наблюдала за тем, как растет привязанность Айлы к Луису. Роуз поделилась своими опасениями с тетей Эдной. Она понимала, что только один человек в мире имеет хоть какое-то влияние на девочку, и этот человек — Одри.

— Ах, Айла, я не знаю, что делать, — воскликнула Одри, бросаясь на кровать. — Сесил пригласил меня на ужин!

— О господи! — воскликнула Айла. — Это плохо. — Она тряхнула головой, и похожие на пружинки локоны волос упали ей на лицо.

— Он такой чопорный! Как персонаж романа Джейн Остен. Ты будешь смеяться: он ходил просить разрешения у папы.

— Вот так так! Похоже, он собирается на тебе жениться.

— Не шути!

— А я и не шучу.

— Нет, этого никогда не будет.

— Конечно, нет. Ты не должна выходить замуж против воли, — заверила ее Айла. — Ты приняла предложение?

— Я вынуждена была принять, — Одри села на кровать. — Я не могла сказать «нет» после того, как все это время морочила ему голову.

— Ты играешь даже лучше, чем я думала, — с усмешкой добавила Айла.

— Спасибо.

— Тебе придется рассказать все Луису, — продолжала Айла, открывая комод и вынимая оттуда блокнот и ручку. — Сейчас же напиши ему записку, а я незаметно отдам ее, когда Луис будет уходить.

— О боже, я чувствую себя такой беспомощной!

— Конечно же, тебе придется поужинать с ним, — Айла устроилась перед туалетным столиком Одри с расческой в руках. — Это хорошее прикрытие. Пока Сесил ухаживает за тобой, никто не узнает правды. Это тоже часть игры, Одри.

— А что, если игра зайдет слишком далеко? — со страхом спросила Одри.

— Все зависит от тебя, — ответила Айла, глядя на отражение сестры в зеркале. — Ты не должна подпускать его слишком близко.

— Айла, я чувствую, что поступаю подло. Он так добр ко мне и так обходителен. Мне он очень нравится. Действительно нравится. Но выходить за него замуж я не хочу.

— Это опасная игра, Одри, но у тебя нет выбора. Если ты сейчас отвергнешь его, над тобой нависнет опасность выдать свои чувства к Луису. В конце концов, посмотри на себя! Ты же само воплощение влюбленности. Ни у кого нет ни малейшего сомнения, что ты безумно влюблена, просто все думают о другом мужчине. Как бы ты объясняла свою влюбленность, не имея алиби? За тобой бы начали следить, а потом догадались бы обо всем, так же, как и я.

— О Айла, все звучит так ужасно, — взмолилась Одри.

— А это и есть ужасно! Это правда жизни, а не твой любимый женский роман, Одри. И ставки слишком высоки. А теперь поторопись и напиши записку. Я думаю, тебе лучше встретиться с Луисом сегодня вечером. Я тебя прикрою.

Одри написала записку, успокоилась и вернулась в гостиную вместе с сестрой. Айлу переполняло чувство собственной значимости, и она подчеркнуто гордо прошла по комнате. Роуз видела, как они вошли, но все ее внимание было приковано к младшей дочери, которая немедленно устроилась рядом с Луисом, чтобы понаблюдать за разыгрываемой братьями шахматной партией.

Альберт лежал на полу у камина и вместе с двумя младшими братьями строил карточные домики. Одри не осмелилась сесть рядом с Луисом. Она была слишком взволнована и напутана тем, что все может раскрыться, поэтому просто присоединилась к младшим братьям и попыталась отвлечься от своих мыслей. Подозрения Роуз подтвердились еще до ухода гостей: она увидела, как Айла передала Луису записку. Это был всего лишь неуловимый жест, тайный и быстрый. Если бы Роуз не догадывалась, что между ними что-то происходит, она ничего бы и не заметила. Как только Форрестеры ушли, она заманила Одри в свою комнату под предлогом, что ей нужен совет по поводу наряда для вечеринки у тети Хильды.

Одри последовала за матерью в спальню и, как ей было велено, закрыла за собой дверь. Роуз оперлась на подоконник. Она была бледна, ее губы дрожали.

— Мне нужно кое-что у тебя спросить, Одри, — начала она серьезным тоном.

Одри почувствовала, как ладони от страха становятся мокрыми, а колени — ватными. Она села на кровать и стала рассматривать свои ногти.

— Что случилось, мамочка? — спросила она, делая все возможное, чтобы не выдать себя. Роуз была слишком обеспокоена, чтобы заметить замешательство дочери.

— Боюсь, что у Айлы и Луиса… — Роуз сделала паузу, подыскивая слова. Сказать «связь» было бы слишком грубо, «роман» — слишком игриво. — Я думаю, они любят друг друга, — наконец-то вымолвила она.

Одри была готова кричать от счастья.

— Что заставляет тебя так думать, мамочка? Это же абсурд, — воскликнула она.

— Готова поклясться, я видела, как сегодня вечером Айла передала Луису записку.

— Думаю, ты ошибаешься, — заверила ее Одри. — Конечно же, эти отношения не носят романтический характер. Айлу любовь не интересует. Она мне все рассказывает, и, если бы между ними что-то было, я бы знала.

— Ты действительно так думаешь? — спросила Роуз, отступая от подоконника и усаживаясь на кровати рядом с Одри. — Правда?

— Я это знаю, — уверенно ответила старшая дочь.

Роуз вытерла глаза.

— Ты сняла огромную тяжесть с моих плеч, Одри, — вздохнула она. — Спасибо.

— Но, мама, все же, что в Луисе не так? — осмелилась спросить Одри.

Роуз покачала головой.

— С ним все в порядке, дорогая. Но он безответственный. Знаешь ли, друзья Генри рассказывали о нем не самые лучшие вещи. Он распущен, ненадежен, за ним тянется не очень хорошая слава. Он приятный молодой человек, красивый, в этом нет сомнений. Но я не хотела бы, чтобы он ухаживал за моей дочерью. Я этого не потерплю. Он не является человеком чести, моя дорогая. Как можно было пренебречь своим долгом защищать родину? Это позор!

Одри чувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

— Не думаю, что он так плох, как о нем говорят, — сердито сказала она. — Мне кажется, что вы все неоправданно жестоки к нему.

Роуз решила, что Одри защищает Луиса потому, что он приходится братом мужчине, которого она любит. Она погладила руку дочери и снисходительно улыбнулась.

— Моя милая девочка, ни у кого нет ни малейшего сомнения по поводу цельности натуры Сесила и его хорошего характера.

— Но Луис тоже хороший человек! Он непредсказуем и импульсивен, откровенен и чужд условностей, но это не делает его плохим.

— Конечно, нет, — согласилась мать. — С ним приятно общаться.

— Но только до тех пор, пока он не пытается завести романтические отношения с одной из твоих дочерей, правда?

— Да, это было бы не очень приятно, — ответила Роуз. Щеки ее при этом горели от волнения. — Расскажи мне, о чем вы с Сесилом говорили на прогулке? Он выглядел очень счастливым, когда вы вернулись.

Одри тяжело вздохнула, зная, что снова должна играть свою роль.

— Он пригласил меня на ужин, — тихо ответила она.

— О, как это мило с его стороны, — живо отреагировала Роуз, стараясь не выдать свою радость. — Ты согласилась?

— Он сказал, что сначала должен спросить разрешения у вас с папой.

— Очень правильно, — восхищенно откликнулась мать. Она встала и, чтобы успокоиться, стала приводить в порядок маленькие старомодные коробочки на туалетном столике. — Мы разрешаем. Я могу говорить и за Генри, — спокойно сказала она. — Ведь ты тоже хочешь этого, моя девочка, и это важно.

— О, я буду очень рада составить ему компанию, — сказала Одри, пытаясь придать голосу хотя бы немного энтузиазма. — Ведь это всего лишь ужин.

— Конечно, — сказала мать. «Должно быть, она боится, — подумала Роуз, — ведь это ее первый ужин наедине с мужчиной». Но вслух она произнесла: — Уверена, он поведет тебя в хороший ресторан, у него прекрасный вкус. Ах да, а что же ты наденешь? Думаю, нам нужно съездить в город!

В ту ночь в саду Одри крепко прижималась к Луису, чтобы согреться. Он провел весь вечер в клубе, неистово ударяя по клавишам фортепиано и вымещая на них все свое негодование, пока Диана Льюис не попросила его либо играть что-нибудь более гармоничное, либо не играть вообще.

— Любимая, я не хочу, чтобы ты ужинала с ним, но, если это даст нам возможность продолжать встречаться, затея того стоит. Пожалуйста, скажи, что отношение ко мне твоих родителей меняется!

— Да, понемногу. Дай им время, — ответила она, не желая ранить его пересказом своего разговора с матерью.

— Времени у нас как раз нет, — грустно произнес он.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— У Сесила очень серьезные намерения. Ты нравишься ему все больше и больше, — объяснил он, со злобой акцентируя имя брата. — Ты не можешь играть с ним в эту игру вечно. И ты не можешь навсегда отречься от меня.

— Я не отрекаюсь, Луис. — Одри с трудом перевела дыхание, уязвленная его обвинением.

— Тогда давай сбежим!

— Ты же знаешь, я не могу этого сделать.

— Есть другой выход?

— Если бы не мои родители! — воскликнула девушка, отрываясь от возлюбленного и глядя ему в глаза. — Почему я так забочусь о том, что они подумают?

— Потому, моя милая Одри, что ты выросла в атмосфере любви, — сказал он, нежно проводя теплой рукой по ее лицу и целуя ее в лоб. — Естественно, ты не хочешь причинять им боль. Ты в них нуждаешься. Ах, Одри, ты не из тех, кто готов бежать с возлюбленным, не правда ли?

— А ты? Ты такой?

— Конечно. Я бы сбежал с тобой без колебаний. Да, но на меня нельзя полагаться. — Он грустно усмехнулся.

— Ах, Луис! Ты замечательный. Для меня ты идеален.

— Я люблю тебя, Одри, — мягко сказал он, снова обнимая ее и прижимаясь губами к ее виску. — Я безумно люблю тебя!

— И я люблю тебя, Луис. Все остальное не имеет значения. Мы всегда будем вместе.

— Конечно, будем. Я не такой глупец, чтобы отпустить тебя. Кроме того, у нас впереди целая жизнь, полная приключений. И твои мечты… Кто-то же должен сделать их явью!

— Мы уже танцевали в Палермо, — засмеялась она.

— Значит, мы будем танцевать и на вершине Мачу-Пикчу, и в цветущей пустыне Атакама. Мы будем танцевать везде, от Атлантики до Парижа, от Рима до Вены. Мы будем танцевать по всему миру, и я никогда не позволю музыке утихнуть. Любимая, я обещаю тебе: музыка всегда будет звучать в наших сердцах!

Одри прильнула к возлюбленному, пребывая в полной уверенности, что так и будет.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Перспектива провести вечер с Сесилом пугала Одри. И не потому, что ей было неприятно его общество; она знала о его любви и понимала, что поступает неправильно и нечестно. Ее беспокоила запутанность этой интриги, которая медленно тянула на дно всех участников. Не в ее правилах было причинять боль, но Айла убедила сестру в том, что обстоятельства вынуждают ее поступиться своими принципами.

— Не глупи, Одри. У Сесила слишком холодное сердце. Его можно сравнить с рыбой, которые, как известно, лишены чувств.

Сесил не мог сосредоточиться на работе, игре или еще на чем-то, что могло отвлечь его внимание от приближающегося ужина с Одри Гарнет. Он сделал все возможное, чтобы достойно организовать этот вечер, потому что очень хотел завоевать ее расположение. Он даже купил билеты в ложу театра Колон и договорился с Генри, что тот одолжит ему свой «Форд». Сесил представлял, как они с Одри будут обмениваться нежными взглядами в темноте. Возможно, она даже позволит ему прикоснуться к своей руке. Эта мысль бродила в его сознании до тех пор, пока в мечты не ворвался телефонный звонок, возвращая его к реальности. Но стоило Сесилу положить трубку, как внимание снова рассеялось, и в сознании возник желанный образ Одри.

Сесил никогда не обсуждал с братом своих проблем. Но на этот раз, в поезде по дороге с работы домой, переполняемый оптимизмом и потребностью поделиться с кем-нибудь своей радостью, он решил открыться Луису. Уверенностью и гордостью были пронизаны слова Сесила, и Луис с трудом подавил приступ ревности. Он пытался сменить тему, но Сесил возвращался к этому разговору снова и снова. Луису не осталось ничего другого, кроме как смириться и слушать.

— Я даже не смел надеяться, что она примет мое приглашение. Но когда она сказала «да», у меня было такое ощущение, будто разводной мост наконец-то соединили, чтобы я мог пройти по нему. — Сесил вздохнул, пребывая в уверенности, что битва за сердце Одри закончена и он — победитель.

Его самодовольная улыбка бесила Луиса.

— И куда ты собираешься ее пригласить? — спросил он сдавленным голосом, сложив руки в замок на коленях, будто пытаясь защититься.

— Одри — утонченная девушка. Она любит музыку и танцы, — начал Сесил тоном, предполагающим, что он знает о ней больше брата.

Луис посмотрел в окно, но было темно, и единственное, что он смог увидеть, — отражение своего собственного бледного лица.

— Я купил билеты в театр Колон на балет «Жизель», — ответил он. — Она любит балет, но редко выезжает. — Затем добавил с необычным блеском в глазах: — Для Одри это будет сюрприз.

Луис подавил стон и нервно закашлялся.

— Ты все продумал, — мрачно сказал он.

— Надеюсь, что да.

— Но тебе же никогда не нравился балет!

— Не имеет значения. Главное, что он нравится Одри, а мне доставит удовольствие смотреть, как она им наслаждается.

— Не торопи ее, — добавил Луис, не в силах больше сдерживаться.

— О чем ты говоришь?

— Она очень юная. Если ты будешь торопить события, то испугаешь ее.

Но Сесил был настолько уверен в себе, что просто многозначительно улыбнулся и ответил:

— Это не игра, Луис. Может быть, она и молода, но обладает рассудительностью взрослой женщины. У меня далеко идущие планы, и я полагаю, она догадывается об этом.

Луис вздрогнул: оказывается, брат убедил себя в том, что Одри разделяет его чувства. Противоречивые эмоции разрывали его сердце. С одной стороны, он ощущал вину: сердце Сесила скоро разобьется, а он, Луис, принимает участие в этой чудовищной игре. Ему вспомнился бедный Мальволио из комедии Шекспира. Луис уже жалел, что втянул брата в такую жестокую авантюру. Но, с другой стороны, мысль о том, что избранница Сесила не ответит на его чувства взаимностью, доставила ему удовольствие. Придет день, и Одри, в конце концов, откроет ему правду. Луис убеждал себя, что нужно быть терпеливым. Время распутает этот клубок.

Когда они прибыли на станцию Херлингем, Луис вытащил из щели маленькую записочку Одри, и к нему снова вернулось хорошее настроение. Она любит его, и никакие ухаживания и признания со стороны брата не заставят ее разлюбить. Пока они шагали к клубу по холодным зимним улицам, пальцы Луиса весело играли с запиской Одри. Этот клочок бумаги передавал ему теплое ощущение уверенности. Их тайна наполняла гордостью его сознание. Ему отчаянно хотелось рассказать всем, что Одри принадлежит ему. Но как долго им еще придется скрывать свои чувства?

Роуз была так обеспокоена романом своей старшей дочери, что допустила серьезную ошибку, проболтавшись в булочной Диане Льюис о предстоящем ужине Одри и Сесила. Диана, не теряя времени, позвонила Шарло Осборн, а та передала услышанное полковнику Блису во время чаепития в клубе.

Полковник подкручивал кончики своих белых усов и задумчиво сопел.

— Сесил Форрестер — лучший молодой человек, которого я знаю, — сказал он, затягиваясь турецкой сигарой. — А юная Одри — просто клад, и всегда была такой.

— Прекрасная девушка. Прекрасная, — подтвердила Шарло. Главным достоинством женщины, по ее мнению, была красота, и ни о чем она не жалела больше, чем о том, что ее собственная уже увяла. — Девушка должна использовать свою привлекательность, пока молода, потому что молодость быстротечна. Посмотрите на меня! Когда-то я тоже была хорошенькой. Но сейчас… — Она вздохнула, зная, как отреагирует на эти слова старый полковник.

Он похлопал ее по руке своими грубыми мозолистыми пальцами и с нескрываемым восхищением посмотрел на нее сквозь толстое стекло монокля. Шарло уже отметила, что полковник стал более терпимым к слабостям других, но не знала, что послужило этому причиной. Присущая ему жесткость исчезла, он стал более человечным. Она даже смела надеяться — более романтичным.

— Ты замечательно созрела, моя старушка, подобно хорошему красному вину, — сказал он, и его сухие губы вытянулись в довольную улыбку. — Красота — это банальность, моя дорогая. Вокруг нас слишком много красоты, а чувств мало. У тебя хватило бы темперамента, чтобы отвлечь от работы целый континент.

Встретив его лукавый взгляд, Шарло засмеялась. Может ли быть, что любовь растопила сердце старого вояки?

— Вы слишком добры ко мне, полковник, — возразила она, проводя рукой по своим густым серебристым волосам. Взгляд ее голубых глаз, несмотря на то что веки потеряли свою упругость, по-прежнему оставался завораживающим.

— Ну ладно, ладно, старушка, ты же знаешь, как я восхищаюсь тобой, — продолжал он, еще чаще затягиваясь сигарой.

— Я не заслужила вашего восхищения, полковник.

— Ты заслуживаешь, но не хочешь принять, — гневно парировал он, стукнув кулаком по столу, от чего фарфор на скатерти подпрыгнул так, словно случилось землетрясение.

— Ну-у-у, не знаю…

— Я знаю, что ты похоронила троих мужей. Я же выжил в великой войне, но битва с тобой стала бы самой великой и самой ответственной из всех. Ты ведь не лишишь старика возможности поучаствовать в последней схватке?

— Меня называют черной вдовой, — предупредила она.

— Чтобы загнать меня в могилу, мало укуса насекомого! Я крепкий, как носорог, — возбужденно воскликнул он. — Ты не путаешь меня, Шарло, ты порабощаешь меня.

— Я стара.

— Я тоже.

— Увы, я слишком стара для романа.

— Ты же сама в это не веришь!

— Я вынуждена в это верить.

Какое-то мгновение полковник жевал кончик сигары, сетуя на свою неспособность укротить эту женщину.

— Ты — прелестный кошмар, Шарлотта Осборн. Я добьюсь тебя, чего бы мне это ни стоило.

Красивое лицо Шарло светилось от удовольствия.

— Конец может быть ближе, чем мы оба предполагаем.

— Вот именно, моя дорогая, именно поэтому я не желаю больше тратить время на погоню.

— А я всегда считала погоню самой веселой частью любовных историй, — пошутила она, с удовольствием делая акцент на слове «веселой».

Полковник Блис вынул сигару изо рта и прищурился.

— На этом этапе нашей жизни неразумно играть в игры. Боже мой, старушка, ты ведь знаешь все о веселье, которое последует за гонкой, и должна позволить себя поймать.

— Меня ловили трижды, полковник, и каждый раз я разочаровывалась. Я уже слишком стара сейчас, чтобы перенести очередное разочарование.

Полковник отложил сигарету и откинулся на спинку стула, сраженный ее аргументом.

— Итак, вернемся к юному Сесилу Форрестеру. Уж он-то никого не разочарует, — сказал полковник со сдавленным смешком.

— Сейчас нет, — угрюмо произнесла Шарло. — Но в будущем, возможно… Сердечные дела всегда таят в себе некую степень разочарования. Чем выше парит сердце, тем с большей высоты ему предстоит упасть.

— Молодость… — вздохнул он. — Наивность — чудесное блаженство, так же как и неведение.

— Вот именно. С возрастом человек становится циничным.

— Только если он сам позволяет себе стать таким, старушка.

Прошло совсем немного времени, и вот уже все члены общины судачили об ухаживаниях Сесила. Девушки покровительственным тоном одобряли выбор Одри, испытывая скрытую зависть, что из всех потенциальных невест он выбрал именно ее.

— Так естественно для Одри влюбиться в Сесила, — злословили Агата и Нелли, маскируя свою ревность за слащавой добротой. — Одри так благоразумна! Они отличная пара.

«Крокодилицы» обсуждали отношения Одри и Сесила за партией в бридж, и, к своему разочарованию, вынуждены были признать, что им не к чему прицепиться. Только тетя Хильда выражала свою горечь узкой линией рта, который, казалось, стал еще более тонким, чем обычно. Она так хотела, чтобы Сесил стал мужем одной из ее дочерей!

Одри была в отчаянии — все говорили о том, что у них с Сесилом роман. Девушка избегала появляться в клубе. Роуз сожалела, что именно она Дала толчок этой лавине сплетен. Всеобщий интерес к делу, которое никого не касалось, пугал ее. Поэтому она старалась сделать все возможное, чтобы успокоить дочь. Одри же в назначенный день чувствовала себя так плохо, что готова была отказаться от ужина с Сесилом, сославшись на головную боль. Но Айла помассировала сестре виски лавандовым маслом и напомнила причину, по которой та приняла приглашение Сесила.

— Завтра ты снова окажешься в объятиях Луиса, и, если будешь умницей, сможешь еще какое-то время держать Сесила в неведении, — говорила она.

— Думаю, я больше не смогу притворяться, — попробовала протестовать Одри. — Я поговорю с Луисом завтра. Продолжать эту запутанную игру больше нет сил. Я считаю, мы должны рассказать родителям правду и быть готовыми ко всему. В конце концов, что такого плохого может произойти?

— Плохого? — резко переспросила Айла. — Имей в виду, если бы я была на твоем месте, я бы не раздумывала. Я бы с самого начала не скрывала своих чувств. Но ты слишком хорошо воспитана и слишком боишься огорчить родителей. У тебя слишком мягкий характер. Будь я на твоем месте, я бы уже давно сбежала с любимым. Ты всегда была покорной и несмелой, Одри, поэтому все тебя и любят. А я от своей взбалмошности, наоборот, когда-нибудь пострадаю, и стану объектом ненависти для целой общины. Я точно это знаю.

Айла была права. Одри была покорной и ласковой. Была такой всегда. Она не могла причинить боль матери. Как бы ей хотелось быть похожей на сестру! Но, тем не менее, чем чаще она терзала себя мыслью о необходимости начать готовить почву для неприятного признания, тем яснее понимала всем сердцем, что это не приведет ни к чему хорошему. Счастье родителей всегда было для нее превыше своего собственного.

Когда настал злополучный вечер, Сесил появился в дверях аккуратный и наглаженный, как офицер на параде. Запах его одеколона был таким резким, что Одри позабыла о головной боли и страдала теперь от накатывающих приступов тошноты. Сесил очень нервничал: руки его стали липкими от пота, а выражение лица было таким трагичным, словно он собрался на похороны. Он знал, что переборщил с одеколоном, но уже ничего нельзя было изменить. От этого он начал заикаться. Он сделал комплимент длинному лиловому наряду Одри и терялся в догадках, почему красноречие и выдержка покинули его именно в тот момент, когда он в них больше всего нуждался.

Айла сидела на ступеньках и грызла ногти, в то время как мама и тетя Эдна, выглядывая из-за штор в гостиной, внимательно следили за тем, как пара покидает дом.

— Он ужасно красив, — прошептала Роуз, глядя, как Одри и Сесил садятся в машину.

— Да, настоящий джентльмен, — подтвердила тетя Эдна. — Такие молодые люди не часто встречаются в наши дни.

— Я вовсе не думаю, что он подходит Одри, — сердито отозвалась Айла с порога.

Роуз и тетя Эдна обернулись. На их лицах было написано удивление.

— Да, не подходит. У них нет ничего общего. Одри любит поэзию и музыку, а Сесил — армию и шахматы. Они — плохая пара. И уж что Одри точно не нужно, так это чтобы в ее жизни появился еще один человек, который будет навязывать ей свою волю!

— Что ты такое говоришь, Айла? — спросила Роуз в замешательстве.

Тетя Эдна нахмурилась, глядя на Роуз, но та лишь неодобрительно покачала головой.

— Закончится все тем, что Одри выйдет за него, только чтобы доставить удовольствие тебе и папе! — закричала Айла в отчаянии. Она хотела добавить: «И она вовсе не любит его», но вовремя остановилась и побежала вверх по лестнице в свою комнату.

Когда за младшей дочерью захлопнулась дверь, Роуз в недоумении пожала плечами.

— Боже мой, — вздохнула она, — что происходит с моей дочерью?

Тетя Эдна многозначительно взглянула на сестру.

— Зеленоглазое чудовище? Ревность? — заключила Роуз, прочитав по выражению лица мысли сестры.

— Боюсь, что да, — ответила тетя Эдна. — Как бы то ни было, но все внимание вы сейчас уделяете Одри, а малышке Айле не достается ничего.

— Ты права, Эдна. Но не беспокойся, я все исправлю, — сказала Роуз, почувствовав облегчение от мысли, что гневные слова дочери не имеют под собой оснований.

Сесил сел в машину и опустил стекло. Порывы свежего зимнего ветра помогли Одри справиться с приступом тошноты. Как только первая неловкость исчезла, разговор начал складываться и Сесил вновь обрел уверенность. Зная, что за ней не наблюдают полные надежды глаза матери и тети, Одри почувствовала себя спокойнее. Скоро она пришла к выводу, что ее страхи были преувеличены, и продолжала глядеть в окно, вспоминая полные тайны волшебные ночи в Палермо. Ее сердце принадлежит Луису, но почему бы ей не получить удовольствие от дружеского общения с Сесилом?

Одри была очарована красотой театра «Колон», выделявшегося на фоне других домов широкой Авенида де Юлио. Он был похож на огромный, богато украшенный дворец из мира сказок. Подсвеченный золотыми огнями, мерцающими в зимней темноте, его фасад соединял в себе элегантность и вычурность архитектурных памятников Парижа, навевал мысли о романтических дворцах Рима. Для Одри театр стал воплощением культуры и искусства того далекого мира, которым она однажды будет наслаждаться с Луисом. Одри и Сесил вышли из машины и медленно направились к театру. Сесил набрался смелости и приобнял Одри, желая поддержать ее при переходе через скользкую мостовую. Город Одри очень нравился, и она чувствовала, как приятное волнение охватывает ее, нетерпеливо проникая в каждую клеточку и поднимая настроение. Радуясь происходящему, она начала смеяться и болтать без умолку, давая оценку людям, их одежде и украшениям, великолепию театра и своему собственному безудержному веселью.

Сесил был очень счастлив. Все в Одри казалось ему прекрасным, особенно ее умение восхищаться миром, которое он открыл для себя в этот вечер. Глубоко тронутый тем, что девушка чувствует себя рядом с ним совершенно комфортно, он смотрел на ее оживленное лицо и думал о том, что видит ее такой, какой никто другой никогда прежде не видел.

Они заняли свои места в одной из многочисленных лож, висевших по периметру театра, словно позолоченные спасательные шлюпки на борту корабля, и стали наблюдать за бесконечным потоком сопровождаемых кавалерами женщин, плавно двигавшихся по проходам в блестящих нарядах, жемчужных ожерельях и бриллиантах. Гул восторга поднимался к потолку, смешиваясь в жарком воздухе с тяжелым запахом духов и шампанского. Одри положила руки, обтянутые перчатками, на перила перед собой и стала разглядывать музыкантов в оркестровой яме, которые настраивали инструменты. Сесил открыл программку и передал Одри маленький театральный бинокль.

— Боже мой, как красиво! — восторженно воскликнула девушка, наводя бинокль на музыкантов. — Посмотри, вон стоит дирижер, — прошептала она, когда публика в зале перестала шуметь и чинно зааплодировала.

Дирижер поклонился, сделал эффектный жест. Удержав внимание музыкантов на какое-то время, он опустил руки, и полилась прекрасная трепетная музыка.

С этого момента взгляд Одри был прикован к сцене. Танцоры двигались с грациозностью газелей, и она в восхищении следила за ними. Сесил, которому балет не нравился, смотрел в темноте на Одри, получая удовольствие от созерцания ее лица, выражение которого менялось по ходу действа.

— Это было великолепно, — выдохнула Одри в конце первого акта. — А сцена, когда героиня покончила с собой…

— Я очень рад, что тебе нравится, — ответил Сесил, смущенный тем, как бурно она реагирует на происходящее. — Можно предложить тебе что-нибудь выпить? Может быть, бокал шампанского?

Она утвердительно кивнула и стала искать в сумочке носовой платок.

— Господи, я всегда плачу, когда слушаю красивую музыку. Но эта такая грустная…

— Не стесняйся своих слез, это так трогательно, — сказал он, протягивая ей бокал холодного шампанского и свой шелковый носовой платок.

— Айла считает меня слишком чувствительной. Она никогда ни о чем не плачет.

— Будет плакать, когда станет чуть старше. Она еще слишком молода, чтобы понимать такого рода вещи, — сказал он отеческим тоном, зная, что возраст тут совсем ни при чем. Ему тридцать, а он так и не научился понимать волшебную прелесть музыки и танца.

Одри тихонько улыбнулась, так как знала, о чем он думает. Ей вспомнились слова сестры: «Рыбы лишены чувств». Было ясно, что музыка и искусство танцоров не произвели на Сесила впечатления, но ей это было безразлично. Она знала, что Луис плакал бы вместе с ней, держа ее за руку, чувствуя всю силу и красоту, скрытую в музыке. Недостаток чувствительности в Сесиле не тревожил ее. Она подумала о Луисе и мечтательно улыбнулась, потом отпила шампанского и стала ждать, пока погасят свет и поднимут занавес, чтобы снова расслабиться и представить себе, что рядом с ней сидит Луис.

Во время последнего акта из глаз Одри снова потекли слезы, и Сесил накрыл ее руку своей рукой. Увлеченная происходящим на сцене, она не сразу это заметила, а заметив, вздрогнула. Кровь ударила в голову, щеки вспыхнули от смущения. Она не знала, что делать. Если отдернуть руку, он может обидеться; если оставить все как есть, он станет лелеять ложную надежду. Одри утратила всякий интерес к спектаклю. Ее рука, обтянутая шелковой перчаткой, лежала под его ладонью, похожая на мертвую рыбешку. Несколько минут спустя (а они показались ей вечностью) девушка осознала, что ничего с этим не может поделать. Она должна забыть об этом и найти в себе силы досмотреть финальную сцену. Одри пыталась убедить себя в том, что это всего лишь дружеский жест. В конце концов, она ведь плакала, а какой мужчина не захотел бы успокоить плачущую женщину? Он просто добр к ней. Она заставила себя снова сосредоточить внимание на танцорах.

Сесил был счастлив тем, что Одри даже не попыталась найти предлог, чтобы высвободить руку. Он осмелился сжать ее крепче. Все шло даже лучше, чем он надеялся.

Когда представление закончилось, молодые люди вышли из здания театра и направились к маленькому ресторанчику неподалеку. Одри пребывала в подавленном настроении. Сесил решил, что она слишком взволнована увиденным, чтобы говорить. Рука Одри горела под шелком перчаток, а голова болела от мысли, что границы официальных отношений были нарушены и именно она позволила этому случиться.

Одри не хотела портить Сесилу вечер. Он ведь так старался, и было бы нечестно омрачать его радость. Прилагая колоссальные усилия, чтобы быть вежливой, она смеялась и поддерживала разговор, отчаянно пытаясь создать хотя бы видимость хорошего настроения. Сесил был слишком толстокожим, чтобы заметить перемену в ее настроении. Он не чувствовал ее душевного состояния, а видел только выражение ее лица и блеск в глазах, которые убеждали его в том, что его чувства взаимны.

И только когда они остановились на пороге дома Гарнетов, Сесил наконец-то осмелился произнести то, что намеревался сказать с того самого момента, как взял ее за руку в театре.

— Одри, — начал он, — я получил от сегодняшнего вечера огромное удовольствие.

— Я тоже, Сесил. Я не смогу достойно отблагодарить тебя, — ответила она, чувствуя облегчение при мысли о том, что вечер закончен, и повернулась, чтобы открыть дверь.

— Можешь, — возразил Сесил, неожиданно беря девушку под локоть.

Она вовремя увернулась и заметила в его глазах пугающую решимость. Как остановить его, чтобы он не сказал этих слов?

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Одри, — сказал он, победно улыбаясь, будто был уверен, что она хотела услышать эти слова так же сильно, как он жаждал произнести их.

Одри попятилась и вынуждена была опереться о дверь, чтобы не упасть.

— Я знаю, что это для тебя неожиданность, и ты не обязана давать мне ответ сегодня или завтра. Ты можешь все обдумать. Но со своей стороны я уверен, что ты — та женщина, с которой я хочу провести всю свою жизнь, и думаю, ты тоже это знаешь. Правда, Одри, ты знаешь?

Одри попыталась придумать достойный ответ, но ее разум вдруг заполонило несметное количество слов, и она не знала, какие выбрать. Она застыла на месте с приоткрытым ртом и хлопала глазами, испытывая единственное желание — убежать и разрыдаться.

Сесил галантно придержал дверь и смотрел, как она идет по коридору.

— Я с нетерпением буду ждать твоего ответа, — шепотом сказал он, зная, что в доме все спят. — Спокойной ночи.

Одри заставила себя обернуться и пробормотать «спокойной ночи». Сесил закрыл дверь и зашагал вниз по тропинке, которая вела на улицу, насвистывая свой любимый военный марш.

Одри, пошатываясь, поднялась вверх по ступенькам, замирая от ужаса и крепко держась за перила, чтобы не споткнуться. Айла, ожидавшая сестру в ее спальне, услышала тяжелые шаги и выскочила на лестницу. Увидев бледное лицо Одри и ее синие губы, она испугалась, что случилось что-то ужасное:

— О боже, он набросился на тебя?

Одри медленно покачала головой.

— Это было бы не так страшно, — отрешенно ответила она.

— Что может быть страшнее?

Одри подняла глаза. Айла схватила ее за руки.

— Он просил тебя выйти за него, да?

Одри кивнула и выдавила из себя улыбку.

— И я сама виновата в этом.

— Это хорошо, — уверенно сказала Айла. — Но ты же сказала «нет», не правда ли?

— Я ничего не сказала.

— Ты ничего не сказала? — переспросила Айла, сморщив носик. — Почему?

— Я не знала, что сказать. Это было так неожиданно.

— Но ты ведь могла сказать «нет».

— Господи, Айла, что мне теперь делать? — тяжело вздохнула Одри, снимая перчатки и вытирая слезы шелковым платком Сесила.

— Пойдем в комнату, — спокойно предложила сестра. — Думаю, пришло время рассказать родителям правду.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Из очередной записки Луиса Одри узнала, что Сесил рассказал ему обо всем. «Я сгораю от ревности, — писал Луис, — хотя знаю, что она беспочвенна. Я презираю брата за его дерзость». Настроение у девушки совсем испортилось. Она хотела поведать ему обо всем сама, ночью, в саду, и они вместе смогли бы обсудить происходящее и разработать план дальнейших действий. Одри подумала о Сесиле, и ее негодование усилилось. Мысль о том, что он может сообщить о своих намерениях кому-нибудь еще, ужаснула ее. Ей захотелось проснуться и убедиться, что все это — страшный сон. Единственное верное решение — сказать Сесилу, что она не любит его и никогда не выйдет за него замуж. Затем признаться родителям, что ее сердце отдано Луису, и будь что будет.

Одри торопливо сунула свою записку в щель между кирпичами и покинула станцию. А тем временем Хуан Хулио снова наблюдал за ней, притаившись на платформе. Как только Одри ушла, он выполз из своего укрытия и, почесывая брюхо, как ленивый толстый кот, стал озираться по сторонам, чтобы убедиться, что никто не увидит, как он будет читать очередной фрагмент любовной истории, увлекавшей его не меньше, чем слезливый роман — пятнадцатилетнюю девчонку. Когда Одри Гарнет исчезла из вида, он просунул свой короткий толстый пальчик в щелочку и извлек оттуда, как улитку из ракушки, белый листок бумаги. Хуан Хулио хмыкнул, увидев слово «любовь» — одно из немногих английских слов, которые понимал, и несколько других слов, похожих на испанские. Не имело значения, что содержание письма оставалось для него загадкой. Таинственность увлекала его, и он с нетерпением ожидал каждого следующего дня, желая узнать продолжение этой истории. Чтобы не подвергать опасности собственное удовольствие, он аккуратно положил записку на место и поднялся по платформе к сигнальной будке, где, спрятавшись от холода, размышлял над судьбой несчастных влюбленных.

Айла вернулась домой из школы бледная и в слезах, утверждая, что плохо себя чувствует. Альберт округлил глаза и обвинил ее в том, что она притворяется лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание. Роуз соглашалась с ним, пока не смерила девочке температуру и не обнаружила, что у нее сильнейший жар.

— Все тело ломит, — стонала Айла, забираясь под одеяло и сворачиваясь в клубок.

— Айла, милая, все будет в порядке, — ласково уговаривала ее мама. — Я сделаю тебе горячий напиток с лимоном и медом, и ты мигом поправишься.

— Значит, завтра ей не придется идти в школу, — проворчал Альберт.

Айла частенько увиливала от школы благодаря придуманной болезни. Но на этот раз девочка действительно была больна. Она лежала в кровати с трагическим выражением лица актрисы, знающей, что все взгляды обращены к ней.

— Милая Айла, — вздыхала Одри, сжимая горячие руки сестры. — Бедняжка! Тебе очень плохо?

— Ужасно, — ответила Айла. — Но ты можешь подбодрить меня. Ты сегодня встречаешься с Луисом?

— Конечно, а потом расскажу правду Сесилу.

Айла высунула свою мордашку из-под одеяла, как будто сомневаясь, что у сестры хватит смелости на такой решительный шаг.

— Только Сесилу? Или ты собираешься рассказать правду и родителям?

— Всем. Я устала от вранья и от того, что прячу свои истинные чувства. И Луис тоже устал.

— Хорошо, — отозвалась Айла, широко улыбаясь. — Я уже жду не дождусь, когда это произойдет.

— Мне очень жаль Сесила. Ты ведь знаешь, он очень хороший и не заслужил такого обращения. Я проявила жестокость и бездушие, пренебрегая его чувствами.

— О господи, Одри! — упрекнула сестру Айла. — Он сам виноват! Ему не стоило так спешить. Это было первое свидание! Предложение руки и сердца не делают так скоро. — Она посмотрела на Одри, прищурив глаза. Щеки ее пылали. — Должно быть, ты дала ему повод быть таким импульсивным.

Лицо Одри побледнело от ужаса.

— Я не давала ему повода, — твердо ответила она, оскорбленная подобным обвинением. — Ни малейшего! — Словно защищаясь, она скрестила руки на груди и вдруг вспомнила, что позволила ему держать себя за руку.

— Прости. Я не хотела сказать, что ты спровоцировала его. Просто он мог неправильно тебя понять.

— Конечно же, он меня неправильно понял, — торопливо ответила она, пряча глаза под настойчивым испытующим взглядом сестры.

— Ты все сделаешь правильно, — заверила ее Айла. — Но приготовься к буре.

Тетя Хильда сидела у туалетного столика, втирая в морщинки холодный крем. Как и многие женщины, живущие в жарком климате, она слишком часто подставляла свое лицо солнечным лучам, и никакой уход теперь не мог сделать мягче и нежнее ее кожу, обожженную снаружи чрезмерным загаром, а изнутри — желчью и горечью, которые кипели в ней всю ее жизнь. Молодость подарила ей привлекательность, а возраст украл ее. Совсем мало красоты осталось в ее холодных, налитых кровью глазах и в тонкой линии рта, который не украшала улыбка даже в те редкие минуты, когда появлялся повод чему-нибудь искренне порадоваться. Она не умела получать удовольствие от успехов других людей и взяла себе в привычку постоянно находить новую причину, чтобы разочаровываться в своей собственной жизни. Для тети Хильды ее негативный мир был очень близким и знакомым…

Когда Нелли, ее не блистающая красотой дочь, вошла в комнату, чтобы рассказать матери о том, что Айла лежит в постели с гриппом, Хильда перестала мучить свое лицо кремом и сердито заметила, что не верит в ее болезнь.

— Этот ребенок вьет из Роуз веревки, — вздохнула она. — Я бы скорее поверила в то, что она тайно встречается с этим ужасным Луисом Форрестером. Никакой это не грипп!

Мать посадила Нелли на строгую диету, негодуя, что племянницы красивее и милее ее собственных дочерей. Нелли же не нашла ничего лучше, чем в долгих разговорах с родней принижать достоинства своих кузин, чувствуя при этом странное удовлетворение, хотя бы на какое-то время. И то, что она тоже была влюблена в Луиса Форрестера, только усиливало ее стремление критиковать всех и вся.

— Почему ты считаешь, что Айла притворяется? — спросила Нелли, скрывая горькое чувство обиды под показным отвращением.

Хильда накрыла баночку крышкой и промокнула кожу салфеткой, чтобы снять излишки крема.

— Это для всех абсолютно очевидно, Нелли. Для всех, кроме моих дорогих Роуз и Генри, — ответила она. — Они так увлечены романом Одри и Сесила! Уверяю тебя, они пожалеют о том дне, когда братья Форрестер ступили на землю Херлингема.

— Но откуда тебе известно, что Луис влюблен в Айлу? — упорствовала Нелли. Эта мысль не приходила ей в голову. — Мне кажется, Айла еще слишком молода, чтобы интересоваться парнями.

Хильда ехидно усмехнулась. При этом ее выщипанные брови удивленно поднялись на лоснящемся лбу.

— Дорогая, Эдна тоже так думает. Роуз даже заметила, как они передают друг другу записочки.

— А зачем им держать это в секрете? Айле не впервой доставлять семье неприятности. Она выкрутилась бы и на этот раз.

— Может, и так, но она понимает разницу между словами «неприятность» и «скандал». Она умна, как утка. Думает, что запудрила нам мозги. Надо же, грипп, как бы не так! Она просто симулирует болезнь, чтобы получить возможность наслаждаться тайными свиданиями с Луисом. Вспомнишь мои слова!

— Если это правда, то Луис и Айла созданы друг для друга! Оба совершенно безответственные, — сказала Нелли, чтобы заставить мать продолжить разговор. Ее уловка сработала: Хильда поерзала на стуле и потуже запахнула розовый домашний халат на дряблой груди.

— Ты абсолютно права, Нелли. По крайней мере, я могу гордиться, что научила тебя мыслить здраво. Айла хитра, как лиса, но у нее в голове не мозги, а бог знает что. В наши дни молодые люди ценят благоразумных женщин. Вступить в тайную связь с Луисом Форрестером — все равно что на глазах у всех совершить самоубийство. Да-да! Слухи о подвигах Луиса преодолели Атлантический океан. Хотя я думаю, Луис надеялся, что прошлое никогда не настигнет его. — Она снова подняла брови, чтобы подчеркнуть весь ужас ситуации. — Целомудрие — самое большое достоинство женщины. Потеряв его, она теряет все, — заключила она пафосно, акцентируя на этом внимание своей дочери.

Нелли была не в силах смотреть матери в глаза.

— Мама, ты хочешь сказать, что Луису нужно от нее только одно? — спросила она, вспыхнув. Мысли о плотской любви с Луисом ворвались в ее сознание, сделав его образ еще более привлекательным.

— Боюсь, это именно так. Слава Богу, вы с сестрой достаточно умны, чтобы вовремя заметить, с какой похотью он смотрит на женщин.

Хильда и не подозревала, что при встрече с Луисом Нелли стремилась поймать его взгляд. Смелость Айлы восхищала и одновременно возмущала ее. Окажись она на месте младшей кузины, она тоже считала бы Луиса неотразимым…

Когда Луис и Сесил прибыли в дом Гарнетов, шел сильный дождь. Сесил жаждал увидеть Одри и надеялся получить ответ, а Луис отчаянно хотел прекратить весь этот цирк. Айле становилось все хуже, ее температура поднималась с такой скоростью, что Роуз вынуждена была вызвать врача. Ветер Судьбы требовательно стучал в окно, угрожая ворваться в дом и унести Айлу в темноту.

Айла слушала, как дождь стучит по стеклу. Разбитой лихорадкой девочке вдруг показалось, что в окно пытается влезть какое-то отвратительное существо, поэтому она позвала мать. Роуз была слишком занята больной дочерью, чтобы уделять внимание младшим детям, вернувшимся с прогулки. Генри с Сесилом обсуждали дела в гостиной у камина, в то время как Луис с мрачным видом сидел на диване, испытывая единственное желание — заставить Одри прекратить эту изматывающую игру и рассказать родителям правду. Но Одри с матерью с нетерпением ожидали доктора. Сесил чувствовал, что это не самый удачный момент, чтобы требовать от девушки ответа. Луис же смирился с тем, что придется немного подождать, прежде чем огорошить всех своим признанием.

Когда пришел доктор, мать и дочь бросились к нему: Одри забрала у него мокрое пальто, а Роуз практически подтолкнула его к лестнице.

— Она в бреду, доктор, лихорадка становится сильнее, — повторяла Роуз, обеспокоенно качая головой. — Она обильно потеет и бормочет что-то о чудовищах. Надеюсь, вы сможете облегчить страдания ребенка.

Доктор Свонсон, пожилой англичанин с густыми кудрявыми волосами, похожими на шерсть барашка, и румяным круглым лицом человека, не отказывающегося от нескольких стаканчиков крепких напитков после тяжелого трудового дня, последовал за Роуз в спальню Айлы, прихватив с собой черный медицинский чемоданчик, который всегда был предметом острого любопытства сестер, когда они были детьми. Теперь этот чемоданчик выглядел зловеще, и Одри охватил ужас.

Увидев воспаленные глаза Айлы, доктор подошел к краю кровати и нахмурился.

— Э, да у тебя жар, моя девочка, — сказал он, положив свою холодную руку ей на лоб.

Айла молча смотрела на него, опустошенная болезнью, которая с бешеной скоростью высасывала из ее тела энергию.

— Она была очень бледной, когда вернулась сегодня днем из школы, — сказала Роуз, ломая руки. — Все произошло очень быстро. В одну секунду у нее поднялась температура, а в следующую она уже вся горела.

Доктор Свонсон подтянул стул и сел, поставив на колени свой черный чемодан.

— Я умру? — вдруг спросила Айла.

Доктор Свонсон удивленно хмыкнул.

— Не от гриппа, моя дорогая. От гриппа еще никто не умирал, — убедительно сказал он, вынимая длинный черный стетоскоп.

— Правда, Айла, не говори такого! — закричала Одри, ища глазами поддержки у матери.

— Подумать только, Айла оказалась такой трусишкой, — улыбнулась Роуз, стараясь казаться веселой. Но она чувствовала себя неспокойно, словно материнский инстинкт подсказывал ей горькую правду. — Пойдем, Одри, не будем мешать доктору, — сказала она, уводя старшую дочь из комнаты. — Пойди и поговори с братьями Форрестер. Генри, должно быть, навел на них скуку деловыми разговорами. Они пришли не для того, чтобы обсуждать бизнес. Для этого у них был целый день.

Но Одри не хотелось уходить.

— Я хочу подождать доктора с тобой.

— Нет, милая. Сесил расстроится, если ты не спустишься.

— Айла важнее, — попробовала протестовать девушка.

— С ней все будет в порядке. У нее просто сильный грипп. Как сказал доктор, от гриппа еще никто не умирал.

— Хорошо, я пойду вниз, но только если ты пообещаешь рассказать нам, что сказал доктор.

Роуз кивнула и ласково подтолкнула дочку под локоть. Одри слышала, как мать вернулась в комнату Айлы и закрыла за собой дверь.

* * *

Атмосфера в гостиной была напряженной. Альберт и двое младших братьев играли в вист за карточным столиком в углу комнаты. Одри присела на диван рядом с Луисом. Сесил внимательно наблюдал за ней, сидя в кресле.

— Как она? — спросил Генри своим обычным флегматичным тоном, каким спрашивал о погоде.

— Ей очень плохо, папочка, — грустно ответила Одри.

— Бедная девочка, — сказал Луис, не отрывая взгляда от Одри.

Одри знала, о чем он думает, но, к своему удивлению, не почувствовала ничего, кроме страха за сестру.

— Она ужасно выглядит, — продолжала Одри. — Еще совсем недавно все было нормально, а потом эта болезнь…

— При гриппе первая ночь всегда самая тяжелая, — сказал Сесил, желая успокоить ее. — А затем тихим голосом добавил, переводя взгляд с Одри на Генри: — Может быть, нам лучше уйти?

— Ни в коем случае, Сесил, — ответил Генри, беря портсигар. — Хотите сигару?

Сесил заглянул в коробку.

— Очень хорошие сигары, свежие, доставлены из Гаваны, — с гордостью заметил Генри. — Луис?

Луис отрицательно покачал головой. Сесил взял сигару и откинулся на стуле, чтобы закурить.

— Айла — крепкая девочка, она поправится, вот увидите, — продолжал Генри, улыбаясь Одри. — Как мало нужно, чтобы посеять панику в моей семье! — хмыкнул он. — Еще никто не умирал от гриппа!

Одри молчала. Сесил с отцом говорили о политике и промышленности. Затем разговор плавно перешел на маленький остров в сотнях миль отсюда, который они считали своим домом. Луис хотел взять возлюбленную за руку, чтобы успокоить, но ему вдруг показалось, что мысли ее где-то очень далеко. Еще немного, и она отнимет у него свою любовь… Он ощутил, как сжалось сердце при мысли, что Одри медленно от него отдаляется. Луис чувствовал — должно произойти нечто важное. Ему стало не по себе от сознания надвигающейся опасности.

Наконец Одри услышала, как наверху приглушенными голосами переговариваются доктор и мама. Она напрягла слух, но не смогла разобрать слов. Затем они спустились в коридор. Мама подождала, пока доктор наденет пальто, и попрощалась с ним бодрым голосом, что Одри сочла добрым знаком. Роуз вошла в гостиную, выдавила из себя улыбку, которая далась ей нелегко.

— Айла поправится, — сказала она, обращаясь к Одри. — Эта ночь будет тяжелой, но к утру ей станет лучше.

— Можно мне увидеть ее? — спросила Одри.

— Да, но не надолго, ей нужно отдыхать, — ответила мама, опускаясь на стул. — Быть матерью — нелегкая задача, — сказала она и вздохнула. — О детях беспокоишься, даже когда они уже далеко не дети.

Луис смотрел, как Одри выходит из комнаты, и хотел последовать за ней. Он понимал, что если дождь не мог стать преградой для их ночного свидания, то болезнь Айлы — совсем другое дело. Сестра была для Одри самым близким в мире человеком. Луис посмотрел на Сесила, который курил сигару, и понял, что за стальным спокойствием тот прячет сильные эмоции. Тем не менее намерения брата возмущали его. Как он смеет даже думать об Одри! Ему страшно хотелось разрушить надежды Сесила, но он понимал, что следует подождать, пока Айла поправится, потому что до этого момента Одри будет всецело принадлежать сестре.

Дождь лил бесконечным потоком. Луис и Сесил, прячась под зонтами, возвращались в клуб. Они молчали, погруженные в свои мысли. Сесил беспокоился об Одри, молясь, чтобы к утру Айле стало лучше, Луис же не мог побороть раздражение и злость. Одри не замечала его присутствия! Взбешенный тем, что она отнеслась к нему с такой холодностью, он сел на обтянутый гобеленом стул, не снимая промокшей одежды, и стал заливать свою печаль алкоголем, вымещая свое страдание на костяных клавишах фортепиано, до тех пор пока брат и полковник Блис силой не оттянули его от инструмента и не заперли в спальне.

— Мой дорогой друг, — обратился полковник к Сесилу за стаканчиком виски позже вечером, — этому молодому человеку необходима дисциплина. Армия пошла бы ему на пользу. Сделала бы из него мужчину. Не стоит плакать из-за женщин. Они того не стоят, эти мегеры. — Он с силой опустил стакан на стол и подумал о Шарлотте Осборн. — Мегеры! Все они такие, — добавил он, фыркнув.

Сесил размышлял. Неужели правда, что Луис влюбился в Айлу? Но стоило по телу разлиться приятному теплу, как этот вопрос перестал его интересовать и мысли снова переключились на Одри.

Одри вместе с матерью провели несколько часов в комнате Айлы. Создавалось впечатление, что жар, сжигающий худенькое тело девочки, добрался и до ее слабеющей души. Генри с трудом удалось убедить их немного поспать.

— Ваша тревога пугает малышку, — ласково сказал он, уводя жену за руку. — Дайте ей отдохнуть!

Одри не смогла уснуть. Она слушала дождь и думала об Айле. Слезы струились по щекам, капали с носа на подушку. Сесил и Луис отошли на второй план. Вцепившись руками в одеяло, Одри воскрешала в памяти ночи, когда она крепко прижимала к себе теплое тело сестры и рассказывала ей о своих полуночных свиданиях с Луисом и об их тайных путешествиях в Палермо. Айла наслаждалась тогда каждой деталью этих рассказов. Как ей хотелось вернуться в то время, снова испытать ту радость разделенных переживаний! Необъяснимый ужас пронизывал все ее существо, предвещая беду. Одри не хотелось прислушиваться к своему внутреннему голосу. Она пыталась не обращать на него внимания. Но чем больше она старалась сосредоточиться на приятных моментах, тем сильнее ее душу сковывал страх. Неужели она может потерять Айлу?

Тайком Одри пробралась в спальню сестры. Дождь стучал в стекло, скудный свет с улицы пробивался в комнату, освещая кровать и пылающее в лихорадке тело сестры, подергивающееся в судорогах. Она присела на край кровати и, обмакнув губку в кувшин с водой, с бесконечной нежностью начала вытирать пот с горящего лба Айлы.

— Пожалуйста, поправляйся, — шептала она. — Айла, прошу тебя, борись!

Айла металась в жару. Она бредила. Одри заплакала.

— Господи, помоги ей, я чувствую себя такой беспомощной! Я не знаю, что делать. — Затем она заговорила с еще большей настойчивостью, желая, чтобы сестра проснулась и услышала ее. — Я чувствую, ты уходишь, Айла! Пожалуйста, останься. Ты нужна мне!

В этот момент покрасневшие веки Айлы поднялись. Ее воспаленные глаза блестели, как мокрые морские камешки. Едва сосредоточившись на чем-то, они тут же уносились вдаль, словно видели грань между этим и тем миром.

— Айла, ты меня слышишь? — спросила Одри дрожащим голосом, отжимая губку и укладывая ее на место.

Айла осмотрелась, словно не узнавая свою спальню. Одри поднесла губку к ее шее и снова начала обтирать горячую кожу. Но, похоже, Айла этого не чувствовала и продолжала рассматривать комнату, которая теперь не имела для нее никакого значения. Одри в отчаянии смотрела на сестру. Она хотела позвать маму, но ведь Айле не было больно… Она не кричала. Наоборот, девочка казалась умиротворенной и спокойной. Одри надеялась, что самое страшное осталось позади.

Когда взгляд Айлы остановился на сестре, на какое-то мгновение ей показалось, что у ее кровати сидит ангел, пришедший из другого измерения. Айла никогда не верила в мир духов. Фантазии всегда были приоритетом старшей сестры, но сейчас, будучи на грани Жизни и смерти, Айла была убеждена, что духи существуют. Сейчас эта истина раскрылась перед ней со всей очевидностью. Айла засмеялась. Одри вздрогнула от удивления. С разочарованием Айла осознала, что это никакой не ангел, а ее сестра, и что это еще не конец.

— Одри… — прошептала она, а затем задумалась, спрашивая себя, почему ее голос звучит не так, как раньше. Сейчас сил хватало только на шепот.

Одри наклонилась, чтобы не пропустить ни слова.

— Айла, тебе больно?

Айла отрицательно покачала головой.

— Я как пьяная, — ответила она и улыбнулась. — Это очень приятное чувство.

— Айла, я так рада! Ты выздоровеешь. Утром ты будешь здорова, и мы вместе над этим посмеемся.

— Я умру, — спокойно сказала сестра.

Ее слова шокировали Одри.

— Нет, никогда!

— Да, я умру.

— Айла!

— Я хочу пышные похороны. Не экономьте. Слезы, страдания, громкие рыдания, заламывания рук…

— Айла, пожалуйста…

— Я буду наблюдать за вами, поэтому, пожалуйста, позаботьтесь о хороших проводах. Я узнаю, если вы этого не сделаете.

— Но это же нелепо, Айла! Ты говоришь ужасные вещи. Ты не умрешь! — Голос Одри сорвался. — Ты не можешь умереть! Ты нужна мне!

— С тобой все будет в порядке и без меня. У тебя будет Луис.

— Мне не нужен Луис, если для этого нужно пожертвовать тобой!

— Просто пообещай мне кое-что.

— Что? Я все сделаю.

— Наберись храбрости и следуй велению своего сердца, Одри, — сказала Айла, получая удовольствие от торжественного и печального звука собственного голоса. Она понимала, что говорит, как героини романов, которые так любила Одри, и очень хотела, чтобы это были ее последние слова. Но, к своему разочарованию, закончив тираду, она не умерла. Поэтому ей пришлось продолжать подыскивать подходящие последние слова, чтобы произнести их, прежде чем она окончательно потеряет связь с этим миром и увидит яркий белый свет и идущую к ней с распростертыми объятиями покойную бабушку, излучающую абсолютную любовь, какой не испытывал никто из живущих на земле.

Когда на рассвете Роуз и Генри вошли в комнату Айлы, Одри спала на кровати, свернувшись клубочком рядом с сестрой и крепко обняв ее за талию. Глядя на их длинные кудрявые волосы, разбросанные по подушке подобно золотому нимбу, сиявшему в бледном утреннем свете, и легкое движение грудной клетки при дыхании, никто не узнал бы, какую битву с болезнью им пришлось выдержать. Щеки Одри пылали, как спелые персики, лицо Айлы приобрело серый оттенок. Огонь погас, и девочка больше не сгорала от жара, а спала спокойно и умиротворенно. Роуз внезапно охватил страх. Холодной рукой она сжала шею, подбежала к кровати и встала на колени, вглядываясь в лицо младшей дочери глазами, полными слез.

— Айла! — позвала она. — Айла, просыпайся!

Одри проснулась и тотчас же в панике вскочила с кровати. Айла не подавала никаких признаков жизни, кроме едва заметного частого дыхания, которое, казалось, появлялось и исчезало в ее теле, подобно внезапному ветру, проносившемуся сквозь проходы пустой церкви. Не сумев разбудить ее, мать и отец к своему ужасу поняли, что Айла без сознания.

Снова вызвали доброго доктора. Внимательно осмотрев больную, он с тяжелым сердцем сообщил, что она в коме.

Пока вся семья стояла вокруг кровати в ожидании приезда «скорой помощи», только у Альберта хватило смелости произнести вслух то, что было у каждого на уме.

— Никто и никогда не умирал от гриппа, — сказал он, глядя на мать опухшими от слез глазами, требуя объяснений.

Роуз повернулась к мужу. Тот тяжело дышал и в отчаянии кусал губы.

— Это не грипп, сынок, — ответил он, качая головой — такой тяжелой, будто ее наполнили свинцом.

— Тогда что, папа?

— Доктор сказал, это менингит.

— Почему же он не сказал этого вчера вечером?

— Он еще не знал. Менингит имеет симптомы гриппа. Доктор не мог предположить этого вчера. — Генри был не в состоянии смотреть на жену. Они оба знали, что такое менингит.

— Но ведь она поправится? — спросил Альберт, вспомнив тот день, когда он забросил сестре в горло орех. Тогда ведь она не умерла!

— Она не умрет, правда? — спросил Джордж, младший сын Гарнетов.

Вся семья смотрела на мальчика, который был еще слишком мал, чтобы понимать, что такое смерть.

— Нет, нет, — бодро сказал Генри. — Только не наша Айла! — Он похлопал Джорджа по плечу.

— Нет, Джорджи, — оживилась Роуз, — она поправится, вот увидишь!

— Доктора помогут ей выздороветь, да? — с надеждой спросил Альберт.

Затем заговорила Одри.

— Айла ушла, — сказала она слабым голосом.

С самого раннего утра, с того момента, как она попросила сестру не покидать ее, Одри не произнесла ни слова. И теперь ее голос был далеким и чужим. Айла хотела уйти. Смерть больше не пугала ее, она приглашала в свои объятия, как старый добрый друг.

Все посмотрели на кровать, где лежало неподвижное тело Айлы. Легкий ветерок с шелестом улетел в небо, оставив за собой опустошенную ракушку. Все молчали. Спустилась угрожающая тишина. Роуз плакала. Слезы ручьем стекали по щекам. Она взяла мужа за руку.

Нет страшнее горя, чем горе родителей, потерявших ребенка. Роуз и Генри остались наедине со своей болью, и, взявшись за руки, пытались смириться со своей участью. Джордж и Эдвард плакали, потому что плакала мама. Они были еще слишком маленькими, чтобы осознать всю трагичность смерти. Альберт тоже хотел бы заплакать, но страх заморозил его эмоции и похитил голос, поэтому только дрожащий подбородок выдавал растущий ужас.

— А мы даже не попрощались с ней, — прошептала Роуз. — Мы ведь никогда даже не говорили ей, как сильно мы ее любим!

— Она и так знала это, — сказал Генри.

— Я была последней, кто говорил с ней, — мягко сказала Одри, не отрывая глаз от сестры. — Она знала, что умирает, но ей не было страшно. Она была счастлива уйти, ждала этого с нетерпением. Казалось, Айла осознает, что ее слова могут стать последними. Она просила сказать вам, что любит вас, и всегда будет любить, и что сожалеет, что у нее не было времени сказать вам это самой. Потом она сказала, что должна уйти.

Роуз покачала головой и крепко прижала руку к губам, чтобы унять дрожь.

— Уйти куда? — спросила она тихим шепотом.

Одри пожала плечами.

— Ведь это же Айла! — Она улыбнулась, вспоминая уход сестры. Полное спокойствие… Едва заметное скользящее движение к неизведанному… — Айла смотрела в дальний угол комнаты, и ее лицо светилось радостью. Потом она сказала: «Так вот куда ты ушла, бабушка! Мне всегда было интересно, как устроены Небеса!»

— Она сказала именно так? — восхищенно спросила Роуз. Неожиданно в ее сознании из подверженного соблазнам и несовершенного человеческого существа дочка превратилась в святую, или, скорее, в ангела.

— Да, она просила не забыть сказать вам, что хочет пышные похороны с большим количеством слов, громкими рыданиями и заламыванием рук.

— Правда, Одри?! — недоверчиво переспросил отец, понимая, что это неподходящий момент для шуток.

А Роуз выдавила из себя слабую улыбку и печально засмеялась.

— Конечно, правда, — грустно подтвердила она. — Это так похоже на Айлу!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

28 июня 1948 года

Смерть Айлы потрясла общину. Встречаясь, люди говорили мало, а те, кто все-таки говорил, обсуждали это печальное событие. То, что Перон купил британскую железную дорогу и принял меры по выполнению своего предвыборного обещания — уменьшить иностранное влияние на экономику, на фоне этой трагедии казалось сущим пустяком. Смерть Айлы была неожиданной. Неожиданной и бессмысленной. В день похорон школу закрыли. Жители Херлингема потянулись к церкви, заполняя ряды стульев, словно черные летучие мыши. Все вспоминали Айлу, ее чувство юмора и веселость, ее смех и присущее девочке особое очарование. Даже «крокодилицы» говорили только хорошее о ребенке, который не успел вкусить прелесть порока и не испытал соблазнов взрослой жизни. Айла была возведена в ранг святой, а у святых не может быть недостатков.

Роуз спрятала горе под черной вуалью и привела своих плачущих младших детей к предназначенному для их семьи месту в церкви, где они расселись и стали с благоговейным страхом смотреть на маленький гробик, установленный на возвышении и усыпанный огромным количеством белых лилий. При жизни Айла казалась намного выше. Генри, оставивший последние слезы в далеком детстве, рыдал так, что его слез хватило бы на огромное озеро. Он делал все возможное, чтобы успокоить семью: как бы то ни было, кто-то же должен позаботиться и о живых… И несмотря ни на что он чувствовал себя раздавленным грузом тяжелой утраты.

Одри с самого утра не проронила ни слова. Она не чувствовала под собой ног, и, пройдя на свое место, тихо опустилась на скамью. Девушка тупо смотрела на гроб и старалась представить, как могла неугомонная Айла согласиться лежать в таком тесном ящике. Казалось невероятным, что девочка, хранившая в душе больше жизни, чем все члены семьи вместе взятые, могла умереть. Затем Одри сосредоточила взгляд на восково-бледном лице сестры. Еще недавно она, бездыханная, лежала в кровати, а Одри убеждала себя, что, каким бы это ни казалось невероятным, Айла мертва. Она угасла… Одри внезапно ощутила себя одинокой в этом мире и заплакала — о себе и об Айле, которой слезы уже не помогут. Айла была теперь в прекрасном месте, там, где можно бегать с развевающимися на ветру локонами и веселой улыбкой на губах. Она вспомнила просьбу Айлы громко плакать и стенать, но большое количество прихожан не способствовало столь бурному выражению чувств.

Для Одри церемония похорон прошла как в тумане. Она слышала, как отец читает молитву. Его пальцы, с силой сжимавшие края кафедры, побелели. Было очевидно, что сердце Генри Гарнета сжигает бесконечная боль. Плечи Роуз вздрагивали. Генри никогда прежде не выглядел таким уязвимым. Она любила его так сильно, что сердце ее было готово разорваться на части. Церковные гимны были спеты неуверенными слабыми голосами под аккомпанемент органа, который звучал слишком громко. Затем викарий прочитал молитву, испытывая благоговейный страх перед тяжело повисшей тишиной.

Одри отыскала взглядом тетю Хильду и тетю Эдну, сидевших между вялыми и поникшими дочерьми Хильды. Рот Хильды казался еще тоньше и был искривлен недовольством более, чем обычно. Скорее всего, она упрекала Всевышнего в том, что он снова ранил ее семью в самое сердце. Эдна же сидела, грустно опустив голову, с благодарностью вспоминая своего любимого Гарри и тихо молясь о том, чтобы он встретился с Айлой и присматривал за ней, где бы она ни находилась.

У Одри не хватало смелости оглянуться. Она точно знала, что и Луис, и Сесил были рядом. Неожиданно ей подумалось, что сейчас она должна хотеть быть поближе к Луису. Но такого чувства не было. Раз она не могла находиться рядом с Айлой, единственным ее желанием было остаться наедине со своими мыслями. Казалось, Луис утратил свое значение в ее жизни. И Сесил тоже. Смерть Айлы преподнесла ей важный урок: в мире нет ничего важнее семьи.

Благодаря Божьей милости Одри заметила присутствие Айлы в церкви. В этом не было ничего удивительного — обещала же она, в конце концов, что придет. Вначале Одри ощутила внутренний трепет, потом почувствовала присутствие кого-то так близко, что могла слышать его дыхание. Кровь ударила в голову, щеки лихорадочно запылали. Она осторожно огляделась, чтобы понять, чувствует ли это еще кто-нибудь. Нет, никто. Окружающие внимали заключительной молитве викария. Одри подняла глаза и задержала взгляд на алтаре, ощущая незримое присутствие духа Айлы. Но как бы она ни вглядывалась, она ничего не увидела. Девушка закусила губу и стала смотреть еще внимательнее. Одри знала сестру и отдавала себе отчет в том, на что та была способна. Затем, словно обидевшись на неспособность Одри увидеть его, дух Айлы сотворил маленькое чудо. Одри затаила дыхание. Долгое время она просто не могла шевельнуться. Наконец, не отрывая глаз от алтаря, она подтолкнула локтем Роуз и прошептала ей в ухо, сжимая руку матери горячими пальцами:

— Ты заметила, что на алтаре только что потухли две свечи?

Роуз отрицательно покачала головой:

— О чем ты говоришь?

— Посмотри!

Одри была права. Первая и шестая свечи из двенадцати в ряду погасли. От фитильков к сводам церкви тянулись ниточки дыма.

— Ты о чем говоришь, Одри? — еле слышно прошептала мать.

— Айла, — тихонько сказала та.

— Всевышний! — удивленно воскликнула Роуз. — Ты что, хочешь сказать…

— Да! Айле было шестнадцать. Разве тут может быть ошибка?

Они обе впились взглядами в алтарь. И хотя никто из них не видел его, обе были уверены, что дух Айлы витает совсем близко.

Как только панихида закончилась, Одри помогла матери встать.

— Милая Одри, ты — мое утешение, — сказала Роуз, нежно улыбаясь дочери. — Если бы не ты, я не знаю, что бы я сейчас делала. Теперь ты — моя единственная девочка. Ты была моим первенцем. Я никогда не думала, что смогу любить другого ребенка так же сильно, как тебя. Но затем появилась Айла, и я поняла, что дети приходят в этот мир, принося с собой свою собственную любовь, и я любила ее так же сильно, как тебя. А теперь мы снова вдвоем. Сегодня я молилась о тебе. Молилась о том, чтобы Сесил позаботился о тебе и сделал так, чтобы никакие беды не коснулись тебя. — Одри опустила глаза. Если бы только мама знала, кого она на самом деле любит! — Я чувствую, что твое будущее с Сесилом будет безоблачным, — сказала она, беря дочь за руку. — А теперь пойди найди его, моя девочка, и пригласи к нам на чай. Приглашены все, Марисоль приготовила empanadas[5].

Одри смотрела, как мать с отцом идут по проходу, и ощутила прилив грусти.

Постепенно церковь опустела. Голоса стихли, и Одри наконец-то осталась наедине с невидимым духом Айлы. Она тихонько пробралась к алтарю, где над первой и шестой свечой все еще вился дымок как доказательство случившегося чуда. Так, даже после смерти, Айла разговаривала с ней. Дрожащими руками Одри вынула погасшие свечи из серебряных подсвечников и поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть. Затем стала на колени, закрыла глаза и в тишине пустой церкви ощутила присутствие сестры так отчетливо, как если бы она была жива.

— Айла, я так надеялась, что ты придешь! Без тебя я чувствую себя потерянной. Я боюсь, у меня нет связи с этим миром. Как ты могла так быстро уйти? У нас даже не было времени сказать тебе, как сильно мы тебя любим, какая ты особенная. Но ты ведь это знала, правда? Ты всегда знала, а сейчас знаешь даже больше, чем раньше, потому что оттуда ты все видишь. Как бы мне хотелось быть там с тобой! Я не хочу жить без тебя. Жизнь теперь кажется мне такой долгой и безрадостной… Как я буду жить без твоей дружбы, твоей поддержки, твоего смеха и твоей любви? Я не думаю, что у меня хватит сил бороться. — Одри уже не осознавала, где находится. Слова лились непрерывным потоком. Она не чувствовала своих слез, не слышала своего голоса, который перешел в шепот. — Ты же была полна жизни, Айла, — продолжала она, — куда исчезла твоя живость? Почему ты не боролась настойчивее? Я никогда не перестану скучать по тебе и любить тебя. Никто из нас не перестанет. А однажды мы снова воссоединимся. О Айла, я не могу дождаться этого момента!

Прежде чем поставить свечи на место, она поцеловала их. Затем, утерев перчатками слезы, поправив шляпку и убрав с лица волосы, она собралась уходить. К ее удивлению, в глубине церкви в темноте кто-то сидел. Она ощутила, как кровь прилила к щекам: этот кто-то слышал ее, или, хуже того, видел, как она целовала свечи. Подойдя ближе, она узнала Луиса.

— Луис! Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя, — ответил он, вставая.

Когда молодой человек вышел на свет, Одри заметила, что его закрытое шляпой лицо серое, как пепел, а глаза — опухшие и заплаканные.

— О, Луис, я не могу поверить, что она умерла, — сказала Одри, чувствуя неловкость.

Луис хотел заключить ее в свои объятия, но что-то останавливало его. Казалось, любовь покинула сердце Одри. Теплая аура, обычно окружавшая ее, сменилась холодностью, которая теперь удерживала его на расстоянии. Смерть Айлы нарушила естественный ход событий. Луис проглотил обиду и попытался заговорить, но из горла вырвался только хрип.

— Она была моим самым лучшим другом, — продолжала Одри, не замечая его боли. — Я не представляю, как буду жить без нее!

Луис смотрел на свою возлюбленную — маленькую, несчастную и настолько бледную, что, казалось, жизнь тоже покинула ее, оставив лишь восковое тело. Его длинные пальцы нервно двигались в воздухе, а звучание музыки в сознании усиливалось. Душераздирающая траурная мелодия… Он тряхнул головой, чтобы избавиться от нее, но музыка становилась громче. Луис уже с трудом разбирал слова Одри. Потом, когда он уже практически не мог выносить этот кошмар, она обвила руками его шею и расплакалась у него на груди. Он крепко прижал ее к себе, вдыхая аромат ее кожи, словно это был кислород, необходимый ему, чтобы жить. Он закрыл глаза и зарылся лицом в ее волосы. Музыка стала утихать, сменившись неистовым биением сердца. Слезы немного облегчили боль. Они стояли в полной тишине, прильнув друг к другу. Одри — чтобы получить поддержку, Луис — чтобы выжить. И они оба знали, что смерть Айлы вдребезги разбила их мечты.

— Что теперь будет? — спустя несколько мгновений спросил он.

Инстинктивно Луис чувствовал, что не следовало задавать этот вопрос, но не мог сдерживать себя. Его нетерпение возрастало.

Одри отстранилась и села на скамью. Она вспомнила о скандале, связанном с Эммой Леттон, и злобные «крокодилицы» снова возникли в ее воображении, как темные судьи, жаждущие приговорить ее, Одри, к жизни в изгнании за то, что она причинила боль людям, любившим ее больше всех на свете. Затем она увидела искаженное горем, испуганное лицо матери и поняла, что еще недостаточно сильна и самостоятельна, чтобы плыть против такого мощного течения.

Луис присел рядом с ней. Он всмотрелся в ее изможденное лицо, и его плечи уныло опустились. По выражению лица Одри он догадался, что она сейчас скажет.

— Нам не обязательно обсуждать это сейчас, — добавил он поспешно, желая забрать назад свой вопрос, но было слишком поздно.

— О, Луис, разве ты не понимаешь? Я не могу причинить боль своим родителям. Смерть Айлы сломила их — она сломила всех нас. Я не могу думать только о себе. Не могу думать только о своем собственном счастье. Разве ты не понимаешь? — Она посмотрела на него грустными глазами и едва слышно добавила: — Мне нужно время.

— Я буду ждать столько, сколько ты захочешь. — Он сжал ее руку, но перчатка стала барьером, который помешал ему восстановить их близость.

Одри покачала головой.

— Я не знаю, как долго это будет продолжаться. Теперь я — единственная дочь. Я не могу огорчать родителей.

Луис больше не мог сдерживать раздражение, и на его лице вдруг появилось выражение страшной злости.

— А как же я? — Его голос эхом отдавался в стенах церкви. — Разве я больше ничего для тебя не значу?

Одри снова встала и взяла его руки в свои.

— Конечно, значишь. Я люблю тебя.

— Тогда поступай так, как велит тебе сердце!

— И разбить сердца тех, кто мне дорог? Я не могу. Не сейчас.

— А как же твои мечты?

— Я боюсь мечтать, Луис, потому что мои мечты приносят мне боль.

Луис откинулся на скамье и устремил взгляд вдаль. Было холодно. Он дрожал. Вдруг у него появилось такое чувство, что умерла не Айла, а Одри. Его рот исказило отчаяние. Большую часть своей жизни он прожил без любви, а теперь, насладившись теплом любви Одри, он не знал, как будет жить без этого. Его будущее медленно таяло в клубящемся сером тумане, и все, что он мог сделать — наблюдать за тем, как оно ускользает. Спасения нет…

— Тогда всему конец? — спросил он глухим голосом. Битва состоялась, и он ее проиграл.

— О, Луис, пожалуйста, не говори так обреченно, — попросила Одри. — Я не могу сейчас мыслить здраво. Просто дай мне время, вот и все.

— Время для чего? — Он передернул плечами. — Ты же сама сказала, что не можешь огорчать свою семью. А я с рождения для всех — громадная неприятность.

— Луис…

— Да, так было всегда. Я огорчал своих родителей и Сесила. Я сею неприятности там, где появляюсь. Но доставлять лишние хлопоты тебе? Нет!

— Луис, не говори так! Ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? Я люблю тебя, Одри! Единственное, в чем я виновен, — в том, что люблю тебя. — Его глаза загорелись страстью и болью, и у него больше не было сил продолжать. Но Луис всегда видел мир либо в белом, либо в черном цвете. Одри любит либо не любит его. Третьего не дано. Кроме того, сейчас ему нужно было защищаться. Даже если бы он захотел, он не смог бы усмирить возрастающее нетерпение, которое разрывало его.

— Я тоже люблю тебя, Луис. Я до боли люблю тебя, — уверяла она. — Но моя сестра мертва! Моя прекрасная, живая Айла ушла! Ты понимаешь? Она никогда не вернется. Как я могу думать о себе, если она умерла?

— Потому что ты должна думать о том, как жить сейчас.

— Сейчас? Сегодня? — Одри задохнулась от ужаса, отыскивая слова, которые помогли бы ему ее понять. Нетерпение и самоуверенность Луиса поразили ее. — Возможно, завтра или послезавтра. Но сегодня? Как я могу думать о чем-то, кроме Айлы?

— Я достаточно сильно люблю тебя, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся в сердце после ее смерти.

— Никто никогда эту пустоту не заполнит. Даже ты, Луис, любовь моя! Даже ты.

— Позволь мне попробовать.

— Тогда дай мне время. Дай нам всем время, чтобы смириться с этой трагедией.

— Но ведь ничего не изменится! Твоя семья всегда будет считать меня эксцентричным. А я не могу стать другим. Я не смогу стать Сесилом, это противоречит моей природе. Они никогда не примут меня в качестве своего зятя, я не могу на это рассчитывать, Одри.

— Давай сейчас не будем говорить об этом. Пожалуйста, Луис, давай вернемся к этому разговору, когда пройдет время и мы справимся с горем. — Одри хотела добавить, что нуждается в его поддержке, а не в его требовательности, но он выглядел таким несчастным! Она испугалась, что возлюбленный может что-нибудь с собой сделать, поэтому промолчала, теряясь в догадках, куда исчез тот Луис, которого она знала и любила.

Луис подумал, что таким образом Одри хочет оттянуть решительное объяснение. Она больше не любит его, и он больше не хочет быть рядом с ней. Какой сильной была боль, причиненная ее отказом!

Одри умоляла его проводить ее до дома и попить с ними чаю, но он настоял на возвращении в клуб. Одри знала, что в клубе Луис будет играть на фортепиано самые печальные мелодии. Она с завистью думала о том, что он может дать выход своим эмоциям. Ей тоже хотелось переложить невыносимую агонию своей души на прекрасную музыку, но все, на что она была способна, — это плакать. Она видела, как он уходит. Потом, закутавшись в пальто, поспешила домой, сопротивляясь сильному ветру и чувствуя себя абсолютно опустошенной.

Одри бросила взгляд на голые зимние деревья, блеклое, сырое небо и вспомнила об Айле, которой до природы никогда не было дела. Она едва замечала все это… И тем не менее они прекрасно понимали друг друга, несмотря на огромную разницу в характерах, которая для других могла бы стать непреодолимой. Она вспомнила ее чувство юмора, ее язвительные шутки, интерес, который она питала к интрижкам окружающих, и как ей всегда хотелось удивлять других и быть в курсе всех событий. Конечно, сегодня она всех удивила, но совсем не так, как делала это обычно. Одри смотрела на поникшие старые деревья и думала об Айле, которая останется вечно юной, в то время как она сама и все остальные будут медленно стареть.

Мысль о том, что Айлы больше нет, подобно кукушке, не умолкавшей ни на минуту, не давала Одри покоя. Образ так рано ушедшей сестры постоянно присутствовал в ее сознании, вытесняя все личное, даже ее чувства к Луису. Требования Луиса настолько выбили ее из колеи, что она была не в силах думать о его сердечных переживаниях. Одри чувствовала себя беззащитной и безумно усталой. Единственное, чего ей хотелось, — свернуться калачиком под одеялом, уснуть и забыть о своем горе. Со стороны Луиса было нечестно давить на нее, когда ей так плохо! Если бы у нее было больше сил, она бы почувствовала злость, но сейчас испытывала лишь легкое разочарование.

Она вернулась домой и увидела, с каким нетерпением ее ждет Сесил. В гостиной гудели печальные голоса друзей и родственников, которые пришли, чтобы выразить соболезнования и сказать слова утешения Роуз и Генри, но Одри не могла смотреть им в глаза. Она попросила Сесила проводить ее в сад.

Было уже темно, сад казался неподвижным, замерзшим и неприступным. Казалось, он тоже протестовал против смерти Айлы. Одри не могла представить себе весны без нее, и сердце девушки снова наполнилось щемящей грустью.

— О, Сесил, я чувствую себя такой потерянной! — Они шли под покровом черного, лишенного звезд неба. — Душевная боль еще хуже, чем физическая. Мне кажется, я никогда не выздоровею. — Она опустила голову, и лицо ее снова исказило горе.

Сесил, переполняемый жалостью, повернулся и обнял ее. Одри слишком устала, чтобы сопротивляться. К ее удивлению, именно это ей было сейчас нужно. Она прижала голову к его груди, и от его теплых и надежных объятий по телу разлилось спокойствие. Он долго не отпускал ее, позволив изливать свое горе и печаль ледяному ветру до тех пор, пока сил плакать не осталось.

— Вы были друг для друга самыми близкими людьми. Это все равно что лишиться правой руки, правда? — сказал Сесил ласково.

Одри кивнула, продолжая глотать слезы.

— Смерть — трагедия даже в старости, — продолжал он. — Но в этом случае человек, по крайней мере, прожил долгую жизнь, а Айла ведь была совсем ребенком. И вся жизнь у нее была еще впереди. Эта мысль наполняет мое сердце злостью. В такие минуты я задаю себе вопрос, есть ли Бог на небесах.

Одри удивилась, что Сесил может говорить с такой страстью.

— Я верю в Бога. Для Айлы пришло время уйти, — ответила она. — Я знаю, что она на небесах. Я действительно верю в это. Я очень буду скучать по ней, вот и все. Я не представляю себе жизни без нее. Я плачу о себе.

— Она всегда будет с тобой. Если ты веришь, что она на небесах, тогда она — дух, как сказал бы Луис, и она будет с тобой.

Одри подумала о Луисе и ощутила вину за то, что позволяет себе так тепло общаться с его братом. Но потом она вспомнила о его несвоевременной требовательности, и от этого сочувствие Сесила показалось ей еще более трогательным.

— Я не могу выйти за тебя, Сесил, — сказала она, не задумываясь. — Мое сердце сейчас далеко.

Сесил приобнял ее и улыбнулся.

— Конечно, не можешь, и твое сердце может быть сейчас только с Айлой. Я понимаю, моя дорогая Одри. Ты не должна была допускать мысли об этом. Мое предложение не лишает меня способности думать. Ты же не считаешь, что я могу быть таким бездушным глупцом?

Внезапно сердце Одри переполнило чувство благодарности.

— Ты не бездушный глупец. Ты — самый добрый, самый лучший мужчина, которого я когда-либо встречала!

— Не думай больше об этом. Пусть время вылечит твою боль. А потом, однажды, когда ты снова будешь готова предстать перед лицом будущего, вернись к моим словам. А я больше не буду говорить об этом. Но буду ждать тебя так долго, как ты захочешь.

— Спасибо, Сесил, — едва выговорила Одри, отстраняясь от него и вынимая из кармана пальто носовой платок. — Ты очень добрый.

Одри вдруг увидела совершенно с другой стороны человека, которого всегда считала холодным. «А рыбы все-таки чувствуют», — подумала она, вспоминая злой комментарий Айлы.

Вернувшись в клуб, Сесил увидел Луиса за фортепиано. Истерзанный отчаянием и пьяный, он бессмысленно ударял по клавишам.

— Я потерял женщину, которую любил, — пробормотал он, не открывая глаз, чтобы не видеть света и зла реального мира.

— Мне очень жаль, Луис, я не понимал этого, — по-доброму сказал Сесил, похлопав брата по плечу. Итак, полковник оказался прав. Луис действительно был влюблен в Айлу.

— Ты, глупец, и половины всего не знаешь, — закричал пьяный Луис. А затем расхохотался, как сумасшедший.

— Утром тебе будет лучше, — вздохнул Сесил, стараясь поставить брата на ноги. Он в сотый раз помог брату подняться по лестнице в его комнатушку, а затем стал раздевать его, словно больного ребенка. Интересно, освободится ли он хоть когда-нибудь от этой обязанности?

— Только смерть избавит меня от этого ада, — в сердцах произнес Луис.

— Ну же, Луис, старик, ты снова полюбишь, — попытался ободрить его Сесил, но терпение его было на исходе.

— Я никогда снова не полюблю! Она — ангел, другой такой не существует.

— Она — ангел. Она с Богом.

Луис озадаченно посмотрел на него.

Сесил нахмурился.

— Время — прекрасный лекарь, — продолжал он.

Эти слова еще больше взбесили Луиса.

— Время! Именно этого она хотела. А у меня его нет!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сесил, стягивая с брата туфли и носки.

— Я не хочу оставаться здесь, если не могу быть с ней. Это убьет меня.

— Сегодня все ощущают то же, что и ты. Мы все чувствуем, что у нас что-то украли, но мы не можем бежать от своей боли.

— Для меня она теперь мертва. Я тоже мог бы уйти.

— Куда?

— Я уйду туда, куда уведет меня ветер.

— Не делай глупостей, — настаивал Сесил, помогая Луису надеть пижаму.

— Я ухожу, чтобы все забыть.

— Что ты будешь делать?

— Умирать, потому что мое сердце разбито. — Он снова засмеялся, но на этот раз его смех был пустым и безнадежным.

— Я умоляю тебя, успокойся, — ласково упрекнул Луиса брат, укладывая его в кровать. — Утром ты даже не вспомнишь свои слова…

А утром Луис уехал. Сесил искал в его комнате хоть что-нибудь, что помогло бы понять, куда он направился и когда вернется. Но Луис забрал с собой все свои вещи, оставив брату на столике записку.

Сесил взял и развернул ее. По мере того как глаза скользили по строкам, лицо его бледнело, а рот скривился в гримасе страдания. Он сделал глубокий вдох и продолжил читать. Закончив, Сесил задумался, снова и снова теребя в руках маленький клочок бумаги. Наконец, он вернулся в свою комнату. Там он свернул записку и положил в полированную шкатулку из орехового дерева, в которую складывал бумаги особой важности. Тряхнув плечами и выпрямив спину, он отправился на Каннинг-стрит, чтобы рассказать о случившемся Роуз и ее семье. «Я выжил на войне, переживу и это», — думал он. Но знал, что ему предстоит ответить на самый большой вызов, который может бросить жизнь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Внезапное исчезновение Луиса послужило подтверждением догадки о том, что они с Айлой были влюблены друг в друга. Но Айла мертва, и их отношения теперь никто не воспринимал как нечто ужасное. Наоборот, жители Херлингема видели в их влюбленности романтическую трагедию в духе бессмертного творения Шекспира, и Луис, скорбящий влюбленный, снискал уважение, на которое прежде не мог даже рассчитывать. Община пришла к выводу, что если уж этот юноша удостоился любви Айлы, то, должно быть, он на самом деле особенный. Смерть Айлы спасла его репутацию, но Луис не знал об этом. Он сидел на мокрой палубе грузового корабля, который направлялся в Мексику.

Роуз утирала слезы, когда с приходом рассвета на Каннинг-стрит с новостями появился Сесил.

— Он любил мою Айлу? — спросила она, завернувшись в домашний халат и вцепившись руками в подлокотники кресла. — Я считала, что знаю о жизни дочери все, но оказалось, я ошибалась. Я была чудовищно несправедлива к дорогому Луису! Айла любила его, значит, я тоже люблю его.

— Луис оставил записку, в которой говорится, что он не может жить в этой стране, лишенный ее любви, — объяснил Сесил, и его лицо стало угрюмым. — Луис не такой, как другие, — продолжал он убедительно. — Но он хороший человек. Думаю, он пожалеет, что уехал, и вернется. Вчера вечером он словно обезумел… Нам всем очень больно, но ваша боль невыносима, Роуз. Как я уже сказал, Луис воспринимает мир иначе. Он не анализирует происходящее — им руководят чувства, а не рассудок. Я говорил ему, что время облегчит страдания. Но… Пока Айла была жива, он выглядел таким счастливым и веселым… Это был совсем другой Луис. — Сесил посмотрел по сторонам и вытер лоб платком. Странное чувство… Ему казалось, словно он все время пребывает в состоянии невесомости.

— Хочется надеяться, что Луис вернется, — сказала Роуз. — Мне так хотелось бы услышать о его дружбе с Айлой! Меня изводит мысль о том, что в жизни моей дочери были важные моменты, о которых я ничего не знаю. О Сесил, ты действительно думаешь, что он может вернуться?

В этот момент в комнату вошла Одри. Она тоже была в домашнем халате, и ее распущенные локоны укрывали спину. У Сесила перехватило дыхание, потому что такой красивой он никогда ее раньше не видел. Он тотчас же исполнился решимости. В отличие от него Одри чувствовала себя опустошенной, словно кто-то высосал из нее все силы, оставив только открытую рану и постоянную боль.

— Кто уехал? — равнодушно спросила она, инстинктивно обнимая плечи руками, словно желая оградить себя от опасности и успокоиться.

Сесил замер, обезоруженный ее беззащитностью.

— Ты знала, что Айла любила Луиса? — нетерпеливо спросила Роуз у дочери.

— Айла любила Луиса… — в растерянности повторила Одри. — Но она не любила его.

— Любила! Доказательством служит записка, которую оставил Луис. Он покинул нас. Он сказал Сесилу, что не может оставаться в Аргентине, если ее нет рядом. Какая ранимая душа у этого юноши!

— Луис уехал? — Одри задохнулась от ужаса. В панике она повернулась к Сесилу.

— Да, он уехал сегодня утром.

Одри опустилась на стул и заплакала.

Сесилу снова захотелось прижать ее к себе, как в тот день, после похорон, но он знал, что сегодня этот жест может быть встречен враждебно.

— Моя милая малышка, — попробовала успокоить дочь Роуз, приблизившись к ней. — Для нас всех это тоже стало ужасным ударом. Луис — та часть жизни Айлы, о которой никто из нас не знал. Должна признаться, мне казалось, что она должна была доверить свои сердечные тайны тебе…

Но Одри не могла сейчас думать ни о чем, кроме своей личной трагедии.

— Куда он уехал? — всхлипывала она.

— Скорее всего, в Англию, — ответил Сесил. И сам удивился своим словам: — Думаю, он успокоится и вернется. Вчера вечером Луис был совсем разбитым. К тому же он слишком много выпил. Смею полагать, когда протрезвеет, он обретет способность думать. Не отчаивайся, он вернется, я уверен в этом. — На самом деле он уверен был только в одном: что бы сейчас ни произошло, пути назад не будет.

Одри взбежала по ступенькам и заперлась в ванной. У нее открылась рвота. Как он мог уйти вот так, даже не попрощавшись и ничего не объяснив? Если он любит ее, разве может он заставить ее так страдать? Затем она вспомнила слова Сесила и отчаянно ухватилась за эту маленькую надежду — возможно, Луис придет в себя и вернется, когда поймет, что счастье стоит того, чтобы подождать. Если он это поймет, не все потеряно. Но в его отъезде есть часть ее собственной вины. Как она могла отнестись так бесчувственно к его переживаниям? Ведь он тоже нуждался в ней… А она думала только о себе.

— Видишь, все-таки я была права, — сказала с довольным видом Шарло, изучая сквозь очки свои карты. — Эта Айла была настоящим источником неприятностей!

— Но очень милых неприятностей, — добавила Диана, расплываясь в сочувственной улыбке.

— И все мы ошибались насчет Луиса Форрестера, — сказала Синтия. — Я всегда с удовольствием признаю свою неправоту.

— Я тоже, — перебила Филлида, нервно перебирая карты. Она не очень хорошо играла в бридж, и каждый раз, когда они садились за игру, чувствовала себя мухой, пожираемой тремя очень крупными ящерицами. Она нервничала и бездумно смотрела на свою бесполезную стопку карт.

— Но я до сих пор считаю, что Луис — дерзкий, безрассудный и бездушный юноша и всегда будет таким, — заявила Шарло.

— Ах ты вредина! — возмутилась Синтия, уставившись в стол. — Ты говорила, что он сумасшедший!

— Нет, Синтия, дорогая, это ты говорила, что он сумасшедший.

— По крайней мере, у меня хватает совести признать это. Шарло, ты просто дьявол в юбке! Он вовсе не сумасшедший, и не бездушный. Он — романтик, а в наши дни таких очень мало! — фыркнула Синтия.

В ответ Шарло вздернула подбородок.

— Я лучше разбираюсь в мужчинах, потому что уже троих похоронила, — сказала она и засмеялась своей собственной неудачной шутке.

— Надеюсь, четвертый похоронит тебя!

— По правде говоря, — мягким голосом перебила подругу Диана, — мы все были несправедливы к Луису, а теперь он уехал. Мне его безумно жаль. Бедный юноша! Что может быть хуже любви, которой не суждено сбыться?

— Мы все будем ужасно скучать по Айле.

— Ужасно скучать, — повторила Филлида.

— Не беспокойтесь, Одри выйдет за Сесила, и это даст всем нам хороший повод снова улыбаться, — сказала Шарло.

— Или ты выйдешь замуж за полковника и дашь нам хороший повод посмеяться, — добавила Синтия со злобной улыбкой.

Но Шарло не улыбнулась. На ее напудренном лице вдруг проявились морщины. С полковником что-то происходило. Ласковый взгляд, отрешенное выражение лица, мягкие нотки в голосе и грустная мелодия, которую он без конца напевает себе под нос… Шарло смела надеяться, что именно она вдохновила его на такие перемены, но не собиралась делиться своими мыслями с остальными «крокодилицами». Они бы засмеяли ее, стоило ей только озвучить столь непривычное для нее сентиментальное предположение.

— Вы можете начать смеяться даже раньше, чем вы думаете, — бросила она вызов.

Синтия уставилась на Шарло, разинув рот.

— Не верю, — сказала она медленно. — Ты действительно собираешься хоронить четвертого?

— Нет, нет, думаю, с живым полковником мне будет веселее, — съязвила она и добавила с неожиданной горечью: — Мне уже не кажется, что смерть может вызывать улыбку.

Члены британской общины были так заняты смертью Айлы, что взаимоотношения полковника и Шарлотты Осборн их не интересовали. Херлингем стал городком мрачных теней, потому что все пребывали в недоумении, вспоминая солнечного ребенка, чьи щеки с ямочками и прыгающая походка привлекали всеобщее внимание. Как могло случиться, чтобы существо, полное жизненной энергии, вдруг внезапно могло стать мертвым? Каждый думал о хрупкости своей собственной жизни, и яснее, чем когда-либо, осознавал, что является гостем на этой земле. Пробьет его час, и что тогда?

Воображаемая любовь между Айлой и Луисом (современными Ромео и Джульеттой) стала легендой, которой община наслаждалась, негодуя, что все закончилось так печально. Мужчины восхищались преданностью Луиса, а женщины завидовали бесстрашию Айлы. Вдруг оказалось, что все знают очень много об их любви: знают, как она началась, где они встречались, о чем мечтали, и, конечно же, догадывались о том, что в ту самую ночь, когда Айла заболела, влюбленные решили сбежать. Новые истории появлялись ежечасно, причем каждая последующая была невероятнее предыдущей. После смерти Айла принадлежала всем.

— Нелли плачет уже месяц, — жаловалась Хильда. — Луис уехал и увез с собой ее сердце. Я еще никогда не видела, чтобы столько слез было пролито из-за мужчины.

Роуз днями сидела у камина в гостиной, сжимаясь от холода, несмотря на тепло, даримое огнем. Она находила некоторое успокоение в частых визитах сестер, которые не давали ей погрязнуть в бездонной яме жалости к самой себе.

— У Нелли нет повода плакать, — нетерпеливо прищелкивая языком, говорила Эдна, которая устала слушать постоянные жалобы сестры. — Как Одри, Роуз? — спросила она ласково.

Роуз покачала головой, а Хильда поджала губы. Ее раздражало, что все говорили о дочерях Роуз с почтением, словно о святых. Пока Айла была жива, она попирала правила общины и вызывала только неодобрение, но теперь она была выше этого. Одри кропили той же святой водой. Хильда сердито уставилась на чашку с чаем.

— Она очень тяжело переживает случившееся, — мрачно сказала Роуз. — Сидит в своей спальне, печально глядя в окно, или нервно расхаживает по комнате. Я не могу понять, что ее так расстраивает. Один Бог знает, — добавила она набожно. — В конце концов, мы все в Его власти.

— А Сесил? Неужели он ничего не может сделать, чтобы развлечь ее?

— Ей нужно время, чтобы выплакаться, — ответила Роуз, опуская глаза. Ей казалось, что ее будущее счастье тоже зависит от отношений Одри и Сесила. — У него колоссальная выдержка. Он приходит каждый вечер, чтобы повидаться с ней, но она отказывается выходить из комнаты.

— Боже мой, но ведь это сведет его с ума! — надрывным тоном, в котором прозвучали завистливые нотки, сказала Хильда.

— Я так не считаю, Хильда, — ответила Роуз. — Сесил — чуткий юноша. Он понимает, что девочке нужно время, чтобы смириться со смертью Айлы, прежде чем она сможет сосредоточить свои мысли только на нем.

— Но ведь было бы естественно, если бы именно в такую минуту она приняла его поддержку!

— Все по-разному справляются с горем, Хильда, — возразила Эдна. — Одри всегда отличалась от других девочек. Она скрытная. Вспомни, она ведь потеряла не только сестру, упокой, Господи, ее душу, но и своего лучшего друга. — Повернувшись к Роуз и тяжело вздохнув, она добавила: — Разве мы ничего не можем сделать, чтобы она воспрянула духом? Слишком длительный траур плохо влияет на здоровье человека.

— Ну, Сесил предложил… — начала Роуз слабым голосом.

— Что именно?

— Звучит немного странно, но…

— Я бы ухватилась за любой шанс, — сказала Эдна.

— Он предложил нам купить пианино, совсем маленькое.

— Это еще зачем? — поинтересовалась Хильда. — Она сто лет не играла на пианино!

— Сесил говорит, что Луис играет, чтобы успокоить душу. А однажды он видел, как Одри играла вместе с ним, и, казалось, получала от этого огромное удовольствие.

— Потрясающая идея, Роуз! А что говорит Генри? — спросила Эдна с энтузиазмом. «В чем действительно нуждается этот дом, так это в маленьком источнике радости», — подумала она.

— Он хочет попробовать, — ответила Роуз.

— Тогда купите пианино как можно скорее, пока у ребенка окончательно не исчезла вера в будущее. Сесил и так уже слишком долго ждет!

Роуз поспешила заказать инструмент, и его привезли через неделю. Одри по-прежнему отказывалась выходить из комнаты, настолько она была убита горем. Альберт и двое младших братьев радостно били по клавишам, пока Роуз не объяснила им, что пианино купили для Одри и играть на нем может только она.

Однажды весенней ночью, когда ее душа уже была готова разорваться от отчаяния, Роуз разбудила трогательная музыка. Она выскользнула из кровати, накинула халат и спустилась на первый этаж. По мере ее приближения к гостиной мелодия становилась все громче. Роуз приоткрыла дверь и увидела ровную спину и дрожащие плечи Одри, которая, рыдая, играла сонату, сочиненную для нее Луисом. Тонкие пальцы девушки скользили по клавишам, словно она проигрывала всю свою жизнь, а глаза были закрыты, давая ей возможность унестись в те далекие уголки земли, которые она мечтала посетить с Луисом. Чтобы не расплакаться, Роуз пришлось зажать рот кулаком. Она стояла в темноте, слушая, как дочь музыкой выплескивает свое горе. Затем ушла так же тихо, как и появилась. Одри так никогда и не узнала, что мать видела ее в минуты глубокой личной трагедии.

Одри наконец осознала, что Луис не вернется. Она давала волю своей скорби до тех пор, пока она полностью не опустошила ее. Она тосковала по сестре, но скоро воспоминания о Луисе вытеснили все мысли и желания. Она ждала, ждала, ждала до тех пор, пока надежда не уступила место отчаянию, а затем, в конце концов, смирению. Фортепиано и их музыка, — вот все, что осталось от их любви. Начав играть, она уже не могла остановиться.

Одри неистово ударяла по клавишам, извлекая резкие аккорды и заставляя мебель вибрировать от силы своей злости. Луис не позволил ей побыть в своем горе ни секунды. Он потребовал, чтобы она думала об их будущем в тот момент, когда она не в состоянии была этого делать. В тот самый день, когда у нее отняли Айлу… Тогда, в приступе эгоизма и раздражительности, он опустошил ее душу. Разве может любящий мужчина быть таким бессердечным? Что на него нашло? Она изливала свою печаль, любовно извлекая из инструмента гармоничные аккорды, настолько трогательные, что даже каменные глаза тети Эдны наполнялись слезами. Единственный мужчина, которого она когда-либо любила, уехал, и в музыке звучали вся ее любовь и безнадежность. Когда Одри оставалась одна в полуночной темноте, то ощущала присутствие Луиса так явственно, что чувствовала его запах. Пальцы вопреки ее воле скользили по клавишам, а их мелодия разливалась по комнате, пронизывая время и пространство. Их соната, единственная ниточка, связывавшая их судьбы. Она играла ее, чтобы сохранить Луиса в памяти таким, каким знала его до того вечера в церкви, когда рухнули все ее мечты. Одри назвала эту мелодию «Соната незабудки», потому что до тех пор, пока она будет играть ее, Луис останется в ее сердце.

Но самое удивительное — с каждым сыгранным аккордом ей становилось легче. Ее настроение поднималось, и раны стали заживать. А потом, со временем, Сесил завоевал ее дружбу, доверие и, наконец, ее любовь.

Одри сидела на песке и смотрела на море, которое было на удивление бурным для середины лета. Солнце вот-вот должно было исчезнуть в воде. Как в детстве, она сидела и ждала, когда же оно зашипит и от поверхности к небу начнет подниматься пар. Но ничего такого не происходило. Так много всего изменилось с уходом детства… Мир выглядел по-другому. Со дня смерти Айлы и исчезновения Луиса прошло два года, и часть души Одри погрузилась в странный долгий сон. Прекрасный способ справиться с болью…

— О чем ты думаешь? — спросил Сесил, беря девушку за руку. Его часто интересовало, что было у нее на уме, особенно когда он слушал, как она играет на пианино. В последнее время мелодии стали менее печальными и более гармоничными. Такой стала и сама Одри.

— Мы с Айлой, бывало, сидели на уругвайском побережье и наблюдали, как садится солнце, — ответила она. Теперь Одри уже не отстранялась испуганно, когда Сесил брал ее за руку. Она привыкла к его прикосновениям, и с удовольствием принимала их. Он всегда поддерживал ее, стал для нее внимательным другом. Сесил не пытался давить на нее, никогда ничего не требовал, радуясь возможности просто быть рядом. Она крепко держала его руку, с удовольствием ощущая теплоту его кожи. — Природа никогда особо не интересовала Айлу, но она тоже всегда ожидала шипения и пара, когда солнце падало в воду. Она даже клялась, что слышит, как оно шипит. А я всегда чувствовала себя обманутой, потому что никогда не слышала…

— Маленькая озорница Айла, — ласково произнес он.

— Ни дня не проходит, чтобы я о ней не думала. Мы все делали вместе, все! Я правда очень по ней скучаю.

— Конечно, скучаешь.

— Но теперь я полностью полагаюсь на тебя, Сесил, — искренне сказала Одри.

Сесил смотрел на море. Он боялся, что взгляд выдаст страстное желание его сердца.

— Хорошо, — пробормотал он.

— Единственное хорошее, что осталось у меня после этой трагедии, — это ты. — Она улыбнулась ему, и он поспешил ответить ей улыбкой. Сесил сосредоточился на горизонте, а рука еще крепче сжала руку девушки. — Без Айлы я чувствую себя потерянной, но, по мере того как горе уходит, ты становишься мне ближе. Твоя дружба очень много для меня значит.

— Мне приятно это слышать.

— Я не могла себе представить будущего без Айлы. Я не хотела жить. Все было таким мрачным, но именно ты принес в мою жизнь солнечный свет. Я понимаю, что с тех пор, как ты сделал мне предложение, прошло уже два года. И, как было обещано, ты никогда больше не вспоминал о нем. Надеюсь, я не покажусь тебе слишком навязчивой или дерзкой, но, если ты принимаешь меня такой, какая я есть… Я хочу стать твоей женой.

От нахлынувшего чувства облегчения Сесил был готов расплакаться. Каждый день ожидания ложился бременем на его плечи, и сейчас он уже почти согнулся под этой тяжестью. Он уже устал задаваться вопросом, полюбит ли она его когда-нибудь хотя бы вполовину так сильно, как он ее. С течением времени его чувство только усиливалось, и теперь он уже не представлял своего будущего без нее. А если он случайно и допускал эти мысли в голову, кровь стыла у него в жилах. Ведь это означало, что его жизнь будет холодной и пустой. А теперь все тяготы ожидания показались ему смешными. Она согласилась принадлежать ему, и его сердце готово было выскочить из груди от радости.

Сесил повернулся и посмотрел на Одри. В его взгляде светилась такая любовь, что в ответ невозможно было не улыбнуться.

— Я никогда не думал, что буду любить кого-то так сильно, как люблю тебя, Одри. Ты — удивительная девушка, и я считаю честью, что ты выбрала меня и хочешь прожить со мной жизнь.

Одри улыбнулась. Он всегда говорил так официально…

— Нет, это ты оказываешь мне честь, если все еще хочешь быть со мной. Я заставила тебя ждать так долго…

— Я мог бы ждать тебя вечно, — сказал он, пристально глядя на нее.

Одри опустила глаза, предвидя, что он захочет поцеловать ее. Она старалась не думать о Луисе. Каждое утро она просыпалась, видя его лицо, и каждое утро прогоняла его, прятала в своих мыслях, чтобы через какое-то время он вернулся снова. Она с изнуряющим постоянством чувствовала тянущую боль в сердце, и теперь уже не знала, кто тому виной — Айла или Луис, — но как бы то ни было, ощущение утраты никогда не покидало ее. Единственной надеждой на спасение было спокойное будущее и размеренная жизнь. Сесил даст ей первое, а собственное терпение — второе. И тогда, возможно, она проснется однажды без ощущения непрерывного падения в бездну, без чувства горечи и тоски по тем, кого ей так не хватает.

Поцелуй Сесила был на удивление приятным. Он не обжигал так, как поцелуй Луиса, но и не был противным. Он был теплым, нежным и покровительственным. Одри обвила руками его шею и ощутила, как чувство защищенности ослабляет узы страдания и горя, сжимавшие ее душу своими крепкими пальцами. С Сесилом у нее есть будущее. Может быть, не такое, о котором мечталось, но жить в мире грез не было больше сил.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Шарло Осборн настояла на венчании в церкви. И вовсе не потому, что была невинной невестой. Она первой готова была признать, что не является таковой. Еще бы, похоронив трех мужей… Но ей казалось, что будет правильно пригласить близких друзей присутствовать на церемонии венчания, а потом устроить грандиозную вечеринку в клубе. Ей хотелось цветов, шампанского и слов восхищения в свой адрес. Полковник готов был достать для Шарлотты луну с неба — так он был благодарен за то, что она согласилась стать его женой. Долгая погоня увенчалась успехом, и в финальной битве за ее сердце он вышел победителем. Шарло сдалась. Она выбросила белый флаг с энтузиазмом женщины, которой давно хотелось быть завоеванной.

— Теперь иди ко мне, старушка, и позволь себя поцеловать, — сказал он, притягивая Шарло к себе. Бакенбарды приятно щекотали ей лицо. — Хочу узнать, какова ты на вкус…

Шарло засмеялась радостно, как молодая девушка, которая влюблена впервые, а полковник продолжал:

— Ты похожа на дорогое шампанское, моя милая. Как только пробка вылетает из бутылки, оно начинает шипеть и пузыриться. Так и ты, старушка, — ты полна жизни! — Он с нежностью посмотрел на избранницу и игриво добавил: — Но стоит пузырькам выйти, напиток обретает вкус и запах винограда. Уверен, ты не разочаруешь меня, Шарло Осборн. Ты непредсказуема, и так будет всегда. Боже мой, ты стоишь этих лет ожидания! — В ушах полковника по-прежнему звучала незабываемая мелодия. Она снова наполнила его сердце утонченной грустью, из которой рождалась невероятной силы любовь.

Весна ворвалась в церковь вместе с бледным утренним светом и яркими букетами сирени и лилий. Полковник Блис, позабыв о своей хромоте, бодрым шагом шествовал по проходу между скамьями. Его бакенбарды победоносно топорщились. Он чувствовал себя полководцем, одержавшим величайшую победу в своей жизни, — прекрасная и неприступная Шарло Осборн шла рядом, опираясь на его руку.

Диана Льюис не могла оторвать взгляд от превосходного сиреневого костюма невесты. Прическа Шарло тоже была чудо как хороша — серебристые седые волосы, уложенные в элегантную высокую прическу, венчала кокетливо сдвинутая набок широкополая шляпа. Она не могла не восхищаться подругой, красота которой в осенние годы жизни стала необыкновенно изысканной. «Единственное, что немного выдает возраст Шарло — ее губы, которые с годами стали тоньше», — думала она. Филлида Бейтс сидела ссутулившись — больной позвоночник лишал ее возможности выпрямиться. Она ненавидела свадьбы, потому что сама так и не стала невестой, но натянуто улыбалась, чтобы никто не заподозрил, сколько яда в тот момент содержит ее слюна. Синтия Кляйн, слишком ленивая, чтобы притворяться, глазела на пару перед алтарем, готовую обменяться клятвами любви и верности, и задавалась вопросом, выполнит ли Шарло эти обещания. Но, как бы то ни было, она ощущала нежность — пожилые, убеленные сединами жених и невеста, такие беспомощные пред лицом Всевышнего, пытались взять максимум счастья от тех лет, которые им оставалось прожить.

— Пока смерть не разлучит нас, — сказала Шарло дрожащим голосом.

В это время Диана поймала взгляд Филлиды, затем осторожно посмотрела на Синтию. Все они думали об одном и том же. Долго ли ждать полковнику встречи с Создателем?

Но Шарло после смерти Айлы смотрела на жизнь по-другому. Начало «последнего акта» ее жизни ознаменовалось взрывом аплодисментов. Но этот прекрасный мужчина уйдет со сцены вместе с ней, а не до нее…

Одри сидела рядом с мужем и думала только о сестре. Так случалось всякий раз, когда она посещала церковь. Она помнила день похорон настолько отчетливо, словно это было вчера, и по-прежнему сильно тосковала по Айле. Боль, терзавшая душу, из острой превратилась в ноющую. Она тосковала и по Луису, но уже смирилась с собственным выбором. К тому же Сесил очень ее любил, и Одри не на что было жаловаться.

После свадьбы дочери Роуз сняла траур, и в стенах дома на Каннинг-стрит снова зазвучал смех. Однако все по-прежнему очень скучали по маленькому лучику света по имени Айла. Свадьба была роскошной и пышной. Роуз постаралась сделать этот праздник прекрасным и запоминающимся. Тетя Эдна на время переехала к ним жить и исполняла роль секретаря: составляла списки и вносила в них поправки, устраивала встречи с цветочниками, торговцами продуктами и портными. А Одри просто плыла по течению. Девушку вполне устраивало, что все решения принимают за нее. Она уступила контроль над своей жизнью так же охотно, как и свое сердце, и только душа по-прежнему принадлежала Луису.

Сесил купил небольшой домик в нескольких минутах ходьбы от дома Гарнетов, и Одри сделала все возможное, чтобы превратить его в уютное теплое гнездышко. Для нее было жизненно необходимо создать маленькую крепость, где можно было бы спрятаться и предаться воспоминаниям. Она вкладывала всю свою нерастраченную любовь в оформление комнат, пока интерьер не проникся силой ее страждущего духа. Пианино поставили в гостиной. Она часто играла ночью, и мягкий мерцающий свет десятков свечей, расставленных вокруг инструмента, успокаивал ее нервы и уносил вдаль, в те края, где жили ее солнечные и светлые мечты. Роуз находила дом молодой четы сказочно красивым, Сесил не уставал восхищаться супругой, которая сделала их семейный очаг таким изысканным. Только тетя Эдна чувствовала, что ее племянница что-то скрывает; по ее мнению, энергию, которую Одри тратила на обустройство дома, лучше было бы направить на построение гармоничного супружеского союза. В свое время, после смерти Гарри, Эдна тоже много занималась домом, чтобы успокоиться и подпитать свои воспоминания. Но ведь у Одри все по-другому — ее муж Сесил жив и здоров!

Когда Шарло и полковник, теперь уже законные супруги, шли к выходу из церкви, их глаза светились счастьем. Одри, которую снова увлекли в свой плен воспоминания, тряхнула волосами и внимательно посмотрела на свет, пробивающийся сквозь толстые стекла окна. Взгляд скользнул вслед за лучом и остановился на лице Эммы Леттон, которая в тот момент вспоминала о своем свидании под сикоморовым деревом. Вдруг Эмма подняла глаза и посмотрела на Одри. Они молча, оценивающе смотрели друг на друга, чувствуя невидимую ниточку взаимопонимания, которая их связывала. Одри застенчиво улыбнулась и обрадовалась, когда Эмма ответила ей улыбкой. Эмме нравилась юная миссис Форрестер, что не мешало ей слегка побаиваться этой чуткой девушки, которая, казалось, понимала ее как никто другой. Всепроникающий взгляд Одри, казалось, вызывал к жизни ее глубоко спрятанную печаль и воскрешал в памяти проступок, который едва не стоил ей репутации…

— Ты довольна своей ролью супруги? — спросила Эмма у Одри, когда они вместе выходили из церкви.

Это был непростой вопрос. Увидев грустную улыбку девушки, Эмма поняла, что Одри тоже скрывает ото всех свои чувства, покорившись требованиям семьи и общества. Одри захлопнула свою хорошенькую сумочку, стараясь не смотреть на деревянную скамью в глубине церкви, которая всегда напоминала ей о Луисе.

— Да, вполне, — ответила она на вопрос Эммы. — Наша церковь была свидетелем стольких свадеб… Если бы можно было посмотреть на мир глазами этого здания, то рождения, бракосочетания и смерти превратились бы в бесконечную цепочку событий. В такие моменты я вспоминаю о том, что все мы тоже смертны.

Эмма подумала об Айле и взглянула на Одри с глубоким сочувствием.

— А мне церкви напоминают о безудержном смехе в классной комнате, о потрясающе красивом проповеднике, который пытался научить нас слову Божьему, но добивался лишь того, что у нас громко стучали сердца и краснели щеки, о том времени, когда я была невестой и до окончания свадебной церемонии в страхе прятала лицо под фатой.

Одри засмеялась. Эмма была довольна, что ей удалось придать разговору более оптимистичное направление.

— Скажи, это правда, что ты сбежала с возлюбленным?

— Мне не удалось бежать. Отец нашел меня, когда я, дрожа, стояла в темноте и думала о том, что теперь наверняка попаду в ад.

— Ты уже искупила свой грех, — заметила Одри. — Томас помог тебе вернуть уважение общины.

— Да, помог, — вздохнула она и шепотом добавила: — Но мне иногда так хочется, чтобы этого не произошло. Когда ты думаешь о том, что когда-нибудь умрешь, разве в тебе не рождается желание жить так, как хочется, а не так, как удобно кому-то?

Одри посмотрела на Эмму. Янтарный свет покорности сиял в ее глазах, но они вдруг стали печальными и безжизненными.

— Мы не являемся творцами своих собственных судеб, — осторожно ответила она. — В детстве я верила, что смогу стать, кем захочу.

— А этого не произошло?

— Не так, как хотелось бы. Но я счастлива, — поспешно добавила Одри, глядя на Сесила, который ожидал ее у двери. — Семья — это чудесно. К тому же у вас с Томасом есть ребенок.

— Да, Роберт. Это Божий дар.

— Именно так, — ответила Одри, улыбаясь мужу, который махал ей рукой.

— Сесил такой красивый и благородный… Знаешь, когда ты вышла за него, тебе завидовали все женщины в Херлингеме, и замужние, и незамужние.

— Не могу в это поверить!

— Так было и так есть. Сесил нравится всем. А что же случилось с Луисом?

— Я не знаю, — Одри вздрогнула и отвела взгляд. Она боялась, что Эмма прочтет правду в ее глазах и поймет, что она тоже любит другого. — Луис уехал, и с тех пор о нем ничего не слышно.

— Неужели?

— Да, к сожалению.

— И Сесил ничего о нем не знает?

— Нет.

— Надеюсь, что Луис обрел свое счастье. Он всегда казался мне очень интересным. Он гений, а таких людей сложно понять. Ты когда-нибудь слышала, как он играет на фортепиано?

Одри кивнула.

— Почему бы тебе не прогуляться с нами? Ведь так здорово, что погода наладилась и пришла весна, правда?

— Да, в самом деле. Где же Томас? О, думаю, его нужно спасать! Он разговаривает с Дианой Льюис и Филлидой Бейтс. Им всегда удается загнать его в угол, а бедный Томас слишком вежлив, чтобы развернуться и уйти.

— Я пригласила Эмму и Томаса Леттонов прогуляться с нами в клуб, — сказала Одри, подойдя к мужу.

— Ты говоришь о той Эмме, которая несколько лет назад решила бежать, влюбившись в аргентинского парня? — поинтересовался Сесил.

— Да, но сейчас она счастлива в браке с Томасом.

— Вполне понятно. Ведь подобного рода чувства очень быстро проходят.

— Не думаю. — Одри вздохнула и подумала, что ее супруг плохо знает женское сердце.

Улыбаясь и обсуждая свадьбу, они вчетвером пошли по дороге, усыпанной фиолетовыми цветами палисандровых деревьев, вдыхая ароматы гардении и жимолости, взорвавшихся бурным цветением с приходом первых теплых дней.

— Подумать только, старина полковник дал связать себя брачными узами, — весело сказал Томас.

— Разве он никогда не был женат? — спросила Одри.

— Много лет назад его жена умерла, — сказала Эмма, многозначительно подняв бровь.

— Тогда у них с Шарло много общего. Интересно, кто кого переживет? — спросил Томас.

— У меня забавное предчувствие, что на этот раз они хотят покинуть бренный мир вместе, — сказала Одри.

Сесил взял жену за руку и улыбнулся.

— Это так похоже на тебя, Одри! Ты всегда была романтиком.

— Эмма тоже романтик, — сказал Томас, с обожанием улыбаясь своей жене. — Должно быть, она единственный человек, который считает, что противная Шарло Осборн…

— Шарло Блис, — поправил Сесил со смешком.

— Шарло Блис, достопочтенная миссис Блис, — добавил Томас, делая акцент на слове «миссис», — была красива, словно юная невеста.

— Она действительно выглядела очень красивой, — восхищенно выдохнула Эмма.

— Дьявол имеет много масок, — вставил свое слово Сесил.

— А я согласна с Эммой, — сказала Одри. — Шарло — красивая, элегантная женщина. И я буду очень рада, если в ее возрасте смогу выглядеть хотя бы наполовину так же хорошо, как она.

— Дорогая, твоя красота исходит изнутри и никогда не иссякнет, — серьезно сказал Сесил.

— Спасибо, — ответила Одри, чувствуя, как краснеют ее щеки.

— Эмме я всегда говорю то же самое, — сказал Томас. — Почему женщины нам никогда не верят?

Сесил пожал плечами.

— У вас много общего, не правда ли? — спросил он.

Эмма и Одри обменялись многозначительными улыбками.

— Да, — ответила Эмма.

Одри промолчала. Она взяла мужа под руку и опустила глаза, зная, что у них гораздо больше общего, чем Томас и Сесил могут предположить.

— Я хочу сказать несколько слов о моей супруге, — начал полковник, слегка покачиваясь и держась одной рукой за стул, а другой удерживая только что откупоренную бутылку шампанского. Казалось, круглый живот вот-вот перевесит и он упадет, но этого не произошло. Он подмигнул Шарло, и его бакенбарды трогательно подпрыгнули вверх. — Мы уже не молоды, — продолжил он, приподняв брови, похожие на облезлые кошачьи хвосты. — Все это понимают. Наше с Шарло существование близится к закату, но для меня жизнь никогда еще не была такой прекрасной. Я считал, что красота полей Сомм — предел восхищения, которое я могу испытать в жизни. А потом я встретил Шарло. Я ушел на пенсию и думал, что время сражений прошло. Но Шарло стала знаменем, которое я решил завоевать любой ценой. Она не знает, и, прошу вас, не говорите ей о том, что она — самая большая победа в моей жизни. Чтобы ее добиться, я пустил в ход все свои резервы, всю энергию, всю храбрость, но никогда еще не получал такого вознаграждения! Она красива, элегантна, она мудра и достаточно сильна, чтобы спасти меня от меня же самого. Шарло, — продолжал он, глядя на жену сверкающими глазами, переполненный эмоциями, вызванными не столько алкоголем, сколько дивным очарованием момента, — я не уронил ни слезинки, когда зимой 1916 года был убит молодой Джимми Мак-Маннус, хотя каждый нерв моего тела требовал этого. Я удержался от слез, когда старый Бернард Блис, мой покойный отец, умер от пневмонии, а я остался несмышленым тринадцатилетним мальчишкой. Но вот ты, старушка, заставила меня плача благодарить тебя за то, что ты решила провести остаток своей жизни со старой, потрепанной в боях боевой лошадью. Я сделаю тебя счастливой, видит Бог, сделаю, и мы, старушка, проживем вместе еще много-много лет. Жизнь становится интересной, ты — рядом, и я снова чувствую себя двадцатилетним. Давайте поднимем наши бокалы за Шарло Блис, Шарло Гамильтон-Хьюз-Фординтон-Озборн-Блис, и, если хотите знать, именно столько имен по силам нести этой женщине. В жизни миссис Блис больше не будет ни похорон, ни свадеб, потому что, уходя, я заберу ее с собой. — Он поднял бокал, а затем, самодовольно улыбаясь, добавил: — Нам чертовски повезло с погодой, ведь в Лондоне сейчас идет снег!

Когда аплодисменты утихли, заиграла музыка, и полковник закружил свою супругу в танце, прижимая вспотевшую щеку к ее щеке. Шарло заметила, что его руки дрожат, а тонкие губы сложились в нежную улыбку.

Тетя Хильда смотрела на свою дочь Нелли и задавалась вопросом, сможет ли та когда-нибудь найти себе мужа. Она не становилась красивее с годами, а холостых мужчин так мало… У Нелли никогда не было шикарной возможности выбирать, как, например, у Одри, по которой вздыхали все потенциальные женихи Херлингема. Нелли вынуждена была ждать, пока кто-то обратит на нее внимание, но на сегодняшний день на расстоянии сотни миль не было ни одного достойного молодого человека. Муж Хильды танцевал с Викторией, младшей сестрой Эммы Леттон. Она с трудом подавила растущее чувство возмущения: он непристойно крепко прижимал девушку к себе. Бедная Виктория, съежившись, выглядывала из-за его плеча и беспомощно улыбалась. Хильда вспомнила, как откровенно муж восхищался юной Айлой, но теперь Айлы не было в живых, и он не упускал возможности потанцевать с любой молодой девушкой, лишь бы только прикоснуться к ней своими похотливыми руками. «Мерзкий старикашка!» — брезгливо подумала Хильда.

— Нелли, почему ты не танцуешь? — спросила она у дочери, когда та проходила мимо. Было очевидно, что молодая женщина устала и ее единственным желанием было уйти домой.

— Потому что меня никто не приглашает, мама. Кроме того, я не хочу танцевать с отцом, он слишком много выпил и потеет, как старый боров.

— Нелли, нельзя так говорить об отце, — холодно упрекнула дочь Хильда.

— Беру пример с тебя, мамочка. Те сравнения, которые ты для него придумываешь, гораздо хуже.

— Это не причина для ухода. Должен же быть хоть кто-то, с кем ты можешь потанцевать!

— Никого, — твердо заявила Нелли.

Она взглянула на молодого человека со скошенным подбородком, которого мать считала вполне подходящей для нее парой, и в отчаянии закатила глаза.

Одри была довольна Сесилом. Он был добрым, обаятельным, внимательным и щедрым. Но у них было так мало общего… Одри любила литературу, поэзию, музыку и природу, а Сесил получал удовольствие от бизнеса, политики, экономики и общения с друзьями. Ему хотелось, чтобы дом был полон гостей, а Одри предпочитала проводить время в одиночестве среди деревьев и цветов, чтобы иметь возможность парить в мечтах и оживлять чаяния, которые были давно похоронены, но очень ей дороги. Одри знала, что муж не понимает ее, потому что ее истинное «я» проявлялось только тогда, когда комната утопала в свете свечей, а пальцы танцевали по клавишам фортепиано. Но Сесил подарил ей уютный дом и отчаянно пытался сделать ее жизнь приятной. Только, к сожалению, слепого нельзя научить ценить картины, а Сесил был слеп к потребностям души Одри.

Сесил тоже был доволен, и ему очень хотелось вернуть счастье, которым он наслаждался в первые пьянящие месяцы их свиданий. Но Одри, казалось, заблудилась в своем собственном далеком мире, словно закрылась в невидимой непробиваемой ракушке, из которой он не мог ее выманить. Когда Одри садилась за инструмент, у Сесила голова шла кругом: печальные мелодии, которые она играла часами и повторяла снова и снова, напоминали ему о брате. Выражение лица жены было таким же вдохновенным, как у Луиса — казалось, ее кожа теряет цвет и становится полупрозрачной. Сесил потратил годы на то, чтобы понять брата, теперь же большая часть его времени уходила на то, чтобы понять собственную жену. Но, несмотря на все отчаянные попытки интересоваться столь любимой ею поэзией и музыкой, вести разговоры о красоте природы и о смысле жизни и смерти, ничего не менялось. Временами казалось, что она говорит на другом языке, и в мире нет ни одного учебника, способного обучить его понимать сказанное. Сесилу было легче общаться с Роуз и Генри, чем с их дочерью.

Роуз обожала Сесила со всей страстью матери, которая утратила дочь, но приобрела сына. Она восхищалась им и заботилась о нем. Он напоминал ей Генри во времена их первых свиданий — прямая спина, широкие плечи, красивый нос и строгость, придающая его манерам особый шарм. Ей нравилось наблюдать, как Сесил и Генри до позднего вечера сидят, покуривая гавайские сигары, и обсуждают экономику, приглушенными голосами ругая диктатора, который, по их мнению, привел страну к разрухе. Сесил был воплощением всего, чего родители Одри ожидали от зятя, — он не только сделал их дочь счастливой, — Сесил вернул счастье и в их жизнь. Ее переполняла гордость от того, что Одри нашла себе такую хорошую пару, хотя она никогда и не сомневалась в том, что все случится именно так. Ее дочь всегда была рассудительной девочкой…

Чтобы заглушить боль потери, Роуз старалась не сидеть без дела, поэтому не покладая рук заботилась об Одри и Сесиле, Эдне и Хильде, Генри и своих младших сыновьях. Она испытывала потребность ежесекундно быть занятой, так, чтобы не иметь времени думать о смерти Айлы.

Однажды летним вечером Одри сообщила, что ждет ребенка. Никогда прежде Роуз так отчетливо не осознавала непрерывность жизни, которая продолжалась вопреки смерти Айлы. Именно тогда она смирилась с мыслью о смерти, осознав, что рождение и смерть — две стороны одной медали. Человек должен думать о будущем, а не размышлять о прошлом. Будущее Роуз теперь было определено: сыновья вырастут и покинут родительский дом, а Одри и Сесил останутся рядом. Внуки заполнят ее жизнь.

Сесил надеялся, что рождение ребенка станет фундаментом, на котором они с Одри наконец-то построят свою семью. Возможно, материнство заставит Одри остепениться, и она забудет о своих странных мечтах…

Алисия и Леонора появились на свет в октябре 1954 года в больнице «Литтл Кампани оф Мэри», где двадцать четыре года тому назад родилась их мать. Одри с нежностью смотрела на крошечных человечков, которых Господь доверил ей. Они глядели на нее удивленно, как на незнакомку, а ведь она девять месяцев носила их под сердцем, ощущая, как они двигаются в ее лоне. Обнимая малышек, Одри изучала их маленькие лица, и ее сердце рвалось на части при мысли, какое долгое и сложное путешествие по жизни их ждет. Алисия была подвижной и сильной, с мокрыми белыми волосиками и мощным голосом, готовым отстаивать свое мнение. Леонора издавала нежные мяукающие звуки и отчаянно цеплялась за пеленку, в которую была закутана. Одри была слишком растрогана и слишком устала, чтобы говорить. Она приложила обеих малышек к груди, целуя их влажные личики и обнюхивая кожу, как это делают животные. Впервые за многие годы ее сердце не болело, а билось с новой энергией и новой силой. Бремя ответственности вывело ее из мира грез. Мысли о Луисе спрятались в глубь сознания, забрав с собой грусть и печаль, чтобы в ближайшие десять лет она могла играть только колыбельные и веселые песенки, которые они будут петь все вместе в солнечной гостиной перед широко открытыми дверями, ведущими на зеленую террасу.

Во время родов Одри чувствовала присутствие Айлы: ей казалось, что сестра восхищенно наблюдает за ней из мира духов, который от нашего мира отделяют неуловимые невидимые стены. Одри была счастлива. Теплое чувство наполнило все ее тело, словно кровь превратилась в золотой мед.

Когда вошел Сесил, происшедшая с супругой перемена поразила его. Одри встретила его улыбкой.

— Близнецы! — воскликнул он, охваченный восторгом.

Она кивнула, и ее глаза наполнились слезами.

— Это самый счастливый день в моей жизни, Сесил. — Она говорила шепотом, чтобы звук голоса не разрушил все волшебство момента. — Я снова обрела себя, словно какой-то этап моей жизни завершился. Рождение дочерей поможет мне справиться и со смертью Айлы. Впервые за несколько лет моя душа не болит. — Она говорила искренне, и глаза ее ярко блестели.

Сесил боялся смотреть ей в глаза, потому что источник этого света пугал его. Одри перевела взгляд на крошечные комочки, которые неожиданно вернули ей смысл жизни. Затем протянула мужу руку, и Сесил взял ее. Будущее снова обрело для Одри все краски любви.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Несколько лет, полных веселья и солнечного света семейной жизни, промчались незаметно. Дети принесли Одри счастье и выстроили мостик между ней и Сесилом, на котором супруги смогли встретиться и достичь полного взаимопонимания. Сесил наконец обрел душевный покой, о котором мечтал, а призраки из прошлого Одри угодили «под замок». Роуз и Эдна восхищались близнецами независимо от того, заслуживали они одобрения или порицания, а Хильда молча тлела в пламени злости, обвиняя собственных дочерей в том, что они — некрасивые и лишенные обаяния, не вышли замуж и не родили детей.

Сесил снова обрел жену; тоскливая музыка перестала звучать ночами, которые теперь наполнились любовью. Одри, для которой физическая близость с мужем еще недавно была обязанностью, осознала, что между ними возникло новое чувство нежности. Она заглянула в свое сердце и, к собственному удивлению, обнаружила, что там есть место и для него. С ее стороны ошибкой было постоянно сравнивать Сесила с Луисом, который одним лишь взглядом разжигал в ее теле и душе огонь желания. Это волшебство, конечно же, не могло продолжаться вечно. Кроме того, она сама выбрала брак с Сесилом, и теперь, оглядываясь назад, могла признать, что поступила правильно. Она была счастлива. Кто знает, сколько несчастий принес бы ей Луис?

Вскоре после рождения малышей в Брайтоне наняли няню, Эмили Харрис. Именно на ее плечи легли все бессонные ночи, усталость и трудности, связанные с заботой о детях в первые два года их жизни. Когда пришло время уезжать домой, в Англию, Эмили превратилась в маленькую серую копию той цветущей молодой женщины в накрахмаленной униформе, полной энергии и энтузиазма, которая когда-то появилась на пороге дома Форрестеров. Эмили очень привязалась к близнецам, но вскоре поняла, что Алисия — несносная и капризная девочка, и решила уехать, пока этот ребенок полностью не извел ее. Она знала, что в противном случае постареет раньше времени. Она с трудом заставляла себя вставать по утрам, не говоря уже о том, чтобы пойти куда-нибудь и с кем-нибудь поболтать. Покинув дом Одри, Эмили сильно скучала по Леоноре, но была рада, что больше не страдает от вспышек гнева и раздражительности Алисии.

Когда дело касалось детей, любовь Одри была слепой. Она могла внезапно разрыдаться, испытывая чувство безграничной признательности Небесам, и тихо благодарила Бога за то, что он подарил ей Дочерей, которые будут любить и поддерживать друг друга так же, как в свое время поступали они с Айлой. Сесил был хорошим отцом, хотя и держался немного на расстоянии. Он неплохо зарабатывал в компании тестя, поэтому девочки ни в чем не нуждались. Он не был таким пылким, как брат, для которого прикосновение к предмету любви было жизненно необходимым. Сесил выражал свою любовь к супруге легким похлопыванием по спине, а к детям — чтением им сказки перед сном и живым интересом к их образованию. Он уделял много внимания обеспечению будущего девочек, в то время как их мать жила только настоящим.

Леонора принадлежала матери. Алисия принадлежала исключительно самой себе. После отъезда Эмили Харрис Леонора просто «приросла» к матери и закатывала истерики всякий раз, когда та скрывалась из виду. Если бы не холодная независимость Алисии, Одри ночью забирала бы к себе в кровать обеих девочек. Но Алисия могла спать где угодно, и ей ничего не было нужно, кроме ночной сорочки и матраца (правда, идеально отглаженной сорочки, потому что мельчайшая складка вызывала у девочки приступы злости и раздражения). Обычно Одри баюкала Леонору на руках до тех пор, пока ребенок не погружался в дрему, счастливо прижавшись бледным личиком к материнской груди. Сесил пытался убедить жену не брать дочь в их общую постель, но потом понял, что это ему не удастся. Казалось, Одри не может оторваться от малышки. И Сесил спал в своей гардеробной, оставив супружеское ложе матери и ребенку, и возвращался только по выходным, настояв, чтобы Леонору укладывали спать в ее кроватку, даже если она всю ночь будет отчаянно кричать.

Леонора обожала сестру с той же страстью, с которой Одри когда-то обожала Айлу. Она смотрела на нее с восторгом и восхищалась любым ее поступком. Алисия была удивительно одаренным ребенком и мгновенно усваивала все, чему ее учили. Для Алисии не существовало непреодолимых трудностей и недостижимых целей; с ее красотой и способностями она могла завоевать все что угодно, кроме себя самой. Ей понадобится целая жизнь, чтобы понять, что самый страшный дьявол, которого ей надо одолеть, живет в ее душе.

Леонора же, наоборот, была нежной и рассудительной, как мать. Однако природа лишила ее внешней привлекательности, бывшей одной из сильных сторон Одри. Леонора была обыкновенной девочкой с тоненькими каштановыми волосами и торчащими ушками, но это не имело значения, потому что, добрую и вежливую, ее любили все, кроме Алисии, которая презирала слабость. Чем больше боли она причиняла сестре, тем больше Леонора восхищалась ею, и эта слепая преданность подстегивала Алисию совершать дурные поступки. Мерседес, домработница-мексиканка, которая сама не отличалась особой красотой, качала тяжелой от огромного количества суеверий головой и утверждала, что хорошая внешность — работа дьявола.

— Красота Алисии станет бичом для многих достойных мужчин, — грустно предрекала она, — а вот Леонора найдет счастье, потому что черты лица ее никого не введут в заблуждение.

Мерседес прятала свои полные ноги под длинной юбкой, а все рецепты — под клеткой попугая Лоро, который научился идеально подражать ее голосу. Голос Лоро звучал так убедительно, что когда Оскар, шофер, появлялся на пороге кухни и упрекал Мерседес в том, что она смеет требовать от него «подать кофе», та грозила ему пальчиком, не осознавая, что на самом деле с просьбой к Оскару обратился проказник-попугай. Всякий раз, рассерженная, она выставляла шофера за порог, а Лоро тихо смеялся в клетке так, как это делал Оскар, когда подглядывал за Мерседес, спрятавшись за дверью кладовой.

Мерседес любила детей. Ее собственные дети, отцами которых стали носильщики, садовники и шоферы со всего Херлингема, бегали по улицам, словно бездомные дворняжки. С огромной гордостью она часами развлекала близнецов, открывая им тайны кухни, но очень быстро пришла к выводу: если Леоноре нравился весь процесс приготовления — от теста до готового блюда, то Алисии все очень быстро надоедало. Единственное, что доставляло Алисии удовольствие — заливать глазурью и украшать готовые блюда. Мерседес не упускала возможности приструнить Алисию, когда та пыталась испортить кулинарные произведения сестры. В это же время Лоро громко кричал из глубины комнаты: «Mala niña! Ja! Ja! Ja! Mala niña!»[6], наблюдая своими черными глазками, как Алисия хитро выкручивалась из этих ситуаций, пуская в ход свое удивительное обаяние, обняв няньку за толстую талию и притворяясь, что любит ее. На самом деле Алисия не любила никого, кроме себя.

К огромному облегчению многих жителей Херлингема, в апреле 1960 года отошла в мир иной Филлида Бейтс. Некоторые пришли на ее похороны из чистой вежливости, другие, например Шарло Блис, повинуясь ощущению, что их собственная смерть притаилась где-то очень близко в ночных осенних сумерках. Возможно, кто-то верил, что уважение к почившей и набожность смогут удержать смерть на расстоянии, хотя бы ненадолго. Дряблое тело Филлиды наконец-то умерло, съеденное изнутри своей же собственной ядовитой кровью. Оно превратилось в кучку сухих костей и изможденной кожи. От нее так мало осталось, что гроб, в котором она лежала, был маленьким и легким. Уход Филлиды не интересовал никого, кроме шестилетней Алисии, увлеченной таинством смерти и страшной таинственностью, которую это событие всегда влекло за собой. Она притаилась у ворот школы и с широко открытыми от любопытства глазами наблюдала за мрачной процессией, выходящей из церкви. Девочка вдыхала тяжелый аромат лилий, который смешивался со сладким запахом смерти, и чувствовала, как холодная дрожь пробегает вдоль позвоночника.

— Пойдем отсюда, милая, — прошептала мама, крепко держа за руку Леонору. — Пускай люди поплачут.

— Но они не оплакивают умершую, — сказала Алисия и улыбнулась, не отрывая глаз от похоронной процессии.

— Не говори глупостей, Алисия, — возмущенно возразила мама.

— Тогда почему полковник гладит миссис Блис по попке?

Одри к своему ужасу убедилась, что ребенок прав — рука полковника бесцеремонно ласкала жену.

— Он просто поправил ее платье, милая, — торопливо сказала Одри, ускорив шаг, чтобы увести Алисию.

— Но жене полковника это очень нравится, — сказала Алисия и захихикала. — Смотри, она улыбается…

Сесила очень огорчал тот факт, что учителя Алисии без конца жаловались на поведение девочки. Они утверждали, что она, будучи слишком развитой для своего возраста, сбивала с пути истинного весь класс и часто обижала младших. Пожимая плечами, они с раздражением заявляли, что не могут с ней справиться. Поэтому Сесил стал уделять больше внимания дисциплине, и даже позволил себе пару раз отшлепать ее, когда она пыталась ему дерзить. По его мнению, безобразное поведение даже шестилетнему ребенку не должно сходить с рук. Но ничего не помогало — Алисия была безнадежно испорченной. «Ее обаяние срабатывает, быть может, с мамой и с тетушками, — думал Сесил, — но на меня оно не действует!»

Одри и слышать не хотела о том, что ее дочь может в чем-то быть далека от идеала. Алисия могла хныкать, закрыв лицо руками, патетично заявлять, что ее отец — чудовище и что она совсем его не любит, а мамочку, напротив, обожает. Затем дрожащей рукой она утирала крокодиловы слезы, которые при необходимости снова лились, как из лейки. А Одри крепче прижимала к себе свою маленькую девочку, вспоминая те девять месяцев, которые носила ее в себе, и обещала, что поговорит с отцом и учителями и объяснит, что Алисия — одаренный, чувствительный ребенок, который еще слишком мал, чтобы отвечать за свои поступки. Одри была уверена — если Алисия научится вести себя согласно принятым в обществе правилам, из нее вырастет прекрасная девушка. Но со временем количество проблем только росло, и Форрестеры были вынуждены перевести дочь в другую школу. Одри обвиняла учителей, Сесил — Алисию, а Алисия винила всех, кроме себя.

Леонора очень страдала из-за дурного характера сестры. Она тоже была вынуждена сменить школу. Слезы ее лились ручьем: девочка скучала по своим друзьям и обожаемой учительнице, мисс Эми, которая очень любила чудесную малышку. Леонора никогда не приходила в школу с пустыми руками: она всегда приносила фрукты, букетик цветов или кусочек тортика и застенчиво клала подарок на учительский стол. Она по-прежнему забиралась на ночь к маме в постель, заставляя отца уходить в гардеробную, кровать в которой никогда не остывала. В конце концов Сесил пришел к выводу, что есть только один выход из создавшейся ситуации. Но, предложив подобное, он рисковал навлечь на себя страшный гнев со стороны жены.

— Я хочу поговорить с тобой об образовании девочек, — сказал он жене как-то вечером, наливая себе бокал бренди.

Была зима. Дни стали короткими и безжалостно поглощались долгими ночами, которые опускались на землю рано и неотвратимо. Близняшки уже лежали в своих кроватках, согретые одеяльцами и безграничной любовью матери. На улице было холодно и неуютно. Одри улыбнулась мужу и отложила книгу.

— По-моему, Алисия прекрасно чувствует себя в новой школе, а Леонора смирилась с мыслью, что в жизни часто происходят перемены. Очень ценный урок для нее, как мне кажется, — ответила она со счастливой улыбкой.

— Я с тобой не согласен. Если мы хотим образумить Алисию и научить ее уважать старших, у нас есть только один выход.

— И какой же?

Сесил сомневался. Его предложение вызовет страшную бурю. Ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы огорчить жену. Собравшись с силами, он пристально посмотрел на Одри своими бледно-голубыми глазами и решительно произнес:

— Я хочу, чтобы они получили английское образование.

Одри застыла. На мгновение она утратила рассудок. Не в силах поверить в услышанное, она тупо смотрела на мужа, ошеломленная его бесчувственностью, не в состоянии найти слов.

— Английское образование? — наконец пробормотала она после долгой неловкой паузы.

— Образование в Англии, — уточнил он и увидел, как исказились черты лица супруги. — Здесь, в Аргентине, мы им этого дать не сможем, — продолжал он, не глядя в глаза жены, в которых застыл ужас. — Я думаю, дочерей нужно отправить в Коулхерст-Хаус, где училась моя сестра Сисли. В мире нет ничего лучше английского образования…

— Но они же совсем маленькие, — медленно проговорила Одри, чувствуя, что задыхается. — Им ведь только шесть лет!

— О господи, я же не предлагаю отправить их в Англию завтра! Дорогая, они поедут туда, когда им исполнится десять. Ты успеешь привыкнуть к этой мысли.

— Десять? — Одри набросила на плечи кардиган и возмущенно добавила: — Ты не можешь так поступить со мной, Сесил. Я тебе не позволю. — Она знала несколько семей, которые отправили своих детей учиться в Англию. По возвращении дети становились совершенно чужими, приобретя новые манеры, новые ценности, новые взгляды. Она никогда этого не допустит!

— Я боялся, что ты воспримешь это именно так. Я хотел обсудить с тобой этот вопрос.

— Я понимаю, — сказала она, с трудом сохраняя самообладание. — Сесил, как ты можешь отнять у меня моих девочек, которых я люблю больше всех на свете?

Сесил отвернулся и с грустью посмотрел в окно. «Женщины так эмоциональны, — подумал он. — Быть может, я неправильно все преподнес?» Потом тяжело вздохнул и решил подойти с другой стороны.

— Обязанность отца — делать то, что лучше для них, Одри. Я не хочу отпускать их так же, как и ты, но нужно подумать о будущем наших дочерей. — Его голос стал твердым.

Одри вдруг подумалось, что именно таким тоном он когда-то говорил в армии.

— Аргентинские школы ничем не хуже английских! Разве у меня плохое образование? — Теперь Одри смотрела на него со злостью.

Сесил встал у камина и зажег сигарету.

— Да, тебе дали достойное образование, но для твоего времени. Теперь все по-другому. Война изменила все, по крайней мере, место женщины в обществе. Алисия упряма и своевольна. Здесь она творит все, что хочет, и, если мы не привьем ей чувство дисциплины, она превратится в несносную молодую особу. Боюсь, это отразится и на Леоноре, потому что мы не может разлучать их. Кроме того, пребывание в Англии пойдет на пользу обеим. Леонора приобретет уверенность в себе и самостоятельность. Она слишком зависит от тебя. — Он посмотрел прямо в глаза жене и добавил: — Это лучший подарок, который мы можем им преподнести. Английское образование дорогого стоит.

— Ради бога, Сесил! — попыталась протестовать Одри. — Я готова заплатить любые деньги, чтобы девочки не уезжали так далеко.

— Будущее за Англией. Я не собираюсь жить здесь до конца своих дней, и ты знаешь это.

— Ты предлагаешь переехать в Англию всей семьей?

— Не сейчас, нет, но когда-нибудь это случится. Я не исключаю этой возможности.

— Но я хочу жить здесь, Сесил! И хочу, чтобы мои дети жили вместе со мной. Мы принадлежим Аргентине. Я их не отпущу. Не отпущу, слышишь? — Одри вдруг осознала, что кричит.

— Успокойся, Одри, и постарайся подумать здраво. Посмотри на это глазами детей. Ты ведь хочешь для них всего самого лучшего, правда? Или ты хочешь, чтобы хорошо было тебе?

— Я — их мать. И я для них — лучшее! — горячо воскликнула она. — О, Сесил, не могу поверить, что ты можешь быть таким бессердечным. Что на тебя нашло? Почему ты хочешь разорвать нашу семью на части?

— Дорогая… — начал он, но Одри слишком обезумела от горя, чтобы слушать.

— Я не позволю! Ты понимаешь? Сначала тебе придется меня убить! — заявила она, а затем, выбегая из комнаты, добавила: — Я никогда не прощу тебя.

Сесил остался в одиночестве, размышляя над реакцией жены. Он не ожидал, что она воспримет его предложение настолько болезненно. Как бы то ни было, но для англоаргентинцев отправить детей учиться за границу — не такая уж редкость. Жизнь и учеба в Англии и Швейцарии учит детей самостоятельности, делает их независимыми и бесстрашными. Готовит к реальной жизни… С одной стороны, ему хотелось успокоить жену, но он был расстроен тем, что она настолько недальновидна. Алисия была сложным ребенком, но Одри этого не замечала. Для нее близнецы были маленькими ангелами, которые оставили свои крылья у мраморных ворот рая, чтобы по возвращении снова их надеть. Она была уверена, что они — особенные, не такие, как все, а тот, кто смел плохо говорить об Алисии, делал это из элементарной зависти. И Сесил был готов отстаивать свое решение.

Одри невероятно долго не играла на фортепиано. Но сейчас она подняла крышку, села, выпрямив спину, на потертый, обтянутый гобеленом стул. Слезы стекали сквозь ее длинные ресницы и дрожали на подбородке, прежде чем упасть на костяные клавиши, превращаясь в музыку душевной боли. Дав волю эмоциям, она вернулась к воспоминаниям о Луисе, извлекая их из самых потаенных уголков своего сознания, стряхнув с них пыль так, что его лицо стало настолько отчетливым, словно она видела его только вчера. Она вспоминала его рыжеватые волосы, всегда взъерошенные и не расчесанные, яркие голубые глаза, отсутствующий блуждающий взгляд, его легкую улыбку и полные губы, которые она сотни раз целовала, его длинные белые пальцы, нервно барабанящие по телу, словно перебирающие клавиши воображаемого фортепиано. Сердце плакало о нем с такой силой, что инструмент вздрагивал от ударов, в которых воплощалась боль ее израненной души. Она потеряла Айлу, потеряла Луиса, а теперь вот-вот потеряет своих детей… Одри чувствовала свое бессилие. Но музыка успокоила ее: она выпрямилась, решительно тряхнула головой, словно освобождаясь от тяжелых мыслей, потом глубоко вздохнула и… обрубила якорь, который удерживал ее сознание в реальности, позволив себе погрузиться в бесконечный мир мечтаний.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Одри предстояло пережить самое суровое испытание. На людях она одобряла планы мужа, в то время как обида разрасталась в душе, подобно опухоли. Она хваталась за своих дочерей с отчаянием утопающей, пытаясь прожить каждый миг каждой недели, каждого месяца и каждого года так, как если бы этот день был последним. Англия становилась все более осязаемой, большой и черной, подобно темным брызгам водопада, как будто невидимая сила времени несла ее и ее детей навстречу верной гибели. Тем не менее Одри знала, что единственный способ ослабить удар безжалостно надвигающегося будущего — говорить об Англии, воспевая ее красивые зеленые холмы и старомодные деревушки, о новеллах английской писательницы Анжелы Бразил, в которых она описывает школьниц, праздники и приключения. Она сплетала яркие красочные истории в полотно такой красоты, что даже Леонору переполнял восторг в предвкушении всех этих чудес, и она с нетерпением ждала своего десятого дня рождения.

— В следующем году мы едем учиться в Англию, — сказала Алисия Мерседес.

Та пальцем зачерпнула из горшочка сладкого крема, потом стала кормить попугая семечками подсолнуха сквозь прутья клетки. «Gracias»[7], — щебетал он после каждой порции угощения, потому что знал, что вежливость гарантирует добавку.

— Это далеко, niña[8],— сказала Мерседес медленным, протяжным голосом. Она считала эту затею нелепой. — Кроме того, нет ничего хорошего в том, чтобы быть слишком умной. — Мерседес всегда видела во всем негативную сторону.

— Папа говорит, что английское образование — самое лучшее в мире, — объяснила девочка.

— Посмотри на меня, — сказала Мерседес, открывая дверь клетки, чтобы выпустить Лоро полетать по кухне. — Моя мать научила меня готовить, а дедушка научил молиться. Умение стряпать дало мне возможность завоевать сердца многих мужчин, молитва дала прощение за эти прегрешения. Что еще нужно знать женщине? Ты выйдешь замуж и родишь детей независимо от того, будешь или не будешь знать, что Земля круглая, вертится она или нет. Она все равно не перестанет вращаться.

— На праздники мы будем жить с тетей Сисли. У нее прекрасный дом. Думаю, он похож на дворец. Может быть, там даже живут привидения. Тебе такое не нравится, да, Мерси? Ты не любишь привидений.

— Я ничего не имею против привидений, если они — сами по себе, а я — сама по себе. Мой покойный супруг — единственное привидение, которое я терпеть не могу, потому что он считает себя вправе делить со мной ложе даже спустя двадцать лет после своей смерти.

Лоро почесал свое поношенное зеленое перьевое пальтишко, затем при помощи коготков взобрался на табурет, где, облизывая пальцы, испачканные ирисками, сидела Алисия.

— Почему Лоро сбрасывает перья? — спросила она, наблюдая, как он передвигается, хватаясь за пуговицы ее платья.

— Потому что он одинок, — ответила Мерседес, потом поджала толстые губы и добавила: — Но нет смысла что-то менять. Я всю жизнь одинока, и прекрасно себя чувствую. Никогда не знаешь…

— Почему ты не выйдешь за Оскара?

Мерседес не удивилась вопросу ребенка. Он много раз возникал у нее в голове. Не потому, что ей нравился Оскар, а потому, что было бы неплохо иметь постоянные отношения с мужчиной. Она была уже слишком стара, чтобы иметь любовников, и, кроме того, секс не казался ей таким приятным, как тогда, когда у нее было достаточно энергии, чтобы получать от него удовольствие, а тело было стройным и упругим и она им гордилась. Сейчас ей очень хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто смог бы ее понять.

— Потому что он недостаточно богат, чтобы содержать меня. К тому же у него выпадают зубы. — Она, не задумываясь, сказала то, что было у нее на уме.

— Может быть, он одинок, совсем как Лоро.

— Может быть, niña, или у него слабое здоровье. С Оскаром постоянно что-то случается. К тому же он уродлив, — заявила Мерседес, запуская длинные пальцы в свои вьющиеся волосы. Иногда Мерседес приходилось щипать себя, чтобы понять, что она бодрствует, — Алисия очень сильно напоминала ей Айлу.

— Быть слишком красивой — тоже плохо. Ты поймешь, что я имею в виду. Уродливую душу не спрячешь за красивым лицом, потому что в конце концов она проявится. Никогда нельзя судить о человеке, глядя на его милое личико. А вот внутренняя красота всегда будет освещать лицо, даже когда молодость уйдет.

Алисия почесала поредевший хохолок Лоро и вздохнула.

— Я с нетерпением жду отъезда в Англию.

— В чужом краю трава всегда зеленее… Я это знаю. Покойный Эстебан заводил любовниц, но всегда возвращался.

— Он по-прежнему здесь, — сказала Алисия, хихикнув.

— Да, — вздохнула Мерседес. — Возможно, если бы я снова вышла замуж, он бы освободил кровать для моего нового мужа.

— Или призраком бродил бы по твоему дому и путал твоего нового избранника!

Мерседес изучала ребенка прищуренными глазами мексиканского знахаря.

— Ты знаешь, в чем твоя проблема, малышка?

— Нет. А в чем, Мерси?

— Ты слишком умна для своего возраста, — сказала она, потрепав Алисию по щеке. — Это к добру не приведет, попомни мое слово.

— Ой-ой-ой! Я ненавижу, когда ты так говоришь. Я уже не малышка, мне уже почти десять.

— Как тебе не стыдно! Маленькой ты была такой славной… Годы испортили тебя.

Алисия засмеялась и прищелкнула языком.

— Ты будешь скучать по мне, когда я уеду? — спросила она.

— Нет, — ответила Мерседес. — Потому что ты вернешься.

— Я вернусь на Рождество.

— Уже с образованием, которым будешь хвастаться.

— Я научу тебя чему-нибудь полезному.

— Старую собаку не научишь новым трюкам.

— Ты не собака, Мерси.

— Может, и нет, но я старая! — Она запрокинула голову и хрипло расхохоталась.

Алисия соскочила с табурета, стряхнув Лоро на пол. Попугай взвизгнул и стал кусать ее за ноги.

— Знаешь, что нужно сделать для Лоро?

— Засунуть в кастрюлю и сварить на ужин?

— Поставь ему в клетку зеркало.

Мерседес замерла в восхищении, упершись руками в бока.

— Ты — гений, niña. Он будет думать, что у него появилась подружка, — сказала она. — А твой папа считает, что тебя нужно отправить в Англию учиться!

— Нет, Мерси! Увидев, какой он страшный и облезлый, он перестанет выдергивать перья.

— Не меряй его своим аршином, он не такой умный, как ты. Просто очень одинокий, — упрекнула девочку Мерседес, пригрозив ей пальцем. — Тебе не нужно учиться, малышка, тебя просто нужно отшлепать по попке.

— Сочная попка, сочная попка! — защебетал Лоро, купаясь в своем бассейне.

Мерседес крепко сжала губы.

— Он научился этому не у меня, — сказала она и прищурила глаза. — Это все словечки Оскара!

Четыре года прошло с тех пор, как Сесил объявил Одри, что девочки уедут учиться в Англию. Одри сказала, что никогда не простит его, и выполнила обещание. Она не упрекала его, не говорила о своей обиде никому, кроме Айлы, с которой общалась, катаясь верхом по пампе, в уверенности, что дух сестры находится рядом и сопереживает всем ее страданиям. Свое негодование и обиду она выражала по-своему — вежливо и сдержанно. Именно так Одри теперь общалась с мужем. Она улыбалась ему, разговаривала с ним, подавала ему ужин, ухаживала за гостями на вечерних коктейлях в аккуратном саду их уютного дома, но делала это всегда с некоторой отчужденностью, словно он был одним из гостей. Ее непослушные локоны были стянуты в тугой узел, и из-за этого лицо ее казалось худым и грустным. Она распускала волосы только ночью, когда украшала пианино свечами и играла со свирепостью, которой никто и никогда от нее не ожидал. Сесил отметил ее холодность, но предпочел на нее не реагировать. Он не позволит жене манипулировать собой. Он знал, что поступает правильно и желает блага для своих детей, для их будущего, и был достаточно старомоден, чтобы полагать, будто женщина обязана во всем поддерживать мужа. Сесил привыкал к ее молчаливому протесту, пока это не стало стилем жизни, и он совсем перестал обращать на это внимание. Исключение составляли ночи, когда на большой кровати его тело томилось по ее теплоте и любви, которые она когда-то ему дарила.

Наконец наступил день отъезда. Сесил организовал для семьи двухнедельное путешествие на корабле, и Одри была благодарна, что сможет провести время с дочерьми. Роуз и тетя Эдна пришли в дом рано утром, нагруженные подарками, конфетами, блестящими новыми пеналами, заполненными школьными цветными карандашами, и крепко обнимали детей.

— Только не забывайте нас, ладно? — говорила бабушка, крепко прижимая девочек к себе и смахивая слезы.

Эдна подарила Леоноре старого потрепанного кролика, с которым сама играла в детстве. Она любила Леонору больше, чем Алисию.

— Присматривай за ним! Он был мне очень дорог, когда я была маленькой, — сказала она, целуя внучатую племянницу в лоб.

— И не забывай почаще писать нам! Мы хотим знать все новости! — сказала Роуз, глядя на дочь, лицо которой было бледным и напряженным.

Тетя Хильда пришла вместе с Нелли, но их руки не были отягощены подарками. Близнецы от нее ничего и не ждали, но очень обрадовались, когда Нелли вручила им по большому горшочку dulce de leche.

— Держу пари, в Англии такого не продают, — сказала она.

— Ох и везет же вам! Вы едете в Англию, — сказала Эдна с наигранным воодушевлением. — У них там все самое лучшее. Привезите нам рождественский пудинг, когда будете ехать домой на каникулы.

— И сладких миндальных пирожных, — добавила Роуз.

«По крайней мере, они будут дома хотя бы на Рождество, — подумала она с грустью. — А потом снова уедут на год». Она искренне сочувствовала Одри и провела множество бессонных ночей, задаваясь вопросом, как дочь переживет разлуку с детьми. Но с Генри обсуждать это было бесполезно, потому что он считал, что Сесил все делает правильно. Лучшие школы находятся в Англии, и точка.

Мерседес отказалась прощаться с девочками, так как терпеть не могла выставлять напоказ собственные переживания. Она считала, что слезы и подрагивающая нижняя губа — выражение чрезвычайной слабости, которого нужно избегать любыми способами. Поэтому она отправилась в город за покупками. А Лоро остался сидеть в своей клетке.

— Ужасный стыд, ужасный стыд! — громко кричал он, передавая отношение своей хозяйки к происходящему всем, кто готов был его слушать.

Мрачное серое небо над портом было по-зимнему апатичным. Одри с Алисией и Леонорой ступили на борт «Алькантара». Девочки прыгали вокруг матери, изображая странников в преддверии увлекательного путешествия. Они не только никогда не были в Англии, но еще и впервые собирались плыть на таком большом комфортабельном корабле. «Неужели барашки так же весело резвятся за несколько минут до того, как их собираются прирезать?» — подумала Одри, глядя на них. Суетливые пассажиры, носильщики с кипами тяжелых чемоданов, свистки, ревущие двигатели, плачущие и прощающиеся семьи, объятия и поцелуи… Одри охватила паника. Все было таким непривычным и приводило ее в замешательство. Она ненавидела шум и хаос, и очень боялась, как бы с девочками не случилось беды. Но ей не о чем было беспокоиться, так как происходящее восхищало близнецов. Они торопливо попрощались с отцом, который с какой-то фатальной отрешенностью наблюдал за тем, как его семья поднимается по трапу и исчезает на корабле. Одри поцеловала его в щеку, затем холодно посмотрела ему в глаза, как бы напоминая, что расставание остается на его совести и она никогда не простит ему этого. Он надеялся, что со временем все уладится и что она оценит подарок, преподнесенный дочерям, — когда-нибудь они вернутся домой с прекрасными манерами и отличным образованием. А пока он пытался поднять настроение с помощью бутылки джина.

Девочки носились туда-сюда по коридорам в поисках каюты, повизгивая от радости. Одри взволнованно следовала за ними, вдыхая ненавистный затхлый запах ковров и моющих средств и страдая от клаустрофобии. Ей ужасно не нравились все эти узкие лабиринты переходов… Она не могла разделить оптимизм дочерей, потому что знала, что ждет их в Англии.

— Мамочка, мамочка, мамочка! — восхищенно запищала Алисия, входя в каюту. — Двухъярусные кровати! Я буду спать наверху, — торопливо заявила она, забрасывая сумку на матрас и взбираясь следом. — Пойдем на палубу, Лео!

— Нет, подождите, — начала Одри, но Алисия уже выскочила за дверь, а Леонора послушно последовала за ней. У Одри не было выбора, и она отправилась за детьми. У нее разболелась голова, и единственное, чего ей хотелось — полежать с закрытыми глазами, но в воображении тут же возникли два маленьких тельца, скрывающихся под водой, поэтому с полными слез глазами она побежала по коридорам, догоняя эхо детских голосов.

Палуба была переполнена людьми. Пассажиры прощались со своими родственниками и друзьями. Их крики поднимались в воздух и тонули в трюмах корабля. Одри нашла Алисию и Леонору, которые пробрались в первый ряд толпы и стояли, махая ручонками. Их отец уже вернулся в Херлингем в большой пустой дом.

Одри одиноко стояла на палубе, пока корабль выходил из гавани в открытое море. На горизонте виднелась только серая дымка, словно они плыли на край света. Ее мысли снова вернулись к Луису и той несчастной жизни, которую она выбрала. В ту же секунду Одри почувствовала себя беспомощной, ненужной и вдруг по-новому увидела исчезающее вдалеке побережье Аргентины. Херлингем показался ей крошечным и незначительным — маленькой лужицей по сравнению с огромным морем. «Луис был прав, — подумала Одри с замиранием сердца, — я действительно боялась мечтать». Из-за этого страха она вышла замуж за Сесила и позволила Луису уйти. Если бы только смогла она посмотреть на все его глазами и увидеть мир таким, каким он был на самом деле — необъятное пространство бесконечных возможностей. В окружении незнакомцев направляясь в чужую страну, она вдруг нашла в себе смелость представить, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла замуж за Луиса. Они могли бы уехать куда угодно! Могли бы быть счастливы… Никогда прежде Одри не была столь уверена в силе, которую таят в себе желания. Она почувствовала, как ее душа наполняется всепобеждающим чувством свободы. Почему она не понимала этого раньше?

* * *

Так началось двухнедельное путешествие. Вдоль берегов Южной Америки к Рио, через океан к Мадейре, затем в Лиссабон, и, наконец, в Саутхемптон. Ощутив в своем сердце перемену, Одри теперь могла наслаждаться путешествием и обществом детей, не думая слишком много о том, что ожидало их впереди. Она лежала в шезлонге на солнышке, читала, мечтала, а близнецы бегали по палубе с другими детьми, плескались в бассейне, учились играть в настольный теннис и с восхищением наблюдали, как взрослые играют в свои спокойные игры, например в кольца. Одри не нужно было беспокоиться о девочках, так как дети всегда находились под присмотром неугомонной миссис Битлстоун-Магнус, или просто миссис Би. Энергичная женщина с пышной фигурой, которую она прятала под длинным, напоминающим навес для парника расклешенным платьем, в свои семьдесят лет без устали организовывала соревнования по рисованию, песенные конкурсы, вечера показов мод, постановку пьес, которые оказались такими увлекательными, что уже к концу первой недели в них с удовольствием участвовали и взрослые.

— Мои дорогие, — говорила она, манерно покачивая подбородком, — знаете ли, дети намного талантливее нас, взрослых, поэтому, надеюсь, вы не сочтете унизительным, если вам достанется роль маленькой камеи!

И взрослые не возражали. Более того, мистер Линтон, пожилой благообразный джентльмен с седыми волосами и маленькими аккуратными усиками, был чрезвычайно счастлив простоять весь спектакль «Ветер в ивах» в дальнем углу сцены, с серьезным видом изображая ивовое дерево.

У миссис Би была удивительная способность держать детей под контролем, прикармливая их конфетами, купленными в магазинчике, где, кроме всего прочего, продавали «Yardley», любимые духи Одри.

— Вот это — частичка Англии, — говорила она дочерям, указывая на старомодную леди на флаконе, и девочек снова переполняло нетерпение. Как будет здорово, когда путешествие закончится!

Особый праздник устроили, когда корабль пересекал экватор. Одри, Алисия, Леонора и другие пассажиры, которые никогда прежде не бывали в этих широтах, должны были принять участие в церемонии, заключающейся в следующем: они закрывали глаза, а их обильно окатывали пеной. Близнецы визжали от удовольствия, а их мама пыталась скрыть свое раздражение. Это все было очень трогательно, хотя Одри не любила такие развлечения. Но когда матросы установили доску так, что один ее конец нависал над водой, и предложили девочкам прогуляться по ней, ее охватил ужас: Леонора съежилась от страха около матери, но Алисия! Два пассажира в последний момент поймали девочку, которая решилась ступить на шаткую доску.

Каждое утро заключались пари, и спорщики угадывали, сколько миль проплыл корабль. Победитель получал талончик на покупку в магазине. Алисия выигрывала дважды, и не потому что знала (у нее не было и приблизительного ответа), а потому что мистер Линтон почти всегда угадывал, и пару раз она ухитрялась подсмотреть цифру через его плечо. Все знали, что девочка жульничает, но ее обаяние срабатывало безотказно и все ей сходило с рук. В одиннадцать на палубе появлялся стюард с подносом, уставленным чашками с горячим bovril[9], чаем и тарелочками со сметанными крекерами, которые дети находили ужасными, потому что привыкли к dulce de leche, тортикам и сладостям Мерседес. От соленого запаха крепкого бульона у Одри першило в горле, и она вздрагивала от отвращения, когда видела, как другие пассажиры с удовольствием пьют его. Миссис Би, которая суетилась на палубе, время от времени останавливалась у подноса, выпивала полную чашку, а затем, продолжая грызть вставными зубами сухое печенье, снова бежала искать краски, клей или кого-нибудь из внезапно исчезнувших капризных детей. Однако в то утро у миссис Би нашлось время присесть рядом с Одри и с присущей ей прямолинейностью рассказать, что Алисия не только подбивает других детей на дикие шалости, но, что еще ужаснее, сознательно обижает свою сестру.

— Но Леонора мне никогда об этом не говорила! — Одри не могла поверить, что Алисия может быть такой злой.

Миссис Би снисходительно смотрела на нее. Она сама была матерью и бабушкой и очень хорошо знала, что матери склонны закрывать глаза на проказы своих чад.

— Моя дорогая Одри, Алисия — умная и очень смелая девочка. Сила ее характера притягивает других детей, и она пользуется этим как во зло, так и во благо. Как и многие дети, она еще не научилась сочувствовать другим людям, и больше всех от этого страдает Леонора. Мой вам совет: поговорите с Алисией, иначе в Коулхерст-Хаус ее ждут большие неприятности.

Одри опустила глаза, и расплывчатый образ Сесила вдруг возник у нее в мыслях. Она вздохнула и отложила книгу.

— Видите ли, мой муж встревожен поведением Алисии. Поэтому он и отправил близнецов учиться в Англию.

— Не беспокойтесь, милочка, — сказала миссис Би, похлопывая Одри по руке своими полными веснушчатыми пальцами. — Там с этим справятся. Лучше, чем где бы то ни было.

— Но я хочу, чтобы они были дома, со мной, — грустно объяснила она.

— Да, я знаю, это тяжело. Но нужно просто смириться с ситуацией. У меня трое детей и восемь внуков. Моя старшая дочь, Сэлли, живет в Белграно с мужем, которого отправили работать в Буэнос-Айрес пять лет тому назад, и они до сих пор там. Я навещала их. Я езжу к ним раз в два года. Теперь, когда оглядываюсь назад, мне кажется, что время пролетает очень быстро. Ваша связь с детьми на этом не обрывается, Одри, просто переходит в новое качество. Ваши дочери будут расти и превратятся в цветущих молодых девушек, и вы ни капельки не будете по ним скучать, поверьте мне. У вас впереди много лет, чтобы любоваться ими. Вы еще больше будете ценить друг друга после такой долгой разлуки, я вас уверяю.

— Это кажется невероятным.

— Вовсе нет. Они станут самостоятельными, и, кроме того, вам же хочется, чтобы они вышли замуж за прекрасных английских джентльменов! Аргентина — хорошая страна, но ведь с Англией ничто не сравнится, не так ли?

Одри не знала, потому что никогда там не была, и хотела сказать, что вовсе не возражает, если ее дочери выйдут за аргентинцев или африканцев, лишь бы они были счастливы. Но миссис Би верила в великую Британскую империю и превосходство ее жителей над представителями других наций. Ее глаза светились гордостью, когда она говорила о своей стране, и она просто не смогла бы понять позицию Одри.

— Я поговорю с Алисией.

— Хорошо, — сказала миссис Би твердо, вставая со стула. — Иногда, чтобы быть добрым, нужно быть злым. Детям нужно объяснять, как следует себя вести. В противном случае они превращаются в ужасных маленьких дикарей, встречи с которыми хочется избежать любым способом.

— Безусловно, — смиренно согласилась Одри.

— Мне нужно торопиться, в пять мы репетируем «Питера Пэна».

— О боже, а это не слишком сложно?

— Вовсе нет! Дети сверхталантливы. Если бы я умела играть на фортепиано, они бы все у меня пели «La Bohème»[10].

Но Одри не хотелось предлагать свои услуги…

В тот вечер Одри с серьезным выражением лица ждала возвращения близнецов в каюту. Они должны были переодеться к ужину. Алисия тотчас же почувствовала, что пахнет жареным, так как вполне осознавала, что поступает плохо. Но ничего не могла с собой поделать. Сила, которой она обладала, опьяняла ее.

— Я хочу поговорить с вами, девочки, — начала мать. — Садитесь.

— Что-то случилось? — спросила Алисия, приготовившись лить крокодиловы слезы.

— Мне сказали, что ты была жестока по отношению к Леоноре, — сказала Одри строго. — И если только это правда, ты заслуживаешь наказания.

— Нет, это неправда, — смело перебила Леонора.

Она бросила взгляд на сестру, а та в свою очередь улыбнулась ей с такой нежностью, что маленькое сердце Леоноры растаяло.

— Мне сказали, что ты выгоняешь сестру из всех игр.

— Я сама не хотела играть с ними, — нашлась Леонора, беря с кровати Потрепанного Кролика и укачивая его.

— Она не хотела, — невинно повторила Алисия. — Я же не зверь, мамочка. Я бы никогда не обидела Лео.

— Надеюсь на это, Алисия. Вы вот-вот отправитесь в школу-пансион, где будет много незнакомых девочек. Вы должны держаться друг за друга. Кровь гуще воды, никогда не забывайте этого. Жизнь очень трудная, и вы должны рассчитывать на помощь и поддержку друг друга. Мы с Айлой тоже были очень разными, так же, как и вы, но никогда не бросали друг друга в беде. Мне бы никогда и в голову не пришло быть жестокой, потому что она была частью меня, так же как и вы — две части одного целого.

— Как мне хотелось бы увидеть тетю Айлу, — сказала Алисия, умышленно уходя от основной темы разговора.

— Мне бы тоже этого хотелось! Она была особенной, излучала внутренний свет. Мир без нее стал мрачнее, но, тем не менее, в нем есть другие солнышки. Вы с Леонорой так же ярко светите мне.

— Я буду скучать по тебе, когда мы пойдем в школу, — сказала Алисия и разрыдалась.

Она была так убедительна, что даже Леонора, которая знала все уловки сестры, поверила в ее искренность. Алисия поглядывала на мать и сестру из-под своих густых ресниц, крупные соленые слезы катились по ее щекам.

— Я буду заботиться о тебе, Алисия, — успокаивала ее сестра, положив руку ей на плечо.

— Моя дорогая малышка, иди ко мне, — сказала Одри, прижимая к себе рыдающую дочь, поглаживая ее волосы и целуя в лобик. — С вами все будет в порядке!

— Я уже не хочу туда! Я хочу уехать домой.

Внезапно Леоноре тоже захотелось домой, но она закусила губу и попыталась мысленно произнести алфавит в обратном порядке, чтобы не дать себе расплакаться. Их бедная мать не справилась бы с двумя дочерьми, плачущими одновременно. Она смотрела, как мама обнимает сестру, и ей тоже захотелось к ней прижаться. Алисия всегда была сильной и независимой, поэтому странно, что она чего-то боится… Внезапно исчезнувшая уверенность Алисии повергла Леонору в шок. Леонора вдруг ужаснулась мысли о том, насколько близкими были школа-пансион, Англия и тетя Сисли, с которой они никогда не встречались. На основании тех обрывочных сведений, которые она насобирала, тетушка представлялась ей неприветливой женщиной, живущей в большом, населенном привидениями доме неизвестно где. Она не осмелилась рассказать маме о своих страхах, так как знала, что это огорчит ее. И пока Алисия изливала свои чувства, Леонора приняла решение оставить все свои сомнения при себе.

Одри забыла, о чем хотела поговорить с Алисией, а той именно это и было нужно. Она с презрением посмотрела на Леонору. В ответ Леонора сочувственно улыбнулась. И все-таки сестра ее любит… Поэтому Алисия прищурила глаза и решила на некоторое время стать хорошей. Быть хорошей — всегда вызов самой себе, а она любила трудности.

В последние дни путешествия Одри было приятно услышать от миссис Би, что Алисия теперь всегда была рядом с сестрой.

— Что бы вы им ни сказали, моя дорогая, это сработало. Они — как две горошины из одного стручка! — счастливо восклицала она, торопливо бегая по палубе с охапкой пиратских костюмов для заключительной пьесы.

Она предложила мистеру Линтону роль Капитана Крюка, но тот отказался, утверждая, что ива была апофеозом его актерской карьеры и, кроме того, он не представляет ничего более бесчеловечного, чем держать в руках этот жуткий крючок и цеплять на него очаровательных детишек.

— Это против моей природы, — уверял он, весело подмигивая Одри.

На следующее утро, когда один из малышей стал бегать по палубе с криками «Земля, земля!», путешествие Одри между прошлым и будущим наконец-то закончилось.

Глядя на мрачный саутхемптонский причал, возникший в дымке раннего утра, она снова почувствовала, как сердце заныло, возвращаясь к реальности. Открывшийся вид не радовал глаз, но у тех, кто любил Англию, вырвался вздох восхищения. Нет ничего лучше дома, и даже скучное небо и серое побережье не могли омрачить их радость.

— Ах, Англия! — счастливо восклицал мистер Линтон. — В мире нет такого другого места!

— Действительно, нет, — согласилась миссис Би, восторженно улыбаясь.

Одри безрадостно смотрела на страну, о которой ее муж и отец говорили с таким восторгом, и задавалась вопросом, что они в ней нашли. Она вспомнила сказку о «голом короле» и почувствовала себя тем маленьким мальчиком, который кричал, что король-то на самом деле наг…

— Я думала, что в Англии сейчас позднее лето, — единственное, что она могла сказать, чтобы никого не обидеть.

— Конец лета, — ответила миссис Би.

— Ничто не сравнится с английским летом, — вздохнул мистер Линтон, кутаясь в пиджак, чтобы согреться.

Одри посмотрела на дочерей, которые были такими же угрюмыми, как и она, и снова почувствовала, как душу вместе с приступом холодной дрожи сжимает обида.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Как интересно! — восхищенно сказала Алисия, следуя за мамой и сестрой к платформе. — Все носильщики говорят по-английски.

— Ну конечно, — ответила мама, — мы же в Англии. — Но она знала, что имеет в виду дочь. В Аргентине представители низших слоев общества говорили только на испанском.

— Я не поняла ни единого слова из того, что он сказал, — прошептала Леонора, кивком указывая на носильщика, промчавшегося мимо с горой чемоданов на тележке, балансируя на ходу.

— Это потому, что он говорит с акцентом, — сказала Одри, пытаясь выглядеть убедительной. — Вы к этому привыкнете.

— Какой туман, — хихикнула Алисия, — как густой суп! Если носильщик пойдет немного быстрее, он в нем исчезнет и никто его не найдет.

— Надеюсь, этого не произойдет. В этих чемоданах все ваши пожитки, — мягко сказала Одри, но смех застрял у нее в горле.

Она подавила вздох и плотнее укуталась в пальто. Было холодно. Сырость пронизывала до мозга костей. Прежде чем Одри смогла вернуть на лицо улыбку, появился поезд. Металлические вагоны блестели в сумеречном утреннем свете. Платформа задребезжала, когда он въехал на станцию, зашипел, останавливаясь, и выпустил густые клубы пара.

— Это дракон, это дракон! — подпрыгивая, завизжала Алисия, стараясь перекричать скрип тормозов.

Пассажиры садились в поезд. Подражая сестре, Леонора тоже подпрыгивала, раззадоренная дыханием пышущего дракона.

— Ну же, девочки, давайте поторопимся, мы ведь не хотим опоздать, — сказала Одри, беря Леонору за руку и направляясь к вагонам.

На Леонору и Алисию плохая погода не произвела столь удручающего впечатления, потому что вокруг было много нового и интересного. Они уселись на свои места у окна и уперлись носом в стекло, с любопытством разглядывая открывающийся им незнакомый мир. Одри сняла пальто, повесила его на крючок, затем присела рядом с Леонорой.

— Девочки, уберите ноги с сидений, — сказала она тихо, увидев, что пассажиры неодобрительно поглядывают на них поверх газет.

Пока поезд ехал по сельской местности, Одри развлекалась громкой болтовней близнецов, позволив мыслям вернуться в счастливые дни, проведенные на борту «Алькантара». Она вспоминала тихие вечера на палубе, теплый ветер, обдувающий кожу, счастливые голоса дочерей, уносимые ветром к беззаботным песням детства. Затем сосредоточилась мыслями на прошлом, чтобы избежать боли настоящего. Но, несмотря на все ее усилия, настоящее проникало на залитую солнцем палубу, рисуя картинки расставания, чемоданов и униформ, которые возникали в голове в виде темных теней, заставляя сердце бешено биться. Истощенная и физически, и эмоционально, она не могла контролировать свои мысли, и в конце концов на фоне мрачного фасада Коулхерст-Хаус, который она представила, наслушавшись сказок об английских школах-пансионах, вновь возник образ Луиса. Она позволила всем тревогам отступить и сосредоточилась на его взволнованном лице, отрешенной улыбке и почувствовала, как сердце заныло от желания. Мечтательно глядя на туманные английские пейзажи, она видела его среди умирающих деревьев и обожженных солнцем полей, сквозь года слышала его глухой голос: «Должно быть, я с рождения для всех — громадная неприятность». Она содрогнулась, потому что эти слова снова пронзили сердце и наполнили его сожалением. Это его дом… Здесь он вырос. Она представила его, скачущего верхом по осенним склонам, любующегося теми же пейзажами, которые сейчас рассматривала она сама. Если бы только у нее хватило смелости мечтать о невероятном, она, быть может, смогла бы сделать этот далекий остров своим домом. Она могла бы полюбить его. А Луис провел бы своими длинными пальцами по ее лицу, по губам… Одри вспыхнула, потому что даже в воображении Луис прикасался к ней интимнее, чем это было позволительно.

Одри пробежала взглядом по вагону, боясь, что кто-то прочтет ее мысли. Но ей не о чем было беспокоиться — пожилой мужчина курил трубку, спрятав свои бакенбарды за газетой; худенькая женщина с детьми, которые вели себя идеально, читала книгу, периодически делая детям комплименты по поводу их аккуратных рисунков; молодая пара сидела, не сводя друг с друга влюбленных глаз. Одри положила руку на живот, осознавая, что нервная тянущая боль внутри означает — придет мгновение, когда их с Луисом дороги снова пересекутся. Она никогда раньше не видела Сисли, но, может быть, она что-нибудь о нем знает, ведь она его сестра. Затем она нервно обхватила пальцами шею. Если они снова встретятся, у нее уже не будет сил сопротивляться мечтам, она в них утонет. И пути назад не будет…

Близнецы удивлялись, как эти края отличаются от страны, в которой они родились. Лоскутки пышных полей, обнесенных оградами и заборами, деревушки с кукольными домиками с соломенными крышами и безупречно ухоженными садами, бледное водянистое небо и солнце, вынырнувшее из-за туч и празднующее их приезд, раскрывшись подобно гигантскому подсолнуху… Все казалось меньше и аккуратнее, чем в Аргентине, и сестры старались превзойти друг друга, комментируя все отличия. Одри оторвалась от мечтаний, чтобы выступить арбитром, так как их голоса стали слишком громкими.

Поезд прибыл на вокзал Ватерлоо. Одри пробиралась сквозь большую толпу пассажиров, крепко держа дочерей за руки. Неуверенность матери передалась девочкам, и их болтовня уступила место молчаливому созерцанию. Но, оказавшись в безопасности в блестящем черном лондонском кебе, они снова начали обсуждать узкие городские улочки, красивые дома и красные двухэтажные автобусы, которые раньше видели только на картинках.

— Именно так я все это себе и представляла, — сказала Леонора. — Мы сможем покататься на таком автобусе?

— Я заберусь наверх, — перебила Алисия, прежде чем Одри успела ответить.

— А я хочу увидеть дом королевы!

— Держу пари, я могу заставить пошевелиться одного из стражей!

— Пощекочи ему нос, — хихикнула Леонора. — Бьюсь об заклад, он рассмеется.

— Возможно, королева пригласит нас на чай в свой дворец, когда узнает, что мы здесь.

— Думаю, она для этого слишком занята, — сказала Одри и засмеялась, проводя ладонью по длинным волосам Алисии. — Кроме того, мы тоже будем слишком заняты.

— А что мы будем делать? — спросила Леонора.

— Сначала мы поедем в отель.

— Боже мой, обожаю отели! — воскликнула Алисия, хотя даже не представляла, что это такое.

— Можно заказать завтрак в постель, — восторженно сказала Леонора.

— Если захотите. Но сначала мы должны купить вам школьную форму, — сказала Одри, роясь в сумочке в поисках письма мисс Райд, директора школы. — Они прислали нам длинный список вещей, которые нужно купить в… как же он называется? Если верить тете Хильде, которая, кажется, знает о Лондоне все, это очень хороший магазин. — Одри старалась не думать о своей семье, которая теперь была так далеко, словно на другой планете. — А, вот этот листочек. «Дебенхем и Фрибоди» на Оксфорд-стрит.

— Какое смешное название, — сказала Алисия, наморщив носик так же, как это когда-то делала Айла.

Одри видела, что у Алисии с Айлой очень много общего. Те же веселые искорки в глазах, та же уверенность… Но Одри не замечала в своей дочери главного — злости, которую она не унаследовала от родителей, но воспитала в себе сама. Алисия могла быть доброй и покладистой, но только когда ей это было выгодно. Поскольку играть пока было не с кем, она терпела присутствие Леоноры, которая обожала ее с преданностью щенка. Алисия с нетерпением ждала начала занятий: у нее будет право выбора и она сможет дружить с кем захочет. Кроме того, она вырвется из-под опеки родителей. Она вспоминала книги Анжелы Бразил и улыбалась, думая о том, какое веселье ожидает ее, когда она получит возможность нарушать правила. В конце концов, правила созданы для того, чтобы их нарушать, разве не так всегда говорит тетушка Эдна?

— Мы остановимся в отеле, переночуем, а утром поедем на поезде в Дорсет, где живет тетя Сисли, — продолжала Одри, не догадываясь о недобрых мыслях Алисии.

— А когда мы пойдем в школу? — спросила Алисия дрожащим голосом, не в силах скрывать возбуждение.

Одри нахмурилась, вспомнив, как она рыдала на борту «Алькантара».

— В пятницу, — ответила она тихо и улыбнулась Леоноре, которая неожиданно затихла. — Мы с тетей Сисли отвезем вас. Она училась в этой школе, и ей очень нравилось.

— Нам там непременно понравится, правда, Лео?

Леонора кивнула, хотя ей в это не очень верилось. Одри порывисто обняла дочь и притянула ее к себе.

— Я поживу у Сисли несколько недель, чтобы убедиться, что все в порядке. Мне разрешат забрать вас на выходные через две недели, и вы все мне расскажете.

Оставив вещи в отеле «Нормандия» в Найтсбридже, они взяли такси до Оксфорд-стрит. Одри пообещала детям, что они покатаются на автобусе, после того как купят форму. В магазине «Дебенхем и Фрибоди» было полно мамаш, покупающих одежду для своих детей. Все они вчитывались в одинаковые белые листы бумаги, содержащие полный список вещей — от трусов до туфель и рубашек «Эртекс», о которых Одри никогда раньше не слышала. Девочки рассматривали других детей со смешанным чувством подозрения и любопытства, пока Одри пыталась найти продавщицу. Наконец ей удалось привлечь внимание девушки, маленькой, словно воробышек, которая обслуживала высокую женщину в пальто из верблюжьей шерсти. Служащая магазина вежливо улыбнулась и кивком дала понять, что поможет, как только освободится. Поэтому Одри села в кресло и стала смотреть, как близнецы носятся по отделу, играя в догонялки.

— Мы вас долго не задержим, — сказала леди в пальто из верблюжьей шерсти, присаживаясь рядом с Одри. — Здесь можно провести вечность! У моей Кэролайн, — она произнесла это как «Кэалайн», — две сестры, которые учатся в старших классах Коулхерст-Хаус, но большинство их вещей износились, поэтому нам приходится покупать все новое. Довольно неэкономно, ведь это недешево.

Продавщица исчезла в складском помещении, а чем-то недовольная дочка леди, веснушчатый курносый ребенок с тонкими волосиками, вышла из примерочной в коричнево-бежевой форме.

Одри улыбнулась ей, но та задрала подбородок и закусила нижнюю губку.

— Некрасивая форма, правда? — продолжала мама девочки, произнося слова с странным акцентом. При этом каждый раз ее подбородок прижимался к шее.

Одри кивнула.

— Могло быть и хуже, — дипломатично сказала она, ощущая неловкость.

— Боже мой, она ужасна, но, по крайней мере, дети подольше поносят повседневную одежду.

— Мои девочки тоже будут учиться в Коулхерст-Хаус, — мягко сказала Одри.

Леди приподняла брови и улыбнулась.

— Как забавно… У вас еще все впереди, — весело сказала она. — Школа замечательная, и девчонки там приветливые, с хорошими манерами. Диана Райд — жизнерадостная особа и прекрасная наездница. Моя Кэролайн с нетерпением ждала, когда пойдет в школу. Она младше сестер и все это время была со мной. Ей было ужасно скучно, правда, милая? — Она не стала ждать ответа дочери. — Я не позволила ей пойти в школу с восьми лет, как ее сестры. Она не очень быстро усваивала материал и нуждалась в дополнительном обучении. Теперь ей десять, и она идет во второй класс. Правда, она взяла с собой Тизел. Ничто на свете не может разлучить эту парочку, да, Кэролайн? Что бы он делал без тебя?

— Тизел? — переспросила Одри, предполагая, что речь идет о собаке.

— Пони, — оживленно ответила леди. — Кэролайн никуда бы не поехала без Тизел. Если у ваших девочек есть пони, их с удовольствием заберут в Коулхерст-Хаус. Правда! Для лошадей эта школа — все равно что пятизвездочный отель. Они там счастливее, чем дома, маленькие чертенята, — добавила она, поднимая брови и восхищенно причмокивая губами.

В этот момент из-за утла с громким топотом выскочили Леонора и Алисия.

— Это ваши дочки? Их нужно познакомить с Кэролайн.

Близнецы притормозили около матери. Леонора села к ней на колени и обняла за шею.

— Это Леонора и Алисия, — сказала Одри. — А эта девочка в красивом платьице — Кэролайн.

Сестры вежливо поздоровались, а Кэролайн в ответ улыбнулась.

— Мне нравится твоя форма. У нас тоже такая будет? — спросила Леонора.

Кэролайн оживилась, и ее улыбка стала более открытой.

— Конечно, — ответила Одри.

— Хотите, я покажу, что еще вам нужно купить? — спросила Кэролайн у девочек.

Алисия с Леонорой тотчас же последовали за ней в примерочную, где обнаружили море бежевых рубашек и плотных коричневых юбок.

— Очаровательные девчушки! — сказала леди, которая вдруг к своему ужасу вспомнила, что до сих пор не представилась. — Извините, но я не знаю вашего имени.

— Одри Форрестер, — ответила Одри.

— А я — Дороти Стейнтон-Хьюз, хотя, боюсь, это имя довольно трудно произнести, — сказала она и от души расхохоталась. — Откуда вы? У вас очень забавный акцент.

— Из Аргентины.

— Боже, какой огромный путь вы проделали! — воскликнула она. — Вы можете теперь не беспокоиться о своих девочках. Кэролайн присмотрит за ними, она ведь уже знает всех друзей своих сестер.

— Мамочка, мамочка, мамочка! — визжала Алисия, выскакивая из примерочной с парой коричневых панталон. — Посмотри на это! По-моему, они ужасные!

— Да, милая, коричневые довольно страшненькие, — согласилась Дороти с улыбкой.

— Для чего они? — спросила Одри в надежде, что это все-таки не нижнее белье.

— Для занятий спортом. Их надевают под бриджи, чтобы было теплее.

Алисия надела штанишки на голову и снова ускользнула в примерочную, из которой тот час же донесся хохот. Одри хотела расспросить, что такое ботинки «Веллингтон» и рубашки «Эртекс», но ей было стыдно показать свое невежество. Поэтому, чтобы не подвести дочерей, она подождала, пока продавщица проводит Дороти Стейнтон-Хьюз с огромным количеством покупок к кассе, а затем снова вернулась к началу своего списка и прочитала:

— Одна темно-синяя «Гэрнси»… Что бы это могло быть?

В качестве поощрения Одри повела близнецов в «Хэмлис», где купила им по игрушке и счастливо наблюдала, как они бегают по магазину, с восторгом рассматривая прилавки, заваленные блестящими играми и плюшевыми зверюшками. После знакомства с Кэролайн Стейнтон-Хьюз настроение у девочек улучшилось. Она рассказала им о порядках в спальных комнатах, о прогулках верхом на пони и больших кедровых деревьях, по которым ученицам разрешалось лазить летом, чьи ветки имели свои имена, например Великан, Медвежьи объятия, Путешественник. В брошюре, которую прислала Сисли, была фотография серого каменного особняка. Одри спрашивала себя, может ли место, которое выглядит так мрачно, действительно быть таким замечательным. Устав от беготни по магазину игрушек, Одри повела девочек выпить чаю в «Фортнум энд Мэсон». Тете Эдне в этом кафе наверняка бы понравилось: здесь пахло ячменными лепешками…

— Кэролайн говорит, что к новеньким приставляют «тень», — сказала Алисия, запихивая в рот огромный кусок бисквитного торта.

— Что такое «тень»? — спросила Одри. Она заказала чай «Седой граф» и теперь радовалась его знакомому вкусу и возможности дать отдых ногам. Она снисходительно улыбнулась дочерям, наслаждаясь их оживлением.

— «Тень» — это девочка из старших классов, которая в первом семестре присматривает за новичками, — пробормотала Алисия, дожевывая торт.

— Похоже, что школа действительно замечательная, не правда ли? — сказала Одри, пытаясь выглядеть оптимистичной, несмотря на то что ее сердце рвалось на части. — Когда Кэролайн рассказывала об утренних прогулках верхом на пони по холмам, мне самой захотелось там учиться.

— Ты уже слишком стара для этого, мамочка, — сказала Леонора и засмеялась.

— Боюсь, ты права. Моей «тенью» будет тетя Сисли.

— А какая она? — спросила Леонора.

— Мы узнаем ее поближе, когда поживем с ней. Полагаю, у нее большой дом с садом. Как ты думаешь, у нее есть лошади и бассейн?

— Она старше вашего отца и была замужем, — начала Одри, но ее перебила Леонора, которая хотела знать, есть ли у тети дети. — Нет, к сожалению, нет.

— Ее муж умер? — спросила Алисия. В ее тоне не было и намека на сочувствие.

— Да, умер.

Глаза Алисии заблестели.

— Как? — спросила она в надежде услышать трагические подробности.

— Я точно не знаю.

— Держу пари, это было что-то ужасное, — сказала девочка, отправляя в рот очередной кусок торта. — Люди никогда не умирают без боли. Когда я буду уходить в мир иной, надеюсь, я буду спать.

— Какой неприятный разговор, Алисия, детка! Давай не будем говорить о таких отвратительных вещах.

— Мерси говорит, что смерть пугает ее только потому, что в другом мире она встретится со своим мужем и всеми любовниками. Они передерутся из-за нее и создадут беспорядок на небесах, — ликующе продолжала Алисия.

— Да, ей будет чем заняться, — иронично сказала Одри. — Не слушайте Мерседес, она говорит много ерунды.

— Я уже скучаю по Мерси, — сказала Леонора.

— А еще больше ты будешь скучать по ее сладостям, — добавила Алисия с улыбкой. — Думаю, в школе кормят ужасно.

— Не беспокойтесь об этом, девочки. Я попрошу тетю Сисли регулярно передавать вам что-нибудь вкусненькое. Я не хочу, чтобы вы исхудали.

— Значит, тетя Сисли живет совсем одна? — спросила Леонора тихо. Она уже не боялась Коулхерст-Хаус, а вот большой пустой особняк тети Сисли наводил на мрачные мысли. Она вдруг заскучала по дому в Херлингеме и снова ощутила приступ тоски и желание вернуться.

— Я знаю, что у нее есть собаки. Ваш отец как-то говорил, что после смерти мужа она заполнила дом собаками, чтобы не чувствовать себя одинокой. Уверена, у нее есть соседи. И много соседских детей, с которыми вы сможете играть.

Но Одри сама не верила в то, что говорила. Сисли жила в центре Дорсета, а ее покойный муж был фермером. В мыслях Одри рисовала холмы и леса, подобные тем, которые она видела из окна поезда.

— Готова поспорить, она похожа на папу, — сказала Леонора, пытаясь наделить тетю привлекательными чертами.

— Скорее всего, да, — согласилась Одри, чтобы подбодрить ее. Но воображение рисовало ей строгую женщину с серьезным лицом, похожую на тетю Хильду. Однако совсем скоро Одри поняла, что ни Сисли, ни ее дом не были такими, какими они их себе представляли.

Когда Одри впервые увидела женщину, которая добродушно махала кому-то рукой, стоя рядом со своим автомобилем, у нее и в мыслях не было, что это и есть Сисли. Ее светлые волосы были собраны в тугой пучок, а выбившиеся пряди развевались на ветру, попадая в рот, когда она улыбалась или говорила. На ней были широкие брюки и мужская синяя полосатая рубашка. Одри полагала, что Сисли должна быть похожа на Сесила — эдакая элегантная чопорная дама в старомодной одежде. Поэтому Одри стала искать кого-то, кто помог бы им справиться с багажом. Поезд привез их на станцию, напоминавшую рисунок детской книжки, которую Одри так любила в детстве, — вазоны с разросшимися геранями свисали с навесов, здания из красного кирпича выглядели ветхими и старыми. Одри вывела детей на полупустую платформу и позвала носильщика, который немедленно схватил их багаж.

— И где же тетя Сисли? — пробормотала она.

На станции было очень мало народу: несколько пассажиров, которые сошли с поезда, и пожилой мужчина, который коротал время на одной из скамеек под навесом.

Одри вздохнула и прикусила губу. Может быть, она перепутала день? И ждала ли их Сисли вообще? Но прежде чем она успела впустить в мысли очередное сомнение, к ней подошла та самая женщина с парковки.

— Боже мой, прошу прощения, у Барли проблемы с желудком! Мне нужно было завезти его в ветеринарную клинику на анализ крови. — Она обняла Одри, будто знала ее всю жизнь, погладила детей по голове так, как если бы они были щенками. — Доехали нормально? Неблизкий путь… Вы, должно быть, совсем измучились. Я тщательно помыла машину. Не думаю, что в первый же день вам будет приятно вываляться в собачьей шерсти.

Одри смотрела на лицо своей золовки и чувствовала, как краска заливает щеки. Эти ярко-голубые глаза, лукавая улыбка… Ей показалось, что она сходит с ума. Она не допускала мысли, что Сисли может быть так похожа на Луиса.

— Очень мило с твоей стороны приехать забрать нас, — выпалила Одри, лишь бы сказать хоть что-нибудь.

— Не говори глупостей! Я же не могла бросить вас на платформе! — Она мягко засмеялась и нежно посмотрела на близнецов. — Итак, вы — мои племянницы. Надеюсь, вы любите собак. У меня их восемь. Поехали, мы не можем заставлять их ждать.

Алисия и Леонора, подхваченные вихрем энергии тети, молча последовали за ней.

— К счастью, у меня большая машина, — сказала Сисли, открывая багажник грязной «Вольво», чтобы носильщик мог уложить туда чемоданы. — Боже мой, у вас так много вещей! Полагаю, ту ужасную школьную форму вам тоже придется купить.

— Нам пришлось купить все, — ответила Одри, усаживая детей на заднее сиденье.

— Пока они будут у меня, много вещей им не понадобится. Достаточно теплых кофточек и пары носков. Я не отапливаю дом. Есть только камин, поэтому зимой чертовски холодно. — Она посмотрела на близнецов, на лицах которых был написан ужас. — Но вы всегда можете взять в постель вместо грелки любую собаку. Они приходят по первому зову, в любое время дня и ночи, — добавила она и засмеялась. — Итак, вперед! Едем домой!

Одри забралась в машину. Она села на что-то твердое. Две больших упаковки собачьего печенья.

— Пусть лежат, Одри, я купила их на случай, если вдруг понадобится задобрить Барли в ветеринарной клинике. К счастью, подвернулась Хилари Фиппс со своей девчонкой, и Барли вел себя как ягненок. Он испытывает к ее собаке особые чувства.

— Должно быть, она очень красивая, — сказала Одри, которая никогда не интересовалась животными.

— Вовсе нет, ужасная зловонная старая тварь. Мой Барли — молодой и часто воротит нос, когда ему приводят невест. Но к сучке Хилари он испытывает особую любовь. Хотя она сама не часто моется, — добавила Сисли со злой улыбкой.

— A-а, понятно, — сказала Одри растерянно.

Сисли засмеялась теплым ласковым смехом, и Одри снова подумала о том, как же она не похожа на Сесила.

— Как поживает мой брат? — спросила золовка, словно прочитав ее мысли.

Одри ужасно хотелось расспросить ее о Луисе, но она боялась, что любопытство может вызвать подозрение. Она убедила себя, что подходящий момент обязательно наступит. Разговор о муже только напомнил ей о неприязни, которую она к нему ощущала, и ей пришлось собрать все силы, чтобы ответ прозвучал жизнерадостно.

Они ехали по узеньким извилистым тропинкам, заросшим папоротником и усыпанным умирающей летней листвой. Ласковое осеннее солнце покоилось на верхушках покатых холмов. Казалось, леса охвачены золотым огнем. День был ясный, но свежий и холодный воздух словно напоминал о том, что зима не за горами.

Одри ощутила прилив грусти. В повисшей тишине, сквозь ушедшие годы, Одри услышала эхо слов Луиса: «Знаешь, почему мне грустно? Потому что мы не можем наслаждаться красотой вечно. Она преходяща, как радуга или закат. Все красивое исчезает». Одри захотелось расплакаться. То ли от ужаса, что через несколько дней придется расстаться с дочерьми, то ли от радости, что увидела эту красоту, которая напомнила ей о том, что все люди смертны, то ли от горечи. Во что превратилась ее любовь? Она не знала. Но в тот момент она точно поняла, что имел в виду Луис и чего боялась она сама. «Преходяща, как радуга или закат». Она отдала ему свою любовь, а затем отняла ее. Он был прав, когда не поверил ей. Ее чувство было непостоянным. Она разочаровала его.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Дом, милый дом, — сказала Сисли, проезжая мимо обшарпанного забора.

Машина приближалась к череде грубых фермерских построек, которые выглядели так, словно вот-вот развалятся. Близнецы завизжали от восторга, увидев свору собак, которые, лая и виляя хвостом, бежали к ним. Приветственная собачья делегация проводила их через ворота к усыпанной гравием дорожке, ведущей к дому.

— Великолепно! — воскликнула Одри, пробегая взглядом по не защищенным от ветра просторам поместья, где зеленые листья глицинии цеплялись за потертый фасад из красного кирпича, жеманно укутывая окна, — так боа из перьев прикрывают тело элегантной пожилой дамы.

— Поместье принадлежало семье моего покойного мужа. Теперь я по мере сил ухаживаю за ним. Слишком не присматривайтесь, потому что заметите все трещинки и пятна. Поместье пытается выжить уже порядка четырехсот лет, поэтому рушится не от моей небрежности или равнодушия.

— Здесь очень красиво. — Одри вздохнула и почувствовала, что грусть отступает. — Дом дышит счастьем. Я уже ощущаю это. Ты, должно быть, его очень любишь.

Сисли улыбнулась золовке.

— Мне так приятно слышать это. Мои родители годами пытались убедить меня продать его. В отличие от тебя, они меня не понимали.

— Дети будут здесь счастливы, и я тоже.

Алисия и Леонора выбрались из машины и упали на колени, лаская собак и громко смеясь, когда те прижимались к ним мокрыми носами или теплыми языками облизывали лицо. Девочек встретили две немецких овчарки, спаниель, черно-белый терьер, две собаки коричневого цвета непонятной породы и толстая маленькая собачка, похожая на сосиску. Барли, золотистый ретривер, остался в ветеринарной клинике. Всего у Сисли было восемь псов, все мужского пола, и все… ее дети. Она посвистела, и собаки, оставив в покое близнецов, примчались к ней и закружились по гравиевой дорожке. Она не обращала внимания на то, что они оставляли доказательства своей любви в виде грязных следов от лап на ее светлых брюках и рубашке. Одри догадывалась, что Сисли надела чистую одежду и помыла машину только по случаю их приезда, но теперь они познакомились, значит, можно вернуться к привычному образу жизни. Естественность Сисли ей очень понравилась.

— Пойдемте в дом, — сказала Сисли и повела их к парадному входу. — Оставьте вещи, я попрошу Марселя перенести их попозже.

— Марселя? — переспросила Одри.

— Да. Марсель — молодой художник из Франции, который снимает комнату под студию, там, наверху. Он безмерно талантлив.

— Какая замечательная идея — сдавать в аренду комнату! В тебе столько энергии.

— Да, — ответила Сисли и засмеялась. Она провела их в холл. Деревянные полы были накрыты турецкими ковриками, на старом дубовом столе в бронзовых горшках росло огромное количество всевозможных цветов. — Одна из моих слабостей, — сказала она, словно читая мысли Одри. — Я с трудом нахожу средства, чтобы платить цыганам за то, чтобы они скосили траву, но у меня всегда находится лишний фунт, чтобы купить цветы и растения. Они прекрасны, правда?

— Чудесные.

— Пойдемте на кухню чего-нибудь выпьем. На обед у нас большой цыпленок. Надеюсь, он придется вам по вкусу. Панацель скрутил ему голову сегодня утром.

— Как? Убил цыпленка? — спросила Алисия, догоняя ее в холле.

— Ну, надеюсь, что да. В противном случае он бы выпрыгнул из печки и убежал.

— Какое смешное имя, — сказала Леонора.

— Панацель?

— Да.

— У цыган всегда смешные имена, — сказала Сисли, входя в кухню и включая свет. — У Панацеля есть сынишка твоего возраста, — добавила она нахмурившись. — Очень несимпатичный мальчишка.

— Как его зовут? — спросила Леонора, глядя на одну из немецких овчарок.

— Флориен.

— А это имя красивое, — сказала она и улыбнулась.

— Слишком красивое для него, если хотите знать мое мнение.

— Они живут в шатрах, как пишут в книгах? — спросила Алисия, забираясь на один из стульев, что стояли у плиты.

— В фургонах. У них красивые, ярко разукрашенные фургоны и великолепные пегие пони. Только не спрашивайте меня, как они моются. Они выглядят довольно чистыми и, на мое счастье, не пахнут дурно. Сегодня люди приезжают, ставят фургончик на твоей земле и не желают двинуться с места, разбрасывая по округе мусор. Вот те воняют. Очень неприятно! Я позволила Панацелю с семьей остановиться на своей земле, а они за это помогают мне ухаживать за садом…

— И убивать цыплят, — с улыбкой добавила Алисия.

— И убивать цыплят, — повторила Сисли, вынимая из буфета несколько стаканов. Под стать всей обстановке в кухне, все стаканы были разные, а один — с трещинкой.

— Мне противна сама мысль о том, что цыпленка нужно убить, — сморщившись, сказала Леонора, взглядом ища поддержки у матери.

— А я бы хотела посмотреть, как это происходит! — закричала Алисия. — Можно?

— Алисия, не думаю, что это необходимо, — перебила Одри, задаваясь вопросом, откуда у дочери этот странный интерес к смерти.

— Думаю, Панацель будет рад компании. Ты можешь помочь ему подметать листья на лужайке, если есть силы.

Алисия наморщила носик.

— Убийство цыпленка меня слишком утомит. Не думаю, что смогу помочь ему.

Сисли засмеялась и налила в стаканы лимонного сока со льдом.

— Мы познакомимся с цыганами? — спросила Леонора. — Я никогда их не видела.

— Конечно.

— А у Панацеля есть жена? — спросила Одри, наблюдая за собаками, которые, подобно голодным акулам, носились по кухне.

— Да, ее зовут Маша, и она готовит невероятно вкусные фруктовые торты. Я попрошу к чаю несколько кусочков, потому что Марсель их тоже очень любит. — Она сделала паузу и посмотрела вдаль затуманенным взглядом. — Jʼadore les gateaux, mon amour[11], — пробормотала она себе под нос с плохим французским произношением.

— А я всегда считала, что у цыган должна быть куча детей, — сказала Одри, беря предложенный Сисли стакан с холодным лимонным соком.

— У них есть старшая дочь по имени Равена, которая предсказывает судьбу. Она говорит, что унаследовала эту способность от своей бабушки, но они все так говорят, правда? — Сисли откинулась в кресле и сделала глоток.

— А вам она когда-нибудь предсказывала судьбу? — спросила Алисия.

— Да, много раз, и никогда не угадывала. Но я плачу бедняжке, ведь ей же нужно на что-то жить. Она периодически стирает для меня, но боится собак, поэтому я не очень люблю, когда она подолгу находится в доме.

— По-моему, они голодные, — предположила Леонора, поглаживая одну из немецких овчарок, которая уткнулась носом ей в локоть.

— А чем вы их кормите? — спросила Алисия. — Должно быть, они едят много.

— Да. Кстати, почему бы вам, девочки, не помочь мне их накормить? Так вы быстрее научитесь, и это будет одной из ваших обязанностей. Вам тоже нужно учиться зарабатывать деньги, как и цыганам. — Сисли широко улыбнулась племянницам, а у Одри екнуло сердце. Когда Сисли так улыбалась, она становилась потрясающе похожа на Луиса.

Пока близнецы наполняли собачьей едой восемь огромных металлических мисок, Одри рассматривала Сисли. Она была красивее, чем оба ее брата. У нее были голубые глаза, только более раскосые, которые сверкали, как у кошки, длинный и ровный нос, как у Сесила, а рот такой же, как у Луиса, — большой, с чувственными пухлыми губами. Когда в комнату вошел Марсель, Одри впервые задумалась над истинной подоплекой их отношений, потому что уголки губ Сисли изогнулись точно так же, как губы Луиса, когда тот впервые ей улыбнулся.

— Марсель, — воскликнула она, просветлев, — хочу познакомить тебя со своей невесткой, которая приехала из Аргентины.

Марселю было двадцать восемь лет. Кожа оливкового цвета, густые темные волосы с кудряшками… Он говорил с сильным французским акцентом и почти не улыбался. На нем был надет короткий фартук художника с карманом, полным кисточек, что делало его похожим на карикатуру. Не говоря уже о большом крючковатом носе, который позволял ему безошибочно отличать хорошее вино от плохого. Единственное, чего ему не хватало для завершения портрета, так это берета и связки лука.

— Enchanté[12], — сказал он низким сиплым голосом, беря руку Одри и неспешно целуя ее. Затем повернулся к Сисли и взглянул на нее из-под челки: — Mon amour[13], чтобы творить, мне нужно поесть. Топливо в моем теле иссякло, а без него я не могу рисовать. Моя кисть сухая, а воображение просит привала. Когда я буду иметь шанс увидеть, откуда исходит такой вкусный запах?

Алисия хихикнула и указала на собачьи миски. Он нахмурился, запустил руку в волосы и неодобрительно покачал головой.

— Цыпленок будет готов через quinze minutes[14], Марсель. Почему бы тебе не присоединиться к нам и не выпить бокальчик vin?[15] — спросила Сисли, теперь уже почти кружась в танце по кухне.

— Oui, du vin[16], — согласился он и плюхнулся на стул.

Сисли поспешила к холодильнику и вынула бутылку вина Сансэр.

— Выпьешь с нами, Одри?

— С удовольствием, спасибо, — ответила она, глядя, как Марсель пытается принять царственную позу, пребывая в уверенности, что это придает ему важности. Он наблюдал за Сисли из-под густых бровей.

— Мы с Марселем познакомились в Париже, — сказала Сисли, и ее щеки зарделись. — Он рисовал на улице. Представляете, такой талант — и растрачивался так бездарно! Это убило меня.

— Сисли — мой патрон. Без нее я бы не выжил, — мрачно сказал Марсель, с недовольным видом надувая губы и качая головой.

— Чепуха, — перебила она и покачала стаканом в воздухе. — Его бы все равно кто-нибудь приютил. Такой талант не может остаться незамеченным. Но представьте, как повезло мне, что он согласился приехать работать сюда, в самую глубинку Дорсета!

— Отдать миски собакам? — перебила ее Леонора, которой стало скучно мешать еду.

— Да, да, пожалуйста, отдай. Просто вынеси миски за дверь, — рассеянно сказала Сисли, не отрывая глаз от своего юного возлюбленного.

— А как же Барли?

— Я заберу его из ветеринарной клиники после обеда, поэтому оставьте его порцию на холодильнике в буфетной. — И она указала на дальнюю часть кухни.

— Сисли одновременно моя муза и мой патрон, — продолжал Марсель, когда собаки последовали на улицу за близнецами.

Сисли взглянула на Одри и, словно извиняясь, улыбнулась ей.

— Я могу понять, почему, — искренне сказала Одри. — Сисли — очень красивая женщина.

— И очень привлекательная, nʼest-ce pas?[17] — сказал он, забирая из дрожащих рук Сисли бутылку и стаканы.

Одри наблюдала, как Марсель смотрит на ее золовку. На лице у него появилось мечтательное выражение, взор наполнился чувственностью и восхищением. Под этим взглядом Сисли превратилась в молодую девушку. В ее улыбке было столько страсти… Одри поняла, что перед ней — не та Сисли, которую знал Сесил. Встреча с Марселем изменила ее. На такие перемены способна только любовь…

Марсель нуждался в уединении, поэтому после обеда он вернулся в свою студию под крышей дома. «Шум для меня равноценен боли. Так о себе говорил Микеланджело», — мелодраматично сказал он. Одри вместе с близнецами и Сисли пошли в глубину сада к палисаднику, туда, где расположились цыгане. Сад был диким и заросшим. На лужайках беспорядочно росли цветы. Высокие деревья стояли с достоинством мудрых государственных деятелей, вот уже несколько веков наблюдая за поместьем и долиной, в которой оно было построено, символизируя способность природы бесконечно умирать и возрождаться. Небо было нежно-голубого цвета. Серые облака плыли по нему, подобно барашкам на море. Всякий раз, когда солнышко исчезало за тучами, свежий бриз становился все прохладнее. Одри в очередной раз была ошеломлена красотой этой местности. Она вдруг поняла, почему ее попутчики на «Алькантаре» так сильно любили свою страну. Она смотрела, как дочери в окружении собак пробираются сквозь заросли у забора, собирая ежевику, и спрашивала себя, смогут ли они когда-нибудь назвать это место своим домом. Возможно, Аргентина останется где-то далеко в нежных воспоминаниях, потому что, безусловно, годы отдалят их от детства и помогут приспособиться к этому новому миру. Это неизбежно…

На открывшейся взору полянке стояли ярко раскрашенные, старомодные, установленные на некошеной траве фургоны, двери которых были широко распахнуты. Несколько мускулистых лошадей лениво паслись на солнце. На веревке, протянутой от стены фургона к воткнутой в землю палке, сохло белье. Девочки перелезли через забор и побежали к лошадям, которые, не замечая их, продолжали что-то жевать.

— Какой чудесный вид! — воскликнула Сисли, открывая ворота. — Мне нравится, что цыгане живут здесь. Их дома такие яркие. Марсель говорит, что хотел бы нарисовать их. А Панацель очень гордый. Он никогда не согласится стать прообразом картинки на коробке с шоколадом. С ним нужно говорить очень вежливо. Тебе ведь тоже нравится этот вид, правда?

Одри согласилась и последовала за ней.

— Мамочка, ну разве он не чудо! — радостно крикнула Леонора, потрепав шею жеребца. — Как ты думаешь, на нем можно покататься?

— Нужно спросить у Панацеля, — сказала Сисли. — У них есть пони поменьше, но полагаю, что его взяли на прогулку.

— В Коулхерст-Хаус девочки будут ездить верхом, — сказала Одри, улыбаясь Леоноре, которая старалась привлечь внимание матери.

— Ну конечно же будут! И это так чудесно! — воскликнула Сисли, вздохнув. — В детстве я, бывало, все лето напролет каталась верхом по этим холмам. Девочкам очень понравится в школе. Если бы у меня были дочери, я бы тоже их туда отправила.

Одри задумалась. Интересно, почему у Сисли не было детей, ведь она их очень любила, и ее дом был просто создан для большой семьи? Но, похоже, Сисли это не огорчало. Кроме того, у нее были ее собаки, которые теперь окружили фургон и громко лаяли на лошадей. Лошади продолжали жевать траву, периодически поднимая головы, чтобы осмотреться и отогнать мух. Затем, когда близнецы как раз собирались украдкой заглянуть в фургон, одна из лошадей громко заржала и навострила уши: из посадки, обрамлявшей поля, появились Панацель и Флориен. Отец и сын вели маленького пегого пони, груженного двумя большими емкостями с водой.

— Он очень красив, ты не находишь? — прошептала Сисли в ухо Одри.

— Очень, — ответила Одри, глядя, как они приближаются.

Панацель был высоким и сильным, с грубоватым лицом человека, проработавшего всю жизнь руками и жившего на земле. Его кожа была смуглой от постоянного пребывания на солнце. Он шел медленно, переваливаясь из стороны в сторону, словно и дни, и жизнь были настолько длинными, что спешить не имело смысла. Его сын, Флориен, из-под длинной черной челки смотрел на незнакомых людей, ожидавших у фургона. Мальчику было двенадцать, и время от времени он ходил в сельскую школу. Он терпеть не мог занятия и обычно сидел, скучая, в углу класса, мечтая о верховых прогулках и о саде миссис Везебай, где он работал вместе с отцом.

— Добрый день, миссис Везебай, — сказал Панацель, уважительно склонив голову.

Флориен пробормотал то же самое, а затем уставился на девочек своими глазами цвета древесного угля. Близнецы в свою очередь с любопытством смотрели на него; они никогда прежде не видели настоящего цыганского мальчика, тем более что он был гораздо красивее всех мальчишек, которых они знали в Аргентине.

— Познакомьтесь с моей невесткой, она будет жить у меня несколько недель, пока ее дочери устроятся в новой школе. Они приехали из Аргентины.

Панацель кивнул Одри, а Флориен с большим интересом посмотрел на сестер. И хотя он не знал, где находится Аргентина, ему казалось, что это невероятно далеко. Ему было интересно, говорят ли девочки по-английски, или, может, по-французски. На уроках его научили немного болтать на этом языке.

— Это Алисия, а это Леонора, — продолжала Сисли, указывая жестом на девочек.

Флориен был покорен красотой Алисии. Та, заметив восхищение, внезапно осветившее лицо Флориена, самоуверенно улыбнулась в ответ.

— Алисия хочет посмотреть, как ты убиваешь цыпленка, — сказала Сисли.

Алисия взглянула на Панацеля, который неодобрительно нахмурился. Он подумал, что такая ужасная просьба не могла сорваться с таких очаровательных губок.

— Когда вы снова будете готовить цыпленка, миссис Везебай? — спросил он, сбитый с толку не по-детски горделивым взглядом девочки.

Сисли передернула плечами:

— Я об этом еще не думала. Может быть, завтра приготовлю его на обед. У нас ведь много цыплят, правда, Панацель?

— Да, в них нет недостатка, — хмыкнул старый цыган.

— Почему бы Флориену не показать гостьям ферму? Здесь есть на что посмотреть. Кроме того, они впервые в Англии.

Флориен покраснел, словно его попросили рассказать наизусть таблицу умножения, которой он не знал.

— Мы можем покататься на этих лошадях? — спросила Алисия.

Щеки Флориена приобрели свой прежний цвет, потому что, по крайней мере, он убедился, что они говорят на одном языке. Он не очень хорошо говорил по-французски.

— Если хотите, — ответил Панацель. — Но только вечером, потому что у меня есть работа.

Сисли это понравилось: чтобы поддерживать ферму в порядке, приходилось много работать.

— Флориен, мне бы хотелось заглянуть внутрь фургона, — потребовала Алисия, и Одри ужаснулась: тон девочки был командным.

Что касается Флориена, то он посмотрел на нее с еще большим восхищением и пошел к ступенькам, кивком показывая, чтобы она следовала за ним. Леонора привыкла идти за сестрой и, как всегда, поплелась за Алисией.

Одри и Сисли побрели через поле обратно к саду. Собаки бежали следом, наступая им на пятки. Одри томилась желанием расспросить ее о Луисе. Она не переставала думать о нем с тех самых пор, как ступила на землю Англии. Она ощущала его присутствие везде, и каждый раз вспоминала о нем, глядя на его сестру. Когда они вошли в гостиную и Сисли показала ей огромный рояль, который собирал пыль в углу (на крышке стояли большие черно-белые фотографии в серебряных рамках), Одри поняла, что ее время пришло. Она жадно смотрела на фотографии, пока не встретила улыбающееся лицо Луиса. Его улыбка таила в себе все надежды и мечты, ожидания и разочарования, которые она теперь осознавала. Она хотела пробежать пальцами по клавиатуре и вспомнить ощущения, которые испытывала в те вечера, когда они кружились на брусчатых улицах Палермо в летнем танце своей любви. Одри была так увлечена своими мыслями, что не сразу услышала вопрос Сисли.

— Говорят, ты прекрасно играешь на фортепиано, — сказала та, присаживаясь на каминную решетку. Две немецкие овчарки тут же устроились у ее ног.

Одри вздохнула.

— Боюсь, не очень хорошо, — с сомнением ответила она, вглядываясь в черты Луиса, словно желая поговорить с ним сквозь неподвижное, немое стекло фотографии.

— Сесил восхищен твоим талантом. Он не может сыграть ни ноты, в отличие от Луиса, — сказала Сисли, и ее голос дрогнул.

Одри побледнела. Она медленно повернулась и увидела, что Сисли смотрит на нее с любопытством и сочувствием. Она не знала, что сказать, потому что не догадывалась, что именно ей известно. С трепетом в сердце Одри ждала, чтобы Сисли дала ей подсказку. Но та только смотрела на нее, наклонив набок голову.

— Мне так жаль твою сестру! Я знаю, она умерла много лет тому назад, но знаю и то, как тяжело терять родного человека. Такое никогда не забывается и никогда не излечивается. Ты просто продолжаешь жить, потому что так нужно. — В памяти Сисли, вырвавшись на какое-то время на первый план, возник образ покойного мужа.

— Спасибо, Сисли, — ответила Одри тихо. Затем, ощутив прилив невероятной тоски, встала и пересела на диван, обхватив плечи руками, словно защищаясь от невидимой опасности.

— Сесил рассказывал мне, какой особенной была Айла, а Луис… — Одри подняла глаза и нахмурилась. Сисли старательно подбирала слова. — А Луис… страдал по утраченной любви.

— Луис просто исчез, — сказала Одри. Осознав, что у нее срывается голос, она закашлялась и добавила более уверенно: — Он все время был с нами, а потом внезапно уехал. — Она потупилась и закусила губу.

— Он уехал в Мехико. Один Бог знает, чем он все эти годы там занимался! Сесил написал мне и все рассказал. Я не удивилась. Луис всегда был очень чувствительным и ранимым. Да ты и сама об этом знаешь. Потом, этой весной, он вдруг приехал ко мне. В хорошем настроении. Без предупреждения, совершенно неожиданно. — Ее глаза сузились, взгляд потускнел, она говорила очень мягким голосом. — Он постарел. Сильно постарел, словно у него украли молодость. Ты же знаешь, что мы с Сесилом намного старше его. Луис всегда был для нас ребенком. Таким он и останется в моей памяти. В Луисе всегда было что-то детское. — Одри почувствовала, как внезапно на нее нахлынула волна сожаления, но пыталась взять себя в руки. А Сисли продолжала, не ведая о том, какой мукой отзывались в сердце Одри ее слова. — Луис всегда был непредсказуем, но никогда не был скрытным. Но в этот раз, если бы Сесил не рассказал мне об Айле, я бы так и не узнала, что мучает его. Он никогда, фактически, не говорил об этом, даже спустя многие годы. Он сломался. Я пыталась вытянуть из него хоть что-нибудь, но потом отказалась от этой идеи. Он снова и снова играл на рояле одну сводящую с ума мелодию. Она рвет душу на части, у меня от нее болят уши. Только Чип, мой похожий на сосиску пес, мог это выдержать. Он неподвижно сидел у его ног, глядя, как двигаются вверх и вниз педали.

— Где Луис сейчас? — спросила Одри, надеясь, что Сисли не заметит нотки отчаяния в ее голосе.

— Не знаю. — Сисли с сожалением сжала губы и нервно стала теребить прядь светлых волос, выбившуюся из-под шиньона. — Он с грустным видом бродил из угла в угол, играл на рояле, подолгу гулял. Луис — взрослый человек, и было бы странно, если бы он сидел без дела, ожидая поддержки от семьи. Я не знаю, чем он занимался в Южной Америке. Думаю, преподавал музыку или что-то еще и как-то зарабатывал себе на жизнь. Я предлагала ему найти работу здесь, так как знала, что он не пойдет за помощью к родителям. — Она пыталась оправдаться, почему не сделала для него большего. — Я приютила его, кормила несколько месяцев, а затем однажды он собрал вещи и уехал. Клянусь, я и сейчас могу напеть эту мелодию… Постой-ка…

Одри замерла, а Сисли между тем неуверенно напевала мелодию, сочиненную Луисом для нее. Одри слушала, затаив дыхание. Вдруг из глаз ее брызнули слезы. Сисли замолчала и погладила ее по руке.

— Прости, Одри, я не хотела огорчать тебя. Должно быть, тебе тяжело слышать о Луисе. Он — твоя последняя связь с Айлой.

Одри покачала головой, всхлипнула, провела рукой по лицу.

— Извини, я в порядке, правда. Это потому, что я не видела Луиса со дня смерти Айлы. Мне бы так хотелось его увидеть!

— И я бы все отдала, чтобы найти его. Понимаешь, он уехал, не сказав ни слова, и никто из нас не слышал о нем и не видел его с тех пор. Я чувствую себя виноватой. Я просто вынудила его уехать. — Затем она застенчиво добавила: — Они с Марселем не могли ужиться под одной крышей.

— И в Херлингеме все были против него. Но я воспринимала его по-другому. Я понимала его.

— Должно быть, Айла была особенной. Луис никогда прежде никого не любил, и сомневаюсь, что когда-нибудь снова полюбит так же сильно. Он, наверное, всей душой привязался к ней. Айла, конечно же, была очень чувствительной девушкой.

Одри больше не могла говорить.

Сисли вдруг посмотрела на часы и ужаснулась.

— Барли! Я забыла забрать его из ветеринарной клиники! Не возражаешь, если я оставлю тебя? — спросила она, вскакивая на ноги.

Одри покачала головой. Именно это и было ей нужно: остаться на некоторое время одной и обдумать услышанное. Сисли улыбнулась, извиняясь, выскочила из комнаты со своими немецкими овчарками, оставив за собой легкий запах тубероз и смутное чувство облегчения. Одри подождала, пока захлопнется входная дверь, подошла к роялю и взяла в руки фотографию.

Еще раз вглядевшись в лицо мужчины, которого она никогда не переставала любить, молодая женщина вдруг ощутила удушающее чувство одиночества. Она рассмотрела каждую черточку его лица, с любовью и нежностью окропляя их слезами, словно его уже не было в живых, потому что не знала, суждено ли им когда-нибудь увидеться. Жизнь так коротка, и она позволила ему уйти! Кроме того, как объяснить, почему она вышла замуж за его брата? Если сердце Луиса разбито, такая новость только усилит боль, и что тогда? Как сказала его сестра, он очень раним. Одри ненавидела свою собственную трусость.

Охваченная невероятным желанием излить свою печаль, она села за рояль и опустила дрожащие пальцы на клавиши. Она знала, что Луис сидел на этом же месте и касался тех же клавиш всего лишь несколько месяцев тому назад. Ее чувства обострились, и ей показалось, что она ощущает его присутствие, чувствует его запах. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Несколько лет Одри не играла эту мелодию, их мелодию. Но она была в доме одна, желание сыграть было сильнее ее. И вот пальцы уже скользили по клавишам, словно были навсегда запрограммированы играть именно этот музыкальный фрагмент. Услышав знакомые, всепоглощающие аккорды «Сонаты незабудки», Одри ощутила, как ее душа рвется наружу, а сердце наполняется надеждой. Она не заметила, как маленький, похожий на сосиску пес прибежал и устроился под роялем, наблюдая, как двигаются вверх и вниз педали. А под крышей, в своей студии Марсель отложил в сторону кисти и прислушался.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Флориену не хотелось разговаривать с девочками. Но Алисии до этого не было дела — ей не терпелось рассказать ему о себе. Леонора играла свою обычную роль вежливого и доброжелательного слушателя. Она давно привыкла к тому, что сестра заговаривает людей до смерти. Флориену не избежать той же участи, несмотря на то что тетя Сисли охарактеризовала его как замкнутого и неразговорчивого. «Конечно же, он стесняется», — думала Леонора.

Флориен пригласил девочек в фургон. Обстановка была очень простой — кровати вдоль стен, увешанных фотографиями и яркими картинками. Леонора была очарована необыкновенной красотой ковриков и одеял ручной работы. Алисия же надменно заявила, что не верит, что в таком маленьком домишке могут жить люди.

— Эдакий сказочный домик! В таком могла бы запросто жить семья гоблинов. Правда, Лео?

— Да, он чудесный. Я бы сама с удовольствием жила в таком. Его можно всюду возить за собой!

«Вечно она лебезит перед каждым встречным», — подумала Алисия, которую страшно злили попытки сестры сгладить ее бестактность. Но Флориен не обиделся, он, казалось, был счастлив оттого, что просто может слушать ее.

— Покажи мне ферму, — потребовала Алисия, выбегая из фургона. Из-за тяжелой серой тучи выглянуло солнышко. — Здесь много живности?

Флориен кивнул.

— Коровы, поросята, козы?

Флориен снова кивнул и двинулся к небольшим воротам. Алисия повернулась к Леоноре и сказала очень громко:

— По-моему, этот парень проглотил язык.

— Алисия… — смущенно пробормотала Леонора.

Но та только засмеялась.

— А может, у него языка никогда и не было!

Это Флориен услышал. Краска залила лицо мальчика. Но он шел впереди, и этого никто не заметил. Дети подошли к большому обнесенному оградкой огороду, малая часть которого была ухожена и засажена овощами. За огородом присматривали Панацель и Флориен.

— Вам, наверное, приходится много работать? — спросила Леонора, догнав мальчика. — Здесь очень красиво. — Маленький цыган в ответ не сказал ни слова, но Леонора, в отличие от Алисии, старалась подбодрить его. — В Аргентине нам приходится покупать овощи. У нас хороший сад, а в бабушкином саду много апельсиновых деревьев. Я с удовольствием помогу вам, для двоих здесь слишком много работы.

Посмотрев на Леонору, некрасивое личико которой лучилось добротой, Флориен почувствовал, что к нему возвращается уверенность.

— Для троих, — сказал он удивительно мягко, отворяя калитку в заборе, которая вела во двор, окруженный хозяйственными постройками.

— Значит, твоя мама вам помогает? Все равно, три работника — мало для такой большой фермы.

— Втроем справиться невозможно, — сказала Алисия, вступая в разговор. — Ну, и где же животные?

— Сад такой чудесный, — вздохнула Леонора.

Алисия наморщила носик. Сестра ей определенно надоела, и она с нетерпением ждала знакомства с новыми одноклассницами.

Флориен подвел девочек к забору, который чуть дальше переходил в живую изгородь. К радости Алисии, за ним кипела жизнь: всюду сновали цыплята, между которыми гордо вышагивал огромный петух, время от времени поклевывая молодняк, чтобы напомнить, кто в доме хозяин.

— А как ты их убиваешь? — спросила Алисия без тени смущения.

Флориен взобрался на забор и теперь пристально смотрел на девочку. Даже для него было очевидно, что она привыкла к беспрекословному повиновению. Однако здесь, на небольшом, но возвышении, он чувствовал себя увереннее.

— Мы скручиваем им шею, — ответил он.

— Ага-а-а, значит, цыганский мальчик все-таки умеет разговаривать!

Леонора пришла в ужас. Однако она прекрасно понимала, что ничем не сможет помочь Флориену, поэтому отправилась исследовать пыльные хозяйственные постройки.

— А как ты это делаешь? — продолжала Алисия, провожая сестру взглядом. Леонора скрылась в старом сарае.

Флориен жестами изобразил, как скручивает, а затем отрывает голову воображаемому цыпленку.

Глаза Алисии сверкнули.

— Покажи мне, — сказала она.

Флориен покачал головой.

— Я убиваю цыплят только для еды, — ответил он.

— Но ведь тетя Сисли говорила, что завтра будет готовить цыпленка.

— Мне нельзя.

— А разве нужно спрашивать разрешения?

— Я не могу.

— Ну же, давай! — настаивала она. — Пока здесь нет Лео и никто не ноет. Я никому не скажу, честное слово. Это будет наш секрет.

— Я не знаю… — Флориен покачал головой.

— Не верю, что ты можешь это сделать, — продолжала подзадоривать его Алисия. — Ты слишком маленький. Сколько тебе лет?

— Двенадцать, — ответил он тихо, поворачиваясь к цыплятам. Алисия почувствовала, что победа близка.

— Мне десять, и если бы я знала, как убить цыпленка, то не побоялась бы и сделала это. А ты на два года старше, к тому же мальчишка, и боишься неприятностей. Я тебя не выдам. Мы похороним его в саду, и никто никогда не узнает. Разве ты не хочешь, чтобы у нас с тобой был секрет?

Флориен еще минуту колебался, потом спрыгнул с забора. Цыплята клевали траву, не обращая внимания на мальчика, готового совершить убийство. Флориен медленно потер руки. Он сломал уже много шей, но никогда не делал этого перед жаждущей зрелища аудиторией, и ему не хотелось допустить ошибку. Если цыпленок не умрет тотчас же, он потерпит неудачу, и никогда впредь не сможет смотреть в глаза этой властной девчонке. Он ненавидел ее, и в то же время очень хотел, чтобы она восхищалась им. Он чувствовал на себе ее взгляд, который, казалось, проникал сквозь кожу. Флориену никогда так сильно не хотелось произвести на кого-нибудь впечатление. Даже на мать, которую он обожал. С проворностью кота он двинулся вперед. Первые тяжелые дождевые капли не остановили его. Ему нужно было сосредоточиться. Он не хотел выглядеть нелепо, гоняясь по двору за цыплятами. Взглядом выбрав жертву, Флориен бросился вперед.

Алисия аплодировала. Флориен чувствовал, как его гордость раздувается, словно воздушный шар, а лицо расплывается в торжествующей улыбке. Он схватил цыпленка за шею и на глазах Алисии в мгновение ока скрутил ему голову.

В этот момент небеса разверзлись и хлынул дождь. Тельце мертвой птички безжизненно повисло в руках Флориена.

— Лео, идем! — закричала Алисия и побежала к дому.

Леонора вышла из сарая и смеясь последовала за сестрой. Флориен в замешательстве стоял посреди двора, цыплята поспешили укрыться под навесом. Ему вдруг стало очень стыдно. Душа утонула в отвращении к самой себе. Да, он ненавидит эту упрямую девчонку! Он больше никогда не станет с ней разговаривать. Кусая губы от злости; Флориен вышел в поле, сел на траву и стал голыми руками рыть ямку. Поместив туда теплое тельце цыпленка, он присыпал ямку землей, затем вытер руки о штаны и побрел домой, чувствуя себя униженным и разбитым.

— Флориен убил для меня цыпленка, — сказала Алисия Леоноре, когда они спрятались в какой-то беседке.

— Нет, не может быть! — ужаснулась Леонора и взглянула на сестру с недоверием.

— Не будь такой размазней, — насмешливо сказала Алисия. — Я сказала ему, что не проболтаюсь тебе, так что не вздумай хныкать по этому поводу.

— Не буду. Обещаю. А цыпленку было больно?

— Ужасно больно, — сказала Алисия с улыбкой удовлетворения. — Сначала Флориену пришлось погоняться за ним по двору. Цыпленок бегал до тех пор, пока его маленькие ножки не подломились от усталости. Он упал на траву. Когда Флориен поднял его, птичка закричала от ужаса. Затем он схватил его за шею и стал медленно, очень медленно сжимать. Так что цыпленок умирал долгой и мучительной смертью. — Алисия с удовольствием наблюдала, как глаза сестры наполняются слезами. Как только Леонора разрыдалась, она похлопала ее по плечу: — Не будь такой доверчивой! Он убил его так быстро, что бестолковое животное ничего и не почувствовало.

— Господи, хорошо, что хотя бы так. — Леонора с трудом перевела дыхание и вытерла лицо. — Ты бываешь очень жестокой, Алисия.

— А ты — доверчивой глупышкой, Лео. Что ты думаешь о Флориене? — Алисия обожала говорить о себе и своих чувствах, а Леонора всегда с радостью соглашалась поддержать эту тему. — Я думаю, он красив, но язык у него болтается без дела.

— Ты хочешь сказать, что он слишком мало говорит?

— Нет, я хочу сказать, что он глупый.

— А-а-а, понятно. — Леонора считала, что Алисия не права, но не осмелилась сказать об этом вслух.

— Хотя будет неплохо погулять с ним на каникулах, — продолжала Алисия. — Вдвоем нам было бы скучно. Может быть, Флориен построит нам хижину в лесу. Хорошо бы покататься на неоседланных лошадях.

— Мне понравился их фургон. Можем там поиграть.

— Возможно, — сказала Алисия. Ее мысли вернулись к Флориену, которого она оставила один на один с мертвым цыпленком. — Интересно, он похоронит его или оставит себе на обед? — сказала она, прищурив глаза.

— Конечно же оставит.

— Нет, не думаю, — ответила Алисия и засмеялась. — Он не хотел убивать его. Отец съест его самого, если узнает. Вряд ли ему позволено убивать животных самостоятельно. Кроме того, я сказала, что это станет нашим секретом.

Леонора вздохнула. Она все поняла: Алисия заставила Флориена убить цыпленка, а мальчишка не смог упустить шанс продемонстрировать, на что способен.

— Он будет долго злиться, — засмеялась Алисия, — но все равно никому ничего не скажет.

— Бедный Флориен, — снова вздохнула Леонора. Она осмотрела лужайку и представила себе, как в жаркие летние дни будет помогать цыганам в огороде и в саду. Вот только после этого ужасного случая захотят ли они с ней общаться?

— Тебе нужно стать решительнее, Лео. Нельзя быть слишком доброй, в школе тебя заклюют.

Леонора посмотрела на сестру и подумала, что на этот раз правда на ее стороне. Но тем не менее она не могла не восхищаться ею. У Алисии было в избытке черт характера, которых не хватало ей самой. Природа, казалось, прочла ее мысли: дождевая туча отступила и выглянуло солнце, пролив на детское личико Алисии свой небесно-золотой свет.

Когда золотистый ретривер Барли вошел в комнату, Одри с Леонорой сидели на софе и слушали Алисию, которая играла «Лунную сонату».

— Боже мой! — воскликнула тетя Сисли. — Как хорошо у тебя выходит!

Алисия поморщилась. Она терпеть не могла, когда ей мешали. Однако она не успела достаточно хорошо изучить тетю Сисли и найти ее слабое место, поэтому изобразила на лице улыбку.

— С моим милым Барли все будет в порядке. Должно быть, что-то съел на ферме.

Барли понюхал ноги Леоноры, сел и поставил две огромные лапы ей на колени.

— Ой, мамочка, посмотри! — радостно воскликнула девочка и погладила собаку по голове. — Какой он милый!

Алисия с силой нажала на педаль, чтобы играть максимально громко.

— Он душка, — ответила Одри, проводя ладонью по холке Барли. — У него такие же золотистые кудряшки, как у Алисии.

Услышав последние слова матери, Алисия встала из-за инструмента и подошла, чтобы погладить собаку.

— У него шевелюра, как у меня, правда? — сказала она, чувствуя себя теперь намного лучше, так как снова оказалась в центре внимания. — Я тоже хочу, чтобы он положил лапы мне на колени, — начала канючить она, оттягивая пса к другому дивану.

Леонора не возражала, а Одри наблюдала за действиями дочери со снисходительной улыбкой. Алисия опустилась на диван и приказала собаке сесть. Барли подчинился и, немного поерзав, взгромоздил свои лохматые лапы к ней на колени. Сисли подняла брови: ее удивило, что Одри не только не призывает Алисию к порядку, но и потакает ее капризам. Алисия ей не нравилась. Сисли надеялась, что Коулхерст-Хаус собьет с племянницы спесь.

Ночью в деревушке было совсем темно. Здесь привыкли обходиться без фонарей, свет которых мог бы проникнуть в комнаты сквозь просветы в шторах и проложить золотые дорожки на полу и на стенах. Тяжелая темнота повисла в доме, поглотив очертания предметов. Одри осталась наедине со своими мыслями и удушающим одиночеством, которое всегда пугало ее. Она не могла спокойно спать в доме, который все еще хранил в себе эхо шагов Луиса. Одри села на кровати. Леонора и Алисия спали в комнате по соседству. Она надеялась, что темнота их не испугает. Чтобы не тратить электроэнергию, Сисли перед сном выключила свет в доме. «Надо экономить, иначе придется продать дом какому-нибудь нахальному миллионеру, у которого денег гораздо больше, чем хорошего вкуса», — говаривала она. Одри беспокоилась о Леоноре, которая, скорее всего, не спала, поэтому решила ее проведать. Доски пола при каждом шаге громко скрипели, угрожая разбудить всех домочадцев. Комнат было много, все двери в коридоре казались одинаковыми. Она остановилась в растерянности. А вдруг по ошибке она разбудит Сисли или Марселя? В конце концов она отчаялась найти нужную дверь и босиком пошлепала к своей комнате. Свет из бокового окна освещал лестницу, ведущую в гостиную, где с рояля к ней шепотом взывала фотография Луиса. Одри вдруг нестерпимо захотелось поиграть на фортепиано. Или хотя бы прикоснуться пальцами к клавишам. Она сможет закрыть глаза, почувствовать близость возлюбленного… Одиночество перестанет быть таким мучительным. Возможно, ей станет немного легче.

Одри вспомнила те времена, когда она тайком выбиралась из родительского дома, чтобы с Луисом отправиться в Палермо. Тем, кто ее знал, и в голову не могло прийти, что она, Одри, скрывает в душе столько секретов…

И она медленно стала спускаться, ступая на самый край ступенек, чтобы как можно меньше шуметь. Днем мышиного писка досок пола никто и не слышал. Войдя в студию, Одри остановилась у фортепиано, взяла в руки фотографию Луиса и вгляделась в его лицо. Потом провела пальцем по стеклу. В тишине ночи Одри вспоминала их танцы, мечты, любовь, смех и то, как смерть Айлы все это перечеркнула. Они были счастливы и верили, что счастье будет длиться вечно. Так могло бы случиться, если бы только она была смелее, сильнее, храбрее. Однако она не выдержала испытания и сдалась. Она не заслужила счастья. Прожив более десяти лет с Сесилом, сдержанным, добрым и щедрым, она корила себя за то, что совершила ошибку и вышла за него замуж. Мысль о том, что остаток жизни придется провести с мужчиной, которого она не любит и никогда не любила, наполнила ее сердце ледяным ужасом. Неужели в душе навсегда поселилась зима и ничего нельзя изменить? Она будет жить, чтобы ежесекундно помнить о своем опрометчивом решении. Но ради чего жить, если даже детей у нее отняли? Мысленно преодолев океан, она увидела перед собой свой дом в Херлингеме. Однако без любви он показался ей холодным; по пустынным комнатам гулял ледяной ветер.

Одри вернула фотографию на место, села на стул и опустила пальцы на клавиши. Сначала тихонько, а затем все отчетливей зазвучала для нее знакомая мелодия Луиса, принесенная из тех неземной красоты мест, где они до сих пор встречались и наслаждались моментами необыкновенной нежности.

Вдруг яркий свет ударил ей в лицо. Одри вздрогнула и открыла глаза.

— А, это вы, — сказал Марсель, выключая фонарик. — Прошу прощения. Я подумал, что в дом проникли воры, — продолжал он растерянно. Его акцент был слышен сильнее обычного.

Молодая женщина положила руку на сердце, которое прыгало, как сердечко загнанной в угол мыши.

— Все в порядке, — прошептала она. — Я не могу уснуть.

— Темно, nʼest-ce pas?[18] — сказал он, облокачиваясь на пианино.

Когда глаза привыкли к свету, Одри увидела, что на Марселе длинный халат и тапочки. Она выскочила из комнаты в ночной сорочке, и теперь ей пришлось прикрываться руками.

— Да, — ответила она, потупив взгляд.

— Когда я сюда приехал, ночи были настолько темными, что мне казалось, будто пришел конец света.

— Я вас понимаю, — улыбнулась Одри.

— Когда мне не спится, я рисую.

— В темноте?

— Я зажигаю свечу. Свет свечи даже темноту делает романтичной.

— Что вы рисуете?

Марсель пожал плечами и воздел руки к небу.

— Все, что задевает струны моей души.

— Сисли?

Марсель какое-то время с любопытством смотрел на Одри. Легкая улыбка тронула уголки его рта.

— А для кого вы играете?

— Для себя, — осторожно ответила она.

— Вы играете очень эмоционально, — заявил Марсель.

— Но вы же не слышали, как я играю, — нервно рассмеялась она.

— Я слышал. Сегодня днем мелодия поднялась ко мне на чердак, и я замер. Я узнал ее, но не смог вспомнить, где раньше ее слышал.

Одри застыла в ужасе.

— Уже поздно, и я устала, — сказала она, вставая. — Думаю, пора ложиться спать.

— Вы совершенно правы. Я слишком устал, чтобы рисовать, — ответил он шепотом. — Я провожу вас, чтобы вы не заблудились.

— Спасибо, — сказала она, следуя за лучом фонарика.

— Вы привыкнете к темноте, Одри. Просто перестанете ее замечать. Как бы то ни было, но темнота помогает нам прятать свои секреты.

Одри вошла в свою спальню и закрыла за собой дверь. Неужели Марселю удалось прочитать ее мысли? Она закусила губу. Он слышал, как она играла сегодня днем, и, конечно, узнал мелодию Луиса, потому что, по словам Сисли, тот чуть не свел их с ума. Фортепиано давало возможность выплеснуть свои чувства, а Марсель не был глупцом. И сейчас он пришел, чтобы все для себя выяснить.

Она тяжело вздохнула и подошла к кровати. И вдруг под одеялом она заметила маленький комочек, который шевельнулся, потягиваясь, а потом снова свернулся клубочком.

Леонора открыла глаза.

— Где ты была? — мягко спросила она, не отрывая голову от подушки.

— Милая, ты боишься темноты? — спросила Одри, устраиваясь рядом с дочерью и крепко обнимая ее.

— Да, — ответила девочка. — И я боюсь идти в школу-пансион. Я хочу остаться здесь с тобой и тетей Сисли. Мне понравились тетя Сисли и Барли.

— Знаю, любовь моя, мне бы тоже хотелось, чтобы ты осталась. Но ты уже взрослая девочка. Тебе там понравится.

— Я знаю, просто я глупая.

— Нет, ты не глупая, и я прекрасно тебя понимаю. У тебя все будет хорошо. И я тоже буду по тебе скучать. А теперь спи, моя любовь, утром твои страхи исчезнут.

Леонора крепко обняла маму, прижимая к груди своего Потрепанного Кролика. Одри закрыла глаза, наслаждаясь теплотой тела дочери. Совсем недавно Леонора была маленькой, впереди у них было безоблачное будущее, и никто не думал о разлуке. Она, мать, не увидит, как она растет, и маленькие перемены, которые происходят в ребенке день ото дня, пройдут незамеченными. Она не сможет помочь Леоноре выполнить домашнее задание, не обнимет ее, если той станет страшно, не сможет подбодрить, если девочке понадобится поддержка. Она слушала дыхание дочери, вдыхала мягкий запах мыла, смешанный с запахом детства. Личико Леоноры было теплым и нежным, и каждый раз, когда она целовала его, Леонора теснее прижималась к ней во сне, чувствуя себя защищенной. Но Одри не могла уснуть. Она думала об Айле и о том, как они, бывало, спали, крепко обнявшись. Затем ее мыслями завладел Марсель. Она всматривалась в темноту, вспоминая его слова. Вряд ли он подумал, что в доме воры. Скорее всего, он пришел, чтобы поговорить с ней.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Коулхерст-Хаус производил не самое лучшее впечатление — огромный мрачный особняк из серого камня, окруженный парком. Тетя Сисли говорила, что когда-то эта усадьба принадлежала очень богатой семье. Портреты былых владельцев до сих пор висели на обшитых деревом стенах, собирая пыль. В конце девятнадцатого века последний представитель рода умер, и поместье стало школой для девочек. Одри вспомнила фотографию в рекламном проспекте. В жизни здание выглядело не менее впечатляющим: высокие узкие окна, огромные, утопленные в арку ворота. Слева стояла небольшая церквушка, а неподалеку от нее — гигантских размеров кедровое дерево, которое подчеркивало ее маленькие размеры. Плакучие ивы опустили свои ветви в причудливой формы пруд. К парадному входу вела широкая дорога, по мере приближения к дому переходя в полукруглую площадку. Сейчас на ней было полно машин. Папы в твидовых костюмах и в свитерах с треугольной горловиной вынимали из багажников тяжелые чемоданы, мамаши болтали друг с другом, лабрадоры, восторженно виляя хвостами, носились по лужайке, ошалев от обилия новых запахов.

Одри расправила плечи, глядя на этот чуждый ей мир, в котором, казалось, все чувствовали себя комфортно, кроме них с девочками. Она с тревогой посмотрела на близнецов, притихших на заднем сиденье. Девочки прилипли к окнам, с любопытством разглядывая незнакомое место. Леонора чувствовала себя неуверенно. Ее бледное личико вытянулось, а побелевшие пальчики крепко вцепились в Потрепанного Кролика. Алисия разглядывала новую территорию с уверенностью конкистадора, никогда не терпевшего поражений. Она не чувствовала себя здесь лишней, как ее мать и сестра. Наоборот, она чувствовала, что ее непокорный нрав станет козырной картой, которую ей скоро предстоит разыграть.

— Какие красивые собаки! — Одри попыталась привлечь внимание Леоноры к животным, зная, как сильно она их любит.

— Вот то дерево, о котором рассказывала Кэролайн, — воскликнула Алисия, указывая на кедр. — Я заберусь выше всех!

— Я когда-то свалилась с дерева, которое мы называли «Дом мертвеца», — засмеялась Сисли. — К счастью, тогда я была такая пухленькая, что не ушиблась, а просто отскочила от земли, как мячик.

— И пони, на которых катаются ученицы, — продолжала Одри. — Тебе ведь нравятся пони, правда, Леонора?

— Они чудесные, — ответила девочка. — Какой большой дом, — добавила она с дрожью в голосе.

— Летом рано утром вы будете кататься верхом по этим холмам. На рассвете окрестности сказочно красивы. Там, за холмом, есть руины старого замка. Так романтично… — Воспоминания унесли Сисли в годы ее детства.

— Надеюсь, в доме есть привидения. Я напишу Мерси, как только увижу призрака своими глазами!

Алисия торопливо вылезла из машины и стала с восхищением разглядывать девочек и их родителей. Леонора прижалась к матери. Ей казалось, что всех девочек сопровождали не только мамы, но и папы. Леоноре очень хотелось, чтобы их отец тоже был здесь, одетый в твидовый пиджак и вельветовые брюки, как другие мужчины. Она заметила, что парочка девчонок рассматривают ее, презрительно прищурив глаза, и придвинулась поближе к тете и маме. Она чувствовала себя неуютно среди чужих людей и ужасно хотела вернуться домой. Но назад пути не было. И если бы она не боялась, что другие девочки засмеют ее, она крепко схватила бы маму за руку и никуда бы от нее не ушла.

— Боже праведный! — воскликнула Сисли. — Дотти Холлинхоу, не может быть! — Одри узнала женщину, с которой они познакомились в «Дебенхем и Фрибоди». Леонора увидела Кэролайн и немного воспряла духом. — Одри, познакомься с Дотти! Мы вместе здесь учились. Боже мой, сколько лет прошло!

Новая знакомая широко улыбнулась.

— Сисли Форрестер! Какой приятный сюрприз! Кстати сказать, я теперь Стейнтон-Хьюз.

— А я — Везебай, — ответила Сисли, целуя подругу.

— Мы уже знакомы, — сказала Одри, протягивая руку миссис Стейнтон-Хьюз.

Не испытывая особого желания общаться с подругой Сисли, она все же почувствовала облегчение — Кэролайн подошла к Леоноре. «Слава богу, что у девочек будет здесь хотя бы одна подружка, — подумала она с благодарностью. — Но где же Алисия?»

Алисия привыкла ко всеобщему восхищению. Она была очень красивой, и хорошо знала об этом. Кроме того, она успела понять, какую власть над людьми ей дает ее привлекательная мордашка. Она вошла в холл и вдохнула запах полировки и старого дерева, совсем как щенок, который знакомится с новой территорией. Стайка девочек шумела у доски объявлений, стоявшей у входа в огромный зал, в котором были расставлены длинные ряды накрытых к ужину столов, замкнутые в квадрат. Алисия подошла к девочкам. Они искали свои фамилии в длинных списках, во главе которых стояли звучные имена Шекспира, Марлоу, Милтона и Шоу. Свою фамилию она нашла в «списке Диккенса». Алисия искала Леонору, когда кто-то легонько похлопал ее по плечу. Девочка обернулась.

— Ты новенькая? Как твоя фамилия? — спросила высокая худая женщина с короткими седыми волосами и карими глазами. В ее голосе звучали повелительные нотки, но в целом она говорила ласково.

Алисия инстинктивно почувствовала, что перед ней — не простая учительница.

— Меня зовут Алисия Форрестер.

Женщина подняла брови и кивнула.

— Одна из близняшек. Понятно. А я — Диана Райд, директор школы.

— Здравствуйте, — смело сказала Алисия, глядя ей в глаза.

Самоуверенность девочки обезоружила мисс Райд. «С этой не оберешься хлопот», — подумала она.

— Ты в классе Диккенса, а твоя сестра — в классе Милна. Совсем рядом.

— Наши комнаты рядом?

— Общие спальни. Десять кроватей в Диккенсе и восемь в Милне. Окна выходят в сад. Было очень приятно с тобой познакомиться. А где твоя мама?

Алисия вывела мисс Райд на улицу. В это время Одри слушала, как Дороти Стейнтон-Хьюз с Сисли вспоминают свои школьные годы. Увидев мисс Райд, они, как солдатики, вытянулись по стойке смирно.

— Дотти и Сисли, вы учились в одном классе, верно? — спросила мисс Райд, поглядывая на них немного свысока, словно они до сих пор были ее ученицами.

Обе женщины засмеялись и синхронно кивнули.

— Ты все еще ездишь верхом, Сисли?

— Нет, почти нет, — словно извиняясь, ответила Сисли.

— Жаль. Если я правильно помню, ты подавала большие надежды. — Затем мисс Райд посмотрела на Алисию. — Девочку я нашла в холле. Где ее мама?

— Я здесь. Одри Форрестер. Очень приятно с вами познакомиться, мисс Райд. — Одри улыбнулась. Она узнала директрису по фотографии в проспекте.

— Пожалуйста, зовите меня Диана. — Директриса наклонилась, чтобы прогнать взъерошенного терьера, который хотел, чтобы с ним поиграли. — Это Мидж, — сказала она. — Мидж — самый игривый из наших собак. По-моему, тебе уделили достаточно внимания, не так ли, Мидж?

Пес лизнул хозяйку в нос и завилял толстым маленьким хвостиком.

— Это Леонора, — сказала Одри, приобняв дочь за плечи.

Леонора зарделась, но лицо мисс Райд смягчилось, а губы сложились в добрую улыбку. Она знала, как страшно новеньким отрываться от мамы. Под ледяным панцирем строгости она скрывала добрейшую душу.

— Вторая близняшка? Девочки, пойдемте со мной, я покажу вам ваши спальни.

— В каких они классах, мисс Райд? — спросила Сисли, подмигивая Дотти.

— Диккенс и Милн.

— О, я тоже была в Милне! — взволнованно воскликнула Дотти. — Вы помните Шодди Хамбро? Она прятала конфеты в тайнике. Дети по-прежнему так делают?

— Уверена, что да. А мы делаем вид, что ничего не замечаем.

Они последовали за ней по лестнице, ведущей к главному входу. Отполированные дубовые ступени скрипели, словно старые кости.

— Портреты приводили меня в ужас. Особенно вот этот. — Она указала на мрачный портрет старого епископа, чьи холодные глаза пристально смотрели на них. — Где бы ты ни стоял, его глаза следят за тобой!

Диана Райд показала им ряд огромных спален, стены которых были украшены массивной лепкой. Складывалось впечатление, что каждая следующая комната красивее предыдущей. Одри смотрела на ряды железных кроватей и пыталась представить, как выглядели эти комнаты, когда поместье находилось в частной собственности. Диана Райд на каждом шагу останавливалась, чтобы поприветствовать родителей и детей, похвалить девочку, которая заботливо уложила игрушечного мишку на подушку, или успокоить гурьбу девчонок, которые кричали от радости, что встретились после долгих каникул. Леонора держалась поближе к матери, а ее сестра без устали металась взад и вперед, засыпая вопросами директрису и тетю.

Наконец-то они дошли до комнаты с высокими стрельчатыми окнами, выходящими в сад. Алисия улеглась на подоконник и стала разглядывать живые изгороди, купающиеся в золотых лучах вечернего солнца. На лужайке стоял толстый фазан и клевал траву. Она вспомнила о Флориене и цыпленке и улыбнулась. Интересно, фазанов стреляют или тоже скручивают им шеи?

— Ты можешь выбрать себе кровать, Алисия, — сказала мисс Райд, которая все еще держала Миджа под мышкой.

— Я выбираю эту, — ответила девочка, присаживаясь на кровать, которая была ближе всего к окну. — Если вдруг будет пожар, я быстро вылезу.

— Будем надеяться, что тебе не придется этого делать, — сказала мисс Райд. Она повернулась к Леоноре, и выражение ее лица смягчилось. Благодаря своему опыту она уже поняла, насколько сестры разные, и была довольна, что предусмотрительно поселила их в разные спальни. Было очевидно, что Алисия привыкла греться в лучах всеобщей любви, а Леонора довольствовалась ее тенью.

— А ты, Леонора, будешь жить в другой комнате. Пойдем со мной.

Девочка шагнула вперед. Мисс Райд провела ее в спальню класса Милна, стены которой были обшиты коричневыми дубовыми панелями, потемневшими от времени и пахнущими старостью.

— Кэролайн Стейнтон-Хьюз тоже учится в Милне. — Директриса отметила, что на грустное лицо Леоноры вернулась робкая улыбка. — Она все здесь знает. Кэролайн позаботится о тебе, я уверена.

Мисс Райд Леоноре понравилась. Добрая и искренняя, она вызывала уважение и у взрослых, и у детей. Леоноре ужасно хотелось произвести на нее хорошее впечатление.

Войдя в комнату Леоноры, Одри была тронута: ее стеснительная дочь спокойно стояла у кровати и разговаривала с мисс Райд.

— Боб и Джон принесут ваши вещи, а затем, миссис Форрестер, было бы правильно оставить девочек здесь одних и дать им возможность привыкнуть к новому окружению.

Сисли улыбнулась невестке, желая ее ободрить. Одри почувствовала, что глаза наполняются слезами, а грудь сдавливает паника. Одна мысль о том, что этот момент когда-нибудь настанет, три последних года приводила ее в ужас. И она никогда не думала, что же будет с ней потом. А этого «потом», как оказалось, и не было. Проходя мимо кровати Алисии, она посмотрела в окно. На улице было темно и пусто, как и в ее сердце. Завтра Алисию разбудят рассветные лучи, пробивающиеся сквозь окно. Завтра она увидит совершенно другой мир. И если она затоскует по дому или испугается, ей придется мучиться этим в одиночестве. Когда Леонора вложила свою ручку в руку матери, Одри показалось, что еще немного, и она сойдет с ума от горя. Но она должна выглядеть веселой… Нельзя показывать детям, насколько она несчастна, потому что, если она сорвется, они тоже расстроятся.

— Хорошо, — сказала Одри, подражая манере директрисы. — Пойдем поищем Боба и Джона. — Она улыбнулась Леоноре, но та была слишком испугана, чтобы улыбаться в ответ. Реальность происходящего тяжелым камнем легла на сердце девочки. Мама оставляет ее здесь среди незнакомых людей, в пугающем старом доме! Но она только крепче сжала руку Одри и молча пошла за ней вниз по ступенькам.

На улице было холодно. Мисс Райд исчезла, двое рослых мужчин в рабочей одежде ждали у машины. Леонора увидела, как свет фар отъезжающих авто тает в сумраке ночи. Девочка отчаянно кусала ногти, пока мама открывала багажник и отдавала Бобу и Джону вещи.

— Первая ночь самая тяжелая, — тетя Сисли нежно погладила Леонору по щеке. — Но завтра все будет так здорово, что у вас не останется времени думать о доме. Вы будете кататься верхом, играть в волейбол, устанавливать палатки в каштановой аллее. Вы будете очень заняты. И, пожалуйста, не забывайте писать нам, ладно? Вашей маме захочется узнать, хорошо ли вам на новом месте. Мы тоже будем писать вам.

Она не стала обнимать племянницу, потому что чувствовала, что ребенок готов расплакаться. Зато глядя на нетерпеливо прыгающую с ноги на ногу Алисию можно было подумать, что она не может дождаться, когда же мама и тетя наконец уедут. Сисли надеялась, Одри не станет затягивать сцену прощания, что сделало бы расставание еще более болезненным.

— Дорогие мои, нам пора, — сказала Одри, пытаясь скрыть свою боль. Но Леонору было не так-то легко провести: она услышала дрожь в голосе матери и залилась слезами.

— Я не хочу здесь без тебя оставаться, — всхлипывала она, прижимая к груди Потрепанного Кролика. Ее плечи вздрагивали. — Мамочка, не уезжай!

Одри обняла ее и крепко прижала к себе.

— Когда вы привыкнете, все будет хорошо. Прощаться всегда тяжело, — бормотала Одри, вытирая собственные слезы о пальто дочери. Но сейчас единственное, что она могла сделать — это обнять малышку. Обнять, но не посадить ее в машину и увезти домой.

— Не волнуйся, мамочка. Я присмотрю за ней, — сказала Алисия с нотками нетерпения в голосе. — С ней все будет хорошо, когда вы уедете.

Одри попыталась разжать ручки Леоноры, но та вцепилась в нее с удвоенной силой.

— Мне не нравится здесь, мамочка! Пожалуйста, забери меня домой! — В голосе девочки слышался страх. — Забери меня домой!

— Мы заберем вас на выходные через две недели.

Но разве могло это успокоить ребенка, который плакал теперь так безутешно, что даже не мог говорить?

— Ты должна оставить ее, — сказала Сисли, касаясь руки Одри.

Одри сумела разжать руки Леоноры и, все еще обнимая ее, поцеловала Алисию.

— Позаботься о сестричке, доченька, — попросила она. — Сейчас она нуждается в тебе больше, чем когда-либо.

— Я все сделаю, — ответила Алисия, пытаясь взять Леонору за руку. — Ну же, Лео, все не так уж плохо.

Одри шла к машине, не оборачиваясь. Если бы она это сделала, то увидела бы маленькое несчастное лицо Леоноры. Вместо этого она откинулась на спинку сиденья и разрыдалась.

— Как я могла причинить своей дочери столько страданий? Я — чудовище!

Глаза Сисли наполнились слезами. Она вспомнила свою первую ночь в Коулхерст-Хаус. Одиночество и пустота — ощущения, которые не забудутся никогда. И, хотя она научилась любить это место всем сердцем, воспоминания о первой ночи всегда отзывались в душе болью.

* * *

Алисия обняла сестру за плечи и повела в дом. Старшие девочки смотрели на них с любопытством и восхищением, а младшие закусывали нижнюю губу и старались не поддаваться печали. Они тоже скучали по своим родителям, и им тоже хотелось плакать. В коридорах и комнатах суетились дети, звучал смех, но Леонора еще никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой. Жизнь вдруг превратилась в страшный сон, только ведь она не спала… Ей вдруг захотелось свернуться в клубочек, как ежик, и колоть всякого, кто посмеет к ней приблизиться. Алисия пыталась поддержать сестру, но слова не могли вернуть Леоноре маму и не могли избавить ее от чувства собственной ненужности. Как лунатик, Леонора следовала за Алисией, сжимая ее руку, словно боялась, что и сестра исчезнет. Тогда бы она действительно осталась в полном одиночестве — ягненок на арене, полной львов.

В Милне стайка девочек ждала их возле кровати Леоноры. Когда близнецы вошли, девочки замолчали. Даже у Алисии екнуло сердце. Все девочки их возраста знали друг друга, поскольку уже год учились в одном классе. Леонора и Алисия внутренне сжались, предвидя враждебную встречу. Но, к их немалому удивлению, девочки бросились к ним с выражением сочувствия на лицах. Мисс Райд уже успела объяснить им, что Алисия и Леонора приехали из далекой страны и о них нужно позаботиться. Девочки смотрели на сестер широко открытыми глазами, словно они были редкостными зверушками из другого мира, а потом стали забрасывать их вопросами. Леонора дрожала и молчала, поэтому старшие девочки увели ее в уголок и принялись успокаивать. Алисия была этому только рада и с удовольствием улизнула в свою комнату.

Веснушчатая девочка с длинным лицом усадила Леонору на кровать и обняла за плечики.

— Я — Тодди Мартин. Вообще-то меня зовут Виктория, но для девчонок я Тодди, — сказала она. — Я живу в комнате класса Байрон. Я — твоя «тень», так что, если тебя будет что-то беспокоить, приходи ко мне. Я старше тебя на год. — Заметив, что Леонора вытирает глаза, она ободряюще похлопала ее по спине. — Бедняжка! Мы все прошли через это, но ты привыкнешь. С каждым днем будет становиться легче. К тому же ты не одинока, потому что мы рядом и будем о тебе заботиться.

Леонора всхлипнула и вытерла слезы своим мягким плюшевым Потрепанным Кроликом. На какое-то время ей стало легче.

Из спальни класса Диккенс вернулась Алисия. В руках у нее был горшочек.

— Ну, кто хочет попробовать dulce de leche?

Дорога домой была такой долгой, а Одри чувствовала себя такой несчастной, что поделилась с Сисли своими переживаниями.

— Я просила Сесила не делать этого.

Стараясь сохранить видимость гармоничных отношений с мужем, Одри никому не рассказывала о своей обиде, даже матери и тете Эдне, которые бы ее поняли. Но теперь Сесил был далеко, и она почувствовала, что фундамент ее преданности мужу подорван.

— Алисию исключили из школы, потому что учителя не могли направить в нужное русло ее бьющую через край энергию. Ничего серьезного, ведь в Буэнос-Айресе много хороших школ. Леоноре там было хорошо, она была так счастлива. Но Сесилу пришла в голову идея отправить девочек учиться в Англию. Я думала, что умру. Сисли, ради чего мне теперь ехать домой?

— Ради своего мужа, — твердо ответила Сисли. — Ты не должна позволить себе сломаться. Ты не должна полностью посвящать жизнь дочкам, потому что когда-нибудь они выйдут замуж, у них появятся свои дети. Что тогда будет с тобой?

— Я буду бабушкой, — просто ответила Одри. — Мы с Сесилом давно в ссоре. Как я могу любить мужчину, который так поступил со мной? Он украл у меня моих детей!

— Ты не права. — Сисли встала на защиту брата. — Тебе тяжело понять его, потому что ты сама выросла не в Англии. Но мы, англичане, уверены, что школа-пансион — самая качественная форма обучения в мире. Это заложено в нашей культуре и ни у кого не вызывает вопросов. В первые дни я скучала по родителям, так же как Леонора. Но потом я привыкла и вообще очень редко думала о доме. Сесил учился в Итоне, и сомневаюсь, что он тосковал по родителям. Он заботится о своих дочерях, и, конечно же, верит, что дает им очень хороший старт в жизни.

— Он не может любить их так, как люблю я. — Одри посмотрела на Сисли и поняла, что та достаточно рассудительна и умна, чтобы взглянуть на ситуацию с обеих сторон.

— Сесил — англичанин до мозга костей, — сказала та после паузы. — Он — сверхправильный и честный, как наш отец. Он не привык открыто выражать свои эмоции. Но это не значит, что он не способен любить. Даю голову на отсечение, он любит своих дочерей так же сильно, как и ты. Он пожертвовал своим благополучием ради их будущего. Разве ты не понимаешь? Он англичанин и всегда им будет.

— А Луис? Он тоже англичанин?

Губы Сисли задрожали, но она продолжала смотреть на дорогу.

— Луис — оторванный от реальности романтик, — сказала она и горько улыбнулась.

— То есть, если бы у него были дети…

— У него никогда не будет детей, — мягко перебила ее Сисли. — Наш Луис никогда не устроит свою личную жизнь и не заведет семью. Он — дитя природы, как деревья и ветер. Неистовый, импульсивный, непостижимый. Никто не знает, что он сделает в следующий момент. Если Сесил слишком холоден, то Луис слишком горяч, но это все равно что сравнивать… — она помедлила, пытаясь подобрать соответствующую аналогию. — Ну, я не знаю… лошадь и осла.

— Как ты можешь так говорить о Луисе? — возмутилась Одри. — Он в десять раз талантливее Сесила, — выпалила она со страстью, но потом взяла себя в руки и мягко добавила: — Сесил не умеет играть на фортепиано, но он намного благороднее самой благородной лошади. — Это была слабая попытка подчеркнуть достоинства супруга, но Сисли была отнюдь не глупа. Она продолжала смотреть вперед.

— Я не знаю, насколько Луис талантлив, но он слишком плохо приспособлен к жизни, — сказала она, надеясь, что пыл Одри объясняется ее привязанностью к умершей сестре, в которую Луис был влюблен. Затем она сняла руку с рычага переключения передач и прикоснулась к руке Одри. — Не сердись на Сесила, Одри. Он дает близняшкам будущее. А твое будущее связано с ним, не забывай об этом.

Одри тупо смотрела перед собой. Она представила себе постаревшее лицо Сесила. Неужели ее жизни суждено превратиться в долгую непрекращающуюся череду несчастий? Она представила, как ее малышки ложатся спать на скрипучие кровати, и у нее засосало под ложечкой.

Почему у нее отнимают всех, кого она любит? Сначала Айлу, потом Луиса, а теперь дочерей… Она чувствовала себя щепкой, плывущей по течению. Разве может она что-либо изменить в судьбе, которая уготована ей небесами?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Леонора лежала в темноте, прижимая к себе Потрепанного Кролика. Семь девочек, которые спали в этой же комнате, покашливали и ворочались во сне. Эти звуки успокаивали ее, напоминая, что рядом находятся пускай не близкие, но все же люди.

Ужин был накрыт в парадном зале. Они расселись за длинными столами, украшенными огромным количеством сухих цветов. Леонора устроилась рядом с Кэролайн Стейнтон-Хьюз, которая заявила, что хочет, чтобы ее называли Кэззи. Затем она повернулась к Леоноре и сказала, что той тоже придется обзавестись коротким именем. Девочки предложили звать ее Лео, так же, как Алисия. На ужин подали макароны с сыром и большие бутерброды из белого хлеба с маслом.

Потом одна из воспитательниц, Салли, привела в комнату собак мисс Райд, чтобы помочь новеньким девочкам успокоиться. Леонора села на пол вместе с Кэззи и несколькими другими детьми, которые особенно сильно тосковали по дому, и стала гладить собак, вытирая слезы об их пушистую шубку. Когда пришло время принять душ и готовиться ко сну, девочка повесила свою сумочку с банными принадлежностями на одну из многочисленных вешалок. Раскрыв пакет, она снова ощутила невероятный приступ тоски, глядя на свое имя на шапочке для купания, с любовью вышитое мамой. Теперь Леонора лежала, свернувшись в клубочек, в кровати. Одеяло было теплым, но она все равно замерзла. Матрас был жестким, пружины скрипели всякий раз, когда она шевелилась. Леонора услышала Шаги старшей воспитательницы, а следом царапанье коготков черного лабрадора, который сопровождал ее по узкому коридору. Воспитательница останавливалась около каждой комнаты, подсвечивала фонариком кровати, чтобы убедиться, что все дети на месте, затем продолжала свой путь, хлопая каучуковыми подошвами туфель по деревянному полу.

Леонора крутилась в кровати. Она проснулась уже давно и очень хотела в туалет. Она лежала и думала о том, хватит ли у нее смелости пойти туда одной. В коридоре горел свет. Все, что ей нужно было сделать — пробраться через спальню Диккенс и пройти вдоль лестницы к ванной. Леонора знала, что доски пола будут скрипеть под ногами и кто-нибудь может проснуться. Затем ей пришло в голову, что, может быть, кто-то из девочек тоже не спит.

— Эй, кто-нибудь не спит? — громко прошептала она. Голос ее со свистом унесся в темноту. Она позвала снова, на этот раз погромче. Но никто не ответил.

Наконец естественная потребность победила страх: Леонора выскользнула из кровати, надела тапочки, натянула халат, завязав его на талии. Она вспомнила, как Алисия рассказывала о привидениях и о том, что они есть во всех английских домах. Может быть, ей повезет не повстречаться с ними лицом к лицу. Девочка прошлепала через спальню класса Диккенс, не задев ни одной упавшей на пол игрушки или тапочки. Она остановилась у кровати Алисии. Сестра спала, длинные локоны шелковым водопадом струились по лицу и подушке. Леонора подумала, что Алисии снова повезло — вряд ли сестра ощущает такую же пустоту в душе и так тоскует по дому…

Каждый раз, когда ее нога опускалась на скрипучий пол, она останавливалась, чтобы удостовериться, что никого не разбудила. Наконец, миновав лестницу, Леонора вошла в туалет.

— Ш-ш-ш, это ты, Мэтти? — послышалось из кабинки.

Леонора осмотрелась.

— Мэтти? — снова спросил голос, на этот раз более настойчиво.

— Это я, Леонора. Я новенькая, — ответила Леонора, приближаясь к двери, из-за которой доносился голос.

Дверь открылась, из кабинки выглянула девочка и улыбнулась улыбкой мученицы.

— Привет, я — Элизабет, — сказала она, вздыхая.

Полненькая, с круглым лицом и длинными рыжими волосами, завязанными в поросячьи хвостики, она сидела на унитазе, упершись локтями в колени. Было похоже, что сидит она так уже довольно давно.

— Я из Милна, — сказала Леонора.

— А я из Милтона. Я жду, пока Мэтти придет, чтобы воспользоваться унитазом. — Заметив замешательство Леоноры, девочка добавила: — Она посылает меня сюда греть ей место. Унитаз жутко холодный, правда?

— Наверное.

— Ты откуда приехала? — спросила она. — У тебя смешной акцент.

— Из Аргентины.

— А где это?

— В Южной Америке.

— Ух ты, это далеко отсюда. — Затем Элизабет тактично и со знанием дела добавила: — Не беспокойся, пройдет несколько недель, и ты будешь говорить так же, как все мы.

Леоноре очень хотелось быть похожей на других девочек, поэтому она ответила:

— Надеюсь.

— Мама говорит, что нужно разговаривать, как леди. Мы, конечно же, уже леди, но нужно еще и научиться говорить правильно и красиво. А еще грациозно сидеть на лошади. Представляешь, а у меня на лошадей аллергия! Глаза слезятся, и я все время чихаю. Тем не менее мама хочет, чтобы я ездила верхом. Хорошо воспитанные леди часто ездят верхом.

— Да, — ответила Леонора, пытаясь ей понравиться. Ей было интересно, что сказала бы обо всем этом Алисия.

Элизабет вздохнула и посмотрела на часы.

— Я, должно быть, сижу здесь уже четверть часа, — пожаловалась она и посмотрела на свою новую подружку. — Послушай, почему бы тебе не воспользоваться унитазом вместо Мэтти? Он сейчас такой теплый… И вообще, я сомневаюсь, что Мэтти придет. Наверное, она снова уснула. Иногда так бывает. Я часто сижу здесь часами и жду ее. — Элизабет встала, уступая место Леоноре. — Пока, — сказала она, прежде чем уйти.

Леонора долго смотрела ей вслед. Интересно, кто такая эта Мэтти, чтобы заставлять другую девочку греть ей унитаз среди ночи? Она уселась на унитаз. Теплый… Элизабет постаралась на славу.

Когда в семь часов утра ударили в гонг, Леонора с радостью спрыгнула с кровати. Она проснулась от тягостного чувства тоски по дому, которое заставило ее снова заплакать. Поэтому она торопливо оделась и вместе с другими девочками пошла завтракать. Возле каждой тарелки лежало яблоко, из кухни доносился запах тостов и каши.

Алисия спала хорошо и проснулась с ощущением захватывающего волнения. Впереди ее ожидало столько нового! Когда она увидела сестру, то с удовлетворением отметила, что та, хотя и была по-прежнему бледной, но, по крайней мере, перестала реветь. Она махнула ей рукой, прежде чем занять свое место на длинной лавке за другим столом.

— Здесь тебе сидеть нельзя, — сказала высокая девочка с гладко зачесанными блестящими черными волосами. — Ты — новенькая, и должна сидеть в конце стола. Здесь садятся по старшинству.

— Но я во втором классе, — ответила Алисия, глядя девочке в глаза.

Та посмотрела на нее и нахмурилась.

— Осторожней, тебе достанется, если будешь петушиться, — предупредила она. — Я прощаю тебя, потому что ты новенькая.

Но правда состояла в том, что красота Алисии была столь яркой, что ею нельзя было не восхищаться. Алисия неохотно перебралась на другой конец стола и села рядом с полной рыжей девочкой, оказавшись напротив симпатичной белокурой девчонки с курносым носиком и карими глазами, которая без тени улыбки на лице смерила ее взглядом.

— Ты новенькая, — утвердительно сказала блондинка.

— Да, — ответила Алисия. — Меня зовут Алисия.

— Необычное имя.

— Испанское. По-английски Алисия — это Элис.

— Я знаю. Ты, должно быть, из Аргентины. Элизабет познакомилась с твоей сестрой сегодня ночью в туалете, правда, Лиззи? Она грела для меня место. Терпеть не могу садиться на холодный унитаз. А ты?

— Никогда не думала об этом. Но, наверное, тоже. Как тебя зовут?

— Мэтти, а полное имя — Матильда.

— Она — «конт», — сказала рыженькая.

— А что значит «конт»? — спросила Алисия.

Матильда засмеялась.

— Мой отец — виконт. Хотя, полагаю, ты не знаешь, кто это. — Она вздохнула. — Элизабет объяснит тебе, что такое иерархия. Очень важно, чтобы ты о ней знала.

— Я и так знаю. Мой отец — señor, — парировала Алисия, не сомневаясь, что ни Мэтти, ни Элизабет не знают, что в переводе с испанского это слово означает всего лишь «мистер».

— Хорошо, — сказала Мэтти, на которую произвело впечатление красивое звучание слова. — Он — важный человек?

— Очень. Второй после президента, — соврала Алисия. Затем доверительно улыбнулась и прошептала: — Президент шагу не делает без согласия моего отца.

Элизабет подавила смешок, а Мэтти недоверчиво улыбнулась. Однако удар угодил в цель — Алисия была не только красивой, она умела произвести впечатление. Мэтти точно знала, что в школе очень мало «контов», поэтому ей было приятно познакомиться со столь же «высокородной» девочкой. В этот момент в столовую вошла мисс Райд и заняла свое место во главе стола. Девочки приготовились прочитать благодарственную молитву. Мисс Райд склонила голову и сложила ладони. Леонора последовала ее примеру и закрыла глаза. Алисия же продолжала изучать взглядом присутствующих.

— Мы благодарим тебя, Господи, за все, что ты даешь нам. Аминь.

Девочки сказали «аминь», затем сели, стуча стульями по полу. Зазвенела посуда. Старшеклассницы большими черпаками разливали по тарелкам пышущую жаром кашу.

— Ненавижу кашу, — пожаловалась Мэтти.

— Я съем за тебя, — с довольным видом предложила Элизабет.

— Хорошо. Тогда я возьму твой тост.

Глаза Элизабет моментально потускнели: она больше всего на свете любила тосты с вареньем.

— В Аргентине на завтрак мы едим круассаны и бриоши, — поморщившись, сказала Алисия, когда перед ней поставили тарелку серой каши.

— А мы — яичницу с беконом, — сказала Мэтти. — Ее готовит миссис Брутон. Никто не умеет жарить яйца лучше, чем она.

— В Аргентине у нас есть домработница по имени Мерседес.

— Как машина? — переспросила Элизабет, поймав взгляд Мэтти.

Девочки захихикали, прикрывая рты руками.

— Это потому, что она водит «Мерседес», — быстро сказала Алисия, боясь показаться глупой.

— Там, откуда ты приехала, домработницы, вероятно, очень богаты? Наша миссис Брутон водит маленький «Моррис», — сказала Мэтти.

— Да, Мерседес богата. Папа ей очень хорошо платит. — Алисия посыпала кашу сахаром.

— Послушай, — Мэтти наклонилась вперед и прищурила глаза, — я не хочу, чтобы ты снова повторяла эту фразу.

— Какую фразу? — спросила озадаченная Алисия.

— «В Аргентине», — сказала она. — Я знаю, что ты оттуда приехала, поэтому нет нужды без конца это повторять.

Алисия не сразу нашла, что ответить. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в голову ничего не приходило. Она сердито посмотрела на Мэтти. Элизабет снова хихикнула — она уже привыкла к тому, что Мэтти терроризирует других девочек. Но Алисия не собиралась подчиняться чужим приказам: она наклонилась вперед и вперила в соперницу надменный взгляд.

— А откуда ты приехала? — тихо спросила она.

— Из Хердфордшира, — ответила Мэтти.

— А-а-а, понятно, — Алисия многозначительно улыбнулась и откинулась назад.

Мэтти нахмурилась, капризно оттопырив нижнюю губу.

— Что тебе понятно? — переспросила она.

На этот раз Элизабет расхохоталась.

— Ничего. Я не хочу тебя обидеть.

— А ты и не обидишь! Просто скажи мне, — потребовала Мэтти.

— Ну, кого можно удивить Хердфордширом? Я там была. Он серый и мрачный. — Естественно, Алисия и не представляла, где этот самый Хердфордшир находится.

— Но это не так, — возмутилась Мэтти.

— Мерси говорит, что ревность — это лесть высшей пробы. Аргентина — жаркая, солнечная и яркая, поэтому я польщена. — Алисия отправила в рот ложку каши.

Мэтти посмотрела на Элизабет, но та в ответ только пожала плечами.

— Каша сегодня отвратительная! И холодная. Элизабет, хочешь и мою порцию? — предложила Алисия.

Элизабет отрицательно покачала головой, не зная, что сказать. Алисия наслаждалась своей победой.

— Оставь тарелку на столе, никто не будет заставлять тебя доедать, — пробормотала Мэтти.

Алисия отодвинула тарелку в сторону и принялась за тосты. Мэтти восхищалась ею. Она была не только красивой, но и умной, и смелой.

— Если хочешь, можешь приехать ко мне в гости на выходные, — сказала она, передавая Алисии масло. — В Хердфордшире очень красиво.

— Почему бы и нет, — согласилась Алисия.

После завтрака Леонора нашла свою сестру в спальне Милтон. Она сидела на кровати. Рядом стояла рыженькая девочка, с которой Леонора познакомилась в туалете, и еще одна, белокурая.

— А это моя сестра Лео, — широко улыбнулась Алисия.

— Привет, Лео, — сказала Элизабет. — Мы уже знакомы.

— Ну да, все уже знают о вашей ночной встрече, — сердито сказала Алисия. Ей очень не понравилось, что сестра претендует на внимание ее новых знакомых.

— Да, здорово было найти компанию среди ночи, — сказала Элизабет.

— А как получилось, что вы одногодки? — спросила Мэтти, переводя взгляд с одной сестры на другую.

— Мы близнецы, — сказала Леонора.

Глаза Мэтти округлились, а рот открылся, как у рыбы.

— Близнецы? — медленно повторила она.

Леонора кивнула.

— Может быть, нам лучше начать готовиться к службе? — покровительственным тоном предложила Алисия. — Новеньким приказали явиться через пять минут.

— А ты?

— Я готова, — ответила она, а затем посмотрела на сестру.

Леонора секунду помедлила, но три пары глаз холодно смотрели на нее. Наконец, проглотив обиду, она вышла из комнаты, преодолевая желание остановиться за дверью и послушать. Мерседес всегда говорит, что, подслушивая, ничего хорошего о себе не услышишь, но Леонора не могла удержаться. Казалось, девочки только этого и ждали.

— Близнецы! — удивилась Мэтти. — Я не верю. Ты такая красивая, а она такая дурнушка! Как такое может быть?

— Ну, наверное, у мамы в утробе я пожадничала и взяла все самое лучшее, а Лео достались жалкие крохи. Бедняжка Лео!

Девочки громко расхохотались.

Ослепленная слезами, Леонора вбежала в ванную и закрыла за собой дверь. Она оперлась руками об умывальник и пристально посмотрела на свое перекошенное лицо, отразившееся в зеркале. Ее трясло от обиды. «Я хочу к маме! Хочу к маме, хочу домой!» Как и всегда, Леонора не стала обижаться на Алисию. Конечно же, во всем виновата та девочка со злыми узкими губами. Именно она говорила о ней гадости. Леонора дрожащими кулачками вытерла слезы и с ненавистью посмотрела на свое покрытое красными пятнами лицо. Она — обыкновенная. Самая обыкновенная. А мама считает ее красивой. «Моя дорогая, ты — одно из самых прекрасных созданий на земле», — часто говорила она, и Леонора знала, что мама действительно так считает, потому что смотрела на нее с глубочайшей и нежнейшей любовью. Она вспомнила ласковое лицо матери, и ей стало очень тоскливо.

Неожиданно в дверь постучали.

— Кто здесь? — послышался твердый, но добрый голос мисс Райд.

— Я, Леонора, — ответила девочка со вздохом.

Мисс Райд открыла дверь и осмотрелась.

— Я как раз тебя ищу, — сказала она, не обращая внимания на заплаканное лицо ребенка. Девочка всхлипнула. — Я хотела попросить тебя об одолжении.

— Конечно, — сказала Леонора, пытаясь справиться с собой.

— Пойдем со мной.

Леонора последовала за директрисой. Они прошли мимо спален и поднялись вверх по лестнице.

— Не отставай! — поторапливала девочку мисс Райд, пряча эмоции за отрывистым командным тоном. — Мне нужна очень ответственная и чуткая девочка. Видишь ли, Мидж неважно себя чувствует. — Длинными морщинистыми пальцами она потрепала маленькую собачку по голове. — Я не могу оставить его без присмотра и не могу взять его в часовню, где буду вести службу. Я знаю, что ты ему нравишься. Ты не могла бы присмотреть за ним?

Она посмотрела на Леонору — мудрая пожилая женщина, которая жила с детьми и работала для них уже сорок лет. У мисс Райд никогда не было мужа и детей, поэтому она все свое время и силы посвящала своим воспитанницам. Она прилагала массу усилий, чтобы оставаться беспристрастной, но, как любой живой человек, время от времени была вынуждена признавать, что некоторым девочкам удавалось достучаться до ее сердца. Леонора была одной из них.

— С удовольствием, — сказала Леонора, забирая у нее из рук песика и целуя его в носик.

Мидж был совершенно здоров, но Леоноре знать об этом было не обязательно. Они спустились вниз, где ждали новенькие.

— Теперь иди к подругам. Потом я приду забрать Миджа, — сказала мисс Райд, ласково подталкивая девочку.

Леонора чувствовала себя гораздо лучше. Собака помогла ей успокоиться. У директрисы отлегло от сердца. Леонора решила написать маме как можно скорее, воспользовавшись писчей бумагой, подаренной тетей Сисли, чтобы рассказать о Мидже и мисс Райд. Она ничего не станет писать о Мэтти, потому что мама расстроится. Леонора была слишком чуткой, чтобы позволить себе стать причиной переживаний матери. Она снова поцеловала Миджа и подошла к Кэззи, которая добродушно ей улыбнулась.

— Где ты была? Я тебя искала.

— Не беспокойся, теперь я здесь, — ответила Леонора решительно. — И я в порядке. — Девочка с благодарностью улыбнулась подружке. «Ну и что, что я обыкновенная, — подумала Леонора. — Во мне есть внутренняя красота, и это важно». Ей вдруг, вспомнились слова Мерседес: «Уродливую душу не спрячешь за красивым лицом».

В течение следующих двух недель Леонора и Алисия привыкали к новой школе. И если Леонору одноклассницы сразу же полюбили, то Алисией дети восхищались и боялись ее, как прекрасного демона, который своим обаянием может поймать в ловушку любого, кто окажется рядом. Но больше всех от Алисии доставалось, как ни странно, Мэтти.

Диана Райд пристально следила за Алисией. Девочка была высокомерной и откровенно наслаждалась всеобщим вниманием, как все дети, которые привыкли от всех и каждого слышать о своей красоте. Алисия искала в людях слабые места, а затем тонко, как взрослая, била в цель с безжалостной злостью человека, получающего удовольствие от вида чужих страданий. Унижение других возвышало ее в собственных глазах. Алисию волновали только ее собственные чувства. У нее было много приятелей, но не друзей, ведь настоящая дружба строится не на страхе, а на любви и бескорыстии. Алисии же еще предстояло научиться самопожертвованию. А это нелегкая задача для человека с таким характером…

Но однажды вечером Алисия дала мисс Райд шанс преподать ей первый урок смирения.

— Мэтти, давай покатаемся на пони! Только седлать их не станем, — предложила она подруге.

Мэтти сидела в углу маленького деревянного домика в детском лагере «Каштановая деревня». Мэтти и Элизабет закрыли просветы между бревнами скошенной травой из копны, оставшейся после летней жатвы на территории огорода. Крыша была сделана из палок. Домик был очень уютным, и остальные девочки завидовали его владелицам. Не удивительно, что Алисия была довольна, ведь теперь он принадлежал и ей тоже.

Мэтти не понравилось предложение Алисии. Неужели ей мало того, что они уже натворили? Живут в школе всего две недели, но уже успели погулять по усадьбе ночью, разжечь костер и потанцевать под луной, украсть печенье из кладовой и съесть его в библиотеке, а днем, после игры в баскетбол, побегать голышом по самшитовому саду… Прошлой ночью, чтобы поиздеваться над Элизабет, они заставили ее греть не один, а два унитаза до самого утра. Но кататься верхом без преподавателя — это было серьезное нарушение внутреннего распорядка.

— Не думаю, что это хорошая идея, Алисия, — сказала Мэтти, качая головой. — Придумай что-нибудь другое. Нас исключат. — Девочка представила, как разгневается отец, и задрожала от страха. Она была готова проказничать и не боялась наказания, но исключение из школы…

— А мне все равно. Меня из одной школы уже выгнали. — Алисия засмеялась, откинув голову, чтобы продемонстрировать красивую длинную белую шею. — Что такого страшного они могут нам сделать?

— Отец убьет меня.

— Конечно же нет, глупышка, — ледяные глаза Алисии сверкнули.

— Он рассердится и накричит на меня.

— Но он же не убьет тебя, правда?

Мэтти на мгновение задумалась.

— Слова не убивают, Мэтти. И те, кого исключили из школы, тоже живы и здоровы. Они ничего не могут сделать. Я с радостью напишу сто строчек или постою в углу. Такие наказания мне нипочем.

— Хорошо, давай, — согласилась Мэтти, неожиданно для себя заражаясь бравадой Алисии. — Только давай подождем, пока стемнеет. В этом случае меньше шансов, что нас застукают.

— Ладно.

— И лучше ничего не говорить Элизабет. Она захочет пойти с нами, но обязательно свалится и ушибется.

— Да, она безнадежная дурочка.

— Но покорная.

— Да, такие Элизабет нужны нам всем. Как говорит Мерси, если бы все были такие же умные, как я, то не было бы слуг, чтобы мне прислуживать. Господи, спасибо, что Элизабет на свете много!

Девочки от души расхохотались.

— Пойдем посмотрим на пони, — предложила Мэтти, выходя из домика.

Они подошли к пастбищу и забрались на забор. В дымке высокой пушистой травы паслись пять толстеньких пони, послушных, как ягнята.

— Я хочу вон того, беленького, — сказала Алисия, указывая на животное пальцем.

— Он серый, — поправила Мэтти.

— Ну хорошо, серого. Как его зовут?

— Снежок.

— Я буду кататься на Снежке! А ты какого возьмешь?

Мэтти думала мгновение, затем указала на пятнистого серого пони, который был таким кругленьким, что его брюшко почти касалось земли.

— Его зовут Везунчик.

— Как кстати! Давай надеяться, его везение передастся и нам!

— Он маленький, поэтому будет несложно запрыгнуть ему на спину.

— Хорошо. А вот и звонок на ужин! Теперь никому ни слова!

Подружки пошли вниз по проезжей дороге к дому.

После ужина они вышли из здания школы. Пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы отделаться от Элизабет. Они вынуждены были указать ей другое место, где она теперь и ждала их, глядя на часы и теряясь в догадках, куда же они запропастились.

А Мэтти и Алисия между тем успели взобраться на забор, озираясь по сторонам с видом грабителей, с риском для жизни вторгающихся на запретную территорию. От волнения и собственной храбрости кружилась голова, глаза сверкали.

— Оседлать пони нужно за три минуты, иначе не считается, — прошептала Алисия, пока они, пригнувшись, бежали по полю.

Мэтти прыснула со смеху, когда они приблизились к Везунчику, который поднял голову и замер, продолжая пережевывать траву. Снежок решил, что его угостят орешками, поэтому заржал, когда к нему подошла Алисия.

— Ш-ш-ш, не выдавай нас! — сердито зашипела она.

Алисия посмотрела на Мэтти, которая поглаживала Везунчика по шее. Вдруг, повинуясь проснувшемуся духу соперничества, Алисия резким движением оседлала пони. Вздохнув с облегчением, она констатировала, что успела первой. Мэтти нахмурилась, села на своего пони, обхватила Везунчика ногами и, наклонившись, зарылась лицом в его гриву. Алисия же решила пойти еще дальше: не желая стоять на месте, как Мэтти, она ударила Снежка пятками.

— Ну же, глупое созданье, вперед!

Но Снежок наклонил голову и снова стал жевать траву, не обращая на нее никакого внимания. Мэтти посмотрела на подругу и постучала по запястью, давая понять, что три минуты истекли. Но Алисия тряхнула головой, усмехнулась и ударила пятками еще сильнее. Снежок фыркнул, словно пытаясь отогнать надоедливую летнюю муху, жужжащую перед его мордой.

— Бога ради, ты, ленивый болван, вперед! — И она снова ударила его, на этот раз очень сильно.

Неожиданно пони поднял голову, заржал и помчался вперед со всей быстротой, на какую были способны его короткие ножки. Алисия даже немного испугалась. Ни она, ни Снежок не заметили, как шоколадного цвета пес (помесь овчарки с борзой) выскочил из-под лошадиных копыт. И тут Алисия поняла, что еще мгновение, и она свалится на землю. Она попыталась удержаться, но шерсть была слишком мягкой и скользкой, и ей было не за что ухватиться. Даже грива не давалась ей в руки. Пони продолжал бежать рысью, будто понимая, что резкие движения помогут ему сбросить жестокую наездницу. Оп! Алисия шлепнулась на траву. Ее гордость была уязвлена. С раскрасневшимся от ярости лицом она встала, вытерла грязные руки о юбку и обернулась. Какая-то собака мчалась к воротам, где уже стояла Мэтти, с тревогой поглядывая на подругу. Рядом с ней стояла мисс Райд, на лице которой была написана холодная решимость.

Алисия приблизилась к ним, предвидя суровую проповедь директрисы. Но та была немногословна:

— Будьте в моем кабинете завтра в семь часов утра.

Мисс Райд развернулась и решительно зашагала по дороге к пансиону в сопровождении своих четвероногих детективов.

— Не паникуй, Мэтти, — сказала Алисия, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Переписывать дурацкие предложения по сто раз — от этого еще никто не умирал, а исключить нас она не посмеет.

В полной тишине они поплелись к дому, оставшись наедине со своими страхами.

На следующее утро подружки стояли в кабинете мисс Райд. Обе надеялись, что каким бы ни было наказание, никто не узнает об их ночном приключении. Они сами не рассказали о вчерашней эскападе никому, даже Элизабет и Леоноре. Чтобы девочки понервничали, мисс Райд заставила их ждать. Затем, за несколько минут до начала службы, вошла в комнату, одетая в твидовую юбку и вязаный джемпер. Нитка старого жемчуга туго натянулась на ее шее.

— Пойдемте со мной, — приказала она, направляясь к парадной двери.

Не зная, что и думать, девочки последовали за ней. Директриса остановилась перед лестницей в три ступени, ведущей в часовню, и повернулась к ним.

— А сейчас вы станете живыми барьерами для бега рысью с препятствиями, — сказала она. — Вы ляжете на землю, и девочки будут переступать через вас, идя на молитву. Они знают, что вы сделали, как и то, что ты, Алисия, никуда не годная наездница. Целый день с вами никто не будет разговаривать. Также вам придется вставать каждое утро в пять часов и помогать убирать конюшни. Не один или два дня, а весь семестр. Надеюсь, это поможет вам понять, что правила существуют для того, чтобы им следовать. Самое главное для меня — безопасность моих учениц и животных. Вы могли покалечиться сами и изувечить бедных пони. То, что вы сделали, переходит все границы. Этого больше не повторится. А если у вас хватит на это духу, то я не буду такой милосердной. Алисия, ты в школе каких-то несчастных десять дней, а уже показала себя во всей красе. Возможно, тебе стоило бы попросить у Господа прощения. Иисус говорил: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Тебе есть чему у него поучиться.

У Алисии потемнело в глазах. Она станет живым барьером и девочки будут переступать через нее? Какое унижение! И каждое утро с пяти часов им придется убирать конюшни… Это было самое ужасное из всех возможных наказаний. Мисс Райд знала это и была довольна собой. Алисия — особенная девочка и требует особого наказания. Она прошла наверх, чтобы провести службу, в то время как ученицы высыпали из классов и пошли по направлению к часовне. Удовлетворенная, мисс Райд тихо поблагодарила Всевышнего за его мудрую подсказку.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Одри две недели жила мыслями о выходных, ожидая встречи с девочками. Она писала им каждое утро, сидя у камина в маленькой гостиной Сисли. Все время шел дождь, было сыро и холодно. Она чувствовала потребность писать, чтобы поддерживать связь с детьми, хотя у нее не было никаких новостей. Алисия дважды написала матери, потому что по субботам всех девочек обязывали писать родителям, и одно письмо попросила сохранить для Мерседес.

Леонора писала маме ежедневно. Ее письма были длинными и поэтичными. Она рассказывала о своих новых друзьях и мисс Райд, которая ей очень нравилась, о катаниях на пухленьких пони в школе верховой езды, где они скакали рысью и легким галопом, преодолевая красные и белые барьеры. Леонора вспоминала свои верховые прогулки в Аргентине и приходила к выводу, что в Англии катание на лошади доставляет ей больше удовольствия, потому что инструктор Франки добр к ней и хвалит перед одноклассницами. Она пошла учиться играть на фортепиано, и ее взяли в хор. Но больше всего девочке нравились уроки рисования. Кроме того, Леонору вместе с тремя другими девочками избрали в арт-группу. Они должны были по субботам проводить занятия арт-клуба и следить, чтобы по окончании уроков все комнаты для рисования были чистыми. В качестве вознаграждения раз в неделю с ними занималась миссис Августа Гримсдэйл, которая приносила пирожные и разрешала называть себя Гуззи. Она носила длинные цветные платья, а ее бусы свисали до талии, как у тетушки Эдны. Леонора не писала, как сильно скучает по маме, потому что не хотела ее огорчать. Умолчала она и о том, что Алисия стала «живым барьером», потому что знала, как сильно Одри расстроится. Вместо этого Леонора рисовала на бумаге цветочки, сердечки и раскрашивала их красным карандашом. Единственным свидетельством ее тоски по дому были многочисленные чернильные кляксы на бумаге. Одри точно знала, что это — следы детских слез.

Сисли бегала по дому, одетая в свободные брюки и небесно-голубую рубашку Марселя, завязанную узлом на талии. Эта рубашка напоминала ей о нем всякий раз, когда она видела свое отражение в зеркале в прихожей. Она помогала Панацелю и Флориену в саду подстригать живые изгороди, собирать яблоки, сливы и ежевику до тех пор, пока кладовая не наполнилась до отказа дарами осени. Она покатала Одри по окрестностям. Фермеры заканчивали уборку урожая с помощью зеленых комбайнов, напоминающих свирепых животных, прокладывающих себе путь по цветущим льняным и рапсовым полям. Сисли рассказала Одри, что эта земля принадлежит ей, но с тех пор как восемь лет назад умер ее муж, вместо нее на полях работает Энтони Фитцхерберт, ее сосед.

— Фермерство приносит мало денег, но я, по крайней мере, сыта, одета и обута. Кроме того, могу содержать дом. Я не покину Холхолли-Грейндж ни за что на свете, — сказала она. — Тем более это все, что у меня осталось от покойного Хью.

О своем покойном муже Сисли говорила редко. Может быть, в этом был свой резон, ведь Марсель на своем чердаке слышал каждое слово, сказанное в гостиной. Одри понимала, что каждый нуждается в том, чтобы любить и быть любимым, и ей хотелось верить, что Марсель добр к ее золовке, хотя было совершенно очевидно, что в основе их отношений лежит физиология, а не родство душ.

Марсель спускался вниз, чтобы поесть, но даже еду часто забирал к себе в студию — не говоря ни слова, ставил тарелку на поднос и исчезал. Сисли, похоже, не возражала. Им было достаточно ночного общения — она всегда спускалась к завтраку сияющая и помолодевшая, как Барли после долгих прогулок по лесу. Ее глаза блестели, щеки горели, а улыбка становилась немного вызывающей. Так что некий фантом любви все-таки бродил по дому, напоминая Одри о том, что она сама когда-то имела и потеряла.

Похоже, в доме была всего одна фотография Луиса, та, что стояла на пианино. Сердце Одри разрывалось на части всякий раз, когда она на нее смотрела. Но однажды, перебирая книги, на старом кленовом столике в библиотеке она обнаружила несколько потрепанных фотоальбомов. Понимая, что ее любопытство можно счесть неприличным, она рискнула попросить у Сисли разрешения их полистать. К ее облегчению, Сисли была только рада посидеть с ней у камина.

— Я понимаю, тебе хочется увидеть Сесила маленьким, — сказала она, поудобнее устраиваясь на софе.

— Да, — соврала Одри, едва сдерживая нетерпение.

Сисли открыла альбом и стала медленно перелистывать страницы. Там были фотографии родителей, маленького Сесила, маленькой Сисли, их дома, который был таким же большим и неприветливым, как Коулхерст-Хаус. Одри грызла ногти от нетерпения. Ей хотелось, чтобы Сисли переворачивала страницы быстрее. Она делала соответствующие комментарии, вздыхая при виде Сесила в платьице для крещения, любовалась оживленным личиком Сисли, которую засняли сидящей на большом черном горшке, восхищалась вычурной элегантностью нарядов их матери. Наконец они дошли до черно-белых фотографий Луиса. На них ему, наверное, было около шести месяцев. Как мало он изменился! На фотографии он предстал перед ней малышом с белоснежными кудряшками и мягким податливым тельцем. Пытливое и невинное выражение застыло в больших вопрошающих глазах. Уже тогда он жил в своем собственном мире, такой уязвимый, такой незнакомый, такой ранимый… Сердце Одри вспомнило мужчину, которого она полюбила. Но в душе он остался ребенком, нуждавшимся в ее любви и заботе.

— А каким в детстве был Луис? — тихо спросила она.

Сисли ее вопрос не удивил, потому что Одри расспрашивала ее обо всех родственниках, чьи фотографии были собраны в альбоме.

— Он был прелестным, — задумалась она. — Правда, прелестным. В детстве его все обожали.

— А ведь он не очень изменился, правда? — спросила Одри, с нежной улыбкой глядя на фото.

— Да. Именно в этом и состоит проблема.

— Проблема?

— Он доставлял окружающим много хлопот. Поздно начал ползать, ходить, говорить. И, сказать по правде, так и не повзрослел.

— Понимаю… — Одри почувствовала, что ладони стали мокрыми. Она понимала, что еще немного, и Сисли расскажет ей, почему Луис не такой как все.

— Да, он был прелестным ребенком. Я помню это, потому что намного старше его. Он был похож на куклу, и я часто играла с ним. Но он всегда умудрялся чем-то мне досадить. У него уже тогда был характер. — Она улыбнулась своим воспоминаниям и заправила за ухо выбившуюся прядь. — Я думаю, он сам себя расстраивал. Он хотел быть более совершенным, чем был на самом деле. Но его сердце не слушалось приказов разума. Он рос очень… злым.

— Почему он был таким? Ведь ты и Сесил, вы такие… такие…

— Нормальные?

Со свирепостью матери, защищающей своего ребенка, Одри бросилась в бой.

— Я бы никогда не позволила себе сказать, что Луис ненормальный, — торопливо возразила она. — Он необычный, экстраординарный. Одаренный.

— Ах, Одри! Ты так мало о нем знаешь, — вдруг сказала Сисли, тяжело вздыхая. — Ты — член нашей семьи, и я доверяю тебе…

— Продолжай! — Одри едва дышала.

— Милая Одри, Луис родился раньше срока. Мама страдала от сильной депрессии, пока в больнице врачи боролись за его жизнь. Это было ужасно. Радости, когда его принесли из родильного дома, не было предела. Казалось, черная туча растаяла, оставив за собой чистое голубое небо. Так было, пока родители не осознали, что с Луисом что-то не так. Ни дефектов, ни болезней, а душевная слабость, которую трудно уловить, а еще труднее лечить.

— Что ты хочешь этим сказать? — испугалась Одри.

Казалось, Сисли пытается найти оправдание поведению своих родителей. Ее голос срывался и дрожал, а под конец зазвучал так, будто ее душило невыносимое бремя вины.

— Луис рос невеселым. С ним случались ужасные приступы истерики, и ничего невозможно было сделать, чтобы успокоить его. Он кричал не переставая, вот так, вытянув вперед руки. — Сисли вытянула руки, чтобы показать, как именно. — Создавалось впечатление, что ему очень больно. Это было ужасно. Папа, который не терял самообладания в самых сложных ситуациях, не знал, что предпринять. Поэтому, когда Луис подрос, он просто перестал обращать на него внимание. Будто его не было. Мама сначала уделяла Луису много внимания. Она чувствовала вину из-за того, что ее тело не выносило его положенный срок. Она чувствовала, что не выполнила свой долг. Но с Луисом было очень трудно справиться. Он отвергал ее. Я тоже виновата. — Голос Сисли сломался. — Я часто говорила, что он — не наш, что мама и папа усыновили его. Это было ужасно. Не понимаю, как я могла быть такой скверной. А ему, казалось, было все равно. Он смеялся. Но, должно быть, ненавидел меня за это. Я была несносной. А вот Сесил всегда был добр к брату. Сесил у нас святой. Я более эгоистична и признаю это. Сесил, святой Сесил, возился с Луисом еще очень долго, в то время как все мы опустили руки. Луис успокоился только тогда, когда начал играть на мамином рояле. Луис играл так, словно делал это всю жизнь. Я думаю, неожиданно осознав, что хоть что-то дается ему легко, просто в силу таланта, он успокоился, и приступы прекратились. Но он отдалился от нас: выставив всех за дверь, играл часами напролет, оставаясь наедине с музыкой. Музыка — его единственная любовь. Боюсь, у Айлы не было шансов завоевать его сердце.

— Но ведь сейчас он в порядке? — Одри знала, что Сисли ошибается. Луис умел любить. Он любил ее, а музыка стала основой для этой любви. Именно она связывала их. Это был их способ понимать друг друга, когда слова не могли выразить то, что чувствовали сердца.

— Он научился жить с этим, я полагаю. Но он по-прежнему неадекватно реагирует на проблемы. Он срывается.

— Луис нуждается в любви, — сказала Одри тихо.

— Но кто полюбит его, Одри? Кто будет тратить время и силы, чтобы понять его? Он отвергает людей. Никто не может до него достучаться. Он живет в мире грез, и чем старше становится, тем больше удаляется. Однажды он совсем исчезнет…

В ту ночь Одри лежала в темноте и плакала. Плакала по своим дочерям, плакала по Айле, по Луису. И не знала, по ком плачет больше всего.

Леонора и Алисия приехали в Холхолли-Грейндж на выходные. Одри с радостью обняла дочерей, и все же ее радость омрачалась сознанием того, что как только они снова уедут, ей придется сесть в самолет и отправиться в Буэнос-Айрес. Однако она была уверена, что близкая разлука не должна помешать им насладиться радостью дня сегодняшнего.

Алисии было стыдно признаться матери в том, что ее уже успели наказать. Не упоминала о случае с пони и Леонора. Алисия пережила жуткое унижение. Она решила не говорить об этом даже Мерседес, которой обычно доверяла все свои тайны. Алисия много шутила, рассказывала матери об учителях, передразнивая их мимику и жесты. Все собрались на кухне около плиты, чтобы ее послушать. Собаки смирно лежали на полу около мешков с фасолью.

К удивлению Одри, Марсель спустился на обед и вместо того, чтобы забрать еду наверх, сел за стол и стал наблюдать за происходящим. Он пригрелся в углу, как герой плохого романа, грустно размышляя над последствиями своих деяний, покуривая сигарету, которую скрутил себе сам. Сисли снова стала неестественно оживленной и порхала по комнате, прилагая огромные усилия, чтобы больная нога не свела на нет ее старания. Близнецы даже не замечали присутствия Марселя, им не было до него никакого дела. Одри заметила, что время от времени он на нее поглядывает. Не глазами влюбленного, не так, как он смотрел на Сисли, а так, словно знал ее тайну. Словно это теперь была их общая тайна. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Марсель прятался на чердаке, но тем не менее слышал каждое слово, произнесенное жильцами этого дома. Он слышал, как она играла, а ведь Одри думала, что ее никто не услышит. Он нарочно пришел поговорить с ней ночью, когда ее мучила бессонница. И как можно быть уверенной, что он не прятался в темноте, когда она переживала дорогие ее сердцу минуты наедине с фотографией Луиса? Одри поймала его взгляд и нахмурилась, но он продолжал выпускать кольца дыма, пристально глядя на нее глазами художника, словно изучая потенциальную модель.

Днем Сисли, Одри и девочки в сопровождении собак отправились на прогулку в лес, вооружившись ведерками для ежевики. Живые изгороди изобиловали ягодами, деревья в саду гнулись под тяжестью фруктов. Воздух был теплым, лучи солнца позолотили склоны холмов осенним светом, напоминая всем о лете и о том, как красив английский пейзаж в погожие дни. Одри подумала о полковнике Блисе и о том, как он ошибался, утверждая, что дождь в Англии идет непрерывно. Она смотрела, как Алисия бегает за собаками, в то время как Леонора крепко прижималась к ней, держась за руку, словно стремилась подольше побыть рядом, прежде чем они снова расстанутся.

У жилища цыган они увидели Панацеля и Машу, которые вместе с двумя своими детьми лежали на траве. Алисия подскочила к Леоноре и потянула ее за рукав.

— Ни в коем случае не говори про цыпленка, — прошептала она.

— Конечно, не скажу, — ответила Леонора. — Но постарайся вести себя хорошо, — добавила она.

Алисия сморщила носик. «Вести себя хорошо»! Такие скучные слова стоило бы вычеркнуть из лексикона. Одри отметила, что собаки, которые обычно с удовольствием облаивали лошадей, на этот раз вели себя смирно.

— Привет, Флориен! — крикнула Алисия угрюмому мальчику, который, как и родители, вскочил на ноги.

— О господи, пожалуйста, не вставайте, — замахала руками Сисли. — В лесу так много ежевики! Надеюсь, вы уже порадовались урожаю, Панацель.

— Мы уже насладились всем, что может предложить нам эта земля. Спасибо, миссис Везебай, — ответил он, снова надевая шляпу.

— Равена, ты знакома с Алисией и Леонорой, моими племянницами? Они сейчас живут со мной и будут помогать Панацелю и Флориену в саду во время каникул. Там так много работы.

— Я с удовольствием предскажу им их судьбу, — ответила молодая цыганка, в улыбке демонстрируя ряд неровных зубов.

— Да, пожалуйста! — азартно крикнула Алисия. — Я выйду замуж за богатого?

— Алисия! — одернула дочь Одри.

— А почему бы и нет, — засмеялась Сисли. — Равена когда-то предсказывала судьбу мне, так что это очень весело. Давай я тебе заплачу. — Она опустила руку в карман брюк и вынула две монеты. — Я позолочу тебе ручку!

— Ух ты-ы-ы! Почему бы и тебе не попробовать, Лео?

Но Леонора покачала головой и посмотрела на маму.

— Леонора такая же, как я. Мы боимся гадалок, — сказала Одри, сжимая ручку дочери.

Алисия пошла за Равеной в фургон. Юная цыганка была высокой и худощавой, ее собранные ярким шарфиком волосы ниспадали до самой талии. Если бы не ее зубы и желтоватый цвет кожи, она была бы красавицей. Равена указала девочке на маленький круглый стол с двумя стульями, и Алисия, не теряя времени, села, с любопытством разглядывая цыганку.

— А у вас есть магический шар?

Равена покачала головой.

— Нет, я не могу себе этого позволить, — сказала она. — Я читаю по ладони. Меня научила моя бабушка, а ей не нужен был магический шар.

— Ну, вот, смотрите, — сказала Алисия, положив руку на стол. — Что вы видите? Я ведь буду богатой и счастливой?

Равена взяла руку ребенка и внимательно изучила ее. Алисия наблюдала за ее лицом. Дыхание цыганки стало отрывистым, и Алисия заметила, что ее лоб покрылся капельками пота. Было жарко, а в маленьком шатре — еще жарче, чем на улице. Молчание цыганки заставило Алисию вспотеть, но от нетерпения. Наконец Равена тяжело вздохнула и положила свою руку на ладонь девочки.

— Ну? — спросила Алисия. — Что вы увидели?

— Ты очень счастливая, — наконец сказала она. — У тебя есть не только удивительная красота, но и талант. И от тебя зависит, как ты воспользуешься этими дарами. Ты либо будешь богатой и счастливой, либо… — Она колебалась.

Алисия подалась вперед, с нетерпением ожидая ответа.

— Либо?

Равена с улыбкой покачала головой.

— Нет, ты будешь богатой и счастливой. Ты выйдешь за очень благородного человека, который будет тебя любить. Ты будешь жить в этой стране, и твои дети будут англичанами. У тебя будет четверо детей, и они будут такими же красивыми и одаренными, как ты.

— Я буду богатой и счастливой, и у меня будет четверо детей! — кричала Алисия, сбегая по ступенькам. — Тебе тоже нужно пойти, Лео. Равена очень хорошо гадает.

Но Леонора боялась знать свое будущее. А вдруг оно окажется не таким, каким она себе его представляет? Когда они двинулись к воротам, собаки вскочили и последовали за хозяйкой, обнюхивая землю и смешно поднимая лапы.

— Бедняжка Равена, не думаю, что она когда-нибудь говорит правду, — сказала Сисли, подмигивая Одри. — Но, по крайней мере, ее ложь — святая ложь. Мне было бы неприятно узнать, что она пугает людей.

— Да, кое-кто теперь очень счастлив, а значит, это стоило двух монет, — ответила Одри и засмеялась.

— Ну? — Маша повернулась к дочери.

Равена вздохнула и передернула плечами.

— Мне пришлось соврать, — призналась она.

— Снова? — мать неодобрительно покачала головой. — Твоя бабушка перевернулась бы в гробу, если бы знала, как ты используешь свой дар.

— Я не могла сказать ей то, что видела. Точно так же, как с миссис Везебай. Я не могла признаться, что ее ждет впереди. О некоторых вещах лучше не знать.

— Ты можешь лишиться способности видеть будущее.

— Возможно, мне стоит бросить это дело и вместо того, чтобы заглядывать в будущее людей, собирать сливы с папой и Флориеном.

— Не будь дурочкой. Это то, что ты умеешь делать хорошо. Тебе просто надо набраться смелости, вот и все. В конце концов, мы хозяева наших судеб. Нет ничего незыблемого, кроме камней. Ты могла бы направить ее жизнь в правильное русло.

— Не было смысла. Этот ребенок уже сбился с пути, — мрачно сказала Равена и покачала головой. — Я пойду покатаюсь верхом. Чувствую себя совсем разбитой.

Молодая цыганка отвязала пони и побрела с ним рядом, продолжая думать о том, как могло случиться, чтобы такой юной душой столь уверенно правили темные силы.

Было уже далеко за полночь, когда Леонора со своим Потрепанным Кроликом прошлепала по коридору в комнату матери. В руках она держала свечу, защищая ее от холодного сквозняка, врывавшегося в коридор сквозь щели в одном из ветхих окон. Она боялась включать свет, так как Сисли страшно не любила тратить электроэнергию зря. Около маминой двери Леонора замешкалась. Она понимала, что уже взрослая и что Алисия наверняка будет утром дразнить ее. Сестра всегда издевалась над ее привычкой всюду брать с собой «этого дряхлого кролика». Но девочке очень хотелось устроиться в теплых маминых объятиях и вспомнить то ощущение безопасности и уюта, которое она так любила, когда была маленькой.

Леонора постучала и повернула ручку. Она услышала шорох одеял. Одри повернулась к двери.

— Кто там? — спросила она, приходя в ужас от мысли, что Марсель снова шпионит за ней. Но потом она увидела бледное личико девочки, освещенное золотым пламенем свечи, и нежно улыбнулась. — Ты в порядке?

— Мне одиноко, — ответила Леонора тихо.

Одри ласково улыбнулась дочери.

— Тогда иди сюда, моя любовь. Мне тоже одиноко.

Леонора взобралась на кровать и погасила свечу. Она свернулась клубочком и ощутила, как мама придвинулась к ней еще ближе.

— Я всегда скучаю по тебе, — сказала Леонора. О своих страхах было легче говорить в темноте, когда не нужно смотреть на грустное лицо мамы.

Одри погладила ее по волосам.

— Я тоже по тебе скучаю. Ужасно скучаю. Не проходит ни секунды, чтобы я о вас не думала. Но вы привыкнете и полюбите школу, как когда-то тетя Сисли. Сейчас она говорит о школе так, словно до сих пор там учится. Похоже, это хорошее место.

— Да, хорошее. Мне нравится мисс Райд и Гуззи. Кэззи — моя лучшая подруга. Она тоже тоскует по дому, но рядом с ней, по крайней мере, сестры, и они добры к ней.

— А у тебя есть Алисия.

— Да, — без энтузиазма согласилась Леонора. — У меня тоже есть сестра. — Она не могла объяснить, что Алисия ведет себя так, будто они чужие люди, потому что это сильно огорчило бы маму.

— На Рождество ты приедешь домой. На целых четыре недели, подумать только! У нас будет настоящий английский праздник. Я научу Мерседес готовить рождественский пудинг и миндальные пирожные. А подарки мы откроем под праздничной елкой вместе с бабушкой и дедушкой. Ждать осталось совсем недолго, всего десять недель. Они пролетят очень быстро. Ты и не заметишь, как окажешься дома.

— Но ведь потом нам снова придется уезжать. Я ненавижу расставания.

— Понимаю, моя любовь. Не думай сейчас об этом. Ночью все кажется гораздо хуже. Сейчас ты со мной, и я тебя очень люблю. Очень. Попробуй подумать о чем-нибудь хорошем.

Леонора попыталась думать о хорошем, а Одри думала о том, какая боль ожидает ее впереди. Расставание с детьми, возвращение в Аргентину к нелюбимому мужу, пустой дом… И долгие годы прощаний в аэропорту, перемежающиеся дорогими минутами общения с детьми. «О, Сесил, что же ты наделал?»

На следующий день пошел дождь. Леонора впала в уныние, потому что минуты текли все быстрее, приближая время к полудню, а ее — к мучительной дороге назад в школу. Она прилипла к маме, в то время как Алисия сидела в фургоне цыган, заставляя Равену предсказывать ей будущее снова и снова. Одри пыталась подбодрить Леонору, соорудив небольшой садик из обувных коробок, используя мох с крыши дома и цветы, выросшие под большим зонтом для гольфа, который когда-то принадлежал Хью. Ей удалось добиться от дочери улыбки лишь тогда, когда они вместе стали выстилать дно коробки фольгой, которая должна была символизировать пруд. Сисли испекла к чаю шоколадное печенье и разрешила близнецам вылизать тарелку, которую им пришлось отвоевывать у Барли, желавшего оставить эту привилегию за собой.

Расставание было ужасным. Леонора рыдала, а Алисия хмурила брови, думая о том, что ей снова придется присматривать за сестрой. Одри, наученная горьким опытом, ушла очень быстро, но по пути в аэропорт, а затем в самолете в Буэнос-Айрес не переставая всхлипывала. Не удивительно, что за время полета ее глаза так сильно опухли от слез, что молодую женщину трудно было узнать.

Но она даже не могла предположить или представить, что произошло в ее доме в ее отсутствие.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Одри вышла из машины и услышала знакомые звуки фортепиано, звеневшие в воздухе подобно эху горьких воспоминаний. Она решила, что это иллюзия — злая иллюзия, которая терзала сердце, будила надежду, которая всегда жила в нем. Жила несмотря на то, что Одри знала, что желания несбыточны, а мечты — не более чем мираж, подпитываемый безнадежностью. Она какое-то время слушала, не веря своим ушам. Из дома вышел муж и открыл багажник машины, чтобы достать вещи. Одри медленно, словно в замедленном кино, шла к парадному входу, испытывая панический страх обмануться в своих ожиданиях. «Если бы Луис вернулся, Сесил сказал бы мне». Однако лучик надежды не погас.

Когда она вошла, музыка стала громче. Ошибки быть не могло — это та самая мелодия. Их мелодия. «Соната незабудки». Ноги Одри подкосились. Ей показалось, что еще минута ожидания, и она потеряет сознание либо разрыдается. Подошел Сесил, и его присутствие мгновенно отрезвило ее. Однако она не нашла в себе смелости спросить, кто играет на фортепиано, боясь, что голос может выдать волнение.

Сесил понес чемоданы наверх, в спальню, а Одри застыла в дверном проеме — в гостиной за пианино сидел Луис, касаясь пальцами клавиш, на которые она так часто смотрела с бесконечной тоской, думая о нем.

Должно быть, он ощутил ее присутствие, так как перестал играть и обернулся. Они смотрели друг на друга одно долгое мгновение, которое, казалось, нарушило все законы времени и повисло в воздухе. Луис искал в ее глазах отражение страсти, чтобы убедиться, что она все еще любит его, а Одри — ненависть, которая стала бы наградой за ее слабоволие. Она чувствовала себя виноватой. Она вышла замуж за его брата, хотя должна была стать его женой. Дух неудовлетворенности жизнью витал в доме: пары алкоголя в дыхании Сесила, волосы Одри, собранные в жгут, который сдерживал ее кокетство и жизнелюбие… За две недели пребывания в Херлингеме Луис пришел к выводу, в правильности которого не сомневался: брак не принес им счастья. А ведь все могло быть иначе…

Одри нежно улыбнулась. Именно это и было нужно Луису: он встал, притянул ее к себе, прижался губами к виску, бормоча, что хочет ее, любит и всегда будет любить.

— Луис, пожалуйста, не сейчас, — взмолилась молодая женщина, отталкивая его. Ступеньки лестницы угрожающе заскрипели.

— Как он мог так с тобой обойтись? — прошептал Луис, держа ее лицо в руках и глядя на нее с состраданием.

Одри была готова расплакаться. Ей так хотелось, чтобы это мгновение единения тел длилось вечно, ведь только в его объятиях ей было по-настоящему тепло. Но у них не было времени — Сесил вошел в ту самую секунду, когда Луис отстранился от нее.

— Я хотел, чтобы приезд Луиса стал для тебя сюрпризом, — сказал он, проходя мимо супруги к бару, чтобы налить себе крепкого виски.

Одри последовала за ним, утирая слезы. Она плакала по мужчине, которого боялась никогда не увидеть. Она двигалась медленно, не зная, что сказать. А Сесил между тем продолжал говорить:

— Для меня это был огромный сюрприз, дорогая. Он появился в Херлингеме через неделю после твоего отъезда. Неожиданно, точно так же, как уехал. — Сесил посмотрел на брата, затем на жену. Никто ему не ответил. Он закурил.

— А где он остановился? — спросила Одри, слишком напуганная, чтобы адресовать вопрос непосредственно Луису.

— У нас, — ответил Сесил, помешивая лед в стакане. Его лицо было мрачным, подбородок сильнее обычного выдвинулся вперед. — Ты же не возражаешь, правда? — Он исподлобья посмотрел на жену.

Одри охватила паника, но она нашла в себе силы покачать головой.

— Конечно, нет. А мама и папа уже приходили поздороваться с ним?

Луис присел на диван, с которого удобнее было смотреть на Одри. Она опустилась в кресло напротив. Он думал о том, что эта гладкая прическа прибавляет ей пару ненужных лет. Неужели нежная девушка, в которую он когда-то влюбился, для него безвозвратно потеряна?

— Я видел твоих родителей и тетю Эдну, — ответил он. — Они немного постарели, но почти не изменились.

— Генри устроил в клубе вечеринку по случаю возвращения Луиса, — сказал Сесил и мягко добавил: — Роуз хочет заказать поминальную службу по Айле, раз Луис теперь с нами. Она ждет твоего возвращения.

Одри опустила глаза. Столько всего произошло в ее отсутствие!

— Хорошо, — ответила она, нервно играя ручкой своей сумочки. — Это прекрасная мысль. А ты надолго приехал?

Боже, как же ей хотелось, чтобы он остался!

Сесил осушил стакан и поставил его на стол, чтобы налить еще. Он прилагал массу усилий, чтобы контролировать дрожащие руки.

— Я не знаю. У меня нет определенных планов.

— Если он останется, ему придется жениться на Нелли, — пошутил Сесил. Алкоголь притупил чувства, и боль оставила его. — Бедняжка, она уверена, что Луис вернулся из-за нее.

— Нелли? — вскипела Одри.

— Хильда так говорит. Ее Агата замужем, а Нелли все еще ищет жениха.

— На днях мы ходили на ужин к Хильде, — вздохнул Луис. — Конечно же, она посадила меня рядом с Нелли. Бедняжка! Природа не была к ней милостива, не так ли? Хотя она не такая уж неприятная. В отличие от матери.

Для Одри это было уже слишком. Она встала и потерла лоб ладонью.

— Я очень устала. Не возражаете, если приму ванну и отдохну? Сесил, ты извинишься за меня перед Мерседес? Я навешу ее, когда спущусь к обеду. У меня для нее письмо от Алисии.

— Конечно, дорогая. Тебе чего-нибудь принести?

Она покачала головой и выдавила робкую улыбку.

— Нет, спасибо. После сна мне станет лучше. — Одри направилась к двери, но, внезапно обернувшись, остановилась. — В доме очень тихо, правда? — грустно констатировала она.

Луис посмотрел на брата, который вперил взгляд в пустой стакан. Пепел сигары упал на ковер.

Одри добралась до спасительного убежища — своей спальни — и заперла за собой дверь. Мысль о том, что она вернулась в пустой дом, ужаснула ее. Она не могла думать о дочерях без слез. Так мучительно больно было оставить их и уехать из Англии, где их, по крайней мере, разделяли километры, а не океан! Но появление Луиса стало еще большим шоком.

Одри опустилась в ванну, и вода сняла напряжение, сковавшее ее мышцы. Почему Луис не злится? Как он мог сидеть рядом с ней и Сесилом, мужем и женой, и улыбаться, словно это было чем-то само собой разумеющимся? На что он теперь надеялся, зачем вернулся? Одри нащупала золотое колечко на безымянном пальце. Она замужем. Все изменилось, кроме чувств, которые продолжали жить в ее сердце.

Ванна навеяла дремоту, поэтому, свернувшись калачиком под одеялом, Одри заснула очень быстро. Ее разбудил легкий стук в дверь. Она открыла глаза и посмотрела на часы. Было два часа дня.

— Одри, пора обедать, — сказал Сесил, пытаясь повернуть ручку. — Почему ты закрыла дверь?

— Разве я ее закрыла? — спросила она, разыгрывая недоумение.

— Можно мне войти?

— Конечно, — ответила она, вставая с кровати.

— Ты выглядишь теперь гораздо лучше, — сказал Сесил, как только дверь открылась. — Тебе лучше?

— Намного, — честно ответила Одри. — Сон — великий лекарь. — Она открыла шторы, впуская в комнату весеннее солнышко.

— Луис пережил удивительные приключения, — начал муж, присаживаясь у окна и наблюдая, как Одри застилает постель.

— Правда?

— Да, он восемь лет жил в Мексике, преподавая детям музыку.

— У него это должно получаться, — сказала она и вспомнила, что Луис находится в доме, совсем рядом. По телу прошла дрожь волнения.

— А самое удивительное, моя дорогая, что эти дети — глухие.

Одри посмотрела на мужа и нахмурилась.

— Глухие?

— Именно. Мне самому это казалось невероятным. Но Луис объяснил, что научил их закрывать глаза и выражать чувства посредством пальцев. Я думаю, они ощущают вибрацию или что-то подобное. Он привез несколько вырезок из местных газет. Его метод обучения музыке стал сенсацией.

Одри улыбнулась, вспоминая, как они с Луисом впервые вместе играли на фортепиано. Он учил ее точно так же.

— Я всегда знала, что он особенный, — тихо сказала она.

Подбородок Сесила заострился, и на щеках заиграли желваки.

— Да, ты знала, — осторожно сказал он, не сводя с нее глаз. — А теперь так считают все в Херлингеме.

— Правда? — Одри надела белые брюки и рубашку, а затем присела за туалетный столик, поправила макияж и уложила волосы в строгий узел.

— Да, его возвели в ранг романтического героя. Даже оставшиеся в живых «крокодилицы» приняли его с распростертыми объятиями. Матери готовы отдать ему своих незамужних дочерей, и у него столько приглашений, что ему позавидовал бы любой холостяк.

— Это приятно, — сказала Одри, на самом деле ощущая горькое разочарование. «Как непостоянны люди, — грустно думала она. — Если бы они полюбили его, когда он приехал в Херлингем, мы бы сейчас жили в счастливом браке».

Вставая, Одри заметила, что Сесил наблюдает за ней со странным выражением лица. Она улыбнулась ему и нахмурилась. Он улыбнулся в ответ, но это не помогло скрыть недовольство, исказившее его черты.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — игриво сказал он, собираясь с мыслями, но в его глазах застыла грусть, которой она прежде не замечала.

— Спасибо, — ответила Одри, направляясь к двери.

— Хорошо, что Луис вернулся, правда?

— Да. — Она старалась казаться равнодушной, как будто он был для нее просто родственником, братом мужа, который приехал их навестить.

— Я считаю, очень кстати организовать поминальную панихиду по Айле.

— Да. — Она чувствовала, что в его вопросе был какой-то скрытый подтекст. — Айле такая идея пришлась бы по вкусу.

— Луис смог побороть своего демона. Давай надеяться, что он найдет хорошую девушку-англичанку и женится на ней.

— Это было бы замечательно, — твердо ответила Одри, выходя в коридор.

Супруги молча спустились на первый этаж. Одри старалась не смотреть в сторону спален Алисии и Леоноры, а Сесил, который за последние месяцы привык к пустоте, даже не испытывал в этом потребности. Одри вспомнила, как несколько часов назад со сдержанной вежливостью поприветствовала его в аэропорту. Они обменялись сухими быстрыми поцелуями, их разговор в машине в основном касался детей и школы. В голосе Одри звучала горечь. Да, она не скрывала, что все еще ставит ему в упрек холодность и бесчувственность по отношению к ней и их девочкам. Она немного успокоилась, когда они сменили тему и стали говорить о Сисли, Марселе и цыганах. Сесил никогда не слышал о Марселе, а Сисли, такой как Одри ее описывала, он никогда не знал.

— Ты знаком с Марселем? — спросил Сесил Луиса, когда они сели обедать. Было слишком прохладно, чтобы установить стол на веранде, но двери были открыты, и свежий бриз наполнял комнату сладкими запахами цветущего сада.

Луис не мог оторвать взгляд от Одри, красота которой, казалось, расцвела вместе с весенними цветами. Ее глаза, недавно опухшие от слез, сияли жизнью, щеки горели, не давая усомниться в том, что она знает, что он смотрит на нее.

— Да, я останавливался у сестры в прошлом году, — ответил Луис. — Я не очень часто видел Марселя. Большую часть времени он проводит на чердаке. А иногда — в постели с Сисли.

— О боже! — Сесил подавился супом. — Кто бы мог подумать!

— Сисли уже не та женщина, которую ты когда-то знал, Сесил, — сказал Луис с усмешкой.

Одри в очередной раз удивилась, как Луису удается сохранять такое хорошее настроение. Почему он не злится на нее и не сердится на брата? Это просто не укладывалось в голове.

— Наша сестра всегда была кладезем старомодных ценностей. К тому же она такая же флегматичная, как папа. Разве может мужчина заставить женщину так сильно измениться? — Сесил промокнул уголки рта салфеткой.

Одри смотрела в тарелку с супом.

— Да, мужчина изменяет женщину. Он может вдохновлять и любить ее так, что она расцветает, как растение на солнце, или же он может ранить ее и позволить усохнуть, и тогда она зачахнет и умрет.

Одри снова ощутила на себе его взгляд и вспомнила, как тетя Эдна рассказывала ей о солнечном Гарри, своем обожаемом муже.

— Марсель не любит Сисли, но с удовольствием утоляет ее телесный голод. Это разные вещи, но эффект налицо — Сисли отбросила ложный стыд и сильно изменилась.

— Он любит ее? — спросила Одри, не поднимая глаз.

— Нет, я не верю, что любит, — ответил Луис. — У него есть крыша над головой, хорошая еда и хороший секс. Он ни за что не платит. Он — художник; все, что его волнует — искусство. Нет, я уверен, он использует Сисли.

— Мне он показался хитрым, — призналась Одри, глядя на мужа. Было бы странно, если бы она все время смотрела в тарелку. — Он бродит по дому в темноте, подсматривает, подслушивает. Как шпион…

— Шпионит для кого, милая? — спросил Сесил.

— Для самого себя. Я не знаю, — ответила она и посмотрела на Луиса.

Его глаза были такими родными! Самыми родными в мире, и она знала, что ей не нужно говорить, чтобы он ее понял. Он всегда понимал ее. Она ощущала, как душа ее тонет в теплом меде любви. Ей хотелось смеяться, потому что она долго грустила, а теперь наконец почувствовала себя счастливой. Она заметила, как задрожали уголки рта Луиса, готовые вот-вот подарить ей улыбку. Сесил выпил уже столько виски, что его голова стала такой же тяжелой, как и сердце. Он смотрел на жену и не мог понять; то ли ему кажется, что Одри с Луисом связывает нечто большее, чем симпатия, то ли алкоголь сделал из него параноика.

— Дорогая, сегодня днем я еду в город, — сказал он, осушая стакан и внимательно наблюдая за реакцией жены.

— На работу?

— Да. — Его тон был ровным.

Одри постаралась изобразить огорчение, но едва заметная улыбка приподняла каждую черточку ее лица.

— Ты вернешься к ужину?

— Вернусь. — Сесил тяжело вздохнул и встал. — Оставляю тебя в надежных руках Луиса.

Она не обратила внимания на едкий тон мужа, потому что все ее помыслы были устремлены к Луису.

— О, уверена, у Луиса масса дел! Кроме того, мне нужно распаковать вещи и навестить Мерседес. Мама с Эдной и Хильдой придут к чаю.

— Хорошо. Тогда до скорого. — Сесил поцеловал жену в щеку.

На этот раз она не отстранилась, а только нахмурилась. Он вел себя странно. Возможно, она преувеличивает, потому что чувствует свою вину. Может быть, всему виной виски. Она не заметила, много ли он выпил.

Одри прошла в кухню. Мерседес мыла посуду, а Лоро сидел на кране, практикуясь в английском:

— Мерси, моя любимая Мерси! Любимая! Ты хорошо-о-о-о пахнешь.

Мерседес шлепнула его мокрой тряпкой, но это не помогло.

— Мерси, моя любимая…

— Мерседес, — войдя, позвала Одри.

— Сеньора, как поживают мои девочки? — спросила Мерседес, вытирая руки о фартук.

Она редко улыбалась, а ее интонация всегда угасала к концу каждой фразы, будто бы она внезапно осознавала греховность этого мира и смирялась с этим.

— Алисия передала тебе письмо.

— Какая умница! Я знала, она не забудет свою старую подругу.

— Конечно, нет. Леонора передает тебе привет.

— Они счастливы? — спросила Мерседес, затем пожала плечами и нахмурилась. — Как они могут быть счастливы так далеко от дома?

— Да, они далеко, — ответила Одри, отдавая ей письмо и грустно кивая. — Но они счастливы. Алисия, я уверена, сама тебе расскажет.

— Алисии ничто не может причинить боль, только она сама. А Леонора уязвима, как слепой котенок. Я знаю, что она скучает по маме, я чувствую это, — сказала Мерседес, ударяя себя кулаком в грудь.

— Я тоже по ним скучаю. Но они скоро вернутся, и у нас будет чудесное Рождество.

— А потом? — Мерседес прошла с письмом к кухонному столу.

Лоро нырнул в мыльную воду.

— Ты так хорошо-о-о-о пахнешь, — кричал он. — Ja, ja, ja[19]!!!

Луис играл на фортепиано. Легкая мелодия, созвучная с наступающим временем года, лилась из распахнутого окна. Одри вздохнула и вошла в комнату. Он продолжал играть. Она встала возле инструмента, облокотившись о его полированный бок, и смотрела, как бледные пальцы Луиса танцуют по клавишам. Она чувствовала его запах, снова пробудивший в ней тоску и желание. Все было так, словно он никуда не уезжал, словно не было того мучительного разговора в церкви после похорон Айлы. Словно она вышла замуж за Луиса, а не за Сесила, и это был их общий дом. Все казалось таким естественным, словно по-другому и быть не могло.

— Ты удивляешься, почему я не сержусь? — тихо сказал он, затем обернулся и взглянул на нее с любопытством.

— И почему ты не сердишься? — послушно спросила Одри.

Луис продолжал играть. Ему не требовалось полностью концентрироваться на том, чем были заняты его пальцы — те отлично справлялись со своим делом даже тогда, когда мысли хозяина были заняты чем-то другим.

— Разве я могу сердиться? Ты любишь меня. Я самый счастливый мужчина на свете!

Одри улыбнулась и опустила глаза.

— Но я вышла замуж за твоего брата.

— Ведь это я уехал.

— Я так скучала по тебе.

— Я тоже. Все эти годы мое сердце плакало кровью.

Она осторожно закрыла крышку фортепиано. Луис убрал пальцы. Одри вздрогнула, и ее лицо вновь стало серьезным.

— Мне до сих пор больно, Луис, — прошептала она.

Одри было неловко говорить о том, что причинило ей такую боль.

— Я знаю.

Он встал и притянул ее к себе. Она обняла его за талию и положила голову ему на плечо. От него исходило тепло, спокойствие и уверенность. Потом Одри почувствовала, как его пальцы вынимают шпильки из ее прически и волосы рассыпаются по плечам тяжелой волной. Луис сжал ее локоны в ладони, вдыхая их манящий запах, и потерся о них щекой, наслаждаясь ощущением шелковистой мягкости.

— О, Одри, — вздохнул он, — все эти шестнадцать лет, каждую минуту, я жил ради этого момента. Я снова чувствую себя живым.

— Почему ты не дождался меня?

— Потому что я знал, что ничего не выйдет. Я не смог бы быть рядом с тобой, если бы ты не была моей.

— Но, Луис… — хотела было возразить Одри, но вспомнила разговор с Сесилом. «Луис не умеет справляться с трудными ситуациями. На него нельзя положиться, понимаете?» — сказал он тогда. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— Я никогда не переставала любить тебя, но ты уехал, увозя с собой часть меня, самую важную часть. Без тебя я ощущала пустоту. А потом Сесил… Сесил…

— Я знаю. Верный и надежный Сесил всегда был рядом и делал то, что следовало бы делать мне. Я уехал, когда ты больше всего во мне нуждалась, и я сожалею об этом. Но я ничего не могу поделать со своей натурой. Потому могу лишь раскаиваться в содеянном.

— Значит, ты не винишь во всем меня?

— Нет, не виню. — На лице Луиса появилась широкая улыбка.

Одри улыбнулась в ответ и нежно коснулась его лица. Так мать ласкает своего ребенка, так женщина дарит ласку своему возлюбленному.

— Это я должен просить у тебя прощения, Одри.

— Я давно простила тебя. Я всегда тебя прощала, — засмеялась Одри, снова обнимая его. — Я так счастлива, что ты вернулся! Ты мне так нужен, и мне так много надо тебе сказать.

— Поехали завтра со мной за город? — предложил он. — Здесь можно задохнуться.

— А что мы скажем Сесилу?

— Он не узнает. В это время он будет на работе.

— Нам все равно придется объяснять, где мы были.

— Зачем? Вы же с ним почти не разговариваете. Он подумает, что ты была у матери или у тети. Скорее всего, он вообще не спросит.

— Я что-нибудь придумаю, — решилась Одри.

— Отлично. В Мехико я познакомился с человеком, у которого есть усадьба недалеко от города. Через пару часов мы будем там.

— А ему можно доверять?

— Доверяй мне, любовь моя.

Луис смотрел на нее сверху вниз, чувствуя, что пьянеет от счастья. Потом он поцеловал ее. Его губы были нежными. Одри обняла его, прижимаясь еще крепче, чтобы их сердца бились в унисон и звенели вместе с музыкой их душ. У нее не было ощущения, что это неправильно. Одри была замужем, и ее верность Сесилу была непоколебима. Но когда рядом оказался Луис, все встало на свои места.

— С Сесилом тебе когда-нибудь было так же хорошо? — спросил Луис.

Одри ответила честно:

— Это всегда было компромиссом. Я отдала ему руку, но не сердце. Оно всегда принадлежало тебе.

Луис снова поцеловал ее и закрыл глаза. Ему показалось, что они снова танцуют на брусчатых улочках Палермо под темно-синим небом, густо усыпанным звездами. Он мечтал, что когда-нибудь снова обнимет ее, и никогда не терял надежды. Пока оставалась надежда, было ради чего жить. Мечты помогали ему в этом, но они были только началом. Сейчас он чувствовал себя так, словно мог бросить вызов всему миру. Когда Одри была рядом, он верил, что ему по силам преодолеть земное притяжение и взлететь к луне. И все было возможно, стоило лишь протянуть руку. Даже будущее с женщиной, которую он любил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Одри, милая моя! — радостно воскликнула тетя Эдна, прижимая племянницу к скрытой кружевом груди.

В последние годы Эдна сильно поседела, и теперь ее волосы цветом напоминали окрас молодого лебедя. Она закалывала их на макушке, оставляя отдельные пряди парить у лица и шеи подобно птичьим перьям. А еще она заметно поправилась. В конце концов, ничего, кроме, пожалуй, семейных дел, не доставляло Эдне такого удовольствия, как еда.

— Так хорошо снова оказаться дома, — вздохнула Одри и обняла тетю в ответ.

— Идем же на улицу, погода такая замечательная! — позвала ее тетушка.

— Если только ты не замерзнешь.

— Замерзну? Под таким-то солнцем?! Девочка моя, ты, должно быть, очень устала с дороги, — сказала Эдна, выходя за племянницей в сад. Там, в тени у террасы, уже стоял Луис. — Да у нас гости!

Луис широко улыбнулся. Эдна на секунду задумалась. Почему она не замечала его обаяния в те дни, когда он еще жил в клубе Херлингема?

— Мне удалось немного поспать утром, — ответила Одри. — Сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Было бы очень жаль тратить такой славный денек на сон! — она издала неуверенный смешок и тут же нервно кашлянула, хотя на то не было никакой видимой причины.

Тетушка Эдна прищурилась и внимательно вгляделась в сияющее лицо племянницы. Она выглядела счастливой — довольно странно для женщины, разлученной со своими детьми. Глаза Одри сверкали, на щеках играл легкий румянец. Но больше всего тетушку поразила ее прическа: волосы больше не были собраны строгим пучком, они свободно спадали на плечи восхитительными кудрями. У Эдны промелькнула мысль, что племянница, должно быть, помирилась с Сесилом, но стоило ей несколько минут понаблюдать за Одри и Луисом, как стало ясно: муж тут абсолютно ни при чем. Внезапно все встало на свои места. Луис уехал из-за Одри, а не из-за Айлы! Тетя Эдна мысленно вернулась в те времена. Конечно же! Айла никогда не интересовалась мужчинами… Во-первых, она была слишком молода, чтобы любить. А во-вторых, любовь не успела прийти к ней в сердце. Эдна вспомнила, сколько муки было в игре Одри; вспомнила она и мелодию Луиса, сводившую с ума всех гостей клуба. Оставалось надеяться, что разобраться в сложившейся ситуации не удастся больше никому.

Разливая чай, поданный Мерседес, Одри рассказывала тетушке о школе Коулхерст-Хаус, и о том, что близняшкам там очень понравилось. Всякий раз, когда Одри заговаривала о дочерях, ее глаза застилала грусть и их сияние чуть меркло.

— Леонора обожает своего Потрепанного Кролика. Она всюду носит его с собой. Думаю, она берет его с собой даже на занятия.

— И ей разрешают? — хихикнула тетушка Эдна.

— Да, конечно, это прекрасная школа! — сказала Одри, краем глаза поглядывая на Луиса.

Он стоял на террасе и смотрел на нее с неописуемой нежностью. Одри ощутила, как восторг переполняет ее. Появление тетушки Хильды и Нелли у садовой калитки принесло ей облегчение: теперь ее улыбке есть оправдание.

— Одри, — весело окликнула ее Хильда, — как хорошо, что ты вернулась!

Одри сперва изумилась непривычному радушию тетки, но тотчас вспомнила, что Нелли сходит с ума по Луису.

— Здравствуй, Нелли, — сказала Одри, целуя кузину в бледную щеку. — Полагаю, одноклассницам Алисии пришлось по душе твое dulce de leche.

Нелли неуверенно хмыкнула и улыбнулась Луису. Она не слышала ни единого слова из сказанного Одри.

— Хильда, пожалуйста, попробуй пирог, — обратилась Эдна к сестре. — Нелли, садись-ка возле меня!

Взгляд маленьких глазок Нелли метнулся от тетки к Луису и обратно. Луис по-прежнему стоял на террасе, словно даже не собирался присаживаться к столу. Нелли выдавила из себя застенчивую улыбку и неуклюже примостилась на самом краю кресла рядом с Эдной. Одри притворилась, будто не подозревает о желании кузины (было очевидно, что Нелли хочется, чтобы Луис сел напротив), и заняла заветное место.

— Не правда ли, чудесно, что Луис все-таки вернулся в Херлингем, — начала Хильда, не удосужившись даже спросить у Одри, как поживают близняшки. Было совершенно ясно, что она пришла в гости с единственной целью — подсунуть свою незамужнюю дочь Луису прямо под нос.

— В самом деле, — осторожно ответила Одри.

Сделав глоток, тетушка Эдна задумалась. Как было бы славно, если бы сестра наконец-то поняла: только очень великодушный человек способен полюбить Нелли, и куда больше великодушия понадобится, чтобы вытерпеть Хильду в роли тещи. Сейчас Хильда и Нелли были просто не разлей вода. Куда бы ни направилась Нелли, Хильда шла за ней следом как тень. Хильда, казалось, уже отчаялась устроить будущее дочери. Скоро к Нелли подкрадется старость и лишит ее возможности воспользоваться правом, данным каждой женщине. Хильде казалось маловероятным, что Луис вернулся исключительно для того, чтобы отдать дань уважения Айле, давно умершей и похороненной на глубине в десять футов. Нет, думала Хильда, он наверняка вернулся сюда в поисках жены. Если уж он больше не мог быть вместе с Айлой, двоюродная сестра вполне могла бы заменить ее… Хильда сжала губы, пытаясь обуздать свои амбиции, и отрезала себе тоненький кусочек пирога.

— Луис, — начала она с холодной улыбкой на устах, — тебе следует приходить к нам в гости почаще. Право же, глупо чахнуть целыми днями в доме, где нет ни одной незамужней девушки, которая могла бы составить тебе компанию. По правде говоря, Одри и Сесил — люди скучные! — Она засмеялась, но ее шутку не оценили. — Господи, я же просто пошутила, — пробурчала она.

Нелли бросила на нее испуганный взгляд, а Одри поднесла чашку поближе к губам, чтобы скрыть улыбку. Луису тоже хотелось улыбнуться, но он сдержался, чтобы не обидеть Нелли — застенчивую старую деву, которая не знала, куда деваться от стыда.

— Возьмите еще пирога, — предложила тетя Эдна, беря в руки нож.

— Не откажусь, — отозвался Луис, подходя к столу и усаживаясь рядом с Одри. — Мерседес великолепно готовит. По-моему, я никогда не ел ничего вкуснее, даже в клубе Херлингема.

— В Англии я ужасно скучала по здешним мясным блюдам, — сказала Одри. — Я не понимала, насколько они хороши, пока не попробовала мясо в других местах.

— Это точно, — согласилась Хильда. — Люди тратят столько времени, мечтая об Англии, и не видят хорошего, что находится здесь, у них под носом.

— В Аргентине много хорошего, — сказал Луис. — За последние десять лет мне довелось побывать в разных странах, так что я знаю, о чем говорю.

— Мне бы хотелось как-нибудь побывать в Англии, — наконец отважилась вступить в разговор Нелли. Она не открывала рта с момента своего прихода, и теперь, испугавшись звука собственного голоса, густо покраснела.

— Отличная идея, — ответил Луис. Под его нежным взглядом Нелли зарделась еще сильнее. — Любой женщине стоит повидать мир!

— Конечно же! — оживилась Хильда. — Самые непривлекательные женщины — это женщины с узким кругозором. — Ей вдруг показалось, что в глазах Луиса блеснул интерес, и это придало ей оптимизма. — Может быть, Луис возьмет Нелли с собой и сам покажет ей мир? Нелли больше всего на свете любит путешествия, — добавила она. На самом же деле, Нелли их ненавидела. «Я делаю это ради ее же блага», — подумала Хильда, оправдывая свою ложь.

Наконец-то приехала Роуз. После всех предписанных этикетом объятий и расспросов о том, как идут дела у внучек, речь зашла о поминальной службе по Айле.

— Я полагаю, теперь, когда Луис вернулся, следует помянуть ее всем вместе, — сказала Роуз. — Я уверена, не проходит и дня, чтобы каждый из нас не вспомнил ее. Мне кажется, нам стало бы легче, если бы мы высказали вслух то, что чувствуют наши сердца. — Она ласково взглянула на Луиса и продолжила: — Дорогой Луис, все эти годы я хотела попросить тебя рассказать о вашей дружбе с моей дочерью. Я считала, что знаю о ней все, но я убеждена, что были вещи, которые она от меня скрывала. Разумеется, я не претендую на то, чтобы знать все подробности, но я хотела бы услышать, была ли она счастлива перед смертью. Я очень благодарна тебе за то хорошее, что ты для нее сделал. Походка Айлы всегда казалась летящей, но никогда прежде она не ступала по земле так легко, как в то лето, проведенное с тобой. Надеюсь, ты не откажешься ответить на мои вопросы. Все эти годы я ждала и взвешивала все «за» и «против». Теперь пришло время восполнить пробелы.

Луис напряженно сглотнул и отвернулся, чтобы не видеть взволнованного взгляда Одри, чье лицо было обращено к нему в немом страхе. Тетушка Хильда тоже напряглась, поскольку воспоминания об Айле могли пошатнуть позиции Нелли. Молчание повисло в воздухе подобно мгле, готовой вот-вот поглотить всех присутствующих.

Луис взял Одри за руку, но та отпрянула и в ужасе посмотрела на него. Момент для признаний был выбран очень неудачно. Тем более по прошествии стольких лет… Он повернулся к ней и ободряюще улыбнулся. «Доверься мне», — безмолвно попросил он.

— Одри с Айлой были очень близки. Со слов брата я знаю, как долго она не могла примириться с потерей сестры. Я люблю Одри, как родную сестру, и не хочу бередить ее раны.

— Луис, я ценю твою деликатность, но Одри ведь хочется послушать тебя, не так ли, дорогая? — спросила Роуз.

Одри кивнула. Она почувствовала, как Луис сжал ее руку, и без слов поняла: этот жест — знак того, что он больше не намерен прикрываться именем Айлы и нуждается в ее поддержке. Но Одри также знала, что, потворствуя этой игре, она не сможет устоять. Их роман разгорится с новой силой. И на сей раз она рисковала очень многим: она была замужем, и детям была нужна ее забота. Но все-таки Одри сжала его руку в ответ, тем самым давая понять, что она согласна. Она любила его, а значит, у нее не было выбора.

Луис принял решение лгать как можно меньше, поэтому — начал с перечисления тех качеств Айлы, которыми он восхищался.

— Она всегда была искренна, — заговорил он. Жгучее любопытство отразилось на лице Роуз, придавая ему уверенности. — Айла была импульсивна и своенравна, и мне всегда было с ней весело. Я ни разу не видел ее несчастной или напуганной. Ее жизнь оказалась короткой, но счастливой. — Но Роуз хотела услышать больше. — Когда мы с Айлой познакомились, меня поразила ее красота. Обе ваши дочери — настоящие красавицы, — уточнил Луис с опаской.

Роуз с нежностью посмотрела на Одри, в то время как во взгляде, брошенном Хильдой на Нелли, читалось желание привести в порядок хотя бы жидкие русые волосенки дочери.

— Но превыше всего я ценил то, что она всегда была самой собой. Айла была азартна и по-настоящему любила жизнь. Мы горько скорбим по ней и никогда ее не забудем…

— Но где же проходили ваши свидания? — спросила Роуз, сгорая от нетерпения.

— В вашем доме. Айла хорошо играла в нарды, мастерски продумывала ходы в бридже. Это была абсолютно невинная дружба, Роуз. Дружба, которая только зарождалась… — Луис вздохнул. На его лице отражалась неловкость, и оно, казалось, светилось тусклым внутренним светом.

Тетушка Эдна, которую разговор интересовал мало, как раз смахивала со стола крошки пирога. Неожиданно она подняла голову и прислушалась, поскольку голос Луиса внезапно стал тихим и печальным. Одри ощутила, что его ладонь стала влажной.

— Ради любви я оставался здесь, и из-за нее же мне пришлось уехать. Я успел понять, что без любви жить невозможно. Так что уезжала отсюда лишь половина меня: та часть меня, в которой находится сердце, осталась здесь, с нею. В течение многих лет в Мексике я выживал благодаря воспоминаниям о любви, я пытался найти любовь в глазах других женщин, но тщетно. Каждый раз я терпел неудачу, потому что глаза, смотревшие на меня, не были похожи на глубокие безмятежные омуты, что лишили меня покоя. Это были всего лишь пустые глаза незнакомок… Понимаете, Роуз, мне было предначертано любить только одну — женщину, избранную для меня Богом. По божьей воле я оказался здесь, чтобы встретиться с ней. И едва увидев ее, я понял, что мы созданы друг для друга. Я чувствовал, что никто не сможет понять меня так, как понимала она. Но истинным чудом было то, что она ответила мне взаимностью. Она действительно любила меня. — Он умолк и потупил взор.

Роуз смахнула со щеки слезинку. Эдна была очень тронута. Она украдкой взглянула на Одри. Без сомнения, Луис говорил именно о ней, а не об Айле.

— Я не хотел возвращаться домой, потому что понимал, что не смогу жить в Аргентине без нее. Так что, покинув Мексику, я еще долго путешествовал, прежде чем вернуться в Англию. Там я жил у своей сестры Сисли, и там меня застала весть о том, что Одри вышла замуж за Сесила. Осознание того, что я никогда не смогу насладиться подобным счастьем, заставило меня испытать настоящее потрясение. Жениться на любимой женщине — это ценнейший из подарков Неба. Но я был его лишен. Именно тогда я решил вернуться домой. Мне было нужно одолеть своих бесов в одиночку, убедиться, что мои мечты были не напрасны, что они чего-то стоили. Итак, я вернулся, чтобы забрать свое сердце, оставленное тут шестнадцать лет назад. И что же я понял? — Он поднял взгляд и встретился со взглядом Роуз.

— Что же? — спросила она дрожащим голосом.

Луис чуть подался вперед.

— Я понял, что оно по-прежнему у нее. Она всегда была хозяйкой моего сердца и останется ею навеки.

Хильда затаила дыхание.

— Нельзя же вечно любить призрак, Луис! — сказала она, метнув быстрый взгляд своих темно-карих глаз на Нелли. Хильда не могла не заметить, что разочарование волной поднимается в душе дочери. — Бессмысленно жить прошлым.

— Вряд ли вы меня поняли, Хильда, — мягко сказал Луис. — Не думаю, что вы осознаете всю силу мечты.

— А я осознаю, — прошептала Одри и выпустила его ладонь. Она сложила руки на коленях, чтобы никто не увидел, как они горят. — Я знаю, как сильна мечта. Знай, что ее сердце тоже безраздельно принадлежит тебе. Оно твое навсегда.

Роуз промокнула глаза платком и с признательностью улыбнулась Луису.

— Это были самые чарующие слова, что мне приходилось слышать. Айле очень повезло влюбиться в тебя. Спасибо, Луис.

— Ну, — перевела дыхание Эдна, — когда же ты собираешься устроить поминальную службу, Роуз?

— В субботу вечером. Я бы хотела, чтобы ты, Луис, сказал что-нибудь.

— Разумеется, — ответил он.

— И ты, Одри, тоже.

Одри кивнула.

— Мне хочется, чтобы мы прославили жизнь Айлы, а не оплакивали ее смерть. Мы пролили достаточно слез. Самое время вознести хвалу Господу нашему и вспомнить ту радость, которую она нам подарила.

Роуз с сестрами уехали только под вечер. Вернувшись с работы, Сесил застал гостей за разговором у остывшего чайника и пустого блюда из-под пирога. Одри поблагодарила родных за визит и проводила до ворот. Тетушка Хильда даже не потрудилась попрощаться. Нелли душили рыдания, поэтому говорить она уже не могла. Роуз нежно обняла дочь и промолвила:

— Присматривай за Луисом, пожалуйста. Он мне чрезвычайно дорог.

Но тетушка Эдна тихонько прошептала:

— Глаза Айлы никогда не были глубокими и безмятежными.

Одри открыла было рот, чтобы все объяснить, но тетя погладила ее по руке и грустно усмехнулась:

— Не беспокойся, девочка моя, я не выдам твою тайну. Но будь осторожна: ты выбрала тернистый путь, который может привести к большой беде.

Затем она присоединилась к сестрам, и они вместе уехали.

Сесил обратил внимание на распущенные волосы жены и заговорил об этом за ужином:

— Тебе очень идет эта прическа, Одри. Ты словно помолодела на несколько лет.

Одри покраснела и поблагодарила его за комплимент. Она устремила на мужа взор своих зеленых глаз, вновь напомнивший ему о девушке, в которую он когда-то влюбился.

— Настает момент, когда нужно двигаться дальше, — добавила она вкрадчивым голосом и улыбнулась мужу. — Я больше не буду носить траур. — Она имела в виду, что жизнь ее продолжается ради Луиса, но Сесил истолковал ее слова по-своему: он решил, что устами Одри говорит ее любовь к дочерям. Ее беззаботный вид и румянец на щеках вселили в него робкую надежду. Возможно, его подозрения все же были беспочвенны. Он тут же устыдился своих дурных помыслов.

— Я завтра уезжаю за город, — сказал Луис. — В Мексике я познакомился с мужчиной, у которого есть ферма к западу от города. Я подумал, что хорошо было бы его навестить.

— Блестящая идея! — с энтузиазмом откликнулся Сесил, обрадованный хорошим настроением Одри. Но то, что он сказал потом, удивило его самого. — А почему бы и тебе не поехать, Одри? Тебе нужно отвлечься от мыслей о разлуке с девочками.

— Чем же я буду там заниматься? — пробормотала она.

— Не глупи, дорогая. Здесь тебе вообще нечем заняться, а день среди пампасов пойдет тебе на пользу.

Она взглянула на Луиса.

— Сесил прав. Ты не можешь сидеть целыми днями дома и мечтать о возвращении детей. Вместо этого ты покатаешься верхом и съешь питательный бифштекс! — засмеялся тот.

— Хорошо, — уступила Одри. — А ты не можешь взять выходной и поехать вместе с нами, Сесил? — добавила она, во-первых, из вежливости, а во-вторых, повинуясь охватившему ее чувству вины.

Сесил улыбнулся и с благодарностью коснулся ее руки.

— Нет, дорогая, боюсь, у меня не получится. Поезжай с Луисом и хорошенько повеселись.

— Я верну ее в целости и сохранности, — пообещал Луис, но его взгляд, адресованный Одри, говорил гораздо больше.

Сесил похлопал брата по плечу:

— Смотри, я тебе доверяю! — Он закурил сигару. — Кто в этом мире заслуживает доверия, как не родной брат?

* * *

Одри падала с ног от усталости. День выдался изнурительным как в физическом, так и в эмоциональном плане. Она вспоминала последние слова тетушки Эдны и недоумевала, как же той удалось обо всем догадаться. Потом она с улыбкой вспомнила прочувствованную речь Луиса о любви. Она хотела поблагодарить его, но удобного случая остаться с ним наедине так и не представилось. Когда-то им приходилось общаться с помощью свернутых в трубочки записок, которые они прятали между кирпичами в стене вокзала… Пока что им приходится довольствоваться короткими встречами, но уже завтра в их распоряжении будет целый день. Она так ждала этого дня, что сомневалась в том, что разум позволит телу хоть немного отдохнуть.

Когда Сесил вошел в комнату, она с удивлением посмотрела на него. Он постоял немного, раздумывая, остаться ему или уйти. Он не увидел ответа на лице жены, но ее волосы, как и прежде, были распущены и волнами укрывали плечи.

— Я зашел пожелать тебе спокойной ночи, — сказал он в надежде, что ответом ему будет ободряющий взгляд.

Но лицо Одри было бесстрастным. Затем она кротко опустила глаза.

— Сесил, я ужасно устала. Пускай лучше все будет так, как было до моего отъезда. По крайней мере сегодня. — Она не поднимала взгляд, потому что видеть его разочарование было невыносимо.

— Конечно. В любом случае, я еще хотел почитать перед сном, а я помню, что свет тебе мешает.

— Спасибо.

— Ну, тогда спокойной ночи. — Он сделал шаг к двери.

Одри неожиданно ощутила приступ вины.

— Сесил!

— Да?

— Ты не поцелуешь меня на ночь?

Его радость выглядела так жалко, что сердце Одри обливалось кровью. Он подошел к ней и поцеловал в щеку.

— Спокойной ночи, Сесил.

— Спокойной ночи, Одри. Приятных сновидений.

Она проводила мужа взглядом. Он даже представить себе не мог, насколько приятными будут ее сновидения…

Одри выключила свет и свернулась клубочком под одеялом. Теплый бриз игриво шелестел занавесками, принося ароматы сада. «Интересно, — думала она, — Луис тоже не может уснуть, думая обо мне?» Ей нестерпимо захотелось пойти к нему, но риск быть пойманной слишком велик, тем более что завтра они смогут наслаждаться друг другом целый день. Она вспомнила, как они тайком встречались и танцевали в Палермо, как втайне ото всех целовались под вишней и как все их мечты пошли прахом. От одной мысли, что она снова может потерять его, Одри вздрогнула. И тогда, в тишине своей спальни, она поклялась, что на этот раз ни за что его не отпустит.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На следующее утро, едва только нежно-розовый рассвет забрезжил на ясном голубом небе, Луис и Одри на автомобиле отправились за город. Распущенные волосы молодой женщины развевались на ветру, вырываясь в открытое окно. Она не могла отвести глаз от Луиса и все думала, насколько же он был прав, говоря о силе мечты. Она мечтала об этом дне — и вот ее мечта претворяется в жизнь. Словно читая ее мысли, Луис протянул руку над коробкой передач и дотронулся до нее. Они понимали друг друга без слов, которые только опошлили бы их чувства. Со счастливыми улыбками они смотрели, как суматошный город сменяется рядами ветхих лачуг, а те, в свою очередь, уступают место длинной пустынной дороге. Дорога, бегущая меж полей, была широкой и ровной, поэтому создавалось впечатление, что небо окружало их со всех сторон, даря пьянящее чувство безграничной свободы. Табуны гнедых пони щипали траву на пастбище, бесцельно бродили коровы, поднимая головы лишь для того, чтобы стряхнуть гнус, которого в теплое время года здесь было великое множество. Одри смотрела по сторонам и вспоминала свой отъезд в Англию: перед ее взором тогда расстилалось море. Именно в тот день она осознала, до чего же мал ее мирок по сравнению с неисчислимыми возможностями, дарованными ей Богом. Сейчас она вновь ощутила всю прелесть открытых пространств, в которых можно потеряться без следа, и никто тебя не найдет.

— О чем ты думаешь? — спросил Луис.

— О том, насколько коротки наши жизни в этом огромном мире.

— И насколько ничтожны! Иной раз людям приходится взбираться на горную вершину, чтобы прочувствовать это.

— Или увидеть необъятный океан… — При виде его улыбки Одри затрепетала от счастья.

— Любовь моя, ты же знаешь: красота рождает мечту, — сказал он, а она повернулась к нему и посмотрела с грустью.

— Теперь знаю. Если бы только я знала это раньше… Но тогда я считала, что мир начинается и заканчивается в Херлингеме.

— Не важно. Сейчас мы вместе, а значит, все остальное не важно… — И он снова повторил: — Я люблю тебя и буду любить всегда.

Усадьба «Да Магдалена», расположенная посреди бесплодной пампы, была подобна цветущему оазису. За оградой росли высокие деревья, отовсюду доносился птичий гомон. Аромат эвкалиптов проникал в окно вместе с запахами конюшни и выделанной кожи. Они проехали по пыльной аллее, обсаженной лиственными деревьями paraisos. У дома их встретила свора собак, при виде которых Одри вспомнила о собаках Сисли. Ее псы были более толстыми и холеными по сравнению с этими худосочными дворнягами, громким лаем возвещавшими хозяину о прибытии гостей.

Они остановились в тени деревьев. Из дома, крича и размахивая руками, выбежала темнокожая служанка в бело-розовой форме и попыталась утихомирить и разогнать собак.

— Добрый день, сеньор Форрестер. Сеньор Рибальдо ждет вас на террасе, — сказала она по-испански, обнажая в улыбке беззубые десны.

Перед ними предстало желто-белое здание в колониальном стиле, крыша которого была покрыта поблекшей зеленой черепицей. Дом был старый и явно нуждался в покраске, но жасмин, вьющийся по стенам, и пчелиный гул заставляли забыть о ветхости и придавали ему очарование и индивидуальность.

Горничная проводила гостей до террасы, где, попивая кофе, сидел жилистый господин лет семидесяти. На нем были серые штаны индейцев гаучо — собранные в складки у талии и с пуговицами на лодыжках, а на широком кожаном ремне поблескивали серебряные монеты. Обут он был в стоптанные черные мокасины, над которыми виднелась его смуглая иссохшая кожа, напоминающая цветом местный грунт. Увидев Луиса, он рывком встал и тепло улыбнулся.

— Луис, дружище, как я рад тебя видеть! — Он заключил Луиса в объятия и по-дружески похлопал по спине. Затем его блестящие карие глаза остановились на Одри, и пепельно-серые брови приподнялись от восхищения.

— А это, выходит, та женщина, о которой ты мне рассказывал!

Одри покраснела от смущения.

— Гаэтано, это Одри Форрестер, моя невестка, — представил свою спутницу Луис.

Гаэтано кивнул, и в его старых глазах блеснуло сожаление:

— А, понятно… Очень красивая и столь же неприступная. Всегда приятно видеть такую красавицу. — Он поцеловал Одри, и еще некоторое время на щеке слегка саднили маленькие ранки, оставленные его колючей щетиной. — Друзья, выпейте со мной. А потом уж я оставлю вас в покое и вы сможете наслаждаться моей фермой до самого обеда. Эль Чино, мой повар-гаучо, поджарит для вас мясо, а Констанца уже приготовила десерт. Я хочу, чтобы сегодняшний день был особенным. Жизнь — это череда мгновений, так пускай это мгновение запомнится вам надолго.

— Луис наверняка говорил вам, что мы познакомились в Мексике, — обратился Гаэтано к Одри, присаживаясь и возвращаясь к своему кофе. — Он — необыкновенный парень. Можете себе представить, как это сложно — обучать глухих детей музыке? Кто осмелится взяться за такую, казалось бы, невыполнимую задачу? Тем не менее глухие слышат сердцем. И в то же время сердца многих людей с абсолютным слухом абсолютно глухи к музыке.

Одри посмотрела на Луиса, в ее улыбке читалась гордость.

— Луис — настоящее чудо, — согласилась она. — Он научил меня играть на пианино так, как я никогда прежде играть не решалась.

Гаэтано кивнул:

— Да, но вы уже чувствовали ноты. Все, что оставалось сделать, — это научиться их играть.

— Возможно, — засмеялась она. — А вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте, Гаэтано?

Старик невесело хмыкнул:

— Я слышу ноты, но боюсь играть. Потому что стоит мне начать, и я не смогу остановиться. В этом-то и кроется опасность: я слишком много повидал в жизни, чтобы сдерживать свои эмоции. На этой земле никогда не было спокойствия и мира, и я не думаю, что ноты в мелодии моего сердца смогут усладить чей-либо слух. Я сыграю на небесах, если Бог одарит меня этой благодатью. Ну, а пока давайте выпьем за Луиса и его талант! — Он поднял свою кофейную чашку, а Одри — стакан сока.

Вскоре Гаэтано оставил их наедине и побрел, подволакивая ногу, через сад к тому месту, где Эль Чино готовил asado[20] в тени эвкалиптового дерева.

— Какой замечательный человек! — сказала Одри, когда они не спеша шли в сторону близлежащих домишек. Там двое молодых гаучо уже надели сбрую на пони — специально для них.

— Он глухой, — сказал Луис.

— Глухой?! — Одри была ошарашена.

— Безнадежно глухой. Вообще ничего не слышит.

— Никогда бы не подумала! — воскликнула Одри в изумлении.

— Вот именно. Он оглох много лет тому назад, хотя родился с нормальным слухом. Он приезжал в Мексику повидаться со мной. Один из его друзей прочел статью о моей работе и переслал ему. Мы сразу же подружились.

— А ты учил его играть?

— Он сказал, что слишком стар для этого. Думаю, он боится, что может совсем потерять здоровье, если даст волю чувствам. Из-за музыки такое порой случается… Ты прячешь эмоции внутри себя, держишь их в секрете, контролируешь их, а потом всего один звук — и ты пропал. Эмоции бьют через край, и никаким образом нельзя их остановить, пока они все не выплеснутся наружу.

— Бедный Гаэтано. Он женат?

— У него была жена и дети, но жена умерла, а детей разбросало по всему свету. Мне кажется, с ним трудно ужиться.

— А кто же ему помогает?

— Констанца и Эль Чино, я думаю. С ним все в порядке.

Одри взяла Луиса за руку.

— Ты ведь рассказал ему о нас?

— Кое-что мне пришлось рассказать. Мне больше некому было открыться. Гаэтано любил повторять, что если я когда-нибудь вернусь в Аргентину, я должен навестить его. Он узнал тебя, как только увидел.

— Ты, наверное, подробно описал меня.

— Твой образ навеки запечатлен в моей памяти, так что это было несложно.

— Наверное, ты помнишь мои растрепанные кудряшки… — засмеялась Одри.

— Нет, — сказал он очень серьезно и прижал ее к себе. — Продолговатое изящное лицо, безмятежные зеленые глаза, нежная тонкая кожа, пухлые чувственные губы. Губы настоящей поэтессы. — Он бережно взял ее за подбородок и поцеловал. — Но самая драгоценная часть тебя спрятана в твоей душе, и никто, кроме меня, не способен ее разглядеть.

Они оседлали пони и неспешно проехались по долине. Полуденное солнце стояло в зените, но в воздухе было разлито приятное тепло, а не жара. Везде, насколько хватало глаз, простирались пампасы. Пейзаж разнообразили несколько неказистых деревьев, обрамлявших поместье, да контуры резервуара для сбора дождевой воды темнели на фоне неба. Жизнерадостные vizcachos — зверьки вроде зайцев, обитающие в прериях, — прятались в высокой траве, практически сливаясь с землей, пока их не спугнуло приближение лошадей. Их беспечная праздность наводила на мысль о том, что жить в прериях — одно удовольствие.

Проехав еще несколько миль, они остановились под ветвями каучукового дерева и дали пони передохнуть в тени.

— Знаешь, это дерево — единственный абориген пампасов, все остальные были завезены и высажены поселенцами, — сказал Луис, садясь на траву.

— Правда, это дерево выглядит потрясающе? — Одри устроилась рядом.

Он повернул ее к себе лицом и поцеловал в висок.

— Мы должны быть благодарны за эти минуты, Одри. Быть с тобою посреди необъятных просторов — сущий рай на земле. Мы можем быть самими собой, и я могу громко сказать, что люблю тебя, без опасений, что нас подслушивают. — Она засмеялась, когда Луис поднял голову к небу и закричал: — Я люблю тебя, Одри Форрестер, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя!

— Перестань! — взмолилась она, чуть не плача от смеха. — Ты просто старый болван!

— Да, но я твой старый болван.

— Это точно. — И она заговорила уже вполне серьезно: — Вот как должно было быть с самого начала. У меня во всем мире нет никого ближе тебя, но я не видела тебя столько лет…

— Я понимаю. У меня такое чувство, что мы вчера впервые встретились… В этом и состоит смысл истинной дружбы, Одри. Я хочу, чтобы ты была моей возлюбленной, хочу жениться на тебе, но прежде всего ты дорога мне как друг.

— Я вышла замуж за Сесила лишь потому, что думала, что больше не увижу тебя. Я думала, что ты уехал навсегда, Луис. Но я всегда любила тебя.

— Я знаю это, любовь моя. Не казни себя, — сказал он ласково. — Мне было больно, когда я узнал о твоем замужестве, я чуть не сошел с ума от тоски. Но ведь именно я оставил тебя!

— Но почему же ты уехал? — спросила Одри, качая головой и вспоминая, как она страдала, думая о том, что ее возлюбленный оказался таким эгоистичным.

— Потому что смерть Айлы все изменила. Ты даже выглядела иначе — холодная, равнодушная… Бой был завершен. Я знал, что чувство долга окажется сильнее любви. Знал я и то, что ты не сможешь пойти наперекор своим родителям. Я знал, что все кончено.

— Вовсе не обязательно! Быть может, со временем… — робко начала она.

— Нет, время ничего бы не изменило. Ирония судьбы заключается в том, что теперь они уверены, будто Айла любила меня, и точно согласились бы видеть меня своим зятем.

— Меня это ужасно злит. Если бы я не была замужем за Сесилом…

— Но ты замужем.

— Быть может, я могла бы…

— Одри, — решительно перебил ее Луис. — Я ничего не стану от тебя требовать. Раньше я уже совершил подобную ошибку. Давай попросту жить настоящим, как листья, которые летят туда, куда дует ветер. Давай не будем принимать решений, не будем строить планов. Я не хочу снова потерять тебя.

— Ты не потеряешь меня, Луис, даю тебе слово.

Он крепко обнял ее и поцеловал. Мечта, уже успевшая ослабеть в течение долгих лет ожидания, наконец-то сбывалась. Его поцелуй был полон нежности, страсти и печали. Они вспомнили свой давний разговор под звездным небом, когда их очаровывала мимолетная красота мгновенья, навевая меланхолию, сладкую и горькую одновременно. Но этот поцелуй словно бы смыл последние шестнадцать лет. Он унял боль расставания и всех последующих лет, когда одиночество и раскаянье состарили их раньше срока.

Они галопом мчались к «Ла Магдалена», громко хохоча. Заслышав их раскатистый смех, птицы, прятавшиеся в тени листвы платановых деревьев, расправляли крылья и устремлялись в небо, а страусы пушинками рассыпались по полю. Луис и Одри неслись по пампе, упиваясь ощущением свободы. Они не желали думать о завтрашнем дне, не сожалели о дне вчерашнем — лишь улыбались без стесненья и кричали что-то, будучи вне себя от радости.

Обед сервировали под потертым зонтом на террасе, откуда открывался прекрасный вид на бескрайнюю степь. Эль Чино указал им на мясо, жарящееся на углях под эвкалиптовым деревом. Его маленькие карие глаза сияли от гордости. Этим утром он забил корову, так что куски мяса, аккуратно нанизанные на вертел, наверняка были нежными и свежими. Он наклонился, чтобы проверить готовность, и Одри заметила богато украшенный нож, который повар заткнул за инкрустированный серебряными монетами пояс. До чего же мила эта склонность гаучо ко всему броскому и нарядному! Вскоре Гаэтано подал ей круглый деревянный поднос, чтобы она выбрала кусок сочной говядины.

— Тут хватит еды на целую армию, — улыбнулась она, когда Эль Чино положил мясо ей на тарелку вместе с хорошим ломтем поджаренного хлеба.

— Этого должно хватить моим гаучо и Констанце, — откликнулся Гаэтано. — Но я надеюсь, вам понравится. Мы очень гордимся нашими стадами.

— Вы постоянно живете здесь? — спросила Одри.

— В последнее время я не езжу в город. Я слишком стар и помню слишком многое из того, что хотел бы забыть. Здесь царит тишина и покой. Буэнос-Айрес вечно охвачен какими-то волнениями, а я больше не желаю ввязываться в политику. Слава богу, я бросил это дело давным-давно. От политики одни несчастья, и не только в моей стране. Сейчас я предпочитаю жить как можно проще, и я счастлив. Садитесь же, и приятного вам аппетита.

Гаэтано Одри очень понравился. Она рассказывала ему о себе, зная, что он ничего не знает о ее прошлом, а все сказанное не выйдет за пределы этой фермы. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что приютил любовников, однако ни разу не упомянул об их романе. Разве что взгляд его выражал сочувствие, словно их любовь становилась отчасти и его любовью. Ведь сам Гаэтано никогда и никого так не любил, даже в молодые годы. Одри заметила, что в те моменты, когда он не следит за ее губами, он не может понять ее слов, поэтому терпеливо дожидалась, пока его острый взгляд сосредоточится на ее лице, и лишь затем начинала говорить. Черты лица гостеприимного хозяина мгновенно становились мягче, он склонял голову набок, и все его внимание было сосредоточено на ней. В уголках его губ притаилась искренняя симпатия. Одри наслаждалась присутствием Луиса рядом, его знаками внимания, которых теперь можно было не стыдиться, — нежным прикосновением к руке и тем, как он поправляет длинные пряди, изредка падавшие ей на лицо. У Луиса это выходило естественно, почти машинально, но Одри-то точно знала, что для него каждое прикосновение имеет ценность не меньшую, чем для нее самой. Ей говорил об этом жар его ладоней, от которого у нее по коже бежали мурашки.

После обеда Гаэтано скрылся в доме. Пришло время сиесты. И Одри вдруг смутилась, не зная, куда деть глаза и руки. В их распоряжении была вся вторая половина дня — долгие свободные часы с глазу на глаз. Луис ощутил ее замешательство. Он понимал, что происходит с возлюбленной. Их пальцы переплелись.

— Идем искупаемся, а потом немного поспим на солнце у пруда. У нас впереди целый день, и я не хочу, чтобы твоя совестливость помешала тебе получить удовольствие от каждой минуты.

Одри кивнула, соглашаясь. Она была благодарна ему за то, что ей не пришлось ничего объяснять. Ей не хотелось вести себя недостойно в чужом доме, как бы снисходительно ни относился к этому его хозяин. Она хотела заняться с ним любовью, но только не здесь. Она вновь поймала взгляд Луиса и мысленно спросила, как ему удалось научиться так хорошо ее понимать. Но ответом ей был лишь блеск его глаз, тревожные глубины которых скрывала пелена чистого счастья.

Они легли, обнявшись, на траву у затянутого водорослями пруда. Его берега, ранее выложенные булыжником, осыпались. Гаэтано был слишком стар, чтобы плавать, и поэтому пруд выглядел заброшенным и всеми забытым. Только дети-гаучо временами прибегали сюда поиграть, когда жара становилась невыносимой. Громадный куст гардении подставлял свои лепестки солнечному свету и наполнял воздух своим густым ароматом, пчелы негромко гудели среди цветов в поисках пыльцы. Пасекой занимался сын Эль Чино, Гонсало. Одри с Луисом поплавали в мутной воде, а потом заснули. Они спали сладко и спокойно, но когда, проснувшись, обнаружили, что уже начало смеркаться, тоска опять взяла их в свой плен. Они понимали, что день подходит к концу и им пора возвращаться домой. Как бы сильно они ни хотели продлить этот день, солнце неумолимо садилось за кроны деревьев, а воздух становился все холоднее.

Констанца подала чай на террасе. Гаэтано вернулся после своего дневного отдыха. Он сразу отметил их подавленное настроение, ибо, утратив одно из чувств, он приобрел новое — интуицию, и научился блестяще ею пользоваться. Исходя из того, насколько хорошо он знал Луиса и мог понять Одри, Гаэтано предложил им выпить чаю в доме.

— Мне нужно кое-что вам показать, — сказал он.

Гости последовали за хозяином в темную гостиную, моргая, чтобы глаза поскорее привыкли к полумраку. В комнате пахло нафталином и старостью, вдоль стен тянулись книжные полки. Но пианино, почти погребенное под кипами бумаг, они оба заметили сразу.

— Оно принадлежало моей жене, — сказал Гаэтано, указывая на инструмент. — Детям оно не нужно. Сыграете для меня?

Одри нахмурилась, обернувшись к Луису, потому что Гаэтано, конечно же, не мог услышать ответа. Будто почувствовав ее растерянность, Гаэтано приложил ладонь к своей груди и задумчиво улыбнулся Одри:

— Я слышу сердцем, Одри. Сердцем!

Луис не колебался ни секунды. Он придвинул кресло, потому что фортепьянный стульчик был слишком мал для них двоих, и заиграл. Гаэтано запрокинул голову и улыбнулся, узнав первые аккорды. Одри подсела и положила руки на клавиши. Луис кивнул ей, и лицо его внезапно оживилось. Она набрала полную грудь воздуха, потому что в последний раз, когда она играла их с Луисом мелодию, на душе у нее был камень. Теперь же она играла, испытывая радость пополам с печалью, ибо в мелодии этой звучала любовь, обреченная оставаться тайной.

Стоило Гаэтано посмотреть на них, как глаза его наполнились слезами. Как же ему хотелось слышать ушами, но все, что у него было, — это сердце, которое подводило его все чаще.

Когда пришло время уезжать, он тоже был опечален и обнял их, как родных детей.

— Пожалуйста, приезжайте еще, — умоляюще сказал он. — Когда угодно. Я всегда здесь. — Они пообещали, что непременно приедут, и они его не обманывали — здесь, в «Да Магдалена», можно было спрятаться от душащего внешнего мира, и им действительно хотелось сюда вернуться.

На обратном пути, проезжая по пыльному шоссе, они оба молчали, потому что непомерная тяжесть легла им на плечи. Они пытались думать о своем будущем, и им приходилось напоминать себе, что они по-прежнему вместе. Они держались за руки и слушали радио, а деревенские домишки исчезали под натиском городских зданий. Они прощались с дремотным умиротворением пампасов и своей иллюзорной свободой и готовились к новой порции лжи. Сегодня ночью Одри придется найти еще какое-нибудь оправдание, чтобы не пустить мужа в супружескую постель, а Луис будет спать в одиночестве, и запах ее кожи, сохранившийся на его одежде и теле, будет беспощадно терзать его. И они будут мечтать друг о друге, разделенные всего лишь стенами дома и целомудрием своих сердец. Хотя стены можно разрушить, а целомудрие — попрать…

По мере того как проходили дни, приближая поминки Айлы, Одри понимала, что долго терпеть эту муку она не сможет. Она была готова принять неизбежное.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На похоронах Айлы Луис сидел на самой дальней скамье. Шестнадцать лет спустя, на поминальной службе, он сел ближе всех. Они с Одри отдавали себе отчет в том, что эта церемония «прославление жизни Айлы» построена на обмане. Им от этого было не по себе. Одри утешала себя мыслью, что матери достаточно было малейшего повода, чтобы помянуть таким вот образом свою покойную дочь. Не приедь Луис, она нашла бы какой-нибудь другой предлог. Но что о них подумают, если правда когда-нибудь откроется! Скрывать их с Луисом роман было нехорошо само по себе, но в довершение всего Айла была мертва и не могла защититься. Стыд за содеянное особенно сильно сжимал сердце в стенах церкви. Одри взирала на распятие, залитое солнечными лучами, проникшими сквозь витраж, и пыталась успокоить себя мыслью, что пока еще ни разу не изменила мужу, хотя это было делом времени. Конечно же, она шла прямиком в ад, но дорога была длинна, а ей хотелось быть счастливой с Луисом и заплатить за все потом, какое бы наказание Господь ни избрал для нее…

Одри заняла свое место между Луисом и мужем в ряду, где сидели также ее родители и братья. Оттого, что братья уже заметно подросли, было немного тесновато, но она не возражала, ведь так она могла осторожно прижаться к Луису, и никто не замечал безмолвных посланий, которыми обменивались их тела. Одри взглянула на красивое лицо своего брата Альберта: он очень возмужал и теперь едва ли напоминал тощего мальчишку, строившего карточные домики для Айлы, которая ломала их одним озорным взмахом руки. Она скользнула взглядом вдоль всего ряда, потом принялась рассматривать остальных братьев — их взросление как никогда ясно демонстрировало скоротечность времени. В детстве годы кажутся такими долгими, а теперь они уходят, прежде чем успеешь ими насладиться…

Синтия Кляйн умерла прошлой осенью и была похоронена на городском кладбище рядом со своей подругой Филлидой Бейтс. От их некогда известного квартета осталась лишь хрупкая струнная секция — Диана Льюис и Шарло Блис, бледные тени самих себя. У Дианы были проблемы со слухом, но гордость не позволяла ей признаться в этом. Поэтому она болтала без умолку, и другие не имели возможности заговорить — а значит, ей нечего было слушать. Из ее уст доносились только жалобы: до чего же она несчастна и обездолена, а все из-за того, что, если никогда не улыбаться, скоро забудешь, как это делается. А если думать только о плохом, то и выглядеть всегда будешь мрачнее тучи. Шарло же, напротив, сберегла свою цветущую светскость. Хотя речи старого полковника временами напоминали заигранную пластинку, заедавшую на одной песне до бесконечности, они скрашивали ее одиночество. Сейчас они уже редко беседовали с Дианой, потому что Шарло утратила интерес к сплетням. Она нашла свое счастье, а счастливые люди приятны в общении. Диане свое счастье найти не удалось.

Диана заняла место за спиной тетушки Хильды и ее четырех дочерей. Она беспрестанно что-то бормотала себе под нос, но никто с ней не заговаривал. Пожилая леди отметила, что лицо Нелли стало еще бледнее, а уголки губ были опущены, как у ее матери. Диана задумалась, не связано ли огорчение Нелли с Луисом. Что бы там о нем ни говорили теперь, Диана была об этом мужчине невысокого мнения, хотя оно было составлено еще при первом его появлении в Херлингеме. Джентльмену не подобало так вести себя — встречаться с Айлой втайне ото всех. Диана подалась вперед и взглядом нашла среди прихожан Сесила, сидящего возле своей жены. «А вот и порядочная чета», — подумала она. Одри всегда пользовалась ее благосклонностью, тогда как Айла удостоилась этой чести лишь после смерти. Одному Богу известно, во что бы превратилась эта девчонка, останься она в живых… Диана презрительно фыркнула и открыла молитвенник. Луис должен быть читать первым.

— Стыд и срам, — шепотом проворчала она и тут вдруг заметила, что пальцы ее покрыты чем-то ярко-красным. Диану объял ужас: повсюду кровь, она умирает! Она уже была готова вот-вот потерять сознание, когда вспомнила, что утром занималась живописью. — Слава Богу! — выпалила она вслух. — Я еще не умерла!

Нелли повернулась к ней, неодобрительно насупившись, но Хильда дернула дочь за локоть, и та развернулась обратно.

— Она сумасшедшая, Нелли, совсем выжила из ума! Не обращай на нее внимания, не то она снова что-то выкинет, — прошипела Хильда.

Диана обмахивалась веером: смерть пугала ее, и чем ближе к смерти она подходила, тем сильнее боялась.

Началась служба. Одри неожиданно встретилась взглядом с Эммой Леттон, пришедшей в церковь со своим мужем и тремя детьми. Одри стало больно от одной мысли о своих дочерях, которые были сейчас так далеко, и она горько усмехнулась подруге. Эмма улыбнулась ей в ответ, и в улыбке той было сострадание: она понимала отчаяние Одри. Они собрались здесь, чтобы помолиться за упокой ее сестры, и какими бы благими побуждениями они ни руководствовались, все напоминало о смерти Айлы. К тому же Алисии и Леоноры не было рядом с матерью. Эмма перевела взгляд на Луиса, стоявшего рядом в торжественной позе. Ее подозрения, что он в известной степени был виновен в унынии ее подруги, нашли свое подтверждение.

Одри отчаянно пыталась почувствовать присутствие сестры в весеннем солнечном свете и благоуханном ветерке. Она не отрывала глаз от свечей на алтаре. А вдруг они опять сами собой загадочно погаснут? Но если душа Айлы и была там, то она не подавала никаких знаков. Зато она доподлинно жила в воспоминаниях всех собравшихся, жила в сказанных словах и спетых песнях — душа неугомонного ребенка, коснувшаяся их сердец и ушедшая так внезапно, что даже шестнадцать лет спустя горечь утраты была мучительной.

Когда Луис стал под нефом, чтобы прочесть выбранный Роуз стих, Одри почувствовала, как легкая волна восхищения пробежала по пастве и дошла до нее. Ее захлестнула обида. «Как же слаб человек! — в который раз подумалось ей. — И как же я сама была слаба! Если бы только у меня хватило духа последовать велению своего сердца…» Она не могла отвести глаз от Луиса. Во время чтения руки его дрожали, и он ни разу не оторвал взгляд от Библии: возможно, боялся потерять строку, а возможно, им руководил страх разоблачения. Любовь переполняла Одри, а вместе с тем — непоколебимая решимость быть вместе с Луисом, невзирая ни на что. Закончив, он вернулся на свое место и окинул собравшихся взглядом из-под растрепанной челки. Одри нежно ему улыбнулась, Сесил кивнул в знак одобрения, хотя лицо его осталось недвижно. Затем мужчины обменялись быстрыми взглядами. Луис тотчас зарделся и виновато опустил очи долу. Уверенность его рухнула под напором пристального взгляда брата. Но продолжалась агония стыда недолго: теплое тело Одри было совсем близко, и эта близость помогла ему отвлечься. Затем все помолились и, закрыв глаза, преклонили колена, пытаясь сосредоточиться на словах викария, но в темноте сердца влюбленных слышали только друг друга.

Уже под конец службы, когда прихожане по одному стали покидать церковь, Одри оглянулась. Людей на последних скамьях не было, солнце туда не проникало, и в этой части храма царил сумрак. Ком встал в горле у Одри, стоило ей вспомнить их горестный прощальный разговор с Луисом. Она не могла думать об этом без содрогания. В одночасье все расплылось у нее перед глазами от слез, и ей уже стало все равно, рядом ли Сесил или нет, — она бросилась в объятия Луиса. Тот напрягся, памятуя, что они находятся на людях, а его брат стоит у них прямо за спиной.

— Я не хочу потерять тебя еще раз, — прошептала она ему на ухо. — На этом самом месте я потеряла тебя шестнадцать лет назад и до сих пор жалею об этом. Пожалуйста, не оставляй меня. Во второй раз я этого не переживу.

Луис прижал ее к себе и шепотом ответил:

— Я никуда без тебя не уеду. Если потребуется, я буду ждать тебя до самой смерти. — Одри всхлипнула и отпрянула от него. Она заметила, как его взгляд перемещается и замирает где-то позади нее. Она обернулась и увидела, как Сесил подходит к ним, тихо беседуя с Роуз и Генри. Он вопросительно взглянул на нее, а она вымученно улыбнулась, давая понять, что с ней все в порядке — пускай и со слезами на глазах. Он отвернулся и продолжил разговаривать с ее родителями. Но лицо его омрачилось, ибо подозрения опять заполонили его сердце.

Все были приглашены на Каннинг-стрит, в дом, который на этот раз гудел звуками праздника, а не сотрясался от скорби, как это было шестнадцать лет назад. Тетушка Хильда с легким негодованием посматривала на Луиса, Нелли следила за каждым его шагом даже из противоположного конца комнаты. Неунывающая тетя Эдна старалась всех развлечь, хотя ноги у нее подкашивались всякий раз, когда она вспоминала о том, что Одри и Луис сидят на вершине спящего вулкана. Неприятно было также видеть, какими большими порциями Сесил поглощает алкоголь. Руки при этом у него подрагивали. «А ведь он когда-то был так уверен в себе, был таким видным мужчиной! — думала Эдна с грустью. — Куда же подевался прежний Сесил Форрестер?»

Одри сидела на диване. Эмма Леттон подсела к ней. Ее дети носились по комнате, допивали остатки вина в бокалах и поедали empanadas.

— Ты, наверное, жутко скучаешь по девочкам? — спросила она, беря Одри за руку, желая подбодрить ее.

— Да, — ответила Одри. — Как я ни стараюсь отвлечься, мои мысли — лишь о них. Что же мне делать? Дети для меня — все, и теперь моя жизнь пуста.

— Могу представить, как бы я мучилась, если бы Томас отправил наших детей за границу! Я бы просто умерла от тоски.

— Хуже всего тишина. Гнетущая тишина в доме. Мне так одиноко!

— А почему бы вам не завести еще одного ребенка?

— Что?

— Ну да. Ты еще молода. Может, попробуешь родить сынишку?

— Чтобы Сесил и его отослал подальше от дома? Сомневаюсь, что я смогу еще раз это пережить.

— Конечно, сможешь.

— Я бы не хотела рожать ребенка, чтобы заменить им Алисию и Леонору. Девочки могут подумать, что я их больше не люблю.

— А я полагаю, они будут очень рады.

— Тогда получается, ты знаешь Алисию гораздо хуже, чем я думала! — засмеялась Одри. — Она будет в ярости! А Леонора страшно обидится. Я не могу так с ними поступить. «А кроме того, — хотелось ей добавить, — нельзя сказать, что мы с Сесилом разошлись как в море корабли. Мы никогда и не приближались друг к другу!»

Звуки музыки внезапно заглушили многоголосую болтовню гостей.

— Кто это играет? — спросила Эмма, которой с ее места не было видно пианино.

— Луис, — ответила Одри.

Эмма восхищенно вздохнула.

— Он играет замечательно! — вырвалось у нее.

Голоса почтительно стихали по мере того, как музыка распространялась по комнате. Наконец, замолчали последние.

— Что происходит? — воскликнула Диана Льюис. — Кто-нибудь умер? Почему все на меня вытаращились, бога ради?

Шарло подбежала к ней, заботливо обняла и увела в прихожую.

Одри впервые слышала в исполнении Луиса классическое произведение — «Варшавский концерт». Он играл с таким упоением, что в скором времени все гости притихли, позволяя музыке увлечь их в неведомые дали и вдохновить на незнакомые доселе чувства. Всех глубоко тронула своеобразная музыка Эддинсела и необычайная эмоциональность, с которой Луис играл свою вариацию. Всех, за исключением Дианы Льюис, продолжавшей неистовствовать в коридоре. В этой музыке она не была способна услышать ничего, кроме нервирующего шума.

— Почему же он не играл подобные вещи в клубе? — тихонько спросила Шарло у супруга.

Старый полковник пожал плечами.

— Талантливый парень, вне всяких сомнений, — громким шепотом ответил он, и ей пришлось согласиться.

Луис очень изменился с того времени, как оставил их лицом к лицу со смертью Айлы. Он больше не казался таким беспокойным. Взгляд Одри пересекся со взглядом Сесила, наблюдавшего, как она рассматривает Луиса. Она отвела глаза. Совсем скоро она нарушит супружескую верность. Одри чувствовала себя виноватой, и смотреть на мужа ей было нестерпимо больно. Сесил же перевел взгляд на брата и безропотно поник.

Поздно вечером Одри, бесшумно ступая, пробиралась по коридору в темноте. Именно так она когда-то бегала к Луису на ночные свидания в саду под вишней. Теперь, правда, она рисковала большим. Мрачные воспоминания о судьбоносной беседе в церкви подтолкнули ее к решительным действиям: неслышно, чтобы не разбудить Мужа, Одри прокралась к двери спальни деверя и постучала. Ей приходилось напрягать слух, потому что стук ее собственного сердца рикошетом отскакивал от тишины на лестнице и отзывался у нее в ушах, заглушая все прочие звуки. Одри вспоминала день, проведенный ими в деревне, когда они наслаждались блаженством близости без свидетелей, а она изнемогала от стыда. Теперь же момент казался ей подходящим, несмотря на то, что рядом, в доме, Сесил спал, не зная о том, что его жена в эту минуту делает первый решительный шаг к расставанию. Она помедлила у двери. Она знала, что поступает подло, но старалась не думать о муже и детях. В памяти возникло улыбающееся лицо Айлы. «Ты должна быть смелой, чтобы следовать велению своего сердца», — сказала она тогда, и голос ее звучал сквозь годы, дабы напомнить Одри о скоротечности бесценной жизни и о любви, важнее которой нет ничего. Она будет жить для себя, а не для других. Разве она не заслужила этого после всех пережитых страданий?

Медленно, без единого звука отворилась дверь, и Одри юркнула в комнату.

— Я больше не хочу быть одна. Ты мне нужен, — прошептала она.

— Я знал, что сегодня ночью ты придешь. — Луис заключил ее в объятия и поцеловал в лоб.

— Как ты мог это знать, если я сама еще не знала?

— Я догадался, услышав твои слова в церкви. Я тоже больше не хочу быть один.

— И я говорила вполне серьезно, Луис. На этот раз я не отпущу тебя. Не знаю, как нам поступить, но я не хочу жить без тебя, просто не хочу.

Они ощупью добрались до кровати и легли, обнявшись. Одри думала, что будет волноваться — Сесил был единственным мужчиной в ее жизни, — но прикосновения Луиса были до того знакомы, что ей показалось, будто они были близки уже сотни раз. И с каждым разом — все нежнее…

Его поцелуи были пылкими и в то же время мягкими, и он смотрел на нее, не отрывая глаз. Раньше взгляд этих глаз казался далеким, но теперь они были совсем близко. Вместе с Луисом Одри погружалась в мир грез, в котором она прежде жила. Ее очаровывал исходящий от его тела пряный запах и прикосновения его щетинистой щеки к ее коже. Луис так крепко прижал ее к себе, словно хотел просочиться сквозь нее, чтобы души их слились воедино. Уже потом она осознала, что никогда раньше не предавалась любви по-настоящему. Близость Сесила зачастую бывала ей приятна, как близость друга, но любовь не имела к этому ни малейшего отношения. Любовь пришла позже, когда родились их дети, но с Луисом она упивалась любовью, окуналась в любовь с головой, окутывала себя любовью и сама становилась ею. Никогда в жизни Одри не испытывала подобной неги. Секс перестал быть физическим актом, превратившись в духовное действо, и Одри была счастлива тем, что ей довелось испытать плотскую любовь в ее наивысшем проявлении.

— А ведь так могло быть всегда, — сказала она, укладываясь подле него. Легкий ветер, проникший в комнату, чтобы стать свидетелем их единения, овевал ее разгоряченное тело.

— Так и будет всегда. Я тебе обещаю, — ответил Луис, поигрывая кудрями возлюбленной, разметавшимися по ее плечам.

Здесь, в комнате, воздух которой был пропитан любовью, они оба верили в то, что это возможно.

Все последующие недели они улучали момент, чтобы побыть наедине, когда Сесил был на работе или спал. Они катались по пампасам, и Гаэтано наблюдал за ними с террасы. Они танцевали в гостиной, пока Мерседес была слишком занята Оскаром, чтобы обращать на них внимание. Да ей, в общем-то, и не было до них дела… Они играли на пианино, в то время как вечерние сумерки поглощали драгоценные часы и вновь заполняли их той сладостной меланхолией, что уже стала им близка, как старый надежный друг.

Одри чувствовала себя пьяной от любви, однако даже такому сильному чувству никогда не удавалось ослепить ее окончательно. Она видела, что ее муж пьет слишком много. Сесил возвращался домой по вечерам, и от него пахло спиртным. Не успев сказать и слова, он уже тянулся к графину. Он больше не мялся у двери ее спальни, глядя на нее с надеждой, выражая готовность склеить обломки их брака или, по крайней мере, забыть о том, что союз их распался. Обычно после ужина он уединялся со своими книгами, оставляя жену и брата играть на пианино, как будто знал о предательстве, но не находил в себе сил противостоять ему. И Одри терпела такое положение дел, поскольку знала: стоит ей сказать лишнее слово, и их браку придет конец. Она мечтала убежать с Луисом, но близняшки через несколько недель приезжали домой на каникулы. Следовало подождать, пока девочки вернутся в школу, прежде чем принимать окончательное решение.

Луис не давил на нее и даже не делал попыток обсуждать их совместное будущее.

— Давай просто жить сегодняшним днем, — говорил он.

И Одри была этому только рада.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Сисли было жалко отпускать близняшек в Аргентину на Рождество. Она всегда радовалась, когда они гостили у нее на каникулах и по выходным.

Леонора помогала Панацелю и Флориену в саду сажать цветы и собирать фрукты. Алисия настояла на том, чтобы пригласить к тете свою подружку Мэтти — заносчивую, угрюмую девочку, которая Сисли не понравилась. Они с Алисией целыми днями пропадали на ферме, и только Бог знает, какие пакости творили. Сисли однажды поймала подружек на горячем: они говорили гадости Флориену. Не то чтобы она сочла нужным одернуть их, нет — мальчик вполне мог за себя постоять, — но эта парочка не внушала доверия. Они игнорировали Леонору, так что, если бы не цыгане, Сисли пришлось бы вмешаться. Но Леонора, казалось, была абсолютно счастлива, играя в фургоне и слушая истории Маши.

— Я бы тоже хотела быть цыганкой, — говорила она. — Мне бы очень хотелось жить в фургоне и работать в саду. Это было бы так замечательно!

А Алисия и Мэтти надменно морщили носики и издевались над ней.

— Ты такая простушка, — злобно дразнили они Леонору. — Мы хотим чего-то достичь в жизни, стать знаменитыми, не то что какие-то глупые цыгане, которые ковыряются в земле, глядя, как жизнь проходит мимо!

К огромному удивлению Сисли, Леонора, тем не менее, продолжала смотреть сестре в рот, не требуя ничего взамен. Она не обижалась на Алисию, хотя, вне всяких сомнений, насмешки сестры причиняли ей боль. Проходило совсем немного времени, и Леонора, снова спокойная и полная внутренней уверенности и достоинства, добродушно виляла хвостиком, совсем как Барли, пес Сисли.

Сисли ужасно привязалась к Леоноре. Она была такой славной девочкой, к тому же совсем не избалованной, в отличие от сестры. Своей безграничной любовью Одри невольно испортила Алисию. Той, конечно, повезло — она родилась красавицей, но все же самым главным достоинством обладала Леонора — она была красива душой. По правде говоря, Сисли проводила Алисию с легким сердцем. Но стоило ей выглянуть в сад, как сердце ее сжималось от тоски — там были только Панацель с сыном, а маленькая девчушка с нежным личиком и ласковой улыбкой, хотевшая так мало — вести простую жизнь в цыганском таборе, уехала. Барли тоже скучал по Леоноре. Обычно он днями лежал на траве, ожидая, когда она, одетая в грязные джинсы и резиновые сапоги, поведет его на долгую прогулку по лесам и полям. Теперь пес вяло трусил вслед за Сисли, но было очевидно, что прогулка не доставляет ему никакого удовольствия.

Сисли отвезла близняшек в аэропорт и проводила до самого трапа. Девочки сходили с ума от волнения и бегали вокруг нее, точно щенки. Сисли пришлось отчитать Алисию за то, что она издевалась над Леонорой, взявшей с собой в салон своего Потрепанного Кролика.

— Иногда ты бываешь бессердечной! — воскликнула она раздраженно. — А когда ты поступаешь бессердечно, то выглядишь настоящей дурнушкой. — Сисли надеялась, что страх показаться непривлекательной охладит пыл Алисии, ведь она была очень тщеславной девочкой.

Теперь она вернулась домой. Там ее ждали безмолвие и холод. Страшный холод. Сисли разожгла камин, натянула сразу несколько свитеров и принялась ходить по комнате, чтобы согреться. И только Марселю, который долго жаловался, что ему приходится откалывать лед от стакана, чтобы опустить туда кисточку, была позволена роскошь использовать газовое отопление.

— Я просто не могу писать, когда руки мерзнут, топ amour, — жаловался он, глядя на нее своими темными галльскими глазами. — И я не могу всякий раз звать тебя и просить, чтобы ты согрела мое дрожащее от холода тело! Хотя я и хотел бы заниматься с тобою любовью днями напролет, мое творческое начало изводит меня!

Сисли с нетерпением ждала ночи, когда неуемное творческое начало Марселя погружалось в дремоту, но днем он требовал, чтобы во время работы его не беспокоили. Она понятия не имела, над чем он работает. Иной раз даже сомневалась, что он вообще работает…

Одри, тетушка Эдна и Роуз приехали встречать близняшек в аэропорт Буэнос-Айреса. Было жарко, воздух казался тяжелым, даже липким, и дамам приходилось усиленно обмахиваться веерами. Они стояли на возвышении в лучах солнечного света и наблюдали, как самолет из крохотной светящейся точки вдалеке превращается в громадный мощный аппарат, несущий домой их ненаглядных девочек. Одри считала дни до этой встречи и каждый день писала письма, зная, что они не успеют получить их до отъезда. Луис был ее благословенной отдушиной, но она никогда не забывала о детях. Ни на мгновение. Лица дочерей неизменно стояли у нее перед глазами, и душа ее тянулась к ним, даже когда она забывалась в объятиях любовника.

Алисия всю дорогу хмурилась, вспоминая слова Сисли. Леонора, увидев маму, разрыдалась, подбежала и обняла ее. Перелет был долгим и утомительным. Одри нежно поцеловала дочь в лоб. Она испытала облегчение, уловив знакомый запах ее волос. Леонора от счастья потеряла дар речи. Она висела на матери, словно обезьянка, даже когда та обнимала Алисию и когда они все вместе уселись в машину. Ничто не могло заставить ее разомкнуть объятия: Леонора скучала по маме сильнее, чем когда-либо, и теперь, когда они снова были вместе, ей хотелось прижаться к ней покрепче и убедиться в том, что это и впрямь ее мама, которая так часто являлась к ней во сне.

Алисия повеселела, осознав, что снова окружена благодарными зрителями. Тетушка Эдна была за рулем, а Роуз заняла пассажирское место, усадив Одри с девочками сзади.

— У Лягушки, нашей училки французского, так воняет изо рта, что мы подмешали зубную пасту ей прямо в чай, — хихикнула она.

— Вы, конечно же, не называете ее Лягушкой в классе? — Одри была счастлива увидеть своих дочерей дома.

— Нет, на самом деле ее зовут мадам Дюваль, но за глаза мы зовем ее Лягушкой. Она ест слишком много чеснока. А еще мы постоянно закатываем полуночные вечеринки, прямо как в книжках, но Лео боится на них приходить. Она же у нас пай-девочка!

— Надеюсь, так оно и есть! — сказала тетушка Эдна. Она вовремя спохватилась, чтобы не сказать, что именно из-за дурного характера Алисии девочек отправили учиться в Англию.

— Я много слышала о твоем художественном клубе, Леонора. Это, наверное, большая ответственность! — оживилась Роуз.

Леонора сидела, прижавшись к матери, посасывая большой палец и почесывая нос мохнатыми ушами своего Потрепанного Кролика.

— Гуззи устраивает чаепития с пирогами по четвергам, — тихо промолвила она. — Мне она очень нравится.

— Я уверена, что ты ей тоже нравишься.

— А я вот ненавижу рисовать! Мне больше нравится заниматься спортом. В спортзале так здорово! — вклинилась в разговор Алисия. — Знаете, там есть один конюх, Ларри, так он шепелявит! Вы знаете, как это — «шепелявить»?

— Разумеется, знаем, — ответила Одри.

— Он не может сказать «Алисия», он говорит «Алифия», — и она от души расхохоталась. — Мэтти утверждает, что он дебил, потому что не умеет нормально разговаривать.

Леонора знала, что Алисия с Мэтти беспощадно насмехаются над Ларри, но не хотела выдавать сестру. К счастью, Ларри был немного не от мира сего, а потому не понимал, насколько они жестоки, и наслаждался их вниманием.

— Ифак, Алифия, я офедлаю лофадку по имени Фолененький для фебя, — продолжала кривляться Алисия.

Роуз и тетушка Эдна отнюдь не находили это забавным, но Одри все равно обняла Алисию и поцеловала ее в висок.

На пороге дома их уже ожидали Мерседес и Оскар с Лоро. Визжа от возбуждения, Алисия вылетела из машины и опрометью кинулась к ним.

— Девочка моя дорогая, — вздохнула старая кухарка, — ты точно подросла на целый дюйм!

— Ты получала все мои письма? — спросила Алисия, обнимая Мерседес за широкую талию.

— Конечно! По крайней мере, писать вас там, в Англии, научили.

— И не только писать. Я, между прочим, еще и по-французски умею говорить!

— И какая тебе от этого польза?

— Я смогу разговаривать с французами.

— Держись от них подальше, от этих лягушатников, — сказала Мерседес, вальяжно растягивая звуки. Она вспомнила французского моряка, с которым провела приятный вечер в порту. Это был короткий, но плодотворный союз, потому что у Томаса, родившегося девять месяцев спустя, была смуглая кожа и томный взгляд. Детские болезни, мучившие остальных ее детей, обошли его стороной. «Само собой, благодаря чесноку, попавшему ему в кровь», — решила тогда Мерседес.

Оскар усадил Лоро на плечо и кормил его семечками, чтобы тот помалкивал. У них с Мерседес вспыхнул роман, и они часто предавались страсти в маленькой каморке за кухней. Заслышав гомон, Сесил вышел на улицу с бокалом виски в руке. Его некогда ослепительная искренняя улыбка теперь казалась вялой и горькой. Он по очереди поцеловал Алисию и Леонору в лоб, поглаживая их точно так же, как тетя Сисли погладила их при первой встрече на вокзале.

Роуз и тетушка Эдна знали, что у Сесила проблемы с алкоголем, но не считали себя вправе вмешиваться. Роуз не понимала, какую именно проблему ему приходится топить в стакане, но Эдна-то знала… Если Луис решит остаться в Херлингеме, ей придется обсудить этот вопрос с племянницей тет-а-тет. Он приехал несколько недель назад и до сих пор жил в доме своего брата. «Очень нездоровая ситуация», — беспокоилась Эдна, жалея Сесила, который любил Одри с первого дня их знакомства. Она знала, что племянница сердится на мужа за то, что тот отправил дочерей в пансион, но супружеская измена — не самый удачный способ его наказать… Это не приведет ни к чему хорошему, а больше всех страдать, в конечном итоге, будут дети. Эдна смотрела на сияющую от счастья Одри. Прежде всего та была матерью, и лишь потом — женой. Эдна задавалась вопросом, какие планы строит племянница с Луисом, ведь так не могло продолжаться бесконечно. «Может быть, теперь, когда вернулись близняшки, Одри возьмется за ум и прекратит эту связь. Она всегда мыслит здраво и непременно примет правильное решение».

Алисия исчезла на кухне в обнимку с Мерседес, а Леонора пошла на террасу вместе с матерью, отцом и бабушками.

— Ну, Леонора, расскажи, как тебе учится в Коулхерст-Хаус, — попросил Сесил.

Одри разлила холодный лимонад по стаканам и протянула один дочери, которая тут же жадно его опустошила.

— Мне нравится, — сказала она.

— Отлично, — ответил он. — А что насчет тети Сисли?

— Мне она очень нравится.

— Рад это слышать.

— У нее на поле живет целая семья цыган. Они ухаживают за ее садом и помогают собирать урожай. Я тоже им помогаю.

— Отлично.

— У них у всех очень странные имена. — В глазах Леоноры появился задорный блеск. — Панацель, Маша, Флориен и Равена… — перечислила она, а потом рассказала родным все о своих новых друзьях и поделилась мечтой стать цыганкой, когда вырастет.

Сесил слушал дочь вполуха, куда больше внимания уделяя жене. Одри выглядела потрясающе и лучилась искренней радостью. Теперь он сожалел, что отправил дочерей за границу. Он поступил так из благих побуждений, и они получат самое лучшее образование, но для этого ему пришлось пожертвовать своими отношениями с женой, и цена оказалась слишком высокой. С того момента, когда он объявил о своем решении отправить девочек в Англию, их отношения начали разрушаться. Сейчас это едва ли можно было назвать отношениями. Вне всяких сомнений, Одри предпочитала его обществу общество Луиса, и Сесилу оставалось только догадываться, как далеко они могли зайти. Он не был глуп и трезво смотрел на вещи. Он надеялся, что когда-нибудь она вернется к нему, и был готов дать ей столько времени, сколько понадобится. Так он поступал всегда… А пока что он находил отдушину в выпивке: алкоголь успокаивал боль и подпитывал надежду. Служа в армии, Сесил открыто противостоял любому врагу, но на этот раз у неприятеля в распоряжении было то, чем он не мог рисковать, — сердце Одри. Поэтому он прятал голову в песок, как здешние страусы, и надеялся, что все решится само собой.

Луис провел день у Гаэтано, чтобы Одри могла в полной мере насладиться общением с детьми. Он вернулся домой к ужину. Близняшки не обращали на него внимания, пока он не заиграл на пианино.

— Научи меня, научи меня! — потребовала Алисия, когда Одри рассказала ей, что в Мексике Луис работал учителем музыки. Леонора, которая уже начала брать уроки музыки в школе, показала ему, чему ее успели научить. И хотя маленькие пальчики взволнованной девочки часто ошибались, Луис был очарован.

— Ты станешь очень хорошей пианисткой, Леонора. А теперь попробуй сыграть вот это, — предложил он, садясь рядом с ней и беря первый аккорд. — А теперь вот так!

Вскоре они уже сидели плечом к плечу и играли в четыре руки.

— Я следующая, я следующая! — кричала Алисия, подпрыгивая на месте от нетерпения. — Я хочу научиться играть. И почему я не брала уроки в школе, как Лео?!

— Потому что не захотела, — ответила ее мать.

— А теперь хочу. Луис останется здесь на каникулы? — спросила она с надеждой.

— Я не знаю, спроси у него сама.

— Луис, ты останешься?

— Если захочешь, останусь, — рассмеялся он.

— При условии, что научишь меня играть на пианино, — сказала Алисия совершенно серьезно.

— Договорились! Если твои родители не против разделить со мной рождественский пудинг.

Одри тихонько засмеялась, Сесил напрягся. Девочки же были вне себя от радости.

— Тетушка Сисли приготовила нам пудинг и пирожки с рубленым мясом, так что у нас будет настоящее английское Рождество! — выпалила Леонора. — Знаешь, Санта-Клаус приедет сюда издалека!

— Что ж, я рад, — отозвался Луис. — Вы уже составили список подарков?

— Список подарков? — в один голос воскликнули близняшки.

— Ну, вам нужно написать список и сжечь его в дымоходе. Маленькие помощники Санта-Клауса получат его и смогут принести вам самые желанные подарки. Конечно, если вы вели себя хорошо! А вы ведь вели себя хорошо, не так ли?

— О да! — откликнулись девочки.

Алисия знала, что вела себя не лучшим образом, но если Санта-Клаус не слишком отличался от ее родственников, он все равно принесет ей подарки.

— Хватит дурачиться! Сходите за карандашами и бумагой, и мы займемся этим прямо сейчас. Нельзя терять ни минуты! — поторапливал Луис племянниц.

Девочки сломя голову кинулись в дом. Луис поймал взгляд Одри, смотревшей на него с огромной нежностью. Так ей следовало бы смотреть на Сесила. Но прошло уже много месяцев с того дня, когда она в последний раз удостаивала Сесила подобного взгляда.

Мерседес внимательно изучила черный шар, который почему-то называли рождественским пудингом, и нахмурила брови. Это был совершенно странный предмет, к тому же довольно тяжелый. Вроде пушечного ядра. «И шарахнуть может не хуже», — подумала она, с громким стуком опуская пудинг на буфетную стойку.

Лоро пронзительно закричал из своей клетки: «Те quiero, te adoro, te amo…»[21], а потом принялся издавать какие-то пыхтящие звуки. Тогда уж Мерседес не выдержала. Она слушала признания в любви Оскара, потому что они трогали ее сердце. Эти признания напоминали Мерседес о ее молодости, когда она лежала под грузным телом какого-нибудь симпатичного моряка или под тощим тельцем посыльного, слушая их пустые обещания, произнесенные еле дыша, с закрытыми глазами, и верила им. Она и сейчас продолжала их слушать, но верить больше не могла; она стала слишком стара и цинична для любви. Но в этом пыхтении не было ничего романтического или трогательного. Это были звуки плотской любви, животные звуки… На сей раз Лоро вышел за рамки дозволенного.

Она решительным шагом направилась к клетке, внутри которой Лоро метался, словно бы изнуренный соитием.

— Аххххх, — булькало в горле попугая.

— Лоро, с меня хватит! — завопила Мерседес, открывая клетку. — Я ощипаю тебя и сварю заживо, вот увидишь!

Лоро отбивался изо всех сил, но смуглая рука все-таки схватила его за костлявую шею. Идея с зеркалом, предложенная Алисией, сработала, и теперь его оперение стало гуще и засверкало, как прежде. Но Мерседес это ничуть не волновало: она собиралась избавиться от него раз и навсегда.

В кастрюле на плите закипала вода. Мерседес подвесила испуганную птицу так, чтобы ее обдавало паром. Лоро испустил полузадушенный хрип и вытаращил глаза, отражавшие ее собственное свирепое лицо. Попугай ждал смерти. Но Мерседес все-таки была доброй женщиной, и никогда не смогла бы причинить боль другому живому существу, каким бы несносным оно подчас ни становилось. Она опустила плечи, признавая свое поражение, и вытащила попугая из столба пара.

— Ты совершенно безмозглое существо, но неправильно было бы наказывать тебя за твою глупость. Бог создал тебя таким. Но о чем Он думал, создавая тебя, ведомо одному ему. И все же, каждая тварь божья священна, даже ты. — И Мерседес посадила его обратно в клетку, где он отряхнулся и забился в уголок, дрожа от страха.

Повариха вернулась к черному пушечному ядру и вспомнила указания сеньоры Форрестер. Завтра Рождество, и этот самый «пудинг» они собирались съесть!

Алисия и Леонора проснулись на рассвете. Как они обрадовались, увидев тяжелые чулки, подвешенные у изголовья своих кроватей! Леонора в обнимку с Потрепанным Кроликом уселась поудобнее и подтянула большой шерстяной чулок к себе, чтобы получше его рассмотреть. Алисия вытряхнула содержимое своего на кровать и вознамерилась развернуть подарки.

— Еще нельзя открывать! — в ужасе воскликнула Леонора. — Мы должны развернуть подарки у мамы с папой на кровати.

— Я открою только один, — ответила ей сестра, отбрасывая обертку на пол. — Обруч для волос, — поморщилась она. — Мне кажется, это больше подошло бы тебе!

— Тебе разве не нравится?

— Мама могла бы подыскать что-нибудь получше, чем обруч.

Леонора была разочарована тем, что Алисия не хочет участвовать в этой игре «в сказку». Она прекрасно знала, что Санта-Клауса не существует и что чулки ночью повесил отец. Но ей очень нравилась эта чудесная традиция и хотелось ненадолго снова стать маленькой и не знать правды. Алисии же казалось, что всем этим мелочам придают слишком много значения.

— Я вообще не понимаю, зачем они устраивают всю эту показуху, ведь мы уже взрослые, — посетовала она.

— Потому что им так приятнее, — парировала Леонора.

— Значит, чтобы им было приятно, мы должны прикидываться, будто ничего не понимаем?

— Да.

— По-моему, это глупость, — фыркнула она. — Но есть одна-единственная причина, по которой я это сделаю.

— И какая же?

— Если мы дадим им понять, что все знаем, они вообще перестанут вешать эти чулки. А подарки я люблю.

— Но не обручи для волос!

— Ну, подумаешь, один раз промахнулись. Будет еще много других подарков. Который там час? Уже можно пойти к ним в спальню и разбудить их? Светает…

На часах было шесть утра. Солнце уже взошло, украсив небосвод полосами золотисто-медового цвета. Птицы на деревьях старались в полной мере насладиться свежестью утреннего воздуха, пока жара и влажность, характерные для разгара лета, не вынудят их искать убежища среди листвы. Одри лежала рядом с мужем. Она попросила его вернуться, чтобы создать для детей видимость благополучия. Сесил был благодарен за приглашение возвратиться на супружеское ложе. Он надеялся, что к тому времени, как близняшкам придет пора отправляться в школу, привычка укоренится, и ему будет позволено оставаться на ночь. В глубине души Одри знала, что дети ничего бы не заподозрили, найди они отца спящим в гардеробной. Он часто ложился там, а она всегда могла оправдаться тем, что его храп мешает ей заснуть. На самом деле Одри позвала его назад, чтобы избежать соблазна. Она не могла допустить, чтобы дети застали ее вместе с Луисом, но противостоять желанию не было сил. А когда Сесил лежал в постели рядом, она не могла уйти. Она сокрушалась о своем слабоволии, но другого выхода не было. И вновь Сесила стали терзать сомнения. Неужели он опять несправедливо осудил свою жену?

Луис вышел из себя, когда узнал, что, пока не уедут дети, Одри не станет спать с ним. Он пробыл на ранчо у Гаэтано целый день, катаясь верхом по пампе и пытаясь дать выход своему гневу. Не оттого, что ночи без нее казались ему кошмаром; скорее, оттого, что сама мысль о том, что брат заменил его в объятиях Одри, была нестерпима. Луис счел это ужасным предательством. То ли свежий деревенский воздух, то ли пианино Гаэтано помогли ему прийти в себя, но ярость его утихла, и в тот же вечер он вернулся с широкой улыбкой и огнем в глазах, символизировавшими возвращение надежды. Одри любит его, а остальное не имеет значения. Но когда лучи восходящего солнца упали на пустую половину кровати, где раньше лежала Одри, он снова задумался о том, как долго им еще придется скрывать свою любовь.

Мысли Одри витали где-то далеко вне времени и пространства, когда внезапный звук вернул ее к реальности. В дверь деликатно постучали, а затем в проеме показались два румяных от возбуждения личика. Проснувшись в собственной кровати, Одри огорчилась, но стоило ей увидеть своих дочерей, как ее охватила радость, и от былого уныния не осталось и следа. Она привстала и знаком пригласила их войти. Сесил тихо охал, пока близняшки устраивались между ними и раскладывали чулки у себя на коленях. Общий родительский долг сплачивал их с Одри, как ничто иное. Леонора бережно уложила Потрепанного Кролика на пуховое одеяло и лишь потом вытащила первый подарок. Алисия высыпала содержимое своего чулка прямо на отца и разрывала обертки, сгорая от нетерпения. Сесил закрыл глаза, борясь с тошнотой похмелья, а Одри в это время вкрадчивым голосом комментировала каждый подарок, смакуя каждое мгновенье: она знала, что каникулы скоро закончатся и им снова придется расставаться.

На рождественский ужин собралась вся семья. Генри и Роуз приехали с кучей подарков и положили их под елку, которую девочки украсили звездами, сделанными на уроках рисования. Тетушка Эдна приехала вместе с ними. Она много хохотала, тряся своим двойным подбородком, но тревога отравляла ей кровь всякий раз, когда она замечала тоскующие взгляды, которыми обменивались Одри и Луис. Тетушке Хильде, судя по всему, пришлось заставить Нелли приехать, так как лицо у той было бледнее обычного, а глаза покраснели от слез. Она ни разу не улыбнулась с того момента, как вошла в дом, и не могла смотреть на Луиса без слез. Альберт стоял у пианино и курил. Луис сел между близнецами, и они втроем стали играть веселые песенки. Младшие братья, Джордж и Эдвард, улеглись на солнце и болтали о девчонках и футболе, потому что разговоры родителей и теток казались им очень скучными.

— Жду не дождусь пудинга твоей сестры, — сказала Сесилу тетушка Эдна, плотоядно облизываясь.

— Я тоже, — ответил он.

— Видел бы ты лицо Мерседес, когда я показывала, как его следует подавать! — засмеялась Одри. — Не думаю, что ей доводилось видеть что-либо подобное.

— По крайней мере, ей не пришлось начинать с нуля, — продолжала тетушка Эдна. При мысли об обеде у нее уже текли слюнки.

— Иначе она бы точно все испортила, — съязвила тетушка Хильда.

— Пудинг удался на славу, — заверила их Одри. — Леонора привезла его из Англии в чемодане. Это самый тяжелый пудинг на свете. Бедная девочка!

— Ну, раз уж мы об этом заговорили, не пришла ли пора подкрепиться? — спросил Сесил, и Одри кивнула.

— Ребята, обед! — крикнула она своим братьям и заглянула в соседнюю комнату, чтобы позвать пианистов.

Луис поднял глаза и ласково ей улыбнулся. В его глазах читалось: «Если бы мы только могли сейчас оказаться вдвоем в пампасах…» Она склонила голову набок и улыбнулась ему в ответ. Но ее сердце готово было разорваться…

Семья расселась за длинным столом, который Мерседес поставила под деревьями в глубине сада. Удушливый зной вполне можно было сравнить с дурным настроением Хильды и безответной любовью Нелли, но вряд ли кто-то обращал на это внимание, а они сами старались не подавать виду, что им плохо, с усердием налегая на рождественскую индейку. Одри любовалась дочерьми. Леонора сидела рядом с тетушкой Эдной и дедом под строгим присмотром Потрепанного Кролика, который выглядывал из-за кувшина с водой. Алисия развлекала Альберта своей болтовней, и с каждым его одобрительным утробным смешком ее истории становились все более дерзкими. Сердце Одри наполнялось любовью, когда она смотрела на девочек. Леонора взглянула на нее, и на ее лице расцвела широкая улыбка — улыбка ребенка, уверенного в безусловной и безграничной любви своей матери.

Сесил наблюдал за женой. Он всегда наблюдал за ней, ибо она была единственным смыслом его существования. Одри оставалась вне досягаемости, точно спелое яблочко на верхушке дерева. Она принадлежала ему лишь формально. Он вспомнил тот вечер на уругвайском пляже, когда она согласилась выйти за него замуж. Теперь, оглядываясь назад, он не мог насладиться своим счастьем в полной мере, потому что спрашивал себя снова и снова: а любила ли она его когда-нибудь? Он осушил стакан и протянул руку к бутылке с вином.

Наконец на пороге с огромным серебряным блюдом появилась Мерседес.

— А вот и рождественский пудинг с ликерной пропиткой и кремом! — воскликнула тетушка Эдна, потирая руки в предвкушении знаменитого десерта Сисли.

— Да, давно мы не ели таких вкусностей! — поддержал ее Генри. — И ты привезла его из самой Англии, умница ты моя! — сказал он Леоноре.

— Я помогала ей нести, — не преминула вставить Алисия, которой тоже хотелось, чтобы ее похвалили.

— Ты тоже умница, — сказала Роуз, обернувшись, чтобы посмотреть на повариху, вразвалку идущую по лужайке.

Когда она приблизилась, все в ужасе уставились на поднос. Рождественский пудинг не лежал там аккуратным шариком, как они ожидали, а был развален на неровные комки.

— Боже всемилостивый, что же ты натворила?! — выдохнула тетушка Хильда, поскольку Одри не нашлась что сказать от удивления.

Мерседес, которая краснела довольно редко, стала пунцовой, как вишня, видневшаяся среди развалин пудинга. Она насупилась и покачала головой.

— Сеньора, — обратилась она к Одри, — я сделала все так, как вы велели. Но когда я положила его на поднос, я заметила металлический блеск. Естественно, я не могла допустить, чтобы дети подавились куском железа, поэтому мне пришлось осторожно достать его ножом. Это оказалась монетка. Монетка, подумать только! В пудинге! Потом я увидела еще одну, и еще. В конце концов мне пришлось разворотить весь пудинг. В нем оказалось двадцать монет. Двадцать монет, imaginate![22] А уж как они туда попали, я не знаю!

Дослушав до конца ее объяснения, Луис залился смехом. Он так хохотал, что схватился руками за живот и согнулся пополам. Алисия и Леонора тоже засмеялись, и скоро все, за исключением Хильды и Нелли, присоединились к их веселью.

Мерседес смотрела на них, как на пришельцев с другой планеты.

— Не бери в голову, Мерседес, — успокоила ее Одри, закусив губу, чтобы не расхохотаться. Если Мерседес обижается, это надолго. — Вкус-то у него не изменился. Тетушка Эдна, что же вы не едите наш пудинг?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Время шло, и скоро отъезд близняшек в Англию перестал казаться частью далекого будущего. Теперь это была конкретная дата, отчеканенная в их сознании. По утрам девочки с удовольствием катались верхом, не дожидаясь, пока полуденная жара вынудит их спрятаться в холодной голубой воде бассейна, а по вечерам играли в теннис с другими детьми, сновавшими по Херлингему одной большой компанией. Леонора смотрела на них с завистью, зная, что им с сестрой придется провести пасхальные и летние каникулы с тетушкой Сисли в Англии. Она не могла доверить свои страхи Алисии, потому что та хотела поскорей вернуться в школу и, на первый взгляд, вообще не скучала по родителям. Казалось, ее сердце было выточено из камня.

Пока дети принимали участие в спортивных состязаниях, церковных празднованиях и всяческих турнирах, Одри старалась хоть изредка улучить минутку, чтобы побыть наедине с Луисом. В сердцах их тихо и робко теплилась надежда, но наступит момент, и точка кипения будет достигнута…

Луис твердым шагом направился в спальню Одри. Сесил уехал в офис, и в доме не было никого, не считая Мерседес, которая на время сиесты с головой погружалась в воспоминания и выходила только к чаю. Одри раскладывала чистую одежду, предаваясь мечтам, в которых они с Луисом и детьми жили дружной семьей в какой-то вымышленной стране. Она думала, что Луиса не будет дома весь день, и удивилась, когда он появился в дверях.

— Я думала, ты у Гаэтано, — сказала она, устремляясь в его объятия.

— Я рано вернулся. Нужно поговорить, а в последнее время нам перепадают жалкие минуты. — Его голос дрогнул, и лицо посерело. — Одри, я больше так не могу.

Она с грустью ему улыбнулась и коснулась морщинки, перерезавшей его лоб.

— Я знаю, Луис. Но что же нам делать?

— Давай убежим. Как только близняшки уедут в Англию. Мы приедем к ним и начнем вместе новую жизнь: ты, я и девочки. И тебе не придется скучать ни по дочкам, ни по мне.

Одри замерла в нерешительности.

— Я не могу сказать это Сесилу в глаза, — отозвалась она. — Я оставлю ему записку. Объясню, почему так поступила… У меня никогда не получалось поговорить с ним по душам. Я не вынесу его страдания. Несмотря на то, что мы такие разные, он мне очень симпатичен. Просто я не люблю его так, как тебя.

— Полетим на самолете и разберемся со всем, как только окажемся в Англии. — Заметив тень сомнения, промелькнувшую на ее лице, он продолжил, не колеблясь: — Ты не можешь всегда жить для других. Однажды твои родители умрут, а ты останешься с Сесилом и остатками былого чувства долга, который перестанет иметь значение.

— Ты прав.

— Любовь моя, я же не прошу тебя бросить детей! Я бы никогда не просил тебя об этом. Мне бы и в голову не пришло. Они — самые важные люди в твоей жизни, и я это понимаю. Перво-наперво, их не стоило отправлять за рубеж.

Одри вспомнила, как она уезжала из страны, в которой выросла, вспомнила то ощущение свободы, что испытала на палубе «Алькантара», глядя на открывшийся перед ней горизонт безграничных возможностей.

— Я боюсь, — призналась она, пряча голову у него на груди. — Я люблю тебя и готова бросить все ради тебя. И тем не менее мне страшно.

— Я знаю, — прошептал он, поглаживая ее волосы и покрывая их поцелуями. — Я тоже боюсь.

— Правда?

— Конечно. Боюсь еще раз тебя потерять.

— О, Луис! — Одри вздохнула. — Ты больше никогда меня не потеряешь, я обещаю.

Они обдумывали план своего путешествия, и фантазии их простирались до самых берегов Англии, но ни Одри, ни Луис не осмеливались предположить, что будет дальше. Ибо дальше была неизвестность…

Словно почуяв, что они что-то замышляют, тетушка Эдна договорилась встретиться с племянницей на чаепитии в клубе. Близнецы катались по пампе с дядей Альбертом и его девушкой, Сьюзан. Одри не догадывалась о намерениях своей тетки, и очень тепло ее поприветствовала. Эдна не могла не заметить, что племянница взволнована, и сразу решила выяснить все раз и навсегда.

— Что ж, на днях близняшки улетают в Англию, — сказала она, разливая чай. — Я очень буду по ним скучать.

— Это невыносимо, — печально ответила Одри. — Их целый год не будет дома!

— Ну, ведь это делается ради того, чтобы они получили хорошее образование! — неодобрительно хмыкнула Эдна.

— Мне не кажется, что это — приемлемая цена. Но я подольше останусь в Англии у Сисли, и, возможно, куплю себе там дом. — Одри запнулась, подбирая правильные слова. — Я не хочу быть Сисли обузой.

— Дорогая, я уверена, что ты ее не обременишь. А кроме того, Англия — не твоя родина.

— Верно. Но это место, где будут жить мои дети, и я хочу, чтобы они чувствовали себя там как дома. Со временем, уверена, они будут чувствовать себя в Англии уютнее, чем здесь.

— Леонора — очаровательная девчушка, просто прелесть. Я ее обожаю!

— Она славная девочка, — с гордостью согласилась Одри. — Она, конечно, не может похвастать красотой, как сестра…

— Ни ее характером, слава тебе Господи! Не хватало нам второй Алисии, — перебила ее Эдна и тут же осеклась. — Она слишком смазлива, это до добра не доведет.

— Но она ведь такая красавица, правда?

— Зато Леонора красивее душой. — На какое-то мгновенье ей показалось, что Одри обиделась. Эдна вспомнила, что материнская любовь подчас слепа. Одри понятия не имела, насколько себялюбива Алисия, или, по крайней мере, не хотела это признавать. — Алисия, конечно, тоже замечательная, — дипломатично продолжила она, потому что пришла сюда не затем, чтобы обсуждать детей. — Похоже, они с Луисом подружились.

Как только прозвучало имя деверя, щечки Одри заалели, точно спелые яблоки. Она потупила взор и принялась возить лепешкой по тарелке.

— Он учил их играть на фортепиано. Они от него в восторге, — ответила она.

— Он хорошо ладит с детьми.

— Да он сам большой ребенок! Поэтому и находит с ними общий язык.

— Как же он не похож на своего брата, — вставила Эдна.

— Это правда, — уклончиво ответила Одри.

В разговоре ощущалась некоторая напряженность. Чувство такта не было сильной стороной тетушки Эдны: она всегда предпочитала говорить начистоту, а хождение вокруг да около очень ее расстраивало. Она сделала глубокий вдох и поставила чашку на стол.

— И что вы намереваетесь делать, дорогая моя? Так не может продолжаться вечно, я права?

— Я не знаю, — увильнула от прямого ответа Одри. Она вспомнила слова тетушки, сказанные на прощание в тот день, когда она вернулась из Англии. Было бы глупо притворяться, будто она не понимает, что та имеет в виду.

— Луис останется здесь?

— Я полагаю, он планирует вернуться в Англию.

В воздухе какое-то время висела гнетущая тишина.

— А, — понимающе вздохнула тетушка Эдна. И посмотрела на племянницу полными сочувствия глазами: — Так вот почему ты хочешь купить себе дом в Англии.

Одри хотела было возразить, но тетушка продолжала, не обратив на это никакого внимания:

— Ты не можешь прожить две жизни одновременно. Что подумают девочки, когда обнаружат, что вы с Луисом вместе живете в Англии? Они сочтут это весьма странным, ты так не считаешь? Ты скажешь обо всем Сесилу или будешь скрывать?

— Тетушка, вы неправильно меня поняли, — попыталась протестовать Одри, но Эдна склонила голову набок и лукаво прищурилась.

— Девочка моя, я не вчера родилась на этот свет. Я знаю, каково это — полюбить человека и потерять его.

— Солнечный Гарри, — проговорила Одри, помешивая чай серебряной ложечкой.

— Мой милый Гарри… Я любила его больше жизни, и я его потеряла. Его не вернуть. Я знаю, что такое горечь утраты. — Она дотронулась рукой до руки Одри. — Девочка моя, я лишь хотела сказать тебе, что человек способен справиться со всем. Сначала кажется, что сердце твое разбито навсегда, и ты бродишь в своем собственном аду, куда никому другому нет дороги. Люди попросту не верят, что ты можешь страдать так сильно. Но время лечит. Ты любишь Луиса всем сердцем, и один раз ты его потеряла. Теперь, когда он вернулся, ты не хочешь терять его снова. Я тебя понимаю. Но на этот раз ставки слишком высоки: ты должна подумать о Сесиле, о детях. Развод — это очень грязное дело, а грязь не отлипнет, куда бы ты ни уехала.

Слезинка упала прямо в чашку Одри. Она очень тихо заговорила:

— Я вышла замуж за Сесила потому, что этого хотели мама с папой, а мне хотелось, чтобы после смерти Айлы они вновь были счастливы. Я поступила правильно. Я вышла за него ради них, но всегда любила только Луиса. А сейчас я люблю его даже крепче, чем тогда. Разве вы не понимаете, что это — мой второй шанс? — Она вперила в Эдну тревожный взгляд, но та лишь покачала головой.

— Нет. Луис — это соблазн, перед которым ты должна устоять во что бы то ни стало. Ты сделаешь несчастными людей, которых любишь. А разве можно построить счастье на чужой беде?

Одри отдернула руку и сокрушенно кивнула.

— Я ведь не могу жить только для других, — сказала она.

— Любовь всегда жертвенна, милая Одри. Ты сделала свой выбор, и этот выбор был верен. Сесил тебя любит. Он хороший, честный мужчина, и я не поверю, что тебе он не нравится. Возможно, ты не любишь его так, как его брата, но он тебе не безразличен. Ты умеешь сострадать, Одри, я тебя понимаю. Ты построила семью с Сесилом, у вас две прелестные дочки, за которых ты несешь ответственность. Сесилу пришлось поступиться отцовскими чувствами, чтобы дать им самое лучшее образование. А сейчас, дабы они могли уверенно стоять на ногах, ты должна пожертвовать своей любовью к Луису. Как девочки смогут смотреть людям в глаза, если их мать сбежит с их дядей? Что скажут их друзья? Ты представляешь, как они будут мучиться? Никогда не забывай, что твои поступки отражаются на твоих близких. Если хочешь, можешь втоптать в грязь свое имя, но не рань невинные души детей! Ты обязана сделать все возможное, чтобы они не узнали, что такое позор.

Одри уронила в чай еще одну слезинку. Она больше не желала слушать тетю. Ее внутренний голос что-то шептал, но она оставалась глуха. Ей лишь хотелось, чтобы тетушка Эдна оставила ее наедине с собственными мыслями и надеждами, которые распускались у нее на глазах, словно прекрасный гобелен, сотканный из мечтаний.

Повисла долгая пауза. Тетушка позвала официанта и попросила принести еще лепешек. Одри рассматривала чаинки, скопившиеся на дне чашки.

— Девочка моя, — наконец нежно промолвила Эдна, и Одри снова захотелось плакать. Она бы сладила с гневным осуждением, но сочувствие выбивало ее из колеи. — Когда ты была совсем маленькой, твое будущее рисовалось безоблачным, ибо ты была наделена добрым нравом и красотой. С другой стороны, у Айлы характер был гораздо сложнее, и я считала, что ей в жизни придется нелегко. Никто не мог предвидеть, что произойдет. Но я знаю тебя, милая моя, и очень тебя люблю. Именно поэтому я могу с уверенностью сказать, что ты не убежишь с Луисом. Ты слишком ответственна, и так было всегда. А люди, по сути своей, редко когда меняются. Изменились лишь жизненные обстоятельства. В глубине души ты понимаешь, что потеряешь слишком много. Я знаю, ты воспримешь мой совет в штыки, потому что мой голос вторит голосу твоего разума, но все же я рискну тебе его дать. — Она взяла Одри за руку и посмотрела ей в глаза. — Зажги в сердце свечу за здравие Луиса и следи, чтобы она не погасла. Но отпусти его, а сама останься и убереги свою семью от бури, в которой пострадали бы вы все. Никто не знает, что уготовано тебе судьбой, но твое счастье и счастье твоих детей — в твоих руках. Сделай свой выбор, и я убеждена, что ты поступишь правильно.

Лошадь Одри шла галопом по бескрайним зеленым просторам пампы. Ветер развевал ее волосы, слезы высыхали, не успев сорваться с ресниц. Ее душила злость. Злость на тетю Эдну, которая озвучила ее собственные потаенные сомнения, злость на себя за то, что уступила им. Мысли о Луисе, детях и Сесиле теснились в ее голове, сталкиваясь друг с другом в воображаемой битве желаний. Что бы на ее месте сделала Айла? Она была уверена, что Айла, которая всегда держала свой прелестный носик по ветру, сбежала бы с возлюбленным еще до того, как все это началось. Прежде всего, она бы не позволила ему уйти, несмотря на похороны сестры. И она, конечно же, не вышла бы замуж за Сесила. А если бы она сделала такую глупость, то вскоре устроила бы скандал, каких не видел свет, и сбежала с Луисом, предоставив родне и знакомым расхлебывать последствия и зализывать раны. Они бы пережили это, и жизнь пошла бы своим чередом. Обычно так и бывает. Все бы с этим смирились. Почему же она не смогла поступить так, как Айла?

Слова тетушки снова и снова звучали у нее в голове. И как бы быстро она не мчалась — от них не убежать. «Я убеждена, что ты поступишь правильно». А что, если она совершит ошибку? Что тогда? Глядя на необъятное небо и широкую зеленую равнину, Одри чувствовала, что горе уходит, а внутри у нее растет невероятная решимость. Как бы то ни было, это ее выбор. Она любит Луиса, и впереди у них еще вся жизнь, которую она не станет тратить на несчастливое супружество. Это будет для них настоящей неожиданностью. «И все-таки со временем люди меняются, — пришла к ней бунтарская мысль. — Я достаточно долго была благоразумной. Ах, Айла, если ты меня слышишь, помоги мне стать хоть чуточку похожей на тебя!»

Позже в тот же день она сидела за столом напротив Луиса, слушая рассказы дочерей о том, как они провели время в клубе: Леонора выиграла гонку с яйцом и ложкой, а Алисия насыпала перца в ведра с водой, откуда в следующем конкурсе остальные дети должны были вылавливать яблоки зубами. Одри все в нем нравилось до такой степени, что душа болела от этой бесконечной нежности. Она любила задумчивый взгляд его грустных глаз, которые видели мир немного иначе, чем остальные. Одри любила смотреть, как подрагивают его пальцы, перебирая клавиши воображаемого пианино. Любила его губы, на которых вдруг появлялась широкая заразительная улыбка, которая в следующий же миг могла смениться печальной гримасой, отражая душевное смятение. Она любила этого мужчину, чей внутренний мир никто, кроме нее, не знал и не понимал. И Луис отвечал ей тем же. Взглянув на него снова, Одри заметила, что он тоже смотрит на нее. Его лицо светилось любовью и благодарностью, потому что она пообещала, что он больше никогда ее не потеряет.

Наконец, настал день отъезда близнецов. От волнения Алисия вскочила с постели ни свет ни заря, а Леонора, напротив, поглубже зарылась под одеяло на маминой кровати и расплакалась. Она была безутешна. Не помогло даже то, что к завтраку пришли тетя Эдна и бабушка, нагруженные подарками, которые девочки должны были взять с собой в Англию.

Сесил попрощался с дочерьми и, как обычно, уехал в город. Одри тихо кипела от злости. Каким же бессердечным человеком нужно быть, чтобы отправиться на работу в такой день! Но она не жаловалась, потому что Луис был рядом. Он обнял Леонору и танцевал с ней по комнате, пока не добился от нее улыбки. Все было бы хорошо, если бы они не кинулись искать Потрепанного Кролика.

Потрепанный Кролик исчез, и Леонора отказалась ехать в аэропорт, если его не найдут. Дом перевернули вверх дном в поисках игрушечного любимца Леоноры.

— Без него я не поеду! — всхлипывала девочка. Она привязалась к игрушке так, как может привязаться только ребенок, который провел много месяцев вдали от семьи и друзей.

— Но должен же он где-то быть! — гневно воскликнула Одри. Мысли о том, что ей придется расстаться с дочерьми и готовиться к побегу с Луисом на следующий день, тяжким грузом легли ей на плечи.

— Купите ей другого, — сказала Алисия тетушке Эдне.

— Конечно, купим, — солгала та. — Я знаю много магазинов, где продают такие игрушки.

— Но я не хочу другого! Я хочу своего Потрепанного Кролика. Ему без меня будет плохо! — рыдала Леонора.

Алисия закатила глаза.

— Но ведь это всего лишь игрушка, — угрюмо возразила она.

— Нет, не игрушка! Он мой друг, — твердо ответила Леонора, чем немало удивила сестру.

— Я дважды обыскала твою комнату, — сказала Роуз, качая головой. — Не могу понять, куда же он запропастился. Ты брала его с собой в клуб, милая?

Леонора покачала головой.

— Вчера вечером он был у меня, — ответила она. — Я всегда сплю с ним.

— В кровати его нет, — сказала со вздохом Одри. — Вот беда… Что же делать?

— Скорее всего, он найдется, как только ты уедешь, — добродушно сказал Луис. — Не волнуйся, мы о нем позаботимся. Я захвачу его с собой, когда буду лететь в Англию.

— Вы обещаете? — всхлипнула Леонора, утирая слезы.

Луис присел и прижал к себе дрожащую девочку.

— Обещаю, — сказал он и поцеловал ее в мокрую щечку. — Со мной он будет в безопасности.

Итак, Леонору уговорили лететь без Потрепанного Кролика. В аэропорту Одри, Эдна, Роуз и Луис помахали на прощание девочкам, которые снова улетали на целый год. Слезам Эдны и Роуз не было конца. Одри, бледная и взволнованная, смотрела, как Алисия шагает по гудронированному шоссе, приобняв Леонору. Затем их мордашки появились в маленьких круглых окошках самолета. Отсюда не было видно, плачет ли Леонора, но Одри знала это наверняка, и сердце ее сжалось от боли. Луис дотронулся до ее плеча — это самое большее, что он мог сделать, чтобы успокоить ее, не вызывая подозрений.

— Ты скоро увидишься с ними, — прошептал он, прежде чем заработали двигатели. Она молча кивнула. Если все пойдет по плану, она увидится с дочерьми через несколько дней. Тогда почему же ей так грустно?

В ту ночь Одри лежала в темноте рядом с мужем. Она прислушивалась к его дыханию и старалась не думать о боли, которую собиралась ему причинить. Он слишком много выпил, поэтому его дыхание становилось все более хриплым, а затем переросло в громкий храп. Выпивка стала привычкой, которую он не мог контролировать. Сесил не осознавал, что алкоголь — это яд, который разъедает не только тело, но и душу. Он стал несдержанным и вспыльчивым, что не укрылось от внимания Одри, но она была слишком занята детьми и Луисом, чтобы переживать о нем. В конце концов, почему это должно ее волновать? Она покидает его.

На следующее утро Сесил, уезжая в офис, поцеловал жену в щеку и что-то раздраженно бросил брату, затем открыл дверь и вышел навстречу солнечному дню. Луис и Одри остались одни. Они нервно смотрели друг на друга, слишком взволнованные, чтобы улыбаться.

— Я пойду соберу вещи, — сказала она, кусая губы.

Луис неожиданно прижал ее к двери и поцеловал.

— Встретимся в аэропорту в полдень, — прошептал он торопливо. — А Сесил?

— Я напишу ему записку и оставлю в холле.

— Хорошо.

— Я боюсь, — робко сказала она.

— Я тоже. Но в самолете тебе станет легче.

— Надеюсь.

— Так и будет. Одри, любовь моя, мы созданы друг для друга. Наше чувство сильнее нас.

— Я знаю. Просто мне очень страшно.

— Чего ты боишься?

— Причинить боль близким.

— Они справятся, Одри. Ты делаешь это ради себя, ты заслуживаешь счастья. — Он прижался губами к ее лбу. — Помни о своих мечтах, Одри, любовь моя, и о том, что все мои мечты о тебе.

В этот момент они услышали в холле шаги Мерседес, которая шла в столовую, чтобы убрать посуду после завтрака. Они отстранились друг от друга, Луис подошел к пианино, сел и поднял крышку. Он снова играл мелодию, написанную для нее. Оставив его в гостиной, Одри поднялась в свою комнату, чтобы сложить в небольшой чемодан те вещи, которые она хотела взять с собой. Потом она услышала, как хлопнула дверь, и поняла, что он ушел. Теперь она увидит его уже в аэропорту. Вот он, первый шаг к совместной жизни. Стараясь больше не думать об этом, она начала паковать вещи.

А как собирают вещи люди, уходя навсегда? Что берут с собой? Одри не знала. Она положила в чемодан мыло и мочалку, кое-какую одежду и несколько безделушек, которые были дороги ей как память: фотографии Айлы, засушенные цветы, оставшиеся от похорон, маленький молитвенник, подаренный в детстве отцом. После этого Одри села на край кровати и задумалась. Чем занять себя в оставшееся до отъезда в аэропорт время?

Вдруг она увидела два коричневых уха, торчащих из-под стула. Ее сердце забилось, когда она узнала любимого Потрепанного Кролика Леоноры. Одри подошла и подняла его. В ее дрожащих руках кролик казался таким одиноким и маленьким… Она прижала его к лицу, закрыла глаза, но слезы все равно катились по щекам. Ее начало так трясти, что она не удержалась на ногах и опустилась на ковер, задыхаясь от отчаяния. Притворяться больше не было смысла. Она не может так поступить! Для нее дети всегда будут на первом месте. Она должна позволить Луису уйти.

Сердце разбивается бесшумно. Не остается ни ран, ни кровоподтеков, ни ушибов. Когда нет слез, чтобы рыдать, нет голоса, чтобы изливать тишине свое горе, а есть только безразличие, которое, подобно наркотику, притупляет все чувства, приходит странное ощущение покоя. Иначе как бы люди продолжали жить? И все-таки они выживают. Вопреки всему.

Одри села за стол и начала писать. Но не Сесилу, как планировала, а Луису. Она замерла перед чистым листом бумаги, не зная, как рассказать ему о своем решении. Одри понимала, что, как бы она ни старалась объяснить, все равно причинит ему боль. «Прости мне мою слабость. Я всегда буду любить тебя. Всегда». Затем она положила в конверт с письмом Потрепанного Кролика, еще мокрого от ее слез, и запечатала. Когда она вышла из дома и отправилась в аэропорт, ее лицо потускнело от горя.

В зале ожидания аэропорта Луис напряженно искал Одри в толпе. Посмотрев на часы, он понял, что приехал рано. На целых пятнадцать минут раньше. Он нервничал, от волнения до боли сжимая кулаки, потом вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Несколько минут спустя он решил забрать билеты, чтобы хоть чем-нибудь занять себя. Пробираясь к кассе, Луис лихорадочно вглядывался в лица, надеясь, что вот-вот ее улыбка, подобно солнечному лучу, рассеет его тревогу.

— A-а, мистер Форрестер, — сказала дама с ярко накрашенными под цвет алого шелкового галстука губами. — Вот ваши билеты. Кстати, у меня для вас письмо.

Луис побледнел от неожиданности. Дама вручила ему коричневый конверт. Он сразу узнал почерк Одри. Разорвав конверт, он вынул записку и кролика. Читать не было необходимости, он и так знал, что там написано. Угрюмое выражение мордашки Потрепанного Кролика говорило больше, чем любая записка. Но Луис все равно прочитал, и в глазах у него потемнело от боли. «Прости мне мою слабость. Я всегда буду любить тебя. Всегда». Слезы подступили к глазам. У Луиса больше не было сил бороться со своим горем. Накрашенная дама в замешательстве хлопала глазами. Она никогда не видела, чтобы взрослый мужчина плакал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Когда вечером Сесил вернулся домой, поцеловал жену в холодную щеку и потянулся к графину с виски, он даже не подозревал, насколько был близок к тому, чтобы потерять ее.

— Где Луис? — спросил он.

Сесил уже успел привыкнуть к тому, что дома его встречает игра Луиса и жена, щеки которой ярко пылают от волнения, которое она тщетно пытается скрыть.

Одри отметила горечь в его голосе.

— Он уехал, — ответила она, беря журнал и направляясь к двери, ведущей в сад.

Сесил пошел за ней.

— То есть как уехал? — переспросил он, предполагая, что Луис просто пошел в клуб перекусить.

— Он вернулся в Англию. — Одри судорожно вздохнула. Она плакала весь день, то успокаиваясь, то снова захлебываясь рыданиями. Сначала она надеялась, что Луис вернется за ней, а потом — что он сел в самолет и улетел. Только приняв ванну, она смогла, наконец, собраться с силами, чтобы взглянуть в глаза мужу и встретить первый из множества уготованных ей дней безрадостной жизни.

— Он даже не попрощался, — запинаясь, пробормотал Сесил. Злоупотребление алкоголем негативно сказывалось на его дикции, которой в прежние времена все так восхищались.

— Нет, он попрощался. Я отдала ему Потрепанного Кролика для Леоноры, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Одри приходилось делать над собой усилие, чтобы снова не разрыдаться. Чтобы спрятать от мужа лицо, она вышла в залитый солнечными лучами сад и стала подрезать цветы.

— Я рад, что ты все-таки нашла игрушку.

— Да, Леонора обрадуется.

— Интересно, почему он так внезапно уехал? — размышлял вслух Сесил, расположившись на террасе.

— Ты знаешь своего брата лучше меня, — ответила она. — В прошлый раз он тоже уехал, никого не предупредив.

Сесил замер, глядя, как она, подобно тени, грустно бродит по саду.

— Понятно. — Его вздох больше походил на приглушенный стон. Он осушил стакан. — Думаю, теперь мы его увидим не скоро.

Одри смахнула слезу. Она была не в состоянии говорить. Чтобы избежать продолжения разговора, она отошла в дальний уголок сада и притворилась, что подрезает цветы, хотя здесь росли только папоротники и вечнозеленые растения. Сесил встал и вернулся в дом. Когда Одри осталась одна, ей стало легче.

Сомнений не было. Несмотря на пьяный туман в голове, Сесил понимал, что сегодня ему есть за что благодарить судьбу.

Тетушка Эдна первой появилась в доме Форрестеров, когда по общине распространился слух о внезапном отъезде Луиса. Уже смеркалось, и Одри решила лечь спать пораньше. Внезапный приход тетушки стал для них с Сесилом настоящим сюрпризом.

— Чему мы обязаны удовольствием видеть вас? — спросил он, и его красное лицо расплылось в улыбке.

— Где Одри? — хрипло спросила Эдна, видя, что Сесил пьян. Горячими пальцами схватившись за горло, она опустилась на стул. Неужели Одри сбежала с Луисом?

— Наверху, собирается ложиться спать. Она устала и скучает по дочерям, — равнодушно ответил он.

— О, — облегченно выдохнула Эдна, — тогда я поднимусь к ней.

— Как пожелаете. Боюсь только, сегодня она не в духе. Слишком устала.

Услышав в голосе Сесила гневные нотки, тетя Эдна подумала о том, как много он знает.

Она нашла Одри в ее комнате. Та сидела на подоконнике, бездумно глядя в сад. Тетушка Эдна крепко обняла дрожащую племянницу.

— Бедная девочка, — мягко сказала она, прижимая Одри к себе. — Я знаю, как тебе больно, но ты поступила правильно. Ты очень, очень сильная. Никто, кроме меня, не понимает, сколько смелости и отваги тебе понадобилось, чтобы принять решение!

Спрятав лицо на груди у тетушки, Одри всхлипывала.

— Еще долго тебе будет больно, но со временем эта боль утихнет и останется только грусть. Мне до сих пор не хватает Гарри, но эта утрата больше не причиняет мне боли.

— Зачем же жить, если больше нет любви? — прошептала Одри. — Какой в этом смысл?

— У тебя есть дети, которым нужна твоя любовь.

— Но они так далеко! — Ее голос был едва слышен.

— Ты можешь навестить их.

— Это не то. Несколько недель здесь, несколько там? К кому они прибегут, когда что-нибудь расстроит их? С кем поговорят о своих страхах и тревогах? Кто-нибудь займет мое место в их жизни. Какой смысл иметь детей, если не можешь быть с ними рядом?

— Одри, не говори глупостей! Ты должна взять себя в руки. — Тетушка Эдна крепко сжала ее плечо и посмотрела ей прямо в глаза.

— Не могу. — Одри видела, что тетя от всей души ей сочувствует. — Я просто не могу.

— Я знаю, что Сесил тебе по-прежнему дорог. Даже если ты и не осознаешь этого. Моя дорогая, он так тебя любит! Посмотри на него! Посмотри, что ты с ним сделала! Он слишком много пьет. И давно потерял уверенность в себе. А ведь он был таким энергичным юношей… Неужели ты не видишь, как нужна ему?

— Он оттолкнул меня.

— Тебе придется самой сделать первый шаг. Вы связаны на всю жизнь. — Одри со стоном опустила голову. — Помни старую истину: «Лучше любить и потерять, чем никогда не знать любви»! Я бы ни за что не променяла восемь лет любви с Гарри на целую жизнь с тем, кто был бы мне безразличен. Тебе довелось пережить настоящее чудо и полюбить всем сердцем, но в этой жизни нельзя иметь все. Благодари Бога за детей, ведь некоторые женщины не могут даже зачать, а другие теряют своих детей, как твоя мать утратила Айлу. Не думай о том, что потеряла, помни о том, что имеешь, и береги это.

На лице пожилой женщины появилась сочувственная улыбка.

— Ты можешь замкнуться в своем горе или взять лучшее из того, что уготовано тебе судьбой. Выбирать тебе. Сегодня ты поступила правильно, и потом ты поймешь это. А завтра ты должна сделать все, чтобы спасти свой брак и оставить Луиса в прошлом.

Но чувства Одри были слишком свежими, чтобы размышлять о судьбе своего брака, и прошло еще слишком мало времени, чтобы оставить Луиса в прошлом. Когда тетя ушла, Одри спряталась под одеяло и уснула.

Когда Сесил вошел в свою гардеробную, уже было темно. Он включил свет и тихо прикрыл за собой дверь, чтобы не разбудить жену, которая спала в соседней комнате. Он подошел к туалетному столику. Увидев свое отражение в большом овальном зеркале, Сесил потер подбородок. Он выглядел старым и дряхлым. Глаза утратили блеск, белки пожелтели и стали тусклыми. Кожа приобрела красновато-коричневый оттенок, стала грубой на ощупь, а рот вечно был искривлен недовольной гримасой. Без труда можно было заметить, что ему плохо. Сесил вздохнул и взял Библию в кожаном переплете, к которой он в последнее время часто обращался. Затем, открыв один из ящиков трюмо, достал оттуда маленький ключ. Сесил был чрезвычайно аккуратен, и у всех вещей было специально отведенное им место. Наконец, он вынул маленькую шкатулку орехового дерева, в которой хранил особо ценные вещи, и направился к креслу. Он сел, открыл Библию на том месте, где между страницами была заложена золотистая ленточка, и начал читать. Сесил читал до раннего утра, и с каждым прочитанным псалмом у него становилось легче на душе и он ощущал прилив новых сил. Но один из них заставил его снова задумчиво потереть подбородок, тяжело вздохнуть и другими глазами взглянуть на последние десять лет своей жизни. Этот стих говорил ему больше, чем все остальные вместе взятые. Он остался у него в памяти, став своеобразной мантрой, которую Сесил твердил про себя снова и снова. Когда рассвет озарил небо и воздух зазвенел от птичьих трелей, возвещавших начало нового дня, он отпер ключиком маленькую деревянную шкатулку и вынул свернутый листок бумаги. Развернув его, он пробежал глазами текст. С годами чернила в записке немного выцвели, но слова Луиса не утратили своего значения. Взяв ручку, Сесил написал библейский стих в самом низу листка. Он еще раз перечитал записку, прежде чем снова свернуть ее и спрятать в деревянную шкатулочку. Затем закрыл ее и положил ключик на отведенное ему место.

Следующие несколько недель тянулись бесконечно долго. Одри искала отдушину в рутине повседневных домашних забот. Она изобретала множество дел, лишь бы заполнить свой день. Время тянулось так, словно стрелки часов остановились под тяжестью печали, а небо стало серым и мрачным, поливая пампу тяжелым проливным дождем. Влажность была удушающей. Борясь с болью и разочарованием, Одри всю свою энергию направила на то, чтобы начистить столовое серебро и медные ручки, разобрать вещи в старых сервантах и побросать в коробки с надписью «благотворительность» все вещи, скопившиеся за долгие годы, но так ни разу и не надетые. Затем она сходила в парикмахерскую и коротко остригла свои блестящие кудри.

И, наконец, в последний раз сыграла «Сонату незабудки». Торжественно, словно исполняя некий известный только ей ритуал, она поставила табурет, присела, подняла крышку пианино и легко коснулась пальцами клавиш. Она закрыла глаза и сделала три глубоких вдоха. С каждым вздохом она ощущала, как напряжение отпускает свои тугие сети, освобождая ее, по крайней мере, от внешних признаков того, что ее дух сломлен. Однако душевные раны так никогда и не заживут полностью. Ее пальцы начали медленно двигаться по клавишам.

В воображении она снова видела себя юной девушкой, чье сердце любовь еще только начинает обвивать своими сладкими путами, подчиняя ее себе в первый и последний раз. Она видела прекрасное лицо Луиса, беззащитность в его глазах, которая так не вязалась с выражением уверенности, которое он старался придать своему лицу. Она представила его широкую заразительную улыбку, которая так часто появлялась на его губах, пока разочарование не отобрало у него радость и надежду, оживила в памяти его поцелуи, способные заставить реальный мир исчезнуть и перенести ее в недосягаемый мир их общих мечтаний. Затем, пробудившись от своих грустных мыслей, Одри закрыла крышку пианино. «Теперь пусть собирает пыль, — сказала она себе. — Потому что я больше никогда не буду играть».

И когда Одри наконец смирилась с тем, что никогда уже не сможет вырваться из темной бездны отчаяния, судьба преподнесла ей дар, о котором она не могла даже мечтать. Ребенок Луиса… Когда Одри поняла, что беременна, она положила руку на свой живот, и ее лицо озарилось широкой, нежной улыбкой, а душа, уже почти омертвевшая, ожила и затрепетала от волнения. В ней растет частичка Луиса, которая теперь всегда будет с ней, и, если будет на то воля Божья, никто не отнимет ее у нее. Этого ребенка не отправят учиться за море. Она уже научена горьким опытом. Она не позволит. Зачатый в самой чистой на земле любви, этот ребенок будет особенным. Милостью Божьей ей был дарован еще один шанс на будущее. Будущее, озаренное радостью. Она больше не вглядывалась в бездну, перед ней открывался необъятный горизонт безграничных возможностей. «Это будет маленькая девочка, — сказала она себе. — И я назову ее Грейс[23]».

Только полностью насладившись этим даром судьбы, она вспомнила о своем супруге. И тогда ее улыбка исчезла. Одри нахмурилась, с тревогой размышляя, как ему все объяснить. Ей придется рассказать ему правду. Это неизбежно. Он узнает, что это не его ребенок — не может же она представить случившееся как непорочное зачатие. Одри очень боялась. Но не его гнева; она боялась причинить Сесилу боль.

Сесил вернулся домой поздно. Усталый, с поникшими плечами, он шел по тропинке к парадной двери. Одри была настолько поглощена своими собственными невеселыми мыслями, что не замечала мужа, пока он не появился на пороге. Сесил выглядел таким печальным и несчастным, что ее сердце заныло. Когда он вошел, она стояла в прихожей, кусая ногти. Выражение его лица не изменилось. Он просто равнодушно смотрел на нее, словно устал любить ее, не получая взаимности. Словно уже устал от постоянных попыток что-то изменить.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

— Хорошо, — покорно ответил он. Если бы она заявила, что собирается бросить его, Сесил бы совсем не удивился. Он проследовал за ней в гостиную и, как обычно, потянулся за виски, едва осознавая, что делает. Но был не в состоянии изменить привычке, даже если бы и захотел этого. Он опустился в кресло и отпил глоток из бокала.

— Итак, что ты хотела сказать?

Одри вздохнула. Она не знала, как все объяснить, как смягчить удар.

— У меня будет ребенок, — равнодушно произнесла она.

Сесил долго, не отрываясь, смотрел на нее, ничем не выражая своих чувств, и только щеки его вспыхнули, словно ему надавали пощечин.

— Понятно, — наконец произнес он.

— Я попробую тебе все объяснить, — начала она.

— Здесь нечего объяснять, Одри. — Он жестом попросил ее замолчать.

Она подчинилась, не протестуя, и увидела, что Сесил встал и облокотился на полку над пустым камином. Он всматривался в темноту, вспоминая стих из Библии и черпая из него силы. Теперь перед ним предстало неоспоримое доказательство романа Одри с братом. Все его подозрения подтвердились. Но она не бросила его; какой бы ни была причина, но она позволила Луису уехать. Сесил вздрогнул, вспомнив то утро, когда много лет назад он обнаружил исчезновение Луиса и его прощальную записку. Ему представилась золотая возможность исправить ошибки прошлого и загладить вину, которая терзала его с тех пор. Сейчас он стоял на распутье. Он мог продолжить идти по жизни с ней и ребенком или оставить ее и идти дальше в одиночестве. У него был выбор. Но в действительности выбирать было не из чего, потому что благородство характера снова властно заявило о себе. Он встал и расправил плечи. Его переполняла сила: так чувствует себя человек, когда его поступки продиктованы самоотверженностью и добротой.

— У нас будет еще один ребенок. Воистину Господь благословил нас, — наконец сказал он, поворачиваясь и глядя на жену.

Пока Одри в смятении смотрела на него, он подошел к ней, наклонился и поцеловал. У нее перехватило дыхание, и она невольно вздрогнула, не сводя с него глаз и не зная, как реагировать.

— Ты звонила маме?

Одри сглотнула и попыталась взять себя в руки. Но стыд внезапно захлестнул ее — она разразилась слезами и отрицательно покачала головой.

— Не печалься, Одри, ребенок — это дар. Сейчас не время для слез, сейчас нужно радоваться.

— Прости меня, — едва слышно проговорила она.

Но Сесил сделал вид, что не слышит.

— Думаю, тебе лучше позвонить маме, чтобы поделиться такой хорошей новостью.

— Но, Сесил… — Одри снова сделала попытку все объяснить.

— И нужно сообщить близнецам, что у них скоро будет маленький братик или сестричка. Уверен, они будут рады, по крайней мере, Леонора.

Одри знала, что спорить с ним бесполезно, поэтому откинулась на спинку дивана и вытерла слезы рукавом рубашки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Ужасно, — ответила она и снова всхлипнула.

— Я имею в виду физически.

— Сесил, кроме души, у меня ничего не болит.

— Почему бы тебе не лечь спать пораньше? Я лягу в своей гардеробной. Утром тебе станет легче. — Он пошел к двери, затем обернулся и посмотрел на нее скучными глазами, которые когда-то светились такой любовью. — С некоторыми вещами очень больно жить, Одри. Поэтому, если очень постараться, можно поверить, что всего этого никогда не было. — Он поднял подбородок и тихо продолжил: — Ты носишь моего ребенка, Одри. Больше не о чем говорить. Это наш ребенок, и мы будем вместе его воспитывать. И я больше никогда не хочу возвращаться к этому разговору. И, пока жив, я больше никогда не хочу видеть своего брата, ни в этой жизни, ни в следующей!

Одри смотрела ему вслед, пока он не вышел, и вдруг поняла, что все это время сидела затаив дыхание.

Она не знала, любила ли когда-нибудь своего мужа, но в этот момент она глубоко им восхищалась. Наверное, он все знал о ее связи с Луисом, но никогда не упрекал ее. Всегда с нежностью относился к брату. А теперь совершил самый благородный поступок, на какой только способен мужчина: согласился воспитывать ребенка Луиса как своего собственного. Одри снова расплакалась, на этот раз от острого чувства благодарности.

Грейс родилась в больнице «Литтл кампани оф Мэри», так же, как в свое время ее мать и сестры. Но в отличие от всех остальных новорожденных, которых доктор видел в своей жизни, Грейс родилась с легкой улыбкой на розовых губках и всезнающим выражением мудрых глаз — глаз взрослой женщины, много повидавшей в этой жизни. Она не кричала, как Алисия, не скулила, как Леонора, а просто с любопытством посмотрела на маму и протянула белую ручонку к ее лицу. Одри взяла крошечную ладошку и поцеловала ее. Слезы катились по ее щекам и капали на тельце новорожденной малышки.

— Позвать мужа? — спросил доктор.

Одри покачала головой.

— Я бы хотела немножко побыть наедине с Грейс, — сказала она. — Всего несколько минут, а потом можете позвать его.

Доктор ушел, а она сидела на кровати, завороженно глядя на личико своего ребенка — точную копию лица мужчины, которого она любила.

— У меня в этой жизни нет никого дороже тебя, — прошептала она. — Ты никогда не узнаешь, кто твой настоящий отец, но это не важно, потому что твоя нежная душа — часть его души, и так будет всегда. Ты будешь нести напоминание о нем в своей улыбке, в глазах, которые так похожи на его глаза, и ты будешь счастлива, потому что я буду любить тебя за двоих. За нас двоих, любовь моя. И Сесил тоже будет по-своему любить тебя. Я никогда не разочарую тебя, Грейс, и не подведу тебя, как твоего отца или твоих сводных сестер. Я даю тебе слово.

Когда Сесил взглянул на девочку, он сразу заметил, как сильно она похожа на Луиса, и инстинктивно почувствовал, что маленькая Грейс навсегда останется для него загадкой, так же, как и ее отец. У Грейс было то, чего у Луиса никогда не было — мудрый взгляд, который заставил Сесила поежиться. Он покачал головой и улыбнулся. Как младенец, которому всего двадцать минут от роду, может видеть его насквозь? Это невозможно. Наверное, он сходит с ума, раз ему такое мерещится. Он взял себя в руки и посмотрел на жену. Одри осторожно улыбнулась ему, но Сесил не ответил на ее улыбку. Поинтересовавшись, как она себя чувствует, он пошел звонить ее матери. Он по-прежнему до безумия любил Одри, но она предала его доверие и насмеялась над его любовью. Сейчас только один вопрос не давал Сесилу покоя и тяжким грузом лежал у него на сердце: а любила ли она его когда-нибудь? Он не осмеливался спросить об этом, опасаясь, что может услышать «нет».

Грейс действительно оказалась особенной. Алисия и Леонора приезжали в Аргентину только раз в году, на Рождество, поэтому их младшая сестричка росла практически единственным ребенком в семье. Мать всячески потворствовала ее шалостям, отец относился к ней со снисхождением, бабушка и тетушка Эдна, обрадованные появлением еще одного малыша, на которого можно было направить свою любовь, баловали внучку без меры. Грейс росла тоненькой, задумчивой девочкой с длинными белыми волосами ангела и легкими шагами садовой феи. Алисия приходила в бешенство, завидуя ее обаянию, и постоянно задиралась к ней, но Грейс, в отличие от Леоноры, легко давала ей отпор. Она просто с жалостью улыбалась сестре, словно видела все потаенные уголки ее души и предвидела трудности, с которыми той предстояло столкнуться в будущем. Леоноре хотелось любить ее, но Грейс соблюдала дистанцию. Ей не нужна была дружба — только воздух, чтобы дышать, и сад, чтобы играть там с феями, которыми он, по ее словам, был населен. Леонора испытывала чувство ревности и страдала, видя, как ее обожаемая мама, которая раньше принадлежала только ей, теперь сжимает в объятиях ее маленькую сестренку. Вернувшись в Англию, когда каникулы закончились, она все время думала о маме и уже совсем по-другому тосковала по дому. Потому что теперь он уже не был таким, как раньше, когда все внимание и ласка мамы предназначались только ей и Алисии. Грейс была другой, и эта разница была такой же огромной, как море, и как бы Леонора ни пыталась достучаться до нее, у нее ничего не получалось.

Итак, Грейс росла в Херлингеме. Они с Одри устраивали пикники под сенью источающих аромат эвкалиптовых деревьев, катались верхом по бескрайним равнинам и гонялись за страусами на ранчо Гаэтано. Мама рассказывала ей о растениях и цветах, растущих на плодородных землях пампасов, и внимательно слушала, когда дочь рассказывала ей о духах, сопровождавших ее по дороге жизни.

— У каждого из нас есть ангел, который присматривает за нами, — говорила Грейс матери. — Мой ангел — высокий и смуглый, с перышками в волосах. Его зовут Тотем. У меня много друзей в мире духов, и мне никогда не бывает одиноко.

Одри верила ей, потому что, когда в доме что-нибудь терялось, нужно было просто попросить Грейс посоветоваться со своим ангелом, и потерянный предмет сразу находился. Она слышала, как Грейс разговаривает в своей спальне по вечерам, перед сном. Она описывала события, произошедшие за день, и высказывала свое мнение, словно в комнате был кто-то из друзей. Но у Грейс не было друзей, кроме мамы и духов, которые полностью занимали ее воображение.

Грейс была прирожденной пианисткой и доводила до белого каления учительницу, которая приходила вечером по понедельникам, потому что начинала играть какой-нибудь фрагмент, скрупулезно следуя нотам, а затем вдруг отступала от них, позволяя пальцам свободно путешествовать по клавишам, словно они были наделены собственным разумом. У нее был талант игры на слух, и учительнице требовалось несколько минут, чтобы понять, что Грейс сама на ходу сочиняет музыку, следуя при этом тональности и стилю оригинала. Она могла блестяще исполнить Моцарта, Баха, Бетховена, а затем так же внезапно переключиться на что-нибудь собственного сочинения, на то, что она называла «музыкой духов», уверяя, что, пока она играет, духи танцуют по комнате. Учительница раздраженно качала головой, утверждая, что духов не существует, на что Грейс отвечала:

— Моя уважаемая мисс Хорнер, вы так говорите потому, что не видите их.

А однажды она просто запрокинула голову и расхохоталась, к ужасу бедной мисс Хорнер, которая не понимала свою странную ученицу.

— Вон там, в углу комнаты, сейчас сидит крохотное создание и смеется над моей дерзостью. Давайте продолжим и заставим его маленькие ножки танцевать!

Мисс Хорнер продержалась всего несколько месяцев, и когда пришел следующий учитель, Одри предусмотрительно попросила дочь держать своих «маленьких друзей» в секрете, потому что не все смогут понять ее так же хорошо, как мама.

Грейс была счастливым ребенком. Она много смеялась, и, казалось, ничто не могло напугать ее. Она интуитивно ощущала, что недобрые люди очень несчастны: злоба, зависть и ненависть — все эти эмоции порождаются горем и отвращением к самому себе. Она не отвечала им злостью, а, наоборот, относилась с терпимостью, не характерной для маленького ребенка. Ее не терзали обычные сомнения, которые беспокоят детей, потому что с ней всегда были ее друзья-ангелы, которым можно задать вопрос, и мама всегда была рядом. Грейс полагалась на себя и была очень независимой, часто надолго исчезала, так же как когда-то в молодости ее мать, и возвращалась домой с улыбкой и небрежно растрепанной гривой длинных кудрявых волос.

Ночью, после того как мама укладывала ее в кровать и целовала, желая спокойной ночи, ей всегда являлся добрый дух с длинными непослушными локонами и улыбкой, которая была одновременно озорной и ласковой. Он садился на край кровати и гладил маленькое личико Грейс, вглядываясь в него с любовью. Грейс обожала эти моменты, делилась с ним своими мыслями и желаниями, а дух терпеливо выслушивал ее, прежде чем усыпить нежным поцелуем в лоб.

Сесил с опаской поглядывал на Грейс, так как она, казалось, видела его насквозь. Ему пришлось спрятать бутылки со спиртным и перейти на водку, запах которой не так сильно чувствовался в его дыхании. Дочь долго всматривалась в него своими большими всевидящими глазенками и говорила:

— Папочка, если бы ты немножко чаще улыбался, тебе не нужны были бы эти лекарства, которые ты все время принимаешь. Улыбка может вылечить все.

Сесил никогда не был особо близок с Грейс, потому что думал, будто она не нуждается в его обществе. В моменты, когда его сознание бывало затуманено алкоголем, она всегда напоминала ему о Луисе.

Одри тоже думала о Луисе всякий раз, когда смотрела на свою дочь. Как ей хотелось, чтобы он смог увидеть это божественное создание, которому они дали жизнь вместе! Но она вынуждена была постоянно напоминать себе, что должна быть благодарна за эту маленькую частичку возлюбленного, которую ей было позволено оставить себе, и не должна желать большего. Одри плакала, когда оставалась одна или когда сидела в театре, так как в темноте, где ее никто не мог видеть, слезы легко текли по щекам. Когда начинал играть оркестр, она вспоминала Луиса и его любовь к музыке, унаследованную Грейс. Там она чувствовала себя ближе к нему, несмотря на то что они никогда не были в театре «Колон» вместе. Она купила себе пластинки с ритмами танго и слушала, когда Сесила не было дома, а Мерседес спала. Зашторив окна, она танцевала по комнате, воображая себя в объятиях Луиса под фиолетовыми палисандровыми деревьями в те весенние дни их любви…

Грейс подрастала, привыкая к внезапным приступам меланхолии своей матери. Она пряталась в коридоре и наблюдала за ней сквозь щель между створками двери, а если та была закрыта, сквозь замочную скважину. Ей нравилось следить за этим одиноким танцем. В этой таинственности было что-то манящее, так как мама танцевала только тогда, когда была уверена, что ее никто не увидит. Романтичность этого действа глубоко трогала ее, потому что, танцуя, мама часто плакала, но причина ее слез оставалась загадкой. И сколько бы Грейс ни расспрашивала своих друзей-духов о причине этой печали, они не спешили с ответом.

Одри не знала, что дочь наблюдает за ней, и не подозревала, какое сильное впечатление производит на ребенка ее танец. Грейс никогда не спрашивала ее, почему она танцует, так как знала: если мама поймет, что она за ней следит, то перестанет это делать. А Грейс инстинктивно чувствовала, что этот танец необходим ей. Это был вопрос жизни и смерти.

Но больше всего Грейс интересовала маленькая тетрадь в шелковой обложке, которую мама прятала в ящике для нижнего белья. Когда она вынимала и открывала ее, то надолго замирала с ручкой в руке, а Грейс до боли в глазах пыталась рассмотреть, что же она там пишет. Мамино лицо бледнело, а глаза блестели, как во время танца слез. Она долго сидела в задумчивости, а Грейс наблюдала за ней, с трудом сдерживая любопытство.

Однажды, когда мамы не было дома, а Мерседес пекла пирог на кухне, девочка пробралась в спальню и открыла ящичек, хранивший секретную тетрадь. Она лежала там, под шелковым бельем и чулками. Дрожащими руками Грейс вынула тетрадь и тотчас же ощутила исходящие от нее волны печали и разочарования. Ее настроение тут же испортилось. Она глубоко вздохнула и постаралась отгородиться от этих нехороших эмоций; иногда ее дар проявлялся в самый неподходящий момент. В ее руках была очень красивая маленькая тетрадь. Красные и зеленые блики вплетались в изображение голубых цветов, мягкая на ощупь ткань блестела на свету подобно волосам ангелов. Тетрадь была перевязана зеленым шнурком с шелковистыми кисточками. Грейс села на подоконник и медленно развязала шнурок. На секунду смелость изменила ей. Она знала, что не должна вторгаться в личную жизнь матери. Если бы Одри хотела, чтобы Грейс увидела тетрадь, то сама показала бы ее дочери. Но любопытство оказалось сильнее — она открыла ее и обнаружила, что на первой страничке выведены странные слова: «Соната незабудки». Девочка нахмурилась, вглядываясь в написанные аккуратным маминым почерком слова, но они по-прежнему ни о чем ей не говорили. Конечно же, она знала, что незабудка — это цветок, и голубые цветы на шелковой обложке вполне могли оказаться незабудками. Но она интуитивно чувствовала, что во всем этом есть более глубокий смысл. Она перевернула первую страницу в надежде найти то, что прольет свет на эту тайну, но там были только точки, словно мама сотни раз пыталась начать предложение, и пятна от слез. Она разочарованно вздохнула и снова вернулась к загадочному названию. «“Соната незабудки”, — прочитала она. — Что же это может означать?»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Англия, 1971 год

Флориен сидел в саду под яблоней, наблюдая, как вечернее солнце омывает стену ярким золотым светом. Отдаленный грохот комбайнов летел по ветру вместе с удушливым дымом с полей и запахом гниющей листвы. Бледное водянистое небо напоминало о приближении безрадостных зимних месяцев. Он взял яблоко из стоявшей рядом корзины и надкусил его. Отец всегда говорил, что яблоки, подпорченные осами и пчелами, — самые лучшие, и был прав, — яблоко, усыпанное маленькими дырочками, было на вкус слаще любого другого. Его ленивые мысли вернулись к Леоноре и Алисии Форрестер.

Леонора помогала Флориену весь день. Она ему нравилась. Ласковая девочка превратилась в миловидную семнадцатилетнюю девушку с тонкой талией, пышной грудью и бедрами. Лицо ее стало более выразительным, природная нежность светилась в широкой открытой улыбке и красивых голубых глазах. Казалось, Леонору не волнует, как она выглядит. Она связывала свои каштановые волосы в тугой конский хвост, прятала фигуру под свободными рубашками и джемперами, предпочитая пачкать руки в садовой грязи, вместо того чтобы тратить время на нанесение макияжа и маникюр. С Леонорой можно было поговорить. Она была доброй и умела сопереживать. Флориен был уверен, что она восхищается им. Ее выдавали горящий взгляд и легко вспыхивающие румянцем щеки. Алисия была совершенно другой. Но именно она день и ночь жила в его мыслях. С дьявольской ловкостью она пленяла его своей дразнящей улыбкой и острым умом, моментально обезоруживая, ставя в тупик своими репликами.

Ночью он лежал в липком поту, и прекрасное лицо Алисии терзало его сознание, заставляя пылать от отчаяния, любви, ненависти и смятения — противоречивых эмоций, которые она вызывала в его сердце. И все же он ничего не мог поделать со своей унизительной привязанностью к этой тигрице. Флориену хотелось прижать Алисию к стенке и грубо овладеть ею, чтобы она никогда больше не насмехалась над ним и не смотрела на него прищуренными глазами искусительницы, уверенной в своей силе и в том, что при желании сможет превратить его в камень одним взглядом своих ярких голубых глаз. Потом он любил бы ее горячо, чтобы растопить ее стальную душу и найти под жестким панцирем трепетное и нежное живое существо. Ему безумно хотелось услышать ее вздох-вопрос: «А способна ли я любить и разделять удовольствие?» Он мечтал открыть в ней уязвимую девушку с присущими всем женщинам страхами и надеждами. Но Алисия была другой. Она была лишена способности чувствовать.

У Алисии не было никакого желания работать в саду. Природа наводила на нее тоску, и цыгане тоже. Они были провинциальны и бедны. А она собиралась выйти замуж как минимум за герцога и жить в огромном особняке. Тетя Сисли заставляла ее помогать с приготовлением пищи, а она ненавидела и это, потому что не хотела пачкать руки мукой и мясом цыпленка. Она видела, что Марсель выжимает из ее тетушки все, что хочет, а та по-прежнему бесконечно восхищается им. Но даже Алисия решила не рассказывать Сисли, что он ее использует. За спиной тетки Алисия флиртовала с Марселем в надежде найти подтверждение своей теории, но, как ни унизительно ей было это признавать, Марсель, который был по возрасту гораздо ближе к ней, чем к тетушке, иронично улыбался и взмахом своей кисточки прогонял девчонку со всеми ее соблазнами.

— Маленькая девочка, если ты хочешь кого-то совратить, пойди и соврати цыгана. Он будет благодарен, ведь кроме тыкв ему больше не с кем общаться, — говорил он со своим странным французским акцентом.

Алисия поклялась, что отомстит. «Как смеет кто-то говорить со мной таким тоном?» — сердилась она. Но, возможно, Марсель был прав: было бы очень забавно совратить цыгана.

Алисия знала, что Леонора обожает Флориена, и это делало ее план более заманчивым. Она наблюдала, как они вместе высаживают растения, болтают о погоде, почве и урожае, смеются с непринужденностью старых друзей, и поэтому мысль о том, чтобы встать между ними, была невероятно соблазнительной. Она замечала, что Флориен смотрит на нее с вожделением. Как бы то ни было, но он мужчина, а большинство мужчин не такие, как Марсель. Алисия понимала, что может заполучить любого мужчину, которого пожелает, и была уверена в своей силе. Она лежала под осенним солнышком, откусывая по кусочку шоколад и наблюдая за своей добычей. Флориен знал, что она на него смотрит, и этого было достаточно, чтобы прекрасное тело девушки напряглось от возбуждения.

Она еще никогда не занималась сексом. Девственность — идиотское слово, от которого веяло неопытностью и уязвимостью. Алисия хотела избавиться от нее как можно скорее, а Флориен был очень привлекателен. Высокий и стройный, с черными блестящими волосами, темными пронзительными глазами, сверкающими из-под челки… Он был неулыбчивым и молчаливым, как угрюмые герои книг, которые они читали в школе. Но ему не хватало самого важного — он был беден, и, похоже, никогда не станет богатым. Еще меньше у него шансов стать известным или приобрести вес и положение в обществе. И поэтому он годится только для одного…

— Волшебный вечер, правда? — сказала она, присаживаясь рядом с ним на траву. Вынув из корзины яблоко, Алисия надкусила его.

Флориен не ответил, а только смотрел на нее, хлопая глазами.

— А где твоя маленькая помощница?

— Леонора?

— Да. Садовый гномик! Где она?

— Ушла в центр сада с миссис Везебай, — ответил он, спрашивая себя, чего она от него хочет.

— Больше никаких комментариев, обещаю. — Алисия засмеялась и к своей радости заметила, что угрюмое выражение его лица немного смягчилось. — Ты целый день проводишь на коленях, копаясь в грязи. Разве тетка не может поручить тебе работу на комбайне или что-нибудь другое?

— Мне больше всего нравится работать в саду. Водить комбайн скучно.

— Но копаться в земле — не мужская работа, а ты мужчина.

Он отвел глаза. Флориен привык к тому, что она флиртует с ним, а затем прогоняет, как летнюю муху. Ему не хотелось пропустить очередной подвох.

— Дай мне руку, — вдруг попросила она.

Он только покачал головой.

— Зачем?

— Я хочу погладить ее. — И она снова засмеялась. — Не бойся, не откушу.

У него не было выбора. Он протянул руку. Алисия взяла ее и легко пробежалась пальцами по огрубевшей коже ладони. Флориену стало жарко, потому что невольно он подумал о том, что почувствовал бы, если бы она ласкала таким образом его тело.

— Вот, у тебя руки фермера! Удивительно грубые. Ты ощущаешь, какая мягкая у меня кожа, или они слишком жесткие?

Щеки Флориена загорелись от смущения. Он отдернул руку, борясь с возбуждением, которое грозило стать очевидным. Он взял яблоко, чтобы чем-то занять руки.

— Ты глупая, — заявил он, вгрызаясь в яблоко.

— Нет. Я не глупая, Флориен. Я любопытная. Когда занимаешься любовью с женщиной, ты чувствуешь что-нибудь с такими руками?

— Это не твое дело. — Он был поражен ее смелостью.

— Если бы ты провел руками по моему телу, ты ощутил бы мягкость кожи? Я много делаю для того, чтобы кожа была нежной — каждый вечер после ванны я втираю в нее масла, спать ложусь только в шелковой пижамке. Вот, — сказала Алисия, протягивая ему руку, — смотри, какая она гладкая.

— Зачем тебе эта игра? — рассерженно спросил он, нахмурив черные брови. — Я не хочу к тебе прикасаться. Оставь свою кожу себе.

— Ты ведь не это хотел сказать! — Девушка притворилась оскорбленной. — Я знаю, что выгляжу дурочкой, но любовь делает людей глупыми, правда? Так мне говорили. Я ведь раньше никогда не была влюблена.

Флориен не мог поверить услышанному. Ее слова внезапно придали ситуации совершенно другое значение. Он пристально посмотрел на нее, обезоруженный такой откровенностью. Алисия глядела на него в ответ ясными глазами и улыбалась так же сладко, как улыбаются другие влюбленные женщины. Он почувствовал, как его сердце отозвалось радостью. Его разум твердил, что следует быть осторожным, но кровь уже бежала по венам с такой скоростью, что он не слышал этого слабого голоса.

— Я тоже никогда раньше не влюблялся, — импульсивно сказал он, очарованный ее хрупкой беззащитностью.

— Я старалась не обращать внимания на свои чувства, Флориен, потому что знала, что тетя Сисли убила бы меня. Она бы сказала, что я слишком молода для любви. Но я хочу тебя. — Алисия закусила губу, потому что эта ее краткая речь была очень нескладной. Из книжек она знала, что именно так женщины говорят о любви. Об этой нелепой борьбе с чувствами… Ей казалось, что она ближе подошла к теме секса и дала понять, чего хочет, но Флориен был слишком удивлен ее признанием, чтобы заметить это.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он, придвигаясь ближе и беря ее за руки. — Я тоже старался не обращать внимания на свои чувства, но твое лицо преследует меня день и ночь. Я не могу выбросить тебя из головы. Ты не такая, как все. Ты прекрасна!

Алисия была удивлена таким неожиданным поворотом. Она хотела всего лишь переспать с ним, а он почти сделал ей предложение! Она всего на дюйм приоткрыла дверцу, а он сорвал ее с петель.

— Куда же мы пойдем? — спросила она, подавляя смешок.

— Что?

— Куда мы пойдем, чтобы остаться наедине? — повторила она, в надежде, что не слишком торопит события. Она не могла себе представить, как мужчины выдерживают утомительные ритуалы ухаживаний. Она точно знала, что играет сейчас ведущую роль и действует как мужчина, а это, вероятно, не очень нравится Флориену, поэтому решила снова заговорить о любви. — Я люблю тебя, Флориен, тебя одного. Я хочу быть рядом с тобой. Хочу чувствовать биение твоего сердца, ощущать твое тело. Хочу отдать тебе себя. Я хочу, чтобы ты взял мою невинность и сделал меня женщиной. — На этот раз она была довольна своей речью, а еще больше обрадовалась реакции цыгана.

Он вскочил на ноги.

— Пойдем со мной, — сказал он.

Он провел ее по фруктовому саду к проему в стене, который вел к рядам сенных сараев и хозяйственных построек. Алисия зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться, старательно играя роль уязвимой юной девушки, отдавшейся первому порыву любви. Флориен был настолько удивлен этим подарком судьбы, что не заметил погрешностей в ее игре.

Он привел девушку в сарай, наполненный сеном. Золотые лучики света пробивались сквозь щелочки в дереве, ловили крошечные соломинки сена, окрашивая их красными и янтарными тонами заката. Они забрались наверх, где под деревянной крышей сарая ровным слоем лежало сено, образуя тайную, сладко пахнущую беседку, где их никто не потревожит. Затем Флориен повернулся и обнял ее за плечи.

— Ты точно хочешь этого? — спросил он, лаская ее взглядом своих темных глаз.

Алисия изобразила на лице легкую невинную улыбку и кивнула. Она пыталась представить, как бы отвечала Леонора.

Флориен знал, что делает. Он переспал со многими девушками и знал, как обращаться с женским телом, и все же нервничал. Нервничал настолько, что если бы не изысканные изгибы белого тела Алисии, он вообще ничего не смог бы сделать. Она лежала на сене, полуприкрыв глаза, пока он целовал и раздевал ее, изучал ее, восхищался ею, а она, как кошка на солнце, потягивалась, вздыхала и радостно мурлыкала, будучи женщиной, умеющей получать удовольствие.

Алисия была уверена в своей красоте и, в отличие от других девушек, не оказывала сопротивления и не чувствовала неловкости, а просто отдала ему себя, слегка скривив губки в порыве удовольствия. Флориен был слишком занят любованием ею, чтобы заметить высокомерие в ее глазах. Он был уверен, что она любит его, иначе зачем ей делать ему такой дорогой подарок? Свою девственность… Она выбрала его, и он ликовал.

Алисия пришла к выводу, что получает удовольствие от секса. Это было приятно не только физически. Секс представлялся ей некой прекрасной игрой во власть, в которую можно было играть и побеждать. Забавно, что соблазнить мужчину оказалось так легко. Девушка уже давно поняла, что красота — мощнейшее оружие в мире притворства, а теперь открыла для себя, что секс — настоящая атомная бомба в войне полов. Из-за секса мужчины теряют рассудок… Собственные плотские желания делают их слабыми. Алисия презирала их за эту уязвимость и намеревалась использовать ее в своих целях. Лежа в объятиях Флориена, который целовал ее лоб и ласкал волосы, уверяя, что она прекрасна и он ее любит, она представляла, каких высот сможет достичь при помощи своей красоты и тела. Широкая самодовольная улыбка играла у нее на губах.

Флориен сходил с ума, когда Алисии пришло время возвращаться в школу.

— Придется ждать до следующего года, — насмехалась она над ним. — У нас впереди будет целая жизнь.

— Я никогда никого не полюблю так сильно, как тебя, Алисия. — Флориен снял кулон с образом святого Кристофера, который всегда носил на шее. — Возьми это, — сказал он, вглядываясь в нее влажными от слез глазами.

— Что это? — спросила она, сморщив носик. — Он красивый? Дай посмотреть. — Она взяла золотое украшение в руки и решила, что оно ей очень нравится.

— Это принесет тебе удачу.

— Здорово! — воскликнула девушка, приподнимая свои густые волосы, чтобы он помог ей надеть подарок.

Флориен застегнул крошечную цепочку и поцеловал ее белую кожу, которая обычно была скрыта пышными локонами. Алисия хихикнула.

— Я люблю тебя, — сказал он и вздохнул.

— Я знаю, Флориен. Ты очень хороший, — бойко ответила она.

— Когда ты вернешься?

— Через несколько недель. Сначала будут каникулы в середине семестра, а потом — Рождество, и я полечу домой. Тебе придется найти другое место для наших любовных утех, когда сено уберут.

— Не волнуйся, я найду уютное местечко. Вдвоем нам будет тепло даже зимой.

— Хорошо, — ответила она, пытаясь выглядеть довольной. Ей не очень нравились романтичные разговоры, так как она знала, что всегда немного фальшивит. Но она осознавала: если плохо играть свою роль, Флориен станет реже думать о ней и, возможно, не будет таким доступным. Кроме того, она обратила внимание, что лицо Леоноры перестало светиться надеждой, но это только придало игре интереса.

Леонора видела, как сильно Флориен влюблен в ее сестру. Это причиняло ей боль, потому что она обожала его и томилась по нему в своих потаенных девичьих мечтах. Но, как всегда, она ни в чем не винила Алисию. Она воспринимала превосходство сестры как должное и покорно склоняла голову. Алисия была красива, талантлива и обаятельна, то есть обладала качествами, которых она, Леонора, была лишена, но это не мешало ей преданно любить сестру. Если Алисия хотела Флориена, она готова была уступить и сделать все возможное, чтобы способствовать развитию их отношений. Тем не менее, такая щедрость стоила очень дорого. Леонора испытывала неудовлетворенность, потому что ее очередной раз выбросили за борт, проигнорировали, оскорбили. Она безумно тосковала по дому, по способной спасти от всех несчастий бесконечной любви матери, но в то же время понимала, что пора, наконец, повзрослеть и не требовать больше материнской любви. Кроме того, у Одри теперь была необычная семилетняя дочка, о которой нужно было заботиться. Если бы не тетя Сисли, чья привязанность и любовь к ней были практически так же безграничны, как мамины, если бы не сады, поля и леса, в которых ощущалось мощное присутствие какой-то высшей силы, Леонора бы чувствовала себя совсем одинокой в этом мире.

Леонора любила разговаривать с Барли и другими собаками во время долгих прогулок по ферме. Широкие просторы полей, открывающиеся перед ней и переходящие в мягкие волнистые холмы, наполняли ее душу смелостью и прогоняли чувство жалости к самой себе. Там, под покровом неба, она задавала себе вопросы о смысле жизни и смерти, о цикличности времен года. Она поняла, что счастье — это способность принимать вещи такими, какие они есть, а не пытаться бороться с реальностью. Поэтому зима тает и превращается в весну, весна легко зацветает и становится летом, чтобы, наконец, благородно покориться и принять богатую красную и золотую палитру красок осени. «Что будет, то будет», — думала она, и такая покорность имела свои преимущества. Она решила, что не будет тратить свою жизнь на погоню за благами материального мира. Ничто не могло доставить ей большего наслаждения, чем вот эта меняющаяся панорама. Она инстинктивно знала, что нет ничего важнее любви и жизни, а все это она могла получить только в деревушке Дорсет. Ее будущее было нераздельно связано с природой, потому что только в ее лоне она чувствовала себя дома.

Она была слишком скромна, чтобы надеяться завоевать любовь Флориена, но, тем не менее, мечтала о ней. Иногда она представляла, что живет цыганской жизнью, работая в саду, высаживая растения, собирая урожай, занимаясь разведением цветов. Больше всего на свете ей бы хотелось создать дом в ярко разрисованном фургоне, быть владелицей сильных лошадей и иметь много детей, чтобы можно было играть с ними у костра. А теперь из-за страстной влюбленности Флориена в ее сестру все мечты превратились в дым, поднимающийся над лесом. Но Леонора старалась не прислушиваться к голосу своего разбитого сердца, ведь пока она в деревне, она никогда не будет несчастной.

На рождественские каникулы близнецы вернулись в Аргентину. Флориен прятал под челкой свое мрачное настроение, а тетя Сисли снова осталась одна и тосковала по добродушному лицу Леоноры и ее милому обществу. Ни она, ни Панацель, ни Маша, ни Равена вовсе не скучали по Алисии. Только Флориен не находил себе места и ворочался в поту на своей кровати, потому что его грезы прожигали дыры в подушке.

Грейс было уже семь лет, и община обожала ее. Она играла в карты со старым полковником Блисом, теперь настолько старым, что он уже сбился со счета своим годам. И хотя он почти оглох, та странная мелодия, однажды проникшая в его сознание, уже больше никогда не покидала его. Теперь его сердце было мягче зефира, и он не стеснялся этого. Грейс танцевала для Шарло в белой тунике, которую из шелка и фатина сшила для нее тетушка Эдна, и доводила слушателей до слез, когда ее пальчики легко бегали по клавишам пианино. Но ничто не забавляло людей больше, чем трюки девочки с предметами.

— Продемонстрируй сестрам свое умение, — с гордым видом предложила Одри. — Она такая сообразительная, — прошептала она, откусывая кусочек ячменной лепешки.

Эдна теперь так поправилась, что для нее одной едва хватало места на диване, поэтому Одри присела в одно из кресел, а близняшки устроились на каминной решетке.

— Ты же уже больше не разговариваешь с феями? — язвительно спросила Алисия.

— Конечно, разговариваю, — ответила малышка и покачала головой. — Они всегда общаются со мной. Если бы ты прислушалась, тоже услышала бы их.

Алисия округлила глаза.

— Итак, что это за новый трюк? — спросила она, тяжело вздохнув.

— Она берет вещь человека, которого не знает, и рассказывает о нем все, — сказала Эдна, приходя в волнение от мысли об удивительном даре своей внучатой племянницы.

— Ну же, покажи нам, Грейс! — восхищенно воскликнула Леонора. — Что мы можем ей предложить? — спросила она у матери. — Нет смысла давать что-то из наших вещей.

— У меня кое-что есть, — сказала Алисия, снимая с шеи кулон.

— Моя дорогая, какая красота! — воскликнула тетя Эдна. — Но не говори ни слова, ни единого слова. Грейс сейчас расскажет нам о человеке, который подарил тебе это, правда, Грейс?

Грейс взяла кулон своими маленькими ручками и закрыла глаза. Она сконцентрировалась и освободила сознание от всех других мыслей. У нее был дар отгораживаться от внешнего мира, поэтому она даже не услышала циничный комментарий Алисии. Образы медленно сменялись перед ее внутренним взором, как картинки на большом экране.

— Я вижу прекрасное зеленое поле с красивыми фургонами и лошадьми, — начала она. У Леоноры перехватило дыхание, и она тотчас же поняла, кому принадлежало украшение. Щеки Алисии побагровели, но было уже слишком поздно. — Фургоны разрисованы. Я думаю, там живут цыгане, такие, как в бабушкиной книге сказок. Я слышу имя Флориен. Какое смешное имя… У него темные волосы, карие глаза, и он выглядит очень грустным. А теперь я вижу сарай, где полно сена. Он хороший, теплый и купается в лучах золотого света. Это, должно быть, закат. Там, где он живет, очень красиво, и холмы не такие, как здесь.

— Хорошо. Думаю, достаточно! — сказала Алисия.

Но Грейс не обратила на нее внимания и невинно продолжала:

— Флориен любит Алисию, он скучает по ней. Его сердце пылает. Он не ест и не спит, ничего не может делать. Он сидит без дела и выглядит очень печальным. — Затем она засмеялась, открыла глаза и посмотрела прямо на Леонору, которая побледнела, как привидение.

— Не печалься, Лео, ты будешь очень счастлива.

Леонора нахмурилась, ее щеки пылали. Никто не говорил, но все смотрели то на Алисию, то на Леонору. Алисия попыталась что-то сказать, но в горле пересохло. Дар Грейс ошеломил ее, и теперь она дрожала от страха и удивления. Она схватила украшение и начала накручивать шнурок на палец.

— Ну и что, если Флориен влюблен в меня, — сказала она. — Кулон — это просто подарок. Я его не люблю.

— Моя милая девочка, конечно, он любит тебя. Ты очень красивая, — с улыбкой сказала тетя Эдна. — По-моему, все правильно.

— Грейс никогда не ошибается, — сказала Одри, обнимая дочь и целуя ее. — Ты умница, любовь моя.

— Если ты умеешь предсказывать будущее, скажи, за кого я выйду замуж? — бросила вызов Алисия, возвращая себе прежнее самообладание.

Но Грейс покачала головой, спрыгнула с колен матери и выбежала на солнышко.

— Она не будет омрачать свой дар предсказанием судеб, — сказала Одри. — Она уже получила хороший урок, сказав Нелли, что та никогда не выйдет замуж. С тех пор Нелли с ней не разговаривает.

— Но это не удержало ее мать от того, что она продолжает представлять Нелли всем молодым мужчинам, которые появляются в клубе. Такое унижение для бедняжки, — вздохнула тетя Эдна.

— Я не верю в судьбу, — сказала Алисия, тряхнув волосами. — Мы сами делаем свое будущее, и я точно знаю, чего хочу.

Одри озадаченно смотрела на дочь.

— Я тоже когда-то верила в это, моя дорогая, но мы не всегда получаем то, чего хотим.

Она поймала взгляд тетушки. Эдна сочувственно улыбнулась. Она была рада, что убедила ее остаться с Сесилом много лет назад, и знала, что Одри тоже этому рада. Это была очень болезненная жертва, но все обернулось к лучшему. Как бы то ни было, у нее появилась Грейс, а Грейс была необыкновенной, особенной малышкой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Сесил и Одри были похожи на персонажей пьесы. На публике они блестяще играли свои роли, снимая маски только когда оставались одни. Лишь Грейс знала о печали, во власти которой находятся родители. Она наблюдала за танцем слез матери, видела, как отец тайком пьет, потому что обладала даром перемещаться по дому легкой поступью котенка и ловко прятаться в темноте. Но она все же не могла понять причину происходящего, и, принимая во внимание ее таланты, это было очень странно. Вероятно, Господь не хотел, чтобы она вмешивалась в личную жизнь своих родителей.

Плохое настроение отца, его внезапные приступы гнева никак не отражались на Грейс. Казалось, она тихо уходит от всего этого, словно страдание — чувство, которое дано переживать другим, «земным» людям. Она контролировала свои эмоции и не позволяла им брать верх над рассудком. Ей ничего не было от него нужно. Ей не нужны были сказки перед сном, как в свое время Леоноре и Алисии. Она предпочитала лежать в темноте, напевая себе под нос, разговаривать с друзьями-духами или же сидеть и рассматривать картинки его коллекции журналов «National Geographic».

Сесил уже отчаялся понять младшую дочь. Больше всего его пугало выражение лица малышки, когда она, склонив голову набок и сочувственно улыбаясь, с абсолютным пониманием смотрела на него.

— Папочка, — сказала как-то Грейс после того, как он накричал на нее за то, что она шпионила за ним. — Твоя злость причиняет боль тебе самому, пойми! Если бы ты не пил так много этого злого колдовского напитка, то был бы гораздо счастливее.

Сесил покачал головой и в отчаянии выскочил из комнаты, оставив ребенка вздыхать наедине с мыслями, которые подходили скорее взрослой, умудренной опытом женщине.

— Мамочка, — сказала она позже, найдя мать с книжкой в саду.

Одри отложила книгу и взяла ее за руки. Грейс взобралась к ней на колени и прижалась к ее груди.

— Почему папа так несчастлив?

Вопрос сразил Одри наповал. Прежде дочь ни о чем подобном ее не спрашивала.

— Он не так уж и несчастлив, моя любовь. Просто жизнь иногда подбрасывает нам сложные задачи…

— Да нет же, он несчастлив. Эти колдовские напитки превращают его в чудовище. Мне не нравится, что он кричит на тебя.

— О, не обращай внимания! Я к этому привыкла. — Она погладила ребенка по волосам и поцеловала в высокий лобик.

— Мне не нравится видеть, как ты грустишь. А ты иногда грустишь, правда?

— Все иногда грустят.

— Я никогда не бываю грустной.

— Тогда тебе повезло.

— Почему я не такая, как все? — вдруг спросила Грейс.

— Ты не «не такая», любовь моя, просто ты особенная.

— Но ведь я знаю, что никто больше не видит духов и фей!

— Ты очень одаренная. Бог даровал тебе внутреннее зрение и способность воспринимать мир чувств. Не бойся этого. Тебе очень повезло. Ты никогда не будешь одинокой. — Затем она улыбнулась, вспомнив похороны Айлы, когда погасло пламя двух свечей. — У меня была сестра по имени Айла. Она умерла, когда была еще совсем юной. Я очень грустила, потому что очень ее любила. На похоронах, в церкви, я вдруг почувствовала ее присутствие. Я не видела ее, но отчетливо ощущала, что она рядом. Затем, будто расстроившись, что ее не видят, Айла погасила две свечи на алтаре. Айла всегда была шаловливой девчонкой. Значит, ты не очень отличаешься от других. Айла в тот день тоже явилась мне. Тебе повезло, что ты всегда видишь духов. А я видела Айлу только однажды.

— А какой была Айла? — спросила Грейс.

— У нее были длинные светлые волосы, спадавшие на плечи и на спину переливающимися непослушными локонами, и сияющие зеленые глаза. На ее губках всегда играла капризная улыбка, и она много смеялась. Она бы полюбила тебя.

— Я думаю, что она — та женщина, которая приходит ко мне и сидит на краешке кровати каждую ночь. Она гладит меня, целует в лобик. Она очень красивая и добрая. Я с нетерпением жду ее, когда ложусь спать.

Одри доверяла дочери, потому что уже слишком много раз была свидетелем проявлений ее странного дара, чтобы относиться к этому скептически. Она посмотрела на дочь глазами, полными слез, и крепко обняла ее.

— Конечно же, твой духовный друг — Айла, любовь моя. Она присматривает за тобой. Как бы мне тоже хотелось увидеть ее, — добавила она шепотом.

Мать и дочь долго сидели обнявшись. Одри вспоминала свою сестру, а затем перенеслась мыслями к Луису. Когда она снова посмотрела на лицо дочери, то увидела, что та уснула.

Вернувшись в Англию, Алисия снова стала наслаждаться игрой с сердцем Флориена. Это была новая, очень увлекательная забава. Она затаскивала его в сарай, нежно занималась с ним любовью, шепотом обещая верность и заверяя в своей любви со слезами и вздохами, а позже игнорировала его, чтобы несколько дней спустя, когда ей это было нужно, снова поманить к себе. Флориен плыл в этом жестоком море, позволяя волнам сильно избивать себя, но не тонул, потому что на горизонте ему виделись более спокойные воды и он страстно желал туда добраться.

Леонора молча наблюдала, как Флориен бледнеет и худеет с каждым днем. Она молчала, когда он высаживал не ту луковицу в саду или когда давал цыплятам еду поросят, потому что понимала, что с ним происходит. Она сама стала мрачной и рассеянной. Она угадала намерения Алисии, потому что видела бесчисленное количество парней, с которыми та флиртовала в Аргентине. Ей очень хотелось открыть ему глаза, развеять печаль, но Алисия была ее сестрой, а семья, как всегда говорила их мать, должна держаться вместе. Кровь гуще воды… И Леонора была покорной, словно преданный пес. Как обычно, она не осуждала Алисию. В конце концов, не ее вина, что Господь сделал ее такой коварной и красивой. Она жалела мужчин, потерявших покой из-за сестры, и тоже их не осуждала. Она воспринимала страстную влюбленность Флориена как неизбежность, но, тем не менее, ее сердце сгорало от любви к нему.

Год пролетел быстро, и вскоре близнецы в последний раз покинули Коулхерст-Хаус. Одри предполагала, что они вернутся в Аргентину, но к ее удивлению и грусти старшие дочери решили остаться в Англии. Леонора осталась, потому что любила Флориена. Алисия же понимала, что, в отличие от Англии, в Херлингеме не найдешь ни богатого герцога, ни принца, за которого можно было бы выйти замуж. А потом умер Генри.

Это произошло внезапно. Сердечный приступ посреди ночи, и он тихо скончался во сне. Роуз чувствовала себя опустошенной. Генри был для нее любимым мужчиной и другом, и она любила его всю свою жизнь. Сесил, Одри и Грейс пришли к ней по первому зову. К тому времени тетушка Эдна и тетушка Хильда уже сидели в гостиной.

Горели свечи. Увидев тело своего деда, лежащее на столе, Грейс улыбнулась бабушке:

— Теперь он с Айлой, правда?

Роуз была благодарна малышке за ее непосредственность, и снова разразилась слезами.

— Ты абсолютно права, дорогая. Я счастлива от мысли, что они теперь вместе. Я скоро присоединюсь к ним обоим. Какой радостью будет снова увидеть их, — сказала она, утирая слезы.

— Как бы мне хотелось, чтобы он забрал с собой Герберта, — прошептала Хильда Эдне.

— Так всегда бывает: люди, которых мы любим меньше всего, надолго остаются с нами, — ответила Эдна. — Милый Генри был очень хорошим человеком. Я прекрасно понимаю, почему Господь решил вернуть его себе. Боюсь, твой муж, Хильда, еще какое-то время будет с тобой. «А ты — с нами», — зло вздохнула она. С возрастом Эдна стала менее терпимой.

После смерти Генри Сесил решил, что пришло время вернуться в Англию. На этот раз Одри согласилась с его планами.

— Это к лучшему, — сказала она. — В конце концов, близнецы обосновались в Англии, и мы должны снова стать семьей. Грейс едва знакома со своими сестрами, а это очень плохо.

— Я рад, что ты согласна, — серьезно ответил он. Теперь Сесил очень редко улыбался.

— Я буду скучать по маме, тетушке Эдне и Херлингему. Но мы расстаемся не навсегда. Путешествовать с каждым разом становится все легче. Думаю, я смогу полюбить Англию.

— Ты ее полюбишь. Это прекрасная страна. Я думаю, нам нужно начать все сначала, Одри.

Она посмотрела на него и попыталась улыбнуться. Он был прав, так дальше продолжаться не может: они не могут вечно делать друг друга несчастными. Одри — своими воспоминаниями, Сесил — выпивкой.

— В Англии я не возьму в рот ни капли.

Одри опустила глаза.

— А я оставлю в прошлом все свои воспоминания.

Они с удивлением смотрели друг на друга. Впервые за многие годы супруги нормально общались.

Смерть часто делает оставшимся в живых удивительные подарки. Например, осознание того, что жизнь — это самое прекрасное, что есть у человека. Так произошло и с Одри и Сесилом. Они сидели бок о бок на похоронах и вспоминали, на скольких похоронах им пришлось присутствовать и насколько глубоко каждый раз переживали трагедию смерти. Одри вспоминала отца, которого обожала, и надеялась, что Грейс права, и он теперь с Айлой и солнечным Гарри тети Эдны живут в чудесном раю. Она вздрогнула, когда Сесил взял ее руку. Это напомнило ей тот далекий день, когда он впервые сделал это на балете «Жизель» в театре «Колон». На этот раз она ответила на его пожатие — крепко сжала его руку, а в глазах ее заблестели слезы. Пришло время навсегда отказаться от Луиса. Она покидает Аргентину и все свои воспоминания — вишневые деревья и станцию, клуб Херлингема и брусчатые улицы Палермо, ранчо Гаэтано и его молчаливое понимание, которые до сих пор хранили память о Луисе. Счастье зависело от нее самой, и у нее есть выбор: можно жить прошлым и быть несчастной, либо попытаться воскресить привязанность, которую она когда-то испытывала к своему мужу. За зимой всегда приходит весна, думала она, и, хотя на улице было еще холодно, март был не за горами.

Пришло время, и Одри осознала, что тяга Сесила к спиртному — ее вина. С ее помощью он мог бы остановиться. Она посмотрела на него с состраданием и снова сжала его руку. Как он благороден! Он остался с ней, хотя она нарушила брачные клятвы, а потом сделал то, на что не у многих мужчин хватит смелости — стал воспитывать ребенка другого мужчины как своего собственного. Он вел себя с Грейс так, словно она была его дочерью, и относился к ней всегда так же, как к близнецам. Как же она могла не оценить этого?

— Я причинила тебе столько боли, — прошептала она.

Его глаза наполнились слезами, но он поднес палец к губам.

— Т-ш-ш, — предостерег он. — Нас услышат.

— Я хочу начать все сначала.

На этот раз он кивнул, а затем устремил взгляд в сторону. Алкоголь притупил его чувства, и теперь он не до конца понимал, то ли ему мерещится, то ли он на самом деле слышит эти слова.

— Я хочу заслужить твое прощение, — продолжала она громким шепотом.

Сесил был слишком взволнован, чтобы ответить.

Оставалось еще дело, которое Одри должна была закончить до отъезда в Англию. Взяв с собой Грейс, она села в поезд.

— Куда мы едем? — спросила дочь, со счастливым видом выглядывая в окно.

— В замечательное место, которое я хочу показать тебе, прежде чем ты уедешь отсюда.

— Оно мне понравится?

— Да. Это очень красивое место, волшебное. Потом, если захочешь, я куплю тебе мороженое.

— Здорово, — взволнованно отозвалась малышка. — Не дождусь, когда уже увижу цыган!

— Да, папа купил дом рядом с усадьбой тети Сисли, поэтому ты сможешь встречаться с ними так часто, как только захочешь.

— Мне понравится в Англии, — сказала Грейс.

Но свои страхи она держала при себе. Впервые в жизни она чувствовала себя неуверенно. Нет, жить в другой стране представлялось ей увлекательным приключением. Девочка беспокоилась, что духи могут отказаться поехать с ней. Она не спрашивала, живут ли в Англии духи, так как знала, что мама не сможет ей ответить. Она также не хотела просить своих друзей-духов составить ей компанию, ведь если они скажут «нет», будет очень грустно расставаться с ними. Придется просто подождать. Но мысль о том, что Айла не будет приходить ночью, чтобы поцеловать ее перед сном, тревожила ее.

Одри с Грейс прибыли в Палермо. Район очень изменился с тех пор, как они танцевали здесь с Луисом. Маленькой таверны не было, а на ее месте красовался ресторан. Площадь осталась прежней — те же палисандровые деревья, вот-вот готовые взорваться цветением с приходом весны, те же полуразрушенные здания с запыленными окнами. Но теперь они смотрели на Одри глазами незнакомцев, так как прошло много лет, и они больше не узнавали ее. Только музыка танго, как призрак, витала в воздухе. А может быть, это просто ветер ворошит старые воспоминания?

Грейс молчала. Ее мама стояла посреди площади, растворившись в своих мыслях. Малышка смотрела на нее и задавалась вопросом, что же такого особенного было в этой части города. Район был старым, неуютным и грустным. Она ощутила потусторонние волны чувств, и ее сердце наполнилось меланхолией. Площадь была затянута туманом ностальгии, и Грейс интуитивно почувствовала, что все это как-то связано с маминым танцем слез. Она посмотрела на нее и увидела, что та снова плачет. Но Грейс по-прежнему не хотела разрушать прелесть этих минут вопросами. Плач исцеляет, так часто говорила ее бабушка. Поэтому она позволила ей поплакать, а сама тем временем забавлялась, выпуская в холодный воздух пар своего дыхания, совсем как поезд зимой, и наблюдая, как облачко поднимается вверх.

Одри стояла неподвижно и предавалась воспоминаниям. В последний раз она воскресила в памяти ощущения, испытанные ею в объятиях возлюбленного на этой самой площади — шероховатость его подбородка, касающегося ее лба и висков, его близость и возможность жить одним мгновением.

— О, Луис, — вздохнула она громко. — Я никогда не перестану любить тебя, но, чтобы жить дальше, я должна тебя отпустить. — Потом повисла напряженная тишина, и снова зазвучала призрачная мелодия танго. — Грейс, ты слышишь музыку? — спросила она.

Грейс вприпрыжку вернулась к матери и задумчиво склонила голову.

— Какую музыку? — нахмурилась она.

— Вот эту музыку. Разве ты не слышишь?

— Никакой музыки нет, мамочка, — сказала Грейс и со смехом поскакала по площади, пыхтя на ходу, как маленький паровоз.

Одри улыбнулась, потому что по-прежнему слышала мелодию, а позже, когда уже легла спать, эта музыка снова и снова возвращалась к ней. Только после прибытия в Англию она прекратилась, и Одри поняла, что прежняя жизнь закончена и начинается новая. Пришло время все начать сначала.

Ступив на землю Англии в аэропорту, Грейс осмотрелась в поисках своих друзей-духов. Она никого не увидела, и это ее встревожило. Внезапно ее сердце сжалось от боли, которой она раньше не испытывала. Это была паника. Как собака, гоняющаяся за своим хвостом, Грейс кружилась вокруг своей оси, отчаянно стараясь увидеть какое-нибудь призрачное существо. Но не видела ничего, кроме людей с чемоданами, а они все были даже очень реальными. Сесил помахал рукой тетушке Сисли, которая ждала их у парапета, чтобы отвезти в Дорсет. Грейс готова была расплакаться. Она хлопала глазами, пытаясь побороть свою печаль. Как же она жалела, что у нее не хватило смелости задать духам этот вопрос там, в Аргентине! По крайней мере, теперь она была бы готова к тому, что никогда их не увидит. Она упустила возможность попрощаться с ними…

— Привет, Грейс, я твоя тетя Сисли, — сказала Сисли, наклоняясь к малышке.

Ребенок протянул руку. Одри нахмурилась. Она никогда не видела Грейс такой печальной.

— Ты в порядке, любовь моя? — спросила она встревоженно.

Губки Грейс дрогнули, она посмотрела мимо Сисли и протянула руку мужчине, который улыбался ей из-за плеча тетки. Сисли оглянулась, а затем снова посмотрела на Грейс.

— Приятно с вами познакомиться, дядюшка Хью, — серьезно сказала Грейс.

— Хью?! — Сисли изумленно открыла рот и посмотрела на Сесила.

— Моя дорогая, с кем ты здороваешься? — спросил Сесил.

Вдруг лицо Грейс расплылось в широкой радостной улыбке.

— Ты — дух! — воскликнула она, улыбаясь Хью.

Хью улыбнулся в ответ и исчез.

Грейс осмотрелась.

— Тотем снова придет ко мне! — закричала она, хлопая в ладоши. — О, мамочка, я думала, они все остались там! Я так счастлива!

Одри обняла дочь и улыбнулась ей.

— Я все объясню тебе позже, — сказала она, подмигивая золовке.

— Думаю, мне это понадобится, — ответила та, немного шокированная. — Если она видела Хью, то я даже боюсь подумать, кого еще она сможет увидеть в моем ветхом старом доме.

В тот вечер Одри поцеловала на ночь свою младшую дочь и провела рукой по ее мягкой щечке.

— Мы переедем в наш новый дом, как только он будет готов, моя любовь, и тогда у тебя будет собственная спальня. — Она нежно улыбнулась малышке, которая принесла ей столько счастья, и ощутила, как ее душа наполняется любовью.

— Я так рада, что духи приехали со мной, — сказала она, улыбаясь маме.

— Конечно же, они должны были приехать. Духи без труда перелетают с места на место, а пересечь океан им ровно ничего не стоит.

— Знаю. Но я все равно беспокоилась.

— Ты должна была сказать мне.

— В следующий раз, когда буду волноваться, скажу.

— Хорошо, потому что я рядом с тобой именно для этого.

— Я очень люблю тебя, мама, — неожиданно сказала девочка, глядя ей прямо в глаза.

Одри затаила дыхание. Грейс не была сентиментальным ребенком. Она наклонилась и крепко обняла малышку.

— О, дорогая, это лучшие слова, которые ты когда-либо мне говорила! Я тоже тебя люблю. Очень сильно.

Какое-то мгновение они просидели, тесно прижавшись друг к другу. Одри благодарила Бога за то, что он подарил ей Грейс, а девочка наслаждалась теплом маминых объятий.

Потом Грейс снова положила голову на подушку.

— Надеюсь, Айла тоже меня поцелует на ночь, — сказала она. — У тебя когда-то тоже были длинные волосы, как и у нее, да?

— Да, были. Но теперь я слишком стара для такой прически.

— Ты красивая.

— И ты тоже. Но у тебя есть редкий дар, любовь моя, и душа твоя еще прекраснее. — Одри вспомнила, что эти слова когда-то ей сказал Сесил.

Выйдя из комнаты и закрыв за собой дверь, она на мгновение остановилась. Детский голосок Грейс благодарил своих друзей-духов.

— Я знала, что вы придете, — сказала она. — Потому что вы нужны мне.

Одри улыбнулась и вздохнула. Она любила своих дочерей, но все же в Грейс было что-то, что заставляло любить ее сильнее остальных. Алисия и Леонора стали юными женщинами, а Грейс — ребенок, и всегда будет такой. Это качество она унаследовала от своего отца. Она не была создана для материального мира, и Одри понимала, что ее обязанность — защищать дочь от всех бед, пока она жива.

Она спустилась вниз, туда, где на кухне Леонора и Алисия разговаривали с отцом и тетей Сисли. Леонора лежала на мешке с фасолью рядом с Барли, который смотрел на нее апатичными глазами старого человека. Шерстка на носу и у бровей поседела. Алисия, ссутулившись, сидела в кресле, попивая кока-колу и хрустя пакетом с криспами. Когда мама вошла в комнату, она посмотрела на нее и вдруг вспомнила о Мерседес.

— Мамочка, а Мерседес грустила, когда прощалась? — спросила она.

— Ты же знаешь Мерседес, — ответила Одри, поднимая брови. — Ей никогда не нравилось открыто демонстрировать свои чувства. Но думаю, ей было грустно. Она уже в возрасте, и ей пора уйти на пенсию и хорошенько отдохнуть. Знаешь, она теперь живет с Оскаром.

Алисия от души рассмеялась.

— Меня это не удивляет. Он всегда питал к ней особую страсть. А что случилось с тем идиотским попугаем?

— А, с Лоро, — улыбнулась Одри. — Боюсь, он умер.

— А как он умер? — спросила Леонора. Она положила руку на голову Барли, и он уткнулся в нее своим мокрым носом.

— Упал в кастрюлю с кипящей водой.

Девушки удивленно смотрели на мать. Сисли перестала мешать соус болоньез и тоже обернулась.

— Какой глупый способ умереть, — сказала она. — Совсем как тот фазан, который однажды влетел в кухню. Я обнаружила его жарящимся вместе с цыпленком. Конечно, если бы он предварительно освободился от перьев, то стал бы приятным сюрпризом.

Сесил заинтересованно посмотрел на сестру. Сисли никогда прежде не казалась ему такой чужой. Когда позже он познакомился с Марселем, который соизволил спуститься к ужину со своего чердака, он понял, почему она изменилась. А еще пару часов спустя, глядя на себя в зеркало, осознал, что тоже изменился, и не в лучшую сторону.

Он лег в постель вместе с супругой. Они долго молчали, вглядываясь в темноту и в свое будущее, которое теперь казалось пугающе неопределенным.

— Я воспитывался в таком же старом доме, — сказал он. — Мы играли в прятки, хотя папа почему-то называл эту игру «Коки Олли». Дом представлял собой лабиринт из коридоров и крохотных комнат. Это было великолепное место для «Коки Олли». Можно было исчезнуть на несколько часов, и никто тебя не мог найти. — Он хотел добавить, что Луис часто так умело прятался, что его продолжали искать еще долго после того, как игра заканчивалась. Потом они успокаивались и просто забывали о нем, пока он сам не возвращался, голодный и сонный, пропустив ужин и время отхода ко сну. Но он не хотел, чтобы Одри думала о Луисе. Теперь это осталось в прошлом. Он взял ее руку и вспомнил, что она сказала в церкви. Она не отдернула руку.

— Расскажи мне о своем детстве, Сесил, — прошептала она.

Вспоминая вслух яркие события своего прошлого, Сесил вдруг почувствовал, что она придвигается ближе и ближе, пока их тела не прижались друг к другу крепко, как на заре их совместной жизни. По мере того, как Одри стала дарить его знаками своей любви, доверие Сесила к жене росло. Он вдруг вспомнил о том, каким он был когда-то, и с исступленной решимостью поклялся снова возродить в себе прежнего Сесила. Того, кто по-прежнему жил в его душе, под осколками образа великолепного солдата. Он вдруг услышал отдаленное эхо всеобщего восхищения и похвал, которыми вознаграждали его близкие за проявленный на войне героизм, и понял, что пробуждение от долгой зимней спячки не заставит себя ждать.

Сесил повернулся и поцеловал жену. Одри, ошеломленная его нежностью, минуту лежала не двигаясь. Но под его ласками она понемногу оттаяла, а затем наконец-то перестала сопротивляться чувствам — обвила руками его шею и снова стала его супругой. Своей любовью он напомнил ей, почему она все-таки вышла за него замуж и за что полюбила. Он занимался с ней любовью, обнимая бережно, как самую большую драгоценность, — мужчина, который, несмотря на пережитые боль и унижение, не позволил обидам разрушить свою любовь. Сесил верил, что, если он поставит Одри перед выбором — он или другой мужчина, это чувство безвозвратно исчезнет. Интуиция его не подвела.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Я больше не люблю тебя, — заявила Алисия Флориену.

Она наблюдала, как его лицо становится серым. Он не поверил услышанному. Кровь прилила к ушам, щеки побледнели. Как же так? Он уже собрался сделать ей предложение.

Окончив школу, Леонора стала работать у тети Сисли. В обмен на работу в саду та обеспечивала ее жильем и пищей. Родители купили дом в маленькой деревушке у моря в двадцати минутах ходьбы, но она решила жить у тетушки. Алисия провела год в Швейцарии — научилась кататься на лыжах, говорить по-французски и отточила искусство соблазнять мужчин, так как опыта, приобретенного в любовных баталиях с Флориеном в сарае, ей показалось недостаточно. В Моргес приезжали учиться богатые красивые мужчины со всей планеты, и их умы были заняты не только алгеброй…

Флориен ждал. Он терзался своей страстью, мало говорил и почти не улыбался. Даже Леонора не могла достучаться до него. Ее сердце обливалось кровью. Она видела, как Флориен угасает, а его карие цыганские глаза ищут в ней черты Алисии, которая постоянно занимала его мысли, оплетая своими темными чарами. Она притворялась, что не обижается, когда он не замечает ее или когда срывается без причины, но по вечерам лежала в кровати, свернувшись клубочком, и, как собака, зализывала свои раны. Она знала, что должна отступить или уехать куда-нибудь, где ничто не будет напоминать о том, что ее отвергли, но не могла. Пусть она не любима, но она может общаться с ним, а это лучше, чем жить, не видя его.

Ей очень хотелось поговорить с мамой о своих терзаниях, но она думала, что та не поймет ее. Одри, похоже, никогда так не любила, не испытывала такой страсти, и, кроме того, уже много лет Леонора не доверяла ей никаких тайн. Ниточки привязанности между ними теперь не были такими крепкими, как раньше. Грейс заняла ее место.

Вернувшись в Дорсет загорелой и еще более красивой, чем прежде, Алисия подобрала Флориена, словно он был домашним животным, которого она оставляла на попечение соседям. Они снова занимались любовью в сарае и в домике у пруда, пока Алисии не наскучила однообразность этих мест. Она увлекала его за собой в леса и поля, чтобы заниматься любовью под открытым небом. Флориен очнулся от тоски, и его глаза снова заблестели, на лице появилась улыбка, а щеки приобрели здоровый розовый цвет. Он стал замечать Леонору и все вокруг. Но он не думал о ней, когда говорил с ней или смеялся ее шуткам. Его пьянила любовь, и причиной счастья была Алисия.

Но настроение Леоноры тоже улучшилось. Неважно, что не она причиной тому, что Флориен снова весел и хохочет без причины. Раз он счастлив, значит, она тоже счастлива.

Сельская местность наводила на Алисию тоску. Ей решительно нечем было заняться. Поэтому она переехала в Лондон, где остановилась в Кенсингтоне, в роскошной квартире родителей своей школьной подруги Мэтти. Мэтти не осмеливалась требовать с нее плату, так как знала, что подруга сумеет выкрутиться, оставив ее в дураках. Алисия привыкла получать то, что хотела. Даже продавцам было нелегко брать деньги с такой красивой молодой девушки, и они часто предлагали ей скидку. Она знала, когда нужно быть благородной, а все остальное время даже не пыталась притворяться. Она молниеносно переходила от радости к раздражению и сердилась без причины, словно питалась своим собственным адреналином. А иногда на нее нападала скука, и снова без причины она обижала самых близких людей.

Алисии было несложно прекратить отношения с Флориеном. Она видела его только по выходным или, может быть, немного чаще в летнее время, когда в городе было слишком душно. В Лондоне было полным-полно обеспеченных молодых парней, которые искали себе красивых жен и развлекали Алисию, как принцессу. Она играла многими, получая удовольствие, когда того хотела, и не брала трубку телефона, когда уставала от очередного поклонника. Но Флориен оставался единственной константой в ее изменчивой жизни. Вопреки всему, она была близка к влюбленности. Чем больше росла его уверенность в собственных силах, тем сильнее он становился как личность. Она поняла, что в этом парне было что-то большее, чем просто унаследованные от предков-цыган темные бездонные глаза. Он был веселым и проницательным, ловким и сообразительным. Однако Алисия использовала любовь в своих целях, ничего не давая партнеру взамен, даже Флориену. Но в нем было что-то притягивающее — что-то, что заставляло ее, как прирученного голубя, возвращаться в Дорсет каждую неделю по выходным. Находясь в объятиях своих рафинированных городских любовников, она принимала решение бросить своего деревенского друга. Но, казалось, никак не могла сделать это. До сегодняшнего дня…

— Прости, Флориен. Я больше не люблю тебя, — повторила она.

Была весна. Леса звенели птичьими трелями, бушевали листвой и цветами, создавая для них мягкий матрац из колокольчиков, на котором так сладко было любить друг друга… Сегодня они не занимались любовью, так как Алисии было не по себе. Она желала Флориена, но он был слишком беден. Все очень просто.

— Да нет же, любишь, — возразил он, качая головой, не в силах поверить, что ее чувства могли угаснуть так внезапно. — Я недостаточно богат для тебя, вот и все.

Она слушала его жуткий деревенский акцент и испытывала отвращение. Она не разделит с ним свою жизнь, потому что это невозможно. Ее страсть — частные яхты и самолеты. Роскошная жизнь богатых и знаменитых. Открытая дорога привилегированного класса. Отдых на французской Ривьере, катание на лыжах в Сент-Морице, покупки в Париже. Она с сожалением посмотрела на Флориена. Она будет скучать по нему, но он прав. Он недостаточно богат.

— Флориен, это не так. Ты замечательный, но мы просто не подходим друг другу. Я хочу больше времени проводить в Лондоне.

— Я перееду в Лондон.

Она рассмеялась.

— И где ты будешь жить? — Она взяла его за руку, но он отшатнулся. — У нас были очень красивые отношения. Мы дарили друг другу удовольствие. Но все хорошее заканчивается.

Флориен смотрел на нее невидящими глазами, и Алисия поняла, что ее слова прозвучали легкомысленно. Она пристально посмотрела ему в глаза и тяжело вздохнула, — так, как вздыхают женщины, когда не знают, что сказать.

— Ты не представляешь себе, Алисия, что я чувствую! Я люблю тебя. Я не могу жить без тебя. — Горло сжалось, и вся тяжесть эмоций безжалостным грузом упала на сердце. Он смотрел на нее стеклянными глазами, уголки рта изогнулись, словно он с трудом сдерживался, чтобы не расплакаться. — Я думал, ты способна любить. Но теперь понимаю, что ошибался. Ты не умеешь чувствовать, как другие люди. Ты слишком любишь себя, чтобы позволить себе раскрыться перед кем-то, потому что ты ненавидишь быть уязвимой или испытывать боль. Но ты украла мое сердце, и теперь я не могу жить без тебя, несмотря на все твои недостатки.

Алисия вздрогнула.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Я хотел сделать тебе предложение, — сказал он едва слышно, возвращаясь к волшебству весеннего дня, который так подходил для признания в любви.

— Но я уже дала ответ, — сказала она, теряя терпение. — Я не могу по-другому попросить прощения, потому что для этого не придумали других слов. Прости, прости, прости!

Она встала, поправила джинсы, идеально гармонировавшие с шелковым шарфиком фирмы «Гермес», который ей подарил поклонник.

— Значит, так? — произнес Флориен, растерянно хлопая глазами. — Вот что я получил в ответ на свою любовь?

— А чего ты ждал? — спросила она, упирая руки в бока.

— Не знаю, но не этого.

— Но, если ты не знаешь, как я могу знать? Господи, Флориен, я прекращаю наши отношения. Что ты хочешь, медаль? Теперь я возвращаюсь в Лондон. Женись на Леоноре, она больше тебе подходит, и, в отличие от меня, хочет быть цыганкой, — сказала она, пробираясь сквозь заросли колокольчиков.

— Я думал, у нас есть общее будущее, — запротестовал он, следуя за ней.

Алисия резко обернулась, ее глаза сверкали.

— Послушай, Флориен, я никогда не любила тебя, ясно? Я хотела тебя. Я получала удовольствие. Ты хороший любовник. Но у меня их много. Не думай, что, пока я была в Швейцарии или Лондоне, я берегла себя для тебя. Нет, я принимала любовников, когда мне этого хотелось. Много-много мужчин. Они все удовлетворяли меня так же, как и ты. С единственной разницей — ты мне нравился. Ты был не просто телом, Флориен. Нам было весело вместе. Но это не значит, что я хочу провести с тобой остаток своей жизни. Господи, в конце концов, на дворе семидесятые!

Флориен смотрел, как Алисия идет по лесу, пока ее фигурка совсем не исчезла из виду. Он долго стоял, не в силах прийти в себя. Его использовали и выбросили… Он был слишком зол, чтобы плакать, поэтому, словно взбешенное животное в клетке, стал пинать деревья, впиваясь руками в кору. В конце концов, потный и обессиленный, он упал на землю, закрыл лицо руками и разрыдался. Его тело было опустошено, будто из него ложкой выскребли все внутренности, оставив только кожу. Он ненавидел ее от всего сердца, но все же ненависть — не что иное как обратная сторона любви… Успокоившись, он осознал, что любовь полностью поглотила и ослепила его.

Флориен снова погрузился в мрачный мир отчаяния. Он больше не улыбался, и Леонора опять была отброшена в сторону. Она знала, что произошло, хотя ни Алисия, ни Флориен никогда не упоминали об этом. Он выглядел таким несчастным, что Леонора поймала себя на мысли, что хочет, чтобы они помирились и были вместе. Тогда, по крайней мере, Флориен будет счастлив и станет уделять ей внимание. Но недели превращались в месяцы, потом прошел год, а Алисия так и не дала о себе знать.

На следующий год, когда мощная голубая армия колокольчиков снова завоевала леса, Флориен начал разговаривать. Ему казалось, что их с Алисией разговор состоялся только вчера, и рана его была свежей и кровоточила. Но печаль разрушала здоровье. Он стал бледным, худым, его блестящие черные волосы стали выпадать. Однажды он сам испугался — из зеркала на него смотрело несчастное изможденное лицо. Он в ужасе разглядывал свой заросший подбородок и мутные глаза. Если бы Алисия увидела его сейчас, то не узнала бы. Хуже того, она бы презирала его за то, что он позволил себе так опуститься. Если он хочет завоевать ее снова, то должен побриться, вымыться и выглядеть так, будто и без нее наслаждается жизнью. Никто не уважает мужчину, который не уважает себя.

Леонора очень удивилась, когда увидела Флориена на следующий день, — он не только побрился, но даже надел на лицо улыбку.

— Давай посмотрим, что мы посадили прошлой осенью, — предложил он, направляясь к грядкам.

Леонора испытывала неловкость, так как решила, что сестра вернулась, иначе зачем ему так стараться? Он целый год не улыбался. Но вскоре поняла, что внезапная перемена в его внешности, так же как и в его настроении, была его собственной инициативой. Должно быть, он решил жить дальше.

Но едва Леонора обрела источник удовольствия в невинной дружбе с Флориеном, как Сисли объявила, что цыгане собираются уезжать.

— Но Флориен не говорил мне об этом! — удивленно воскликнула девушка.

— Это потому, что он все еще мечтает о твоей сестре, — ответила Сисли, поджимая губы. Она испытывала страх перед мужчинами, которые ухаживали за ее племянницей, втайне считая их мазохистами. Никто не сравнится с Алисией, чтобы стать ей достойной парой. Она — более сильная и жизнеспособная, чем любой мужчина. У нее всегда будет преимущество, потому что она не имеет сердца, которое можно разбить.

— Когда Панацель сказал вам об этом?

— Сегодня утром.

— Куда они едут?

— Не знаю. Они жили здесь несколько лет, и, может быть, им хочется сменить пейзаж.

Был поздний вечер. Солнце садилось в цветущие кукурузные поля, в теплой кухне пахло печеночным пирогом. Леонора была на своем обычном месте — на полу с собаками. Она сняла перед ужином свое грязное платье, в котором работала в саду. Они ждали, когда Марсель спустится с чердака.

— Вы думаете, Флориен тоже уйдет? — спросила Леонора, пытаясь скрыть свою грусть, но ее голос охрип. Она закашлялась, затем встала и налила себе воды.

— Он взрослый человек. Уверена, он может поступать, как хочет, — ответила Сисли, перебирая горох. — Ему здесь нравится, не так ли?

— Думаю, нравится. Он выглядит более счастливым последние несколько месяцев.

— Как бы мне хотелось сказать то же самое о Марселе, — вздохнула Сисли. — Он так давно ведет замкнутый образ жизни, что я не могу вспомнить, когда в последний раз смеялся. — Она вернулась к плите и посмотрела на часы.

— Марсель всегда замкнутый. Он хочет, чтобы его видели именно таким. Он похож на карикатуру, — сказала Леонора и рассмеялась. — Но он очень красив.

— Знаешь, я влюбилась в его прекрасные глаза. Устоять было невозможно. Но позже, когда узнала его, поняла, что под этой «роковой» галльской внешностью скрывается очень нежный мужчина. У нас странные отношения… Он годится мне в сыновья. Вероятно, в конце концов он сбежит со своей ровесницей, но я от всей души радуюсь общению с ним.

— Не говорите так, тетя! — воскликнула Леонора. — Ему повезло, что вы у него есть. Это ему надо беспокоиться, чтобы вы не сбежали со своим ровесником.

Сисли засмеялась.

— Господи помилуй, мне же почти шестьдесят!

— А вы по-прежнему молоды и привлекательны. Любовь не исчезает только потому, что вам шестьдесят. Папе почти пятьдесят, но их с мамой любовь не иссякла. Мне кажется, когда люди становятся старше, любовь только крепнет.

— Ты такая добрая, моя девочка, — сказала она, качая головой. — Давай-ка, садись за стол. Если Байрон-одиночка не спустится к обеду вовремя, пусть его еда остынет. — Она посмотрела на Леонору и от души улыбнулась. — Я все равно нравлюсь себе, когда я с ним, значит, битва наполовину выиграна.

Они ели молча. Леонору беспокоило, что Флориен может уехать со своей семьей, а Сисли тихо сетовала на отсутствие за обеденным столом Марселя.

За все эти годы он не позволил ей взглянуть ни на одну из своих работ.

«Мое творчество неуловимо», — говорил он, закрывая за собой дверь. Она предполагала, что он стеснялся ее, но потом стала часто спрашивать себя, а рисовал ли он что-нибудь вообще. Марсель часто бывал мрачным и неприступным. Но ведь Флориен справился с плохим настроением! Марсель же по-прежнему пребывал в дурном расположении духа, и она ничего не могла с этим поделать.

Обед был закончен, Леонора отправилась спать. Но сон не шел к ней, потому что ее сознание было похоже на мельницу, перемалывающую в пыль все надежды. Если Флориен уедет, что же будет с ней?

Утром она спустилась к завтраку и увидела взбудораженных собак, гоняющихся друг за другом вокруг кухонного стола. Она нахмурилась, пробралась к банке с печеньем, бросила им по штучке, чтобы успокоились.

Когда тетя появилась в дверях с опухшими от слез глазами, Леонора поняла: случилось что-то серьезное.

— Он бросил меня, — рыдала Сисли, упав в кресло возле печки. — Поэтому его не было на обеде! Он не оставил на чердаке ничего, кроме картины. Я еще не смотрела на нее. У меня не хватает смелости.

— Вы уверены, что он ушел? — спросила Леонора, подсаживаясь к ней и беря ее за руку.

Сисли невесело улыбнулась.

— Милая моя девочка, он собрал вещи и ушел, в этом нет сомнения. Он не просто уехал на каникулы, уверяю тебя.

— Но разве он не намекнул вам о своих намерениях?

Сисли покачала головой.

— Мы мало разговаривали последнее время. Он был таким мрачным… Я думала, если не буду обращать на это внимание, все пройдет. Прошло. Все прошло, — грустно хмыкнула она. — Какой же я была дурой, если верила, что он любил меня! Он совершенно не любил меня. Он любил мою кухню и мою стиральную машину. Я была слепа…

— Не корите себя, тетя Сисли. Вы были выше всего этого. А он — просто крыса.

— Как жалко, что я не поняла этого раньше! Но он заставил меня снова почувствовать себя молодой и привлекательной. После смерти Хью я ощущала себя старухой. Изношенной, потертой калошей. Марсель был как принц из «Спящей красавицы»: один поцелуй — и я снова оживала. — Она глубоко вдохнула и посмотрела на свою племянницу усталым взглядом женщины, много повидавшей на своем веку. — Что мне остается? Мои дорогие цыгане тоже покидают меня.

Леонора сделала тетушке чашечку кофе, пока та плакала в носовой платок. Она вдруг постарела, словно Марсель унес с собой ее молодость. Интересно, куда он ушел, и почему так внезапно?

— Разве он не оставил записки?

— Ничего.

— Может быть, он оставил послание на той картине, — предположила Леонора, придвигая свой стул поближе к тетушке и присаживаясь.

— Ты думаешь?

— Ну да, а иначе зачем бы он оставлял ее? Все остальные он забрал, не так ли?

— Какие остальные? Я сомневаюсь, что он много нарисовал за эти годы. Он меня использовал. Что он делал там, наверху, никто не знает.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера за ленчем. Он не произнес ни слова. Ни слова.

— Но он всегда был хмурым. Он никогда не поддерживал разговор, воспроизводя лишь монологи.

Сисли рассмеялась.

— Знаешь, ты очень проницательна, Леонора. Может быть, Алисия и забрала себе красоту, но ты получила мудрость.

— Спасибо, — ответила Леонора, желая, чтобы Господь был более справедливым, когда распределял красоту. Возможно, если бы она была симпатичнее, Флориен влюбился бы в нее, а не в сестру.

— Знаешь, что?

— Что?

— Ты становишься красивее с каждым днем, потому что твоя душа отражается в чертах лица. Алисия закончит тем, что станет такой же пресной, как и ее сердце. Вот увидишь! Красота остается, когда уходит молодость, только если человек умеет хранить свет в душе. Теперь я могу сказать тебе это, потому что сама пьяна от горя. Я никогда не любила твою сестру. Она — ужасное создание, и всегда была такой.

— Она не такая плохая, как кажется. Она просто слишком тщеславна. Но я все равно люблю ее, — попробовала возразить Леонора.

— Я знаю. Но если посмотреть правде в глаза…

— Алисия моя сестра. Мы вместе уехали из дома детьми, и она — единственное, что осталось мне от семьи.

— Бедняжка!

— Вовсе нет. Она красивая и одаренная.

— Думаешь, ей это поможет? Алисия — злая и самоуверенная. Она была жестока к тебе, а ты всегда смирялась с этим. Она бы продала родную мать, если бы было нужно. И тебя вместе с ней.

Но Леонора улыбнулась в ответ, как человек, который полностью уверен в своей правоте. «Она и тебя околдовала», — подумала Сисли.

Она побежала наверх на чердак, оставив Леонору у камина ласкать почти слепого Барли. С сердцем, исполненным ожидания и надежды, она спешила в студию Марселя, заранее боясь того, что может там увидеть. Она повернула дверную ручку и вошла. В комнате витал его запах — сладкий аромат Франции, смешанный с запахом краски и бумаги, пыли и спертого воздуха. Марсель редко открывал окно. Секунду постояв на пороге, Сисли представила его за мольбертом в лучах восходящего солнца. Потом ее глаза остановились на большой картине, висевшей на стене. Она была нарисована на холсте. Сисли прикусила кожу на указательном пальце, не осмеливаясь дышать. Если Леонора была права и Марсель оставил картину, чтобы передать ей послание… Боже, сделай так, чтобы ее самые страшные опасения не подтвердились…

Медленно она подошла к картине. Дрожащими руками сдернула полотно, бросила его на пол и едва не задохнулась — в окружении хлама и грязи ее взору предстало сверкающее тело Алисии, которая была изображена на картине в чем мать родила. При виде племянницы Сисли похолодела. В том, что девчонка уже давно рассталась с невинностью, она не сомневалась и ни на секунду не допускала мысли, что картина была нарисована Марселем «не с натуры». Его фантазии? Расскажите эту сказку кому-нибудь другому! Она вернулась мыслями к отъезду Алисии. Именно с того дня настроение Марселя стало портиться. Неужели Алисия соблазнила Марселя, так же как Флориена? Но почему тогда не Панацеля? Тетушка вдруг представила Алисию Медузой Горгоной, чьи волосы шевелились, подобно клубку змей, а глаза были способны очаровать любого, кто осмеливался в них заглянуть. Она могла бы смириться с поступком Марселя, если бы он бросил ее ради молодой женщины. Но оставить ее из-за племянницы — это слишком! Она изо всех сил пнула холст, превращая прекрасное похотливое лицо Алисии в зияющую дыру.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Флориену не хотелось уезжать. Неужели он никогда больше не увидит Алисию? Его душа горела адским пламенем с того самого дня, когда они в сенном сарае впервые занимались любовью. Флориен сбрил бороду и поклялся себе, что снова завоюет ее. Он был готов ждать столько, сколько нужно, и сделать все, что в его силах, лишь бы она приползла к нему на коленях, моля о прощении. И он простит ее…

Мечтая об Алисии, Флориен не заметил, что в его сердце крохотными шагами входит Леонора. Леонора, которая всегда была рядом. Леонора, чью преданность можно было сравнить с собачьей. Он принимал ее дружбу как нечто само собой разумеющееся и чувствовал себя с ней так хорошо, что едва замечал ее, как не замечают старое одеяло, которое согреет в любую погоду. Они вместе катались верхом по холмам Дорсета, восхищались рассветом и наслаждались красотами постоянно меняющегося сельского пейзажа. Она понимала его, но самое главное — она давала ему возможность чувствовать себя исключительным.

Флориен сидел в кабине трактора, стоявшего на краю поля, ожидая, пока комбайн приготовят к отгрузке. День был невыносимо жаркий. Солнце стояло в зените, небо не было омрачено ни единым облачком. Он снял рубашку. Его загорелая спина и грудь блестели в лучах солнца, но ему все равно было жарко и хотелось искупаться в пруду миссис Везебай. Затем он услышал знакомый звонок велосипеда Леоноры. Она привезла корзину с холодным пивом. Он хотел уйти, но не смог. Он будет очень скучать по ней…

Девушка спрыгнула с велосипеда, вручила ему банку, вынула из кармана рабочих брюк пачку печенья. Она не улыбалась, только смотрела на него своими большими грустными глазами, а потом осторожно спросила, правда ли, что он собирается уехать.

— Боюсь, что да, — равнодушно ответил Флориен, внимательно глядя на нее. — Отец хочет отправиться на север.

— Но ведь здесь так хорошо, и вы счастливы, правда? — В ее глазах заблестели слезы.

— Мне здесь нравится. Я не хочу уезжать, — ответил он, открывая банку.

— А когда именно вы уезжаете?

— После сбора урожая.

— Разве ты не можешь остаться?

Флориен посмотрел на овальное нежное лицо Леоноры и ощутил странный трепет в сердце, словно лед начал медленно таять. Он долго пристально смотрел на нее, и вдруг впервые в жизни увидел невероятно красивую девушку. Почему раньше он никогда этого не замечал? Леонора опустила глаза, словно интимность этого взгляда смутила ее. Еще бы, Флориен никогда прежде не смотрел на нее так…

— Знаешь, теперь я понимаю, что, когда узнаешь, что скоро что-то потеряешь, начинаешь осознавать, как много это для тебя значит, — сказал он очень мягким голосом, стирая пыльной тряпкой со лба пот.

Леонора решила, что Флориен говорит о тетушкиной ферме.

— Вы теперь часть этой земли, — ответила она.

Он взглянул на нее из-под густых ресниц.

— Я не имею в виду Холхолли-Грейндж, — сказал он без тени улыбки. Он был смущен и озадачен внезапным всплеском эмоций.

Неожиданно лицо Леоноры стало красным, как помидор.

— Я… немного позже я принесу тебе еще пива. Тебя ждут, — пробормотала она, указывая рукой на комбайн.

Флориен повернул ключ, и двигатель издал звук, похожий на гортанный смех старика. Леонора села на велосипед. Крутя педали, она спрашивала себя, что же он имел в виду, если речь не шла о ферме тетушки Сисли? Ведь не мог же он говорить о ней? Или все-таки мог?

По дороге домой она все же успела убедить себя, что Флориен не мог иметь в виду ее. Он по-прежнему был болен любовью к Алисии, и было глупо даже на секунду представить, что он мог полюбить ее. Она тряхнула головой, чтобы избавиться от этих мыслей, и принялась полоть грядки и собирать овощи и ягоды. У нее была масса дел: нарвать и почистить бобы и горох, собрать малину… Благодаря труду племянницы огород тетушки Сисли был похож на рог изобилия; ничто не доставляло Леоноре больше удовольствия, чем возможность поработать там в лучах солнышка, прислушиваясь к бесконечному гулу комбайнов и легкому щебету птиц. Но теперь ее мысли гудели, как пчелы, нарушая вялое спокойствие дня. Если Флориен уедет, он увезет с собой все, что она любила. Природа утратит свою красоту, потому что, пока он был рядом, даже серое дождливое небо сияло любовью. Она не переживет этого! Впервые в жизни Леонора негодовала и завидовала Алисии. Сестра заставила Флориена полюбить и отшвырнула его…

Работы в саду и огороде становилось все больше, но Леонора всегда находила время, чтобы отвезти Флориену баночку холодного пива и печенье. Она часто сидела рядом с ним в кабине трактора, когда он ехал на ферму, чтобы сгрузить кукурузу. Она понимала, что с ним что-то происходит, но не пускала в сердце надежду на то, что их дружба может перерасти в глубокое чувство. Он никогда не говорил об Алисии, и на нее смотрел теперь преданно и восхищенно, а не мимо, как раньше, когда искал в ее лице черты своей возлюбленной… Они много времени проводили вместе. Флориен часто просил Леонору рассказать ему о ее чувствах, мечтах, воспоминаниях об Аргентине. И впервые в жизни он действительно ее слушал.

Однажды вечером, когда сбор урожая подходил к концу, они лежали, глядя на звезды. Костер тлел, а затем полностью угас. Леонора вспоминала золотые дни своего раннего детства в Херлингеме, тоску по дому, которую переживала в Коулхерст-Хаус, и ту любовь к природе, которую позже открыла в себе.

— Я не хотела бы жить в другом месте. Город пугает меня до смерти.

— Меня тоже, — согласился он. — Я ненавижу смог и шум.

— Хаос… Все куда-то бегут, не имея времени на своих близких.

— Я всегда жил в деревне. Я бы не смог иначе.

— Куда ты поедешь, Флориен? — спросила она и снова ощутила знакомую боль в груди.

— Когда я был мальчишкой, мы кочевали от фермы к ферме в Йоркшире. Теперь отец хочет вернуться.

— Но зачем?

Флориен тяжело вздохнул.

— Он оставался у миссис Везебай много лет, потому что она ему нравится, и работа всегда была хорошая. Но ты же знаешь, она решила продать ферму.

— Я этого не знала! — в ужасе воскликнула Леонора.

— Она молчит, потому что для тебя это не имеет значения. Она оставляет за собой дом, а сосед, который сейчас арендует ферму, выкупит ее. Заработать денег фермерством можно, только если у тебя много земли. Участок твоей тетушки слишком маленький.

Леонора посмотрела на мерцающее темное небо над собой.

— Марсель бросил ее, — сказала она тихо.

— Я знаю. Она выглядит несчастной.

— Так и есть.

— Но почему он сбежал?

— Может быть, по той же причине, по которой твой отец хочет двигаться на север. Захотел сменить пейзаж.

— Он же ей в сыновья годился!

— Но она любила его.

— Любовь — странная вещь, правда?

Флориен ощутил что-то, чего никогда прежде не испытывал. Это чувство ничем не напоминало влечение к демонически привлекательной Алисии, не имело ничего общего с инстинктом собственника. Это было что-то нежное, теплое и грустное. Они какое-то время молча лежали вот так, плечом к плечу. Флориен пытался понять, что с ним происходит, а Леонора думала о будущем. И вдруг он осторожно взял ее за руку. Леонора задержала дыхание, боясь разрушить колдовство момента. Она закрыла глаза и попробовала убедить себя, что он предлагает ей свою дружбу, не больше. Она не осмеливалась поверить, что у них может что-то получиться… Она погладила его руку, подавляя желание отчаянно закричать. А Флориен, подобно святому Павлу в Дамаске, видел свет. Он переполнял его, заставлял смеяться от счастья, повергал ниц, требуя смирения и благоговейного страха. Он повернулся и заглянул ей в глаза. А потом поцеловал ее. Леонора совершенно этого не ожидала, поэтому лежала неподвижно, как поленце в костре.

Когда Флориен отстранился и снова посмотрел на нее, ему показалось, что красота девушки раскрылась, подобно цветку. В золотом свете угасающего костра она казалась прекрасной, словно его поцелуй преобразил ее, как поцелуй сказочного принца. Она улыбнулась ему нежной и застенчивой улыбкой. Ее любовь наполнила его силой, и он ощутил, что способен свернуть горы. И если Алисия опустошила его душу, то Леонора наполнила ее уверенностью, поэтому, когда он снова поцеловал ее, ушли последние сомнения — она дарит ему любовь от всего сердца.

На этот раз Леонора ответила, обвив его шею руками и поцеловав в ответ.

— О, Леонора, я был таким глупцом, — воскликнул он, прильнув губами к ее виску, вдыхая запах природы, впитанный ее волосами.

— Ты вовсе не глупец, — пробормотала она.

— Теперь уже нет. Я больше никогда не буду глупцом.

— Да нет же, будешь! Жизнь — бесконечная кривая. Не думай, что ты уже познал ее. — Она легко рассмеялась, когда он провел по ее шее своим колючим подбородком.

— Как же я мог не замечать тебя, Леонора? Я просто не понимаю. — Он покачал головой и посмотрел ей в глаза. — Ты ведь всегда любила меня, правда?

Она кивнула.

— И всегда буду любить.

— Я люблю тебя, Леонора. Мне казалось, что я люблю Алисию, но теперь я понимаю разницу. — Он взял ее руку и положил себе на сердце. — Разница вот здесь. — Переполняемый желанием наверстать упущенное время и убеждая себя, что не сможет жить без нее, он сделал ей предложение. К их общему удивлению, это предложение было моментально принято.

— Да, я выйду за тебя, — ответила она, не скрывая своей радости. — Не могу поверить, что это происходит наяву! Я так долго тебя любила и уже привыкла ничего не получать взамен.

— Такого больше не будет. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

— О, Флориен, я не заслуживаю тебя!

— Как же ты ошибаешься! Ты уже была добра ко мне, когда мы были детьми. Я никогда не забуду твоей доброты. Кроме того, мы любим одни и те же вещи — сельскую жизнь, сад, природу, собак, лошадей. Мы любим прекрасный старенький дом твоей тетушки. Любим широкие просторы и свободу, как настоящие цыгане. Мы можем поехать, куда захотим. Все, что нам нужно, — наш шатер и наши лошади. Мы ненавидим города, смог и шум. Видишь, мы две стороны одной монеты. Ты не цыганка, но я сделаю тебя цыганкой.

Леоноре казалось, что ее сердце вот-вот взорвется от счастья.

— Когда ты попросишь моей руки? — спросила она.

— Что?

— Тебе придется просить разрешения у моего отца.

Флориен замер. Ему вдруг показалось, что его мечты на глазах рассыпаются в прах. Отец никогда не позволит Леоноре выйти замуж за цыгана.

Казалось, Леонора прочитала его мысли.

— Отец согласится. Ему не нравится образ жизни Алисии, поэтому он обрадуется тому, что, по крайней мере, одна из нас будет устроена. А что касается цыганской жизни… Ему все равно, как я живу, лишь бы я была счастлива. — Она хотела добавить, что плохо знает своего отца, потому что видела его всего несколько недель в году, и он уже давно не имеет на нее влияния.

— Ты уверена?

— Конечно, уверена. О ком стоит беспокоиться, так это об Алисии.

Флориен встрепенулся.

— Думаешь, она будет возражать?

— Боюсь, что да. Она — собственница. Даже если вы уже не любите друг друга, когда-то же ты был ее возлюбленным! Ей это не понравится.

— Что же делать?

— Ничего, — ответила Леонора без колебаний. Флориен хотел услышать больше, но девушка была слишком мягкосердечна, чтобы говорить о сестре плохо. Вместо этого она просто добавила: — Мы оба должны быть очень добры к ней.

— Она приедет и все увидит сама, да? — с надеждой спросил он.

— Конечно. И придет в ярость. Она недавно вернулась из Антиба, где была со своим последним кавалером. Я не помню его имени, они так часто меняются… Нет смысла запоминать. Если они хорошо провели время, она порадуется за нас. Если же бедный молодой человек надоел ей, будет буря. Давай надеяться, что она счастлива. Алисия бывает очень мила, когда она счастлива.

Представив себе Алисию с другим мужчиной, Флориен захлебнулся злостью, но ничем себя не выдал. Он вспомнил ее слова, так беззаботно произнесенные в лесу: «Я принимала любовников, когда мне этого хотелось. Много-много мужчин». Эти слова по-прежнему терзали его мужскую гордость. Он надеялся, что их с Леонорой помолвка причинит Алисии боль. Надеялся, что она пожалеет, что позволила ему уйти. И захочет вернуть его, но теперь уже слишком поздно. Он не хотел ее, но жаждал мщения.

На следующее утро Леонора взяла машину тети Сисли, чтобы съездить к родителям на побережье. Она оставила тетушку изнывать от любопытства, потому что та никогда не видела Леонору такой прекрасной, светящейся от счастья. Она догадывалась, что это как-то связано с Флориеном. Только мужчина может заставить женщину сиять, как солнце. Она знала… Когда-то она светилась так же. Теперь, глядя на себя в зеркало, она думала, что похожа на потрепанную старую рептилию. Но рептилии умеют выживать.

Леонора проехала по крошечным, извилистым деревенским улочкам, похожим на тоненькие ручейки. Дома были красивыми: их белые стены купались в буйном цветении роз, манивших к себе бабочек и пчел. Над морем в поисках морской рыбы и крутых обрывов для гнезд парили чайки. Воздух был свежим и солоноватым. Дом Одри и Сесила стоял на краю деревни, далеко от других коттеджей. Узкая песчаная тропинка соединяла его с пляжем. Толстый рыжий кот спал на подоконнике.

Когда машина Леоноры подъехала к дому, Грейс выбежала навстречу, совсем как собаки тети Сисли.

— Грейси! — засмеялась Леонора, обнимая свою маленькую сестренку. — Почему ты не в школе?

— У меня болел животик, и мамочка позволила мне остаться дома, — ответила малышка, улыбаясь Леоноре.

Леонора покачала головой.

— Ты хитрюга, — сказала она.

Но теперь ее не волновало, что мама во всем потакает Грейс. Она выходит замуж! Леонора прошла в дом, а затем через гостиную — в сад. Увидев ее, Одри сразу же поняла: произошло что-то важное. Как и тетя, она заметила в глазах дочери блеск, который делает такими прекрасными глаза всех влюбленных. Она отложила в сторону секатор и подошла, чтобы поздороваться.

— Ты выглядишь великолепно, мамочка, — сказала Леонора, присаживаясь рядом с матерью на скамейку. — Где папа?

— Он поехал в город, хочет купить для Грейс кукольный домик.

— Тогда я расскажу все тебе! Я не могу ждать. Я слишком взволнована.

Одри склонилась к ней и взяла ее за руку в ожидании новостей.

— Флориен предложил мне выйти за него замуж, — сказала Леонора, и ее глаза наполнились слезами. — Я так счастлива! Ничего не могу с собой поделать.

Одри так крепко обняла дочь, что они едва не задохнулись.

— О, дорогая, это самая лучшая новость! — воскликнула она, чувствуя, что вот-вот расплачется. — Ты ведь его очень любишь, правда? — сказала она, отстраняясь и продолжая гладить лицо и вглядываться в сияющие осенним светом глаза Леоноры.

— Я до боли люблю его.

— Я знаю. Но это — особая боль. Самое чудесное чувство. Это рай на земле, и ты заслужила это счастье.

— Мамочка, я так счастлива, мне все время хочется плакать! Это естественно?

Они обе рассмеялись. Одри вспомнила, какой силы чувство проснулось в ее сердце, когда Луис впервые задел его струны.

— Любовь — самое естественное чувство в мире. Небо благословило тебя, моя дорогая, — ты выйдешь замуж за человека, которого любишь. Ты даже не представляешь, как много людей не знают, что такое любовь. Они проживают жизнь в поисках любви, пока это не становится движущей силой их существования. Но она ускользает от них. Жизнь — азартная игра, и можно достать козырную карту, когда меньше всего ждешь этого.

— Я никогда не думала, что Флориен ответит мне взаимностью.

— Ты была терпеливой, и теперь твое терпение вознаграждено.

— Когда ты встретила папу, ты тоже влюбилась? — спросила Леонора. Они никогда раньше об этом не говорили, но сейчас, когда она сама собиралась замуж, ей было интересно послушать, что скажет мама.

Одри помолчала.

— Твой отец — самый благородный мужчина, которого я когда-либо встречала. Он хороший человек, честный и добрый. Я знаю, что он подходит мне. Я знала: мне повезло, что он полюбил меня. Когда человек молод, ему хочется приключений и страстей, но за свою жизнь я поняла, что нужно ценить качества, которые на первый взгляд часто остаются незамеченными. Наша любовь никогда не была пожаром, скорее, она глубокая и нежная. Твой отец — хороший человек.

Леонора хотела рассказать матери, что ее чувство бьет через край, переполняя ее, но испугалась, что та не поймет.

Грейс поджидала отца у дороги, сидя на солнышке и играя со своими садовыми феями, которые танцевали над белыми розами, растущими перед домом.

Увидев машину Леоноры, Сесил удивленно поднял брови.

— Лео в саду с мамочкой. У нее для тебя новости.

— Надеюсь, хорошие, — сказал он, вынимая с заднего сиденья коробку с кукольным домиком.

— Конечно. Я всегда говорила, что Лео будет счастлива. — Девочка встала и подошла к нему. — Это мой домик?

— Да.

— Он же плоский!

— Когда я все сделаю, он будет хорошим.

— Папочка, ты такой умный!

— Когда твоя тетя Сисли была маленькой, у нее тоже был кукольный домик. Ты можешь поселить в нем своих друзей-духов.

— Глупый, духи могут проходить сквозь стены!

— Как бы я хотел быть духом!

— А ты и так скоро станешь им, потому что ты очень старенький.

Сесил улыбнулся ее непосредственности. После переезда призраки прошлого покинули его сознание. Он от всего сердца полюбил Грейс. Не пытаясь понять ее, научился принимать ее странности, а не бояться их. Она ходила в городскую дневную школу, и он стал помогать ей с домашними заданиями. Они часто сидели вместе за кухонным столом и обсуждали королей и королев Англии, арифметику и биологию, пока Одри готовила ужин. Девочка была очень любознательной, и чем больше он ей рассказывал, тем больше ей хотелось знать. Грейс была очень способной, и ей никогда не надоедало учиться. Наконец-то Сесил нашел подходящую для себя роль! Он не верил в садовых фей и духов, но мог удовлетворить ее тягу к знаниям. С огромным удовольствием и гордостью он наблюдал, как подрастает малышка. И только Одри знала, что он тоже рос в своем доверии, потому что особое обаяние Грейс тронуло и его сердце.

Когда Леонора сообщила ему новость, он положил коробку и тепло похлопал ее по спине.

— Какие хорошие новости, — сказал он, но в голосе прозвучали нотки сомнения.

Одри тотчас же поняла, что его беспокоит, и вдруг представила, что сказали бы по этому поводу «крокодилицы». Но Луис заставил ее узнать, какова цена настоящей любви, и она была готова бороться за дочь. Она была уверена в своей правоте, хотя, может быть, и не должна была бы соглашаться на этот брак.

— Сесил, Леонора и Флориен любят друг друга.

— Я люблю его, папа. Всегда любила, — сказала Леонора.

— Им судьбой предначертано быть вместе, пап, — беззаботно добавила Грейс, подпрыгивая то на одной ножке, то на другой. Взгляд ее ни на минуту не отрывался от коробки с домиком. — Я давно это знаю, но я обещала не предсказывать будущее после случая с Нелли. Поверь мне, я знаю.

— Я беспокоюсь о твоем будущем, Леонора. Вы из разных сословий. Ты хорошо подумала?

— Мне не нужно думать, — ответила она и широко улыбнулась матери.

— Он цыган, — сказал Сесил, потирая подбородок.

— Я тоже стану цыганкой, папа. Я счастлива, чего еще ты можешь хотеть?

Сесил снова посмотрел на супругу и покачал головой.

— Моя милая Леонора, я бы не выполнил отцовский долг, если бы не задал этого вопроса. Раз ты счастлива, значит, я тоже счастлив. Я даю тебе мое благословение. — Улыбка преобразила его, на мгновение вернув лицу утраченную красоту и молодость.

— Спасибо! — воскликнула Леонора, обнимая его. Его мнение значило для нее гораздо больше, чем она себе представляла.

— Можно, я буду подружкой невесты? — спросила Грейс, продолжая прыгать вокруг коробки.

— Ты и твои феи, — сказала Леонора.

— Здорово! Я буду танцевать в церкви в бальном платье!

Одри улыбнулась Леоноре, которая расхохоталась.

— А я стану цыганкой, — сказала она, — и буду жить в красивом фургоне в поле!

— В мое время жених просил руки у отца девушки, — сказал Сесил.

— О, Сесил! Господи, ведь на дворе семидесятые, — возразила Одри. — В наши дни все было по-другому. Флориен — цыган. Возможно, у них свои правила, — добавила она. А что, если дети решат играть свадьбу в лесу, как какие-нибудь хиппи?

— Он слишком застенчив, чтобы просить моей руки. Но он ждет твоего благословения.

— Ты его уже получила, моя дорогая, — радостно воскликнула ее мать. — У вас есть наше родительское благословение. Никто не заслуживает счастья так, как ты!

В этот момент Грейс расхохоталась. Все обернулись и удивленно посмотрели на нее.

— Почему ты смеешься, любовь моя? — спросила Одри.

Грейс сделала большие глаза.

— Сегодня Алисия приедет домой и очень разозлится. — Затем она повернула свое оживленное личико к отцу. — Папочка, эта коробка так и будет лежать на земле, или ты все-таки построишь мне дворец?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Грейс оказалась права. Алисия пришла в бешенство. Но она была слишком хитрой, чтобы открыто демонстрировать свою злость родителям и сестре. Вместо этого она обняла и поздравила сестру, хотя и довольно холодно, а затем поехала к дому тети Сисли, чтобы встретиться с Флориеном.

— Ты не любишь ее! — крикнула она, когда наконец-то нашла его сидящим за рулем трактора.

Искорки торжества сверкали в его глазах, когда он смотрел на ее взбешенное лицо.

— Нет, люблю. Люблю больше, чем когда-либо любил тебя.

Он подавил желание схватить Алисию за плечи и поцеловать этот наглый рот. Ее загорелая кожа была влажной от пота. Взгляд голубых глаз скользил по телу Флориена, и, несмотря на всю мерзость ее характера, эти глаза околдовывали его. Он отвел взгляд и посмотрел вдаль, на поле, по которому медленно двигался комбайн, бороздя золотые моря пшеницы.

— Ты по-прежнему хочешь меня, правда? — спросила она и злобно улыбнулась. — И по-прежнему можешь взять меня, если хочешь.

— Я не хочу тебя, Алисия. Ты была мне нужна, пока я был мальчишкой, но теперь я вырос.

Она презрительно расхохоталась. В душе Флориена все оборвалось. Алисия по-прежнему обладала способностью заставить его чувствовать себя слабым и крохотным, как пшеничный колосок под днищем трактора. Он вспомнил день, когда она заставила его убить цыпленка, и снова пережил чувство унижения.

— Не льсти себе! — крикнул он.

Выражение лица Алисии смягчилось, и она придвинулась ближе.

— Мне не нужно много, Флориен, — тихо сказала она. — Ты еще красивее, чем мне помнилось. И гораздо сильнее. Работа на ферме идет тебе на пользу. Давай не будем говорить о любви.

— Думаю, тебе лучше уйти, — слабым голосом сказал он.

Но в следующую секунду она уже запрыгнула на него. И снова засмеялась, сквозь джинсы ощутив его возбуждение.

— Ты меня хочешь, — со смешком прошептала она, изгибаясь. — И не можешь это скрыть, Флориен.

Оставался единственный способ вернуть самообладание — грубо взять ее. Он резко схватил ее за шею и поцеловал. Она ответила, возбужденная его злостью и силой. Алисия давно осознала, какую власть над мужчинами дает ей красота, но никогда не упускала возможности снова насладиться своим триумфом. Наплевать, что она крадет жениха у своей сестры! Чувства других людей никогда и ничего для нее не значили. Она упивалась своим превосходством над Леонорой и другими женщинами, чьих мужчин украла. Она чувствовала себя всемогущей, и ее губы самодовольно изгибались. Она стала на колени, чтобы дать ему возможность расстегнуть брюки, улыбнулась, когда он сдвинул ее трусики и вошел в нее. Флориен почувствовал себя еще более униженным, когда она грубо оседлала его, извиваясь, словно одержимая бесом. Он не мог контролировать ни ее, ни приятную теплую дрожь, которая охватила его тело. Он думал только о предстоящей кульминации и о непреодолимом желании Алисии. Она прижала его голову к себе, так что лицом он уткнулся в ее груди. Он вдыхал ее запах, неистово ласкал языком ее кожу, ощущая вкус соли, запах духов и еще чего-то животного, что было свойственно только ей…

Однако когда все закончилось, пришло чувство вины. Но комбайн был готов, и пора было заводить трактор, чтобы продолжать бороздить поля. Он оглянулся, чтобы посмотреть на Алисию, которая бежала по полю к своей машине. Ее длинные ноги блестели под голубой мини-юбкой, локоны развевались на ветру. Сердце Флориена все еще неистово билось, пах ныл от боли. Тело было удовлетворено, но душа… Какой толк в запоздалом раскаянии?

По пути к главной дороге Алисия увидела тетю Сисли, которая шла в местный магазин, чтобы купить свежих яиц. Она съехала на поросшую травой обочину, чтобы дать ей пройти. Но Сисли заметила племянницу, и ей пришлось подъехать и открыть дверь.

— Ты, конечно, уже придумала оправдание своему поступку, юная леди, — сердито сказала Сисли.

Алисия была поражена: ее тетя сильно постарела и смотрела на нее отекшими глазами старой женщины.

— Если вы о Марселе…

— Конечно, о Марселе!

— Я не просила его ехать во Францию, он просто оказался там, — сказала Алисия, передергивая плечами.

— Оказался во Франции?! — задохнулась от возмущения тетя Сисли.

— При чем тут я? Он был вашим любовником. Послушайте, — сказала девушка почти покровительственным тоном, — он много раз пытался совратить меня, когда я жила у вас. Слава богу, я была ребенком. Каждый раз я давала ему отпор. Я была на пляже в Антибе со своими друзьями, и вдруг он появился рядом и стал клясться мне в вечной любви и всякой прочей ерунде.

— Мой Марсель?

— Да, ваш Марсель. — Она тяжело вздохнула. — Я просила его вернуться домой. Он не был мне нужен.

— И что он сделал?

— Я не знаю. Я была уверена, что он вернулся к вам.

Сисли задумалась и окинула взглядом поля.

— Мне очень жаль, — сказала Алисия. — Но уверяю вас, я тут ни при чем.

Тетя Сисли вспомнила о картине, на которой на месте смеющегося лица Алисии теперь зияла громадная дыра.

— Извини, — мягко сказала она. Она сомневалась в Алисии, но Марсель — художник, и богатая фантазия — часть его таланта. Ей ничего не оставалось, кроме как поверить своей племяннице. Такая красавица… Но красота ее была злой, беспощадной. — Полагаю, он не сказал, куда уехал.

— Нет. Но вы же не хотите, чтобы он вернулся, правда, тетя? Он — никчемный тип, и я сомневаюсь, что он рисует хорошие картины. Вы когда-нибудь видели его работы?

— К сожалению, да, — ответила она. — Он оставил одну, но как только мои руки доберутся до спичек, она будет сожжена. Зато у меня хорошие новости о Флориене и Леоноре, — добавила она, меняя тему. Она заметила, что по лицу Алисии скользнула неприятная самодовольная полуулыбка.

— Они идеально подходят друг другу, — сказала племянница. — Лео всегда мечтала стать цыганкой и жить в одном из этих дурацких маленьких фургонов. Там и для котенка мало места. Хотя, возможно, она будет счастлива. Лошади, прогулки и так далее…

— Да. — Тете Сисли не нравился ее тон. — А ты замуж собираешься?

— Пока ничего конкретного, — ответила она. — Ищу Мистера Совершенство. Мужчина должен заслужить мою любовь. — Она усмехнулась, вспоминая экзотические уголки планеты, которые посетила благодаря толстым бумажникам своих любовников. Тетя Сисли удивленно подняла брови, но Алисия только рассмеялась. — На дворе семидесятые, — сказала она, будто это могло оправдать ее беспутное поведение.

— Ты тратишь слишком много времени на развлечения. Смотри, как бы самое важное не прошло мимо.

Алисия сделала круглые глаза.

— Вы говорите, как мама! — Она тяжело вздохнула и покачала головой. — Жизнь никогда не была такой прекрасной!

По дороге она вспоминала измученного любовью Марселя, каким он предстал перед ней на пляже в Антибе. Какой он имел ужасный вид! Она бы переспала с ним, если бы он не отверг ее год назад. Он упустил свой шанс. Дурак. Она отмахнулась от него, как от назойливой летней мухи, а он молил ее о пощаде, заверяя в вечной любви, утверждая, что не может ни есть, ни спать без нее.

— Моя жизнь — как пропасть, — в отчаянии говорил он. — Я бросил Сисли, которую любил, ради миража.

Картина, оставленная им на чердаке, лишила его возможности вернуться.

Свадьба была назначена на 29 октября. Одри смахнула пыль со своей швейной машинки и сшила для Леоноры изысканное платье из шелка цвета слоновой кости, а для Грейс, маленькой подружки невесты, — костюм феи. Панацель отдал сыну один из фургонов, чтобы он и его молодая супруга могли начать новую жизнь посреди поля, где впервые встретились. Тетя Сисли пообещала, что позволит им остаться там, даже когда продаст ферму, поскольку за землями поместья нужно присматривать, а она уже слишком стара и одинока, чтобы делать это самостоятельно.

Никто не знал о том, что произошло между Флориеном и Алисией в кабине трактора. Но как же сам он хотел, чтобы этого никогда не случилось! Он делал все возможное, чтобы не видеть ее. Но вина изводила его.

Леонора была счастлива, и ее лицо стало удивительно красивым. Она не могла сравниться с яркой, вызывающе красивой Алисией, но мягкость и доброта делали ее по-настоящему очаровательной.

Когда лето уступило место осени, Одри полюбила гулять по берегу моря. Грейс была в школе, Сесил работал в близлежащем городке в небольшой инвестиционной фирме. Он зарабатывал не много по сравнению с Буэнос-Айресом, но в Англии все было дешевле, и они справлялись. Она размышляла над их новой жизнью. К своему удивлению Одри обнаружила, что Англию оказалось очень легко полюбить. Волнистые холмы, лоскутки полей, такие зеленые и живые, рассветы цвета розового фламинго, хрупкое прозрачное небо, словно дождь смыл с него всю голубую краску… Понемногу нежный пейзаж завоевал ее сердце. Она стала близка с Сисли, часто виделась с Леонорой, Алисия почти каждый выходной приезжала их навестить. Одри скучала по матери, смерть отца до сих пор причиняла ей боль. Она часто думала о тетушке Эдне и тоже скучала по ней. Но ее переезд — маленькая жертва ради восстановления их с Сесилом брака. Она бы никогда не смогла сделать шаг к примирению там, в Аргентине, где была тетушка, которая знала слишком много. Присутствие Эдны постоянно напоминало Одри о ее слабости.

Свежий английский воздух дал им второй шанс. Она предприняла попытку простить своего мужа за то, что он отправил близнецов за границу, когда те были еще маленькими, и была за это вознаграждена. Одри не могла врать себе — она постоянно вспоминала о Луисе. Но все же Сесил был хорошим человеком… Она знала, что поступила правильно. Каждый день делал ее ближе к мужу и уносил дальше от Луиса. Боль от расставания не покинула ее сердца, но она старалась не обращать на нее внимания. Одри сдержала свою клятву и никогда не играла «Сонату незабудки», хотя душа ее томилась по ставшей родной музыке. Но тот факт, что она отказалась себе потакать, стал важной частью процесса излечения.

Она больше не танцевала и навсегда заперла в ящике тетрадь в шелковой обложке. Грейс осталась единственным напоминанием о Луисе, но Сесил вел себя так, словно она была его родной дочерью. Одри с каждым днем все больше восхищалась мужем, наблюдая, как отец и дочь общаются, такие разные, но все же искренне привязанные друг к другу.

— Ее ангелы — чепуха, — бывало, говорил он, — но мне нужно научиться понимать ее, чтобы любить.

И Одри любила его за то, что он любил Грейс.

В день своей свадьбы Леонора проснулась, трепеща от волнения. Флориена терзало чувство вины и нервного напряжения. Алисия встала с кровати не в силах поверить, что он все же сделает это. В тот день в кабине трактора она получила удовольствие. Но теперь реальность его неизбежной женитьбы предстала перед ней в новом свете. У Алисии разболелась голова, к горлу стала подкатывать тошнота. Она была уверена в любви Флориена. Она владела его сердцем с первой секунды их встречи и не сомневалась, что сможет удерживать его до тех пор, пока сама не захочет отдать его ему. Только она не была готова отдать… А сегодня брачные узы свяжут его с ее сестрой… Алисия побежала в ванную, где ее вырвало.

Леонора выкупалась и надела платье, сшитое мамой. Даже Алисия, лицо которой было серым, как октябрьское небо, вынуждена была признать, что сестра выглядит превосходно. Грейс прыгала по комнате в своем костюме феи, время от времени похлопывая Алисию по спине волшебной палочкой со словами, что превращает ее в жабу, чем невероятно раздражала старшую сестру. Сесил появился на пороге спальни в костюме и обвел семью взглядом.

— Ты выглядишь чудесно, Леонора, — сказал он, целуя дочь в лоб. — Для меня будет большой честью подвести такую красивую невесту к алтарю. Я надеюсь, Флориен понимает, как ему повезло.

— О, папа, конечно, понимает, — ответила она и весело рассмеялась. — Мне тоже очень повезло, что я выхожу за него замуж.

Алисия прикусила язык. Она знала, что любой праздник можно разрушить несколькими хорошо подобранными словами.

— Грейс, перестань носиться по комнате, меня от этого тошнит! Мама, скажи ей! — Алисии совершенно не нравилось, что Леонора оказалась в центре внимания.

— Грейс, почему бы тебе не присесть на пару минут, — ласково сказала Одри. — Иначе ты изотрешь до дыр и свои ножки, и ковер.

Грейс послушно плюхнулась на кровать, очередной раз помахав своей волшебной палочкой перед носом Алисии.

— Плохая фея, — прошептала она, прищурив глаза.

Алисия вспыхнула.

— Когда я буду выходить замуж, у меня будет шикарная свадьба! — Она не верила в дар Грейс. Однако ей казалось, что ребенок видит ее насквозь и может прочесть все ее потаенные мысли.

— Если ты найдешь принца своей мечты, тогда, возможно, и будет, — сказала Одри и рассмеялась. — А наша Леонора рада простой свадьбе, правда, дорогая?

— Семья для меня — самое главное, — ответила Леонора. — Жалко, что бабушка и тетушка Эдна не могут присутствовать. Так мило с их стороны прислать телеграмму! Мерседес прислала мне странное послание…

— И что она пишет? — спросила Алисия. Мерседес всегда была ее другом.

— «Я всегда знала, что ты будешь счастлива».

— Что она хотела этим сказать? — недовольно спросила Алисия. — Что я не буду?

— Конечно же, нет, моя дорогая, — вмешалась Одри.

Сесил покачал головой, но не стал заострять внимание на самоуверенности Алисии.

— Когда ты будешь выходить замуж, она, вероятно, пришлет тебе такое же, — сказал он, поправляя перед зеркалом галстук. Потом посмотрел на часы. — Ну хорошо, по-моему, вам пора в церковь. Мы с Леонорой пойдем следом.

Леонора улыбнулась отцу. Не важно, что она мало его знает, ведь сегодня — день ее свадьбы, и он поведет ее к алтарю. Одри кивнула, окинув взглядом идеально начищенные туфли и отглаженный костюм своего мужа. Он был так же одет на вечеринке, посвященной ее восемнадцатилетию в Херлингеме, только стал намного старше. Волосы его поседели, вокруг глаз появились морщинки — следы эмоционального напряжения последних лет, глаза стали усталыми и тусклыми. Тем не менее, он по-прежнему был красив. Даже красивее, чем когда-либо, потому что жизненный опыт пришел на смену добродушной браваде армейского офицера. Возраст смягчил его принципиальность, а судьба научила смирению. Он поднял глаза и поймал ее взгляд. Она улыбнулась ему с нежностью, которую он принял за материнскую гордость. В отличие от брата, Сесил так и не научился читать мысли Одри. Но улыбнулся в ответ, внезапно ощутив прилив радости: его маленькая Леонора превратилась в красивую молодую женщину…

Грейс ткнула его своей волшебной палочкой, и от задумчивости не осталось следа.

— Не забудь обо мне, папа, — попросила малышка. — Я тоже иду к алтарю.

Алисия пыталась поймать взгляд Флориена, но он не обращал на нее никакого внимания. Она села в первом ряду рядом с мамой и тетей Сисли. Желудок болел так сильно, что держать цветы и свечи казалось непосильной задачей. Ей так хотелось, чтобы он посмотрел на нее… Здесь, перед лицом Господа, он вот-вот должен был поклясться любить и почитать Леонору! Десять заповедей были написаны большими золотыми буквами на нефе церкви. Флориен читал их и чувствовал, как слова обжигают ему душу. Он совершил ужасный проступок и ненавидел себя гораздо больше, чем Алисию. Потом заиграл орган, и Леонора появилась в проходе под руку с отцом, в сопровождении Грейс с ее волшебной палочкой. Он поднял глаза и смотрел, как она приближается к нему. Лицо девушки было скрыто прозрачной вуалью. Он чувствовал, с какой ревностью смотрит на это все Алисия, и догадывался, о чем она думает. Ей очень хочется, чтобы все вернулось на свои места. И это придавало ему уверенности в правильности своего решения.

Леонора встала рядом. Влажными от волнения руками он поднял вуаль. И удивился, потому что страх вдруг исчез. Он посмотрел на девушку, которая всегда была ему другом, и тепло нежности разлилось по венам. Ее глаза сияли любовью. Он улыбнулся ей в ответ, спрашивая себя, как он мог быть таким подлецом, чтобы предать ее доверие.

Алисия наблюдала за ними. Она бы не узнала любви, даже если бы это чувство постучало к ней в сердце, но точно знала, что отчаянно нуждается во Флориене. В те короткие мгновения, когда жених и невеста обменивались клятвами любви друг к другу, пока смерть не разлучит их, Алисия осознала, что ее чувства к нему — не просто жажда секса и плотская страсть. Да, она желала его, да, она не хотела никого, кроме него. Но она ощутила что-то еще более мощное и не поддающееся контролю… Чувствуя себя совершенно больной и потерянной, она поудобнее устроилась на скамье и склонила голову на грудь. Она и сейчас не верила, что он сделал это…

После свадьбы Алисия уехала, не попрощавшись с молодоженами. Она не могла смириться со случившимся. Прибыв в Лондон, она тут же позвонила одному из своих богатых любовников и провела бурную ночь в его постели, пытаясь убедить себя, что на Флориена ей наплевать.

Флориен погрузился в счастливую семейную жизнь, но воспоминания об Алисии прятались во всех уголках, напоминая о предательстве и похоти, которая все еще продолжала жить в его теле. Леонора огорчилась, когда узнала, что Алисия уехала, и очень скучала по ней. Она не сказала о сестре ни одного дурного слова и, как всегда, простила ее сумасбродство. Флориен терзался сомнениями. Знает ли Леонора о предательстве Алисии? Если знает, она просто ангел доброты и благородства. У него не было ни сил, ни желания рассказать жене о случившемся накануне свадьбы, несмотря на то что признание облегчило бы ему душу.

Когда Флориен был уже на грани срыва (ему казалось, что его одержимость Алисией никогда не пройдет), Леонора забеременела. Он наслаждался видом округлившегося животика жены, запретил ей поднимать что-то более тяжелое, чем цыпленок. Одри начала вязать детские пинетки по образцам своей матери, которые та прислала из Аргентины. А сама Роуз, поклявшаяся никогда не брать в руки спицы, сделала для Леоноры исключение и снова принялась вязать. Грейс положила ручку на живот сестры и предсказала рождение мальчика. Никто не сомневался в ее словах, поэтому все приданое новорожденного было голубого цвета.

Когда Одри передала эту новость Алисии, та целую неделю терзалась приступами гнева, а затем набралась смелости и приехала в Дорсет, чтобы поздравить сестру. Она подъехала с тыльной стороны, прямо к полю, где по-прежнему стоял фургон Леоноры. Там она к своему удивлению обнаружила Флориена, который был увлечен плетением колыбельки. Он был настолько поглощен работой, что не заметил ее, пока она не встала прямо перед ним. Он поднял глаза, и внезапно его лицо стало багровым.

— Я приехала навестить Лео, — твердо сказала Алисия. — Где она?

— В доме ваших родителей, — ответил он, в замешательстве глядя на нее.

— Полагаю, тебя тоже нужно поздравить. Как тебе удалось это сделать? — высокомерно спросила она.

— Что?

— Ты думал обо мне, когда занимался с ней любовью?

Флориен отложил в сторону свои инструменты и поднялся, ошарашенный ее гневом.

— Возвращайся в Лондон и забери с собой свою желчь, Алисия.

— А может, лучше пойти к маме и рассказать всем о нашем тайном рандеву прошлым летом? Или боишься, что это разрушит твой счастливый брак?

— Чего ты хочешь, Алисия? — Его вопрос удивил ее, потому что ответа у нее не было.

— Я думала, ты захочешь получить свое пирожное и съесть его, — возразила она, и на ее внезапно прояснившемся лице появилась лукавая улыбка. — Ты еще не забыл, как хорошо заниматься со мной любовью, правда?

Ей было приятно увидеть искры желания, похожие на тлеющие угольки костра, засверкавшие в его глазах.

— Я очень счастлив с Леонорой. Между нами все давно кончено.

— Но ты по-прежнему мечтаешь обо мне!

Флориен был обезоружен внезапной переменой ее тона. Она была права. Он действительно до сих пор мечтал о ней и часто просыпался на рассвете, мокрый от пота, и корил себя за то, что позволил этой женщине-чудовищу завладеть своим сердцем. Он покачал головой, сел, взял инструменты и вернулся к своей работе.

— Думаю, тебе лучше уйти, — быстро сказал он, не глядя на нее. — Ты злоупотребляешь нашим гостеприимством.

— Я вернусь, — сказала она со смешком и пошла по полю, зная, что его глаза следят за ней и блестят ярче, чем обычно.

В марте Леонора и Флориен переехали в дом тети Сисли, так как фургон был слишком холодным и тесным для будущей мамы. Там не было телефона на случай, если роды начнутся среди ночи. Дом тети Сисли был не намного теплее, но, по крайней мере, больше. Сесил сумел убедить их взять в аренду один из коттеджей, как только малыш появится на свет.

— Фургон — неподходящее место для ребенка, — сказал он.

Леонора расстроилась, но Одри предложила поставить фургон в саду, чтобы ребенок мог играть в нем, когда подрастет.

— Грейс обожает крошечный домик, который для нее сделал Сесил, — добавила она.

— По-моему, начинается, — сказала Леонора Флориену. Было шесть часов вечера, и она хотела принять ванну. Она положила руку на голый живот и улыбнулась. — У меня весь день были боли, а теперь они повторяются чаще. Каждые четыре-пять минут. Я считала.

— Позвонить акушерке? — спросил Флориен. Что, если ребенок вот-вот родится, а он не сможет помочь жене?

— Скажи, что роды начались, но схватки будут продолжаться еще несколько часов, — спокойно ответила Леонора. — Мне говорили, что первенцы медленно появляются на свет.

— Тебе нужно принять ванну?

— Конечно, — Леонора с любовью улыбнулась ему и погладила по щеке. — Я в порядке. Я очень счастлива — скоро родится наш ребенок!

— Надеюсь, он дождется прихода акушерки!

— Не волнуйся, — сказала она, похлопывая себя по животу. — Ему предстоит долгий путь.

— Я скажу тетушке Сисли и позвоню твоей маме.

Леонора забралась в ванну и позволила теплой воде облегчить боль. К тому времени, как пришла Одри, схватки повторялись через каждые три минуты. Леонору научили правильно дышать, и теперь она лежала в кровати, держа за руку маму, а Флориен метался по комнате, ожидая прихода Мэри, акушерки. Наконец она появилась — ирландка с мягким голосом, грузным телом, открытым лицом и ободряющей улыбкой.

— Не о чем беспокоиться! Я здесь, и все будет в порядке, — сказала она сладким голосом.

Когда наконец отошли воды, тетя Сисли и Одри по просьбе Леоноры покинули комнату. Перед уходом они по очереди потрепали ее по руке, желая удачи. Флориен тоже хотел выйти, но Леонора испуганным голосом окликнула его:

— Не оставляй меня, Флориен. Мы вместе пройдем через это.

И Флориен остался. Сначала он чувствовал себя беспомощным. Схватки усиливались, и каждый раз он видел, как жена корчится от боли. Он держал ее за руку, страстно желая облегчить ее страдания, но понимал, что может оказать ей только пассивную поддержку. Однако наступил решающий момент, и он понял, что принял правильное решение, оставшись с Леонорой. Она крепко схватила его за талию и прижалась головой к его животу. Он гладил ее по волосам, как никогда остро чувствуя всю силу своей любви и отчаяния.

— Ты такая храбрая, — говорил он, целуя ее в висок. — Ты такая храбрая!

Ребенок страстно желал поскорее появиться на свет. Флориен кусал пальцы в отчаянии. Леонора тужилась, молилась и кричала, а Флориен рыдал, рисуя в воображении страшную смерть матери и ребенка. Когда малыш наконец появился на свет, красно-синий и дрожащий, супруги разрыдались, переполняемые благодарностью и благоговением перед чудом рождения новой жизни.

Мэри завернула новорожденного в полотенце и подала матери. Флориен подумал, что рождение ребенка — самое мучительное испытание в его жизни. Он присел на край кровати и коснулся крохотной ручонки сына, который тут же схватил его палец своими маленькими пальчиками.

— Посмотри, любовь моя, он держится за меня!

Лицо Леоноры вспыхнуло от удивления и радости, потому что никогда прежде Флориен не обращался к ней так ласково.

— Ты назвал меня «любовь моя», — сказала она, прильнув к нему.

Он зарыл лицо в ее волосы.

— Это потому, что ты — моя любовь, — повторил он охрипшим голосом. — Я никогда не любил тебя так сильно, как сейчас. Но еще сильнее я восхищаюсь тобой. Ты такая смелая и сильная! Ты подарила этому миру моего сына, и мы будем любить его, заботиться о нем, дадим ему все, что в наших силах. Я больше не буду таким, как прежде.

— И я тоже, — прошептала она, наклоняясь, чтобы поцеловать влажное личико малыша. — Ничто в жизни не будет для меня важнее моего ребенка.

— Как мы назовем его?

— А как ты хочешь?

— Панацель, в честь моего отца.

Леонора улыбнулась.

— Маленький Панацель! — Она вздохнула и снова поцеловала сына. — Ты будешь благословлен именем своего деда. Ты — необыкновенный малыш.

Когда Алисия в очередной раз вырвалась из круговорота светских вечеринок, чтобы съездить в Дорсет, Леонора и Флориен уже устроились в своем новом домике. Маленький Панацель спал в колыбельке в спальне, пропахшей лавандой и тальком, а Леонора суетилась по дому, придавая ему уют. Флориен встретил свояченицу у двери, которую он как раз красил в белый цвет. К ее удивлению, зять улыбнулся ей холодно, словно они были едва знакомы. Огонь желания погас, чтобы никогда не загореться снова, и Алисия поняла, что Леоноре каким-то образом удалось завоевать его сердце.

— Поднимись наверх и посмотри на него, — с улыбкой сказал он. — Наш малыш — самое прелестное из божьих созданий.

— Слышала, вы назвали его Панацель, — сказала она.

— В честь моего отца и деда. Хотя он и не будет жить в фургоне, в его жилах течет цыганская кровь.

Леонора была рада видеть сестру. Она крепко обняла ее.

— Где же ты была все это время? — воскликнула она. — Ты непременно должна подняться наверх и познакомиться с Панацелем!

Алисия последовала за сестрой, отметив про себя, что той еще не скоро удастся восстановить фигуру. Леонора по-прежнему казалась беременной. Это дало Алисии легкое чувство удовлетворения, но совсем ненадолго. Как только она увидела своего племянника, ей показалось, что ее сердце попало в тиски. Наклонившись, она смотрела в колыбельку. Панацель — обожаемый всеми младенец — крепко спал и был прекраснее всех малышей, которых она когда-либо видела. Его белая прозрачная кожа светилась нежным светом. Глазки были закрыты. Но какие чудесные у него были ресницы, густые и длинные, какие пухленькие розовые губки, тронутые нежной улыбкой…

— Он восхитителен, — сказала Алисия тихо. — Вы такие счастливые…

Впервые в жизни она осознала, что Леонора имеет все, чего она желала для себя. Мерседес была права, и сквозь годы ее слова прозвучали снова, чтобы напомнить Алисии о ее собственных заблуждениях: «Леонора найдет счастье, потому что ее внешность никого не введет в заблуждение». Внешность Алисии обманула многих, но никого так жестоко, как ее саму.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Следующие восемь лет принесли море радости Леоноре, неопределенности и сомнений — Алисии и бесконечных приключений — любознательной Грейс, которая с восторгом открывала для себя мир. Когда младшая из дочерей объявила, что выиграла стипендию в колледже Тринити в Дублине, больше всех удивилась Одри, которой всегда казалось, что Грейс интересуют сказочные феи, но никак не учеба.

— Философия имеет много общего с миром фей, — улыбнулась матери Грейс.

— Но ведь Дублин — это так далеко, — сокрушалась та.

— Всего-навсего короткое путешествие самолетом, мамочка. Я смогу прилетать домой на выходные.

Но Одри беспокоилась не только о расстоянии. В Дублине жил Луис.

— Колледж Тринити в Дублине! — восхитилась тетя Сисли, а ныне миссис Энтони Фитцхерберт. Она вышла замуж за землевладельца, выкупившего ее землю после отъезда цыган. Энтони, приятный, добродушный человек, предпочитавший твидовую и кашемировую одежду, вернул ей молодость, веру в любовь и ее обожаемую ферму. Сисли улыбалась теперь с уверенностью женщины, прошедшей сквозь огонь любви, чье сердце обожжено, но все же способно биться и бесконечно благодарить за любовь менее страстного, но преданного и сильного мужчину. — Вот это здорово! Дублин — прекрасный город. Ты полюбишь его, Грейс. — Она как раз расчесывала одну из своих собак. Потом собрала со щетки шерсть и бросила ее на траву. — Хороший материал для птичьих гнезд… Жаль, что время гнездования прошло. Птицы уже улетают.

— А вы там были? — спросила Грейс, вытягиваясь на солнце.

— Да, дважды. Я ездила к дяде Луису.

— Дяде Луису?

— К тому странному дядюшке Луису, о котором никогда не вспоминают.

— Тому самому, который научил Леонору играть на пианино?

— Да. Он немного сумасшедший.

— А что он делает в Дублине? — Грейс знала, что у отца есть брат, но в разговорах его имя упоминалось редко, а единственная его черно-белая фотография стояла на рояле у тетушки Сисли.

— Многие годы он работал в колледже учителем музыки. Теперь он уже на пенсии. Живет в колледже, в студгородке.

— А что же он целыми днями делает?

— Подозреваю, что кричит на студентов, — засмеялась тетя Сисли, вспомнив взрывной характер брата, и вернулась к расчесыванию собаки. — Сварливый старикан. Но если хочешь с ним познакомиться, навести его. Это внесет разнообразие в его жизнь.

— А почему к нему никто не ездит? Что бы ни случилось, но он — часть нашей семьи.

Сисли откинулась на стуле и устремила взгляд вдаль, пытаясь найти правильные слова.

— У них вышла размолвка с твоим отцом. Много лет тому назад. Еще до твоего рождения. Не знаю, что послужило поводом. Одно время Луис жил в Аргентине с твоими родителями. Любил сестру твоей матери, Айлу, которая умерла от менингита, будучи очень юной. Не думаю, что твоя мать смогла смириться с этой утратой. Возможно, Луис тоже.

— Он старше вас с отцом?

— Нет, он на восемь лет младше твоего отца. Если Сесилу сейчас шестьдесят пять, то Луису должно быть пятьдесят семь. Он прожил несчастливую жизнь. Он не такой, как все. Но, может быть, тебе удастся околдовать его. Это пойдет ему на пользу.

— Разве он не женат?

— Я никогда не верила, что можно любить одного человека всю жизнь. Я никогда не считала, что это правильно. Но, — она тяжело вздохнула, — Луис всю свою жизнь любил одну-единственную женщину. Он не предал ее. Никогда не посмотрел на другую.

— Это так грустно! Каждый заслуживает любить и быть любимым. Так устроен мир.

Тетя Сисли рассмеялась. Она никогда до конца не понимала Грейс.

— Ты можешь поехать и подбодрить его. Вам будет хорошо вместе, потому что вы оба витаете в облаках. Странно, что вы до сих пор не познакомились.

— Мама не хочет, чтобы я уезжала.

— Это потому, что твоих сестер в свое время отправили учиться в Англию. Твоя мама очень огорчалась, а отец полагал, что девочки получат лучшее образование. Он оказался прав. По-своему. Если бы Леонора не приехала сюда, то не встретила бы Флориена, а посмотри, как они счастливы. Маленький Панацель — просто мечта. Очаровательный мальчонка! И к тому же озорной. Я его обожаю! Его братик и сестричка тоже чудесные, но для Панацеля в моем сердце всегда будет особое местечко. Он родился в моем доме, понимаешь… Поэтому я ощущаю к нему особую привязанность.

— А знаешь, Алисия никогда не будет счастлива, — хмуро сказала Грейс.

Тетя Сисли снова принялась вычесывать собаку.

— Дорогая, ты не должна говорить такие вещи.

— Ну, я никогда не скажу об этом Алисии или маме. Однажды, когда я была совсем маленькой, я допустила такую ошибку по отношению к своей тете Нелли. Она потом со мной не разговаривала. Но я знаю, что Алисия никогда не найдет свое счастье. Она гоняется за призраком. Пытается допрыгнуть до облака, к которому никогда не сможет прикоснуться. Даже Алисия не может диктовать небу свою волю.

— А я уверена, что эта девчонка хорошо устроится в жизни.

— О, у нее будет много любовников. Но никто не будет достаточно хорош для нее. Она всегда будет недовольна. Это уже начинает отражаться на ее лице.

И снова Грейс была права. Внутренняя сущность Алисии начала отражаться на ее чертах — вечное недовольство и язвительность оставили на лице глубокие, не исчезающие следы, придав ему отталкивающее выражение. По-прежнему красивая, но очень холодная… А Леонора с каждым днем становилась все прекраснее. Она не была ни стройной, ни изысканной. Она была очень земной и светящейся, словно спелый персик. Она воспитывала своих троих детей с любовью и вдохновением, рассказывая им о милом ее сердцу прекрасном божественном саде. Они помогали маме собирать яблоки и сливы, ежевику и терн, которые та потом продавала на городском рынке, а в летнее время устраивали пикники прямо в поле, чтобы отец мог спрыгнуть с трактора и присоединиться к ним на какое-то время, а потом продолжить работу. Их жизнь была простой, но у них было все необходимое, а главное, они обладали самой большой ценностью из всех существующих — любовью. В сравнении с их счастьем Алисия не имела ничего.

Стоило дочери уехать, как Одри охватило беспокойство.

— Грейс не такая, как все дети, Сесил. Она — ребенок в теле юной девушки, — сказала она в тот вечер, когда Грейс уехала в Дублин.

Сесил положил книгу на кровать и повернулся лицом к жене.

— Она приспособлена к жизни лучше, чем ты думаешь. Понимаешь, ее интересуют не только феи и ангелы.

— Да, я знаю, но все равно она как ребенок. Я не верю, что она готова ко встрече с реальным миром. — Одри взяла со столика баночку крема для рук.

— Но ей нужно дать возможность испытать себя, иначе как же она познает этот реальный мир? — спросил он, снимая очки.

— Я просто хочу защитить ее. — Она выдавила из себя извиняющуюся улыбку, чтобы показать, что понимает свою слабость.

— Ты ведь и Алисию с Леонорой хотела от всего защитить! А Грейс — наша младшая, поэтому естественно, что ты хочешь быть поближе к ней.

— Ты думаешь, мне не хочется, чтобы она взрослела?

— Ты всегда хотела видеть, как растут близнецы, но твои мечты не сбылись. И это моя вина, — добавил он тихим голосом.

— О, Сесил! Я ни в чем тебя не виню. С того времени столько воды утекло… — Она потрепала его по руке. — Нет, в Грейс есть что-то неземное! Я чувствую, что она нуждается во мне больше, чем наши старшие дочери.

— Видишь ли, Одри, — сказал Сесил, качая головой и с нежностью глядя на жену, — у тебя с Грейс очень трогательные отношения, но, по правде говоря, она сильнее Алисии и Леоноры, вместе взятых.

— Ты так думаешь?

— Я знаю это. Посмотри на нее. Ее убеждения непоколебимы. Она знает, что, когда мы умрем, нас ждет целый мир. И хотя я не совсем в это верю, в моем возрасте очень приятно знать, что кто-то в этом уверен. Ее уникальность дает ей огромное преимущество. Она никогда ни в ком не нуждается, потому что счастлива наедине с самой собой. Это — божье благословение. Она неуязвима. Непобедима. Она никогда не совершит ничего, что противоречит ее убеждениям, только ради того, чтобы угодить кому-то, и не наделает глупостей из-за бестолковой страстной влюбленности. Нет, я верю, что Грейс ближе к Богу, чем все мы, поэтому в ней осталось очень много детского. Она знает, что жизнь — театр. И не принимает мир слишком серьезно. Я никогда не думал, что буду говорить такое о Грейс. Когда-то ее слова и поступки доводили меня до исступления и ставили в тупик. Но с годами я научился понимать ее. С ней все будет в порядке. Я действительно верю в это.

В нежном взгляде Одри отразилось восхищение, которое она испытывала. Она не уставала удивляться тому, как искренне Сесил любит Грейс, будто она была его собственным ребенком.

— Ты убедил меня. И сегодня я буду спать крепко.

— Я тоже. Потому что, моя дорогая, если ты счастлива, я тоже счастлив.

Она поцеловала его в постаревшую обветренную щеку, зная, что он свято верит в то, что говорит.

Но в ту ночь Одри впервые за много лет снился Луис, и «Соната незабудки» звучала у нее в ушах, даже когда она проснулась.

Грейс устроилась в Дублине с легкостью человека, для которого вся жизнь — чудесное приключение. Она во всех людях искала что-то хорошее, обезоруживая своих сверстников и преподавателей прямотой и «отстраненностью» — удивительным качеством, отличавшим ее от других. Грейс порхала по колледжу, погруженная в свои мысли, и хотя все к ней относились очень хорошо, близких друзей у нее не было. Казалось, что она ни в ком и не нуждается.

Учеба давалась Грейс легко. Она жаждала знаний, с энтузиазмом впитывала новую информацию, занималась с интересом, мало спала по ночам. И не из-за друзей-духов, часто увлекавших ее своими играми, а потому, что с трудом сдерживала свое нетерпение. В голове девушки было слишком много вопросов. Грейс стала членом общества «Дон-Жуан», которое собиралось по четвергам в пабе, чтобы за кружечкой пива и домашними пирожками поговорить о поэзии, и общества «Оливье», в котором смогла продемонстрировать свой врожденный актерский талант. Родителей это не удивляло, ведь Грейс играла всю свою жизнь. Но ее дар предсказывать судьбу принес ей большую известность, чем игра на сцене. После того, как точность ее предсказаний поразила нескольких студентов, Грейс стали осаждать люди, поэтому она вынуждена была ограничить себя двумя предсказаниями в день. Она отказывалась заглядывать далеко в будущее, помня жестокий урок своей тети Нелли.

Прошло несколько недель, и Грейс решила нанести визит своему живущему в уединении дяде. Найти его оказалось очень легко. «Вы его племянница? — удивлялись люди. — Он очень своеобразный человек. Правда, в те минуты, когда играет на фортепиано, он — бог». Такие высказывания интриговали девушку и подстегивали ее любопытство.

Следуя полученным указаниям, она нашла квартиру дяди Луиса, расположенную в старом загородном дворике необыкновенной красоты, который, вероятно, не менялся последние сто лет. Грейс затаила дыхание и постучала в маленькую дверь в кирпичной стене, оплетенной огромным количеством поздних роз. Таких красивых цветов девушка никогда не видела. Ответа не последовало. Грейс ждала, нюхая розы. У них был необыкновенный сладкий запах. Наконец она услышала шаркающие шаги и лязг открывающейся двери. Она ожидала увидеть людоеда-великана, но перед ней стоял пожилой мужчина с длинными седыми волосами, спадающими на плечи тощими крысиными хвостиками, и очень мягкими голубыми глазами. Он вовсе не был похож на сумасшедшего.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил он глубоким голосом, хрустящим, как гравий, и посмотрел на нее так, словно встречался с ней где-то раньше и теперь пытался вспомнить, кто она.

— Я ваша племянница, Грейс Форрестер, — просто сказала Грейс. — Дочь Сесила и Одри.

Бледные щеки Луиса Форрестера запылали, будто кто-то надавал ему пощечин.

— Сисли говорила мне, что у них родилась еще одна дочь, — пробормотал он, с удивленным видом кивая головой и потирая пальцами подбородок. — Вам лучше войти. — Пока они шли по узкой деревянной лестнице, он то и дело оборачивался, чтобы посмотреть на гостью. — Ты — копия своей матери, — взволнованно сказал Луис, когда они дошли до гостиной на втором этаже.

Комната была маленькой и темной. Пыль толстым слоем покрывала предметы.

У Грейс сложилось впечатление, что хозяин дома нервничает, так как уголки его рта изогнулись, а пальцы беспрестанно двигались.

— Неужели? — ответила она, заметив грусть в его глазах. — Для меня это комплимент.

— Именно это я и хотел сделать. Самый большой комплимент, который способен сделать мужчина. Я восхищаюсь твоей матерью. Больше, чем ты можешь себе представить.

На диване в беспорядке лежали бумаги. Грейс подвинула их и села.

— Прошу прощения за беспорядок. Я теперь не часто принимаю гостей.

— А почему? Я слышала, вы прекрасно играете на фортепиано. Вы должны делиться своим талантом.

— А ты играешь?

— Да, — оживленно ответила она.

Любой на ее месте почувствовал бы себя неловко под таким пристальным взглядом, но только не Грейс, которая никого и ничего не боялась. Луис очень нравился ей, тем более что она чувствовала, что он глубоко взволнован, и догадывалась, что сможет унять его тревогу.

— Ну, и как поживает твоя мама? — спросил он, облокачиваясь о стул, у которого было всего три ножки. Четвертой служила стопка сложенных одна на другую книг.

— Она в порядке. Правда, она не рада тому, что я уехала учиться в Дублин.

Улыбка девушки была невинной, нежной и обаятельной, и Луис поймал себя на том, что тоже улыбается. Он едва ли мог вспомнить, когда улыбался в последний раз. На лице застыла гримаса, от которой, как от давней привычки, он боялся избавиться. Но Грейс обезоружила его. Когда он улыбнулся, его лицо изменилось, словно кто-то включил внутри свет, и темная маленькая комната стала огромным залом консерватории. Его улыбка застигла Грейс врасплох.

— Она играет на пианино?

— Никогда.

— А раньше играла. Ты, наверное, знаешь.

— Да, играла. Леонора помнит, как вы учили ее в Буэнос-Айресе. Она вышла замуж за цыгана по имени Флориен, у них трое детей.

Он покачал седой головой и потер щетинистый подбородок. Она заметила, что кончики его ресниц тоже тронул мороз времени.

— Как летит время… Только глядя на детей, осознаешь его быстротечность. Если бы не они, я бы считал, что прошло всего несколько вяло текущих месяцев. Но нет, я стар, и мое время ушло.

— Господи, дядя Луис, вы не старый! Вы просто кажетесь старым, потому что несчастливы.

Луис снова улыбнулся.

— Прямоту ты унаследовала не от отца, это точно.

— Я говорю то, что думаю. Нет смысла скрывать правду, потому что правдивые слова всегда продиктованы любовью.

Он нахмурился. Эта девушка была поистине уникальным созданием…

Грейс осмотрела комнату и увидела пианино, спрятанное под кипами рукописей.

— Вам нравилось работать музыкальным директором? — спросила она.

— Мне нравилось преподавать музыку, — вздохнув, ответил Луис. — Ничто не приносит мне большей радости, чем музыка. А правила и инструкции, которые являются неотъемлемой частью подобного рода заведений, действовали мне на нервы, ограничивая мою свободу. Но зарплата позволяла мне оплачивать счета и крышу над головой.

— Вы никогда не были женаты?

— Ты задаешь много вопросов…

— Я любопытная, дядя Луис. В молодости вы были красивым мужчиной. Я видела вашу фотографию на рояле в доме тети Сисли.

— Готов поспорить, она не сумеет сыграть ни одного аккорда!

— Да, честно говоря, я никогда не слышала, чтобы она играла.

— Потому что она не умеет, старая развалюха.

— Имена, которыми она нарекает вас, гораздо хуже, — улыбнулась Грейс.

— Держу пари, так и есть. Марсель еще не бросил ее?

— Боже мой, вы совсем отстали от жизни! — возмутилась она. — Марсель бросил ее, что вовсе неплохо, потому что теперь тетя замужем за соседом-фермером. Его зовут Энтони Фитцхерберт. Он бы вам понравился.

— Почему это? Ты же меня совсем не знаешь. — На лице Луиса снова отразилось раздражение, словно он бросал вызов ее терпению.

Но Грейс лишь снисходительно улыбнулась.

— Я знаю. Я чувствую, что знаю.

Луис внимательно посмотрел на девушку.

Грейс смотрела на него с состраданием и пониманием, точно так же, как ее мать.

— Итак, что ты можешь сыграть? — он поднялся и, тяжело дыша, подошел к пианино.

— Все, что хотите. Но просто читать ноты скучно. Чтобы было веселее, я обычно импровизирую.

— Неужели? — медленно сказал он. — Хотел бы послушать.

Грейс села за инструмент и подняла крышку. Луис поставил перед ней ноты. Она начала играть. Сначала она вкладывала в свою игру мало эмоций, механически следуя написанному. Затем вдруг закрыла глаза и позволила пальцам свободно скользить по клавишам, сохраняя при этом тональность оригинала. Луис был поражен. Никто, кроме него, так играть не умел.

Когда музыка стихла, его глаза были влажными от слез.

— Своей игрой ты доставила мне массу удовольствия, — сказал он осипшим голосом. Затем как-то странно, очень пристально посмотрел на нее и тихо спросил: — Сколько тебе лет, Грейс?

— Восемнадцать, — ответила она.

— В каком месяце ты родилась?

— В октябре.

— В октябре, — медленно повторил он, качая головой. — В октябре…

В задумчивости он сел, пораженный своей догадкой. Правда стала очевидной.

— С вами все в порядке, дядя Луис? — спросила она.

— Сыграй еще что-нибудь. Что угодно. Ты играешь великолепно! Твоя музыка тронула мое старое сердце, — резко сказал он, сделав нетерпеливый жест. — Просто играй!

И Грейс играла. Ощущая его трагедию, она позволила состраданию руководить своими пальцами. В ее музыке, как в зеркале, отразилась вся тяжесть, накопившаяся в его душе. Благодаря ей он понял, что пришла пора расстаться с прошлым, полным боли и печали. Но это было только начало процесса исцеления, который занял много месяцев. Когда Грейс ушла, он почувствовал странное облегчение.

— Ваши розы чудесны, — сказала она перед уходом. Затем вдруг увидела духов, танцующих среди ветвей, и засмеялась. — Им нравится ваша музыка, — добавила она. — Неудивительно, что цветы растут здесь лучше, чем где бы то ни было.

— Кому нравится? — спросил он.

— Духам, — ответила она, будто каждый мог их видеть.

Он покачал головой и смотрел, как она танцующей походкой уходила все дальше. Это было до боли очевидным. Отцом Грейс был не Сесил…

Луис вернулся в дом. В его маленькой гостиной все еще витал ее запах — сладкий запах молодости и оптимизма, смешанный с острой ноткой лимона. Он сел за пианино, положил руки на клавиши, тяжело дыша, а лицо вновь сморщилось в привычную гримасу. Затем медленно, словно для того, чтобы выразить свое неиссякаемое терпение, он заиграл мелодию, написанную когда-то для Одри. Он закрыл глаза, и мороз, коснувшийся кончиков ресниц, блеснул печалью. А он все играл и играл, словно никогда не забывал и не отказывался от своей надежды. Неудивительно, что Одри смогла долгие годы жить без него; Грейс была его частью, той частью, которая всегда оставалась с ней.

В ту ночь ему снился сон. Он не мог вспомнить, когда это случалось в последний раз. Много лет назад он забыл, что это такое. Но в ту ночь ему снилась Грейс. Он сидел в поле, усыпанном лютиками. Нежное вечернее солнце обволакивало его теплым золотым светом, в душе царило спокойствие. С ним была Грейс, и ее смех, словно звон бьющего ключом источника, лился ему в душу, пока он не стал настолько легким, что смог взлететь над землей. Одна его часть хотела остаться на земле, другая страстно желала взлететь. А Грейс продолжала смеяться, переполняя его светом…

Утром Луис проснулся не в плохом настроении, которое превращало подъем в самую мучительную часть дня, а с вдохновением, которое было потеряно вместе с мечтами и улыбкой много лет тому назад. Он надеялся, что Грейс снова придет навестить его. Он так на это надеялся… Он принял душ, побрился и побрызгал подбородок одеколоном из старого флакона, клейкого от пыли и грязи. Было нелегко найти чистую рубашку, но на самом дне ящика с одеждой он нашел одну, которая была немного маловата, но зато домработница, приходившая к нему еженедельно, постирала и отгладила ее. Затем он вышел навстречу утренним лучам солнца, чтобы пройти к магазину на углу и купить немного молока и бумаги.

Когда он вернулся, Грейс сидела на крылечке, одетая в потертые джинсы из грубой хлопчатобумажной ткани и желтую рубашку. Рядом с ней стояла корзина с едой.

— Доброе утро, дядя Луис, — весело сказала она. — Мы идем на пикник. Сегодня прекрасный день. Я купила хлеба и паштета, бутылочку вина и помидоров.

Луис был настолько удивлен, что не знал, что сказать. Но Грейс и не ожидала ответа. Она встала и вслед за ним через парадную дверь вошла в дом.

— У меня сегодня нет занятий, но я о многом хочу вас спросить. Я подумала, может быть, вы не будете возражать и поможете мне.

— Какой предмет ты изучаешь?

— Философию, — ответила она.

— Но в философии никогда не бывает исчерпывающих ответов, только вопросы.

— А разве это не увлекательно — обнаружить, какое огромное количество вопросов нас окружает? Мы можем спрашивать вечно. Давайте посидим где-нибудь в поле. Сегодня будет тепло. Бабье лето. Нужно получить как можно больше удовольствия, прежде чем наступит осень. Кстати, мне нравится запах вашего одеколона.

Луис снова подумал, что Грейс непредсказуема. Легкая улыбка тронула уголки его рта, когда он сел за руль своего старенького «Моррис Майнора» и они отправились за город — туда, где были узенькие извилистые улочки, крохотные зеленые поля, сочные и манящие, огороженные серыми каменными стенами, устоявшими перед напором ветра и дождя. Грейс развлекала его рассказами об Аргентине до тех пор, пока он не начал громко хохотать.

— Ты скучаешь по дому и родственникам? — спросил он, вытирая глаза.

— Когда мы уезжали, я думала, что буду скучать. Но сейчас мое место — здесь. Когда-нибудь мне хотелось бы вернуться. Конечно, тогда все будет по-другому. Бабушка умерла несколько лет назад, потом тетушка Эдна. Хильда еще жива, но она такая старая и высохшая, что, наверное, превратилась в камень. Внутренний мир людей, в конце концов, отражается на их внешности. Этого не избежать, поэтому она, должно быть, окаменела. Но мне бы хотелось вернуться, просто чтобы вспомнить все это.

В маленьком лесочке они присели на коврик, который Луис нашел в старом сундуке в холле. Солнце пробивалось сквозь листву, создавая на траве калейдоскоп живых образов. Грейс сбросила туфли и вытянула ноги.

— Ты видишь лесных духов? — спросила она, а затем по-детски радостно засмеялась. — Это чудесное место. Какие мы молодцы, что нашли его.

— Чужой человек подумал бы, что ты сумасшедшая, — хмыкнул Луис. — Люди всегда считали меня сумасшедшим.

— Правда?

— Да. Сейчас люди более терпимы к тем, кто отличается от них. В мое время все должны были быть одинаковыми. Все было очень строго.

— Я от рождения была не такой, как все. Ни у кого из детей не было друзей-духов, как у меня. Конечно же, они были у всех. У нас у всех есть ангелы, но они их не видели. Люди боятся верить в то, чего не видят. И это глупо. Мы же окружены многими вещами, которых не видим, но существование их доказано наукой. Например, радиоволны. Вы когда-нибудь задумывались, из чего возник мир? Почему вы — это вы? Если бы вы были не вы, кто бы вы были? Кем бы вы были? И были ли бы вы вообще?

Когда дядя снова нахмурился, она торопливо продолжила с широко открытыми от волнения глазами:

— Большинство людей слишком заняты мелочами, чтобы интересоваться окружающим миром. Они принимают дождь и солнце как данность, не задаваясь вопросом, почему все это существует. Наука подарила нам все эти умные машины, чтобы дать нам больше времени, например посудомоечную или стиральную машины, но времени у нас стало меньше. Почему? Вы часто выкраиваете минутку, чтобы полежать на лужайке, посмотреть в пространство и задать пару вопросов вечности? Вы когда-нибудь это делали?

— У тебя в голове действительно бездна вопросов, — хмыкнул Луис.

— Но у меня нет времени, чтобы ответить на них, — огорчилась девушка.

— Хорошо, — снисходительно сказал он. — Давай начнем с первого.

— Вы когда-нибудь задумывались, откуда взялся мир?

— Это очень сложный вопрос. Будь хорошей девочкой, открой бутылку вина. Оно смажет шурупчики в моем мозгу, даст им возможность шевелиться, ведь они не вращались многие годы.

Луис и Грейс лежали на спине, глядя на движение листьев, дрожащих над ними. Ветер дотрагивался до их кончиков, заставляя танцевать. Они размышляли о цели своего существования с рвением древних философов и студентов, впервые отправившихся в долгое путешествие по жизни. Вино развязало им язык, и они хохотали до тех пор, пока от смеха не разболелся живот. Когда стемнело, Луис взглянул на часы и понял, что пришло время ужина.

— Нужно было покупать две корзины — одну для ленча, а другую — для ужина. Тогда можно было бы поставить палатку и говорить всю ночь, — сказала Грейс, собирая вещи.

Луис загрузил все в багажник и уже собирался сесть в машину, когда она вручила ему маленький букет желтых лютиков.

— Эти цветы приносят счастье, — сказала она с улыбкой. — Поставьте их на пианино, чтобы они напоминали вам о том, что нужно играть веселые мелодии.

Луис взял букет и вспомнил свой сон и смех Грейс. Он давно не был так счастлив.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Холодные ветры ворвались в короткие осенние дни, бабье лето растворилось в утренних туманах и морозах, но взаимоотношения Грейс с дядей стали крепче и глубже. Она была увлечена природой и не всегда находила общий язык со своими сверстниками, но в Луисе нашла родственную душу — человека, на которого она могла положиться, человека, который смотрел на мир ее глазами. Они лежали под звездами и задавали вопросы вечности, ходили на концерты и вместе плакали от переполнявших их души чувств, вместе сидели у пианино и играли, сочиняя свои мелодии, и смеялись, когда их руки переплетались, что случалось очень редко. Они улыбались друг другу, играя так слаженно, словно их музыка была нашептана ангелами. Грейс подшучивала над дядей, но он не возражал, потому что обожал ее общество. Гримаса печали исчезла, а ей на смену пришли радость и непредсказуемость, которые когда-то покорили сердце робкой девушки, а теперь вернулись благодаря обаянию ее дочери.

Однажды Грейс услышала мелодию, которой она прежде не слышала. Она лежала на диване перед камином и готовилась к сочинению, а Луис играл. Было начало декабря, дождь со снегом барабанил ледяными пальцами по подоконникам. Он играл тихо, чтобы не мешать ей заниматься. Все утро они обсуждали тему сочинения Грейс, и все, что ей теперь оставалось сделать, — прочитать несколько дельных статей. Она любила читать, слушая музыку дяди, и часто отвлекалась, чтобы присоединиться к нему, молча усаживаясь рядом. Но эта печальная мелодия была такой красивой, что по телу Грейс пробежала дрожь, — словно окно в ее душе отворилось, чтобы впустить зиму. Она отложила книгу и сосредоточилась на музыке. Затем обернулась и посмотрела на Луиса. В ее больших ясных глазах светилась печаль. От всех его мелодий эта отличалась особым драматизмом. Казалось, он растворился в ней без остатка, превратившись в музыку. Грейс смотрела на Луиса, пытаясь понять, о чем он думает и почему этот музыкальный фрагмент так отличается от всех, что он играл раньше. Наконец она встала, мягко подошла к нему и положила руку на плечо. Почувствовав ее прикосновение, он открыл глаза и посмотрел на нее так, словно очнулся от глубокого сна. На губах его появилась робкая улыбка.

— Это самая волшебная музыка, которую я когда-либо слышала, дядя Луис. Для кого вы ее сочинили?

Луис колебался, тщательно обдумывая свой ответ. Он вспомнил ее слова о том, что, если человеком движет любовь, всегда лучше говорить правду. Но он любил Грейс слишком сильно, чтобы сказать правду. Если Одри не сказала дочери, кто ее настоящий отец, значит, он не имеет на это права.

— В ночь, когда умерла Айла, шел такой же дождь, — грустно сказал он.

Грейс показалось, что она все поняла.

— В ночь, когда она умерла, — мягко повторила она.

— В ночь, когда она умерла, — повторил он. — В ночь, когда я покинул Аргентину абсолютно потерянным человеком.

— О, Луис, — прошептала она, ощущая всю силу его грусти. — Мне очень жаль.

Девушка села рядом с дядей и обвила его шею руками. Она вдруг осознала, что уже не отличается от других людей. Луис научил ее сочувствовать. У Грейс больше не было ощущения, что она смотрит на мир сквозь оконное стекло. Она больше не ощущала себя отстраненной. Она чувствовала его боль так, словно сама ее пережила.

— Почему мне так грустно? — спросила она.

Луис обнял ее и прижал к себе. Нежность переполняла его.

— Потому что красота всегда заставляет нас грустить, — ответил он с острым ощущением, что все это уже происходило с ним когда-то.

— Почему?

— Потому что мы не можем вечно удержать ее.

— Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Твоя музыка очаровала меня, дядя Луис.

— В этой мелодии есть нечто большее, чем земные силы, Грейс. В ней есть волшебство, я уверяю тебя.

— И я верю тебе. Ты научишь меня играть ее?

Луис отодвинулся и серьезно посмотрел на девушку.

— Если ты пообещаешь, что никогда не будешь играть ее дома.

— Почему?

— Это будет наш секрет, Грейс. Просто пообещай мне.

— Обещаю, — сказала она. — Наш с тобой секрет.

Когда Грейс вернулась домой на рождественские праздники, она интуитивно почувствовала, что не стоит рассказывать родным о своей дружбе с дядей. Она рассказала родителям о занятиях и преподавателях, рассказала о концертах и театре, которые посещала, о выходных, которые проводила за городом. Но не упоминала о друге, с которым делила удовольствие от всех этих развлечений. Она сказала только тете Сисли, потому что ей просто нужно было поделиться с кем-нибудь своими мыслями.

К своему ужасу, Грейс обнаружила, что отец стареет. Раньше она этого не замечала, но время не пощадило его. К тому же он похудел — щеки ввалились, кожа натянулась. Он был бледен, глаза утратили свой блеск. Она задавалась вопросом, как он мог так быстро увянуть, и не находила ответа. Неужели она действительно была так далека от реальности, так слепа к родным, закрывшись в своем потаенном мире духов, чтобы не заметить, что ее отец угасает у нее на глазах?

Вот уже восемь лет Сесил был на пенсии. Он копался в саду, читал книги по военной истории и сопровождал Одри во время ее прогулок. Он наслаждался общением с Леонорой и внуками, которые ежедневно приходили навестить их, и тем, какими теплыми стали их отношения с сестрой и Энтони Фитцхербертом, который был ему гораздо больше по душе, чем мрачный Марсель. Радовался тому, что не надо ходить на работу, потому что часто чувствовал себя усталым. Ему так хотелось верить в жизнь после смерти, как Грейс! Но конец земной жизни по-прежнему пугал его. На войне он не боялся умереть. В то время он был готов пожертвовать жизнью ради своей страны — без страха бросался в ледяные объятия смерти, но вернулся домой героем, пребывая в уверенности, что победа сделала его бессмертным. А теперь возраст отнял у него и смелость, и здоровье.

— Ты чахнешь на глазах, — сказала брату Сисли, когда они сидели в гостиной у камина, ожидая Одри и Грейс, которые прогуливались по ферме.

— Я просто очень устал, вот и все, — ответил он, закуривая сигару.

Энтони отложил газету «Фармерз Уикли» и потянулся к камину, чтобы помешать золу. Дым распространился по всей комнате.

— Во всем виноваты холода. У пожилых людей кровь зимой медленнее бежит по телу, — ободряюще сказал он.

— Дорогой, откуда тебе это знать? Ты на целых десять лет моложе Сесила! Сесил у нас — настоящий динозавр.

— Спасибо, Сисли, — ответил Сесил, весело хмыкнув.

— Прости, дорогой, я должна поберечь свой яд для нашего сумасшедшего братца. Разве это не чудесно, что они с Грейс так подружились!

Сесил вынул сигару изо рта и нахмурился.

— Грейс ничего не говорила о Луисе при мне, — озадаченно сказал он. — Я знал, что она собиралась пойти навестить его, но…

— Мой дорогой, они стали близкими друзьями. Они вместе ходят на концерты, пикники. Она проводит с ним больше времени, чем со сверстниками. Она говорит, что ей больше никто не нужен. Вероятно, она привнесла в его жизнь радость, потому что последний раз, когда я его видела, он был старым сварливым чурбаном.

Сесил пожевал кончик сигары.

— Что еще говорит Грейс? — задумчиво спросил он.

— Вероятно, она не осмеливалась упоминать его имя в разговоре с тобой. Извини, но я сказала ей, что вы повздорили много лет назад.

— Ты так и сказала?

— Конечно, Сесил. — Сисли чувствовала себя виноватой, потому что выдала чужой секрет. — Было бы ошибкой отправить ее в Дублин и не сказать, что там живет ее дядя. Они носят одну фамилию. Он живет в колледже, и его там все хорошо знают. Они бы все равно встретились. Разве я была не права?

— Нет, нет. Права. Кроме того, он ее дядя. Кровь гуще воды, и все такое…

Сесил хмыкнул и снова затянулся сигарой, ощущая, как в душе шевельнулась ревность. Луис украл сердце его супруги, а теперь он намеревается украсть и дочь. Он тяжело сглотнул, потому что ему вдруг стало нечем дышать, и закашлялся.

— Сесил, ты плохо выглядишь.

— Смени пластинку, Сисли, — сам того не желая, он повысил голос, а затем заметил Одри и Грейс, которые как раз проходили мимо окна. — А вот и они!

— Мы так хорошо и так долго гуляли! На улице уже темно, — счастливо сказала Грейс. Ее щеки горели от холода. — Мама, расскажи папе о закате! Он действительно был волшебным.

— Мы смотрели, как садится солнце, стоя на вершине холма. Казалось, будто земля облита патокой. Небо было красным, словно пылало огнем, — сказала Одри.

Сесил заметил, что ее глаза влажные и блестят от слез. Должно быть, на улице дул сильный ветер.

— И розовые облака, — добавила Грейс.

— И облака… Казалось, что Господь устроил это зрелище специально для нас.

— Как чудесно! — воскликнул Сесил с наигранным воодушевлением. — Как жаль, что меня не было с вами. — Он обнял дочь и поцеловал ее в висок.

Грейс озадаченно посмотрела на него. Отец не любил «телячьих нежностей», и этот поцелуй стал для нее полной неожиданностью. Одри тоже удивилась, и внезапно выражение ее лица стало печальным. Но она спрятала свои эмоции и вслед за всеми вышла в холл.

— Почему бы вам не прийти к нам на ужин завтра вечером? — предложила Сисли. — Нет смысла бродить по ферме до самой темноты, а потом идти домой и готовить есть. Я зажарю цыпленка.

— Если будут угощать цыпленком, я говорю «да» и за маму, и за папу, — отозвалась Грейс с улыбкой.

— С удовольствием, — ответила Одри, по-прежнему потрясенная тем, как нежно Сесил поцеловал дочь.

Наблюдая, как они уезжают, Сисли обернулась к мужу и сказала:

— Мне кажется, Сесил болен.

— Он выглядит неважно.

— Я ненавижу секреты, — неожиданно сказал она. — А у Сесила и Одри их слишком много. Я не знаю, что можно говорить, а что нельзя.

— Дорогая, не думай об этом. Сесил не рассердился.

— Ему было больно. Один Бог знает почему. Он не был так привязан к близнецам.

— Грейс не такая, как сестры, это очевидно. Он просто не хочет, чтобы его вздорный младший брат сближался с его любимой маленькой девочкой. Если, как ты говоришь, они рассорились много лет назад, это естественно.

— Ладно. Ну их всех! — воскликнула Сисли, направляясь на кухню. — Он это переживет. Ему придется с этим смириться. Луис и Грейс — одного поля ягоды.

Оставшись на склоне холма наедине с дочерью, Одри стала расспрашивать ее о Луисе. В конце концов любопытство победило здравый смысл. Ответ Грейс застал ее врасплох и удивил точно так же, как и нежность Сесила.

— Сначала он показался мне грустным пожилым человеком, погруженным в прошлое, пленником своих воспоминаний. Но понемногу его сердце оттаяло. Теперь он мой лучший друг. Мы все делаем вместе — смеемся, обсуждаем взгляды философов, играем на пианино и просто бездельничаем. Я знаю, что папа с ним в ссоре, но это же не имеет ко мне никакого отношения, правда?

— Конечно же, нет, — ответила Одри, пряча руки в карманы и пожимая плечами. — Я рада, что ты помогла ему стать счастливым.

— Да, мне это удалось. Поначалу он совсем не смеялся.

Повисла пауза. Одри раздумывала, стоит ли продолжать расспросы. Возможно, лучше оставить Луиса в прошлом вместе с «Сонатой незабудки» и ее дневником в шелковой обложке. Она пыталась представить его себе постаревшим, но не смогла, поэтому продолжила:

— А как он выглядит?

Грейс рассмеялась. Вопрос казался абсурдным. Ведь если верить тете Сисли, Луис какое-то время жил в Буэнос-Айресе. Разве он мог сильно измениться?

— У него длинные седые волосы. Он их не очень часто расчесывает. Они всегда в беспорядке. Он старается выглядеть аккуратным, но у него ничего не выходит, — сказала она с улыбкой. Грейс была очень рада, что может наконец-то рассказать кому-нибудь о своем друге. — Он высокий и сильный, как медведь. Симпатичный пушистый медведь. Он не костлявый, как папа, а мягкий. У него удивительные голубые глаза, которые могут быть очень грустными, а в следующую секунду — очень счастливыми. Никогда не знаешь, что он будет делать в следующий момент. Он может неожиданно расплакаться, услышав красивую музыку, а минуту спустя смеяться над моей шуткой. Но сколько бы он ни смеялся, в его глазах светится грусть. У него белые ресницы, они поблескивают, словно серебристый иней. Дядя Луис — одаренный музыкант. Он играет, пока я занимаюсь в гостиной. Ты, наверное, знаешь, он сочиняет музыку. Собственно говоря, так же как и я. Только теперь он очень много записывает. Это его хобби. Он говорит, что в молодости никогда не был достаточно дисциплинированным, чтобы записывать сочиненные мелодии. Он очень талантлив. — Грейс вздохнула, с любовью вспоминая о дяде. — Он вовсе не похож на папу и тетю Сисли.

— Да, он совершенно другой, — согласилась с ней мама, но Грейс не заметила, что ее голос сломался. — Я рада, что познакомилась с дядей Луисом. Он был очень добр ко мне.

Одри была слишком тронута, чтобы говорить. Она долгим взглядом смотрела на долину, простирающуюся перед ними, и ее лицо обволакивал золотой свет солнечного заката. Когда Грейс повернулась к ней, то заметила, что по ее щекам текут слезы.

— О, мамочка! Неужели этот пейзаж навевает на тебя грусть? — спросила она, беря ее под руку. Одри кивнула, потому что комок стоял в горле, мешая говорить. — Красота всегда навевает меланхолию, — продолжала Грейс, сжимая руку матери, не осознавая значения своих слов. — Это оттого, что она не может быть с нами вечно.

Воспоминания захватили Одри в свой плен, ее плечи задрожали. Грейс решила, что слезы матери вызваны волшебной красотой неба.

— Мы должны рассказать папе об этом пейзаже. Ему бы тоже понравилось. Как жаль, что он не захотел пойти с нами!

Но Одри была благодарна судьбе за эти минуты уединения. Это был очень личный момент, в котором Сесилу не было места. Она снова посмотрела на погружающуюся в темноту долину, и в ее воображении возникло лицо Луиса, — такое, каким его описала Грейс. Она знала, что сама никогда не смогла бы представить его таким…

Грейс была уверена, что осталась в доме одна. Отец уехал в магазин, чтобы купить какие-то новые растения, мама пошла навестить Леонору и внуков. Она села за пианино, ощущая вину, словно школьница, нарушающая правила, и дотронулась до клавиш. Она вспомнила обещание, данное дяде Луису, но убедила себя, что никто ее не услышит. Ее руки горели, так ей хотелось сыграть эту мелодию.

Первые аккорды были едва слышны. Грейс играла очень тихо, боясь, что вернется мама или папа пройдет через сад. Но мало-помалу звуки оплели ее сознание словно плети плюща, и скоро перед ее внутренним взором побежали картинки, красивые и печальные, как вчерашний пейзаж. Она закрыла глаза и позволила музыке увлечь себя. Она полетела далеко-далеко, в места, которых не знала, но к которым рвалось ее сердце. Она увидела широкие равнины Аргентины, где, в погоне за страусами, скакали верхом молодые мужчина и женщина. Садилось солнце, под бескрайним золотым небом расстилались пампасы, окрашенные насыщенным янтарным цветом. При виде этой красоты глаза девушки наполнились слезами. Что-то невероятно трогательное было в этой молодой паре… Их радость зиждилась на печали. Она ощущала их надежды и чувствовала их грезы, словно это были ее собственные чаяния. Грейс попыталась окунуться глубже в свои видения, но врожденный инстинкт самосохранения вдруг приказал ей оторвать пальцы от клавиш. Она открыла глаза в тот момент, когда рука матери со злостью захлопнула крышку пианино. Грейс испугалась до слез. Она подняла взгляд на мать, чье лицо было бледным как смерть.

— Я не хочу, чтобы ты впредь играла эту мелодию. Никогда! — крикнула она. — Ты поняла меня?

Ее руки дрожали, она нервно хрустела пальцами. Казалось, она обожгла их, когда прикоснулась к инструменту. Одри со страхом посмотрела на дочь, но, заметив, что этот страх отразился в глазах Грейс, тоже разрыдалась. Дрожащими пальцами она зажала рот и упала на колени.

— Прости меня! Прости, — шептала она, испуганная собственной злостью. — Я не хотела обидеть тебя. Прости меня, Грейс.

— О, мамочка! Что я наделала… — всхлипывала Грейс, обнимая мать. — Ты тоже прости меня.

Они долго сидели обнявшись, а «Соната незабудки» по-прежнему продолжала эхом звучать в ушах. Наконец Одри погладила Грейс и вытерла ее слезы, потом встряхнула волосами и решительно сжала губы.

— Твой отец умирает, Грейс.

Глаза Грейс широко раскрылись, словно у животного, испуганного резким светом автомобильных фар. Она недоверчиво смотрела на мать. Да, отец выглядел бледным и худым, но она и представить себе не могла, что у него серьезные проблемы со здоровьем.

— Он умирает? — повторила она в надежде, что ослышалась.

Одри кивнула.

— Его съедает рак, любовь моя.

Грейс придвинулась к матери и уткнулась ей в шею.

— Почему ты молчала? — спросила она. — Он болеет давно?

— Два месяца или много лет… Я не знаю. Но надежды на выздоровление нет. Он долго не продержится. Мы не хотели путать тебя.

— Но, мамочка, он же мой отец! Ты должна была сказать мне.

Грейс отстранилась от матери и села на ковер.

— Любовь моя, твой отец — гордый человек. Он не хотел, чтобы о нем волновались.

— А Алисия и Леонора знают?

— Я еще им не говорила.

— Ты должна сделать это. Господи, мы сейчас должны быть здесь рядом с ним! Только после смерти человека мы понимаем, как сильно любили его. Мы должны показать, как много он для нас всех значит.

— Милая моя, ты такая хорошая, — прошептала Одри, отметив для себя, что Грейс стала более чувствительной и «земной».

Грейс прочитала мысли матери.

— Витать в облаках, не замечая земных забот, — неправильно, — ответила она, едва заметно улыбнувшись. — Этому меня научил Луис.

Одри поправила выбившийся из прически локон и нежно ей улыбнулась.

— Не вспоминай о своем дяде при отце, любовь моя. Он очень слаб.

— Я понимаю. Конечно, — ответила она. — Ты скажешь ему, что я знаю о его болезни?

— Скажу.

— И расскажи все близнецам. Мне все равно, гордый он или нет. Все, что мы можем сейчас для него сделать — быть рядом.

Одри кивнула и снова обняла Грейс.

— Сыграй что-нибудь еще, любовь моя. Что-нибудь менее грустное. Та мелодия вызывает в памяти мучительные воспоминания. Извини.

— Я сыграю что-то более оптимистичное, — сказала девушка, снова усаживаясь за пианино. — Оптимистичная музыка пойдет папе на пользу.

И все же Грейс недоумевала, почему на этот раз «шестое чувство» подвело ее…

Пролетали месяцы, и Сесилу становилось все хуже. Не помогали ни музыка Грейс, ни ее молитвы. Его дух угасал, подобно осенним деревьям, которые одно за другим сбрасывают листья до тех пор, пока ветви не становятся абсолютно голыми и безжизненными. Так должно быть. Судьба привела его к концу путешествия, и впереди его ждал мир духов. Но он испытывал страх.

— Как жаль, что я не умею видеть «другую» сторону, как ты, Грейс, — говорил он, лежа в постели. — Тогда я бы не волновался.

Одри заботилась о нем, ухаживала со всей любовью и нежностью, на которые только была способна. Грейс сидела рядом на кровати, пытаясь объяснить, что смерть — это возвращение домой.

— Жизнь — это игра. Смерть — уход со сцены, сбрасывание костюма и возвращение туда, откуда ты родом. Это не забвение. Верь мне. Я знаю.

— Я всегда считал тебя немного странной, Грейс. Но сейчас мне так хотелось бы тебе верить… — Сесил улыбнулся и вдруг закашлялся.

— О, папочка, тебе очень больно?

— Да нет, терпимо, Грейс, — ответил он. — Волшебные таблетки твоей мамы притупляют боль. Я умру в хорошем настроении.

— Ты слишком много куришь, — сказала Одри, забирая у него поднос с чаем и направляясь к двери. — Я и своего отца ругала за это.

— Сигары здесь совершенно ни при чем, — ворчливо отозвался он. — Я старик, вот и все. — И он снова закашлялся. — Одри, задержись ненадолго, я кое-что хочу рассказать Грейс.

Одри побледнела. Она подозревала, что этот момент когда-нибудь наступит. Ее сердце заныло не только потому, что она с ужасом думала, как воспримет новость Грейс, а еще и потому, что она понимала — смерть подошла к их дому очень близко. Поднос дрожал в руках, когда она обернулась, чтобы поставить его на туалетный столик. Она прошла и села в кресло у кровати.

— Что ты хочешь рассказать ей, любовь моя? — спросила она. Последние недели истощили ее и физически, и эмоционально. Она чувствовала себя изможденной. Во взгляде мужа она прочла намерение рассказать Грейс правду.

Сесил взял дочь за руку. Месяцами он колебался, не зная, стоит ли рассказывать ей правду о ее рождении. И хотя рассказ Сисли о дружбе Грейс и Луиса очень задел его, он давно простил своего брата. Теперь, умирая, хотел все расставить на свои места. Больше никаких секретов…

— Я скоро уйду навсегда, — начал он, не зная, какие выбрать слова. Он полагал, что правда может порадовать дочь. Одри в мрачном предчувствии опустила глаза. — Твоя мама и я не всегда были счастливы, — осторожно начал он.

— Я знаю, папа, — засмеялась Грейс. — В каждом браке есть свои взлеты и падения.

— Но перед твоим рождением сердцем твоей мамы владел другой мужчина.

Грейс прищурила глаза и посмотрела на склоненную голову матери.

— Продолжай, — сказала она тихо.

Сесил вздохнул. Его щеки внезапно вспыхнули, а затем так же быстро снова побледнели.

— Во время той короткой любовной связи ты и была зачата, любовь моя.

Грейс с ужасом смотрела на него. Она вдруг почувствовала себя одинокой, словно у нее на белом свете не осталось ни одного близкого человека.

— Значит, ты не мой отец?

Сесил покачал головой.

— Не по крови, — ответил он, пытаясь излагать факты и не позволить разрывающемуся от слез сердцу вмешаться в его монолог.

Глаза Грейс заблестели, и она отшатнулась.

— Тогда кто же? — спросила она.

Сесил посмотрел на Одри.

Та, словно извиняясь, опустила голову.

— Луис, — ответила она едва слышно. — Твой дядя Луис.

Грейс медленно встала с кровати и подошла к окну. Она думала о своем дяде, и теперь ей стала понятна его грусть. Он никогда не любил Айлу. Все это время он любил ее мать. Она тотчас же осознала всю трагичность их взаимоотношений. И «танец слез» матери сразу приобрел смысл. Она поняла, что отцовская страсть к спиртному — следствие того, что он чувствовал себя несчастным. Холодность в отношениях — попытка преодолеть боль…. Взаимное согласие похоронить прошлое, переехать в Англию и начать все сначала… Все это вдруг стало понятным.

Не удивительно теперь, что они с Луисом так похожи. «Он — мой отец, — думала она, все еще не веря в это. — Он — мой отец и знает об этом. Он знал об этом все время». Она тяжело вздохнула и облокотилась о подоконник.

Одри встала и подошла к мужу. Она взяла его руку и сквозь слезы улыбнулась ему. Они молчали, но каждый знал, о чем думает другой. У Сесила было ощущение, словно он только что прогнал свою дочь, и Одри крепко сжала его руку, понимая, чего это ему стоило. Они ждали реакции Грейс. А она просто стояла у окна и смотрела вдаль. Девушка обдумывала услышанное. Пыталась справиться с шокирующим признанием отца. Но, на удивление, ничего в ее чувствах не изменилось. Она по-прежнему стояла в спальне родителей, и в постели лежал ее умирающий отец.

Она обернулась и посмотрела на родителей, которые замерли на пороге своего семейного ада, с трепетом ожидая, что случится теперь, после того, как они выпустили демона на волю.

Грейс покачала головой. Сесил затаил дыхание.

— Луис мне не отец, — решительно сказала она. — Ты всегда будешь моим папой. Тот факт, что Луис — мой биологический отец, не имеет никакого значения. Ты воспитал меня, как собственную дочь, и любил меня. Я люблю тебя, как своего отца. Ты единственный отец, которого я знаю. И не хочу другого. Ты — единственный отец, который у меня есть.

Плечи Одри вздрогнули, как в тот день, когда они с дочкой стояли на склоне холма. Сесил улыбнулся дочери так, как не улыбался никогда прежде — его лицо озарилось гордостью и благодарностью. Он протянул к ней руку. С блестящими от слез глазами она взяла ее и прижалась к ней губами.

— Я люблю тебя, папочка. Я люблю тебя так сильно, что эта любовь, словно теплый мед, переполняет меня, — сказала девушка, но ее голос сломался, и она не могла продолжать. Они смотрели друг на друга с абсолютным пониманием, потому что любовь — мостик, который может соединить даже двух совершенно непохожих людей. Затем его взгляд скользнул мимо нее, и он одобрительно улыбнулся. Грейс проследила за его взглядом и увидела нечеткие очертания женщины и мужчины, которые пришли к отцу из потустороннего мира.

— Нет, не сейчас, папочка! Я так много хочу сказать тебе, — всхлипнула она. — Почему именно сейчас, когда я поняла, как много ты для меня значишь, я теряю тебя?

Одри нахмурилась и перевела взгляд на умиротворенное лицо своего мужа. С восхищением и печалью Грейс смотрела, как дух отца сошел с кровати и направился к духам своей матери и любимого дядюшки Эррола, которые ждали его с распростертыми объятиями. Он обернулся и улыбнулся ей, понимая, что после смерти жизнь не заканчивается.

Грейс вытерла слезы.

— До свидания, папа. Однажды мы встретимся, — мягко сказала она, глядя, как он растворяется в солнечном свете.

Ноги Грейс задрожали, и она вынуждена была присесть. Она увидела пустую оболочку отца, лежавшую на кровати, и очень удивилась этому. Одри заломила руки, не в силах поверить в случившееся.

— Все произошло так быстро… Утром он чувствовал себя неплохо, — сказала она, и глубокие морщины тревоги перерезали ее лоб.

— Он ушел, мама, — всхлипнула Грейс и улыбнулась матери. — Посмотри на его лицо. Разве оно не кажется счастливым?

Одри любящим взглядом окинула каждую черточку лица мужа.

— Я никогда не видела его таким счастливым, никогда. — Она внимательно посмотрела на дочь. — Прости меня.

— Не нужно извиняться. Как я уже сказала, в моей жизни ничего не изменилось. Ты не можешь изменить прошлое даже таким признанием. Да, ты любила Луиса. Но ко мне это не имеет никакого отношения. — Она снова улыбнулась. — Давай не будем говорить об этом близнецам. Никому, кроме тебя, меня и Луиса, не нужно об этом знать.

— Луиса? — переспросила Одри.

— Он знает, — убежденно ответила Грейс. — Я уверена. Больше всего меня удивляет то, что я не знала. Я так много знаю о других, но ничего — о себе.

— Неисповедимы пути Господни, — сказала Одри, целуя руку Сесила. Она прижалась губами к его коже, которая все еще была мягкой и хранила тепло.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Октябрь 1984 года

— Я чувствую себя обманутой, — скрестив на груди руки, сказала Алисия. Она сидела на стуле, на котором обычно сидел отец. — Почему ты не сказала мне, что он умирает, мама? Он ушел внезапно. Я даже не попрощалась с ним.

— И я тоже, — грустно сказала Леонора.

— Он так решил. Ему не хотелось, чтобы кто-то о нем беспокоился.

— Тем не менее я чувствую себя обманутой, и мне невероятно грустно, — продолжала Алисия, вытирая перчаткой крупную слезу.

У Грейс округлились глаза. Алисия часто говорила ей, что они с отцом никогда не были очень близки. Когда она была маленькой, он работал, а потом, когда они уехали в школу в Англию, виделись всего раз в году, на Рождество. Едва ли слова «близкие отношения» были в данном случае уместны. Но сейчас Алисии представилась уникальная возможность показать себя прекрасной мелодраматической актрисой, и она не смогла устоять перед искушением. В таком черном костюме она неплохо бы смотрелась и на богемной лондонской вечеринке. Алисия по-прежнему была одинока, по-прежнему гналась за мечтой и по-прежнему ничего не достигла. Она была прекрасна, и ее молодость тщательно скрывала под мягкой кожей накопившуюся в сердце злость. Но постепенно, когда годы стали брать свое, темные стороны ее характера стали мало-помалу отражаться в заостренных чертах лица и в истончившемся поджатом, когда-то невероятно привлекательном ротике. Она по-прежнему была красива особенной, ледяной красотой. По-прежнему смотрела на мир холодным взглядом, который когда-то восхищал мужчин и заставлял их оборачиваться ей вслед. Но злость высосала живительный свет из ее лица и исказила ее черты, сделав их сухими и отталкивающими, лишив способности очаровывать.

Леонора, чья привлекательность исходила скорее от сердца, теперь радовала глаз своей прелестью — красота ее души смягчила и волшебным образом преобразила те ее черты, которые когда-то были неброскими и непривлекательными. Грейс любовалась Леонорой, потому что та была счастлива. Она не требовала больше того, что имела, и не жаждала иметь то, что имели другие; Флориен и ее дети, — вот все, что ей было нужно, и еще бархатные поля деревушки Дорсет. Грейс считала, что единственным пороком Леоноры была ее слепая преданность своей сестре. Несмотря на то, что Алисия все больше и больше походила на гротескную пародию на саму себя, Леонора смотрела на нее с таким же восторгом, как в детстве. Она всегда восхищалась и будет восхищаться Алисией.

А что же она сама? Грейс готовилась к похоронам. Но она знала, что отец не лежит в гробу в церковном дворике в ожидании погребального обряда. Он свободно летал в потустороннем мире, мире духов. Она знала это, потому что видела, как он уходил, и успела сказать ему «до свидания». С того дня она много думала о Луисе. Она не удивилась, узнав, что он — ее биологический отец. Они были так похожи… В какой-то степени ей это было даже приятно. Она любила его, как близкого друга, а теперь он стал ей еще ближе. Но ничто не может изменить прошедшие восемнадцать лет и невероятную доброту Сесила, который воспитал ребенка брата, как своего собственного, несмотря на тайную любовь и супружескую неверность, которые привели этого ребенка в мир. Она будет скучать по нему…

— Здравствуй, Флориен! — воскликнула Одри, когда ее зять вошел в гостиную.

— Добрый день, Одри, — ответил он. Его тон был сочувствующим. Он поспешно кивнул Алисии, прежде чем повернуться к своей супруге. — Леонора, дети в машине. Ты готова?

— Увидимся там, — сказала она матери и сестрам, которые ждали Энтони и Сисли. Когда они ушли, Алисия обратилась к матери:

— Кто-то должен сказать Леоноре, что ей нужно немного похудеть. Если бы она сбросила несколько фунтов, выглядела бы гораздо лучше.

— Дорогая, Флориену она нравится и такой, — ответила мать.

— И мне тоже, — добавила Грейс.

Вздохнув, Алисия откинулась на спинку стула. Она чувствовала себя неуютно в обществе младшей сестры, так как в ее глазах явственно читалось осуждение.

Наконец в комнату ворвалась Сисли, прихрамывая на своих высоких каблуках.

— Извините, что опоздала! Я споткнулась об одного из своих проклятых псов и растянула связку. Но нужно идти. Вы готовы? Вы похожи на трио черных дроздов.

Одри встала, продолжая всхлипывать. Она чувствовала себя старой, хотя ей было чуть больше пятидесяти. Но она ощущала, что старость поселилась в ее теле и в ее сердце. Теперь, когда Сесила не было, дом казался ей пустым, несмотря на то, что все дочери были рядом. Дом звенел эхом и был холодным.

— Очень красивый день для похорон, — сказала она.

— И это чудо, — согласилась Сисли, прихрамывая.

— Душа отца с нами, — сказала Грейс. — Я ее чувствую.

Алисия нетерпеливо передернула плечами:

— Ради бога, Грейс, он же мертв!

«Небо слишком красивое для такого дня, — подумала Одри, глядя, как гроб опускается в землю. — Хочется верить, что такую красоту Природа приберегает для святых». Казалось, Небеса открыли свои объятия, чтобы гостеприимно поприветствовать Сесила. Если бы люди были достаточно чуткими, они бы наверняка услышали пение ангелов и рокот небесных барабанов… Но перед глазами Одри было только бренное тело Сесила Форрестера, и никто, кроме нее и Господа Бога, не знал, каким добродетельным и великодушным он был.

Одри отпустила руку дочери, шагнула вперед с достоинством, которое поддерживало ее все эти долгие суетные годы, и бросила в могилу белую лилию. Торопливо прошептав молитву, она подняла глаза к угасающему солнцу, которое садилось за деревья. Длинные черные тени легли на церковный дворик. И вдруг на щеках у нее выступил лихорадочный румянец, а пальцы обхватили горло, словно чья-то невидимая рука душила ее. Сначала Одри подумала, что перед ней одно из привидений Грейс — силуэт духа вырисовался на фоне заката и словно летел по направлению к ним. Она прищурила глаза, пытаясь получше его разглядеть. Ее сердце бешено заколотилось. Еще немного, и она лишится чувств… Он пришел! Одри склонила голову и, спотыкаясь, попятилась. Грейс протянула руки, чтобы не дать матери упасть. Внезапную слабость вдовы сочли естественным выражением горя. Викарий завершил церемонию благословением, а затем тактично оставил семью наедине со своей печалью.

— Ты в порядке, мама? — прошептала Грейс.

Одри встряхнула волосами. Ее взгляд блуждал среди деревьев.

Грейс нахмурилась.

— Что ты видишь? — спросила она, придя в замешательство, потому что, как ни старалась, не видела никого, кроме своих друзей-духов.

— Пойди и успокой Алисию, дорогая, — сказала Одри, рассеянно похлопывая дочь по руке. — Со мной все в порядке, мне просто нужно немного подышать, — хрипло добавила она, решительными шагами уходя прочь.

Грейс посмотрела на сестер, стоявших по другую сторону могилы. Алисия перестала плакать. Зрители разошлись, поэтому продолжать ломать комедию не было смысла. Леонора улыбнулась, поймав взгляд младшей сестры, и вздрогнула — темнело и холодало, а значит, пришла пора уходить. Когда Грейс присоединилась к ним, Леонора в замешательстве искала глазами мать.

— С кем она разговаривает? — спросила она.

Три сестры сквозь голубые сумерки смотрели на мать, которая стояла на другом конце церковного дворика и разговаривала с мужчиной, которого они не знали.

— Одному Богу известно, — вздохнула Алисия, пожимая плечами. — Но пусть она не задерживается, становится холодно. — Она вынула из сумочки сигарету и попыталась согреться, закурив.

— Ты знаешь, кто он, Грейс? — спросила Леонора.

Грейс задумчиво приложила длинные белые пальцы к губам.

— Это дядя Луис, — медленно ответила она.

Алисия переминалась с ноги на ногу от нетерпения.

— О, я его помню! Тот сумасшедший дядюшка, о котором никто никогда не говорит, — сказала она, намеренно акцентируя каждый согласный звук в словах. Алисия не привыкла сдерживаться либо думать о ком-то, кроме себя. — Давайте подойдем и узнаем, действительно ли он сумасшедший.

— Нет, оставь их, — сказала Грейс. — Им есть о чем поговорить.

Леонора озадаченно посмотрела на сестру. Алисия была только счастлива вернуться в дом матери. Она гортанно расхохоталась.

— Меня это устраивает! Я замерзла. Мне, правда, нет никакого дела до сумасшедшего дяди Луиса. Давайте пойдем домой и погреемся. Тетя Сисли и Энтони подождут ее.

Когда Луис Форрестер вышел из тени и направился к ней, Одри показалось, что долгие годы растворились в тумане. Чтобы не упасть, она оперлась рукой об одну из могильных плит. Под черным пальто на нем был очень простой костюм, и шляпа по-прежнему косо сидела на голове. Он двигался так же странно, как в юности, — слегка пританцовывая при каждом шаге, словно все время слышал грустную мелодию танго, эхом доносившуюся из прошлой, далекой жизни, когда он был еще молодым и ему было для кого танцевать. Когда он подошел ближе, Одри прочитала в его нежных голубых глазах все то же тайное желание. Казалось, при виде нее он больше не мог сдерживать свои чувства, которые с годами стали только сильнее. Он переступил через несколько десятилетий и принес с собой свою улыбку, свой запах и все воспоминания, заставляя ее вновь пережить все то, что изменило и поглотило их наивные юношеские ожидания, отразившись глубокими усталыми складками у него на лбу.

Секунду он стоял, вглядываясь в ее черты, лаская каждую черточку лица, которое хранил в памяти все эти бесконечные дни одиночества, в ожидании, перераставшем из года в десятилетие, которые, в конце концов, стали такими долгими, что он потерял им счет. Утеряно было все, кроме цели — быть рядом с ней. И теперь ожидание подходило к концу.

— Ты не сердишься? — спросил Луис, вынимая руки из карманов и опуская их вдоль туловища.

Одри кротко посмотрела на него, и он отметил, что возраст украл у ее глаз молодость, но не нежность. Он хотел крепко прижать ее к себе и танцевать так, как они танцевали, когда были молодыми и музыка была слышна только им двоим.

— Сесил был хорошим человеком, — сказала она и заметила, как сжались его губы. Наверное, не стоило так говорить… Но она не знала, что сказать. Она уже не была уверена в своих чувствах. — Я старею. — Одри вздохнула, словно извиняясь за свою бестактность.

— И я тоже, — ответил он, и уголки его рта тронула легкая улыбка. — Но я не разучился танцевать. — Затем с импульсивностью, которая много лет назад завоевала ее нежное сердце, он взял ее холодные руки в свои и шагнул ближе. Они оба вздрогнули от пугающей близости и стояли, глядя друг на друга, не зная, с чего начать. Одри встревоженно опустила глаза, думая о муже, которого только что похоронила, не в состоянии преодолеть нахлынувшее чувство стыда, потому что ощущение теплых рук Луиса оживило искорку в ее сердце, которая за девятнадцать лет их разлуки так и не погасла.

— А ты? Ты разучилась танцевать? — мягко спросил он.

Одри подняла глаза, которые теперь блестели от слез. Ее бледные губы дрожали, потому что прошлое внезапно смутило ее. Однажды это все уже было.

— Нет, — ответила она голосом, похожим на шепот, принесенный ветром откуда-то издалека. — Просто на какое-то время я отложила в сторону свои туфельки для танцев.

Он вздохнул и словно сбросил с себя десятки лет. Ему показалось, что они снова вместе и под красными деревьями цейбо и фиолетовыми палисандрами на усыпанной листьями площади Буэнос-Айреса двигаются под звучащую в душе мелодию любви.

— Привет, Луис, — сказала Сисли, ковыляя к ним. — Исходя из того, что мне рассказывала Грейс, ты больше не кричишь на студентов.

Луис покачал головой, отгоняя воспоминания, и улыбнулся сестре.

— Я бы никогда и не кричал на Грейс, — ответил он, оборачиваясь, чтобы посмотреть на Одри. — Эта девочка — особенная.

Одри не отводила глаз, она хотела дать ему понять, что Грейс знает правду. Ей так много нужно было рассказать ему… Но Сисли продолжала:

— Почему бы тебе не погостить у меня в Холхолли-Грейндж? — спросила она. — Энтони будет рад с тобой познакомиться.

— Мне предоставят угол и завтрак? — спросил Луис. — И в номере не будет ни горячей воды, ни отопления!

Сисли не обиделась. Она пожала плечами.

— Ну, как хочешь! — Она по очереди смотрела на них. — Давайте не будем стоять здесь, на холоде. Дома нас ждет чай, правда, Одри?

Одри кивнула.

— Я подвезу вас.

Одри сидела молча, пока Сисли расспрашивала брата о Дублине. Она рассматривала его профиль, не в силах поверить, что он рядом. Не важно, что они были не одни, главное, они касались друг друга. После стольких лет мечтаний они снова воссоединились, но на этот раз все было по-другому. Впервые в жизни впереди их ждала свобода. Они вступили в реальность бесконечных возможностей. Она знала, что он думает о том же. Именно для этого он и приехал.

Когда они вернулись домой, Леонора разносила канапе и разливала гостям чай. Маленький Панацель с братом и сестрой носился по гостиной, путаясь под ногами у взрослых. Дети еще не понимали, что похороны — печальное событие. Для него смерть была все равно что смена времен года, и о ней не стоило расспрашивать. Панацель будет скучать по дедушке так, как скучал по лету, но он был еще слишком мал, чтобы знать цену скорби. Алисия курила у камина. Ее лицо по-прежнему наполовину было спрятано под вуалью, а глаза непрестанно следили за Флориеном, как глаза львицы, которая с вожделением наблюдает за своей добычей, но знает, что уже не в силах бежать достаточно быстро, чтобы догнать ее.

Грейс ждала Луиса. Она не могла думать ни о чем другом. Она смотрела на дверь, с разочарованием вздрагивая всякий раз, когда входил очередной гость. Когда, наконец, он вошел, она бросилась к нему с искренней радостью. Она готова была кинуться ему на шею, но что-то остановило ее — внезапное чувство неловкости. Интуиция подсказывала ей, что проявлять привязанность к почти чужому человеку будет не слишком вежливо по отношению к отцу, да еще в день его похорон.

Он почувствовал ее сомнения и просто подал ей руку.

— Приятно видеть тебя, Грейс, — сказал он.

Она тепло улыбнулась ему, с благодарностью, что он догадался, что происходит у нее в душе.

— Я надеялась, что вы приедете.

— Мы часто спорили и ссорились, но Сесил — мой брат.

— Я знаю и уверена, он бы тоже был доволен, что вы приехали. Ничто так не объединяет людей, как смерть.

Луис кивнул, снял пальто и шляпу, положил их на стул.

— Жаль, что я не узнал о его болезни раньше, — вздохнул он.

— Он не хотел, — ответила Грейс. — Он хотел умереть с достоинством.

— И сделал это. Ты была с ним, когда он уходил в мир иной?

— Да, — ответила девушка, глядя на него своими глубокими всезнающими глазами. — Как это обычно бывает, перед смертью отец крепче связал начинающие ослабевать узы.

Луис снова кивнул. Затем его лицо вдруг раскрылось, как подсолнух навстречу солнцу. Они смотрели друг на друга, словно впервые увидели друг в друге свое отражение. На какое-то мгновение показалось, что мир вокруг них прекратил вращение, и они очутились вне времени, удивленно вглядываясь в черты лица друг друга. Никто не знал, что сказать, не только потому, что отцовское признание вскрыло покрывшуюся паутиной коробку, содержащую секреты прошлого, но и потому, что об их взаимоотношениях в этом доме нельзя было упоминать. Наконец, Луис заговорил глубоким, проникновенным голосом:

— Он был хорошим человеком, — сказал он, и никто, кроме Грейс, Луиса и Одри, не знал истинной цены этим словам.

Когда дом, наконец, опустел, а тетя Сисли, пошатываясь от выпитого вина, удалилась в сопровождении мужа, Одри пригласила Луиса остаться на ужин.

— Будем только ты, я и Грейс, — сказала она. — Алисия вернулась в Лондон. Она считает сельскую местность скучной, а Леонора поехала домой укладывать детей спать.

— Я с удовольствием останусь, — сказал он, вглядываясь в ее встревоженные глаза.

— Я бы хотела принять ванну и переодеться. Я ужасно замерзла.

— Конечно. Грейс составит мне компанию.

Одри оставила их в гостиной и побрела наверх. Она чувствовала тяжесть, будто ноги были отлиты из чугуна. Суставы болели. Но сильнее всего болело сердце. Она в замешательстве потерла лоб. Луис приехал за ней… Именно об этом она мечтала, и никто не знал, как сильно ей этого хотелось. Не осознавая, что делает, Одри вошла в комнату Сесила. Его запах был повсюду, словно он все еще был жив. Этот запах воссоздал в ее воображении мужчину, с которым она столько лет боролась, пока власть собственного желания и что-то более сильное, чем она сама, не научили ее любить его. Это не была всепоглощающая страсть, которую она испытывала к Луису, а тихая любовь, рожденная уважением. Он ушел, но его присутствие было таким отчетливым, что ей пришлось присесть на кровать, чтобы еще раз мысленно пережить события минувшего дня. Такие яркие воспоминания не могут храниться в памяти долго…

Затем она стала перебирать его вещи. Сесил хранил массу вещей — коробочки с монетами, груды старых писем, листочков, книг и сувениров. Все было тщательно и бережно сложено с присущей ему аккуратностью. Эта комната была его гнездышком, и она никогда не приходила сюда раньше. Теперь она брала в руки каждый предмет, с любовью осматривала его, вспоминая мужа, потому что его дух продолжал присутствовать в каждой, даже самой крохотной, монетке. Она нашла аргентинские банкноты, билет в театр «Колон» на представление, которое они посетили во время их первого свидания, карту Буэнос-Айреса, серебряную ручку, подаренную ему ее отцом в утро их свадьбы, старые газеты, потрепанные и помятые, будто он перечитывал их сотни раз. Она нежно улыбнулась, когда ее пальцы скользили по ним, смахивая пыль и годы, снова воскрешая прошлое. Затем она наткнулась на полированную шкатулку из орехового дерева. Шкатулка была довольно большая, тяжелая и блестела, как новая. Она попыталась открыть ее, но коробочка оказалась закрытой на ключ. Любопытство Одри росло, и она стала искать ключ. Сесил, как настоящий военный, держал все на своих местах, и, скорее всего, серебряный ключик лежал в маленьком ящичке большого комода, недалеко от шкатулки. Так и было. Дрожащими руками Одри открыла ее и обнаружила внутри старый листочек пожелтевшей бумаги. Без сомнения, в этом листке скрывалась тайна. Взволнованная, Одри отложила шкатулку в сторону и развернула записку. Ее сердце бешено забилось, а по телу пробежала холодная дрожь: она сразу узнала почерк Луиса и увидела дату — 24 июня 1948 года, день смерти Айлы.

Сесил, почему женщины подвергают нас таким пыткам? Я отдал свое сердце Одри, и она приняла его. Мы любили друг друга с безумством людей, чей союз предопределен звездами. Мы плыли против течения в надежде, что ветер переменится и мы будем свободны, чтобы открыто любить друг друга. Но кто мог предположить, что нас ждет такая жестокая буря? Айла умерла и унесла с собой сердце Одри. Мне стыдно, что я укоряю Айлу за то, что она ушла в такой неподходящий момент. Я не могу оставаться в Аргентине, если Одри не хочет быть со мной. Я не смогу жить с этой болью. Я выброшу свои мечты в воды океана и вернусь, когда морские приливы и отливы изменятся в мою пользу, а до того благословенного момента я буду неустанно ждать в каком-нибудь мексиканском городе, где никто не знает, как прекрасна Одри. Прости, что мы втянули тебя в такой беспощадный танец. Мы никогда не хотели причинить тебе боль, просто хотели скрыть наше чувство. Мы с тобой оба — жертвы любви.

Луис

Затем полные слез глаза Одри опустились ниже, к фразе, которую Сесил написал под текстом записки:

И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, чтобы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши.

От Марка 11:25

Она неотрывно смотрела на эти слова, и чувство стыда пронизывало все ее существо. Скоро ее сознание затуманилось, и она уже больше не могла читать. Сесил знал об их любви с самого начала. Должно быть, он знал, что происходит, когда она вернулась домой, отправив близнецов в школу-пансион, а Луис ожидал ее, играя на пианино. Он принял все это, но никогда не сдавался. Однако самую большую боль ей причиняло то, что он выбрал прощение. Благородство ее супруга очередной раз тронуло ее, но теперь оно оставило в ее душе глубокий неизгладимый след.

И вдруг дом наполнили звуки: кто-то играл «Сонату незабудки». Чарующие волнообразные переливы проникали в душу Одри. Внезапно в ушах зазвенело от боли. Она закрыла их руками, чтобы не впускать мелодию их с Луисом любви, которой теперь не было места в их жизни. Она оскорбляла память о Сесиле. Сесиле, который никогда не переставал любить ее, даже в те месяцы и годы, когда она мечтала о его брате, носила чужого ребенка, планировала оставить его и начать новую жизнь на другом конце света. «Соната незабудки» теперь напоминала о его доброте, его долготерпении и его боли. Слезы сожаления обжигали ей щеки. Да, волшебное небо цвета розового фламинго с оттенками красного и золотого проводило в последний путь во всех отношениях достойного человека… Душа Сесила Форрестера заслуживала всех этих почестей. Она заслуживала большего… Сесил заслужил ее верность. Она не любила его при жизни, но может любить после смерти. Эгоистичная любовь Луиса вдруг поблекла, не выдержав сравнения с глубоким чувством ее супруга.

Спотыкаясь на каждом шагу, Одри поспешила вниз. Музыка становилась все громче, аккорды звенели в ушах, словно крики диких животных. Увидев ее взволнованное лицо и горящие глаза, Луис перестал играть и нахмурился. Она протянула ему записку. Грейс наблюдала за происходящим с дивана, не осмеливаясь даже дышать. Луис прочитал ее, и тишина вдруг стала такой же громкой, как только что звучавшая музыка. Затем он поднял глаза, мгновенно наполнившиеся бесконечной грустью. Он понял — смерть Сесила не принесла им свободы, она навсегда их разлучила. Разве смогут они возобновить свои отношения после того, как он столько лет приносил свои желания и чувства в жертву собственной любви?

Луис встал, набросил на плечи пальто, надел шляпу, по привычке сдвинув ее на бок. Затем подошел к Одри, глядя ей в глаза, которые снова стали отрешенными, но уже не таили в себе одиночество. Он обнял ее, поцеловал в щеку, в последний раз вдыхая запах ее кожи и наслаждаясь близостью тела, которое когда-то двигалось с ним в одном ритме под мелодию любви, звучавшую в их душах, которая, как им казалось, никогда не умрет. Он внимательно осмотрел каждую черточку ее лица, хотя в этом не было необходимости, потому что ее лицо он никогда не смог бы забыть. Потом он ушел. Они услышали, как захлопнулась дверь. Казалось, в комнату ворвался зимний ветер и унес Луиса. Все, что им осталось, — это напряжение и почти осязаемое чувство потери.

Грейс посмотрела на мать, затем на дверь. Ее лицо было печальным и встревоженным. Одри медленно кивнула, не говоря ни слова. Грейс не нужно было другого знака — она спрыгнула с дивана и выбежала на дорогу.

— Луис! — закричала она вслед. — Луис! — Ветер подхватил ее слова. Он остановился и обернулся. Он видел, как она бежит сквозь темноту, и его лицо озарилось робкой улыбкой. Он был так благодарен, что видит ее. Девушка обвила руками его шею. Шел мелкий снег, и его пальто было мокрым. — Это не конец, Луис, это начало, — сказала Грейс, прижимаясь щекой к его плечу. — За зимой всегда приходит весна, разве не так?

Луис был слишком взволнован, чтобы говорить. Он положил руку ей на голову, поцеловал в лоб, понимая, что его слезы скатываются ей на волосы. Затем она отстранилась и посмотрела на него глазами ребенка.

— То, что вы начали с мамой, продолжается во мне. Я люблю тебя! Теперь ты — мой отец.

Луис проглотил ком в горле. Он так много хотел ей сказать, но слова не слушались его. Он неуверенно провел по ее лицу рукой, осознавая, что в последний раз плакал тогда, в аэропорту, когда понял, что Одри навсегда потеряна для него. Теперь его слезы были вызваны не печалью, а радостью. Грейс — его ребенок. Она никогда не оставит его…

Они долго-долго смотрели друг на друга, не в состоянии найти слова, способные выразить их чувства. И Луис начал тихонько напевать мелодию. Грейс слушала до тех пор, пока не уловила мотив и не стала напевать ее вместе с ним. Вначале несмело, а затем, по мере того, как мелодия становилась более знакомой, с большей уверенностью. В бархатной темноте пустой улицы они стояли, прижавшись друг к другу, и вместе напевали новую сонату — сонату будущего, которое начиналось сейчас с их первых осторожных шагов по мокрому тротуару.

Когда Грейс вернулась домой, мама сидела за пианино. Ее пальцы касались клавиш, которые все еще вибрировали от музыки, которую играл он. Она присела рядом и склонила голову ей на плечо.

— «Соната незабудки», — сказала она.

Одри кивнула.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, потому что это название принадлежало ей одной.

— Иногда я следила за твоим танцем сквозь щелочку в двери. Я называла это твоим «танцем слез». Я не знала, почему ты танцуешь, но интуитивно понимала, что об этом нельзя спрашивать. Я боялась, что ты можешь перестать танцевать, а мне так нравилось наблюдать за тобой… Потом ты достала странную маленькую тетрадь в шелковой обложке. Ты что-то записала, затем попыталась писать на следующей странице, но так и не смогла. Однажды, когда тебя не было дома, я не могла сдержать свое любопытство, нашла ее и открыла.

— «Соната незабудки», — задумчиво улыбнулась Одри.

— Несколько точек и пятна от слез.

— Я так и не смогла ее записать.

— Возможно, когда-нибудь ты сделаешь это.

— Может быть. — Одри тяжело вздохнула и осторожно закрыла крышку пианино. Потом повернулась к дочери и посмотрела на нее глазами, в которых светилось сострадание. — Я запишу мелодию, которая расскажет о любви. Но не о любви Луиса. О любви и великодушии Сесила. «Соната незабудки» отныне будет звучать только в память о нем.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Гаучо — этническая группа в Аргентине, образовавшаяся в XVI–XVII вв. от браков испанцев с индейскими женщинами; вели бродячую жизнь, работали пастухами.

2

Dulce de leche (исп.) — карамелизированное молоко с сахаром, популярный десерт в Мексике, Центральной и Южной Америке.

3

Все в порядке, сеньорита? (исп.).

4

Сорт красного вина, лафит (исп.).

5

Пирог с мясом (исп.).

6

Плохая девочка! Да! Да! Да! Плохая девочка! (исп.).

7

Спасибо (исп.).

8

Малышка (исп.).

9

Крепкий говяжий бульон.

10

«Богема», опера Джакомо Пуччини.

11

Я обожаю выпечку, любовь моя (фр.).

12

Приятно познакомиться (фр.).

13

Любовь моя (фр.).

14

Пятнадцать минут (фр.).

15

Вино (фр.).

16

Да, вина (фр.).

17

Не так ли? (фр.).

18

Не так ли? (фр.).

19

Да, да, да! (нем.).

20

Мясо, жаренное на вертеле (исп.).

21

Люблю тебя, обожаю тебя (исп.).

22

Представьте себе! (исп.).

23

Благодать, безгрешность (англ.).

Content

Санта Монтефиоре
Соната незабудки

ЛЕГЕНДА О НЕЗАБУДКЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Примечания