Его прощальный поклон. Круг красной лампы (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2011

* * *

Его прощальный поклон

Дело первое

Приключение с картонной коробкой

Отбирая несколько типичных дел, иллюстрирующих необыкновенный талант моего друга Шерлока Холмса, я по мере возможности отдавал предпочтение менее броским (на первый взгляд) и в большей степени раскрывающим его поразительные умственные качества. Однако, к сожалению, все то, что связано с преступлениями, почти невозможно полностью отделить от яркой сенсационности, поэтому рассказчик остается перед выбором: либо жертвовать подробностями, чрезвычайно важными для его рассказа, тем самым исказив суть описываемого дела, либо свести свое повествование к сухому изложению событий. После этого краткого вступления я обращусь к своим записям о событиях не только странных, но и страшных.

Был жаркий и солнечный августовский день. Бейкер-стрит походила на раскаленную печь, необыкновенно яркие лучи солнца на желтой кирпичной стене дома напротив нашего окна до боли слепили глаза. С трудом верилось, что это те самые стены, которые зимой столь мрачно проглядывают сквозь серую мглу.

Холмс лежал на диване, уже в сотый раз перечитывая письмо, которое пришло на его имя с утренней почтой. Поняв, что он слишком занят своими мыслями, чтобы разговаривать, я погрузился в раздумья.

– Вы не обратили внимания на небольшую заметку в газете о необычном содержимом пакета, который получила по почте мисс Кушинг с Кросс-стрит в Кройдоне?[1] – неожиданно нарушил тишину мой друг.

– Нет, такая мне не попадалась.

– Наверное, пропустили. Бросьте-ка мне газету. Вот, под колонкой о финансовых новостях. Прочитаете вслух?

Я поднял газету, которую он бросил обратно, и прочитал указанную заметку. Озаглавлена она была «Страшная посылка».

«Мисс Сьюзен Кушинг, проживающая в Кройдоне, на Кроссстрит, стала жертвой шутки, которую можно было бы назвать отвратительной, если бы этому происшествию не сопутствовали поистине жуткие обстоятельства. Вчера в два часа дня почтальон доставил в ее дом небольшую посылку, завернутую в коричневую оберточную бумагу. Внутри находилась картонная коробка, наполненная крупной солью. Высыпав соль, мисс Кушинг, к своему ужасу, обнаружила в ней два человеческих уха, судя по виду, отрезанных совсем недавно. Коробка была выслана накануне утром из Белфаста через почтово-посылочную службу. Никаких указаний на личность отправителя нет. Тот факт, что мисс Кушинг, незамужняя дама пятидесяти лет, ведет крайне уединенный образ жизни и имеет так мало знакомых, что вообще очень редко получает что-либо по почте, придает еще больше загадочности делу. Известно, что несколько лет назад, когда она жила в Пендже[2], в ее доме снимали комнаты три молодых студента-медика, которых она была вынуждена выгнать из-за их шумного и безалаберного поведения. Полиция склонна полагать, что подобный гнусный поступок по отношению к мисс Кушинг был совершен именно этими молодыми людьми, которые затаили на свою бывшую хозяйку обиду и теперь решили напугать ее, прислав эти части тела, которые раздобыли в каком-нибудь секционном зале[3]. Эту версию в некоторой степени подтверждает и то, что один из этих студентов был родом с севера Ирландии и, насколько известно мисс Кушинг, именно из Белфаста. Тем временем за дело уже активно взялась полиция. Следствие поручено мистеру Лестрейду, одному из самых опытных сыщиков».

– Это те факты, которыми располагает «Дейли кроникл»[4], – сказал Холмс, когда я дочитал. – А вот что пишет наш друг Лестрейд. Сегодня утром я получил от него такую записку: «По-моему, дело это в Вашем вкусе. Мы надеемся, что сами вполне сможем с ним разобраться, однако у нас возникли некоторые трудности с получением фактов, на основании которых можно было бы начать расследование. Конечно же, мы телеграфировали в Белфаст на почтовое отделение, но в тот день было отправлено слишком много посылок, поэтому они ничего не могут сказать конкретно об этой коробке или вспомнить, кто ее отправлял. Это полуфунтовая[5] коробка из-под паточного табака[6], и сама она ничем помочь нам не может. Версия со студентами-медиками мне по-прежнему кажется наиболее правдоподобной, но, если у Вас найдется несколько свободных часов, я был бы рад встретиться с Вами. Днем я буду либо в доме мисс Кушинг, либо в полицейском участке». Что скажете, Ватсон? Не побоитесь жары? Поедете со мной в Кройдон? Тут пахнет делом, которое могло бы войти в ваши анналы.

– Конечно! Я как раз не знал, чем заняться.

– Ну вот, теперь знаете. Попросите принести нашу обувь и вызвать кеб. Я буду через секунду, когда переоденусь и наполню портсигар.

Пока мы ехали в поезде, прошел проливной дождь, и в Кройдоне жара была не такой изматывающей, как в городе. Холмс предупредил Лестрейда о нашем приезде телеграммой, и инспектор, жилистый, как всегда подвижный и похожий на хорька, дожидался нас на станции. Пятиминутная пешая прогулка привела нас к Кросс-стрит, на которой жила мисс Кушинг.

Это была очень длинная улица, с двухэтажными чистыми и ухоженными кирпичными домиками, на выбеленных крылечках разговаривали женщины в передниках. Лестрейд остановился примерно на середине улицы и постучал в одну из дверей. Открывшая нам служанка провела нас в гостиную, где сидела мисс Кушинг. Это была женщина со спокойным лицом, большими добрыми глазами и прямыми седоватыми волосами, которые слегка вились на висках. В руках она держала видавшую виды салфетку для спинки кресла, рядом на табуретке стояла корзинка с разноцветными шелковыми вещами.

– Эта жуть в сарае, – сказала она, когда в комнату вошел Лестрейд. – Не могли бы вы побыстрее забрать их?

– Конечно же, мисс Кушинг, я заберу их. Только вначале я хочу, чтобы мистер Холмс осмотрел их в вашем присутствии.

– Зачем же для этого нужна я, сэр?

– Возможно, он захочет вас о чем-нибудь спросить.

– Какой смысл меня о чем-то спрашивать, если я уже сказала вам, что ничего об этом не знаю?

– Вы совершенно правы, мадам, – мягким голосом сказал Холмс. – Я не сомневаюсь, что все это дело и так уже причинило вам достаточно беспокойства.

– Не то слово, сэр. Я спокойная женщина, живу одна, и мне непривычно видеть в газетах свое имя, а у себя дома полицию. Я не хочу, чтобы эти ужасные вещи вы несли сюда, мистер Лестрейд. Хотите на них посмотреть – идите в сарай.

Сарай оказался небольшой постройкой в длинном узком саду на заднем дворе. Лестрейд зашел в него и вынес желтую картонную коробку, кусок коричневой упаковочной бумаги и какой-то шнурок. В конце садовой дорожки находилась скамья, на нее мы и сели все втроем, и Холмс принялся внимательно изучать предметы, которые по одному передавал ему Лестрейд.

– Чрезвычайно интересный шнурок, – заметил он, подняв его к свету и понюхав. – Что вы о нем скажете, Лестрейд?

– Он пропитан дегтем.

– Совершенно верно. Это часть пропитанной дегтем веревки. Вы, несомненно, заметили и то, что мисс Кушинг разрезала этот шнурок ножницами, о чем можно судить по шероховатости на обоих кончиках. Это важно.

– Не вижу в этом ничего важного, – пожал плечами Лестрейд.

– Важно то, что узел остался нетронутым, а сам узел довольно необычен.

– Да, он довольно туго затянут, я тоже на это обратил внимание, – не без гордости в голосе произнес Лестрейд.

– Так, со шнурком разобрались, – улыбнулся Холмс. – Теперь обертка. Коричневая бумага с отчетливым запахом кофе. Как, вы не заметили? По-моему, очень отчетливый запах. Адрес написан печатными буквами, но очень небрежно. «Мисс С. Кушинг, Кросс-стрит, Кройдон» писалось широким пером, возможно «рондо»[7], и очень плохими чернилами. Слово «Кройдон» вначале было написано через «т», которую потом исправили на «д». Следовательно, адрес писал мужчина (почерк, несомненно, мужской), малообразованный и не бывавший в Кройдоне. Пока неплохо! Коробка желтая, картонная, емкостью полфунта, из-под паточного табака. Ничего примечательного, кроме двух отпечатков больших пальцев руки на нижней стороне в левом углу. Наполнена крупной солью. Соль такого качества используется в производстве, например для хранения кож. А в ней и само необычное вложение.

С этими словами он вынул из коробки два человеческих уха и, положив их на крышку коробки у себя на коленях, внимательно изучил. Лестрейд с одной стороны и я с другой тоже подались вперед и стали рассматривать эти страшные предметы, время от времени поглядывая на напряженное, сосредоточенное лицо Холмса. Потом он вернул их в коробку и ненадолго задумался.

– Вы, конечно, заметили, что это уши разных людей, – наконец заговорил он.

– Да, я это заметил. Но если все это шутка каких-то студентов, имеющих доступ к секционному залу, им было несложно раздобыть непарные уши.

– Верно, только это не шутка.

– Вы в этом уверены?

– Почти да. В секционных залах в тела для сохранности вводят специальную жидкость. На этих ушах ее следов я не увидел. К тому же они довольно свежие. Отрезаны тупым инструментом, что вряд ли бы произошло, если бы это делали студенты. Кроме того, чтобы сохранить их, медику вряд ли пришло бы в голову использовать грубую соль, в первую очередь он бы подумал о растворе карболки[8] или спирте. Повторяю, мы имеем дело не с розыгрышем, а с серьезным преступлением.

Легкий холодок прошел по всему моему телу, когда я услышал эти слова моего компаньона и увидел, каким серьезным сделалось его лицо. Столь мрачное вступление, казалось, предвещало нечто невыразимо ужасное и загадочное. Однако Лестрейд лишь недоверчиво покачал головой.

– Несомненно, версия со студентами имеет свои недостатки, – сказал он, – но любая другая версия вызывает еще больше сомнений. Нам известно, что эта уважаемая женщина последние двадцать лет тихо жила в Пендже, а потом здесь. За все это время она из дому дольше чем на день не отлучалась. Зачем какому-то преступнику слать ей прямые доказательства своей вины, тем более, по ее словам, она (в том случае, если, конечно же, она не гениальная актриса) не больше нашего знает, что все это означает?

– Именно эту загадку нам и предстоит разгадать, – ответил Холмс. – Я собираюсь приступить к делу на основании предположения, что мои выводы верны и мы имеем дело с двойным убийством. Одно из этих ушей женское. Оно меньше, изящнее, и мочка у него проколота для серьги. Второе, мужское, когда-то загорелое, затем обесцвеченное, и тоже с проколом для серьги. Скорее всего, эти люди мертвы, иначе мы бы к этому времени о них уже что-то услышали. Сегодня пятница, пакет отправлен в четверг утром, следовательно, трагедия произошла в среду или вторник, либо даже раньше. Если эти люди убиты, кто кроме убийцы мог послать мисс Кушинг это доказательство своей работы? Предположим, тот, кто отправил посылку, и есть преступник. Пойти на подобный шаг его могла заставить только очень серьезная причина. Что же это за причина? Ему необходимо было сообщить ей о том, что дело сделано. Или, возможно, заставить ее страдать. Если это так, значит, мисс Кушинг должно быть известно, кто этот человек. Знает ли она его? Сомневаюсь. Если бы она его знала, она бы не стала обращаться в полицию, закопала бы уши, и никто ничего бы не узнал. Так бы она поступила, если бы хотела защитить преступника. Но, с другой стороны, если бы она не хотела его защитить, она бы назвала его имя. Что-то здесь не так. Нужно в этом разобраться! – Холмс говорил громко и быстро, как будто думал вслух, отстраненно глядя куда-то поверх садового забора, но вдруг встал и направился к дому. – Хочу задать несколько вопросов мисс Кушинг, – бросил он на ходу.

– Тогда я оставлю вас здесь, – сказал Лестрейд. – От мисс Кушинг я вряд ли узнаю что-нибудь новое, а у меня есть еще одно дельце. Найдете меня в полицейском участке.

– Мы заглянем туда по пути на станцию, – ответил Холмс. Через секунду мы с Холмсом снова оказались в гостиной, где леди по-прежнему возилась с салфеткой. Когда мы вошли, она положила шитье на колени и устремила на нас большие пытливые голубые глаза.

– Знаете, сэр, – сказала она, – я уверена, что все это случилось по ошибке. Посылка предназначалась кому-то другому. Я несколько раз говорила об этом джентльмену из Скотленд-Ярда, но он только смеется. Врагов у меня нет, зачем кому-то понадобилось так зло шутить надо мной?

– Я тоже начинаю так думать, мисс Кушинг, – сказал Холмс, усаживаясь рядом с ней. – Мне кажется, что, вероятнее всего… – Он вдруг замолчал, и я, посмотрев на него, с удивлением заметил, как пристально мой друг рассматривает профиль леди. Изумление и удовлетворение промелькнули в его проницательных глазах, хотя, когда она обернулась к нему, чтобы узнать, почему он вдруг замолчал, его лицо вновь сделалось непроницаемым. Я сам внимательно осмотрел прямые седые волосы, опрятный чепец, маленькие золотые серьги, правильные черты лица, но так и не понял, что в ее облике могло так взволновать моего друга.

– Я хотел задать вам пару вопросов…

– Сколько можно, в самом деле! Я уже устала от этих вопросов! – в сердцах воскликнула мисс Кушинг.

– У вас ведь есть две сестры.

– Откуда вы знаете?

– Зайдя в комнату, я сразу же увидел на каминной полке фотографию трех женщин, одна из которых – наверняка вы, а остальные две так на вас похожи, что сомнений в родственных отношениях не остается.

– Да, вы совершенно правы. Это мои сестры – Сара и Мэри.

– А здесь, рядом со мной, еще одна фотография, сделанная в Ливерпуле. Это ваша младшая сестра рядом с молодым человеком, который, судя по его форме, стюард. Похоже, тогда она не была замужем.

– Вы очень наблюдательны!

– Это моя профессия.

– Да, вы правы. Но она вышла замуж за мистера Браунера уже через несколько дней. Когда эта фотография была сделана, он еще служил на Южно-американской линии, однако так любил ее, что не хотел надолго с ней разлучаться, поэтому устроился на другое судно, курсирующее между Ливерпулем и Лондоном.

– Не на «Покоритель» случайно?

– Нет, когда я последний раз о нем слышала, он плавал на «Майском дне». Джим как-то раз приезжал ко мне до того, как снова запил. Это потом он стал напиваться каждый раз, когда сходил на берег, а ведь стоило ему хоть немного выпить, и он превращался в настоящего зверя. Эх, будь проклят тот день, когда он снова взял в руки стакан! Сначала он рассорился со мной, потом поругался с Сарой, а теперь вот Мэри перестала писать и мы не знаем, что у них там происходит.

Было видно, что мисс Кушинг коснулась темы, которая ее очень волновала. Как и большинство одиноких людей, поначалу она вела себя замкнуто, но постепенно разговорилась и стала очень общительна. Она весьма подробно рассказала нам о зяте-стюарде, после чего переключилась на своих бывших постояльцев, студентов-медиков, долго описывала все их проступки, назвала их имена и вспомнила названия их больниц. Холмс слушал ее очень внимательно, время от времени задавая уточняющие вопросы.

– Насчет вашей сестры, Сары, – поинтересовался он. – Если вы с ней обе не замужем, почему не живете вместе?

– Ах, если бы вы знали характер Сары, вы бы так не удивлялись. Когда я переехала в Кройдон, мы попробовали жить вместе, но около двух месяцев назад нам пришлось расстаться. Я не хочу сказать ничего дурного о своей сестре, но с ней всегда было трудно ужиться. Саре просто невозможно угодить, к тому же она вечно сует свой нос в чужие дела.

– Вы говорите, она поссорилась с вашими ливерпульскими родственниками?

– Да, хотя когда-то они были лучшими друзьями. Она даже переехала туда, чтобы быть поближе к ним, но теперь от нее слова доброго о Джиме Браунере не услышишь. Последние полгода, которые она прожила здесь, она только и говорила о том, как он пьет и какой он ужасный человек. Я подозреваю, что она начала вмешиваться в его дела, вот он и высказал ей пару ласковых слов, с чего все и началось.

– Благодарю вас, мисс Кушинг. – Холмс встал и поклонился. – Так вы говорите, ваша сестра Сара живет в Воллингтоне на Нью-стрит? До свидания, и мне очень жаль, что вас коснулось это дело, которое, как вы говорите, не имеет к вам никакого отношения.

Когда мы вышли из дома, по улице проезжал кеб. Холмс остановил его.

– Далеко ли отсюда до Воллингтона? – спросил он кебмена.

– Всего около мили, сэр.

– Очень хорошо. Садитесь, Ватсон. Нужно ковать железо, пока горячо. Дело это очень простое, но в нем есть одна-две особенности. Кебмен, остановите у телеграфа.

Холмс послал короткую телеграмму и весь остаток пути сидел молча, откинувшись на спинку кеба и надвинув на глаза шляпу, чтобы защитить лицо от палящего солнца. Кеб остановился у дома, который почти не отличался от того, который мы только что покинули. Мой друг велел кебмену ждать и взялся за дверной молоток, но тут дверь неожиданно распахнулась и навстречу ему вышел хмурого вида молодой человек в черном костюме и сверкающем цилиндре.

– Мисс Кушинг дома? – осведомился Холмс.

– Мисс Кушинг очень больна, – ответил молодой человек. – Со вчерашнего дня она находится в состоянии острого нервного расстройства. Как ее врач я посоветовал ей ни с кем не встречаться. Приходите дней через десять.

Он натянул перчатки, закрыл дверь и зашагал прочь.

– Что ж, нельзя – значит нельзя, – ничуть не расстроился Холмс.

– Кто знает, может быть, она и не рассказала бы вам ничего нового.

– Я вовсе не собирался с ней разговаривать. Я хотел посмотреть на нее. Впрочем, по-моему, я и так узнал все, что мне было нужно. Кебмен, отвезите нас в какую-нибудь приличную гостиницу. Там мы пообедаем, а потом навестим нашего друга Лестрейда в участке.

Мы неплохо перекусили, и за столом Холмс говорил только о скрипках. Он увлеченно рассказывал о том, как в лавке одного еврея-старьевщика на Тоттенхем-Корт-роуд[9] ему посчастливилось за пятьдесят пять шиллингов купить скрипку Страдивари[10], цена которой самое меньшее пятьсот гиней. Эта тема привела его к Паганини[11], и мы еще целый час просидели за бутылкой кларета[12], пока он вспоминал необыкновенные истории из жизни этого выдающегося человека. Дело шло к вечеру. Жара спала, солнце уже не так слепило глаза, когда мы наконец оказались в полицейском участке. Лестрейд ждал нас у двери.

– Вам телеграмма, мистер Холмс, – сообщил сыщик.

– Ага, ответ! – Холмс надорвал конверт, пробежал глазами телеграмму и сунул ее в карман. – Все в порядке, – сказал он.

– Выяснили что-нибудь?

– Я выяснил все.

– Как? – Лестрейд с удивлением уставился на моего друга. – Вы шутите?

– Никогда в жизни я еще не был так серьезен. Совершено ужасающее по своей жестокости преступление, и мне известны все подробности того, что случилось.

– А преступник?

Холмс написал несколько слов на оборотной стороне своей визитной карточки и бросил ее Лестрейду.

– Это имя преступника, – сказал он. – Арест можно будет произвести только завтра вечером, не раньше. Я бы предпочел, чтобы меня не упоминали в связи с этим делом; мне хочется, чтобы мое имя ассоциировалось только с теми преступлениями, раскрытие которых представляет определенную трудность. Пойдемте, Ватсон.

И мы вместе зашагали к станции. Лестрейд с просветлевшим лицом продолжал рассматривать полученную от Холмса карточку.

– В этом деле, – сказал Шерлок Холмс, когда вечером у себя на Бейкер-стрит мы сели выкурить по сигаре, – как и в тех расследованиях, которые вы описали под заголовками «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырех»[13], нам пришлось делать выводы о причинах на основании следствий. Я написал Лестрейду и попросил его сообщить мне те подробности, которые станут известны после того, как он арестует преступника. В том, что он его арестует, можно не сомневаться, потому что, хоть Лестрейд и напрочь лишен здравого ума, у него бульдожья хватка, и как только он поймет, что нужно делать, от своего уже не отступится. Именно благодаря этой хватке наш друг и поднялся до таких вершин в Скотленд-Ярде.

– Выходит, дело еще не закончено? – несколько удивился я.

– С основными вопросами мы уже разобрались. Нам известно, кто совершил это отвратительное преступление, хотя все еще не знаем, кто же одна из жертв. Но наверняка у вас есть свои выводы.

– Я полагаю, вы подозреваете этого Джима Браунера, стюар да с ливерпульского судна?

– Это больше чем подозрение.

– И все же, признаюсь, я весьма смутно представляю себе, что может доказать его вину.

– Напротив. Мне кажется, все предельно ясно. Позвольте, я напомню вам наши основные шаги. За дело мы взялись, если помните, абсолютно ничего не зная, а это всегда является преимуществом. Мы не строили предварительных версий, просто приехали туда, наблюдали и на основании наблюдений делали заключения. Итак, что мы увидели вначале? Тихую почтенную леди, ничего не знающую ни о каких тайнах и загадках, и семейный портрет, который указал на то, что у нее есть две младшие сестры. У меня тут же появилось подозрение, что посылка предназначалась одной из них. Я на время отставил в сторону эту идею и решил вернуться к ней позже, когда у нас будет время либо подтвердить, либо опровергнуть ее. Потом мы пошли в сад и, как вы помните, изучили страшное содержимое маленькой желтой коробки.

Веревки наподобие той, которой была перевязана посылка, используются на кораблях для починки парусов, и тут же в расследовании почувствовался запах моря. Когда я увидел, что шнурок завязан морским узлом, что пакет отправлен из порта и что мужское ухо проколото для серьги (а это намного чаще встречается у моряков, чем у сухопутных жителей), у меня почти не осталось сомнения в том, что все актеры в этой драме так или иначе связаны с морем.

Принявшись изучать адрес, написанный на пакете, я обратил внимание, что там было указано «Мисс С. Кушинг». Если бы послание было адресовано старшей из сестер, его подписали бы, конечно же, «Мисс Кушинг». Поэтому, несмотря на то что ее инициал тоже «С.», посылка могла предназначаться и ее сестре, и в таком случае все дело принимало новый оборот. Чтобы в этом разобраться, я и вернулся в дом. Я как раз собирался заверить мисс Кушинг, что произошла ошибка, когда, как вы, очевидно, заметили, внезапно замолчал. Дело в том, что я увидел нечто такое, что порядком удивило меня и в то же время значительно сузило поле наших поисков.

Ватсон, вы, как медик, должны знать, что у людей уши отличаются больше, чем любая другая часть тела. У каждого человека уши, как правило, имеют свою уникальную и неповторимую форму. В «Антропологическом журнале»[14] в прошлом году вышло две моих небольших статьи на эту тему. Поэтому уши из коробки я рассматривал глазами специалиста, замечая все анатомические особенности. Представьте себе мое удивление, когда при взгляде на мисс Кушинг я вдруг увидел, что ее ухо соответствовало тому женскому уху, которое я только что видел в коробке. Совпадение исключалось. Такая же укороченная раковина, такой же широкий контур верхней части мочки, такой же изгиб внутреннего хряща. По всем показателям совпадение было полным.

Далее мы выяснили, что ее сестру зовут Сара и что до недавнего времени они жили по одному адресу, поэтому стало понятно, как могла произойти эта ошибка и кому предназначалась посылка. Потом мы узнали о существовании стюарда, мужа третьей из сестер, и о том, что он был настолько близко знаком с мисс Сарой, что она даже переехала в Ливерпуль, чтобы быть ближе к Браунерам, хотя впоследствии между ними что-то произошло и они расстались. Из-за этой ссоры они не поддерживали отношений несколько месяцев, и, следовательно, если бы Браунер решил что-нибудь послать мисс Саре, он бы отправил это на ее старый адрес.

Тут дело начало проясняться. Нам стало известно о существовании вспыльчивого молодого стюарда, человека страстного (вспомните, что он отказался от очень выгодной должности ради того, чтобы быть ближе к жене) и страдающего периодическими запоями. Появились основания предполагать, что жертвой стала его жена и что вместе с ней был убит мужчина, предположительно моряк. Естественно, первым делом напрашивалась мысль о том, что мотивом преступления послужила ревность. Но зачем посылать мисс Саре Кушинг доказательства совершенного злодеяния? Возможно, причина в том, что, живя в Ливерпуле, она каким-то образом участвовала в событиях, которые привели к такой трагической развязке. Суда, курсирующие по этой линии, заходят в Белфаст, Дублин и Уотерфорд[15]. Значит, если предположить, что, сделав свое дело, Браунер сразу же поднялся на борт парохода «Майский день», то Белфаст – первое место, откуда он мог выслать свою страшную посылку.

На данном этапе представлялось возможным и другое объяснение происшедшего, и, хоть оно и казалось мне слишком маловероятным, я все же хотел его проверить, прежде чем идти дальше. Какой-нибудь отвергнутый любовник мог убить мистера и миссис Браунер, и мужское ухо могло принадлежать мужу. Против этой версии существовало множество серьезных возражений, но все же она была допустима. Поэтому я послал телеграмму своему другу Элгару из полицейского управления Ливерпуля и попросил его проверить, дома ли миссис Браунер и значится ли мистер Браунер в списке команды «Майского дня». После этого мы с вами отправились в Воллингтон нанести визит мисс Саре.

Мне это было нужно в первую очередь для того, чтобы увидеть, насколько фамильное сходство ушей отразилось на ней. Ну, кроме того, она могла дать нам очень важную информацию, но на этот счет я не обольщался. Понимаете, о том, что произошло, мисс Сара Кушинг должна была узнать еще вчера, поскольку весь Кройдон уже гудит от слухов. Она – единственный человек, который знает, кому на самом деле предназначалась посылка, и если бы ей хотелось помочь правосудию, она бы уже обратилась в полицию. В любом случае мы должны были повидаться с ней, поэтому и поехали в Воллингтон. Мы узнали, что весть о посылке, которая совпала по времени с ее болезнью, произвела на нее такое впечатление, что она слегла с нервным расстройством. Это окончательно доказало, что она полностью понимает значение послания, хотя нам и придется подождать некоторое время, чтобы получить от нее хоть какую-то помощь.

Впрочем, на самом деле мы вполне могли обойтись и без нее. Ответы на все вопросы уже дожидались нас в полицейском участке, куда Элгар прислал их по моей просьбе. Его телеграмма прояснила все. Дом миссис Браунер закрыт уже больше трех дней, и соседи предполагали, что она уехала на юг к родственникам. В пароходной компании выяснилось, что Браунер уплыл из Ливерпуля на борту парохода «Майский день». Я подсчитал, что завтра вечером он войдет в устье Темзы. Там Браунера уже будет ждать тупоголовый, но решительный Лестрейд, и я не сомневаюсь, что после их встречи мы будем знать все недостающие подробности.

И Шерлок Холмс не был разочарован в своих ожиданиях. Через два дня он получил увесистый конверт, в котором содержалась короткая записка от инспектора и напечатанный на машинке документ на несколько страниц.

– Лестрейд взял его, – сказал Холмс, подняв на меня глаза. – Вам, возможно, будет интересно узнать, что он пишет.

«Дорогой мистер Холмс, в соответствии с тем планом, который мы составили, чтобы проверить нашу версию (как вам нравится это «мы», Ватсон?), вчера в шесть вечера я направился в Альберт-док[16] и поднялся на пароход «Майский день», принадлежащий «Ливерпульско-дублинско-лондонской пароходной компании». На мой вопрос мне ответили, что на борту действительно находится стюард по имени Джеймс Браунер, но во время плавания он вел себя так странно, что капитан вынужден был освободить его от исполняемых им обязанностей. Я спустился в кубрик и увидел, что он сидит на сундуке, закрыв лицо руками, и качается взад-вперед. Это крепкий и сильный парень, без бороды и усов, очень смуглый… В общем, похож на Элдриджа, который помогал нам в деле о фальшивой прачечной. Узнав, зачем я к нему пришел, он вскочил, и я уже поднес к губам свисток, чтобы призвать на помощь ребят из речной полиции, которые ждали меня за дверью, но он лишь спокойно протянул руки, чтобы я надел на него наручники. Мы доставили его в участок вместе с его сундуком, в котором думали найти какие-нибудь вещественные доказательства, однако в сундуке не оказалось ничего, кроме большого острого ножа, такого, какой есть почти у каждого моряка. Впрочем, других доказательств нам и не потребовалось, потому что в участке, когда его привели на допрос, он попросил разрешения сделать заявление, которое, конечно же, наш стенографист записал слово в слово. Мы напечатали три экземпляра его признания, один из которых я и направляю вам. Дело, как я и предполагал с самого начала, оказалось чрезвычайно простым, но все же я благодарен Вам за помощь в расследовании.

С уважением, искренне Ваш, Д. Лестрейд».

– Гм! Дело и впрямь оказалось очень простым, – заметил Холмс. – Хотя, помнится, когда Лестрейд обратился ко мне за помощью, оно ему таким не представлялось. Впрочем, давайте лучше почитаем, что обо всем этом рассказал сам Джим Браунер. Это его заявление, сделанное инспектору Монтгомери в Шедуэллском[17] полицейском участке. Нам повезло, что запись велась дословно.

«Хочу ли я что-нибудь сказать? Да, хочу. Я много чего хочу сказать. Я хочу во всем признаться. Повесить меня или отпустить – решать вам, да только мне все равно, что вы там решите. Знаете, после того, что я сотворил, я ведь не спал ни минуты, и думаю, что уже никогда не смогу заснуть до тех пор, пока глаза мои не закроются навеки. Я ведь все время вижу ее лицо. Иногда я вижу и его, но чаще всего ее. Они меня не отпускают, кто-то из них все время находится рядом. Он хмурится, но у нее выражение скорее удивленное. Бедная белая овечка, конечно же, она удивилась, когда увидела смерть в глазах, в которых почти никогда раньше не видела ничего, кроме любви.

Это Сара во всем виновата, будь она проклята, чтоб ей сгнить заживо! Нет, я себя не выгораживаю, я же опять пить начал, как скотина. Но она бы простила меня, я знаю, мы бы с ней притерлись, как трос с блоком, если бы эта женщина не встала между нами. Сара Кушинг любила меня… Из-за этого все и случилось… Любила, пока вся любовь ее не превратилась в яд и ненависть, когда она поняла, что отпечаток ножки моей женушки в дорожной грязи для меня значил больше, чем все ее тело и душа.

Их было три сестры. Старшая – обычная женщина, средняя – дьяволица, а младшая – ангел. Саре было тридцать три, а Мэри – двадцать девять, когда я женился на ней. Мы были счастливы, когда стали жить вместе, и во всем Ливерпуле не было лучше женщины, чем моя Мэри. А потом мы пригласили Сару пожить у нас недельку. Неделя превратилась в месяц, одно за другое, и она как бы стала частью нашей семьи. Я ведь тогда не пил. Мы понемножку откладывали деньги, и все было прекрасно и замечательно. Кто бы мог подумать, чем все это закончится, разве можно было такое предположить?

Я почти все выходные проводил дома, а если судно задерживали для погрузки, то, случалось, что свободной у меня оказывалась целая неделя, так что свояченицу свою Сару я видел очень часто. Она высокая, красивая женщина, жгучая брюнетка, горячая, гордая, а глаза у нее горят, будто там кто искры из кремня высекает. Но, когда рядом была Мэри, я о ней даже и не думал, клянусь, и если я вру, гореть мне в аду вовеки!

Иногда я замечал, что она как-то уж слишком настойчиво зовет меня на прогулку или норовит остаться со мной наедине, только сильно я об этом не задумывался. Но однажды глаза мои открылись. Я вернулся из очередного плавания и пришел домой вечером. Жены не было, зато дома была Сара. «Где Мэри?» – спросил я. – «Она пошла какие-то счета оплатить». – Мне очень не терпелось ее увидеть, поэтому я принялся ходить туда-сюда по комнате. – «Джим, неужели ты не можешь побыть счастливым без Мэри хоть пять минут? – говорит она. – Мне даже как-то обидно, что я тебе настолько неприятна, что ты и такое короткое время не хочешь побыть со мной». – «Ну что ты придумываешь, девочка моя», – сказал я и протянул к ней руку, просто так, чтобы успокоить, но она тут же схватила ее обеими руками, и я почувствовал, что они у нее горят как огонь. Я посмотрел ей в глаза и сразу понял все. Тогда я отдернул руку и нахмурился. Она подошла ко мне, немного постояла молча, потом потрепала меня по плечу. «Успокойся, старина Джим!» – сказала она каким-то насмешливым голосом, рассмеялась и выбежала из комнаты.

После этого Сара возненавидела меня всем сердцем, всей душой. О, эта женщина умеет ненавидеть. Какой же я дурак, что позволил ей остаться у нас! Жалкий слепой тупица! Но о том, что случилось, Мэри я не сказал ни слова, я знал, что это очень расстроит ее. Поначалу все шло, как прежде, но потом я начал замечать, что с Мэри что-то происходит. Она всегда была такой наивной, такой доверчивой, а теперь в ней появилась какая-то подозрительность, недоверчивость. Начались расспросы, где я был, что делал, от кого получаю письма, что у меня в карманах, и еще тысяча подобных глупостей. День ото дня она становилась все недоверчивее и раздражительнее, ни дня не проходило без того, чтобы мы не поссорились из-за какого-нибудь пустяка. Я не мог понять, почему это происходит, в чем причина. Сара меня избегала, зато с Мэри они сделались неразлучны. Теперь-то я понимаю, как она накручивала мою жену, отравляла ей жизнь и настраивала против меня, только тогда я, как слепой крот, ничего этого не видел. И я снова запил. Наверное, этого не случилось бы, если бы Мэри была такой, как всегда, но теперь у нее появилась причина презирать меня, и трещина между нами становилась все больше и больше. А потом появился этот Алек Фэрберн, и все стало в тысячу раз хуже.

В первый раз он пришел в мой дом, чтобы увидеться с Сарой, но потом уже приходил, чтобы повидаться со всеми нами; это был очень общительный человек, из тех, которые всюду, куда попадают, заводят себе друзей. Держался он всегда свободно и за словом в карман не лез. Яркий такой, веселый парень, всегда с иголочки одет, умный и красивый, к тому же блестящий рассказчик, который повидал чуть ли не полмира. В общем, что называется, душа компании. Да, не отрицаю, с ним было интересно, к тому же, как для моряка, вел он себя уж очень вежливо. Думаю, ему случалось проводить больше времени на корме, чем на баке. Целый месяц он приходил в мой дом, и я представить себе не мог, что от этого обходительного весельчака можно ждать чего-то плохого. Но потом все же меня что-то насторожило, и я навсегда потерял покой.

Это была мелочь. Я как-то вернулся домой раньше, чем думал. Когда я вошел, у жены лицо прямо-таки светилось от счастья, будто она уже заждалась меня, но, как только увидела, кто пришел, выражение это тут же улетучилось и она разочарованно отвернулась. Мне большего доказательства и не потребовалось. Только шаги Алека Фэрберна она могла спутать с моими. Если бы он тогда попался мне под руку, я бы его убил, потому что, если уж на меня находит, я превращаюсь в настоящего зверя. Мэри, должно быть, увидела дьявольский огонь у меня в глазах, потому что бросилась ко мне и схватила за руку. «Не надо, Джим, не надо!» – говорит. – «Где Сара?» – спросил тогда я. – «На кухне», – отвечает. – «Сара, – сказал я, когда вошел в кухню, – я хочу, чтобы в моем доме ноги этого Фэрберна больше не было». – «Это почему?» – спрашивает она. – «Потому что я так хочу!» – «О, ну тогда, – говорит она, – раз мои друзья не достойны того, чтобы переступать порог этого дома, значит, и я сама не достойна этого». – «Поступай, как хочешь, – говорю тогда ей я, – но если еще раз Фэрберн сюда явится, я пришлю тебе его ухо на хранение». Похоже, у меня в ту минуту было такое лицо, что она испугалась, ничего не ответила и в тот же вечер уехала из моего дома.

То ли эта женщина делала все это просто от злости, то ли думала, что сможет настроить меня против жены, если собьет ее с пути истинного, не знаю. В общем, она сняла дом через две улицы от нас и стала сдавать комнаты морякам. Фэрберн останавливался у нее, и Мэри ходила к ним на чай. Как часто она туда ходила, я не знаю, но однажды я пошел следом за ней. Как только я ворвался в тот дом, Фэрберн, этот трусливый пес, удрал через забор в саду на заднем дворе. Я тогда поклялся жене, что, если еще раз застану их вместе, убью ее, и потащил домой за руку. Она плакала и вся дрожала, а лицо у нее было бледное как бумага. После того случая от нашей любви не осталось и следа. Я видел, что она ненавидела и боялась меня, и когда от этого я начинал пить, она меня еще и презирала.

Потом Сара поняла, что в Ливерпуле заработать себе на жизнь не сможет, поэтому, как я понял, вернулась в Кройдон к сестре. У нас дома все тянулось по-старому. А потом наступила эта ужасная неделя, когда все рухнуло.

Все произошло так. «Майский день» вышел в рейс на неделю, но одна из бочек на борту отвязалась и пробила переборку, поэтому нам пришлось вернуться в порт. Нам сказали, что ремонт затянется часов на двенадцать, и тогда я решил сходить домой. Я думал, то-то жена удивится, надеялся даже, что она обрадуется, когда увидит, что я так быстро вернулся. С этой мыслью я свернул на свою улицу, и тут мимо меня проехал кеб. В том кебе я увидел свою Мэри, она сидела бок о бок с Фэрберном. Они разговаривали и смеялись, не замечая, что я стою на тротуаре и наблюдаю за ними.

Поверьте, я могу поклясться, что в ту секунду я потерял голову, перестал соображать, что делаю. Сейчас я вспоминаю все это, как какой-то страшный сон. В последнее время я много пил, наверное, еще и из-за этого в голове у меня что-то заклинило. У меня и сейчас там что-то стучит, как докерский молот, но в то утро в ушах у меня гул и свист стоял погромче, чем на Ниагаре.

Я не стал стоять на месте, побежал вслед за кебом. В руках у меня была тяжелая дубовая трость, и если бы они сразу оказались у меня в руках, я убил бы их обоих на месте, но, пока я бежал, у меня появилась мысль поступить хитрее. Я немного поотстал, чтобы иметь возможность следить за ними, а самому при этом оставаться незамеченным. Скоро они подъехали к железнодорожному вокзалу. У кассы там столпилось много народу, поэтому мне удалось подойти к ним довольно близко, но так, что они по-прежнему меня не видели. Они купили билеты до Нью-Брайтона[18]. Я взял билет в тот же поезд, но на три вагона дальше. Когда приехали туда, они погуляли по набережной (я все это время шел за ними, не отставая больше, чем на сто ярдов), потом взяли напрокат лодку. День был жаркий, и они, вероятно, подумали, что на воде будет прохладнее.

Мне показалось, что сама судьба отдает их в мои руки. Тогда стоял небольшой туман, и за пару сотен ярдов уже ничего нельзя было различить. Я тоже взял лодку и поплыл за ними. Видимость была плохая, но плыли они почти так же быстро, как я, и от берега отошли, должно быть, на целую милю, прежде чем я их догнал. Туман закрывал нас со всех сторон, как балдахин, и мы втроем оказались словно отрезанными от всего остального мира. Господи Боже, забуду ли я когда-нибудь их лица, когда они увидели, кто подплывает к ним? Она закричала. Он стал ругаться, как сумасшедший, и ткнул в меня веслом, наверное, потому, что прочитал в моих глазах смерть. Но я увернулся и тростью с размаху раскроил ему голову, как яйцо. Несмотря на безумие, охватившее меня, Мэри я, наверное, пощадил бы, но она бросилась к нему, обняла и стала кричать: «Алек! Алек!» Я еще раз махнул тростью, и она упала рядом с ним. Я тогда был как лютый зверь, почувствовавший вкус крови. Если бы там была и Сара, клянусь Господом Богом, я сделал бы с ней то же самое. Я достал нож и… Ну, хватит, я уже достаточно рассказал! Я испытал какой-то звериный восторг, когда подумал, что почувствует Сара, когда увидит такой подарок и поймет, к чему привели ее козни. Привязав их тела к лодке, я пробил дно и дождался, пока они ушли на дно. Я понимал, что на лодочной станции решат, что они в тумане сбились с пути и выплыли в открытое море. Потом я привел себя в порядок, причалил к берегу и вернулся на свое судно. Ни одна живая душа не догадывалась, что произошло. Вечером я приготовил посылку для Сары Кушинг и на следующий день отправил ее из Белфаста.

Все, что я рассказал, истинная правда. Можете меня повесить, делайте со мной что хотите, только вы не сможете наказать меня сильнее, чем я уже наказан. Как только я закрываю глаза, я вижу их лица. Они смотрят на меня… Смотрят так, как смотрели в тот миг, когда я выплыл на них из тумана. Я убил их быстро, но они убивают меня медленно. Еще одна ночь, и я либо сойду с ума, либо до утра не доживу. Вы же не закроете меня в одиночке, сэр? Умоляю вас, только не в одиночку, и пусть, когда настанет ваш последний час, к вам отнесутся так же, как вы отнесетесь ко мне сейчас».

– Для чего все это, Ватсон? – с мрачным видом произнес Холмс, откладывая бумаги. – Какова цель этого круга страданий, жестокости и страха? Выходит, это для чего-то нужно, иначе пришлось бы признать, что мирозданием нашим правит слепой случай, а это ведь немыслимо. Но какой в этом смысл? На этот вечный вопрос человеческий разум до сих пор не может дать ответа.

Дело второе Вистерия-лодж[19]

Часть первая

Удивительное происшествие с мистером Джоном Скоттом-Эклсом

В моей записной книжке значится, что случилось это мрачным ветреным днем в конце марта тысяча восемьсот девяносто второго года[20]. Когда мы обедали, Шерлоку Холмсу принесли телеграмму. Он чиркнул короткий ответ, но объяснять ничего не стал, хотя было видно, что дело это не идет у него из головы. Покончив с едой, он встал, подошел к камину и замер с задумчивым лицом, попыхивая трубкой и время от времени бросая взгляд на послание. Неожиданно он повернулся и посмотрел на меня, в глазах его блеснули озорные огоньки.

– Ватсон, вас, я полагаю, можно считать человеком образованным, – сказал он. – Как вы понимаете слово «гротеск»[21]?

– Ну, это нечто причудливое… необычное, – пожав плечами, ответил я.

Услышав мое определение, он покачал головой.

– Нет, наверняка его смысл глубже, – сказал он. – В этом слове чувствуется что-то трагическое и страшное. Если вы вспомните свои рассказы, которыми потчуете терпеливую публику, вы увидите, сколько гротеска существует во всем, что связано с преступным миром. Вспомните хотя бы то небольшое дельце о рыжеголовых[22]. Вначале это было сплошным гротеском, а чем закончилось? Хитроумной попыткой ограбления. А дело с пятью апельсиновыми зернышками[23], этот странный гротеск, который привел нас к заговору убийц! Нет, это слово заставляет меня насторожиться.

– Что, оно упоминается в телеграмме? – спросил я.

Он прочитал послание вслух:

«Только что со мной случилось нечто невероятное. Какой-то гротеск. Могу ли я проконсультироваться с вами? Скотт-Эклс».

– Послано с почтового отделения на Чаринг-Кросс.

– Это мужчина или женщина? – уточнил я.

– Мужчина, конечно же. Ни одна женщина не стала бы слать телеграмму с оплаченным ответом. Она бы приехала сама.

– Вы согласились на встречу?

– Дорогой Ватсон, вы же прекрасно знаете, как я мучаюсь от скуки после того, как мы упрятали за решетку полковника Карузерса. Мой мозг похож на гоночный мотор, который разрывается на куски, если не выполняет работу, для которой предназначен. Жизнь стала спокойной и пресной, в газетах пусто, дерзких злодеев не осталось, романтика ушла из преступного мира. Да я готов заняться любым делом, каким бы простым оно ни оказалось! Но вот, по-моему, и наш клиент.

С лестницы донеслись размеренные шаги, и в следующий миг высокий, статный и важный господин с седыми бакенбардами вошел в нашу комнату. Достаточно было окинуть его взглядом, чтобы понять, что это за человек. Широкое лицо с крупными чертами, горделивая осанка – все, от гетр до очков в золотой оправе, указывало на то, что перед нами консерватор, верующий, добропорядочный гражданин, придерживающийся в высшей степени традиционных и общепринятых взглядов. Только какое-то сильное переживание поколебало его врожденную уравновешенность, о чем свидетельствовали всклокоченные волосы, горящие щеки с глубокими складками и дерганые взволнованные движения. Не тратя времени на церемонии, он сразу заговорил о своем деле.

– Со мной произошел поразительный и крайне неприятный случай, мистер Холмс, – воскликнул он. – Никогда в жизни я не попадал в такую ситуацию. Это просто непостижимо… Дикость какая-то! Я требую объяснений!

От гнева он захлебывался и глотал слова.

– Прошу вас, садитесь, мистер Скотт-Эклс, – мягким, успокаивающим тоном произнес Холмс. – Объясните вначале, что привело вас ко мне.

– Понимаете, сэр, мне показалось, что это дело не для полиции. Однако, когда вы все узнаете, вы, конечно, согласитесь, что оставлять все это так тоже нельзя, нужно что-то делать. Частные сыщики не те господа, которые вызывают у меня доверие, но тем не менее ваше имя…

– Да-да, конечно. Тогда второй вопрос: почему вы не пришли ко мне сразу? – Холмс посмотрел на часы. – Ваша телеграмма была доставлена примерно в час. А по вам и по вашей одежде видно, что неприятности ваши начались сразу же, как только вы проснулись.

Наш клиент пригладил растрепанные волосы и пощупал небритый подбородок.

– Вы правы, мистер Холмс. Об утреннем туалете я даже не подумал. Я был рад как можно скорее убраться из этого дома. Но прежде чем прийти к вам, я еще бегал по городу и наводил справки. Я побывал в агентстве недвижимости, и меня там заверили, что мистер Гарсия платил за аренду исправно и что в Вистерия-лодж до сих пор всегда все было в порядке.

– Ну-ну, сэр, – рассмеялся Холмс. – Вы напоминаете мне моего друга доктора Ватсона, который имеет плохую привычку ставить в своих рассказах все с ног на голову и начинать с конца. Прошу вас, соберитесь с мыслями и опишите мне в правильном порядке все те события, которые заставили вас позабыть о расческе и бритве и выгнали из дома в ботинках с незавязанными шнурками и в неправильно застегнутом жилете искать совета и помощи.

Наш клиент окинул себя удрученным взглядом.

– Я, должно быть, действительно ужасно выгляжу, мистер Холмс, но со мной такое происходит впервые в жизни. Впрочем, я вам сейчас все расскажу, и потом, я уверен, вы согласитесь, что в такой ситуации это простительно.

Однако его рассказ был прерван, едва успев начаться. Неожиданно на лестнице послышалась какая-то шумная возня, дверь распахнулась, и миссис Хадсон впустила в комнату двух крепких субъектов официального вида, одного из которых мы хорошо знали. Это был инспектор Грегсон из Скотленд-Ярда, энергичный, смелый и в меру способный офицер. Он поздоровался с Холмсом за руку и представил своего спутника как инспектора Бэйнса из полиции Суррея.

– Мы охотимся вместе, мистер Холмс, и след привел нас сюда, – повернул он бульдожье лицо в сторону нашего посетителя. – Вы мистер Джон Скотт-Эклс, проживающий в Попэм-Хаус в Ли?[24]

– Да.

– Мы преследуем вас все утро.

– Разумеется, нашли вы его по телеграмме, – сказал Холмс.

– Совершенно верно, мистер Холмс. Мы взяли след в почтовом отделении на Чаринг-Кросс и направились прямиком сюда.

– Но зачем вы следите за мной? Что вам нужно?

– Мы бы хотели услышать ваше заявление, мистер Скотт-Эклс, относительно событий, которые вчера вечером закончились смертью мистера Алоисио Гарсии из Вистерия-лодж в районе Эшера.

Наш клиент выпрямился в кресле, глаза его округлились от удивления, лицо побледнело как мел.

– Смертью? Вы говорите, он умер?

– Да, сэр, умер.

– Но как? Несчастный случай?

– Убийство. Самое натуральное убийство.

– Боже правый! Это ужасно! Но не хотите же вы сказать… Не хотите же вы сказать, что подозреваете меня?

– В кармане убитого найдено ваше письмо, из которого мы узнали, что эту ночь вы собирались провести в его доме.

– Ну да, так и есть.

– Значит, вы это признаете?

Инспектор выхватил записную книжку.

– Подождите, Грегсон, – вмешался Шерлок Холмс. – Вам ведь нужен внятный и откровенный рассказ, не так ли?

– И я обязан предупредить мистера Скотта-Эклса, что он может быть использован против него.

– Мистер Эклс как раз собирался все нам рассказать, когда вы вошли. Ватсон, я думаю, бренди с содовой ему не повредит. Итак, сэр, я предлагаю вам не обращать внимания на то, что аудитория ваша увеличилась, и продолжить рассказ, как если бы вас не прерывали.

Посетитель наш залпом выпил бренди, и кровь снова прилила к его щекам. Поглядывая с подозрением на записную книжку инспектора, он приступил к своему удивительному рассказу.

– Я холостяк, – сказал он. – Но по натуре человек общительный, поэтому у меня много друзей. Среди них и семья отошедшего от дел пивовара по фамилии Мелвил, который живет в Кенсингтоне[25] в Абермал-мэншин. У него в гостях я и познакомился пару недель назад с молодым человеком по фамилии Гарсия. Насколько я понял, по происхождению он испанец и как-то связан с посольством. Однако английским он владел в совершенстве, обладал превосходными манерами, да еще и выглядел прекрасно, настоящий красавец.

Как-то само собой вышло, что мы сблизились с ним, можно даже сказать, подружились. Я, похоже, ему тоже сразу понравился, и уже через два дня после нашей первой встречи он приехал ко мне в гости в Ли. Естественно, через какое-то время он пригласил меня на несколько дней к себе, в Вистерия-лодж, это между Эшером и Оксшоттом[26]. Вчера вечером я и отправился туда через Эшер.

Он заранее описал мне своих домочадцев. Жил он с преданным слугой, своим соотечественником, который говорил по-английски и вел все хозяйство, и поваром. Гарсия называл его метисом и говорил, что он готовит просто изумительные обеды. Он взял его к себе во время одного из своих путешествий. Помню, Гарсия как-то заметил, что в самом сердце Суррея не часто встретишь такую прислугу, как у него, и я с ним согласился, хотя даже не предполагал тогда, насколько необычным все окажется в действительности.

Я приехал в Вистерия-лодж… Особняк этот находится милях в двух южнее Эшера. Это довольно большой дом, который стоит в стороне от основной дороги. К нему ведет извилистая подъездная дорожка, обсаженная с обеих сторон высокими кустами. Само здание старое, обветшалое, видно, что последний раз ремонтировали его очень и очень давно. Когда коляска остановилась на заросшей травой площадке у выцветшей и потрескавшейся двери, я начал сомневаться, что поступил правильно, приняв приглашение почти незнакомого человека. Дверь открыл он сам и, увидев меня, очень обрадовался. Потом меня препоручили слуге, смуглому мужчине с грустным лицом, который, взяв мой чемодан, провел меня в мою комнату. В целом дом подействовал на меня угнетающе. Обедали мы tête-à-tête[27], и хоть мой хозяин и старался изо всех сил держаться непринужденно, было заметно, что мысли его заняты чем-то другим, к тому же разговаривал он до того сбивчиво и путано, что я почти ничего не понимал. Он все время барабанил пальцами по столу, грыз ногти, в общем, вел себя так, словно очень нервничал и чего-то ждал. Обед не был ни хорошо приготовлен, ни хорошо подан, к тому же мрачное присутствие молчаливого слуги тоже не поднимало настроения. Поверьте, в тот вечер у меня не раз возникало желание придумать какую-нибудь отговорку и побыстрее вернуться в Ли.

Мне на память приходит один случай, который может иметь отношение к тому, что вы расследуете, джентльмены. Тогда я, правда, не придал этому значения. Под конец обеда слуга принес какую-то записку. Я заметил, что хозяин мой, прочитав ее, стал вести себя еще более странно. Он вовсе перестал делать вид, что ему интересен разговор со мной. Ничего не сказав, он стал курить одну сигарету за другой, о чем-то напряженно думая. Около одиннадцати я, к своей радости, наконец-то мог лечь спать. Однако через какое-то время ко мне заглянул Гарсия (в комнате тогда уже было темно) и спросил, не звонил ли я. Я ответил, что нет. Тогда он извинился, сказал, что уже почти час ночи, и ушел. После этого я заснул и крепко спал до самого утра.

А теперь я перехожу к самой удивительной части своего рассказа. Проснулся я, когда уже было совсем светло. Я посмотрел на часы, оказалось почти девять. Вечером я специально попросил разбудить меня в восемь, поэтому весьма удивился такой забывчивости. Я тут же поднялся и позвонил слуге. Но никто не явился. Я позвонил еще раз – с тем же результатом. Тогда я подумал, что в моей комнате, наверное, не работает звонок. Кое-как одевшись, я в самом скверном настроении пошел вниз просить, чтобы мне принесли теплой воды. Можете себе представить, как я удивился, когда увидел, что там никого нет. Я крикнул, но мне никто не ответил. Тогда я стал обходить комнату за комнатой, и оказалось, что все они пусты. Хозяин мой вчера показывал, где его спальня, я постучался и в нее. Ответа не последовало. Я открыл дверь и вошел. Внутри не было никого, в кровати этой ночью явно никто не спал. Хозяин-иностранец вместе со своими иностранными слугой и поваром ночью просто исчезли. На этом мое пребывание в Вистерия-лодж закончилось.

Шерлок Холмс, слушая эту поразительную историю, от удовольствия потирал руки и посмеивался.

– С вами произошло нечто в самом деле уникальное, – сказал он. – Позвольте узнать, что же было дальше?

– Я пришел в ярость. Первым делом я подумал, что стал жертвой какого-то совершенно бессмысленного розыгрыша. Я собрал вещи, хлопнул дверью, вышел из этого дома и пешком с чемоданом в руках пошел в Эшер. Там я заглянул в «Аллен-бразерс» – ведущее агентство недвижимости и узнал, что вилла эта сдана в аренду именно им. Тогда мне в голову пришла мысль, что все это вряд ли было организовано, чтобы выставить дураком меня, и, скорее всего, эти люди сбежали, чтобы не платить ренту. Сейчас конец марта, скоро день выплат. Однако предположение мое не подтвердилось. Работник агентства поблагодарил меня за предупреждение, но сказал, что за дом уплачено вперед. Я уехал в город и зашел в испанское посольство. Там этот человек был не известен. Тогда я отправился к Мелвилу, у которого впервые встретился с Гарсией, но выяснилось, что он знает о Гарсии еще меньше, чем я. Наконец, получив от вас ответ на свою телеграмму, я приехал сюда. Вы ведь, насколько я знаю, помогаете разобраться в сложных ситуациях. А теперь, мистер инспектор, если я правильно понял ваши слова, вы знаете продолжение этой истории и произошла какая-то трагедия. Я могу вас заверить, что каждое сказанное мною слово – правда, и кроме того, что я уже рассказал, мне ровным счетом ничего не известно о судьбе этого человека. Мое единственное желание – помочь закону.

– Не сомневаюсь, мистер Скотт-Эклс… Не сомневаюсь, – дружелюбным тоном произнес Грегсон. – Должен сказать, все, что вы нам рассказали, полностью соответствует фактам, которые нам известны. Например, эта записка, которую принесли во время обеда. Вы случайно не заметили, что с ней стало?

– Заметил. Гарсия скомкал ее и бросил в огонь.

– Что вы скажете на это, мистер Бэйнс?

Сельский сыщик был дородным рыжеволосым мужчиной с красным лицом, грубость черт которого скрадывалась удивительно яркими глазами, почти скрытыми между тяжелыми щеками и нависающим лбом. Лениво улыбнувшись, он медленным движением достал из кармана смятую выцветшую бумажку.

– Там была каминная решетка, мистер Холмс, и он бросил бумажку через нее. Она залетела в самую глубь камина, поэтому и не сгорела. Там я ее и нашел.

Холмс улыбкой дал понять, что одобряет его действия.

– Вы, должно быть, очень внимательно обыскивали дом, раз нашли маленькую смятую бумажку.

– Да, мистер Холмс, я всегда так работаю. Прочитать, мистер Грегсон?

Лондонец кивнул.

– Записка написана на обычной кремовой бумаге без водяных знаков, форматом в четверть листа[28]. Лист надрезан в двух местах ножницами с короткими лезвиями, потом сложен в три раза, наскоро запечатан фиолетовым воском при помощи плоского овального предмета. Адресована записка мистеру Гарсии, Вистерия-лодж. В ней говорится: «Цвета – наши: зеленый и белый. Зеленый – открыто, белый – закрыто. Главная лестница, первый коридор, седьмая дверь справа, зеленое сукно. Удачи. Д.» Почерк женский, написано тонким пером, но адрес писался либо другим пером, либо его написал вообще другой человек. Как видите, здесь линия толще и нажим сильнее.

– Очень интересная записка, – констатировал Холмс, осмотрев листок. – Должен признать, я приятно удивлен вашим вниманием к мелочам. Я могу лишь добавить несколько деталей. Плоский овальный предмет – это, несомненно, запонка… Что еще может быть такой формы? Надрезы сделаны маникюрными ножницами с загнутыми лезвиями. Хоть оба надреза и короткие, на обоих заметна одинаковая кривизна.

Сельский инспектор хмыкнул.

– Я думал, что выжал из этой записки все, что можно было, – сказал он. – Если честно, мне эта записка ничего не говорит, кроме того, что затевалось какое-то дело, в котором, как обычно, не обошлось без женщины.

Во время этого разговора мистер Скотт-Эклс беспокойно ерзал на своем месте.

– Я рад, что вы нашли эту записку, потому что она подтверждает мои слова, – сказал он. – Но я ведь до сих пор не знаю, что случилось с мистером Гарсией и его прислугой.

– Насчет мистера Гарсии я вам легко отвечу, – сказал Грегсон. – Сегодня утром его нашли мертвым на Оксшоттском пустыре почти в миле от дома. Ему размозжили голову несколькими мощными ударами мешка с песком или другого подобного орудия, которое не режет череп, а разбивает его на куски. Это глухое место, и на четверть мили вокруг там нет ни одного дома. Судя по всему, первый удар был нанесен сзади и оказался смертельным, но убийца еще долго продолжал избивать уже мертвое тело. Жестокость, с которой убивали, просто поразительна. Отпечатков ног не найдено, преступники не оставили никаких следов.

– Может быть, ограбление?

– Нет, его даже не пытались ограбить.

– Все это очень неприятно… Очень неприятно и даже ужасно, – недовольно проворчал мистер Скотт-Эклс. – Но только при чем здесь я? Почему вы решили, что я имею какое-то отношение к этой ночной прогулке, которая закончилась так печально?

– Все очень просто, сэр, – ответил инспектор Бэйнс. – Единственный документ, найденный в карманах убитого, – ваше письмо, в котором вы предупреждали его о своем намерении приехать к нему именно в тот день, когда он был убит. По конверту этого письма и установили имя и адрес убитого. Сегодня утром после девяти мы прибыли по этому адресу, но не нашли там ни вас, ни кого-либо другого. Я телеграфировал мистеру Грегсону, чтобы он попытался отыскать вас в Лондоне, а сам тем временем осмотрел Вистерия-лодж. Потом я сам приехал в город, встретился с мистером Грегсоном, и вот мы здесь.

– Думаю, теперь нам пора, – произнес Грегсон, вставая, – оформить это дело официально. Вы поедете с нами в участок, мистер Скотт-Эклс, там мы зафиксируем ваши показания на бумаге.

– Да, конечно. Но от ваших услуг, мистер Холмс, я не отказываюсь. Идите на любые расходы, сделайте все, но доберитесь до правды.

Мой друг повернулся к сельскому инспектору.

– Я полагаю, вы не станете возражать против моего участия в расследовании?

– Для меня это честь, сэр.

– Вижу, вы человек дела и очень серьезно относитесь к своей работе. Скажите, вы не заметили ничего, что могло бы указать на точное время совершения убийства?

– В час ночи тело уже лежало там. В это время прошел дождь, а убит Гарсия был, безусловно, до дождя.

– Позвольте, но это невозможно! – вскричал наш клиент. – У него очень характерный голос. Я могу поклясться, что именно он разговаривал со мной в моей спальне как раз в это время.

– Это примечательно, но отнюдь не невозможно, – улыбнулся Холмс.

– У вас появилась версия? – спросил Грегсон.

– На первый взгляд дело это не кажется очень сложным, хотя и содержит в себе весьма необычные и интересные особенности. Однако, прежде чем дать окончательное и точное заключение, мне необходимо более внимательно изучить факты. Кстати, мистер Бэйнс, кроме этой записки вы не обнаружили ничего необычного в доме?

Сыщик внимательно посмотрел на моего друга.

– Обнаружил, – сказал он. – Парочку очень необычных предметов. Может быть, после того, как я закончу в участке, вы могли бы съездить со мной туда и высказать о них свое мнение?

– Я полностью в вашем распоряжении, – сказал Холмс и дернул шнурок звонка. – Миссис Хадсон, проводите джентльменов и, будьте добры, пошлите мальчика отправить телеграмму. И пусть заплатит пять шиллингов за ответ.

После того как наши посетители ушли, мы какое-то время молчали. Холмс сидел в характерной для него позе, немного подавшись вперед, и, сосредоточенно сдвинув брови, напряженно курил, глядя прямо перед собой.

– Ну что, Ватсон, – неожиданно повернувшись ко мне, спросил он, – какие ваши соображения?

– Я даже не представляю, зачем им понадобилось разыгрывать Скотта-Эклса.

– А что вы скажете о преступлении?

– Ну, если принять во внимание исчезновение спутников этого человека, я думаю, что они имеют какое-то отношение к убийству, поэтому и решили скрыться от правосудия.

– Конечно, это один из возможных вариантов. Но в таком случае вы должны признать, что, если слуги задумали убить хозяина, они поступили довольно странно, выбрав для этого именно ту ночь, когда в их доме остановился гость. Ведь эти двое могли совершить задуманное без свидетелей в любое другое время.

– Тогда почему же скрылись?

– Вот именно, почему они скрылись? Это очень важное обстоятельство. Другое очень важное обстоятельство – то, что произошло с нашим клиентом, Скоттом-Эклсом. Итак, дорогой Ватсон, возможно ли придумать такую гипотезу, которая объяснила бы оба этих чрезвычайно важных обстоятельства? Ну, а уж если бы она к тому же объяснила и загадочную записку с непонятными указаниями, которые в ней содержатся, ее вполне можно было бы принять за рабочую версию. Если новые факты, которые мы раздобудем, тоже впишутся в нее, тогда наша рабочая версия постепенно превратится в решение.

– И у нас уже есть такая версия?

Холмс откинулся на спинку кресла, полузакрыв глаза.

– Согласитесь, мой дорогой Ватсон, что идея о розыгрыше противоречит здравому смыслу. В Вистерия-лодж происходили вещи намного более серьезные, как показало дальнейшее развитие событий, и Скотт-Эклс оказался там именно в это время неспроста.

– Но какая тут связь?

– Давайте рассмотрим события по порядку. Во-первых, странной кажется сама неожиданная дружба молодого испанца и Скотта-Эклса, инициатором которой был первый. Он отправился к Эклсу на другой конец Лондона буквально на следующий день после их первой встречи, похоже, с единственной целью – заманить его в Эшер. Итак, что он хотел от Эклса? Зачем Эклс мог ему понадобиться? Хорошим собеседником этого человека я бы не назвал. Он не особенно умен… Вряд ли смышленый иностранец увидел в нем родственную душу. Почему же Гарсия среди остальных людей, с которыми встречался, остановил свой выбор именно на нем? Есть ли в нем что-либо особенное? Я утверждаю, что есть. Он просто образцовый добропорядочный британец, человек, свидетельским показаниям которого скорее всего поверит другой англичанин. Вы сами видели, что ни один из инспекторов даже не подумал усомниться в правдивости его рассказа, даже несмотря на его необычность.

– Но что же он должен был засвидетельствовать?

– Ничего, как оказалось, но, если бы события развернулись иначе, именно его показания могли бы сыграть решающую роль. Я так представляю себе это дело.

– Понятно, он нужен был для алиби.

– Совершенно верно, дорогой Ватсон. Он нужен был для того, чтобы подтвердить алиби. Давайте предположим, что обитатели Вистерия-лодж – соучастники некоего заговора. Замысел их, какой бы он ни был, предполагалось осуществить, допустим, до часу ночи. Возможно, с помощью какой-нибудь махинации с часами им удалось уложить Скотта-Эклса в постель раньше, чем он думал. В любом случае, вполне вероятно, что, когда Гарсия сказал ему, что уже час ночи, на самом деле было не больше двенадцати. Если бы Гарсии удалось сделать то, что он собирался, и вернуться домой до обозначенного времени, он имел бы прекрасную защиту против обвинений. Заслуживающий всяческого доверия англичанин с безупречной репутацией в любом суде поклялся бы, что обвиняемый все время находился у себя дома. Это ведь стопроцентная страховка против самого худшего.

– Да-да, это понятно. А как объяснить исчезновение слуг?

– Я пока еще не владею всеми уликами, но не думаю, что какие-то обстоятельства заставят нас отказаться от этой версии. И все же большая ошибка – делать выводы, не имея на руках всех фактов. Тот, кто ее допускает, потом начинает, сам того не осознавая, подгонять их под свои теории.

– А что вы скажете насчет записки?

– Как там было? «Цвета – наши: зеленый и белый». Это похоже на описание формы жокея. «Зеленый – открыто, белый – закрыто». Наверняка это сигнал. «Главная лестница, первый коридор, седьмая дверь справа, зеленое сукно». Это приглашение на встречу. Вполне может статься, что за всем этим стоит какой-нибудь ревнивый муж. Несомненно, условленная встреча была сопряжена с некоей опасностью, иначе она не написала бы «Удачи». «Д.» – вот кого нам нужно будет найти.

– Он испанец. Можно предположить, что «Д.» – это Долорес, в Испании это распространенное женское имя.

– Замечательно, Ватсон, просто превосходно… Только очень маловероятно. Испанка писала бы испанцу на испанском. Автор этой записки, без сомнения, англичанка. Нам остается только набраться терпения и ждать, когда наш блистательный инспектор вернется за нами. Пока же мы можем возблагодарить судьбу, которая на несколько коротких часов освободила нас от несносной скуки.

Ответ на телеграмму Холмса пришел до того, как вернулся наш суррейский блюститель порядка. Холмс прочитал телеграмму и хотел уже сунуть в свой бумажник, но заметил мой вопрошающий взгляд. Рассмеявшись, он бросил ее мне.

– Нам предстоит вращаться в высших кругах, – заметил он. В телеграмме содержался список имен с указанием адресов:

«Лорд Харрингби, Дингл; сэр Джордж Фоллиот, Оксшотт-Тауэрс; мистер Хайнс Хайнс, мировой судья, Парди-Плейс; мистер Джеймс Бейкер Вильямс, Фортон-Олд-Холл; мистер Хендерсон, Хай-Гейбл; преподобный Джошуа Стоун, Незер-Волслинг».

– Это самый простой способ сузить поле деятельности, – сказал Холмс. – Не сомневаюсь, что Бэйнс с его методическим складом ума тоже уже разработал какой-нибудь подобный план.

– Я не совсем понимаю.

– Дорогой друг, мы уже пришли к выводу, что записка, которую получил за завтраком Гарсия, – это приглашение на встречу. Если самое очевидное ее прочтение правильно и тому, кому она была адресована, чтобы попасть на эту встречу, нужно подняться по главной лестнице и найти в коридоре седьмую дверь, то совершенно очевидно, что это очень большое здание. Очевидно и то, что оно не может быть расположено более чем в одной-двух милях от Оксшотта, раз Гарсия шел туда пешком и, по моим расчетам, намеревался успеть вернуться в Вистерия-лодж достаточно рано, чтобы обеспечить себе алиби, которое было действительно только до часа ночи. Понятно, что вокруг Оксшотта таких больших зданий не может быть много, поэтому я и послал запрос в агентство, упомянутое Скоттом-Эклсом, и получил оттуда этот список. Вот они все, в этой телеграмме, и где-то среди них должен скрываться второй кончик нашей запутанной нити.

Было уже почти шесть часов, когда мы вместе с инспектором Бэйнсом оказались в милой суррейской деревушке под названием Эшер.

Сняв вполне уютный номер в местной гостинице «Бык», мы с Холмсом оставили там все вещи, которые прихватили с собой из Лондона для ночевки, и после этого наконец отправились в Вистерия-лодж. Вечер был по-мартовски темным и холодным, дул пронзительный ветер, и косой дождь хлестал нам в лица. Погода была под стать дикому пустырю, через который проходила дорога, и той трагической развязке, к которой она нас вела.

Часть вторая

Тигр из Сан-Педро

Две мили пути по продуваемым унылым местам – и мы вышли к высоким деревянным воротам, за которыми начиналась мрачная каштановая аллея. Извилистая, окутанная тенью подъездная дорожка вывела нас к невысокому темному дому, черным квадратом выделяющемуся на фоне свинцово-серого неба. В окне слева от двери поблескивал слабый свет.

– В доме дежурит констебль, – пояснил Бэйнс. – Сейчас я его позову.

Он прошел по небольшому газону и постучал кулаком в окно. Сквозь мутное стекло я увидел, как со стула у камина вскочил человек, и из комнаты донесся громкий крик. Через какую-то секунду дверь открыл полицейский. Он был мертвенно-бледен и тяжело дышал, в его дрожащей руке была зажата свеча.

– В чем дело, Волтерс? – строго спросил Бэйнс.

Констебль вытер платком лоб и облегченно вздохнул.

– Как я рад, что вы пришли, сэр. Я уж боялся, что не высижу здесь до ночи. Нервы, видно, уже не те.

– Нервы, Волтерс? Не думал я, что у вас есть нервы.

– Ну, понимаете, сэр, дом ведь уединенный, тут так тихо, да еще и эта непонятная штука на кухне. А когда вы в окно постучали, я подумал, это снова он явился.

– Кто он?

– Дьявол, сэр. Клянусь вам, это он подходил к окну.

– Кто подходил? Когда?

– Да часа два назад. Тогда как раз начинало смеркаться. Я сидел себе на стуле и читал. Не знаю, что меня заставило поднять глаза, но я увидел лицо, которое всматривалось в меня через нижнюю фрамугу. Боже, сэр, я это лицо не забуду до конца своей жизни…

– Успокойтесь, Волтерс. Вы же полицейский констебль.

– Я знаю, сэр, знаю, но меня это так пробрало, и видел-то я его своими собственными глазами! Оно не было черным, сэр, и белым, и вообще я такого цвета никогда раньше не видел. Какой-то странный цвет, похожий на глину с молочным оттенком. А размер… Сэр, оно было как два ваших лица разом, не меньше. И еще этот взгляд… Огромные круглые выпученные глаза и зубы, как у голодного зверя. Поверьте, сэр, я не то что пошевелиться – дышать не мог, пока оно не метнулось в сторону и не исчезло. Я тотчас выбежал и даже через кусты перелез, но, слава Богу, никого там уже не было.

– Знай я вас не так хорошо, Волтерс, я бы за это на вашем личном деле поставил знак о неблагонадежности. Если даже это был сам дьявол, констебль не должен благодарить Бога за то, что не сумел его задержать. Я надеюсь, вам все это не померещилось от страха?

– Это как раз очень легко выяснить, – сказал Холмс, зажигая фонарик-контейнер. – Да, – сообщил он после беглого осмотра травы под окном, – обувь, я бы сказал, двенадцатого размера. Если его ступни пропорциональны росту, это должен быть настоящий гигант.

– И чем он тут занимался?

– Очевидно, прошел через кусты и направился в сторону дороги.

– Что ж, – сказал инспектор с хмурым и задумчивым лицом, – кто бы это ни был и чего бы ни хотел, он ушел, а у нас сейчас есть дела более неотложные. Мистер Холмс, если позволите, я проведу вас по дому.

Тщательный осмотр всевозможных спален и гостиных не принес никаких результатов. Похоже, обитатели дома ничего или почти ничего с собой не привезли. Вся мебель, вплоть до мелочей, находилась в этом доме еще до того, как он был взят в аренду. Однако от них осталось большое количество одежды с ярлычками «Маркс и К°, Хай-Холборн»[29]. С этим Марксом уже связались, и выяснилось, что о своем заказчике он не знает ровным счетом ничего, кроме того, что платил он всегда исправно. Среди обнаруженных вещей последних жильцов дома помимо всякой мелочи оказалось несколько трубок, а также книги (две из них на испанском), старый револьвер и гитара.

– Ничего интересного, – говорил Бэйнс, со свечой в руке обходя комнату за комнатой. – А теперь, мистер Холмс, я хочу обратить ваше внимание на кухню.

Это было темное помещение в глубине дома, с высокими потолками. В одном углу мы увидели соломенную подстилку, которая явно служила постелью для повара. На столе стояли грязные тарелки и недоеденные блюда – остатки вчерашнего ужина.

– Взгляните сюда, – сказал Бэйнс. – Что вы на это скажете?

Он поднял руку со свечой, чтобы осветить необычный предмет, стоявший на одной из полок кухонного шкафа. Сморщенный и сухой настолько, что с первого взгляда почти невозможно было определить, что это. Понятно было только то, что он черный, обтянутый кожей и формой напоминает крошечную человеческую фигурку. Присмотревшись внимательнее, я сначала решил, что это мумия чернокожего младенца, но потом мне показалось, что это какая-то сильно скрючившаяся старая обезьяна. Я так и не смог понять, человек это или животное. Посередине это тело было перевязано двумя нитками с нанизанными белыми ракушками.

– Очень интересно! – произнес Холмс, всматриваясь в эти жуткие мощи. – Что-нибудь еще?

Не говоря ни слова, Бэйнс подошел к раковине и протянул вперед руку со свечой. В раковине лежали конечности и разорванное на куски тело какой-то крупной белой птицы. Холмс указал на отделенную от тела голову с бородкой.

– Белый петух, – сказал он. – Чрезвычайно интересно. Действительно, все это весьма любопытно.

Но мистер Бэйнс приберег самые зловещие экспонаты напоследок. Из-под раковины он выдвинул цинковое ведро, наполненное кровью, потом взял со стола большое блюдо, на котором кучкой были сложены небольшие куски обуглившихся костей.

– Какое-то существо было убито и сожжено. Мы выгребли это из камина. Утром сюда приезжал врач, он говорит, это не человеческие кости.

Холмс улыбнулся и потер руки.

– Инспектор, я должен поздравить вас с таким незаурядным делом. Ваши силы, не в обиду будь сказано, превосходят ваши возможности.

Глазки инспектора Бэйнса блеснули от удовольствия.

– Вы правы, мистер Холмс, мы у себя в глубинке, можно сказать, скучаем. Дела наподобие этого дают рядовому инспектору возможность проявить себя, и я надеюсь, что не упущу ее. Что вы скажете об этих костях?

– Думаю, это ягненок. Или козленок.

– А белый петух?

– Очень, очень необычный случай, мистер Бэйнс. Я бы даже сказал – уникальный.

– Да, сэр. В этом доме, видно, жили очень странные люди и занимались очень странными вещами. Один из них мертв.

Возможно ли, чтобы его спутники пошли за ним и убили его на дороге? Если это сделали они, им от нас никуда не деться. Все порты уже под наблюдением. Но лично я придерживаюсь другого мнения. Да, сэр, я считаю, что все совсем не так.

– То есть у вас есть своя версия?

– И я намерен сам ее разработать, мистер Холмс. Вы человек известный, а мне еще только предстоит заработать имя. Я был бы рад, если бы потом мог честно сказать, что раскрыл это дело без вашей помощи.

Холмс от души рассмеялся.

– Ну ладно, инспектор! – сказал он. – Вы идите своей дорогой, а я пойду своей. Можете обращаться ко мне в любую минуту, я буду рад поделиться тем, что мне удастся выяснить. Я полагаю, в этом доме я уже увидел все, что хотел, и терять здесь время я не буду. Au revoir[30] и удачи!

Многочисленные, неразличимые для посторонних глаз, едва уловимые признаки в поведении и внешнем виде Холмса подсказывали мне, что он уже напал на след. Любой человек, не знающий его так хорошо, как я, сказал бы, что он, как всегда, невозмутим и спокоен, но все же блеск в глазах и ускорившиеся движения, выдававшие сдерживаемое нетерпение и даже напряженность, свидетельствовали о том, что игра началась. По своему обыкновению, он ничего не рассказывал, а я по своему – не задавал вопросов. Мне было достаточно того, что я участвую в этой охоте и прилагаю свои скромные усилия для поимки дичи, не мешая напряженной работе этого великого разума. В свое время мне будет открыто все.

Поэтому я приготовился ждать… Однако постепенно, с нарастающим сожалением я начинал понимать, что ожидания мои напрасны. Дни шли, а мой друг не продвинулся вперед ни на шаг. Однажды утром он уехал в город и вернулся только к обеду. Мне лишь случайно стало известно, что ездил он в Британский музей[31]. Если не считать этой экскурсии, он проводил дни в долгих прогулках, часто в одиночестве, или болтал с многочисленными местными сплетниками.

– Ватсон, я уверен, неделя, проведенная в деревне, будет для вас бесценна, – заметил как-то он. – Согласитесь, приятно наблюдать, как на ветках появляются первые зеленые листья, а орешник снова покрывается сережками. Пытливый человек, вооружившись лопатой, жестяной коробкой и простейшим справочником по ботанике, обнаружит здесь немало интересного.

Он и сам с этим снаряжением не раз отправлялся на вылазки, но возвращался вечером с весьма скудным уловом.

Иногда, бродя по окрестностям, мы встречались с инспектором Бэйнсом. Когда он приветствовал моего друга, на его толстом красном лице появлялась улыбка, а глаза начинали блестеть. О том, как продвигается его расследование, сельский детектив почти ничего не говорил, но и из этого малого мы делали вывод, что он тоже не совсем доволен развитием событий. Однако я должен признаться, что был порядком удивлен, когда примерно на пятый день нашего пребывания в Эшере увидел в утренней газете набранный крупными буквами заголовок: «ОКСШОТТСКАЯ ЗАГАДКА РАЗГАДАНА. ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ УБИЙЦА АРЕСТОВАН». Когда я прочитал заголовки, Холмс подскочил в кресле, словно его ужалила оса.

– Что? – вскричал он. – Неужели Бэйнс взял его?

– По все видимости, да, – сказал я и прочитал следующее: «Сильное волнение охватило Эшер и его окрестности, когда вчера вечером стало известно об аресте, связанном с оксшоттским убийством. Напомним, что мистер Гарсия, проживавший на вилле Вистерия-лодж, был найден мертвым на Оксшоттском пустыре со следами насилия на теле. Ужасные раны не оставляли сомнения в том, что он был жестоко убит. В ту же ночь слуга и повар мистера Гарсии скрылись, что указывает на их возможную причастность к этому преступлению. Было выдвинуто предположение, которое пока еще не нашло подтверждения, что убитый, возможно, хранил у себя дома ценные вещи и что их похищение и послужило мотивом убийства. Инспектор Бэйнс, которому поручили расследование, направил все силы на то, чтобы установить местонахождение беглецов, и у него были веские причины предполагать, что они не покинули окрестностей Эшера, а отсиживались в каком-нибудь заранее подготовленном убежище. Однако с самого начала не оставалось сомнений, что преступникам не удастся скрыться от правосудия, поскольку повар, согласно показаниям некоторых торговцев, которым случалось мельком видеть этого человека через окна виллы, отличался очень необычной внешностью. Он мулат, огромного роста, с кожей желтоватого цвета и ярко выраженными негроидными чертами очень некрасивого лица. Этого человека видели и после преступления, когда в тот же вечер он совершил дерзкую попытку проникнуть в Вистерия-лодж, где встретился с констеблем Волтерсом и едва не был им задержан. Инспектор Бэйнс, посчитав, что подобный визит наверняка должен был иметь какую-то цель, и, следовательно, может повториться, покинул дом, но оставил засаду на прилегающем к нему участке, поросшем густым кустарником. Вчера вечером подозреваемый угодил в ловушку и был задержан после ожесточенной борьбы, в которой констебль Даунинга сильно пострадал от зубов дикаря. Скорее всего, когда задержанный предстанет перед судом магистратов[32], полиция потребует оставить его под стражей для дальнейшего расследования, поскольку с его поимкой связаны большие надежды на раскрытие преступления».

– Нужно немедленно увидеться с Бэйнсом, – воскликнул Холмс, хватая шляпу. – Как раз перехватим его, пока он не ушел.

Пробежав по деревенской улочке, мы, как и предполагали, увидели инспектора, выходившего из дому.

– Еще не читали, мистер Холмс? – спросил он, протягивая нам газету.

– Читал, Бэйнс, читал. Позвольте мне дать вам дружеский совет. Даже, скорее, высказать предостережение.

– Предостережение, мистер Холмс?

– Я довольно серьезно подошел к этому делу, и, видите ли, не вполне уверен, что вы находитесь на правильном пути. Мне бы не хотелось, чтобы вы предпринимали какие-то серьезные шаги, если не будете полностью убеждены, что поступаете правильно.

– Вы очень любезны, мистер Холмс.

– Очень прошу вас прислушаться к моим словам.

Не уверен, но мне показалось, что мистер Бэйнс подмигнул моему другу.

– Мы условились работать независимо, мистер Холмс. Я так и делаю.

– Что ж, очень хорошо, – сказал Холмс. – Прошу меня простить.

– Что вы, сэр, я не сомневаюсь, что вы просто хотите мне помочь. Но ведь у нас всех свои методы, мистер Холмс. У вас свои, у меня свои.

– Все, давайте больше не будем об этом говорить.

– Хорошо, но я всегда готов поделиться с вами новостями. Этот парень настоящий дикарь, сильный, как ломовая лошадь, и свирепый, как черт. Он Даунингу чуть палец не откусил, когда они его брали. По-английски он ни бельмеса не понимает, и мы из него ничего, кроме рычания, выдавить не можем.

– И вы считаете, у вас есть доказательства того, что он убил своего хозяина?

– Я этого не говорил, мистер Холмс. Я этого не говорил. Все мы идем своими дорожками. Вы по своей, а я по своей. Таков был уговор.

Когда мы шли обратно, Холмс пожал плечами.

– Никак не могу понять этого человека. Похоже, он сам себе роет яму. Ну что ж, как он говорит, каждый из нас идет своей дорожкой. Посмотрим, что из этого выйдет. И все же есть что-то в инспекторе Бэйнсе, чего я не могу понять…

– Садитесь, Ватсон, – сказал Шерлок Холмс, когда мы вернулись в наш номер в «Быке». – Я хочу ввести вас в курс дела, поскольку сегодня вечером мне может понадобиться ваша помощь. Позвольте мне изложить вам свое понимание происходящего. По всем признакам это вроде бы очень простое дело, тем не менее, когда дошло до ареста виновных, возникли непредвиденные сложности. Тут еще остались пробелы, которые нам предстоит заполнить. Давайте вернемся к той записке, которую получил Гарсия в день смерти. Версию Бэйнса о том, что к делу причастны его слуги, мы можем смело отодвинуть в сторону. Против нее говорит тот факт, что он сам организовал приезд Скотта-Эклса, который был нужен ему для обеспечения алиби. Таким образом, выходит, что это Гарсия задумал некое дело, очевидно, преступное, которое должен был осуществить той ночью, когда нашел свою смерть. Я говорю «преступное», потому что только человеку с преступными намерениями может прийти в голову мысль обеспечить себе алиби. Кто же в таком случае мог стать его убийцей? Естественно, тот, против кого и был направлен его преступный замысел. Пока что, как мне кажется, мы стоим на твердой почве.

Теперь мы можем объяснить исчезновение слуг Гарсии. Они все были участниками некоего пока нам неизвестного преступного сговора. Если бы об их преступлении узнали после того, как Гарсия вернулся домой, благодаря свидетельству англичанина подозрения бы отпали. Однако план их был опасен, и если бы Гарсия не вернулся до часу ночи, это бы означало, что он поплатился жизнью за свою попытку. Поэтому они условились, что, если это произойдет, оба его помощника должны будут отправиться в заранее подготовленное тайное место, чтобы скрыться от полиции и иметь возможность закончить начатое дело. Это полностью объясняет факты, не так ли?

После объяснений Холмса загадочный клубок распутался прямо у меня на глазах. Мне, как всегда, показалось удивительным, что я сам не додумался до такого очевидного решения.

– Но зачем один из слуг возвращался?

– Мы можем предположить, что, в спешке покидая дом, он забыл там что-то очень ценное, нечто такое, с чем не мог расстаться. Это объясняет его настойчивость, не так ли?

– Хорошо, а что дальше?

– Дальше – записка, которую получил Гарсия во время обеда. Она указывает на то, что у него был еще один сообщник. Где искать другой конец этой ниточки? Я вам уже объяснял, что искать его нужно в каком-то большом доме неподалеку от Вистерия-лодж и что таких домов здесь не так много. Первые несколько дней своего пребывания в этой деревне я посвятил прогулкам по окрестностям, во время которых в промежутках между ботаническими исследованиями я проверил все большие дома и изучил семейные истории их обитателей. И только один дом привлек к себе мое внимание. Это знаменитая старинная, построенная еще во времена короля Якова I ферма Хай-гейбл. Она находится в миле от Оксшотта по другую сторону и менее чем в полумиле от места трагедии. Остальные дома принадлежат обычным приличным людям, далеким от какой бы то ни было романтики. Но хозяин Хай-гейбл мистер Хендерсон, по отзывам всех, с кем я разговаривал, человек довольно любопытный, такой, с которым вполне может произойти что-нибудь необычное. Поэтому я и сосредоточил свое внимание на нем и его домашних.

Это исключительно своеобразные люди, Ватсон, и к самому хозяину фермы это относится в самой большой степени. Я встретился с ним под благовидным предлогом, но, как только я заглянул в его темные, глубоко посаженные, проницательные глаза, мне показалось, что он догадался, с какой целью я к нему пожаловал. Ему около пятидесяти, это сильный, подвижный мужчина с пепельно-седыми волосами, большими клочковатыми черными бровями, твердой походкой и царственной осанкой. Вспыльчивый и властный человек. За его пергаментным лицом наверняка скрывается горячий, как огонь, нрав. Он либо иностранец, либо долгое время жил в тропиках – кожа у него желтая и сухая, но сам он крепкий и жилистый. Его друг и секретарь мистер Лукас, без сомнения, иностранец – кожа у него коричневая, как шоколад. Скользкий тип, вежливый и обходительный, но по-кошачьи хитрый и пронырливый. Разговаривает он вкрадчиво, с ядовитой мягкостью в голосе. Как видите, Ватсон, мы имеем две группы иностранцев: одна в Вистерия-лодж, вторая в Хай-гейбл. Так что пробелы начинают заполняться.

Эти двое – близкие друзья и полностью доверяют друг другу, вокруг них крутится вся жизнь в доме. Но живет там еще один человек, который для нас может оказаться даже важнее. У Хендерсона двое детей, дочери одиннадцати и тринадцати лет. Их воспитывает гувернантка мисс Бернет, англичанка лет сорока или около того. Есть еще преданный слуга. Вся эта небольшая компания живет как одна семья, они даже вместе путешествуют, а Хендерсон – большой любитель путешествовать, он никогда не задерживается долго на одном месте. В Хай-гейбл он вернулся всего несколько месяцев назад после того, как год был в разъездах. Могу еще добавить, что он очень богат и легко может удовлетворить любые свои прихоти. Что же касается остальной прислуги, в доме полно разных лакеев, служанок и, как в любом большом английском сельском хозяйстве, целый штат сытых и ленивых дворовых слуг.

Все это я узнал от местных сплетников, что-то увидел и сам. Когда хочешь раздобыть о ком-то информацию, нет лучшего источника, чем уволенный слуга, затаивший обиду на бывшего хозяина, и мне повезло найти такого. Я говорю «повезло», но, если бы я не искал такого человека, я бы с ним никогда не встретился. Как заметил Бэйнс, у всех нас свои методы. Мои методы и помогли мне найти Джона Ворнера, бывшего садовника из Хай-гейбл, которого его властный хозяин уволил в порыве гнева. В ответ он сплотил вокруг себя тех слуг, которые боятся и недолюбливают своего хозяина. Так что у меня появился ключик к тайнам этого дома.

Это очень интересные люди, Ватсон. Я не хочу делать вид, что уже во всем разобрался, но это действительно очень интересные люди. Сам дом имеет два крыла. В одном живут слуги, в другом – семья. Связующим звеном между ними является личный слуга Хендерсона, который подает семье еду. Все приносят к определенной двери, единственной, через которую можно попасть из одного крыла дома в другое. Гувернантка и дети вообще если и выходят из дома, то только для того, чтобы погулять в саду. Хендерсон ни при каких обстоятельствах не выходит из дому один. Его темнокожий секретарь всюду следует за ним, словно тень. Слуги поговаривают, что их хозяин страшно чего-то боится. «Он продал душу дьяволу в обмен на богатство, – говорит Ворнер, – и теперь ждет, когда тот явится забрать свое». Никто не знает, кто они и откуда. Это жестокие люди. Дважды Хендерсон бросался с кнутом на своих слуг, и только тугой кошелек и щедрые отступные спасли его от суда.

Итак, Ватсон, давайте теперь оценим ситуацию на основании всех имеющихся у нас фактов. Мы можем предположить, что записка была послана мистеру Гарсии из этого странного дома и являлась по сути сигналом к началу осуществления некоего задуманного заранее плана. Кто написал эту записку? Человек, живущий внутри этой неприступной крепости, и мы знаем, что это женщина. Ответ напрашивается сам собой. Это мисс Бернет, гувернантка. Все наши рассуждения указывают на нее. Во всяком случае, мы можем принять это за основную версию и рассмотреть, что из этого следует. Я могу добавить, что возраст и личность мисс Бернет исключают мое первоначальное предположение о том, что в деле замешана любовная интрига.

Если записка была написана ею, то, по-видимому, она была другом и соучастником Гарсии. Как она могла поступить, узнав о его смерти? Если он погиб, занимаясь каким-то неблаговидным делом, она бы не подала виду, но в душе затаила бы досаду и злость, направленную на тех, кто убил его, и, вероятно, сделала бы все, чтобы помочь отомстить за него. Можем ли мы встретиться с ней и попытаться выудить из нее какие-нибудь сведения? Это первое, что пришло мне в голову. Но тут мы сталкиваемся с одним обстоятельством, которое наводит на мрачные подозрения. Ни одна живая душа не видела мисс Бернет с той ночи, когда было совершено убийство. В ту ночь она просто исчезла. Мы не знаем, жива ли она или нашла смерть в ту же ночь, что и ее друг, которого она призывала. А может быть, она просто пленница? Это нам еще предстоит выяснить.

Поймите всю сложность ситуации, Ватсон. Получить ордер на обыск дома мы не можем. Любой представитель закона посчитает наши доводы совершенно необоснованными и нелепыми. Исчезновение женщины не говорит ни о чем, потому что быт в том удивительном доме построен так, что любой из слуг может не показываться хоть неделю, и это не вызовет ни у кого подозрений. И все же вполне возможно, что в эту самую минуту ее жизни угрожает опасность. Все, что могу сделать я, это наблюдать за домом и приставить к нему своего человека, Ворнера. Но и не вмешаться мы тоже не можем. Если закон здесь бессилен, мы вынуждены сами пойти на риск.

– Что вы предлагаете?

– Я знаю, где расположена ее комната. В нее можно попасть с крыши сарая. Я хочу предложить вам сегодня ночью пойти туда и узнать, можем ли мы проникнуть в самое сердце этой загадки.

Должен признаться, мне такое предложение показалось не очень заманчивым. Старый дом, окутанный мраком жуткой тайны, его необычные и страшные обитатели, неведомые опасности, с которыми предстоит встретиться, да и тот факт, что с точки зрения закона мы оказывались в сомнительном положении, – все это вместе сильно охладило мой пыл. Но в уверенном холодном голосе Холмса было что-то такое, что заставляло позабыть о страхе и с готовностью взяться за любое опасное начинание, к которому он призывал. Было ясно, что так и только так могло быть найдено решение. Я молча пожал ему руку, после чего пути назад уже не осталось.

Однако нашему расследованию не суждено было завершиться столь необычным приключением. Было почти пять часов, мартовский вечер начинал постепенно входить в свои права, когда в наш номер ворвался взволнованный местный житель.

– Они уехали, мистер Холмс. Уехали последним поездом. Но леди сбежала от них, она сейчас сидит у меня в кебе, внизу.

– Прекрасно, Ворнер! – вскочив, вскричал Холмс. – Ватсон, пробелы стремительно заполняются!

В кебе сидела женщина, теряющая сознание от нервного истощения. Ее изможденное лицо с заострившимися чертами явно отражало следы недавно пережитой трагедии. Голова ее бессильно склонилась на грудь, но когда она подняла ее и обратила на нас затуманенные глаза, я увидел, что зрачки сузились так, что казались крохотными точками на фоне широких серых радужных оболочек: ее накачали опиумом.

– Я дежурил у ворот, как вы и просили, мистер Холмс, – принялся рассказывать наш эмиссар[33], уволенный садовник. – Когда выехал экипаж, я проследил за ним аж до станции. Леди шла так, будто спала на ходу, но, когда они хотели посадить ее в поезд, вдруг ожила и начала сопротивляться. Им все же удалось затолкать ее в вагон, но, видно, там она вырвалась, потому что снова выскочила на платформу. Ну, тут я ее схватил, усадил в кеб, и вот мы здесь. Никогда не забуду, какое лицо пялилось на меня из окна вагона, когда я ее уводил. Если бы этот жуткий черноглазый желтый дьявол до меня добрался, я бы сейчас с вами не разговаривал.

Мы провели женщину наверх, уложили на диван, и пара чашек очень крепкого кофе вскоре освободили ее мозг от наркотического тумана. Через какое-то время по вызову Холмса явился Бэйнс, и мы вкратце описали ему, что произошло.

– Сэр, вы предоставляете именно те улики, которые мне и нужны, – несколько удивленным тоном произнес он, горячо пожимая руку Холмсу. – Я с самого начала шел по тому же следу, что и вы.

– Что?! Вы тоже вышли на Хендерсона?

– Да, мистер Холмс. Когда вы ползали среди кустов у Хайгейбл, я сидел на дереве в посадке и наблюдал за вами. Вопрос стоял так: кто первым добудет эти улики.

– Зачем же вы арестовали мулата?

Бэйнс рассмеялся.

– Я не сомневался, что Хендерсон, как он себя называет, почувствовал, что попал под подозрение, и поэтому станет вести себя тише воды, ниже травы, пока будет считать, что ему угрожает опасность. Я специально арестовал не того человека, чтобы заставить его думать, будто мы оставили его в покое. Я знал, что, как только это произойдет, он тут же попытается сбежать, тем самым дав нам возможность добраться до мисс Бернет.

Холмс положил руку на плечо инспектора.

– Вы далеко пойдете, – значительно сказал он. – У вас есть чутье и интуиция, а для вашей профессии это очень важные качества.

Бэйнс вспыхнул от удовольствия.

– На станции уже неделю дежурит мой человек в штатском. Куда бы ни направились обитатели Хай-гейбл, он их не упустит. Когда мисс Бернет вырвалась, ему, наверное, трудно было решить, как поступить. Хорошо, что ее перехватил ваш агент и все так удачно закончилось. Без ее показаний мы не сможем их арестовать, это понятно, так что чем раньше мы их получим, тем лучше.

– Она быстро приходит в себя, – сказал Холмс, взглянув на гувернантку. – Но скажите, Бэйнс, что за человек этот Хендерсон?

– Хендерсон, – ответил инспектор, – это дон Мурильо. Когда-то он был известен под именем Тигр из Сан-Педро.

Тигр из Сан-Педро! В один миг мне вспомнилась история этого человека. Он получил известность как самый распутный и кровожадный тиран из всех, которые когда-либо управляли странами, считающими себя достойными называться цивилизованными. Сильный, бесстрашный и энергичный, он сумел воспользоваться этими добродетельными качествами для того, чтобы добиться власти и на десять-двенадцать лет погрузить свой запуганный народ в пучину страха перед его необузданными пороками. Одно его имя внушало ужас по всей Центральной Америке. В конце концов люди не выдержали, и против него восстала вся страна. Но хитер он был не менее, чем жесток, поэтому, едва почуяв приближение беды, тайно погрузил все свои богатства на борт судна с командой, состоящей из преданных ему людей. На следующий день повстанцы штурмовали пустой дворец. Сам диктатор, его двое детей, секретарь и награбленное богатство покинули страну.

И с того дня он словно исчез с лица земли. Никто не знал, куда подался жестокий диктатор, хотя в европейской прессе то и дело появлялись различные предположения насчет того, где он может скрываться.

– Да, сэр. Дон Мурильо, Тигр из Сан-Педро, – сказал Бэйнс. – Если посмотрите в справочнике, вы увидите, что цвета флага Сан-Педро зеленый и белый, те же, которые упоминаются в записке, мистер Холмс. Я проследил маршрут его переездов. К нам он пожаловал из Парижа, туда переехал из Рима, до этого жил в Мадриде, а до Мадрида – в Барселоне, куда в восемьдесят шестом прибыл на своем судне. Все это время его бывшие соотечественники искали его, чтобы отомстить, и только теперь напали на след.

– Его нашли год назад, – произнесла мисс Бернет, которая теперь сидела ровно и внимательно прислушивалась к разговору. – Один раз на него уже покушались, но какой-то злой дух защитил его. И вот опять. На этот раз погиб благородный Гарсия, а чудовищу удалось сбежать. Но придет следующий, а за ним еще и еще, пока правосудие наконец не свершится, и в этом можно не сомневаться так же, как в том, что завтра снова взойдет солнце.

Ее худые руки сжались, измученное лицо побледнело от ненависти.

– Но каким образом в этом оказались замешаны вы, мисс Бернет? – спросил Холмс. – Зачем обычной англичанке участвовать в этом кровавом деле?

– Я участвую в нем, потому что во всем мире не существует другого способа добиться справедливости. Какое дело английскому правосудию до тех рек крови, которые лились в Сан-Педро несколько лет назад, или до награбленных этим человеком сокровищ, которых хватило, чтобы битком набить целый корабль? Вы воспринимаете эти преступления так, будто они были совершены на какой-то другой планете. Но мы думаем иначе. Нам правда стала известна через страдания и муки. Для нас нет злодея страшнее, чем Хуан Мурильо, и мы не будем знать покоя, пока его жертвы будут продолжать взывать к мщению.

– Я не сомневаюсь, что вы говорите правду, – сказал Холмс. – Я много слышал о его жестокости. Но какое это имеет отношение лично к вам?

– Я все расскажу. Власть этого негодяя основывалась на том, что он под тем или иным предлогом убивал всякого, в ком видел возможного соперника. Мой муж – да, мое настоящее имя сеньора Дурандо – мой муж был послом Сан-Педро в Лондоне. Там мы встретились и поженились. На земле не было более благородного мужчины, чем Виктор Дурандо. К несчастью, Мурильо услышал о том, какой это незаурядный человек, под каким-то предлогом вызвал его к себе и расстрелял. Мой муж, предчувствуя свою судьбу, отказался взять меня с собой. Все его имущество было конфисковано, и я оказалась выброшенной на улицу с жалким пособием и разбитым сердцем.

Однако потом тиран пал. Он сбежал из страны, как вы только что рассказали. Но многие из тех, чьи жизни он разрушил, чьи любимые и близкие погибли после страшных пыток от его рук, не смирились. Они объединились в общество, которое просуществует до тех пор, пока начатое дело не будет завершено. Когда в фальшивом Хендерсоне мы опознали павшего деспота, я получила задание внедриться в его окружение и сообщать остальным о его передвижениях. Мне удалось устроиться в его семью гувернанткой. Он даже не догадывался, что женщина, которую он видел каждый раз, когда садился за стол, – это именно та, муж которой по его приказанию был расстрелян через час после того, как вернулся на родину. Я улыбалась ему, занималась с его детьми и выжидала. Первое покушение произошло в Париже, но оно провалилось. Он начал метаться по всей Европе, чтобы отделаться от преследователей, пока наконец не вернулся в этот дом, который он купил, когда впервые приезжал в Англию.

Но и здесь его ждали посланцы правосудия. Зная, что он вернется сюда, Гарсия, отец которого когда-то занимал один из самых высоких постов в Сан-Педро, дожидался своего часа в скромном убежище вместе с двумя верными помощниками. У всех троих была одна и та же причина ненавидеть этого человека и жаждать мести. Днем он был бессилен, потому что Мурильо был очень осторожен и никогда не выходил из дому без своего верного помощника Лукаса, или Лопеса, как его звали в дни его величия. Однако ночью он спал один, и в это время мститель мог до него добраться. Мурильо все время был настороже и постоянно менял спальни, поэтому в заранее назначенный вечер я послала своему другу указание, в какой комнате его можно будет найти. Мне нужно было проследить, чтобы дверь осталась не заперта, и дать сигнал лампой в окно, которое выходит на ведущую к дому дорожку. Зеленый свет означал, что все тихо, а белый – что попытку лучше отложить.

Но все пошло не так. Лопес, секретарь, почуял что-то неладное. Когда я писала записку, он подкрался ко мне сзади и набросился на меня, как только я закончила. Вместе со своим хозяином они затащили меня в мою комнату и стали судить как предательницу. Они бы, не раздумывая, перерезали мне горло, если бы придумали, как объяснить мое исчезновение. В конце концов они пришли к выводу, что убивать меня слишком опасно, но от Гарсии решили избавиться навсегда. Мне вставили в рот кляп, и Мурильо стал выкручивать мне руку, пока я не назвала им адрес. Клянусь, они могли оторвать мне эту руку, и я все равно ничего не сказала бы им, если бы догадывалась, чем это закончится для Гарсии. Лопес вместо меня дописал адрес на моей записке, запечатал ее своей запонкой и велел одному из слуг, Хосе, отнести ее. Как они его убили, я не знаю, мне известно только, что сделал это сам Мурильо, потому что Лопес остался сторожить меня. Думаю, он спрятался где-нибудь в кустах утесника, через которые проходит тропа, дождался Гарсию и напал на него сзади. Сначала у них была мысль позволить ему пробраться в дом и убить как грабителя, но потом они решили, что, если начнется следствие, их подлинные личности сразу же станут достоянием гласности, и тогда им не миновать новых покушений. Они рассчитывали, что со смертью Гарсии их преследование прекратится, потому что его смерть может отпугнуть остальных.

И все бы у них получилось, если бы я ничего не знала об их преступлении. Я не сомневаюсь, что были такие минуты, ко гда моя жизнь висела на волоске. Меня держали взаперти в комнате, постоянно угрожали и даже пытали, чтобы сломить волю… Видите этот порез у меня на плече и синяки по всем рукам? Когда я однажды попробовала закричать из окна, мне в рот вставили кляп. Это жестокое заточение длилось пять дней, мне почти не давали есть и пить. Сегодня днем мне наконец принесли нормальную еду, но как только я поела, то сразу поняла, что она отравлена. Что было дальше, я помню с трудом. По-моему, меня не то вывели, не то вынесли из дому и посадили в экипаж, я была в таком же состоянии, когда меня заталкивали в поезд, и только потом, когда колеса уже почти пришли в движение, я вдруг осознала, что моя свобода у меня в руках. Я выпрыгнула из вагона, они попытались меня втащить обратно, и если бы не помощь этого доброго джентльмена, который посадил меня в кеб, мне бы не удалось сбежать. Теперь, слава Богу, я навсегда вырвалась из их рук.

Мы все с огромным вниманием выслушали этот поразительный рассказ. Наступившее молчание нарушил Холмс.

– Не все трудности еще преодолены, – заметил он, покачав головой. – Полиция выполнит свою работу, но потом дело попадет в руки юристов.

– Совершенно верно, – добавил я. – Любой толковый адвокат может представить все это как самозащиту. У них за плечами могут быть сотни преступлений, но к ответственности их можно привлечь только за последнее.

– Ну-ну, – благодушно произнес Бэйнс, – я так плохо о наших законах не думаю. Самозащита – это одно дело, но хладнокровно устроить на человека ловушку, для того чтобы его убить, – совсем другое. Нет, я думаю, мы все будем удовлетворены, когда обитатели Хай-гейбл предстанут перед судом на следующих гилдфордских ассизах[34].

И все же, как известно, прошло некоторое время, прежде чем Тигр из Сан-Педро ответил за свои злодеяния. Хитрость и отчаянная смелость помогли ему и его спутнику сбить преследователей со своего следа. На Эдмонтон-стрит они вошли в многоквартирный дом и вышли через задний двор на Керзон-сквер. С того дня в Англии их больше не видели. Спустя примерно шесть месяцев в Мадриде в гостинице «Эскуриал» в своем номере были убиты некие маркиз Монтальва и синьор Рулли, его секретарь. Преступление это приписали нигилистам, но убийц так и не нашли. Инспектор Бэйнс заехал к нам на Бейкер-стрит с газетой, в которой описывалось темное лицо секретаря и властные черты, магнетические черные глаза и кустистые брови его хозяина. Мы не сомневались, что правосудие, хоть и с задержкой, наконец восторжествовало.

– Дело это развивалось довольно сумбурно, дорогой мой Ватсон, – сказал Холмс за вечерней трубкой. – Вряд ли вам удастся изложить его в форме короткого рассказа, которая столь дорога вашему сердцу. Оно охватывает два материка, в нем участвуют две разных группы подозрительных лиц, к тому же его изрядно усложнило и присутствие нашего друга уважаемого Скотта-Эклса, что, впрочем, позволило мне понять, каким изворотливым умом и чрезвычайно развитым инстинктом самосохранения обладал покойный Гарсия. Но удивительно во всем этом, на мой взгляд, что среди настоящего лабиринта возможностей мы, вместе с нашим достойнейшим коллегой, инспектором, ухватились за важнейшее, и это помогло нам пройти по неровной и извилистой дороге к решению загадки. Остались ли у вас какие-нибудь вопросы?

– С какой целью возвращался мулат?

– Я думаю, что это связано с тем странным существом, которое мы обнаружили на кухне. Ведь этот дикарь родом из джунглей Сан-Педро, и это был его фетиш[35]. Когда он вместе со своим товарищем бежал из виллы в заранее подготовленное место (наверняка в дом кого-то из сообщников), его спутник уговорил его оставить этот бросающийся в глаза предмет, который мог их легко выдать. Однако сердце мулата не выдержало: уже на следующий день он вернулся за ним, но, заглянув в окно, увидел дежурившего на кухне полицейского Волтерса. Через три дня набожность или страх перед высшими силами вновь погнали его в Вистерия-лодж. Инспектор Бэйнс с присущей ему прозорливостью преуменьшил значимость этого происшествия в моих глазах, сам же, хорошо понимая всю важность его, устроил ловушку, в которую и угодило это существо. Еще вопросы, Ватсон?

– Разорванная на куски птица, ведро с кровью, обгоревшие кости. Что за тайну скрывала в себе эта кухня?

Холмс улыбнулся и раскрыл свою записную книжку.

– Я провел целое утро в Британском музее, изучая этот и другие вопросы. Вот выписка из книги Эккермана «Культ вуду[36] и негритянские религии»: «Истинный поклонник вуду не проводит каких бы то ни было важных ритуалов без принесения жертвы. Делает он это для того, чтобы умиротворить своих загадочных богов. В исключительных случаях этот обряд принимает форму человеческого жертвоприношения и сопровождается каннибализмом[37], однако чаще в качестве жертвы используется белый петух, которого заживо разрывают на куски, или черный козел, которому перерезают горло, а потом сжигают». Как видите, наш дикий друг лишь в точности соблюдал правила этого причудливого ритуала. Настоящий гротеск, Ватсон, – добавил Холмс, медленно застегивая записную книжку. – У меня уже был случай заметить, но сейчас я повторю снова: от гротескного до ужасного один шаг.

Дело третье

Приключение с планами Брюса-Партингтона

В третью неделю ноября тысяча восемьсот девяносто пятого года Лондон заволокло густым желтым туманом. С понедельника по четверг из окон нашей квартиры на Бейкер-стрит почти невозможно было различить силуэты домов напротив. В первый день Холмс разбирался с записями в своем огромном справочнике. Второй и третий день он терпеливо посвятил занятию, которое с недавних пор стало его любимым времяпрепровождением, – изучению средневековой музыки. Но когда в четвертый раз мы, покончив с завтраком, увидели проплывающую за окнами коричневатыми тяжелыми клубами мглу, сгущающуюся на оконных стеклах маслянистыми каплями[38], нетерпеливое и деятельное естество моего друга не выдержало этого унылого однообразия. Он стал метаться по гостиной, грызя ногти, барабаня пальцами по мебели и жалуясь на вынужденное безделье.

– В газетах ничего интересного, Ватсон? – спросил он.

Я знал, что под «интересным» Холмс подразумевал достойные внимания преступления. Газеты писали о революции, об угрозе войны[39] и о грядущей смене правительства, но все это не входило в круг интересов моего компаньона. Ничего, что хоть как-то выделялось бы из общего фона обычных каждодневных преступлений, я не нашел. Холмс простонал и снова принялся описывать круги по комнате.

– Все-таки лондонский преступник ужасно глуп, – недовольным голосом охотника, вернувшегося домой с пустыми руками, произнес он. – Выгляните в окно, Ватсон. Видите, очертания прохожих лишь на секунду появляются из тумана и тут же снова исчезают. Какой-нибудь вор или убийца в такую погоду мог бы свободно разгуливать по улицам Лондона, как тигр в джунглях, совершенно не опасаясь свидетелей. Все равно никто, кроме жертвы, его не увидит.

– Зарегистрировано множество рядовых краж, – сказал я.

Холмс презрительно фыркнул.

– Эта огромная и мрачная сцена достойна чего-то большего, – заметил он. – О, этому городу повезло, что я не преступник.

– Это точно! – с чувством воскликнул я.

– Если поставить меня на место Брукса, или Вудхауза, или любого из пятидесяти человек, которые имеют причины желать моей смерти, сколько бы мне понадобилось времени, чтобы заманить в ловушку самого себя? Какая-нибудь записка или телеграмма, фальшивая встреча – и все было бы кончено. Хорошо, что в южных странах, где убийство – обычное дело, не бывает таких затяжных туманов… Наконец-то! Хоть что-то развеет тоску, – вскричал Холмс, когда в комнату вошла служанка с телеграммой. Разорвав конверт, он пробежал ее глазами и рассмеялся. – Так, так! Что следующее? – воскликнул он. – Брат Майкрофт собирается наведаться к нам.

– А что тут такого?

– Что тут такого? Представьте себе, что на проселочной дороге вы вдруг встретили трамвай. У Майкрофта есть свои рельсы, по которым он и передвигается. Квартира на Пэлл-Мэлл, клуб «Диоген», Уайтхолл – вот его остановки. У меня он был один-единственный раз. Что могло стрястись, чтобы заставить его сойти с рельсов?

– А он ничего не объясняет?

Холмс передал мне телеграмму брата. «Нужно встретиться по поводу Кадогена Вэста. Скоро буду. Майкрофт».

– Кадоген Вэст? Знакомое имя.

– Мне оно ни о чем не говорит. Но Майкрофт меня удивил! Это все равно что планета сошла бы с орбиты. К слову сказать, вам известно, что за человек Майкрофт?

Какие-то смутные воспоминания о том, как Холмс рассказывал мне о нем, когда расследовал дело о переводчике с греческого, промелькнули у меня в голове.

– Вы как-то упоминали, что он выполняет незначительную работу для правительства.

Холмс негромко засмеялся.

– В те времена я вас знал еще не так хорошо. Приходится быть осторожным, когда дело касается таких высоких материй. Вы правы, он действительно работает на британское правительство. Вы не ошибетесь, если скажете, что иногда он сам в некотором роде выступает в роли британского правительства.

– Холмс!..

– Я знал, что вы удивитесь. Майкрофт зарабатывает четыреста пятьдесят фунтов в год, является работником младшего уровня, напрочь лишен тщеславия, никогда за свою работу не получит ни славы, ни титула и все же является самым незаменимым человеком в стране.

– Как же это может быть?

– То положение, которое он занимает, – единственное в своем роде. И он сам его создал. Ничего подобного не было раньше, и никто не сможет его заменить в будущем. Он наделен в высшей степени четко работающим мозгом, который содержит в исключительном порядке и использует для хранения просто неимоверного количества фактов. Ни один человек в мире не может сравниться с ним в этом умении. Те великие силы, которые я направляю на раскрытие преступлений, он использует исключительно для этого. Через него проходят все заключения всех департаментов, он – тот мозговой центр, та расчетная палата, которая следит за общим балансом. Все остальные являются специалистами в своей области, но его специализация – это всеведение. Предположим, министру нужны сведения по какому-нибудь вопросу, касающемуся военно-морского флота, Индии, Канады и хождения золотых и серебряных монет. По каждому из этих пунктов он может получить информацию в отдельном ведомстве, но только Майкрофт может рассмотреть их во взаимосвязи и с ходу сказать, как каждый из этих факторов повлияет на остальные. Поначалу его воспринимали как кратчайший путь к цели, так сказать, удобство, но постепенно он сделал себя центральной фигурой. В его великом мозгу вся информация разложена по полкам и в случае надобности может быть извлечена в доли секунды. Не один раз его слово определяло курс национальной политики. Он живет этим. Он не думает ни о чем другом, кроме тех случаев, когда в качестве разминки и отдыха помогает мне, если я обращаюсь к нему за советом с каким-нибудь из своих дел. Но сегодня Юпитер решил спуститься на землю. Что бы это могло значить? Кто такой этот Кадоген Вэст и какое он имеет отношение к Майкрофту?

– А, вспомнил! – воскликнул я и стал рыться в газетах, сваленных в кучу на диване. – Да, да, сейчас. Вот! Кадоген Вэст – это тот молодой человек, которого нашли мертвым на рельсах подземки во вторник утром.

Холмс напряженно выпрямился, рука, в которой он держал трубку, замерла на полпути ко рту.

– Должно быть, дело серьезное, Ватсон. Смерть, которая заставила моего брата изменить привычкам, не может быть обычной. Но какое, черт возьми, он может иметь к этому отношение? Насколько я помню, это вполне заурядное дело. Молодой человек выпал из поезда и погиб. Он не был ограблен, и каких-либо причин подозревать убийство не было. Разве не так?

– Было проведено дознание, – сказал я. – Всплыло много новых фактов. При более внимательном рассмотрении можно прийти к заключению, что дело это намного интереснее, чем показалось вначале.

– Учитывая, как оно подействовало на моего брата, это, похоже, нечто небывалое. – Он поуютнее устроился в кресле. – А теперь, Ватсон, изложите мне факты.

– Молодого человека звали Артур Кадоген Вэст. Двадцати семи лет, не женат, работал в конторе Вулиджского[40] арсенала.

– Государственный служащий! Намечается связь с братом Майкрофтом.

– В понедельник вечером он неожиданно покинул свое рабочее место. Последним в живых его видела невеста, мисс Виолетта Вэстбери. Было это в семь тридцать вечера, когда он внезапно оставил ее одну в тумане. Они не ссорились, и причин, которые вызвали такое его поведение, она назвать не может. Следующее, что о нем известно, – его труп обнаружил дорожный рабочий по фамилии Мэйсон. Тело лежало у станции «Олдгейт» лондонского метрополитена.

– Когда его обнаружили?

– Во вторник в шесть часов утра. Он лежал, раскинув руки, слева от путей, ведущих в восточную часть города, недалеко от того места, где пути выходят из туннеля. Череп его был разбит, скорее всего, от удара во время падения с поезда. Тело могло попасть туда только таким путем. Чтобы принести его туда с какой-нибудь соседней улицы, пришлось бы пройти через ограждения станции, а там всегда стоит контролер. Этот пункт не вызывает вопросов.

– Очень хорошо. Пока что все достаточно просто. Человек, живой или мертвый, выпал или был сброшен с поезда. Это мне понятно. Продолжайте.

– По тем путям, рядом с которыми было найдено тело, ходят поезда, направляющиеся из западного района в восточный, как городские, так и вилсденские[41] и пригородные. Таким образом, можно утверждать, что молодой человек погиб, когда ночью ехал в том направлении, однако, где он сел на поезд, выяснить невозможно.

– Это можно узнать по его билету.

– Билета при нем не нашли.

– У него не было билета? Черт возьми, действительно очень необычно! Насколько мне известно, попасть на станцию метрополитена без билета невозможно. Надо полагать, у молодого человека все-таки был билет. Может быть, его забрали, чтобы скрыть, с какой станции он ехал? Это возможно. А может, он просто обронил его в вагоне? Тоже допустимо. Но сам факт отсутствия билета весьма любопытен. Если я правильно понимаю, никаких следов ограбления не было.

– Судя по всему, да. Тут есть список найденных при нем вещей. В кошельке у него лежало два фунта и пятнадцать шиллингов. При нем обнаружена чековая книжка Вулиджского отделения «Кэпитал энд каунтис бэнк», по ней и установили его личность. Кроме того, в кармане у него были два билета в бельэтаж Вулиджского театра на тот самый вечер и небольшой пакет с техническими документами.

Холмс издал удовлетворенный возглас:

– Наконец-то, Ватсон! Британское правительство, Вулидж, Арсенал, технические документы, брат Майкрофт. Круг замкнулся. Но, если я не ошибаюсь, вот и он сам. Сейчас он сам все расскажет.

В следующий миг высокая полная фигура Майкрофта Холмса появилась в двери. Он был грузен, даже казался несколько неуклюжим, но над этим массивным телом возвышалось лицо, увенчанное столь высоким лбом, наделенное столь проницательными глубоко посаженными серыми, как сталь, глазами, столь четко очерченными губами и столь скупое на мимику, что с первого взгляда на него ты переставал замечать толстое тело и помнил только о господствующем над ним разуме.

За ним вошел наш старый друг из Скотленд-Ярда инспектор Лестрейд, подтянутый и аскетично-суровый. Озабоченное выражение на лицах обоих предвещало серьезный разговор. Детективы молча пожали руки, Майкрофт Холмс с трудом освободился от пальто и опустился в кресло.

– Ужасно неприятное дело, Шерлок, – сказал он. – Терпеть не могу изменять своим привычкам, но мое начальство и слышать не хочет об отказе. При нынешнем положении дел в Сиаме мне просто необходимо постоянно находиться в своем кабинете. Но положение критическое. Никогда не видел нашего премьер-министра таким подавленным. Морское министерство гудит, словно растревоженный улей. Ты уже ознакомился с делом?

– Да, только что. Что это за технические документы?

– В них-то все и дело! К счастью, никто не придал им значения, иначе бы в прессе такой шум поднялся! У этого несчастного молодого человека в кармане лежали чертежи подводной лодки Брюса-Партингтона.

Серьезность, с которой Майкрофт Холмс произнес эти слова, указывала на то, какую исключительную важность придает он случившемуся. Его брат и я замерли в ожидании объяснений.

– Ты что, ничего об этом не знаешь? Я думал, об этом все знают!

– Я слышал только название.

– Важность этих бумаг невозможно переоценить. Это самая охраняемая из всех правительственных тайн. Поверь моему слову, операция Брюса-Партингтона делает невозможным ведение войны на море. Два года назад огромная сумма была негласно проведена через проект бюджета и направлена на покупку монопольного права на это изобретение. Было сделано все, чтобы сохранить высший уровень секретности. Чертежи, которые сами по себе очень сложны и содержат около тридцати различных патентов, а каждый из них обеспечивает работу всей конструкции, хранятся в специальном сейфе в секретном здании, примыкающем к арсеналу с защищенными от взлома дверьми и окнами. Чертежи эти ни под каким предлогом не могли покинуть здание. Если бы главный инженер военно-морского управления захотел свериться по ним, даже ему пришлось бы для этого ехать в Вулидж. И вот эти чертежи находят в кармане мертвого младшего служащего посреди Лондона. С правительственной точки зрения, это просто ужасно.

– Но вы вернули их.

– Нет, Шерлок, нет! В этом-то и дело. Не вернули. Из Вулиджа пропали десять бумаг, а в кармане Кадогена Вэста найдено семь. Три самых важных части пропали… Украдены. Испарились. Шерлок, ты должен отложить все дела. Забудь про все эти мелочные загадки для полицейского суда. Тебе придется распутать важнейшее международное дело. Зачем Кадоген Вэст похитил чертежи, где находятся недостающие бумаги, как он умер, как его тело попало на то место, где его обнаружили, как все исправить? Найди ответ на все эти вопросы, и ты окажешь стране неоценимую помощь.

– Почему ты сам этим не займешься, Майкрофт? У тебя получилось бы не хуже.

– Возможно, Шерлок. Но все дело в поиске улик. Предоставь мне улики и всю собранную тобой информацию по этому делу, и я, не вставая с кресла, выдам тебе заключение эксперта. Но ездить по городу, допрашивать железнодорожных служащих, ползать по земле с лупой – это не моя стихия. Нет, ты единственный, кто может в этом разобраться. Если тебя интересует награда…

Мой друг улыбнулся и покачал головой.

– Меня интересует сама игра, а не выигрыш, – сказал он. – Но дело это действительно довольно любопытно, и я с удовольствием возьмусь за него. Что ты еще можешь рассказать по существу?

– Все самое важное я набросал на этом листе. Плюс некоторые адреса, которые тебе пригодятся. Возьми. Личную ответственность за бумаги несет известный правительственный эксперт сэр Джеймс Волтер. Перечисление всех его титулов и наград в справочнике занимает две строчки. Этот человек поседел на правительственной работе, он джентльмен, вхож в самые высокие дома, и, что самое главное, патриотические чувства его вне подозрений. Он один из двух человек, которые имеют ключ от сейфа. Могу добавить, что в понедельник в рабочее время чертежи еще находились в секретном здании, это установлено точно. Сэр Джеймс уехал в Лондон примерно в три часа, и ключ был при нем. Весь вечер, когда произошел этот инцидент, он провел в доме адмирала Синклера на Барклай-сквер.

– Это проверяли?

– Да, его брат, полковник Валентайн Волтер, подтверждает его отъезд из Вулиджа, а адмирал Синклер – его приезд в Лондон. Так что сэр Джеймс непосредственного отношения к этому делу не имеет.

– У кого находится второй ключ?

– У старшего служащего, конструктора мистера Сиднея Джонсона. Ему сорок лет, женат, имеет пятерых детей. Это немногословный замкнутый человек, с прекрасным послужным списком. Коллеги его недолюбливают, но он превосходный работник. По его показаниям, подтверждающимся только его женой, в понедельник после работы он сразу вернулся домой и провел там весь вечер. Ключ от сейфа все это время висел у него на цепочке от часов.

– Что известно о Кадогене Вэсте?

– На этом месте он проработал десять лет и всегда считался хорошим служащим. Говорят, что он был вспыльчивым и высокомерным, но открытым и честным человеком. У нас против него ничего нет. В кабинете его рабочее место находилось рядом с Сиднеем Джонсоном. По долгу службы он каждый день имел доступ к бумагам. Больше никто не имел права прикасаться к ним.

– Кто в тот вечер запирал сейф?

– Мистер Сидней Джонсон, старший служащий.

– Что ж, по-моему, совершенно ясно, кто похитил бумаги. Раз их нашли у этого младшего служащего, Кадогена Вэста, вопросов быть не может, ведь так?

– Так, Шерлок, и все же тут еще нужно во многом разобраться. Во-первых, зачем он их похитил?

– Надо полагать, это очень ценные бумаги?

– За них он легко мог бы получить несколько тысяч.

– Бумаги он вез в Лондон для того, чтобы продать, или могли быть другие причины?

– Неизвестно.

– В таком случае примем эту версию в качестве рабочей. Молодой Вэст похитил документы. Сделать он это мог, только имея дубликат ключа…

– Дубликаты нескольких ключей: от здания и от комнаты.

– Значит, у него были дубликаты нескольких ключей. Он повез чертежи в Лондон, чтобы продать тайную информацию, намереваясь вернуть бумаги в сейф утром, до того как их исчезновение было бы замечено. В Лондоне он и нашел свою смерть.

– Каким образом?

– Возможно, он возвращался в Вулидж, когда его убили и на ходу выбросили из вагона.

– Станция «Олдгейт», рядом с которой обнаружено тело, находится далеко от «Лондон-бридж», на которой он должен был сойти, чтобы попасть в Вулидж.

– Можно представить множество причин, по которым он мог проехать «Лондон-бридж». Например, в вагоне он ехал не один, там завязался важный разговор, который нельзя было прервать. Разговор этот привел к бурной ссоре, в результате которой его и убили. Еще: он попытался выбраться из вагона, но сорвался и разбился насмерть. Его спутник закрыл дверь. Ведь тогда стоял густой туман, и ничего не было видно.

– Пока что лучшего объяснения мы не можем дать. Но все же подумай, Шерлок, сколько обстоятельств ты не учитываешь. Предположим, молодой Кадоген Вэст действительно собирался отвезти бумаги в Лондон. Для этого ему, разумеется, следовало заранее назначить встречу с иностранным агентом и организовать вечер так, чтобы его ничто не стесняло в действиях. Вместо этого он покупает два билета в театр, ведет туда невесту и на полпути неожиданно бросает ее.

– Это уловка, – сказал Лестрейд, который до сих пор чутко прислушивался к разговору.

– Весьма необычная. Это возражение номер один. Возражение номер два: предположим, он приехал в Лондон и встретился с агентом. Чтобы пропажу бумаг не заметили, ему необходимо вернуть их на место до утра. Взял он десять бумаг, но в кармане его найдено лишь семь. Что случилось с остальными тремя? Понятно, что по своей воле он бы с ними не расстался. Кроме того, где же деньги за это предательство? Если бы все так случилось, в кармане у него лежала бы большая сумма денег.

– По-моему, все очевидно, – сказал Лестрейд. – Лично мне совершенно ясно, что произошло в действительности. Он взял бумаги, чтобы продать их. Встретился с агентом. Они не сошлись в цене. Тогда он решил вернуться домой, но агент последовал за ним. В вагоне агент его убивает, берет наиболее важные бумаги и выбрасывает тело из поезда. Такая версия объясняет все известные нам обстоятельства дела, не так ли?

– Почему у него не было билета?

– По билету можно было бы установить, какая станция ближе всего находится к дому агента, поэтому он и вытащил его из кармана убитого.

– Хорошо, Лестрейд, очень хорошо, – кивнул Холмс. – Ваша теория объясняет все факты, но, если она верна, то можно считать, что дело проиграно. С одной стороны, предатель мертв. С другой, чертежи подводной лодки, возможно, уже переправлены на континент. Что нам остается делать?

– Действовать, Шерлок. Действовать! – вскричал Майкрофт и поднялся с кресла. – Чутье подсказывает мне, что это не так. Используй все свои силы! Осмотри место преступления! Опроси всех, кто связан с этим делом! Рой землю! Поверь, за всю твою карьеру ты еще ни разу не был так нужен своей стране.

– Что ж, – пожал плечами Холмс, – тогда собирайтесь, Ватсон! И вы, Лестрейд, не составите нам компанию на часок-другой? Начнем расследование с посещения «Олдгейт-стейшн». До свидания, Майкрофт. До вечера я дам тебе знать, как идут дела, но предупреждаю сразу, на быстрый успех я не надеюсь.

Уже через час Холмс, Лестрейд и я стояли на путях метрополитена рядом со станцией «Олдгейт», в том месте, где они выходят из туннеля. Железнодорожную компанию представлял вежливый краснолицый господин преклонных лет.

– Вот здесь лежало тело этого молодого человека, – сказал он и показал на место в трех футах от рельсов. – Сверху оно упасть не могло, как видите, это все глухие стены, так что, скорее всего, выпало оно из поезда, и поезд этот, как мы подсчитали, должен был проходить здесь в понедельник примерно в полночь.

– Вагоны осмотрели, нашли какие-нибудь следы драки?

– Нет, ничего такого не нашли. Билета тоже не нашли.

– И дверей открытых не было?

– Нет.

– Сегодня утром у нас объявился один свидетель, – сказал Лестрейд. – Мужчина, который на поезде метро проезжал остановку «Олдгейт» в понедельник примерно в одиннадцать сорок, утверждает, что на самом подъезде к станции услышал тяжелый удар, как будто на пути упало тело. Но был такой сильный туман, что рассмотреть ему ничего не удалось. Сразу заявлять об этом он не стал… Но что это с мистером Холмсом?

Мой друг стоял, словно окаменев, и с напряженным вниманием всматривался в железнодорожные колеи в том месте, где они, выходя из туннеля, расходились в стороны. «Олдгейт» является узловой станцией, поэтому перед туннелем здесь много стрелок. На них и был устремлен его пристальный вопросительный взор. Я заметил, что губы на его серьезном сосредоточенном лице крепко сжались, ноздри затрепетали, а тяжелые кустистые брови собрались в одну линию. Как хорошо мне знакомы эти признаки!

– Стрелки… – чуть слышно пробормотал он. – Стрелки…

– Что стрелки? Что вы имеете в виду?

– Наверное, на этой дороге стрелок не так уж много?

– Очень немного.

– И поворот… Стрелки и поворот… Господи, если бы это было действительно так.

– В чем дело, мистер Холмс? Вы нашли какую-то зацепку?

– Так, одна идея… Даже предположение, не больше. Но дело, несомненно, становится все интереснее. Исключительное дело, просто уникальное. Хотя что тут удивительного? На линии я не вижу следов крови.

– А их и не было.

– Но ведь, если я правильно понимаю, у него была большая рана.

– Кость разбита, но наружные покровы почти не повреждены.

– И все же кровотечение должно было быть. Могу ли я осмотреть тот поезд, на котором ехал пассажир, услышавший звук падения?

– Боюсь, что нет, мистер Холмс. Состав уже расформировали, и все вагоны перераспределили.

– Могу вас уверить, мистер Холмс, – сказал Лестрейд, – каждый вагон обследовали самым тщательным образом. Я сам следил за их осмотром.

Одним из самых очевидных недостатков моего друга было то, что он терпеть не мог, когда кто-то не поспевал за ходом его мыслей.

– Очень жаль, – сказал он и отвернулся. – Я, кстати, хотел осмотреть вовсе не вагоны. Ватсон, здесь нам больше делать нечего. Не станем вас больше задерживать, мистер Лестрейд. Я думаю, теперь расследование наше переместится в Вулидж.

На «Лондон-бридж» Холмс отправил брату телеграмму. Прежде чем вручить бланк телеграфисту, он дал прочитать ее мне. Вот что в ней говорилось: «В темноте забрезжил свет, но уверенности пока нет. Пришли, пожалуйста, к нашему возвращению на Бейкер-стрит с посыльным полный список всех известных иностранных агентов, проживающих сейчас в Англии, с точными адресами. Шерлок».

– Это может нам пригодиться, Ватсон, – заметил он, когда мы сели на поезд до Вулиджа. – Мы действительно в долгу перед Майкрофтом за то, что он дал нам возможность заняться этим делом, которое обещает стать поистине выдающимся.

Его сосредоточенное лицо все еще хранило отпечаток того напряженного выражения, которое дало мне понять, что некие новые красноречивые обстоятельства направили его мысли в новое русло. Если сравнить гончую, которая с висящими ушами и опущенным хвостом ходит по псарне, и ту, которая со сверкающими глазами мчится по горячему следу, будет понятно, какая перемена произошла с Холмсом с утра. Это был уже совсем другой человек, в нем не осталось ничего от той расслабленной праздной фигуры в домашнем халате мышиного цвета, которая всего несколько часов назад мерила шагами окутанную туманом комнату.

– Здесь есть поле для размышлений. Здесь есть размах, – продолжал восторгаться он. – Я оказался настоящим глупцом, не поняв сразу, какие здесь заложены возможности.

– Для меня они даже сейчас не ясны.

– Чем это закончится, мне тоже пока непонятно, но у меня появилась одна мысль, которая может кое-что подсказать нам. Этот молодой человек погиб где-то в другом месте, и его тело приехало туда на крыше одного из вагонов.

– На крыше?

– Удивительно, правда? Но посудите сами. Неужели это всего лишь совпадение, что его нашли на том самом месте, где поезд раскачивается и подпрыгивает, переезжая стыки на стрелках? Если предмет, находящийся на крыше движущегося поезда, может упасть, то это скорее всего произойдет именно в таком месте, не так ли? Если бы он находился внутри вагона, стрелки не оказали бы на него никакого воздействия. Следовательно, либо тело действительно упало с крыши вагона, либо произошло воистину удивительное совпадение. Теперь по поводу крови. Разумеется, на линии не было крови, раз она вытекла из раны в другом месте еще до того, как тело туда попало. Каждый из этих фактов наводит на мысли сам по себе. Вместе они складываются в стройную версию.

– Да-да, и билет! – взволнованно воскликнул я.

– Совершенно верно. Если до сих пор мы не могли объяснить отсутствие билета, то новая версия это объясняет. Все сходится.

– Однако, если это так, мы все равно ни на шаг не приблизились к разгадке тайны его смерти. Более того, ваша версия все только усложняет.

– Возможно, – задумчиво произнес Холмс. – Возможно.

После этого наступило напряженное молчание, которое продолжалось, пока поезд наконец не подполз к станции «Вулидж». Там Холмс взял кеб и вынул из кармана переданный ему Майкрофтом листок.

– Сегодня нам предстоит нанести немало визитов, – сказал он. – Думаю, сэр Джеймс Волтер заслуживает нашего внимания в первую очередь.

Знаменитый государственный деятель жил в прекрасной вилле с большими зелеными газонами, растянувшимися до самой Темзы. Когда мы подходили к дому, туман уже поднимался, и сквозь него начал пробиваться тусклый неуверенный солнечный свет. Дверь нам открыл дворецкий.

– Вы к сэру Джеймсу? – со скорбным видом спросил он. – Сэр Джеймс сегодня утром умер.

– Умер? – потрясенно вскричал Холмс. – Но как это произошло?

– Возможно, вы хотели бы пройти в дом, сэр, и поговорить с его братом, полковником Валентайном?

– Да, конечно.

Нас провели в тускло освещенную гостиную, где к нам сразу вышел очень высокий благообразный господин лет пятидесяти с русой бородой, младший брат покойного ученого. Его бегающие глаза, бледные, покрытые красноватыми пятнами щеки и всклокоченные волосы указывали на то, какая неожиданная беда пришла в этот дом. Слова давались ему с трудом.

– Все этот ужасный скандал, – сказал он. – Мой брат, сэр Джеймс, так дорожил честью. Он просто не вынес всего этого. Его сердце не выдержало. Он всегда так гордился своим отделом, а тут такой удар…

– Мы надеялись, что разговор с ним мог бы помочь нам разобраться в этом деле.

– Уверяю вас, для него все это было такой же загадкой, как для вас и для всех нас. Все, что знал, он рассказал полиции. Разумеется, у него не возникало сомнений, что Кадоген Вэст был виновен. Но все прочее оставалось для него совершенной загадкой.

– И вы не сообщите нам ничего нового, что может иметь отношение к этому делу?

– Мне ничего не известно. О том, что происходит, я узнаю из газет или слухов. Не хочу показаться невежливым, но вы же понимаете, мистер Холмс, что в эту минуту все мы слишком потрясены, поэтому я прошу вас поскорее закончить этот разговор.

– Вот уж действительно неожиданный поворот событий, – сказал мой друг, когда мы снова сели в кеб. – Хотелось бы мне знать, умер этот бедняга своей смертью или наложил на себя руки. Если второе, то не стоит ли его поступок понимать как некое наказание самого себя за невыполнение долга? Оставим этот вопрос на будущее, а пока займемся Кадогеном Вэстом.

В маленьком, но ухоженном пригородном домике нас встретила потерявшая сына мать. Женщина была слишком подавлена горем, чтобы хоть чем-то помочь нам, но рядом с ней находилась юная леди с бледным лицом, которая представилась как мисс Виолетта Вэстбери, невеста покойного. Именно она последней видела его в ту судьбоносную ночь.

– Я не могу этого объяснить, мистер Холмс, – сказала она. – После того как произошла эта беда, я не сомкнула глаз. Все думала, думала, думала, днем и ночью пыталась понять, что на самом деле все это значит. Артур – человек решительный и благородный. И патриотизм для него не был пустым словом, поверьте мне. Он бы скорее дал отрезать себе правую руку, чем продал бы государственную тайну, которую ему доверили. Любой, кто его знал, скажет вам, что подозревать его в измене абсурдно, нелепо, дико.

– Но факты, мисс Вэстбери?

– Да, да, признаюсь, я не могу объяснить их.

– На нехватку денег он никогда не жаловался?

– Нет. Потребности у него были скромные, а жалованье приличное. Он даже скопил несколько сотен, и мы собирались пожениться под новый год.

– Вы не замечали, чтобы он в последнее время волновался? Прошу вас, мисс Вэстбери, будьте с нами совершенно откровенны.

Цепкий взгляд моего друга сразу заметил какую-то перемену в ее лице. Она слегка покраснела и в нерешительности опустила глаза.

– Да, – призналась наконец она. – У меня возникло ощущение, что его что-то тревожит.

– Вы давно это почувствовали?

– Нет, всего неделю назад или около того. Он стал какой-то задумчивый, нервный. Один раз я спросила его об этом напрямик, и Кадоген признался, что он действительно обеспокоен, и это связано с его работой. «Это слишком серьезные вещи, чтобы рассказывать о них, даже тебе», – сказал он. Больше я от него ничего не добилась.

Холмс помрачнел.

– Продолжайте, мисс Вэстбери. Даже если считаете, что сказанное вами может быть истолковано не в его пользу, продолжайте. Мы не можем знать, к чему это приведет.

– Но мне, правда, нечего больше добавить. Раз или два мне казалось, что он хотел мне в чем-то признаться, но так и не решился. Однажды вечером он заговорил со мной о важности этой тайны, и я даже помню, как он сказал, что иностранные шпионы заплатили бы за нее огромные деньги.

Лицо Холмса стало еще мрачнее.

– Что-нибудь еще?

– Он говорил, что у нас об этом никто не заботится и что предателю не составило бы никакого труда завладеть чертежами.

– Такие замечания он делал только в последнее время или говорил об этом и раньше?

– Только в последнее время.

– Хорошо. Расскажите нам о том, последнем вечере.

– Мы собирались в театр. Туман стоял такой густой, что мы решили не дожидаться кеба и пойти пешком. По дороге, когда мы проходили мимо его конторы, он вдруг бросился в сторону и скрылся в тумане.

– Не сказав ни слова?

– Он только что-то крикнул. Я подождала, но он не вернулся. Тогда я пошла домой. На следующее утро, когда контора открылась, ко мне пришли узнать, где он. Около двенадцати до нас дошла страшная весть. О мистер Холмс, если бы вы смогли защитить его честь! Для него это так много значило!

Холмс с грустью покачал головой.

– Пойдемте, Ватсон, – сказал он. – Искать нужно в другом месте. Наша следующая остановка – контора, из которой были похищены бумаги… До сих пор главным подозреваемым был этот молодой человек, и, чем больше мы узнаем, тем плотнее сгущаются над ним тучи, – заметил он, когда кеб тронулся с места. – Его приближающаяся свадьба могла стать мотивом для преступления. Разумеется, ему нужны были деньги. И он о чем-то таком думал, раз говорил на эту тему. Если бы он все-таки рассказал этой девушке о своих планах, он бы сделал ее соучастницей предательства. Все это очень плохо.

– Но, Холмс, нельзя забывать о его характере. Неужели ему вдруг так сильно захотелось совершить это преступление, что он бросил девушку одну в тумане посреди улицы?

– Верно, есть и такое, что заставляет сомневаться в его винов ности, но улик, говорящих против него, гораздо больше.

Мистер Сидней Джонсон, старший служащий, встретил нас в конторе с тем почтением, которое неизменно вызывало имя моего друга на визитной карточке. Это был худой мужчина средних лет с хмурым лицом, впалыми щеками, в очках. Руки его подергивались от нервного напряжения.

– Творится что-то ужасное, мистер Холмс! Вы уже слышали о смерти нашего главного?

– Мы только что из его дома.

– Работа дезорганизована. Начальник мертв, Кадоген Вэст мертв, чертежи похищены. А ведь еще в понедельник вечером, закрываясь, мы были образцовым государственным учреждением. Господи, уму непостижимо! Кто бы мог подумать, что этот Вэст способен на такое!

– Значит, вы не сомневаетесь в том, что это его рук дело?

– Другого объяснения тому, что произошло, я не вижу. Хотя я ему доверял, как самому себе.

– Во сколько контора закрылась в понедельник?

– В пять.

– Вы закрывали двери?

– Да, я всегда выхожу последним.

– Где находились чертежи?

– В этом сейфе. Я сам их туда положил.

– Здание не охраняется?

– Есть дежурный, но ему нужно следить и за другими отделами. Это бывший военный, абсолютно надежный человек. В тот вечер он ничего не заметил, да и что удивляться, туман-то какой был.

– Если предположить, что Кадоген Вэст проник в здание после закрытия, чтобы добраться до бумаг, ему потребовались бы три разных ключа, верно?

– Да. Ключ от входной двери здания, ключ от комнаты и ключ от сейфа.

– Только у вас и у сэра Джеймса Волтера были эти ключи?

– Ключей от дверей у меня нет… Только от сейфа.

– Сэр Джеймс Волтер был постоянен в своих привычках?

– Думаю, да. Что касается этих ключей, он их все три держал на одном кольце. Я их часто у него видел.

– И кольцо это поехало с ним в Лондон?

– Так он говорил.

– А свой ключ вы постоянно носите при себе?

– Конечно.

– В таком случае, Вэст, если преступником является он, должен был иметь дубликат. Хотя у него в карманах его не нашли. Еще вопрос: если кто-либо из служащих конторы захотел бы продать эти чертежи, не проще ему было скопировать их, а не похищать оригиналы, как это было сделано?

– Чтобы разобраться в бумагах и скопировать их, нужны глубокие технические знания.

– Я полагаю, и у сэра Джеймса, и у вас такие технические знания есть?

– Разумеется, но только я прошу вас не впутывать меня в это дело, мистер Холмс. Какой в этом смысл, если бумаги найдены у Вэста?

– Все-таки довольно странно, что он пошел на риск и похитил оригиналы, если ему достаточно было сделать с них копии. Ведь это намного безопаснее.

– Странно, несомненно… И все же он сделал это.

– Все это дело словно соткано из сплошных загадок. Пока не найденными остаются три листа. Насколько я понимаю, это самые важные чертежи.

– Да.

– Значит ли это, что тот, у кого в руках находятся эти три бумаги, не имея остальных семи, сможет сконструировать подводную лодку Брюса-Партингтона?

– Об этом я уже сообщил в морское министерство, но сегодня, еще раз изучив чертежи, я начал сомневаться, что это возможно. Среди тех бумаг, которые вернулись, имеются чертежи двойных клапанов с автоматическими саморегулирующимися гнездами. До тех пор, пока иностранцы сами не изобретут нечто подобное, лодку им не построить. Но, конечно же, это не займет у них много времени.

– Так, значит, три исчезнувших чертежа самые важные?

– Несомненно.

– Хорошо. Я задал все вопросы, которые хотел, и теперь, с вашего позволения, осмотрю помещение.

Холмс тщательно изучил замок сейфа, дверь в комнату и, наконец, железные ставни на окнах. Но только когда мы вышли на газон перед зданием, он обнаружил нечто такое, что привлекло его внимание. Под окном рос лавровый куст, и несколько веток на нем были надломаны или согнуты. Холмс внимательно осмотрел их с помощью лупы, а потом изучил какие-то едва заметные пятна на земле под ними. После этого он попросил главного служащего закрыть железные ставни и указал мне на то, что между ними остался небольшой зазор, поэтому с улицы можно было наблюдать за тем, что происходит внутри.

– Прошло три дня, поэтому уже трудно точно определить, что означают эти следы. Они могут значить что-то важное или вовсе не иметь никакого отношения к делу. Что ж, Ватсон, я думаю в Вулидже нам больше делать нечего. Улов небольшой, теперь посмотрим, может быть, в Лондоне нам повезет больше.

Но прежде, чем мы покинули Вулидж, к своему улову нам удалось добавить еще одну рыбину. Кассир на железнодорожной станции сообщил, что в понедельник вечером видел на станции Кадогена Вэста, с которым был хорошо знаком. Он взял билет третьего класса до «Лондон-бридж» на поезд в 8:15. Ехал он один. Кассира тогда очень удивило возбужденное состояние его знакомого. Он так нервничал, что его трясло, он даже не смог сам собрать сдачу, и кассиру пришлось ему помочь. Сверившись с расписанием движения поездов, мы выяснили, что поезд в 8:15 был первым поездом, на который Вэст мог поспеть после того, как расстался со своей невестой примерно в 7:30.

– Ватсон, давайте попробуем восстановить ход событий, – сказал Холмс после почти получасового молчания. – Я не уверен, что нам с вами когда-либо доводилось распутывать более сложное дело. С каждым шагом натыкаешься на все новые подводные камни. И все-таки мы уже значительно продвинулись вперед. По большому счету, все, что мы узнали в Вулидже, свидетельствует не в пользу юного Кадогена Вэста, однако следы под окном могут указывать на обратное. Предположим, что к нему обратился кто-то из иностранных агентов. Возможно, Вэст был связан такими клятвами, которые лишили его возможности рассказать об этом кому бы то ни было, но его мысли повернулись в том направлении, которое описывала нам его невеста. Прекрасно. Теперь предположим, что, направляясь в театр с юной леди, он внезапно в тумане замечает того самого агента, который устремился в сторону его конторы. Поскольку Кадоген – человек горячий, привыкший быстро принимать решения, он двинулся за вором. Это предположение дает нам ответ на вопрос, почему были похищены оригиналы, а не сделаны копии. Человек посторонний не успел бы за короткое время скопировать чертежи, поэтому и взял оригиналы. Пока все сходится.

– Что дальше?

– А дальше начинаются сложности. Как в подобной ситуации поступил юный Кадоген Вэст? Казалось бы, первым делом он должен был схватить негодяя и поднять тревогу. Почему он этого не сделал? Может быть, бумаги взял его высокопоставленный начальник? Это объяснило бы поведение Вэста. Или же вору удалось ускользнуть от него в тумане, и Вэст, не теряя времени, сразу поехал в Лондон, чтобы перехватить мерзавца у него дома, при условии, конечно, что ему было известно, где этот дом находится? Ясно только, раз он оставил свою девушку одну на улице и не вернулся к ней, времени на раздумья у него не было. Тут наш след теряется, и следующее, что нам известно о Кадогене Вэсте, – это то, что его тело с семью бумагами в кармане каким-то образом попадает на крышу вагона. Инстинкт мой подсказывает мне, что теперь нужно браться за другой конец веревочки. Если Майкрофт прислал список адресов, нам, возможно, удастся вычислить интересующего нас человека, и тогда мы сможем идти не по одному, а сразу по двум следам.

Разумеется, на Бейкер-стрит нас уже ждала записка, доставленная специальным правительственным курьером. Холмс взглянул на нее и передал мне:

«Мелких рыбешек полно, но за такое большое дело могли взяться немногие. Внимания заслуживают только Адольф Мейер (Грейт-Джордж-стрит, 13, Вестминстер), Луи Ля Ротьер (Кэмден-Мэншенз, Ноттинг-Хилл) и Гуго Оберштейн (Колфилд-Гарденс, 13, Кенсингтон). О последнем известно, что в понедельник он был в городе, но сейчас уехал. Рад, что у тебя появилась надежда. В правительстве ждут твоего заключительного доклада с величайшей тревогой. Срочных действий потребовали на самом верху. Если понадобится помощь, в твоем распоряжении вся мощь страны. Майкрофт».

– Боюсь, – с улыбкой покачал головой Холмс, – что ни вся королевская конница, ни вся королевская рать[42] не смогут помочь в этом деле. – Он расстелил на столе свою подробную карту Лондона и с сосредоточенным видом склонился над ней. – Так-так! – через какое-то время удовлетворенно воскликнул он. – Похоже, наконец-то обстоятельства начинают складываться в нашу пользу. Знаете, Ватсон, теперь я даже уверен, что мы все же распутаем этот клубок! – Его охватила такая радость, что он хлопнул меня по плечу. – Я ухожу. Всего лишь на разведку. Не чувствуя рядом плечо своего верного друга и биографа, ничего серьезного я бы не стал предпринимать. Оставайтесь пока дома, я, скорее всего, вернусь через час-два. Если вам станет скучно, берите лист бумаги и перо и приступайте к описанию того, как мы с вами спасли страну.

Его веселость в какой-то степени передалась и мне, потому что я хорошо знал, что только очень веские причины могли заставить моего друга изменить своим обычным сдержанным манерам и до такой степени поднять его настроение. Весь долгий ноябрьский вечер я с нетерпением ждал его возвращения. Наконец в самом начале десятого посыльный принес от него записку: «Обедаю в ресторане Гольдини на Глостер-роуд. Жду вас. Пожалуйста, не задерживайтесь и захватите фомку, фонарик, стамеску и револьвер».

Ничего не скажешь, хороший набор для добропорядочного джентльмена, решившего прогуляться вечерними улочками окутанного туманом города. Я аккуратно разложил инструменты по карманам пальто и отправился прямиком по указанному адресу. Холмс сидел за небольшим круглым столиком у входа в этот ярко освещенный итальянский ресторан.

– Вы успели поесть перед выходом? Тогда выпейте со мной кофе с кюрасо. Здесь угощают сигарами, попробуйте, они не так отвратительны, как можно было бы ожидать. Принесли то, что я просил?

– Все здесь, у меня в пальто.

– Превосходно. Позвольте, я вкратце опишу вам, чем занимался в это время и для чего мне нужна ваша помощь. Итак, мы знаем, что тело молодого человека положили на крышу поезда. Это стало понятно после того, как я установил, что он не выпал из вагона, а упал с крыши.

– А что, если его сбросили с какого-нибудь моста?

– Это исключено. Если вы внимательно осмотрите крыши вагонов, то увидите, что они немного закруглены и не имеют ограждения. Так что мы можем уверенно заявить: тело Кадогена Вэста туда положили.

– Как же его туда затащили?

– Вот этот вопрос и не давал мне покоя. Есть только один способ это сделать. Вы знаете, что в Вест-Энде в некоторых местах подземка выходит из туннеля. Я припоминаю, что, когда мне как-то раз довелось проехаться на метро, я видел прямо у себя над головой окна домов. Далее, предположим, что поезд остановился под одним из таких окон. Трудно будет переложить из него тело на крышу вагона?

– По-моему, это совершенно неправдоподобно.

– Тут нужно вспомнить старую аксиому: когда все остальные версии отпадают, та, что остается, и является истинной, какой бы невероятной она ни казалась. В данном случае все остальные версии отпали. Обнаружив, что крупный иностранный шпион, который только что покинул Лондон, жил на улице, дома которой примыкают к линии подземки, я так обрадовался, что даже несколько удивил вас своей неожиданной веселостью.

– А, так вот в чем дело!

– Да, именно в этом. Внимание мое привлек мистер Гуго Оберштейн, проживавший по адресу Колфилд-Гарденс, 13, Кенсингтон. Первым делом я отправился на станцию «Глостерроуд», где очень любезный представитель метрополитена прошелся со мной по путям, и с его помощью я не только выяснил, что окна черной лестницы дома на Колфилд-Гарденс выходят прямо на линию, но и получил гораздо более важную информацию о том, что из-за пересечения с другой более крупной железнодорожной веткой именно в этом месте поезда метро часто останавливаются на несколько минут.

– Изумительно, Холмс! Поздравляю вас!

– Не спешите, Ватсон. Это большой шаг вперед, но до окончания дела еще очень далеко. Далее, насмотревшись на задворки Колфилд-Гарденс, я отправился обследовать фасад и убедился, что птичка действительно упорхнула из гнездышка. Это дом внушительных размеров, верхние комнаты в нем, насколько я могу судить, не меблированы. Оберштейн жил там с единственным слугой, который, скорее всего, был его сообщником. Нельзя забывать, что Оберштейн уехал на континент, чтобы сбыть с рук добычу. Это вовсе не побег, потому что у него не было причин опасаться обыска у себя дома. Думаю, что мысль о том, что к нему влезут обычные домушники, ему и вовсе не приходила в голову. А это как раз то, чем мы с вами займемся.

– А что, нельзя получить ордер и сделать все официально?

– При таких уликах – вряд ли.

– И что нам это даст?

– Если повезет, найдем какие-нибудь его письма.

– Холмс, мне это не нравится.

– Дорогой друг, вы останетесь на улице и будете караулить. Всю «преступную» часть я беру на себя. Не время сейчас думать о мелочах. Вспомните записку Майкрофта, морское министерство, правительство, ту персону, которая ожидает новостей. Мы обязаны пойти на такой шаг.

В ответ я решительно поднялся из-за стола.

– Вы правы, Холмс. Мы обязаны сделать это.

Он вскочил и крепко пожал мне руку.

– Я знал, что могу на вас положиться, – сказал мой друг, и мне на секунду почудилось, что его глаза засветились каким-то добрым светом, которого я никогда раньше не замечал. Но в следующий миг к нему вернулись его обычное деловитое спокойствие и самоуверенность. – Его дом почти в полумиле отсюда, но время у нас есть, поэтому давайте прогуляемся, – сказал он. – Только, умоляю вас, не уроните инструменты. Если вы вызовете подозрение и вас арестуют, это станет крайне неприятным осложнением.

Колфилд-Гарденс была одной из тех улочек, образованных домами с украшенными колоннами фасадами и портиками, которые столь характерны для лондонского Вест-Энда застройки середины Викторианской эпохи. В соседнем с тринадцатым доме, похоже, проходил какой-то детский праздник: ночную тишину нарушал доносящийся из него приглушенный шум веселых юных голосов и бренчание фортепиано. Туман все еще не рассеялся, его гостеприимные объятия позволяли нам оставаться незамеченными. Холмс зажег свой фонарик и направил его на массивную дверь.

– Это серьезно, – сказал он. – Наверное, закрыто не только на замок, но и на задвижку. Лучше попробовать через подвал, чтобы нас не заметил какой-нибудь рьяный патрульный. Вон там есть спуск. Помогите-ка, Ватсон, потом я вам помогу.

Через минуту оба мы уже стояли у входа в подвал, и как только мы спустились к темной двери, в тумане над нашими головами послышался стук шагов полицейского. Когда шаги стихли, Холмс приступил к работе. Я разглядел, как он немного наклонился и с силой налег на дверь. В следующий миг, издав громкий треск, дверь распахнулась, и мы нырнули в открывшийся темный коридор. Закрыв дверь, Холмс устремился вверх по голым ступеням изогнутой лестницы. Тонкий желтый луч его фонарика упал на низкое окно.

– Мы на месте… Кажется, это оно. – Холмс распахнул окно, и как только он это сделал, мы услышали быстро нарастающий шум, который превратился в оглушительный грохот, когда прямо под окном в темноте замелькали вагоны поезда. Холмс посветил на подоконник, густо покрытый черной жирной копотью. В некоторых местах она была смазана. – Видите, здесь они положили тело. Смотрите-ка, Ватсон! А это что такое? Похоже, кровь. – Он указал на небольшое пятнышко на деревянной раме окна. – Вот и на каменной ступени тоже.

Доказательства налицо. Давайте теперь дождемся, пока поезд остановится под окном.

Ждать пришлось недолго. Следующий же поезд выехал из туннеля с таким же грохотом, но стал сбавлять ход, пока, заскрипев тормозами, не остановился прямо под нами. От края подоконника до крыш вагонов было не больше четырех футов. Холмс аккуратно закрыл окно.

– Пока наша версия подтверждается, – произнес он. – Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Холмс, это шедевр! До таких высот вы еще не поднимались.

– Тут я с вами не согласен. С той секунды, когда мне в голову пришла мысль о теле на крыше вагона (не Бог весть какая догадка!), все остальное уже было очевидно. Если бы не серьезные интересы, которые затрагивает это дело, оно было бы вполне заурядным. Сложности нам только предстоят. Возможно, здесь мы найдем что-нибудь такое, что поможет нам.

Мы поднялись по кухонной лестнице на второй этаж, где были расположены несколько комнат. В первой, аскетически обставленной столовой, мы долго задерживаться не стали. Вторая, спальня, тоже не заинтересовала моего друга. Но последняя комната показалась ему более достойной внимания, и он приступил к кропотливому обыску. Здесь повсюду громоздились книги и газеты: скорее всего, эта комната служила кабинетом. Быстро и методично Холмс просматривал содержимое ящиков столов и шкафов, но напряженное лицо его ни разу не озарилось радостной улыбкой. Час работы не принес никаких результатов.

– Хитрый лис, он хорошо спрятал следы, – с досадой в голосе произнес он. – Не оставил никаких улик. Переписку свою он либо уничтожил, либо перевез в какое-то другое место. Это наш последний шанс.

Холмс указал на небольшой жестяной ящичек на письменном столе. Когда, поддев крышку стамеской, он его вскрыл, мы увидели внутри несколько бумажных свитков, испещренных цифрами и расчетами. Озаглавлены эти документы не были, только повторяющиеся в нескольких местах слова «давление воды» и «давление на квадратный дюйм» указывали на возможную связь с подводными лодками. Холмс нетерпеливо отложил их в сторону. На дне ящичка остался лишь конверт с несколькими небольшими газетными вырезками. Он высыпал их на стол, и по его загоревшимся глазам я понял, что к нему вернулась надежда.

– Что это, Ватсон? А? Что это? Тайная переписка через газету. Из колонки частных объявлений в «Дейли телеграф», судя по шрифту и бумаге. Вырезано из правого верхнего угла страницы. Дат нет… но они сложены по порядку. Вот это, должно быть, первая:

«Надеялся получить ответ раньше. Условия приняты. Пишите на адрес, указанный на карточке. Пьерро».

Следующая:

«Слишком сложно для описания. Нужен полный доклад. Оплата после получения товара. Пьерро».

Затем:

«Времени ждать нет. Заказ снимается, если договор не будет выполнен. Время встречи укажите в письме. Подтверждение дам в объявлении. Пьерро».

И наконец:

«В понедельник вечером после девяти. Стучать дважды. Без посторонних. Не будьте столь подозрительны. Оплата наличными по получении товара. Пьерро».

– Почти полный отчет, Ватсон! Если бы только нам удалось добраться до человека с другой стороны!

Он сел за стол и задумался, барабаня пальцами по столешнице. Потом снова вскочил.

– А ведь это может оказаться не так уж сложно. Здесь нам больше делать нечего, Ватсон. Думаю, теперь нам осталось съездить в редакцию «Дейли телеграф», и на этом рабочий день наш закончится.

Майкрофт Холмс и Лестрейд, как и было условлено, явились на следующий день после обеда. Шерлок Холмс подробно рассказал им о том, чем мы занимались вчера. Инспектор Скотленд-Ярда, услышав о нашем незаконном проникновении в дом на Колфилд-Гарденс, покачал головой.

– У нас в полиции такие штучки не заведены, мистер Холмс, – сказал он. – Неудивительно, что вы добиваетесь лучших результатов, чем мы. Только однажды вы зайдете слишком далеко, и тогда у вас с вашим другом возникнут большие неприятности.

– «За Англию, за дом родной и за красу»[43], да, Ватсон? Мы готовы принести себя в жертву интересам родины. Что скажешь ты, Майкрофт?

– Превосходно, Шерлок! Прекрасная работа. Но что это тебе дало?

Холмс взял «Дейли телеграф», которая лежала перед ним на столе.

– Вы видели объявление «Пьерро» в сегодняшнем номере?

– Как? Еще одно?

– Да. Послушайте: «Сегодня вечером. В то же время, на том же месте. Стучать дважды. Дело чрезвычайной важности. Касается вашей безопасности. Пьерро».

– Черт побери, – вскричал Лестрейд, – если он отзовется, мы возьмем голубчика!

– На это я и надеялся, когда давал объявление. Думаю, если вам двоим будет удобно сегодня около восьми вечера отправиться с нами на Колфилд-Гарденс, мы сможем приблизиться к решению этой загадки.

Одной из самых удивительных особенностей Шерлока Холмса была его способность полностью забывать о делах и переключать свои мысли на совершенно посторонние темы, когда видел, что у него нет возможности продолжать работу с пользой для дела. Я помню, что в тот памятный день он занялся своей монографией о полифонических мотетах ди Лассо[44]. Я подобным умением отрешаться наделен не был, поэтому мне тот день показался невыносимо долгим. Чем больше я думал об огромном политическом значении дела, о напряженном беспокойстве в высших кругах, о необычности того, что мы затеяли, тем сильнее становилось охватившее меня волнение. Поэтому мне стало намного легче, когда после легкого обеда мы наконец вышли из дома. Как и договаривались, Лестрейд и Майкрофт ждали нас у станции «Глостер-роуд». Дверь в подвал дома Оберштейна со вчерашнего вечера оставалась открытой, и мне, поскольку Майкрофт Холмс с негодованием отверг предложение перелезть через ограду, пришлось снова пройти темным подвалом, чтобы открыть парадную дверь. В девять вечера мы уже сидели в кабинете и терпеливо дожидались нашего гостя.

Прошел час, потом еще один. Когда часы на большой церкви неподалеку пробили одиннадцать, их спокойный мерный бой прозвучал реквиемом по всем нашим надеждам. Лестрейд и Майкрофт уже давно ерзали на своих местах, каждые полминуты поглядывая на часы. Холмс сидел молча и неподвижно, с полузакрытыми глазами, хотя было видно, что все чувства его напряжены до предела. Внезапно он вскинул голову.

– Идет, – тихо произнес он.

За дверью послышались вороватые шаги. Стихли, потом снова вернулись. Затем раздался какой-то шаркающий звук и два громких удара в дверь. Холмс встал и жестом показал нам оставаться на местах. Единственным источником света в доме был газовый рожок в коридоре. Холмс открыл дверь, потом, когда мимо него скользнула темная тень, снова закрыл ее и запер. «Сюда!» – коротко сказал он, и в следующую секунду в кабинет вошел тот, кого мы ждали. Тут же за его спиной показался Холмс. Увидев нас, человек тревожно вскрикнул и попятился, но Холмс схватил его за воротник и мощным рывком швырнул на середину комнаты. Прежде чем наш пленник пришел в себя, дверь в кабинет уже была закрыта. Холмс прислонился к ней спиной. Человек посмотрел по сторонам, пошатнулся и, лишившись чувств, рухнул на пол. От удара широкополая шляпа слетела с его головы, платок, которым была перевязана нижняя часть лица, сполз, и мы увидели длинную русую бороду и мягкие черты лица полковника Валентайна Волтера. Холмс от удивления присвистнул.

– Ватсон, на этот раз можете изобразить меня полным ослом, – воскликнул он. – Это вовсе не та птица, на которую я охотился.

– Кто это? – взволнованно спросил Майкрофт.

– Младший брат покойного сэра Джеймса Волтера, главы отдела подводных лодок. Да-да, теперь я понимаю расклад карт. Он приходит в себя. Будет лучше, если говорить с ним буду я.

Бесчувственного пленника мы перенесли на диван, вскоре он поднялся, сел и начал в ужасе оглядываться по сторонам и тереть лоб рукой, как человек, который не верит своим глазам.

– Что это значит? – спросил он. – Я пришел повидаться с мистером Оберштейном.

– Нам все известно, полковник Волтер, – сказал Холмс. – Как англичанин мог до такого опуститься? Это выше моего понимания. Но мы знаем все и о вашей переписке с Оберштейном, и о том, какие вы поддерживали с ним отношения. Нам известны и обстоятельства смерти молодого Кадогена Вэста. Но некоторые подробности нам все еще не совсем ясны, и узнать мы их можем только от вас, поэтому позвольте дать вам совет: единственное, что может хоть как-то спасти вашу честь, – это покаяние и полное чистосердечное признание.

Наш пленник застонал и закрыл лицо руками. Мы ждали, но он продолжал молчать.

– Уверяю вас, все основные факты нам ясны, – вновь заговорил Холмс. – Мы знаем, что вам понадобились деньги, что вы сделали слепки с ключей, которые находились в распоряжении вашего брата, и что вы вступили в переписку с Оберштейном, который отвечал на ваши письма объявлениями в «Дейли телеграф». Известно нам и то, что вы в понедельник вечером, когда стоял густой туман, пришли к конторе, но там вас заметил и стал преследовать юный Кадоген Вэст, который, очевидно, уже по каким-то причинам подозревал вас. Он видел, как вы выкрали документы, но не мог поднять тревогу, поскольку была вероятность того, что вы взяли бумаги для того, чтобы отвезти их брату в Лондон. Как истинный преданный родине гражданин, он, позабыв обо всех личных делах, пошел за вами и проследил ваш маршрут до этого самого дома. Здесь он вмешался, и тогда вы, полковник Волтер, к измене добавили еще более страшное преступление – убийство.

– Это не я! Не я! Господом Богом клянусь, я не убивал его! – надломленным голосом закричал наш презренный пленник.

– Тогда расскажите, как погиб Кадоген Вэст, прежде чем вы положили его тело на крышу вагона.

– Я расскажу. Клянусь перед всеми вами, я расскажу. Все остальное – моих рук дело, я признаю. Все было в точности так, как вы описали. Меня давил биржевой долг. Мне ужасно были нужны деньги. Оберштейн предложил мне пять тысяч. Это спасло бы меня, но к убийству я имею отношения не больше, чем вы.

– Как все произошло?

– Вэст начал меня подозревать еще раньше. В понедельник вечером он пошел за мной, но я об этом узнал, только когда приехал сюда. Туман стоял такой, что на расстоянии трех ярдов уже ничего нельзя было разглядеть. Я постучал два раза, и Оберштейн открыл дверь. Тогда этот молодой человек бросился к нам и потребовал объяснения, что мы собираемся делать с бумагами. У Оберштейна была короткая дубинка, налитая свинцом, он всегда ее с собой носил, и, когда Вэст ворвался в коридор, он ударил его ею по голове. Удар оказался смертельным – он умер через пять минут. Его тело лежало в коридоре, и мы долго ломали голову над тем, что теперь делать. Потом Оберштейну пришла в голову эта мысль о поездах, которые останавливаются у него под окнами на черной лестнице. Но сначала он изучил бумаги, которые я ему принес. Сказал, что три из них очень важны и он должен оставить их. «Но вы не можете оставить их, – возразил я. – Если их не вернуть, в Вулидже поднимется ужасный шум». – «Я должен их оставить у себя, – ответил он, – они слишком сложные, и я не успею скопировать их». – «Значит, придется сегодня же вернуть их все на место», – настаивал я. Он задумался, а потом закричал, что придумал. «Эти три я оставлю, – сказал он, – а остальные засунем этому парню в карман. Когда его найдут, всё, разумеется, спишут на него». Другого выхода я не видел, поэтому мы так и сделали. Нам пришлось полчаса ждать, пока под окном остановится поезд. Туман был такой густой, что нас никто заметить не мог, поэтому мы без особого труда положили тело Вэста на крышу вагона. На этом все и закончилось.

– А ваш брат?

– Мне он ничего не сказал. Правда, он как-то раз застал меня со своими ключами в руках, поэтому я думаю, что он меня подозревал. Я по его глазам видел, что он меня подозревает. Как вы знаете, он этого не перенес.

В комнате наступило молчание. Первым заговорил Майкрофт Холмс.

– Вы можете частично искупить свою вину. Это облегчит вашу совесть, а возможно, и наказание.

– О каком искуплении вы говорите?

– Где Оберштейн с бумагами?

– Я не знаю.

– Какие-нибудь адреса он называл?

– Говорил, что письма, отправленные в отель «Лувр» в Париже, в конце концов попадут к нему в руки.

– В таком случае у вас еще есть шанс загладить вину, – сказал Шерлок Холмс.

– Я готов на все. Этому человеку я ничем не обязан. Он погубил меня.

– Вот перо и бумага. Садитесь и пишите, я буду диктовать. На конверте напишете названный адрес. Так, теперь письмо: «Дорогой сэр. Касательно нашей сделки, вы уже наверняка заметили, что у вас не хватает одной существенной детали.

У меня есть копия ее чертежа. Однако раздобыть ее было делом не простым, поэтому я вынужден просить у вас аванс еще на пятьсот фунтов. Почте я не доверяю и хочу получить указанную сумму либо золотом, либо банковскими билетами. Я бы сам приехал к вам, но сейчас мой отъезд за границу вызовет ненужные подозрения. Поэтому я ожидаю встречи с вами в курительной комнате гостиницы «Чаринг-кросс» в субботу ровно в полдень. Учтите, я приму только английские фунты или золото». Это должно сработать. Я буду сильно удивлен, если этот человек не клюнет на такую наживку.

И Холмс не ошибся! Теперь это уже дело истории, той тайной истории нашей страны, которая зачастую намного более глубока и интересна, чем ее официальная хроника. Оберштейн, одолеваемый страстным желанием довести до конца свой триумф, поддался соблазну и угодил на пятнадцать лет в английскую тюрьму. В его чемодане были найдены бесценные чертежи Брюса-Партингтона, которые он уже успел предложить всем морским державам Европы и теперь дожидался, кто даст бóльшую сумму.

Полковник Волтер умер в тюрьме под конец второго года своего приговора. Что касается Холмса, то он с новыми силами взялся за свою монографию о полифонических мотетах ди Лассо, которая впоследствии была издана небольшим тиражом и осела в частных библиотеках. Знатоки утверждают, что его работу можно считать последним словом в этой области. Через несколько недель я случайно узнал о том, что мой друг ездил в Виндзор[45]. Когда он оттуда вернулся, в галстуке его сияла изумительной красоты изумрудная булавка. На мой вопрос, купил ли он ее, он ответил, что это подарок одной великодушной высокопоставленной леди, в интересах которой ему как-то посчастливилось выполнить кое-какую небольшую работу. Больше я от него не добился ни слова, но мне кажется, что я знаю августейшее имя этой леди, и уверен, что та изумрудная булавка всегда будет напоминать моему другу о приключении с чертежами Брюса-Партингтона.

Дело четвертое

Дьяволова нога

Пополняя время от времени записи о своей многолетней и близкой дружбе с мистером Шерлоком Холмсом интересными воспоминаниями и рассказами о новых любопытных происшествиях, я постоянно сталкиваюсь с трудностями, связанными с его отвращением к собственной славе. Его замкнутому и циничному характеру всегда претили известность и почитание, и, заканчивая очередное успешное дело, он был рад отдать свои лавры какому-нибудь недалекому полицейскому инспектору, чтобы потом с едкой усмешкой слушать хор поздравлений в его адрес. Лишь подобное поведение моего друга, а никак не недостаток интересного материала явилось причиной того, что в последние годы так мало моих рассказов было представлено публике. Участие в некоторых его приключениях я всегда считал для себя честью, обязывающей быть осмотрительным и сдержанным.

Поэтому я был порядком удивлен, когда в прошлый вторник получил от Холмса телеграмму (он никогда не писал писем, если можно обойтись телеграммой) следующего содержания: «Расскажите им о Корнуолльском ужасе, самом странном из моих дел».

Я не представляю, какой зигзаг памяти заставил вспомнить его это дело или какая причуда вызвала у него желание посоветовать мне рассказать о нем, но, опасаясь следующей телеграммы, на этот раз с запретом, я спешу разыскать в своих записях подробности этой истории и изложить ее своим читателям.

Итак, было это весной тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Постоянная напряженная, требующая полной отдачи сил работа, усугубленная, возможно, легкомысленным отношением моего друга к собственному здоровью, ослабила его железный организм. В марте того года доктор Мур Эйгар с Харли-стрит (о том, при каких драматических обстоятельствах произошло его знакомство с Холмсом, я, возможно, когда-нибудь еще напишу) в категорической форме потребовал от знаменитого частного сыщика отложить все свои дела и целиком предаться отдыху, если он не хочет довести себя до полного упадка сил. К состоянию своего здоровья мой друг не проявлял ни малейшего интереса, поскольку главным для него всегда была работа мысли, но, в конце концов, угроза того, что он может навсегда лишиться возможности заниматься своей работой, заставила его пойти навстречу требованиям врача, и он дал себя уговорить полностью сменить обстановку и климат. Таким образом, в самом начале весны того года мы с ним оказались в небольшом коттедже недалеко от бухты Полду на крайней оконечности полуострова Корнуолл.

Это было удивительное место, которое как нельзя лучше подходило мрачному настроению моего пациента. В окна нашего маленького домика с выбеленными стенами, стоявшего на вершине высокого поросшего травой холма, открывался вид на зловещий полукруг залива Маунтс, этой издавна известной ловушки для парусников, с его черными каменными утесами и омываемыми волнами рифами, на которых простилось с жизнью неисчислимое множество моряков. Когда дует северный ветер, он остается спокоен и безмятежен, маня в свои коварные объятия гонимые бушующим штормом суда, ищущие отдыха и защиты. Но потом следует неожиданная смена ветра, с юго-запада налетает бешеный шквал, якорь срывается, судно налетает на скалы, последняя битва посреди пенящихся бурунов… Опытные моряки держатся подальше от этого адского места.

Земля, окружающая нас, была так же угрюма, как море. Это край холмистых верещатников[46], серовато-коричневых и пустынных, редкие башни церквей указывали на месторасположение деревушек, которые стоят здесь испокон веков. Земли эти хранят множество напоминаний о той древней расе, которая некогда населяла эти районы и исчезла, оставив после себя причудливые следы в виде странных каменных сооружений, курганов, хранящих в себе обожженные людские кости, и странных земляных укреплений, воссоздающих в памяти суровую доисторическую жизнь. Загадочность этих живописных мест, в которых витал дух давно забытых народов, пришлась по душе моему другу, и он много времени проводил в одиноких прогулках и раздумьях на лоне природы. Древний корнский язык[47] также привлек к себе его внимание, и, я помню, у него появилась идея, что он близок к халдейскому[48] языку и имеет корни в том наречии, на котором разговаривали финикийские торговцы оловом, заплывавшие в эти края. Он заказал себе целую библиотечку книг по филологии и уже собирался засесть за изучение этого вопроса, когда неожиданно, к моему искреннему сожалению и его нескрываемой радости, мы даже в этой дикой местности оказались втянутыми в историю более волнующую, более захватывающую и бесконечно более загадочную, чем любое из тех дел, которые заставили нас покинуть Лондон. Наша простая и безмятежная жизнь и благотворный для здоровья покой были безжалостно нарушены, и мы с головой окунулись в череду событий, которые всколыхнули не только Корнуэл, но и весь запад Англии. Многие из моих читателей, несомненно, помнят о «Корнуолльском ужасе», хотя лондонской печати достигли лишь весьма искаженные рассказы о том, что на самом деле произошло. Теперь, спустя тринадцать лет после тех событий, я изложу читателю истинные невероятные подробности того дела.

Я уже говорил, что башни церквей указывали на разбросанные по этой части Корнуолла редкие деревушки. Ближайшим к нам поселением был Тридэнник-Воллес, небольшая деревушка, в которой коттеджи пары сотен его обитателей лепились к старинной поросшей мхом церкви. Приходской священник, мистер Раундхэй, был археологом-любителем, поэтому Холмс свел с ним знакомство. Этот средних лет мужчина, полный и добродушный, собрал довольно богатую коллекцию местных преданий и обычаев. Однажды он пригласил нас к себе на чай, и там мы познакомились с мистером Мортимером Тридженнисом, одиноким джентльменом, который несколько пополнял скудные доходы священника, снимая в его большом обветшалом доме комнаты. Поскольку священник был одинок, он был рад этому соседству, хотя не имел почти ничего общего со своим постояльцем, сухощавым брюнетом в очках, до того сутулым, что производил впечатление горбуна. Помню, когда мы пришли, священник удивил нас своей словоохотливостью, а жилец его, напротив, все то недолгое время, пока мы пробыли у них в гостях, сидел молча со скорбным лицом, его отсутствующий взгляд говорил о том, что он полностью погружен в какие-то свои мысли.

Во вторник, шестнадцатого марта, после обеда, когда мы с Холмсом курили, собираясь, как обычно, пойти на прогулку, эти двое ворвались в нашу маленькую гостиную.

– Мистер Холмс, – срывающимся от волнения голосом затараторил приходской священник, – ночью произошло нечто ужасное. Неимоверное! Мы можем только возблагодарить судьбу за то, что вы оказались в это время в наших краях, потому что во всей Англии вы единственный человек, который может нам помочь!

Не думаю, что взгляд, который я в ту секунду бросил на него, показался нашему нежданному гостю дружелюбным, но Холмс вынул изо рта трубку и подался вперед, как старая гончая, услышавшая крики охотников. Он махнул рукой в сторону дивана, и наши взволнованные гости сели. Мистер Мортимер Тридженнис держался спокойнее, чем его спутник, но по тому, как дрожали его худые руки и блестели карие глаза, было видно, что он охвачен тем же чувством.

– Я расскажу или вы? – спросил он у священника.

– Не знаю, с чем вы ко мне пришли, – сказал Холмс, – но, поскольку, похоже, вы первый с этим столкнулись, а священник узнал об этом от вас, думаю, будет лучше, если вы расскажете, что произошло.

Я окинул взглядом растрепанного священнослужителя и его аккуратно одетого спутника и улыбнулся, видя, какое удивление вызвала у них простейшая дедукция Холмса.

– Пожалуй, я вначале все же скажу пару слов, – предложил приходской священник, – а потом вы сами решите, что лучше, послушать рассказ мистера Тридженниса или сразу же отправиться на место этого загадочного происшествия. Я хочу пояснить, что он провел вчерашний вечер в компании двух своих братьев, Оуэна и Джорджа, и сестры Брэнды в их особняке Тридэнник-Ворта, это недалеко от старого каменного креста на торфяном болоте, и ушел от них в начале одиннадцатого. Когда он уходил, они продолжали играть в карты, сидя в гостиной за круглым столом, и были в прекрасном настроении и полном здравии. Встает мистер Тридженнис рано, и сегодня утром, еще до завтрака, он вышел погулять и, направившись в ту сторону, встретил на дороге пролетку доктора Ричардса, который сказал ему, что его только что вызвали по какому-то чрезвычайному делу в Тридэнник-Ворта. Разумеется, мистер Мортимер Тридженнис поехал туда с ним. То, что он увидел, приехав в Тридэнник-Ворта, иначе как кошмаром не назовешь. Два его брата и сестра сидели за тем же самым столом в гостиной, карты все еще были разложены перед ними, но свечи сгорели полностью. Сестра сидела на своем месте мертвая, а братья с двух сторон от нее хохотали, кричали и пели. Разум совершенно покинул их. У всех троих – и у мертвой женщины, и у двух обезумевших мужчин – на лицах застыло выражение неописуемого ужаса, такое жуткое, что на них страшно было смотреть. Больше в доме никого не было, кроме старой экономки миссис Портер, которая утверждает, что всю ночь крепко спала и ничего не слышала. Ничего не украдено, все находится на своих местах, и совершенно непонятно, что могло напугать их до такой степени, что женщина от страха умерла, а двое здоровых мужчин лишились рассудка. Вот вкратце что произошло, мистер Холмс, и если вы сможете разобраться в этом, мы будем вам очень благодарны.

До сих пор я еще надеялся, что мне удастся каким-то образом вернуть своего друга в то состояние покоя, ради которого мы с ним сюда и приехали, но одного взгляда на его сосредоточенное лицо и сошедшиеся над переносицей брови мне было достаточно, чтобы понять, насколько тщетны мои надежды. Какое-то время он сидел молча, обдумывая загадочное происшествие, которое столь неожиданно вторглось в наше мирное существование.

– Я займусь этим, – наконец сказал он. – На первый взгляд дело кажется очень необычным, даже исключительным. Вы сами были там, мистер Раундхэй?

– Нет, мистер Холмс. Мистер Тридженнис, вернувшись, рассказал мне о том, что случилось, и мы с ним сразу же бросились за советом к вам.

– Как далеко отсюда находится место, где произошла эта поразительная трагедия?

– Примерно в миле.

– Тогда пойдем туда пешком. Но прежде, чем мы направимся туда, я хочу задать несколько вопросов вам, мистер Мортимер Тридженнис.

Наш второй гость до сих пор еще не произнес ни слова, но я заметил, что, хоть и выглядел он спокойнее священника, внутренне был взволнован намного сильнее своего спутника. Он сидел, крепко сцепив тонкие пальцы, и не сводил с Холмса беспокойного взгляда, худое лицо его было бледным как полотно. Когда он слушал рассказ о том ужасном несчастье, которое постигло его семью, его бескровные губы дрожали, а темные глаза мерцали так, словно он опять оказался в той жуткой гостиной.

– Спрашивайте, мистер Холмс, – с готовностью воскликнул он. – Мне тяжело об этом говорить, но я отвечу на любые ваши вопросы.

– Расскажите мне про вчерашний вечер.

– Как уже сказал священник, я там поужинал, потом мой старший брат Джордж предложил сыграть партию в вист[49]. Начали мы часов в девять, а в начале одиннадцатого я встал из-за стола, чтобы идти домой. Когда я уходил, настроение у всех было прекрасное.

– Кто выпустил вас?

– Миссис Портер уже легла спать, поэтому я сам закрыл за собой дверь. Окно комнаты, в которой они сидели, было закрыто, но штора не опущена. Сегодня утром и дверь и окно выглядели точно так же, как тогда, и вообще нет никаких причин думать, что в доме побывал кто-то посторонний. Но они сидели там, в этой гостиной, совершенно безумные, а Брэнда умерла от ужаса. Голова ее свесилась с кресла… Эта комната будет стоять у меня перед глазами до самой смерти.

– Все это выглядит действительно очень и очень необычно, – сказал Холмс. – Вы, наверное, вряд ли сами можете как-то объяснить случившееся?

– Это дьявольщина, мистер Холмс. Дьявольщина! – не сдержавшись, перешел на крик Мортимер Тридженнис. – Что-то потустороннее! В ту комнату проникло нечто такое, что лишило их разума. Разве кто-то из людей способен на это?

– Я боюсь, что, если в этом преступлении замешаны потусторонние силы, – сказал Холмс, – то раскрыть его мне, разумеется, будет не под силу. И все же, прежде чем принимать подобную версию, мы должны рассмотреть все обычные объяснения. Что касается вас, мистер Тридженнис, насколько я понимаю, вы каким-то образом были отдалены от своей семьи, раз они жили отдельно, а вы снимаете комнату в другом доме?

– Верно, мистер Холмс, хотя это дело далекого прошлого и с ним давно покончено. Семья наша занималась добычей олова в Редруте[50], но мы выгодно продали свое предприятие крупной компании, и вырученных денег нам хватило, чтобы навсегда отойти от дел. Я не стану скрывать, что из-за раздела денег произошла ссора, и какое-то время мы не общались. Но затем обиды забылись, и у нас сложились прекрасные дружеские отношения.

– Вернемся к тому вечеру, который вы провели вместе. Вам на память не приходит ничего такого, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к трагедии? Хорошенько подумайте, мистер Тридженнис, любая мелочь может оказаться полезной.

– Нет, ничего необычного я не заметил, сэр.

– Родственники ваши вели себя, как обычно?

– Да, и настроение у всех было отменное.

– Они никогда не нервничали? Плохих предчувствий у них не было?

– Никогда.

– Значит, ничего такого, что могло бы помочь мне, вы добавить не можете?

Мортимер Тридженнис на минуту задумался.

– Ну вот разве что, – наконец заговорил он, – за столом я сидел спиной к окну, а мой брат Джордж (мы с ним были партнерами по картам) – лицом. И один раз мне показалось, что он как-то особенно внимательно смотрит мне за спину. Я обернулся. Штора была поднята, а окно закрыто. Кроме кустов, во дворе ничего видно не было, но мне на миг показалось, что я заметил в них какое-то движение. Я даже не смог определить, что это, человек или животное, мне просто показалось, что там что-то шевельнулось. Когда я спросил брата, что он там увидел, тот ответил, что у него тоже возникло ощущение, будто там что-то есть. Это все, что я могу добавить.

– И вы не стали проверять, что это было?

– Нет, мы не придали этому значения.

– Значит, когда вы их покидали, у вас не появилось никакого предчувствия беды?

– Ни малейшего.

– Расскажите подробнее, как вы узнали о случившемся так рано утром.

– Я всегда встаю рано и почти каждый день перед завтраком выхожу на прогулку. Сегодня утром не успел я выйти из дому, как меня догнал доктор на своей пролетке. Он сказал, что старая миссис Портер прислала к нему мальчика со срочной запиской. Я сел рядом с ним, и мы поехали дальше вместе. Когда приехали, заглянули в эту жуткую комнату. Свечи и камин погасли, наверное, за несколько часов до этого. Они просидели там всю ночь до утра. Доктор сказал, что Брэнда умерла шесть часов назад. Никаких следов насилия не было. Она просто лежала на ручке своего кресла с этим страшным лицом. Джордж и Оуэн что-то распевали и издавали какие-то нечленораздельные звуки, как две огромные обезьяны. О, это было ужасно! Я не мог на это смотреть, доктор тоже побледнел как мел. Он даже сам рухнул в кресло, еще немного – и нам бы и его пришлось приводить в чувство.

– Очень, очень любопытно! – воскликнул Холмс, встал и взял шляпу. – Думаю, теперь будет лучше без дальнейшего промедления отправиться в Тридэнник-Ворта. Признаюсь, я редко сталкивался с делами, которые при первом рассмотрении представлялись бы такими загадочными.

Наши дальнейшие действия тем утром мало чем помогли расследованию. Однако с самого начала они были отмечены происшествием, которое произвело на меня самое тягостное впечатление. Направляясь к месту трагедии по узкой и извилистой проселочной дорожке, мы услышали грохот едущей нам навстречу кареты и отошли в сторону, чтобы пропустить ее. Когда она проезжала мимо, я мельком заметил искаженное жуткой гримасой лицо, которое, скалясь во весь рот, смотрело на нас через закрытое окно. Эти широко раскрытые глаза и блестящие зубы проплыли мимо, как страшное видение.

– Это братья! – вскричал Мортимер Тридженнис, побледневший как смерть. – Их везут в Хелстон.

Мы провели взглядами удаляющуюся черную карету и продолжили путь к зловещему дому, в котором они встретили свою странную судьбу.

Это было просторное светлое здание, скорее вилла, чем коттедж, с довольно большим садом, который, благодаря корнуоллскому благодатному воздуху, уже был полон цветов. В этот сад и выходило окно гостиной, и именно в него, по словам Мортимера Тридженниса, должно было войти то зло, которое вселило в его братьев такой ужас, что они в один миг лишились рассудка. Холмс какое-то время молча, задумчиво походил между клумбами и по дорожке, ведущей к двери, и лишь после этого мы поднялись на крыльцо. Я помню, он был так поглощен своими мыслями, что споткнулся о лейку, да так, что ее содержимое выплеснулось прямо нам на ноги и залило садовую дорожку. В доме нас встретила пожилая экономка миссис Портер, которая со своей юной помощницей обслуживала семью. На все вопросы Холмса она отвечала с готовностью. Ночью она не слышала ничего. В последнее время хозяева все были в прекрасном настроении, более того, она даже не помнит, чтобы они когда-либо раньше были столь веселы и довольны. Зайдя утром в гостиную и увидев эту компанию за круглым столом, она лишилась чувств. Придя в себя, она первым делом открыла окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, после чего выбежала на дорогу, где встретила сельского мальчишку и послала его за врачом. Леди лежит у себя в спальне, если мы хотим ее увидеть. Четверо сильных мужчин с трудом усадили двух братьев в карету психиатрической больницы. Она в этом доме и на день не останется и сегодня же уезжает к своей семье в Сент-Айвс[51].

Мы поднялись наверх и осмотрели тело. Мисс Брэнда Тридженнис была очень красивой девушкой, хоть и приближалась уже к среднему возрасту. Ее смуглое мягко очерченное лицо было прекрасно даже в смерти, единственное, что омрачало его, был отпечаток страха, последнего чувства, которое она испытала в жизни. Из ее комнаты мы спустились в гостиную, где случилась эта странная трагедия. В камине чернела свежая зола, на столе стояли четыре свечных огарка и лежали беспорядочно разбросанные карты. Кресла были отодвинуты к стенам, но все остальное с ночи осталось нетронутым. Холмс легкими шагами быстро обошел комнату, посидел по очереди во всех креслах, потом придвинул их к столу и расставил в том же порядке, в котором они стояли накануне вечером. Он проверил, какую часть сада было видно, осмотрел пол, потолок и камин, но я ни разу не заметил, чтобы вспыхнули его глаза или сжались губы, подсказав мне, что он увидел проблеск света в этой кромешной темноте.

– Зачем зажигали камин? – наконец спросил он. – Весной по вечерам здесь всегда топят?

Мортимер Тридженнис объяснил, что вчера вечером было холодно и сыро, поэтому, когда он пришел, решено было разжечь огонь.

– Что вы теперь собираетесь делать, мистер Холмс? – спросил он.

Мой друг улыбнулся и положил ладонь мне на руку.

– Знаете, Ватсон, я, пожалуй, возобновлю свою вредную привычку отравлять себя табаком, которую вы так часто и совершенно справедливо порицали, – сказал он. – С вашего разрешения, джентльмены, мы теперь вернемся в наш коттедж, поскольку, мне кажется, здесь ничего нового мы уже не найдем. Я обдумаю факты, мистер Тридженнис, и если у меня появятся какие-нибудь соображения, я обязательно свяжусь с вами и со священником. Ну, а пока всего доброго.

Когда мы вернулись в наш Полду-коттедж, Холмс надолго погрузился в глубокое молчание. Он сидел в своем кресле, окутанный густыми сизыми клубами табачного дыма, которые почти скрывали его осунувшееся сухое лицо. Черные брови его были сведены и низко нависали над глазами, лоб прорезала морщина, взгляд казался отсутствующим. Наконец он отложил трубку и порывисто встал.

– Нет, так не пойдет, Ватсон! – рассмеявшись, сказал он. – Давайте лучше походим по скалам, поищем кремневые наконечники стрел. По-моему, их найти проще, чем подобрать ключи к этому делу. Заставлять мозг работать, не имея достаточного материала, – все равно что заводить мотор вхолостую, от этого он может разлететься на части. Морской воздух, солнце и терпение, Ватсон. Все остальное добавится…

– Теперь давайте спокойно определим нашу позицию, – продолжил он, когда мы вышли на природу. – Сначала четко установим, что нам известно, чтобы, когда появятся новые факты, иметь возможность расставить их по местам. Во-первых, хочу сказать, что никто, разумеется, не верит во вмешательство дьявола в людские дела. Начнем с того, что выбросим эту мысль из головы. Хорошо. Итак, три человека стали жертвами чьих-то осознанных или неосознанных действий. Это наша незыблемая основа. Когда это случилось? Очевидно, если верить рассказу мистера Мортимера Тридженниса, сразу после того, как он покинул гостиную. Это очень важно. Полагаю, между этими событиями прошло всего несколько минут. Карты остались на столе.

Время было позднее, спать они обычно ложились раньше, и все же они остались сидеть на своих местах и даже не отодвигали от стола кресла. Я повторяю, трагедия произошла сразу после того, как он покинул этот дом, и не позже одиннадцати часов ночи.

Наш следующий очевидный шаг – выяснить по мере возможности, куда направился Мортимер Тридженнис после того, как вышел из комнаты. Это несложно, и, похоже, ничего подозрительного в его действиях нет. Хорошо зная мои методы, вы, думаю, раскусили мою довольно неуклюжую уловку с лейкой, при помощи которой я получил прекрасный четкий отпечаток его ноги. Сырой песок подходит для этих целей как нельзя лучше. Вчера вечером, как вы помните, тоже было сыро, поэтому вовсе несложно, имея образец следа, получить его отпечатки и проследить передвижения. Похоже, он торопливой походкой направился в сторону дома священника.

Значит, если Мортимер Тридженнис ушел, а кто-то посторонний все же оказал воздействие на игроков в карты, как мы можем узнать, что это за человек и каким образом ему удалось внушить им такой ужас? Миссис Портер вне подозрений. Очевидно, это совершенно безобидный человек. Есть ли улики, указывающие на то, что кто-то подкрался к окну, выходящему в сад, и каким-то образом сумел произвести такое впечатление, что люди лишились разума? Единственная зацепка – слова самого Мортимера Тридженниса, утверждающего, что его брат заметил в саду какое-то движение. Само по себе это довольно интересно, особенно если учесть, что все это случилось ненастной темной ночью. Любому, кто хотел привлечь к себе внимание этих людей, пришлось бы вплотную подойти к окну, чтобы его увидели. Прямо под этим окном находится цветочная клумба шириной три фута, но следов ног на ней нет. Поэтому трудно представить, как человеку, находящемуся снаружи, удалось произвести такое ужасающее впечатление на собравшихся в гостиной. К тому же, если это и было сделано, мотивы такого странного и продуманного преступления нам пока тоже не ясны. Вам понятны наши трудности, Ватсон?

– Даже слишком, – убежденно воскликнул я.

– И все же они не столь непреодолимы, – сказал Холмс. – Нам пока просто не хватает материала. Я думаю, что в ваших обширных архивах, Ватсон, вы найдете несколько не менее загадочных дел. Пока у нас не появится больше достоверных фактов, давайте лучше посвятим остаток дня поискам неолитического человека.

Я, может быть, уже рассказывал об удивительной способности моего друга переключать мысли, но никогда это не удивляло меня больше, чем в тот весенний день в Корнуолле, когда он два часа подряд говорил о кельтах, наконечниках для стрел и глиняных черепках так, будто и нет вовсе никакой жуткой загадки, ожидающей решения. Вернувшись в коттедж, мы обнаружили, что нас дожидается посетитель, который вскоре вновь вернул нас к насущному делу. Ни Холмсу, ни мне не нужно было его представлять. Богатырская фигура, грубые черты худого лица, глубокие морщины, пронзительные глаза, ястребиный нос, седеющие волосы, которые почти касались нашего потолка, борода, золотистая по краям и белая у губ с никотиновым пятном от вечной сигары, – эти приметы были одинаково хорошо известны и в Лондоне, и в Африке. Такой внешностью обладал лишь один человек – легендарный доктор Леон Стерндейл, выдающийся исследователь и знаменитый охотник на львов.

Мы слышали, что он жил тогда где-то неподалеку и пару раз даже замечали его высокую фигуру среди холмов. Но сам он к нам не подходил, а мы и подумать не могли потревожить его покой, зная, что именно любовь к уединению заставляет его проводить большую часть времени между своими экспедициями в небольшом бунгало, затерянном посреди леса Бьючем-эраэнс. Там, в окружении книг и карт, он вел совершенно уединенную жизнь, сам вел свое нехитрое хозяйство и почти не обращал внимания на дела своих соседей. Поэтому мне было вдвойне удивительно, когда он взволнованным голосом поинтересовался у Холмса, как продвигается расследование этого странного дела.

– Полиция графства в тупике, – сказал он. – Но, может быть, ваш богатый опыт подсказал вам какое-либо приемлемое объяснение? Я обращаюсь к вам лишь по той причине, что я довольно часто наведываюсь в эти места и успел хорошо познакомиться с этой семьей. Более того, моя мать – корнуоллка, и по ее линии я прихожусь им двоюродным братом. То, что с ними случилось, меня, конечно же, потрясло. Могу сказать вам, что я как раз собрался в Африку, но, когда сегодня утром весть об этом настигла меня в Плимуте, я сразу же вернулся, чтобы помочь следствию.

Холмс удивленно поднял брови.

– Вы из-за этого не сели на пароход?

– Поплыву на следующем.

– Надо же! Вот это настоящая дружба.

– Говорю же вам, они мои родственники.

– Да-да… Двоюродные братья по материнской линии. А что же ваш багаж? Остался на борту?

– Да, кое-что. Но большая часть – в гостинице.

– Понятно. Но дело это не могло так быстро попасть в плимутские утренние газеты.

– Верно, сэр, но мне сообщили об этом телеграммой.

– Могу я спросить, кто?

Тень скользнула по худому лицу исследователя.

– Вы очень любопытны, мистер Холмс.

– Того требует моя работа.

С видимым усилием доктор Стерндейл сдержал свое недовольство.

– У меня нет причин это скрывать, – сказал он. – Я получил телеграмму от мистера Раундхэя, приходского священника.

– Благодарю вас, – кивнул Холмс. – В ответ на ваш вопрос могу сказать, что пока еще я не до конца определился с этим делом, но не сомневаюсь, что найду решение. Говорить больше было бы преждевременно.

– Может быть, вы уже кого-то подозреваете?

– На этот вопрос я не могу вам ответить.

– Что ж, выходит, я зря потратил время, и дольше оставаться здесь мне не имеет смысла.

Знаменитый доктор вышел из нашего коттеджа в очень плохом настроении, через пять минут за ним последовал и Холмс. Вернулся он только вечером. По его усталому лицу и по тому, как медленно он вошел, я понял, что расследование так и не сдвинулось с мертвой точки. Прочитав телеграмму, которая дожидалась его на столе, он швырнул ее в камин.

– Из плимутского отеля, Ватсон, – пояснил он. – Название мне дал священник. Я послал туда запрос, чтобы убедиться, что доктор Леон Стерндейл говорил правду. Похоже, он действительно провел вчерашнюю ночь там и позволил части своего багажа уплыть в Африку без него, чтобы вернуться и принять участие в расследовании. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Это дело его очень сильно интересует.

– Сильно интересует… Да. Есть тут какая-то ниточка, за которую можно ухватиться и распутать весь клубок. Но ничего, Ватсон, я уверен, что-нибудь еще обязательно всплывет. Когда это произойдет, наши затруднения останутся позади.

В ту минуту я и не представлял, как скоро слова Холмса воплотятся в жизнь и какими странными и зловещими окажутся новые обстоятельства, которые пустили расследование в совершенно новое русло. Утром, бреясь у окна в своей комнате, я услышал стук копыт и, выглянув в окно, увидел, что по дороге мчится двуколка. Она остановилась у нашей калитки, из нее выпрыгнул наш знакомый приходской священник и бросился через сад к дому. Холмс уже оделся, и мы вместе поспешили вниз навстречу ему.

Гость наш был так взволнован, что с трудом выговаривал слова. Задыхаясь и переходя на крик, он изложил нам суть нового трагического происшествия.

– Мы в руках дьявола, мистер Холмс! Мой несчастный приход в руках дьявола! – кричал он. – Сам сатана промышляет здесь! Бог оставил нас! – Он был так возбужден, что даже пританцовывал. Все это выглядело бы даже смешно, если бы не его пепельно-серое лицо и расширившиеся от ужаса глаза. Наконец он собрался и одним духом выпалил страшную новость:

– Этой ночью умер мистер Мортимер Тридженнис. Симптомы точно такие же, как у остальных членов его семьи.

Холмс взволнованно встрепенулся.

– Ваша двуколка выдержит нас троих?

– Да.

– Ватсон, потом позавтракаем. Мистер Раундхэй, мы в вашем распоряжении. Скорее… Скорее! Нужно успеть, пока там ничего не тронуто.

Квартирант снимал в доме священника две обособленных угловых комнаты, расположенных одна над другой. Нижняя, большая, была гостиной, а верхняя служила спальней. Окна их выходили на поле для крокета, которое начиналось прямо от стен дома. Мы оказались на месте раньше врача и полиции, и поэтому все здесь оставалось на своих местах. Позвольте мне подробно описать то, что мы увидели тем туманным мартовским утром в доме приходского священника. На меня увиденное произвело такое впечатление, которое не сотрется из моей памяти до конца дней. В комнате было ужасно, просто невыносимо душно. Служанке, которая первой вошла туда, пришлось раскрыть окно, иначе здесь просто невозможно было бы находиться. Частично это объяснялось тем, что на столе посреди комнаты стояла зажженная лампа, которая горела ярким ровным светом и сильно чадила. Мертвец сидел за столом в очках, поднятых на лоб, откинувшись на спинку кресла, жидкая борода его стояла торчком, а тощее смуглое лицо повернуто к окну и искажено той жуткой гримасой неимоверного ужаса, которую мы уже видели у его мертвой сестры. Конечности его застыли, как будто сведенные судорогой, пальцы скрючены, словно смерть свою он встретил в миг наивысшего страха. Одет мистер Мортимер Тридженнис был полностью, хотя некоторая неряшливость указывала на то, что одевался он в спешке. Мы уже знали, что ночью он спал у себя в спальне и трагический конец наступил рано утром. Всякому, кто увидел бы, какая неожиданная перемена произошла с обычно флегматичным Холмсом, как только он переступил порог этой роковой комнаты, стало бы понятно, какая бешеная энергия охватила его. Он весь загорелся, глаза его вспыхнули, лицо застыло, руки задрожали от внутреннего напряжения. Он выскочил на улицу, влез в комнату через окно, быстро и методично осмотрел ее, поднялся наверх в спальню. В эти минуты он больше всего был похож на гончую, выгнавшую лисицу из норы. В спальне он осмотрелся, бросился к окну и открыл его, что, похоже, еще сильнее возбудило его, поскольку, выглянув в него, он восторженно и заинтересованно вскрикнул. Потом мой друг сбежал в нижнюю комнату, вылез через раскрытое окно, бросился на газон, вскочил, влез обратно. И все это с энергией охотника, настигающего добычу. Самой обычной конструкции лампу он тщательнейшим образом обследовал, измерил ее резервуар, осмотрел через лупу абажур, закрывавший верх стекла, соскоблил с него немного копоти в конверт, который засунул в бумажник. Ни врач, ни полиция еще не появились. Холмс жестом поманил за собой священника, и мы втроем вышли на газон перед домом.

– Рад сообщить, что мои поиски оказались не бесполезными, – сказал он. – Я не могу задерживаться здесь, чтобы обсуждать это дело с полицией, но буду очень вам обязан, мистер Раундхэй, если вы от моего имени засвидетельствуете почтение инспектору и посоветуете ему обратить особое внимание на окно спальни и на лампу в гостиной. Оба этих предмета и сами по себе очень важны, а вместе они могут оказаться решающими для всего дела. Если инспектору понадобятся дополнительные указания, я с удовольствием приму его в своем коттедже. Теперь пойдемте, Ватсон, у нас есть еще дела.

Возможно, местной полиции пришлось не по нраву вмешательство частного сыщика, а может, у них были основания считать, что они сами справятся с этим делом, так или иначе, в следующие два дня к нам никто не обращался. Холмс курил и о чем-то размышлял, но большую часть времени проводил в долгих одиноких прогулках, из которых возвращался под вечер. Когда я спрашивал, куда он ходил, мой друг отказывался отвечать. Один эксперимент Холмса помог понять мне, в каком направлении движутся его мысли. Он купил лампу, точно такую же, как та, что горела в комнате Мортимера Тридженниса в утро его смерти, наполнил ее таким же маслом, которое использовалось в доме священника, и точно вычислил время, за которое оно выгорело. Другой его эксперимент был более неприятным, и я думаю, что воспоминания о нем будут преследовать меня до самой смерти.

– Вы, конечно, обратили внимание, Ватсон, – заметил как-то он, – что в описаниях места происшествия, которые мы слышали, было нечто общее. Я имею в виду воздействие воздуха в комнатах на тех, кто входил туда первым. Помните, как Мортимер Тридженнис, рассказывая о своем последнем визите в дом братьев, отметил, что врачу, когда тот вошел в гостиную, стало плохо и он почти упал в кресло?.. Не помните? Но я это помню прекрасно. Однако вы не могли забыть, что и миссис Портер, экономка, говорила, что лишилась чувств, войдя в комнату, и, придя в себя, первым делом открыла окно. Во втором случае… когда погиб Мортимер Тридженнис, вы не могли не обратить внимание на ужасную духоту в его комнате, когда мы туда прибыли, хотя служанка открыла окно еще до нашего приезда. Кстати, я узнавал, служанке стало так плохо, что ей после этого пришлось лечь в постель. Согласитесь, Ватсон, это наводит на подозрения. В каждом случае есть указания на ядовитый воздух. Кроме того, в обоих случаях в комнате что-то горело: в первом – камин, во втором – лампа. Огонь в камине был нужен, чтобы согреться, но лампу зажгли (как показывает сравнение объема израсходованного масла), когда на улице уже давно было светло. Что это значит? Наверняка то, что есть определенная связь между тремя вещами: горение, душная атмосфера и, наконец, помешательство или смерть этих несчастных людей. Не правда ли, это очевидно?

– Как будто да.

– По крайней мере, мы можем принять это за рабочую версию. Итак, вполне вероятно, что в обоих случаях было сожжено какое-то вещество, которое, наполнив воздух в помещении своими испарениями, произвело этот странный токсический эффект. Прекрасно. В первом случае (отравление семьи Тридженнисов) это вещество поместили в камин. Окно там было закрыто, но огонь унес какую-то часть ядовитых испарений в дымоход. То есть воздействие на людей оказалось слабее, чем во втором случае, где все испарения остались в помещении. Последствия подтверждают это, поскольку в первом случае умерла только женщина, организм которой более чувствительный, в то время как мужчины впали в такое временное или постоянное состояние, которое, очевидно, является первой стадией отравления этим веществом. Во втором случае результат был достигнут полностью. Так что факты вполне подтверждают версию об отравлении путем сжигания некоего вещества.

Подозревая нечто подобное, я, разумеется, осматривал комнату Мортимера Тридженниса с мыслью найти остатки этого вещества. Самое очевидное место, где его следовало искать, – конечно же, абажур лампы. Там я и нашел большое количество пушистого пепла и коричневатый порошок по краям, который не успел сгореть. Я, как вы видели, половину его взял в качестве образца и поместил в конверт.

– А почему половину, Холмс?

– Не буду же я, Ватсон мешать официальному расследованию. Я оставил им все улики, которые обнаружил. Яд остался на абажуре, и, если у них хватило ума, они нашли его. Итак, Ватсон, давайте теперь зажжем нашу лампу… Окно все же откроем, чтобы избежать преждевременной смерти двух достойных членов общества. Вы садитесь в кресло у окна, если, конечно, как человек в здравом уме, не хотите отказаться от участия в этом деле. Не хотите? Я знал, что вы именно так ответите, дорогой Ватсон. Это кресло я поставлю напротив вашего, чтобы мы с вами оказались на одинаковом расстоянии от яда и видели друг друга. Дверь оставим приоткрытой. Теперь мы оба можем следить друг за другом и имеем возможность прекратить эксперимент, если проявятся угрожающие симптомы. Вам все понятно? Хорошо, тогда я беру наш порошок… вернее, то, что от него осталось, из конверта и кладу его на горящую лампу. Вот так. Теперь, Ватсон, давайте сядем и будем ждать развития событий.

Долго ждать не пришлось. Едва я сел в кресло, как сразу почувствовал тяжелый мускусный запах, едва уловимый, но вызывающий тошноту. Как только я вдохнул его, разум мой и воображение перестали быть подвластными мне. Перед глазами у меня возникло густое черное облако, и мозг мой подсказал, что в этом облаке, пока невидимом, но готовом в любой миг вырваться навстречу моим помутившимся чувствам, скрывается нечто невыразимо ужасное, все самое чудовищное и злое, что только существует на свете. Неясные очертания стали проступать в этом темном облаке, оно зашевелилось, и каждое подрагивание его казалось угрозой, каждая мелькнувшая в нем тень казалась предвестником появления того жуткого кошмара, который скрывается внутри и одна мысль о котором грозила вырвать из моего тела душу. Леденящий ужас охватил меня. Я почувствовал, что волосы зашевелились у меня на голове и глаза полезли из орбит, рот раскрылся, а язык пересох и словно превратился в терку. В голове у меня творилось такое, что я понял: сейчас что-то там щелкнет и после этого пути назад уже не будет. Я попытался закричать, но вместо своего голоса услышал лишь какое-то хриплое карканье, которое, казалось, исходило не из моего горла, а откуда-то издалека. В тот же миг в последней попытке спастись я, переборов поглощающее меня отчаяние, взглянул на Холмса. Я увидел лицо, белое, застывшее, перекошенное от ужаса, точно такое, какое было у тех мертвецов. И именно это страшное видение на мгновение вернуло мне рассудок и силу. Я поднялся с кресла, обхватил Холмса, мы вместе ринулись к двери и уже через секунду рухнули рядом на траву во дворе, видя только проблеск солнечного света, который в ту секунду прорезал адское облако кошмара, которое окружало нас. Постепенно оно начало рассеиваться и мысли наши стали проясняться, как пейзаж после тумана, пока здравый разум не вернулся к нам. Мы сидели на траве, терли липкие от пота лбы и косились друг на друга, боясь заметить последние следы того страшного переживания, через которое прошли.

– Честное слово, Ватсон, – неровным голосом наконец заговорил Холмс, – я должен и поблагодарить вас, и просить у вас прощения! Это был неоправданно жестокий эксперимент даже по отношению к самому себе. Я не имел права втягивать вас в это. Простите меня.

– Вы же знаете, – с чувством ответил я, потому что никогда раньше не замечал за своим другом такой душевности, – что для меня нет большей радости и чести, чем помогать вам.

Тут к нему вернулись легкая ирония и цинизм, с которыми он обычно обращался ко всем, кто его окружал.

– Доводить себя до сумасшествия было бы излишним, мой дорогой Ватсон, – сказал он. – Любой нормальный человек скажет, что мы и без того достаточно безумны, раз подвергли себя подобному испытанию. Должен признаться, я не ожидал, что воздействие будет таким быстрым и сильным. – Он бросился в дом, вышел, неся горящую лампу в вытянутой руке, и швырнул ее в заросли ежевики. – Нужно немного подождать, пока комната проветрится. Полагаю, Ватсон, у вас не должно остаться ни тени сомнений относительно того, как произошли эти трагедии.

– Ни единой!

– Но какова цель? Это нам по-прежнему неизвестно. Давайте пойдем в беседку и поговорим об этом там. Мне кажется, эта гадость до сих пор сидит у меня в горле. Я думаю, нам нужно признать, что все улики указывают на то, что виновником первой трагедии был Мортимер Тридженнис, хотя во втором случае он сам стал жертвой. Нельзя забывать о ссоре, расколовшей семью и закончившейся примирением. Насколько серьезной была ссора или насколько призрачным примирение, мы можем только гадать. Когда я думаю о Мортимере Тридженнисе, вспоминаю его лисье лицо, маленькие, внимательные глаза-бусинки за стеклами очков, мне он не кажется человеком, способным искренне прощать обиды. Кроме того, мысль о том, что кто-то якобы ходил по саду, которая на время отвлекла наше внимание от истинных причин трагедии, исходила именно от него. У него была причина вводить нас в заблуждение. Наконец, если это не он, уходя, бросил в камин это вещество, то кто мог это сделать? Трагедия произошла сразу же после его ухода. Если бы кто-то входил в ту комнату после него, семья наверняка встала бы из-за стола. Более того, в тихом Корнуолле не принято ходить в гости после десяти часов вечера. Все сводится к тому, что мы можем с уверенностью назвать Мортимера Тридженниса преступником.

– Значит, его смерть была самоубийством?

– Ну, на первый взгляд эта версия кажется довольно правдоподобной, Ватсон. Человек, который обрек собственную семью на подобную судьбу, вполне мог почувствовать такие укоры совести, которые внушили бы ему решение расстаться с жизнью таким же способом. Однако существует один неоспоримый факт, который говорит против этого. К счастью, в Англии есть человек, который знает, что на самом деле произошло, и я устроил так, что сегодня мы с ним встретимся и услышим рассказ обо всем из его уст. Ага! Вот и он, несколько раньше, чем я ожидал. Доктор Леон Стерндейл, идите сюда. Видите ли, мы проводили у себя один химический опыт, и пока наша маленькая комната не совсем подходит для того, чтобы принимать в ней такого уважаемого гостя.

Я услышал, как стукнула калитка, и на садовой дорожке возникла величественная фигура выдающегося исследователя Африки. Он с некоторым удивлением на лице свернул к старой беседке, в которой сидели мы.

– Вы просили меня зайти к вам, мистер Холмс. Я получил вашу записку примерно час назад и пришел, хотя и не знаю, есть ли у меня причины подчиняться вашим указаниям.

– Возможно, прежде чем мы расстанемся, нам удастся прояснить ситуацию, – сказал Холмс. – Я очень признателен вам за то, что вы приняли мое приглашение. Уж простите за столь неформальный прием под открытым небом, но мы с моим другом Ватсоном сделали важное дополнение к тому, что газеты прозвали «корнуоллским ужасом», и хотим пока побыть на свежем воздухе. К тому же, поскольку обсуждать мы будем вопросы, касающиеся вас лично, будет лучше, если разговор наш пройдет в том месте, где можно не бояться посторонних ушей. Исследователь вынул изо рта сигару и испытующе посмотрел на моего друга.

– Сэр, я не знаю, какие вопросы, касающиеся меня лично, мы с вами можем обсуждать, – сказал он.

– Убийство Мортимера Тридженниса, – спокойно ответил Холмс.

Тут мне очень захотелось, чтобы под рукой у меня было какое-нибудь оружие, ибо и без того свирепое лицо Стерндейла налилось кровью, глаза вспыхнули огнем и на лбу его проступили узловатые темные вены, когда он, стиснув кулаки, прыгнул к моему другу. Однако в следующую секунду он взял себя в руки и гигантским усилием воли снова принял спокойный вид. Но ледяное спокойствие его показалось мне еще более страшным, чем пылкий гнев.

– Я так долго жил среди дикарей, где не существует никаких законов, – сказал он, – что привык быть законом самому себе. Вам, мистер Холмс, лучше не забывать об этом, потому что мне не хотелось бы, чтобы вы пострадали от моих рук.

– И мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали от моих рук, доктор Стерндейл. И доказательством служит тот факт, что, несмотря на известные мне обстоятельства, я обратился к вам, а не в полицию.

Стерндейл, шумно вздохнув, сел, возможно, впервые в своей полной приключений жизни испытав страх. В том, как держал себя Холмс, чувствовалась такая холодная уверенность в своих силах, которой невозможно было противостоять. Наш гость в нерешительности помолчал, его огромные руки то сжимались, то разжимались от волнения.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил наконец он. – Если вы решили пустить мне пыль в глаза, то вы не с тем связались. Хватит ходить вокруг да около. Что это значит?

– Я сейчас объясню, – ответил Холмс. – И делаю я это, потому что надеюсь, что откровенность вызовет ответную откровенность. Мои последующие действия будут полностью зависеть от того, что вы скажете в свою защиту.

– В защиту?

– Да, сэр.

– От чего же мне защищаться?

– От обвинения в убийстве Мортимера Тридженниса.

Стерндейл вытер платком лоб.

– Послушайте, это уж слишком, – сказал он. – Неужели вся ваша слава держится на подобном позерстве?

– Позвольте заметить, – строго произнес Холмс, – что сейчас принимаете позу вы, доктор Леон Стерндейл, а вовсе не я. В подтверждение своих слов я приведу вам несколько фактов, на которых основаны мои выводы. О вашем возвращении из Плимута, когда вы позволили части своего багажа отправиться без вас в Африку, я ничего не скажу, кроме того, что благодаря этому я понял, что вы – один из факторов, который нужно принять во внимание, расследуя это дело.

– Я вернулся…

– Я уже слышал ваше объяснение и считаю его неубедительным и неправдоподобным. Не будем на этом задерживаться. Вы пришли ко мне, чтобы узнать, кого я подозреваю. После того как я отказался отвечать на этот вопрос, вы отправились к дому священника, какое-то время постояли рядом с ним, а потом вернулись в свой коттедж.

– Откуда вам это известно?

– Я следил за вами.

– Но я никого не видел.

– Я знаю. Так и должно быть, когда слежу я. Той ночью у себя в коттедже вы не спали и составили некий план, к выполнению которого приступили с самого утра. Как только рассвело, вы вышли из дому, подошли к груде красноватых камешков, которые лежат у вашей калитки, и набили ими карман. – При этих словах Стерндейл вздрогнул и изумленно уставился на Холмса. – Затем вы быстрым шагом прошли милю, которая отделяет вас от дома священника. Могу заметить, что вы были в тех же теннисных туфлях с ребристой подошвой, которые и сейчас на вас. У дома священника вы прошли через сад, перелезли через живую изгородь и оказались под окнами снимавшего там комнаты Тридженниса. Было уже светло, но в доме все еще спали. Вы достали несколько камешков из кармана и бросили в верхнее окно.

Стерндейл вскочил.

– Вы сущий дьявол! – вскричал он.

Холмс улыбнулся этому комплименту.

– Вам пришлось бросить две, возможно, три пригоршни, прежде чем квартирант подошел к окну и вы знаком пригласили его спуститься. Он торопливо оделся и вышел в свою гостиную. Вы попали в дом через окно. Разговор ваш не был долгим. Во время него вы расхаживали по комнате, потом выбрались из дома и закрыли за собой окно. Постояли какое-то время на газоне, куря сигару и наблюдая за тем, что происходило в комнате. Наконец, когда Тридженнис умер, ушли к себе той же дорогой. А теперь, доктор Стерндейл, ответьте мне на вопрос, как вы объясните такое поведение, какие у вас были причины поступить подобным образом? Если начнете изворачиваться или юлить, я вам обещаю, что передам это дело в другие руки.

Лицо нашего гостя сделалось пепельно-серым, пока он слушал своего обвинителя. Теперь же он уткнул лицо в ладони и просидел так несколько минут. Потом неожиданным быстрым движением он достал из нагрудного кармана фотографию и бросил на дощатый столик, за которым мы сидели.

– Вот мои причины, – сказал он.

Это был портрет очень красивой женщины. Холмс склонился над карточкой.

– Брэнда Тридженнис, – сказал он.

– Да, Брэнда Тридженнис, – повторил наш гость. – Много лет я любил ее. Много лет она любила меня. Это и есть та интересующая всех причина моего корнуоллского затворничества. Благодаря этому я имел возможность находиться рядом с единственным человеком, который был дорог мне. Я не мог жениться на ней, потому что у меня есть жена, которая давным-давно ушла от меня, но с которой нелепые английские законы не позволяют мне развестись. Брэнда ждала годы. Я ждал годы. И вот чего мы дождались!

Его могучее тело содрогнулось, когда он громко всхлипнул. Потом Стерндейл схватил себя за горло под пестрой бородой, с усилием заставил себя успокоиться и продолжил:

– Священник все знал. Мы доверились ему. Он подтвердит вам, что она была ангелом, спустившимся на землю. Вот почему он послал мне телеграмму, и я вернулся. Какое мне дело до моего багажа или до Африки, если я узнал, что мою любимую постигла такая участь! Вот вам ответ на ваш вопрос, мистер Холмс.

– Продолжайте, – коротко отозвался мой друг.

Доктор Стерндейл достал из кармана бумажный пакет и положил его на стол. На конверте было написано: «Radix pedis diabolic», под этими словами стоял красный значок яда. Он придвинул конверт ко мне.

– По-моему, вы врач, сэр. Вам знаком этот препарат?

– «Корень дьяволовой ноги»! Нет, никогда о таком не слышал.

– Но это не говорит о том, что у вас плохие познания в медицине, – сказал он, – потому что, насколько я знаю, во всей Европе есть еще лишь один образец этого вещества, он хранится в лаборатории в Буде[52]. До сих пор он не известен в фармакопее, и в литературе по токсикологии о нем не пишут. Сам по себе корень имеет форму ноги, наполовину человеческой, наполовину козлиной, отсюда и такое странное название, которое дал ему открывший его миссионер-ботаник. В некоторых районах Западной Африки колдуны-знахари используют его как церемониальный яд, рецепт приготовления которого они хранят в тайне. Этот образец я раздобыл при очень необычных обстоятельствах в месте под названием Убанги.

С этими словами он раскрыл конверт и показал нам его содержимое: щепотку красновато-коричневого порошка, похожего на нюхательный табак.

– Дальше, сэр, – приказал Холмс.

– Я расскажу вам, как все было, мистер Холмс, потому что вам уже и так известно столько, что в моих интересах, чтобы вы узнали все. Я уже объяснил, в каких отношениях я состоял с семьей Тридженнисов. Ради сестры я завел дружбу и с братьями. Они когда-то поссорились из-за денег, из-за чего этот человек, Мортимер, стал жить отдельно от остальных. Но говорили, что дело это уже давным-давно уладилось, в конце концов я познакомился и с ним. Это был хитрый, скрытный и лицемерный человек. У меня не раз возникали подозрения на его счет, но повода вступать в открытую вражду не было.

Однажды, пару недель назад, он заглянул в мой коттедж, и я показал ему кое-что из своих африканских редкостей. Среди прочего и этот порошок. Разумеется, я рассказал ему о его странных свойствах, о том, что он стимулирует те участки мозга, которые отвечают за чувства и страх, и о том, что те несчастные дикари, которым шаман их племени давал этот ядовитый порошок, либо сходили с ума, либо умирали. Кроме того, я еще сказал, что вся европейская наука не смогла бы обнаружить действие порошка. Как ему удалось заполучить его, я не знаю, потому что в своей комнате я не оставлял его одного ни на секунду. Должно быть, он улучил минуту, когда я открывал шкафы или наклонялся над коробками, и взял какое-то количество порошка дьяволовой ноги. Хорошо помню, как он начал меня расспрашивать о количестве порошка и времени, необходимом для того, чтобы он начал действовать, но я тогда и представить себе не мог, почему его это так заинтересовало.

О том случае я вскоре забыл и вспомнил лишь тогда, когда в Плимуте меня догнала телеграмма священника. Этот негодяй надеялся, что к тому времени я буду уже в море, а потом еще несколько лет проведу в Африке. Но я сразу вернулся. Мне не нужно было знать всех подробностей дела, чтобы понять, что кто-то использовал мой яд. К вам я пришел на всякий случай, удостовериться, что других версий нет. Но их и не могло быть. Я не сомневался, что убийцей был Мортимер Тридженнис и что преступление это он совершил из-за денег, наверное, надеясь, что, если остальные члены семьи будут признаны сумасшедшими, он окажется единственным владельцем всего их имущества. Он пустил в ход порошок дьяволовой ноги, чем лишил рассудка двух братьев и убил сестру Брэнду, единственного человека, которого я когда-либо любил и который когда-либо любил меня. Это преступление. Каким должно было быть его наказание?

Мне что, следовало обратиться к закону? Разве у меня были доказательства? Я совершенно уверен в том, что он виновен, но смог бы я заставить поверить в такую фантастическую историю сельских присяжных? Не знаю, но я должен был что-то сделать. Сердце мое требовало мести. Я вам уже говорил, мистер Холмс, что провел большую часть своей жизни там, где нет законов, и в конце концов сам стал устанавливать себе законы. Так произошло и сейчас. Я решил, что судьба, на которую он обрек других, должна постичь и его самого. Если бы не это, я убил бы его своими собственными руками. Во всей Англии нет сейчас человека, который ценил бы свою жизнь меньше, чем я ценю свою.

Теперь вы знаете все. Остальное вам и так известно. Как вы и говорили, я действительно после бессонной ночи вышел чуть свет из коттеджа. Подумав о том, что его трудно будет разбудить, я взял немного гравия из той кучи, которую вы упоминали, чтобы бросить несколько камешков в его окно. Он спустился и впустил меня в дом через окно своей гостиной. Я предъявил ему обвинение и сказал, что пришел к нему и как судья, и как палач. Этот мерзавец скрючился в кресле от ужаса, когда увидел мой револьвер. Я зажег лампу, насыпал в нее порошок, сам вылез через окно, закрыл его за собой и встал рядом с ним с револьвером в руке, готовый исполнить свое обещание пристрелить его, если он попытается выйти из комнаты. Через пять минут он умер. Боже мой, как он умирал! Но сердце мое было тверже кремня, потому что муки его были не страшнее тех, которые до него испытала моя любимая. Вот мой рассказ, мистер Холмс. Возможно, если вы когда-нибудь любили женщину, вы бы на моем месте поступили так же. Как бы то ни было, я в ваших руках. Теперь решайте мою судьбу. Как я уже сказал, никто в этом мире не боится смерти меньше, чем я.

Холмс какое-то время сидел молча.

– Что вы собирались делать дальше? – наконец спросил он.

– Я собирался навсегда уехать в Центральную Африку. Моя работа там закончена лишь наполовину.

– Поезжайте и доведите ее до конца, – сказал Холмс. – Я не чувствую себя вправе задерживать вас.

Доктор Стерндейл поднялся во весь свой гигантский рост, поклонился и вышел из беседки. Холмс закурил трубку и передал мне свой кисет.

– Немного неядовитого аромата нам не повредит, – сказал он. – Думаю, вы согласитесь, Ватсон, что это не то дело, куда нам нужно вмешаться. Расследование наше было независимым, поэтому и действия будут такими же. Вы не считаете этого человека преступником?

– Конечно же, нет.

– Я никогда не любил, Ватсон, но, если бы это случилось и женщину, которую я бы любил, постигла такая участь, я бы, наверное, поступил так же, как наш не признающий законов охотник на львов. Кто знает? Что ж, Ватсон, вы достаточно умны, и мне не требуется объяснять и без того очевидное. Конечно же, гравий на подоконнике стал для меня отправной точкой. Ничего подобного в саду священника не было, он явно был принесен из другого места. Только после того, как мое внимание привлек к себе доктор Стерндейл и его коттедж, я нашел подобный материал. Лампа, горящая днем, и остатки порошка на ней стали лишь случайным удачным дополнением к тому, что и без того уже было достаточно ясно. Ну, а теперь, мой дорогой Ватсон, я думаю, мы можем выбросить это дело из головы и с новыми силами вернуться к изучению халдейских корней, которые, вне всякого сомнения, прослеживаются в корнийской ветви великой кельтской группы.

Дело пятое

«Красный круг»

I

– Поверьте, миссис Воррен, я не вижу причин для волнения и не понимаю, какая необходимость мне, достаточно занятому человеку, вмешиваться в это. Право же, у меня очень много других неотложных дел.

С этими словами Шерлок Холмс снова склонил голову над огромным альбомом, в который собирал вырезки из газет и другие материалы о своих последних делах.

Но хозяйка меблированных комнат в полной мере обладала упрямством и хитростью, характерными для ее пола. Она не намерена была отступаться.

– В прошлом году вы помогли моему квартиранту, – сказала она, – мистеру Фэрдейлу Хоббсу.

– А, да… Это было простое дело.

– Он с тех пор только об этом и говорит… О том, какой вы прекрасный человек, что вы стали для него лучом света в кромешной мгле. Я вспомнила его слова, когда сама оказалась в сомнении и темноте. Я же знаю, вы можете мне помочь, если захотите. Пожалуйста…

Лесть была тем ключиком, который открывал дверь к сердцу Холмса. Справедливости ради надо сказать, что проявление доброты действовало так же безотказно. Обе эти силы, вместе взятые, заставили его отложить кисточку с клеем и с видом человека, покорившегося судьбе, отодвинуться от стола.

– Ну хорошо, хорошо, миссис Воррен. Давайте послушаем, что у вас. Надеюсь, вы не возражаете, если я закурю? Спасибо. Ватсон… Спички. Если я правильно понял, вы беспокоитесь, потому что ваш новый квартирант не выходит из своей комнаты, а вы не знаете, что с ним происходит. Но что тут такого, миссис Воррен? Если бы я был вашим квартирантом, вы довольно часто не видели бы меня неделями.

– Я не сомневаюсь, сэр, но тут другое. Меня пугает это, мистер Холмс. Я спать не могу от страха. Слышать, как он с самого утра до поздней ночи ходит туда-сюда по своей комнате и не видеть его даже одним глазком… Я этого не вынесу. Мой муж тоже беспокоится из-за этого, как и я, но он-то весь день на работе, а я дома. Каково мне это слышать! От чего он прячется? Что он натворил? Если не считать служанки, я во всем доме остаюсь с ним одна. Мои нервы долго так не выдержат.

Холмс подался вперед и прикоснулся длинными худыми пальцами к плечу женщины. Если он хотел, то мог оказывать почти гипнотическое воздействие на собеседника. Страх исчез из ее глаз, лицо разгладилось и приобрело обычный спокойный вид. Она села на стул, который указал Холмс.

– Чтобы взяться за это дело, мне нужно знать все до мельчайших подробностей, – сказал он. – Не спешите, соберитесь с мыслями. Любая мелочь может оказаться решающей. Так вы говорите, этот человек поселился у вас десять дней назад и заплатил за стол и проживание за две недели вперед?

– Он спросил, что у меня есть, сэр. Я сказала: небольшая гостиная со спальней на верхнем этаже с полным комплектом мебели. Пятьдесят шиллингов в неделю.

– И?

– Он сказал: «Я буду платить пять фунтов в неделю, если вы примете меня на моих условиях». Я бедная женщина, сэр, и мистер Воррен зарабатывает не много, поэтому деньги для меня очень важны. Он достал десять фунтов одной бумажкой и вручил их мне прямо там. «Я планирую остаться здесь надолго, и вы будете получать столько же каждые две недели, если будете соблюдать условия, – сказал он. – Если нет, я сразу съезжаю».

– Какие же он поставил условия?

– Ну, он хотел иметь свой ключ от дома. Тут ничего такого не было, потому что квартиранты часто просят ключ для себя. И он хотел, чтобы его никогда ни при каких обстоятельствах не беспокоили.

– Тоже вполне объяснимое желание, не так ли?

– Да, в разумных пределах. Но то, что происходит у нас, выходит за всякие пределы. Он живет у меня уже десять дней, но ни мистер Воррен, ни я, ни служанка не видели его ни разу. Мы слышим только его шаги, этот постоянный торопливый топот днем и ночью, утром и вечером. Кроме первого дня он ни разу не выходил из своей комнаты.

– А в первый день, значит, все-таки выходил?

– Да, сэр, и вернулся очень поздно… Когда все мы уже спали. Он, когда заказывал комнату, предупредил меня об этом и попросил не закрывать дверь на задвижку. Вернулся он после полуночи – я услышала его шаги на лестнице.

– А как же еда?

– На этот счет он дал отдельное указание. Мы должны всегда, когда он звонит, оставлять еду на стуле у его двери. Потом, когда поест, он снова звонит, и мы забираем грязную посуду с того же стула. Если ему еще что-то нужно, он пишет это печатными буквами на бумажке и оставляет записку на стуле.

– Печатными буквами?

– Да, сэр, карандашом, печатными буквами. Одно-два слова, и все. Да вот сами посмотрите, я специально принесла вам показать: «МЫЛО». А вот еще: «СПИЧКА». А вот то, что он написал в первый день утром: «“ДЕЙЛИ ГАЗЕТТ”». Я каждое утро оставляю ему газету рядом с завтраком.

– Вы только взгляните, Ватсон! – воскликнул Холмс, с величайшим интересом рассматривая листки, которые передала ему домовладелица. – Действительно, очень необычно. Затворничество я могу понять, но зачем писать печатными буквами? Это ведь неудобно. Почему бы не писать как обычно? Что вы на это скажете, Ватсон?

– Он не хочет, чтобы кто-нибудь видел его почерк.

– Но почему? Какое ему дело до того, что скажет о его почерке хозяйка дома? Хотя, может быть, вы и правы. Но чем вызван такой лаконизм?

– Даже не могу представить.

– Это дает нам приятную возможность заняться анализом. Слова написаны карандашом с широким грифелем фиолетового оттенка. Ничего необычного. Смотрите, здесь сбоку от бумаги оторвали кусочек. Это сделали уже после того, как слово было написано – от «М» в «МЫЛО» осталась только часть. Наводит на мысли, не правда ли, Ватсон!

– О том, что он осторожничает?

– Совершенно верно. Там наверняка была какая-то отметина, отпечаток пальца или что-нибудь другое, что могло бы указать на личность того, кто писал. Миссис Воррен, вы говорили, что это был среднего роста бородатый брюнет? Какого возраста он может быть?

– Да молодой еще… Не больше тридцати.

– Что-нибудь о нем вы еще можете рассказать?

– Ну, по-английски он говорил довольно хорошо, но по акценту слышно, что он иностранец.

– И он был хорошо одет, не так ли?

– Я бы сказала, очень аккуратно одет, сэр… Как джентльмен. Во все темное… Ничего примечательного.

– Имени своего он не назвал?

– Нет, сэр.

– А письма он получает? Может быть, к нему кто-нибудь приходит?

– Ни того ни другого, сэр.

– Но наверняка ведь или вы, или служанка заходите в его комнату по утрам?

– Нет, сэр, он полностью сам о себе заботится.

– Надо же! Очень интересно! А его багаж?

– У него с собой был только один большой коричневый чемодан.

– Что ж, похоже, материала в нашем распоряжении не так уж много. Так вы говорите, из той комнаты ничего не появляется… Что, совершенно ничего?

Домовладелица вынула из сумки конверт. Из него на стол она вытряхнула две сгоревших спички и окурок сигареты.

– Сегодня утром это лежало на его подносе. Я принесла их, потому что слышала, будто вы по всяким мелочам можете о человеке все рассказать.

Холмс пожал плечами.

– Это мне почти ни о чем не говорит, – сказал он. – Спички, конечно, использовались, чтобы зажигать сигареты. Это видно по тому, как мало они обгорели. Когда закуриваешь сигару или трубку, успевает сгореть примерно половина спички. О, а этот окурок гораздо интереснее! Вы говорите, у этого джентльмена были усы и борода?

– Да, сэр.

– Хм, непонятно. Так выкурить сигарету мог только чисто выбритый человек. Ватсон, даже ваши скромные усы пострадали бы.

– Мундштук? – предположил я.

– Нет-нет, ее кончик примят. Я полагаю, в той комнате не могут находиться два человека, миссис Воррен?

– Нет, сэр. Он так мало ест, что я иногда удивляюсь, как ему одному хватает.

– Что ж, я думаю, нам нужно дождаться новых фактов. В конце концов, вам ведь не на что жаловаться? Деньги вы получили, постоялец он спокойный, хоть и довольно необычный. Платит он хорошо, и если хочет прятаться, это его дело. У нас нет оснований для того, чтобы вмешиваться в его жизнь, пока не появится повод подозревать какое-нибудь правонарушение с его стороны. Я принял ваше дело и буду следить за ним. Если будут новости, сообщайте мне. Можете рассчитывать на мою помощь, если в этом возникнет необходимость… Что-то в этом деле есть, Ватсон, – заметил он, когда домовладелица покинула нас. – Это может быть обычным проявлением чудаковатости, но может быть и чем-то более глубоким, чем кажется на первый взгляд. Первое, что удивляет, это напрашивающийся вывод, что в этих комнатах живет совсем не тот человек, который их снимал.

– Что заставляет вас так думать?

– Помимо этого окурка, разве тот факт, что постоялец единственный раз покидал свое жилье сразу после того, как вселился в него, не наводит на эту мысль? Он… или кто-то другой вернулся в такое время, когда его никто не мог увидеть. Мы не можем знать наверняка, что тот, кто зашел ночью в ту квартиру, был тем самым человеком, который до этого из нее вышел. Кроме того, мужчина, снимавший комнаты, хорошо говорил по-английски, а этот вместо «спички» пишет «спичка». Можно предположить, что слово это он нашел в словаре, в котором указывается единственное число существительного. Краткость записок вполне может быть вызвана незнанием английского. Да, Ватсон, есть все основания полагать, что постояльца подменили.

– Но какой в этом смысл?

– На этот вопрос нам и нужно найти ответ. Для начала пойдем самой простой дорогой. – Он взял один из тех циклопических альбомов, куда день за днем вклеивал вырезанные из разных лондонских газет колонки частных объявлений о пропавших родственниках, потерянных вещах и тому подобное.

– Боже мой! – вздохнул он, листая страницы. – Сколько здесь плача, криков о помощи и отчаяния! Море неразгаданных загадок! Но для того, кто изучает необычное, это настоящий рай! Наш человек одинок и не может получать письма, не нарушая таинственности, к которой так стремится. Как к нему попадают новости или сообщения из внешнего мира? Разумеется, через объявления в газете. Другого способа не существует, и, к счастью, нам придется иметь дело только с одним изданием. Вот вырезки из «Дейли газетт» за последние две недели. «Леди с черным боа из конькобежного клуба…» – это мы пропустим. «Нет, Джимми не разобьет сердце матери…» – это вряд ли имеет отношение к делу. «Если леди, потерявшая сознание в брикстонском омнибусе…» – меня она не интересует. «Каждый день мое сердце тоскует…» – нытье, Ватсон. Сплошное нытье! Ага, а вот это уже интереснее. Послушайте-ка: «Будьте терпеливы. Каналы связи найдем. А пока – эта колонка. Дж.». Это вышло на следующий день после того, как у миссис Воррен появился новый постоялец.

К нашему случаю как будто подходит, не так ли? Загадочный жилец, значит, читать по-английски может, но пишет с трудом. Так, давайте проверим, не удастся ли снова напасть на след. Ага, вот! Через три дня. «Скоро все устрою. Терпение и осторожность. Тучи развеются. Дж.». Неделю после этого ничего, а потом нечто более определенное. «Дорога расчищается. Если найду возможность подать сигнал, код прежний: один – А, два – В, три – С, и так далее. Ждать осталось недолго. Дж.». Это было во вчерашней газете. В сегодняшнем номере – ничего. Все это подходит постояльцу миссис Воррен. Если мы немного подождем, Ватсон, я не сомневаюсь, это дело прояснится.

Его предсказание оправдалось. На следующее утро я увидел своего друга стоящим на коврике перед камином спиной к огню и с широкой улыбкой на устах.

– Как вам такое, Ватсон? – воскликнул он, беря со стола газету. – «Высокий дом из красного кирпича с белым фасадом. Третий этаж. Второе окно слева. После заката. Дж.». Достаточно четко. Думаю, после завтрака, мы можем сходить на разведку к дому миссис Воррен. О миссис Воррен! Какие новости вы принесли нам сегодня утром?

Наша знакомая ворвалась в комнату так стремительно, что не оставалось сомнения: случилось что-то неожиданное и важное.

– Нужно обращаться в полицию, мистер Холмс! – вскричала она. – С меня хватит! Пусть он уезжает из моего дома вместе со своим чемоданом! Я бы так ему и сказала, если бы сначала не решила поговорить с вами. Но терпение мое уже на исходе. Понимаете, когда дело уже дошло до того, что моего мужа чуть не убили…

– Как, мистера Воррена чуть не убили?

– Ну, на него напали.

– И кто же на него напал?

– Так вот это мы и хотим узнать! Это произошло сегодня утром, сэр. Мистер Воррен работает табельщиком в «Мортон энд Вэйлайт» на Тоттенхем-Корт-роуд. Из дому он выходит не позже семи. Сегодня не успел он пройти и десяти шагов по улице, как к нему сзади подошли двое, набросили на голову пальто и затолкали в кеб, который стоял на обочине. Час его куда-то везли, потом открыли дверцу и просто вытолкнули. Он упал на дорогу и был до того потрясен, что даже не посмотрел, куда тот кеб уехал. Придя в себя, он понял, что находится в Хамстед-Хит. Он сел на омнибус, вернулся домой и лежит теперь, бедный, на диване. А я прямиком к вам направилась рассказать, что случилось.

– Чрезвычайно интересно, – сказал Холмс. – Он не заметил, как выглядели эти люди? Может быть, они разговаривали?

– Нет. Он сейчас в таком состоянии, что ничего не помнит. Сказал только, что его как пушинку подняли, а потом так же легко опустили. Это наверняка сделали как минимум двое, может быть, трое.

– И вы как-то связываете это нападение со своим постояльцем?

– Да мы живем здесь уже пятнадцатый год, и никогда ничего такого не происходило. Все, хватит с меня. Не нужны мне его деньги. Я сегодня же выставлю его из своего дома.

– Не спешите, миссис Воррен. Не нужно принимать поспешных решений. Я начинаю думать, что это дело может быть гораздо серьезнее, чем могло показаться с первого взгляда. Очевидно, вашему постояльцу грозит опасность. Так же очевидно, что его враги поджидали его у вашего дома и в утреннем тумане приняли вашего супруга за него. Осознав свою ошибку, они его отпустили. О том, что бы они сделали, если бы не ошиблись, мы можем только гадать.

– Так что же мне делать, мистер Холмс?

– Мне бы очень хотелось увидеть этого вашего жильца, миссис Воррен.

– Не знаю, как это устроить. Разве что вломитесь к нему в комнату неожиданно. Я слышу, как он отпирает замок, когда спускаюсь по лестнице после того, как приношу ему поднос с едой.

– Он же должен заносить поднос в комнату. Наверняка мы сможем где-нибудь там спрятаться и пронаблюдать, как он это будет делать.

Домовладелица на секунду задумалась.

– Да, сэр. Там напротив – чулан. Я могу рядом с ним приладить зеркало, и, если вы встанете за дверью…

– Прекрасно! – вскричал Холмс. – Во сколько он обедает?

– Около часу, сэр.

– Хорошо, мы с доктором Ватсоном будем у вас к этому времени. Ну, а пока, миссис Воррен, до свидания.

В половине первого мы уже стояли на пороге дома миссис Воррен, высокого узкого строения на Грейт-Орм-стрит, неширокой улочке к северо-востоку от Британского музея. Поскольку дом был угловым, из его окон открывался вид на Хаустрит с ее вычурными зданиями из красного кирпича. Холмс, тихо рассмеявшись, указал на одно из них, большой многоквартирный дом, который выступающим фасадом выделялся из ряда остальных.

– Смотрите, Ватсон! – сказал он. – «Высокий дом из красного кирпича с белым фасадом». Значит, сигнальную станцию мы нашли. Нам известно место, и нам известен код. Наверняка возиться нам не придется. Вон в том окне вывеска «Сдается». Скорее всего, это пустующее помещение, к которому заговорщики имеют доступ. Ну что, миссис Воррен, есть новости?

– Я все уже приготовила, проходите, туфли оставьте внизу у лестницы. Сейчас я вам покажу, куда идти.

Это было идеальное место для наблюдения. Зеркало располагалось так, что мы сами, оставаясь в темноте, прекрасно видели все, что происходило у двери напротив. Едва мы устроились в чулане и миссис Воррен покинула нас, как где-то вдалеке прозвенел звонок, означающий, что наш таинственный сосед попросил принести обед. Через какое-то время появилась хозяйка дома с подносом. Она поставила его на стул у двери и удалилась, громко топая. Затаившись за дверью чулана, мы впились глазами в зеркало. Как только шаги хозяйки стихли, мы услышали щелчок, – это в замке повернулся ключ, потом зашевелилась ручка, дверь приоткрылась, из нее протянулись две худые руки и сдернули со стула поднос. Через миг он так же поспешно был возвращен на место, и в зеркальном отражении я разглядел прекрасное, но испуганное смуглое женское лицо. В следующую секунду дверь громко захлопнулась, ключ снова повернулся, и опять настала тишина. Холмс потянул меня за рукав, и мы, стараясь ступать как можно тише, спустились по лестнице.

– Вечером я к вам еще раз зайду, – сказал мой друг хозяйке дома, которая дожидалась нас с взволнованным лицом. – Ватсон, я думаю, нам будет лучше обсудить это дело у себя дома.

– Как видите, мои подозрения подтвердились, – произнес Холмс, поглубже усевшись в мягкое кресло, когда мы вернулись домой. – Постояльца подменили. Единственное, чего я не предвидел, – это то, что мы увидим там женщину. И не обычную женщину, Ватсон.

– Она увидела нас.

– Она увидела что-то, что напугало ее. Это точно. Последовательность событий довольно очевидна, не так ли? Некая пара ищет в Лондоне спасения от какой-то страшной и далекой опасности. Степень опасности можно определить по тому, какие отчаянные меры предосторожности они принимают. Мужчина, имея какую-то незавершенную работу, желает на то время, пока он будет ею заниматься, полностью обезопасить женщину. Дело это непростое, но он довольно неплохо справился со своей задачей, так что о ее присутствии в доме не догадывается даже домовладелица, которая приносит ей еду. Записки пишутся печатными буквами, как мы теперь понимаем, для того, чтобы невозможно было установить пол по почерку. Мужчина не может прийти к женщине, потому что это приведет к ней врагов. Поскольку он не может общаться с ней напрямую, для связи он использует колонку частных объявлений в газете. Пока все достаточно понятно.

– Но что за всем этим стоит?

– Ах, узнаю вас, Ватсон. Вы всегда так практичны… Что за этим стоит? Беспокойство миссис Воррен по поводу странного поведения своего постояльца постепенно оказывается чем-то бóльшим и приобретает все более зловещий характер. Пока что можно сказать одно: это не обычное амурное приключение. Вы видели лицо женщины, и на нем было написано, как она боится опасности. К тому же нам известно о нападении на владельца дома, которое, несомненно, планировалось на его постояльца. Такие тревожные сигналы и столь отчаянное стремление сохранить все в тайне говорят о том, что это вопрос жизни и смерти. Далее, нападение на мистера Воррена свидетельствует о том, что их враги, кем бы они ни были, не догадываются о том, что в доме живет не мужчина, а женщина. Все это очень интересно и сложно, Ватсон.

– А почему вы хотите продолжать это дело? Ведь вам это не сулит никакой выгоды.

– Действительно. Но для меня это искусство ради искусства, Ватсон. Я полагаю, обучаясь профессии врача, вы изучали болезни, не думая о гонорарах?

– Но я ведь тогда только учился, Холмс.

– Учеба никогда не заканчивается, Ватсон. Жизнь – это серия уроков, причем самые ценные из них приходятся на ее конец. Это дело – ценный урок. Ни денег, ни славы оно не сулит, но я хочу довести его до конца. Сегодня еще до наступления темноты наше расследование продвинется на шаг вперед.

Когда мы вернулись в дом миссис Воррен, полумрак зимнего лондонского вечера сгустился в непроглядную серую пелену, мертвое однообразие оживляли лишь яркие четкие желтые квадраты окон и призрачный свет газовых фонарей. Когда мы, сидя в темной гостиной миссис Воррен, всматривались в темноту за окном, где-то высоко наверху заблестел еще один тусклый огонек.

– Кто-то ходит по той комнате, – вполголоса произнес Холмс. Его сухое напряженное лицо чуть ли не прижималось к оконному стеклу. – Да, я вижу его тень. У него в руке свеча. Он подошел к окну и смотрит через улицу. Хочет убедиться, что она его видит. Так, начал подавать сигналы. Ватсон, вы тоже следите, чтобы мы могли потом проверить друг друга. Одна вспышка… Это, вероятно, «А». Дальше… Сколько вы насчитали? Двадцать? Я тоже. Это должно обозначать «Т». «АТ» – это довольно осмысленно. Еще одна «Т». Похоже, это начало второго слова. Смотрим, что будет дальше… «TENTA». Хм, прекратил. Это не может быть осмысленным посланием, Ватсон. «ATTENTA» – это бессмыслица. Если читать по частям, смысла не больше: «АТ, TEN, TA», разве что Т и А – это инициалы[53]. Опять начал! Что это? «ATTE»… Да ведь это то же самое послание! Любопытно, Ватсон, очень любопытно. Смотрите, опять пошли сигналы. «АТ»… Хм, он повторяет в третий раз. «ATTENTA» три раза. Сколько же он еще собирается это повторять? Нет, кажется, на этом все, он отошел от окна. Что вы об этом думаете, Ватсон?

– Холмс, это шифровка.

Неожиданно мой друг просиял.

– И шифр не такой уж сложный, Ватсон, – сказал он. – Ну конечно же, это итальянский язык! «А» в конце означает обращение к женщине. «Берегись! Берегись! Берегись!» Как вам такое, Ватсон?

– Точно! Вы правы.

– Несомненно. Это очень срочное послание, и то, что его повторили трижды, подчеркивает это. Но чего же ей надо бояться? Подождите… Он опять подходит к окну.

Снова мы увидели таинственный силуэт в окне, и снова запрыгало передающее условные сигналы маленькое пламя свечи. Теперь сигналы подавались быстрее, чем в первый раз… Так быстро, что мы едва успевали считать их.

– «PERICOLO»… «Pericolo» – что это, Ватсон? «Опасность», не так ли? Да ведь это сигнал об опасности! Смотрите, он опять начал: «PERI». Что за черт!

Внезапно свет погас, светящийся квадрат окна словно растворился во мраке, и весь четвертый этаж превратился в опоясывающую массивное здание черную ленту, украшенную сверкающими подвесками из ярко горящих окон. Последнее предупреждение было оборвано. Но как и кем? Эта мысль пришла в наши головы одновременно. Холмс вскочил.

– Дело серьезное, Ватсон! – тревожно воскликнул он. – Там творится что-то неладное, иначе он не оборвал бы такое послание так внезапно. Придется передать это дело в Скотленд-Ярд. Но мы сейчас не можем уйти!

– Может быть, мне сходить за полицией?

– Нужно получше разобраться в ситуации. Возможно, тут есть какое-то более невинное объяснение. Идемте, Ватсон. Сходим в тот дом, посмотрим своими глазами, что там творится.

II

Когда мы выбежали на темную Гау-стрит, я обернулся и посмотрел на дом, из которого мы только что вышли. И там, на верхнем этаже, в одном из смутно виднеющихся окон я заметил тень головы, головы женщины, которая напряженно, неподвижно всматривалась в ночь, затаив дыхание в ожидании продолжения оборвавшегося послания. У двери дома на Гаустрит, опершись на перила, стоял какой-то мужчина в теплом пальто с шарфом на шее. Когда свет из коридора упал на наши лица, он вздрогнул.

– Холмс! – удивленно воскликнул он.

– Грегсон? – Мой друг протянул руку инспектору из Скотленд-Ярда. – Все пути ведут к свиданью. Что привело вас сюда?

– Я думаю, то же, что и вас, – ответил Грегсон. – Хотя откуда вы об этом узнали, я, убейте меня, не понимаю.

– Разные нити, но ведут они к одному узелку. Я следил за сигналами.

– За сигналами?

– Да, вон из того окна. Они внезапно оборвались, и мы пришли выяснить почему. Но раз это дело в ваших руках, я не вижу смысла продолжать самому заниматься им.

– Подождите! – заволновался Грегсон. – Я скажу вам честно, мистер Холмс, у меня еще не было такого дела, когда бы я больше, чем сейчас, нуждался в вашей помощи. Из этого дома только один выход, так что он от нас никуда не денется.

– Кто – он?

– Надо же! Хоть раз мы вас обошли. Ну, мистер Холмс, на этот раз вы должны это признать. – Он с силой ударил по земле тростью, после чего с четырехколесного экипажа, стоявшего у обочины в дальнем конце улицы, спрыгнул извозчик и с кнутом в руках направился в нашу сторону. – Разрешите представить вас мистеру Шерлоку Холмсу! – обратился он к извозчику. – Это мистер Левертон из американского агентства Пинкертона.

– Герой дела о лонгайлендской пещере? – удивился Холмс. – Сэр, я очень рад с вами познакомиться.

Американец, спокойный и деловитый молодой человек, от подобных слов немного смутился. Его чисто выбритое угловатое лицо зарделось.

– Мистер Холмс, дело, которым я занимаюсь сейчас, намного важнее, – сказал он. – Если мне удастся взять Джорджано…

– Что? Вы говорите о Джорджано из «Красного круга»?

– Так слава о нем дошла и до Европы? Мы у себя в Америке уже знаем о нем все. Мы знаем, что он является организатором пятидесяти убийств, но не имеем ни одного достаточного доказательства, чтобы арестовать его. Я начал следить за ним еще в Нью-Йорке, около недели я шел за ним по пятам в Лондоне, надеясь дождаться повода взять его за шиворот. Мы с мистером Грегсоном довели его до этого большого дома. Дверь здесь всего одна, так что ему от нас не уйти. После того, как он туда вошел, оттуда вышло три человека, но, я готов поклясться, его среди них не было.

– Мистер Холмс говорит о каких-то сигналах, – сказал Грегсон. – Сдается мне, он, как всегда, знает намного больше, чем мы.

Холмс в нескольких словах обрисовал ситуацию в том виде, в котором она была известна нам. Американец досадливо взмахнул рукой.

– Он нас вычислил! – воскликнул он.

– Почему вы так думаете?

– Разве непонятно? Оттуда он подает сигналы своему сообщнику… Мы знаем, что в Лондоне находятся еще несколько человек из его банды. Потом он сообщает им об опасности и, как вы говорите, неожиданно замолкает. Это может означать одно: он либо заметил нас внизу, либо каким-то образом понял, какая ему грозит опасность, и должен действовать немедленно, чтобы спастись. Как нам поступить, мистер Холмс?

– Нужно немедленно туда подняться и увидеть все самим.

– Но у нас нет ордера на его арест.

– Он находится в пустой квартире при подозрительных обстоятельствах, – сказал Грегсон. – Сейчас этого достаточно. Возьмем его за это, а там посмотрим, может быть, Нью-Йорк поможет нам задержать его подольше. Я беру на себя ответственность за его арест.

Наши сыщики из официальных властей, может быть, не столь сообразительны, но в отсутствии смелости их не упрекнешь. Грегсон поднимался по лестнице незнакомого дома арестовывать безжалостного убийцу так же спокойно, как будто входил в здание Скотленд-Ярда. Его коллега из агентства Пинкертона попытался было протиснуться вперед, но Грегсон уверенным движением локтя оттеснил его назад. Лондонская полиция имеет больше прав на лондонские опасности.

На площадке четвертого этажа дверь квартиры с левой стороны была приоткрыта. Грегсон толкнул ее, и она медленно поползла в сторону. Из открывшейся перед нами темноты не донеслось ни звука. Я чиркнул спичкой и зажег фонарь инспектора. Когда пламя фонаря перестало дрожать и успокоилось, мы ахнули от удивления. На голом паркетном полу виднелись свежие кровавые следы. Цепочка красных отпечатков шла в нашем направлении и выходила из одной комнаты внутри, дверь в которую была закрыта. Грегсон прошел вперед, распахнул дверь и вытянул руку с ярко горящим фонарем. Мы подошли к нему и тоже заглянули внутрь.

Прямо посреди большой пустой комнаты на полу лежал могучего сложения мужчина. На его смуглом чисто выбритом лице застыла странная маска: оно словно скорчилось от боли, да так и застыло. Вокруг головы по светлым половицам растекалась ровным кругом большая темная лужа крови. Ноги его были согнуты в коленях, руки распростерты, а из широкого темного горла торчала белая рукоятка ножа. Хоть этот человек и был настоящим гигантом, от такого страшного удара он, должно быть, упал, как бык под резаком мясника на бойне. У его правой руки на полу лежал внушительного вида кинжал с обоюдоострым лезвием и костяной рукояткой, а рядом с ним черная лайковая перчатка.

– Ей-богу, да это же сам Черный Джорджано! – воскликнул американский сыщик. – На этот раз нас кто-то опередил.

– Смотрите, мистер Холмс, у окна свеча, – сказал Грегсон. – Что вы делаете?

Холмс прошел в комнату, зажег свечку и стал водить ею у окна, то приближая, то отдаляя от стекла. Потом всмотрелся в темноту, задул свечку и бросил ее на пол.

– Думаю, это нам поможет, – сказал он, отошел в сторону, и, пока двое блюстителей осматривали тело, задумался. – Так вы говорите, пока вы дежурили у входа, из здания вышло три человека? – наконец заговорил он. – Вы рассмотрели их лица?

– Да, конечно.

– Был среди них парень лет тридцати, смуглый, среднего роста, с бородой?

– Был, он последним прошел мимо меня.

– Думаю, это и был убийца. Как он выглядит, я могу вам описать, к тому же мы имеем прекрасный отпечаток его ног. Вам этого должно хватить.

– В Лондоне живут миллионы людей, мистер Холмс, и по такому описанию…

– Возможно. Именно поэтому я подумал, что вам сможет помочь эта леди.

При этих словах все мы повернулись. В прямоугольнике дверного проема стояла высокая красивая женщина – загадочная квартирантка дома в Блумзбери. Медленно она вошла в комнату. Широко раскрытые от страха глаза, на бледном изможденном лице казавшиеся просто огромными, были полны тревоги. Она не сводила взгляда с мертвого тела на полу.

– Вы убили его! – прошептала она. – О Dio mio![54] Вы убили его! – Но в следующий миг я услышал громкий отрывистый вздох, и, с радостным криком подпрыгнув на месте, она пустилась в пляс, стала кружиться по комнате, хлопая в ладоши. Глаза ее блестели от счастья, с губ слетали тысячи благозвучных итальянских слов. Страшно и непривычно было наблюдать за женщиной, которую привело в подобный восторг такое жуткое зрелище. Но тут она остановилась и обвела нас вопросительным взглядом. – Но вы! Вы – полиция, верно? Вы убили Джузеппе Джорджано? Да?

– Да, мы из полиции, мадам.

Она осмотрелась по сторонам.

– А где же Дженнаро? – спросила она. – Он мой муж, Дженнаро Лукка. Я Эмилия Лукка, мы из Нью-Йорка. Где Дженнаро? Он только что позвал меня из этого окна, и я со всех ног бросилась сюда.

– Это я подал вам сигнал, – сказал Холмс.

– Вы? Как вы могли подать сигнал?

– Ваш шифр был не таким уж сложным, мадам. Я посчитал, что ваше присутствие здесь будет полезным, и решил, что для этого достаточно будет лишь посветить слово «Vieni»[55], и вы придете.

Прекрасная итальянка с благоговейным страхом посмотрела на моего друга.

– Я не понимаю, как вы узнали, – сказала она. – Джузеппе Джорджано… Как он… – Она растерянно замолчала, но вдруг ее лицо засветилось от гордости и счастья. – Ах, я поняла! Мой Дженнаро! Мой милый прекрасный Дженнаро! Он всегда защищал меня от любого зла, он сделал это! Своей сильной рукой он убил это чудовище! О Дженнаро, какой же ты замечательный! Какая женщина может быть достойна такого мужчины?

– Значит так, миссис Лукка, – строгим голосом произнес не склонный к сантиментам Грегсон, беря леди за руку с таким видом, будто она была каким-нибудь хулиганом из Ноттинг-Хилла. – Я пока не совсем понимаю, кто вы и чем занимаетесь, но вы уже достаточно тут наговорили, чтобы я забрал вас в Скотленд-Ярд.

– Одну минуту, Грегсон, – сказал Холмс. – Я уверен, эта леди так же будет счастлива поделиться с нами информацией, как мы – ее получить. Вы понимаете, мадам, что супруг ваш будет арестован и допрошен в связи с убийством человека, тело которого лежит перед нами? Все, что вы скажете, может быть использовано против него. Однако, если вы считаете, что есть обстоятельства, которые могут его оправдать и о которых он сам хотел бы нам рассказать, вы имеете прекрасную возможность помочь ему, поведав нам всю историю.

– Теперь, когда Джорджано мертв, нам ничего не страшно, – взволнованно воскликнула леди. – Это был настоящий дьявол, чудовище. Ни один судья в мире не накажет моего мужа за то, что он его убил.

– В таком случае, – сказал Холмс, – я предлагаю запереть эту дверь, оставить здесь все как есть, пойти с леди в ее квартиру и на основании того, что она нам расскажет, решить, что делать дальше.

Через полчаса все мы сидели в маленькой гостиной синьоры Лукка и внимательно слушали ее удивительный рассказ о тех страшных событиях, свидетелями окончания которых нам довелось стать. По-английски она говорила быстро и легко, но не очень грамотно, и для лучшего восприятия я приведу ее рассказ в соответствие с нормами литературного языка.

– Родом я из Посилиппо, это городок неподалеку от Неаполя, – начала она. – Отец мой Аугусто Барелли был там главным адвокатом, а одно время даже депутатом от нашего округа. Дженнаро работал у моего отца, и я полюбила его. Конечно, ведь такого мужчину невозможно не полюбить. Но он не был богат и не занимал высоких постов, все, что у него было, – это его красота, сила, страсть, поэтому отец не дал согласия на свадьбу. Тогда мы сбежали из города и поженились в Бари. Мы продали мои драгоценности, чтобы выручить деньги на поездку в Америку. Это было четыре года назад, и с тех пор мы все время жили в Нью-Йорке.

Сначала удача сопутствовала нам во всем. Дженнаро удалось познакомиться с одним богатым итальянцем (он спас его от грабителей в районе, который называется Бауэри), и так у него появился могущественный друг. Звали его Тито Касталотте. Он один из владельцев большой фирмы «Касталотте и Замба», это главный поставщик фруктов в Нью-Йорк. Синьор Замба – калека, так что наш новый друг Касталотте сам заведует всеми делами фирмы, на которую работают больше трехсот человек. Он взял к себе и моего мужа, сделал его начальником отдела и всячески поддерживал. Синьор Касталотте был холостяком, и мне кажется, что к Дженнаро он относился как к сыну, а мы с Дженнаро любили его так, будто он был нашим отцом. Мы сняли и обставили домик в Бруклине. Будущее казалось нам светлым и безоблачным, пока не появилась черная туча, которая скоро затмила собой все наше небо.

Однажды вечером, вернувшись с работы, Дженнаро привел с собой земляка. Звали его Джорджано, он тоже родом из Посилиппо. Это был настоящий гигант, вы сами видели его труп. И не только тело его, но и все, что связано с ним, казалось каким-то странным, страшным и непомерно большим. Когда он говорил, в нашем маленьком домике как будто гремел гром.

Каждая комната оказывалась для него тесной. Мысли, чувства, переживания – все у него было чудовищно преувеличено. Когда он говорил (хотя разговор его можно скорее назвать ревом), из него выходила такая энергия, что остальным оставалось только сидеть и слушать. Ему достаточно лишь посмотреть на человека своими страшными сверкающими глазами, чтобы подчинить его своей воле. Это был ужасный и удивительный человек. Слава Богу, что его больше нет!

Он стал приходить к нам снова и снова. Но я знала, что Дженнаро его визиты так же неприятны, как мне. Мой бедный муж вынужден был сидеть и выслушивать его бесконечные рассказы о политике и разные социальные вопросы – его любимые темы разговоров. Дженнаро ничего не говорил, но я знала его слишком хорошо, поэтому не могла не увидеть, что в его глазах появилось новое чувство, которого там раньше никогда не было. Поначалу я решила, что это просто неприязнь. Но потом постепенно я начала понимать, что это не неприязнь, это был страх… затаенный глубоко в душе, всепоглощающий страх. В ту ночь… В ту ночь, когда я это поняла, я обняла мужа и именем его любви ко мне, именем всего, что было дорого его сердцу, стала умолять его ничего не скрывать от меня и рассказать, почему этот огромный человек так омрачает его жизнь.

Он стал рассказывать, и от рассказа его сердце мое словно превратилось в лед. Бедный Дженнаро, когда он переживал свое самое трудное время, когда ему казалось, что весь мир был против него, когда несправедливости жизни едва не лишили его разума, он вступил в неаполитанское общество, которое называлось «Красный круг» и было связано со старыми карбонариями. Присяга и тайны этого общества были ужасны, и тот, кто однажды вступил в него, уже никогда не мог из него выйти. Когда мы переезжали в Америку, Дженнаро думал, что навсегда избавится от него. Представьте его состояние, когда однажды на улице он встретил того самого человека, который в Неаполе принимал его в общество, – это чудовище Джорджано, получившее на юге Италии прозвище Смерть, потому что руки у него были по локоть в крови! В Нью-Йорк он перебрался, скрываясь от итальянской полиции, и уже успел организовать здесь ячейку этой жуткой организации. Все это рассказал мне Дженнаро, и еще он показал мне письмо с нарисованным вверху красным кругом, которое получил в тот день, с указанием даты собрания местной ложи и предупреждением, что он должен обязательно присутствовать на нем.

Конечно, все это было очень неприятно, но худшее ждало нас впереди. Я начала замечать, что, когда Джорджано приходил к нам, а случалось это обычно по вечерам, он стал очень часто обращаться ко мне. Даже когда он разговаривал с мужем, эти страшные горящие звериные глаза всегда были устремлены на меня. Однажды вечером тайна его раскрылась. Оказывается, я пробудила в нем чувство, которое он назвал «любовью»… Любовь свирепого животного, жестокого дикаря. Когда он пришел, Дженнаро еще не вернулся с работы. Он ворвался в дом, схватил меня своими ручищами и прижал к себе. Я как будто оказалась в лапах медведя. Потом он стал осыпать меня поцелуями и уговаривать уйти к нему. Я начала отбиваться и кричать, и именно в ту минуту вернулся Дженнаро. Увидев, что происходит, муж тут же набросился на Джорджано. Но тот избил его до потери сознания, после чего бежал из нашего дома и больше не возвращался никогда. В тот вечер у нас появился смертельный враг.

Через несколько дней прошло собрание ложи. Дженнаро вернулся оттуда с таким лицом, что я поняла: случилось нечто ужасное. Все было намного хуже, чем мы могли себе представить. Деньги это общество получало, шантажируя богатых итальянцев. Оказалось, что они добрались и до Касталотте, нашего доброго друга и покровителя. Но он отказался уступать угрозам и обо всем сообщил полиции, поэтому было решено с ним расправиться, чтобы участь его стала примером другим жертвам, которые решат взбунтоваться. Они задумали взорвать Касталотте динамитом вместе с его домом. Исполнителя приговора определяли жребием. Дженнаро, опуская руку в мешок, видел улыбку на безжалостном лице нашего врага. Конечно же, именно ему досталась фишка с роковым красным кружком. Нет никакого сомнения, что это было как-то подстроено. Теперь ему предстояло убить своего лучшего друга. Если бы он отказался, его товарищи жестоко отомстили бы и ему, и мне. Такой был у них дьявольский обычай: они наказывали не только самих людей, которых боялись или ненавидели, но и тех, кого те больше всего любили. Мой бедный Дженнаро об этом знал, потому и не находил себе места от страха. Предчувствие страшного жгло его изнутри и сводило с ума.

Весь тот вечер мы просидели, обнявшись, ища друг в друге силы противостоять трудностям, которые нас ждали. Нападение на Касталотте было назначено на следующий вечер. Но мы не стали дожидаться этого срока, уже днем мы плыли в Лондон. Разумеется, перед отъездом Дженнаро сообщил нашему покровителю, какая ему грозит опасность, и сообщил полиции информацию, которая давала им возможность защитить его и в будущем.

Что было потом, джентльмены, вы и сами знаете. Мы не сомневались, что враги наши будут преследовать нас везде. У Джорджано были особые причины мстить нам, но в любом случае мы знали, каким безжалостным, коварным и неутомимым он мог быть. И в Италии, и в Америке ходят легенды о том, насколько безгранична его власть. И сейчас он уж точно ни перед чем не остановился бы. Мой дорогой муж воспользовался форой в несколько дней, которая появилась у нас после побега из Америки, для того, чтобы найти убежище, где мне не грозила бы никакая опасность. Сам же он решил не прятаться, чтобы иметь возможность сотрудничать как с американской, так и с итальянской полицией. Даже мне не было известно, где он живет и чем занимается. Все это я узнавала из колонок объявлений в газете. Но однажды, выглянув в окно, я заметила, что за домом наблюдают двое итальянцев, и поняла, что Джорджано каким-то образом обнаружил наше тайное место. Наконец Дженнаро сообщил мне через газету, что будет подавать мне из определенного окна сигналы. Но, когда я их увидела, это были сплошные предупреждения об опасности, и они прервались на полуслове. Сейчас я понимаю, что он уже знал, насколько близко Джорджано подобрался к нему, и поэтому – слава Богу! – был готов к встрече с ним, когда тот его настиг. А теперь, джентльмены, я хочу спросить вас, нужно ли нам бояться закона и сможет ли хоть один судья в мире осудить моего Дженнаро за то, что он сделал?

– Что ж, мистер Грегсон, – сказал американский представитель закона, посмотрев на своего заокеанского коллегу. – Не знаю, как с вашей британской точки зрения, но я не сомневаюсь, что в Нью-Йорке супруг этой леди заслужил бы благодарность.

– Ей придется пройти со мной и поговорить с начальником, – ответил Грегсон. – Если ее рассказ подтвердится, я не думаю, что ей или ее супругу есть чего бояться. Но я вот все никак не могу понять, каким образом вы, мистер Холмс, оказались причастны к этому делу.

– Образование, Грегсон, образование. Я все еще грызу гранит науки в старом университете. Итак, Ватсон, еще одно трагическое и необычное дело, которое вы можете добавить в свою коллекцию. Кстати, уже восемь часов, а сегодня в Ковент-Гардене вечер Вагнера! Если поспешим, мы еще можем успеть на второе отделение.

Дело шестое

Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс

– Но почему турецкие? – спросил мистер Шерлок Холмс, внимательно рассматривая мои туфли. Я сидел, откинувшись на спинку стула, и мои вытянутые ноги привлекли к себе его не ведающее покоя внимание.

– Они английские, – несколько удивившись, ответил я. – Я купил их в магазине Латимера на Оксфорд-стрит.

Холмс устало улыбнулся.

– Бани! – пояснил он. – Бани! Почему вы пошли в дорогие и расслабляющие турецкие бани вместо того, чтобы взбодриться в обычной отечественной?

– Потому что последние несколько дней я чувствовал себя, как больной ревматизмом старик. Турецкие бани в медицине считаются альтернативным лечением… После них ты чувствуешь себя так, будто заново родился, твой организм очищается полностью. К слову, Холмс, – добавил я, – я, конечно же, не сомневаюсь, что связь между моими туфлями и турецкими банями для любого наблюдательного человека просто очевидна, но я все же был бы вам признателен, если бы вы мне на нее указали.

– Цепочка логических выводов довольно проста, Ватсон, – сказал Холмс, и глаза его озорно блеснули. – Если бы я, к примеру, спросил у вас, с кем сегодня утром вы ехали в кебе, это был бы тот же самый элементарный уровень дедукции.

– Если честно, этот ваш пример мало что объясняет, – несколько резко отозвался я.

– Браво, Ватсон! Очень достойное и вполне обоснованное замечание. Ну хорошо, о чем мы? Да, рассмотрим для начала второй пример – кеб. Посмотрите на левый рукав и плечо вашего пальто. Вы увидите там брызги. Если бы вы сидели посередине кеба, их бы не было вовсе, а если бы и были, то с обеих сторон. Таким образом, становится понятно, что вы сидели сбоку, из чего следует, что рядом с вами находился попутчик.

– Да, действительно, это очевидно.

– Предельно просто, не так ли?

– Хорошо, а туфли и бани?

– Та же детская забава. Вы зашнуровываете свои туфли всегда одинаково. А сейчас я вижу, что шнурки ваши завязаны хитрым двойным бантиком. Сами вы их так никогда не завязывали. Значит, вам где-то пришлось разуваться. Кто мог завязывать ваши шнурки кроме вас? Сапожник? Вряд ли – туфли у вас почти новые. Что остается? Баня. Как видите, проще простого! Но про турецкие бани я заговорил неспроста.

– Что вы имеете в виду?

– Вы говорите, что пошли туда, потому что вам было нужно развеяться. Дорогой Ватсон, позвольте мне кое-что вам предложить. Что вы скажете о Лозанне? Билеты первого класса, все расходы оплачиваются с королевской щедростью.

– Превосходно! Но зачем нам туда ехать?

Холмс откинулся на спинку кресла и достал из кармана записную книжку.

– Одним из самых опасных представителей человеческого рода на земле, – сказал он, – является женщина, лишенная собственного дома и друзей. Сама по себе она безобиднейшее и часто очень полезное существо, но никто другой не является причиной стольких преступлений, как она. Она беззащитна, она переезжает с места на место, у нее достаточно средств, чтобы ездить из страны в страну и жить в гостиницах. Чаще всего след ее теряется среди всевозможных пансионов и отелей. Она – отбившийся от наседки цыпленок в мире лисиц. Если ее сожрут, этого никто может даже не заметить. Очень боюсь, что нечто похожее случилось с леди Фрэнсис Карфэкс.

Этот внезапный переход от общего к частному успокоил меня. Холмс заглянул в свои записи.

– Леди Фрэнсис, – продолжил он, – единственный прямой потомок покойного графа Рафтона. Возможно, вы помните, что имущество его переходило по мужской линии. Ей же досталось весьма скромное наследство, но зато она получила очень дорогие старинные испанские ювелирные изделия из серебра и бриллиантов необычной огранки, которыми она очень дорожила, настолько, что даже не захотела оставить их у своего банкира и всегда возила с собой. Довольно грустно представлять себе эту леди Фрэнсис, красивую женщину, еще не старую, которая, благодаря странному стечению обстоятельств, оказалась последним держащимся на плаву судном из того, что еще каких-нибудь двадцать лет назад было многочисленной флотилией.

– Так где же она сейчас?

– Где леди Карфэкс? Жива она или мертва? В том-то и вопрос. Она дама строгих привычек, четыре года она неизменно раз в две недели писала мисс Добни, своей старой гувернантке, которая давно уже не работает и живет в Камберуэлле. Эта мисс Добни и обратилась ко мне. Уже почти пять недель прошло, а о леди Карфэкс ни слуху ни духу. Последнее письмо пришло из отеля «Националь» в Лозанне. Оттуда леди Карфэкс, судя по всему, уехала, не оставив адреса. Родные волнуются, а люди они очень богатые, поэтому готовы пойти на любые расходы, чтобы разыскать ее.

– Неужели кроме этой мисс Добни никто ничего не знает? Ведь переписывалась же она с кем-нибудь еще.

– Есть еще один надежный источник сведений, Ватсон. Это банк. Одинокие леди должны на что-то жить, и их банковские расчетные книжки – это своего рода краткие дневники. Она пользуется услугами банка «Сильвестерс». Я просмотрел ее счета. В последний раз она расплачивалась по счету в Лозанне, но этот чек был выписан на крупную сумму, так что, по-видимому, у нее должны были остаться наличные деньги. После этого она выписала только один чек.

– Кому, где?

– Мисс Мари Девин. Но выяснить, где он был выписан, невозможно. Оплачен он был в «Креди Лионне» в Монпелье чуть меньше трех недель назад. Сумма – пятьдесят фунтов.

– А кто такая мисс Мари Девин?

– Это мне тоже удалось выяснить. Мисс Мари Девин была горничной леди Фрэнсис Карфэкс. Почему она выписала ей этот чек, мы пока не смогли установить. Впрочем, я не сомневаюсь, что ваши поиски скоро прояснят ситуацию.

– Мои поиски?

– Отсюда и полезное для здоровья путешествие в Лозанну. Вы же знаете, я не могу выбраться из Лондона, пока старый Абрахамс так опасается за свою жизнь. Да и вообще, мне нежелательно выезжать за пределы страны. Скотленд-Ярд без меня заскучает, к тому же это вызовет нездоровое волнение и в уголовном мире. Так что поезжайте вы, мой дорогой Ватсон. И если когда-нибудь вам вдруг покажется, что моя скромная консультация стоит того, чтобы не пожалеть двух пенсов за слово, смело прибегайте к услугам телеграфа. В любое время дня и ночи она будет ожидать вас на другом конце Континентальной линии.

Итак, через два дня я оказался в Лозанне в отеле «Националь», где меня принял месье Мозер, его знаменитый управляющий. Леди Фрэнсис, как он сообщил мне, действительно жила здесь несколько недель. На всех, кто встречался с ней, она произвела самое благоприятное впечатление. На вид ей было не больше сорока. Выглядела она прекрасно и, судя по всему, в молодости была очень красивой женщиной. О каких бы то ни было особенных драгоценностях месье Мозер не знал положительно ничего, но слуги рассказывали, что в спальне леди стоял какой-то тяжелый сундук, который всегда оставался наглухо закрытым. Мари Девин, горничная леди Фрэнсис, снискала такую же всеобщую любовь, как и ее хозяйка. Более того, она даже была помолвлена с одним из главных официантов отеля, и получить ее адрес оказалось вовсе не сложно. Монпелье, Рю де Траян, дом 11. Все это я записал и подумал, что и самому Холмсу не удалось бы так ловко раздобыть эти сведения.

Остался неразрешенным только один вопрос. То, что мне стало известно, не могло объяснить причину неожиданного отъезда леди. В Лозанне ей прекрасно жилось. Имелись все основания полагать, что она рассчитывала остаться в своем роскошном номере с видом на озеро до окончания сезона. И все же что-то заставило ее в течение одного дня собрать вещи и покинуть отель, даже несмотря на то, что проживание в нем было оплачено на неделю вперед. Только Жюль Вибар, жених горничной, смог предложить какое-то объяснение случившемуся. Он связывал неожиданное бегство с высоким смуг лым бородатым мужчиной, который приходил в отель за день или два до того. «Un sauvage… Un veritable sauvage!»[56] – такую оценку дал ему Жюль Вибар. Этот человек жил где-то в городе. Его видели рядом с леди Карфэкс во время прогулки по берегу озера, когда он взволнованно что-то ей рассказывал. Он заходил и в отель, однако она отказалась его принять. Это был англичанин, но имя его осталось неизвестным. Мадам покинула отель сразу же после этого случая. Жюль Вибар и, что намного важнее, его невеста были уверены, что этот визит и послужил причиной отъезда леди. Впрочем, одну тему Жюль отказался обсуждать, а именно, причину, по которой Мари покинула свою хозяйку. Об этом он ничего сказать не мог или же не хотел. Если мне хотелось это выяснить, мне стоило отправиться в Монпелье и спросить у самой леди Карфэкс.

На этом закончился первый этап моего расследования. Далее мне нужно было выяснить, куда направилась леди Фрэнсис Карфэкс, покинув Лозанну. Однако этот вопрос был окружен ореолом таинственности, что подтверждало догадку о ее решении сменить место жительства, чтобы скрыться от каких-то преследователей. Иначе как объяснить, что на ее багаже не было прямо указано место прибытия – Баден? И сама леди, и ее багаж добирались до этого рейнского курорта окольными путями. Все это я узнал в местном отделении агентства Кука. Итак, дальше мой путь лежал в Баден. Перед выездом я отправил Холмсу отчет о своих действиях и получил в ответ телеграмму с полушутливыми советами.

В Бадене напасть на ее след оказалось не так уж сложно. Леди Фрэнсис сняла на две недели номер в «Энглишер Хоф» и познакомилась там с доктором Шлезингером – миссионером из Южной Америки – и его супругой. Как и большинство одиноких женщин, леди Карфэкс нашла утешение в религии и стала посвящать ей много времени. Яркая личность доктора Шлезингера, его искренняя преданность своему делу и тот факт, что он поправлял свое здоровье после недуга, который сразил его во время исполнения благочестивого долга, произвели на нее очень сильное впечатление. Она помогала миссис Шлезингер ухаживать за идущим на поправку святым. Как рассказал мне управляющий, он проводил дни в легком кресле на веранде, а дамы сидели по обе стороны от него, готовые выполнить любую его просьбу. Он работал над картой Святой земли с указанием расположения царства мадианитян, о которых писал монографию. В конце концов, когда здоровье его в значительной степени улучшилось, он с супругой вернулся в Лондон, и леди Фрэнсис уехала вместе с ними. Это случилось три недели назад, и с тех пор управляющий ничего о них не слышал. Что касается горничной Мари, за несколько дней до того она, вся в слезах, покинула гостиницу, сообщив другим горничным, что навсегда оставляет службу. Доктор Шлезингер перед отъездом оплатил не только свой счет, но и счет леди Фрэнсис Карфэкс.

– Да, кстати, – добавил в довершение управляющий, – вы не единственный друг леди Карфэкс, который справляется о ней. Всего неделю назад к нам приезжал другой человек и тоже интересовался ею.

– А он представился? – спросил я.

– Нет, это был англичанин, хоть и выглядел он не совсем обычно.

– Как дикарь? – сказал я, сопоставив факты по методу моего знаменитого друга.

– Именно, такое слово больше всего к нему подходит. Крупный, очень загорелый бородач. Такому, скорее, место в деревенском трактире, чем в фешенебельной гостинице. Он показался мне грубым и резким человеком. С таким лучше не ссориться.

Загадка понемногу начала обрисовываться. Туман развеивался, и люди, окутанные им, начали принимать более отчетливые очертания. Главным действующим лицом была эта добрая беззащитная леди, которую неотступно преследовала зловещая неумолимая фигура. Она опасалась его, иначе не бежала бы из Лозанны. Но он опять нашел ее и рано или поздно наверняка снова настигнет. А может быть, уже настиг? Может быть, этим объясняется ее затянувшееся молчание? Неужели добрые люди, с которыми она отправилась в Лондон, не смогли защитить ее от насилия или шантажа? Какие страшные тайны лежат в основе этого затянувшегося преследования? В какую сеть угодила леди Карфэкс? На все эти вопросы мне предстояло найти ответы.

В письме Холмсу я сообщил, как быстро и уверенно я подбираюсь к сути вопроса. В ответ он прислал телеграмму с просьбой дать описание левого уха доктора Шлезингера. У Холмса довольно странное чувство юмора, иногда даже обидное, поэтому я не стал обращать внимания на эту неуместную шутку… К тому же послание его я получил уже в Монпелье, куда направился в поисках Мари, горничной.

Я легко разыскал бывшую служанку и узнал все, что ей известно. Она была искренне преданна своей хозяйке и оставила ее лишь потому, что поняла, что оставляет ее в надежных руках. Скорая свадьба делала их разлуку неизбежной. Хозяйка, с горечью в голосе призналась она, во время их пребывания в Бадене действительно проявляла некоторую раздражительность по отношению к ней, даже один раз устроила ей настоящий допрос, как будто сомневалась в ее честности, чем сделала расставание более легким, чем оно было бы в противном случае. Леди Фрэнсис выдала ей пятьдесят фунтов в качестве свадебного подарка. Человек, ставший причиной отъезда ее хозяйки из Лозанны, Мари, как и мне, показался очень подозрительным. Своими собственными глазами она видела, как он на глазах у всех схватил ее за руку во время прогулки у озера. Это был жуткий, грубый человек. Она не сомневалась, что леди Фрэнсис именно из-за страха перед этим человеком приняла предложение Шлезингеров проводить ее до Лондона. С Мари она об этом никогда не разговаривала, но множество мелких признаков убедили горничную, что хозяйка ее живет в постоянном напряженном ожидании чего-то недоброго. До сих пор разговор наш развивался спокойно, но тут она неожиданно вскочила со стула, и лицо ее исказилось от удивления и страха.

– Смотрите! – вскричала она. – Этот злодей все еще преследует нас! Это тот самый человек, о котором я вам рассказываю.

Через открытое окно гостиной я увидел необычайно рослого смуглого мужчину с жесткой черной бородой, который переходил улицу, внимательно рассматривая номера домов. Было очевидно, что, как и я, он искал горничную. Поддавшись внутреннему порыву, я выскочил во двор и окликнул его.

– Вы англичанин? – спросил я.

– Ну, допустим, – неприветливо ответил он, угрожающе нахмурив брови.

– Могу я спросить, как вас зовут?

– Нет, не можете, – отрубил он, давая понять, что не намерен продолжать со мной разговор.

Ситуация была неловкой, но иногда прямолинейность является лучшим оружием.

– Где леди Фрэнсис Карфэкс? – спросил я. Он удивленно уставился на меня. – Что вы с ней сделали? Почему преследуете? Я требую ответа! – твердым голосом сказал я.

Однако мужчина неожиданно взревел и набросился на меня, словно тигр. Мне не раз приходилось участвовать в рукопашных схватках, но объятия у этого парня оказались поистине стальными, к тому же он рассвирепел, словно дьявол. Его пальцы оказались у меня на горле, и я почувствовал, что начинаю терять сознание, но в эту секунду из кабаре напротив выскочил какой-то небритый французский ouvrier[57] в синей блузе с тростью в руке и с силой ударил моего врага по предплечью, из-за чего тот отпустил мое горло. Какое-то время он постоял, свирепо сверкая глазами, думая, стоит ли снова броситься на меня, потом, прорычав что-то грозное, развернулся и вошел в коттедж, из которого я только что вышел. Я повернулся, чтобы поблагодарить своего спасителя, который стоял рядом со мной.

– Да, Ватсон! – произнес он. – Наделали вы дел…

Через час Шерлок Холмс, в своем обычном облике и одеянии, сидел у меня в номере. Его неожиданное и столь своевременное появление объяснялось очень просто. Когда дела перестали удерживать его в Лондоне, он решил присоединиться ко мне, для чего приехал в то место, куда, скорее всего, должны были привести меня мои поиски. В гриме рабочего он сел в кабаре дожидаться моего появления.

– К тому же расследование ваше, мой дорогой Ватсон, оказалось на удивление последовательным, – говорил он. – Нет ни одного просчета, которого вы бы не допустили. Общий итог вашей работы: вы посеяли тревогу везде, где только можно было, но при этом не узнали ничего существенного.

– Вам на моем месте, может быть, и самому не удалось бы достичь большего.

– Никаких «может быть» – мне удалось достичь большего. О, к нам пожаловал достопочтенный Филипп Грин, который живет с вами в одной гостинице. С него-то мы и начнем новое, более успешное расследование.

На подносе нам принесли карточку, вслед за чем в комнату вошел тот самый бородач, который напал на меня на улице.

– Что это значит, мистер Холмс? – спросил он. – Я получил вашу записку и пришел, но какое отношение к делу имеет этот господин?

– Это мой старый друг доктор Ватсон, и он помогает нам в этом расследовании.

Незнакомец протянул мне огромную загорелую руку и коротко извинился.

– Надеюсь, я не поранил вас. Когда вы обвинили меня в том, что я как-то нехорошо с ней поступил, я не сдержался. Поверьте, я в последнее время вообще потерял контроль над собой, потому что нервы у меня напряжены до предела. Я ничего не могу с этим поделать. В первую очередь, мистер Холмс, мне хотелось бы знать, откуда вы вообще узнали о моем существовании.

– Я знаком с мисс Добни, гувернанткой леди Фрэнсис.

– А, старая Сьюзен Добни! Хорошо помню эту даму и ее неизменный чепец.

– Она вас тоже помнит. По тем временам… по тем временам, когда вы еще не решили ехать в Южную Африку.

– Вижу, вы хорошо знакомы с моей биографией. Но мне нечего от вас скрывать, мистер Холмс. Я клянусь вам, в этом мире нет мужчины, который любит женщину более искренне и преданно, чем я люблю Фрэнсис. В юности я был дерзок и вел беспутную жизнь, но так жили все молодые люди в моем кругу. Только у нее душа была чище снега, и все низменное было ей противно. Поэтому, узнав о моих проделках, она не захотела больше видеть меня. Но она любила меня… Понимаете? В этом-то вся странность! Любила настолько, что не смогла выйти замуж за кого-то другого и всю жизнь прожила одна. Но прошли годы, в Барбертоне я разбогател и подумал, что, может быть, теперь смогу ее найти – вдруг ее сердце смягчилось? Я ведь знал, что она все еще не замужем, поэтому разыскал ее в Лозанне и попытался возобновить наши отношения. По-моему, что-то шевельнулось в ее сердце, но у нее железная воля, и, когда я пришел к ней во второй раз, она уехала из города. Я проследил ее путь до Бадена и через какое-то время узнал, что ее горничная живет здесь. Я человек жесткий и совсем недавно приехал из суровых мест, поэтому, когда доктор Ватсон заговорил со мной подобным тоном, я не сдержался. Но, ради всего святого, скажите, что с леди Фрэнсис?

– Это нам и предстоит выяснить, – неожиданно серьезно произнес Холмс. – Где вас можно будет найти в Лондоне, мистер Грин?

– Остановлюсь в гостинице «Лангхем».

– Тогда я вас попрошу пока не менять адреса на тот случай, если мне понадобится ваша помощь. Не хочу заранее внушать какие-либо надежды, но можете быть уверены, что будет сделано все возможное, чтобы с леди Фрэнсис ничего не случилось. Пока больше ничего сказать не могу. Вот вам моя карточка, чтобы вы могли оставаться с нами на связи… Ну а теперь, Ватсон, пока вы будете паковать чемодан, я телеграфирую миссис Хадсон, чтобы она была готова принять двух голодных путешественников завтра в половине восьмого утра.

На Бейкер-стрит нас ожидала телеграмма. Холмс прочитал ее и с удивленным возгласом передал мне. В ней говорилось: «Неровное или надорванное», и было указано место отправления – Баден.

– Что это? – спросил я.

– Это все, – ответил Холмс. – Помните мой как будто не имеющий отношения к делу вопрос насчет уха священника? Вы мне не ответили.

– Я тогда уже уехал из Бадена и не мог этого выяснить.

– Да. Именно по этой причине я послал такой же запрос управляющему «Энглишер Хоф». Это его ответ.

– И о чем это говорит?

– Это говорит о том, мой дорогой Ватсон, что мы имеем дело с исключительно хитрым и опасным человеком. Преподобный доктор Шлезингер, миссионер из Южной Америки, – это не кто иной, как Святоша Питерс, один из самых отъявленных негодяев, которых дала миру Австралия… А для такой молодой страны она породила немало совершенных образцов. Он промышляет тем, что обманным путем выманивает деньги у одиноких обеспеченных женщин, играя на их религиозных чувствах. Его так называемая жена, англичанка по фамилии Фрейзер, на самом деле его верная сообщница. Поведение этого человека навело меня на подозрения, и его внешние приметы (в восемьдесят девятом в Аделаиде его сильно избили в салуне) подтверждают мою догадку. Несчастная леди оказалась в лапах страшных людей, которые не остановятся ни перед чем, Ватсон. Очень может быть, что она уже мертва. Если нет, то, несомненно, каким-то образом ограничена в свободе, поэтому и не может писать Добни или другим своим друзьям. Вполне вероятно, что она так и не доехала до Лондона или проехала его без остановки, хотя первое мне кажется маловероятным, поскольку при системе учета на континенте иностранцам лучше не шутить с тамошней полицией. Но и насчет второго я тоже сомневаюсь, поскольку эти мерзавцы не могли надеяться на другое место, где можно было бы так же просто скрывать человека. Чутье подсказывает мне, что она в Лондоне, но, поскольку пока что мы не имеем возможности установить, где именно, нам остается лишь заняться насущными делами: позавтракать и терпеливо ждать новых фактов. Вечером я схожу в Скотленд-Ярд, поговорю с нашим другом Лестрейдом.

Однако ни Скотленд-Ярд, ни маленькая, но очень эффективная сеть агентов самого Холмса не смогли прояснить ситуацию. Среди миллионов жителей Лондона трое интересующих нас людей были так же неуловимы, как будто их вовсе не существовало. В газеты были даны объявления, но это не принесло никаких результатов. Отработаны были все предположения, но с тем же успехом. Во всех бандитских притонах, куда мог наведаться Шлезингер, были проведены проверки, но и это ничего не дало. За его бывшими сообщниками было установлено наблюдение, но никто из них не вывел на него. Только спустя неделю напрасных поисков и надежд неожиданно блеснул лучик света. В ломбард Бевингтона на Вестминстер-роуд принесли старинную серебряную украшенную бриллиантами подвеску испанской работы. Принес эту вещь мужчина высокого роста, чисто выбритый, похожий на священника. В том, что он назвал фальшивое имя и адрес, не было сомнений. На его ухо в ломбарде внимания не обратили, но внешне он явно походил на Шлезингера.

Три раза наш бородатый друг наведывался к нам за новостями… Последний раз – через час после того, как мы узнали о подвеске. С каждым разом одежда сидела на нем все свободнее – он как будто увядал от постоянного волнения. «Если бы вы только нашли мне какое-нибудь занятие!» – постоянно причитал он. Наконец-то у Холмса появилась возможность удовлетворить его просьбу.

– Он начал сдавать драгоценности в ломбард. Теперь мы его возьмем.

– А это не означает, что с леди Фрэнсис случилась какая-то беда?

Холмс с очень мрачным видом покачал головой.

– Если они до сих пор удерживали ее в качестве пленницы, то теперь не отпустят – для них это слишком опасно. Нужно готовиться к худшему.

– Что я могу сделать?

– Эти люди знают вас в лицо?

– Нет.

– Возможно, в следующий раз он пойдет в другой ломбард. Если это случится, нам придется начинать все сначала. Но, с другой стороны, здесь ему хорошо заплатили и вопросов задавать не стали, так что, если ему понадобятся наличные деньги, возможно, он снова обратится к Бевингтону. Я напишу вам письмо, отдадите его в ломбарде, и вам разрешат там остаться. Если этот человек туда заявится, вы проследите за ним и узнаете, где он живет. Только ведите себя очень осторожно, и самое главное – никакого насилия. Вы должны дать мне слово ничего не предпринимать, не посоветовавшись предварительно со мной.

Два дня от Филиппа Грина (который, кстати, являлся сыном знаменитого адмирала с той же фамилией, который в Крымскую войну командовал Азовской флотилией) не было никаких новостей. Вечером третьего дня он ворвался в нашу гостиную, бледный, дрожащий от волнения, и закричал:

– Есть! Есть!

Он был до того возбужден, что мы с трудом понимали его слова. Холмс успокоил его несколькими фразами и усадил в кресло.

– Так, теперь рассказывайте, что произошло, – сказал он.

– Она пришла где-то час назад. На этот раз это была его жена, но она принесла точно такую подвеску. Это высокая бледная женщина с маленькими, как у хорька, глазками.

– Точно, это она, – кивнул Холмс.

– Она вышла из конторы, и я пошел за ней следом. Мы прошли по Кеннингтон-роуд, потом она зашла в магазин.

Мистер Холмс, это был магазин похоронных принадлежностей.

Мой компаньон вздрогнул.

– Что было дальше? – спросил он. Дрожь в его голосе указала на то, какое волнение охватило его пламенную душу, скрытую под маской холодного спокойствия.

– Она стала разговаривать с женщиной, которая стояла за прилавком. Я тоже туда вошел. «Вы опаздываете», – говорила она, ну или что-то в этом смысле. Та, что за прилавком, стала оправдываться: «Все было бы уже готово, но поймите, это же особый заказ, поэтому и времени на него нам понадобилось больше». Но тут они обе замолчали и повернулись ко мне. Я задал пару вопросов продавщице и ушел.

– Вы поступили очень разумно. Что было потом?

– Женщина вышла из магазина, но я-то спрятался за дверью. По-моему, она что-то заподозрила, потому что, прежде чем остановить кеб, внимательно посмотрела по сторонам. Потом села в кеб и уехала. Мне повезло, мимо проезжал еще один пустой кеб, я в него запрыгнул и поэтому смог проследить, куда она направилась. Остановилась она у тридцать шестого дома на Полтни-сквер в Брикстоне. Я останавливаться не стал, проехал мимо и сошел на углу площади. Оттуда и наблюдал за домом.

– Видели кого-нибудь?

– Свет в доме горел только в одном окне на первом этаже. Но оно было закрыто шторой, поэтому ничего рассмотреть я не смог. Пока я стоял и думал, что мне делать дальше, подъехал фургон. В нем сидели двое мужчин. Они спрыгнули, вытащили что-то из фургона и понесли к двери. Мистер Холмс, это был гроб.

– Хм…

– Я едва сдержался, чтобы не броситься туда. Дверь открылась, чтобы впустить мужчин с их ношей. Открыла ее женщина, и, по-моему, она заметила меня. Мне кажется, она меня узнала. Я видел, как она вздрогнула и быстро захлопнула дверь. Я помню, что дал вам слово, поэтому сразу примчался сюда.

– Вы прекрасно поработали, – сказал Холмс и что-то торопливо написал на листке бумаги. – Без официального разрешения мы не имеем права попасть в этот дом, поэтому лучшее, что вы сейчас можете сделать, это отнести мою записку в Скотленд-Ярд и вернуться с ордером. Могут возникнуть трудности, но я думаю, что Лестрейд все уладит.

– Но, пока я буду ходить, они же могут убить ее! Зачем, по-вашему, они привезли гроб? Для кого он предназначается, как не для нее?

– Мистер Грин, мы сделаем все, что в наших силах. Ни секунды не будет потеряно, поверьте… Итак, Ватсон, – повернулся он ко мне, когда наш клиент выбежал за дверь, – он приведет законных защитников порядка. Мы же, как всегда, действуем незаконно, и теперь нужно решить, что делать нам. Мне ситуация кажется отчаянной, поэтому наши самые крайние меры будут оправданны. Нужно срочно ехать на Полтни-сквер.

– Давайте попытаемся понять, что происходит, – говорил он, когда мы мчались мимо здания парламента и переезжали Вестминстерский мост. – Эти злодеи заманили несчастную леди в Лондон, сперва заставив ее избавиться от преданной горничной. Если она и писала письма, их перехватывали. Обратившись к кому-то из сообщников, они поселились в доме на Полтнисквер и уже там сделали ее пленницей и завладели драгоценностями, которые были их целью с самого начала. Если они начали их продавать, значит, считают, что никого ее судьба не волнует. Но, если леди получит свободу, она, разумеется, первым делом пойдет в полицию, следовательно, выйти из этого дома она не должна никогда. А вечно держать ее под замком они не могут, значит, у них единственный выход – убить ее.

– Это ясно.

– Теперь подойдем к делу с другой стороны. Когда есть два пути развития мысли, Ватсон, они наверняка где-то да пересекутся, и это место будет самым близким к истине. На этот раз начнем не с леди, а с гроба и пойдем в обратном направлении. Этот гроб, боюсь, указывает на то, что леди, скорее всего, мертва. Однако при этом выходит, что намечаются похороны с соблюдением всех правил, с медицинским освидетельствованием и официальным разрешением. Если бы существовали какие-то следы насильственной смерти, они бы не стали ее хоронить, а закопали бы где-нибудь у себя в саду. Но задумано сделать все открыто, по правилам. Что это означает? Только то, что они погубили ее каким-то таким способом, который может ввести в заблуждение врачей, сделали так, чтобы смерть ее выглядела естественной… Возможно, отравили. И все же странно, что они решились подпустить к ее телу врача. Разве что врач – их сообщник, но это весьма маловероятно.

– А что, если они подделали медицинское свидетельство о смерти?

– Опасно, Ватсон, очень опасно. Нет, я сомневаюсь, что они пошли бы на такое. Кебмен, остановите здесь! Должно быть, это тот самый магазин похоронных принадлежностей, мы только что проехали наш ломбард. Зайдете, Ватсон? Ваша внешность внушает доверие. Спросите, на сколько завтра назначены похороны на Полтни-сквер.

Продавщица, ни секунды не колеблясь, рассказала, что похороны состоятся в восемь утра.

– Видите, Ватсон, никаких тайн, все официально! Каким-то образом им удалось соблюсти все формальности, и они уверены, что им нечего бояться. Что ж, у нас теперь один выход – лобовая атака. Вы вооружены?

– У меня с собой трость.

– Ну ничего, справимся, «ведь трижды тот вооружен, кто прав». У нас нет времени дожидаться полиции или действовать в узких рамках закона. Можете ехать, кебмен. Ну что, Ватсон, с Богом! Как в старые добрые времена.

Он громко позвонил в дверь большого темного дома в самой середине Полтни-сквер. Открыли сразу же, и в дверном проеме, освещенном неярким светом из прихожей, обрисовалась фигура высокой женщины.

– Что вам нужно? – резко произнесла она, внимательно рассматривая нас.

– Я бы хотел поговорить с доктором Шлезингером.

– Здесь такой не живет, – сказала она и попыталась закрыть дверь, но Холмс поставил в проем ногу.

– Хорошо. Я хочу поговорить с тем мужчиной, который живет в этом доме, как бы он себя ни называл, – чеканным голосом произнес он.

Подумав немного, женщина распахнула дверь.

– Что ж, входите, – сказала она. – Мой муж ни с кем не боит ся встречаться. – Закрыв за нами дверь, она провела нас в гостиную, направо по коридору, там зажгла газ и вышла, сказав: – Мистер Питерс выйдет к вам через секунду.

Оказалось, что слова ее нужно было понимать буквально, поскольку действительно, не успели мы обвести взглядом пыльную, побитую молью гостиную, как дверь открылась и в комнату мягкой походкой вошел высокий чисто выбритый совершенно лысый мужчина. На его красном лице с обвислыми щеками было написано благожелательное выражение, только плотоядный рот со злыми складками по бокам портил общее впечатление.

– Джентльмены, вероятно, произошла какая-то ошибка, – по-свойски заговорил он, приветливо улыбаясь. – Вам, должно быть, указали неправильный адрес, если вы пройдете чуть дальше по улице…

– Ну хватит. У нас нет времени, – сухо оборвал его мой друг. – Вы Генри Питерс из Аделаиды, в Бадене вы выдавали себя за преподобного доктора Шлезингера из Южной Африки. В этом я уверен не меньше, чем в том, что меня зовут Шерлок Холмс.

Питерс (так теперь я его буду называть) вздрогнул и внимательно посмотрел на своего сурового противника.

– А ваше имя меня не пугает, мистер Холмс, – ровным голосом произнес он. – Если у человека совесть чиста, ему нечего бояться. Что вам нужно в моем доме?

– Я хочу знать, что вы сделали с леди Фрэнсис Карфэкс, которую увезли из Бадена.

– Знаете, я сам был бы вам очень признателен, если бы вы сказали мне, где можно найти эту леди, – спокойно сказал Питерс. – Я потратил на нее почти сто фунтов, не получив взамен ничего, кроме пары дешевых подвесок, на которые в ломбарде и смотреть не хотели. Она увязалась за миссис Питерс и мной в Бадене… да, я действительно жил там под другим именем… и была с нами, пока мы не приехали в Лондон. Я оплатил ее счета, купил ей билет, а она здесь, в Лондоне, просто-напросто сбежала от нас, оставив эти старые побрякушки в качестве возмещения расходов. Найдите ее, мистер Холмс, и я ваш должник.

– За этим я сюда и пришел, – сказал Шерлок Холмс. – Я собираюсь обыскать ваш дом и думаю, что найду ее у вас.

– У вас есть ордер?

Холмс показал ему рукоятку револьвера, торчащую из кармана.

– Я думаю, пока будет достаточно и этого.

– Да вы обычный грабитель!

– Можете и так меня называть, – улыбнулся Холмс. – Мой товарищ тоже прожженный головорез. И мы с ним сейчас обойдем дом.

Наш противник открыл дверь.

– Позови полицейского, Энни! – крикнул он. В коридоре мелькнуло женское платье и хлопнула входная дверь.

– У нас мало времени, Ватсон, – сказал Холмс. – Если попытаетесь остановить нас, Питерс, можете серьезно пострадать. Где гроб, который сегодня привезли в этот дом?

– Зачем вам гроб? Он занят, в нем лежит тело.

– Я должен увидеть тело.

– Я не позволю…

– Тогда мы осмотрим его без вашего позволения, – молниеносным движением Холмс оттолкнул мужчину в сторону и вышел в коридор, я последовал за ним. Дверь прямо напротив гостиной была приоткрыта. Туда мы и направились. Это оказалась столовая. На столе под горящей вполсилы газовой люстрой стоял гроб. Холмс добавил света и поднял крышку. В глубоком гробу лежало тощее тело. Призрачный свет газовых рожков озарил сморщенное старушечье лицо. Нет, никакие пытки, никакой голод не могли довести еще цветущую леди Фрэнсис до подобного состояния. Это была не она. Холмс не смог в эту секунду скрыть своего удивления и облегчения.

– Слава Богу! – пробормотал он.

– Просчитались, мистер Шерлок Холмс, – сказал Питерс, который вошел вслед за нами в комнату.

– Кто эта женщина?

– Ну, если вам это так уж хочется знать, это старая няня моей жены, Роуз Спенсер. Мы нашли ее в старой богадельне в Брикстоне, привезли сюда, вызвали доктора Хорсома (может, вас и его адрес интересует, мистер Холмс? Фирбэнк-Виллас, дом тринадцать) и стали заботиться о ней, как и подобает истинным христианам. На третий день она умерла… В заключении сказано: «от общего одряхления организма». Это, разумеется, всего лишь мнение врача, я не сомневаюсь, что у вас наверняка на этот счет найдется своя версия. Мы обратились в похоронную контору «Стимсон и К°» на Кеннингтон-роуд, и завтра в восемь часов утра они предадут ее прах земле. Вы видите в этом что-то преступное, мистер Холмс? Вы сделали большую глупость, мистер Холмс, и вам это с рук не сойдет. Знаете, если бы кто-нибудь сфотографировал вашу удивленную физиономию, когда вы отодвигали крышку гроба, думая увидеть леди Фрэнсис Карфэкс, и вместо нее обнаружили там бедную девяностолетнюю старуху, я бы дорого дал за такую фотографию.

На лице Холмса не дрогнул ни один мускул, но по тому, как сжались его кулаки, было видно, какое раздражение у него вызывают эти язвительные насмешки.

– Я обыщу дом, – сказал он.

– Да ну? – донесся из коридора женский голос. – Это мы еще посмотрим. Сюда, офицеры. Эти люди ворвались в мой дом, и я никак не могу выставить их. Помогите, пожалуйста.

В дверях выросли сержант и констебль. Холмс протянул им свою визитную карточку.

– Вот мое имя и адрес. Это мой друг доктор Ватсон.

– Господь с вами, сэр! Мы прекрасно знаем, кто вы, – оторопело произнес сержант. – Но вы не имеете права находиться здесь без ордера.

– Конечно же, не имею, мне это хорошо известно.

– Арестуйте его! – закричал Питерс.

– Мы знаем, где сможем найти этого джентльмена, если он нам понадобится, – строго ответил сержант. – Но, мистер Холмс, вам все же придется уйти.

– Да, Ватсон, нам придется уйти.

Через минуту мы уже стояли на улице. Холмс был спокоен, но я весь горел от гнева и унижения. Сержант вышел вслед за нами.

– Извините, мистер Холмс, но закон есть закон.

– Разумеется, сержант. Вы поступили так, как велит вам долг.

– Я не сомневаюсь, что у вас были очень веские основания пойти на это и, если я чем-то могу вам помочь…

– Мы ищем пропавшую леди, сержант, и считаем, что она находится в этом доме. С минуты на минуту должен прибыть ордер.

– Я могу подежурить здесь, мистер Холмс. Если будут какие-то результаты, дам вам знать.

Было всего девять часов, поэтому мы, не теряя ни секунды, бросились по новому следу. Первым делом мы поехали в Брикстонскую богадельню, где выяснили, что, действительно, на днях у них побывала пара добрых людей, которые признали в слабоумной старухе бывшую прислугу, и, заручившись разрешением, увезли ее с собой. Весть о том, что она умерла, ни у кого не вызвала удивления.

Следующей нашей целью был врач. Он рассказал, что прибыл по вызову в указанный дом и увидел там старую женщину, умирающую от старческой немощи. Более того, она умерла у него на глазах, после чего он и подписал составленное по всей форме свидетельство о смерти. «Уверяю вас, это была совершенно естественная смерть, ни о каком злом умысле не может быть и речи», – заверил он. В доме ему ничего не показалось подозрительным. Единственное, что его удивило, это то, что люди такого статуса живут без слуг. Больше доктору сказать нам было нечего.

Наконец мы приехали в Скотленд-Ярд. Оказалось, что с ордером возникли некоторые сложности, из-за каких-то бюрократических проволочек выписать его сразу не удалось, поэтому теперь заручиться подписью судьи можно будет не раньше утра. Если Холмс придет завтра в девять, он сможет поехать с Лестрейдом и присутствовать при обыске. На этом день завершился. Только ближе к полуночи наш знакомый сержант зашел к нам сообщить, что видел в окнах большого темного дома мерцающие огни, но никто в него не входил и не выходил. Нам оставалось лишь набраться терпения и ждать завтрашнего утра.

Шерлок Холмс был слишком раздражен для разговора и слишком возбужден для сна. Когда я уходил в свою спальню, он сидел, окутанный клубами табачного дыма, и обдумывал все возможные способы решения этой загадки, хмуря темные густые брови и барабаня длинными нервными пальцами по ручкам кресла. Несколько раз ночью я слышал его шаги. Наконец, утром, как только я проснулся, Холмс ворвался в мою комнату. Он был в халате, но бледное осунувшееся лицо свидетельствовало о том, что этой ночью он не сомкнул глаз.

– На сколько назначено погребение? На восемь, верно? – взволнованно воскликнул он. – Так, сейчас двадцать минут восьмого. Что происходит, Ватсон, куда делись мозги, которыми наградил меня Господь? Скорее, друг мой, скорее! Вопрос жизни и смерти. И шансы на смерть сто против одного. Никогда, никогда не прощу себе, если мы опоздаем!

Не прошло и пяти минут, а мы уже летели в кебе по Бейкерстрит. Но все равно мимо Биг-Бена мы промчались без двадцати пяти восемь, а на Брикстон-роуд выехали ровно в восемь.

Впрочем, опаздывали не мы одни. Было уже десять минут девятого, а катафалк все еще стоял у дома. В ту же секунду, когда наша взмыленная лошадь остановилась, дверь дома отворилась и показались трое мужчин, несущих гроб. Холмс выпрыгнул из кеба, бросился к ним и преградил путь.

– Не выносить! – крикнул он и уперся рукой в грудь первого из них. – Занесите гроб обратно, немедленно!

– Какого черта? Что вы себе позволяете? – вскричал взбешенный Питерс, чье большое красное лицо появилось над дальним концом гроба. – Я еще раз спрашиваю, у вас есть ордер?

– Ордер сейчас прибудет. А до тех пор гроб останется в доме.

Строгий голос Холмса произвел впечатление на носильщиков. Питерс неожиданно ретировался куда-то в дом, поэтому они повиновались новому приказу.

– Быстрее, Ватсон, быстрее! Отвертку! – взволнованным голосом стал командовать он, когда гроб вернули на стол. – Возьмите и вы отвертку, друг мой! Плачу соверен, если снимем крышку меньше чем за минуту! Ничего не спрашивайте… Поднажмите! Так, хорошо! Еще! Еще один! Теперь тянем все вместе! Пошла, пошла! Есть.

Совместными усилиями мы сорвали крышку гроба. И как только мы это сделали, комната наполнилась тяжелым непереносимым запахом хлороформа. Голова лежащего внутри тела была вся обложена ватой, пропитанной этим одурманивающим веществом. Холмс сорвал вату и обнажил застывшее, словно камень, красивое одухотворенное лицо женщины средних лет. В ту же секунду он обхватил тело и придал ему сидячее положение.

– Она не умерла, Ватсон? Хоть капля жизни осталась в ней? Не может быть, чтобы мы опоздали!

И все же следующие полчаса мне казалось, что помощь пришла слишком поздно. Нехватка воздуха и ядовитые испарения хлороформа должны были погубить леди Фрэнсис. Но после искусственного дыхания, после впрыскивания эфира, после всех ухищрений, которые только доступны современной науке, по трепету век, по легкому помутнению на поверхности зеркальца я понял, что жизнь начала медленно возвращаться к ней. Мы услышали, что рядом с домом остановился кеб. Холмс раздвинул шторы и выглянул в окно.

– Вот и Лестрейд с ордером, – сказал он. – Только его птички уже наверняка упорхнули. А вот это, – добавил он, когда в коридоре послышались торопливые тяжелые шаги, – тот, кто имеет больше права заботиться об этой леди, чем мы. Доброе утро, мистер Грин, думаю, чем скорее вы увезете леди Фрэнсис отсюда, тем ей будет лучше. А тем временем похороны могут продолжаться, бедная старуха, которая все еще лежит в этом гробу, может отправиться к месту своего вечного упокоения одна.

– Это дело, мой дорогой Ватсон, – вечером сказал мне Холмс, – если вы решите когда-нибудь включить его в свои анналы, пригодится вам как иллюстрация того, что даже самый сбалансированный мозг может давать сбои. Подобные сбои присущи всем смертным. Истинно великим человеком является тот, кто может вовремя осознать их и исправить свою ошибку. Надеюсь, что я вправе причислять себя к этой категории. Всю ночь меня преследовала мысль, что прямо у меня под носом был какой-то ключ, какое-то указание, может быть, странное предложение или необычное наблюдение, от которого я легкомысленно отмахнулся. Когда уже начало светать, у меня в памяти неожиданно всплыли слова женщины из похоронной конторы, которые услышал Филипп Грин: «Все было бы уже готово, но это особый заказ, поэтому и времени на него нам понадобилось больше». Эти слова относились к гробу. Чем-то он был необычен. Но чем? И тут я вспомнил, какие высокие стенки были у него, и то иссохшее тело, которое лежало внутри. Зачем для такого маленького тела понадобился такой несоразмерно большой гроб? Чтобы в нем хватило места для второго тела! Обеих женщин должны были похоронить по одному свидетельству. Это было очевидно! Если бы только не туман у меня в голове… В восемь часов леди Фрэнсис должны были похоронить. Нам оставалось одно – во что бы то ни стало не дать вынести гроб из дома.

Шансов на то, что она была еще жива, почти не оставалось. Почти! Насколько мне известно, эти люди никогда раньше не совершали убийств. Возможно, они и собирались ее убить, но в последнюю минуту испугались. Может быть, они подумали о том, что будет лучше похоронить ее без видимых признаков насилия, с тем чтобы, если даже дело дойдет до эксгумации тела, у них была возможность отвертеться. За эту мысль я и ухватился, как за соломинку. Как все происходило, вы и сами можете понять. Вы видели ту ужасную запертую комнату наверху, где так долго держали несчастную леди. Они ворвались, одурманили ее хлороформом, отнесли тело вниз, налили в гроб еще хлороформа, чтобы она не проснулась, и прикрутили крышку. Умный ход, Ватсон. Ничего подобного в истории преступности я не встречал. Если нашим друзьям, бывшим миссионерам, удастся не попасть в руки Лестрейду, я думаю, они еще удивят нас в будущем.

Дело седьмое

Сыщик при смерти

Квартирная хозяйка Шерлока Холмса была женщиной несчастной. И дело не только в том, что на второй этаж ее дома постоянно заглядывали странные, а часто и весьма подозрительные личности всех сортов. Главным испытанием для терпения миссис Хадсон был ее знаменитый постоялец, который вел столь эксцентричный и неорганизованный образ жизни, что мог вывести из себя и святого. Его невероятная неаккуратность, его пристрастие к музыке, которое чаще всего проявлялось в самые не подходящие для этого часы, его стрельба из револьвера прямо в комнате, странные и порой необычайно зловонные химические опыты, связь с преступным миром и окружавший его ореол опасности делали моего друга самым нежеланным квартирантом в Лондоне. Но, с другой стороны, платил он по-королевски. Я не сомневаюсь, что тех денег, которые он выплатил за свою квартиру за те годы, что я провел рядом с ним, хватило бы, чтобы купить весь дом.

Домовладелица испытывала благоговейный страх перед ним и никогда не отваживалась открыто проявлять свое недовольство, какими бы из ряда вон выходящими ни были его поступки. И более того, можно сказать, он ей даже нравился, поскольку с женщинами мой друг неизменно вел себя очень вежливо и учтиво. Справедливости ради надо отметить, что сам Шерлок Холмс слабому полу не доверял и его представительниц недолюбливал, оставаясь при этом весьма галантным противником.

Случилось это на второй год моей семейной жизни. Зная о том, с какой искренней заботой миссис Хадсон относится к Холмсу, я очень внимательно выслушал ее взволнованный рассказ, когда она пришла ко мне домой, чтобы поведать о том, в каком печальном положении оказался мой несчастный друг.

– Он умирает, доктор Ватсон, – с отчаянием в голосе сказала она. – Чахнет прямо на глазах. Это длится уже три дня, и я не знаю, доживет ли он до вечера. Привести врача он мне не разрешает. Сегодня утром, увидев выступающие кости на его лице, когда он посмотрел на меня своими огромными ясными глазами, я не вынесла. «Хоть разрешайте, хоть нет, мистер Холмс, но я сейчас же иду за врачом», – заявила я. «Тогда уж идите к Ватсону», – ответил он. Поспешите, сэр. Каждый час дорог, иначе вы можете не застать его в живых.

Я был поражен, потому что ничего не знал о его болезни. Разумеется, я тут же бросился за пальто и шляпой. Когда мы ехали на Бейкер-стрит, я поинтересовался симптомами болезни.

– Я почти ничего не смогу вам рассказать, сэр. Он расследовал какое-то дело в Розерхайте, ходил там по трущобам вдоль реки и вернулся оттуда уже больным. В среду днем он слег, да так с тех пор и не вставал. Все эти три дня он не ест и не пьет.

– Боже правый! Что ж вы врача не позвали?

– Он запретил мне, сэр. Вы же знаете, какой он строгий. Я не осмелилась ослушаться. Но ему уж недолго осталось, сами увидите.

И действительно, без жалости смотреть на него было невозможно. За окном стоял туманный ноябрьский день, поэтому его комната была погружена в полумрак, и все же, когда я увидел изможденное костлявое лицо, повернувшееся ко мне, у меня холодок пробежал по коже. Глаза его горели, словно от горячки, на щеках светился лихорадочный румянец, губы были покрыты темной коркой. Лежащие поверх одеяла тощие руки беспрерывно сжимались, разговаривал он с трудом, хриплым голосом. Когда я вошел в комнату, Холмс лежал неподвижно, но, судя по взгляду, меня узнал.

– Как видите, Ватсон, дела у нас, похоже, неважные, – чуть слышно произнес он, но в голосе его послышались прежние беспечные нотки.

– Дорогой мой друг! – воскликнул я и направился к нему.

– Нет! Не подходите! – сказал он таким властным тоном, который появлялся у него только в самые решительные минуты. – Если вы сделаете еще шаг вперед, я попрошу вас уйти.

– Но почему?

– Потому что я так хочу. Разве этого не достаточно?

Да, миссис Хадсон была права. Таким суровым он еще никогда не был. И все же его крайняя слабость не могла не вызывать жалости.

– Я только хотел помочь, – объяснил я.

– То-то и оно. Лучше всего вы мне поможете, если будете делать то, что вам говорят.

– Разумеется, Холмс.

Он несколько расслабился.

– Вы не сердитесь? – спросил он, тяжело дыша. Несчастный, как он мог подумать, что я могу сердиться на него в ту минуту, когда он умирал у меня на глазах? – Это нужно для вашей же безопасности, – хриплым голосом добавил он.

– Моей?

– Я прекрасно знаю, что со мной происходит. Этой болезнью болеют кули на Суматре… Голландцы знают об этом больше, чем мы, хотя до сих пор так и не научились с ней бороться. Наверняка известно лишь то, что она смертельна и ужасно заразна.

Теперь он говорил быстро, словно в лихорадочном бреду, длинные руки его дергались и дрожали, когда он сделал мне знак отойти подальше.

– Передается через касание, Ватсон… Слышите? Через касание. Держитесь от меня подальше, и все обойдется.

– Да что ж это, Холмс? Неужели вы полагаете, что меня это может остановить хоть на секунду? Если бы даже я имел дело с незнакомым мне человеком, я бы не испугался. Не считаете же вы, что я буду сидеть сложа руки, когда передо мной мой старый друг?

Я снова двинулся было к нему, но он остановил меня гневным взглядом.

– Если вы останетесь там, где стоите, я буду с вами говорить, если нет – уходите.

Я питал такое уважение к необычным качествам Холмса, что всегда подчинялся его желаниям, даже когда не понимал их. Но сейчас во мне заговорил врач. Пусть он командует мною где и когда угодно, но только не у постели больного.

– Холмс, – сказал я, – вы не отдаете себе отчета в своих словах. Больной человек – это тот же ребенок, поэтому я буду вас лечить. Хотите вы этого или нет, я установлю симптомы и приступлю к лечению.

Он со злостью посмотрел на меня.

– Если мне против моей воли придется лечиться, то пусть меня лечит врач, которому я доверяю, – сказал он.

– Что же, мне вы не доверяете?

– Я доверяю вам как другу. Но давайте смотреть правде в глаза, Ватсон. Вы ведь, в конце концов, всего лишь терапевт с очень небольшим опытом и посредственной квалификацией. Мне очень неприятно это говорить, но вы не оставляете мне выбора.

Я ужасно обиделся.

– Такие слова недостойны вас, Холмс. Они очень хорошо доказывают, насколько вы нездоровы. Но, раз вы не доверяете мне, я не стану навязывать свою помощь. Если позволите, я направлю к вам сэра Джаспера Мика, или Пенроза Фишера, или любого другого из лучших врачей в Лондоне. Но кто-то должен вас осмотреть. С этим я вам спорить не позволю. Если вы думаете, что я буду смотреть, как вы умираете, и не окажу вам помощь сам или не приведу кого-нибудь другого, кто может помочь вам, то вы плохо меня знаете!

– Намерения у вас добрые, Ватсон, – сцепив зубы, простонал больной. – Но хотите, я покажу вам степень вашей необразованности? Что вам известно, к примеру, о тапанульской лихорадке? А о черной чуме, которой болеют на Формозе?

– Никогда о таких не слышал.

– На Востоке много неизвестных нам болезней, много странных патологий, Ватсон. – После каждой фразы он замолкал, собираясь с силами. – Я многое о них узнал в последнее время, когда занимался исследованиями медико-уголовного характера. Тогда-то и заразился. Вы ничем не сможете помочь мне.

– Возможно. Но, насколько я знаю, именно сейчас в Лондоне находится доктор Энстри, крупнейший специалист по тропическим болезням. Хотите вы того или нет, я сейчас же отправляюсь за ним. – И я решительно развернулся к двери.

Никогда в жизни я еще не испытывал такого потрясения! Молниеносным тигриным прыжком умирающий выскочил из кровати и встал между мною и дверью. Я услышал, как в замочной скважине громко щелкнул ключ. В следующий миг он, пошатываясь и обливаясь потом, вернулся в кровать. Это невероятное напряжение лишило его остатка сил.

– Силой ключ вы у меня не заберете, Ватсон. Попались, друг мой! Теперь вы останетесь здесь до тех пор, пока я не решу вас выпустить. Но ничего, не горюйте, – все это он говорил задыхаясь, через силу. – Вы ведь действительно хотите мне помочь. Да, я это прекрасно понимаю. Ничего, у вас еще будет возможность сделать по-своему, только сначала дайте мне набраться сил. Ждите, Ватсон, ждите. Сейчас четыре часа. В шесть вы сможете уйти.

– Это же безумство, Холмс.

– Всего два часа, Ватсон. Я обещаю, в шесть вы уйдете. Вы согласны подождать?

– Похоже, у меня нет выбора.

– Это точно, Ватсон. Спасибо, не нужно поправлять мне постель. Пожалуйста, не подходите. Еще, Ватсон, я хочу поставить одно условие. За помощью вы обратитесь не к тому человеку, о котором говорили, а к тому, кого я вам назову.

– Как скажете.

– Это два самых разумных слова, которые вы произнесли с тех пор, как вошли в эту комнату. Вон там книги, можете брать. Я немного обессилел. Интересно, как чувствует себя электрическая батарея, которая пытается передать ток через непроводник? В шесть, Ватсон, мы продолжим разговор.

Однако случилось это намного раньше обозначенного времени и при таких обстоятельствах, которые поразили меня ничуть не меньше, чем его прыжок к двери. Некоторое время я молча стоял, глядя на фигуру, затихшую в кровати. Лица его почти не было видно из-под одеяла, судя по всему, он уснул. Конечно же, заставить себя читать в такую минуту я не мог, поэтому стал ходить по комнате, рассматривая фотографии знаменитых преступников, которыми были увешаны все стены. Наконец, ноги привели меня к камину. На его полке были беспорядочно разбросаны всевозможные трубки, табачные кисеты, шприцы, перочинные ножи, револьверные патроны и прочая дребедень. Посреди все этого я заметил небольшую черно-белую коробочку из слоновой кости с выдвижной крышкой. Вещица была довольно любопытная, поэтому я протянул руку, чтобы взять ее и рассмотреть получше, но вдруг…

Холмс издал такой страшный крик, что его, наверное, было слышно и на улице. От этого душераздирающего вопля волосы зашевелились у меня на голове, я весь похолодел. Развернувшись к нему, я увидел его перекошенное лицо и безумные глаза. Окаменев от страха, я стоял с коробочкой в руках.

– Положите! Положите на место сейчас же, Ватсон… Сейчас же, слышите? – Издав облегченный вздох, он повалился на подушку, когда я поставил коробок обратно на каминную полку. – Я ненавижу, когда прикасаются к моим вещам, Ватсон. Вы же это знаете. Нет, я этого не вынесу. Хорош доктор… Вы своего пациента до сумасшедшего дома довести можете! Посидите спокойно, друг мой, позвольте мне немного отдохнуть!

Это происшествие произвело на меня тягостное впечатление. Безумное и беспричинное волнение, совершенно нехарактерная для него грубость прямо указывали на то, как помутился его разум. Нет упадка прискорбнее, чем упадок великого ума. В ожидании назначенного часа я сидел, предаваясь горестным мыслям. Он, похоже, следил за временем так же внимательно, как я, поскольку, едва часы показали шесть, заговорил все тем же лихорадочным голосом.

– Итак, Ватсон, – произнес он, – у вас с собой есть мелочь?

– Да.

– Серебро?

– Да, и немало.

– Сколько полукрон?

– Пять.

– Эх, мало, мало! Как неудачно, Ватсон! Ну да ладно, положите их в карман для часов. А все остальные деньги – в левый карман брюк. Спасибо. Это уравновесит вас намного лучше.

Все это походило на бред сумасшедшего. Он содрогнулся всем телом и снова издал звук, похожий одновременно на кашель и на всхлип.

– Теперь, Ватсон, зажгите газ, только очень аккуратно, ровно наполовину. Умоляю вас, Ватсон, будьте внимательны. Так, отлично, спасибо. Нет, штору задергивать не надо. Теперь я вас попрошу положить на стол несколько писем и газет, так, чтобы я мог до них дотянуться. Благодарю вас. Теперь что-нибудь из этого мусора на каминной полке – туда же. Прекрасно, Ватсон! Вон там – щипчики для сахара. Возьмите, пожалуйста, ими коробочку из слоновой кости и положите ее здесь, среди бумаг. Хорошо! Ну, а теперь вы можете сходить за мистером Кэлвертоном Смитом, он живет в тринадцатом доме на Лоуэр-Бэрк-стрит. Честно говоря, желания идти за врачом у меня поубавилось, поскольку разум несчастного Холмса находился в таком плачевном состоянии, что мне теперь оставлять его одного было просто страшно. Однако он настаивал на встрече с названным человеком с той же горячностью, с которой совсем недавно отказывался кого-либо видеть.

– Что-то я не припомню такого имени, – заметил я.

– Вполне вероятно, мой дорогой Ватсон. Может быть, для вас будет неожиданностью узнать, что человек, который лучше всех в мире знает эту болезнь, не врач. Он плантатор. Мистер Кэлвертон Смит живет на Суматре и хорошо там известен, но сейчас он находится в Лондоне. Вспышка этой болезни у него на плантации, которая находится вдали от всякой медицинской помощи, заставила его самого заняться ее изучением, что привело к значительным успехам. Он очень пунктуален, поэтому я и не хотел, чтобы вы уходили раньше шести, все равно вы бы не застали его в кабинете. Изучение этой болезни очень долгое время было его любимым занятием. Если вам удастся уговорить его прийти сюда и поделиться с нами своими уникальными знаниями, я уверен, он сможет поставить меня на ноги.

Словам Холмса я придал законченный и целостный вид, потому что не хочу описывать, как он задыхался, ловил ртом воздух и сжимал кулаки, очевидно, борясь с невыносимой болью, которая жгла его изнутри. За те недолгие часы, что я провел рядом с ним, состояние его ухудшилось. Лихорадочные красные пятна на щеках проступили еще сильнее, тени вокруг глаз сделались темнее, запавшие глаза теперь сверкали еще ярче, а лоб покрылся холодным потом. И все же каким-то образом ему удавалось сохранять присутствие духа, речь его была спокойна. До последнего вздоха он останется великим человеком.

– Вы в точности опишете ему, в каком состоянии оставили меня, – сказал он. – Так, чтобы он понял, какой образ запечатлелся у вас в памяти… Образ умирающего человека… умирающего в бреду человека. Да-да, я вообще не понимаю, почему все дно океана не покрыто сплошной массой устриц, если эти твари такие плодовитые. Ведь это действительно странно, да? А как мозг может управлять самим собой? О чем я говорил, Ватсон?

– Давали указания насчет мистера Кэлвертона Смита.

– Ах да, вспомнил. От этого зависит моя жизнь. Умоляйте его. Мы с ним не в ладах. Его племянник, Ватсон… Мальчик умер в мучениях. Я заподозрил Смита и не стал от него этого скрывать. С тех пор он затаил на меня злость. Но вы уговорите его, Ватсон. Просите, умоляйте, но приведите его сюда. Он сможет спасти меня… Только он!

– Если надо будет, я силой усажу его в кеб и привезу.

– Нет, такого вы не станете делать. Вы уговорите его приехать. И, кроме того, вы должны вернуться сюда раньше, чем он. Придумайте что-нибудь, чтобы не ехать с ним вместе. Не забудьте, Ватсон! Не подведите меня. Вы ведь меня никогда не подводили. Безусловно, у них есть природные враги, которые мешают им плодиться. Мы с вами, Ватсон, к этому тоже приложили руку. Неужели мир теперь заполнят устрицы? Нет-нет, это было бы ужасно! Передайте ему все, что вы думаете по этому поводу.

Я оставил этого человека, наделенного величайшим умом, лепечущим, как глупый ребенок. Он отдал мне ключ, и я забрал его с собой, чтобы, пока меня не будет рядом, он не заперся. Миссис Хадсон, дрожа и обливаясь слезами, ждала меня в коридоре. Спускаясь по лестнице, я услышал, как Холмс принялся что-то напевать высоким тоненьким голоском. На улице, пока я поджидал кеб, ко мне из тумана вышел человек.

– Как мистер Холмс? – поинтересовался он.

Это был наш старый знакомый, инспектор Мортон из Скотленд-Ярда, одетый в обычный твидовый костюм.

– Он очень болен, – ответил я.

Он как-то непонятно посмотрел на меня. Если бы это не было совершенно невообразимым, я бы решил, что свет, падавший из полукруглого окошка над дверью, выхватил из полумрака довольную улыбку на его лице.

– Да, я слышал об этом, – произнес он.

Тут подъехал кеб, и я оставил его.

Лоуэр-Бэрк-стрит оказалась симпатичной улочкой, расположенной где-то на границе Ноттинг-Хилла и Кенсингтона. Дом, у которого остановился кеб, имел довольно внушительный вид, в его старомодной железной ограде, тяжелой двустворчатой двери с натертыми до блеска медными ручками чувствовалась элегантность с оттенком величавости. Общему впечатлению соответствовал и важный дворецкий, который появился в дверях, освещаемый приглушенным розоватым электрическим светом, горящим в прихожей у него за спиной.

– Да, мистер Кэлвертон Смит дома, доктор Ватсон. Конечно, сэр, я отнесу ему вашу карточку.

Похоже, мое скромное имя мистеру Кэлвертону Смиту не показалось заслуживающим внимания. Через оставшуюся чуть-чуть приоткрытой дверь я услышал визгливый недовольный голос.

– Кто это? Что ему нужно? Господи, Стэплс, сколько еще мне повторять, чтобы меня не беспокоили, когда я работаю?

В ответ дворецкий с успокаивающей интонацией загудел какие-то объяснения.

– Не буду я его принимать, Стэплс. Я не хочу прерывать работу. Меня нет дома. Так и передайте ему. Скажите, если уж я ему действительно так нужен, пусть приходит завтра утром.

Опять послышался неразборчивый голос дворецкого.

– Все равно передайте ему мои слова. Если хочет, пусть приходит утром или вообще не приходит. Мою работу нельзя откладывать.

Я подумал о Холмсе, как он мечется по кровати и, должно быть, считает минуты, пока я приведу помощь. Сейчас не время церемониться. От моей расторопности зависела его жизнь. Прежде чем появившийся дворецкий с извиняющимся видом успел передать мне слова хозяина, я проскользнул мимо него и вошел в кабинет.

С истошным гневным криком хозяин дома вскочил со стоящего у камина откидывающегося кресла. Я увидел крупное желтое лицо, грубое и жирное, с тяжелым двойным подбородком и парой недобрых серых глаз, которые уставились на меня из-под кустистых песочных бровей. На лобастой лысой голове красовалась бархатная шапочка, кокетливо сдвинутая набок. Туго обтянутый розовой блестящей кожей череп казался огромным, но, опустив глаза чуть ниже, я, к своему удивлению, увидел, что тело у этого человека небольшое и хилое. Плечи и спина его были сильно искривлены, как будто в детстве он перенес рахит.

– Что это значит? – закричал, вернее, даже завизжал он. – Как вы смеете сюда вторгаться? Разве вам не передали, чтобы вы приходили завтра утром?

– Прошу прощения, – сказал я, – но мое дело не может ждать. Мистер Шерлок Холмс…

Имя моего друга произвело на маленького человечка необыкновенное воздействие. Выражение гнева мигом исчезло с его лица, оно сделалось напряженным, глаза настороженно сузились.

– Вы от Холмса? – спросил он.

– Да, я только что был у него.

– И что с ним? Как он?

– Он ужасно болен. Поэтому я и пришел к вам.

Смит жестом указал мне на соседнее кресло и сел сам. И когда он опускался, в зеркале над каминной полкой мелькнуло его лицо. Я мог бы поклясться, что увидел на нем мерзкую злобную усмешку. И все же я убедил себя, что мне, наверное, это почудилось от нервного напряжения, потому что в следующую секунду он повернулся ко мне с выражением искренней озабоченности.

– Печально это слышать, – сказал он. – Я близко не знаком с мистером Холмсом, нас связывают только кое-какие деловые отношения, но я всецело уважаю его как человека и профессионала. Он такой же специалист-любитель, как и я. Только он имеет дело с преступностью, а я с болезнями. Его враги – злодеи, мои – микробы. А вот это мои тюрьмы. – Он показал на ряд бутылочек и баночек на столе у стены. – В этих желатиновых капсулах отбывают срок одни из самых опасных созданий на планете.

– Да-да, мистер Холмс как раз и хотел вас видеть, потому что ему известно о ваших познаниях. Он вас ценит и считает, что вы – единственный человек в Лондоне, который может помочь ему.

Человечек вздрогнул, отчего забавная шапочка соскользнула с его лысой головы и полетела на пол.

– Что? – удивленно воскликнул он. – Почему это мистер Холмс думает, что я смогу помочь ему?

– Вы же знаток восточных болезней.

– Но почему он думает, что его болезнь восточная?

– Потому что одно из дел привело его в доки, где ему пришлось работать среди китайских моряков.

Мистер Кэлвертон Смит приятно улыбнулся и поднял шапочку.

– Ах вон оно что… Понятно, – произнес он. – Я надеюсь, что на самом деле все не так плохо, как вам кажется. И давно он заболел?

– Около трех дней назад.

– Он бредит?

– Иногда.

– М-да, это серьезно. Было бы бесчеловечно не отозваться на его призыв. Я очень не люблю прерывать свою работу, доктор Ватсон, но это, разумеется, исключительный случай. Я еду с вами немедленно.

Я вспомнил указание Холмса.

– У меня назначена еще одна встреча, – сказал я.

– Хорошо, я поеду один. У меня где-то записан адрес мистера Холмса. Обещаю вам быть у него самое позднее через полчаса.

Сердце замерло у меня в груди, когда я входил в комнату Холмса. Судя по тому, в каком виде я его оставил, худшее могло произойти именно тогда, когда меня не было с ним рядом. Но, к моему величайшему облегчению, за это время его состояние значительно улучшилось. Вид у него был такой же нездоровый, но он перестал бредить и, хоть и разговаривал слабым голосом, выражался как никогда осмысленно и четко.

– Ну что, вы видели его, Ватсон?

– Да, он придет.

– Превосходно, Ватсон! Превосходно! Вы идеальный вестник.

– Он хотел ехать со мной.

– Этого нельзя было допустить. Никоим образом. Он спрашивал, где я подхватил болезнь?

– Я рассказал ему о китайцах в Ист-Энде.

– Правильно! Ну что ж, Ватсон, вы сделали все, что под силу настоящему другу. Теперь вы можете покинуть сцену.

– Но, Холмс, я должен дождаться его и узнать, что он скажет.

– Конечно же, должны. Только у меня есть основания предполагать, что заключение его будет намного более правдивым и ценным, если он будет уверен, что мы с ним разговариваем наедине. У изголовья моей кровати есть место, куда вы можете укрыться, Ватсон.

– Но, дорогой Холмс!

– Боюсь, что выбора у вас нет. В комнате негде прятаться, но это даже лучше, потому что не вызовет подозрений. Это единственное место, Ватсон. – Внезапно он сел в кровати и внимательно прислушался. – Стук колес! Скорее, Ватсон. Скорее. И, что бы ни произошло, не шевелитесь, во имя нашей дружбы… Что бы ни произошло, слышите? Не шевелитесь и ни звука! Только слушайте.

И в тот же миг силы как будто вновь покинули его, и властный настойчивый голос сменился нечленораздельным бормотанием человека в полубреду.

Из своего тайника, куда меня столь поспешно затолкали, я услышал шаги на лестнице, потом хлопнула дверь спальни. А дальше, к моему удивлению, настала долгая тишина. Было слышно только тяжелое дыхание и вздохи больного. Должно быть, наш гость стоял над кроватью и смотрел на бедолагу. Наконец странное безмолвие было прервано.

– Холмс! – воскликнул он настойчивым тоном, каким будят спящего. – Холмс! Вы меня слышите, Холмс? – послышалось шуршание, как будто он сильно потряс больного за плечо.

– Это вы, мистер Смит? – прошептал Холмс. – Не надеялся я, что вы придете.

Плантатор рассмеялся.

– Еще бы, – воскликнул он. – И все же я здесь. Плачý добром за зло, Холмс… Добром за зло!

– Вы так добры… Это очень благородный поступок. Я очень ценю ваши знания.

Гость наш негромко рассмеялся.

– Надо же! К счастью, вы единственный человек в Лондоне, кому о них известно. Вы знаете, что с вами?

– То же, – ответил Холмс.

– А, так вы чувствуете похожие симптомы?

– Очень похожие.

– Что ж, ничего удивительного, Холмс. Я не удивлюсь, если окажется, что это они и есть. Плохи ваши дела, если это так. Несчастный Виктор умер на четвертый день… Сильный, здоровый молодой человек. Вы правильно говорили, очень странно, что он заразился такой экзотической азиатской болезнью в самом сердце Лондона… Болезнью, которую я досконально изучил. Удивительное совпадение, Холмс. Вам хватило ума это заметить, но не очень-то великодушно было усмотреть в этом причину и следствие.

– Я знал, что это ваших рук дело.

– Ах, знали? Но все равно доказать-то ничего не смогли. Сначала вы распускаете обо мне подобные слухи, а потом, когда припекло, приползаете ко мне на коленях за помощью. Что это за игра такая, а? На что вы рассчитываете?

Я услышал сдавленное хриплое дыхание больного.

– Дайте воды! – выдохнул он.

– Конец ваш уже очень близок, друг мой, но, перед тем как вы умрете, я хочу поговорить с вами. Поэтому я дам вам воды. Смотрите не разлейте! Вот так. Вы понимаете, что я говорю?

Холмс застонал.

– Помогите мне. Оставим все в прошлом, – просипел он. – Обещаю, я выброшу все из головы… Клянусь. Только вылечите меня, и я обо всем забуду.

– Забудете о чем?

– О смерти Виктора Сэведжа. Вы ведь, можно сказать, только что признались, что это ваших рук дело. Я об этом забуду.

– Можете забывать, можете помнить, как хотите. На суде свидетелем вам уже не выступать. Вам уготовано совсем другое место, дорогой мой Холмс. Теперь для меня не имеет никакого значения, что вам известно о смерти моего племянника. Речь не о нем, а о вас.

– Да, да.

– Этот человек, который приходил ко мне от вас, не помню его имени, сказал, что вы заразились в Ист-Энде от моряков?

– Это единственное, что мне приходит в голову.

– Вы очень гордитесь своим умом, Холмс, не так ли? Думаете, вы такой умный. На этот раз вы встретились с человеком поумнее. А теперь попытайтесь-ка вспомнить, Холмс. Ну что, не приходит в голову, где еще вы могли подцепить эту штуку?

– Я сейчас не могу думать. Я ничего не понимаю… Ради всего святого, помогите мне!

– Да, я помогу вам. Помогу вам понять, где вы находитесь и что с вами происходит. Я хочу, чтобы вы это знали, прежде чем умрете.

– Дайте мне что-нибудь от боли.

– Что, больно? Да, эти кули перед концом обычно визжали от боли. Наверное, ощущения такие, будто вас в тисках сжимают, да?

– Да, да, в тисках.

– Ну ничего, главное, что вы меня слышите. Итак, слушайте! Вы не помните ничего необычного, что произошло с вами, перед тем как появились первые признаки болезни?

– Нет, нет, не помню.

– Подумайте хорошенько.

– Я не могу, я слишком болен.

– Хорошо, я вам помогу. Вы получали что-нибудь по почте?

– По почте?

– Например, коробочку?

– Я… я теряю сознание!

– Слушайте меня, Холмс. – Раздался такой звук, словно он затряс умирающего. Никто не знает, чего мне стоило в этот миг остаться в своем тайнике. – Вы должны меня выслушать. Вы выслушаете меня. Помните коробочку? Коробочку из слоновой кости? Ее доставили в среду. Вы открыли ее… Помните?

– Да, да, открыл. Внутри была острая пружина. Чья-то шутка…

– Это была не шутка, как видите. И вы, как последний дурак, купились на такой простейший трюк. Кто просил вас переходить мне дорогу? Если бы вы оставили меня в покое, я бы пощадил вас.

– Я помню, – чуть слышно прошептал Холмс. – Пружина! Я порезался… Кровь. Вот эта коробочка… На столе.

– О, действительно, та самая! Пожалуй, я ее прихвачу с собой. Вот и все! Это была единственная улика против меня. Но теперь вы знаете правду и умрете, думая о том, что это я убил вас. Вы слишком близко подобрались к тайне смерти Виктора Сэведжа, поэтому я и послал вам эту коробочку, и теперь вы точно знаете, как он умирал. Жить вам осталось совсем немного, так что я посижу здесь, посмотрю, как вы умрете.

Холмс прошептал что-то уж совсем еле слышно.

– Что-что вы говорите? Усилить свет? А-а-а, темнеет в глазах? Понимаю. Хорошо, я подкручу газ, чтобы мне было лучше вас видно. – Он сделал несколько шагов, и в комнате вдруг стало светлее. – Могу я оказать вам еще какую-нибудь услугу, друг мой?

– Сигарету и спичку.

Я чуть было не закричал от радости и удивления – Холмс говорил своим обычным голосом! Может быть, немного слабым, но тем самым обычным голосом, который был мне так хорошо знаком. Потом наступила долгая тишина, я словно видел своими глазами, как Кэлвертон Смит стоит у кровати и в изумлении смотрит на моего друга.

– Что это значит? – неожиданно хрипло произнес он.

– Лучший способ хорошо сыграть роль – самому влезть в шкуру персонажа, – сказал Холмс. – Даю вам честное слово, три дня я не прикасался к еде и питью, пока вы любезно не налили мне стакан воды. Но все это время мне больше всего хотелось курить. А, вот и сигареты! – Я услышал, как чиркнула спичка. – Ах, так гораздо лучше. Сдается мне, я слышу шаги друга.

За стенкой послышались шаги, потом открылась дверь и вошел инспектор Мортон.

– Все в порядке, можете его забирать, – сказал Холмс.

Зачитав обычное предупреждение о праве хранить молчание, инспектор добавил:

– Вы арестованы по обвинению в убийстве Виктора Сэведжа.

– Можете добавить покушение на убийство Шерлока Холмса, – весело заметил мой друг. – Мистер Кэлвертон Смит позаботился об умирающем и сам подал вам, инспектор, условный сигнал, усилив свет. Кстати, у задержанного в правом кармане пальто лежит небольшая коробочка, которую лучше будет у него забрать. Спасибо, на вашем месте я бы очень осторожно держал ее. Поставьте ее сюда. На суде она может пригодиться.

Тут я услышал громкий топот, но не долгий, всего пару шагов, потом раздался звук короткой борьбы, металлический лязг и сдавленный крик боли.

– Вы делаете себе же хуже, – произнес инспектор. – Стойте спокойно.

Я услышал, как защелкнулись наручники.

– Хорошую ловушку вы устроили! – прорычал злой голос. – Только за решетку сядете вы, Холмс, а не я. Он меня позвал, чтобы я вылечил его. И я приехал, только потому, что пожалел его. Теперь он, несомненно, начнет придумывать и приписывать мне любые слова, чтобы подтвердить свои безумные умозаключения. Можете лгать сколько душе угодно, Холмс. Мое слово имеет тот же вес, что и ваше.

– Ах ты Господи! – воскликнул тут Холмс. – Я же совершенно забыл о нем! Дорогой мой Ватсон, тысяча извинений! Подумать только, как я мог о вас забыть! Представлять вас мистеру Кэлвертону Смиту смысла не имеет, поскольку, как я понимаю, вы сегодня уже встречались. Кеб внизу? Хорошо, я спущусь, когда оденусь. Думаю, в участке может понадобиться мое присутствие… Это как раз то, что мне сейчас было нужно больше всего, – сказал Холмс, когда, переодевшись, выпил стакан кларета и съел несколько печений. – Хотя, как вы знаете, я веду такой неорганизованный образ жизни, что мне подобное испытание было перенести намного проще, чем любому другому человеку. Для меня было крайне важно внушить мысль о том, что я серьезно болен, миссис Хадсон, чтобы она смогла передать ее вам, а вы, в свою очередь, ему. Вас это не обидело, Ватсон? Согласитесь, притворство не входит в число ваших разнообразных талантов, поэтому, если бы я посвятил вас в свою тайну, вы не смогли бы столь искренне сыграть отведенную вам роль и не убедили бы Смита срочно приехать сюда, а во всей комбинации именно это было главным. Хорошо представляя себе его мстительный характер, я не сомневался, что он приедет полюбоваться на результаты своей работы.

– Но ваш вид, Холмс… Ваше ужасное лицо?

– Три дня совершенного поста никому не прибавят красоты, Ватсон. А больше там нет ничего такого, чего нельзя было бы излечить при помощи губки. Немного вазелина на лоб, чуть-чуть белладонны в глаза, румян на щеки и пчелиного воска на губы, и больной готов в лучшем виде. Одно время я собирался даже написать монографию о симуляции различных болезней. Неожиданные разговоры о мелких монетах, устрицах или переходы на любые другие совершенно посторонние темы производят надлежащее впечатление бреда.

– Но почему вы не подпускали меня к себе, если на самом деле не было никакой угрозы заражения?

– И вы еще спрашиваете, дорогой Ватсон? Неужели вы подозреваете, что я настолько не уважаю ваши медицинские таланты? Разве мог я рассчитывать на то, что вы поверите, будто перед вами действительно лежит умирающий, если у него, даже несмотря на слабость, обычные пульс и температура? Пока вы находились от меня в четырех ярдах, я еще мог провести вас. Если бы вы меня раскусили, кто заманил бы Смита в мою ловушку? Нет, Ватсон, я бы на вашем месте не прикасался к этой коробочке. Если посмотрите на нее сбоку, увидите, где выступает острая и ядовитая, как змеиный зуб, пружина, выстреливающаяся при открытии. Я почти уверен, что несчастный Сэведж, смерть которого понадобилась этому чудовищу для получения наследства, был убит каким-нибудь подобным устройством. Но, вы же знаете, я получаю самую разнообразную корреспонденцию, поэтому с особым вниманием отношусь к любым посылкам, которые приходят на мое имя. Мне, конечно, сразу пришло в голову, что, сделав вид, будто его план сработал, я смогу вырвать у него признание. Мне кажется, что свою роль я сыграл не хуже истинного артиста. Спасибо, Ватсон, помогите, пожалуйста, надеть пальто. Когда закончим в участке, я думаю, вы не откажетесь со мной зайти перекусить к Симпсону? Что-нибудь питательное нам сейчас не помешает.

Дело восьмое

Его прощальный поклон

Прощание с Шерлоком Холмсом

Девять часов вечера, второй день августа… Самого страшного августа за всю историю человечества. Казалось, что проклятие Всевышнего уже опустилось на выродившийся мир, поскольку в неподвижном раскаленном воздухе стояла мертвая тишина, пронизанная ожиданием чего-то неизвестного и жуткого. Солнце давно село, но на западе над самым горизонтом еще виднелся последний кроваво-красный отсвет, напоминающий разверстую рану. Вверху ярко блестели звезды, а внизу, в заливе, покачивались огни кораблей. У каменной ограды на садовой дорожке стояли два немца, весьма примечательные личности, за их спинами темнело широкое невысокое здание с множеством фронтонов. Они смотрели на длинную линию берега, расстилавшуюся у подножия огромного мелового утеса, на котором, подобно странствующему орлу, четыре года назад поселился фон Борк. Двое мужчин стояли близко друг к другу и разговаривали тихими голосами. Снизу два светящихся кончика их сигар могли показаться горящими глазами какого-то адского чудовища, всматривающегося в темную даль.

Удивительным человеком был этот фон Борк – человеком, с которым не мог сравниться ни один из преданных кайзеру агентов. Благодаря его разнообразным талантам именно он был избран для выполнения «английской миссии», самой важной из всех миссий. Во всем мире всего шесть человек были осведомлены о его задании, и с тех пор, как он приступил к делу, таланты его стали привлекать к себе их внимание все больше и больше. Одним из этих шести и был его нынешний собеседник, барон фон Херлинг, первый секретарь немецкой дипломатической миссии в Великобритании. Это его огромный «бенц» в сто лошадиных сил перегородил проселочную дорожку, словно в нетерпении дожидаясь того мига, когда сможет умчать своего хозяина обратно в Лондон.

– Судя по тому, что мне известно о происходящем, уже через неделю вы сможете вернуться в Берлин, – говорил секретарь. – Я думаю, дорогой мой фон Борк, вы будете удивлены приемом, который вас там ожидает. Мне случайно стало известно, что думают о вашей деятельности в этой стране на самом верху.

Секретарь был мужчиной огромного роста, мощный, широкий в плечах, но разговаривал он всегда спокойным, внушающим уважение голосом, что было самым полезным качеством для его политической карьеры.

Фон Борк рассмеялся.

– Запудрить им мозги не так уж сложно, – заметил он. – Более доверчивых и простодушных людей представить себе трудно.

– Не знаю, – задумчиво протянул его собеседник. – Они как будто окружены невидимой стеной, и с этим нельзя не считаться. Эта показная простота стала ловушкой для многих. Сначала они кажутся мягкими и уступчивыми, но неожиданно ты натыкаешься на нечто непробиваемое и понимаешь, что уперся в эту стену и дальше тебе не пробиться. Приходится мириться. Например, у них есть свои обычаи и условности, с которыми просто необходимо считаться.

– Вы имеете в виду «хороший тон» и тому подобное? – страдальчески вздохнул фон Борк.

– Я имею в виду пресловутые британские манеры во всех их странных проявлениях. Могу вам для примера рассказать об одной из самых грубых своих ошибок… С вами я могу позволить себе говорить о своих ошибках, поскольку вы слишком хорошо знаете мою работу и мои успехи. Это было, когда я в первый раз сюда приехал. Меня пригласили на прием в загородный дом одного члена кабинета министров. Разговоры там велись крайне неосторожные.

Фон Борк кивнул.

– Я бывал там, – сухо сказал он.

– Совершенно верно. Так вот, я, разумеется, сразу же послал в Берлин отчет о своих наблюдениях. К несчастью, наш добрый канцлер несколько простоват для дел подобного рода, он позволил себе высказывание, из которого стало ясно, что ему известно, о чем там говорилось. Разумеется, я тут же попал под подозрение. Вы даже не представляете, какой вред это принесло мне. И тогда наши британские хозяева уже не казались такими мягкими, уверяю вас. Два года у меня ушло на то, чтобы изменить ситуацию. А вот вы, в роли эдакого спортсмена…

– Нет, нет, не называйте это ролью. Роль – это нечто неестественное, а я занимаюсь этим для души. Я очень люблю спорт.

– Что ж, тем лучше для вашей работы. Вы участвуете с ними в регатах, охотитесь вместе с ними, играете в поло, не пропускаете никаких соревнований, ваша четверка даже занимает призовое место в «Олимпии». Я слышал, что вы даже боксируете с молодыми английскими офицерами. И что в итоге? Никто не воспринимает вас здесь серьезно. Вы всего лишь «отличный спортсмен», «для немца неплохой парень», любитель выпивок, ночных клубов, праздных шатаний по городу, беспечный молодой человек. И все это время ваш тихий сельский домик являлся местом, откуда свалилась на Англию добрая половина бед, а обожающий спорт сквайр – самым ловким разведчиком в Европе. Гениально, мой дорогой фон Борк! Гениально!

– Вы мне льстите, барон. Хотя, не спорю, четыре года, которые я провел в этой стране, не прошли даром. Я никогда не показывал вам свое небольшое досье? Может, зайдете на минутку?

Кабинет выходил прямо на террасу. Фон Борк толкнул дверь, вошел внутрь и щелкнул электрическим выключателем. Потом, пропустив тяжелую фигуру секретаря, закрыл за ним дверь и тщательно зашторил окно с решетками. Лишь после того, как все меры предосторожности были соблюдены и перепроверены, он повернул загорелое ястребиное лицо к гостю.

– Некоторые мои бумаги уже отправлены, – сказал он. – Моя жена с прислугой уехала вчера во Флиссинген, они взяли с собой наименее важные бумаги. Для остальных, разумеется, потребуется защита посольства.

– Ваше имя уже значится в дипломатических списках, так что проблем с багажом у вас не будет. Конечно же, возможно, нам и не придется уезжать. Англия может отвернуться от Франции. Мы не сомневаемся, что они не связаны договором.

– А что с Бельгией?

– С Бельгией та же ситуация.

Фон Борк покачал головой.

– Не понимаю, как это возможно. Договор наверняка должен существовать. Это же унизительно для страны.

– Для страны это означает, что она пока не будет втянута в войну.

– Но как же честь?

– Дорогой мой сэр, мы живем в прагматическое время. Честь – понятие средневековое. К тому же Англия еще не готова. Это невообразимо, но даже наш специальный военный налог в пятьдесят миллионов, который говорит о наших намерениях так же открыто, как если бы мы напечатали о них на первой странице «Таймс», и то не заставил этих людей проснуться. Люди задают вопросы, и я должен найти ответы. К тому же люди раздражены и мне приходится их успокаивать. Но я могу уверить вас, что касается дел первостепенной важности (хранение военного имущества, подготовка к атакам подводных лодок, изготовление взрывчатых веществ), – здесь ничего не готово. Как в таких условиях Англия может ввязаться в войну, тем более что мы заварили здесь такую адскую кашу из всяких ирландцев-повстанцев, движения этих бьющих окна фурий[58] и еще черт знает чего, чтобы ее больше занимали внутренние дела, чем внешняя политика?

– Но она должна думать и о своем будущем.

– Ну, это совсем другое дело. Я надеюсь, что насчет будущего Англии у нас имеются свои, очень определенные планы, так что ваша информация будет иметь огромное значение для нас. Для мистера Джона Булля вопрос стоит так: либо сегодня, либо завтра. Если он решит начать сегодня, мы готовы к этому полностью. Если повременит до завтра, мы подготовимся еще лучше. Лично я думаю, что им все-таки хватит ума воевать не в одиночку, а заручиться поддержкой союзников, хотя, конечно же, это их дело. На этой неделе судьба Англии будет решена. Но вы говорили о своем досье… – Секретарь опустился в кресло и степенно задымил сигарой; на его большой лысой голове отразился свет электрической лампы.

Стены просторной комнаты, в которой они находились, были оббиты дубовыми панелями и заставлены книжными шкафами, дальний угол скрывала плотная гардина. Когда ее отдернули, оказалось, что за ней стоит большой окованный медью сейф. Фон Борк снял со своей цепочки для часов небольшой ключ и после долгих манипуляций с замком распахнул тяжелую дверцу.

– Взгляните! – сказал он и отошел в сторонку, сделав приглашающий жест.

Яркий свет озарил железное чрево сейфа. Секретарь посольства с жадным любопытством посмотрел на ряды забитых длинных ящиков. На каждом ящике имелась табличка, и его взгляд, скользя по ним, натыкался на такие название, как «Броды», «Портовая защита», «Аэропланы», «Ирландия», «Египет», «Портсмутские укрепления», «Английский канал», «Розайт». Каждый ящик был до отказа забит бумагами, чертежами, картами.

– Потрясающе! – Секретарь отложил сигару и негромко похлопал жирными ладонями.

– И все это было собрано за четыре года, барон. Неплохо для простого деревенского сквайра, любителя выпивки и лошадей, а? В моей коллекции пока не хватает жемчужины, но скоро и она займет приготовленное ей место, – указал он на ящик с табличкой «Военно-морская сигнализация».

– Но у вас там и так солидное досье.

– Устаревшие, никому не нужные бумажки. В морском министерстве что-то заподозрили и сменили все коды. Это был удар, Барон… самый тяжелый удар за всю кампанию. Но благодаря моей чековой книжке и доброму Олтемонту все будет готово уже сегодня вечером.

Барон посмотрел на часы и с досадой вздохнул.

– Что ж, мне пора. Можете себе представить, какая суматоха сейчас в Карлтон-Террас. Все мы обязаны быть на своих местах. Я надеялся, что смогу сообщить о ваших великих успехах. Олтемонт указал время?

Фон Борк протянул ему телеграмму.

«Сегодня вечером буду обязательно. Везу новые запальные свечи.

Олтемонт».

– Свечи, значит.

– Понимаете, он выдает себя за автомеханика, ведь у меня здесь полный гараж. В нашей переписке все, о чем может идти речь, проходит под названием какой-нибудь запчасти. Радиатор – это линкор, масляный насос – крейсер и так далее. Запальные свечи – это сигнализация.

– Отправлено из Портсмута в полдень, – заметил барон, осматривая телеграмму. – Кстати, сколько вы ему платите?

– За эту работу он получил пятьсот фунтов. Ну и, разумеется, у него есть ставка.

– Совсем неплохо. Эти предатели полезные люди, но у меня и они, и их грязный заработок вызывает отвращение.

– К Олтемонту я ничего подобного не испытываю. Он отличный работник. Если я и плачу ему много, он, по крайней мере, исправно «доставляет товар», если использовать его выражение. К тому же он не предатель. Уверяю вас, любой наш самый пангермански настроенный юнкер – сосунок по сравнению с американцем ирландского происхождения, если говорить о нелюбви к Англии.

– Так он американец ирландского происхождения?

– Да, если бы вы услышали, как он разговаривает, вы бы не спрашивали. Поверьте, я сам его иногда с трудом понимаю. Похоже, он объявил войну не только английскому королю, но и английскому языку. Может быть, задержитесь? Он с минуты на минуту должен быть здесь.

– Нет. Прошу меня извинить, но я и так уже опаздываю. Завтра ждем вас с самого утра, и, если вам удастся передать бумаги с военно-морской сигнализацией через маленькую дверцу у колонны герцога Йоркского, можете считать, что ваша миссия в Англии закончилась полным триумфом. Что это? Токайское? – Он указал на покрытую пылью тщательно закупоренную бутылку, стоявшую рядом с двумя высокими бокалами на подносе.

– Позвольте предложить на дорожку?

– Нет, спасибо. Но у вас тут, похоже, пирушка намечается.

– Олтемонт – ценитель хороших вин, в мое токайское он просто влюбился. Парень он чувствительный, обидчивый, так что я стараюсь его приручать всякими приятными мелочами. С ним не так-то просто, уверяю вас.

Они снова вышли на террасу и прошли к ее дальнему концу. Личный шофер барона, увидев хозяина, завел двигатель, и огромная машина задрожала, загудела.

– Это, надо полагать, огни Хариджа, – сказал секретарь, надевая пыльник. – Какой безмятежный вид. Через неделю здесь могут загореться совсем другие огни, и английское побережье уже не будет казаться таким тихим и спокойным! Да и небо потеряет свой мирный вид, если все, что обещает нам Цеппелин, окажется правдой. Между прочим, кто это?

Во всем доме фон Борка светилось только одно окно. В нем было видно зажженную лампу, рядом с которой сидела за столом милая румяная старушка в деревенском чепце. Она что-то вязала, время от времени поглаживая большого черного кота, который уютно устроился на табурете рядом с ней.

– Это Марта, единственная служанка, которую я оставил.

Секретарь улыбнулся.

– Живое воплощение Британии, – сказал он. – Полная отстраненность, сонное спокойствие. Что ж, au revoir, фон Борк.

Махнув на прощанье рукой, он сел в машину, и через секунду два золотых конуса света уже мчались сквозь ночную тьму. В роскошном салоне лимузина секретарь удобно откинулся на мягкую спинку сиденья. Его настолько поглотили мысли о надвигающейся трагедии, грозившей поглотить всю Европу, что он и не заметил, как его машина, разворачиваясь на одной из деревенских улочек, едва не столкнулась с маленьким «Фордом», двигавшимся в противоположном направлении.

Когда свет фар скрылся вдали, фон Борк развернулся и медленно пошел в свой кабинет. По дороге он заметил, что его старая экономка погасила лампу и отправилась спать. Погрузившийся во тьму и тишину дом показался ему вдруг каким-то чужим. Ведь у него была большая семья и множество слуг. И все же он был рад, что все они уже находятся далеко отсюда в безопасном месте и что теперь весь дом принадлежит только ему, если не считать кухни, которая оставалась в полном распоряжении служанки. Сегодня ему еще предстояло потрудиться. Нужно было навести в кабинете порядок, и фон Борк приступил к этому незамедлительно и энергично. Вскоре его мужественное напряженное лицо уже горело почти так же ярко, как пылающие в камине бумаги. Рядом с письменным столом стоял кожаный чемодан, в него он аккуратно, соблюдая порядок, начал перекладывать драгоценное содержимое сейфа. Однако, едва он приступил к этому занятию, как его чуткие уши уловили звук приближающейся машины. Довольно хмыкнув, он тотчас затянул ремень на чемодане, захлопнул и закрыл на ключ дверцу сейфа и поспешил на террасу. Успел он как раз вовремя, чтобы увидеть, как у его калитки остановилась небольшая машина. Из нее выпрыгнул пассажир и живой походкой направился к нему. Шофер, плотного телосложения немолодой мужчина с седоватыми усами, поудобнее устроился на своем месте, словно готовясь к долгому ожиданию.

– Ну что? – взволнованно спросил фон Борк, устремившись навстречу гостю.

В ответ человек торжествующе помахал над головой пакетом, завернутым в коричневую бумагу.

– Сегодня можете меня поздравить, мистер, – выкрикнул он. – Наконец-то я с добычей.

– Сигнализация?

– Все, как и указано в телеграмме. Все, что у них есть: семафорная сигнализация, световые коды, Маркони… Копии, разумеется, не оригиналы. Это было бы слишком опасно. Но товар первосортный, уж можете поверить. – Он фамильярно хлопнул по плечу немца, отчего тот удивленно вздрогнул.

– Заходите, – сказал он. – Кроме меня в доме никого, я ждал только вас. Разумеется, копии даже лучше, чем оригиналы. Если бы они обнаружили пропажу оригиналов, то мигом сменили бы всю систему. По-вашему, все прошло тихо, бояться нечего?

Американец вошел в кабинет и уселся в кресло, вытянув длинные ноги. Это был высокий сухопарый мужчина лет шестидесяти с четко очерченным лицом и козлиной бородкой, которая придавала ему сходство с карикатурным изображением дядюшки Сэма. В углу рта у него торчала потухшая, выкуренная наполовину сигара. Обосновавшись в кресле, он зажег спичку и снова раскурил ее.

– Собираетесь делать ноги? – поинтересовался он, обведя комнату взглядом. – Боже правый, мистер! – воскликнул он, заметив закрытый сейф, который теперь не был прикрыт гардиной. – Только не говорите мне, что вы храните в нем свои бумаги!

– А почему бы и нет?

– Что, в этом ящике? И кто-то вас еще считает хорошим шпионом! Любой американский медвежатник его консервным ножом вскроет. Да если бы я знал, что все, что передавал вам, будет храниться вот так, бери не хочу, я бы вам ни единой бумажки не принес.

– Этот сейф не по зубам ни одному грабителю, – ответил фон Борк. – Металл не поддается никакому инструменту.

– Ха, а замок?

– Это замок с двойной комбинацией. Знаете, что это такое?

– Просветите меня, – сказал американец.

– Чтобы открыть такой замок, нужно знать набор цифр и определенное слово. – Он встал, подошел к сейфу и показал на двойной диск вокруг замочной скважины. – Внешний диск для букв, внутренний для цифр.

– Хм, неплохо.

– Как видите, он не так прост, как вы подумали. Мне его сделали четыре года назад, и, как вы думаете, какое слово и набор цифр я выбрал для кода?

– Откуда мне знать?

– Слово это «август», а набор цифр «1914». Ну как?

На лице американца отразилось удивление и восхищение.

– Надо же! Как вы точно угадали!

– Да, кое-кто уже тогда мог предсказать, когда все начнется. Так и вышло. Однако завтра утром я закрываю лавочку.

– Но я думаю, что тогда вы и меня должны пристроить. Я не собираюсь оставаться в этой чертовой стране один. Через неделю, а, глядишь, и того меньше, Джон Булль встанет на задние лапы и выпустит когти. Я бы предпочел следить за ним со стороны.

– Но вы же американский подданный!

– Ну и что? Джек Джеймс тоже был американским подданным, и ничего, теперь мотает срок в Портленде. То, что ты американский подданный, не играет никакой роли для английского фараона. У него на все один ответ: «Это Британия, и здесь действуют британские законы». Кстати о Джеке Джеймсе, мистер, сдается мне, вы не очень-то печетесь о своих людях.

– Что вы этим хотите сказать? – насторожился фон Борк.

– Ну, он же на вас работал, разве нет? Вы должны следить, чтобы вашим людям спокойно жилось. А им, как видите, живется совсем не весело. Вы хоть кому-нибудь из них помогли? Этот Джеймс…

– Джеймс сам виноват. Вы это и сами прекрасно знаете. Для подобной работы он был слишком упрям.

– Джеймс – тупой осел… Тут я с вами согласен. А Холлис?

– Этот человек сумасшедший.

– Ну да, под конец он немного тронулся. Но с утра до ночи играть на публику, когда вокруг крутятся сотни людей, готовых в любую минуту натравить на тебя ищеек… Тут, знаете ли, любой тронется. Но Штейнер…

Фон Борк вздрогнул, его румяное лицо немного побледнело.

– Что со Штейнером?

– Его взяли! Только и всего. Вчера вечером они обыскали его склад, и теперь и он сам, и все его бумаги в Портсмутской тюрьме. Вы укатите за границу, а ему, бедняге, придется отдуваться за все. И ему еще повезет, если жив останется. Поэтому-то я и хочу убраться с этого острова вместе с вами.

Фон Борк был сильным, выдержанным человеком, но было видно, что новость эта его потрясла.

– Как им удалось выйти на Штейнера? – пробормотал он. – Какой удар!

– Нет, это еще не удар! Удар будет, когда они выйдут на меня. А я-то знаю, что они уже и ко мне подбираются.

– Не может быть!

– Может, может. Хозяйку дома, где я живу, уже обо мне расспрашивали. Когда я об этом узнал, я понял, что пора двигать отсюда. Только знаете, что меня интересует, мистер? Откуда фараоны все это узнают? Штейнер уже пятый, кого сцапали с тех пор, как я с вами связался, и я догадываюсь, кто станет шестым, если я останусь здесь. Вы можете это объяснить? Вам не стыдно, что ваши люди вот так уходят один за одним?

Фон Борк побагровел.

– Что за наглость? Как вы смеете так разговаривать!

– Если бы я не был наглым, я бы на вас не работал. Но я прямо вам скажу то, что у меня на уме. Я слышал, что у вас, немцев, заведено, что, когда человек отработал свое, с ним не церемонятся.

Фон Борк вскочил.

– Вы что, хотите сказать, что я сдаю своих же агентов?

– Я этого не утверждаю, но где-то есть стукач, кто-то нечестно играет, это уж как пить дать. Вам бы не мешало с этим разобраться. В любом случае, я отсюда даю деру. Поеду в Голландию, и чем раньше, тем лучше.

Фон Борк уже справился с гневом.

– Мы слишком долго были союзниками, чтобы ссориться сейчас, в минуту успеха, – сказал он. – Вы отлично потрудились, не испугались риска, и я этого не забуду. Поезжайте в Голландию, в Роттердаме возьмете билет до Нью-Йорка. Через неделю все остальные линии уже не будут безопасны. Давайте бумаги, я положу их к остальным.

Американец держал небольшой пакет в руках, но отдавать его не спешил.

– А подмазать? – сказал он.

– Что?

– Куплево. Расчет. Пятьсот фунтов. Наводчик мой оказался не таким уж сговорчивым, мне пришлось накинуть ему сотню долларов, иначе ничего бы у нас с вами не выгорело. «Все отменяется!» – сказал он мне, и я понял, что он не шутил, но эта лишняя сотня свое сделала. Мне все это дело от начала до конца стоило двести фунтов, так что я не отдам бумажки, пока не получу свои кровные.

Фон Борк укоризненно улыбнулся.

– Похоже, вы не очень высокого мнения о моей чести, – сказал он. – Не хотите отдавать бумаги, пока не получите свои деньги.

– Это деловой разговор, мистер.

– Ну хорошо, пусть будет по-вашему. – Он сел за стол, подписал и вырвал чек, однако отдавать его своему агенту не стал. – Раз уж мы с вами перешли на такой уровень общения, мистер Олтемонт, – сказал он, – я не вижу причин, по которым я должен доверять вам больше, чем вы доверяете мне. Вы меня понимаете? – добавил он, взглянув на американца через плечо. – Чек на столе. Я имею право взглянуть на содержимое пакета, прежде чем вы заберете деньги.

Американец передал пакет, не произнеся ни слова. Фон Борк развязал бечевку и снял два слоя упаковочной бумаги. Секунду он удивленно смотрел на небольшую книжку, которая оказалась у него в руках. На синей обложке золотыми тиснеными буквами было написано: «Пособие пчеловода». Всего лишь один миг мастер шпионажа рассматривал странную книгу. В следующее мгновение на его затылок опустилась стальная ладонь, а к вытянувшемуся лицу была прижата пропитанная хлороформом губка.

– Еще бокал, Ватсон? – спросил мистер Шерлок Холмс, протягивая бутылку императорского токайского.

Плотный, коренастый шофер, сидевший теперь за столом, с готовностью подставил бокал.

– Отличное вино, Холмс.

– Превосходное, Ватсон. Наш лежащий на диване друг уверял меня, что эта бутылка из личного винного погреба Франца Иосифа в Шенбруннском дворце. Вы не могли бы открыть окно, испарения хлороформа не улучшают вкусовых ощущений.

Сейф был открыт. Холмс стоял перед ним, доставая из ящиков бумаги, бегло просматривал их и аккуратно укладывал в чемодан фон Борка. Сам немец лежал на диване и спал, дыша тяжело и хрипло. Руки и ноги его были связаны ремнями.

– Можно не торопиться, Ватсон. Нам никто не помешает. Будьте добры, позвоните, в доме никого нет, кроме милейшей Марты, которая великолепно справилась со своей ролью. Я устроил ее в этот дом, как только занялся этим делом. Марта, могу вас обрадовать, все прошло как нельзя лучше.

Симпатичная старушка, появившаяся в дверях, с улыбкой кивнула Холмсу, но на фигуру, лежащую на диване, посмотрела с некоторой тревогой.

– Все в порядке, Марта. Он не пострадал.

– Рада слышать это, мистер Холмс. По-своему он был хорошим хозяином. Хотел вчера отправить меня вместе со своей женой в Германию, но это ведь вряд ли входило в ваши планы, не так ли, сэр?

– Вы совершенно правы, Марта. Пока вы находились в этом доме, я чувствовал себя спокойно. Сегодня нам пришлось дожидаться вашего сигнала.

– Это из-за секретаря, сэр.

– Я знаю. Мы встретили его машину.

– Я уж думала, он никогда не уедет. Но в ваши планы ведь не входило застать его здесь.

– Вы правы. Ничего страшного. Просто нам пришлось лишних полчаса дожидаться, пока я не увидел, что свет в вашей комнате погас, и понял, что путь открыт. Отчет, Марта, можете отправить мне завтра в Лондон, в «Кларидж».

– Хорошо, сэр.

– Думаю, у вас все готово к отъезду?

– Да, сэр. Сегодня он отправил семь писем. Адреса я переписала, как всегда.

– Прекрасно, Марта. Взгляну на них завтра. Спокойной ночи. Все эти бумаги, – продолжил он, когда старушка удалилась, – не так уж важны, поскольку информация, которая в них содержится, уже наверняка давно передана в немецкое правительство. Сами оригиналы вывозить из страны было довольно опасно.

– Выходит, они бесполезны.

– Я бы так не говорил, Ватсон. По крайней мере, мы теперь будем знать, что им известно, а что нет. Добрая половина этих бумаг попала сюда через мои руки и, разумеется, информация, которая содержится в них, не самая достоверная. О, если бы я увидел, как какой-нибудь немецкий крейсер входит в пролив Ту-Солент по тем минным картам, которые предоставил я, это скрасило бы мою старость. Но вы, Ватсон… – Он отошел от сейфа и положил руку на плечо своему старому другу. – Я еще даже не успел рассмотреть вас. Вы за эти годы почти не изменились. Все тот же жизнерадостный мальчишка.

– Я словно помолодел на двадцать лет, Холмс. Редко я чувствовал себя таким счастливым, как тогда, когда получил телеграмму, в которой вы просили встретить вас в Харидже на машине. Но вы, Холмс… вы почти не изменились… только эта ужасная бородка.

– Ради своей страны пришлось пойти на некоторые жертвы, Ватсон, – сказал Холмс, подергав себя за пучок волос на подбородке. – Завтра же это станет ужасным воспоминанием. Побрившись и привнеся в свою внешность еще кое-какие изменения, завтра я вновь предстану в «Кларидже» в том самом виде, в каком был до того, как мне подвернулась эта работенка… Прошу прощения, Ватсон, я совершенно разучился разговаривать по-английски. До того, как мне пришлось исполнять роль американца.

– Но вы же отошли от дел, Холмс.

– Совершенно верно, Ватсон. И вот плод моих трудов на досуге, magnum opus[59] моих последних лет! – Он взял со стола книгу и прочитал полное название: «Пособие пчеловода, включающее некоторые наблюдения над отделением пчелиной матки». Я это совершил один. Это плод ночных раздумий и дней, проведенных в трудах, когда я следил за этими маленькими трудолюбивыми созданиями так же внимательно, как когда-то наблюдал за преступным миром Лондона.

– Но что заставило вас снова взяться за работу?

– Я и сам часто об этом думал. Одному министру иностранных дел я бы еще мог противостоять, но, когда мой скромный дом посетил еще и премьер… Дело в том, Ватсон, что этот джентльмен, который спит сейчас на диване, оказался слишком хорош для нашего брата англичанина. Он был на голову выше остальных. Агентов раскрывали, даже арестовывали, но неприятности продолжались и никто не понимал, почему это происходит. Стало очевидно, что существует мощный, хорошо законспирированный мозговой центр. Было жизненно важно обнаружить его. Меня очень настойчиво попросили заняться этим делом. На эту работу у меня ушло два года, Ватсон, но они не были лишены приятности. Если я скажу вам, что начал свое паломничество в Чикаго, прошел курс обучения в тайном ирландском обществе в Буффало, доставил массу хлопот полиции в Скибберине и в конце концов попался на глаза одному из второстепенных агентов фон Борка, который и порекомендовал меня своему хозяину, вы поймете, насколько сложной была эта работа. С тех пор мне удалось завоевать его доверие, даже несмотря на то, что большинство его планов провалилось и пять его лучших агентов оказались в тюрьме. Я наблюдал за их ростом, Ватсон, и, когда они созревали, срывал. Надеюсь, сэр, вы себя хорошо чувствуете?

Последнее замечание было адресовано самому фон Борку, который несколько минут назад тяжело задышал, заморгал, пришел в себя и теперь лежал, внимательно прислушиваясь к рассказу Холмса. Тут лицо его исказилось от ярости, и он разразился потоком немецких ругательств. Пока его пленник сыпал проклятиями, Холмс продолжил осмотр документов.

– Немецкий хоть и неблагозвучен, но мне он кажется самым выразительным из всех языков, – заметил он, когда фон Борк замолчал, чтобы перевести дух. – Так-так, а это что? – заинтересованно воскликнул он, всматриваясь в уголок копии какого-то чертежа. – Это добавит еще одну птичку в клетку. Не думал я, что казначей окажется таким мерзавцем, хоть и давно присматриваюсь к нему. Мистер фон Борк, вам за многое придется ответить.

Пленник с трудом приподнялся на диване и теперь буравил перехитрившего его человека взглядом, в котором странно сочетались ненависть и восхищение.

– Я с вами еще поквитаюсь, Олтемонт, – произнес он ровным, уверенным голосом. – Даже если у меня уйдет на это вся жизнь, я все равно поквитаюсь с вами!

– Старая песня, – спокойно ответил Холмс. – Сколько раз мне приходилось слышать ее в былые дни! Это были любимые слова незабвенной памяти покойного профессора Мориарти. То же пел и полковник Себастьян Морен. И все же я жив, здоров и развожу пчел в Суссексе.

– Будь ты проклят, двойной предатель! – взревел немец, безуспешно пытаясь сорвать путы.

– Нет-нет, вы преувеличиваете, – улыбнулся в ответ Холмс. – По моей речи вы должны были уже понять, что мистера Олтемонта из Чикаго не существует. Я просто временно воспользовался этим образом.

– Так кто же вы?

– На самом деле, это совершенно не существенно, но, раз уж вас это так интересует, мистер фон Борк, я могу сказать, что с представителями вашей семьи я сталкиваюсь не в первый раз. В прошлом мне много приходилось работать в Германии, так что имя мое, вероятно, окажется вам знакомым.

– Хотел бы я его знать, – с угрозой в голосе произнес пруссак.

– Это я поспособствовал окончательному разрыву между Ирэн Адлер и покойным королем Богемии, когда ваш кузен Генрих был послом империи. Это я спас от смерти графа von und zu[60] Графенштейна, старшего брата вашей матери, когда на него покушался нигилист Клопман, это я…

Фон Борк выпрямил спину от изумления.

– Есть только один человек!.. – воскликнул он.

– Вот именно, – многозначительно сказал Холмс.

Фон Борк тяжко вздохнул и обмяк.

– И большую часть этих сведений я получил от вас! – простонал он. – Значит, все это ничего не стоит. Господи, что же я наделал? Мне конец!

– Верно, этим сведениям нельзя доверять, – сказал Холмс. – Но чтобы это понять, понадобится время, которого у вас будет не так-то много. Ваш адмирал обнаружит, что наши новые пушки несколько больше, чем он рассчитывал, а крейсеры немного быстрее. – Тут фон Борк в отчаянии схватил себя за горло. – Есть еще множество других не столь значительных деталей, которые, несомненно, со временем обнаружатся. Вы, мистер фон Борк, обладаете одним очень редким для немца качеством: вы по натуре спортсмен и не будете держать на меня зла, когда поймете, что вас победили в честном бою. Вы провели очень многих людей, и нет ничего обидного в том, что наконец нашелся человек, который перехитрил вас. В конце концов, вы ведь преданно служите своей стране, а я своей, и в этом нет ничего необычного. К тому же, – добавил он без злобы, положив руку на плечо связанного, – это ведь более завидная судьба, чем стать жертвой недостойного противника. С бумагами я закончил, Ватсон. Если поможете с нашим пленником, я думаю, можно отправляться в Лондон.

Посадить фон Борка в машину оказалось не так-то просто. Он был мужчиной крепким и отчаянно сопротивлялся, но, в конце концов, друзья вывели его из дому и, держа с обеих сторон за руки, очень медленно провели по той самой садовой дорожке, по которой он всего несколько часов назад шел, окрыленный похвалой своего высокого гостя. После последней короткой борьбы его, все еще связанного ремнями по рукам и ногам, затолкали в маленькую машину. Бесценный чемодан втиснули рядом с ним.

– Надеюсь, вам удобно? Простите, но условия не позволяют прокатить вас с бóльшим комфортом, – сказал Холмс, когда были закончены последние приготовления. – Если я раскурю для вас сигару и вставлю ее вам в рот, вы простите мне эту вольность?

Однако никакая забота об удобстве не могла заставить разъяренного немца смириться с участью.

– Я надеюсь, вы понимаете, мистер Шерлок Холмс, – процедил он, – что, если ваше правительство официально не осудит ваши действия, это будет расценено как объявление войны?

– А как насчет вашего правительства и ваших действий? – Холмс похлопал по чемодану.

– Вы частное лицо. У вас нет ордера на мой арест. Все, что сейчас происходит, совершенно незаконно и возмутительно!

– Совершенно незаконно, – согласился Холмс.

– Похищение немецкого подданного!

– И кража его личных бумаг.

– Значит, вы понимаете, в какое положение поставили вы себя и своего сообщника. Если, когда вы будете проезжать через деревню, я закричу и позову на помощь…

– Мой дорогой сэр, если вы совершите подобную глупость, то добьетесь только того, что к двум-трем самым распространенным у нас названиям деревенских постоялых дворов добавится еще одно – «Повешенный пруссак». Англичане – народ сдержанный, но люди сейчас несколько озлоблены, и я не думаю, что стоит проверять их выдержку. Нет, мистер фон Борк, вы спокойно, без шума проедете с нами в Скотленд-Ярд, там вы сможете вызвать своего друга барона фон Херлинга, чтобы узнать, содержится ли еще ваше имя в дипломатических списках. Что касается вас, Ватсон, вы, насколько я понимаю, возвращаетесь на военную службу, так что вам тоже нужно в Лондон. Давайте постоим немного на террасе, как знать, может быть, сегодня мы в последний раз имеем возможность поговорить спокойно.

Друзья простояли несколько минут рядом, вспоминая былые времена, пока их пленник тщетно пытался освободиться от пут. Когда они подошли к машине, Холмс указал на залитое лунным светом море и задумчиво покачал головой.

– Приближается восточный ветер, Ватсон.

– Не думаю, Холмс. Сейчас слишком тепло.

– Старый добрый Ватсон! Вы единственная неизменная точка в этот век перемен. И все же ветер с востока приближается, такой ветер, который еще никогда не обдувал берегов Англии. Это будет холодный и злой ветер, Ватсон, возможно, многие из нас не переживут его. И все же ветер этот от Бога, и, когда буря закончится, земля, которую озарит солнечный свет, будет чище, лучше, сильнее. Заводите, Ватсон, нам пора в путь. У меня в кармане лежит чек на пятьсот фунтов, и деньги по нему нужно будет получить как можно раньше, потому что тот, кто его выписал, наверняка захочет приостановить платеж, если у него появится такая возможность.

Круг красной лампы

Факты и фантазии из жизни медиков

Предисловие

(Из долгой и оживленной переписки с живущим в Америке другом)

Я прекрасно понимаю, почему ты так убежден, что какому-нибудь инвалиду или женщине со слабым здоровьем подобные истории, в которых о медицинской жизни рассказывается с определенной долей реализма, не принесут ни пользы, ни удовольствия. Однако, если ты хочешь изображать эту жизнь такой, какая она есть, если хочешь представлять врачей чем-то бóльшим, чем карикатурные персонажи, тебе невольно приходится писать о ее изнанке, поскольку именно с ней чаще всего имеют дело хирурги и терапевты. Да, это верно, они сталкиваются и с множеством прекрасных вещей. Сила духа и героизм, любовь и самопожертвование… Но причина их (как и вообще всех лучших качеств человека) проявления – это беда и удары судьбы. Нельзя писать о медицине и испытывать от этого сплошную радость.

Тогда зачем вообще об этом писать, спросишь ты. Если тема эта приносит боль, зачем ее касаться? Я отвечу, что художественная литература по природе своей затрагивает как положительные, так и отрицательные стороны жизни. Рассказ, который помогает не без приятности провести час усталости, служит благой цели, но не более, думается мне, чем тот рассказ, который заставляет читателя задуматься о темных сторонах жизни. История, которая может вырвать мысль читателя из привычного русла и заставить его напрячь мозг, играет ту же роль, что и альтернативное или тонизирующее средство в медицине: горькое на вкус, оно бодрит и укрепляет. В этом небольшом сборнике есть несколько рассказов, которые могут произвести подобное воздействие, и, разделяя твои чувства, я пока не публиковал их в периодических изданиях, чтобы читатель, увидев их под одной обложкой, мог понять, что это истории на медицинскую тему, и при желании мог бы просто отложить книгу в сторону, не раскрывая.

Искренне твой,

А. Конан Дойл

P. S. Ты спрашивал насчет красной лампы. В Англии красные лампы выставляют в своих окнах практикующие врачи.

Отсталые взгляды

Мое знакомство с доктором Джеймсом Винтером произошло при весьма драматических обстоятельствах. Случилось это в два часа ночи в спальне старого деревенского дома. Я два раза лягнул его по белому жилету и сбил у него с носа очки в золотой оправе, пока он со своей помощницей свернутой фланелевой юбкой зажимал мне рот, чтобы заглушить мои крики, и укладывал в таз, наполненный теплой водой. Мне рассказывали, что моя мать, которой довелось присутствовать при этом, шепотом заметила, что с легкими у меня уж точно проблем нет. Как выглядел тогда доктор Винтер, я сейчас уже не помню, потому что думал я тогда вовсе не о нем, но его описание моей внешности лестным никак не назовешь. На голове пушистые волосы, тело похоже на приготовленную к жарке тушку гуся, очень кривые ноги, ступни вывернуты внутрь – вот что ему больше всего запомнилось.

С того дня жизнь моя стала чередой истязаний, которым подвергал меня доктор Винтер. Он делал мне прививки, он резал мои нарывы, он обклеивал меня пластырем, когда дело дошло до свинки. Он был единственной темной тучей, которая омрачала мою беззаботную и радостную жизнь. Но потом мне случилось действительно серьезно заболеть. Несколько месяцев кряду я пролежал в постели, и тогда я узнал, что это строгое лицо может успокаивать, что эти грубые деревенские башмаки со скрипом могут тихонько подкрадываться к плетеной кроватке, что суровый голос, обращаясь к больному ребенку, может превращаться в шепот.

Прошло уже много времени, больной ребенок сам превратился во врача, а доктор Винтер по-прежнему остается таким же, каким был всегда. Мне кажется, что с тех пор, как я его помню, он не изменился ни капли, ну разве что волосы стали чуточку светлее да огромные плечи опустились немного ниже. Он очень высок, хотя сутулость уменьшает его рост на пару дюймов. Спину он искривил, множество раз склоняясь над кроватями больных. Красновато-коричневый цвет его лица указывает на долгие зимние поездки по промозглым сельским дорогам, открытым всем ветрам и дождям. С расстояния оно кажется гладким, но, если подойти поближе, начинаешь замечать, что оно покрыто бесчисленными мелкими морщинками, как прошлогоднее яблоко. Когда доктор спокоен, их почти не видно, но, когда смеется, лицо его начинает походить на покрытое трещинами стекло и становится понятно, что, хоть он и так выглядит немолодым, на самом деле он намного старше.

Сколько ему лет, я не знаю. Я много раз пытался это выяснить и установил, что он помнит еще времена правления Георга IV и даже эпоху Регентства, но до первоначала пробиться мне так и не удалось. Должно быть, его разум очень рано начал собирать всевозможные впечатления, но и рано прекратил воспринимать что-либо новое, поскольку современная политика его не интересует вовсе, а события совершенно доисторические волнуют очень и очень сильно. Говоря о первой парламентской реформе, он качает головой и выражает большие сомнения относительно мудрости подобного шага. Однажды я слышал, как он, разгорячившись бокалом вина, принялся поносить Роберта Пиля и его борьбу за отмену Хлебных законов. Со смертью этого государственного деятеля для него история Англии как будто остановилась, и ко всему, что происходило после этого, доктор Винтер относился как к чему-то несущественному.

И только после того, как я сам стал врачом, мне стало понятно, до какой степени он несовременен. Медицине он обучался по той давно устаревшей и забытой системе, когда молодой человек, чтобы постичь основы ремесла, должен был жить под одной крышей с врачом-наставником, в те времена, когда изучение основ анатомии часто сопровождалось ночными походами на кладбище и вскрытием могил. Представление доктора Винтера о собственной профессии кажется еще более отсталым от жизни, чем его взгляды на политику. Последние пятьдесят лет почти ничего не дали ему, а отняли и того меньше. Во времена его молодости вакцинация уже широко использовалась, хотя мне кажется, что в душе он всегда отдавал предпочтение прививкам. Он бы охотно прибегал к кровопусканию, но сейчас этого никто не одобряет. Хлороформ для него – опасное новшество, и всякий раз, когда кто-нибудь о нем упоминает, он неодобрительно качает головой. Мне даже известно, что он нелестно отзывался о Ланнеке, а стетоскоп называл «новомодной французской игрушкой». Его он носит на своей шляпе исключительно потому, что таким хотят видеть настоящего врача пациенты. Сам он очень плохо слышит, поэтому в действительности почти нет никакой разницы, пользуется он им или нет.

Доктор Винтер считает своим долгом читать еженедельную медицинскую газету, поэтому имеет общие представления относительно того, как далеко вперед шагнула современная наука. Однако он настаивает на том, что ее следует воспринимать как один огромный и нелепый эксперимент. Микробная теория долго вызывала у него смех, и его любимой шуткой в комнате больного было: «Закрывайте дверь, а то микробов напустите». Что же касается теории Дарвина, то ее он вообще считает самой главной глупостью века. «Детки в детской, а предки их в хлеву», – бывало, кричал он и начинал хохотать до слез в глазах.

Он настолько отстает от современности, что порой, когда жизнь делает очередной круг, он, к своему удивлению, обнаруживает, что снова оказался на передовых позициях. Диететическое лечение, например, было довольно модным во времена его юности, поэтому он знает о нем намного больше любого другого практика, с которым мне приходилось встречаться. Массаж тоже был ему хорошо известен, когда врачи нашего поколения только открыли его для себя. Искусству врачевания он учился в те времена, когда медицинские инструменты едва начинали появляться и доктора больше доверяли своим пальцам. У него были идеальные для хирурга руки, с мускулистыми ладонями и тонкими длинными пальцами «с глазами на кончиках». Мне будет трудно забыть тот случай, когда мы с доктором Паттерсоном делали операцию сэру Джону Сервеллу, члену парламента от нашего графства, и никак не могли найти камень. Это было что-то ужасное. На кону стояли наши карьеры. Но потом доктор Винтер, которого мы из вежливости пригласили присутствовать в качестве наблюдателя, засунул в разрез палец, который нам в тот решающий миг показался поразительно длинным, дюймов в семь, и вытащил на его кончике камень. «Всегда полезно приходить на операцию с запасным камушком в кармане жилета, – посмеиваясь, сказал он. – Но вы, молодые, конечно же, выше этого».

Мы избрали его председателем нашего местного отделения Британской медицинской ассоциации, но он после первого же заседания отказался от этой должности. «Стар я возиться с молодежью, – сказал он. – Я даже не понимаю, о чем они там говорят». И все же пациенты его чувствуют себя прекрасно и на доктора своего не жалуются. Он наделен тем самым целебным прикосновением, этим магнетическим даром, который не поддается объяснению или анализу, хотя существование его неоспоримо. Одно его присутствие рядом с больным наполняет последнего надеждой и придает ему жизненных сил. Признаки болезни раздражают его так же, как пыль на мебели раздражает аккуратную домохозяйку. Он начинает хмуриться и нетерпеливо цокает языком. «Нет, так не пойдет!» – восклицает он, принимаясь за нового пациента. Он гонит смерть из комнаты больного, как какую-нибудь надоедливую курицу. Но когда эта незваная гостья отказывается уходить, когда кровь пациента замедляет ток, а глаза начинают тускнеть, в такие минуты доктор Винтер воздействует на пациента намного лучше любых лекарств. Умирающий ищет его руку и хватается за нее, словно это большое сильное тело может наполнить его храбростью перед встречей с Великой Переменой, и это доброе загрубелое от ветра лицо становится последним земным образом, который страдалец уносит с собой в Неизвестность.

Когда мы с доктором Паттерсоном (оба молодые, энергичные, передовые) начали свою практику в нашем районе, старый доктор сердечно приветствовал нас, ибо был только рад избавиться от некоторых из своих пациентов. Однако у самих пациентов имелись на сей счет свои соображения (что, к сожалению, является отличительной чертой всех пациентов), так что мы, со своими самыми современными медицинскими инструментами и новейшими лекарствами, сидели без дела, в то время как он продолжал лечить сенной и каломелью всю округу. Мы любили старика, но в беседах между собой не могли не говорить о его полном невежестве. «Ну хорошо, для бедняков этот номер проходит, – сокрушался Паттерсон. – Но ведь, в конце концов, более образованные люди имеют право рассчитывать на то, что их лечащий врач в состоянии отличить митральные шумы от хрипов в бронхах. Что для больного важнее, правильно поставленный диагноз или доброе слово? Конечно же, диагноз».

Я был полностью согласен с Паттерсоном. Однако случилось так, что вскоре после этого началась эпидемия гриппа, и нам стало не до разговоров. Однажды утром, направляясь к одному из своих пациентов, я повстречал Паттерсона. Мой друг был бледен и выглядел разбитым. Обо мне он сказал то же самое. Я и в самом деле чувствовал себя прескверно и всю вторую половину дня пролежал дома на диване с раскалывающейся головой и болью во всех суставах. Под вечер я был вынужден признать, что заболел сам и мне незамедлительно требуется медицинская помощь. Разумеется, я сразу же подумал о Паттерсоне, но почему-то мысль о нем показалась мне ужасно неприятной. Я представил себе его холодный профессиональный голос, все эти бесконечные расспросы, простукивания, осмотры, и мне вдруг ужасно захотелось чего-то доброго… чего-то успокаивающего, душевного.

– Миссис Хадсон, – обратился я к своей экономке, – вы не могли бы сбегать к старому доктору Винтеру и передать, что я был бы ему весьма признателен, если бы он заглянул ко мне?

Вскоре она вернулась.

– Доктор Винтер зайти сейчас не может, но обещал быть через часик, его только что вызвали к доктору Паттерсону.

Первая операция

Был первый день зимнего семестра. Возвестивший о наступлении полдня звон колокола на церкви Трон застал третьекурсника и первокурсника в пути.

– Дай подумать, – произнес третьекурсник. – Так ты говоришь, что никогда не присутствовал при операции?

– Ни разу.

– Ну, тогда прошу сюда. Это знаменитый бар Резерфорда. Бокал хереса этому джентльмену, пожалуйста. И ты очень впечатлителен, верно?

– Боюсь, нервы у меня совсем слабые.

– Хм. Еще один бокал хереса этому джентльмену. А мы ведь сейчас как раз на операцию идем.

Новичок расправил плечи и попытался напустить на себя беспечный вид.

– Ничего серьезного… надеюсь?

– Как тебе сказать… Операция очень серьезная.

– Ам… ампутация?

– Нет, еще серьезнее.

– Послушай… Меня, вообще-то, дома ждут… кажется.

– Да брось ты. Не пойдешь сегодня, завтра все равно придется идти. Лучше уж покончить с этим одним махом, верно? Ну что, готов?

– Да-да, все в порядке! – Улыбка, которую он выдавил из себя, получилась неестественной и тут же сползла с лица.

– Тогда еще один бокал хереса. Теперь идем, а то опоздаем. Я хочу, чтобы ты был в первых рядах.

– По-моему, в этом нет необходимости.

– Поверь, так будет намного лучше. Смотри, сколько студентов туда направляются. И новичков тут полно. Этих сразу видно, правда? Наверное, если бы их самих сейчас должны были оперировать, они бы и то меньше волновались. Гляди, какие у них бледные лица.

– Я, наверное, так бледнеть не стану, – храбрился первокурсник.

– Я в свой первый раз тоже жутко волновался. Но все это скоро проходит. Сначала от страха у тебя глаза стекленеют, а через неделю ты уже спокойно обедаешь в анатомичке. Какая сегодня операция предстоит, я тебе на месте расскажу.

Улица, ведущая к лазарету, была запружена студентами. Каждый нес небольшую стопку тетрадей. Были среди них и бледные испуганные новички, вчерашние школьники, и отставшие от своих курсов ветераны, чьи одногодки уже давно закончили университет. Эта нескончаемая шумная река тянулась от ворот университета к самому лазарету. По виду и походке все это были молодые люди, но только в большинстве лиц юности не было заметно. Кто-то выглядел так, будто долгое время недоедал, кое-кто – так, словно слишком много пил. Высокие и низкие, в обычной одежде и в черных мантиях, сутулые, в очках, исхудалые, под дробь шагов и цокот тростей по булыжной мостовой они входили в ворота госпиталя. Нескончаемая река время от времени разделялась на два еще более густых потока, чтобы пропустить карету кого-то из хирургов.

– На Арчера соберется целая толпа, – сдерживая волнение, прошептал старший товарищ. – Наблюдать за его работой – одно удовольствие. Я как-то видел, как он вокруг аорты ковырялся. Знаешь, я от восторга чуть не прыгал. Нам сюда, и смотри не вымажься о стены, здесь побелка.

Они прошли под аркой и по длинному, выложенному плиткой коридору с одинаковыми, отличающимися только номерами тускло-коричневыми дверьми по обеим сторонам. Некоторые двери были открыты, и новичок на ходу с опаской заглядывал в них. То, что он успел заметить, несколько успокоило его: веселый огонь в каминах, ряды чистых кроватей со стегаными одеялами, разноцветные таблицы на стенах. Коридор вывел в небольшую приемную, в которой на скамьях, расставленных вдоль стен, сидело множество бедно одетых людей. Молодой человек, в петлице которого наподобие бутоньерки торчали ножницы, обходил пациентов с раскрытой тетрадью в руках, что-то шепотом спрашивал и делал записи.

– Что новенького? – спросил третьекурсник.

– Тебе вчера нужно было зайти! – сказал санитар, подняв глаза. – Ты столько пропустил! Подколенная аневризма, перелом Коллиса, расщепление позвоночника, амебный абсцесс и даже слоновая болезнь. И все это в один день, представляешь!

– Да, хотелось бы все это увидеть. Ну, ничего, я думаю, они не последний раз приходили. А что с этим пожилым джентльменом?

В углу с несчастным видом сидел мужчина, по виду из рабочих. Он медленно раскачивался взад-вперед и стонал. Рядом с ним сидела женщина, которая пыталась его успокоить, поглаживая по плечу рукой, усеянной странными маленькими белыми волдырями.

– Карбункул, – многозначительно произнес санитар с видом садовника, описывающего свои лучшие орхидеи знакомым ценителям. – У него на спине. Жаль, в коридоре сквозит, а то мы могли бы посмотреть, правда, папаша? Пузырчатка, – небрежно добавил он, указав на обезображенные руки женщины. – Не хочешь задержаться, у нас тут есть перелом пястной кости?

– Нет, спасибо. Мы на Арчера идем! – И они снова смешались с толпой, спешившей в анатомический зал знаменитого хирурга.

Загнутые в форме подковы ряды, уходящие под самый потолок, уже были забиты до отказа. Войдя в аудиторию, новичок увидел целое море лиц, услышал мерное гудение сотен голосов и смех где-то у себя над головой. Его спутник высмотрел пустующее место во втором ряду, куда им с трудом, но все же удалось втиснуться.

– Превосходно! – шепнул третьекурсник своему младшему товарищу на ухо. – Отсюда тебе все будет видно как на ладони.

Лишь один ряд голов отделял их от операционного стола. Это был некрашеный деревянный стол, гладкий, крепкий и безупречно чистый. Одна его половина была накрыта коричневой водонепроницаемой тканью, рядом стоял большой оловянный таз с опилками. В глубине зала, рядом с окном, помещался столик поменьше, на котором были разложены сверкающие хирургические инструменты: щипцы, крючки-держатели, пилы, катетеры и троакары. Отдельно лежали выложенные в ряд ножи с длинными тонкими лезвиями. Рядом стояли два студента, один продевал нити в иглы, другой возился с какой-то штуковиной, похожей на медный кофейник, которая со свистом исторгала из себя клубы пара.

– Это Петерсон, – вполголоса принялся рассказывать старшекурсник. – Вон тот здоровый лысый мужчина в первом ряду. Он специалист по пересадке кожи. А это – Энтони Брауни, который прошлой зимой провел успешную операцию по удалению гортани. Там вон – Мерфи, патолог, и Стоддарт, глазник. Скоро ты их всех будешь знать.

– А кто эти двое у стола?

– Никто… ассистенты. Один отвечает за инструменты, а второй – за «пыхтящего Билли». Это антисептический распылитель Листера. Арчер кроме карболки ничего не признает, а Хэйс – главный поборник холодной воды и чистоты, поэтому они друг друга терпеть не могут.

По забитым рядам прокатился заинтересованный шепот, когда две медсестры ввели в зал женщину в нижней юбке и корсаже. Голова и шея ее были закутаны красным шерстяным платком. Лицо, которое выглядывало из-под него, казалось молодым, но измученным болью и имело какой-то необычный восковый оттенок. Она шла, склонив голову, одна из медсестер, которая вела ее, обняв за талию, нашептывала ей на ухо какие-то слова утешения. Женщина покосилась на разложенные на столике инструменты, но медсестры быстро повернули ее в другую сторону.

– Чем она болеет? – спросил новичок.

– Рак околоушной железы. Чертовски сложный случай, опухоль распространилась за сонные артерии. Кроме Арчера никто бы и не взялся за такую операцию. А вот и он сам!

В эту секунду в зал широкими шагами, потирая ладони, вошел невысокий мужчина. У него было чисто выбритое лицо военно-морского офицера, большие яркие глаза, волевой прямой рот и волосы серо-стального цвета. За ним появился огромного роста помощник-хирург в золотом пенсне, следом высыпала группка ассистентов, которые рассредоточились по углам.

– Господа! – выкрикнул хирург уверенным и четким голосом, который как нельзя лучше соответствовал его движениям. – Перед нами интереснейший случай, опухоль околоушной железы. Изначально опухоль была хрящевой, но со временем начала проявлять злокачественные признаки и, следовательно, требует удаления. Сестра, пациента на стол! Благодарю вас! Санитар, хлороформ! Благодарю вас! Сестра, снимите платок!

Женщину положили на спину головой на клеенчатую подушку, после чего обнажили ее смертоносную опухоль. Сама по себе выглядела она красиво: белая, с легким желтоватым оттенком, покрытая сеточкой голубых вен, изящным изгибом идущая от челюсти к груди. Только рядом с изможденным желтым лицом и хилой шеей это раздутое гладкое разрастание казалось чем-то жутким. Хирург приложил ладони к коже с обеих сторон опухоли и медленно поводил ими вперед и назад.

– Приросла к одному месту, господа, – громко объявил он. – Разрастание касается сонных артерий и яремной вены и проходит под челюстью, куда нам и предстоит проникнуть. Пока невозможно сказать, как глубоко придется резать. Карболку! Благодарю вас! Будьте добры, наложите карболовую марлю! Давайте хлороформ, мистер Джонсон. Приготовьте маленькую пилу, возможно, понадобится удалить челюсть.

Пациентка, лицо которой теперь было накрыто полотенцем, тихо застонала. Она попробовала поднять руки, согнуть ноги в коленях, но ассистенты удержали ее. Душный воздух аудитории наполнился резким запахом карболовой кислоты и хлороформа. Из-под полотенца раздался приглушенный вскрик, и высокий дрожащий голос монотонно пропел кусочек песни:

Говорил он, говорил,

Если вместе убежим,

Будет тебе в приданое

Все мое мороженое.

Будет тебе…

Потом песня превратилась в бессвязное бормотание и стихла. Хирург, все еще растирая ладони, отошел от стола и заговорил с человеком, сидевшим в первом ряду прямо перед новичком.

– Правительству уже недолго осталось, – сказал он.

– Ну, десяти-то голосов хватит.

– Скоро у них и этих десяти не будет. Я бы на их месте сам подал в отставку и не стал бы дожидаться, пока меня попросят.

– А я бы боролся до конца.

– А что толку? Комитет их все равно не пропустит, даже если в парламенте они соберут кворум. Я тут разговаривал с…

– Пациент готов, сэр, – сообщил один из ассистентов.

– Разговаривал с Макдоналдом… Но я потом расскажу. – Он вернулся к пациентке, которая дышала медленно и тяжело. – Предлагаю, – громко сказал он, чуть ли не любовно поглаживая опухоль, – сделать один надрез над дальним концом и один над передним концом под прямым углом к ее нижней части. Мистер Джонсон, будьте добры, средний нож.

Новичок широко раскрытыми от ужаса глазами наблюдал, как хирург взял длинный блестящий нож, окунул его в оловянный судок и поднес к горлу больной, держа его в пальцах, как художник держит кисть. Потом он увидел, как доктор левой рукой оттянул кожу над опухолью, и при виде этого нервы молодого человека, и без того пару раз подвергшиеся испытанию за этот день, сдали окончательно. Перед глазами у него все поплыло, и он почувствовал, что сейчас может потерять сознание. На пациентку смотреть он уже не решался. Заткнув уши пальцами, чтобы какой-нибудь крик не доконал его, он уставился в одну точку на спинке деревянной скамейки перед собой. Одного взгляда, одного вскрика будет достаточно, чтобы лишить его последней капли самообладания, которая у него еще осталась, он знал это, поэтому изо всех сил старался думать о крикете, о зеленых полях, о кругах на воде, о своих сестрах дома… о чем угодно, только не о том, что сейчас происходило рядом с ним.

И все же звуки каким-то непонятным образом проникали даже в заткнутые уши и не давали забыть о том, где он находится. Он услышал или подумал, что услышал, долгое шипение карболовой машинки. Потом понял, что какое-то движение прошло среди ассистентов. Действительно ли он услышал стоны и какой-то другой шум, странный хлюпающий звук, который ужасал еще больше? Его мозг сам дорисовывал картинки происходящей операции, шаг за шагом, а воображение наделяло их жуткими подробностями, которых в действительности не могло быть. Нервы его уже дрожали, как натянутые струны. С каждой минутой головокружение усиливалось, а тупая тошнотворная боль в сердце нарастала. И вдруг голова его бессильно свесилась на грудь; издав стон, он повалился вперед и, громко стукнувшись лбом об узкую деревянную доску перед собой, замер в глубоком обмороке.

Придя в себя, он увидел, что лежит в пустой аудитории, его воротничок и сорочка расстегнуты. Третьекурсник промокал его лицо влажной губкой. Парочка ассистентов, ухмыляясь, посматривала на них со стороны.

– Ну ладно, ладно, – воскликнул новичок, усаживаясь и потирая глаза. – Признаю, я выставил себя на посмешище.

– Это точно, – сказал его товарищ. – Что это ты решил в обморок падать?

– Не выдержал. Это все эта операция.

– Какая операция?

– Как это какая? Удаление опухоли.

Секунду все молчали, а потом трое студентов громко засмеялись.

– Ну ты даешь! – закричал третьекурсник. – Операция-то вообще не состоялась! Выяснилось, что пациентка плохо переносит хлороформ, поэтому все отменили. Арчер прочитал очередную лекцию, а ты лишился чувств, как раз когда он рассказывал нам любимую историю из своей практики.

Отстал от полка

Было хмурое октябрьское утро, туман тяжелым клубящимся облаком навис над мокрыми серыми крышами вулиджских домов. Внизу на длинных мрачных улицах было сыро, грязно и безотрадно. Из высокого темного здания арсенала доносилось гудение многочисленных вращающихся колес, тяжелые глухие удары опускающихся тяжестей, гул, жужжание и прочий шум, указывающий на то, что там кипит работа. От этого места в разные стороны лучами расходились улочки, на которых в потемневших от дыма и копоти невзрачных домах жил трудовой люд. В перспективе казалось, что улочки эти сужаются, а кирпичные стены становятся все меньше и меньше. Прохожих почти не было, потому что с началом дня всех рабочих поглотило огромное извергающее дым чудовище, которое каждое утро всасывает в себя чуть ли не всех мужчин Вулиджа и каждый вечер выплевывает их из своего чрева обессилевшими и грязными. Детвора стайками заходила в школу, кое-кто заглядывал в одностворчатые окна на фасаде, чтобы полюбоваться на большие сверкающие золотыми обрезами Библии, служащие обычным украшением низеньких трехногих парт. Дородные женщины с толстыми красными руками и в грязных передниках стояли на выбеленных крыльцах с метлами в руках и желали друг другу через дорогу доброго утра. Одна из них, самая крупная, самая красная и самая грязная, обращалась к группке окруживших ее товарок, которые на каждую брошенную ею фразу отвечали негромким дружным смехом.

– Уж я-то знаю, что говорю! – вскричала она в ответ на замечание одной из слушательниц. – Раз уж по си поры он ума не набрался, таким до смерти и останется. А сколько ж ему вообще лет-то? Разрази меня гром, если я знаю.

– Так это подсчитать не так сложно, – сказала бледная женщина с заостренными чертами лица и слезящимися голубыми глазами. – Он ведь воевал в битве при Ватерлоо, за что медаль имеет и пенсию получает.

– Господи Боже, это жуть как давно было! – заметила третья. – Еще до моего рождения.

– Это было в пятнадцатом году от начала века, – крикнула женщина помоложе, которая стояла поодаль, прислонившись к стене, и с насмешливой улыбкой слушала разговор. – В прошлую субботу мой Билл так сказал, когда я у него про папашу Брюстера спрашивала.

– Ежели это так, миссис Симпсон, это ж сколько лет назад получается?

– Сейчас восемьдесят первый, – первая из говорящих начала загибать красные загрубевшие от работы пальцы. – Тогда был пятнадцатый. Десять, и десять, и десять, и десять, и десять… Шестьдесят шесть лет получается. Так он, выходит, не такой уж и старый!

– Ну он же не младенцем новорожденным воевал-то, глупая вы! – рассмеявшись, крикнула молодая женщина. – Если, предположим, ему тогда хотя бы двадцать было, сейчас-то ему все восемьдесят шесть должно быть, а то и больше.

– Да! Точно! Никак не меньше! – зашумели женщины.

– Ну все, хватит с меня! – мрачно бросила экономка. – Если сегодня эта его племянница, или внучатая племянница, или кто она там ему, не приедет, я ухожу, и пусть кто-нибудь другой его обхаживает. Для меня мой собственный дом поважнее будет.

– Так он что, неспокойный, что ли, миссис Симпсон? – спросила младшая.

– А вот послушайте! – ответила она, приподняв руку и немного наклонив голову к приоткрытой двери. С верхнего этажа доносились шаркающие звуки и громкий стук палкой по полу. – Вот так и ходит он туда-сюда. Говорит, мол, в карауле он. Полночи ходит, старый дурень. Сегодня утром в шесть часов как заколотит мне палкой в дверь! «Часовой, на пост!» – кричит и еще какие-то словечки свои военные, которые я и не поняла вовсе. То он кашляет, то болтает что-то, то плюется, и так всю ночь. Я глаз не могу сомкнуть. О, слышите?

– Миссис Симпсон! Миссис Симпсон! – донесся сверху дребезжащий капризный голос.

– Это он. Что я вам говорила! – воскликнула она, торжественно кивнув головой. – Сейчас очередной скандал закатит. Да, мистер Брюстер, сэр?

– Хочу свой утренний паек, миссис Симпсон!

– Сейчас будет, мистер Брюстер, сэр.

– Ну точь-в-точь как мальчонка, которому кашки захотелось, – заметила молодая женщина.

– Мне иногда хочется из этого старикашки дух вытрясти! – прошипела миссис Симпсон. – Ну да ладно. Кто-нибудь хочет по маленькой пропустить?

Вся компания хотела уже направиться в паб, когда к ним подошла молодая девушка и тронула за локоть экономку.

– Это ведь Арсенал-вью, 56? – спросила она. – Не подскажете, мистер Брюстер здесь живет?

Экономка окинула новенькую оценивающим взглядом. Девушке было лет двадцать, на широком добром лице красовался вздернутый носик и большие доверчивые серые глаза. Платье с узором, соломенная шляпка, украшенная пучком ярких маков, и узелок в руках наводили на мысль о деревенском происхождении незнакомки.

– Вы Нора Брюстер, надо полагать? – спросила миссис Симпсон, продолжая не очень дружелюбно осматривать ее с ног до головы.

– Да. Я приехала ухаживать за своим двоюродным дедушкой Грегори.

– И давно пора! – воскликнула экономка, вскинув голову. – Пусть за ним его родственники ухаживают, потому как с меня хватит. Это пятьдесят шестой дом, так что приступайте, милая моя! Чувствуйте себя как дома. Чай в чайнице, грудинка на буфете, и поторопитесь, иначе старик без завтрака капризничать начнет. За своими вещами я пришлю вечером.

Кивнув на прощание головой, она присоединилась к ожидавшим ее подругам, и компания, шушукаясь, направилась в ближайший паб.

Предоставленная сама себе, сельчанка вошла в дом. В передней гостиной сняла шляпку и жакет. Это было невысокое помещение с печкой, на которой заливался жизнерадостным свистом небольшой медный чайник. На столе, половина которого была закрыта грязной скатертью, лежала буханка хлеба, стояла какая-то грубая посуда и пустой коричневый заварной чайничек. Быстро сориентировавшись в обстановке, Нора Брюстер тут же принялась за свои новые обязанности. Не прошло и пяти минут, как был приготовлен чай, на сковороде аппетитно шипели два куска грудинки, убранство стола приобрело надлежащий вид, а защитные салфетки на спинках старых коричневых кресел были разложены аккуратными квадратиками. Комната сделалась уютной и опрятной. Покончив с этим, девушка стала с интересом рассматривать гравюры, развешанные на стенах. Внимание ее привлекла коричневая медаль, висевшая на фиолетовой ленточке в небольшой квадратной коробке над печью. Под ней была прилеплена вырезка из газеты. Она приподнялась на носки, уперлась кончиками пальцев в край печи и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть клочок бумаги, при этом время от времени поглядывая вниз, на сковороду с грудинкой. В пожелтевшей от времени вырезке говорилось:

«Во вторник в казармах Третьего гвардейского полка была проведена необычная церемония. В присутствии принца-регента, лорда Хилла, лорда Солтауна и многочисленного общества, включавшего в себя как ослепительных дам, так и блестящих офицеров, капрал Грегори Брюстер из фланговой роты капитана Холдэйна был награжден именной медалью за мужество и героизм, проявленные в недавней великой битве на бельгийской равнине. В знаменательный день 18 июня четыре роты Третьего и Колдстримского гвардейских полков под командованием полковников Метленда и Бинга удерживали важную ферму Гугомон, расположенную справа от британских позиций. В самый критический момент выяснилось, что у этих частей подходят к концу запасы пороха. Видя, что генералы Фуа и Жером Бонапарт стягивают пехотные части для нанесения нового удара по их позиции, полковник Бинг отправил капрала Брюстера в тыл, чтобы ускорить доставку боевых запасов. По дороге Брюстер наткнулся на две подводы с порохом дивизии Нассау и при помощи мушкета сумел убедить возниц отвезти порох в Гугомон. Однако к тому времени в результате обстрела французских гаубиц сад, окружавший позицию, загорелся, поэтому провести через него две груженные порохом телеги было не так-то просто. Первая из подвод взорвалась, и возница погиб на месте. Испуганный судьбой своего товарища, второй возница развернул лошадей, но капрал Брюстер, вскочив на его место, сбросил труса на землю и, промчавшись сквозь огненную стену, сумел доставить порох в свою часть. Можно сказать, что именно благодаря этому героическому поступку британское оружие одержало победу в этой битве, поскольку без пороха было бы невозможно удержать Гугомон, а герцог Веллингтон не раз повторял, что, если бы Гугомон или Ге-Сент пал, он не смог бы удержать своих позиций. Многих лет жизни капралу Брюстеру, герою, который своей воинской доблестью по праву заслужил медаль! Наверняка до конца своих дней он будет с гордостью вспоминать тот миг, когда в присутствии товарищей получил эту награду из августейших рук первого человека королевства».

Эта старая газетная вырезка усилила благоговение, которое девушка всегда испытывала по отношению к своему героическому родственнику. Для нее он был героем с самого раннего детства, у нее до сих пор сохранились живые воспоминания о том, как отец рассказывал о его храбрости и силе, о том, что он мог ударом кулака уложить быка или унести под мышками двух жирных овец. Правда, Нора ни разу в жизни не видела его, но всякий раз, когда она о нем думала, ей вспоминался портрет, висевший дома на стене, на котором был изображен доблестного вида мужчина с квадратным бритым лицом в высокой медвежьей шапке.

Она все еще рассматривала медаль, гадая над тем, что могла бы обозначать идущая по краю надпись «Dulce et decorum est»[61], когда на лестнице вдруг раздались шаркающие шаги, удары палки, и в двери показался тот самый мужчина, который так часто занимал ее воображение.

Неужели это он? Где воинственный взгляд, где сверкающие глаза, где мужественное лицо, которые она представляла? На пороге комнаты остановился высокий кривой старик, костлявый и морщинистый, с трясущимися руками и слабыми полусогнутыми ногами. Облако пушистых совершенно белых волос, нос в красных прожилках, косматые брови и слегка удивленные водянистые голубые глаза – вот что предстало ее взору. Он стоял, держась обеими руками за выставленную вперед палку, плечи его то поднимались, то опускались в такт натужному хриплому дыханию.

– Где мой утренний паек? – врастяжку произнес он, ковыляя к своему креслу. – Я пока не поем, не согреюсь. Вот, посмотри на мои пальцы! – Он вытянул руки, морщинистые и узловатые, с огромными выпирающими суставами. Кончики его пальцев были синие.

– Почти готово, – ответила девушка, не сводя с него удивленных глаз. – А вы разве не узнаете меня? Я Нора Брюстер, ваша внучатая племянница из Уитэма.

– Ром теплый, – пробормотал старик, раскачиваясь на кресле, – и шнапс теплый. Суп тоже согревает, но для меня ничего нет лучше чашки чая. Как, ты сказала, тебя зовут?

– Нора Брюстер.

– Говори громче, красавица. Сдается мне, голоса у людей стали тише, чем раньше.

– Я Нора Брюстер, дядя. Я ваша внучатая племянница, приехала из Эссекса жить с вами.

– А, так ты брата Джорджи дочка! Подумать только, у малыша Джорджи дочка! – Он хрипло рассмеялся, отчего длинные тонкие сухожилия на его шее затряслись и задергались.

– Я дочь сына вашего брата Джорджа, – уточнила девушка, переворачивая на сковороде грудинку.

– Да, малыш Джорджи удивительный человек! – продолжил старик. – Но, честное слово, никто Джорджи обманывать не собирался. Я отдал ему своего щенка бульдога, когда в армию записался. Он, должно быть, рассказывал тебе об этом?

– Но дедушка Джордж уже двадцать лет как умер, – сказала она, наливая чай.

– О, это был чудесный щенок, чистокровный, честное слово! Холодно мне без пайка своего-то. Ром – знатное дело, и шнапс хорош, но я уж лучше чайку выпью! – Жадно поглощая завтрак, старик тяжело дышал. – Хорошо, что ты здесь, – наконец сказал он. – Карета, должно быть, вчера вечером уехала?

– Какая карета, дядя?

– Карета, на которой ты приехала.

– Нет, я сегодня утром на поезде приехала.

– Господи, подумать только! И что же, ты не боишься всех этих новых штучек? На поезде приехала, это ж надо! Куда наш мир катится!

Несколько минут помолчали. Нора, помешивая ложечкой чай, украдкой поглядывала на синеватые губы и жующие челюсти родственника.

– Вы, наверное, столько всего повидали на своем веку, правда, дядя? – спросила она. – Жизнь вам, должно быть, кажется такой длинной!

– Не такой уж длинной. Мне на Сретение девяносто исполнится, а мне все кажется, что я только недавно в армию записывался. А битва! Это вообще как будто вчера было. Да, однако неплохо я подкрепился! – И действительно, теперь он уже не был таким немощным и бледным, каким показался ей вначале. Лицо его чуть-чуть порозовело, спина выпрямилась.

– Читала? – спросил он, дернув головой в сторону газетной вырезки.

– Да, дядя. Безусловно, вы должны гордиться этим.

– Эх, то был великий день для меня! Лучший в моей жизни! Сам регент был там. Какой это человек! «Ваш полк гордится вами!» – сказал он мне. А я ему в ответ: «А я горжусь своим полком!» – «Черт побери, прекрасный ответ!» – сказал он лорду Хиллу, и оба рассмеялись. Но что это ты там в окне высматриваешь?

– Дядя, а по улице идет полк солдат, да еще и оркестр впереди!

– Полк, говоришь? Ну-ка, где мои очки? О, да ведь я слышу оркестр. Ну конечно, пионеры и тамбурмажор! Посмотри-ка, милая, какой у них номер? – Глаза его засверкали, а тощие желтые пальцы, как когти какой-то старой хищной птицы, впились ей в плечо.

– У них, похоже, нет никакого номера, дядя. Правда, что-то на погонах написано… По-моему, «Оксфордшир».

– Ах да! – проворчал он. – Я слышал, что от номеров отказались, теперь им, видишь ли, решили названия давать. О, вот они показались. Смотри-ка, все молодые, а маршировать еще не разучились. Браво выглядят. Молодцы ребята! – Он провожал взглядом полк, пока последние ряды не завернули за угол, а звук парадного шага не стих в отдалении.

Как только старик вернулся в кресло, открылась дверь и в комнату вошел мужчина.

– Здравствуйте, мистер Брюстер! Ну как, сегодня вам получше? – спросил он.

– Проходите, доктор. Да, мне лучше, только вот в груди все что-то булькает. Бронхи… Если б не эта мокрота, я бы себя вообще прекрасно чувствовал. Вы не можете мне что-нибудь от мокроты дать?

Доктор, молодой человек с серьезным лицом, приложил пальцы к морщинистому запястью с выпирающими из-под кожи синими венами.

– Вам нужно быть очень осторожным, – сказал он. – И режим нарушать вам нельзя.

Тонкий ручеек жизни скорее трепетал, чем бился под его пальцами.

Старик усмехнулся.

– Ко мне теперь внучку моего брата Джорджи приставили. Она проследит, чтобы я не сбежал из казармы или чего другого не выкинул. Дьявол! Я так и знал, что чего-то не хватает!

– У кого не хватает?

– Да как же, у тех солдат. Вы ведь видели, как они по улице маршировали, доктор? Они забыли надеть чулки! Все как один! – Это открытие так рассмешило его, что он долго смеялся, пока не зашелся кашлем.

– Что ж, вам действительно лучше, – улыбнулся доктор. – Я буду заходить к вам примерно раз в неделю. – Он направился к выходу и кивком головы поманил за собой Нору. – Он очень слаб, – сказал он, когда они вышли на улицу. – Если старик лишится чувств, сразу посылайте за мной.

– А что с ним, доктор?

– Старость. Ему ведь почти девяносто. Его артерии забиты слизью, сердце сморщилось и ослабло. Весь организм ужасно изношен.

Нора провожала взглядом фигуру молодого врача, думая о новых обязанностях, которые свалились на ее плечи. Развернувшись, она нос к носу столкнулась с высоким загорелым солдатом в мундире артиллериста. На его рукаве сверкали три золотых сержантских шеврона. В руке он держал карабин.

– Доброе утро, мисс, – сказал он, поднося пухлый палец к смешной шляпе с желтой ленточкой. – Здесь живет пожилой джентльмен по фамилии Брюстер, который участвовал в битве при Ватерлоо?

– Это мой двоюродный дедушка, сэр, – ответила Нора, потупив взор под внимательным оценивающим взглядом молодого солдата. – Он в передней гостиной.

– Могу я поговорить с ним, мисс? Если это неудобно, я могу зайти в другой раз.

– Я уверена, он будет очень рад принять вас, сэр. Прошу, проходите, он там. Дядя, этот джентльмен хочет поговорить с вами.

– Очень рад вас видеть, сэр. Это большая честь для меня, – воскликнул сержант, сделал три шага в комнату, поставил карабин и поднес к голове руку ладонью вперед. Нора, которая осталась у двери, во все глаза смотрела на военного, думая, неужели ее двоюродный дед в юности выглядел так же, как этот прекрасный молодой человек, и неужели этот юноша в свою очередь когда-нибудь станет похож на ее двоюродного деда.

Старик, заморгав, поднял глаза на гостя и медленно покачал головой.

– Садитесь, сержант, – сказал он, показав тростью на кресло. – Что-то молоды вы для трех нашивок-то. Да-а-а, сейчас проще заслужить три нашивки, чем в мое время одну. Тогда пушкарями были взрослые мужчины, и поседеть они успевали раньше, чем заработать сержантские нашивки.

– Я в армии уже восемь лет, сэр, – воскликнул сержант. – Макдональд моя фамилия. Сержант Макдональд, батарея Эйч, Южная артиллерийская дивизия. Меня прислали мои товарищи по артиллерийской казарме. Мы очень гордимся тем, что живем в одном городе с вами, сэр.

Старый Брюстер усмехнулся и потер костлявые руки.

– Так же мне и регент говорил! – воскликнул он. – «Полк гордится вами», – говорит, а я ему: «А я горжусь своим полком». – «Черт побери, прекрасный ответ», – сказал тогда он лорду Хиллу, и они рассмеялись.

– Мы, сержантское общество, посчитаем для себя честью, если вы зайдете к нам, сэр, – сказал сержант Макдональд. – У нас для вас всегда готова добрая трубка и бокал грога.

Старик рассмеялся так сильно, что даже закашлялся.

– Зайти к вам, значит? Ах вы лисы! – сказал он. – Что ж, когда снова потеплеет, я, может быть, и загляну к вам. Значит, казарменные обеды вас не устраивают, завели себе общество, прямо как офицеры. Куда мир катится!

– Вы ведь служили в пехотной части, не так ли, сэр? – почтительно спросил сержант.

– В пехотной части? – презрительно вскричал старик. – Я никогда в жизни кивера не носил! Я гвардеец. Служил в Третьем гвардейском полку… Который сейчас в Шотландский переименовали. Боже, а ведь из наших никого уже не осталось… Ни одного человека… Все ушли, от самого полковника Бинга до мальчишек-барабанщиков. Один я остался. Отстал я от своего полка, понимаете, сержант? Отстал от своих. Я здесь, хотя давно уже должен быть там. Да только нет в том моей вины. Как только меня позовут, я буду готов.

– Всем нам когда-нибудь там стоять на перекличке, – сказал сержант и протянул старику свой кисет из тюленьей кожи. – Хотите моего табачку попробовать?

Старый Брюстер достал из кармана черную глиняную трубку, стал набивать ее табаком, но в следующую секунду она выскользнула у него из пальцев, упала на пол и разбилась. Губы его задрожали, нос сморщился, и он заплакал, подвывая, как ребенок.

– Я разбил трубку, – жалобно протянул он.

– Ну что вы, дядя, не надо! – принялась успокаивать его Нора, поглаживая по седой голове, как малыша. – Подумаешь, трубка! Мы купим вам новую.

– Не переживайте, сэр, – сказал сержант. – Вот деревянная трубка с янтарным мундштуком. Если вы окажете мне честь и примете ее, я буду очень рад.

– Ух ты! – просиял сквозь слезы старик. – Отличная трубка. Нора, смотри, какую мне трубку подарили. Держу пари, у малыша Джорджи точно такой никогда не было. Ваше ружье, сержант?

– Так точно, сэр. Я со стрельб возвращался, когда к вам зашел.

– Разрешите подержать его в руках? Боже, как будто в старые добрые времена! Ну-ка, посмотрим ваш мушкет, сержант. Как там по инструкции? Взвести курок… проверить запал… спустить курок… все верно, сержант? О Боже, я разломал ваш мушкет пополам!

– Нет-нет, сэр, все в порядке, – рассмеялся артиллерист. – Вы открыли казенную часть ружья, отсюда их заряжают.

– Заряжают с обратной стороны! Надо же такое! И шомпола нет! Я слышал про это, но не верил, что так может быть. Нет, с кремневым ружьем это не сравнится. Запомните мои слова, когда дойдет до дела, к ним еще вернутся.

– О сэр, вы бы знали, что сейчас в Южной Африке творится! – немного невпопад горячо воскликнул сержант. – Я в сегодняшней газете прочитал, что правительство уступило этим бурам. У нас в сержантском обществе все возмущены, можете мне поверить, сэр!

– Да… да, – прохрипел старый Брюстер. – Ей-богу, герцог бы такого не допустил. Уже герцог-то наш нашел бы, что об этом сказать.

– Вы правы, сэр! – вскричал сержант. – И да пошлет нам Господь другого такого, как он. Но я уже вас порядком утомил. Я загляну к вам еще раз и, если позволите, приведу кого-нибудь из своих товарищей, многие из нас сочтут за честь поговорить с вами.

Отсалютовав ветерану и белозубо улыбнувшись Норе, высокий артиллерист развернулся, и в следующую секунду его синий китель и золотая косичка скрылись за дверью. Однако не прошло и нескольких дней, как он снова наведался к ним. Пока тянулась бесконечная зима, он был частым гостем Брюстеров. Со временем прояснилось, к кому из двух обитателей дома на Арсенал-вью он приходит, и не осталось сомнений относительно того, кто ждал его прихода с большим нетерпением. Он приводил с собой и других, и постепенно для всего гарнизона стало доброй традицией наведываться к папаше Брюстеру. Артиллеристы и саперы, пехотинцы и драгуны приходили в небольшую гостиную, гремели саблями на портупеях и звенели шпорами, ступая своими длинными ногами по ковру, сшитому из лоскутов ткани, и доставали из карманов мундиров гостинцы: пачки курительного или жевательного табаку.

Зима в том году выдалась необычайно морозная. Снег не сходил шесть недель кряду, и нелегко было Норе удерживать жизнь старика в его старом изношенном теле. Бывало, что разум покидал его, и он переставал разговаривать, только издавал нечленораздельный, похожий на звериный, крик, когда приходило время есть. Он был седовласым ребенком, со всеми детскими проблемами и чувствами. Однако, когда наконец пришло тепло, когда ветви деревьев покрылись первой робкой зеленью, кровь в его венах тоже оттаяла и он даже иногда находил в себе силы подходить к двери, чтобы погреться в теплых лучах животворного солнца.

– Мне и впрямь на душе теплеет, – однажды утром сказал он, наслаждаясь майским солнышком. – Только мухи донимают. В такую погоду они наглеют и кусаются, просто спасу никакого нет.

– Я буду их отгонять, дядя, – сказала Нора.

– Да, но ты посмотри, красота какая! Гляжу я на это солнце, и мне хочется думать только о хорошем. Почитай мне Библию, девочка. Библия меня всегда успокаивает.

– Про что вам почитать, дядя?

– Про войны.

– Про войны?

– Да, что-нибудь про сражения. Давай из Ветхого Завета например. Мне это больше всего нравится. Когда приходит священник, он всегда хочет про что-нибудь другое, но я хочу только про Иисуса Навина. Эти израильтяне были хорошими воинами… Прекрасными…

– Но, дядя, – возразила Нора, – на том свете ведь не бывает войн.

– Бывает, девочка, бывает.

– Да, нет же, дядя, не бывает!

Старый капрал в сердцах стукнул палкой о пол.

– Говорю тебе, бывает. Я спрашивал у священника.

– И что же он вам ответил?

– Сказал, что будет последняя битва. Он даже назвал ее как-то. Ар… Арм…

– Армагеддон.

– Вот-вот, так священник и называл ее. И уж Третий гвардейский в стороне не останется. И герцог… Герцог произнесет речь.

В эту минуту на улице показался пожилой мужчина с седыми бакенбардами. Он шел, присматриваясь к номерам домов, но, увидев старика, сразу направился к нему.

– Здравствуйте! – вежливо сказал он. – Вы, должно быть, Грегори Брюстер?

– Да, так меня зовут, сэр, – ответил ветеран.

– Насколько я понимаю, вы тот самый Брюстер, который участвовал в битве при Ватерлоо в составе Шотландского гвардейского полка?

– Я это, только тогда мы назывались Третий гвардейский. Это был славный полк, и сейчас уже я последний, кто из него остался.

– Ну-ну, вам еще жить да жить, я в этом уверен, – мягко произнес джентльмен. – Я полковник Шотландского гвардейского. Подумал, неплохо было бы зайти к вам и поговорить.

Старик Грегори Брюстер вскочил и приложил раскрытую ладонь к своей кроличьей шапке.

– Бог ты мой! – вскричал он. – Подумать только! Какая честь!

– Может быть, джентльмену лучше войти в дом? – предложила практичная Нора.

– Конечно, конечно, сэр. Позвольте вас пригласить в дом. Входите, прошу вас. – Он так разволновался, что даже забыл про свою палку, поэтому, как только он повел гостя в дом, колени его задрожали, он покачнулся и всплеснул руками. Но в тот же миг полковник с одной стороны и Нора с другой подхватили его.

– Тише, успокойтесь, – приговаривал полковник, усаживая его в кресло.

– Спасибо, сэр. Чуть не убился. Но, Боже мой, я поверить в это не могу. Я, обычный капрал фланговой роты, и вы, полковник! Подумать только!

– Мы очень гордимся тем, что вы живете здесь, в Лондоне, – сказал полковник. – Вы же один из тех, кто удержал Гугомон. – Он обвел взглядом костлявые дрожащие руки с огромными шишками на суставах, тощую сухожильную шею и сгорбленные плечи, которые то поднимались, то опускались в такт дыханию. Неужели это действительно последний из того героического отряда? Потом полковник посмотрел вокруг. Полупустые пузырьки, баночки с голубоватыми мазями, чайник с длинным носиком, другие неприятные детали вечного домашнего лазарета. «Лучше бы он погиб тогда под горящими стропилами той бельгийской фермы», – подумалось полковнику. – Надеюсь, вам здесь хорошо живется и вы ни на что не жалуетесь? – помолчав, поинтересовался полковник.

– Благодарю вас, сэр. У меня только одна забота, мои бронхи… Сплошная беда мне с ними. Вы не представляете себе, до чего трудно от мокроты избавиться… Ну, еще паек мне нужен вовремя, потому как иначе я мерзну. Да еще эти мухи! Слаб я, чтобы с ними воевать.

– А как память, не подводит? – спросил полковник.

– О, память у меня отменная. Честное слово, сэр, я помню имена всех бойцов фланговой роты капитана Холдэйна.

– А сама битва… Вы ее помните?

– Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как все происходило. Честное слово, сэр, вы не поверите, насколько хорошо я все помню. Наша линия проходила вот как от бутылки с болеутоляющим до табакерки. Представляете? Эта баночка с пилюлями справа – Гугомон, где мы укрепились, а наперсток Норы – Ге-Сент. Вот здесь были наши пушки, сэр, и здесь, за резервом и бельгийцами. Ох уж эти бельгийцы! – Он презрительно плюнул в камин. – А вот тут, где моя трубка лежит, французы. Так, кисет свой я положу туда, где слева от нас подходили пруссаки. Гоподи, как же мы обрадовались, когда увидели дым от их ружей.

– Что же вам больше всего запомнилось во всей битве? – спросил полковник.

– То, что я потерял три полкроны, сэр, – негромко произнес старый Брюстер. – Но своих денег я уж никак обратно не получу. Я дал их взаймы Джейбезу Смиту, своему соседу по строю, еще в Брюсселе. «В получку верну, Григ», – пообещал он. Черт побери, его заколол улан в Катр-Бра, а ведь Смит мне даже расписки не оставил. Так что плакали мои денежки.

Гость рассмеялся и встал с кресла.

– Офицеры нашего полка хотели бы, чтобы вы купили себе какую-нибудь полезную мелочь, – сказал он. – Это не от меня лично, поэтому не надо меня благодарить, – полковник взял кисет старика и сунул в него хрустящую банкноту.

– Премного благодарен, сэр. Могу я попросить вас об одной услуге, полковник?

– Да, друг мой?

– Когда я умру, похороните меня как солдата, с воинскими почестями. Я ведь не гражданский. Я гвардеец… Последний из Третьего гвардейского.

– Хорошо, друг мой. Я об этом позабочусь, – кивнул полковник. – До свидания. Надеюсь, это произойдет еще очень не скоро.

– Добрый джентльмен, правда, Нора? – хрипло проговорил Брюстер, когда полковник вышел из дома и прошел мимо их окна. – Да только далеко ему до моего полковника Бинга!

На следующий день состояние здоровья старого капрала неожиданно ухудшилось. Даже золотой солнечный свет, струящийся через окно, не мог вдохнуть силы в немощное тело.

Пришел доктор, но только молча покачал головой. Весь день старик пролежал в постели, и лишь слабое движение посиневших губ да подергивание сухих мышц на тощей шее указывали на то, что в нем еще теплилась жизнь. Нора и сержант Макдональд просидели у его кровати весь день, но он, похоже, даже не заметил их присутствия. Лежал он спокойно, наполовину закрыв глаза и подложив ладони под щеку, как человек, который очень устал.

В какую-то минуту они оставили его и вышли в гостиную выпить чаю. Но как только Нора поставила на огонь чайник, раздался крик. Громкий и четкий крик, от которого у них зазвенело в ушах. В голосе чувствовалась сила, энергия и настоящая страсть. «Гвардейцам нужен порох!» А потом еще раз, громче и отчаяннее: «Гвардейцам нужен порох!»

Сержант вскочил с кресла и бросился в спальню. Нора, дрожа всем телом, устремилась за ним. Старик стоял в полный рост, гордо расправив плечи и высоко подняв голову. Голубые глаза его сверкали, белые волосы воинственно топорщились. «Гвардейцам нужен порох! – еще раз прогремел он. – И клянусь Богом, они получат его!»

Он взмахнул руками и со стоном повалился на кресло. Сержант склонился над ним, и лицо его омрачилось.

– О Арчи, Арчи, – задыхаясь от слез, прошептала испуганная девушка. – Что с ним?

Сержант отвернулся.

– Я думаю, – сказал он, – Третий гвардейский полк теперь снова в полном составе.

За вину отцов

Ночью Скьюдамор-лейн, которая спускается прямо к Темзе от самого «Монумента», накрывается тенью двух циклопических черных стен, уходящих в небо над редкими газовыми фонарями, тусклый свет которых не в силах бороться с кромешной тьмой. Тротуары на ней не широки, а проезжая часть вымощена закругленными булыжниками, поэтому колеса бесконечных верениц телег грохочут, как морской прибой. Среди деловых кварталов Лондона еще сохранились несколько старинных домов, и в одном из них, расположенном в самой середине улицы по левую сторону, ведет свою большую практику доктор Хорас Селби. Для такого известного человека эта улочка кажется совершенно не подходящим местом, но специалист с европейским именем может позволить себе жить там, где ему хочется. К тому же пациенты, которые к нему обращаются, не всегда видят в уединении неудобство.

Было всего только десять часов вечера, но нескончаемый грохот экипажей, которые весь день стекаются к Лондонскому мосту, начал стихать. Шел проливной дождь, сквозь покрывшиеся разводами и дорожками от капель стекла окон пробивалось мертвое мерцание газовых фонарей, которые отбрасывали маленькие круги света на блестящие камни мостовой. Воздух наполнился звуками дождя: мягким шелестом падающих капель, дробью стекающих с карнизов ручейков, журчанием и бульканьем потоков, несущихся по двум крутым канавам к сточным решеткам. На всей длинной Скьюдамор-лейн виднелась лишь одна фигура. Это был мужчина, и стоял он перед дверью доктора Хораса Селби.

Он только что позвонил и теперь ждал, пока ему откроют. Свет, вспыхнувший в полукруглом окошке над дверью, ярко осветил блестящие плечи непромокаемого плаща и лицо мужчины. Это было бледное, выразительное, четко очерченное лицо, с какой-то едва заметной трудноопределимой особенностью в выражении. Что-то в этих широко раскрытых глазах напоминало взгляд испуганной лошади, вытянувшиеся щеки и безвольная нижняя губа придавали ему сходство с беспомощным ребенком. Слуга, открывший дверь, едва взглянув на незнакомца, безошибочно определил в нем пациента. Такое выражение лица он знал слишком хорошо.

– Могу я видеть доктора?

Слуга колебался.

– Видите ли, он ужинает с друзьями, сэр. И он не любит, чтобы его беспокоили в неприемные часы, сэр.

– Передайте ему, что мне необходимо с ним встретиться. Передайте, что это дело первостепенной важности. Вот моя визитная карточка. – Дрожащими пальцами он раскрыл бумажник. – Меня зовут сэр Фрэнсис Нортон. Передайте, что сэр Фрэнсис Нортон из Дин-парк должен встретиться с ним безотлагательно.

– Да, сэр. – Дворецкий принял карточку и приложенные к ней полсоверена. – Вам лучше снять плащ, сэр. Повесьте его в прихожей. А теперь, если вы подождете в кабинете, я уверен, что смогу убедить доктора спуститься к вам.

Дожидаться врача молодому баронету пришлось в просторной комнате с высокими потолками. Ковер на полу был таким густым и мягким, что он прошел по нему совершенно бесшумно. Два газовых рожка горели вполсилы, их тусклый свет вместе с легким сладковатым запахом придавал комнате мимолетное сходство с кельей. Он сел в сияющее кожей мягкое кресло у камина, в котором лениво шевелился огонь, и оглянулся вокруг. Две стены комнаты были сплошь заставлены книгами, толстыми серьезными томами с названиями, выдавленными широкими золотыми буквами на темных корешках. На высоком старомодном камине из белого мрамора громоздились валики ваты, бинты, мензурки и всевозможные маленькие бутылочки. В одной бутылке с узким горлышком, стоявшей прямо над ним, был медный купорос, в другой, с горлышком поуже, содержалось нечто, напоминающее разломанный черенок курительной трубки. На приклеенной к ней сбоку красной бумажке значилась надпись «Каустическая сода». Термометры, шприцы, хирургические ножи и лопаточки были разбросаны как на каминной полке, так и на конторке в центре комнаты. На ней же справа стояли пять книг, которые доктор Хорас Селби написал на ту тему, с которой его имя ассоциируется в первую очередь, а слева на красном медицинском справочнике лежала большая модель человеческого глаза размером с репу, которая раскрывалась посередине, выставляя напоказ вставленную линзу и двойную камеру внутри.

Сэр Фрэнсис Нортон никогда не отличался особой наблюдательностью, но сейчас он поймал себя на том, что очень внимательно рассматривает эти мелочи. Даже окисление на пробковой затычке в бутылке с кислотой привлекло его внимание, и он удивился, почему доктор не пользуется стеклянными пробками. Царапинки на столе, заметные в том месте, где от него отражался свет, небольшие пятна на обтягивающей его коже, химические формулы на ярлыках пузырьков – ничто не ускользнуло от его внимания. Слух молодого человека был напряжен в не меньшей степени, чем зрение. Тяжелое тиканье массивных черных часов над каминной полкой болезненно отдавалось в его ушах. Но несмотря на это и на то, что стены здесь по старой моде были обшиты толстыми дубовыми панелями, он слышал голоса, доносившиеся из соседней комнаты, и даже мог разобрать обрывки разговора. «Вторая рука должна была брать». «Но вы же сами потянули последнюю!» «Зачем бы я стал играть дамой, если знал, что туз еще на руках?» Подобные фразы время от времени нарушали монотонность приглушенного журчания разговора. Но потом сэр Фрэнсис неожиданно услышал скрип двери, приближающиеся шаги в коридоре и, затрепетав от нетерпения и страха, понял, что миг, когда должна будет решиться его судьба, уже близок.

Доктор Хорас Селби обладал представительной внешностью. Он был высок и тучен. Крупный нос и тяжелый подбородок сильно выдавались на тяжелом лице. К этому сочетанию больше бы подошли парик и шейный платок времен царствования первых Георгов, чем короткая стрижка и черный сюртук конца девятнадцатого века. У него не было ни усов, ни бороды, поскольку рот его был слишком хорош, чтобы его скрывать: большие подвижные и чувственные губы, добрые складки в уголках, которые вместе с парой карих сочувствующих глаз помогли доктору выведать самые сокровенные тайны не у одного грешника. Небольшие кустистые бакенбарды с зачесом наверх гордо топорщились у ушей и сливались с седеющими волосами. Одного взгляда на внушительного, преисполненного чувства собственного достоинства доктора было достаточно его пациентам, чтобы поверить в свое выздоровление. В медицине, как и на войне, высоко поднятая голова и статная осанка содержат в себе намек на победы, одержанные в прошлом и обещание оных в будущем. Лицо доктора Хораса Селби успокаивало, так же как и его большие белые мягкие руки, одну из которых он протянул своему гостю.

– Простите, что заставил вас ждать. Вы же понимаете, я не мог бросить своих гостей, но теперь я полностью в вашем распоряжении, сэр Фрэнсис. Господи, вы же совсем замерзли.

– Да, меня действительно знобит.

– Да и дрожите весь. Ну что ж вы так! Это, должно быть, сегодняшняя промозглая погода на вас таким образом подействовала. Может, вы хотите для согрева что-нибудь?

– Нет, спасибо. Правда, не нужно. И дрожу я не от холода. Мне страшно, доктор.

Врач развернулся вполоборота на кресле и похлопал молодого человека по колену, словно успокаивал испуганную лошадь.

– Что же вас беспокоит? – спросил он, повернув голову и рассматривая бледное лицо и взволнованные глаза пациента.

Дважды сэр Фрэнсис раскрывал рот, чтобы что-то сказать, потом неожиданно наклонился, приподнял брючину на правой ноге, спустил носок и выставил голень. Опустив глаза, врач поцокал языком:

– На обеих ногах?

– Нет, только на одной.

– Появилось внезапно?

– Сегодня утром.

– Хм. – Врач надул губы и провел указательным и большим пальцем по подбородку. – Вы сами можете объяснить, откуда это у вас?

– Нет.

Доктор строго нахмурился.

– Мне не нужно вам говорить, что только совершенная откровенность…

Пациент вскочил с кресла.

– Видит Бог, – вскричал он, – я ни разу в жизни не совершил ничего такого, за что мог бы упрекнуть себя. Неужели вы думаете, что я настолько глуп, что, придя сюда, стал бы вас обманывать? Говорю первый и последний раз: мне не в чем раскаиваться.

Выглядел при этом он довольно жалко: наполовину трагично, наполовину смешно, с закатанной до колена штаниной и неподдельным ужасом в глазах. Из соседней комнаты донесся дружный смех картежников. Мужчины молча переглянулись.

– Сядьте, – коротко приказал доктор. – Вашего утверждения вполне достаточно. – Он наклонился и провел пальцами по голени молодого человека, в одном месте оторвав руку от кожи. – Хм, характер серпигиозный, – пробормотал он, качая головой. – Другие симптомы есть?

– Зрение, кажется, немного упало.

– Позвольте мне взглянуть на ваши зубы. – Осмотрев зубы пациента, доктор снова сочувственно-осуждающе зацокал языком. – Теперь глаза. – Он зажег лампу, которая стояла рядом с пациентом, взял небольшую лупу и направил преломившийся свет ему на глаз. И тут его крупное выразительное лицо озарилось радостью, он весь загорелся, как ботаник, укладывающий в сумку редкое растение, или астроном, впервые увидевший комету, появление которой давно было предсказано. – Очень типичные симптомы. Очень типичные, – пробормотал он, повернулся к конторке и что-то записал на листе бумаги. – Как ни странно, я как раз пишу монографию на эту тему. Просто удивительно, что вы обратились ко мне с прямо-таки образцовыми симптомами. – Неожиданная удача его так обрадовала, что еще немного – и он, наверное, стал бы поздравлять своего пациента. Опомнился он лишь тогда, когда тот попросил рассказать подробнее, что с ним.

– Дорогой сэр, мне незачем вдаваться в сугубо профессиональные подробности, – успокаивающим тоном сказал он. – Если, к примеру, я сообщу вам, что у вас интерстициальный кератит, вам это о чем-нибудь скажет? Есть признаки зобного диатеза. Если обобщить, можно сказать, что у вас органическое заражение наследственного характера.

Молодой баронет откинулся на спинку кресла, его подбородок безвольно отвис. Доктор подскочил к стоящему рядом столику, налил полстакана наливки и поднес к губам пациента. Когда молодой человек выпил, щеки его слегка порозовели.

– Возможно, я выразился слишком прямолинейно, – сказал доктор, – но вы должны знать природу вашего недуга. Вы ведь за этим ко мне и пришли, верно?

– Боже, Боже, я подозревал, что это случится! Но задумался об этом только сегодня, когда увидел свою ногу. У моего отца на ноге было то же самое.

– Значит, это у вас от него?

– Нет. От деда. Вы слышали о сэре Руперте Нортоне, Великом Распутнике?

Доктор был человеком широко начитанным и обладал прекрасной памятью. Названное имя тут же заставило его вспомнить зловещую репутацию того человека, который его носил. Этот печально известный повеса завоевал дурную славу в тридцатых годах тем, что всю жизнь свою провел в азартных играх и дуэлях, попойках и кутежах самого мерзкого толка. В конце концов даже его друзья-бражники, с которыми он предавался веселью, в ужасе отвернулась от него. Свою жалкую старость он провел с женой – трактирной служанкой, на которой когда-то женился во время очередного запоя. Когда доктор посмотрел на юношу, который все еще безвольно сидел в кожаном кресле, ему вдруг почудилось, что за его спиной показалась призрачная фигура того старого мерзкого гуляки с болтающимися на цепочке от часов брелоками, длинным шарфом, обмотанным вокруг шеи, и темным похотливым лицом. Но что он сейчас? Всего лишь горка костей в покрытом плесенью ящике. Но поступки его… Они продолжали жить и отравлять кровь в венах невинного человека.

– Вижу, вы слышали о нем, – сказал молодой баронет. – Мне рассказывали, что умер он ужасной смертью, но жизнь, которую он прожил, была еще страшнее. Отец мой – его единственный сын. Он был ученым. Больше всего любил читать, разводить канареек и проводить время на природе. Но праведная жизнь не спасла его.

– Его симптомы проявились на коже, насколько я понимаю.

– Дома он никогда не снимал перчаток. Это первое, что я о нем помню. Потом болезнь перешла на горло, а затем поразила ноги. Он до того часто спрашивал меня о моем здоровье, что в конце концов это начало меня раздражать. Разве мог я тогда знать, что означает подобная навязчивая забота? Он всегда следил за мной… Я постоянно ощущал на себе его косой взгляд. Теперь-то я наконец понял, что он все это время высматривал во мне.

– У вас есть братья или сестры?

– Слава Богу, нет.

– Что ж, все это очень печально, но я далеко не в первый раз сталкиваюсь с подобными симптомами. Вы не одиноки в своем несчастье, сэр Фрэнсис. Многие тысячи несут тот же крест, что и вы.

– Но где же справедливость, доктор? – вскричал юноша, вскочив с кресла и принявшись взволнованно расхаживать по кабинету. – Если бы я унаследовал дедовы грехи вместе с их последствиями, я бы мог это понять, но я ведь характером и привычками пошел в отца. Я люблю все красивое и изящное… музыку, поэзию, живопись. Все грубое и звериное вызывает у меня отвращение. Спросите любого из моих друзей, они подтвердят. А тут эта жуткая, отвратительная болезнь… За что я запятнан? За что я наказан этой мерзостью? Имею я право спросить, за что? Разве я это творил? Разве я в чем-то виноват? Или я родился по своей воле? Посмотрите на меня! Я еще не прожил свои лучшие годы, а уже втоптан в грязь, проклят навеки. Вы говорите о грехах отца… А как насчет грехов Создателя? – Он воздел руки и потряс в воздухе кулаками… Бедный бессильный атом со своим булавочным мозгом, захваченный водоворотом вечности.

Доктор встал, положил руки ему на плечи и усадил обратно в кресло.

– Ну-ну, дорогой мой, – сказал он. – Не нужно так волноваться. Вы весь дрожите. Нервы, знаете ли, могут не выдержать. Нам придется принять этот великий вопрос на веру. В конце концов, ведь кто мы такие? Полуразвитые существа, эволюция которых еще не закончилась. По степени развития мы, возможно, ближе к каким-нибудь медузам, чем к тем совершенным людям, которыми должны стать в конце. Ведь наш мозг развит наполовину, разве можем мы с таким мозгом постичь конечную истину? Все это очень и очень сложно, несомненно, но мне кажется, что Поуп в своем знаменитом двустишии очень точно отобразил суть вещей, и скажу вам откровенно, что на своем шестом десятке я могу…

Но юный баронет не дал ему договорить:

– Слова, слова, слова! – раздраженно воскликнул он. – Вы можете сидеть в своем кресле и говорить красивые слова… Или думать. Но вы уже прожили свою жизнь, а я свою еще нет. В ваших жилах течет чистая кровь, а в моих – гнилая. Но чем я хуже вас? Что бы значили все эти слова, если бы вы сидели в моем кресле, а я в вашем? Все это – вранье и притворство! Не обижайтесь, доктор, я совсем не хотел вас обидеть. Я просто хочу сказать, что вам или кому-либо еще не дано этого понять. Но я хочу задать вам один вопрос, доктор. От этого вопроса зависит вся моя жизнь. – Он сжал пальцы и заглянул знаменитому медику в глаза.

– Говорите, мой дорогой сэр. Конечно же, я вам помогу.

– Как вы считаете… Этот… яд мог утратить свою силу на мне? Если бы у меня были дети, им бы тоже пришлось страдать?

– Могу сказать лишь одно: «до третьего и четвертого рода». Так говорится в Писании. Со временем вы сможете излечиться, но пройдет еще много лет, прежде чем вам можно будет думать о женитьбе.

– Я женюсь во вторник, – прошептал пациент.

На этот раз от ужаса содрогнулся доктор. Не часто его крепким нервам проходилось испытывать такое потрясение. В наступившем молчании снова стал слышен разговор картежников за стеной. «Если бы вы тогда пошли с червей, у нас было бы на взятку больше». «Мне пришлось сносить козырь». Голоса были взволнованные, недовольные.

– Как вы могли? – суровым тоном произнес доктор. – Это же настоящее преступление!

– Не забывайте, я только сегодня узнал, что со мной. – Юноша с силой надавил на виски. – Вы опытный человек, доктор Селби. Вам уже приходилось встречаться или слышать о подобном раньше. Посоветуйте, как мне быть. Я в ваших руках. Как неожиданно, как страшно! Я не уверен, что у меня хватит сил вынести все это.

Доктор насупил тяжелые брови, в задумчивости покусывая ногти.

– Свадьба не должна состояться.

– Так что же мне делать?

– Любой ценой нужно сделать так, чтобы она не состоялась.

– И мне придется бросить невесту?

– В этом нет сомнения.

Молодой человек вытащил из кармана бумажник, достал из него небольшую фотокарточку и протянул доктору. Строгое лицо медика смягчилось, когда он взглянул на нее.

– Это очень нелегко… Я вас прекрасно понимаю. Но тут уж ничего не попишешь. О свадьбе вам нужно забыть.

– Это безумие какое-то, доктор. Бред! Нет-нет, я не буду повышать голос. Я забылся. Но поймите же, свадьба назначена на вторник. На ближайший вторник, понимаете? Об этом знают все. Если я объявлю, что свадьба отменяется, это же будет публичным оскорблением для моей невесты. Я не могу этого допустить. Это чудовищно!

– И тем не менее это нужно сделать. Дорогой мой друг, другого выхода нет.

– Вы предлагаете, чтобы я вот так просто сел и написал ей, что наша помолвка расторгнута в последнюю минуту, не сообщая причины? Нет, я не могу пойти на это.

– Несколько лет назад у меня был пациент, который оказался примерно в таком же положении, – задумчиво сказал врач. – И он придумал весьма необычный выход. Он намеренно совершил преступление и заставил родственников невесты расторгнуть договоренность о свадьбе.

Юный баронет покачал головой.

– Моя честь до сих пор не была запятнана ни разу, – сказал он. – У меня мало что осталось, но хотя бы ее я сберегу.

– Да, выбор непростой, и решать вам.

– А больше вы ничего не можете предложить?

– У вас случайно нет собственности в Австралии?

– Нет.

– Но деньгами вы обеспечены?

– Да.

– Тогда вы можете приобрести что-нибудь. Это можно сделать хоть завтра утром. Тысячи акций какого-нибудь золотопромышленного предприятия будет вполне достаточно. Вы сможете исчезнуть, оставив записку, что неотложные дела потребовали вашего немедленного отъезда. Самое меньшее полгода вы выиграете.

– Ну, пожалуй, это возможно. Да, это возможно. Но подумайте, в каком положении окажется она. Весь дом забит свадебными подарками, гости съезжаются со всей страны. Это просто ужасно. Другого выхода нет? – Медик пожал плечами. – Ну что ж, тогда я могу написать письмо прямо сейчас, а уехать завтра, да? Вы позволите мне сесть за ваш письменный стол? Спасибо. Извините, что я так надолго отрываю вас от гостей, но это не займет много времени.

Он написал короткую записку всего в несколько строчек. Потом, поддавшись внезапному порыву, разорвал ее и швырнул в камин.

– Нет, я не могу просто так взять и солгать ей, доктор, – сказал он, вставая из-за стола. – Нужно придумать какой-нибудь другой выход. Я подумаю и сообщу вам о своем решении. Позвольте мне удвоить ваш гонорар, поскольку я отнял у вас столько времени. Разрешите теперь попрощаться, и огромное спасибо за сочувствие и советы.

– Позвольте, но вы ведь даже не получили рецепта. Вот вам микстура, и я бы посоветовал каждое утро принимать вот этот порошок. В аптеке вам приготовят нужную мазь, вот вам рецепт. Вы попали в очень трудное положение, но я уверен, что все будет хорошо. Когда я могу надеяться услышать о вас снова?

– Завтра утром.

– Прекрасно. Надо же, какой ливень! Вы в плаще пришли? Надевайте обязательно. Значит, до завтра.

Он открыл дверь, и в прихожую тут же ворвался холодный промозглый воздух. Но доктор не спешил закрывать дверь. Пару минут он стоял, провожая взглядом одинокую фигуру, которая медленно брела сквозь желтые блики газовых фонарей и длинные промежутки темноты между ними. Когда он выходил на свет, на стене появлялась его косая тень, но врачу казалось, что это какая-то исполинская мрачная фигура молчаливо следует за маленьким человечком по одинокой улице.

На следующее утро доктор Хорас Селби услышал о своем пациенте, но произошло это значительно раньше, чем он предполагал. Заметка в «Дейли ньюс» заставила его в волнении отодвинуть от себя завтрак нетронутым. Озаглавлена заметка была «Трагическое происшествие», и в ней говорилось:

«Несчастный случай произошел на Кинг-Вильям-стрит. Вчера вечером около одиннадцати часов на глазах у нескольких прохожих молодой человек, пропуская кеб, поскользнулся и упал под колеса тяжелой двуконной телеги. Получив тяжелейшие травмы, юноша скончался по дороге в больницу. При осмотре его бумажника были найдены визитные карточки, которые свидетельствуют о том, что жертвой трагического инцидента оказался сэр Фрэнсис Нортон, проживавший в Дин-парк, который всего год назад получил титул баронета. Происшествие приобрело еще более трагический характер, когда выяснилось, что погибший, только недавно достигший совершеннолетия, на днях должен был обвенчаться с юной леди, представительницей одного из старейших родов юга страны. Богатому и талантливому молодому человеку были открыты все дороги в жизни, и не вызывает сомнения, что никого из его многочисленных друзей не оставит равнодушным весть о его неожиданной и трагической гибели».

Неудачное начало

– Доктор Хорас Вилкинсон дома?

– Это я. Прошу, входите.

То, что дверь открыл сам хозяин дома, похоже, несколько удивило посетителя.

– Я бы хотел поговорить.

Доктор, бледный нервозный молодой человек, одетый так, словно специально хотел, чтобы ни у кого не возникало сомнения относительно его профессии, в длинный черный сюртук со стоячим белым воротничком, проходящим точно посередине щеголеватых бакенбард, улыбнулся и потер руки. В тучном господине перед собой он почуял пациента. Своего первого. Скудные запасы уже начали подходить к концу, и, несмотря на то, что вопрос с арендной платой за дом на следующий квартал был решен (необходимая сумма надежно заперта в правом выдвижном ящике его письменного стола), ему теперь предстояло решить новую задачу: где взять деньги на ведение своего нехитрого домашнего хозяйства? Поэтому он приветливо кивнул, жестом пригласил посетителя в дом, затворил за ним дверь с таким видом, будто совершенно случайно именно в эту минуту оказался в прихожей и не захотел ждать, пока выйдет слуга, и наконец провел толстого незнакомца в скудно обставленную гостиную, где широким движением руки предложил ему садиться. Сам доктор Вилкинсон занял место за письменным столом и, сложив перед собой кончики пальцев, с некоторым любопытством посмотрел на посетителя. Что могло привести к нему этого человека? Похоже, у него слишком красное лицо. Кое-кто из старых профессоров, учивших доктора Хораса Вилкинсона, уже, наверное, поставил бы диагноз и сумел ошеломить пациента, описав его симптомы до того, как тот сказал о них хоть слово. Молодой врач изо всех сил старался понять, каким недугом может страдать его посетитель, но природа создала его всего лишь усердным трудягой, старательным и надежным, но не более того… Додумался он только до того, что цепочка от часов на жилете его посетителя очень уж смахивала на медную, и, как следствие, ожидать, что он заплатит за консультацию больше чем полкроны, не приходится. Хотя в эти тяжелые первые дни становления его практики даже полкроны были бы очень кстати.

Пока доктор осматривал незнакомца, тот шарил руками по карманам своего пальто. Теплая погода, не подходящая ко времени года одежда и отнявший много сил досмотр карманов способствовали приливу крови к его лицу. Если раньше оно имело морковный оттенок, то теперь сделалось свекольным, к тому же на лбу выступил обильный пот. Эта необычайная краснота наконец подтолкнула наблюдательного доктора к некоторым выводам. Конечно же, добиться такого цвета лица без спиртных напитков невозможно. Вот в чем коренится беда, с которой пришел к нему этот человек. Однако требовалась определенная деликатность, чтобы дать понять пациенту, что врач уже определил причину его визита… Что с одного взгляда он сумел установить первопричину его нездоровья.

– Ужасно жарко на улице, – заметил незнакомец, вытирая платком лоб.

– Да, часто именно погода заставляет людей пить пива больше, чем это полезно для организма, – ответил доктор Хорас Вилкинсон и красноречиво посмотрел на толстяка поверх кончиков пальцев.

– Что вы говорите! Вам нужно отказаться от этой привычки.

– Мне?! Я вообще не пью пива!

– Я тоже. Уже двадцать лет я не беру в рот спиртного.

Это было досадно. Доктор Вилкинсон весь зарделся, да так, что лицо у него сделалось почти таким же красным, как у его посетителя.

– Позвольте узнать, чем я могу вам помочь? – спросил он, взяв стетоскоп и слегка постучав им по ногтю большого пальца.

– Да-да, я как раз собирался сказать. Понимаете, я слышал, что вы приехали, но до сих пор у меня не было времени обратиться к вам… – Мужчина нервно закашлял и замолчал.

– Слушаю вас, – заполнил неловкую паузу доктор.

– Мне следовало прийти сюда еще три недели назад, но вы же знаете, как это бывает. Забегался, то да се… – Он снова закашлял, прикрываясь большой красной рукой.

– Можете дальше не рассказывать, – сказал доктор, решительно беря инициативу в свои руки. – Мне достаточно вашего кашля. Судя по звуку, он бронхиальный, поэтому на сегодняшний день мы можем четко определить источник ваших неприятностей со здоровьем, однако болезнь может перекинуться и на другие органы, так что вы поступили очень правильно, обратившись ко мне. Ничего, полечим вас, и все будет в порядке. Снимайте пальто, жилет. Рубашку можете оставить. Глубоко вдохните и низким голосом скажите: «А-а-а».

Краснолицый мужчина рассмеялся.

– Ну что вы, доктор, – сказал он. – Этот кашель у меня от жевательного табака. Я знаю, это очень вредная привычка. Девять шиллингов девять пенсов, вот что я вам скажу. Я представитель газовой компании. Вы должны нам по показаниям счетчика девять шиллингов девять пенсов.

Хорас Вилкинсон опустился на стул.

– Так вы не пациент? – жалобно спросил он.

– Никогда в жизни к врачам не обращался, сэр.

– Превосходно! – Доктор уже справился с чувствами и, чтобы не показать разочарования, напустил на себя веселый вид. – А по вам сразу видно, что вы нас, врачей, не балуете. Уж не знаю, что бы мы и делали, если бы все были такими же здоровыми, как вы. Ну что ж, я на днях зайду к вам в контору и заплачу эту незначительную сумму.

– Если это вас не затруднит, сэр, то, раз уж я здесь, и нам и вам было бы удобнее…

– О, разумеется! – Эти вечные мелкие денежные трудности были неприятны доктору в большей степени, чем отсутствие удобств в доме или недоедание. Он достал кошелек и высыпал на стол его содержимое: две полкроны и несколько однопенсовиков. В столе лежали десять золотых соверенов, но это была плата за дом. Стоит хоть раз запустить в них руку, и на практике можно будет ставить крест. Нет, уж лучше умереть с голоду. – Боже мой! – Изумленно глядя на монеты, он улыбнулся так, словно ничего подобного раньше не видел. – Похоже, у меня закончилась мелочь. Боюсь, мне все же придется самому идти к вам.

– Что ж, хорошо, сэр. – Инспектор встал и, ощупав наметанным глазом скудную обстановку комнаты – все, от восьмишиллинговых муслиновых занавесок до ковра за две гинеи, – удалился.

Когда он ушел, доктор Вилкинсон обновил вид своего кабинета – он имел привычку делать это по десять раз на день. Толстенный медицинский словарь Куэна он выложил на письмен ный стол, на самое видное место, чтобы случайный пациент не сомневался, что работу свою он основывает на опыте только самых авторитетных специалистов в области медицины. Потом выпотрошил карманный несессер и аккуратно разложил мелкие медицинские инструменты (ножницы, щипчики, бистури, ланцеты) рядом со стетоскопом. Перед ним лежали раскрытые приходно-расходная книга, ежедневник и тетрадь для записи пациентов. Ни в одной не было ни единой записи, но и выставлять напоказ их новенькие блестящие обложки тоже было нехорошо, поэтому он сгреб их в кучу и брызнул на страницы несколько капель чернил, чтобы придать им рабочий вид. Не годится, чтобы кто-нибудь из пациентов заметил его имя, записанное первым, поэтому в каждой из книг он заполнил первые страницы отчетами о воображаемых вызовах к безымянным больным за последние три недели. Покончив с этим, он подпер голову руками и приготовился к самому неприятному занятию – ожиданию.

Неприятному для любого молодого человека, начинающего карьеру, но более всего для того, кто знает, что недели и даже дни, которые он может протянуть без клиентов, сочтены. Каким бы бережливым он ни был, деньги все равно будут потихоньку расходиться на всякие бесчисленные мелочи, о которых ты узнаешь, только когда начинаешь самостоятельную жизнь. Доктор Вилкинсон, сидя в своем кабинете и глядя на горстку мелких серебряных и медных монет, не мог не понимать, что его шансы стать успешным практикующим врачом в Саттоне тают с каждым днем.

А ведь это был шумный и процветающий городок, в нем было столько денег, что казалось странным, что человек, у которого и мозги на месте и руки подвешены, голодает лишь потому, что не может найти работу. Не вставая из-за стола, доктор Хорас Вилкинсон видел два бесконечных людских потока за окном. Дом его находился на оживленной улице, поэтому воздух здесь постоянно был наполнен глухим городским шумом: грохотом колес, топотом бесчисленных ног. Мужчины, женщины, дети – многие тысячи проходили мимо, спеша по своим делам, но почти никто даже не взглянул на небольшую медную вывеску и не подумал о человеке, который томился в ожидании в небольшом доме. А ведь среди них почти не было таких, кто не нуждался бы в его помощи. Страдающие от диспепсии мужчины, анемичные женщины, нездоровая кожа, желтушные лица… Они проходили мимо, хотя он был им нужен, так же как они были нужны ему, но безжалостный профессиональный этикет, словно невидимая стена, отгораживал их друг от друга, не оставляя надежды на встречу. Что он мог сделать? Не стоять же ему, в самом деле, у своей двери, хватая случайных прохожих за рукав и шепча на ухо что-нибудь вроде: «Простите, сэр, но у вас на лице ужасные красные угри. Это просто отвратительно. Позвольте поставить вас в известность, что я могу прописать вам одно лекарство на основе мышьяка, которое быстро избавит вас от этого дефекта, и это обойдется вам не дороже, чем вы тратите в день на обед». Такое поведение недопустимо для представителей высокой и гордой профессии врача, и никто не заботится больше о соблюдении профессиональной этики, чем тот, для кого медицина стала злой мачехой. Доктор Хорас Вилкинсон все еще мрачно смотрел в окно, когда раздался звонок в дверь. О, как часто он слышал этот звонок, и сердце его замирало в ожидании, но всякий раз надежда оборачивалась горьким разочарованием, когда выяснялось, что это либо какой-нибудь нищий попрошайка, либо докучливый коммивояжер. Но доктор был молод духом и порывист, поэтому, невзирая на уже имеющийся опыт, сердце его снова отозвалось на этот волнующий зов. Он вскочил, бросил еще один взгляд на свое рабочее место, подвинул медицинские книги чуть ближе к переднему краю стола и поспешил к двери. Ему с трудом удалось сдержать разочарованный стон, когда в прихожей через матовое стекло в двери он увидел, что у его дома остановился цыганский фургон, обвешанный плетеными стульями и столами, и рассмотрел двух бродяг с ребенком, стоящих на пороге. По крайней мере, по своему опыту он уже знал, что с подобными людьми лучше вообще не вступать в разговоры.

– У меня для вас ничего нет, – сказал он, на дюйм спустив цепочку. – Уходите! – Он закрыл дверь, но колокольчик зазвенел снова. – Уходите! Оставьте меня в покое! – раздраженно крикнул он и пошел обратно в кабинет. Но не успел он сесть за стол, как звонок прозвучал в третий раз. Придя в ярость, он бросился в прихожую и распахнул дверь. – Какого дья…

– Простите, сэр, но нам нужен врач.

Тут же на его лице появилась приветливая профессиональная улыбка, он потер руки. Так значит, это пациенты! Он чуть было не прогнал своих первых пациентов, которых так долго ждал! Вид у них был не слишком многообещающий. Мужчина, высокий цыган с длинными сальными волосами, уже успел отойти и теперь стоял рядом с лошадью. На пороге стояла только маленькая женщина нагловатого вида с синяком под глазом. Голова ее была повязана желтым платком, к груди она прижимала завернутого в красную шаль младенца.

– Прошу вас, мадам, входите, – сказал доктор Хорас Вилкинсон, изо всех сил стараясь придать голосу как можно более сочувственную интонацию. Хорошо, хоть на этот раз ошибки с диагнозом быть не могло. – Присаживайтесь на диван. Одну минутку, сейчас я вам помогу.

Он налил из кувшина немного воды в миску, сделал компресс и наложил его на кровоподтек, закрепив всю конструкцию колосовидной повязкой secundum artem[62].

– Спасибо большое, сэр, – сказала женщина, когда он закончил. – Вы очень добры и великодушны, и благослови вас Бог за доброту. Но я вовсе не из-за глаза своего хотела с доктором встретиться.

– Не из-за глаза? – Доктор Хорас начал немного сомневаться в преимуществах быстрой постановки диагноза. Конечно, приятно неожиданно удивить пациента, но почему-то до сих пор все получалось наоборот.

– У ребенка корь.

Мать раскрыла шаль и показала доктору смуглую черноглазую девочку. Ее темное личико пылало и было покрыто красной сыпью. Ребенок с трудом разлепил сонные гноящиеся глаза. Дыхание у девочки было хриплым.

– Хм! Действительно корь… И в тяжелой форме.

– Я только хотела, чтобы вы ее осмотрели и затвердили.

– Что-что?

– Затвердили, что это и вправду корь.

– А, понятно… Подтвердил.

– Ну вот, вы ее увидели, и теперь я пойду. Рубен – это муж мой – не велел долго задерживаться.

– Но разве вам не нужны лекарства?

– Нет, вы же ее осмотрели. Если что-нибудь случится, я дам вам знать.

– Но вам обязательно нужны лекарства. Ребенок ведь очень болен. – Он спустился в маленькую комнату, в которой хранил лекарства, и приготовил две унции успокаивающей микстуры. В таком городе, как Саттон, мало кто из пациентов может себе позволить платить гонорар и доктору, и аптекарю, поэтому, если терапевт не готов овладеть обеими профессиями, он не преуспеет ни в одной из них. – Вот ваше лекарство, мадам. Указания к применению написаны на этикетке. Держите девочку в тепле и соблюдайте щадящую диету.

– Огромное вам спасибо, доктор. – Цыганка прижала к груди ребенка и направилась к двери.

– Прошу прощения, мадам, – тревожно окликнул ее доктор. – Вам не кажется, что будет не совсем удобно посылать счет на такую незначительную сумму? Я думаю, будет лучше, если мы рассчитаемся сразу.

Цыганка с укоризной посмотрела на него единственным незакрытым глазом.

– Вы хотите, чтобы я за это заплатила? – спросила она. – И сколько же я вам должна?

– Ну, скажем, полкроны, – сказал он с таким видом, будто для него это была чисто символическая сумма, не стоящая даже внимания, но цыганка в ответ подняла настоящий крик.

– Полкроны! За это?

– Но, дорогая моя, почему же вы не обратились в больницу для бедных, если не в состоянии заплатить гонорар?

Она порылась в кармане, неудобно изогнувшись, чтобы не уронить ребенка.

– Вот семь пенсов, – наконец сказала она, протягивая пригоршню медяков. – Я могу добавить плетеную скамеечку для ног.

– Но я за прием беру полкроны.

Душа доктора, преисполненная уважения к его благородной профессии, восставала против этого жалкого торга, но что ему оставалось делать?

– Да где ж я возьму полкроны? Вам, сытым господам, легко сидеть в своих дорогих домах и требовать полкроны за каждый чих. А мы не можем такими деньгами разбрасываться. Мы каждый пенс зарабатываем с потом. Эти семь пенсов – все, что у меня есть. Вы сказали, что моей девочке нельзя много есть. А ей приходится есть немного, потому что я не знаю, чем я буду ее кормить завтра.

Пока женщина негодовала, доктор Хорас Вилкинсон опустил взгляд на ту крошечную кучку монет на столе, которая отделяла его от голода, и горько усмехнулся, подумав о том, что эта женщина считает его богачом, купающимся в роскоши. Он взял медные монетки, оставив на столе лишь две полкроны, и протянул их цыганке.

– Вот, держите, – решительно сказал он. – Не надо ничего платить. Это вам. Может быть, эти медяки вам пригодятся. Всего доброго!

Он проводил ее в прихожую и закрыл за ней дверь. В конце концов, ее можно считать тем камушком, от которого пойдут круги по воде, ведь всем известно, как эти бродяги умеют распространять новости. Все большие практики начинались с этого. Бедняк расскажет кухарке, кухарка – слуге, слуга – хозяину, так о нем узнают по всему городу. По крайней мере, это был его первый настоящий пациент.

Он пошел в заднюю комнату и зажег спиртовую горелку, чтобы вскипятить воду для чая. Вспоминая разговор с цыганкой, он улыбался. Если все его пациенты будут такими же, легко подсчитать, сколько он проведет приемов, прежде чем разорится окончательно. Если не учитывать грязный ковер и потерянное время, повязка – это два пенса, лекарство – не меньше четырех пенсов, а еще бутылочка, пробка, этикетка и бумага. Кроме того, он дал ей пять пенсов. Таким образом, на первого пациента в целом ушла одна шестая часть его наличного капитала. Еще пять таких больных, и он пойдет по миру. Он сел на чемодан и рассмеялся, накладывая в коричневый фаянсовый заварной чайничек полторы чайных ложки чая по одному шиллингу восемь пенсов. Однако внезапно он замолчал, чуть-чуть наклонил голову, вытянул шею и настороженно прислушался. Судя по звуку, за дверью остановился экипаж, потом раздались шаги и резкий звук дверного звонка. С чайной ложечкой в руке он выглянул из-за угла и, к немалому удивлению, увидел, что у его дома стоит запряженная двумя лошадьми карета, а у двери – напудренный лакей. Это так его поразило, что он даже выронил ложечку, но уже в следующую секунду взял себя в руки и бросился открывать.

– Юноша, – сказал слуга, – передайте своему хозяину, доктору Вилкинсону, что его как можно скорее хочет видеть леди Миллбэнк из Тауэрс. Он должен ехать немедленно. Мы бы отвезли его, но нам еще нужно заехать к доктору Мейсону, узнать, не вернулся ли он. Давай, парень, шевели ногами, беги скорее к хозяину.

Лакей кивнул и был таков. Кучер взмахнул кнутом, и карета унеслась прочь.

Такого доктор Хорас Вилкинсон явно не ожидал. Пытаясь понять, что все это значит, он какое-то время постоял у открытой двери. Леди Миллбэнк из Тауэрс. Наверняка это люди богатые и высокопоставленные. И случай, должно быть, очень серьезный, иначе зачем бы они стали обращаться сразу к двум врачам? Но почему, черт возьми, обратились именно к нему?

Он не так уж опытен, не известен, влиятельных друзей не имеет. Наверное, произошла какая-то ошибка. Да-да, конечно, это ошибка… Или чей-то жестокий розыгрыш? Как бы то ни было, если это шанс, упускать его нельзя. Нужно как можно скорее выяснить, что все это значит.

К счастью, у него был один источник информации. На углу улицы располагалась небольшая лавка, в которой один из старейших обитателей этого района торгует газетами и слухами. Если где-нибудь и можно что-то узнать, то только там. Он надел свой начищенный цилиндр, рассовал по карманам инструменты и бинты и, не дожидаясь, пока заварится чай, отправился в путь.

Торговец газетами был настоящим живым справочником, у него можно было почерпнуть сведения обо всем, что происходит в Саттоне, и о каждом из его обитателей. Поэтому в скором времени молодой доктор уже знал все, что хотел. Похоже, сэр Джон Миллбэнк был хорошо известен в городе, он был «канцелярским королем», крупнейшим продавцом писчих принадлежностей, он трижды избирался мэром, и его состояние оценивалось в два миллиона фунтов.

Тауэрс – это его дворец, расположенный за городом. Жена сэра Джона Миллбэнка вот уже несколько лет серьезно болеет, и недавно состояние ее ухудшилось, так что, похоже, все это не было розыгрышем. По какой-то невообразимой причине эти люди действительно решили обратиться к нему.

Но тут у него возникло еще одно сомнение, и он поспешно вернулся в магазин.

– Я ваш сосед, доктор Хорас Вилкинсон, – сказал он. – В городе есть другой врач с таким же именем?

Нет, торговец был совершенно уверен, что таких не было.

После этого все сомнения отпали. Наконец-то ему улыбнулась удача, и он должен извлечь из своего везения наибольшую выгоду. Он остановил кеб и крикнул кучеру гнать что есть духу в Тауэрс. Голова у молодого доктора шла кругом. То его трясло, как в лихорадке, от счастья и надежды, то он холодел от мысли, что случай, с которым ему придется иметь дело, почему-то окажется ему не по силам или в самый ответственный момент выяснится, что у него нет под рукой необходимого инструмента или прибора. В дороге ему вспомнились все необычные и нестандартные случаи, о которых он когда-либо слышал или читал, и задолго до того, как он доехал до Тауэрс, доктор Вилкинсон уже не сомневался, что ему предстоит проводить по меньшей мере трепанацию.

Тауэрс оказался огромным зданием, стоящим в стороне от дороги в окружении деревьев. К нему вела отдельная извилистая дорожка. Когда кеб остановился, доктор выпрыгнул, не задумываясь, отдал кучеру ровно половину всего своего капитала и последовал за важным лакеем, который, узнав его имя, провел его через отделанный дубовыми панелями холл, с оленьими головами на стенах и старинными доспехами под цветными витражами, и открыл перед ним дверь большой гостиной в глубине дома. В кресле у камина сидел очень раздраженного вида мужчина с желчным лицом; в эркере в дальнем конце зала стояли две юных леди во всем белом.

– Так, так, так! Кто это у нас тут? – воскликнул сердитый мужчина. – Вы доктор Вилкинсон?

– Да, я доктор Вилкинсон.

– Смотри-ка! А вы, как я погляжу, очень молоды… Намного моложе, чем я ожидал. Ну что ж, вот доктор Мейсон – старик, а помочь, похоже, ничем не может. Значит, попробуем зайти с другой стороны. Вы ведь тот Вилкинсон, который что-то написал про легкие, да?

Так вот в чем дело! Те две статьи, которые он написал в «Ланцет» – две скромных статьи, напечатанных на задней странице среди споров о медицинской этике и ответов на вопросы наподобие «во сколько обходится содержание лошади в деревне» – действительно были посвящены легочным заболеваниям. Значит, он все-таки не зря старался. Кто-то их заметил и запомнил имя автора. Кто после этого осмелится спорить с тем, что любой труд приносит пользу?

– Да, я писал на эту тему.

– Ха! А где Мейсон?

– Я не имею чести быть с ним знакомым.

– Да? Хм, довольно странно. А он вас знает и часто полагается именно на ваше мнение. Вы ведь не так давно в наш город приехали, не так ли?

– Да, совсем недавно.

– Мейсон так и говорил. Адреса он мне не назвал, сказал, что сам заедет за вами, но, когда жене стало хуже, я, разумеется, не стал его дожидаться и решил обратиться к вам напрямую. Я и за Мейсоном послал, но его не оказалось дома. Впрочем, я думаю, нам незачем его дожидаться. Поднимайтесь наверх и приступайте.

– Видите ли, я оказался в довольно неловком положении, – засомневался доктор Хорас Вилкинсон. – Насколько я понимаю, я должен здесь встретиться со своим коллегой доктором Мейсоном, чтобы вместе с ним провести обследование. Мне кажется, будет не совсем правильно, если я отправлюсь к пациенту, не дождавшись его. Я, пожалуй, все же подожду его.

– Какого черта! Вы что же, думаете, я допущу, чтобы моей жене наверху стало хуже, пока вы тут преспокойно дожидаетесь? Нет уж, сэр. Я человек простой и скажу вам прямо: либо вы сейчас же пойдете наверх, либо уйдете из моего дома.

Тон, которым это было произнесено, не вписывался в привычное для доктора понимание правил приличия. Впрочем, когда у человека болеет жена, кое на что можно закрыть глаза. Удовлетворившись сухим поклоном, он сдержанно произнес:

– Если вы настаиваете, я иду наверх.

– Да, я настаиваю. И еще одно, я не хочу, чтобы вы ее там колотили по груди и всякое такое. У нее бронхит и астма, понятно? Если вы это можете вылечить – прекрасно. Но от всяких там простукиваний-выслушиваний воздержитесь, ей от них становится только хуже.

Проявление неуважения к себе лично доктор еще мог как-то снести, но его профессия была для него святым, и подобное непочтительное отношение к ней уязвило его до глубины души.

– Благодарю вас, – сдержанным тоном бросил он, надевая цилиндр. – Честь имею кланяться. Я не желаю брать на себя ответственность за этот случай.

– Эй, да в чем дело?

– Не в моих правилах ставить диагноз без осмотра больного. Признаться, я удивлен, что вы предлагаете подобное врачу. Всего доброго.

Но сэр Джон Миллбэнк был деловым человеком, а посему во всем полагался на деловой принцип: чем с большим трудом тебе что-то достается, тем это дороже. Для него степень профессионализма врача всегда измерялась в гинеях, но сейчас он столкнулся с молодым человеком, которому, похоже, совершенно не было дела до его денег и титула. Поэтому его мнение о нем тут же значительно возросло.

– Ну, будет вам, будет! – примирительно сказал он. – Мейсон не такой впечатлительный. Прошу вас, успокойтесь. Хорошо, поступайте так, как считаете нужным, я и слова не скажу. Схожу только наверх, предупрежу жену, что вы сейчас придете.

Едва за ним закрылась дверь, как два незаметных юных создания в белом выпорхнули из своего угла и, весело хохоча, подбежали к удивленному доктору.

– Какой же вы молодец! Браво! – воскликнула девушка повыше ростом и захлопала в ладоши.

– Не позволяйте ему запугивать вас, доктор, – сказала вторая. – О, до чего приятно было слышать, как вы дали ему отпор! С бедным доктором Мейсоном он всегда себя так ведет. Доктор Мейсон даже ни разу не осматривал маму. Он во всем полагается на папины слова. Тише, Мод, он возвращается. – Они юркнули на свое место и опять словно растворились.

Доктор Хорас Вилкинсон проследовал за сэром Джоном по широкой устланной густым ковром лестнице на второй этаж и вошел в затемненную комнату, где лежала больная. За четверть часа осмотрел ее, выяснил все симптомы, после чего вернулся с сэром Джоном Миллбэнком в гостиную. У камина стояли двое джентльменов, один, с гладко выбритым лицом, типичный общепрактикующий врач, второй странноватого вида мужчина средних лет с бледно-голубыми глазами и длинной рыжей бородой.

– Здравствуйте, Мейсон, наконец-то мы вас дождались!

– Здравствуйте, сэр Джон. Я, как и обещал, привез доктора Вилкинсона.

– Доктора Вилкинсона? Но вот же он.

Доктор Мейсон удивился.

– Я этого джентльмена вижу в первый раз! – воскликнул он.

– И тем не менее я действительно доктор Вилкинсон… Доктор Хорас Вилкинсон, Кенэл-вью, 114.

– Боже правый, сэр Джон! – вскричал доктор Мейсон. – Неужели вы могли подумать, что в таком важном деле я мог обратиться к какому-то юнцу? Вот доктор Адам Вилкинсон. Он читает курс лекций по легочным заболеваниям в Лондоне в Риджентс-колледж, к тому же является штатным врачом больницы святого Суизина и автором ряда научных трудов по этой теме. В Саттоне он проездом, и я решил воспользоваться этим удачным обстоятельством, чтобы привлечь к лечению леди Миллбэнк такого высококвалифицированного специалиста.

– Спасибо, – холодно произнес сэр Джон, – но моя жена уже устала, поскольку ее только что очень тщательно обследовал этот молодой джентльмен. Я думаю, на сегодня с нее хватит врачей. Но, конечно же, раз вы потрудились приехать, я буду рад оплатить ваш счет.

Когда доктор Мейсон, на лице которого было написано крайнее возмущение, и его весьма озадаченный друг удалились, сэр Джон выслушал заключение молодого врача.

– Вот что я вам скажу, – вдумчиво произнес он, когда тот закончил. – Я – человек слова, понимаете? Людей, которые сумели мне понравиться, я от себя уже не отпускаю. Я хороший друг и плохой враг. Вам я верю, а доктору Мейсону – нет. С этого дня вы будете моим личным и семейным врачом. Вам нужно будет приходить и обследовать мою жену каждый день. Вы располагаете для этого временем?

– Я чрезвычайно благодарен вам за добрые намерения, но боюсь, что не смогу воспользоваться вашим предложением.

– Вот как! Почему же?

– Я не могу отбирать у доктора Мейсона его пациентов. Это было бы нарушением профессиональной этики.

– Прекрасно, уходите! – вскипел сэр Джон. – Первый раз вижу человека, который не понимает своей выгоды. Вам предлагают хорошее место, а вы отказываетесь? Ваше право. Уходите!

Миллионер вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, а доктор Хорас Вилкинсон отправился домой к спиртовой горелке и чаю по шиллингу и восемь пенсов с первой заработанной гинеей в кармане и гордым чувством того, что он не отступился от лучших традиций своей профессии.

И все же столь неудачное начало оказалось вместе с тем и удачным, поскольку в скором времени доктору Мейсону стало известно, что его молодой коллега имел возможность отобрать у него самого выгодного пациента, но отказался от этой возможности. К чести представителей этой профессии следует сказать, что подобное поведение скорее норма, чем исключение. И все же, когда врач столь юн, а пациент столь богат, искушение было особенно сильным. Последовало письмо со словами благодарности, личный визит, дружба, и теперь известная фирма «Мейсон и Вилкинсон» является самой крупной в Саттоне медицинской практикой.

Проклятие Евы

Роберт Джонсон был в высшей степени неприметным человеком, ничто не выделяло его среди миллионов подобных ему обывателей. Лицо у него было бледноватым, одежду он носил как все, взглядов придерживался умеренных, имел тридцать лет от роду и был женат. Занимался он торговлей принадлежностями мужского туалета, работал на Нью-Норт-роуд, и конкуренция, которая существует в этом деле, выдавила из него последние остатки характера. Постоянное желание расположить к себе клиента сделало его подобострастным и безликим. Из-за ежедневной однообразной работы он стал больше похож на бездушную машину, чем на человека. Его никогда не волновали великие вопросы. Под конец этого тихого и уютного века его замкнутый мирок оброс такой прочной кожурой, что через нее не в силах была пробиться ни одна из тех могучих примитивных страстей, которые отличают сильный пол. И все же рождение, зов плоти, болезни, смерть – вещи извечные и неизменные, и когда одно из этих непростых испытаний обрушивается на мужчину на одном из неожиданных поворотов жизненной стези, на какой-то миг с него слетает маска цивилизованности и проявляется данное ему от природы мужественное лицо.

Супруга Джонсона была маленькой тихой женщиной с каштановыми волосами и мягкими манерами. Она была источником единственной положительной черты в характере своего мужа, поскольку он действительно любил ее и был к ней очень привязан. По понедельникам утром супруги вместе оформляли витрину своего магазинчика. Внизу они раскладывали безукоризненные сорочки в зеленых коробках, чуть выше на медных рейках вешали ряды галстуков, по бокам расставляли блестящие недорогие запонки на белых карточках, а в глубине выставляли ряды матерчатых кепок и строили стену из картонок, которые надежно защищали от солнца более дорогие шляпы. Миссис Джонсон вела бухгалтерию и рассылала счета. Кроме нее, никто не знал, какие радости и печали тревожили ровную жизнь ее супруга. Она разделила с ним его ликование, когда некий джентльмен, собиравшийся уезжать в Индию, купил у них десять дюжин рубашек и огромное количество воротничков, и испытала не меньшее горе, чем он, когда счет, отосланный по указанному тем джентльменом адресу в одну из гостиниц, вернулся с припиской, что в списке постояльцев этой гостиницы человек с таким именем не значится. Пять лет они вместе занимались своим семейным делом, и привязанность их становилась все теснее, поскольку брак их был бездетным. Однако наступило время, когда появились признаки, указывающие на то, что в самом скором будущем их ожидают перемены. Миссис Джонсон уже не могла без помощи спуститься вниз, и из Камберуэлла приехала ее матушка, чтобы ухаживать за ней и за будущим внуком или внучкой.

Когда отведенный природой срок стал близиться к концу, мистер Джонсон начал испытывать небольшие приступы волнения. Но, в конце концов, думал он, это ведь вполне естественное явление, и если жены других мужчин проходили через это без вреда для здоровья, так почему же с его женой должно что-нибудь случиться? В его собственной семье четырнадцать детей, а мать до сих пор жива и здорова. Было бы даже странно, если бы что-то пошло не так. И все-таки, несмотря на все доводы разума, беспокойные мысли о здоровье жены не оставляли его ни на минуту.

С доктором Майлсом из Бридпорт-плейс, лучшим врачом в районе, договорились за пять месяцев до назначенного срока. Время приближалось, вместе с партиями мужских туалетных принадлежностей в их дом стали все чаще приходить небольшие пакеты с крошечными белыми одежками, украшенными рюшками и ленточками. И вот однажды вечером, когда Джонсон прикреплял этикетки к шарфам, наверху послышался какой-то шум, потом вниз сбежала взволнованная миссис Пейтон и сообщила, что Люси стало хуже и что, как ей кажется, нужно срочно вызывать врача.

Роберт Джонсон не привык торопиться. Он был человеком уравновешенным, размеренным и любил, чтобы все происходило спокойно, по порядку. От угла Нью-Норт-роуд, на котором находилась его лавка, до Бридпорт-плейс, где жил врач, было четверть мили. Кебов поблизости видно не было, поэтому он решил идти пешком, оставив магазин на помощника. В Бридпорт-плейс ему сказали, что доктор недавно уехал по вызову на Харман-стрит, где у какого-то мужчины начались судороги. Джонсон отправился на Харман-стрит, теряя степенность по мере того, как росло волнение. По дороге мимо проехало два кеба, но оба были заняты. На Харман-стрит ему сообщили, что доктор только что уехал к больному краснухой.

К счастью, он оставил адрес – Данстэн-роуд, 69, это на другом берегу Риджентс-кэнэл. От степенности Роберта не осталось и следа, когда он подумал о женщинах, которые ждут дома. Взволнованный муж бросился бежать по Кингслэнд-роуд. Где-то на середине улицы он запрыгнул в кеб, стоявший у обочины тротуара, и приказал гнать на Данстэн-роуд. Там ему сказали, что врач у них был, но ушел буквально минуту назад, и тут у Роберта Джонсона появилось желание сесть прямо на пороге и заплакать от отчаяния.

Хорошо, что он не отпустил кеб, – вернуться в Бридпортплейс ему удалось довольно быстро. Доктор Майлс еще не прибыл, но его ожидали с минуты на минуту. Джонсон остался его дожидаться. Он сидел, барабаня пальцами по коленям, в просторной полутемной комнате, насыщенной тяжелым тошнотворным запахом медицинского эфира. В комнате, обставленной массивной темной мебелью, на полках стояли мрачные толстые книги, на камине скорбно отмеряли секунды старинные черные часы. Стрелки на них показывали половину восьмого, то есть прошел уже час с четвертью, как он ушел из дому. Что о нем подумают женщины? Каждый раз, когда где-то хлопали двери, он вскакивал со стула и, дрожа всем телом, прислушивался, не послышится ли басовитый голос доктора Майлса. Неожиданно с улицы донеслись быстрые шаги, с резким щелчком в замке повернулся ключ, и Джонсон, задыхаясь от радости, вылетел в прихожую еще до того, как доктор успел переступить порог своего дома.

– Прошу вас, скорее, доктор! Я приехал за вами, – выпалил он. – Жене стало плохо в шесть часов.

Вообще-то он не представлял себе, как должен был повести себя доктор при его известии. Наверняка как-то очень энергично… Возможно, он должен был схватить какие-то лекарства и в волнении броситься вместе с ним по освещенным газовыми фонарями улицам. Но вместо этого доктор Майлс опустил зонтик в подставку, каким-то недовольным жестом сдернул с головы шляпу и затолкал Джонсона обратно в комнату.

– Так. Вы, очевидно, со мной договорились заранее, верно? – не слишком радушным тоном спросил он.

– Да-да, доктор, еще в ноябре. Я – Джонсон, владелец магазина мужской одежды. Ну, на Нью-Норт-роуд, помните?

– Ах да, вспоминаю, – сказал доктор, полистав свою записную книжку в яркой блестящей обложке с именами пациентов. – Роды немного запоздалые… Ну и как она себя чувствует?

– Я не…

– Конечно, конечно, это же у вас впервые. В следующий раз будете знать больше.

– Миссис Пейтон сказала, что настало время звать вас, сэр.

– Дорогой сэр, поверьте, в спешке нет никакой надобности. Все равно я думаю, что нам предстоит работать всю ночь. Поезд без угля не поедет, мистер Джонсон, а я сегодня еще ничего не ел, кроме легкого завтрака.

– Мы можем что-нибудь для вас приготовить… что-нибудь горячее и чай.

– Спасибо, но меня уже ждет ужин на столе. В первые часы я мало чем могу помочь, так что отправляйтесь домой и передайте жене, что я скоро буду.

В ужасе Роберт Джонсон смотрел на этого человека, который в такую минуту мог думать об ужине. Ему не хватало воображения понять, что необыкновенно важное для него является обычным, повседневным делом для врача, который не протянул бы и года, если бы в пылу работы забывал заботиться о собственном здоровье. В ту минуту Джонсон видел в нем чуть ли не чудовище, и по дороге домой настроение его испортилось еще больше.

– А вы не спешили, – осуждающе произнесла его теща, появившаяся на верху лестницы, когда он торопливо вошел в дом.

– Я не виноват! – взволнованно ответил он. – Еще не закончилось?

– Закончилось, как же! Ей, бедненькой, еще мучиться и мучиться. Где доктор Майлс?

– Он приедет, как только поужинает.

Женщина хотела что-то сказать, но тут из-за приоткрытой двери у нее за спиной ее позвал полный боли высокий голос. Она тут же метнулась в комнату и закрыла дверь, а Джонсон с тяжелым сердцем перешел в свой магазин. Отправив домой помощника, он с рвением взялся за работу. Закрыв все коробки, заперев ставни и наведя полный порядок, Джонсон перешел в гостиную за торговым залом. Но он не мог спокойно сидеть. Вскочив, он несколько раз прошелся по комнате и снова сел в кресло. Потом до его слуха донеслось дребезжание фарфора, и он увидел горничную, проходящую мимо двери с подносом, на котором стояла чашка и дымящийся заварной чайничек.

– Для кого это, Джейн? – спросил он.

– Для хозяйки, мистер Джонсон. Она сказала, что ей хочется чаю.

Эта простая чашка чая принесла ему неописуемое утешение. Значит, все не так плохо, раз его жена может думать о таких вещах. Воспрянув духом, он попросил принести и себе чашку, и как раз, когда он допил чай, прибыл доктор. В руке он держал небольшой кожаный чемоданчик.

– Ну что, как она? – бодро спросил он.

– О, ей гораздо лучше, – радостно сообщил Джонсон.

– Лучше? Это плохо, – нахмурился доктор. – Может, мне тогда лучше завтра утром к вам заехать?

– Нет-нет! – заволновался Джонсон и впился в рукав плотного бобрикового пальто врача. – Мы так рады, что вы пришли. Прошу вас, доктор, сходите наверх и побыстрее расскажите мне, что вы думаете.

Доктор прошествовал по лестнице на второй этаж, и его тяжелые твердые шаги разнеслись по всему дому. Джонсону, оставшемуся внизу, было слышно, как он ходил у него над головой, и этот звук был лучшим утешением для его натянутых до предела нервов. Это была уверенная твердая походка не сомневающегося в своих силах человека. Потом раздался такой звук, словно по полу протащили стул, через секунду наверху распахнулась дверь, и кто-то опрометью бросился вниз. Джонсон в ужасе вскочил, уверенный, что случилось что-то ужасное, но оказалось, что это всего лишь теща, которая искала ножницы и какую-нибудь ленту. Она была до того возбуждена, что добиться от нее связного рассказа о том, что происходит наверху, так и не удалось. Исчезла она не менее стремительно, чем появилась. Потом наверх прошла Джейн с кипой проветренного постельного белья. Потом, после нескольких минут тишины, Джонсон снова услышал громкие шаги, и в гостиную спустился доктор.

– Все хорошо, – сказал он, задержавшись на секунду в двери. – Вы бледны, мистер Джонсон.

– Нет, сэр, что вы! Вовсе нет, – как бы оправдываясь, произнес хозяин дома, торопливо вытирая платком лоб.

– Пока нет никаких причин для тревоги, – сказал доктор Майлс. – Случай, конечно же, не из простых, но будем надеяться, что все закончится хорошо.

– Есть какая-то опасность, сэр? – с замиранием сердца спросил Джонсон.

– Опасность, конечно же, есть всегда. У вас довольно серьезный случай, хотя все могло быть и намного хуже. Я дал ей лекарство. По пути к вам я заметил, что напротив вашего дома идет какая-то стройка. Квартал, значит, развивается. Рента, должно быть, растет каждый день. Вы как, не забыли на свое жилье контракт заранее оформить, а?

– Да-да, оформили, – пробормотал Джонсон, который во все уши прислушивался к звукам наверху. То, что доктор в такое время мог говорить на постороннюю тему, показалось ему хорошим знаком. – То есть, я хотел сказать, нет, сэр. Я плачу на год вперед.

– Это напрасно, на вашем месте я бы оформил контракт. Знаю я одного часовщика, Маршалл его фамилия. Я дважды принимал роды у его жены и лечил их от брюшного тифа, который они подхватили, когда на Принс-стрит чинили сточные трубы. Так вот, хозяин, у которого он снимал дом, вы не поверите, каждый год повышал ему арендную плату на сорок фунтов. И вопрос стоял так: либо плати, либо ищи себе другое место.

– А что, его жена нормально перенесла роды?

– Что? А, да, с ней все в порядке. Ну-ка, подождите…

Сделав внимательное лицо, доктор направил одно ухо в потолок, прислушался и неожиданно выбежал из комнаты.

Был март, вечера стояли холодные, поэтому Джейн растопила камин, но ветер на улице не выпустил дым из дымохода, и воздух в комнате наполнился его едким запахом. Джонсон сидел в кресле у камина, его тряс озноб, но не от холода, а от волнения. Он подался вперед и протянул к огню худые бледные руки. В десять Джейн принесла холодного мяса и накрыла стол для ужина, но он так и не смог заставить себя есть, выпил лишь стакан пива. Это его взбодрило. В эти минуты волнение его напрямую зависело от слуха. Он ловил самые незначительные звуки, доносившиеся сверху, и по ним пытался представить, что там происходит. Один раз, когда пиво еще согревало его, он даже набрался смелости и тихонько поднялся по лестнице. Оказалось, что дверь спальни приоткрыта, чуть-чуть, всего на полдюйма. Подкравшись на цыпочках к двери, Джонсон боязливо заглянул в длинную узкую щель. Когда там мелькнуло чисто выбритое лицо доктора, на этот раз усталое и беспокойное, он как сумасшедший бросился вниз по лестнице и выбежал из дому. Там, чтобы хоть как-то отвлечься, стал рассматривать, что происходит на улице. Все магазины уже были закрыты, из ближайшей пивной расходились шумные подвыпившие гуляки. Когда улица опустела, он вернулся на свое место у камина. В затуманенной голове Джонсона возникали такие вопросы, которые никогда раньше не беспокоили его. Где справедливость? За что его милой невинной женушке приходится так страдать? Отчего природа столь жестока? Собственные мысли напугали его и одновременно удивили. Почему раньше он ни о чем подобном не задумывался?

Под утро Джонсон, измученный и подавленный ожиданием, сидел у потухшего камина, закутавшись в теплое пальто. Взгляд его был устремлен на тлеющие головешки. Он уже почти утратил надежду на то, что все закончится благополучно. Лицо его сделалось бледным как мел, лоб покрывал холодный липкий пот. Нервы, истерзанные постоянными переживаниями, почти утратили восприимчивость. Но вдруг в одну секунду все его чувства словно пробудились ото сна – наверху хлопнула дверь и на лестнице послышались шаги доктора. В повседневной жизни Роберт Джонсон был спокойным и невозмутимым человеком, но сейчас он вскочил и чуть ли не с криком бросился навстречу врачу.

Одного взгляда на его хмурое лицо было достаточно, чтобы понять, что не добрые вести заставили доктора спуститься вниз. За несколько последних часов его вид изменился не меньше, чем у Джонсона. Волосы его были всклокочены, лицо горело, лоб усеивали капельки пота. Какая-то свирепость чувствовалась в его глазах и складках у рта, как будто этот человек несколько часов подряд сражался с лютым врагом за драгоценное сокровище. Но была там и печаль, словно его страшный противник выигрывал эту битву. Он сел и устало подпер рукой голову.

– Я посчитал своим долгом предупредить вас, мистер Джонсон, что случай оказался очень сложным. У вашей жены не очень сильное сердце, к тому же у нее появились определенные симптомы, которые мне очень не нравятся. Я вот что хотел вам сказать: было бы неплохо услышать мнение еще кого-нибудь из врачей. Я буду рад встретиться с любым специалистом, которого вы можете пригласить.

Джонсон был до того утомлен бессонной ночью, и страшная новость так поразила его, что он не сразу понял смысл этого предложения. Доктор Майлс, видя его замешательство, подумал, что его клиента смущают лишние расходы.

– Смит или Холи приедут за две гинеи, – сказал он. – Хотя я думаю, что лучше всего было бы пригласить Причарда с Сити-роуд.

– Да-да, пригласите лучшего специалиста, – воскликнул Джонсон.

– Причард попросит три гинеи. Он как бы старший, понимаете?

– Я отдам ему все, что у меня есть, если он спасет ее. Мне бежать к нему?

– Да, но сначала загляните ко мне и попросите зеленый байковый мешок. Мой ассистент принесет вам его. Еще скажете ему, что мне нужна микстура А. С. Э. У нее слишком слабое сердце для хлороформа. Потом идите к Причарду и возвращайтесь с ним.

Для Джонсона было неимоверной радостью заняться каким-то делом и чувствовать, что он хоть чем-то помогает жене. Не теряя времени, он пустился бегом в Бридпор-плейс. Его быстрые шаги разносились по молчаливым улицам. Большие темные фигуры полисменов провожали его желтыми лучами своих фонарей. Два рывка за шнурок звонка заставили спуститься заспанного полуодетого ассистента. Он передал ему закупоренную стеклянную бутылку и матерчатый мешочек, в котором что-то позвякивало. Джонсон сунул бутылку в карман, сжал в руке мешочек и, натянув шляпу по самые брови, продолжил путь. На Сити-роуд он остановился перед домом с вывеской, на которой белыми буквами на красном фоне было написано имя доктора Причарда. Обрадованный, он перепрыгнул три ступеньки, ведущие к двери, и тут позади него раздался звон. Драгоценная бутылка выпала из его кармана и разбилась о тротуар.

На миг ему показалось, что это тело его жены лежит разбитое на осколки. Но утренняя пробежка освежила его разум, и, решив, что ничего непоправимого не произошло, он решительно потянул за шнурок ночного звонка.

– В чем дело? – послышался откуда-то недовольный голос. Сделав шаг назад, он посмотрел на окна, но никого не увидел. Тогда он вновь протянул руку к шнурку, но в эту секунду раздался настоящий рев: – Я не собираюсь тут всю ночь торчать! Говорите, кто вы такой и что вам нужно, или я закрываю трубку.

Только сейчас Джонсон увидел конец переговорной трубки, который торчал из стены над звонком. Он крикнул в нее:

– Я хотел, чтобы вы пошли со мной к доктору Майлсу. Он принимает роды. Дело очень срочное.

– Далеко идти? – секунду помолчав, спросил раздраженный голос.

– В Хокстон, на Нью-Норт-роуд.

– Моя консультация стоит три гинеи, оплата на месте.

– Хорошо! – прокричал в трубку Джонсон. – Захватите с собой бутылку микстуры А. С. Э.

– Ладно! Подождите минуту.

Через пять минут дверь распахнулась и из дома вышел пожилой седовласый мужчина с суровым лицом. Когда он выходил, из глубины дома донесся крик:

– Не забудь галстук, Джон.

Обернувшись, он пробурчал что-то в ответ недовольным голосом и захлопнул дверь.

Бесконечная напряженная работа огрубила характер врача-консультанта. Потребности собственной постоянно разрастающейся семьи заставили его позабыть о добродетельной сущности своей профессии и относиться к ней в первую очередь как к способу заработка. И все же под колючей оболочкой билось доброе сердце.

– Вы хотите рекорд побить? – обливаясь потом, спросил он, подбежав к Джонсону после того, как минут пять пытался не отставать от него. – Дорогой сэр, поверьте, если бы я мог идти быстрее, я бы шел быстрее. Я понимаю ваше волнение, но, правда, не могу.

Так что Джонсону, сгорающему от нетерпения, пришлось сбавить шаг. Лишь когда они вышли на Нью-Норт-роуд, уже не в силах справиться с волнением, он бросился вперед и открыл доктору дверь своего дома. Он слышал, как медики встретились наверху у спальни и даже разобрал отдельные слова: «Простите, что поднял вас с постели… тяжелый случай… хорошие люди». Потом они перешли на шепот и вошли в спальню, закрыв за собой дверь.

Джонсон отправился на свое кресло в гостиной и стал прислушиваться с удвоенным вниманием, потому что понимал, что решающий миг близок. Он слышал шаги обоих врачей и даже мог отличить пришаркивающую походку Причарда от отчетливых шагов Майлса. Несколько минут было тихо, а потом раздался какой-то странный, словно пьяный, хрипловатый голос. Ничего подобного до сих пор он не слышал. Почти сразу легкий сладковатый запах опустился вниз по лестнице и проник в столовую. Запах был такой слабый, что, если бы у Джонсона все органы восприятия не были напряжены до крайнего предела, он бы, пожалуй, его и не заметил. Постепенно протяжные стоны превратились в неразборчивое мычание, а потом стихли вовсе. Джонсон облегченно вздохнул – он понял, что наркотик сделал свое дело, и теперь, чем бы все ни закончилось, его несчастной супруге не придется больше страдать.

Но вскоре тишина сделалась для него еще невыносимее, чем крики. Он перестал понимать, что происходит наверху, и сердце его наполнилось самыми страшными подозрениями. Он встал и снова подошел к лестнице. Там ему удалось услышать какое-то металлическое бряцанье и приглушенный и неразборчивый разговор врачей. Затем он услышал, как миссис Пейтон что-то произнесла не то испуганным, не то жалобным голосом, и снова послышался шепот врачей. Двадцать минут простоял он там, вжавшись в стену и прислушиваясь к отдельным фразам, долетавшим из спальни, но так и не смог разобрать ни слова. А потом тишину вдруг прорезал чудной визгливый крик, похожий на плач, счастливо взвизгнула миссис Пейтон, и мужчина бросился обратно в гостиную, повалился на диван и как полоумный забарабанил по нему ногами.

Но как часто судьба играет нами, словно кошка с мышью! Отпустив, тут же снова хватает цепкими когтями и сжимает их еще сильнее. Минуты шли, а сверху не доносилось ни звука, лишь не прекращал надрываться детский голосок. Джонсон, уже успокоившийся, после безумного приступа счастья, теперь лежал, затаив дыхание, и с напряжением прислушивался. Кто-то начал ходить по комнате, вполголоса заговорили врачи, но того голоса, которого он ждал больше всего, слышно не было. Беспокойная ночь притупила его нервы, не в силах больше переживать, он сжался в комок на диване и принялся ждать. Так он и сидел, когда врачи спустились в гостиную… Жалкая усталая фигура с всклокоченными волосами, немытым лицом и очумелым от бессонницы взглядом. Когда они вошли, он встал и оперся рукой о каминную доску.

– Она умерла? – спросил он.

– Она прекрасно себя чувствует.

При этих словах неприметный серый человечек, который до этой ночи и не подозревал о том огне, который заложен в его сердце, во второй раз ощутил прилив безудержного счастья. Ему захотелось упасть на колени и заплакать, но он постеснялся докторов.

– Я… я могу подняться?

– Через несколько минут.

– Поверьте, доктор, я так… я так… – от безудержной радости у него заплетался язык. – Вот ваши три гинеи, доктор Причард. Как бы мне хотелось, чтобы это были три сотни!

– Мне тоже, – сказал старший из врачей, и они рассмеялись и пожали руки.

Джонсон открыл им дверь магазина и услышал их разговор на пороге.

– Одно время мне казалось, что все закончится плохо.

– Я вам очень благодарен за помощь.

– Мне это очень приятно слышать, поверьте. Не хотите зайти ко мне? Выпьем по чашечке кофе.

– Нет, спасибо. Ко мне утром должен приехать еще один пациент.

Твердые и шаркающие шаги разошлись в разные стороны. Джонсон отвернулся от двери. Мысли в его голове все еще путались от счастья. Ему казалось, что теперь у них начнется новая жизнь. Он почувствовал, что сегодняшняя ночь сделала его сильнее и глубже. Возможно, все эти страдания все же были не зря. Вполне может оказаться, что они станут благословением и для его жены, и для него самого. Каких-нибудь двенадцать часов назад даже сама эта мысль не могла бы прийти ему в голову. Его переполняли неведомые доселе чувства. Если земля вспахана, на ней обязательно что-то вырастет.

– Можно мне подняться? – крикнул он и, не дожидаясь ответа, стал подниматься по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

Миссис Пейтон стояла рядом с наполненной мыльной водой ванной и прижимала к груди какой-то сверток. Из коричневой шали выглядывало странное маленькое розовое личико, помятое, с влажными раскрытыми губами и дрожащими, как ноздри кролика, веками. Слабая шейка не могла удержать голову, поэтому она беспомощно лежала на плече женщины.

– Поцелуй его, Роберт! – воскликнула новоиспеченная бабушка. – Поцелуй своего сына!

Но сейчас это мелкое красное беспрестанно мигающее существо вызывало в нем только злость. Ведь это оно заставило их пережить эту долгую ужасную ночь. Переведя взгляд на кровать, он увидел бледное лицо и бросился к жене, обуреваемый такой любовью, такой жалостью, что даже не смог подобрать нужных слов, чтобы выразить их.

– Слава Богу, все кончилось! Люси, дорогая моя, это было так страшно!

– Но сейчас я так счастлива! Я никогда в жизни не была такой счастливой.

Она не отводила глаз от коричневого свертка.

– Тебе нельзя разговаривать, – сказала миссис Пейтон.

– Не оставляй меня, – прошептала его жена.

И он остался с ней. Молча сидел рядом, а она сжимала его руку. Слабо горела лампа, первые холодные лучи солнца начали пробиваться в окно. Ночь была долгой и темной, но от этого новый день казался только светлее и чище. Лондон просыпался. Улица начала постепенно наполняться обычным городским шумом. Люди умирали, и люди рождались, но великая машина продолжала исполнять свое неведомое и трагическое предназначение.

Влюбленные

Общепрактикующему врачу, который утром и вечером принимает больных, а днем разъезжает по домам пациентов, трудно выкроить время на отдых, когда можно просто подышать свежим воздухом. Для этого нужно встать чуть свет, выйти из дома и прогуляться между закрытыми магазинами, когда в прозрачном воздухе еще стоит прохлада и все вокруг кажется очень ясным, четким, как при морозе. Есть что-то чарующее в этом времени, когда на улицах, кроме почтальонов и разносчиков молока, никого нет, и весь тротуар принадлежит только тебе, когда даже самые обычные вещи приобретают какую-то свежесть, словно мощеная дорога, а фонарь или вывеска просыпаются на твоих глазах, чтобы встретить новый день. В это время даже удаленный от моря город может показаться прекрасным и пропитанный дымом воздух может оказаться благодатным. Но я жил у моря, в городке, который можно было бы назвать неприятным, если бы не его великий сосед. Кто будет задумываться о городе, когда можно, сидя на скамейке на берегу, всматриваться в огромный синий залив и охватывающий его желтый ятаган берега? Мне нравилось море, когда его воды пестрели рыбацкими лодками и когда вдалеке проплывали большие суда – только белые точки, без корпусов, с изогнутыми, словно корсаж, верхними парусами, – такие величавые и волнующие. Но больше всего мне нравилось, когда никакие следы человека не нарушали загадочного очарования природы, когда косые солнечные лучи, пробиваясь сквозь гонимые ветром дождевые тучи, падали на широкую водную гладь. Я видел, как дальний берег укутывался пеленой проливного дождя, как его накрывала прозрачная серая тень тяжелых туч, хотя мой мыс при этом оставался золотым. Солнце светило на буруны, лучи его пронзали зеленую воду чуть дальше от берега, и становились видны фиолетовые водоросли, растущие глубоко на дне. Утро, подобное такому, тебя освежает, и ты, все еще ощущая ветер в волосах, чувствуя солоноватый привкус на губах и слыша тревожные крики чаек, преисполняешься новыми силами, чтобы опять идти в наполненную спертым воздухом комнату больного, чтобы вновь возвращаться к серой, однообразной, утомительной и бесконечной работе практикующего врача.

В один из таких дней я и увидел старика впервые. Он подошел к моей скамейке, как раз когда я собирался уходить. Даже если бы вокруг меня толпились люди, я бы, наверное, и то обратил на него внимание, потому что он был высок и статен, что-то в очертании его губ и посадке головы приковывало к себе взгляд. Он, прихрамывая, шел по извилистой дорожке, тяжело опираясь на трость, словно огромные плечи его в конце концов сделались слишком тяжелы для ослабевших ног. Когда он приблизился, я заметил на его лице тревожные сигналы (легкий синеватый оттенок на губах и носу), которыми природа указывает на нарушение работы сердца.

– Здесь довольно крутой подъем, сэр, – сказал ему я. – Я, как врач, хочу вам посоветовать немного отдохнуть, прежде чем вы пойдете дальше.

Он по старой моде церемонно поклонился и сел на скамейку. Видя, что к разговору старик не расположен, я тоже молчал, но не мог удержаться, чтобы пару раз не скосить на него глаза, потому что сейчас уже редко когда увидишь такого удивительного представителя первой половины нашего века: шляпа с низкой тульей и закрученными полями, черный атласный галстук, застегивающийся позади шеи, но самое главное – крупное, чисто выбритое лицо, покрытое морщинами. Эти глаза, еще до того как затуманились, смотрели из окошек почтовых карет и видели группы землекопов, сооружающих насыпи для первых железных дорог. Эти губы растягивались в улыбке над первыми номерами «Пиквика» и обсуждали их молодого многообещающего автора. Само лицо его было дневником последних семидесяти лет истории нашей страны, и не только личные горести, но и тяжелые для всего народа минуты запечатлелись в его складках. Вон та глубокая морщина на лбу – это, возможно, восстание сипаев; эта линия могла появиться после крымской зимы; а эта последняя сеточка морщин (по крайней мере, мне хотелось в это верить) проступила с известием о смерти Гордона. Я так увлекся этими праздными рассуждениями, что позабыл о самом удивительном старом джентльмене с лакированной тростью. Семьдесят лет жизни великой нации прошли у меня перед глазами в то утро на берегу мыса.

Но вскоре старик вернул меня с небес на землю. Отдышавшись, он достал из кармана письмо, водрузил на нос очки в роговой оправе и погрузился в чтение. У меня не было никакого желания шпионить или совать нос в чужие дела, но я не мог не заметить, что письмо было написано женской рукой. Старик прочитал письмо, потом прочитал его еще раз, после чего уголки его губ скорбно опустились, он поднял глаза и задумался, устремив отсутствующий взгляд куда-то в море. Никогда еще я не видел старика, который своим видом вызывал бы такую жалость. Все, что есть во мне доброго, зашевелилось при виде этого грустного задумчивого лица, но я все так же продолжал чувствовать, что он не намерен разговаривать. Прежде чем начать прием пациентов, мне еще нужно было успеть позавтракать, поэтому я оставил его на скамейке одного и отправился домой.

Я не вспоминал о нем до следующего утра, когда в то же самое время он опять появился на мысу и сел рядом со мной на скамейку, которую я привык считать своей. Он снова поклонился, прежде чем сесть, но к разговору был склонен не больше, чем в первый раз. За прошедшие двадцать четыре часа он изменился, и перемены были не в лучшую сторону. Лицо его словно отяжелело, да и морщин на нем как будто прибавилось, а зловещая синюшность усилилась. Ровные изгибы его щек и подбородка покрылись седой щетиной, и он уже не держал свою большую красиво очерченную голову с той уверенностью, которая так поразила меня, когда я увидел его впервые. И снова при нем было письмо, может быть, то же, а может, и другое, но опять написанное женской рукой. Он смотрел на него, по-стариковски бормоча что-то неразборчивое, на лбу его пролегли глубокие складки, а уголки губ опустились вниз, как у капризного ребенка. В тот раз я оставил его со смутным желанием узнать, кто он и почему один весенний день смог так сильно изменить его.

Он так меня заинтересовал, что на следующее утро, сидя на скамейке, я уже ждал его появления. Я не ошибся, в то же самое время я опять увидел его. Старик поднимался на холм, но на этот раз шел медленно, сгорбившись, с поникшей головой. Я был поражен, когда он приблизился, и мне стало видно, какие перемены произошли с ним.

– Боюсь, что здешний воздух не идет вам на пользу, сэр, – осмелился заметить я.

Но ему, похоже, как всегда не хотелось разговаривать. Старик, мне показалось, попытался что-то ответить, но слова его быстро превратились в невнятное бормотание, и он снова замолчал. Каким измученным, слабым и дряхлым выглядел он в ту минуту – лет на десять старше, чем в тот раз, когда я увидел его впервые. Мне было больно видеть, как этот человек буквально тает у меня на глазах. Дрожащими руками он снова достал и развернул неизменное письмо. Кто та женщина, слова которой произвели на него такое воздействие?

Возможно, какая-нибудь дочь или внучка, которая должна была скрасить его старость, а вместо этого… Я улыбнулся, когда вдруг подумал, какие мысли мне лезут в голову и как быстро я придумал целую романтическую историю вокруг небритого старика и его переписки. И все же целый день меня не покидали мысли о нем, то и дело мне вспоминались дрожащие узловатые руки с выступающими синими венами, сжимающие шуршащий бумажный листок.

Я не думал, что увижу его снова. Если он будет угасать так же быстро, то на следующее утро уже не сможет выйти из дому или даже встать с постели. Каково же было мое удивление, когда, подходя к своей скамейке, я увидел, что он уже там. Однако, подойдя ближе, я засомневался, что это тот самый человек. Да, шляпа с закрученными полями, блестящая лакированная трость, очки в роговой оправе – все на месте, но куда подевались сутулость, достойное жалости небритое лицо? Седая щетина пропала, губы плотно сжаты, глаза горели, а гордо поднятая голова на могучих плечах напоминала орла, сидящего на скале. Спина у него была прямая и широкая, как у настоящего гренадера, и он разбрасывал тростью камушки, не зная, на что направить бьющую через край энергию. В петлице идеально вычищенного черного сюртука красовался золотистый цветок, из кармана на груди щеголевато торчал уголок красного шелкового платка. Его можно было бы принять за старшего сына того старика, который сидел на этом месте вчера.

– Доброе утро, сэр! Доброе утро! – воскликнул он, завидев меня, и радостно помахал тростью.

– Доброе утро! – поздоровался и я. – Сегодня залив выглядит просто превосходно.

– Да, сэр, но вам бы стоило посмотреть на него до восхода солнца.

– Вы что же, с ночи тут сидите?

– Я пришел, как только стало достаточно светло, чтобы различить дорогу.

– Да вы ранняя пташка.

– Не всегда, сэр, не всегда! – Он покосился на меня, словно оценивая, достоин ли я его доверия. – Видите ли, дело в том, что сегодня возвращается моя жена.

Думаю, выражение моего лица указало на то, что значение, которое он придавал этому факту, было мне не совсем понятно. К тому же глаза мои, должно быть, внушили ему уверенность в том, что я человек достойный, потому что он придвинулся ко мне поближе и начал говорить низким доверительным голосом, как будто дело имело такую важность, что даже чайки не должны были услышать ни слова из нашего разговора.

– Вы женаты, сэр?

– Нет.

– Эх, тогда вам будет трудно это понять. Мы с женой прожили вместе почти пятьдесят лет, и за все это время никогда не разлучались, ни единого разу… До сих пор.

– Долго вы не виделись? – спросил я.

– Да, сэр. Сегодня четвертый день. Ей пришлось ехать в Шотландию. Она была должна, понимаете? А меня врачи не отпустили. Не то чтобы их запреты могли остановить меня, но она была на их стороне. Но теперь, слава Богу, все. Сегодня она возвращается и будет здесь с минуты на минуту.

– Здесь?

– Да, здесь. Этот мыс и эта скамейка были нашими еще тридцать лет назад. Люди, у которых мы живем, честно говоря, нам не очень нравятся, и, когда они рядом, мы с ней не можем разговаривать свободно, поэтому и предпочитаем встречаться здесь. Я точно не знаю, на каком поезде она приедет, но, если она решит ехать самым первым, то мы должны встретиться с ней здесь.

– Что ж, в таком случае… – сказал я, поднимаясь.

– Нет-нет, сэр, – взволнованно воскликнул он. – Прошу вас, останьтесь. Надеюсь, моя болтовня вас не слишком утомляет?

– Напротив.

– Я последние несколько дней почти ни с кем не разговаривал! О, для меня это было настоящим кошмаром. Вам, наверное, кажется странным, что такой старик, как я, так себя ведет.

– Ну что вы, мне даже приятно это видеть.

– В этом нет моей заслуги. На земле нет такого мужчины, который не чувствовал бы то же, что и я, если бы был женат на такой женщине. Вы, должно быть, глядя на меня и слушая мои разговоры о том, как давно мы живем с ней, решили, что она так же стара, как я? – Эта мысль показалась ему такой забавной, что глаза его заблестели, и он рассмеялся. – Она из тех женщин, которые молоды сердцем и поэтому почти не стареют внешне. Для меня она осталась точно такой же, какой была тогда в сорок пятом, когда впервые взяла меня за руку. Ну, разве что чуть-чуть пополнела. Но это ничего, потому что в юности если у нее и был какой-то недостаток, то только один – излишняя худоба. По положению она была выше меня… Я – конторский служащий, она – дочь моего начальника. О, это была настоящая романтическая история, можете мне поверить, но я все-таки добился ее! И знаете, с тех пор наши чувства не притупились ни капли, и я с трудом верю в свое счастье. Когда я думаю, что самая красивая и милая девушка на всем белом свете все эти годы была рядом со мной и что я мог…

Неожиданно он замолчал, и я удивленно повернулся к нему. Он дрожал каждой клеточкой своего могучего тела. Обеими руками он оперся на трость и зашаркал ногами по гальке. Я понял, что он пытается подняться, но от волнения не может. Я протянул руку, чтобы помочь ему, но правила более высокой вежливости сдержали мой порыв. Я отдернул руку, отвернулся и устремил взгляд на море. В следующий миг он уже встал и устремился вниз по дорожке.

К нам приближалась женщина. Прежде чем он ее заметил, она успела подойти довольно близко, ярдов на тридцать. Я не знаю, была ли она когда-нибудь действительно такой, какой он ее описывал, или в его сердце запечатлелся просто какой-то идеал. Та особа, которую видел я, была высокой, это правда, но толстой и нескладной, с красным обрюзгшим лицом, к тому же юбка у нее комично собралась в складки. В глаза мне бросилась совершенно неуместная зеленая лента у нее на шляпке и мешковатый, похожий на разношенную блузку лиф. И это была его вечно молодая красавица?! У меня сжалось сердце при мысли о том, что эта женщина может не ценить его, что на самом деле она может быть просто недостойна его любви.

Она медленно и важно шла по тропинке, он же изо всех сил бежал ей навстречу. Наблюдая за ними краем глаза, я увидел, что он протянул ей обе руки, но она, стесняясь выставлять напоказ нежность, взяла только одну из них и пожала. Когда она это делала, я увидел ее глаза. И я испытал настоящую радость за своего старика. Дай Бог, чтобы в старости, когда мои руки будут дрожать, а спина согнется, рядом со мной была женщина, которая смотрела бы на меня так же.

Жена физиолога

В свое обычное время профессор Эйнсли Грэй к завтраку не спустился. Настольные часы с боем, которые стояли в столовой на каминной полке между бюстиками Клода Бернара и Джона Хантера, пробили полчаса, потом три четверти. Вот уже золотая стрелка подползла к девяти, а хозяин дома все не показывался.

Ничего подобного раньше не случалось. За все те двенадцать лет, которые она вела хозяйство своего старшего брата, он ни разу не опоздал ни на секунду. Теперь она сидела перед высоким серебряным кофейником и думала, что теперь делать, то ли приказать еще раз позвонить в гонг, то ли молча ждать дальше. Любое решение могло оказаться ошибочным, а ее брат был не из тех людей, которые допускают ошибки.

Мисс Грэй была чуть выше среднего роста, худая, с внимательными глазами в сеточке морщинок и немного сутулой спиной, что характерно для женщин, много времени проводящих за книгами. У нее было вытянутое открытое лицо, с легким румянцем над скулами, высоким задумчивым лбом, тонкими губами в ниточку и сильно выпирающим подбородком, который не оставлял сомнения в крайнем упрямстве. Белоснежные манжеты и воротник в сочетании со строгим черным платьем, сшитым почти с квакерской простотой, свидетельствовали о чопорности ее натуры. На плоской груди висел крестик из слоновой кости. Она сидела за столом, строго выпрямив спину, и с недоуменным видом прислушивалась, характерным жестом покручивая очки.

Неожиданно она удовлетворенно кивнула головой и стала наливать кофе. За стеной послышались тяжелые, приглушенные толстым ковром шаги. Дверь распахнулась, и в комнату быстрой нервной походкой вошел профессор. Молча поприветствовав сестру коротким движением головы, он сел за противоположный край стола и стал просматривать письма, которые небольшой стопкой лежали рядом с его тарелкой.

В то время профессору Эйнсли Грэю стукнуло сорок три, на двенадцать лет больше, чем сестре. Карьеру его можно было назвать блестящей. В Эдинбурге, Кембридже и Вене он был известен как великий физиолог и зоолог.

Его вышедшая отдельным изданием научная работа «О мезодермическом происхождении экситомоторных нервных корешков» принесла ему членство в Королевском обществе, а исследование «О природе батибиуса, а также некоторые замечания о литококках» было переведено не менее чем на три европейских языка. Один из самых авторитетных из ныне здравствующих специалистов отозвался о нем как о воплощении всего лучшего, что есть в современной науке. Поэтому неудивительно, что, когда во всегда считавшимся торговым городе Берчспуле решили организовать собственную медицинскую школу, власти были только рады отдать кафедру физиологии мистеру Эйнсли Грэю. Уверенность в том, что их учебное заведение станет всего лишь очередной ступенькой в его карьере и что при первой же возможности он перейдет в другой, более известный храм науки, заставляла их ценить его еще больше.

Внешне он был похож на сестру. Те же глаза, те же очертания лица, тот же лоб мыслителя, только губы очерчены точнее, да подбородок длиннее и тверже. Просматривая письма, он время от времени поглаживал его большим и указательным пальцами.

– От этих горничных слишком много шума, – заметил он, когда откуда-то издалека донесся звук голосов.

– Это Сара, – сказала его сестра. – Я поговорю с ней.

Одну чашечку она передала ему, а из другой начала пить сама, украдкой поглядывая на строгое лицо брата.

– Первым важным шагом для человечества, – сказал профессор, – было развитие левых фронтальных извилин мозга, благодаря чему люди обрели способность говорить. Второй шаг был сделан, когда они научились сдерживать эту способность. Женщины второго этапа еще не достигли.

Говоря это, он наполовину прикрыл веки и выставил вперед подбородок, но, закончив, вдруг широко распахнул глаза и впился взглядом в собеседницу.

– Джон, я не болтушка, – сказала его сестра.

– Нет, Ада. Ты во многих отношениях близка к высшему, мужскому типу.

Профессор склонился над стаканчиком с вареным яйцом с таким видом, будто отпустил галантный комплимент, но леди надула губы и недовольно повела плечами.

– Ты опоздал к завтраку, Джон, – сказала она, помолчав.

– Да, Ада. Я плохо спал. Наверняка какая-нибудь церебральная гиперемия, вызванная слишком активной работой мозговых центров. Я что-то слегка взволнован, мысли путаются.

Сестра воззрилась на него в недоумении. До сих пор мыслительные процессы профессора, как и его привычки, не давали сбоя. Двенадцать лет жизни с ним под одной крышей приучили ее к мысли, что брат ее живет в тихом и безмятежном заоблачном мире науки, недоступном для мелочных страстей, которые столь пагубно воздействуют на более скромные умы.

– Ты удивлена, Ада, – констатировал он. – Оно и понятно. Я бы и сам удивился, если бы мне сказали, что моя сосудистая система настолько подвержена внешним влияниям. Ведь, в конце концов, если глубоко копнуть, любое волнение – это ответная реакция сосудов на внешние раздражения. Я подумываю жениться.

– Только не говори, что на миссис О’Джеймс! – воскликнула Ада Грэй, откладывая ложечку для яиц.

– Дорогая моя, у тебя прекрасно развито женское чувство интуиции. Речь идет именно о миссис О’Джеймс.

– Но ты же так мало знаешь о ней. Сами Эсдэйлы о ней почти ничего не знают. Она для них просто знакомая, хоть и живет с ними в Линденсе. Может быть, тебе стоит сначала поговорить с миссис Эсдэйл, Джон?

– Я не думаю, Ада, что миссис Эсдэйл может сказать что-нибудь такое, что могло бы заставить меня существенно изменить свои планы. Люди с научным складом ума не склонны к поспешным заключениям, но, когда решение принято, заставить их передумать довольно сложно. Жизнь в паре с представителем противоположного пола – естественное состояние для человека. Ты ведь знаешь, что я был так занят академической и другой работой, что у меня просто не оставалось времени думать о своей личной жизни. Теперь положение изменилось, и я не вижу причин, почему мне стоило бы воздерживаться от возможности обзавестись надежным спутником жизни.

– И вы уже помолвлены?

– Нет, Ада, до этого еще не дошло. Я только вчера осмелился признаться леди, что готов подчиниться законам природы. Я буду ждать ее после своей утренней лекции, чтобы выяснить, ответит ли она согласием на мое предложение. Но ты хмуришься, Ада?

Его сестра вздрогнула и попыталась скрыть свое раздражение. Она даже пробормотала что-то вроде поздравления, но взгляд ее брата уже сделался отсутствующим, и, похоже, ее слов он не услышал.

– Джон, я всем сердцем желаю тебе счастья, которого ты так заслуживаешь. Если я и сомневалась, то только потому, что знаю, насколько это серьезное решение для тебя, и потому, что все это так неожиданно. – Ее худая бледная рука непроизвольно потянулась к крестику на груди. – В такие минуты нам всем требуется мудрый советчик. Если бы я могла убедить тебя обратиться к духовному…

Профессор пренебрежительно отмахнулся от предложения.

– Снова поднимать этот вопрос бесполезно, – сказал он. – И не спорь. Ты требуешь большего, чем я могу дать. Я просто вынужден оспаривать твои доводы. У нас совершенно разные взгляды на эти вещи.

Сестра профессора вздохнула.

– В тебе нет веры, – сказала она.

– Я верю в те великие силы эволюции, которые ведут человечество к неведомой, но высочайшей цели.

– Это все равно что сказать, что ты ни во что не веришь.

– Напротив, моя дорогая Ада, я искренне верю в дифференциацию протоплазмы. – Сестра с сожалением покачала головой. Они затронули единственную тему, в которой она осмеливалась ставить под сомнение непогрешимость брата. – И в этом сомнений быть не может, – заметил профессор, складывая салфетку. – Если я не ошибаюсь, в нашей семье намечается еще одно изменение. Да, Ада?

В его маленьких глазах блеснули веселые искорки, когда он посмотрел на сестру. Она сидела, выпрямив спину, и водила щипчиками для сахара по узорам на скатерти.

– Доктор Джеймс Макмердо О’Бриен… – торжественным голосом начал профессор.

– Не нужно, Джон, прошу тебя! – оборвала его мисс Эйнсли Грэй.

– Доктор Макмердо О’Бриен, – непреклонно продолжил брат, – уже оставил след в современной науке. Он мой первый и самый многообещающий ученик. Уверяю тебя, Ада, что его «Критические суждения о желчных пигментах со специальными положениями, относящимися к уробилину» станут классикой медицинской литературы. Не будет преувеличением сказать, что он перевернул наши представления об уробилине.

Он помолчал, дожидаясь ответа, но его сестра сидела молча, стыдливо наклонив голову с зардевшимися щеками. Крестик на ее груди то поднимался, то опускался в такт участившемуся дыханию.

– Доктор Макмердо О’Бриен, как ты знаешь, получил из Мельбурна предложение возглавить кафедру физиологии. Он провел в Австралии пять лет, и его ожидает блестящее будущее. Сегодня он уезжает в Эдинбург и через два месяца должен приступить к выполнению своих новых обязанностей. Ты знаешь, как он к тебе относится, так что от тебя зависит, поедет ли он один. Если хочешь знать мое мнение, я не вижу более достойной судьбы для образованной женщины, чем прожить свою жизнь рядом с мужчиной, способным провести исследования, подобные тем, которые доктор Джеймс Макмердо О’Бриен недавно с блеском закончил.

– Он мне пока ничего не предлагал, – пролепетала леди.

– Ах, бывают знаки более тонкие, чем речь, – сказал брат, качая головой. – Но ты побледнела. Твоя сосудодвигательная система возбуждена. Артериолы сузились. Прошу тебя, успокойся. Кажется, карета подъехала? По-моему, этим утром у тебя будет гость, Ада. С твоего позволения, я тебя покину.

Бросив взгляд на часы, он быстро вышел в прихожую и через несколько минут уже ехал в салоне своего удобного брума по улицам Берчспула.

После лекции профессор Эйнсли Грэй зашел в свою лабораторию, где подкорректировал работу кое-каких научных аппаратов, записал показания о развитии трех разных колоний бактерий, сделал полдюжины срезов микротомом и наконец помог семерым столкнувшимся с трудностями джентльменам, проводящим исследования по семи разным направлениям. Таким образом, добросовестно и методично справившись со своими обычными каждодневными обязанностями, он вышел из лаборатории, сел в карету и приказал везти себя в Линденс. Лицо его оставалось холодным и невозмутимым, вот только время от времени он нервным движением поглаживал пальцами свой рельефный подбородок.

Линденс был старым, увитым плющом домом. Раньше он был деревенским, но теперь его со всех сторон охватили длинные краснокирпичные щупальца растущего города. Он все еще стоял в некотором отдалении от дороги, в глубине земельного участка. Вьющаяся тропинка, обсаженная лавровыми кустами, вела к арочному парадному входу с портиком. Справа от дорожки был газон, и в его дальнем конце в тени боярышника в садовом кресле с книгой в руках сидела леди. Когда скрипнула калитка, она вздрогнула, а профессор, заметив ее, сошел с тропинки и направился прямиком к ней.

– Если вы ищете миссис Эсдэйл, она в доме! – сказала леди, вставая и выходя из тени.

Она была невысокого роста. Все, от тяжелых белокурых локонов до изящных садовых туфелек, которые выглядывали из-под кремового платья, подчеркивали ее женственность. Одна изящная ручка в перчатке протянулась для приветствия, вторая же прижимала к боку толстую книгу в зеленой обложке. Уверенность и спокойствие, с которыми держалась леди, говорили о том, что это зрелая светская женщина, в то время как в больших доверчивых серых глазах и очертаниях чувственного улыбчивого рта сохранилось выражение юношеской, почти детской невинности. Миссис О’Джеймс была вдовой тридцати двух лет, но по ее внешнему виду ни первого, ни второго обстоятельства определить было решительно невозможно.

– Миссис Эсдэйл в доме, – повторила она, глядя на него снизу вверх глазами, в которых читалось нечто среднее между настороженностью и радостью.

– Я пришел не к миссис Эсдэйл, – ответил он, не теряя сдержанности и строгости. – Я искал вас.

– Это большая честь для меня, – с едва заметным ирландским акцентом произнесла она. – Чем же студентка может помочь профессору?

– Свои академические обязанности на сегодня я уже выполнил. Возьмите меня за руку, давайте пройдемся на солнце. Неудивительно, что восточные народы обожествляют Солнце. Это ведь величайшая благодатная сила природы… Защищающая человека от холода, бесплодия и всего, что ему противно. Что вы читаете?

– «Вещество и жизнь» Хейла.

Профессор удивленно поднял брови.

– Хейла? – переспросил он, а потом повторил шепотом: – Хейла!

– А вы не согласны с его взглядами?

– Это не я с ним не согласен. Я всего лишь монада, вещь, которая не имеет никакого значения. Дело в том, что развитие современной мысли высшего порядка идет в другом направлении. Он доказывает недоказуемое. Хейл – прекрасный наблюдатель, но слабый мыслитель. Я бы не советовал вам делать какие-либо выводы на основании суждений Хейла.

– Теперь мне придется прочитать «Хронику природы», чтобы остановить его пагубное влияние, – сказала миссис О’Джеймс и мягко рассмеялась.

«Хроника природы» была одной из множества книг, в которых профессор Эйнсли Грэй развивал доктрины научного агностицизма.

– Это несовершенная работа, – сказал он. – Не могу вам ее рекомендовать. Обратитесь лучше к признанным сочинениям моих старших и более красноречивых коллег. Они написаны более простым языком, да и убедительнее.

На этом разговор ненадолго прекратился, хотя они продолжали прогуливаться по зеленому бархатному газону, залитому жизнерадостным солнцем.

– Вы думали над тем, о чем я вам говорил вчера? – наконец заговорил ученый. Леди ничего не ответила, только опустила глаза и слегка отвернула лицо. – Я, конечно, не хочу вас торопить, – продолжил он. – Я же знаю, такие вопросы нельзя решать поспешно. Я и сам много думал, прежде чем решиться сделать такое предложение. Я – человек, не склонный к излишней чувствительности, но рядом с вами я испытываю тот зов эволюционного инстинкта, который заставляет один пол ощущать влечение к противоположному.

– Значит, вы верите в любовь? – спросила она и подняла на него глаза, в которых блеснули быстрые искорки.

– Мне приходится верить.

– И в то же время отрицаете существование души?

– Насколько эти вопросы духовны и насколько материальны, науке еще только предстоит решить, – сдержанно произнес профессор. – Может оказаться, что физической основой как любви, так и жизни является протоплазма.

– Ну что ж вы все об одном и том же! – воскликнула она. – Вы и любовь низводите до уровня физики.

– Или физику возвожу до уровня любви.

– О, это уже гораздо лучше, – весело рассмеялась она. – Нет, правда, это очень мило и выставляет науку совсем в другом свете.

Глаза ее загорелись, она уверенно и очаровательно дернула головкой с видом женщины, которая считает себя хозяйкой положения.

– У меня есть основания полагать, – сказал профессор, – что то место, которое я занимаю здесь, всего лишь веха на пути к гораздо более широкой арене научной деятельности. Но даже эта должность приносит мне приблизительно полторы тысячи фунтов в год. К тому же мои книги дают мне еще несколько сотен. Поэтому я вполне мог бы обеспечить вас теми удобствами, к которым вы привыкли. Это то, что касается финансового вопроса. По поводу себя и своего здоровья могу сказать, что я ни разу в жизни ничем не болел, если не считать легких приступов цефалгии, вызванных слишком продолжительным напряжением мыслительных центров мозга. Ни у отца, ни у матери не было никаких признаков предрасположенности к каким бы то ни было заболеваниям, но я не стану скрывать, что у моего деда был нарушен обмен веществ, что вызвало поражение суставов.

– Это какая-то серьезная болезнь? – удивленно подняла брови миссис О’Джеймс.

– Это подагра.

– Всего лишь? А прозвучало довольно устрашающе.

– Это, конечно, неприятно, но я надеюсь, что его заболевание не передалось мне по наследству. Все это я рассказал вам, потому что, принимая решение, вы должны учесть эти факторы. Могу ли я теперь спросить, согласны ли вы принять мое предложение?

Он остановился и устремил на нее прямой выжидательный взгляд.

Весь вид миссис О’Джеймс говорил о том, что в душе ее происходит борьба. Она опустила глаза, поводила носком туфельки по траве, стала теребить пальцами цепочку на поясе с ключами и брелоками. Потом неожиданным порывистым жестом, словно решившись на безрассудство, протянула руку спутнику.

– Я принимаю ваше предложение, – твердо произнесла она с такой интонацией, будто отреклась от чего-то.

Осененные тенью боярышника, они стояли и смотрели друг другу в глаза. Профессор торжественно наклонился и припал к затянутым в перчатку пальцам.

– Я надеюсь, что у вас никогда не будет причин пожалеть о своем решении, – сказал он.

– Надеюсь, что и у вас их не будет, – воскликнула она, дыша всей грудью.

В глазах у нее появились слезы, губы задрожали от нахлынувшего сильного чувства.

– Давайте снова выйдем на свет, – предложил он. – Солнечный свет – превосходное тонизирующее средство. Вы взволнованы. Волнение – это всего лишь небольшой избыточный прилив крови к продолговатому мозгу и варолиевому мосту. Знаете, чтобы успокоиться, достаточно описать чувства и душевные переживания научными терминами. Так ты чувствуешь, что у тебя под ногами – незыблемая основа из точных, проверенных фактов.

– Но это же ужасно неромантично, – сказала миссис О’Джеймс с былым блеском в глазах.

– Романтика – это продукт воображения и невежественности. Там, куда простирается холодный чистый свет науки, к счастью, романтике нет места.

– Но разве любовь и романтика – это не одно и то же? – спросила она.

– Вовсе нет. Любовь уже перестала быть достоянием поэтов, теперь она находится в руках ученых. И может выясниться, что любовь – одна из великих космических элементарных сил. Когда атом водорода притягивает к себе атом хлора, чтобы образовать идеальную по своему строению молекулу соляной кислоты, сила, которая заставляет его это делать, может иметь по существу ту же самую природу, что и сила, влекущая меня к вам. Притяжение и отталкивание – вот главные силы. Сейчас я испытываю притяжение.

– А вот и отталкивание, – произнесла миссис О’Джеймс, увидев, что через газон к ним направляется невысокая полная женщина с румяным лицом. – Как хорошо, что вы вышли, миссис Эсдэйл. К нам заехал профессор Грэй.

– Здравствуйте, профессор, – поздоровалась вновь прибывшая с некоторым оттенком церемонности в голосе. – Вы поступили очень разумно, решив остаться на улице, сегодня ведь такой славный день. Погода просто божественная, не правда ли?

– Да, погода отменная, – подтвердил профессор.

– Прислушайтесь!.. – Миссис Эсдэйл подняла палец и выдержала многозначительную паузу. – Слышите, как ветер шумит в ветвях деревьев? Это природа поет колыбельную. Вам, профессор Грэй, никогда не приходило в голову, что так могут шептаться ангелы?

– Нет, подобная мысль меня не посещала, мадам.

– Ах, профессор, я не перестаю утверждать, что у вас есть лишь один недостаток – непонимание глубинного значения природы. Если позволите, отсутствие воображения. Разве у вас не замирает сердце, когда вы слышите пение дрозда?

– Признаюсь, ничего подобного со мной не происходит, миссис Эсдэйл.

– Разве вы не видите, насколько прекрасен цвет листвы? Посмотрите, сколько в нем оттенков зеленого!

– Хлорофилл, – пробормотал профессор.

– Наука – ужасно прозаичная вещь. Ученые только тем и заняты, что препарируют и систематизируют, не видя великого за малым. Вы ведь, профессор Грэй, придерживаетесь невысокого мнения о женском уме, не так ли? Я, кажется, слышала, как вы говорили нечто подобное.

– Это просто вопрос физики. – Профессор прикрыл глаза и пожал плечами. – В среднем женский головной мозг весит на две унции меньше мужского. Хотя, несомненно, есть и исключения. Природа допускает отклонения.

– Но то, что тяжелее, не всегда крепче, – рассмеялась миссис О’Джеймс. – Разве в науке нет закона компенсации? Разве мы не можем надеяться, что недостаток количества компенсируется качеством?

– Не думаю, – серьезно произнес профессор. – Но, я слышу, бьют в гонг, вам пора обедать. Нет, благодарю вас, миссис Эсдэйл, я не могу остаться. Меня ждет карета. До свидания. До свидания, миссис О’Джеймс.

Приподняв на прощание шляпу, он неторопливо пошел к калитке.

– У него совершенно нет вкуса, – констатировала миссис Эсдэйл. – Он не видит красоты.

– Напротив, – капризно вздернув подбородок, возразила миссис О’Джеймс. – Он только что сделал мне предложение.

Как только профессор Эйнсон Грэй ступил на порог своего дома, входная дверь отворилась, и ему навстречу быстро вышел мужчина в щегольском костюме. У него был желтоватый цвет лица, темные глаза-бусинки и короткая черная бородка, которая придавала ему воинственный вид. Напряженная умственная работа оставила на его лице свой отпечаток, но движения его были быстрыми, уверенными, как у человека, который еще не распрощался с юностью.

– О, да мне везет! – воскликнул он. – Я вас искал.

– Что ж, тогда проходите в библиотеку, – ответил профессор. – Придется вам остаться и пообедать с нами.

Мужчины прошли в прихожую, оттуда профессор направился в свой личный кабинет и жестом пригласил гостя сесть в кресло.

– Надеюсь, у вас все получилось, О’Бриен, – сказал он. – Мне бы не хотелось, чтобы мне пришлось в чем-то убеждать свою сестру Аду, но я уже дал ей понять, что в качестве зятя я больше всего был бы рад видеть своего лучшего ученика, автора «Критических суждений о желчных пигментах со специальными положениями, относящимися к уробилину».

– Вы очень добры, профессор Грэй… Вы всегда были очень добры, – сказал его гость. – Я поговорил с мисс Грэй. Она не сказала «нет».

– То есть она сказала «да»?

– Нет. Она предложила подождать, пока я не вернусь из Эдинбурга. Как вы знаете, я уезжаю сегодня и уже завтра собираюсь приступить к своему исследованию.

– «Сравнительная анатомия червеобразного отростка», Джеймс Макмердо О’Бриен, – значительно произнес профессор. – Замечательную вы выбрали тему… Этот вопрос лежит в основе всей эволюционной философии.

– Эх, она просто замечательная девушка, – вдруг воскликнул О’Бриен, поддавшись неожиданному порыву, столь характерному для людей, в жилах которых течет кельтская кровь. – Она само воплощение искренности и чести.

– Червеобразный отросток… – начал профессор.

– Она просто ангел, спустившийся с небес, – прервал его собеседник. – Я боюсь, что между нами стоит то, что я отстаиваю свободу научной мысли в вопросах религии.

– Только не идите у нее на поводу в отношении этого. Свои убеждения нужно отстаивать. Твердо стойте на своем.

– Я верен агностицизму и все-таки ощущаю пустоту… вакуум. Дома в старой церкви, когда я чувствую запах фимиама и слышу звуки органа, меня охватывают такие чувства, которых ни в лаборатории, ни в лекционном зале я никогда не испытывал.

– Обычное возбуждение органов чувств, – сказал профессор, потирая подбородок. – Туманные рудиментарные инстинкты, пробужденные стимуляцией назальных и слуховых нервов.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес младший из мужчин. – Но я не об этом хотел с вами поговорить. Вы с сестрой хотели узнать обо мне все, прежде чем позволить стать членом вашей семьи. О своих видах на будущее я с вами уже говорил. Но об одном факте из своего прошлого я умолчал. Я вдовец.

На лбу профессора пролегла удивленная складка.

– Действительно, неожиданная новость, – произнес он.

– Женился я вскоре после того, как приехал в Австралию. Ее звали мисс Терстон. Я познакомился с ней на одном из светских приемов. Это был очень несчастливый брак.

По его лицу скользнула тень. Брови сдвинулись, у рта наметились складки, пальцы сжались на ручках кресла. Профессор отвернулся и устремил взгляд в окно.

– Решать, конечно, вам, – заметил он, – но я не думаю, что так уж необходимо вдаваться в подробности.

– Вы имеете право знать все… И вы, и мисс Грэй. Об этом мне бы не хотелось разговаривать с ней напрямую. Бедняжка Джинни была самой лучшей женщиной в мире, но она слишком любила лесть и была слишком легкой добычей для интриганов. Она была неверна мне, Грэй. Тяжело говорить так о мертвых, но она была мне неверна. Она сбежала в Окленд с мужчиной, с которым была знакома еще до свадьбы. Бриг, на котором они плыли, пошел ко дну, и не спаслось ни души.

– Очень печально, О’Бриен, – сказал профессор, осуждающе махнув рукой, – но я не понимаю, как это может повлиять на ваши отношения с моей сестрой.

– Я сбросил тяжесть с души, – сказал О’Бриен, поднимаясь с кресла. – Рассказал вам все, о чем должен был рассказать. Я хотел, чтобы вы узнали эту историю от меня, а не от кого-то другого.

– Вы правы, О’Бриен. Это очень благородно и тактично с вашей стороны. Но вам ведь не в чем себя винить. Разве что в том, что вы проявили некоторую опрометчивость, слишком легкомысленно отнесшись к выбору спутницы жизни.

О’Бриен провел ладонями по глазам.

– Бедная девочка! – воскликнул он. – Видит Бог, я до сих пор люблю ее! Но мне пора уходить.

– Вы не останетесь на обед?

– Нет, профессор, мне еще нужно собрать вещи. С мисс Грэй я уже попрощался. Увидимся через два месяца.

– К тому времени, когда вы вернетесь, я, возможно, уже буду женатым мужчиной.

– Женатым?

– Да, да. Я давно об этом подумывал.

– Дорогой мой профессор, так позвольте же мне поздравить вас от всего сердца! Я ведь ничего не знал. И кто же ваша избранница?

– Ее зовут миссис О’Джеймс. Она вдова, той же национальности, что и вы. Но давайте вернемся к основному. Я буду рад, если вы пришлете мне корректуру своей работы о червеобразном отростке. Думаю, что смогу добавить пару примечаний.

– Для меня ваша помощь неоценима, – с глубоким убеждением воскликнул О’Бриен, и мужчины, пожав руки, расстались. Профессор вернулся в столовую, где за столом его уже ждала сестра.

– Я буду оформлять брак не по церковным, а по гражданским законам, – заметил он. – Очень рекомендую и тебе сделать то же самое.

Професср Грэй был человеком слова. Двухнедельные каникулы, которые скоро начались, для воплощения его планов пришлись как нельзя кстати. Миссис О’Джеймс была сиротой, без родственников и почти без друзей. Никаких преград на пути к свадьбе не было, поэтому, оформив свои отношения официально и без шумихи, они вместе отправились в Кембридж, где профессор и его очаровательная супруга приняли участие в нескольких академических обрядах и оживили свой медовый месяц спонтанными визитами в биологические лаборатории и медицинские библиотеки. Друзья-ученые не скрывали своего восхищения не только красотой миссис Грэй, но и той необычайной сообразительностью и осведомленностью, которую она проявила во время разговоров на физиологические темы. Сам профессор не мог не удивиться глубине ее познаний. «Для женщины ты необыкновенно начитана, Жаннетта», – несколько раз удивленно замечал он. Ученый уже даже был близок к тому, чтобы признать, что головной мозг его жены имеет нормальный вес.

В одно туманное дождливое утро они вернулись в Берчспул. На следующий день должен был начаться очередной семестр, а профессор Эйнсли Грэй необычайно гордился тем, что ни разу в жизни не позволил себе опоздать к студентам хоть на минуту. Мисс Ада Грэй приветствовала супружескую пару со сдержанным радушием и вручила ключи от кабинета профессора новой хозяйке. Миссис Грэй искренне пыталась уговорить ее остаться, но она отказалась на том основании, что уже приняла приглашение, которое заставит ее покинуть их на несколько месяцев. В тот же вечер она уехала на юг Англии.

Через несколько дней сразу после завтрака в библиотеку, где профессор готовился к лекции, служанка внесла карточку, возвестившую о возвращении доктора Джеймса Макмердо О’Бриена. Молодой человек не скрывал своей искренней радости от встречи с бывшим наставником, который, впрочем, остался холодно невозмутим.

– Понимаете, произошли определенные перемены, – сказал профессор.

– Да, я слышал. Мисс Грэй в письмах мне все рассказала, и в «Британском медицинском журнале» я читал заметку. Так вы теперь женаты. Надо же, как быстро и тихо вам удалось все это провернуть!

– Я органически не переношу громких церемоний и шумных веселий. Моя жена – умная женщина… Я даже не побоюсь сказать, что для женщины она необычайно умна. Когда я рассказал ей, как я представлял себе нашу свадьбу, она меня полностью поддержала.

– А ваше исследование валлиснерии?

– Из-за свадьбы пришлось его приостановить, но я уже опять читаю лекции, так что скоро снова буду во всеоружии.

– Я должен повидаться с мисс Грэй, прежде чем уехать из Англии. Мы переписывались, и думаю, все будет хорошо. Она должна ехать со мной. Не знаю, смогу ли я уехать без нее.

Профессор покачал головой.

– Вы не так слабы, как хотите казаться, – сказал он. – Вопросы такого рода, в конце концов, подчинены великим обязанностям, которые налагает на нас жизнь.

О’Бриен улыбнулся.

– Похоже, вы хотите, чтобы я вынул из себя свою кельтскую душу и вставил вашу саксонскую, – сказал он. – У меня либо слишком мал мозг, либо слишком велико сердце. Но когда я смогу зайти засвидетельствовать почтение миссис Грэй? Сегодня днем она будет дома?

– Она и сейчас дома. Пойдемте в утреннюю гостиную, она будет рада с вами познакомиться.

Они прошли через устланный линолеумом коридор, профессор открыл дверь и первым вошел в комнату. Его друг последовал за ним. Миссис Грэй сидела в плетеном кресле у окна. В воздушном розовом пеньюаре она была похожа на сказочную фею. Увидев мужа, она встала и пошла ему навстречу, и в этот миг профессор услышал у себя за спиной тяжелый глухой звук, как будто что-то упало. Обернувшись, он увидел О’Бриена, который в неестественной позе сидел в кресле у двери и держался за сердце.

– Джинни! – задыхаясь, пробормотал он. – Джинни!

Не дойдя нескольких шагов до мужа, миссис Грэй встала как вкопанная, лицо ее побелело от изумления и страха. Потом, с неожиданным глубоким вдохом, она пошатнулась и упала бы, если бы профессор не успел подхватить ее своей длинной худой рукой.

– Приляг на софу, – сказал он.

Она бессильно упала на подушки, лицо ее все еще оставалось мертвенно-бледным, в глазах застыл страх. Профессор встал напротив пустого камина, глядя то на супругу, то на своего ученика.

– Итак, О’Бриен, – сказал он наконец, – вы, значит, уже знакомы с моей женой.

– Вашей женой? – хрипло воскликнул ирландец. – Она не может быть вашей женой. Господи всемогущий, она моя жена.

Профессор продолжал неподвижно стоять на каминном коврике. Его длинные худые пальцы были сплетены, голова немного ушла в плечи и чуть выдвинулась вперед. Спутники его теперь, похоже, ничего кроме друг друга не видели.

– Джинни! – сказал молодой ученый.

– Джеймс!

– Джинни, как ты могла покинуть меня? Как у тебя хватило совести? Я же думал, ты умерла. Я оплакал твою смерть… А теперь жалею, что ты осталась жива. Ты ведь погубила мою жизнь. – Женщина не отвечала. Она продолжала лежать на софе среди подушек, устремив на него взгляд. – Почему ты молчишь?

– Потому что ты прав, Джеймс. Я действительно поступила с тобой жестоко… Недостойно. Но все было не совсем так, как ты думаешь.

– Ты сбежала с этим Де Хорта.

– Нет. В последний миг лучшие качества моего характера взяли верх. Он уехал один. Но после того, что я тебе написала, мне было так стыдно, что я не смогла вернуться. Я бы не смогла смотреть тебе в глаза. Под другим именем я сама уехала в Англию и с тех пор жила здесь. Мне казалось, что у меня начинается новая жизнь. Я знала, ты был уверен, что я погибла. Кто мог подумать, что судьба снова сведет нас вместе! Когда профессор предложил мне…

Она замолчала и тяжело вздохнула.

– Тебе плохо, – сказал профессор. – Опусти голову, это способствует циркуляции крови в мозге. – Он расправил одну из подушек. – Простите, что мне приходится вас покинуть, О’Бриен, но меня ждут в лекционном зале. Может быть, мы еще увидимся, когда я вернусь.

С застывшим мрачным лицом он быстро вышел из комнаты. Ни один из трех сотен студентов, которые в тот день слушали его лекцию, не заметил каких бы то ни было изменений в его внешности или поведении. Никто из них и не мог бы догадаться, что строгий джентльмен, выступавший перед ними, только что наконец понял, как, оказывается, тяжело поставить себя выше обычной человеческой природы и отделаться от обычных людских качеств. После лекции он, как всегда, заглянул в лабораторию, а потом поехал домой. Однако направился не к парадному входу, а прошел через сад к створчатой стеклянной двери, ведущей в утреннюю гостиную. Подойдя, он услышал голоса жены и О’Бриена, которые громко и оживленно разговаривали. Профессор остановился среди розовых кустов, заколебался, стоит ли прерывать их беседу. Он вовсе не собирался подслушивать, но, пока стоял в раздумье, до его ушей долетели слова, которые заставили его замереть и вслушаться.

– Ты все еще моя жена, Джинни, – говорил О’Бриен. – Я тебя простил, говорю это совершенно искренне. Я люблю тебя и никогда не переставал любить, хоть ты и забыла обо мне.

– Нет, Джеймс, все это время сердцем я была в Мельбурне. Все это время я оставалась твоей. Я думала, что тебе же будет лучше, если ты будешь считать, что я умерла.

– Но теперь тебе придется выбирать между нами, Джинни. Если ты решишь остаться здесь, я не скажу ни слова. Скандала не будет, и никто ничего не узнает. Если же ты вернешься ко мне, то мне все равно, что будут говорить люди. Может быть, во всем этом я виноват не меньше твоего. Я слишком много времени уделял работе и слишком мало думал о жене.

Профессор услышал мягкий нежный смех, который был ему так хорошо знаком.

– Я буду твоей, Джеймс, – сказала она.

– А профессор?

– Бедный профессор! Но он не станет сильно возражать, Джеймс, у него ведь совсем нет сердца.

– Мы должны рассказать ему о нашем решении.

– В этом нет необходимости, – сказал профессор Эйнсли Грэй, вступая в комнату через стеклянную дверь, которая была не закрыта. – Я слышал последнюю часть вашего разговора и не решился прерывать вас, пока вы не приняли решение. – О’Бриен взял женщину за руку. Они стояли рядом, и солнце озаряло их лица. Профессор же остался стоять у двери, заложив одну руку за спину. Его тень падала между ними. – Вы приняли мудрое решение, – сказал он. – Возвращайтесь вместе в Австралию и навсегда забудьте о том, что с вами произошло.

– Но как же вы… вы… – взволнованно произнес О’Бриен.

Профессор махнул рукой.

– Обо мне не думайте, – сказал он.

Тут всхлипнула женщина.

– Что мне сказать или сделать? – надрывным голосом произнесла она. – Разве могла я предвидеть, что так случится? Я думала, что моя прежняя жизнь навсегда умерла. Но все вернулось вместе с былыми надеждами и желаниями. Что мне тебе сказать, Эйнсли? Я опозорила благородного человека. Я испортила твою жизнь. Ты должен ненавидеть и презирать меня! Зачем только я на свет появилась!

– Жаннетта, я не питаю к тебе ни презрения, ни ненависти, – спокойно сказал профессор. – И напрасно ты жалеешь, что появилась на свет, потому что перед тобой стоит великая цель – прожить жизнь с человеком, который способен обогатить современную науку. Я не имею права судить тебя. Наука еще не дала окончательного ответа на вопрос, в какой мере отдельно взятая монада ответственна за наследственные и заложенные в ней от природы склонности.

Он стоял, соединив перед собой кончики пальцев и слегка подавшись вперед, как человек, который говорит о чем-то очень сложном и отвлеченном. О’Бриен сделал шаг вперед, собираясь что-то сказать, но у профессора был такой вид, что слова застряли у него в горле. Сочувствие или утешения были не нужны человеку, для которого личное горе – лишь пример более широких вопросов абстрактной философии.

– Медлить бессмысленно, – профессор продолжал говорить спокойно, с расстановкой. – Мой брум стоит у двери. Я бы хотел, чтобы вы пользовались им по своему усмотрению.

Кроме того, было бы хорошо, если бы вы покинули город как можно скорее, без лишних отлагательств. Твои вещи, Жаннетта, будут высланы.

О’Бриен стоял, повесив голову, не решаясь заговорить.

– Я не осмеливаюсь предложить пожать руки на прощанье.

– Отчего же? Мне кажется, что из нас троих вы единственный, кому не в чем себя винить.

– Ваша сестра…

– Я позабочусь о том, чтобы ей все было представлено в истинном свете. Прощайте! Пришлите мне экземпляр своей работы. Прощай, Жаннетта!

– Прощай.

Они пожали руки, и на какое-то мгновение их глаза встретились. Это был лишь короткий взгляд, но тогда в первый и последний раз женское чутье позволило ей заглянуть в самые сокровенные закоулки души этого сильного мужчины. Она негромко ахнула, и ее белая, легкая, как пушинка, рука на миг легла на его плечо.

– Джеймс, Джеймс! – вскрикнула она. – Разве ты не видишь, что он в отчаянии?

Профессор спокойно отстранил ее от себя.

– Я человек спокойный, – сказал он. – У меня есть долг, моя работа о валлиснерии. Брум ждет. Твой плащ в прихожей. Скажи Джону, куда тебя отвезти. Все, что тебе будет нужно, он привезет. Теперь уходи.

Последние слова были произнесены так резко, таким грозным тоном, столь не вязавшимся с его обычным сдержанным голосом и бесстрастным лицом, что О’Бриен и его жена поспешно удалились. Закрыв за ними дверь, он медленно походил по комнате. Потом перешел в библиотеку и посмотрел в окно. От дома отъезжала карета. Он в последний раз видел женщину, которая была его супругой. Женственно склоненная головка, мягкий изгиб прекрасной шейки.

Какой-то глупый, бессмысленный порыв заставил его сделать несколько быстрых шагов к двери. Но профессор остановился, повернулся, бросился к письменному столу и погрузился в работу.

Этот неприятный случай почти не получил огласки. Друзей у профессора было мало, и в обществе он почти не бывал. Свадьба его прошла настолько тихо, что большинство его коллег так о ней и не узнали и продолжали считать его холостяком. Миссис Эсдэйл и кое-кто еще, возможно, и обсуждали происшедшее между собой, но они могли лишь догадываться о причинах этого неожиданного разрыва.

Профессор ничуть не утратил пунктуальности и все так же ревностно руководил работой своих студентов в лаборатории. Его собственные исследования продвигались с лихорадочной энергией. Не раз слуги, спускаясь утром, слышали торопливый скрип его не знающего устали пера или встречали хозяина на лестнице, посеревшего и молчаливого после бессонной ночи. Напрасно друзья убеждали его, что подобная жизнь подорвет его здоровье. Он все меньше и меньше времени отводил себе на отдых, постепенно день и ночь для него слились и превратились в одну сплошную нескончаемую работу.

Мало-помалу такая жизнь отразилась и на его внешности. Черты лица, и без того склонного к худобе, заострились. На висках и лбу пролегли глубокие морщины, щеки ввалились, кожа побледнела. Он до того ослаб, что однажды, выходя из лекционного зала, упал, и его пришлось вести до кареты.

Это случилось под конец очередного семестра, и вскоре после того, как начались каникулы, профессора, которые не разъехались из Берчспула, были потрясены известием о том, что здоровье их коллеги с кафедры физиологии ухудшилось настолько, что не осталось никакой надежды на выздоровление. Его обследовали два известных врача, но так и не смогли определить, что за недуг его снедает. Единственным симптомом было непрекращающееся истощение жизненных сил, телесная слабость при совершенно здоровом мозге. Надо сказать, что его самого очень заинтересовал собственный случай, он даже записывал свои ощущения, для того чтобы было легче поставить точный диагноз. О приближающемся конце он говорил своим обычным спокойным и суховатым голосом, словно читал лекцию студентам: «Это подтверждение того, насколько отдельная клетка свободна по сравнению с колонией клеток. Мы наблюдаем распад кооперативного сообщества. Этот процесс представляет чрезвычайный интерес».

И вот одним хмурым утром его кооперативное сообщество перестало существовать. Очень спокойно и тихо он погрузился в вечный сон. Двое врачей, которые наблюдали его, испытали что-то вроде легкого смущения, когда их пригласили составить заключение о смерти.

– Причину трудно определить, – сказал один.

– Очень, – согласился второй.

– Если бы он не был совершенно невозмутимым человеком, я бы решил, что умер он от какого-то неожиданного нервного шока… От того, что в народе называют «разбитым сердцем».

– Нет, я не думаю, что подобное могло произойти с несчастным Грэем.

– Давайте все же укажем сердечный приступ, – сказал старший из медиков.

Так они и сделали.

Дело леди Сэннокс

О романе между Дугласом Стоуном и леди Сэннокс прекрасно знали как в светских кругах, в которых блистала она, так и в научном сообществе, члены которого почитали его одним из достойнейших своих коллег. Вот почему, когда однажды утром было объявлено, что леди приняла обет монашества и навсегда удалилась в монастырь, чтобы никогда больше не выйти за его стены, это известие вызвало столь широкий интерес. А когда сразу вслед за тем грянула весть о том, что лакей знаменитого хирурга, человека стальных нервов, зайдя утром в его спальню, обнаружил, что его хозяин сидит на кровати с блаженной улыбкой на лице, засунув обе ноги в одну штанину бриджей, и великий мозг его по интеллекту немногим превышает котелок с кашей, – все это не могло не взбудоражить людей, которые и не думали, что их ко всему привычные, притупившиеся нервы все еще способны на подобное волнение.

Дуглас Стоун в свое время был одним из самых знаменитых людей в Англии. Хотя выражение «в свое время», пожалуй, не очень подходит к этому случаю, потому что, когда все это случилось, ему было всего лишь тридцать девять. Те, кто знал его лучше всего, не сомневались, что, хоть он и приобрел имя как хирург, в любом другом начинании он добился бы успеха еще быстрее. Он мог бы завоевать славу как военный и мог достичь вершин как исследователь, мог бы проложить себе дорогу наверх в зале суда и мог выстроить ее из камня и железа, если бы стал инженером. Ему было написано на роду стать великим человеком, потому что он мог мыслить о том, что никому другому было не под силу, и мог делать то, о чем другие не могли даже подумать. В хирургии ему не было равных. О его выдержке, прозорливости и интуиции ходили легенды. Снова и снова его скальпель рубил смерть под корень, проходя при этом на таком мизерном расстоянии от самих истоков жизни, что ассистенты его становились такими же бледными, как пациенты. Его энергия, его смелость, его безграничная самоуверенность… не о них ли до сих пор жива память к югу от Марилебон-роуд и к северу от Оксфорд-стрит?

Недостатки его были такими же великолепными, как и достоинства, только гораздо более колоритными. Какие бы огромные доходы ни имел Дуглас Стоун (во всем Лондоне только двое его коллег зарабатывали больше, чем он), роскошь, в которой он жил, была несравненно выше. В глубине его сложной души мощно пульсировала страсть, которой он приносил в жертву все блага, которые давала ему жизнь. Его полноправными хозяевами были зрение, слух, осязание и вкус. Изысканные букеты старых вин, тончайшие экзотические ароматы, изгибы и оттенки изящнейших фарфоровых изделий в Европе – вот во что он обращал золото, стекающееся к нему бурными потоками. А потом им овладела внезапная сумасшедшая страсть к леди Сэннокс. Единственного разговора, в течение которого было брошено два откровенных взгляда и произнесено шепотом одно слово, хватило, чтобы в его сердце вспыхнул пожар. Она была первой красавицей Лондона, единственной женщиной, достойной его. Он считался одним из самых привлекательных мужчин в столице, но не был для нее единственным. Она обожала все новое и была любезна со всеми мужчинами, которые добивались ее расположения. Это могло быть причиной, а могло стать и следствием того, что лорд Сэннокс, ее муж, выглядел на пятьдесят лет, тогда как в действительности ему было всего лишь тридцать шесть.

Лорд этот – тихий, спокойный, ничем не примечательный человек, с тонкими губами и тяжелыми веками, больше всего любил копаться в своем саду и был типичным домоседом. Когда-то давно его прельщало актерское ремесло, он даже арендовал театр в Лондоне, на подмостках которого и познакомился с мисс Мэрион Доусон, которой предложил руку, сердце, а также свой титул и треть всего графства в придачу. Но после свадьбы это его раннее увлечение стало для него ненавистным, и даже во время домашних представлений его друзьям не удавалось уговорить его блеснуть тем талантом, которым он, по его же убеждению, когда-то обладал. Теперь ему несравненно большее удовольствие доставляло возиться с лопатой и лейкой среди своих орхидей и хризантем.

Многих занимал вопрос, был ли он начисто лишен наблюдательности, или же все дело заключалось в банальной трусости. Знал ли он о шалостях своей жены и мирился с ними или же его нужно было считать просто слепым дураком? Эту тему обсуждали за чаем в уютных маленьких гостиных и, дымя сигарами, в эркерах клубов. Резкими и недвусмысленными были отзывы мужчин о его поведении. Лишь один человек мог сказать о нем доброе слово, но он был самым немногословным из тех, кто собирался в курительных комнатах. Этот человек, который учился с лордом Сэнноксом в одном университете, однажды видел, как он объезжал лошадь, и это произвело на него неизгладимое впечатление.

Но после того, как Дуглас Стоун занял место фаворита, все сомнения относительно осведомленности или неведения лорда Сэннокса навсегда остались в прошлом. Стоун был не из тех людей, которые юлят или прикрывают свои поступки благовидными предлогами. Как и подобало его взрывной своенравной натуре, он презирал осторожность и малодушие. Скандал приобрел огласку. Научное общество потребовало вычеркнуть его имя из списка своих вице-президентов. Двое близких друзей Стоуна призывали его одуматься и вспомнить о карьере. Он послал к черту их всех и потратил сорок гиней на браслет, который подарил леди. Он бывал в ее доме каждый вечер, а она ездила в его карете днем. Ни одна из сторон не делала попыток скрыть отношения, но однажды произошло одно небольшое событие, которое прервало их.

Тянулся унылый зимний вечер, холодный и ненастный. Ветер завывал в трубах и громыхал оконными рамами. Каждый новый шквал с силой швырял в окна водную пыль, на короткий миг заглушая негромкое журчание стекающих с крыши ручейков и барабанную дробь падающих на подоконники капель. Дуглас Стоун, покончив с ужином, сидел в кресле перед камином в своем кабинете. Рядом на малахитовом столике стоял бокал отменного порто. Прежде чем поднести бокал к губам, он смотрел через него на горящую лампу и взглядом истинного connoisseur[63] наблюдал за крошечными частичками осадка, которые плавали в его густых рубиновых глубинах. Огонь, судорожно танцующий в камине, то и дело бросал блики на его мужественное четко очерченное лицо, на широко открытые серые глаза, на пухлые, но в то же время крепкие губы, на мощную квадратную челюсть, в четких уверенных обводах и мягкости (свидетельствующей о скрытой любви к чувственным наслаждениям) которой просматривалось что-то древнеримское. Двигая плечами, чтобы удобнее устроиться в кресле, он улыбался. И у него был повод радоваться, потому что в тот день, не послушав совета шестерых коллег, он сделал сложнейшую операцию, которая в мировой медицинской практике до него проводилась лишь дважды и результаты которой вопреки всем ожиданиям оказались блестящими. Никто другой в Лондоне не обладал достаточной смелостью, чтобы пойти на такое, и должными навыками, чтобы успешно претворить в жизнь задуманное.

Однако он обещал леди Сэннокс встретиться с ней в тот вечер, а была уже половина девятого. Его рука протянулась к звонку, чтобы приказать готовить карету, но тут он услышал приглушенный стук дверного молоточка. Через секунду в коридоре зазвучали шаги и громко хлопнула дверь.

– Вас хочет видеть посетитель, он ждет в приемной, – объявил дворецкий.

– Пациент?

– Нет, сэр, я думаю, его послали привезти вас.

– Уже слишком поздно, – раздраженно воскликнул Дуглас Стоун. – Я не поеду.

– Вот его карточка, сэр.

Дворецкий подал карточку на золотом подносе, который когда-то подарила его хозяину супруга премьер-министра.

– Гамиль Али, Смирна. Хм! Наверное, турок.

– Да, сэр, он очень похож на иностранца, сэр. И он ужасно взволнован.

– И что? У меня на сегодня назначена встреча. Я должен ехать в другое место. Ну да ладно, поговорю с ним. Ведите его сюда, Пим.

Через несколько секунд распахнулась дверь и дворецкий провел в комнату невысокого дряхлого вида мужчину со скрюченной спиной. Посетитель часто моргал и вытягивал вперед шею, как делают люди, страдающие сильной близорукостью. Лицо у него было смуглое, а лицо и борода – черные как уголь.

В одной руке он держал белый муслиновый тюрбан с красными полосками, в другой – небольшой замшевый мешочек.

– Добрый вечер, – сказал Дуглас Стоун, когда дворецкий закрыл дверь. – Я полагаю, вы говорите по-английски?

– Да, сэр. Я из Малой Азии, но говорю по-английски, только не очень быстро.

– Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы я пошел с вами.

– Да, сэр. Я очень бы хотел, чтобы вы осмотрели мою жену.

– Я бы мог наведаться к вам утром, но сейчас мне нужно ехать на одну встречу, так что сегодня вечером я не смогу увидеться с вашей женой.

Ответ турка был необычным. Он потянул за шнурок, которым был завязан замшевый мешочек, и высыпал на стол горку золотых монет.

– Здесь сто фунтов, – сказал он. – И я обещаю вам, что все дело не займет у вас больше часа. У двери ждет кеб.

Дуглас Стоун посмотрел на часы. К леди Сэннокс можно поехать и через час, это еще не будет слишком поздно. Он, бывало, приезжал к ней и позже. К тому же такой большой гонорар! Кредиторы в последнее время начали давить все сильнее, так что шанс упускать было нельзя. Решено, он поедет.

– Что с вашей женой?

– О, это такая печальная история! Такая печальная! Вы, верно, никогда не слыхали об альмохадских кинжалах?

– Никогда.

– Это старинные восточные кинжалы очень необычной формы, с ручкой, похожей на то, что вы называете стременем. Понимаете, я торгую древностями и всякими диковинными вещами, поэтому и приехал из Смирны в Англию. На следующей неделе я возвращаюсь обратно. Я привез с собой много товара, но кое-что осталось непроданным, в том числе, к сожалению, и один такой кинжал.

– Хочу напомнить вам, сэр, – нетерпеливо перебил его хирург, – что у меня сегодня встреча. Прошу вас, сосредоточьтесь на том, что имеет отношение к делу.

– Это имеет отношение к делу, вы увидите. Сегодня в комнате, где я храню свои товары, моей жене стало плохо, она упала и порезала нижнюю губу об этот проклятый альмохадский кинжал.

– Все ясно, – сказал Дуглас Стоун и поднялся с кресла. – Вы хотите, чтобы я зашил рану.

– Нет-нет, все намного хуже. Эти кинжалы отравленные.

– Отравленные?

– Да, и ни на Востоке, ни на Западе нет такого человека, который может определить, что это за яд, и найти противоядие. Мне об этом хорошо известно, потому что занятие свое я унаследовал от отца, и мы много знаем об этом отравленном оружии.

– Каковы симптомы отравления?

– Глубокий сон, через тридцать часов – смерть.

– Если вы говорите, что противоядия не существует, за что же вы хотите заплатить мне такую большую сумму?

– Лекарства не излечат отравленного, но нож может.

– Каким же образом?

– Яд впитывается медленно. Первые несколько часов он остается в ране.

– Тогда, может быть, будет достаточно просто хорошенько промыть порез?

– Порез не больше змеиного укуса. Рана крошечная, но смертельная.

– Значит, необходимо иссечение?

– Да. Если яд попадет в палец – отрежь его. Так всегда говорил мой отец. Но подумайте только, что поранила моя жена. Это просто ужасно!

У человека, для которого такие страшные вещи – каждодневная работа, способность сопереживать притупляется. Дугласа Стоуна этот случай уже заинтересовал, поэтому он лишь отмахнулся от слабых возражений мужа.

– Похоже, это единственный выход, – без тени сочувствия произнес он. – Лучше лишиться губы, чем жизни.

– Да, да, я знаю, что вы правы. Что ж, это кисмет, и нужно смириться. Меня ждет кеб. Вы поедете со мной и сделаете это.

Дуглас Стоун достал из ящика рабочего стола футляр с бистури, валик ваты и марлевый компресс и положил все это в карман. Если он хотел увидеться сегодня с леди Сэннокс, времени терять больше было нельзя.

– Я готов, – сказал он, надевая пальто. – На улице холодно, не хотите бокал вина на дорогу?

Турок отпрянул, протестующе замахав рукой.

– Вы забываете, что я мусульманин и верный последователь пророка, – воскликнул он. – Но скажите, что это за зеленая бутылочка, которую вы положили в карман?

– Это хлороформ.

– Нам это тоже запрещено. Там ведь есть спирт, и мы подобными вещами не можем пользоваться.

– Вы что же, хотите, чтобы я делал вашей жене операцию без наркоза?

– Ах, она, несчастная, ничего не почувствует. Яд уже начал действовать, она крепко спит. К тому же я дал ей нашего опиума. В Смирне делают хороший опиум. Но идемте скорее, сэр, прошел уже целый час.

Как только они вышли из дома в темноту, в лицо им хлестнул мощный порыв ветра с дождем. Лампа, висевшая на руке мраморной кариатиды в коридоре, качнулась и погасла. Из-за сильного ветра Пиму, дворецкому, чтобы закрыть тяжелую дверь, пришлось навалиться на нее плечом. Двое мужчин, ничего не видя под ногами, пошли в сторону ярких желтых огней, которые указывали на то место, где стоял кеб, и через минуту уже мчались по улицам города.

– Далеко ехать? – поинтересовался Дуглас Стоун.

– О, нет. У нас маленький тихий домик рядом с Юстон-роуд. Хирург нажал на пружинку в своем карманном репетире и прислушался к тихому звону. Была четверть десятого. Он подсчитал в уме расстояние и время, которое займет такая несложная операция. Выходило, что к леди Сэннокс он попадет не позже десяти. В тумане за окошком проносились тусклые огоньки газовых фонарей, изредка проплывали ярко освещенные витрины магазинов. Дождь барабанил по кожаной крыше кеба, колеса шуршали по лужам, расплескивали воду и грязь. В темноте напротив светлым пятном маячил тюрбан его спутника. Хирург нащупал в кармане и приготовил иглы, лигатуры и зажимы, чтобы не тратить времени на это по прибытии. От нетерпения он ерзал на сиденье и постукивал носком о пол. Наконец кеб замедлил ход и остановился. В ту же секунду Дуглас Стоун выскочил из экипажа, а за ним и торговец из Смирны.

– Можете подождать, – крикнул он кебмену.

Это был мрачный дом на узкой захламленной улице. Хирург, который хорошо знал Лондон, осмотрелся по сторонам, но не увидел ничего, что могло бы помочь определить, что это за место: ни магазина, ни движения, ничего, кроме двух рядов однообразных серых домов с плоскими фасадами. Две полосы мокрых блестящих тротуаров и два потока воды, которые, журча, неслись по канавам к канализационным решеткам, где завивались в водовороты и с гулом уходили под землю. Выцветшая дверь перед ними была вся в пятнах. Свет, который шел из мутного окошка над ней, позволял разглядеть, что она покрыта толстым слоем пыли и въевшейся грязи. Наверху в одном из окон спальни слабо мерцал желтый огонек. Торговец громко постучал, и, когда он поднял свое смуглое лицо к свету, Дуглас Стоун увидел, что оно перекошено от волнения. Отъехала в сторону задвижка, дверь открылась, и на порог вышла престарелая женщина, держа одной узловатой рукой свечку, а другой прикрывая ее робкое пламя от ветра.

– Все хорошо? – с тревогой в голосе спросил торговец.

– Она в том же состоянии, в каком вы ее оставили, сэр.

– Она не разговаривала?

– Нет, она спит.

Торговец вошел, и Дуглас Стоун последовал за ним по узкому коридору, удивленно озираясь по сторонам. Ни линолеума, ни половика под ногами не было, впрочем, как и вешалки для шляп. Везде, куда он смотрел, была пыль, под потолком гирляндами свисала спутанная паутина. Когда он поднимался следом за старухой по лестнице, его уверенные шаги громким эхом разносились по всему погруженному в тишину дому. Ковра на ступенях не было.

Дверь в спальню находилась на второй лестничной площадке. Сначала в комнату вошла старуха, потом Дуглас Стоун, сразу за ним – торговец. Здесь, по крайней мере, были какие-то вещи, даже в избытке. Турецкие ларцы, инкрустированные столики, боевые кольчуги, странной формы трубки, необычное оружие – все это громоздилось на полу, сваленное по углам в кучи. На прибитой к стене полочке горела единственная небольшая лампа. Дуглас Стоун взял ее и, внимательно выбирая путь между беспорядочно расставленными предметами, прошел к стоящему в углу дивану, на котором лежала одетая по-турецки женщина, в парандже и с чадрой на лице. Нижняя часть лица была открыта, и хирург увидел неровный порез, который шел вдоль нижней губы.

– Простите, но чадру поднимать нельзя, – сказал турок. – Вы знаете, какие у нас на Востоке обычаи.

Но хирург думал не о чадре. Для него это была не женщина. Для него это был интересный случай. Он наклонился и внимательно осмотрел рану.

– Следов раздражения нет, – сказал он. – Можно отложить операцию до тех пор, когда появятся локальные симптомы.

Муж, не в силах справиться с волнением, вскричал, ломая себе руки:

– О сэр! Сэр! Все это слишком серьезно! Нельзя медлить! Вы не знаете, с чем имеете дело. А я знаю, и поверьте мне: операция необходима! Только ножом можно спасти ее.

– И все же я бы подождал, – сказал Дуглас Стоун.

– Довольно! – сердито вскричал турок. – Важна каждая минута, я не могу вот так стоять и наблюдать, как умирает моя жена. Мне остается поблагодарить вас и, пока не поздно, обратиться к другому хирургу.

Дуглас Стоун заколебался. Лишаться сотни фунтов не хотелось, но, если он откажется от этого случая, деньги, разумеется, придется вернуть. К тому же, если выяснится, что турок был прав, и женщина умрет, он окажется в очень неприглядном положении в глазах коронера.

– Вы сами раньше уже сталкивались с воздействием этого яда? – спросил он.

– Да.

– И утверждаете, что операция необходима?

– Клянусь всем святым.

– Но уродство может быть страшным.

– Я понимаю. Такие губы уже будет не так сладко целовать.

Дуглас Стоун резко повернулся к мусульманину. Это были необыкновенно грубые слова. Но у турка своя манера говорить и думать, да и времени на споры не было. Дуглас Стоун достал из футляра бистури и провел по длинному острому лезвию указательным пальцем. Потом подвинул лампу поближе к дивану. Через прорезь в чадре на него смотрели два темных глаза. Зрачки были настолько сужены, что их почти не было видно.

– Вы дали ей очень сильную дозу опиума.

– Да, хорошую дозу.

Он снова посмотрел на устремленные прямо на него неподвижные затуманенные глаза. Однако на какой-то миг ему показалось, что в них блеснула живая искра, губы женщины задрожали.

– Она не совсем без сознания.

– Может быть, лучше начать операцию побыстрее, пока она не чувствует боли?

Та же мысль пришла в голову и хирургу. Он захватил раненую губу щипцами и двумя быстрыми движениями отрезал от нее широкий лоскут в виде буквы V. Женщина взвилась на диване. Видно, она хотела закричать, но из ее горла вырвался лишь страшный громкий булькающий звук. Чадра слетела с ее лица, и он узнал его. Несмотря на уродливо выпирающую верхнюю губу и поток крови, хлынувшей на подбородок из раны, он узнал это лицо. Продолжая кричать, женщина схватилась за ужасающий разрез. Дуглас Стоун с ножом и щипцами в руках опустился на пол перед диваном. Комната завертелась у него перед глазами, ему показалось, что голова его раскололась где-то за ухом. Если бы в ту секунду на этих двоих смотрел человек со стороны, он бы сказал, что лицо доктора было страшнее. Каким-то боковым зрением он, словно во сне, или так, будто наблюдал за происходящим из театральной ложи, увидел волосы и бороду турка, которые легли на столик рядом с диваном, и лорда Сэннокса, который прислонился к стене, держась рукой за бок и беззвучно смеясь. Крики женщины прекратились, обезображенная голова снова упала на подушку, но Дуглас Стоун все так же сидел неподвижно, а лорд Сэннокс продолжал тихо посмеиваться.

– Эта операция для Мэрион была действительно необходима, – наконец заговорил он. – Не в прямом, в нравственном смысле. В нравственном, вы понимаете?

Дуглас Стоун уперся головой в край дивана и стал теребить бахрому на покрывале. Его хирургический нож со звоном упал на пол, но он все еще держал щипцы и кое-что другое.

– Я уже давно хотел преподнести ей небольшой урок, – совершенно спокойным голосом продолжал лорд Сэннокс. – Записка, которую вы отправили ей в среду, попала ко мне. Вот она, у меня в кармане. Мне пришлось сильно потрудиться, чтобы воплотить в жизнь свою задумку. Между прочим, эту царапину нанес ей я, причем безобидным кольцом с печаткой. – Он внимательно посмотрел на своего продолжавшего молчать спутника, сунул руку в карман и взвел курок маленького револьвера. Но Дуглас Стоун все так же перебирал нити бахромы. – Видите, ваше свидание все же состоялось, – добавил лорд Сэннокс.

И после этих слов Дуглас Стоун захохотал. Хохотал он долго и громко. А вот лорд Сэннокс уже не смеялся. Нечто похожее на страх заставило его лицо вытянуться и напрячься. Он вышел из комнаты, стараясь ступать как можно тише. За дверью его ждала старуха.

– Позаботьтесь о хозяйке, когда она придет в себя, – сказал лорд Сэннокс.

Потом он вышел на улицу. Кеб стоял у двери, и кучер поднес руку к шляпе.

– Джон, – сказал лорд Сэннокс, – сначала отвезешь домой доктора. Я думаю, ему придется помочь спуститься вниз. Скажешь его дворецкому, что ему стало плохо во время операции.

– Хорошо, сэр.

– А потом можешь отвезти леди Сэннокс домой.

– А как же вы, сэр?

– Я несколько ближайших месяцев поживу в гостинице «Ди Рома» в Венеции. Проследи, чтобы письма направлялись туда. И передай Стивенсу, пусть в понедельник шлет на выставку все пурпурные хризантемы и телеграфирует мне о результатах.

Из жизни дипломатов

Министра иностранных дел свалил приступ подагры. Примерно на неделю болезнь приковала его к постели, из-за чего он пропустил два заседания кабинета министров, хотя именно в это время в его ведомстве дел накопилось как никогда много. Да, он имел действительно прекрасного заместителя и великолепный штат сотрудников, но огромный опыт и необыкновенное чутье министра нельзя было заменить ничем, поэтому без него работа правительства почти остановилась. Когда его твердая рука лежала на кормиле, великое судно под названием «Государство» уверенно и спокойно шло вперед; стоило ему отнять руку, судно тут же начало клевать носом и качаться из стороны в сторону. В результате двенадцать редакторов ведущих британских газет, проявляя необычайное даже для них всеведение, предложили двенадцать различных курсов, каждый из которых являлся единственным возможным путем к спасению. Потом подняла голову оппозиция, и растерявшемуся премьер-министру ничего более не осталось, как молиться, чтобы его отсутствующий коллега как можно скорее выздоровел.

Министр иностранных дел находился в своей туалетной в огромном доме на Кавендиш-сквер. За окном бушевал майской зеленью сад, солнце светило вовсю, но в камине в комнате больного, потрескивая и разбрасывая искры, полыхал огонь. Великий политик полулежал в большом темно-красном плюшевом кресле. Голова его была откинута на шелковую подушку, вытянутая нога покоилась на мягкой подставке. Изборожденное морщинами четко очерченное лицо и усталые глаза с большими мешками, направленные вверх, на покрытый крашеной резьбой потолок, сохраняли то же загадочное выражение, которое стало причиной отчаяния и острой зависти его коллег с континента во время памятного конгресса, когда он впервые вышел на арену европейской дипломатии. Однако сейчас его знаменитая способность скрывать чувства изменила ему, поскольку в очертаниях строгого прямого рта и складках широкого нависающего лба без труда читались охватившие его беспокойство и нетерпение.

И причины для тревоги у него имелись, поскольку ему предстояло обдумать множество вопросов, в то время как из-за болезни он был лишен этой возможности. Взять, к примеру, вопрос с Добруджей и навигацией в устье Дуная, который требовал немедленного решения. Глава российского правительства прислал мастерски составленный меморандум, и теперь наш премьер мечтал о достойном ответе. Была еще блокада Крита и британский флот, разместившийся у мыса Матапан в ожидании указаний, судьбоносных для всей Европы. Да еще эти трое несчастных похищенных туристов в Македонии, уши или пальцы которых со дня на день ожидали получить их друзья за невыплату непомерного выкупа. Их во что бы то ни стало следовало вытащить из этих гор хоть силовыми, хоть дипломатическими методами, иначе гнев возмущенной толпы направится на Даунинг-стрит. Все эти вопросы требовали незамедлительного решения, а министр иностранных дел Англии в это время, прикованный к креслу, не мог думать ни о чем, кроме своего большого пальца на правой ноге! Какой стыд! Его разум восставал против этого. Министр уважал себя и уважал собственную силу воли, но чего стоит механизм, если его может полностью вывести из строя какой-то воспаленный хрящ?! Он застонал и скорчился от боли.

Но неужели он действительно не может съездить в парламент? Что, если врач просто сгущает краски и преувеличивает опасность? В тот день как раз намечалось очередное заседание кабинета. Он посмотрел на часы. Наверное, оно уже подходит к концу. Но, может, у него хватит сил хотя бы до Вестминстера добраться. Он отодвинул в сторону круглый столик, заставленный бутылочками с лекарствами, привстал, упираясь в подлокотники, впился пальцами в толстую дубовую трость и медленно, припадая на одну ногу, прошелся по комнате. В какой-то миг ему показалось, что в его тело и мозг вернулась былая энергия. Британский флот должен отойти от Матапана. Давление на турок нужно усиливать. Грекам необходимо показать… Ох! В одну секунду весь средиземноморский регион заволокло туманом, и не осталось ничего, кроме огромного, пылающего как огонь, охваченного нестерпимой болью пальца. Он кое-как доковылял до окна и взялся левой рукой за подоконник, правой продолжая опираться на палку. За окном сочно зеленел прохладный квадратный сад, были видны несколько хорошо одетых прохожих, от дверей его дома отъехал изящный одноконный экипаж. Зоркий глаз министра успел заметить герб на его двери. На миг губы его крепко сжались, между густыми бровями пролегла хмурая складка. Он проковылял обратно к креслу и ударил в маленький гонг, стоявший на столике.

– Пригласите хозяйку! – сказал он явившемуся на вызов слуге.

Было ясно: о том, чтобы ехать в парламент, не может быть и речи. Поднимающаяся по ноге боль подтвердила, что доктор не преувеличивал серьезности положения. Однако теперь у него появилось беспокойство другого плана, которое на миг затмило физическое страдание. Он нетерпеливо постукивал палкой о пол, пока дверь туалетной не распахнулась и в комнату не вошла высокая элегантная леди заметно старше среднего возраста. Волосы ее были подернуты сединой, но спокойное приятное лицо сохранило свежесть, а роскошное зеленое бархатное платье, отделанное сверкающим золотым бисером на груди и плечах, выгодно подчеркивало изящество фигуры.

– Ты хотел меня видеть, Чарльз?

– Чей экипаж только что отъехал от нашего дома?

– О, так ты вставал? – воскликнула она и назидательно покачала в воздухе пальцем. – Ну что за ребячество! Что я скажу сэру Вильяму, когда он вернется? Ты же знаешь, он отказывается от своих пациентов, если они его не слушаются.

– Только на этот раз, скорее, пациент может от него отказаться, – ворчливо заметил министр. – Но я вынужден повторить вопрос, Клара.

– Ах да, экипаж! Наверное, это был лорд Артур Сибторп.

– Я видел три стропила на гербе на дверце, – негромко сказал больной.

Леди выпрямилась и шире раскрыла большие голубые глаза.

– Зачем же ты спрашиваешь? – сказала она. – Можно подумать, Чарльз, что ты ставил мне ловушку! Ты что, думал, я стану обманывать тебя? Ты не принял литиновый порошок.

– Господи, Клара, что ты говоришь! Я спросил, так как удивился, что лорд Артур к нам приезжал. Я просто хотел проверить, не ошибся ли я. Кто принимал его?

– Я. Я и Ида.

– Я не хочу, чтобы они виделись. Я не одобряю этого. Все и так уже слишком далеко зашло.

Леди Клара опустилась на бархатный пуфик и мягко взяла министра за руку.

– Ну вот, ты сказал это, Чарльз, – негромко произнесла она. – Все зашло слишком далеко… Я даю тебе слово, дорогой, я узнала о том, что происходит, когда было уже поздно что-либо изменить. Наверное, это я виновата… Да, это моя вина. Но все случилось так неожиданно. Сезон заканчивался, потом эта неделя у лорда Донниторна. И все. Но, Чарли, она его так любит! Она же у нас одна, разве можем мы заставлять ее так страдать?

– Ну хватит, хватит! – нетерпеливо воскликнул министр и хлопнул по плюшевому подлокотнику. – Это уже слишком. Поверь, Клара, все мои официальные обязанности и дела нашей великой державы доставляют мне хлопот меньше, чем Ида.

– Но она же у нас одна, Чарльз.

– Тем более нельзя допустить мезальянса.

– Мезальянса, Чарльз? Ты так говоришь о лорде Артуре Сибторпе, сыне герцога Тавистокского, родословная которого тянется со времен Гептархии? В «Дебретте» сказано, что они – прямые потомки Моркара графа Нортумберлендского.

Министр пожал плечами.

– Лорд Артур – четвертый сын самого бедного герцога в Англии, – сказал он. – У него нет ни перспектив, ни профессии.

– Но, Чарли, ты бы мог предоставить ему и то и другое.

– Он мне не нравится. Я не хочу, чтобы их связь продолжалась.

– Подумай об Иде! Ты же знаешь, какое у нее хрупкое здоровье. Она ведь только о нем и думает. Неужели ты настолько жесток, что разлучишь их, Чарльз?

Тут постучали в дверь. Леди Клара бросилась к двери и распахнула ее.

– Да, Томас?

– Прошу прощения, миледи, внизу премьер-министр.

– Проводите его наверх, Томас.

– Чарли, помни, тебе нельзя волноваться. Веди себя хорошо, оставайся спокойным и держи себя в руках, ладно? Будь умницей. Я знаю, что могу доверять тебе.

Она сняла с себя шаль, накинула ее на плечи больного и удалилась в спальню, когда за дверью послышались шаги.

– Дорогой Чарльз, – радушно воскликнул большой человек, врываясь в комнату с той юношеской энергией, которой славился по всей Европе. – Надеюсь, вам стало лучше? Ну что, еще немного и в бой, а? Нам вас очень не хватает, и в парламенте, и в кабинете. Из-за этого греческого вопроса настоящая буря назревает. В сегодняшней утренней «Таймс» по нам уже прошлись.

– Видел, видел, – улыбнулся больной, глядя на своего начальника. – Мы должны показать, что страной пока еще управляют не только с Принтинг-Хаус-сквер. Нужно четко и уверенно придерживаться своей линии.

– Конечно, Чарльз, вне всякого сомнения, – согласился премьер-министр, не вынимая рук из карманов.

– Я очень благодарен вам за то, что вы нашли время зайти ко мне. Я тут места себе не нахожу. Ну, что там в кабинете?

– Сплошные формальности, все как обычно. Да, кстати, с македонскими заложниками все в порядке.

– Слава Богу!

– Остальные дела мы отложили до следующей недели – ждем, когда вы к нам вернетесь. Вот вопрос о роспуске парламента начинает поджимать. В провинциях все тихо, отчеты прекрасные.

Министр иностранных дел нетерпеливо заерзал в кресле и негромко застонал.

– Нам уже пора навести порядок во внешней политике, – сказал он. – Мне нужно написать ответ Новикову. Он, конечно, умен, но все его хитрости очевидны. Кроме того, я бы хотел, чтобы мы наконец определились с Афганской границей. Эта моя болезнь очень некстати. У меня столько работы, а в голове только туман стоит. Иногда я думаю, что это из-за болезни, а иногда – что из-за колхицина, которым меня пичкают.

– А что говорит наш медицинский тиран? – рассмеялся премьер-министр. – Вы так беспечны, Чарльз. С епископом разговаривать проще, чем с доктором. Того хоть можно в чем-то убедить, но врач, вооруженный стетоскопом и термометром, – это что-то особенное. Он настолько выше тебя, что твои слова до него как будто и не долетают вовсе. К тому же он пользуется тем, что ты болен. С ним еще хоть как-то можно спорить, только когда ты здоров и полон сил. Вы прочитали Ганемана? Что вы о нем скажете?

Больной слишком хорошо знал своего именитого коллегу, чтобы позволить ему увлечь себя на какую-нибудь из тех окружных дорог, которыми тот любил подбираться к главному вопросу. Министр был слишком проницателен и практичен, и бесцельная трата энергии на обсуждение ранней церкви или каких-нибудь двадцати семи принципов Месмера очень его раздражала. Он уже давно научился не обращать внимания на подобные сторонние темы и быстро и как бы невзначай возвращать разговор в основное русло.

– Пока еще не читал, – сказал он. – Между прочим, надо полагать, по департаменту никаких особенных новостей нет?

– Ах да, чуть не забыл. Я ведь приехал к вам еще и за тем, чтобы сообщить, что сэр Элджернон Джонс ушел в отставку, так что в Танжере освободилось место.

– Нужно как можно скорее найти ему замену. Чем дольше оно будет оставаться свободным, тем больше появится желающих его занять.

– Ох уж это покровительство! – вздохнул премьер-министр. – С каждым новым протеже у тебя появляется один сомнительный друг и дюжина явных врагов. Нет врага более заклятого, чем тот, кому отказали от места. Вы совершенно правы, Чарльз. Лучше поторопиться, тем более что в Марокко сейчас неспокойно. Насколько я понимаю, герцог Тавистокский подыскивает место своему четвертому сыну, лорду Артуру Сибторпу Мы в некотором долгу перед герцогом.

Министр иностранных дел взволнованно подался вперед.

– Дорогой друг, – воскликнул он, – это как раз тот человек, кого бы я сам предложил. Лорд Артур в настоящее время будет намного полезнее для нас там в Танжере, чем… чем…

– На Кавендиш-сквер? – подсказал его начальник, выразительно поведя бровью.

– Скажем так, в Лондоне. Он воспитан и умеет себя вести в обществе. При Нортоне он жил в Константинополе.

– Так он говорит по-арабски?

– Слабо. Зато неплохо владеет французским.

– Кстати об арабах. Вы не читали Аверроэса?

– Нет, не читал. Он идеально подходит для этого места. Не могли бы вы оказать мне услугу и оформить его назначение в мое отсутствие?

– Конечно, Чарльз. Разумеется. Могу ли я еще что-нибудь для вас сделать?

– Нет. Надеюсь в понедельник быть в парламенте.

– Я тоже очень надеюсь на это. Нам вас очень не хватает. В «Таймс» вот-вот поднимут шумиху вокруг греческого вопроса. Люди, которые пишут для передовиц, – на редкость безответственные личности, и, к сожалению, нет никакого способа опровергать их домыслы, какими бы нелепыми они ни были. До свидания, Чарльз. Почитайте Порсона! До свидания.

Он пожал руку больному, весело махнул широкополой шляпой и вышел из комнаты такой же легкой и беспечной походкой, какой и вошел.

Лакей уже открыл огромную двустворчатую дверь, чтобы пропустить знатного гостя на улицу, где его ждала карета, когда из гостиной выскользнула хозяйка дома и коснулась рукава премьера. Из-за бархатной портьеры выглянуло бледное любопытное и в то ж время испуганное личико.

– Вы позволите задержать вас на минуту?

– Конечно, леди Клара.

– Надеюсь, я не слишком навязчива? Поверьте, я ни за что не позволила бы себе…

– Дорогая леди Клара! – прервал ее премьер-министр, по-юношески энергично кивнув головой и махнув рукой.

– Если я вторгаюсь в недозволенные сферы, прошу вас, не отвечайте на мой вопрос. Но я знаю, что лорд Артур Сибторп подал прошение о назначении в Танжер. Могу ли я взять на себя смелость спросить, каковы его шансы получить эту должность?

– Место уже занято.

– Вот как!

И на ее лице, и на лице в портьере отразилось горькое разочарование.

– И занял его лорд Артур! – премьер улыбнулся, довольный своей маленькой шалостью. – Мы только что его утвердили, – продолжил он. – Лорду Артуру нужно будет ехать через неделю. Я рад видеть, леди Клара, что и вы одобряете это назначение. Танжер – удивительно интересное место. С ним связаны такие имена, как Екатерина Браганская и полковник Кирк. Вы, возможно, слышали о них. Бертон прекрасно описал Северную Африку. Однако прошу меня простить, я обедаю в Виндзоре, поэтому должен идти. Надеюсь, лорд Чарльз скоро поправится. Нет, я в этом даже уверен, ведь у него такая замечательная сиделка.

Он поклонился, помахал рукой, сбежал по ступенькам и нырнул в свой брум. Леди Клара успела заметить, что, когда экипаж отъезжал, премьер-министр уже держал в руках какой-то роман в мягкой обложке.

Отдернув бархатную портьеру, она вернулась в гостиную. Ее дочь стояла в солнечных лучах у окна. Высокая, хрупкая и грациозная, она была похожа на мать, только черты лица и фигуры были изящнее, мягче и нежнее. Золотистый свет озарял половину ее благородного открытого лица и искрился на густых вьющихся льняных локонах, придавая розоватый оттенок ее бежевому облегающему платью с изящными рюшами цвета корицы. Грациозную белую шею обвивало легкое шифоновое жабо, и гордо поднятая головка была похожа на лилию, выросшую среди мха. Тонкие белые руки были сложены, широко распахнутые небесно-голубые глаза устремились на мать.

– Глупенькая, глупенькая моя девочка! – покачала головой леди Клара, видя этот умоляющий взгляд. Она взяла дочь за хрупкие покатые плечи и прижала к груди. – Это ведь прекрасное место. Он поживет там какое-то время, а потом устроится еще лучше.

– Ах, мама, через неделю! Бедный Артур!

– Он будет счастлив.

– Что? Счастлив разлучиться?

– Вам не придется разлучаться. Ты поедешь с ним.

– Мама!

– Да, я так решила.

– Неужели через неделю?

– Да, милая моя. За неделю очень многое можно успеть. Я сегодня же прикажу готовить trousseau[64].

– Мамочка, ты настоящий ангел, я так тебя люблю! Но мне страшно! А что скажет папа? Ох, как мне страшно!

– Твой папа – дипломат, дорогая.

– Да, мама.

– Но скажу тебе по секрету, жена его тоже дипломат. Он может руководить Британской империей, а я думаю, что смогу справиться с ним, Ида. Вы давно помолвлены, дитя мое?

– Десять недель, мама.

– Что ж, как раз подходящее время. Лорд Артур не может покинуть Англию без тебя. Ты поедешь в Танжер женой посла. Теперь, дорогая, присядь на канапе, пока я все устрою. Подъезжает карета сэра Вильяма! Думаю, я уже знаю, что ему скажу. Джеймс, попросите доктора пройти сюда!

Тяжелая запряженная двумя лошадьми карета подкатила к дому, потом раздался один, но сильный и уверенный удар в дверь. В следующую секунду лакей провел в гостиную светило медицины. Это был невысокий мужчина, без усов или бороды, одетый не по моде в строгий черный костюм с высоким стоячим белым воротничком и таким же белым галстуком. Зайдя в комнату, он покрутил в правой руке золотое пенсне и коротко поклонился. Его проницательный взгляд и часто моргающие глаза каким-то образом заставляли с уважением задуматься о том огромном количестве сложнейших дел, которые прошли через его руки.

– Ах, моя юная пациентка! – воскликнул он. – Рад встрече.

– Да, сэр Вильям, я бы хотела поговорить о ее здоровье. Прошу вас, присаживайтесь в кресло.

– Благодарю, я лучше сяду к ней, – сказал он, усаживаясь на канапе. – По-моему, дело идет на поправку. По крайней мере, вид у нее уже не такой анемичный, пульс живее стал. На коже цвет появился, здоровый румянец.

– Я действительно чувствую себя лучше, сэр Вильям.

– Но боль в боку у нее все не проходит.

– В боку… – Он легонько постучал пальцами под ключицей больной, потом вытащил стетоскоп с двумя длинными резиновыми трубками, вставил их себе в уши и чуть-чуть наклонился к девушке. – Дыхание еще слабоватое… легкая крепитация… – бормотал он.

– Доктор, вы как-то сказали, что ей было бы полезно на время переменить обстановку.

– Да-да, несомненно, это пойдет на пользу.

– Вы говорили, ей подошел бы сухой климат. Я хочу в точности следовать вашим рекомендациям.

– Вы всегда были образцовым пациентом.

– Мы стараемся. Вы сказали, сухой климат.

– Да? Знаете, подробности того разговора как-то вылетели из головы. Но сухой климат действительно был бы весьма полезен.

– И куда бы вы посоветовали поехать?

– Ну, мне бы не хотелось в этом вопросе как-то ограничивать пациента. Я же не могу насаждать тут военную дисциплину. Вы вполне можете выбрать сами… Энгадин, Центральная Европа, Египет, Алжир. Выбор, собственно, большой.

– Я слышала, Танжер рекомендуют.

– Да, там действительно очень сухо.

– Ты слышала, Ида? Сэр Вильям говорит, тебе нужно ехать в Танжер.

– Или в любой…

– Нет-нет, сэр Вильям! Нам будет спокойнее, если мы будем в точности следовать вашим указаниям. Раз вы говорите Танжер, значит, мы поедем в Танжер.

– Леди Клара, ваша безоговорочная вера для меня очень лестна. Далеко не каждый согласится с такой готовностью жертвовать своими планами или привычками.

– Сэр Вильям, мы же знаем, какой вы специалист, какой у вас громадный опыт. Ида поедет в Танжер, и я не сомневаюсь, что там ей станет намного лучше.

– Совершенно в этом уверен.

– Но… Вы же знаете лорда Чарльза. Иногда он берется решать медицинское вопросы так, как если бы речь шла о политике. Я надеюсь, вы будете с ним построже.

– До тех пор, пока я имею честь быть лечащим врачом лорда Чарльза, я уверен, он не станет пренебрегать моими рекомендациями. – Врач-баронет с убеждением повел в воздухе рукой, покручивая на веревочке пенсне.

– Да-да, конечно, но вам нужно быть особенно настойчивым в отношении Танжера.

– Поверьте, придя к окончательному выводу, что Танжер – лучшее место для нашей юной пациентки, я уже не стану менять свое решение.

– Разумеется!

– Я сразу же поговорю об этом с лордом Чарльзом, как только поднимусь к нему.

– Прошу вас, поговорите.

– А пока ей нужно продолжать обычный курс лечения. Теплый африканский воздух, несомненно, вернет ей былые силы, она будет чувствовать себя не хуже, чем несколько месяцев назад.

Он с важным видом отвесил галантнейший старосветский поклон (во многом благодаря именно этому поклону сэр Вильям и завоевал репутацию, приносившую ему десять тысяч в год) и бесшумной походкой человека, который большую часть времени проводит рядом с больными, проследовал за лакеем наверх.

Как только портьеры из красного бархата замерли, леди Ида бросилась на шею матери и прильнула к ее груди.

– О, мама, ты настоящий дипломат! – воскликнула она.

Однако в этот миг выражением лица ее мать больше походила на генерала, который увидел первый дым пушек, чем на полководца, одержавшего победу.

– Дорогая, все будет хорошо, – сказала она, глядя на мягкие золотые кудри и маленькое ушко. – Работы еще много, но я думаю, мы уже можем заказывать trousseau.

– Какая же ты смелая!

– Разумеется, в любом случае все пройдет очень тихо. Артур должен получить свидетельство. Тайных браков я ни в коей мере не одобряю, но, если джентльмену предстоит занять высокий пост, думаю, кое в чем можно поступиться правилами. Нужно будет пригласить леди Хильду Эджкем, Гревилье с Треворами, думаю, что и премьер-министр придет, если у него будет время.

– А папа?

– Ах да, он тоже придет, если будет достаточно здоров. Подождем, пока сэр Вильям уйдет, а я тем временем напишу лорду Артуру.

Прошло полчаса, добрый десяток записок был написан красивым, четким и ровным, как забор, почерком леди Клары, когда наконец хлопнула дверь и о край бордюра проскрежетали колеса кареты доктора. Леди Клара отложила перо, поцеловала дочь и отправилась к больному. Министр иностранных дел сидел в кресле, откинувшись на спинку. На лбу его лежал красный шелковый платок, а вытянутая, замотанная в вату и напоминающая луковицу нога, как и раньше, покоилась на мягкой подставке.

– По-моему, уже пора делать втирание, – сказала леди Клара, встряхивая синюю граненую бутылочку. – Я начну?

– О, этот чертов палец! – вскричал страдалец. – Сэр Вильям все еще не разрешает мне двигаться. Я такого упрямого и твердолобого человека, как он, еще не встречал! Нужно будет ему сказать, что он ошибся с выбором профессии, и я могу подыскать ему место в Константинополе. Нам там осла как раз не хватает.

– Бедный сэр Вильям! – рассмеялась леди Клара. – Но чем он вызвал твой гнев?

– Да своим догматизмом и упрямством.

– Насчет чего же?

– Насчет Иды! Он почему-то вбил себе в голову, что ей обязательно нужно ехать в Танжер.

– О да, он что-то такое упоминал, перед тем как поднялся к тебе.

– В самом деле?

Он покосился на нее непроницаемым взглядом.

Лицо леди Клары приняло то кроткое и невинное выражение ангельской чистоты, которое встречается в природе только в одном случае: когда женщина прибегает к обману.

– Он послушал ее легкие, Чарльз. Он почти ничего не сказал, но лицо у него было очень серьезное.

– Лучше сказать, совиное, – ядовито вставил министр.

– Чарльз, тут нет ничего смешного. Сэр Вильям сказал, что ей обязательно нужно переменить обстановку. И знаешь, я уверена, он чего-то недоговаривает. Сначала он сказал, что у нее слабое дыхание, заговорил о воздействии африканского воздуха. Потом разговор зашел о курортах с сухим воздухом, и тогда он и решил, что Танжер – это именно то место, где Иде будет лучше всего. Он сказал, что даже несколько месяцев там смогут значительно укрепить ее здоровье.

– И это все?

– Все.

Лорд Чарльз неуверенно пожал плечами.

– Но, конечно, – невозмутимо продолжила леди Клара, – коль ты считаешь, что Иде лучше никуда не ехать, она останется, только, если здоровье ее ухудшится, нам потом будет неприятно думать, что мы сами в этом виноваты. В таких случаях нельзя медлить. Сэр Вильям был явно очень взволнован. Хотя, разумеется, решать тебе. Правда, это довольно ответственно, но, если ты хочешь взять все на себя и освободить меня от участия в этом деле, чтобы самому потом, вдруг что-нибудь случится…

– Клара, дорогая, ты что, хочешь накаркать беду?

– Конечно же нет, Чарльз! Но вспомни, что случилось с дочерью лорда Беллами. Ей было столько же, сколько сейчас Иде. Они ведь тогда тоже не прислушались к советам сэра Вильяма.

– Я не говорил, что не собираюсь прислушиваться, – недовольно проворчал лорд Чарльз.

– Нет-нет, конечно же нет. Я же знаю, какой ты у меня умный и добрый, дорогой. Разумеется, тебе нужно все обдумать, прежде чем принять решение. Мы, бедные женщины, к сожалению, так не умеем. Как ты любишь повторять, это противостояние чувств и разума. Нас все время бросает из одной стороны в другую, но вы, мужчины, настойчивы и постоянны. Наверное, именно это и позволяет вам уживаться с нами. Но я так рада, что ты решил отправить Иду в Танжер.

– А разве я так решил?

– Но, дорогой, ты же сам сказал, что хочешь, чтобы все было так, как говорит сэр Вильям.

– Ну, хорошо, Клара, если она поедет в Танжер, ты же понимаешь, что я не смогу поехать с ней.

– Конечно.

– А ты?

– Пока ты нездоров, мое место рядом с тобой.

– Может быть, твоя сестра?

– Она едет во Флориду.

– Тогда леди Дамбартон?

– Это исключено. Она ухаживает за отцом.

– Кого же попросить? Тут еще сезон как раз начинается. Похоже, Клара, обстоятельства против сэра Вильяма.

Жена дипломата облокотилась обеими руками о спинку большого красного кресла, провела пальцами по седеющим кудрям мужа и наклонилась так, что ее губы оказались у самого его уха.

– Есть лорд Артур Сибторп, – мягко произнесла она.

Лорд Чарльз подпрыгнул в кресле и пробормотал несколько таких слов, которые чаще можно было услышать из уст членов кабинета министров во времена лорда Мельбурна, чем сейчас.

– Ты с ума сошла, Клара? – вскричал он. – Откуда у тебя такие мысли?

– От премьер-министра.

– От кого? От премьер-министра?

– Да, дорогой. Успокойся, дорогой, успокойся. Не стоило мне, наверное, об этом говорить.

– Нет уж, раз начала говорить, рассказывай все.

– Премьер-министр рассказал мне, что лорд Артур поедет в Танжер.

– Да, это так. У меня просто вылетело это из головы.

– А потом сэр Вильям посоветовал отправить туда же Иду. О Чарли, это наверняка больше, чем простое совпадение!

– Не сомневаюсь, что это намного больше, чем простое совпадение, леди Клара, – сказал лорд Чарльз, выразительно посмотрев на жену.

Леди Клара не обратила внимания на его колкость.

– А вспомни нас молодыми, Чарли, – прошептала она, все еще играя с его волосами. – Кем ты был тогда? Никем, даже не послом в Танжере. Но я любила и верила в тебя. И ни разу не пожалела об этом. Ида любит лорда Артура и верит в него, я уверена, что и ей не придется жалеть.

Лорд Чарльз молчал. Взгляд его был устремлен на зеленые ветви, которые покачивались за окном, но в тот миг мысли его устремились в прошлое на тридцать лет. Ему вспомнился старый дом в девонширской деревне и тот роковой вечер, когда в аллее между старых тисов он шел рядом с хрупкой девушкой и взволнованным голосом рассказывал ей о своих планах, страхах и надеждах. Он взял белую тонкую руку и прижал к губам.

– Ты прекрасная жена, Клара, – сказал он.

Она промолчала. Нет, она не станет укреплять свои позиции. Иной менее опытный полководец, возможно, пошел бы на это и все бы разрушил, но она стояла молча, с покорным видом, и наблюдала за внутренней борьбой, которая кипела в мыслях мужа и отражалась на его лице. Когда он наконец перевел взгляд на нее, глаза его блестели, губы были поджаты.

– Клара, возрази мне, если сможешь, – сказал он. – Ты уже заказала приданое.

Она легонько ущипнула его за ухо.

– Без твоего подтверждения заказ не примут.

– Ты уже написала архиепископу.

– Письмо еще не отправлено.

– Послала записку лорду Артуру.

– Почему ты так решил?

– Он уже здесь.

– Нет, но я думаю, это его брум.

Лорд Чарльз откинулся на спинку кресла и покачал головой, комично сдвинув брови.

– Ну как с такой женщиной бороться?! – сказал он. – Вот если бы можно было отправить тебя к Новикову! Из моих людей никто не может с ним справиться. Но, Клара, я не могу их сейчас принять.

– Даже чтобы благословить их?

– Нет, нет!

– Но они были бы так рады.

– Ты же знаешь, я не люблю сцен.

– Тогда я все передам им на словах.

– И прошу тебя, не говори мне больше об этом… По крайней мере, сегодня. Я уже так от всего этого устал!

– Чарли, ты же у меня такой сильный.

– Все-таки ты перехитрила меня, Клара. Все было проделано очень ловко. Должен тебя поздравить.

– Ну ты же знаешь, – шепнула она, целуя его, – я тридцать лет прожила рядом с самым лучшим дипломатом.

Разговоры о работе

Врачи, как правило, слишком занятой народ, чтобы запоминать какие-либо необычные случаи или волнующие ситуации. Поэтому и вышло так, что в нашей литературе лучшее описание жизни медиков принадлежит перу юриста. Жизнь, проведенная у постелей умирающих или рожающих (в последнем случае, надо сказать, сил и нервов тратится гораздо больше), притупляет чувство меры, так же как слишком частые и обильные возлияния могут пагубно сказаться на чувстве вкуса. Нерв, который находится в постоянном раздражении, теряет чувствительность. Спросите хирурга, что из всей его карьеры запомнилось ему больше всего, и он ответит, что работа у него не такая уж интересная, и ничего особенного не припомнит или же начнет вдаваться в узкоспециальные подробности. Но застаньте его тихим вечером, когда в камине уютно потрескивает огонь, трубка его дымится, а рядом сидят друзья-коллеги, как бы случайно наведите разговор на нужную тему или подбросьте ему повод повспоминать, и вы услышите немало весьма любопытных свежих фактов, лишь недавно сорванных с древа жизни.

Одно из ежеквартальных собраний Мидлендского отделения Британской медицинской ассоциации только что подошло к концу. Двадцать кофейных чашек, дюжина винных бокалов и густое облако голубого табачного дыма, которое медленно клубится под высоким золоченым потолком, указывают на то, что встреча прошла успешно. Однако участники разъехались по домам. В коридоре гостиницы уже не висит ряд тяжелых пальто с оттопыренными карманами, уже нет выстроившихся шеренгой цилиндров со стетоскопами за ленточками. Однако в гостиной на придвинутых к камину креслах все еще сидят трое лекарей, которые продолжают курить и о чем-то спорить, а четвертый, совсем еще молодой человек, сидит один за столом чуть в стороне. Прикрывшись раскрытым медицинским журналом, он что-то строчит в тетради стилографом, время от времени простодушным голосом подбрасывая вопросы, если разговор медиков начинает утихать.

Все трое мужчин у камина – того спокойного и уравновешенного среднего возраста, который у представителей их профессии начинается так рано и длится столь долго. Никто из них не знаменит, но у всех прочная репутация и каждого можно назвать типичным представителем той области медицины, которую он для себя выбрал. Тучный мужчина с властными замашками и, судя по бледным пятнам на щеках, склонностью к язвительности – это Чарли Мэнсон, начальник психиатрической лечебницы в Вормли и автор превосходной монографии «Скрытые умственные расстройства у не состоящих в браке». Он всегда носит такой высокий стоячий воротничок, с тех пор как один его пациент после очередного явленного ему откровения свыше чуть не перерезал Мэнсону горло осколком стекла. Второй, с густым румянцем на щеках и веселыми карими глазами, – врач общей практики, человек опытный. Трое ассистентов и выезд из пяти лошадей помогают ему зарабатывать две с половиной тысячи в год, обслуживая самый бедный район города, в котором за визит к больному больше чем полкроны не возьмешь, а за консультацию больше шиллинга никто не даст. Добродушное лицо Теодора Фостера в течение одного дня можно видеть у сотни постелей больных. И если в списке его пациентов имен на две трети больше, чем в книге приходов, это его ничуть не расстраивает, потому что он всегда утешает себя мыслью о том, что когда-нибудь ему обязательно удастся наверстать упущенное, когда какой-нибудь миллионер с хронической болезнью (комбинация идеальная для частного практика) обратится к нему за помощью. Третий, который сидит справа, положив вытянутые ноги в начищенных до блеска парадных туфлях на каминную решетку, – это Харгрейв, успешный хирург. В его лице нет ничего сходного с добродушной физиономией Теодора Фостера. У него холодный проницательный взгляд, прямой строгий рот, и всем своим видом он излучает силу и решительность, но для тех пациентов, которые настолько больны, что оказываются в его кабинете, в глазах врача важнее видеть уверенность, чем сочувствие. Он скромно называет себя зубником. «Обычный зубник», так он говорит, но на самом деле он слишком молод и слишком беден, чтобы заниматься исключительно зубами, и достаточно образован и смел, чтобы браться за любые, даже самые сложные хирургические операции.

– И до, и после, и во время, – бормочет общий практик в ответ на какое-то замечание, вставленное в разговор сидящим в стороне молодым человеком. – Знаете, Мэнсон, мы все сталкиваемся с разнообразными формами временного помешательства.

– И чаще всего при родах, – добавляет его коллега, стряхивая серый пепел с сигары. – Но вы, очевидно, имеете в виду какой-то определенный случай, Фостер?

– Да, это было как раз на прошлой неделе. Ко мне обратилась супружеская пара по фамилии Силко. Когда жене пришло время рожать, мне пришлось самому ехать к ним, потому что об ассистенте они и слышать не хотели, доверяли только мне. Когда я вошел, муж, полицейский, сидел у изголовья кровати. «Ему нельзя оставаться», – сказал я. – «Нет, доктор, он останется», – ответила жена. – «Случай у вас непростой, поэтому ему лучше будет уйти», – повторил я, а она мне: «Либо он останется, либо мне вообще никто не нужен». – «Я рта не раскрою, с места не сдвинусь хоть до самого утра», – сказал муж. В конце концов пришлось мне разрешить ему остаться, так он и просидел восемь часов рядом с женой. Она держалась молодцом, но он стонал чуть ли не каждую минуту. К тому же я заметил, что он не вынимал правую руку из-под покрывала. Я не сомневался, что она там держалась за нее своей левой рукой. Когда все благополучно закончилось, я посмотрел на мужа. Он сидел, уткнувшись головой в край подушки, и лицо у него было такого же цвета, вот как этот пепел на моей сигаре. Я даже подумал, что он лишился чувств от переживаний. Конечно же, я начал корить себя за то, что позволил ему остаться, но тут заметил, что покрывало над его рукой все пропитано кровью. Я сдернул его и увидел, что запястье этого парня чуть ли не перерублено пополам. Оказалось, что они с женщиной были соединены наручниками. Один браслет был застегнут на левой руке женщины, второй – на правой руке мужчины. Когда ей было больно, она из всех сил выкручивала руку, и железо впивалось в его кость. «Понимаете, доктор, – сказала она, когда увидела, на что я смотрю, – он должен был пройти через все вместе со мной. Разделить боль». Вы не находите эту область медицины довольно скучной? – помолчав, спрашивает у коллег Фостер.

– Дорогой друг, я занялся психиатрией именно для того, чтобы избежать скуки.

– Да, многие из молодых врачей, которым не удается добиться успеха, сами попадают в сумасшедший дом. Я в молодости, когда учился, тоже был очень стеснительным юношей, так что знаю, каково это.

– Для практикующего врача это нешуточная проблема, – замечает психиатр.

– Многие рассказывают об этом со смехом, но, поверьте, на самом деле это скорее трагедия. Возьмите, к примеру, какого-нибудь бедного необстрелянного молодого врача, который впервые приехал в незнакомый город с мыслью начать здесь практику. Для него, может быть, с женщиной заговорить о теннисе или церковных службах – настоящая пытка. Если уж молодой человек действительно стеснителен, то он стесняется намного сильнее любой девушки. И вот к нему является какая-нибудь взволнованная мамаша и начинает обсуждать самые сокровенные семейные вопросы. «Я больше к этому врачу не пойду, – скажет она потом. – Он такой холодный, совсем не сочувствует». Не сочувствует! Да этот бедняга на самом деле просто от волнения потерял дар речи, окаменел. Я знавал таких врачей, которые дорогу на улице стеснялись спросить. Представляю, через что приходится пройти таким чувствительным людям, прежде чем они свыкаются со своей профессией. А потом они начинают считать, что главное в их деле – это скромность, мол, нужно сидеть с каменным лицом, а то пациент начнет робеть. Поэтому и сидят они с каменными лицами, завоевывая себе славу сухарей. Но уж вас-то, Мэнсон, я думаю, ничем не удивишь.

– Ну, что я скажу, когда год за годом живешь среди тысячи сумасшедших, среди которых есть и одержимые мыслью об убийстве, трудно сохранить трезвость мысли. Мне, слава Богу, пока что это удается.

– Я вот однажды тоже натерпелся страху, – говорит хирург. – Это было, когда я работал в больнице для бедных. Однажды вечером ко мне зашли очень бедные люди, и из их слов я понял, что у них болеет ребенок. Зайдя к ним, я увидел в углу колыбель. Я взял лампу, подошел к колыбели и отодвинул занавеску, чтобы посмотреть на малыша. Поверьте, это было настоящее чудо, что я тогда не выронил лампу и не поджег весь тот дом. Голова, лежащая на подушке, повернулась, и я увидел такое жуткое, искаженное злобой лицо, которое мне и в кошмарном сне не могло присниться. Меня больше всего поразили красные пятна на коже, обтягивающей скулы, и тяжелый взгляд, полный ненависти ко мне и ко всему в мире. Никогда не забуду, как я вздрогнул, когда вместо щекастого младенческого личика увидел это существо. Я отвел мать в другую комнату и спросил, что это. «Это моя девочка, ей шестнадцать, – сказала она, а потом всплеснула руками: – О, если бы Бог забрал ее!» Несчастное создание, хоть она всю свою жизнь провела в этой маленькой люльке, у нее были длинные тонкие конечности, которые она подгибала под себя. Потом я потерял этот случай из виду и не знаю, что с ней было дальше, но взгляда ее я не забуду до конца своих дней.

– Да, жуткая история, – соглашается доктор Фостер. – Но, я думаю, один из случаев, происшедших со мной, тоже многого стоит. Вскоре после того, как я открыл свою практику, ко мне пришла маленького роста горбатая женщина и попросила пойти с ней, чтобы принять роды у ее сестры. Когда я пришел к ним (жили они в очень бедном доме), в гостиной я увидел еще двух маленьких горбуний, которые были точными копиями сестры. Ни одна из них не произнесла ни слова. Та сестра, что привела меня, взяла лампу и пошла наверх, ее сестры – за ней, я замыкал процессию. У меня до сих пор стоят перед глазами три жуткие тени, которые отбрасывала лампа на стену рядом со мной, я вижу их так же четко, как вот этот кисет. В комнате наверху лежала четвертая сестра, необыкновенно красивая девушка. Роды уже начались. На ее пальце не было обручального кольца. Три сестры-калеки молча расселись по углам комнаты, как персонажи какой-нибудь страшной сказки, и за всю ночь не проронили ни слова. Я не приукрашиваю, Харгрейв, все в действительности так и было. Под утро началась ужасная гроза, такой бури я никогда в жизни не видел. Когда сверкала молния, в маленькой мансарде, где находились мы, становилось светло, как днем, и грохот стоял такой, словно она била прямо в крышу. Лампа у меня была одна, да и та слабенькая, поэтому, когда на мгновение вспыхивал голубоватый свет, жутко было видеть вокруг себя три скрюченные фигуры или слышать стоны своей пациентки, заглушаемые безумным грохотом. Клянусь, я несколько раз еле сдержал себя, чтобы не броситься из той комнаты наутек. Все закончилось хорошо, но я так и не узнал истинной истории этой несчастной красавицы и ее безобразных сестер.

– Самое худшее в этих медицинских историях то, – вздыхает молодой человек, сидящий в стороне, – что они никогда не имеют конца.

– Когда человек по шею в работе, юноша, у него нет времени удовлетворять свое любопытство. Вокруг него творится масса интересных вещей, но он может лишь подмечать их, чтобы потом, в минуты отдыха, примерно такие, как сейчас, вспоминать. Но, мне кажется, вы, Мэнсон, наверняка можете рассказать страшных историй не меньше остальных.

– Даже больше, – печально соглашается психиатр. – Болезнь тела – вещь неприятная, но я, похоже, имею дело с болезнями души. Разве не кажется поразительным, что самого обычного, правильного во всех отношениях человека какое-нибудь мизерное сосудистое изменение, скажем, упавший на поверхность мозга крошечный отколовшийся от внутренней стороны черепа осколок кости, может превратить в грязное жалкое существо с самыми низменными и недостойными повадками? По-моему, одного этого достаточно, чтобы сделать любого здравомыслящего человека убежденным материалистом. По-моему, сумасшедшие дома – это настоящая сатира на самодовольное человечество, которое приписывает людской душе божественное начало.

– Верь и надейся, – вполголоса произносит владелец частной практики.

– Я не верю и почти не надеюсь, но считаю своим долгом помогать тем, кто в этом нуждается, – говорит хирург. – Когда теология даст объяснение жизненным фактам, вот тогда я и возьмусь за ее изучение.

– Вы, кажется, хотели рассказать о каком-то случае, – напоминает молодой человек, наполняя стилограф чернилами.

– Хорошо, возьмите, к примеру, какую-нибудь напасть, которая каждый год уносит жизни тысяч людей. Скажем, О. П.

– Что такое О. П.?

– Врач общей практики, – хмыкает хирург.

– К сожалению, скоро британцам придется узнать, что такое О. П., – серьезно качает головой психиатр. – Эта болезнь стремительно распространяется и считается неизлечимой. Общий паралич – вот ее полное название, и, поверьте, это настоящее бедствие. Я вам приведу характерный пример, с которым столкнулся в прошлый понедельник. Молодой фермер, замечательный парень, вдруг удивил всех своих родственников и знакомых: в то время как все фермеры жалуются на неурожай, он решил, раз пшеница и пахотные земли не приносят прибыли, засадить две тысячи акров рододендронами и сделаться монопольным их продавцом на ковент-гарденском рынке… Подобные грандиозные задумки начали сыпаться из него, как из рога изобилия. Я заехал на ту ферму не для того, чтобы обследовать его, совсем по другому вопросу. И что-то в том, как он разговаривал, заставило меня насторожиться. Я стал присматриваться к нему. Первое, что я заметил, – у него подрагивали губы. Потом я обратил внимание на то, что в разговоре он как бы глотает некоторые слова. Мне нужно было подписать с ним одно небольшое соглашение, и я увидел, что и почерк у него плавает. А потом я заметил, что один из его зрачков намного больше второго. Когда я уходил, его жена провела меня до дверей. «Доктор, мы все ужасно рады, что Джоб так замечательно себя чувствует, – сказала она. – У него столько энергии, что он и минуты не может высидеть спокойно». Я ничего ей не сказал. Не решился. Но я уже тогда понимал, что этот парень обречен на смерть так же, как если бы сидел в камере в Ньюгейтской тюрьме. Это типичный случай О. П. на ранней стадии.

– Боже правый! – восклицает тут юноша. – У меня тоже губы иногда дрожат. Да и слова я, бывает, глотаю. Неужели и у меня…

Со стороны камина раздаются три негромких смешка.

– Вот чем для новичка опасна нехватка знаний.

– Один знаменитый врач как-то сказал, что все студенты-первокурсники находят у себя четыре болезни, – замечает хирург. – Первая из них, разумеется, порок сердца, вторая – рак околоушной железы. Две остальные я не помню.

– А почему именно околоушной железы?

– Потому что рядом с ней прорезается последний зуб мудрости!

– А что же будет с этим фермером? – спрашивает новичок.

– Парез всех мышц, потом судороги, кома и смерть. Это может продлиться несколько месяцев, возможно, год-два. Он был очень сильным молодым человеком, поэтому болезнь может затянуться. Между прочим, – добавляет психиатр, – я не рассказывал вам о первом свидетельстве, которое мне довелось подписывать? Тот случай чуть не погубил мою карьеру.

– Что же с вами случилось?

– Я тогда содержал собственную практику. Однажды утром ко мне зашла миссис Купер и рассказала, что у ее мужа в последнее время начали появляться какие-то странные фантазии. Он вдруг вообразил себя военным, и не просто военным, а героем войны. На самом деле он был адвокатом и ни разу в жизни не покидал Англию. Миссис Купер считала, что, если я приду к ним, это может показаться ему подозрительным, поэтому мы решили, что под каким-нибудь предлогом она пришлет его ко мне, чтобы я мог поговорить с ним и подписать сертификат о его болезни, если увижу, что он действительно сошел с ума. Один врач уже признал его душевнобольным, так что от меня требовалось лишь подтверждение, чтобы можно было приступать к лечению. И вот мистер Купер является ко мне вечером примерно на полчаса раньше, чем ожидалось, и начинает рассказывать о симптомах малярии, которые он якобы у себя обнаружил. По его рассказу выходило, что он только что вернулся из Абиссинии, где участвовал в военной кампании и был среди первых британских частей, ворвавшихся в Макдалу. Большего доказательства мне и не требовалось, потому что эта фантазия явно занимала все его мысли, ни о чем другом он просто не мог говорить. Разумеется, без тени сомнения я заполнил все бумаги. После того как он ушел, ко мне наведалась его жена, чтобы закончить кое-какие формальности. «Сколько ему лет?» – спросил я у нее. – «Пятьдесят», – сказала она. – «Пятьдесят? – страшно удивился я. – Но тому мужчине, которого я осматривал, не могло быть больше тридцати!» Что вы думаете, в конце концов выяснилось, что настоящий мистер Купер ко мне в тот вечер так и не дошел, но по какому-то чудовищному случайному совпадению другой Купер, который на самом деле был артиллерийским офицером, героем абиссинской кампании, обратился ко мне за консультацией в тот день. Когда я это понял, руки у меня так задрожали, что я еле сумел подписать свидетельство, – добавляет доктор Мэнсон и вытирает платком лоб.

– Мы тут говорили о нервах, – замечает хирург. – Вы, наверное, знаете, что, получив диплом врача, я некоторое время служил во флоте. Я был лекарем на флагманском корабле нашей западноафриканской базы и столкнулся с одним необычным случаем, который надолго мне запомнился. Одна из наших небольших канонерских лодок поднялась вверх по реке Калабар, и там от лихорадки умер корабельный хирург. В тот же день одному из матросов на ногу упала перекладина мачты. Стало ясно, чтобы спасти его жизнь, придется ампутировать ногу выше колена. Молодой лейтенант, командующий судном, порылся в вещах покойного хирурга и обнаружил там хлороформ, большой нож для проведения операций на тазобедренном суставе и греевский справочник по анатомии. Он приказал коку положить раненого на стол в каюте, раскрыл справочник на картинке поперечного среза бедра и принялся отрезать ногу. Сверяясь с диаграммой, он говорил: «Приготовьте веревку, кок. Судя по картинке, где-то здесь должна проходить артерия», и начинал ковыряться в ноге ножом, пока не находил артерию. Они ее перевязывали, после чего лейтенант резал дальше. Так постепенно они довели дело до конца, и, поверьте, ампутация прошла идеально. Того матроса и сейчас можно встретить в Портсмуте.

– К слову сказать, когда вот на такой оторванной от остальных лодке заболевает врач, это очень серьезно, – помолчав, продолжает хирург. – Казалось бы, он может сам себе назначить лечение и легко вылечиться, но эта лихорадка валит с ног буквально за считанные минуты, а потом у тебя уже не хватает сил, чтобы комара с лица согнать. Я сам болел ею в Лагосе, так что знаю, о чем говорю. Но я знавал одного парня, с которым произошла действительно невероятная история. Никто из его команды уже не надеялся, что он выздоровеет, и, поскольку до сих пор на том корабле еще никто никогда не умирал, они задумали провести репетицию похорон. Они подумали, что он без сознания, но на самом деле он клянется, что все слышал и прекрасно понимал. «Поднести тело к люку! – скомандовал сержант. – На караул!» Это настолько удивило и возмутило парня, что он дал себе слово, что его тело не будет выброшено в море через люк. Так и вышло – он поправился.

– Тем, кто пишет о медицине, нет смысла выдумывать небылицы, – замечает Фостер. – Все равно то, что происходит на самом деле, намного удивительнее всего, что может придумать человек. Но иногда мне кажется, что для наших собраний, подобных сегодняшнему, вполне можно было бы готовить интереснейшие доклады о том, как медицина используется в популярной литературе.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, скажем, от чего умирают персонажи, какие болезни чаще всего используются в романах. Ведь, согласитесь, одни уже оскомину набили, а другие, которые в действительной жизни встречаются каждый день, не упоминаются ни разу. Вот, к примеру, брюшной тиф в литературе не редкость, а про скарлатину не пишет никто. Очень часто в литературе присутствует порок сердца, но, как мы знаем, порок сердца обычно является следствием какого-нибудь другого заболевания, о котором авторы почему-то не упоминают. Есть еще загадочное заболевание «нервная горячка», которое всегда поражает героинь после тяжелого потрясения, хотя ни в одном учебнике по медицине вы не найдете болезни с таким названием. Часто в романах люди, охваченные крайним волнением, начинают биться в припадке. У меня довольно большой опыт в медицине, но я ни разу не видел, чтобы с кем-нибудь такое случалось в действительности. Повседневные жалобы просто не существуют. Никто в романах не болеет тонзиллитом или свинкой, ни у кого не бывает лишая. К тому же все недуги, которые встречаются у персонажей, всегда относятся к верхней части тела. Писатели никогда не бьют ниже пояса.

– Знаете, что я вам скажу, Фостер, – говорит психиатр, – есть такая сторона жизни, которая слишком тесно соприкасается с медициной, чтобы быть интересной публике, и слишком романтична, чтобы о ней писали в специальных медицинских изданиях. И тем не менее она содержит богатейший материал для исследований. Боюсь, что это не самая приятная сторона жизни, но раз Провидению было угодно ее создать, мы имеем право попытаться понять ее. Я говорю о странных припадках первобытной ярости и жестокости, которые случаются у самых достойных мужчин, и о любопытных кратковременных расстройствах психики у красивейших женщин, о которых знают только самые близкие и которые никогда не выносятся на суд окружающих. Я говорю о неожиданном усилении и угасании мужской силы. Этот феномен погубил множество блестящих карьер и мог бы объяснить многие поступки, за которые людей отправляли в тюрьму, вместо того чтобы вести к врачу. Из всех бед, которые могут свалиться на головы сынов человеческих, эта самая страшная. Не дай Бог кому-нибудь из нас пройти через это!

– Я не так давно столкнулся с необычным случаем, – говорит хирург. – В лондонском высшем обществе есть одна известная красавица (имен называть я не буду), которая несколько сезонов назад прославилась тем, что надевала платья с исключительно низким декольте. У нее была изумительная белая кожа и очаровательные плечи, поэтому ничего удивительного в этом не было. Но потом оборки на лифе стали постепенно подниматься все выше и выше, и дошло до того, что в прошлом году она удивила всех, выйдя в свет в платье с высоким воротником, хотя это уже давно вышло из моды. И вот однажды эта самая женщина появилась у меня в кабинете. Когда лакей ушел, она неожиданно сорвала с себя верхнюю часть платья. «Ради Бога, помогите мне!» – вскричала она. И тогда я увидел, в чем заключалась ее беда. У нее был карциноид кожи, он шел по груди и доходил до самой шеи. Завивающийся след в виде красных прожилок уходил вниз под линию груди. Год за годом он поднимался вверх, заставляя ее уменьшать декольте, пока наконец не возникла угроза, что он перейдет на лицо. Она была слишком горда, чтобы признаться кому-нибудь в своем горе, даже врачу.

– И вам удалось его остановить?

– С хлоридом цинка я сделал все, что мог. Но болезнь может проявиться снова. Эта женщина была одним из тех несчастных существ со светлой белой или розовой кожей, которые так часто становятся жертвами скрофулеза. Его следы можно только скрыть, но избавиться от них невозможно.

– Боже, Боже! – качает головой общепрактикующий врач с тем сочувствующим выражением в глазах, которое расположило к нему не одну тысячу пациентов. – Мне кажется, мы не можем считать себя мудрее самого Провидения, но иногда бывают такие минуты, когда невольно задумываешься: что-то не в порядке с устройством нашего мира. Я сам был свидетелем слишком многих печальных историй. А я не рассказывал вам о том случае, когда природа разлучила влюбленную пару? Он был красивым молодым человеком, настоящим джентльменом, занимался атлетикой, вот только уделял ей слишком много внимания. Вы же знаете, как это бывает, когда та высшая сила, которая следит за нами, одергивает нас, если мы сбиваемся с пути. Это может быть боль в большом пальце ноги, если мы слишком много пьем и мало работаем, или нервное расстройство, если мы тратим слишком много энергии. Для спортсменов самые уязвимые места – это, конечно же, сердце и легкие. Он заболел туберкулезом, и врачи отправили его в Давос. Но там, как назло, у его возлюбленной стал проявляться ревматизм, который сказался на ее сердце. Только представьте себе эту ужасную дилемму, перед которой оказались эти двое! Когда он спускался на несколько тысяч футов вниз, его болезнь начинала проявляться со страшной силой. Стоило ей подняться в горы на две с половиной тысячи, и ее сердце готово было разорваться. Они встречались несколько раз где-то на середине пути, что чуть не стоило им обоим жизни, но потом врачи категорически запретили им это делать. Так они прожили четыре года в трех милях друг от друга, не имея возможности встретиться. Каждое утро он выходил на место, с которого открывался вид на ее шале, и махал большим белым платком, а она отвечала снизу. Они могли рассмотреть друг друга в бинокли, но шансов хотя бы поговорить у них было столько же, как если бы они жили на разных планетах.

– А потом кто-то из них умер, – добавляет молодой человек, сидящий за столом.

– Нет, сэр. Жаль, что я не могу закончить эту историю столь романтично, но тот мужчина выздоровел, и сейчас он успешный биржевой маклер в Дрейперс-гарденс. Женщина тоже теперь мать большого семейства. Но позвольте, а что это вы там делаете?

– Ничего особенного, просто записываю кое-что из ваших рассказов.

Трое медиков дружно смеются, встают и направляются за своими пальто.

– Мы же просто разговаривали о работе, – бросает по дороге врач общей практики. – Кому это может быть интересно?

Лот номер 249

Может оказаться, что об отношениях между Эдвардом Беллингемом и Вильямом Монкхаусом Ли, а также о причинах того страха, который пережил Аберкромби Смит, истинной и окончательной правды мы так никогда и не узнаем. Да, существуют подробные и четкие записи самого Смита о тех событиях, подтвержденные показаниями Томаса Стайлза (слуги), многоуважаемого Пламптри Петерсона, студентов и преподавателей Олдколледжа и других людей, которые стали свидетелями тех или иных эпизодов в этой цепочке поразительных событий. И все же, по большому счету, наше представление о том, что произошло, основывается на словах именно Смита. Но большинство скорее согласится с тем, что разум человека, каким бы здравым он ни казался, имеет определенный изъян, некий дефект в работе, чем признает, что среди белого дня в таком знаменитом оплоте знаний и просвещения, как Оксфордский университет, может случиться нечто такое, что выходит за границы естественного. Однако только когда мы задумываемся над тем, насколько узка и туманна та дорожка, по которой движется мироздание; над тем, какой темной кажется она нам, несмотря на светоч науки, находящийся в руках человечества; когда мы начинаем замечать, как из окружающей ее тьмы впереди начинают проступать очертания великих и страшных перекрестков, – только тогда мы понимаем, что лишь очень смелый и чрезмерно уверенный в себе человек может усомниться в существовании тех странных боковых дорог, на которые способен свернуть человеческий разум. В Оксфорде на одном из крыльев колледжа, который мы назовем Олд, есть угловая башенка. Она настолько стара, что возраста ее уже никто точно и не назовет. Тяжелая арка, которая обрамляет отрытую дверь, прогнулась вперед под тяжестью лет, серые, изъеденные лишайником каменные блоки оплетены плющом и ветвями ивы, словно руками матери, которая, слегка наклонившись, обнимает их, защищая от ветра и непогоды. За дверью начинается каменная винтовая лестница, которая проходит через две площадки и обрывается на третьей, ступени ее истерты и избиты ногами многих поколений искателей знаний. Жизнь, словно вода, стекала по этому каменному винту и, как и положено воде, оставила после себя на его ступенях эти гладкие желоба. От облаченных в длинные одежды строгих ученых эпохи Плантагенетов до жизнерадостных юношей последующих эпох, каким же полноводным и бурливым был тот поток молодой английской жизни, что оставил этот след! А что осталось сейчас от всех тех надежд, стремлений и потраченных сил, кроме покосившихся старых камней с полустертыми надписями во дворах старинных церквей, да, быть может, нескольких пригоршней пыли в сгнивших гробах? Но здесь все еще стоит эта башня со старинной лестницей и серой каменной стеной, на которой можно различить выбитый щит с поясом, косым крестом и множеством других геральдических символов – причудливая тень, оставшаяся от давно ушедших дней.

В месяце мае года тысяча восемьсот восемьдесят четвертого три молодых человека занимали комнаты, которые выходили на три разных площадки старой лестницы. Каждая комната делилась на кабинет и спальню, а из двух помещений в самом низу башни одно было превращено в склад угля, а во втором жил слуга или, как его называли здесь, джип Томас Стайлз, в чьи обязанности входило прислуживать трем студентам. Справа и слева были расположены лекционные залы и кабинеты, поэтому обитатели старой башни могли наслаждаться некоторым уединением, что делало эти апартаменты предметом зависти для думающих об учебе студентов. Вот кто сейчас занимал эти комнаты: Аберкромби Смит наверху, Эдвард Беллингем под ним и Вильям Монкхаус Ли над нижними помещениями.

Было десять часов вечера, по-осеннему светлого и чистого. Аберкромби Смит сидел с бриаровой трубкой во рту, откинувшись на спинку своего кресла, умостив вытянутые ноги на решетку перед камином. С другой стороны камина в точно таком же кресле и в такой же расслабленной позе сидел его старый школьный товарищ Джефро Хасти. Оба были в легких спортивных фланелевых костюмах, потому что весь вечер провели на реке, хотя не только костюмы, а и лица их, открытые и серьезные, свидетельствовали о том, что этим молодым людям привычнее проводить время на природе, чем сидеть дома, что разум и склонности их от природы устремлены в сторону всего мужественного и здорового. И действительно, Хасти был загребным в команде своего колледжа, а Смит – еще лучшим гребцом, но приближающийся экзамен уже бросил тень на его лицо и заставил отдавать работе все время, кроме нескольких часов в неделю, которых требовала забота о здоровье. Беспорядочная куча медицинских книг на столе, разложенные тут и там кости, муляжи и анатомические иллюстрации указывали не только на размах, но и на область науки, которую он изучал, в то время как пара деревянных рапир и боксерские перчатки над камином давали понять, каким образом он с помощью Хасти поддерживал себя в хорошей физической форме, тратя на это минимум времени. Они прекрасно знали друг друга, настолько, что могли, вот как сейчас, молча сидеть рядом в том умиротворяющем безмолвии, которое служит доказательством истинной проверенной дружбы.

– Наливай себе виски, – наконец произнес Аберкромби Смит, выпустив очередной клуб дыма. – Шотландский в кувшине, ирландский в бутылке.

– Нет, спасибо, у меня скоро гонка, а я во время подготовки не пью. Сам-то будешь?

– Да нет, мне еще кучу всего прочитать надо, так что я пока воздержусь.

Хасти кивнул, и снова наступила спокойная тишина.

– Кстати, Смит, – некоторое время спустя спросил Хасти, – ты уже познакомился с кем-нибудь из своих соседей?

– Когда встречаемся, киваем друг другу. Не больше.

– Хм! Я бы на этом и остановился. Мне кое-что известно о них обоих. Не много, но и этого достаточно. Не думаю, что на твоем месте я бы стал заводить с ними дружбу. Нет, о Монкхаусе Ли ничего дурного я сказать не могу.

– Это тот, худой?

– Да. Он парень воспитанный, достойный. Не думаю, что у него есть какие-нибудь скрытые грехи. Но, познакомившись с ним, ты неизбежно должен будешь познакомиться и с Беллингемом.

– Это который толстый?

– Да, толстый. И я, со своей стороны, предпочел бы с ним вообще не связываться.

Аберкромби Смит поднял брови и посмотрел на своего друга.

– И в чем же дело? – спросил он. – Пьет? Картежник? Буянит? Что-то раньше ты не был таким поборником добропорядочности.

– Э, да ты явно ничего не знаешь об этом человеке, иначе бы не спрашивал. Понимаешь, в нем есть что-то отталкивающее, мерзкое, как в рептилии. Когда я его вижу, у меня всегда тошнота подступает к горлу. Я бы назвал его человеком тайных пороков… Человеком с черной душой. Хотя он далеко не дурак. Говорят, на своем факультете он один из лучших студентов, которые когда-либо учились в колледже.

– И что он изучает? Классическую филологию или медицину?

– Восточные языки. Тут он сущий дьявол. Прошлым летом Чиллингворт как-то встретил его в Египте у вторых порогов. Он рассказывал, что с арабами Беллингем вел себя так, словно родился и всю жизнь прожил среди них. С коптами он разговаривал на коптском, с евреями – на иврите, а с бедуинами – на арабском. И все они готовы были целовать полы его сюртука. В тех краях в горах живут старики-пустынники. Они сидят на скалах и, если замечают случайного путешественника, наблюдают за ним хмурыми взглядами и плюют ему вслед. И вот, когда туда забрел этот Беллингем, он только сказал им пять слов, и они тут же попадали перед ним лицом в землю и стали тянуть к нему руки. Чиллингворт говорит, что никогда такого не видел. А сам Беллингем, кажется, принял это как должное. Прошелся между ними с важным видом и что-то еще сказал, словно пожурил. Неплохо для простого студента Олда, да?

– А почему ты говоришь, что нельзя познакомиться с Ли без Беллингема?

– Потому что Беллингем помолвлен с его сестрой Эвелин. Неземное создание, Смит! Я хорошо знаю всю их семью. Видеть рядом с ней это животное просто отвратительно. Жаба и голубка – вот кого они мне всегда напоминают.

Аберкромби Смит улыбнулся и вытряхнул пепел из трубки, постучав о решетку камина.

– Теперь все понятно, старина, – сказал он. – Да ты, оказывается, ревнивец! Отелло! Признайся, в этом все дело, а?

– Ну, я знаю ее еще с тех пор, когда она пешком под стол ходила, и мне бы не хотелось, чтобы ей что-то угрожало. А с ним это очень даже возможно. Он и с виду настоящий зверь, и характер у него такой же мерзкий и злой. Помнишь, из-за чего они с Лонгом Нортоном поссорились?

– Нет. Ты все время забываешь, что я первокурсник.

– Это случилось прошлой зимой. Знаешь бечевник у реки? Так вот, как-то раз шли по этому бечевнику несколько человек, Беллингем впереди, и навстречу им вышла старуха, торговка с рынка. В тот день шел дождь (ну, ты представляешь, во что превращаются там поля после дождя), и дорога проходила между рекой и огромной лужей, чуть ли не такой же ширины, как сама река. И что, ты думаешь, сделал этот мерзавец? Он не только не уступил дорогу бедной старухе, но еще и толкнул ее в сторону. Она вместе со своим товаром полетела в лужу и вымазалась в грязь с ног до головы. Конечно же, это был чудовищный поступок, поэтому Лонг Нортон, добрейшей души человек, и то не выдержал и сказал ему, что он об этом думает. В общем, слово за слово, закончилось все тем, что Нортон приложил его пару раз своей тростью. Случай этот наделал чертовски много шума, и можешь себе представить, как теперь Беллингем смотрит на Нортона, когда они встречаются. Подожди-ка, Смит, что, уже почти одиннадцать?

– Ничего страшного. Не спеши. Выкури еще трубку.

– Не в том дело. У меня же режим! Я тут сижу, треплю языком, когда давно уже спать должен. Я возьму у тебя череп? Вильямс мне мой уже месяц не отдает. И еще слуховые косточки, если они тебе не нужны. Спасибо. Нет, сумки не надо, я его так, под рукой понесу. Спокойной ночи, дружище, и не забывай, что я про твоего соседа говорил.

Когда Хасти со своей анатомической добычей под мышкой ушел и его цокающие шаги стихли на винтовой лестнице, Аберкромби Смит швырнул трубку в корзину для бумаг и, придвинув кресло поближе к лампе, углубился в чтение внушительных размеров книги в зеленой обложке с цветными картами того таинственного царства наших внутренностей, несчастными и беспомощными властителями которого мы являемся. Хоть студент и учился в Оксфорде на первом курсе, в медицине он не был новичком, поскольку до этого четыре года работал в Глазго и Берлине. Предстоящий экзамен должен был наконец принести ему диплом врача. Твердый рот, широкий лоб, четко очерченное, немного грубоватое лицо – все это выдавало в нем человека, который, если и не был от природы талантлив, обладал такой силой воли, таким упорством, что мог превзойти иного ярко выраженного гения. Человека, который не спасовал, живя среди шотландцев и северных немцев, не так-то легко сбить с пути. В Глазго и Берлине Смит добился уважения и теперь намерен был снискать себе такую же славу здесь в Оксфорде, если только этому могли способствовать упорный труд и старание.

Примерно час он просидел за чтением, минутная стрелка шумных переносных часов с ручкой наверху, которые стояли на краю стола, уже почти догнала часовую на отметке двенадцать, когда уши студента неожиданно уловили какой-то звук, свистящий, даже скорее, шипящий, похожий на громкий вдох очень взволнованного человека. Смит оторвался от книги и прислушался. Ни сбоку, ни над ним никого не было, поэтому шипение это наверняка донеслось из комнаты его соседа снизу, того самого, о котором Хасти так нелестно отзывался. Смит знал его только как обрюзгшего, бледного и молчаливого человека, прилежного студента, чье окно светилось желтым светом даже после того, как Смит тушил свою лампу. То, что они оба частенько зарабатывались допоздна, образовало некую духовную связь между ними. Когда время переваливало за полночь, Смиту было приятно осознавать, что кто-то рядом с ним так же мало значения придает сну, как он сам. Даже сейчас, когда он подумал о соседе, на душе у него потеплело. Вообще-то Хасти был добрым, но немного грубоватым и толстокожим парнем. Ему не хватало воображения и чуткости. Он не мог смириться со всем, что не совпадало с его представлением о том, каким должен быть настоящий мужчина. Если человек не походил на выпускника привилегированной частной школы, он лишался расположения Хасти. Как это часто бывает с людьми крепкого телосложения и отменного здоровья, он был склонен приписывать статной фигуре благородный дух и видеть слабость характера в том, что на самом деле было слабостью кровотока. Смит, наделенный более трезвым взглядом на жизнь, знал об этой привычке своего друга, поэтому и сейчас, когда мысли его обратились к соседу снизу, решил, что не стоит слишком уж серьезно относиться к его предостережению.

Странный звук не повторялся, поэтому Смит решил снова вернуться к работе, но вдруг ночную тишину разрезал надсадный крик, истошный вопль человека, который не помнит себя от страха или волнения. Смит вскочил с кресла и выронил книгу. Он обладал крепкими нервами, но в этом неожиданном безотчетном крике было нечто такое, отчего его всего обдало холодом и по телу пошли мурашки. В голову ему тут же полезли тысячи самых невероятных объяснений того, что могло стать причиной этого крика в такое время и в таком месте. Что же делать? Бежать вниз или лучше подождать? Как свойственно всем англичанам, Смит ненавидел шум и суету, к тому же он так мало знал своего соседа, что не чувствовал себя вправе вмешиваться в его дела. На какое-то время он замер в нерешительности, и тут на лестнице послышались торопливые шаги и в его комнату ворвался неодетый и бледный как смерть юный Монкхаус Ли.

– Спускайтесь скорее вниз! – выпалил он. – Беллингему плохо.

Аберкромби Смит сбежал по ступеням следом за ним в комнату этажом ниже и, хоть и был необычайно взволнован, не смог, переступив порог, не оглянуться в изумлении по сторонам. Такого он еще не видел. Это помещение больше походило на музей, чем на рабочий кабинет. За тысячами странных египетских и восточных диковинок не было видно стен и даже потолка. Выбитые на каменных плитах высокие угловатые фигуры с оружием в руках словно шествовали вдоль стен. Выше были расставлены статуи с головами быков, аистов, кошек и сов, изображения увенчанных змеями царей с миндалевидными глазами, странные жукоподобные божества, вырезанные из синего египетского лазурита. Гор, Исида и Осирис выглядывали из каждой ниши, смотрели с каждой полки, а под потолком в двух петлях висел истинный сын Древнего Египта – огромный нильский крокодил с открытой пастью.

В центре этой удивительной комнаты стоял большой квадратный стол, заставленный склянками всех размеров и заваленный бумагами и высушенными листьями какого-то красивого, похожего на пальму растения. Все эти разнообразные предметы были сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для деревянной коробки, которая раньше стояла у стены, на что указывало пустое пространство на ней. Мумия, страшная черная высохшая фигура, напоминающая обожженную голову, насаженную на сучковатый куст, была наполовину вытащена из своего ложа и перевешивалась через его край, упираясь крюковатой рукой и костлявой ладонью в стол. Тут же на столе, прислоненный к стенке саркофага, стоял старинный пожелтевший папирусный свиток, а перед ним в деревянном кресле сидел сам хозяин комнаты. Его голова была откинута назад, широко раскрытые глаза в ужасе взирали на висевшего над ним крокодила, посиневшие пухлые губы с шумом ловили воздух.

– О Боже! Он умирает! – в растерянности вскричал Монкхаус Ли.

Ли был худым красивым юношей с кожей оливкового оттенка и очень темными глазами. Скорее похожий на испанца, чем на англичанина, он кельтским порывистым характером сильно отличался от по-саксонски спокойного и уравновешенного Аберкромби Смита.

– Нет, похоже, он всего лишь в обмороке, – возразил студент-медик. – Ну-ка помогите. Берите его за ноги… Теперь на диван… Сбрасывайте этих деревянных идолов на пол. Что у него тут творится! Нужно расстегнуть ему воротник и дать воды. Думаю, скоро он придет в себя. Чем это он тут занимался?

– Не знаю. Я услышал крик и побежал наверх. Я ведь его хорошо знаю. Спасибо, что помогли.

– Да у него сердце стучит, как кастаньеты, – констатировал Смит, приложив руку к груди Беллингема. – Мне кажется, он потерял сознание, чего-то сильно испугавшись. Брызните на него водой! Вы только посмотрите, какое у него лицо!

И действительно, лицо его выглядело странно, даже отталкивающе, так как и цвет его, и очертания были в равной степени неестественными. Белое, но не просто бледное от страха, оно напоминало белый лист бумаги. Толстый Беллингем производил такое впечатление, будто раньше он был намного толще, поскольку кожа его, покрытая морщинами, свисала дряблыми складками. На голове топорщились колючим ежиком темные волосы, по бокам торчали мясистые морщинистые уши. Все еще открытые светло-серые глаза с расширенными зрачками выпирали из орбит, неподвижные, словно остекленели от ужаса. Когда Смит рассмотрел своего соседа, ему показалось, что еще никогда он не видел, чтобы на лице человека столь отчетливо проступали признаки порочности его натуры, и ему опять вспомнилось предостережение, услышанное от Хасти час назад.

– Черт возьми, что могло его так напугать? – спросил он.

– Эта мумия.

– Мумия? Каким образом?

– Не знаю. В ней есть что-то отвратительное и жуткое. Хоть бы он с ней расстался! Такое ведь не первый раз происходит. Прошлой зимой случилось то же самое. Я тогда нашел его в таком же состоянии и тоже рядом с этой жуткой вещью.

– И зачем она ему нужна?

– Он человек со странностями, понимаете? Это его конек. Об этих штуках он знает больше, чем кто-либо в Англии. Но, честное слово, лучше бы он занимался чем-нибудь другим! О, смотрите, смотрите, он приходит в себя.

Бескровные щеки Беллингема начали понемногу розоветь, веки вздрогнули, как паруса после полного штиля. Он сжал, потом разжал пальцы, шумно, не разжимая зубов, вздохнул и, внезапно дернув головой, диковато осмотрелся по сторонам. Когда взгляд его упал на мумию, он вскочил с дивана, схватил папирусный свиток, положил его в ящик стола, закрыл ящик на ключ, после чего нетвердой походкой вернулся к дивану.

– В чем дело? – спросил он. – Что вам нужно?

– Вы страшно закричали и потеряли сознание, – сказал Монкхаус Ли. – Если бы наш друг сверху не спустился, я вообще не знаю, что бы я с вами делал.

– А, это Аберкромби Смит, – Беллингем окинул его взглядом. – Спасибо, что пришли. Но какой же я дурак! Боже мой, какой же я дурак!

Он закрыл лицо руками и принялся истерично хохотать.

– Слушайте! Прекратите! – Смит схватил его за плечи и сильно встряхнул. – У вас нервы в полном беспорядке. Вам нужно прекратить эти ночные эксперименты с мумиями, если не хотите свихнуться. Вы и сейчас еще как на иголках.

– Посмотрел бы я на вас, – пробормотал Беллингем, – если бы вы увидели…

– Что?

– Нет, ничего. Я хотел сказать, что, когда сидишь ночью рядом с мумией, это довольно сильно действует на нервы. Но, я думаю, вы совершенно правы. В последнее время я стал слишком много работать. Однако со мной уже все в порядке. Нет-нет, не уходите, прошу вас. Останьтесь еще на пару минут, пока я не приду в себя окончательно.

– В комнате очень душно, – заметил Ли, распахивая окно и впуская прохладный ночной воздух.

– Это бальзамическая смола, – сказал Беллингем. Он взял со стола один из сухих похожих на ладонь листьев и поднес его к трубке горящей лампы. Из листа завитками пошел густой дым, и комната наполнилась резким едким запахом. – Это священное растение… Его используют жрецы, – заметил он. – Вы знаете какие-нибудь восточные языки, Смит?

– Нет. Ни одного слова.

Подобный ответ, похоже, успокоил египтолога.

– Да, кстати, – продолжил он, – а сколько прошло времени между тем, как вы спустились, и тем, как я пришел в себя?

– Не много. Всего минуты четыре-пять.

– Я так и предполагал, – глубоко вздохнул он. – Однако какая странная штука – обморок. Когда ты без сознания, ты полностью теряешь чувство времени. По своим собственным ощущениям я не мог бы сказать, сколько это продлилось, несколько секунд или несколько недель. Вот этого джентльмена на столе забальзамировали во времена одиннадцатой династии, это примерно сорок веков назад, но, если бы он вдруг смог говорить, он бы сказал, что всего лишь на секунду закрыл глаза. Это замечательная мумия, Смит.

Смит подошел к столу и профессиональным взглядом окинул черное искореженное тело. Лицо, хоть и изменило цвет, прекрасно сохранилось, даже два маленьких, размером с орех глаза все еще были видны в глубине черных провалов орбит. Тугая покрытая пятнами кожа обтягивала кости, на уши спадала спутанная копна черных жестких волос. Над иссохшей нижней губой по-крысиному торчали два острых передних зуба. Руки мумии были согнуты в локтях, а голова тянулась вверх на тонкой длинной шее, и в ее позе чувствовалась такая застывшая энергия, что тошнота подступила к горлу Смита. Просматривались тонкие ребра, обтянутые пергаментной кожей, и впалый свинцово-серый живот с длинным разрезом на том месте, где оставил свою отметину бальзамировщик. Только ноги ее были обмотаны желтой материей. На теле и внутри саркофага виднелись многочисленные маленькие веточки мирры и кассии.

– Его имени я не знаю. – Беллингем провел рукой по усохшей голове. – Дело в том, что внешний саркофаг с надписями утерян. Лот номер 249 – так теперь его зовут. Видите, это написано на его коробке. Под этим номером его продавали на аукционе, на котором я его купил.

– А при жизни он был весьма примечательным парнем, – заметил Аберкромби Смит.

– Он был великаном. Длина мумии – шесть футов семь дюймов, и в тех местах, где он жил, его бы считали гигантом, потому что его раса никогда не была рослой. А попробуйте, какие у него мощные шишковатые кости. Не думаю, что кто-нибудь рискнул бы с ним связываться.

– Может быть, эти руки помогали закладывать камни в пирамиды, – предположил Монкхаус Ли, с отвращением глядя на загнутые грязные когти мумии.

– Нет. Этого парня выдержали в соляном растворе и забальзамировали по всем правилам. С обычными строителями так не поступали. Их просто засыпали солью или заливали битумом. Подсчитано, что бальзамирование одного тела стоило примерно семьсот тридцать фунтов на наши деньги. Наш друг был, по меньшей мере, знатен. Как вы считаете, Смит, что означает эта небольшая надпись рядом с его ступней?

– Я уже говорил, что не владею восточными языками.

– В самом деле? Я думаю, это имя бальзамировщика. Наверное, он был очень добросовестным трудягой. Интересно, что-нибудь из того, что сделано в наши дни, сохранится четыре тысячи лет?

Говорил Беллингем непринужденно и быстро, но Аберкромби Смит видел, что сильный страх все еще не покидает его. Руки его дрожали, нижняя губа подергивалась, и, куда бы он ни поворачивался, взгляд его неизменно возвращался к страшному компаньону. Однако, несмотря на страх, в голосе и поведении его сквозило торжество. Глаза его сияли, по комнате он расхаживал бодрым пружинящим шагом, с таким видом, словно он только что с трудом справился с суровым испытанием, которое, впрочем, только приблизило его к намеченной цели.

– Вы что, уже уходите? – воскликнул он, когда Смит поднялся с дивана.

Похоже, перспектива остаться в одиночестве вернула его страхи, он даже протянул руку, чтобы удержать соседа.

– Да, мне нужно идти. Меня ждет работа. Вы уже оправились, но, мне кажется, с вашими нервами вам следует изучать что-нибудь более приятное.

– О, обычно я не теряю хладнокровия. Я имел дело с мумиями и раньше.

– В прошлый раз вы тоже потеряли сознание, – напомнил ему Монкхаус Ли.

– Да, да, это верно. Что ж, пожалуй, мне нужно принимать что-нибудь успокоительное или полечить нервы электричеством. Но вы же еще останетесь, Ли?

– Как скажете, Нед.

– Хорошо, тогда я спущусь к вам и переночую на вашем диване. Спокойной ночи, Смит. И прошу прощения, что побеспокоил вас своей глупостью.

Они пожали руки, и студент-медик, поднимаясь по неровным спиральным ступенькам, услышал щелчок ключа в замке и шаги двух его новых знакомых, отправившихся на нижний этаж.

Вот при каких необычных обстоятельствах состоялось знакомство Эдварда Беллингема и Аберкромби Смита, знакомство, которое, по крайней мере, последний не имел желания поддерживать. Однако у Беллингема его не слишком приветливый сосед, похоже, вызвал симпатию, и он до того настойчиво пытался сблизиться с ним, что отделаться от него, не прибегая к откровенной грубости, не представлялось возможным. Дважды он забегал, чтобы поблагодарить Смита за помощь и еще много раз после того заходил к нему с разными книгами, бумагами и по прочим мелким вопросам, которые могут возникнуть у живущих по соседству холостяков. Как вскорости выяснил Смит, он был человеком широко начитанным, придерживался в общем католических взглядов на жизнь и обладал феноменальной памятью. Да и манерами он обладал настолько приятными и обходительными, что через определенное время его отталкивающая внешность переставала замечаться. Для утомленного подготовкой к экзамену Смита египтолог оказался довольно приятным собеседником, и через какое-то время он уже начал ждать его визитов с нетерпением и даже сам стал ходить к нему в гости.

Беллингем, несомненно, был умным человеком, однако студенту-медику показалось, что в его поведении присутствуют некоторые признаки безумия. Иногда он неожиданно начинал выражать свои мысли возвышенным высокопарным тоном, который никак не вязался с простоватым поведением.

«Как поразительно осознавать, – восклицал он, – что человеку подвластно управлять силами добра и зла… Что он способен быть либо добрым ангелом, либо демоном мщения». О Монкхаусе Ли он как-то сказал: «Ли – славный малый, честный человек, но ему не хватает силы, напористости. Он неподходящий партнер для человека, занятого великим делом. Для меня он неподходящий партнер».

Выслушивая подобные намеки и недомолвки, Смит лишь поднимал брови, качал головой и отпускал наполненные медицинской мудростью замечания относительно работы по ночам и нехватки свежего воздуха.

В последнее время у Беллингема появилась привычка, которая (Смит это знал) часто свидетельствует о приближающемся ослаблении мозга. Он начал разговаривать с самим собой. В поздние часы, когда у него наверняка не могло быть посетителей, Смит слышал доносящийся с нижнего этажа приглушенный монотонный голос соседа, даже шепот, тем не менее прекрасно слышный в ночной тишине. Эти монологи раздражали и отвлекали студента, и он несколько раз поднимал эту тему во время разговоров с Беллингемом. Однако в ответ на обвинения тот начинал злиться и заявлял, что по ночам не произносит ни слова. Правда, почему-то раздражало его это намного сильнее, чем можно было бы ожидать.

Если бы Аберкромби Смит хоть немного не доверял своим ушам, ему бы не пришлось далеко ходить за подтверждением того, что слух его не обманывает. Тома Стайлза, маленького сморщенного старика, прислуживавшего обитателям башни с давних времен, также серьезно беспокоило происходящее.

– Прошу прощения, сэр, – однажды утром, убираясь в верхней комнате, сказал он, – как вы считаете, с мистером Беллингемом все в порядке?

– В порядке, Стайлз?

– Я имею в виду, с его головой, сэр.

– А почему вы спрашиваете?

– Ну, не знаю, сэр, в последнее время у него сильно изменились привычки. Это уже не тот человек, каким он был раньше, хотя, позвольте мне говорить откровенно, в отличие от мистера Хасти или вас, сэр, он никогда мне не казался достойным джентльменом. У него появилась эта ужасная привычка разговаривать с самим собой. Странно, что вас это не тревожит. Я уж и не знаю, как с ним быть, сэр.

– Не понимаю, какое вам до этого дело, Стайлз.

– Ну, понимаете, мистер Смит, мне ведь не все равно. Может быть, я и позволяю себе лишнее, но ничего не могу с собой поделать, сэр. Я ведь к моим молодым джентльменам как к детям родным отношусь. Порой чувствую себя и отцом их и матерью. Ежели что случится да понаедут родственники, мне ж за все отвечать придется. Но мистер Беллингем, сэр… Мне бы очень хотелось знать, что это иногда расхаживает по его комнате, когда он уходит и запирает дверь на ключ.

– Послушайте, вы говорите чепуху, Стайлз.

– Может статься и так, сэр, да только я не раз слышал это своими собственными ушами.

– Глупости, Стайлз.

– Хорошо, сэр. Если я буду вам нужен, звоните.

Аберкромби Смит не придал значения болтовне старика, но через несколько дней произошел один случай, который произвел на него неприятное впечатление и заставил вспомнить его слова.

Как-то довольно поздно вечером к нему поднялся Беллингем. Он увлек его занимательным рассказом о пещерных гробницах в Бени-Гассане, деревушке, расположенной в Верхнем Египте, когда Смит, отличавшийся отменным слухом, отчетливо услышал, как на расположенной под ним лестничной площадке открылась дверь.

– Кто-то только что вошел или вышел из вашей комнаты, – заметил он.

Беллингем вскочил и на миг замер, в его взгляде сомнения было не меньше, чем испуга.

– Я закрыл ее на ключ. Да, кажется, закрыл, – неуверенно произнес он. – Никто не мог открыть дверь.

– Позвольте, но я слышу, кто-то поднимается к нам по лестнице, – сказал Смит.

Беллингем бросился вон из комнаты, громыхнул дверью, выбежал на лестницу и поспешил вниз. Смит услышал, как примерно на полпути его шаги замерли, и ему показалось, что раздался шепот. Через секунду дверь на нижнем этаже хлопнула, в замке щелкнул ключ и Беллингем, с капельками пота на бледном лице, взбежал по ступеням наверх и снова вошел в комнату.

– Все в порядке, – сказал он, устало усаживаясь в кресло. – Это все глупый пес. Он сам открыл дверь. Не знаю, как я мог забыть запереть ее.

– Не знал, что вы держите собаку, – промолвил Смит, внимательно всматриваясь в растревоженное лицо соседа.

– Да, уже давно. Нужно от этого пса избавиться. От него одни неприятности.

– Да, наверное, раз вам так тяжело удержать его в комнате. Я всегда полагал, что для этого вообще необязательно запирать дверь на ключ, достаточно просто закрыть ее.

– Я просто не хочу, чтобы старик Стайлз как-нибудь выпустил его. Это довольно дорогая собака, понимаете, было бы неприятно, если бы пес сбежал.

– А я тоже люблю собак, – сказал Смит, продолжая краешком глаза наблюдать за соседом. – Может, покажете мне своего питомца?

– Конечно, только, боюсь, сейчас не получится. У меня на сегодня назначена встреча. Эти часы правильно идут? О, тогда я уже на четверть часа опаздываю. Надеюсь, вы простите меня.

Он подхватил свою кепку и поспешно вышел из комнаты. Смит явственно услышал, что, несмотря на назначенную встречу, он вошел в свою комнату и запер за собой дверь на ключ.

Этот разговор отставил неприятный осадок в душе студента-медика. Беллингем солгал, причем солгал так откровенно и нескладно, что не оставалось сомнения в его старании во что бы то ни стало скрыть правду. Смит точно знал, что у его соседа нет никакой собаки. Кроме того, он не сомневался, что шаги, которые донеслись с лестницы, не были шагами животного. Но если это была не собака, то что же? Тут ему вспомнился рассказ старого Стайлза о том, что в отсутствие Беллингема в его комнате кто-то ходит. Может быть, это женщина? Смиту это показалось наиболее вероятным. Узнай об этом университетские власти, для Беллингема это могло означать позор и исключение, что в некоторой степени могло объяснить его волнение и ложь. И все же у него не укладывалось в голове, как старшекурснику удавалось скрывать у себя в комнате женщину и почему об этом не стало известно сразу же. Каково бы ни было объяснение, что-то во всем этом заключалось неприятное, и Смит, снова принимаясь за чтение, твердо решил пресечь дальнейшие попытки сближения со стороны его учтивого, но непонятного соседа.

Однако в ту ночь ему не довелось спокойно поработать. Как только он вспомнил, над чем работал, когда его прервали, с лестницы донеслись тяжелые быстрые шаги, словно кто-то поднимался, переступая через три ступеньки, и в комнату, облаченный в блейзер и легкие фланелевые брюки, ворвался Хасти.

– Все корпишь? – сказал он, падая в любимое кресло. – Ну ты и работяга! Наверное, если бы случилось землетрясение и от Оксфорда камня на камне не осталось, ты бы все так же спокойно сидел среди руин и читал свои книги. Но я ненадолго. Три затяжки, и я ухожу.

– Какие новости? – спросил Смит, указательным пальцем забивая в свою бриаровую трубку щепотку «птичьего глаза».

– Ничего особенного. Вилсон из первокурсников заработал семьдесят очков против одиннадцати. Говорят, он будет играть вместо Баддикомба, тот совсем форму потерял. Раньше-то он был неплохим боулером, а сейчас? Сплошные «большие отскоки».

– А если его средним правым? – предложил Смит с той серьезностью, которая охватывает любого студента университета, когда речь заходит о крикете.

– Разве что на хорошем поле, там, где нужно ногами работать. У него руки короткие. На мокрой траве он когда-то давал жару. О, между прочим, ты слышал про Нортона?

– А что с ним?

– На него напали.

– Напали?

– Да, когда он сворачивал с Хай-стрит в сотне ярдов от ворот Олда.

– Но кто…

– А вот это самое интересное. Правильнее было бы сказать не «кто», а «что». Нортон клянется, что это был не человек, и, знаешь, судя по царапинам у него на горле, я бы с ним согласился.

– Мы что, уже до привидений докатились? – Ученый муж презрительно пыхнул трубкой.

– Нет, я этого не говорил. Я думаю, если у какого-нибудь циркача недавно сбежала большая обезьяна и если эта зверюга сыщется в наших краях, есть повод передавать дело в суд. Нортон ходит по этой улице каждый вечер примерно в одно и то же время. У дороги там растет большое дерево, старый вяз из сада Рэйни. Нортон думает, что это существо на него спрыгнуло оттуда. Во всяком случае, его чуть не задушили двумя руками, которые, по его рассказу, были сильными и крепкими, как стальные тиски. Он ничего не видел, кроме этих жутких рук, которые все сильнее и сильнее сжимались на его горле. Из последних сил он закричал, на крик прибежало несколько человек, это существо перескочило стену, как кошка, и скрылось. Рассмотреть его так и не удалось.

Нортона все это изрядно потрясло. Я ему посоветовал съездить на море развеяться.

– Скорее всего, это какой-нибудь грабитель-душитель, – сказал Смит.

– Очень может быть. Хотя Нортон это отрицает. Правда, его словам нельзя слишком уж доверять. У этого грабителя должны быть очень длинные ногти, и, судя по тому, как он перемахнул через стену, этот парень – настоящий гимнаст. Кстати, твой прекрасный соседушка обрадовался бы этой новости. Он ведь не в ладах с Нортоном, и, насколько мне известно, Беллингем не из тех людей, которые легко прощают обиды. Но что это с тобой? Ты побледнел. Тебе об этом что-то известно, дружище? А ну, признавайся.

– Нет, ничего, – коротко ответил Смит.

Однако он действительно вздрогнул, как человек, которому в голову вдруг пришла неприятная мысль.

– Ты выглядишь так, словно я сказал что-то задевшее тебя за живое. Кстати, ты ведь, кажется, уже успел познакомиться с мистером Б., после того как я к тебе в прошлый раз заходил, не так ли? Мне юный Монкхаус Ли что-то такое рассказывал.

– Да, я немного его знаю. Он пару раз заходил ко мне.

– Ну что ж, ты достаточно большой и страшный, чтобы самому о себе позаботиться. Он не из тех людей, с которыми лично я хотел бы быть знаком, хотя, конечно же, он очень умен и все такое. Да ты и сам скоро все поймешь. Вот Ли другое дело. Он парень что надо. Ну да ладно, мне пора, старина. В среду состязания на приз вице-канцлера, я гребу против Маллинза, так что приходи. На всякий случай напоминаю заранее, может, до того дня больше не увидимся.

Упрямый Смит отложил трубку и снова взялся за книги, но, несмотря на все желание, не мог сосредоточиться на работе. Мысли его постоянно норовили обратиться к тому человеку, который жил этажом ниже, и к той тайне, которую хранила в себе его комната. Потом ему подумалось о необычном нападении, о котором рассказал Хасти, и о неприязни, которую питал Беллингем к пострадавшему. Две эти мысли настойчиво крутились вместе в его голове, как будто между ними существовала некая тесная и скрытая связь. И все же подозрение было настолько смутным, что выразить его словами было невозможно.

– Чтоб его! – вскричал Смит и швырнул учебник патологии через всю комнату. – Надо же, потерял из-за него целый вечер! Да одного этого достаточно, чтобы в будущем держаться от него подальше!

Следующие десять дней студент-медик полностью посвятил подготовке к экзамену. Никого из своих соседей снизу он не хотел ни видеть, ни слышать. В то время, когда к нему обычно заглядывал Беллингем, он запирал наружную дверь и решительно отказывался открывать ее, когда слышал стук. Однако однажды утром, когда он, спускаясь по лестнице, проходил этаж Беллингема, дверь соседа распахнулась и на лестничную площадку решительной походкой, сверкая глазами, с горящими от гнева щеками вышел Монкхаус Ли. Сразу за ним показался Беллингем, его жирное нездоровое лицо тряслось от едва сдерживаемой ярости.

– Глупец! – прошипел он. – Вы еще об этом пожалеете!

– Очень может быть! – вскричал молодой человек. – Но запомните, все кончено! Я не хочу больше об этом слышать!

– Но вы дали слово!

– Свое слово я сдержу и не стану никому ничего рассказывать. Но я лучше увижу Эву в могиле! Все кончено раз и навсегда. Она сделает так, как я ей скажу. Мы больше не хотим вас видеть.

Смит, ставший невольным свидетелем этой перепалки, поспешил вниз, не желая быть втянутым в спор. Очевидно, между ними произошла какая-то серьезная ссора и Ли собирался отменить помолвку своей сестры. Смиту вспомнилось сравнение с жабой и голубкой, и он даже обрадовался, что подобный союз не состоится. Когда Беллингем был охвачен сильными чувствами, на его лицо было неприятно смотреть. Он не был тем человеком, которому можно было бы поручить заботу о молодой девушке. По дороге Смит размышлял, что могло стать причиной ссоры и исполнения какого обещания Беллингем требовал у Монкхауса Ли.

В тот день должен был пройти поединок между Хасти и Маллинзом, и людской поток катился к берегам Айсис, чтобы посмотреть состязание в гребле. С неба ярко светило майское солнце, и желтая тропинка стала полосатой от черных теней высоких вязов. По обе стороны дороги чуть поодаль серели освященные веками здания колледжей, седовласые матери, наблюдающие высокими многостворчатыми окнами за своими юными жизнерадостными питомцами, в головы которых они вкладывали знания и разум. Облаченные в черное профессора, чопорные руководители кафедр и факультетов, бледные ученые, загорелые молодые спортсмены в соломенных шляпах, белых пуловерах или разноцветных блейзерах, – все спешили к голубой реке, которая змеится через оксфордские луга.

Чутье старого гребца подсказало Аберкромби Смиту точку, с которой лучше всего наблюдать за тем местом, где начнется основная борьба, если, конечно же, дело дойдет до борьбы. Вдалеке он услышал глухой шум, ознаменовавший начало гонки, который быстро перерос в приближающийся рокот, гром бегущих ног и крики мужчин в лодках внизу. Мимо него, громко дыша, промчалась группа легко одетых молодых людей, и ему удалось, вытянув шею, рассмотреть за ними Хасти, который уверенно и ровно работал веслом, делая тридцать шесть ударов в минуту, и его отстающего на целый корпус противника, который резкими толчками пытался догнать Хасти на сорока ударах. Смит поддержал друга криком, потом посмотрел на свои карманные часы и уже хотел идти обратно, но тут почувствовал прикосновение к плечу и увидел, что рядом с ним стоит юный Монкхаус Ли.

– Я увидел вас здесь, – застенчиво, как бы извиняясь, произнес он, – и решил поговорить. У вас не найдется полчаса? Это мой коттедж. Я снимаю его с Харрингтоном, он в Кингсе учится. Давайте зайдем, выпьем по чашечке чаю.

– Вообще-то мне нужно возвращаться, – сказал Смит. – К экзамену готовлюсь. Но с удовольствием зайду на минуту. Я бы и не выходил сегодня, но Хасти мой друг.

– И мой тоже. Он отлично гребет, не правда ли? У Маллинза нет шансов. Но пойдемте в коттедж. Не скажу, что там очень уютно, однако летом в нем прекрасно работается.

Это был небольшой белый домик с зелеными дверьми и ставнями и легкой деревянной решеткой у крыльца. Он стоял ярдах в пятидесяти от берега реки. Главная комната была кое-как превращена в кабинет: сосновый стол, некрашеные полки, заставленные книгами, на стене несколько дешевых олеографий. Через минуту на спиртовке закипела вода, и на подносе были принесены чайные принадлежности.

– Садитесь сюда. Попробуйте сигарету, а я пока налью вам чаю, – сказал Ли. – Я знаю, насколько вы заняты, поэтому очень благодарен вам за то, что зашли. Я хотел сказать, что на вашем месте я бы как можно скорее сменил жилье.

– Что?

Смит замер с горящей спичкой в одной руке и незажженной сигаретой в другой.

– Да, это может показаться очень странным, и самое худшее то, что я не могу назвать вам причину, поскольку связан клятвой… суровой клятвой, но я имею право сказать, что Беллингем – опасный сосед. Лично я намерен на время перебраться сюда.

– Опасный! Но что вы имеете в виду?

– Ах, это как раз то, что я не имею права говорить. Но отнеситесь серьезно к моему совету, переезжайте. Мы с ним сегодня очень сильно повздорили. Вы наверняка слышали это, когда спускались по лестнице.

– Я видел, как вы выходили из его комнаты.

– Он страшный человек, Смит. Да-да, страшный. У меня не осталось в этом никаких сомнений после того вечера, когда он потерял сознание… Ну, вы помните, когда сами спускались к нему. Сегодня я решил поговорить с ним о его недостатках, но он наговорил мне такого, от чего у меня волосы встали дыбом, к тому же еще хотел, чтобы я присоединился к нему. Я человек не очень религиозный, но, знаете, у меня ведь отец священник, поэтому я считаю, что существуют определенные границы, за которые нельзя выходить. Слава Богу, что я раскусил его сейчас, когда еще не слишком поздно. Он ведь собирался породниться с моей семьей.

– Это, конечно, очень интересно, Ли, – сдержанно произнес Аберкромби Смит, – но вы либо сильно преувеличиваете, либо многого недоговариваете.

– Я просто предупредил вас.

– Если существует какая-то реальная угроза, никакое обещание не должно вас останавливать. Если бы я узнал, что какой-нибудь мерзавец собирается взорвать динамитом дом, никакие клятвы не помешали бы мне остановить его.

– Но я не могу остановить его. Все, что я могу – это предупредить вас.

– Не сказав, чего мне стоит бояться.

– Беллингема.

– Но это же несерьезно! Почему я должен бояться его или вообще кого-нибудь?

– Я не могу этого сказать. Я могу только умолять вас уехать оттуда. Там вам грозит опасность. Я не хочу сказать, что Беллингем хочет причинить вам зло, но это может случиться. Сейчас рядом с ним оставаться опасно.

– Возможно, я знаю больше, чем вы думаете, – сказал Смит, внимательно всматриваясь в мальчишеское простодушное лицо Монкхауса Ли. – Предположим, я скажу, что Беллингем живет не один в своей комнате.

В страшном волнении Монкхаус Ли вскочил со стула.

– Так вам все известно? – вскричал он.

– Женщина.

Ли со вздохом опустился на свое место.

– Я обещал молчать, – тихо произнес он, – и не имею права рассказывать.

– Как бы то ни было, – сказал, вставая из-за стола, Смит, – я не хочу по непонятной причине покидать комнату, которая меня полностью устраивает. Согласитесь, с моей стороны было бы несколько малодушно бросать все свои пожитки и бежать куда глаза глядят только потому, что, по вашим словам, Беллингем может мне чем-то угрожать. Я, пожалуй, все-таки рискну и останусь, и уже пять часов, так что прошу меня извинить.

Он коротко попрощался с молодым студентом и направился домой, ощущая в душе недовольство и удивление, как любой сильный, лишенный излишней впечатлительности мужчина, узнавший о том, что ему грозит неопределенная призрачная опасность.

Как бы ни был занят Аберкромби Смит, он всегда позволял себе одну небольшую поблажку. Дважды в неделю, во вторник и в пятницу, он проходил полторы мили от Оксфорда до особняка Фарлингфорд, резиденции доктора Пламптри Петерсона, близкого друга его старшего брата Фрэнсиса. Поскольку доктор был холостяком, довольно состоятельным, и имел прекрасный винный погреб и еще лучшую библиотеку, дом его являлся идеальным местом отдыха для совершающего пешие прогулки. И вот два раза в неделю студент-медик покидал Оксфорд, шел неспешным шагом по темным проселочным дорогам и проводил часок в уютном кабинете Петерсона, за бокалом старого портвейна обсуждая с ним последние университетские слухи и новости медицины или хирургии.

На следующий после разговора с Монкхаусом Ли день в четверть девятого, в то время, когда он обычно уходил к своему другу, Смит закрыл свои ученые книги и встал из-за стола. Однако, когда он уже взялся за дверную ручку, взгляд его случайно упал на одну из тех книг, которые давал ему почитать Беллингем. Тут же легким уколом дала о себе знать совесть: книгу надо было вернуть. Каким бы неприятным ни был этот человек, нельзя было выставлять себя перед ним невежей. Взяв книгу, Смит спустился вниз и постучал в дверь соседа. Ответа не последовало, но, взявшись за ручку, он обнаружил, что дверь не заперта. Обрадованный тем, что ему удастся избежать разговора с Беллингемом, Смит зашел в комнату и положил на стол книгу, снабдив ее своей карточкой.

Лампа горела вполсилы, но этого света было вполне достаточно Смиту, чтобы хорошо рассмотреть комнату. Со времени его прошлого визита обстановка комнаты почти не изменилась: фриз, звероголовые боги, крокодил под потолком, заваленный бумагами и сухими листьями стол. Саркофаг стоял, прислоненный к стене, но мумии нигде видно не было. Ничто здесь не указывало на присутствие второго обитателя, и Смит, покидая комнату, подумал, что, пожалуй, был несправедлив к Беллингему. Если бы у него были какие-нибудь неблаговидные тайны, он бы не стал уходить, оставляя незапертой дверь.

На винтовой лестнице было темно, как в шахте. Смит шел медленно, чтобы не потерять равновесие на неровных ступенях, когда вдруг ощутил, что в темноте мимо него что-то проскользнуло. Послышался легкий звук, колыхнулся воздух, где-то около локтя мелькнула светлая точка, однако все это случилось так быстро и до того незаметно, что он даже не мог с уверенностью сказать, не почудилось ли все это ему. Он остановился и прислушался, но кроме шелеста ветра в ветвях плюща не услышал ничего.

– Это вы, Стайлз? – крикнул он.

Ответа не последовало, все было тихо. Пожалуй, это был сквозняк – в стенах старой башни полно трещин и щелей. И все же Смит готов был поклясться, что тот звук, который он услышал рядом с собой, больше всего походил на шаги. Он вышел на квадратный, окруженный со всех сторон зданиями дворик, все еще обдумывая это происшествие, когда к нему через ровно подстриженный газон бросился какой-то человек.

– Смит, это ты?

– А, Хасти, привет!

– Господи, идем скорее! Молодой Ли утонул! Мне Харрингтон из Кингса рассказал. Доктора нет дома, может, ты поможешь! Скорее, скорее, он, может быть, еще жив.

– У тебя бренди есть?

– Нет.

– Нужно захватить. Я сейчас сбегаю к себе, у меня на столе фляга.

Смит взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступени, схватил флягу и ринулся вниз, но, пробегая мимо комнаты Беллингема, увидел нечто такое, что заставило его остановиться и замереть в изумлении.

Дверь, которую он, уходя, закрыл за собой, теперь была открыта, и прямо за ней, освещенный тусклым светом лампы, стоял саркофаг. Три минуты назад он был пуст, Смит мог бы поклясться в этом. Но теперь в нем находилось худое тело его страшного обитателя, которое неподвижно стояло, устремив черное иссушенное лицо к двери. Фигура была безжизненна, но, когда Смит всмотрелся в крошечные глаза на дне глубоких черных глазниц, ему показалось, что в них блеснула живая искорка, какой-то едва различимый признак разума. Это настолько его поразило, что он совершенно забыл о том, зачем возвращался, и продолжал стоять и смотреть на жуткую тощую фигуру, пока донесшийся снизу крик его друга не заставил его вздрогнуть и прийти в себя.

– Давай же, Смит! – прокричал Хасти. – Он ведь там умереть может. Скорее! Наконец-то, – добавил он, когда студент-медик снова вышел на двор. – Придется устроить забег на короткую дистанцию. Это почти в миле отсюда, и нам нужно уложиться в пять минут. Человеческая жизнь больше, чем какой-нибудь спортивный приз, стоит того, чтобы побегать.

И друзья бросились в ночь. Они мчались, не останавливаясь, до тех пор, пока, задыхаясь и чуть не падая с ног, не добежали до маленького коттеджа у реки. Молодой Ли, весь мокрый и безвольный, словно поднятое со дна водное растение, лежал на диване. В черных волосах его была зеленая речная тина, вокруг свинцово-серых губ хлопьями висела белая пена. Рядом с ним, стоя на коленях, его товарищ Харрингтон растирал ему руки, пытался вернуть тепло в закоченевшее тело.

– Думаю, он еще жив, – сказал Смит, приложив руку к его груди. – Поднесите к его губам часы. Да, стекло слегка затуманилось. Хасти, бери его за одну руку и делай, как я. Скоро мы его откачаем.

Десять минут, не произнося ни слова, они наполняли воздухом и опорожняли легкие бесчувственного юноши, а потом тело его содрогнулось, губы затрепетали, веки дрогнули и раскрылись. Трое студентов радостно зашумели.

– Давай, просыпайся, старина. Ну и заставил ты нас поволноваться!

– Вот, сделайте глоток. Во фляге бренди.

– Он пришел в себя, – сказал его компаньон Харрингтон. – Господи, как же я испугался! Я сидел тут, читал, а он вышел прогуляться к реке. Потом я услышал крик и всплеск. Я выбежал, и к тому времени, пока нашел его и сумел выудить из воды, жизнь уже почти покинула его. Симпсон с хромой ногой не мог за врачом идти, поэтому бежать пришлось мне. Уж и не знаю, что бы я без вас делал. Вот так, дружище, садись.

Монкхаус Ли приподнялся на руках и обвел комнату ничего не понимающим взглядом.

– Что со мной? – спросил он. – Я был в воде… Ах да, я вспомнил.

Глаза его наполнились страхом, и он закрыл руками лицо.

– Как вы туда упали?

– Я не падал.

– Как же вы оказались в воде?

– Меня столкнули. Я стоял на берегу, что-то подошло ко мне сзади, схватило и, как пушинку, швырнуло в реку. Я ничего не слышал и не видел. И все-таки я знаю, что это было.

– Я тоже, – прошептал Смит.

Ли вскинул на него удивленные глаза.

– Так вы узнали! – воскликнул он. – Помните мой совет?

– Да, и начинаю думать, что воспользуюсь им.

– Не знаю я, парни, о чем это вы толкуете, – заговорил Хасти, – но на вашем месте, Харрингтон, я бы уложил Ли в постель. Когда он наберется сил, у вас еще будет время все обсудить. Ну а мы с тобой, Смит, теперь, я думаю, можем оставить его. Я возвращаюсь в колледж, если тебе в ту же сторону, по дороге можем поговорить.

Однако на обратном пути они почти не разговаривали. Голову Смита переполняли мысли о происшествиях того вечера: исчезновение мумии из комнаты его соседа, шаги, которые он услышал рядом с собой на лестнице, возвращение, поразительное, необъяснимое возвращение этого вселяющего ужас чудовища, а теперь еще и это нападение на Ли, второе нападение на неугодного Беллингему человека. Все это крутилось у него в голове, смешиваясь с воспоминаниями о тех необычных обстоятельствах, при которых произошло их знакомство, и десятками других, не таких значительных происшествий, которые и раньше заставляли его ощущать неприязнь к своему соседу. То, что раньше было лишь неясным подозрением, смутной фантастической догадкой, неожиданно обрело форму и предстало перед ним неоспоримым железным фактом, не вызывающим ни тени сомнения. Но как такое могло быть? Это же невозможно! Неслыханно! Это выходило за рамки всего, что было известно человечеству о природе вещей! Любой человек со стороны, даже друг, который сейчас шел рядом с ним, просто сказал бы, что его подвели глаза, что мумия все это время находилась на месте, что молодой Ли споткнулся и упал в реку, как спотыкаются и падают в реку все остальные люди, и что при больной печени лучше всего помогают пилюли синего цвета. Он почувствовал, что и сам сказал бы то же самое, если бы к нему обратился кто-нибудь с подобным рассказом. И все же Смит готов был поклясться, что у Беллингема на уме было убийство и что в руках его находилось такое орудие, которым за всю печальную историю преступности еще не пользовался никто.

Хасти свернул на дорожку, ведущую к его дому, отпустив на прощание пару едких и выразительных замечаний относительно необщительности друга, и Аберкромби Смит направился через квадратный дворик к входу в башню, преисполненный отвращения и к ней самой, и ко всему, что находилось внутри нее. Он твердо намерился последовать совету Ли и как можно скорее подыскать себе новое жилье. Разве может человек спокойно готовиться к экзамену, если он вздрагивает и прислушивается к каждому шуму, доносящемуся с нижнего этажа? Идя по газону, он заметил, что свет в комнате Беллингема все еще горит. Когда он, поднимаясь по лестнице, проходил мимо его комнаты, открылась дверь, и из нее выглянул сам хозяин. Жирным зловещим лицом он напоминал огромного раздутого паука, который только что закончил плести смертоносную сеть.

– Добрый вечер, – сказал он. – Не хотите зайти?

– Нет, – резко вскричал Смит.

– Нет? Как всегда заняты? А я хотел поговорить с вами о Ли. Кажется, с ним что-то случилось? Как жаль юношу!

Лицо его было серьезным, но глаза насмешливо поблескивали. От внимания Смита это не укрылось, и за это он готов был вцепиться ему в горло.

– Вам будет еще больше жаль, когда вы узнаете, что Монкхаус Ли прекрасно себя чувствует и ему ничто не угрожает, – зло сказал он. – Ваши дьявольские уловки на этот раз не сработали. Не делайте вид, что не понимаете, о чем я говорю. Я знаю все.

Беллингем сделал шаг назад и прикрыл дверь, как бы пытаясь защитить себя от разозленного студента.

– Вы сошли с ума, – сказал он. – Что вы несете? Вы что, хотите сказать, что я имею какое-то отношение к тому, что произошло с Ли?

– Да! – загремел Смит. – Вы и тот мешок с костями, который стоит у вас за спиной. Это ваших рук дело. Вот что я вам скажу, господин Б., у нас уже не сжигают на кострах таких, как вы, но виселицы еще не отменили, и, клянусь Богом, если кто-нибудь в этом колледже умрет, пока вы находитесь здесь, я сделаю все, чтобы вы туда отправились. Тогда вы поймете, что ваши грязные египетские штучки в Англии не пройдут!

– Вы сумасшедший. Буйнопомешанный! – вскричал Беллингем.

– Хорошо. Только запомните, что я вам сказал, потому что я слов на ветер не бросаю.

Дверь захлопнулась, и охваченный злостью Смит пошел наверх в свою комнату, где заперся на ключ и провел половину ночи, куря свою старую бриаровую трубку и размышляя над странными событиями этого вечера.

На утро от соседа не было никаких новостей, зато днем зашел Харрингтон сообщить, что Ли уже почти полностью оправился. Весь день Смит был занят работой, но вечером решил сходить к своему другу доктору Петерсону, к которому собирался еще вчера. Прогулка по свежему воздуху и дружеская беседа должны успокоить расшатавшиеся нервы.

Когда он спускался по лестнице, дверь Беллингема была закрыта, но, отойдя на некоторое расстояние от башни, Смит обернулся и увидел, что свет в комнате соседа горит, а сам он стоит у окна и, прижавшись лицом к стеклу, всматривается в темноту. Как хорошо, что хотя бы несколько часов можно побыть вдалеке от этого человека. Смит, с наслаждением вдыхая чистый весенний воздух, прибавил шаг.

На западе между двух готических башенок висел полумесяц, отчего посеребренная улица украсилась их ажурной тенью. Дул легкий свежий ветер, и по небу торопливо плыли легкие пушистые облака. Олд-колледж расположен на окраине города, поэтому через каких-нибудь пять минут Смит уже шел по дороге, обсаженной с обеих сторон кустами Оксфордширлейн, оставив позади дома и вдыхая майские запахи.

Ведущая к дому его друга дорога была уединенной, и по ней мало кто ходил. Хоть было еще не поздно, Смит не встретил на ней ни души. Бодрым шагом он дошел до калитки, за которой начиналась длинная посыпанная гравием подъездная дорога к Фарлингфорду. Впереди в темной листве приветливо блеснули красные огоньки окон. Смит взялся за железную задвижку и оглянулся на дорогу, по которой только что прошел. По ней что-то стремительно приближалось.

Темная, полусогнутая, почти неразличимая во мраке фигура, не издавая ни звука, крадучись двигалась в тени кустов. Пока он на нее смотрел, она успела сократить расстояние между ними на двадцать шагов и продолжала приближаться, не сбавляя хода. Наконец он различил тощую шею и два глаза, которые до конца дней будут преследовать его во снах. Смит развернулся и, закричав от ужаса, бросился со всех ног по дорожке за калиткой. Вот они, спасительные красные окна, уже совсем близко! Смит был отличным бегуном, но так, как в ту ночь, он еще не бегал никогда.

Тяжелая створка калитки захлопнулась у него за спиной, однако он услышал, как она снова раскрылась перед его преследователем. Он, словно безумный, несся вперед, не различая под ногами дороги, но отчетливо слышал позади себя быстрый топот ног и, оглянувшись, увидел, что жуткая фигура с горящими глазами мчится за ним длинными тигриными прыжками, вытянув вперед одну тонкую руку. Впереди замаячила узкая полоса света – слава Богу, дверь не заперта. Но топот за спиной был уже совсем близко. Кажется, у самого плеча раздался хриплый гортанный звук. Издав вопль, Смит влетел в прихожую, захлопнул дверь, задвинул засов и, едва не теряя сознания, повалился на стул.

– Господи Боже, Смит! Что случилось? – вскричал Петерсон, выглянувший на шум из кабинета.

– Дайте бренди!

Петерсон на секунду исчез и появился снова со стаканом и графином.

– Да, это вам, похоже, поможет, – сказал он, когда его гость выпил залпом то, что ему налили. – Вы бледны как полотно.

Смит поставил стакан, встал и глубоко вдохнул.

– Мне уже лучше, – сказал он. – Так страшно мне еще никогда не было. Если позволите, я сегодня у вас заночую, потому что снова выйти на эту дорогу я смогу себя заставить, наверное, только днем. Это слабость, я знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Петерсон окинул своего гостя удивленным взглядом.

– Конечно, оставайтесь, если хотите. Я скажу миссис Барни, чтобы она приготовила постель. А откуда вы пришли?

– Давайте подойдем к окну, из которого видно порог. Я хочу, чтобы вы увидели то, что видел я.

Они поднялись к окну в коридоре на втором этаже, откуда хорошо просматривалась залитая ярким лунным светом дорожка, ведущая к дому. На ней и на газонах по сторонам от нее – никого. Все было тихо и мирно.

– Честное слово, Смит, – заметил Петерсон, – хорошо, что я вас давно знаю. Что, черт побери, могло вас так напугать?

– Я расскажу. Но куда же оно могло деться? А, смотрите, смотрите! Вон, на повороте дороги, прямо за калиткой!

– Да, вижу, и не нужно мне руку выкручивать. Да, там кто-то прошел. Кажется, мужчина, похоже, очень худой и высокий… Очень высокий. Но что с ним? И что с вами? Вы все еще дрожите как осиновый лист.

– Просто я чуть не попал в руки этому дьяволу. Давайте спустимся в кабинет, и я вам все расскажу.

Так он и сделал. Приветливо светила лампа, на столике рядом с креслом стоял бокал вина, и Смит, глядя на дородную фигуру сидящего напротив друга, свежего, с румяным лицом, рассказал по порядку обо всех событиях, важных и незначительных, из которых складывалась эта поразительная история. От той ночи, когда он обнаружил Беллингема без сознания перед саркофагом, до того страшного происшествия, которое случилось час назад.

– Вот такая чертовщина, – сказал он в конце. – Все это кажется ужасным и невероятным, но это правда.

Доктор Пламптри Петерсон какое-то время озадаченно молчал.

– Никогда в жизни не слышал ничего подобного! – наконец произнес он. – Вы поведали мне факты, а как вы это все объясняете?

– Вы можете сами сделать выводы.

– Но сначала я хочу услышать ваши. У вас уже было время все это обдумать, у меня – нет.

– Ну, может быть, некоторые частности еще остаются под вопросом, но общий смысл, мне кажется, вполне ясен. Этот Беллингем, изучая восточную культуру, завладел каким-то дьявольским секретом, с помощью которого он может временно оживлять мумию, возможно, только эту конкретную мумию. Это он и пытался сделать в ту ночь, когда лишился сознания. Несомненно, Беллингем испытал потрясение, когда чудовище зашевелилось, даже несмотря на то, что он ожидал этого. Вы ведь помните, какими были его первые слова, когда он очнулся? Он назвал себя дураком. В следующий раз он уже не так волновался, поэтому сумел довести дело до конца, не падая в обморок. Жизнь, которую он вкладывает в это создание, скорее всего, непродолжительна, потому что я несколько раз видел мумию в саркофаге, и она была не живее, чем этот стол. Мне кажется, оживление мумии – процесс весьма сложный. Когда ему это впервые удалось, естественно, он подумал, что можно использовать ее в своих целях. Она ведь способна мыслить и очень сильна. С какой-то целью он посвятил в свою тайну Ли, но Ли, как и подобает христианину, не захотел иметь с этим ничего общего. Они поссорились, и Ли пригрозил Беллингему, что раскроет своей сестре глаза на то, какой он человек. Тогда Беллингем решил помешать ему и почти добился успеха, пустив по следу Ли эту тварь. До этого он уже опробовал свои силы на Нортоне, с которым у него были давние счеты. Лишь по счастливой случайности эти двое не погибли. Потом, после того как я призвал его к ответу, у него появилась очень веская причина избавиться и от меня, пока я не успел обо всем рассказать кому-нибудь еще. Он хорошо знает мои привычки, знает, куда я хожу, поэтому и решил не откладывать дело в долгий ящик. Я чудом избежал смерти, Петерсон. Вполне могло статься так, что вы нашли бы меня утром на пороге своего дома. Я никогда не считал себя нервным человеком и до сегодняшнего вечера не думал, что боюсь смерти.

– Дорогой мой, вы принимаете все это слишком близко к сердцу, – сказал его друг. – Заработались, нервы начинают пошаливать, вот вы и делаете из мухи слона. Как такое существо может разгуливать по улицам Оксфорда, даже по ночам оставаясь незамеченным?

– Его видели. Город напуган слухами о сбежавшей обезьяне. Все только об этом и говорят.

– Да, все это действительно просто поразительно, но все же, дружище, признайте, что каждому из этих происшествий можно дать более прозаическое объяснение.

– Что, даже тому, что случилось сегодня со мной?

– Конечно. Вы выходите из дому вечером, нервы у вас напряжены, все мысли крутятся вокруг этой вашей теории. За вами увязывается какой-нибудь тощий, умирающий от голода оборванец и, видя, что вы пускаетесь наутек, отваживается преследовать вас. Остальное – плод ваших страхов и фантазий.

– Нет, Петерсон. Все было не так. Не так!

– Теперь о том, как вы увидели пустой саркофаг, а через несколько секунд в нем оказалась мумия. Вы же говорите, что лампа в комнате горела неярко. Особенно внимательно присматриваться к саркофагу причин у вас не было, поэтому, вероятнее всего, в первый раз вы просто не заметили внутри него это существо.

– Нет, нет. Это совершенно исключено.

– Ли же просто свалился в реку, а на Нортона напал душитель. Несомненно, ваши обвинения против Беллингема очень серьезны, но, если вы с ними обратитесь в полицию, он просто рассмеется вам в лицо.

– Я знаю. Поэтому и хочу взять дело в свои руки.

– Вот как?

– Да. Я чувствую долг перед обществом. И, кроме того, я должен это сделать ради своей же безопасности. Конечно, можно просто уехать, но, согласитесь, позволить этой твари выжить себя из колледжа было бы довольно унизительно. Я уже решил, что буду делать. Но вначале могу ли я воспользоваться вашими перьями и бумагой?

– Разумеется. Все, что вам нужно, вон на том столике у стены.

Аберкромби Смит положил перед собой пачку чистых листов, и следующие два часа его перо безостановочно и торопливо бегало по бумаге, исписывая страницу за страницей, в то время как его друг, сидя в кресле, терпеливо и с любопытством наблюдал за его работой. Наконец, удовлетворенно вздохнув, Смит встал, сложил в нужном порядке листы, взял последний из них и положил его перед Петерсоном.

– Будьте добры, засвидетельствуйте, – сказал он.

– Засвидетельствовать? Но что?

– Мою подпись и дату. Дата – самое важное. Петерсон, от этого может зависеть моя жизнь.

– Дорогой Смит, вы говорите вздор. Настоятельно советую вам ложиться спать.

– Напротив, никогда еще я не говорил так обдуманно. И я обещаю лечь спать, как только вы подпишете.

– Но что это?

– Здесь описано все, о чем я вам сегодня рассказывал. Я хочу, чтобы вы это засвидетельствовали.

– Хорошо, – сказал Петерсон и поставил свою подпись под подписью друга. – Пожалуйста. Но для чего это нужно?

– Я попрошу вас сохранить эти бумаги и предъявить их в том случае, если меня арестуют.

– Арестуют? За что?

– За убийство. Не исключено, что это произойдет. Я хочу быть готовым к любому развитию событий. У меня есть только один выход, и я намерен воспользоваться им.

– Ради Бога, не нужно опрометчивых действий!

– Поверьте, любые другие действия будут еще более опрометчивыми. Я надеюсь, что вам не придется больше из-за меня беспокоиться, но мне будет спокойнее на душе, если я буду знать, что у вас хранятся бумаги, в которых я описал мотивы своих действий. Ну а теперь я готов внять вашему совету и отправиться на боковую. Утром я хочу быть в лучшей форме.

Аберкромби Смит был опасным врагом. Медлительный и уравновешенный в обычной жизни, в те минуты, когда было необходимо действовать, он менялся совершенно. Для достижения поставленных перед собой целей он использовал те самые решительность и уверенность в своих силах, которые отличали его в работе и учебе. Смит решил отложить на день подготовку к экзамену, однако не сомневался, что день этот не будет потрачен зря. Не сказав своему гостеприимному хозяину ни слова о своих планах, уже в девять часов утра он был на пути в Оксфорд.

На Хай-стрит он зашел к оружейнику Клиффорду и купил крупнокалиберный револьвер и коробку патронов центрального боя. Шесть из них он зарядил в гнезда барабана и, сняв оружие с предохранителя, положил его в карман сюртука. После этого он зашел к Хасти. Мускулистый гребец завтракал, на столе перед ним стоял прислоненный к кофейнику последний выпуск «Спортинг таймс».

– О, доброе утро, Смит, – приветствовал он приятеля. – Выпьешь кофе?

– Нет, спасибо. Я хочу, чтобы ты пошел со мной, Хасти, и сделал то, что я тебя попрошу.

– О чем речь, конечно.

– И захвати с собой тяжелую трость.

– Ого! – не без удивления воскликнул Хасти. – У меня есть охотничий хлыст, которым можно свалить с ног быка.

– Хорошо. И еще кое-что. У тебя есть набор ампутационных ножей. Дай мне самый длинный.

– Вот, держи. Я вижу, ты на тропу войны вышел. Что-нибудь еще?

– Нет, этого достаточно. – Смит положил нож во внутренний карман сюртука и направился к двери. – Мы с тобой люди не робкого десятка, Хасти, – сказал он по дороге. – Я думаю, что сам сумею справиться с этой работой, но ты мне нужен для подстраховки. Я собираюсь потолковать с Беллингемом, и, если бы мне пришлось иметь дело с ним одним, я бы, разумеется, не стал к тебе обращаться. Но, если вдруг ты услышишь мой крик, поднимайся наверх и бей хлыстом из всех сил. Ты все понял?

– Хорошо. Я поднимусь, если услышу твой крик.

– Так, оставайся здесь. Это может занять некоторое время, но никуда ни шагу, пока я не спущусь.

– Можешь на меня рассчитывать.

Смит поднялся по лестнице, открыл дверь в комнату Беллингема и вошел. Беллингем сидел за столом и сосредоточенно писал. Рядом с ним, среди экзотических восточных вещиц, возвышался прислоненный к стене саркофаг с биркой «Лот 249». Внутри находился его страшный обитатель, застывший в угрожающей позе. Смит неторопливым внимательным взглядом окинул комнату, прикрыл за собой дверь, повернул торчащий в замочной скважине ключ, вытащил его и положил в карман. Потом прошел через всю комнату к камину, чиркнул спичкой и зажег огонь. Беллингем молча наблюдал за его движениями, на его раздутом лице читалось не только удивление, но и еле сдерживаемая ярость.

– Я вижу, вы здесь чувствуете себя как дома, – наконец заговорил он.

Смит не торопясь сел, положил свои часы на стол, достал из кармана револьвер, взвел курок и опустил его себе на колени. Потом вытащил ампутационный нож и бросил его на стол перед Беллингемом.

– Итак, – холодно произнес он. – От вас требуется всего лишь разрезать эту мумию. Приступайте.

– Только и всего? – насмешливо бросил Беллингем.

– Только и всего. Мне сказали, что закон не может вас покарать, но у меня есть свой закон, который все поставит на свои места. Если через пять минут вы не приступите к работе, клянусь Создателем, я прострелю вам голову!

– Вы собираетесь убить меня?

Беллингем привстал, лицо его сделалось бледным как мел.

– Да.

– Почему?

– Я хочу положить конец тому злу, которое вы творите. Одна минута прошла.

– Но в чем я виноват?

– Я это знаю, и вы это знаете.

– Что за вздор!

– Две минуты прошло.

– Но назовите причины. Вы сумасшедший… Опасный для окружающих. Я не обязан портить свою собственность. Это бесценная мумия.

– Вы должны ее разрезать и сжечь.

– Я не буду этого делать.

– Четыре минуты прошло.

Смит взялся за револьвер и устремил на Беллингема холодный непреклонный взгляд. Когда секундная стрелка часов почти завершила круг, он поднял оружие и положил палец на спусковой крючок.

– Хорошо, хорошо! Я сделаю это! – закричал Беллингем.

Торопливым жестом он схватил со стола нож и принялся кромсать мумию отточенным лезвием, часто оглядываясь на своего страшного гостя и смотрящее прямо на него дуло. Сухое тело мумии под острым лезвием хрустело и потрескивало, от каждого удара в воздух поднималось густое облако желтой пыли, и давно высохшие благовония и втирания медленно оседали на пол. Неожиданно с сухим треском хребет мумии развалился, и фигура рухнула на пол беспорядочной кучей коричневых конечностей и кусков тела.

– Теперь в огонь! – скомандовал Смит.

Пламя взметнулось вверх и загудело, когда в него легли сухие, похожие на хворост останки. В небольшой комнате сделалось жарко, как в паровозной топке, лица мужчин покрылись потом, но один из них все так же продолжал работать, а второй не сводил с него глаз. Густой жирный дым повалил от огня, и воздух наполнился тяжелым запахом жженой смолы и паленых волос. Через четверть часа от лота номер 249 осталось только несколько хрупких обугленных обломков костей.

– Надеюсь, теперь вы удовлетворены? – прорычал Беллингем, обратив на своего мучителя полные ненависти и страха маленькие серые глаза.

– Нет. Я хочу избавиться от всех ваших материалов. Никаких дьявольских фокусов больше не будет. Все эти листья – в огонь! Они тоже могут иметь отношение к этому делу.

– Что теперь? – спросил Беллингем, когда и листья поглотило пламя.

– А теперь свиток папируса, который в ту ночь был у вас на столе. Я думаю, он в выдвижном ящике вашего стола.

– Нет! Нет! – закричал Беллингем. – Его нельзя сжигать! Послушайте, вы не понимаете, на что идете! Он уникален, в нем содержатся знания, которых больше нет нигде.

– В огонь!

– Послушайте, Смит, я готов поделиться с вами этими знаниями. Я научу вас всему, что там написано. Или подождите, позвольте мне хотя бы сделать с него копию.

Смит подошел к столу и повернул ключ в ящике. Достав желтый ветхий рулон, он швырнул его в камин и придавил каблуком. Беллингем вскрикнул и попытался выхватить свиток из огня, но Смит оттолкнул его и не отходил от огня до тех пор, пока папирус не превратился в бесформенную серую кучку пепла.

– Ну вот, господин Б., – сказал он, – я вырвал ваши ядовитые зубы. Если решите взяться за старое, вы обо мне еще услышите. А теперь позвольте откланяться, потому что мне еще нужно заниматься.

Таков рассказ Аберкромби Смита о тех удивительных событиях, которые произошли в оксфордском Олд-колледже весной 1884 года. Поскольку Беллингем сразу же после случившегося покинул университет и последний раз его видели в Судане, нет никого, кто мог бы опровергнуть его заявление. Но мудрость людская ничтожна, а природа хранит в себе еще бесчисленное множество тайн, и разве кому-нибудь под силу усмирить те темные силы, которые могут стать подвластны жаждущим их?

Фиаско в Лос-Амигосе

Когда-то моя практика считалась самой успешной врачебной практикой в Лос-Амигосе. Наш город славен своей огромной электростанцией. Лос-Амигос сам по себе город большой, к тому же его со всех сторон окружают десятки деревень и городков поменьше, которые получают энергию из того же источника, так что работа тут идет нешуточная и жители Лос-Амигоса утверждают, что наша электростанция самая большая в мире. Правда, то же самое они говорят обо всем, что есть в Лос-Амигосе, за исключением разве что количества заключенных в тюрьмах и смертности. Эти-то показатели как раз наименьшие.

С появлением в нашем городе такого мощного источника электричества стало ясно, что отправлять на тот свет лос-амигосских преступников обычным способом было бы неразумной и даже кощунственной тратой пеньки. Однако с востока до нас дошли слухи, что при казни электричеством смерть жертвы наступала не так уж мгновенно, как ожидалось. Западные инженеры были немало удивлены, вычитав, какими слабыми разрядами казнили там людей, и посему было решено, что у нас в Лос-Амигосе первый же приговоренный к смерти получит все, на что способны огромные динамо-машины. Скупиться не будем, сказали инженеры, разряд должен быть максимальной мощности. К чему это приведет, не мог предсказать никто. Все сходились лишь на том, что смерть должна быть мгновенной. Еще никогда через человека не проходил разряд такой мощности. На преступника предполагалось обрушить удар, равный по силе десяти молниям. Кто-то пророчил сгорание, кто-то – дезинтеграцию и полное исчезновение. Все с нетерпением ждали возможности решить этот вопрос на практике, и как раз в это время подвернулся Дункан Ворнер.

Уже много лет Ворнер был очень нужен полиции и никому больше. Безжалостный убийца, грабитель поездов и разбойник, этот человек был вне пределов людского сострадания. Он заслужил дюжину смертей, и жители Лос-Амигоса были только рады оказать ему честь быть казненным столь изощренным способом. Впрочем, сам он, похоже, так не считал, поскольку совершил две отчаянные попытки сбежать из тюрьмы. Это был человек богатырского телосложения, с развитой мускулатурой, львиной головой, копной черных спутанных курчавых волос и огромной густой бородой, которая закрывала его широкую грудь. Когда он предстал перед судом, во всем переполненном зале его голова была самой примечательной. Давно известно, что на суде самые красивые лица следует искать на скамье подсудимых, да только красота Ворнера не могла искупить его страшных поступков. Адвокат его исправно делал свое дело, но карты легли против него, так что Дункана Ворнера решено было отдать во власть динамо-машин Лос-Амигоса.

Я присутствовал на заседании специального комитета, когда обсуждался этот вопрос. Городской совет выбрал четырех экспертов, которые должны были решить, каким именно образом следует провести казнь. Трое из них не вызывали никаких нареканий. А именно: Джозеф Макконнор, человек, спроектировавший эти динамо-машины, Джошуа Вэстмейкотт, глава «Лос-Амигос Электрикал Сапплай Компани лимитед». Кроме них, в четверку входил я, как главный медик, и наконец, старый немец по имени Петер Штульпнагель. Немцев в Лос-Амигосе жило много, поэтому они выдвинули своего человека. А в комитет он попал вот каким образом. Поговаривали, будто он был прекрасным электриком и всю жизнь занимался проводами, изоляторами и лейденскими банками, но, поскольку дальше этого не продвинулся и не сподобился изобрести что-нибудь достойное внимания, в конце концов его стали считать просто безобидным чудаком, который занимается наукой ради развлечения. Мы, трое солидных людей, с улыбкой встретили весть о том, что он должен стать нашим коллегой, и на заседании прекрасно договорились обо всем сами, не обращая никакого внимания на старика, который сидел, приложив к ушам сложенные ковшиком ладони, поскольку был несколько глуховат. В происходящем он принимал участие не больше господ корреспондентов, которые строчили перьями на задних рядах.

Обсуждение дела не отняло у нас много времени. В Нью-Йорке через осужденного пропустили две тысячи вольт, и смерть его не была мгновенной. Вполне очевидно, что их разряд был слишком слабым. Лос-Амигос не повторит эту ошибку. Напряжение будет в шесть раз сильнее и, следовательно, в шесть раз эффективнее. Такое решение напрашивалось само по себе. Вся мощь гигантских динамо-машин будет собрана в один поток и направлена на Дункана Ворнера.

Все трое поддержали это решение, и мы уже поднялись, чтобы объявить заседание закрытым, но тут наш доселе молчавший коллега в первый раз подал голос.

– Господа, – сказал он, – вы проявляете просто удивительное невежество в вопросах электричества. Вы не имеете даже элементарного представления о том, какое воздействие оно оказывает на человека.

Комитет уже готов был высказать крайнее возмущение подобным бестактным замечанием, но председатель электрической компании, постучав себя пальцем по лбу, призвал нас проявить снисходительность к чудачествам престарелого выступающего.

– Может быть, сэр, – сказал он, насмешливо улыбаясь, – вы расскажете нам, с чем именно в наших выводах вы не согласны?

– С вашим предположением о том, что, чем выше разряд, тем опаснее его воздействие на человека. Вам не кажется, что это может привести к совершенно иным результатам? Вы можете сказать на основании каких-нибудь экспериментов, к чему приводят такие мощные удары током?

– Мы об этом догадываемся по аналогии, – веско возразил председатель. – Все лекарства усиливают воздействие на организм, если увеличить дозу. Например… например…

– Виски, – подсказал Джозеф Макконнор.

– Вот-вот. Виски. С этим вы не будете спорить?

Но Петер Штульпнагель лишь улыбнулся и покачал головой.

– Ваш пример не слишком удачен, – сказал он. – Когда я еще пил виски, я выяснил, что один стакан меня возбуждает, а после шести стаканов мне больше всего хочется спать, что является прямо противоположной реакцией. Если предположить, что та же история происходит и с электричеством, что тогда?

Мы, трое солидных людей, рассмеялись. Нам было известно, что коллега наш, что называется, не от мира сего, но не догадывались, что странности его доходят до такой степени.

– Что тогда? – повторил Петер Штульпнагель.

– Вот попробуем и узнаем, – сказал председатель.

– Подумайте о том, – настойчиво продолжил немец, – что рабочие, которые касаются оголенных проводов и получают разряд всего в несколько сот вольт, умирают сразу же. Это общеизвестно. Но, когда в Нью-Йорке намного более мощная сила была направлена на преступника, он какое-то время еще оставался живым. Разве вы не видите, что меньший разряд более смертоносен?

– Мне кажется, господа, эта дискуссия затянулась, – произнес председатель, снова поднимаясь. – Насколько я понимаю, комитет уже утвердил решение большинством голосов, и Дункан Ворнер будет казнен на электрическом стуле во вторник посредством самого мощного разряда, который могут выработать динамо-машины Лос-Амигоса. Все верно?

– Согласен, – сказал Джозеф Макконнор.

– Согласен, – повторил я.

– А я протестую, – возразил Петер Штульпнагель.

– Значит, решение принято, ну а ваш протест будет должным образом зафиксирован, – объявил председатель, на чем заседание закончилось.

Присутствующих на казни было не много. В первую очередь, мы, четверо членов комитета, и палач, обязанный исполнять наши указания. Кроме того, присутствовали федеральный маршал, начальник тюрьмы, священник и трое представителей прессы. Местом казни было выбрано небольшое кирпичное помещение, примыкающее непосредственно к центральной электростанции. Раньше здесь была прачечная, и одну стену занимали печь и медный паровой котел. Больше в комнате мебели не было, за исключением стула для приговоренного к казни. Перед ним на полу была установлена металлическая пластина для ног, к которой вел толстый изолированный электрический провод. Над стулом с потолка свешивался другой провод, который следовало присоединить к небольшому металлическому стержню, торчащему из колпака, надеваемого на голову осужденного. Когда верхний провод соединили со шлемом, час Дункана Ворнера настал.

В ожидании заключенного комната погрузилась в торжественное молчание. Лица ассистентов, занятых последними приготовлениями, несколько побледнели. Даже видавшему виды маршалу было не по себе, поскольку повесить преступника одно дело, а пропустить через плоть и кровь человека электрический разряд гигантской силы – совсем другое. Что же касается представителей прессы, их лица были белее, чем листы бумаги, которые лежали перед ними. Единственным человеком, который не поддался всеобщему волнению, похоже, оставался старый немецкий чудак, который подходил то к одному из присутствующих, то к другому, улыбаясь и озорно поблескивая глазами. Он даже несколько раз позволил себе громко рассмеяться, пока священник не упрекнул его за неуместную веселость.

– Мистер Штульпнагель, – строгим тоном произнес он, – как вы можете веселиться перед лицом смерти?

Но это нисколько не смутило немца.

– Если бы я находился перед лицом смерти, я бы не веселился, – ответил он. – Но, поскольку я не нахожусь перед ее лицом, я могу делать что пожелаю.

Столь несерьезный ответ вызвал еще большее возмущение священника, которое он уже собирался высказать, но тут открылась дверь и двое тюремщиков ввели Дункана Ворнера. Смертник осмотрел комнату бесстрастным взглядом, решительно направился к приготовленному для него стулу и сел.

– Приступайте! – сказал он.

Заставлять его ждать было бы жестоко. Священник прошептал над ним несколько слов, один из ассистентов надел ему на голову колпак. Все мы затаили дыхание, после чего провод и металл привели в контакт.

– Дьявол! – вскричал Дункан Ворнер.

Когда страшный разряд пронзил его тело, он согнулся пополам. Но он не умер. Даже наоборот, глаза его заблестели еще ярче, чем раньше. С ним произошла лишь одна перемена, но разительная. Чернота сошла с его волос и бороды, как тень облака слетает с поля. Они стали белыми, как свежевыпавший снег. Никаких других признаков разрушения заметно не было. Кожа его была гладкой и розовой, как у ребенка.

Федеральный маршал не без укоризны посмотрел на комитет.

– Господа, очевидно, произошла какая-то неполадка, – сказал он.

Мы трое переглянулись.

Петер Штульпнагель меланхолично улыбнулся.

– Думаю, нужно попробовать еще раз, – предложил я.

Снова был произведен контакт, и снова Дункан Ворнер лишь подпрыгнул на стуле и вскрикнул. Правда, хоть он и оставался на стуле, никто из нас теперь не узнал бы его. Все волосы преступника вместе с бородой вдруг осыпались, и комната стала похожей на салон парикмахера в субботу вечером. Глаза его все так же сверкали, кожа светилась здоровьем, только теперь он был лысым, как головка голландского сыра, и на нижней части лица не осталось ни волосинки. Он покрутил одной из ладоней, сначала медленно и с сомнением, потом более уверенно.

– Я показывал этот сустав половине врачей на всем тихоокеанском побережье, – сказал он, – и никто мне не смог помочь. А сейчас рука как новенькая. Сустав гибкий, как ивовый прут.

– Вы себя хорошо чувствуете? – спросил старый немец.

– Я в жизни себя лучше не чувствовал, – бодрым голосом ответил Дункан Ворнер.

Положение было отчаянным. Федеральный маршал смотрел на комитет. Петер Штульпнагель улыбался и потирал руки. Инженеры чесали затылки. Лысоголовый заключенный с довольным видом крутил кистью.

– Может быть, еще один разряд… – начал председатель.

– Нет, сэр, – прервал его федеральный маршал. – Для одного утра уже достаточно глупостей. Мы собрались здесь, чтобы провести казнь, и мы ее проведем.

– Что вы предлагаете?

– Я вижу, на потолке есть удобный крюк. Найдите веревку, и покончим с этим делом.

Возникла еще одна неловкая задержка, когда тюремщики отправились на поиски веревки. Петер Штульпнагель склонился к Дункану Ворнеру и что-то прошептал ему на ухо. Головорез вздрогнул и удивленно посмотрел ему в глаза.

– Как?! – недоверчиво произнес он.

Немец кивнул.

– Нет. Не может быть!

Петер снова кивнул, и они оба захохотали, словно старый электрик рассказал какой-то безумно смешной анекдот.

Наконец принесли веревку, и федеральный маршал собственноручно накинул петлю на шею приговоренному к смерти. А потом двое охранников, он сам и еще один из ассистентов подняли жертву в воздух. Полчаса он висел (ужасная картина!) под потолком. Потом в торжественной тишине они стали опускать его вниз, и один из тюремщиков ушел распорядиться, чтобы несли гроб. Однако изумлению нашему не было предела, когда, оказавшись на полу, повешенный поднес руку к шее, ослабил петлю и глубоко вдохнул.

– А распродажа у Пола Джефферсона кипит, – заметил он. – Оттуда хорошо видно толпу, – дернул он подбородком в сторону крюка на потолке.

– Поднять его еще раз! – закричал тут федеральный маршал. – Мы его все-таки как-нибудь прикончим.

В следующую секунду жертва снова взвилась под потолок. Они продержали его там час, но, спустившись, он сделался только еще более говорливым.

– Что-то старикашка Планкет зачастил в салун, – рассказал он. – За час три раза заходил в «Аркадию», а у него семья! Пора бы Планкету и завязать.

Это было ужасно и совершенно невероятно, но мы все видели собственными глазами. Этот человек должен был умереть, но он продолжал разговаривать. В полнейшей растерянности и изумлении мы смотрели на него, но федерального маршала Карпентера было не так-то просто сбить с толку. Он махнул своим помощникам, чтобы они отошли от осужденного.

– Дункан Ворнер, вы находитесь здесь, чтобы понести наказание, – сказал он. – А я нахожусь здесь, чтобы привести в исполнение приговор суда. С электричеством ничего не вышло, признаю. И с повешеньем вы нас обставили. Но следующий раунд будет за мной, потому что я должен исполнить свой долг.

Произнося последние слова, он вытащил из кармана револьвер и выпустил все шесть пуль в тело заключенного. Комната наполнилась таким густым дымом, что мы ничего не могли разглядеть. Однако, когда он развеялся, оказалось, что расстрелянный преступник все так же стоит на ногах и с нескрываемым недовольством рассматривает свой сюртук.

– Может быть, в ваших краях сюртуки ничего не стоят, – сказал он, – но я за свой отдал тридцать долларов, и посмотрите, на что он теперь похож. Шесть дырок спереди, и четыре пули прошли навылет, так что я представляю, как выглядит спина.

Федеральный маршал выронил револьвер, руки его повисли, он был совершенно раздавлен.

– Кто-нибудь из вас, господа, может объяснить мне, что все это значит? – Он беспомощно посмотрел на членов комитета.

Петер Штульпнагель сделал шаг вперед.

– Я могу все объяснить, – сказал он.

– Вы единственный, кто, похоже, понимает, что происходит.

– Да, я прекрасно понимаю, что происходит. Я хотел предупредить этих господ, но, поскольку они не захотели меня слушать, я позволил им все узнать на своем опыте. Своим электричеством вы добились того, что его жизненные силы увеличились до такой степени, что на несколько ближайших столетий он может забыть о смерти.

– Несколько столетий?

– Да, теперь несколько веков понадобится на то, чтобы истощилась та невероятная нервная энергия, которой вы пропитали его. Электричество – это жизнь, а вы его зарядили им до отвала. Может быть, лет через пятьдесят вам удастся умертвить его, но я бы на это особенно не надеялся.

– Боже правый, что же мне с ним делать? – вскричал несчастный федеральный маршал.

– Мне кажется, сейчас не имеет никакого значения, что вы с ним будете делать, – пожал плечами Петер Штульпнагель.

– Может, как-то можно извлечь из него это электричество? Может, его за ноги подвесить, а?

– Нет, нет, это не поможет.

– Что ж, хорошо, но мы не позволим ему снова в Лос-Амигосе безобразничать, – голосом, преисполненным решимости, произнес представитель закона. – Мы его посадим в новую тюрьму. Уж там у него сил поубавится.

– Напротив, – возразил Петер Штульпнагель. – Я бы сказал, что, скорее, сил поубавится у тюремщиков.

Пришлось признать, что мы потерпели фиаско. Несколько следующих лет мы старались не говорить об этом деле, но слухов избежать не удалось, и я подумал, что вы, возможно, захотите узнать, как все происходило, из первых уст.

Женский вопрос

Все коллеги доктора Джеймса Рипли считали, что ему чертовски повезло в жизни. Отец его держал врачебную практику в деревне Хойленд на севере Хэмпшира, поэтому с самого первого дня, когда он по закону получил право подписывать рецепты, все для него уже было готово. Через несколько лет престарелый джентльмен ушел на покой и удалился на южное побережье, оставив на своего сына всю деревню и прилегающие к ней окрестности. Если не считать доктора Хортона, жившего недалеко от Бейзингстока, юный хирург был единственным врачом на шесть миль вокруг Хойленда, что давало ему возможность зарабатывать полторы тысячи фунтов в год. Правда, как это обычно бывает в деревне, большая часть того, что приносила практика, уходила на содержание выезда.

Доктор Джеймс Рипли был уравновешенным, образованным тридцатидвухлетним неженатым мужчиной со спокойным, даже строгим лицом и редеющими на макушке черными волосами, на уход за которыми он тратил добрую сотню в год. На отсутствие внимания со стороны женщин жаловаться ему не приходилось. Общаясь с дамами, он всегда был вежливо строг и разговаривал уверенным тоном, который, не оскорбляя, внушал уважение. Однако женщины имели все основания жаловаться на отсутствие внимания с его стороны. Как врач он всегда был к их услугам, но в свободное от работы время был неуловим, как капля ртути. Тщетно мамаши юных деревенских красавиц старались заманить его в свои нехитрые ловушки. Танцев и пикников он избегал, а редкие часы отдыха предпочитал проводить у себя в кабинете за изучением клинических записок Вирхова и профессиональных журналов.

Наука была его страстью, и он меньше всего хотел, чтобы работа превратилась для него в механическую рутину. Он дал себе слово, что его познания в медицине будут такими же свежими и яркими, как в тот день, когда он сдавал выпускной экзамен. Доктор Джеймс Рипли гордился тем, что мог с ходу перечислить семь ответвлений какой-нибудь артерии или назвать точное процентное соотношение компонентов любого физиологического соединения. После долгого рабочего дня он еще полночи просиживал в своем кабинете, проводя иридэктомию и вскрытие овечьих глаз, которые присылал ему деревенский мясник. Экономка, которой по утрам приходилось выбрасывать обрезки, была в ужасе. Любовь к работе являлась единственным сильным чувством, которое нашло место в его сухом, рассудительном характере.

К его чести надо сказать, что он стремился поддерживать свои знания на самом передовом уровне, не имея на то побудительной причины в лице какого-нибудь конкурента. За те семь лет, которые он занимался медицинской практикой в Хойленде, вторгнуться на его территорию решились лишь трое противников: двое в самой деревне и один в близлежащем Лоуэр-Хойленде. Один из них со временем заболел и умер (поговаривали, что за все восемнадцать месяцев деревенской жизни он был своим единственным пациентом). Второй выкупил четверть бейзингстокской практики и сошел с арены достойно, а третий одной сентябрьской ночью просто исчез, оставив после себя разоренный дом и неоплаченный счет от аптекаря. С тех пор доктор Джеймс Рипли сделался в своем районе монополистом, и никто не отваживался тягаться со всеми уважаемым хойлендским врачом.

Поэтому он был несколько удивлен и весьма заинтригован, когда однажды утром, проезжая через Лоуэр-Хойленд, увидел, что новый дом, построенный недавно на окраине деревушки, обрел хозяина, а на выходящей на дорогу калитке поблескивает новенькая медная вывеска. Он остановил свою гнедую кобылу, обошедшуюся ему в свое время в пятьдесят гиней, и присмотрелся к вывеске. «Верриндер Смит, доктор медицины» было написано на ней маленькими аккуратными буквами. На вывеске последнего из конкурентов буквы были в полфута высотой, к тому же он повесил над ней лампу, которая светила, как прожектор. Доктор Рипли обратил внимание на эту разницу и сделал вывод, что новичок может оказаться более серьезным противником. Опасения его подтвердились, когда в тот же вечер, заглянув в последний медицинский справочник, он узнал, что доктор Верриндер Смит был обладателем высших ученых степеней, что он с отличием учился в университетах Эдинбурга, Парижа, Берлина и Вены и, наконец, что он удостоился золотой медали и стипендии Ли Хопкинса за ставшее исчерпывающим исследование функций передних корешков спинномозгового нерва. Читая краткую биографию своего конкурента, доктор Рипли озадаченно провел пальцами по жидким волосам. Зачем это столь выдающемуся человеку понадобилось приезжать в крошечную хэмпширскую деревушку?

Впрочем, доктор Рипли придумал ответ на эту загадку. Несомненно, доктор Верриндер Смит просто ищет уединения и тишины, чтобы ему ничто не мешало заниматься спокойно каким-нибудь очередным научным исследованием. Медная табличка нужна для привлечения скорее почтальона, чем пациентов. Да-да, скорее всего, так и есть. И в таком случае присутствие столь блестящего соседа будет ему только на руку, ведь он столько раз мечтал о близком по духу человеке, об огниве для своего кремня. Случай свел его с таким человеком, и он страшно обрадовался этому.

Именно эта радость подтолкнула его сделать то, что шло вразрез с его привычками. У медиков принято, что врач, приезжая на новое место, первым наносит визит коллеге, который уже там работает, и традиция эта соблюдается очень строго. Доктор Рипли всегда очень щепетильно относился к вопросам профессионального этикета, но здесь на следующий день сам отправился к доктору Смиту. Подобное пренебрежение правилами, по его мнению, было не только благородным жестом с его стороны, но и предвестником дружеских и доверительных отношений, которые он надеялся установить с новым соседом.

Дом оказался очень аккуратным и благоустроенным. Опрятная служанка провела доктора Рипли в небольшую чистую приемную. В прихожей он заметил пару-тройку летних зонтиков и висящую на стене женскую шляпу от солнца. Жаль, что его коллега оказался женат. Это поставит их на разные уровни и наверняка помешает тем долгим вечерним беседам на профессиональные темы, которые он уже предвкушал. К счастью, в приемной он увидел много такого, что снова подняло его настроение. Повсюду здесь были разложены медицинские инструменты, которые чаще можно увидеть в больницах, чем в домах частнопрактикующих врачей. На столе стоял сфигмограф, в углу примостился похожий на газометр аппарат, предназначение которого было неизвестно доктору Рипли. Взгляд его привлек книжный шкаф, забитый увесистыми томами на французском и немецком языках, в основном в мягких обложках, цвет которых варьировался от скорлупы до желтка утиного яйца. Он как раз погрузился в изучение названий на корешках, когда неожиданно у него за спиной открылась дверь. Обернувшись, он увидел перед собой невысокую женщину, открытое бледное лицо которой было примечательно разве что парой проницательных и веселых голубых глаз, которые можно бы даже назвать симпатичными, если бы зелени в них было на два тона меньше. В левой руке она держала пенсне, в правой – визитную карточку доктора.

– Здравствуйте, доктор Рипли, – вежливо поздоровалась она.

– Здравствуйте, мадам, – ответил гость. – Вашего супруга, должно быть, нет дома?

– Я не замужем, – просто сказала она.

– О, прошу прощения! Я имел в виду доктора… Доктора Верриндера Смита.

– Доктор Верриндер Смит – это я.

Удивление доктора Рипли было столь сильным, что он выронил шляпу и даже не заметил этого.

– Как? – сбивчивым голосом произнес он. – Лауреат конкурса Ли Хопкинса – это вы?

Раньше он никогда не видел женщин-врачей, и все его консервативное естество восстало против подобной несуразицы.

Он не мог припомнить, чтобы где-нибудь в Библии было четко сказано, что во веки веков мужчинам должно быть врачами, а женщинам – медсестрами, но все же почувствовал себя так, словно у него на глазах свершилось чудовищное богохульство. И лицо выдало охватившие его чувства.

– Простите, что разочаровала вас, – сухо произнесла леди.

– Признаться, я очень удивлен, – сказал он, поднимая шляпу.

– Значит, вы не одобряете передовых взглядов в обществе?

– Не могу сказать, что поддерживаю их.

– Почему же?

– Я бы не хотел обсуждать это.

– Но, я уверена, вы не оставите без ответа вопрос, заданный женщиной.

– Женщины рискуют лишиться своих обычных привилегий, если займут место противоположного пола. Нельзя занимать оба положения одновременно.

– Почему женщина не может зарабатывать на хлеб головой?

Спокойствие, с которым допрашивала его женщина, вызвало некоторое раздражение у доктора Рипли.

– Мне бы не хотелось начинать дискуссию на эту тему, мисс Смит.

– Доктор Смит, – напомнила она.

– Хорошо, доктор Смит. Но, если уж вы настаиваете на ответе, я должен сказать, что не считаю медицину подходящей профессией для леди, и лично мне не нравятся мужеподобные женщины.

Прозвучало это крайне бестактно, о чем доктор Рипли подумал только после того, как слова эти слетели с его уст. Однако леди лишь подняла брови и улыбнулась.

– Мне кажется, вы уходите от прямого ответа на вопрос, – сказала она. – Разумеется, если бы это делало женщин похожими на мужчин, они бы многое от этого теряли.

Надо сказать, это был достойный ответ, и доктор Рипли, как получивший укол фехтовальщик, наклоном головы признал свое поражение.

– Я должен идти, – отчеканил он.

– Очень жаль, что мы не сумели найти общий язык. Мы ведь будем соседями, – заметила она.

Он еще раз поклонился и направился к двери.

– Странное совпадение, – продолжила она. – Когда вы пришли, я как раз читала вашу статью о локомоторной атаксии в «Ланцете».

– В самом деле? – сухо произнес он.

– По-моему, прекрасная монография.

– Вы слишком добры.

– Только вы ссылаетесь на те взгляды профессора Питре из Бордо, от которых он уже отказался.

– У меня есть его работа девяностого года, – сердито возразил доктор Рипли.

– Вот его работа девяносто первого года. – Она достала из кипы журналов брошюру. – Если у вас есть время прочитать вот этот абзац…

Доктор Рипли взял брошюру и пробежал глазами указанный отрывок. То, что он прочитал, однозначно сводило на нет выводы, к которым он пришел в собственной статье. Он швырнул на стол брошюру и с очередным сухим поклоном покинул комнату. Принимая поводья из рук слуги, он оглянулся на дом и увидел в одном из окон леди. Ему показалось, что она весело смеется.

Весь день его преследовали воспоминания о том разговоре. Доктор Рипли чувствовал себя побежденным. Она показала, что лучше разбирается в вопросе, который он считал своим коньком. Она была учтива, а он нагрубил ей, она держала себя в руках, он же сорвался. Но больше всего его тяготило само ее присутствие, мысль об этом терзала его, как язва. Раньше женщина-врач представлялась какой-то чудовищной ошибкой природы, но далекой и потому абстрактной. Теперь же она оказалась здесь, под боком, с такой же, как у него, медной табличкой, и собиралась бороться с ним за пациентов. Не то чтобы он боялся конкуренции, просто ему было неприятно, что такое соседство меняло его представление о женщинах. Ей не могло быть больше тридцати, к тому же у нее было яркое, подвижное лицо. Он представил себе ее веселые глаза и упрямый точеный подбородок, и это заставило его вспомнить подробности ее образования. Мужчина, конечно же, мог пройти через подобное испытание, сохранив при этом всю нравственную чистоту, но в случае с женщиной это указывало на отсутствие стыда.

Впрочем, в скором времени выяснилось, что конкуренции с ее стороны тоже следовало бояться. Неожиданное появление в здешних краях такой диковинки, как женщина-врач, привело в ее приемную несколько любопытных больных, и их настолько впечатлили ее уверенность в себе и необычные, доселе невиданные ими медицинские инструменты, при помощи которых она их простукивала, осматривала и прослушивала, что целых несколько недель после визита к ней они ни о чем другом не могли говорить. Вскоре появились и наглядные доказательства ее присутствия в этих краях. Фермер Эйтон, чья каллезная язва уже много лет мирно распространялась по голени, тщательно умащиваемая цинковой мазью, был обмазан жгучей, вызывающей волдыри жидкостью и после трех ночей, проведенных в муках и насылании страшных проклятий на головы всех врачей, вместе взятых, вдруг обнаружил, что его рана начала заживать. Миссис Кроудер, всегда считавшая родимое пятно на лице своей второй дочери знаком божественного негодования, которое она навлекла на себя тройной порцией ежевичного торта, съеденной как-то в критический период, обнаружила, что при наличии двух гальванических игл проступок ее можно считать не таким уж непоправимым. Через месяц доктор Верриндер Смит стала известна, а через два – знаменита.

Доктор Рипли иногда встречался с ней, возвращаясь домой после объезда больных. Она завела себе коляску, которой управляла сама, хотя за ее спиной всегда сидел мальчик-грум. Когда пути их пересекались, он неизменно с подчеркнутой вежливостью приподнимал шляпу, сохраняя при этом каменное лицо, чем давал понять, насколько формальны эти церемонии. По правде говоря, его неприязнь к ней стремительно перерастала в ненависть. «Бесполая женщина» – таким титулом он иногда позволял себе награждать ее в беседах с некоторыми пациентами, сохранившими верность ему. Правда, количество их быстро сокращалось, и каждый день гордость его подвергалась унижению новостями о все новых изменах. Леди каким-то образом удалось вселить в население деревни чуть ли не мистическую веру в свои силы. Народ стал тянуться к ней из самых отдаленных уголков провинции.

Но больше всего его мучило то, что она бралась за те случаи, которые он объявлял безнадежными. Несмотря на все знания, он не чувствовал себя достаточно уверенно, когда дело доходило до операций, и обычно самые сложные случаи направлял в Лондон. Однако леди была лишена этого недостатка и бралась лечить каждого больного, который к ней обращался. Для него стала настоящим ударом весть о том, что она собирается выпрямить косолапость маленького Алека Тернера. За день до проведения операции он получил записку от матери мальчика, жены приходского священника, с просьбой взять на себя роль хлороформиста. Отказать было бы бесчеловечно, да и не было никого другого, кто мог бы с этим справиться, но для его чувствительной натуры это было словно нож в сердце. Впрочем, несмотря на крайнее недовольство, он не мог не восхититься той сноровкой, с которой была проведена операция. С маленькой, словно вылепленной из воска ступней женщина-врач обращалась удивительно нежно, а крошечным тенотомическим ножом орудовала, как художник карандашом. Одно прямое введение ножа, один надрез сухожилия – и все закончилось, не оставив ни капли крови на белом расстеленном внизу полотенце. Никогда еще он не видел подобного мастерства и нашел в себе силы признать это, хотя ее искусство только усилило неприязнь, которую он испытывал к ней. Эта операция принесла дополнительную славу ей и отняла еще нескольких пациентов у него. К причинам питать ненависть к конкуренту добавился инстинкт самосохранения. И именно ненависть эта послужила толчком к тем событиям, которые привели к неожиданной развязке.

Одним зимним вечером, как раз когда доктор Рипли в одиночестве доедал обед, прибежал грум сквайра Фэркасла, самого богатого человека в округе, и сообщил, что дочь его хозяина обожгла руку и ей требуется срочная медицинская помощь. За женщиной-врачом тоже послали, поскольку сквайру было безразлично, кто будет лечить его дочь, лишь бы это было сделано как можно скорее. Доктор выбежал из своего кабинета с мыслью о том, что уж эту крепость он не сдаст врагу, если это будет зависеть от скорости, с которой придется скакать к особняку Фэркасла. Не тратя время на то, чтобы зажечь фонари, они с грумом запрыгнули в двуколку, доктор хлестнул лошадь, и они помчался в ночь со всей скоростью, на которую были способны копыта скакуна. Доктор Рипли жил намного ближе к сквайру, чем его конкурент, и не сомневался, что будет на месте гораздо раньше ее.

Так бы и случилось, если бы не один из тех непредсказуемых капризов судьбы, которые перемешивают все планы и приводят в замешательство пророков. То ли оттого, что на его экипаже не были зажжены фонари, то ли оттого, что голова возницы была полностью занята мыслями о противнике, на одном из крутых поворотов бейзингстокской дороги двуколка чуть не опрокинулась, седоки не удержались и вылетели в кювет. Испуганная лошадь вместе с пустой двуколкой понеслась дальше и вскоре скрылась в темноте. Посыльный сквайра выбрался из кювета, чиркнул спичкой, посмотрел на своего стонущего спутника, и, как это чаще всего бывает с грубыми и сильными мужчинами, когда они видят такое, чего не видели никогда раньше, его стошнило.

Освещенный робким светом спички, доктор приподнялся на локоть и заметил что-то белое и острое, торчащее сквозь брючину где-то на середине голени.

– Открытый! Три месяца в постели! – простонал он и лишился чувств.

Когда он пришел в себя, его спутника рядом с ним не было – он побежал в дом сквайра за помощью, – но над его ногой держал лампу мальчик-грум доктора Смит, а сама женщина сидела рядом. Достав из открытого чемоданчика с блестящими в желтом свете полированными медицинскими инструментами ножницы с загнутыми концами, она принялась разрезать его брючину.

– Все хорошо, доктор, – успокаивающим тоном произнесла она. – Мне так жаль, что это произошло. Завтра вы сможете пригласить к себе доктора Хортона, но сегодня, я уверена, вы позволите мне помочь вам. Я не поверила своим глазам, когда увидела вас у дороги.

– Грум пошел за помощью, – простонал страдалец.

– Когда они придут, мы сможем переложить вас в коляску. Чуть больше света, Джон! Вот так. Но, если вас в таком состоянии переносить, рана может расшириться, так что, если позволите, немного хлороформа, и я не сомневаюсь, что смогу…

Доктор Рипли так и не услышал окончания этого предложения. Он попытался поднять руку и возразить, но в его ноздри уже попал сладкий запах, и ощущение полного покоя и глубокого сна охватило его истерзанные нервы. Он стал погружаться в чистую прохладную воду, все глубже и глубже, в мир зеленых теней, мягко, без усилий, и слышался ему нежный божественный перезвон колоколов, который становился то громче, то почти вовсе затихал. А потом он опять стал подниматься вверх, выше и выше, и еще выше, ощущая неимоверное давление в висках, пока наконец зеленые тени не отпустили его и он снова не вылетел на свет. Два ярких светящихся золотых пятна замаячили перед его затуманенным взором. Он заморгал и не прекращал закрывать и открывать веки до тех пор, пока не понял, что это. Оказалось, это всего лишь два медных шарика на стойках его кровати, а сам он лежит в своей маленькой комнате. Ему казалось, что голова его отяжелела, как пушечное ядро, а нога сделалась похожей на железный лом. Повернув глаза, он увидел спокойное лицо доктора Верриндер Смит, которая стояла у кровати и смотрела на него.

– Ах, ну наконец! – сказала она. – Я всю дорогу домой не давала вам проснуться, потому что знаю, какую боль вам причинила бы тряска. Кость теперь надежно зафиксирована боковой шиной. Я заказала вам морфий. Сказать вашему груму, чтобы завтра утром он съездил за доктором Хортоном?

– Я бы предпочел, чтобы вы продолжали заниматься мною, – слабо произнес доктор Рипли, после чего с истеричным смешком добавил: – Все равно вы уже переманили к себе всех пациентов, так что забирайте и последнего.

Сказано это было не слишком любезным тоном, но в глазах женщины появилась жалость, а не злость, и она отвернулась.

У доктора Рипли был брат, Вильям, который работал младшим хирургом в одной из лондонских больниц. Получив известие о несчастном случае, он уже через несколько часов был в Хэмпшире. Когда ему рассказали подробности случившегося, он удивленно поднял брови.

– Как, за тобой ухаживает одна из них! – воскликнул он.

– Не знаю, что бы я без нее делал.

– Не сомневаюсь, она отличная сиделка.

– Она знает свое дело не хуже, чем ты или я.

– Говори про себя, Джеймс, – фыркнул лондонец. – Но, если не думать об этом, ты ведь знаешь, что так не должно быть.

– И ты в этом ни на секунду не сомневаешься?

– Господи Боже! А что, ты сам сомневаешься?

– Ну, я не знаю… Той ночью я подумал, может быть, это у нас слишком узкие взгляды?

– Чепуха, Джеймс. Женщины могут получать награды в лекционных залах, но ты же не хуже меня знаешь, что для практической работы они совершенно непригодны. Я готов держать пари, что эта женщина сама чуть не лишилась чувств, когда накладывала тебе шину. Кстати, давай-ка я посмотрю, все ли она правильно сделала.

– Лучше не надо, – сказал пациент. – Она заверила меня, что там все в порядке.

Вильяма ответ брата ошеломил.

– Хорошо. Если заверения женщины ты ценишь больше, чем мнение младшего хирурга лондонской больницы, говорить больше не о чем, – пробормотал он.

– Я бы не хотел, чтобы ты прикасался к моей ноге, – уверенно повторил пациент.

Доктор Вильям в тот же вечер вернулся в Лондон в самом скверном расположении духа.

Леди, которая слышала о его приезде, была очень удивлена известием о его отъезде.

– Мы разошлись во взглядах на профессиональный этикет, – пояснил доктор Джеймс, и больше от него нельзя было добиться ни слова.

Два долгих месяца доктор Рипли виделся со своим противником каждый день. Он узнал для себя много нового, поскольку она была не только очень внимательным доктором, но и прекрасным собеседником. Для него, утомленного долгим однообразием дней, каждая встреча с ней была словно прекрасный цветок, распустившийся в пустыне. Их интересовали одни и те же темы, и широтой познаний она ни в чем не уступала ему. Но все же под этой ученостью, под этой строгостью скрывалась очень мягкая женственная душа, которая то и дело проглядывала в том, как она разговаривает, в ее зеленоватых глазах, еще в тысяче мелочей, которые даже самый черствый из мужчин не может не заметить. Он же, несмотря на излишнюю педантичность, отнюдь не был сухарем и, если бывал неправ, имел мужество признавать свои ошибки.

– Я не знаю, какими словами просить у вас прощения, – однажды смущенным голосом заговорил он, когда окреп настолько, что мог уже сидеть в кресле, закинув поврежденную ногу на здоровую. – Я чувствую, что очень сильно ошибался.

– В чем же?

– В этом женском вопросе. Раньше я думал, что женщина, которая занимается наукой, неизбежно теряет часть обаяния.

– Ах, так вы теперь уже не считаете таких женщин бесполыми? – воскликнула она с озорной улыбкой.

– Прошу вас, не напоминайте мне, каким идиотом я был!

– Я так рада, что помогла вам в чем-то поменять взгляды. Наверное, для меня это самый искренний комплимент, который я когда-либо получала.

– В любом случае, я говорю это от всей души, – сказал он и потом всю ночь испытывал приливы счастья, когда вспоминал, как щеки ее зарумянились от удовольствия, отчего бледное лицо ее на какое-то время показалось ему даже привлекательным.

На самом деле он давно миновал ту стадию, когда считал ее самой обычной женщиной, ничуть не лучше остальных. Теперь уже он не мог скрывать от себя, что она стала для него единственной женщиной. Ее медицинский талант, ее мягкие прикосновения, радость, которую он испытывал при ее появлении, общность их вкусов – все это, соединившись, совершенно перевернуло его предыдущие взгляды. Черным теперь был для него тот день, когда его пошедшее на поправку здоровье позволяло ей пропустить очередной визит, и еще более черным казался ему тот неминуемый день, когда причина видеться с ней исчезнет полностью. Но наконец этот день настал, и он почувствовал, что вся жизнь его будет зависеть от этого последнего осмотра. От природы он был прямым человеком, поэтому, когда она стала проверять его пульс, он накрыл ее руку своей и спросил, согласится ли она стать его женой.

– И объединить свою практику с вашей?

От неожиданности он вздрогнул.

– Неужели вы считаете, что мною движет подобное желание? – горько и зло выкрикнул он. – Я люблю вас так бескорыстно, как не любили еще ни одну женщину.

– Нет, я ошиблась. Как глупо, – сказала она, немного отодвинув стул, и постучала себя по колену стетоскопом. – Простите меня за эти слова. Мне так жаль, что я вас расстроила. И, поверьте, мне бы очень не хотелось разочаровывать вас, я очень ценю ту честь, которую вы оказали мне, но то, что вы предлагаете, совершенно невозможно.

Если бы в тот миг перед ним была какая-нибудь другая женщина, он, возможно, попробовал бы переубедить, уговорить ее, но внутренний голос подсказал ему, что сейчас это бесполезно. Тон ее ответа был окончательным. Ничего не сказав, он откинулся на спинку кресла с убитым видом.

– Мне так жаль, – еще раз сказала она. – Если бы я знала, что творится у вас на душе, я бы давно сказала вам, что приняла решение полностью посвятить свою жизнь науке. В мире огромное количество женщин, способных стать прекрасными женами, и слишком мало таких, которые хотят стать учеными, поэтому я не отступлюсь от своей линии. Я приехала сюда, чтобы дождаться, пока для меня освободится место в Парижской физиологической лаборатории, и как раз только что узнала, что это произошло, и теперь ваша практика не будет страдать от моего вторжения. Я была к вам несправедлива так же, как вы были несправедливы ко мне. Я думала, что вы лишь сухой и недалекий формалист, напрочь лишенный добрых качеств, но за время вашей болезни узнала вас лучше, и воспоминания о нашей дружбе всегда будут согревать мне сердце.

Не прошло и нескольких недель, как в Хойленде остался только один доктор. Но люди заметили, что за несколько месяцев он постарел на несколько лет, что в глубине его синих глаз появились усталость и грусть, и что теперь он стал меньше, чем когда-либо, обращать внимание на молодых незамужних леди, с которыми сводил его случай или их заботливые мамаши.

Рассказы старого хирурга

– Врачи чаще всего умирают от тех болезней, которые они изучают, – заметил хирург, профессионально точным и уверенным движением отрезая кончик сигары. – Как будто патологическое состояние – это такой дикий зверь, который, увидев, что его настигают, сам бросается на охотника и впивается ему в горло. Если слишком долго не давать покоя микробам, они со временем начнут беспокоить вас. Я видел много примеров этому, и не только с микробами. Можно вспомнить хотя бы общеизвестный случай с Листоном и аневризмой. Я мог бы сейчас перечислить еще дюжину примеров, но, наверное, самый показательный из них – это бедный старина Волкер из Сент-Кристофера. Никогда не слышали о нем? Вообще-то это было давненько, еще до вас, но странно, что про этот случай забыли. Вы, молодые, так хотите угнаться за современностью, что забываете, как много интересного было в прошлом.

Волкер был одним из лучших во всей Европе специалистов по болезням нервов. Вам наверняка попадалась его небольшая книжечка о склерозе задних канатиков спинного мозга. Читать ее интересно, как роман, к тому же для развития медицины она по-своему эпохальна. Он работал, как вол: огромная консультационная практика, несколько часов в день в клиническом отделении больницы, постоянные исследования. Хотя и в удовольствиях себе не отказывал. О мертвых или хорошо, или ничего, конечно же, но все равно об этом было известно всем, кто его знал. Умер он в сорок пять, но жизнь прожил такую, что хватило бы на все восемьдесят. Странно то, что при этом он вообще так долго протянул. Правда, когда пришел конец, он встретил его достойно.

Я тогда был его ассистентом. Волкер читал лекции о локомоторной атаксии стажерам. Он рассказывал, что определить болезнь на ранней стадии можно при помощи нехитрого упражнения. Если пациент, закрыв глаза и соединив ноги в пятках, не может удержать равновесие и начинает покачиваться, значит, скорее всего, он болен. Говоря об этом, он показал, как нужно становиться. Не думаю, что молодые люди что-то заметили, но я заметил. Он тоже заметил, но дочитал до конца лекцию как ни в чем не бывало.

После лекции он зашел ко мне в кабинет и закурил сигарету.

«Ну-ка проверьте мои рефлексы, Смит», – сказал он.

Выяснилось, что их почти не осталось. Я несколько раз ударил его по коленному сухожилию, но с таким же успехом мог бы пытаться вызвать мышечные сокращения у этой диванной подушки. Он еще раз встал как положено с закрытыми глазами, и его начало качать, как дерево на ветру.

«Ясно, – сказал он. – Значит, все-таки это была не межреберная невралгия».

Тогда я узнал, что его мучили стреляющие боли и что теперь он понял их истинную причину. Что тут было сказать? Я просто сидел и смотрел на него. Он замолчал и стал задумчиво дымить сигаретой. Мужчина в расцвете сил, один из первых красавцев Лондона, богатый, известный, успешный, весь мир у его ног. И вот он неожиданно узнает, что его ожидает неминуемая скорая смерть. Смерть такая мучительная, что с ней не сравнятся никакие пытки краснокожих индейцев. Он сидел, окутанный голубым табачным дымом, и молчал, глядя в пол, я лишь заметил, что губы у него чуть-чуть напряглись. Потом он поднялся и махнул рукой, как человек, решивший отбросить старые мысли и идти дальше новой дорогой.

«Лучше сразу расставить все на свои места, – сказал он. – Мне нужно сделать кое-какие распоряжения. Позволите одолжить у вас бумагу и несколько конвертов?»

Он сел за мой письменный стол и написал полдюжины писем. Думаю, я не совершу большого греха, если скажу, что адресованы они были не коллегам. Волкер был холост, и это означает, что он не был связан лишь с одной женщиной. Закончив, он вышел из моего маленького кабинета, в котором распростился со всеми своими надеждами и планами на будущее. Он мог бы еще один год прожить счастливо и беззаботно, если бы не тот случайный пример во время лекции.

Пять лет он боролся со смертью и вел себя необыкновенно мужественно. Если когда-нибудь он и позволял себе некоторые вольности, то за время долгого мученичества наверняка искупил их. Он вел подробные записи собственных симптомов и оставил после себя полнейшее описание изменений, которые происходят с глазами при этом заболевании. Когда дошло до того, что у него начали опускаться веки, он, чтобы писать, приподнимал их одной рукой. Потом, когда его перестали слушаться мышцы рук, он начал диктовать сиделке. Так сорока пяти лет от роду умер Джеймс Волкер, человек, который был предан науке до последней минуты.

Бедный старина Волкер очень любил экспериментальную хирургию и проложил несколько новых направлений в этой области. Скажу по секрету, полезность его начинаний не всегда подтверждалась на практике, но, по крайней мере, он очень старался и всегда работал с душой. Вы ведь знаете Макнамару? Того, который носит длинные волосы? Он всегда утверждает, что это проявление творческой жилки в его натуре, но на самом деле таким образом скрывает, что у него только одно ухо. Второе отрезал Волкер. Только, прошу вас, не говорите Маку, что это я вам рассказал.

Было это так. Волкер как-то увлекся изучением portio dura… в общем, моторных функций лицевых мышц. Он решил, что причиной их паралича является нарушение кровоснабжения и что устранить паралич можно чем-то таким, что усилит приток крови. Был у нас тогда один больной с ярко выраженным невритом лицевого нерва. Чем только его ни лечили: пластырем, тонизирующими средствами, растяжением нервов, гальванизацией, иглами – никакого результата. И вот Волкер вбил себе в голову, что отсечение одного уха может усилить приток крови к остальным частям лица. Очень быстро ему удалось убедить пациента дать согласие на операцию.

За работу мы взялись ночью. Волкер, конечно же, воспринимал это как некий эксперимент и не хотел лишних разговоров в случае неудачи. Нас было шестеро, в том числе и Макнамара. В небольшой комнате посередине стоял узкий стол с простыней, которая по обеим сторонам свешивалась чуть ли не до пола, и с клеенчатой подушкой. Единственным источником света были две свечи на столике у изголовья кровати. Вошел пациент. Одна половина его лица была безмятежна, как у спящего младенца, а вторая вся дергалась от страха. Он лег на стол, и мы положили ему на лицо пропитанное хлороформом полотенце. Волкер тем временем вдевал нити в иглы, склонившись у свечей. Хлороформист стоял у стола, Макнамара – рядом с кроватью, чтобы удерживать пациента. Остальные замерли в сторонке, ожидая начала операции.

Потом пациент, как это бывает с теми, кто еще не до конца потерял сознание, начал биться в конвульсиях. Он стал вырываться, дергать ногами и обеими руками. С грохотом отлетел в сторону столик со свечами, и комната сразу же погрузилась в полный мрак. Можете себе представить, какая кутерьма тут началась. Кто-то бросился поднимать стол, кто-то стал искать спички, кто-то налег на пациента, который все еще бился на столе. Два ассистента прижали его к кровати, ему снова дали дозу хлороформа, и к тому времени, когда снова загорелись свечи, его приглушенные невнятные крики превратились в хрип лый храп. Голова его лежала на подушке на боку, а лицо, пока проводилась операция, все время было накрыто полотенцем. В конце полотенце сняли. Вообразите себе наше изумление, когда мы увидели, что на столе лежит Макнамара.

Как это произошло? Очень просто. Когда свечи начали падать, хлороформист на секунду наклонился, чтобы подхватить их, а пациент, когда погас свет, упал на пол и закатился под стол. Бедный Макнамара, который крепко держал его руками, растянулся на столе, и хлороформист, нащупав перед собой тело, естественно, тут же накрыл полотенцем его рот и нос. Потом на него навалились остальные, и чем больше он кричал и пытался вырваться, тем больше хлороформа ему давали. Волкер потом очень искренне извинялся перед ним. Он предложил пришить ему искусственное ухо, почти неотличимое от настоящего, но Макнамара и слышать об этом не хотел. А сам пациент все это время мирно спал под столом, закрытый с обеих сторон краями простыни. На следующий день Волкер прислал Макнамаре его ухо в банке с этиловым спиртом, но жена Мака сильно рассердилась и потом очень долго плохо себя чувствовала.

Многие считают, что чем лучше ты знаешь природу человека, чем теснее сталкиваешься с разнообразными ее проявлениями, тем хуже ты думаешь о людях. Я не уверен, что лучшие ее знатоки согласятся с этим. Мой собственный опыт подсказывает мне, что дело обстоит как раз наоборот. Я с детства воспитывался в строгих рамках религии, со школьной скамьи мне в голову вкладывали понятия о греховности всего телесного, о бренности тела, о том, что человек создан из глины и так далее. И вот после тридцати лет пристального изучения человека во всех его проявлениях я по-прежнему полон уважения к нему. Зло чаще всего лежит на поверхности. Более глубинные сферы содержат только добро. Сотню раз я видел, как люди неожиданно узнавали, что обречены на скорую смерть, как это произошло с несчастным Волкером. Иногда речь шла о полной потере зрения или об уродстве, что даже хуже смерти. И я почти не встречал таких, кто проявил бы слабость в такие минуты, ни среди мужчин, ни среди женщин. Некоторые при этом, совершенно забывая о себе, думали в первую очередь о том, как их судьба повлияет на других людей. Меня настолько поражала их искренность, что я уже видел перед собой не какого-нибудь гуляку или легкомысленно одетую девицу, а чистого ангела. Мне нередко приходилось видеть, как люди умирают. Люди разных возрастов, разных вероисповеданий или неверующие. И я не встречал таких, которые бы при этом дрожали от страха, кроме одного несчастного наделенного слишком богатым воображением юноши, который всю свою безгрешную жизнь провел в лоне одного из самых строгих религиозных течений. Конечно же, человек изнуренный или обессиленный не способен на страх. Это может подтвердить любой, кому во время тяжелого приступа морской болезни случалось узнать, что корабль, на котором он плывет, идет ко дну. Вот поэтому я ставлю мужество того, кому грозит уродство или жизнь калеки, выше мужества больного перед лицом смерти.

А сейчас я расскажу об одном случае из своей практики, с которым мне пришлось столкнуться в прошлую среду. Ко мне на консультацию пришла леди, жена одного очень известного баронета-любителя спорта. Супруг ее пришел вместе с ней, но, по ее просьбе, остался ждать в приемной. В подробности вдаваться я не буду, скажу лишь, что у нее оказалась очень серьезная форма рака. «Я так и знала, – сказала она. – Сколько мне осталось жить?» – «Боюсь, что эта болезнь лишит вас сил в течение нескольких месяцев», – ответил я. – «Бедный-бедный Джек! – покачала головой она. – Я скажу ему, что это не опасно». – «Почему вы хотите обмануть его?» – спросил я. – «О, он так переживает! И сейчас сидит в приемной и трясется от страха. Сегодня он ужинает с двумя старыми друзьями, и я не хочу портить ему вечер. Завтра будет достаточно времени, чтобы рассказать ему правду». И она ушла, храбрая маленькая женщина, а в следующую секунду в мой кабинет ввалился ее муж, с сияющим, раскрасневшимся от радости лицом и стал жать мне руку. Нет, я уважал ее желание и не стал открывать ему глаза. Я готов биться об заклад, что тот вечер был самым счастливым вечером в его жизни, а утро следующего дня – самым горестным.

Меня всегда поражало, как бесстрашно, даже беззаботно женщины встречают самые сокрушительные удары судьбы. С мужчинами дело обстоит иначе. Мужчина в такие минуты не станет жаловаться, но его это ошеломляет, он просто теряется. Женщины же сохраняют и трезвость мысли, и самообладание. У меня есть один пример – это случилось всего несколько недель назад, – который даст вам понять, что я имею в виду. Ко мне за консультацией обратился один мужчина, обеспокоенный здоровьем своей жены, очень красивой женщины. По его словам, у нее на плече было небольшое твердое узелковое уплотнение. Он был уверен, что в этом нет ничего страшного, и просто хотел узнать, куда лучше ее отправить, в Девоншир или на Ривьеру. Я осмотрел женщину и выяснил, что у нее страшная саркома кости, которая лишь слегка проступает на поверхность, но затрагивает лопатку, а также ключицу и плечевую кость. Более страшного поражения я за всю свою практику не встречал ни разу. Я попросил женщину выйти из кабинета и рассказал всю правду ее мужу. Как он себя повел? Он встал, заложил руки за спину и стал медленно ходить по кабинету, подолгу останавливаясь перед каждой картиной на стене. У меня до сих пор стоит перед глазами, как он, надев пенсне, осматривал их отрешенным взглядом. Наверняка он не видел тогда ни картин, ни самой стены. «Ампутация руки?» – наконец спросил он. – «Руки, ключицы и лопатки», – сказал я. – «Ключицы и лопатки», – повторил он за мной, продолжая водить вокруг себя безжизненными глазами. Его это известие просто раздавило. Не думаю, что после этого он останется тем человеком, каким был раньше. Она же, напротив, повела себя мужественно и ни на минуту не теряла самообладания. Поражение было настолько сильным, что рука во время операции надломилась. Нет, я не думаю, что болезнь снова проявится, и полагаю, что эта женщина выздоровеет.

Любой хирург своего первого пациента помнит всю жизнь. Мне попался простой случай, и ничего интересного там не было, но в самом начале моей практики, буквально в один из первых месяцев, меня посетил один очень любопытный пациент. Ко мне пришла престарелая женщина, богато одетая, и принесла с собой плетеную корзинку. Обливаясь слезами, женщина открыла ее, и оттуда выглянул самый жирный, уродливый и паршивый мопс из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть. «Доктор, усыпите его, только так, чтобы он не мучился, – взмолилась женщина. – Только, прошу вас, сделайте это как можно быстрее, иначе я не выдержу и могу передумать!» И она рухнула на диван, истерично рыдая во весь голос. Чем неопытнее доктор, тем выше его понятия о профессиональной гордости, о чем мне не стоит напоминать вам, мой юный друг. У меня тогда даже возникла мысль с негодованием отказаться от гонорара, я подумал: в конце-то концов, я же джентльмен, а она леди, и она просит меня сделать то, что, судя по всему, для нее является делом огромной важности. Я вывел собачонку в другую комнату и при помощи блюдца молока и нескольких капель синильной кислоты отправил ее на тот свет самым быстрым и безболезненным способом. «Все кончено?» – воскликнула она, когда я вернулся в кабинет.

Мне, честно говоря, было больно видеть, что такая огромная любовь, которая могла бы быть отдана супругу и детям, сосредоточилась на этом неуклюжем маленьком животном. Она, обливаясь слезами, ушла, и только после того как ее карета отъехала, я заметил у себя на рабочем столе конверт с большой красной печатью. На нем карандашом было написано: «Я уверена, что вы отказались бы от гонорара, но я настаиваю на том, чтобы вы приняли это». Я вскрыл конверт (при этом мне в голову полезли смутные мысли об эксцентричной миллионерше и о банкноте фунтов в пятьдесят), но внутри обнаружил лишь почтовый перевод на четыре шиллинга шесть пенсов. Мне ее поступок показался настолько необычным, что я не удержался и захохотал. В жизни каждого врача столько трагического, мой мальчик, что он просто не выдержал бы этого, если бы в его профессии не было места смешному.

Но, кроме того, любой врач должен быть благодарен судьбе за свою профессию. Никогда не забывайте об этом. Ведь делать добро – это такое огромное удовольствие, что впору самому платить за эту привилегию, вместо того чтобы получать деньги от других. Хотя, конечно же, и у врачей есть дома, есть жены и дети, которых нужно содержать. Но каждый пациент для него друг, или, по крайней мере, должен быть таковым. Он ходит из дома в дом, и в каждом из этих домов его ждут и радуются, услышав его шаги и голос. Разве может человек мечтать о чем-то большем? И, наконец, врачу приходится быть добрым. Ему невозможно быть другим. Разве может человек, который всю жизнь видит, как мужественно переносят страдания другие, остаться бессердечным или злым? Медицина – высокая, благородная и добрая профессия, и вам, молодым, предстоит сделать так, чтобы она таковой оставалась.

Сноски

1

Кройдон – район на юге Лондона; во времена А. Конан Дойла – пригород, теперь – в составе Большого Лондона.

2

Пендж – район на юге Лондона, рядом с Кройдоном; во времена А. Конан Дойла – пригород, теперь – в составе Большого Лондона.

3

Секционный (от лат. sectio – разрезание) зал – помещение для вскрытия трупов.

4

Ежедневная лондонская газета либерального направления. Основана в 1872 г., в 1930 г. слилась с «Дейли ньюз». Во время Первой мировой войны А. Конан Дойл был корреспондентом этой газеты.

5

Примерно 226-граммовая (1 фунт – 453,6 г).

6

Паточный табак – табак для кальяна с добавлением фруктовой или тростниковой патоки.

7

См. т. 8 («Тень Великого человека. Загадка Старка Манро») наст. изд., комментарий на с. 352.

8

Карболовая (от лат. carbo [carbonis] – уголь – и oleum – масло) кислота (иначе – фенол) – органическое соединение; твердый бесцветный кристаллический продукт, розовеющий при хранении, получают синтетически или выделяют из каменноугольной смолы.

9

Улица в центре Лондона, сравнительно недалеко от Бейкер-стрит.

10

См. т. 1 («Собака Баскервилей. Этюд в багровых тонах») наст. изд., комментарий на с. 391.

11

Никколо Паганини (1782–1840) – итальянский скрипач и композитор. В XIX в. его имя было окружено ореолом таинственности, основанном на необычайной виртуозности его игры.

12

См. т. 5 («Приключения Шерлока Холмса. Убийца, мой друг») наст. изд., комментарий на с. 386.

13

См. тт. 1 и 3 («Знак четырех. Записки о Шерлоке Холмсе») наст. изд. – соответственно.

14

«Антропологический журнал» – ежеквартальный научный журнал Королевского Антропологического института. Основан в 1871 г., занимается вопросами изучения человека как биологического вида и человеческого общества (антропология – от греч. ánthrōpos – человек и lógos – слово, учение).

15

Город-порт в Ирландии.

16

Док (англ. dock от ср. – нидерл. docke из позднелат. duktia – водосток, желоб) – портовое сооружение для осмотра и ремонта, а иногда для постройки судов. Получивший свое название в честь супруга королевы Виктории принца Альберта (1819–1861), Альберт-док находится на Темзе, был открыт в 1880 г.

17

Шедуэлл – район Лондона.

18

Нью-Брайтон – морской курорт на западном побережье Англии.

19

Сторожка (англ. lodge).

20

А. Конан Дойла, как это не раз происходит в холмсиане, подводит память: из рассказа «Последнее дело Холмса» (т. 3 наст. изд.) следует, что Холмс исчез в бездне Рейхенбахского водопада 4 мая 1891 г., – и считался погибшим вплоть до 31 марта 1894 г., о чем говорится в рассказе «Приключение в пустом доме» (сборник «Возвращение Шерлока Холмса» – т. 7 наст. изд.).

21

Гротеск (от фр. grotesque – причудливый, затейливый; смешной, комический – от ит. grotta – грот) – изображение чего-либо в фантастически преувеличенном, уродливо-комическом виде; изначально – орнамент в виде переплетающихся изображений животных, растений и др., наиболее древние образцы которого были обнаружены в развалинах древнеримских построек, называвшихся в народе «гротами».

22

См. рассказ «Союз рыжих» (сборник «Приключения Шерлока Холмса» – т. 5 наст. изд.).

23

См. рассказ «Пять апельсиновых зернышек» (сборник «Приключения Шерлока Холмса» – т. 5 наст. изд.).

24

Ли – район на юге Лондона.

25

Кенсингтон – район на западе Лондона.

26

Оксшотт – деревня и транспортный узел в графстве Суррей, к юго-западу от Лондона.

27

Вдвоем, без посторонних (фр.). (Здесь и далее примеч. перев.)

28

Т. е., в нынешней терминологии, приблизительно формата А4.

29

Улица в центре Лондона, в районе Холборн.

30

До свидания (фр.).

31

Находящийся в Лондоне один из крупнейших музеев мира. Основан в 1753 г., открыт в 1759 г. Содержит обширную библиотеку, куда, по всей видимости, и ездил работать Холмс в поисках необходимой расследованию информации.

32

Суд магистратов (граждан, на которых возложена роль мировых судей) – низшая судебная инстанция в Англии, занимающаяся рассмотрением малозначительных уголовных дел.

33

Здесь: посланник с определенным поручением. От лат. emis-sarius – посланный.

34

Гилдфорд – город на юге Англии, в графстве Суррей. Ассизы (от позднелат. assisae – заседания) – выездной суд с участием присяжных.

35

Некий предмет, который, по представлениям верующих, наделен сверхъестественной магической силой и служит объектом религиозного поклонения. Фр. fétiche от португ. feitiςo – амулет; волшебство.

36

Верования, распространенные в Южной и Центральной Америке и представляющие собой смесь католических ритуалов и древней африканской магии.

37

Каннибализм (от фр. cannibale – людоед) – поедание человеческого мяса, распространенное у первобытных народов. Религиозный каннибализм был основан на убеждении, что сила и другие свойства убитого переходят к поедающему.

38

«Классический лондонский смог возникал оттого, что с туманом соединялся содержавший сернистый газ дым от сжигания большого количества угля в домах и на многочисленных фабриках и заводах» (Чернов С. Бейкер-стрит и окрестности (мир Шерлока Холмса. краткий путеводитель для авторов и читателей). – М.: ФОРУМ, 2007. – С. 47.).

39

Возможно, имеются в виду антибританские вооруженные выступления в Судане.

40

Вулидж – район на востоке Лондона, где находится Королевский Арсенал.

41

Вилсден – пригород на северо-востоке Лондона.

42

Строка из английской детской песенки.

43

Вошедший в поговорку отрывок из песни «Смерть Нельсона», автор и исполнитель знаменитый английский тенор Джон Брэм (1774–1856).

44

Полифония (от гр. polýs – многочисленный – и phōnē´ – звук, голос) – вид многоголосия, основанный на одновременном гармоническом сочетании и развитии двух или нескольких самостоятельных мелодических линий (голосов). Мотет (фр. motet – уменьшительное от mot – слово) – хоровое произведение, обычно из двух-трех разделов, нередко с инструментальным сопровождением. Орландо Лассо (ок. 1532–1594) – франко-фламандский композитор, мастер хоровой музыки (свыше двухсот сочинений).

45

Город в Англии, недалеко от Лондона, летняя резиденция английских королей.

46

Верещатники – заросли кустарников, преимущественно семейства вересковых; встречаются толокнянка, брусника, черника, мхи, лишайники. Распространены на песчаных и торфяных почвах.

47

Язык кельтского населения полуострова Корнуолл. Вымер в конце XVIII в.

48

Халдеи – семитические племена, жившие в первой половине I тыс. до н. э. в Южной Месопотамии. Вели борьбу с Ассирией за обладание Вавилоном.

49

Карточная игра для двух пар игроков, предшественница преферанса. Англ. whist – вероятно, от whisk – смахивать, сметать (отыгранные взятки).

50

Редрут – город на полуострове Корнуолл.

51

Город на полуострове Корнуолл.

52

Буда – одна из трех исторически сложившихся частей Будапешта (остальные две – Пешт и Обуды), объединенных в 1872 г. в один город; до этого, с 1350-х гг. – столица Венгерского королевства.

53

«At ten. T. A.» по-английски означает «В десять. Т. А.»

54

Боже мой! (итал.)

55

Приходи (итал.).

56

Дикарь… Настоящий дикарь! (фр.)

57

Рабочий (фр.).

58

Речь идет о движении суфражисток.

59

Главное произведение (лат.).

60

Указание на то, что носитель данной фамилии является истинным аристократом, представителем родового и поместного дворянства (нем.).

61

«Сладостно и почетно» (лат.) – начало выражения «Dulce et decorum est pro patria mori» – «Сладостно и почетно умереть за родину» (Гораций, «Оды», III, 2, 13–16).

62

По всем правилам искусства (лат.).

63

Знаток и ценитель (фр.).

64

Приданое (фр.).

Content

Его прощальный поклон. Круг красной лампы (сборник)

Его прощальный поклон

Дело первое Приключение с картонной коробкой

Дело второе Вистерия-лодж

Часть первая Удивительное происшествие с мистером Джоном Скоттом-Эклсом

Часть вторая Тигр из Сан-Педро

Дело третье Приключение с планами Брюса-Партингтона

Дело четвертое Дьяволова нога

Дело пятое «Красный круг»

I

II

Дело шестое Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс

Дело седьмое Сыщик при смерти

Дело восьмое Его прощальный поклон

Прощание с Шерлоком Холмсом

Круг красной лампы Факты и фантазии из жизни медиков

Предисловие (Из долгой и оживленной переписки с живущим в Америке другом)

Отсталые взгляды

Первая операция

Отстал от полка

За вину отцов

Неудачное начало

Проклятие Евы

Влюбленные

Жена физиолога

Дело леди Сэннокс

Из жизни дипломатов

Разговоры о работе

Лот номер 249

Фиаско в Лос-Амигосе

Женский вопрос

Рассказы старого хирурга

Сноски