Элен Гремийон

Гарсоньерка

Жульену, Леонару

Какая разница, громче будет крик или тише? Лишь бы он прекратился. Годами я верил, что крики смолкнут. Теперь я в это больше не верю. Может, мне бы надо снова полюбить. Но по заказу не полюбишь.

Сэмюэл Беккет. «Первая любовь»

Hélène Grémillon, LA GARÇONNIÈRE

Copyright © Flammarion, 2007

All rights reserved

Cet ouvrage, publié dans le cadre du Programme d’aide à la publication Pouchkine, a bénéficié du soutien de l’Institut français en Russie

Издание осуществлено в рамках программы содействия издательскому делу «Пушкин» при поддержке Французского института в России

Книга издана при содействии Литературного агентства Анастасии Лестер

Copyright © Flammarion, 2007 All rights reserved

Этот роман навеян подлинной историей. События происходят в Аргентине, в Буэнос-Айресе. На дворе август 1987 года – это зима. Времена года не одинаковы в разных местах. В отличие от людей.

Лисандра вошла в комнату нетвердой походкой, шатаясь от горя, глаза у нее покраснели, веки набухли от слез, ничего, кроме «он меня разлюбил», она не сказала, а эти слова твердила неустанно, будто мозг у нее заело, будто ее губы не могли выговорить ничего другого, только «он меня разлюбил». «Лисандра, я больше не люблю тебя», – внезапно произнесла она так, точно из ее рта вырвались его слова, и, узнав таким образом ее имя, я воспользовался этим, чтобы пробиться через ее тетанию[1].

– Кто вас разлюбил, Лисандра?

Это была первая фраза, с которой я к ней обратился, потому что требовать от нее, чтобы она перестала плакать и начала рассказывать, было бесполезно, она бы меня не услышала. И тут она внезапно умолкла, словно только теперь меня заметив, она даже не шелохнулась, так и сидела, горестно ссутулившись, втянув голову в плечи, зажав безвольные руки между колен, скрестив ноги, но, поскольку мои слова подействовали, я решился повторить их снова, помягче и потише, глядя ей в глаза, – и на этот раз она посмотрела на меня.

– Кто вас разлюбил?

Я опасался, как бы эти слова не произвели обратного действия, как бы она снова не впала в слезное отупение, но ничего такого не произошло, Лисандра покачала головой и пробормотала: «Игнасио. Игнасио меня больше не любит». Она уже не плакала, а извиняться не стала; обычно все, поплакав, а иногда еще продолжая плакать, начинают извиняться – остаток гордости, неподвластный печали, – но у нее гордости не было или уже не осталось, и, немного успокоившись, эта женщина в голубом пуловере рассказала мне о нем, о человеке, который ее разлюбил. Вот так, семь лет назад, я познакомился с Лисандрой.

Лисандра была красива, удивительно красива, только ни цвет ее глаз, ни цвет волос, ни оттенок кожи тут были ни при чем. Ее красота была детской – детским было не ее тело, очень женственное, но ее взгляд, ее жесты, жалобное выражение лица. Я сразу понял, что она не перестала быть ребенком, меня ошеломила ее способность любить, ее любовь выходила далеко за пределы того, что она испытывала к этому человеку, она жила любовью, она любила любовь, и, когда я ее слушал, человек, которого она так любила, казался мне необыкновенным.

– Довольно о нем, Лисандра, расскажите о себе.

Я знал, что эти слова могли ее задеть, я запнулся, перед тем как их произнести, но не смог удержаться, как ни глупо, я уже ревновал, и мне мучительно было слышать, как она говорит о нем. Она ответила, что о себе ей рассказать нечего, и не успел я подобрать какую-нибудь подходящую фразу, чтобы смягчить причиненную ей боль, встала, спросила, где здесь туалет, и больше не вернулась, ни в тот день, ни потом.

Каждый вечер я даю себе полчаса передышки, полчаса одиночества, чтобы выбраться из полосы неудовлетворенности, фрустрации или отчаяния, куда загоняет меня все, что приходится выслушивать за день. Простите, что говорю об этом, не следовало бы, но при существующем положении вещей вы имеете право заглянуть за кулисы. Я наливаю себе рюмку коньяка и жду, пока меня охватит очень легкое оцепенение, как ни странно, возвращающее меня к реальности, к реальности моей жизни. Я давно так поступаю, но в тот раз полчаса затянулись на весь вечер, я не переставал думать о ней, о Лисандре, о ее глазах, в которых стоял ужас от реальности разрыва с Игнасио, – мне часто случалось видеть людей, пришибленных любовными горестями, но я не помню, чтобы кто-нибудь из них так сильно страдал, и это не было романтическим отчаянием, это не было позой, не было привычкой, нет, отчаяние составляло самую суть ее личности, было органическим и глубоким. Иным никогда и не дойти до такой степени отчаяния: каждому из нас свойствен определенный градус тех чувств, которые для всех нас называются одинаково, которые все мы способны испытать, но мы слишком часто об этом забываем, стремясь сделать их универсальными, а моя профессия ежедневно напоминает мне, что не для всех глагол «страдать» означает одно и то же.

Я попытался угадать возраст Лисандры – должно быть, лет двадцать пять. Темные волосы, розовая кожа, а глаза? – я так и не понял, какого они цвета, страдание – вот единственное, что я в них разглядел, веки были красные, она не притронулась к стоявшей между нами коробке с бумажными платками, она то и дело утирала глаза и нос рукавом своего пуловера (голубого, вот его цвет я помнил!). При мысли о том, что я, возможно, больше никогда ее не увижу, мне пришлось выпить вторую рюмку коньяка, за ней третью, потом я вышел из дому, чтобы развеяться, но и это не помогло. Наваждению достаточно тысячной доли секунды, для того чтобы завладеть нами, время здесь ничего не решает… я вышел на улицу, прекрасно понимая, что не знаю, куда идти, – не отдавая себе в этом отчета, я отправился ее искать…

Кто-то стучит в дверь. Ева Мария не слышит. Она сидит за рабочим столом, погруженная в собственные мысли.

…Я был потрясен исчезновением Лисандры, из-за этого я лишился сна, я проклинал себя за то, что спугнул ее. Со мной такого никогда не бывало, а ведь одному богу известно, сколько людей прошло через мой кабинет, и никто никогда от меня вот так не сбегал! Случалось, конечно, что пациент не являлся на второй сеанс, но посреди сеанса не сбегал никто и никогда, а она сразу оказала сопротивление. Я заново перебирал в памяти несколько минут, которые провел с Лисандрой, отыскивая хоть какой-то намек, позволяющий ее найти, но я запомнил только имя и голубой пуловер, а с этим далеко не уедешь, я ничего не знал о ней, я мысленно обводил контуры картинки, оставшейся у меня в памяти, – четкой, как силуэт, тщательно вырезанный скальпелем.

Лисандра, боком сидящая на диване, вытирающая рукавом своего голубого пуловера сначала один глаз, затем другой… Моя память работала как одержимая, и с ее помощью я находил подробности, которые тогда упустил, сосредоточившись на лице и словах Лисандры. На ней были черные брюки из легкой ткани, похоже из хлопка, и – как я мог сразу этого не заметить? – красивые туфли, тоже черные, они выглядели до странности элегантно по сравнению с ее одеждой: высокий каблук, тонкий ремешок… А на ковре от подметок остались белые следы… Нет, радоваться слишком рано, я должен был проверить свою догадку и радоваться пока не решался, зато решился обойти все окрестные залы, где танцевали танго и милонгу: она явно пришла прямо оттуда, и зал недалеко от моего дома, иначе весь тальк успел бы осыпаться… Стало быть, несмотря на горе, танцевать она могла, и это меня успокаивало, хотя главным образом меня успокаивало то, что теперь я, кажется, напал на след и смогу ее отыскать.

Не смотрите на меня так, я прекрасно понимаю, о чем вы думаете, да-да, по глазам вижу, не спорьте, вы смотрите на меня с упреком, я вас знаю, но давайте начистоту: я сделал все возможное для того, чтобы вызвать сопротивление Лисандры, и когда мне хочется себя успокоить, убедить в том, что действовал правильно, – иногда ведь необходима уверенность в том, что действовал правильно, пусть даже это минутная потребность… так вот, в подобные минуты я обычно говорю себе, что если и был грубоват в день нашей первой встречи, все дело в том, что мне бессознательно хотелось ее прогнать, помешав тем самым вступить со мной в официальные отношения, потому что, по известным вам этическим мотивам, это воспрепятствовало бы какой бы то ни было близости. Так что давайте начистоту: когда я отправился на поиски Лисандры, я искал не пациентку, я искал женщину, настаиваю на этом! – и никогда и ни в малейшей степени не чувствовал себя виновным в предательстве по отношению к моей профессии. Вот как было дело: безутешная, заплаканная Лисандра остановилась у двери моего кабинета, она увидела табличку с моим именем и профессией, проходя мимо; она не записывалась заранее, это не был настоящий сеанс, я не взял с нее денег, да, это не стало сеансом, зато стало самым ошеломляющим мгновением моей жизни… вы не верите, что два человека могут сразу узнать друг друга? странно, я-то думал, что верите.

Я старался представить себе, как выглядит Лисандра, когда танцует. Ее длинные гладкие темные волосы забраны в узел – смог бы я узнать ее со спины? Нет, я бы ее не узнал, я еще не освоился с ней настолько, чтобы узнавать со спины, и потому выжидал, чтобы одна из танцующих повернулась ко мне или чтобы передо мной мелькнул ее профиль, и тогда спрашивал: «Знаете ли вы Лисандру?», «Нет ли здесь Лисандры?», «Приходит ли сюда танцевать Лисандра?» Я мог бы не узнать ее и тогда, когда нашел: та молодая женщина, что сидела передо мной, втянув голову в плечи, тремя днями раньше, исчезла, передо мной двигалась совсем другая, с крепким, гордым, властным, легким в движениях, а главное – таким раскрепощенным телом, у нее была такая великолепная, прямо-таки балетная шея, недоверчивость и нерешительность растаяли бесследно, даже от горя не осталось и следа, танцуя, она выглядела такой уверенной в себе… и меня поразило исходившее от нее ощущение беспредельной свободы – куда только подевалась рабская влюбленная покорность, воплощением которой она явилась мне несколько дней назад? Сейчас она танцевала не для других, она танцевала только для себя, она была «душой танго», знаю, это звучит слащаво, но именно так я подумал о Лисандре, когда она оказалась передо мной.

– Что вы здесь делаете?

Лисандра ни разу не усомнилась в том, что заново нас «свел случай», и это казалось ей настолько значащим, что я и не пытался ее разубедить, наша встреча не показалась бы ей чудом, знай она, какое я проявил упорство, ее разыскивая. Вот такой была Лисандра, реальности она предпочитала сюрреалъностъ, и всякий раз, когда она восторженно изумлялась тому, что мы снова встретились, я не возражал. Она никогда не подвергала сомнению то, что дарил случай, случай ее вел и был ей порукой… все, кто в себе не уверен, цепляются за этот несчастный знак! Мы вместе поужинали, потом продолжали видеться, а потом решили больше не расставаться, и очень скоро, 8 декабря 1980 года, поженились. Я любил эту женщину, у меня и в мыслях не было, что кто-то способен причинить ей зло, она не была создана для грязи; для трагедии – возможно, только не для грязи… она была такой хрупкой, Лисандра, но я не думал, что мне придется говорить о ней в прошедшем времени…

Снова стучат в дверь. Ева Мария не отвечает. Дверь открывается. На пороге стоит Эстебан:

– Прости, если помешал, мама, ужинать будешь?

Ева Мария не оборачивается:

– Мне не хочется есть.

– Что ты делаешь?

– Ничего. Работаю.

– Ты теперь берешь работу на дом?

Ева Мария молчит. Эстебан все еще стоит в дверях.

– Ну ладно. Тогда я пошел ужинать?

– Да, иди ужинай.

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади. Выходит. Закрывает за собой дверь. Ева Мария отпивает глоток вина.

…Когда я вернулся домой, дверь в квартиру была нараспашку, сквозило чудовищно, в гостиной очень громко играла музыка и царил такой беспорядок, какой бывает после драки, – кресла опрокинуты, лампа на полу. Тянуло холодом, я заметил распахнутое окно и сразу понял: что-то случилось. Лисандра такая мерзлячка, она даже в самую страшную жару всегда спала под одеялом, говорила, что не может уснуть, не ощущая тяжести ткани, да еще ей необходимо было прижаться ко мне, она не переносила прикосновения воздуха, дуновения воздуха, даже когда совсем не дуло. Закрыв окно, я стал повсюду ее искать, метался из кухни в спальню, из спальни в ванную и только потом, убедившись, что ее нигде нет, вернулся назад – и понял то, что так боялся понять. Я перешагнул через лужу воды с осколками разбитой вазы, тут же услышал пронзительный вопль с улицы и снова открыл окно, но выглянуть решился не сразу. Лисандра была там, внизу, распростертая на земле. Она лежала на спине, повернув голову в сторону, не видно было, дышит или нет. Над ней склонилась юная влюбленная пара, они держались за руки, я заорал, что ее нельзя трогать, нельзя сдвигать с места, и сбежал по лестнице, влюбленные попятились, разняли руки, они дотрагивались до нее? Лоб у Лисандры был ледяным, глаза открытые, припухшие, изо рта текла струйка крови, я не убивал ее, я никогда не смог бы ее убить, вы должны мне верить, Ева Мария.

Ева Мария съежилась на стуле, налила себе еще стакан вина. Витторио все ей рассказал. В мельчайших подробностях. Он и опомниться не успел, как приехала полиция, они очень быстро приехали, наверное, их вызвал кто-то из соседей, во всех окнах горел свет, он снова поднялся в квартиру вместе с полицейскими, они сказали, что ему надо ехать с ними в участок, а другие, оставшиеся внизу, тем временем оцепили место происшествия. Полицейские хотели взять у него показания, «надо поторопиться, нередко именно то, что расследование начато без промедления, позволяет найти убийц, мы надолго вас не задержим», он не сообразил потребовать адвоката, но разве может человек мгновенно переключиться с шока и ужаса на предельную бдительность, он, во всяком случае, на такое не способен, и потом, ему не в чем было себя упрекнуть, так что и в голову не могло прийти, что его ждет. В участке у него забрали документы и отвели в маленькую комнатку, чтобы допросить, а потом в другую комнатку, еще меньше той, «подождите здесь, сейчас оформят протокол, как только подпишете – вас отпустят, а пока выпейте чашечку кофе», он успел выпить три, он очень устал, свет в комнате был мучительно яркий и белый, стенные часы остановились, он не имел ни малейшего понятия, который час, у него страшно болела голова, ему казалось, что все это тянется очень долго, но с непривычки он ничего не соображал и потому не пытался думать, наконец они вернулись, теперь их стало больше, они хотели задать ему еще несколько вопросов. И вот тогда все обернулось совсем плохо.

– Доктор Пюиг, где вы провели вечер?

– В кино, и я вам об этом уже говорил.

– Один?

– Да, я и это уже сказал. Не понимаю, зачем устраивать еще один допрос?

– Доктор Пюиг, здесь вопросы задаем мы, здесь не ваш кабинет, это вы понимаете? Хорошо, значит, ваша жена не захотела пойти с вами в кино, а когда вы вернулись домой, она была мертва – верно?

– Верно, я увидел открытую дверь в квартиру и следы драки в гостиной, а окно…

– Да-да, это мы знаем, это вы нам уже рассказали.

– Я вам уже все рассказал.

– Нет, вы не сказали, понравился ли вам фильм.

– Понравился ли мне фильм? Вы что, издеваетесь надо мной? Только что убили мою жену – и вы хотите, чтобы я говорил о фильме?

– Не надо так это воспринимать, мы просто спросили, мы и сами любим ходить в кино. Ничего себе там телка в кассе сидит, а? Рот огромный, губы толстые, а мне, например, стоит увидеть негритянский рот на лице белой женщины, всякое сразу лезет в голову, ничего не могу с собой поделать, – вы, кажется, называете это «фантазмами»?

– Мне нет никакого дела до ваших фантазмов.

– И напрасно, потому что эти толстые губы для вас имеют большое, даже решающее значение. Они не только несомненно творят чудеса в койке – уж извините, не могу про это не думать, – они ведь еще шевелятся, когда разговаривают, эти толстые губы… так вот, этот огромный рот говорил про вас весьма неприятные вещи.

– И что же кассирша про меня сказала?

– Этот шевелящийся рот – лучшее, что было за весь вечер, одни рты красивы, когда говорят, другие – когда молчат, а с этим все проще простого, этот красив всегда, что бы ни делал.

– Так что же кассирша про меня сказала?

– Что она вас сегодня вечером не видела. И вот какая незадача – не она одна, билетерша тоже вас не видела, только у нее, знаете ли, рот совершенно никакой.

– Фотографии лет десять, не меньше, меня на ней едва можно узнать, и они не могут судить по этому клочку бумаги, просто смешно.

– Вы правы, было бы – как вы сказали? – ах да, было бы смешно, если бы мы ограничились этой паспортной фотографией, тем более что вы и в самом деле с тех пор несколько постарели, что есть, то есть, но не беспокойтесь, мы ведь тоже свое дело знаем, работаем на совесть… видите вон то зеркало? – так вот, у обеих дам было предостаточно времени, чтобы вас разглядеть, даже очень внимательно, и обе подтвердили, что сегодня вечером вас не видели. Ни та ни другая такого не помнят.

– Не помнят, что меня видели, или помнят, что не видели? Вы их спрашивали? Это ведь не одно и то же: не помнить, что ты видел кого-то, и помнить, что ты его не видел.

– А нельзя ли без этой двойной формулировки, доктор Пюиг? Мы не ваши пациенты и все понимаем с первого раза. Мы действительно именно такого вопроса им не задавали, мы не обладаем вашим обостренным восприятием вопросов, не разбираемся в подобных тонкостях, вы бы многому могли нас научить, но, знаете ли, иногда все куда проще, чем…

– Куда проще чего? Говорите прямо то, что хотите сказать, хватит с меня ваших намеков.

– Мы ни на что и не намекаем…

– Тогда дайте мне подписать показания и отпустите домой, я очень устал.

– А вот это вряд ли получится.

– То есть как – вряд ли получится? Из-за того, что две женщины, перед которыми каждый вечер сменяется множество лиц, меня не помнят?

– Нет, не из-за этого.

– Тогда в чем же дело?

– В том, что упомянутые две женщины – в действительности двое мужчин, доктор Пюиг, и нас очень удивило, что вы не указали нам на это обстоятельство, перед вами-то не «сменялось множество лиц».

– Вы с самого начала говорили о женщинах, я всего лишь повторял ваши слова…

– Получается, если бы мы с самого начала говорили, что вы убили свою жену, вы и это за нами повторили? Сказали бы, что убили свою жену?

– Я просто уже не помню ни того или ту, кто продал мне билет, ни того или ту, кто его надорвал! Женщина? мужчина? – понятия не имею, уже не помню…

– Похоже, сегодня вечером у всех с памятью нелады. Но, как бы там ни было, нам пора приступать к расследованию, и на данный момент воспоминания разных людей – единственные факты, которыми мы располагаем. Все как у вас – вам ведь тоже приходится с чего-то начинать психоанализ, вы тоже довольствуетесь немногими и даже приблизительными воспоминаниями, да еще к тому же свидетельских показаний не проверяете, вы всегда выслушиваете только одну сторону, и виновных вам найти несложно, они всегда одни и те же: родители, отец и мать. Но насчет нас не беспокойтесь, нами движет лишь стремление к истине, и потому мы на этом не остановимся. И хотя эти немногочисленные воспоминания говорят, к сожалению, не в вашу пользу, мы нимало не сомневаемся в том, что в ходе дальнейшего расследования обвинение с вас будет снято. Не волнуйтесь, это, несомненно, всего лишь вопрос нескольких часов, и завтра вечером вы уснете в своей постели.

– И секунды лишней здесь не останусь, об этом речи быть не может, я возвращаюсь домой.

– Успокойтесь, доктор Пюиг. Не надо дергаться. В полицейском участке так себя не ведут.

– Да что вы делаете? Что это значит? Снимите с меня наручники.

– Ничего особенного не делаем: вы разгорячились, на вас надели наручники. В жизни не все и не всегда что-нибудь значит.

– Вы превышаете свои полномочия.

– Ничего мы не превышаем, всякий подозреваемый может быть задержан, таков закон. А вы, к сожалению, сейчас под подозрением.

– Вы совершаете грубую ошибку Я хочу видеть адвоката. Я требую адвоката.

– Еще раз повторяю: успокойтесь. Но то, что вы требуете единственной вещи, на которую отныне имеете право, очень хорошо, вот видите, не так уж трудно договориться. Только пусть сначала ночь пройдет – говорят, утро вечера мудренее. Ах да, чуть не забыл! Какой у вас размер?

– Размер чего?

– Какой у вас размер пиджака?

– А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Еще раз повторяю: здесь вопросы задаем мы, придется вам с этим смириться. Ваш размер пиджака?

– Пятьдесят второй.

– Так я и думал. Ну, желаю вам хорошо выспаться. Может, к утру что-нибудь припомните… мало ли, сны ведь такая штука, вы же их анализируете?

Ева Мария закуривает. Витторио ей обо всем рассказал. Точно и подробно, как человек, привыкший к сбивчивости диалогов. Она выслушала его длившийся около часа рассказ. Обычно около часа говорила она сама, а он слушал. Вот ведь как иногда в жизни меняешься ролями, думает Ева Мария. До нее доносятся звуки бандонеона[2]. Эстебан поужинал. Скоро уйдет. Ева Мария кладет сигарету в выемку на бортике пепельницы. Лезет в карман штанов. Вытаскивает связку ключей. Три ключа и брелок – тоже в виде ключа. Ева Мария смотрит на эти четыре ключа. Один из них – самозванец. Она улыбается. Витторио глазам своим не поверил, когда увидел их на другом краю стола. На правильном краю стола в этой чертовой комнате свиданий. Слишком прекрасно, быть такого не может. Господи боже, как к ней попали его ключи? Ну и лицо у него сделалось, когда она все ему объяснила.

– Доброе утро, мама. Как спалось?

Ева Мария не отвечает. Ее будто обухом по голове ударили.

– Не может этого быть. Должно быть, ошибка, – шепчет она.

Ева Мария не в силах оторвать взгляд от газеты. Всего-то несколько строчек.

Эстебан направляется к холодильнику:

– Вечер вчера явно удался… знаешь, тебе бы надо когда-нибудь туда пойти… танцующие люди – все равно что дремлющие вулканы, с той лишь разницей, что они проснулись… ты только скажи себе это…

Ева Мария складывает газету. Резким движением. Значит, кто угодно в один прекрасный день может оказаться героем хроники происшествий. Ева Мария встает. Выходит в коридор. Надевает пальто. Повязывает шарф. Берет сумочку. Эстебан идет к ней:

– Все в порядке, мама?

– Да-да…

– Ты в котором часу сегодня вернешься?

– В пять.

– Ладно, я буду дома.

Эстебан наклоняется к Еве Марии. Целует ее. Она едва замечает, ее мысли далеко. Значит, кто угодно в один прекрасный день может оказаться героем хроники происшествий. Дверь захлопывается. Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади. Отодвигает занавеску на окне. Смотрит, как Ева Мария бежит по улице, в одной руке у нее сумка, в другой газета. Как крепко она сжала кулак, все страницы измялись. Автобус вот-вот отойдет. Ева Мария стучит по стеклу. Водитель открывает дверь, Ева Мария входит, автобус трогается. Эстебан опускает занавеску. Садится за стол. На место Евы Марии. Лицо замкнутое. Ева Мария выходит из автобуса. В одной руке у нее сумка, в другой газета. Кулак уже не так крепко сжат. Прическа растрепалась. День прошел. Ева Мария шагает быстро, ей надо убедиться самой. Вот она поравнялась с маленьким кафе «Пичуко». Ее окликает официант. Ева Мария на ходу кивает. Ей надо убедиться самой. Она приближается к дому. Входит. Поднимается на пятый этаж. Звонит в дверь справа. Сейчас Витторио ей откроет. Никто не отзывается. Она звонит еще раз. Никого. Этого не может быть. Она барабанит в дверь с фальшивыми филенками. Долго ждет. Стоит без движения перед запертой дверью, которую не открывают. Пальцы Евы Марии стискивают газету. Ева Мария спускается по лестнице. Пересекает площадь. Входит в маленькое кафе. К ней устремляется официант. Очень возбужденный. Ставит перед ней бокал вина.

– Ты не первая поцеловала замок. Что, не знала? Она умерла. Умерла, понимаешь? Он ее убил. Но он так легко не отделается, точно тебе говорю, ты представить себе не можешь, что за бардак здесь целый день, везде полиция… Психоаналитик-убийца – можешь не сомневаться, разговоров будет…

Ева Мария резко отодвигает бокал:

– Нет, вот с тобой-то у нас разговоров об этом и не будет! Заткнись, Франсиско, помолчи, прикуси язык, прекрати болтать, если ничего толком не знаешь.

– Да знаю я…

– Ничего ты не знаешь.

Ева Мария встает, бросает на стол несколько монет.

– Даже если тебе до смерти охота по всему свету растрезвонить, что ты обслуживал убийцу, убийцей он от этого не становится, – не допускающим возражений тоном произносит она.

Люди за соседними столиками оборачиваются. Ева Мария выходит из кафе. Бросает газету в урну. Пересекает площадь, садится на скамейку. Холодно. Ева Мария закуривает. Смотрит на окно. Смотрит на землю. Тело должны были найти примерно здесь. Тротуар гладкий, словно ничего и не произошло. Крови нет. Ничего нет. Место не сохраняет следов трупа, однажды там оказавшегося. Места не любят воспоминаний. На асфальте ни единой вмятинки. Ни малейшего повреждения. Падая, человек никогда не заставляет землю содрогнуться. Ева Мария смотрит на окно. Смотрит на землю. С пятого этажа – чудом было бы, если бы выжила. Что сначала ударилось о мостовую – лицо или тело? Были руки и ноги вывернуты так, как не бывает у живого человека? Скрывали волосы лицо? Или, может, разметались, явив бледность, которая уже сама по себе вестница смерти? Была ли она изуродована?

Или осталась такой же красивой, какой была при жизни? Ева Мария несколько раз мельком видела ее в квартире психоаналитика, но тоненькая фигурка ускользала от ее взглядов – и от взглядов других пациентов, несомненно, тоже. Как они об этом договорились? Разумеется, квартира была общей, вот только ее «не было дома», когда пациент входил и когда выходил. Иначе и речи не могло идти о «профессиональной тайне». Ева Мария вспоминает выброшенную газету: жаль, что для журналистов не существует понятия «профессиональной тайны», жаль, что они могут любого человека представить в качестве подозреваемого, а на самом деле, пока человек не признан виновным, газеты писать о нем не должны. Ева Мария напрягается. В нескольких метрах от нее – мальчик, подросток, его взгляд прикован к асфальту, одна рука засунута в карман, другая болтается. Мальчик поднимает глаза к окну. Ева Мария решает за ним понаблюдать. Она заинтригована. Если бы этот подросток вел себя по-другому, может быть, его бы и стоило заподозрить, но он стоит и с несчастным видом смотрит то на окно, то на тротуар. Всего-навсего. Однако, простояв так довольно долго, мальчик направляется к дому, собирается войти. Ева Мария встает со скамейки. То, что он выглядит несчастным, еще не означает, что он не преступник. Ева Мария следует за ним. Слышит его шаги на лестнице. Он поднимается. Она поднимается. Он останавливается. Пятый этаж, так она и думала. Пациент. Ева Мария проходит мимо. Мальчик колотит по фальшивой филенке. Сколько здесь сегодня уже перебывало таких недоверчивых паломников? Ева Мария оборачивается:

– Ищешь кого-то, голубчик?

– Мне нужен человек, который живет в этой квартире.

– Его нет дома.

Мальчик не двигается с места. Стоит в растерянности. Ева Мария спускается на одну ступеньку. Ей хочется его подбодрить. Если надо, она может и соврать.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? Моя квартира этажом выше.

Мальчик вытаскивает руку из кармана. Вид у него такой, будто не знает, куда ее девать. На ладони у него что-то блестит.

– Я хотел отдать ключи, он вчера потерял их на улице, рядом… рядом…

Мальчик не может закончить фразу. Ева Мария приходит ему на помощь:

– Рядом с трупом?

Мальчик кивает. Ева Мария старается сохранить спокойствие.

– Ты был там?

Мальчик опускает голову:

– Это мы с подружкой ее нашли. Мы в первый раз вместе ужинали, я хочу сказать – вдвоем с подружкой, и так это странно было… Но все получилось хорошо. Мы возвращались домой, я был счастлив, потому что она взяла меня за руку, раньше никогда такого не случалось, мы почти не разговаривали, и я чувствовал себя дурачком… это просто бред какой-то: я ведь молился, чтобы что-нибудь произошло, честное слово, пусть бы произошло что угодно, что нас задержит, я немного побаивался, страшновато было подходить к ее дому. Мы ведь даже еще ни разу не целовались. Я хочу сказать, ну… в смысле… – он коснулся пальцем рта, – вы понимаете… И я шел не очень быстро. Моя подружка увидела ее раньше меня. «Смотри, там вроде кто-то лежит на тротуаре!» Сначала мы подумали – бродяга, хотя в этом квартале такого не водится, и только когда подошли поближе, увидели, что это женщина, женщина в красивом платье, а потом увидели открытое окно и побежали. Тут в окне появился ее муж и что-то нам прокричал, но мы не поняли что. Мы не смели приблизиться к телу, мы даже и смотреть-то на него не решались, во всяком случае я. Ее муж очень быстро спустился, понял, что она мертва, и заорал. Она покончила с собой, да?

У мальчика такой потерянный взгляд. Ева Мария чувствует, что ему необходимо окончательно поставить точку под чудовищной сценой, с которой жизнь столкнула его без предупреждения: он оказался лицом к лицу со смертью. Ева Мария не колеблется ни мгновения. Можно и соврать.

– Да, вот именно. Она покончила с собой.

Ева Мария спускается на несколько ступенек, которые еще отделяют ее от мальчика. Она знает: в таких обстоятельствах физические действия лучше всяких душещипательных выкрутасов.

– Если хочешь, отдай мне ключи, я верну их Витторио.

Мальчик, ни на секунду не задумавшись, протягивает связку Еве Марии и, словно то, что он внезапно отделался от ключей, дало ему возможность наконец расслабиться, с облегчением плюхается на ступеньку. Вздыхает. Его телу стало легче. Но не его душе.

– Я никогда раньше не видел мертвецов.

Еве Марии хочется взять его за руку, но она себя одергивает. Садится с ним рядом.

– Я тоже.

– Повезло вам.

– Нет, я предпочла бы увидеть.

Мальчик удивленно смотрит на нее:

– Какие странные вещи вы говорите.

Ева Мария сжимает ладони.

– У меня была дочь, ее звали Стеллой. Ей было примерно столько, сколько тебе сейчас. Однажды утром я поцеловала ее, пожелала хорошего дня и она ушла на занятия. И больше я ее не видела, вот уже пять лет на прошлой неделе исполнилось. Ну так вот, понимаешь, мне кажется, лучше было бы увидеть ее мертвой, чем знать, что она мертва.

Мальчик опускает голову:

– Сожалею. Они столько людей убили[3].

Оба молчат, смотрят в никуда. Ева Мария пробует засмеяться. Безуспешно. Надо, пожалуй, сменить тему.

– Между нами говоря, жаль, что вам не удалось поцеловаться… могло получиться хорошо…

Мальчик улыбается почти по-детски, но мысли о случившемся его не оставляют.

– Вы знали эту женщину?

– Не столько ее, сколько ее мужа.

Улыбка на лице мальчика гаснет.

– Бедняга носился вокруг нее кругами как помешанный, лупил кулаками по стене, выл… он совершенно потерял голову.

– Ты сказал об этом полицейским?

Мальчик вскидывается:

– Полицейским? А при чем тут полиция? Мне нечего им сказать!

Мальчик перепуган. Он вскакивает со ступеньки. Сбегает по лестнице. Ева Мария не может его остановить. Да она и не пытается его остановить. Мальчик убегает, как убежал бы при слове «полиция» всякий подросток, не как убийца. Если убийца и возвращается на место преступления, то это не о нем, он иного склада. Ева Мария в этом уверена. Может быть, он просто-напросто скрыл от родителей, что ужинает с подружкой, а расскажи он об упавшей из окна женщине, пришлось бы и обо всем остальном рассказать, но признаться родителям, что ужинаешь с девушкой, в его возрасте просто немыслимо. «Так же, как для родителей – признаться своему ребенку в том, что накануне занимались любовью», – возможно, заметил бы Витторио. Ева Мария качает головой. Она слышит, как мальчик топает по ступенькам – ниже, ниже… Все равно полицейские отмахнулись бы от его свидетельства о горе и смятении Витторио. «Притворство, комедия, – заявили бы они, – все мужья, которые убивают жен, поначалу изображают смятение, бегают вокруг них как помешанные, лупят по стене кулаками и воют. А потом сознаются». Теперь Ева Мария на лестнице одна. У нее на ладони лежат ключи – лежат, как тело на земле. С пятого этажа. У этой несчастной женщины все, наверное, было переломано, так всегда бывает при падении с большой высоты. Подобные переломы были у мертвых desapareicidos[4], недавно выброшенных морем, изломанных, как никто никого не может сломать ни голыми руками, ни с помощью оружия. Даже если очень постарается. Ева Мария представляет себе, как Нептун возвращает тела, чтобы доказать вину высокомерных и до тех пор неприкосновенных палачей. Суровый Нептун, справедливый Нептун явил доказательство бесчинств хунты. Природа помогает людям судить людей. Одна часть Евы Марии убеждена в том, что Нептун, сжалившись над истерзанным неведением материнским сердцем, вернул бы ей мертвую Стеллу. Другая часть Евы Марии знает, что нет никакого Нептуна, и задается вопросом: неужели тело ее дочери все еще покоится на дне? Стелла, ее любимая девочка… неужели они расправились с ней так же, как с другими? Укол пентотала[5] в среду вечером, самолет, открытая дверь, и живое тело, сброшенное с высоты в Рио-де-ла-Плата[6]. Была ли она в сознании? Она плакала?

Умоляла? Кричала, падая в пустоту? Почувствовала ли она, как с нее слетает одежда? Или она уже была голая? Понимала, что вот-вот ударится о поверхность воды, прежде всегда ласково ее в себя впускавшей? Она так любила воду Разве может мать не почувствовать, когда умирает ее ребенок? Нет, Стелла не умерла, это невозможно. Ева Мария трясет головой, отгоняя непереносимое видение – тело дочери, лежащее на дне. По щекам Евы Марии катятся слезы. Она смотрит на уходящие вниз ступеньки. Если бы лестницы умели говорить, ступеньки рассказали бы ей, кто убил жену Витторио. Она все бы отдала, лишь бы узнать имя убийцы. Ева Мария встает. Она надеется, что через несколько дней убийство будет раскрыто и Витторио оправдают. А главное – она надеется, что вскоре окажется с ним наедине, как раньше, ей это так необходимо. Ева Мария выходит на улицу.

Прошло несколько дней. Она решила пойти на свидание в тюрьму. Она боялась, что ее к нему не пустят, но никаких препятствий не встретила. Единственное, через что придется пройти, – обязательный обыск. Слишком прекрасно, так не бывает.

Ева Мария снова открывает глаза. Смотрит на четыре ключа. Один из них – самозванец. Витторио глазам своим не поверил, когда увидел связку ключей на другом краю стола. На правильном краю стола в этой чертовой комнате свиданий. Ключи от его квартиры у Евы Марии. Наконец-то забрезжила надежда. «И все потому, что один мальчик испугался поцелуя… – Витторио засмеялся. Слишком возбужденно. – Вы ведь мне поможете, правда, поможете? Я не убивал Лисандру, я никогда не смог бы ее убить. Вы должны мне верить, Ева Мария, мне больше не на кого рассчитывать, сам я ничего сделать не могу, я заперт в этой проклятой камере, полицейские с меня не слезают, теперь они бесповоротно убеждены, что именно я убил Лисандру. Они нашли на месте преступления разбитого фарфорового котенка, совершенно безобидную статуэтку, заметили и коллекцию на полке в библиотеке, но, кроме того, они нашли… и это куда более серьезно! – они нашли на полу бутылку вина и два разбитых бокала. Плохо обернувшиеся посиделки с женой, такое часто бывает, вечер начался хорошо, закончился плохо. Сколько я ни твердил, что бокалы могли проваляться там несколько дней, что это ничего не значит, сколько ни оправдывался, говоря, что у нас никогда особого порядка не было, они отвечают, что я не первый, кто избавляется от жены… их послушать – муж, который убивает жену, самое обычное дело, это сплошь и рядом случается, они в упоении зубоскалят на все лады: в человеческой природе заложено такое неосознанное стремление, хоть раз в жизни оно – и это так и есть! – завладевает всяким… но я позволил эмоциям себя захлестнуть, а ведь кому, как не мне, надо бы уметь их обуздывать, сдерживать, утихомиривать, я позорю свою профессию, им за меня стыдно… Так и слышу, как они вслух перебирают возможные мотивы, пытаются понять, почему я перешел к действию, в их рассуждениях и намека нет на условное наклонение… Я ничего не могу поделать, они мне не верят, они не ищут убийцу Лисандры, они стараются обвинить меня – вот повезло-то, поиметь психоаналитика. Такой случай выпадает слишком редко, чтобы им не воспользоваться, наконец-то о них напишут в газетах, как-никак развлечение… эти полицейские совершенно ненормальные, но стоят на своем, я один против всех, даже мой адвокат с таким недоверием ко мне относится, что не может меня успокоить, не далее как сегодня днем он сказал, что дело скверно попахивает, даже он, похоже, не верит в мою невиновность, дальше ехать некуда, все одно к одному, с самого моего ареста у меня ощущение, что я бьюсь об стенку… вы – моя единственная надежда, и у вас ключи от моей квартиры, этого достаточно, надо найти убийцу Лисандры, полицейские искать не станут, а вы станете, вы ведь поможете мне, правда?»

Ева Мария уже не слышит звуков бандонеона, наверное, Эстебан ушел на свою вечеринку Ева Мария кладет ключи на письменный стол. Смотрит на прямую, но поседевшую сигарету, лежащую в выемке пепельницы, на повисший в воздухе длинный, еще целый, но уже готовый обрушиться столбик пепла. Ева Мария думает о хрупкости всего, что подвержено изменениям. Сколько времени эти частицы еще продержатся, не рассыпавшись? Она старается не задевать письменный стол. Глоток вина. Два глотка. Ева Мария думает. Расследование ведут полнейшие идиоты, ну конечно, можно забыть, что билет в кино купил у мужчины, но они не согласны, произвольность воспоминаний, с их точки зрения, – улика, такая у них стратегия. А в остальном это просто-напросто процесс против одиночества, это означает, что человеку нельзя оставаться наедине с собой, он обязан каждый час, каждую минуту своей жизни проводить в обществе, чтобы обеспечить себе алиби – вдруг его когда-нибудь обвинят понапрасну, как сейчас Витторио. Но ведь это нелепо и невозможно… Дознаватели дальше своего носа и видеть не хотят, ко всему подходят с меркой «наиболее частого случая», у них не реальность питает статистику, а статистика подминает под себя реальность, и это вполне естественно: поскольку профессия не позволяет им искать утешения в людях, они стараются найти утешение в цифрах. «Профессиональная деформация», как называют это некоторые. «Гарантированная судебная ошибка», – думает Ева Мария. Нет, не все мужья убивают своих жен. Ева Мария делает глоток вина. Можно подумать, полицейские используют трагедии подобного рода, чтобы проецировать на них собственные фантазмы, собственное влечение к убийству. Была бы она женой одного из этих полицейских – точно остерегалась бы его… Подозревать Витторио – еще куда ни шло, она согласна, это входит в их обязанности, но заранее осуждать недопустимо. Числа – предмет исследования, а не обобщения. Все равно как если бы она принимала в своем Центре отдельные данные за окончательные значения. Для каждого вулкана, для каждого извержения существуют свои цифры, почему бы не применять тот же подход и к людям? Да просто-напросто потому, что с человеком себя отождествляешь! Следователи, судьи, присяжные, праздные толкователи именно так и поступают: проецируют на обвиняемого то, что у них за душой, и после этого ошибке ничто не препятствует. Нельзя отождествлять себя с другим человеком – мы же не отождествляем себя с вулканом. Ведь ясно, что этот человек любил свою жену. Ева Мария ставит бокал. Сигарета вздрагивает, длинный серый столбик пепла осыпается. Ева Мария вздыхает. Она должна вытащить оттуда Витторио, она будет в одиночку сражаться на этом поле, где нет места цифрам, где имеют значение лишь догадки, потому что наитие у нас идет впереди логики, а она чувствует, что Витторио не мог убить свою жену. Тут как с вулканами – каждый день надо заново собирать информацию, при появлении новых элементов заставлять их говорить, и полагаться на них, и пытаться их истолковать, и ждать от человека, как ждешь от вулкана, что с каждым днем он станет открывать чуть больше. Ева Мария тянется за очками. Открывает маленький блокнотик в твердой черной кожаной обложке. Ищет чистый листок. И торопливо записывает.

открытая дверь в квартиру

громкая музыка в гостиной

открытое окно гостиной

опрокинутые кресла

упавшая лампа

разбитая ваза

разлитая вода

разбитая фигурка (фарфоровый котенок)

бутылка вина

два разбитых бокала

лежала на спине

голова повернута в сторону

ледяной лоб, струйка крови

глаза открытые, припухшие

Ева Мария закрывает маленький черный блокнотик. Встает. Засовывает ключи обратно – в карман брюк. Решено. Она выполнит просьбу Витторио. Ева Мария поеживается. Ей немного страшно.

– Эстебан! Эстебан!

Ева Мария толкает дверь. Эстебана в комнате нет. И велосипеда нет – крюк, на который сын его вешает, пустой. И бандонеона не видно. В коридоре она снова окликает сына. Тишина. Никого. Ева Мария пожимает плечами. Опять ушел на всю ночь.

Ева Мария надевает пальто. Обматывается шарфом. Белое резко выделяется на черном. Взгляд Евы Марии останавливается на кухонном столе. Там ее ждет ужин. Она натягивает перчатки. Тоже черные. Эстебан приготовил ей еду. Накрыл тарелку, чтобы еда не остыла. Теперь ужин и под крышкой, наверное, холодный. Все в конце концов остывает, даже вулканы. Ева Мария идет через кухню к стенному шкафу. Открывает его. Наливает себе стакан вина. Залпом выпивает. Выключает свет и выходит. На улице холодно. Ева Мария набрасывает шарф на голову. Она уже несколько месяцев не выходила из дома ночью. Садится в автобус. Смотрит, как за окном бегут огни, до чего они все-таки красивы, ночные огоньки, они успокаивают. Ева Мария чувствует связку ключей в брючном кармане. Она думает о мальчике, вспоминает, как он коротко прикоснулся к своему полудетскому рту Ей хочется знать, решился ли он наконец поцеловать свою подружку, хочется знать, хорошо ли получилось. Ее взгляд не отрывается от бегущих за окном фонарей. Ей приходит на память ее собственный первый поцелуй. Ей тогда не понравилось. И все же она улыбается. При воспоминании о первом поцелуе люди всегда улыбаются. Если целовались добровольно. От движения губ у нее появляются морщинки вокруг глаз. Белый шарф щекочет щеки. Неоновая лампа мигает. Как же они были потрясены, эти двое ребятишек: собрались впервые поцеловаться – и вдруг мертвое тело. «Мы только когда подошли поближе, увидели, что это женщина – в платье, в красивом платье». Витторио об этом не упомянул. Ева Мария вытаскивает из кармана блокнотик. Добавляет к записи еще одну строку:

в красивом платье

Автобус тормозит. Ева Мария вздрагивает. Ее остановка через одну, надо пробираться к выходу. Она думает о Витторио. В его камере, наверное, непроглядная темень, и нет никакой возможности ее рассеять, никакой кнопки, на которую можно было бы нажать, никакой двери, которую можно было бы открыть. Ему сразу показалось странным, что дверь в их квартиру открыта: Лисандра всегда запиралась на ключ и на задвижку, когда оставалась одна, даже днем, она всегда боялась, даже того, что было совершенно невозможно – вдруг кто-то войдет, спрячется в шкафу или в кладовке, дождется ночи и тогда нападет на нее… она была такой боязливой, ее так пугала ночь, потому что ночь словно бы заключала в себе все условия для возможной трагедии… Если Лисандра сидела, глубоко задумавшись, а он, войдя, заговаривал с ней, она вздрагивала и едва удерживалась, чтобы не закричать… когда он впервые ее увидел, его поразила эта уязвимость, да, конечно, она плакала, но ведь вовсе не обязательно считать плачущего слабым, можно грустить, не будучи слабым, Лисандра никогда не открыла бы дверь незнакомому человеку, Витторио был в этом убежден, она никогда не открывала, если в дверь звонили, всегда приходилось идти ему, и он иногда посмеивался над ней, в этом отношении они были такими разными… она неизменно запиралась на все замки, он мечтал о мире без дверей. Не надо ему было над ней смеяться: получается, Лисандра боялась не напрасно, может быть, интуиция ей подсказывала, каким образом она умрет? А что, если все мы инстинктивно, в глубине души, знаем, каким образом смерть когда-нибудь заберет нас, что, если наши неврозы связаны не с нашим прошлым, как всегда думают, а с нашим будущим, что, если это сигналы тревоги? Автобус останавливается. Следов взлома не было, стало быть, Лисандра сама открыла дверь. Витторио не мог отделаться от страшной мысли, от догадки, другой версии он не видел: кто-то из пациентов. Лисандра привыкла к тому, что некоторые из них звонят в дверь ближе к ночи, – такое случалось, редко, но случалось. В его отсутствие Лисандра никогда не открывала, но в тот вечер, может быть, запоздалый посетитель был настойчив… или посетительница — в конце концов, убивают не только мужчины, – и Лисандра сдалась, открыла… может быть, ее подтолкнул к этому страх перед насмешками мужа: вернувшись, он непременно попрекнул бы ее тем, что не открыла… Витторио трудно было поверить, что это один из его пациентов, но другого объяснения он не видел, с бесчинствами хунты давно покончено, а в незнакомца, который явился бы затем, чтобы убить Лисандру, он тоже не верил, хотя бы насчет этого полицейские были правы: не имеющий мотива убийца, явившийся ниоткуда к вам домой, чтобы вас убить, – такого не бывает или бывает очень редко… и ничего не пропало, он не мог этого не признать, вместе с полицейскими они обошли квартиру комната за комнатой, и, если не считать разгрома в гостиной, все оказалось в порядке, Витторио в этом убедился, ничего не украли… единственное, с чем не поспоришь, там была потасовка, и музыку, несомненно, включили так громко, чтобы заглушить шум и крики, но из-за чего могла начаться ссора?.. Его терзал один вопрос – не была ли Лисандра изнасилована, он с мучительной тревогой ждал результатов вскрытия, ему казалось немыслимым, что кто-то так сильно мог желать зла его жене, чтобы ее убить, зато сорвать на ней зло вполне могли, надо признать, такое возможно, нельзя никому помешать сосредоточить на тебе собственные фрустрации, собственную горечь, собственную ненависть… да, чтобы убить, надо было по-настоящему Лисандру ненавидеть, ведь это не был несчастный случай, никто просто так не открывает окно посреди зимы, это был трансфер[7], перенос на него, перенос на нее, но если Лисандра умерла из-за него, то он никогда себе этого не простит. Автобус останавливается. Ева Мария выходит.

одна две три четыре пять шесть семь восемь

она столько раз считала эти ступеньки с тех пор

девять десять одиннадцать двенадцать трина-

как стала приходить сюда каждую неделю по втор-

дцатъ четырнадцать пятнадцать шестнадцать

никам вот уже больше четырех лет это по меньшей

семнадцать восемнадцать девятнадцать двадцать

мере столько же как если взбираться на вулкан

двадцать один двадцать два двадцать три два-

Копауэ или может быть даже на Паюн Матру она

дцатъ четыре двадцать пять двадцать шесть

надеется то что она сейчас делает не глупость

двадцать семь двадцать восемь двадцать девять

Эстебан так настаивал надо чтобы тебе помогли

тридцать тридцать один тридцать два три-

мама надо чтобы тебе помогли мне говорили про

дцать три тридцать четыре тридцать пять

одного хорошего специалиста сходи к нему мама

тридцать шесть тридцать семь тридцать восемь

сходи к нему прошу сделай это ради меня она

тридцать девять сорок сорок один сорок два

надеется то что она сейчас делает не глупость

Ева Мария спотыкается.

сорок три сорок четыре сорок пять сорок шесть

Витторио то что ей надо она сразу это почувство-

сорок семь сорок восемь сорок девять пятьдесят

вала его вопросы ее ответы и даже паузы их мол-

пятьдесят один пятьдесят два пятьдесят три

чание их расхождения она всегда чувствовала себя

пятьдесят четыре пятьдесят пять пятьдесят

с ним свободно он никогда не был ни тупым ни

шесть пятьдесят семь пятьдесят восемь пятьде-

высокомерным никогда не лукавил и когда ей хоте-

сят девять шестьдесят шестьдесят один шесть-

лось рассмеяться то ей хотелось рассмеяться заго-

десят два шестьдесят три шестьдесят четыре

ворщическим смехом это не было насмешливым

шестьдесят пять шестьдесят шесть шестьдесят

мелочным желанием посмеяться над ним над его

семь шестьдесят восемь шестьдесят девять семь-

истолкованиями как у нее раньше бывало с другими

десят семьдесят один семьдесят два семьдесят

в глубине души она заливалась смехом ты ничего

три семьдесят четыре семьдесят пять семьдесят

не понял бедняжка ты попал пальцем в небо и

шесть семьдесят семь семьдесят восемь семьдесят

видишь ты меня в последний раз Витторио всегда

девять восемьдесят восемьдесят один восемьдесят

действовал уместно очень уместно он учил ее смот-

два восемьдесят три восемьдесят четыре восемь-

реть на вещи под другим углом под правильным

десят пять восемьдесят шесть восемьдесят семь

углом как забавно она всегда считает ступеньки

восемьдесят восемь восемьдесят девять девяносто

когда поднимается по лестнице и никогда не счита-

девяносто один девяносто два девяносто три

ет спускаясь она надеется то что она сейчас делает

девяносто четыре

не глупость

Ева Мария переводит дыхание. Девяносто четыре ступеньки. Их всегда оказывается столько. Ни одна не сбежала на какую-нибудь другую лестницу у которой репутация получше. Декорациям все равно. Скорее, никто не должен ее увидеть. Ева Мария следует инструкциям, которые дал ей Витторио. Вставляет самый маленький ключ из связки в замочную скважину, тянет дверь на себя. Поворачивает ручку. Ева Мария проскальзывает в квартиру. Скорее. Закрывает за собой дверь. От страха дыхание у нее учащается. Она прислоняется к двери. Глаза привыкают к темноте. Она едва удерживается от крика. Кто-то стоит, прижавшись к стене. Ева Мария сглатывает. Вешалка. На ней висит серая куртка. А так и кажется, что там человек. Проходя мимо, Ева Мария трогает куртку рукой. «Ну и напугала же ты меня». Толкает дверь кабинета, впервые к ней прикасаясь: дверь всегда была в полном распоряжении Витторио, он сам открывал и снова закрывал ее, впуская и выпуская пациентов, будто заключал сеанс в скобки. Ева Мария садится на диван. Ей надо собраться с мыслями. Ей так хорошо знакомо это мягкое сиденье. Она смотрит прямо перед собой – на большого павлина. Невозможно представить себе Витторио в другой обстановке, не на фоне этой огромной картины. Ева Мария вспоминает грязно-бежевые стены тюремной комнаты свиданий. Закрывает глаза. Снова открывает. Ей хотелось бы, чтобы напротив сидел Витторио и улыбался этой своей, такой привычной, всегдашней ободряющей улыбкой, а вместо того в павлиньих перьях отражается улыбка лунного серпа семнадцати дней от роду.

Ева Мария встает. Она следует инструкциям, которые дал ей Витторио. Маленький стенной шкаф рядом с батареей позади его рабочего стола. Ева Мария опускается на колени. Тянет на себя дверцу. Чуть отстраняется, чтобы впустить в шкафчик лунный свет. Ева Мария уже не в силах следовать инструкциям Витторио. Она больше не может действовать быстро. Она неспособна отвести взгляд от двух полочек с кассетами – эти кассеты ее гипнотизируют. Выстроились аккуратно в ряд. Стоят вертикально. На каждой белая наклейка с именем. Ева Мария вытаскивает одну кассету. «Бианка». Другую. «Карлос». Кассет всего двадцать три. Расположены в алфавитном порядке. Вот ее кассета. Ей не по себе. Записывать последний сеанс, чтобы потом, прослушивая кассеты в одиночестве, возвращаться к беседе с пациентом на свежую голову, искать в каждой записи фразу или слово, ускользнувшие от внимания во время сеанса, но способные по-новому осветить душу, работу и неврозы которой он неделю за неделей, месяц за месяцем пытался понять. Так Витторио объяснил ей в комнате свиданий. Двадцать три кассеты – по одной на пациента. Только последний сеанс: новая запись всякий раз делалась поверх прежней, прежнюю стирая. Он не всегда прослушивал записи, но хотел, чтобы у него была возможность это сделать, когда вдруг вспомнится какая-то мысль, промелькнувшая во время сеанса, фраза, произнесенная пациентом или им самим; хотелось воспринять ее заново, хотя и в прежнем контексте. Он называл это «запоздалым пробуждением» – своим собственным «запоздалым пробуждением», потому что – не надо себя обманывать – он не всегда оставался внимательным, разве столько продержишься, ни один человек не может быть постоянно начеку в течение всего рабочего дня, ни один человек не способен мгновенно схватывать абсолютно все. Ему случалось расслабиться, отвлечься, со стороны психоаналитика было бы лицемерием, неискренностью утверждать, будто он никогда не упускал ни единого слова, ни один человек не может похвастаться, что внимание у него никогда не ослабевает, вот магнитофон и помогал ему сглаживать последствия этой слабости. Ева Мария вздрагивает. Она слышит голоса. Поворачивается к двери. Это соседский телевизор. Скорее. Она складывает кассеты в свой рюкзак. «Ева Мария». Она смотрит на свою кассету. О чем они говорили во время последнего сеанса? Она уже толком не помнит, это уже далеко. Он-то слушал, а она бы не вынесла этого – слушать собственный голос, ужас какой! Разве не ужас – слышать, как изливаешь свои чувства, толкуешь о своем душевном состоянии, кружишь около себя самой, только вокруг себя, три четверти часа подряд только о себе и говоришь… ее и так всегда это смущало, хорошо еще, свою кассету ей слушать не придется, она терпеть не может слушать собственный голос. Ева Мария смотрит на свою кассету. Морщится.

Она действует быстро. Она следует инструкциям Витторио. Забрать все кассеты. Может быть, они наведут на след? Вдруг там найдется какая-то улика? вдруг всплывет что-то такое, что от него ускользнуло, он ведь не может помнить всего, что наговорили ему пациенты за последние недели, тысячи слов, многозначительных пауз, оговорок, может и намеков, и недомолвок… а вдруг один из них его предупреждал? угрожал – а он и не заметил?.. В конце концов, ревность, желание отомстить – все это возможно, во всяком случае, так ему казалось, это была самая правдоподобная из всех гипотез, которые он без устали выстраивал в этой проклятой камере, где вскоре ему останется только пересчитывать кирпичи. Ева Мария закрывает шкаф. Смотрит на свой рюкзак. Сокровищница Витторио. Главное – не допустить, чтобы кассеты попали в руки полицейских. Они слишком враждебно настроены, они запросто могут уничтожить доказательства, им явно куда больше хочется поиметь психоаналитика, чем посадить за решетку настоящего преступника, он достаточно от них натерпелся, достаточно пострадал от их идиотских умозаключений, от их манеры, сделав нелепые скоропалительные выводы, эти самые выводы использовать в качестве доказательств, – как ему не опасаться полицейских? Витторио, несомненно, прав. Ева Мария хмурится. Чуть не забыла. Еще одно дело. Она переворачивает коробку с бумажными платками, стоящую на маленьком столике между диваном и кожаным креслом, в котором всегда сидел Витторио. Магнитофон там, в коробке, спрятан в точно подогнанной под его размер выемке. Без кассеты. Для верности и спокойствия Ева Мария забирает с собой и коробку. Витторио на этом настаивал: если бы полицейские ее нашли, непременно стали бы его расспрашивать, для чего предназначалось пустое отделение. Правда, это означало бы, что расследование ведется, чего сейчас не скажешь, но Витторио тогда пришлось бы рассказать про записи, пришлось бы оправдываться перед судом, а он прекрасно видит, к чему бы это привело: суд над мужем, убившим жену, превратился бы в суд над психоаналитиком, который записывал на магнитофон своих пациентов. С точки зрения деонтологии[8] поведение и впрямь недопустимое, но он был совершенно уверен, что это хорошо, он убедился, что во многих случаях такой метод полезен, что прослушивание ему помогает, но главное – он, как безупречный архивист, сохранял нечто вроде неизменяемой памяти измененной памяти пациентов и его собственной, а с каких пор сохранять что-то предосудительно? Ну разумеется, пациентам он об этом не говорил, если бы они знали, что их записывают, это стесняло бы их, они бы смущались, робели… Кстати, в том, что психоаналитик делает во время сеанса заметки, никто ничего плохого не видит, хотя, между прочим, ни один из них не говорит своим пациентам, что именно он записывает, ну да, конечно, это Метод с большой буквы, так вот, а его метод – с маленькой буквы – магнитофонная запись, он давно перестал делать заметки во время сеанса, это было совершенно неэффективно: пациент, стоило ему увидеть, что доктор пишет, замыкался в себе, отказывался от своих слов или терял нить… иные, задумавшись о том, что же они такого важного сообщили, раз психоаналитик это отмечает, забывали, о чем шла речь, появлялась дистанция, нарушалось плавное течение сеанса, толку от него было чуть, а вот с магнитофоном подобного никогда не случалось… Профессия определяется как цель, а не как метод, у всех полицейских разные способы вытаскивать сведения у свидетелей и подозреваемых, сейчас он сам испытывает это каждый день на собственной шкуре, только ведь и с психоаналитиками так же… Никогда не надо замыкать науку в методологии. И вообще, если бы во времена Фрейда появился магнитофон, да еще незаметный, этот первопроходец точно не отказался бы от такого ценного инструмента. Но Витторио прекрасно понимал, что никакие объяснения и никакие оправдания ничего бы не дали. Психоаналитик, записывающий своих пациентов! это подло! возмутительно! Припомнили бы Уотергейт, он всех восстановил бы против себя, ему уже заранее слышен дружный хор оскорбленных коллег, отрекающихся от него, его уже отстранили от должности мужа, нескольких показаний будет достаточно, чтобы отстранить его и от должности психоаналитика, его объявят бичом профессии и, несомненно, сразу же после этого, повинуясь пагубному действию сообщающихся сосудов, бичом, обрушившимся на его жену, – ее убийцей.

– Доброе утро, мама. Как спалось?

Сложенная газета на столе. Ева Мария поднимает глаза на Эстебана:

– Можешь дать мне наушники?

Эстебан направляется к холодильнику:

– Наушники?

– Чтобы музыку слушать.

– А на чем ты собираешься слушать музыку?

Ева Мария дует на свой мате. Внимательно рассматривает его.

– Ну да, ты прав… дай, пожалуйста, заодно и магнитофон. – Ева Мария отставляет калебас. Встает. – Так можно мне их взять?

– Прямо сейчас?

– Да.

– Разве ты не идешь на работу?

– Я работаю дома.

– Вот как?

– Мне надо кое-что сделать… заняться бумагами. Здесь мне будет спокойнее.

– Понятно… это что-то новенькое?

– Да.

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади. Ева Мария в нетерпении расхаживает по кухне. От стола к двери. От двери к столу.

– Так можно мне их взять?

– Сейчас принесу.

Ева Мария идет за сыном. Они выходят из кухни. Несколько минут спустя Эстебан возвращается. Один. Садится за стол. Наливает себе стакан апельсинового сока. Разворачивает газету. Прислушивается. Тишина. Только еле слышно пощелкивают клавиши пишущей машинки. Эстебан поворачивается к окну. За занавесками тенью проплывает автобус. Эстебан улыбается. Лицо у него спокойное. Руки тоже. Он представляет себе лицо Евы Марии в обрамлении наушников. Интересно, какую же музыку она слушает? Она так давно не слушала музыки.

АЛИСИЯ

ВИТТОРИО

Добрый день, Алисия.

АЛИСИЯ

Добрый день.

ВИТТОРИО

Ну, как вы сегодня себя чувствуете?

АЛИСИЯ

Более-менее. Только мне скучно. Мне все время скучно. Извините, что повторяюсь, но у меня не получается разогнать скуку.

ВИТТОРИО

Извиняться ни к чему.

АЛИСИЯ

Знаете, чтобы попасть к вам, мне надо пройти через площадь Мая, она у меня на пути. И конечно же, как и каждый четверг после обеда, все они были там, я замедлила шаг, и знаете, что я подумала, глядя, как они идут, скромно одетые, в этих ужасных белых косынках, – согласитесь, эти их косынки ужасно выглядят, – так вот, я пожалела, что сама не потеряла ребенка. Вы отдаете себе отчет в том, до чего я дошла? Мать, которой хотелось бы потерять ребенка. Мне кажется, я схожу с ума.

ВИТТОРИО

Вы не сходите с ума, уверяю вас, но почему вам пришла в голову такая мысль? Можете объяснить?

АЛИСИЯ

Почему? Да потому что я могла бы вложить в эту утрату, в этот траур всю энергию, какая у меня осталась. Я подумала, что если бы каждый четверг после обеда шагала по площади Мая в толпе этих женщин, на глазах у всех требуя вернуть мне ребенка, которого отняла у меня хунта, я была бы настолько полна этим трауром, этой жаждой справедливости, что не осознавала бы всего остального.

ВИТТОРИО

Чего остального?

АЛИСИЯ

Глубины моего одиночества. Видите ли, они, глядя в зеркало, всматриваются в собственные черты, выискивая сходство с потерянным ребенком, а я каждое утро изучаю очередную морщинку, очередной признак увядания плоти, очередной явственный и леденящий признак старости и говорю себе: может быть, когда горюешь, скучаешь меньше… во всяком случае, меньше на себя смотришь, а может быть даже – я только об этом и мечтаю – вообще перестаешь себя видеть. Трагедия потери ребенка затмевает все прочие трагедии. Я кажусь вам отвратительной – с такими-то мыслями, да? Вы думаете, если бы со мной такое случилось, это заставило бы меня опомниться?

ВИТТОРИО

Нет, я вовсе так не думаю. Я думаю о том, не появилось ли у вас ощущение, будто вы «потеряли ребенка», просто-напросто после того, как ваш сын женился. Сын у вас единственный, женился он совсем недавно, и потрясение в связи с этим было бы вполне естественным. Когда ребенок уходит из семьи, жизнь матери резко меняется. Возможно, параллель между собой и Матерями площади Мая[9], которую вы бессознательно проводите, – это ваш способ откликнуться на уход вашего мальчика из дома. Лично мне такое объяснение кажется вполне правдоподобным, а вы что об этом скажете?

АЛИСИЯ

Когда ребенок уходит, это не «меняет жизнь матери», это убивает ее. После его женитьбы все стало в десять раз хуже. Раньше в доме было хотя бы подобие жизни – Хуан не всегда рядом, но мне достаточно и того, что он уходит и приходит. Пустота не так заметна. Извините, можно мне воспользоваться вашим телефоном? Мне надо позвонить.

ВИТТОРИО

Этот телефон не работает, мастер приходил трижды, но телефон как молчал, так и молчит.

АЛИСИЯ

А другого аппарата нет? Прошу прощения, но мне действительно необходимо позвонить.

ВИТТОРИО

Подождите минутку. (Долгая пауза.) Идите, я попросил жену предоставить в ваше распоряжение гостиную, чтобы вы могли поговорить по телефону. (Долгая пауза.) С вашим сыном все в порядке? Вы успокоились?

АЛИСИЯ

Я все еще не могу понять, как мой сын сумел в течение одной и той же жизни перейти от состояния полной зависимости – младенцем он и секунды не мог без меня прожить – к такой независимости: теперь ему, похоже, двухминутный разговор по телефону и тот в тягость.

ВИТТОРИО

Ну вот, стало быть, с Хуаном все в порядке. Видите, трагедия вовсе не обязательно случается, если ее проецируешь на себя или сочиняешь. Успокойтесь, всем нам приходят в голову мысли, которые кажутся чудовищными, не надо воспринимать их буквально, надо всего лишь попытаться понять, откуда они берутся на самом деле.

АЛИСИЯ

Сколько вам лет?

ВИТТОРИО

Пятьдесят один.

АЛИСИЯ

А вашей жене? Только что мельком ее видела, она совсем молоденькая, – надо же, никогда бы про вас такого не подумала!

ВИТТОРИО

Алисия… Прошу вас, давайте вернемся к нашему разговору.

АЛИСИЯ

Нет, давайте лучше поиграем, давайте друг другу загадки загадывать? Кажется, играми можно разогнать скуку… Вы по-прежнему хотите узнать, почему я не снимаю перчаток?

ВИТТОРИО

Я часто думал об этом, но, признаюсь, так и не понял.

АЛИСИЯ

Тогда угадайте, предложите свой вариант!

ВИТТОРИО

Ничего не приходит в голову.

АЛИСИЯ

Да, игрок из вас не очень, но, видите ли, когда у человека такая молодая жена, как у вас, надо все-таки хоть немножко уметь играть. У вас правда нет никаких соображений? Внимание, сегодня великий день! Та-да-да-дамм! Ну? Ничего не видите?

ВИТТОРИО

Нет.

АЛИСИЯ

Нормальные руки – вы ведь это подумали, верно? Конечно. Нормальные, в общем, руки для моего возраста, только в этом-то и вся проблема. Для моего возраста! Посмотрите, посмотрите на них, я могла бы в реальном времени увидеть, как накапливаются все эти морщины, все эти пятна. Руки – та часть собственного тела, которую мы видим чаще всего, вот потому они там, на руках, и собираются – эти морщины, эти пятна старческой гречки. Собираются, для того чтобы мы никогда не забывали о том, что стареем, и цвет наших пятен, как у жирафов, служит для определения нашего возраста.

ВИТТОРИО

Вы преувеличиваете, Алисия, у вас очень красивые руки.

АЛИСИЯ

До чего же вы милосердны… Но согласитесь, они все же не так красивы, как руки вашей жены.

ВИТТОРИО

Не говорите глупостей…

АЛИСИЯ

Я не глупая! Старая – да, не спорю, старая, но не дура, так что всех пороков на меня не навешивайте. А известно вам происхождение слова «менопауза»?

ВИТТОРИО

Нет, неизвестно… Думаю, оно латинское…

АЛИСИЯ

Греческое. Вы проиграли, доктор. У вас было пятьдесят на пятьдесят, один шанс из двух. Как у меня – родиться женщиной. «Менопауза» – прямо как имя одной из Муз, вы не находите? Вот только эта Муза никого не вдохновляет, ни один поэт не воспоет ей хвалу, но что верно, то верно – названия болезней никогда никого не вдохновляли.

ВИТТОРИО

Ну, Алисия, ну это же не болезнь…

АЛИСИЯ

Вы правы, не болезнь, это хуже, это неизлечимая болезнь. Мепо – месяц, pausa – прекращение. Прекращение месячных – понятно же, да? Но это средство недостаточно действенное. Знаете, что я думаю? Женщинам после наступления менопаузы не следует жить!

ВИТТОРИО

А вам не кажется, что вы излишне драматизируете?

АЛИСИЯ

Я вообще не драматизирую, я теоретизирую. Если не можешь поэтизировать, начинаешь теоретизировать – надо же что-то делать. И надо об этом говорить, разве не так? Мне, во всяком случае, от этого становится лучше. Но может быть, вас это смущает? Вам это неприятно?

ВИТТОРИО

Не вижу, почему бы это могло быть мне неприятно. Напротив, вы навели меня на мысль. «Площадь Мая» – «Менопауза». Вы не замечаете тут очевидной связи?

АЛИСИЯ

Ни малейшей. Но мне не терпится услышать, что скажете вы.

ВИТТОРИО

Вы же сами говорили, что «менопауза» означает «прекращение месячных», так ведь? «Площадь Мая». И в том и в другом случае речь идет о месяцах, такая ассоциация идей[10] ничего вам не подсказывает?

АЛИСИЯ

Подсказывает, что вам хочется только одного – поскорее закончить этот разговор, так ведь? Ошеломить меня истолкованием, чтобы я не продвинулась дальше в своем печальном описании, – на это вы большой мастер, но старость не поддается психоанализу, с ней ничего нельзя поделать, ее можно описать, и все. Вам это неприятно?

ВИТТОРИО

Еще раз повторяю: нет, ничего неприятного я в этом не нахожу. Перестаньте задавать вопросы и сами же отвечать на них.

АЛИСИЯ

Ну так что, я могу продолжать?

ВИТТОРИО

Продолжайте.

АЛИСИЯ

Вчера утром я измерила свой рост – и знаете что? Я уже уменьшилась на два сантиметра! Ну вот оно и начало конца, процесс пошел… Все-таки Природа хорошо устроила: первым делом оседаешь, становишься ниже ростом, занимаешь чуть меньше места в пространстве, в поле зрения другого. Невооруженным глазом и не заметишь, но этот физический показатель ясно говорит о том, что интерес к нам пропадает, нам пора уходить. Потом все съеживается. Я прекрасно вижу это по своим грудям. Говорят, у старух грудь опадает, но это не так, на самом деле груди опустошаются, от них остаются одни мешочки из дряблой, обвислой, мертвой кожи. Кожа – первое, что в нас умирает. Знаете, раньше у меня была красивая грудь, тугая, полная, такая полная, даже после рождения Хуана мои груди наполняли мне руки, мне нравилось соединять их вместе, я любила это ощущение, а теперь под пальцами перекатывается пустота, я могу ущипнуть себя, отвести руку, и моя кожа растянется, как резина лопнувшего шарика, целый он улетел бы в небо, а теперь прикован к земле, бесповоротно прикован к земле. Если бы мужчина ко мне прижался, он смог бы завернуться в мою кожу. Не говоря о том, что я набираю вес, даже если не ем, можно подумать, менопауза – ненасытный зверь у нас внутри, она съедает все, что создавало наши формы… нет, не съедает, перемещает, деформируя нас: вот я беру то, из чего состояли твои груди, и укладываю тебе на бедра, я беру то, из чего состояла твоя круглая попка, и распределяю по твоему животу, по твоей спине, по твоей пояснице… Почему вы все время смотрите на часы? Вам ведь хочется только одного: чтобы этот сеанс поскорее закончился, правда? Красотой женского тела мужчина упивается, а на дряхлеющее ни смотреть не хочет, ни слушать об этом. Вот и вы тоже выбрали жену намного моложе себя, для того чтобы уберечься от чудовищного зрелища! Вы меня разочаровываете. Всегда хочется, чтобы твой психоаналитик отличался от других, чтобы был лучше всех, чтобы самые ужасные недостатки человеческого рода не были ему свойственны. Но на самом деле все, которые в штанах, одинаковы. А ваша жена тоже бреется? Похоже, теперь девушки уже в двадцать бреются – этакая ностальгия по молодости. Бедняжки, если бы они знали, что все только начинается! Я их ненавижу. В их телах продолжает двигаться живая вода потока, тогда как у нас во все части тела, уродуя их, просачивается стоячая болотная вода. Что ж, посмейтесь вволю, барышни, вы не представляете себе, какая угроза над вами нависла, но вы тоже через это пройдете, так что валяйте выставляйте напоказ свои ножки, обнажайте грудки и пухленькие ручки, скоро вам придется их прятать, летом и зимой скрывать под длинной и широкой одеждой, которая однажды заполнит ваши платяные шкафы и вытеснит ваши нарядные блузочки, ваши коротенькие ночнушечки, ваши чулочки и юбочки… До того как ваше тело окажется погребенным под землей, оно будет погребено под тканями, которые вам все тяжелее будет носить, а ваши надутые губки скоро утратят власть над кем бы то ни было. Да, я их ненавижу. Мне лучше не выходить на улицу, потому что я с ума схожу, стоит мне их увидеть, таких новеньких и свеженьких. Вчера я шла за такой вертихвосткой, а навстречу мчался на полной скорости автобус, и поверите ли, у меня было единственное желание – толкнуть ее под колеса! И подобное со мной случается не в первый раз. Так что, доктор, ваша жена бреется? Она тоже это делает?

ВИТТОРИО

Алисия, хватит говорить про мою жену.

АЛИСИЯ

А я вчера вечером побрилась – лобок, само собой, побрила, я всю дорогу именно об этом и говорю, ну, собственно, вчера я сбрила то, что у меня там еще сохранилось. Все бы отдала, чтоб в руке у меня остался плотный пучок густых, сильных волос, но вместо того в ванну упали всего несколько чахлых седеющих волосинок. Даже при ночном освещении обмануться невозможно, даже маленькая свечка не придаст эротичности ни моему телу, ни моим половым органам, они тоже обвисли, опали, губы совсем дряблые, в точности как тощие косички, которые я заплела по бокам, можно подумать, у меня туда сползли две мочки уха, а мой клитор… о господи, вам бы надо на это взглянуть… я сфотографировала… хотите посмотреть?

(Шорох, она роется в сумочке.)

ВИТТОРИО

Прекратите, Алисия, нет, я не хочу видеть эту фотографию.

АЛИСИЯ

Да не бойтесь, я пошутила, ничего я не фотографировала… А вы испугались, да? Видели бы вы свое лицо, ну вот, наконец-то я стала вам противна, но мне необходимо с кем-то об этом поговорить, все слабеет, кроме ясности моего ума, ум-то лишь оттачивается. И это так несправедливо! Ваша жена любит танго? Я не узнала песню в гостиной, красивая мелодия… Она танцует? Я тоже, и раньше у меня неплохо получалось, а теперь, когда танцую, чувствую себя ряженой, так и слышу, как мое тело умоляет перестать: «Говорю тебе, остановись, ты же видишь, что на меня смотреть неприятно, ты что же, старушка, ничего не понимаешь? Твое место, мое место теперь в этом углу, на этом стуле, отныне только стулья и подпустят к себе нашу задницу, танец, старушка, как мужчины – все это годится только для молоденьких». Эх, надо было мне отдаваться всем, кто меня когда-нибудь желал, по крайней мере, теперь была бы богата воспоминаниями, в голове было бы полным-полно воспоминаний о том, как меня трахали, трахали, трахали. Ну и пусть мне сейчас между ног ничего не вставляют, может, если бы натрахалась вволю, хватило бы и воспоминаний, чтобы заполнить пустоту.

ВИТТОРИО

Вы не старая, Алисия, не говорите так, у вас впереди еще много лет.

АЛИСИЯ

В том-то и проблема – на что они мне?

ВИТТОРИО

На свете есть чем заняться.

АЛИСИЯ

«На свете есть чем заняться», нет уж, я привыкла слышать от вас что-нибудь более вразумительное. Нет, заняться больше нечем. Делать стоит только детей, и больше ничего. Долголетие – самая страшная женская трагедия, нам дали отсрочку, но за это время у нас отнимают всё. Так на что нам эта отсрочка, если от нас ничего не остается? Прогресс – лучшее орудие пытки, которой подвергают женщин. Раньше они хотя бы успевали умереть, не испытав этого, – многие ли доживали до менопаузы? Кто была та, что оказалась ее первой жертвой? Женщины должны учиться жить, не производя на свет потомства, – что за бессмыслица. Женщины-евнухи? Естественная кастрация? Поскольку сексуальность необходима для размножения, сексуальное влечение со временем истощается, и сколько ни говорите, что сексуальность не имеет отношения к зачатию, это неправда: покончено с месячными – покончено и с сексом, вход заделан, больше не сунешься. И что теперь – годами терпеть себя вот такой живой покойницей? Так, да? Мужчины-то до конца жизни сохраняют способность к зачатию. И как при таких условиях требовать равенства между мужчиной и женщиной? Мы же заранее проигрываем. Можно ли упрекать мужчин в том, что они идут к женщинам, способным производить потомство, туда, где их сперма не пропадет понапрасну? Это атавизм, и они на самом деле не виноваты, в них говорит инстинкт размножения. Их не в чем упрекнуть, они тут ни при чем, здесь все дело в Природе, именно Природа водит нас за нос, именно она – Бог, не кто-то там еще. Жизнь нас недолюбливает, по-другому быть не может, и никакие феминистки с этим ничего поделать не сумеют. Мир принадлежит мужчинам и молодым женщинам.

ВИТТОРИО

У мужчин есть другие проблемы, Алисия, они по-своему тоже увядают.

АЛИСИЯ

Ну наконец-то достойные слова, а то вы уже начали меня разочаровывать. Под «увяданием» вы имели в виду вялую пипиську, да? Вот видите, когда реальность не так явственна, даже научного слова не находится! Но даже и это ничего не меняет: вялая пиписька или нет – вы пока еще можете. Почему мужчины до самой смерти делают детей, а у нас это право так рано отнимают? Почему все не заканчивается для всех одновременно? Разве не худшее наказание для женщины – отнять у нее то, ради чего она на свет появилась? Вам ведь нечего на это ответить, правда? Мне кажется, для женщин, ставших бесплодными, эвтаназия – лучший выход. Ради их же блага. Прошел год без месячных – и на бойню. А для того чтобы убедить – предложить посмотреть фильм, в котором показывалось бы, какую эрекцию вызывают у их мужей две категории женщин, молодые и старые. Потом наполнить стакан ядом – и несчастная, потрясенная видом пениса, который давным-давно не видела таким твердым, выпьет залпом до дна. Женщины умирали бы неизвестно почему, а мир одним выстрелом убил бы двух зайцев – положил бы конец женским несчастьям и снизил бы показатель старения общества, ведь то, что население планеты стареет, как всем нам известно, вскоре станет для всего мира истинным бедствием. Знаете, волки в стае убивают больных, нам бы следовало поступать так же, надо брать пример с животных, они правы. Ну и как вы теперь намереваетесь меня утешать? С помощью эрекции? Но у вас ничего не получилось бы, верно? Как я вас понимаю. Мое тело мне отвратительно. Так разве оно может не быть отвратительным для других? Простите.

ВИТТОРИО

Ничего страшного.

АЛИСИЯ

Я так давно здесь у вас не плакала.

ВИТТОРИО

Что правда, то правда.

АЛИСИЯ

Знаете, у женщин слез в четыре раза больше, чем у мужчин, ничего не попишешь – биология, но она наглядно показывает, какому полу Природа уготовила горе.

ВИТТОРИО

Горе – не исключительно женский удел, вы прекрасно это знаете.

АЛИСИЯ

А я этого и не говорю, я только сказала, что страдания запрограммированы в количестве слез, которое Природа предоставила в распоряжение полов. Нам досталось в четыре раза больше, чем мужчинам.

ВИТТОРИО

Глупости.

АЛИСИЯ

Нет, так написано в книгах, знали бы вы, сколько я сейчас читаю. Книгу в отличие от мужчины можно удержать в руках насильно. Ну так скажите, чем заменить любовь, когда уже не можешь ее внушить! Только не детьми! Они тоже уходят, видите, вот и Хуан ушел. Похоже, все бросают нас одновременно, мужья и дети, а я так и не поняла, почему Луис меня бросил. «Я ни в чем тебя не упрекаю, так вышло…» У него даже не хватило смелости признаться: «Потому что ты слишком стара. Потому что ты перестала быть похожа на молодую женщину с нашей свадебной фотографии». Да и он совсем уже не похож на молодого человека с этой фотографии, но он-то продолжает нравиться. Надо полагать, мужчина начинает воспринимать женщину как старуху, едва она выходит за пределы того возраста, в каком была его мать, когда сам он был подростком, я уверена, что вы и этого не знали. Мой бывший муж не стал говорить мне, что он живет с тридцатилетней женщиной, но мне это и так известно, Хуан сказал мне об этом, Хуан считает, что я имею право знать, мой милый мальчик навещает меня не чаще раза в месяц, да еще ко всему сообщает такие новости: его отец завел себе тридцатилетнюю, и я имею право знать об этом! Мальчик просто рвет и мечет. Даже не спросил, хочу ли я это знать, только ведь он не по злобе – по наивности. Но неужели мужчину могут взволновать только молодые женщины? Скажите мне. Хотя кому-кому, а не вам утверждать обратное. У вас же у самого молодая жена.

ВИТТОРИО

Главное, что я понял: вы еще не простились окончательно с бывшим мужем, не поставили на нем крест, вот о чем мы на самом деле сейчас говорим. Ваш бывший муж живет с другой женщиной, тридцатилетней, в этом все дело? Ответьте мне, Алисия, ваш муж встретил другую женщину?

АЛИСИЯ

Я могла бы заставить Луиса разволноваться единственным способом – совершить что-нибудь чудовищное… сделать, например, больно его новой подруге, я вчера ему этим пригрозила, а он мне: «Попробуй только хоть до одного ее волоска дотронуться – вышибу тебе мозги!» Вот и все, что он еще готов со мной проделать, – вышибить мозги. А я ему: «Когда-нибудь, дурачок, эти светлые, или темные, или рыжие волосы, которые ты ласкаешь с таким пылом, тоже удивительным образом побелеют, этого не избежать, сколько бы ты их ни гладил, это не убережет от седины у корней… хотя, знаешь, глянь-ка ты в следующий раз повнимательнее, может, уже и появилась? Раздвинь волосы, вместо того чтобы раздвигать ноги, и посмотри получше». И что же я услышала в ответ? Чудовищно эгоистичную фразу: «Этого я уже не увижу». Точно так же и с ребенком: он уже не увидит, как тот растет, но и на это ему наплевать, он…

ВИТТОРИО

Погодите, погодите, Алисия, о каком ребенке вы говорите? Ваш муж не увидит, как он растет? Что еще за ребенок?

АЛИСИЯ

Да тот самый, которого он сделал своей шлюхе. Вот так, между делом – как рождественский подарок. У Хуана будет братик или сестричка, а я никакого отношения к этому не имею, понимаете?

ВИТТОРИО

Мне очень жаль, Алисия, искренне жаль. Это действительно несправедливо. Но жизнь так устроена, во многих случаях можно вмешаться, на многое можно воздействовать, однако некоторые параметры заданы и незыблемы, их не изменишь. Постарайтесь найти во всем этом хорошую сторону, у вашего сына и его жены, несомненно, будет ребенок, и вот увидите, вы почувствуете себя счастливой, вы сможете заниматься малышом, и…

АЛИСИЯ

Вы что, так ничего и не поняли? Я не хочу быть бабушкой, я хочу по-прежнему иметь возможность стать матерью! Похоже, вы не понимаете значения материнства для женщины.

ВИТТОРИО

Понимаю.

АЛИСИЯ

Нет, не понимаете. С самого начала разговора вы нисколько мне не сопереживаете. Я прекрасно вижу, что вы ничего не чувствуете, держитесь отстраненно. У вас с вашей женой будут дети, да? Она тоже беременна? Потому-то вам так неловко…

ВИТТОРИО

Моя жена не беременна, она не хочет ребенка.

АЛИСИЯ

Этого не может быть, это как «темный свет» у поэта, такого не бывает, так не бывает, чтобы женщина не хотела ребенка… это…

ВИТТОРИО

Вы ошибаетесь, Алисия, так бывает.

АЛИСИЯ

Нет, так не бывает, и я бы на вашем месте забеспокоилась, ваша жена что-то скрывает от вас, вам бы следовало…

ВИТТОРИО

С моей женой все в полном порядке, благодарю вас, Алисия, вы – не стандартная мерка для женского рода, и, кстати, постарайтесь не обобщать, когда рассказываете, лучше в любом случае говорить «я», может, вам будет не слишком удобно, но так правильнее. Вам кажется, будто вы оплакиваете всех, будто защищаете «дело женщин», для вас это едва ли не гуманитарная миссия. Но позвольте сказать, что в действительности вы оплакиваете только себя, ваши слезы принадлежат вам одной, никто больше за этим не стоит. Многие женщины вашего возраста счастливы, не все думают так же, как вы, – расстаньтесь с иллюзиями… Вы пытаетесь оправдать свой гнев количеством «пострадавших», но это опять-таки только ваш гнев, только ваше горе. Повторяю: многие женщины вашего возраста счастливы. Если вы это усвоите – сделаете большой шаг вперед. Жизнь не останавливается, Алисия, и те, кто хочет остановить ее ход, к сожалению, неизменно проигрывают. Речь идет всего лишь о неприятном периоде, через который надо пройти. Сейчас вам кажется, что для вашего бывшего мужа все возможно, а для вас все возможности закрыты, но потерпите немножко – и все уладится. Вы охотно впадаете в уныние и роняете горькие слова, но посмотрите реальности в лицо: почему-то вовсе не все ваши сверстницы скучают подобно вам. Чтобы разделаться со скукой, Алисия, вам бы не ребенка надо было потерять, а деньги. Простите.

АЛИСИЯ

Вы правы, пора оплатить сеанс, но вы могли бы указать мне на это более вежливо.

ВИТТОРИО

Я совершенно не на это хотел вам указать.

АЛИСИЯ

Разумеется, именно на это.

ВИТТОРИО

Ошибаетесь, Алисия.

АЛИСИЯ

Да, я ошиблась. Знаете в чем? Мне ни в коем случае не следовало заводить об этом разговор с вами, с мужчиной. Я должна была подумать об этом раньше. Всегда надо выбирать психоаналитика своего же пола.

Ева Мария смотрит на свое отражение. Приближается к зеркалу. Проводит по лицу руками. У дочери был ее нос и ее разрез глаз, цвет другой, а разрез – ее. И у Стеллы тоже была ямочка на подбородке, такая глубокая – вишневая косточка поместилась бы. У себя Ева Мария эту ямочку никогда не любила, но у Стеллы, когда та была ребенком, она всегда казалась милой, очаровательной, а когда повзрослела – даже и красивой. Парадокс материнства: именно ямочка нравится сейчас Еве Марии в собственной внешности больше всего. Ева Мария снова приближается к зеркалу. Ее пальцы двигаются. Щеки. Шея. Кожа увядает, это правда. И правда, что она перестала себя видеть. Ева Мария кладет обе руки на бортик раковины. Не отрываясь смотрит на свое отражение. Открывает зеркальную дверцу шкафчика в ванной. Достает маленькую косметичку, когда-то белую, теперь слегка пожелтевшую. Вынимает тушь для ресниц. Пробует накраситься. Привыкнув плакать, она отвыкла от макияжа. Тушь засохла. Ева Мария сдается. Но не совсем. Проводит по губам помадой. Смотрится в зеркало. На этот раз она рассматривает не ямочку. И не нос. И не разрез глаз. И она не оценивает результат, не надувает губы, даже не улыбается. С первого раза всего не сделаешь, это невозможно. Ева Мария закрывает маленькую косметичку, когда-то белую, теперь слегка пожелтевшую. Слушает звук, с которым ползет молния. Ее ненакрашенные глаза блестят. У Евы Марии свидание с Витторио. Она порадует его тем, что сумела найти.

– «Я должна была подумать об этом раньше. Всегда надо выбирать психоаналитика своего же пола».

Ева Мария произносит две последние фразы с пафосом. Как плохая актриса, добавляет выразительности там, где и самого текста вполне достаточно. У Евы Марии пересохло во рту, оттого что она так долго читала. Помады на губах уже не видно. Ее съели слова. Ева Мария собирает отпечатанные на машинке листки. Смотрит через стол на Витторио. Ждет, как ребенок, что ее похвалят. Витторио невольно улыбается. Должно быть, это нервное.

– Алисия – отчаявшаяся женщина. Она не убийца.

– Но мне кажется, убить – это и есть предел отчаяния.

Витторио качает головой:

– Не всегда. И тем более не в ее случае.

– Да она только и говорит, что о своей ненависти к молодым женщинам, она то и дело вспоминает вашу жену! Последний сеанс хорошо показывает, на что она способна.

– Алисия тогда попросту воспользовалась Лисандрой как предлогом, чтобы излить душу. И сказала все, что хотела сказать. Поверьте, до Лисандры как таковой ей не было ровно никакого дела. Но вас кассета потрясла, и это понятно. Алисия, в общем-то, говорит там о вас: потеря ребенка, Матери площади Мая…

Ева Мария подается к нему:

– А что, если кристаллизация эта не так случайна, как вам хотелось бы думать? Что, если женщина, считающая себя жертвой, решила в припадке безумия выместить все свои обиды на вас? Если задумала покушение на вашу жену, ставшую для нее символом ее жизненной трагедии, ведь ваша жена так молода, во всяком случае, намного моложе вас. Она сама говорит, что способна убить!

Витторио улыбается. На этот раз открыто.

– Вовсе не каждый, кто говорит, что может убить, совершает убийство.

– Нет тут ничего смешного, Витторио, ваша пациентка – жестокая и необузданная женщина. Вы что, забыли звук ее голоса? Меня дрожь пробирала, когда я расшифровывала кассету!

– Голос обманывает, если бы вы знали Алисию, вы бы так не говорили, она совсем крошка.

– И что? Крошка тоже может убить, даже и старушка божий одуванчик… Она была в такой ярости, так зла на вас, когда уходила. Похоже, вы не понимаете, в каком состоянии оставили эту женщину, – вы же ни слова не сказали, чтобы ее утешить, чтобы снять напряжение.

Витторио барабанит пальцами по краю стола.

– Я ни в каком состоянии ее не оставлял, она сама в таком состоянии удалилась! Завершение сеанса никогда не бывает случайным, пациент приходит к тому, к чему должен был прийти. Если вообще существует место, где нет ничего случайного, это кабинет психоаналитика. У нас все определяется желанием пациента – или, скажем, его бессознательным, и это очень хорошо, даже если он и уходит в ярости. Знали бы вы, сколько раз на моей памяти такое бывало… – Витторио перестает барабанить по столу. – Возьмем хотя бы ваш случай…

– Мой? – Ева Мария отшатывается.

– Да. Помните день, когда мы поспорили из-за вашего сына? Я сказал вам, что вы недостаточно им занимаетесь, совсем его забросили. Вы забыли тот сеанс? А ведь его вполне можно сравнить с этим.

Ева Мария опускает голову. Перед глазами у нее пелена. Витторио продолжает:

– Понимаете, Алисия вернулась бы, да, она долго не появлялась, но она вернулась бы. И поверьте, во время анализа перерывы подобного рода нередко оказываются благотворными.

– Значит, этот сеанс был уже давно?

– Точно не скажу… месяца два назад.

– Вот видите, я права! Там явно что-то не так, говорю вам, эта женщина была готова на все, на самое страшное. А может, она была влюблена в вас?

– Да нет же, сколько раз вам это повторять! Просто сеанс был очень трудным, предельно бесстыдным, и сейчас Алисии, должно быть, очень неловко, оттого что она все это мне наговорила, но больше ничего за этим не стоит. Алисия не имеет никакого отношения к убийству Лисандры. Это все, что вы нашли, Ева Мария? Вы прослушали все кассеты?

Ева Мария делает вид, будто складывает уже сложенные странички. Она разглядывает морщины на своих руках. Она видит свои руки так ясно, как никогда раньше не видела. Ей даже кажется, будто она различает два коричневых пятна.

– И вы даже не позвонили своей пациентке, когда она не пришла неделю спустя?

– Это было бы неэтично.

– Я думала, с этикой вольности допустимы! Сеансы-то вы записывать не стесняетесь, а когда речь заходит о несчастной женщине, которая борется со стремительным старением, вы сразу этику вспоминаете! Не можете ее нарушить, вам это в голову не приходит, даже позвонить разок – и то не хотите. А если бы она покончила с собой? Об этом вы подумали? Вы меня разочаровываете, доктор.

Витторио молча смотрит на Еву Марию.

– Ах, я вас «разочаровываю»? Послушайте себя, Ева Мария. Вы же говорите словами Алисии. Нельзя отождествлять себя с пациентом в его горе или смятении, а вы сейчас делаете именно это. Хотя нетрудно заметить, что эта женщина обижена не на меня, а на жизнь, на самую ее суть – на природу, разве мало она об этом твердит? Единственное, что Алисию могло бы утешить, примирить с самой собой, это если бы она однажды утром проснулась и увидела в зеркале лицо и тело, какие были у нее в двадцать лет, а тут, уж простите, если я вас «разочаровываю», не в моей власти что-либо изменить. Но чего вы от меня хотите, что я, по-вашему, должен был для нее сделать? Ну предложите что-нибудь! Интересно, чего бы вы хотели от меня? Ну так что же я должен был сделать для Алисии?

Ева Мария опускает голову. Молчит. Витторио кладет обе руки на стол. Подается к ней:

– Может, переспать с ней и тем самым вернуть ей немного женственности? Может, каждый раз во время сеанса изо всех сил стараться ее трахнуть, помогая тем самым сохранить уверенность в себе? И, раз уж на то пошло, больше не брать с нее денег за сеансы, а то еще подумает, будто я сплю с ней из-за денег, а не потому, что мне на самом деле этого хочется. Все, Ева Мария, хватит! Я не собираюсь устраивать здесь филиал своего кабинета, мы в тюрьме, вернее, это я в тюрьме, и – пусть это не очень остроумно – в тюрьме несколько менее естественной, чем старость. Мы ведем совершенно бессмысленный разговор, и вы сейчас даже не защищаете Алисию, вы нападаете на меня. Из-за того, о чем я только что вам напомнил.

– Ни о чем вы мне не напоминали!

– Напоминал. Я заговорил о вашем сыне, чего вы не переносите. Но это давняя история. Напрасно я вас во все это втянул, вы слишком слабая, вы не сможете мне помочь, никто не может мне помочь, я безнадежно влип, мне не выбраться отсюда.

Витторио поднимает руку, хочет позвать тюремщика, но Ева Мария его останавливает:

– Извините, Витторио, простите меня, не уходите, вы правы, если вы говорите, что Алисия не убивала вашу жену, значит, так и есть, вы знаете ее лучше, чем я, не понимаю, что на меня нашло, простите! Но я больше ничего не обнаружила, совсем ничего, хотя прослушала уже больше половины кассет. Вот потому я и загорелась, когда дошла до этого сеанса, мне показалось – вот оно, мне показалось, я нашла способ вытащить вас отсюда, простите меня, Витторио.

«Больше половины кассет». Витторио сгорбился, осел на стуле.

– Это я должен просить прощения, Ева Мария. Я не имел права на вас набрасываться. Но я узнал сегодня слишком много плохих новостей. Я доведен до крайности. Поверьте, Алисия не имеет ни малейшего отношения к смерти Лисандры, но мне понятно, почему вы так подумали, на вашем месте я, скорее всего, пришел бы к такому же выводу.

– Вот и расскажите об этом полиции. Если я так подумала, и они могут так подумать, против этой женщины слишком много улик – и то, что спор между вами начался из-за вашей жены, и то, что Алисия постоянно к ней возвращается, нападает на вас из-за нее… Ее допросят, и если даже это не она, если после первого же допроса станет ясно, что она ни при чем, все равно вы наведете их на мысль о своей невиновности, Витторио, предположив еще чью-то вину. Даже если сами в это не верите, прошу вас, скажите им, иначе они никогда от вас не отцепятся и никогда не станут искать кого-то другого. И потом, если уж они хватают невиновных, вот пусть она и сидит вместо вас.

– Не говорите глупостей.

– Да, меня занесло… хотя в тюрьме у этой женщины, по крайней мере, не было бы зеркала, она бы не видела своего отражения и, может быть, почувствовала себя более счастливой. Но что вы узнали? О каких плохих новостях только что упомянули?

– Пришли окончательные результаты вскрытия. Лисандра погибла в результате падения. Мгновенно. Первыми о землю ударились ее ноги – с такой силой, что высокие каблуки проткнули ступни, вошли по щиколотку. Бедренные кости сломаны. Тело отскочило от земли, снова рухнуло вниз, и она ударилась затылком. Перелом основания черепа. Внутреннее кровотечение. Никаких следов драки вскрытие не выявило. Следов удушения нет. Ни царапин, ни синяков. Ее не били. Во всяком случае, не били так, чтобы остались следы. Анализы крови ничего не показали. Ни малейших следов алкоголя, наркотиков или лекарств. Но главное – совершенно точно установлено, что Лисандра не была изнасилована. Я почувствовал такое облегчение, когда адвокат сказал мне об этом, меня же просто преследовала и приводила в ужас эта мысль, я бы не вынес, если бы с ней это сделали. Но едва я немного успокоился – по крайней мере, насчет этого, – адвокат шепнул мне, что ничего хорошего здесь нет. Я так и не понял, что это означает, что это означает для меня.

– Вернитесь на землю, Витторио. Перестаньте мыслить так, будто вы на свободе, попробуйте мыслить как они, как те, кто ведет расследование. И у вас, как и у меня, сразу возникнет очень простой вопрос, тот же очень простой вопрос, что и у них: «Кто в известных случаях может убить, не изнасиловав?» Разумеется, многие. Но кто в первую очередь? Разумеется, муж. Логично – мужу ни к чему брать силой то, что он мог получить в любую минуту. И потом, если муж убивает жену, значит, его к ней уже не очень-то влечет. Результаты вскрытия вполне подтверждают их подозрения. Вы в тисках, и тиски сжимаются. Доказательств у них нет, но в логике их рассуждений все что угодно становится доказательством, любые выкладки оборачиваются против вас. Встряхнитесь, Витторио, повторяю, вернитесь на землю. В конце концов, я ваш адвокат, так ведь? Вы должны доверять мне.

– Я никогда из этого не выпутаюсь. Если бы на теле Лисандры нашлись следы моей спермы, они заключили бы, что жену вполне можно убить сразу после любви. Прямо так и слышу, что они говорят, как выстраивают новую версию, по-новому истолковывают факты, чтобы их можно было трактовать против меня, ведь единственная история, которую им хочется написать, это история, в которой я преступник, убийца. Они почти заставили меня пожалеть о том, что Лисандру не изнасиловали, что на ее теле нет следов чужой спермы, – так я, по крайней мере, был бы спокоен… нет, не спокоен, я не то хотел сказать! Нашлись бы следы чужой спермы – с меня сняли бы обвинение, официально сняли! А сейчас я дошел до того, что стал представлять себе, каким способом мог убить Лисандру, если бы захотел, и чуть было не сказал им об этом! Я никогда бы не вытолкнул жену в окно… возможно, отравил ее… или, не знаю, подстроил аварию… Но в любом случае позаботился бы о надежнейшем алиби… Никогда, никогда, убив жену, я не мог бы оказаться на месте преступления так тупо и бестолково, как оказался… Я же все-таки умнее, я бы унес из дома кое-какие вещи, чтобы создать видимость ограбления… Нет, как бы там ни было, я не попался бы с поличным…

– Я перебью вас, Витторио. Вы говорите о предумышленном убийстве, они – о непреднамеренном. А в этом случае заранее никто ничего не продумывает. И это предоставляет следствию полную свободу: можно предположить безумие, допустить, что убийца совершил оплошность, был неосторожен, – вот вам и возможность выдвинуть не вызывающее сомнений, неопровержимое обвинение. Именно об этом и идет речь – о непреднамеренном убийстве. Ни больше ни меньше. Ссора, которая плохо закончилась. Почему вы не сказали мне, что в тот вечер поссорились с женой?

– О чем вы говорите?

– О показаниях вашей соседки. Или это ложь от первого до последнего слова? Ответьте наконец, почему вы не сказали мне, что в тот вечер поссорились с женой?

– Не думал, что это имеет значение.

– Вы не думали, что это имеет значение? Ваша ссора с женой незадолго до ее гибели? Тогда выбирайте одно из двух: либо вы рассказываете мне, что в тот вечер произошло между вашей женой и вами на самом деле, либо нанимаете другого адвоката. Говорю вам откровенно: так будет лучше для вас. И для меня тоже, я не люблю понапрасну терять время.

– Вы представляете себе, что я испытываю? Моя жизнь с Лисандрой после ссоры оборвалась. Я чувствую себя виноватым в том, что вот так ушел из дома. Это невыносимо, и потому я действительно стараюсь не вспоминать об этой ссоре.

– И все же вам придется о ней вспомнить. Мы не выбираем себе соседей.

– Сволочь… Хотя ее поступок меня не удивляет, для нее, должно быть, настал звездный час: настоящие полицейские, настоящая смерть, не сравнить с мелкими повседневными преступлениями вроде просыпанного на лестнице мусора или коляски, которую соседи со второго этажа вечно оставляют в подъезде. Подумать только – покойница! Мерзкая баба не могла не вложить в свои показания всю свою энергию и всю свою злобу! Кем ей еще быть, как не свидетелем обвинения, она только и может, что поливать дерьмом, а все это дерьмо она выдумывает в соответствии со своим пакостным видением жизни. Ну так что же она сказала? Что она смогла расслышать, прижавшись к стене своим поганым ухом?

– Не отвечайте вопросом на вопрос, меня интересует ваша версия происшедшего. Еще раз спрашиваю вас, Витторио, из-за чего вы поссорились с женой?

– Из-за ерунды.

– Если хотите знать мое мнение, следствие таким ответом не удовлетворится.

– Я не заметил, что на ней новое платье, я вообще перестал что-либо замечать, я на нее больше не смотрю, я ее больше не люблю – вот из-за чего мы поссорились, устраивает вас такой ответ?

– Это правда?

– То, что не заметил нового платья, – да, а остальное – нет, разумеется, нет.

– Стало быть, вы ушли в кино, чтобы прекратить ссору?

– Нет, я уже стоял на пороге, когда Лисандра начала меня попрекать.

– Ваша соседка говорит, что вы часто ссорились…

– Да моя соседка наизнанку вывернется, лишь бы отыскать признаки того, что не только у нее, но и у других жизнь не задалась. Ну что вы хотите от меня услышать? Раньше сплетни этой злющей бабы казались мне просто смешными, я и представить себе не мог, что когда-нибудь это обернется против меня самого. Обычная сплетница и истеричка, таких на земле миллиарды. Всякий раз, как мы с Лисандрой занимались любовью, эта психованная принималась колотить в стену, можно подумать, она нас преследовала, перебираясь из комнаты в комнату, она лупила и лупила в стену, как будто убить нас была готова за то, что мы любим друг друга… Но об этом она, само собой, умолчала? Еще бы, ведь это доказывало бы, что мы любили друг друга, – правда, следователи поспешили бы заметить, что многие люди занимаются любовью безо всякой любви.

– Ошибаетесь, об этом она как раз говорила, но в ее изложении все выглядит несколько по-другому.

– И как же?

– Она говорит, что ваши постоянные ссоры избавляли ее, по крайней мере, от необходимости слушать ваши «непотребные любовные крики», ваши – цитирую – «вопли похотливых животных», да в конечном счете ваши ссоры ее устраивали больше, все же не так непристойно… А еще она говорит, что вот уже несколько месяцев никаких криков, кроме криков ненависти, не слышала, ни один из них не наводил на мысль о возможном примирении, но ей, разумеется, и в голову бы не пришло, что все это может закончиться убийством. Она думала, что вы всего лишь очередные возненавидевшие друг друга супруги, терзающие один другого из-за того, что желание ушло и наслаждение, доставляемое телом, истощилось. «Крики тела сменились криками пресыщенной души» – вот в точности ее слова, и могу добавить, что показания вашей соседки произвели на тех, кто ее допрашивал, желаемое действие.

– Злые языки могут быть поэтичными.

– Проблема в другом – в том, что они могут говорить убедительно.

– Но ведь то, что я ссорился с женой, не означает, что я ее убил! Мы действительно в последнее время часто ссорились, она легко раздражалась, а я был поглощен своими мыслями… или наоборот, в такие минуты никогда ведь не разберешь, кто виноват, просто надеешься, что на этой ссоре все плохое и закончится, что вернутся счастливые дни… Да вы и сами, должно быть, прекрасно это знаете, и мне самому каждый день хоть раз приходилось выслушивать во время сеанса рассказ о подобных ссорах, и еще каких яростных! Поверьте, все пары через это проходят.

– Знаю. Но когда одного из двоих, составлявших пару, находят мертвым, ссора перестает быть непременной составляющей истории любви, она становится уликой.

– Да. Только, что бы ни говорили эти придурки, я не убивал Лисандру. А что еще слышала в тот вечер моя милая соседка? Надеюсь, они ее об этом спросили?

– Конечно.

– И что же она слышала?

– Ничего. Она решительно утверждает, что после вашей ссоры ничего, кроме громкой музыки, не слышала. По ее словам, все, что она слышала, – это громкая музыка.

– Не может быть.

Ева Мария смотрит на Витторио. Витторио обхватывает голову руками.

– Ну вот, теперь вы знаете сегодняшние плохие новости и понимаете, что нервы у меня на пределе. Не смотрите на меня так, Ева Мария.

– А может, это ваша соседка убила Лисандру? Тогда ясно, почему ее не изнасиловали, женщина не может изнасиловать другую женщину.

Витторио безрадостно улыбается:

– По крайней мере, вы, похоже, на моей стороне… Но нельзя кидаться на всех и каждого так, словно все – потенциальные убийцы. А те, кто ведет расследование, все же свою работу выполнили: у соседки есть алиби, она была с дочерью. Нет-нет… только не говорите, что они могли сделать это вместе. Мой адвокат прав, надо смотреть фактам в лицо – все складывается против меня, постепенно и неуклонно. Обстоятельства, расклад по времени, а теперь еще результаты вскрытия и свидетельства. Я просыпаюсь среди ночи весь в поту, ощущение такое, будто меня накрыло грозой и гроза эта не утихает… Все разладилось, а самое худшее – это похороны Лисандры…

– А с похоронами-то что?

– Лисандру хоронят завтра, и они не хотят, чтобы я там был. «По закону вы не имеете права присутствовать!» Понимаете, как далеко они зашли? Как можно не отпустить человека на похороны жены? Лисандра не оставила завещания. Это будет «обычная процедура», которую применяют в таких случаях, «типовая» месса, и я не имею права ничего сказать, ни о чем попросить, ни о какой песне, ни о каких словах, ни о какой молитве… я ни на чем не могу настаивать, они обращаются со мной так, словно я – опасный преступник и могу сбежать, воспользовавшись похоронами Лисандры. Единственное, что мне позволено, – букет цветов. Они согласились положить от меня лилии – ее любимые цветы, я всегда дарил ей лилии в годовщину нашей встречи…

– Что с вами, Витторио? Вам плохо?

– Нет-нет, все нормально, просто очень устал. Комиссар меня невзлюбил, он меня ненавидит, можно подумать, все это его лично касается. Знаете, что он выдал? Вот когда меня оправдают, я смогу выкопать свою жену и похоронить ее заново как захочу, а пока, вот прямо сейчас, лучше бы мне сосредоточиться на своей защите. Как я его ни умолял, сколько ни говорил, что согласен пойти туда под конвоем, он только ухмылялся: «Хоть немного логики должно быть? Как можно разрешить подозреваемому присутствовать на похоронах женщины, в убийстве которой его подозревают? Для психоаналитика у вас маловато простого здравого смысла, но меня это не удивляет, у всех психоаналитиков маловато простого здравого смысла…»

Ева Мария пришла первой. Она смотрит на лилии, лежащие на ступеньках. Цвет она выбрала сама. Белые. Это ее представление о Лисандре, а может быть, о смерти. Народу немного. Наверное, никто не знает, не прочли объявление в газете. А вот и еще один букет лилий. Красных. Это от Витторио, Ева Мария догадалась. Это его представление о Лисандре, а может быть, об их любви. Каждый год он дарил ей такие цветы в годовщину их встречи. Ему неизвестно, что Ева Мария здесь. Необычно — вырывается у нее невольное определение. Официально назначенная церковь. Официально назначенный священник. У входа в машине с тонированными стеклами дежурят полицейские. Ева Мария прилита первой. Села в глубине и стала смотреть, как все они входят. Отпевание – не то зрелище, которым наслаждаются, как, например, свадьбой. Никто не обсуждает платья и шляпки, не отмечает красоту одних и отсутствие вкуса у других. О приглашенных высказываются только в глубине души. Собственно, и приглашенных нет, кто хочет, тот и приходит, кто знает, тот и приходит. Ева Мария пытается понять, что связывало каждого из присутствующих с усопшей, по тому, как он держится. У некоторых лица печальные, у других непроницаемые. В первом ряду, плачущие, – конечно, родители Лисандры. А остальные кто? Друзья? Такие же пациенты Витторио, как она? Та самая соседка? Теперь, должно быть, крики не слишком ей докучают, разве что эхо, но злые языки всегда найдут повод высказаться. Ева Мария смотрит на все эти собранные в одном месте тела, на тела, переставшие расти, и думает о том, как недостает на похоронах детей. Ева Мария чувствует себя посторонней. В похоронную процессию может затесаться кто угодно, потому-то она здесь. Возможно, и убийца здесь, прячется среди близких, пришел взглянуть на последнее действие трагедии собственного сочинения. Безумный, невидимый deus ex machina[11]. Ева Мария смотрит, как люди проходят перед гробом. Ей хотелось бы, чтобы над убийцей зажглась красная лампочка. Пожилая пара задерживается надолго, оба красивые, держатся за руки. Может, это родители Витторио? Ева Мария задумывается, состарилась бы она сама рядом с мужем или нет, если бы Стелла не умерла. После того как не стало их дочери, с чудовищной быстротой не стало и их любви, во всяком случае, ее любовь пропала как не было. Ева Мария смотрит на «официально назначенный» гроб. Каким он ей кажется удобным, надежным по сравнению с тем нигде, в котором теперь ее девочка, ее Стелла. О других умерших заботятся, придают мертвому телу пристойный вид, гримируют, в какой-то мере возвращая ему человеческий облик, прежде чем навсегда отделить от людей. А ее дочь так и осталась в том нечеловеческом положении, в каком застигла ее смерть. Ева Мария, как всегда, думает о людях, захваченных лавой, о мужчинах, о женщинах, о детях, о собаке, которая тянет за поводок, а ее хозяева убежали… Живые статуи, остановленные в движении, лава стала их саркофагом. Саркофаг Стеллы – вода. Текучий саркофаг, который, может быть, баюкает ее, слегка покачивает, но не отдает. Подумав о том, что дочери, лежащей где-то на дне Рио-де-ла-Плата, никто не закрыл глаза, Ева Мария невольно опускает веки. Но так картина становится еще более отчетливой, и она сразу же глаза открывает. По ее щекам текут слезы. Ева Мария принадлежит к числу похоронных узурпаторов горя – тех, кто оплакивает не усопшего, а чью-то смерть, о которой усопший им напоминает, или ту, которой они боятся. Ей бы очень хотелось похоронить свою дочь… А что за картина встает перед глазами у запертого в камере Витторио? Представляет ли он себе Лисандру, лежащую в гробу? Нет, этого он представить себе не может. Он даже не знает, как Лисандра одета. Кто, интересно, выбирал для нее вещи? Конечно, ее родители, кто же еще. О Витторио думает не только Ева Мария, все думают о нем. В первом ряду, совсем рядом с гробом, оставили пустое место, как будто каждый ждал, что он вот-вот появится. Замешательство здесь, в церкви, чувствуется, пожалуй, явственнее, чем горе… Словно здесь недостает того, кому полагается горевать больше всех, – Витторио, безутешного мужа, предполагаемого убийцы. Всё наизнанку. Похороны умершей – одно дело, убитой – совсем другое. Боль от незнания, как умерла та, кого сегодня хоронят, мешает с ней проститься, а мешать работе скорби не следует, или она не завершится никогда. Кто-нибудь здесь способен вообразить, как Витторио выталкивает жену через окно на улицу? Кто-нибудь твердо уверен в том, что он это сделал?

Ева Мария первой прилита и первой уходит. Полицейские ждут. Разговаривают. Смеются. Ева Мария прячется за деревом. Смотрит, как люди выходят из церкви. Похоронную процессию не принято фотографировать. Щелканье ее фотоаппарата напоминает пение больной птицы, но она никого не хочет упустить. У Евы Марии вновь пробуждаются подозрения, возвращается гнетущая мысль, что Стеллу мог убить кто угодно. Она хотела сказать – Лисандру. Ошиблась. Спутала. Отныне в ее представлении две эти смерти перекрывают одна другую. Та, о которой думать до того мучительно, что она не может о ней думать, и та безболезненная, которую она может мусолить часами. У дверей просит милостыню нищий, она дает ему немного денег, взамен потребовав обещание говорить каждой женщине в перчатках, что она красива, – как знать, если Алисия здесь, может, она уйдет счастливая, утешенная и примиренная сама с собой. А что, если это он? Что, если этот нищий и есть безумец, невидимый deus ex machina, затесавшийся в похоронную процессию? Ева Мария хочет, чтобы над ним зажглась красная лампочка. Висящий на шее фотоаппарат мешает ей дышать. Она хватается за дерево. Обдирает ладонь о кору. На туфли падает несколько капель. Красных. Это ее кровь. Боль не может утихнуть, пока не уйдет гнев.

Ева Мария отпивает глоток мате. На столе сложенная газета. Эстебан входит в кухню, собирается завтракать.

– Доброе утро, мама. Очень устала? – Эстебан направляется к холодильнику. – Извини, что ночью к тебе ворвался… но я увидел, что свет горит, и подумал…

Эстебан умолкает. Он смущен. Запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади. Ева Мария смотрит на сына:

– Что ты подумал?

– Ничего.

Ева Мария отпивает глоток мате.

– Я работала.

– Я понял. У тебя сейчас много работы.

– Да.

Эстебан возится с тостером. Ева Мария встает:

– Мне пора.

Эстебан оборачивается:

– Но сегодня же суббота.

– Ну и что?

– По субботам ты не работаешь…

– Похожу по магазинам.

– По магазинам?

– Да, хочется пройтись.

– Вот и хорошо… и я с тобой, мне тоже хочется пройтись.

– Извини, мне хочется пойти одной… я… я буду покупать одежду. И тебе придется меня ждать.

– Одежду? Да я уже забыл, когда ты себе что-то покупала.

– Как видишь, всему свое время.

Ева Мария выходит из кухни. Дверь захлопывается. Эстебан оборачивается. Отодвигает занавеску. Смотрит, как Ева Мария идет по улице. Рюкзак висит у нее на одном плече. Он не видел раньше этого рюкзака. Да нет же, видел. Похоже, это рюкзак Стеллы. Эстебан смотрит, как Ева Мария садится в автобус. Он не может опомниться. В первый раз за столько лет она едет не на работу. «Как видишь, всему свое время». Эстебан улыбается. Тень автобуса проходит по его лицу. Эстебан красивый.

Ева Мария кладет рюкзак на стол. Витторио усаживается напротив:

– Как я рад вас видеть.

– А мне придется вас разочаровать: я ничего не нашла. – Ева Мария вытаскивает толстую папку. – Я прослушала все кассеты, даже самые нейтральные и самые мирные сеансы, от начала до конца, но ничего там, к сожалению, не нашла. Вероятно, чего-то я не заметила, упустила что-то, лежащее не на поверхности, ведь истолковать можно любую мелочь, а я недостаточно хорошо знаю ваших пациентов, мы уже убедились в этом на примере Алисии. Я принесла все расшифровки вам, вы единственный, кто способен разобраться в этих записях, и вы, может быть, что-то найдете… Я оставлю папку надзирателю, чтобы вы могли все спокойно проверить.

– Вот уж кому ничего оставлять не надо! Прочтут и начнут приставать с вопросами. Нет, лучше передайте через моего адвоката… Вы сказали, у вас там все расшифровки?

Ева Мария колеблется. Едва приметно. Лишь мгновение.

– Да.

Витторио соединяет ладони: его молитва услышана!

– Значит, и расшифровка сеанса Фелипе?

– Фелипе? – Ева Мария задумывается. – Того, у которого проблемы с женой?

– Можно сказать и так, вы ведь и ее принесли, да? Мне надо кое-что уточнить, позавчера ночью я вспомнил одну вещь, и с тех пор меня это не отпускает, я должен проверить, не ошибся ли.

Ева Мария открывает папку. Перебирает отпечатанные на машинке листки, их очень много. Она и в самом деле вспомнила этот сеанс – немного напряженный, но ничего такого уж страшного. Однако Витторио выглядит уверенным.

– Вам не трудно будет прочесть мне расшифровку? Читая глазами, я понимаю хуже, чем на слух. Только ничего не пропускайте, я хочу услышать все от первого до последнего слова.

Ева Мария начинает читать. Витторио закрывает глаза. Перед ним встает лицо Фелипе. И его тело. И его жесты. В точности так, как бывало, когда он по вечерам в одиночестве прослушивал записи у себя в кабинете. Витторио машинально округляет руку так, словно держит бокал – бокал с коньяком… хотя он и думать не думает о коньяке. Все его внимание сосредоточено только на голосе Евы Марии.

ФЕЛИПЕ

ВИТТОРИО

Добрый день, Фелипе.

ФЕЛИПЕ

Добрый день.

ВИТТОРИО

Мне показалось или вы и впрямь чем-то огорчены?

ФЕЛИПЕ

Как говорил Борхес, «только “джентльмены” могут посвящать себя делу, сулящему проигрыш»[12]. Мы опять поссорились.

ВИТТОРИО

С женой?

ФЕЛИПЕ

Ну а с кем еще я, по-вашему, мог поссориться?

ВИТТОРИО

Из-за чего?

ФЕЛИПЕ

Из-за всего! Нам ничего не стоит поссориться, она всегда найдет чем меня попрекнуть.

ВИТТОРИО

Но из-за чего произошла эта последняя ссора?

ФЕЛИПЕ

Говорю вам, даже не помню, с чего на этот раз началось. Могу сказать только, что закончилось как всегда. Заканчивается всегда одинаково.

ВИТТОРИО

И как же?

ФЕЛИПЕ

Она начинает плакать, кричать и оскорблять меня.

ВИТТОРИО

А вы что делаете?

ФЕЛИПЕ

Ничего. Ухожу в кабинет и жду, пока у нее это пройдет. Все равно тут ничего нельзя сделать.

ВИТТОРИО

Если, по-вашему, жена напрасно вас обвиняет, может, стоило бы с ней поговорить? Надо же защищаться.

ФЕЛИПЕ

Как же не напрасно, разумеется напрасно! Только сказать я ей ничего не могу. Вы пробовали разговаривать с женщиной, когда она орет?

ВИТТОРИО

А вы?

ФЕЛИПЕ

Не понял. Что вы имеете в виду?

ВИТТОРИО

Вы и на этот раз поссорились из-за сына?

ФЕЛИПЕ

Не помню. Наверное.

ВИТТОРИО

Да или нет?

ФЕЛИПЕ

Она не захотела повести его в парк. Я сказал, что мальчик не может целый день сидеть взаперти, мальчику необходимо двигаться, «в здоровом теле здоровый дух».

ВИТТОРИО

Она восприняла это как упрек, и ей этот упрек не понравился…

ФЕЛИПЕ

Явно не понравился.

ВИТТОРИО

Как же она отреагировала?

ФЕЛИПЕ

Я вам уже сказал. Как всегда. Разбушевалась, стала рыдать, орать на меня и обзывать последними словами. Да к тому же в присутствии ребенка.

ВИТТОРИО

И вы ушли к себе в кабинет.

ФЕЛИПЕ

Нет. Я попросил ее замолчать. Из-за ребенка. Но она разоралась еще громче. Я ее предупреждал. Ей надо было просто замолчать.

ВИТТОРИО

О чем вы ее предупреждали?

ФЕЛИПЕ

Что влеплю ей пощечину.

ВИТТОРИО

И влепили? Вы ударили жену?

ФЕЛИПЕ

Она сама напросилась.

ВИТТОРИО

Это ваша точка зрения. Мы к этому еще вернемся. А пока расскажите мне, что же произошло дальше.

ФЕЛИПЕ

Рассказывать-то нечего. Она ушла, вот и все.

ВИТТОРИО

И вы даже не стали ее догонять, чтобы извиниться?

ФЕЛИПЕ

Малыш так перепугался, когда я вскочил и замахнулся. Но я попросил у него прощения и объяснил, что такое случается, когда взрослые очень сильно ссорятся.

ВИТТОРИО

А у жены вы попросили прощения?

ФЕЛИПЕ

Она прошла мимо, будто я – пустое место. Забрала свои вещи. Спит теперь в другой комнате. Только пусть не надеется, что я уступлю!

ВИТТОРИО

Такое случилось впервые?

ФЕЛИПЕ

Да. До сих пор мы всегда спали вместе.

ВИТТОРИО

Я имею в виду – вы впервые ее ударили?

ФЕЛИПЕ

А вы как думаете? Думаете, я каждый день бью жену?

ВИТТОРИО

Ничего я не думаю, просто хотел узнать, впервые ли дело дошло до рукоприкладства. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что у вас с женой все разладилось после рождения сына.

ФЕЛИПЕ

Вы действительно ошибаетесь.

ВИТТОРИО

Как протекала беременность вашей жены? Вы никогда не рассказывали об этом периоде.

ФЕЛИПЕ

Да прекрасно она протекала, благодарю вас, доктор! В конце концов, как говорит святой Иероним, «беременность – это всего лишь набухание матки».

ВИТТОРИО

Сделайте одолжение, перестаньте говорить цитатами, я вам уже сто раз повторял, что хочу слышать ваши собственные слова.

ФЕЛИПЕ

Да что вам не нравится-то? Чего вы от меня хотите? Вы обвиняете меня в том, что я не рассказывал вам о беременности жены, я и рассказываю как могу.

ВИТТОРИО

Ни в чем я вас не обвиняю. Просто позволил себе заметить, что вы часто ссоритесь из-за ребенка.

ФЕЛИПЕ

А я вам еще раз говорю, что вы заблуждаетесь.

ВИТТОРИО

Я не заблуждаюсь, я ищу объяснение.

ФЕЛИПЕ

Нет тут никакого объяснения. Спорим, ссоримся – и все.

ВИТТОРИО

Но почему вы не соглашаетесь с тем, что это может происходить из-за ребенка? Такое ведь часто бывает в семьях.

ФЕЛИПЕ

Потому что она хотела этого ребенка, а значит, не с чего нам из-за него ссориться.

ВИТТОРИО

«Она хотела этого ребенка». Почему только она? А вы? Вы разве не хотели?

ФЕЛИПЕ

Конечно, хотел.

ВИТТОРИО

На мгновение могло показаться, будто это не так.

ФЕЛИПЕ

А вот не надо доверять мимолетным впечатлениям. Никогда не надо!

ВИТТОРИО

В этом кабинете – надо. Вы не хотели этого ребенка?

ФЕЛИПЕ

Хватит талдычить одно и то же! Сказано вам, что хотел.

ВИТТОРИО

Видите, как неприятно бывает, когда у вас стараются что-то выпытать…

ФЕЛИПЕ

Мне не нравится ваш тон, доктор.

ВИТТОРИО

Вам не тон мой не нравится, вам не нравится мой вопрос. Вам ведь ни к чему был ребенок, правда? Вы нехотя на это согласились – может быть, чтобы доставить удовольствие жене. А теперь ваша жена сознает, что заставила вас сделать ей ребенка, и для нее это нестерпимо. И вам приходится расплачиваться за ваше безразличие и за ее сожаления.

ФЕЛИПЕ

Да хотел я ребенка, не сомневайтесь! Может, не так сильно, как она, но, конечно, хотел. Кто же не хочет ребенка?

ВИТТОРИО

А почему вы не повели его в парк? Вы вообще занимаетесь сыном?

ФЕЛИПЕ

Само собой, я занимаюсь братом.

ВИТТОРИО

Братом?

ФЕЛИПЕ

Что – братом?

Помедленнее, Ева Мария.

ВИТТОРИО

Вы только что сказали: «Само собой, я занимаюсь братом».

ФЕЛИПЕ

Я сказал «сыном».

ВИТТОРИО

Нет, вы сказали «братом».

ФЕЛИПЕ

Ну так я хотел сказать «сыном», но оговорился, со всеми случается.

ВИТТОРИО

Нет, это случается не со всеми. Видите ли, сеанс за сеансом, с чего бы мы ни начали, мы неизменно возвращаемся к вашему брату.

ФЕЛИПЕ

Вовсе мы не всегда возвращаемся к моему брату, я оговорился, и незачем шум из-за этого поднимать.

ВИТТОРИО

Вам его не хватает?

ФЕЛИПЕ

Кого?

ВИТТОРИО

Брата.

ФЕЛИПЕ

С чего вы взяли?

ВИТТОРИО

Сколько времени прошло после его смерти?

ФЕЛИПЕ

Я не считаю дней.

ВИТТОРИО

Сын напоминает вам о брате?

ФЕЛИПЕ

Ничего подобного, с чего вы взяли?

ВИТТОРИО

Сколько сейчас вашему сыну? Года четыре, да? Когда вашему брату было четыре года, вам было шесть, с этого возраста обычно начинаются воспоминания. Может быть, ваш мальчик напоминает вам о брате, хоть вы этого и не осознаете.

ФЕЛИПЕ

Нет, он не напоминает мне о брате. Говорю же: ничего подобного.

ВИТТОРИО

Вы упрекали мать в том, что брата она любит больше, чем вас. Может быть, вам кажется, что жена больше любит вашего ребенка, чем вас?

ФЕЛИПЕ

Ну… если вам нравится так думать.

ВИТТОРИО

Мне не нравится так думать, Фелипе, но как, по-вашему, я могу вам помочь, если вы со мной не откровенны? У меня такое впечатление, будто вы что-то от меня скрываете.

ФЕЛИПЕ

Ничего я от вас не скрываю.

ВИТТОРИО

Вы ничего от меня не скрываете?

ФЕЛИПЕ

Нет.

ВИТТОРИО

В таком случае, раз вы ничего от меня не скрываете, скажу вам, что я думаю. Я думаю, что жена хочет от вас уйти, но в то же время не осмеливается прямо сказать вам об этом. Я считаю, что ваши постоянные ссоры – это способ дать вам это понять. Она сама не решается взять на себя ответственность за разрыв и ждет, чтобы это сделали вы, потому и пытается довести вас до точки.

ФЕЛИПЕ

Думаете, она хочет уйти? А ребенок как же?

ВИТТОРИО

Думаю, матери нелегко бросить ребенка. Может быть, вашей жене не удается приспособиться к материнству, найти свое место. А случается, женщина не принимает своего сына или свою дочь. Во всяком случае, до такой степени, чтобы пожертвовать ради ребенка собственной жизнью. Может быть, ваша жена уже не чувствует себя счастливой с вами. Может быть, у нее есть любовник.

ФЕЛИПЕ

Нет у нее никакого любовника.

ВИТТОРИО

Почему вы в этом так уверены?

ФЕЛИПЕ

Я бы знал.

ВИТТОРИО

Как правило, муж не знает о существовании любовника.

ФЕЛИПЕ

Да нет, этого не может быть. Я все сделал, чтобы у нее был этот ребенок, чтобы она его добыла, ну и не может жена из-за него уйти.

ВИТТОРИО

Чтобы она его добыла? Вы хотели сказать – добила?

ФЕЛИПЕ

Почему это? Именно добыла, ну, заполучила, если вам так больше нравится… перестаньте вы играть словами, это невыносимо!

ВИТТОРИО

А когда вы – и на этот раз собственными словами – говорите «чтобы она его заполучила», как я должен это понять?

ФЕЛИПЕ

Никак. Нечего вам тут понимать.

ВИТТОРИО

Прошу прощения за мою настойчивость, но все-таки выражение «чтобы она его заполучила» кажется довольно странным в том случае, когда речь идет о беременности, желанной для обоих супругов.

ФЕЛИПЕ

Что вы хотите от меня услышать? Что у нас ребенок приемный? Ладно, вот я вам это говорю: мы взяли приемного ребенка, но это не преступление.

ВИТТОРИО

Раньше вы говорили, что ваша жена была беременна.

ФЕЛИПЕ

Не была она беременна. Два года у нас ничего не получалось, и в конце концов мы взяли ребенка.

ВИТТОРИО

Почему вы никогда мне об этом не рассказывали?

ФЕЛИПЕ

Я вам рассказываю о своих проблемах, а это никогда проблемой не было.

ВИТТОРИО

Для нее, может быть, усыновление оказалось не таким простым.

ФЕЛИПЕ

Да она как увидела младенца, чуть не помешалась от радости. Она очень хотела ребенка. Изменилась она потом. Позже. Через несколько месяцев.

ВИТТОРИО

Вам действительно надо поговорить с ней об этом. Все-таки собственный ребенок и чужой ребенок – не одно и то же. Для того чтобы приемный ребенок стал своим, надо этого захотеть. Пройти через психологическое приятие. Все должно быть предельно ясно. Ваша жена все еще не знает, что вы ко мне ходите…

ФЕЛИПЕ

Нет.

ВИТТОРИО

Почему вы ей не скажете?

ФЕЛИПЕ

Это ее не касается.

ВИТТОРИО

Надо сказать, вы даже могли бы прийти вместе.

ФЕЛИПЕ

Еще чего! Ей здесь нечего делать!

ВИТТОРИО

Знаете, мне случается работать с парами. Да, вам надо бы прийти с ней. Хоть один раз. Может быть, именно в моем присутствии вещи будут названы своими именами, все разрешится и завершится.

ФЕЛИПЕ

Ага, как же! Вашим присутствием она воспользуется для того, чтобы выспрашивать про меня.

ВИТТОРИО

Насчет чего выспрашивать?

ФЕЛИПЕ

Почем мне знать? Но она непременно постарается что-нибудь выведать. А только ей нечего выведывать. Я ее люблю, я ни разу ей не изменял и вообще никогда ничего плохого ей не делал.

ВИТТОРИО

Не считая той оплеухи.

ФЕЛИПЕ

Так довела же, сама напросилась. Орала как ненормальная, я не мог заставить ее замолчать… и потом, малыш был там… Знаете, вообще-то было похоже, будто она только этого и ждала.

ВИТТОРИО

Возможно.

ФЕЛИПЕ

Что – возможно?

ВИТТОРИО

Возможно, она только этого и ждала. Возможно, она хотела убедиться в том, что вы можете быть жестоким.

ФЕЛИПЕ

Как это?

ВИТТОРИО

Вам действительно надо с ней поговорить.

ФЕЛИПЕ

Думаете, она хочет от меня уйти?..

ВИТТОРИО

Не знаю, я сказал это главным образом для того, чтобы припереть вас к стенке.

ФЕЛИПЕ

И вы тоже.

ВИТТОРИО

И я тоже. Вам бы надо просто-напросто спросить ее об этом. Единственный способ это уладить – вступить в диалог.

ФЕЛИПЕ

Она перестала со мной разговаривать.

ВИТТОРИО

Других вам каким-то образом удавалось заставить говорить.

ФЕЛИПЕ

Что вы сказали?

ВИТТОРИО

Ничего. Пора, Фелипе, через пять минут ко мне придет следующий пациент. Подумайте обо всем, что здесь было сказано, и мы вернемся к этому в следующий раз. Провожать вас не надо, дорогу вы знаете.

ФЕЛИПЕ

Да, знаю. Я ведь могу вам доверять, правда?

ВИТТОРИО

Доверять?

ФЕЛИПЕ

Вы ничего не скажете.

ВИТТОРИО

О чем я ничего не скажу?

ФЕЛИПЕ

Ну… об этом.

ВИТТОРИО

О чем «об этом»?

ФЕЛИПЕ

Об усыновлении.

ВИТТОРИО

Так и говорите! Называйте вещи своими именами. Вы сами сказали, что усыновить ребенка – не преступление. Нет, я ничего не скажу. Моя профессия требует умения молчать.

– Дверь вашего кабинета закрывается, и слышно, как вы бормочете: «Мерзкий тип».

Голос у Евы Марии бесцветный. Как несколько ее прядей. Она задумывается, не в этом ли секрет, не оттого ли, что говоришь бесцветным голосом, волосы седеют. Поэтическая часть ее мозга возбуждается. Когда подступает бесчеловечное, Еве Марии необходимо укрыться за абсурдом. Или выпить. Но здесь о выпивке нечего и думать. Ева Мария мнет страницы. Она больше не может их перелистывать: палец у нее сухой. Слюны не осталось. Фразы эхом отзываются у нее в голове. В ее пересохшем горле.

Вы пробовали разговаривать с женщиной, когда она орет?

А вы?

Видите, как неприятно бывает, когда у вас стараются что-то выпытать…

Возможно, она только этого и ждала. Возможно, она хотела убедиться в том, что вы можете быть жестоким.

Других-то вам удавалось заставить говорить.

Мерзкий тип.

У Евы Марии глаза потускнели. Витторио, обхватив голову руками, смотрит в стол. Какие черные у него волосы, думает Ева Мария. Она боится понять. И задает ему вопрос. Витторио не отвечает. Погруженный в собственные мысли, он твердит: «Я был прав. Я был прав». Ева Мария повторяет свой вопрос. Громче, но еще более бесцветным голосом:

– Он ведь был членом хунты, да?

Витторио поднимает голову. Кивает. Ева Мария отшатывается:

– И вы им занимались?

– Да.

– Как вы могли принимать такую сволочь?

– Он обратился ко мне за помощью…

– Он к вам обратился за помощью? Да вы должны были плюнуть ему в морду, выгнать его пинками, отлупить – ничего другого он не заслуживает. А вы его принимали. А потом принимали меня. Как ни в чем не бывало. И пытались меня утешить после смерти Стеллы, хотя за несколько минут до того, возможно, утешали ее убийцу.

– Каждый пациент – единственный, он никак не связан с другими, он приходит со своими проблемами, и я стараюсь ему помочь, потому что помогать – моя профессия. Он работал в ESMA[13] – вот и все, что мне известно, мы сразу же закрыли тему, едва ее затронув.

– Морское училище… но ведь там были самые страшные…

Витторио неопределенно машет рукой:

– Самое страшное в то время было везде, и вы прекрасно это знаете. В любом случае Фелипе никогда ничего мне о своей работе не рассказывал – ни тогда, ни потом.

Ева Мария приходит в еще большее смятение:

– Он вам тогда ничего о своей работе не рассказывал?.. Я не понимаю… С какого времени он к вам ходит?

– Не стоит подсчитывать. Если вы именно это хотите знать – да, я уже встречался с ним во время… в те годы…

Ева Мария вскакивает.

– Вы такой же, как они! – кричит она.

К Еве Марии приближается надзиратель:

– Если вы не успокоитесь, сеньора, я буду вынужден прервать свидание.

Ева Мария снова садится. Тюремщик отходит. Ева Мария не выдерживает:

– Помогая палачу, вы сделались частью системы, которая убивала людей. Много еще вы принимали таких, как он?

Витторио подается к ней:

– По-вашему, Фелипе просил, чтобы я помог ему убивать? Не порите чушь! Все проблемы, с какими он ко мне обращался, были связаны только с его детством, его братом и его женой. Повторяю, он никогда не рассказывал мне о своей работе.

– Значит, этот человек приходил к вам не потому, что его совесть мучила, после того как он пытал и убивал, нет, дело в том, что у него не ладилось с женой! И этот палач, этот мерзавец нашел-таки кому излить душу – он доверился вам! Мою дочь убил кто-то вроде него, может быть, даже он, и вы хотите, чтобы я смирилась с мыслью, что у нас один и тот же психоаналитик?

– Кто вам сказал, что Фелипе не причинил бы еще больше зла, если бы я не проводил с ним сеансы? Я всегда надеялся его изменить, но давить на него не хотел, бесполезно было прямо высказывать свое мнение о том, что мне, как и вам, кажется неприемлемым. Однажды я попытался открыть ему глаза, но разговор очень быстро принял плохой оборот: Фелипе пришел в холодную ярость. Образ его мыслей устоялся прочно, его убеждения были непоколебимы, он сказал, что действовал в интересах «национальной реорганизации», что коммунисты и все подрывные элементы представляли собой опасность и надо было их обезвредить. Фелипе считает, что благодаря этим методам выполнил свою работу. Он не испытывает ни малейшего раскаяния. Фелипе отдает и выполняет приказы без всяких эмоций, ему важен только успех дела. За все эти годы я успел понять, как он устроен. Я говорил себе, что если мне удастся помочь ему справиться с детскими травмами, то я помогу взрослому мужчине, которым он стал. И мне уже казалось, будто я получил над ним своего рода контроль… но я сильно заблуждался. Никогда бы не подумал, что он на такое способен. Но как я мог не сопоставить раньше одно с другим? Ведь сейчас это представляется совершенно очевидным. А я ничего не заметил, ни о чем не догадался… И понял, только когда оказался в тюрьме.

Ева Мария выпрямляется:

– Поняли что?

– Не могу утверждать наверняка, но все меня наводит на эту мысль. Известно, что их приберегали для офицеров.

– Да о чем вы говорите?

– Этот ребенок. Этот маленький мальчик. Он не усыновленный, а украденный ребенок.

Ева Мария с трудом удерживается, чтобы не закричать. Взгляд у Витторио застывший.

– И если мое предположение верно, то все еще намного хуже, чем я думал.

Ева Мария смотрит на Витторио. Витторио смотрит на Еву Марию. Но он ее уже не видит. Он использует ее как визуальную опору для размышлений. Его рассуждения не доведены до конца, ему необходимо говорить, для того чтобы рассуждать. Необходимо произносить вслух. Витторио не обращается к Еве Марии. Он размышляет:

– Фелипе всегда ненавидел брата – скрытая ревность, зародившаяся еще в детстве, случай довольно распространенный, ревность к младшему старшего, не сумевшего примириться с его появлением. По словам Фелипе, родители больше любили брата, о том, было так на самом деле или только в его воображении, не имею ни малейшего понятия. Фелипе и его жена довольно долго пытались зачать ребенка, у них ничего не получалось, я прекрасно помню, он много раз об этом говорил. Как-то он пришел на сеанс сильно взволнованный – только что узнал, что жена брата беременна! То есть его брат преуспел там, где сам он потерпел поражение. В который раз! Должно быть, этого он уже не вынес. Несколько месяцев спустя – не помню, сколько точно прошло времени, – он сообщил мне об их смерти, о смерти брата и невестки. Внезапной. Погибли на дороге, попали в аварию. «Естественный отбор» – так он это прокомментировал. Да, конечно, проявил равнодушие, но, зная, как мало он любил брата, я не удивился. Мне никогда бы и в голову не пришло, что он может быть в этом замешан. И когда еще какое-то, совсем недолгое, время спустя он сообщил, что его жена беременна, я ничего плохого не подумал. А как я мог догадаться? Должно быть, скорое отцовство брата ослепило Фелипе и заставило его действовать. Потребность соревноваться с братом делала его способным на что угодно. Омерзительно, но логично, все сходится. Отсюда и его оговорка: «Само собой, я занимаюсь братом». Этот ребенок, которого он, по его словам, усыновил, – ребенок его брата. Фелипе его забрал. Перед тем то ли убив брата, то ли подстроив убийство, насчет этого ничего сказать не могу. А жене брата, несомненно, предстояло разродиться в одной из специальных камер, как большинству женщин из числа так называемых подрывных элементов, в одной из камер, предназначенных для беременных. А потом они невестку Фелипе уничтожили, и ее тоже, как других матерей других украденных младенцев. Присвоив ребенка. Слишком это было просто, слишком соблазнительно – воспользоваться разработанной системой, уже существующей организацией, чтобы уладить личные проблемы, и Фелипе, конечно, был не единственным, кто так действовал. Насилие стало решением всех его проблем. Вот и жену он ударил, и его идеологические убеждения тут ни при чем – он просто разозлился. Как это так – у брата будет ребенок, а у него – нет! Детская ревность, получившая взрослое оружие.

Еве Марии нечего сказать. Ее способность к анализу парализована. Зато аналитический ум Витторио работает вовсю.

– А в тот вечер могло произойти вот что. Едва выйдя из моего кабинета, Фелипе уже пожалел о том, что открыл мне свою тайну, а главное – он решил, будто я понял, что кроется на самом деле за этим так называемым усыновлением: его сын – украденный ребенок. Может быть даже, будто я понял, что это ребенок его брата. Когда боишься разоблачения, кажется, что тебя разоблачили полностью, а что полностью правда открывается редко – никому и в голову не приходит. К тому же он, возможно, слышал через дверь, как я назвал его мерзким типом, уши палачей привыкли ловить малейший шепот. И оскорбление, добавившись к прежним моим намекам, – иногда я не мог с собой справиться, у меня что-то вырывалось непроизвольно, и потому он прекрасно знал, что я о нем думаю, – это оскорбление сильно его задело.

Витторио закрывает глаза.

– Допустим, это так. И Фелипе считает, что теперь я представляю собой опасность – если не для него, то для его тайны. Он решает меня убрать, но меня не оказывается дома.

Витторио открывает глаза.

– И вместо меня он натыкается на Лисандру. Вот оно что. Может быть, произошел несчастный случай? Вышла осечка?

Да нет, Фелипе же не дилетант.

А что, если он, чтобы не пачкать рук самому, послал кого-то другого выполнить грязную работу? Если это чужой промах?

И снова – нет. Фелипе не стал бы никого в это впутывать. Обзавестись сообщником означает рисковать, что тебя предадут, а на такой риск Фелипе не пойдет, он слишком хорошо знает, как внезапно совершается предательство. «В каждом друге дремлет половина предателя», – часто повторял он.

Витторио сам формулирует вопросы и ответы. Как во время сеанса. Но сегодня речь не о пациенте, а о нем самом. Только о нем. На карту поставлена его собственная свобода. Витторио это знает. Он никогда не испытывал того, что испытывает сейчас. Как трудно рассуждать, когда речь о тебе. Когда ты в опасности.

– А если это Фелипе все подстроил так, чтобы обвинили меня? Сидя за решеткой, обвиняемый в убийстве жены, я уже не могу причинить ему вреда.

Тоже нет. Никакой гарантии, что, оказавшись за решеткой, я не причиню ему вреда. И потом, это слишком сложный путь, проще все-таки было меня убить…

У Витторио всего один след, и ему страшно сойти с единственной тропинки, которая может вывести его отсюда. Топчется и топчется на ней. Витторио уже совершенно не способен трезво мыслить. Понукая свой рассудок, заставляя искать настоящего преступника, Витторио сбивает его с прежнего пути. Психоаналитика терзает уже не жажда истины, а страх гибели. Его рассудок несется вскачь, закусив удила.

– А может, он, последовав моему совету, поговорил с женой? Признался, что рассказал мне об усыновлении? Но знала ли она вообще хоть что-нибудь насчет этого ребенка? Нет, конечно же, Фелипе ничего ей не сказал. Конечно же, она сама все поняла. Несколько недель или несколько месяцев спустя после появления этого чудо-малыша она заподозрила ужасную правду Да, должно быть, она знает, только этим и можно объяснить ее отношение к Фелипе, ее постоянную злость… она знает, что их сын – один из пятисот детей, похищенных во времена хунты, один из пятисот детей, которых государство разыскивает, чтобы вернуть биологическим родителям. И вот она, боясь потерять ребенка, просит мужа меня убрать. Научившись убивать по идеологическим соображениям, можно убить и из любви. И Фелипе привык действовать по приказу. Значит, он возвращается домой, рассказывает обо всем жене, и она просит его убить нас обоих, не только меня, но и Лисандру. Так и слышу, как она, с ее женским чутьем, обостренным параноидным материнским страхом потерять ребенка – а стало быть, совершенно убийственным, – внушает Фелипе, что недостаточно убрать меня, что я, несомненно, поделился с женой, не мог не поделиться, слишком уж хороша эта история для мужа, которому хочется развлечь жену за обедом, обычно проходящим в молчании, ей же скучно, вот я и рассказал страшную историю с участием ребенка… Никто не смог бы удержаться и не рассказать, хоть бы и психотерапевт, хоть бы и психоаналитик, какая уж там профессиональная тайна! Стало быть, меня убить недостаточно, надо убить еще и мою жену. Разумеется, они не могли допустить, чтобы кто-то знал. Значит, Фелипе приходит к нам, звонит в дверь, просит его впустить, Лисандра в конце концов открывает, он проделывает все, в чем он специалист, выталкивает Лисандру в окно, рассчитывая потом найти меня в моем кабинете или где-то в доме – я ведь должен быть на месте, во вторник вечером я, как правило, дома, ухожу я по четвергам – и свести счеты со мной. Теперь моя очередь, уж не знаю, какую зловещую мизансцену он заготовил, но пресловутая семейная ссора, которая плохо закончилась, похоже, нравится всем, почему бы и им не подумать о том же: человек кончает жизнь самоубийством, после того как вытолкнул жену в окно. Безупречно. Идеальное убийство. Сценарий, к которому не придерешься. Вот только меня дома нет. Дальнейшее нам известно.

Ева Мария смотрит, как черная шапка волос Витторио покачивается вправо-влево. Смотрит так напряженно, что ей кажется, будто говорит она сама. А если не она, то откуда бы мог исходить этот сумрачный голос?

– Я уже не знаю… уже не знаю, что говорю… Но хотя Фелипе и заслужил остаток жизни провести за решеткой, это не означает, что он убил Лисандру.

Витторио умолкает. Не потому, что закончил, но для того чтобы собраться с мыслями. После паузы говорит дальше:

– Вы правы: надо как-то объяснить этим сволочным полицейским, что я невиновен. Я не могу дать им кассету, нет, это совершенно невозможно, это тоже обернулось бы против меня. Но я ведь мог запомнить все слово в слово. А если дать им понять, что у меня есть подозрения насчет Фелипе, они проведут расследование, пусть даже не слишком добросовестное, но хотя бы проверят, чем он занимался в ту ночь, в тот вечер, когда произошло убийство, им придется это сделать, мой адвокат за этим проследит. А дальше будет видно.

Теперь Витторио умолкает окончательно. Как после большой физической нагрузки. На лбу у него испарина. Ева Мария молчит. Она тоже выдохлась. Ничего не сказав. И ничего не сделав. Она измучена невообразимым открытием: Витторио – психоаналитик палачей. Витторио смотрит на нее. Он знает: сегодня между ними что-то надломилось. В ней. Он слышит, как сзади приближается надзиратель. Свидание окончено. Витторио встает. Машет рукой Еве Марии, прощаясь с ней. Она не отвечает тем же. Сидит, положив на стол сжатые кулаки. Застывшая, негнущаяся. Потом ее правая рука механически, как у автомата, разжимается и снова сжимается. Она этого не осознает. Витторио думает о языке жестов. Вспоминает день, когда расстроенная Лисандра воскликнула: «Глухие не могут танцевать! Как это печально… Почему бы тебе не выучить язык жестов, любимый? Глухие ведь тоже имеют право обратиться к психоаналитику, и потом, ты бы отдохнул, тебе все время приходится слушать или говорить, а тут бы ты смотрел, просто смотрел, любимый, так иногда хорошо бывает просто смотреть…» Когда Лисандре казалось, будто она что-то удачно придумала, она вела себя как ребенок, она не унималась. «Ну скажи, любимый, ты это сделаешь? Сделаешь?» И он, как ребенку, позволял ей помечтать. «Я подумаю, как это сделать». – «Обещаешь?» – «Обещаю». Витторио говорит себе, что надавал Лисандре кучу таких обещаний. И ни одного не выполнил. Но Лисандра слишком многого ждала от человеческого рода, был у нее такой недостаток, людям никогда не стать такими хорошими, какими она хотела их видеть. Потому что род человеческий плох, так уж оно есть, и Витторио не следовало позволять ей верить, будто это не так. Может быть, тогда ничего и не случилось бы.

За Витторио захлопывается дверь комнаты свиданий. Витторио не прав. Если хочешь, чтобы люди были лучше, чем они есть, это вовсе не значит, что ты не догадываешься, до чего они плохи. Лисандра знала, как плох человеческий род, если бы только Витторио мог себе представить, насколько ей это было известно…

Ева Мария приходит в себя. Она не помнит, как выпита из комнаты свиданий. Она не помнит, как оказалась здесь. Она оглядывает пассажиров вокруг. А вдруг среди них Фелипе? Палачи сейчас ездят в автобусе. Фелипе. Может быть, Витторио принимал ее сразу после него. Она садилась на то же место, где до нее сидел он. На диван. Ее одежда соприкасалась с его одеждой. Ева Мария не удивляется тому, что ее начинает тошнить. Не удивляется тому, что тошнота ни во что не переходит. Все эти годы тело Евы Марии отказывает ей даже в таком облегчении, ее ни разу не вырвало. Последнее проявление гордости? Гордости у Евы Марии не осталось, с чего бы она осталась у ее тела. Фелипе. Этот тип продолжает жить своей жизнью, когда ее жизнь прекратилась – возможно, из-за него. Собственно, Фелипе – а дальше как? Витторио отказался назвать его фамилию. Он и так уже жалеет, что так много ей рассказал, он не хочет рисковать, не даст ей возможности добраться до Фелипе, неужели она думает, будто он не разгадал ее намерений. Это слишком опасно. Она собирается вершить правосудие? А не напомнить ли ей, что суд признал Фелипе невиновным – и его, и всех остальных? Не в ее силах что-либо изменить. Витторио прав. Ева Мария смотрит на идущих по тротуару прохожих. Теперь палачи расхаживают по улицам. Фелипе мог бы оказаться среди них. Этим палачам, чтобы продолжать жить, достаточно было всего лишь раствориться в толпе. Отныне зерна уже не отделить от плевел. Ева Мария морщится. Их теперь никто не тронет. Прошлое Рождество было худшим за всю ее жизнь. Пятое Рождество без Стеллы. Но главное – этот закон. Национальный позор. «Закон 23 456», за который проголосовали ночью 24 декабря[14], – вот так и принимают все худшие законы, когда хотят, чтобы никто не успел выступить против, чтобы эти законы проскочили быстро и незаметно. Преследование в уголовном порядке запрещено. Это касается любых преступлений, совершенных при военной диктатуре. Амнистированы! Незаконные задержания. Пытки. Убийства. Punto Final Той рождественской ночью в Аргентине появился новый класс общества – те, кто пользуется безнаказанностью, потому что они военные. А теперь еще второй закон, который оправдывает также и военных низших званий во имя принципа иерархии. Obediencia Debida. Альфонсин[15].

Сволочь! Поручить палачам судить самих себя. Самооздоровление, оздоровление себя самого собой самим. Лицемерие. Софизм. Амнистия, которую решили объявить палачи, – верх бесчеловечности. В Аргентине пьют мате и глотают безнаказанность, в Аргентине танцуют танго, и палачи в том числе. Но об этом не пишут в справочниках для туристов. Ева Мария смотрит на женщину, сидящую напротив. На чьей стороне она была? Безнаказанность – не решение. Безнаказанность навязывает жертвам непереносимое для них сосуществование с убийцами, безнаказанность возбуждает подозрения и ненависть. В самой глубине души, где собирается едкая желчь. В сердцевине вулкана. В укрытии, где таится самая неистовая ярость – та, что, вырвавшись наружу, сметает все. А ведь она не преминет вырваться наружу. Если нынешнее поколение не потребует справедливости, это сделает следующее за ним. Стелла, девочка моя дорогая, палачи-то и впрямь разгуливают сегодня по улицам, а ты – нет, ты не живешь счастливо в Париже, Лондоне или Нью-Йорке, нет, ты не «так называемая» пропавшая, ты действительно бесследно исчезла[16]. Еве Марии хочется взвыть, но она молчит. И не она одна. Безнаказанность – смирительная рубашка для аргентинского народа. Ева Мария могла бы обвинить, но никто никого не арестует. Ева Мария подносит руки ко рту. У нее между пальцев вытекает горячая жижа, ее гордость разом сдалась. Женщина, сидящая напротив, протягивает ей носовой платок. Ева Мария этого не видит. Она смотрит на лужицу у своих ног и думает об извержениях вулканов и о том, что они делают землю более плодородной. Она спрашивает себя, не вырастет ли завтра на полу этого автобуса виноградная лоза.

Ева Мария хлопает дверью. Ей кажется – она идет, но она бежит. Натыкается на шкафчик в коридоре. Сама не понимая как, оказывается голая под душем. Поворачивает кран. Вода обжигает. Ева Мария набирает ее в рот. Сплевывает. Чтобы убрать мерзкий вкус. Сплевывает. Как Витторио мог заниматься таким подонком? Она никогда ему не простит. Он мог сказать что угодно, она все поняла бы – что он струсил, что испугался репрессий, что опасался за свою жизнь и потому не мог отказать Фелипе, все знали, что у военных были безграничные возможности причинять зло. Но у Витторио и в мыслях ничего такого не было. Ева Мария прочла это в его спокойных немигающих глазах. Она бы все поняла. Все, кроме того, что услышала. Он, оказывается, обязан был принимать Фелипе точно так же, как принимал ее, он не должен был делать различия между ними, это его профессия. Хорошенькая отговорка! То, что он называл своей профессией, на самом деле было вуайеризмом, нездоровым любопытством, влечением к темной части человечества… в конце концов, психоаналитикам совершенно неинтересно заниматься только порядочными людьми, давайте скажем честно: чем глубже они погружаются в грязь, чем больше возятся с сорняками, тем сильнее чувствуют, что существуют. А разве сама она не занималась одними только уснувшими вулканами, пренебрегая потухшими навсегда? Следовательно, она тоже знает, что такое наблюдать за опасными, оставив в стороне спокойных, она ведь может понять Витторио, правда? Да, понять может. Но не простить. Не всегда достаточно понять, чтобы простить. Ева Мария изо всех сил трет грудь, живот, ноги… Как она могла позволить Витторио такое ей сказать? Шум падающей на плитку воды не мешает ей снова это услышать. Явственно. «Вы назначили себя высшим судией, Ева Мария, вы высказались откровенно, я тоже выскажусь откровенно. Значит, вы считаете, что, уткнувшись в свои кривые, в свои графики, в свои записи, делаете полезное дело? Вот уж насмешили. Если вулканам положено просыпаться, они будут просыпаться, и вы не можете помешать им это делать, как я не могу помешать своим пациентам быть прежде всего самостоятельными действующими субъектами. В конечном счете наши профессии очень схожи. Профилактика – вот чем мы с вами занимаемся, профилактикой. А профилактика никогда не могла помешать трагедии совершиться. Ни вам, ни всем, кто изучает нашу планету, сколько их ни будь, не помешать Земле прийти в неистовство, когда она этого захочет. Так что прошу вас, Ева Мария, не говорите о пользе. Несомненно, у меня, как и у вас, случаются неудачи, у нас у всех случаются неудачи, не всегда мы достигаем целей, которые ставим перед собой в работе, и я сам, конечно, не всегда с задачей справляюсь, но, думаю, мне все-таки удалось помочь большему числу людей на этом свете, чем вам, так что хватит уже талдычить про человечество и человечность. Возвращайтесь к своим диаграммам и фотографиям, раз вы даже сыном заняться не в состоянии, сыном, который – скажу на тот случай, если вы этого не заметили, – куда более живой, чем любой из ваших вулканов, и куда больше любого вулкана нуждается в вас». Ева Мария сидит на полу под душем, уткнувшись в колени. «Нравится вам это или нет, но я продолжаю считать, что выбрал в работе с Фелипе лучший из возможных вариантов. Не заблуждайтесь, мне период диктатуры так же отвратителен, как и вам, но я выбрал свою позицию, выбрал нейтралитет, желание помочь без предвзятости… во всяком случае, я стараюсь, насколько это возможно, быть непредвзятым, и, мне кажется, это в моей профессии и есть единственный достойный вариант. Я понимаю, вас мои слова не убеждают, но это моя профессия, и я именно так делаю свое дело, по крайней мере, так делал, потому что когда я здесь, никому уже помочь не могу. Но вас ведь это должно только радовать? Теперь вы, наверное, вполне довольны?» Ева Мария выключает воду. Распрямляется и продолжает стоять на мокром полу. Да, именно так и есть, она вполне довольна: если Лисандру убил Фелипе, значит, как в истории с Франкенштейном, монстр, порожденный Витторио, на него и напал. И поделом. Нечего играть в ученика чародея. Ни с телами. Ни с душами. Ева Мария закручивает полотенце на мокрых волосах. Ярость водой не смывается. Она достает из сумки фотографии. Совсем забыла показать их Витторио. Ева Мария вне себя. Ни на мгновение Витторио не тронул этот похищенный ребенок сам по себе, ни на мгновение ему не пришло в голову, что одно только похищение ребенка – уже трагедия. Все, что его интересовало, – ребенок мог быть мотивом убийства Лисандры, если убил Фелипе. Ева Мария перестала узнавать Витторио. Она всегда чувствовала такую близость к нему а в эту минуту ненавидит и презирает. Она не может удержаться от смеха. Мрачного. Саркастического. Витторио, конечно, не захотел назвать ей фамилию Фелипе, но этот тип все равно поплатится. Случаи похищения детей выходят за рамки законов о безнаказанности. При военной диктатуре можно пытать и убивать, но детей похищать все-таки нельзя! В этом болоте несправедливости должен быть хотя бы намек на справедливость. Насильственные, подстроенные усыновления – вот на чем она поймает Фелипе. Как только Витторио расскажет полиции о своих подозрениях, будет начато расследование. Возможно, Фелипе и не расплатится за все свои преступления, но ребенка он потеряет. Этого мальчика у него заберут, чтобы вернуть биологическим родителям, а если догадка Витторио верна, если биологические родители мертвы, тогда его отдадут на воспитание родителям Фелипе, и бабушка с дедушкой сумеют защитить малыша от своего сына-Каина. Ева Мария раскладывает на письменном столе фотографии, сделанные во время похорон. Она ищет. Ищет пару с ребенком. Мужчину с ребенком. Маленького ребенка. Ясное дело, процесс воспитания начинается для палача с того, чтобы приучить детство к столкновениям со смертью. Очень рано. Как можно раньше. Нормализовать смерть, чтобы потом без переживаний ее распределять. Окончательно ее утвердить. ФЕЛИПЕ: Видишь, мальчик мой, там, в деревянном ящике, лежит тетенька, глаза у нее закрыты, она мертвая, ее зароют в землю. РЕБЕНОК: А мама мне сказала, что когда умирают, то идут на небо… ФЕЛИПЕ:

Твоя мама несет вздор, годный только для девчонок, не слушай ее. Когда умираешь, уходишь в землю, мальчик мой, и больше оттуда не возвращаешься, а что эта тетенька умерла – очень даже хорошо, поверь мне, туда ей и дорога, люди иногда должны умирать, так уж оно повелось… Но на снимках нет маленького мальчика. Еве Марии это известно. Теперь она припоминает, что еще тогда об этом подумала. Подумала, что на похоронах недостает детей. И потом, она же знает эти фотографии наизусть. Она столько раз их рассматривала. И ни разу не увидела на них ребенка. Она даже отдала их увеличить, надеясь, что с изменением формата станет виден убийца. Ева Мария, несмотря ни на что, и сейчас на это надеется. И вспыхнет красный огонек… Магическая мысль не сдается. Упорствует. Ева Мария ждет, что внезапно, как в фильмах ужасов, на снимке появится кто-то, кого она раньше не видела. Пара с ребенком. Мужчина с ребенком. Маленький ребенок. Тогда она отнесет Матерям площади Мая компрометирующую фотографию, которая станет первой уликой для расследования. Но жизнь – не фильм ужасов. К сожалению. Ева Мария в ярости отпихивает от себя фотографии. В дверь стучат. Она вздрагивает.

– Минутку!

Ева Мария поспешно заталкивает фотографии в ящик стола.

Ева Мария поворачивает голову к двери. На пороге Эстебан. Веселый.

– Ну и как? Покажешь мне одежки?

– Какие одежки?

– Которые ты купила…

Эстебан делает шаг к матери. Ева Мария собирается с силами.

– Я не нашла ничего подходящего.

Эстебан останавливается. Запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади.

– Ничего страшного. В другой раз.

– Ага. В другой раз.

– Скоро мы будем ужинать?

– Мне надо еще часок поработать.

– Ладно. Я тебя подожду. Может, испечь пирог? Тебя это устроит?

– Вполне.

Эстебан выходит. Ева Мария смотрит на закрытую дверь. Молча. Вскакивает, бежит через всю комнату. Распахивает дверь.

– Эстебан?

Эстебан на другом конце коридора оборачивается:

– Что?

– Как ты думаешь, она не была беременна?

Лицо Эстебана вырисовывается в полумраке коридора. Как все в конце концов вырисовывается в полумраке. Лицо ее сына напоминает маску.

– О ком ты говоришь? Кто – она?

– Стелла.

Эстебан не отвечает. Он не двигается с места. Его не вопрос смутил – он решил, будто ослышался. Пять лет назад Ева Мария запретила ему произносить при ней имя Стеллы. Ева Мария нетерпеливо повторяет:

– Как ты думаешь, она не была беременна?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Не знаю… все эти истории с «похищенными младенцами»… Я подумала: а вдруг…

Эстебан поспешно хватается за легкую заминку в этой неуверенной фразе. Его тон категоричен. Голос звучит твердо. Он приближается к Еве Марии:

– Нет. Разумеется, нет. Стелла не была беременна. Что ты выдумываешь?

Ева Мария раздражается:

– Да как ты можешь быть в этом уверен?

Эстебан размышляет.

– У нее… у нее не было парня.

– Откуда ты знаешь?

– Она бы мне сказала.

– Ты в самом деле думаешь, что сестра рассказывает брату все?

Эстебан не отвечает. Ева Мария этим пользуется:

– Ты прекрасно знаешь, что в определенном возрасте появляются секреты, появляются там, где прежде безраздельно царил сговор между детьми, где само слово «секрет» существовало лишь тогда, когда им делились… У Стеллы – она же была на два года старше тебя, а это меняет все! – могли быть секреты, о которых ты и не догадывался.

Эстебан перебивает мать. Таким тоном, будто вдруг повзрослел.

– Если у нее и были секреты, то не от меня.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что Стелла не была беременна, только и всего.

– А я вот думаю, что вполне могла.

– Нет. Перестань выдумывать невесть что.

– Ничего я не выдумываю.

– Именно что выдумываешь, к тому же есть конкретная причина, по которой Стелла не могла быть беременна.

– Это какая же?

– Очень простая.

– Какая?

– На самом деле хочешь узнать?

– Да.

– Стелле нравились девушки. Вот. Ты сама хотела услышать.

Ева Мария воспринимает это сообщение так, словно оно ничего не меняет. На ее лице появляется кроткая, чуть удивленная улыбка. Стелле нравились девушки. Странно. Еве Марии никогда бы и в голову такое не пришло, жаль, что она об этом не знала, что не догадывалась. Но здесь нет ничего страшного, действительно ничего страшного, это доказывает, насколько ее дочь была свободна, а об этом она знала и так. Ева Мария проводит большим пальцем по ямочке, впадинке на подбородке. Ложе для вишневой косточки. Ложе для девушек, думает она. Оттого что она внезапно узнала о Стелле нечто новое, ей смутно кажется, будто та еще жива. Ева Мария закрывает за собой дверь. Эстебан прислоняется к стене. Он чувствует облегчение. Ева Мария восприняла сообщение так, словно оно ничего не меняет. Но ему-то понятно, до какой степени эта новость меняет все. Она помешает Еве Марии делать то, что в ином случае она непременно бы делала. Смотрела бы на каждого четырехлетнего ребенка, как будто он – ребенок Стеллы. Терялась бы в догадках. И пропала бы. Нет, нельзя, чтобы его мать провела остаток жизни в погоне за пустотой. Или за умершими. Или за плодами своего воображения. Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади. Улыбается, наконец-то расслабившись. Он чувствует облегчение. Он внезапно осознал, что такое сейчас выдал. И как сплутовал. Услышала бы его Стелла, вот бы посмеялась. А он ухватился за первое, что пришло в голову. Когда обступает безумие, очень важно уметь врать. Эстебан только что научился.

Ева Мария наливает себе еще стакан вина. Опускает голову смотрит на стол. Ее взгляд останавливается на магнитофоне. Какую музыку любила Стелла? Надо спросить у Эстебана. Взгляд Евы Марии скользит вдоль черного провода, соединяющего магнитофон с наушниками. Прямо как пуповина. Пуповина от «плеймобиля». Прямо как Рио-де-ла-Плата, которая впадает в море. Ева Мария что-то царапает на страничке раскрытого блокнота. Откладывает ручку. Накручивает на пальцы черный провод. Вытаскивает штекер из магнитофона. Вставляет обратно. Вытаскивает его. Вставляет. Вытаскивает. Сколько уже времени она не занималась любовью? Ева Мария встает. Идет к платяному шкафу. Открывает его. Опускается на колени. Шарит за туфлями. Достает свой коричневый рюкзак. Роется в кассетах. Проверяет надпись. «Мигель». Вот именно. Мигель. Она не помнит имен всех пациентов Витторио, но это имя запомнила. Хотя даже не дослушала запись до конца. Единственная кассета, которую она не расшифровала, духу не хватило, не смогла себя заставить – это оказалось выше ее сил. Ева Мария качает головой. Надо наконец прослушать эту кассету. Целиком. Что останется от долга памяти, если палачи не расплатятся, если жертвы промолчат… и если она не выслушает Мигеля. Она должна собраться с духом. Всегда надо собираться с духом. Надо выпить, ей это поможет. Ева Мария наливает еще стакан вина. Надевает на голову наушники. Берет чистый лист бумаги. Вставляет его в пишущую машинку. Перематывает кассету. Нажимает на «play». Какие уж там игры, думает она.

МИГЕЛЬ

ВИТТОРИО

Мигель? Вот не ждал. Прости, Лисандры нет дома, а ко мне с минуты на минуту явится пациент.

МИГЕЛЬ

Господин Бах?

ВИТТОРИО

Откуда ты знаешь?

МИГЕЛЬ

Потому что это я.

ВИТТОРИО

Как это: ты – Бах?

МИГЕЛЬ

Ну… это тоже я, если так тебе больше нравится, так меня звали тогда, а поскольку я пришел поговорить о том времени, тогдашним именем и назвался. Можно войти?

ВИТТОРИО

Куда войти, в кабинет?

МИГЕЛЬ

Конечно. Ты уже забыл, что я записан на прием?

ВИТТОРИО

Да-да, заходи, пожалуйста. Но… «тогдашнее» имя? Что-то не понимаю…

МИГЕЛЬ

На самом деле настоящее мое имя было тогда «Номер 2137», но если записать его соответствующими латинскими буквами, получится ВАСН. Бах… Невероятно, да? Хотя, может быть, они сделали это нарочно. Да нет, я все же предпочитаю думать, что это Провидение подмигнуло, подало мне знак, помогая продержаться, а не считать это доказательством их ума, к сожалению, они не захотели поставить свой ум на службу поэзии… Странно, что ты не узнал мой голос по телефону. Я был уверен, что узнаешь.

ВИТТОРИО

Ты пугаешь меня, Мигель, я никогда не видел тебя таким нервным. Что происходит? Почему ты пришел ко мне, выдав себя за другого? Надо было прямо сказать, что это ты.

МИГЕЛЬ

Я подумал, будет легче, если тебе расскажет об этом господин Бах.

ВИТТОРИО

О чем «об этом»?

МИГЕЛЬ

Обо всем, что там произошло. Хоть однажды рассказать тебе об этом. Тебе. Чтобы научиться об этом рассказывать. Я уже рассказывал самому себе – сначала мысленно, потом вслух, все это я уже проделал, превратил ужас в повествование, навязал ему обязательную для изложения форму, нашел подходящие слова… ну, то есть, те, которыми точнее всего можно описать то, что мне представляется, и даже как-то определиться с хронологией… Это оказалось труднее всего – расположить страх в хронологическом порядке, выстроить последовательно элементы, поступки, события, которые до тех пор накладывались друг на друга многослойным ужасом, все существовало вне времени, обрушивалось разом, и мне надо было заново ввести туда время, это свойственное человеку понятие, ведь оно исчезает там, где правит бесчеловечность… Но я с этим справился, я все уже сделал – сам, без посторонней помощи… а теперь мне необходимо повторить это в чьем-то присутствии, проговорить при ком-то эту историю, наполненную словами и замешанную на хронологии, и тогда это сделается наконец более естественным, так я себе сказал, ведь это словно музыка, которая звучит у тебя в голове, – сначала нужны ноты, надо искать те, которые ты слышишь, найти их, и потом, после, надо, чтобы кто-то их услышал, иначе все это ни к чему, что толку замыкаться в себе, бесконечно мусоля одно и то же… Страх, неспособность излить все это в чужое ухо не уходили, я долго выбирал кому рассказать и вдруг вспомнил о тебе. Ты мой друг, и потом, это же твоя профессия. Я уверен, ты, Витторио, сумеешь мне помочь. Мне надо научиться об этом рассказывать. Я хочу всю жизнь об этом рассказывать, и не для того, чтобы в этом замкнуться, а для того, чтобы освободиться. Ты меня понимаешь? Ответь мне, ты согласен вести себя так, будто я твой пациент? Один раз. Один-единственный раз. Согласен?

ВИТТОРИО

Да, да, конечно. Я отменю следующие сеансы, освобожу всю вторую половину дня, нам никто не помешает.

МИГЕЛЬ

А вот этого как раз не надо! Наш разговор не должен ничего менять, а главное – не должен стать важнее твоих разговоров с другими пациентами, иначе станет только хуже. Понимаешь? Я тренировался и обещаю: это займет не больше времени, чем любой твой обычный сеанс.

ВИТТОРИО

Отлично. Как ты хочешь, так и сделаем. Хочешь, чтобы для начала я задал вопрос?

МИГЕЛЬ

Ни в коем случае. Я хочу справиться с этим сам. Без разбега. Потому что если я начну ждать вопросов, никому этого так и не расскажу. Просто невероятно – большинство людей вообще не задают вопросов, можно подумать, любопытство даровано только детям. Тебе так не кажется? Нет, конечно, тебе не кажется, тебе и не может так казаться, ты-то, в силу профессии, задаешь вопросы, нет, даже не так, ты всю жизнь только и делаешь, что задаешь вопросы… но подумай хорошенько и скажи – а другие люди задают тебе вопросы? Мне – нет. И, откровенно говоря, меня поражает эта немота, это обыкновение принимать все, что нас окружает, без вопросов. А вопросы даже смущают! Как, впрочем, и улыбки – мы тут же начинаем думать: а этому чего от меня надо? Злимся, подозреваем человека в каких-то дурных намерениях, жалуемся на бесцеремонное вмешательство… Но у тебя-то, по крайней мере, профессия, можно сказать, питается вопросами, и это хорошо. Это хорошо. Тебе нравится твоя профессия, Витторио?

ВИТТОРИО

Да.

МИГЕЛЬ

И мне моя нравится, нет, даже не так, – я люблю свое дело больше всего на свете. Это хорошо – любить свое дело больше всего на свете, но это всегда плохой знак. Сейчас я хотел бы больше всего на свете любить Мелину.

ВИТТОРИО

Знаю.

МИГЕЛЬ

Слежка делалась все более назойливой, они ходили группами из четырех-пяти человек, молодые, года по двадцать два – двадцать четыре, иногда я на улице оборачивался, показывая, что все понимаю, спрашивал, который час или даже напрямую – неужели им больше нечем заняться? Я не боялся, думал, моя известность помешает им действовать, слишком уж тяжелыми могли быть политические последствия. Но в тот вечер я заметил, что на крыше соседнего дома суетятся люди в штатском, понял, что готовится нечто серьезное, позвонил друзьям, сказал: если завтра в семь утра не подам признаков жизни, надо побеспокоиться о моей судьбе, – и тут телефон отключили. Дальше пришлось звонить от соседки, которая согласилась помочь. Я немедленно связался с посольствами Франции, Германии, Канады, Соединенных Штатов и Бразилии, но никто не захотел рискнуть, везде отвечали одинаково: единственное посольство, которое могло бы вмешаться, – это аргентинское. То есть мне предлагали обратиться к моим палачам. Пока я звонил в посольства, перед домом остановились два «фиата» с вооруженными людьми. В конце концов они пошли на штурм, я не оказал сопротивления, меня потащили в армейский грузовик, который ждал на углу, и начали пытать уже по дороге, пока везли. А там, на месте, отвели в комнату, на двери которой была табличка «Секретариат государственной разведки», и это были единственные слова, какие я прочел за долгие месяцы. Они сорвали с меня одежду и заткнули мне рот кляпом, они привязали меня к столу, поливали водой, потом пустили в ход электрическую дубинку, потом взялись за мои руки… они не переставая твердили: «Ты больше не будешь играть на рояле, ты выйдешь отсюда жалким ничтожеством. Ты, с этой твоей улыбкой и твоим роялем, хуже герильеро[17], потому что внушаешь черни, будто она имеет право слушать Бетховена. Ты – предатель своего класса, и мы заставим тебя очень дорого за это заплатить. Мы тебя уничтожим». Закончив, они отвязали меня и оставили лежать на полу, воды не дали, кровь из прокушенного языка лилась в глотку, но кровь жажды не утоляет. Потом меня заперли в темной подвальной камере и не кормили. Там было холодно и сыро. Спали мы по двое на бетонных скамьях. Одеял не дали. Мочиться и делать все остальное приходилось на пол. Они пытали меня каждый день. Казалось, придумывать всякий раз новые способы – для них дело чести, но слова были всегда одни и те же: «Ты больше никогда не сможешь играть на рояле, никогда». Для них по-прежнему главным оставались мои руки, кисти рук. Других подвешивали за ступни, а меня – за запястья. «Любишь слушать музыку, да? Любишь музыку? Ну так послушай вот эту». И они, сразу несколько человек, очень сильно били меня по ушам, мне казалось, уши сейчас оторвутся, я слышал треск хрящей, они грозили проткнуть мне барабанные перепонки. Я ничем не мог их остановить. Никакой информации от меня не требовали, да у меня ее и не было, у меня ничего для них не было, они просто хотели меня наказать, сделать больно, хотели меня уничтожить. Я ни разу никого не видел. У меня на глазах были вата, повязка и капюшон. Я совсем ничего не видел. Я слышал, я слушал, и я насчитал примерно двадцать четыре разных голоса. Я узнавал палачей на слух, по голосу, по тембру: тенора, баритоны, сопрано… Там и девушки тоже были. Я различал французский и немецкий акцент. Я различал палачей и тех, кто указывал им, какие вопросы задавать, вероятно, это были эксперты-психологи, специалисты по допросам политических заключенных. Все время поминали фашизм. Однажды два молодых офицера заставили меня повторить раз, наверное, пятьсот: «Доктрина фашизма – самая прекрасная доктрина, какую создал человек». Они требовали: «Громче. Громче. Пропой эту фразу. Давай-ка, положи ее на музыку». Иногда они устраивали учебные пытки, учили на мне новичков, как надо пытать, потому что пытали все, это входило в систему подготовки. В такие дни прижигали сигаретами, рвали волосы на лобке, я слышал: «Ну давай, прижми сигарету, да прижми как следует, бля, что ты его балуешь, вот рохля, смотри, как надо…» И сигарета втыкалась мне в щеку. Они рвали мне кожу на руках щипчиками для эпиляции. Рана каждый день расширялась, она гноилась, я ее зализывал, как собака, надеясь продезинфицировать. «Вы все для нас тут – мешок с дерьмом!» Они хотели меня уничтожить, но я сделал открытие: если очень сильно сосредоточиться, меньше чувствуешь боль, – и старался думать о технических проблемах пианизма, а иногда пытался мысленно проиграть ту или другую вещь или услышать, как поет ее Мелина… знал бы ты, как помогала мне держаться под пытками мысль о жене! И еще мне помогали уловки, которым обучаешься в этом аду. Я орал как ненормальный, когда было не так уж больно, а когда больно – хранил молчание, но они-то, выбирая, куда ударить, прислушивались к моим крикам. И все же очень скоро мои руки утратили чувствительность. Пальцы омертвели. Меня, как всякого музыканта, какой оказался бы на моем месте, стал мучить страх утратить чувствительность рук и пальцев навсегда. Этот страх терзал меня днем и ночью. И я упражнялся, днем и ночью упражнялся. Я не чувствовал собственных пальцев, но не хотел утратить пальцевую память, я боялся забыть расстояние от клавиши до клавиши, и я рисовал на земляном полу фортепианную клавиатуру, не ощущая рук, смотрел, как тяжело пальцы по ней передвигаются, и стирал ее, едва услышав, как открывают дверь.

У меня были огромные провалы в памяти. Когда я пытался мысленно воспроизвести нотную запись, я прекрасно помнил, скажем, двадцать четыре такта, а потом вдруг лакуна, океан… я вспоминал сочинение обрывками, а все развитие темы ускользало. Пальцевая память помогла мне заполнить пробелы… Хуже всего то, что мучители воздействовали на чувство, которое у меня развито сильнее всего, – я был полон звуков, голосов… эти голоса… Я и сейчас не могу от них отделаться – от криков боли, криков ненависти, криков, молящих о пощаде, оскорбительных выкриков и криков, которыми палачи себя возбуждали для пыток. Картин не осталось. Ощущения забываются. Но голоса, эти голоса всегда со мной. Шум был для меня самой страшной пыткой. Каждую ночь они стучали по трубам, эти звуки отзывались во мне, я слышал ноты, диссонирующие ноты, всегда одни и те же ноты, резкие, бездушные, металлические ноты, я уверен, что это было частью их плана – оглушить меня шумом, убить меня шумом, невыносимым, доводящим до безумия грохотом. Логика, психологический расчет. Ты, наверное, этого не знаешь, откуда бы, но психологи, психиатры, психоаналитики работали тогда везде. Они работали с армией, они работали в тюрьмах. Они были нашими надзирателями, они были нашими цензорами. К сожалению, – я не о тебе говорю, Витторио, – твоя профессия иногда бывает бесславной. Хотя, с другой стороны, психологи и психиатры тоже люди, и им не всегда хочется творить добро. Они знали, как нас уничтожить. Они пичкали нас таблетками. Я научился притворяться, будто принимаю лекарства, я даже просил дать мне таблетки, чтобы усыпить подозрения. А потом отдавал тем, кто не мог без них обойтись, у каждого свой способ терпеть муки, и некоторым нужны были лекарства, чтобы выдержать этот ад. А мне, чтобы выдержать, надо было прежде всего не терять контакта с реальностью, для меня невыносимой была утрата представления о времени. Они несколько дней подряд лишали нас пищи, мы слышали, как по коридору катится тележка, не останавливаясь у нашей двери, а потом в какой-то день останавливалась, и мы не знали, почему сегодня, а не вчера или завтра. Всегда один и тот же заплесневелый и полусырой рис с «мясом» – нам они говорили, что это кожа с голов казненных. Случалось, они навещали меня, снимали с глаз повязку и давали мне сигареты, а в другой раз вытаскивали из кобуры пистолет и стреляли совсем рядом со мной, чтобы напугать. Еще одна идея их психологов. У нас не могло быть друзей, «разделяй и властвуй» – они были мастерами этой игры, и мы никогда не знали, кто на самом деле тот или иной узник, друг или враг. Некоторых заключенных они подкупали едой, поблажками или просто обещаниями – и те доносили на других, а нередко и оговаривали. Их методы наказаний были очень изощренными. Это была настоящая лаборатория, они разрабатывали совершенно невероятные способы, индивидуальные и групповые, на всех уровнях. До сих пор не знаю, на чем держалась эта система. Для этого там и были «психологи». Меня они хотели уничтожить с помощью моей страсти, моей профессии. Руки, руки, всегда руки. Я знаю, что примерно так же истязали хирурга. Убить человека, лишив его возможности заниматься страстно любимым делом. За каждым сеансом пыток стоял психолог. Если оставить в стороне французов и немцев, я насчитал пятерых, я узнавал их по голосам и даже не только по голосам – по дыханию. Знаешь, Витторио, если хорошенько прислушаться, у дыхания каждого человека свой особый звук. Я могу узнать кучу людей по тому, как они дышат. А ты слышишь дыхание? Заткни уши, вот так, ты ведь слышишь свое дыхание, да? Так вот, я, если сосредоточусь, слышу дыхания всех вокруг, как ты слышишь свое, когда затыкаешь уши. Когда мне сказали, что Мелина арестована, это была самая страшная пытка. Я старался убедить себя, что это блеф, на который они пошли, чтобы окончательно меня уничтожить. А они угрожали, что будут пытать Мелину в моем присутствии. Я так этого боялся, я делал все, чтобы стать образцовой жертвой, я даже лекарства принимал, даже на время перестал втайне упражняться. И старался представить себе Мелину дома, в безопасности. Но помешать им довести до конца свои садистские фантазии я бы никак не смог. Я ничего не смог бы сделать. «Номер 2137! Встать!» Они привели меня в комнату с табличкой «Секретариат государственной разведки». Усадили на стул и сняли с глаз повязку. И вдруг я услышал музыку. Очень громкую. «Концерт для левой руки» Равеля. Они оставили меня там на все время, пока звучал концерт, и я почувствовал, как меня охватывает безграничное счастье, а потом музыка умолкла, концерт закончился. Они дали мне сигарету, спросили, понравился ли мне этот концерт для левой руки, спросили, какой рукой я держу сигарету, левой или правой, лица у всех у них были закрыты, им, во всяком случае, хотелось послушать концерт еще раз, и они снова включили музыку, еще громче, привязали мою правую руку к столу, а мое туловище – к стулу, они натянули между мной и моими руками черную ткань, я больше не видел своих рук, и привели в действие электропилу, понимаешь, Витторио, – электропилу. «Мы отрежем тебе руки – будешь как Виктор Хара[18], а потом убьем тебя». Ты и представить себе не можешь, насколько невыносим этот звук, когда он приближается к твоим рукам. Меня пронизал смертельный ужас. Один из психологов заорал: «Ты больше не будешь тем пианистом, каким был, ты больше не будешь ни отцом своих детей, ни любовником своей жены, ты превратишься в жалкое ничтожество!» Сначала мне удавалось сдерживаться, но, когда визг электропилы стал приближаться, я завопил, в жизни не слышал такого крика: «Господи нет, нет! Бога ради, сжальтесь!» И тут все прекратилось. Тишина. Чудесная. Они, смеясь, развязали меня. Спросили, понравилась ли мне их шутка. Положим, это была не совсем шутка, потому что я и в самом деле уже никогда не смогу быть любовником Мелины, но не это самое страшное. Они смеялись. Они сказали, что они славные ребята, могли бы отрезать мне руку, но предпочли убить мою жену. Не так страшно, правда? Другую жену можно найти, а вот руку – куда сложнее. И потом, в конце концов, это была ее последняя воля: чтобы я остался в живых, остался пианистом, чтобы я мог продолжать играть, – и они эту последнюю волю исполнили. Они не будут гореть в аду, они ведь спросили у Мелины, чего она хочет, пусть сама выберет, «мы убьем вас или отрежем руки вашему мужу», так что она сама захотела, чтобы они ее убили, прямо даже умоляла об этом, не могли же они ей отказать, они такие галантные, а мне по-настоящему повезло с женой… Они смеялись. А потом мне позволили уйти. Вернуться домой. Я думал, там будет Мелина. Я всей душой надеялся, что они меня обманули, что это очередная мерзкая шутка, подсказанная их мерзкими психологами. Я молился, я клялся, что больше никогда не пожалуюсь ни на усталость, ни на плохое самочувствие, что буду каждый день говорить Мелине, как люблю ее… Но, войдя в дом, я почувствовал, что там уже несколько недель никто не живет. Такие вещи чувствуешь сразу – исчезновение Любви из Пространства. Это оглушает. В кухне на столе была еда – наверное, они застали Мелину за обедом. Глядя на слой плесени на помидорах, я понял, что моя любимая мертва. И вот тут я сломался, как ни разу не сломался в тюрьме. Все было продумано, весь этот сценарий сочинили их психологи. Они поняли, что именно это будет для меня самым страшным. Потерять жену. Вот, Витторио, как я тебе и обещал, меньше часа, невероятно, да? Все, что произошло за одиннадцать месяцев, укладывается меньше чем в час. Что ни говори, а слова все умаляют, как ни старается речь быть точной, она никогда не сможет передать расширения времени, ее скорость должна меняться, как у метронома, чтобы сохранить пространство-время действия. Единственное, что в речи хорошо, – она освобождает голос, в остальном ей доверять нельзя. Ты себе представить не можешь, Витторио, что такое потерять жену, если бы ты знал, до чего мне недостает Мелины. Кстати, а как поживает Лисандра? Когда мы виделись в последний раз, она мне показалась безучастной.

ВИТТОРИО

У Лисандры все хорошо.

МИГЕЛЬ

Но уверяю тебя, она и правда показалась мне отсутствующей, чем-то озабоченной. Между вами тоже все хорошо?

ВИТТОРИО

Прекрасно.

МИГЕЛЬ

Как тебе повезло, что она у тебя есть, Витторио, надеюсь, ты каждый день себе это повторяешь?

ВИТТОРИО

Да.

МИГЕЛЬ

Я пришел сказать тебе еще и другое – что уеду из страны.

ВИТТОРИО

Как – уедешь? Что ты такое говоришь?

МИГЕЛЬ

Поселюсь в Париже.

ВИТТОРИО

В Париже?

МИГЕЛЬ

Потом я вернусь, но сейчас должен уехать, мне необходимо уехать подальше, я не могу здесь оставаться.

ВИТТОРИО

Но почему? Ведь все уже закончилось.

МИГЕЛЬ

Однажды я узнал голос. Во время вечеринки. Я закрыл глаза – да, это он, тот же голос. Я бы руку дал на отсечение, и не ищи в этом дурную игру слов. За ужином я не мог говорить. Я не мог оторвать взгляда от своих рук. Оттого, что я услышал голос этого типа, боль пробудилась, руки дергало и жгло, это было ужасно. Я хотел что-то сказать, но не смог, ни единого слова не смог выговорить… Вот тогда, в ту минуту, я и решил научиться об этом рассказывать. И все же кое-что я смог: попросил пианиста уступить мне место у рояля. Я не стал дожидаться, пока все доедят и допьют. Я не мог терпеть, я должен был сделать это немедленно. И я стал играть. «Концерт для левой руки» Равеля. Я играл как одержимый. А закончив, вернулся к столу, сел и снова принялся за еду. Теперь я был спокоен. По крайней мере, стал спокойнее. Я не мог посмотреть ему в глаза, но я хотел показать ему, что ничего у него не вышло. Что ничего он не уничтожил. Но разве ты этого не помнишь? Вы с Лисандрой были тогда на вечеринке.

ВИТТОРИО

Да, в самом деле, я помню тот вечер.

МИГЕЛЬ

Ты не спросишь меня, кто это был?

ВИТТОРИО

Если хочешь, можешь сказать.

МИГЕЛЬ

Я понимаю. Твоя профессия – задавать вопросы. Но не все вопросы.

ВИТТОРИО

Да, в самом деле, не все.

МИГЕЛЬ

А главное – не те, единственной целью которых было бы удовлетворение твоего личного любопытства.

ВИТТОРИО

Вот именно.

МИГЕЛЬ

И все же какая предательская вещь голос. Невероятно, что ты не узнал меня по телефону. Я был уверен, что узнаешь. Я-то твой голос узнал бы из тысячи. Должно быть, все дело в контексте, ничего другого мне в голову не приходит. Ты не ждал, что я появлюсь в числе твоих пациентов, вот и не узнал, и потом, твоя профессия – слова, а не звуки. Я бы тебя сразу узнал, но моя-то профессия – звуки, у каждого свое ремесло… мы все время возвращаемся к этому. Ах да, вот еще что, чуть не забыл, напоследок я должен тебе сказать…

Ева Мария жмет на все кнопки подряд. Без толку. Там больше ничего нет. Кассета прокрутилась до упора. Но в конце концов, этот сеанс продлился дольше, чем обычные сеансы Витторио. И фраза Мигеля осталась незаконченной. Ева Мария допивает вино.

«Но что?., что он еще хотел сказать Витторио? что он чуть не забыл?..»

Ева Мария переворачивает кассету. Ей хочется, чтобы на другой стороне оказалось продолжение. Она не думает о том, что это невозможно. Что Витторио никогда на глазах у друга не вытащил бы кассету из магнитофона, спрятанного в коробке с бумажными платками, чтобы поставить ее другой стороной и только после этого предложить рассказывать дальше. Продолжай, дорогой Мигель, прошу тебя… Ева Мария крутит кассету туда-сюда. Она проделывает это пять раз подряд. Ілупее не придумаешь. Ничего. Ни звука. Никаких голосов. Другая сторона осталась пустой, там нет никакой разгадки. Ева Мария жмет на все кнопки. От ярости. От бессилия и непонимания. Оттого что слишком много выпила. Бутылка пуста. Ева Мария поднимается. Идет в ванную. Шарит по всем шкафам в поисках новой бутылки. Как же она сама не догадалась? Она рыгает и размышляет вслух.

– Эти кассеты… конечно же только психопат мог такое придумать… записывать пациентов это у него осталась привычка от того времени… витторио пюиг собственно говоря я ничего не знаю о нем о его прошлом о его жизни имя и фамилию я ему полностью доверяла всегда надо знать людей которых ты знаешь… но Мигель все раскрыл Мигель давний друг Мигель замученный пытками Мигель вдовец он узнал голос на той самой вечеринке он узнал твой голос витторио пюиг твой баритон… с этими манерно растянутыми окончаниями фраз эстета интеллектуала внимание витторио пюиг будет говорить довольно молчания торжество мысли чистого разума… ну же ева мария думайте как следует ева мария ну давайте же ева мария но тут ты ничего не понял витторио пюиг нет ты ровно ничего не понял… ты думал, что ваш друг Мигель решил одарить тебя подробным рассказом о своих несчастьях но Мигель все раскрыл… он узнал твой голос ты был одним из тамошних психиатров и Мигель это знал он это раскрыл он пришел тебя предупредить берегись витторио пюиг ты свое получишь это был первый этап его мести явиться тебя предупредить… но ты и не пытался читать между строк даже на минуточку а ведь все было ясно тому кто хочет видеть но витторио пюига не предупреждают его почитают ему поклоняются его слушают в молчании… убогий витторио пюиг ты настолько сосредоточен на собственных словах ты не отдаешь себе отчета что речь о тебе… никто не делает выбора стать жертвой ею становятся и все чьи-то жертвы и вот пробил час второго этапа его мести дин дон витторио пюиг мигель отплатит тебе той же монетой… сделает с тобой то же самое что сделал ты или один из твоих сообщников это не имеет значения ты заплатишь он заберет у тебя твою жену как ты или один из твоих сообщников забрал жену у него… жестокость беззаконна дин дон час мести пробил лисандра пюиг открыла она не боится вашего друга Мигеля смотри-ка это Мигель! какой приятный сюрприз! откуда ты взялся? входи! нет витторио нет дома… в кино… хочешь что-нибудь выпить? есть хорошее белое вино они немного поболтают дожидаясь тебя витторио пюиг… дожидаясь пока ты вернешься из кино куда ты отправился совершенствовать свою великолепную общую культуру вместо того чтобы заняться любовью с женой и таким образом извиниться за то что не заметил ее нового платья утешить ее рассмешить чтобы показать что в конце концов ссоры это не всегда серьезно… но ты предпочел уйти ссоры это грубо и пошло особенно когда нельзя убить не правда ли витторио пюиг?.. как поживаешь дорогая лисандра Мигель попросил ее включить музыку как жаль если бы у нее было пианино он бы ей сыграл свою новую вещь… чтобы услышать ее мнение вечер прошел чудесно ее любимое танго? отличная мысль погромче он тоже обожает это танго и потом ему нетрудно было сделать так чтобы она подошла к окну и открыла его может быть для того чтобы увидеть как ты возвращаешься смотри-ка! а вот и витторио пюиг он идет домой мы ему помашем! ку-ку витторио пюиг ку-ку они выглянули ах нет это не он… и тогда он шепнул ей на ухо жаль что ему придется это сделать потому что он хорошо к ней относится но проблема в том что она жена витторио пюига и что витторио пюиг убил его жену ну может не он сам а один из его коллег жестокость беззаконна месть тоже так вот сейчас он ему покажет что такое потерять жену она тогда обернулась потому что не могла поверить что витторио пюиг то чудовище о котором говорил ей Мигель или может быть она знала что витторио пюиг то чудовище но ей не понравилось что Мигель говорит об этом вот так напрямую… как правило никто не осмеливался это сказать как бы там ни было не все ли равно что думает жена витторио пюига шлеп за окно жену витторио пюига за окно и раз и два и три куколка крутится в темноте ночи и пустоте воздуха последнего который она вдыхает… бессмертного воздуха тысячелетий который коснется ее ноздрей и она разобьется бух и он вылетит чтобы отправиться в новый круговорот по другим ноздрям другим трахеям легким бронхам бронхиолам в ноздри мальчика который боялся поцелуя в ноздри девушки которая лучше бы дала ему чем дать ему руку… воздух который помогает жить и в котором умираешь и потом куколка уходит стелла о стелла девочка моя дорогая как ты любила эту песенку… что сделали с тобой эти сволочи? каким способом убивают такую красивую девушку как ты? мне больно стелла где твои маленькие ножки которые так быстро выросли… ах вот они дай мне твои носочки вот так спасибо я сделаю тебе куколок и раз и два и три и уходят… и раз и два и три ты всегда так говорила стелла вернись давай снова все начнем что-нибудь сделаем снова начнем жить стелла снова что-нибудь… не бросай меня так спой со мной стелла спой еще спой со мной почему я тебя не слышу спой стелла спой погромче

– Мама!

Эстебан открывает дверь спальни. Ева Мария лежит на полу. Волосы у нее слиплись. Эстебан возвращается из ванной с мокрым полотенцем. Он приводит Еву Марию в чувство. Поднимает ее. Относит на кровать. Подсовывает под голову подушку. Стягивает с рук натянутые на них носки. Эстебан не удивляется. Он отмывает лицо Евы Марии. Рот. Эстебан уже ничему не удивляется. Он снимает с Евы Марии пуловер. Он наклоняется. Подбирает с пола обе бутылки. Моет пол. Протирает провод от наушников. Тоже мокрый. Магнитофон крутится вхолостую. Эстебан его выключает. Забрав магнитофон, выходит из комнаты. Эстебан не оборачивается, чтобы еще раз взглянуть. Эстебан такой же, как все. Оборачиваются в первый раз. А в сотый – уже нет. Все кажется нормальным, когда столько раз повторяется. Даже самое страшное. Завтра Ева Мария, как всегда, ни о чем не будет помнить. Она никогда ни о чем не помнит. Эстебан тоже предпочитает забыть. Нет, он не станет обвинять себя. Нет, он здесь ни при чем. То, что он выдумал про Стеллу, не имеет ко всему этому никакого отношения. Ева Мария без посторонней помощи доводит себя до такого состояния. Все эти годы, вечер за вечером, Ева Мария всегда доходит до такого состояния.

Ева Мария отпивает глоток мате. Сложенная газета лежит на столе. Эстебан входит в кухню, чтобы приготовить себе завтрак. Кладет кассету рядом с матерью:

– Возьми, это твоя.

Ева Мария накрывает кассету Мигеля рукой, как будто хочет ее спрятать. Слишком поздно, теперь это уже не имеет смысла. Эстебан направляется к холодильнику. Ева Мария поднимает на него глаза. Смущенная. И агрессивная.

– Іде ты ее нашел?

Эстебан оборачивается:

– В магнитофоне.

– Ты роешься в моих вещах?

– Я пользуюсь своими вещами.

– Ты забрал магнитофон?

– Да.

– Когда?

– Сегодня ночью.

– Я не слышала, как ты вошел.

– Ничего удивительного. – Эстебан показывает на бутылки. Они стоят на видном месте, рядом с раковиной. – Я нашел у тебя в комнате еще и это.

Ева Мария встает:

– Нашел и нашел. Что хочу, то и делаю.

Ева Мария выходит из кухни. За ней захлопывается дверь спальни. Ева Мария открывает платяной шкаф. Опускается на колени. Шарит за обувью. Вытаскивает рюкзак. Убирает кассету Мигеля к другим кассетам. Вздыхает. И еще долго стоит на коленях. Потом вздрагивает. Резко выпрямляется. Она не слышала, как вошел Эстебан.

– Ну, что еще? Зачем явился?

– Тебя к телефону.

Ева Мария кладет трубку. Звонил адвокат Витторио. «С Фелипе обвинения сняты. Мой клиент попросил меня сообщить об этом вам». Ева Мария ходит взад и вперед по коридору. Обвинения сняты. Быстро они это сделали. «В тот вечер, когда убили Лисандру, Фелипе был на благотворительной вечеринке. Вместе с женой. Его алиби подтверждает весь личный состав сухопутных и морских войск». Дальше ехать некуда. Хотя и не имеет значения, какое алиби, лишь бы было, но когда свидетелей 324 – и говорить не о чем, количество людей куда важнее, чем нравственность каждого из них, так уж оно есть. Фелипе и его жена явились в комиссариат на редкость сплоченными.

Ева Мария снова попытала счастья:

– Фелипе – как его там?

Без толку. Адвокаты, психоаналитики – все на один лад, все говорят без умолку, но стоит только проявить реальное, умное, дельное любопытство, внезапно умолкают, хмурятся и ссылаются на профессиональную тайну. «В мои обязанности не входит сообщать вам такие сведения». Тем не менее голос адвоката на том конце провода не умолк: – Однако…

– Да?

– Мой клиент просил передать вам насчет… насчет ребенка.

– Да?

– Он им все рассказал, и комиссар Перес пообещал, несмотря ни на что, начать расследование. Пообещал, независимо от убийства Лисандры, разобраться в этом деле, это не по его ведомству, но он передаст досье.

– А если он ничего не сделает? На него нельзя полагаться. Полностью – нельзя. Есть куда более простой и куда более быстрый способ. Вы ведь знаете, кто такой Фелипе, ну так сходите к бабушке и дедушке этого ребенка и поделитесь с ними сомнениями Витторио насчет него.

– Нет. К моим обязанностям это не имеет отношения, и я категорически отказываюсь входить в подробности этой драмы.

– Тогда расскажите Матерям площади Мая, и пусть битву ведут те, кто хочет ее вести. Уж они-то займутся расследованием, можно не сомневаться, и в этом случае, если ребенок когда-нибудь начнет задаваться вопросами, где-то будет лежать досье на него и он сможет узнать правду.

– Это тоже не входит в мои обязанности. Но мой…

– А что же вообще входит в ваши обязанности?

– Я буду вам очень благодарен, если дадите договорить. Стало быть, это не входит в мои обязанности, но мой клиент очень настаивал, и я только что отправил письмо, которое он для них приготовил. Для Матерей площади Мая. Все уже сделано.

Ева Мария чувствует, как смягчается ее сердце. Она узнает прежнего Витторио. Того Витторио, которого она любила, умного и предупредительного альтруиста. Ева Мария расхаживает взад и вперед. Она могла бы его шантажировать, могла бы пригрозить, что расскажет полицейским про кассеты, если он не назовет фамилию Фелипе. Он мог бы ее обмануть, пообещать, что отправится к Фелипе, если ему удастся выйти из тюрьмы, помахать морковкой перед носом у тупой ослицы, в которую она превратилась, чтобы ослица продолжала ему помогать. Но они ничего такого не сделали. Ни он, ни она. Став жертвой человеческой низости лишь однажды, ты потом всегда должен быть выше пошлости, оставаться над схваткой. Вот это они и сделали. Оба.

Ева Мария утешилась. Где-то в глубине души. Но ей грустно, по-настоящему грустно. Перед тем как положить трубку, адвокат дал ей понять, что Витторио явно опустил руки. За последние несколько дней он превратился в тень. Завтра должен состояться следственный эксперимент. Витторио в ужасе от мысли, что ему придется участвовать в этой мерзости. Он убежден: комиссар Перес воспользуется этим, чтобы добавить последние детали, с помощью которых его окончательно обвинят. Ева Мария трясет головой. От бессилия. Она уже не знает, как помочь Витторио.

Ева Мария входит в комнату Эстебана. Она тысячу раз прошагала взад и вперед по коридору. Близится вечер. Эстебан сидит на своей кровати, протирает тряпочкой бандонеон. Ева Мария останавливается перед ним. Смотрит на стоящий рядом кассетник. Эстебан перехватывает взгляд матери:

– Он тебе еще нужен?

– Нет. А можно мне взять твой велосипед?

Эстебан откладывает бандонеон:

– Велосипед? Зачем он тебе? Куда ты собралась?

Ева Мария пытается снять велосипед со стены. Эстебан встает с кровати. Подходит, хочет помочь. Ева Мария его отталкивает:

– Не надо, сама справлюсь.

Эстебан отодвигает ее в сторону:

– Нет, сама не справишься. – Эстебан снимает велосипед со стены. Ставит перед Евой Марией. – Не все и не всегда можно сделать в одиночку.

Ева Мария смотрит на сына. Берет велосипед. Выходя из комнаты, задевает дверь. В коридоре задевает комод. Эстебан ее останавливает:

– Иди вперед. Я тебе его выведу.

Ева Мария отпускает велосипед. Эстебан поднимает его над головой на вытянутых руках:

– Многолетний опыт – чтобы не будить тебя по ночам. Любуйся.

Ева Мария открывает входную дверь. Эстебан ставит перед ней велосипед.

– Так куда ты собралась?

– Я скоро вернусь.

– В котором часу?

– Не знаю.

Ева Мария с трудом влезает на велосипед, неуклюже начинает двигаться, то и дело упираясь ногой в землю.

– Тормоз слева, – кричит ей Эстебан.

В конце концов Еве Марии удается обрести равновесие. Эстебан смотрит матери вслед, пока ее фигура не растворяется в темноте. Мимо проходит сосед, выгуливающий собаку. Он поднимает большой палец, показывая им на уже опустевшую улицу. Эстебан тоже поднимает большой палец: чтобы превратить трагическое в идеальное, надо соответствовать. Эстебан возвращается в дом. Смотрит на вешалку. Качает головой. Ева Мария не надела пальто. И сумку не взяла. Чем она сейчас занимается? «Мне нужен твой велосипед». «Мне нужен ты», – бормочет Эстебан. Что это за кассета? «Мигель». Он не стал слушать из уважения к матери. От уважения нет никакого толку, думает он. Кто он такой, этот Мигель? Что все это означает? Эстебан спрашивает себя, что за игру затеяла Ева Мария. И поправляет себя: Ева Мария давным-давно ни во что не играет. Эстебан думает о том, как весело они когда-то играли в труко[19]. И почему жизнь с нами так поступает… Эстебан идет в комнату Евы Марии. Мать вечно обвиняет его в том, что он роется в ее вещах, ну так теперь хотя бы не понапрасну обвинит. Он хочет знать. Защитить можно только тогда, когда знаешь.

Ева Мария крутит педали. Она много лет не ездила на велосипеде и совершенно забыла это ощущение – когда ветер треплет волосы. Обдувает лицо. Обдувает руки. Она открывает рот и дышит. Она уже не понимает, как помочь Витторио. Ева Мария сама не заметила, как оказалась здесь, обычно она делает крюк, избегая этого места. Только не сегодня. Ева Мария представляет себе уныло бредущих Матерей площади Мая, горестных взаимозаменяемых статисток. У многих на груди фотографии. Ева Мария никогда не придет сюда с фотографией, никогда не позволит Стелле затеряться среди других. Для нее дочь никогда не сведется к фотографии, на фотографии видно, как выглядел человек, но не видно, как много он для тебя значил. Она не хочет говорить о своем горе, не хочет, чтобы ее утешали словами: «Вот и у меня так». – «Нет! Совсем не так, как у тебя, голубушка!» Она могла разговаривать об этом только с Витторио. Ева Мария опускает глаза, колеса велосипеда быстро крутятся, шины скользят, она кружит по этой площади, вокруг обелиска, как кружит вокруг Земли Луна, с каждым годом удаляясь на 3,8 сантиметра. Один шаг по Луне – и сотни шагов, каждый четверг топчущих эту площадь. Ева Мария катит по следам Матерей площади Мая. При одной только мысли о том, что она может потерять равновесие и ей придется ступить на землю, пальцы ног у нее поджимаются, превращаются в когти, которыми все ее существо цепляется за педали. Никогда она не смешается с их толпой, не окажется среди них. Ева Мария резко разворачивается, налегает на педали. Бежать, бежать с этой площади. Ева Мария совершенно забыла это ощущение – когда ветер треплет волосы, обдувает лицо, обдувает руки. Она совершенно забыла, как сильно ветер остужает слезы. Надо избегать площадей. Всегда. Ева Мария думает о ритуале капакоча. Главная площадь в центре города Куско, в Перу, символический Центр мира инков. Летнее солнцестояние, зимнее солнцестояние. Ева Мария думает о начинающихся Праздниках, ненужных праздниках, главные герои которых – трое детей. Девушка с длинными косами. Маленький мальчик. И совсем маленькая девочка. Самые красивые из всех избранных. Самые красивые – каждый в своей возрастной группе. Совсем маленькой девочке шесть лет, маленькому мальчику девять, девушке с длинными косами четырнадцать. Их можно разглядеть во всех подробностях. Ни малейшего изъяна. Любая отметина или физическое отклонение заставило бы тотчас их отвергнуть. Совершенная красота и высокое предназначение. Детей встречает Сапа Инка. Утром одиннадцатого дня праздника маленький мальчик, совсем маленькая девочка и девушка трогаются в путь. Их сопровождает процессия, ближайшие родственники и жрецы Солнца. 1600 километров горных дорог, несколько месяцев паломничества, прежде чем они дойдут до Пуны[20]. Туда, где содроганиями земной коры воздвигнуты высочайшие вершины планеты. Там стоит Вулкан. Самый высокий из всех. Священная гора, соединяющая земное с божественным. Ее тяжелая серая глыба вздымается на 6739 метров. Дети не переставая жуют листья колы, которые им дают, чтобы они могли выдержать переход на большой высоте и недостаток кислорода. Между отметками в 5800 и 6500 метров склон делается очень крутым, почва становится более рыхлой. На вершине всех троих детей одевают в унку[21], торжественная одежда им велика, но это позволит им продолжать расти в Вечности. Их поят ничей[22], чтобы они захмелели. Они захмелеют, и это поможет им уснуть. Девушку с длинными косами опускают в выемку, сделанную для нее в темной вулканической земле, она садится, подвернув под себя ноги, и ждет, одурманенная зельем благородная весталка, на ней головной убор из белых перьев, эти перья – для того чтобы защищаться от демонов, юная девственница завернута в мужскую тунику, которую накинул на нее отец во время Праздника, она засыпает, камни смыкаются над ней, она умирает. Ученые, которые найдут ее пятью веками позже, назовут ее «Ледяной девой». Маленький мальчик не хочет спускаться. Он хочет остаться с матерью. Он кладет голову на колени той, что выкормила его грудью, и сворачивается, будто зародыш. Он закутан во много слоев ткани, на ногах у него мокасины и белые меховые носки. Мать дает ему выпить чичи. Мать гладит его по голове. Жрецы Солнца складывают приношения в выемке, сделанной для него в темной вулканической земле: ожерелье из раковин, которые ценятся выше золота, потому что вода – редкость в этих бесплодных краях, две маленькие мужские статуэтки и три фигурки лам. Жрецы Солнца осторожны: эти предметы обладают магическими свойствами. Мальчик уже не чувствует лютого холода. «Он спит», – шепчет его мать. «Как теперь быть?» – спрашивают люди вокруг нее. Одному из них приходит в голову мысль: он распускает длинную веревку, которой был обвязан мешок, и оборачивает ею колени мальчика, чтобы удержать их вместе и чтобы можно было опустить мальчика в углубление в позе, достойной его теперешнего ранга божества; его правое запястье охватывает широкий серебряный браслет, в левой руке он держит рогатку, что-то падает рядом с ним – пара сандалий для путешествия в Иной Мир; камни смыкаются над ним, он умирает. Ученые, которые найдут его пятью веками позже, назовут его «Мальчиком». Совсем маленькая шестилетняя девочка обняла колени руками, рядом с ней идолы, посуда, мешки, наполненные едой, и мешок с кокой, сделанный из перьев амазонской птицы, она подняла голову к небу, к лицам и голосам родителей, которые сверху успокаивают и подбадривают ее, говорят, как они гордятся ею, она не понимает, она доверяет им, ее лицо повернуто к голосам тех, кто произвел ее на свет и кто теперь лишает ее света, она засыпает, камни смыкаются над ней, она умирает. Тысячи дней спустя грянет гроза, молния прорежет небо, ударит в нее. Это не сумевшее удержать родителей, поднятое к небу лицо под метровым слоем земли притянет шальную молнию. Пятьсот лет спустя ученые, убрав камни, задохнутся от запаха горелого и назовут ее «Девочка с молнией». Ритуал капакоча завершен. Дети не умерли, они стали богами. Богами-посредниками, богами-покровителями, которые будут наблюдать за своим народом с вершины высочайшего из вулканов, и теперь все уладится: жизнь инков станет лучше, им перестанут угрожать голод и эпидемии, они не потерпят поражений в битвах. Обычаи не обсуждают, позволит себе прибавить археолог, сегодня эти ритуалы кажутся нам жестокими, но инки считали, что дети вошли в божественный мир. Ева Мария поднимает руку. Она берет слово. «Чудовищное никогда не воспринимает себя чудовищным, оно всегда находит оправдания для своих действий, в его лоне пытки становятся справедливыми деяниями и даже почестями, но Чудовищ никогда не надо оправдывать, никогда, если ты не последняя сволочь». Ева Мария теряет равновесие. Машина сигналит. Другая машина сигналит. Ева Мария подняла руку, как в тот день во время симпозиума. Она прокручивает педаль в обратную сторону. Снова ставит на нее ногу. Она, возможно, не разучилась за все эти годы ездить на велосипеде, но ехать может, только держась за руль обеими руками. Ева Мария вспоминает день, когда они сняли с велосипеда Стеллы дополнительные колесики. Стеллу не выбрали бы для ритуала капа-коча, она не была знатной и не была совершенной, у нее была ямочка посреди подбородка. Но ее выбрали другие Чудовища, с другой целью. Всякому Чудовищу довольно своей добычи, и все критерии хороши, когда ты Чудовище. А Лисандра? Какое Чудовище иного рода убило ее и почему? И это тоже случилось на площади… Надо избегать площадей, думает Ева Мария, она ведь так и сказала, «избегать площадей», но на эту ей все же придется вернуться.

Ева Мария слезает с велосипеда. Поднимает глаза, смотрит на окно. Она вернулась к исходной точке. Всегда надо возвращаться в исходную точку. Чтобы понять, как поступить – остановиться или двигаться дальше. Ева Мария пересекает площадь. Прислоняет велосипед к стене. Входит в маленькое кафе. Франсиско оборачивается. Воздевает руки к небу. Ева Мария вспоминает обряды инков.

– Ева Мария! Как я рад, тебя совсем не видно.

– Естественно… я больше не прихожу.

– И не только ты.

– Догадываюсь.

– Как всегда?

Ева Мария садится у стойки:

– Нет, пожалуйста, сделай мне кофе.

– Вот как? Ну, началось. И чашка кофе вечером. – Франсиско смотрит на Еву Марию: – Ты плакала?

– Это от ветра.

– Тебе его не хватает?

– Кого?

– Витторио.

– Я об этом не задумываюсь.

– Наверное, нелегко так резко прекратить.

– Я об этом не задумываюсь.

Франсиско ставит кофе на стойку.

– Все-таки странно, наверное, узнать, что человек, который учит жить, оказался убийцей, это вот как если бы я отравил жену, у клиентов от этого мороз бы по коже…

– У тебя теперь есть жена?

– Это я только так, для примера.

– Ладно, отравитель, хватит об этом! Чем болтать что попало, лучше сделай мне еще кофе.

Франсиско ставит чашку перед Евой Марией:

– Две чашки кофе вечером – бессонная ночь обеспечена.

Ева Мария бросает сахар в дымящуюся жидкость.

– Кофе только счастливым людям уснуть мешает, а другим и без кофе не спится.

– Это я запомню.

Наступает тишина. Ева Мария пьет кофе. Франсиско теребит лежащую на блюдце ложечку.

– Все-таки психоаналитик-убийца…

– Тебе известно, что такое презумпция невиновности?

– Может, ты этого не заметила, но твой невиновный все еще за решеткой.

– Что ж ты так уперся-то…

Франсиско постукивает ложечкой о стойку.

– Я не уперся, я знаю.

– Ты соображаешь, что говоришь?

– У меня есть доказательства.

– Вот как?

– Да.

– И какие же?

– У меня есть доказательство, что у Лисандры был любовник.

Ева Мария отодвигает чашку:

– Вот это новость.

– И именно потому, что у Лисандры был любовник, Витторио ее и убил.

– Примитивно.

– Если ты считаешь, что правда непременно должна быть сложной, тут уж я тебе ничем помочь не смогу.

– Да я тебя ни о чем и не прошу.

– Если бы тебе ничего от меня не было надо, ты бы села в зале, как всегда, а не у стойки.

Ева Мария легонько постукивает его по виску:

– И что у тебя там творится…

– Ну да, видишь ли, трактирщик все равно что психоаналитик, просто обходится дешевле.

– Я бы сказала, скорее – частный детектив, если судить по тому, сколько тебе вроде бы известно.

Франсиско делает вид, будто складывает тряпку.

– Ненормальная, которая сводит с ума, – такое случается не впервые.

– Кончай ты уже со своими загадочными намеками, если есть что сказать – говори.

Франсиско принимается перетирать стаканы.

– Если она проделала это со мной, значит, наверняка делала и с другими.

– Что она с тобой делала?

– Странные дела.

– Какие странные дела?

– Ты не поверишь.

– Поверю.

– А я тебе говорю – не поверишь.

– Все равно расскажи.

– Заглянула она ко мне как-то утром и спросила, не против ли я с ней переспать.

– Что?

– Ей-богу, не вру! Больше того – она как раз на твоем месте сидела. В общем, назначила она мне свидание вечером в гостинице, в половине десятого, нацепила юбчонку до пупа – чтобы, значит, воображение у меня разыгралось… ну да, она вообще любила одеваться смело, но на этот раз юбка была и впрямь микроскопическая и надета именно для того, чтобы у меня разыгралось воображение.

– Короче, ты туда пошел?

– «Короче», «короче»… почему ты говоришь «короче», когда я сообщаю тебе важные сведения? Если для тебя главное – настоять на своем, давай на этом и закончим, что толку продолжать бесполезный разговор.

– Ну все, все, хорошо, считай, что я не говорила «короче», она любила одеваться смело, и это действительно важно. Так, стало быть… ты туда пошел…

– Прежде всего я должен тебе признаться, что эта девушка на меня всегда как-то так действовала… всякий раз, когда я ее видел… и дело не только в том, как она одевалась, – если б меня это так цепляло, при моей-то работе… Словом, это было так, будто я всегда знал, что между нами что-то произойдет.

– Стало быть, ты отправился в гостиницу.

– Она заставила меня дважды назваться и только после этого впустила в номер. Когда я вошел, она сказала, что не хочет слышать звука моего голоса, здесь я должен говорить шепотом, дала мне флакон из прозрачного стекла, без этикетки, и велела побрызгаться из него. Именно этот запах и никакой другой, на этом она настаивала… и велела мне уйти, как только все закончится. Сама она пойдет в ванную делать что ей надо, а когда вернется в комнату, чтоб меня там не было. Потом она дала мне ключ, чтобы ей не пришлось открывать, и велела выйти. Я ничего не понимал. Я подушился и вернулся, открыв дверь этим самым ключом. Она стояла спиной, под задранной юбкой у нее ничего не было, я подошел и взял ее, сзади… ну, в смысле – не сзади, а сзади…

– Да, да, неважно, продолжай.

– Ничего не «неважно», очень даже важно. Она хотела, чтобы все было как она скажет. Брала мои руки и делала ими все, что хотела, подсказывала, какие слова ей шептать, и сама… занималась мной.

Мы сделали все, как она хотела, а потом она пошла в ванную, и это был сигнал. Так что я ушел. Это было в первый раз.

– Выходит, были и другие?

– Да. Неделю спустя, в той же гостинице, и все было так же, она меня заставила дважды назваться, вот только ключ просунула под дверь, а когда я вошел, она стояла точно на том же месте, как в первый раз, в той же позе, задрав юбку и выставив зад. Все было так же. Она потребовала тех же слов и тех же действий, что в первый раз. Спятить можно, она хотела, чтобы все повторилось в точности. Я встречался с Лисандрой четыре вторника подряд, я только этого и ждал, я ни о чем другом не мог думать, я прокручивал все это в голове, я точно знал, что мне надо делать, я знал, какой ее увижу, она всегда одевалась одинаково, взять ее сзади, раздеть быстро, держать крепко, говорить ей непристойности и нежности тоже. Глаза у нее всегда были закрыты, и она повторяла: «Да, так, вот так, да, вот так». Она поправляла мои руки, когда они делали не то, что ей хотелось. Мы пили белое вино, не чокаясь и не глядя друг на друга, когда я приходил, бутылка была уже откупорена и оба наших бокала наполнены. Она хотела делать это везде: сначала на комоде и на полу, потом в туалете, всегда в одном и том же порядке, в конце концов мы оказывались в постели, она обхватывала меня ногами, подставлялась под мой рот, она сосала меня, я сосал ее, мне так не терпелось… хотя все было расписано, это было так сильно… она залезала на меня, она меня теребила, заставляла в нее заглядывать, описывать, как это выглядит, словами, которые она мне подсказывала и которые настолько соответствовали тому, что было у меня перед глазами, что я выучил их наизусть и ей уже не приходилось мне их повторять, я должен был ее трахать, и трахать всегда одинаково. И с каждой неделей получалось все лучше и лучше. Сплошное удовольствие. Никто никогда так меня не использовал, никогда мне не давали так мало свободы, и тем не менее я чувствовал себя совершенно свободным, потому что ей нравилось все, что я с ней делал. Едва я успевал с ней расстаться, у меня опять вставал, и чем меньше оставалось дней до следующего вторника, тем круче. Но я хотел сберечь себя для нее, еле мог дотерпеть, я чувствовал себя таким живым, когда входил в эту девушку. Когда она кончала. Ей тоже было со мной хорошо, и единственное, что не повторялось в эти два часа, которые мы проводили вдвоем, – кончала она всегда в разное время, вот потому-то я и знаю, что она не притворялась.

Франсиско выпалил все это на одном дыхании. Ева Мария смотрит, как он медленно набирает воздух. Смотрит большими глазами.

– А потом я свалял дурака.

– То есть?

– Остался в номере после того, как все закончилось, я был от нее без ума, я влюбился как ненормальный и решил ей об этом сказать… но я-то думал, она тоже в меня влюблена, вот кретин. Она вышла из ванной и сначала немного испугалась, я это заметил, она не рассчитывала меня увидеть в номере, но мигом опомнилась и, очень холодно на меня взглянув и не дав сказать ни слова, забрала свою сумку и вышла, я и сейчас слышу, как за ней захлопнулась дверь. На другой день она заглянула в кафе, я перед ней извинился, сказал, что в следующий раз уйду. А она сказала, что следующего раза не будет. Я спросил: значит, между нами все кончено? Вот уж чего точно спрашивать не следовало, я в самом деле выставил себя полным идиотом. Потому что она ответила: для того чтобы что-то закончилось, надо еще, чтобы оно началось. И больше ничего не было. В жизни никто меня так не возбуждал и так не ставил на место, как эта девушка…

Еве Марии нечего сказать. Франсиско продолжает. На этот раз – обращаясь, похоже, к самому себе. Тихонько.

– Я так и не понял. Почему? Зачем это? Почему со мной? Она же могла заполучить любого, кого захочет.

Ева Мария размышляет. Франсиско снова начинает говорить. Теперь громче. Со злостью.

– Но я уверен, что она меня кем-то заменила. Нашла себе более послушную сексуальную игрушку. Она была больная на всю голову, это я тебе точно говорю, не могла она вдруг остановиться, ей необходимо было трахаться, она без этого вообще не могла. Если бы Витторио был хорошим специалистом, он бы понял, что его жена совсем свихнулась, прежде чем лечить других, занялся бы лучше тем, что происходит в его доме, вылечил бы собственную жену.

– Когда это случилось?

– В следующий вторник будет три месяца.

– В какой гостинице?

– Не хочешь мне ее назвать?

– Думаю, не стоит.

– Почему?

– Не знаю. Просто не хочется, и все.

– Ты потом еще приходил в ту гостиницу?

– Каждый вторник. Я возвращался туда каждый вторник, неделю за неделей, и каждый раз надеялся. Они мне говорили, что больше ее не видели, с чего бы они стали мне врать. Она сменила трахаля, а заодно и траходром, и я у нее, должно быть, не первый был, она небось затычки меняла как трусики.

– С той разницей, что трусиков она не носила. Как видишь, я тебя слушаю.

Франсиско внезапно выпрямляется:

– Ты что, не веришь?

– Да верю я тебе, верю.

– Тогда почему так на меня смотришь?

– Не смотрю я на тебя «так», наклонись поближе.

Франсиско приближает голову к лицу Евы Марии. Ева Мария утыкается лицом ему в шею. Принюхивается. Франсиско отшатывается:

– Перестань! Что ты делаешь?

– Наверное, это табурет тебя на дурацкие мысли наводит.

– Сама ты дура беспросветная.

– Вот этим она и просила тебя душиться, да?

– Откуда ты знаешь?

– Узнала запах. Я знаю, кто этим душится.

– Мне-то что с того.

– Это запах Витторио.

– Чей?

– Витторио.

– Не может быть, что за чушь.

Франсиско мотает головой. Открывает дверцу посудомоечной машины. Вытаскивает оттуда все чашки, одну за другой. Все стаканы, один за другим. Составляет их на поднос. Ева Мария смотрит, как он это делает. Она знает, что он не посуду расставляет по порядку, а собственные мысли в порядок приводит.

– Надеюсь, его приговорят к пожизненному заключению.

– Тебе, наверное, тяжело было, когда все закончилось? Как ты на это отреагировал?

– А ты как думаешь? Не каждый день выпадает такая возможность по этой части, секс и вообще-то вызывает привыкание, а уж тут… и потом, я же влюбился в Лисандру, по-настоящему влюбился.

– И разозлился на нее за то, что она все прекратила.

– А как было не разозлиться?

– Она умерла во вторник, ты не мог этого не заметить, вы ведь встречались именно по вторникам.

Франсиско резко поворачивается. Задевает поднос. Стаканы и чашки летят на пол. Белые фарфоровые осколки перемешиваются с прозрачными стеклянными.

– Ты, б ля, на что намекаешь? Даже и не думай, Ева, я не имею никакого отношения к смерти Лисандры.

– На то, чтобы выбросить женщину за окно, много времени не требуется. Примерно столько же, сколько на перекур.

– Я не курю.

– И в туалет никогда не ходишь?

– Хватит молоть вздор, пусть кто угодно, лишь бы не он, да? Предпочтешь, чтобы посадили меня, только бы не потерять своего драгоценного психоаналитика, его-то никем не заменишь, я – другое дело. Но, к великому твоему сожалению, у меня надежное алиби, его подтвердит столько людей, сколько в тот вечер было клиентов.

– Все это наверняка могло бы заинтересовать полицейских.

– Не беспокойся, они уже знают.

– Откуда бы?

– Я им уже все рассказал.

– Ты? Ты им все рассказал?

– Да. Пусть этот козел до конца жизни сидит за решеткой, я уверен, он догадался, что Лисандра ему изменяет, а когда в этом убедился, тут, видно, у него крышу-то и сорвало, вот как было дело… «Примитивно», как ты говоришь, но ведь и убийства совершаются по шаблону, а я хочу, чтобы правосудие свершилось.

– Ты не хочешь, чтобы свершилось правосудие, отомстить – вот чего ты хочешь.

– Отомстить? За что?

– Ты ревнуешь, Франсиско.

– К кому мне ревновать, скажи, пожалуйста? К типу, которому почти три месяца наставлял рога? Ева, ну ты хоть немножко подумай.

– Ревнуешь к рогоносцу, от которого она к тебе не ушла. Хочу тебе напомнить, что это тебя она бросила, а не его. У некоторых любовников иногда проявляется такое свойство – они мужьям возвращают жен влюбленными в них как никогда. И потом, он же мог заниматься с ней любовью когда захочет, а такое трудно перенести, правда? Ты знал, что ваши отношения дальше развиваться не будут. Вот потому ты их и разрушил. Я не ошибаюсь?

– Нет, ты ошибаешься. Во всем, от начала до конца. Болтаешь сама не знаешь что, я даже и не понимаю, зачем я тебе все это рассказал, может, для того, чтобы заставить тебя бросить это дело. Но похоже, ты упорно не желаешь взглянуть правде в глаза. В конце концов, думай что хочешь, вертел я все это на…

– Вот-вот, единственное, что тебе остается.

– Катись отсюда.

Ева Мария слезает с табурета. Поворачивается к Франсиско:

– На самом деле я к стойке села только потому что уходила из дома в спешке, не взяв сумки, и подумала, что у стойки ты не откажешься угостить меня чашечкой кофе. Как видишь, выводы, которые ты делаешь, не всегда оказываются правильными.

Ева Мария не говорит Франсиско, что отсюда она могла видеть окно Лисандры, а со своего обычного места – нет. Ева Мария не говорит ему, что хотела посмотреть, готовятся ли полицейские к завтрашнему следственному эксперименту. Интересно, какой он из себя, этот комиссар Перес?.. Ева Мария выходит из бара. Оборачивается. Бросает последний взгляд на Франсиско, сметающего в кучку осколки. Не стоило так на него наезжать, она слишком далеко зашла, но Франсиско раздражает ее своей уверенностью, своей упертостью, ей захотелось его проучить, доказать, что любой может выглядеть преступником – достаточно проявить легкую недобросовестность. Но она прекрасно знает, что он невиновен. Она хорошо относится к Франсиско. С самого начала. Она ему сочувствует и жалеет его. Жизнь на мгновение вознесла его – и тут же все отняла. Ева Мария знает, что Франсиско не убивал Лисандру. Подолгу мусолить одно и то же – вот это в его характере, а грубость ему несвойственна, он никогда не оправится от того, что с ним случилось, но он никогда не смог бы вытолкнуть Лисандру в окно. Все, на что Франсиско сейчас способен, – превратить свое горе в ненависть к Витторио, убедить себя в том, что Лисандру убил он. Одна уверенность против другой – так уж устроен мир. Ева Мария влезает на велосипед. Поднимает глаза к окну. За ним темнота. Всегда надо возвращаться в исходную точку. Чтобы понять, как поступить – остановиться или двигаться дальше. Ева Мария не может бросить Витторио.

Ева Мария закуривает. Того, что наговорил Франсиско, не придумаешь. У нее в руках оказался очень важный элемент расследования, и Витторио ничего об этом не знал, иначе рассказал бы ей. Полицейские, одержимые уверенностью в том, что виновен Витторио, хотят замять историю с любовником, они не желают обременять себя свидетельством, благодаря которому могло бы зародиться сомнение, и потом, у этого, так сказать, любовника есть алиби, вот и нечего делать из мухи слона. Или же – да, скорее всего, именно так и есть – они приберегают ее для суда, эту историю с любовником, это их главный козырь, и они намерены выложить козырную карту как можно позже, чтобы не дать Витторио времени подготовить защиту. У Лисандры – тогда или раньше – был любовник, доктор Пюиг об этом знал и убил ее из ревности. Примитивно, что верно, то верно, но такое случается слишком часто и потому выглядит убедительно. Этот комиссар Перес. Соседка. И вот теперь – Франсиско. Ей противны все эти люди, которые по каким-то своим причинам, открещиваясь от какого-то собственного несчастья, хотят свалить все на Витторио. Ева Мария вдруг представила себе, как небрежно комиссар Перес осматривал место преступления, – конечно же, он, заранее убежденный в виновности Витторио, и не пытался взглянуть на вещи с другой точки зрения. Она должна сообщить адвокату Витторио насчет Франсиско, обязательно надо ему позвонить. Мэтр… как же его? Мэтр… э-э… Ева Мария лупит кулаком об стену. Она никак не может вспомнить. Звук этого незнакомого голоса, категоричность тона ее сбили, она была сосредоточена на предмете разговора и не запомнила имени адвоката, неожиданность стала для памяти препятствием. И страх тоже. Всякий раз, услышав по телефону незнакомый голос, она боялась, что сейчас ей скажут: нашли тело Стеллы. Ева Мария выдвигает ящик письменного стола. Зеленая папка: «Его адвокат…», «Адвокат Витторио Пюига…», «Его адвокат…», фамилия адвоката в вырезках из газет не встретилась ни разу. Ева Мария закрывает папку, задвигает ящик, придется ей ждать следующего свидания, она сможет узнать только через пять дней. Ева Мария курит. Франсиско и Лисандра, Лисандра и Франсиско, она уверена, что эта измена не является ключом к убийству Лисандры, ее можно считать в крайнем случае симптомом, но никак не ключом. А Ева Мария ищет ключ. Убийцу. Ева Мария берет со стола очки. Открывает блокнот. Внимательно перечитывает.

открытая дверь в квартиру

громкая музыка в гостиной

открытое окно гостиной

опрокинутые кресла

упавшая лампа

разлитая вода

разбитая фигурка (фарфоровый котенок)

бутылка вина

два разбитых бокала

лежала на спине

голова повернута в сторону

ледяной лоб, струйка крови

глаза открытые, припухшие

Ева Мария качает головой. Переворачивает страницу.

в красивом платье

туфли на высоких каблуках

Ева Мария кивает. И подчеркивает.

в красивом платье

туфли на высоких каблуках

Лисандра, бесспорно, собиралась кого-то соблазнить. Редко кто наряжается только ради себя. Так кого же она хотела соблазнить в тот вечер? Любовника? Ева Мария раздевается. Ныряет в постель. Кладет рядом с собой блокнотик. И пытается представить себе, что происходит в душе неверной жены. А что, если Лисандра пригласила своего последнего любовника домой, решив изменить мужу в их собственной квартире, на их собственном комоде, на их собственном полу, в их собственном туалете, в их собственной постели? Потому и бутылка белого вина и два бокала, потому и танго, способствующее романтическим объятиям. А что, если с этим человеком все пошло не так, как надо? Потому и слишком громкое танго, звуковое прикрытие ссоры со смертельным исходом. Не всегда удается выбрать любовника с такими душевными качествами, как у Франсиско. Он хороший парень, Франсиско, Ева Мария это знает, и все знают. С ним Лисандра не промахнулась, он был самым подходящим человеком для того, что она хотела делать, если, конечно, Ева Мария правильно поняла, что она хотела с ним делать. Ева Мария вспоминает руки Франсиско – как они складывали тряпку, как перетирали стаканы. Может быть, его руки Лисандру и заворожили? Ева Мария может это понять. Они по-настоящему мужские, но в то же время легкие, ловкие, проворные… Ева Мария представляет себе, как эти руки ложатся на ее груди и зад, как эти пальцы проникают всюду, куда она позволит… Франсиско хороший парень, но не все мужчины такие спокойные и такие добрые, бывают вулканы опасные, а бывают совсем не опасные. Может быть, преемник Франсиско оказался еще более непослушным, чем он сам, одни остаются в комнате для того, чтобы сделать пылкое признание, а другие – чтобы от ярости и досады выбросить в окно, стрелка страсти может метаться между этими значениями. С другим Лисандра могла промахнуться, что, если ее выбор пал на серый вулкан[23], из числа самых опасных, на такого, кто не стерпел, что Лисандра постоянно распоряжается его жизнью и его членом, и убил ее? Психи могут свести с ума. Франсиско прав. Была ли Лисандра нимфоманкой? Ева Мария пытается представить себе, что происходит в душе неверной жены. Она-то сама ни разу мужу не изменила, она-то сама никогда особенно этим делом не увлекалась, впрочем, после гибели Стеллы это перестало для нее существовать, постель служит только для того, чтобы спать, а мужчина – вообще ни для чего, во всяком случае, не для этого. Бывает сексуальность до и сексуальность после смерти ребенка, мертвый ребенок возвращается в живые переплетающиеся тела родителей и навязывает им мучительные воспоминания о зачатии их умершего сокровища, мучительные воспоминания повторяются, закрепляются и оборачиваются воздержанием. Во всяком случае, именно так произошло с ней. Зачем снова проходить этот скорбный путь? Ева Мария ворочается и ворочается в постели с боку на бок. Поза, которая со спины выглядит особенно вызывающей, задранная юбка, оттопыренный зад… Что означала эта неизменность мизансцен, что означали эти затверженные раз и навсегда соития, эти запрограммированные, искусственные соития? Нет, это не просто измена. Может, Лисандра и была нимфоманкой, но дело не только в этом, за этим крылось что-то еще. И наверное, куда важнее понять, почему Лисандра изменяла мужу, чем выяснить с кем. Не изменяла ли она ему самым пошлым образом из-за того, что чего-то больше с ним делать не могла? Не решалась? Сила привычки, груз повседневности раздавили хрупкое эротическое настроение. Задранная над голым задом юбка. Мужа так не встречают. С чего это ты в таком виде? – спросил бы муж, войдя в квартиру с портфелем в одной руке и хлебом в другой… Быт, взявший в тиски, возобладавший над обещанным жизнью великолепием, тут уж сникшей жене и впрямь только и останется, что поправить юбку, засучить рукава и готовить ужин… Она раскраснеется, но не от жара плиты, а от обиды на окатившего ее холодом мужа. Его потребности сосредоточены выше пояса, а у Лисандры ниже пояса плакала обделенная щелка. Заведи любовника. Заведи любовника. Хорошо, допустим. Но не так все просто. А эта история с духами? Должно же это что-то означать, Лисандра ведь не случайно потребовала, чтобы Франсиско брызгался духами Витторио? Нет, это точно не случайность. Тогда что? Нечто символическое и, должно быть, страшно важное для нее. Внезапно Еву Марию осеняет: а что, если Витторио импотент? Ева Мария никогда не говорила с ним о сексуальности, а жаль, теперь она могла бы припомнить, какие советы он ей давал, и попытаться найти в них разгадку, посмотреть, не проглядывают ли в его словах бессилие, неудовлетворенность… В таком случае он не рассказал ей о неверности жены, чтобы себя не выдать. А что, если Витторио не просто знал о ее неверности, но они все решали вместе? Выбирали гостиницы, любовников, определяли границы, за которые нельзя выходить, и предельно допустимое число встреч с каждым любовником-заместителем, продумывали жесты, тогда и запах объясняется тем же: она требовала от любовников, чтобы они душились именно так, желая полнее чувствовать себя с Витторио. И глаза закрывала для того же. Нет, это невозможно! Витторио сказал бы Еве Марии об этом, он тотчас заподозрил бы здесь связь с убийством, тогда он бы все ей рассказал: он, как все мужчины, больше дорожит своей свободой, чем гордостью самца… Значит, он и сам об этом ничего не знал. Но тогда что? Іде искать истину? А может, в поисках истины не надо цепляться за Витторио, а просто идти дальше? Вдруг им самим управляла Лисандра? Может быть, он и сам душился по ее просьбе. Может быть, Лисандра подарила ему этот одеколон на Рождество или день рождения и за этим подарком уже скрывалось желание отыскать некий потерянный рай. Ключ к трагедии мог быть скрыт не в после-Витторио, а в до-Витторио. Что, если за всем этим стоит, например, человек, которого она так горько оплакивала в кабинете Витторио в день их первой встречи? Этот Игнасио. Но как его найти? Еве Марии кажется, будто в голове у нее выросло дерево и на этом дереве без конца раскрываются почки подозрения – все ценные, но все негодные… Хотя не исключено, что ничего даже и похожего не было. Своенравная и наделенная богатым воображением Лисандра решила воплотить в жизнь свои мечты об идеальном сексе, придумала план, выстроила по порядку все, что ей нравилось, так, как ей нравилось. Создать любовную хореографию – мысль, должно быть, для танцовщицы заманчивая. А что, если ее возбуждало повторение, если эротика была неразделимо связана с привычкой? Нет, что-то Еве Марии подсказывало, что и это предположение неверно. За привычки никто на свете так не держится. Эротика требует в том числе и неожиданности. Сунув руку между ног, Ева Мария чувствует тепло, какого давно уже не ощущала. Сегодня вечером, лежа в своей постели, она испытывает желание. Перед ней встает картинка. Но, может быть, она сама ее вызвала? Никогда ведь не поймешь, воображение нам что-то подсовывает или это мы им распоряжаемся. Ева Мария на несколько секунд замирает. Слегка удивленная. Слегка застыдившаяся. Вот уж чего от себя не ожидала, так это мыслей о нем! И говорит себе, что это, несомненно, часть игры – в конце концов, не имеет такого уж значения, он или кто другой. И краснеет, держа руку между ног. Ева Мария ничего не чувствует. Ее чувства куда-то подевались. Ева Мария давным-давно не испытывала оргазма. Она поворачивается на бок. Ева Мария давным-давно так быстро не засыпала.

Ева Мария вопит. Она задыхается. Она вытянулась на постели и кричит. Эстебан входит в спальню, садится на постель. Ева Мария открывает глаза. Бросается ему на шею:

– Стелла, дорогая моя, это ты, как я испугалась!

– Это я, мама, это я, Эстебан.

Ева Мария отталкивает Эстебана:

– Уходи! – Ева Мария бьет его в грудь: – Уходи! Убирайся!

Эстебан встает. Выходит из комнаты. Ева Мария остается сидеть. Волосы у нее мокрые. Еще один кошмар, сколько можно, у нее сил больше нет. Ева Мария пытается вспомнить. Стелла падала, там была малиновка и еще радиатор, а кроме того? Ева Мария уже не помнит. Там был Франсиско, да, вот именно, там был еще Франсиско… или Витторио, теперь не вспомнить. Ева Мария стискивает голову руками. Спрашивает себя, что главное в кошмарах – то, что запоминается, или то, что забывается. Трет губы. Думает о большом павлине в кабинете Витторио. Наверное, он был в ее кошмаре. Франсиско или Витторио? В любом случае это был мужчина – мужчина в куртке, стоявший к ней спиной.

Я лишился сна, я проклинал себя за то, что спугнул ее, и заново перебирал в памяти несколько минут, которые провел с Лисандрой, отыскивая хоть какой-то намек, позволяющий ее найти. На ней были черные брюки из легкой ткани, похоже, из хлопка, и – как я мог сразу этого не заметить? – красивые туфли, тоже черные, они выглядели до странности элегантно по сравнению с ее одеждой: высокий каблук, тонкий ремешок… А на ковре от подметок остались белые следы… Нет, радоваться слишком рано, я должен был проверить свою догадку и радоваться пока не решался, зато решился обойти все окрестные залы, где танцевали танго и милонгу: она явно пришла прямо оттуда, и зал недалеко от моего дома, иначе весь тальк успел бы осыпаться… Теперь я, кажется, напал на след и смогу ее отыскать.

Ева Мария идет по следам Витторио. Она решила начать с этого. Если все-таки придется сказать Витторио, что Лисандра ему изменяла, – сразу же сказать ему, что тот, с кем она ему изменяла, и убил ее. Отнять у Витторио гордость, но вернуть свободу, только так она может смириться с мыслью о том, что надо сообщить ему о неверности жены. Рассуждения Евы Марии просты. Если Лисандра спала с Франсиско, значит, наверняка выбирала любовников из своего окружения, выбирала наугад, несомненно запуская руку и в тот доступнейший садок, какой могли предоставить ей уроки танго.

Ева Мария идет по следам Витторио. Она с самого утра обходит квартал.

– Вы знали Лисандру Пюиг? Лисандра Пюиг танцевала здесь?

Ева Мария представляет себе, как Витторио наконец-то нашел Лисандру. Может, лучше бы ему так и не найти ее, думает она, он ведь не знал, что его ждет, никому не дано знать заранее, что чудесная на первый взгляд новость обернется потом страшной трагедией.

Я старался представить себе, как выглядит Лисандра, когда танцует. Ее длинные волосы забраны в узел – смог бы я узнать ее со спины? Нет, я бы ее не узнал, я еще не освоился с ней настолько, чтобы узнавать со спины…

Ева Мария вспоминает вечер убийства. К тому времени Витторио давно освоился с Лисандрой настолько, чтобы узнавать со спины. Глядя сверху, из окна, он узнал Лисандру, узнал ее лежащее ничком тело. Ева Мария начинает терять надежду, она суется уже, по меньшей мере, в десятый зал, наверное, она так ничего и не найдет. Ею движет ощущение, что дело неотложное. До ближайшего свидания всего два дня. Ощущение, что дело неотложное, не заставляет ее действовать быстрее, оно заставляет осознать, что она доведет начатое до конца, несмотря ни на что. Ева Мария не думает о том, что лучше бы ей так и не найти…

– Вы знали Лисандру Пюиг? Лисандра Пюиг танцевала здесь?

– Да. Лисандра была моей ученицей.

Ева Мария смотрит на человека, который произнес эти слова. Улыбается. Наконец-то. У нее будто камень с души свалился. Никому не дано знать заранее, что чудесная на первый взгляд новость обернется потом страшной трагедией.

Ева Мария никак не ожидала встретить здесь человека такого возраста. Ему лет семьдесят, если не больше. Он быстро, дружелюбно протягивает ей руку:

– Меня зовут Педро Пабло.

Ева Мария пожимает ему руку. Кажется, она где-то уже видела этого человека. Это невротическое дежа-вю или она на самом деле видела его раньше?

– Но меня называют и Пепе. Чем я могу вам помочь?

– Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов о Лисандре.

Ева Мария не объясняет, на каком основании явилась задавать вопросы. Старик об этом не спрашивает.

– Слушаю вас, устраивайтесь поудобнее.

Ева Мария садится.

– Вспомните, пожалуйста, дни, предшествовавшие ее смерти. Замечали вы в поведении Лисандры что-нибудь такое?.. Я хочу сказать, что-нибудь особенное.

Старик смотрит на Еву Марию:

– Лисандра к тому времени больше месяца не появлялась в зале, а потому, если я и заметил нечто особенное, это было, прежде всего, ее отсутствие.

Ева Мария, не найдя что сказать, повторяет:

– Больше месяца не появлялась в зале.

Старик качает головой:

– Три года она сюда ходила и никогда не пропускала занятий, три раза в неделю я видел ее гибкую фигурку всегда на одном и том же месте. Она была молчалива. Я называл ее «моя-Лисандра-всегда-здесь».

Старик показывает рукой, где было место Лисандры. Ева Мария оборачивается. Смотрит на пустое место в пустом зале. Ее знобит. Она думает о комнате Стеллы, тоже пустой. А Пепе продолжает:

– Целый месяц я ее не видел, и можете себе представить, как беспокоился, вот и пошел к ней, обычно я так никогда не делаю, не хожу к ученикам, которые пропускают занятия, но это было сильнее меня, наверное, потому, что речь шла о Лисандре. Я очень ее любил.

Ева Мария трясет головой. Ее преследует воспоминание о пустой кровати Стеллы, она столько ночей проспала там, надеясь при пробуждении ощутить присутствие дочери рядом, изо всех сил вцепляясь в простыни, чтобы не завыть от ужаса одиночества на рассвете. Ева Мария уже не способна сосредоточиться на словах старика. Она слышит его голос издали.

– Да, я очень любил Лисандру, она отличалась от других, всегда была такая мягкая, спокойная. Она никогда не приходила, как другие приходят – с грузом прошедшего дня, нервные или шумные. Она оставалась в своем уголке – так умеют только дети. Она была сдержанная. Таких людей почти не осталось, они очень быстро утрачивают это свойство, им необходимо присоединяться – все равно к кому или к чему, лишь бы присоединиться. Одиночество делается для них нестерпимым, им необходимо стать частью группы, пусть даже это группа всего из двоих. А вот Лисандра оставалась одинокой, во всяком случае, я так считал. И потом, в ней было то, что бесконечно меня трогало. Я ведь прежде всего танцовщик, а она была грациозна, ее грации хватило бы на десять женщин. У нее была совершенно особенная манера двигаться, она перемещалась плавно и мягко, я не говорю – вяло или лениво, нет, мягко. У нее было, пожалуй, самое гармоничное тело, какое я видел в жизни, – и никогда никаких вызывающих поз. Она во всем была умеренна. Когда другие хохотали до упаду, она лишь улыбалась… Я это сразу заметил: она не производила шума. Как-то раз я даже сказал ей об этом, и она удивилась, покраснела: вот как? вот что я о ней думаю? – а потом задумчиво прибавила: это, должно быть, потому, что она где-то оставила кусочек себя. «Я постараюсь быть поживее, Пепе, обещаю». Мою похвалу она восприняла как упрек! Такая уж она была, Лисандра, даже похвала заставляла ее сомневаться в себе. Ее ответы часто удивляли. «Для чего люди танцуют? – Чтобы остановить время». Лисандра была единственной из моих учениц, ответившей: «Чтобы вернуться во времени назад». Она верила, что память записана в теле, и танцевала для того, чтобы вспоминать. «О чем? – Чтобы вспоминать…» Она надеялась, что от воспоминаний ей станет лучше. Она не пошла дальше в своем ответе, оборвала его на полуслове: она не могла мне этого сказать. Да и что бы там ни было, это неважно. Но я прекрасно понял, что реальность противоречит ее словам и что то, о чем она пыталась вспомнить, было для нее, напротив, очень важно. С того дня, глядя на танцующую Лисандру, я говорил себе: она танцует так, как танцуют, скрывая в себе тайну. Может быть, потому я и пошел к ней домой. Но не только потому… Знаете, когда столько людей внезапно исчезли, на душе все время тревожно, самое недолгое отсутствие кажется окончательным уходом, сомнение терзает сердце, и хочется проверить. Но мне незачем вам об этом рассказывать.

Ева Мария выпрямляется. Последние слова возвращают ее к действительности.

– О чем рассказывать?

– О том, что самое недолгое отсутствие кажется окончательным уходом.

– Почему вы так говорите?

– Потому что руки у вас слишком уж беспокойные…

Фраза повисает в воздухе, она не закончена. Ева Мария понимает. Он ждет, что она назовется. Хоть что-нибудь сообщит о себе.

– Ева Мария.

Старик улыбается и мягко продолжает.

– Да, Ева Мария, руки у вас слишком беспокойные, они хватаются за все подряд, смотрите, вы только что взяли мой карандаш, а перед тем так и этак крутили свою записную книжку, да, ваши руки все время двигаются. Как будто изнемогают, потому что уже не могут обнять кого-то, кто был вам дорог.

Ева Мария все больше нервничает. Старик понижает голос:

– Вы потеряли ребенка?

– С чего вы взяли?

– Дело в том, что, желая опровергнуть мои слова, вы вместо того сказали мне еще больше: вы прекратили судорожно двигать руками и положили их на живот… Выпьете чего-нибудь?

Ева Мария разнимает руки. Она уже не знает, куда их девать. Ей не нравится, когда ее видят насквозь. Она смотрит, как перемещается по залу долговязое тело Педро Пабло, тело молодого человека, ни малейший дряблости, ни малейшей сутулости, никакого прихрамывания, а ведь все это бывает свойственно телам в таком возрасте… Но к ней поворачивается старое лицо: старость первым делом хватает вас за мочку уха, лишает ее плотности, ослабляет. Да, лицо у него в морщинах, но тело такое подвижное, словно голова и тело от разных людей… Педро Пабло выходит из комнаты, и Ева Мария внезапно пугается, что он не вернется. Он возвращается.

– Извините, я спросил, не хотите ли вы чего-нибудь выпить, а у меня нет ничего кроме воды… Иногда так глупо получается с подобными вопросами. Вода вас устроит?

Ева Мария кивает. Ей хотелось бы спиртного. Она чувствует, как ее пальцы крепче стискивают карандаш. Она подносит стакан к губам, ей противно слышать, как она глотает, ей противен вкус воды. Ева Мария отставляет стакан. Вода ей ни к чему. Она резким тоном спрашивает:

– И как же Лисандра отнеслась к вашему появлению?

– Никак. Она оказалась дома, а мне больше ничего и не требовалось. Вы и представить себе не можете, какое я почувствовал облегчение, когда Лисандра открыла мне дверь, мне бы так хотелось, чтобы мой брат когда-нибудь снова открыл мне дверь своей квартиры, но я знаю, что этому не бывать. А Лисандра была передо мной, и я успокоился, у меня разом камень с души свалился… Я мог бы уйти, но что-то в ее облике меня удержало, знаете – эта тысячная доля секунды, когда, снова встретившись с человеком, которого давно не видел, можешь уловить едва приметные изменения, произошедшие в нем, изменения, которые тотчас после этого от нас ускользают, наши глаза заново привыкают к оказавшемуся перед нами новому человеку. И именно в эту тысячную долю секунды я заметил, что от ее тела исходит предельная усталость, предельная слабость. Тем не менее она, казалось, не хотела, чтобы я уходил. Она знаком попросила меня не шуметь и, извинившись за то, что не может принять меня в гостиной, проводила в свою спальню, в их спальню. Знаком же предложила сесть на постель, на их постель. Я немного смутился, но сел.

– Осторожнее! Только не на куртку.

Лисандра поспешно вскочила со стула и схватила лежавшую на кровати куртку – серую мужскую куртку, аккуратно сложенную. Казалось, ее раздирают два несоединимых желания: как можно быстрее спрятать эту куртку – и при этом ее не испортить, не помять. Из-за этого она совершала парадоксальные движения, действовала странно: она выдвинула ящик комода и избавилась от этой куртки, но не засунула ее туда как попало, что я мог бы предположить, глядя, как она суетится, а, напротив, старательно расправила. И повернулась ко мне так резко, будто спрятала труп, – я помню, мне тогда именно так и показалось. Я спросил, здорова ли она. Она ответила – да. Я спросил, почему она перестала приходить на занятия. Она ответила, что ей больше не хочется танцевать. Я сказал, что не ожидал от нее такого, что меня это удивляет, и спросил, не сменила ли она преподавателя… могло ведь случиться, что ей попросту захотелось перемен.

– Ничего подобного, Пепе! Как только тебе такое в голову пришло?

Я спросил, не сделал ли я ей чего плохого.

– Ничего подобного! Ничего плохого ты мне не сделал. Не ты. Это не твоя вина.

– Не моя? Тогда чья?

– Ничья. Никто не виноват. Я не то хотела сказать. Это жизнь. В один из дней может пропасть желание делать то, что раньше хотелось делать каждый день, вот и все, ничего страшного.

Но я прекрасно видел, что она не в обычном своем состоянии. Мне неуютно было сидеть на этой постели, на их постели, и я спросил у Лисандры, не хочет ли она спуститься со мной в кафе чего-нибудь выпить, она выглядела как человек, давно не выходивший из дому. Нельзя все отдавать голове, сказал я, надо вернуть телу то, что ему принадлежит: движение, хождение, прогулки… голова тиранит тело, нельзя давать ей волю, здоровью от этого никакой пользы, тело создано не для того, чтобы бездействовать… Вот из-за этого и появляются навязчивые мысли, она столько лет танцует, что должна бы уже понимать, насколько все проясняется, когда тело не застаивается…

– Но мне не хочется выходить из дому. Мне не хочется никого видеть. Мне хорошо одной.

И тут я услышал, как в коридоре открылась дверь. Лисандра совсем по-детски приложила палец к губам, показывая, что надо молчать, и встала. Выглянула в приоткрытую дверь спальни. В коридоре послышались шаркающие шаги. Лисандра посмотрела на часы, повернулась ко мне, слегка смущенная, потом села на прежнее место. Несколько минут спустя в дверь позвонили, и она проделала то же самое еще раз: подошла к двери и поглядела в щелочку. Я снова услышал шаги в коридоре, на этот раз быстро простучали женские каблуки. Лисандра закрыла дверь, снова села и заговорила о чем-то пустяковом, словно ничего перед тем такого не делала или, вернее, словно это ничего не значило, не указывало на какое-то несчастье или какие-то неурядицы. Но я видел, как она волнуется. В ходе второго «наблюдения», давайте называть вещи своими именами, она повторяла те же действия, и я понял по ее движениям, что она проделывала их десятки раз. Это и был ее новый танец, танец без всякой музыки и без всякого удовольствия, танец сомнения. Она променяла танго на хоровод, который водила одна с партнером, явно не догадывавшимся о том, что он танцует. Лисандра-на-часах, моя-Лисандра-всегда-здесь, но уже не моя и уже не на том месте, что раньше, Лисандра-на-посту, Лисандра-шпионка. Я чувствовал себя униженным, оттого что мою прекрасную танцовщицу вынудили ограничиться этими унизительными движениями, она, к чьим ногам мог бы упасть весь мир, привычно и постыдно шпионила, привычно совершала мерзкие действия, она, достойная самого прекрасного, научилась подозревать – как те, кто отнял у меня брата, как те, кто отнял у страны шесть лет спокойной жизни. Я не вынес этого, я встал и, резко сменив тон, предложил:

– Пошли отсюда, идем в зал.

– Я не хочу их видеть.

– Кого?

– Других.

– Да что они тебе такого сделали, эти «другие»?

Я спросил – может, ей неприятно чье-то присутствие на занятиях, может, произошло нечто, от меня ускользнувшее? Она помотала головой: нет, дело совсем не в этом, и ничего такого не произошло, они ни в чем не виноваты, и мне не о чем беспокоиться. Она погладила меня по щеке: «Как мило с твоей стороны меня навестить». Ее прикосновение снова нас сблизило. Я не сомневался, что должен настоять на своем, что ей необходимо выговориться. Взяв Лисандру за руку, я заставил ее встать:

– В зале в это время никого не бывает, мы будем там одни и сможем спокойно поговорить.

– Я не хочу говорить.

– Хорошо, тогда потанцуем, и это точно будет лучше того мрачного и убогого танца, который ты мне только что тут изобразила.

Преподавателю очень легко вновь завоевать тех, кто прежде им восхищался, кому когда-то захотелось на него походить или соперничать с ним, связь между учителем и учеником – самая магическая из всех, думаю, даже любовь с ней не сравнится. А единственная власть, которая превосходит ту, которой обладает наставник, – это власть палача над его жертвой, потому что к ней примешивается страх.

Выйдя в коридор, Лисандра поглядела на одну из дверей потерянным собачьим взглядом, я сказал, чтобы она поторопилась, чтобы не забыла туфли.

Она сдернула с вешалки шляпу – я впервые видел ее в шляпе, – нацепила темные очки, – терпеть не могу эти предметы, которыми погода разделяет людей. Мы вышли. По дороге мы не обменялись ни единым словом, она шла опустив голову, она снова напоминала потерянную собаку, но на этот раз я понял, что собака ранена. Лисандра утратила свою прежнюю, такую знакомую мне, уверенную, завораживающую походку. Я взял ее за руку, чувствуя себя не мужчиной, а подпоркой. Подумав о том, какая между нами разница в возрасте, я сказал себе, что это уже ни в какие ворота не лезет. Она еле ковыляла, а не шла. Как только мы добрались до зала, я включил музыку, она переобулась, я обнял ее за талию, и мы молча стали танцевать. Я не случайно выбрал это танго. Когда она кружила по своей спальне, я видел ее насквозь.

Танго «Ревность» (Цыганское танго)

Музыка Я. Гадэ. Автор русского текста не установлен.

Ах, любовь! Ты всюду зовешь меня..

Ко всем на свете я тебя ревную.

Как мотылек беспечный вновь и вновь

На свет твоего огня

Сквозь дождь и ветер

Я куда-то лечу!

Знай, мой избранник:

Во сне и наяву

Я лишь одним, лишь одним тобой живу!

Жить хочу, любя!

Пусть ко всем тебя

Ревную я, ко всем тебя ревную я!

ПРИПЕВ:

Пусть ревность сердца не жалеет, пусть мучает их и томит!

Не верю в любовь, от которой тлеют!

Ну что за любовь, если страсти тлеют?!

Любовь, ты должна быть такою,

Чтоб все бушевало в крови!

Чтоб ревность и страсть не давали покоя —

Ведь это приметы любви!

Страсть души, которой ты манишь всех,

Теперь дороже мне всего на свете.

Но не спеши, избранник, не спеши

Ты праздновать свой успех:

Тебя я тоже ревновать научу!

ПРИПЕВ:

Пусть ревность сердца не жалеет, пусть мучает их и томит!

Не верю в любовь, от которой тлеют!

Ну что за любовь, если страсти тлеют?!

Любовь, ты должна быть такою,

Чтоб все бушевало в крови!

Чтоб ревность и страсть не давали покоя —

Ведь это приметы любви!

………………………………..

Чтоб ревность и страсть не давали покоя —

Ведь это приметы любви!

Я чувствовал, что ее тело начинает расслабляться, и тут Лисандра задала вопрос, окончательно убедивший меня в том, что я не ошибся.

– А твоя жена тебя не ревнует? Ей все равно, что ты танцуешь с другими женщинами? Что целыми днями переходишь от одной женщины к другой?

– Странный вопрос, Лисандра, это же моя работа.

– «Это моя работа» – ничего не значащие слова. «Это моя работа». Наша работа – это и мы сами тоже. Ответь мне, Пепе.

– Нет, моя жена не ревнует. Во всяком случае, она никогда не говорила мне об этом.

– Может, она просто в этом не признается? Думаешь, ты хорошо знаешь жену? Думаешь, она выкладывает тебе все свои мысли как есть? Ты прекрасно знаешь, что это невозможно, что между людьми так никогда не бывает. Давай честно.

– Хорошо, давай честно. Я никогда не задавался вопросом, ревнует ли она.

– Вот как? До чего ты эгоистичен! Что ж, тогда я задаю тебе этот вопрос. Есть ли у твоей жены причины тебя ревновать?

Ее рука крепко сжала мою руку, я понял, что Лисандра не отступится, и решил отделаться шуткой:

– Ты знаешь, сколько мне лет? Моей жене уже нечего опасаться.

Но на Лисандру ничто не действовало, пытаться убедить ее было так же бесполезно, как пытаться шутить. Поток ее мысли был неостановим.

– Возраст ничего не значит. И потом, ты уже много лет ведешь занятия, значит, было время, когда ты не мог ответить так, как сейчас, потому что в том возрасте ты не мог спросить: «Знаешь, сколько мне лет?» Ну поклянись мне, что никогда не подумал плохого, танцуя с другой женщиной. Поклянись, что с тобой такого никогда не случалось.

Я подумал о Мариане – и не смог поклясться. Но мы продолжали танцевать. Останавливать ее было нельзя – все равно что захлопнуть крышку еще не доигравшей музыкальной шкатулки, загнать под крышку еще летящие, еще кружащиеся фигурки. Я захотел ее разговорить и теперь должен был дослушать. Она не унималась:

– Вот видишь, Пепе, даже ты об этом думал.

Голос Лисандры ядом вливался мне в ухо. Она производила впечатление чудовища, которое преграждает путь и заставляет вспомнить худшее, что было в жизни, или лучшее, что было, но закончилось, следовательно – худшее. Я вспоминал Мариану, которую почти забыл, а думал, что не забуду никогда. Мариана была моей ученицей. Стоило ей пошевелиться – и я ее хотел, стоило ей перестать двигаться – и я ее хотел, я уже не мог обходиться без нее, без ее тела. Но мы никогда не выходили отсюда. Всегда в зале, да, всегда в зале. Должно быть, предательство вне пределов реальности казалось мне не таким ужасным, и Мариана не была соперницей моей жены, Мариана, можно сказать, была моей музой, наверное, тогда я рассуждал примерно так… Впрочем, нет, я тогда не рассуждал, я просто трахался. Трахался как пятидесятилетний мужик, которого страх перед сожалениями защищает от угрызений совести. Почти год я изменял жене с Марианой едва ли не ежедневно. В последний месяц Мариана хватала меня за руку и решительно вела к выходу из зала, она прижималась к двери спиной или животом, и я брал ее там… я уже не имел права взять ее где-то еще, я знал, что таким образом она, никогда ни о чем не просившая, просит меня увести ее куда-нибудь в другое место. То, где мы любились, казалось ей теперь, должно быть, слишком тесным. Одной рукой держась за меня, другой – за дверную ручку, она безмолвно просила меня вывести ее оттуда… или колебалась между своей свободой и мной, или просто со мной прощалась, я так никогда этого и не узнал… Я еще больше полюбил Мариану, когда она сумела от меня сбежать, вырваться из той мерзкой системы, в которой я ее заточил, сделать правильный выбор.

– Витторио мне изменяет.

И тут Лисандру прорвало, она внезапно начала говорить и говорила безостановочно, хотя я уже ни о чем не спрашивал. Она обнажила душу так резко и грубо, словно вдруг сбросила одежду, не дожидаясь, чтобы я ее поощрил хотя бы взглядом.

Я больна.

Это началось не сразу, но что со мной неладно, я почувствовала уже тогда, когда мы встретились.

Первый кризис случился больше трех лет назад, в гостинице. Мы уехали на несколько дней в Пинамар, и это произошло где-то в середине нашего там пребывания. Мы поужинали вдвоем. Не помню, о чем мы говорили, но мы точно разговаривали, и я, кажется, ему не наскучила… во всяком случае окончательно, я всегда так боялась ему наскучить… После ужина мы поднялись в номер. Витторио включил телевизор. Я взяла книгу. Тогда со мной, кажется, еще все было в порядке. И вдруг позади нас, прямо за изголовьем нашей кровати, раздались еле слышные стоны. Потом – крики, более явственные, неудержимые. Так вопят во время секса. Я уже не смела переворачивать страницы, чтобы по-дурацки не шелестеть бумагой. Это было ужасно, чудовищно. История, вплетенная в нашу историю, чужое отражение, подчеркивающее наше ничтожество, подчеркивающее отсутствие каждого из нас в жизни другого. Эта страсть за тонкой стенкой, совсем рядом, подчеркивала нашу тогдашнюю сексуальную летаргию. Мы не обменялись шутками насчет этого, а, наверное, следовало пошутить. Хотя надо было еще, чтобы мы смогли это сделать. Тишина становилась нестерпимой. Тишина с нашей стороны. Потому что с той стороны тишины не было и в помине, там вовсю скрипела кровать, она стукалась о стену, и я чувствовала, как нарастает в Витторио желание: он хотел эту чужую женщину. Я была уверена, что он предпочел бы оказаться не по эту, а по ту сторону стены. С ней, а не со мной. Ночь у него тогда не пропала бы даром, он эту ночь запомнил бы. Я смотрела на простыни. Я не сомневалась, что у него стоит. Не наполнить ли ванну, подумала я, но потом решила, что мысль неудачная, испугалась, как бы от этого крики и стоны не стали еще более явственными, я-то хотела совсем другого, я хотела заглушить их. А он бы этим воспользовался, стал бы под эти звуки мастурбировать. Как под порнофильм, только без картинки. Какую удивительную женщину создаст при этом его воображение? Брюнетку? Нет, наверное, блондинку. Да, блондинку, он тоже предпочитает блондинок. Блондинки в его вкусе, как бывает по вкусу соленое, а не сладкое. Вкус и здесь не зависит от нашей воли: нельзя заставить собственный язык ощущать по-другому, это заложено в организме. Тогда почему же он выбрал меня, брюнетку? Промахнулся. Интересно, какую женщину создаст его воображение? Тоненькую? Полную? С большой грудью? Или с маленькой, но с торчащими, легко возбудимыми сосками? А может быть даже, это будет не воображаемая женщина. Скорее, женщина из плоти и крови. Просто-напросто та, которую он встретил сегодня днем. Недавно. Последняя, пробудившая в нем желание. Я вспомнила девушку-администратора гостиницы, и вдруг это началось, жестокие картинки не шли у меня из головы, тела переплетались теперь уже в моем воображении, и это было нестерпимо.

Когда Витторио погасил свет, я уже ни о чем другом и думать не могла, мне хотелось только одного – оказаться в другом месте, выбраться из номера. Я молилась, чтобы это закончилось. А звуки в темноте стали еще более ясными, и между стонами вроде бы слышались слова, правда, неразличимые. Впечатление было такое, будто стена истончается. Казалось, она вот-вот исчезнет и наши кровати окажутся сдвинутыми вплотную. Ложе секса и ложе скуки. Женщина стонала не умолкая, у нее так хорошо это получалось. Я сказала себе, что она, несомненно, в постели лучше меня, стала думать о том, как много есть девушек, которые в постели лучше меня, и почувствовала себя виноватой. Перед ним, перед Витторио. Я ведь тоже ничего другого не хотела, кроме как дарить ему ночи, которые он запомнил бы, для чего же еще нужны ночи? Но я не могла. Уже не могла. Привычка мешала. Мы соприкасались кожей. Такая спокойная кожа. Я не хотела этого неподвижного касания. Но и ничего другого тоже не хотела. Я не выносила наших мертвых, вялых тел, но не вынесла бы и наших возбужденных тел. Все шло от него. Ярость вошла в меня одновременно с ним. С кем он сейчас занимался любовью? Кого видел перед закрытыми глазами? Может быть, если бы он посмотрел на меня, я бы успокоилась, мне казалось, что хоть я и здесь, но меня уже не существует, я была уверена, что любовью он занимается не со мной, а с ней, с незнакомкой из-за стены, мне казалось, он прилаживает свои движения к ритму дыхания, которое мы слышим, а не к моему, словно, входя в меня, он пытался пробить стену и проникнуть в тело Другой, я была вспомогательным средством для соития, которого не было, которого не будет никогда, средством, орудием, позволяющим ему получать удовольствие – с моей помощью, но не со мной, воображаемое соитие всегда лучше реального. Эта женщина лучше меня. Потому что я – его реальность. А мне всегда хотелось быть его мечтой. Не его реальностью, я ненавижу это слово. Реальность. Мои стоны не шли ни в какое сравнение с теми, которые я слышала оттуда, мои были не такими подлинными, не такими ненасытными, не такими выразительными, они во всем уступали тем. Я чувствовала, как внутри меня двигается его член, и вспоминала, как во время ужина он отдернулся, когда я стащила кусок у него из тарелки. А раньше всегда сам меня угощал. Я думаю, ревность вломилась в меня той ночью именно из-за того, что ему вдруг стало неприятно, что я ела из его тарелки. Вот когда я осознала, что было раньше, – осознала, когда мы оказались по другую сторону. Вот когда я поняла, что наскучила ему. Он даже и сам не понимал, почему устал от меня. Через нас прошло время, время прокатилось по нам. Когда рождается любовь, где-то переворачиваются песочные часы и мы начинаем безостановочное движение к концу. Раньше мы тоже занялись бы любовью и, может, даже их не услышали. Или услышали и посмеялись над этим. Песочные часы любви перевернулись. Я сказала, что хочу уехать из этой гостиницы на следующее же утро.

– Зачем тебе другая гостиница? Здесь так хорошо.

– Я не хочу в другую гостиницу.

– Тогда чего же ты хочешь?

– Вернуться домой.

Сначала – тетания. Горло сжимается. Грудь изнутри теснит. И учащается сердечный ритм. В такие минуты сердце никогда не бывает сбоку где ему положено, оно посередине. Если бы не тогда – то же случилось бы в другой раз. Витторио так или иначе довел бы меня до ревности, это было заложено в нашей истории. Я почувствовала, что ревность завладела мной, подчинила своему безумию. Я не могла дышать. Думаю, с тех пор я перестала дышать как раньше. Мое сердце билось теперь в неверном ритме. В неверном темпе. Может быть, кроме того времени, когда я танцевала. Только в эти минуты мои легкие могут дышать.

Пусть они перестанут, пусть они перестанут. О нет, нет, не надо еще громче! Да замолчите же вы!

– Ты спишь?

Он спал. Те продолжали трахаться, а мы – уже нет. Я сказала себе, что он не спит, просто хочет, чтобы я оставила его в покое, не мешала ему их слушать, я сказала себе, что не насытила его, что он охотно бы повторил. Но – там, в соседнем номере, по ту сторону стенки. Он кончил в меня, но моей ревности этим не прогнал. Нет, ревность закрепилась. Окончательно. И теперь стала рефлективной. Ревность не выбирает одинокую жертву, чтобы в нее вселиться, ей этого мало, и она действует более изощренно. Ревности недостаточно уничтожать по одному, ей надо разрушить пару и все, что к ней прилагается. Моей ревности мало было ночей, она захватила и день.

Витторио не пожелал завтракать в номере:

– Давай лучите спустимся.

– Почему?

– Просто так.

– Но почему? Мы же всегда завтракаем в номере.

– Опять принесут холодный кофе, внизу хоть кофе горячего нальют.

Горяченького ему захотелось! Ее увидеть – вот он чего хотел. Соседку. Увидеть, какое у нее лицо, какое тело, впитать ее взглядом, приберечь на потом в своем запаснике фантазмов.

– Сядем здесь.

– Посреди зала?

– Зато ближе к стойке.

Не хочешь ее упустить, да? Мне казалось, он смотрит на всех женщин, крутившихся у стойки. Кто из них та незнакомка, с которой он провел ночь? Одна была красивее остальных, и я решила, что это она. Поочередно смотрела то на него, то на нее, мысленно создавая пару куда более реальную, чем та, которую он составлял со мной. Мне хотелось его ударить.

– Что ты там высматриваешь?

– Смотрю, принесли ли еще семги.

Врун. Маньяк. Ты смотришь на нее. Ты хотел бы употребить ее прямо сейчас, да? Прижать к стойке, и, пока она будет совать тебе в рот ломтик семги, ты бы ей засадил, да? Ну так валяй! Поскольку ты только об этом и думаешь – вперед!

– Сколько еще раз ты захочешь добавки?

– Какая муха тебя с утра укусила? Я что – не имею права поесть?

– Так и сказал бы с самого начала, что мы сюда приехали пожрать!

– Ладно-ладно, пойдем подышим воздухом, это тебя успокоит. Я только поднимусь на минутку в номер за свитером. Если хочешь, подожди меня здесь.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему я должна ждать тебя здесь?

– Не знаю… чтобы лишний раз не подниматься.

– Ну конечно…

– Что еще?

– Я пойду с тобой. Я тоже хочу взять свитер.

– Может, я сам тебе его принесу?

– Ты действительно не хочешь, чтобы я поднялась в номер, или что?

– С чего ты взяла? Ничего подобного, если хочешь, поднимемся вместе, только перестань на меня наезжать.

Думаешь, я не разгадала твою хитрость? Ты хочешь с ней встретиться. Спокойно на нее поглазеть.

Они вышли из номера как раз в ту минуту, когда мы возвращались в свой. Та парочка. Разумеется! Они-то не завтракали, они трахались.

– Что ты на нее так уставился?

– На кого?

– На девицу, которая оттуда вышла.

– Да я вообще на нее не смотрел…

– Ты бы хотел оказаться в ее номере, правда? Ты предпочел бы быть с ней.

– Что ты несешь?

– Не строй из себя невинность.

И вот тогда я впервые дала ему пощечину. Моя рука сделала это сама. Меня при этом так и окатило жаром. Я его оскорбила, я на него наорала, и теперь я его ненавидела. Дверь была открыта.

Иногда ревность ненадолго меня отпускала – но только для того, чтобы потом еще сильнее навалиться, окончательно лишая сил. Разрушительная. Разрушающая бесповоротно Я знала, что потеряю Витторио. Мое место займет другая. Займет мое место и даст ему ту новизну, которой я уже никогда не смогу дать. Ревность, подобно неумолимо прибывающей воде, разлилась повсюду, затекла в малейшие щелочки моей жизни, моего рассудка, моих чувств. Моей личности.

Множество страхов, постоянные страхи.

Женщина, идущая впереди него или навстречу, сидящая женщина, официантка, продавщица, медсестра, блондинка, брюнетка, молодая, в возрасте, женщина на высоких каблуках, женщина без каблуков, женщина на вечеринке – первичная сцена[24]: однажды вечером я сидела у него на коленях, и, когда в комнату вошла красотка, лучший друг хлопнул его по колену, вот только немного промахнулся, и потревоженная коленка оказалась моей, какое унижение, сколько же у них, у мужчин, кодов, чтобы сообщать друг другу об удачной возможности? – женщина с длинными волосами, с короткой стрижкой, с голубыми, карими, зелеными, черными глазами, женщина в поезде, стюардесса, девственница, продавщица, у которой он покупает мне цветы, но предпочел бы подарить букет ей, любая женщина по телевизору, в кино – первичная сцена: припав головой к его груди, я почувствовала, как с появлением на экране одной актрисы у него чаще забилось сердце, и вот я уже не могу смотреть фильмы вместе с ним, не могу пойти ни на один спектакль, я представляю себе его фантазмы с актрисами, я не могу видеть, как он смотрит на этих женщин, провожает глазами, пристально разглядывает, мысленно раздевает, и даже книги – как он себе представляет героиню романа, на кого она для него похожа? какой девушкой из плоти и крови он вдохновляется, читая? – и даже умершие, и веснушчатая дочка соседки, любая – источник нового аромата, новый образец прелести, каждая дарит новый язык, новую культуру, шведка, итальянка, азиатка, обещание новых разговоров, девушка в горящей машине, девушка, с которой он каждое утро встречается в булочной, девушка из мастерской по ремонту холодильников, та, что принесла деталь для замены…

Просто-напросто новая щелка, в которую можно всадить. Для разнообразия.

Эти женщины, которых я уже и сосчитать не могу, – словно волчицы. Они, как волчицы, идут одна за другой, след в след.

Хотела бы я обладать чарами прекрасного видения, оставаясь женщиной его повседневной жизни, его привычки. Меняться, не отставая от тех, кто его околдовывает. Обладать способностью меняться. Когда его тянет к ней – становиться ею, когда его тянет к другой – становиться другой. Не навязывать ему себя, только себя, всегда себя. Меняться, поспевая за его желаниями. Давать ему их всех, оставаясь Единственной. Жизнь навязывает нам нашу единственность, нашу личность как куцее, ограниченное целое, которое мы обречены носить, обязаны выносить. Все та же улыбка. Все тот же смех. Все тот же взгляд тех же глаз. Все те же пальцы поправляют все те же волосы. Приподнимаются все те же плечи. Скрещиваются все те же ноги. Потягиваются все те же руки. Зевает все тот же рот. Все тот же голос. Та же спина. Те же зубы. Та же кожа. Те же груди. Как утомляемся мы от себя, не желая собой утомить. Разве он мог не видеть, что я повторяюсь? Когда ты всегда рядом, ты уже не можешь воспламенить.

Все мое внимание поглощено надвигающейся катастрофой. Я как сигнальщик, знающий, что ураган близится, что он неотвратим. В моей голове не умолкает тревожная сирена. Опасность не отступает.

Никакой радости от ужина в ресторане, если Витторио не сидит лицом к стене. Стоит выйти на улицу – и начинается пытка: я перехватываю каждый его взгляд, озираюсь кругом – с какой стороны появится соперница? Останавливаю картинки в голове. Изучаю их. Выискиваю подробности, доказательства того, что его тянет к другой. Блеск его глаз – я знаю этот блеск, этот на мгновение поплывший взгляд. Желание уже поселяется в нем. Но какие мысли тогда у него рождаются? Я уверена, что к ним, к этим мыслям, он прибегает, когда занимается со мной любовью, чтобы не было так скучно. Как бы мне хотелось прочитать его мысли, когда он занимается со мной любовью, вот бы изобрели машину, читающую мысли человека, пока он тебе засаживает. Немало было бы неожиданностей. Больше невозможно скрывать. Больше невозможно притворяться. Даже гулять в одиночестве больше не могу спокойно: я смотрю вокруг себя его глазами и ищу, ищу женщин, которых он ласкал бы взглядом, я уже не могу от этого отрешиться, не могу погрузиться в свои печальные мысли. Я должна выследить ту, что могла бы его очаровать. Меня накрывает отчаяние даже при виде маленькой девочки. Ее миловидность. Ее детская, щедрая на обещания красота. Не она ли через десять, через пятнадцать лет отнимет у меня Витторио? Не она ли одарит его чем-то новым там, где мы теперь лишь повторяемся? Если я просыпаюсь среди ночи, то просыпаюсь с мыслью о нем. А когда он в темноте вздыхает, я слышу его фантазмы. Я представляю себе, как неотступно его преследуют все эти создания. Но терзаюсь не из-за их красоты, а потому что среди них нет меня. Не станешь же во сне трахать ту, кого трахаешь наяву.

Хотела бы я знать, которая из них первой начала уводить его от меня. На которую из них он однажды посмотрел, хотя раньше глаз с меня не сводил. Он отдалился от меня не резко, не внезапно, любовь уходит постепенно. Сначала любят меньше, потом еще меньше – и наконец перестают любить совсем. Всё. Тебя разлюбили, не отдавая себе в этом отчета. Отношения становятся прохладными, будничными, прагматичными, обиходными, привычными, полезными… даже не скажешь, что рассудочными, потому что человек о них уже просто не задумывается. Есть люди, которые могут жить без страстной любви, а я вот не могу. Я не могу жить без страстной любви. Я умру, оттого что он меня разлюбил. Однажды, в самом начале нашего романа, Витторио сказал мне, что больше не смотрит на других женщин. Напрасно он мне это сказал. Невообразимое удовольствие, которое доставили мне эти несколько слов, не искупает отчаяния, охватившего меня, когда я заметила, что он смотрит на другую. Должно быть, сначала его отдалила от меня чья-то улыбка. Глаза. Взгляд. Конский хвостик. Улыбка. Грудь. Все это рассыпано по панораме женщин Земли. Хотя он этого толком и не видит.

Я хотела уклониться от неизбежного. Я перестала пользоваться его зубной пастой, его мылом, его шампунем: различия кожи уничтожаются привычками, рожденными общим бытом, она становится одинаковой у двоих. Ты перестаешь чувствовать на другом запах духов. Я осветляла волосы – понемножку, неделю за неделей, – добиваясь того самого возбуждающего оттенка, но я опоздала, теперь это на него уже не действует, потому что это оттенок моих волос… если бы верность зависела от цвета волос, это было бы известно. У меня не осталось уловок. О катастрофах оповещают не только громкие звуки, тихие тоже и даже полное безмолвие. Несчастье не знает преддверий, чаще всего оно обрушивается внезапно.

Витторио от меня отдалился. Он говорит, что это не так, но я-то знаю. Я-то чувствую. Он врет мне. У него в углублении между подбородком и нижней губой держится запах, от которого меня тошнит. Он может сколько угодно мыться, есть место, которое промыть невозможно, – именно это углубление. Именно там я ее чую. Я могу описать вам ее запах – не запах духов, а запах самки. Запах этой женщины не выветривается. Я хотела провести границы, все взять под контроль, всего избежать… Я пыталась сократить наши встречи с людьми. Наши выходы в свет. Наши путешествия. Но я ничего не могла поделать с его работой. Я уверена, что там он ее и нашел. Я уверена, что это одна из его пациенток. Схемы повторяются. Нашел себе новую, как нашел когда-то меня. На том же месте. При таких же обстоятельствах. Я отняла его у другой, так почему бы теперь другой не отнять его у меня? Это должно было случиться, иначе и быть не могло. Он целые дни проводит с ними взаперти. Свидания наедине, в тесном замкнутом пространстве. Это опасно, скрытая сексуальность тут как тут, она существует, от этого никуда не денешься. Знаю я, во что они там играют, эти двое! Мерзкое кривлянье… и взрывы смеха, ведь не у всех баб, которые к нему обращаются, есть проблемы. Раньше после ухода очередного пациента он заглядывал ко мне, заходил меня поцеловать, переброситься парой слов. Теперь его путь пролегает по прямой – от кабинета до входной двери и обратно. Рельсы больше в мою сторону не сворачивают – никаких развилок. Я прислушиваюсь к его шагам, когда он провожает пациентку. Если шаги быстрые, значит, ему не терпится встретиться со следующей. Если шаги медленные, значит, ему хорошо с этой. Я уже несколько месяцев подпиливаю телефонный провод в его кабинете, чтобы ему приходилось звонить с другого аппарата и я бы слышала все его разговоры. А была бы возможность – я бы еще и видеокамеру в его кабинете установила. Чтобы все видеть. И все знать. Я ловлю его интонации, его оговорки. Видеть, что у него в голове, только об этом и думаю, видеть, что у него в голове. Все что-нибудь означает. Я превратилась в детектор лжи, который работает исключительно с ложью. Витторио постоянно думает о другой, я это знаю: он под любым предлогом отнимает у меня руку и всегда находит чем ее занять, лишь бы высвободить. Помыть посуду. Почитать газету Подтереться. У меня такое впечатление, что мой рот, от которого он раньше не мог оторваться, теперь провонял, у меня такое впечатление, что оттуда тянет кислятиной, как неизбежно случается со всеми недоцелованными ртами. Раз в неделю он ходит к ней, я знаю, а мне говорит, что идет в кино или в театр, – если я больше не хочу туда ходить, это не значит, что и он больше туда ходить не должен. Я попалась в собственную ловушку. Моя ревность дает ему самые лучшие предлоги, для того чтобы спокойно мне изменять. Сейчас он раза два в неделю уходит из дома по вечерам, а скоро начнет уходить каждый вечер. Всегда без меня. Он захочет уйти. Уехать. Неважно с кем, мне все равно, кто эта девка, мне дела нет до ее красоты. Никакой обольстительной красотой мужчину не удержать, его манит только новизна. Потому что, когда встречаешь красавицу, на самом деле в ней нравится новизна. Красота меркнет, даже если и не увядает, через несколько месяцев приедается. И когда на смену приходит другая любовь, с этим ничего не поделаешь. Девица, с которой он, мне это точно известно, встречается по четвергам, сама по себе ничего не значит. Кроме того, что он меня больше не любит или все еще любит, но теперь одной меня ему недостаточно, что, в общем, одно и то же. Неважно, кто она такая, он и от нее через несколько месяцев отвернется. Она тоже в конце концов ему надоест, но на это мне плевать, со мной беда уже случилась. Моя карта бита, следующий кон не мой. А ведь как мы друг друга любили.

Мне недостает «нас». На меня нападает желание трахаться. С ним. Я только об этом и думаю. Но – с ним одним. Мне бы так хотелось только об этом и думать – со всеми. Заполучить одного. Потом другого. Чтобы хотелось многих, много, по-разному. И тогда я бы поняла, если бы и он завел любовницу. Поняла бы, что и он хочет других женщин. Как мы любились поначалу! Все бы отдала, лишь бы он взял меня так еще раз, в последний раз, как самый первый. Мы так хорошо это делали раньше. Почему же теперь делаем так плохо? Так мало, так безучастно… Во время любви я открываю глаза и смотрю на его опущенные веки, а кончить могу, только представляя себе его с другой. Потому что мужчина продолжает трахаться дома, даже если трахается с другой. Мужчина трахается где попало. И женщине это бросается в глаза. Когда она соглашается это увидеть. Значит, все непрочно? Раньше женщины падали в обморок. Теперь ни одна. Куда подевались нюхательные соли? Куда подевались женщины? Они повсюду, но они сделались такими сильными, такими могучими, такими красивыми… Почему я не такая? Те, в ком любовь не хочет умирать, умирают от любви. Я начала портиться. Страх утяжеляет тела. Я прибавила в весе, но не потолстела. Это не жир. И не вода. Это страх. Страх утяжеляет тела. Я замечаю это, когда танцую. Я утратила легкость. Страх его потерять. Ревность – импульс, передающийся мыслям, но не только – еще и телу, все мои мышцы, все мои жилы тянутся к нему. Наполнены им. Ткани моего тела подчиняются приказам ревности. Я задыхаюсь.

Сколько раз я обдумывала, как бы его убить. Никакого преступного инстинкта, всего лишь инстинкт выживания. Я сознаю себя в такой опасности, что хочу, чтобы его не было, и тогда я смогу обрести некоторое спокойствие духа – вот как когда музыку выключают. Не для того чтобы заставить музыку замолчать, а для того чтобы вернуть себе покой. Но даже представление о его смерти, даже этот фантазм подстегивает мою ревность. Тогда Витторио представляется мне всемогущим, проникающим повсюду, способным видеть их всех, голых под душем, в ванне, в объятиях другого. Витторио-Мертвец с тысячей возлюбленных. А мной он насытился, пресытился, я ему опротивела, ко мне он никогда даже и не заглянет.

Та, которую он знал до меня. Та, с которой он мне изменяет. И та, ради которой он меня бросит. Я нигде не могу укрыться. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Мне не найти приюта ни в каком временном убежище. У меня не осталось ничего. Мне хотелось бы встретить своего двойника, чтобы поговорить с ним, и полную свою противоположность, чтобы отвлечься. Я задыхаюсь. Ревность опаляет мой мозг, мой разум. У меня горит вся правая половина головы. Электричество моих нейронов. Слишком много картин, слишком много воображения, слишком много фантазии. У меня дергается правый глаз. Мне бы хотелось сфотографировать мой мозг. Найти, где расположена зона ревности, и пусть мне ее удалят. Я хочу, чтобы в мой мозг воткнули остеотом[25], резак, кремневый нож и рассекли его. Чтобы не осталось нервных окончаний. Выжить в схватке с ревностью нельзя. Это умерщвление личности. Коррида. Пика, пика, еще пика, пикадоры суетятся. Вот сюда, между глаз, красное, красное, красное везде. Я – этот обезумевший бык, ему бы жить на свободе, но его выпустили в загон, на арену, и зрители смотрят, как он умирает, и глаза у них горят.

– Почему ты пожимаешь руку пациентам, когда здороваешься с ними и когда прощаешься?

– Почему?

– Да. Почему?

– Не знаю, как-то так сложилось.

– Ну признайся – это для того, чтобы ты мог перетрогать всех своих пациенток! Скажи это вслух!

Еще я все время думаю о том, которую из них он себе представляет, когда дрочит. Может, он и рук не моет, чтобы дрочить на последнюю, к которой прикоснулся.

Я делаю все, что в моих силах, я стараюсь справиться с собой. Не подавать виду. Все держать при себе. Как можно больше. Часто придумываю поводы для ссор, хватаюсь за любой предлог, нахожу зацепку, чтобы выплеснуть свою ненависть, на самом-то деле разожженную ревностью. И иногда она вырывается наружу. Закипает, взрывается – это страшно. Ревность не уживается со сдержанностью, ревность доводит свою жертву до бешенства и только тогда злорадствует. Ревность идет от головы по телу и заканчивается ударами. Это как воздушная волна. Она нарастает за один миг. Докатывается до ладоней. Просвистит сквозь меня ледяным ветром и остается в них. И тогда мне хочется его поколотить, отлупить, убить. Мне хочется кричать… орать и лупить его. Пусть он перестанет надо мной издеваться, пусть он прекратит, пусть он мне скажет, пусть он признается, пусть заговорит, пусть выбирает. Ну давай, давай, раз ты все равно только об этом и думаешь, катись, проваливай, ты мне ничего не должен, убирайся, чтоб духу твоего здесь не было… Сломать ему член, скрутить и раздавить. Если бы Витторио мог читать мои мысли, он сбежал бы, но он не может, не может себе представить, что делается в моей голове. Ревность – это психическое заболевание, мать всех человеческих пороков, злобы, человеконенавистничества, скупости, эгоизма, скукоживания души. Но ничто не сравнится с ужасом, который испытываешь, понимая, что сходишь с ума. Потому что я чувствую это, чувствую, что теряю рассудок. А это мне совершенно ни к чему…

Конечно же, я старалась вылечиться. Я все перепробовала. Вот только от ревности излечиться нельзя, ее можно препарировать, когда ты ее осознаёшь, ее можно анализировать, ее можно попытаться объяснить, оправдать, но излечиться от нее нельзя. Я же все их прочла, все книги о ревности, какие нашла в его кабинете, все книги, все главы, все примечания внизу страниц, стараясь отыскать в стоге сена ту иголку, которая помогла бы мне вытравить эту раковую опухоль из души, помогла бы вылечиться. В книгах тем, кто ревнует, приписывают либо вытесненное желание изменить, либо вытесненное гомосексуальное влечение. Вытесненная. Вот я кто. Только ведь ничего, кроме этих убогих объяснений, труды, посвященные ревности, предложить не могут, они не исцеляют, они констатируют. «Непрочность нарциссической основы». Я знаю, когда Витторио навсегда во мне поселился. Когда он впервые меня поцеловал, я почувствовала, как мое тело меня покидает, уступает место новому телу, его телу в моем. Этот человек стал моей кровью. Может быть, из-за ребенка, которого я так и не родила. Ребенка, которого я так и не захотела ему родить. Теперь я это знаю. Не ревность делает человека несчастным – несчастье делает ревнивым. И тут главное – понять, какое именно несчастье сделало тебя ревнивым. Я-то знаю, что это за несчастье, что это за рана была! У каждого из нас всегда есть основания, для того чтобы стать такими, какими мы стали. И я знаю, почему стала такой, какая есть.

Вот потому я нисколько не сержусь на Витторио. Нельзя же требовать от него того, чего ни один человек не в состоянии дать. Дело не в нем – это я слишком многого хочу. Не он мучитель – я тиран. Но я не стану для него тюрьмой. Я не стану той, кого он не может терпеть, но не может и оставить. Я отпущу его без боя, потому что любая битва в любви заранее проиграна. Я хочу собраться с духом и уйти. Сколько раз я уже складывала чемоданы… Но всякий раз меня охватывает дикая ярость, с которой я не могу справиться, не могу справиться и с беспорядочно нахлынувшими мыслями. Іде он? Я представляю себе его счастливым: он смеется, позабыв обо мне, я для него уже не существую, он обо мне не думает, меня нет, я исчезла, ему возвращено наслаждение думать о другой, быть с другой, больше ничего на свете не желая, вволю насытиться другой. И тогда я в слезах разбираю чемоданы и остаюсь. Я мечтаю о том, как уйду, и мечтаю о том, что смогу на всю жизнь остаться с ним, даже если он будет с другими женщинами. Мечтаю видеть, оставаясь невидимой. Мне кажется, что так и я буду наконец счастлива. Видеть, оставаясь невидимой. Ревность, «подавленный кандаулезизм», я не знала, что означает это слово, «кандаулезизм», стала рыться в книгах – и нашла вот этот список.

Абасиофилия – постоянное, сильное, непреодолимое эротическое влечение к партнеру (партнерше), неспособному передвигаться без инвалидной коляски, носящему протезы или использующему какие-либо ортопедические изделия.

Акомоклитизм – сексуальное влечение к выбритому лобку.

Аксиллизм – сексуальное влечение к подмышечным впадинам.

Аллоргазмия – неспособность (затруднение) достижения оргазма при половом акте без фантазий о более желанном, чем реальный, сексуальном партнере.

Баубофилия – непреодолимое стремление женщины показывать свои половые органы. Согласно греческой мифологии, Баубо подняла подол, чтобы показать свои половые органы богине Деметре. Она сделала это, чтобы развлечь Деметру, страдавшую из-за утраты дочери, Персефоны, похищенной Аидом, повелителем мертвых.

Годивизм[26] – стремление прилюдно обнажаться, сидя на лошади. Катание нагишом на велосипеде может рассматриваться как разновидность годивизма.

Дендрофилия – сексуальное влечение к деревьям.

Зоофилия – сексуальное влечение, направленное на животных. В некоторых странах совокупление с животными противозаконным не считается.

Иерофилия – эротическое возбуждение от объектов религиозного культа.

Кандаулезизм[27] – возбуждение, вызванное созерцанием полового акта своего обычного партнера с третьим лицом (или несколькими лицами).

Лактофилия (галактофилия) – сексуальное влечение к женскому молоку или к кормящей грудью женщине.

Майезиофилия – влечение сексуального характера к процессу родов и беременным женщинам.

Метеорофилия – сексуальное возбуждение, вызванное подвешиванием.

Пентерафилия – сексуальное влечение к теще.

Пигмалионизм – сексуальное возбуждение, вызванное статуями.

Подиафилия – разновидность фетишизма, объектами которого выступают женские передники (и вообще одежда субреток). Часто сочетается с неумеренным пристрастием вступать в связь со служанками.

Сидеродромофилия – стремление к совершению половых актов в движущемся транспорте (чаще – в поезде), когда сексуальное возбуждение достигается и поддерживается ритмичным покачиванием движущегося транспортного средства, достигая максимума при возможности созерцания происходящего посторонними при прохождении поезда через станцию.

Скатофилия – фетишизм фекалий; сексуально мотивированное влечение к человеческим или иным испражнениям.

Сомнофилия – постоянное и непреодолимое влечение к эротическим контактам (ласки, орально-генитальные ласки, не сопряженные с насилием) со спящими.

Стигматофилия – сексуальное влечение к созерцанию оставленных на теле отметок в виде укусов, царапин, кровоподтеков, следов от инъекций и т. п., а также татуировок, пирсинга, родимых пятен, шрамов.

Трихофилия – фетишизм волос; сексуальное влечение к волосам (собственным или партнера) и манипуляциям с ними.

Ундинизм (урофилия) – сексуальное возбуждение, связанное с мочевыделителъной функцией у самого субъекта или у партнера того же или противоположного пола.

Формикофилия – влечение к стимуляции эрогенных зон ползающими и/или кусающими муравьями, как правило, в области гениталий.

Хореофилия – сексуальное возбуждение, вызванное танцем.

Эметофилия – сексуальное влечение к рвотным массам, рвоте или наблюдению за ее процессом.

Эндитофилия – сексуальное возбуждение, вызванное тем, что партнер во время полового акта остается одетым.

Эротофонофилия – сексуальное возбуждение от совершения убийства или попытки совершить убийство.

Чуть не забыла.

Педофилия – сексуальное влечение к детям.

Крышку Лисандра опустила сама. Музыкальная шкатулка внезапно захлопнулась. Губы Лисандры сомкнулись, ее голос умолк, оборвался заунывный рассказ, вызубренный ею наизусть. И танец закончился, теперь они неподвижно стояли посреди зала. Пепе прижимал к себе Лисандру, она склонила голову ему на грудь, от нее осталось лишь тело, скованное мыслью о безвыходности, тело, утратившее голос, тело, опустошенное, как после изгнания бесов. Она оказалась за пределами горя, и Пепе был потрясен. Старик прикрыл Лисандре глаза рукой, будто мертвой. Он достаточно наслушался. Конечно, ему удалось ее разговорить, но блужданий ее он не понимал, и, чтобы у него появился хоть ничтожный шанс уловить суть ее страданий, ему надо было пройти через этот лабиринт ревности самому. Он не мог заговорить: все слова казались пустыми рядом с грязью и прелестью мыслей, которыми Лисандра только что с ним поделилась. В голове у него кружились, сменяя одна другую, несколько возможных фраз. Ты сама себе это внушила. Может быть, Витторио ни в чем не виноват? Может быть, ты приписываешь ему собственное видение мира? То, о чем ты говоришь, – всего лишь твои страхи, у тебя нет никаких доказательств его измены, а если бы даже он тебе и изменял, он от тебя не уходит, и это что-нибудь да значит… Уверяю тебя, это пройдет, поверь, кому, как не мне, это знать, а если бы даже вы и расстались, это еще не конец света, ты с этим справишься, ты встретишь кого-то другого, ты молода, ты красива, ты умна, не своди себя только к этой любви, Лисандра, не своди себя к любви, в жизни так много прекрасного… Но Пепе так ничего и не сказал, потому что среди всего этого безумия его поразила предельная ясность ума Лисандры, он знал, что она сама уже говорила себе все это, сама, и не раз, пыталась себя образумить. Молчание Пепе было признаком бессилия, никак не осуждения, однако Лисандре именно оно и почудилось. Паранойя, однажды начавшись, не замыкается на любви, эта зараза переходит на все пласты общения.

– Ты меня презираешь?

Как она могла такое подумать? Пепе еще крепче прижал к себе Лисандру, показывая тем самым, что нет. Того, кого презирают, не обнимают так крепко. В конце концов он заговорил и, сам толком этого не сознавая, произнес как утверждение, которое пусть и не могло умерить душевную боль, но, по его мнению, ставило ее в ряд тех скорбей, какие – и это всем известно – со временем забываются: «Ты так молода». Лисандра отшатнулась, возмутилась: при чем тут возраст, если она не может жить без Витторио!

– Как бы мне хотелось тебе помочь…

– Ты не можешь мне помочь. Никто не может мне помочь.

– Нельзя так себя разрушать и дальше, поговори с Витторио, расскажи ему все, он-то может тебе помочь, это же его профессия, он поймет.

– Нельзя? Нельзя сделать мужчину, с которым живешь, своим психоаналитиком. Нельзя выворачивать перед ним душу, выкладывать все самое сокровенное, в том числе и о нем. Нельзя показывать ему, каким ты его видишь.

– Так пойди к кому-нибудь другому, найди другого специалиста, вот уж в ком здесь нет недостатка…

Лисандра уже думала об этом, но испугалась, что «другой специалист» окажется знакомым Витторио, что они встречаются, ведь оба прежде всего коллеги. Лисандра Пюиг. А, так это твоя жена? Они станут говорить о ней, Лисандра этого не вынесет, не может она быть для Витторио предметом обсуждения, интеллектуальной проблематикой. В интеллектуальную проблематику можно влюбиться, это и происходит в их профессии сплошь и рядом, они то и дело влюбляются в «случай», но это продолжается ровно до того дня, как они со «случаем» переспят. Разок-другой со «случаем» переспишь – и он утрачивает всякую прелесть, превращается в заурядное отклонение, которым и остается.

– Так пойди к кому-нибудь еще, к другому специалисту. К врачу. К психиатру.

Чтобы он глушил ее антидепрессантами? Нет уж, спасибо! Лисандре это ни к чему. И все же к одному из них она как-то сходила. По совету друга, Мигеля. Он хорошо ее знал, Мигель, он зашел к ним, увидел, до чего ей плохо, и оставил на столе в гостиной записку с адресом, молча и застенчиво, он вообще такой. Радио в приемной играло 23-й фортепианный концерт Моцарта, и Лисандра улыбнулась. Мигель – великий музыкант, и Лисандра поверила, что это знак, она в самом деле поверила, что этот врач ей поможет.

Лисандра сказала врачу, что ревнует. Спросила, может ли он ей помочь. Врач ответил, что это не так просто. Она возразила: что это «не так просто», она и сама прекрасно знает, потому и спрашивает, может ли он ей помочь. Тогда врач открыл огромную красную книгу и, быстро ведя пальцем по страницам, учинил ей настоящий допрос: «Можете ли вы носить тесную одежду? свитер с высоким горлом? легко ли у вас появляются синяки? какое вино вы предпочитаете – красное или белое? трудно ли вам просыпаться по утрам? бывают ли у вас приливы жара? почему вы все время оборачиваетесь? вам мешает шипение лампы? вам вообще мешают тихие звуки? у вас звенит в ушах? вы часто болеете ангиной? склонны ли вы держать свои огорчения при себе? когда вы плачете, то отчаянно рыдаете или, скорее, тихо всхлипываете? вы зябнете? у вас бывают невралгии? головные боли? мышцы сводит? месячные болезненные? нерегулярные? ощущаете ли спазмы?..» Лисандра так сосредоточенно отвечала на эти вопросы. Так старательно. Она видела в них нечто большее, чем то, что они значили. Ей хотелось, чтобы нудный перечень не заканчивался никогда. Она всю жизнь могла бы отвечать на такие вопросы. И вдруг ей показалось, что этот человек может все, что он может ее спасти. У нее появилось ощущение надежности, какую дает математика. Уравнение, сложение, вычитание, деление, результат. Результат.

– Вы страдаете клаустрофобией?

– Нет.

– У вас случаются головокружения?

– Нет.

– Вы…

– Вообще-то да. У меня кружится голова. На лестнице. Когда я спускаюсь.

– А когда поднимаетесь?

– Нет. Только когда спускаюсь.

Он еще некоторое время продолжал спрашивать, потом отложил книгу. Встал, открыл висевший у него за спиной маленький шкафчик – там оказались десятки прозрачных трубочек, наполненных крохотными белыми шариками, – взял одну из трубочек, отсыпал немного гранул в конверт и протянул Лисандре: «Примете завтра утром натощак, положите под язык». Лисандра весь вечер и всю ночь прожила с уверенностью, что ее спасение в этом конверте. Она сунула конверт под подушку, вспомнив, как в детстве прятала там выпавшие молочные зубы, чтобы ночью мышка их забрала. Она снова и снова прокручивала сеанс в голове, снова задавала самой себе вопросы и отвечала на них, стараясь припомнить все как можно точнее… да, никуда не денешься, так и есть, она прекрасно знала, что все шло оттуда. От этих лестниц.

И потом она уже не могла делать вид, будто ничего не произошло. Если она действительно хочет найти выход, ей для начала следует «посмотреть правде в лицо». Именно на этих словах Лисандра вдруг повернулась лицом к Пепе. Резко. Внезапно отключившись от своего бреда ревности.

– Хочешь мне помочь, Пепе? Да конечно же, ты можешь мне помочь. Мало того – ты единственный, кто способен мне помочь. С тобой я могу туда пойти. Я смогу, если ты меня проводишь.

Пепе кивнул, понятия не имея, на что дает согласие, внезапно прояснившееся лицо Лисандры заставило его уступить без лишних вопросов. Лисандра высвободилась из его рук.

– Ты прав, Пепе, хватит ныть. Выход я нашла. Давно. И вот теперь я должна осуществить это на деле, прямо сейчас. Я знаю, как все уладить. Я знаю, что мне остается сделать. Просто надо найти в себе смелость и посмотреть ему в лицо.

Пепе понравился ее резко сменившийся, ставший таким решительным тон, ее намерение действовать, но он вовсе не предлагал ей перестать ныть, он никогда не позволил бы себе вот так отмахнуться от ее смятения. Она присвоила слова, которых он не произносил, слова, которые ей в самом деле хотелось услышать, единственные слова, которые были способны заставить ее действовать, способны были вытащить ее из круга разрушительного и молитвенного созерцания. Ревность как мистический экстаз.

Лисандра вышла из раздевалки подкрашенная, надушенная, волосы она забрала в высокий конский хвост, открыв лицо. Наконец Пепе узнавал ее прежнюю. Она все еще была в темных очках, но выглядела уравновешенной и собранной. Она не приободрилась, не повеселела, радости в ней не было, но сила – да, теперь от ее тела шло ощущение силы. Пепе никогда не догадался бы, какими черными мыслями переполнена душа Лисандры, если бы она ему их не доверила.

Они сели в автобус, по дороге почти не разговаривали. Пепе все думал, о каком выходе говорила Лисандра, но у него уже не хватало смелости задать вопрос, теперь он был предельно осторожен – может быть, даже труслив – и не хотел больше ничего трогать, ничего приводить в действие. Он все еще был под впечатлением от ее страшного монолога. А Лисандра была так сосредоточена, она не переставая кусала губы и глубоко вздыхала. И смотрела в одну точку. Пепе стало неловко: он спрашивал себя, не обдумывает ли она снова то, чем поделилась с ним, и ему хотелось пообещать, что он больше никогда об этом не заговорит, разве что она сама этого пожелает. Лисандра вдруг повернулась к нему: сделаем крюк, пройдем через квартал Сан-Тельмо.

– Мне надо купить подарок.

Пепе смотрел, как она входит в магазин, не понимая, что ей там могло понадобиться, какая покупка засела у нее в голове, смотрел на вывеску, со скрипом качавшуюся под ветром.

Лавка игрушек – странное место, для того чтобы успокоить ревнивую душу Лисандра пробыла там не так уж много времени, но Пепе все-таки слегка забеспокоился и уже начал подумывать, не стоит ли ему тоже войти, хоть она и взяла с него обещание ждать у дверей хорошенького зеленого домика – маленькие лавочки часто размещаются в таких, – однако тут Лисандра наконец вышла и, держа руки за спиной, направилась к Пепе. Взгляд у нее был затуманен.

– В какой руке?

– Не знаю… в правой.

Лисандра разжала правую руку и протянула ему на ладони маленькую фарфоровую кошечку, потом разжала левую – там оказалась такая же кошечка.

– Я взяла двух одинаковых, одну для тебя, другую для себя… потому что фарфоровые кошки не мяучат от любви. Истина порой дремлет в песнях.

Лисандра поблагодарила Пепе за то, что он так добр к ней. За то, что выслушал ее. Ей стало легче, когда она выговорилась. Лисандра обняла Пепе, поцеловала и тут же отстранилась, ей явно не хотелось затягивать этот момент.

– Я пойду.

– Дальше тебя провожать не надо?

– Нет, спасибо, я сама, Пепе. Теперь я могу вернуться, теперь я уже не боюсь.

– Чего не боишься?

– Ничего.

Лисандра пожала плечами, она все еще была немного бледна, но уже не выглядела усталой, утомленной, она была возбуждена, Пепе руку бы дал на отсечение, что это так. Но главное, Пепе точно запомнил: именно в ту минуту он почувствовал, что совершается нечто бесповоротное, – и говорит он сейчас об этом не из-за случившегося после, нет, у него действительно мурашки тогда по телу побежали, стало не по себе. Но может быть, его тело просто отозвалось на скрип качавшейся под ветром вывески: «Игрушки Лукаса», подобные звуки часто слышишь в фильмах ужасов. «Лукас»… Вообще-то нет в этом имени ничего пугающего…

Лисандра в последний раз махнула ему рукой, а Пепе даже не сообразил помахать ей в ответ. Он смотрел, как удаляются светлые волосы, у Лисандры были такие красивые волосы, но теперь Пепе знал, почему ему казалось, будто их цвет не сочетается с оттенком кожи. Давно известно, что ученики часто дают уроки своим учителям. Вернувшись домой в тот вечер, Пепе спросил у жены, не ревнует ли она его, не ревновала ли когда-нибудь раньше, жена не обернулась, но он знал, что вопрос она услышала. Она на несколько мгновений замерла, потом продолжила делать свое дело, так и не обернувшись, но он сразу понял, что она плачет, она приподнимала то одно, то другое плечо, чтобы вытереть низ щеки, по которой, должно быть, бежали слезы. Только и сказала: «Раз ты меня об этом спрашиваешь, значит, мне уже не надо ревновать…» В тот вечер Пепе поцеловал жену долгим поцелуем – слишком долгим для поцелуя, в котором не таилась бы мольба о прощении. Выключая свет, он подумал о Лисандре и понадеялся, что у нее тоже сейчас все хорошо, что она тоже сейчас мирится с мужем, что она наконец, как и собиралась сделать, «посмотрела ему в лицо». Муж ей поможет – в конце концов, это его профессия. Да, Пепе, можно сказать, был очень далек от истины, он чувствует себя таким виноватым, он не может теперь не думать, что если бы предоставил Лисандре и дальше ходить дозором – от двери спальни до стула и от стула до двери… ведь ничего плохого в этом не было, – ничего бы с ней не случилось. Он согрешил, повинуясь гордыне. Если бы он не пошел в тот день к Лисандре, не вытащил ее из этого злосчастного кокона, который притуплял ее боль, если бы не довел до того, что она рассказала о своей трагедии при свидетеле, ничего бы не случилось. В самом ли деле полезно бывает выговориться, освободиться с помощью слов? Нет, Пепе больше так не думает. Освобожденное слово иногда оказывается опаснее слова, от которого удержались. Он чувствует себя таким виноватым! Но ведь это естественно. Когда видишь человека в день его смерти, это всегда волнует, ты всегда чувствуешь свою вину, говоришь себе, что мог, что должен был помешать этому совершиться.

– Так, значит, все, о чем вы мне только что рассказали, было в день смерти Лисандры?

– Да. Во второй половине дня.

– Значит, вы – последний, кто видел ее живой. Если не считать мужа.

– Не знаю… Возможно…

– И вы считаете, что ее убил Витторио?

– Вот об этом понятия не имею. Похоже, все к тому ведет… может, это убийство под влиянием страсти?

– Я вас не спрашиваю, действительно ли «все к тому ведет», я спрашиваю, считаете ли вы, лично вы, что ее убил Витторио.

– Да откуда же, по-вашему, я могу это знать? Я с ним не знаком. Мне о нем известно только то, что захотела рассказать Лисандра. Я, конечно, не раз видел, как он ждал ее на улице, у выхода из зала, помню, как он ее обнимал и как они вместе удалялись, но это было несколько лет назад, в самом начале их связи.

– И вы, конечно же, сказали об этом полицейским – о том, что он перестал заходить за ней после занятий, что те идиллические времена закончились?

– Полицейским? Каким еще полицейским? Никто меня ни о чем не спрашивал. Вы – единственная, больше никто не приходил поговорить со мной о смерти Лисандры.

Ева Мария прячет руки в карманы пальто. Она уверена, что раньше уже где-то видела этого Пепе. Но где? Ее раздражает ощущение дежа-вю. Ева Мария оглядывается на людей в автобусе. Конечно, он талантлив, этот старик, читающий по телам, только ведь многие держат руки в карманах, как она, и не может же быть, чтобы каждый из них потерял ребенка… Ева Мария довольна – ее поведение ничего не означает, Пепе сейчас не смог бы сделать никаких выводов, кроме того, что ей холодно. А ей и правда холодно. «Убийство под влиянием страсти». Значит, и он думает, что Витторио мог убить Лисандру. Пепе не знал, правду она говорила или нет, была у Витторио любовница или нет, ревность оперирует одними лишь подозрениями, и не поймешь, принимать ли продиктованные ревностью слова всерьез или считать все вымыслом. Но Пепе знал, что Лисандра могла угадать, знал, что у Витторио вполне могла быть любовница. А вот Ева Мария уверена, что это не так: будь у Витторио любовница, полиция нашла бы ее. Пепе ей ответил, что полиция не всегда и не все находит. Это правда. Но если бы у Витторио была любовница, ей-то он об этом сказал бы. Пепе ответил, что в таких вещах нелегко признаваться. Ева Мария выходит из автобуса. Он талантлив, этот старик, читающий по телам, но кое-что от него ускользнуло. Ева Мария скупо улыбается. Пепе и в голову не приходит, что Лисандра могла изменять Витторио.

Женщина, у которой есть любовник, не сторожит под дверью у мужа, когда он работает. Женщина, у которой есть любовник, пользуется тем, что муж занят, чтобы уйти на свидание.

Он силен, этот старик, читающий по телам, но он способен ошибаться. Лисандра изменяла Витторио, по крайней мере один раз она ему изменила, по крайней мере четыре раза она ему изменила, Ева Мария по-прежнему в этом убеждена. Франсиско не соврал насчет тех свиданий в гостинице, такое, как его рассказ, не выдумывают, Лисандра была «неверной женой», это точно, даже если Пепе считает иначе. Ева Мария не стала его разуверять. Она не рассказала ему про Франсиско, вот уж ни к чему, незачем навязывать ему новый образ Лисандры, которую он, как ему казалось, так хорошо знал, пусть помнит ее такой, какой хочет сохранить в памяти. Ева Мария в задумчивости. Ее не перестает мучить один вопрос. Почему Лисандра, так явно влюбленная в Витторио, ему изменяла? Такое поведение ревнивым женщинам не свойственно. Ева Мария качает головой: ей трудно судить, она ничего не знает о ревности, это чувство ей совершенно чуждо. Возможно, одно с другим, ревность с неверностью, не так уж и несовместимы. А если Лисандра решила попробовать, не удастся ли ей с другими мужчинами забыть Витторио, попытаться ослабить власть мужа над собой, стать чуть более самостоятельной, независимой, ей это было жизненно необходимо, похоже, ей так этого недоставало… Или хотела проверить, нельзя ли решить таким способом ее проблему, правду ли пишут в книгах, что все дело в «вытесненном желании изменить». Хореография шла от того, что ей нравилось проделывать в постели с Витторио. Одеколон – для того, чтобы напоминать себе о нем, чтобы обмануть себя, чтобы подстегнуть… Ева Мария думает о черных грифах, населяющих кратеры вулканов, о черных грифах, верных, как мало кто из мужчин. Одна-единственная подруга, одна и та же на всю жизнь. Родиться бы Лисандре черным грифом, думает Ева Мария. Она замедляет шаг, смотрит на свой дом, до которого осталось несколько десятков метров, внезапно вспоминает мужа и спрашивает себя, любила ли она его когда-нибудь. Можно ли любить, не ревнуя?

Женщина, у которой есть любовник, не сторожит под дверью у мужа, когда он работает. Женщина, у которой есть любовник, пользуется тем, что муж занят, чтобы уйти на свидание.

Он талантлив, читающий по телам старик, а что, если он не ошибался? Если он просто-напросто ловок и изобретателен? И коварен. Если Пепе прекрасно знал, что у Лисандры были любовники? Если кому, как не ему, было об этом знать?

Целый месяц я ее не видел, и можете себе представить, как беспокоился, вот и пошел к ней, обычно я так никогда не делаю, не хожу к ученикам, которые пропускают занятия, но это было сильнее меня, наверное потому, что речь шла о Лисандре. Я очень ее любил.

А что, если он просто любил ее? Не «очень», а просто любил.

Лисандра оставалась одинокой, во всяком случае, я так считал.

А что, если она в один прекрасный день встала перед ним, как перед Франсиско, и предложила с ней переспать? Разве он мог отказаться?

И потом, в ней было то, что бесконечно меня трогало. Я ведь прежде всего танцовщик, а она была грациозна, ее грации хватило бы на десять женщин.

И потом, она была молода, так молода. Что, если Пепе был любовником Лисандры? Сил ему, с его стройным телом, на это еще хватило бы, сил у него более чем достаточно. Что, если эта Мариана, о которой Пепе заговорил совершенно некстати, на самом деле – Лисандра? Лисандра под маской чужого имени. Вполне возможно. Что, если этот его безумный роман случился совсем недавно? И Пепе, как раньше Франсиско, наскучил Лисандре? Если Лисандра порвала с ним? Если она держалась за ручку двери вовсе не потому, что хотела в открытую жить с любимым человеком, а, напротив, хотела покончить с наскучившими отношениями? А если Пепе, как раньше Франсиско, нарушил договор? Может, потому-то Лисандра месяц назад и перестала ходить на занятия! Что, если остальное, если все, сказанное Пепе, всего лишь слова, предназначенные усыпить ее, Евы Марии, подозрения? Жалобы ревнивой Лисандры? Пепе мог вложить в ее уста собственные слова, приписать ей собственных демонов, собственное безумие… а сладенькую историю примирения с женой сочинил, чтобы вернее ее, Еву Марию, одурачить. Ева Мария снимает пальто. Вешает сумку на крючок. Движения ее торопливы. Она толкает дверь туалета. А что, если старик ее обманул? Да, он на удивление проницателен, но это вовсе не означает, что он хороший человек. Напротив, эта предельная зоркость, эта способность разгадывать людей по движениям тела делает его крайне опасным. Он способен управлять, очаровывать, хитрить. Что, если все время, пока длился их разговор, Пепе ею манипулировал? Он ни на секунду не удивился ее появлению, с необыкновенным пониманием отнесся к ее расспросам о Лисандре, даже рвение проявил – точно поджигатель, помогающий пожарным тушить огонь, который сам и зажег… А откуда у нее ощущение, будто она его уже где-то видела? Шестое чувство? Да, и именно оно, это шестое чувство, старается привлечь ее внимание к Пепе. Внимание, дружочек, вот в этом все и дело, будь внимательна, не упусти его! А что, если Пепе и есть любовник Лисандры, которого Ева Мария ищет уже не первый день? Что, если в тот вечер Пепе пришел к Лисандре, чтобы попытаться вернуть возлюбленную, если это была с его стороны последняя, отчаянная попытка? Он постучался. Лисандра, с бокалом белого вина в руке, ему открыла. Ты как здесь оказался? Пепе, не дав ей опомниться, ворвался в открытую дверь. Лисандра была дома одна. Пепе направился в гостиную, откуда слышалась мелодия танго. Он увидел в этом доброе предзнаменование: она слушает танго, значит, может быть, думает о нем. И простодушно заговорил. Лисандра, я не хочу жить без тебя. Я все рассказал жене. Что люблю тебя. Что хочу жить с тобой. Лисандра, посмотри на меня. Не говори, что ты меня не любишь. После всего, что между нами было. Не отнимай себя у меня. Ты – смысл моей жизни. Только тогда, когда ты рядом со мной, я не чувствую, как умирают секунды. Вернись ко мне, Лисандра. А что, если Лисандра его прогнала? Так же хладнокровно, как положила конец своей связи с Франсиско. Но я вовсе не хочу, чтобы ты уходил от жены. Я никогда тебя об этом не просила. Не делай удивленное лицо. Не веди себя так, словно мы создали великую историю любви. Не позволяй воображению тебя обманывать. Мы трахались – и больше ничего. Ты прекрасно знаешь, что это было просто от скуки, просто потому, что мужчину и женщину, которые слишком часто встречаются, неизбежно начинает тянуть друг к другу. Способ избавиться от смущения. Это вышло само собой. Не удержались. Обстановка располагала. Но, Пепе, благоприятная обстановка, подходящий случай – все это не повод менять жизнь. Все-таки в твоем возрасте… не мне тебя учить. – Хватит говорить о моем возрасте. – Однако суть проблемы именно в нем. Знаешь, что я тебе скажу, твое горе не в том, ты ошибся. Не меня ты хочешь удержать и не любовь сохранить, ты ищешь уловку, чтобы не думать о смерти, – вот чего тебе надо. Меня и правда к тебе тянуло, но теперь с этим покончено. Извини. Извини. Я никогда не сдерживаю своих влечений, но никогда их и не подстегиваю. Трахалась я с тобой точно так же, как трахаюсь с другими, и то, что было между нами, для меня ничуть не важнее того, что было с другими. Чем дольше говорила Лисандра, тем громче Пепе делал музыку – только бы ее не слышать. Прекрати, прекрати немедленно! – закричала она. Ее взгляд остановился на фарфоровой кошечке из стоявшей на полке книжного шкафа коллекции – возможно, это был подарок Пепе, – и, схватив фигурку, Лисандра бросила ее на пол. А потом случилось непоправимое. А что, если убийцей Лисандры был Пепе? Сил бы ему на это хватило, сил у него более чем достаточно. Старый вулкан иногда бывает опаснее молодого. Погнаться за другим телом. Поймать его. Встряхнуть. Вытолкнуть в окно. «Убийство под влиянием страсти». А если он сам его и совершил? «Не каждый день выпадает такая возможность по этой части». Франсиско прав, психи могут свести с ума, но и молодость может. Франсиско слишком молод, чтобы это знать, но молодость способна довести старость до помешательства. Особенно – когда вмешивается тело. Особенно – когда она сама ему дает. Кожа у нее слишком гладкая, ляжки слишком крепкие, а груди слишком высокомерные, для того чтобы старость согласилась их отпустить и гордость при этом не пострадала. А всякая уязвленная гордость может толкнуть на преступление. Ева Мария спускает воду. Неужели круг возможных убийц никогда не сузится? Одни только предположения, одни домыслы. Никаких реальных доказательств. Никаких вещественных доказательств. Слова, слова… У Евы Марии полна голова слов. Ее уже тошнит. Она уже не способна думать. Но откуда это ощущение чего-то знакомого? Может, ей кого-то напомнил голос Пепе? Может, Пепе был пациентом Витторио? Может, он пришел к нему, надеясь еще раз увидеть Лисандру, или – хуже того – хотел все рассказать Витторио, хотел признаться, что любит его жену, как раньше не любил ни одну женщину, с ума по ней сходит, зная, что она – последняя. Был ли среди записей на кассетах голос Пепе? Его признания? Рассказывал ли кто-нибудь о своем страстном романе с замужней женщиной в надежде заставить Витторио насторожиться и с намерением окольным путем открыть психоаналитику что эта женщина – его жена? Нет, Ева Мария такого не помнила.

Ева Мария снимает телефонную трубку. В конце концов, это последнее место, где побывала Лисандра, может быть, это важно, нельзя ничего оставлять на волю случая.

– Добрый день, не могли бы вы дать мне номер телефона магазина игрушек Лукаса в Сан-Тельмо?

– Не кладите трубку, сейчас найду. 361-75-16.

– Спасибо, всего хорошего.

Ева Мария кладет трубку. Снова поднимает. Длинные гудки. Наконец ей отвечает мужской голос:

– Лукас слушает!

– Добрый день. Извините за беспокойство. Я звоню, потому что некоторое время назад, с тех пор прошло уже несколько недель, в вашу лавку заходила одна молодая женщина. Она купила двух фарфоровых кошечек. Так вот, я хотела спросить… простите, я понимаю, что мой звонок должен показаться вам странным, но я хотела спросить, не заметили ли вы тогда в ее поведении чего-то необычного… Не знаю, может быть, она сказала что-то особенное.

– Может быть, когда она заходила, вас не было на месте?

– Нет-нет, я в лавке один… Вы говорите, двух фарфоровых кошечек?

– Да.

– К сожалению, не помню. Извините, но я же не могу помнить всех своих покупателей.

– Конечно-конечно, это вы меня извините, простите, что побеспокоила.

Еще один ложный след. Лисандра попросту решила отблагодарить Пепе за то, что выслушал ее, сделав ему маленький подарок. Ева Мария приглушенно вскрикивает. Вот оно! Ну конечно, это там, именно там она видела Пепе!

Ева Мария ураганом влетает в комнату, дергает ящик стола. И сразу видит. И сразу узнает. Пепе. Вот он. Прямо перед ней, на фотографии. Похороны Лисандры, ну конечно, там она и видела его раньше! Ева Мария надевает очки. Рассматривает фотографии одну за другой. Да, это Пепе, ни малейшего сомнения. Тогда, раздавленный горем, он выглядел намного старше человека, с которым она только что рассталась, но это точно он. Ева Мария помнит, они с женой долго простояли у гроба, она еще приняла их за родителей Витторио. Нет, так не оплакивают погибшую любовницу. Старик сжимал руку жены, которая выглядела такой же потрясенной, как сам Пепе. Теперь попытка втиснуть любовницу между двумя людьми, составляющими эту прекрасную чету, кажется ей святотатством. Ева Мария сожалеет о том, что совершила его. Она ошиблась. Пепе никогда не был любовником Лисандры. Оракулом, читающим тела, вот так вот запросто не становятся. Ева Мария задумалась, умеет ли и его жена читать по телам, – может, это у них семейное? Присмотрелась к старушке внимательнее. Взяла лупу. Лицо такое же гладкое, как белые волосы. Ясные глаза. Мудрость и простота.

Внезапно взгляд Евы Марии притягивает другое лицо, и она снова приближает лупу к фотографии. А та, стоящая позади, что там делала? Та чересчур спокойная молодая женщина? Ева Мария лихорадочно перебирает фотографии. Находит ее на другом снимке. И еще на одном. Лицо слишком безмятежное для человека, присутствующего на похоронах, почти безразличное. Что-то в облике этой молодой женщины цепляет Еву Марию. Дело не в том, что она красива, нет, не в том. Дело в том, что она навела красоту. Эта молодая женщина ради похорон прихорошилась. Глаза подведенные, не заплаканные, и губы накрашенные, не горестные, и вообще она выглядит так, словно шла не на похороны, а на свидание. И одета скорее нарядно, чем сдержанно, как подобало бы в этом случае, разве что черное пальто подходящее, но при других обстоятельствах этот черный цвет выглядел бы сексуально. Ева Мария перебирает фотографии. Конечно, взгляд у незнакомки затуманенный, но смотрит она странно – так рассеянно смотрят, не увидев кого-то, кого надеялись увидеть, а не прощаясь навеки, утратив надежду на встречу с тем, кто уже никогда не придет. А куда это она смотрит? На снимке ее взгляд устремлен на полицейскую машину – и на кого же направлен этот взгляд, полный, как кажется Еве Марии, вожделения? Уж не на Витторио ли? Может, она думала, что Витторио там, в полицейской машине? за тонированными стеклами? Эта слишком красивая женщина тревожит Еву Марию, она выглядит в точности как любовница, которая хочет подать возлюбленному знак: я тут, я по-прежнему рядом. Еще бы ее тут не было! Она же не могла пойти в тюрьму на свидание с Витторио, не рискуя их выдать, а когда доказано, что у мужчины есть любовница, он представляется куда более способным убить жену Ну да, конечно, она, эта накрашенная кукла, явилась на похороны Лисандры в надежде хотя бы издали увидеть Витторио, обменяться с ним взглядом и потом жить этим взглядом несколько дней, а то и недель… а может, в надежде не только улыбнуться ему, но и пожать руку… может, она заготовила письмо, несколько слов, эротическую фразу, свою фотографию, где она голая, еще что-нибудь, до чего может додуматься любовница… Эта слишком красивая женщина тревожит Еву Марию. Раньше Ева Мария не замечала ее на снимках. Для того чтобы ее заметить, надо было хотя бы на мгновение заподозрить, что у Витторио может быть любовница. Так вот, пора уже наконец допустить возможность того, о чем следовало подумать с самого начала: что, если у Витторио в самом деле была или есть любовница? Если Лисандра угадала верно? Ева Мария больше не может думать, потому что знает, до чего непременно додумается. Ева Мария встает. Идет в ванную. Открывает все шкафы и с грохотом захлопывает дверцы. Возвращается в спальню. Открывает комод, в котором держит белье. Роется в лифчиках, выкидывает их на пол, выдвигает нижний ящик, роется в нем, пинает ногой открытый ящик. Ящик трескается. Ева Мария выбегает из спальни. В бешенстве.

– Эстебан! Эстебан!

Ева Мария врывается в гостиную. Эстебан валяется на диване, поставив между ступнями бандоне-он. Ева Мария останавливается перед сыном:

– Я же запретила тебе шарить в моей комнате! Іде они?

– О чем ты говоришь?..

– Прекрати немедленно, отвечай, где мои бутылки? Не выношу, когда ты врешь.

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади.

– Ах, вот оно что… ты имеешь в виду твои личные бутылки? Видишь ли, поскольку тебя, в стельку пьяную, всегда нахожу я… можно сказать, что они отчасти мои тоже… И представь себе… я их выпил… чтобы посмотреть, мама… чтобы посмотреть, что утешает тебя лучше, чем я.

Эстебан встает, пошатываясь. Ева Мария дает ему пощечину. Эстебан подносит руку к щеке.

– Моя мать ко мне прикоснулась… впервые за все эти годы… твоя пощечина для меня как ласка… ты все равно что погладила меня по щеке… возьми… – Эстебан достает из кармана купюру. Швыряет деньги в лицо Еве Марии: – Возьми, купи себе выпивку… от этого и правда становится лучше… иди, отпразднуй мое избавление… я ухожу… ты довольна?.. Вот уже пять лет ты всячески даешь мне понять, что у меня больше нет матери… а вот сегодня вечером я тебе говорю – это у тебя больше нет сына… я больше не вернусь… я тебе это обещаю… торжественно… – Эстебан выпрямляется, – потому что, если я тебе этого не скажу, ты и не заметишь… Хотя я каждую ночь возвращаюсь все позже и позже… ни разу я не застал тебя на этом диване, истерзанную тревогой… как ждали бы все матери на свете… Ты слышишь меня, мама?., нет?.. Я знаю, ты меня уже не видишь, но ты ведь целыми днями слушаешь мой магнитофон… а это значит, что ты слышишь, да?.. Ты считаешь нелюдями тех, кто убил Стеллу, но посмотри на себя… ты сумела убить нас так же верно, как те, кто убил Стеллу.

Ева Мария снова дает пощечину Эстебану. С размаху. Бьет по обеим щекам. Эстебан поднимает голову.

– Если я хочу говорить о моей сестре, я говорю о моей сестре… ты жалеешь, что умер не я… вместо Стеллы… ты предпочла бы, чтобы вместо Стеллы умер я… ведь именно это ты сказала своему психоаналитику? Ну что ж, мама, прости… прости за то, что я жив, но я ухожу… вот так… горе… эгоизм горя… это доступно каждому, мама, я поступлю, как ты… я стану оплакивать сестру, стараясь забыть о том, что у меня есть мать…

Эстебан подбирает свой бандонеон. Нетвердой походкой выходит из комнаты. До Евы Марии доносятся несколько неверных нот. Ева Мария не двигается. Она слышит, как захлопывается дверь. Смотрит на купюру в руках. Ева Мария стоит неподвижно.

Ева Мария тянется к своей сумке. Руки у нее дрожат. Она вытаскивает фотографию. К утру она растеряла ночную уверенность в себе. И смелость поговорить с ним напрямик – тоже. Ева Мария кладет фотографию на стол между ними и бормочет: «Витторио, кто эта женщина?» А ведь Ева Мария заранее приготовила все, что скажет. В мыслях.

Витторио, я знаю, что эта женщина – ваша любовница. И именно из-за нее вы в тот вечер поссорились с женой. Именно из-за того, что у вас была любовница. Ваша жена уже в который раз попросила вас остаться дома, никуда вечером не уходить, она надела новое платье, чтобы все шансы были на ее стороне, но вы этого не заметили, ведь ваша жена целый день была у вас перед глазами, ведь вы уже ею обладали, и вы перестали ее видеть, вас переполняли мысли о другой, и вы не уступили, вам не терпелось уйти, как всем мужьям, которые думают, будто в их собственных четырех стенах ничего хорошего случиться уже не может. Вот почему ни билетерша, ни кассирша не вспомнили, что в тот вечер видели вас, – по той простой причине, что вы не были в кино. Вы были с другой женщиной, в каком-то другом месте, у нее дома или в гостинице. А когда все закончилось, – потому что от любовницы, достойной такого названия, уходят ночью – вы вернулись домой, а там, как вы говорите, «дверь в квартиру была нараспашку, сквозило чудовищно, в гостиной очень громко играла музыка и царил такой беспорядок, какой бывает после драки, – кресла опрокинуты, лампа на полу», вы сразу поняли: «что-то случилось», закрыли окно и стали «повсюду ее искать», метались «из кухни в спальню, из спальни в ванную» и только потом, боясь понять, перешагнули через лужу воды с осколками разбитой вазы, услышали пронзительный вопль с улицы, снова открыли окно гостиной… «Лисандра была там, внизу, распростертая на земле».

Но к утру Ева Мария растеряла уверенность в себе. Она шепчет:

– Кто эта женщина, Витторио?

– Не знаю.

– Вы ее не знаете?

– Нет, а что это вообще за фотография?

Ева Мария тянется к своей сумке. Руки у нее дрожат. Она убирает фотографию и вместе с ней – свои надежды. На откровенность. На искренность. Ева Мария знает, что Витторио лжет. Был бы рядом Пепе, подтвердил бы, старик, читающий по телам, доказал бы это, и доказательства были бы неоспоримы: приподнятая бровь, поворот головы, сжатые челюсти… Витторио бы себя выдал. Ева Мария убирает фотографию в сумку. Она думает об Эстебане, сын не вернулся ночью, он не вернулся. Ева Мария растеряла все мужество. Она готова сдаться, виной всему ее тело, которое вдруг стало слишком тяжелым для нее. Движение, которое пришлось проделать, чтобы сесть напротив Витторио, ее доконало. Ева Мария расплакалась. Витторио подался к ней:

– Да что с вами? Іде вы нашли эту фотографию?

– Я сама ее сделала на похоронах Лисандры.

– А почему вы плачете? Успокойтесь.

Ева Мария не успокаивается. Она смотрит на Витторио, смотрит на грязно-бежевую стену тюремной комнаты свиданий у него за спиной. И произносит:

– Этот огромный павлин у вас в кабинете, эта большая картина – подарок Лисандры, так ведь?

– Откуда вы знаете?

Значит, она права. Хоть в чем-то. Ева Мария берет себя в руки. С этого она и начнет.

– Вы не знаете этой легенды?

– Что еще за легенда?

– Легенда об Аргусе…

– Нет, не знаю.

Голос Евы Марии крепнет:

– Гера, жена Зевса, приставила к нему исполина Аргуса, соглядатая с сотней глаз, ей пришлось это сделать: очень уж богатой и разнообразной была любовная жизнь ее мужа. Сто глаз Аргуса были распределены по всей голове – пока пятьдесят спали, другие пятьдесят неусыпно следили, так что бдительность его обмануть было невозможно. Зевс, влюбленный в жрицу Ио, пробудил ревность Геры. Чтобы успокоить жену, Зевс превратил Ио в белую телку, и связь их тайно продолжалась. Тогда Гера упросила мужа подарить ей эту телку и поручила Аргусу глаз с нее не спускать, а Зевс послал Гермеса убить Аргуса и освободить Ио. Несмотря на то что исполина убили и с задачей он не справился, Гера вознаградила его за верность – украсила его глазами хвост павлина, своего любимца. Так что, как видите, эта картина в вашем кабинете была для Лисандры настоящим символом. И я уверена, что все идет оттуда, что павлин был приставлен за вами присматривать. Вы знали, насколько ревнива была ваша жена?

Витторио и в голову никогда не приходило подобное истолкование картины. Он отвечает не сразу.

– Лисандра и в самом деле была ревнива… как многие женщины.

– Нет, вот именно что не «как многие женщины»! Ваша жена была болезненно ревнива, а вы и не знали? Впрочем, это понятно: когда на человека даже не смотришь, где уж там заниматься его душевным состоянием.

Ева Мария забывает о такте, о деликатности, она решает играть в открытую. Ева Мария сообщает Витторио, что Лисандра ему изменяла. Витторио не верит ни единому ее слову: он бы знал. Ева Мария цитирует ему его же слова: «Как правило, муж не знает о существовании любовника». Витторио упирается: Лисандра была не из таких. Ева Мария отвечает на это, что подобная классификация гроша ломаного не стоит. Витторио утверждает, что Лисандра его любила. Ева Мария возражает: «Разве одно с другим несовместимо? Потому она и изменяла вам, что любила». И Ева Мария описывает Витторио любовные сцены, повторяет не оставляющие сомнений слова, которые слышала от Франсиско. И повторяет их так же бесстыдно.

– Это в вас не находит никакого отклика? Или вы все-таки узнаете свою жену? Лисандра страдала, она дошла до того, что у нее осталось о дно-единственное желание: вновь обрести в объятиях другого то прекрасное, что ей дарили вы. Дарили – но перестали дарить. Она отдавала другому то, на что вы больше не отзывались. И из-за этого умерла. У меня есть два предположения насчет того, что могло произойти в вечер убийства.

Витторио выпрямляется. Ева Мария продолжает:

– В тот вечер ваша жена принимала любовника у вас дома, понятия не имею, случилось это впервые или она уже привыкла приводить туда мужчин. Лисандра надела новое платье и туфли на высоких каблуках, чтобы испытать свою власть над вами, она знает, что не удержит вас, знает, как обстоит дело, она ни в чем не обманывается, она понимает, что вы ее разлюбили, что у вас связь с другой женщиной, ей известно, что и самое новое платье не может соперничать с новой женщиной, хорошо ли, плохо ли одетой, но все же она надеется хоть ненадолго задержать на себе ваш взгляд и, нарядившись для другого, не может удержаться и не упрекнуть вас за то, что не заметили ее нового платья. Потому что этот Другой – тоже вы, вы, доступный, свободный, другой, но – вы, и никто иной. Отсюда и вся сцена. Отсюда и ваша ссора. Отсюда и показания соседки. Но ссора не мешает вам уйти. Тогда Лисандра берет два бокала и бутылку белого вина, думая о том, какая это пошлость – женщина, наливающая себе вино. А потом включает радио и ждет. Звонят. Она дважды спрашивает, кто там, потому что опаслива, и, услышав ответ, открывает. Любовник ждет в прихожей несколько секунд – так требуется по сценарию, а она возвращается в гостиную, поднимает подол платья и, наклонившись, поворачивается голым задом к двери, чтобы одарить гостя первой картинкой – той, какой одаривает его всегда. Ее ритуал. А любовник, чтобы избавиться от штанов, кладет на стол букет, с которым явился… допустим… букет красных роз… Лисандра краем глаза видит цветы, распрямляется, опускает подол своего нового платья, она старается овладеть собой, она пытается справиться с яростью при помощи действий, а потому берет вазу, идет наполнить ее водой и возвращается в гостиную, но этого оказывается мало, видеть красные розы ей по-прежнему невыносимо, она открывает окно, пытается остудить гнев свежим воздухом, высовывается в окно, подставляя лицо ветерку, только и этого недостаточно, и тогда она оборачивается, хватает букет красных роз и бросает любовнику в лицо. Уходи. Кем ты себя вообразил? Я ненавижу розы! На самом деле она не то чтобы ненавидит розы, на самом деле вы, Витторио, всегда дарили ей лилии – ее любимые цветы, так ведь вы мне сказали? Оскорбленный в лучших чувствах любовник забирает свой букет и уходит с цветами в руках, а осиротевшая вода остается напрасно ждать их в вазе… да, «осиротевшая», поскольку, заметив, что вода из вазы растекается по полу, невозможно не задаться вопросом, где же цветы. Чем еще можно объяснить, что на месте преступления этих цветов не нашли? Если у вашей жены не было странной привычки наполнять водой все вазы, сколько есть в доме, с цветами или без, единственное тому объяснение – изгнанный любовник унес букет с собой. Но перед тем задержался, чтобы вытолкнуть Лисандру в окно, у которого она, возможно, так и стояла… возможно, ждала, чтобы выветрился запах роз… Если бы она за несколько секунд до того не высунулась в окно глотнуть воздуха, возможно, гостю даже и в голову не пришло бы ее толкнуть, но в том-то и загадка чужого поступка, заставляющего совершить убийство. Лисандра, разумеется, сопротивлялась, тогда и упали кресла и лампа и разбилась фарфоровая кошечка и ваза с водой, конечно, но обиженный любовник победил. Выброшена в окно та, что не признавала роз. Та, что любила только лилии. Та, что любила только вас… Он выбросил из памяти ту, что заставила его потерять голову. И поспешил уйти. А потом вы вернулись. Вот и все.

Ева Мария умолкает. Когда знаешь, что у жены есть любовник, легче признаться в том, что у тебя есть любовница, думает она. И пробует снова:

– Витторио, кто эта женщина на фотографии?

– Да не знаю я ее! Чего вы от меня хотите, в конце концов? Чтобы я сказал – да, это моя любовница? Полный бред…

– Хорошо, это полный бред, извините, тогда правильной должна оказаться моя вторая версия.

– А именно?

– Не догадываетесь?

– Нет.

– Вернувшись из кино, вы застали жену с любовником. И цветы выбросили вы. И свою жену в окно вытолкнули тоже вы.

Витторио качает головой:

– Мне кажется, вам лучше уйти.

– Я тоже так думаю.

Ева Мария встает. Ей хотелось бы, чтобы Витторио сказал: «Останьтесь, Ева Мария, да, эта женщина действительно моя любовница, но я не убивал Лисандру, и вы мне еще нужны, мне надо, чтобы вы и дальше помогали мне искать настоящего убийцу».

Но Витторио ничего не говорит. Витторио не пытается ее удержать. Витторио позволяет ей уйти. Нет, все-таки еще не совсем. Он задает вопрос. Последний.

– Ее любовник… Кто это был?

Ева Мария поворачивается к Витторио:

– Тот, кто был с Лисандрой в вечер убийства? Мог быть кто угодно – похоже, их было несколько.

– Тот, кто рассказал вам обо всем, что они делали вместе.

– Вы его не знаете.

Витторио качает головой:

– Вы забываете о моей профессии. Утверждение, что я «не знаю» этого человека, напротив, доказывает, что я его знаю. Если бы я его не знал, вы бы мне попросту назвали его имя. Так что скажите, кто это.

Ева Мария размышляет. Если Франсиско все равно уже рассказал об этом полицейским, она может назвать Витторио его имя.

– Франсиско.

– Франсиско… из «Пичуко»?

– Да.

Витторио сидит неподвижно. Ева Мария делает несколько шагов по направлению к двери. Взявшись за ручку, оборачивается:

– Не сообразила сразу. А вы? Когда вы говорите, что «не знаете» эту женщину на фотографии, какой вывод я должна из этого сделать? Что вы ее знаете?

Ева Мария не ждет ответа. Ева Мария выходит из комнаты свиданий.

Ева Мария очень устала. Она уже засыпает. Из комнаты Эстебана до нее доносятся звуки бандонеона, Эстебан из тех, кому хватает мужества не уйти, Эстебан вернулся. Еве Марии становится легче. Впервые за долгие годы она готовит ужин. Впервые за долгие годы она стучится в комнату Эстебана. Эстебан не сразу слышит. Или, скорее, не верит собственным ушам. Ева Мария не открывает дверь. Она говорит через дверь. Взгляды еще не готовы. Жесты – может быть, а взгляды – нет. Слова? Слова более-менее.

– Я сделала бутерброды, они на кухне, если хочешь, возьми.

Молчание. Ева Мария боится трех вещей. Что Эстебан не ответит ей. Что Эстебан ответит «нет». Что Эстебан откроет дверь. Взгляды еще не готовы. И необходимые слова тоже. Какое облегчение. Ева Мария слышит голос Эстебана. Все на том же расстоянии.

– Хорошо.

Ева Мария снова приближается к двери:

– До завтра.

– До завтра.

Ева Мария уже засыпает. Она отказывается поднимать завесу. Она все прекращает. Витторио придется справляться без нее. Ей придется справляться без него. Эстебан здесь, это единственное, что имеет значение. Ева Мария измучена. Ей хотелось бы, чтобы ночь длилась две недели, как на Луне. Ребенком она думала, что впадины на Луне – это кратеры, но на Луне нет вулканов. Ева Мария думает о lope Олимп[28] на Марсе, вулкане высотой двадцать три километра. Впервые после смерти Стеллы она думает о высоте, не думая о падении, думает о расстоянии: двадцать три километра, старается представить себе, откуда и докуда это может быть расстоянием. Ева Мария засыпает. Ей хотелось бы, чтобы ночь длилась две недели, ночь без снов и кошмаров. Ей кажется, что в дверь звонят. Или это звук бандонеона. Она не знает. Все, что она знает, – Эстебан вернулся. Ева Мария улыбается.

– Мама? – Эстебан приоткрывает дверь в комнату Евы Марии. – Там какие-то двое мужчин хотят тебя видеть.

Ева Мария откидывает одеяло:

– Двое мужчин? Хотят меня видеть?

Ева Мария снова влезает в одежду которую только что сняла. В гостиной ее действительно ждут двое мужчин. Ждут стоя.

– Ева Мария Дариенцо?

– Да.

– Добрый вечер. Комиссар Перес. Лейтенант Санчес.

Они прячут свои полицейские удостоверения. Ева Мария идет через гостиную. Лейтенант Санчес выходит. Эстебан встает рядом с матерью. Комиссар Перес роется в кармане.

– Простите, что так поздно вас побеспокоили. – Комиссар Перес протягивает Еве Марии какую-то бумагу: – Мы сейчас приступим к обыску.

В гостиную возвращается лейтенант Санчес. Под мышкой у него сумка Евы Марии. В руке – брелок в виде ключа, с тремя ключами на нем.

– Эти ключи не подходят к вашему замку.

Ева Мария смотрит на эти четыре ключа, один из которых – самозванец.

– Они не мои.

– Чьи же они, в таком случае? – спрашивает комиссар Перес.

– Одного друга.

– А имя этого друга случайно не Витторио Пюиг?

– Да, это он.

– Каким образом ключи Витторио Пюига оказались у вас?

– Мне их отдали.

– Вам их отдали?

– Да. Один мальчик, который был там в вечер убийства.

– В вечер убийства? Интересно.

– Только это не то, что вы думаете, Витторио потерял ключи рядом с телом Лисандры, наверное, они выпали у него из кармана, а мальчик шел по улице, подобрал их и принес ему.

– «Лисандры»? Похоже, вы хорошо знали убитую.

– Нет, совсем не знала. Просто из-за того, что…

– Из-за чего?

– Из-за того, что я все время думала об убийстве, эта женщина стала мне близкой.

– Понимаю. Но как вышло, что ключи оказались у вас?

– Я прочитала в газете о том, что случилось, – об убийстве, об аресте Витторио – и отправилась на место преступления, чтобы увидеть самой, чтобы убедиться… я не могла в это поверить, я была совершенно потрясена… Знаете, ведь Витторио пять лет был моим психоаналитиком.

– Знаем.

– Я позвонила в квартиру Витторио, и в это время туда пришел этот мальчик с ключами, хотел их вернуть, а я ему сказала, что знакома с Витторио и могла бы передать ему ключи.

– А по-моему, все было несколько не так. Вы заметили, что мальчик, подозрительно покрутившись рядом с местом, где нашли тело жертвы, поднялся к квартире доктора Пюига, вы последовали за ним и там, выдав себя за соседку, предложили отдать вам ключи.

– Верно, так и было. Но вам-то откуда все это известно?

– Работа у нас такая, госпожа Дариенцо.

Ева Мария думает о соседке Витторио. Лейтенант Санчес кладет ключи на стол и выходит из гостиной. Комиссар Перес продолжает:

– Если все «так и было», госпожа Дариенцо, почему вы сначала изложили мне совершенно другую версию?

– Чтобы получилось быстрее, как бы там ни было, главное – мальчик отдал мне ключи.

– Не старайтесь, чтобы «получалось быстрее», госпожа Дариенцо, не спешите, расскажите всю правду – до мельчайших подробностей. Могли бы вы описать этого мальчика? Как он выглядел?

– Да так… обычный подросток лет пятнадцатишестнадцати. Короткие каштановые волосы, глаза… не знаю, какие глаза, на лестничной клетке было темно…

Комиссар поворачивается к Эстебану. И возвращается к Еве Марии:

– Мальчик этот немного похож на вашего сына, да?

Эстебан встает между комиссаром Пересом и Евой Марией:

– Хватит уже вопросов! Мама, молчи, пусть они делают обыск, но на их вопросы больше не отвечай.

Комиссар Перес прохаживается по гостиной.

– Ах уж эта мне пылкая юность! Не горячитесь так, молодой человек, мы нашли у вашей матери ключи от квартиры убитой женщины и, вполне естественно, хотим знать, как эти ключи к ней попали.

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади. Комиссар Перес смотрит на Еву Марию:

– Стало быть, вы пошли в тюрьму на свидание к доктору Пюигу для того, чтобы отдать ему ключи…

– Да. Чтобы помочь ему.

– Как он помогал вам во время сеансов.

– Конечно.

– Вот только помочь ему в чем, госпожа Да-риенцо?

– Помочь найти убийцу Лисандры.

– Значит, вы не думаете, что настоящий убийца – он.

Ева Мария едва приметно колеблется. Всего мгновение.

– Нет, не думаю.

– Понятно. Кажется, у вас есть фотографии с похорон жертвы? Можно нам взглянуть на них?

Ева Мария выходит из комнаты. Идет по коридору. Открывает дверь своей спальни. Лейтенант Санчес там. Все книги из ее книжных шкафов вывалены на пол. Ее неаполитанские гуаши сняты со стены. Она открывает ящик стола. Берет фотографин. Возвращается в гостиную. Протягивает снимки комиссару Пересу который кладет их в большой прозрачный конверт.

– Откуда у вас эти фотографии?

– Сделала в день похорон. На всякий случай. Чтобы показать Витторио. Я подумала, что убийца мог туда пойти.

– Мы возьмем вас на работу!

Комиссар Перес вытаскивает из кармана плаща пачку фотографий. Протягивает Еве Марии. Ева Мария перебирает снимки. Видит себя. В церкви. Среди участников процессии. За деревом – ее сфотографировали, когда она сама фотографировала других. Комиссар Перес протягивает руку, забирает у нее снимки. Улыбается.

– Великие умы всегда сходятся. Но давайте на минутку вернемся к вашим фотографиям, госпожа Дариенцо. Как получилось, что вы так и не показали их доктору Пюигу?

Ева Мария вспоминает. Они были у нее в сумке во время свидания, но Витторио ее отвлек, попросив прочитать ему расшифровку сеанса Фелипе, разговор свернул в сторону, они поспорили, и в гневе она забыла, зачем пришла.

– Поспорили? С доктором Пюигом? Но вы же с ним всегда так ладили… А из-за чего поспорили?

Ева Мария не отвечает. Комиссар Перес продолжает:

– Госпожа Дариенцо, похоже, вы переживаете очень трудный период после смерти дочери. Для начала вы расстались с мужем, но главное… похоже, у вас появились… как бы это лучше сказать… появились проблемы с алкоголем. У вас ведь и на работе из-за этого были неприятности.

Эстебан поворачивается к Еве Марии:

– Что он болтает?

Ева Мария опускает голову Эстебан бледнеет.

– Но почему ты мне об этом не сказала?

– Госпожа Дариенцо, вам известно, что доктор Пюиг собирался прекратить ваши сеансы?

Ева Мария вскидывается:

– Как это? Об этом и речи никогда не было!

– Он хотел отправить вас к психиатру, который специализируется на… как бы это лучше сказать… на зависимости такого рода, он чувствовал, что уже не в силах вам помочь, а главное – все и без того стало слишком сложно.

– Слишком сложно? Как это?

– Он сказал, что у вас произошел перенос.

– Перенос? Что еще за перенос?

– Любовный.

– Вот уж неправда! Что вы такое говорите? Витторио никогда бы не мог сказать вам ничего подобного, вы врете, вы берете меня на пушку!

– Не надо так волноваться, госпожа Дариенцо.

– Да вы сами-то соображаете, что несете?

– А разве вы не были немного влюблены в Витторио Пюига? Кажется, влюбленность в своего психоаналитика – такое часто случается с женщинами?

– Нет. Клянусь вам, нет. Клянусь моим сыном.

– К сожалению, такая клятва немногого стоит, если принять во внимание ваши отношения с сыном.

– Не смейте так говорить, мой сын – самое дорогое, что у меня осталось.

– То, что сын «самое дорогое, что у вас осталось», не означает, что он вам дорог.

– Не смейте…

– В день убийства у вас был сеанс с доктором Пюигом, вы могли украсть у него ключи…

– Не могла, не могла!

– …и спокойно войти к нему в квартиру вечером. Вы ревновали к Лисандре Пюиг?

– Да я с ней даже знакома не была.

– Необязательно быть знакомым с кем-то, чтобы ревновать к этому человеку. Госпожа Дариенцо, мне кажется, вы убеждены, что ваша дочь погибла, замученная военными, а точнее – была сброшена с самолета в Рио-де-ла-Плата. Если бы нечто подобное происходило на самом деле, об этом было бы известно.

– Это известно. Что вы скажете обо всех свидетельствах, обо всех погибших?

– Досужие вымыслы. Госпожа Дариенцо, не видите ли вы определенного сходства между гибелью вашей дочери, какой она вам представляется, и гибелью Лисандры Пюиг, выброшенной из окна пятого этажа? В обоих случаях речь идет о падении в пустоту. Может быть, вам хотелось воспроизвести ту, придуманную вами, сцену?

Ева Мария застывает.

– Да что вы несете! Никакую сцену я не хотела воспроизвести. – Ева Мария встает: – Все, хватит, уходите отсюда.

Эстебан приближается к комиссару Пересу. Сжав кулаки. Комиссар качает головой:

– Не советую вам этого делать, молодой человек, даже и не думайте. – Он поворачивается к Еве Марии: – Госпожа Дариенцо, знаете ли вы, что кроме вас никому из пациентов доктора Пюига не пришло в голову пойти в тюрьму на свидание с ним?

– Ну и что? Если кто-то делает то, чего не делают другие, разве это означает, что он преступник?

– Я далек от такой мысли. Мне просто хотелось сказать, что доктор Пюиг очень внимательно слушал, как вы ведете свое расследование. Впрочем, мы тоже, вы ведь не думаете, будто мы пускаем на свидания кого попало без присмотра. Доктор Пюиг собрал против вас серьезное досье, логика убедительная. Все совпадает.

Ева Мария ходит взад-вперед по гостиной. Она плохо соображает, но пытается понять. Значит, Витторио обвиняет – ее. Витторио хочет найти другого возможного убийцу, все равно кого, подделать правду, все подтасовать так, как ему надо. Как с Фелипе. Любой ценой найти другого виновного. Чтобы посадили за решетку вместо него. В конце концов, упрятать за решетку женщину, которая только и делает, что оплакивает умершую дочь, – наименьшее зло. Какая разница, где оплакивать дочь – дома или в тюрьме? А у него еще столько всего впереди, тысячи вещей, которые надо испытать, сотни пациентов, которым надо помочь, десятки женщин, с которыми стоит переспать. Вот он и натравил на нее полицию. Ему же надо было найти виновного, чтобы оправдали его самого. Ева Мария останавливается. Резко. Выходит из гостиной. Возвращается со своим коричневым рюкзаком. Потертым. Открывает его и вываливает все кассеты к ногам комиссара Переса:

– А вот это? Сказал он вам, замечательный доктор Пюиг, что во время сеансов записывал своих пациентов на пленку, это он вам сказал?

– Разумеется, сказал. Но вы меня опередили, я как раз хотел попросить вас отдать нам эти кассеты. Они имеют очень большое значение. Именно это и начало тревожить доктора Пюига, точнее – те сеансы, которые вы отмечали, те сеансы, которые могли указывать на ваши возможные мотивы. Прежде всего – Алисия, женщина, завидующая чужой молодости, затем – Фелипе, в котором вы пожелали увидеть реинкарнацию палача вашей дочери, тогда как на самом деле это всего-навсего жалкий тип, у которого не ладится с женой.

– А его краденый ребенок, что вы скажете насчет его краденого ребенка?

Комиссар Перес заливается смехом:

– О чем вы? Нет никакого краденого ребенка. Нигде нет.

– Спросите у адвоката Витторио, он вам скажет.

– Мы не любим иметь дело с адвокатами. Всем этим людям, если они хотят работать, приходится выдумывать проблемы…

– А как насчет свидетельства Мигеля?

– Мигеля? Какого Мигеля? Доктор Пюиг не говорил нам о нем.

– Ну так послушайте его кассету – и вы увидите, сами увидите, что было, а чего не было.

– Госпожа Дариенцо, мы прослушаем то, что нам надо прослушать, и не вы будете нас учить, как делать нашу работу. С вашей игрой в следовательницу покончено. К тому же вы на все это время забыли об одной очень важной вещи: психоаналитик всегда остается психоаналитиком. Даже за решеткой.

И внезапно Ева Мария предполагает худшее. А если Витторио и в самом деле виновен? Ева Мария закрывает глаза. А если он действительно убил жену? А если он хотел свалить вину на нее, на нее – самую слабую из всех своих пациенток, если он с самого начала разрабатывал свой дьявольский, мастерски, в мельчайших деталях, выстроенный план, чтобы подставить ее, Еву Марию? Он так хорошо ее знал, она не смогла бы вынести, что он в тюрьме, не постараться хоть что-то для него сделать, она – одновременно и слишком слабая, и слишком измученная несправедливостью, для того чтобы еще раз несправедливость стерпеть, она – неспособная сражаться ради памяти своей дочери, станет воевать за него, она переключится на него, у нее случится этот самый перенос, она придет к нему на свидание и попытается ему помочь… Он все подготовил, этап за этапом, сцену за сценой, впрочем, эту историю с кассетами, этот так называемый «личный метод» он, скорее всего, выдумал, чтобы вернее заманить ее в ловушку… Это ведь он сказал ей про похороны, он знал ее лучше всех, так не воспользовался ли он ею, чтобы убить жену и оказаться оправданным?

У Евы Марии кружится голова. Она открывает глаза. Нет, он ее недооценил. Он не думал, что она узнает про его любовницу. А теперь его безупречный план вот-вот рухнет.

– Витторио вас обманывает. Я совсем недавно узнала, что у него есть любовница, значит, он сказал вам все это попросту из страха, как бы я его не выдала. Дайте фотографии, я вам ее покажу, это совершенно ясно, когда уже знаешь, только ее и видишь, возможно, я с самого начала ошибалась, возможно, он и в самом деле убил свою жену.

Комиссар Перес отодвигает от Евы Марии пластиковый пакет:

– Не трудитесь.

– Почему это?

– Доктор Пюиг уже говорил нам об этом. И это действительно стало последней деталью, побудившей его поделиться с нами своими подозрениями насчет вас. Увидеть в удачно накрашенной женщине любовницу мужчины – свидетельство богатого воображения, госпожа Дариенцо.

– Но разве вы обязаны ему верить, когда он говорит, что это не его любовница?

– Вы правы. Но можете успокоиться: наша работа предполагает, что мы ничего не оставляем на волю случая, и мы только что были у этой женщины. Она и правда красива, но она всего-навсего подруга детства Лисандры. Как видите, незачем было сочинять целый роман.

– «Подруга детства Лисандры», до чего же удобно: Лисандры нет, сказать, что все это неправда, она не сможет… Впрочем, одно другому не мешает. Даже если эта женщина и была подругой детства Лисандры, почему бы ей не быть при этом любовницей Витторио?

– Вполне естественно, что вы проецируете на нее представление о любовнице – вы приписываете другой женщине статус, о котором мечтаете для себя, вы ревнуете.

– Вот нелепость так нелепость! А вода из вазы? Как вы объясните, откуда в вазе вода? И как вы можете не задаваться вопросом, куда подевались с места преступления цветы?

– Это и в самом деле единственная неясность в деле, и мы пытаемся понять… возможно, вы нам поспособствуете.

– Говорю вам, Лисандра в тот вечер принимала любовника, у Лисандры тоже были внебрачные связи.

– Нам это известно.

– Витторио пришел домой, застал их врасплох, выставил любовника за дверь вместе с его цветами, началась ссора: ты же ходишь к любовнице, я тоже имею право приводить любовников – и так далее… Ссора разгорелась. Может быть, это всего лишь несчастный случай, но теперь я уверена, что Лисандру и в самом деле убил Витторио.

– Интересно… Но у доктора Пюига другая версия. Вода в вазе могла быть символом стихии, единственным символом, которого в тот вечер недоставало вашему ряду образов, – символическим изображением вод Рио-де-ла-Плата, где, как вы совершенно убеждены, погибла ваша дочь… этакая поэтическая вольность пьяной женщины…

Комиссар Перес и лейтенант Санчес стоят перед Евой Марией. И внезапно она видит их по-новому. А что, если эти типы – бывшие члены хунты, устроившиеся в полицию? Наверное, там таких немало. А если они вместе с Витторио решили, с общего согласия, посадить за решетку ее, постоянно вытаскивающую на поверхность память о репрессиях, не устающую обличать прежний режим? Посадить за решетку невиновную инакомыслящую и освободить благонамеренного убийцу. Такой у них контракт с Витторио. Выменивать одну вину на другую, чтобы сажать в тюрьму вместо реальных преступников уцелевших смутьянов. Стандартная программа. Возобновляется раз за разом как ни в чем не бывало. Только теперь они не могут все это проделывать в открытую, им надо придумывать всякие хитрости. Может быть, они даже организовывали убийства, может быть, некоторые преступления были так срежиссированы, чтобы всех собак повесить на невиновных и таким образом окончательно заглушить плохие воспоминания, окончательно заставить замолчать злые языки, – а что? Ева Мария приближается к комиссару Пересу и плюет ему в лицо. Лейтенант Санчес бросается к ней, хочет схватить. Комиссар Перес знаком велит подчиненному не двигаться с места.

– Госпожа Дариенцо, где вы были в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое августа?

Ева Мария не отвечает. Комиссар Перес повторяет вопрос:

– Госпожа Дариенцо, где вы были в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое августа?

– Здесь.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Нет. Я была дома одна.

Эстебан вмешивается в разговор:

– Когда я вернулся около трех часов ночи, мама была дома, я проверил.

– Откуда вы знаете, что это было именно в ту ночь? Решительно, только молодые могут настолько полагаться на собственную память.

– Я каждый вечер, вернувшись, проверяю… все ли в порядке.

– Понятно. Но, к сожалению, то обстоятельство, что ваша мама была дома в три часа ночи, не означает, что она была дома в десять часов вечера. А именно так приблизительно определено время убийства. Госпожа Дариенцо, мы вынуждены попросить вас следовать за нами. Вы задержаны.

Ева Мария падает на диван:

– Но я же ни в чем не виновата.

Комиссар подходит к ней:

– Возможно, вы просто ничего не помните. Если вам от этого легче – так считает доктор Пюиг. Он думает, что вы в ту ночь были под воздействием алкоголя. Иными словами, вы сможете сослаться на смягчающие обстоятельства.

Еве Марии вдруг делается страшно. Она боится, что это может оказаться правдой. Потому что она ничего уже не помнит, когда пьет, и пьет именно ради этих черных дыр, от которых становится настолько лучше. А если Витторио искренне уверен в том, что она виновна? Но эти ключи – как они в таком случае к ней попали, эти ключи? У нее никогда не бывает ложных воспоминаний, а мальчика она хорошо помнит… может, она и алкоголичка, но не сумасшедшая, о нет, только не это, она не сумасшедшая! И вдруг Ева Мария осознает, что не понимает уже просто ничего. Она смотрит на Эстебана… А что, если она действительно все выдумала, если этот мальчик на лестнице был не чем иным, как проекцией Эстебана, и убийство «под влиянием страсти» совершила она? Нет, этого не может быть, она не влюблена в Витторио, в этом-то она уверена, это-то она точно знает. Взгляд Евы Марии останавливается на кассетах, которые лейтенант Санчес тем временем складывает в большой пластиковый мешок. Ева Мария выхватывает у лейтенанта мешок и начинает в нем рыться:

– Сейчас сами убедитесь! Сейчас сами увидите, что я не влюблена в Витторио. Прослушаете мою кассету и сразу это поймете.

Ева Мария стоит на коленях на полу. Эстебан выходит из гостиной. Ева Мария роется в кассетах. Как помешанная.

– Не понимаю… она была здесь, я несколько раз ее видела… я знаю, что она была здесь…

Эстебан возвращается в гостиную. Подходит к Еве Марии. Поднимает ее.

– Она у меня, мама, прости, не смог удержаться. И я ее прослушал.

Эстебан держит в руках кассету. Сломанную. Пленка вытащена наружу, измята, порвана, ее нельзя прослушать, ее нельзя использовать. Сбоку наклейка. «Ева Мария». Комиссар Перес протягивает руку за кассетой:

– Вы ее уничтожили, чтобы защитить мать.

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади.

– Я бы скорее сказал – чтобы защитить себя.

– Как это?

– Скажем, я на этой кассете выглядел не лучшим образом. Это меня взбесило.

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади.

– Но я подтверждаю, господа… прослушав эту кассету, я подтверждаю: моя мать не испытывает никакого хоть сколько-нибудь двусмысленного чувства к доктору Пюигу.

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади.

– Чего никак нельзя сказать обо всех.

– Что вы имеете в виду, молодой человек?

– Что я имею в виду?

Эстебан запускает руку в волосы, откидывает их сбоку, приглаживает сзади.

– Что, по-вашему, может происходить в голове у как вы говорите, «молодого человека», который видит, как его мать медленно угасает… к тому же чем дольше она ходила к этому типу, тем больше отдалялась от меня… а в довершение всего я же сам посоветовал маме к нему пойти, мне бы надо помолчать, но мне столько хорошего об этом докторе наговорили… В общем, моя мать в тот вечер не была у Витторио Пюига.

– Что вы так считаете – вполне естественно: сын никогда не поверит в виновность матери. Но лучше бы вам в это не вмешиваться, молодой человек.

– Перестаньте называть меня «молодым человеком»! Повторяю: в тот вечер моя мать не была у Витторио Пюига. Она действительно часто к нему ходила… слишком часто, если учесть, как мало было от этого пользы, но она никогда не ходила к нему по вечерам, только этого еще не хватало… Зато я там был.

– Что вы сказали?

– Я убил Лисандру Пюиг…

Ева Мария вскрикивает.

– Я убил ее, чтобы этот придурок понял, что значит потерять существо, которое для тебя дороже всего на свете… А после того как прослушал эту запись, могу вам сказать, что нисколько не раскаиваюсь. Он ни словом не отозвался, когда моя мать говорила, что лучше бы умер я вместо моей сестры… да, могу еще раз сказать, что совесть меня нисколько не терзает… этого типа надо было хорошенько проучить, самое время было кому-нибудь остановить его, чтобы больше никому не вредил.

Лейтенант приближается к Эстебану:

– Господин Дариенцо, вы задержаны.

Ева Мария поворачивается к полицейским:

– Не верьте ему, прошу вас, не верьте ему, вы же видите, он несусветную чушь городит, он говорит все это, чтобы защитить меня, мой сын на такое не способен, он не способен убить.

Ева Мария поворачивается к Эстебану Подходит к нему Берет за руки:

– Сходи за бандонеоном, Эстебан, поиграй им, они увидят, какая прекрасная у тебя душа. У моего сына золотые руки и золотое сердце, он никогда бы не смог убить эту женщину, разве вы не видите, что он говорит это только ради того, чтобы меня защитить? Он ведь ее даже не знал. И она его не знала. Она ни за что не открыла бы ему дверь.

Комиссар Перес качает головой:

– Вот уж чего с уверенностью сказать нельзя.

Эстебан протягивает обе руки лейтенанту Санчесу:

– Женщина всегда откроет дверь посыльному с цветами… Так неудачно вышло, что моя мать решила защитить этого человека… неудачно сложилось, а может, ее подсознание так сработало, потому что она хотела от меня избавиться и невольно привела вас ко мне. Теперь я больше не буду торчать у нее перед глазами, постоянно напоминая уже одним своим видом, что моя сестра погибла.

Ева Мария прижимается к Эстебану:

– Не говори так, Эстебан, замолчи!

Лейтенант Санчес защелкивает наручники на запястьях Эстебана. Ева Мария встает между Эстебаном и комиссаром Пересом.

– Стойте! – вопит она. – Витторио прав. Я украла у него ключи во время нашего последнего сеанса, это я убила Лисандру, это я, это я, Витторио прав во всем, от начала до конца, он все сказал правильно, я слабая, неустойчивая, я алкоголичка, я так и не оправилась после смерти дочери, я влюблена в него, я ревновала, вот, я признаюсь, я во всем признаюсь, в чем мне еще признаться, чего вы еще от меня хотите? Да, да, это я, это я, я, я убила его жену, скажите, где надо подписаться, я хочу сейчас же подписать признание, только не забирайте у меня сына, заклинаю вас, оставьте мне моего сына, не впутывайте его во все это, оставьте его, заберите меня, я готова, я пойду с вами…

Комиссар Перес и лейтенант Санчес уводят Еву Марию и Эстебана.

– В участке договоритесь между собой. А пока мы забираем вас обоих, нам надо освободить невиновного.

Витторио Пюиг был освобожден.

Ева Мария Дариенцо не отказалась от своего признания. Ева Мария Дариенцо сказала, что убила Лисандру Пюиг. Было начато предварительное следствие по делу об убийстве. Еве Марии Дариенцо грозит пожизненное заключение.

Эстебан Дариенцо не отказался от своего признания. Эстебан Дариенцо сказал, что убил Лисандру Пюиг. Было начато предварительное следствие по делу об убийстве. Эстебану Дариенцо грозит пожизненное заключение.

Следствие длится двадцать одну неделю. Судебный процесс – девять дней.

Присяжные покидают зал суда.

Они совещаются долго. Решить нелегко. Они теряются перед этим двойным самооговором. Они ни в чем не уверены. В конце концов присяжные решают положиться на заключение эксперта-психиатра – ничего другого им не остается.

Ева Мария Дариенцо может быть убийцей Лисандры Пюиг. Эстебан Дариенцо может быть убийцей Лисандры Пюиг. Мотивы у каждого свои. Но, по всей вероятности, Ева Мария Дариенцо всего лишь выгораживает своего преступного сына. Истинный убийца – Эстебан Дариенцо.

Присяжные возвращаются в зал суда.

Эстебан Дариенцо за убийство Лисандры Пюиг приговорен к пятнадцати годам лишения свободы с принудительным трудом.

Ева Мария Дариенцо оправдана.

Ева Мария бросается к сыну. Полицейские ее не пускают. Ева Мария зовет сына. Кричит, что любит его. Эстебан поворачивает голову к матери. Ева Мария плачет. Она кричит, что любит его. Он ей улыбается. Ласково. Печально. Эстебан красивый. Неловкий. Он проводит скованными руками по волосам. На запястьях у него наручники, и он больше не может запустить пальцы в волосы, как раньше, – эта привычка появилась у него после смерти Стеллы.

Витторио сидит среди публики, обхватив голову руками. Он испытывает облегчение. Он доволен. Он прижимает к себе серую куртку. Эту куртку он нашел на вешалке в прихожей у себя дома, в день, когда вышел из тюрьмы. Куртка была не его. Наверное, одного из многочисленных полицейских, журналистов или фотографов, которые торчали в его квартире, пока он томился в тюрьме. Шайка хамов. Он надел куртку. Куртка оказалась ему впору. Тем хуже для того, кто ее забыл. Что с воза упало, то пропало, теперь куртка его. На долю мгновения у него мелькнула мысль, что хозяином куртки мог быть убийца Лисандры, но он пожал плечами: если бы полицейские нашли ее на месте преступления, они, уж конечно, распорядились бы по-другому, на вешалке бы ее не оставили. Пора ему перестать видеть во всем плохое. Убийцу его жены только что осудили. Сердце у него сжимается. Одежду ему всегда покупала Лисандра, если бы не она, он всегда ходил бы в одном и том же. Эта куртка? Знак Лисандры. Знаки, знаки… теперь он начинает думать, как она. Он не посмотрел, есть ли что в карманах этой куртки. Его любопытство всегда было направлено на людей, а не на предметы, и уж тем более – не на одежду. А если бы он полюбопытствовал или попросту сунул руку в карман, – такой обычный жест, – что бы тогда произошло? Тогда он нашел бы в правом кармане куртки визитную карточку. «Игрушки Лукаса». И что бы он тогда подумал? Конечно, ничего. Что он мог подумать про карточку магазина игрушек? Пожал бы плечами и выбросил. Впрочем, именно это он и сделал несколько дней спустя, но сделал, сам того не заметив… выбросил визитку вместе с парковочными и ресторанными чеками, которые совал в карман куртки, с тех пор как начал ее носить. Рядом с Витторио много людей. Его родные, само собой. И пациенты. В том числе Алисия. В том числе Фелипе. И друзья тоже. В том числе Мигель, который специально приехал из Парижа к началу процесса. Все поздравляют Витторио, говорят, какое испытывают облегчение.

Один только Пепе, сидящий в углу, не радуется. Он смотрит на улыбающегося Витторио, потом на миг поворачивается к женщине в глубине зала. Женщина с фотографии. Ева Мария ее не видит, потому что глаз не сводит с Эстебана. Но как бы там ни было, Ева Мария все равно ее не узнала бы. Потому что сейчас эта женщина в темных очках. Пепе ненавидит предметы, которыми погода отгораживает одних людей от других. Витторио едва заметно ей кивает. Женщина с фотографии ему улыбается. Она выходит из зала одной из первых. Незаметно. Легким шагом. Она знает, что сегодня вечером увидится с Витторио. Один только Пепе перехватывает эти взгляды. Эти улыбки. Эту улыбку Витторио. Но старик его не выдаст. Потому что улыбка Витторио – не улыбка убийцы, который только что отправил другого в тюрьму вместо себя. Это улыбка невиновного человека, сбросившего с себя тяжесть. Улыбка влюбленного.

Люди выходят. В разные двери. Есть дверь для судьи и присяжных. Дверь для публики. Дверь для преступника.

Я незримо присутствую в зале. Я кричу. Никто меня не слышит, но я кричу. Значит, никто никогда не узнает, что произошло? А ведь Лисандра все подстроила так, чтобы Преступник был наказан. Я кричу Я – дочь Времени, я – мать Правосудия и Добродетели. Не понимаю, почему Жизнь не дарует мне власти всегда выходить наружу. Я – Истина. И я кричу от воспоминаний.

Лисандра сует визитную карточку в карман. Выходит из магазина. Направляется к сидящему на скамейке Пепе. «В какой руке?» – «Не знаю… в правой». Лисандра раскрывает правую ладонь и протягивает ему маленькую фарфоровую кошечку потом раскрывает левую ладонь, там оказывается вторая такая же кошечка. «Я взяла двух одинаковых, одну для тебя, другую для себя». Пепе благодарит ее, ничего не понимая. «Потому что фарфоровые кошки не мяучат от любви, – тихонько напевает Лисандра. – Истина порой дремлет в песнях». Она благодарит Пепе за то, что дождался. Благодарит за то, что был с ней так ласков. За то, что выслушал: ей стало легче, когда она выговорилась. Лисандра обнимает Пепе, целует его. И сразу же отстраняется, ей не хочется это затягивать. Теперь она может идти домой, ей уже лучше, нет, провожать не надо. Лисандра машет Пепе рукой и уходит. У нее сжимается сердце. Она не оборачивается. Не оборачиваться, только не оборачиваться, иначе он все поймет. Она бесконечно любит Пепе. Если бы все мужчины могли быть такими добрыми… Лисандра возбуждена. Она хочет вернуться домой пешком. Пусть даже идти далеко. Она хочет пройтись. Она сует руку в карман, нащупывает визитную карточку. Она не может опомниться. Она это сделала! Как с другими. И оказалось не труднее, чем с ними. Действуй так, как если бы это был не он, действуй так, как если бы это был не он, он не может тебя узнать. И он попался на крючок. Она так надеялась, что все пройдет именно так, а теперь не может опомниться. Значит, она не ошибалась. Она не сразу посмотрела на него, войдя в лавку. Сначала прошлась между стеллажей. Твердой и решительной поступью, как она умеет. Наклонилась, чтобы получше рассмотреть игрушки на нижних полках. Наклонилась, а не присела на корточки. Чтобы выгнуть тело. Чтобы пробудить его воображение. Лукас смотрит на нее. Она это знает. Следит краем глаза. Она неустанно повторяет себе, что Пепе ждет за дверью. Что она ничем не рискует. И тогда она притворяется, будто не может дотянуться до игрушки с верхней полки. Встав на цыпочки, тянется к этой будто бы недоступной игрушке. Пуловер на талии задирается, она чувствует холодок. Кусочек голой кожи. Лучшего обещания и не придумаешь. Лукас смотрит на нее. Она это знает. Она на верном пути. Похоже, она не кажется ему такой уродиной, как раньше. Он подходит ближе:

– Вам помочь? Что вам хотелось бы достать?

Тебя, мысленно отвечает она.

– Маленькую кошечку, ту, наверху.

– Плюшевую?

– Да, и фарфоровую рядом с ней тоже. «Потому что фарфоровые кошки не мяучат от любви».

– Да уж, что верно, то верно, шума от таких кошек немного.

Лисандра притворяется, будто сравнивает игрушки между собой. На Лукаса она не смотрит.

– У вас есть кошка?

– Нет.

Лисандра наконец оборачивается. Лицо у нее гладкое и совершенно лишенное выражения, чтобы он мог спроецировать на него все, что ему угодно. И еще лицо такое потому, что она не может улыбнуться.

– Я уверена, у вас есть собака.

– Да вы самую малость колдунья!

– Чуть-чуть.

Лисандра возвращается к игрушкам. И снова делает вид, будто сравнивает их между собой.

– А у меня аллергия на собак.

– Какая жалость.

– Совершенно с вами согласна. Какая жалость.

Лисандра протягивает владельцу лавки маленькую фарфоровую кошечку:

– Я возьму две таких.

– Прекрасно.

Лисандра идет впереди. Направляется к кассе. Она спиной чувствует на своем теле его взгляд. Закрывает глаза. Сдерживает дрожь. Сжимает челюсти. Лукас задевает ее, пробираясь за кассу. Лисандра вытаскивает деньги. Кладет на прилавок. Он берет их правой рукой. Левую держит под прилавком. Хороший знак. Она на верном пути. Она замечает карточку магазина:

– Можно взять?

– Пожалуйста. Вы живете где-то поблизости?

Готово дело, заинтересовался. Лисандра не отвечает. Берет карточку. Притворяется удивленной:

– Вы еще и реставрируете игрушки?

– Конечно.

– И кукол тоже?

– Конечно.

– У меня дома есть сломанная кукла. Большая.

Лисандра старается, чтобы фраза прозвучала намеком. Она знает, что мужчинам нравится распущенность под маской внешней благопристойности. Манерность возбуждает как ничто другое. Разумеется, если исходит от тела, которое возбуждает само по себе.

– Вы не могли бы зайти взглянуть, можно ли ее починить? Эта кукла – память о детстве, я очень ею дорожу.

– Конечно, я иногда посещаю клиентов на дому.

– Как доктор?

Не менее манерно. Лукас улыбается:

– Можно сказать и так.

Лисандра ставит все на карту:

– Сегодня вечером?

– Почему бы и нет?

Она почти добилась своего.

– Ой, нет, нет, только не сегодня вечером… вот идиотка, я же сегодня вечером работаю и вернусь домой не раньше половины десятого, а вы, разумеется, так поздно не сможете, ах, какая жалость, я-то уже обрадовалась…

Лисандра вкладывает в эти слова много намеков, и Лукас ловит их на лету.

– Почему же нет? Я вполне могу и в полдесятого зайти…

Все получилось.

– Воспользуюсь случаем и проведу у себя инвентаризацию, давно это дело откладываю.

– Вот и хорошо, но вам правда в это время удобно?

– Ни малейшего сомнения!

Лисандра диктует ему свой адрес. Не повторяет. Она уверена, что одного раза достаточно. Почуяв возможность потрахаться, мужчина делается феноменально сосредоточенным. Лисандра берет сдачу. Надо было бы позволить ему коснуться ее кожи, но это ей не под силу. Это слишком для нее трудно. Она не протянула руку, ждала, пока он положит монеты на прилавок.

– Завернуть в подарочную бумагу?

– Нет, это для меня, в мою коллекцию.

– Вот как? У вас коллекция?

– Да.

К тому же, если ты станешь заворачивать кошек в подарочную бумагу, тебе потребуются обе руки, так что не надо – продолжай прятать свое обручальное кольцо… Ты прекрасно знаешь, что произойдет сегодня вечером, ты снимешь кольцо на лестнице, поднимаясь ко мне, не знаю, делал ты это раньше или нет, но сегодня вечером сделаешь, как все остальные… Лисандра забирает с прилавка обеих кошечек. Смотрит Лукасу прямо в глаза:

– Ну, до вечера, будет просто замечательно, если вы сможете починить мою куклу!

Лукас первым опускает глаза. Это впервые. Лисандра никогда бы не подумала, что сможет посмотреть Лукасу в глаза, слишком страшно, как бы он ее не узнал, но ему уже не до того, чтобы сопоставлять, он способен только воображать. И сейчас он ведь не такой ее видит, какой она перед ним стоит, он уже воображает ее голой, стонущей под его настойчивыми ласками, плотно насаженной на его болт. Все. Лисандре пора уходить. Дальше станет слишком трудно. Влюбленная женщина не может смотреть прямо в глаза, мешает волнение, смущение, любовь порождает нежность, а в настоящем, прямом взгляде в глаза, таком, какой нравится мужчинам, нежности быть не должно. Вот этого прямого взгляда и недостает женатым мужчинам. Лисандра сует визитку в карман. Лисандра идет. Шагает. Она это сделала. Она это сделала, потому что только это ей и оставалось. Теперь она уверена. Она больше не боится. Она пойдет до конца. Выбора у нее не осталось. Все уже сказано. Она все обдумала. Она все перепробовала, перебрала все возможные варианты. Она подвела все итоги. Когда доводишь все до конца, начинаешь повторять и мусолить, а это – один из видов смерти, Лисандре это известно. Повторение – это пресыщение жизнью. А главное – для Витторио их история любви закончилась. Лукас за это заплатит. Все из-за него – она долго себя в этом убеждала. Прежде всего ей надо было осознать, насколько велик ущерб. Но осознать, насколько велик ущерб, можно только с течением жизни. То есть надо было вырасти. Надо было повзрослеть. Надо было, чтобы схемы начали повторяться. А потом надо было согласиться посмотреть правде в лицо. Она сама – худший свой враг. Это точно. Но ведь только потому, что ее к этому приучили. Потому что Лукас ее к этому приучил.

Сначала она решила, что ничего страшного, с этим можно жить. Все уже в прошлом, надо перевернуть страницу. Прошлое забывается. Но она не смогла перевернуть страницу, потому что сама стала этой страницей, она не сумела забыть прошлое. Так жить дальше было нельзя, и тогда она захотела знать все – ради того чтобы сохранить равновесие, сохранить душевное здоровье. Она захотела знать все ради Витторио. И чтобы понять. Хотя на самом деле – нет, не для того, понимать там было нечего. Такие вещи не понимаются. Она хотела только узнать. Узнать, как все началось, сколько времени продолжалось. Когда знаешь, все улаживается. Если она все наконец вспомнит – это даст ей возможность все наконец забыть. Она призывала прошлое. Изо всех сил. Она сосредоточивалась на нем как только могла. Она проанализировала сотни своих снов. Она перепробовала все: и гипноз, и автоматическое письмо, даже танцевать она начала, повинуясь все тому же стремлению. Пробудить хотя бы смутные воспоминания о прошлом. Но память изменчива. Память непроницаема. Ассоциации. Полусон. Ничего не вернулось. Такая таинственная жизнь у воспоминаний: могут поддаться, а могут и отказать… Воспоминания свободны. Они нами играют. Они уменьшаются, расширяются, сжимаются, избегают нас или испепеляют. Порожденные жизнью, они становятся ее хозяевами. Войско времени, с помощью которого время сводит нас с ума. Без воспоминаний мы были бы свободными людьми. Память – злая волшебница времени. Воспоминания – его темные силы. Ни одно воспоминание не дарит настоящей радости, безмятежности. Сожаления, угрызения совести, воспоминания… как много у нас внутри не в лад дребезжащих колокольчиков. И чем дольше мы живем, тем более нестройной делается мелодия воспоминаний. Ты думаешь, что стал самим собой, но нет, ты – это всего лишь твои воспоминания.

Лисандра сражалась с амнезией. С нервным импульсом, набрасывающим черные покрывала на воспоминания, которым надо бы светиться мягким светом детства. Амнезия закодировала ее мозг, подчинила ее себе. Лисандра должна была признать очевидное. Четыре сцены. Четыре мгновения. Четыре движущиеся картинки – движущиеся с тех пор, как она себя помнит. Ее воспоминания всегда начинаются с одного и того же и одним и тем же заканчиваются. Никогда ни одной дополнительной подробности. Может быть, мы помним только то, что способны выдержать? С тех пор Лисандра замкнулась в настоящем – бессменным часовым, безумным часовым с приставленными козырьком к глазам, к телу, к душе руками. Откуда несправедливость может обрушиться на нее снова? Другие, конечно, реагировали бы по-другому. А она отдалась на волю жестокой движущей силы – ревности. Другие нашли бы прибежище в гневе. Или в неумеренной, притворной радости, радости утомительной, поскольку навязанной. Или в человеколюбии, в альтруизме любой ценой – лишь бы забыться. Почему именно в ревности? Здесь мы прикасаемся к тайнам трагедий и тайнам личностей. Личности. Лукас научил ее быть такой. Четыре сцены. Четыре мгновения. Четыре движущиеся картинки – движущиеся с тех пор, как она себя помнит. Ее воспоминания всегда начинаются с одного и того же и всегда одним и тем же заканчиваются. Ни разу не проявилась еще хоть какая-нибудь деталь. А ей хотелось вспомнить все – вспомнить, как было каждый раз, сколько их там было. Как все началось. Сколько времени продолжалось. Она понадеялась, что он расскажет ей обо всем, что она позабыла. Если сложить воспоминания в общий котел, эта история восстановится. Лукас в долгу перед ней, он обязан проявить великодушие. Лисандра долго не могла решиться, но когда решилась, не так уж трудно оказалось его найти. Она всегда знала его имя. Она всегда знала его фамилию. Они часто всплывали в ее памяти. Найти его. Это было необходимо для ее равновесия, для ее душевного здоровья, она не могла больше так жить. Может быть, Витторио к ней и не вернется, но если ей станет лучше, она смирится с его уходом. Она подумала: а вдруг, когда она снова увидит Лукаса, все вернется? Вот посмотрит она на него издали, и – хлоп! – все вспомнится. Ну хорошо, пусть это будет не слишком приятно, но она все вспомнит. И пойдет жить дальше, взяв с собой свой тючок с полным набором воспоминаний, займется чем-нибудь другим, в любом случае она сможет разворошить кучу грязи, в которой теперь увязает. Она станет сильнее. Крепче. Ей уже нестерпимо чувствовать себя такой слабой. Если она наконец все вспомнит, то сможет наконец все забыть.

Тогда-то она и нашла его адрес, но на сколько же месяцев она застряла в этом новом положении… Она знала его имя. Она знала его фамилию. Она знала его адрес. А Витторио совсем ее забросил. И она решилась. Она прошла мимо дома Лукаса – как проходят мимо чего угодно, передвигаясь по городу. Она не замедлила шаг, она шла и шла, словно это место не имело к ней никакого отношения. Замедлять шаг было нельзя. Она даже ускорила шаг. Тоже нехорошо. Нехорошо. Но безупречных не бывает. А ей бы так хотелось быть безупречной. Витторио тогда остался бы с ней. Не бегал бы на сторону. Хотя это ничего бы не изменило. Лисандра знает. От времени совершенство разрушается. Можно быть безупречной несколько дней. Самое большее – несколько месяцев. А несовершенной оставаться – до конца своих дней. Потому что любовь не стоит на месте, она постоянно в движении. В конце концов узнаешь другого со всех сторон. В основе всего – неудовлетворенность. Недовольство собой толкает тебя к другому. А потом еще к кому-то другому. И все это – для того, чтобы постараться не видеть, что не ты или другие тебя не устраивают, а жизнь. Потому что жизнь приводит к смерти. Так было в тот раз. А потом, в другой раз, она снова прошла мимо дома Лукаса – как проходят мимо чего угодно, передвигаясь по городу. Но замедлила шаг. Так было в тот раз. А потом, еще в другой раз, она остановилась. Словно это место имеет к ней какое-то отношение. Остановилась и постояла у его дома. И дождалась, пока он выйдет. Лукас изменился, но она сразу его узнала. А он мог ее узнать? Он мало изменился, она – очень сильно, так всегда бывает при большой разнице в возрасте. Он прошел мимо, у нее перед глазами, но она ничего не вспомнила, и это было самое страшное из всего, что она себе представляла.

Тогда она поняла, что не станет с ним разговаривать. Она не может ни о чем у него спрашивать, потому что его воспоминания, как и ее, окажутся попорченными прошедшим с тех пор временем. Но главное – стыдом. Чувством вины. Лукас не только ничего ей не расскажет, он станет все отрицать. Ни за что не признается. Сделает вид, будто принял ее за помешанную. А если у него хватит смелости и если его достаточно напугает исходящая от нее угроза, убьет ее.

Она пропустила несколько недель. Но по мере того как угасали ее отношения с Витторио, росла ее решимость продолжать «свое маленькое расследование» – так она это называла. И в следующий раз она не просто дождалась, пока Лукас выйдет из дома, но и пошла за ним следом. Хотела узнать, где он работает. Какую профессию он мог выбрать? Она представляла себе для него сотню возможностей. А вот у нее профессии не было. Она только тем и занималась, что любила. Она только тем и занималась, что ревновала. Он садится в автобус, и она садится в автобус. Она старается держаться как можно дальше от него. Он выходит на остановке. Она выходит на остановке. Он идет. Она идет. Он останавливается, достает ключи и отпирает маленькую лавочку, выкрашенную в зеленый цвет. Лисандра поднимает глаза. Смотрит на вывеску. «Игрушки Лукаса». И замирает как вкопанная. Железный занавес поднят. Витрина заполнена детскими игрушками. Ее начинает подташнивать…

После этого она словно бы прилипла к нему, оказалась в его власти, о чем он и не подозревал. Она стала его выслеживать как предмет влечения, которым он не был. День за днем. Она была заворожена злом. Заворожена прошлым. Не приближаясь, она следовала за Лукасом повсюду. Заходила в кафе, где он каждый день обедал, устраивалась позади него и смотрела на его спину. Его движения. Его тело. Его волосы. Она воровала предметы, к которым он прикасался. Все началось с ножа. Потом салфетка. Вилка. Газета, которую он выбросил в урну. Пустые сигаретные пачки, которые он бросал в урну. Она держала все эти вещи у себя дома – в маленьком чемоданчике. Время от времени она чемоданчик открывала и поочередно рассматривала собранные предметы. Без всякой мысли. Так было в тот раз. А в другой раз она увидела, как он целует жену на пороге. Значит, Лукас женат, как же она сама не догадалась. А вот о чем она никогда не могла бы догадаться, чего и представить себе не могла – это маленькой ладошки, маленькой ручки, которая высунулась из-за двери в последнюю минуту. Высунула ладошку – и бежать, бежать, всем маленьким тельцем устремиться к нему, чтобы поцеловать на прощанье, пожелать хорошего дня. Лукас улыбнулся. Значит, у Лукаса есть ребенок. Девочка. А у нее нет. Лисандре никогда и в голову не приходило, что у нее может быть ребенок. Она боится детей. Они ей кажутся какими-то мелкими паразитами, часто красивыми, но все-таки паразитами. Она не может остаться наедине с ребенком, она боится самой себя. Как будто недостаточно самой это испытать, надо еще жить с мыслью, что это когда-нибудь повторится, так ведь все говорят, да? Лисандра и рада бы захотеть ребенка, может, тогда и с Витторио получилось бы по-другому. Ребенок не мешает разлюбить, но, может, тогда она и не думала бы о том, что любовь уходит. Лукас улыбается. Именно в этот день – из-за его улыбки, из-за его маленькой девочки – Лисандра поняла, что отомстит. Ее стремление добраться до прошлого превратилось в ненависть к прошлому. Когда она осознала, что он счастлив, а она – нет, что он получил от жизни все, что можно, а она – нет, она решила: Лукас за это заплатит. Это он во всем виноват. Лисандра не знала, чего ждет, но она ждала. Чего-то. У нее не было четкого представления – чего. Она знала, что настанет время – и жизнь сама предоставит ей случай. Замысел родится из ситуации. Так всегда бывает. Она ждала. Ей некуда было торопиться. В подобных делах никогда не торопятся. И Витторио еще занимался с ней любовью. Не так хорошо, как раньше. Реже, чем раньше, но еще не перестал.

Так оно и получилось. Однажды Лукас вышел из дома с сумкой в руках. Сел в автобус. Доехал до той же остановки, что всегда. Но прошел мимо своей зеленой лавки, не стал ее отпирать, прошел немного дальше, до химчистки. Толкнул дверь. Вот и подсказка. Теперь Лисандра знала, что она сделает, хотя прежде никогда об этом не думала. Знала, что должна сделать. Она следом за ним толкнула дверь и вошла. Он оказался прямо перед ней. Стоял у прилавка. Она видела его со спины. К этому она привыкла, но она никогда не оказывалась так близко к нему – ну то есть ни разу за все эти годы… Вот он открывает сумку и кладет на прилавок серую куртку. Лисандра слушает его голос. Лисандра впервые слышит его голос. И не узнает. Ну да, вполне естественно, голос же у него тогда был совсем не такой. Он берет квитанцию. «До свидания». Лисандра отворачивается. Слушает, как открывается дверь. Слушает, как он выходит. Скорее, скорее, теперь ее очередь действовать, надо забрать куртку, пока ее не унесли. Думать она будет потом. Разбираться потом. Сейчас не до того. Она обращается к человеку за кассой: «Добрый день, знаете, у меня такая неприятность, муж пару дней назад принес вам почистить мою юбку, а квитанцию потерял». Лисандра смотрит на серую куртку, вот она, прямо перед ней, в нескольких сантиметрах, можно дотронуться. «Красная юбка. Шерстяная». – «Красная, вы сказали? Сейчас посмотрю. Длинная?» – «Нет, короткая». Не бери куртку. Не бери куртку. Полностью поглощенный новой задачей, приемщик оставляет серую куртку рядом с кассой и идет между рядами вещей в пластиковых чехлах куда-то вглубь. Лисандра хватает куртку со стойки, пулей вылетает из химчистки и бежит. Она бежит по улице. Насколько хватает сил. Серая куртка болтается у нее в руке. Она бежит. Теперь ей ясно, что надо делать. Теперь у нее есть все, что надо. Она это знает. Она это знает, хотя заранее ничего не обдумывала. Не планировала. Теперь остается дождаться подходящего момента. Жизнь сама его подарит, этот подходящий момент. Так всегда бывает. Она больше не увидит Лукаса до дня Д. Она надеется, что день Д не наступит. Она надеется, что Витторио к ней вернется.

Витторио к ней не вернулся. День Д настал. Она знает, что Витторио уже не вернется. Тогда зачем продолжать? Она не сможет без него. Осталось только свести счеты. Витторио все чаще и чаще уходит по вечерам, Витторио скоро захочет ее бросить, и она не станет тюрьмой для него. Недавний разговор с Пепе открыл ей глаза. Пепе прав. Она должна найти выход. Но выход у нее есть. Давно. И теперь надо сделать то, что решила.

Лисандра наконец добирается до дома. Открывая дверь в квартиру, она чувствует, что решимость ее слабеет. Чуть-чуть. Немножко. Значит, сегодня вечером? Она принимает душ. Обычно льющаяся вода помогает ей расслабиться. А сейчас нет. Это естественно. Она человек. Она надевает новое платье. Туфли на высоких каблуках. Это Лисандра знала всегда. Это Лисандра не устает себе повторять. Шанс. Последний шанс. Выглядеть красивой. Очень красивой. Надо, чтобы он меня увидел. Надо. Только Витторио еще может заставить ее отступить.

Это их единственный шанс. Надо, чтобы он вспомнил, как они любили друг друга. Надо, чтобы он остался. Он не может совершенно забыть про нас. Какими мы были. Как это было прекрасно. Витторио едва взглянул на нее. Он думает о другом. Лисандра не может удержаться, привычка оказывается сильнее. «Ты даже не заметил, что у меня новое платье!» Остальное, самое пошлое, она держит при себе: иди, иди к своей крале, думаешь, я не поняла! Лисандра хочет проверить, соврет он ей сегодня вечером, как каждый вечер, или не соврет. Лисандра спрашивает:

– Куда это ты собрался?

– В кино.

– Опять?

– Я не перестану ходить в кино только из-за того, что ты отказываешься пойти со мной.

Лисандра не может удержаться, привычка оказывается сильнее.

– Раньше ты туда ходил не так часто.

– А это уж как получится, когда чаще, когда реже. Кино помогает выбросить все из головы. Мне это необходимо.

– Ну да, да, конечно, тебе это необходимо…

Лисандра тут же спохватывается. Она не хочет, чтобы разговор обернулся их обычной ссорой. Только не сегодня вечером. Сегодня вечером ставка другая. И она снова спрашивает – чтобы защитить его, чтобы точно знать, что у него не будет неприятностей:

– Ты точно в кино собрался?

Но Витторио уже настроен против нее, и разговор заканчивается, как любой их разговор в последние недели.

– Лисандра, ты мне дышать не даешь, я так больше не могу, я же сказал, что я иду в кино, если не веришь, почему бы тебе не пойти со мной!

Она знает, что Витторио ее обманывает. А он прекрасно знает, что никуда она с ним не пойдет. Можно потерять надежду, не потеряв вместе с ней гордость. Витторио заслуживает, чтобы все это на него обрушилось… И вдруг ей приходит в голову, что, если она не повесит серую куртку на видное место, у Витторио могут быть неприятности. Но она повесит. Не о наказании для неверного мужа она сейчас думает. Ей даже удается проводить Витторио до дверей. Ей даже удается улыбнуться:

– Приятного вечера.

Лисандра закрывает за ним дверь. И тут воля ее снова слабеет. Но лишь чуть-чуть. Немножко. Она идет к радиоприемнику. Включает. Находит громкую музыку. Подпевает: «Vieja calle de mi barrio donde he dado el primor paso, vuelvo a vos, gastado el mazo en inutil barajar, con una llaga en el pecho, con mi sueno hecho pedazos, que se rompio en un abrazo que me diera la verdad…»[29] Она не должна слишком задумываться. Она набралась храбрости и все равно не должна слишком задумываться. Она смотрит на стенные часы. Лукас скоро придет. Она не может в это поверить, но не пройдет и часа, как Лукас будет здесь. Он позвонит в дверь ее квартиры. Она идет в спальню. Выдвигает ящик комода. Достает куртку. Расправляет ее. Мужская куртка. Серая куртка из химчистки. Она прикладывает куртку к себе. Смотрится в зеркало на туалетном столике. Он прав, она некрасивая. Она смотрит на визитную карточку, которую держит в руке. «Игрушки Лукаса». Какая мерзость. Она сует карточку в правый карман серой куртки. Лукас правша, она это знает. Благодаря воспоминаниям. Благодаря картинкам. Если человек родился правшой, правшой и останется. А вдруг он не придет? Она вешает куртку на спинку кресла. Он ее не увидит. Но полицейские-то увидят. Она смеется, словно ребенок, придумавший удачный розыгрыш. Сюрприз. Она смеется. И от страха тоже. Пепе с ней уже нет, защитить ее некому. Она проверяет, заперта ли дверь. Заперта. Лукас не сможет войти так, чтобы она не заметила. Он позвонит. Лисандра возвращается в гостиную. Достает бутылку белого вина. Бокал. Два бокала. Наливает себе вина. Залпом выпивает. Не перебрать бы. Бокал летит на пол. И второй туда же. Она танцует, танцует, танцует. Что сделает Лукас, когда поймет? Она кружит вокруг кресла. Она кружит вокруг стоящей на столике лампы. Она кружит вокруг вазы. И тут ее воля слабеет. Нет, не воля. Душа. Лисандра думает о Витторио. Обо всех чудесных цветах, которые ставились в эту вазу. Цветы любви. Она берет вазу в руки. Наполнить ее. Наполнить ее. Наполнить ее. Она прижимает вазу к себе. Идет с ней в ванную. Ставит в ванну и наполняет водой. Смотрит на разбросанную по полу одежду. Рядом с ванной – ее вещи, рядом с душевой кабиной вещи Витторио. Раньше они все сваливали в общую кучу. И вот тут она начинает плакать. Слезы капают в вазу, смешиваются с водой. Теперь в вазе вода со слезами. Стоять коленями на плитке больно, но она этого не замечает. Она встает. Опять возвращается в гостиную. Ставит тяжелую вазу на маленький столик. Делает музыку еще громче. Смотрит на стенные часы. Смотрит на вазу. Старается не плакать. Подносит обе руки ко рту. Кусает себя. Вот сюда. Сюда, между большим пальцем и указательным, здесь удобнее всего вцепиться зубами. Никогда в этой вазе не будут стоять цветы, подаренные другой женщине. Никогда. Лисандра напрягается, толкает вазу обеими руками. Кисть руки в месте укуса посинела, но она этого не замечает. Ваза разбивается вдребезги. Вода разливается по полу. Что это там на полу – слезы? Она поворачивается, сбрасывает лампу со столика, опрокидывает кресло. Потом другое – то, на котором серая куртка. Проверяет, не видно ли ее, эту куртку, нет, не видно, главное, чтобы полицейские увидели, когда поднимут кресло. Не удержавшись, проверяет, на месте ли визитка. Когда полицейские найдут ее в кармане куртки, они отправятся прямо в лавку игрушек и арестуют Лукаса. Ему не отпереться. Разве что он расскажет всю правду и признается в своем настоящем преступлении. Из-за той девочки, его маленькой дочки. Лисандра танцует, она танцует и ждет. Если бы она знала. Если бы она знала, что комиссар Перес поднимет кресло и только плечами пожмет: «Скорее всего, это куртка мужа потерпевшей. Ни один убийца на свете не оставил бы куртку на месте преступления. Да еще посреди зимы». Комиссар Перес повесит серую куртку на вешалку в прихожей, но все же запомнит размер, «52». И, поскольку ничего упускать нельзя, такая уж у него работа, спросит у Витторио, какой размер у него. «52». Комиссар так и думал, он, как всегда, оказался прав: это куртка доктора Пюига. Лисандра ждет и танцует, танцует. Іде же он, почему не идет? Лисандра подходит к окну и открывает его. Чуть не забыла открыть окно. Вот идиотка. Лисандра чувствует, как ее сковывает холод. Мгновенно. Иногда она смотрит на себя, когда танцует. А сейчас не может. Звонок. Ну вот, Лукас уже здесь. Она оглядывает комнату. Все готово. Она направляется к двери. Смотрит в глазок. Лукас там. Лисандра смотрит на его лицо, а он не видит, что она на него смотрит. «Одну минуточку. Я сейчас». Лисандра отпирает. Вот и все, ей больше нечего бояться.

– Заходите, сейчас я вам покажу мою сломанную куклу. Ее зовут Лисандра.

Лисандра возвращается в гостиную. Слышит, как у нее за спиной он сам для себя повторяет: «Лисандра». Она идет быстро, она идет прямо к окну. Под ногами хрустят осколки стекла, но она этого не замечает. Она прислоняется к окну. Смотрит на Лукаса. Улыбается ему. И в это мгновение он ее узнает. Она это поняла. Она это видит. И резко отталкивается ногой. Не прыгает. Нет, она не прыгает. Прыгать нельзя. Только резко оттолкнуться ногой, как будто ее толкнули. Как будто Лукас ее толкнул. И она чувствует, как падает ее тело. Она могла бы это сделать и без него, но тогда у него было бы алиби. А у него не должно быть алиби. Лукас должен заплатить. Мысли Лисандры обрываются. Мелькают картинки. Мелькают с бешеной скоростью. Жизнь показывает их, перед тем как уйти.

5-й ЭТАЖ

Лукас сын моей няни Нати она добрая Нати но все-таки это мама Лукаса папа отводит меня к ней каждый день перед своей работой а мама каждый день после своей работы забирает домой надо же чтобы кто-то сидел с детьми пока ты на работе а работать надо чтобы прокормить детей дом стоит у дороги я вхожу через высокие железные ворота иду через двор наступаю только на белые камни на желтых меня подстерегают крокодилы вхожу в дом Негрито встречает меня у дверей радостно лает справа кухня слева гостиная где смотрят телевизор а прямо напротив коридор он бесконечный и там дверь которая ведет в подвал туда надо спускаться по лестнице а лестница будто запятая на самом деле этот дом очень похож на мой на самом деле он похож на многие дома ничего не поделаешь я везде его вижу я там жила в понедельник вторник среду четверг пятницу с почти четырех месяцев до почти пяти лет я больше не хочу чистить зубы по утрам как многие дети это правда я больше не хочу есть по утрам как многие дети это правда и вечером тоже не хочу меня тошнит в маминой машине как многих детей это правда никто не может догадаться но мне бы очень хотелось чтобы кто-то догадался потому что то что со мной там случилось тоже и правда случилось я сижу на полу на ковре прислонившись к дивану смотрю телевизор а Нати говорит «я схожу в магазин присмотри за ней я ненадолго» а Лукас валяется на диване и отвечает «ладно» когда дверь закрывается он встает и говорит «пошли» и я тоже встаю а дорогу я знаю хорошо я открываю дверь в коридоре я спускаюсь по лестнице которая будто запятая у меня кружится голова как когда долго не слезаю с качелей я останавливаюсь на каждой ступеньке а Лукас толкает меня в спину «давай быстрее» а внизу комната со стиральной машиной и стол для глажки и там есть кровать и я сажусь на кровать а Лукас снимает с меня все я еще нс умею сама раздеваться а потом он снимает штаны и стоит без штанов и он большой и он в меня тычет а я смотрю на дверь потому что хочу чтобы кто-нибудь пришел и приходит Негрито а что он может сделать и я слушаю гул стиральной машины

4-й ЭТАЖ

«перестань везде за мной таскаться!»

«когда мама придет? когда мама придет?» «потом»

«когда мама придет?»

«хватит повторять одно и то же»

«когда мама придет?»

«никогда»

я начинаю плакать я так испугалась так испугалась

«да нет же я просто пошутила твоя мама скоро придет за тобой»

и Нати сажает меня на колени

«ты не пойдешь в магазин скажи ты не пойдешь в магазин?»

«нет мне сегодня ничего не надо»

«Лисандра сегодня весь день про вас спрашивала»

мама: «в самом деле?»

я: «да»

мама: «не надо маленькая моя ты же знаешь я не забуду тебя забрать»

я опускаю голову и я хочу быть мальчиком если бы я была мальчиком Лукас со мной этого бы не делал я сижу под столом со спальной игрушкой она всегда со мной Лукас вытаскивает меня из-под стола он хорошо знает что я не играю в прятки но он делает вид он притворяется что играет со мной а я не хочу и Нати сейчас дома она моет посуду она не ушла в магазин я чувствую себя сильной и защищенной и я его кусаю он отдергивает руку я очень довольна только все равно немножко боюсь «иди сюда!» это Нати меня зовет «почему ты это сделала? проси прощения» я не прошу прощения «ты не хочешь просить прощения? хочешь чтоб я тебе показала как ты себя ведешь? хочешь чтоб показала?» и Нати сильно кусает меня за руку там где удобнее всего вцепиться зубами между большим и указательным и она говорит «видишь как это больно проси у него прощения» а я не прошу прощения «ах ты паршивая девчонка все расскажу вечером твоей маме» и весь день она со мной не разговаривает

3-й ЭТАЖ

«я не разговариваю с паршивками» сказала она а мама вечером в машине целует след от ее укуса и это приятно и мне кажется она понимает а она говорит кусаться нехорошо только паршивые девчонки кусаются значит все с ним заодно я паршивка значит мне и потом будет больно от его пиписьки у меня в попе рядом с кроватью стиральная машина а в стиральной машине я чтобы больше не бояться я слушаю этот шум который кружится и мне от этого спокойнее я знаю что стиральная машина останавливается и значит он тоже остановится я утыкаюсь носом в стекло и смотрю на дом напротив я могла бы ждать маму там все было бы так же но не так же было бы лучше Лукас проходит сзади и дергает меня за волосы сильно просто так потому что проходит мимо сильно дергает а я ничего не говорю я больше ничего не могу сказать хотя Нати дома я могла бы ей наябедничать как любая девочка «Лукас дернул меня за волосы» но я больше не могу жаловаться ни на что мелкие и крупные обиды застряли у меня в горле я больше ни на что не могу жаловаться я уже не маленькая девочка я мерзкая лгунья которая только такого и заслуживает и мои родители теперь умрут входная дверь хлопает ключ поворачивается в замке Нати уходит в магазин Лукас встает проходит мимо он меня не трогает я не знаю смотрит он на меня или нет я смотрю в пол я сосу палец и я стараюсь с головой укрыться запахом синего одеяла о которое трусь носом когда сосу палец не вынимать палец изо рта ни за что не вынимать палец изо рта чтобы он не мог больше ничего туда засунуть он выходит из комнаты дверь хлопает становится тихо я боюсь пошевелиться какая дверь откроется первой та которая выпустит меня на свободу войдет Нати с покупками или другая страшная дверь которая впустит Лукаса открывается другая и я поднимаю с пола куклу я начинаю с ней играть я говорю за нее и качаю головой как будто ничего не замечаю и не надо меня отвлекать Лукас идет к своему дивану с журналом в руках я продолжаю говорить

2-й ЭТАЖ

за куклу но тише чтобы не мешать ему если он хочет читать или смотреть телевизор не мешать ему чтобы он про меня забыл я не решаюсь выйти из комнаты мне кажется он скорее про меня забудет если я буду сидеть перед ним съежившись чем если уйду если я буду двигаться мое тело напомнит ему о моем теле а если не буду может быть нет Лукас не отрывается от журнала не знаю что на меня нашло я бросаю куклу мне так страшно что больше не могу притворяться «иди сюда посмотри» что на меня нашло зачем я бросила куклу я снова беру куклу и смотрю на нее я ему не отвечаю если я ему не отвечу может Лукас займется чем-нибудь другим может не возьмется за меня я чувствую как он наклоняется ко мне «иди сюда говорят тебе» я встаю но не двигаюсь с места может он мне покажет издали а потом я снова смогу сесть и все на этом закончится его ноги лежат на столе и с журналом на них получается как А я знаю букву А это как в слове мАмА и в слове пАпА Лукас не смотрит на меня он уставился в свой журнал «посмотри на нее это моя самая любимая да иди же сюда» Лукас хлопает рукой по странице я подхожу к нему я стою прямо я только голову наклоняю к журналу там блондинка с очень большими грудями раздвинув ноги смотрит на меня показывает мне язык она накрашенная совсем голая «иди сюда» и снова дверь в коридор и вниз по лестнице которая как запятая и голова у меня кружится а Лукас идет за мной подталкивает меня со ступеньки на ступеньку маленькая черненькая девочка без грудей ненакрашенная с раздвинутыми ногами совсем голая показывает ему язык «открой глаза смотри на меня говорят тебе ну ты и бестолковая да не так ты дура или что? делай как она смотри на меня!» он велит мне делать как его самая любимая и опять все сначала и опять как всегда его язык его пиписька только я не его самая любимая он все время повторяет что я уродка смотреть противно такая уродка что он со мной это делает потому что я некрасивая такая противная «не понимаю за что твои родители тебя любят такую уродку да еще и паршивку» а я не знаю почему я

1-й ЭТАЖ

некрасивая и почему я паршивка он мог бы со мной это делать и уверять что я его самая любимая если бы он был постарше он бы мне может конфеты давал до или после может до или после он бы мне говорил что я принцесса его принцесса такая красивая с такими красивыми волосами такими красивыми глазами такой красивой улыбкой но Лукасу всего пятнадцать и он еще не в том возрасте когда пытаются спрятать порок за конфетами за ласками за приятными словами ему всего пятнадцать а в этом возрасте еще отрывают крылья у мух и у тех кто говорит что мальчики в пятнадцать лет мухи не обидят я-то знаю как они обходятся с мухами ничего хорошего если ты муха в его руках Лукас со мной это делает потому что я этого заслуживаю он со мной это делает а если я расскажу мне точно никто не поверит все точно скажут что я врунья а главное мои родители умрут если я это расскажу мои родители сразу умрут и тогда я останусь одна совсем одна совсем одна совсем одна совсем одна «что вы говорите? гарсоньерка на другом конце города? и никто не знал? нет ну ты себе представляешь? хотя вообще-то похоже это бывает куда чаще чем мы думаем да вот и нотариус сказал что в каждой второй семье даже больше чем в каждой второй оказывается гарсоньерка все очень просто похоже любой мужчина рано или поздно ее заводит» я поднимаю голову от тарелки гарсоньерка наверное они говорят про меня мне десять лет сегодня воскресенье все сидят за столом едят я не знаю слова «гарсоньерка» я знаю «гарсон» это стрижка под мальчика и я думаю что это должна быть девочка для мальчиков гарсоньерка мальчишница и немного успокаиваюсь значит это скорее всего случается со многими маленькими девочками выходит на самом деле я нормальная и эти воспоминания эти картинки снова возвращаются дверь в коридоре лестница комната и я говорю себе ничего страшного просто я гарсоньерка а гарсоньерки есть «в каждой второй семье и даже больше чем в каждой второй» и похоже нет ничего страшного в том чтобы быть мальчишницей девочкой для мальчиков потому что все за столом смеются но я не понимаю почему они смеются это так больно и от этого так страшно быть гарсоньеркой

0. ЗЕМЛЯ

Это последняя мелькнувшая перед ней картинка. Тело Лисандры ударяется о землю. Она умирает мгновенно. Лисандра не чувствует, как высокие каблуки туфель протыкают ступни, входят по щиколотку. Ее бедренные кости ломаются. Ноги выворачиваются. Лисандра не чувствует, как подскакивает ее тело. Как затылок стукается о землю. Как разбиваются кости черепа. Она не чувствует, как кровь разливается внутри ее тела. Выходит из вен. Она не чувствует, как ее тело подскакивает в последний раз. Она не чувствует, как ее волосы рассыпаются вокруг головы. Светлые волосы, цвет которых не сочетается с оттенком кожи. Лисандра не знает, что Лукаса не осудят. Что на следующий день после звонка Евы Марии он переехал и будет теперь жить тихо и скудно, в страхе перед новым звонком, перед новыми расспросами о женщине с двумя фарфоровыми кошечками. Она не знает, что в тюрьму сядет невиновный. Из любви к матери. Которая наконец вернется к нему. Ева Мария будет приходить к нему на свидание каждую неделю, ни одной не пропустит. Лисандра не знает, что у Витторио будет ребенок. От другой женщины. Что это будет девочка. И что он назовет свою дочь Лисандрой. Будем надеяться, что эту маленькую девочку никто не тронет.

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга никогда не была бы написана без моей главной собеседницы, Шарлотты Лебер-Гельман; без Терезы Кремизи, поверившей в меня с самого начала; без Алисы д’Андинье и Анавриль Вольман, следивших за ее созданием и принимавших все так близко к сердцу.

Спасибо Бертрану де Лаббе за то, что взял меня под крыло.

Спасибо Любимому, который с таким пониманием сопровождает меня на запутанной дороге сочинительства. Спасибо Леонару: его вторжения в мой кабинет – лучшее воспоминание, сохранившееся у меня от работы. Спасибо моим родителям и брату – моей незыблемой опоре. Спасибо моим «приемным» детям, которые сумели занять такое большое место в моей жизни. Спасибо Марине Отексье и моим друзьям за что, что так хорошо умеют всегда быть рядом. Спасибо моей бесценной помощнице Брижитт Руйон. Спасибо Люди и Элси, ангелам будней.

«Сеансом Мигеля» я во многом обязана свидетельству Мигеля-Анхеля Эстреллы – благодарю его за согласие войти в число тех, кто предпочел рассказать (Tristan Mendes France, Gueule dAnge, éditions Favre, 2003 и D’encre et d’exil 5. Buenos Aires-Paris, allers-retours, éditions de la Bibliothèque publique d’information/Centre Pompidou, 2006).

Спасибо Лусии В., моему аргентинскому глазу.

И Стефану Дюрану-Суффлану, моему судебному глазу.

А поскольку смерть, как ни печально, составляет часть жизни, я посвящаю эту книгу еще и памяти безвременно ушедших Франсуазы Кашен и Изабеллы де Ру Реве.

Примечания

1

Тетания – патологическое состояние в виде приступов судорог, распространяющихся на определенные группы мышц. – Здесь и далее, если специально не оговорено, – примеч. перев.

2

Бандонеон – музыкальный инструмент, разновидность гармоники. Его название происходит от имени создателя, Генриха Банда. В конце XIX века был завезен в Аргентину и с тех пор входит в состав танго-оркестров.

3

24 марта 1976 года в результате военного государственного переворота в Аргентине была установлена диктатура. Хунта под началом генерала Рафаэля Виделы замучила пытками и убила тридцать тысяч человек. 30 октября 1983 года, с избранием на пост президента Рауля Альфонсина, была восстановлена демократия (примеч. авт.).

4

Desapareicidos — жертвы похищений, тайно арестованные и убитые в Аргентине во время Грязной войны. Их называют desapareicidos (пропавшими), потому что военные, желая скрыть репрессии, рассказывали, что все эти люди просто уехали из Аргентины (примеч. авт.).

5

Пентотал натрия – «сыворотка правды». Во время Второй мировой войны широко использовался американскими врачами для лечения психических травм и для анестезии. После войны применение препарата в качестве лечебного средства практически прекратилось, но, помня о возможности восстановления памяти у больных, бывшие военные медики стали консультировать полицию на предмет использования пентотала натрия для допросов подозреваемых.

6

Ла Плата (исп. Rio de la Plata — Серебряная река) – эстуарий, воронкообразное углубление на юго-восточном побережье Южной Америки, растянувшееся на 290 км от слияния рек Уругвай и Парана до Атлантического океана.

7

Трансфер (от англ, transference), или перенос, – психологический феномен, заключающийся в бессознательном переносе пережитых ранее (особенно в детстве) чувств к одному лицу на другое лицо, в частности – на психотерапевта в ходе терапии.

8

Раздел этики, учение о проблемах морали.

9

Матери площади Мая (исп. Asociaciyn Madres de Plaza de Mayo) – общественное движение, ассоциация аргентинских матерей, чьи дети исчезли во время проведения политики «грязной войны» в период военной диктатуры, именуемой «Процессом национальной реорганизации», между 1976 и 1983 годом. Свое название движение получило от наименования центральной площади Буэнос-Айреса – площади Мая, где прямо напротив Дома правительства начиная с 30 апреля 1977 года каждый четверг стали собираться женщины, дети которых бесследно пропали.

10

Ассоциацией идей в психологии называется связь между прежними и вновь возникающими в сознании представлениями. Представления группируются, из них составляются ряды, связанные между собою так, что возобновляющееся в сознании представление вызывает в нем и другое, бывшее с ним ранее связанным.

11

Бог из машины (лат.).

12

Фелипе цитирует рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Форма сабли» (1942). Пер. М. Былинкиной.

13

ESMA, Escuela Superior de Mecanica de la Armada (Высшая школа механики флота). Это военное училище превратили в самую крупную из трехсот сорока тюрем, которые использовались во времена диктатуры Виделы. Там пытали и убили более пяти тысяч человек (примеч. авт.).

14

В начале 1983 года хунте, практически полностью лишившейся поддержки населения после семи лет безраздельной власти, пришлось объявить, что она передаст власть избранному правительству Выборы были назначены на 30 октября 1983 года. В период перед выборами хунта издала закон об амнистии, освобождавший военных и полицейских от ответственности за преступления, совершенные ими в период военной диктатуры. А в декабре 1986 года были приняты Ley de Punto Final и Ley de Obediencia Debida, в дословном переводе – «Закон окончательной точки» и «Закон повиновения». Первый бесповоротно подводил черту под прошлым, а смысл второго был в том, что «они всего лишь выполняли приказы».

15

Рауль Альфонсин, аргентинский президент, по инициативе которого были приняты подразумевающие безнаказанность хунты закон о полном прекращении судебного преследования и закон о должном повиновении (примеч. авт.).

16

«Поверьте, многие так называемые пропавшие прекрасно живут в Париже, Лондоне, Нью-Йорке или Вашингтоне». Этой фразой генерал Видела обычно отмахивался от обвинений в том, что в его правление были убиты тысячи desapareicidos (примеч. авт.).

17

Герильеро (от исп. guerra – война) – участник вооруженных групп сопротивления в странах третьего мира.

18

Виктор Хара – знаменитый чилийский гитарист, похищенный, замученный и убитый во время путча в Чили 1973 года. (примеч. авт.).

Виктор Хара (Виктор Лидио Хара Мартинес, 1932–1973), чилийский поэт, театральный режиссер, певец, танцор, политический активист и член Коммунистической партии Чили, убитый чилийскими путчистами во время военного переворота, организованного генералом Аугусто Пиночетом. Жестокое убийство на превращенном в концлагерь стадионе через несколько дней после переворота сделало Виктора Хару символом борьбы против режима в Чили. Он пел заключенным. В течение четырех дней его избивали, пытали током, ломали руки. Затем отрубили кисти рук, потом проломили голову. Мертвого певца повесили рядом с его гитарой. В 2003 году стадион, где погиб Виктор Хара, был назван его именем.

19

Труко – распространенная в Латинской Америке бразильская карточная игра для четного количества игроков. Правила аналогичны правилам нашего «дурака», отличие в том, что играют неполной колодой, используя карты только с двойки по шестерку и от валета до туза, причем главные карты – двойка и тройка.

20

Пуна (йен. Puna, из языка кечуа – «пустынный») – практически безлесное горное плато на территории между Западными и Средними Кордильерами. Самая высокая его часть, Пуна Брава, почти лишена жизни. Тем не менее Пуна в Перу и сейчас – царство индейских пастухов, пасущих стада лам.

21

Унку, унко (от кечуанского ипсо) – старинная одежда индейцев, длинная рубаха прямоугольной конструкции; как правило, слово «унку» применяют только к мужским туникам с вертикальной горловиной.

22

Чича – древний слабоалкогольный напиток индейцев, напоминающий по вкусу пиво, часто с добавлением забродившего фруктового сока.

23

При оценке опасности вулкана для авиации используется таблица, в которую входят четыре цветовых кода, от зеленого до красного; в Исландии используют еще один цветовой код – серый, он означает, что вулкан предположительно в спокойном состоянии, однако сейсмический мониторинг в достаточной степени не ведется.

24

Лисандра не совсем точно употребляет этот термин: первичная сцена в психоанализе – реально наблюдаемая или воображаемая ребенком сцена сексуальных отношений между родителями, воздействующая на его психосексуальное развитие и способная привести к невротическому заболеванию.

25

Остеотом – хирургическое долото, применяемое для рассечения кости.

26

От имени леди Годивы, которая согласилась проехать по улицам города Ковентри обнаженной, поскольку ее муж, граф Леофрик, выставил именно такое условие в ответ на ее просьбу снизить налоги для своих подданных.

27

На самом деле кандаулезизм (от имени лидийского царя Кандавла, который настолько гордился красотой жены, что показал ее своему телохранителю обнаженной) – перверсия, при которой мужчина испытывает наслаждение, показывая другим обнаженную партнершу или ее изображения.

28

Хора Олимп (лат. Olympus Мот) – потухший вулкан, расположенный в марсианской провинции Фарсида, вторая по высоте гора Солнечной системы после пика Реясильвия на Весте.

29

Танго «Las cuarenta» (Gorrindo/Grela, 1937) (примеч. авт.). («Старая улочка моего квартала, где я сделала первые шаги,/ Я возвращаюсь к тебе, растрепав мою колоду карт, бессмысленно ее тасуя,/С язвой в груди, с мечтами, разбитыми вдребезги,/ Их разбили объятия реальности…» Пер. с испанского Т. Пигарёвой).

Content

Элен Гремийон
Гарсоньерка

Примечания