СОВРЕМЕННАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ НОВЕЛЛА

Составитель Татьяна Авраамовна Ворсанова

ПРЕДИСЛОВИЕ

В этой книге собраны новеллы, вышедшие во Франции во второй половине 70-х годов.

При том, что хронологический принцип не был, да и не мог быть единственным при отборе материала, надо признать, что такое ограничение дает одно безусловное преимущество: оно помогает лучше представить себе, что такое современная французская новелла — не в двадцатом веке вообще, а именно сегодня, в наши дни.

Новелла — один из наиболее давних жанров французской литературы, переживавший и периоды расцвета, и периоды упадка, — в 50–60-е годы была явно потеснена развитием других прозаических жанров, прежде всего романа. Критики даже высказывали опасения, не утрачена ли безвозвратно былая слава французской новеллистики. Но надо заметить, что в то время как критика нередко выдвигает мрачные прогнозы, предвещая смерть то одного, то другого жанра, живое литературное развитие опровергает их.

Так случилось и с новеллой: в 70-е годы она явно переживает пору расцвета. Свидетельство тому не только множество новеллистических сборников, ежегодно издающихся во Франции, не только обращение к новелле известных мастеров, ранее предпочитавших более крупные повествовательные формы, но и определенное обновление и обогащение проблематики и системы изобразительных средств.

Как ни один другой жанр, новелла сохранила и донесла до наших дней ряд жанровых признаков, присущих ей искони и оставшихся неизменными, несмотря на прихоти литературной моды.

Кем бы и как бы ни была написана новелла, ее предмет всегда единичное: одна судьба, а чаще всего один эпизод в этой судьбе, но эпизод решающий, быть может, даже кульминационный, который существенно меняет все. Насколько же автору удается в избранном единичном увидеть и показать общее — это зависит от глубины его таланта, а отчасти и от серьезности поставленной задачи.

Известное ограничение круга изображаемых явлений диктует специфику новеллистического жанра: сжатость, лаконичность характеристик и как следствие этого — экспрессивность деталей, которые несут большую смысловую нагрузку.

Трудно, конечно, в последней четверти XX века говорить о незыблемости литературного жанра, ведь история французской литературы последних десятилетий постоянно давала нам всевозможные примеры не только разрушения жанра, но и отказа от основных формообразующих элементов литературного произведения — прежде всего от персонажа, четко очерченного сюжета, строгой хронологической последовательности.

Впрочем, опыты экспериментального романа 50–60-х годов, приведшие к созданию элитарной прозы, находящей признание лишь у горстки изощренных «ценителей», явно не оправдали надежд поборников новизны ради новизны. И одной из примечательных черт современной французской литературы смело можно считать отказ от формального экспериментаторства, рассматриваемого как самоцель, стремление быть прочитанной и понятой, обращение к проблемам человеческой жизни, представляющим всеобщий интерес.

Быть может, в этом одна из причин широкого обращения в 70-е годы к новелле — хранительнице литературной традиции. Но разумеется, не следует думать, что современная новелла ничем не отличается от мопассановской и что эстетические поиски, которыми ознаменовался XX век, ее не коснулись.

Читатель встретится в этой книге с разными авторами — разными по тому жизненному материалу и нравственным проблемам, к которым они обращаются, разными по художественной манере, по возрасту и даже по тому месту, которое они занимают в литературной жизни своей страны.

Здесь и признанный едва ли не единодушно первым новеллистом Франции Даниэль Буланже, и один из старейших писателей-реалистов Андре Дотель — известный романист и исследователь литературы, и Пьер Булль, автор нашумевшего в свое время романа «Мост через реку Квай»; рядом с ними писатели, еще не завоевавшие столь широкой популярности, но уже обратившие на себя внимание: критик и театровед Женевьева Серро и биолог по образованию Кристиана Барош, начавшая с журналистики, а затем обратившаяся к художественной литературе. Особое место в книге занимают новеллы Мишеля Турнье, Поля Саватье и Франсуазы Саган. Известные романисты, добившиеся литературной славы, все трое дебютировали в 70-е годы в жанре новеллы. Ф. Саган опубликовала сборник рассказов «Бархатные глаза» (1975), М. Турнье — «Глухарь» (1978), П. Саватье «Четверги Адриенны» (1979). Книги эти, неравноценные эстетически и, безусловно, различные по глубине поставленных в них проблем, заняли тем не менее видное место в развитии французской новеллистики наших дней.

При всем разнообразии проблематики и несхожести эстетических решений большинству новелл, собранных в книге, присуща одна общая черта: сходное представление их авторов о человеческой личности. Авторы стремятся проникнуть в сущность человека, раскрыть его истинное «я», они верят в то, что в душе каждого из героев существует что-то сокровенное, делающее его чище и лучше. И очевидно, не случайно обращение многих писателей к детской психологии, к детскому мировосприятию, что позволяет показать наиболее непосредственную реакцию на происходящее, еще не замутненную социальными условностями и предрассудками.

Возможно, об этом не стоило бы говорить специально, если бы не существовало во французской литературе 50–60-х годов иных тенденций — отказаться от изображения личности во всей ее сложности, заслонить человека изображением вещи, гипертрофировать его низменные инстинкты и не поддающиеся контролю разума импульсы.

В 70-е годы подобные попытки находят все меньше сторонников и защитников. Объясняя своеобразие литературы минувшего десятилетия, критика отмечала «стремление писателей к правдивости, стремление вернуться к чувствам, краскам, стремление разделить с читателем его чувства и мысли». Однако одновременно высказывались и опасения — как бы пристальный интерес к повседневности не обернулся новым натурализмом, а описание деталей обыденной жизни не превратилось в самоцель. И хотя опасность такого превращения, как показывает опыт современного развития литературы, не исключена, хочется отметить, что авторы большинства из представленных в нашей книге новелл стремятся выявить и показать в человеке те качества, которые помогают ему выстоять под напором неумолимой повседневности, — показать человечность человека.

Мир, открывающийся в новеллах Ф. Саган (род. в 1935 г.), мало отличается от того, который она с любовью и мастерством изображала в своих романах. Это мир преуспевающих дельцов и скучающих аристократов, мир благополучия и процветания, где все, кажется, так добротно и прочно, — все, кроме отношений между людьми. Писательница словно задалась целью показать, насколько иллюзорны эти благополучие и прочность — в жизни человека неизбежно наступает момент, когда он вдруг, иногда по совершенно незначительному поводу, останавливает привычный ритм жизни, смотрит на себя со стороны и, трезво и объективно оценивая самого себя, совершает, казалось бы, совершенно неожиданные поступки. Поступки, свидетельствующие о том, что не все человеческое умерло в его душе. Момент психологического перелома показан автором так, будто он пользуется методом замедленной съемки, позволяющим наблюдать движение во всех его составляющих моментах.

В новелле «Пруд одиночества», не вошедшей в книгу, этот прием выступает в наиболее обнаженном виде. Ее героиня, которая возвращается в Париж, проведя «очаровательный уикенд у очаровательных друзей вместе со своим очаровательным возлюбленным», вдруг испытывает необъяснимую потребность выйти из своего «фиата» и пешком пройтись по осеннему лесу. Ощущение полной удовлетворенности собственной жизнью, душевного равновесия и покоя вдруг нарушается криком ворона, разорвавшим тишину. И она внезапно ощутила, что «в ней жила какая-то иная женщина, которую она не знала, по крайней мере совсем не знала до сих пор». И этой женщине захотелось остаться в лесу, на берегу таинственного пруда, остаться, быть может, навсегда.

Конечно, этого не случилось: она «встала и покинула дерево, пруд, листья и жизнь. Она вернулась в Париж, на его диваны, в его бары, ко всему, что зовется существованием».

Здесь автор прямо и непосредственно обращается к читателю и называет вещи своими именами, в других новеллах Ф. Саган делает это менее заметно, с помощью легкой, но всегда ощутимой иронии.

Проблема выбора между жизнью и существованием встает перед героями Саган почти всегда, хотя они далеко не всегда делают этот выбор. «Разрыв по-римски» — тонкий психологический этюд, в котором Саган, тщательно подбирая детали, показывает, как меняется настроение, психология, а затем и отношение к миру ее героя. Блестящий римский архитектор намерен порвать со своей возлюбленной и заранее набрасывает план будущей драматической сцены. Но вдруг Луиджи задается вопросом, почему он решил сделать это, что он знает о женщине, которая была рядом с ним в течение двух лет, и каковы на самом деле люди его круга, которых он считает своими друзьями. Примечательны образы, возникающие в новелле, — друзья Луиджи, светское общество, без которого он не мыслил себя, вдруг представляется ему стаей шакалов и стервятников, притаившихся в ожидании добычи, писательница сравнивает их с толпой зрителей, собравшихся на корриду, которые, затаив дыхание, ждут кровопролития. Единственный человек среди этой стаи хищников, жаждущих развлекаться любой ценой, — сдержанная, молчаливая Инга, раньше казавшаяся Луиджи всего лишь безупречно красивым манекеном. Во взгляде, который бросает ему эта женщина, столько неподдельного, искреннего чувства, что одного этого взгляда достаточно, чтобы жизнь Луиджи обрела новый смысл.

С наибольшей остротой вопрос о подлинном и мнимом поставлен в новелле «Смерть в эспадрильях». Уже с первых строк мы ощущаем ироническую усмешку Саган, рассказывающей о том, насколько безупречен ее герой. Впрочем, сам Люк Хаммер нисколько не сомневается в том, что он — живое воплощение уравновешенности, спокойствия и уверенности в себе. Но оказывается, что эта стабильность и благополучие очень непрочны и этому человеку, как и другим персонажам сагановских новелл, достаточно лишь пустяка, чтобы выйти из состояния самоуспокоенности. Люк с благодарностью думает о жене, которая заботится о его внешности: «…благодаря ей у него и волосы не слишком длинные, и ногти не слишком короткие, все было безупречно. Вот только мысли у него, возможно, чуточку куцые? И эта фраза пронзила его». Мысль о собственной никчемности проникает в его душу как яд и отравляет ее. Хорошо отлаженный механизм, которым была до этого его жизнь, внезапно дает осечку, как только Люк, цветущий сорокалетний мужчина, задается вопросом, что он, собственно, такое. И, осознав пустоту своего существования, он делает трагический выбор — выбирает не жизнь, как Луиджи, а смерть.

Безусловно, степень проникновения Франсуазы Саган в психологию современного человека не везде одинакова, круг нравственных проблем, затрагиваемых писательницей, не слишком широк, но в изящных и ироничных ее новеллах звучит живая нота интереса к человеческой личности, уверенность в том, что надо лишь приглядеться к каждому из окружающих нас людей внимательнее и тогда за банальной внешностью откроется что-то живое и неповторимое.

«По правде говоря, в любой истории, сколь бы заурядна она ни была, есть какой-то чудесный миг, который трудно уловить, но который приводит события в движение», — пишет Андре Дотель (род. в 1900 г.).

В этих словах, взятых из новеллы «Дорога на Монреаль», — ключ к пониманию мировоззрения писателя, его отношения к жизни и к литературе. Признанный реалист, воспевающий красоту родного края и его людей, Дотель, однако, никогда не был писателем-регионалистом. Как бы достоверны ни были описания его родного департамента — Арденн, перед нами не фотография, а идеальный образ его родины, образ поэтический и вдохновенный. Дотель великолепно знает и превосходно описывает быт северной французской деревни, и вот она оживает перед нами в новелле «Ледоход», сюжетно напоминающей мопассановские крестьянские новеллы. В борьбе за наследство двоюродные братья Жак и Жильбер не хотят пойти ни на малейшие уступки, и когда одному из них грозит гибель, другой тут же назначает цену за спасение. Но, подчиняясь неумолимой логике дотелевского таланта, братья оказываются в ситуации вполне правдоподобной и необычной. Ночь, проведенная на реке вдвоем, когда жизнь их висела на волоске, решительно меняет взаимоотношения героев. Снимая противоречия между ними комической концовкой, Дотель показывает, как в человеке побеждает человеческое начало, открытое восприятию добра и красоты.

Стремление увидеть в человеке нечто большее, чем открывается поверхностному взгляду, чрезвычайно характерно для творческой манеры Дотеля. Писатель-реалист, он, кажется, превыше всего ценит в человеке его способность мечтать, его тягу к необычному, к тому, что окрылило бы и воодушевило его.

Размеренна и основательна жизнь Тьерри Шалейя («Дорога на Монреаль»), кажется, все в ней так прочно и хорошо налажено, что ничто уже не в состоянии ее изменить — женитьба на соседской дочери должна лишь укрепить достигнутое благополучие. Но однажды, бросив взгляд в окно, Тьерри увидел ослепительно синее небо, вдруг блеснувшее среди разорванных туч. Это и было тем «чудесным мигом», который изменил всю его жизнь. Для Венсана Мерьо («Однажды вечером») таким чудесным мгновением оказывается встреча на улице с девушкой, поразившей его тем, что лицо ее было озарено счастьем. Подобно сказочному принцу, отправляется Венсан на поиски незнакомки, с той только разницей, что поиски эти ведутся в провинциальном захолустье и незнакомку удается разыскать в маленьком магазинчике, где она помогает владелице продавать персики и сливы. Вот так же и Тьерри находит женщину, перевернувшую его жизнь, в кафе, где она получила место официантки.

Все эти детали не случайны: Дотель намеренно соединяет обыденное и необычное, повседневность и романтическую мечту. Не нужно искать разгадки причин, породивших внезапно вспыхнувшее чувство Тьерри к Матильде Сельва и заставивших Венсана Мерьо мучительно искать незнакомку, а потом бежать от нее. Причины эти не столь уж важны и для самого автора, которого занимает другое: он хочет показать, что в человеке всегда живет тяга к неизведанному, порыв к мечте и достаточно лишь «чудесного мига», чтобы этот порыв выплеснулся наружу и в корне изменил его жизнь.

О том, что в человеке, кем бы он ни был и чем бы ни занимался, живет мечта о прекрасном, пишет в своих новеллах и Мишель Турнье (род. в 1924 г.) — один из самых популярных, я бы даже сказала, самых модных писателей сегодняшней Франции. Как и Дотель, Турнье — сторонник традиционной реалистической формы, с неодобрением относящийся к формальному экспериментаторству, но нарочито простая форма и прозрачный язык Турнье сочетаются с восприятием и изображением окружающего, выделяющими писателя среди современных французских реалистов. Если романы Турнье отличаются беспощадной жестокостью, а представление о мире и человеке носит довольно мрачный характер, то совсем иными оказываются новеллы, в которых вдруг зазвучали теплые ноты, а отношение к изображаемому предстало в новом свете. Человек в рассказах Турнье — это уже не просто существо, руководствующееся примитивными физиологическими потребностями, как это было в большинстве его романов, — героев новелл Турнье влечет добро и красота, хотя достичь их гораздо труднее, чем, скажем, героям Дотеля, ведь взгляд на мир самого Турнье отмечен глубоким скептицизмом. В этом смысле особенно показательна новелла «Автостанция „Ландыш“», где за реалистической картиной повседневной жизни явно просвечивает второй, символический план. Турнье создает подлинную атмосферу обыденной жизни, рисуя шоферов-напарников, их каждодневный труд. В то же время автострада с ее непреложными законами, которых никто не вправе нарушить, выступает как символ общества, символ технического прогресса в капиталистическом мире: раз включив человека в свою систему, она уже не отпускает его, она враждебна ему (недаром Гастон воспринимает ее как «грохочущий бетонный ад», недаром ее отделяет от «живого» мира — мира природы и красоты — зловещая проволочная сетка). И когда Пьер, еще недавно не мысливший себя вне автострады и счастливый своим единением с ней, хочет вырваться и нарушает ее законы, автострада губит его. Так вполне реалистическая новелла Турнье оборачивается притчей о человеке в современном мире — настолько аллегоричны ее образы. Этой же теме посвящена и одна из лучших новелл Турнье «Да пребудет радость со мною». Казалось бы, вполне традиционная тема гибели художника в буржуазном обществе, профанирующем его талант, раскрывается у Турнье в несколько неожиданном ракурсе: несостоявшийся талантливый пианист, дошедший до предела падения, усмиряет толпу, только что ревевшую от восторга и хохотавшую над его нелепой и пошлой клоунадой, божественными звуками баховского хорала, и толпа затихает, потрясенная настоящим Искусством. Не следует удивляться тому, что Турнье прибегает к образу ангела-хранителя, спасающего в Рафаиле Фрикаделе человека. Ведь он пишет рождественскую сказку, хотя вспоминает об этом лишь в самом конце, в целом же эта новелла — беспощадно правдивый рассказ о том, что способно сделать с искусством общество потребления. Выходит, спасение художника, с точки зрения Турнье, возможно только в сказке? Очевидно. Но оно происходит — и это главное. Что же до сказки, то Мишель Турнье довольно часто обращается к ней. Читатель прочтет философскую сказку о любви — «Пьеро, или Что таит в себе ночь» и сказку-инициацию, как назвал ее сам Турнье, — «Амандина, или Два сада».

Обращение к жанру детской сказки, в которую вкладывается достаточно «взрослое» содержание, — традиционный прием, издавна использовавшийся во французской литературе. Однако и стилистика, и образная система, и сюжетная организация материала в новеллах Турнье убеждают в том, что это писатель в высшей степени современный, по-новому переосмысляющий опыт развития французской новеллы.

Пожалуй, еще дальше, чем Турнье, отстоит от классической традиции группа новеллистов, создающих новеллу камерную, на первый взгляд чуждую социальной проблематике и сосредоточенную на изображении внутреннего мира человека (имеется в виду только новелла реалистического направления, опыты модернистской новеллистики мы оставляем в стороне). В нашем сборнике эта тенденция представлена новеллами Кристианы Барош, Анри Тома и Женевьевы Серро. В произведениях этих писателей стремление показать человека в неожиданном ракурсе, открывающем всю сложность его натуры, находит своеобразное преломление.

Так, в новеллах Кристианы Барош (род. в 1939 г.), взятых из ее сборника «Комнаты с видом на прошлое» (1978), все внимание сосредоточено на самоосмыслении личности. Поэтому так важны для ее героев воспоминания о прошлом: вспоминая, они как будто заново проживают свою жизнь, оценивают ее и выносят приговор. Барош ставит эпиграфом к новелле «Некогда в наших комнатах» слова из песни Жака Бреля: «Ничто не забывается, мы привыкаем — вот и все».

Ничто не забывается. И когда дама в белом («Часы»), ежедневно посещающая после полудня одно и то же кафе, видит там эсэсовца, с которым, судя по всему, судьба свела ее однажды в аду Освенцима, она мстит за себя, за своих ближних, за погубленные жизни и искалеченные судьбы. Впрочем, в новелле ни о чем не говорится прямо и ничто не показано непосредственно, мы можем лишь догадываться о том, что произошло с героями в далекие годы, и о том, что происходит с ними сейчас. Однако несмотря на склонность к недоговоренности и нежелание навязывать что-либо категорически (и это тоже одна из отличительных черт современной французской прозы), Барош никогда не позволяет себе быть двусмысленной и не дает повода для разночтений.

В новелле «Часы» Барош затрагивает проблему, волнующую многих современных писателей: проблему несоответствия видимости и сущности. Ей посвящена и одна из программных новелл сборника «Комнаты с видом на прошлое», озаглавленная «Что-то внутри». Здесь писательница, пользуясь иносказаниями (речь идет о понимании произведений живописи), показывает, как важно проникнуть в суть явления, не ограничиваясь его поверхностным восприятием. В «Часах» Барош избегает такого прямого решения. Скрываясь за образом рассказчика, она как будто намеренно показывает не больше того, что может видеть он сам. В героине новеллы поначалу трудно распознать ту решительность, мужество и умение владеть собой, которые она обнаруживает по мере развития сюжета. Только внимательное наблюдение за ней открывает эти черты ее натуры. Внешне в ней ничто не меняется. И совершив акт священной мести, она как будто бы остается столь же спокойной, невозмутимой и даже несколько отрешенной от всего, что происходит вокруг.

Тема войны и преступлений нацизма, которые не могут остаться безнаказанными, которые не могут быть забыты за давностью лет, возникающая в новелле «Часы», расширяет рамки камерной тематики в новеллах Барош, придает им достаточно определенное социальное звучание.

Примечательно, что даже тогда, когда все внимание писательницы сосредоточено на проблемах нравственных, Барош великолепно воссоздает ту материальную атмосферу, в которой действуют ее герои — будь то берега Луары, захолустные уголки Бретани или маленькая живописная деревушка с чудесным озером где-то на юге Франции, — а пристальный интерес к внутреннему миру героя не мешает писательнице видеть окружающих его людей, без которых собственное его существование попросту кажется немыслимым. В этом плане особенно интересна новелла «Всегда ли равен франк двадцати су?», в которой возникает образ французской деревни, написанный с любовью и большим чувством юмора.

В новеллах Женевьевы Серро (род. в 1930 г.), известного критика, театроведа и романистки, опубликовавшей в 70-е годы три сборника рассказов, основное внимание также сосредоточено на внутреннем мире человека. Серро интересуют не житейские подробности, а пережитое, то, что находятся за привычной видимостью предметов и явлений. Ее привлекает изображение нюансов человеческих переживаний и воссоздание определенной психологической атмосферы.

Серро не заботит развитие сюжета, зачастую она безразлична к тщательной отделке образов, ее не занимают детали. Она стремится воссоздать определенную атмосферу и показать, как проявляет себя в ней человек. В новелле «Корделия» (сборник «24 кубических метра молчания», 1976) это некоммуникабельность и даже враждебность двух миров — мира взрослых и мира ребенка. Конфликт обозначен уже в начале новеллы: «В это воскресенье им хватало своих дел…» У взрослых свои занятия, не имеющие к мальчику, герою новеллы, никакого отношения. В новелле нагнетается ощущение тоски, одиночества маленького человека в чуждом и непонятном ему мире: бессмысленная езда по улицам незнакомого города, дядюшка, не знающий ни слова по-французски, безрезультатные поиски ветеринара для больной собаки, которые — в этом ребенок убежден — ни к чему не приведут. Но ребенок не может не реагировать на всю эту странную бессмыслицу, и он реагирует — по-детски жестоко и по-детски непосредственно. Ряд деталей подчеркивает, что мальчик и сам сознает тяжкий смысл им содеянного: он пытается «стереть» со своего лица взгляд собаки, раздирает гвоздем рану на коленке и с удивлением замечает, что после его поступка ничто не изменилось. Но он должен был как-то нарушить тягостное течение времени — и вот он проявил себя как мог… В рассказе бросается в глаза нарочитая отстраненность автора от изображаемого, и даже ребенок, глазами которого мы видим окружающее, показан с определенной дистанции и вне какого-либо к нему отношения.

Та же проблема ставится и в новелле «Дедушки-бабушки» (сборник «Луч света на стене», 1974): маленький человек в мире взрослых. Но здесь автор уже не ограничивается констатацией некоммуникабельности двух миров, здесь показано не только восприятие ребенком жизни, характеров и поступков окружающих его людей, но и попытка вынести им свой приговор. В новелле иная атмосфера, иным становится и общее настроение повествования: в нем большое значение приобретает гротескно-комическое, возникающее как следствие того, что образ жизни и поступки взрослых показаны через непосредственное и несколько наивное восприятие ребенка. В рассказе мальчика предстает, в сущности, довольно мрачная картина семейных отношений и дрязг, когда быт подавляет человека и приводит к омертвению души.

Новеллы Серро, очень типичные для повествовательной манеры современной французской литературы, приближаются, скорее, к жанру психологического этюда, где все внимание автора сосредоточено на передаче нюансов настроения персонажей, воссоздании определенной атмосферы. Таковы и обе новеллы Анри Тома (род. в 1912 г.), представленные в сборнике. Тома тяготеет к изображению кризисных состояний человеческой души, тех моментов, когда человек стоит на грани катастрофы. При этом новеллиста не интересует, что ей предшествует, чем она вызвана: материальный мир, окружающий человека, как будто сознательно исключен из поля зрения писателя. И тем не менее новеллы Тома привлекают мастерством передачи определенного психологического состояния, которым он владеет безукоризненно.

Так, в новелле «Дверь» (сборник «Башни собора Парижской богоматери», 1977) передано ощущение приближающейся смерти, в новелле «Башни собора Парижской богоматери» — ощущение надвигающейся катастрофы. Рассказчик сразу выделяет в толпе девушку, которая через несколько часов бросится с башни собора. Ее лицо, весь облик отмечены печатью приближающейся трагедии. И это поражает рассказчика, который ощущает себя невольно приобщенным к чужой судьбе, приобщенным потому, что почувствовав какую-то связь между ней и собой, сумел предугадать ее состояние и испытывает мучительное волнение оттого, что не сумел предотвратить катастрофу. В новелле Тома нет ни строгой сюжетной организации материала, ни четко очерченных образов. Главное в ней — создание определенной психологической атмосферы, и этой цели подчинено все остальное: и изображение душного августовского Парижа, заполненного толпами туристов, и сцена в кафе, где рассказчик невольно слышит разговор, одним из участников которого оказывается известнейший французский драматург 50–60-х годов Артюр Адамов. Финал новеллы, обрывающейся на тревожной ноте, лишь усугубляет это чувство смятения и тоски.

Но рядом с новеллами Серро и Тома в сегодняшней Франции живет и совершенно другой тип новеллы — новеллы, связанной с традицией: в ней важную роль играет интрига, сюжет, она чаще всего завершается неожиданной развязкой и в большей степени посвящена изображению ситуации, нежели внутреннего мира героев. Именно такой тип рассказа характерен для Даниэля Буланже (род. в 1922 г.), признанного критикой королем новеллы, писателя чрезвычайно популярного, увенчанного множеством литературных премий и неизменно занимающего одно из первых мест на читательских конкурсах.

Мир Буланже — это повседневное существование людей ничем не замечательных, до мельчайших подробностей знакомое читателю; писатель набрасывает сцены этой обыденной жизни, подмечая в ней грустное и смешное и, казалось бы, совершенно не задумываясь о тайнах бытия. С этой точки зрения очень типична для Буланже новелла «Лейка» (сборник «Вавилонское дерево», 1979) — иронический рассказ о ревнивой жене и неверном муже, сделанный очень изящно, с прекрасным знанием законов новеллистической композиции и мастерским использованием деталей. Вторая новелла «Десерт для Констанции» (сборник «Дитя богемы», 1978) построена на противопоставлении жалкого существования негров — подметальщиков улиц в Париже и того образа жизни, который описывается в поваренной книге прошлого века. Сюжетное начало новеллы похоже на шутку, курьез, но эта шутка вдруг наполняется серьезными раздумьями о жизни. И если первая фраза новеллы «Есть книги, которые помогают жить…» и причисление поваренной книги Констанции Кабриоле к этой категории воспринимаются как ирония, то затем становится очевидной вся серьезность этой фразы.

Конечно, комичность самой ситуации бесспорна: полуголодные негры проникают в тонкости французской кухни, узнают рецепты приготовления таких блюд, которых они никогда не пробовали и не смогут попробовать, и выигрывают первое место на конкурсе поваров. Но все же содержание этой новеллы не исчерпывается курьезом. В ней как бы мимоходом затрагиваются серьезнейшие проблемы человеческих отношений — дружбы, взаимной поддержки, необходимости доброты, и это придает ей ту степень человечности, которая неотделима от настоящего искусства.

Мастером остросюжетной новеллы по праву считается и Пьер Булль (род. в 1912 г.). Кажется самое важное для него — рассказать историю, конец которой невозможно предвидеть в начале, смешать общепринятые представления и показать оборотную сторону прописной истины. Но в этой манере угадывается желание на свой лад коснуться проблемы, которая волнует многих, — проблемы соотношения видимости явления и его сущности. Что главное в человеке? Как понять, что он такое? Эти и им подобные вопросы становятся едва ли не главными в современной литературе. П. Булль решает их в присущей ему парадоксальной манере. Сборник «Коварные истории» (1976), из которого взята публикуемая новелла Булля, задуман как парадокс: писатель-француз, мучительно ищущий новые темы, неожиданно встречается со странным стариком, приехавшим из вымышленного государства Шандунг, находящегося где-то в Юго-Восточной Азии, и готовым поделиться своими воспоминаниями и жизненными наблюдениями с тем, кто захочет выслушать его внимательно. Так в «Коварных историях» возникают два рассказчика, возникает и «восточный колорит», дающий возможность самому автору отстраненно отнестись к изображаемому. Правда, этот восточный колорит сразу же напоминает о литературной традиции — распространенном в просветительской литературе XVIII века приеме перенесения действия произведения на условный литературный Восток, что давало возможность писателям высказать свое отношение к современности. Но у Булля это обращение к просветительской традиции носит чисто формальный характер.

Новелла «Ангелоподобный мистер Дайх», сохраняя «восточный колорит», гораздо теснее связана с другим литературным образцом — повестью Р. Стивенсона «Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда», которая становится в известном смысле объектом пародии. Сохраняя сюжетную схему английской повести, Булль вывертывает ее наизнанку, так же как имя главного героя, и если герой Стивенсона, выпив чудесное зелье, порождает духа зла, то двойником героя Булля становится ангелоподобное существо, которое не может преодолеть искушения творить добро. Однако это свойство человека, абсолютизированное и отделенное от других его качеств, оказывается не менее губительным и вредоносным, чем искушение причинять зло. В новелле Булля ясно звучит мысль о невозможности разделения души человека на добрую и злую половины, хотя ее концовка убеждает в том, что определенной авторской позиции писатель предпочитает игру парадоксов.

Впрочем, парадокс сам по себе ни в коей мере не исключает серьезной постановки проблем, а внимание к развитию интриги не мешает созданию психологически достоверных образов. В этом убеждаешься, когда читаешь новеллы романиста, сценариста и актера Поля Саватье (род. в 1931 г.), впервые выступившего в малом жанре. На первый взгляд кажется, что наибольший интерес для него представляет изображение события и поиски неожиданной эффектной концовки, которая раскрыла бы смысл изображенного.

Человек, жаждущий одиночества как единственно приемлемой формы спокойного существования, погибает именно потому, что остается один («Прогулка в одиночестве»), другой хочет спасти своих сограждан от гибели, но заподозрен в злоумышленных действиях и за это отправлен на гильотину («Уцелевший»), вдовец-пенсионер, заводящий романтическую переписку с незнакомкой и подумывающий о том, чтобы соединить с ней жизнь, вдруг понимает, что его избранница — недавно овдовевшая соседка, всегда вызывавшая у него неприязнь («Свидание в „Кафе де ля Пэ“»), — все эти сюжетные схемы новелл Саватье (сборник «Четверги Адриенны», 1979) убеждают нас, что автор ценит парадокс и широко пользуется им. Но парадокс для него не самоцель, как оказывается чаще всего у Булля, парадокс помогает ему раскрыть в человеке что-то неожиданное, достойное внимания. Мир Саватье — мир людей ничем не примечательных, ведущих достаточно будничное существование. Но в этой обыденности Саватье умеет увидеть и показать живую человеческую душу, далеко не такую простую, как это может показаться на первый взгляд, неизменно стремящуюся к добру и красоте.

С грустной иронией рассказывает Саватье о том, как неожиданно становится счастливой Адриенна («Четверги Адриенны»): придумывая необыкновенные истории о своем покойном муже, она превращает свои давние мечты в действительность, так как ее слушательница не может уличить ее в вымысле, и, поверив в осуществление мечты, она сама обретает смысл жизни. Конечно, в поведении господина Б. («Прогулка в одиночестве»), ушедшего на пенсию и строившего прекрасные планы относительно того, как он будет проводить свободное время, есть некоторое чудачество. Но Саватье рисует этого чудака с сочувствием: господин Б. не желает, чтобы в его жизнь вмешивались любопытные обыватели, ему хочется побыть наедине со своими мыслями — это ведь так понятно. Ревниво оберегая свой внутренний мир от вмешательства посторонних, господин Б. погибает. Что это — парадокс ради парадокса или предостережение? Саватье дает возможность читателю сделать выбор. В новелле «Крапива» этого выбора уже не дано, и эффектный конец, раскрывающий тайну старой учительницы, объясняет многое в этом необычном характере: и ее скупость и самоограничение во всем, и ее заботу о чужих детях, которым она отдавала все свои силы и которых выводила в люди, требуя от их родителей денег на продолжение ученья. Но Саватье и в этом рассказе верен своей манере: он кончает его грустно-иронической нотой. Бессмысленность жертв мадемуазель Пьер лишь вносит интонацию тепла и сочувствия в характеристику этой резкой и беспощадно-правдивой женщины. И старая мысль о сложности человеческой натуры, раскрывающейся порой в неожиданных обстоятельствах, звучит в этой новелле по-новому и свежо. Не замкнутость в своем внутреннем мире, не сосредоточенность на частных проблемах собственного бытия, а желание слиться с миром других, жажда нового — вот что делает человека счастливым, что дает смысл его существованию, утверждает Саватье. И еще одну тему затрагивает писатель в своих новеллах — тему роли искусства в жизни человека.

Для нашей книги эта тема не новая. Она возникает и у Мишеля Турнье («Да пребудет радость со мною»), и у Кристианы Барош («Часы»), появляется она и у Саватье, как всегда в несколько неожиданном виде. Я имею в виду его новеллу «Лучик». Повествование строится в двух планах: жизнь Луизы Бюссе, рассказываемая автором, и жизнь Луизы Бюссе, перенесенная в книгу, которую написал один из персонажей новеллы. Смешивая эти планы, Саватье не только использует остроумный литературный прием, но и хочет показать, что искусство помогает человеку осознать себя, до конца понять себя, найти свое место в жизни. Читая рассказ, Луиза не только испытывает радость узнавания, но и радость познания. Луиза верит искусству как самой жизни, поэтому незначительная неточность, которую она обнаруживает в прочитанном, приводит ее в полное уныние. Но и здесь, верный своей манере, Саватье добавляет иронический штрих: Луиза находит посвящение. И она счастлива, счастлива не потому, что польщено ее самолюбие, а потому, что обрела веру в искусство. Для Луизы красота и правда неотделимы.

Думается, что такая точка зрения завоевывает сегодня во Франции все больше и больше сторонников. В самом деле, в той или иной степени все новеллы, с которыми познакомится читатель нашей книги, убеждают в том, что их авторов ни в коей мере не привлекает чистая игра форм и литературное экспериментаторство, понимаемое как главная цель искусства.

При всей новизне в области стилистики, композиции, образной системы новеллы, собранные в этой книге, привлекают тем, что они продолжают лучшие традиции французской реалистической литературы, всегда видевшей свою главную цель в том, чтобы наиболее правдиво и глубоко изобразить человека.

Н. Ржевская

АНДРЕ ДОТЕЛЬ

Перевод Н. Кулиш

Дорога на Монреаль

Милон — маленький городок, скорее похожий на деревню. Стоит только отойти от площади — и не увидишь ничего, кроме разбросанных по сельским улицам домов, почти сплошь ветхих. Есть в Милоне что-то вроде предместья, с часовней, и это предместье само по себе — целая деревня, называется оно Сен-Меан.

Именно в Сен-Меане находилась небольшая форма, которой владел Тьерри Шалей. Когда-то давно его родители почти полностью разорились, а братья и сестры разъехались в разные концы страны. Он попытался продолжить техническое образование, потом занимал разные должности в округе и долгие годы трудился, заботясь лишь о том, как бы накопить побольше денег, и не позволял себе никаких развлечений. Он так и не нашел случая жениться, да, впрочем, и не искал его. Тьерри было уже за сорок, когда ему удалось наконец вернуть себе отцовскую форму и часть земель, но он продолжал работать без устали, пока не стал владельцем небольшого поместья. К пятидесяти годам он добился завидного положения. Жил он один, со старой служанкой, и уверял, что больше ему и желать нечего.

Вышло так, что Тьерри подружился с Брентарами, владельцами богатой усадьбы; их тридцатипятилетняя дочь Жюстина была еще не замужем. В течение двух или трех месяцев Брентар каждую неделю неизменно приглашал Тьерри на воскресный обед. Тьерри внушал ему глубокое уважение. В свои шестьдесят лет Брентар имел за плечами немалый опыт земледельца и мог оценить по достоинству спокойное упорство Тьерри. Оба любили вспоминать годы, когда их семьи связывала тесная дружба; но пока еще ни тот, ни другой не помышляли о возможном браке. Первыми об этом заговорили односельчане, они принялись обсуждать разницу в возрасте жениха и невесты, а также ценности, которые ставились на карту, — состояние Брентаров, серьезность и положительность Шалея.

Собственно говоря, Жюстина, по-видимому, давно уже решила, что останется старой девой. В юности ей дали хорошее образование, даже посылали учиться в Англию. Она перенесла долгую болезнь, и, хотя потом совершенно выздоровела, родители продолжали всячески оберегать ее. Чтобы избавиться от скучного житья в деревне, где ей позволили бы заниматься лишь какой-нибудь пустяковой работой, Жюстина нанялась гувернанткой в одну английскую семью. Она учила детей французскому языку и жила тихой, размеренной жизнью, которую несколько оживляли путешествия и праздники. Потом дети выросли, и вот два или три года назад, когда мать Жюстины заболела, девушка вернулась в Сен-Меан. С этого времени она взяла на себя все хозяйственные заботы и целиком посвятила себя работе на ферме, радуясь, что наконец-то стала настоящей крестьянкой.

После того как Тьерри Шалей отобедал у Брентаров три воскресенья подряд, они сказали себе: «А в самом деле, почему бы им не пожениться?» Тьерри тоже подумывал об этом, думала, несомненно, и сама Жюстина; однако Тьерри не торопился делать предложение, и Брентар с женой решили, что надо выждать время. Несколько месяцев их отношения не выходили за пределы дружбы. Как-то Жюстина собралась в Реймс за покупками, и Тьерри подвез ее на машине. Но и после этого ничего не изменилось. Делу (или, если хотите, идиллии) предоставляли, так сказать, идти своим ходом, чтобы все выглядело столь же естественно, как брак между молодыми людьми. Кто знает, а вдруг Жюстина и Тьерри поняли друг друга с полуслова? Так или иначе, а в Сен-Меане разнесся слух, что вскоре после уборки урожая будет назначен день свадьбы. Брентар уже договорился об этом с каноником Милонской церкви.

Первое воскресенье июня ничем не отличалось от предыдущих. Как обычно, Тьерри явился к аперитиву. У Брентара в тот день обедали брат с женой и двумя сыновьями. Обед прошел удачно. Тьерри чувствовал себя счастливым как никогда. Жюстина, хозяйничавшая за столом, то и дело оказывала ему маленькие знаки внимания. Порой Тьерри задерживал подолгу взгляд на ее лице, таком молодом, таком лучезарном… В любой истории, как бы ни была она банальна, всегда есть момент чуда, который трудно уловить, но от которого зависит исход событий. Возможно, в данном случае это был именно тот момент, когда Тьерри взглянул в окно и увидел, что небо у самого горизонта словно разорвано надвое.

Дом Брентаров — самый крайний в Милоне или, если угодно, в Сен-Меане. Северный угол дома, в котором размещалась большая парадная зала, выходил на дорогу, где прохожие попадались редко. Это была беркурская дорога. Когда-то ее называли «дорогой на Монреаль», потому что по ней обычно уходили те, кто отправлялся искать счастья в Новом Свете. В Милоне не было железнодорожной станции, и, пока не появился автобус, доставлявший пассажиров в Ретель, приходилось садиться на поезд в Беркуре. В былые времена можно было встретить на этой дороге одинокого эмигранта или целую семью, направлявшуюся в двуколке, а то и пешком, к далекой цели своего путешествия, которую они наугад называли «Монреаль». С той поры за дорогой сохранялось это название. Вот о чем вспомнил Тьерри, когда заметил на горизонте, над уходящей вверх дорогой, странную трещину, как бы прорезавшую небо вдалеке за продолговатыми, наслоившимися друг на друга облаками. Когда долго смотришь на линию горизонта, глаз обычно стремится отыскать в голубом просторе что-то необычайное, каких-то небывалых птиц, потому что свет и лазурь всегда сулят нам невероятные открытия.

Конечно, мысль, мелькнувшая у Тьерри, была очень неопределенной, но она пробудила его любопытство, и он спрашивал себя, что за птицы ему померещились. Когда кончили пить кофе и вышли во двор поразмяться, Брентар захотел показать родственникам конюшню, оборудованную по последнему слову техники, и только что купленную сельскохозяйственную машину. Тьерри снова поглядел в раскрытые ворота на небо и не мог устоять перед желанием выйти пройтись. Жюстина со служанкой остались наводить порядок в зале.

За фермой простирались луга, кое-где перемежавшиеся картофельными полями; они огибали холм, такой крутой, что линия дороги, уходившей вверх, казалась просто темной чертой на фоне неба. С холма дорога спускалась к ручейку, а затем сразу начинался новый подъем, еще круче и длиннее первого, более настойчиво наводивший на мысль о долгом путешествии. Тьерри дошагал до вершины холма, чтоб взглянуть на этот второй подъем. Вообще говоря, он не испытывал ни малейшего желания уехать отсюда, хотя нередко у него и возникало такое ощущение, словно он заточен в своей деревне. Но это место на склоне холма ему очень нравилось, казалось, это был некий порог, за которым открываются невообразимые дали и даже, можно сказать, само будущее. В разрыве облаков разливалось какое-то сияние, разгоравшееся все ярче, хотя света не прибывало. Тьерри уже собирался повернуть назад, как вдруг заметил шагах в двухстах, у моста через ручей, женщину, шедшую ему навстречу. Она несла небольшой чемодан.

Тьерри немного помедлил, просто из любопытства. Женщина присела на перила моста.

Для деревенского жителя желание непременно допытаться, узнать, кто такой или кто такая встретился ему там-то и там-то, — мучительная, неуемная потребность. Не выяснять сразу, с кем имеешь дело в такой глуши, как Милон, кажется чем-то совершенно недостойным, почти постыдным. «Время у меня есть, — подумал Тьерри. — Там, у Брентаров, они еще не скоро покончат с этой машиной и прочим оборудованием». И он спустился по дороге к ручью.

Когда он был в десяти шагах от нее, женщина вскинула голову, но тут же отвернулась с безразличным видом. Казалось, она даже не ждала от него приветствия. Нездешняя. Поравнявшись с ней, Тьерри остановился, но незнакомка так и не взглянула на него, и он спросил себя, для чего ему было останавливаться. В голове промелькнуло: «Чудесные золотистые волосы… Лет, наверное, сорок пять… Лицо измученное… Прекрасное лицо…»

Лицо женщины было необыкновенно чистым, несмотря на прорезавшие его морщинки. Тьерри не нашелся что сказать, пораженный несоответствием между усталым выражением этого лица и его сиянием. Платье на женщине было простое и аккуратное. У ее ног стоял маленький чемоданчик. Он хотел спросить: «Вы из Беркура?» Но почему-то сказал:

— Вы из Монреаля?

И еще не успел поправиться, как она ответила, глядя ему прямо в глаза:

— Да, я из Монреаля.

Он хотел выразить удивление, но смог произнести лишь несколько бессвязных фраз: «Не может быть! Вот это да! Ну и ну!» Она улыбнулась.

— Я два года как из Монреаля. А сегодня приехала из Шарлевилля. Я опоздала на автобус в Беркуре.

Опоздала на автобус и пришла пешком. Но зачем она направлялась в Милон? Может быть, у нее тут родные? Тогда он должен был бы знать ее семью. Однако он не испытывал на сей счет ни малейшего любопытства. Его заворожило слово «Монреаль». Эти серые, очень светлые глаза видели Монреаль и, наверное, были еще полны образов этого далекого города, а может быть, неведомых лесов и морей. Вот почему они обладали чарующей глубиной. Надо было заговорить с ней. Он сказал:

— Вы, конечно, порядком устали. Прошли от Беркура пять километров с чемоданом.

Он мог бы предложить ей нести чемодан. Такая мысль у него была, но он не решился ее высказать. В сущности, он испытывал только одно желание — остаться здесь, рядом с этой женщиной. Он не отрывал взгляда от ее глаз, от ее волос. Даже морщинки на ее лице странно притягивали его. За их тоненькой сетью он угадывал черты непостижимой юности. Эта женщина, должно быть, пережила испытания, которые укрепили в ней врожденное целомудрие. Она не ответила на его слова. Только чуть заметно пожала плечами. Неповторимое движение. Он вскричал: «Матильда!»

Она восприняла это с таким безразличием, что он тут же спросил:

— Матильда… Вы ведь Матильда Сельва?

Она снова пожала плечами. Потом поднялась и сказала:

— Мне надо идти!

Тьерри не счел возможным ни удерживать ее, ни идти за ней следом. Он был совершенно уверен в том, что узнал Матильду, но говорил себе, что мог ведь и ошибиться. А может, она просто не хотела, чтоб ее узнали. Он поглядел ей вслед и, только когда она была уже на расстоянии сотни шагов, повернул обратно, в Сен-Меан.

Матильда… Девушка, которую он знал лет тридцать назад, когда еще жил на ферме с родителями. Ей было тогда четырнадцать лет, ему едва минуло двадцать. Собственно говоря, она не была его подружкой. Он часто встречал ее на улице. Раза два или три говорил с ней. Все это вдруг вспомнилось с необыкновенной четкостью. Однажды он встретил ее на лугу, когда ходил за грибами. Она спускалась по дорожке впереди него, споткнулась и упала на куст диких роз, а потом нарвала себе букет. И так как он казался очень расстроенным из-за того, что не нашел ни одного гриба, она подарила ему цветок мальвы, который держала в руке. И залилась смехом. В другой раз — было это в середине октября — она собирала орехи. Он увидел, как она попала в заросли крапивы, и подошел, чтобы помочь ей выбраться оттуда. А она дала ему две пригоршни орехов. Они снова перебросились несколькими словами. Наконец, однажды он встретил ее с матерью на милонской площади, у входа в кино. Самый примитивный кинотеатр, с длинными скамейками. Он сел между Матильдой и ее матерью и вдруг положил руку на руку Матильды. Так они просидели до конца фильма. И ничего больше никогда не было. Он не влюбился в Матильду, она была слишком молода для этого. А в тот день, когда она уехала вместе с родителями… Да, вот это было, пожалуй, странно…

Тьерри собирал смородину в саду у своей кузины, в нижней части Сен-Меана. Сад этот граничил с садом семьи Сельва и был отделен от него решетчатой оградой. Внезапно, выпрямившись, Тьерри заметил Матильду совсем близко, по ту сторону решетки. Они молча переглянулись. Собственно, разговаривать им было не о чем. Наверное, каждый мысленно произнес: «Смотри-ка, это ты!» Ни малейшего интереса друг к другу. Но они все смотрели. И, глядя в глаза Матильды, полные безразличия, он словно увидел их заново, и ему показалось, что он всю жизнь мечтал о них. Ни он, ни она не улыбнулись. Ей было тогда почти пятнадцать.

Она отвернулась и пошла к дому. Когда Тьерри, собрав ягоды, вернулся к кузине, та сказала:

— Сельва уехали.

— Уехали?

Тьерри знал, что они собирались перебраться отсюда. Глава семьи, работавший мастером на милонской фабрике, нашел более выгодное место на юге Франции.

— Они больше не вернутся?

— Господин Сельва приедет забрать мебель.

Значит, Матильда больше не появится в Сен-Меане. Тьерри был очень удивлен, но не испытывал ни малейшего сожаления.

Вот так он вызывал в памяти незначительные события прошлого, а в это время Матильда, постаревшая, но все-таки почти не изменившаяся (возможно ли это?), поднялась впереди него на холм, спустилась в Сен-Меан и, наконец, завернула за угол неподалеку от дома Брентаров.

Тьерри тоже прошел мимо дома Брентаров. Матильды он больше не увидел и отправился к себе. Он и сам удивился, когда обнаружил, что оказался дома. Служанка сказала:

— Что-то рано вы ушли от Брентаров.

— Я ушел? Да?.. Надо бы… Послушайте, Мария. Сходите к Брентарам. Скажите им, что я вышел на улицу пройтись и встретил человека, который сказал мне, что из моего загона вырвались и удрали в Майу два теленка. И я побежал за ними.

Старая служанка сняла передник и пошла выполнять поручение. А Тьерри, некоторое время постояв словно в оцепенении, взял палку и направился через поле.

Побродив в окрестностях городка, он переулком вернулся в Милон, долго шагал по улицам, а потом трижды обошел вокруг площади. Он не надеялся вновь встретить Матильду, но знал, что она в Милоне, и этого ему было достаточно. В Сен-Меан он вернулся поздним вечером.

В ту ночь и последующие два дня у него было время подумать. Матильда не могла заставить его забыть пленительную свежесть Жюстины. Просто ее образ запечатлелся в душе Тьерри так же ярко, как и картина разорванного неба, которая никак не была связана с его жизнью. Эти глаза, хочешь ты или нет, навсегда останутся чужими, и невозможно понять, откуда берется их свет. Как-то ночью ему приснилось, будто он гладит ее лицо, стирая с него морщинки. Странное желание — такое понятное и вместе с тем невыполнимое.

Неделю он работал без передышки. Брентар пригласил его на воскресный обед. В воскресенье Тьерри отправился в Милон с утра. Он решил навести справки о Матильде всюду, где только можно. Зашел в большое кафе на площади. Заказ у него приняла Матильда.

Она была официанткой в кафе. Вот для чего она приехала в Милон. Тьерри нисколько не удивился. Это было какое-то пустячное, ничего не значащее обстоятельство, не имевшее отношения к их прежним встречам, и его совсем не интересовало, работает она в этом кафе или нет.

Когда она принесла пиво, он сказал: «Матильда!» Она только взглянула на него и пошла обратно к стойке.

Сейчас у Брентаров, наверное, садятся за стол. Они его не дождутся. Тьерри заказал еще пива. Когда она принесла кружку, он повторил: «Матильда…» И она опять поглядела на него, но словно не расслышала. Снова он и она оказались рядом — лицом к лицу, как в тот день, когда она стояла перед ним в саду, за оградой, за несколько минут до отъезда. Тогда ей не было еще пятнадцати…

Она ушла, оставив Тьерри сидеть за столиком, без единой мысли. Без единой мысли… Вот что было самым странным во всем этом.

То, что он не пообедал, не слишком его заботило. Посетители постепенно занимали столики, а он увлеченно следил за тем, как Матильда ходит взад-вперед по залу. Она осталась почти такой же тоненькой, как в былые времена. И лицо, когда она двигалась, было оживленным и веселым, совсем таким, как в юности, только хранило следы целой жизни. Почему она держалась с ним как чужая? Он подумал, что ему, очевидно, не следовало заговаривать с нею. Ведь в день ее отъезда они не обменялись ни единым словом.

Он ушел из кафе довольно поздно, уже после полудня, бросив деньги на стол. И отправился бродить по полям. Вокруг Милона простирается ничем не примечательная равнина, точно чаша, наполненная небом. Никогда раньше Тьерри не ощущал так ясно беспредельность этого громадного неба. После долгой прогулки он решил зайти к Брентарам извиниться. Во дворе фермы он увидел Жюстину и ее отца. Он сказал:

— Мне очень жаль. Сегодня утром у меня была назначена встреча с Берто, хозяином ремонтной мастерской, я собираюсь купить у него новый трактор. Но вы же знаете Берто. Ему неважно, который час, он не отпускает, и все тут. Я опоздал и не посмел так поздно прийти к вам.

— Ну что ж, придете в следующее воскресенье, — ответил Брентар.

— В следующее воскресенье, — подхватила Жюстина.

Конечно, они ничего не подозревали. Да и что им, собственно, было подозревать? Ничего ведь и не было. Тьерри поболтал с Жюстиной: о тракторе, о погоде, о хозяйственных делах. С ней легко было говорить. Торжествующий поток жизни увлекал за собой.

В следующее воскресенье он уже с утра знал, что не пойдет к Брентарам. Однако ссориться с ними не решался. Послал Марию сказать, будто вынужден уехать. Один друг, некто Мареаль, якобы звонил ему из Шарлевилля. Неуклюжее вранье. Он пошел в милонское кафе.

Войдя туда, он до такой степени растерялся, что почему-то уселся за столик, посреди которого стоял горшок с бальзаминами, хотя рядом было несколько свободных столиков. Подошла Матильда. Когда она убирала горшок, один цветок обломился и упал на стол. Матильда вернулась, подняла цветок и протянула его Тьерри. И залилась смехом. Как тогда. Была ли это опять случайность? Он сказал: «Матильда». Она вытерла стол и ушла.

В этот раз ему хотелось не только самому говорить с ней, но и заставить ее разговориться. Когда она принесла пиво, он быстро сказал:

— Прошу тебя… Ведь ты Матильда Сельва…

Она пожала плечами и повернулась к нему спиной. Тогда он подумал, что должен — хоть это и совершенно бесполезно — убедиться, что это действительно Матильда Сельва. Спросить у хозяина кафе? Он был с ним знаком, как почти со всеми жителями Милона. Но это означало бы посвятить в тайну постороннего. В какую тайну? Ведь ничего не было. Он решил вернуться в Сен-Меан и расспросить старенькую кузину, которая могла знать что-нибудь про Сельва, ее бывших соседей. Он надумал даже заночевать у нее, чтобы придать хоть какое-то правдоподобие выдуманной истории с поездкой.

Кузина была очень стара, но, как всегда, чутко отзывалась на все, даже на пустяковые происшествия.

— Время от времени Сельва посылали мне весточку, малыш. Несколько лет они прожили на юге. Сельва по-прежнему был недоволен своим положением. Он уехал с семьей в Африку, потом в Канаду.

— Монреаль, — пробормотал Тьерри.

— Монреаль, потом ферма, которая его разорила, и снова Монреаль. Дочь работала на заводе. Отец умер. Матильде с матерью удалось вернуться в Париж.

— Но тогда зачем ей понадобилось кафе в Милоне?

— Откуда я знаю? Наверно, только в Милоне Матильда нашла возможность заработать на жизнь. Многие люди мучаются с работой, чтобы как-то существовать. Поступаешь на то место, которое тебе попадется.

Тьерри вдруг сказал:

— Я хочу на ней жениться.

Он и сам не ожидал, что произнесет эти слова. Кузина пробормотала только: «Малыш». У нее это звучало как «малыф». Потом они заговорили о другом.

На следующий день Тьерри написал Матильде письмо. Он просил только, чтобы она назначила ему встречу, если ее не связывают какие-либо обязательства. Ответа он не получил. В субботу он снова отправился в кафе.

Как только он уселся за столик, подошел хозяин.

— Вы написали письмо нашей официантке.

— Официантке, а не вам, — сказал Тьерри.

— Она просит вас оставить ее в покое.

— Она замужем? Или помолвлена?

— Ни то, ни другое. Вы богаты, и вы жених мадемуазель Брентар.

— Это неправда.

— Вы богаты.

— Нет.

— Ну, в общем, вы человек обеспеченный, а она…

— Вот именно.

— Если вы еще раз придете в наше кафе, она отсюда уедет, и где ей тогда зарабатывать себе на жизнь?

— Но это в самом деле Матильда Сельва? Я не ошибся?

Вопрос был нелепым, поскольку она получила его письмо. Но ведь она ни разу не признала, что она и есть Матильда Сельва.

— Запомните, что я вам сказал, — ответил хозяин. — Если вы еще раз сюда придете, она уедет.

Тьерри замолчал. В кафе ему ничего не подали. Он вышел, вернулся в Сен-Меан, сел в машину и уехал в Шарлевилль.

Действительно ли ему хотелось жениться на Матильде? Вне всякого сомнения, за эти месяцы он привязался к Жюстине, предстоящий брак с нею, по утверждению окружающих, стал неотъемлемой частью его существования. Когда он проезжал в машине через Сен-Меан, ему пришлось тащиться позади какого-то грузовика, и, снедаемый нетерпением, он вдруг понял, что единственное, чего он сейчас хочет, — это все поломать. И в отношении Матильды, и в отношении Брентаров. Тут он как раз увидел Брентара, который пересек ему дорогу, проезжая на тракторе к своей ферме. Брентар помахал ему рукой. Он не ответил на приветствие. И постарался обогнать, наконец, этот проклятый грузовик.

Что ему нужно было в Шарлевилле? Зайти к нотариусу, сделать распоряжения о ликвидации имущества и уехать? Возможно, его страшила мысль о том, что он будет заперт в глуши до конца дней своих. Очевидно, встреча с этой Матильдой, приехавшей из Монреаля, просто заронила в его душу желание переменить свою жизнь. Переменить полностью и мгновенно. Он остановил машину перед вокзалом. Вошел и за окном зала ожидания заметил уходящий поезд. Нет, садиться в поезд ему вовсе не хотелось.

Он изучил расписание. Названия городов, до которых ему не было никакого дела, как, впрочем, и до Монреаля. «Монреаль», — пробормотал он. По правде говоря, путешествия не прельщали его. Он подумал, что у него в Шарлевилле есть приятель по имени Мареаль (звучало очень похоже). И он решил зайти к нему.

Время от времени он виделся с этим человеком, обремененным многочисленным семейством и занимавшимся всевозможными коммерческими операциями, даже торговлей скотом. Его дети уже сами с грехом пополам зарабатывали себе на хлеб. Он был родом из Сен-Меана, как и Тьерри. Придя к Мареалю, Тьерри застал его за какими-то подсчетами. Мареаль всегда был занят подсчетами. Он встретил Тьерри с распростертыми объятиями и пригласил обедать. Тьерри принял приглашение. Ему было необходимо немного дружеского тепла.

— Ну, что поделываешь? — осведомился Мареаль, когда его жена подала на стол. — Говорят, ты богатеешь с каждым днем и собираешься жениться на дочке Брентара.

— Я не женюсь на ней, — сказал Тьерри.

— Будет шутить-то!

Разговор этот Мареаль затеял для того, чтобы попросить у Тьерри денег взаймы.

— Все что хочешь, — сказал Тьерри.

Ему уже случалось одалживать деньги Мареалю, но он не забывал при этом о некоторых предосторожностях.

— Получишь от меня любые гарантии, — уверял Мареаль.

— Плевал я на гарантии, — сказал Тьерри.

Вот к чему он стремился в конечном счете. Избавиться от всего, что он скопил за долгие годы. Из-за того, что Матильда была бедна? Во всяком случае, это был верный способ все поломать. Ему бы это и в голову не пришло, если б Мареаль, так сказать, не взял это дело на себя. Тут уж на него можно было положиться. Мареаль осмелел:

— В общем-то, речь идет не о ссуде, а скорее о выгодном помещении капитала. При условии, что ты согласишься внести довольно-таки крупный аванс.

— Все что хочешь, — повторил Тьерри.

Мареаль был порядком ошеломлен. Жена делала ему знаки, чтоб не заходил слишком далеко. Однако он уже и сам спохватился и стал излагать существо дела во всех подробностях. Речь шла о большом земельном участке в густонаселенном предместье, который никто не хотел застраивать из-за высокой влажности грунта, но если с толком взяться за его осушение, он сгодился бы под небольшие дома.

Мареаль рассмотрел вопрос всесторонне, не умолчав и о том, что предприятие влечет за собой некоторый риск (хотя этого отнюдь не следовало бояться), и, к его изумлению, предложение привело Тьерри в восторг.

— Ты, безусловно, останешься в городе на неделю, — сказал наконец Мареаль. — На ферме сейчас твое присутствие не требуется. У тебя ведь есть прислуга. И потом, с фермой скоро все равно будет покончено.

Две недели спустя ферма и земли Тьерри были заложены. Тьерри проводил время в кафе, играл и по большей части проигрывал. Он сделал несколько баснословно щедрых подарков. К концу второй недели он написал Матильде еще раз, объяснив ей, что близок к разорению — игра, неблагоприятные обстоятельства… И в заключение писал: «Хочешь, поговорим? Я приеду в Милон в воскресенье, послезавтра, около полудня».

Такова была его блистательная идея, и она имела полный успех. При содействии Мареаля, скорее прожектера, нежели мошенника, он сумеет сохранить небольшой капиталец, достаточный для того, чтобы начать скромную жизнь, подходящую как для него, так и для Матильды. Наверное, ему хотелось именно этого — начать жизнь сначала. Главное, иметь право говорить с Матильдой, так сказать, на равных. Ясное небо над уходящими вдаль улицами Шарлевилля сулило ему некую неизъяснимую надежду.

Когда в воскресенье он вошел в милонское кафе, хозяин сообщил ему, что Матильда ушла от них.

— Сегодня утром.

— Куда она отправилась? — спросил Тьерри.

— Она мне не сказала. Села в автобус на площади. На Шарлевилль или на Ретель — я не интересовался. Сказал ей: «Убирайся отсюда!» Теперь она уже далеко.

— Может быть, в Париже? — спросил Тьерри.

— Да хоть бы и у черта на рогах, — сказал хозяин.

Хозяин подозревал, что это Тьерри повинен в уходе официантки, поставившем его в затруднительное положение. Он нанял Матильду из сострадания, потому что знал прежде семью Сельва. Все это он объяснил отрывисто и неуклюже. Тьерри ушел.

Он и не подумал сесть в машину, стоявшую перед кафе. Пересек площадь, дошагал до Сен-Меана, поднялся на холм, миновал ферму Брентаров. Вот она, дорога на Монреаль!

Небо в тот день было голубое. Все пошло прахом, Матильда знать его не хотела — ни богатого, ни бедного, — но небо было голубое. Незабываемые глаза Матильды — вот что ему осталось. Пятнадцать лет! Ей всегда будет пятнадцать лет.

Тьерри услышал позади себя шаги. Он обернулся — это был Брентар.

— А ну-ка подожди! — крикнул Брентар. — Я знаю, все знаю. Навел справки повсюду. И это ты! Заложить земли! Ради какой-то шлюхи!

Тьерри не смог ему ничего ответить, только угрожающе замахнулся. Брентар двинул его кулаком в лицо. Потом ударил еще несколько раз, задыхаясь и повторяя: «Заложить земли! И это ты!»

Было очевидно, что он способен понять все что угодно, кроме этой чудовищной нелепости. Тьерри и не думал возражать, только очень неловко защищался от ударов. Когда тот немного успокоился, Тьерри двинулся по дороге дальше.

Дорога на Монреаль! Голубое небо… Глаза Матильды… Ей было в ту пору пятнадцать лет.

Как же он мог докатиться до этого? Надо переделать свою жизнь! Или разрушить ее! В душе у него воцарился покой.

Он все шагал, не отдавая себе отчета в том, что это хождение совершенно бесцельно. Куда он мог прийти? Вскоре он миновал второй подъем. Поглядел вокруг. Вдали показалась машина. Остановилась возле него. Водитель был не из здешних, предложил подвезти. Тьерри не задумываясь сел в машину.

— Куда вам? — спросил водитель.

— Ну, скажем, в Шарлевилль.

— Это мне по дороге. Здорово же вас разукрасили.

Тьерри увидел в боковом зеркальце свое распухшее лицо.

— Ерунда, — сказал он.

Водитель высадил Тьерри в Шарлевилле у вокзала. Тьерри вошел в здание. Ему казалось, что Матильда должна была уехать в Париж. Как ее найти? И стоит ли искать? Ничто уже не имело значения. Проходя мимо сигаретного автомата, он снова мельком увидел в зеркале свое распухшее лицо. В эту минуту рядом раздался голос:

— Тьерри!

— Матильда!

Она поглядела на него, порылась в сумочке, достала флакон одеколона и, смочив платок, принялась прикладывать его к лицу Тьерри.

— Не знаю, где ты это заработал, — сказала она, — но от спирта должно пройти.

Люди шли мимо, не обращая внимания на эту сцену. Пока Матильда смачивала одеколоном распухшую физиономию Тьерри, он тоже легко, едва касаясь, провел рукой по ее лицу. Морщинки стирались, в этом не было никаких сомнений. Они больше не существовали, благодаря вечному сиянию этого лица. Не говоря ни слова, они прильнули друг к другу и посмотрели в зеркало. Прохожие тоже могли увидеть в этом зеркале два лица, исполненных того странного безразличия, которое придают некоторым существам торжествующая молодость и красота.

Куда они пошли? Что стали делать? Никто не смог бы вам этого сказать.

Весенний ледоход

— Вот пример того, что никогда не следует отчаиваться, — пролепетал Жак, чтобы придать себе храбрости.

Он цеплялся рукой за развилку засохшего дерева. Дерево покачивалось в воде вместе с огромной льдиной, сковавшей его. В другой руке Жак держал измятое письмо, и странно было видеть, как он барахтается среди веток на этом неустойчивом плоту, делая вид, будто весело размахивает письмом в знак приветствия. И хотя Жильбер Корнебуа прекрасно знал, в чем дело, все же он был чрезвычайно удивлен.

— Не думаю, чтобы ты смог оттуда выбраться, — сказал он серьезно.

Засохшее дерево накренилось набок и стало медленно погружаться вместе со льдиной.

— А я тебе говорю, что найду правильное положение, — крикнул Жак, выбрав в качестве опоры другую ветку, на которой он вскоре устроился полулежа.

Дерево качнулось еще раз и застыло неподвижно. Посреди разводья торчал длинный острый край перевернутой льдины.

— А теперь расскажи, как ты думаешь добраться до берега, — сказал Жильбер.

Первым делом Жак спрятал письмо в карман, затем понадежнее устроился на ветке и огляделся. На всем пространстве от дерева до обрывистого края песчаного карьера лед, по которому он только что бежал, сплошь потрескался, и сквозь трещины проступила вода. Ни пройти, ни проплыть. Уже неделю оттепель подтачивала эти огромные ледяные поля, и лишь кое-где они остались нетронутыми. Почти повсюду они подтаяли и превратились в крошево. Некоторые участки стали ноздреватыми, другие — сплошь в трещинах, которые разбегались на сотни метров с оглушительным грохотом. Вот раздался один из таких раскатов, и по странному совпадению в ту же минуту запели два жаворонка — запели на лугу, а не в небе, как бывает летом.

— Я сделаю крюк, — сказал Жак. — Проберусь с той стороны, где верхушка дерева. В некоторых местах лед еще крепкий.

— Ты сделаешь крюк в сторону реки, — отрезал Жильбер. — А там тебя подхватит славное теченьице и отнесет прямо в Эгли, к нашей тетушке. Передай ей от меня привет.

Жак не обращал внимания на эти насмешки. Он понимал, что жизнь его висит на волоске, а Жильбер не собирается спешить к нему на помощь. Поэтому Жак стал усиленно соображать, как бы ему перебраться со своего «плота» на расстилавшийся чуть подальше прочный с виду лед, по которому он мог бы проползти и отыскать путь на твердую землю. Вот уж не повезло: угодил в глубокий песчаный карьер, в то время как повсюду кругом на пойменных лугах из-под льда проглядывает трава.

— Ты мог бы минуту постоять спокойно? — продолжал Жильбер. — Я схожу за веревкой, привяжешь ее к дереву, и я тебя в два счета вытащу. Но сначала брось мне это чертово письмо. Сомни в комок и брось сюда. И я пойду за веревкой.

— Никогда, — сказал Жак.

— Ты же просто-напросто утонешь, — заметил Жильбер. — На что тебе тогда это письмо?

— Во-первых, я не уверен, что ты действительно пойдешь за веревкой. Ты же боишься, что я выберусь сам. Иначе ты давно бы уже удрал ко всем чертям.

— Клянусь тебе, — сказал Жильбер, — я преисполнен благих намерений. Но сначала я хочу получить письмо. Людивина не должна была его писать. Ты ее обманул.

— У меня есть право, — сказал Жак.

Жильбер пожал плечами и посмотрел вверх. Небо было ослепительным. Великолепный конец февраля. Сильный свежий ветер гулял в поднебесье.

— Подумай, — сказал Жильбер, — между твоим деревом и берегом нет и пяти метров. Посмотри туда и взгляни на небо над головой. Стоит ли упрямиться? Подумай о весне. Через месяц зацветут сады. Кажется даже, что они зацветут прямо сейчас, такая теплая стоит погода.

Жак стиснул зубы. Он ничего не ответил.

И у Жильбера сразу пропала охота говорить. Конечно, не стоило напоминать ему сейчас о садах в низине. После долгого молчания Жильбер повернулся на каблуках и зашагал через луг. Жак остался один на своем плавучем дереве.

— Сейчас он придет с этой своей веревкой, чтобы довести меня до бешенства, — пробормотал он. — Либо оставит подыхать тут, это ведь проще всего.

Снова запел жаворонок. Потом со стороны реки донесся протяжный треск. Жак спрашивал себя, дождется ли он возвращения кузена. Когда сегодня, после полудня, он прогуливался возле сада тетушки Людивины, ему даже в голову не могло прийти, что Жильбер окажется столь бесчеловечным, а он, Жак, попадет в такое дурацкое, в такое отчаянное положение.

В деревне наследственные дела обычно причиняют немало страданий и оставляют неизгладимый след в памяти у всех. Жак Лармуайе и Жильбер Корнебуа, два кузена, чье родство точно установить весьма затруднительно, приходились племянниками Людивине Миндебар, старой даме, которая была близка к кончине; она владела эглийской мельницей и жила в большом доме на высоком берегу Эны.

Нелегкое это дело — описать вам характер Людивины. Она обладала крупным состоянием и любила принимать гостей. Первым это смекнул ее племянник Жильбер Корнебуа. Столяр по роду своих занятий, старый холостяк, давно перешагнувший за тридцать, он, несомненно, отличался тонким знанием людей. Жил он, как и Жак, в деревне Нозей, километрах в десяти от Эгли и каждое воскресенье отправлялся на велосипеде с визитом к тетушке, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. Жак Лармуайе, лудильщик, который к тому же еще подрабатывал изготовлением и починкой скобяных изделий, занимал более скромное положение. Он казался чуждым дипломатии и всяких там ухищрений, но при этом был не менее скуп, чем его кузен. С неделю тому назад он тоже явился к Людивине, надев для такого случая свой лучший костюм. Он был одних лет с кузеном, но держался более непринужденно и сразу покорил тетушку. Лежа в шезлонге, старая дама заявила, что скоро умрет, и обратилась к нему с такой речью:

— Твой кузен Жильбер — человек, чью верность я очень ценю. Я вручила ему письмо, где объявляю его наследником моих владений в Нозей. Что же касается тебя, Жак, то твой запоздалый приход доставил мне невыразимую радость, и я хочу, чтобы ты тоже получил свою долю. Я оставляю тебе большой фруктовый сад в низине — между рекой и железной дорогой. Я напишу завещание и для тебя. Жильбер пусть довольствуется всем остальным, ты же получишь сад.

Какую силу имели эти письма? Не была ли то попросту блажь старой дамы, уже отдалившейся от наших берегов? Во всяком случае, Жильбер Корнебуа и Жак Лармуайе считали письма подлинным и священным доказательством своих прав. И ничего бы, вероятно, не случилось, если бы Жильбер продолжал оставаться в неведении относительно последних распоряжений Людивины, касающихся его кузена. Вышло так, что в то воскресенье они встретились возле фруктового сада, как раз на краю песчаного карьера, где проходит дорога через низину. Правду сказать, основной причиной этой неожиданной встречи было то, что каждый из кузенов пожелал воспользоваться выходным днем, чтобы заранее насладиться обладанием садом и пересчитать в нем деревья.

Беседа длилась недолго. Небольшая дискуссия, какая могла бы разгореться много веков тому назад, но, очевидно, выдержанная в более умеренных тонах — под влиянием закона о всеобщем образовании и познаний, приобретенных в школьной библиотеке.

— Куда идешь, кузен? — спросил Жильбер.

— Да понимаешь, хочу посмотреть мой сад, — ответил Жак.

— Твой сад?

Жак достал из кармана письмо. Жильбер взял его, но Жак тут же выхватил обратно. Жильбер выпустил листок, боясь порвать, так как желал во что бы то ни стало прочесть его, настолько это дело показалось ему невероятным — ведь тетушка Людивина уверяла, что он, Жильбер Корнебуа, единственный предмет ее привязанности. И вот, пока родственники в некоторой нерешительности боролись за письмо, сильный порыв ветра подхватил листок и унес его в сторону песчаного карьера, затопленного в прошлогодний паводок.

Увидев, с какой поспешностью кузен бросился в погоню за документом, Жильбер больше не сомневался ни в его важности, ни в его силе. Перепуганный Жак ступил на лед, расстилавшийся впереди почти на том же уровне, что и луг. Но стоило ему сделать два шага — и он тут же увяз в ледяном месиве, вода дошла ему до щиколоток. Однако вместо того, чтобы отступить, он двинулся вперед. Письмо застряло между ветками сухого дерева, вмерзшего в лед в нескольких метрах от берега. Оставшийся на берегу Жильбер не мог понять, как удалось Жаку добраться до этого дерева по льдинам, которые таяли и раскалывались под его сапогами.

Но дорога назад была отрезана, и сколько бы Жак ни пытался устроиться понадежнее на дереве, колыхавшемся в ледяной каше, все было бесполезно. После ухода кузена Жак, судорожно вцепившийся в толстый сук, застыл в полной неподвижности. Он жалел, что надумал показать письмо, что не сумел поторговаться и обеспечить себе помощь, и горестно причитал:

— Ну как он сможет потом есть яблоки из своего сада, зная, что я тут, под трехметровой толщей воды? Ведь я останусь в тине на дне этого старого карьера, и никто никогда меня отсюда не вытащит. Старый Леон лежит тут уже сто лет.

Так по крайней мере гласило предание, бытовавшее в деревне Нозей. Но так уж много осталось людей, которые помнили, кто такой был этот старый Леон; кто же через сто лет и даже через сто дней (когда плоды на деревьях нальются соком) подумает о некоем Жаке Лармуайе?

Лед. Спасение зависело только от крепости льда. Надо уметь различать, где он толще. Надо учесть, что, когда вода стала замерзать, пошел снег и почти сразу же после этого началась легкая оттепель. Снег немного подтаял, а потом ударил мороз. Вот из этого-то рыхлого снега и образовался ненадежный и тонкий лед. Но в тех местах, где все залило текучей водой, он был блестящим, темным и прочным. «Вот оно что! Ближе к берегу он как месиво. А в других местах похож на стекло», — говорил себе Жак Лармуайе.

Оставались еще участки пористого льда. Так или иначе, единственный выход для Жака — подобраться к верхушке дерева. Это оказалось легче, чем он думал. Дерево наклонилось и оперлось верхушкой о твердый лед позади промоины. Жак осторожно соскользнул поближе к верхушке. Ему удалось дотянуться до льда кончиками пальцев, он сполз пониже, перенеся всю тяжесть на руки и продолжая цепляться ногами за верхнюю ветку. Наконец высвободил одну ногу, затем другую. Теперь он стоял на четвереньках на краю сверкающей ледяной равнины.

Он двинулся вперед, опираясь на руки и на колени. Сначала его единственной заботой было уйти подальше от разводья, и он старался придерживаться тех участков, где лед блестел. Но как только он направился к берегу, под ним оказалась все та же губчатая масса, и он отступил, довольный уже тем, что не услышал треска. Чтобы добраться до лугов, где вода стояла невысоко, надо было взять немного правее. Но тут ему преградила путь белая ледяная дорожка, чуть-чуть вогнутая, словно водосточный желоб. Он не решился на нее ступить. Дорожка уходила в сторону реки. Ему оставалось лишь ползти вдоль нее, в надежде найти где-нибудь проход. Едва он успел продвинуться на несколько метров, как раздался сухой треск, и вокруг него выросли громадные звезды, протянувшие во все стороны острые лучи. Грохот был такой, словно рухнула посудная лавка. Он улегся плашмя и почувствовал, как вода пропитывает одежду. И тут опустился туман.

Он выплыл из-за холма, точно дымное облачко. За несколько минут все небо сплошь заволокло. Только что сияло солнце, и вот уже опустились настоящие сумерки. Жак уже не различал берегов. Воцарилась полная тишина. Треск прекратился.

Жак подумал: может, вернуться обратно и залезть на засохшее дерево — оттуда он мог бы звать на помощь, пусть даже безуспешно. Или пошел бы к берегу по вязкой ледяной каше. По крайней мере он поборолся бы за свою жизнь перед тем, как пойти ко дну.

Туман стал еще гуще. Все вокруг выглядело так обманчиво, что Жак должен был изо всех сил напрягать зрение, чтобы различать справа белую дорожку. И в тот момент, когда он уже решил вернуться, он вдруг ощутил, как по руке пробежала струйка холодной воды. Он замер от ужаса. Недалеко от него лед снова затрещал. Казалось, будто кто-то долбит его киркой. Перед глазами Жака метрах в трех возник какой-то темный предмет. Он принял это за мираж. «Смерть на своей лодке», — подумалось ему. Но это и в самом деле была лодка, он различил высокого человека, державшего кормовое весло. Наконец он услышал голос:

— Я так и думал, что ты окажешься здесь.

Это был Жильбер. Жак так обрадовался, что чуть было не заплакал.

— У лисского источника меня подхватило течением и в одну минуту принесло сюда, — сказал Жильбер. — Я знал, что можно будет проплыть по быстрине.

— Подплыви поближе, — сказал Жак.

— Дай письмо, — ответил Жильбер.

У Жака перехватило дыхание. Он совсем забыл про письмо. Глядя на приближающуюся лодку, он вновь почувствовал вкус к жизни; но сразу же вспомнил и о наследстве. Неужели они не сумеют договориться?

— Ты же видишь, я не могу двинуться, — сказал Жак. — Лед тонкий, как папиросная бумага. Ты брось мне сначала какой-нибудь крюк.

— Дудки, — сказал Жильбер. — Опустись на колени и передай мне письмо. Начнешь погружаться — я тебя подхвачу.

— Признайся, ты приплыл потому, что боялся, как бы я не выбрался отсюда сам? — в бешенстве крикнул Жак. — Почему я должен верить, что ты действительно меня выловишь? Хочешь взять письмо — забери и меня тоже.

— Тогда я возвращаюсь, — сказал Жильбер.

Лодка была на расстоянии вытянутой руки. Казалось, нос ее лежит на льдине.

— Чертов туман, — пробурчал Жак, чтобы выиграть время. — Если б не этот чертов туман…

И тут он заметил одну вещь, которая сперва показалась ему невероятной. Его глаза находились почти на одном уровне с поверхностью льда, и ему было видно, как задняя часть лодки накренилась и стала погружаться в воду.

— Ты уверен, что лодка не пропускает воду? — спросил Жак.

Жильбер понуро опустил голову.

— Ей-богу, я не заметил, что у меня под ногами вода.

Он наклонился, схватил пустую консервную банку, лежавшую на дне лодки, и принялся вычерпывать воду. Так продолжалось минут пять, после чего Жильбер установил, что уровень воды понизился сантиметра на три. Он снова принялся за работу с необычайной поспешностью.

— Если ты останешься один в этой лодке, думаешь, тебе удастся выбраться отсюда и подняться вверх по течению до лисского источника? О том, чтобы спуститься по реке, не может быть и речи — начался ледоход.

Жильбер встал, отер лоб.

— Ты прав, старина.

В ту же секунду они решили прекратить ссору. Жильберу удалось подцепить Жака, который все-таки окунулся в воду, потому что в последний момент лед под ним подломился. Очутившись на борту, Жак начал вычерпывать воду. Казалось, дела идут на лад. Однако это было только начало.

Жильбер сделал безуспешную попытку продвинуться к берегу, разбивая по пути лед перед носом лодки. За час он продвинулся метров на пятьдесят. И остановился в изнеможении.

— Наверно, я взял не в ту сторону, — нерешительно сказал он.

— В лодке уже почти нет воды, — сказал Жак.

Вокруг них все трещало и клокотало. Они, очевидно, попали в течение, которое выламывало подтаявшие сверху глыбы льда и теперь увлекло их в круговорот воды и ледяных обломков.

Жильбер опустил весло в воду, и льдины едва не раздавили его.

Теперь их, должно быть, вынесло на середину реки. Вокруг смутно белела бескрайняя равнина. Иногда мимо лодки, словно тень в тумане, проносилось дерево. Жак продолжал вычерпывать воду. С наступлением темноты они отметили, что лодка пошла медленнее. Льдины вокруг них поредели. Жильбер начал грести, чтобы выйти на тихую воду и подойти к берегу. Вскоре сквозь туман они увидели странное мерцание. Вода теперь казалась совершенно белой.

— Лунный свет, — пробормотал Жак.

— А вот и берег, — сказал Жильбер.

На них надвигалось что-то темное.

Но то был не берег, а всего лишь остров, — продолговатый бугорок, на каждом конце которого росло по дереву.

— Высадимся? — спросил Жак.

— Зачем?

— Попробую заткнуть щель в лодке землей и мхом.

Они выскочили на берег, подтянули лодку, и Жак сумел на ощупь законопатить щель.

— Самая подходящая работа для лудильщика, — сказал Жак.

— Мы бы могли тут переночевать, — сказал Жильбер.

Погода стояла теплая, несмотря на туман, и приятно было безмятежно сидеть на земле. Они закурили. И в эту минуту услышали где-то совсем рядом долгий, завывающий звук.

Они обернулись. Под деревом, на другой оконечности островка, можно было различить силуэт какого-то зверя, настороженно поднявшего острую морду.

— Лиса, — прошептал Жак.

— Влипла, как и мы, — сказал Жильбер.

Он хотел сказать, что можно, наверное, поймать эту лису, как вдруг прямо над их головами пролетела сова, задев их крылом на лету.

— Это мне не нравится, — сказал Жильбер.

Лисица выла не переставая. Через каждые две минуты вновь и вновь проносилась сова, как бы лаская их в своем беззвучном полете.

— Безобидные зверюшки, — сказал Жак, стуча зубами.

— Надо убираться отсюда, — прошипел Жильбер. — Этот бугор смахивает на могилу.

Они вскочили в лодку и отплыли от островка, гребя по очереди. Долго еще было слышно лису. Когда добрались до тихой воды и кругом наступила тишина, они пересели — один устроился на носу, другой перешел на корму. Днище лодки было сухим. Жак задел ногой удочки, сложенные вдоль борта.

— И все-таки нам нечего волноваться. Если даже мы проведем здесь ночь, завтра нам удастся более или менее легко пристать к берегу, — сказал Жак.

Он заметил, что Жильбер держит в руке толстое бамбуковое удилище.

— Что ты собираешься делать? — спросил Жак.

И тут же, не задумываясь, схватил другое удилище. Удочки у Жильбера были крепкие — для щуки.

— Что я собираюсь делать? — спросил? Кильбер. — А ты?

— Я?

Они безмолвно глядели друг на друга в лунном полумраке. Внезапно оба поняли, что боятся друг друга. Кто из них нападет первым? Значит, мир не наступит никогда? После этого приключения с засохшим деревом, после того, как они вместе вычерпывали воду, конопатили лодку, удрали от лисы и от совы, приносящей несчастье, пришлось снова вспомнить о наследстве и о взаимной ненависти. Разве Жильбер не был худшим из предателей? Разве Жаку не хотелось убрать его с дороги? Кто смог бы потом это засвидетельствовать? Они сидели не двигаясь, настороженно следя друг за другом. И тут лодка наскочила на льдину. Это неизбежно должно было случиться, раз они ушли с быстрины.

Оба содрогнулись. Жильбер первым выпустил удочку, Жак тут же бросил свою. Теперь им казалось, что всюду царит страх — наверное, причиной тому были их собственные недобрые чувства. Но главную роль тут сыграла река, захватившая их в плен. Если б только им удалось добраться до твердой земли, увидеть огни деревни — там бы они смогли переговорить, и все пошло бы на лад.

Впереди они заметили темную массу, которая словно охватывала их кольцом.

— Попали в болото, — сказал Жильбер, едва переводя дух. — Берег в двух шагах отсюда.

Он стал разбивать лед веслом. Но вскоре это оказалось невозможным — лед был слишком толстый. Тогда они выскочили из лодки и не раздумывая побежали к берегу.

Однако там их ждало новое разочарование. Над рекой тянулся крутой обрыв, поросший колючим кустарником. Они расцарапали себе руки и лицо. Но не нашлось ни одного уступа, за который можно было бы уцепиться. Жильбер ухватился за плеть клематиса, которая тут же обломилась, и упал, ударившись так сильно, что на льду образовалась трещина и он ощутил, как вокруг него разливается вода.

— В лодку, — выдохнул он.

Они забрались в лодку и выгребли на середину реки. Потом попытались приблизиться к берегу в другом месте, но безуспешно.

— Прямо напасть какая-то, — сказал Жак.

— Надо выбраться с этой реки как можно скорее, — сказал Жильбер.

А что, если один из них вдруг зазевается, начнет засыпать? Как поступит тогда другой?

— Мы должны были бы любить друг друга по-братски, — сказал Жильбер, бросая весло.

— Должны… — отозвался Жак.

Теперь их подхватило медленное течение. Пускай лодку снесет вниз, решили они, а там будет видно. Оба, не сговариваясь, уселись на своих местах, зажав руки в коленях. Вокруг расстилался мерцающий туман. Поверхность воды по-прежнему была ровной и тусклой, и только льдины, выталкиваемые каким-то глубоководным течением, время от времени выглядывали из воды, словно рыбьи спины.

— Нам лучше сидеть спокойно, — сказал Жильбер. — А то эти льдины пробьют лодку.

Порой в туманной выси открывались просветы и тут же исчезали. А то вдруг возникали какие-то полосы, похожие на гигантские колонны, которые таяли и опадали. Однако луна, виновница всех этих миражей, не показалась ни разу. А им так хотелось увидеть хоть какие-нибудь четкие очертания.

— Не имею понятия, где мы находимся, — говорил Жак.

— Взгляни, — сказал Жильбер.

Прямо по ходу лодки показался какой-то колышек с перекладиной.

— Дорожный столб, — сказал Жак.

Это был большой крест. Перекладина прошла почти над самыми их головами, а лодка едва не задела продольный брус. В середине креста виднелось эмалевое сердечко, на котором должно было быть имя. Еще несколько секунд, и крест исчез в тумане.

— Никогда не слыхал, чтоб тут на берегу был крест, — сказал Жак.

— Тут, наверное, произошел какой-нибудь несчастный случай, это, должно быть, нижняя дорога в Рилли. Река ведь разлилась довольно широко.

Жильбер глубоко вздохнул.

— Когда я был маленьким… — начал Жак. И сразу же умолк.

— Ну и что же? — спросил Жильбер.

— Ничего. Но если б мне сказали в ту пору, когда мы вместе играли, что однажды ночью мы с тобой попадем в такую историю — я ни за что бы не поверил.

— Мы приходили на нижнюю риллийскую дорогу, — сказал Жильбер, — помнишь? Рисовали на земле квадраты и играли в классики. Что за странная мысль — приходить играть в классики именно сюда?

И все же то была прекрасная мысль. Казалось, она появилась у них когда-то только затем, чтобы вспоминать о ней в эту проклятую ночь.

— Еще один крест, — сказал Жак.

Но это оказался тот же самый.

— Тут есть встречные течения, — сказал Жильбер. — Мы кружим на месте, это ясно.

Жильбер чиркнул спичкой, чтобы прочесть имя на эмалевом сердечке. Имени не было. Это ничего не значащее обстоятельство повергло их в оцепенение. Как будто они ожидали увидеть на этой табличке чье-то имя, или даже два имени: Жильбер Корнебуа и Жак Лармуайе. Могучий, таинственный рок! Они не осмелились произнести ни слова и только глядели друг на друга. Нет, было невозможно представить, чтобы один из них когда-либо мечтал о смерти другого. Ну, можно ли это допустить? Через две минуты крест появился опять, но уже справа от них.

— Водоворот, — сказал Жак. — Странно ведет себя река.

— Надо выбираться отсюда, — отозвался Жильбер.

Схватив весло, он принялся грести с лихорадочной поспешностью. И вдруг Жак увидел, что он остановился, а в руках у него ничего нет.

— Что случилось?

— У меня кто-то вырвал весло.

— Ты плохо закрепил его, вот оно и выпало.

— У меня его кто-то вырвал, — повторил Жильбер.

Да, в эту необыкновенную ночь могло произойти все что угодно. Они услышали долгий вой. Лиса!

И в ту же минуту из тумана донесся громоподобный раскат: приближался и нарастал низкий гул, переходящий в оглушительный треск.

— Лед идет, — сказал Жак.

— Старина Жак…

На них двигалась сверкающая, как им показалось, стена. Должно быть, прорвало скопление льда за железнодорожным мостом, и теперь льдины вынесло на быстрину. Очевидно, лодка попала на то место, где сливаются два течения. Она вздыбилась навстречу льдинам. Жильбера и Жака швырнуло на дно.

Большой приветливый дом. Сияет сад в свете февральского утра. Подснежники на газонах кажутся особенно яркими под голубым весенним небом. По аллее тихонько идет старая дама в сопровождении служанки. Совсем дряхлая, дрожащая, она опирается на палку.

— Анна, — говорит она, — мне очень нужно было совершить эту последнюю прогулку по саду.

— О нет, Людивина, она не последняя, — отвечает Анна.

— Итак, я еще вижу небо. Скелет созерцает твое небо, господь.

Вместе с Анной она идет до конца сада и просит открыть калитку.

— Хочу посмотреть на реку, — говорит Людивина и идет через луг.

В нескольких шагах от нее разлилась река. Здесь лед уже снесло течением, лишь кое-где по берегам осталась широкая, зубчатая ледяная кромка.

Людивина увидела лодку. Она не выразила удивления. Несмотря на возражения Анны, подошла поближе к воде и долго смотрела на людей, лежавших в лодке.

— Они возвращаются с праздника в Эгли, — сказала Людивина. — Отчего им вздумалось переплыть реку в этой скорлупке? Такое может прийти в голову только пьяному. Наверно, их бросили в лодку какие-нибудь шутники.

Жак пошевелился и протер глаза. Проснулся и Жильбер. После столкновения со льдинами их лодку неожиданно отнесло в сторону от основного течения, и, как только они убедились в этом, ощущение безопасности охватило их с такой силой, что они снова улеглись на дно лодки друг подле друга и заснули, разбитые усталостью. Не голос ли Людивины их разбудил? При виде тетушки они были так поражены, что не смогли подняться со дна лодки и лишь дико озирались кругом.

— Да это же мои племянники, — воскликнула Людивина своим дребезжащим голосом. — Мои племянники! И оба мертвецки пьяны. Будь уверена, Анна, я не завещаю им ни единого сантима. Идем наводить порядок в делах.

Она повернулась и размеренным шагом пошла прочь, Анна же не сочла нужным что-либо сказать. И только когда они скрылись в доме, Жильбер и Жак поняли, что произошло. Они долго жали друг другу руки.

Утро было наполнено сладостью весны.

— В этом году сады зацветут рано, — сказал Жильбер.

— И цвести они будут, как никогда, — отозвался Жак.

Однажды вечером…

Если живешь в Эгли, то какой смысл бывать в Верзье? Эгли городок маленький, но и Верзье совсем небольшой город. В Эгли один газетный киоск, в Верзье два, и примерно такое же соотношение существует в остальной торговле. И только ради этого, право же, не стоит трогаться с места.

Венсан Мерьо, преподаватель литературы в Эглийском коллеже, жил у родителей. Ему исполнилось двадцать пять лет. Когда работа позволяла, он мог прокатиться на машине в Реймс и сыграть в карты или в бильярд с друзьями в каком-нибудь кафе. Однако чаще всего он отправлялся к концу дня в Верзье и в полном одиночестве бродил по главной улице. Он никогда не задумывался, зачем ему это нужно, и наверно, не стоит нам его об этом спрашивать.

Он разглядывал фотографии, выставленные в газетной витрине. Немалое развлечение. Футбольные команды, деревенские праздники, гигантские экземпляры картофеля или моркови, триумф какого-нибудь депутата — многообразие отголосков окружающего мира было восхитительно. Гаражи и магазины давали пищу для множества других полезных наблюдений. Заходя в книжный магазин, Венсан Мерьо перелистывал книги, но не покупал их. Возможно, профессия учителя заставляла его воздерживаться от литературы, которую люди зачастую не одобряли. Осмотреть все новинки, выставленные в витринах, было для Венсана делом недолгим, самое большое удовольствие он получал, бесцельно шагая вдоль тротуаров. Так шел он до тех пор, пока не расступались перед ним последние дома главной улицы и его взору не открывались свекловичные поля, после чего он поворачивал назад и не торопясь возвращался к оживленным кварталам города.

В Верзье Мерьо не знал никого. Он любил разглядывать незнакомых прохожих. Его мало занимали их лица, но он старался определить, куда все они идут и чем заняты. С домашними хозяйками, крестьянами из окрестных деревень, приезжавшими за покупками, это было несложно; однако иные люди, у которых не было в руках корзины или портфеля, казалось, никуда не шли и, в отличие от Венсана, не имели даже такого оправдания, как желание прогуляться. Девушки, юноши, женщины или немолодые мужчины словно спрашивали себя, каким ветром занесло их в Верзье, а не в Сидней, скажем, и почему у них над головой по вечерам светится Большая Медведица, а не Южный Крест. А быть может, они просто наслаждались горделивым сознанием принадлежности к более или менее высокой цивилизации. Но однажды вечером у Венсана Мерьо произошла удивительная встреча.

Собственно говоря, это была даже и не встреча. Просто мимо него прошла девушка. Пройти можно по-разному, даже если в данную минуту об этом совершенно не думаешь. Можно пройти мимо, словно говоря: «Посмотри на меня», или же «Мне от вас ничего не нужно», или «Я ближе к вам, чем вы думаете», «Я — молодость, которой все нипочем», «Я — воплощенное достоинство» и так далее. Разнообразие оттенков, которые можно придать взгляду, брошенному на того или другого встречного, поистине неисчерпаемо. Так вот, девушка, увиденная мельком в тот вечер Венсаном Мерьо, показалась ему столь же далекой, как если бы он увидел ее где-то высоко на мосту или за стеклом витрины, хоть она и прошла совсем близко от него. Главное, что он успел заметить в это краткое мгновение, — бесконечно счастливое выражение ее лица. Не то чтобы она действительно сияла от счастья. Счастье заключалось в некой гармонии, которой было отмечено это лицо, — в рисунке губ и век. Необычайная тонкость и чистота черт объяснялись не просто их идеальной правильностью, но каким-то мимолетным и совершенно непостижимым выражением, передающим чувство абсолютной внутренней свободы. И вдруг он ощутил уверенность в том, что если вновь встретит ее, то не узнает. Не сможет узнать… Она затерялась среди прохожих, ее заслонило какое-то семейство, занявшее весь тротуар. Но Мерьо даже и не подумал последовать за нею — он продолжал идти своей дорогой.

Шли дни, а он все спрашивал себя, кто была эта девушка, и в конце концов, попросту от нечего делать, принялся ее разыскивать. Как уже было сказано, город Верзье невелик, и там часто на улице можно видеть одни и те же примелькавшиеся лица. Впрочем, тут имелась примета. Он помнил, что у девушки была сумка с массивным медным кольцом, которая ему показалась довольно-таки необычной.

Напрасно бродил он взад и вперед по главной улице и по другим, почти безлюдным улицам, направляясь к больнице, к вокзалу, к кинотеатру, — ни разу ему не случилось увидеть ту, которая так поразила, буквально ослепила его. Впрочем, не ослепила, нет, напротив это было какое-то внезапное озарение — образ давно знакомый и вместе с тем необычайный, настолько не похожий на всех, кого ему доводилось встречать раньше, что его невозможно было принять ни за явление реальной действительности, ни за игру воображения. В ту минуту он шел, совершенно ни о чем не думая, и ему решительно не от чего было прийти в восторг, если бы не появилось это, так сказать, неведомое еще природе существо, вызвавшее его невольное восхищение.

Он не подумал о том, что эта девушка могла быть в Верзье проездом или что она могла жить где-то поблизости, но не в самом городе, и хотя ему не удалось обнаружить никаких ее следов, он был твердо уверен, что вот-вот столкнется с ней лицом к лицу на улице.

Наконец он подумал о том, что должно было прийти ему в голову в первую же минуту: наверное, девушка каждый день возвращается с работы в одно и то же время. Он сделал ошибку, отыскивая ее наугад и бродя по улицам, где она только что прошла. Он узнал, когда кончается рабочий день в конторах, на заводе и в большом гараже.

Это ничего не дало. Никак не удавалось представить себе ее черты, и приходилось помнить, что выражение лица у человека часто и разительно меняется, но у него была уверенность, что он не спутает ее ни с какой другой и без колебаний укажет на единственную девушку, которая могла бы быть ею, а следовательно, и будет именно она.

Наконец, совершенно отчаявшись, он решил остановиться перед магазином обоев, где он увидел ее в первый раз, а точнее, один-единственный раз. Приходило ли ему в голову, что, если он вновь увидит эту девушку, она уже не будет для него единственной? И вот, когда он, размышляя об этом, стал глядеть на далекие крыши, словно взывая к небу, он вдруг ощутил чье-то незримое присутствие. Он обернулся и увидел удаляющуюся девушку, которая несла знакомую сумку с большим медным кольцом. Конечно, кольцо это не было бесспорной приметой, но Венсан испытал внезапное волнение. Чей-то образ — ее образ, как бы ни был он эфемерен, — очевидно, промелькнул все-таки перед его взором, пока он зевал по сторонам, — наверное, она, проходя мимо, взглянула на него.

Он пошел за ней. Рабочий день уже кончился, и Венсан подумал, что девушка работает, скорее всего, в конторе у какого-нибудь юриста и выходит на улицу не в определенные часы, а в зависимости от дел. Он не стал обгонять ее, чтобы убедиться, что это и есть она. У него было только одно желание — идти за ней, пусть даже на край света. Но на край света идти не пришлось. Она почти сразу же вошла в магазин «Фрукты и овощи».

Теперь она уже не могла от него ускользнуть. Но когда через несколько секунд Мерьо вошел в магазин, он ее там не обнаружил. Хозяйка магазина взвешивала артишоки для какой-то весьма высокомерной дамы, а два других покупателя, мальчик и пожилой господин, ждали своей очереди. Девушки не было. Мерьо стоял неподвижно, глядя на порей, уложенный в ящике. И вдруг в глубине магазина открылась дверь, и появилась девушка, одетая в белый халат. Она пришли после работы помочь матери. Она спросила у пожилого господина, что ему угодно.

Была ли это и в самом деле она? Как Венсан и опасался, он не узнал ее. Черты ее обладали удивительным очарованием, но он надеялся уловить то прежнее выражение какой-то внутренней свободы.

Пожилой господин, так же как и надменная дама, покупал много разной зелени, так что Мерьо успел хорошо рассмотреть девушку. Лицо ее было чутким и переменчивым, тогда как взгляд был затуманен какой-то мечтой, ибо она обслуживала покупателя совершенно машинально. Хотя лицо ее и не поражало с первого взгляда красотой, было очевидно, что, озаренное внутренним светом, оно порою становится ослепительно прекрасным. Она повернулась, и ее профиль, мелькнувший на какое-то краткое мгновение, почти возродил чудо первой встречи.

Наконец хозяйка занялась с мальчиком, а девушка повернулась к Мерьо, который от неожиданности сказал:

— Мне персиков. Да-да, персиков.

— Каких именно персиков и сколько? — спросила девушка.

Ее голос… Он вполне гармонировал с тем образом, который запечатлелся в его памяти.

— Сколько? — спросила она опять.

— Фунт.

— Всего один фунт?

— Пускай будет килограмм.

Что ему делать с килограммом персиков? Он заплатил и вышел, взяв пакет. Он шел вдоль улицы, пока она не вывела его в поля, туда, где дорога сворачивает у тополей. Свой последний персик он съел, глядя на тополь на фоне темнеющего неба.

Каждый из нас читал книги. Мерьо был достаточно начитан, чтобы предположить, что это начало любовной истории. Однако тут все было совсем не так просто. Он продолжал спокойно выполнять обязанности преподавателя литературы, и что касается Химены, доньи Соль, произведений Стендаля и всех прочих, то все это его ничуть не трогало. Все это не имело никакого отношения к девушке. Настоящая, несомненная любовь не имела к этому никакого отношения. Возникшее перед ним видение было не просто восхитительно, оно было немыслимо, словно луч невидимого, небывалого света прошел через город Верзье. Да, улица, дома, крыши, трубы, облака — даже они внезапно утратили свой привычный облик.

Он почувствовал, что должен проверить себя. Он снова зашел в магазин, но и следующая неделя не принесла ему ничего, кроме сомнений. Он узнал, что фамилия девушки — Софор: на вывеске золотыми буквами было написано: «Магазин Софор». Неблагозвучное сочетание. Потом он услышал, как ее называют Жанной, и это имя показалось ему слишком обыденным. Вот если бы ее звали Беатрисой… Впрочем, какое значение имеет имя? Все дело в самом человеке. Однако Мерьо вскоре почувствовал себя совершенно сбитым с толку.

Взвешивая фрукты, снимая с весов лишний персик или называя покупателю цену, Жанна неизменно была сдержанно-холодна. В общем-то, ничто в ее манерах не мешало мечтам о необыкновенном любовном приключении, однако эта сдержанность наводила на мысль о том, что она ни при каких условиях не пожелает выйти за рамки привычной повседневности и решительно не приемлет никаких необычных поступков. Чего же еще я ждал? — спрашивал он себя. Человек всегда остается таким, каков он есть. Но почему в первый раз она показалась ему более живой, какой-то более настоящей?

Он не знал, как заговорить с ней, чтобы получше узнать ее. Но нельзя же изучать девушку подобно тому, как изучают материал на уроке — задавая каверзные вопросы. Разговор начала она сама. Поскольку он не мог придумать ничего лучше, чем покупать три дня подряд по килограмму персиков, она предложила ему:

— Знаете, у нас еще есть чудесные абрикосы, и скоро будут сливы из Израиля.

Он понял, что его странная привычка съедать каждый вечер по килограмму персиков вызвала у нее некоторое любопытство. Наверное, он напоминает ей скорее чудаковатого холостяка, нежели семейного человека, которого посылают в магазин за покупками.

— Я вам объясню, в чем дело. Видите ли, я сам из Эгли. Часто прогуливаюсь здесь, в Верзье, — люблю подышать свежим воздухом. Думаю, что перейду работать в Верзье, и хочу получше узнать город.

Его действительно могли перевести в Верзье. Так или иначе, но девушка не могла не продолжить беседу — в магазине не было покупателей.

— Верзье славный город, — сказала она, — и люди здесь очень радушные.

Он спросил, давно ли она тут живет, и узнал, что ее родители переехали в Верзье несколько лет назад и что она, как он и предполагал, работает в адвокатской конторе.

В течение недели Венсан почти каждый день заходил в магазин, только теперь он стал покупать абрикосы. Каждый раз он беседовал с девушкой дольше, чем мог надеяться. Ее мать не обращала внимания на эти разговоры, очевидно, считая, что это способствует процветанию торговли. Положение Мерьо становилось затруднительным. Он вовсе не собирался ухаживать за этой девушкой. И не замечал у нее ни кокетства, ни малейшего желания поощрить его ухаживания. Но вот что смущало: в словах, которыми они обменивались, чувствовалось стремление что-то узнать, а что именно — трудно было определить.

Беседы продолжались, но почему-то Венсану стало казаться, будто они отдаляются друг от друга. Он сообщил, что ему не так уж хочется переселяться в Верзье. Она же имела намерение в скором времени уехать в Англию, и надолго. Что касается его самого, то он уже побывал в в Англии и теперь подумывал о поездке в Америку. Впрочем, пока он вообще никуда не собирался ехать, хотя уже прошло десять дней от начала отпуска.

Временами, когда она поворачивалась, он вновь видел некое подобие сияния вокруг нее, но то было только подобие, а совсем не то, первое озарение, расколовшее мир надвое. Это томило его, ибо мистический восторг, который он испытал однажды, явно оставался за пределами реальности. И все же в нем крепла уверенность, что именно она, эта девушка, даже не привязав еще его к себе по-настоящему, в одно мгновение перевернула все его мысли. Что-то должно было произойти, какое-то событие…

Событие это было, в сущности, незначительным. В один из дней, когда он вновь появился в Верзье (а таких дней было не так уж и много), в магазин зашла другая девушка — дальняя родственница Мерьо. Последний раз он видел ее девчонкой — как-то летом, на берегу моря, — и ему было приятно встретиться с ней вновь. Он узнал, что она подруга Жанны и их семьи раньше были очень дружны. Ее-то как раз звали Беатриса.

— Мои родители познакомились с Софорами недалеко от Бельфора. Они были фермерами, как и мы. Но потом они открыли торговлю, а мы по-прежнему занимаемся земледелием. Месяц назад мы купили ферму в Шюффильи — неподалеку от Верзье.

Желая возобновить знакомство с Жанной, Беатриса уже приезжала в Верзье на прошлой неделе. Госпожа Софор позвала мужа, молчаливого великана, который окинул Мерьо неприятным оценивающим взглядом, Беатрису тоже встретил без особого восторга.

— Я пришла пригласить Жанну в кино, — сказала Беатриса. — В кинотеатре идет отличный фильм. А ты, кузен, пойдешь с нами?

— Я зайду за вами после ужина, — ответил Мерьо.

Отказаться было невозможно. Придется теперь слоняться по улицам до начала сеанса, уничтожая очередной килограмм абрикосов.

— Беатриса, ты, конечно, поужинаешь с нами? — спросила Жанна. И тут неожиданно вмешался молчаливый гигант.

— И этот господин тоже, — сказал он.

Приглашение это прозвучало настолько неожиданно, что Венсану почудилось в нем даже нечто похожее на угрозу. Казалось, этот человек не способен ни на какие тонкости. Скорее всего, он пригласил Венсана потому только, что тот попался ему на глаза, да к тому же еще оказался родственником их друзей.

Их ждал незатейливый ужин в прилично обставленной столовой. Говорила почти одна только Беатриса. Она рассказала о том, как их семья перебиралась на новое место, об учебе обоих своих братьев. Мерьо сидел между Жанной и Беатрисой, словно принц, но не глядел ни на ту, ни на другую. И в кино они сели точно так же. Мерьо не знал, что и думать. Когда он прощался с хозяевами дома и благодарил их, господин Софор бросил ему: «Мы с вами еще увидимся». Мерьо задавался вопросом, не окажется ли он вскоре в плену у обстоятельств. Беатриса явно не понимала, что тут может возникнуть какое-либо осложнение. Жанна, со своей стороны, не ждала от этой встречи, по-видимому, ничего необыкновенного. И фильм оказался самым обыкновенным.

После кино Мерьо и Беатриса проводили Жанну до магазина, потом Беатриса умчалась на своей машине, а Мерьо пошел к своей, стоявшей на площади. На следующий день он записался в туристскую поездку по Италии, организованную реймской транспортной конторой. Однако он решил сообщить Жанне о своем предстоящем отъезде.

Жанна осталась для него, как говорится, просто знакомой. Случайный ужин в кругу семьи и посещение кинотеатра были событиями настолько обыденными, что не могли закрепить ничего, даже обычную дружбу. Разве что покупка персиков и абрикосов еще придавала какой-то смысл их отношениям, но и это было весьма зыбко. Наверное, их больше связывала пролегавшая между ними пустота, которую они ощущали оба. Могла ли она догадываться, какой он увидел ее в тот неповторимый день? Очевидно, она чувствовала, что отношения их не похожи ни на любовь, ни на дружбу, и поэтому говорила с ним тоном, исключающим всякую фамильярность.

— Я не прошу вас посылать мне открытки, — сказала Жанна.

— А я никогда их не пишу, — ответил он. — Утомительное занятие.

— Желаю вам удачно съездить во Флоренцию и в другие города.

— Возможно, я и не буду во Флоренции.

Он действительно не поехал во Флоренцию. Когда автобус доставил туристов в Милан, он отделился от своей группы, долго бродил по улицам, а потом пошел на вокзал. И купил билет до Эгли.

Хотелось ли ему вернуться в Верзье и увидеть Жанну? Вполне возможно, но в Реймсе он сошел с поезда, купил себе рюкзак взамен чемодана и пешком отправился на север. Короткими переходами он дошел до Шарлевилля, затем добрался до Бельгии и, наконец, попал в Голландию. Спал он в придорожных канавах. Погода стояла неплохая. Единственная трудность заключалась в том, что у него почти не было денег, но это его не волновало. Он почти умирал с голоду, но ни разу не подумал о возвращении в Эгли.

Ему даже хотелось умереть с голоду. Однажды в Ронсе какой-то торговец, поглядев на осунувшееся лицо Венсана, дал ему пакетик с грушами, который спас его от голодного обморока. Ему приходилось рассчитывать каждое су, каждый кусок хлеба. Но он с жадностью осматривал города, по которым проходил.

Природа интересовала его куда меньше. Правда, краски Северного моря потрясли его, а луга чудесным образом смягчали летний зной, но Венсан возненавидел все, что было хоть сколько-нибудь красивым. Его привлекали только маловыразительные предметы и пейзажи. Он долго рассматривал банановую кожуру, плававшую на поверхности канала в Дельфте. Когда начинали чистить эти каналы, здесь можно было найти все что угодно, вплоть до старого велосипеда. Порой в воде отражался сиреневый небосвод, такой же зыбкий, как вода; он мог бы показаться искусственным, и все же был нестерпимо реален. За изломом антверпенского небоскреба разлохмаченное облако дробило солнечные лучи, придавая им редкостную чистоту.

Наконец Венсан вернулся в Эгли. Ему особенно понравилось молчание, сохранявшееся на протяжении всего путешествия между ним и этой девушкой, чье имя он хотел бы забыть, равно как и место, где она жила. Ему казалось, что именно с того момента, как воцарилось это молчание, они и начали по-настоящему разговаривать. Иногда он называл ей деревню, по которой проходил. Почему-то ему пришло в голову, что она тоже путешествовала — ненадолго съездила в Динан и что она тоже сообщала ему, где находится в данную минуту… Он вернулся на работу и совсем перестал появляться в Верзье.

Не прошло и недели после его возвращения, как однажды, в воскресенье, к ним пожаловало семейство Беатрисы. После того как все попробовали печенья с неизбежным кофе, кузина увела Венсана во двор.

— Позавчера я виделась с Жанной, — сказала она. — Она не желает говорить о тебе, и ты, вероятно, тоже не захочешь говорить о ней со мной.

— Да, не стоит, пожалуй, — согласился Венсан.

— Вы оба идиоты. О чем вы только думаете? Ты стал худой как щепка, а она постоянно глядит куда-то в пустоту.

Венсан пожал плечами и, не найдя другой возможности переменить тему, стал говорить комплименты Беатрисе.

— Вот ты мне нравишься, — сказал он. — Не хлопочи-ка лучше за других. Мне нравятся девушки вроде тебя, без всяких сложностей.

— Какие девушки?!

— Считай, что я за тобой ухаживаю. Нет, я серьезно. Мне доставляет огромное удовольствие просто быть рядом с тобой. Подумай об этом хорошенько.

Что это ему вдруг взбрело в голову? Впрочем, Беатриса действительно вызывала у него симпатию. Почему бы ему и не увлечься ею? Но Беатриса не задумываясь ответила:

— Да ты издеваешься надо мной. Мы знакомы с тобой с детских лет, я знаю тебя как облупленного. Видишь ли, девчонки отлично во всем разбираются, и я тебя сразу раскусила. Ты просто лживый, двуличный тип.

Она вернулась в дом. Когда гости ушли, Венсан отправился бродить вокруг площади. Разве и впрямь не было выдумкой и ложью все, чем он жил? Учитель словесности, он гордился своим умением избегать напыщенных фраз, но легко поддавался иллюзиям, или, как считала Беатриса, лгал себе и другим.

Он прошел позади церкви и в задумчивости остановился. Чего он, в сущности, хотел? Он и сам не знал. Он смотрел на витраж: отсюда, с обратной стороны, невозможно было понять, что там изображено, но ведь он-то знает, что там картина, она существует, он отлично помнит ее. Возможно, в церкви человек глупее, чем снаружи, но там у него всегда перед глазами отчетливое изображение. Если Венсану и случалось быть в чем-то лживым, он все же понимал лучше других, каким истинным и каким чистым может стать мир в иные минуты. Но как обрести этот мир? Нужно поговорить с Беатрисой, она посоветует ему, что делать.

Как-то вечером он появился на ферме в Шюффильи. Родители Беатрисы приняли его очень радушно. Однако сама барышня хоть и не дулась на него, но держалась на расстоянии. Ему никак не удавалось поговорить с ней наедине: подали аперитив, и уйти из-за стола было невозможно. Когда он прощался, Беатриса шепнула:

— Приходи завтра пораньше. Мне надо поговорить с тобой.

На другой день он застал у них Жанну. Родители Беатрисы были заняты по хозяйству, и он остался в столовой один с двумя девушками. За окнами лил дождь. Начиналась осень. С видом рассеянным и безразличным он сказал что-то о погоде, но не в силах был отвести глаз от лица Жанны. Беатриса заговорила о том, кто как провел отпуск.

— А вы так и не поехали во Флоренцию? — спросила Жанна у Венсана.

Она вспомнила их последний разговор.

— Поехал, только не во Флоренцию, а в Бельгию.

— Значит, вы побывали в Нивелле, в Суане, в Ронсе…

Проходя через эти маленькие городки, он каждый раз воображал, что говорит с нею. Неужели каким-то чудом она услышала его? Конечно, она называла города наугад, но разве не могла она просто молча слушать его рассказ о путешествии? И он сказал в ответ:

— А вы ездили в Динан.

Это ее мать говорила когда-то о возможной поездке в Динан. Да уж, поистине странная была у них беседа.

— Жанна не знала, что ты сегодня придешь сюда, — заявила Беатриса.

— И я тоже.

— Но я догадалась, — сказала Жанна.

— И я, — сказал Венсан.

Их слова звучали отрывисто и резко. Венсан повернулся к Беатрисе:

— Ты нарочно устроила сегодня эту встречу, чтобы сосватать нас?

— А ты пытался увиваться за мной! — возмущенно воскликнула она.

Порывом ветра распахнуло окно. Венсан бросился закрывать его.

— Ну и погодка! — заметил он.

— Вот-вот, поговорим о погоде… — сказала Жанна.

В тех случаях, когда кто-то помогает двоим встретиться, каждый из этих двоих обычно бывает очень сдержан и следит за тем, чтобы не выходить за рамки простого обмена любезностями, напряженно ожидая, что же будет дальше.

Но эти двое в первую же минуту бросили вызов друг другу. Несмотря на весь свой апломб, Беатриса была обескуражена: что происходит между этими двоими? И только Венсан один знал, что явилось ему однажды видение, которое никогда не вернется. А что, если и Жанна поймет, что он надеялся в ней увидеть, и отвергнет его безрассудную мечту? Ведь это не было любовью в подлинном смысле слова.

Беатриса, чтобы как-то исправить положение, объявила, что пойдет приготовить чай.

— Ну вот, еще и чай! — воскликнул Венсан.

Жанна одновременно с ним сказала то же самое. Они переглянулись. Могли бы просто рассмеяться, но не захотели. Знала ли Жанна о том, какая улыбка осветила в эту минуту ее лицо? Как невыразимо трогает его эта улыбка. Словно набросок незабываемого портрета. Он опустил голову, потом выпрямился.

В глазах Жанны мелькнуло что-то похожее на страх.

Как бы там ни было, а ему всегда будет необходимо смотреть на Жанну, она же будет постоянно испытывать желание ощущать на себе его взгляд, встречаться с ним глазами. И не было в этом пока никакого чувства, никакого расчета, никакого уговора. Ничто не связывало их, кроме чуда, которое свершилось помимо них. Все это не имело никакой связи с реальной жизнью и тем более с их собственной жизнью. Единственное, что им оставалось, — это расстаться. И Жанна, должно быть, была искренне изумлена, когда Венсан вдруг заявил, пока Беатриса разливала чай:

— Завтра я приду поговорить с вашими родителями.

Жанна немного подумала. Потом ответила:

— Хорошо.

Наверно, то был перст судьбы, и лучше уж было идти проторенным путем: так по крайней мере знаешь, что должно дальше произойти. Они выпили чаю. Беатриса умудрялась все время говорить одна. Язык у нее был подвешен хорошо. Жанне и Венсану не пришлось больше сказать ни слова. Разошлись они очень просто. Беатрисе надо было отвезти Жанну домой, и Венсан проводил девушек до машины, держа над ними зонтик. Все их внимание было поглощено тем, чтобы не попасть под струи дождя, и это избавляло от новой неловкости.

На следующий день Венсан, как и было обещано, явился в магазин незадолго до закрытия и попросил разрешения поговорить с госпожой Софор. Жанна сказала, что она поедет к Беатрисе. Венсана провели в столовую, и госпожа Софор позвала мужа.

Этот шаг позволит ему за короткое время проверить, существует ли между ними действительное понимание или его нет. Когда тебя припрут к стенке, поневоле начнешь соображать, что тебе нужно.

Хватит всей этой поэзии, или этой лжи, как сказала бы Беатриса. Когда он и Жанна станут женихом и невестой, они смогут наконец узнать друг друга, а скорее всего, поймут, что им суждено навсегда остаться чужими.

Но события внезапно и неожиданно приняли другое направление. Господин Софор повел себя словно настоящий простодушный великан, которому нет дела до всяких там хитросплетений. Едва Венсан успел объяснить цель своего визита, как хозяин дома заявил, что обручение они отпразднуют в ближайшее воскресенье.

— Торжество состоится в «Восточной гостинице». Это будет настоящий банкет. За оставшееся время, дорогой жених, вы сможете приобрести кольцо, а мы — пригласить родственников и знакомых.

Сначала Венсан был даже доволен этим скоропалительным решением. Все приобретало характер настоящей катастрофы. Жанна, наверное, придет в негодование, да и сам он близок к этому. Он ждал какого-то взрыва. Он побывал у реймского ювелира и купил обручальное кольцо — одно из самых дорогих. В воскресенье он оделся как можно лучше и отправился в Верзье.

Он поставил машину на площади и, перед тем как войти в «Восточную гостиницу», по привычке зашагал вдоль главной улицы. Издали он видел, как в гостиницу входят люди. Наверное, это были гости. Супруги Софор и Жанна встречали их в банкетном зале. Близился назначенный час.

Венсан повернул назад, чтобы еще раз пройти по знакомому тротуару. Он миновал магазин обоев и остановился. Пора было возвращаться. Но он не сделал этого. Он миновал редкие дома предместья, увидел свекловичные поля и пустился через них напрямик.

Снова пошел дождь. Он не подумал о том, что все кончено, и теперь, после публичного разрыва, возврат к прошлому невозможен, сейчас у него было только одно желание: идти все дальше и дальше под проливным дождем.

Небо было почти сплошь затянуто тучами, извергавшими на свекловичные поля и луга шелестящие потоки воды. Однако вопреки всякой логике было почему-то светло. Равнина, на которой темнели пятна фруктовых садов, была ясно различима только у самого горизонта. Кругом царил глубокий покой. Венсан обругал себя дураком. И все-таки он испытывал необычайный прилив счастья.

Нет, он и не ждал чего-то исключительного, он просто растерялся под давлением обстоятельств. Сначала прекрасный образ смутил его; потом он встретил Жанну снова и отнюдь не был разочарован, но все это время он колебался, потому что боялся обмануть ее иллюзией любви, и в то же время был не в силах ее забыть.

Он дошел до края равнины, когда заметил на фоне неба верхушку навеса, который часто видел и раньше, когда проходил этой дорогой. Славное убежище. Его плащ начал уже промокать, да и нельзя же в самом дело бродить в полях всю ночь.

Войдя под навес, он с удовольствием услышал, как дождь стучит по толевой крыше. Он протянул вперед руку, чтоб не наткнуться на сложенную под навесом солому, и тут же отдернул ее, встретив чье-то плечо. «Кто здесь?» — пробормотал он. Может, бродяга? Он снова вытянул руку и почувствовал нежную грудь под тканью платья. Он воскликнул:

— Жанна!

Он не сомневался, что это была она. Как она попала сюда?

— Все очень просто. Я шла за тобой вдоль улицы. Потом сделала крюк и обогнала тебя, пока ты шел через поля.

— Неправда, — сказал он. — Ты пришла сюда сразу.

И она ответила не задумываясь:

— Да, я пришла сюда сразу.

— Послушай… — начал он.

— Слушаю.

Но он не нашел слов. И предложил:

— Выкурим по сигарете.

На ощупь он отыскал сигареты, дал ей одну, потом взял себе и щелкнул зажигалкой. Порыв ветра тут же погасил пламя, но в этой мгновенной вспышке Венсан снова увидел тот далекий, тот единственный образ.

— Это ты… — прошептал он едва слышно.

Она ответила:

— Да, это я, как тогда, в первый раз.

Она знала все. Тогда, в первый раз, она, конечно, видела его глаза и в этих глазах увидела себя — за пределами здешнего мира. Но все это было нереально. Поэтому и она тоже ни на что не надеялась, раздираемая, как и он, страхами и сомнениями. Он это понял в одну минуту. И спросил:

— Чего же ты хотела сегодня вечером?

— Уйти, только и всего, — ответила она. — Я не знала, что ты сюда придешь.

— Иди ко мне, — сказал он.

Они молча вернулись в город. Ему больше не хотелось смотреть в ее лицо при свете зажигалки. У первого уличного фонаря он взглянул на Жанну, и она посмотрела ему в глаза. Нет, это было уже не то. Она сама так сказала.

— Но это ничего, — сказал он.

— Да, это ничего.

Он прибавил:

— У меня твое кольцо.

Впереди жизнь. Они будут ждать. Быть может, пройдут годы, и однажды вечером они снова увидят друг друга. Они возвращались полями.

ДАНИЭЛЬ БУЛАНЖЕ

Перевод Г. Ерофеевой

Десерт для Констанции

Есть книги, которые помогают жить, — и остальные книги. Если рассматривать «Монографию кулинарного искусства» Констанции Кабриоле с точки зрения ее пользы — как моральной, интеллектуальной, так и практической, — то она принадлежит к книгам первого рода. «Монография» появилась на свет более века тому назад и затем несколько раз переиздавалась, каждый раз пополняясь новыми рецептами, перечнем припасов, которые надо иметь в хозяйстве, наименованиями вин и кухонной утвари, рекомендациями по обслуживанию и сервировке стола, объяснением, как лучше приготовить кофе и указаниями, как его следует подавать. Среди сведений о том, как приготовить пралине из флердоранжа и жареные молоки карпа, в ней можно было найти даже застольные песни, слова и ноты — в tempo appassionato. Такими интермедиями заполнялись прежде паузы во время пышных пиршеств. «Друзья, пустим чаши по кругу! С легким сердцем работа легка!» На основаниях настольных ламп изображены воркующие голубки, а фрукты и рыбы составляют портреты, как на картинах Арчимбольдо. Задумчивые поварята стоят, облокотившись на затейливые буквицы. И в каждой главе — тонкие гравюры на металле, изображающие пикники, где белую скатерть оттеняет темная листва, или дружеские пирушки — в тот момент, когда подают ликеры; пышные воланы пенятся в креслах, кавалеры в строгих визитках стоят сзади, небрежно опершись рукой о спинку кресла и гордо выпятив грудь; или же вечера при свете ламп — лакеи с бакенбардами, бутылки в серебряных ведерках со льдом.

Этот фолиант, посвященный искусству и науке правил хорошего тона, немало послужил на своем веку, и уголки его страниц пожелтели. Они испещрены рыжими точками и пятнами, напоминающими по форме печень, сердце или петушиный гребешок тем, у кого перед глазами прошло столько всякой живности, однако все страницы книги целы, листы крепко держатся на своей бечевочной основе, которая — если ее приправить шалфеем и чабрецом — могла бы вполне послужить для варки бесчисленных бульонов. «Монография», стоявшая рядом с подобными ей томами на полке в бывшем дымоходе старинного очага, превращенном в нишу, пережила три поколения и теперь перешла к Жюлю Топену, ставшему к концу своих дней налоговым инспектором. Этот старец за всю свою жизнь не открыл ни одной книги, в том числе и кулинарной. А ведь взглянув на форзац «Монографии», он мог бы задуматься о тех Топенах, от которых вел род и которые оставили в книге свои имена и даты, начиная с того самого Топена, который приобрел эту книгу. Арман Топен вначале служил разносчиком у одного из лучших кондитеров Парижа, затем стал вторым, а позднее первым подсобным рабочим в пекарне, и, наконец, пекарем. Оттуда он перебрался на кухню — в качестве шефа — специалиста по соусам, потом дослужился до должности метрдотеля, ведавшего столом и винным погребом графа Боффрэ, который скончался, не завершив своих пикантных мемуаров. Библиотека Армана перешла к его сыну, унаследовавшему его должность. Годы, крысы, пренебрежение владельцев библиотеки, отсутствие интереса к книгам и трудные времена вконец разорили библиотеку. Жюль Топен скончался у своего камина. Из дома вынесли и продали с молотка немногочисленную мебель и все сохранившиеся к тому времени безделушки. Свод правил хорошего тона в одной корзине вместе с каминными щипцами, подставкой для дров и вертелом попал к торговцу случайными вещами из Монружа, обиравшему провинцию. Он преподнес его в качестве бесплатного приложения мяснику, купившему у него набор досок для рубки мяса.

— Я не читаю книг, — сказал тот, — а для обертки формат не подходит.

Тем не менее «Монографию» он взял и подарил жене, но та не пожелала прикасаться к книге, побывавшей неизвестно в каких руках. Так что на другой же день труд Констанции Кабриоле попал в мусорный бак на проспекте Алезия.

Стоя одной ногой на подножке и держась рукой за поручень мусороуборочной машины, дагомеец Мамаду Канди в очередной раз спрыгнул на тротуар, чтобы опорожнить бак с отбросами. Когда он поднял четыреста двадцать первый бак за это утро, он заметил в нем книгу, снял рукавицы, загрубевшие, как железо, и с этой минуты превратился из мусорщика в ценителя кулинарного искусства. На странице 32 под люстрой с шестнадцатью свечами женщина в кринолине, с букетиком фиалок в волосах, наливала дымящийся кофе в чашку элегантного кавалера.

— Мамаду, schnell![1]

Африканец сунул книгу за пазуху, запахнул выцветшую куртку и снова принялся за работу. В глубине улицы бельфорский лев держал на почтительном расстоянии объезжавшие его автомашины. Наполненный мусором грузовик направился в объезд, сделав полукруг у лап льва, и стал набирать скорость. Мамаду на минуту подумал, что лев, похоже, вот-вот встанет во весь свой рост и бросится к Сене. Хозяин бистро, отмывавший тротуар перед входом, взглянул на высокого негра, который смеялся, стоя позади кузова, и на его белого напарника, выразительно постучавшего себя по лбу. Поистине странно начинался этот день.

На заводе, где сжигали мусор, Мамаду помог бригаде, сортирующей отбросы, а к полудню добрался до своего подвала на улице Шеврефей, где он — платя за это жилище около трех четвертей своего жалованья — обитал вместе с пятью такими же чернокожими приятелями. Все тут было общее: водопроводный кран, матрацы, маленькое оконце, лампа без абажура, две колоды карт, транзистор и печурка возле дверей. По другую сторону двери, в такой же узкой комнатушке — враждебный мир, где говорили только по-арабски. После риса со стручковым перцем, приправленного чадом мергеза[2], который шел из комнаты живущих напротив алжирцев, Мамаду Канди, ответственный в тот день за покупку сыра, разделил между всеми упакованный в соломку козий сыр, стоивший целое состояние, за что и получил нагоняй от товарищей. И как всегда, громче всех бранился тот, кто был Мамаду самым близким другом, уроженец Чада — Боколо Н’Голь.

— И все из-за этой упаковки, — говорил Н’Голь. — Без соломки за ту же цену купил бы вдвое больше. Смейся, смейся, можешь даже сыграть марш на этой своей соломе, как на губной гармошке.

И очень довольный собственной шуткой, он рассмеялся. Не удержалась от смеха и вся остальная компания, но тут им постучали в дверь, чтобы они вели себя потише. Однако ни один из них не поднялся со своего места, чтобы взглянуть, кто стучит.

— Отчего это, — спросил Мамаду, — лица у них всегда такие строгие — ну прямо отточенные ножи?

Он растянулся, собираясь вздремнуть после еды, и раскрыл книгу. Лампа над ним раскачивалась из стороны в сторону — это Н’Голь веером разгонял дым от поленьев.

— Что ты там читаешь? — спросил он.

— Кулинарную книгу, — ответил Мамаду Канди.

Н’Голь наклонился и увидел на картинке двух молоденьких женщин под зонтиком, отделанным бахромой. Сад, по которому они прогуливались, благоухал жасмином.

— Знаешь, Боно в больнице, — сказал Н’Голь. — Его место свободно. Хорошо бы нам с тобой работать на одном участке. Ведь ты все равно работаешь запасным на мусороуборочных… А шеф согласен… Тебе надо только немного подучиться — трех дней вполне хватит, у тебя ведь всегда все спорилось.

Мамаду, не ответив, перевернул страницу и прочел, какие вина следует пить после супа — мадеру, сухой херес, барсак, сотерн.

— Ну и к тому же на этой работе ты хоть будешь видеть людей, — продолжал Н’Голь. — А сейчас ты работаешь почти ночью и не видишь ничего, кроме отбросов.

— Между первым и вторым блюдом, — сказал Мамаду, — подается шербет с ромом.

Н’Голь громко захохотал.

— А сколько же всего блюд?

— Обычно три, — ответил Мамаду, перевернув страницу с таким важным видом, словно он уже овладел всеми премудростями Констанции Кабриоле.

По соседству со страницей, где были напечатаны ноты, молодчик в двух жилетах и с галстуком на манер ласточкиного хвоста разрезал ножку косули, красовавшуюся среди дымящихся бокалов пунша, а вокруг гирляндами свисали кабаньи головы, окорока, морские ежи и лангусты.

— Я свожу тебя к Брокару, — сказал Н’Голь. — К пяти часам шеф почти спит на ходу, выпив свой стаканчик, в таком состоянии он, как правило, не орет. Он едва сообразит, кто перед ним, и не сможет отказать мне — ведь это я нашел его часы под скамейкой в сквере.

Занятия подметальщиков проходили под руководством Леопольда Брокара на площади Антверпена. У каждого ремесла — свои секреты. Если правильно держать палку метлы и вовремя, без напряжения слегка поворачиваться всем корпусом, то можно сэкономить три взмаха метлой в минуту и выиграть время. Левая рука должна сжимать верхний конец палки, правая — находиться на высоте колена. К концу недели Мамаду Канди удостоился похвалы шефа.

— Ты далеко пойдешь, — сказал Брокар. — Держи голову выше. Должен признать, что американцы придумали единственную замечательную вещь: во время войны доверили вам, черным, свои автоколонны. У меня навсегда запечатлелись в памяти твои собратья за рулем. Они могли вести машину по пятьдесят часов кряду — без передышки. Будь у меня сто молодчиков с твоими способностями, я смог бы вычистить весь Париж. Кстати, в воскресенье нас собирают по поводу пересмотра расценок. Ты записался?

— Он запишется, — ответил Н’Голь.

Стараясь не пропустить ни одного слова шефа, Мамаду слушал, опершись на метлу, прутья которой согнулись под прямым углом.

— Черт побери, — воскликнул Брокар, — ты так метлу сломаешь! Хорошенькое начало! Отчего это вы не можете стоять, как все люди! Так и кажется, что норовите поскорее завалиться в постель. Но заставляй меня раскаиваться в том, что я устроил тебе работу в тихом квартале! И вот что я еще скажу тебе, Боколо: на первых порах ты будешь нести за него всю ответственность. Разойдись!

Н’Голю и Канди очень нравилось Марсово поле и прилегающие к нему улицы. Что говорить, консьержки из аристократических кварталов не станут болтать с вами так же охотно, как те, что живут на окраинах, но двое друзей вполне довольствовались обществом друг друга, а просторный открытый сквер в сочетании с обступившими его красивыми жилыми домами радовал глаз, как ничто другое. Они быстро распределили свое рабочее время и в полдень садились перекусить на скамейке в одной из боковых аллей. В этом квартале все, казалось, было организовано лучше, чем где бы то ни было, — даже обходы инспектора, наблюдающего за работой мусорщиков, и те совершались в строго определенное время. Не пропуская ни одного метра водосточного желоба, ни малейшего поворота гравиевой дорожки, Боколо и Мамаду все-таки умудрялись устраивать себе передышки.

Книга Констанции Кабриоле о правилах хорошего тона стала их библией. Положив на землю метлы и остроконечные палки для сбора бумаги, они задавали друг другу каверзные вопросы по кулинарии. Начинали с наиболее простых блюд, таких, как яйца всмятку или овощной отвар для варки мяса или рыбы. Рис или картофель, приготовление которых прежде казалось им таким незамысловатым, доступным даже ребенку, вдруг проявили коварство — особенно если рис готовили по-креольски, а картофель — в виде запеканки с молоком и, сыром. Однако стоило им освоить элементарные рецепты, как их охватило нечто похожее на опьянение. От одних названий уже текли слюнки: суп-пюре из салата-латука или суп из протертых устриц, гусь с глазированной репой или жареные палочки из трески, перепелка со сложным гарниром или кролик по-немецки. Несколько недель изучая поочередно книгу, они устраивали друг другу перекрестный экзамен: как приготовить сальми из бекаса а-ля Мазарини или куропатку под майонезом.

— Ну, брат Боколо, — говорил Мамаду, — твой омлет-суфле накрылся.

— А ты что, милый, хотел омлет из четырех яиц? — спрашивал Боколо.

— Да, из четырех, но тебе тоже нужно столько же.

— Ну что ж, я повторю: разбить восемь яиц, отделить желтки от белков, положить в желтки шесть ложек сахарной пудры и цедру с половины лимона, натертую как можно мельче. Все хорошо размешать.

— Пока все правильно, — говорил Мамаду, — а перед подачей?

— Взбиваю белки до образования густой пены и соединяю их с приготовленной массой. Затем надо взять кусок сливочного масла и положить на сковороду.

— Чтобы он расплавился на большом огне! — продолжал Мамаду. — Ты забыл упомянуть про большой огонь. Теперь нужно вылить на сковороду всю массу.

— Затем, когда масло впитается, помешать омлет. После этого я переворачиваю его на смазанное маслом блюдо и складываю пополам в виде полумесяца. И блюдо ставлю на горячую золу.

— Ты про это раньше не говорил, — заметил Мамаду. — Правильно. Продолжай.

— Посыпаю сахарной пудрой и ставлю в горячую печь.

— Весь секрет в том, чтобы печь хорошо прогрелась, — пояснил Мамаду. — Но следи за тем, чтобы твой омлет не подгорел. Теперь можешь его подавать.

— Ешь на здоровье, — сказал Н’Голь, разламывая купленный им батон. — Пока я говорил, ты даже не удосужился открыть банку консервов!

Озорной ветер прошелестел листвой. По аллее мимо них промчался клочок бумаги. Н’Голь поспешил проткнуть его острием палки и вернулся обратно с набитым ртом. Прежде чем приняться за сыр, они высказались по поводу угря. Мамаду предпочитал угря под белым соусом с луком и шампиньонами. Н’Голь склонялся к угрю по-английски, когда филе предварительно маринуют в лимонном соке, а затем обваливают в муке.

Потом они встали и рассудили, что пора идти. Было бы недурно теперь, после всего, выпить по чашечке кофе. Потом каждый отправился подмести свою улицу перед тем, как вернуться домой, в подвал. В этот вечер они собирались сыграть в бобы вшестером. Игра несложная, напоминающая карточный блеф. Каждый зажимает в кулаке несколько бобов — от одного до десяти — и называет любое число в десятке. Если, к примеру, он называет восьмерку, а бобов больше или меньше, тот, кто потребовал открыть кулак, забирает бобы себе. Игра ведется в очень быстром темпе, и ставка стремительно растет. Если одновременно разжав кулаки, два игрока называют правильное число, проигрывают оба. Н’Голь и Мамаду играли на пару и выиграли.

На следующий день они отправились покупать словарь, так как не знали некоторых слов, употребляемых Констанцией Кабриоле. Радость от изучения кулинарных рецептов несколько омрачалась из-за непонятных наименований каких-то кухонных приспособлений и терминов, например холщевая цедилка, процеживание с отстоем, выжималка для ломтиков лимона. Их товарищи смеялись до слез, когда слышали, как два приятеля загадывали друг другу загадки. Кто-то даже предложил сходить в больницу к Боно, который по-прежнему был очень плох, и рассказать ему обо всех этих яствах. Н’Голь решил, что это и в самом деле было бы совсем недурно.

Они отправились в барак, именуемый больницей, который находился на кольцевом бульваре. У Боно едва хватило сил очистить апельсин, который ему принес Мамаду. Он сидел в дальнем конце огромной общей палаты в синем халате, который еще больше подчеркивал его худобу. Выздоравливающие больные смотрели передачу по телевидению. Передавалась викторина на тему кино. Какой актер сыграл роль пастора во втором фильме, снятом в Швейцарии в 1935 году?

— Я хочу уехать отсюда, — сказал Боно, — я хочу вернуться домой. Я хочу увидеть свою мать.

— Увидишь ты свою мать, как же! — бросил ему нервный сосед.

Н’Голь и Канди поспешили вернуть недобрым словам их прямой смысл и заверили Боно в том, что он и в самом деле скоро увидит свою мать, раз ему этого так хочется. Перед глазами Боно тут же возникла родная деревня на берегу лагуны, дома на сваях, Канди тоже увидел сестер своего друга в юбочках из ракушек — они плели сети. Узкие пироги проплывали под домами мимо огромных дремлющих птиц.

— А сейчас, — сказала дикторша, — переходим к конкурсу, посвященному приближающемуся посту. Перед вами участники этой недели. Вы можете звонить нам во время передачи или записаться для участия в следующее воскресенье. Жизнь домохозяек, безусловно, становится все сложнее; предоставим им возможность немного помечтать.

Н’Голь смотрел на экран, на котором появился номер телефона студии. А Боно и Канди представлялось, как они поднимаются по бамбуковой лестнице в один из домов на сваях и в нос им ударяет острый запах шафрана, идущий от рыбы, которая вялится под навесом.

— Мы обсудим сегодня соусы. Наш первый кандидат молод, но вкус ведь не зависит от возраста.

Обнаженные рыбаки стоят выпрямившись в своих пирогах, которые образуют круг вровень с зеленоватой чертой горизонта. Они молча тянут огромную круглую сеть из гладкой, как зеркало, воды — и вдруг словно взрывом взметнуло брызги стекла и ртути: то сверкает и кипит рыба в сети.

— Канди, — крикнул Н’Голь, ткнув друга в бок, — ты слышишь? Они не могут отличить кремовую пассеровку от белой!

Его раскатистый хохот заставил повернуться от экрана всех зрителей. Его попросили замолчать, но он продолжал орать, обращаясь к экрану:

— Надо быстро помешивать, не давая муке поджариться! Ах макаки, ах белоносые!

Канди выпустил руку Боно и встал.

— А теперь, — сказал ведущий, — перейдем к следующему вопросу, на который вы, вероятно, найдете лучший ответ. Какая разница между соусами «метрдотель» — холодным и заправленным? Я повторяю вопрос…

И, пока он повторял свой вопрос, Боколо и Мамаду, подняв руки, словно школьники на уроке, принялись оглушительно кричать:

— Мелко порубить петрушку, лук, эшалот, добавить яичного соуса, смешать со сливочным маслом и лимонным соком.

— В заправленный надо добавить еще муки и стакан воды.

— Тише! — воскликнула дежурная медсестра, которая вошла с тележкой. — Вы не на базаре. Посещение окончено. Боно, а вам надо лежать в постели! Ну-ка, быстро уходите!

— В воскресенье, — прошептал Н’Голь на ухо Боно, — мы не придем, будем на телевидении. Вот увидишь, для меня такой конкурс — плевое дело.

— Итак, друзья мои, — сказала появившаяся на экране новая дикторша, — на следующей неделе мы будем разыгрывать большую сумму. Начинаем новый конкурс: «Кто это сказал?» У французов есть будущее, поскольку они помнят прошлое.

Медсестра взяла Боно под руку, глядя, как Н’Голь и Канди удаляются в глубь коридора, выкрашенного бледной, тусклой краской. Боно закрыл глаза и в ту же минуту увидел многоцветие закатных красок, предшествующее наступлению темноты. От камышей, растревоженных последним взлетом ибисов, поднимался терпкий запах перца. Еще минута, и лагуна заколебалась, как это бывает, когда глядишь на что-нибудь сквозь огонь.

Сестра помогла Боно улечься в постель и велела ему лежать спокойно. Поставленные в ряд кровати покачивались. Боно взялся руками за голову и крепко сжал ее, надеясь унять головокружение. Он сел на кровати, и глядевший на него сосед был поражен огромными белками его глаз.

— Мамаду, — сказал Н’Голь, покачиваясь в вагоне метро, — мы недостаточно хорошо знаем блюда, подаваемые перед десертом.

— У нас в запасе целая неделя, милый, — ответил с уверенностью тот. — Я справлюсь.

— Надо обязательно выиграть этот конкурс, — сказал Н’Голь.

— Ты еще сомневаешься? Я уверен, что мы выиграем и оплатим билет Боно, чтоб он мог уехать на родину, а мы с тобой будем раскатывать на велосипедах с моторчиком, как у нашего шефа. И уж ни в коем случае, дружище, не останемся жить в подвале.

Среди недели Леопольд Брокар, явившийся проверить их работу, заметил, что оба друга сидят у подножия конной статуи Жоффра перед зданием Высшей военной школы. Он выключил мотор и слез с велосипеда, желая застать приятелей врасплох. Прячась за цоколь памятника, к которому были приставлены обе метлы, он незаметно подкрался поближе. Голоса Боколо и Мамаду, переговаривающихся между собой, звучали настолько необычно, что Брокар тут же решил, что они, так же как и Боно, заболели. У всех его работников никудышное здоровье. Он прислушался.

— Мы сможем подарить цветы Констанции Кабриоле, — сказал Н’Голь.

Леопольд задумался: видел ли он когда-нибудь эту Констанцию? Несколько негритянок приходят иногда поглазеть, как он обучает своих рабочих на площади Антверпена. Они стояли серьезные и безмолвные, тесно сгрудившись позади кустов, словно позади барьера на скачках. Случалось, что одна из них отвечала на улыбку Леопольда, руководившего маневрами ансамбля метелок: «Мягче! Начнем сначала! Правая сторона! Эй ты, левша, не нарушай порядок, с тобой я займусь отдельно».

— А пока расскажи мне про взбитый крем, — сказал Канди.

Брокар выглянул и увидел обоих негров, сидевших рядышком в задумчивости, опершись локтями о колени.

«Эти мерзавцы бьют баклуши, — возмутился он, — а ведь еще только одиннадцать часов! Ну погодите-ка, я вам задам!»

— На полпинты крема взять пол-унции порошка камеди, полторы унции расплавленного сахарного песка, затем хорошо взбить с помощью плетеного венчика.

— Плетеного веника? — встревоженно переспросил инспектор.

Оба молодца, потеряв от неожиданности дар речи, уставились друг на друга.

— Разойдись! — приказал Брокар, но потом, движимый любопытством, произнес помягче: — Я не возражаю против небольших перерывов, когда этим не злоупотребляют. Констанция! Это, конечно, тоже какая-нибудь африканская девица. Чьи же она? Твоя, Мамаду?

— Нас обоих, — ответил Канди.

— Ну и ну, — захохотал Леопольд. — Всегда у вас все общее!

К легкой зависти примешивалось отвращение.

— Вы забыли водосточную решетку на углу, там ведь тоже надо убирать.

— А мы как раз туда и направлялись, — сказал Мамаду.

— Значит, вы все делаете вместе? — спросил Леопольд, снова чувствуя приступ раздражения. — Но ведь у каждого свой участок. Послушай, ты, отправляйся-ка туда! Разойдись!

Боколо и Мамаду пошли каждый в свою сторону, а Леопольд Брокар задрал голову, чтобы взглянуть на каменную лошадь, на которой сидел полководец. Командовать такой массой людей! Это действительно проблема, когда подумаешь, что в войсках тоже были негры. Он собирался уже сесть на велосипед, но вдруг заметил книгу у подножия цоколя. Подойдя, чтобы поднять ее, он взглянул на название. «Правила хорошего тона, — подумал Брокар, — начинаются с того, что нельзя оставлять вещи на улицах». Он открыл книгу наугад и увидел гравюру, называвшуюся «Раздумье». Толстогубый человек с тройным подбородком, заправив салфетку за жилет, отвернулся от сервированного стола и рассматривает при свете камина рыбу, наколотую на вилку. Над камином, где дымятся поленья, висит женский портрет, кажется, что женщина наклонилась вниз и тоже рассматривает рыбу на конце вилки. А в глубине комнаты к низенькой двери идет служанка, за которой по пятам следует кошка с поднятым вверх хвостом. Леопольд внимательно пригляделся к толстяку и нашел его не таким уж противным, каким он показался ему вначале. Перелистав еще несколько страниц, он увидел рецепты приготовления блюд и пожалел, что он холостяк. Вероятно, лучше всего передать находку в полицейский участок, куда за ней наверняка придет какая-нибудь кухарка из этого аристократического квартала. Подумать только, даже здесь кухарки и няньки начинают походить на какого-нибудь Боколо или Мамаду! Выходят на улицу, болтают, забывают о работе, теряют вещи своих хозяев. Леопольд взглянул на форзац книги. Может, там есть чье-то имя. В самом деле: Арман Топен, 1841 г., Наполеон Топен, 1873 г., Филипп, 1934 г.

— Что мне с ней делать? — сказал дежурный полицейский в участке, — она уже почти истлела и ничего не стоит.

— Это, очевидно, чья-то семейная реликвия, — ответил Леопольд, выходя из участка.

Он снова сел на свой велосипед и направился в сторону Высшей военной школы, больше не помышляя об инспекции. И что бы вы думали? Его негры снова крутились вокруг статуи.

— Вы что здесь опять делаете? — грубо спросил Брокар.

— Ничего, — сказал Канди, и Н’Голь подтвердил: — Ничего.

— Явитесь завтра на площадь к самому началу занятий!

Не успел Брокар исчезнуть из виду, как Мамаду и Боколо опустились на цоколь.

— Ее украли, — сказал Н’Голь. — А я-то думал, что это ты ее взял.

— Может быть, — предположил Канди, — ее отнесли в стол находок?

С метлами в руках они приблизились к полицейскому участку, однако какая-то неведомая сила мешала им войти. Они принялись подметать тротуар, который Мамаду уже подмел два часа назад. Полицейский сержант, стоявший в дверях, окликнул их:

— Вы что это усердствуете?

Два друга поспешили удалиться. Эта ночь была самой тягостной в подвале Монружа. А на следующий день в шесть часов утра их окончательно доконал Леопольд — он перевел Боколо в пятнадцатый округ, а Канди — в четвертый. Вечером товарищи, жившие вместе с ними, увидев лица Н’Голя и Мамаду, спросили, не стряслась ли с ними беда или, может, их ожидают какие-то неприятности.

— А как ваши рецепты, — спросил один из них, — и ваш конкурс?

— Да уж и не знаю, — ответил Боколо.

Присутствующие громко расхохотались. Каждый подумал про себя, что два друга-шутника просто разыграли их.

— Но книга-то существует, — воскликнул Н’Голь, — вы ее видели! Ну-ка, Канди, скажи мне, как приготовить голубей по-испански?

— Допустим, нас шесть человек, — сказал Мамаду загробным голосом. — Надо взять шесть голубей, выпотрошить их, обернуть лярдом, положить на дна листа промасленной бумаги, завернуть, перевязать и насадить на вертел.

— А затем жарить в течение сорока пяти минут, — подхватил Н’Голь. — Потом развязать, развернуть бумагу, выложить на блюдо, гарнировать гребешками и тушеными шампиньонами, полить густым соусом, приготовленным по-испански.

В комнате стояла мертвая тишина. Голая лампочка освещала молитвенное место. За дверью, по другую сторону коридора, хриплый голос умолял о чем-то пророка, подвывая, точно кошка, которую тянут за хвост.

— Для приготовления соуса по-испански, — шепотом продолжал Мамаду, — нужно в течение трех часов вываривать на небольшом огне бульон, который был предварительно приготовлен на большом огне из куска телятины, небольшого куска ветчины и двух старых куропаток, залитых белым вином с добавлением желе. Не забыть положить морковь и лук, воткнув в одну из луковиц три штуки гвоздики. Затем надо дать бульону немного выкипеть, после чего добавить мясной сок и красную пассеровку. Положить тмин, лавровый лист, шампиньоны, петрушку, мелкий лук, эшалот. Ну и, конечно, соль.

Друзья снова понурили головы, перед глазами у каждого отчетливо, словно луна на ночном небе, всплыло лицо Боно, смертельно бледное, отмеченное печатью потустороннего мира. Но тут же все задвигались, заговорили, весело засмеялись, кто-то взял в руки сковороду и стал изображать игру на тамтаме. Один из арабов принялся яростно стучать в дверь ногой, но ничто уже не могло остановить вырвавшихся наружу чувств.

Из подвальных окошек неслись звуки: с одной стороны коридора — мерные, кругами расходящиеся, точно щупальца спрута, ритмы тамтама, с другой — ползучие, точно змеи, щемяще-тоскливые жалобы Аравии. Опустевшая узкая улица Шеврефей превратилась в трап, перекинутый на борт отходящего в Африку судна.

Всем обществом было решено, что Боколо и Мамаду пойдут записаться на конкурс в телестудию, оставив на время Леопольда с его метлами. Пусть они занимаются своей кулинарией вплоть до самого часа передачи. Ну а если Брокар, выразив им благодарность от имени администрации, уволит их, можно будет договориться с Пантекотом Сене — оптовиком, который торгует шляпами и статуэтками и вечно ищет продавцов. Аплодировать успеху друзей они отправятся все вместе в больницу, так как время телепередачи как раз совпадало с часами посещений.

Тем временем Боно стало хуже — он едва прикасался к еде и весь день лежал неподвижно в постели. Несколько раз в неделю он отправлялся через двор в рентгеновский корпус в сопровождении медсестры, и та задавала ему вопросы, отвечать на которые у него не было ни сил, ни желания. А ведь она была мила с ним, пожалуй, даже слишком мила, если учесть, что ее слова предназначались тем, кому осталось недолго жить.

— В следующий отпуск, — говорила она, — я отправлюсь в туристическую поездку. Мне хотелось бы увидеть, где находится эта знаменитая деревня на сваях. Вы ведь рассказывали о ней замечательные вещи. Ах, если бы я могла сейчас же сесть в самолет! Так вы говорите, ваша семья живет рыбной ловлей и изготовлением ожерелий из ракушек? И ваш дядя перевозит людей на пароме к свайным постройкам? Наверное, к вам уже начали съезжаться туристы и ваша сестра открыла лавку, где можно купить чучела птиц, раскрашенные яйца и яйца с миниатюрной комнаткой внутри. У нас в семье когда-то была монахиня-кармелитка, она оставила нам такой сувенир. Ну просто прелесть! Она соорудила внутри яйца алтарь с распятием и подсвечниками и поместила туда крошечную молящуюся монахиню, которая была очень похожа на нее самое. Свободного времени у нее было предостаточно, иначе такую удивительную вещь не сделаешь. Ну что вы молчите, Боно? Вам не холодно? Между этими корпусами «Д» и «Е» ужасные сквозняки — и зимой, и летом.

Понимая, в каком состоянии находится Боно, старшая медсестра проявила великодушие, и в воскресенье после обеда у него собралась вся компания: Боно и четверо из его посетителей сидели на стульях и следили за Боколо и Мамаду, появившимися перед ними на экране, где руководитель конкурса приветствовал их с шутливой сердечностью, в которой чувствовалось, однако, некоторое превосходство, хотя и вполне дружественное.

— Друзья из наших бывших владений, — сказал он, — я вижу, вы остались по-настоящему нам признательны, и признательность эта исходит от желудка, но так ли? Копилка кухарки за этот месяц пополнилась! В ней сейчас двенадцать тысяч пятьсот франков. Ее получит тот, кто сумеет ответить на все вопросы нашего шеф-повара. Мсье Н’Голь, вы из какой страны?

— Из Чада.

— Имя Н’Голь имеет какое-нибудь отношение к нашему прославленному генералу?

— Да, да, — ответил Боколо, — отец назвал меня так в его честь.

— Скажите нам, нужно ли предварительно отварить дичь для того, чтобы приготовить куропаток под майонезом?

— Ни в коем случае, — ответил Боколо. — Надо зажарить куропаток накануне на вертеле. Отрезать крылышки и ножки, снять кожу и замариновать перед тем, как залить майонезом.

Канди первым из присутствующих громко зааплодировал.

— Ну что ж, мсье Н’Голь, я полагаю, что вы получите копилку, если только вам не придется разделить ее с другими кандидатами.

Затем спросили даму, которая допустила ошибку, объясняя способ приготовления бычьего хвоста с чечевицей, потом другую, у которой ратафия[3] из семи трав насчитывала только шесть (она не смогла назвать кориандр), и, наконец, члена «Клуба ста», который забыл сказать о том, что при приготовлении поросячьих ушек «а ля буржуаз» надо положить ложку муки.

— Сможет ли наш последний участник мсье Канди из Дагомеи претендовать на равенство с мсье Н’Голем? Это будет наш последний вопрос.

— Итак, — сказал человек из «Клуба ста», — весь ваш конкурс сводится к зубрежке? До чего вы низводите интеллект? Какая-то ложка муки, я…

— Прошу вас, — парировал руководитель конкурса, — у нас существуют свои правила, так же как и в кулинарии. Там учитывается время приготовления блюда, здесь — время ответа. Итак, мсье Канди, начнем. Откройте нам секрет приготовления рубца под белым соусом.

Собравшиеся в больничной палате друзья Канди как зачарованные смотрели на экран. Зрители, сидевшие в первом ряду, обернулись к ним, подняв большой палец в знак победы. Боно восторженно улыбался.

— Боно, — обратился к нему проходящий мимо врач, — вы плохо себя чувствуете?

Тот в ответ лишь повел подбородком в сторону экрана, где Мамаду Канди вдруг охватил неудержимый смех, передавшийся двум аудиториям. Руководитель конкурса не знал, что ему делать, и отчаянно тряс колокольчиком.

— Вам остается две минуты на ответ, — бросил он Канди. — Мсье Канди… полторы минуты… минута с четвертью!

Но Мамаду предпринимал отчаянные попытки, чтобы не свалиться на пол. В конце концов он все же упал на колени, и камера запечатлела этот неожиданный кадр. Мамаду показывал пальцем на Н’Голя и хохотал так, что, казалось, микрофон не выдержит. Тут объявили конец передачи, и все зааплодировали Н’Голю, которого показали крупным планом. Слышно было, как Мамаду сквозь икоту бормотал:

— Когда рубец будет отварен, надо нарезать его на маленькие ломтики, не превышающие размера крупной монеты.

— Слишком поздно! — крикнул руководитель конкурса. — Мы вручаем копилку мсье Н’Голю! Ваше имя приносит удачу, — сказал он, повернувшись к Боколо.

Итак, Боно был одним махом доставлен в Котону. На родине его не ждали, многие считали его уже мертвым после того, как от Мамаду пришла открытка, на которой была изображена Эйфелева башня, а на обратной стороне написано: «Врач говорит, что сквозь Боно проходит ветер, как сквозь эту башню. У него продырявлены легкие. Благодаря курсам, где нас обучали, мы теперь работаем в мусороуборочной фирме. Любящий вас Мамаду».

Вечером состоялся праздник в честь возвращения блудного сына. Двадцать пирог направились к причалу, где останавливались такси. Мать, братья и сестры Боно танцевали в венках из сиреневых лилий. Все целовались. Две пироги вернулись назад. Здесь не было только отца семейства, посаженного в тюрьму за то, что он утопил вора, кравшего рыболовные сети. Да, его не увидели на набережной, зато он видел все сквозь бамбуковую решетку, в том числе и вечерний кортеж в честь своего сына. Лодки, в которых сидели гребцы, напоминали насекомых, скользящих по ртути. Люди в пирогах, вереницей проплывавших между сваями, из деликатности замолкли. Боно поднял руку, приветствуя отца, — он догадывался, что тот видит его из своей темницы. Вскоре в хижинах зажглись огни в медных чашах, и под усеянным звездами небом деревня тихонько покачивалась на сваях, похожая на большую счастливую птицу.

Леопольд Брокар стал лучшим другом Боколо и Мамаду, подаривших ему новый велосипед с моторчиком. Оба они, как и прежде, подметают Марсово поле, но не пожелали расстаться с общежитием, где к дверям прикреплена их фотография, снятая в телестудии в день триумфа. Они нередко вспоминают об утраченной книге, и это воспоминание вызывает у них раскаяние. Не следовало им так долго ждать, прежде чем решиться переступить порог полицейского участка.

— Что вам надо? — спросил их участковый полицейский.

— Потерянную книгу по кулинарии.

— Вы ее потеряли или нашли?

— Я нашел ее, — ответил Мамаду, — а потом потерял. Полицейский сержант долго рассматривал их, не произнося ни слова, а потом снова принялся что-то писать. Рядом с ним печатал на машинке его коллега.

— Это не вы случайно выступали по телевидению? — спросил он, прервав работу.

— Да, мы.

— Я это понял, хотя все вы похожи один на другого. Книга по кулинарии… подождите-ка. Да, была здесь такая. Припоминаю — синяя, изрядно потрепанная, вся в пятнах.

— Именно так. — Мамаду вздохнул с облегчением.

— Точно так, патрон, — с надеждой подхватил Боколо.

— Ее взял Мутон, — сказал полицейский своему коллеге. — Он на днях растапливал бумагой печку. Я заорал на него, да было уже поздно, от книги осталась только половина.

Оба друга вышли и некоторое время брели, с трудом переставляя ноги. Они пытались утешить друг друга. Перед глазами у них, подобно крыльям ангела, трепетали страницы книги.

— Огонь — это прекрасно, — произнес наконец Боколо.

— Смотря что горит, — поправил его Мамаду.

Лейка

В широко распахнутое окно, окрашенное в тот красноватый цвет, который обычно называют грязно-розовым, вливалась волна душного воздуха, насыщенного запахами мандаринов, еще каких-то фруктов, раскаленного асфальта, разомлевших от жары птиц и моря, а все вместе напоминало аппетитный аромат только что испеченного лимонного кекса. Тетушка Фелиция рассматривала в бинокль стоявшие на рейде суда: на западе — строгий ряд сторожевых кораблей, похожих на аккуратно расставленные игрушечные кораблики; на востоке — торговое судно, с которого спешно растаскивали груз тоненькие подъемные краны, а дальше — целый лес флажков, пестревших на мачтах прогулочных яхт, и бешено мчавшиеся по водной глади моторные лодки. Потом она снова направила бинокль прямо перед собой, чтобы убедиться, что одномачтовое суденышко дядюшки Антонина на месте — в трех кабельтовых от приморского бульвара, она даже могла прочесть название, выведенное на борту, — «Мимоза». Она осторожно протерла стекла носовым платком, который прятала у себя на груди, и возобновила наблюдение. Антонин спал на узкой палубе, поджав под себя ноги и положив голову, прикрытую панамой, на связку канатов. Было пять часов пополудни, и морскую гладь не нарушало даже легкое дуновение ветерка. Тетушка Фелиция вздохнула с облегчением. Как правило, по пятницам ее муж ведет себя вполне благоразумно, как и подобает человеку, вышедшему на пенсию. На рассвете он отправляется на рыбную ловлю и располагается всегда прямо перед домом, чтобы Фелиция ни на минуту не теряла его из виду. Вернувшись, он разбирает свою коллекцию марок, ровно в полдень с наслаждением съедает испеченную прямо на огне рыбу, затем следуют послеобеденный отдых, работа в саду и чтение на сон грядущий. «Почему по пятницам все так мирно?» — не перестает удивляться Фелиция. И тем не менее она и в пятницу наблюдает за ним так же, как и в остальные, более беспокойные дни. Исключение составляет, пожалуй, лишь вторник, когда он отправляется в церковь или приводит в порядок могилу родителей на кладбище, расположенном высоко, на склоне холма, откуда прибрежные скалы кажутся неподвижно лежащим у воды крабом, широко раскинувшим клешни; создается впечатление, будто вся наша жизнь — это сплошной процесс пищеварения.

Тетушка Фелиция снова принялась вышивать очередную салфеточку. Она дарила их всем своим племянникам и жалела, что у нее нет сына, с тихой грустью представляя себе квартиру, в которой он мог бы жить, — именно он, ибо тетушка Фелиция не представляла, что у нее могло быть несколько сыновей или дочь. Это был бы мальчик, похожий на Антонина, такой же крепкий, с жуликоватым взглядом и, конечно же, аптекарь, как и его отец; по вечерам он возвращался бы из своей аптеки домой, где все было бы так же тщательно расставлено по местам: цветочные горшки, вазы, статуэтки, стаканы, бутылки, и каждая ваза или статуэтка — на своей салфеточке. В такие влажно-жаркие, как утроба, послеполуденные часы невольно приходят на ум дети, их образ стоит перед тобой неотступно, и кажется, что вся жизнь идет шиворот-навыворот.

Да, именно мальчик. Такой же озорной, как и Антонин, только за ним не придется следить, как за мужем. Она готова была заранее примириться с супружеской неверностью сына, пусть он бы отомстил за ее обиды и огорчения. Нет, за сыном она, конечно, не стала бы следить в бинокль, держать постоянно в поле своего зрения, у него она не стала бы нюхать воротнички, усы и манжеты, чтобы узнать, не пахнет ли здесь духами соперницы! «Ну вот, — говорит она про себя, — „Мимоза“ снялась с якоря. Но где же она?» Лодка причалила на своем обычном месте — возле цветочного рынка. Через двадцать пять минут он толкнет калитку сада и раздастся звон надтреснутого колокольчика, похожий на треск яичной скорлупы.

— Ну что это за колокольчик, — говорит мужу Фелиция, — даже не поймешь, звенит он или нет. Вот уже два года, как я прошу сменить его. Можно подумать, что тебе нравится незаметно исчезать из дома.

Дядюшка Антонин не ответил, хотя ревность Фелиции не могла оставить его равнодушным. Как ни странно, с возрастом она стала действовать на него возбуждающе, и иногда по вечерам он задавался вопросом, уж не старый ли колченогий бес-искуситель в последний раз испытывает его. Ну конечно же. Иначе отчего у него с весны пробудилась такая ненасытная страсть к покупкам? Новая панама, светло-желтые туфли, на которые он раньше не осмелился бы даже взглянуть, пиджак из пестрой ткани и потом эта новая зеленая лейка с длинным отвинчивающимся носиком… Фелиция встретила его нежно, она всегда вставала со своего места, чтобы поцеловать его, как и в первый день их супружеской жизни. В самом деле, что изменилось по сравнению с их встречей сорок лет тому назад? Ничего. Только теперь Фелиция передвигается с трудом. Вот и все. В остальном она сохранила все свои привлекательные черты, как это описывалось в романах времен ее юности: молочно-белый цвет лица, жемчужные зубы.

— Ну как? — спросила она.

— Да так… ничего.

— Ты никого не видел?

— Видел, — ответил дядюшка. — Просто невероятно, что они могут проплыть со своим кислородным аппаратом такое расстояние под водой. Ты не видела их?

— У меня нет времени разглядывать твою «Мимозу», — сказала Фелиция.

— Они вынырнули возле меня, — продолжал Антонин, не сомневаясь в том, что жена лжет, — целая дюжина. Парни и девушки. Решили передохнуть немного, уцепившись за мой якорь. Черт побери, до чего же хороша современная молодежь! Если все так пойдет и дальше, лет через сто мы увидим людей прекрасных, как боги! Ты не находишь, что у сегодняшних парней есть что-то такое, чего не было у нас в студенческие годы?

— И у девушек тоже, — ответила Фелиция.

— Ах, девушки! Я нахожу, что у них стала пышнее грудь.

Фелиция бросила на него свирепый взгляд, и он замолчал.

— А еще что?

— И ноги у них длиннее.

— Я спрашиваю, видел ли ты что-нибудь еще?

— Нет, — ответил Антонин. — У почтовых служащих новая форма. Цена на черешню выросла в два раза по сравнению с прошлым годом. Через две недоли в Зеленом театре выступает Торелли — исполняется музыка Пуччини, Леонкавалло. Пойдем?

— Как хочешь.

— Ты можешь ответить что-нибудь более вразумительное? — возмутился дядюшка Антонин. — Как хочешь! Я хочу пойти на концерт, чтобы мы оба получили удовольствие. Ты ведь всегда делила со мной все удовольствия.

— Знаю, — обронила Фелиция.

— Что ты знаешь?

— Знаю, что ты говоришь правду, — ты ведь всегда думал обо мне, когда бывал с другими. Я знаю. О, ты мне не лгал! Ты молодец!

— А-а! — басом протянул Антонин. — Слава богу, я никогда не знал, что такое ревность. Ну зачем же, моя милая, все время так терзать себя? Неужели нельзя избавиться от этой проказы?

Антонин погладил ей руку и в ожидании ужина взял книгу. Это был последний бестселлер, имевший шумный успех, — «Я — чемпион бильярда» — мемуары неграмотного человека, записанные каким-то послом. Антонин купил ее в универсаме, увидев, что передвижные тележки для товаров забиты книжными томиками. Он раскрыл книгу наудачу. «В столице горчицы Дижоне по приезде в отель я решил собраться с силами, сосредоточиться и пребывал в этом состоянии до следующего вечера, когда была назначена встреча с югославским чемпионом, знаменитым Хладником. Я был еще молод, и мне были неизвестны некоторые секреты нашей профессии, как, например, то, что надо пить теплое пиво маленькими глотками в течение трех часов, чтобы расслабиться».

— Может быть, ты меня слишком любила! — вдруг сказал Антонин. — Я вовсе не жалуюсь. Меня это по-прежнему трогает, но подумай, как тяжело жить рядом с человеком, которого заставляешь страдать по любому поводу. Знаешь ли, ты иногда сама подавала мне идеи — сама указывала опасных, с твоей точки зрения, женщин, которых до этого я даже не замечал.

— Люси Дюпен, Йоланда Лабросс! — воскликнула Фелиция.

— Да, и еще Жюли Кабан, Рэн Попино, — продолжал Антонин.

— Ламбертина Жермонад.

— Где-то они теперь? — вздохнул Антонин.

— А тебе очень хотелось бы знать!

— Это ты постоянно думаешь о них, — продолжал он, — а не я. Когда ты напоминаешь мне о них, все сразу возникают у меня перед глазами. Да и существуют ли они вообще на свете?

Со стороны арсенала послышался рев сирены.

— Но зато ты, ты — здесь, — сказал Антонин с нежностью.

— Еще скажешь, что это они еще удерживают меня на земле?

Тетушка Фелиция внезапно расстроилась, и Антонин подумал, что человек стареет и грубеет только внешне, тогда как в душе — все та же свежесть чувств, те же огорчения и ошибки, что и в молодости. Он снова погладил руку жены, заметил темные пятнышки на коже и узловатые суставы, а затем, подняв взгляд, увидел, что на щеках все тот же нежный пушок и глаза все те же — прозрачно-голубые. «Возможно, ревность, столь близкая к ненависти, помогает нам держаться в форме», — подумал он, но в ту же секунду ясный и пристальный взгляд Фелиции словно подернулся золотистой тенью и превратился в блуждающий взгляд Моизетты Мериназ — владелицы чайного салона на бульваре Адмирала Пошуза. Приходилось признать очевидное: в него действительно вселился бес-искуситель.

— О чем ты думаешь? — спросила Фелиция.

— О чемпионе бильярда, — ответил Антонин. — Интересная история. Знаешь ли ты, что теплое пиво…

— Прости меня, — сказала Фелиция, — но я не могу себя переделать. Сегодня ты весь день был у меня перед глазами, но вчера или позавчера ты исчезал больше, чем на час, вернулся поздно…

— Я же тебе сказал, что пил чай в кондитерской около вокзала.

«Как это могло случиться, — подумал Антонин, — что я опять соврал?» Салон Моизетты находится на противоположной стороне города. Так, значит, это Моизетта Мериназ. Да, это она! Всегда одетая в черное — темный двойник моей дорогой Фелиции. Такие же тонкие щиколотки, такая же стройная шея и в то же время все совсем иное! Может быть, и голоса у них похожи и мысли? Моизетта — вдова. Фелиция тоже часто чувствует себя вдовой. Сколько раз я оставлял ее одну… И ведь желаю ей лишь хорошего, но, подумать только, ей хочется, чтобы я все время висел у нее на шее. Ревность для нее не что иное, как потребность в страдании, — вот в чем дело! Может, мне надо было изменять ей открыто? Но она права: не могу я поступать иначе. Разве человек способен внезапно перемениться?

Он снова открыл книгу как раз на той странице, где описывается полуфинал 1935 года, когда югослава обыграл подросток-итальянец семнадцати лет. Этот король зеленого сукна обосновался в Абиссинии во время вторжения войск Муссолини, предал своих, стал одним из финансовых советников негуса и построил казино на сваях, прямо посреди заповедника для львов. Антонин смотрел на строчки, а перед глазами была Моизетта: она отчитывала двух официанток в крохотных белых передничках, улыбалась Антонину, спрашивая его, не хочет ли он добавить сливок в чай…

— Я часто видела вас перед моей витриной, — заявила она при первой встрече, — и сказала себе: вот волевой человек. Он увидел мое песочное печенье, ему захотелось его попробовать, но он не входит.

— И вот я все же здесь и приду сюда еще не раз, — улыбаясь, ответил Антонин.

— Вы оставили свою аптеку? Я тоже подумываю, не уйти ли мне от дел.

— Моя жена не выходит из дома, — пояснил Антонин. — Мы живем на холме. Каждый день я спускаюсь к своей лодке. «Мимоза» — это моя давняя мечта. А мечты так убаюкивают и усыпляют. Чуть только выдается свободная минутка, я спешу туда. Ну и конечно, по утрам ужу рыбу, что может быть лучше рыбы, которую поймал сам? У меня легкая рука на рыбу. Мой отец называл меня «донжуаном рыболовного крючка».

Моизетта улыбнулась. Обычно сюда приходят мужчины усталые или задумчивые, едят и пьют молча. А у этого какой-то необыкновенный, ласкающий слух голос. Наверное, не одну поймал на крючок… Моизетта рассмеялась. Официантки посмотрели на нее с удивлением. Они давно не видели свою хозяйку в таком хорошем настроении. А дядюшка Антонин, обычно не имевший привычки давать на чай, положил на блюдечко бумажку.

— Уж не ошибся ли он, мадам? — сказала официантка, показывая деньги хозяйке.

— Вы что же думаете, он сделал это ради меня? — взволнованно спросила Моизетта.

Дядюшка Антонин все еще пребывал в чайном салоне. Стук бильярдных шаров смешивался с позвякиванием чайных ложечек, с постукиванием шариков из слоновой кости в ожерелье Моизетты, которым она играла совсем по-детски, перекидывая его справо налево, и вдруг все эти звуки перебил звон стеклянной пробки, которую тетушка Фелиция вставляла в горлышко графина, разлив по рюмкам ликер, который они оба любили потягивать перед тем, как подняться к себе в спальню. Этой ночью дядюшка и тетушка спали беспокойно, над ними витали образы прошлого и обоим было не по себе. Рассвет, поднимающий в руке солнце-апельсин, разбудил их.

На следующей неделе Антонин принес домой печенье, купленное у Моизетты. Он дважды пил чай в салоне с белой лепниной, покрытой сеткой позолоты, и признался, что очень сентиментален — даже тогда, когда дело касается мертвых, — а потом, уже без всякой иронии, сказал, что не знает места более тихого, чем кладбище. Антонин уверял, что там, наверху, куда он приходил ухаживать за могилой своих родителей — и Моизетта растрогалась, обнаружив в этом немолодом уже мужчине хорошего сына, — и гвоздика пахнет лучше, чем на плантациях, где аромат действует на вас одуряюще, и даже море с его запахом, поднимающимся от горячих камней, кажется умиротворенным.

— Ты куда собрался? — спросила Фелиция.

— Сама видишь, — ответил Антонин, показывая ей на лейку. — Как всегда, на могилу родителей.

— А для чего тебе понадобилась новая лейка? — спросила она.

Она следит за тем, как он поднимается по дороге и идет в сторону кладбища. Обернувшись, он машет ей рукой и исчезает. Машина Моизетты уже ждет его возле кладбищенской ограды. В первый раз они пришли вместе взглянуть на могилу — прямоугольный земляной холм, окаймленный крохотными кустиками самшита, перемежающимися низенькими, но густыми кустами роз. На камне, высеченном в форме дорожного знака, выгравированы имена.

— Я тоже люблю, чтобы все было просто, — сказала Моизетта. — Не будем терять времени даром.

Они вышли с кладбища и пошли по дороге, поднимавшейся в гору. Через четверть часа им обоим было по двадцать лет.

— Это просто невероятно! — воскликнула Моизетта, когда садилась в машину. — Вы знаете, я вовсе не такая… У меня не было приключений со времени…

— Завтра, — прервал дядюшка Антонин, целуя ей руку, — завтра на этом же место.

Он смотрел, как она удалялась. Она высунула руку из кабины и помахала ему. Машина исчезла вдали.

Не меньше десяти раз они побывали в маленьком, полуразрушенном домике в конце оливковой рощи, когда тетушка Фелиция решила, что Антонин слишком часто отлучается из дома со своей лейкой. Тут бинокль бессилен был ей помочь — дорога сразу же терялась за изгородями и зеленью. В остальном же расписание Антонина ни в чем не изменилось, и она могла целый день наблюдать за ним, пока он был на борту «Мимозы». Но вот он стал добираться до дома медленнее. Он даже прихрамывал. Упал на молу. Что ты хочешь, такой возраст. Он даже несколько раз ходил посоветоваться с врачом — подумать только, этот человек, который сохраняет ему здоровье, жизнь и мог бы требовать за это плату, ничего не берет!

Однако тетушка Фелиция заметила, что Антонин то хромал меньше, когда уходил со своей лейкой, то, наоборот, сильней. Она решила как-нибудь сама сходить на кладбище. На это у нее, конечно, уйдет немало времени, но она все же постарается туда добраться. Непонятная сила влекла ее вперед, и она сначала почти шагала легко, особенно на ровных участках дороги перед плавными поворотами. Фелиция остановилась, чтобы отдышаться. Их дом был уже далеко внизу, на розовой крыше пестрели голуби. Но, когда она снова начала подъем и миновала еще один поворот, ее ожидал удар в самое сердце. В нише стены, вдалеке от всего, вдалеке от кипарисов, которые, словно темное пламя, взметнулись над серой кладбищенской оградой, стыдливо пряталась лейка с отвинченным носиком. Фелиция подняла ее, вставила носик на место и тихо побрела домой, чувствуя спазмы в горле и тяжесть в груди — точно такую же, какой налились ноги, отказывавшиеся ей повиноваться.

Вернувшись домой, дядюшка Антонин несколько раз приложился к горлышку графина и, утолив жажду, радостно-возбужденный вошел в столовую. На подоконнике на фоне предательского бархатного неба вырисовывались геометрические формы лейки…

— Ах, так это ты! Ты нашла ее! — произнес он. — А я-то уж подумал, что у меня ее украли. Напрасно таскал ее с собой сегодня. Надо было только очистить от гусениц самшит. Земля со вчерашнего дня еще влажная.

— Лучше ходить по этой земле, чем оказаться под ней, — сказала Фелиция, — ты как считаешь?

— Конечно.

— А вот я иногда, — продолжала она, — думаю наоборот. Сегодня, например. Я имею в виду себя.

Антонин посмотрел на лейку, ее силуэт напоминал какое-то апокалиптическое чудовище — с овальным телом, точно у опаленной птицы, с длинным носом и дырой на спине, а на конце носика — отверстие, похожее на глаз. Антонин вдруг почувствовал, что он в аду.

— Твои родители теперь уже ничего от тебя не требуют, — произнесла Фелиция. — Предоставь их праху спокойно перейти в самшит, траву или розы… Не надо снимать гусениц, не надо поливать. Оставайся-ка лучше на своей «Мимозе». Когда я тебя вижу, я ничего не боюсь. Ты надел галстук? Что за странная идея? Шелковый галстук? Откуда он у тебя появился?

Она подошла к неподвижно стоявшему Антонину, дернула за галстук, так что легкий узел тут же развязался, и бросила его на землю. Антонин мысленно прощался с Моизеттой. Нет, придется подождать приезда племянников, тогда он сможет уплывать на своей лодке в море. Он попросит их высаживать его немного подальше, в бухточке, где Фелиция его не увидит. Он урвет еще несколько свободных часов и, быть может, немного удовольствия. Последнего удовольствия. Он улыбнулся, покорно принял из рук Фелиции тарелку с протертым супом без соли и сухой хлебец, а потом отправился вместе с женой в постель, где оба легли, уставившись в потолок. Звучавшая вдали музыка проникала в открытое окно вместе с легкими струйками счастья.

— Зачем ты встаешь? — спросила Фелиция. — Хочешь закрыть окно?

— Нет, — пробурчал дядюшка Антонин, — хочу поднять галстук. Он явно замерз.

Он вернулся в постель и лег, бережно держа в ладонях кусочек шелка. А потом, повернувшись на бок, поднес его к губам.

ФРАНСУАЗА САГАН

Перевод Н. Жарковой

Бархатные глаза

Жером Бертье как безумный гнал машину, и его жене Монике приходилось делать над собой немалое усилие, чтобы сидеть с беспечным видом, будто она и не замечает этой головокружительной гонки. Впереди был уикенд, охота на серну, значит, для Жерома поездка эта — истинное удовольствие; он любил охоту, и жену, и деревню, и даже друзей, за которыми они собирались заехать: Станисласа Брема и его подружку (после развода Станисласа подружки у него менялись каждые две недели).

— Надеюсь, они уже готовы, — проговорил Жером. — А какую девицу, по-твоему, он подкинет нам сегодня?

Моника устало улыбнулась.

— Откуда же мне знать? Думаю, нечто в спортивном стиле, ведь охота на серну — дело нелегкое.

Он кивнул.

— Даже очень. Вот я все думаю, как это Станислас все еще хорохорится в его годы, ну, в общем… в наши годы… Если он еще не собрался, мы прозеваем самолет.

— Ну, ты в своей жизни пока ничего не прозевал, — ответила Моника и негромко рассмеялась.

Жером Бертье покосился на жену и подумал: что́ она хочет этим сказать? Был он человеком мужественным, верным, спокойным. Он знал, что еще нравится женщинам. В течение тех тринадцати лет, что он был женат на Монике — единственной женщине, которую любил по-настоящему, — он сумел обеспечить ей благополучную, полную удовольствий жизнь. Однако временами он не мог не задаваться вопросом, что скрывается за этим спокойствием, что таят эти темные, безмятежные глаза его красавицы жены.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он вслух.

— А то, что мы еще ни разу ничего не прозевали: ни в делах, ни в жизни, даже на самолет не опоздали ни разу. Уверена, что и серну ты тоже не прозеваешь.

— Надеюсь, — протянул он. — Не за тем я хожу на охоту, чтобы стрелять вхолостую, и поверь мне, на серну охотиться всего труднее.

Они подъехали к большому дому на бульваре Распай, и Жером трижды просигналил, наверху тут же распахнулось окно и показался мужчина, приветливо помахавший им рукой. Жером высунул голову из машины и прорычал:

— Поторопись, старик. Иначе мы опоздаем на самолет.

Окно закрылось, и минуты через две появился Станислас Брем со своей новой подружкой.

Насколько Жером был крепок, решителен и точен в движениях, настолько Станислас долговяз, расхлябан и вертляв. Его новая подружка оказалась очаровательной молоденькой блондинкой, судя по всему, это была чувствительная особа — из тех, кого зовут «дамочками для уикенда». Они уселись на заднее сиденье, и Станислас представил свою спутницу остальным.

— Моника, дорогая, разрешите представить вам Бетти. Бетти, это Моника и ее супруг, знаменитый архитектор Бертье. С этой минуты ты находишься в его подчинении, так как он у нас главный.

Они посмеялись, и Моника дружески протянула руку этой Бетти.

Машина направилась в Руасси. Станислас нагнулся вперед и спросил своим чуть резковатым голосом:

— Вы-то хоть довольны, что мы едем?

И, не дождавшись ответа, он повернулся к своей подружке и улыбнулся ей. Ему на редкость шла эта роль соблазнителя, весельчака, чуточку вырожденца, чуточку плейбоя, чуточку хищника. И как завороженная, Бетти ответила ему улыбкой.

— Ты только представь себе, — начал он без перехода, — я знаю этого человека уже двадцать лет. Мы вместе учились в коллеже. Каждый год Жером оканчивал с первой наградой, а когда мы дрались на переменках, считалось, что у него лучший удар справа, чем он и пользовался, чаще всего защищая меня, потому что уже тогда я был изрядным недотепой. — И, указывая на Монику, добавил: — А ее я знаю тринадцать лет. Обрати внимание, дорогая, перед тобой безупречно счастливая семейная пара.

Сидевшие на переднем сиденье Жером и Моника, казалось, не слушали его болтовни. Легкая, почти сообщническая улыбка тронула их губы.

— Когда я развелся, — продолжал Станислас, — это они утешали меня в моем горе.

Машина по-прежнему шла на огромной скорости, теперь уже по Северной автостраде, и юной Бетти пришлось чуть ли не во весь голос прокричать свой вопрос:

— Почему в горе? Твоя жена тебя разлюбила?

— Да нет, — завопил ей в ответ Станислас, — это я ее разлюбил, и поверь мне, для истого джентльмена — это просто ужасно.

Он захохотал и откинулся на спинку сиденья.

А потом был Руасси, этот адский Руасси, и приходилось только дивиться, с какой ловкостью Жером предъявлял билеты, сдавал багаж, словом занимался всеми делами. Остальные трое лишь смотрели на него — обе женщины, естественно, привыкли к услугам мужчин, а Станислас, очевидно, считал для себя делом чести не пошевелить и пальцем. Потом были бесконечные коридоры, эскалаторы, по которым они спускались под целлофаном попарно, неподвижные, словно оледеневшие — две типичные благополучные пары наших дней. Потом был самолет, они так и вошли парами — и Моника стала смотреть, как бегут по небу тучи в отведенном им узком квадрате иллюминатора. Жером поднялся, и тут же перед ней возник профиль Станисласа, который для виду указывал на что-то происходившее за стеклом, а сам тихо шепнул:

— Я тебя хочу, слышишь, хочу, устраивайся, как знаешь, но я хочу тебя именно в этот уикенд.

Она удивленно моргнула, но промолчала.

— Скажи мне, что и ты тоже, — все с той же улыбкой добавил он.

Моника повернулась, серьезно взглянула на него, но ответить не успела, так как радио громко объявило: «Мы летим в Мюнхен, займите ваши места, пристегните ремни и будьте добры до взлета не курить». С минуту они смотрели друг на друга в упор, как смотрят любовники или враги, потом он снова широко улыбнулся и занял свое место. Жером уселся рядом с Моникой.

Дождь лил как из ведра. Они наняли автомобиль и покатили к охотничьему домику. Понятно, за рулем опять сидел Жером. Прежде чем войти в машину, Моника как-то особенно ласково положила руку на плечо той, что именовалась Бетти, и спросила, не укачивает ли ее в дороге. Бетти, по-видимому не избалованная вниманием, молча кивнула, и в ту же минуту очутилась на переднем сиденье рядом с Жеромом.

Жером был в прекрасном расположении духа. Кругом лежала палая листва, шел дождь, наползал туман, и приходилось внимательно следить за дорогой, но свет фар, писк «дворников» и рокот мотора как бы воздвигли между ним и всеми остальными некую стену, и это было даже приятно. Как всегда, он чувствовал себя ответственным за все, он как бы вел сейчас свой маленький космический корабль. Он то прибавлял скорость, то притормаживал; он привычно и уверенно взял на себя руководство всеми остальными. Виражи были крутые, и уже начала сгущаться ночная мгла. Лиственницы и ели вплотную подступали к узкому шоссе, где-то совсем рядом ревел поток. Через опущенное окно Жером вдыхал привычные запахи осени. Моника и Станислас молчали, очевидно из-за этих крутых виражей. Он обернулся к ним.

— Не спите? Бетти, по-моему, сейчас начнет похрапывать.

Станислас захохотал.

— Нет, нет, не спим, мы смотрим в темноту.

— Хотите послушать музыку?

Он включил приемник, и необыкновенный голос Ла Кабалль заполнил машину. Она пела арию Тоски. К великому своему изумлению, Жером вдруг почувствовал, как к глазам его подступают слезы, и машинально включил «дворники», еще не вполне понимая, что не осень повинна в том, что у него туман перед глазами. Вдруг ему подумалось: «Люблю эту погоду, люблю эту страну, люблю эту дорогу, люблю эту машину, но более всего я люблю темноволосую женщину, что сидит там, на заднем сиденье, женщину, которая принадлежит мне и сейчас с таким же, как и я, наслаждением слушает голос другой женщины».

Жером вообще никогда ни перед кем не изливал душу, говорил он мало и чаще с самим собой, чем с другими. О нем сложилось мнение, будто он человек простой, отчасти даже грубоватый, но вдруг ему захотелось остановить машину прямо здесь, выйти на шоссе, открыть заднюю дверцу, обнять жену, и, как это ни смешно в данных обстоятельствах, сказать ей, что он ее любит. Голос певицы взлетал ввысь, оркестр следовал за ним как зачарованный, и, захваченный этим голосом, Жером машинально и, пожалуй, даже растерянно — хотя никак не подходило к нему это слово — повернул верхнее зеркальце и взглянул на жену. Он думал, что увидит ее такой, какой она обычно бывала на концертах — неподвижная, застывшая, с широко открытыми глазами, но он слишком неожиданно повернул зеркальце и увидел, что длинные худые руки Станисласа держат руку Моники. Он сразу же вернул зеркало в прежнее положение, и музыка вдруг превратилась в какофонию беспорядочных, раздирающих уши звуков, под которые вопила что-то полоумная певица. На мгновение он перестал видеть дорогу, ели, не заметил даже приближавшегося поворота. Но уже в следующее мгновение в нем проснулся человек действия, ответственный за жизнь трех других, он круто вывернул руль, слегка притормозил и спокойно подумал, что хочет, чтобы этот сидящий сзади человек, этот длинный блондин с голубыми глазами, прижимавшийся к его жене, умер завтра же и от его собственной руки. Вышеупомянутый человек с голубыми глазами заметил, что машина вильнула, и к лицу Жерома приблизилось, почти прикоснулось лицо его друга детства, отныне ненавистное лицо.

— Ты что? — спросил Станислас. — Заснул?

— Нет, — ответил Жером, — просто слушал «Тоску».

— «Тоску»? — весело подхватил Станислас. — А что там у них происходит?

— Сейчас как раз Скарпио решил из ревности убить Марио.

— И он совершенно прав, — захохотал Станислас, — что ему еще остается?

Он откинулся назад, туда, где притаилась Моника, и Жером сразу же почувствовал огромное облегчение. Дикий безумный рев хора утих, и Жером улыбнулся.

И впрямь, что ему еще остается?

Охотничье шале, сложенное из березовых бревен, с разбросанными по полу шкурами, с каминами и с головками охотничьих жертв, прибитых на стенах, было достаточно просторно. Ничего не скажешь, прекрасное местечко! Но внезапно этот дом показался ему нелепым. Он разбудил Бетти, вынес из машины вещи, разжег камин и попросил сторожа приготовить им поесть. Поужинали они очень весело — под американские песенки, которые наигрывал старенький электрофон, — так вдруг захотелось шальному Станисласу. Потом они оказались в своей спальне вдвоем, он и Моника. Она раздевалась в ванной комнате, а он, сидя в ногах постели, приканчивал бутылку «Вильгельмины».

Он чувствовал, как что-то застыло у него внутри, мучительное и непоправимое. Он знал, что не решится спросить ее: «Значит, это правда? Это он? С каких пор? Почему? И чем все это кончится?» В сущности, он давно не разговаривал с женой. Возил ее повсюду с собой, кормил и ласкал, но не разговаривал. И он безотчетно почувствовал, что эти его старомодные вопросы, чем бы ни были они вызваны, прозвучали бы нелепо, не к месту и, наконец, просто вульгарно.

Пил он усердно, без какой-либо цели, но и не от отчаянья. Просто пил, чтобы успокоиться. Не такой он был человек, чтобы прибегать к снотворным или возбуждающим средствам. Да я просто ничтожество, «славный малый», и только, с горькой усмешкой подумал Жером, и вдруг его охватило презрение к самому себе.

В комнату вошла Моника. Все те же темные волосы, все те же высокие скулы, все тот же спокойный взгляд. На ходу она провела ладонью по его волосам привычным жестом, выражающим одновременно и покорность и властность, и он не отстранился.

— У тебя усталый вид, — сказала она, — ложись поскорее. Вы же завтра чуть свет идете на охоту.

Странно, почему он до сих пор не задумывался над этим. Моника никогда не охотилась, ни разу не пожелала присоединиться к ним. Уверяла, что пугается выстрелов, что вид рвущихся вперед собак ей неприятен, — словом, не любила она охоты. А он никогда, в сущности, не задумывался, почему Моника не хочет пойти с ними, ведь, в конце концов, она не боится ни усталости, ни многочасовой ходьбы, вообще никогда ничего не боится.

— Странно, — проговорил он, и ему вдруг показалось, что язык не слишком повинуется ему, — странно, что ты не любишь охотиться.

Моника рассмеялась.

— Десять лет не перестаешь удивляться?

— Никогда не поздно начать, — ответил он не слишком остроумно и, к собственному своему изумлению, покраснел.

— Да нет, — сказала она, ложась в постель и зевая, — уже поздно. Видишь ли, я очень люблю диких зверей, они близки мне, что ли…

— Близки? — переспросил он.

Моника улыбнулась и потушила лампу со своей стороны.

— Да нет, я просто так сказала. Почему ты не ложишься?

Он покорно стянул свитер, сбросил ботинки, разделся и рухнул поперек постели.

— Ну и лентяй! — заметила она и, перегнувшись через него, потушила его лампу.

Он вслушивался в тишину, Моника дышала ровно, вот-вот она заснет.

— А как по-твоему, — спросил он, и собственный голос показался ему неуверенным и робким, точно у ребенка, — как по-твоему, действительно Ла Кабалль хорошо спела арию Тоски?

— Конечно, превосходно, — ответила она. — А почему ты об этом спрашиваешь?

Они помолчали, потом она расхохоталась своим обычным негромким, непринужденным смехом.

— Под влиянием оперы, а может быть, и осени или той и другой вместе ты становишься романтиком.

Он нагнулся и впотьмах нащупал на ночном столике бутылку «Вильгельмины». Вино обжигало и холодило и не пахло ничем. «Я могу сейчас повернуться, — подумал он, — взять ее в свои объятия и делать с ней все что угодно». И кто-то другой в нем, кто-то ребячески слабый и изголодавшийся, робко протянул руку. Он тронул ее за плечо, и удивительно естественным движением она повернула голову и поцеловала эту руку.

— Спи, — сказала она, — уже поздно. Я сегодня совсем измучилась, а завтра ты будешь измучен. Спи, Жером.

Он убрал руку, повернулся на другой бок, и растерянный ребенок уступил место сорокалетнему мужчине, и этот мужчина, лежа в темноте, согретый выпитым вином, методически, скрупулезно обдумывал, как он может, пользуясь оптическим прицелом и гашеткой, с помощью огня и металла устранить из жизни эту чужую женщину, лежавшую рядом с ним, и этого ненавистного блондина, этого чужака по имени Станислас.

Было уже десять часов. Погода стояла прекрасная, просто ужасающе прекрасная. Целых три часа они бродили по лесам. Егерь засек великолепную серну, и Жером дважды видел ее в бинокль, но сейчас он преследовал иного зверя. У этого зверя были белокурые волосы, замшевый костюм, отделанный кожей, и его очень трудно было подстрелить. Два раза Жером промахивался. В первый раз тот, другой, прыгнул в кусты, решив, что Жером увидел серну. Второй раз между его добычей и поблескивающим черным стволом ружья вдруг неожиданно возникла светловолосая головка Бетти. Но сейчас позиция была беспроигрышной. Станислас Брем стоял в самой середине полянки, прислонив ружье к бедру и перенеся тяжесть тела на одну ногу. Он смотрел на синее небо, на рыжую листву, и лицо его выражало почти непереносимое счастье. Палец Жерома лег на спусковой крючок. Сейчас эта голова разлетится на части, и уже никогда этим белокурым мягким волосам не лежать на руке Моники, сейчас в эту нежную кожу — кожу порочного подростка — вопьется заряд крупной дроби… И вдруг Станислас, как и всякий человек, считающий, что его не видят, поднял обе руки, потянулся, ружье свалилось на землю, а он даже не заметил, поглощенный счастьем, мгновением омерзительного самозабвения.

С таким чувством, словно его ударили по лицу, Жером нажал на спусковой крючок. Станислас вздрогнул и огляделся с видом не столько испуганным, сколько удивленным. Жером, опустив руку, увидел, впрочем без малейшего оттенка гордости, что она совсем не дрожит, и заметил со злостью, что забыл переставить прицел. Стрелял он с двухсот метров, с классического расстояния для дичи. Он поправил прицел, снова вскинул ружье на плечо, но на сей раз ему помешал голос егеря, именно помешал, а не напугал.

— Вы что-нибудь увидели, мсье Бертье?

— Мне показалось, что вон там куропатка, — обернулся он к егерю.

— Не надо стрелять, — продолжал егерь. — Если вы хотите взять серну, не подымайте лишнего шума. Я знаю, куда она пошла и где ее можно будет достать, только не спугните ее раньше времени.

— Простите, пожалуйста, — сказал Жером, понимая, что все получилось очень глупо. — Я больше не буду стрелять.

И он зашагал за стариком егерем.

Удивительное дело — гнев не прошел, но ему отчего-то стало весело. Он знал, твердо знал, что убьет Станисласа сегодня, но ему доставляла удовольствие мысль, что он сделает это не сразу, а с нескольких попыток.

Через два часа он заблудился. Впрочем, заблудились они все, серна оказалась слишком хитрой, охотникам пришлось рассыпаться по всему лесу, загонщиков явно не хватало. И, следуя за своим зверем, не за тем, на кого охотились все остальные, он самым нелепым образом наткнулся на второго — серна стояла на скале, против солнца. Казалось, она неподвижно застыла здесь навсегда. Инстинктивно Жером схватил бинокль. Его трясло, он был совершенно измотан и еле переводил дух. Он вдруг почувствовал себя ужасно старым — да, ему уже сорок, и он любит женщину, которая его разлюбила. От этой мысли на секунду все померкло у него перед глазами, но потом он снова навел бинокль и увидел серну почти рядом, казалось, протяни руку и коснешься ее. Серна была молодая, шкурка желтоватого оттенка, у нее были тревожные, но гордые глаза, она косилась то на долину, откуда могли появиться враги, то на гору, ей вроде бы нравилась эта игра со смертью. Было в ней что-то хрупкое и боязливое, вместе с тем она казалась неуязвимой. Жерому почудилось, будто она остановилась там, дабы показать себя во всем обаянии своей невинности, быстроты, проворства. Она была очень хороша. На такого красивого зверя Жерому никогда еще не доводилось охотиться.

«Потом, — подумал он, — потом я убью этого типа (он не смог даже вспомнить имя Станисласа). А тебя, мой прекрасный друг, я заполучу сейчас».

И он начал карабкаться по головокружительно отвесной тропинке — к ней, серне.

А там, внизу, охота разбрелась. Собаки лаяли то слева, то справа, свистки раздавались все глуше, и Жерому почудилось, будто он покинул некий грязный, надоевший ему мир и вернулся в родной дом.

Хотя ярко светило солнце, становилось все холоднее. Жером снова поднес бинокль к глазам и убедился, что серна по-прежнему здесь. Ему почудилось даже, что она взглянула на него. Переступая мелкими шажками, она скрылась в лесу. Жером добрался до леса только через полчаса. Он шел по следу до самого ущелья, где серна снова поджидала его. Теперь только двое участвовали в охоте — он и серна. Сердце Жерома билось как бешеное, его замутило, он присел на землю отдохнуть, потом снова направился по следам зверя. Наконец решил сделать привал, достал из ягдташа кусок хлеба с ветчиной, и, пока он ел, серна ждала его, по крайней мере он так считал. Часам к четырем он понял, что далеко оторвался от остальных охотников и что силы его подходят к концу, а серна все была впереди, недоступная, нежная, и, глядя в бинокль, он все так же ясно видел ее. Неуязвимая для пули и недосягаемая для охотника, она по-прежнему была здесь.

После восьми часов проследования Жером устал, в голове у него все спуталось, и он поймал себя на том, что заговорил сам с собою вслух. Он называл серну Моникой, и, спотыкаясь на ходу, то грубо ругался, то умолял: «Да не беги же ты так быстро!» Он на минуту остановился в нерешительности перед небольшим озерцом, потом спокойно вошел в него, держа ружье над головой; вода доходила ему до пояса. А ведь он знал, что это опасно да и, наконец, просто глупо при такой погоде. Когда он поскользнулся, он вначале не сделал даже никакого усилия, чтобы удержаться на ногах, и упал навзничь. Вода залила ему рот и нос, он едва не захлебнулся. И тут его охватило чувство какого-то сладостного наслаждения, — наслаждения собственным одиночеством, что уж никак не было в его характере. «Сейчас все будет кончено», — подумал он, но тут в нем пробудился прежний уравновешенный человек. Он поднялся на ноги и вышел, дрожащий, растерянный, стучащий от холода зубами, из этого злополучного озерка. Этот случай напомнил ему что-то, но что именно? Он опять заговорил вслух:

— Когда я слушал пение Ла Кабалль, мне чудилось, что я вот-вот утону, что я уже утонул. Это очень похоже на то, как я впервые сказал, что люблю тебя, помнишь? Мы были у тебя, и ты бросилась ко мне, ты помнишь, тогда мы впервые любили друг друга. Я так страшился лечь с тобой, и я так этого жаждал — у меня было ощущение, что я сейчас покончу с собой.

Он вытащил флягу с коньяком из ягдташа, где лежали намокшие и уже бесполезные патроны, и долго с наслаждением пил. Потом схватился за бинокль — серна стояла по-прежнему — Моника-любовь (он уже не знал точно ее имени), — и она ждала его. Слава тебе господи, осталось еще два неподмокших патрона в стволе ружья.

К пяти часам солнце стало косо уходить за горизонт, как это бывает обычно осенью в Баварии. Когда Жером добрался до последнего ущелья, он громко стучал зубами. Рухнул на землю и растянулся на солнышке. Моника присела рядом с ним, и он снова заговорил с ней вслух:

— Помнишь тот случай, когда мы поссорились и ты решила меня бросить? По-моему, это произошло дней за десять до нашей свадьбы; я лег тогда на траву — было это у твоих родителей, стояла плохая погода, — и мне стало очень грустно. Я закрыл глаза и, как сейчас помню, вдруг почувствовал, что мне на лицо упал солнечный луч, это воистину было удачей, в такую погоду, а когда я открыл глаза, жмурясь от солнца, ты сидела рядом со мной, вернее, стояла на коленях, смотрела на меня и улыбалась.

— Да, да, — ответила она, — прекрасно помню. — Ты вел себя в тот день гадко, и я действительно рассердилась. Потом пошла тебя искать, и, когда я увидела, что ты такой злющий лежишь на лужайке, мне стало смешно, и я тебя поцеловала.

Она исчезла, и Жером поднялся, протирая глаза. Ущелье упиралось в отвесную, почти вертикальную скалу, и серна остановилась перед ней в нерешительности. Наконец-то Жером настиг ее. Она принадлежит ему по праву. Впервые в жизни он преследовал зверя десять часов подряд. Он остановился у входа в ущелье, еле переводя дух, взял ружье. Поднял правую руку и стал ждать. Серна глядела на него теперь с расстояния всего двадцати метров. Была она по-прежнему красива, хотя шерстка стала влажной от пота, и ее глаза, сине-желтые, бархатные глаза ее — на солнце толком не разберешь — пристально смотрели на него.

Жером прицелился, и тут серна совершила промах — она повернулась и попыталась, очевидно уже в десятый раз, прыгнуть на скалу и, очевидно десятый раз, поскользнулась, сорвалась вниз и съехала неуклюже и странно — при ее-то изяществе. И осталась лежать недвижная, трепещущая, но по-прежнему не смирившаяся под направленным на нее дулом ружья.

Жером никогда потом не смог объяснить себе, почему и когда именно он решил не убивать эту серну. Возможно, его остановил отчаянный и неловкий ее прыжок, а может быть, ее красота и мирная животная кротость, застывшая в чуть раскосых глазах. Впрочем, он и не пытался это понять.

Он повернулся и побрел назад по той же незнакомой дороге, пока не дошел до места, где была назначена встреча охотников. Его ждали, его повсюду искали, все уже сходили с ума от тревоги. Но когда они наперебой стали расспрашивать его, где же серна и где он ее оставил, он, полуслепой, окоченевший и изнемогающий от усталости, еле добрался до двери и рухнул на пороге, так ничего и не ответив.

Станислас налил ему стакан коньяку, а Моника, присев к нему на постель, взяла его руку. Она была смертельна бледна. Он спросил, что с ней, и она ответила, что боялась за него. К собственному своему удивлению, он сразу ей поверил.

— Боялась, что я умер? — спросил он. — Свалился со скалы?

Она молча покачала головой и вдруг нагнулась, положила ему голову на плечо. Впервые в жизни она позволила себе это при посторонних. Станислас, наливавший второй стакан коньяку, застыл, точно громом пораженный, увидев темные волосы этой женщины на плече этого разбитого усталостью мужчины и услышав рыдания, облегчающие душу. И неожиданно для всех швырнул стакан с коньяком в камин.

— Скажи, — проговорил он, и голос его прозвучал очень резко, — скажи, где же серна? Неужели ты, железный человек, не смог донести ее на спине?

И тогда, глядя в пылающий камин и поймав на себе ошеломленный взгляд Бетти, Жером Бертье, к великому своему изумлению, услышал собственный голос:

— Вовсе нет. Я просто не мог убить.

Моника вскинула голову. С минуту они смотрели друг другу в глаза. Она медленно подняла руку и провела пальцами по его лицу.

— А знаешь… — сказала она (сейчас они были одни во всем мире). — А знаешь, если бы даже ты убил…

И все присутствующие разом куда-то исчезли, он притянул ее к себе, и пламя в камине стало заревом пожара.

Смерть в эспадрильях

Сегодня утром Люку удалось побриться, ни разу не порезавшись. Он надел полотняный костюм песочного цвета — костюм этот, верх элегантности, привезла из Франции его прелестная женушка Фанни — и, усевшись в свой «понтиак» с откидным верхом, покатил в студию «Уондер систерс», насвистывая что-то, хотя у него почему-то немного побаливал зуб.

Вот уже десять лет как Люк Хаммер играет роль Люка Хаммера, другими словами, за десять лет он стал: а) блестящим актером на вторые роли; б) вернейшим супругом своей жены, вывезенной из Европы; в) образцовым отцом троих детей; д) исправным налогоплательщиком, а при случае, когда затевалась выпивка, и неплохим компаньоном. Он умел плавать, пить, танцевать, извиняться, любить, незаметно исчезать, делать правильный выбор, брать и отступать. Ему только что минуло сорок, и считалось, что на экранах телевизоров он выглядит на редкость мило. Нынче утром он, осторожно ведя машину, направлялся в «Беверли Хиллс» за новой ролью, которую подыскал его агент и которую, по всей очевидности, ему даст Майк Генри, хозяин «Уондер систерс». У него была назначена встреча, которая, конечно, пройдет по всей форме, жизнь шла тоже по всей форме, и он сам чувствовал себя в форме. На шумном перекрестке Сэнсет-бульвар он решил было по давней привычке закурить первую ментоловую сигарету, и ему показалось, что и земля и небо, солнце и спорт словно сговорились между собой, чтобы все у него шло как надо. Сговорились, чтобы все ему по-прежнему легко доставалось: и кетчуп, и бифштексы, и билеты на самолет, чтобы при нем всегда была жена, дети, виллы и сады — все то, что он выбрал себе раз и навсегда еще десять лет назад (одновременно со своим христианским именем и фамилией Люк Хаммер). А что, если сигарета вызовет ту страшную, неизлечимую болезнь, о которой в 1975 году твердили все газеты? А что, если она окажется той каплей, что переполнит чашу, неведомую врачам да и ему самому тоже? Мысль эта удивила Люка, такой она показалась ему оригинальной — а ведь он не привык мыслить оригинально. Вопреки своей незаурядной внешности и благополучной жизни Люк Хаммер был человеком скромным. Долгое время он считал себя закомплексованным, даже в какой-то мере ущербным, пока психоневролог, который был явно глупее своих коллег, а может быть, и сам с сумасшедшинкой, а может быть, просто был честнее остальных, не заявил, что все у него в порядке. Врача этого звали Роллан. Он был к тому же еще и алкоголик. Люк улыбнулся при этом воспоминании и почти бессознательным движением выбросил за окно только что зажженную сигарету. Жаль, что жена сейчас его не видит. Фанни с утра до ночи твердила, чтобы он остерегался алкоголя, курения и, конечно же, любви. Любовь, если говорить о любви плотской, была почти исключена из их жизни, с тех пор как Люк, или, вернее, доктор, приглашенный Фанни, обнаружил у него начало тахикардии, что, не будучи опасным само по себе, могло стать серьезной помехой для съемок, скажем, в вестернах или в фильмах с бешеной скачкой, в которых он рассчитывал сниматься еще не один десяток лет. Люк отнесся к этой рекомендации, к этому запрету в области чувств и чувственности, довольно-таки недоверчиво, но Фанни была тверда: она без конца повторяла и разъясняла ему, что, конечно, они были любовниками, и любовниками, добавляла она, страстными — при этих словах нечто завораживающее, впрочем не без оттенка сомнения, застилало сознание Люка, — но отныне, добавляла Фанни, ему следует отказаться от кое-каких вещей и прежде всего быть отцом Томми, Артура и Кевин, которые нуждались в Люке, чтобы существовать. А ведь сердце его работало все время, все дни без перебоев, наподобие маленькой электронной машины — безупречно отлаженной и выверенной, безотказной, заведенной на много лет вперед. Оно уже не было тем проголодавшимся, жадным, измученным, трепыхающимся зверьком, тревожно содрогавшимся то от панического страха, то от наплыва счастья между двух взмокших от пота простынь, сердце его теперь спокойно гонит кровь в спокойные артерии. Спокойные, как проспекты в знойный летний день.

Разумеется, Фанни была права. И в это утро Люк чувствовал себя бесконечно счастливым оттого, что он сам может вскочить на лошадь, скачущую галопом перед объективом кинокамеры, может взобраться под палящим солнцем на склон крутизной в двадцать пять градусов и даже при желании — а главным образом потому, что это сейчас в моде, — изобразить любовь с какой-нибудь кинокрасоткой, не смущаясь присутствием пяти десятков киношников, столь же невозмутимо холодных, как и он сам. Он был доволен собой.

Ему нужно миновать еще несколько домов, повернуть направо, затем налево и въехать в просторный двор, где он оставит свой «понтиак» на попечение старика Джимми, и после обмена традиционными шуточками подпишет уже подготовленный его импресарио контракт со стариной Генри, — контракт на вторую роль, одну из тех, тайной которых он владеет, по всеобщему мнению. Странное, если вдуматься, выражение: владеть тайной, — ведь он играет роли, никаких тайн не имеющие. Он протянул руку и восхитился, сам удивляясь своему восхищению: как превосходно ухожена и наманикюрена его рука — чистая, великолепной формы, загорелая, мужественная, — и в который раз снова с благодарностью подумал о Фанни. Парикмахер — он же делал ему маникюр и педикюр — приходил к ним два дня назад, и все это благодаря Фанни; благодаря ей и волосы у него не были слишком длинные, а ногти не слишком короткие — все было безупречно. Вот только мысли у него, возможно, были чуточку куцые.

И эта фраза пронзила его. Словно яд, словно ЛСД или цианистый кали проникли в кровь Люка Хаммера: «Куцые мысли?» И машинально, словно человек, которого внезапно ударили по лицу, он свернул в правый ряд и заглушил мотор. В сущности, что это означает: «куцые мысли»? Он знаком с людьми интеллигентными, с утонченными интеллектуалами, даже с писателями, и они гордятся знакомством с ним. И тем не менее это выражение «куцые мысли» сверлило больно где-то над переносицей, между бровями, и он чувствовал себя совсем так, как двадцать лет назад, когда он, будучи моряком, застал свою подружку на пляже под Гонолулу в объятиях своего лучшего друга. Ревность тогда сверлила болью как раз в том же самом месте и с той же силой. Ему захотелось «увидеть» себя, и привычным жестом он наклонил зеркальце перед собой, посмотрелся в него. Нет, это действительно он, Люк Хаммер, красивый, мужественный, а если в глазу алеет тоненькая жилка, то это лишь потому, что вчера перед сном он выпил пива. Под беспощадным солнцем Лос-Анджелеса, в своей светло-синей рубашке, в бежевом, почти белом костюме, с этим китайским галстуком, слегка загорелый — частично он приобрел этот загар на море, а частично благодаря чудесным аппаратам, которые раскопала где-то Фанни, — Люк Хаммер являл собой воистину идеальный образ здоровья, уравновешенности и отлично знал это.

Тогда чего ради он, как последний кретин, торчит здесь у тротуара? Почему не решается завести мотор? Почему он внезапно покрылся испариной и стал задыхаться от жажды и страха? И почему он с трудом преодолевает желание лечь, прямо здесь, в машине, стянуть с себя этот прекрасный костюм и кусать себе руки? Кусать их, пока рот не наполнится кровью, его собственной кровью, и он почувствует боль, настоящую боль. Он протянул руку и включил радио. Пела женщина, по всей вероятности негритянка. Впрочем, даже наверняка негритянка, так как что-то в ее голосе чуть успокоило его, а он по опыту знал, что черные женщины, вернее, их голоса — потому что, слава богу, он никогда не был близок ни с одной из них, и вовсе не из расизма, а как раз из-за отсутствия расизма, — короче, эти негритянские женские голоса, хрипловатые и сладкие как мед, всегда давали ему ощущение внутреннего покоя. И как ни странно, одиночества. Эти голоса как бы разом изменяли его самого, ибо с Фанни и детьми он был всем, чем угодно, только не человеком одиноким. В этих голосах было нечто, пробуждавшее в нем давние, полудетские чувства, какую-то смесь неудовлетворенности, беспомощности и страха. Женщина пела уже полузабытую теперь, некогда модную песенку, и он поймал себя на том, что силится вспомнить слова с какой-то тоскливой боязнью. Возможно, следует снова пойти к своему психоневрологу-алкоголику и потом дать себе полный отдых — после своего последнего трехмесячного отдыха он чувствовал себя превосходно, — и не зря Фанни твердила, что нужно следить за собой. Нет, это не пустые слова: вся эта жизнь на нервах, вся эта конкуренция — издержки его нелегкого ремесла. Да, да, он непременно пойдет снять кардиограмму, но пока что надо завести машину, завести Люка Хаммера, который должен получить вторую роль, силой завести: он уже, пожалуй, не знал кого: себя самого или своего двойника. И доставить все это в студию. Тем более что тут совсем недалеко.

«What are you listening to?»[4] — пела женщина по радио. «Who are you looking for?»[5] Бог ты мой, ему ни за что не вспомнить — как же там дальше… Ему так хотелось воскресить слова песни в своей памяти и опередить певицу — просто для того, чтобы выключить радио, — но память отказывалась ему повиноваться, а ведь он знал эту песню, сам ее много раз напевал, знал наизусть. В конце концов, ему не двенадцать лет и это совсем не в его духе — торчать у тротуара, потому что он, видите ли, забыл слова вышедшего из моды блюза, а тем временем его ждет важный контракт, и в этом славном городе Голливуде опаздывать не принято, во всяком случае актерам, играющим вторые роли.

С нечеловеческим, как ему показалось, усилием, он снова протянул руку, чтобы выключить радио, «уничтожить» эту женщину, которая поет и которая могла бы быть — подумалось ему почти в беспамятстве, — да, могла бы быть его матерью, женой, любовницей или дочерью. И тут только он заметил, что весь мокрый, его прекрасный бежевый костюм, манжеты, рубашка, руки — все пропиталось каким-то жутким потом. Он был мертв — он сразу это понял и удивился, что не испытывает ни тревоги, ни физической боли. Женщина все пела, мужская, безупречно наманикюренная рука бессильно упала на колено, и Люк стал ждать, точно в забытьи, неминуемой смерти.

— Послушайте-ка! Эй, послушайте-ка, я вас прошу…

Кто-то пытался заговорить с ним, значит, нашлось все-таки еще на этой земле человеческое существо, которое думало о Люке Хаммере. Но он, хотя и был по природе общителен и всегда расположен к людям, не нашел в себе сил повернуть голову. Шаги приближались, легкие, еле слышные. Странно, неужели смерть ходит в эспадрильях, в этих тапочках на веревочной подошве? И внезапно совсем рядом появилась багровая квадратная физиономия, очень черные волосы и чей-то очень громкий голос, так ему по крайней мере показалось, заглушил голос поющей по радио женщины, такой незнакомой и такой родной…

Наконец он разобрал слова:

— Я просто в отчаянии, старина. Не видел, что вы поставили здесь машину, а я поливаю бегонии и вовсю отпустил воду… Здорово промокли, а?

— Это неважно, — ответил Люк Хаммер, на секунду прикрыл глаза, от незнакомца так и разило чесноком, — это неважно, даже освежает. Значит, это все ваш шланг…

— Да, — подтвердил чесночный. — Он новой конструкции, с мощным ротором. Я могу его запускать не выходя из дома. Только на этот раз я не посмотрел в окно, потому что здесь никого никогда не бывает…

Оглядев мокрый костюм Люка, он, должно быть, решил, что перед ним человек приличный. Разумеется, он его не узнал: его сразу никто не узнавал, его обычно узнавали потом, когда сообщали, что это он, Люк Хаммер, и что в таком-то фильме он играл такую-то роль… Впрочем, Фанни прекрасно умела объяснять, почему его узнают только потом…

— Словом, я в отчаянии, — продолжал чесночный тип, — но, кроме шуток, почему вы здесь остановились?

Люк поднял было на собеседника глаза, но тут же опустил. Ему было стыдно, а чего именно стыдно, он и сам толком не знал.

— Да так, — ответил он, — я остановился закурить сигарету. Еду в студию, знаете, она вон там, совсем рядом, а курить за рулем опасно, словом, все это очень глупо… Я хотел сказать…

Тут чесночный отступил на шаг и расхохотался.

— Ну и скажете тоже. Если у вас в жизни только и есть риску, что вы закурите не вовремя либо попадете под душ, как сейчас, ничем вы в таком случае не рискуете! Примите еще раз мои извинения.

Он шлепнул ладонью не по плечу Люка, а по крылу машины и ушел. Неискренняя, злая, упрямая улыбка искривила губы Люка. «Вот я каков — человек, который вообще уже ни на что не способен, ни любить, ни умереть, и вдруг решил, что умираю из-за какого-то садового шланга; торчу здесь весь мокрый и еще собираюсь получить в Голливуде роль ковбоя. Нет, я и впрямь смешон». И тут, бросив на прощанье взгляд в зеркальце, он увидел, что глаза его полны слез, и ему вдруг вспомнились слова той песенки, что пела женщина, неважно, была она черная или белая. Он понял, что он действительно здоров, по-настоящему здоров.

Пять месяцев спустя по неизвестным причинам Люк Хаммер, работавший фигурантом в «Уондер систерс», скончался, приняв большую дозу барбитурала в комнате у какой-то дешевенькой девицы легкого поведения. Никто так никогда и не узнал причины, даже и сам он не знал. Говорят, что жена и трое его детишек держались на траурной церемонии просто великолепно.

Небо Италии

Вечерело. Само небо, казалось, умирало между прижмуренных век Милля. Единственно, что еще было живо, — это белая полоска над холмом, поблескивающая между его полусомкнутыми ресницами и черным пятном склона.

Милль вздохнул, протянул руку и схватил со стола бутылку коньяка. Это был добрый французский коньяк, золотой, обжигавший гортань. От всех других напитков Милля бросало в холод, и он избегал их даже пробовать. Но вот этот… Жена запротестовала — это уже четвертая, если не пятая рюмка.

— Милль! Я вас прошу! Вы и так уже напились. Не сможете даже держать в руках ракетку. Мы пригласили Симестеров сыграть с нами сет, а теперь им придется играть одним. По-моему, вам уже хватит!

Милль, не выпуская из рук бутылки, устало закрыл глаза. Устал он как-то сразу. Смертельно устал.

— Дорогая Маргарет, — начал он, — можете вы допустить или нет…

Он не докончил фразы. Маргарет даже мысли не допускала, что он устал, — устал десять лет подряд играть в теннис, кричать «хэлло», с размаху хлопать приятелей по плечу, читать в своем клубе газеты.

— Симестеры пришли, — сказала Маргарет. — Умоляю, держитесь прилично. В нашем обществе…

Милль приподнялся на локте и посмотрел на гостей. Сам Симестер был высок, тощ и рыж, и вид у него был туповато-надменный. Жена его казалась чересчур мускулистой, — мускулистой до отвращения, решил Милль. Маргарет придерживалась того же стиля: жизнь на свежем воздухе, улыбка до ушей, грубоватый смех и ухватки своего в доску парня. Он вдруг почувствовал омерзение и снова рухнул в плетеное кресло. В этом уголке Шотландии только и есть человеческого, что мягкая линия холмов, тепло коньяка да он сам, Милль. А все прочее — он поискал подходящее словечко, — а все прочее «организовано». Словечко ему понравилось, и он покосился на жену. И неожиданно для себя сказал:

— Когда я воевал во Франции и в Италии…

Голос его звучал не слишком твердо. Он поймал взгляд Симестера и разгадал его мысли: «Бедняга Милль, совсем расклеился, надо бы ему снова взяться за поло, а главное бросить пить этот мерзкий коньяк». Милль окончательно разозлился и заговорил неестественно громко:

— На юге Франции и Италии женщины в теннис не играют. В некоторых кварталах Марселя они стоят у дверей и смотрят на вас. Если вы с ними заговорите и если это окажется ошибкой, они вам тут же скажут: «А ну, катись».

Последние слова он произнес комическим тоном.

— А если вы не ошиблись, они говорят: «Идем».

На сей раз слово «идем» он произнес чуть ли не шепотом, и уж никак не комически. Симестер хотел было прервать его, но удержался. Обе женщины вспыхнули.

— Спортом они не занимаются, — продолжал Милль, будто обращаясь к самому себе, — поэтому-то они такие нежные, мягкие, как сентябрьский абрикос. По клубам они тоже не ходят, но у них есть мужчины или всего один мужчина. Целые дни они болтают на солнышке, и кожа у них пропитана солнцем, а голос усталый. И никогда они не говорят «хэлло»…

Он задумчиво добавил:

— Правда, здесь просто так принято говорить… Как бы то ни было, но тамошние южные женщины, которых я знал, нравятся мне куда больше, чем здешние окаянные бабы с их клубами для игры в гольф и эмансипацией…

Он снова налил себе полную рюмку коньяку. Все растерянно молчали. Симестер тщетно пытался найти в ответ какую-нибудь короткую, уничтожающую фразу, чтобы разом прекратить эти излияния. Маргарет не спускала с мужа оскорбленного взгляда. Милль поднял глаза.

— Не стоит злиться, Маргарет, я ведь в сорок четвертом вас еще не знал.

— Уж не собираетесь ли вы рассказывать нам о ваших солдатских похождениях? Надеюсь, наши друзья извинят…

Но Милль уже не слушал ее. Он поднялся и, захватив бутылку коньяка, направился в глубь парка. Подальше от тенниса, от их голосов и физиономий. Он слегка покачивался на ходу, но это было даже приятно. И еще приятнее ему стало, когда он растянулся на земле и земля начала вертеться вместе с ним как волчок — гигантский волчок, благоухающий всеми запахами сухой травы. Земля повсюду пахнет так же сладостно. Милль прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Он вдыхал далекий знакомый запах — запах города и моря, омывающего город, запах порта.

Где же это было? В Неаполе или в Марселе? Милль вместе с американскими войсками проделал две кампании. В джипе, который гнал с головокружительной скоростью негр-шофер. Однажды джип подбросило, подняло с земли, и Милля оглушил грохот металла; очнулся он в поле среди пшеницы; он осторожно дышал, стараясь как-то приспособиться к жизни, не спугнуть ее. Он не мог пошевелиться, и вдруг в ноздри ему ударил запах, который он узнал с отвращением и странным удовольствием: запах крови. Над его головой тихонько покачивались колосья, а надо всем было итальянское небо, голубое, бледное, почти до белизны. Он пошевелил рукой и поднес ладонь к глазам, прикрываясь от солнца. И, почувствовав ладонью легкий укол собственных ресниц и тяжесть собственной ладони на ресницах, ощутив это двойное прикосновение, свидетельствующее о том, что он жив, Милль снова лишился сознания.

Отвезти его в госпиталь не решились. Дотащили только до фермы, которая поначалу показалась ему грязноватой. Ноги болели, он боялся, что никогда уже не сможет ни ходить, ни играть в теннис или гольф. Он без конца повторял, обращаясь к военному врачу: «Нет, вы только подумайте, я же был в нашем колледже лучшим игроком в гольф!» Тогда ему было двадцать два. Его поместили на чердаке и оставили там, наложив гипс. В оконце он видел поля, мирную долину, небо. Ему было страшно.

Обе итальянки, ухаживавшие за ним, знали лишь несколько слов по-английски. Только через неделю Милль заметил: у той, что помоложе, черные глаза, совсем-совсем черные, и золотистая кожа. И еще заметил, что она крепкого сложения. Было ей лет тридцать, а может, меньше, и муж ее сражался против американцев. Его забрали силой, объяснила старушка мать, она плакала, рвала на себе волосы, судорожно комкала носовой платок. Миллю было неловко это видеть: он считал, что все это никуда не годится. Но чтобы утешить старушку, он говорил ей, что это не так уж серьезно, что сына ее не будут долго держать в солдатах и вообще неизвестно, что кого ждет. Молодая молча улыбалась. Зубы у нее были ослепительно белые, и она не щебетала без конца о своем колледже, как те девушки, которых ему довелось знать раньше. Вообще с ним она говорила мало, но то, что возникло между ними, волновало его и смущало. Все это тоже никуда не годилось. Эти недомолвки, эти полуулыбки, этот поспешно отведенный в сторону взгляд… Но он не говорил ей, что́ с ним происходит, он и сам этого не знал…

Как-то — было это на девятый день его появления на ферме — она с вязанием присела возле его постели. Время от времени она спрашивала, не подать ли ему попить, потому что жара стояла адская. Он отказывался. Ноги у него ужасно болели, и он все думал, сможет ли когда-нибудь играть в теннис с Глэдис и с остальными. Поэтому он не без досады протянул ей руки, чтобы она надела на них моток шерсти. Опустив глаза, она стала быстро сматывать шерсть в клубок. Ресницы у нее были очень длинные. Милль успел заметить это, прежде чем снова погрузился в свои мрачные мысли: что теперь ему, калеке, делать в гольф-клубе?

— Gracie[6],— произнесла она просящим тоном.

Оказывается, он и не заметил, как опустил руки. Он тут же поднял их, буркнул какое-то извинение, и она улыбнулась ему. Милль тоже улыбнулся в ответ и отвел глаза. Глэдис скажет… Но он никак не мог заставить себя думать о Глэдис. Он видел, как потихоньку уменьшается моток шерсти, и подумал, что, когда она кончит сматывать клубок, она уже не будет сидеть вот так, низко склонившись к нему в своей слишком яркой блузке. И, не отдавая себе отчета, он постарался замедлить ее работу, повернул руки по-другому. А под конец прихватил пальцами хвостик нитки. «Просто шутка, обыкновенная шутка», — подумал он.

Когда она перемотала всю шерсть и увидела, что он держит кончик нитки, она подняла на него глаза. А у него в глазах все помутилось, Милль попытался улыбнуться, но улыбка получилась неловкой. Она осторожно, мягким движением потянула к себе конец, боясь оборвать нитку, и повернулась к Миллю. Он опустил веки. Разжав ему пальцы, нежно, словно ребенку, она заставила его отпустить кончик нитки и поцеловала Милля. А он, испытывая неизъяснимое блаженство, ни с чем не сравнимую нежность, молча покорялся ей. Он открыл глаза, и тут же снова закрыл их от яркого света, игравшего на алой блузке. Молодая женщина поддерживала рукой его голову, как поддерживают итальянцы оплетенную бутылку кьянти, поднося ее к губам…

Милль остался один на своем чердаке. Впервые за все время своего пребывания здесь он почувствовал себя счастливым, и впервые столь родным показался ему этот залитый беспощадным солнцем край. Повернувшись на бок, он смотрел на поля, на оливковые деревья, он еще чувствовал на своих губах прикосновение ее губ, и ему чудилось, будто он живет в этом краю уже долгие века.

Теперь молодая женщина сидела возле него целые дни. Старуха больше не показывалась. Милль шел на поправку, ноги уже не так ныли. Он ел маленькие пахучие козьи сырки, Луиджия повесила над его изголовьем плетеную бутылку кьянти, и, стоило ему припасть к длинному узкому горлышку губами, в рот текло терпкое темно-красное вино. Солнце заливало чердак. Он целовал Луиджию все вечера, прижимался головой к ее алой блузке и не думал больше ни о чем, даже о Глэдис и своих приятелях по клубу.

В один прекрасный день прикатил на джипе военный врач и сразу напомнил о военной дисциплине. Врач осмотрел ноги Милля, снял гипс и заставил его пройти несколько шагов. Потом сказал, что Милль может завтра же уехать, что он пришлет за ним человека, пусть только он поблагодарит выходивших его итальянок.

Милль остался на чердаке один. Он думал, что гораздо больше обрадуется своему выздоровлению — ведь он сможет теперь снова играть в теннис и гольф, ездить на охоту вместе с сэром Оливье, танцевать английский вальс с Глэдис или с какой-нибудь другой девушкой, может шагать по Лондону и Глазго. И, однако же, глядя на солнце, заливавшее поля, на пустую плетеную бутылку из-под кьянти над изголовьем кровати, он понял, что ему почему-то жаль со всем этим расставаться. Но ведь пора же ему, в конце концов, уехать отсюда! Да и муж Луиджии вот-вот вернется. Правда, ничего худого они не совершили, разве что обменялись несколькими поцелуями… И ему подумалось, что теперь, когда он вполне здоров и с него сняли гипс, он может познать нечто большее, чем прикосновение нежных губ Луиджии.

Она поднялась на чердак. Увидев его, стоящего на дрожащих от слабости ногах, она расхохоталась. Потом смех ее стих, и она посмотрела на него боязливо, как девочка. Милль замялся было, потом утвердительно кивнул головой.

— Завтра я уезжаю, Луиджия, — сказал он.

Он повторил по слогам эту фразу, чтобы она поняла. Она отвела глаза, и Милль почувствовал, что выглядит сейчас ужасно глупым и каким-то неотесанным. Луиджия снова взглянула на него, потом молча сняла с себя алую блузку. Плечи ее мелькнули в солнечном луче и почти тут же исчезли в мягком полумраке кровати.

На следующий день, когда он уезжал, она заплакала. Уже сидя в джипе, Милль глядел на эту плачущую женщину, на поля и деревья позади нее, те самые, на которые он так долго смотрел со своего чердака. Милль сказал: «Bye, bye»[7], пытаясь удержать в памяти затхлый запах чердака и бутылку кьянти, висевшую над изголовьем его кровати. Он с тоской глядел на молодую темноволосую женщину. Потом крикнул, что никогда ее не забудет, но она его не поняла.

А потом был Неаполь и неаполитанские женщины… и у некоторых было то же имя — Луиджия. Он вернулся на юг Франции, и, в то время как его товарищи, сгорая от нетерпения, с первым же пароходом отправились в Лондон, он еще около месяца болтался возле итальянской и испанской границы. К Луиджии он вернуться не решался. Если ее муж уже дома, он, чего доброго, догадается обо всем, а если его там нет, сможет ли Милль устоять против очарования залитых солнцем полей, старой фермы и поцелуев Луиджии? Но неужели ему, воспитаннику Итона, суждено превратиться в землепашца и прозябать на равнинах Италии? Милль часами шагал по берегу моря, ложился на горячий песок и тянул коньяк.

Все это кончилось, как только он вернулся на родину. Впрочем, Глэдис успела выйти замуж за Джона. Милль стал играть в теннис хуже, чем до ранения, он заменил отца в их конторе. Маргарет была очаровательна, жизнерадостна и воспитанна. И к тому же весьма изысканна…

Милль открыл глаза, схватил бутылку и прямо из горлышка отхлебнул большой глоток. От коньяка лицо его приобрело красноватый оттенок, и весь он как-то ссохся. Сегодня утром он заметил в левом глазу лопнувший сосудик. Теперь Луиджия, должно быть, растолстела, поблекла. И чердак тоже утратил свои прежние краски, и кьянти уже никогда не будет иметь прежнего вкуса. Контора, завтраки, политические новости в газете, что вы об этом скажете, Сидней? Контора, машина, «хэлло, Маргарет», а по воскресеньям поездка за город с Симестерами или Джонсами, виски с содой… И чаще всего этот назойливый дождь. Слава богу, что существует еще коньяк!

В бутылке уже ничего не осталось. Милль отшвырнул ее и с трудом поднялся с земли. Ему было неловко сейчас появиться перед гостями. К чему вся эта его выходка? Так же не годится. Это же недостойно порядочного человека. И вдруг ему вспомнилось, как итальянцы переругивались через улицу, грозились поубивать друг друга, не скупясь при этом на ругательства, а сами даже с места не подымались. Он громко расхохотался и вдруг остановился. Над чем это он хохочет во все горло в своем парке, на своей лужайке, рядом со своим коттеджем?

Он вернется, снова усядется в плетеное кресло и скажет им холодно: «Я просто в отчаянии», а Симестер сдержанно ответит: «Да пустяки, старина!» И больше об этом разговора не будет. Никогда никому он больше не сможет рассказать о небе Италии, о поцелуях Луиджии, о том, как сладко лежать без сил в чужом доме. Война кончилась уже десять лет назад. И сам он давно уже не молод и не красив.

Он медленно подошел к гостям. Все тактично сделали вид, будто не заметили его отсутствия, и снова началась обычная болтовня. Милль заговорил с Симестером о машинах, он заявил, что ни одна не может сравниться в скорости с «ягуаром», что это действительно настоящий спортивный автомобиль. У австралийцев есть все шансы выиграть Кубок Дэвиса. Но сам он тайком от всех думал о бутылке коньяка — золотистая и теплая, она мирно дремлет в его шкафу. Милль улыбнулся при мысли, что, когда Симестеры с Маргарет уедут в город смотреть последнее шоу, он снова отдастся во власть солнечных и нежных воспоминаний. Он сделает вид, будто ему еще нужно поработать, но, как только их машина исчезнет за поворотом, он откроет дверцу шкафа, чтобы вернуть себе небо Италии.

Разрыв по-римски

Луиджи пригласил ее на коктейль, но это уже в последний раз. Она ничего не подозревала. И вот он отдает эту беловолосую женщину на растерзание львам — своим друзьям.

Сегодня он наконец-то развяжется с этой скучной, требовательной и претенциозной, а в общим-то, ничего особенного собой не представляющей и вовсе не такой уж чувственной женщиной. Решение это (он и сам не мог бы определить, как давно оно у него зародилось, хотя принял его сразу, без колебаний, в порыве гнева — когда они были на римском пляже) — именно теперь, через два года, он приведет его в исполнение. Герой попоек, празднеств, автомобильных гонок, с не меньшим азартом гонявшийся также за женщинами и самыми разнообразными, иной раз совершенно пустяковыми удовольствиями и тем не менее редкостный трус в некоторых обстоятельствах, он объявит сегодня своей подруге об окончательном разрыве. И как ни смешно, для этой цели ему потребовалась вся кодла — сборище людей равнодушных и неискренних, а в общем-то, порою довольно славных и благожелательных — словом тех, кого он называл «мои друзья».

Последние три месяца он совсем издергался, злился и нервничал по пустякам, а главное, явно избегал общества своей подруги, короче, внутренне созрел для того, чтобы расстаться с этой скучнейшей Ингой.

Скучнейшая Инга уже несколько лет считалась одной из первых красавиц среди «гостей Рима» и, как с гордостью говорили друзья Луиджи, была самой красивой из всех его любовниц.

Но вот минули два года, как проходит бог знает почему мода в одежде, и вот раздраженный до крайности Луиджи везет в своей машине по-прежнему прекрасную, но уже безмерно ему опостылевшую беловолосую Ингу на коктейль, которому суждено стать прощальным. Ему самому казалось занятным, что, в сущности, он собирается избавиться даже не от этой женщины, а от некоего ее образа, созданного окружающими, — ведь он хочет уйти вовсе не от этого профиля, от этих губ, этих плеч и бедер — от всего того, что в свое время обожал, почти боготворил (ибо человек он был чувственный), а от некоей схемы, от образа-символа, каким стала Инга для всех: «Знаешь Ингу? Ну, ту, которая с Луиджи?» И напрасно он старался внушить себе, проезжая по улицам Рима, что она создана из той же плоти, что и он сам, что в жилах ее бежит такая же кровь, все равно ему чудилось, будто он везет куда-то старую фотографию дамы в роскошном туалете, которая неизвестно как оказалась в его машине, и тем не менее те два года, которым суждено кончиться нынче вечером, существовали.

И чем более далекой становилась для него эта шведка, тем ближе ему были его итальянские друзья — этот маленький мирок, где можно встретить кого угодно: единомышленников, отчаянных забияк, неразлучных приятелей и более или менее постоянные пары. По правде говоря, он и сам не отдавал себе отчета, почему именно сегодня вечером он решил порвать с Ингой и почему об этом должны знать все. В этом было нечто странное, некое предначертание судьбы (словно отголосок тех лжепринципов, которые и сейчас еще — десять веков спустя после Нерона — не может изжить Рим). Так или иначе, но Луиджи, сидевший за рулем своей великолепной машины и даже не подумавший надеть пристежной ремень, вез свою христианку диким зверям на растерзание. Короче, он оставит свою любовницу и постарается сделать это по возможности с шумом и треском, чтобы отрезать все пути к отступлению. Нельзя сказать, что он был совсем уж посредственностью, но его компания породила у него страх перед одиночеством, он привык, что рядом непременно должен быть кто-то из друзей, и ему было необходимо их одобрение. Неважно, что представляли собой эти люди, фланирующие по улицам «вечного города», какими они были — дураками или интеллектуалами, жестокими или мягкосердечными, жертвами или охотниками — они его друзья. Отравленные пороком, балансирующие на грани гибели и выживания, безоглядно бросающиеся в водоворот наслаждений, они, впрочем, способны были и на участие. Ингу они приняли как некую вещь, как некую прекрасную вещь. Белокурая, синеглазая, длинноногая, неизменно элегантная, она сразу же стала объектом домогательств — так домогаются первого приза в спортивном состязании. И Луиджи де Санто, тридцатилетий уроженец Рима, архитектор (прекрасное прошлое, прекрасное будущее) стал обладателем этого приза: привел ее к себе, добился ее любви — порой ему удавалось даже вырывать у нее слова признания, — и добился того, что эта северянка совершенно растворилась в их жизни — жизни южан. Впрочем, в этом не было никакого злого умысла, равно как и насилия, — Луиджи был слишком жизнерадостен и слишком уважал в себе мужчину, чтобы силой подавлять чью-либо волю. Но те удивительные, те бурные времена давно минули, и теперь Инга все чаще сердилась. Все чаще и чаще слетали с ее губ слова «Стокгольм» и «Гётеборг», хотя он вообще-то пропускал мимо ушей все, что она говорила. Он много работал. И сегодня вечером, бросив на Ингу предательский взгляд, взгляд Яго, он вдруг почувствовал к ней какой-то интерес, что-то задело его любопытство, и он сам этому удивился, даже чуть-чуть встревожился. Через час-другой он навсегда распрощается с этой женщиной, с этим прекрасным лицом, с этим телом и с этой судьбой, о которых он, в сущности, очень мало знал. Он, разумеется, тревожился вовсе не о том, как она воспримет их разрыв — ибо два года совместной жизни с человеком веселым, великодушным, но, в общем-то, далеким, вряд ли могут побудить на самоубийство женщину, тоже довольно веселую и великодушную и, в конце концов, тоже не ставшую ему по-настоящему близкой. Скорее всего, она просто уедет в какой-нибудь другой итальянский город, а может быть, и в Париж, и вряд ли ему будет ее недоставать или ей будет недоставать его. Просто они сжились и гармонировали друг с другом, как два образца моды, два рисованных силуэта, — разумеется, нарисованных не ими самими, а тем обществом, в каком они вращались; они как бы разыгрывали некую театральную роль без театральных подмостков, карикатурную без карикатуры, сентиментальную без сантиментов. Его друзей очень устраивало, что у него, Луиджи де Санто, была молодая красивая возлюбленная, пусть даже мимолетная, которую звали Инга Ингеборг, что они желали друг друга, точно так же они отнесутся и к их разрыву после двух лет связи.

Инга подавила зевок, повернулась к нему и спросила своим спокойным голосом с легким акцентом, от которого его мутило вот уже второй день: «Кто там будет сегодня вечером?» И когда он с улыбкой ответил: «Все те же», она вдруг надулась. Быть может, она понимала, что их роман уже кончился, быть может, и сама уже начала отдаляться от него… При этой мысли древний инстинкт самца проснулся в душе Луиджи. Он подумал, что, если б захотел, мог бы сделать с ней все, что угодно: удержать при себе, завести с нею десяток детей, запереть ее в четырех стенах, мог бы даже — почему бы и нет — полюбить ее. При этой мысли он усмехнулся, и она, снова посмотрев на него, сказала: «Что тебя так радует?» — скорее тревожно-вопросительным, чем веселым тоном, и это удивило его. «Так или иначе, — твердил он про себя, проезжая площадь Испании, — так или иначе, она что-то заподозрила. Полчаса назад мне звонили Карла, Джина и Умберто, и хотя она никогда не прислушивается к телефонным разговорам — впрочем, она, бедняжка, ничего бы и не поняла, хотя и бегло говорит по-итальянски, — все равно должна была почувствовать, что готовится что-то. „Пресловутая женская интуиция“». И, поставив ее в один ряд с прочими женщинами, в большинстве своем навязчивыми, а в последние годы ставшими чуть ли не одержимыми, он почувствовал облегчение. Эту женщину он содержал, доставлял ей немало радостей и наслаждений, возил на пляж и в шале, на вечеринки и был готов всегда защитить и от домогательств, и от нападок, хотя сам был всегда готов напасть на нее. А то, что она никогда не отвечала ему прямо, что они в редких случаях говорили друг другу «Я тебя люблю» — слова, которые так непохоже звучат в его и в ее устах и скорее имеют отношение к чистой эротике, нежели к психологии, — все это было не так уж важно. Во всяком случае, как кричали ему в телефонную трубку Гвидо и Карла, сейчас самая пора с ней порвать. Он совсем погряз! Такой обаятельный, такой блестящий мужчина не должен торчать третий год рядом с этим шведским манекеном! Они в этом уверены, а уж они-то его прекрасно знают — знают лучше, чем он сам себя, так у них по крайней мере считалось уже целых пятнадцать лет.

Вся вилла была освещена. Было в этом что-то насмешливое и печальное. Луиджи подумалось, что последние впечатления Инги о Риме будут именно эти впечатления о роскоши. У подъезда стояли красные и черные машины, блестевшие под дождем, взад и вперед носился предупредительный метрдотель с разноцветным зонтиком, к дому вели желтоватые, полустершиеся от времени исторические ступени, а в самой вилле собрались элегантно одетые женщины и мужчины, готовые в любую минуту раздеться. И тем не менее, когда Луиджи, поднимаясь по ступенькам, взял Ингу под руку, его кольнуло неприятное ощущение, будто он ведет живого человека на корриду, вернее, даже в загон, где держат быков перед корридой, ему показалось, что он сейчас в роли совратителя, который втягивает Ингу в какую-то недостойную игру.

Едва они вошли, Карла тут же набросилась на них, именно набросилась, даже скорее обрушилась. Она смеялась, она смотрела на Ингу и заранее предвкушала удовольствие.

— Дорогие мои, — проговорила она, — дорогие мои детки, а я уже беспокоилась.

Он, естественно, поцеловал ее, и Инга тоже, и они вошли в гостиную. Луиджи слишком хорошо знал Рим с его салонами, и сейчас эти завихрения, эти водовороты, образовавшиеся вокруг них, убедили его в том, что все уже в курсе дела — они ждали его появления, зная, что нынче вечером он порвет (и объявит об этом публично!) с женщиной, правда очень красивой, но слишком долго бывшей с ним рядом — порвет с Ингой Ингеборг из Швеции.

А она вроде бы ничего не замечала. По-прежнему опиралась на его руку, приветствовала старых друзей, а потом вместе с ними направилась в буфет, готовая, как всегда, пить и танцевать, а потом, вернувшись домой, отдаться его более или менее пылким ласкам. Но вдруг ему показалось, что это «менее» всегда присутствовало в их отношениях, а вот «более» зависит только от него.

Инга машинально осушила бокал виски с тоником, и Карла тут же посоветовала ей выпить еще. Незаметно, будто в каком-то фантастическом балете — не совсем хорошего тона и чуточку жестоком, — друзья полукругом обступили их. Они ждали, но чего… Что он скажет этой женщине, как она ему надоела, что он даст ей пощечину или разденет на глазах у всех? Вообще-то он сейчас и сам затруднялся объяснить, почему в этот тяжелый осенний грозовой вечер он обязан объяснить этим маскам, таким знакомым и в то же время таким безразличным, что ему необходимо, что ему непременно нужно порвать с Ингой.

Ему вспомнилось, как они говорили про нее: «Она не нашего круга», но приглядываясь к этому самому «кругу», к этому сборищу шакалов, стервятников, к этому убогому курятнику, он спрашивал себя: уж не опередило ли в данном случае слово — его мысль? Впервые с тех пор, как он сошелся с этой молодой белокурой северянкой, с этой независимой красавицей, ставшей подругой его ночей, он с удивлением подумал, что сейчас она ему ближе, чем все эти люди.

Подошел Джузеппе, как всегда красивый, веселый. Он поцеловал руку Инги с почти драматическим выражением лица, и Луиджи подумал, что он переигрывает. Потом снова приблизилась Карла. Она озабоченно осведомилась у Инги, видела ли та последний фильм Висконти. Потом из толпы выбрался Альдо с трагическим лицом и заявил Инге, что она будет лучшим украшением его загородного дома в Аосте (надо сказать, Альдо вообще имел склонность опережать события). Потом Марина, общепризнанная королева здешних мест, появилась откуда-то справа и положила одну руку на рукав Луиджи, другую — на руку Инги.

— Боже мой, — проговорила она, — как вы оба восхитительны! Нет, вы поистине созданы друг для друга!

Толпа, как говорят испанцы, затаила дыхание — коррида началась. Но вот только бык, то бишь эта несносная Инга, безмятежно улыбалась. Все явно чего-то ждали от Луиджи, какого-нибудь намека или слова, короче, чего-то забавного. А он махнул рукой — чисто итальянский жест, выражавший не то отрицание, не то благодарность. Раздосадованная Карла, которой Луиджи действительно сказал, что разрыв произойдет нынче вечером, правда, не уточнив места действия трагикомедии, вновь бросилась в атаку.

— Что за ужасная духота, — протянула она. — По-моему, дорогая Инга, у вас летом не бывает так жарко, как у нас. Если память мне не изменяет, Швеция немного севернее, верно?

Джузеппе, Марина, Гвидо так и покатились со смеху. Однако Луиджи подумалось, что это вовсе не смешно — спрашивать, севернее ли Швеция, чем Италия. На миг мелькнула даже мысль, что Карла не такой уж светоч ума, как утверждает «Вог». Он постарался прогнать эту скверную мыслишку, как отгонял от себя грешные ночные мысли, когда воспитывался у святых отцов в Турине.

— Я действительно думаю, что Швеция гораздо севернее Италии, — ответила Инга спокойно, не без акцента, что придавало ее словам какое-то особое холодное безразличие, а возможно, эта холодность вообще сквозила во всем ее облике — так или иначе, она была неуязвима для любых розыгрышей. Но тем не менее все расхохотались.

«Должно быть, потому что у них нервы напряжены, — решил Луиджи, — они ведь ждут, чтобы я объяснился с Ингой в самых грубых выражениях, значит, я должен это сделать».

Но тут Инга вскинула на него свои фиалковые глаза — а глаза у нее были действительно какого-то необычного лиловатого оттенка, и именно это было, пожалуй, главной причиной ее шумного успеха в Риме с первого дня ее появления — и, не обращая внимания на толпившихся вокруг нее людей, сказала с вызовом:

— Луиджи, здесь ужасно скучно. Ты не мог бы отвезти меня куда-нибудь еще?

Словно грянул гром небесный, звякнул хрусталь бокалов, казалось, что даже прислуга близка к обмороку… Гул голосов затих, и Луиджи внезапно понял все. Между ними двумя вдруг установилось то, что обычно называют взаимопониманием, они обменялись взглядами, и в густо-лиловых, потемневших, правдивых глазах женщины уже не было вопроса — только безоговорочное утверждение: «Дурачок, я же люблю тебя». И как бы в ответ на это в черных глазах пресыщенного уроженца Рима вспыхнул наивный, истинно мужской и вместе с тем почти ребяческий вопрос: «Правда?» Все смешалось. Люди, идеи, замыслы, сам конец вечеринки — все исчезло куда-то. «Друзья» вдруг повисли на потолке вниз головой, скрючившись, как летучие мыши в зимние холода. Толпа расступилась, пропуская триумфально шествующую чету к их машине. Рим был все так же прекрасен. Он был здесь, рядом, и в Риме была любовь…

МИШЕЛЬ ТУРНЬЕ

Автостанция «Ландыш»

Перевод Л. Завьяловой

— Вставай, Пьер, пора!

Пьер продолжал спать с непоколебимым спокойствием двадцатилетнего парня, всецело полагаясь на бдительность матери. Уж она-то, его старушка, ни за что не проспит при ее нервах и бессоннице. Он рывком повернулся к стене, словно разом отсекая сон, остающийся где-то там, за его широкой спиной и бритым затылком.

Мать смотрит на сына и вспоминает, как еще совсем недавно будила его рано поутру, отправляя в деревенскую школу. Пьер опять заснул, но мать больше не тормошит его. Она знает, что для него ночь уже закончилась и начался день, который с этой минуты будет неумолимо раскручивать свою программу.

Через четверть часа Пьер входит в кухню, и мать наливает ему шоколаду в большую чашку с цветочками.

— На улице темень, — говорит он, — а дни все же прибавляются. Еще какой-нибудь час, и можно будет погасить фары.

А она как будто замечталась — женщина, прожившая в Буллэ-ле-Тру безвыездно с пятнадцати лет.

— Да, весна уже на дворе. Внизу, на юге, ты, чего доброго, увидишь абрикосы в цвету.

— Какое там юг! Мы ниже Лиона не спускаемся, И потом, если абрикосовые деревья и попадаются по дороге, любоваться на них нам некогда.

Пьер встает и полощет над мойкой свою чашку — из чистого уважения к матери, потому как в крестьянских семьях мыть посуду мужчине не пристало.

— Когда увидимся?

— Послезавтра вечером. Я только смотаю в Лион и обратно, с ночевкой в машине на пару с дружищем Гастоном, как обычно.

— Как обычно, — бормочет она себе под нос. — А я вот все никак не привыкну. Ну, раз тебе это вроде бы по душе…

Он пожимает плечами.

— Надо так надо!

Внушительная тень грузовика с прицепом вырисовывается на фоне неба, высветленного зарей. Пьер обходит его не спеша. Каждый раз одно и то же. Утренние встречи с этой гигантской игрушкой согревают ему душу. Он никогда не признался бы в этом матери, но, если говорить начистоту, он предпочел бы стелить себе и ночевать прямо тут. Ведь запирай не запирай машину, а от неприятностей не убережешься — могут и помять, и что-нибудь отвинтить или стащить из фургона. Не исключено также, что и угонят машину вместе с грузом — такое тоже случалось, как бы это ни казалось невероятным.

Тем не менее и на этот раз вроде бы все в полном порядке, нужно лишь поскорее разделаться с мойкой. Прислонив лесенку к решетке радиатора, Пьер стал мыть большое выпуклое ветровое стекло. Ветровое стекло — совесть автомобиля. Все остальное, на худой конец, может остаться в пыли, но ветровое стекло должно быть безукоризненно чистым.

Потом он почти благоговейно опустился на колени перед фарами. Он дышал на стекла, заботливо и нежно протирая их белой тряпочкой, — ну точь-в-точь мамаша, утирающая нос своему чаду. Затем он поставил лесенку на место, прикрепив ее к борту, забрался в кабину и, плюхнувшись на сиденье, включил зажигание.

В Булонь-Бийанкуре, на углу набережной Пуан-дю-Жур и улицы Сены, высится старый дом с контрфорсами, очень ветхий — и это совсем не вяжется с расположенным в нижнем этаже бистро, которое сверкает неоном, никелем и разноцветными огоньками игральных автоматов.

Гастон живет один в комнатушке на шестом этаже. Он уже стоит наготове внизу перед бистро, так что машина подбирает его, можно сказать, на ходу.

— Ну как она жизнь, папочка?

— Все путем.

Это расписано у них, как по нотам. Гастон соблюдает обычную трехминутную паузу, затем принимается разбирать дорожную сумку, которую он водрузил на сиденье между собой и Пьером. Он раскладывает вокруг себя термос, сумку-холодильник, котелки, пакеты и свертки с той быстротой, какая выдает давно выработанную привычку. Гастон — маленький, юркий, уже весьма немолодой человек с внимательным и спокойным лицом. Чувствуется, что он руководствуется пессимистической мудростью слабого, с детства привыкшего отражать удары жизни, от которой, как он убедился на многолетнем опыте, милостей ждать не приходится. Разобрав дорожную сумку, он тут же переходит к процедуре переодевания: меняет туфли на войлочные тапочки, пиджак — на толстый свитер, а берет — на шерстяной шлем и даже пытается снять брюки и натянуть другие — сложная процедура, поскольку в кабине тесно, а пол под ногами трясется.

Пьеру нет нужды смотреть на него, чтобы видеть, какие манипуляции он проделывает. Впившись глазами в лабиринт запруженных улиц, которые ведут к окружной дороге, он ничего не упускает из привычной возни, происходящей справа от него.

— Выходит дело, едва успев натянуть одежду, чтобы выйти на улицу, ты, как только забрался в машину, тут же начинаешь переодеваться, — комментирует он.

Гастон не удостаивает его ответом.

— Послушай, а почему бы тебе не выходить из дому в ночной рубахе? Ты б тогда одним выстрелом двух зайцев убил, верно?

Гастон уселся на спинку своего сиденья. Воспользовавшись моментом, когда грузовик на зеленый свет ринулся вперед, он мягко перекатывается на диванчик, оборудованный позади водительских мест. И его голос звучит уже оттуда:

— Когда у тебя появятся ко мне умные вопросы — разбудишь.

Пять минут спустя грузовик выезжает на окружную дорогу, уже довольно оживленную, несмотря на ранний час. Для Пьера это было лишь очередной прелюдией. Тяжеловоз, этот истинный властелин автострады, мгновенно оказывается поглощенным потоком автотранспорта, в котором мчатся пикапы, буржуйские лимузины, малолитражки трудового люда. Надо выждать, пока они отсеются после поворотов на Рангис, Орли, Лонжюмо и Корбей-Эссон, а также выезда на шоссе, ведущее в Фонтенбло, и тогда, уплатив дорожную пошлину во Флери-Мерожис, наконец-то выберешься на широкую бетонку.

Когда Пьер подстроился в очередь к контролеру за четырьмя другими тяжеловозами, он испытал двойную радость: оттого, что это он сидит за рулем, и оттого, что Гастон уснул и не будет требовать, чтобы он непременно шел в его излюбленном шестом ряду. Пьер не спеша протянул талон к компостеру, пробил его, переключил скорость и устремился вперед по гладкой светлой дороге, которая ведет к сердцу Франции.

Заправившись на станции обслуживания Жуаньи — это тоже входило в обычный ритуал, — он снова набрал крейсерскую скорость и сохранял ее до выезда из Пуйи-ан-Оксуа. Тут он притормозил и свернул к автостанции «Ландыш» — это было время восьмичасового завтрака. Едва машина остановилась под молодыми буками, как из-за спинок шоферских кресел появился Гастон и стал собирать все необходимое для своей утренней трапезы. Это тоже было расписано как по нотам.

Пьер спрыгнул на землю. В облегающем нейлоновом костюме синего цвета, в мокасинах он напоминал спортсмена на тренировке. Он и в самом деле начал разминку, подпрыгивая, нанес несколько боксерских ударов воображаемому противнику и побежал хорошо отработанной трусцой. Когда он вернулся на стартовую точку, разогревшись и отдуваясь, Гастон заканчивал облачение в «дневной наряд». Потом он не спеша накрыл один из столиков и приготовил себе первый завтрак на манер буржуа — кофе, горячее молоко, рогалики, масло, джем и мед.

— За что я тебя уважаю, — сказал Пьер, наблюдая за ним, — так это за привычку к комфорту. Так и кажется, что ты прихватил с собой в дорогу не то уют маминой квартиры, не то все прелести первоклассного отеля.

— У каждого возраста свои радости, — ответил Гастон, тонкой струйкой выливая мед в надрез на боку рогалика. — Тридцать лет кряду утром перед работой я пропускал стаканчик сухого белого. Шарантское белое — и ничего другого. Так было, пока я не почувствовал, что у меня есть желудок и почки. И тут я с этим завязал. С той поры — ни вина, ни курева. Мсье пьет только кофе с молоком, и ничего больше! С тостами и апельсиновым джемом. Точно какая-нибудь фифочка в «Клэридже». Скажу тебе даже вот еще какую штуку…

Он замолчал и откусил рогалик. Пьер подошел и сел рядом.

— Ну, и что же это за штука?

— А вот что: я спрашиваю себя, уж не пора ли мне завязать и с кофе, ведь он очень вреден, да не перейти ли на чай с лимоном. Правда, чай с лимоном — это уже конец света!

— Но в таком разе, если уж ты решишься на это, пока ты совсем не дошел, почему бы тебе не перейти на яйца и бекон, по примеру англичан?

— Э, нет! Только не это! Первый завтрак не терпит ничего соленого! Понимаешь, первый завтрак должен быть… ну, как бы тебе объяснить… должен быть легким… нет, нежным… нет, материнским. Да-да, материнским! Первый завтрак должен чуточку возвращать нас к детству. Потому как день, который у тебя впереди, никакой радости не сулит. И вот, чтобы с утра по-настоящему прийти в себя, человеку требуется что-нибудь нежное и ободряющее. То бишь горячее и сладкое — тут уж никуда не денешься.

— Как твой фланелевый пояс?

— Во-во. И в этом тоже что-то материнское! Ты уловил здесь какую-то связь или брякнул просто так, наобум?

— Да нет, не вижу я никакой связи.

— Ну как же, а детские пеленки! Мой фланелевый пояс — это как бы напоминание о пеленках нашего младенчества.

— Издеваешься ты, что ли? А соска — когда настанет ее черед?

— Милый мой, смотри-ка ты лучше на меня и мотай себе на ус. Потому как у меня перед тобой есть по меньшей мере одно преимущество. Я в твоем возрасте побывал, и этого у меня уже никто не отнимет, даже сам господь бог. А вот ты не можешь быть уверен, что доживешь до моих лет.

— Знаешь, все эти разговоры про возраст меня как-то не волнуют. Я так полагаю: ежели человек глуп или барахло, так это раз и навсегда, и возраст тут ни при чем.

— Не скажи. Ведь как ни верти, глупость глупости рознь, и я так считаю: для глупостей тоже существует свой возраст. А с годами все приходит в норму.

— И какой же, по-твоему, подходящий возраст для глупостей, как ты изволил выразиться?

— А это у кого как.

— Ну, у меня, к примеру? Не двадцать ли один год?

— Почему именно двадцать один?

— А потому, что мне сейчас как раз стукнуло двадцать один.

Гастон иронически взглянул на него, попивая свой кофе.

— Да, с тех пор как мы с тобой крутим баранку на пару, я все присматриваюсь к тебе — не замечу ли какой-нибудь слабинки.

— И зря, потому как я и курить не курю, и к сухому белому меня не тянет.

— Да, но, видишь ли, надо отличать большую слабость от маленькой. Сигареты и сухое белое — мелкие слабости, они, конечно, способны человека угробить, но только постепенно.

— А большие, значит, гробят разом?

— Точно. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, нет, я был помоложе — мне было лет так восемнадцать, — я подался в Сопротивление.

— И это ты тоже считаешь слабостью?

— Еще бы. Я совершенно не осознавал тогда всей опасности. Конечно же, и у меня были свои светлые идеалы. Но мой закадычный друг, который пошел со мной, так и сгинул. Его арестовали, угнали куда-то, и он пропал без вести. Зачем? Кому это надо? Вот уже тридцать лет, как меня мучает этот вопрос.

— Ну, мне-то ничего такого не грозит, — заметил Пьер.

— Такого, конечно, нет.

— Выходит дело, ты хочешь поймать меня на серьезной слабости, но тебе пока что это не удается?

— Нет, пока не удается. Но все-таки что-то я чую нюхом…

Два дня спустя грузовик Пьера и Гастона снова предстал — и в тот же ранний утренний час — перед контрольным пунктом возле Флери-Мерожис. На этот раз за баранкой сидел Гастон, и Пьер, устроившийся справа от него, чувствовал себя, как всегда, чуточку обманутым оттого, что начинал свой день на вторых ролях. Он ни за что на свете не признался бы никому в таком смешном и нелепом ощущении, неохотно признавался в этом даже самому себе, и все-таки оно отравляло ему настроение.

— Привет, Бебер! И сегодня дежуришь?

У Гастона прямо какая-то мания брататься со всеми контролерами на автостраде — с этими людьми особой породы, чуточку таинственными и всеми презираемыми. В глазах Пьера въезд на автостраду был в некотором роде священным церемониалом, и нарушать его пустой болтовней — последнее дело.

— Да вот поменялся дежурством с Тиено — он сегодня гуляет на сестриной свадьбе, — объяснил контролер.

— Ясно. Значит, в пятницу мы тебя не увидим, — сделал вывод Гастон.

— Э, нет. В пятницу будет дежурить Тиено.

— Тогда до следующей недели.

— Точно! Счастливого пути!

Гастон передал Пьеру пробитый талон. Он спокойно, без лишней суеты переключил передачу, стараясь не слишком сильно выжимать газ, чтобы не отравлять воздух, и машина выехала на автостраду. Они наслаждались ощущением скорости, с которой мчался по гладкому шоссе тяжеловоз, и рассветом нового дня, обещавшего великолепную погоду. Удобно расположившись на своем сиденье, Пьер вертел в руках талон.

— Лично я не понимаю этих ребят, что торчат за окошком. Они вроде бы там, и вроде бы их нет.

Гастону было ясно, что Пьер пустился в свои обычные разглагольствования. Он не желал в это вникать.

— Вроде там и вроде нет… Ты про что?

— Да про автостраду — про что же еще? Ведь они же все время остаются как бы у ее порога! А вечером, после дежурства, вскакивают на свой мопед и возвращаются к себе на ферму. Ну, а как же автострада?

— Что — автострада? — раздраженно перебил его Гастон.

— Да будет тебе, напряги-ка мозги! Разве ты не чувствуешь — когда протягиваешь талон к компостеру, что-то происходит, ты словно переступаешь какой-то порог. А дальше ты уже без оглядки гонишь вперед по бетонке, такой упругой, чистой, стремительной… и уж подарка от нее не жди. Ты как бы перешел из одного мира в другой. Ты в новом мире. Вот что такое автострада! И ты принадлежишь ей целиком.

Но Гастон упорно отказывался его понимать.

— Для меня лично автострада — это работа, и все тут. Скажу тебе даже — однообразная работа, и особенно если приходится ездить по автостраде на таком сундуке, как наш. В молодые годы мне очень понравилось бы выжимать по ней на «мазерати» до двухсот в час. Но, когда трясешься в машине, у которой задница весом в сорок тонн, куда веселее ездить по обычным шоссе — там тебе и развязки на разных уровнях, и забегаловки на каждом шагу.

— Согласен, — кивнул Пьер. — Это ты точно сказал про «мазерати» и про скорость двести в час. Так вот, лично мне это хорошо знакомо.

— Тебе это знакомо? Ты что же, выжимал двести по автостраде на «мазерати»?

— Ну, не на «мазерати», конечно. На старом «крайслере». Знаешь, на том, что был у Бернара, — он увеличил мощность двигателя. Мы выжимали на нем по автостраде сто восемьдесят.

— Ну, это не одно и то же.

— Ах, ты еще будешь спорить из-за каких-то двадцати километров!

— Я не спорю, а просто говорю, что это не одно и то же.

— Ладно. Но я повторяю: по мне, наш сундук все-таки лучше.

— Объясни.

— Да потому что в «мазерати»…

— В «крайслере» с переделанным двигателем…

— Все едино… понимаешь, тут ты ползаешь брюхом по земле. Оторваться от нее не можешь. А вот в нашей махине ты от нее оторван, ты как бы возвышаешься.

— А тебе непременно надо возвышаться?

— Да, я люблю автостраду. И хочу все вокруг видеть. Вот посмотри, какая линия горизонта и все поле как на ладони. До чего здорово! А распластавшись брюхом на земле, ты такого нипочем не увидишь.

Гастон снисходительно тряхнул головой.

— Знаешь, тебе бы самолеты пилотировать. Вот тогда б ты возвышался — дальше некуда.

Пьер вскипел.

— И ничегошеньки ты не понял. Или тебе просто хочется меня завести? Самолет — это совсем другое дело. Он летает чересчур высоко. А вот автострада — как раз то, что нужно. Хочется быть на ней, сливаться с ней. И чтоб не расставаться.

В то утро автостанция «Ландыш» была окрашена юным солнцем в такие смеющиеся тона, что по сравнению с нею автострада могла показаться адом, где не существует ничего, кроме шума и бетона. Гастон решил прибраться в кабине и разложил целый набор тряпок, метелок из перьев, щеточек и шампуней под ироническим взглядом Пьера, который вышел размяться.

— Я подсчитал, что провожу в этой кабине большую часть своей жизни. Так пусть же тут будет хотя бы чисто, — сказал Гастон, словно объясняя это самому себе.

Пьер отошел от машины, привлеченный манящей свежестью ближайшей рощицы. Чем теснее окружали его деревья, на которых уже набухали почки, тем больше отдалялся гул автострады. Он ощутил странное волнение, охватившее все его существо, умиление, какого он еще никогда не испытывал, разве что однажды много лет назад, когда впервые приблизился к колыбельке маленькой сестры. В нежной зелени щебетали птицы и трещали насекомые. Он вздохнул полной грудью, словно выйдя на чистый воздух из длинного и душного туннеля.

Вдруг он остановился. Чуть поодаль он увидел очаровательную картину: на траве сидит белокурая девушка в розовом платье. Она его не замечает. Она следит за тремя-четырьмя коровами, которые мирно пасутся на лугу. Пьеру так хочется рассмотреть ее получше, заговорить с ней. Он делает несколько шагов вперед. И останавливается. Прямо перед ним загородка — зловещая металлическая решетка, точь-в-точь как в концлагерях, с закругляющимся кверху, точно у плетеной корзинки, краем, где торчат шипы колючей проволоки. Он, Пьер, принадлежит автостраде, и эта лужайка тут, возле автостанции, не для бегства. Далекий гул автомашин напоминает ему о себе. Но он словно оцепенел и, ухватившись за решетку, неотрывно смотрит на светлое пятно — девушку, сидящую под старой шелковицей.

Наконец до него доносится хорошо знакомый призывный гудок. Гастон, видно, потерял терпение. Пора возвращаться. Пьер отрывается от волшебной картины и возвращается к действительности — к грузовику и автостраде.

Машину ведет Гастон. Он все еще в мыслях о только что оконченной генеральной уборке.

— Что ни говори, а теперь у нас стало чище, — с удовлетворением отмечает он.

Пьер не отвечает. Пьера попросту здесь нет. Он все еще стоит, вцепившись в решетку, которой огорожена лужайка возле автостанции «Ландыш». Он счастлив. Он улыбается ангелам, невидимым и реальным, парящим в безоблачном небе.

— Что это ты приумолк? Ни слова из тебя ни вытянешь, — удивляется Гастон.

— Я? А что, по-твоему, я должен сказать?

— Почем я знаю.

Пьер встряхивается, стараясь вернуться к действительности, и наконец со вздохом изрекает:

— Так вот, значит… Пришла весна!

Прицеп отдыхает без тягача на своем костыле. Пока идет разгрузка на Лионском складе, машина может уехать.

— За что я люблю тяжеловоз, — говорит Гастон, который сидит за рулем, — так это за то, что во время погрузки и выгрузки можно смотаться куда угодно. Почти как на легковой.

— Да, но бывают случаи, когда неплохо бы каждому иметь свою машину, — возразил Пьер.

— К чему ты, собственно, клонишь? Тебя что, не устраивает моя компания?

— Да нет, это я о тебе пекусь. Время ехать на обед, а я знаю, забегаловки тебе не больно по душе. Будь у тебя персональная машина, ты подался бы в кабачок мамаши Марод, жаркое там — пальчики оближешь.

— Что верно, то верно. Но ведь с тобой, сущей камнедробилкой, мне вечно приходится обедать в этих закусочных, скорее похожих на зубоврачебные кабинеты.

— Зато быстро и чисто! И потом, какой богатый выбор!

Встав в очередь, они медленно передвигали подносы вдоль прилавка, где были выставлены тарелки с едой. Насупившийся Гастон старался выразить полное неодобрение. Пьер выбрал салат из свежих овощей и жаркое, Гастон — кулебяку и рубец. Потом им пришлось искать свободный краешек стола.

— Видал, какой богатый выбор? И ждать не пришлось ни секунды, — торжествовал Пьер. И, заглянув в тарелку Гастона, выразил удивление: — А это что у тебя такое?

— В принципе, рубец, — последовал осторожный ответ.

— Для Лиона — нормальное дело.

— Да, но ненормально то, что он успеет остыть.

— Так зачем было его брать? — сказал Пьер и указал на салат. — Вот мои овощи не остынут.

Гастон пожал плечами.

— Выходит, из-за твоей хваленой быстроты мне придется начать обед со второго блюда, не то мой рубец покроется застывшим салом. А холодный рубец несъедобен. Не-съе-до-бен. Запомни раз и навсегда. И если ты узнал от меня только это, все равно считай, время даром не потерял. Вот почему я предпочитаю немного подождать, попивая вино с приятелями в бистро, пока хозяйка самолично не принесет мне жаркое, приготовленное на медленном огне, горячее и в меру тушеное. Это по поводу быстроты. Что же до способа приготовления, об этом вообще лучше не говорить. Потому как в забегаловках, не пойму отчего, боятся пряностей. К примеру, рубец следует готовить с луком, чесноком, тмином и лавровым листом, а еще положить туда гвоздики и хорошенько поперчить. Он должен быть острым, и подают его очень горячим. А попробуй-ка мой — ну точь-в-точь лапша на воде для больных, что сидят на бессолевой диете.

— Надо было взять что-нибудь другое. У тебя был выбор.

— Выбор? Хорошо, поговорим о выборе. Скажу тебе вот что: в ресторане чем выбор меньше, тем оно лучше. Если тебе предлагают семьдесят пять блюд, можешь уходить — все они плохи. Хорошая хозяйка по-настоящему умеет готовить только одно — фирменное блюдо.

— Ну, выпей кока-колы, это тебя успокоит!

— Рубец с кока-колой!

— Давай все-таки договоримся. Ты мне десять минут толкуешь, что этот рубец — вовсе не рубец.

Они стали есть молча, и каждый следил теперь лишь за ходом собственных мыслей. Наконец Гастон сделал свой вывод:

— Понимаешь, в сущности, у нас с тобой разный подход к работе. Я выбрал для себя шестой ряд. Ты же остался скорее в седьмом.

Хорошей погоде, казалось, не будет конца. Автостанция «Ландыш» оправдывала свое название больше чем когда бы то ни было. Гастон улегся неподалеку от машины и, покусывая травинку, глядел в небо сквозь нежные веточки осины. Пьер удалялся быстрыми шагами. Просунув пальцы в решетку, он смотрел на лужайку. Какое разочарование! Коровы тут паслись, а вот пастушки не было видно. Он подождал немного в нерешительности, потом все-таки помочился через решетку.

— Да вы не стесняйтесь!

Молодой голос с легким акцентом, какой отличает жителей Бургундии, донесся слева, из кустов. Пьер поспешно привел себя в порядок.

— Раз тут поставили загородку, это неспроста. Для того, чтобы сюда не проникала всякая гадость с автострады. Загрязнение среды!

Пьер попытался совместить далекий образ, приукрашенный за эти десять дней его воображением, с образом живой девушки, которая стояла перед ним. Она рисовалась ему более высокой и тоненькой, а главное, не такой юной. В действительности же она оказалась девочкой-подростком, и к тому же деревенской, без всяких следов косметики на веснушчатом личике. Он сразу решил, что такой она нравится ему даже больше.

— Вы сюда часто приходите? — только и смог он сказать, с трудом преодолевая смущение.

— Частенько. Вы тоже, как я погляжу. Я узнала ваш грузовик.

Наступила пауза, заполненная лишь весенними шорохами.

— Как здесь спокойно, хотя и совсем рядышком с автострадой. «Ландыш»… откуда такое название? Что, в этих местах растут ландыши?

— Росли, — поправила девушка. — Раньше тут был лес. И по весне цвели ландыши, много ландышей. А когда проложили автостраду, леса не стало. Автострада его поглотила, сожрала, как землетрясение. И ландышей словно не бывало!

Они снова замолчали. Девушка села на землю, прислонившись плечом к решетке.

— Мы проезжаем тут дважды в неделю, — пояснил Пьер. — Только в первый раз, конечно, поднимаемся к Парижу. И тогда едем по другой стороне автострады. Чтобы добраться сюда, пришлось бы перейти обе проезжие полосы. Это и опасно, и запрещено. А вы откуда? У вас тут ферма неподалеку?

— Да, у родителей. В Люзиньи. Люзиньи-сюр-Уш. Отсюда метров пятьсот, не больше. Но мой брат переехал в город. Работает электриком в Боне. Не желает в земле ковыряться, как он говорит. И что станет с нашей фермой дальше, когда отцу будет уже не под силу управляться, одному богу известно.

— Прогресс, ничего не попишешь, — согласился Пьер.

Легкий ветерок пробежал по деревьям. Послышался громкий сигнал тяжеловоза.

— Мне пора, — сказал Пьер. — Может, скоро увидимся.

Девушка встала.

— До свиданья!

Пьер бросился бежать, но тут же вернулся.

— А как вас зовут?

— Маринетта. А вас?

— Пьер.

Гастон очень скоро заметил какую-то перемену в своем напарнике. Иначе с чего бы это он стал печься о женатых шоферах.

— Я вот спрашиваю себя иногда, как устраиваются наши женатые ребята. Целую неделю в дороге. А потом, когда они попадают домой, им, конечно, хочется только одного — отоспаться. И уж естественно, ни малейшего желания снова трястись в машине. Так что женушка, как ни крути, чувствует тебя покинутой. — И, немного помолчав, он добавил: — Ну, а ты ведь был когда-то женат?

— Был, — неохотно подтвердил Гастон.

— Ну и что?

— А то, что она поступила, как я.

— То есть?

— Ну да, точно так же. Я ведь постоянно уезжал. Вот и она взяла да и уехала.

— Но ведь ты же возвращался.

— А она не вернулась. Связалась с одним парнем, с бакалейщиком. Словом, с человеком, который сидит на одном месте.

И, поразмыслив, он заключил:

— Понимаешь, либо автострада, либо женщины — что-нибудь одно.

В принципе Гастон должен был мыть машину попеременно с Пьером. Такой порядок был заведен во всех бригадах, водивших тяжеловозы на дальние расстояния. Но Пьер почти всегда брал мойку на себя, и Гастон относился философски к тому, что напарник делает это вместо него. У них явно были разные понятия об эстетике и гигиене — как личной, так и в отношении орудия их труда.

В тот день Гастон бездельничал, сидя в машине, пока Пьер мыл кузов, направив на него струю, такую сильную и шумную, что она заглушала реплики, которыми напарники обменивались через открытое окно.

— Как по-твоему, ты взял ее достаточно? — спрашивает Гастон.

— Взял? Чего?

— Да эмульсии для полировки. Ты священнодействуешь, прямо как в косметическом кабинете.

Вместо ответа Пьер выключил воду и достал из ведра мокрую губку.

— Когда мы с тобой начали работать в одной бригаде, я сразу смекнул, что всякие там куколки, талисманы и тому подобные побрякушки, которые ребята развешивают в шоферской кабине, тебе не по вкусу, — продолжал Гастон.

— Что верно, то верно, — поддакнул Пьер. — По-моему, это машину не красит — не этим она хороша.

— А чем же, по-твоему?

— У нее красота в другом. Это красота рабочая, полезная, ну практическая, что ли. Та, что под стать автостраде. А значит, не нужно ничего такого, что мешает и болтается без всякой пользы, ничего, что служит лишь для украшения.

— Согласись, я ведь тут же все поснимал, даже танцующую на коньках голоногую девчонку убрал с радиатора.

— Ну ее-то мог бы оставить, — заметил Пьер, снова поднимая шланг.

— Скажите на милость, — удивился Гастон. — Мсье становится более терпимым? Не иначе, как это весна действует. Ты бы еще разрисовал кузов цветочками.

Пьер плохо слышал из-за шума струи, хлеставшей по железу.

— Что ты сказал про кузов?

— Я говорю: ты бы еще разрисовал кузов цветочками. Ландышами, например.

Струя нацелилась прямо в лицо Гастону, и он поспешил поднять стекло.

В тот же день, во время традиционной остановки на автостанции «Ландыш», произошел инцидент, который не столько позабавил, сколько встревожил Гастона. Полагая, что он уснул на диванчике, Пьер открыл прицеп сзади и вытащил металлическую лесенку, служившую для того, чтобы влезать на крышу машины.

Он направился в сторону лужайки за оградой. Похоже, иногда событиями управляет злой дух. По всей вероятности, все, что последовало за этим, было видно с какой-нибудь точки шоссе, которое описывало в этом месте широкую дугу. Так или иначе, но дорожная полиция — двое жандармов на мотоциклах — появилась как раз в тот момент, когда Пьер, прислонив лестницу к проволочной ограде, стал на нее влезать. Приблизившись, они окликнули его и велели сойти на землю. И тут вмешался Гастон. Несколько минут они объяснялись, размахивая руками. Потом один из жандармов, пристроившись на крыле машины, начал для проформы составлять протокол, а Гастон тем временем убрал лесенку на место. В конце концов жандармы оседлали своих железных коней и удалились — эдакие рыцари судьбы, — и машина покатила дальше, в сторону Лиона.

После затянувшейся паузы Пьер, сидевший за рулем, заговорил первым:

— Видишь вон ту деревню? Всякий раз, проезжая мимо, я вспоминаю родные места. Эта приземистая церквушка и дома, сгрудившиеся вокруг, напоминают мне наш Пралин, возле Пюи-де-ля-Шо. Вот это и есть настоящая глубинка Оверни. Страна коров и угольщиков. Лет двадцать назад люди и скотина жили там под одной крышей. В глубине дома — стойло для коров, налево свинарник, направо курятник с падающей заслонкой, чтобы выпускать птицу. У окна обеденный стол, а по обе стороны две большущие кровати, где укладывается на ночлег все семейство. Так что в зимнюю пору не пропадает ни чуточки тепла. Но зато какой дух, когда нырнешь в дом с улицы! Хоть ножом режь!

— Но ведь ты сам-то этой жизни не изведал, ты слишком молод, — возразил Гастон.

— Верно. Но я там родился. Это все… как бы пояснее выразиться… у меня в крови. И я иногда спрашиваю себя, а может, я еще не вполне от всего этого оторвался. Это словно родная почва. Как утоптанный земляной пол в доме. О плитке или досках у нас в деревне и не помышляли. А коли так, при входе не надо было вытирать ноги. Лепешки глины, налипавшие в поле на подошвы, превращались на земляном полу в сплошное месиво. Так что больше всего я ценю в нашей профессии возможность работать в мокасинах на пластиковой подошве. А между тем жизнь в деревне имела не только плохие стороны. Например, там топили дровами и готовили еду в печи. Что ни говори, а это совсем не то, что газ и электричество, которые появились у нас после того, как моя старушка овдовела и поселилась в Буллэ. То было живое тепло. А разнаряженная рождественская елка…

Гастон стал терять терпение.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Зачем? Да почем я знаю. Затем, наверное, что сам все время об этом думаю.

— Хочешь, я тебе кое-что скажу? Думаешь, ты выкинул этот номер с лестницей, чтобы пойти и чмокнуть Маринетту? Дело не только в этом. Главным образом в том, чтобы вырваться с автострады и вернуться к себе в Пралин возле Пюи или как это там называется.

— Заткнись! Что ты во всем этом смыслишь?

— По-твоему, если я родился в Пантене, значит, мне не понять, что тебя разбирает крестьянская тоска по земле?

— Ты так думаешь? Если б я сам в этом хоть что-нибудь понимал… Нет, честное слово, жизнь временами становится чересчур сложной.

— А по субботам? Вы ходите на танцы?

Пьер предпочел бы посидеть рядом с Маринеттой и помолчать, но эта решетка, в которую он вцепился пальцами, разделяет их, и они вынуждены хоть о чем-то говорить.

— Да, иногда, — уклончиво отвечает Маринетта. — Только ходить далеко. В Люзиньи ведь танцев не бывает. Так что мы ходим в Бон. Родители не очень любят отпускать меня туда одну. И стараются, чтобы со мной шла соседская дочка. Жанетта — девушка серьезная, и, когда я с ней, они спокойны.

Пьер размечтался.

— Как-нибудь в субботу я заеду за вами в Люзиньи. И мы вместе скатаем в Бон. И Жанетту прихватим с собой, раз уж такое дело.

— Вы заедете за мной на своей сорокатонке? — удивилась Маринетта, которая мыслила весьма трезво.

— Нет, конечно. У меня есть мотороллер. Триста пятьдесят кубиков.

— Втроем на мотороллере мы не усядемся.

Наступила удручающая пауза. Пьер считал, что девушка отнеслась к его предложению без особого восторга. А может, наоборот, ей так хотелось, чтобы все это свершилось поскорее, что она заранее старалась предугадать все возможные препятствия.

— Но ведь танцевать можно и тут, — вдруг произнесла Маринетта.

Пьер не понял.

— Здесь?

— Ну да, у меня с собой маленький транзистор, — пояснила она и, наклонившись, отыскала в высокой траве приемник.

— А как же решетка?

— Есть танцы, которые кавалер и дама танцуют на расстоянии. Джерк, например.

Она включила транзистор. Полилась нежная музыка в замедленном ритме.

— Это джерк? — спросил Пьер.

— Нет. Скорее вальс. Ну так попробуем?

И, не дожидаясь ответа, она закружилась с транзистором в руке на глазах у оцепеневшего Пьера.

— Ну так вы танцуете или нет?

Сначала неуверенно, потом все более и более отдаваясь танцу, он стал вторить ей. Гастон, который отправился на поиски своего напарника, не реагирующего на все его гудки, застыл в изумлении, еще издалека увидев эту сцену — странную и грустную: парень и девушка, в расцвете юности, танцевали венский вальс вместе, несмотря на то, что решетка с колючей проволокой разделяла их.

Когда они снова двинулись в путь, за руль сел Гастон. Пьер протянул руку к приборной доске и включил радио. Полилась музыка — вальс Маринетты. Она унесла Пьера назад, словно на крыльях светлой мечты. Ему казалось, что картины природы, проплывавшие мимо, чудесным образом сливаются с этой музыкой, как будто что-то роднило цветущую Бургундию и императорскую Вену Штрауса. Перед его взором проплывали старинные здания, величественные и благородные, пологие холмы и луга, поросшие весенней травкой.

— До чего же тут красиво, — наконец произнес Пьер. — Странное дело, я проезжал тут уже много раз, но никогда этого не замечал.

— А все музыка, — объяснил Гастон. — Так же как в кино… Если музыка подходит к тому, что показывают на экране, сразу чувствуешь все иначе.

— И потом еще ветровое стекло… — присовокупил Пьер.

— Ветровое стекло? Как прикажешь тебя понимать?

— Видишь ли, оно отгораживает от нас пейзаж.

— Тебя послушать, выходит, что ветровое стекло только для того и поставлено, чтобы отгораживать пейзаж?

— В некотором смысле, да. Сквозь него окружающая природа кажется красивее. Только я, наверное, не сумею объяснить, почему так получается.

И, немного подумав, он добавил:

— Впрочем, кажется, сумею…

— Ну так давай, объясняй. Почему это ветровое стекло делает пейзаж красивее?

— Мальчишкой я любил ходить в город и глазеть на витрины. В особенности под рождество. В витрине все было так красиво разложено на бархате — с гирляндами и еловыми веточками. А стекло — оно отгораживает тебя от всего этого, мешает потрогать руками. Когда же входишь в магазин и просишь, чтобы тебе показали какую-нибудь вещь с витрины, она сразу кажется уже не такой красивой. Она потеряла свою прелесть — понимаешь, что я хочу сказать? То же самое и с ветровым стеклом: получается, что пейзаж как бы отгорожен от тебя витриной. Все очень красиво, но трогать нельзя. Может, поэтому он и кажется таким красивым.

— В общем, — заключил Гастон, — если я тебя правильно понял, автострада вещь хорошая, но только для глаз. Нельзя останавливаться, нельзя протягивать руку. Трогать запрещается!

Гастон умолк. Ему хотелось сказать что-то еще, закончить свою мысль, но он колебался. Ему было жаль слишком наседать на этого парня, такого молодого и такого неприспособленного к жизни. Наконец он все же решился и негромко произнес:

— И вот еще какая штука. Автострада, она не позволяет прикоснуться не только к пейзажу. К девушкам тоже. И пейзаж за ветровым стеклом, и девушки за оградой — это все точно в витрине. Трогать запрещается! Вот что такое автострада.

Пьер сидел, никак не реагируя на его речи, и это выводило Гастона из себя.

Наконец он взорвался.

— Скажешь, я не прав? — прорычал он.

Пьер вздрогнул и растерянно посмотрел на него.

Огромная, неподвижная тень машины вырисовывалась на фоне неба, усеянного яркими звездами. Тусклый свет освещал кабину. Гастон в ночном облачении, водрузив на нос очки в металлической оправе, погрузился в чтение романа. Пьер, который вытянулся на диванчике, никак не мог уснуть.

— Что ты делаешь? — сонным голосом спросил он.

— Не видишь, читаю.

— Что именно?

— Ну, если мы начнем разговаривать — чтению конец. Либо болтать, либо читать. А до того, как ты заговорил, я читал роман. «Венера песков» называется.

— «Венера песков»?

— Ну да. «Венера песков».

— Ну и о чем же там речь?

— Дело происходит в пустыне. Точнее, в Тассили. Должно быть, это где-то на юге Сахары. Речь идет о погонщиках верблюдов — о парнях, которые идут через пустыню, сопровождая караван верблюдов, нагруженных всякими товарами.

— Ну и что, интересно?

— Как ни странно, эта история имеет некоторое отношение к нам.

— Как прикажешь тебя понимать?

— Погонщики день-деньской шагают по песку со своими верблюдами. Они перевозят товары с одного места на другое. В общем, в свое время они были как бы шоферами междугородных перевозок. Иными словами, мы с тобой — сегодняшние караванщики. Замени только верблюдов грузовиками, а пустыню — автострадой, и получится, что это одно и то же.

— Да-а, — сонно пробормотал Пьер.

Но Гастон, увлекшийся темой, продолжал:

— На их пути есть оазисы. Погонщики время от времени останавливаются в этих оазисах. А это значит: источники, пальмы, ожидающие их девушки, отсюда и название романа — «Венера песков». Тут описана потрясная девчонка, которую караванщики встречают в оазисе. Ну и, ясно-понятно, они всю дорогу мечтают о ней. Послушай, я тебе почитаю вслух.

«Молодой всадник спрыгнул на землю со своего белого мегари — это они так верблюда называют — и стал искать Айшу — это имя девушки — в тени пальм. Он не находил ее, потому что она, спрятавшись возле колодца, следила за молодым человеком, глядя сквозь прорезь в парандже. Наконец он заметил девушку и узнал ее силуэт за ветвями розового тамариска. Увидев, что он подходит, она поднялась, так как женщине не пристало разговаривать с мужчиной сидя». Видишь, в этих странах между мужчиной и женщиной еще нет равенства. «Айша, — сказал он, — восемь дней я шел по камням Тассили, и всякий раз, когда глаза мои закрывались от слепящего солнца, мне виделось твое нежное лицо. Айша, цветок Сахеля, вспомнила ли ты обо мне хоть раз за все это время?»

Девушка поймала томный взгляд его карих глаз и увидела белозубую улыбку.

«Ахмет, сын Дахмани, — отвечала она, — ты говоришь эти слова сегодня вечером. Но с первыми лучами зари ты поднимешь своего белого мегари и пойдешь на север, не оглянувшись. По правде говоря, я думаю, что ты любишь своего верблюда и свою пустыню больше, чем меня!»

— Ну и как тебе моя книга?

Пьер со стоном повернулся на другой бок. И Гастон услышал, как он произнес что-то похожее на «Маринетта».

Грузовик приближался к автостанции «Ландыш». Теперь Пьер вел машину, а Гастон дремал сзади, на диванчике.

Тяжеловоз съехал на обочину и остановился.

— Я выйду на минутку, — пояснил Пьер.

— А я не двинусь с места, — последовал ответ с диванчика.

Пьер подошел к деревьям. Пасмурная погода, казалось, приглушила краски и птичьи голоса. Что-то похожее на ожидание было разлито в воздухе, угрюмое, таящее угрозу. Пьер приблизился к проволочной ограде — на лужайке не было ни коров, ни пастушки. Разочарованный, он немного постоял, просунув пальцы в ячейки решетки. Позвать ее? Напрасный труд. Тут явно не было ни души. Очарование этого места сразу пропало. И, словно приняв внезапное решение, Пьер повернулся и широко зашагал обратно к машине. Он снова уселся за руль, и грузовик тронулся с места.

— Короткая же у тебя минутка, — прокомментировал диванчик.

Грузовик на большой скорости прошел развилку и выехал на автостраду, обгоняя остальных. Несшийся метеором «порш» резко вывернул влево и возмущенно просигналил фарами.

Пьер гнал вовсю, виртуозно переключая передачи и выжимая максимальную скорость из тяжеловоза, к несчастью, нагруженного до самых бортов. Показался поворот на Бон. Грузовик ворвался на развилку, как смерч. Из-за спинок шоферских сидений появилась голова ошеломленного Гастона в шлеме.

— Да ты что, обалдел?

— Люзиньи, Люзиньи-сюр-Уш, — сквозь зубы процедил Пьер. — Мне непременно надо туда.

— А знаешь, во что нам обойдется твоя блажь? Тебе на это, ясное дело, плевать. Да мы заявимся в Лион только к ночи! Думаешь, после твоего номера с лестницей ты можешь себе позволить еще один?

— Небольшой крюк! Я прошу у тебя всего полчаса.

— Полчаса! Хорошенькие полчаса!

Грузовик останавливается у контрольного пункта. Пьер протягивает свой талон.

— Люзиньи, Люзиньи-сюр-Уш? Не скажешь, где это может быть?

Человек делает неопределенный жест и бормочет что-то нечленораздельное.

— Что-что?

Новый, еще более непонятный жест, сопровождаемый столь же невнятными словами.

— Ладно, ладно! — обрывает его Пьер, трогаясь с места.

— Выходит дело, — укоряет его Гастон, — ты даже не знаешь, куда едешь?

— В Люзиньи, Люзиньи-сюр-Уш. Ясно или нет? Маринетта сказала, отсюда метров пятьсот, не больше.

Машина мчится дальше и вдруг резко тормозит возле старушки с зонтом в одной руке и корзиной — в другой. С испугу та шарахается в сторону.

— Мадам, пожалуйста, как проехать в Люзиньи?

Подойдя ближе, старуха сует зонт под мышку, чтобы приставить высвободившуюся руку рупором к уху.

— Куда? В кузницу? Какую кузницу вам надо?

— Да нет же, нам в Люзиньи, Люзиньи-сюр-Уш.

— Магазин? Продовольственный, что ли? Вам, видно, надо к бакалейщику.

Гастон, сочтя своим долгом вмешаться, перегнувшись над плечом Пьера, громко произносит:

— Нет, мадам. Мы ищем Люзиньи, Люзиньи-сюр-Уш.

Старуха хихикает.

— Уж? Какие вам еще ужи?

— Проклятье, — ворчит Пьер, переключая скорость.

Машина проезжает еще с километр на небольшой скорости и окончательно замедляет ход, когда в окне Гастона, точно в кадре, появляется мужчина, который гонит корову. В ответ на его вопрос мужчина молча указывает направо и, не останавливаясь, следует дальше.

— Повернуть направо, что ли? — переспрашивает Гастон.

Тяжелый грузовик с трудом выезжает на узкое шоссе. Навстречу им едет подросток верхом на битюге, взвалив позади себя мешок картошки.

— Парень, а парень, ты знаешь такую деревню — Люзиньи, Люзиньи-сюр-Уш?

Парень тупо смотрит на них.

— Ну, так как? Знаешь или нет? Люзиньи?

Снова никакого ответа. Потом лошадь вытягивает шею и, обнажив желтые зубы, разражается насмешливым ржанием. И тут подросток, словно заразившись, заливается идиотским смехом.

— Ладно, оставь его в покое, — вмешивается Гастон. — Ты же видишь — он полный кретин.

— Да что это за холерное место! — взрывается Пьер. — Сговорились они все, что ли?

Они подъезжают к перекрестку шоссе и проселочной дороги. Тут есть столб указателя, но табличка исчезла. Спрыгнув с подножки, Пьер шарит в кювете вокруг столба. Наконец он отыскивает в траве металлическую зеленую табличку с названиями нескольких деревень, в том числе и Люзиньи.

— Ну вот! Видишь? До Люзиньи три километра, — торжествует он.

— Да, но тебе же сказали: пятьсот метров, — напоминает Гастон.

— Лишнее подтверждение тому, что здесь все психи ненормальные.

Машина трогается с места и выезжает на проселок.

— Ты что, намерен прокатиться по этой дороге? — язвительно осведомляется Гастон.

— Да, а что? Смотри, машина едет, как по асфальту.

Тяжеловоз движется, раскачиваясь словно корабль на волнах. Ветки то хлещут по бортам, то стучат в ветровое стекло.

— Мы тут застрянем, — стонет Гастон.

— Смотри, накличешь беду.

— А может, это предчувствие. Вот! Смотри, что едет навстречу.

И в самом деле, из-за поворота неожиданно выехал трактор с повозкой и загородил дорогу. Им ни за что не разъехаться. Пьер спускается переговорить с трактористом и тут же возвращается на свое место.

— Он говорит, что подаст назад — там дорога пошире.

Начинается осторожный маневр. Тяжеловоз медленно продвигается вперед, как бы оттесняя трактор, который пятится, хотя ему и мешает повозка. Так они добираются до более широкого участка дороги. Тут грузовик, насколько можно, прижимается вправо, а трактор пытается его обойти, но ему по-прежнему мешает повозка. Тяжеловоз немного подает назад, затем опять выезжает вперед, держась как можно правее. Теперь для повозки путь открыт, но зато грузовик с прицепом всей своей массой опасно накренился на правый бок. Пьер жмет на газ. Мотор рычит, работая вхолостую. Правые колеса буксуют на влажной траве и рыхлой земле.

— Так и есть! Застряли, — с мрачным удовлетворением констатирует Гастон.

— Не волнуйся, я все предусмотрел.

— Все предусмотрел?

— Ну да. Ведь есть же трактор. Он возьмет нас на буксир.

Пьер выходит из машины, и Гастон видит, как он о чем-то договаривается с трактористом. Судя по жестам, тот не согласен. Пьер вытаскивает бумажник. Снова отказ. Кончается тем, что трактор подает вперед и вместе с повозкой благополучно проезжает мимо грузовика. И тут Гастон спрыгивает на землю и бросается догонять трактор.

— Эй, нам надо в Люзиньи. Люзиньи-сюр-Уш. Не знаете ли, где это находится?

Тракторист указывает рукой в ту сторону, куда одет сам. Подавленный, Гастон возвращается к Пьеру, который шарит в кабине, отыскивая трос.

— Хорошенькая новость, — говорит он Пьеру. Голос у него совсем расстроенный. — Придется поворачивать за трактором.

Но до этого им еще далеко. Размотав трос, Пьер наклоняется, чтобы накинуть петлю на буксировочный крюк под радиатором. Потом, прихватив второй конец, отправляется искать, за что его завязать. Он стоит возле одного дерева, потом возле другого и наконец останавливает свой выбор на старинном распятии, возвышающемся на перекрестке.

Обвив тросом основание цоколя, он возвращается в кабину. Мотор тягача урчит, и кабель медленно извивается на мощеной дороге, пока, натянувшись, не начинает вибрировать от напряжения. Пьер приглушает мотор, как будто собираясь с духом. Потом снова дает газ, согнув над баранкой спину дугой, словно желая помочь сорокатонной махине вылезти из рытвины.

Гастон следит за всей операцией из кабины. Он знает, что стальной трос, оборвавшись, может одним ударом металлического хлыста перебить человеку обе ноги. Машина, дрогнув, начинает медленно выбираться из ямы. Не отрывая глаз от земли, Пьер отмечает ее продвижение метр за метром. Гастон первым увидел, что распятие накренилось, а потом повалилось на траву — как раз в тот самый момент, когда все четыре колеса прицепа наконец выезжают на твердое покрытие.

— Распятие! Видишь, что ты натворил?

Пьер пожимает плечами, радуясь тому, что выпутался из беды.

— Вот посмотришь, сядем мы за решетку, — бубнит Гастон.

— Если бы этот зараза тракторист не отказался взять нас на буксир, ничего бы не случилось.

— Так и скажешь в полиции!

Машина опять медленно продвигается вперед по тряской дороге.

— Деревня — это очень мило, конечно, но не забудь все-таки, что нам нужно повернуть обратно.

— Будет же на нашем пути подходящее место для разворота.

И в самом деле, еще через километр они выезжают на площадь небольшого городка. Тут все: и бакалея-закусочная, и аптекарские товары, и ряды ржавых трубок, поддерживающих закатанные парусиновые навесы отсутствующего рынка, а в глубине — памятник павшим воинам в виде пехотинца, который идет в атаку с примкнутым штыком, попирая ногой прусскую каску. Для разворота место не идеальное, но выбора нет.

Гастон выходит из машины, чтобы руководить маневрами — надо въехать в улочку, которая поднимается в гору, а потом, дав задний ход, подать влево. Плохо то, что улочка слишком узкая для их громадины. Придется попытаться подать назад как можно дальше, до самого памятника.

Руководя маневрами грузовика, Гастон мечется от окна кабины, где сидит Пьер, к прицепу.

— Давай вперед!.. Еще… Стоп… Теперь подай вправо… Назад… Стоп… Подай влево… Вперед…

Но это было равносильно тому, что пытаться развернуться на носовом платке. Отсутствие прохожих или жителей только усиливает тревожное ощущение, которое не покидает их с самого начала этой безрассудной затеи. Куда они пропали? И удастся ли им выбраться отсюда когда-либо вообще?

Однако самое трудное еще впереди, поскольку бампер тягача упирается в витрину магазина аптечных товаров, а задние колеса прицепа угрожают памятнику. Но у Гастона глаз наметан. Он орет, носится, выходит из себя, этот молодчага Гастон, который терпеть не может непредвиденных событий и пустой траты сил. Сегодня его праздник. Теперь машине не продвинуться ни на сантиметр — если они не хотят разбить стекло витрины, в которой красуются пластыри, настойки и бандажи для страдающих радикулитом. Пьер начинает медленно подавать назад. У него возникает подозрение, что сверхосторожный Гастон при каждом маневре похищает у него бесценные сантиметры. Его всегда надо чуточку корректировать, этого Гастона. Голос напарника доносится до Пьера словно откуда-то издалека, хотя и вполне отчетливо:

— Давай! Тихонько… Еще… Еще… Тихонько… Стоп. Хорош.

Но Пьер убежден, что в его распоряжении еще целый метр — этот вояка на постаменте выдержит еще один маневр. И он продолжает пятиться. Гастон теряет голову.

— Стоп! Стоп! Стой, черт тебя подери!

Послышался скрин, за ним глухой стук. Пьер дергает тормоз и спрыгивает на землю.

У пехотинца, обеими руками державшего штык, нет больше ни штыка, ни рук. Судя по широкой царапине на борту прицепа, он доблестно сопротивлялся. Гастон поднимает с земли несколько бронзовых обломков.

— Вот и он стал одноруким, — провозглашает Пьер. — Великим инвалидом войны. В конце концов это не так-то уж и плохо, а?

Гастон пожимает плечами.

— На сей раз придется все-таки идти в участок. И этим дело не ограничится. Так что с твоей деревушкой, чтоб ей ни дна ни покрышки, на сегодня покончено.

Выполнение формальностей задержало водителей почти на два часа, и, когда они покидали жандармерию, на дворе уже совсем стемнело. Гастон обратил внимание, что Пьер полон мрачной решимости и, кажется, едва сдерживает гнев. Он даже не спросил жандармов, в какой же стороне все-таки находится Люзиньи.

Что они делали тут, в этом медвежьем углу, со своей сорокатонкой? Отвечая на этот вопрос протокола, они сослались на то, что им срочно понадобилась запчасть и они долго плутали в поисках гаража.

Теперь им оставалось только одно — снова выехать на автостраду. За руль сел Гастон. Пьер, уйдя в себя, хранил упорное молчание, но чувствовалось, что все в нем кипит. Они проехали километра два, когда сквозь шум мотора услышали что-то похожее на треск хлопушки.

— Это что еще такое? — встревожился Гастон.

— Ничего, — пробурчал Пьер. — Это не у нас.

Они продолжали ехать, пока прямо посреди дороги не увидели ослепительные вспышки света. Гастон остановил машину.

— Погоди, — сказал Пьер, — я схожу, посмотрю.

Он выпрыгнул из кабины. Это оказался всего-навсего бенгальский огонь, догоравший на шоссе. Пьер хотел было снова подняться в кабину, как раздался пронзительный звук трубы, и машину окружили танцоры в масках, размахивающие факелами. У одних были в руках рожки, у других — трубы. Пьер попытался отделаться от них, вырваться из этого странного хоровода. Но его осыпали конфетти, какой-то человек в костюме Пьеро опутал его серпантином, а маска, изображавшая розового поросенка, чуть-чуть не попала ему в лицо, надув бумажный «тещин язык».

— А ну, кончайте, свиньи паршивые!

Под ногами Пьера взрывается хлопушка. Он хватает розового поросенка за грудки и в ярости бьет кулаком по маске, которая, смявшись, перегибается от его удара пополам. На помощь товарищу бросаются остальные. Кто-то подставляет Пьеру подножку, и он падает. И тут из кабины выпрыгивает Гастон с электрическим фонариком в руке.

— Хватит, чертово отродье! — рычит он. — Мы сюда приехали не шутки шутить. Имейте в виду, мы знакомы с вашими жандармами. Вот мы их сейчас призовем сюда.

Суматоха прекращается. Ряженые снимают свои маски, и под ними оказываются лица деревенских парней, принарядившихся по случаю воскресенья. У всех в петлице трехцветная розочка и ленточка, которые выдают новобранцев.

— Ну и что мы такого сделали? Нас признали годными к воинской службе, вот мы и веселимся.

— А какого шута вы околачиваетесь здесь на ночь глядя в своей колымаге? Переезжаете на новую квартиру, что ли?

И с громким смехом кто-то из парней многозначительно вертит указательным пальцем у виска.

— Точно, они на новую квартиру переезжают!

Пьер потирает поясницу. Гастон подталкивает его к машине и спешит втащить в кабину, пока дело не приняло скверный оборот. А потом, ведя машину по автостраде, искоса наблюдает за лицом своего напарника, которое кажется окаменевшим, когда резкие лучи встречных фар выхватывают его из темноты.

— Знаешь, эта твоя Люзиньи… — изрекает наконец Гастон. — Я спрашиваю себя: а существует ли она вообще? Может, твоя Маринетта над тобой подшутила?

— Что Люзиньи не существует, такое вполне возможно, — не сразу отвечает Пьер. — Но Маринетта надо мной не подшутила. Нет.

— Ну, если так, объясни-ка мне, почему она сказала тебе название деревни, которой не существует на свете?

Последовала новая пауза, прежде чем Гастон услышал ответ, который ошеломил его:

— А потому, что, возможно, самой Маринетты тоже не существует. И если этой девушки не существует, что же удивительного в том, что она живет в деревне, которой нет на свете?

День уже вступил в свои права, когда на следующее утро машина, направляясь в Париж, подъехала к автостанции «Ландыш». За рулем сидел Пьер. У него был все такой же мрачный вид, как и накануне, и если он изредка нарушал молчание, то лишь для того, чтобы выругаться. Забившись в свой угол, Гастон с беспокойством наблюдал за ним. Автобус с туристами, обгоняя их, слишком резко вывернул вправо, и Пьер взорвался:

— Гляди-ка! Ох уж эти туристы! Сущая мразь на дорогах! А как несчастный случай, так всегда валят на шоферов междугородных перевозок. Катили бы себе в отпуск поездом и радовались!

Гастон обернулся. Теперь их изо всех сил старалась обогнать малолитражка.

— И эта двухножка туда же! К тому же баба за рулем. Но если она едет медленнее, чем мы, почему ей непременно нужно нас обогнать?

Гастон был очень удивлен, когда Пьер притормозил и дал малолитражке без труда обогнать их. Проезжая мимо, особа, сидевшая за рулем, жестом поблагодарила водителя.

— Ты весьма любезен. — заметил Гастон, видя, что Пьер продолжает ехать на малой скорости, — но после вчерашней передряги нам больше нельзя терять время зря.

И тут он заметил, что Пьер продолжает замедлять ход и, включив сигнал правого поворота, съезжает на обочину. Он сразу все понял, когда увидел по другую сторону шоссе автостанцию «Ландыш».

— Ну нет, черт побери! Я не позволю тебе начать все сначала!

Ни слова не говоря, Пьер выскакивает из кабины. Нелегко пересечь две полосы автострады со стремительно мчащимися по ней двумя встречными потоками. Но Пьеру все нипочем. Он словно ослеп.

— Да ты сошел с ума, Пьер! Осторожно, бога ради.

Пьер едва увернулся от «мерседеса», который выразил свое возмущение отчаянными гудками. Он продолжает нестись вперед и добегает до низенькой трубчатой перегородки, разделяющей полосы автострады. Перепрыгнув через нее, он бросается наперерез потоку, который несется из Парижа в Прованс. Его задевает грузовик, и Пьер останавливается. Но тут же делает прыжок, чтобы ускользнуть от малолитражки. Удар вынуждает его завертеться волчком, второй швыряет наземь. И еще до того, как он упал, новый, сокрушительный удар бампера подбросил его в воздух. «Казалось, машины играли Пьером, словно мячом», — позднее объяснит Гастон. Слышится отчаянный визг покрышек, сигнальные гудки. Образуется пробка.

Гастон первым подбегает к Пьеру. С помощью трех автомобилистов он переносит его к тяжеловозу. Окровавленная голова Пьера беспомощно болтается из стороны в сторону. Гастон придерживает ее двумя руками. Он заглядывает ему в глаза с грустной нежностью. И тут губы Пьера шевелятся. Он хочет что-то сказать. Он невнятно произносит какие-то слова. Начинает говорить медленнее и отчетливее.

— Автострада, — шепчет он. — Автострада… Видишь, Гастон, когда ты принадлежишь автостраде… нечего и пытаться уйти от нее.

Грузовик, который ведет Гастон, продолжает свой путь. Впереди него едет машина «скорой помощи» с вращающимся сигнальным фонарем на крыше. Вскоре она переходит в правый ряд и приближается к повороту на Бон. Обогнав ее, тяжеловоз продолжает двигаться в сторону Парижа. А «скорая» замедляет ход на подъеме и проезжает мимо дорожного указателя, на котором Пьер, потерявший сознание, уже не сможет прочесть: «Люзиньи-сюр-Уш, 0,5 км».

Конец Робинзона Крузо

Перевод Л. Завьяловой

— Он был тут! Был! Видите, в открытом море, — 9°22′ северной широты, как и остров Троицы.

Пьяница тыкал почерневшим пальцем в промасленный обрывок географической карты, и каждое его громкое заверение вызывало у рыбаков и докеров, окружавших наш столик, взрыв смеха.

Его знали все. Он занимал тут особое положение. Частица местного фольклора. Мы пригласили его выпить с нами, чтобы послушать, как он хриплым голосом начнет рассказывать свои очередные истории. Что же касается его приключения, оно — а это часто случается — было беспримерным и в то же время горестным.

Сорок лет назад он исчез в море вслед за многими другими. Его имя начертали на стене в церкви наряду с именами остальных членов экипажа. И скоро о нем забыли.

Не настолько, правда, чтобы не узнать, когда двадцать два года спустя он объявился вместе с негром, косматый и неистовый. История, которую он извергал из себя по любому поводу, была поразительной.

Единственный из всех он спасся после кораблекрушения и так бы и жил в одиночестве на острове, где обитали только козы да попугаи, если б не этот негр, которого, по его словам, он вырвал у оравы каннибалов. В конце концов их подобрала английская шхуна и он вернулся домой, но не сразу, а лишь после того, как сколотил небольшое состояние на торговых махинациях, — в те времена на Карибских островах это было делом несложным.

Его возвращение отпраздновали. Он женился на молоденькой женщине — по возрасту она годилась ему в дочери, — и обычная жизнь, казалось, закрыла эту широкую скобку, за которой осталась непонятная, полная пышной зелени и птичьих криков жизнь, — скобку, некогда открытую по прихоти судьбы.

Но это только так казалось, ибо в действительности год за годом невидимый червь подтачивал семейную жизнь Робинзона изнутри. Пятница, его черный слуга, сдался первым. После многих месяцев безупречного поведения он запил — вначале потихоньку, потом все более и более открыто и буйно. Затем произошел следующий инцидент: двух девушек на сносях приняла больница Святого духа и почти одновременно они произвели на свет маленьких метисов, на удивление похожих друг на друга. Не было ли это двойное преступление знамением?

Однако Робинзон защищал Пятницу со странным упорством. Почему он не прогнал его? Какая тайна — быть может, одна из тех, в которых не признаются, — связывала его с этим чернокожим?

Наконец у соседа была похищена довольно значительная сумма денег, и еще раньше, чем подозрение пало на кого-либо, Пятница бесследно исчез.

— Вот дурень, — прокомментировал Робинзон. — Если ему понадобились деньги, мог бы попросить у меня! — И неосмотрительно добавил: — Ну, да я знаю, куда он подался!

Ухватившись за эти слова, пострадавший требовал, чтобы Робинзон либо возместил нанесенный ему ущерб, либо выдал вора.

Робинзон не долго артачился и вернул краденое. Но с этого дня, как было замечено всеми, он мрачнел все больше и больше, стал таскаться по пристаням и портовым кабакам, время от времени повторяя:

— Он вернулся туда как пить дать. Этот проходимец сейчас там!

Дело в том, что его и в самом деле связывала с Пятницей давняя тайна, и этой тайной было зеленое пятнышко, которое Робинзон по возвращении заставил портового картографа обозначить на синеве Карибского моря. В конце концов, остров этот был его молодостью, его приключением, его садом — великолепным и необитаемым. А что ждало его под этим дождливым небом, в этом липком городе, среди торгашей и пенсионеров?

Молодая жена Робинзона, обладавшая природным умом, первая разгадала его странную, его смертную тоску.

— Ты скучаешь по нему, я это прекрасно вижу. Ну, признайся, что это по нему ты тоскуешь?

— Я? Да ты что! О ком, о чем я тоскую?

— О своем необитаемом острове, конечно! И я знаю, кто удерживает тебя, иначе ты уехал бы завтра, знаю! Я!

Он громко протестовал, но чем громче он кричал, тем больше жена убеждалась в своей правоте.

Она нежно любила мужа и никогда ни в чем ему не отказывала. Она умерла. Робинзон тут же продал дом и участок, зафрахтовал парусник, чтобы отправиться к Карибским островам.

Прошли годы. Робинзона опять начинали забывать. А когда он снова объявился, то, казалось, изменился еще больше, нежели после своего первого путешествия.

Он приплыл на старом грузовом судне, где работал помощником кока. Он постарел, одряхлел и насквозь пропитался алкоголем.

Слова, сказанные им по возвращении, вызвали всеобщий хохот.

— Ну, будто сквозь землю провалился!

Несмотря на месяцы неустанных поисков, Робинзон так и не отыскал свой остров. Отчаянные, но тщетные попытки открыть его заново, а он вложил в них всю свою страсть, вконец измотали его. Робинзон растратил все силы и деньги, но ему так и не удалось обрести эту землю счастья и свободы, очевидно, навсегда поглощенную морем.

— Но ведь он был тут, был! — твердил Робинзон, тыча пальцем в свою карту.

И тогда старик рулевой, стоявший рядом с другими вокруг нашего столика, подошел к Робинзону и тронул его за плечо.

— Хочешь, я тебе кое-что скажу, Робинзон? Твой необитаемый остров, конечно же, по-прежнему тут. Могу даже тебя заверить, что ты его снова нашел.

— Снова нашел? — задыхаясь, произнес Робинзон. — Да я же тебе говорю…

— Ты его снова нашел! Может, ты десять раз проплывал мимо. Просто ты его не узнал.

— Не узнал?

— Да. Потому что остров твой постарел, как и ты сам. Да, да. Понимаешь, цветы становятся плодами, плоды падают с деревьев, зеленые деревья превращаются в сухостой. В тропиках все меняется быстро. А ты? Посмотрись-ка в зеркало, балда! И скажи, мог ли тебя узнать твой остров, когда ты проплывал мимо?

Робинзон не стал глядеться в зеркало — совет был излишним. Он повернулся, и все увидели его лицо — такое грустное и растерянное, что смех, который становился все громче и громче, разом оборвался, и в пивнушке воцарилось гробовое молчание.

Да пребудет радость со мною

Рождественская сказка

Перевод М. Архангельской

Дэрри Каул посвящаю эту выдуманную историю, столь похожую на саму жизнь.

Можно ли стать всемирно известным пианистом, если твоя фамилия Фрикадель? Однако супруги Фрикадель, быть может сами того не ведая, бросили вызов судьбе — они назвали своего сына Рафаилом, тем самым призвав ему в покровители самого вдохновенного и музыкального из архангелов. Впрочем Рафаил оказался на редкость способным и тонко чувствующим ребенком, так что родители имели все основания возлагать на него большие надежды. Едва он научился самостоятельно взбираться на табурет, его усадили за пианино. Успехи были просто поразительны. В десять лет он слыл вундеркиндом, и организаторы благотворительных концертов разрывали его на части. Дамы лили слезы умиления, когда он склонял над роялем свое тонкое прозрачное личико и, словно осененный голубыми крыльями невидимого архангела, посылал небесам песнь божественной любви — волшебный хорал Иоганна Себастьяна Баха «Да пребудет радость со мною».

Но мальчик дорого платил за эти упоительные мгновения. Чем старше он становился, тем больше времени проводил за пианино. В двенадцать лет он занимался по шесть часов в день и нередко завидовал судьбе других мальчишек, которым бог не дал ни таланта, ни гениальности, ни надежд на блестящую карьеру. Случалось, слезы наворачивались у него на глаза, когда в прекрасную погоду он сидел в четырех стенах, безжалостно прикованный к своему инструменту, а с улицы неслись веселые крики ребят, резвящихся на свежем воздухе.

Рафаилу минуло шестнадцать. Все ярче расцветал его талант, поражая всех своей многогранностью. Он был гордостью Парижской консерватории. Только вот отрочество, пришедшее на смену детству, не захотело сохранить ни единой прежней черточки его лица. Не иначе как он попал в немилость к злой фее Возмужания, она коснулась его своей волшебной палочкой, и от романтического ангелочка, которым он когда-то был, не осталось и следа. Будто что-то сместилось в чертах его лица, оно стало угловатым, челюсть выступила вперед, глаза навыкате спрятались за сильными очками, которые он вынужден был носить из-за прогрессирующей близорукости; но все бы ничего, если бы не выражение лица, а на лице его застыло какое-то нелепое удивление, способное скорее вызвать смех, нежели настроить на лирический лад. Да, что касается внешности, Фрикадель явно одержал верх над Рафаилом.

Но маленькая Бенедикта Приор, казалось, вообще не замечала злой шутки, которую сыграла с Рафаилом судьба. Она была на два года моложе его, тоже училась в консерватории и знала лишь одно: каким прекрасным музыкантом обещает стать Рафаил. Бенедикта сама жила только музыкой и ради музыки, и родителей обоих молодых людей очень волновал вопрос, перейдут ли когда-нибудь их отношения за грань той восторженной близости, которая рождалась между ними, когда они играли в четыре руки.

Блестяще, в рекордно короткий срок окончив консерваторию, Рафаил стал бегать по частным урокам в поисках заработка. Они с Бенедиктой обручились, но отложили свадьбу до лучших времен. Спешить было некуда. Музыка и любовь заменяли им все, они познали райское блаженство. В дневных трудах они, казалось, были рядом, посвящая друг другу каждый аккорд, а вечер обычно венчал хорал Иоганна Себастьяна Баха, который исполнял Рафаил, пьянея от восторга и благоговения. То была не только дань уважения величайшему композитору всех времен, но и страстная молитва, обращенная к богу, уберечь их чистый и пылкий союз. И в звуках, которые рождались под его пальцами, звенел божественный смех, переливалась вышняя радость творца, благословлявшего свое творение.

Но судьба позавидовала столь совершенной гармонии. У Рафаила был друг, Анри Дюрье, который тоже окончил консерваторию и теперь подрабатывал в ночном кабаре, аккомпанируя какому-то шансонье. Дюрье был скрипач, а потому не считал для себя зазорным подыграть на старом, разбитом пианино дурацким куплетам, которые распевал на сцене певец. И вот, когда Дюрье пригласили на гастроли в провинцию, он предложил Рафаилу заменить его на месяц, чтобы не потерять выгодное место.

Рафаил заколебался. Просидеть в этом темном душном зале несколько часов, слушая несусветную чушь, и то казалось ему ужасным. Но бывать там каждый вечер, да еще прикасаться к пианино в этом вертепе — просто кощунство. И хотя гонорар за один только вечер мог покрыть дюжину частных уроков, он не мог возместить те ужасные муки, на которые обрекал себя Рафаил.

Он совсем было решил отвергнуть предложение друга, но тут, к его величайшему изумлению, Бенедикта попросила его не торопиться с отказом. Вот уже несколько лет они считались женихом и невестой. Кто знает, сколько времени еще ждать, пока к Рафаилу вновь придет слава — ведь все давным-давно позабыли о маленьком вундеркинде. А тут всего несколько вечеров, — и заложен фундамент их семейного счастья. Разве жертва так уж велика? Да и вправе ли Рафаил без конца откладывать день их свадьбы, пусть даже во имя искусства, во имя своего идеала, возвышенного, но такого абстрактного? И Рафаил согласился.

Шансонье, которому он должен был аккомпанировать, звали Сардель, и внешность ему была отпущена сообразно его фамилии: он был большой, круглый и толстый. Как мячик катался он по сцене, плаксивым голосом поверяя публике несчастья и беды, которые сыплются на него со всех сторон. Комический прием, который он использовал, был крайне прост, он рассуждал так: если с вами приключилась беда, вы вызовете к себе интерес, две беды — жалость, ну а если на вас свалятся сто бед разом — вас поднимут на смех. А значит, чем нелепее и несчастнее будет выглядеть его персонаж, тем громче будет хохот толпы.

В первый же вечер Рафаил понял природу этого смеха. С циничной откровенностью в нем звучали садизм, злоба, чудовищный эгоизм. Сардель бил зрителей по их слабому месту — выставляя напоказ свое убожество, он будил в них самые низменные инстинкты. Обыкновенных добропорядочных буржуа он превращал в гнусных подонков. Заразительности зла, увлекательности подлости — вот чему был обязан номер своим успехом. В шквале хохота, который сотрясал стены маленького зала, Рафаилу слышался смех самого сатаны, победоносный рык ненависти, трусости и глупости.

И вот в таком возмутительном безобразии Фрикадель должен был не просто принимать участие, но и добавлять туда соли и перца. Да еще с помощью пианино, священного для него инструмента, на котором он играл хоралы Иоганна Себастьяна Баха. В детстве и юности зло существовало для Рафаила лишь в его пассивной форме: разочарование, лень, скука, равнодушие. Впервые он встретился с активным злом, гримасничающим и гогочущим, и его реальным воплощением был тот самый Сардель, чьим сообщником он теперь выступал.

Каково же было его удивление, когда однажды вечером, приблизившись к своей голгофе, он увидел, что на афише, висящей на двери кабаре, рядом с именем Сарделя появилась следующая надпись:

За фортепьяно — Фрикадель

Он рванулся в кабинет директора. Тот встретил его с распростертыми объятиями. Да, он счел своим долгом поместить на афише его имя. И это только справедливо. Его участие не осталось без внимания, он пользуется явным успехом у публики и заметно оживляет номер бедняги Сарделя, весьма затасканный, что и говорить. К тому же их фамилии: Сардель и Фрикадель так великолепно звучат рядом. Оригинально, неподражаемо! Само собой разумеется, гонорар его будет увеличен. И существенно.

Рафаил, который вошел в кабинет директора с намерением заявить протест, вышел оттуда, рассыпаясь в благодарностях и кляня себя в душе за слабость и нерешительность.

Вернувшись домой, он сообщил о разговоре с директором Бенедикте. Но вместо того чтобы разделить его возмущение, Бенедикта поздравила его с успехом и порадовалась увеличению их доходов. В конце концов, соглашаясь на предложение Дюрье, они имели в виду определенную цель, так не лучше ли извлечь для себя максимальную пользу? Рафаил почувствовал себя жертвой всеобщего заговора.

Что же касается Сарделя, тот явно охладел к нему. До сих пор Сардель относился к Рафаилу несколько свысока, покровительственно. Рафаил был всего лишь аккомпаниатор, роль полезная, но безликая, требующая лишь беспрекословного подчинения и такта. И вот на тебе, публика его заметила, приходится делиться с ним аплодисментами, и даже директор счел нужным обратить на это внимание.

— Ну к чему такое рвение, старина, к чему? — выговаривал Сардель вконец измученному Рафаилу.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в это время не вернулся Дюрье. Рафаил облегченно вздохнул и с сознанием исполненного долга вернулся к частным урокам; жестокое, хотя и поучительное испытание ушло в прошлое.

После женитьбы жизнь Рафаила мало изменилась, разве что у него появилось неведомое ему до той поры чувство ответственности. Надо было помогать жене — на ее плечи свалилось сразу столько забот, да еще так трудно сводить концы с концами: тут и плата за квартиру, и взносы за автомобиль, телевизор, стиральную машину, приобретенные в кредит. Теперь им все чаще приходилось посвящать вечера бухгалтерским подсчетам, и все реже причащались они непорочной красоте баховского хорала.

Однажды Рафаил, вернувшись домой несколько позднее обычного, застал Бенедикту в сильном волнении — у них только что побывал директор кабаре! Разумеется, он хотел повидать самого Рафаила, но, но застав его дома, объяснил Бенедикте цель своего визита. Нет, нет, он не собирался предлагать ему аккомпанировать этому жалкому фигляру Сарделю — кстати, тот может распрощаться с надеждой получить контракт на будущий сезон. Он пришел предложить Рафаилу сольный номер — несколько пьес на пианино. Это внесет еще один нюанс в их яркую, динамичную программу. Рафаил сыграет что-нибудь плавное, мелодичное и посреди веселого каскада создаст как бы паузу, полную покоя и красоты. Публике это понравится.

Рафаил отказался наотрез. Нет, он ни за что не согласится вернуться в этот мерзкий вертеп. Ему довелось на собственном опыте познать, что и музыка, его музыка, может служить злу. Ну и хватит с него, хороший урок на будущее.

Бенедикта решила переждать бурю. А затем потихоньку, исподволь попыталась переубедить его. Работа, которую ему предлагают, не имеет ничего общего с тем, что он делал раньше. Он будет выступать один и играть только то, что сам пожелает. В конце концов, это сольный номер, а ведь он профессиональный музыкант. Конечно, дебют довольно скромный, но главное начать. Выбирать пока что не приходится.

Изо дня в день она терпеливо, упорно твердила одно и то же. А сама тем временем начала подумывать о переезде. Она мечтала о большой квартире в старинном доме, в аристократическом районе. Но это требовало жертв.

Рафаил пожертвовал собой и подписал контракт сроком на полгода; в случае расторжения контракта ему грозила крупная неустойка.

В первый же вечер Фрикадель понял, в какую ужасную ловушку угодил. Зал гудел и вибрировал после предыдущего номера — пародийного танго в исполнении великанши и карлика. Выход Рафаила был безошибочно рассчитан: его узкий куцый фрак, неловкие, скованные движения, лицо затравленного семинариста, наполовину закрытое огромными очками, — все должно было обеспечить верный комический эффект. Его встретили громовым хохотом. На его несчастье, табурет у пианино оказался слишком низким, он начал подкручивать его, нечаянно открутил совсем и предстал перед гогочущей публикой в полной растерянности, держа в руках распавшийся на две части табурет, похожий на гриб, с которого сорвали шляпку. В другой обстановке он за несколько секунд прикрутил бы сиденье обратно. Но, ослепленный вспышками фотокамер, он окончательно потерялся и в довершение всех бед уронил очки, без которых вообще ничего не видел. И когда, встав на четвереньки, он стал шарить по полу в поисках очков, веселье публики достигло предела. Целую вечность сражался он с развалившимся табуретом, и наконец, не помня себя, с трясущимися руками сел за пианино. Что он играл в тот вечер? Он и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Как только он оканчивал пьесу, зал чуть-чуть затихал, но стоило ему опять коснуться клавиш, хохот с новой силой обрушивался на него. Весь в поту, обезумев от стыда, он очутился за кулисами.

Директор заключил его в объятия.

— Дорогой Фрикадель, — вскричал он. — Великолепно, вы слышите, ве-ли-ко-леп-но! Вы — звезда сезона! Гений комической импровизации! Какая яркая индивидуальность! Достаточно вам появиться на сцене, и зрители начинают корчиться от смеха. А после первого аккорда они прямо впадают в исступление. Кстати, я пригласил прессу. Вы станете сенсацией!

За спиной директора скромно притаилась Бенедикта и, улыбаясь, принимала поздравления. Рафаил ухватился за нее, словно утопающий за соломинку. Он с мольбой вглядывался в ее лицо. Но до чего же безмятежно, радостно и твердо встречала его взгляд маленькая Бенедикта Приор, превратившаяся в тот вечер в мадам Фрикадель, жену известного музыканта-эксцентрика. Должно быть, в эти минуты мысли ее были заняты роскошной квартирой в аристократическом районе. Мечта становилась реальностью.

Отзывы прессы и вправду были восторженными. Фрикаделя называли новым Бестером Китоном. Восхищались его лицом, которое так напоминало «физиономию обескураженного орангутанга», отмечали его уморительную неловкость и гротескную манеру игры на пианино. Все газеты поместили одну и ту же фотографию: Рафаил ползает на четвереньках между частями развинченного табурета, отыскивая очки.

Они переехали. Вскоре делами Фрикаделя стал заниматься импресарио. Фрикадель снялся в фильме. Потом во втором. После третьего фильма они вновь переехали и на этот раз поселились в особняке на авеню Мадрид в Нейи.

В один прекрасный день им нанес визит Анри Дюрье. Он пришел выразить восхищение фантастическим успехом своего старого товарища. Дюрье оробел среди хрустальных бра и картин знаменитых художников и никак не мог прийти в себя от всего этого великолепия. Сам он был всего лишь второй скрипкой в муниципальном оркестре Алансона. Впрочем, он не жаловался. Во всяком случае, теперь не надо бренчать на пианино в ночных кабаре, и это главное. Он с твердостью заявил, что не намерен больше торговать своим талантом.

Они вспомнили годы учебы в консерватории, надежды, разочарования — все то, что им пришлось пережить, пока они искали свой путь в искусстве. Дюрье не захватил с собой скрипку. Но Рафаил сел за рояль, он играл Моцарта, Бетховена, Шопена…

— Из тебя мог бы выйти великий пианист, — воскликнул Дюрье. — Но судьба уготовила тебе другие лавры. Что ж, каждому свое.

Рассыпаясь в похвалах Фрикаделю, критики не раз вспоминали о Гроке — мол, наконец-то легендарный швейцарский рыжий клоун обрел своего преемника.

И вот в сочельник Фрикадель в самом деле дебютировал на арене цирка Урбино. Найти ему в партнеры белого клоуна оказалось делом непростым. Несколько проб окончились неудачей, и тут Бенедикта, ко всеобщему изумлению, решила сама попытать счастья. А собственно, почему бы и нет? Она была просто неподражаема, маленькая Бенедикта Приор, в узком расшитом жилете, коротеньких штанишках, серебряных сандалиях, с набеленным лицом, которому черная бровь, дугой пересекавшая лоб, придавала выражение язвительного недоумения, — достойная партнерша, незаменимая ассистентка клоуна-музыканта Фрикаделя.

Фрикадель с лысиной-нашлепкой из розового папье-маше и красным носом-картошкой утопал во фраке необъятной ширины, на груди его болталась целлулоидная манишка, широченные штаны гармошкой спускались на огромные башмаки. Он играл роль пианиста-неудачника, претенциозного невежественного простачка, выступающего с сольным концертом. Со всех сторон его подстерегали неприятности, но главную опасность таили в себе его собственная одежда, табурет и в особенности пианино. Стоило ему прикоснуться к ним, как вырывалась струя воды, вылетали клубы дыма, раздавались малоприличные звуки: чиханье, урчанье, чавканье. Своды цирка то и дело сотрясал гомерический хохот, распиная Фрикаделя на кресте его собственной буффонады.

Оглушенный буйным весельем толпы, Фрикадель, случалось, вспоминал беднягу Сарделя — даже тот не позволил бы себе пасть так низко. Спасала его только близорукость — из-за грима Рафаил не мог надеть очки, и потому все вокруг сливалось для него в огромные разноцветные пятна. Пусть сотни палачей казнят его своим животным смехом, слава богу, он их не видит.

И вдруг под самый конец в номере с дьявольским пианино произошла осечка. А может, под сводами цирка Урбино в тот вечер свершилось чудо? Предполагалось, что в финале, после того как несчастный Фрикадель отбарабанит свою пьесу, пианино взорвется прямо у него перед носом и выплюнет на арену окорока, торты с кремом, связки сосисок, круги колбас. Но все вышло по-другому.

Рафаил замер перед инструментом, и, глядя на него, мгновенно умолк только что хохотавший цирк. И когда воцарилась мертвая тишина, клоун начал играть. Самозабвенно, страстно, нежно играл он хорал Иоганна Себастьяна Баха «Да пребудет радость со мною», тот самый хорал, который взлелеял его студенческие годы. Жалкое старенькое пианино, расстроенное и разбитое, беспрекословно слушалось его, и божественная мелодия уплывала под темные своды шапито, к смутным контурам трапеций и веревочных лестниц. После адского хохота толпа причастилась таинству, к ней пришла радость, святая, всепрощающая, возвышенная.

Долго еще звучала последняя нота в охватившей цирк напряженной тишине, казалось, что хорал устремился в иные миры. И тут сквозь муаровую дымку клоун увидел своими близорукими глазами, как приподнимается крышка пианино. Но оно не взорвалось. И не выплюнуло из себя колбасы. Оно медленно раскрылось, как большой темный цветок, и из него вылетел прекрасный архангел со светящимися крыльями, архангел Рафаил, который никогда не покидал музыканта и не давал ему окончательно превратиться в Фрикаделя.

Амандина, или Два сада

Сказка-инициация

Перевод М. Архангельской

Оливии Клерг

Воскресенье. У меня голубые глаза, алые губы, пухлые румяные щеки, светлые локоны. Меня зовут Амандиной. Я гляжу на себя в зеркало, и мне кажется, что я похожа на десятилетнюю девочку. Ничего удивительного. Я в самом деле девочка, и мне десять лет.

У меня есть папа, мама, кукла, которую зовут Аманда, и кошка. Я думаю, моя кошка — именно кошка, а не кот. Правда, зовут ее Клод, и для кота это имя тоже вполне подходит, так что сомнения все-таки остаются. Недели две Клод ходила с большущим животом, и однажды утром я нашла у нее в корзине четырех котят, похожих на мышей, — они барахтались, шевеля лапками, и сосали мать.

Кстати, живот у Клод снова стал совсем плоским, просто не верится, что еще совсем недавно там прятались целых четыре котенка. Видно, и впрямь Клод не кот, а кошка.

Малышей зовут Бернар, Филипп, Эрнест и Камико. Таким образом, я точно знаю, что трое из них коты. Что же касается Камико, то тут у меня полной уверенности нет.

Мама сказала, что мы не можем оставить у себя пять кошек. Но совсем хорошо понимаю, почему. Пришлось спросить моих школьных подружек, не хотят ли они взять себе котенка.

Среда. К нам пришли Анни, Сильвия и Лидия. Клод, мурлыча, стала тереться об их ноги. Они забрали котят, которые уже открыли глаза и делают первые шаги. Анни выбрала Бернара, Сильвия — Филиппа, а Лидия — Эрнеста. Никто из них не захотел кошечку, и поэтому Камико осталась у нас. Теперь, когда у меня отняли остальных котят, я люблю ее еще сильнее.

Воскресенье. Камико рыжая, как лиса, на левом глазу у нее белое пятнышко, словно глаз ей кто-то… нет, не подбил! Словно кто-то чмокнул ее в глаз…

Среда. Я очень люблю мамин дом и папин сад. Зимой у нас дома никогда не бывает холодно, а летом жарко. В любое время года газоны в саду зеленые, ровно подстриженные. Можно подумать, мама с папой соревнуются в чистоте и аккуратности: мама вылизывает дом, папа — сад. Как только входишь в дом, мама сейчас же заставляет снять туфли и надеть тапочки, чтобы не попортить паркет. В саду папа установил урны для окурков. В общем-то, они правы. Так спокойнее. Правда, иногда все это немножко раздражает.

Воскресенье. Я с радостью наблюдаю, как растет мой котенок, как мать, играя, преподает ему полезные уроки.

Сегодня утром я зашла к ним в сарайчик. Но их корзинка была пуста. Ни той, ни другой. Раньше, когда Клод уходила гулять, она оставляла котят одних. А сегодня, как видно, взяла Камико с собой. Наверно, унесла ее в зубах, ведь малышка только-только начинает ходить, Самой ей далеко не уйти. Но где же они?

Среда. Клод, которая исчезла в воскресенье, появилась только сегодня. Я ела в саду клубнику, и вдруг что-то мохнатое ткнулось мне в ноги. Даже не глядя, я поняла, что это Клод. И скорее побежала к сарайчику посмотреть, не вернулась ли и малышка. Но корзина по-прежнему пустовала. Следом за мной появилась Клод. Она тоже заглянула в корзину, а потом подняла ко мне мордочку и зажмурила свои золотистые глаза. Я спросила ее: «Куда ты подевала Камико?» Она молча отвернулась.

Воскресенье. Клод очень изменилась. Раньше она все время проводила с нами. Теперь же то и дело куда-то надолго исчезает. Куда, хотелось бы мне знать? Я пробовала было проследить за ней. Бесполезно. Пока я гляжу на нее, она не шелохнется и всем своим видом выражает удивление, словно хочет сказать: «Ну что ты на меня уставилась? Я дома и никуда не собираюсь уходить».

Но стоит мне на минуту отвернуться — фьють! — ее и след простыл. Ищи не ищи — как сквозь землю провалилась. А назавтра сидит себе возле камина как ни в чем не бывало, будто все это мне померещилось.

Среда. Сегодня приключилась очень странная история. За обедом мне совсем не хотелось есть, и, пока на меня никто не смотрел, я бросила Клод кусок мяса со своей тарелки. Собаки, когда им бросают мясо или сахар, ловят кусок на лету и сразу глотают. Кошки более недоверчивы. Они подождут, пока кусочек упадет на пол. Обнюхают его со всех сторон. Именно так поступила Клод. Но вместо того, чтобы съесть мясо, она осторожно взяла его в зубы и унесла в сад, не побоявшись попасться на глаза моим родителям и навлечь на меня их гнев.

Потом она спряталась в кустах — конечно, для того, чтобы все о ней забыли. Но я не спускала с нее глаз. И вдруг она метнулась к стене сада и помчалась по ней вверх, как по земле — словно стена не стояла вертикально, как ей полагается, а лежала плашмя; в три прыжка Клод очутилась наверху с мясом в зубах. Оглянулась на дом — видно, хотела убедиться, что за ней никто не следит, — и спрыгнула по другую сторону стены.

Надо сказать, я уже давно кое о чем догадывалась. Конечно, Клод страшно возмутилась, когда у нее отняли троих котят, вот она и решила спрятать Камико в надежном месте. Она спрятала ее по другую сторону стены и сама живет там вместе с ней.

Воскресенье. Я оказалась права. Камико, исчезнувшая три месяца назад, наконец появилась. Но как же она выросла! Сегодня утром я встала раньше обычного и увидела в окошко, как по дорожке сада с мышонком в зубах неторопливо идет Клод. Но при этом она так странно, так призывно мурлыкала — точно наседка, сзывающая своих цыплят. Ну а ее цыпленок не заставил себя долго ждать — большой четырехлапый детеныш, рыжий и мохнатый. Я тут же узнала Камико по белому пятнышку на левом глазу. Но какая же сильная она стала! Она пустилась в пляс вокруг Клод и все старалась достать лапой до мышонка, а Клод задирала голову повыше, чтобы Камико не могла дотянуться. В конце концов Клод отдала ей мышонка, но Камико не стала есть его на дорожке — схватила и кинулась в кусты. Боюсь, Камико превратилась в настоящую дикую кошку. Но что поделаешь, ведь она росла по другую сторону стены и все это время, кроме собственной матери, ни с кем не общалась.

Среда. Теперь каждый день я встаю на час раньше родителей. Просыпаюсь легко — погода стоит чудесная. Зато этот час принадлежит мне. Пока папа с мамой спят, я одна на целом свете.

Страшновато, но в то же время очень-очень радостно. Странное дело: едва я заслышу движение в спальне у родителей, мне сразу же становится грустно, словно праздник кончился. А за то время, пока они спят, я успеваю увидеть в саду множество совершенно новых для меня вещей. Папин сад так ухожен и причесан, просто не верится, что тут вообще может случиться что-то интересное.

А между тем чего только не происходит, пока папа спит! На рассвете в саду начинается возня. Ночные звери укладываются спать, дневные просыпаются. В эти минуты, на границе ночи и дня, сад принадлежит им. Тут-то и происходят самые неожиданные встречи и свидания.

Сова спешит вернуться к себе до восхода солнца и задевает дрозда, который вылетает из куста сирени. Ежик свертывается клубочком в зарослях вереска, а белочка выглядывает из дупла старого дуба, чтобы узнать, какая сегодня погода.

Воскресенье. Сомнений больше нет: Камико настоящая дикарка. Сегодня утром я увидела ее вместе с Клод на лужайке и подошла к ним. Клод радостно бросилась ко мне. Мурлыча, стала тереться о мои ноги. А Камико тут же спряталась в зарослях смородины. Вот странно: она же видит, что ее мать не боится меня. И все-таки удирает. Почему Клод не остановит ее? Могла бы объяснить, что я ей друг. Как бы не так. Завидя меня, Клод как будто сразу забыла о Камико. У нее и в самом деле две разные жизни: одна — по другую сторону стены, а другая — с нами, в папином саду и мамином доме.

Среда. Я решила приручить Камико. Поставила блюдце с молоком посреди дорожки, вернулась в дом и стала наблюдать в окно.

Клод, конечно, появилась первой. Чинно поставив рядом передние лапки, она наклонилась к блюдечку и стала пить. Через минуту в траве мелькнуло белое пятнышко. Камико с интересом уставилась на мать: чем это она занимается? Потом, припав к земле, потихоньку стала красться к молоку. Поспеши же, малышка Камико, а то будет поздно и в блюдце ничего не останется. Наконец она у цели! Да нет, теперь она кружит возле матери, боясь подступиться к блюдцу. Ну и трусиха! Самая настоящая дикарка! Не решаясь приблизиться к блюдцу, она лишь вытягивает свою шею — ой, какая длинная, прямо как у жирафа! Наконец Камико достает до блюдца, тыкается в него мордочкой — а-апчхи! Попала носом прямо в молоко. Для нее это полная неожиданность. Моя дикарка никогда в жизни не пила молоко из блюдца. Брызги летят во все стороны. Камико отскакивает, с недовольным видом начинает вылизывать шерстку. Клод тоже вся забрызгана, но ей хоть бы что, она все так же быстро, точно заводная, лакает молоко.

Камико кончила умываться. Но капельки молока, которые она слизнула, кое-что ей напомнили. Что-то совсем недавнее. Она снова припадает к земле. Снова крадется. На сей раз к матери. Тычется мордочкой ей в живот. И начинает сосать.

Ну и ну! Взрослая кошка пьет молоко из блюдца, а котенок ее сосет. Наверное, то самое молоко, которое пьет Клод, потом достается Камико. Только за время пути оно успевает согреться. Котята не любят холодное молоко. Они используют своих мам, чтобы подогреть его.

Блюдце опустело. Клод так вылизала его, что оно прямо блестит на солнце. Клод оборачивается. Только теперь она заметила, что Камико сосет ее. «Это что еще такое?» Лапка Клод вскидывается, как на пружине. Нет, нет, она не хочет сделать больно. Она подобрала когти. Но удар пришелся Камико прямо по голове, и та откатывается, как мячик. Пусть знает, что она уже взрослая. Разве в ее возрасте сосут мать?

Воскресенье. Чтобы приручить Камико, я решила устроить экскурсию — побывать за стеной. Интересно, что там? Я думаю, все другое: другой сад, а может, и другой дом — сад и дом Камико. Мне кажется, если я проникну в ее маленький мирок, мне легче будет завоевать ее дружбу.

Среда. Сегодня днем и отправилась на разведку. Стена оказалась не такой уж длинной: не торопясь, я обошла ее за десять минут. Все понятно; тот сад точь-в-точь такой же величины, как папин. Но что странно — ни двери, ни калитки, ничего! Сплошная стена, входа нет! А может, входы заделали? Единственный способ проникнуть в сад — перепрыгнуть через стену, как Камико. Но я все-таки не кошка. Как поступить?

Воскресенье. Решила взять папину садовую лестницу, но потом передумала. Во-первых, сумею ли я подтащить ее к стене? И потом, родители сразу ее заметят. И поймают меня. Не знаю почему, но я уверена: если папа с мамой узнают о моих планах, они сделают все, чтобы мне помешать. То, что я сейчас напишу, очень некрасиво, и мне стыдно за себя, но что поделаешь: я считаю, что должна проникнуть в сад Камико, что это важно и необычайно интересно, только я должна все держать в тайне, особенно от родителей. На душе у меня тревожно, но я так счастлива!

Среда. Я вспомнила про старую грушу, что растет у самой стены и почти достает до нее одной из своих толстенных ветвей. Если мне удастся добраться до конца этой ветки, я спокойно смогу шагнуть на стену.

Воскресенье. Ура! Операция со старой грушей удалась! Ну и натерпелась же я страху! Особенно когда застряла на полпути: одна нога на ветке, другая — на стене — ни туда, ни сюда… Я вцепилась в ветку, боясь отпустить ее. И чуть было не позвала на помощь. Но все-таки сумела сделать решающий шаг. Я едва не слетела со стены, просто чудом удержалась на ногах, зато теперь подо мной был сад Камико.

Я увидела сплошные заросли, настоящую лесную чащу: поваленные деревья, терновник, кусты ежевики, высоченные папоротники и еще множество растений, совершенно мне незнакомых. Полная противоположность папиному саду, такому чистенькому и причесанному. Боюсь, у меня не хватит духу спуститься в эти джунгли, где наверняка полно жаб и змей.

Попыталась пройти по стене. Но так-то просто: деревья протянули свои ветки через стену и закрыли ее листвой — не видно, куда ступаешь. Кое-где камни расшатались и покачивались у меня под ногами, там же, где они покрылись мхом, было очень скользко. Но что я вижу! Просто чудо: как будто специально для меня к стене приставлена крутая деревянная лестница с перилами — такие лестницы обычно ведут на чердак. Лестница вся трухлявая, ступеньки позеленели, перила липкие от улиток. И все же спускаться по ней было очень удобно, прямо не знаю, что бы я делала без нее.

Наконец я в саду Камико. Трава высоченная, до самого моего носа. Иду через эту чащобу по старой аллее, почти совсем заросшей. Большие диковинные цветы ласково касаются моего лица. У них очень странный аромат, они пахнут мукой и перцем, даже в носу чуть-чуть пощипывает. Не могу понять, приятный у них запах или нет. Пожалуй, и да и нет.

Мне немножко страшно, но любопытство пересиливает. Кажется, сюда давным-давно никто не заходил. Грустно и красиво, как закат солнца… Поворот, еще один зеленый коридор, и я попадаю на круглую зеленую полянку, посреди которой лежит каменная плита. И кто же сидит на ней? Угадайте! Ну конечно же, Камико собственной персоной, она безмятежно следит за тем, как я приближаюсь. Как странно, она мне кажется крупнее и сильней, чем в папином саду. Но это она, я совершенно уверена, ни у какой другой кошки нет такого глаза с белым пятнышком. До чего же спокойна, почти величественна! Она не удирает от меня, как сумасшедшая, но и не подходит приласкаться, нет, она медленно встает и спокойно направляется к противоположному краю полянки. Прежде чем скрыться среди деревьев, она останавливается и оборачивается, словно проверяя, иду ли я за ней. Да, Камико, иду, иду! С довольным видом она прижмуривает глаза, а потом, все такая же спокойная, отправляется дальше. Честное слово, я просто не узнаю ее. Вот что значит попасть в другой сад. Камико тут — принцесса в своем королевстве.

Тропинка кружит и петляет, теряется в траве. Наконец я понимаю, что мы пришли. Камико снова останавливается, поворачивает ко мне голову и закрывает свои золотистые глаза.

Перед нами большая круглая лужайка, посреди которой возвышается беседка с колоннами. Вокруг нее — поломанные мраморные скамьи, поросшие мхом. В беседке статуя — совсем голый мальчик с крылышками на спине. Его кудрявая головка чуть наклонена, от грустной улыбки на щеках ямочки, пальчик прижат к губам. На пьедестале лежат маленький лук, колчан и стрелы — наверное, мальчик выронил их из рук.

Камико сидит рядом с ним и смотрит на меня. Тихая-тихая, как этот каменный мальчик. И улыбается мне так же загадочно. Словно оба они знают какую-то тайну, немного грустную, но очень приятную, и готовы поделиться ею со мной. Как странно! Все здесь так печально: полуразвалившаяся беседка, поломанные скамьи, сорняки, дикие цветы… а мне почему-то радостно. Я счастлива, хотя мне хочется плакать. Как далеко я сейчас от причесанного папиного сада и вылизанного маминого дома! Смогу ли я вернуться туда?

Я резко отворачиваюсь от таинственного мальчика, от Камико, от беседки и бросаюсь скорее обратно — к стене. Я бегу как сумасшедшая, цветы и ветки хлещут меня по лицу. Вылетаю к стене, но не там, где стоит трухлявая крутая лестница. Слава богу, вот она! Я чуть ли не бегу по верху стены. А вот и старая груша. Прыгаю. Я снова в саду моего детства. Какой здесь порядок, до чего же все здесь мне понятно!

Я поднимаюсь в свою комнатку. И долго плачу навзрыд, плачу просто так, сама не знаю почему. Потом ненадолго засыпаю. Проснувшись, смотрю на себя в зеркало. Я совсем не испачкалась. Все в порядке. Ох нет, кровь! Кровь на ноге… Где же я поцарапалась? Не помню… Да и какая разница… Я почти вплотную придвигаюсь к зеркалу и внимательно изучаю свое лицо.

У меня голубые глаза, алые губы, пухлые румяные щеки, светлые локоны.

И все же я больше не похожа на десятилетнюю девочку. На кого же я похожа? Я подношу палец к алым губам. Наклоняю кудрявую голову. Улыбаюсь с таинственным видом. Мне кажется, я похожа на каменного мальчика…

И тут я замечаю, что на ресницах у меня блестят слезы.

Среда. Камико стала совсем ручная после того, как я побывала в ее саду. Она часами лежит на боку, греясь на солнышке.

Кстати, ее бока сильно округлились. И день ото дня становятся все круглее.

Видно, она и в самом деле кошка.

Камикошка…

Пьеро, или Что таит в себе ночь

Сказка

Перевод М. Архангельской

В городе Пульдрезик стояли друг против друга два белых домика. В одном жила прачка Коломбина. Она всегда носила белоснежное платьице и была похожа в нем на белую голубку. А в другом домике жил булочник Пьеро.

Пьеро с Коломбиной росли вместе, вместе ходили в школу. Тогда они были неразлучны, и все считали, что они непременно поженятся. Но Пьеро стал булочником, а Коломбина прачкой, и жизнь развела их. Ничего не поделаешь, если булочник работает по ночам, чтобы у жителей города были к завтраку свежий хлеб и теплые булочки. Прачка же работает днем. Правда, они могли бы встречаться вечером, когда Коломбина собиралась ложиться спать, а Пьеро вставал на работу, или рано утром, когда у Коломбины начинался трудовой день, а у Пьеро кончался. Но Коломбина избегала Пьеро, и несчастный булочник очень горевал. Отчего же Коломбина избегала Пьеро? Да оттого, что ее бывший приятель напоминал ей множество неприятных вещей. Коломбина любила солнце, птичек и цветы. Летом, в тепле, она сама распускалась как цветок. Пьеро же, как вы знаете, жил по ночам. А Коломбина считала, что ночь — это мрак кромешный, населенный чудовищами, вроде волков и летучих мышей. И потому по ночам она закрывала двери и ставни и спала, свернувшись клубочком на своей перине. Мало того, в жизни Пьеро было еще два темных пятна: темно было у него в подвале-пекарне и в его печке — вот что пугало Коломбину. А вдруг в пекарне водятся мыши? И ведь не зря же говорят: «Черно как в печи»?

Надо сказать, внешность Пьеро вполне соответствовала его занятиям. Наверно, именно потому, что он работал ночью и спал днем, лицо его было круглым и бледным, как полная луна. А своими глазами, внимательными и удивленными, и широким балахоном, перепачканным мукой, он напоминал сову. И так же как луна и сова, Пьеро был робким, тихим, верным и таинственным. Он любил зиму больше, чем лето, веселой компании предпочитал одиночество, говорил мало — и не больно-то красиво, часто с трудом подбирая слова, — но зато любил писать; при свечах, огромным пером он писал длинные письма Коломбине, только никогда не отправлял их — он не верил, что Коломбина станет их читать.

Что же все-таки писал Пьеро Коломбине? Он старался ее переубедить. Он объяснял ей, что ночь совсем не такая, какой ей кажется.

Уж кто-кто, а Пьеро знает, что такое ночь. Она вовсе не похожа на черную яму, кстати, и в его пекарне, и в его печи тоже не так уж черно. Ночью река поет звонким и ясным голосом и переливается серебристой чешуей. Высоченные деревья покачивают в небе листвой, усыпанной звездами. Ночью запах моря, леса и гор сильнее, чем днем; ведь день насквозь пропитан трудом и заботами.

И еще Пьеро знает, что такое луна. Он умеет смотреть на нее. Луна совсем не похожа на плоскую белую тарелку. Пьеро вглядывается в нее внимательно, по-дружески и даже невооруженным глазом видит, что она выпуклая и на самом деле похожа на шар, на яблоко или на арбуз и вовсе она не гладкая, а вся резная, лепная, исчерченная, она — словно земля, которая покрыта холмами и долинами, словно человеческое лицо, которое способно хмуриться и улыбаться.

Все это Пьеро знает совершенно точно, потому что, зародив в своем тесте жизнь с помощью дрожжей и тщательно вымесив его, он оставляет его на два часа отдохнуть и подняться. Тем временем он сам выходит из пекарни. Город спит. Пьеро бодрствует за всех. Широко раскрыв большие круглые глаза, он идет по улицам, по переулкам, оберегая сон людей: мужчин, женщин, детей, — все они проснутся только утром, чтобы съесть испеченные для них теплые булочки. Он проходит под закрытыми окнами Коломбины. Он стережет город, стережет Коломбину. Он представляет себе, как девушка вздыхает во сне в прохладной белизне огромной постели, а когда он поднимает свое бледное лицо к луне, вместо матового шара, плывущего в дымке над деревьями, ему мерещится то щечка, то грудь.

Очевидно, так бы все и шло дальше, если бы в одно прекрасное утро, пестрое от цветов и птиц, в городе не появился чужестранец, который тянул за оглобли очень странный фургон — не то кибитку бродячих актеров, не то ярмарочный балаган; как в кибитке, в нем наверняка можно было жить и спать, но при этом фургон был размалеван и увешан красочными плакатами, как настоящий ярмарочный балаган. Вверху блестела лакированная вывеска:

МАЛЯР АРЛЕКИН

Живой худощавый чужестранец, румяный, с рыжими кудрями, был одет в трико из разноцветных ромбиков, похожее на мозаику. Ромбики были всех цветов радуги и еще многих других, за исключением белого и черного. Чужестранец остановил свой фургон у булочной Пьеро и с недовольной гримасой оглядел пустой, невеселый фасад дома, который украшали всего два слова:

БУЛОЧНИК ПЬЕРО

Потом он с решительным видом потер руки и принялся стучать в дверь. Вы помните, было уже совсем светло, и Пьеро спал как сурок. Арлекину пришлось долго барабанить в дверь, прежде чем она открылась и на пороге показался Пьеро — он был еще бледнее, чем обычно, и шатался от усталости. Бедный Пьеро! Да он и впрямь похож на сову: всклокоченный, заспанный, оглушенный, он щурился от безжалостного полуденного солнца. И еще прежде, чем Арлекин успел открыть рот, за его спиной раздался громкий смех. Смеялась Коломбина, которая стояла у окошка с большим утюгом в руке. Арлекин оглянулся, увидел Коломбину и тоже расхохотался, и рядом с этими детьми солнца, которых сразу сблизил веселый смех, Пьеро в своем лунном одеянии выглядел совсем грустным и одиноким. И тут Пьеро рассердился, сердце его пронзила ревность, он хлопнул дверью прямо перед носом Арлекина и снова улегся в постель, но не думайте, что ему удалось так уж быстро заснуть.

Ну а Арлекин бежит к Коломбине, в ее прачечную. Арлекин ищет Коломбину. Вот она мелькнула уже в другом окне, снова исчезла — Арлекин никак не успевает добраться до нее. Может быть, Коломбина играет с ним в прятки? Наконец дверь прачечной отворяется, появляется Коломбина с большой корзиной чистого белья, за ней спешит Арлекин. Коломбина идет в сад развешивать мокрое белье. Белое-пребелое. Как платье самой Коломбины. Как балахон Пьеро. Но она развешивает белое белье не под луной, а на солнце, солнце же так любит поиграть цветами, особенно такими яркими, как на костюме Арлекина.

Арлекин заводит разговор с Коломбиной, кстати язык у него подвешен неплохо. Коломбина отвечает ему. О чем же они разговаривают? О нарядах. Коломбина — о белых. Арлекин — о цветных. Прачка Коломбина, само собой разумеется, предпочитает всем цветам белый. Арлекин старается пустить ей пыль в глаза. Надо признать, это ему вполне удается: в глазах у Коломбины скоро начинает пестрить и рябить. Именно с этого знаменательного дня в Пульдрезике появились сиреневые полотенца, голубые наволочки, зеленые скатерти и розовые простыни.

Развесив белье, Коломбина возвращается в прачечную. Арлекин идет следом, неся пустую корзину, он предлагает Коломбине перекрасить ее дом. Коломбина соглашается. Арлекин тотчас же принимается за работу. Он разбирает свой фургон на части и строит из них леса вокруг прачечной. Бывший фургон словно проглотил домик Коломбины. Арлекин проворно забирается наверх. В своем разноцветном трико, с копной огненно-рыжих волос он похож на заморскую птицу, присевшую на ветку. И как будто специально для того, чтобы подчеркнуть это сходство, Арлекин задорно поет и насвистывает. Время от времени в окошко выглядывает Коломбина, и они обмениваются шутками и улыбками.

Работа продвигается быстро. И вот уже белая стена дома похожа на разноцветную палитру. Тут все цвета радуги и еще многие другие, за исключением черного, белого и серого. К тому же Арлекин ухитрился преподнести сюрприз, вернее, даже два сюрприза, доказав тем самым всем, кто в этом сомневался, что он воистину самый изобретательный и смелый маляр на свете. Во-первых, он изобразил на стене дома Коломбину в натуральную величину с бельевой корзиной на голове. Но это еще не все! Вместо того чтобы нарисовать Коломбину в ее обычном белом платье, Арлекин нарядил ее в платье из разноцветных ромбиков, удивительно похожее на его собственное трико. Это во-первых, ну а во-вторых, написав слово ПРАЧЕЧНАЯ — на белом фоне черными буквами, в точности, как было раньше, — Арлекин рядом с ним цветными буквами подрисовал слово КРАСИЛЬНЯ! Он работал так быстро, что успел все закончить до захода солнца, правда, краске предстояло еще сохнуть и сохнуть.

Заходит солнце, просыпается Пьеро. В булочной загорается подвальное окошко, в нем отсвечивают теплые, красные языки пламени. Огромная луна, похожая на молочно-белый шар, плывет в мерцающем небе. Пьеро выходит на улицу. Сначала он видит только луну. И он счастлив. Он бежит, в восхищении простирая к ней руки. Он улыбается луне, и луна отвечает ему тем же. Как они похожи друг на друга, ну просто двойняшки — круглые лица, воздушные одежды. Но, танцуя и кружась, Пьеро опрокидывает банки с красками, стоящие на тротуаре. Налетает на леса, выстроенные вокруг дома Коломбины. Он падает с облаков на землю. Что происходит? Что случилось с прачечной? Откуда взялся этот разноцветный дом, а главное — Коломбина в костюме Арлекина? Да еще это чужое слово КРАСИЛЬНЯ рядом со словом ПРАЧЕЧНАЯ… Потрясенный Пьеро застыл на месте. В небе луна морщится от боли. Так, значит, Коломбину соблазнили яркие краски Арлекина! И теперь она будет одеваться так же, как он, и, вместо того чтобы стирать и гладить свежее белое белье, будет перекрашивать всякое старье в тошнотворных, линючих химических красках?

Пьеро подходит к лесам. С отвращением дотрагивается до них. Вверху светится окошко. Что за ужасное сооружение, эти леса, с них все видно, с них можно заглянуть в любое окно! Пьеро взбирается на одну площадку, потом на другую. Он прильнул к освещенному окошку. Он заглядывает в него. Что он там увидел? Этого мы с вами никогда не узнаем! Он отскакивает, как ошпаренный. Но ведь он не на земле, до земли целых три метра, — он что, забыл об этом? Он падает! Какой ужас! Он разбился? Нет, жив. С трудом поднимается. Прихрамывая, возвращается к себе в булочную. Зажигает свечку, обмакивает перо в чернильницу, что-то пишет. Письмо? Нет, просто коротенькую записочку Коломбине. Пьеро выходит из дому, сжимая в руке конверт. В нерешительности топчется на месте, потом прикрепляет свое послание к стойко лесов. Хромая, возвращается обратно. Окошко в пекарне гаснет. Огромная туча застилает печальную луну.

На следующий день в безоблачном небе сияет ослепительное солнце. Арлекин с Коломбиной, держась за руки, выбегают из прачечной. Вместо своего обычного белого платья Коломбина нарядилась в платье из разноцветных ромбиков — ромбики всех цветов радуги и еще многих других, за исключением черного и белого. Она одета в точности, как Коломбина, которую нарисовал Арлекин на стене дома. Она стала Арлекиной. Как они счастливы! Они танцуют вокруг дома. Но вот Арлекин, продолжая танцевать, приступает к довольно странной работе. Он разбирает леса, возведенные вокруг дома Коломбины. Из их частей он восстанавливает свой фургон. Фургон обретает прежний вид. Коломбина залезает в него. Похоже, Арлекин считает, что их отъезд — дело решенное. А все дело в том, что наш маляр — настоящий кочевник. Он готов в любую минуту вспорхнуть с лесов, как птица с ветки. Не бывало ни разу, чтобы он где-нибудь надолго задержался. Делать ему в Пульдрезике больше нечего, а в такой чудесный день так хочется на зеленый простор…

Коломбина, похоже, решила ехать вместе с ним. Она кладет в фургон легонький узелок. Закрывает ставни на окнах прачечной, залезает в фургон. Все готово к отъезду. Нет, минутку! Арлекин что-то забыл. Он забыл написать объявление. Он пишет его большими размашистыми буквами и прикрепляет к двери дома:

ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ СВАДЕБНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ

Теперь можно ехать. Арлекин впрягается в фургон и тащит его по дороге. Вот они за городом. Здесь столько цветов, столько бабочек — все вокруг словно оделось в пестрый наряд Арлекина, все вокруг улыбается им.

Над городом опускается ночь. Пьеро выходит из булочной. Все еще прихрамывая, он направляется к дому Коломбины. Дом закрыт на все замки. Он замечает объявление. Объявление так ужасно, что Пьеро с трудом дочитывает его до конца. Он не верит своим глазам. Однако нельзя не признать очевидное. Хромая, он возвращается в булочную. Но вскоре появляется опять. Он тоже написал объявление и теперь вешает его на дверь булочной. Повесив объявление, он уходит в дом, резко захлопнув за собой дверь. Его объявление гласит:

ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ НЕСЧАСТНОЙ ЛЮБВИ

Летят дни. Лето кончается. Арлекин с Коломбиной все еще в пути. Но они уже не так счастливы. Теперь все чаще и чаще фургон тащит Коломбина, а Арлекин отдыхает. Погода портится. Моросят первые осенние дожди. Пестрые яркие костюмы начинают линять. Деревья рыжеют, листья постепенно опадают. Леса, по которым проезжают Арлекин с Коломбиной, стоят голые, с помертвевшими деревьями, поля распаханы, они коричневые и черные.

И вот однажды утром — неожиданная развязка! Всю ночь с неба падали снежные хлопья, а когда рассвело, все оказалось под снегом: лес, поля, дорога и даже фургон. Белый цвет, цвет Пьеро, одержал победу. И словно для того, чтобы увенчать победителя, вечером над побелевшей землей взошла огромная серебряная луна.

Коломбина все чаще и чаще вспоминает Пульдрезик и Пьеро, особенно когда смотрит на луну. И вот однажды к ней в руки неведомо как попадает маленький конвертик. Коломбина гадает: неужели приходил Пьеро, чтобы оставить ей записочку? На самом-то деле, если вы помните, Пьеро прикрепил конверт к лесам, которые потом превратились в фургон. Коломбина читает:

Коломбина!

Не покидай меня! Не соблазняйся искусственными, химическими красками Арлекина! Они ядовитые, дурно пахнут и быстро линяют. Коломбина, у меня тоже есть краски. Только мои настоящие, вечные.

Слушай меня внимательно. Я открою тебе удивительные тайны:

Моя ночь вовсе не черная, она — голубая! Как воздух, которым мы дышим.

Моя печь вовсе не черная, она — золотая! Как хлеб, который мы едим.

Цвет моего хлеба радует глаз, к тому же он густой, насыщенный, в нем есть вкус, аромат и тепло.

Я люблю тебя и жду.

Пьеро.

Голубая ночь, золотистая печь, настоящие краски — все то, чем мы дышим и питаемся, — так, значит, вот они, тайны Пьеро? Глядя на снежный зимний пейзаж, напомнивший ей белый балахон Пьеро, Коломбина размышляет, не зная, на что решиться. Арлекин спит, позабыв о ней. Скоро снова придется тащить фургон по обледенелой дороге, а от лямок так ноют плечи и грудь! Зачем ей все это? Почему бы ей не вернуться обратно, если ей больше нечего делать здесь, с Арлекином, и нарядные, радужные краски совсем полиняли? Она собирает свой узелок, выпрыгивает из фургона и пускается налегке в обратный путь.

Маленькая Коломбина-Арлекина в платьице, которое совсем поблекло, но все равно не стало, как прежде, белоснежным, идет, идет и идет. Она скользит по снегу, который едва слышно скрипит у нее под ногами, и ветер свистит у нее в ушах: скрип-сью-у-у, скрип-сью-у-у… И вот в голове у Коломбины возникает множество слов на «с», слов злых и мрачных: синяк, стон, слезы, сажа, стужа, слабый, свирепый, страх, смерть. Бедная Коломбина, сейчас она упадет, но, к счастью, целая стая других слов на «с», слов дружеских, приходит ей на помощь (может, это Пьеро послал ей их навстречу?): ситец, сатин, свет, свеча, сладкий, сдобный, сильный, сердце, смех, сад, солнце…

Наконец она в городе. Кругом ночь. Все спит под снегом. Какого же цвета снег — белый-белый? А ночь — черная-черная? Да нет же. Теперь, когда Пьеро совсем близко, у Коломбины открылись глаза: ночь голубая и снег голубой — это же совершенно очевидно. Только этот голубой цвет совсем не похож на едкий, ядовитый анилин, который Арлекин держит в банке. Нет, он совсем светлый, прозрачный, живой, как озеро, как ледники, как небо; он так приятно пахнет, и Коломбина полной грудью вдыхает его.

Вот фонтан, скованный льдом, старая церквушка, а вот и два домика стоят друг против друга: булочная Пьеро и прачечная Коломбины. Прачечная темная, словно неживая, а в булочной — все признаки жизни. Дымится труба, и от окошка пекарни падает на заснеженный тротуар дрожащий золотистый отсвет. Правду писал Пьеро: его печь не черная, а золотая!

Коломбина в нерешительности останавливается. Ей кажется: присядь она на корточки у этого окошечка, у этого светящегося родничка, и она почувствует всем телом ласковое тепло и пьянящий хлебный аромат: но сделать это она не осмеливается. Внезапно дверь распахивается, появляется Пьеро. Что это, случайность? А может, Пьеро предчувствовал, что его подружка вернется? Или просто увидел ее в окошке? Он протягивает к ней руки, но, когда она уже готова кинуться к нему на грудь, он вдруг пугливо отступает и увлекает ее за собой в пекарню. Коломбина окунается в тепло и нежность. Как хорошо! Дверцы печки закрыты, но пламя такое бурное, что прямо рвется из всех щелей.

Пьеро забился в угол, он не в силах оторвать своих круглых глаз от явившегося ему чуда: Коломбина в его пекарне! А Коломбину словно заворожил огонь, но искоса она все же наблюдает за Пьеро: и впрямь этот добрый Пьеро со своим лунным лицом, в белом балахоне, ниспадающем большими складками, похож на ночную птицу. Ему бы заговорить с ней, но он не может, слова замирают у него на губах.

А время идет. Пьеро вспоминает, что в его деревянной квашне поднимается тесто. Такое же светлое и нежное, как Коломбина. За два часа дрожжи уже успели сотворить свое привычное чудо… Печь разгорелась, пора приниматься за работу. Ну а Коломбина? Что она? Измученная долгой дорогой, убаюканная ласковым теплом, Коломбина в милой, грациозной позе заснула на ларе с мукой. Пьеро, растроганный до слез, глядит на свою подружку, которая нашла у него прибежище от суровой зимы и погибшей любви.

Арлекин нарисовал на стене дома Коломбину-Арлекину в разноцветном платье. Пьеро тоже кое-что задумал. Он хочет вылепить свою Коломбину в виде булочки. Он принимается за дело. Он смотрит то на спящую девушку, то на тесто в квашне. Его руки тянутся приласкать Коломбину, хотя лепить Коломбину из теста тоже очень приятно. Наконец его булочка готова, и он сравнивает ее с живой моделью. Конечно, Коломбина из теста несколько бледновата… Скорее в печь!

Потрескивает огонь. Теперь в пекарне у Пьеро целых две Коломбины. Вдруг робкий стук в дверь будит живую Коломбину. Кто там? Вместо ответа чей-то голос, погрустневший, приунывший от холода и темноты, тихонько напевает песенку. Пьеро с Коломбиной сразу узнают Арлекина, этого голосистого соловья, только теперь его песенка звучит далеко не так победоносно, как летом. Что же поет продрогший Арлекин? Он поет песенку, ставшую теперь очень знаменитой, но те, кто не знают нашу историю, все равно не смогут ее понять:

Месяц — точно свечка,

Мой дружок Пьеро.

Написать словечко

Дай свое перо.

Темной ночью зимней

Другу дай огня.

Двери отвори мне,

Приюти меня[8].

А дело в том, что несчастный Арлекин нашел среди банок с красками записку, брошенную Коломбиной, ту самую записку, которая убедила Коломбину вернуться к Пьеро. И тогда Арлекин, краснобай Арлекин, оценил наконец, какой силой порой обладают те, кто умеет писать письма, а также те, у кого зимой есть печка. И он простодушно просит у Пьеро перо и печку. Неужели он действительно верит, что сумеет таким способом вернуть Коломбину?

Пьеро жаль своего неудачливого соперника. Он открывает ему дверь. Жалкий, поблекший Арлекин устремляется к печке, откуда льются свет, тепло, чудесный аромат. До чего же хорошо у Пьеро!

Победа преобразила булочника. Он прямо летает по пекарне, развеваются длинные рукава его балахона. Величественным жестом он распахивает дверцы печки. Трое друзей окунаются в поток золотистого света, материнского тепла и дивного запаха свежего хлеба. Длинной деревянной лопатой Пьеро вынимает свое изделие из печки. Что это? Вернее, кто это? Булочка с золотистой корочкой, дымящаяся, хрустящая, — девушка, похожая на Коломбину, точно родная сестричка. Только не на плоскую Коломбину-Арлекину, нарисованную химическими красками на стене прачечной, а на Коломбину-Пьеретту, вылепленную пухленькой булочкой, со всем тем, чем наградила ее природа: круглыми щечками, голубиной грудкой и тоненькой талией.

Рискуя обжечься, Коломбина хватает булочку обеими руками.

— Ах, какая же она красивая, какая ароматная! — восклицает она.

Пьеро с Арлекином не сводят глаз с Коломбины. Она кладет булочку на стол. Ласково гладит аппетитную корочку. С наслаждением вдыхает аромат. И наконец откусывает нежный золотистый кусочек.

— До чего же вкусно! — кричит она. — Друзья мои, что же вы? Пробуйте скорее!

И вот, все вместе, они едят теплую, тающую во рту булочку. Они смотрят друг на друга. Они счастливы. Им очень хочется смеяться, но как посмеешься с набитым ртом?

АНРИ ТОМА

Перевод Ю. Стефанова

Дверь

Он проснулся среди ночи, часов около двух. Стояла глубокая тишина, и все же он насторожился, вслушиваясь. Его, должно быть, разбудил какой-то звук; звук этот мог повториться — вот он и прислушивался. Ни шороха вокруг дома, даже ветра не было; осевший с вечера туман недвижно наполнял ночь. Но стоит понапрасну выглядывать за окно — в деревушке все спят. Он долго лежал, затаив дыхание. Только кровь тихонько шумела в висках, вот и все. Он задремал, но ненадолго, и снова проснулся. На этот раз он был почти уверен: до него что-то донеслось. Чуть дыша, он заставил себя мало-помалу вернуться обратно — почти до границ сна. Он не расслышал как следует сам звук — ему удалось уловить только эхо, и он мог по собственному желанию то приближать его, то отдалять. Это был щелчок закрывшейся двери — такой слышится не тогда, когда ее кто-нибудь притворяет, а когда она захлопывается сама собой, мягко и в то же время плотно входя в дверной проем. Он мог без труда воскресить в памяти этот звук, но это вовсе не значило, что незримая дверь и в самом деле открылась и закрылась, послушная его воле. Она захлопнулась раз и навсегда, открыть ее было уже невозможно. Эхо удара все еще металось между ним и дверью, в ночном мраке, словно обезумевшая птица, лишенная пристанища, словно летучая мышь, которая слепо мечется в замкнувшем ее пространстве. В первый раз это даже развлекло его — похоже на невидимый спектакль, который разыгрывается в полусне, — но все тут же кончилось. Потом настал черед других звуков: защебетали птицы, близился летний рассвет, но тут уже ничего странного не было, и он не проснулся. Дверь захлопнулась там, куда нет доступа обычным звукам. Она была страшно далеко, она таилась где-то на самом дне мира, ибо то, что находится на его поверхности, остается видимым и слышимым. В общем, ничто не изменилось от того, что эта дверь захлопнулась. Ничто не помешало ему встать, выпить кофе, поработать, погулять по полям и вдоль речного берега. Ровным счетом ничего не изменилось. Разве что он принимался время от времени думать об этой двери, и каждый раз ему казалось, что, размышляя, он все отчетливей вспоминает разные подробности, ускользнувшие от него при внезапном пробуждении. Дверь была массивна, очень тяжела, но так хорошо пригнана, ее замок (или замки?) так надежно отлажен и смазан, а металл так тщательно отполирован, что закрывалась она очень мягко — вот так же мягко соскальзывали ночью с крыш пласты снега в Вогезах, где прошло его детство. И все-таки в конце слышался щелчок, едва уловимый, но четкий, словно бы означавший бесповоротность происходящего, окончательное исчезновение всего, что находилось за этой дверью. По правде говоря, он был не в силах вообразить, что за ней может находиться, ведь никаких прямых сведений об этом до него никогда не доходило, но невозможность проникнуть в тайну причиняла ему, когда он над этим задумывался, лишь легкое беспокойство, не мешавшее сну.

Через несколько ночей, незадолго до рассвета, он был разбужен снова. На этот раз он действительно уловил не только эхо, но почти и сам звук, который показался ему чуть более отчетливым и близким. Еще одна дверь, вовсе не та, что захлопнулась раньше. Та была заперта раз и навсегда, о ней можно было забыть, она стала частью стены. (Какой? Стены, возникшей одновременно с дверью?) Однако теперешняя дверь была похожа на предыдущую: тихий, неотвратимый щелчок выдавал то же совершенство материала и подгонки. Только она была ближе к нему. В тот миг, как она захлопнулась, исчез и весь легкий звуковой фон ночи и зари, прервались все их приглушенные мелодии: рокот волн на дальней отмели, заслоненной холмами, что поднимались к западу от деревни, пение петуха в противоположной стороне… Да что же это такое? Уж не сонное ли наваждение? Ведь никакой двери нет и быть не может. Сбитый с толку внезапным пробуждением, он на секунду поверил в то, что не согласуется с рассудком, чего не существует. Есть только пространство, сплошное пространство, откуда же в нем ограда, а тем более множество оград, в центре которых он как бы находится? Должно быть, просто звенит в ушах; с ним и раньше случались приступы легкой глухоты, длившиеся несколько часов, а то и целый день: в ушах накопилась сера, вычистить ее — и дело с концом. Но нет: поднявшись, он не испытал этого давно уже знакомого ощущения глухоты. Окрестная разноголосица доносилась до него совершенно отчетливо; он даже поразился тому, что слышит наитончайшие звуки: слышит, как шуршит под ветром трава за окном, как шелестят трусики, которые стягивает с себя Николь, поглядывая на него, — ему было бы особенно тяжко, если бы он не расслышал этот шелест. В тот день, в привычном своем кругу, он был, что называется, счастлив; но в конце концов, как обычно в таких случаях, ощутил смутную тоску при мысли: а не в последний ли раз все это? Такие мысли были в порядке вещей — он смирился с тем, что жизнь день за днем незаметно отступает от него; он был в том возрасте, когда уже нечего надеяться, что она вернется назад. В общем, он привык к этому чувству отлива и принимал его безболезненно.

Но как привыкнуть к тому, что случилось с ним после более или менее длительного перерыва (пять или шесть ночей он спал спокойно), ночью, почти на рассвете? Что ни говори, к такому никогда не привыкнешь — ведь каждый раз это было вроде бы одно и то же, но разница между прежним и теперешним оказалась так велика, что от сходства ничего не оставалось. Дверь была все ближе и ближе. Сомневаться в этом не приходилось: теперь звук усилился от глухой вибрации, причиной которой была, наверное, сама стена. Однажды ночью, месяца через два после первой двери, ему припомнились вдруг сейфы в подвале того банка, где он когда-то работал. Когда огромные стальные ящики запирались, в них тоже что-то вибрировало, звук был очень похожий. В ту пору был у него револьвер, собственность банка; он не расставался с оружием во время операций в бронированном подвале. Многое из тех давних лет было забыто, но теперь подробности всплывали сами собой, отвлекая его от других забот, о которых следовало бы подумать, и прежде всего от неполадок со слухом — ведь он полагал, что они имеют отношение к этой истории с дверью. Он отыскал адрес специалиста-отоларинголога, услугами которого пользовался в прежнее время (еще до банка). Ладно, он ему позвонит, но пока это не к спеху… Даже в гвалте какого-нибудь кабачка он не пропускал мимо ушей ни единого слова из доносившихся до него разговоров. Не нужно было даже как-то особенно напрягаться: на обычном расстоянии все воспринималось на редкость отчетливо как слухом, так и зрением (на зрение ему жаловаться не приходилось). Не без некоторого беспокойства он отметил, что улавливает лучше, чем всегда, туманные намеки, мелькавшие в разговорах, мелкие черточки внешности людей, — и это пробудило в нем какую-то подозрительность, сделало необщительным. Ему казалось, что теперь он более, чем прежде, причастен ко всему, что вокруг него творится; это не зависело от его воли; чрезмерная острота чувств находила на него приступами, подобно лихорадке. Было бы лучше, если бы обыденные явления вновь обрели прежнюю неопределенность, но ничего не поделаешь; это нетерпеливое желание не только отдаляло от него источники беспокойства, а как бы прижимало к ним, почти не давая дышать. Можно ли смириться с невыносимым? Нет ли здесь какого-то противоречия… невыносимого противоречия? Когда он впервые задумался об этом, неторопливо шагая по тенистой лесной тропинке, ему пришло в голову, что такого рода идеи рождаются по ту сторону двери; но они его больше не интересуют, до него доносится только бледный их отзвук, воспоминание об идее, но не она сама. Каким же образом этот невесомый призрак может задушить его? Ерунда! Разумеется, последнее время ему пришлось туговато, но это ничего не значит — ведь отведенное ему пространство ничем не занято. Он может передвигаться в нем совершенно свободно, не нужно только стремиться к пределам этого пространства. Больше всего теперешняя его жизнь похожа вот на эту тенистую выбитую тропку. Не нужно только пытаться влезть на откосы, поднимающиеся с обеих сторон, слишком уж они круты, — счастья ему достаточно и тут. Конец дороги, где два зеленых занавеса расходились, открывая вид на равнину, был отдален как раз настолько, что пробуждал желание добраться до этого места; хорошо было бы это сделать, но разве плохо прислониться к откосу, чтобы немного передохнуть, а то и растянуться в траве под самым откосом, в густой тени, растянуться, не переставая мечтать о долине, щедро залитой солнцем. Дверь никогда не захлопывалась днем, она была порождением ночи, и, если ему случалось вспомнить о ней среди бела дня, он не испытывал страха, — так думают о вещах, которые невозможно увидеть, которые просто-напросто не существуют.

Сначала ему почудилось, будто он очутился в глухой ночи. То было подобие ослепительной вспышки, которая вобрала в себя свет вместо того, чтобы извергнуть его. Надо полагать, на него нашло временное помрачение, длившееся всего несколько секунд. Он снова увидел тенистую тропинку и то место, где она выходит на равнину, — теперь оно казалось куда более далеким. Вполне возможно, что перед тем, как вернуться к свету, он бежал куда-то — в ночь, во мрак; во всяком случае, он чувствовал себя совсем разбитым, словно возвращение это стоило ему неимоверных усилий. Он прислонился к откосу; листва молодого дубка, растущего прямо под ним, тихонько звенела на ветру — то был перезвон прошлогодних листьев, еще уцелевших на ветках. Вот сорвался один из них, вот другой, вот еще один слетел к нему на плечо. Дверь захлопнулась среди бела дня, совсем рядом с ним, так близко, что на мгновение затмила дневной свет! И все же не настолько близко, как ему сперва показалось, — ведь после удара снова настал день, в узкой ложбине дороги снова воссиял спокойный и добрый свет. Дверь… Довольно ему думать об этой двери, столько сил ушло не на то, чтобы вынести удар — удар уже позади, он почти забыл о нем, — а на то, чтобы вынести саму мысль о ней. Даже удержать в памяти это слово — «дверь» — и то не под силу. Он закрыл глаза — и тяжкое, но имевшее никакого смысла слово «дверь» исчезло из памяти само собой, помимо его воли. Этого слова больше не было, но оно исчезло не одно. За ним последовали другие, избавив его от какого-то тяжкого груза. Он почувствовал себя таким легким, что и мысленно не мог бы ни пошевелиться, ни даже открыть глаза. Закрыть так уж закрыть, по-настоящему, навсегда. Вот так!

Его нашли у подножия откоса, в неглубоком рву. Старый Т., которому случилось при этом присутствовать, повторил — уже не в первый раз, — что мертвые неотвратимо наводят его на мысль о закрытой двери, что мертвые — это, собственно говоря, не что иное, как закрытая дверь.

Башни собора Парижской богоматери

Почти уверен, что в аптеке на бульваре Сен-Мишель, неподалеку от Сены, я видел именно ее. Полной уверенности у меня нет лишь потому, что я не проявил должного терпения. Она ждала очереди так же, как я и остальные посетители, но ждала на свой лад. Стояла не возле прилавка, вместе со всеми, а держалась в стороне, словно не решаясь подойти или, вернее, не зная, что ей нужно, такой она была рассеянной и ко всему безразличной. Не это, однако, меня поразило; я, наверно, и не заметил бы ее, будь она похожа на всех тех девушек, которые сновали по бульвару в послеполуденный час. Было в ней, во всем ее облике нечто такое, что заставило меня тут же отвернуться, а потом снова взглянуть на нее, но уже украдкой. И я сразу понял, что она не просто держалась особняком в углу аптеки, а была одинока, абсолютно одинока, и я еще спросил себя, не зашла ли она в эту аптеку случайно, сознавала ли, где находится, видела ли тех, кто там был. Мне показалось, что никто ее не замечает, а может быть, она произвела на всех такое же впечатление, как и на меня, и всем было как-то боязно к ней приглядываться. Достаточно было мельком на нее посмотреть, чтобы сразу заметить ту отчужденность, беспомощность и то отчаяние, которые сквозили во всем ее облике. Такая одинокая, будто все на свете стало для нее безразличным, далеким, несуществующим: так бывает одинок ребенок, забытый в запертой комнате; так бывают одиноки люди во сне. На какое-то мгновенье я перехватил ее взгляд; не то, чтобы в нем не было никакого выражения, но — как бы это объяснить? — я видел такие глаза разве что в больницах: проходишь мимо палаты с раскрытой дверью, на койке сидит больной и смотрит, как ты идешь, а ты знаешь, что никогда больше его не увидишь, что нагляделся на него предостаточно.

Служащая аптеки спросила, что ей угодно; я не успел еще отойти от прилавка, и меня совсем не удивил ответ девушки. Она назвала то же лекарство, которое я только что купил. Я потому и обратил внимание на эту девушку — было в нас нечто общее: и ей и мне потребовались таблетки, вскоре после этого изъятые из продажи, потому что кое-кто из молодежи употреблял их, как утверждали, для составления коктейлей, опасных для здоровья. А для всех остальных то было лишь легкое возбуждающее средство. Итак, в тот погожий августовский день, когда Париж казался особенно просторным и тихим, когда надо было бы только радоваться жизни, нам обоим потребовался один и тот же допинг… И тут у меня мелькнула мысль: а не выгляжу ли я сам — по-своему, разумеется, — таким же неприкаянным и беспомощным, как эта девушка. Но вслед за тем я почувствовал нечто вроде стыда оттого, что отвлекся и занялся собственной персоной. Ведь ее одиночество, должно быть, перешло все грани и было некоей непостижимой крайностью, своего рода совершенством. В общем, я видел ее всего несколько минут в этой аптеке, а потом на улице, где машинально прошагал следом за ней до первого перекрестка. Весьма возможно, что я дополнил ее образ вымышленными подробностями, потому что мысль моя постоянно к ней возвращалась; полагаю, однако, что я был на верном пути, хотя и не одолел его до конца, — любые подробности были тут несущественны. Одета она была не то чтобы бедно, а так, словно когда-то, давным-давно, нарядилась вполне прилично, а потом продолжала носить то же платье, те же чулки, ту же шляпку, нисколько за всем этим не следя: платье с одного боку обвисло, один из чулок сильно поехал сзади; волосы — волосы двадцатилетней девушки, как я узнал об этом на следующее утро, — были словно припорошены пылью; когда в аптеке она склонила голову, роясь в сумочке, слипшиеся пряди упали ей на глаза, сделав ее похожей на утопленницу. Глаза у нее, кажется, были голубовато-серые.

Нет, я не мог помочь ей, да и вообще никому. Знала ли она уже, куда идет, выходя из аптеки? Наверно, не больше моего. Какое-то время я шел следом за ней среди прохожих, сновавших туда-сюда в ленивой сутолоке праздного и очень жаркого дня. На ходу она глядела себе под ноги; ее сумочка на длинном ремешке почти волочилась по земле; шла она медленно. Дойдя до кафе, что углом выходит на улицу Сен-Северин и бульвар, я заметил, что у стойки есть свободное место, и сел — я сделал это машинально, как случалось и раньше во время бессмысленных хождений по Парижу. Я проглотил две таблетки, запив их стаканом минеральной воды. Быть может, я продолжал бы думать об этой одинокой девушке, но тут до меня донеслись слова двух мужчин, сидевших за столиком неподалеку от стойки.

— Никаких душевных состояний не существует, — сказал один, — есть только диалектические моменты, борение противоположных сил.

— Вы сами испытываете, — ответил другой, — некое душевное состояние, весьма, впрочем, обычное в наши дни, которое заставляет вас утверждать, будто никаких душевных состояний не существует.

— Неплохо сказано, — отозвался первый из собеседников.

Я узнал его, это был Артюр Адамов: в то время он часто сиживал в окрестных кабачках. Я был бы не прочь послушать, о чем они будут говорить дальше, но они поднялись, и мне оставалось только проводить их взглядом.

Нелегко восстановить в памяти час или два бесцельных блужданий, однако попробую. Теперь, оглядываясь назад и принимая во внимание дальнейшие события дня, могу сказать, что я, сам того не замечая, накопил за это время достаточно впечатлений, совокупность которых способна придать смысл кишению незнакомого мне беззаботного люда, заполнившего в тот августовский день парижские улицы. Чем это было? «Душевным состоянием», «диалектическим моментом» или «борением противоположных сил»? Я предчувствовал, что все это, так или иначе, окончится состоянием усталости, но, начиная с того момента и на протяжении по крайней мере двух часов, испытывал благодаря действию таблеток амфетамина чувство блаженного любопытства, которое, не заставляя ничего искать, позволяет впитывать все происходящее, пожинать время, словно бесценный урожай. Не стремясь ни к какой определенной цели, я тем не менее ощущал, что она у меня есть, и этого было достаточно; я тешил себя мыслью, что какая-то цель существует, но ничто не вынуждает меня к ее достижению. И так будет все время, всю жизнь! Меня и в самом дело к чему-то влекло, влекло, как мне теперь кажется, весьма таинственным образом. Судите сами, могу ли я, мысленно воссоздавая тот хаотический день, припомнить что-либо, кроме двух-трех штрихов?

О другой девушке мне поведала только фотография в вечерней газете, появившаяся на следующий день. Я увидел юное лицо, коротко остриженные волосы; снимок был сделан в фас, как на удостоверениях личности; вероятно, это и впрямь была фотография с ее паспорта; любопытно, как удалось газетчикам раздобыть этот снимок — то ли с помощью полиции, то ли у спутников молодой американки? Она путешествовала (по утверждению газеты) не с родителями, а с двоюродными сестрами, которые были намного старше ее. Они входили в состав туристической группы, прибывшей из Миннеаполиса. С того дня я заинтересовался Миннеаполисом, познакомился с его историей, узнал, как он выглядит, какие там озера. Может быть, все это не имеет никакого отношения к описываемому мной событию, но как знать: а вдруг какие-то незримые нити и в самом деле протянулись из неимоверной дали и в тот послеполуденный час оплелись вокруг башен собора Парижской богоматери. В этом-то и заключается вся проблема (разумеется, неразрешимая), возникшая передо мной после невероятного происшествия, свидетелем которого (а то и жертвой — вместо молодой американки) я мог бы стать.

Мне кажется, что раза два или три я заметил среди многоцветной толпы нечто вроде серой тени — не была ли это она, девушка из аптеки? Ее медленно относило людским потоком; она то перебиралась с одной стороны улицы на другую, то пробовала повернуть вспять, но властное течение вновь увлекало ее к острову Сите. Неважно, впрочем, видел ли я ее в действительности или нет: ведь именно таким и должен был быть ее путь, прежде чем она достигла соборной паперти. Я видел ее, да и сейчас вижу такой, какой она была в действительности; во всяком случае, вижу отчетливей, чем самого себя в тот момент, ибо, задаваясь вопросом, как я тогда выглядел и где именно проходил, я могу лишь вспомнить, что мной владело оцепенение и только внутри бодрствовала некая точка, своего рода зацепка (это единственное логическое объяснение происшедшего) незримой нити, мало-помалу подтягивавшей меня к собору; крючок засел в толще моего существа, но я не в силах был не ощутить его. Теперь я вижу себя словно со стороны — я раздвоился, и двойник мой стоит, облокотившись на балюстраду одной из соборных башен, не испытывая при этом ни малейшего головокружения, как и положено двойникам. Зорким своим взглядом он видит, как автобусы с американскими туристами выезжают с улицы Скриба и, следуя установленному маршруту, огибают площадь Шатле, а затем сворачивают в сторону острова. И еще он видит — менее отчетливо, правда, зато кошмарно явственно — серую девичью фигурку: она идет неуверенной походкой, описывает немыслимые зигзаги, то и дело заходит в какое-нибудь кафе и, спросив стакан воды, глотает таблетку за таблеткой. Всего она проглотила их штук пять или шесть (упаковку потом нашли), прежде чем добралась до цели. Особа, продающая билеты для посещения башни (из окошечка ее кассы виден весь нижний виток лестницы), заявила корреспонденту все той же вечерней газеты, что эта девушка поднималась по ступеням очень медленно, не отрывая руки от перил. Она видела ее всего несколько секунд, за девушкой шли другие посетители, и поводов для беспокойства у нее не было никаких. И тут воображаемый двойник покидает меня, он вновь сливается со мной; впрочем, мы и не разлучались, я просто-напросто поддался наваждению, знойной летней истоме, но, когда настала осень, вижу это событие именно так, как оно и произошло, — во всем его неправдоподобии (или как оно должно было бы произойти: не будем без конца грезить наяву).

Юная Сесиль отправилась в Европу впервые. Travel Agency[9] в Миннеаполисе предлагало несколько маршрутов, она выбрала тот, который начинается в Париже (затем ей предстояло еще увидеть Рим и Афины), и первая же экскурсия первого парижского дня открывалась посещением собора Парижской богоматери. Я с трудом могу заставить ее проделать еще раз весь путь до соборной паперти; мне хотелось бы разбить этот короткий отрезок на множество счастливых и жарких минут, каждая из которых полна сбывшихся ожиданий, но автобус с кондиционированным салоном не делает остановок. Сейчас Сесиль выйдет из него, держа наготове фотоаппарат. Ее двоюродные сестры — им уже доводилось бывать в Париже — не торопятся расстаться с приятной прохладой огромной пустой машины, они пишут открытки в Миннеаполис. Оторвались ли они от своего занятия в тот миг, когда все это произошло, когда чья-то тень на мгновение затмила свет перед тем, как обратиться в страшное нечто, простертое на тротуаре?

Конечно, пепельная девушка не в первый раз блуждала поблизости от собора; она и прежде возвращалась к себе, на улицу Соммерар, поздно ночью — только для того, чтобы поспать, а все остальное время близлежащие улицы, спускавшиеся под уклон, неторопливо, но неизменно приводили ее к острову Сите. Но когда ей в голову пришла мысль купить билет и подняться на башню? Полагаю, что количество принятых таблеток может отчасти объяснить ее поступок, но, чтобы найти истинную его причину, пришлось бы забираться слишком глубоко. Я могу лишь описать то, что не поддается объяснению, — сами факты, столь же очевидные, сколь невероятные.

У нее, должно быть, ушло немало времени на то, чтобы добраться до галереи, расположенной у основания обеих башен; на узкой винтовой лестнице девушку то и дело обгоняли другие посетители, но, думаю, не найдется и двух человек, которые бы и в самом деле ее заметили. С какой, однако, медлительностью она идет, как цепляется за стены, как странно улыбается! А вот теперь мне кажется, что она слишком спешит, я просто не могу за ней угнаться. Я хотел бы вовсе забыть и о ней, и о той, что выходит из американского автобуса и направляется к подножию башни. Самое ужасное для них почти кончилось, а для меня оно начинается вновь и вновь — без конца.

Я мог бы ничего не увидеть — точно так же и американка могла бы подойти к подножию северной башни, опоздав на каких-нибудь пять минут… Все эти рассуждения — чистое ребячество, недостойные увертки, но я с каждым разом все лучше и лучше понимаю, почему я буквально впиваюсь в эти извивы, которые тотчас начинают оседать под моей рукой… Я боюсь увидеть с большей отчетливостью то, что едва видел тогда, я боюсь падения, боюсь застыть на том самом месте, куда мне самому предстоит через несколько секунд рухнуть. Не знаю, пройдет ли когда-нибудь это мое душевное состояние, — должно пройти, если верить Артюру Адамову, но пока… слишком недавно все это было; сила удара потрясает меня до сих пор. Даже если придет пора, когда сам удар покажется мне полузабытым и нестрашным, все то, что было до него и после него, останется со мной навеки. Вначале, когда я бродил по этой послеполуденной жаре, я был спокоен; серая тень девушки нисколько не трогала меня; теперь же я не могу от нее избавиться; она словно привкус какой-то мерзости, которую я по оплошности проглотил и, возможно, отравился.

Но если я что-то видел, то что именно? Все или ничего; осмелюсь даже сказать: все и ничего. На какое-то мгновение все стало ничем, видимость вещей исказилась — и тут же все встало на свои места, словно мимо прокатилась волна. Может быть, я ощутил порыв незримого ветра, который вечно бушует над миром, но не задевает нас.

Та малость, которую я увидел, была лишь тенью на солнце; солнце стояло еще высоко, и я, пройдя через сквер папы Иоанна XXIII, шагал по улочке Клуатр прямо на него. Я так и не дошел до угла башни, потому что полиция перекрыла улицу. Я застыл, задрав голову кверху и спрашивая себя, что же такое я увидел; что-то упало с неба между солнцем и мною, но у меня и в мыслях не было, что это могло быть человеческое тело; я смутно представил себе какую-то огромную птицу, мне даже показалось, будто я видел, как она парила в солнечных лучах.

Теперь, когда я ежеминутно воссоздаю это падение, я вижу перед собой девушку с распростертыми руками, словно она и впрямь летит. Она должна была падать, как камень, сжавшись в комок, но мне никак не удается представить себе ее иначе, нежели взмахивающей руками. Она не перестает падать перед моим мысленным взором, и, возможно, сердце у меня замирает сильнее, чем у нее, — ведь для нее все это продолжалось всего несколько секунд, начиная с того мига, когда она отделилась от парапета; действуй она медленнее, кто-нибудь, вероятно, успел бы ее удержать. Что же происходило в тот миг? Я представляю себе ее полнейшее ко всему безразличие, ее совершеннейшую безучастность, и в то же время бесповоротное самоосуждение, нечто вроде Страшного суда, учиненного над собственной личностью. Догадываясь об этом, я, наверно, почти ни о чем не догадываюсь; важно, что это наводит меня вот на какую мысль: за ее безразличием кроется иное безразличие, иное осуждение, куда более бесповоротное, и так далее — до бесконечности.

Но сам удар, столкновение двух тел, одновременная или почти одновременная смерть обеих девушек — этого я не могу себе представить, здесь мое воображение бессильно. Это все равно что приблизиться к месту взрыва, хотя лично мне он не угрожает. Я боюсь там оставаться, и все-таки, некоторым образом, остаюсь, и останусь навеки. О взрыве — не для красного словца, взрыв был на самом деле, ведь фотокамера Сесиль разлетелась вдребезги, и поэтому никто никогда не узнает, не запечатлелось ли по случайности на последнем кадре то, что неслось на юную американку с высоты башни. Я не в силах представить себе это происшествие во всей его материальной конкретности: полицейских, склонившихся над переплетенными телами, темное пятно на мостовой и т. д., но вполне естественно предположить (хотя, если задуматься, что же во всем этом естественного?), что так оно и было. Мороз пробегает по коже при мысли о столь молниеносной и чудовищной смерти; впечатление такое, будто лопается радужная пленка реальности, подобно мыльному пузырю. Впрочем, этот ужас ослабевает по мере того, как движется время, по мере того, как событие уходит в прошлое. И напротив — нисколько не смягчается проблема, возникшая передо мной, когда я узнал о несчастном случае со слов какого-то прохожего, уверявшего, будто он «видел все собственными глазами» с расстояния в несколько шагов; он не слишком вдавался в подробности, а только все повторял: «Не промахнулась, точка в точку угодила, точка в точку». Я заметил, что при этом челюсть у него слегка подрагивала. Мне говорит, что, следуя теории вероятности и принимая во внимание число доведенных до отчаяния людей, бросающихся с Эйфелевой башни или с собора Парижской богоматери, и количество прохожих, находящихся в это время поблизости от упомянутых зданий, — принимая во внимание все это, следует предположить, что столкновение тела, движущегося сверху вниз, с телом, перемещающимся по мостовой, рано или поздно должно неизбежно свершиться. Но как получается, что именно это, а не какое-то другое лицо бросается вниз, чтобы столкнуться именно с этим, а не каким-нибудь другим прохожим? — вот что мучит меня. И когда я думаю о том, что видел одно из этих лиц, когда вспоминаю все странные обстоятельства моих послеполуденных блужданий, во время которых я с полуосознанным ощущением настороженности и любопытства приближался к собору, — я не вижу для себя выхода. Был ли во всем этом какой-то смысл, а если не было, то как понять эту бессмыслицу? А если нечего понимать, то нельзя ли хотя бы увидеть нечто такое, что пока еще скрыто от меня? Какой-нибудь штрих, проблеск, который послужил бы связующим звеном между тем, что произошло в тот день, и… мною самим? Боюсь, что мне придется слишком долго ждать. Быть может, до того самого дня, когда мне придется упасть или испытать удар, — но и тогда я ничего не узнаю.

ЖЕНЕВЬЕВА СЕРРО

Перевод М. Зониной

Дедушки-бабушки

Мне девять лет, и у меня длиннющий хвост из дедушек и бабушек — очень и не очень старых. Тут в классе за мной никому не угнаться. Вижу я их чаще всего по праздникам — они не пропускают ни одного — да еще по воскресеньям, когда мы ходим друг к другу в гости. «У нас развита семейная шишка», — говорит папа. Однажды он заявил это при гостях, и мама возмутилась. Она сказала: «У нас не шишка, а семья». Папа, не знаю уж почему, разнервничался: «Ты не можешь не перечить». Чуть не дошло до скандала, но, к счастью, у нас были гости.

С отцовской стороны у меня есть дед и бабушка и еще более старые — папины дед и бабушка, которых, чтобы отличать, называют прадедушкой и прабабушкой, хотя им это и не нравится. Они хотели бы, чтоб их по-прежнему звали дедушкой и бабушкой, как раньше, до моего рождения. Потому что ведь это из-за меня все изменилось. Когда я родился, говорит папа, они спустились этажом ниже. «Не нравится, и не надо, — сказала мама, — для нас-то они все равно прабабушка и прадедушка». Действительно, нельзя же, чтоб у человека было два дедушки и две бабушки — тогда ведь не поймешь, с кем и о ком говоришь. Им это объясняли. И не раз. Но они заупрямились. Старики вообще упрямые, мама говорит. Всякий раз, когда мы навещаем их, мама, прежде чем отворить ветхую калитку в сад, учит меня: «Обязательно скажи: „Добрый день, прабабушка, добрый день, прадедушка“». Папе это давно надоело. «Брось, не настаивай», — говорит он. И они начинают ссориться, еще не успев войти. Однажды я попробовал словчить, но ничего из этого не вышло. Я сказал: «Добрый день…» И все. И поцеловал их. Но прабабушка этого так не оставила. «Добрый день… кто?», — спросила она. «Добрый день, прабабушка», — произнес я, и — пошло-поехало — очередной скандал, как я и думал. Но мама ко всему внимательно прислушивалась, так что скажи я: «Добрый день, бабушка», — мне все равно влетело бы на обратном пути.

С маминой стороны — на одного старика меньше. Кроме дедули и бабули, есть еще очень старый дедуся — папа бабули, он живет совсем один, его бабуся давно умерла. К счастью, дедусю всегда так называли и тут ничего не пришлось менять. Он слегка выжил из ума. Когда-то он был матросом и поэтому хочет, чтобы все называли его моряком: «Привет, Моряк. Как дела, Моряк?» Но мама говорит, что неприлично называть моряком такого старого человека — она звала и всегда будет звать его дедусей. А я бы с удовольствием называл его моряком. Он любит рассказывать разные истории про кораблекрушения. Вернее, у него их всего две, и обе они почти одинаковые — одна с хорошим концом, другая с плохим: корабль пошел ко дну, и все моряки, кроме него, утонули. Я предпочитаю именно эту. Папа говорит, что на самом деле дедуся никогда не тонул и не спасался, а просто повторяет всякие чужие рассказы про кораблекрушения, про корсаров, которые брали судно на абордаж, хотя в дедусины времена никаких корсаров уже и в помине не было. Но я-то считаю, что дедуся очень-очень старый и вполне мог застать корсаров, ну хотя бы одного, самого последнего. И мама со мной согласна, она говорит, что дедуся ничего не выдумывает и все пережил сам. К счастью, о дедусиных подвигах вспоминают не часто, а то, как только мама с папой заговорят об этом, сразу начинается скандал.

Маме немножко обидно, что у нее только три старика, а у папы четыре. И поэтому, когда мы узнали из телеграммы, что прадедушка тяжело болен и при смерти, она сказала папе: «Вот видишь, и он не вечен». А потом, усмехнувшись, добавила: «Надо бы поженить двоих оставшихся — нашу прабабушку и моего дедусю». Но папе было совсем не до смеха, и он рассердился: «Дождалась хотя бы его смерти, прежде чем чепуху молоть». Тут опять разразился скандал, но ненадолго, так как папа в это время изучал расписание поездов. А на следующий день мы поехали в департамент Эр, в прадедушкину и прабабушкину деревню. Деревня очень старая, она называется Фиглэр. Живут в ней одни старики, и там не осталось ни коров, ни лошадей, ни тракторов, только куры, кролики и еще несколько свиней. В поезде папа объяснил мне, что у прадедушки рак, тут уж ничем не поможешь, и прабабушке придется теперь совсем плохо, потому что ноги у нее распухли, как колоды, и она почти не встает со своего кресла. Когда мы приехали, прадедушка еще не умер. Он лежал в постели. Посмотрел на нас и ничего не сказал. А прабабушка сидела в кресле и без конца повторяла: «Что же со мной будет? Никому я теперь не нужна». Сил не было слушать.

Мама поставила варить суп из пакетика на походной плитке, которую мы с собой привезли, а папа достал из-под навеса дрова и разжег огонь в очаге. Прабабушка хотела, чтобы суп сварили непременно на большом огне, но мама предпочла плитку: так чище и скорее. Мама надеялась, что прадедушка умрет вечером в пятницу, тогда его похоронили бы в воскресенье, и можно было бы не приезжать в Фиглэр еще раз. А мне в деревне очень нравилось, я разглядывал свиней и кроликов и носился по лугу. Я привез с собой ковбойский пистолет на ремне и патроны.

Можно подумать, что прадедушка угадал наши мысли, потому что он умер, как и думали, в пятницу, часов в десять-одиннадцать вечера. Мы все — папа, мама и я — как раз легли спать на одной широкой кровати в каморке позади кухни, другого места не нашлось. Я никак не мог уснуть — они все время о чем-то шептались в темноте. И вдруг послышался страшный хрип — это прадедушка умирал, теперь уже по-настоящему. Так что его удалось без особого промедления похоронить в воскресенье.

После похорон мне стали сниться страшные сны и я все время отчетливо видел лицо прабабушки, — она, такая одинокая, сидела на своей кухне и следила за нашими сборами. А потом все цеплялась за папин пиджак и повторяла: «Возьмите меня с собой». Конечно, мы ее не взяли, у нас ведь и без того тесно, и вообще, сказала мама, стариков нельзя трогать с насиженного места, не то они совсем теряются. Папа оставил прабабушке на столе деньги в конверте и договорился с соседкой, чтобы она за ней присматривала, разводила огонь, варила суп и время от времени мыла ее. «Мы тебя навестим», — пообещал папа. Но прабабушка не произнесла больше ни слова. Она только смотрела на нас, и особенно на меня, своими голубыми, вернее, почти совсем бесцветными, словно вылинявшими от частой стирки глазами. Когда мы уходили, я крикнул, чтобы доставить ей удовольствие: «До свидания, бабушка», — пусть мне даже попадет за это по дороге на станцию… Но она вроде совсем не обрадовалась, да и мама меня потом не ругала. По ночам, в моих снах, прабабушка являлась ко мне, то есть я видел не ее, а только голубые, почти совсем белые глаза, и мне было страшно. Мама сказала, что я чересчур впечатлителен, и напоила меня лекарством, чтобы избавить от кошмаров.

Моя тетя Леон, мамина сестра, родила ребенка. В день крестин устроили праздник. У тети Леон и дяди Поля квартира очень маленькая, и они попросили разрешения отпраздновать крестины в нашей. У нас тоже не слишком много места, но все же как-никак три комнаты. «Да, конечно, — согласилась мама, — но только расходы мы на себя не возьмем». И правильно — если уж квартира наша, то пусть хотя бы позаботятся об угощении, раз это их ребенок. Но папа все же купил для всех миндальное драже. Тетя Леон с младенцем явилась заранее, потому что ей, прежде чем отправиться в церковь, надо было подогреть ему бутылочку с молоком. Младенец ужасно противный и желтый, как старая свечка, но тетя Леон души в нем не чает и называет его «мой утеночек». Мама сказала, что ребенка надо кормить грудью, а тетя Леон оборвала ее: «Не лезь не в свое дело, я не хочу, чтобы у меня груди отвисли, как у тебя». Мама рассердилась, младенец заорал, и разразился очередной скандал. К счастью, их отвлек звонок в дверь. Пришли дедуля с бабулей и принесли бутылку анисовой водки.

В церкви младенец непрерывно ревел. Дедушка без конца щипал меня сзади и почему-то хихикал. Когда мы выходили, он сказал мне: «Ненавижу этих кюре, от них воняет». Я ответил ему, что это еще не причина, чтобы щипать меня, он расхохотался и никак не мог остановиться. Поскольку бабушка не пришла из-за своего ревматизма, им занялась бабуля. Чтобы дедушка перестал смеяться, она несколько раз со всего маху стукнула его по спине, да так сильно, что он в конце концов шлепнулся. Его подняли, он был злой-презлой, все смеялись, а у него шла из носу кровь. «Неплохое начало», — сказала мама.

Дома все набились в одну комнату, нас было восемь человек, а с крещеным младенцем — девять. Дедуся еще не появлялся, и все надеялись, что он забыл и вообще не придет — дедуся очень толстый и занимает много места. Но к аперитиву он подоспел, и было совершенно непонятно, куда его девать. Тетя Леон поставила коляску с младенцем в мою комнату, и стало чуть посвободнее. Дедушка и мамин дедуся во что бы то ни стало хотели смотреть телевизор — как раз начинались рекламные фильмы, а они эти передачи любят больше всего. Мне тоже очень нравятся всякие забавные штуки про то, чтобы все покупали сыр или стиральный порошок. Нам пришлось сбиться в один угол, было ужасно тесно, мне все время мешали чьи-то головы, а уж расслышать я и вовсе ничего не мог, потому что дядя Поль и папа схлестнулись из-за своих драндулетов — какой лучше, «рено» или «пежо», — а дедуся завел одну из своих морских историй, и никому не удавалось заткнуть ему рот, так что все говорили разом. Мама попыталась было помешать им допить анисовую, чтобы нам самим осталось немножко на потом, но бабуля все подливала и подливала в рюмки — ведь это была ее анисовая, и она прекрасно понимала, что унести с собой то, что останется, не сможет. И вообще, говорит папа, если бабуле что взбредет в голову — спорить с ней нет смысла. Бабуля — это вам не кто-нибудь. Я тоже выпил два стаканчика анисовой с водой и чувствовал себя превосходно. Я стал даже называть дедусю Моряком: «Передай мне соль, Моряк… Убери свой хлеб, Моряк…» Мама делала мне большие глаза, но дедуся был очень доволен, он сказал: «Ты тоже будешь моряком». И не переставая твердил это весь вечер. Мы все сидели за круглым столом и были в прекрасном настроении. Они пока еще не слишком ссорились, наверно потому, что выпили всю анисовую до дна, а от нее становится очень весело. Тетя Леон и мама приносили из кухни еду и накладывали старикам, особенно дедуле и дедусе, они такие обжоры, что готовы слопать все сами, не оставив ни крошки остальным. Дедушка вдруг неизвестно почему заплакал, мы только потом догадались: это он вспомнил, как бабуля сшибла его с ног, когда все выходили из церкви. Он твердил: «Всю жизнь меня пинают, это несправедливо». Тут у него опять пошла кровь из носу, пришлось его мыть и утешать. Дядя Поль начал рассказывать смешные анекдоты — похабные, как называет их мама. Она этого терпеть не может. А мне приятно было смотреть, как они смеются, даже дедушка снова зашелся страшным хохотом. Мама стала просить дядю Поля замолчать. «Да перестань же, здесь ребенок», — говорила она. Ребенок — это я.

Младенец в моей комнате настойчиво вопил. «Леон, пойди же покорми своего маленького христианина», — сказал дядя Поль. Но тетя после анисовой выпила еще довольно много вина, мешая белое и красное, а от этого бывает плохо. И она только повторяла: «Я сдохну, сдохну от этого крикуна, иди к нему сам». Тетя ничуть не шутила, и вид у нее был какой-то странный. Потом она улеглась на диван и заснула. Все почувствовали себя неловко. Младенец больше не плакал. И тут дядя Поль, обычно такой кроткий, ударил тетю по обеим щекам. Голова ее качнулась на подушке, но ресницы даже не дрогнули. «Ну и нализалась», — сказал папа. А бабуля накинулась на дядю Поля: «Я запрещаю вам бить мою дочь, хулиган!» Бабуля, она такая, она никого не боится. «Я просто хотел ее разбудить», — сказал дядя Поль. Видно было, что ему не по себе. Но бабуля уже завелась. Чтобы отвлечь ее, папа достал свое драже. Он купил полную коробку и рассыпал по пакетикам — каждому отдельно. Но он, конечно, просчитался, и одного пакетика не хватило. «Ты в своем репертуаре, — сказала мама, — вечно у тебя что-нибудь не так». «Могла бы и сама потрудиться, — ответил папа, — я убил на это полсубботы». В итоге взяли пакетик тети Леон и отдали дедусе, которому ничего не досталось. Старики принялись сосать драже. Все шло хорошо, пока они не добрались до миндаля. Дедуся и дедуля не могли его разгрызть — у них ведь почти нет зубов, да и другим тоже пришлось нелегко. «Ты что, не мог купить с мягкой начинкой?» — сказал дедуся и выплюнул миндаль прямо на скатерть. Потом бабуля решила пересчитать драже в своем пакетике и в дедулином. Выяснилось, что у нее на две штуки меньше, и она снова принялась ворчать.

Тут младенец опять завопил. «Поди покачай своего маленького братца», — сказала мама. Мне совершенно не хотелось этого делать, но пришлось подчиниться. Когда младенец ревел, он становился еще отвратительнее. Он был все такой же желтый, и от него плохо пахло. Тут меня осенило. Я нацедил из бутылки, стоявшей в кухне, остатки анисовой и сунул ложку в разинутый рот. Сначала я испугался, что он задохнется, потому что я, наверное, лил слишком быстро. Перевернув младенца на бок, я стал хлопать его по спине — как бабуля дедушку, чтобы тот перестал смеяться. Дело пошло на лад. Младенец зачмокал губами, как будто сосал анисовую, и, похоже, она ему понравилась. А потом — раз — и уснул. Можно было и ему дать несколько пощечин, но это подействовало бы не больше, чем на тетю Леон. Я вернулся в столовую, и мама очень удивилась, что мне удалось так быстро успокоить ребенка. В столовой было тихо. По телевизору показывали вестерн. У дедули и дедуси плохо со зрением, и потому они придвинулись вплотную к экрану, так что остальным почти ничего не было видно. К счастью, дедушка и бабуля уснули на своих стульях и их задвинули в угол. Я протиснулся сбоку, и фигуры на экране вытянулись, но я все-таки слышал стук лошадиных копыт, свистки поезда и частую стрельбу. Фильм включили на середине, и было не очень понятно что к чему. Вдруг заиграла музыка, и я сообразил, что уже конец. Изогнувшись, я все-таки разглядел как следует последний кадр: ковбой и дама во весь экран целовались, а еще какой-то тип, на лошади, плакал и палил в небо из пистолета. Как только фильм кончился, мама встала: «Ну все, хватит, уже поздно, пора по домам — поднимайтесь». Они провозились еще с полчаса, пока одевались и собирали свое барахло. Дядя Поль разрывался между тетей Леон, которая никак не просыпалась, и младенцем, тоже спящим, — его надо было завернуть во множество одеял для перевозки. К счастью, дядя Поль приехал на грузовичке, в котором развозил товар, и, разместив свое семейство, втиснул туда еще и дедулю с бабулей — им было по пути. Дедуся разбушевался. Он тоже во что бы то ни стало хотел влезть в грузовичок, но там больше не было места, да и ехать ему совсем в другую сторону. Пришлось заказать для него такси, но оказалось, что он забыл кошелек и ему нечем платить. «Пусть себе топает пешком», — сказал папа. Мама была в ярости. Она дала дедусе десять франков. «Будь это твой дедушка, ты бы так не жмотничал», — сказала она папе. «Я запрещаю тебе говорить о моем дедушке, — завопил папа, — о моем бедном покойном дедушке». Мне показалось, что он сейчас заплачет. «Ну, ну, — вмешался дедуся, — не скандальте хоть в праздник, не так уж часто случаются дни, когда мы собираемся всем семейством». «И слава богу», — сказала мама.

Когда все разъехались, мама села на диванчик и мрачно оглядела гору грязной посуды, скатерть, испещренную пятнами, усыпанный крошками и мусором пол. Засунув руки в карманы, папа насвистывал и глядел в окно. Я быстро ушел в свою комнату, так как был уверен, что они сейчас опять поскандалят. После ухода гостей без этого никогда не обходится.

Я вырвал двойной листок из большой тетради по географии, достал фломастеры и сел рисовать. Когда я рисую, то больше ни о чем не думаю и словно бы переношусь куда-то далеко. Сначала я нарисовал прадедушкину могилу на кладбище в Фиглэр и на ней — горшочек с фиалками и венок из пластика. Рядом я поместил могилу прабабушки — наверняка ей будет приятнее лежать вот так, чем одиноко сидеть на кухне. Но поскольку она еще не умерла, то я нарисовал ее внутри могилы — как бы в прямоугольнике, — вышло очень похоже, особенно ее голубые, почти совсем белые глаза. Тогда я стал и дальше рисовать могилы, каждому — свою, нарисовал даже могилу бабуси, дедусиной жены, которую в никогда не видел. У покойников — прадедушки и бабуси лиц не было, только имена. Зато живых и рисовал внутри могилы с маленьким крестиком над головой или возле ног. Я был очень доволен, что так здорово придумал. Они не все вышли похожи, бабушка и дедуля у меня не очень хорошо получились, но в конце концов я написал их имена, так что спутать их с кем-нибудь было невозможно. Маму я нарисовал очень тщательно, в ее воскресном платье. Папу — не так хорошо, но все же его можно было узнать. Лучше всех получилась тетя Леон — точь-в-точь такая, как на диване, когда она уснула после вина и анисовой. Тут я обнаружил, что забыл младенца, и всунул его в маленькую могилку между тетей Леон и дядей Полем. Лицо у него было желтое как лимон, я даже рассмеялся. Между могилами я нарисовал множество цветов и деревьев. Ну просто загляденье. Поскольку все они лежали, на небе оставалось еще много места, и я нарисовал еще посреди страницы мальчика, который стоит над могилами, широко расставив ноги. Он одет, как ковбой: один пистолет в руке, другой — в кобуре на боку. Он тоже отлично получился. Над головой мальчика я вывел большую красную букву «Я», похожую на лучистое солнце. Я просидел над рисунком почти час и был очень горд своим произведением. Их громкий скандал мне нисколько не помешал.

В комнату тихонько вошла мама. «Чем это ты тут занимаешься?» Я взял рисунок за уголки и поднял его над головой, чтобы она могла получше рассмотреть и восхититься. Она стояла за моей спиной и ничего не говорила. Совсем ничего. Только дышала так, будто пробежала стометровку. Я должен был бы догадаться, что это не к добру. И вдруг я получил затрещину. «Негодный мальчишка, — кричала она, — негодный мальчишка!» Она вырвала у меня рисунок и, держа его в одной руке, другой стала колотить меня. Я так удивился, что даже не заплакал. Я защищался как мог, надеясь, что она скоро устанет. А главное, я боялся за рисунок. Мама продолжала кричать: «Негодный мальчишка!», — правда, все тише и тише, а потом начала всхлипывать. И вдруг она перестала меня бить, бросилась на кровать и заплакала, прижав руки к лицу. Я воспользовался этим, чтобы потихоньку вытащить у нее рисунок, и спрятал его в тетрадь по географии, а тетрадь — в ранец, так я был более или менее уверен, что она его не найдет. Потом вошел папа. Мы оба смотрели, как она плачет, и ничего не понимали. «Что ты еще натворил?» — спросил папа. «Да ничего, — ответил я, — она меня побила, сам не знаю, за что». И поскольку это была чистейшая правда, папа мне поверил.

Корделия

Они подсадили мальчика в фиакр, к Дяде, а подушку с собачкой Корделией положили между ними.

В это воскресенье им хватало своих дел и без забот о Дяде, неожиданно объявившемся в этом городе, где они и сами-то были только проездом, о Корделии, которая внезапно расхворалась в отеле, и о мальчике, в последний момент разодравшем на коленке новые брюки. Вот именно — своих дел.

Дядя предложил отвезти собачку к ветеринару. Пока он вместе с мальчиком будет искать ветеринара в незнакомом городе, они смогут заняться своими делами, которых у них хватает. «Ветеринэри, — сказал Дядя, не знавший ни слова по-французски, — йес, йес — ветеринэри».

Гулкое, прозрачное воскресное утро, неподвижно висящее над городом, над ржавчиной деревьев на пустынной улице. Лошадь трогает шагом. «Закрой дыру рукой, — сказали мальчику, — тогда никто не увидит». Кто не увидит? Кучер сидит спиной. Ну, еще прохожие, пожалуй. Труднее будет спрятаться от ветеринара. Разве что положить ногу на ногу у него в приемной.

Фиакр неторопливо движется по пустынной и ржавой улице. Сбоку, за деревьями, шагает кормилица с коляской. Ребенка не видно под поднятым верхом — он утопает в белизне кружев. Может, и у него на ползунках дырка, но кто об этом догадается. Бессловесного, безответного, его баюкают в тепле мягких пеленок, над его жизнью склоняются нежно-вопросительные лица. Фиакр медленно обгоняет кормилицу с коляской. Кормилица в своем форменном платье окидывает фиакр недружелюбным взглядом и вновь погружается в свои воскресные мысли.

Дядя наклонятся вперед и тычет указательным пальцем в стеганую спину кучера. «Quickly[10],— говорит он, — schnell»[11]. Кучер понимает только по-нидерландски. Не оборачиваясь, он бурчит что-то сверху. Дядя пожимает плечами, смотрит на часы, говорит какие-то слова на своем языке и устремляет на собачку и мальчика пронзительно голубой взгляд.

Фиакр сворачивает влево, на мощеную площадь. В ее центре — бассейн с фонтаном, где четыре струи вырываются из-под ног каменного человека в сюртуке. Кучер понукает лошадь. Корделия вздрагивает и повизгивает от каждого толчка. Мальчик склоняется над подушкой. Он слышит, как она слабо и жалобно скулит. Может, она плачет с самого отъезда, а он не замечал? Он думал, что она спит, но ее затуманенные глаза широко открыты и не отрываются от какой-то точки на обивке. «Ветеринар», — говорит мальчик Дяде. «Ветеринэри», — говорит Дядя, он качает головой и, пожимая плечами, кивает на кучера, потом снова смотрит на часы. Мальчик начинает подозревать, что и у Дяди хватает своих дел.

Миновав площадь, кучер опять пускает лошадь шагом, теперь они едут по узкому и холодному переулку. Фиакр срывает воскресную тишину с фасадов. Колеса проезжают по головам спящих, давят хрупкие утренние сновидения. Из открытого окна свисает обмякший бурдюк желтой перины. Фиакр еще раз сворачивает влево, на более широкую улицу, где много банков и коммерческих фирм с мраморными вывесками. Промозглое местечко, — в будни здесь мелькают, должно быть, только мрачные фигуры с черными зонтиками и портфелями. «Мы кружим на одном месте», — думает мальчик, снова склоняется над подушкой и слышит тоненький визг Корделии — ему кажется, что его сейчас стошнит. Он убирает левую руку, открывая дыру на брюках. На ободранной коленке две розовые ссадины, из которых медленно выступает кровь.

Прогулка затягивается. Промозглым улицам не видно конца, и они — Дядя, мальчик и Корделия — неутомимо объезжают их, одну за другой. Может, на какой-нибудь вывеске возникнет спасительное «Ветеринар», и тогда они вырвутся из этого круга. Мальчик на ходу расшифровывает вывески, не понимая ни слова, и тут до него доходит, что он даже не знает, как будет «ветеринар» по-нидерландски. Он перестает читать. Время от времени лошадь переходит на мелкую рысь. Свежий осенний воздух, пропитанный запахом прелых листьев и рыжего дыма, ударяет мальчику в лицо, он запрокидывает голову и заставляет себя долго не отводить взгляда от подернутого пеленой, но все же слепящего солнца. А потом забавные зеленые лужицы пляшут перед глазами — на фасадах зданий, на спине у кучера, на Дядином лице, которое кажется покрытым плесенью.

Еще раз свернув налево, фиакр выезжает на широкую пустынную улицу с ржавыми деревьями. «Так я и думал, — размышляет мальчик, — мы кружим на одном месте, мы опять вернулись на ту же улицу». Но она ли это? Может, в этом городе десять, пятьдесят одинаковых улиц. Сбоку, за деревьями, никого нет. «Если я увижу кормилицу, — думает мальчик, — все пропало».

Одинокий фиакр въезжает в узкую аллею, идущую вдоль канала. Звонят колокола в церкви. На них откликается другая церковь, где-то далеко. Потом — третья, с той стороны канала. Кордолия стонет на подушке. Колокольный звон ливнем обрушивается на фиакр. Лошадь замедляет бег. Наклонившись вперед, Дядя тычет пальцем в стеганую спину. «Стоп! — кричит он, — halt[12]». Через двадцать метров, с каким-то гортанным воркованием, кучер останавливает лошадь. «Wait for me[13],— говорит Дядя и выпрыгивает из фиакра, — just a minute[14]». Стоя на тротуаре, он размахивает руками, показывая, что скоро вернется. «Ветеринар?» — спрашивает мальчик. «Just a minute», — говорит Дядя, возобновляя свою жестикуляцию, и исчезает в переулке.

Давящая тишина наваливается на фиакр. После долгого дребезжания и тряски все каменеет. Мальчик задерживает дыхание. Кучер там, наверху, кажется застывшей, незыблемой глыбой. Корделия стонет. Мальчик разглядывает царапины на коленке и обтрепавшиеся края дыры. Вдоль канала идет дама, постукивая по тротуару высокими каблуками. Корделия стонет. «Замолчи», — говорит мальчик, склонившись над подушкой. Ее глаза широко открыты и устремлены все в ту же точку. Мальчик подсовывает обе руки под подушку, приподымает ее и кладет к себе на колони. «Корделия, — говорит он, — Корделия», — и пытается поймать ее затуманенный взгляд. Лошадь отфыркивается. И вдруг, подняв хвост, роняет одни за другим четыре или пять литых комков соломенного цвета. Жаркий запах обдает фиакр и медленно рассеивается на ветру. Дяди все нет. Каменный кучер навеки застыл на облучке. Корделия снова принимается скулить, она непрерывно повизгивает, останавливаясь, только чтобы перевести дыхание между двумя всхлипами. «Замолчи», — говорит мальчик, приблизив лицо к влажной мордочке. Прижимает к себе теплый захлебывающийся комочек. Теперь Корделия смотрит на него, прямо в глаза. Не отрываясь.

«Ей больно», — говорит мальчик вслух. Звук собственного голоса ужасает и в то же время успокаивает его. «Прикрой мою дырку», — говорит он шепотом Корделии и кладет ее на колени. Она не спускает с него глаз и не переставая стонет, распластавшись у него на ноге. Канал желтый и грязный, вода струится под мостами — вереница изящных пустынных мостов уходит в глубь улицы, где сгущается легкий туман.

Дяди все нет. Они никогда не найдут ветеринара, или будет слишком поздно.

С Корделией на руках мальчик вылезает из фиакра и подходит к ближайшему мосту. Наклоняется над желтой и грязной водой. Она лениво проносит какие-то не вполне понятные предметы, унесенные рыбачьи снасти, щепки, темные клочья пены и птичью клетку — кажется, пустую. Мальчик убеждается, что на мостах никого нет. «Закрой глаза», — приказывает он Корделии; теперь она не двигается и только сдавленно, прерывисто поскуливает. «Закрой глаза», — повторяет мальчик. Он поднимает ее над водой и отпускает руки. Она падает камнем и сразу исчезает в водовороте. Он отворачивается и бежит к фиакру… Он еще чувствует на себе взгляд Корделии. И трет лицо обеими руками.

Мир не изменился. Неподвижный кучер на облучке. Одеревеневшая лошадь. Осеннее небо и подернутое пеленой солнце, висящее под сводом прозрачных облаков, узкая пустынная улица, которую вдалеке пробкой затыкает туман. Водяная дорога спокойно несет свою желтоватую грязь под арками мостов. По переулку торопливо приближается Дядя. Весело влезает в фиакр. «Go, go»[15],— кричит он кучеру. И обращает к мальчику нестерпимый блеск счастливых глаз.

Лошадь рысит по оцепеневшим улицам, на которых мало-помалу появляются люди. Мальчик выдергивает ниточки по краям дыры. Он так резко сгибает колено, что материя трещит и рвется. Лошадь бежит. Кучер говорит ей что-то, таинственно воркуя. Дядя поднимает подушку Корделии, он говорит: «But where’s the dog?»[16]. Подушка пахнет Корделией.

«Она… вырвалась», — говорит мальчик и делает неопределенный жест. «О, — говорит Дядя, смеясь, — run away!»[17]. Мальчик обнаруживает гвоздь на дне кармана. Склонившись над коленкой, он старательно водит острием гвоздя вдоль розовых ссадин. Кровь приливает, сочится, полоской выступает на ссадинах, заливает их, пропитывает обтрепавшуюся ткань и стекает по ноге. Фиакр снова выезжает на улицу с ржавыми деревьями. Теперь за деревьями полно детских колясок и прохожих — они шагают поодиночке или болтают, собравшись группками на солнце. «Run away, — напевает Дядя под стук колес, — run away…»

ПОЛЬ САВАТЬЕ

Свидание в «Кафе де ля Пэ»

Перевод И. Кузнецовой

Каждый месяц, в течение трех с лишним лет, мсье Мартэн отмечал красной галочкой на полях те объявления, которые, как он считал, заслуживали внимания. Потом, по старой учительской привычке, он развлечения ради оценивал их по двадцатибалльной системе. Поскольку все посредственные и даже удовлетворительные были исключены им заранее, оценки колебались от 12 до 15. Он и мысли не допускал, что можно подняться выше и приблизиться к пределу совершенства, выраженному в отметке 20. Иногда он находил в журнале всего два или три сто́ящих объявления, но попадались и такие номера, где перед ним открывалось восемь, а то и десять возможностей изменить свою жизнь. Однако он ни разу не решился откликнуться. Его удерживал не столько страх разочарования, сколько боязнь показаться смешным. Разве сам он в свое время не издевался вместе с приятелями над стилем и невероятной наивностью таких объявлений? Стоило только представить себе, какие рожи скорчат его ученики, если, паче чаяния, об этом проведают, чтобы пропала всякая охота попытать счастья. К тому же он подозревал, что консьержка сует нос в его корреспонденцию; чего доброго, разболтает его секрет другим жильцам, и соседи подымут его на смех. При одной этой мысли он замирал от ужаса. Однако теперь, когда он, пожилой вдовец, вышел на пенсию и уже не мог заполнить работой свою жизнь, одиночество мучительно тяготило его.

И вот однажды, зимним утром, он понял, что больше так продолжаться не может. Разрисованные морозом стекла делали еще более невыносимой тишину в квартире и пустоту предстоящего дня. Взгляд его упал на стопку последних номеров журнала, лежавшую на камине, и он подумал обо всех этих утраченных возможностях… Нет, разумеется, обо всех жалеть не стоило, но, быть может, в числе прочих он упустил жар-птицу, свой единственный шанс на счастливую старость. Решение было принято в ту же минуту. Он пододвинул стол к батарее, устроился так, чтобы спине было тепло, открыл последний номер на нужной странице и обвел красным карандашом те объявления, которые особенно волновали его воображение. Не вставая с места, он написал письмо на шести страницах, полное достоинства и почтительности, где он рассказывал о себе — просто, искренне, не стараясь ничего приукрасить. На всякий случай он решил не сообщать пока своего домашнего адреса в Фобур-Сеп-Дени и просил писать ему до востребования в почтовое отделение на площади Аббесс. Это собьет со следа тех, кто вздумает за ним шпионить.

Отправляясь на почту, он столкнулся на лестнице с консьержкой, а возле дома — с мадам Ролан, соседкой по этажу, которая с хозяйственной сумкой возвращалась из магазина. Оба раза он слегка поклонился, приветствуя и ту и другую рассеянной улыбкой. Тем не менее он успел про себя отметить, что у консьержки на кончике носа повисла капля, а мадам Ролан одета в рыжую меховую шубку и перчатки у нее подобраны точно в тон. Последняя деталь шокировала его: мадам Ролан овдовела всего два года назад, и перчатки ей следовало бы носить черные.

Мсье Мартэн опустил письмо в ящик и, дабы вознаградить себя за сделанную наконец попытку восторжествовать над судьбой, решил пообедать в ресторане. Обычно он готовил себе сам, и к еде у него всегда примешивался вкус одиночества. Дело было вовсе не в том, что он скуп, просто желудок его часто капризничал, поэтому приходилось остерегаться жира и острых приправ. Ресторан привлекал его не столько разнообразием блюд, сколько царящим там оживлением. Ему доставляло удовольствие поглядеть на людей, а главное, перекинуться словечком-другим с каким-нибудь одиноким клиентом вроде него самого или с официантом, принимавшим заказ. Если же это оказывался не официант, а официантка, которая к тому же не прочь была поболтать, то он был счастлив вдвойне: это напоминало ему блаженные времена, когда жена подавала на стол специально для него приготовленные блюда, рекомендованные доктором: салаты из вареных овощей, мясные бульоны, компоты, домашний творог. Ресторанная кухня была не столь благотворна для желудка, однако тепло женского присутствия смягчало разъедающее действие желудочного сока. Вот и сегодня, хотя он и позволил себе съесть курицу в винном соусе, мсье Мартэн чувствовал себя превосходно: подавая ему настой из трав, официантка жаловалась на плохое самочувствие, на утренние головокружения, а заодно и на врачей, неспособных ее вылечить. К счастью, она нашла человека, который делает ей массаж спины, и это единственное, что ей помогает. Слушая ее, мсье Мартэн вспоминал о том, как он в последние месяцы ухаживал за женой. Нелегко ему тогда приходилось, и все-таки… Да, и все-таки он согласился бы начать все сначала. Он чувствовал себя способным на любые жертвы, лишь бы нарушить унылый ход своего существования.

Возвращаясь домой, он повстречался в парадном с мадам Ролан, которая спускалась по лестнице. Они кивнули друг другу, не говоря ни слова. За тридцать с лишним лет, что они прожили дверь в дверь, отношения между их семьями никогда не были теплыми. Светлой памяти мсье Ролан, заведующий конторой в железнодорожном ведомстве, всю жизнь завидовал учителю из-за его длинных отпусков. Мсье Мартэну в свою очередь не давал покоя бесплатный проезд по железной дороге, который полагался соседу, а также его ранняя пенсия. Все это усугублялось соперничеством жен. Учитель считал своим долгом держать сторону супруги, которая находила вульгарными манеры и туалеты мадам Ролан. И по сей день он не мог удержаться, чтобы не осудить свою соседку в глубине души. Так, запах пудры, который держался на лестничной клетке после ее ухода, свидетельствовал, по его мнению, о дурном вкусе этой дамы.

Раскрытый журнал по-прежнему лежал на столе. Красный кружок, которым было обведено объявление, издали бросался в глаза. Когда он подошел ближе, его охватило сомнение: не поспешил ли он сегодня утром, достаточно ли хорошо продумал свой выбор? В двадцатый раз он перечитал лаконичное сообщение:

«Вдова пятидесяти восьми лет, скромная и нежная, сохранившая привлекательность, любящая чтение и домашний уют, ищет спутника жизни тех же лет и аналогичных вкусов, чтобы вместе встретить старость. Обращаться в журнал, абонент № 2295».

Сказано кратко и хорошо. Нет, не стоило сожалеть о том, что он выбрал именно эту, а не другую. Два слова определили его выбор, два слова, которые он подчеркнул красными чернилами, потому что ни разу за три года не встречал их вместе ни в одном другом объявлении. Это прежде всего прилагательное «скромная» — оно указывало на черту характера, весьма редко встречающуюся у женщин, — и существительное «чтение», которое сулило общность интересов. Ибо бывший учитель очень любил читать. Особенно он увлекался историей Франции и зоологией. Романы нагоняли на него скуку, зато жизнь животных и великих людей захватывала до самозабвения. Часто, сочетая приятное с полезным, он в порядке поощрения читал вслух своим ученикам заметки из журнала «Жизнь животных». А его жена, стоя у плиты, прослушала бесчисленное множество книг и статей о первой мировой войне — это был его любимый исторический период. Сейчас, более тщательно анализируя текст объявления, он оценил также тактичность формулировки «встретить старость» и изысканность слова «аналогичных». Эта женщина определенно обладала культурой и не лишена была утонченности; она казалась вполне достойной разделить жизнь педагога на пенсии.

Мсье Мартэн закрыл журнал и положил его в стопку, на камин. Он задержался перед зеркалом и провел рукой по усам. А вдруг эта пышная растительность, которая столько лет была его гордостью, придется не по вкусу его корреспондентке? Большинство женщин предпочитает теперь бритые лица… Надо будет задать этот вопрос в следующем письме, до того, как состоится их первая встреча. Было бы слишком глупо произвести плохое впечатление из-за такого пустяка. Однако этот пустяк очень его красил, особенно с тех пор, как голова покрылась сединой; черные, почти без проседи усы свидетельствовали о том, что он еще крепкий мужчина. Он помассировал щеки: кожа на лицо была свежей — не слишком жирной и не слишком сухой, без единой старческой прожилки. Он повернулся в профиль, втянул живот, расправил плечи и пришел к выводу, что фигура у него вполне приличная, во всяком случае не должна разочаровать женщину, которая готовится встретить старость. Успокоившись, он сел и начал ждать.

Он был не настолько наивен, чтобы надеяться на немедленный ответ: он ведь знал по себе, что такие вещи не решаются за один день. Поэтому он выждал время и лишь спустя неделю отправился в почтовое отделение, которое указал в обратном адресе. Визит оказался безрезультатным: ответа не было. Возвращаясь домой, он заметил в водосточных канавах лед. Вполне вероятно, что письмо задержалось из-за морозов: они, очевидно, затрудняют работу почты, а может быть, его дама, боясь простуды, не решается выйти на улицу. И в том, и в другом случае ответ мог не дойти: либо он остался лежать на почте, в каком-нибудь мешке, либо под бюваром его корреспондентки. Или же попросту затерялся. Мысль о том, что где-то есть для него письмо, которое он не может получить, не давала ему покоя. Назавтра он снова явился на почту, потребовал, чтобы поискали получше, обвинил служащих в нерадивости, дошел до самого начальника отделения связи. Но все напрасно: письма и в помине не было. Теперь он наведывался туда каждый день: утром и вечером. Почтовые работники знали его в лицо и уже издали отрицательно качали головой, тем не менее он всякий раз подходил к окошечку и настаивал, чтобы посмотрели еще раз, в его присутствии. Потепление не принесло ничего нового, и в душу мсье Мартэна закрались сомнения. Вскоре он стал ходить на почту через день, потом всего раз в неделю — для очистки совести. Он уже готов был распрощаться со всеми своими надеждами, когда письмо наконец пришло. Не в силах сдержать нетерпение, он распечатал его прямо у окошечка и прочел тут же, на почте. А через пять минут перечитал снова в ближайшем сквере, под цветущей вишней.

То была восхитительная весна. Бывшему учителю никогда в голову не могло прийти, что ему суждено еще раз испытать подобного рода волнение. Он был просто-напросто влюблен. С каким нетерпением ждал он писем, которые дважды в неделю приоткрывали перед ним картину будущего счастья! Он читал их в сквере возле почты, перечитывал в автобусе и, вернувшись домой, читал снова, подчеркивая красными чернилами те строчки, которые были особенно хороши. Давая волю своим восторгам, он испещрял поля восклицательными знаками, писал «хорошо» и «отлично» и подчеркивал двумя чертами. Закончив чтение, он уверенной рукой ставил на первой странице, рядом с датой, балл — 18 или 19 — и обводил двойным красным кружком. Ни разу за сорок лет педагогической деятельности он не встречал такого красивого почерка, такой непринужденности слога, такой безукоризненной орфографии. Ему самому приходилось теперь тщательно выводить каждую букву, а несколько раз он даже проверял написание слова по словарю, чтобы не допустить ошибки.

Его корреспондентка обнаруживала, кроме всего прочего, душевную тонкость, которая ни в чем не уступала совершенству стиля. Если ее первое письмо заставило себя так долго ждать, то это оттого, что она не могла сразу решить, на ком из сорока мужчин, откликнувшихся на ее объявление, остановить свой выбор. Разумеется, она могла бы завязать переписку сразу с тремя или четырьмя из тех, чьи письма ее особенно тронули. Но ей не хотелось, как она объясняла, подавать кому-то ложные надежды, поэтому она дала себе время поразмыслить. Таким образом, мсье Мартэн мог сделать вывод, что он был единственным избранником среди многих, своего рода первым учеником, — это его не удивило, и все-таки было лестно. Его нисколько не задело, что она не пожелала открыть своего имени: она подписывалась «Анриетта» и просила посылать письма на адрес приятельницы, которая ей их передаст. Без сомнения, она опасалась, так же как и учитель, нескромности консьержки и лишних пересудов; эти общие тревоги сближали их. Кстати, по счастливой случайности приятельница жила недалеко — на расстоянии нескольких автобусных остановок от его дома. Боязнь совершить бестактность помешала ему навести справки по указанному адресу, но это неожиданное соседство подсказывало ему, что и сама Анриетта живет где-то поблизости, так что, когда придет время, им нетрудно будет выбрать место встречи.

О чем они писали друг другу? Да попросту рассказывали о себе, сообщали о тысяче разных пустяков, из которых складывалась их жизнь, о своих вкусах, мечтах, сожалениях о прошлом. Очень скоро он узнал, что Анриетта не питает отвращения к усам, и, следовательно, он может с ними не расставаться. Она тоже интересуется животными, у нее даже есть сиамская кошка, которой пришлось сделать операцию, чтобы не мучиться с котятами. Покойная супруга учителя всегда была против животных в доме; при мысли о том, что скоро, быть может, он будет гладить эту кошечку у себя, мсье Мартэна охватывало странное волнение. Он написал Анриетте, что мечтает отправиться на экскурсию по местам сражений первой мировой войны; она ответила, что очень любит путешествовать и с удовольствием составит ему компанию. Он не осмелился спросить о ее политических взглядах, но с удовлетворением узнал, что у нее нет дома телевизора. Он всегда отрицательно относился к этому изобретению. В последние годы работы в школе он убедился на примере своих учеников, какой вред оно может нанести. Не имея ни о чем четкого представления, дети считают себя теперь в курсе всего на свете и совершенно не слушают учителей. Так можно у кого угодно отбить вкус к преподаванию! Не разделяя в полной мере его негодования, Анриетта все же дала ему понять, что согласна с ним в этом больном вопросе: она тоже считала, что чужие лица с экрана не имеют никакого права вторгаться в ее жилище. Таким образом, они почти во всем были согласны друг с другом. Вскоре мсье Мартэн загорелся желанием придать завязавшимся между ними отношениям более конкретный характер. Он намекнул, она поняла с полуслова, и в самом начале лета они условились о встрече.

Когда он вошел в «Кафе де ля Пэ», было десять минут пятого. Он всегда считал это заведение чересчур шикарным и никогда раньше здесь не бывал. Прежде чем отдать швейцару шляпу и плащ, мсье Мартэн вытащил из кармана свернутые в трубочку журналы. Было душно, искавшие прохлады посетители теснились под тентом, и он без труда отыскал свободный столик в первом зале, прямо напротив двери. Взглянув на часы, он понял, что пришел на двадцать минут раньше. Тем не менее он сразу же разложил перед собой иллюстрированные журналы, по которым Анриетта должна была его узнать. Это были его любимые «Жизнь животных» и «История».

Ведь они так и не обменялись фотографиями, об этом и речи не было в их переписке. У мсье Мартэна, конечно, не раз появлялось искушение попросить у нее карточку, но он не решался, боясь показаться неделикатным и получить отказ. Женщины вообще так странно относятся к своим фотографиям! Не объявила ли она с самого начала, что «сохранила привлекательность»? Этого было достаточно, чтобы настроить его на мечтательный лад. Он же в свою очередь, желая дать понять, что недурен собой, поведал ей о том, как однажды в поезде к нему подошел человек и попросил автограф, приняв его за киноактера.

В двадцать минут пятого разразилась давно собиравшаяся гроза. Площадь Оперы была залита в одно мгновение, и сотни людей бросились в кафе искать убежища от ливня. Учитель с огромным трудом отстоял свой столик и предназначенный для Анриетты стул. Поднявшийся вокруг гвалт напомнил ему школьный двор во время перемены; такая обстановка была не слишком благоприятна для задушевной беседы. Как же Анриетта, которая так любит тишину и уют, вынесет весь этот шум? Он подумал, что она, наверно, попала под дождь и укрылась в каком-нибудь парадном. Ему захотелось броситься на помощь, раскрыть над ней зонт. Но как это сделать? Ведь он даже не знал, как она выглядит, не знал, где ее искать… Оставалось только ждать. Пока он следил за входом, чай у него остыл. Журналы по-прежнему были разложены вокруг чашки, на самом виду.

Когда ровно в половине пятого мадам Ролан вошла в кафе, отряхивая зонтик, у мсье Мартэна перехватило дыхание. Он почувствовал себя школьником, которого поймали с поличным, и его первым движением было спрятать журналы, смахнув их к себе на колени. Ведь любой, как ему казалось, мог легко догадаться, что эти журналы служат опознавательным знаком. Если его соседка их увидит, она сразу поймет, что у него здесь назначено свидание с женщиной, насплетничает консьержке, та разнесет новость по жильцам, и он станет посмешищем для всей улицы. Этого надо было избежать любой ценой! Поэтому он как можно любезнее поклонился вдове железнодорожника, которая сразу узнала его и издали кивнула головой. Она медленно пересекла первый зал, словно ища что-то глазами, и исчезла во втором. Она пробыла там несколько минут, но мсье Мартэну этого оказалось вполне достаточно, чтобы вновь обрести надежду, и он уже было схватил смятые журналы, лежавшие у него на коленях. Увы! Мадам Ролан вернулась так быстро, что он даже не успел снова разложить их на столике; в замешательстве он уронил их на пол и затолкал ногой под диванчик. Мадам Ролан уселась через три столика от него, и всякая надежда была потеряна. Он подозвал гарсона, расплатился и вышел. Дождь кончился. Мсье Мартэн постоял на противоположной стороне улицы, наблюдая за женщинами, которые входили в «Кафе де ля Пэ» и выходили оттуда. Он насчитал не менее дюжины дам, еще вполне привлекательных, хотя и явно перешагнувших шестой десяток, но никак не мог угадать, которая же из них ищет его.

Он написал длинное сбивчивое письмо, прося прощения за то, что не явился на свидание, но ответа не получил. Спустя неделю он написал второе, еще более сумбурное и умоляющее, но все было напрасно. Два месяца он провел в полном отчаянии. За это время он несколько раз встречался на лестнице с соседкой по этажу; ему казалось, что она поглядывает на него с любопытством, словно что-то подозревает. В один прекрасный день, забирая у консьержки почту, он обратил внимание на конверт, адресованный мадам Анриетте Ролан. Он понял все, и чувство стыда заглушило в нем отчаяние.

С тех пор ничто не переменилось в жизни бывшего учителя, за исключением того, что он больше не выставляет оценок за объявления. Если он встречает свою соседку на улице или в парадном, они кивают друг другу, не говоря ни слова. Однако, когда она проходит мимо, он оборачивается и вспоминает, следя за ее спокойной походкой, что никогда в жизни не встречал такого красивого почерка.

Крапива

Перевод И. Кузнецовой

Однажды маленькая Анжела, зайдя к ней, как обычно, перед школой, чтобы занести пол-литра молока, застала ее в постели.

— Вам нездоровится?

— Да нет. Просто обленилась на старости лет.

— Может, сварить вам кофе?

— Не надо. Я сейчас встану. А то еще опоздаешь из-за меня. Беги скорей.

Анжела ушла. На перемене она сообщила Амелии:

— Знаешь, Крапива-то сегодня утром не встала с постели. Мне кажется, она заболела.

Это известие мгновенно облетело всю школу. Дошло и до учительницы. Она отчитала тех, кто смеялся:

— Что это вас так развеселило? Вы тоже когда-нибудь состаритесь. И еще до старости успеете не один раз поболеть. Ничего смешного тут нет.

— Но ведь это Крапива, мадам…

— Да она вам в бабушки годится! Вы бы так не хихикали, если бы заболела ваша родная бабушка. Записывайте: из первого крана вытекает девять литров воды в минуту…

В полдень, когда занятия в школе кончились, новость уже обсуждалась в «Меридиане» — кафе на площади. Там тоже посмеивались.

— Ну и ну, значит, и ее хворь пробрала…

— Чтобы Крапива, да не встала!

— Не иначе, как нос себе языком острекала.

— Выпьем же за то, чтобы сильнее жглась!

— Да у нее просто яд кончился. Знаете, как у змей: когда у них яд на исходе, значит, подыхать пора.

— Говорите, что хотите, — заявил Грожан, директор молочного заводика, — а мне ее жаль. Без нее я никогда бы не стал тем, что я есть. Ведь только благодаря ей я поступил в коллеж.

— Да, тут она была на высоте, что верно, то верно. Хоть и злющая как черт, зато умела заставить нас вкалывать. Но это все равно не дает ей права плевать нам в рожу…

— Кстати, Грожан, не далее как на прошлой неделе она говорила в мясной лавке, что твой сепаратор — это рассадник заразы. А директор — ничтожество. Достаточно посмотреть, сказала она, как он воспитывает своих детей.

Грожан махнул рукой, словно отгоняя муху, и компания покатилась со смеху. Все эти господа, в прошлом сорванцы и шалопаи, были некогда учениками Крапивы, и это они придумали ей такое прозвище.

Во второй половине дня разнесся слух, что бывшая учительница так и не встала и что маленькая Анжела, придя из школы, нашла ее в той же позиции. Сильвия Маро, мать Анжелы, принесла ей поесть, но та отказалась. Вечером в «Меридиане» говорили только о ней.

Откуда она приехала? Никто уже не мог припомнить. Да и знал ли это кто-нибудь раньше? Старик Блеро рассказывал, что, когда она здесь появилась, лет сорок назад, она была еще хороша собой. Но никто из местных мужчин не сумел добиться у нее успеха. Говорили, будто не один ухажер схлопотал от нее по физиономии, но кто именно, точно не знали. В школе удары линейкой сыпались направо и налево. Каждый из ее учеников получил свою порцию, и у большинства воспоминание было еще свежо. Вся деревенская детвора прошла через ее руки, так что за тридцать с лишним лет набралось немало людей, у которых были с ней счеты. И тем не менее многие действительно были ей обязаны. Никогда, ни до, ни после нее, школа не добивалась таких хороших результатов на экзаменах. Она воевала с родителями, добиваясь, чтобы лучших учеников посылали в город учиться дальше. Это стоило недешево.

— Да черт с ними, с вашими деньгами! — заявляла она. — Пройдет лет двадцать, и они все равно обесценятся. Зато ваши дети…

Вспоминая этот довод, мужчины хохотали. Потому что сама Крапива была скупа и считала каждый грош. Всю жизнь она копила и почти ничего не тратила. Одежду донашивала до дыр. И, несмотря на большие каникулы, никогда не ездила отдыхать, как другие школьные учителя. Куда там! Она все лето копалась в саду, варила варенье, консервировала на зиму овощи и фрукты. Крапива жила скудно и трудилась, не жалея сил. Сначала она купила дом, совсем крошечный, на краю деревни, и жила там, на отшибе, ни с кем не общаясь. Затем с годами стала приобретать земельные участки. Сначала фруктовый сад, потом небольшой луг, который она сдавала в аренду Маро, своему ближайшему соседу. Потом поля, разбросанные там и тут, которые либо тоже сдавала в аренду, если находила охотников, либо оставляла под залежью. При всей своей скупости в деньги она не верила. Равно как и в ценные бумаги и даже в золото, ибо его ничего не стоило украсть. Земли — вот во что она вкладывала свои сбережения. Ведь участок нельзя ни потерять, ни украсть. В тот вечер, за столиком кафе, шел подсчет аров и гектаров — прекрасная задача для ее бывших учеников. Опись земельной собственности была составлена с высочайшей точностью.

— Забыли еще клинышек леса за кладбищем. Вообще-то лес так себе, но там есть три отличных дуба и великолепный молодой вяз. Это тоже кое-чего стоит.

— Добавьте сюда десятка три тополей на спуске к болоту, которые она купила у покойного Мерлена.

— Да еще спаржевое поле Пеньо, это никак не меньше тридцати пяти аров.

Общая площадь ее владений достигала семи с половиной, а то и восьми гектаров. Это было очень много, в особенности для человека нездешнего. Ибо Крапива все сорок лет так и оставалась для них приезжей. Она знала всех, и все знали ее, но она ни с кем так и не подружилась и всех вокруг презирала.

— Что за народ эти местные — одни слюнтяи да недоумки! — приговаривала она на каждом шагу.

И местные не оставались в долгу; они не прощали ей резкость и прямоту суждений, ее манеру делать выговоры или давать советы, которых у нее никто не спрашивал. Простить это было тем более трудно, что ее выпады всегда имели под собой основание. Пока она говорила о других, с ней невозможно было не согласиться. Но вот очередь доходила до вас, и пощады ждать не приходилось: она не стеснялась сказать вам в глаза, что вы болван или жулик. Это она провалила на выборах предыдущего мэра, высказав ему при свидетелях всю правду в глаза. Нового мэра она тоже не щадила, так как считала, что они одним миром мазаны. Старый кюре обходил ее стороной: она была законченной безбожницей. Не верила ни в бога, ни в черта.

— Все это фарс, — говорила она, — фиглярство. А цель одна — не дать людям выбраться из грязи.

В голове у нее бродили смутные социалистические идеи. О, ничего радикального, и все-таки… Владелец местного замка не питал к ней нежных чувств. Она так преподавала детям историю, что в деревне постепенно менялось направление умов. Теперь уже никто не почитал, как прежде, богатство и власть.

— Что ни говори, — заявил Грожан, когда кафе закрывалось, — но Крапива — это личность. Мы все ей чем-нибудь да обязаны.

— Как же, как же, — заметил кто-то. — Все через ее руки прошли, и все острекались. До сих пор по телу зуд идет.

Разошлись, посмеиваясь.

Назавтра старухе лучше не стало. Ноги не держали ее, от еды она отказывалась. Сильвия Маро, которая время от времени заглядывала к ней, вызвала врача из окружного центра. Он не оставил никакой надежды.

— Когда такие люди, как она, укладываются в постель — это конец.

Слова врача тут же стали известны всей деревне. Никто не мог припомнить, чтобы Крапива когда-нибудь болела, она ни разу не пропустила занятий в школе, всю жизнь вставала вместе с солнцем — и вдруг свалилась. Надломилась, как старый, сухой стебель.

— Вот и не жжется больше Крапива, — сказал кто-то в мясной лавке.

— Как знать! — заметил другой покупатель. — Она еще себя покажет, вот увидите.

Учительница после занятий набралась храбрости и отправилась ее навестить. Не то чтобы она была избавлена от нападок своей старшей коллеги, но ей хотелось продемонстрировать, что все учителя — это одна большая семья. Не тут-то было. Стоило ей переступить порог, как Крапива выпустила когти:

— Лучше бы вы, милочка, не теряли время, а подготовили как следует материал на завтра. Я тут проверяла Анжелу, так она — ни в зуб ногой. Вы не сумели объяснить им толком фазы Луны. Я уж не говорю о причастных оборотах или площади треугольника. Ступайте-ка домой, вам еще учиться и учиться.

Даже лежа в постели, Крапива еще жглась. Грожан, который чувствовал себя в долгу перед ней, зашел проведать ее после ужина. Он принес ей творогу.

— Недорого же тебе обошелся твой гостинец! Можешь забирать свой творог назад. Я к нему и не притронусь. Ведь всем известно, что ты разбавляешь сливки. Стану я принимать подарки от такого, как ты!

Директор покраснел, как напроказивший мальчишка, и по дороге домой выбросил творог в канаву. После этого никто уже не осмеливался зайти к Крапиве, кроме этой самой Сильвии Маро, которая как ни в чем не бывало продолжала ухаживать за ней и варить ей бульоны. Старухины колкости она пропускала мимо ушей. Скоро стало ясно, что делает она это не без задней мысли. Вопрос о наследстве был в последние дни предметом бесконечных обсуждений в «Меридиане».

Составила ли она завещание? Родственников, судя по всему, у нее нет. Она никогда не получала писем, никто к ней никогда не приезжал. Кому же достанутся дом и земли? Маротиха рассчитывала заполучить луг, это было очевидно. А может быть, надеялась и на большее. Бывший мэр считал, что она зря старается.

— Никому из местных Крапива не оставит ни гроша. Слишком глубоко она нас презирает.

— Никому лично, может быть, — ответил теперешний мэр, — но я допускаю, что она захочет позаботиться об общине. Помните, она без конца твердила, что пора построить новую школу?

— Что-то не верится! Всю жизнь она издевалась над нами. И я не вижу причин, чтобы она переменилась.

Действительно, причин не видел никто. Однако же у всех была смутная надежда. Разве школа не была для нее всей жизнью? Тем более если у нее нет родных… Необходимо было выяснить это наверняка. Крапива слабела с каждым днем. Если она еще не сделала соответствующих распоряжений, надо срочно подать ей мысль о школе. Однако ни у кого не хватало храбрости завести с ней об этом разговор.

Поскольку конец был явно близок, кюре отважился предложить ей исповедаться. Ему-то и было поручено прозондировать почву насчет завещания. Во всяком случае, следовало спросить, есть ли у нее родственники, которых нужно известить, если что случится. Так можно будет кое-что выведать.

Когда Крапива увидела в дверях человека, с которым столько лет воевала, губы ее искривила вольтеровская усмешка.

— Надо полагать, от меня уже несет мертвечиной, — сказала она, — если вы обременили себя визитом ко мне. Но вам не стоило утруждаться. Мои счеты с небом в полном порядке. Вам скорее следует опасаться вашего дьявола, чем мне.

— От души буду рад, если это так. Но раз вы не хотите подумать о делах небесных, подумайте о земных. Не желаете ли вы, чтобы мы известили кого-нибудь о вашей болезни?

— Желаю. Известите, пожалуйста, папу римского.

Усмешка на ее лице превратилась в гримасу. От такой шутки старый кюре совсем пал духом, он воздел руки к небу и обреченно потупил взор. Потом пробормотал себе под нос какие-то слова, которые нельзя было с уверенностью назвать молитвой, и ушел несолоно хлебавши.

В этот вечер она умерла. Многие из тех, кто при жизни побаивался ее, пришли с ней проститься. На губах ее застыла все та же ироническая усмешка. Грожан организовал среди ее бывших учеников сбор денег на венок.

Женщины, которые обмывали и обряжали тело, остались в доме на ночь, чтобы побыть с покойницей. Шаря по полкам в поисках кофе, Сильвия Маро наткнулась на какие-то бумаги. Там оказалось два конверта. Первый был адресован мэру, а на втором стояла неопределенная надпись: «Мои соседям».

Конверт пошел по рукам. Никто не осмеливался распечатать его. Все боялись разочарования. Одно это уже говорило о том, сколь велики были надежды. Но кому же именно он предназначался? Конверт щупали, вертели так и сяк. Он был совсем тонкий. Не зная, как поступить, они положили конверт на стол. Глядя на него, выпили кофе. В конце концов Сильвия Маро, опрокинув для храбрости рюмочку, вскрыла его. Какие-то клочки бумаги выпали оттуда и рассыпались по полу. Женщины остолбенели. Это были разорванные на мелкие кусочки две купюры по пятьсот франков, причем номера отсутствовали. Всех задело за живое не столько оскорбление, нанесенное лично им, сколько надругательство над деньгами. Сильвия Маро даже не могла наклониться, чтобы собрать бумажки, так ее трясло. У кого-то из рук выскользнула чашка и разбилась. И тут их всех охватила ярость. Одна сорвала с кресла кружевную салфеточку, швырнула на пол и принялась топтать. Другая запустила вазой в камин, и ваза разлетелась вдребезги. Сильвия сунула в карман серебряную ложечку и плюнула на пол. Маска на подушке по-прежнему усмехалась. Женщинам сделалось жутко, и они ушли, не потушив лампы. Покойница осталась одна.

Наутро об этом уже говорила вся деревня. Крапива все еще жглась. Люди столпились вокруг ее дома в ожидании мэра. Наконец мэр прибыл в сопровождении своих подчиненных. Держа шляпу в руке, он вошел в дом. Пробыл он там недолго и вышел, неся конверт. Его обступили плотным кольцом. Всем не терпелось узнать, какую новую каверзу подстроила им Крапива. Представитель власти остановился в нерешительности. Не лучше ли будет ознакомиться с этим документом в мэрии? Толпа запротестовала. Люди желали все знать немедленно. Пришлось конверт вскрыть. Забыв о тайне переписки, мэр начал читать вслух:

«Прошу считать это моим завещанием.

Избавьте меня от церковной панихиды.

Мне не надо ни цветов, ни надгробия.

Я завещаю все свое имущество, движимое и недвижимое, ребенку, которого я тайно произвела на свет 12 апреля 1922 года, в шесть часов утра, в центральной больнице города Лиона, и бросила на попечение благотворительных учреждений».

Воцарилось молчание. Все были разочарованы. В сущности, это было самое банальное завещание. Блюдо оказалось пресным. Надежды мэра не оправдались, мечта о школе рассыпалась в прах, но никто не был в обиде. В этом немногословном послании даже чувствовалось что-то похожее на доброту, по крайней мере на раскаяние. Растроганный Грожан шмыгнул носом.

— Я всегда считал, что в глубине души она человек хороший.

— Шлюха она хорошая, вот кто! — выкрикнула Сильвия Маро, которая никак не могла забыть разорванные банкноты. — Кукушка, которая бросает своих детей, миленькое дело!

И тут остальные кумушки, словно по команде, с остервенением стали поносить покойную.

— А ей все было трын-трава! Могла бы постыдиться! При жизни-то она не кричала на всех перекрестках, что родила без мужа.

— Нет, вы подумайте, кому только мы доверяли воспитание наших детей!

— А еще мораль нам читала, тоже мне, мать называется! Я-то всегда подозревала, что тут дело нечисто.

Они топтали поверженного врага. И унять их было невозможно. Пришел их черед глумиться над Крапивой, которая столько лет жгла их своим презрением. И сейчас, когда она была нема, они могли сколько угодно кичиться своим благонравием.

На следующий день старую учительницу похоронили в глубине кладбища, под великолепным вязом, который принадлежал ей вместе с клинышком леса. Хоронили ее четверо носильщиков, мэр и верный Грожан, который все-таки возложил свой венок. Никто больше не дал себе труда прийти.

Послали запрос в Лион, чтобы отыскать наследника. Выяснилось, что ребенок, которого она родила пятьдесят лет назад, не выжил. Всю жизнь она копила, отказывала себе в самом необходимом ради несуществующего ребенка — ребенка, умершего в младенчестве. Все поняли, что она была несчастлива, и простили ей злой язык. Никто больше не осмеливался произнести вслух ее прозвище. Сегодня, вспоминая о ней, люди говорят:

— Наша покойная мадемуазель Пьерр…

Мэр предпринял шаги, чтобы отстоять права общины на разрозненные земельные участки общей площадью в семь гектаров восемьдесят три ара. Если он выиграет дело, в деревне построят новую школу, которая будет носить ее имя.

Прогулка в одиночестве

Перевод И. Кузнецовой

С тех пор как он перебрался в горы — вот уже с неделю, — он чувствовал себя намного лучше. Врач оказался прав, посоветовав ему сменить климат и образ жизни.

Наконец-то он избавился от бессонницы! Он теперь не вздрагивал при малейшем шорохе, и его перестали мучить страхи, отравлявшие его покой много ночей подряд. Он разом обрел аппетит и жажду деятельности. Начал он с прогулки по курортному городку и сразу же успокоился: здесь люди не таращили на него глаза, как там, дома.

Здесь, если он заходил в лавочку купить сигарет или мыла, хозяин не обращался к нему по имени, не заводил разговоров о его здоровье, о планах на будущее, о том, какая завтра будет погода. Ему просто вручали то, что он просил, и молча давали сдачу. Здесь он был просто курортником, туристом, до которого никому не было дела. После всего, что он пережил за последний месяц, он мог наконец перевести дух.

Ему было шестьдесят пять лет, и он не страдал никаким старческим недугом. Два месяца назад ему предложили уйти на пенсию. Давно смирившись с этой мыслью, он не протестовал. И даже заранее распланировал свою жизнь, чтобы с толком использовать вынужденную свободу. Два часа в день он решил посвящать моциону, а в остальное время — если не считать хлопот по хозяйству, которое он вел сам, — изучать историю Лудена, своего родного города, где он не был уже больше тридцати лет. Это была его давняя мечта, но осуществить ее у него никогда не хватало времени. Он радовался, что сможет наконец целиком углубиться в эту работу, и рассчитывал внести в науку посильный вклад.

Увы! Все сложилось совсем иначе, чем он предполагал. Вместо блаженного покоя новая жизнь принесла ему одни тревоги. С первых же дней, когда он, выполняя свое решение побольше двигаться, начал выходить на прогулки, ему показалось, что на него все смотрят. А некоторые личности, которым он никогда не имел чести быть представленным, даже улыбались ему или кивали головой в знак приветствия. Он находил это диким и неуместным.

За пятнадцать лет, что он прожил на этой улице, он не завязал здесь никаких знакомств, ни разу словом ни с кем не перемолвился. Держался всегда скромно, даже, можно сказать, замкнуто, не замечал своих соседей и прилагал усилия к тому, чтобы и они его не замечали. Ему хотелось только одного — жить со всеми в мире; лучшим способом достичь этого он считал никогда не иметь ни с кем дела. Даже со своим портным и парикмахером он вел себя в высшей степени сдержанно. Покупая продукты, не произносил почти ни слова, кроме самых необходимых.

Пока он служил, это удавалось ему сравнительно неплохо, но с того дня, как он вышел на пенсию, все переменилось. Как только он стал появляться на улице в рабочие часы, выяснилось, что всем до него есть дело. Это его неприятно поразило, словно люди ловко провели его, изменив без предупреждения правила игры. Разумеется, он игнорировал их приветствия, а на улыбки отвечал уничтожающим взглядом. Но противники не сдавались.

Через некоторое время его раздражение сменилось беспокойством. Однажды, когда он отдыхал на лавочке в сквере, какой-то инвалид на костылях подсел к нему и заговорил. Сначала он даже не понял, что незнакомец обращается к нему: мало ли на свете несчастных помешанных, которые думают и мечтают вслух или разговаривают сами с собой! Но увы! Это был не тот случай. Слова калеки не оставляли никаких сомнений.

— Везет же некоторым, — услышал он, — топают себе на обеих ногах, и хоть бы что! Гуляй сколько влезет. Да и работать могли бы за милую душу, но куда там! Зачем работать, когда можно чужой хлеб есть?.. У образованных-то пенсия дай бог каждому, верно я говорю? Не то что у меня, горемыки! И это вы называете справедливостью? Или вот взять хотя бы сквер: есть везучие люди, которые имеют свой коттедж, и участок, и даже собственные цветы и деревья. Высунул нос наружу — и пожалуйста тебе — природа! Но им, видишь ли, этого мало! Они еще зачем-то таскаются в скверы, где гуляют те, у кого нет ничего. И попробуй им что-нибудь скажи — скверы-то общие! У нас ведь свобода — делай, что хочешь, только другим не мешай. Или, по-вашему, нет у нас свободы? А? Вот так-то… Я бы лично постеснялся быть таким ненасытным. Не люблю никому мешать. Да, да, не люблю. Мешать тоже можно по-разному. Когда мне, например, намекают, что я кого-то стесняю, я исчезаю, отхожу в сторонку. Впрочем, люди по-разному воспитаны, намек еще надо уметь понять… По-моему, кто-то из здесь присутствующих понимать не желает. Что ж, тогда продолжим беседу.

Такая атака ошеломила его. В чем обвиняет его этот человек? И откуда он его знает? Он не смог даже рта раскрыть и так и остался сидеть на скамейке в той же позе. В конце концов калеке стало скучно, и он заковылял прочь.

Собравшись с силами, он поднялся и поспешил домой, стараясь не попадаться никому на глаза. На углу своей улицы он зашел в булочную купить себе, как обычно, полбатона. И тут булочница вдруг обратилась к нему по имени.

— Уж не расхворались ли вы, мсье В.? На вас лица нет.

Он покачал головой и вышел, не взяв сдачу. А вернувшись домой, запер на ключ калитку и входную дверь. Он был вне себя от ярости. Это похоже на заговор! По какому праву люди вступают с ним в разговоры? Что им от него нужно? В чем они могут упрекнуть его? Он не понимал эту внезапную, ничем не оправданную фамильярность. Не иначе, как его соседи замышляют недоброе. Но почему? Неужели они завидуют ему из-за его коттеджа и крохотного садика? До чего же мелочны бывают порой люди! В тот вечер он долго не мог заснуть.

На следующий день он не решился выйти из дому. Он попытался было сделать гимнастику в комнате, но это было далеко не то же самое, что пройтись по свежему воздуху, и через десять минут он бросил. В его жизнь ворвался хаос. Он хотел было приняться за работу и даже прочел, делая пометки на полях, несколько страниц из «Хроники процесса одержимых в Лудене», но это лишь усилило владевшее им беспокойство — он почувствовал себя в сетях могущественных и неуловимых недругов…

Не в силах усидеть за работой, он подошел к окну и, спрятавшись за занавеску, стал наблюдать за улицей. С ужасом он заметил, что многие прохожие поворачивают голову в сторону его дома, словно хотят высмотреть что-то сквозь ограду. Его уверенность в том, что он стал объектом тайного, быть может, даже оккультного наблюдения, возросла.

Вечером он заперся на все замки, закрыл ставни и задвинул засовы. Но сон не шел к нему. Съежившись в кресле, он всю ночь прислушивался к подозрительным звукам — шорохам, потрескиваниям, шелесту листьев в саду. Даже в самой спальне едва ощутимые сквозняки выдавали присутствие невидимых потусторонних посетителей. На рассвете он обнаружил, что борода его поседела.

В последующие дни он лишь ненадолго выходил из дому, и то только затем, чтобы запастись провизией в бакалее, в молочной или в мясной лавке. Чтобы не слышать, как его называют по имени, он обходил стороной булочную, решив довольствоваться сухарями. Но эта предосторожность не спасла его: повсюду он был предметом подозрительной заботы. Словно сговорившись, все торговцы делали вид, будто беспокоятся о его здоровье. Но самое неприятное заключалось в том, что все они рано или поздно начинали обращаться к нему по имени. Сомнений больше не оставалось: все знали его, хотя сам он не хотел знать никого.

На улице прохожие оборачивались и смотрели ему вслед. Люди, которые стояли и разговаривали, как по команде умолкали при его приближении и, едва он удалялся, снова начинали болтать. Совершенно очевидно, разговор касался его: наверняка на его счет распространялись гнуснейшие сплетни, чудовищная клевета. Все это было настолько возмутительно, что порой он чувствовал искушение, отбросив свою обычную сдержанность, послать к черту бесцеремонного мясника или накричать при всем честном народе на компанию болтунов. К счастью, его удерживало чувство собственного достоинства. К тому же ему не следовало делать ничего такого, что могло привлечь к нему внимание или вызвать кривотолки.

В конце концов он вообще перестал выходить из дому. Его не было ни видно, ни слышно. Он не открывал днем ставни, не зажигал света по вечерам. Так он надеялся всех перехитрить, заставить их думать, будто он куда-то уехал. Питался он скудно, экономя запасы: выдерживал осаду. К тому же вслед за сном он потерял и аппетит. Даже в своем собственном доме он передвигался теперь как вор, с бесконечными предосторожностями, стараясь не шуметь.

Из-за постоянной темноты он вынужден был совсем отказаться от работы. Дни и ночи он проводил, прислушиваясь к доносящимся с улицы звукам. А они становились все громче, словно жизнь целого города вращалась теперь вокруг его дома. Осень и этом году выдалась теплая, окна в домах были открыты, и до него долетали обрывки каких-то разговоров. Множество невнятных голосов явно говорило о нем. Из каждого окна велось наблюдение за его коттеджем. Он чувствовал себя словно затравленный зверь в своем логове. Особенно мучили его шаги: он слышал, как они приближаются, но никогда не был уверен, что удаляются потом те же самые. Шаги бывали то тихие, крадущиеся, словно скрытая угроза, то громкие, как предупреждающий окрик. Даже ночью раздавались шаги. Иногда они останавливались возле его калитки или немного не доходя ее… Несколько раз он слышал какое-то постукивание о прутья ограды, словно по ним били металлическим предметом. Не для того ли, чтобы испробовать их на прочность?

Однажды вечером у него в саду в кустах подрались кошки, они гонялись друг за другом, хрипло и зловеще мяукая. Он вспомнил про луденских урсулинок: там тоже был какой-то кот, замешанный в кознях дьявола, он недавно читал об этом. В ту ночь его мучило удушье.

Однажды утром в его калитку постучали, на сей раз по-настоящему. Кто-то колотил в нее что есть силы и тряс, так тряс, словно хотел сорвать с петель. В ту же минуту раздался громкий голос:

— Мсье В.! Мсье В., вы дома? Покажитесь, ответьте нам! Отзовитесь, иначе мы позовем слесаря и взломаем замок. Почему вы не отзываетесь, мсье В.? Умерли вы, что ли?.. Все соседи беспокоятся, вас уже целую неделю не видно, мы волнуемся. Мсье В., поймите, мы здесь ради вашего же блага. В вашем возрасте всякое может случиться. Вы что, оглохли? Может, вас паралич разбил? Мсье В., мы в последний раз просим вас откликнуться! Иначе взломаем замок.

Ему пришлось показаться. Он распахнул ставни своей спальни и, дрожа от стыда, выглянул в окно. Весь квартал, сбежавшийся на крик комиссара полиции, собрался возле его дома. Соседи маячили у окон. Какой позор! Какое унижение! У него было такое чувство, будто он стоит перед толпой голый. Свет с непривычки резал ему глаза.

Поскольку он молчал, комиссар перелез через ограду и подошел к окну, чтобы поговорить с ним. Что означает весь этот спектакль? Почему он сидит целыми днями взаперти, в полной темноте? Может, он болен? Не нужно ли вызвать врача?

Он нашел в себе силы выговорить, что нет, все в порядке, ничего не нужно, и он просит, очень просит не беспокоиться о нем. Комиссар ушел, бранясь вполголоса, а он снова наглухо закрыл ставни. До самого вечера он не мог успокоиться и дрожал от бессильной ярости: перед его калиткой целый день торчали кумушки и зеваки, обсуждая утреннее происшествие; эти сплетники даже не дали себе труда понизить голос. Раз сто слышал он свое имя: «Несчастный мсье В…»

Только среди ночи он отважился выйти из дому и отправился будить доктора. Бессонница вконец измучила его, и он чувствовал, что без снотворного ему не обойтись. Вот тогда-то доктор и убедил его поехать в горы.

В то утро, отдернув занавески, он увидел на вершинах белые шапки — должно быть, ночью шел снег. Кругом был разлит необычайный покой. Все замерло. Даже в гостинице было на удивление тихо. Он распахнул окно, и мерный рокот горного потока ворвался в комнату. Он почувствовал, что счастлив. Впервые за много времени он проспал всю ночь, ни разу не проснувшись от чьих-то шагов. Он вспомнил, что молодые немцы, которые так поздно ложились, вчера уехали. Кажется, он остался в гостинице единственным постояльцем. Все складывалось как нельзя лучше.

Он спустился вниз, заказал себе завтрак и газету. С тех пор, как он поселился здесь, он каждое утро требовал газету. Он погружался в чтение с таким сосредоточенным видом, что это отбивало всякое желание приставать к нему с расспросами. Ни официант, ни хозяин гостиницы ни разу не попытались вступить с ним в разговор. Они даже не знали его фамилии. Для персонала он был просто «господин из шестого номера». Даже девушка, которой он в день приезда вручил заполненный бланк, уже не помнила его анкетных данных. Такое инкогнито его очень устраивало.

Доев бутерброд и выпив чай, он вышел из гостиницы, прихватив с собой ключ. Он знал, что это нарушение правил, но считал нужным подстраховаться. Никто не видел, как он выходил, пусть думают, будто он у себя в номере. Лучше все-таки сбить со следа шпионов, если таковые найдутся.

Он быстро зашагал прочь от гостиницы. Вместо того чтобы, как обычно, подняться к центру городка, он пошел вниз, по тропинке, ведущей к реке. Постарался поскорее проскочить деревянный мостик, который был виден из окон гостиницы, и вошел в еловый бор на другом берегу. Остановился он только у развилки. Одна дорога круто уходила вверх, другая, судя по всему, вела через долину к верховьям реки. Он постоял в раздумье, не вполне понимая, куда же его влечет. До этой минуты его толкало вперед какое-то смутное, неосознанное чувство. Теперь же надо было сделать выбор, принять решение. Он вспомнил о снеге, который лежал на вершинах. Чтобы добраться до него, вероятно, надо взять круто вверх, но он побоялся, что такой подъем может оказаться ему не по силам. Сердце и без того уже давало себя знать. Он подумал, что напрасно взял такой темп, и размеренным шагом двинулся по нижней тропе.

В течение часа он шел по лесу, время от времени оглядываясь, не идет ли кто следом. Слева шумел поток, в низко нависших ветвях то тут, то там раздавался птичий щебет. Сердце его билось слегка учащенно, хотя и очень ритмично. И все-таки, пожалуй, слишком часто. Он склонен был приписать это скорее радостному возбуждению, нежели усталости: впервые в жизни он чувствовал себя в абсолютном одиночестве. В течение часа ему не встретилось ни одной живой души. Это было так непривычно — у него даже дух захватывало.

Тропа отлого поднималась вверх. Он шел неторопливо, как ходят горцы, — он вспомнил, что читал об этом в каком-то приключенческом романе. Он слегка размахивал руками в такт шагам, и пальцы не мерзли. По всему телу разливалось приятное тепло. А между тем стоял конец ноября, кое-где на обочинах уже виднелась корочка льда. Он подумал, что если бы остался в городе, то, наверно, не решился бы затопить, чтобы не выдать своего присутствия. Так бы и сидел за закрытыми ставнями, закутавшись в пальто. Он улыбнулся. Здесь ему незачем было прятаться, он мог идти куда угодно и когда угодно.

Внезапно он вышел из-под прикрытия леса. Подъем кончился, шум реки стих. Он увидел перед собой небольшую поросшую травой долину, которая постепенно расширялась, а потом снова сужалась примерно в километре от того места, где он стоял. Со всех сторон ее окружали отвесные склоны. На память ему пришло слово «цирк», и он был поражен точностью сравнения. Здесь река уже не бурлила: превратившись в ручей, она извивалась так же, как и дорога, среди высоких трав. Едва он ступил на открытое пространство, как ему стало не по себе. Словно он выставлял себя на обозрение. Разумеется, было маловероятно, чтобы зрители, цепляясь за уступы, висели на скалах ради удовольствия поглазеть на него, и все-таки ему казалось, будто он вышел на арену. Это мешало ему любоваться пейзажем. Продолжая идти, он обшаривал глазами склоны и выступы, пытаясь обнаружить человеческое присутствие. Не отыскав никаких признаков жизни, он почти рассердился, словно ему было достоверно известно, что его водят за нос, что тайные враги прячутся в кустарниках или в расщелинах скал. У него было сильное искушение повернуть назад.

Он бы, наверное, так и поступил, если бы не заметил, что уже не один: на арену вышел еще один артист. На противоположной стороне долины возник, словно вырос из-под земли, какой-то человек, который двигался ему навстречу. Бежать было поздно. Тот находился еще далеко, но уже наверняка заметил его. Малейшее подозрительное движение с его стороны, даже просто минутная остановка могли вызвать расспросы и, конечно же, сплетни, пересуды. В таком пустынном месте единственный шанс не привлечь к себе внимания — смело держаться на виду, он понял это сразу. И продолжал идти вперед, стараясь шагать по возможности ровно.

Однако это было выше его сил — его била дрожь. Пот холодными струйками стекал по спине. Руки внезапно окоченели. Человек шел медленно, и это сближение, казалось, будет длиться вечно. Что делать? Он сунул руки в карманы, и походка стала неуклюжей. Трижды он споткнулся, зацепившись за траву. Тишина сделалась гнетущей, небо как будто нависло еще ниже. Он заметил, что его дыхание превращается в пар и облачком повисает в неподвижном воздухе, обдавая холодом его лицо и уши. Каждый шаг стоил ему неимоверных усилий. Однако он продолжал идти вперед, не сводя глаз с человека, чей ответный взгляд сам так боялся встретить.

Когда между ними осталось не более ста шагов, он стал различать черты незнакомца. Это был один из тех горцев с обветренным лицом, чей возраст определить невозможно. Глаза его поблескивали из-под берета. Горец заранее улыбался, радуясь встрече, и, вероятно, намеревался окликнуть его, заговорить о погоде, которая начинала портиться, о том, какая была в этом году прекрасная осень и какая суровая ожидается зима. К тому же он наверняка не упустит случая порасспросить его, захочет узнать, откуда он прибыл. Затем пожелает ему приятной прогулки, посоветует посетить то или иное место…

Нет, это невыносимо! Мсье В. не ответил на этот доброжелательный, приветливый взгляд. Он опустил голову и принялся внимательно рассматривать камни на дороге. Ему было странно глядеть, как его собственные ноги ступают по тропе. Тем временем расстояние еще сократилось, и шаги раздавались уже совсем рядом. Он услышал, как они замедлились и, наконец, смолкли. Сердце его бешено колотилось. Его собственные ноги продолжали шагать. То один, то другой ботинок попадал в поле его зрения. Он видел только свои ноги, которые упрямо шли вперед, — больше ничего. Но нет! Он вдруг увидел два чужих ботинка, стоящих на обочине. Он затаил дыхание и приготовился к худшему, в страхе ожидая жеста или окрика, которые остановят его. Но продолжал идти. Он видел, как его ботинки приближаются к тем, другим, вот они поравнялись с ними… Ох, он едва держался на ногах! И от любого пустяка мог сейчас потерять самообладание… Еще один шаг. Еще… Ноги продолжали шагать, и вот его плотно прижатый к телу локоть уже скрыл от его взора ботинки незнакомца. Ничего не произошло. Он сделал еще шагов двадцать и услышал, как покатился камешек: горец пошел дальше. Он снова вздохнул свободно.

Оглянулся он лишь спустя некоторое время. Незнакомец был уже далеко, размеренным шагом он уходил прочь. И в этот момент повалил снег. Он улыбался, счастливый, что вышел из трудного положения, остался на арене победителем. Удалявшийся человек уже не казался ему врагом. Нет, решительно, местные жители совершенно не похожи на его городских соседей. Эти скромны и уважают покой других. Он пожалел, что опустил глаза. Напрасно он не разглядел получше лицо этого человека, чей силуэт таял сейчас вдали, среди мириадов звезд, рассыпавшихся белой пылью. Если пойти быстро, то можно при желании нагнать его, но он не собирался этого делать: такие вещи не приняты между воспитанными людьми.

Шел снег. Ему приходилось то и дело стряхивать его с плеч. Самое разумное было бы сейчас вернуться в гостиницу, но ему не хотелось, чтобы горец подумал, будто он нарочно пропустил его вперед, чтобы выследить. Поэтому он продолжал свой путь и вскоре приблизился к противоположному краю долины. Здесь она кончалась. Ручей водопадом срывался с высоких скал. Тропинка становилась все круче и теперь карабкалась между камней и деревьев. Ему попалась на глаза табличка, сообщавшая, что здесь начинается охотничий заповедник. Не колеблясь, он начал подъем.

Краски исчезли, все вокруг стало серовато-белым. И только контуры ближайших елей чернели на этом фоне. Очертания ландшафта смягчились. Он шел долго, чутьем угадывая дорогу, ибо разглядеть ее уже не мог. Ему не было холодно. Дыхание его выровнялось, и усталое сердце постукивало не слишком часто, без перебоев. Он был совершенно уверен, что никого больше не встретит, и потому наслаждался прогулкой вдвойне. Он поднимался, не оглядываясь, широким размеренным шагом, прислушиваясь к рокоту водопада, который разбивался о камни где-то внизу, то слева, то справа, в зависимости от изгибов тропы. Несколько раз он ртом ловил на лету снег. Холодок на языке доставлял ему какое-то детское удовольствие.

Склон был теперь уже не так крут, и деревья поредели. Снег повалил гуще, крупными хлопьями. Они слепили его, и он не мог как следует открыть глаза. Внезапно нога его провалилась в снег. Перед ним была стена. Ветер уже успел намести тут небольшой сугроб. Дверь заброшенной овчарни была распахнута настежь. Он вошел, и в нос ему ударил отвратительный запах сухого навоза.

Он решил, что пора спускаться — надо возвращаться в гостиницу, а потом и домой. Ему больше нечего было делать в горах, он чувствовал, что выздоровел. Завтра он сядет в поезд.

Постояв несколько минут на месте, он понял, что устал. Он присел на толстый чурбан, валявшийся возле его ног. Сейчас отдохнет немного и тронется в обратный путь. Отряхивая снег, он с удивлением обнаружил, что одежда на нем сырая. Волосы тоже оказались влажными. Как же он не догадался надеть что-нибудь на голову, выходя из гостиницы? Он достал из кармина платок, вытер лицо и шею. Платок мгновение промок насквозь. Он не стал класть его в карман и бросил на кучу навоза. В полумраке забелело пятно. Он вздрогнул. Не от холода, а от мимолетной тревоги. В открытую дверь он видел, что снег падает все так же густо. Он едва различал елку в тридцати шагах от овчарни. Пожалуй, не стоит засиживаться здесь. Он поднялся и вышел.

Отыскав на снегу свои следы, он позабыл страх, охвативший его в темноте овчарни. Затхлый запах остался позади, теперь ему дышалось легче. Он заметил, что, пока сидел, успел промерзнуть. Он зашагал бодрым шагом, размахивая руками, чтобы поскорее согреться. Снежные хлопья обжигали лицо, липли к ресницам. Все вокруг тонуло в белой пене. Даже шум водопада внизу, казалось, звучал глуше. К счастью, следы его еще были видны, они действовали успокаивающе, указывали путь. Спускаться было намного легче, чем подниматься, ноги сами несли его. Ему даже захотелось петь. Но он не решился, опасаясь, что его могут услышать издали, и принялся тихонько насвистывать сквозь зубы старый, давно вышедший из моды мотив. Следы все больше заносило снегом. Надо было поторапливаться, если он не хотел заблудиться. Он пустился бежать.

На повороте его занесло в сторону. Он налетел на какой-то уступ, упал и проехал на животе метров пятнадцать-двадцать. К счастью, на пути оказался куст. Поднявшись и кое-как придя в себя, он ощупал руки и ноги. Одно плечо болело, но, кажется, он ничего не сломал. Он был счастлив, что так легко отделался. Он хотел было вскарабкаться обратно, на тропу, пытаясь нащупать под снегом какие-нибудь бугорки или корни кустарников, за которые можно уцепиться. Но все было напрасно. Ноги скользили, камни осыпались, стебли оставались в руках. Только сейчас он осознал, сколь опасно его положение.

Он сразу подумал о том, что теперь про него напишут в газетах. Через несколько дней появится коротенькая заметка об исчезновении некоего мсье В., остановившегося в такой-то гостинице, в таком-то городке. Поиски не дали никаких результатов… Он сам не раз читал подобные сообщения, не вдумываясь в их смысл. Затем ему пришло в голову, что эта заметка, конечно, попадется на глаза кому-нибудь из его соседей, новость немедленно разнесется по всему кварталу и будет обсуждаться в бакалее, в булочной, в молочной; возле его калитки начнут собираться любопытные и, покачивая головой, склонять его имя — нет, этого он не мог допустить. У него сразу же прибавилось сил и решимости. Повернувшись спиной к склону, он устремился вниз — в неизвестность.

Несмотря на всю свою осторожность, он без конца попадал в ловушки. То он проваливался по пояс в невидимые ямы, откуда выбирался с большим трудом, то под снегом оказывался лед и он, поскользнувшись, падал на спину и беспомощно ехал вниз. Если ему не удавалось схватиться за ветку, то он скользил до тех пор, пока не натыкался на какой-нибудь выступ. И тогда, поднявшись на ноги, он отправлялся дальше. Однажды ему показалось, что он нашел дорогу. Метров пятьдесят он прошел сравнительно спокойно, но потом снова заблудился среди елей. Наконец, цепляясь за ветки, скользя, обхватывая руками стволы, он одолел самый крутой участок спуска. Под деревьями снегу было меньше, тут он лучше видел, куда ставить ногу, и это придало ему уверенности: нет, никогда не будет он добычей журналистов и сплетников! Он должен, непременно должен выбраться отсюда!

Собрав всю свою волю, энергию и упорство, в конце концов он все-таки добрался донизу. И, несмотря на полное изнеможение, ликовал: на этот раз он оставил с носом бесцеремонных любителей сенсаций. Никто никогда не узнает, что он сейчас совершил. Он понимал, что для человека его возраста все это — чистое безрассудство, но поскольку у него не было свидетелей, то и осудить его некому. Сейчас «господин из шестого номера» вернется в гостиницу, и никто даже не обратит на него внимания. Завтра он уедет, как обыкновенный турист, которого спугнула плохая погода, и никого это не удивит. А когда он вернется домой, ему уже не нужно будет прятаться. Потому что теперь по крайней мере часть его жизни навсегда останется скрытой от любопытных соседей.

Теперь путь его лежал через долину. Он с самого начала отказался от мысли найти дорогу и решил пересечь цирк напрямик. Но оказалось, что невозможно шагу ступить, чтобы не увязнуть по щиколотку, и он очень быстро выбился из сил. Он старался шагать медленно, ритмично, чтобы не перегружать сердце, которое давало о себе знать беспорядочными толчками; теперь, когда опасность, вызвавшая у нею прилив энергии, миновала, каждое усилие давалось ему с трудом. Холод пронизывал его до костей. Чтобы хоть как-то отогреть руки, он сунул их в карманы.

Он замер на месте. Лихорадочно, онемевшими пальцами, принялся ощупывать карманы, не находя того, что искал. Горячая волна обдала его лицо и тут же отхлынула. Он потерял ключ…

Он представил себе, как вернется в гостиницу и вынужден будет просить, чтобы ему открыли комнату. Придется вызывать горничную с запасным ключом. Не пройдет и пяти минут, как весь персонал будет в курсе событий. К нему станут присматриваться, заметят выдранный лоскут на пальто, мокрые брюки. Будут хихикать в коридорах, и все начнется сначала…

Он оглянулся. Первым его побуждением было вернуться по свежим следам назад и поискать ключ, но он остался беспомощно стоять на месте. Снег все падал. Сквозь белую пелену он с трудом различал подножия гор. Ключ наверняка давно уже занесло. Если он сразу же не провалился в сугроб. Перепахать весь этот снег немыслимо. К тому же он прекрасно понимал, что не сумеет подняться тем же путем, каким спустился. Он стоял и не шевелился, охваченный отчаянием, заслонившим все остальное. Он окоченел от холода, но не решался ступить ни шагу.

Внезапно затылок сжали ледяные тиски. Он вспомнил про парикмахерскую, куда обычно ходил стричься и где клиенты в ожидании своей очереди читают газеты. «Слыхали вы про этого удальца, который в шестьдесят пять лет отправился в горы и заблудился?» — «Да, да, я даже его знал, это был один из моих клиентов, очень странный субъект. Говорят, что у него…» Нет! Нельзя было допустить, чтобы говорили, будто у него…

Он с трудом оторвал подошвы ото льда. Все его тело одеревенело, он был не в силах переставлять ноги. Он волочил их, оставляя за собой борозду. Еле плелся… Но надо было во что бы то ни стало вернуться в городок. Он не будет заходить в гостиницу. Доберется до автобусной остановки и поедет прямо на вокзал, а на чемодан плевать. В поезде будет тепло. Он прошел метров десять, потом еще двадцать.

Снег падал теперь не так густо. Стало лучше видно. Он уже различал вдали то место на опушке, где он вышел в долину. Там недавно скрылся горец. Горец, который улыбался, шагая ему навстречу… Он опустил голову и поглядел на свои ноги, на ботинки, которые стояли сейчас, возможно, на том самом месте, где тогда остановился незнакомец. Эти две ноги, неподвижно стоявшие на снегу, казались ему чужими. Чего они ждали? Что кто-то придет им на помощь? Кто-то придет. Обязательно. Тот человек поднимет тревогу, и будет выслана спасательная экспедиция. Его наверняка уже ищут. Из темной просеки на опушке сейчас появятся спасатели. Их будет человек пять или десять. Они отыщут его здесь, схватят и отведут в поселок. Потом разойдутся по гостиницам и барам и начнут всюду болтать о своем подвиге. Раздуют из этого бог знает что. К нему станут приходить люди и спрашивать, как он себя чувствует. Журналисты…

Нет! Надо бежать, чего бы это ни стоило, ни за что не даться в руки поисковой группе. Главное сейчас — не пойти им навстречу! Спрятаться, срочно спрятаться!

Он нашел в себе силы сбросить обледеневшее пальто и, заметая полами следы, стал пятиться назад. Опушку он все время держал в поле зрения. Ноги у него подкашивались, в ушах стоял звон. Он еле двигался, но не останавливался. Снегопад наконец кончился. Внезапно он увидел себя посреди арены; он стоял, двумя руками держа перед собой пальто, словно тореадор, или пугало, или шут. Со всех сторон он был открыт для взглядов и насмешек. Он сгорал от стыда.

Чтобы не стоять вот так, на виду, он просто упал. Из последних сил нагреб на себя снегу, не желая выделяться черным пятном на белой равнине. Он услышал, как чьи-то голоса зовут его, и, чтобы никакой звук не выдал его присутствия, сердце его перестало биться.

Его нашли весной. В гостинице давным-давно забыли про постояльца, который уехал, не заплатив за номер. Никто не мог опознать труп. Никаких заметок в печати не появилось — редакции сочли инцидент слишком незначительным.

Его соседки, старые девы, кормят сквозь ограду бездомных кошек, поселившихся в его саду. По регистрационным книгам города Лудена ему сейчас семьдесят два года. Если так пойдет и дальше, можно держать пари, что со временем его запишут в долгожители.

Четверги Адриенны

Перевод И. Кузнецовой

Марку Бонсеньюру

Адриенна казалась безутешной. Злые языки утверждали, что ей просто недостает ежедневной порции побоев. У покойника и впрямь рука была тяжелая, и когда он напивался, то уже не разбирал, где свои, где чужие. Его бедной жене доставалось больше всех. Многие годы ее все жалели, теперь ею восхищались.

Она овдовела больше трех месяцев назад, но до сих пор убивалась, как в первый день. Казалось, время было бессильно смягчить ее скорбь. Добрые души со всей улицы и так и этак пытались отвлечь ее от печальных мыслей, но она и слышать ничего не хотела. С соседями она беседовала редко и всегда только о нем, о своем незабвенном Альфреде. На каждом шагу — покупала ли она хлеб или раскрывала в парадном зонтик — она не упускала случая помянуть покойника.

— Он тоже не любил сырости, — сообщала она консьержке.

А булочницу просила:

— Порумянее хлебец, пожалуйста, но не горелый — как любил мой покойный муж.

Она говорила о нем с такой нежностью, что люди постепенно забыли, каким дебоширом и забулдыгой был этот Альфред — предмет бесконечных пересудов всего квартала. Даже те, кто при жизни его терпеть не мог, были тронуты горем вдовы и, чтобы не огорчать ее еще больше, начинали говорить о нем добрые слова.

Каждый четверг, рано утром, ее видели на автобусной остановке. Она стояла, как всегда, в глубоком трауре, под вуалью, скрывавшей лицо, и держала в руках скромный букетик за сто су. Все знали, что она едет на кладбище. Это было целое путешествие, из которого она возвращалась только в сумерках: чтобы добраться до кладбища, она должна была пробить шесть автобусных талончиков и сделать две пересадки. А там еще предстояло пройти не один километр по аллеям, которые невозможно отличить одну от другой.

Глядя, как она садится в автобус, соседки качали головой: ну, не безрассудство ли так утомлять себя в ее-то возрасте? Тем более в такой холод! Долго ли пневмонию схватить? Неужто ей так не терпится последовать за своим Альфредом? Ах, право же, этот человек был недостоин своей жены!

Люди судачили, но Адриенна, образцовая вдова, слушалась только своего сердца. Она стояла вся в черном и улыбалась, ибо день поездки на кладбище был для нее любимым днем недели.

По аллеям она шла не спеша. Она знала, что все равно придет раньше времени. Адриенна всегда приходила первой. Чтобы зря не томиться в ожидании, она сворачивала на чужой, незнакомый участок. Там она неторопливо прохаживалась, читая имена и даты, любовалась памятниками, фарфоровыми венками. Или, расчувствовавшись, останавливалась у какой-нибудь детской могилки. Ей самой не дано было счастья стать матерью. Раньше она сожалела об этом, потом смирилась. На кладбище Адриенна не упускала случая всплакнуть над маленькими покойниками, затерявшимися среди стариков. Ей нравилось воображать себя безутешной матерью. Но увы, она была всего лишь вдовой!

Придя на могилу к мужу, она прежде всего молилась за упокой его души. Уж он-то нуждался в этом, как никто! Он был до того груб, до того необуздан! Странно, что он лежит теперь так смирно и что так безобидно проходит его похмелье от жизни. Бедняга!

— Иисус-Мария-Иосиф, храните душу его в раю, да пребудет он там вечно, мне он больше не нужен.

Она протирала новенькое надгробие, выбрасывала увядший букет, оставшийся с прошлого четверга, и укладывала на могиле свежие цветы. Потом выдергивала кончиками пальцев сорняк, носком отшвыривала в аллею камешек и, когда все было в порядке, садилась и ждала.

Адриенна слегка нервничала. Она никогда не была уверена, что та, другая, придет и на сей раз. Сердце ее мучительно колотилось и ныло. В такие минуты она начинала острее чувствовать бремя лет и усталость, но пересиливала себя, боясь выйти из роли. Она не плакала, но старалась держаться, как подобает вдове. Сидя на каменной плите или стоя рядом, она придерживала рукой вуаль и жертвенно опускала плечи, всей своей позой выражая скорбь.

Наконец приходила другая. Адриенна еще издали узнавала ее. Она ждала не шелохнувшись, опустив глаза, и всем существом отдавалась душевному трепету, так похожему на счастье. Потом она слышала шуршащие по гравию шаги: ей казалось, что они приближаются слишком медленно. Когда та была уже совсем рядом, Адриенна поднимала голову. Слабые вздохи, полуулыбки — они приветствовали друг друга без слов. Потом опускались на колени возле соседней могилы и вместе читали молитвы.

Отдав дань благочестию, они принимались подметать опавшие листья, беседуя вполголоса. Пока что говорили не о нем, а о погоде, о служителях, которые не давали себе труда как следует прибирать в аллеях. Если шел дождь, они любезно предлагали друг другу зонтик. И наконец, когда все было сделано, уборка могил завершена, постояв еще секунду молча, они удалялись вдвоем.

Эти встречи по четвергам сблизили вдов. Всю дорогу обратно, до самых ворот кладбища, они поверяли друг другу свои переживания, делились воспоминаниями.

— Огюст был так добр, так предупредителен!

— А Альфред так щедр, так заботлив!

Альфред, Огюст — имя не имело значения — это был идеальный возлюбленный, безукоризненный супруг, сошедший со страниц романа, прочитанного накануне вечером. Каждая спешила поведать о нескончаемом счастье, которое она познала с ним, об их безоблачной, безраздельной любви… Обе прожили спокойную, благополучную жизнь, обеим муж дарил драгоценности, наряды и оказывал тысячи знаков внимания.

— Еще до войны он возил меня в отпуск к морю. Тогда это было не то, что сейчас: кругом ни души, бесконечный пустынный берег…

— А мне Альфред открыл горы. Он ведь и сам был наполовину горец: его отец происходил из Савойи. К тому же у меня легкие были слабые — он это знал, вот и заботился о моем здоровье.

— Огюст был крепкий, как утес, и кроткий, как ягненок. Однажды я на пляже вывихнула ногу. Он взял меня на руки и нес до самого отеля. Ему было, конечно, тяжело, но он смеялся и пел, чтобы только развеселить меня… Как это было чудесно! Я даже жалела, что мы так быстро добрались.

— О, я тоже обожала болеть! Он день и ночь просиживал у моей постели, читал мне вслух газеты, готовил отвары из трав… В это время для него ничего не существовало, кроме меня. Работа могла подождать, ему было наплевать на деньги… И, чтобы скрыть, как он тревожится за меня, Альфред все время шутил. Как он умел меня рассмешить!

— Вообще-то Огюст не очень любил путешествовать. Но он знал, что для меня нет на свете большего удовольствия. И вот, только ради меня он купил автомобиль, и мы ездили с ним летом за границу…

— А у нас наоборот, путешествовать любил он. Меня-то всегда тянуло домой. Он чуть ли не насильно заставлял меня ездить с ним в горы. Но ведь это было нужно для моего же блага, для моих легких. Он выбирал самые лучшие отели, самые живописные места… Ухаживал за мной, ни на минуту не оставлял одну. А когда я поправлялась, отвозил меня домой…

Быть может, другая вдова что-то и приукрашивала, но Адриенна не выдумывала ничего. Она просто припоминала прочитанные книги и свои мечты — ту тайную жизнь, которую до сих пор не имела случая кому-нибудь открыть. Теперь все это стало правдой: она любила и была любима. Она могла сколько угодно говорить об этом — ей было, что рассказать. Как ей повезло, что она встретила такую подругу! Их долгие беседы по четвергам наполняли смыслом ее существование, и всю неделю она жила их отголосками. Она была влюблена! С каждой неделей он становился для нее все прекраснее и ближе.

Не признаваясь в этом самой себе, Адриенна любила Огюста. Она продолжала называть его Альфредом, но стоило ей закрыть глаза, как с ней и с ним происходило все то, о чем рассказывала другая вдова. Оба покойника постепенно сливались в один образ. Альфред заимствовал у Огюста то какую-нибудь новую милую черту, то цвет глаз, то нежное словечко, сказанное перед сном. С каким нетерпением ждала она поездок на кладбище! Будь она посмелее, она попросила бы другую вдову навещать могилу мужа два раза в неделю. Но она не решалась. Чтобы как-нибудь скоротать шесть долгих дней, она в одиночестве перебирала в памяти последние рассказы приятельницы и украшала их новыми подробностями.

Прошло около полугода с тех пор, как она овдовела, и соседи с удивлением начали обнаруживать, что эта женщина, оказывается, была счастлива, что она любила. Раньше ей сочувствовали, теперь — завидовали, хотя никто толком не понимал почему. И добрые души перестали заботиться о ней.

— Зачем ее утешать? — говорили они. — Она еще счастливее нас с вами.

Зима кончилась. Местные весельчаки отпускали шуточки в адрес чересчур преданной вдовы, которая каждую неделю ездит на кладбище подышать весенним воздухом среди могил. Адриенна не обращала на них внимания. Она отправлялась на встречу с мужем — с тем, другим, которого не знали ее соседи.

Апрельский четверг. Адриенна ждала. Ее букет фиалок лежал в центре креста. Она раздумывала, оставить или выполоть траву, которая выросла между Альфредом и Огюстом. Травинки были такие красивые, такие нежные, зеленые! Надо будет спросить, что думает по этому поводу приятельница. Она подождала еще. Альфред-Огюст тоже ждал: звук голосов должен был пробудить его к жизни. Тени крестов постепенно удлинялись и поворачивались. Сердце Адриенны билось слишком сильно для ее возраста. Она подождала еще, но та не пришла. Уже стемнело, когда Адриенна собрала фиалки, разделила их и положила половину на другое надгробие. Уходя, она плакала.

Она пришла назавтра, и через день, и приходила каждый четверг всю весну. Но так больше ни разу и не встретила другой вдовы. Альфред-Огюст отодвигался все дальше и дальше с тех пор, как ей не с кем стало говорить о нем. Адриенна худела, теряла силы. Она была подавлена. Она овдовела во второй раз. Ни при ком, будь то даже консьержка или булочница, она больше не упоминала имени покойного.

— Ей просто доставляет удовольствие себя изводить, — говорили добрые души.

Это удовольствие никто не собирался у нее отнимать. Никого эта старуха больше не интересовала. И никто уже не обращал внимания на черную вуаль возле автобусной остановки.

Однажды, придя на кладбище, — это было летом, — она издали заметила в своей аллее стоящую на коленях женщину в черном. Адриенна засеменила быстрее. Она почти бежала. Сердце ее отчаянно колотилось, вуаль душила ее. Запыхавшись, явилась она на долгожданную встречу. Увы! Приятельницы не было. Дама в черном оказалась молодой незнакомкой, ее отделяло от Адриенны не меньше десяти могил.

У Адриенны подкосились ноги. Она почувствовала, что летит в пропасть. И вдруг испугалась, что может умереть, не успев обрести его вновь. Нет, она была не согласна. Кое-как справившись с головокружением, она, пошатываясь, доплелась до чьей-то могилы рядом с незнакомкой. Едва она наклонилась, чтобы положить цветы, как вдруг зарыдала и повалилась на могильную плиту.

Молодая вдова бросилась к ней и участливо взяла за руку. Она подняла Адриенну, усадила ее на чужое надгробие, протерла ей виски духами и, главное, заговорила с ней. Голос у нее был сочувственный, ободряющий. Она понимает, она отлично знает, что значит потерять близкого человека. Но ведь все рано или поздно через это проходят, правда же? Надо щадить себя. Надо подумать об умершем, беречь себя ради него. Ведь если ее не станет, кто позаботится о его могиле?

Этот голос и пахнущее тонкими духами плечо молодой женщины подействовали на Адриенну умиротворяюще. Она дала себе волю, и ее избранник показался ей ближе, чем когда-либо.

— Если бы вы знали! — воскликнула она. — Огюст был лучшим человеком на земле. Такой добрый! Такой красивый! Такой нежный! Такой сильный!.. Однажды я на песке вывихнула ногу, и он понес меня на руках. Он нес меня много километров. Ему было тяжело, но он улыбался. И чтобы успокоить меня, шутил, рассказывал всякие смешные истории… Это было в Африке, в пустыне. Он был ученым и, чтобы не оставлять меня одну, всюду возил с собой. Я обожала путешествовать, он это знал… Однажды он убил льва, который едва не бросился на меня. Он спас меня… Он спас мне жизнь…

Ее бред длился часа два, потом она легла на незнакомую могилу и скончалась. Никогда не была она так счастлива, как в тот летний четверг. Никогда не говорила так свободно об Огюсте — об идеальном супруге, которого она любила.

Ее вдовство длилось меньше года, неверность убила ее. Добрые души ее осудили:

— Все-таки она своего добилась! Ездить в такую даль при любой погоде, чтобы оплакивать этого пьянчугу, — да она просто искушала дьявола. Доконала себя, и поделом!

Уцелевший

Перевод И. Кузнецовой

Рене Кутеллю

Когда ему первый раз пришла в голову мысль о катастрофе и он представил себе обвал и наводнение, его словно током ударило — он так остро ощутил свою беспомощность, что буквально оцепенел от ужаса. Он побледнел, его прошиб холодный пот, дыхание перехватило, и по всему телу пробежала дрожь, почти конвульсия.

Заметив это, сидевший рядом мужчина, солидный мужчина в шляпе, которого он никогда не видел ни до, ни после и который не мог быть ни его однокашником, ни однополчанином, схватил его за воротник, стал трясти, бить по щекам, а потом улыбнулся и сказал, что прекрасно понимает его состояние, что он, видимо, сильно переутомился и, если бы не своевременная помощь, наверняка упал бы в обморок.

Он не мог ничего возразить, ибо это была правда. Но как же ненавидел он своего незнакомого доброжелателя, как презирал! По какому праву этот субъект позволяет себе вмешиваться?

Он хорошо знал эту породу людей, которые вечно следят за выражением вашего лица, подстерегают каждую вашу мысль и, раз поймав нить, уже не выпускают ее из рук; при этом им доставляет особое наслаждение терзать вас сочувственной улыбкой: мол, кто-кто, а уж они-то вас понимают. Как бы не так! Этот тип ровным счетом ничего не понял, и тем хуже для него. Ему и невдомек, какая им грозит опасность — ему самому и всем, кто сидит и стоит рядом с ним в вагоне, всем пассажирам поезда — этого и других, которые курсируют и будут курсировать на этом участке до тех пор, пока все не полетит в тартарары. Короче говоря, жизнь тысяч людей висела на волоске. Разве этого недостаточно, чтобы человек побледнел?

Разумеется, он не стал пускаться в объяснения с соседом. Он просто встал и пересел на другое место, предоставив тому сколько угодно иронизировать по поводу человеческой неблагодарности. Кровь снова прилила к его щекам только тогда, когда поезд миновал опасное место.

На следующий день он решил было не ехать в метро. Слишком велик риск. Катастрофа могла произойти в любой момент, должна была произойти, она была неотвратима. Тоннель, конечно, держался много лет и мог держаться еще какое-то время, но своды уже пришли в ветхость. В один прекрасный день они не выдержат. Даже постройки древних римлян в конце концов ветшали, рушились и рассыпались в пыль. А между прочим, в те времена люди не позволяли себе такой неосмотрительности, как сегодня!

Однако, поразмыслив, он пришел к выводу, что, если не терять голову, можно как-нибудь спастись. В конце концов собственная гибель его не пугала. Равно как и гибель всех остальных. Главное — это сохранить хладнокровие в момент опасности.

По пути на службу он на всякий случай купил надежный молоток и сунул его в портфель, под бумаги. Молотком можно будет разбить стекло в вагоне и, если понадобится, уложить тех, кто станет ему мешать. Лучше спастись одному, чем погибнуть вместе со стадом.

В этот день несмотря на то, что в вагоне были свободные места, он решил не садиться и всю дорогу стоял возле дверей, готовый в любую минуту выпрыгнуть. Впервые он обратил внимание на пассажиров: одни — счастливые, молодые, беззаботные, другие — серьезные, старые, безучастные, третьи — рассеянные, погруженные в собственные мысли. Он с изумлением обнаружил, что, кроме него, ни один человек в вагоне не дрожит от страха, не прислушивается к стуку колес в тоннеле и никого из них не беспокоит, что с минуты на минуту они будут погребены заживо. Все они пребывали в неведении, в состоянии бездумной, безрассудной уверенности, что им ничего не грозит. Ни у кого и мысли не возникало, что им уготована участь кротов или крыс, застигнутых наводнением в норе. Эти люди вызывали у него чувство брезгливости, и он вдруг начал желать того, чего поначалу так опасался.

В тот день ничего не случилось. Назавтра тоже. Тоннель держался вопреки всему. И казалось, будет держаться вечно. Но внешность обманчива. Всех она вводила в заблуждение — всех, но не его. Уж он то не будет застигнут врасплох в день крушения.

Отсрочка была ему на руку. Она давала ему возможность как следует подготовиться. Он разыскал старую документацию, добыл проектные чертежи, изучил вдоль и поперек все схемы. Он точно обозначил на плане опасный участок, вычислил, до какого уровня может подняться вода, отметил расположение всех проходов и вентиляционных каналов. Он мог теперь рассчитать наперед каждый свой шаг в зависимости от того, в какой точке остановится состав.

Только один пункт вызывал у него сомнение: где следовало находиться ему самому, в голове поезда или в хвосте? Тут требовалось знать заранее и абсолютно точно, во-первых, направление движения, а во-вторых, местоположение поезда в тот момент, когда своды рухнут. Увы, этими данными он не располагал. Поэтому он принял компромиссное решение ездить всегда в середине — в вагоне первого класса. В этом вагоне в часы пик не было давки, и, значит, в нужную минуту он будет свободен в своих движениях. Здесь он даже позволял себе сесть, если находилось свободное местечко у окна. Расстегнутый портфель лежал у него на коленях, молоток был под рукой, так что он чувствовал себя в полной готовности.

Каждое утро, отправляясь на службу, он надеялся наконец помериться силами со стихией, уверенный, что выйдет из этой схватки невредимым. Катастрофа снилась ему по ночам, ни о чем другом он не мог думать. Все время, что он проводил в конторе, он ждал, когда пора будет возвращаться домой, ехать в метро, и мечтал, чтобы обвал произошел именно в тот момент, когда он будет проезжать тоннель. И хотя каждый день приносил ему разочарование, он не терял надежды.

Потом ему стало страшно, что это может случиться без него — до или после того, как он проедет. Чтобы увеличить свои шансы, он решил, несмотря на дальность расстояния, в перерыв ездить домой обедать. Но оказалось, что поесть он не успевает. Едва добравшись до своей улицы, он вынужден был поворачивать обратно, жуя на ходу булку. Потом он просто перестал подниматься на поверхность. Минован опасный участок, он выходил на первой же станции, переходил на другую платформу и ехал назад. Так прошел год, и ничего не случилось. Но он не падал духом: время работало на него.

Однажды он имел неосторожность заговорить на эту тему с одним из своих сослуживцев. О, просто так, не всерьез, словно и не верит в это вовсе. Сказал, будто сон ему такой приснился. Тот расхохотался ему в лицо и посоветовал полечиться. Идиот! Растрезвонил об их разговоре по всему отделу, и насмешкам не было конца. Он был уязвлен.

Тем не менее его уверенность не поколебалась, даже наоборот. Но, поскольку только он один предвидел катастрофу, он почувствовал на себе некоторую ответственность. Чтобы переложить ее на другие плечи, он написал в управление метрополитена. Все ли меры предосторожности приняты? Ведется ли надзор за состоянием тоннеля? Выдерживают ли своды испытание на прочность? Разработан ли план спасательных мероприятий на случай катастрофы?

Ответа он не получил. Ни строчки. Он ощутил почти облегчение. Ему не в чем было себя упрекнуть. Свой долг он выполнил, но никто не пожелал прислушаться к его предупреждениям. Отныне он снова мог спокойно ездить в метро по четыре раза в день, уверенный, что уже никто не предотвратит развязки, которой он так жаждал.

На следующий год он решил не уезжать в отпуск. Разве можно было допустить, чтобы это произошло в его отсутствие? Все выходные он проводил под землей, ездил без конца туда и обратно, искушая судьбу по двадцать раз на дню. Или сидел на станции, которая, по его расчетам, была обречена на разрушение. Он смотрел, как поезда один за другим исчезают в роковом тоннеле. Наблюдал за будущими жертвами, за этими безмятежными людьми, которые, сами того не подозревая, устремлялись навстречу собственной гибели.

Иногда, поскольку он не был человеком бессердечным, ему становилось жаль детей. В такие минуты он взывал к матерям, кричал, чтобы они одумались и не подвергали опасности невинных малюток. Но в ответ получал одни насмешки, и эти же самые дети строили ему рожи или показывали язык. Он умолкал и уже не пытался их остановить.

Как он их презирал, этих блаженненьких, этих слепых людишек, этих женщин вместе с их детьми, а заодно и служащих метро, которые подталкивали их к вагонам, обрекая на бессмысленную смерть в закупоренном железном ящике! Как он их ненавидел! И он напрягал волю, желая изо всех сил, чтобы именно этот поезд не дошел до следующей станции… Но и этот благополучно достигал цели. Что ж, значит, в другой раз.

Однажды, когда пошел второй месяц пятого года, ему показалось, что это наконец случилось. Они как раз проезжали опасный участок, когда от внезапного толчка на него упал пассажир и поезд резко остановился. В то же мгновение в вагоне замигал свет. Не теряя ни секунды, он оттолкнул мешавшего ему пассажира и выхватил молоток. Стекло разлетелось вдребезги, он прыгнул на пути. Остановка была пустяковая, поезд тут же тронулся, и он остался один в тускло освещенном тоннеле. Стараясь держаться стены, он добрался пешком до ближайшей станции. Там его забрали в участок. Он был привлечен к судебной ответственности за хулиганство. Почему он носит с собой молоток? Проступок был явно преднамеренным. Он ссылался на состояние аффекта, но ничего не помогло: его приговорили к крупному штрафу. Пришлось купить новый молоток взамен конфискованного, и все началось сначала.

Каждый день по четыре раза он ездил в метро, постоянно ожидая неминуемой, неотвратимой катастрофы. По вечерам, возвращаясь со службы, он подолгу сидел на станции, которая, по его соображениям, должна была подвергнуться затоплению. Он был терпелив, он надеялся.

Порой его охватывали сомнения. Тогда он укреплял в себе веру чтением газет. Где-то в Иране произошло землетрясение, и целый город превращен в развалины. В другом месте прорвало огромную плотину, и хлынувшая в долину вода произвела страшные опустошения. В Испании завалило в шахте двести человек. В Париже рухнул недостроенный дом, а другой дом внезапно провалился в катакомбы. Где-то еще гигантский оползень угрожает целому району. Итак, всюду, медленно, но верно земля делает свое дело — она предает человека. Значит, его надежды не беспочвенны. Все было по-прежнему спокойно, но, проезжая мимо, он замечал на стенках тоннеля, то здесь, то там, трещину или пятнышко. Цемент тоже делал свое дело: незаметно трескался, покрывался плесенью, пропитывался влагой, покрывался зловещими язвами. Все это рухнет разом, надо только подождать. Он запасся терпением.

На седьмой год, не в силах примириться с мыслью, что катастрофа может произойти без него и он не увидит ее даже издали, он оставил службу. И целиком посвятил себя ожиданию.

Каждое утро он спускался в метро вместе с первыми пассажирами и оставался там до тех пор, пока последний поезд не уходил в депо. Его зрение и слух находились в постоянном напряжении, он готов был уловить малейший сигнал, отмечал для себя самые незначительные изменения, и все ждал, курсируя взад и вперед под прогнившими сводами.

Он стал свидетелем многих несчастных случаев: видел, как поезда сходили с рельсов, видел лобовые столкновения, аварии в электросети; видел самоубийц, раздавленных пьяниц, преждевременные роды. Но все это оставляло его безучастным, он не позволял себе отвлекаться. Однажды на его глазах слепой попал под поезд; он вполне мог его спасти, но даже руки не протянул, ибо в тот момент его гораздо больше занимал глухой рокот, происхождение которого он тщетно пытался определить. Однако и на этот раз его надежды были обмануты: слепой при падении издал пронзительный крик, который разбудил храпевшего на другом конце платформы человека. После этого он стал еще внимательнее, чтобы избежать лишних разочарований.

Несколько лет он вообще не видел солнечного света. Утром он заставал лишь первые проблески зари, да и то только летом. Он сделался бледным, жизнь под землей подорвала его здоровье. Но даже больной и изможденный, он оставался на своем посту. Приближался великий день. Ни за что на свете он не согласился бы его пропустить.

Служащие метрополитена — машинисты, контролеры, дежурные по станциям — давно уже знали его в лицо и здоровались с ним; все привыкли к этому маньяку, у которого, казалось, не было в жизни большей радости, чем наблюдать за проходящими поездами и кататься взад и вперед между двумя станциями. Он ни разу не удостоил ответом их приветствия. Он уже много лет не раскрывал рта, и его презрение распространялось на всех служащих этого преступного предприятия — равно как и на тех, кто пользовался его услугами. В мыслях он уже давно похоронил их всех под обломками станции, затопленной водой, той самой водой, с которой он намеревался вступить в единоборство. Силы его таяли с каждым днем, он это знал, зато убежденность росла. В нужную минуту он будет на высоте взятой на себя миссии: он должен во что бы то ни стало спастись и поведать миру о случившемся.

Если же, паче чаяния, ему суждено сложить здесь голову, то имя его в списках жертв будет взывать к небесной справедливости, ибо в конце концов кто как не он давным-давно поставил в известность управление метрополитена!

Двенадцать лет прошло к тому времени, когда неожиданно для всех рухнул тоннель под Сеной. Это была катастрофа гигантского масштаба. Два битком набитых состава, шедших навстречу друг другу, оказались под водой, и считалось, что все пассажиры погибли. В мгновение ока река устремилась в тоннели, смывая все на своем пути, затопляя ближайшие станции, увлекая за собой несчастных, которые стояли на платформах, и загоняя в переходы и на эскалаторы тех, кто еще не успел выйти на перрон.

В довершение всего началась паника. Оставшихся в живых обуяло безумие, они бежали, словно стая мокрых собак, воя от ужаса и будоража весь город. Другие, потеряв родственника или друга, бросались в воду, чтобы спасти их, и тоже погибали. Во всех вестибюлях метро царила полная тьма. Потерявшие голову люди метались в поисках выхода, звали на помощь, цеплялись друг за друга. На всех линиях поезда стояли без тока, на метр в воде, сотрясаясь от несущихся из вагонов истерических воплей. Пожарники разрывались на части, не зная, за что хвататься. У входов полиция с трудом сдерживала толпы любопытных.

Минут через пять после того, как внезапный водоворот поглотил баржу возле моста Сюлли (впоследствии обломки ее были обнаружены на станции «Пон-Мари»), три машинистки, возвращаясь домой с работы и проходя над вентиляционной решеткой, услышали, как у них под ногами кто-то зовет на помощь. Решив, что это просто шутник, который забрался туда, чтобы полюбоваться на их ножки, они прыснули и прибавили шагу.

Спустя некоторое время криками заинтересовались школьники и остановились над решеткой послушать. Чтобы показать, что они не вчера родились на свет и их на мякине не проведешь, они наперебой отпускали шуточки, одна другой мрачнее. Один из них даже бросил в щель несколько су.

Много народу прошло мимо, вовсе ничего не услышав. Новость об ужасной катастрофе в метро уже разнеслась по всему Парижу. Вой сирен, крики беспорядочно мечущихся людей, гул голосов, громко обсуждавших происшествие, заглушали настойчивый зов уцелевшей жертвы, замурованной под тротуаром.

До сих пор все шло гладко, как он и рассчитывал. Он успел вовремя разбить стекло и выпрыгнуть в воду, где мощное течение сразу же подхватило его. В нужный момент он сумел ухватиться за кабель и пролезть в вентиляционный канал, который он давным-давно взял на заметку. Он торжествовал и уже обдумывал подробный отчет для прессы, который он сделает, когда его отсюда вытащат.

Правда, он не предполагал, что вода будет такая холодная. Темнота тоже оказалась для него неожиданностью. Но в остальном все было так хорошо продумано, что он мог бы проделать все необходимые движения с закрытыми глазами. Он висел в колодце, продрогший, но такой счастливый, каким не был никогда в жизни. За решеткой, над его головой, небо постепенно бледнело. Его удивляло, что никто не спешит к нему на помощь. Разве не был он истинным героем дня? Он упорно кричал всякий раз, когда над решеткой мелькала тень. Увы, все было напрасно.

Стемнело. Погруженный по шею в грязную воду, он окоченел от холода. С неимоверным трудом цеплялся он ногтями за малейшие выступы на бетонных стенках. Он изнемогал. И тогда, впервые за двенадцать лет, ему представился бесславный конец. Неужели он так и сдохнет, как крот или крыса, в этой дыре? Неужели они отнимут у него победу?

От ярости он испустил вопль, и тут его услышали.

Голос, ответивший ему из темноты, трудно было назвать приветливым. Чего он орет? И каким образом очутился в таком странном месте в столь неподобающий час? Если это шутка, то время он выбрал неудачно, у людей сейчас заботы поважнее. Впрочем, скоро все выяснится, придут рабочие с инструментом, поднимут решетку, и, если он вздумает удрать, то дорого за это заплатит. Голос удалялся, продолжая ворчать. Успокоившись, он собрал все свои силы, чтобы хоть немного еще продержаться.

Он ждал около часа в полной темноте, потом увидел, как замелькали огни. Его окликнули, он отозвался. На сей раз его поздравили: ему очень повезло — дешево отделался! Сейчас его вызволят. Решетка гудела: его темницу взламывали. В глаза ему ударил луч прожектора. Он хотел было улыбнуться, как чемпион на финише, но это последнее усилие стоило ему обморока. Он разжал руку и с головой ушел под воду. К счастью, пожарник успел подцепить его багром — он был спасен.

Придя в себя, он вдруг испугался, что все это ему только приснилось. Он находился в больнице. Возле его постели дежурил полицейский. Ему стали задавать вопросы, и он тут же успокоился: катастрофа произошла на самом деле. Очень вежливо его попросили рассказать все, что ему известно. Он отказался говорить в отсутствие журналистов. Добродушный следователь согласился выполнить его каприз. И вот, под вспышками фотоаппаратов он поднялся с постели и с неожиданной для всех непринужденностью провел без подготовки настоящую пресс-конференцию. Он изложил во всех подробностях причины и следствия события, которое он давно предвидел. Он дошел до того, что выразил удовлетворение размахом катастрофы, так как теперь внимание общественности будет наконец привлечено к вопиющему попустительству, которому давно пора было положить конец.

Он проявил такое знание расположения подземных линий, употребил такое количество технических терминов, что полицейский спросил, не работает ли он, случайно, инженером при управлении метрополитена. Он возмущенно ответил, что не имеет ничего общего с этими недоучками, с этими убийцами, которые пожинают теперь плоды своего невежества. Вместо того, чтобы проявить сострадание к участи погибших при исполнении служебных обязанностей сотрудников метро, он с пеной у рта поносил их. Такое озлобление показалось странным. Даже слепому было ясно, что тут дело нечисто: для случайного пассажира, чудом спасшегося в последнюю минуту, он слишком много знал. Журналистов попросили удалиться, и расследование началось всерьез.

Чтобы заставить его говорить, крутых мер не потребовалось: он сам только и ждал возможности высказаться. Желая уличить виновных, он припомнил, как десять лет назад послал предупреждение в управление метрополитена. Его показания были проверены. По этому же случаю отыскались и сведения о его судимости. Выяснилось, что однажды он уже совершил подрывной акт в метро, разбив стекло в вагоне. Это подтверждало подозрения: речь шла об опасном маньяке, который вполне был способен на диверсию в тоннеле. Его заставили двадцать раз повторить, как ему удалось, если верить его утверждениям, выскочить из поезда, где все двери были закрыты. На его теле не было порезов, и он не мог представить ни одного свидетеля. Аквалангист нашел его молоток неподалеку от поезда. Но это еще ничего не доказывало и даже, наоборот, усугубляло его вину, ибо он был признан рецидивистом. Не говоря уже о том, что это орудие могло быть использовано и для того, чтобы повредить своды тоннеля. Естественно, доказать обратное он не мог.

Когда он понял, что из главного свидетеля превратился в подозреваемого номер один, он чуть не умер от смеха. Ну и курьез! Впрочем, он сам признал, что если бы такая мысль пришла ему в голову, то он, наверно, и впрямь попытался бы ускорить развязку, которой так долго ждал. Это было занесено в протокол.

Большего и не требовалось: из подозреваемого он стал обвиняемым. Но это не огорчало его, так как он надеялся, что на суде недоразумение разъяснится, а он к тому же получит возможность высказать в глаза главе управления метрополитена все, что он о нем думает, и публично обвинить его в некомпетентности и преступной безответственности. Газеты поместят отчет о его показаниях, и правда выйдет наружу. Разве не к этому он стремился? Он безропотно позволил подвергнуть себя судебно-психиатрической экспертизе. Врачи признали его стопроцентно вменяемым и способным сознавать значение совершаемых им действий.

Обвинительный акт показался ему смехотворным. Эти люди утверждали, что он повинен в гибели трех тысяч восьмисот сорока трех человек — это он-то, единственный, кто в свое время пытался их спасти, известив об опасности соответствующие инстанции! Это было нелепо.

Он шел на суд с открытой душой. Толпа угрожающе ревела, когда его вели. Это были все те же тупые рожи, которые он так часто видел в метро. Как он их презирал! Ну, ничего, сейчас он им всем покажет, он швырнет им правду в лицо, они увидят, сколь велико было их ослепление! Он опустился на скамью и приветствовал председателя суда. Он хотел подчеркнуть, что добровольно подчиняется установленным правилам; потом обвел глазами присяжных.

И тут среди тех, кто должен был его судить, он узнал мужчину, того самого, который не мог быть ни его однокашником, ни однополчанином, солидного мужчину, которого он видел однажды в метро и который бил его по щекам.

И тогда он понял, что защищаться бессмысленно. Этот, во всяком случае, не сможет ничего понять. Он был подавлен и решил, что говорить не будет. Им нужен был виновный, и так случилось, что выбор пал на него: что ж, он согласен играть эту роль. Его обезглавили в тот день, когда под Сеной снова заработало метро. Он и сам уже не был до конца уверен в своей невиновности.

Лучик

Перевод Т. Ворсановой

Посвящается Альфреду и Терезе Манессье

Луиза Бюссе обошла все комнаты, проверяя, всюду ли опущены ставни и плотно ли закрыты окна. Соседи уехали в Париж и, как обычно, доверили ей ключи, поручив закрыть дом. Она очень ответственно относилась к этой просьбе: ей нравилась и сама вилла, и ее обитатели.

Мсье и мадам Дюбуа купили этот дом пять лет назад и сразу же установили добрые отношения со своей соседкой. И хотя были они людьми разного круга, захаживали друг к другу запросто и не считали за труд всевозможные взаимные услуги.

Луиза родилась и выросла в этом краю и никогда, похоже, за пределы округа не выезжала. Дюбуа, напротив, были парижане, которых на склоне лет потянуло в деревню. Луиза часто задавалась вопросом, откуда у них берутся деньги, и немалые, раз они живут в таком огромном доме и, по всей очевидности, не работают, однако спрашивать об этом считала бестактным.

Впрочем, Дюбуа жили куда скромнее, чем многие здешние хозяева усадеб, а те ведь тоже ничего не делают.

Каждую осень Дюбуа проводили два-три месяца в Париже, где у них было скромное пристанище, и возвращались к рождеству с чемоданами, полными книг.

Слово «пристанище» не выходило у Луизы из головы — она все гадала, на что же это может быть похоже. Очень смутно представлялся ей маленький, похожий на ее собственный, домик в глубине двора, куда въезжают через парадные ворота. Это старинное слово напоминало о выездах, каретах, каретных сараях и конюшнях. Но в Париже давным-давно не было лошадей, и она не знала, что и думать.

На первом этаже Луиза навела порядок в кухне: помыла оставшуюся в раковине от завтрака посуду — и прошла через столовую в библиотеку, где не выветривался стойкий запах табака. Каждая вещь здесь была на своем месте. Книги выровнены на полках или сложены в стопки по углам, все, кроме одной, лежавшей на столе. Она взяла ее в руки, чтобы получше рассмотреть: соседи привили ей вкус к чтению. Книга пахла свежей типографской краской, по несмятому корешку было видно, что ее никто еще не раскрывал.

Называлась она «Рассказы о моей деревне», и написал ее некто Жан Шампион. Она припомнила, что однажды мсье Дюбуа давал ей роман этого писателя, и он пришелся ей по душе. Луизе захотелось прочесть и эту книжку, и она сунула ее в карман передника. Потом она ее вернет.

Закрыв дом, Луиза обошла сад и заглянула в теплицу, куда составили герань и где пока что отдыхали луковицы тюльпанов. Здесь тоже все сложили аккуратно: садовый инвентарь, горшки, летнюю мебель, убранную из сада. Можно было идти и не беспокоиться.

Она еще немного задержалась у краснеющих деревьев. Стоял октябрь, самое начало, и, хотя уже наступала осень, в этот погожий, еще теплый день хотелось погулять. Щеглы копошились в сухой траве, белка вмиг взлетела на липу. Уходя из сада, Луиза улыбалась. Она закрыла калитку и повернула ключ в замке.

Стоит только перейти дорогу, и она дома, где ее ждет работа: собрать артишоки, выкопать позднюю картошку, перегладить белье… Но было так хорошо, что она разомлела, села на согретую прощальными лучами солнца скамейку, достала из кармана книгу и начала читать первый рассказ, который назывался «ЛУЧИК»:

Деревенские ребята другого ее имени и не знали. Свое прозвище Лучик она, конечно, получила, еще когда ходила в школу, и так оно к ней и пристало. Произносили его не без лукавства, потому что теперь это была большая нескладная косоглазая женщина. Глаза ее (как это обычно бывает у скупых людей) не сходились на носу, а, наоборот, словно охватывали открытым взглядом большое пространство. Глядя на вас, она слегка склоняла голову к плечу, чтобы вы забыли про левый глаз, который к тому же смотрел чуть выше правого. И, как бы извиняясь за эту странность, она почти всегда улыбалась.

Как только ее брат Рене женился — было это лет пятнадцать тому назад, — она оставила свою ферму: отчий дом, в котором родилась и выросла, поля, где пахала и сеяла, луга, где пасла скот.

— Когда в доме две женщины — одна лишняя, — сказала она. — И потом, теперь не те времена. Столько рук и не нужно. За меня будут машины трудиться.

Дело в том, что уже давным-давно она справлялась с любой мужской работой. Это началось во время войны, когда брат был в плену. Отец, еще в прошлую войну отравленный газом, был слаб здоровьем. Вот тогда-то, в восемнадцать лет, ей и пришлось научиться пахать. Она умело прокладывала борозду, окриком направляя лошадей. И в жатву, и в молотьбу целые дни напролет перекидывала она снопы и даже могла взвалить на плечи пятипудовый мешок зерна. Мужчины, правда, не позволяли ей этого делать, стараясь сохранить все-таки дистанцию между собой и этой девушкой, пожалуй слишком сильной, не боявшейся любой работы.

С той поры ровесники видели в ней скорее товарища, чем женщину. Они не церемонились, подшучивая над ней, да и она в долгу не оставалась: за словом в карман не лезла и никогда не краснела. Кое-кто из парней в шутку не раз пытался опрокинуть ее в амбаре или в риге, однако открыто не ухаживал за ней никто и никогда. И вовсе не ее неуловимый взгляд был тому причиной — скорей они боялись связаться с девушкой, женившись на которой непременно окажешься под каблуком.

Опасались ее неспроста, потому что в свои двадцать лет именно она устанавливала порядки в родительском доме и вела хозяйство. Себя она не щадила, своего труда не жалела, и ее поля во время оккупации считались одними из лучших в округе.

Кроме того, она показала, что у нее есть голова на плечах, когда сумела извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Благодаря черному рынку она увеличила небольшое состояние родителей, а прикупив несколько гектаров у обедневших соседей, расширила приусадебные земли. К стаду прибавилось три коровы, старую тележку заменили новой и откормили еще несколько свиней.

После победы, когда брат вернулся из Германии, ей было трудно смириться с тем, что бразды правления надо передать ему, и первые месяцы распоряжалась все еще она. Потом, когда настало время снимать урожай, им пришлось действовать сообща. Многие годы они все решали вместе. Рене ничего не осмеливался предпринимать, не посоветовавшись с сестрой, и, если ему не удавалось переубедить ее, от своих планов отказывался. Именно она, первая в округе, решила купить трактор. Дело пошло быстрее, и им даже случалось предлагать свои услуги соседям. Они смогли поднакопить денег и купили американский комбайн. Это дало возможность взять в аренду еще несколько участков земли.

Столь выгодное содружество брата и сестры могло длиться очень долго. Старики родители, почти беспомощные, еще могли выращивать кроликов и ходить за коровами, так что в тягость детям не были. А поскольку ни один из них — ни брат, ни сестра — денег попусту, ясное дело, не тратил, их холостяцкое хозяйство было как нельзя более прибыльным. Они считались самыми зажиточными в деревне. Их не любили, но уважали, и, если дети смеялись над косоглазием Лучика, родители награждали ребят подзатыльниками.

Первое решение, которое принял Рене, не посоветовавшись с сестрой, — было решение жениться. Ему стукнуло уже тридцать пять, ей тридцать. Элиза, невеста, была моложе, и Лучик не сомневалась, что она не работница в доме — слишком хорошо она сложена и ухожена. Тогда-то она и решилась уйти, потребовав расчета, будто прислуга. Отец умер предыдущей зимой, мать тоже была на краю могилы. Настало время делиться. Спорили долго и утомительно, как при разводе. О том, чтобы делить усадьбу, речь не шла. Да собственно, Лучик своей доли целиком и не требовала — только чтобы было с чего начать. Решение, устроившее всех, и на этот раз нашла она.

— Придется продать скот: восемнадцать коров и телят. Я ведь не намного больше сейчас и прошу. Машин тебе хватит, чтобы обрабатывать еще и пастбища, да и Элиза твоя рук не замарает: не надо будет доить коров и убирать за ними. Остальное можешь одолжить — в «Сельском кредите», проценты пустяковые.

Несмотря на то что казалось, будто глядит она куда-то в сторону, видела она ясно и далеко, угадывая грядущие перемены в сельском хозяйстве. Она убедила брата, что обрабатывать землю куда выгоднее, чем выращивать скот: подсолнечник и рапс начинали приносить хороший доход. Убедить невестку, что так она будет свободнее, а дом чище, было и вовсе не трудно. В конце концов Рене продал скот и распахал луга. Деньги, что она просила, брат ей дал, а в остальном сделали перерасчет, определив, сколько центнеров зерна ей причиталось каждый год взамен оставленных земель. Довольная, она ушла без всяких сожалений.

На другом конце поселка, у реки, немного в стороне, она купила маленький домик с садом, покатым лужком и колодцем. Когда-то давно здесь жил садовник с большой заброшенной виллы, окруженной парком. Старые деревья этого парка, возвышавшиеся по ту сторону дороги, вечером роняли тень на ее садик.

Вот уже полтора десятка лет жила она в полном одиночестве, но не скучала. Обнесла оградой лужок, построила дощатые курятники и выращивала цыплят. С обычной своей решимостью она приступила к делу и весьма преуспела. Своих питомцев она продавала сотнями торговцу, приезжавшему каждую первую пятницу месяца. Другой торговец привозил ей также раз в месяц едва вылупившихся птенцов и синтетический корм для домашней птицы. Эти двое да еще почтальон — больше никто у нее и не бывал.

Брат не приходил к ней никогда. Она же бывала у него раз в месяц — по воскресеньям. Они не ссорились, но с тех пор, как у них не стало общих интересов, им не о чем было говорить, и они лишь поддерживали видимость доброго согласия. Все изменилось, когда Элиза произвела на свет девочку, Жозетту. При виде этого ребенка Лучик ощутила, что в ней пробудилось нечто женское, еще, как оказалось, не угасшее. Она задерживалась теперь в доме брата подольше, возясь с племянницей. Потом стала приходить все чаще, принося гостинцы, и девчушка блаженствовала, уютно устроившись на полных коленях у тетки. Расставались они неохотно, но, вернувшись к себе, Лучик целую неделю об этом не вспоминала: она работала.

Если кто-нибудь проходил по дороге, когда Лучик перекапывала огород, она отставляла лопату и подходила к изгороди поболтать. Соседи, умевшие угадывать, каким глазом она смотрит на них, ненадолго задерживались послушать ее, но чужих ее манера улыбаться смущала, и они предпочитали не знакомиться. Иногда по четвергам[18] местные сорванцы шатались возле ее дома и на все лады распевали дурацкие песенки. Она прекрасно слышала, что над ней издеваются, но не сердилась на озорников. Наоборот, когда поспевали фрукты, она зазывала мальчишек к себе в сад и угощала черешней, яблоками и орехами. Они старались не смотреть ей в лицо и даже в ее присутствии порой не удерживались от глупых смешков. Словно бы не обращая на это особого внимания, она давала ребятам разговориться и узнавала таким образом, что делалось в их семьях. А потом, наслушавшись, без промедления выставляла:

— А теперь, кыш! Убирайтесь, дрянные мальчишки! В другой раз постарайтесь вести себя получше, не то уши надеру.

Она слышала, как ребятишки, убегая, прыскали со смеху, видела, как они кривлялись на дороге, пытаясь изобразить ее косой взгляд и походку сильной, немного мужиковатой женщины.

Тогда она шла к своим курочкам, те по крайней мере выслушивали ее совершенно невозмутимо. Выращивая белых цыплят, она держала еще дюжину великолепных огненно-рыжих несушек. Им позволялось свободно гулять по лугу, и кормила она их настоящим зерном. Ни за что на свете она бы не согласилась продать их — это были ее подружки, наперсницы. Каждая имела свое имя: Краснушка, Пеструшка, Рябушка, Хромоножка… Петуха звали Селестен. Она болтала с ними о пустяках — о погоде, об улитках, пожиравших салат, и радовалась, когда, повернув свои головки и склонив их набок, они внимательно слушали, уставившись на нее желтым глазом.

Летом, когда дверь в дом не закрывалась, ее не раздражало появление кур на кухне. Осенними вечерами, сидя на закате у порога, она плевалась виноградными косточками, которые они подбирали, и смотрела на птиц, галдевших на больших деревьях в парке, по ту сторону дороги.

— Тебе-то, Селестен, ни к чему спать на липе! И Хромоножке тоже в голову не придет устраивать там наверху гнездо. Правда, моя красавица?

И если в ответ раздавалось кудахтанье, она громко смеялась.

— Смотрите-ка, а вы разбираетесь! Раз Лучик вас любит и кормит, с чего бы вам водиться с вороньем?

Так Лучик и жила, не дикаркой, но в стороне, никого не избегая, однако никому и не навязываясь, вполне довольная обществом своих хохлаток. Люди считали, что это в ней говорит самолюбие старой девы, доказывающей окружающим, будто ей никто не нужен. И впрямь, своим трудом она добилась если не достатка, то, во всяком случае, большей независимости, чем любая женщина в округе.

Дважды в неделю она отправлялась на велосипеде в поселок за хлебом, мясом и в бакалейную лавку.

В эти дни она не стеснялась зайти в кафе и пропустить стаканчик с мужчинами, поговорить с ними о погоде, о видах на урожай, о том, как обстоит дело с посевами. Высказывала свои соображения, а порой даже давала советы, которых, казалось, никто не слушал. Теперь, когда она не работала в поле, все делали вид, что считают ее в этих вопросах невеждой, нередко вспоминая, однако, что это благодаря ей так преуспел ее брат.

И все-таки именно она в особенно засушливое лето посоветовала тем, кто жил у реки, обводнять луга с помощью механических насосов. Те, кто последовал ее совету, очень радовались: никогда еще в эти месяцы коровы не давали столько молока. И однако, никто даже не подумал сказать спасибо. А ей приходилось терпеть днем и ночью шум соседского мотора. Она сказала об этом соседу, но тот на нее и внимания не обратил. Зато цыплята, взбудораженные шумом, стали есть еще и по ночам и быстрее прибавляли в весе. Так что она перестала сетовать на шум.

Когда племянница пошла в школу, ее родители (а у них не было ни времени, ни желания заниматься дочерью) решили, что по четвергам она будет учить уроки у тетки. Услышав эту новость, Лучик недовольно поморщилась и подняла глаза к потолку.

— Теперь мне и дома покоя не будет! — сказала она, чтобы и виду не подать, как ей это понравилось. — Что поделаешь! Ради малышки я согласна.

Сначала эти занятия по четвергам ей были в радость, но вскоре возникли и осложнения. Дети быстро усваивают то, что взрослые давным-давно забыли. Жозетта, девочка смышленая, была первой ученицей в классе. Очень скоро она превзошла бы и в грамматике, и в географии свою репетиторшу, если бы Лучик сама не взялась за дело всерьез. Тайком она достала книги, над которыми просиживала вечерами, чтобы не осрамиться, когда подойдет четверг. Занималась она очень прилежно и, заучивая очередной урок, объясняла Краснушке и Рябушке признаки делимости на три или повторяла с ними глагольные окончания.

— Послушай, Краснушка, как надо писать: «Если курочка проголодается (здесь мягкого знака не нужно), значит, пришла пора ей подкрепиться (вот тут обязательно с мягким знаком). Надо дать ей зерна. Пусть она клюет, не торопится (опять без мягкого знака), ведь зернышки должны хорошо перевариться (с мягким знаком)». Видишь, как все просто…

Радостно усваивая то, что в детстве, когда она пасла коров, вызывало у нее отвращение, Лучик, к своему изумлению, далеко обошла Жозетту. К концу года она вполне могла бы сдать экзамены на аттестат[19], которые в свое время повалила. Более того, ей стало интересно заглядывать в книги.

Тем временем заброшенную виллу по ту сторону дороги купили парижане. Лучик ничего хорошего от нового соседства не ждала. Никогда не ездившая дальше субпрефектуры, не покидавшая свою деревушку больше чем на день, она презирала городских, не однажды убедившись в их бесцеремонности и невежестве. Так что безо всякого удовольствия наблюдала она за рабочими, которые чинили грозившую провалиться крышу, отдирали доски от окон, красили ставни. Потом, в конце зимы, новые хозяева наняли людей из поселка, и те стали приводить в порядок сад, подрезать деревья, расчищать аллеи. Однажды Лучик столкнулась с рабочими на дороге.

— Этим парижанам, надо думать, денег некуда девать, раз наняли таких лоботрясов, как вы!

— Еще бы! Это люди порядочные. Им крольчатником да курятником, как у тебя, не обойтись.

Лучик вволю посмеялась над их ответной шуткой, а потом забросала мужиков вопросами: кто эти новые хозяева, на кого похожи, есть ли у них дети, приедут ли они летом на месяц или собираются чаще тут бывать? Никто из рабочих их не видел, но похоже, что обосноваться здесь парижане решили всерьез. Иначе зачем было менять отопление? А уж деньги-то у них точно были.

— Наверняка пенсионеры, — решила Лучик. — Ну это еще полбеды. Эти хоть тихие.

Переезд состоялся весной, и два дня за деревьями было большое оживление. В это время Лучик с утра до вечера возилась в огороде, пропалывая салатную грядку и высаживая помидоры, но, сколько она ни караулила, новых соседей не увидела. Несколько недель потом вилла оставалась закрытой.

— Они приедут только летом, — сказала она Селестену. — Будем надеяться, что хоть собаки у них нет на твою голову. Иначе держи ухо востро, если тебе гребешок дорог.

Однажды июньским утром она заметила на вилле открытые ставни. Прошло еще три дня, а Лучик так никого не видела и не слышала. И вот, в один из четвергов, когда она чистила лук, проверяя, как Жозетта знает притоки Луары, в дверь кто-то постучал. Маленькая кругленькая миловидная женщина вошла первой, за ней шел седеющий мужчина намного выше ее ростом. Это были парижане, они первыми пришли представиться ей. Лучик, смущенная, со слезами на глазах, бросила луковицы и отерла руки о халат.

— Ну встань же, — сказала она Жозетте, — и уступи стул мадам. Простите нас, мы не ждали… Это — Жозетта, моя маленькая племянница, она делает уроки. Присядьте, пожалуйста! Может, выпьете чего-нибудь? Так вот вы и привезли нам хорошую погоду.

Новые соседи простодушно улыбались. Запросто выпили они по предложенному стаканчику вина. Немного поболтали. Мужчина оказался не особенно разговорчивым, но у него был спокойный взгляд добродушного пса. Женщина была словоохотливей и все время старалась сказать что-нибудь приятное. Например, предложила приходить, когда ей нужно позвонить — они провели телефон. Еще она расспрашивала, кто чем торгует в поселке, и Лучику очень польстило, что с ней советуются по такому серьезному вопросу. Оба слушали внимательно и, что примечательно, не боялись глядеть ей в лицо, всегда точно угадывая, каким именно глазом она смотрит на них.

Все это Лучику очень понравилось. Перед тем как дать им уйти, она показала им свой птичник. Они с интересом осмотрели его, а выходя из душного сарайчика, где пищала добрая тысяча еще не оперившихся цыплят, отдали должное огненно-рыжим курочкам, разгуливавшим по лугу. Они пробыли около часа; прощаясь, договаривались увидеться снова и наперебой предлагали друг другу свои услуги.

— Вот что значит воспитанные люди, — сказала она Жозетте. — Понятно?

Наутро ей уже не терпелось нанести ответный визит. Встав, как всегда рано, кормить своих питомцев, она долго ждала хоть каких-нибудь признаков жизни по ту сторону дороги. Было уже довольно поздно, когда наконец хлопнули ставни. Она подождала еще немного, чтобы дать людям спокойно умыться. Потом — не идти же к соседям с пустыми руками — пошла в курятник и взяла шесть утрешних яичек. Чтобы в корзинке не было пустовато, она сорвала и положила туда два пучка салата. Наконец, повесив передник на гвоздь, она сменила сапоги на воскресные туфли.

Вот уже больше десятка лет глядела она на сорок, поселившихся в парке, но ни разу не осмелилась зайти за ограду. Ступив на только что посыпанную песком аллею, она вдруг оробела и повернула было назад, но поздно — хозяйка заметила ее и шла навстречу. Она взяла ее под руку и повлекла за собой. Введя в дом, усадила в глубокое кресло. Ее до такой степени осыпали любезностями, так горячо благодарили за скромные подарки, что она почувствовала себя совсем непринужденно и перестала смущаться. Она не только улыбалась, как обычно, но и громко смеялась в ответ на все, что ей говорили. Глаза ее, золотистые, похожие на глаза ее курочек, глядели то в один, то в другой угол комнаты и повсюду натыкались на книги. Столько книг она не видела никогда. Они были везде — из-за них не стало видно стен, книги грудами лежали на столе, буфете, камине, даже на стульях, и, чтобы сесть, хозяину пришлось снять кипу и положить на кафельный пол.

В честь гостьи открыли бутылку сухого вина. Пришлось сдвинуть книги, и тогда на уголке стола уместились стаканы. Лучик удивленно смеялась и прямо квохтала от удовольствия.

— Вы, наверно, кирпичей не нашли, вот и накупили столько книг, чтобы подпереть стены, — сказала она лукаво.

Хозяева рассмеялись, они и сами часто подшучивали над своим беспорядком. Но в книгах, объяснили они, вся их жизнь, они только этим и жили. Читали очень много, но хотели бы читать еще больше. Хранили все прочитанные книги — и хорошие, и плохие, потому что любили их просто за то, что они есть, за то, что на них можно смотреть, трогать их, издали различать по формату и цвету. Им нравилось обнаруживать вдруг забытую книгу, которая тут же, стоило только перелистнуть страницу, напоминала какую-нибудь историю, а может, даже не одну, заставляла вспомнить место, где она была куплена или прочтена, и вызывала в памяти целый мир ощущений, запахов, музыки, не говоря о героях, которые возникали вдруг как старые, давно потерянные из виду знакомые.

Лучик больше не смеялась, слушая их. Ее глаза уже не перебегали с корешка на корешок, а качались как поплавки на волнах книжного моря, открывшегося ей. Она казалась себе совсем крохотной, затерянной в этом океане знаний (а для нее каждая книга была источником знаний) и словно отброшенной шквалом собственного невежества в глубину кресла. Невероятно, непереносимо. Нет, это слишком, в это просто нельзя было поверить.

— Но вы их ведь не все прочитали? — спросила она, словно цепляясь за последнюю надежду.

— Не все, — согласился хозяин и стал еще больше похож на добродушного и ласкового пса. — Те, что на камине, я только собираюсь прочесть в этом месяце.

Это ее совсем доконало. На мраморной каминной полке стояло больше двадцати томов, среди них были довольно объемистые, каких Лучик в жизни не открывала. Одной такой ей хватило бы на месяц, а то и больше, если еще предположить, что она поймет, о чем там речь. А этот человек утверждает, будто за месяц… Она решила, что ей не место в доме, где живут такие образованные люди. Да она недостойна с ними даже разговаривать. Она сделала попытку выбраться из кресла.

— Раз у вас дела, не буду больше мешать. Впрочем, и у меня тоже — пока я с вами разговариваю, огород зарастает сорняками. А потом, говорят, нет лучше соседей, чем те, что сидят по своим домам.

У хозяев было другое мнение на сей счет. Они снова осыпали ее любезностями, почти силой усадили вновь и налили еще стаканчик, который ей пришлось выпить. Им совершенно некуда спешить, уверяли они. И, смеясь, добавили, что сорняк — не волк, в лес не убежит. Этот язык Лучик понимала куда лучше и сразу почувствовала себя свободней. Для приличия похвалила вино, хотя оно еще совсем не настоялось и отдавало кремнем. И тут они, естественно, заговорили о местных винах, спрашивали совета, у кого лучше заказать бочонок вина.

Потом в ответ на ее вчерашнее гостеприимство они показали парк и оранжерею. Настойчиво спрашивали, когда, по ее мнению, стоит подрезывать то или другое дерево, а когда высаживать клубни георгинов. Не поделится ли она семенами настурции, которая цветет в ее прелестном садике? Не укажет ли она человека в поселке, который когда-то был хорошим садовником, может, он теперь согласится поработать у них? На все вопросы она отвечала подробно, рассказывала забавные истории.

В полдень, когда они все трое остановились перед домом, хозяйка предложила ей, если хочет, взять несколько книг. Лучик покраснела, не зная, что и сказать. Хозяин вошел в дом, и вынес три книжки.

— Вернете, когда прочтете. А если любите читать, имейте в виду — вы всегда можете прийти за другими. Книг тут хватает.

Она поблагодарила, как могла, до глубины души растроганная их доверием, и, прижав к груди бесценные сокровища, бережно понесла их домой. Провожали ее до калитки.

Она так растерялась, что забыла в библиотеке корзинку, где под свежими листиками салата прятались шесть свеженьких яичек. На следующий день хозяйка виллы принесла корзинку, и Лучик в благодарность угостила ее клубникой, положив ягоды на лист ревеня.

В следующий четверг, под предлогом покупки у нее овощей, пришел хозяин виллы. Он специально захватил пакетик карамели для маленькой Жозетты, сидевшей за уроками. А через три дня Лучик вернула на виллу одну из книг, которую прочла гораздо быстрее, чем предполагала. История, рассказанная в книге, так увлекла ее, что она не один раз засиживалась до ночи. Целый час проговорила она с новыми соседями о героях романа, словно это были их общие друзья, которых они давно знали.

Дойдя до этого места, Луиза Бюссе опустила книгу на колени и поднесла руки к глазам — она так жадно читала, что они заболели. Пальцы были ледяные, веки горели. Она почувствовала, что по носу стекает слеза, вытерла ее большим пальцем и тут же сунула его в рот, ощутив забытый с детства соленый привкус. Ее охватил озноб. Нет, она не замерзла, а разволновалась. Будто девушка, почувствовавшая на себе чей-то нескромный взгляд. Несколько минут она сидела неподвижно, закрыв лицо руками, и пыталась как бы пережить новое ощущение, что она больше не одинока. Книга, упавшая у нее с колен и утонувшая в складках юбки, стала вдруг такой невесомой, что Луиза даже испугалась: уж не потеряла ли она ее, а может быть, и вообще выдумала… Она быстро опустила руки и нашла книгу.

Когда она снова открыла глаза, солнце уже спряталось за большими деревьями, где ссорились вороны. Вдалеке слышался шум мотора — насос тянул воду из реки: Осень была сухая. Перед домом несколько кур и петух ковырялись в земле.

— Послушай-ка, Селестен, в этой книге о нас с тобой рассказывают. Ты, поди, ничего такого и вообразить себе не мог. Ты ж теперь знаменитость! Про тебя в Париже книгу напечатали. И о Краснушке тоже! Жаль, что она померла. Ей бы это понравилось. Ну, что скажешь?

Старый петух застыл на минуту, затем опустил голову, чтобы почесать шейку.

— Не строй из себя простачка, ты же все прекрасно слышал. Ну, иди спать, уже поздно. Кыш. Давай-ка уводи своих женщин на ночлег. Кш-ш!

Она встала со скамейки и, заложив большим пальцем нужную страницу, загнала, помахивая открытой книгой, птицу в курятник. Аккуратно закрыв дверцу от лисы, которая уже утащила у нее Краснушку и Хромоножку, она прошла к себе и зажгла лампу.

Пора было ужинать, но она даже не вспомнила об этом. Ей не терпелось узнать, чем кончится рассказ о женщине, так похожей на нее, что ошибиться было невозможно. Торопясь добраться до событий, ей неизвестных, она пропустила несколько страниц, однако снова увлеклась историей, которую хорошо помнила:

Февраль в тот год выдался очень холодный. Выпало много снега, и на дорогах было скользко. В один из вторников, когда она отправилась кое-что купить в поселке, Лучик слишком резко затормозила на площади и упала с велосипеда. Два свидетеля этого происшествия бросились поднимать ее, но она испустила крик, когда ее взяли за правую руку, и побледнела так, что всех перепугала. Ее довели до кафе, дали выпить водки и пригласили врача, чтобы он осмотрел ее. Тот посоветовал отправиться в больницу: у нее был вывих плечевого сустава.

— Нет, доктор, ни за что не поеду. Кто будет кормить моих кур и цыплят, если меня там оставят? Ну а потом, вы же сами можете вправить мне плечо.

Врач скривился, вправляя мощное плечо плотной женщине, а она стиснула зубы от боли. Ей прибинтовали руку вдоль туловища, и кто-то вызвался отвезти ее домой на машине. По счастливой случайности, соседи, несмотря на холодную погоду, вышли пройтись у себя в парке. Услышав необычный для этих мест шум автомобиля, они появились у калитки и, как только узнали в чем дело, изъявили готовность помочь. Прежде всего было решено, что питаться она будет пока на вилле, так как приготовить себе одной рукой ничего не сумеет.

— Вы очень любезны, и я не отказываюсь. Но меня беспокоит не то, что я буду есть, а что будут есть мои куры и цыплята. Как же мне управиться, если я такое чучело?

— Не волнуйтесь, мы поможем.

Они и вправду помогли. Поскольку Лучику было не под силу и огонь в печи развести, для нее устроили спальню в одной из гостевых комнат, и она оказалась в доме на полном обеспечении. Трижды в день хозяин виллы ходил с ней к дощатым курятникам и раздавал синтетические гранулы белым цыплятам и дробленое зерно огненно-рыжим курам. Лучика очень смешило, что парижанин вместе с ней шлепает по помету.

— По такому делу свои красивые туфли замараете. Надо бы вам сапоги купить. Ну и повезло же мне с любезными соседями.

В марте стало теплее. Лучик уже оправилась от шока, но с прикрученной рукой была наполовину беспомощна. Продав несколько сотен трехмесячных цыплят, новых она не взяла, так что теперь у нее было меньше хлопот, и она почти справлялась сама со своим хозяйством. Правда, жила она все еще у соседей, и радуясь их дружескому участию, и огорчаясь, что стала для них обузой. Не в силах толком помочь хозяйке виллы, она часами просиживала у камина, читая книги, которые выбирала в библиотеке. Лучик упорно дочитывала каждую книгу до конца, даже если не все в ней понимала.

— Что-то очень запутано, — говорила она, — вот и приходится до конца добираться, если хочешь понять, что к чему. Ну, а под конец, глядишь, и правда разберешься.

Часто на вилле бывали гости. Это приезжали парижане, они оставались к обеду, а иногда и ночевать. Ей представляли гостей, и она присматривалась к ним. В основном это были художники, одевались они как-то чудно, громко говорили и всех на свете ругали. Остальные были похожи на служащих, каких она видела в субпрефектуре, эти с нежностью говорили о любимых книгах. Большинство гостей, как только ей их представляли, тут же делали вид, будто не замечают ее, боясь встретиться с ней глазами, но некоторые, наоборот, сочувствуя ее несчастьям, старались чаще к ней обращаться. Она охотно отвечала на их вопросы, ей было очень приятно, что такие образованные (а может, и знаменитые) люди ею интересуются. Некоторые даже были так любезны, что провожали ее через дорогу к птичнику.

Однажды хозяева представили ей американского профессора с женой и приехавшего с ними японца, про которого сказали, что на родине он считается одним из самых талантливых писателей. Лучик была страшно разочарована, когда за столом заговорили на иностранном языке, и она сначала не понимала ни единого слова. Впервые с тех пор, как жила на вилле, Лучик почувствовала себя там совершенно чужой. Хозяева дома, правда, время от времени обращались к ней по-французски, предлагая хлеба или еще кусочек жаркого, но тут же переходили со своими гостями на какую-то несусветную тарабарщину. Это было тем более неприятно, что всем им было очень весело и они хохотали.

Тем временем Лучик украдкой поглядывала на того, кто был так похож на китайца и, к ее крайнему изумлению, лучше всех одет. Он один был в белоснежной рубашке и при галстуке. Когда его представляли ей, он очень низко поклонился, а теперь сидел за столом удивительно прямо, положа руки на скатерть. Иногда она встречалась с черными, пронзительными его глазами, и он слегка склонял голову, обнажая очень белые и, конечно, очень крепкие зубы. Лучик была смущена, потому что все это совершенно переворачивало ее представления о желтокожих, которые, по ее разумению, хоть и не такие дикари, как африканцы, но все же вряд ли могли быть культурными людьми. А этот — первый, кого ей суждено было увидеть, — просто восхищал ее своими хорошими манерами и живостью взгляда. А кроме того, это ведь был писатель!

Постепенно ухо ее привыкло к мелодике речи, и ей показалось, что то там, то тут она различает несколько английских слов, которые она учила вместе с Жозеттой, когда та ходила в первый класс коллежа. Она прислушалась и узнала еще несколько слов. Это было откровением: то, что учила племянница и что, казалось ей, не имеет решительно никакого применения в жизни, имело это самое практическое применение. Вот ее соседи, ведь тоже наверняка учили английский в школе, а теперь могут разговаривать не только с американцами, но даже с японцем. Она решила, что попросит Жозетту, которая теперь уже стала взрослой и работала, позаниматься с ней английским, и жалела, что не догадалась сделать это раньше.

А пока она вслушивалась изо всех сил. Не понимая ни одной фразы, но довольно часто улавливая отдельное слово, она всякий раз очень радовалась этому и уже горела желанием вступить в общий разговор. Подали сыр, а ее бокал был пуст. И тут она снова встретилась взглядом с японцем, который опять склонил голову. Схватив вдруг свой бокал, она, густо покраснев, протянула его гостю.

— Please, — выговорила она.

— Do you speak english?

— Yes, — ответила она отважно.

Все, кто сидел за столом, повернули к ней удивленные лица и на минуту замолчали. Японец, наполнив бокал, обратился к ней с длинной церемонной фразой, на которую она доверчиво ответила:

— Thank you.

Тогда американцы, обращаясь к ней, заговорили оба одновременно. Мужчина без конца смеялся и даже запросто похлопал ее по руке. Она не понимала ни слова, только согласно кивала, смеясь вместе с ними. И после каждого ее кивка на нее обрушивался новый каскад непонятных слов. Под конец, повинуясь голосу совести, она отрицательно замотала головой. Тогда американец, как будто ему непременно надо было переубедить ее, заговорил громче, отчаянно жестикулируя. Глаза ее блестели, щеки горели, что делать, она не знала. Отведя взгляд, она дождалась, пока словесный шквал утих, подняла свой бокал и сказала:

— За ваше здоровье!

— Здоровье! — подхватил японец по-французски с сильным акцентом.

— Prosit! — сказали американцы.

— Prosit! — повторила Лучик и осушила бокал. Конец обеда был веселым. Снова оживился разговор между гостями и хозяевами, но теперь они то и дело оборачивались к ней, будто непременно хотели знать и ее мнение. Когда все смеялись, она хохотала громче всех, так, что у нее даже заныло больное плечо. Но Лучик не обращала на это внимания, она была на седьмом небе. Никогда никто из гостей, приезжавших к ее соседям, не нравился ей так, как эти иностранцы, которые думали, будто она понимает их язык.

Кофе пили в библиотеке. Она оказалась возле японца, с чашкой в руках он на минуту отделился от остальных гостей, рассматривавших на полках названия книг. Лучик протянула здоровую руку к сахарнице и сказала:

— Sugar.

Он легким кивком поблагодарил ее, а потом что-то серьезно объяснил, не отводя своего беспокойного взгляда. Как ей хотелось понять его! Как хотелось ближе познакомиться с этим странным человеком! От собственной беспомощности она стала совсем серьезной, замолчала. Затем широким жестом обвела комнату и, безнадежно вздохнув, сказала:

— Books, books…

И увидела, как брови у японца взметнулись вверх. Он улыбнулся, ничего не говоря, встал и пошел за своим портфелем. Вынув из него маленькую книжечку, он раскрыл ее и что-то написал на последней странице. Потом протянул ей, произнося какие-то слова и низко кланяясь при этом. Лучик по наитию поняла, что это — подарок, сувенир, который он дарит ей в память о таком важном для нее дне. Она с благоговением приняла подарок и, даже не взглянув на него, прижала к сердцу.

— Спасибо, мсье, — сказала она. — Вы и не догадываетесь, какая это для меня радость. Впервые писатель дарит мне книгу. И я очень счастлива получить ее от человека, с которым мне было так приятно беседовать. Я не все поняла, но, поверьте, самое главное — я принимаю ее всем сердцем. Еще раз спасибо.

Японец улыбался, показывая все свои ослепительные зубы. Хозяин дома перевел ему эту маленькую речь, на что тот ответил фразой, оставшейся непереведенной. Американцы захлопали в ладоши, и Лучик снова почувствовала, что краснеет. Подали коньяк, но она отказалась: у нее ведь была только одна рука, а расставаться ради коньяка с ценным подарком ей даже на минуту не хотелось.

Вскоре иностранцы собрались уезжать, их провожали до машины. У Лучика в глазах стояли слезы, когда японец в последний раз поклонился ей. А когда автомобиль проезжал мимо калитки, она взмахнула рукой, в которой была книга, и прокричала:

— Good bye, good bye!

— Вы никогда не говорили, что знаете английский, — сказала ей хозяйка дома.

— К сожалению, не знаю, но очень хотела бы его выучить. Ради того только, чтобы прочесть эту книгу. Скажите, пожалуйста, что он мне написал?

Мадам Дюбуа открыла книгу, но перевести не смогла: надпись, как и сам текст, была на японском языке.

Луиза Бюссе отшвырнула книгу на середину стола, нарушив безмятежную прогулку трех мух, которые яростно набросились на лампу. Теперь, когда мотор у реки умолк, только их жужжание продолжало ее раздражать. Наконец мухи заметались в кругу света, падавшего от лампы, и расположились на столе. Одна из них даже посягнула на соблазнившую ее своей белизной страницу книги. Луиза не сделала ничего, чтобы прогнать ее.

Опьянение прошло. Книга разочаровала ее. Плохо вправленное плечо теперь ныло, будто к перемене погоды. Она так и осталась сидеть, облокотившись на стол, и следила за мухой, которая медленно ползла вверх по левой странице — точно поднималась по лестнице. Луиза мучительно размышляла.

Впервые в жизни она обнаружила, что автор книги согрешил, солгал. Никогда раньше она бы и не подумала, что такое возможно. Она любила книги, благоговела перед ними именно потому, что в них все должно было быть правдой. Она верила всему, о чем в них рассказывалось. Это непременно где-то с кем-то происходило, и, читая, можно было узнать об этом, увидеть все как бы своими глазами, словно присутствовать при этих событиях. А теперь все было под сомнением. Если лгала эта книга, почему не быть вранью и во всех остальных, прочитанных ею за последние пять лет, с тех пор как Дюбуа поселились на вилле?

Ведь история «Лучика» — это ее собственная история, и никто лучше ее не мог знать, как все было на самом деле. Все в этом рассказе верно: и подробности из времен детства, и про ее семью, и про курочек, и история с плечом, был даже японец, обедавший однажды на вилле, которому она действительно сказала три слова по-английски. Все было так, кроме одного: японец ей ничего не дарил. Никогда ни один писатель не дарил и не надписывал ей своей книги. Вот в чем дело. И уж этой лжи она не могла проглотить, именно это встало у нее поперек горла, совершенно отбило ей аппетит, хотя давно пора было ужинать.

И Луиза загрустила, потому что ведь и правда, как приятно было бы получить в подарок от знакомого писателя его книжку, на которой он написал бы несколько строчек специально для нее. Никогда она до такого и не додумалась бы, а теперь ей казалось, что именно этого ей и не хватало, чтобы быть совсем счастливой. Если бы была у нее такая книга, ну специально для нее написанная… Но ведь это невозможно. Она всего лишь крестьянка, бедная женщина, знакомая только со своими соседями да еще кое с кем из жителей поселка. С чего бы писатель мог заинтересоваться ею?

А муха все сидела на книге и чистила лапки в ожидании своей доли обеда. Луиза смотрела на нее, не в силах сдвинуться с места, и думала, что все книги лживы и ложь эта — жестока. Муха поднималась и спускалась по странице, как по лестнице. С грустью Луиза следила за ее движениями и вдруг заметила, что муха оставила маленькое черное пятнышко, будто запятую, — там, где ее не должно быть.

— Ну, нет! Ты уж пакости где-нибудь в другом месте, слышишь?

Она взмахнула рукой, чтобы прогнать муху, и нечаянно перелистнула несколько страничек. Книга раскрылась там, где под заголовком было что-то написано от руки. Она наклонилась и прочла:

«Мадмуазель Луизе Бюссе, которой эта книга кое-чем обязана, от ее соседа, не смевшего признаться, что у него есть другое имя и что он — писатель. Жан Шампион-Дюбуа».

Поздно вечером, готовя ужин, Луиза смеялась сама над собой и, взбивая омлет, приговаривала:

— Вот, Лучик, какая история. То-то я себе говорила, что автор, должно быть, меня знает… И неудивительно! А я-то считала его вруном… Он просто кое-что присочинил для пущей складности. И ведь хороший рассказ получился. Надо, чтобы Жозетта непременно прочла его.

КРИСТИАНА БАРОШ

Перевод Н. Жарковой

Часы

Наплыв посетителей еще не начался. Выложенный старинным изразцом зал, две обезьянки под винтовой лестницей — так и чудится, что они уже много веков все скользят и скользят вниз по лианам, — чуть облупившиеся зеркала и вытертые, облезшие диванчики; нет, кажется, даже канонада не нарушила бы этого потаенного порядка, заведенного по прихоти минувших лет, дабы надежнее сгустить пространство в застывшее мгновение. И не сковывает ли возраст точно так же человека, где бы он ни находился? Во всяком случае, так говорят. Но у Л. это утверждение звучит несерьезно. Просто переступаешь порог вместе с нынешним годом, нынешним его бегом и входишь в зал, где все остановилось. Нет, вернее, ловко увернулось, как сорванец в дерзком прыжке, показав нос будущему. У Л. можно мечтать о былом, не впадая в мракобесие и ересь.

Есть тут свой дежурный краснобай и хвастун, он разглагольствует в центре зала — положил руку на поручни, а сам полуобернулся к вращающейся двери, полусоглашаясь на призывный взгляд какой-то длинноволосой девчонки, и оттачивает свои глупые остроты в ожидании, что кто-нибудь пригласит его отобедать. А рядом старый морж, до краев налившийся минеральной водой «виттель» — с тех пор как ему запретили пить коньяк, этот надеется на появление жеманной дамочки в чесуче и с зонтиком. Впрочем, чего еще ему ожидать? Его время давно миновало.

Литературный критик тоже на месте, в своем излюбленном уголке у дверей. Видны лишь листы бумаги, разбросанные на двух столиках, и над ними проносится целая гамма его шумных вздохов. Положа руку на сердце, этот тип заслуживает только казни, но, видит бог, я человек незлой и не желаю быть злым, и дозволительно ли мне, о господи, сказать, что это создание тебе не слишком удалось?

Знаменитые посетители. Они только промелькнут здесь. Замечают ли они меня? Конечно. Но они проходят, поглощенные своими делами, а главное дело их жизни — это они сами. А другие? Они для этих людей ничто, или пока еще ничто, или уже ничто. Вот эти потихоньку перемалывают все своими фарфоровыми блестящими зубами, правда, у них все шансы на успех, и прежде всего — собственные челюсти, намертво вцепляющиеся в жирный кусок.

Через четверть часа, как и каждый вечер, проскользнет нимфа с туго обтянутым джинсами задиком и пронесет его на уровне стареющих физиономий; ягодицы ее моложе лица, очень кстати затемненного капюшоном. Ах, совсем забыл молодого человека с большим псом, он сидит, ссутулившись позади своей афганской борзой, от ее дерзкой морды отскакивают дамочки, с которыми пес пожелал познакомиться. Ох, до чего же хорош, слов не хватает! Человек и пес переходят в другое место и терпеливо ждут над стаканом чая с лимоном. Опасаться нечего, они приходят всегда, он к этому привык.

Аккуратно, каждый вечер, в половине седьмого, пожилая дама усаживается рядом со святая святых, где обедают посетители. Такая ли уж она пожилая на самом деле — трудно сказать: проворно движутся ее руки, неустанно работающие вязальными спицами, руки, обтянутые белыми, безупречно чистыми перчатками, которые постепенно лишь чуть сереют от прикосновения к белой шерсти, и это тоже своего рода веха времени. Ровно в восемь она уберет свое вязание в роскошную белую сумочку, которая находится в явном несоответствии с ее изрядно потрепанными туфлями, и наденет чистые перчатки. Внимательный человек может в эту минуту заметить, что пальцы у нее тонкие, но без ногтей, совсем без ногтей.

Мсье Казес улыбнется ей и подведет к угловому столику, всегда именно к этому — отсюда видны сразу оба зала.

Никогда она не произносит ни единого слова, ее обслуживают и всегда подают одно и то же: жаркое, овощи, то же пирожное от сестер Татен, тот же кофейничек и целую груду сахара, который она, обмакивая в кофе, потихоньку сосет.

Пожилая? Нет, не по-настоящему пожилая. Волосы у нее до сих пор очень черные — единственное, так сказать, яркое пятно — если не считать черного кофе — среди окружающей ее белизны. Потому что пальто, туфли, платье, сумочка — все это ослепительно белое. И лицо тоже очень бледное.

Иногда к ней за столик подсаживается милая, безвкусно одетая щебетунья дамочка, что-то поклюет из своей тарелки, пошепчет что-то соседке на ушко, пожмет ей руку и исчезнет, послав на прощанье смешок и схватив напоследок еще кусочек с тарелки. А та ничего не отвечает, ни о чем не спрашивает. Да и слышит ли она вообще свою собеседницу? Она — само молчание.

Глаза у нее очень светлые, голубые, просто невыносимо голубые. Иногда она надевает крошечные очки — в золотой оправе полумесяцем — и читает. Вернее, проглядывает газету. Что она читает? Читает «Монд» и еще какую-то немецкую газету, название которой я не запомнил. Страницы она поворачивает щипчиками. Да, да, щипчиками, хотя шрифт «Монд» почти не пачкает пальцев. И гарсон, тоже в белом фартуке, приносит ей чуть-чуть помятые газеты вместе с чашечкой чая — она заказывает себе чай в ожидании обеда. Странная она, эта Белая Дама.

Прошло первое изумление после первой с ней встречи, прошло и первое изумление, когда я вновь обнаружил ее у Л. — неизменную и все же всякий раз незнакомую, потому что, как ни странно, черты ее лица почему-то не запоминаются. Стоило мне выйти из кафе, как я уже их забываю. А ведь сколько раз я видел эту даму! Вернее, сколько раз я к ней приглядывался, изучал, все равно ничего не оставалось в памяти, кроме общего впечатления какой-то белизны, и впечатление это нисколько не менялось с течением времени. Да, так оно все и было.

А потом однажды вечером случилось нечто.

Неподалеку от нее сидели два господина. Костюмы шерстяные, серо-стальные с искрой, глаза светлые, словно только что промытые, седоватая шевелюра. Шестидесятилетние, в достатке, неброские. Говорили они вполголоса, но, когда обычный гомон вдруг падал, становились слышны их голоса, металлические, резкие, звучащие как удар клинка о клинок.

Два пива, четыре пива, и каждая его порция сопровождалась привычным движением локтя. Один из них спросил: «Wieviel Uhr ist es?»[20] — и второй вынул из жилетного кармашка часы-луковицу, откинул крышку простым нажатием пальца. Раздалось мелодичное треньканье. Мне, профану в таких вопросах, подумалось, что звуки эти свежи, как звуки спинета. Часы были круглые, старинные, золотые с синей эмалью и висели на цепочке тоже вполне архаического вида.

Руки в белых перчатках застыли в воздухе, потом снова затанцевали, но что-то явно разладилось в их движениях. Они вдруг стали скованными, затрудненными, какими-то неловкими. Блюдечко соскользнуло на пол и разбилось тоже с мелодичным звоном.

Тем временем два господина расплатились и ушли.

Белая Дама последовала за ними, к великому изумлению Армана — чашка с кофе, еще наполовину полная, сахар рассыпан, он застыл у столика, широко открыв глаза, а она исчезла с необычной, необъяснимой живостью.

А я последовал за ней.

Впервые я увидел ее во весь рост. Она оказалась высокой, и в походке ее чувствовалась та легкость, которая невольно наводит на мысль о балетных пачках и пуантах. Танцовщиц даже в «цивильном платье» узнаешь по постановке головы, по манере ставить ногу. Эта наверняка в свое время танцевала, и, ей-богу же, мне было приятно — за нее. Ноги до сих пор очень красивые.

Вот тут-то я по-настоящему задумался, сколько же ей может быть лет, и никак не мог определить ее возраст.

А те двое были далеко впереди. Они вошли в какой-то ресторан на бульваре, обязанный своей репутацией не так талантам своего хозяина, как близости к Сен-Жермен-де-Пре. В этом квартале такое бывает сплошь и рядом.

Белая Дама остановилась. Я подумал было, что она остановилась в нерешительности. Но нет, она просто раздумывала. Потом вошла в телефонную будку, набрала номер. Решительным движением. Перчатки на глазах стали серыми, но она даже внимания на это не обратила. И это было самое удивительное.

У меня создалось такое впечатление, будто она что-то кому-то приказывала. Она не просила, она требовала. Потом улыбнулась, как девочка, прикрыв ладонью рот. Должно быть, разговор кончился для нее удачно.

И тут она заметила меня. Поджала губы. Подошла ко мне и бросила:

— Не вмешивайтесь вы в это дело.

Голос у нее был низкий, нежный и повелительный.

Я зашагал прочь. Но потом вернулся по улице Сен-Гийом, стараясь, чтобы она меня не заметила. А она стояла на углу улицы Сен-Пэр и нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

Проезжавшая мимо нее машина замедлила ход и остановилась в боковом проезде. Кто был за рулем? Женщина — тоненькая, элегантная, по-видимому богатая, о чем говорил весь ее облик. Не знаю, прав я или нет, это, скорее, угадывается, но, по-моему, если женщина готовится или расположена уступить мужчине, это сказывается даже в ее туалете.

Эта явно не была распутницей, нет, нет, возможно, даже не охотилась она за мужчинами. Красивая, да, как бывают красивы сорокалетние женщины — именно их прошлое, скупые его отблески как бы заигрывают с вами и выдают приобретенный опыт и то, что осталось непознанным. Мне нравятся сорокалетние женщины.

Она явно с чем-то не соглашалась. Моя Белая Дама указала ей на ресторан, вынула из сумочки деньги. Ее собеседница пожала плечами, протянула Белой Даме ключи от машины и долго еще с гримаской досады глядела вслед своему удаляющемуся белому автомобильчику.

Женственная машина. Я хочу сказать — трудно себе представить, чтобы из такой машины вышел мужчина. Не то чтобы она была слишком маленькой или неспособной на спортивные рекорды, нет, тут все гораздо тоньше. Машина со своими капризами, машина-самка.

Оставшись одна, незнакомка, видимо, преодолела последние колебания — глядя на свое отражение в витрине, она поправила волосы и только после этого вошла в ресторан. Меня почему-то всегда трогают такие вот жесты.

Я видел, как ее провели к столику и как она села. Немцы оказались неподалеку от нее.

С минуту я еще подождал, не зная, в сущности, чего именно жду. Мне хотелось понять, просто понять, и я принялся ходить по тротуару на противоположной стороне. Однако ничто не возбуждало моего любопытства, ничто его не питало, и вскоре я почувствовал, что к вечеру похолодало — поднялся несильный, но холодный ветер. До сих пор я его как-то не замечал.

В сущности, эта банальнейшая, с какой стороны ни поглядеть, история заняла меня как раз в те часы, когда я, перед тем как отправиться домой, по обыкновению заглянул ненадолго к Л., выпить там свою кружку пива.

Живу я один и работаю тоже один в самом дальнем конце здания, в кабинете, который как бы бдит над суетливым муравейником нашего министерства и выходит в пустыню коридоров. Мне там скучно. Конечно, ко мне в кабинет заглядывают проконсультироваться по тому или иному вопросу, спросить мое мнение, получить указания, но все это чисто профессиональные отношения, а не по-настоящему человеческие и даже не слишком приятные, потому что вызваны они служебной надобностью, а отнюдь не личной. Со мной разговаривают — еще бы, ведь я начальник, — но со мною не общаются. А у Л., окунувшись в чуть искусственное тепло от выпитого пива, я вдруг начинаю верить, что чужие слова адресованы именно мне, проторчавшему целый день в кабинете с высоким потолком, скупо залитом светом, и мне в зеленовато-белой полутени кафе Л. кажется, будто я словно сквозь сито пропускаю через себя и отбрасываю прошедший день, чтобы начать ночь.

Ибо я существую ночью. Это совсем иная ипостась жизни, вовсе не та, что зовется бессонницей. Просто ночная форма существования.

Окна мои выходят на небольшой сквер, прилегающий к Schol Cantorum[21]. Мой первый… рефлекс, что ли, при возвращении домой — это открыть окна, впустить в комнату поток музыкальных звуков, вырывающихся из классов школы. Их всплески движутся на меня грозным приступом, прихватывая по дороге запахи листьев и влажной земли.

Непрерывный гул машин доносится сюда приглушенно, и я лишь знаю, что он есть, но не слышу. Внезапно на этом звуковом фоне отчетливо прозвучит клавесин, фортепьяно, гобой, флейта, как обращенная ко мне весточка минувших, но неутраченных времен.

Я живу здесь в непрекращающемся водовороте эпох, и сердце мое наполняется радостью. Да, я безгранично счастлив, остановившись на этом рубеже; иногда я переступаю его: оконные проемы моей комнаты могут служить также и дверьми. Я перешагиваю балюстраду, проскальзываю под деревьями и жду своей музыкальной какофонии у самых ее истоков, если только меня не соблазнит импровизированный концерт.

Служитель закрывает глаза на мои эскапады. Его сын учится по классу фортепьяно и упражняется в школе допоздна уже после окончания уроков. Не взглянув даже в мою сторону, служитель возвращается прикрыть ставни. Мы оба знаем, как нам следует держаться в отношении друг друга. Иногда зимой, когда стемнеет, я аккуратно подметаю аллеи и лужайки, набиваю полные мешки сухих листьев, а он на следующее утро выносит их на тротуар. Не будучи знакомы, мы с ним удивительно понимаем друг друга.

В самом начале лета, когда идут экзамены, я дипломатически заболеваю простудой, и целыми днями могу сидеть у себя в комнате, и эта странная музыка обрушивается на меня сверху, словно небесные хоры.

Я с умыслом не пытаюсь узнать, что именно слушаю. За двадцать лет я мог бы изучить репертуар лучше всякого дирижера. Но мне это ни к чему, я не знаю ни имен композиторов, ни названий их произведений, я узнаю только инструменты и еще, правда приблизительно, некоторые мелодии.

Но все это увело меня слишком далеко от Белой Дамы.

Итак, в течение нескольких дней я еще размышлял обо всем виденном, но только потому, что дама не появлялась, как всегда, в 18.30 у Л. Не совсем так… однажды уже к вечеру примерно через неделю после ее неожиданного ухода из кафе я столкнулся, выходя из павильона Марсан, с обоими немцами в серых костюмах в сопровождении крикливой дамы, играющей под девочку. Я посмотрел на них, она посмотрела на меня, и я обернулся, посмотрел ей вслед, потому что походка этой дамы напомнила мне кого-то или что-то. И тут я, на минуту забыв о своих ежедневных заботах, вспомнил вдруг о Белой Даме и спросил Армана, что случилось с нашей героиней.

— Не видать что-то, — ответил Арман, — с того самого дня не видать.

Должно быть, интересовался ею только я один.

Вскоре в газете появилось сообщение об одном происшествии: в саду Тюильри обнаружили труп убитого человека, и я забыл о своих маленьких заботах. Поначалу решили, что речь идет об одном из грязных преступлений, где секс и деньги играют равную роль. Какой-то юноша в темных очках крикнул полицейскому на улице Мон-Табор, что «какого-то типа пришили у спуска позади Льва», и бросился бежать как безумный, пользуясь тем, что уже стемнело. Полицейских, прибывших на место преступления не слишком поспешно — они считали, что их побеспокоили зря, — чуть было не затерли в толпе. Казалось, что все одновременно решили вдруг выбраться из этого нового «оленьего парка». Тут полицейские прибавили шагу. Мертвец, если только так можно выразиться, и в самом деле существовал!

По первому взгляду, умер он своей смертью. Одежда не смята, почти не тронута, во всяком случае, ничего непристойного; набитый немецкими марками бумажник и паспорт — на месте. Ничего, ровно ничего не похитили у Руперта Хольта: ни золотой зажигалки, ни золотого портсигара. Ни следа пули, ни ножевого удара, ни следов удушения, ни проломанного черепа. Ничего.

Посольство провело скрупулезное расследование, однако не предавая гласности то, что удалось выяснить: действительно, это немецкий подданный, промышленник, владелец небольшого предприятия, поставлявшего электронную аппаратуру, микрофоны и звукоуловители.

Однако вскрытие показало такое, что посольство вновь взялось за дело — на сей раз с меньшим жаром. Судебный врач обнаружил поначалу только одну аномалию — в подмышечной впадине кусок пересаженной кожи. А под ней — татуировку. Убитый оказался бывшим эсэсовцем. После этого врач внимательно обследовал тело и обнаружил под нижним ребром след укола. Вопреки всякой очевидности укол был произведен тонким шприцем в направлении сердца.

Поиски облегчались, достаточно было сделать еще один шаг. Возможно, никто бы не сделал этого шага, если бы в редакции пяти-шести крупных газет не пришли анонимные письма с жизнеописанием убитого.

Ничуть не сходным с тем, что было уже вроде бы общеизвестно. Руперт Хольм? Нет: Рудольф Махт, по кличке Мясник. Шестьдесят два года. Сначала в Освенциме, потом в Равенсбрюко отбирал людей для газовой камеры. Время от времени развлекался — вырывал неуступчивым девушкам щипцами ногти или вгонял под ногти вязальные спицы. Исчез еще до конца войны. Испарился. Сначала его объявили дезертиром, потом внесли в список убитых, а некоторые утверждали, будто он удрал в Аргентину и живет там как штатское лицо, потихонечку и незаметно. Впрочем, кто мог утверждать это с полной достоверностью? Так или иначе, в Равенсбрюке он был в свое время разжалован и послан на русский фронт — его поймали с поличным на воровстве. Этот гнусный палач посмел посягнуть на плоды неусыпных трудов великого рейха!

Прошлое его компаньона, подавленного всем происшедшим, не было ничем скомпрометировано. Конечно, он никогда бы даже не мог предположить… Нет, нет, у убитого ничего не взяли. Впрочем, исчезли часы с синей эмалью. Но удивительного тут ничего нет: очевидно, их взял тот, кто первым обнаружил труп. Поди теперь найди его!

«Франс суар» поместила большую статью о судьбе бывших нацистов, ускользнувших от Нюрнбергского процесса. «Монд» напечатала всего пять строчек на седьмой полосе, а «Фигаро» писала о военных трофеях, о всех этих музейных редкостях или ценностях, находившихся в частных коллекциях и после пыток попавших в руки новых хозяев. А еженедельники, исходя из своей принадлежности к той или иной партии, разглагольствовали об относительных достоинствах поздней мести, которая, мол, все равно что остывшая котлета, или распространялись на тему о лагерях: «Лагеря, лагеря — тут сам черт ногу сломит!» Короче, происшествие это заинтересовало меня постольку, поскольку я сделал вывод из первых же статей, что убитый был тот самый немец, которого я видел у Л.

Совпадение позабавило меня и, конечно, не помешало отправиться в отпуск. Я выбрал ту часть Туниса, где так приятно смотреть, как из рук умельцев выходят гончарные и фаянсовые изделия.

Склонен ли я вообще к созерцанию? Возможно, что и так. Во всяком случае, я могу часами любоваться ловкими движениями мастера, легко касающегося пальцами тяжелой красной глины, которая вдруг становится округлой, пустотелой, утончается или грубеет. В гончарном ремесле есть прелесть созидания, исполненного чинной важности. Если этот медлительный и поглощающий все внимание труд и несет с собой радость, то радость не улыбчивую, а скорее глубокомысленную, чуть ли не молитвенную.

Когда я возвратился в Париж, когда существование мое вновь вошло в рамки обычного распорядка и когда в один из первых же вечеров я заглянул к Л., Белая Дама уже вернулась.

Мне показалось, что она изменилась. О, я и сам не знал, в чем именно, и даже не сразу это заметил. Она сидела здесь, и это уже было немало, вся в белом, если не считать черноты волос, с вязанием в руках или с газетой.

Может быть, она меня и заметила, но даже и бровью не повела. А ведь должна была бы меня узнать.

Такая же невозмутимо спокойная, как и раньше. Но в отличие от прежних долгих вечеров, когда ничто не нарушало ее серьезной сосредоточенности, теперь по сомкнутым ее губам временами пробегала улыбка. Лицо Белой Дамы озаряла безмолвная радость, обращенная только к себе одной, даже на месте она не могла усидеть, то и дело вставала без причины. Без всякой причины.

Осень в нынешнем году не затянулась надолго, и зима уже зарождалась где-то там, под палой листвой, которую я устало сгребал в кучи. Музыка — вот это было нечто новое и неожиданное — отошла от меня.

Не то чтобы я ее не слышал, нет, я не то хочу сказать, но я ее просто не слушал. Она звала, а я не шел на ее зов, и я подумал, что старею. Множество горьких мыслей приходило мне в голову, и они губили маленькие мои радости, которым я, впрочем, не придавал большого значения и которые постепенно улетучивались, против чего я был — увы! — бессилен.

Весной все это было забыто. Ко мне домой в буквальном смысле слова вновь властно ворвались удары смычка. Этот порыв словно бы влек самого себя, как рыбу — удочка. Когда я очнулся, то увидел, что стою под окнами школы, слушаю с прежним восторгом, но как и когда я пробежал под деревьями — не помню.

Игру на скрипке сопровождал довольно посредственный аккомпанемент, и скрипач гневно и требовательно-властно кричал своей юной аккомпаниаторше:

— Быстрее, ну быстрее же! А теперь largo. Прибавь темпа, это же не andante. До чего же ты плохо играешь, бедняжка!

Ему было лет двенадцать-тринадцать. Белокурые, слишком длинные локоны, глаза черные, огневые, искусанные до крови губы, разжимающиеся, только чтобы нетерпеливо бросить жесткие слова. Великолепные руки.

Он почувствовал мой взгляд, выдержал его, хмуря брови, и, должно быть, угадал, что я разрываюсь между желанием слушать и дальше его игру и желанием поскорее бежать отсюда. Я сгорал от стыда за свою нескромность. Оказывается, и в пятьдесят лет меня так же легко разгадать, как и прежде, а это уж непростительно.

Почти бессознательным движением он нагнулся и показал мне на свою скрипку: что ты хочешь, чтобы я тебе сыграл? Ну, говори же!

Я промурлыкал какой-то мотив. Мелодия Баха? Слишком это легко. Я оперся о балюстраду, глядя куда-то вдаль. Однако я видел улыбающуюся девушку, ее тоже захватило волнение юного скрипача, и она аккомпанировала сначала под сурдинку, потом поднялась почти до его уровня. Во всяком случае, мне так показалось.

Сколько времени мы предавались этой игре? Я насвистывал несколько нот, и все. Я был неспособен назвать то, что я хочу услышать, в ответ раздавался короткий смешок, и тут же мое пространство и мое время заполняла музыка. Но вот чья-то властная рука открыла дверь, включила свет. Мы уставились на служителя в смущении, как совы, ослепленные сиянием дня.

В этот вечер я сидел у себя в спальне, прижавшись лбом к оконному стеклу, я даже не поужинал. Еду мне заменило нечто похожее на… на то, что можно было бы назвать душевной близостью. А это, согласитесь, стоит ужина.

На следующий вечер кто-то поцарапался в мое окно. Это оказался школьный служитель. Он держал за руку моего скрипача.

— Я привел его к вам, он хочет вас видеть.

Мальчик смотрел на меня, я молчал, и, по-моему, это могло длиться до скончания века. Но вот он открыл футляр своей скрипки, а я достал свою старенькую крестьянскую дудочку. Когда через два часа служитель пришел за моим гостем, мы столько успели сказать друг другу, не произнеся ни слова, что с ума можно сойти.

Дважды в неделю, а иногда и трижды мальчик пересекал сквер, перебирался через низенький каменный парапет, открывал мое окно. Чаще всего я уже ждал его. А когда меня не оказывалось дома, он устраивался в кресле и извлекал из дудочки несколько не связанных между собою нот, как нельзя лучше олицетворявших мое собственное одиночество.

Мало-помалу я привык к нему, и он рассказал мне свою историю. Он был из семьи музыкантов, его дед или прадед был великим виртуозом — еще при царе, и мальчик мечтал стать столь же знаменитым, как и его славный предок, чье имя мне, однако, ничего не говорило.

Были они бедны. Вернее, бедны наполовину: когда-то давно у их семьи в Лотарингии и Польше были свои замки и поместья. А у них с матерью оставалось лишь немного денег. А это не одно и то же. Я понял, что они живут воспоминаниями о минувших счастливых днях, что отнюдь не украшает день сегодняшний.

Воспитывали его женщины, они боготворили мальчика за его талант, за его грядущую славу, а он от души презирал их.

— Твердят: музыка, музыка, а одна только Соня Вальбжехова любит музыку, как ты любишь, остальные же… все эти дурочки только и думают что о славе. Ну да я прославлюсь! Вот увидишь, буду самым, самым великим музыкантом, но это только потому, что я люблю музыку.

Голос его уже ломался, срывался на высоких потах, когда его что-то раздражало — люди или их поступки.

Отныне я заглядывал к Л. только на минутку. Хмель иного рода ждал меня на улице Сен-Жак.

Клянусь, что мои отношения к этому мальчику были самые возвышенные. И если бы меня спросили, кого я мог бы боготворить, я не задумываясь ответил бы: его, Болеслава Побраница.

Ибо он уводил меня прочь от моей собственной внутренней жизни, ибо благодаря ему я воспринял то, что могло стать как бы логическим продолжением… Ибо в один прекрасный день я встретил его у Л. рядом с Белой Дамой, и это показалось мне вполне естественным. Это и была Соня. Его тетушка, бывшая скрипачка, которой в Освенциме вырвали ногти и которая, единственная, умела слушать его музыку и строго судить о ней, это и была она.

Болеслав бросился ко мне, потащил меня к их диванчику и смотрел на нас восторженным взглядом. Мы, Белая Дама и я, молча, без улыбки обменялись поклонами. В светлом взгляде ее была грусть, отчужденность, а возможно, и сожаление. Она предложила мне сесть за их столик, она наблюдала за мной. Казалось, Болеслав ничуть не удивлялся нашему молчанию, он старался втолковать нам, что мы оба значили для него.

«О, Соня, ты непременно должна прийти в его домик, вот увидишь, найти его очень легко: надо пересечь школьный сад, и все. Знаешь, у него дома я играю лучше, чем где бы то ни было — только у него и у тебя. Ну, Соня, ну скажи, что ты придешь…»

Она вздохнула. Однако, когда я пригласил их прийти ко мне поужинать, посулив им не бог весть какое угощенье — так, ерунду какую-то, — она согласилась.

Во взгляде Армана, поглядывавшего на нас, когда он стоял, сложив руки на животе, не было и тени насмешки. Уж он-то всякого на своем веку навидался. За соседними столиками на нас вообще внимания не обращали, вернее, как всегда, обращали внимание только на самих себя — главное достоинство таких заведений.

Когда гости пришли ко мне, Болеслав наспех проглотил свою порцию и все поторапливал нас.

Он передвинул все мои кресла, поставил их наискосок, нет, так нехорошо получается, повернул их на три четверти, так что нам, его слушателям, пришлось сидеть чуть ли не лицом к лицу. Оттащил подальше лампу, приглушил свет и, довольный этим полумраком, хохотал во все горло:

— Ой, как же я рад! Ты, Соня, садись сюда. А ты, Жакоб, вот сюда!

Соня вздрогнула. Мы исподтишка следили друг за другом — без внутреннего жара и, очевидно, без нежности, возможно, с любопытством. Внешне — нейтралитет, но не слишком безобидный. На моем запястье с трудом можно было разобрать клеймо Дахау. Но этого было достаточно.

Мальчик, уперев подбородок в скрипку, нетерпеливо спрашивал, готовы мы или нет. Соня негромко сказала, что сейчас уже поздно и она дает ему время только на небольшой концерт, не больше. Порывшись в сумочке, она достала и положила на стол золотые часы-луковицу, украшенные синей эмалью, в комнате прозвучали чистые, нежные звуки спинета, а Болеслав воскликнул, прежде чем поднять смычок:

— Да это же часы дедушки Анджея, во всяком случае, они совсем такие, как в твоем каталоге! Я думал, ты их в лагере потеряла. Ведь это часы Рудольфа Крейцера, верно?

— Верно. Как видишь, я их нашла.

Чарующие хроматические вариации Бартока вторили биению моего сердца. Оно успокаивалось. Я с первого дня знал, я верил, я догадывался, я предчувствовал, что именно такова будет развязка.

Сидя не шевелясь в кресле, Соня не спускала с меня глаз. Болеслав играл, замкнутый волшебным кольцом ритма, внутреннего такта. Прекрасный, светлый, невинный.

В тот день музыка вливала в меня странное безразличие ко всему, что не было связано с существованием маленького музыканта. За окнами ветер гнал последние листья, которые я не успел убрать, и мне было холодно. В сущности, мне всегда холодно с того самого апреля 1943 года, всегда.

Потом был антракт. Антракт, как и в настоящем концерте, и я разжег огонь в камине и приготовил глинтвейн. Болеслав разминал затекшие пальцы. А Соня по-прежнему глядела на меня.

В программу второго отделения концерта были включены две сонаты Брамса, вариации Крейцера на тему, если не ошибаюсь, Генделя, но точно сказать не берусь. Хотя Болеслав объявлял названия исполняемых произведений, я почти не слушал: названия для меня звук пустой.

Внезапно, охваченный усталостью, Болеслав бросился на постель: «Ой, умираю!» — и сразу же заснул. Соня поднялась и прикрыла его своим пальто. Точными, но нежными движениями. Руки ее в белых перчатках так и остались лежать на краю постели.

Мы по-прежнему молчали. Почти не сознавая, что я делаю, я взял ее руку, расстегнул пуговицу на перчатке, стянул перчатку сначала с правой, потом с левой руки. Она не сопротивлялась. Из сумочки я вытащил вязанье и пять спиц.

Все это я кинул в огонь — прошлое, настоящее. Все. Стоя рядом у окна, мы смотрели, не видя, как пляшут в парке листья, как служитель сделал на ночь обход помещения школы, и мы начали понемногу согреваться.

Они ушли; Соня вложила свои теплые пальцы в мои ладони и не отняла, когда я провел ими по моей щеке, по лбу, по губам. С лестницы Болеслав крикнул мне:

— Завтра мы пораньше к тебе придем, Жакоб, совсем рано. Выпьем польской водки, Соня напечет блинов, и мы будем их есть с семгой. Ладно, Жакоб?

А Соня смеялась, тащила его за собой.

— А ну, иди же, голубчик, иди…

На столе поблескивали открытые часы. Я смотрел, как тускнеет их блеск по мере того, как потухают в камине дрова. Заснул в кресле только под утро.

Мы перестали ходить к Л. Белая Дама начала носить шелковистые веселые туалеты, как любая женщина, в чью жизнь вошел мужчина.

Некогда в наших комнатах, еще хранящих эхо минувшего…

— Это самый настоящий замок, вот увидишь. Тот, кто его построил, воображал себя местным феодалом. Но все меняется, и дочка, а может быть, жена, ну, словом, какая-то дама сдает теперь комнаты — жить как-то надо, — и только, представь себе, на обыкновенный отель это совсем не похоже. Вот сама увидишь.

За высокой оградой белые башенки в кокетливо-капризном стиле XIII века. Не будь здесь Луары, холмов, покрытых виноградниками, низких берегов, почти таких же голых, как сама равнина, можно было подумать, что перед тобой один из замков Людвига II Баварского, конечно самый маленький, и уж если быть до конца точным — в десятки раз уменьшенная его копия. Голубоватая черепица блестела под пылью дождя, небо было блекло-перламутровое, что так гармонировало с широкой рекой, с обманчивой ее леностью, с пятнышками света на песчаных берегах, бросавших на фасад отблески, совсем как морская зыбь. Сквозь тучи пробился луч и, пронзив листву, упал на аллею, он плясал на гравии — мягко, точно струйка воды. Инстинктивно они замедлили ход: было тягостно слышать здесь гул автомобильного мотора.

Рядом со строем итальянских тополей гладь бассейна, наполовину скрытого разросшимся кресс-салатом и стрелолистом, чуть заметно морщилась под тоненькой струйкой питавшей его воды. Непрерывно и слабо подрагивали листья салата, значит, рядом был водослив; чуть левее перед лачугой, очевидно крольчатником, пламенеющие гладиолусы взрывали полумрак. Такие алые, такие яростно-алые, что ирисы, росшие рядом, казались черными.

И запах здесь стоял какой-то зеленый, смолистый, свежий.

Немолодая полноватая женщина распрямила плечи и заложила руку за спину. Она пикировала салат, от дождя ее защищал зонтик, образуя вокруг ее крупной фигуры завесу из капель. Все было мирно и тихо, словно в конце каникулярного дня.

— Надоели мне отели в Туре. Три-четыре дня в неделю — это слишком много, поневоле начинаешь раздражаться, и слишком коротко, чтобы устраиваться всерьез. Когда я случайно, просто на прогулке, наткнулся на Приере, я сразу понял: вот где можно обосноваться…

Женевьева улыбнулась: чуть насмешливая нежность, а возможно, и любопытство — поди знай; Женевьева была на редкость молчаливой спутницей жизни, даже, пожалуй, чересчур сдержанной и ироничной.

Снимая на ходу резиновые перчатки, толстуха приближалась к ним.

— Мсье и мадам Депар? Я вас ждала.

Она обменялась с приезжими рукопожатиями. Руки у нее были мягкие, хорошо промытые, рабочие. Такие обычно бывают у гладильщиц.

— Какой прекрасный сад!

— Спасибо, мадам. К несчастью, мсье Депар, я не могла оставить за вами комнату номер пять, ее на целый год сняли, одна моя старая клиентка. Даже ключ она всегда берет с собой. Но и седьмой номер не хуже. Лично мне он больше нравится, намного светлее, сами увидите. По-моему, вам хорошо известно расположение дома.

— Несколько лет назад я сюда часто наезжал.

— Жаль, у меня память на лица плохая, да к тому же вы, должно быть, имели дело с моей дочкой. Я ее только на время отпуска замещаю, вот как сейчас. Будьте добры следовать за мной, мадам.

Комната помещалась на первом этаже — просторная, прекрасные тяжелые занавеси на высокой двери, выходившей в сад, откуда доносился щебет каких-то неизвестных им птиц. Гладиолусы в глубине сада смело таранили воздух в своей алой и розовой спеси, прямые, вызывающие, точно щеголи.

Широкая кровать была покрыта светло-зеленым атласом; шкаф прекрасной работы, в стиле французского Ренессанса, стоял в алькове. Лампы придавали всей комнате семейный, чуть старомодный, домашний вид. Не будь на двери таблички с номером, никто не отличил бы ее от обычной комнаты для гостей в любом доме.

— Шикарно! Не понимаю, почему тебе так понадобился пятый номер? Наш просто великолепен.

— А тот еще лучше. Во-первых, там стоит рояль, да, да, рояль, детка! Во-вторых, окна выходят на лужайку, между двумя живыми изгородями бересклета, и видишь: там, в глубине, виднеется что-то белое? Не то дриада, не то нимфа из местного камня, и рядом пробивается струйка воды, чистой-чистой. А впрочем, я и сам не могу объяснить почему… Вечерами там было… да, да, там было спокойнее, таинственнее, что ли. Когда в плюще раздается шорох, так и чудится, будто там притаилась белка, которая ждет, чтобы ты ее приручил. Мне ужасно нравилась та комната.

Они молча раскладывали вещи, чтобы поскорее убрать с глаз долой чемоданы, забыть о том, что они вообще существуют, ведь именно из-за чемоданов Женевьева не любила отелей.

За ширмой — умывальник, биде из черного фаянса и на стенах бра, совсем не подходившие к этому уголку, отведенному для гигиенических надобностей. На вешалке — пушистые полотенца. Душ помещался в передней под лестницей, о чем извещала надпись — вычурные белые буквы на черной дощечке.

Женевьева была в восторге от «изумительного» гардероба, и она взирала на него, как на святая святых.

— Ну, довольна?

— Конечно! А как же иначе! Ты прав, здесь все такое миленькое.

Его передернуло. «Миленькое…» Ему бы и в голову не пришло такое определение, наверняка не пришло бы… Он встряхнулся, положил ладонь робкого владыки на бедро жены.

— Пойдем?

— Оставь, Поль! Вот так, сразу? Мне ужасно есть хочется.

После обеда в ресторане под аркадами Женевьева непременно пожелала посмотреть последний фильм Лелюша. А когда сеанс кончился, они еще побродили по узким улочкам возле собора. Женевьеву привела в восторг пламенеющая готика. Но она заявила, что такое изобилие статуй, залитых желтым светом ламп, кажется ей чуточку нелепым. Нет, нет, она вовсе не торопится вернуться в дом; у них еще четыре дня впереди! Хватит времени отоспаться!

Когда они наконец добрели до Приере, поднялся ветер — прокравшись, как мародер, по берегу реки, он безжалостно трепал листву. А там, внизу, под порывами ветра река упрямо бормотала что-то свое, перекатываясь через отмели, лежащие между песчаными островками, и лишь изредка негромко всплескивая — плеск этот напоминал чмоканье, с каким новорожденный сосет материнскую грудь.

Калитка, ведущая в парк, не скрипнула. Фонарь над входной дверью скупо освещал ступеньки, и сад открылся перед ними, как шелестящая бездна, только главная аллея, по которой недавно прошлись граблями, казалось, чуть-чуть светилась, точно Млечный Путь на ночном небе.

Женевьева взяла мужа за руку. У самых их ног негромко квакали лягушки, словно спрашивая друг друга о чем-то. Все казалось совсем обыкновенным, но сама обыкновенность эта была чисто деревенской и не могла не радовать. Даже город не способен убить этого чувства в человеке.

Едва они легли, как за окном заскрежетал под колесами гравий. Лучи фар осветили изгородь, и слабый их отблеск упал на постель. Женевьева приподнялась и огляделась. А он, сам не зная почему, лежал и чего-то напряженно ждал. Вновь очутившись в темноте, они жадно ловили звуки. Вот, звякнув цепью, негромко проскулила собака, и кто-то тихо сказал: «А ну замолчи, Артюс», — потом заскрежетал ключ в замочной скважине. Открылась сначала дверь, потом окно. И все. Приехавшая женщина не стала зажигать свет, не зажурчала в ее комнате вода, не стукнул переставляемый стул. Дама из комнаты № 5 вошла бесшумно и стремительно, как к себе домой, незнакомка без имени, мгновенно утонувшая в этой странной, в этой глухой тишине. Все окаменело в безмолвии, кроме чистого голоса с едва заметным металлическим оттенком, который показался им веселым.

— Что это она там вытворяет?

— Не знаю, Поль. Спи, уже поздно.

Утонув в мягком пуховике и сложив на животе руки, Женевьева сразу погрузилась в сон с какой-то немного ненатуральной поспешностью. Поль вздохнул. Вот он вам, брак. Меняют любовь на сон, каждый вечер натягивают его на себя, как пижаму, которая вам не слишком к лицу. Зато удобна. Когда Женевьева тушит свет и принимает таблетку снотворного, они как будто еще больше отдаляются друг от друга. Однако виной всему был вовсе не поздний час. Она ведь захотела гулять. Таскала его по городу. Он почувствовал легкий неприятный укол, нет, не желания, просто как бы укус где-то возле сердца.

Поль попытался погладить плечо жены, приласкать ее — иногда ей нравилось, что ее так будят. Дело оказалось нелегким, слитком коротка была кровать… да ну все к черту. Он поднялся, выпил стакан тепловатой воды; сколько бы ни текла, вода в кране всегда оставалась теплой, он это знал… Машинально помочился в биде. Женевьева всякий раз приходила от этого в ужас, но ведь она, в конце концов, спит…

В полуоткрытое окно врывались далекие звуки, глухой стук колес усиливался через определенные промежутки — это грохочут цистерны, которые паровоз тащит через железнодорожный мост. По этой стороне проходит сравнительно мало машин, водители предпочитают другой берег, где меньше светофоров. Обмелевшей реки — ее уровень понизился до предела — сейчас не было слышно. Зима выдалась сухая, сезон дождей кончился быстро. Потому-то в половодье воды и не прибавилось. Времена года тоже бывают не похожи друг на друга.

Зима, конец той зимы десять лет назад… Вдруг неожиданно началась оттепель, вода поднялась, и с верховьев Луары, грохоча, пошел лед — огромные льдины с размаху ударяли в опоры моста Ланде, и вода перехлестывала через него. Они не спали до зари, прислушиваясь к этим тупым, настойчивым ударам, потом на плоскодонках отрядили солдат-саперов, и те бросали в кипящую гущу льдин гранаты. И уже в теплом предутреннем тумане они с Леонорой смотрели, как рушится это нагромождение ледяных глыб под мощными струями серой воды, как рассыпаются они со звоном, похожим на благовест пасхальных колоколов.

То, что он не рассказал Женевьеве о Приере, и была как раз Леонора. И старшая мадам Тибо, конечно, его узнала, он был в этом твердо убежден. Дочь ее уехала? Да бросьте вы! В те давние времена именно сама мадам Тибо их и встречала. Впрочем, тогда, в первый вечер, они ее не видели — приехали слишком поздно. Ворота были на запоре. В сущности, они нарочно выехали на ночь глядя, потому что знали: ключ от комнаты лежит в углублении под толстым корнем тополя, выступающим из земли по ту сторону ограды. Они распахнули тяжелые металлические створы, ввели машину, снова заперли ворота, убедившись, что щелкнул язычок замка, и пошли через сад к своей комнате. Приере был в их распоряжении. Спала ли нимфа на краю бассейна? Леонора на ходу щипала листья кресс-салата. «И лютики», — сказал Поль. «Плевать я хотела на твои лютики», — промурлыкала Леонора. Они смеялись, открывая стеклянную дверь, смеялись, разбрасывая одежду по комнате, смеялись и тогда, когда Леонора касалась языком его груди и шеи, уверяя — вот выдумщица, — что он сладкий, как конфета, и мечтательно шептала, что обожает его, что от него пахнет бриошами.

Спали они нагие. А вот Женевьева надела ночную сорочку и тоненькие белые шерстяные носочки, ноги у нее стали как у китаянки.

Такова она, жизнь, — такие непохожие женщины сменяют друг друга. Он попытался забыть, но безуспешно.

Дверь не сразу пожелала открыться, зато потом распахнулась бесшумно. Должно быть, часа два-три утра. Бормотание воды — она была совсем рядом — укутывало городской гул в успокоительную хрустальную вату. Что за бессмыслица — хрустальная вата, — тоже еще поэт нашелся!

Негромкое ква-ква — такое знакомое нежно-влажное кваканье промчалось через весь сад. Это лягушки-древесницы собрались на ночной бал.

Раздувая ноздри, он ловил теплый запах меда. В живой изгороди был просвет, вернее, два стволика немного расступились, как бы давая проход. Застань его здесь Женевьева, он наверняка бы сконфузился. И наверное, не разозлился бы, а расстроился. Неприятно, когда тебя застают за таким занятием, как подглядывание.

В темноте медленно передвигалась светящаяся точка. Мало-помалу он уловил равномерность этого движения и разгадал его суть: лежа на низкой кушетке, женщина курила. А он стоял здесь, чувствуя, как его бьет дрожь, как затекли ноги. Может, это Леонора? Возможно, и она. Такой же сладкий дым от сигареты. Его всегда раздражало, когда сигарету докуривали до конца, дым тогда становился каким-то едким. Леонора тоже курила такие сигареты, курила с наслаждением — возможно оттого, что к курению, в сущности, так и не пристрастилась. Оно в ее глазах было как бы роскошеством, сопутствующим любовным утехам. Ах, до чего же хороша была эта юность вдвоем.

Иногда Леонора приезжала сюда через Драпо. Он встречал ее на Турском вокзале с огромным стеклянным потолком. Вокзал этот был похож на все французские вокзалы, построенные Бальтаром, — все они одинаково походили на детскую игрушку.

Всякий раз он появлялся слишком рано и, чтобы убить время до 23 час. 15 мин., шагал вдоль состава, приглядываясь к орде понурых людей, выплеснувшейся из вагонов. Почему-то все вновь прибывшие говорили неестественно громкими голосами, будто дорога не только пробуждала их ораторские способности, но и вызывала на откровенность. Ему здесь было не по себе. Зато Леонору восхищало на вокзале все, особенно железнодорожные рельсы, хотя в конечном счете по этим рельсам прибывал ничем не примечательный трудовой люд. Эти люди никуда не ехали, они просто возвращались к себе — вот и все.

В наши дни все дороги электрифицированы, но в те годы паровоз долго пыхтел, прежде чем начинали лязгать вагонные буфера. «Тюх, тюх, тюх, тюх…» Леонора следила за маневрами паровоза в непонятном восторге. Однажды в один холодный вечер, когда в воздухе висела туманная изморось и он вынужден был вести машину медленнее обычного, он прибыл на место встречи, когда вокзал уже был забит пассажирами — одни выходили из вагонов, другие садились в них. Леонора ждала его; уткнувшись в меховой воротник, в надвинутой на один глаз шапочке она неподвижно застыла возле паровоза, и ноги ее обдавало теплом его дыхания. Он решил, что она очень похожа сейчас на Вивьен Ли в «Анне Карениной», но не решился сообщить ей об этом. Красота Леоноры была вовсе не случайным даром богов — она была именно такой, о какой он мечтал. Вот Женевьева, та ни на кого не походила, ни на одну женщину, которую он знал. Этот выбор был сделан совсем по-иному, что, впрочем, не гарантировало душевного покоя.

Взошла луна какого-то сернистого оттенка. Светившийся вокруг нее ореол только уродовал ее.

Когда ему исполнилось десять лет, его послали в погреб за бутылкой шампанского, что было не слишком-то мудро со стороны взрослых. В погребе стояла застоявшаяся, чуть затхлая сырость. Ступеньки были скользкие. Огромная жаба восседала по своему обыкновению на пороге, подстерегая комаров, облепивших плети дикого винограда, и даже не тронулась с места при его появлении. Не так уж весело в день своего рождения спускаться в погреб… Но когда Поль выбрался оттуда, стуча зубами после этой, в сущности, не такой уж промозглой сырости, с двумя бутылками Крамана в руках, он остановился, любуясь четким кружевом тени, которую отбрасывала на стену жимолость при свете луны, поднявшейся над крышей погреба. К тому же от этого пьянящего, терпкого запаха у него закружилась голова. Мать обнаружила его сидящим у стены, почти хмельного, уткнувшегося лицом в цветы. Он прекрасно помнил, что в этот вечер дедушка спросил его, не хочет ли он пойти с ним на охоту. И тогда только он понял, почему мужчины вечно возвращаются домой с охоты несолоно хлебавши. Дед ни разу не выстрелил, он вообще никогда не стрелял. С дрянненьким ружьецом под мышкой он шагал по полям, зажав трубку в зубах, а зайцы спокойно улепетывали прямо из-под носа у его охотничьего пса. Денары были совершенно правы, покупая дичину у «Фрер и сыновья», он сам тоже не стрелял, только делал вид, дурачок. И Леонора не любила убивать.

Женщина из соседней комнаты поднялась с места. Разглядеть ее издали он не мог, различал лишь силуэт. Она была высокая, руки светлым пятном выделялись на фоне платья. Она вошла в свой номер, не закрыв окна, и даже не зажгла света. Слышно было только, как слабо скрипнула кровать. Больше ничего.

Они проснулись поздно. Поль с трудом выбрался из бесконечного блуждания по мучительным закоулкам сна. Несколько раз среди отрывочных сновидений выступало вдруг лицо Леоноры, опрокидывая и без того уже смещенный хронологический порядок событий и сцен, которые он извлекал из глубины своей памяти. Словом, ночь выдалась малоприятная.

Их разбудил вовсе не пляшущий у них на постели солнечный лучик, пробившийся в просвет между неплотно задернутыми атласными занавесями, и даже не появление горничной, принесшей им завтрак в десять часов, разбудили звуки — кто-то упражнялся на рояле. То, что играли, не было похоже на непрерывное звучание гамм или на тягучие механические этюды Черни с постепенно возрастающей трудностью. В свежем утреннем воздухе лились звуки «Хорошо темперированного клавира», исполняемого легко и радостно, — видимо, музыканту доставляла наслаждение собственная игра.

Женевьева, закинув руки, в каком-то упоении поскребла ногтями кожу на голове. Он, до чего все-таки чудесно, когда тебя будят такие звуки! Она вскочила с постели, прижала ухо к стене, разделявшей их комнату с комнатой № 5,— музыка лилась оттуда. Нет, ты только послушай, это же настоящая виртуозка.

Теперь рояль уже звучал громко, в полную силу, словно и его вдохновила музыка; сначала сыграли «Матушку-гусыню», затем «Бергамаску», перескочили на «Гимнопедии». Нет, она определенно веселый человек. Слышишь, что она играет? Равеля, Форе, Сати… Все любят французскую музыку, только никто в этом не признается, особенно так, как она! Женевьева развеселилась. С некоторых пор она не скрывала своего восхищения теми, кто избрал своей долей одиночество и сумел превратить его в утонченное наслаждение, — точка зрения женщины «чересчур замужней», как со смехом говорила она сама знакомым, а если и Полю случалось быть при этом, то говорила об этом с легкой улыбкой извинения.

Еще накануне они решили осмотреть Азей-ле-Ридо, и потому надо было поторопиться.

Небо к утру совсем очистилось. «Вот уж никак не думал, луна была ночью такая…» Поймав удивленный взгляд Женевьевы, он не посмел признаться ей, что провел половину ночи без сна.

При ярком утреннем свете сад казался меньше. Пес подошел к ним в надежде получить кусочек и, так как у них не оказалось ничего вкусного, разочарованно побрел обратно. Гладиолусы слегка подвяли, но стояли все так же прямо. Старик в комбинезоне копошился в огороде, астматически дыша. Сквозь зубы он бормотал: «Вот чертов камень. Ох, земля-то нынче не та, что раньше…» Полю вдруг почудилось, что и он тоже постарел до времени, и он внезапно обнаружил, что прошлое было вовсе не таким, каким ему казалось, — вовсе это не тихое прибежище и не душевный комфорт. Ему стало грустно.

Женевьева, улыбаясь, шла впереди в чем-то серо-розовом. Красивая, даже очень красивая. Так что грех ему жаловаться. Возможно, она даже красивее Леоноры — ее красота тоньше, изящнее. Под строгими чертами Леоноры всегда угадывалось что-то дикарское, к чему он так и не смог привыкнуть, хотя именно это и пленяло его в ней. Леонора жадно вонзала зубы в живую жизнь, с завидным, бесцеремонным аппетитом — не как гурманка, а с какой-то озлобленной жадностью. Было в ней что-то бурное, недоброе, она легко поддавалась гневу и напору страстей, была ненасытна в ласках, словом, была не из тех женщин, что приносят с собой покой. А у Женевьевы на удивление спокойный нрав. Зато ей не хватает темперамента. Нет, нет, это неблагородно с его стороны. Просто она к нему охладела, вот в чем разгадка. После девяти лет замужества. Ведь Леонора исчезла… после гораздо более короткого срока. Она тоже устала. Вот наиболее правдоподобное объяснение. Только Женевьева никогда его не оставит. Она привязана к нему — возможно, и не слишком сильно, но вполне достаточно, чтобы не уйти.

Поль вздрогнул.

Что это, в сущности, значит? Откуда эта горечь? Неужели только оттого, что вчера жена отвергла его? Да что за чепуха!

Когда они осматривали церкви или замки, Поль инстинктивно понижал голос, а когда они вошли под кроны деревьев, кольцом окружавших пруд Азей, он понизил голос до шепота. Из всех замков этот был самый милый. Впрочем, это не то слово. И не трогательный, нет. Вернее, оба этих эпитета вполне к нему применимы, но лучше всего подходило слово «мудрый». Мысль эта пришла ему еще десять лет назад, в удивительно спокойное утро, когда даже легкий ветерок не нарушал гладь пруда у южного фасада. И на их глазах произошло почти чудо — замок в стиле Ренессанс отразился в воде с поразительной точностью. На какой-то миг даже захватило дыхание, помутилось в голове — где верх, где низ? И ему подумалось, что не случайно добивались этого полного отождествления именно здесь, над этим недвижным зеркалом вод, полных истомы. Если посмотреть на свое отражение из окна, сказала тогда Леонора, ни за что не поймешь, вышел ли ты из воды или упал с небес. В этом-то и заключалось чудо.

Он объяснил это Женевьеве. Но это же само собой разумеется, дорогой. В Шенансо то же самое. Впрочем, почти все замки отражаются в реке или в наполненном водой рве, и делалось это не ради удобства, а для того, чтобы расширить, так сказать «удвоить», перспективу. У Женевьевы несколько холодноватый ум. Но не слишком. С этой минуты, как только он отходил от Женевьевы, он ловил на себе ее взгляд.

Дорога на Вилландри оказалась малоинтересной. А если хорошенько вдуматься, то и парк тоже. Обычная демонстрация всего, что изобретено и достигнуто в искусстве разбивки французских садов, хотя, конечно, это красиво, здесь есть свое совершенство, способное вызвать дежурный восторг. Все эти аллеи, по которым хочешь не хочешь — надо идти, и наша аллея, насаженная еще при короле, яром стороннике порядка (особенно когда это касалось его подданных), были самим воплощением логики. Женевьева назвала этот парк «теоремой». «А я, — заявила она, — люблю постулаты!» Иной раз она поражала своей ребячливостью, которая таилась в каком-то дальнем уголке ее безупречного организма.

Вернулись они непоздно. Хотя дни стали длиннее, с приближением сумерек сразу же наползает прохлада. Когда они переоделись, Женевьева протянула к нему руку. С улыбкой.

Несмотря на включенное отопление, в комнате, такой солнечной и светлой утром, сейчас было холодновато и полутемно. Поль совсем забыл, что она выходит на северо-восток; удивительное дело, как все эти житейские детали испаряются из памяти, а потом вдруг выплывают наружу. При Леоноре все комнаты казались залитыми солнцем. Впечатление, безусловно, обманчивое.

По телу Женевьевы прошла дрожь. Она по-прежнему улыбалась. Однако взгляд ее затуманился. Поль смутно чувствовал, что, если сейчас потянется к ней, все равно этим ничего не поправишь, тем более что желание не так уж и сильно, но он не стал углубляться в эти мысли. Ему хотелось сейчас только одного — исчезнуть. Ощущение это было столь сильным, столь властным, что ему почудилось, будто его всего затопило мертвой водой, перемешанной с песком; когда море во время отлива отступает от длинной полосы берега, в этом движении воды чувствуется какая-то инерция, не совсем чистого свойства. Вот и вчерашнее отчуждение Женевьевы именно такое…

За стеной слабо прозвенели струны рояля, их соседка чертыхнулась, и Женевьева отодвинулась от него со смешком, в котором, однако, не было вызова. Не вышло, папочка! В комнате № 5 тоже раздался смех. Возможно, и у их соседки тоже мужчина? Но нет, под пальцами зазвучала грозовая романтическая тема, живая, чуть ли не пародийная, и Женевьева с трудом перевела дыхание, даже слезы выступили у нее на глазах. Название этюда вспомнилось не сразу.

— Это же Дебюсси, помнишь? Мелизанда в лесу поет: «Отец! Оте-ец!» Здесь дружок, по-моему, перегородки из картона. А теперь, Поль, милый, объясни мне, зачем ты меня сюда привез? Объяснишь? И все мне расскажешь о Леоноре.

Он приподнялся на локте, молча поглядел на жену. Нет, она, кажется, не сердится, вид у нее, скорее, печальный, возможно, даже покорный. Интересно, кто наболтал ей о Леоноре? Женевьева отвечала даже на его туманные вопросы точно, как и всегда. Что ни говори, приятно поточить лясы насчет его первой подружки. Женевьева улыбнулась. Лежала она в своей обычной позе — свернувшись под одеялом и положив голову ему на плечо. Ноги она прижала к его ногам, чтобы быстрее согреться. Странная манера, он никак не мог к ней привыкнуть. Так же как никогда не мог привыкнуть и к собственным недостаткам.

Да, ей все рассказали. Понятное дело, тут постарались женщины. Те, что ненавидели Леонору. Человеческое сообщество — это, в сущности, порядочная мерзость. Особенно отличалась одна, она с наслаждением перечисляла все злобные выходки Леоноры, все фокусы, которые та ему устраивала. «Просто невозможно понять этих мужчин, как только они переносят подобных шлюх». К счастью, я на нее не похожа. И знаешь, это-то меня больше всего и тревожит. Я совсем-совсем на нее не похожа. Мне кажется, что ты и выбрал меня назло ей, выбрал абсолютно рассудочно. Со мной ты и сам стал рассудочным, это, по-моему, не совсем в твоем духе…

Закинув руки за голову, Женевьева думала вслух: «Они все хотели отомстить за себя. Впрочем, и мужчины не лучше. Каждый старался хоть что-нибудь да рассказать о Леоноре. А я таким образом и тут и там взяла реванш! Леонора всех их посылала к черту! А мне это пошло на пользу. Слава богу, я не очень-то поддаюсь чужому влиянию, как можно предположить поначалу…»

Она погладила его по волосам. «Да не расстраивайся ты! Я не ревновала, даже не мучилась. В конце концов, тебе, когда мы познакомились, было тридцать четыре, а мне двадцать девять, оба уже не юнцы. Ты ничего не рассказывал мне о своем прошлом и правильно сделал. И я решила не взваливать на тебя свое. Впрочем, не думаю, что это было бы такое уж тяжкое бремя. Твои друзья либо менее щепетильны, либо более осведомлены, чем мои. Словом, Поль, все это не так уж и важно. А я давно решила: мне вовсе не нужно ее „заменять“, я живу с тобой, и этого достаточно, я даю тебе счастье, не приставая с расспросами, или, вернее, даю тебе „иное счастье“…»

Она повернулась, нежным движением положила ему руку на шею.

— А потом тебе захотелось вновь, но по-другому повторить все замки Луары…

— Ты знала?

— Да, знала и все поняла. По крайней мере считала, что поняла. В известном смысле это для меня даже лестно. Тебе казалось, что время стерло образ Леоноры, которую ты любил. Во всяком случае, я так думаю. Только комната номер пять оказалась занятой. И когда ты вчера с досадой покосился на постель, которая должна была послужить тебе заменой той, другой, я просто не выдержала. У тебя был вид мученика. Словно ты шел навстречу палачу. Ты был похож на человека, которого терзают мрачные предчувствия. Нет, правда, я просто не могла. Ты теперь видишь, что виной всему ты?

Он повернулся на спину. Незнакомка в соседней комнате играла шубертовский «Этюд си минор», пробуждавший былую тоску. Но грустно ему не стало. Надо только постараться не вызывать в памяти слишком ярких и четких картин. Он закрыл глаза, и ему привиделись мокрые сады… проглянувшее солнце ткет над ним блестящую сетку дождевых капель, и человек в этом саду — его друг.

— Замки Луары… Я пришел к мысли, что это было ужасно глупо — приехать сюда потому только, что мы осматривали эти замки вместе с ней. Но здесь так чудесно, что обидно было тебе их не показать! Совершенно верно, я поступил как последний идиот! Знаешь, я не был счастлив с Леонорой. Я должен тебе об этом сказать. И ведь это я ее оставил, что бы тебе там ни наболтали. Но уже через несколько недель я понял, что она и в самом деле уже отдалилась от меня. Так что, когда я по здравом размышлении решил уйти от нее, она уже ждала этого шага. Сам никак не могу понять, почему она ждала, и это, надо сказать, не слишком льстит моему самолюбию.

Женевьева молча поднялась с постели, надела платье из хлопчатобумажной ткани зеленоватого цвета, выгодно оттенявшего бледность ее лица. Открыла окно. «Вставай, походим немножко. Луара сейчас просто красавица».

В парке он спросил Женевьеву, не сердится ли она на него. Она ответила, что любит не бурные, а медлительно текущие реки, что она страшно счастлива оттого, что он показал ей всю эту благодать.

— Вчера ночью я встал и пошел под окно соседки. На миг мне даже почудилось, будто это она, Леонора. Только это совсем не в ее стиле, она никогда не возвращается на арены своих подвигов. И все-таки эта игра…

— Она играла?

— Она отказывалась играть на этом рояле, но музыкантша была отличная. Стеснялась меня. А может быть, я ошибался на сей счет, как, впрочем, и во многих других случаях. Женевьева, я…

— Нет, не говори ничего. Если хочешь, давай завтра пораньше уедем отсюда, хорошо?

Они долго бродили по парку. Солнце закатилось и исчезло за серо-зеленой чертой горизонта, как-то на удивление легко, словно большая монета, скользнувшая в зев копилки. На секунду мертвые воды между песчаными островками запламенели все разом, а потом сумерки поглотили остатки света. В апреле закатное солнце не медлит на небосводе.

Воздух был мягкий, но прохладный. Чистый. Лицо Женевьевы казалось спокойным, дышала она глубоко. Ничего не скажешь, характер у этой женщины есть! Она бросала в воду плоские камешки, и они отскакивали рикошетом с таким всплеском, словно выпрыгнувшая из воды рыба. Вскоре не стало слышно ничего, кроме этой чистой гаммы, подхваченной ветром; темнота заволокла все вокруг, только узкая светло-золотистая лента уходила куда-то вдаль, до самых мостов. Женевьева обернулась, обхватила его рукой за талию, уперлась подбородком в его плечо, так они и простояли, пока обоих не охватила дрожь. Поднялся ветер. У Женевьевы был очаровательный рот и поцелуи, не таившие в себе никаких ловушек. Именно такие поцелуи и украшают жизнь.

Потом она отняла руку, и они быстро зашагали к маленькому замку-отелю, смутно вырисовывавшемуся на фоне причудливо переплетенных ветвей.

У входа им повстречалась высокая, очень миловидная женщина, одетая без особого вкуса; держа сигарету в зубах, она безуспешно пыталась продеть руки в рукава своего шерстяного жакетика, но порывистый ветер ей мешал. Женевьева помогла ей. Женщины приглядывались друг к другу, улыбаясь чуть ли не сообщнически.

— Это вы дама из пятого номера?

Та рассмеялась.

— Да. Я не слишком надоедаю вам своей игрой?

— Нет, напротив, — возразила Женевьева. — И даже…

— Что даже? Говорите, не стесняйтесь, я обожаю, когда меня просят что-нибудь сыграть.

— Ну если так, если вы хотите доставить нам удовольствие, то, когда вы будете у себя, или, может быть, завтра утром, сыграйте, пожалуйста, «Сонату ми минор» Шуберта. Судя по тому, что я слышала, вы любите Шуберта. И потом, если можно… да что за глупости я говорю, это же для скрипки…

— Говорите, говорите.

— Концертное рондо Шуберта.

Высокая дама оглядела обоих, но видно было, что присматривается она главным образом к Полю, взгляд ее вдруг стал пронзительным. И голос неуловимо изменился.

— Что ж, попытаемся удовлетворить ваше желание.

Они поужинали без особого аппетита и уселись в шезлонги, стоявшие возле живой изгороди. Лягушки надрывались как оглашенные. Поль вздохнул и тут же рассердился на самого себя. Он почувствовал внезапное облегчение, и вздох этот означал освобождение, хотя и было в этом что-то глупое и не особенно лестное для него. Женевьева рассмеялась тихонько и как-то очень тепло. В сущности, то, что с ними произошло, не так уж и плохо.

Как только они вернулись к себе в комнату, тотчас же щелкнула дверь, заскрипел гравий под легкими шагами, и женский голос спросил негромко:

— Вы дома? Если да, то идите сюда, здесь есть местечко, защищенное от ветра.

Они пошли навстречу соседке.

— Меня зовут Мария Флорес Исквиердо, а вас? Поль и Женевьева? Совсем в духе Бернардена де Сен-Пьер, не правда ли?

Она усадила их, сама, ворча, уселась на табурет к роялю, спросила, хорошо ли им, не холодно ли и может ли она начинать.

— Я только немного разомну пальцы, ладно? Так что наберитесь терпения.

Она по-настоящему любила французскую музыку. Все с тем же жаром, который не мог не захватить слушателя, исполняла Дебюсси, Равеля, Дютийе. Потом, после коротенькой паузы, начала играть сонату.

Поль прикрыл глаза. Хотя их окутывала темная ночь, совершенно беззвездная, ему нужна была еще и внутренняя тишина и темнота. Музыка рвала ему сердце. Было это очень давно. Жюлиус играл эту же сонату; как-то вечером он неожиданно встал и попытался вытащить пианино на террасу: «Да помоги же мне!» — и под неумолчный говор берез в парке начал играть Шуберта с какой-то вымученной страстной одержимостью, что было ему так несвойственно, и вместе с тем в игре его чувствовалась уверенность, что дается выбором, окончательным, страшным выбором. Оба они, не шевелясь, слушали, как гаснут в воздухе последние звуки, потом Жюлиус откашлялся и сказал, что к этому разговору он просит никогда не возвращаться. «Я хочу, чтобы ты знал… Я умру через полгода, самое большее через год. Неоперабельный рак. Мне хочется записать еще несколько дисков, а потом — adios. В этой стадии рак практически неизлечим, особенно в мои годы. Я решил закончить то, что начал, — цикл сонат Бетховена. Операция дней моих не продлит или продлит совсем не намного, а мне из-за этого придется оторваться от рояля. Это я и хотел тебе сказать, ты поймешь… Все уговаривают меня лечь на операцию, но я не могу этого больше слышать. Я уезжаю, поселюсь один в Лондоне или Нью-Йорке, буду работать до последнего дня. Вот и все».

В воздухе под рукой этой женщины погас последний звук. Женевьева молчала.

— Сегодня, — устало вздохнув, произнесла пианистка, — я, с вашего разрешения, ничего больше играть не стану, после этой сонаты я чувствую себя окончательно разбитой. — Она потихоньку опустила крышку рояля. — Завтра — другое дело.

Женевьева поблагодарила: завтра они уезжают, но все равно она доставила им огромную радость. «Мой муж очень любит именно эту сонату». И исполнила она ее прекрасно.

Поль оторвался от своих дум без грусти. Жюлиус уехал, закончил свой труд. Умирал он тихо, без боли, без мук, что само по себе уже было чудом, и, когда Поль в последний раз видел его, он лежал на постели, бледный как мертвец. Собрав последние силы, умирающий шепнул Полю на ухо, что любая жизнь прекрасна уже тем, что сама может выбрать себе конец, впрочем, прекрасна, когда она делает любой выбор. На этой же неделе Поль оставил Леонору.

У дверей Женевьева удержала его руку. «Не зажигай, ладно?» Она знала про Жюлиуса, знала все. Он ласково коснулся ее волос. Он любил Женевьеву. Иной раз надо говорить самому себе правду.

Их разбудил стук кулака в стену и веселые звуки Пуленковского «Ослика», скакавшего галопом. Женевьева фыркнула. «Что за несокрушимое у нее здоровье!»

Все кончилось к общему благополучию. Он увезет ее в Ла-Рошель, это всего в двухстах километров отсюда.

Туда он всегда наезжал один.

Всегда ли равен франк двадцати су?

Одна лавочка на Верхней улице поражала и зрение и слух. Пожалуй, прежде всего слух. Когда постоянный покупатель уверенной рукой отворял дверь, звучал не обычный звонок, чаще всего пронзительный и неприятный, и не новомодный, двухтональный, с перезвоном, какие ставят некоторые торговцы ради шика, а звякал старый, надтреснутый колокольчик, проще говоря, овечий бубенчик. Он тоненько дребезжал, не сразу смиряя свой резкий голосок, и вызывал у меня во рту привкус уксуса. Я и сам затруднился бы объяснить, в чем тут дело, потому что таких бубенчиков у нас никогда и не бывало, но всякий раз, прислушиваясь к его треньканью, я возвращался мыслью к тем давним временам, когда мясо было редкостью, а картошка шла и на завтрак, и на обед, и на ужин. Картошка с уксусом и чесноком…

Разумеется, прохожий невольно оборачивался и внимательнее приглядывался к витрине. Черные деревянные рамы с белым ободком. Издали казалось, что это «Бюро похоронных принадлежностей» или «Срочный пошив траурной одежды», и, если бы за широкими стеклами, по которым полукругом шли буквы, красовались похоронные венки, никто бы не удивился.

Но это совсем не так. Вывеска над дверью гласила: «У Мелани», и была выведена неверной рукой, ибо старуха владелица каждый год самолично подновляла эту надпись; прицепленная к дверной ручке вторая рисованная вывеска, на этот раз небольшая, извещала, что здесь продаются «фирменные кондитерские изделия», а за прилавком не торговали ни венками из искусственных цветов, ни траурными, сшитыми за 24 часа одеждами. Сахарные пальчики, леденцы, нуга твердая и нуга мягкая, миндальные пирожные — вот что обнаруживал покупатель у Мелани, не говоря уже о знаменитых печеньях, которые в других местах зовутся «керворе». Я-то называл их попросту — очевидно, виной тому странная игра памяти, — «сладкие сердечки»; и верно, попробуешь одно такое сердечко — и кровь начинает струиться быстрее и чувствуешь себя по-настоящему ублаготворенным.

Небольшие кусочки дрожжевого теста бросают в растопленное масло — в Лотарингии эти «керворе» получаются самых причудливых форм и каждая семья метит их, если только можно так выразиться, своим собственным тавром, идущим из глубины веков. Так моя бабка, не обладавшая изысканным вкусом, выбрала себе обыкновенный ромб, зато уж не изменила ему ни разу. А вот Мелани не поддалась на удочку банальных вкусов и проявила подлинное вдохновение: ее печенье поддерживало честь своего имени, казалось, сладкие кошечки всего мира изгибали спину в котле с кипящим маслом, они обжигали рот, хрустели на зубах, выпуская свои сахарные коготки.

О, конечно, все это не в один день сделалось, я тугодум, и мне это даже доставляло некоторое удовольствие — поэтому я не сразу обнаружил, что печенья Мелани обладают немалыми достоинствами, помогают ей и бьют прямо в цель. Не то чтобы они были сродни знаменитым прустовским «мадленам», да и для чего, в сущности, пускаться на поиски утраченного времени. Но они были не просто лакомства. Нет, нет. Они связывали поселок с его прошлым и воскрешали мое собственное прошлое… Прошлое, которое совсем не было таким уж счастливым. Но разве речь сейчас идет обо мне?

Разумеется, как и все прочие, я стал захаживать к Мелани. И вовсе не ради ее печений, бог ты мой, конечно, нет! А для того, чтобы понять… Однако для того, чтобы понять, надо, хочешь не хочешь, составить себе хотя бы некоторое представление о Лотиньяке.

Поселок щетинился крышами у подножия крутой скалы, изрезанной пещерами троглодитов, где гнездятся теперь вороны. Религиозные войны отошли в далекое прошлое, и ныне, хотя вода тут и там сочится из этого ноздреватого куска швейцарского сыра, поставленного природой на попа, проще повернуть водопроводный кран, чем идти к источнику. Так что жители Лотиньяка начисто разлюбили свои лесенки и свои ведра и обосновались подальше от меловой стены утеса — на склонах, под осыпью. Время от времени сверху срывается внушительный камень и, пролетев, как зловещая птица, падает на крышу, но, благодарение богу, до сих пор ничего не сокрушил, если не считать нескольких черепиц, которые и не такое на своем веку видали. Впрочем, они ко всему готовы! Судите сами, каждая черепица в три пальца толщиной, так что ее и камнем не пробьешь.

Любопытный край. Откуда только берется эта вода, которая журчит повсюду, пузырится и глухо бормочет при любом дожде, а когда налетает гроза — с ревом обрушивается на лежащие в низине улочки? Из озера. А само озеро дремлет там, на вершине скалы, над нашими головами. Действительно наверху, не меньше, чем в ста метрах над нами. Во впадине скалы. Да, да, озеро, а не какая-то там лужа. Но наполняет его святой дух, а вода из него вытекает в Дьяволову бездну. Мечта, а не озеро; знай я про него раньше, я бы выбрал его. Но только открыл я его существование по чистой, да еще весьма зыбкой случайности. Здешние люди не любят о нем говорить.

Само собой, тайна рано или поздно открылась, наука разгадала загадку: озеро питается талыми водами, стекающими с вершины горы, а также из расселины в самой скале; уходит вода через сотни трещин в той же скале, так что, десятки раз фильтрованная и профильтрованная, она чиста, как хорошая водка. Ладно, пусть будет так. Из-за такой мелочи никто эти наименования менять не собирается, все равно бесчисленные источники, питающие озеро, наполняются святым духом, а Дьяволова бездна все так же алчно поглощает воду. Как говорит здешний стражник Жан Люпен, если бы его окрестили Арсеном[22], поди знай, что тогда бы произошло. Вот так и с озером. С одной стороны, святой дух, с другой — дьявол, тем и поддерживается равновесие. И пусть спелеологи сколько угодно толкуют себе по-другому. А главное, по-нашему куда красивее получается. Он здешний златоуст, этот наш Жан Люпен.

Озеро холодное. Во всех смыслах слова. Ледяная вода, берега голые. Когда я впервые добрался до него после долгой, утомительной ходьбы под солнцем, мне не захотелось ни присесть на бережку, ни напиться водички. А ведь вода здесь прозрачная, еле-еле подернута рябью… и вот поди ж ты! Я невольно даже отступил на шаг. Может, я и был не прав, но такова уж человеческая натура, ведь так? По словам нашего стражника, ее не переделаешь. Так вот, натура моя воспротивилась.

Короче, озеро питает поселок. И когда я обосновался в своей лачуге, меня просто поразили водопроводные трубы. Честное слово, настоящие трубопроводы, краны — как на заводе, а сифоны — прямо хоть лунный свет собирай, не меньше.

Я сказал нотариусу, что у жителей Лотиньяка нравы совсем как у золотоискателей. Он даже не удостоил меня улыбкой в ответ на мое замечание. Правда, он местный уроженец, и пусть даже два-три поколения писцов проходили учение в главном городе департамента, но сам он здесь родился, сюда вернулся, врос в эту почву всеми корнями — вот вам и отгадка. Месяцев через пять, увидев меня как-то воскресным днем у порога заведения Мелани, он подмигнул мне — поняли, мол, наконец? Но я так ничего и не понял или, вернее, понял, что мне никто ничего не расскажет и что в Лотиньяке подобные вещи или открываются сами собой, или вообще не открываются никогда.

Единственная деталь, которая не ускользнула от моего внимания, и по вполне понятной причине, — это то, что в Лотиньяке хождение денег не похоже на их хождение в других местах. На все, что здесь продается, бросают свою тень сантимы. На все, вплоть до самой малости. В каждой лавочке и сосед соседу старается всучить чуть ли не корзину этих желтеньких монеток, которые оттягивают карманы. Меди тут хватило бы с лихвой на пули всех ружей французской армии, начиная с 1870 года и до скончания веков.

Понятно, что каждый желает от них избавиться… но только вы сумели отделаться от звонкой монеты, как она тут же возвращается к вам обратно. В конце концов, ослабев от этой борьбы, я перестал вытаскивать из кошелька бумажные деньги и смирился перед очевидностью: каждый здешний житель таскает с собой целый мешочек с мелочью и расплачивается за покупки монетами достоинством в пять, десять или двадцать сантимов. Есть над чем поломать голову…

Лишь спустя некоторое время я понял, что причиной моей недогадливости была засуха — в последние две недели дождя вообще не выпадало, — зато при первом же ливне я услышал, как вода со странным звоном падает в раковину, словно обрушился целый водопад градинок: посреди грядок латука блестели десятки желтеньких монеток. Жизнь становилась интересной! И с каждым новым поворотом крана я зарабатывал себе, так сказать, на хлеб насущный. И не я один. Со всех сторон доносился громкий всхрап кранов; вот открыли кран, закрыли, снова открыли, и так до бесконечности, а кругом все позвякивало и позвякивало. Но все чудеса на свете кончаются, постепенно монеты стали барабанить все реже и реже, и поток их совсем иссяк вместе с дождем. Я понял все. Или почти все. Короче, озеро вполне заслуживало своих двоих вышеупомянутых родичей.

Но как бы ни было оно щедро, оно не приносило нам потаенных сокровищ тамплиеров, не походили его дары и на манну небесную — монетки были самые обыкновенные, французские, республиканские и все вычеканенные совсем недавно. Вот это-то и оставалось для меня пока что тайной. Почему все эти су были чеканки 1967 года? И почему они изливались столь щедро: при самом заурядном ливне — десять тысяч старых франков… А в грозовые дни это было просто золотое дно. Так или иначе, становилось понятным, откуда берутся медные монетки, которыми жители Лотиньяка набивают свои кошельки.

Если я нуждался в доказательствах — вот они, налицо.

— Сосед, — крикнула мне тетушка Кантау, а над головой ее круглилась радуга, — сколько у вас? Десять тысяч? Так вот, голубчик, вам повезло. Правда, другим — еще больше. Рекорд побил Антуан. Семнадцать тысяч! Неплохо, а?

Антуан — наш каменотес. Только он не дробит булыжник, он его обтесывает, это, так сказать, тротуарный ювелир. В Лотиньяке прохожие шагают не по тротуарам, как в других местах; правда, им приходится приплясывать на выложенной из булыжника мозаике, тут, конечно, и споткнуться недолго, зато приятно глазу, хоть и не слишком удобно ногам. А какая гамма цветов! Тут и розовое, и серое, и зеленое, и все это естественное, некрашеное. С утра до ночи Антуан бродит, не отрывая глаз от земли, словно собака, вынюхивающая трюфели, если только не сидит на корточках, укрепляя цементом свои живописные находки. Настоящий художник. Ему запрещен «въезд». Никто, кроме меня — и то с недавних пор, — не знает толком, что это за «въезд», но, так или иначе, против фактов не пойдешь. Запрещение это включает в себя обязательную явку в жандармерию кантона раз в два месяца для отметки. И день отметки превращается для Антуана в день его торжества. Весь поселок принимает в этом горячее участие. Неужели Антуан вот в этих отрепьях пойдет? Да нет, одолжим ему пиджак, рубашку, галстук и брюки от новой пары. Мелани надраивает его с головы до ног, подстригает ему, как умеет, волосы, почему-то получается стрижка на японский манер, и шагай себе веселей, Леон! Простите, Антуан.

Возвращался он пьянее турка; кто не видел турка, упившегося ракией после захода солнца в праздник рамадана, тот вообще ничего не видел. По сравнению с ним поляки — просто любители безалкогольных напитков.

Но что удивительно в Антуане, так это то, что и в пьяном виде он держался с удивительным достоинством. Конечно, он «напивался в доску», но при этом все-таки помнил, что на нем чужая одежда, поэтому, вернувшись, он обходил своих благодетелей и отдавал кому брюки, кому черный галстук и пиджак, пока в конце концов не оказывался почти голым. Но так как почти все тело его было покрыто татуировкой, это был единственный на моей памяти человек, который и в голом виде выглядел как бы одетым. И даже роскошно одетым: драконы, дамочки, розы — чего там только не было! А так как сложен он был ладно да к тому же от вечной возни с цветными булыжниками этот художник тротуаров приобрел мечтательный взгляд и завидную мускулатуру, я уверен, что не одна местная жительница охотно накинула бы на него плащ, чтобы тут же потребовать сбросить его. Короче, не будем скрывать, он приглянулся многим, за ним гонялись.

Поэтому-то я, как вы, очевидно, догадываетесь, не имел ничего против того, что Антуан в день Святого Деньгопадения собирает самый богатый урожай! По-моему, это даже справедливо. Почему ему запрещено жить в Марселе? Может, давно пора было отменить это решение, да время уже прошло. И сам он тоже это знал. В промежутках между мощением тротуаров и регулярными пьянками, раз в два месяца, он казался вполне счастливым, был ласков с детьми, обходителен с кошками и сдержан с односельчанами. Это вполне меня устраивало, я ведь никогда с ним в долгие разговоры не пускался, и однако…

Антуан собрал богатый урожай — семнадцать тысяч франков старыми. Что он может на них купить? Об этом, дружок, нужно спрашивать Мелани. Она, хитрюга, тоже знала, что я им немного не доверяю, хотя я сам заработал десять тысяч франков и вроде бы не слишком удивлялся везению Антуана. Но я ни о чем не расспрашивал, ибо дня через два на ногах Антуана засияла, словно ранние нарциссы, пара желтых ботинок неслыханной красоты, блестевших, точно сливочное масло. Однако на ногах они оставались недолго. Видать, новая кожа была слишком жесткой для мозолей нашего каменотеса, и Антуан расхаживал теперь, повесив ботинки на шею, и надо было видеть, как блестели они на его груди! Глядя на его счастливое лицо, нетрудно было догадаться, что он их с собой даже в постель кладет, как ребенок — плюшевого мишку.

Мне показалось, что лучше всего начать расспросы именно с него. Да к тому же я некоторым образом получил на это право, ибо отдал ему свой старый охотничий костюм, который не ношу с тех пор, как обзавелся брюшком.

— Суконце мне по душе, да и костюмчик совсем не заношен, — заявил его новый владелец. — Ничего не скажешь, мсье Виктор, солидный костюмчик. Простите за смелость, не могу ли я попросить у вас кожаную каскетку, я как-то видел, что она у вас без дела валяется под верстаком. Мог бы взять и без спросу? Ну, пожалуй, раз она вам ни к чему!..

О, когда разговор шел о булыжнике, о шампиньонах, а их в сентябре полным-полно позади дома тетушки Кантау, о сынишке Монльорио и дочурке Капалей, которые целый божий день не отходят от Антуана — а матерям это, конечно, на руку, — тут рассказчик был неистощим. Но при первых же моих словах о манне небесной, падающей из моего крана, он сомкнул уста, как устрица смыкает створки раковины.

— Когда дождь идет, они из кранов валятся — только и всего. Ну, и у меня тоже, как у всех прочих. Какой интерес знать, почему так получается? Раз уж оно получается.

Я слушал. У него была своя идея. Ведь у каждого есть своя идея, более или менее здравая. Почему бы не иметь ее и Антуану? Ну что ж, тут ведь ничем не рискуешь, сообразить недолго, что их выдумывают не ради красного словца, иные идеи тяжелы на подъем, и надобно проверить их на другом, вопреки всем и всему держаться за них. И чем меньше ты сочиняешь этих самых идей, тем настоятельнее потребность за них держаться.

Глядя на лицо Антуана, не уродливое и даже не слишком заурядное, а только простое, как яичная скорлупа, сразу догадываешься — он держится всего за одну идею. И то, что у него была хотя бы тень некой идеи, я считал уже чудом. Не следует испытывать судьбу, проявляя излишнее нетерпение; я ждал уже почти целый год и вполне могу еще подождать. Короче, я начал расставлять силки.

Но к чему поднимать весь этот тарарам? Почему бы, скажите вы, не воспользоваться в конце концов небесными дарами и перестать копаться в причинах? Однако это не так-то просто.

Дело в том, что я страховой агент. В отставке. Потому-то ко мне и обратились. Я наслаждался своей свободой… Иначе говоря, подыхал со скуки. Не будем бояться слов, скука не самое приятное из всех времяпрепровождений. Ни жены, ни детей у меня нет, сам я был еще полон сил, более чем обеспечен и свободен от любых обязательств. Я вращался в собственной пустоте, как курица на вертеле, — вот она правда. К тому же я лишен таланта находить развлечение ради развлечения и копаться в прожитых годах. Я не рыболов. Охотился я так мало и так плохо, что лучше об этом вообще умолчать, и скажем прямо, то была, скорее, любовь к пешеходным прогулкам. Но ведь этим свой жизненный путь не завершишь. Перед телевизором я дремлю, а музыка хоть и отвлекает меня, но особых надежд не оправдывает. Читать? Конечно, я читаю, но читать по десять-двенадцать часов в день вплоть до самой смерти и дожить таким образом до ста лет — перспектива не слишком привлекательная. Что касается женщин, то я так ни на одной и не женился. А ведь я их любил. Они не отвечали мне взаимностью, но я их и не виню — я достаточно для этого уродлив. Бывают такие уроды, что, так сказать, прямо-таки обжираются женщинами, причем с благословения самих пожираемых, но тут совсем иной случай. Внешность у меня банальная, нос длинный, губы редко складываются в улыбку, зато легко сердито поджимаются, а глаза — маленькие, глубоко посаженные. И к тому же я не из породы весельчаков. Поди знай почему. Я люблю жизнь, цветы, птичек, но не до такой степени, чтобы от этого расцветать блаженной улыбкой. Я бы первый над собой посмеялся. Вот разве что дети меня вроде радуют, но ведь дети… они вырастают…

Через полгода после выхода на покой, я не то чтобы сразу, а как-то незаметно и постепенно почувствовал, что качусь в бездну отчаяния, и не могу сказать, чтобы такого уж злого, но и не такого, что на него достаточно подуть, чтобы оно улетучилось.

И к тому же никакими пороками я не страдаю. Пожалуй, алкоголь был бы спасением. Плохим, но спасением. Ведь таким образом можно подстегнуть бег времени, если за это взяться с умом. Только я для этого не создан, меня заранее начинает мутить, прямо все нутро выворачивает. Я понял, что не слишком-то хорошо приспособлен для будущего. Век вступал в свой семьдесят четвертый год, а я в свой шестьдесят шестой — без всякой надежды, что какое-нибудь неожиданное событие украсит мою жизнь. От таких мыслей прямо руки опускаются.

И вот тогда-то ко мне в предместье явился мсье Дюпе с бутылкой сидра не первой свежести под мышкой и с многоглаголием на устах. Его природная щедрость изливалась в словах — ведь они ничего не стоят, — к тому же вы, милый мой Виктор, не любите шампанского…

Помявшись немного, он, почему-то понизив голос, спросил:

— Дорогой мой Виктор, вы помните ограбление Французского банка?

Еще бы не помнить! Это было ограбление века — семнадцать тонн звонкой монеты похитили на пути между вокзалом и зданием Центрального банка — трюк, достойный американских гангстеров. Газеты смаковали это событие, особенно после того, как стало известно, что грабители украли десять миллиардов сантимов. Да, именно сантимов. Вся страна открыто потешалась над этим приключением, кроме нас. Кроме нас, страховых агентов… Именно в данном случае недобросовестность и юридические зацепки ни к чему. Когда речь идет о государственных учреждениях, так легко не отделаешься. И нам пришлось расплачиваться, а вот с этим дражайший Дюпе никак не желал примириться. Даже через семь лет при одном воспоминании о том деле его прошибал пот и начинались сердечные спазмы, нам же всем это стоило прибавки к жалованью и, осмелюсь сказать, престижа.

В качестве судебных следователей мы вступили в бой, не питая радужных надежд, и, естественно, ничего не добились. Единственное удовольствие мы получали от мысли, самой простенькой, но очень приятной мысли: как и куда смогут грабители сбагрить всю эту массу металла? Вот уж действительно ребус…

Вот так после семи лет молчаливых, обходных маневров дело снова всплыло на поверхность, засверкав желтенькими монетками.

— Видите ли, милый Виктор, несколько месяцев назад один служащий сберегательной кассы в Бриньоле напал на след. Весь Лотиньяк как один человек вдруг пристрастился помещать у них свои «капиталы», чтобы получать шесть с половиной процента годовых, и вскоре сейфы этой сберегательной кассы оказались переполнены, там скопилось огромное количество монет по пять, десять, двадцать сантимов. Такое количество, что наш молодой человек пришел в отчаяние и свез всю эту мелочь в Экское отделение Французского банка, чего раньше никогда не делал. Что было дальше, вы сами догадываетесь. Французский банк поставил нас об этом в известность. Надо вернуть эти деньги, Виктор Ансельм, надо их обнаружить, пока их не обнаружили другие, и сделать это надо так, чтобы наше расследование было вроде бы не связано с розысками похищенных денег. Иначе банк захватит львиную долю.

Видимо, мысль об ограблении застряла, как бандерильи, в самых чувствительных точках его организма, ибо за сорок пять лет нашей совместной службы я впервые услышал от него «теплое» слово.

Ясно, государство заберет себе львиную долю… пора к этому привыкнуть. Но в один прекрасный день я обнаружил маленькую слабость мсье Луи Дюпе, старшего страхового агента, шестидесяти двух лет от роду, вдовца, воспитавшего детей без матери. Он оказался маоистом, а сын его подвизался в «Аксьон франсез», хотя, казалось бы, должно было быть совсем наоборот, но в конце концов, если бы в семейной жизни все складывалось просто, можно было бы погрузиться в спячку. Луи Дюпе ненавидел капитал. Лишить государство возможности обложить налогом найденную «казну» — вот что заранее переполняло его радостью.

— Кстати, как поживает Анри, мсье Дюпе?

Но такими вопросами его с толку не собьешь. Откровенно говоря, идеи у нашего маоиста были довольно-таки заурядные. Но на сей раз он убеждал убежденного. Вам выплатят наградные, скажете вы; э, нет, плевать я хотел на наградные, настоящая награда в другом… Награда — это несколько месяцев, светлых месяцев, несколько недель опьянения охотой, облавой, упоения красноречием, сложными расчетами, обнаружением или домысливанием фактов, это узаконенное кипение мыслей. Я собираюсь сунуть нос в чужие дела… Глупость какая! Я человек современный и иду в ногу со временем, вернее, с его словарем: в наши дни только он один и находится в движении.

Снабженный рекомендациями относительно предстоящих расходов (Дюпе, считал: неважно, в какой постели спать), я помчался в Лотиньяк.

Тут я должен признаться, что свалял дурака. Продать мой «домик, каменн. в оч. хор. сост. в центре Сюси-ан-Бри в 2 мин. от РЭР» и купить взамен настоящую халупу вблизи аркады! Впрочем, никто меня за руку не тащил. Но с первой минуты, как я попал в Лотиньяк, у меня сердце захолонуло.

Поначалу я просто рассчитывал снять эту халупу, надо же оправдать мое появление здесь какой-нибудь манией, скажем изучением нрава галок. А почему бы и нет? Я познакомлюсь с местной знатью… буду играть с ними в шахматы, в бридж, в белот, в крапет, в жаке, в рамс и, таким образом проводя вечера в кафе, охвачу, так сказать, все слои населения. Кроме того, очень неплохо получается, когда с помощью выбранного вами партнера вы выигрываете, а стоит вам немножко проиграть, когда он садится против вас, и вас примут в свой круг.

Такова была моя точка зрения, но только… Стоило мне ступить на главную улицу, стоило мне проковылять по Антуановым шедеврам, забросить свои пожитки в отель «Зевающий лев» (вообще-то он назывался «Рыкающий лев», но первые три буквы со временем стерлись, и новый владелец в простоте душевной решил, что и так сойдет, ведь львы, как известно, тоже могут зевать), как я уже был пленен, захвачен, заболел Лотиньяком — он без всяких церемоний поглотил меня. А сласти Мелани довершили победу.

Дюпе, которого я держал в курсе дела, кипятился: какого черта вы там делаете, в этой развалюхе, это же расточительство! Но я был свободен, это уж точно, свободен распоряжаться своими су теперь, когда они действительно стали моими. И не замедлил этим воспользоваться.

Нотариус долго и молча смотрел на меня. Ансельм Виктор, страховой агент из Парижа, в отставке… Почему именно Лотиньяк, дорогой мсье? А почему бы и нет? Уж нет ли в этом поселке какого-нибудь тайного порока — извечной неприязни к чужакам? Верно, родился я в Париже, но мои дед и бабка увидели свет в Монфор-Аржане, в Провансе. Он скривил губы. Возвращение к истокам во втором поколении — мэтр Гро в это явно не поверил. Если быть уж совсем точным, наша семья — лотарингцы еще со времен Жанны д’Арк. Но профессия мэтра Гро требовала не выдавать своих эмоций, поэтому он даже поздравил меня с моим выбором с чисто городской учтивостью и вынужден был признать, что в Лотиньяке я не заскучаю. В хорошем смысле или плохом? Это уж вам самим судить. Он, видите ли, так сказать, выполняет обязанности агента по продаже недвижимого имущества из чистой любезности. Есть тут один такой маленький домик, одноэтажный, с чердачным помещением, на улице Таннер, под аркой, представляете, но она единственная в своем роде — как бы односторонняя, с какой стороны ни посмотри, — и сам посмеялся своей остроте. Улица, так сказать, чисто пешеходная и такая узенькая, что небо проглядывает как в бойницу, сквозь которую солнце ведет огнестрельный огонь по пропасти редкими залпами.

— Значит, на улице Таннер темно?

— Конечно, темно, как же иначе! Однако домик обращен на улицу не окнами, а входной дверью, а с другой стороны большие окна, и из них прекрасный вид на скалу, есть и сад в пятьсот квадратных метров, надеюсь, вас это устроит, а еще есть фонтан, дорогой мой мсье Ансельм, ваш собственный фонтан. В сильную жару он будет давать воды сколько угодно. А это, что ни говорите, весьма существенно. У вас будет вода, когда у других ее не станет. Вот тогда-то и вы понадобитесь соседям.

Этот мэтр Гро умел жить. Цена? О, цена не бог весть какая. Крыша в хорошем состоянии, правда, кое-какой ремонтик потребуется, но в соответствии с этим цена и установлена. Окончательная цена? Шесть миллионов старыми. И это за шестьдесят квадратных метров жилой площади? Ничего не скажешь, выгодное дельце!

Мы поторговались. Слегка. В этой словесной битве мэтр Гро позволил себе чуточку отступить. Пусть не приписывают агентам по страхованию мелочность и педантизм. Хозяин дома, которого звали Лалуэт, переехал в Экс к дочери. Четыре миллиона франков сгодятся ему на карманные расходы.

Нотариус не солгал. Меня с первого взгляда покорил фонтан, ронявший все время капли воды, с журчаньем мелодичным, как флейта. Я поставил свою походную кровать в самой близкой к фонтану комнате; я охотно вынес бы ее на лужайку, чтобы засыпать под пенье струй, нежное, как капелька материнского молока на губах младенца. Летом, вы знаете, я так и поступил… но помолчим пока.

Каменщик оштукатурил стены моего домика, а я сам побелил их известкой. Электромонтер упрятал штепсели по углам и… веселись душа! Моя мебелишка, в том числе и книжный шкаф, прибыла со стороны сада. Грузовик не протиснулся бы по улице Таннер, да и предприятие это было слишком рискованным. И вот я увидел, как моя кровать, стол, стулья перебираются через изгородь на спине грузчика под насмешливыми взглядами всего Лотиньяка, прильнувшего к окнам. Ребятишки помогали носить свертки и растеряли не больше четверти их содержимого, что было уже неплохо: я человек не дорожащий воспоминаниями и стараюсь отделаться от когда-то полезных, а ныне уже ненужных вещей. Пока я привинчивал дощечку с моим именем над дверью, народное любопытство делегировало ко мне трех добровольных помощниц в лице сестер Шапю. Я сообщил на почте свой новый адрес. Уже через два часа после первых моих шагов и ухода «помощниц» я стал мсье Виктором до конца дней. Во всяком случае, моих дней… Один только нотариус продолжал звать меня по фамилии, но тут уж ничего не поделаешь, он ведь горожанин.

Итак, я обосновался в указанном пункте.

Но прежде чем я смог приступить с расспросами к Антуану, прошел почти целый год. Дюпе с ума сходил от нетерпения. Тем более что источник желтеньких монет не иссякал, уж мне-то это хорошо известно. Если вы будете продолжать в том же духе, Ансельм, я лишу вас наградных, и потом кто меня убедит, что вы говорите правду о сумме намытых вами монет… Ну и пускай приезжает, пускай явится сюда самолично и собирает денежки. Только он не приедет — не захочет тратиться на железнодорожный билет.

А я, я был счастлив. Не скажу, что возврат похищенной «казны» стал меня меньше интересовать, но я утратил охоту копаться в лотиньякских жизнях с этой единственной целью. Мои новые сограждане теперь интересовали меня уже как некий абсолют.

Как вы сами понимаете, ничего необыкновенного в них не было, но они очень остроумно умели приспособиться к быстротекущему времени. Не знаю, возможно, я приукрашиваю их жизнь, но это потому, что я их люблю. Я нахожу, что у них есть вкус… Да, нахожу, что они не лишены искусства посредничества, вот оно нужное слово! Ведь, в сущности, жизнь не что иное, как вечная уступка то движению, то неподвижности. Щекотливое равновесие! Речь идет не о том, чтобы застыть камнем или крутиться волчком, речь идет о том, чтобы уметь примешивать к резвости сладостную медлительность, непрерывно создавать новое из старого. Знать это и поступать соответственно не так-то легко, как думают. Речь идет и о том, чтобы не спускать глаз со своих tabula rasa, с которых все стер собственными руками.

Я не сразу постиг эту добродетель, даже лакомясь сладостями Мелани. Сладости ее превосходны, они помогают, но помощь, как известно, еще не все. Нет, меня подкупил Лотиньяк, а в шестьдесят семь лет это уж очень и очень много.

Помню… ну да ладно… Пока что следовало покончить с желтыми монетками Французского банка и с упреками и подначками дражайшего папаши Дюпе.

А уж он-то на меня наседал, как выражаются в окрестностях Авиньона. Я нарочно ездил звонить ему по телефону в Карсес, подальше от лотиньякских ушей — зря только потратил время и по́том изошел (впрочем, что еще оставалось под таким солнцем), — и все только для того, чтобы узнать, что я слишком тяну. Ансельм, вы непростительно копаетесь! В сущности, это было правдой. Ведь я и сам отлично знал, что «дорогой Виктор» был уже далек от всего этого!

Итак, я взялся за Антуана. Не устояв перед соблазном получить кожаную каскетку, он явился ко мне и уселся в кухне, ежась от застенчивости. Предпочел стаканчику местного вина кружку молока. Винцом, мсье Виктор, не насытишься. А молоко и стоит дешевле, и полезнее. Мне же, как вы сами понимаете, питаться надо…

Его хозяйские интонации укрепили меня в моем намерении.

— А кем тебе, Антуан, доводится Мелани?

— Матерью, кем же еще?

Я лишился дара речи. Вот уж никогда бы не подумал! Антуану самое большее тридцать, а Мелани уже почти семьдесят пять.

Он расхохотался.

— Дело в том, что нас было восемь человек детей, мсье Виктор, а я самый младший. У меня две сестры в городе живут, две другие — в деревне под Динем, вышли замуж за скотоводов. А вот братья… — Он насупился. — Братья мои далеко. Состарили мы мать, состарили.

Он поднялся, бросил взгляд в сторону фонтана и вздохнул.

— Ох, мсье Виктор, посмотрите, края-то совсем осыпались. Если хотите, выберу несколько камней покрасивее и выложу вокруг, очищу трубу от известняка, взгляните-ка, совсем забило ее. Люблю я фонтаны, вообще воду люблю.

Ну как после таких слов повернешь разговор в нужное русло?

— Скажи-ка, Антуан…

— Нет, нет, не спрашивайте меня ни о чем, пожалуйста, не спрашивайте. Ничего я не знаю, ничего не скажу. — И он опрометью бросился в коридор.

Верьте не верьте, но мне почудилось, будто я услышал, как он с облегчением вздохнул, выйдя на улицу.

Вот тогда-то я и решил послать подальше Дюпе со всеми его миллиардами… Домик принадлежит мне. Дюпе, надо сказать, мне еще гроша не дал под то дело, которое я веду на процентах. Никаким контрактом мы не связаны. О, конечно, он озвереет, и не потому, что я отступился, а потому, что придется платить другому, кто возьмется за расследование. Придется ему попотеть. А свобода, Дюпе, по-вашему, это так, пустяки?

Я ворча бродил по саду; фонтан и впрямь нуждался в ремонте, и потом еще надо вскопать участок у изгороди, ведь захочется иметь свой салат, свою морковку, две-три помидоринки… Отныне мне предстоит жить в сладостной неге неудовлетворенного любопытства, но рано или поздно оно будет удовлетворено! Со временем. Только время способно распутать это дело. Дюпе торопит события потому, что ему хочется возместить убытки, а мне просто-напросто хочется узнать. Это все равно как с желанием, отсрочка лишь обостряет наслаждение. Конечно, женщин у меня было не так уж много, и все-таки я старался поступать соответственно.

Вечер обещал быть божественно прекрасным… Где-то над плато прокатила гроза, но дождем не пролилась, оставив после себя лишь какое-то нежное трепетание в воздухе, чуть отдающем озоном, как бывает в послеобеденную пору при сильной жаре. Ни дыхания, ни звука. Молчали даже насекомые, сморенные зноем; только вода по-прежнему бормотала что-то свое. Ах, как же мне было хорошо! Я словно достиг какой-то вершины довольства и покоя, старости без ревматизма… Из-за нависающей скалы сумерки опускались на Лотиньяк много раньше, чем на долину, и похоже было… как бы это объяснить… что сейчас не закат, а восход; для всех солнце, понятно, садилось, со всеми своими вечерними штучками, в пурпуре и ветре или в потоках зеленоватого серебра, что предвещает обычно облачный день, а для меня это все пустой звук — виноградники на востоке заливала утренняя заря.

Я вытащил кресло в сад. Принятое мной решение приводило меня самого в состояние восторга: я буду жить в неге и холе и прежде всего разобью на нашей планете огород, достойный этого названия. Одуванчики, овощная валерианница — чудесная мысль! И еще выращу огромные испанские луковицы, лиловатые, сладкие. И раз кругом бежит вода, почему бы не развести и кресс-салат? Редиска, огурцы, а потом еще шалфей, перечная мята, прямо раздолье для лечебных настоек…

Чей-то дружеский голос пробудил меня от моих мечтаний. Это оказалась Мелани.

— Мы стучали, но вы, должно быть, не слышали.

Она принарядилась, наша Мелани, аккуратно уложила свои седые волосы и надела черное платье с накрахмаленным кружевным воротничком, даже золотую брошку нацепила. Появилась она передо мной не в обычных своих шлепанцах, а в воскресных башмаках, в которых ходила к мессе, и ступала поэтому осторожно, мелкими шажками. На Антуане были его желтые ботинки, моя каскетка и мой костюм. Оба в воскресных нарядах — это в четверг-то!

— Антуан, сними каскетку, слышишь?

Антуан сконфуженно сдернул с головы каскетку и мял ее в своих огромных лапищах, отмытых ради такого торжественного случая в жавелевой воде. Мелани протянула мне пакетик.

— Это засахаренный миндаль, мсье Виктор, только сейчас сделан, поэтому он еще чуток липкий, попробуйте и скажите, как получилось — ведь это наш семейный рецепт.

Я был сконфужен. Мелани лукаво поглядывала на меня.

— Разрешите присесть, мсье Виктор?

Я в смущении стряхнул с себя сонную одурь.

— Вы, верно, удивлены?

Удивлен?

Надеюсь, она поняла, что я вовсе не хотел ее обидеть.

Ну, конечно же, этот визит был для меня неожиданностью… Я мигом притащил оршад, стаканы с серебряной полоской и кувшин воды из фонтана, чтобы охладить напиток.

— Как мирно здесь у вас в саду, мсье Виктор.

— И не только в саду, Мелани.

— Верно, не только в саду.

Пила она маленькими глотками, не спуская с меня глаз. И наконец, сдавшись, пробормотала:

— А что вы хотели узнать, мсье Виктор?

Антуан, уткнувшись в стакан, самым невероятным образом обвил ногами ножки стула; мученик явно страдал и был пунцовый, как знамя.

— Видите ли, не надо было обращаться с вопросами к Антуану. Бедный мой Антуан, братья вертят им как хотят и все не во благо господне. Антуан много от них натерпелся. У меня четыре сына, мсье Виктор, он да еще трое проходимцев; эти живут в городе, и я их знать больше не желаю. Натворили грязных дел, разгульничают, я им прямо сказала: убирайтесь к дьяволу, чтобы я вас больше в Лотиньяке не видела, а если покажетесь здесь, учтите, что я и стрелять умею.

— И стрельнет, ей-богу! — Антуан поднял палец, как школьник в классе, и, глядя с восторгом на мать, добавил: — Она уже пальнула солью в зад Адриану. Ей это ничего не стоит!

— Ну вот я и пришла к вам. Вы из полиции?

— О, боги, конечно, нет! Ничего общего с полицией не имею, так что будьте спокойны.

— Да я и не беспокоюсь.

Это была чистая правда — она безмятежно попивала свой оршад, поднося стакан ко рту неторопливыми округлыми движениями. А Антуан вывинтился из стула, подошел к фонтану, протянул руки.

— Не подумайте, что он у нас блаженненький, мсье Виктор. Просто недотепа, какие в каждой семье бывают. Ну как бы это получше сказать? Так ли уж обязательно, чтобы в франке было двадцать су? Так вот, Антуану всего восемнадцать су досталось, вы понимаете, что я имею в виду? Он ко всем людям тянется; кто ни поманит, за тем и идет, вот братья-то и соблазнили его бабами да и еще кой-чем. Из-за этих-то двух су, что ему недостает, он и не умеет никому отказать, кто бы его ни потащил туда, куда ему идти вовсе незачем. Он ведь не знает, куда ему нужно идти, вот в чем дело-то. Поди втолкуй все это судьям! Двое братцев вскружили ему голову, улестили, посадили за руль машины и начали обчищать квартиры да банки грабить. Когда вся эта кутерьма с сантимами произошла, Антуан как раз только что отсидел шестнадцать месяцев в Марсельской тюрьме и ему запретили проживать в городе пять лет, ну я и взяла его сюда, чтоб он под моим присмотром жил. Так оно мне спокойнее.

Мелани даже раскраснелась от гнева.

— Ох, если бы ты мне в руки попался, — процедила она сквозь зубы.

— Это она об Альбере говорит, — пояснил вполголоса Антуан.

— Пускай он своей персоной распоряжается как хочет! — У Мелани даже дыхание перехватило. — Но если он сунется в Лотиньяк, до конца своих дней будет себе задницу залечивать, вот так-то!

И она отхлебнула огромный глоток оршада, как заправский гуляка — выпьешь, и на душе легче становится.

— Ну так как же, мсье Виктор? Вы, конечно, деньги из Французского банка ищете?

Дорогая Мелани, дорогая моя Мелани! Я был счастлив, что она заговорила об этом первая, сейчас она сама мне все расскажет, все, что знает, и мы оба с ней скинем с плеч долой эту грязную историю и будем жить себе припеваючи среди мирной сельской природы.

— Бедняжка вы мой, — сказала она, — тут вам концов не найти.

Антуан, усевшись перед фонтаном, смотрел на воду, бортик бассейна был на уровне его глаз.

— Если я вам скажу, что он плавает, как бог, вы мне поверите? Антуан из озера грошей берет чуточку побольше, чем все остальные. В озере Антуан — бог и царь. Туда-то он и сбросил ящики. Но давайте лучше я вам все по порядку расскажу, а вы мне налейте еще чуток, времени у нас предостаточно, верно я говорю?

Когда братья Антуана угнали машину с контейнером, они перекрасили ее и махнули прямо на Марсель. Антуан сидел за рулем. Эти бандиты подстерегли его в Драгиньяне в базарный день и похитили его у меня, даже не дав переодеться. Надо вам сказать, что Антуан — прирожденный шофер, он и быстрый, и решительный, и глаз у него верный, и к тому же на него прямо какой-то стих находит, когда он за руль садится. Но разве на него подумаешь такое, если к нему как следует приглядеться? Ну вот и жандармы то же самое. Вот почему братья так за него держались. У них-то самих такие рожи… я бы им и наперстка не доверила.

Антуан катил по автостраде спокойно, у всех на виду. Болтал со сборщиками дорожной пошлины, пил кофе с шоферней, гонял биллиардные шары. И вовсе не из хитрости. Насколько я знаю, братцы даже не сказали ему, что у него в кузове. Везешь груз, парень, ну и вези себе спокойно! Я уверена, он считал, что у них все по правилам. Короче, так уж получилось.

После контрольного пункта в Бриньоле дорога идет на подъем, так ведь? Ну там они и поджидали его, из самого Парижа ехали за ним на своем «мерседесе». Они, видите ли, ему не доверяли. Откуда только у меня такие взялись, ей-богу, сама ума не приложу; отец-то их был лучший из людей. Ну ладно. Они велели Антуану завести грузовик в дубовую рощицу, замаскировали его ветками и бросились к своему сокровищу. Посмотреть бы, какие у них были рожи… До чего я жалею, Антуан, что их в ту минуту не видела. Вот горе!

— И верно, что горе! Альбер побледнел как полотно, кричит, что разобьет башку этому проклятому служащему, который надул его. Одни сантимы, миллиарды сантимов! Анри плачет, а Франсуа все твердит: «Что случилось, то случилось!» А я тогда еще ничего не понял.

— Вы сами видите, мсье Виктор, что эти дети меня погубят. Эти три идиота садятся в свою машину, бросают Антуана одного. Надо, мол, попросить кого-нибудь из наших обменять эту мелочь, если, конечно, такой дурень найдется. Спрячь это барахло куда-нибудь, мы его больше и видеть не желаем… И укатили. Тогда…

— Тогда, — радостно подхватил Антуан, усевшийся на бортик фонтана, — тогда-то я и сказал себе: я все делал, как наказывали, даже перчаток не снимал, раз они мне так велели, ну а кто меня на разъездах видел, когда я пошлину платил, кто? Но все-таки мне стало не по себе, и я снова сел в грузовик. Завел мотор, свернул на дорогу Д20 и выехал прямо к озеру со всем своим хозяйством. Уже темнело, а в эту пору люди не особенно-то задерживаются у провала, тут они тени собственной боятся. А мы-то с водой друзья, вода меня всегда выручала. Вот я и сбросил ящики в провал. Потому что там, в глубине, яма есть, чистая такая, совсем без ила.

Но за одну ночь мне ни за что не разгрузить было контейнер. Сами понимаете. Тогда я спрятал грузовик в ложбинке и заснул. Еды у меня было припасено на два дня, конечно, не бог весть какая роскошь, но что поделаешь — можно все-таки обойтись как-нибудь. И потом ныряние меня согрело. Потому что, мсье Виктор, я до самого дна нырял, чтоб посмотреть, как они там лежат. Ящики попадали как попало, пришлось их уложить в ряд и подровнять. Да что там! Только на пятую ночь я с этим разделался. Я прямо с ног валился: нет, вы только представьте — сотни килограммов на берег перетащить, погрузить их в лодку, а потом сбросить в воду. Пускай мамаша вам сама скажет: когда я домой явился, оказалось, я шесть кило потерял, я спал без просыпу даже сам не знаю, сколько времени. Зато сокровище спрятал, а ведь это главное, правда? И здорово спрятал, брательникам моим ни в жизнь не достать.

Можете себе представить, как я радовался! Мне-то на эти медяки наплевать. А им нет. Только без моей помощи им своих грошиков не видать — ведь Анри, например, даже плавать не умеет! Уж и нахохотался я вволю! Я и не думал скрывать, куда припрятал денежки! В озеро — чего же проще. Но озеро-то оно вон какое большое, и к тому же глубокое. Я был уверен, что они от этого дела отступятся. Вообразите, хороши они были бы, если б пригнали подъемный кран, его же отовсюду видать. Вот так все и началось.

Я все понял: дыра, в которую Антуан сбросил ящики, безусловно, находилась рядом с сифонной трубой — иначе говоря, с приемником водопровода, питающего чистой водой весь наш поселок, земля под тяжестью ящиков не могла не осесть, и труба, видно, сдвинулась с места. Ящики постепенно проржавели, и высыпавшиеся из них су попали в трещины. В паводок или в сильный дождь их вымывает и уносит в трубу, а утром знай себе собирай чудесный урожай в раковинах водопровода!

Мелани мечтательно проговорила:

— Все краны в домах забило в один и тот же день. Водопроводчик чуть с ума не сошел. И окончательно рехнулся, когда увидел, что́ в них попало. Весь поселок возносил небесам хвалы, и все бросились набивать свои кубышки. Наши, местные, сразу смекнули, откуда эта благодать: ведь дело с ограблением было тогда «гвоздем» в газетах, даже в провинциальных! Так вот и не иссякал поток медных монеток. И это очень на руку всем нашим было.

— А грузовик как же, Мелани?

— Грузовик? Ясно, Антуан мне все рассказал. Когда он отоспался, я его с постели стащила и сказала: поезжай проселочными дорогами, ни за что голыми руками не хватайся, бросишь свою тарахтелку где-нибудь в пригороде и вернешься поездом. Так он и сделал. Машина была закамуфлирована якобы под перевозку удобрений, даже высыпали в контейнер мешок суперфосфата для пущей правдоподобности, а вместо ящиков накидали поленьев. Антуану пришлось ехать лесом, по горной дороге, но все эти предосторожности оказались ни к чему, никто на него и не взглянул. Он даже по автотрассе немалый кусок сделал, когда ему надоело волочить свои тридцать тонн по департаментским дорогам Мормана! Вот и все! С тех пор мы живем тихо и мирно. А запрещение жить в Марселе давным-давно уже потеряло всякий смысл, но Антуан завел себе дружков жандармов и гуляет с ними раз в два месяца. Нужна ведь парню хоть какая-то разрядка! Конечно, надо бы его женить, но здешние женщины не желают кольцо на палец надевать. Они, уж вы простите меня за откровенность, охотнее бы ему кое-что другое предложили. Да и денег у Антуана маловато, чтобы за него замуж торопиться. Если бы хоть одна из них только знала! А он у нас такой чувствительный! Вот и выплакивает свои горести, когда гуляет с дружками. Обычное дело… Уж я-то жизнь знаю. Вы, наверное, слышали, мсье Виктор, что муж мой держал похоронное бюро: это я его в кондитерскую переделала. Чужая смерть — она жить учит. Ну так что, собираетесь вы из всей этой истории скандал сделать или нет?

Я не нашелся сразу что ответить. Мелани не спускала с меня глаз. Я ведь не господь бог, да к счастью, и она не совершила неловкости — не сделала вид, будто в это верит, но выражение лица у нее было такое же, как и всегда, — я чувствовал на себе взгляд пожилой дамы, которая просто-напросто поведала мне свою тайну. Вот в этом-то и была главная трудность! Как поступили бы вы на моем месте, если бы вас жалил, словно овод, папаша Дюпе?

Я жадно выпил полстакана воды. Антуан разгуливал среди густой травы, этот волшебник каменотес щупал босой ногой целину в моем девственном садике… свои желтые ботинки он поставил на попа, прислонив к ножке стула, и это почему-то безумно меня растрогало. Мелани улыбалась, с губ ее текли слова — она рассказывала о своих восьмерых детях. Потом похлопала меня по руке.

— А вы не торопитесь, мсье Виктор, обдумайте хорошенько. Я же, сами понимаете, не прошу, чтобы вы мне вот так сразу луну с неба достали. Но уверена, есть же способ эту историю к общему удовольствию уладить!

Я тоже был в этом уверен, но…

Когда «но» превращается в многоточие, только в одиночку можно с ним справиться. Гости мои ушли без шума, что-то бормотали на прощанье, дружески жали мне руку, улыбались. А мои руки были липкими от засахаренного миндаля, и это не располагало к твердости.

Что делать? После того как на целую неделю зарядили дожди и целую неделю без передышки меня призывало к реальности звяканье о дно моих эмалированных раковин, после того как я собрал урожай в 17 575 франков монетами достоинством в десять или двадцать сантимов и отчасти прояснил свои собственные мысли и чувства, я понял, что не могу, окончательно не могу обходиться без Лотиньяка и без некоторых лотиньякцев, так же как не могу поступить недобросовестно. Вот тогда я тоже приоделся и отправился к Мелани.

По моему виду Мелани сразу смекнула, что пришел я не ради ее пряников, и провела меня в свой «салон».

Ой-ой-ой! Я явился, еще не приняв окончательного решения и полный той доброй, но бездейственной воли, что неизбежно ведет к катастрофам, и салон Мелани отрезвил меня, окончательно доконал!

Вы сами знаете, что такое отсталые провинциальные нравы и те «отсталые», что не успели еще привыкнуть обращаться с тем, к чему у них нет привычки. «Салон» в Лотиньяке, ну посудите сами, кому нужен в Лотиньяке салон? Но не в том было дело. Салон Мелани так же, как и моя хижина, выходил окнами в сад. Если угодно, выходил даже четырьмя застекленными дверьми. На потертых креслах никаких чехлов. Ни салфеточек на столиках, ни одной из тех гнусных статуэток, которые как бы служат своего рода вехами брачной жизни или ее летосчислением. Стены голые, мебель — под стать. По обе стороны большого камина — два глубоких кресла, протертых до дыр, но обюссоновская обивка до сих пор прелестна, и всюду цветы, зеленые растения, деревца в каждом углу вдоль всех стен, посреди салона, на коврах — словом, повсюду… неожиданно для себя я обнаружил, что все эти огромные жардиньерки, откуда свисали плети плюща, пелларгоний, жимолости, лапчатки, — не что иное, как гробы. Дорогое дерево, серебряные ручки. Я не мог с места сдвинуться, хотя, откровенно говоря, очень хотелось подняться и разглядеть их поближе. Да ведь это же…

— Неужели вы думаете, что после смерти Феликса я все распродала? Похоронных дел мастера — народ мрачный, мсье Виктор, ох какой мрачный. Феликс мне вечно твердил, что я, мол, Мелани, только о похоронах думаю, и вдруг, бац, сделал мне ребенка! И если мои сыновья такими проходимцами получились, то это все из-за них, из-за этих гробов проклятых, которыми весь дом был битком набит, даже уборные в саду, потому как, говорят, лак быстрее сохнет, когда изо всех щелей дует! А так как мой Феликс обслуживал Карсес, Монфор и даже Бриньоль, очень хороший мастер он был, приходилось делать гробы с запасом — и пошикарнее, и попроще, и для богатых, и для всех остальных. Ух, эти доски чертовы, из-за них негде было повернуться. Представьте себе, дружок, двадцать два года у меня заместо ночного столика стоял гроб розового дерева, это Матуасье поспешили заказать его для малютки. А малютка этот дожил до семидесяти лет и все еще по бабам бегает! Двадцать два года! Я до того со своими ребятами намучилась, что даже Феликса из спальни прогнала на целых две недели. Вы скажете, раньше надо было думать… только очень уж он мне нравился, нравилось, как он о смерти думает, да и детей рожать я не боялась.

Я расхохотался. Мне по душе было ее несокрушимое здоровье.

Антуан же тем временем невозмутимо разбирал свои цветные камешки в ящике светлого дерева — по-моему, это тоже был гроб.

Разве окончательное и самое верное решение не приходит нам в голову, когда мы находимся в состоянии эйфории? С пирожным в правой руке, со стаканом оранжада в левой, раскинувшись в кресле, вытянув ноги к огню и чувствуя за спиной бархатные подушки, я объявил, что имеется соответствующее предписание, ну если и не совсем официальное, ну, скажем, полуофициальное: раз похитители не смогли воспользоваться плодами дел своих, потому что, как и предполагал Антуан, они не явились взглянуть на свои сокровища, то кража пошла, так сказать, на пользу добрых налогоплательщиков, которых уж никак не назовешь соучастниками — просто тут обыкновенное неведение. «Вследствие чего и следовательно», пользуясь жаргоном жандармов, я обнаружил похищенные деньги и приму обещанное мне вознаграждение — ведь нужно же на что-то жить. А потом — но вот этого-то Дюпе никогда не узнает — я беру под одну ручку Мелани, под другую ее сынка, и мы прошвырнемся к антиподам, чтобы дать лотиньякцам время сообразить что к чему.

— К антиподам? — восторженно подхватила Мелани. — А так уж нам непременно к антиподам нужно? Меня, видите ли, другое прельщает, и если моя просьба вам не покажется дерзкой, давайте лучше скатаем в Монте-Карло и поставим на красное десять тысяч старых франков, монетками по пять сантимов, только для того, чтобы поглядеть в этот момент на рожу крупье.

Так оно и было.

Прежде, конечно, пришлось вынести бесконечное ворчание Дюпе, едкое, как уксус. Наем лебедки съел все то малое, что еще уцелело. А уверен ли я точно, что не знаю вора, его обокравшего? Сверх того, неприятности валились на него быстрее, чем монетки в его кошелек! Лебедка, запустив в озеро свои когти, вытащила — и отнюдь не с первой попытки — несколько проржавевших ящиков, которые при соприкосновении с воздухом взрывались как гранаты, высыпая всю свою начинку в прибрежную тину. Три дня подряд Дюпе шлепал по колено в воде, вооруженный шумовкой и неисчерпаемым запасом ругательств. Мелани примостилась неподалеку на складном стульчике, вязала и млела от восторга. По ее словам, она наслаждалась этим спектаклем. В нашей богоспасаемой дыре не так уж много развлечений! При упоминании о дыре Дюпе принимался за дело с новой энергией. Я ликовал, ох как же я ликовал! Мелани ликовала тоже.

Когда спектакль окончился — Дюпе уверился, что из глубин озера не выловишь больше звонкой монеты, — он почистился, помылся, нацепил красный галстук, вручил мне с слащавой улыбкой чек, обозвав меня гнусным капиталистом и бумажным тигром.

Монте-Карло. Мелани с ухватками завзятого игрока поставила на красное и проиграла. Сантимы были поставлены на 7 и 8 (ее возраст, как сообщила она с ослепительной улыбкой), а потом на 3 и 5 (возраст Антуана). Ставила она на красное и на черное — все съела рулетка. В общем итоге сумма была внушительная.

К утру пришлось вынести из зала крупье, который вдруг весь позеленел. Вот тут-то Мелани царственно поднялась и вышла, оставив десять сантимов обслуживающему персоналу, что в общем-то было справедливо.

А крупье был Альбер. Увидев, что его сокровище пропало зря, он заболел желтухой и умер.

Безумства не должны длиться долго, как, впрочем, и благоразумие, — иначе они теряют свою прелесть. «Мы еще как-нибудь снова попробуем», — твердила Мелани. Потом мы вернулись в Лотиньяк, чтобы обосноваться там и вступить в зимнюю пору своих собственных времен года. Впрочем, нас не покидало хорошее расположение духа — единственное, что нам оставалось.

Быстротекущее время в Лотиньяке как-то особенно милосердно к человеку, а это мне по душе.

Антуан нашел себе жену, его мать меня балует, я толстею. Единственно, о чем я сожалею, — будь мы с Мелани чуточку помоложе, мы непременно бы с нею поженились!

А Дюпе после смерти Мао едва оправился от удара. По последним сведениям, он стал придерживаться доктрины Муна. В его годы уже трудно перестраиваться, и он, так сказать, остался при своих убеждениях. И при своих привычках: у Муна он ведет отчетность. Говорят, что он далек от разорения. Я всегда подозревал, что он кончит жульничеством.

ПЬЕР БУЛЬ

Перевод М. Пастер

Ангелоподобный господин Дайх

1

— Это необычайное событие, мсье, приключилось с одним из моих друзей, давнишним соучеником по коллежу. Мы с ним поддерживали приятельские отношения, хотя, случалось, я подолгу не получал от него никаких вестей. По роду своих занятий мы оказались оторванными друг от друга, да и знакомства у нас были в разных кругах. Я, как вам известно, изучал право и некоторое время практиковал как адвокат, не слишком, впрочем, успешно. Затем я вступил в лоно церкви. Он же тем временем добился значительных успехов в научных исследованиях, особенно в области физики, биологии и разработке способов приложения их к медицине. Всем этим он увлекался самозабвенно. Завершив свое образование в лучших университетах восточного мира, он занялся научной деятельностью. На Востоке провел он долгие годы, там же и защитил докторскую диссертацию, отмеченную глубиной и оригинальностью. В конце концов он объявился в королевстве Шандунг в качестве врача. Клиентура его была немногочисленна, ибо большую часть своего времени мой друг отдавал научным изысканиям. Следует сказать, что именно такого рода занятия соответствовали складу его живого и проницательного ума скорее, нежели что-либо иное.

Помимо естественных дисциплин, он увлекался литературой, причем литературой самых различных стран, выделяя все-таки среди других англосаксонскую. Если я останавливаю ваше внимание, мсье, на этом факте, то лишь потому, что чтение романа одного весьма известного английского писателя и натолкнуло его на открытие, о котором пойдет речь.

— Твой приятель, старик, заинтересовал меня. Как его имя?

— Боюсь, оно покажется вам не слишком благозвучным, а подобрать ему точный эквивалент в вашем языке трудно. С вашего позволения я буду звать его Джекиллем.

— Джекилль? Это имя мне знакомо. Встречалось в какой-то книге. Джекилль… А почему, собственно?

— Ну, прежде всего потому, что его приключения весьма заметно напоминают события, описанные Стивенсоном, впрочем, кое в чем и отличаются. К тому же не что иное, как роман Стивенсона, сыграл решающую роль в его судьбе.

— Старик! — воскликнул я, нетерпеливо потирая руки. — Такое начало меня заинтриговало. A-а, я припомнил! Речь идет о романе Стивенсона «Загадочная история доктора Джекилля и мистера Хайда». Он мне всегда очень нравился, этот роман. Так твой друг, доктор Джекилль, он…

— Да, он был под сильным впечатлением этой книги, находил в ней отражение собственных мыслей и увлечений — он втайне вел исследования в собственной лаборатории и к тому времени был близок к их завершению.

По многу раз перечитывал он эту книгу, но однажды, взяв ее в руки, вдруг остановился, пораженный, на одном эпизоде, словно впервые постиг его сокровенный смысл. Я могу процитировать этот отрывок по памяти, поскольку дальнейшие события побуждали меня часто к нему возвращаться в надежде проникнуть в таинственное его значение.

— Так процитируй же скорее, старик, умоляю! О чем там говорится?

— Это тот самый эпизод, когда доктор Джекилль делает свое признание. Помните? В тот миг, когда он испытывает на себе действие изготовленного им эликсира и тем самым дает рождение гению зла Хайду.

В ту ночь я добрался до рокового перекрестка. Окажись я в момент своего открытия в более возвышенном состоянии духа, соверши эксперимент, будучи под властью благочестивых или набожных устремлений, результат оказался бы совершенно иным — прияв нечеловеческие муки единовременных смерти и рождения, явился бы я в мир ангелом, а не демоном.

Мсье, поверьте, эти слова были преисполнены особого смысла для моего друга, тем более что ему казалось, будто в своих исследованиях он подошел к грани величайшего открытия. Впрочем, в последующем его предположения подтвердились. Моему другу удалось заново открыть состав эликсира, способного разъять человеческую личность на две, если угодно, субстанции, сконцентрировав в каждой из них исключительно добро или зло. Смешение противоположных начал в душе всегда было мучительным для моего друга, так же как и для героя Стивенсона. Теперь вы понимаете, какого рода пищу для размышлений черпал он из этого отрывка. И какое томительное беспокойство начал испытывать накануне эксперимента.

— М-да, представляю себе… Его ожидали либо вершины добродетели, либо глубины порока.

— И зависело это от душевного настроя экспериментатора в момент проведения опыта. Мой друг имел все основания считать, что доктор Джекилль из романа предполагал как раз это.

Надо сказать, мсье, что мой друг был личностью самой обыкновенной, как в физическом, так и в нравственном отношении. Если не принимать в расчет его умственные способности, поистине исключительные, он показался бы вам нисколько не лучше и не хуже большинства людей. И это отчетливое представление о себе самом ввергало моего приятеля в глубокую тревогу. Честный и беспристрастный человек, он не мог не признать, что к научному экспериментаторству его побудила скорее обычная любознательность (а то и вовсе нездоровое любопытство), нежели возвышенные идеи. Приступить к опыту, находясь в таком душевном состоянии, почти наверняка означало дать рождение отвратительному чудовищу, наделенному всеми мыслимыми пороками, наподобие стивенсоновского Хайда. Возможность подобного исхода лишала его покоя и днем и ночью. Страхи моего друга усугублялись еще и тем, что в скором времени он намеревался вступить в брак с некой юной девицей необычайной красоты, которую он обожал и которая отвечало ему взаимностью. Сделать ее супругой чудовища — одна только мысль об этом казалась ему ужасной. Он решил отложить опыт и однажды явился ко мне, чтобы посоветоваться. Моему мнению он всегда доверял, и знал, что может рассчитывать на мою скромность.

Религия Сомнения, приверженцем которой я являюсь, не позволила мне высказаться определенно о моральной стороне его проекта, но опасения, которыми он со мной поделился, показались и мне обоснованными, и потому я поддержал его намерение отложить эксперимент. Я посоветовал ему предаться размышлениям, бежать от суетного мира, воздерживаться от всех дурных или сомнительных помыслов, искать уединения. И лишь после того, как он со всей возможной отчетливостью уяснит для себя направление своего разума, приступить к намеченному. Предварительно до́лжно уверовать в благодетельность своих побуждений; ведь существо, которому суждено явиться в мир по его воле, должно быть наделено всеми человеческими достоинствами.

Он дал слово последовать моему осторожному и, как он выразился, мудрому совету. На том мы и расстались.

Я не виделся с ним довольно долго, но впоследствии узнал из его собственных уст, что он сдержал обещание. Он вел жизнь во всех отношениях образцовую, направляя всю свою энергию против зла, которое временами пыталось овладеть его душой, как то бывает с каждым из нас. Он жил в аскетическом уединении, постился, неукоснительно следовал принципам воздержания, умерщвления плоти, предавался самобичеванию, занимался благотворительными делами, а остаток времени проводил в медитации. Ссылаясь на особой важности дела за границей, он отложил свадьбу и отдалился от невесты до тех пор, пока не завершит подготовку к эксперименту.

— А ты уверен, старина, в том, что, ведя жизнь аскета, легче всего достичь праведности?

— И тем не менее положительные результаты были налицо, мсье. И вы сейчас сами в том убедитесь. Спустя несколько недель на моего друга наконец снизошло нечто вроде озарения — внезапная и непреклонная уверенность в том, что отныне его разум направлен исключительно на добро, что больше не существует ничего сомнительного в его проекте и руководит им лишь бескорыстное стремление дать миру существо, наделенное всеми добродетелями — ангела во плоти, как то и замышлял Стивенсон.

Избавившись от сомнений и не имея больше оснований прибегать к каким бы то ни было уловкам, он в тот же вечер тайно вернулся в свою лабораторию и после минутного колебания одним духом проглотил снадобье, состав которого разработал в процессе многолетней работы.

— Твое повествование, старик, заинтересовывает меня все больше, — признался я. — И прежде всего потому, что не задевает мою чувствительность. Явление ангела в наш мир — куда как приятная перспектива. Почему же ты остановился?

— Потому, мсье, что мне предстоит нарушить последовательность изложения. Как я уже говорил вам, мы не виделись с доктором Джекиллем весь подготовительный период. Встреча наша произошла значительно позже, и при обстоятельствах, которые не оставляли сомнения в том, что он решился наконец на великий эксперимент. Должен признаться, что я не придал особого значения нашему последнему разговору, Несмотря на все почтение, которое я испытывал к своему другу, в глубине души я был уверен, что он заблуждается относительно осуществимости своего открытия. Раздвоение личности представлялось мне плодом фантазии романиста, вынужденного прибегать ко всяческим преувеличениям, дабы сделать сюжет более оригинальным и занимательным. Не секрет, что многие так и поступают.

— Ну что ты уставился на меня, старик? Продолжай! На твоем месте, уверен, и я был бы настроен скептически.

— Итак, я нечасто вспоминал нашу последнюю встречу и вообще склонен был приписать поведение Джекилля горячке в результате переутомления, которой подвержены даже самые сильные умы. И вот однажды ко мне явился с визитом человек, которого прежде я никогда не видал и который тем не менее заставил меня поколебаться в моем мнении.

Этот юноша (на вид ему было не более двадцати) весьма учтиво отрекомендовался иностранцем, выходцем из богатой семьи, путешествующим по миру с целью завершить образование. Прослышав о всяческих моих добродетелях, он возжелал познакомиться со мной.

Выслушав такое вступление, высказанное к тому же с величайшей почтительностью и в самой изысканной манере, я был в высшей степени удивлен. Образ жизни я вел всегда уединенный, не привлекая к себе ничьего внимания. Как все истинно верующие, по мере своих сил я старался всюду, где мог, творить добро — ведь сторонники религии Сомнения не составляют исключения из общего правила. Однако не настолько же я самонадеян, чтобы возомнить, будто мои скромные добродетели, если только они и впрямь существуют, до такой степени примечательны, что способны стяжать мне славу где бы то ни было — в королевстве Шандунг или в любом другом месте земли.

Пока незнакомец продолжал говорить, повергая меня в смущение непомерным восхвалением моих достоинств, я внимательно изучал его наружность, пытаясь в то же время угадать истинную цель его визита. С первого взгляда меня очаровала красота юноши: утонченность черт его лица, мягкость голоса, благородство осанки, но особенно — улыбка: она так и лучилась безмерной кротостью. Чем пристальней вглядывался я в него, тем больше убеждался, что случай свел меня с существом необыкновенным. Он был намного выше среднего роста, но такого пропорционального телосложения, что не казался чрезмерно высоким. Одет он был просто, но костюм сидел на нем так ладно, что выглядел дорогим и элегантным.

— Скорее, старик, я, кажется, начинаю догадываться…

— Это делает честь вашей проницательности, мсье, но я не намерен морочить вас загадками. Я бы тоже угадал, как и вы, если бы во внешности незнакомца была хоть малейшая черта, напоминающая моего друга доктора Джекилля. Однако — ничего общего. Смущенный, я выслушал его с большим вниманием. Наконец молодой человек подошел к основной цели своего визита.

«Я полагаю, — произнес он, — что в вашем городе, как, впрочем, и во всем мире, нет числа людским бедам и страданиям, которые можно было бы облегчить…»

«Вы совершенно правы, мон… мсье».

Мой гость держался с таким достоинством, что, несмотря на его молодость, я едва не начал величать его монсеньором.

«И я полагаю, — продолжал он, — что вы знаете немало таких несчастных, которые достойны всяческого сострадания и нуждаются в помощи».

«Увы, изо дня в день я бываю свидетелем столь тягостных бедствий, что не в моей власти их облегчить. Как большинство верующих, я собираю вспомоществования в пользу бедняков, но ведь это — капля в море».

«Так я и думал, — обронил он с глубоким вздохом. — Именно потому я выбрал вас для осуществления своего намерения. Не будете ли вы столь любезны передать вот это своим подопечным, не указывая, однако, имени дарителя?»

— Мсье, то были пачки банковских кредиток! Еще не закончив последней фразы, он начал извлекать их из своего чемодана, который опустил рядом с собой на пол, едва вошел в комнату. К тому моменту, когда он, очевидно, исчерпал содержимое чемодана, на моем столе возвышалась целая гора денежных пачек, причем банкноты были самого высокого достоинства. Никогда прежде я не только не имел в своем распоряжении, но даже не видел такой крупной суммы денег. От потрясения я лишился дара речи и даже не смог приличествующим образом поблагодарить юношу. Все это казалось мне слишком великолепным, чтобы быть реальностью.

Незнакомец улыбнулся, как будто прочитал мои мысли.

«Смею вас заверить, деньги эти не фальшивые. Я принес их сюда прямо из банка, честное слово».

Я пролепетал в ответ:

«Просто не знаю, как вас благодарить… от имени несчастных, которым предназначен этот королевский дар… В свою очередь даю вам честное слово, что деньги будут переданы по назначению».

«Я не сомневался в том ни секунды, — молвил мой гость, окончательно покоряя меня своей необычайной, странной, поистине ангельской, если выражаться банально, улыбкой. — Не могу найти иных слов, чтобы выразить свое восхищение».

«Очевидно, мне следует дать вам расписку», — неуверенно проговорил я, еще не вполне оправясь от замешательства.

«А вот это совершенно излишне. Я вас хорошо знаю и не случайно остановил свой выбор на вас».

«Вы знаете меня?!»

Он ответил мне легким кивком и слабой улыбкой. Вот когда, мсье, меня пронзила догадка! Как видите, я не столь проницателен, как вы; а ведь необычный облик и непонятное, я бы сказал, непостижимое поведение юноши могли бы и раньше подсказать мне верный ответ. Я заглянул ему в глаза.

«Могу ли я, мсье, осведомиться о вашем имени?»

«У меня нет оснований скрывать его от вас, мой друг, — ответил он, понизив голос. — Некогда вы знавали меня под именем Джекилля. Но сегодня я предстаю перед вами в облике Дайха. Именно такое имя выбрал я себе».

«Этого не может быть! — вскричал я. — Что за глупая мистификация! И где? В королевстве Шандунг, в наши дни! Ни за что не поверю!»

«Я представлю доказательства, — проговорил он уверенно. — Я даже доволен, что кто-то сможет засвидетельствовать мое замечательное открытие. Сейчас я предстану перед вами в своем прежнем, тягостном для меня обличье, хотя дается это мне с трудом. Однако у доктора Джекилля тоже есть определенные обязательства…»

Вот при каких обстоятельствах, мсье, я стал очевидцем сцены, неоднократно описанной Стивенсоном и отображенной на экране несколькими поколениями кинорежиссеров. Незнакомец (впрочем, следует ли мне еще называть его так?) попросил дать ему чистый стакан, достал откуда-то из недр своего чемодана два флакона и пустую мензурку. Затем отмерил две дозы жидкостей из флаконов, тщательно перемешал. Началась бурная химическая реакция: раствор заклокотал, из стакана вырвался клубок беловатого дыма. Я в полном недоумении взирал на эти манипуляции, задаваясь вопросом, а не мерещится ли мне все это? Вдруг незнакомец единым духом опорожнил стакан.

Не буду настаивать на описании следующей сцены. Пока она происходила перед моими глазами, я пытался убедить себя, что это разыгралось мое воображение или неожиданно ожили в памяти кадры старого фильма. О, как ужасно было зрелище человека, терзаемого непереносимой болью, задыхающегося, извивающегося в корчах! После нескольких мучительно долгих минут боль, очевидно, стала затихать. Одновременно с этим прямо на моих глазах тело юноши уменьшилось, лицо сморщилось и посерело, с него исчезла печать той ангельской кротости, которая обворожила меня с самого начала. Короче, мсье, передо мной оказался не кто иной, как мой друг доктор Джекилль, еще не вполне пришедший в себя от перенесенного приступа. Дыхание его было прерывисто, выражение глаз — страдальческое. Да, доктор Джекилль собственной персоной — личность сложная, противоречивая, исполненная в равной мере как благих, так и дурных побуждений, ни красавец, ни урод, словом, такой же, как я, или вы, или любой другой. В первый миг он даже показался мне комичным в одежде, шитой для человека на полфута выше его ростом. Костюм с тех пор, как перестал облегать стройное тело ангела Дайха, больше не выглядел ни элегантным, ни дорогим, а принял вид жалкого рубища.

Я не спал: доктор Джекилль уверил меня в том, взяв мою руку в свои и заговорив со мной голосом, который я так хорошо знал! Однако произошло это не раньше, чем он обрел некоторое спокойствие.

«Великодушнейше простите меня, друг мой, — были его первые слова. — По моей вине вам пришлось пережить несколько весьма неприятных минут. Для меня же самого они оказались крайне тяжелыми. Я не стал бы подвергать вас и себя подобному испытанию без особой на то надобности. У меня появилась безотлагательная необходимость вернуть себе прежний облик. К слову сказать, перевоплощение в ангела прошло гораздо безболезненней, не пойму почему. А сейчас не могли бы вы сходить ко мне домой и принести какой-нибудь костюм, чтобы я смог вернуться к себе, не привлекая внимания прохожих своим нелепым одеянием?»

Я полагал, что Джекилль даст мне подробные объяснения по поводу происшедших событий, однако пришлось отложить их на будущее. Я отправился к его дому, благо он был расположен поблизости. Уж и не помню, под каким предлогом взял необходимую одежду у старого слуги — добродушного малого, немного не в своем уме и, очевидно, привычного к фантастическим причудам своего хозяина. По возвращении я застал Джекилля погруженным в раздумье. Обхватив голову руками, он не сводил напряженного взора с груды денег, заваливших стол.

Я постарался скрыть охватившее меня смятение и произнес как можно непринужденней:

«Джекилль, друг мой, не знаю, что это было — чародейство или последнее достижение науки, но уверен, что те несчастные страдальцы, участь которых я смогу облегчить благодаря великодушию Дайха, не стали бы задаваться вопросом, кто именно их благодетель».

Он вздрогнул, и мне показалось, что признаки мучительных колебаний обозначились на его лице.

«Имеете ли вы представление, как велика сумма, лежащая сейчас перед вами?» — спросил он.

«Могу только предположить, что это дар, достойный монарха».

«О-о, да, вы правы. Монаршья милостыня, — подтвердил он, и в голосе его прозвучала нескрываемая горечь. — Я знаю точно, чему равна эта сумма, — нелегко забыть, во что обошлись мне благие побуждения моего двойника, этого ангела щедросердия».

Тут он назвал цифру, которая, как и следовало ожидать, оказалась и впрямь внушительной. Он умолк; сомнения овладели им с новой силой.

«Послушайте, Джекилль, — наконец нарушил я молчание, — кажется, вы колеблетесь. Я начинаю сомневаться, имею ли моральное право принять этот дар».

«Вы так считаете?» — встрепенулся он.

«Да. По крайней мере я не коснусь этих денег до тех пор, пока вы самолично, доктор Джекилль, не подтвердите, что солидарны с поступком ангела Дайха, тем более что деньги взяты с вашего счета в банке, не так ли?»

«Так», — удрученно согласился он.

Я заметил, что внутренний разлад окончательно выбил у него почву из-под ног.

«Вы не находите… вам не кажется… что сумма несколько великовата?..» — с трудом выдавил он из себя.

«Я лично воздерживаюсь от ответа. Что же касается Дайха, ангела щедросердия, как вы его называете, то ему, очевидно, так не казалось. Однако ни вы, ни я не способны разделить его точку зрения».

«Если я заберу обратно деньги, то не навлеку ли на себя его гнев?»

«Что вы! Разве Дайх способен гневаться? — возразил я. — Он же ангел!»

Моя реплика, очевидно, показалась Джекиллю убедительной, и он наконец пришел к определенному решению.

«Вот что. Вы сейчас вернете мне половину этой суммы, — сказал он с прерывистым вздохом. — Денег здесь и так слишком много. Кое-кому такое щедрое пожертвование даже может показаться проявлением гордыни».

Мы пересчитали деньги, разделили на две равные части, и одну из них он положил обратно в чемодан. Того, что у меня осталось, было вполне достаточно, чтобы осчастливить множество людей.

Переодеваясь, он поведал мне о событиях, предшествовавших его преображению в ангела. Наконец, сославшись на безотлагательные дела, собрался уходить. Уже стоя на пороге, он вдруг обратился ко мне с пылкой просьбой, почти заклинанием:

«Если случится, что вновь явится к вам Дайх, обуреваемый благотворительным рвением, умоляю во имя всего святого, мой друг, вразумите его, не позволяйте ударяться в крайности. Щедрость не должна выходить за рамки здравомыслия, черт побери!»

Я пообещал исполнить его просьбу, и он удалился, покачивая головой как бы в ответ собственным мыслям.

— Ага, старик, — перебил я, — события начинают принимать совершенно неожиданный оборот.

— Увы, мсье, неожиданный и даже, если угодно, трагический.

— Трагический? По началу этого не скажешь. Скорее многообещающий. Явление ангела в мир — это ли не благодатное событие?

— Я и сам так полагал до определенного времени. И доктор Джекилль на это рассчитывал. Он добился поразительных успехов в осуществлении своих честолюбивых замыслов. Несомненно одно: праведный образ жизни, благочестивые идеалы, к которым он столь искренно стремился, способствовали явлению в мир ангельского создания, одержимого исключительно ангельскими страстями и несущего в себе колоссальный заряд потенциальной добродетельности.

Однако события развернулись самым непредвиденным образом. И чтобы взаимосвязь между ними стала очевидной, я хотел бы зачитать некий документ, попавший ко мне в руки после описываемых событий. Автором его был сам доктор Джекилль, который, подобно герою Стивенсона, испытывал потребность в исповеди. К сожалению, сегодня документа этого нет у меня под руками. Завтра вечером я захвачу его с собой. Вам придется потерпеть немного, тем более что и память моя нуждается в отдыхе.

«Ах ты, старый разбойник! — подумал я. — Знаем твои штучки! Чего только не придумаешь, чтобы оттянуть развязку. Завтра я буду здесь в это же время. Только не заставляй долго ждать себя».

2

Мой ночной собеседник был точен и продолжил повествование сразу же, как только появился.

— Вот он, тот документ, о котором я вчера говорил, — произнес он и выложил на стол свернутые в трубку пожелтевшие листки бумаги. — Он адресован мне. Его подобрал какой-то прохожий под окном лаборатории доктора Джекилля. Я зачитаю вам кое-что отсюда. Надеюсь, вам удастся восстановить точную последовательность фактов и — что самое важное — представить их преломление в душе главного действующего лица, вернее, двух действующих лиц, ибо, хотя большая часть записей сделана рукой Джекилля, ангел Дайх не упускал возможности поделиться своими впечатлениями, когда находился в стадии материализации.

— Так читай же, старик, я сгораю от нетерпения! Стало быть, меня ожидает исповедь двух героев, или, точнее, двойного героя…

— Приступаю к первой части. Здесь Джекилль излагает ход своих исследований, делится планами на будущее, своими надеждами. Далее следуют размышления над уже известным вам отрывком из повести Стивенсона, описание подготовительного периода и, наконец, первое перевоплощение в ангела Дайха, визит ко мне, возвращение в облик Джекилля. Все это вам уже хорошо известно. Итак, он ушел от меня в тот памятный вечер, и я передаю ему слово.

«После того как я забрал обратно половину, прямо скажем, эксцентричного дара Дайха, меня неотступно преследует смутное чувство вины. Мой счет в банке достаточно велик, чтобы подобная „пункция“ смогла нанести ему серьезный урон. Однако нельзя допускать повторения подобных случаев. Всю дорогу домой я обдумывал происшедшее. К практическому расчету примешивались угрызения совести. Я ведь, мой друг, никогда не отличался цельностью натуры, и меня обычно легко было склонить как к добродетели, так и к злу. Я был, если угодно, амальгамой, отражавшей самые разноречивые побуждения. В то время как мое худшее „я“ оплакивало денежки, которые уплыли безвозвратно, лучшее „я“ сожалело, что половину из них я забрал обратно. Я знал, что ангел, растворившийся в этот момент во всем моем существе, не преминет при случае укорить меня в жадности и эгоизме. Чем противоречивей были мои мысли, тем в большее смятение приходили чувства.

Дабы не изнурять себя бесплодными душевными терзаниями, я решил воздержаться на время от продолжения эксперимента и оставаться доктором Джекиллем, пока не проанализирую все возможные последствия своего открытия. Прежде я себе и не представлял, что они могут быть до такой степени непредсказуемыми.

Этим я был занят на протяжении пятнадцати дней. Я уединился в своем кабинете и предавался обычным своим занятиям. Мои поступки и мысли нельзя было назвать ни порочными, ни добродетельными. Как всякий порядочный человек, я старался по мере своих сил творить добро, считал это делом чести, однако, признаюсь, не слишком усердствовал. Я возобновил свидания со своей невестой, которые прервались на время моего приключения, и даже добился того, что был прощен за необъяснимо долгое отсутствие, причину которого я, разумеется, скрывал.

На исходе второй недели, мой друг, я почувствовал, что больше не в состоянии противиться искушению. Слишком велико оно было. Желание стать ангелом преследовало меня днем и ночью; потребность творить одно лишь добро одолевала меня с тираническим постоянством. Я вторично принял свой эликсир. И претворился в Дайха».

— Искушение добром оказалось сильнее всех прочих. Надеюсь, вы это поняли, мсье, потому-то и стали задумчивы…

— Не волнуйся, старик, я все прекрасно понял. Продолжай. Итак, он стал Дайхом…

— И мне довелось еще раз увидеть его в этом обличье. Но потерпите немного, лучше я зачитаю вам продолжение рукописи, сделанное почерком, удивительно напоминающим почерк Джекилля, только более аккуратным, а вот стиль письма и образ мышления сильно отличались. Совершенно очевидно, что в данном случае пером водила рука Дайха.

— И доктор Джекилль не внес никаких поправок в эти записи?

— Разумеется, нет. Как ученый, он не мог грешить против истины. А возможно, желал предостеречь других людей от попыток повторить его эксперимент. Он задался целью показать непорочность ангельской души и все те явления, которые могут проистечь из этого. Как бы то ни было, слово имеет Дайх, только что обретший земную оболочку.

«Ах, наконец-то я ангел! На сей раз трансформацию я перенес совершенно безболезненно, пожалуй, даже не без удовольствия. Я испытываю необычайную легкость во всем теле и трепещу от радости, что вновь чужд всяческой скверны. Какой же это восторг — не ведать зла, того самого зла, которое часто сбивает с пути несчастного Джекилля. Могу только скорбеть о нем всей душой. Вместе с тем не следует забывать, что человек он весьма коварный, от него можно ожидать любого подвоха. Нельзя допустить, чтобы его эгоизм губил все мои благие начинания. Наконец, я имею доступ к его деньгам, с помощью которых можно облегчить участь многих бедняков. О, какая жалость, что этих денег — хотя сумма и весьма значительная — явно недостаточно, чтобы утолить всю мою потребность вершить добро. Не следует вызывать подозрения у банковских служащих, предъявляя к оплате чеки на слишком большие суммы. И так в прошлый раз они насторожились и долго проверяли мою подпись. Но она была безупречна! Впредь я должен действовать более осмотрительно, и Джекиллю не удастся присвоить себе часть денег, предназначенных истинным страдальцам. Прежде чем не совершится благодеяние в полной мере, я не вернусь в обличье доктора».

Старик прервал чтение, снял очки и следующим образом прокомментировал прочитанное:

— Обратите внимание, мсье, на слова «в полной мере». Чрезвычайно любопытно видеть их написанными рукою Дайха. Очевидно, они вырвались случайно. А может быть, это Джекилль, который принял эстафету у Дайха, вписал эти слова, ибо в них слишком ощутимо проступает нервозность и раздражение. Вы не находите, мсье, что они здесь неуместны? Во всяком случае, за ними кроется многозначный подтекст.

Как и обещал, Дайх и впрямь принял тогда все возможные предосторожности. Он отыскал меня, как и в предыдущий раз, и повторил свое предложение. Он держал в руках чемодан, заполненный, как и тогда, пачками ассигнаций. Однако на сей раз он изъявил желание вместе со мной обойти всех нуждающихся и не покидать меня, пока раздача денег не будет закончена. Речь свою он сопровождал улыбкой, обаянию которой невозможно было противостоять.

Памятуя о наказе моего друга, я категорически отказался, ссылаясь на то, что эти деньги являются собственностью доктора Джекилля и я не имею права посягать на них. Дайх не выразил ни малейшего негодования, начал спокойно и методично обсуждать со мной все аспекты данного вопроса, являя при этом ангельское терпение.

Вы себе не представляете, мсье, сколь бесполезное занятие — пытаться увещевать ангела, которому взбрело в голову во что бы то ни стало творить добро. У него собственная логика, своя диалектика мышления, перед которой бессильна обыкновенная человеческая. Он выдвигал настолько убедительные аргументы и подкреплял их столь обаятельными улыбками, что совершенно обезоружил меня и в конце концов убедил и том, что Джекилль — самый ужасный в миро эгоист, а я — бессердечный человек. Он внушил мне, что я, как истинно верующий, не имею права отказываться от пожертвований, предназначенных беднякам. И я сдался. Мы вдвоем обошли дома тех, кто, как мне было известно, более всего нуждался в помощи. К вечеру чемодан был пуст, а мы, совершенно счастливые, буквально тонули в потоках признательности. На прощание улыбка еще раз осветила лицо Дайха и он, рассыпаясь передо мной в благодарностях за содействие, удалился. На сердце у меня было легко и радостно. Не знаю, мсье, ведомо ли вам то восторженное состояние духа, которое достигается одним лишь вершением богоугодных дел.

— М-да, особенно когда богоугодные дела тебе самому ничего не стоят, — не удержался я. — А вот Джекиллю каково?..

— Ну, его реакция была такой, какой и следовало ожидать. Однако изменить что-либо было поздно. Добро было сотворено. Он даже, вопреки моим ожиданиям, не явился ко мне с упреками в потворстве Дайху. А теперь давайте продолжим чтение документа. Перо все еще в руках у Дайха.

«Когда обход нищих и раздача денег были завершены, я понял, что мой самый безотлагательный долг выполнен и настала пора возвращаться в облик Джекилля. С этой необходимостью я смирился не без отвращения. Будучи Дайхом, я чувствую себя значительно лучше. Совесть моя чиста, и дух мой свободен от так называемых комплексов. А какими ужасными, все более тяжкими физическими страданиями сопровождается трансформация в Джекилля! (Все мое существо противится перевоплощению?) Однако я обязан проделать это, хотя бы ради того, чтобы продолжать прием больных и тем самым увеличивать наш с ним счет в банке. К тому же я не могу без сострадания вспоминать о невесте Джекилля. Если он бесследно растворится во мне, она зачахнет от тоски. Я же устроен таким образом, что вид чьих бы то ни было страданий совершенно непереносим для меня. Вот почему в конце концов я вновь заперся в лаборатории и выпил эликсир.

Как я и предвидел, муки перевоплощения оказались нечеловеческими: то были предсмертная агония и одновременно родовые схватки…

…то были предсмертная агония и одновременно родовые схватки…»

— Ты повторяешься, старик!

— Нет, мсье. На сей раз написанное принадлежит руке Джекилля. Это он принял эстафету.

«…по окончании процесса трансформации физические муки сменяются непереносимыми нравственными страданиями. Я вынужден был стать пассивным свидетелем того, как раздают мое состояние! Я догадывался, что голова Дайха заполнена множеством наиглупейших идей, направленных на облегчение участи нищих с помощью моих денег. Этого нельзя допустить! Я стоял перед необходимостью принять решение, тягостное, но неизбежное, дабы уберечь себя от полного разорения. И вот я решил прекратить всяческие эксперименты и поклялся жизнью обожаемого мною существа, моей невесты, что никогда впредь не стану перевоплощаться в Дайха.

Я сдержал слово и более не касался рокового напитка. Однако вскоре, друг мой, произошло нечто совершенно невероятное, некий инцидент, который поверг меня в ужасающее смятение и заставил содрогнуться перед лицом таинственных оккультных сил, в область которых я имел неосторожность вторгнуться.

Дело было зимой. В тот год, как вы помните, стояли лютые морозы. Я прогуливался в окрестностях нашего озера и совсем закоченел. Берег был пустынен. Размышляя о приснопамятных событиях, я поздравлял себя с удачным их завершением. Я знал, что решение мое непоколебимо, и с легким сердцем вызвал в памяти образ милой моей невесты. Я думал о том, что отныне нет причин для отсрочки свадьбы. Я почитал себя за счастливчика, избранника судьбы. Вдруг я заметил двух мальчиков. Они затеяли игру на льду. Едва успел я подумать, что дети так неосмотрительны, и только собрался крикнуть, чтобы они немедленно выбрались на берег, как… случилось то, чего я опасался: под ногами одного из них лед дал трещину, которая мгновенно разошлась, и ребенок с головой ушел в образовавшуюся полынью. Я озирался в надежде увидеть кого-нибудь, кто мог бы спасти мальчишку. Тщетно! Холод разогнал всех гуляющих. Я стал кричать. Ни одного даже слабого отклика не донеслось в ответ. Я моментально кинулся на помощь сам, но в тот же миг опомнился. Одной-единственной секунды размышлений оказалось достаточно, чтобы понять всю нелепость подобного поступка. Если лед оказался настолько тонким, что не выдержал веса ребенка, он тем более не выдержит меня. Я непременно провалюсь в воду и утону, если это место глубокое, — ведь я, как вам известно, плавать не умею. При самом благоприятном стечении обстоятельств мне не избежать воспаления легких с неминуемо печальным исходом, учитывая плачевное состояние моих бронхов.

Я вознамерился было опять позвать на помощь, но как раз в этот момент произошло событие, аналогичное тому, которое переживает и герой Стивенсона. Хорошо знакомые мне симптомы подсказали, что вот-вот произойдет самопроизвольная трансформация. Против моей воли, без эликсира! У меня едва хватило времени подумать, что за коварную штуку сыграет Дайх со мной на этот раз. Уже в следующее мгновение я перевоплотился…

Ах, думают ли в подобных случаях! Я не стал терять драгоценные секунды на размышления об опасности и бросился спасать ребенка…»

— Он сам себе противоречит, твой Джекилль, старик.

— Отнюдь. Просто рассказ уже идет от лица Дайха. Я вкратце перескажу вам окончание эпизода, который не представляет особого интереса. Итак, лед и впрямь проломился под ангелом, как и предвидел осмотрительный Джекилль. К счастью, у берега было не слишком глубоко, вода едва достигала подмышек Дайха. Кое-как — местами ползком по тонкому льду, местами по грудь в ледяной воде — он сумел добраться до тонущего ребенка и вытащить его на берег. Тут кстати подоспели какие-то люди, привлеченные криками Джекилля и второго мальчика. Они приняли ребенка из рук Дайха, а он сам, едва избавившись от их восторженных похвал, ринулся домой. Прежде чем улечься в постель, он успел принять свой магический состав. Жестокое воспаление легких привело к тому, что он целую неделю находился между жизнью и смертью и потом еще месяц был прикован к постели. Далее в рукописи следуют записи Джекилля, которые он сделал уже по выздоровлении.

«У меня такое чувство, словно я с трудом продираюсь сквозь кромешную тьму, заполненную бредовыми видениями. Но я-то знаю, слишком хорошо знаю, что то был не бред. Трансформация произошла спонтанно, несмотря на все мои попытки сопротивляться. И я предчувствую, что этому кошмару суждено повториться в будущем. Ангел Дайх материализовался при виде человеческого существа в беде. Не в силах противостоять потребности творить добро, он пошел на безрассудство, ни на секунду не задумавшись о том, какой опасности подвергает меня. Я едва не лишился жизни. Потребуются долгие месяцы, чтобы восстановить мое здоровье, если только Дайх опять не выкинет какого-нибудь фокуса. Отныне я в полной зависимости от его благодетельных импульсов. Мне следует избегать столкновения с какими бы то ни было человеческими несчастьями, ибо любой горемыка, помимо моего желания, может открыть Дайху путь на волю».

— Далее, мсье, следует пространное описание; я постараюсь изложить его кратко. Дайх не появлялся достаточно долго. Тактика, избранная Джекиллем, казалось, дала желаемый результат. Он старательно избегал контактов с беднотой, со всеми, кто мог бы разжалобить его своим видом, и общался исключительно с людьми благополучными. Это требовало от него неусыпного внимания и держало в постоянном напряжении, что само по себе становилось порой мучительным, но, как он полагал, игра стоила свеч. Теперь Джекилль проводил долгие часы в обществе своей невесты, занялся необходимыми приготовлениями к свадьбе, которая должна была состояться в самое ближайшее время. Он убеждал себя, что супружеская жизнь поможет ему окончательно одолеть этого фантасмагорического ангела.

Однако плохо же он знал Дайха! Тот опять объявился, и опять совершенно неожиданно. То обстоятельство, что его держали взаперти в течение нескольких недель, сделало еще более неукротимым его стремление творить добро. Послушайте, мсье, что произошло. Пером опять завладел Дайх, и надолго. Обратите внимание также на то, с каким упоением описывает он свои благодеяния, так, словно опьянен силой собственных совершенств. И тем не менее сквозь его повествование отчетливо проступает трагизм ситуации, в которой оказался мой несчастный друг.

«Наконец-то я снова воплотился. Джекилль держал меня пленником, применив поистине макиавеллиевскую хитрость. Он чурался рук, протянутых нуждой, и принимал только тех пациентов, болезнь которых не представляла серьезной опасности и у которых к тому же все благополучно в личной жизни. Он не посещал никого, кроме своей невесты. В ее обществе он испытывал состояние абсолютного блаженства, которое претит мне, более того — лишает меня сил. Однако случай споспешествовал мне в борьбе со злоумышлениями Джекилля. То была встреча с прокаженной на повороте тропинки, когда он гулял рука об руку с невестой.

Ее присутствие не могло остановить ход событий. Едва Джекилль распознал хорошо знакомые ему симптомы начинающегося перевоплощения, как он судорожно прижал девушку к себе. Он успел сделать пару шагов в сторону, увлекая за собой невесту, но, увы, было слишком поздно. Тяга к добру непреодолима! Естественно, я сострадал юной особе, его невесте. Она испытала самый настоящий шок от того, что прямо у нее в объятиях любимый человек вдруг неузнаваемо преобразился: его рост увеличился примерно на полфута, черты лица неузнаваемо видоизменились. И уже через миг она созерцала перед собой незнакомца, может быть, более красивого и молодого, — но что ей от того! Я попытался успокоить несчастную дружественной улыбкой, но она понеслась куда-то, не разбирая дороги и выкрикивая нечто нечленораздельное. Всего на одну секунду я заколебался, не следует ли мне догнать девушку, почти впавшую в безумие, и утешить ее, ведь как-никак все это произошло по моей вине. Но я имел перед собой более благородную цель.

Рядом стояла прокаженная. Та самая, которая одним своим видом вызволила меня из заточения. Ее знали все местные жители, и я все еще корю себя за то, что прежде не вспоминал о ней. Как могло случиться, что ее печальная участь не тронула моего сердца? Эта девушка, уже не очень молодая, страдала тяжелым заболеванием с детских лет. Жила она в убогой, полуразрушенной хижине в лесу, томясь под двойным гнетом — нищеты и одиночества. Крестьяне и горожане во время своих прогулок старательно обходили стороной ее хибарку. Бедняжка не погибла лишь потому, что городские власти распорядились оставлять для нее в одном и том же месте кое-какую пищу. Ей было строжайше запрещено появляться в людных местах. В тот день она нарушила запрет, побуждаемая внутренним голосом, какой-то неосознанной грезой. Впоследствии, когда мы с ней сблизились, она сама призналась мне в этом. Она покинула свою резервацию, томимая предчувствием чуда. Да будет благословенно это предчувствие! Благодаря ему у меня явилась возможность одарить теплом и надеждой существо, которое нуждалось в этом больше всех.

Прокаженная, казалось, нисколько не была поражена ни моим перевоплощением, ни отчаянным бегством невесты Джекилля. Она не сводила с меня упорного взгляда. Я тоже внимательно оглядел ее с головы до ног. Следы кошмарного физического распада заметны были повсюду на ее теле, но ужаснее всего было лицо. Впрочем, проказа еще не достигла своей последней стадии, когда ткань начинает гноиться и отваливаться кусками. Но вид огромных язв был достаточно страшен, чтобы удвоить мое сострадание к несчастной.

Я улыбнулся, стараясь вложить в эту улыбку всю свою доброту. Я очень боялся показаться смешным в тесных одеждах Джекилля. Однако на мой дружеский жест она ответила страшным подобием улыбки — гримасой отечного лица. Я протянул ей руки. Она приблизилась, я заключил ее в свои объятия и подарил нежный братский поцелуй. Она пришла в смятение, растаяла в порыве признательности. О, вот она — наивысшая, самая трогательная награда величию моей души!

Небо свело нас, и небо никогда не разлучит. Я осознал, какое необъятное поле деятельности открывает передо мной эта встреча. Вот когда я достигну истинного величия! Я признался ей, что я — ангел, посланный на эту землю, дабы скрасить ее участь, принеся себя в жертву. Она благодарила меня сиплым голосом, со слезами на глазах. О, эти глаза, только они и придавали человеческий облик обезображенному существу. Я спросил, что причиняет ей самые мучительные страдания, не имея в виду, разумеется, болезнь, от которой я не в состоянии ее исцелить. И она ответила не задумываясь: „Одиночество. Оно сведет меня в могилу раньше, чем проказа“.

„Я люблю вас“, — поспешил я утешить ее. Произнеся эти слова, я испытывал истинно божественное наслаждение. В мгновение ока я принял решение никогда больше не покидать эту несчастную, более того, внушить ей, что она желанна, обожаема мною. Пусть же она познает все радости любви, которых была лишена до сих пор, — вот в чем моя священная миссия.

„Да, я люблю вас“, — повторил я и без малейшего колебания запечатлел страстный поцелуй на безобразных устах. Она не отвечала мне, но трепет ее тела воспламенил мою кровь. Бедный Джекилль! Он не знавал ничего подобного.

Я обвил ее талию рукой, и мы направились к ее жилищу — смрадной, полуобвалившейся лачуге, при виде которой сердце мое облилось кровью.

„Здесь все будет по-другому, — сказал я. — Отныне вы будете окружены роскошью, которой вполне заслуживаете“.

Я сказал, что безотлагательные дела требуют моей отлучки и что ей придется некоторое время подождать, прежде чем я смогу целиком посвятить себя нашему счастью. Я имел твердое намерение вернуться на другой день с тем, чтобы никогда больше не покидать ее. Она подняла на меня встревоженный взгляд, но моя улыбка тотчас уверила ее в моей неспособности лгать.

Я разомкнул кольцо ее объятий — мне не терпелось приступить к осуществлению своего плана. Отправился к себе в комнату, которую я снял под именем Дайха, намереваясь переодеться. Потом я проник в дом Джекилля. Я знал, что никого там не застану: старик слуга умер за несколько дней до того, и Джекилль еще не успел найти другого. Руки у меня были развязаны. Первым делом я завладел всеми деньгами и драгоценностями, которые хранились в доме, а также содержимым кофра — мешочками с золотыми монетами, за много лет накопленными алчным Джекиллем. Я отнес все эти ценности в свою меблированную комнату, рассчитывая обратить их в солидную денежную сумму, ведь в ближайшее время мне понадобится очень много денег. Затем я отправился в банк и снял со счета Джекилля также крупную сумму наличными. На сей раз банкир не проверял подпись, так как Джекилль не оспаривал предыдущие чеки. Очевидно, он был удивлен, но решил не чинить препятствий.

Итак, я обладал теперь небольшим капиталом, которым решил распорядиться следующим образом: связался с одним из лучших архитекторов города и заказал ему проект здания, вернее, дворца. Никакая роскошь не казалась мне чрезмерной для несчастной девушки, ибо в моих глазах она заслуживала неизмеримо большего. Я высказал пожелание, чтобы здание было возведено в кратчайший срок.

Поначалу архитектор выразил изумление и держался крайне сдержанно. Однако я заверил его, что гарантирую оплату, и даже изъявил готовность расплатиться тотчас; это несколько смягчило его. Окончательно убедить архитектора мне удалось, лишь пустив в ход все свое обаяние. Должен признаться, что мои изысканные манеры и улыбка очень скоро лишают моих оппонентов желания сопротивляться. Я давно заметил, что ни один человек не осмеливается усомниться в моей честности, стоит ему провести в моем обществе хоть несколько минут.

Я не скрыл от архитектора, для какой цели понадобился мне дворец: чтобы преобразить жалкое существование неизлечимо больной девушки словно по мановению волшебной палочки, окружив ее роскошью. Мне удалось подобрать ключи к сердцу этого человека, убедить его в том, что он сделает благое дело, помимо того, что мой заказ не лишен и для него выгоды. Он обещал приступить к работам прямо завтра, в том месте, которое я укажу, — неподалеку от хижины, где влачила свои дни бедная прокаженная.

Оставалось только уладить некоторые формальности, после чего я мог вернуться к своей несчастной возлюбленной. Улыбка, которой она меня встретила, послужила самой щедрой из всех наград за труды. Это была настоящая улыбка, а не гримаса. Любовь успела ее преобразить. „Я знала, что ты вернешься“, — сказала она. „Навсегда, — ответил я, обнимая ее. — Я тебя обожаю. Завтра мы поженимся, все необходимые приготовления уже сделаны“».

— Мсье, Дайх разглагольствовал в том же духе довольно долго, и, наверное, будет лучше, если я изложу вкратце конец этого эпизода. Так вот, он сдержал слово и женился на прокаженной, один только вид которой отпугивал всех. Он описывает свой необычный медовый месяц весьма пространно, упиваясь изображением деталей, подробно перечисляя радости, которые стремился доставить несчастной, не забывая при том упомянуть, какое удовольствие получал и сам.

С неменьшим энтузиазмом он описывает дворец, который начал сооружать для нее. По его настоянию одно крыло было возведено очень быстро; там их любовь обрела свой приют.

Стоимость постройки превосходила первоначальные расчеты Дайха. Чтобы завершить ее, понадобилось все состояние Джекилля — так требовал изощренный вкус Дайха. Дворец, истинное произведение искусства, был возведен за несколько месяцев. Очевидно, Дайх и его возлюбленная познали в этом чудо-дворце из «Тысячи и одной ночи» ничем не омраченное счастье. Так они жили…

— …поживали и детей наживали… — возмутился я. — Твоя история, старик, становится похожей на сказку о добрых волшебниках и рассчитана на малолетних детей.

— У сказки этой печальный конец, мсье. Дайх мог бы до последних своих дней жить, упиваясь своей паточной добродетелью, и никогда больше не принимать обличье Джекилля. Но обстоятельства вынудили его поступить по-другому.

«Я мечтал навсегда остаться ангелом и более не возвращаться в облик Джекилля, над которым зло имеет столь несокрушимую власть. Однако новая встреча изменила мою участь, понудив меня взглянуть на события недавнего прошлого под иным углом зрения.

Однажды вечером я покинул свою дорогую супругу, решив посетить город, в котором мне довелось дважды явиться на свет. В полном одиночестве я прогуливался вдоль крепостных стен, почему-то не решаясь войти в ворота. Вдруг я заметил, что мне навстречу медленно движется какая-то женщина. Ее скорбный вид заставил меня насторожиться. Когда же она приблизилась настолько, что можно было разглядеть ее лицо, я был потрясен, ибо узнал несчастную невесту Джекилля.

Вот уж кто был действительно несчастен! Она брела, уронив голову на грудь, в каждом ее движении, в каждой черточке искаженного скорбью лица, в морщинах, которые слезы оставили на ее щеках, — во всем этом читалось безмерное горе. Казалось, нет на свете существа более жалкого. И самое ужасное, что виноват в этом был я, Дайх.

Первым моим побуждением было немедля броситься на помощь. Когда она поравнялась со мной, я попытался привлечь ее внимание, тихонько кашлянув, и заранее приготовил свое испытанное оружие — ангельскую улыбку. Увы, я не добился желаемого результата. Она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Признала ли она во мне того, в кого прямо у нее на глазах некогда превратился ее жених? Очевидно, да. Мой облик вызвал у нее в памяти ужасное видение, сдавленный крик вырвался из ее груди, и, прежде чем я успел что-либо предпринять, она убежала столь же стремительно, как несколько месяцев тому назад.

Мне тотчас же передалось горе девушки. Я не привык встречать подобное отношение. Но что я мог поделать?! Впервые я увидал человеческое существо, которое было глубоко несчастливо не по чьей-либо, а по моей собственной вине, и впервые я был абсолютно бессилен помочь.

В ту ночь я не вернулся к жене, а бродил как неприкаянный вокруг города. Мысли о случившемся не давали мне покоя. В конце концов я решил, что один только Джекилль в состоянии утишить скорбь этой девушки. Под утро я окончательно утвердился в своем решении. Итак, во что бы то ни стало необходимо воскресить доктора Джекилля».

— Вот что он сделал, мсье: он отправился в жилище доктора, проник в его лабораторию и выпил эликсир. Я опускаю сцену перевоплощения, уже известную вам, только раз от раза все более мучительную. Итак, слово берет Джекилль.

— Полагаю, мы услышим немало сетований.

— Вы правы, мсье.

— Твоя история, старик, пожалуй, даже трагична, временами, я бы сказал, способна произвести отталкивающее впечатление, но она возбуждает мое любопытство, и мне ужасно хочется узнать ее окончание.

— Так не стыдитесь же своих чувств, мсье. Моя религия учит, что трагичное и шутовское подчас сплетены в одно целое. Итак, послушаем Джекилля:

«Я вернулся к своему ничтожному существованию в лаборатории, которая прилегала к опустевшему и запущенному кабинету, где не было даже стула, чтобы присесть. Ни дивана, ни кровати во всем доме, где я мог бы прилечь. О, как безрассуден я был, я был преступен, когда породил этого ангела! При всей своей тошнотворной добродетельности это самое нелепое существо из всех, что когда-либо населяли небо, землю или преисподнюю. Он вернул мне мое прежнее обличье в надежде, что я утешу свою невесту. Да разве посмею я взглянуть в ее сторону?! Разве посмею приблизиться к ней, когда вижу на своем теле несомненные признаки проказы?! Что могу я предложить ей теперь, когда сам лишен всего. Дайх истратил все мое состояние, продал всю мою мебель, чтобы возвести и украсить дворец своей мечты. Но и этого ему показалось недостаточно. На благотворительные дела ему требовалось все больше и больше денег. Знаете, мой друг, что он натворил? Поставил мою подпись под чеками без обеспечения, причем на очень крупные суммы.

Теперь меня ожидает тюрьма. В лепрозории или за решеткой окончу я свои дни. Всеми покинутый, разоренный, больной, опозоренный — вот до какой степени падения довел меня этот ангел. Несчастнее меня нет человека во всем мире.

О боже! Зачем только я произнес эту фразу: нет несчастнее меня? Едва она была произнесена, как я почувствовал первые симптомы начинающегося перевоплощения. Нет, я не обманулся! Опять возвращается Дайх! Дайх, который не может не ринуться на выручку попавшему в беду человеку. Я расту… преисполняюсь добра… На помощь!..

…Меня терзает раскаяние. Что делать? Что делать? Как облегчить страдания Джекилля? Я вижу только один выход: мне следует избавить его от своей персоны. Пусть же навсегда исчезнет Дайх!

…Какое мучение!.. Я опять становлюсь Джекиллем, не выпив эликсира. Это чудовище приняло яд, не утруждая себя раздумьем, ни на секунду не задумываясь над тем, что он, убивая себя, тем самым лишает жизни и меня. О-о-о! Почему я не наделил его интеллектом, а не одним только инстинктивным стремлением к благотворительности? Я упустил из виду эту сторону проблемы во время своей подготовки к эксперименту. Этот яд не знает пощады, я понимаю это как врач. У меня осталось всего несколько минут, чтобы посетовать на злодейство этого ангела. Впервые он трансформировался в меня спонтанно, для того только, чтобы я принял смерть в облике доктора Джекилля. Я умираю, проклиная его.

Холодеющей рукой я ставлю свою подпись под этой исповедью. Она адресована вам, мой добрый друг. Я выбрасываю ее в окно в надежде, что она все-таки попадет в ваши руки».

— Вот и все, мсье. Пора ставить точку. Странный документ прочитан до конца. За его достоверность я ручаюсь, так как в свое время лично был свидетелем многих описанных в нем событий. Как только я впервые прочел его, я тотчас кинулся к дому своего бедного друга. Там я нашел его бездыханное тело, распростертое на голом полу, в комнате, которую он сам подробно описал. И рядом с ним — совсем как в повести Стивенсона — откупоренный флакон с несколькими каплями смертельного яда на донышке.

Остается только добавить, мсье, некоторые малоинтересные подробности. Невеста доктора Джекилля лишилась рассудка от горя, и ее поместили в больницу для умалишенных. Что же касается прокаженной, то она очень скоро умерла в своем дворце от отчаяния, в полном одиночестве.

— Незачем тебе, старик, вдаваться в такие подробности, — сказал я раздраженно. — Я и сам уже обо всем догадался. Ведь я вижу тебя насквозь!

Примечания

1

Побыстрей! (нем.)

2

Алжирское блюдо, разновидность люля-кебаба. — Здесь и далее примечания переводчиков.

3

Род ликера.

4

Что вы здесь слушаете? (англ.)

5

Кого вы ищете? (англ.)

6

Здесь: пожалуйста (итал.).

7

Пока! (англ.)

8

Стихи даны в переводе И. Кузнецовой.

9

Туристическое бюро (англ.).

10

Быстро (англ.).

11

Быстро (нем.).

12

Стоп (нем.).

13

Подождите меня (англ.).

14

Всего минутку (англ.).

15

Пошел, пошел (англ.).

16

А где же собака? (англ.)

17

Убежала! (англ.)

18

Раньше во французских школах дети не учились по четвергам.

19

Имеется в виду аттестат, свидетельствующий об окончании начальной школы.

20

Сколько времени? (нем.)

21

Известная музыкальная школа в Париже, основанная в 1894 году.

22

Арсен Люпен — имя героя целой серии детективных романов известного французского писателя Мориса Леблана (1864–1941).

Content

СОВРЕМЕННАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ НОВЕЛЛА
Составитель Татьяна Авраамовна Ворсанова

ПРЕДИСЛОВИЕ

АНДРЕ ДОТЕЛЬ

Дорога на Монреаль

Весенний ледоход

Однажды вечером…

ДАНИЭЛЬ БУЛАНЖЕ

Десерт для Констанции

Лейка

ФРАНСУАЗА САГАН

Бархатные глаза

Смерть в эспадрильях

Небо Италии

Разрыв по-римски

МИШЕЛЬ ТУРНЬЕ

Автостанция «Ландыш»

Конец Робинзона Крузо

Да пребудет радость со мною Рождественская сказка

Амандина, или Два сада Сказка-инициация

Пьеро, или Что таит в себе ночь Сказка

АНРИ ТОМА

Дверь

Башни собора Парижской богоматери

ЖЕНЕВЬЕВА СЕРРО

Дедушки-бабушки

Корделия

ПОЛЬ САВАТЬЕ

Свидание в «Кафе де ля Пэ»

Крапива

Прогулка в одиночестве

Четверги Адриенны

Уцелевший

Лучик

КРИСТИАНА БАРОШ

Часы

Некогда в наших комнатах, еще хранящих эхо минувшего…

Всегда ли равен франк двадцати су?

ПЬЕР БУЛЬ

Ангелоподобный господин Дайх

Примечания