Юлия Терехова

Хроника смертельной осени

«Чтоб быть справедливым возмездье могло,

Лишь злом воздавать подобает за зло»

Хаким Абулькасим Фирдоуси,

персидский поэт

«Ибо милость выше правосудия,

К боли прибавляющего боль»

Сергей Пашин, судья

Женевьева

В комнату вливался серый предутренний свет, изгоняя ночную тьму. Женевьева Пикар с трудом разлепила веки. Глаза заплыли, превратившись в узкие щели, особенно плохо открывался левый. Она с тихим стоном повернула голову направо и увидела горбоносый профиль мужа, мирно спящего, даже слегка всхрапывающего. В детской захныкал Рене, ее маленький сын. Женевьева, сцепив зубы, спустила ноги с кровати и, собрав волю в кулак, поползла в детскую.

Она шла, держась то за мебель, то за стены, молясь, чтобы не упасть и не разбудить мужа. Путь казался бесконечно долгим, в какие-то мгновения ей чудилось, что она никогда не дойдет, а рухнет, да так и останется лежать, скрючившись в коридоре. Наконец она доковыляла до двери детской. Ребенок плакал во сне.

– Ш-ш! – Женевьева покачала кроватку. Вдруг ей удастся успокоить его, и тогда она сможет подремать здесь, в кресле, хоть пару минут. Но малыш продолжал плакать. Все правильно, ему пора есть. Она с трудом подняла сына и, замирая от боли во всем теле, присела на край кресла, заваленного упаковками подгузников, свежевыстиранными ползунками и распашонками. Она расстегнула халат, с трудом высвободив вырванные с тканью пуговицы из петель, и дала ребенку грудь, покрытую черными синяками и ссадинами. Младенец жадно сосал, эстетика завтрака ему была решительно безразлична, а Женевьева продолжала кривиться от боли, зажмурившись и стиснув зубы. Слава богу, сын не успел разбудить Жан-Пьера. Иначе бы не миновать еще одного скандала.

Накануне муж вернулся очень поздно, к полуночи, хотя она ждала его к восьми. От него разило за несколько метров вином и табаком – тошнотворная смесь запахов, которых Женевьева не выносила. Он рухнул за стол, не переодевшись и не помыв руки. Эти грязные руки лежали на идеально чистой скатерти, только утром тщательно ею выглаженной.

– Жрать давай! – зарычал он пьяным голосом и стукнул огромным кулаком по столу. Ему было плевать, что жена уже спала к его приходу, вконец вымотанная грудным ребенком и домашними хлопотами.

Накинув на ночную рубашку халат, Женевьева принесла ему тарелку с остывшей едой и обязательный стакан дешевого бордо. Конечно, ему уже хватит, но по опыту Женевьева знала: если благоверный не получит его бордо, то получит она – немедленно, без всяких проволочек – по лицу, до крови. «Так пусть упьется своим винищем» – с ненавистью думала Женевьева, наблюдая, как Жан-Пьер поглощает ее нехитрую стряпню – рис и рыбу.

Наконец, уничтожив еду, он с грохотом отодвинул тарелку в сторону:

– Что за дрянь ты готовишь?

– Не нравится – не ешь, – прошептала она безрассудно. Только и оставалось надеяться, что он не услышит. Но, к сожалению, он услышал.

– Что ты сказала? – Жан-Пьер поднял на нее свирепый взгляд. – Что ты сказала, шлюха?

Отшвырнув стул, он двинулся к ней. Женевьева охнула и бросилась прочь, надеясь спрятаться в ванной или в стенном шкафу. Он настиг ее посреди гостиной и, свалив с ног, начал бить, как равного себе. Женевьева старалась сдерживать крик, чтобы не разбудить ребенка. Но боль становилась нестерпимой. В какой-то момент она нащупала в кармане халата сотовый телефон, и вслепую нажала кнопку экстренной помощи…

Наряд позвонил в дверь спустя минут пятнадцать, когда на ее лице не осталось живого места, и муж опустил занесенный кулак.

– Откройте, полиция! – услышал он. Женевьева уже была почти без сознания.

– Salope[1]! – прошептал Жан-Пьер, пьяный от крови. – Ты их вызвала! И на что ты надеешься?

Он в озлоблении пнул Женевьеву в грудь, вытер окровавленные руки об ее халат, и отправился открывать дверь. Словно сквозь сон, она услышала жизнерадостные мужские голоса.

– Эй, Пикар, снова буянишь? – Короткий смешок и звук хлопка ладони о ладонь.

– Да, совсем моя от рук отбилась, – голос Жан-Пьера звучал весело и бодро.

– Ты бы полегче… Уверен, что все будет в порядке?..

– Да, Леже, все нормально, я ее сейчас утешу, – трепеща, услышала Женевьева, после чего входная дверь захлопнулась. И на что она надеялась? Ее муж был полицейским и работал в районном участке, откуда и прислали наряд. Сержант Рауль Леже – его закадычный друг, а остальные – собутыльники, с которыми он глушит пиво по выходным.

Жан-Пьер появился на пороге гостиной, где Женевьева валялась на полу, и оглядел ее с жестокой усмешкой. Потом присел перед ней на корточки и, ухватив за подбородок, развернул лицом к себе.

– Вот тварь! Еще раз нажмешь на вызов, сломаю тебе пальцы. Поняла? Я тебя спрашиваю – поняла?

Женевьева в ужасе кивнула. Она вообще была понятливая и даже в школе училась лучше всех. Как же ее угораздило влюбиться в такое чудовище?

– Поднимайся! – велел он, и Женевьева послушно попыталась привстать. Но у нее ничего не вышло, и она со стоном упала обратно на пол. Жан-Пьер схватил жену за волосы и поволок в спальню, будто она была старым пальто, забытым в прихожей.

Женевьева прекрасно слышала обещание, данное Жан-Пьером своему коллеге. Сейчас он ее утешит – значит, самое тяжкое еще впереди… Главное – выдержать, потому что после он заснет мертвецким сном, а назавтра, проспавшись, как ни в чем ни бывало, потребует кофе и омлет. Он будет даже ласков, потреплет ее за черную от кровоподтеков щеку. И она поплетется в ближайшую boulangerie[2] за свежим багетом и приготовит ему завтрак. Все повторялось с очевидной регулярностью раз в неделю – ее лицо не успевало заживать. Дважды она жаловалась на него в полицию, но оба заявления затерялись где-то в горах полицейских бумаг, а она получила новую порцию побоев…

…Малыш поел и затих. Женевьева заставила себя встать с кресла. Уложив Рене, она, еле отрывая подкашивающиеся ноги от пола, побрела обратно в спальню. Сейчас она соберется с духом и сделает то, что должна. «Больше не могу, – ей хотелось рыдать, но она не могла: плакать было больно и опасно – вдруг проснется муж. – Сил нет…»

Они познакомились три года назад, и во всем Париже не нашлось бы пары влюбленней и счастливей. Родом из Марселя, Жан-Пьер походил на цыгана – смуглый, горбоносый, с черными глазами, а Женевьева, маленькая изящная парижанка, только что закончила медицинский колледж. Они впервые встретились в больнице на Левом берегу, куда напарник привез Жан-Пьера с пустяковой раной, и она эту рану тщательно обработала. В конце смены он ждал ее у выхода из больницы с бутылкой вина. Забыв об усталости – Женевьева обычно с ног валилась после дежурства – она поехала с ним в Венсен[3], где они эту бутылку и выпили, закусывая багетами с ветчиной и сыром. Так она провела один из самых счастливых дней в своей жизни…

Женевьева заставила себя подняться с кресла. Если она сейчас же не сделает это – в следующий раз он ее убьет, обязательно убьет – его не остановит даже то, что маленький Рене осиротеет. Вернувшись в спальню, она стала собирать с пола вещи Жан-Пьера, валявшиеся там же, где он их сбросил с себя перед тем, как взгромоздиться на жену. Форма, изрядно провонявшая потом, дешевым табаком и дешевым же вином, носки, ботинки и – портупея – вместе с табельным пистолетом, он регулярно забывал его сдавать… Дрожащими руками она вынула пистолет из кобуры.

Жан-Пьер по-прежнему спал, лежа на спине и похрапывая. Он казался столь тихим и мирным, что Женевьева невольно вспомнила, каким он был до свадьбы – веселым, нежным, готовым ради нее на любое безумство. Однажды он оборвал все цветы с клумбы напротив ратуши, и их чуть не поймали – еле ноги унесли. Они бежали по улице Архивов, он держал Женевьеву за руку, чтобы она не отставала, а потом они нырнули в какую-то подворотню, нашли укромный закуток и почти час занимались там любовью, благо на осенний Париж уже опустилась ночь… То была не она, и все происходило не с ней – с какой-то другой Женевьевой, юной, счастливой, сумасшедшей…

Она приблизилась к кровати и подняла руку с пистолетом. Сейчас нажмет на спусковой крючок, и все будет кончено. Даже если она вложит пистолет ему в руку, обязательно докажут, что он не мог застрелиться сам, особенно после ее ночного звонка в службу экстренной помощи. А уж взглянув на ее лицо, все сразу все поймут. Ну, смелее…

– Не делай этого, Женевьева. Зачем губить жизнь из-за такой падали? Тебя посадят.

Сказать, что она испугалась, значит – не сказать ничего. Она ахнула и присела, озираясь. В комнате никого не было – во всяком случае, она никого не видела. Только шторы на окне колыхались от предутреннего ветерка. Но Женевьева всей кожей ощущала чье-то присутствие.

– Не бойся…

– Кто здесь? – шепотом воскликнула она. – Я с оружием!

– Я вижу, – голос, обращавшийся к ней, был спокоен. – Опусти пистолет и не делай глупостей. Тихо… Повернись и иди на кухню.

– Кто вы? – Женевьева от страха еле шевелила языком. Она по-прежнему никого не видела.

– Иди на кухню, – повторил голос. – Там поговорим.

Женевьева не могла определить – мужской ли голос говорит с ней или женский. Тон низкий, интонации мягкие, но приказы железные. Как завороженная, она повиновалась, однако пистолета из рук не выпустила. Она прошла на кухню, озираясь, от страха забыв, что все ее тело болит и кровоточит.

– Сядь на стул и положи пистолет перед собой, – попросил, именно попросил, а не приказал, голос. – Не оглядывайся. Пожалуйста. Чем меньше ты увидишь, тем лучше для тебя.

Женевьева не могла с этим не согласиться. Кто-то был позади нее, но панически боялась оглянуться. Послушно положила оружие на стол, руки вытянула рядом, сжимая и разжимая занемевшие от напряжения пальцы.

– Молодец, – похвалил ее голос. – Теперь слушай меня внимательно.

– Да, я слушаю, – кивнула она.

– Я знаю, как он измывается над тобой, и хочу тебе помочь.

– Помочь? – подняла она голову. – Но как? Я писала заявление в полицию…

– Молчи, – перебил ее голос. – Я все знаю. У меня прямой доступ к полицейской базе. Я знаю, ночью ты вызывала полицию, и они ничем тебе не помогли. Знаешь, с какой формулировкой они отчитались? Ложный вызов, – впервые голос проявил какую-то эмоцию, и в ней явственно прозвучал гнев.

– Ложный вызов, – всхлипнула Женевьева. – Он меня избил и…

– Я знаю, – голос стал опять спокоен, – молчи и слушай.

– Я понимаю, ты хочешь, чтоб он умер, так?

Женевьева не отвечала.

– Я поймал тебя с оружием в руке – отпираться бессмысленно.

– А как еще я могу освободиться от него? До развода я не доживу – он меня убьет.

– Не нужно до этого доводить. Если б он тебя убил, он был бы повинен смерти, но и тебе не стало б легче, ведь так?

– Так, – чуть слышно согласилась она.

– Значит, он достоин другого наказания. Как ты хочешь, чтобы его наказали?

– Я не понимаю, – ответила Женевьева.

– Все просто – он должен поплатиться за то, что издевался над тобой, но наказание должно быть адекватным. Он не убил тебя, и смерть еще не заслужил. Поэтому скажи, как ты хочешь, чтобы он был наказан, и я накажу его согласно твоему желанию. Ты будешь вне подозрений – тебе обеспечат идеальное алиби.

– Я не могу… Я не умею… – испуганно забормотала она. – Я не умею ничего такого планировать. Одно дело – выстрелить, а другое – тщательно что-то рассчитать… Я точно попадусь.

– Вот глупая женщина! – ей показалось, что обладатель голоса улыбнулся. – Кто говорит, что ты будешь это планировать? Ты должна только высказать желание – мы все сделаем сами. Ты можешь также сказать, что не хочешь причинять ему вред – твое право. Тогда он будет в полной безопасности. Ну, каково твое желание? Чего ты хочешь?

– Я не знаю, – растерялась Женевьева. – Ничего не понимаю…

– Твои сомнения естественны. Ты женщина добрая. Только вот смотрю я сейчас на тебя и думаю – а что дальше? Даже если он тебя не убьет – зачем тебе такая жизнь – в постоянном ужасе и страхе? С разбитым лицом и измученным телом? О ребенке своем ты подумала?

– А как я расплачусь с вами? – спросила Женевьева. – Такие вещи бесплатно не делаются.

– Запомни, возмездие не нуждается в гонорарах. От тебя ничего не требуется. Вырасти сына так, чтобы ему и в голову не пришло когда-нибудь причинить зло другому человеку.

– И что я должна сказать? – потрясенная, спросила Женевьева. – Я хочу, чтобы он – что?..

– Я не знаю, – ответил голос. – Это твое желание. Чего ты хочешь? Я могу сделать ему лоботомию, могу до конца его дней отправить в психушку, могу отрубить ему конечность, могу его кастрировать – я многое могу. А чего хотелось бы тебе?

– Я хочу, чтобы ему отрубили его поганые руки, – с ненавистью выдохнула Женевьева. – Чтобы он больше никогда не смог ими ко мне прикоснуться.

– Хорошо, – согласился голос. – Принято.

– И что теперь? – спросила она.

– Теперь, – ответил голос. – Ты будешь жить обычной жизнью, стараясь избегать ссор и скандалов. Будь покорной – ненадолго. И положи пистолет на место – твоему мужу не понравится, если он не найдет его в кобуре.

– А когда?.. – в ее вопросе все еще звучало сомнение. Но Женевьеве никто не ответил. Она почувствовала легкое колыхание воздуха, и ощущение чьего-то присутствия за спиной исчезло.

– Что это было?.. – Женевьева с ужасом смотрела на пистолет, лежащий перед ней. Она чуть не стала убийцей, а все, что она слышала – галлюцинация, вызванная сильнейшим стрессом. В детской завозился Рене. Надо срочно положить пистолет на место, иначе не миновать ей еще одного избиения. Муж скоро проснется, и ей надо готовить ему завтрак.

Начало октября 2010 года, Москва

Жики плотно задергивала шторы на окнах, дабы холодное осеннее солнце не тревожило Анну, одинаково съеживавшуюся от яркого света, громких звуков, внезапных прикосновений. Она лежала неподвижно, шепотом отвечая односложно «да» или «нет» на робкие вопросы Жики, старавшейся не обращаться к ней без нужды. Старая дива неслышно, как тень, перемещалась по комнатам, выходила на кухню, готовила еду…

Сиделка, ухаживавшая за Анной в больнице, переехала с ними на квартиру. Она ставила ей уколы и давала таблетки, следя за дозировкой и временем приема, так как Жики была рассеяна – водился за этой железной дамой такой грех. Два раза в день дива умывала молодую женщину, помогала ей чистить зубы, раз в сутки осторожно обтирала ее мягкой влажной губкой, не доверяя равнодушными руками сиделки. Той оставалось лишь подавать Анне судно, которое она стеснялась просить и терпела из последних сил. И когда ее глаза становились уже совсем страдальческими, Жики хватала эмалированную посудину и сама подкладывала ее под одеяло. Кормила Жики Анну тоже сама, как малого ребенка, аккуратно вытирая ей губы после каждой ложки…

Дива мыла Анне длинные светлые волосы и долго сушила их полотенцами. И только когда они становились почти сухими, брала в руки фен, чтобы не дай бог, не простудить ее.

…Мадам Перейра привезла Анну домой в начале октября, предварительно навестив Антона, чтобы забрать у него ключи. Антон долго не мог понять, что она от него хочет, а когда понял – возмутился.

– Я заберу Анну к себе, сюда, – сказал он ровным, без всяких интонаций, голосом. – Ее дом здесь.

– Она не хочет возвращаться в эту квартиру, – отрезала Жики. – Ее желание следует уважать.

– Я не верю вам, мадам. Этого не может быть. Она моя жена.

– Ну, положим, Анна вам не жена, – старая тангера, если хотела, то могла быть суровой. – Анна ясно выразила нежелание возвращаться сюда.

На самом деле «нежелание» было всего лишь эвфемизмом, дабы не описывать в красках тот припадок, в котором забилась Анна при одном только упоминании о возвращении в квартиру на Олимпийском проспекте. Жики еле успокоила ее и поклялась, что заберет у Ланского ключи от ее квартиры на Чистых прудах.

– Допустим, – кивнул Антон. – Я могу понять, что она не хочет сюда возвращаться. Но я вполне могу жить с Анной у нее и ухаживать за ней, пока она окончательно не поправится.

Жики вздохнула. До чего же эти мужчины тупые. Анна, выйдя из комы и обретя хоть какую-то способность общаться с окружающим ее миром, первым делом дала понять, что не хочет никого видеть – ни Ланского, ни Мигеля. Она с трудом выносила присутствие Сергея Булгакова, когда тот приходил навестить ее в палату, отворачивалась, чтоб не видеть его. И Жики тактично попросила Сергея не заходить в палату, а звонить ей на сотовый. Сергей даже не удивился, а согласно кивнул. Катрин лежала на том же этаже Склифа, и он часто встречал Жики в коридоре, и та подробно рассказывала ему о тяжелом состоянии Анны. О ее здоровье Булгаков подолгу беседовал с лечащим врачом и был абсолютно в курсе того, как обстоят дела. Он знал, что она очень медленно, но все же поправляется после страшных ран, нанесенных ей садистом. Но ее душевное равновесие оказалось совершенно нарушенным. Булгаков понимал, что это надолго, если не навсегда, и необходима серьезная психологическая реабилитация, впрочем, как и Катрин.

Но Анна пострадала физически гораздо сильнее, чем ее подруга. При всей болезненности раны Катрин не представляли собой угрозы для жизни – она быстро поправлялась. Ранения Анны оказались чреваты непредсказуемыми последствиями для здоровья – понятно, что о балете ей придется забыть навсегда. И как сможет с этим справиться блистательная балерина, для которой вся ее жизнь заключалась в танце?

Итак, Жики в очередной раз подивилась мужской тупости. И это – лучший из них? Что ж тогда говорить об остальных?

– Мсье, – повторила она. – Анна не хочет пока никого видеть. И вас в том числе.

– Я вам не верю, мадам, – упрямо повторил Антон. – Такого не может быть.

Жики с сожалением смотрела на него. Понятно, он любит Анну и, конечно, упорно отвергает мысль, что не нужен ей. И будет отвергать, даже если ему скажет об этом сама Анна. Он придумает для нее какое-нибудь смехотворное оправдание и продолжит настаивать.

– Никто не сможет дать ей больше, чем я, – с неподвижным лицом заявил он. – Кто будет оплачивать ее счета? Ей нужна дорогостоящая реабилитация. Ее страховка не покроет таких расходов.

Жики никогда не вникала в финансовое положение Анны, будучи достаточно состоятельной, чтобы взять на себя эти расходы. Но ход мыслей молодого человека привел ее в полное недоумение.

– Неужели, чтобы оплачивать счета Анны, вам необходимо ощущать себя ее хозяином, мсье? – холодно спросила она. – Иначе никак?

Антон опомнился. Что он такое говорит?

– Простите, Жики, – смутился он. – Я действительно что-то не то сказал. Конечно, я возьму на себя все расходы. Но сама мысль, что меня не будет рядом, когда я ей нужен – невыносима. Однажды так случилось, и она чуть не погибла.

– Дайте ей время, – тангера похлопала его по руке. – Все может измениться.

Антон смотрел на нее внимательным, долгим взглядом. Он не верил этой высохшей, мумифицированной старухе, вставшей нерушимой преградой между ним и его любимой женщиной. Ему казалось, она многого недоговаривает, и был, разумеется, прав, только он не знал, что и в какой мере. А недоговаривала Жики ох, как немало!

– Итак, мсье Ланской, – подытожила она. – Вы дадите мне ключи?

– Да, – мрачно ответил он и вынул их из кармана пиджака. – Возьмите.

– И соберите ее вещи, – твердо продолжила тангера. – В основном, белье и предметы гигиены. Я увезу их с собой. Вызовите мне такси.

– Еще не хватало, – холодно произнес Антон. – Я сам вас отвезу.

– Спасибо, – улыбнулась дива. – Вы такой милый молодой человек…

…Когда он вез ее на Чистые пруды, то долго думал, как бы поаккуратнее задать ей вопрос, мучивший молодого человека, по его мужскому эгоизму, даже больше, чем состояние Анны. Наконец, он решил спросить напрямую.

– Жики, а Мигель Кортес ее навещает?

Жики колебалась. А зачем, собственно, его обманывать? И она ответила:

– Он приходил. Она отказалась его видеть, так же, как и вас. Просила не пускать. И его не пускают.

– Вот как… – протянул Антон. – Так же, как и меня, значит?.. C’est fou ça[4]…

Он занес вещи в квартиру Анны, вызвал уборщиков из специальной службы, съездил в супермаркет и привез продукты, а потом уехал, оставив Жики одну, мучимый обидой и ревностью. А что он мог сделать? Антон помнил, как узнал от Булгакова, что его любимая жива. Это случилось на следующий же день после того, как Сергей перевез из Питера в Москву раненую Катрин. Булгаков позвонил ему и попросил о встрече. Ланской помнил каждое мгновение того дня.

…Прозрачная шахта лифта позволяла видеть быстро спускавшуюся кабину – вот она остановилась на его этаже, и двери бесшумно раздвинулись. Две девушки из секретариата мило состроили ему глазки – он все еще считался самым завидным холостяком компании. Но на что ему их улыбки? Солнце перестало светить для него в ту самую минуту, когда он услышал: «Мы не смогли спасти ее. Ее больше нет». Коротко кивнув, Ланской повернулся к девушкам спиной. И ощущал на себе их заинтересованные взгляды то короткое время, что лифт шел вниз. Он не задержался ни на мгновение – его ждал Серж, только вид у того был какой-то странный. Смущенный, даже растерянный. Антон втайне завидовал другу – любимая его жива, и Серж имеет счастье заботиться о ней. Впрочем, зависть – плохое чувство…

– Что стряслось? – спросил Антон, пожимая протянутую руку.

– Поговорить надо, – еле разжимая губы, произнес Булгаков. – Найдется полчаса?

– Да, вполне, – кивнул Антон. – Пойдем в Старбакс, вон, напротив…

Они сели за стол, но кофе брать не стали. Сначала молча сидели друг против друга, а потом Антон спросил:

– Как Катрин?

– Лучше, – кивнул Булгаков. – Зайди к ней. Она будет рада.

– Конечно, – губы Антона чуть дрогнули. – Конечно, зайду. Немного позже. Передай ей привет.

– Передам, – задумчиво произнес Сергей. – Послушай, Антон…

Ланской поднял на него тяжелый взгляд:

– Не надо, Серж. Анну не вернуть – не трави мне душу.

– Мне придется, – Булгаков потер руками лицо. – Будет нелегко, друг. Но именно я должен тебе сказать.

– Она была беременна? – внезапно спросил Антон. – Ты это хочешь мне сообщить? И поэтому такие долгие реверансы?

– Реверансы? – растерялся Булгаков. – Беременна? – неожиданные вопросы Антона поставили его в тупик.

– Нет? – Антон, казалось, почувствовал облегчение. – Слава богу…

– Она жива, – перебил его Булгаков. – Прости.

– Если б она была еще и беременна, – Антон словно не слышал его, – это бы меня убило.

– Ты меня не слышишь? – Булгаков нахмурился. – Она жива.

– Кто жива? – эта нелепая фраза сорвалась у Антона с языка. – Ты о ком говоришь, Серж?

– Об Анне я говорю, – Антон смертельно побледнел – как бумажная салфетка. Он уставился неподвижным взглядом в пустоту, влажная прядь светлых волос упала на лоб, руки, лежащие перед ним на столе, сжались в кулаки с такой силой, что суставы побелели.

– Эй, – потряс его за плечо Булгаков. – Эй, друг, ты меня слышишь?

– Не может быть, – наконец сказал Антон. – Невозможно… Я тебе не верю. Ты не мог так поступить со мной.

– Ты не о том говоришь. При чем тут ты? Ей угрожала смертельная опасность – мы не могли рисковать.

– Кто – мы? – спросил Ланской.

– Глинский и я, – не моргнув глазом, ответил Сергей. – Изначально, конечно, моя была идея, хотя все произошло очень быстро. Когда мне показалось, что Анна приходит в себя, я сразу подумал, что ее убийца – неважно, кто он, – никогда не допустит, чтобы она начала говорить. Нужно было срочно что-то предпринять, я не очень представлял – что, и посоветоваться не с кем – никого из оперов рядом. И я сам принял решение объявить Анну мертвой.

– Не верю тебе, – тупо повторил Антон. – Чушь какая-то.

– Потом появились Зубов с Глинским, и я им рассказал. Они одобрили мое решение.

– Если б это все было правдой!.. Если б только это было правдой, – Антон смотрел на него слепыми глазами, не видя и не понимая.

– Это правда.

– Нет. – Антон повторил: – Нет. Я же прекрасно понимаю, ты не стал бы скрывать от меня, что она жива, зная, какая это для меня потеря. Я сам умер вместе с ней – ты ведь не мог не видеть. Что бы чувствовал ты, если б Катрин умерла?

– Я бы тоже умер вместе с ней, – твердо ответил Сергей. – Но у меня не было стопроцентной уверенности, что убийца – не ты.

Теперь лицо Ланского сделалось из бледного серым. Его начало трясти – то ли от гнева, то ли от напряжения.

– Ты что несешь, Булгаков?! – Он чуть привстал и схватил Сергея за ворот рубашки. – Совсем ума лишился?

– Сядь! – Булгаков старался сохранять самообладание, хотя оно давалось ему с трудом. – Ты сам должен был подозревать всех вокруг! И не доверять никому – и мне в том числе! Но Рыков же у тебя не вызывал подозрений? Ты вбил себе в голову, что убийца – Кортес. Ну, в крайнем случае, Орлов. А мне что прикажешь думать?

– Я никогда не подозревал тебя, – Антон с негодованием стукнул кулаком по столу. – Я всегда знал, что это не ты.

– Ну да, – огрызнулся Сергей. – Не я. И не Рыков. Именно с ним ты собирался в тот день обсуждать проблемы безопасности.

– Прекрати, – Антон опустил голову на руки. Булгаков терпеливо выжидал, пока его друг придет в себя и обретет способность говорить. Долго ждать ему не пришлось. Ланской выпрямился, и Булгаков увидел на его лице подобие улыбки.

– Так это правда? – спросил Антон. – Она жива?

– Жива, – кивнул Булгаков.

– А как… А как она себя чувствует?

– Не скажу, что удовлетворительно, – сухо ответил Булгаков, – состояние по-прежнему тяжелое. Но динамика положительная.

– Я могу ее видеть? – Антон вскочил с места. – Поедем к ней, сейчас же!

– Подожди, – поморщился Булгаков. – Не так быстро.

– Сейчас же! – крикнул Антон. – Немедленно, поехали!

– Невозможно, – Сергей силой усадил Ланского на место. – К ней не пускают.

– Меня пустят, – рявкнул Антон. – Пусть только попробуют не пустить!

– Это ее желание, – объявил Булгаков. – Она никого не хочет видеть.

– Как такое может быть? – спросил Антон. – Она что, там одна? Кто за ней ухаживает?

– Жики, – коротко ответил Булгаков. – Жики единственная, кого Анна пожелала видеть. Она даже меня просила не приходить.

– Жики? – переспросил Антон. – Она все еще здесь? Что она здесь делает?

Булгаков, казалось, удивился:

– Как что делает? Я же сказал – ухаживает за Анной.

– Черт знает что, – возмутился Антон. – Я сейчас же еду к ней.

– Тебя не пустят.

– Как не пустят? Я ее муж.

– Ты ей не муж, – с сожалением покачал Сергей головой. – И тебя не пустят.

Теперь Антон выглядел растерянным:

– Как же так?.. И что теперь делать?..

– Ждать, – Булгаков положил руку ему на плечо. – Ждать.

– Ждать… – безучастно повторил за ним Антон. – Ждать – чего? Пока она захочет увидеть кого-нибудь? Меня или Кортеса?..

– Почему Кортеса? – изумился Сергей. – С чего бы это ей захотеть увидеть Кортеса?

– Неважно, – дернул головой Антон. – Он – знает?

– Нет, – удивился Сергей. – Откуда? Я оставляю тебе право распорядиться этой информацией далее – сообщить, кому ты считаешь нужным: прессе, Мигелю, Орлову, еще кому-либо.

– Почему мне? – раздраженно поинтересовался Антон.

– Как почему? – поднял Булгаков брови. – Ты ж ее муж. По крайней мере – считаешь себя таковым.

Антон крепко сжал губы. Его переполняли горечь и возмущение – мало того, что ему не дозволено увидеть Анну – хотя он до сих пор не может осознать то чудо, что она жива – так ему еще вменяется в обязанность сообщить это Кортесу и Орлову!

– Будь мужчиной, – Булгаков сжал его руку. – Не раскисай. Если ты смог пережить ее смерть, то ее воскрешение ты уж как-нибудь переживешь.

– Твой цинизм неуместен, – Антон не ответил на его пожатие. – Но я справлюсь.

И он справился. В тот же вечер он позвонил Мигелю и коротко сказал:

– Анна не умерла. Она жива – нас намеренно ввели в заблуждение.

На том конце воцарилось молчание. Спустя несколько мгновений он услышал:

– Я знал. Я не мог до конца поверить, что ее больше нет.

Вот так. Кортес не мог поверить, а он, Антон Ланской, смог и поверил. И чего, спрашивается, стоит его любовь к ней, если он так просто смирился с ее гибелью – сначала не уберег от кровавого насильника, а потом принял ее мученический уход как должное, в отличие от Кортеса, так и не поверившего в ее смерть? Неудивительно, что она не хочет его видеть. И все, что ему остается – ждать. Ждать и надеяться, что все изменится в один прекрасный день.

И он ждал. И вот – дождался. Все действительно изменилось. Изменилось до такой степени, что ему, Антону Ланскому, чудится, что все происходит не с ним, и что реальность вокруг него придумана кем-то с извращенным умом и жестокой фантазией. И он не очень-то и привязан к этой реальности – достаточно отмахнуться, и облепивший его кошмар слетит, как паутина. Но он застыл, словно связанный по рукам и ногам, не в силах что-либо сделать. Наверно, он мог бы бороться – но какой смысл? Анна разлюбила его, и теперь между ними все кончено.

Спустя полмесяца после того, как Анна оказалась дома, она, проснувшись однажды утром, и, как всегда, увидев у своей постели Жики, прошептала:

– Я хочу встать.

Это стало первыми словами, которыми Анна выразила какое-то желание. До сих пор звучало только категорическое нежелание – нежелание кого-либо видеть, нежелание говорить, нежелание есть – нежелание жить… Жики и обрадовалась, и испугалась. Она наклонилась к молодой женщине:

– А ты уверена, дитя мое?

– Да, я хочу встать.

В конце концов, когда-то надо начинать вставать с постели и, наверно, она быстрее пойдет на поправку, когда перестанет полностью зависеть от посторонней помощи. И Жики сказала:

– Конечно, деточка. Сейчас я помогу тебе.

Она подтащила к постели кресло и откинула одеяло, укрывавшее Анну. Сиделка дернулась, чтобы ей помочь, но Жики остановила ее жестом и коротким «Non». Она обняла Анну за шею и помогла ей сесть на кровати. Та не вскрикнула, а только глубоко и шумно вздохнула: «А-ах»… И опустила голову на плечо Жики.

Несколько мгновений она сидела, впервые за два месяца приняв вертикальное положение – у нее кружилась голова, и лицо, от которого отлила кровь, приобрело голубоватый оттенок.

– Дорогая, тебе лучше лечь, – умоляюще произнесла Жики, но Анна сказала: «Non». И продолжала сидеть на кровати. Жики помогла ей повернуться и опустить ноги.

– Может, ты так посидишь? Я подопру тебя подушками?

– Non, – Анна оперлась на старческую руку. Чем она подстегнула себя – одному богу известно, но словно невидимая сила толкнула ее вверх, и Анна поднялась на ноги.

– Молодец! – от души похвалила Жики. – Теперь садись в кресло.

– Нет, – возразила Анна. – Я хочу в туалет.

– Она не дойдет, – тихо сказала сиделка. Жики ее не поняла, но Анна, упрямо сведя брови, шевельнула губами «Я дойду» и сделала первый шаг. Конечно, она пошатнулась, но устояла. Несколько метров до туалета она преодолела, опираясь на руку подруги, за пять минут, показавшихся часами. Но она дошла, и, впустив Анну в туалет, Жики деликатно прикрыла за ней дверь…

Когда через полчаса Анна сидела в кресле, заботливо укрытая пледом, и Жики принесла ей завтрак, молодая женщина сказала:

– Дай мне, я сама, – и, с трудом удерживая в руке десертную ложку, стала есть творог. А когда Жики хотела поднести к ее губам чашку с молоком, Анна дрожащей рукой потянулась к этой чашке. К сожалению, она ее не удержала, и чашка покатилась по полу, а молоко оказалось частично у нее на коленях, частично на полу, разлетевшись фонтаном белоснежных брызг.

Жики похолодела. Она испугалась, что Анна будет настолько расстроена собственной слабостью, что, чего доброго, заплачет. Но, посмотрев ей в лицо, была ошеломлена – такой агрессивной решимости Жики не видела на лице Анны, даже когда та с остервенением репетировала проклятое Libertango. Абсолютно сухие глаза – и в них ничего, кроме силы духа. Сиделка снова принесла молоко, и на этот раз Анна удержала чашку, выпив ее до дна.

С того дня Анна стала оживать. На ее щеках иногда появлялся румянец, а бледные губы трогала улыбка. Но однажды, позавтракав, она попросила у Жики зеркало. Старая женщина сначала притворилась, что не слышит, а когда Анна повторила свою просьбу громче, сделала вид, что не понимает. «Je ne comprends pas[5]» – пробормотала она.

– Dame un espejo, Jicky[6], – отчеканила Анна по-испански. Да, тут уж не отвертишься. И Жики принесла ей зеркало, вернее, зеркальце, одно из тех, которые зачем-то кладут в дорогие дамские сумки – в которое можно увидеть подбородок, рот, нос – все по отдельности. А также уродливый шрам, пересекавший ее высокую тонкую шею, и другие шрамы – на груди, на плечах, на животе…

– Как я буду танцевать с такими шрамами? – прошептала Анна по-русски.

Сиделка ахнула. Танцевать? Дай бог, если она сможет ходить после таких ранений… Жики не поняла слов Анны, но ощутила их смысл. Она подошла и села напротив. Она взяла тонкие, прозрачные ладони Анны и, глядя ей в глаза, отчетливо проговорила:

– Ты сможешь, дитя мое. Ты сможешь. Кто-то другой не смог бы – но не ты…

Анна с нежностью посмотрела на нее. Жики подумала, что до этого она никогда не смотрела на нее так – на старую преподавательницу, суровую и неласковую…

– Спасибо, Жики. Без тебя я бы, наверно, не выжила…

– Куда б ты делась, – проворчала дива. – С твоим-то характером! С такой силой воли ты через месяц снова будешь стоять у станка.

– Буду, – кивнула Анна. – Но что делать с этим? – она провела рукой по шее. Страшный шрам протянулся от правого уха вниз, сантиметров на десять. Хирурги не особенно заботились о красоте этой лебединой шеи – они спасали ей жизнь. Шрам все еще был красным и особенно выделялся на белой, лилейной коже.

– Ничего, деточка, – Жики погладила ее руку. – Ничего. Существует пластика – все можно поправить…

Анна слабо улыбнулась. Она была в курсе стоимости подобных операций – на то, чтобы избавиться от множества уродливых рубцов, покрывавших ее тело, уйдут все ее сбережения – и то может не хватить. А на что она будет жить? Ведь неизвестно, когда она сможет выйти на сцену – если сможет когда-нибудь…

Ничего подобного Анна не стала произносить вслух – зачем разочаровывать Жики, она и так переживает. Ей следует самой справиться со всем.

– Жики, – произнесла она робко. – Хочу поговорить с тобой. Обещай не сердиться.

– Обещать не могу, – недовольно скривилась дива. – Если ты так начинаешь, значит, ничего достойного или умного я не услышу. Но говори.

– Я так благодарна тебе… Но сколько ты можешь сидеть подле меня? Тебе давно пора уезжать.

Жики решительно поднялась и встала перед Анной. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. На нем ясно читались обида и негодование.

– Я правильно тебя поняла? – угрожающе начала она. – Ты указываешь мне на дверь?

И тут в первый раз за все время у Анны задрожали губы.

– Господи, Жики, что ты говоришь?..

– А что я говорю? – воскликнула аргентинка. – Ты сказала, что мне давно пора уезжать – это ты сказала, а не я!

– Но ведь у тебя семья! Внуки и правнуки! Ты им нужна.

– А тебе я уже не нужна? – оскорбилась Жики.

– Нужна, – кивнула Анна. – Я бы без тебя не выжила.

– А на кой черт я сдалась моим внукам и правнукам? Они вспоминают обо мне, только когда им нужны деньги.

Анна чуть не плакала.

– А школа? Твоя школа танго – твой бизнес, твое детище. Ты совсем ее забросила из-за меня.

– Да, здесь ты права. Школу я забросила. Что они там без меня натворят – одному богу известно.

Молодая женщина старалась, чтобы Жики не услышала отчаянной грусти в ее голосе.

– Вот видишь, я права. Если из-за меня развалится твоя школа, я не прощу себе.

– Ах-ах… – покивала Жики. – И что нам теперь делать?

Анна затаила дыхание. Ну вот, она же сама завела разговор об этом. Нельзя быть такой эгоисткой и заставлять замечательную женщину ухаживать за собой. И с какой стати она должна это делать? Да, они привязались друг к другу, но забота о ней не должна становиться для Жики тяжкой обязанностью. Итак, она начала этот разговор и отступать нельзя.

– Тебе надо ехать… – спазм сдавил ее горло. Как, однако, просто говорить правильные слова про себя и как, оказывается, трудно озвучить их. Анна на мгновение представила, что завтра она проснется – а Жики рядом нет…

Пока Анна пыталась справиться с обуревавшими ее чувствами, Жики молча стояла напротив кресла и внимательно наблюдала за ней. Наконец она заговорила.

– Ты, конечно, права, детка… Мне надо ехать.

Анна печально улыбнулась:

– Конечно. Когда-нибудь… я не знаю, правда, когда… мы обязательно снова увидимся.

– Что значит – когда-нибудь? Ты поедешь со мной, – категорично заявила Жики, и Анна широко распахнула глаза.

– Поеду с тобой? Куда? – растерялась она.

– В Париж, куда же еще? – спокойно пояснила Жики. – Ну, не сегодня и не завтра, конечно, а через пару недель – вполне.

– Я не знаю… – прошептала застигнутая врасплох Анна. – Я же буду тебе такой обузой.

– Что за глупости! – отмахнулась дива. – Какая еще обуза! У меня в Париже большая квартира и полный дом прислуги – две горничные и кухарка. Накопилось много дел – так и есть. И если хочешь, чтобы я вернулась к делам – тебе придется поехать со мной. Я ни за что не оставлю тебя здесь одну, моя деточка…

Анна почувствовала, что вот-вот расплачется. Слез нельзя допустить – Жики терпеть не может всяческие сантименты. Эта высокомерная и гордая женщина более всего ценила сдержанность в проявлении чувств и даже то, что она так привязалась к Анне, не давало той права распускать сопли.

– Итак? – Жики ждала ответа.

– Мой заграничный паспорт у Антона, – ответила Анна. – И он его так просто не отдаст.

– Отдаст, – пробормотала дива. – Отдаст. Куда он денется…

И он его действительно отдал. Когда Жики позвонила ему, Ланской сухо сказал, что заедет к ним после работы. Анна запаниковала, задергалась и, умоляюще глядя на подругу, попросила ее встретить Антона в прихожей или на кухне.

Жики возмутилась:

– Что еще за новости? В чем этот человек виноват перед тобой? Я понимаю, ты пытаешься спрятаться от тяжких воспоминаний – но он абсолютно ни в чем не виноват! Именно ты его бросила, или хотела бросить. А теперь что? Тебе не стыдно? По большому счету, ты виновата перед ним, а не он перед тобой.

Анна онемела. Впервые Жики говорила с ней жестко – все прошедшее после трагедии время она старалась быть максимально мягкой и тактичной. И вот, оказывается, какого та о ней мнения!

– Ты действительно так считаешь? – ровно произнесла Анна.

– Я всегда говорю то, что думаю, – отрезала Жики. – Я считаю, что ты трусишь – а трусость отвратительна. Между прочим, если б не он и не испанец, неизвестно, выжила бы ты или нет. Именно они вовремя привезли тебя в больницу. Ни одна скорая б тебя не спасла.

Глаза Анны вспыхнули гневом, и голос ее задрожал:

– Если б не они, говоришь? Да если б не они, ничего подобного со мной бы не произошло!

– Вот как? – прищурилась Жики. – Значит, ты полагаешь, что эти двое во всем виноваты? А ты вроде как и ни при чем? Не слишком ли ты поторопилась переложить всю вину на своих мужчин? Да, действительно, они виноваты, но только в том, что любят тебя до самозабвения. Да, они потеряли головы, и ты чуть не рассталась с жизнью, но мучил и убивал тебя совсем другой человек!

Анна затравленно на нее смотрела.

– Значит, ты считаешь, что я сама во всем виновата? Тот человек тоже так сказал, перед тем как меня…

– Господи, деточка! – Жики бросилась к Анне и крепко обняла ее. – Да нет же! Я ни в чем тебя не виню! Но твой муж имеет право на то, чтоб ты с ним поговорила и не боялась его так, словно именно он – насильник и убийца. Он – хороший человек!

– Я знаю, – прошептала Анна, и, помолчав, добавила: – Пусть приходит. Но не представляю, как разговаривать с ним.

– А разве он знает о твоей измене? – спросила дива.

Анна залилась краской и пожала плечами.

– Если не знает, ты должна сказать. И не откладывать на потом.

– Я не смогу. У меня не хватит духа.

– Вот еще, глупости! – фыркнула Жики. – От тебя ли я слышу подобные речи?..

…Антон явился на следующий день, и Жики пригласила его в комнату, где задернули шторы и царил полумрак, и где в кресле, укрытая пледом, сидела Анна. Он только взглянул в ее сторону и кивнул, а затем, повернувшись к Жики, протянул той паспорт.

– Еще что-нибудь? – произнес он тусклым голосом.

– Я вас оставлю, – безапелляционно заявила Жики. – Вам есть о чем поговорить.

Старая женщина вышла и плотно притворила за собой дверь. В комнате воцарилась тишина, тяжелая и густая, и ни один из них не решался ее нарушить. Тишина обволакивала и оглушала, затягивая в омут, а они продолжали молчать – Анна искоса наблюдала за ним, страшась мгновения, когда он, наконец, осмелится заговорить. И вот – он осмелился.

– Ты уезжаешь? – ровно спросил Антон, не глядя на нее.

– Да…

– Если я спрошу куда, ты мне не скажешь? – в его словах не слышался вопрос. И Анна не ответила.

– Понятно… – Его голос звучал спокойно, он не настаивал. – Вероятно, мне лучше уйти. Если что-то понадобится, сообщи. Все, что в моих силах, я для тебя сделаю. И даже больше.

– Я знаю, – откликнулась она.

– Ну, прощай, – он старался не смотреть в ее сторону. – Прости меня, если сможешь.

– Простить – за что? – вздрогнула она.

– За то, что не уберег тебя. Ты ведь в этом меня винишь?

Он не знает! И ничего не понимает! Значит, Жики, как всегда, оказалась права, и Анне надо все объяснить. Хорошо, что уже темно, и не видно ни жуткого шрама на шее, ни выражения ее лица, как у нашкодившей кошки.

– Антон, – тихо начала она. – Я должна тебе сказать…

– Нет, – прервал он ее. – Ничего не говори.

– Но ты должен знать…

– Нет! – почти закричал он. – Я не хочу знать, что ты меня больше не любишь! Я не хочу знать, что ты мне неверна! И я не хочу знать, с кем ты мне изменила! Молчи!

Анна закрыла лицо ладонями. Ее жег нестерпимый стыд. Она чувствовала, что готова провалиться сквозь землю.

– Кто тебе сказал?

Антон наконец с болью взглянул на нее:

– Никто. Надо быть слепым, чтобы не понять. Я и был слепым. Не хотел видеть и не видел. Так проще и спокойнее…

– Боже, – почти беззвучно промолвила Анна. – Бедный мой… Что я наделала… Это я должна просить у тебя прощения.

Она не выдержала и заплакала, раздираемая стыдом и печалью. Он бросился к ней, упав на колени:

– Милая, не плачь! Не стою я того.

Она обхватила его голову и прижалась губами к светлым волосам. И повторяла безысходно:

– Прости… прости…

– Если я буду тебе нужен, – Ланской склонил голову к пледу, покрывавший ее колени. – Если я тебе буду нужен – позови, я приду…

И он ушел… А они с Жики уехали в Париж через десять дней – у Анны была открытая шенгенская виза на пять лет…

Октябрь – ноябрь 2010 года, Москва

В конце сентября как-то само собой получилось, что Сергей перебрался к Катрин с ее равнодушного согласия. Он поселился в гостиной, но поскольку диван оказался слишком коротким для его двухметрового роста, он приволок из дома огромный надувной матрас и спал на нем. Постепенно Катрин стала оживать, что-то делать по дому, возиться на кухне. На курсы она не вернулась, а вяло занималась переводами. Иногда, ожидая Сергея после суточного дежурства, она грустно думала, что их жизнь выглядит, как пародия на семью – только спят они в разных комнатах.

Первые несколько ночей после того, как он стал у нее жить, она вздрагивала от каждого звука в гостиной, ворочаясь без сна на кровати, и со страхом ждала: вот-вот он зайдет, и придется объяснять ему, что она не готова, ей по-прежнему страшно, и даже мысль о близости с мужчиной вызывает у нее тоскливый ужас. Но он даже не заглянул к ней ни в первую, ни во вторую, ни в третью ночь. Сначала Катрин удивилась, затем почувствовала себя слегка уязвленной, а потом привыкла, что за стенкой у нее живет сосед.

Так прошло около двух месяцев. Однажды, в середине ноября, она проснулась рано утром, еще затемно. Она спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и сонная, не поднимая тяжелых век, по дороге накидывая халат, побрела в туалет. В коридоре Катрин краем уха уловила шум воды в ванной и, открыв один глаз, увидела, что дверь туда притворена неплотно. Когда она вышла из туалета, вода в ванной уже не бежала, и она, будто ее кто-то подтолкнул в спину, воровато приникла к щели, шириной в палец. Спросонья видно было плохо. Катрин, как ребенок, кулачками протерев глаза, снова заглянула в приоткрытую дверь и нервно перевела дыхание, почувствовав, как сердце ее замерло и прекратило биться. Завороженная, Катрин была не в силах оторвать взгляд от открывшейся ей картины. Видимо, он только что вышел из душевой кабины и стоял к ней спиной, растирая влажное тело полотенцем.

Они знали друг друга пятнадцать лет, но никогда раньше Катрин не видела Булгакова без одежды, а тем более – нагим, и не представляла себе, как невероятно он хорош, насколько совершенно его тело – идеально выстроенный центнер тренированных мышц. Она стояла, словно пришибленная, и только когда он стал неторопливо поворачиваться к ней, метнулась прочь, подобно воровке, застигнутой с поличным. Она неслась в комнату, не чувствуя под собой ног, потеряв по дороге тапку, бросилась на кровать, накрылась с головой одеялом и замерла. «Господи, какая же я дура, – стучало у нее в голове, – дура, дура! Да как я могла вообразить, что подобный ему все еще может испытывать ко мне чувства, после того, как меня смешали с грязью, уничтожили, стерли с лица земли! Он не уходит из жалости, да и перед мамой ему неудобно. Нужно кончать бессмысленный фарс и немедленно, иначе потом придется отдирать с кровью – а я больше такой муки не вынесу, не вынесу, не вынесу…»

Она не понимала, что говорит сама с собой, а из-под одеяла доносятся невнятный бубнеж и всхлипы. Поэтому, когда Булгаков заглянул к ней в комнату, уже одетый, чтобы идти на работу, с ее тапкой в руке, он увидел несуразный бугор на кровати, и уловил неразборчивое бормотание из-под одеяла.

– Катрин, – позвал он. – Что с тобой?

Бормотание мгновенно смолкло. Сергей, бросив тапку, включил свет, подошел к кровати и потянул на себя одеяло, но она вцепилась в него мертвой хваткой. Он вновь позвал: – Катрин!

Одеяло чуть приподнялось, и на него уставился блестящий карий глаз – полный раздражения и злости.

– Чего тебе? – сварливо спросила она.

– Что с тобой? – повторил он, усаживаясь рядом.

– Встань с кровати, – услышал он сердитый голос, все еще приглушенный одеялом. – Стулья тебе на что?

– Здесь нет стульев. Вылезай!

– Раскомандовался, – зашипела она из-под одеяла. – Иди отсюда!

– Куда? – он не двинулся с места.

– Куда шел, – голос стал еще глуше. Она помолчала, а потом добавила: – И вообще… Забирай свой матрас и выметайся.

– Та-ак… – Булгаков встал. Но уходить не собирался. Несколько мгновений стоял над кроватью, принимая важное решение. Наконец, он это решение принял. Он взялся за одеяло, с силой рванул на себя и вытряхнул из него Катрин. Как воду выплеснул. Прежде чем она резко отвернулась от него, да еще закрылась руками, он успел заметить, что ее лицо заплакано.

– Так, – повторил он. – Выкладывай, что случилось? Сон плохой приснился?

Она быстро отползла от Сергея как можно дальше, точно испуганный зверек, затравленный торжествующими охотниками.

– Уходи, – упрямо повторила Катрин. – Я больше не хочу, чтобы ты был рядом.

– Вот как? – он, казалось, искренне удивлен. – Почему? Я не разбрасываю вещи, закрываю зубную пасту, не храплю… Или храплю?.. Да какая разница – мы все равно спим в разных комнатах.

– Вот именно! – процедила она и замерла: что она сказала! Зачем она это сказала?! Что он теперь будет делать? Что она теперь будет делать?

А Булгаков застыл – так и стоял, с ее одеялом в руках, глядя на Катрин с непроницаемым выражением лица. Только чуть подрагивали губы, совсем незаметно – лишь он сам ощущал эту дрожь.

– Что ты сказала? – негромко произнес он наконец. – Я правильно расслышал?..

– Не знаю, что ты там расслышал… – проворчала Катрин, внезапно успокоившись. Какая теперь разница – если ей суждено предстать перед этим гордым и сильным человеком капризной дурой – значит, так тому и быть. И вообще, сама во всем виновата. Если б она откликнулась на его чувство раньше, то сейчас не ощущала бы себя так, словно ей приходится что-то у него вымаливать.

– Катрин, милая, что с тобой происходит? Давай поговорим начистоту, – ласково заговорил он.

– Нет, – отрезала она.

– Да, – твердо сказал он.

– Тебе пора на работу, – сумрачным голосом напомнила она. – Иди, опоздаешь.

– Плевать, – Сергей положил одеяло, а затем стянул с себя куртку и швырнул ее в угол. – Не уйду, пока мы не поговорим. Хватит с меня этого абсурда.

Катрин сглотнула слезы. Видимо, действительно пришло время расставить точки над i. Больше тянуть нельзя. Какой смысл? Сейчас она выложит ему все откровенно, и он с облегчением уйдет. А она останется одна, в пустой квартире, наедине со страшными воспоминаниями. Ей пора учиться жить с ними самостоятельно.

Она повернулась к нему, по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом. Выглядела она действительно жалко – покрасневшие от слез веки, распухший нос, спутанные длинные волосы, трясущиеся губы.

– Хорошо, – прошептала Катрин, убирая пряди с лица. – Давай поговорим… если ты настаиваешь.

– Да, я настаиваю, – твердо сказал Булгаков, снова усаживаясь на кровать. – Говори.

Его слова прозвучали как приказ. Катрин сжалась, подобно пружине. Еще мгновение, и она ринулась вперед, отпустив эту пружину – Катрин физически ощущала, как та раскручивается, со свистом набирая силу…

– Я понимаю, что ты больше не любишь меня, как прежде, – выпалила она. – И поэтому хочу, чтобы ты ушел. Мне невыносимо жить рядом с тобой и понимать, что ты вынужден терпеть меня из жалости.

– Что? – Булгаков пытался вникнуть в то, что слышит. – Какая жалость? Ты с ума сошла?

Она наконец решилась взглянуть на него, и Сергей захлебнулся в боли и обиде, плескавшихся в ее темных глазах. Он знал, что в ее душе океан отчаяния, но не ожидал, что ему придется тонуть в этом океане. Он смотрел на Катрин и ждал ответа – хоть какого, пусть сбивчивого и нелогичного… Но она должна откликнуться.

– Ты все прекрасно понял… – наконец заговорила Катрин. – Ты меня больше не любишь.

Булгаков хотел что-то сказать, но она его перебила:

– Ты не виноват, я сама себе омерзительна… Чего уж тут говорить о тебе… или о ком-либо еще.

Сергей не пытался спорить с ней, он рассматривал Катрин, стараясь понять истинный смысл ее слов. Она, наконец, замолчала и уткнулась лицом в колени. «Ну вот и все, – думала Катрин, – слава богу, я ему все сказала, нашла в себе мужество. Теперь он уйдет, и все закончится. Я останусь одна». Ей снова стало до смерти тошно, а тишина, повисшая в комнате, с каждым мгновением становилась все более вязкой и нестерпимой. «Что же он не уходит, – она почувствовала, как в груди поднимается волна ярости. – Что он тянет время? Неужели не понимает, как мне больно?..» Слезы вновь потекли по ее лицу.

Однако прошла еще пара мгновений, прежде чем Сергей заговорил:

– И с чего ты взяла, что я больше тебя не люблю?

– Ты не можешь меня любить такую, какой я стала.

– И какой же ты стала?..

– Ты хочешь, чтобы я повторила тебе то, что сказала тогда, в больнице? Я не могу говорить об этом. Прости, Сережа… Очень больно… В моей душе черным-черно, в ней не осталось ничего светлого. А тело мое осквернено и унижено – стоит ли о нем вообще говорить, – ее голос сорвался.

– Твое тело… – Булгаков говорил медленно, взвешивая каждое слово, не спуская с нее горящего взгляда. – Твое тело – самое вожделенное для меня, что есть в мире. Понимаешь ли ты, в каком аду я живу последнее время? Видеть тебя так близко и не сметь приблизиться.

Катрин замерла. Подобного она никак не ждала. Утешения, сочувствия, жалости – но не этих жарких слов, от которых по ее коже пробежали мурашки, щеки запылали, а сердце ухнуло вниз с немыслимой высоты.

– Что?.. – еле слышно прошептала она.

– Если б ты только знала, как я грызу ночами подушку, чтобы не завыть – так нестерпимо я тебя желаю, – он сжал челюсти с такой силой, что Катрин показалось: она слышит скрежет его зубов.

– Так почему же ты… Почему ты ни разу не зашел ко мне? – вопрос вырвался у нее помимо ее воли. – Я же все время рядом…

– И это самое мучительное, – мрачно признался он.

– Но тогда – почему?!

– Неужели ты не понимаешь! – не помня себя, едва соображая, что делает, он схватил ее за плечи и встряхнул. – Кто я для тебя, Катрин? По-прежнему, просто друг? Тогда не удивляйся, что я не лезу к тебе в койку.

– Посмотри мне в глаза, – прошептала она умоляюще. – Ну, посмотри…

Она провела ладонью по его лицу, гладя лоб, скулы, губы…

– Посмотри на меня, – с нежностью шептала она. – Что ты видишь?

Он погружался в бездонные глаза как самый безнадежный утопающий…

– Неужели там только благодарность и привязанность к другу? – продолжала она шептать, придвигаясь к нему все ближе и ближе.

– Как я мог так ошибаться? – он произнес это только движением губ, но она услышала.

– Как могла я так ошибаться, – откликнулась она, и их губы наконец встретились.

Сергей потянул вниз ворот халатика, все еще не веря, что получил возможность и право смотреть на ее обнаженное тело, не отводя взгляда. Репино не в счет – там она истекала кровью, и он не мог сосредоточиться на столь желанной наготе, а сейчас он касался ее кожи губами, с наслаждением вдыхая теплый и чувственный запах. Нежные руки обвили его шею. Катрин шептала какие-то слова, но он не расслышал и не решился переспросить, и было ему не до этого. Зарычав, он обрушился на нее всем весом, едва понимая, что делает, инстинктивно опасаясь, что она может ускользнуть вновь, и его мечта о ней останется неосуществленной…

– Катрин, – прошептал он. – Я люблю тебя… Я так давно тебя люблю.

– Я знаю, – прошелестела она. – И я… люблю тебя. Хорошо, что не поздно… еще не поздно…

Они слились в одно целое, дыхание двоих сделалось единым, и не нашлось бы силы, способной в тот момент оторвать их друг от друга. Жаркая нежность пульсировала в ритме с их сердцами, пронзала чувственной болью, рвалась на свободу, изливалась подобно огненной лаве. Катрин чувствовала в себе биение жизни, впервые ощущая себя центром Вселенной. А Сергей торжествовал, обладая этим центром Вселенной, женщиной, о которой он мечтал много лет, которую жаждал, без малейшей надежды получить. Катрин принимала его с такой страстью и обволакивала такой любовью, что свет померк для него, и не осталось ничего, кроме вожделенного тела, от которого он не мог оторваться, словно голодное дитя, припавшее к матери, и водопада длинных волос, в которые он зарывался лицом, забыв обо всем на свете.

– Катрин, – вырвалось у него. – Моя! Никому тебя не отдам.

Он почувствовал, как она на мгновение замерла, а потом увидел счастливую улыбку на ее лице.

– Твоя, – прошептала она, и, переведя дыхание, повторила: – я – твоя…

В тот день он на три часа опоздал на работу. Когда в половине одиннадцатого Катрин осторожно коснулась его губ пальцем: «А ты разве сегодня не работаешь?», Булгаков подскочил на кровати, как ошпаренный – он действительно забыл обо всем на свете – и о работе тоже – впервые в жизни. Катрин смеялась, глядя, как он прыгает на одной ноге, пытаясь второпях попасть другой в джинсы, застегивает рубашку – вкривь и вкось… А он, слушая, как она хихикает, лежа в постели, и с нежностью целуя ее на прощание, думал, что никогда еще не был настолько счастлив – до такой степени, что вдруг ему стало страшно. «Я буду тебя ждать», – прошептала она. «Я приду только утром», – с сожалением ответил он. «Я знаю. И буду тебя ждать».

Булгаков не помнил, как домчался до Склифа, как искал хотя бы какую-нибудь щель, чтобы припарковать машину – в такой час даже стоянка для персонала была забита под завязку. Он влетел в отделение и несся по коридору, а коллеги и пациенты старались прижаться к стенам – Сергей никого не видел перед собой и мог снести любого, кто попадется ему на пути. Таким вот образом он чуть не смел по дороге Галину Васильевну Астахову, завотделением. Она было открыла рот, чтобы сделать ему внушение за опоздание, но встретилась с его взглядом – таких счастливых глаз она никогда у него не видела. Их яркая синева источала такую радость и восторг, что она перевела дыхание, улыбнулась и, похлопав его по руке, негромко сказала:

– Ну, слава богу…

Ясмин

В тот пасмурный осенний день в вагоне электрички было не протолкнуться в толпе, направлявшейся в Истру на рок-фестиваль. Люди – в основном, молодые парни и девушки, прижатые друг к другу – казалось, спрессовались в сплошную массу. В электричке было не продохнуть, несмотря на довольно холодную погоду.

– Шурик, долго еще ехать? – жалобно пропищала Ясмин. – Не могу больше, сейчас умру от духоты…

– Не хнычь, – он постарался встать так, чтобы максимально прикрыть девушку от дыханья окружающих. – Скоро уже… минут пять осталось…

– Надо к выходу пробираться, – пискнула она.

– Не надо, – покачал он головой. – Вся эта толпа вывалит и вынесет заодно и нас.

Так и произошло. В динамике протрещало «Новоиерусалимская», поезд замедлил ход и скоро остановился. Живой организм из многих сотен людей подобрался, зашевелился и стал вытекать из вагона. В какой-то момент Саша почувствовал, как наступил на чью-то ногу. Мгновенно раздалась безобразная брань.

– Нельзя ли следить за речью? – повернулся он на звук голоса. – Здесь женщины.

– Это щелка твоя косоглазая – женщина? – услышал он в ответ. – Чем она там воняет?

Дрожь, охватившая Ясмин, которая слышала каждое мерзкое слово, отдалась в Сашиной руке.

– Что вы сказали?! – в толпе было трудно повернуться, но ему все же удалось. Рядом терся плюгавый человечек, неопределенного возраста, без признаков какой-либо растительности на лице – у него отсутствовали и ресницы, и брови, серые глазки прикрывались тяжелыми веками. От него не пахло спиртным, но зрачки были сужены в булавочные головки. Он отталкивал всем своим видом, но Саша повторил:

– Что вы сказали?

– Щас выйдем, и я тебе повторю, – человек ткнул Сашу в бок чем-то острым. – Если захочешь…

Ясмин, разумеется, не могла знать, что в ее парня уперся нож, но она кожей ощутила смертельную угрозу, которой веяло от безволосого. Ее объял нестерпимый ужас, словно рядом застрекотала трещотка гремучей змеи.

– Саша, не надо, – она сжала его ладонь и потянула, насколько возможно, в сторону. – Умоляю, пойдем…

Им удалось оторваться от этого человека, и, когда они вышли на платформу, его уже нигде не было видно. Они брели вместе с прибывшими людьми куда-то, повинуясь коллективному разуму и указателям «На рок-фестиваль»… Но настроение, им, конечно, безнадежно испортили. Ясмин шла, глотая слезы острой обиды. Ее родители – оба высокообразованные люди – бежали из Карабаха в восьмидесятые годы, задолго до ее рождения. Отец со временем стал деканом одного из факультетов Московского университета. Как только дочери исполнилось восемнадцать лет, родители были вынуждены купить ей машину, так как каждый день, возвращаясь из института на метро, она горько плакала от оскорблений. Москву накрыл национализм, подобно грязевому потоку.

…Прошло какое-то время, прежде чем Саша и Ясмин осознали, что идут в окружении крепких молодых людей в военизированных штанах цвета хаки и черных майках. У них у всех, как на подбор, блестели выбритые черепа, а на поясах висели кастеты и бейсбольные биты. Держа Ясмин за руку, Саша попытался сделать шаг в сторону, но его тут же крепко схватили за локти и поволокли прочь от толпы. Подруга выпустила его ладонь и с криком исчезла. Саша попытался вырваться, но получил удар по затылку и потерял сознание.

Он очнулся от жуткого смрада, ударившего в ноздри, заполнившего всю носоглотку, и, казалось, проникшего даже в мозг. Вонючая жижа стекала по его лицу, заливаясь за пазуху рубашки. Сашины руки были связаны за спиной так туго, что кисти занемели, и он их уже не чувствовал. Он лежал на холодной земле и видел прямо перед собой нечищеный армейский ботинок.

– Ну, что? – услышал Саша голос, показавшийся ему знакомым. – Он очухался?

– Да, Беркут, – чья-то рука рывком приподняла Сашину голову за волосы и так же резко ее отпустила, – можно начинать.

– Супер. Тащите сюда его девку…

«Саша!» – услышал он дикий крик Ясмин, и появилась целая свора – человек десять бритых наголо молодых головорезов в камуфляже. Двое из них волокли его девушку по покрытой пожухлой травой земле. Она яростно отбивалась от них, но силы были неравны.

Они мучили ее долго, она перестала сопротивляться, выбившись из сил после второго или третьего мерзавца. Саша хотел закрыть глаза, дабы не видеть этого кошмара, но тот, кого называли Беркут, поставив ему на грудь ногу в тяжелом берце, поднес к его лицу длинный нож:

– Если не хочешь, чтобы я выколол тебе зенки, – свистящим шепотом прошипел он, – смотри!

…– Все, пора сматываться, – произнес Беркут. – Заканчивайте там, а то разошлись! По второму кругу, что ль, пошли?

– А сам-то, Беркут, что – не будешь? – спросил один из насильников, словно предлагая главарю разделить с ним трапезу. – Она, правда, уже не реагирует ни на что.

– Еще чего, – буркнул лысый. – Чтобы я этой черной вонючкой опоганился, да еще после вас, архаровцев… Давайте там, сворачивайтесь, надоело уже…

– А с этими что делать? – спросил еще один. – Может облить их обоих бензином – и концы в воду?

– Еще бензин на них тратить, – брезгливо скривился Беркут. – Сами сдохнут. А не сдохнут, так кто им поверит? Кому они, на х…, нужны?

Боковым зрением Саша успел уловить занесенный над его головой грязный ботинок, и на него обрушилась тьма, поглотив его боль и страшных людей вокруг. Сколько прошло времени, прежде чем эта тьма стала выпускать его сознание из своих смертных объятий? Вокруг было тихо – только где-то вдали слышался шум машин, видимо, от шоссе. Он попробовал пошевелить связанными руками и почувствовал, что веревка немного ослабла, и тогда он принялся с остервенением выдирать кисти из отсыревших пут. Минут через десять ему удалось освободиться, и он сел на влажной студеной земле, растирая посиневшие руки. По-прежнему омерзительно воняло мочой, но он мгновенно забыл об этом, когда увидел лежащую под деревом Ясмин. Ее одежда была разорвана, юбка вообще отсутствовала, равно как и нижнее белье, а по обнаженным, покрытым синяками, ногам текла кровь…

Он, с замирающим от страха сердцем схватил ее за запястье, и еле нащупал пульс, так слабо билась жизнь в худеньком девичьем теле. «Ясмин» – позвал он срывающимся голосом, но не получил ответа. Саша с трудом встал на ноги – необходимо было выбираться из этого ужасного места. Он поднял Ясмин на руки – и сам чуть не упал. Но надо идти, оставаться здесь – значит умереть.

Он побрел по лесу, не разбирая дороги, двигаясь на шум автомобилей. Иногда Саше казалось, что он уже не слышит никакого шума, или же что звуки доносятся с противоположной стороны, откуда он пришел – он совсем потерял ориентацию. Сколько он так шел – два или три часа, шатаясь от слабости, голода и почти теряя сознание от жажды?.. Еще немного, и он навсегда останется в этом темном лесу, на который уже опустилась ночь. Было промозгло и стыло, и он снял с себя куртку, чтобы закутать ноги Ясмин, совсем голые и холодные – будто он нес мертвое тело.

Он очнулся на обочине проселочной дороги – не на автостраде, а именно на узкой однополосной дороге, которой, казалось, мало кто вообще пользуется. Он сел на камень, прижимая к груди Ясмин и стараясь ее согреть – девушка так и не пришла в себя. Он понимал, что скоро замерзнет насмерть, но двигаться уже не мог – его тело ему не повиновалось, а ноги отказывались идти… Неужели им суждено умереть здесь, в подмосковной глуши, будь она проклята?

– Эй, парень, ты живой? – кто-то похлопал его по щекам. Серая хмарь чуть прояснилась – над ним склонился мужчина средних лет, за спиной которого топталась дородная тетка, с любопытством заглядывая тому через плечо.

– Ты, парень, что здесь делаешь? – спросил мужик. – А с девушкой что стряслось? Как вы вообще сюда дошли?

– На нас напали, – еле шевеля языком, ответил Саша. – Пить, пожалуйста…

– Принеси воды, Ленка, – скомандовал мужчина, и через несколько мгновений Саша ощутил во рту восхитительную влагу.

– Как от тебя воняет, парень, – сообщил мужик. – Обоссался, что ль?

Саша промычал что-то невнятное, не в силах объяснять.

– Вадим, а девочка-то живая? – услышал он испуганный голос тетки.

– Ясмин, – прохрипел Саша. – Она умерла?

– Да нет… вроде, – Вадим потрогал лежащую на земле девушку за кисть. – Но вам, ребята в больницу надо. Идти-то можешь?

– А далеко? – спросил Саша. – Далеко не смогу.

– Метров пять – до машины, – Вадим кивнул в сторону заляпанного грязью джипа. – Дойдешь или тебе помочь?..

– Дойду, – кивнул Саша.

– Дойдешь, значит… Ну и воняет от тебя! – повторил Вадим и решительно поднял Ясмин с земли. Легко, словно перышко…

Дознаватель пришел к Ясмин в больницу спустя три дня. Девушка пришла в себя, но ни с кем не говорила, только отворачивалась к стене, чтобы никого не видеть. Саша сидел рядом с ней целыми днями – больше оказалось некому: убитые горем родители Ясмин были сами еле живы – отец с сердечным приступом попал в реанимацию, а мать разрывалась между ним и дочерью – которая балансировала на грани безумия, отказываясь есть, пить и говорить с кем бы то ни было…

– Что ж, если она не хочет давать показания – ее право, – не без облегчения сказал дознаватель, убирая в портфель так и не заполненные бланки протокола и заявления. – Ее, получается, добрая воля.

– Как? – возмутился Саша. – Что вы несете? Она не может сейчас говорить! Она больна! Я все расскажу и подпишу, что необходимо!

– Вы бы, молодой человек, прыти бы поубавили, – скривился дознаватель. – Если не ошибаюсь, только вас единственного, видели вместе с Ясмин… как там ее, Аджаровой – и больше никого. Так что драматические истории про банду насильников – всего лишь ваши сказки, пока нет ее заявления. И поблагодарите бога, что на вас дело не завели, как на подозреваемого в изнасиловании. А то – семь лет, фьють! – он сделал жест рукой, будто отгонял комара.

– Вы что? – Саша смотрел на него, словно на умалишенного. – Вы серьезно?

– Абсолютно! – сидящий перед ним на больничном стуле человек совершенно очевидно не шутил, – а кроме того, давайте смотреть правде в глаза.

– Что это значит? – нахмурился Саша.

– Это значит – кавказцев у нас не любят.

– И что? При чем тут Ясмин?

– А при том, – назидательно поднял палец вверх дознаватель. – При том, что ни один суд не вынесет вердикта в ее пользу, все замнут, и она позора не оберется. Вы уверены, что вам это нужно? Что ей это нужно? Что ее родителям это нужно?

– Я вам не верю!

Дознаватель презрительно ухмыльнулся:

– Ну-с, попробуйте, испытайте наше правосудие на политкорректность. У нее примерно столько же шансов, как, скажем, у лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией. А может, даже меньше…

– Вы что говорите? Вы вообще соображаете, что вы говорите?

– Это ты соображалку включи, придурок! – вспылил дознаватель. – Ты забыл, где ты живешь?

Лицо Саши окаменело:

– В России я живу, черт бы меня побрал…

– Вот именно, – рявкнул дознаватель. – И поэтому смотри на вещи трезво. Она, – он кивнул в сторону Ясмин, которая лежала на кровати и, казалось, спала. – Она здесь была и останется вторым сортом. Даже нет, не вторым, а вообще неизвестно каким…

– Уходите, – прохрипел Саша. – Я не хочу, чтобы вы здесь находились.

– Вот и славно, – дознаватель обрадовался. – Девочка твоя придет в себя и все будет хорошо. Бабы – они живучие…

– Уходите, – повторил Саша, и тот, с довольным видом подхватив портфельчик, резво испарился. Когда за ним захлопнулась дверь больничной палаты, Ясмин повернулась, откинула одеяло и, спустив ноги с кровати, села. Она была бледна как смерть, а во взгляде застыла мука.

– Второй сорт! – проговорила она. – Аллах, почему я не умерла?..

– Ясмин! – Саша метнулся к ней и попытался обнять. Она освободилась от его рук, точно стряхнула с себя что-то гадкое. – Не смей меня трогать!

– Хорошо, не буду, – Саша торопливо встал с кровати. – Прости, милая, я понимаю…

– Понимаешь? – выдохнула она, с неприязнью глядя на него. – Да что ты понимаешь, мужчина? Русский мужчина? Убирайся вон! Я не хочу тебя больше видеть!

Ему казалось, он сходит с ума, а Ясмин – так уже сошла с ума, но это понятно – пережив такое, редкая женщина не потеряла бы рассудок. И если б она плакала, он бы попытался ее утешить, успокоить, но она не плакала, пылали сухие глаза ее, полные ненависти, и ненависть эта выплескивалась не на кого-то, а на него, Сашу, который виновато опустил голову, не зная, что сказать…

– Убирайся вон, – повторила Ясмин. – Я хочу остаться одна…

Пришлось уйти – а что ему оставалось? Саша осторожно притворил за собой дверь и прислонился затылком к коридорной стене. Услышанное от дознавателя, а потом – от Ясмин, вызвало в нем тошнотворную горечь. Куда идти? Что делать? «Может, в прокуратуру?» – мелькнуло в голове, но он сам себя одернул. Наивный мальчик. Все они одинаковы, люди в форме. Эта форма им и честь, и совесть заменила…

…Приближался Новый год. Саша брел по заснеженным улицам провинциальной Истры, не ощущая холода. Куртка с капюшоном мало грела, равно как и перчатки – он совсем продрог. Подошвы ботинок были скользкие, и ноги разъезжались на нечищеном обледенелом тротуаре. Но в кармане куртки лежало настоящее оружие – пистолет ТТ. Саша его купил по интернету, у одного молчаливого мужика, вместе с коробкой патронов. Несколько штук израсходовал, стреляя по банкам в лесу – нельзя сказать, чтобы у него хорошо получалось. Но выхода другого нет – если он не убьет эту мразь по имени Беркут, а вслед за ним – всех остальных, не будет покоя ни ему, ни Ясмин. Она снова оказалась в больнице после третьей за месяц попытки самоубийства, которая почти удалась – девушку вынули из петли, и скорая еле ее откачала.

Он пришел к Ясмин в больницу, несмотря на то, что она упорно отказывалась его видеть. Он сел к ней на постель, и, наклонившись прямо к уху, спросил: «Если я убью их – тебе станет легче?» Она смотрела на него, словно не узнавая, словно перед ней не Саша, а настоящий витязь из сказки, и он увидел в ее глазах надежду. «Да, – прошептала она. – Саша, да! Тогда, наверно, я смогу жить». И он купил пистолет.

Вон тот кабак, в котором, как он теперь точно знал, зажигала местная гопота. Саша остановился напротив и приготовился ждать. Пальцы продолжали сжимать рукоятку пистолета.

Сколько он так простоял – час или два, а может, и больше? Снег сыпал, не переставая, принималась кружиться метель с пронизывающим до костей ветром – но в Сашиной груди пылала жгучая ненависть, согревавшая его окоченевшее тело. Ожидание казалось бесконечным, но, наконец, дверь кабака в очередной раз распахнулась, и на пороге появился тот самый маленький человечек – без бровей и ресниц. Но теперь он был одет не в камуфляж, а в добротную дубленку и малахай с волчьим хвостом. Вот он встал – грудью прямо перед Сашей, и окружавшие его скинхеды расступились. Саша потянул руку из кармана, но вынуть ее не успел…

– Остановись, – услышал он голос за спиной. – Остановись, парень. Оттуда, куда ты так стремишься, обратной дороги нет.

Саша повернул голову, и его взгляд натолкнулся на двоих: мужчину и женщину лет тридцати – тридцати пяти.

– Вы кто? – в шоке прошептал он. – Что вам нужно?

– Нам нужно, чтобы ты не сделал глупость, за которую тебе придется расплачиваться всю жизнь.

– Я не понимаю, – он нервно оглянулся на кабак. Сейчас Беркут уедет, и весь Сашин план рухнет, где потом искать этого негодяя?

– Оставьте меня в покое. Уходите. Мне не до вас.

– Разумеется, – кивнул мужчина. – Еще бы! Ты собираешься совершить убийство – конечно, тебе не до нас.

– Мы ему мешаем, дорогой, – улыбнулась женщина. – Думаешь, нам лучше уйти?

– Ну уж нет, – возразил мужчина. – Мы уйдем, он начнет стрелять, промажет, чего доброго… Эва, ты видела, как он стреляет?

– Видела, – хихикнула его спутница. – Я и то делаю это лучше.

– Что вам надо? – возмутился Саша. – Кто вы такие?

– А какая тебе разница? – спросил мужчина. – Стреляй давай. А Ясмин будет тебе передачки носить. Только тут возможны варианты.

– Варианты? – заторможено произнес Саша. – Вы о чем?

Краем глаза он видел, как Беркут садится в джип, захлопывает дверцу, но почему-то машина не отъезжает от кабака, а продолжает стоять, ярко освещая фарами Сашу и пристающую к нему пару.

– А вот о чем, – женщина начала загибать пальцы. – Во-первых, если ты в него каким-то чудом попадешь и, что еще чудесатее, убьешь, то тебе отвалят по максимуму – пятнадцать лет, и скостят от силы года три по УДО[7] – если доживешь, конечно. А то и прикончат тебя там, в колонии строгого режима…

– Да ладно, строгого, – перебил ее мужчина. – По первой судимости общий режим дадут…

– Полагаешь? – задумчиво произнесла женщина. – Может быть…

Саша смотрел на них, и у него постепенно отвисала челюсть. Они что, издеваются?

– Вы издеваетесь? – выдавил он затравленно.

– Нет, всего-навсего обрисовываем твою перспективу, – сказала женщина. – Ну ладно. Общего, так общего. Во-вторых…

– А что, еще будет и в-третьих? – поперхнулся Саша.

– Обязательно… – тут машина Беркута отчалила от кабака, и Саша в панике проводил ее взглядом. – Что вы наделали! Что вы наделали! – воскликнул он.

– Ерунда, – махнул рукой мужчина. – Он в этой дыре каждый вечер зависает – подумаешь, потеря!

– Чистая правда, – мило улыбнулась его спутница. – Итак, во-вторых… Черт, как холодно… Ты не замерз? – поинтересовалась она у Саши. – Во-вторых, если ты в него не попадешь, что наиболее вероятно, этот сброд разорвет тебя на месте, фу, гадость какая…

– Я не понимаю… – растерялся Саша. – Откуда вы знаете, что я собираюсь делать? Вы из милиции?

– И каково будет твоей несчастной Ясмин, когда она узнает о смерти своего парня? – продолжала женщина. – Ей только этого не хватало, чтобы окончательно умом тронуться. А в-третьих…

– Откуда вы знаете про Ясмин? – у Саши закружилась голова.

Женщина не удостоила его ответом, а мужчина продолжил:

– А в-третьих, если тебе даже удастся убить Беркута и сбежать, то сколько тебе понадобится сил и времени, чтобы наказать всю эту банду?

Его спутница подхватила:

– И который из них по счету станет для тебя последним? Все равно тебя убьют – без вариантов. Все. Я замерзла! Пошли в машину!

– В какую машину? – прошептал Саша, инстинктивно озираясь.

– Вон в ту, – женщина кивнула в сторону, и Саша увидел большой китайский внедорожник с затененными стеклами всего в паре метров от них. Мужчина подтолкнул его к задней двери. Вскоре Саша уже отогревался с чашкой кофе в руках. Из чашки вкусно пахло корицей и коньяком. Женщина села вместе с ним на заднее сиденье, а мужчина – за руль.

– И какой из вариантов тебе понравился больше всего?

Саша угрюмо молчал. Мужчина протянул руку:

– Дай, взгляну на твое оружие.

– Нет, – твердо ответил Саша. – Пистолет я не отдам. Не знаю, откуда у вас вся эта информация, но пистолет я вам не отдам.

– Да и не надо, – пожал мужчина плечами и убрал руку. – Суть не в пистолете. Тебе нужна помощь.

– Нет, – запротестовал Саша. – Помощь мне не нужна. Это мое дело.

– Личное сражение? – с пониманием спросила женщина. – Конечно, мальчик, конечно. Для тебя отомстить – дело чести. Но ты зря отказываешься от помощи опытных людей. Твоя девочка может быть отомщена гораздо более жестоко, и она не потеряет тебя – единственного человека, кто может ее защитить и кого она любит. И чья смерть станет для нее еще одним ударом, который она навряд ли переживет.

– Вы предлагаете мне помощь в убийстве? Невероятно.

– Нет. Не в убийстве. Мы накажем их так, что они проклянут тот час, когда появились на свет, и будут молить о смерти, как о величайшей милости.

– Каким образом? – спросил Саша потрясенно.

– Ты можешь высказать желание – как бы ты хотел их наказать? Прямо сейчас – четко, внятно – говори!

– Я бы хотел, чтоб они пережили то же, что и Ясмин, – отчеканил Саша. – И я бы хотел это видеть.

– Жестко, – пробормотала женщина.

– Принято, – кивнул мужчина.

– Что значит – принято? – прошептал Саша.

– То и значит – твое желание будет исполнено, мальчик, – женщина пожала ему руку. – Ты все правильно решил. И ты очень смелый молодой человек. Твоей девушке повезло, что у нее есть ты. Поехали в Москву, дорогой, – сказала она мужчине, и машина тронулась с места. Совсем скоро Саша задремал, согретый и умиротворенный новой надеждой…

Конец ноября – декабрь 2010 года, Париж

Анна поселилась у Жики на холме Монмартр, на углу улиц Жирардон и Норван, на третьем этаже солидного кондоминиума. Эта квартира, дорогая даже по парижским меркам, досталась Жики от покойного мужа – третьего по счету. Известный композитор, он писал музыку к изысканным интеллектуальным фильмам и водил дружбу с Бертолуччи и Гинзбуром. Моложе Жики на десять лет, он умер от рака легких – заядлый курильщик не выпускал изо рта Gauloises ни на минуту.

Анна потихоньку поправлялась и крепла, но по-прежнему была отчаянно грустна и почти не улыбалась. Жики водила ее на прогулку – сначала вывозила в инвалидном кресле, а спустя время – осторожно держа под локоть. Иногда она вызывала такси и везла Анну в парк Монсо, и там они гуляли по аллеям, отдыхая на траве.

Но Анна наотрез отказывалась принимать кого-либо дома. Однажды в конце осени, неосторожно открыв дверь на звонок, Жики опешила – перед ней стоял Мигель Кортес.

– Здравствуйте, сеньора Перейра, – Мигель поклонился. – Я могу ее видеть?

– Кого? – подняла Жики брови. – Ах да! Здравствуйте!

– Вы же прекрасно понимаете… Я хочу видеть Анну.

– А с чего вы взяли, что она здесь?

– Я знаю, – твердо сказал он. – Больше ей быть негде. Мои коллеги из Буэнос-Айреса дали мне ваш адрес.

– Послушайте меня! – обтянутое пергаментной кожей лицо дивы посуровело.

– Когда она захочет вас видеть, я дам вам знать.

Мигель недовольно нахмурился.

– Я не уйду. Буду сидеть под дверью.

– Как вам не стыдно! – отчеканила Жики. – Вам совсем ее не жалко? Вы думаете только о собственных чувствах и амбициях. Подумайте, что она перенесла! Пожалейте ее.

– Считайте меня эгоистом. Но Анну я должен увидеть. Я постараюсь ее убедить, что нужен ей.

– Пустые слова, – отрезала Жики, теряя терпение. – Тогда в больнице мне показалось, что вы действительно любите Анну. А теперь…

– Что – теперь? – ему до дрожи хотелось отшвырнуть старуху прочь с дороги.

– Теперь передо мой человек, готовый совершить насилие. И если вы не уйдете – сейчас же – я сделаю так, что она больше никогда не захочет вас видеть!

Мигель сжал зубы. Он пришел в бешенство, но угроза Жики была реальна, и он понимал, что если обидит старую женщину, то Анна ему этого не простит никогда.

– Хорошо. Я уйду. Вы обещаете сказать ей, что я приходил?

– Обещаю. Скажу сразу, как только запру за вами, – Жики явно ожидала, когда же он, наконец, уйдет. Но он все не уходил, а всего лишь чуть отступил назад, не давая Жики закрыть дверь.

– Чего вам еще? – сердито спросила она.

– Сеньора, – его голос звучал настойчиво, он почти молил, – пообещайте мне…

– Не слишком ли много обещаний вы от меня хотите? – поморщилась она.

– Умоляю вас… Это не мой каприз. Я забочусь только об Анне, ее благополучии и покое!

– Ну хорошо… – нетерпеливо разрешила Жики. – Говорите!

– Если ей будет нужна помощь… – Он запнулся, но потом продолжил: – Дайте мне знать… Или убедите ее обратиться ко мне… Сама она не решится, я знаю…

Жики раздраженно передернула плечами. Почему бы не пообещать? Такое обещание ее ни к чему не обязывает – в любом случае, все будет зависеть от обстоятельств.

– Хорошо, молодой человек, – сухо кивнула она. – Если ваша помощь понадобится, вы узнаете об этом. А теперь уходите!

Мигель сделал еще один шаг назад, и Жики захлопнула за ним дверь. Перевела дыхание. Она прошла в гостиную, где перед телевизором сидела Анна и равнодушно смотрела новости. Жики взглянула на экран и прислушалась.

«Злодейское нападение на полицейского произошло в двенадцатом округе, в районе Лионского вокзала[8]. Во время патрулирования прилегающих к вокзалу кварталов один из полицейских патруля – Жан-Пьер Пикар – исчез из поля зрения коллег. Спустя некоторое время его нашли за мусорными баками, живого, но жестоко изувеченного. Преступники, личности которых установить не удалось, отрубили ему кисти рук. Цинизм преступления в том, что они наложили полицейскому повязку, перетянув жгутами культи, дабы он не истек кровью…»

Жики не стала слушать дальше и выключила звук. В полной тишине на экране суетились полицейские и медики – в l’ambulance médicalisée[9] грузили носилки с искалеченным телом.

– Создатель, что за дрянь ты смотришь…

– Кто приходил? – спросила Анна.

– Ton amoureux[10], – ответила Жики, внимательно следя за ее реакцией. Анна помолчала.

– Антон? – наконец прошептала она, не глядя на диву.

Жики удивилась:

– Антон? Дорогая, прости, я неправильно выразилась. Приходил испанец.

Анна вздохнула.

– Мигель?.. Никого не хочу видеть, – и она вновь уставилась в экран телевизора.

– Я так ему и сказала, – кивнула Жики, и больше они к этому разговору не возвращались.

Но однажды, незадолго до Рождества, ближе к вечеру, когда горничная зажгла в гостиной старинную шестнадцатирожковую люстру, в дверь позвонили.

– К тебе гость, дитя мое, – Жики загадочно улыбалась. Анна читала книгу – что-то из Диккенса – приятное и неторопливое. Какая все же нелепость – читать Диккенса по-французски…

– Жики, я же говорила… – голос Анны звучал устало, но она оторвалась от страницы. – Никого – без исключения.

– Я думаю, для меня ты сделаешь исключение, – Жики бесцеремонно оторвали от пола и переставили – как предмет мебели. Но, поразительно, дива не возмутилась, а только захихикала.

– У вас железная хватка, юноша. Вы танго не танцуете?

– Увы! – он, наконец, приблизился, и Анна узнала его.

– Митя! – ахнула она. – Боже мой, Митя!

Митя – Дмитрий Крестовский, всемирно известный оперный баритон, по общему признанию – лучший в возрастной категории, а по мнению многих – просто лучший. В свои сорок лет он обладал редкой для оперной сцены харизмой. Грубоватые черты его лица были завораживающе брутальны, а улыбка, внезапная и ослепительная, украшала афиши лучших оперных театров. Счастливо женатый на французской то ли графине, то ли маркизе, он воспитывал четверых детей и слыл образцовым семьянином, к величайшему горю его многочисленных поклонниц.

– Митя! – Анна протянула ему тонкую руку, и он поцеловал ее. Прежде он успел приложиться к ручке Жики, и та покраснела, как девочка. – Митя… Как ты меня нашел?

– Приложил усилия, – уклончиво сообщил он. – Ты словно спряталась от всего света.

– Так и есть, – грустно кивнула Анна и натянула повыше плед, чтобы скрыть от него страшный шрам на шее. От Крестовского не ускользнуло ее движение.

– Весьма, надо заметить, успешно, – подошел он поближе. – Но о тебе много говорят в наших кругах.

– Много говорят? – сникла Анна. – И что же говорят обо мне… в наших кругах?

– Разное, – Крестовский оглянулся вокруг, куда бы ему присесть. Анна указала на стул, стоявший у стены. Недолго думая, он переставил его на середину комнаты – поближе к Анне. И сел, вольно положив ногу на ногу. Жики приказала горничной принести кофе, а потом спросила:

– У вас, юноша, визит конфиденциальный? Или я могу остаться?

– Никаких тайн… – Дмитрий отрицательно помахал рукой. – Я здесь вроде как чрезвычайный и полномочный посол…

Анна ждала с нескрываемым интересом. Жики уже давно не видела такого живого выражения на ее лице. Она порадовалась, что какое-то шестое чувство не позволило ей отправить восвояси этого обаятельного мсье.

– Считай, твои верительные грамоты приняты, – благосклонно кивнула Анна.

– Хм… Не Королева, а королева, – пробормотал Дмитрий.

Анна снова помрачнела.

– Увы, от королевы мало что осталось.

– Нет, не мало, – покачал головой Крестовский. – Ты все такая же – потрясающе красивая. Только твои глаза…

– Какие?.. – спросила она, опуская взгляд.

– Страдающие, – ответил он серьезно, а потом, выдержав паузу, спросил: – Что ты собираешься делать дальше?

– Не знаю, – Анна подумала, что если б такой вопрос задал кто-нибудь другой, она, наверно, расплакалась бы. Но Крестовский был ее хорошим другом, и она не сомневалась, что он поинтересовался этим не из праздного любопытства.

– Митя, я пока не способна до la boulangerie одна дойти, – прошептала она еле слышно.

– Положим, однажды ты дойдешь до булочной, купишь круассан, – усмехнулся Дмитрий, – а дальше?

– Митя, – почти простонала она. – Что ты хочешь от меня услышать? Что я лечу в пропасть, и дна у этой пропасти нет?

Жики настороженно смотрела на них, внимательно вслушиваясь в разговор, который велся по-французски, и пытаясь определить, не пора ли выпроваживать гостя.

Повисла долгая пауза. Казалось, Анна собиралась с силами, прежде чем озвучить невыносимую для нее мысль.

– Я не знаю. Если мне уже не танцевать, то не все ли равно?

– Понятно, – наклонил Дмитрий голову. – Тогда слушай. И вы, мадам, тоже, – он отвесил поклон Жики. – Думаю, мои слова поднимут настроение вам обеим.

– Я уполномочен сделать, мадам Королева, следующее предложение. Дирекция Парижской оперы предлагает вам спонсорскую помощь для полной реабилитации и до полного восстановления.

– Что это значит? – недоуменно поинтересовалась Анна.

– Ты действительно не понимаешь? – удивился Крестовский. – Это значит, что Дирекция, с благословения Попечительского Совета, берет на себя любые, я подчеркиваю, любые медицинские расходы, ну, может, кроме услуг дантиста, – добавил он, – до того момента, когда ты вновь сможешь выйти на сцену.

Жики всплеснула руками, а Анна сглотнула ком в горле.

– Я правильно поняла? – она говорила медленно, словно боясь поверить в то, что слышит. – Дирекция Гарнье будет оплачивать все мои счета? И я смогу сделать пластику, чтобы избавиться от этих кошмарных шрамов?..

– Не только пластику, Аннушка. Дирекция берет на себя все необходимые расходы. Более того, Опера́ предоставляет тебе репетиционный зал и репетитора для классного экзерсиса… ну, или как там у вас, балетных, это называется…

– Боже мой… – шептала Анна, и глаза ее наливались слезами счастья. – Боже мой, Жики, ты слышала?

– Слышала, деточка… Вот видишь – есть люди, которым ты небезразлична. Люди, которые помнят о тебе.

– А как я смогу отплатить им за все? – спросила Анна.

Крестовский пожал широкими плечами, обтянутыми черным кашемировым свитером.

– Я ничего не знаю об этом. Насколько я понял, помощь, которую тебе планируют оказать – абсолютно безвозмездная. Может, они захотят осветить спонсорство в прессе. А может, и не будут настаивать. Ах да, чуть не забыл! Один из крупнейших домов моды принимает в этом проекте финансовое участие, – он назвал один из Домов с авеню Монтень[11]. – Вот они, скорее всего, захотят с тобой фотосессию – но это ты уж как-нибудь переживешь.

– Переживу, – кивнула Анна. – Жики, ты слышала? Может быть, я смогу танцевать!

– Обязательно сможешь! – воодушевленно заявила Жики. – И очень скоро, вне всяких сомнений.

– Совершенно согласен с вами, мадам, – кивнул Крестовский. – Ты восстановишься и, несомненно, мы еще увидим тебя на сцене Гарнье…

С этого вечера для Анны началась новая жизнь. Дмитрий вернул ей надежду, отсутствие которой убивало ее все предыдущие месяцы, отсутствие которой – первое, что она ощутила, очнувшись после комы. И отхлынуло гнетущее отчаяние – что она никогда – самое страшное слово – никогда больше не выйдет на сцену…

Февраль 2011 года, Москва

– А-а-а!!! – Аликс казалось, что внутри нее сидит кровожадный зверь и, вгрызаясь ей в спину раскаленными зубами и когтями, рвет с упоением ее внутренности. Схватки настолько участились, что она не успевала приходить в себя и восстанавливать силы. Слезы текли по ее щекам. «Когда же это кончится… И кончится ли когда-либо?.. Как больно, господи, как больно… За что мне все это?..»

Чудовище слегка ослабило хватку, и Аликс попыталась вздохнуть – осторожно, чтобы не потревожить злобную тварь и не спровоцировать на следующее нападение. Вздох получился конвульсивным – скорее отчаянный стон, и василиск[12] снова пробудился и изготовился к броску – она почувствовала его движение в себе. Оно пыталось вырваться на свет божий – дитя, зачатое с единокровным братом.

– Александра, – она услышала голос врача, хорошо знакомый, но далекий. – Александра, ты меня слышишь?

Она пыталась открыть глаза, но ничего не видела – слезы текли, не переставая, и тогда она почувствовала, как врач вытирает ей веки. Влажный туман перед глазами немного рассеялся, и она увидела его лицо.

– Александра, – врач говорил громко и четко, – мы можем сделать тебе блокаду – хочешь? После укола в позвоночник станет легче.

– Хочу, – прохрипела Аликс и, закусив губы, завыла от очередной скрутившей ее схватки.

– Делаем эпидуральную анестезию, – распорядился врач, и сестры вокруг засуетились и забегали. Через несколько минут, которые для Аликс тянулись часами, ее перевернули на бок – дальше она не чувствовала ничего, кроме продолжающейся схватки, по сравнению с которой даже болезненный укол в позвоночник показался ей комариным укусом. Спустя короткое время ощущения стали непонятными – словно страшного зверя усыпили, а ее собственное тело поместили в панцирь…

– Ну вот… – акушерка коснулась ее руки. – Скоро, девочка, уже совсем скоро.

Уже совсем скоро на свет появится этот чудовищный ребенок – кто может родиться от такого близкого родства? Если б она узнала раньше, что Олег ее брат… Если б только она узнала раньше…

– Потуги, доктор, – услышала Аликс, и волна опустошающей боли захлестнула ее, несмотря на анестезию.

– Тужься, – приказал врач, и она вытолкнула из себя этого монстра, с первого раза освободившись от преступной жизни, которую она инициировала по простоте душевной, и носила в себе девять месяцев – три месяца – в радости и любви, а шесть – в позоре и тоске… Он закричал мгновенно и крик этот ударил Аликс в самое сердце.

– А ну-ка, кто у нас здесь? – акушерка взяла ребенка на руки. – Ах ты, боже мой…

– Что? – спросила Аликс, еще не веря, что все закончилось. – Что случилось? Он – неполноценный?

– Неполноценный? – удивилась акушерка. – Да сколько я работаю – такого красивого младенца вижу в первый раз… Ах, какие у нас глазки! Ну-ка, мамочка, смотри, кто у тебя?

Акушерка поднесла орущий комочек прямо к лицу Аликс. Та напряженно вглядывалась в него, не понимая, что от нее хотят.

– Ну! – настаивала акушерка. – Кого родила – мальчика или девочку?

– Какая ж это девочка? – прошептала Аликс. – Это мальчик… Боже, до чего похож…

Она отвернулась. И в этот момент почувствовала, как ребенка кладут ей на грудь. Аликс затрясло.

– Уберите его с меня! – завизжала она. – Уберите немедленно!

Аликс не хватало воздуха. Ребенок лежал на ней и мешал дышать.

– Мамочка, да ты к груди его приложи, – сказала акушерка. – И все сразу будет хорошо. Давай помогу.

Она подтянула Аликс немного повыше на подушку и, уложив ребенка ей на руки, помогла ему взять в крошечный ротик грудь матери. Аликс сжалась от ужаса. На нее смотрели светло-голубые глаза Олега, внимательные и вдумчивые – разве что не щурились близоруко. Мальчик хлопал золотистыми ресницами и старательно сосал грудь, словно вечно этим занимался…

– Доктор, ну как там она? – Анастасия сидела в этом роскошном помещении уже почти двадцать часов – ровно столько продолжались у дочери роды. Ей приносили поесть – это был очень дорогой, элитный роддом. Его оплатил Виктор, отвергнув все их возражения. Он тоже приезжал, но смог пробыть недолго, ему пришлось уехать на работу, и Анастасия маялась в одиночестве, коротко вздыхая на его звонки:

– Пока никак…

Но наконец Анастасия услышала крик младенца и поняла, что все кончилось. Врач появился, уставший, вытирая салфеткой пот со лба. Вид у него был нельзя сказать, чтобы очень довольный – но удовлетворенный.

– Доктор, ну как там Шурка? – спросила Анастасия.

– Все, родила. Мальчик. Великолепный ребенок – 9/10 по шкале Апгар[13].

– Что это значит?

– Это значит – сразу после рождения он закричал так, что у медперсонала чуть перепонки не полопались, и заехал мне ногой в ухо – до сих пор болит, – врач демонстративно потер якобы ушибленное место. – Что, в общем, удивительно, учитывая затяжные роды.

Анастасия не смогла сдержать улыбки, но потом с тревогой в голосе спросила: – Значит, с ребеночком все в порядке? Вы же знаете, доктор, наши обстоятельства…

– На первый взгляд, более чем в порядке. Но мы понаблюдаем ее и младенца еще дней пять. Сделаем дополнительные тесты. Но мне кажется, все хорошо. Правда, меня смущает ее отношение к младенцу.

– Что? – испугалась Анастасия.

– Сначала она вообще не хотела к нему прикасаться.

– Кошмар, – прошептала Анастасия. – Так я и знала.

– Не волнуйтесь. Акушерке удалось приложить ребенка к материнской груди. Мы всегда стараемся так сделать – это значительно повышает детский иммунитет и помогает сближению матери и младенца.

– И что?

– Она его кормит, – весело сказал врач. – Все хорошо.

– А можно ее увидеть?

– Да, через минут десять ее отвезут в комнату вместе с ребенком. Хотя я бы сегодня подержал малыша в перинатальном боксе. Пусть мать отдохнет и придет в себя – физически и морально. Как вы считаете? Ей только будут приносить его для кормления.

– Я полагаюсь на ваше мнение, доктор, – признательно сказала Анастасия.

– Тогда посмотрите на малыша, и мы его унесем – на сутки, не больше. А вот и наш красавец!

Санитарка выкатила из родовой кресло, в котором полулежала совершенно измученная Аликс с ребенком на руках. Он уже поел и теперь спал, прижимаясь щечкой к груди матери. Анастасия с удивлением отметила взгляд дочери, неотрывно устремленный на младенца – в нем смешались нежность и грусть.

Анастасия склонилась к дочери и поцеловала ее в висок.

– Поздравляю тебя, – прошептала она.

Аликс чуть качнула головой:

– С чем, мама? Что его ждет? Бедненький… – она коснулась губами лба сына.

– Не говори глупостей, – Анастасия старалась, чтобы ее голос звучал как можно убедительней. – Врач сказал – прекрасный, здоровый малыш.

– Я же не о здоровье, – прерывисто вздохнула Аликс. – А что будет со мной?

– Не думай о плохом. Все будет хорошо. Ты теперь мама.

– Да, – в словах Аликс сквозила горечь. – Мама. Не должно было так все закончиться.

– Ничего и не закончилось, – возразила Анастасия. – Ты еще будешь счастлива. И твой малыш тоже.

– Спасибо, – шепотом ответила Аликс. – Правда, он красивый?

– Очень! Самый красивый мальчик в мире. На тебя похож.

– Нет, – был печальный ответ. – Он как две капли воды похож на Олега.

– Тебе показалось, – испугалась Настя. – Клянусь – тебе просто показалось…

Аликс не ответила, но послушно отдала ребенка медсестре и позволила увезти себя в комнату. По дороге Анастасия спешно набирала телефон Виктора, чтобы сообщить ему, что все позади. Он пообещал приехать сразу, как только сможет.

Стояла глубокая ночь. Аликс уснула мгновенно, едва коснувшись головой подушки, как только. «Ну вот я и бабка», – не без досады констатировала Анастасия, тоже проваливаясь в сон. Ей снился голубоглазый парень, в очках, в сером костюме – он целовал ей руки. «Заяц, – повторял он, – я люблю тебя, заяц…» Ее сердце вновь таяло от нежности, когда он гладил ее по голове и касался губами шеи: «Настя… Настя…»

Когда Виктор разбудил ее, часы на стене показывали половину восьмого утра. Чтобы не мешать все еще спавшей Александре, они вышли в коридор.

– С Сашей все в порядке? – спросил Виктор, опуская маску. – А с ребенком?

– Все вроде бы нормально. Я боялась, она его не примет. Но обошлось. Она уже его кормила.

– Это хорошо, – задумчиво кивнул Виктор. Помолчал пару минут. А потом решительно начал: – Настя… Я хочу жениться на ней.

– Я знаю, – тихо ответила Анастасия.

– И что вы думаете? – спросил он, затаив дыхание. Она смешалась.

– Какая разница, что думаю я? Важно, что думает она.

– А что она думает?

– Вы меня спрашиваете? – удивилась Анастасия. – Как, однако, странно…

– Мне важно ваше мнение. И ей важно ваше мнение. Если вы это не одобряете…

– Виктор… – она дотронулась до рукава его белого халата. – Я была бы так рада, если б она ответила вам согласием. Рада. Но…

– Но?..

– Вы представляете, что вы на себя взваливаете? – вздохнула Анастасия.

– Подумаешь, – не сдавался Виктор. – Сколько детей воспитывается неродными отцами. Да взять саму Сашеньку, простите, Настя…

– Да, вы правы… Но это не обычный ребенок. Он сын садиста и убийцы – вдобавок от инцеста – вы понимаете, чем это чревато? Что из него вырастет?..

– Самое важное – воспитание. Я, например, без матери рос, и ничего. Анастасия покачала головой:

– Так-таки и ничего? Вы уверены? Сколько вам лет, Виктор? Тридцать два? Тридцать три?

– При чем тут мой возраст? Ну, тридцать три.

– И вы до сих пор один. Может быть, именно потому, что вы так рано потеряли мать.

– При чем здесь я? – упрямо повторил Виктор. Ему не нравилось направление, которое принял их разговор, и он попытался вернуть его в прежнее русло. – Я не знаю, отчего у Рыкова-младшего поехала крыша, но генетических отклонений у него нет. Ведь так? Папаша его – вполне вменяемый…

Анастасия усмехнулась, и Виктор смутился.

– Ну, почти нормальный. Может, конечно, с матерью что-то не так…

– Да уж, – кивнула Анастасия. – В гневе она совершенно теряла над собой контроль. Однажды кислотой в меня плеснула. Слава богу, не попала. Скорее всего, там патология с ее стороны. Она, конечно, была психопаткой…

– Скорее всего. Она абсолютно хладнокровно помогала сыночку ликвидировать последствия первого убийства… Это о многом говорит. И, тем не менее, я считаю, если этого ребенка воспитывать в любви и добре, то все будет хорошо. Главное, чтобы Саша согласилась выйти за меня.

– А что скажут ваши родные? – спросила Анастасия. – Вы же из грузинской семьи, и у вас свои традиции.

– Отец отнесся нормально. А бабушка… Бабушка неодобрительно сказала «Вах!». Но когда я их познакомил, повела Сашу на кухню готовить то ли лобио, то ли сациви… Она добрая…

– Ну, дай бог, дай вам бог, Виктор…

Середина марта 2011 года, Москва, Следственный комитет

Мигель ничуть не удивился, столкнувшись около хорошо знакомого кабинета с Антоном. Они пожали друг другу руки и, поскольку до назначенного времени оставалось еще минут десять, уселись в коридоре. Каждый старался не смотреть другому в глаза, страстно желая, чтобы этого, другого не было здесь, чтобы не приходилось разговаривать с ним, создавая видимость былой дружбы. Но реальность была такова – оба сидели под дверью следователя, понимая, что нужно бы что-то сказать, а то молчание уж слишком затянулось…

– Как Анна? – спросил в итоге Мигель, стараясь, чтобы голос его звучал максимально равнодушно.

Антон смотрел прямо перед собой.

– Плохо, – ответил он. – Очень плохо.

– Она не захотела меня видеть, – сказал Мигель.

– Я знаю, – откликнулся Антон без всякого злорадства. – Меня она тоже не хотела видеть.

– Но тебе удалось? – Мигель наконец нашел в себе силы повернуть голову и посмотреть на Ланского. Тот сделал неопределенный жест.

– Удалось – громко сказано, – признался Антон. – Жики заставила ее поговорить со мной. Наверно, ей долго пришлось настаивать.

– И что теперь?

– Она уехала, – коротко ответил Антон. – В Париж вместе с Жики.

Мигель не собирался рассказывать Антону, что прекрасно знает, где находится Анна, и более того, уже пытался встретиться с ней – правда, безуспешно. Конечно, если б его поездка в Париж и визит на улицу Жирардон оказались бы более удачными, то, вероятно, он не преминул бы доложить об этом Антону. Но пока хвастаться было нечем, и поэтому он только спросил:

– Ты ей звонил?

– Нет. Это ее право – не видеть меня, если не хочет. Захочет – она знает, как меня найти. Лучше глянь-ка, кто пожаловал…

Мигель посмотрел направо и увидел бредущего по коридору Орлова. Тот выглядел скверно – небрит, неряшливо одет, и, как показалось испанцу, не совсем трезв.

– Ты что тут делаешь? – сквозь зубы спросил Мигель.

Орлов не ответил, даже не поздоровался, а только коротко взглянул на них и постучал в дверь с табличкой «Старший советник юстиции следователь Сергеев В. В.»

– Заходите, – услышали они и Орлов скрылся за дверью.

– Думаю, нам тоже пора, – Антон встал. Он не стал стучаться и зашел в кабинет. Мигель последовал за ним. Орлов уже расположился на одном из стульев у стены. Антон и Мигель сели напротив.

– Спасибо, что откликнулись на мое приглашение, – Сергеев вынул из стола пухлое дело и начал, не торопясь, развязывать тесемки папки. Антон удивился про себя – неужели дела еще ведутся на бумаге? Он был уверен, что все давно уже хранится на цифровых носителях. Тем не менее, перед следователем лежало вполне традиционное дело, и он, наконец, тесемки развязал и принялся в нем копаться. Пауза становилась невыносимой. Первым не выдержал Мигель.

– Господин следователь, вероятно, хотел нам что-то сообщить? – в его голосе явственно звучала ирония. Но Сергеев счел за благо ее не заметить.

– Да-да, – буркнул он. Тут снова распахнулась дверь, и на пороге появился хорошо знакомый всей троице капитан Глинский. Вернее – майор Глинский. На его кителе – кстати, Мигель подумал, что он впервые видит этого длинного опера в форме – красовались новенькие майорские погоны. «Не иначе, специально для нас в форму вырядился», – едко заметил про себя Мигель.

– Здравствуйте, господа, – Глинский занял место за столом.

– Ну вот и славно, – сказал Сергеев. – Наконец все собрались. И я хотел бы вам сообщить плохую новость.

– Ничего хорошего я и не ожидал здесь услышать, – буркнул Орлов.

– Не думаю, что вы ожидали услышать настолько плохую новость, – язвительно отозвался Сергеев.

– Неужели меня снова упекут в СИЗО? – поинтересовался Орлов. – Это становится доброй традицией.

– Такая новость была бы недурна, – не удержался Мигель.

– Прекрати, – с досадой одернул его Антон, – хватит уже. И так натворили дел.

– Вот именно, – признательно кивнул Виктор. – Поэтому вам лучше внимательно послушать, сделать выводы и принять меры предосторожности.

– Даже так? – покосился в его сторону Мигель. – И что же случилось?

– Неделю назад из тюремной больницы в Крестах бежал ваш друг – Олег Рыков, – отчеканил следователь. – Ну, или бывший друг – так наверно, точнее…

Воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене. Все трое – Орлов, Ланской и Кортес – пытались осмыслить услышанное, что, однако, оказалось сложно.

– То есть, как? – Антон первый обрел способность говорить. – Как сбежал? Он же…

– Нет, – опередил его Глинский. – Сергей Булгаков Рыкова не убил. Только покалечил.

– Наш Серж полон сюрпризов, – ядовито протянул Мигель. – То Анна вдруг оказалась жива, после того, как мы все ее в душе похоронили, а теперь – и этот упырь. Прямо мастер воскрешений.

– Неуместная ирония, – размеренным голосом произнес Антон и добавил: – Почему нам сразу не сказали, что он жив?

Следователь не удостоил его ответом, а Глинский не удержался от сарказма:

– Извините, что не отчитались перед вами, господин Ланской! Как-то недоработали, исправимся. Рыков лежал в тюремной больнице в Крестах. Все считали – а врачи подтверждали со всей определенностью, что он останется овощем или вообще не доживет до суда. Он так хорошо там лежал, в тюремном лазарете…

– Ага… – хмыкнул Сергеев. – Пока однажды утром к нему не зашел санитар и не обнаружил камеру пустой. Ваш приятель словно испарился.

– Прелестно, – желчно вставил Орлов. – И что теперь?

– Теперь вам следует быть особенно осторожными. Мы не стали приглашать сюда ни Астахову, ни Королеву, говорить им или нет – полагаю, вы решите без нас.

– Ни в коем случае! – Антон взволнованно встал. – Случившееся может стать для них обеих слишком большим стрессом. Как вы считаете? – он обвел взглядом остальных. – Тем более, Анны нет в Москве. Теперь, наверно, это и к лучшему.

– Что касается Королевой – вам решать, – кивнул Сергеев. – А что с Астаховой? – спросил он Орлова. – Вы сможете позаботиться об ее безопасности?

Орлов поднял на него тяжелый взгляд.

– Хватит глумиться надо мной! Вы прекрасно знаете, что у нее теперь другой защитник…

– Я не слежу за вашей личной жизнью, господин Орлов, – сухо сказал Сергеев.

– Завтра увижу Булгакова и передам, – Глинский обращался к следователю, но его прекрасно слышали все. – Не хотелось сообщать ему по телефону, потому что…

– Ах да, вы же… – следователь спохватился, проглотив слово «друзья». – Ну да, конечно, конечно…

– И что, вы думаете, Рыков теперь будет делать? – спросил Ланской.

– Мы полагаем, у него есть надежный помощник, – мрачно сообщил следователь. – И что Рыков уже покинул страну.

– Как это возможно? – Мигель в недоумении свел черные брови. – Вы знали, что он попытается сбежать из России и не смогли ему помешать?

– Все произошло слишком быстро. Конечно, мы сообщили на все посты на воздушных, сухопутных и морских выездах из страны, но уверен, ему удалось проскочить. Скорее всего, по поддельным документам. И, думаю, он изменил внешность. Конечно, пластическую операцию сделать не успел бы. Но есть масса других способов.

– На какие шиши? – вдруг поинтересовался Ланской. – На все это нужны деньги, и немалые. Откуда они у Рыкова? Наверняка все его счета арестованы, разве не так?

– А это отдельная история, – начал Глинский, но примолк, выжидательно посмотрев на следователя. Тот помедлил мгновение, а потом разрешающе кивнул – мол, говори.

– Спустя день после побега Рыкова, со счетов компании, в которой он работал до ареста – а как вам известно, это крупная транснациональная корпорация – со счетов этой компании исчезло пять миллионов евро.

– Сколько?! – не сдержался Мигель. – Ни х… себе! Да, гениально, нечего сказать… Вы уверены, что это он?

– Движение денег отследить не удалось, – продолжил Глинский, не удостоив его взглядом. – Как корова языком слизнула. Но это точно его рук дело. Пять миллионов евро. Да… С ними он не пропадет. А фальшивые документы в нашей стране сделать, к великому прискорбию – раз плюнуть.

– Piece of cake, – обронил Орлов, уставившись в окно. Низко в небе с карканьем металась стая воронья, растревоженная городским шумом. – Рыков говорил «Piece of cake» – его любимая присказка. Раз плюнуть…

– Ну, не знаю, что он там говорил, – с раздражением отозвался Сергеев. – Но вы, господин Орлов, должны быть особенно осторожны, учитывая его исключительную привязанность к вам. Если ему не удалось выехать, то он может продолжить начатое. И конечная цель, уважаемый, это вы! – он в упор смотрел на Орлова, но на лице того ни один мускул не дрогнул.

– Плевать. Мне все равно. Пусть приходит. Я вырву ему…

– Ничего вы ему не вырвете, – чуть презрительно перебил его Глинский. – Если уж вашему другу Булгакову не удалось…

– Он мне не друг, – огрызнулся Орлов, и взгляд его наполнился злобой. – Он неудачник и идиот.

– Я б так не сказал, – проворчал Виктор. Не так давно он присутствовал на скромной свадьбе Сергея и Катрин. Капитану до чертиков захотелось объявить об этом, и он еле сдержался.

– Неудачник и идиот, – упрямо повторил Орлов. – Да еще руки у него черт знает откуда растут. Урода этого не смог прикончить. Уж я бы не промахнулся.

– Где ж вы были раньше? – в усмешке Виктора сквозила неприкрытая ирония.

– Где ж вы были полгода назад? Когда Рыков похитил Катрин? Что-то я вас не видел в Репино. Булгакова видел. Видел, как он вынес ее из коттеджа, еле живую. Руки его видел в крови – а вот вас там не оказалось…

Орлов взвился:

– Я хотел поехать с вами! Вы меня не взяли!

Глинский поднял брови:

– И что? Небо – бескрайнее, места хватило бы всем. Было б желание. Впрочем, я не собираюсь с вами спорить. Какой смысл? Если ваша женщина предпочла вам другого – это, в первую очередь, ваша вина. Наши доблестные органы правопорядка здесь ни при чем.

Орлов не ответил, но побагровел от гнева – казалось, еще немного и его хватит удар. Виктор наблюдал за ним не без удовлетворения. Ну что ж! Каждому в этом мире воздается по заслугам. Правда, воздаяние порой запаздывает, медлительное оно какое-то…

Покинув кабинет следователя, Мигель, махнув рукой Ланскому, быстро удалился, бросив его с Орловым, насупленным и исполненным неприязни ко всем вокруг. Антон повернулся к нему:

– Послушай…

– Что? – Глаза Орлова были совершенно больные.

– Мне жаль, что все так получилось, – начал Антон. – Мне, правда, жаль.

– Что тебе жаль? – спросил Орлов, скривившись. – Тебе жаль, что вы с Кортесом набили мне морду? Так не жалей. Этот полицай, мать его, по-хорошему прав. Я сам во всем виноват.

– Мне жаль, – повторил Антон. – Мне жаль, что все так закончилось.

– Закончилось? – удрученно посмотрел на него Андрей. – Ты действительно полагаешь, что все закончилось? Этот кровосос на свободе. Думаю, теперь нам всем мало не покажется.

– Я не боюсь за себя, – произнес Антон. – Я боюсь за Анну и Катрин. Он не успокоится.

– Позаботься об Анне, – тихо ответил Орлов. – Кроме тебя – кто?

– Да, – Антон наклонил голову. – Кроме меня – некому. А Катрин?

– С ней – Булгаков, – с болью проговорил, а вернее, простонал Орлов. – Что я могу?..

– Не сомневаюсь – можешь, – твердо сказал Ланской. – Когда придет время – помни, ты перед ней в долгу.

Орлов кивнул и протянул Антону руку. Тот сжал ее на прощание, и, думая, что, наверное, они виделись в последний раз, отправился на работу. От всего происходящего веяло таким невыносимым холодом, над всеми ними витала смерть, такая неотвратимая и беспощадная, что Антон физически ощутил ее стылое, смрадное дыхание…

…Оставалось самое неприятное. Виктор не спал ночь, обуреваемый сомнениями, как сказать Аликс, что Рыков, ее единокровный брат, бывший любовник и отец ее сына, жив и, более того, бежал из тюрьмы. Майору с трудом верилось, что тот, слиняв из питерских Крестов, вернется в Москву. Скорее всего, пройдет через пропускной пункт на границе с Финляндией. И даже рискнув вернуться, сомнительно, что он отправится к той, которую так безжалостно обманул.

Виктор ни на секунду не допускал мысли скрыть от Аликс, что Рыков на свободе. Он видел, что Александра старается избегать разговоров о брате, но не сомневался, что мысли о циничном предательстве того преследуют ее – такие раны не заживают сами по себе. И лучше прижигать их сразу, а не бередить напрасными сожалениями и чувством вины. Какая вина? Не признайся Аликс, что следила за своим парнем, и видела, как тот вошел в дом Ланских – и находился там во время покушения на Анну Королеву – как знать, может до сих пор они бы собирали за Рыковым женские трупы. Она положила конец его преступлениям – как если бы пристрелила Рыкова собственными руками.

Не придумав ничего путного, он выложил ей все, как есть. Она даже не побледнела, а посинела. Хорошо, рядом стояла мать, а то Аликс рухнула бы на пол в прихожей. Анастасия удержала ее, подхватив под локоть, и отвела в комнату. Виктор продолжал топтаться у входной двери, не зная, что делать дальше – то ли бежать на работу, то ли разуться и пройти за Аликс и Анастасией. Но его никто не звал.

Наконец Настя вышла из комнаты, притворила за собой дверь.

– Пусть спит, – сказала она. – Господи, Виктор, что же теперь будет?

– Я не знаю, – признался он. – Но без вариантов – его уже нет в России.

– Вы уверены?..

Виктор почувствовал досаду – но не на Анастасию, а на самого себя.

– Как я могу быть уверенным? Как с этой мразью можно вообще в чем-то быть уверенным?.. Он непредсказуем и опасен.

– И что дальше?..

Они молчали несколько минут, а потом она нерешительно спросила:

– Виктор, у вас, наверное, есть телефон отца Олега… и Шурки. Я хочу ему позвонить и сообщить, что у него родился внук.

– Вы считаете, это разумно? – засомневался Глинский.

– Мне кажется, Лев имеет право знать, – ее голос звучал нерешительно. – На него столько свалилось. Я считаю, все, что случилось с его семьей – это возмездие. Но он уже заплатил сполна, и жизнь его разрушена: с работы выгнали, жена умерла, сын – маньяк-убийца в розыске… Пускай знает, что у него есть внук.

– А если Рыков-старший сообщит сыну, что у того родился сын? Я, Настя, вовсе не уверен, что они не поддерживают никаких контактов. Или что сынок не попытается связаться с папашей в один прекрасный день. Что в этом случае придет в его безумную голову?

– Вы считаете это настолько опасным? Какова вероятность, что Олег узнает? Виктор пожал плечами:

– Трудно сказать. Если решите сообщить, то надо предупредить Рыкова-старшего, чтобы ни в коем случае не проболтался своему отродью про ребенка. Надеюсь, у него хватит благоразумия.

– Надеюсь, – кивнула Анастасия. – Так вы дадите мне телефон?

– Дам, – решительно ответил Виктор, – хотя, может быть, мы совершаем ошибку…

Тут Анастасия прислушалась.

– По-моему, Шурка зовет, – сказала она и приоткрыла дверь в комнату. Они действительно услышали ее голос:

– Мама… Витя ушел?

– Он здесь, – Анастасия кинула на Виктора встревоженный взгляд.

– Пусть зайдет, – услышал он и метнулся к ней, но Анастасия схватила его за рукав: – Куда в обуви?! Там же ребенок грудной!

И он стал торопливо скидывать тяжелые зимние ботинки.

Аликс свернулась калачиком на кровати, укрывшись теплой шалью с кистями. Ее щеки были влажны, и слезы блестели в неярком свете торшера, стоящего в углу. Уже спустилась ночь – а Виктору нужно было ехать в отдел, разгребать запущенные дела. Но пока он не мог оставить ее одну.

– Витя, – она протянула руку. – Сядь рядом.

Он послушно опустился подле Аликс, коснувшись спиной ее бедра.

– Я хочу попросить тебя, – чуть слышно сказала она.

– Что угодно, – откликнулся он.

– Ты не мог бы пожить у меня? – еще тише сказала она. – Хотя бы недолго. Мне страшно.

Виктор молчал, ошеломленный ее просьбой. Близкие отношения, возникшие между ними на короткое время, естественным образом сошли на нет в последние месяцы беременности Аликс, а после родов она ни разу не попросила его остаться ночевать – словно перестала видеть в нем мужчину. Но он все же старался быть рядом, смирившись с ролью друга. Конечно, его обижала отстраненность Аликс, но он пытался оправдать ее усталостью и поглощенностью маленьким сыном. «Это пройдет, – уговаривал он себя, – однажды она вспомнит обо мне, и все будет хорошо» Но интуиция опера недоверчиво посмеивалась над его надеждой. И вот – она просит его пожить у него. Еще недавно он не стал бы брать эту долгую, невыносимую паузу…

– Прости, – она потянула шаль на голову, чтобы он не видел слез разочарования. – Прости. Иди… Ты иди…

Что ж он молчит, идиот! К кому ей еще обратиться, кто, кроме него, сможет защитить ее от безумного братца?

– Конечно, милая, – он погладил ее по плечу. – Конечно, я поживу с тобой и малышом. Вам нечего бояться. Я останусь так долго, как ты захочешь.

– Правда? – она снова открыла заплаканное лицо. – Это тебя не сильно обременит?

– Совсем не обременит, – улыбнулся он. – Совсем.

– Хорошо, – она тоже наконец улыбнулась. – Ты сейчас поедешь на работу?

– Да, милая, – он рукой отер ее слезы. – Но утром я заеду домой и привезу кое-какие вещи… если не возражаешь.

– Конечно. Я сегодня разгребу шкаф и выделю тебе место. В нем такой, знаешь, бардак. Ах да! Ты не мог бы машину завести и погреть пару минут, когда на работу поедешь? – спросила она. – А то аккумулятор сядет. Холодно.

– Конечно. Где ключи?

– Там, – она махнула рукой в сторону комода и зевнула. – Спать хочу.

– Конечно, – он склонился, чтобы поцеловать ее в золотисто-рыжий висок. – Спи, милая…

Ключи действительно валялись на хрустальном блюдце вместе с несколькими серебряными кольцами и браслетами. Цепочка одного из браслетов попала в верхний ящик комода и застряла в нем, мешая тому закрыться. Виктор немного выдвинул ящик, пытаясь высвободить цепочку, но что-то привлекло его внимание, и он не спешил этот ящик закрывать.

Фотографии – а вернее, обрывки фотографий. Каждая карточка разорвана на несколько кусочков, достаточно крупных, однако, чтобы Виктор разглядел счастливые глаза Аликс, стройную фигуру ее высоколобого спутника, их переплетенные руки. Он никогда не видел, чтобы она смеялась так, как на этих разорванных фотографиях – весь верхний ящик оказался забит ими. Виктор осторожно вытащил цепочку от браслета и прикрыл комод.

Середина марта 2011 года. Аэропорт Шереметьево, Москва

– Я могу вам помочь? – приветливая девушка в униформе подошла сзади неожиданно, и он вздрогнул. Стоявшая рядом с ним молодая женщина в светлой норковой шубке кожей ощутила эту дрожь и незаметно сжала его ладонь. Он высвободил руку и улыбнулся продавщице в ответ.

– Благодарю, я уже нашел, что мне надо, – он взял с полки Courvoisier Extra. Коньяк переливался янтарным цветом с оттенком красного дерева.

– Прекрасный выбор, – девушка явно обрадовалась состоятельному покупателю. – Еще что-нибудь?

– Дорогая, – обратился он к спутнице. – Тебе взять хорошего вина?

Та покачала головой – больше всего ей хотелось стремглав выбежать из магазина и спрятаться до вылета в туалете, чтобы случайно с кем-нибудь случайно не столкнуться. Наверняка их ищут! А он рискует делать такие дорогие покупки. Как можно быть столь неосторожным! Она чувствовала, что ее нервы начинают сдавать.

– Я выйду… Дима, – она чуть не назвала его настоящим именем, но вовремя спохватилась. В ее больших серых глазах металась отчаянная паника.

– Конечно, – кивнул он и, эскортируемый продавщицей, отправился к кассе. По дороге он все же прихватил бутылку белого Sancerre – это она сейчас говорит, что ей ничего не надо, трясется от страха, как глупая овца, а когда они прибудут на место, ей захочется снять стресс… И совиньон придется в самый раз.

Доставая бумажник, он краем глаза следил за ней. Она вышла из алкогольного бутика и в растерянности стояла, озираясь вокруг, словно не понимая, где находится. Черт, не оберется он с ней проблем…

– Что, простите? – к нему обратились с вопросом, но он совершенно его упустил, стараясь сохранить свою спутницу в поле зрения.

– Ваш посадочный талон, пожалуйста, – повторила продавщица терпеливо. – Чем будете расплачиваться?

– Картой, – машинально ответил он, протягивая ей платиновую Visa.

– Я имею в виду, какой валютой? – спросила девушка.

– Евро.

– С вас пятьсот двадцать евро, – радостно сообщила продавщица.

«Интересно, улыбка полагается всем, кто совершает покупки на полштуки?» – подумал он, забирая карту. Схватив бутылки в наглухо запечатанном пакете, он выскочил из бутика. Его спутницы нигде не было видно.

«Вот трусливая баба. Сам виноват, нечего было ее с собой тащить. Зачем она тебе сдалась?»

Но в который раз он повторял себе, что ее нельзя было оставлять в Москве. Рано или поздно к ней бы пришли – и неизвестно, стала бы она молчать, когда, менты нажали б на нее пожестче. Несомненно, из нее вытянули бы все что она знала. А знала она, к сожалению, много. Конечно, в идеале стоило ее убрать, но он чувствовал себя обязанным ей, а в список его многочисленных грехов неблагодарность не входила. Она истратила все свои средства, продав даже однокомнатную квартиру, чтобы вытащить его из лазарета в Крестах, где он валялся, изображая овощ, проклинаемый всеми и снедаемый смертельной ненавистью, ревностью и злобой… Поэтому пока она едет с ним, а там – посмотрим…

Он, наконец, нашел ее. Она сидела на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж зоны вылета. Она была такая бледная, что ему стало не по себе.

– Что ты тут расселась? – наклонился он к ней.

– Я боюсь, – прошептала она. – Олег, я так боюсь… я ничего не могу с собой сделать…

– Милая… – он потрепал ее по щеке. – Не бойся ничего. Мы вместе – и это главное. Сейчас объявят посадку на наш рейс, и все закончится. Через несколько часов мы окажемся далеко отсюда. Все останется позади. У нас прорва денег, ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Пойдем. Милая, поднимайся.

Он видел, что ласковые слова успокоили ее. Она схватилась за его ладонь, как за спасательный круг, он помог ей подняться, и они пошли к своему посадочному выходу. Со стороны казалось – это любящая пара: он бережно поддерживал ее за талию, она опиралась на его руку. Еще полчаса – и они покинут Москву и улетят туда, где их никто не знает и никто не найдет. Пока она не создает ему проблем – пусть живет.

Размышляя таким образом, он налетел на свою спутницу, резко остановившуюся, словно споткнувшись на ровном месте.

– О господи, – прошептала она.

– Что? – он тревожно оглянулся по сторонам.

– Там, у рекламы Chanel, справа… – она быстро отвернулась, спрятав лицо у него на груди. – Там эта… Катрин…

Сердце его замерло. Он проследил за тем, куда показала его подруга и тоже остолбенел. Около рекламного щита Chanel действительно стояла молодая женщина с каштановыми волосами, небрежно собранными в тяжелый узел, с неизменными солнечными очками на идеальном носу. На ней были коричневые кашемировые брюки и короткая, до талии, дубленка, отороченная мехом. Он неторопливо достал из кармана темные очки. Теперь она ни за что его не узнает.

– Бежим, – подруга тянула его за рукав. – Скорее, пока она нас не заметила.

– Подожди, – он стряхнул ее руку. – Мне интересно…

– Боже мой! Если она тебя увидит…

– Так! – он повернулся к ней. – Замолчи немедленно! Я должен понять, куда она летит. Ты представляешь, что будет, если она летит тем же рейсом? Так что заткнись и не мешай!

Его лживые аргументы подействовали безотказно. Она послушно затихла и спряталась за ним, стараясь даже не смотреть в сторону, где стояла та, из-за которой на любимого обрушились все несчастья. Та, которая оболгала его, из-за которой он оказался на грани жизни и смерти.

Тем временем Олег Рыков не сводил хищных глаз с Катрин. В его сердце бушевали и радость от того, что она жива и с ней все в порядке, и вновь проснувшаяся ревность к тому, кого она так преданно любит, и желание, душившее его, словно петля виселицы. А главное – насмешливое презрение к самому себе, что он так и не смог избавиться от тяги к ней. Но тут к Катрин подошел высокий широкоплечий мужчина, и по-хозяйски обнял, даже прижал ее к себе. Она не оттолкнула его, напротив, рука женщины легла ему на пояс, а точнее – на пряжку ремня. В ее жесте было что-то невероятно интимное – и он с изумлением узнал в обнимающем Катрин мужчине своего друга Сергея Булгакова. Того, кто чуть не убил его несколько месяцев назад. Вот, значит, как – они вместе! Более того – на правом безымянном пальце Сержа блеснуло тонкое кольцо. Рук Катрин он не видел, но вряд ли Булгаков будет носить обручальное кольцо от первого брака – кольцо Алены. Значит, они женаты.

Значит, его догадка на той даче в Репино, где он держал Катрин пленницей, оказалась верна. Неужели Катрин сказала ему правду, и она больше не любит эту скотину – Орлова! Ну, то, что она нравилась Булгакову – для него никогда не являлось секретом, впрочем, как ни для кого. Тот никогда особо сей факт и не скрывал – в отличие от самого Олега. Но насколько чувство Булгакова к ней оказалась всепоглощающим и всепрощающим, что Серж женился на Катрин после того, что он, Олег Рыков, с ней сделал! Хотя, если вспомнить, с какой ожесточенной яростью Серж сражался с ним и был готов его убить, и почти убил – да, несомненно, он страстно влюблен в эту женщину. Интересно, она и не пыталась вернуться к Орлову? Или он просто ее не принял? Ну, до Орлова он еще доберется, а вот что теперь делать с Катрин? Он не может так все оставить…

– Олег, прошу тебя, – скулеж за его спиной становился невыносимым. Ему стоило больших усилий сдерживаться.

Но вот Катрин и Серж оторвались друг от друга, чтобы прислушаться к голосу диктора. Заканчивалась посадка на лондонский рейс. Они снова вцепились друг в друга и побежали. Значит – Лондон? Ну, что же… пока им не по пути. Пока…

Прошел год

12 февраля 2012 года, Париж, Левый берег

Антуан Гийом вступил в темный зал, затаив дыхание, и в который раз с восхищением обвел взглядом изысканно подсвеченные гобелены в красных тонах, отливающие золотом и перламутром. Каждый раз, он, парфюмер из Граса, приезжая в Париж, шел в этот зал, словно на свидание с Прекрасной дамой и ее чудным единорогом. Пять из шести шпалер[14] – аллегории пяти чувств – слуха, осязания, зрения, вкуса и, самого важного для мэтра Антуана – обоняния, хотя любой парфюмер знает, что для создания совершенного аромата необходимо включать все чувства – одного обоняния мало. Тонкая и изящная, богато одетая дама, идеальная красавица Ренессанса, как нельзя более точно олицетворяла идею, которую он старался донести в каждом из создаваемых им ароматов. Изысканная причудливость, скрытая женственность, не шокирующая глаз сексуальность. Гобелены дарили ему вдохновение, и этого вдохновения хватало на год, а через год он вновь возвращался в Клюни[15].

Но в этот раз его внимание особенно притягивала шестая шпалера, для которой у каждого находилось свое толкование… Мэтр Антуан видел в ней Любовь, как единение всех пяти чувств. «A mon seul désir» – «По моему единственному желанию». Что, как не любовь, составляет единственное желание любого живущего на земле? Деньги, власть, карьера – все меркнет перед ее всепобеждающей силой. Дабы лучше изучить шестую шпалеру, Гийом уселся на скамью, и погрузился в созерцание. Прелестная дама, ее служанка, маленький единорог и наивный средневековый бестиарий[16]… Мэтр Антуан как зачарованный пожирал глазами гобелен, жадно вбирая в себя его утонченность и сияние.

«Опять эта невыносимая Coco Mademoiselle”, – с внезапным раздражением Гийом отвлекся от багряно-золотистой шпалеры. Он скосил глаза – рядом на скамейку опустилась молодая дама в белом пальто. «И что они все находят в этом бездарном парфюме, – с досадой подумал он, – что заставляет такую милую девушку звучать такими вульгарными пачулями…» Мэтр Антуан прикрыл нос кашне и вновь попытался сосредоточиться на шпалере. Но удовольствие оказалось подпорчено. Он пытался отвлечься от назойливого запаха, но тщетно. Он уже был готов встать и пойти проветриться, как другой аромат, мощный, мужественный и смолистый, проник в его искушенный нос. «Это уже лучше, – пробормотал мэтр Антуан. – Гораздо лучше. Если не ошибаюсь – Caron Yatagan. Хорош, хорош… На нем – излишне маскулинный… Но все равно – хорош».

Сидящая рядом женщина, видимо, тоже почувствовала этот волнующий запах нагретого солнцем дерева и дубового мха, потому что вздохнула и замерла. Спустя мгновение Yatagan стал звучать слабее, но прибавилась какая-то лишняя нота – в воздухе зазвенел металл, припорошенный ржой. Мэтр безошибочно распознал эту ноту. Но откуда ей взяться здесь, в темном зале, среди совершенных шпалер, чье имя вечность? Постепенно металл поглотил все остальные запахи, а их в темном зале витало немало, и все разной интенсивности. Гийом терпел еще несколько мгновений, пока запах крови не накрыл его целиком, проникая не только в нос, но заполоняя каждый сантиметр его кожи, забиваясь в каждую складку его одежды…

Музей пришлось закрыть, всех посетителей без особых извинений выгнали. Когда прибыла полиция, музейная смотрительница уже пришла в себя от обморока, а мужчина средних лет, по виду и по выговору – провинциал, сидел у стены на полу и плакал, вытирая слезы шарфом, обмотанным вокруг шеи. На одной из скамеек завалилась набок молодая женщина в длинном белом пальто, залитом кровью, все еще текущей из перерезанного горла. В ее распахнутых глазах застыло радостное удивление… Рядом лежала ее сумочка – дорогая, из мягкой коричневой кожи.

Инспектор уголовной полиции Барбье присел рядом на корточки и осторожно, хотя его руки и были в перчатках, раскрыл сумочку. Первое, что он увидел – паспорт в темно-красной обложке. «Russian Federation, – прочел Барбье и с досадой поморщился, – опять русские… Покоя им нет. Уже в музеях мочить друг друга начали…» Согласно паспорту убитую звали Буяновой Ксенией, двадцати пяти лет от роду. Открытая шенгенская виза на три года – и по всему выходило, что она въехала во Францию в марте прошлого года.

– Пробей-ка мне эту красотку, – Барбье сунул паспорт одному из полицейских. Тот взял паспорт и исчез, а инспектор подошел к служительнице – пожилой седовласой даме, которая сидела на стуле и плакала.

– Мадам, – он сел напротив нее. – Это вы обнаружили труп?

Дама отчаянно замотала головой и кивнула в сторону сидящего на полу господина.

– Вот он, – она всхлипнула. – Он подошел ко мне и сказал ужасную вещь.

– Что он сказал?

– Он сказал, что от женщины, которая сидит рядом с ним, звучит кровью.

– Так и сказал? – Барбье не удивился.

Служительница кивнула:

– Я не поняла, что он имел в виду, но поднялась и подошла посмотреть. Она сидела, опустив голову, и когда я тронула ее за плечо, начала падать… – дама опять зарыдала.

– Принесите воды! – крикнул Барбье, а сам почесал затылок. Затем встал и подошел к мужчине, привалившемуся к стене под шпалерой «Зрение».

– Поднимайтесь, мсье, – не церемонясь, сказал он. – Что это вы тут расселись? Садитесь вон на скамейку.

– На скамейку? – в глазах Гийома забился панический страх. – Там же она… сидит…

– Значит, на другую скамейку! – сердито оборвал его Барбье. – И держите себя в руках. Вы же мужчина, в конце концов…

Гийом с видимым усилием заставил себя подняться. Ступая неуверенно, словно пьяный, он подошел к одной из скамеек и грузно на нее опустился. Инспектор достал из кармана блокнот и ручку.

– Вы парфюмер, – это был даже не вопрос, а констатация факта.

Гийом поразился.

– Как… как вы узнали? На мне даже парфюма нет – не пользуюсь, – пробормотал он.

– Если от нашего брата француза не пахнет парфюмом, значит, он парфюмер, – усмехнулся Барбье.

– Вы правы… – кивнул Гийом. – Мы не…

– Я имел дело с людьми вашей профессии… По долгу службы, – перебил его Барбье. – Они мыслят такими же категориями, как и вы. Один из фигурантов дела, которое я расследовал, парфюмер, как и вы, заявил, что за пять минут до того, как произошло убийство, в доме запахло пирожными macaroon[17]. Представляете? По этому аромату мы тогда нашли убийцу.

– Убийца носил Un Jour à St-Jean-de Luz[18]? – несмело улыбнулся Гийом. – Эта нота редкая.

– Нет, он всего-навсего фасовал пирожные в кондитерской. Но мне нравится ваш подход. Расскажите про свои ощущения.

Мэтр Гийом казался польщенным. Он опустил нос в шарф и зажмурился, призывая на помощь профессиональную память.

– Сначала звучала эта вульгарная Coco Mademoiselle. А затем я увидел рядом с собой девушку в белом пальто. Такая красивая девушка и такой пошлый парфюм, – проворчал он, – возмутительно…

– А мне – ничего… – удивился инспектор. – Моя жена им пользуется…

– Я слышу, – дернул Гийом носом. – Простите, но это вульгарно. Вы ей порекомендуйте сменить туалетную воду. Она же туалетной водой пользуется, так?

– Вот уж не знаю, – пожал инспектор плечами.

– Ею, не сомневайтесь… А от этой красотки звучало духами, именно духами, там не было шлейфа.

Инспектор терпеливо слушал. Любая мелочь могла оказаться существенной.

– Сейчас мало кто пользуется духами – дорого. Чаще предпочитают парфюмированную или туалетную воду, – продолжал Гийом. – Так что девушка – явно не из бедных.

Что погибшая при деньгах – инспектор уже понял по ее пальто, сумке, а главное, обуви. А вот еще, оказывается, и духи. Замечательно.

– Что дальше? – с интересом спросил Барбье.

– А дальше появился Yatagan.

– Кто появился?

– Я не видел кто, – покачал головой мэтр Антуан. – Но на нем был именно Caron Yatagan. Вне всякого сомнения. Отличный аромат.

– Мужской? – спросил инспектор.

– В принципе – да. Но я знаю, дамы им не гнушаются – уж больно элегантен. Но подошел мужчина, совершенно точно.

– Почему вы так уверены? Вы его видели?

– Да вы что! – Гийом посмотрел на него, словно на слабоумного. – Вы когда-нибудь слышали выражение «химия кожи»? Так вот – на мужчине и на женщине один и тот же аромат звучит абсолютно по-разному. Более того – на людях разной расы он звучит по-разному. И более того – на разных людях он… Итак, я утверждаю – это был достаточно молодой мужчина, европеец. Скорее всего, блондин или светлый шатен. Хотя я его не видел.

– Даже так? – инспектор недоверчиво поднял брови. – Может, еще и внешность опишете?

– Нет, – Гийома обидел его недоверчивый тон. – Напрасно вы иронизируете. Внешность не опишу, врать не буду. Могу только сказать, что, судя по интенсивности аромата, скорее всего, он высокого роста. Но тут могут быть нюансы…

Вернулся с паспортом полицейский, которого инспектор посылал проверять данные и сделал тому издалека знак. Барбье поднялся со скамейки и подошел к нему.

– Буянова Ксения въехала во Францию через Руасси вместе с мужем, Дмитрием Буяновым, тоже гражданином России. Он снял квартиру здесь недалеко, на Вожирар. Мы послали туда людей.

– Да, конечно, – почему-то у Барбье не возникло ни малейшего сомнения, что никакого мужа там они не найдут и дело – висяк. Кроме сочинения о французской парфюмерии и этого неадекватного господина у них нет ничего.

– Думаю, все произошло так… – Барбье задумчиво смотрел на девушку. – Он приблизился к ней сзади, конечно, он знал, кто она. Девушка, видимо, его ждала. Скорее всего, он коснулся ее, и она подняла к нему лицо – очень уж радостное выражение на нем. Да, она обрадовалась. Может, даже хотела что-то сказать, но не успела. Он перерезал ей горло. Да, нечего сказать, любовное свидание. «Убийство в термах Клюни» – жаль, Сименон умер… Да и инспектор Барбье звучит не хуже, чем комиссар Мегре…

– Здесь есть камеры наблюдения? – спросил он у директора, серьезной темноволосой дамы, появившейся на пороге зала.

– Да, мсье, мы только что их проверили, – у нее был сконфуженный вид.

– И что?

Директор развела руками.

– Все камеры вырубились. Словно их кто-то отключил.

– И кто бы это их отключил? – спросил Барбье. – Не знаете, случайно?..

– Не понимаю вашего тона, – возмутилась директор. – Я работаю здесь двадцать лет и такое впервые! Камеры не работали ровно семь минут. Есть изображение мадемуазель, – она кивнула на девушку в белом пальто, все еще лежащую на боку, словно она устала и прилегла отдохнуть, – как она заходит в музей, следует по указателям и направляется сюда. А потом здесь садится на скамейку. Все. Потом все отключилось. Можете сами взглянуть.

– Взгляну, куда я денусь, – проворчал инспектор. Зазвонил его телефон, и он сделал шаг в сторону, чтобы ответить на звонок. Это звонил сержант, которого послали на улицу Вожирар.

– Вам следует приехать сюда, мсье инспектор, – сказал полицейский. – Здесь никого нет, и, похоже, уже не будет.

– Сейчас приеду, – буркнул Барбье и повернулся к полицейскому, с которым говорил минутой ранее. – Снимите показания с этого мсье и запишите его данные. Пусть задержится хотя бы на сутки. Тело можете увозить.

– Да, мсье инспектор, – кивнул тот, и Барбье стремительно вышел из зала. Вслед ему смотрела прекрасная Дама – безразличная ко всему, кроме своего маленького друга-единорога… Столь же равнодушно она взирала на худенькую девушку в светлом пальто, скрючившуюся на скамейке посреди зала – чуть злорадно – она-то прекрасно видела, кто полоснул ту по горлу!..

Отличная квартира в бельэтаже, с видом на Люксембургский сад. Аренда наверняка стоит немалых денег, а учитывая, что обычно оплата вносится за несколько месяцев вперед, должна быть крайне веская причина, чтобы бросить уже оплаченное жилье и исчезнуть в неизвестном направлении.

– Только отпечатки убитой, – сказал криминалист, уже вызванный инициативным сержантом. – Больше ничего.

– Интересно, – Барбье быстро прошел в спальню и остановился перед туалетным столиком. Он увидел на нем то, что и ожидал.

– Молодец парфюмер – стопроцентное попадание.

На столике стояла скромная белая коробочка с черными буквами и хорошо узнаваемым логотипом на крышке – Coco Mademoiselle, именно духи, а не что-то еще, а рядом – большой лаконичный флакон четырехугольной формы, с коричневой наклейкой «Caron Yatagan».

– Значит, это ее муж, – пробормотал Барбье. – И свой парфюм он оставил здесь. Скорее всего, по запаху мы его теперь не найдем.

– На бюро, судя по свежим потертостям, стоял лэптоп, – к Барбье подошел криминалист, – которого нигде нет. Похоже, он его забрал.

– А одежда? – спросил инспектор.

– Одежда, и мужская, и женская, аккуратно уложена, – криминалист кивнул на три чемодана, вскрытые и лежащие посреди комнаты. Над ними уже колдовали эксперты.

– Документы? – спросил Барбье.

– Паспорт на имя Буянова Дмитрия, гражданина России и два билета на завтра, на поезд TGV[19] Париж-Ницца. На его имя и на имя его жены – Буяновой Ксении.

– Значит, он ушел с концами, бросив все, в том числе и документы, – проворчал инспектор. – Хрен мы его найдем. Merde[20]!

– Консьерж показал, что в последний раз видел мсье Буянова сегодня утром, часов в восемь, – доложил сержант. – Он, как всегда, ушел из дома один. Но обычно он вызывает такси, а сегодня ушел пешком. Примерно в час дня ушла и мадам, по словам консьержа, в хорошем, даже радостном, настроении. Точнее время консьерж сказать не может, но мы посмотрели по камерам наружного наблюдения – она ушла без семи минут час. И знаете, что любопытно?

– Что? – равнодушно спросил Барбье.

– Когда этот парень проходил мимо камеры, он всегда либо подносил руку к лицу, словно закрываясь, либо, если на нем была куртка, надвигал капюшон на лоб. Ни на одном кадре нельзя рассмотреть лица. Мы показали паспорт консьержу, и он его не опознал – говорит, есть что-то общее, но это не он.

– Как такое может быть? Не мог же он жить по подложным документам? Хотя почему нет? Вполне мог. Вот что… Пошлите запрос в наше консульство в Москве, – распорядился инспектор. – У них должны быть его фото – он же подавал документы на визу. И после того, как они пришлют фото, дайте его в розыск. И по новостям бы хорошо объявить, в уголовной хронике. Где эти чертовы журналюги? Когда они нужны – никогда их нет.

– Я могу позвонить одному, у меня в «L'express» есть знакомый, – вмешался в разговор криминалист, занимавшийся упакованными вещами. – Если нужно, конечно.

– Позвони, – кивнул инспектор. – Пусть напишет в свою газетенку пару строк, да фото тиснет… Хоть какая-то польза от них будет…

Телефонный звонок оторвал его от невеселых мыслей. Тело мужчины, опознанного по водительским правам, как Буянов Дмитрий, найдено, изуродованное до неузнаваемости, на железнодорожных путях в ста метрах от платформы Северного вокзала.

Конец февраля 2012 года, Штаб-квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия.

– Специальный агент Джошуа Нантвич к полковнику Фэйрфаксу, – нажав кнопку, доложила секретарша начальнику подразделения и с кислой улыбкой кивнула: – Заходите.

Джош открыл тяжелую дубовую дверь. Алекс Фэйрфакс, полковник ФБР, разговаривал по телефону и жестом подозвал Джоша к столу. Джош, стараясь сохранить отсутствующее выражение лица, невольно прислушался. По тону разговора, ритму и модуляциям полковника он понял, что тот беседовал с иностранцем, хотя Фэйрфакс говорил по-английски. Но – слишком медленно, четко проговаривая слова и не употребляя идиом. Его подозрения подтвердились, когда он услышал «Do svidanya, towarish». Фэйрфакс положил трубку.

– Такие вот дела, сынок, – полковник сунул в рот бриаровый[21] Dunhill и зажал зубами мундштук из эбонита. – Собирайся и лети в Париж. А потом, наверно, придется в Москву. Какой иностранный язык знаешь?

– Свободно говорю по-французски, – объявил спецагент.

– Н-да… – разочарованно протянул Фэйрфакс. – Не совсем то, что нужно, но сейчас ни одного агента с русским языком под рукой нет. А дело не терпит отлагательств. Оно как раз по твоей части.

– Я готов вылететь сегодня же.

– Сначала изучи вот это, – Фэйрфакс протянул ему флэшку. – Дело почти двадцатилетней давности об исчезновении Кэтрин Жаклин Маккларен, студентки Гарварда.

– И куда она делась?

– Двадцать лет никто не знал. Недавно с нами связались из Москвы, из уголовной полиции и предоставили некоторые сведения об этой девушке. Мы произвели эксгумацию по указанному адресу – Поконо Лейк, Пенсильвания, и действительно, обнаружили там истлевшие останки на прилегающем к одному из коттеджей участке. Генетическая экспертиза подтвердила, что эти останки принадлежат именно Кэтрин Маккларен.

– И кто ж так постарался?

– Некто Олег Рыков, сынок российского дипломата.

– Непостижимо! Он задержан?

– Задержан в августе 2010 года по другому делу. До суда не дошло, так как через полгода он благополучно сбежал. По предположениям коллег из Москвы, ему удалось выехать за пределы России, скорее всего, в одну из стран ЕС.

– Ну и бардак у них. Впрочем, везде бардак. У нас через мексиканскую или канадскую границу смыться – раз плюнуть.

– Не преувеличивай, – полковник недовольно поморщился, покусывая мундштук, но затем продолжил: – Предполагается, что он сбежал в Париж – там живет одна из уцелевших жертв. Отправишься прямиком туда. Твоя задача – этого парня найти и препроводить к нам. А поскольку, кроме нас, претендентов на него будет, судя по всему, много, то ты должен обставить всех. Это понятно?

– Да, сэр, – подобрался Джош. – А что со сроком давности?

– По закону штата Пенсильвания смертная казнь ему обеспечена. Убийство первой степени без смягчающих обстоятельств. И хотя ему было всего пятнадцать лет…

– Пятнадцать лет? – нахмурился агент. – Совсем мальчик.

Фэйрфакс помрачнел:

– К делу приложены результаты эксгумации. Труп девушки был расчленен, и аккуратно завернут в полиэтилен. Вот такой мальчик. Русские пояснили, что его мамаша помогала ликвидировать следы. Ее, к сожалению, привлечь не удастся.

– Почему?

– Умерла от сердечного приступа, когда узнала о бегстве своего выродка из тюремной больницы. Очень, очень жаль…

– А за что его задержали? – спросил Нантвич.

– Как это – за что? За убийства и изнасилования, разумеется…

– Позвольте спросить, сэр, что значит – разумеется?

– А то и значит, – с неожиданным раздражением заявил полковник. – Советую связаться с их уголовной полицией и запросить отчет о его художествах. Если повезет, и московские коллеги не станут вредничать – получишь копию уголовного дела. Хотя едва ли. Наш московский агент рекомендует обратиться в убойный отдел уголовной полиции. Конкретно к… – полковник сверился с бумажкой и с трудом выговорил: – Майор Александр Зубов… Хотя нет… он перевелся в министерство внутренних дел… ага! Капитан Виктор Глинский… Он занимался расследованием по делу Олега Рыкова. Мистер Рыков убил четырех женщин летом прошлого года в Москве. Еще две чудом избежали смерти. Впрочем, подробностей я не знаю, тебе придется заняться всем самому. Кстати, нелишне встретиться с этими дамами. Одна из них как раз живет в Париже. Знаменитая балерина. Познакомься с ней, поговори.

– Я готов, сэр, – вытянулся Нантвич. Полковник с одобрением смотрел на него. Хорош, действительно… Если б не дурацкая серьга в ухе.

– Что это у тебя? – недоуменно спросил полковник. Агент машинально дотронулся до серьги.

– Память о безумной юности, сэр, – замялся Джош. – Если прикажете, я ее выну.

– Да нет, какое мне дело до твоей серьги? Хочешь – носи…

– Каковы мои полномочия в Париже, сэр? Насколько далеко они простираются?

– Работаешь один, дергать наших людей не надо, – приказал полковник. – В твоем распоряжении квартира в центре Парижа, а если придется отправиться в Москву, снимешь жилье, какое сочтешь нужным.

– Я не о жилье, сэр…

– Я понял, о чем, сынок. И вот, что тебе скажу – желательно доставить Рыкова к нам живым. Но если возникнет выбор – убить его или оставить Сюрте[22]… или московской уголовке – прикончи эту мразь без колебаний… только по-тихому. Ты меня понял?

– Да, сэр.

– Итак, будь готов отправиться в ближайшее время. Спишись с Сюрте, они окажут содействие. Но не особо перед ними раскрывайся – здесь каждый сам за себя. Когда доберешься до Рыкова, обратись в посольство, они помогут его вывезти без лишнего шума. Если действовать официально – черта с два мы его получим. И учти, сынок, Рыков – тот еще фрукт. Хитрый, как сам дьявол и жестокий… как он же. Для него не существует табу – он способен на все. Так что будь предельно осторожен.

– Слушаюсь, сэр, – Нантвич вытянулся перед полковником, а сам подумал, что на его счету уже восемь пойманных маньяков и этот совершенно определенно станет девятым. Девять – его любимое число…

Конец февраля 2012 года, Москва

Лежава вызвал Виктора сразу, как тот появился на работе, ровно в девять. Майор не любил ранних вызовов к начальству – ничего хорошего это обычно не сулило. И действительно, не успел Виктор зайти в его кабинет, полковник бросил перед ним на стол прозрачный файл – с официальной депешей и несколькими фотографиями. С верхнего фото на него смотрело знакомое сероглазое девичье личико с упрямо сведенными бровями. Еще больше ему поплохело, когда он достал из файла остальные фотографии, сделанные в судебном морге. На прозекторском столе лежала Оксана Кияшко – та самая, которую они подозревали в пособничестве побегу Олега Рыкова, и бесследно исчезнувшая в марте прошлого года – сразу после того, как Рыков испарился из тюремной больницы в Крестах. Горло Оксаны было перерезано от уха до уха – страшная рана.

– Он ее убил… – Виктор старался не смотреть отцу в глаза. Тот хранил многообещающую паузу.

– Откуда это? – спросил майор и, не получив ответа, пробежал глазами бумажку, приложенную к фотографиям. – Понятно, – произнес он и сжал зубы. Действительно, все было понятно. Записка из французского отдела МИДа кратко излагала преступление, совершенное неустановленным лицом в Париже. Хотя чего там устанавливать, по большому счету. И так все предельно ясно. Она стала ему обузой, и он ее убрал. Невзирая на то, что только благодаря этой влюбленной девочке он выбрался на свободу. Глинский пробормотал:

– Итак, он в Париже.

– Не факт, – холодно ответил Георгий. – Он мог запросто смотаться оттуда сразу после убийства. И это самое разумное, что ему следовало сделать. Зачем рисковать, оставаясь там?

– Его может, например, привлекать возможность покончить с Анной Королевой, – сказал Виктор. – Конечно, мы попросили службу безопасности нашего посольства присмотреть за ней, но не думаю, что они будут усердствовать. Скорее всего, они уже о ней забыли.

– Королева – звезда мирового класса, – возразил полковник. – Ее гибель вызовет нехороший резонанс. Так что, может, и не забыли.

– Может, и нет, – эхом отозвался Глинский. – Если он уехал, то мог отправиться только в два места.

– Это куда же?

– Москва или Лондон. Орлов или Астахова. Третьего не дано, – отчеканил майор.

– Третьего не дано, – полковник по привычке дергал дужки очков, в задумчивости упершись взглядом в стену. – А может, дано?

Виктор покачал головой.

– Нет. Хотя… если он все же остался в Париже… В любом случае, ему нужны новые документы. Вряд ли его устроит российский паспорт. Скорее всего, он постарается купить документы какой-нибудь южноамериканской страны – Аргентины или Бразилии, чтобы иметь возможность смыться по-быстрому в случае опасности.

– Есть еще кое-что, не особо приятное…

– Не сомневаюсь, – скривился Виктор.

– Факс из Вашингтона, – полковник положил перед Глинским еще одну бумажку, – ознакомься.

Виктор ознакомился и то, что он прочитал, ему весьма не понравилось. Он это озвучил.

– Еще этого не хватало… И что нам с ним делать?

– Не нам, – злорадно заявил полковник. – А тебе, генацвале…

– На х… он мне сдался, этот американец, – в сердцах выпалил Глинский. – Без него забот полон рот.

– И тебе никто не позволит ими пренебрегать, – сухо ответил Лежава. – Но с этим… как его… Нантвичем спишись и предоставь ему ту информацию, которую он просит… ну, и которую сочтешь нужным предоставить.

– А если никакую не сочту? – буркнул Виктор, но полковник его, разумеется, услышал и рявкнул:

– Что ты себе позволяешь? Он так же выполняет свою работу, как и ты. И занимается тем же делом. И так же ищет этого подонка.

– И что? – насупился Виктор. – Значит, мы это дело везли, убийцу нашли, а теперь подать им его на блюдечке с каемочкой – даже не голубой, а прямо-таки золотой?..

– Если мне память не изменяет, именно ты настоял на том, чтобы сообщить в ФБР об этой девушке, которую Рыков убил, будучи еще мальчиком. Появление американской спецслужбы – естественный результат. Теперь они не успокоятся, пока не найдут Рыкова и не поджарят его на электрическом стуле… Или что там у них…

– В Пенсильвании – инъекция павулона и хлорида калия, – пробормотал Виктор. В институте у него было «отлично» по зарубежному законодательству. Когда в России ввели мораторий на смертную казнь, он долго с пеной у рта пытался доказать на примере Соединенных Штатов и Европы, что уровень преступности не зависит от того, применяется ли исключительная мера наказания или нет.

Полковник пожал плечами:

– По большому счету, без разницы. Суть в том, что они прислали своего человека не просто так.

– Что это значит? – наконец до Виктора дошло. – США потребуют экстрадиции Рыкова в случае, если его поймаем мы… или французы?

– Ты у нас любитель юридических тонкостей, – произнес мрачно полковник. – Что скажешь?

– Privilegium nostrum[23], – проворчал Виктор.

– Сначала поймай его. Пока Рыков за бугром, для нас он практически недосягаем. Единственное, что мы можем – помогать нашим коллегам. Если они Рыкова изловят, появится возможность его наказать – пускай не нам, но хоть кому-то. Мы, в конце концов, тоже можем потребовать экстрадиции. Хотя, если Рыкова поймают французы, не уверен, что они вообще кому-либо его отдадут. Со времен гильотины мало что изменилось – разве только смертную казнь отменили. А так преступников они наказывают сами и с большим удовольствием. А поэтому…

– А поэтому, – перебил его Виктор, – какова вероятность, что если американец найдет Рыкова первым, он не попробует вывезти его через свои каналы? С помощью посольства, например?

– Улавливаешь суть, – одобрительно покивал полковник. – В любом случае, выгоднее с ним сотрудничать. Равно как и с набережной Орфевр[24]. Итак – в папке два электронных адреса. Один принадлежит инспектору Барбье из французской уголовной полиции. Второй – нашему новому другу, Джошуа Нантвичу, специальному агенту ФБР, который либо собирается выехать в Париж, либо уже там. Не игнорируй ни одного, ни другого. С информацией – аккуратно. Quid pro quo[25]. Баш на баш. Понял?

– Понял. Но есть еще одна проблема. Этот американец наверняка захочет встретиться с участниками тех событий…

– Ну и пусть встречается, – пожал плечами Лежава. – Не вижу проблемы.

– Да нет, проблема есть. Ведь ни Королева, ни Астахова, то есть Булгакова, до сих пор не знают, что Рыков жив, и говорить им об этом нельзя – последствия для их психики непредсказуемы. А уж если они узнают, что он вдобавок на свободе…

– Н-да… – протянул полковник. – Я еще год назад считал, что зря ты это с приятелем своим затеял. Сразу надо было им сказать. И что теперь?

Виктор задумчиво смотрел на файл, лежащий перед ним, с ужасными фотографиями мертвой Оксаны.

– Теперь… – Виктор постучал пальцами по столу. – А теперь придется просить этого агента… чтобы он, общаясь с ними, держал язык за зубами. Я ему, пожалуй, условие поставлю, прежде чем информацией делиться.

– Странное условие, – заметил полковник. – Весьма странное. Агент подумает, что мы тут, в Москве, дурака валяем…

– Да плевать мне, что он там подумает! – напрягся Виктор. – Захочет информацию – пусть молчит. Не могу себе представить реакцию Катрин и Анны… – он смущенно замолчал, назвав их по имени – не как потерпевших или свидетельниц по делу, а как хорошо знакомых, даже близких людей. Полковник недовольно нахмурился:

– Ты слишком близко к сердцу принимаешь проблемы этих милых дам. С какой стати? Займись лучше своей личной жизнью. Как там Александра?

Виктор нахмурился:

– А это, кстати, еще одна проблема…

– Одни проблемы у тебя, – с досадой поморщился полковник. – Ты уж научись их решать. Здесь что не так?

– Ее мать сообщила Рыкову-старшему, что у Саши родился сын, его внук. Старый пень от радости до потолка прыгал. Не отставал от Насти, пока не увидел ребенка. И теперь регулярно у них бывает.

– И в чем проблема-то?

– Есть у меня опасения, что если он поддерживает связь со своим сыном, то непременно ему эту новость сообщит. А что уж тому в голову придет…

– Да-а, – протянул полковник. – Беда… Но может, именно на это и поймать красавца? Хотя опасно, очень опасно…

– Я не буду использовать Сашу и ребенка как приманку, – скрипнул зубами Виктор. – Я никогда не рискну их безопасностью.

– Конечно, нет, – успокаивающе сказал Лежава. – Конечно, и речи быть не может! Надеюсь, у старшего хватит ума…

– Сомневаюсь, – мрачно кивнул Глинский. – Если только удастся изловить сынка, пока тот не дотянулся до Саши с Максимом.

– Ну вот видишь – значит, ФБР не лишнее, и спецагент может пригодиться. Рано или поздно он прилетит в Москву, – полковник погрустнел, представив сей визит – в данном случае это уже может стать и его проблемой.

– А может нам кого-нибудь в Париж отправить? – предложил Виктор.

– Не вижу нужды. Французы все равно никого из наших к расследованию не подпустят. Информацией, может, и поделятся, а вот розыском заниматься не разрешат.

– А американцам? – Виктору стало обидно.

– И американцам не разрешат. Но Нантвич – спецагент, и у него широкие полномочия, даже французы так просто от него не отмахнутся. Зато мы…

– Зато мы – при надобности – отмахнемся за милую душу, – довольно улыбнулся Виктор. – По-хорошему, на фиг он мне сдался…

– Не стоит это озвучивать, – тем не менее, полковник одобрительно кивнул. – Равно как и специально саботировать его просьбы. Он нам еще пригодится.

– Ага… – уныло кивнул Глинский. – Пока он нам пригодится, он нас же и употребит от души. Ну ничего…

Полковник смерил его насмешливым взглядом:

– Заткни-ка, генацвале, свое возбужденное самолюбие подальше… Знаешь, куда?

Глинский опешил. Он был уверен, что полковника тоже раздражает необходимость контактировать со сторонней спецслужбой – опыт показывал, что каждый в такой ситуации стремится выжать из партнера по максимуму, а поделиться по минимуму. И вдруг – подобная рекомендация.

– Как я уже сказал, делиться придется. На это, – Лежава ткнул пальцем вверх, – на это есть приказ свыше. А уж насколько подробно, смотри сам. Без фанатизма, конечно, но чтобы и стыдно не было за профнепригодность…

– Это у меня профнепригодность? – возмутился Виктор.

– Я так, к слову, – усмехнулся полковник. – Иди, генацвале, работай, солнце только встало. Кстати, вот еще, – он протянул сыну блокнот бледно-розового цвета с золотым обрезом. – Почитай на досуге.

– Что это? – спросил Виктор.

– Дневник Оксаны Кияшко, – ответил полковник. – Французы нашли в ее вещах. Переводом им, видно, лениво заниматься. Они нам его прислали – в качестве комплимента. Изучи при случае – мало ли что?..

Вернувшись в свой кабинет, Виктор кинул на стол документы, полученные от полковника. Сквозь прозрачный файл была видна фотография мертвой Оксаны. Плюхнувшись в кресло, Виктор в задумчивости разглядывал розовую записную книжку. Стоит ли сейчас начинать это грустное чтение? Времени у него в обрез. Но, открыв блокнот и пробежав несколько строчек аккуратного почерка прилежной ученицы, он уже не смог оторваться, пока не дочитал печальное повествование до конца, сбрасывая поступающие на его сотовый звонки.

21 июня 2010 года

Сегодня познакомилась с потрясающим парнем. Я помогла ему выбрать галстуки к рубашке. У него удивительные голубые, как летнее небо, глаза – и прекрасные зубы, что редкость. А еще от него обалденно пахнет…

Вечером мы пошли с ним в ресторан. Зря я не сказала ему сразу, что не люблю китайскую кухню. Когда он это понял, было поздно. Очень стало неловко… Он тактично посоветовал мне пельмени – самое, наверно, нейтральное из меню. Китайское сливовое вино не так уж и плохо. Кстати, он сразу заметил, что мне грустно. А я все думаю о Полине, и о том, могла ли я предотвратить ее смерть.

После ужина мы поехали к нему на дачу. У него дача не где-нибудь, а в Серебряном бору, двухэтажная, с гаражом. Нет, я все же полная идиотка…

Ванна с ароматом жасмина, шампанское… Никогда в жизни у меня не было ничего подобного. Я не устояла перед ним. Как же от него пахнет…

2 июля 2010 года

Олег увидел мой дневник. Улыбаясь, спросил, пишу ли я о нем. Я не стала скрывать, и он попросил взглянуть. Я замялась, он не настаивал. Но ночью я проснулась от звуков на кухне. Он смутился, когда я застукала его с дневником в руках – он читал, мне показалось, с большим интересом. Я не рассердилась, только испугалась, что прочитав, как сильно я его люблю, он потеряет ко мне интерес. Но Олег лишь сказал, что ему очень приятно. «Спасибо, что ты так любишь меня», – его слова. Спросил, кто такая Полина. Я ему рассказала. Он удивился, что моя подруга занималась столь сомнительным ремеслом. Спросил меня про какую-то Катрин. Кто она такая? Я не знаю ее и сказала ему об этом. Олег махнул рукой, типа, неважно. И еще указал на то, что я не всегда проставляю даты и время – он прав, конечно. Спустя несколько лет уже трудно будет вспомнить, когда что происходило. Постараюсь теперь быть внимательнее…

Как же мне плохо. Тошнит, голова кружится. Думала, беременна, но тест отрицательный. Опять звонил тот майор – как он меня достал. Рассказала Олегу, хотя меня просили ему не говорить. Он успокоил меня, сказал, что… ой, опять тошнит.

Не могу поверить, мой любимый, мой голубоглазый ангел – убийца и насильник! А ту женщину, Катю, он похитил – это какая-то ошибка, он не мог так поступить! Она же женщина его друга, Андрея. Я знаю Олега, он порядочный человек, у него обостренное чувство чести. Или мне кажется, что я его знаю? Еще они говорят, что он травил меня наркотиками, и поэтому мне было так плохо! Вранье, все вранье! А вдруг правда? Лучше не жить тогда!

Я вспомнила! Олег спрашивал меня о Катрин! Значит, он именно той самой Катей интересовался, когда читал мой дневник. Но почему он спрашивал о ней – меня? Ничего не понимаю. Неужели он действительно маньяк?

31 января 2011 года

Сегодня ко мне пришел странный человек, серый и молчаливый. Он сунул мне записку и исчез, не слушая вопросов. Когда я прочитала записку, у меня помутился разум. Она была от Олега. Боже, как я могла поверить мерзкой клевете? Мой любимый, мой бедный! Он просит, нет, он молит меня о помощи! «Ты – моя последняя надежда. Если ты тоже с ними, мне остается только умереть. Помоги. Я люблю тебя». Я должна ему помочь, я должна его спасти. Надо устроить ему побег. Но где взять деньги? У меня ничего нет. Ничего, кроме моей квартиры…

11 марта 2011 года

Деньги на исходе – еле хватило на то, чтобы снять комнату в жуткой дыре на окраине Питера. Но главное готово – документы, билеты. Послезавтра все кончится. Конечно, плохо, что ему понадобилось в Москву – лишнее время, лишние деньги. Но в последней записке ясная просьба, даже не просьба, а приказ – обеспечить билеты на «Сапсан». Можно было улететь прямо из Питера. Может, он хочет увидеться с той женщиной? Но это же чистое самоубийство… Нет, навряд ли, скорее всего, хочет встретиться с мамой, он так ее любит. Жаль, он не успел меня с ней познакомить. Господи, как не сойти с ума от тревоги за то время, что его нет рядом… Пойду куплю хлеба и молока, очень есть хочется. Поскорее бы уже все закончилось, и мы уехали. Париж, Париж… Почему именно Париж?..

25 марта 2011 года

Олег снял квартиру на улице Вожирар. Окна выходят на Люксембургский сад. Он говорит, что это одно из самых дорогих мест на Левом берегу. Не понимаю, зачем так безрассудно тратить деньги. Что все находят в этом Люксембургском саду? Облетевшие деревья, пожухлая трава, увядшие цветы. Из окна видно, как мамаши гуляют с детьми, люди наматывают круги по парку, с наушниками и пластиковыми бутылками эвиана… Студенты с вином и неизменными багетами сидят на металлических, выкрашенных в зеленый цвет стульях вокруг фонтана. Все чем-то заняты, кроме меня.

Все еще сижу дома, уже мутит от четырех стен. По-моему, безумно раздражаю Олега. Он отсутствует целыми днями. Чем он занимается, интересно?.. Когда возвращается, злится на меня. Конечно, не очень ему приятно видеть мое унылое лицо. Но ничего не могу с собой поделать.

Попыталась познакомиться с соседкой с третьего этажа. Мой школьный английский она не поняла, посмотрела как на умалишенную. И побежала по своим делам. У всех дела. Нашла в Интернете самоучитель французского языка. Какой же он сложный! Эти неправильные глаголы – их тьма, и все спрягаются, как им хочется. Похожи на самих французов. Сказала об этом Олегу – в кои-то веки он смеялся. Пообещал помочь мне с французским. Когда, интересно? Уходит – я еще сплю, приходит – я уже сплю. Одни обещания…

4 апреля 2011 года

С утра он был крайне раздражен и велел заняться чем-нибудь – в достаточно резкой форме. Посоветовал сходить в музей. Скорее приказал, чем посоветовал. Терпеть не могу музеи. Но придется сходить. Выдал мне кредитку. Сказал, могу тратить в бутиках, сколько хочется. Но я не хочу ни в музей, ни по магазинам. Я так соскучилась по маме… Хочу домой! Или, если уж я обречена жить в этом чужом городе, то чтобы Олег находился рядом не только ночью, когда, уставший, он поворачивается ко мне спиной, словно я опостылевшая жена…

Та женщина… Олег остолбенел тогда в Шереметьево, когда увидел ее…

Сегодня обошла…

И что все находят в Моне Лизе? Страшная, зеленая какая-то…

Сегодня Олег опять застыл с остановившимся взглядом. Он слушал «Дидону и Энея» – в который раз! Почему эта музыка для него так много значит? Неужели он опять вспоминает ту женщину?.. Да как я могу быть столь наивной? Все вокруг только и говорили о том, как он любит эту Катрин, а я отказывалась верить, да что там – не хотела, изо всех сил упрямо отвергала даже мысль о его любви к другой. Нет, не может быть! Он просто устал, все еще можно вернуть, я буду счастлива с ним!

1 января 2012 года

Самый печальный Новый год в моей жизни. Даже когда я знала, что он тюрьме, мне не было так больно. Мы отправились отмечать в дорогой ресторан, все вокруг смеялись и веселились, и только за нашим столиком было похоронное настроение – словно не праздник, а поминки. Разговоры о Москве – табу, когда я начинала: «А помнишь, в Серебряном бору…» у него становилось такое лицо, что мне хотелось встать и убежать из ресторана. Даже танцевать меня не пригласил. Вернулись домой часа в два, и легли спать.

Но я не выдержала и разбудила его около четырех утра. Я прильнула к нему, обняв обеими руками, и стала целовать его спину. Он сразу проснулся, и как же он напрягся – я всем телом ощутила. Но прошло еще какое-то время, прежде чем он повернулся ко мне. Боже, лучше б не поворачивался! Он исполнил «супружеский долг» тщательно и равнодушно, а потом опять отвернулся и заснул. За все время он не произнес ни слова, будто я резиновая кукла.

5 января 2012 года

Осмотрела весь Лувр – ну, или почти весь. Полгода ежедневных посещений, кроме вторника, выходного дня. Обошла музей импрессионистов – два месяца. Я побывала во всех бутиках, которые только можно найти в округах с первого по девятый… Но мне одиноко, и я несчастна. Надо бежать отсюда. Надо возвращаться в Москву. Но как ему об этом сказать? Как мне его оставить? Но я больше не могу выносить его равнодушия…

На днях мне приснился сон – словно стою на краю пропасти, дна нет, а лишь густая белая дымка клубится под ногами. Я чувствую присутствие Олега за спиной, поворачиваюсь и вижу его голубые глаза – пустые и неживые. Я хочу позвать его, но язык отказывается повиноваться. Он делает еле уловимое движение, и я лечу в эту пропасть, лечу, лечу, лечу. Я проснулась от собственного крика, обнаружив пустую подушку рядом с собой. Полвторого ночи, а Олега нет было – он даже не позвонил! Тут хлопнула входная дверь, и спустя минуту он заглянул в спальню. «Почему не спишь? – холодно спросил он и, не дождавшись ответа, прикрыл дверь поплотнее – с внешней стороны. Мне хотелось плакать от обиды и собственного бессилия…

31 января 2012 года

Слава богу! Как хорошо, что я решилась! Олег выслушал меня спокойно и терпеливо. Когда я замолчала, в его глазах стояли слезы. А в голосе звучало неподдельное раскаяние.

– Моя дорогая… – начал он, – я очень виноват перед тобою. Я совсем тебя забросил. Дай мне еще несколько дней, я окончательно развяжусь с делами, и мы куда-нибудь поедем вместе. Хочешь в Нормандию? Хотя нет, там сейчас промозгло и сыро. Мы поедем в Ниццу. Там тепло и все зеленое. Магнолии и пальмы. Хочешь?

– Ты правда поедешь со мной в Ниццу? – тут я расплакалась, как дура. Но это были уже совсем другие слезы – светлые слезы облегчения.

– Ну, и чего ты ревешь? – он протянул мне платок. – Ну-ка, вытри.

– Я думала, я тебе надоела. Сижу тут, небо копчу…

– Что ты коптишь? – засмеялся Олег. – Не смеши меня. Итак – потерпи неделю. Договорились?

Ночью он был как никогда нежен. Как мне хочется верить ему, все мое существо отвергает даже мысль, что я Олегу больше не нужна. Но я не могу забыть выражение его лица, когда он смотрел на нее. Та женщина. Та женщина, Катрин – что он нашел в ней? Разве она была с ним в минуту беды и скорби? Разве она доказала ему свою преданность и любовь, как доказала я? Да, на мгновение утратив веру в него, я посмела быть несправедливой – а ведь Олегу так досталось! Не каждый вынесет обвинения в страшных убийствах, да еще когда лучший друг в припадке ревности ломает тебе шею. Оболганный и опозоренный, он лежал в тюремной больнице и все отвернулись от него, и даже я оказалась так наивна, что чуть не поверила тем ужасам, которые о нем рассказывали. И вот – я чуть снова не предала Олега, бросив одного, без единого человека, кто б его любил, и кто б ему верил. Как малодушна я и как благороден он, все понимая и все мне прощая…

12 февраля 2012 года

Он изменился и снова стал тем Олегом, от которого я потеряла голову, когда застегивала на нем синюю шелковую рубашку в примерочной кабинке. Завтра мы уедем, а сегодня он назначил мне свидание в странном месте – музее Клюни, в зале со средневековыми шпалерами. Это в двух шагах отсюда – пять минут пешком по улице Racine. «Тебе надо ее увидеть. Эта дама так на тебя похожа. Я подумал об этом при нашей первой встрече. В ней твоя строгость и твое очарование».

La Dame à la licorne. Дама с единорогом. Я заглянула в Википедию. Символ непорочности и чистоты – значит, Олег еще считает меня чистой и невинной, несмотря на все мои проступки. Может, он все же любит меня и я терзаюсь напрасно? Конечно, конечно, любит! Эти слова – как серебряные колокольчики. Сегодня я должна постараться – пусть видит, какая я красивая и пусть гордится мною.

Олег запретил мне стричься. Наверно, он прав – с шиньоном гораздо женственней. Надену белое кашемировое пальто – Олег сам его покупал. У него великолепный, даже изысканный вкус, и пальто роскошное. Я в нем выгляжу потрясающе. Сколько времени потеряно зря из-за того, что я не умею держать себя в руках. Но чемоданы упакованы, завтра утром мы уедем в Ниццу и неизвестно, когда вернемся в Париж и вернемся ли вообще. Хорошо бы снова приехать сюда в мае, когда все цветет. И может, тогда я смогу полюбить этот город, который возненавидела от одиночества и ревности… Все, дневник, убираю тебя в чемодан. Мне пора.

Начало марта 2012 года, Лондон

Катрин лениво ковыряла ложкой овсяную кашу, которую Тереса исправно стряпала, искренне желая приготовить максимально английский завтрак, невзирая на протесты хозяйки. Катрин терпеть не могла овсянку, тем более, сваренную на воде, но послушно давилась ею – она очень боялась обидеть служанку. У Катрин никогда не было прислуги, и она не знала, как следует отдавать распоряжения. Она вообще не понимала, зачем Сергей нанял эту шумную девятнадцатилетнюю пуэрториканку, которая вела себя так, будто именно она хозяйка в доме. Катрин не без облегчения сложила с себя рутинные обязанности по готовке и уборке, но иногда Тереса ее раздражала, как раздражает стройка за окном.

И вот Катрин меланхолично глотала ненавистную кашу с тупой мыслью: сейчас ее муж отправится на работу, и ей придется чем-то себя занимать. Как правило, эти раздумья заканчивались бездарной тратой денег в магазинах. Продавцы в бутиках в районе Оксфорд-стрит уже привыкли к ней и радушно приветствовали красивую темноволосую, с неизменно грустными глазами, женщину.

Послышались шаги, и на кухне появился Сергей, на ходу завязывая галстук и как всегда раздражаясь, поскольку у него ничего не получалось. Катрин, оторвавшись от овсянки, стала помогать ему. Он с удовольствием принял ее помощь, задирая свежевыбритый подбородок. Когда, наконец, галстук был побежден, он благодарно поцеловал ее в нос и сел к столу.

– Буду поздно, – Сергей торопливо жевал яичницу с беконом. Овсянку он ненавидел примерно так же, как и жена, но, в отличие от Катрин, Тересу не боялся и игнорировал кашу – словно ее на столе и не было.

– Поздно? – отозвалась Катрин, возвращаясь к своей тарелке. – Мог бы и не сообщать, что придешь поздно. Вот если б ты вернулся рано – это стало бы событием, достойным англосаксонских хроник… Надо будет придумать комментарий, – она воздела глаза к потолку. – А на первой неделе по Пасхе прискакал досточтимый рыцарь к возлюбленной жене не в кромешную ночь, а при солнечном свете, и вышла она ему навстречу, и узнала его, и вознесла молитву, и устроила в честь его пир… Не, пир не обещаю.

– Смешно, – кивнул Булгаков, – но до Пасхи далеко, поэтому время на готовку у тебя есть. Катрин, – он решительно отложил вилку и перестал жевать. – Вчера меня вызывал Грегори.

– Грегори – who[26]?

– Не «who», а директор больницы. Он спросил, буду ли я продлевать контракт. Попечительский совет заинтересован во мне и…

– Нет! – Катрин энергично замотала головой с такой силой, что наспех собранные в узел волосы разметались по спине. – Все, не могу больше. Я хочу домой.

– Хватит ныть, – отрезал Булгаков. – Катрин, ты взрослый человек, а ведешь себя, как ребенок. Здесь хоть какая-то гарантия стабильности, а что нас ждет в России? Идиотская политика… бесконечные кризисы…

– Хочу домой, – упрямо повторила Катрин. – Я сыта туманным Альбионом по горло. Ненавижу Англию.

– Хочешь пойти работать? – вдруг спросил Сергей. – Я бы мог узнать…

– Работать – кем? Секретаршей в офис? Не хочу. Я бы, может, переводами занялась, но где их взять? И вообще, пока здесь получишь разрешение на работу – облысеешь.

– Было бы желание, – пробормотал Сергей под нос, но Катрин его бубнеж услышала и завелась:

– Не думай, что я мучаюсь от безделья…

– Я не думаю, – быстро вставил Сергей.

– Думаешь, – проворчала она. – Точно, думаешь. Так вот, дорогой! У меня дома дел полно. Тереса, мне, конечно, помогает, но…

У Булгакова мелькнула нехорошая мысль, что, слава богу, Тереса в силу языкового барьера не поняла сего наглого заявления, что она помогает хозяйке, у которой, оказывается, «дел полно». Катрин слонялась из угла в угол целыми днями, а пуэрториканка вздыхала с облегчением, когда леди куда-нибудь уходила и переставала ей мешать.

– Ладно, – Сергею совершенно не хотелось спорить с женой, и поэтому он, поднявшись из-за стола, чмокнул ее в макушку. – Я все понял. Ты хочешь домой.

– Именно, – мрачно констатировала Катрин, глядя, как закрывается за ним дверь.

Итак, он снова ушел. Изо дня в день – одно и то же. Она провожает его на работу, он целует ее – она чувствует нежность, которой истекает его поцелуй – но все же он уходит, чтобы вернуться очень поздно. И вновь она целый день будет одна – Тереса не в счет.

С юности привыкнув быть окруженной друзьями и, чего уж кривить душой – быть в центре внимания своей небольшой компании, Катрин изнывала от одиночества в ненавистном Лондоне. Англию она терпеть не могла, а особенно англичан – тщеславных, косных и жестоких. Она промаялась несколько месяцев, но теперь все чаще заводила разговор о возвращении в Москву, о чем Булгаков не хотел и слышать. Катрин, задаваясь вопросом о причине его стойкого нежелания покидать Лондон, возмущенно отметала простое объяснение, что его держат в этом противном городе материальные факторы – хотя зарплата Сергея в Королевском госпитале, значительно превышала московскую. «Он и в Москве не бедствовал: одевался прилично, – сердито думала Катрин и вспоминала булгаковскую «Audi»: – и на тачке неплохой катался».

В глубине души Катрин понимала – не просто так Булгаков увез ее далеко от Москвы и упрямо отказывается возвращаться. Не только ее, видимо преследовал образ одержимого убийцы. Если Катрин сама просыпалась от одного и того же кошмара – она, распятая словно великомученица на грубом деревянном щите, прощается с жизнью в душной спальне коттеджа с наглухо закрытыми и зашторенными окнами – так, вероятно, и Сергея преследовали во сне страшный хруст костей и ощущение обмякшего тела. Сергей никогда не говорил об этом, но Катрин ловила его остановившийся взгляд – да, ему, конечно, тоже было нелегко. Необъяснимо, но у Катрин в такие мгновения возникало щемящее чувство вины, только она понять не могла – перед кем? И почему? Наверно, любовью возможно излечить самые глубокие раны, которые, казалось бы, обречены кровоточить до самой смерти. Но возможно ли любовью исцелить раны, нанесенные любовью?

Катрин встряхнула головой. Сколько раз она запрещала себе вспоминать об ужасных событиях почти двухлетней давности. Подумать только – как мало времени прошло, а словно минула вечность. Наверно, Сергей правильно поступил, когда увез ее из Москвы: смена обстановки была полезна измученной женщине. Но почему, почему именно сюда? Катрин мучительно тосковала в этой стране – несмотря на то, что всю сознательную жизнь учила ее язык, преподавала его, переводила, изучала историю и культуру. И, видимо, именно поэтому – не любила, так как хорошо ее понимала, не обманываясь английской вежливостью и пунктуальностью, которые, впрочем, давно уже превратились в обветшалые стереотипы.

Она достала вибрирующий смартфон из кармана джинсов.

Номер какой-то незнакомый – кто бы это?

– Не узнала?..

– Аня, – прошептала Катрин, – Аня, ты?

– Представь себе, – Катрин не отвечала и Анна поинтересовалась:

– Ну, и долго молчать будешь?

Катрин перевела дух: – Не могу поверить… Мы не разговаривали с тобой почти два года.

– Полтора, – уточнила Анна.

– Да, – прошептала Катрин. – Мне тебя не хватало.

– Могла позвонить, – вполне резонно заметила Анна, но в ее голосе не звучало упрека.

Катрин сглотнула ком в горле: – Не могла, – проговорила она. – Я даже сама с собой говорить не могла.

Анна ответила не сразу: – Понимаю тебя. Я чувствовала то же самое. Словно весь мир – мой враг.

– Да, да, – Катрин кивнула. – Но я все равно скучала по тебе.

– И я, – уронила Анна, – Приезжай ко мне. Хоть на несколько дней.

– К тебе? – растерялась Катрин. – К тебе – это…

– Сюда, в Париж, – перебила ее Анна. – Хочешь?

Хочет ли она?!! Что за странный вопрос! Катрин даже подскочила:

– Очень хочу! Но я должна поговорить с Сержем.

– Конечно, он тебя отпустит, – сказала Анна. – Поплачет и отпустит.

– Мальчики не плачут. Серж и виду не подаст, что не хочет меня отпускать.

– И что?

– Ничего, – ответила Катрин. – Я же не в плену здесь. Виза у меня есть. Возьму билет на Eurostar и приеду. Завтра.

Она даже не ожидала, что так обрадуется.

Бросив смартфон на диван, Катрин закружилась по комнате. Этот звонок – как свалившийся внезапно долгожданный подарок. Анна была ее любимой – и единственной подругой. В последнее время Катрин все больше и больше мучила совесть – зачем, почему, как получилось, что они так отдалились друг от друга? До событий того проклятого, смертельно жаркого лета, не проходило и нескольких дней, чтобы они, как минимум, не созвонились, и не поболтали, обмениваясь последними новостями и сплетнями, перемывая кости знакомым и, чего греха таить, своим мужчинам. Катрин так не хватало Анны – ее рассудительности и мудрости в житейских вопросах, которые саму Катрин, взбалмошную и нервную, всегда ставили в тупик. Но чем дальше утекало время, тем более неловким Катрин казался простой алгоритм действий – снять трубку, набрать номер и позвать Анну к телефону, а то и того проще – позвонить подруге на мобильный, и та сразу ответит ей. Но что ей скажет Катрин?

Но теперь эта неприятная дилемма больше перед ней не стоит. Она поедет в Париж, они поговорят, и между ними исчезнет тягостная недосказанность. Пускай они теперь живут в разных городах, даже разных странах – для родственной души это неважно, главное – знать, что тебя любят и понимают. А что Анна поймет ее, Катрин не сомневалась ни секунды…

В это время Булгаков у себя в кабинете перед монитором просматривал истории болезней своих пациентов. Он в задумчивости грыз колпачок ручки. Пора сдавать отчет, а у него, как всегда, ничего не готово. Он ненавидел бумажную рутину, пусть даже и в электронном виде. В принципе, все рутину он мог поручить ассистентам. Но Сергей придерживался золотого правила: «хочешь, чтобы было сделано хорошо – сделай сам». Не то, чтобы он совсем не доверял своей команде – все они были отличными врачами, прошедшими суровый отбор. Но это были результаты его работы – ежедневной, тяжкой, кропотливой.

Фоном Булгаков слышал посторонний звук – нудный и раздражающий, но до него, поглощенного отчетом, не сразу дошло, что там жужжит в кармане халата. Он взглянул на экран – Катрин.

– Ты почему трубку не берешь? – проворчала она.

– Слился в экстазе с работой, – честно ответил он. – А ты меня отрываешь.

– Удели жене минуту! – теперь ее голос был весел, совсем не похож на то нытье, которым она проводила его утром. – У меня к тебе дело.

– Давай свое дело, – сдался он. – Если оно не может подождать до вечера.

– Анна пригласила меня в гости, – радостно объявила Катрин. – Можно я съезжу к ней дня на три?

Булгаков замер. Она хочет уехать? Оставить его одного? На сколько, она сказала, дней? Три, тринадцать, тридцать? На три года? На всю жизнь?

– Ты уезжаешь? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно.

– Хочу повидаться с Анной, – терпеливо объяснила она, поняв смысл его вопроса. – Я не видела ее долго.

– Я в курсе, – пробурчал он.

– Ну так что? – в ее голосе чувствовалось желание умаслить его как-нибудь. – Можно я поеду?

Булгаков искренне удивился.

– Ты спрашиваешь моего разрешения?

– Конечно, – улыбнулась она. – Ты же мой муж.

Он словно увидел ее улыбку, и на него нахлынуло внезапное ощущение счастья. – И как я тут без тебя, – проворчал он. – На сколько ты уедешь?

– На три дня. Можно? – снова робко спросила она.

– А остановишься где?

– В отеле.

– Может, тебе у Анны остановиться? – он безнадежно вздохнул.

– Значит, можно? – обрадовалась Катрин. – Я бы остановилась у Анны, но она сама в гостях. Жики, наверно, дама милая…

– Она своеобразная, – буркнул Сергей, вспомнив старую диву.

– Ну вот! Поэтому лучше я в отеле остановлюсь, – и, после мгновенной паузы, добавила. – А знаешь, я подумала, что…

– Что?.. – спросил он.

– Может, ты приедешь в Париж в пятницу вечером? – несмело проговорила Катрин. – Как было бы славно…

Булгаков мечтательно зажмурился. Проснуться с Катрин в Париже, вдвоем – разве мог он об этом грезить еще два года назад?

– Конечно, я приеду, – сказал он, еле сдерживая восторг в голосе.

– Отлично, – радостно чирикнула она. – Я сразу возьму для тебя билет на вечер пятницы и для нас обоих обратный на вечер воскресенья. Или на утро понедельника?

– Мне в восемь надо быть в клинике, – с сожалением сообщил он. – Так что давай остановимся на вечере воскресенья. Люблю тебя…

– Целую… – она повесила трубку.

С ним ли это происходит?.. Булгаков со счастливой улыбкой бросил отчет и потянулся. И лишь теперь у него мелькнула тревожная мысль – не поступает ли он неосторожно, отпуская ее одну? Вдруг… а что, собственно, вдруг? Его страх за Катрин уже переходит в паранойю. Она и так заперта здесь, как в клетке – он прекрасно видит, как Катрин рвется на свободу, словно птица, задушенная неволей. Пусть поедет, развеется – в конце концов, она будет там не одна, а с Анной и железной Жики. Старая тангера не допустит никаких неприятных неожиданностей. А потом они проведут с Катрин уик-энд dans cette ville de l'amour[27].

Сергей снова, уже с большим воодушевлением, занялся отчетом. Но ему удалось поработать не более четверти часа. Его вновь оторвал от дела телефонный звонок.

– Булгаков, слушай внимательно, – голос Глинского был отрывистым и деловым. – Он зарезал Оксану Кияшко в одном из парижских музеев. И пропал. Его уже ищет ФБР, французская уголовка на ушах стоит… Он не оставляет следов за собой – только трупы. Его почти накрыли в феврале в Париже, но ему удалось скрыться.

– Как такое может быть? – желчно спросил Сергей. – Как его могли упустить?

– Исчез, сука, словно сквозь землю провалился.

– А ФБР тут с какого боку?

– По его старым грехам. Помнишь, я рассказывал, что он убил девушку в пятнадцать лет?

– Смутно. Но все же у меня в голове не укладывается – как можно исчезнуть бесследно, да вдобавок, когда тебя ищут полиция и спецслужбы? Я думал, только у нас бардак.

– Не обольщайся, – хмыкнул Виктор. – Везде одно и то же.

– А ты уверен, что он не в Англии? – спросил Булгаков с тревогой. Конечно, он боялся не за себя, а за жену. Слишком дорогой ценой она ему досталась.

– Уверен. Не рискнет он сунуться через британский паспортный контроль. Хоть какая-то польза от их упертости. Не сомневаюсь, в Европе его уже нет. Сейчас там для него слишком опасно.

– А Анна? Она в Париже. Ее предупредили?

– Нет. Но за ней наблюдали.

Глинский был немногословен…

– Наблюдатели, – разозлился Сергей. – Девчонку-то эту как проморгали твои наблюдатели?

– Да откуда мы знали, где она? Только когда нам прислали фото, мы смогли ее опознать. Они жили там как Дмитрий и Ксения Буяновы. Скорее всего, она решила его оставить, и он ее убил. Эстет долбаный – в музее, прикинь?

– Вполне в его духе, – злобно проворчал Булгаков.

– После этого он бросил все – вещи, документы – и исчез. Да еще клошара дохлого французам подкинул.

– Значит, он достал себе новые документы, – произнес Булгаков с досадой. – И, вероятно, надежные.

– Не сомневаюсь, – отозвался Глинский. – Сто пудов, он уже в Москве.

– Зачем ему в Москву? Ему нужна Катрин.

– Не только. Ему нужен и твой бывший приятель Орлов. Рыков не угомонится, пока его не прикончит. Потом примется за Катрин. Так что сидите там и сюда не суйтесь. Никаких отпусков и каникул, ты меня понял? Внимательно следи за женой и никуда ее не отпускай! А то не миновать беды.

– Нельзя ли объяснить поподробнее, господин майор, – вымученно попросил Сергей. Голос в трубке рявкнул “Нельзя!”, и связь прервалась. Булгаков бросил взгляд на часы – если разница с Москвой три часа, то, скорее всего, Глинский звонил с работы. Чем он там занимается, черт возьми? Штаны просиживает? Потом, через эти никчемные мысли пробилась еще одна – более-менее здравая. Он только что разрешил жене ехать в Париж – именно туда, куда ей ехать нельзя ни в коем случае. Но как ей сказать об этом? «Дорогая, я, твой самодур-муж, передумал»? Она не просто расстроится – она возмутится, обидится и, по большому счету, будет совершенно права. Он же не сможет привести ей доводы в оправдание своего нелепого и надуманного запрета…

Он положил на стол телефон, за который уже взялся с намерением позвонить жене и наложить вето на эту поездку. Нет, так нельзя. В конце концов, Виктор сказал, что Рыкова, скорее всего, в Париже уже нет. Пусть едет. Катрин любит Париж.

Закинув в отель скромный багаж – небольшой дорожный саквояж – Катрин отправилась прямиком на улицу Жирардон.

– Я много о тебе слышала, – Жики окинула одобрительным взглядом фигурку Катрин, затянутую в черный костюм, ее темные волосы, убранные в длинный хвост. – Красивая, да…

– Очень красивая, – засмеялась Анна, обнимая подругу. – Как же давно я тебя не видела!

Последний раз они встретились в ноябре того страшного года, в Шереметьево, куда Булгаков привез Катрин, чтобы проводить Анну, улетавшую в Париж вместе с Жики. Инвалидное кресло толкала сиделка, а Анна, тихая и печальная, с безжизненным взглядом мало отличалась от самой Катрин, в темных глазах которой тлела, казалось, вся мировая грусть. С Жики ей, однако, познакомиться не довелось – та ушла улаживать какие-то формальности. Прощание вышло натянутым – словно им нечего было сказать друг другу. Они обнялись, и в этот момент Катрин показалось, что они прощаются навсегда. Сергей поспешил ее увести, и Катрин не возражала. Он подошел, чтобы поцеловать Анну в щеку, и та погладила его по светловолосой голове. Сергей пожелал ей счастливого пути и, обхватив Катрин за поникшие плечи, увел ее прочь, чувствуя, что еще немного – и не миновать ей нервного срыва. Он ощущал ее состояние буквально кожей – со стороны казалось, что она безразлична ко всему происходящему вокруг.

В ту минуту Анна так и подумала, и только в Париже начала понимать, какой мукой скручена была душа ее подруги. Анна не знала, что потом, в машине, прижавшись к плечу Булгакова, Катрин рыдала отчаянно и безнадежно. Сергей остановился у обочины, дабы не врезаться в мачту освещения или не вылететь на встречку – так его ломало от любви и нежности к ней. Он гладил ее по голове, не говоря ни слова. Потом прижался губами к волосам: «Катрин, – шептал он, – не плачь. Любимая моя, не плачь, все уже в прошлом. Все забудется». Но сам не верил в то, что говорил… Он все еще жил у нее за стенкой.

И вот, Катрин вновь со своей подругой. Ничего не забылось – но они снова вместе.

– Как я рада, что ты приехала, – сказала Анна. – Остановишься у нас?

– Конечно, остановится, – сказала Жики.

Они пили кофе в гостиной Жики. – Пообедаем в городе! – заявила старая тангера и обратилась к Анне. – Деточка, ты такси вызвала?

– Да, вызвала. Обещали через полчаса.

– Полчаса! – возмутилась тангера. – Совсем таксисты обнаглели! За четверть часа я пешком до Сен-Лазара[28] дойду… Деточка, – теперь она уже обращалась к Катрин. – Где твои вещи?

– Я не успеваю за вами, дамы, – растерялась Катрин. По-французски она говорила сносно, понимала хуже, а уж смысл «bavardage» [29]Анны и Жики не улавливала вовсе.

– Ты остановишься у нас? – повторила по-русски Анна. – Где твой чемодан?

– О нет! – воскликнула Катрин. – Не хочу никого стеснять. Я забронировала номер в отеле на Ле Аль[30]. Мои вещи уже там. А Серж должен приехать вечером в пятницу. Три дня я вольная птица.

– Охота жить в клоповнике, – проворчала Жики, но спорить не стала.

Катрин улыбнулась:

– Ну, это не совсем клоповник. Просто маленький отель.

– В этом городе только Ритц – приличный отель, – фыркнула Жики. – Но как хочешь. Я рада, что твой муж приедет. Он у тебя красавец и большой умница.

– Слишком большой, – фыркнула Анна.

Катрин с гордостью просияла. Оказывается, приятно, когда хвалят твоего мужа. Да еще такая непростая дама, как Жики. Та продолжала:

– А вечером мы едем в Оперу.

– Я смотрю, культурная программа уже продумана, – засмеялась Катрин. – Но у меня ничего нет для Оперы – я не рассчитывала на выходы в свет. У меня с собой пара брюк, юбка и несколько водолазок. Сойдет?

– Так я и знала! Нет, это не годится, – заявила Жики. – Сейчас поедем, купим тебе платье. Лишним не будет. А что повесить на шею или в уши – я тебе одолжу.

– Мерси, – кивнула Катрин. Она пришла в восторг. Как, оказывается, она закисла в Лондоне, сидя, как проклятая, на Куинс-гейт!

Втроем они совершили набег на улицу Фобур Сент-Оноре[31] и Катрин купила восхитительное платье из черного шелка, полностью открывающее ее совершенные плечи. Выглядела она в нем потрясающе. «Жаль, Булгаков не увидит», – с искренним сожалением подумала она и озвучила это вслух, когда вместе с Анной зашла пообедать в LaDurée[32], близ Мадлен[33]

Поднявшись на второй этаж, они заказали бутылку розового вина и с удовольствием вытянули уставшие ноги. Жики бросила их у входа и, поймав такси, укатила домой под предлогом, что устала, а на самом деле – желая дать им поговорить после долгой разлуки.

Итак, Катрин вздохнула: «Увы, Серж не увидит меня в этом платье».

– Увы? – насмешливо удивилась Анна. – Ты считаешь, у Сержа перестала от тебя кружиться голова? Требуются взбадривающие меры?

– Такие меры никогда лишними не бывают, – серьезно ответила Катрин. – Нечего ему расслабляться.

– Осторожнее, Катрин, – благоразумно заметила Анна. – Главное – не перегни палку. Ты склонна терять чувство меры. Серж…

– Я поняла, – быстро ответила Катрин. – Но Серж – не Орлов. Я же говорю не о том, чтоб он взорвался от ревности неизвестно к кому, а просто, чтобы он увидел… какая я красивая, – она мило улыбнулась.

– Это вовсе не проблема, – Анна улыбнулась в ответ. – Вечером сфотографирую тебя во всей красе в ложе, и мы отправим фото твоему рыцарю.

– Да… – задумалась Катрин. – Тогда он не станет ждать до выходных, а примчится прямо завтра. Хотя нет, не примчится. Работа превыше всего…

– Так и должно быть. Зачем тебе мужчина, который трется подле твоей юбки? Он должен возвращаться поздно, покрытый дорожной пылью, с добычей у седла…

– Да, наверное. Но как же мне надоело сидеть одной дома…

Анжуйское вино долины Луары цветом напоминало розовый кварц в кольце на безымянном пальце Анны.

– Вкусно, – Катрин с удовольствием сделала глоток и добавила: – Как здесь хорошо… И как же мне там плохо. Собаку, что ли, завести?.. Не люблю я собак, но хоть поговорить с кем будет… Или кота.

– Займись испанским, – посоветовала Анна, – ты говорила: у тебя горничная испанка.

– Пуэрториканка. Она не хочет говорить по-испански. Ей, видите ли, практиковаться в английском надо! Она от меня уйдет, если я начну с ней по-испански говорить, и придется мне англичанку нанимать.

– Н-да… А ты их терпеть не можешь. Замкнутый круг получается. Но тогда выход один – надо тебе ребенка завести.

– С ума сошла, – фыркнула Катрин. – Какая из меня мать?

– Самая настоящая, – Анна оказалась настойчива. – Ничуть не хуже любой другой. Булгаков бы обрадовался.

– Не уверена, – мрачно молвила Катрин, – совсем не уверена…

– Почему? – удивилась Анна. – Как странно. Он так тебя любит. Он должен мечтать о ребенке. Ну хотя бы, чтоб привязать тебя покрепче.

– Сомневаюсь, – рассеянно уронила Катрин.

– Мне показалось? – Анна прищурилась. – У тебя какие-то сомнения на его счет?

– Сомнения? – переспросила Катрин. – Нет. Но иногда мне страшно становится. У Сержа бывает такое выражение лица, словно он где-то далеко от меня. О чем он в такие моменты думает – я понятия не имею. Но не обо мне – это точно. И еще – я его совсем не вижу. Он все время на работе. Работа, работа, работа! Я уже ненавижу эту его работу. Нет, как тебе нравится – он там жизни спасает, а я – желчью исхожу…

– Я бы употребила словечко покрепче, – заметила Анна. – Но не уходи от темы – что-то мне выражение твоего лица не нравится. Выкладывай…

– Да нечего выкладывать… Я совсем не уверена, что ему нужен этот ребенок! Он молчит, ничего не говорит. И знаешь, о чем я думаю?

– Ну-ну, – заинтересовалась Анна. – Что ты там еще себе нагородила? Ты это любишь.

– Зря иронизируешь. Думаю, он хочет, чтобы я принадлежала ему и только ему. Если родится ребенок – Серж автоматически отодвинется на второй план. Наверно, он этого боится.

– Так я и знала! – Анна засмеялась. – Очередная ерунда.

– Не ерунда, – возразила Катрин. – Я так боюсь, что он меня бросит. Если только у него появятся сомнения на мой счет…

– Сомнения? Бросит? – Анна всплеснула руками. – Именно ерунда! Ведь ты его любишь?

– Люблю. Но почему ты спрашиваешь? Не веришь, что я его люблю? Анна удивилась:

– Не верю? С какой стати мне тебе не верить? С какой стати тебе меня обманывать?

– Ни с какой, – Катрин закусила губу и вновь повторила: – Я его люблю.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Анна успокаивающе. – И именно поэтому думаю, ребенок – то, что тебе нужно. Займешь себя, а то ты, по-моему, от безделья маешься. Катька, да не гневи ты бога! Серж обожает тебя, ты его любишь – что тебе мешает? Да и возраст, извини за бестактность…

– Ага… – проворчала Катрин. – Сама-то ты с этим не торопишься…

И осеклась, заметив, как изменилась в лице Анна.

– Прости. Не хотела быть грубой.

– Ничего, – вздохнула Анна. – Все правильно. Только знаешь, семья, дети – все это не для меня. У меня, наверно, уже никогда не будет ничего подобного…

– Ты окончательно порвала с Антоном? – спросила Катрин прямо и сразу же пожалела о вырвавшемся вопросе, потому что глаза у Анны стали совершенно несчастными. В этот момент официантка принесла их заказ – два омлета с трюфелями. Анна поковырялась вилкой в омлете, искоса посматривая на Катрин, расстроенную и смущенную…

– Я не рвала с ним. Просто уехала.

Катрин криво усмехнулась:

– Ну конечно! Просто уехала! Сбежала, скажи честно.

– Зачем мне бежать от него? – тихо спросила Анна, опуская глаза.

– Наверно, есть причина? – Катрин вопросительно взглянула на подругу поверх бокала с вином. – Ну?..

Анна набрала побольше воздуха.

– Ты знаешь?..

– Знаю, – прямо ответила Катрин. – Но не уверена, что из того, что я знаю – правда.

– Что именно ты знаешь? – спросила Анна.

Катрин колебалась. Как такое произнести? Она боялась оскорбить Анну чудовищным обвинением. Но Анна демонстративно ждала, и поэтому Катрин, наконец, выпалила:

– Я знаю, ты была с Мигелем. Но не уверена, правда ли это.

– Правда. Мы были вместе – один раз. В ту страшную ночь, у нас дома. Антон спал, а я пошла к Мигелю в кабинет. Можешь меня презирать.

Растерянная Катрин молчала, не зная, как комментировать это признание. Уж так, как воздалось Анне за ту единственную ночь – так впору расплатиться за всю жизнь, проведенную в оргиях и разврате. Наконец Катрин заговорила.

– Кто я, чтобы презирать тебя? Раз ты к нему пошла, значит, по-иному не могла. Мне в это трудно поверить, но… – она колебалась, опасаясь, что Анна сочтет ее слишком категоричной. Омлет безнадежно остывал, и Катрин, чтобы взять паузу, ткнула в него вилкой и стала лениво жевать.

– Молчишь, – прошептала Анна. – Да, такое понять трудно. Но откуда ты узнала? Кто тебе сказал?

Катрин смогла выдержать испытующий взгляд подруги. Какой смысл ей скрывать?

– Он… Рыков мне сказал, – она сглотнула ком в горле – то ли кусок омлета, то ли сгусток горя. – Прости.

– Зачем?!

Катрин не могла признаться подруге, что стала невольной свидетельницей ее мучений. Демонстрируя, словно un chef-d'œuvre du cinéma[34], как он измывался над ее подругой, Рыков, казалось, испытывал подлинную гордость. Он говорил про Анну отвратительные вещи, но, скорее всего, это было ложью – он хотел оправдать свое преступление, хоть как-то обелить себя перед Катрин. Анне будет невыносимо слушать – такую боль она не заслужила. Тем временем Анна требовательно повторила:

– Но зачем он рассказал тебе? С какой целью?

– Он пытался оправдаться передо мной. Я назвала его гнусным убийцей, упырем или еще как-то, не помню уже – все в кровавой пелене. Это случилось примерно за час до того, как он… попытался убить меня. Он сказал, ты умерла, и он тебя убил именно за измену Антону. Я не поверила ему.

Катрин поднесла ко мгновенно пересохшим губам бокал с вином и осушила его в пару глотков:

– Я не поверила ему.

– Почему? – севшим голосом спросила Анна. – Все, и ты в том числе, считали меня… ну, я не знаю… девой непорочной. А я просто женщина. Слабая, безвольная, грешная. Я сама пошла к Мигелю в ту ночь. Я делала все осознанно. Мне казалось…

– Казалось – что?

– Что я уже не люблю Антона так, как прежде. Может, это был кризис трех лет совместной жизни? Мне недоставало страсти в наших отношениях – Антон всегда такой спокойный и уравновешенный.

– Как и ты, – вставила Катрин.

– Как и я, – согласилась Анна. – А в Мигеле пылал огонь – которого так не хватало ни мне, ни Антону. Вот так я об этот огонь и обожглась.

Катрин до слез стало жалко Антона. Она укоризненно покачала головой, вспоминая печальное лицо друга на ее свадьбе – в его светлых глазах погасла жизнь.

– Да не смотри на меня так! – воскликнула Анна. – То, что с нами происходило, совершенно выбило меня из колеи. Я металась, как помешанная, не замечая происходящего вокруг. Как страдает Антон. Как страдает Мигель. Как страдаешь ты. Я спряталась в танец, как в скорлупу. И в результате – такая катастрофа.

– Катастрофа… – как эхо, откликнулась Катрин.

– В то мгновение, когда Рыков всадил мне иглу в вену, и я осознала, что это конец, то… – Анна не договорила. Она ясно вспомнила холодные голубые глаза палача, не ведающего жалости, уверенного в своей правоте, волны его длинных волос, опустившихся ей на лицо. Анна никогда раньше не говорила об этом. Даже рядом с Жики она не смела вызывать в памяти страшный призрак. – Да, последняя моя мысль была, отчетливо помню: я это заслужила…

– Заслужила? – возмутилась Катрин. – Никто не заслужил такой участи.

– Сейчас я понимаю… Но в тот момент я даже не сопротивлялась. Я думала об Антоне и Мигеле. О том, что им не придется никого делить, когда меня не станет. Да, им будет плохо. Но лучше так, чем Антон узнает, что я сделала. Но он непостижимым образом ничего не узнал. Он просто все понял. Мигель сидел у моей постели, держа меня за руку, не оставляя ни на минуту. Я помню. Я чувствовала. Антон уехал домой под каким-то смехотворным предлогом – он не мог на это смотреть. А когда вернулся – ему сказали, что меня уже нет. Мигель сказал.

– А ты знаешь, что они чуть не убили Орлова, когда Серж сообщил о твоей смерти? Они сломали ему руку, выбили зубы и отбили почки. Они вдвоем лупили его ногами в больничном парке. Оба почему-то решили, что именно он тебя убил. Наверно, сочли прецедентом то, как он обошелся со мной.

– Нет, мне никто не говорил, – Анна вздохнула. – Мне жаль.

– Не жалей, – голос Катрин прозвучал же́стко. – Хоть кто-то набил его самодовольную рожу. Жаль, никто не надавал ему по физиономии, когда он меня так оскорбил. Все были заняты. Даже Серж был занят Аленой – ему было не до моих проблем.

– Ты что несешь? – опешила Анна. – Кать, совсем рехнулась?

Катрин удивленно спросила, даже с некоторой обидой:

– Почему это?.. Он женился на ней, хотя уверял, что любит меня.

– Как же тебе не стыдно! Серж любил тебя много лет, пока ты дурака валяла со своим дражайшим Орловым. Все знали и все видели – кроме тебя. Хотя ты, думаю, тоже знала. Ведь знала?

Катрин упрямо наклонила голову и надула губы, словно капризный ребенок.

– Ну, знала! И что из того?

– А если б он не стал молчать? Куда б ты его послала?

– Не знаю! – бросила Катрин. – Откуда я знаю! Он же молчал! Взял и женился на этой рыжей!

Анна рассердилась:

– Помилосердствуй, подруга! Ты что? Алена его любила искренне, царствие ей небесное! Не заставляй меня говорить штампами, но твой Булгаков поступил как порядочный человек, когда женился на ней.

– Ну да, – сварливо буркнула Катрин. – Сначала обрюхатил, чуть ли не в моем присутствии, а потом женился. Рыцарь выискался.

– Я все поняла! – вдруг совершенно искренне рассмеялась Анна. – Вот не ожидала, что когда-нибудь увижу, как ты ревнуешь Булгакова. Ой, не могу! Жаль, Серж этого не слышит! Я ему расскажу при случае!

– Я тебе расскажу! – погрозила ей Катрин кулаком. – Я тебя тогда тухлыми яйцами закидаю, тоже – при случае!

Похихикав, они принялись за остывший омлет, запивая его розовым вином. Обе голодные, как волки, вернее, волчицы, омлет они прикончили быстро и одновременно.

– А что Орлов? – спросила Анна, разделавшись с омлетом и вытирая губы накрахмаленной салфеткой. – Ты что-нибудь о нем знаешь?

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала Катрин. – Не порть мне настроение, пожалуйста…

– Ты до сих пор не можешь его простить?

– Простить? – Катрин высокомерно подняла бровь. – Не собираюсь я его прощать. Он мне неинтересен.

Анна взяла со стола бокал и сделала глоток.

– Давно ли? – в ее голосе Катрин не уловила иронии. Прозвучал просто вопрос.

– Я не знаю… Видишь ли, Рыков мне сказал страшную вещь. Я тогда не вникла, не до того мне было, но сейчас понимаю – по большому счету, он, конечно, прав.

– Что он тебе сказал?

– Он сказал… – Катрин на мгновение запнулась, вспоминая: – Он сказал, что по сравнению с Орловым он дитя невинное. Он сказал, что Орлов морально насиловал меня на протяжении многих лет, а я отказывалась это признать. Пока все не кончилось физической расправой. Как же мне было больно. Мне казалось, я умираю… Орлов – мерзавец. Все из-за него, в конечном счете.

– Нет, Катрин, нет… Причина в нас самих. Я расплачиваюсь за измену. И еще долго буду расплачиваться. Но самое грустное, что хуже всех, в итоге, Антону. Рыков хотел помочь ему. На свой жестокий лад, но…

Катрин замотала головой:

– Нет-нет! Кто дал ему право мучить тебя? – воскликнула она. – А я? За что я расплатилась так жестоко? За какие грехи?

Анна казалась спокойной, говорила неспешно, разделяя слова, будто сама с собой:

– Видимо, было за что. Не обязательно – за измену…

– Ну уж нет! – отрезала Катрин. – Я никогда не была ангелом, но таких страданий не заслужила. И если б Серж его не убил – нам бы с тобой туго пришлось…

Подруга неопределенно покачала головой. Было очевидно, что Анну гложет некая мысль, которую она боится вытащить на свет божий, на всеобщее обозрение, но держать ее, выматывающую душу, внутри себя стало невыносимо.

– Антон, – выдавила она. – Как он?

– Я не знаю, – растерялась Катрин. – Он звонил несколько раз, но с ним разговаривал Серж. На мой вопрос, как дела у Антона, он сдержанно ответил: нормально. Но ты ж понимаешь…

– Понимаю, – с трудом проговорила Анна. Она была явно разочарована скудной информацией.

– Почему ты не позовешь его? – спросила Катрин. – Почему не облегчишь его страдания? Он бы прилетел на крыльях. Ну, может, не на крыльях – подпалила ты ему крылья, конечно…

– Как я могу? – спросила Анна. – Как я могу воспользоваться его любовью так гнусно? Он… Его даже этот… Рыков не посмел бы обидеть.

– Ты говоришь так, словно Антон инвалид или душевнобольной, – рассердилась Катрин. – Он очень сильный человек. Мы с тобой даже не подозреваем, насколько он сильный – и телом, и духом. Ты унижаешь его жалостью.

– Жалостью? – вспыхнула Анна. – Я не жалею Антона. Я не хочу ставить его в такое положение, что ему придется ломать себя.

– Что за бред? – удивилась Катрин.

– Он любит так сильно, что заставит себя закрыть глаза на мою измену, – сказала Анна, и в словах ее сквозило столько боли, что Катрин стало не по себе. – Ведь он страдает больше всего не из-за того, что сделал со мной Рыков, а из-за того, что я добровольно, слышишь, Катрин, добровольно, отдалась Мигелю.

– Ты уверена? – засомневалась Катрин. – Что-то, по-моему, ты не то говоришь… Серж рассказывал, Антон чуть не помешался, когда узнал, что ты умерла. На него было страшно смотреть…

Анна не отвечала. Она думала об Антоне и Мигеле и понимала: то, что она однажды сделала, ни оправдать, ни объяснить невозможно. Катрин словно прочла ее мысли.

– Ты жалеешь? – спросила она. – О том, что пошла к Мигелю?

– Жалею? – удивилась Анна. – О нет! Не жалею… Несмотря ни на что – не жалею. У меня по-прежнему, когда его вспоминаю, дыхание перехватывает… И до сих пор не уверена, что не люблю его.

– Я тебя не поняла, – растерялась Катрин. – Я думала, ты все еще любишь Антона.

– Ты правильно поняла. Я его люблю, я очень по нему тоскую.

– А Мигель?

– Мигель… – в голосе Анны Катрин явственно услышала слезы. – Мигель… Не знаю… И о нем тоже…

– Ничего себе, – присвистнула Катрин. – И как ты собираешься со всем этим разбираться?

– Никак. Ты же видишь – я не хочу встречаться ни с тем, ни с другим.

– Ты хочешь сказать, что любишь обоих?..

– Чушь какая, – в сердцах сказала Анна и испытующе спросила: – Ты меня осуждаешь?

– Какое право я имею осуждать тебя? Но ситуация, достойная Дюма-пэра. Только, если принять во внимание, что тебе пришлось пережить – по-моему, ты слегка того…

– Тронулась? Сама – ку-ку… – Анна с грустной улыбкой покрутила пальцем у виска. Потом выражение ее лица стало серьезным. – Я не хочу вспоминать об этом. Мне нравится думать, что того человека не было в нашей жизни. Можешь считать меня дурой.

– Я не считаю тебя дурой. Но беда в том, что он был. Знаешь, мне иногда кажется, что минула вечность. А на самом деле – двух лет не прошло.

– Да? А у меня чувство, что это случилось вообще не со мной. Словно я прочла страшную книжку или посмотрела страшный фильм. И только когда я видела уродливые шрамы на своем теле, то понимала – именно меня он терзал там, в зеркальной гостиной, а не какую-то другую женщину. Поразительно, но он словно сожалел о том, что делает, в его голосе была такая искренняя печаль…

– Печаль? – скривила губы Катрин. – О да! Как это мне знакомо…

– А перед тем, как всадить в меня иглу с наркотиком, он сказал, что не позволит мне доставить Антону такую боль – лучше ему получить меня мертвую, чем потерять совсем. По-своему он прав.

– Ты с ума сошла! – воскликнула Катрин. – В конце концов, кто позволил ему решать, что лучше для всех нас? Даже для Антона?

– Он сам облек себя этим правом. И согласно этому праву, исполосовал меня, словно труп в прозекторской. Больше двадцати шрамов, Катрин, на мне живого места не было. Спасибо Мите Крестовскому, он уберег меня от отчаяния. Я уверена, именно он предложил Дирекции Гарнье этот благотворительный проект, сами бы они не додумались. И дополнительных спонсоров нашел. Сегодня Митя поет в Пале Гарнье в первом отделении. Он потрясающий. Я вас познакомлю, после спектакля мы поедем ужинать в Ритц. Кстати, будет еще один интересный господин. Хотя и не знаю, как ты посмотришь на его общество. Он, как бы тебе сказать…

– Ну? – заинтересовалась Катрин. – Что еще?..

– Он американец, – осторожно сказала Анна, – твоя нелюбовь ко всему английскому распространяется на американцев?

– Н-нет… Хотя опыт общения с американцами у меня небогатый. Откуда он взялся?

– Джош – агент ФБР. И, между прочим, ужасно харизматичный. Весьма в твоем вкусе.

Бровь Катрин поползла вверх. Она наклонила голову набок.

– Вот как? Я, между прочим, мужняя жена. На фиг мне какие-то агенты? И какого черта он здесь делает? И какого черта ты с ним общаешься?

– Слог у тебя по-прежнему изысканный… Не поверишь, но он расследует какие-то старые грехи Рыкова. Он очень хотел встретиться со мной.

– Слог ей мой не нравится, скажите на милость, – Катрин фыркнула. – Зачем тебе это?

Анна вспомнила, как сама сначала не обрадовалась визиту фэбээровца. А уж когда выяснилось, что он расследует давнишние грехи Олега Рыкова, она и вовсе хотела выпроводить его вон. Но ее отговорила Жики. А потом как-то само собой фэбээровец остался на чай, а потом – оказался приглашенным на спектакль, в ложу Оперы. Он, правда, отнекивался, уверяя, что терпеть не может оперу, но его удалось переубедить – под предлогом, что им нужен сопровождающий. Все это Анна коротко объяснила подруге, заключив с улыбкой:

– Вообще, не очень-то он и сопротивлялся.

– Этот твой агент и мне будет задавать вопросы? – заволновалась Катрин.

– Понятия не имею, – покачала головой Анна. – Но ты не обязана ему отвечать, если он начнет что-то из тебя вытягивать.

– Сильно он донимал тебя?

– Да нет… Был очень тактичен и не настаивал на подробностях того, что произошло два года назад. Больше интересовался, что Рыков собой представлял, что я о нем думаю…

– И что ты о нем думаешь? Только честно.

– Я не могу о нем думать, – Анна сжала зубы. – У меня темнеет в глазах от боли и отчаяния, как тогда…

– Прости, – торопливо воскликнула Катрин. – Какая же я дура! Зачем я напомнила тебе…

– Ничего, – Анна остановила ее. – Перестань. Истина в том, что тот ужасный человек сам себя разрушил. Говорят, он любил тебя, – Анна грустно покачала головой. – Ты знала?

Катрин опустила глаза: – Нет, даже не подозревала. Он никогда…

– Я так и думала, – остановила ее Анна. – То есть, он все держал в себе. И любовь к тебе, и ревность к Орлову. А поскольку надежды у него не было никакой, эти сильные чувства выжигали его изнутри. Но твоей вины в том нет.

– Да, мне это и Серж без конца повторяет… – протянула Катрин. – Но иногда так щемит сердце…

– Тебе его жаль? – внезапный вопрос Анны застал Катрин врасплох, и она вспыхнула от гнева: – Жаль?! Да как мне может быть его жаль?! Чего ради? Как тебе такое в голову пришло!.. Да если б я только могла…

– Если б ты могла – что?.. – спросила Анна осторожно.

– Не знаю, – прошептала Катрин, – я не знаю…

Они допили бутылку вина и, подхватив покупки, вышли на Place de Madeleine. Пора было ловить такси, ехать домой и готовиться к большому выходу. Обе они ощущали облегчение, излив друг другу то, что никому более сказать не могли – даже самым близким людям…

К семи часам все были готовы. Жики облачилась в бархатное платье, темно-красное, цвета старого бордо. Достаточно глубокий вырез украшала брошь – рубиновый скорпион – видимо, что-то старое, еще довоенное. Шелковые черные перчатки выше локтя придавали ей прямо-таки царственный вид, который завершала неизменная красная помада.

Анна надела длинное платье из серо-розового шелка «пепел розы», и нитка жемчуга оттенила алебастровую белизну ее кожи. Длинную шею уже не уродовал шрам, легкая краснота – и та становилась бледнее день ото дня, и светло-серые глаза Анны безмятежно сияли, не омраченные мыслью об уродстве и загубленной жизни. Она была очень хороша, но когда в дверях гардеробной Жики появилась Катрин, Анна от восторга захлопала в ладоши.

По точеной фигуре той струился черный шелк, а великолепным прямым плечам позавидовала бы любая модель. Темные волосы были разделены пробором и искусно уложены умелой горничной Жики. Скромный макияж подчеркнул бледность лица и темноту глаз.

– Правильно они называли тебя – принцесса, – задумчиво протянула Анна.

Катрин чуть нахмурилась. Так, в основном, называл ее Мигель – в неодобрительном контексте, когда хотел ей попенять за необоримую лень и равнодушие. И она терпеть не могла, когда он ее так называл.

– Знаю, что сюда подойдет, – Жики скрылась в гардеробной. Несколько минут оттуда доносились испанские ругательства вперемешку с французским арго[35], и подозрительный шорох. Что-то с шумом упало, а потом раздался угрожающий треск. Катрин с опаской прислушивалась к доносящимся из гардеробной звукам, но Анна, не обращая внимания, сосредоточенно красила губы. Спустя минуты три Жики вновь появилась из гардеробной и скомандовала, обращаясь к Катрин:

– Наклони голову!

И когда та послушно склонилась перед ней, возложила на нее сверкающую тиару. Катрин выпрямилась и посмотрела в зеркало. Там она встретилась взглядом с остолбеневшей и потерявшей дар речи Анной и смутилась:

– По-моему, это слишком… – но сама не могла оторвать глаз от своего отражения. Тиара переливалась всеми цветами радуги – сделанная из белого металла, со множеством сверкающих камней.

– Это бриллианты? – пробормотала ошарашенная Катрин.

– Я что, похожа на миллионершу? Если б у меня была такая бриллиантовая, я бы уже обзавелась особняком где-нибудь на Курсель[36]. Это винтажная бижутерия от Шанель – между прочим, стоит кучу денег.

– В похожей тиаре я танцевала Аврору, – грустно проговорила Анна, но потом улыбнулась. – Какая же ты красивая. Спецагент обалдеет.

– Я и забыла про твоего спецагента, – призналась Катрин. – Пожалуй, больше ничего не нужно – даже серег…

– Не нужно, – кивнула Анна. – Публика и так будет смотреть не на сцену, а на тебя.

Катрин испугалась:

– Так, может, снять эту диадему?.. Я совсем не хочу привлекать внимание посторонних…

– Не снимай, – остановила ее Жики. – Она словно сделана для тебя! Если б ты только знала, кто мне ее подарил…

– Кто? – заинтересовалась Анна. Не секрет, что Жики когда-то крутила романы со многими известными людьми, среди которых были политики, кинозвезды и даже некая титулованная особа.

Жики не успела ответить, так как раздался звонок в дверь.

– Это наверняка Джош, – сказала Анна и бросила последний взгляд в зеркало, поправляя гладкую прическу. На пороге гостиной возник молодой мужчина высокого роста, с короткими светлыми волосами, с правильными чертами лица, с типичной американской улыбкой в тридцать два зуба. В отличном смокинге. И с пиратской жемчужной серьгой в левом ухе.

– Леди, я опоздал? – его голос звучал приглушенно, словно немного простужено.

– Чуть, – проронила Анна. – Но это не страшно. Джош, позвольте вам представить мою подругу Катрин.

Катрин неторопливо повернулась лицом к гостю. На нее смотрели светло-карие глаза – внимательные и немного ошеломленные.

– How do you do? [37]– Почему-то по ее спине пробежали мурашки, а легкий пушок на руках встал дыбом.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы невероятно красивы? – спросил он также по-английски, не отрывая от нее взгляда.

– Вы первый, сэр, – Она усилием воли заставила себя улыбнуться так, чтобы улыбка не получилась кривой.

– Она врет, – нахально заявила Анна.

– Не сомневаюсь, – фэбээровец все еще напряженно глядел на растерянную женщину. Его пристальное внимание уже выплескивалось за рамки приличий. Катрин становилось все более и более неуютно. Наконец, он протянул руку Жики, и она охотно на нее оперлась.

У подъезда их ждал огромный темно-синий BMW с водителем.

– Неплохо живут сотрудники ФБР, – не преминула съехидничать Катрин, располагаясь на заднем сидении вместе с Анной и Жики.

– Это арендованный автомобиль, – агента, казалось, отнюдь не обескуражила ее язвительная фраза. Он даже не обернулся, и Катрин видела только его коротко стриженый, у дорогого парикмахера, затылок и элегантную шею над атласным отворотом смокинга.

Анна, не меняя строгого выражения лица, пихнула подругу локтем в бок. Та ответила ей тем же. В переводе на обычный язык это означало: «Ну как он тебе?» «Обалдеть! Но при чем тут я?»

Катрин поднималась по широкой лестнице фойе, приподнимая подол длинного платья, больше всего боясь навернуться на виду у всего парижского бомонда. За их колоритной четверкой действительно следили внимательные, и порой ревнивые глаза, которые чаще всего останавливались на Анне – многие признавали в ней знаменитую балерину и произносили ее имя – то не стесняясь, громко, то завистливым шепотом. К ним подходили люди, здоровались с Анной и старой дивой, которая тоже была личностью узнаваемой.

– Жики! – услышали они чуть дребезжащий голос. – Carissima! [38]

– О черт, – выругалась тангера вполголоса. – Только его не хватало! – однако торопливо приклеила к тонким губам милую улыбку – приветливую до такой степени, что ее едва ли можно было назвать искренней. К ним, вальяжно опираясь на трость, направлялся осанистый старик, сжимая изуродованными подагрой пальцами хрустальный набалдашник.

– Винченцо! – Жики кивнула, но старик потянулся к ней, и она была вынуждена три раза приложиться к его морщинистой щеке.

– Ты все так же хороша, – заявил старик, достаточно бесцеремонно ее оглядывая. Жики поморщилась, и это от него не ускользнуло, – И все так же упряма! Ничего не меняется, а?

Он обвел взглядом ее компанию. – Какие прекрасные дамы! Восхитительные розы! Представь меня, carissima!

Его игривые слова прозвучали, однако, скорее как приказ, а вовсе не просьба. Жики надменно поджала губы:

– Винченцо, ты все тот же старый ловелас. Действительно, ничего не меняется. Ладно, черт с тобой! Анна Королева, моя русская подруга.

– Piacere! [39]– старик приложился к руке Анны, которая протянула ее, словно загипнотизированная его пронзительным взглядом.

– Дорогая, это команданте Росси, мой старинный приятель.

Жики не представила старика по имени, и тот, заметив это, кисло усмехнулся. Потом перевел взгляд на Катрин: – Еще одна русская роза?

– Подруга Анны Катрин, – неохотно пояснила Жики. – Познакомься, дорогая!

Старикан бесцеремонно оглядывал Катрин, словно она редкость, достойная его пристального внимания.

– Где ты их находишь? – поинтересовался Росси так, словно речь шла не о молодых женщинах, а о произведениях искусства – с одной стороны – драгоценных, а с другой – неодушевленных.

Анна переглянулась с подругой, и от Жики не укрылось возмущенное выражение ее лица. Поэтому она объявила:

– Винченцо, тебя заждались твои спутники, – и кивнула на трех амбалов в смокингах, застывших чуть поодаль. – Племянники?

– Да, взял на воспитание, – не моргнув глазом, заявил старик. – Ничего от тебя не скроешь. – Однако, до встречи, carissima. Дамы! – откланялся он галантно и направился прямиком к ложам бенуара. Амбалы потрусили за ним, не отставая не на шаг.

– Слава богу, – пробормотала тангера.

– Мафия? – лениво поинтересовался Джош.

Жики прикрыла веки. – Я не стала представлять вас, мой друг, дабы не травмировать старого padrino[40], – сказала она.

– Разумно, – кивнул Джош. – И весьма предусмотрительно.

– Зато сейчас я познакомлю вас с графиней Изабель де Бофор. Она внучка моей старинной подруги, – к ним приближалась молодая дама в совершенно невероятном платье, словно сплетенном из стекляруса, светловолосая, с прической «паж», почти без макияжа. Она клюнула Жики в пергаментную щеку, улыбнулась Анне и Катрин, и стрельнула взглядом в сторону американца.

– Мадам Королева, я поклонница вашего таланта, – искренне сказала она. – Когда мы увидим вас на сцене Opera de Paris снова?

– Не скоро, – скрывая сожаление, ответила Анна. – В декабре я открываю Показы Школы танцев Балета Гарнье[41]. Буду рада вас видеть.

– Обязательно, – горячо пообещала графиня. Она улыбнулась Катрин и снова покосилась на их спутника.

– Ma copine Cathrine[42], – представила подругу Анна. – Мсье Джош Нантвич, наш американский друг.

– Как поживаете? – по-английски сказала Изабель. Джош вежливо поклонился. Катрин поздоровалась по-французски.

– Как здоровье бабули? – спросила Жики.

– Ах, – вздохнула Изабель. – Неважно, но ты же знаешь Моник, Жики. Она неугомонная. Все носится по миру со своим фондом.

– Да, знаю… – кивнула Жики. – Передавай ей привет.

– Непременно… – Изабель с любопытством, которое даже и не пыталась скрывать, разглядывала Катрин. Что, естественно, не укрылось от Жики.

– Приходи к нам на чай, – ласково пригласила она, потрепав молодую даму за локоть. – Давно мы не сидели вместе за чашечкой чая. Или чего покрепче?

– С меня вполне хватит чая, – Изабель улыбнулась всем на прощание и вернулась к своему спутнику, терпеливо дожидавшемуся у парапета.

– Она внучка Моник Гризар? – спросил Нантвич у Жики как бы между прочим. Та удивленно подняла брови.

– А вы знакомы с Моник?

– Нет, разумеется, откуда? – покачал головой спецагент. – Сопоставил имя и упоминание о фонде. В сумме получилось – Моник Гризар.

– О каком фонде речь? – спросила Катрин.

– Фонд помощи женщинам, пострадавшим от насилия, – ответил Нантвич. – А Моник Гризар – его бессменный председатель уже лет, наверно, сорок…

– Пятьдесят, – поправила Жики, – она его основательница.

– А в чем заключается эта помощь? – спросила Катрин, заинтересовавшись.

– Прежде всего, в деньгах, конечно. Находим бедняжке адвоката, если необходимо. В особо тяжелых случаях помогаем женщинам скрыться, снабжая документами и легендой.

– Ну прямо программа защиты свидетелей, – чуть улыбнулся фэбээровец.

– Напрасно иронизируете, молодой человек, – рассердилась Жики. – Вы не представляете, какое запутанное законодательство в отношении семейного насилия практически во всех странах. Иногда бывает невозможно оградить женщину от мужа-садиста. В этом случае мы ее прячем.

– Вы говорите «мы», Жики, – повернулась к ней Катрин. – Вы тоже в этом участвуете?

Жики смутилась:

– Нет, не часто. Стара я уже стала.

И она, изящно подобрав платье, весьма бодро поскакала вверх по лестнице, ведущей к ложам второго яруса. Катрин собралась последовать за ней, но Анна ее остановила.

– Подожди! – она огляделась. – Прекрасный вид. Дай мне телефон, я тебя сфотографирую, и мы пошлем твое фото Сержу. Прямо сейчас.

Катрин порылась в маленьком парчовом минодьере, [43]купленном вместе с платьем, достала оттуда смартфон и протянула Анне. Потом поднялась на несколько ступеней и остановилась, положив тонкую руку на прохладные мраморные перила.

– Вот так и стой, – кивнула Анна.

Джош Нантвич тоже остановился немного поодаль, с любопытством наблюдая за ними. Полыхнула вспышка, и Анна вернула Катрин ее мобильник.

– Отсылай, – Катрин открыла снимок, который сделала Анна и уставилась на него. Да-а, Булгаков обалдеет, это точно… В тиаре он еще ее не видел.

– Ну, – торопила Анна. – Отсылай поскорее и выключай телефон. А то еще не хватало, чтоб он названивать тебе начал во время спектакля. Нантвич прислушивался к их разговору, но не понимал ни слова, так как Анна говорила по-русски. Катрин послушно нажала на «отослать» и выключила телефон. Они втроем поднялись в ложу, где их уже ждала Жики.

…В первом отделении была заявлена «Дидона и Эней» Генри Пёрселла – камерная барочная опера, с наивным сюжетом Вергилия, костюмами эпохи Ренессанса и самой Стефани д’Острак в партии Дидоны. Дмитрий Крестовский исполнял партию Энея, не вызывая ни малейшего сомнения в том, что в этого мужчину можно влюбиться до потери рассудка, а разлука с ним сведет в могилу. Катрин погрузилась в музыку и вокал, забыв о сюжете. Застыв в первом ряду ложи, она положила руку на бархатный бортик и, казалось, ничего вокруг не воспринимала, кроме музыки. Сидевший рядом Джош обратился к ней пару раз, но она словно не слышала его, не отрываясь, глядя на сцену. А в самом конце…

Услышав первые такты «When I’m laid in Earth» [44] Катрин вздрогнула и застыла в кресле. Если б кто-то в этот момент заглянул ей в глаза, то увидел бы, что ее зрачки расширились, и она невидящим взглядом уперлась в одну только ей известную точку на сумбурном плафоне Шагала. Потом ее губы затряслись в беззвучном плаче, но это заметил только Джош Нантвич. Он положил руку поверх ее ладони, а она даже не заметила его прикосновения. «Это Плач Дидоны, Катрин… Самая красивая и самая печальная песня о самой бессмысленной смерти, которую только можно себе представить». Хрустальный голос наполнял огромный зал, проникая повсюду – в тяжелые складки кроваво-красного бархата, в изящные деки скрипок, плачущих в оркестре, в замысловатые завитки мерцающей в полумраке люстры. Он трепетал на острие дирижерской палочки, глубоким легато обволакивал сердца людей в зале, взмывая столбом пламени отчаянного крещендо и затухая, подобно жертвенному костру. Сознание Катрин неумолимо затягивалось в полыхающую бездну, окружающие очертания стирались, и лишь ореховые глаза не отпускали ее, и их взгляд она не переставала ощущать на себе, когда явственно услышала голос человека, разрушившего ее жизнь: «Катрин, Катрин. Ты ведь понимаешь, о чем она поет? Когда ты ляжешь в землю… Смотри на меня! Я приказываю тебе – смотри на меня!» Она почувствовала запах сандала и сигарного дыма: «Катрин, смотри на меня. Ты ведь не закрывала глаза, когда была с Орловым?»

Дидона уже умерла, и младшая сестра ее в знак скорби покрыла голову черной вуалью. Свита заворачивала Дидону в саван, а Катрин казалось, что это ее уносят прочь, окутанную погребальными одеждами, чтобы предать земле. Последние такты самой печальной музыки на свете…

– Катрин! – Анна потрясла Катрин за плечо, но та словно окаменела. – Катрин, ты идешь?

Отгремел шквал оваций. И Анна, и Жики поднялись со своих кресел, чтобы выйти из ложи. Катрин же оставалась неподвижна, и сидевший рядом Джош не сводил с нее внимательного орехового взгляда.

– Катрин, нам пора, – снова позвала ее Анна.

– Да-да, – отозвалась Катрин и встала с кресла. Только для того, чтобы через мгновение, изломившись, упасть подле него без сознания…

…Он совершенно не ожидал ее увидеть. Словно получил мощный удар в солнечное сплетение, да так, что в глазах потемнело. Она стала еще красивее, чем в последний раз, когда он случайно встретил ее в Шереметьево. Катрин сидела в первом ряду ложи второго яруса, рядом с Анной, за которой он следил и знал, что она будет вечером в Опере. Но он никак не ожидал столкнуться с Катрин, и оказался не готов. Он еле сдержался, чтобы не броситься к ней или не совершить еще какую-нибудь непоправимую нелепость.

Обретя, наконец, возможность мыслить здраво, уняв бешеное сердцебиение, он начал исподволь ее рассматривать. Интересно, пронеслось у Рыкова в сознании, вспоминает ли она его… Конечно, Катрин не думает о нем постоянно, как думает о ней он. Но все же – присутствует ли он в ее голове, хотя бы в голове – на сердце надеяться, конечно, глупо.

Она прокляла его тогда, на даче в Репино, но женская душа непостижима, и кто знает, что она сейчас к нему чувствует? Скорее всего, изгнала из памяти мерзкое воспоминание, а возможно, вновь и вновь переживает то, что произошло между ними. Как бы там ни было, усмехнулся Олег про себя, он, несомненно, одно из самых сильных впечатлений в ее жизни. Не из самых приятных, но, определенно, из тех, что забыть невозможно. Она замужем за Сержем – и просто сияет. Наверно, Серж мог бы сделать ее счастливой, не то что подонок Орлов, но любит ли она его? Тогда, в аэропорту, Катрин казалась абсолютно поглощенной им, она все время старалась держаться за него, и Серж не отрывал от нее взгляда, не выпускал из объятий. Но что она делает здесь, в Париже, судя по всему, одна? Сбежала от него? Он ей наскучил, рыцарь без страха и упрека? Интересно б выяснить. Но как? Он может только наблюдать за ней, издалека – не дай бог, она его узнает. Черт бы побрал этого американца-дебила – он ему уже мешает…

И простое ли это совпадение или благосклонная к нему судьба, что именно «Дидона и Эней» звучала в тот чудесный вечер в Опера Гарнье, а она, его кареглазая страсть, увенчанная тиарой, сидела в ложе в такой опасной досягаемости? Он забыл о риске, втайне даже желая, чтобы она его узнала, и он бы увидел на ее лице волнение, смятение, страх, а может, даже ужас – и обрел бы доказательство того, что она помнит о нем. Помнит ли?

Он получил ответ на свой вопрос, когда женщина, к которой был прикован его пламенный взор, поднялась и опустилась рядом с креслом, словно воздушный шарик, из которого сдулся воздух. «Remember me»… И он испытал чувство, похожее на удовлетворение… Да, несомненно, она его помнит.

…Джош подхватил ее на руки, и хотел было вынести из ложи, но дорогу ему преградила Жики. С возгласом «Куда? Зачем?» она остановила его.

– Джош, подождите, – Анна коснулась рукава его смокинга. – Посмотрите, она уже приходит в себя. Усадите ее в кресло.

Как ни странно, он послушался и осторожно опустил Катрин в кресло, которое предусмотрительная Жики отодвинула в угол, подальше от любопытной публики. И действительно, на скулы Катрин уже возвращались краски, и ресницы подрагивали. Она приоткрыла тяжелые веки.

– Что случилось? – прошептала она по-русски, обводя взглядом всех присутствующих. На мгновение она задержалась на Джоше, видимо, не сразу вспомнив, кто это. Потом вспомнила и повторила уже по-французски: – Простите меня… Испугала всех, – она видела их встревоженные лица, и ей стало неловко.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Анна.

– Я не знаю… голова кружится.

– Поедем домой, – распорядилась Жики. – Тебе надо лечь в постель.

– Нет-нет! Зачем вам уезжать, – отказалась Катрин. – Мистер Нантвич, вы не могли бы вызвать мне такси? Я поеду к себе в отель.

– Конечно, – кивнул он. – Я вас провожу.

– Зачем же? Я вполне доберусь сама, – попробовала протестовать Катрин. Но Нантвич не обратил на ее протесты никакого внимания.

– Дамы, вы можете распоряжаться моей машиной, – повернулся он к Анне и Жики. – Шофера я предупрежу. Пойдемте, Катрин.

Он действовал так быстро, что не оставил им ни единого шанса возразить. Жики было открыла рот, чтобы возмутиться, но он уже вывел Катрин из ложи…

– Я позвоню тебе завтра утром, Катрин, – только и успела крикнуть ей Анна вслед…

– Лихо, – пробормотала себе под нос старая тангера не без восхищения.

… В такси он сел рядом с Катрин на заднее сиденье, и за те пять-семь минут, что «Рено» петляло по узким улочкам первого округа, она успела задремать, привалившись к его плечу. Он сидел, боясь пошевелиться, чтобы не дай бог, не разбудить и не нарушить хрупкое мгновение ее покоя. Но вот такси остановилось около отеля на улице Saint Opportune. Джош расплатился с таксистом и осторожно коснулся ее руки, безвольно лежащей на колене.

– Катрин, мы приехали.

Она открыла глаза, похлопала ими, словно не понимая, где она и с кем. Ее щека касалась гладкой теплой ткани, а обоняние щекотал необычный запах – сухой и пьянящий. Она выпрямилась и скосила взгляд на сидящего рядом мужчину, вернее на его профиль – высокий лоб, нос с совсем небольшой горбинкой и изящно вырезанными ноздрями, строгие губы. Помедлив пару секунд, он вышел из машины. Открыл дверь с той стороны, где сидела Катрин и помог ей выйти.

– Спасибо, мистер Нантвич, – она с благодарностью пожала ему руку. Он задержал ее ладонь в своей, и она оцепенела под его внимательным светло-карим взглядом, ощущая себя птицей, пойманной в силки.

– Джош, – поправил он.

– Джош, – кивнула она. – Я вас не приглашаю, простите…

Нантвич жестом остановил ее:

– Я и не рассчитывал на приглашение. Вам надо отдохнуть. Хотите, я вам дам снотворное? У меня есть отличное американское снотворное. Быка может с ног свалить. И голова наутро свежая.

Она слегка улыбнулась, не без облегчения, и покачала головой.

– Не нужно снотворного. Я так хочу спать, что, кажется, сейчас упаду замертво… – она осторожно высвободила ладонь.

Джош сунул руки в карманы брюк, и сразу вид у него стал немного хулиганский.

– Какие у вас планы на завтра, Катрин? – прищурившись, спросил он.

Она смущенно взглянула на него – снизу вверх. Он что, ее клеит? Невероятно! Ее клеит спецагент ФБР. Бонд. Джеймс Бонд… Хотя Бонд, кажется, агент британской разведки… Ах, какая разница! Она может стать девушкой Бонда. Погони, перестрелки, Остен-Мартен и казино в Монте-Карло… Да еще эта жемчужина у него в ухе. Круто. Катрин развеселилась.

– Позвольте мне пригласить вас на пикник, – продолжал он серьезно.

– На пикник? – удивилась она. – Здесь, в Париже?

– Да, – кивнул он. – Вы бывали в Булонском лесу?

– Не приходилось, – Катрин торопливо соображала, что ей ответить. С одной стороны, Джош милый, безукоризненно вежливый и невозможно обаятельный, а с другой – куда может завести ее этот невесть откуда нарисовавшийся флирт? «Катрин, опомнись!» – приказала она себе.

– Это как-то неожиданно, Джош. – она старалась, чтобы ее голос звучал максимально мягко, – И вообще – я приехала к Анне. И собиралась провести время с ней. Да еще по магазинам пройтись… И знаете, это неудобно! – наконец выпалила она.

– Неудобно? – удивился он. – Может, я неправильно вас понял? Все-таки у вас британский английский, Катрин. Почему неудобно? У меня арендована машина с водителем, он нас отвезет и заберет, когда я ему прикажу. Почему неудобно?

Катрин растерялась.

– Да я же не о транспорте, Джош! Я о…

– Я понял, – он погрустнел. – Вы не хотите со мной ехать.

Тут Катрин почувствовала, что она хочет с ним ехать. Притяжение этого человека было столь очевидным! Но как ему объяснить, что она замужем и очень сильно замужем? Видимо, сбивчивые мысли отразилась на ее лице, потому что он что-то сообразил и рассмеялся:

– Дорогая моя леди! Вас успокоит, если я приглашу ваших подруг поехать с нами? У нас будет большая компания, и вы перестанете смущаться по пустякам. Мы договорились?

Катрин кивнула, улыбаясь, и, пожав ему на прощание руку, скрылась за дверью отеля. Она поднялась к себе в номер и, не раздеваясь, стала разбирать немногочисленные вещи, вешать на плечики одежду, раскладывать по ящикам белье, расставлять в ванной всякие мелочи: зубную щетку, крем для лица и косметику. Она двигалась по номеру, как тень, и только спустя полчаса, мельком глянув на себя в зеркало, увидела, что она все еще в своем новом вечернем платье, и тиара все так же сияет на ее голове.

Она вспомнила о фото, которое послала мужу, о телефоне, который по настоянию Анны выключила почти четыре часа назад. Она схватила со стола минодьер, достала телефон и включила его: пара звонков от Анны, полная тревоги смска от нее же и сообщение от мужа. «Моя красавица жена, хочу тебя прямо сейчас». Вот так. И никакого банального «Целую».

Утром ей позвонила Анна.

– Привет! – бодро начала она. – Я тебе обзвонилась вчера. Как ты себя чувствуешь?

Катрин так же бодро ей ответила:

– Со мной все хорошо…

– Смотрю, наш агент совершенно тобой сражен? Так я и знала! Я думаю, он тебе тоже понравился, скажешь, нет?

Так, наверно, ощущает себя магазинный воришка с дорогими часами в кармане, пойманный бдительным охранником.

– Ань! Ты о чем, вообще, говоришь? Мне, кроме Сержа, не нужен никто…

– Конечно, не нужен. Но надо себя держать в тонусе. И может, объяснишь мне наконец, что вчера с тобой такое произошло?

– Не по телефону. Вы уже получили приглашение?

– На пикник? – уточнила Анна. – Разумеется. Первый, кого я сегодня услышала – твой спецагент со своим приглашением.

– Да почему это – мой? – возмутилась Катрин. – Вовсе он не мой. Скорее твой. Так вы поедете?

– Мы приняли приглашение, если ты об этом. Но я еще позвала Митю Крестовского, не возражаешь? А то мы вчера его, грубо говоря, продинамили с ужином.

– Из-за меня? – уныло спросила Катрин.

– Конечно, – в голосе Анны звучала ирония. – Из-за кого же! Столик в Ритце пропал – обидно. Ну ничего, сегодня под елками посидим. Или что там у них в Булонском лесу растет.

– Уж точно – не елки, – улыбнулась Катрин. – Откуда там взяться елкам…

Елок в Булонском лесу действительно не оказалось. Зато в огромном количестве присутствовали вековые дубы и немного сосен. В тени одного из дубов и расположилась небольшая компания. Специально для Жики Крестовский привез удобный шезлонг, остальные расположились на плотном шотландском пледе, разостланном на стылой земле. День выдался солнечный, хотя и прохладный. На ярко-синем парижском небе не было ни облачка. Пока мужчины открывали бутылки с вином, Жики раскладывала привезенную еду. Катрин укачало в машине, и обеих молодых женщин отправили проветриться. Они отошли всего на несколько шагов и прислонились к одному из деревьев.

– Ну, рассказывай, – Анну распирало от любопытства. – Про вчера?

– А что вчера? – Катрин невинно похлопала ресницами. – Он всего лишь меня проводил. Не приставал, не лез целоваться.

– Не лез, говоришь? – Анна хихикнула. – Какое, однако, воспитание! Но я не о том. Почему тебе стало плохо? Ты что, все-таки беременна?

Катрин покачала головой:

– Вроде нет… Это музыка. Плач Дидоны.

– Не подозревала, что ты так чувствительна к музыке, Катрин, – Анна пристально смотрела на нее. – Никогда за тобой не замечала.

Катрин подняла голову. Глаза ее начали наливаться гнетущей черной тоской. Несколько мгновений она молчала, словно не решаясь заговорить о том, что так ее снедало.

– Под какую музыку он мучил тебя? – спросила она тихо.

– Что?.. Что ты говоришь, Катрин?

– Меня он насиловал под Плач Дидоны. А тебя?

Анна оглянулась в сторону их компании. Оттуда доносились веселые голоса и смех. Что и говорить, Жики любила общество красивых, умных мужчин и знала толк в хорошем вине. Старая тангера веселилась от души.

– «Норма», – наконец ответила Анна. – Недавно села в такси, по радио звучала Casta Diva[45]. Меня вырвало под Марию Каллас. Так было неловко перед таксистом.

– Тогда ты поймешь. Вчера, в Опере, мне почудилось, что Рыков совсем рядом. Я знаю, звучит дико, но я физически ощутила его присутствие. Мне стало так страшно…

– Ну конечно, – Анна гладила ее по плечу. – Конечно же, тебе стало страшно…

– Аня, я не понимаю, что со мной происходит… – По лицу Катрин лились слезы, и она никак не могла их остановить. Анна обняла ее – еще немного, и она сама разрыдается. Надо кончать с этим.

– Хватит, – Анна протянула подруге носовой платочек. – Успокойся. Зачем тебе ненужные вопросы? Джош о чем-нибудь спрашивал тебя вчера?

Катрин сделала отрицательный жест: – Нет.

И без его вопросов она прорыдала полночи и забылась тяжелым кошмарным сном только в пятом часу. Ей остро не хватало Сергея, его сильных рук, прижимавших ее к себе, когда по ночам обступали страшные воспоминания, и она просыпалась с криком, в холодном поту.

– Давай вернемся, – шепнула Анна. – На нас смотрят. Джош смотрит.

И, действительно, Нантвич поглядывал в их сторону, на стоявших подле друг друга женщин – в этой паре было что-то горестное и трагическое – он не мог не понять, что они говорят о вчерашнем происшествии в Опере. Катрин взяла Анну под руку, и они побрели в сторону их небольшого бивуака, торопливо надевая на лица улыбки, хотя улыбаться не хотелось, а скулы сводила болезненная судорога. Стало немного лучше после того, как они выпили шабли: боль немного отпустила, и они начали улыбаться, а не растягивать губы в горестной гримасе.

Еда, привезенная Нантвичем, оказалась вкусной, а Крестовский совершил набег на ресторан с улитками, и каждому досталась приличная порция эскарго[46].

Потом Жики захотела подремать и прогнала молодежь пройтись. Как-то само собой получилось, что они разделились – Анна с Крестовским пошли по аллее вглубь леса, увлеченно обсуждая кого-то из общих театральных знакомых, а Катрин и Джош – в сторону зеркального пруда. Там, на берегу, они увидели небольшую пристань. Несколько лодок, выкрашенных в сине-бело-красные цвета, чуть покачивались на воде рядом с мостками.

– Лодки, – проронила Катрин.

– Хотите покататься? – мгновенно отозвался Нантвич.

– Не знаю, – растерялась она. – Я не умею плавать. Вдруг лодка перевернется?

– Это совершенно безопасно, – заверил он. – Я отлично умею грести. В колледже я даже сплавлялся на каяке.

Нантвич с осторожностью помог ей перебраться в одну из лодок, сел на весла. Он действительно греб превосходно, казалось, не прикладывая ни малейших усилий. Неспешно вырулив на середину поблескивающего на солнце пруда, он поднял весла и посмотрел на Катрин, которая сидела на корме, подставив ярким весенним лучам лицо с неизменными темными очками на совершенном носу.

– Расскажите мне о себе, Катрин, – попросил он неожиданно.

– Рассказать о себе? – его просьба застала ее врасплох. – Что вас интересует?

– Что угодно. Все, что вы сочтете нужным рассказать. Пожалуйста.

– Вы же наверняка все обо мне знаете, – усмехнулась Катрин. – По роду вашей работы.

– Действительно, – кивнул он, – я много о вас знаю, но отнюдь не все. Есть вещи, которые не входят ни в одно досье.

– Вы сказали – досье? – она насторожилась.

– Катрин, – в его голосе зазвучал упрек, – конечно же, ваша подруга проинформировала вас, почему я здесь и чем занимаюсь.

Катрин не ответила ни да, ни нет, а только неопределенно повела плечами. Джон, тем не менее, продолжил, ничуть не смутившись ее показным равнодушием:

– Разумеется, изучая дело Рыкова, я сделал запрос в Москву. Мне прислали весьма подробный отчет, надо отдать должное местной уголовной полиции. И ваше имя там фигурировало в числе первых. Я знаю, через что вам пришлось пройти. Вчерашний обморок связан с теми событиями? Это как-то касается Рыкова?

– Касается, – еле слышно прошептала Катрин. – Его и меня. Вас, – она подчеркнула слово, – это не касается.

– Вы и он… – медленно произнес Нантвич. – А есть такое понятие – вы и он?..

– Замолчите!

Она решительно отвернулась от него. Он теперь не видел ее лица – только маленькое ухо со скромной золотой сережкой и уголок гневно сжатых губ – они свидетельствовали о ее настроении красноречивей слов.

– Я рассердил вас? – спокойно спросил Нантвич. – Простите, я меньше всего хотел вас обидеть…

Да что это с ней? Что ее так возмутило? Ведь по сути, он прав. Нет, и не может быть такого понятия – она и Рыков.

– Нет, Джош, это вы меня простите. Вы так внимательны ко мне, а я вам нагрубила.

– Переживу, – сухо отрезал он и после мгновенной паузы упрямо добавил. – Катрин, я настаиваю, расскажите мне о себе. И о нем. Вы же знаете, я здесь по его черную душу, чтоб ей гореть в преисподней…

– А если б он был жив? – Катрин посмотрела на него с вызовом. Он ответил ей таким же прямым взглядом.

– Тогда я б отправил это чудовище в Штаты, и там бы его приговорили к смертной казни, – жестко ответил Нантвич. – За убийство первой степени.

Катрин содрогнулась. Перед глазами ясно нарисовалась картина – тело болтается в петле, с мешком на голове и в тюремной робе. Она побледнела. Может и лучше, что он погиб от руки друга, пусть и бывшего…

– Вы побледнели, – заметил Джош. – Вы себе это представили?

Она молчала некоторое время, а потом заговорила, не отрывая глаз от водной глади:

– Нас было шестеро друзей: пятеро парней и я. Анна попала к нам гораздо позже, а до нее в течение десяти лет я была центром этой маленькой компании, и, надо вам сказать, у меня не всегда получалось с ними справляться. Один из них, Андрей Орлов, мой парень, отчаянно ревновал меня к остальным по любому поводу. А когда повода не было, он его успешно придумывал сам. И так пятнадцать лет!

– Вы это терпели пятнадцать лет? – Нантвич был поражен. – Вы так его любили?

– Да, – грустно ответила Катрин, вспоминая Орлова – свою первую любовь. В какой момент ее любовь прошла? И сама ли прошла? Или он убил это светлое чувство собственными руками, когда так жестоко поступил с ней на вечеринке у Антона? А может, это случилось гораздо раньше, когда их нежное чувство трепала яростная ревность и раздирали подлые подозрения?

– Уверен, вам досталось от него, – в светло-карих глазах Джоша Катрин увидела неподдельное сочувствие. – Но вы все же продолжаете с ним видеться?

Она искренне удивилась:

– Нет, зачем? Я вышла замуж за человека, которого люблю, и который любит меня. Зачем ворошить прошлое?

– А ваш Орлов?..

– Во-первых, он уже не мой, – насупилась Катрин. – А во-вторых, почему он вас интересует? Занимайтесь… вашим Рыковым.

– Катрин, вы серьезно? – прищурился Джош. – Эти двое дружили с самого детства. И девушка, которую мистер Рыков зверски убил в Пенсильвании, была подружкой Андрея Орлова. Вы знаете об этом, не отпирайтесь.

– Откуда вам известно, что я об этом знаю? – поджала губы Катрин.

Джош с усмешкой молчал.

– Ну да, знаю. Рыков сам упомянул о ней, но как-то вскользь, как об эпизоде. А позже…

– А позже – полиция?

– Да, – кивнула Катрин. – Один из полицейских.

Она помнила, как Виктор поведал ей и Сергею ту кровавую историю. Когда она слушала его, то едва верила в то, что речь идет об Олеге Рыкове – гордости их компании, от кого всегда веяло теплом и участием. Но потом память услужливо являла ей его холодный взгляд и безжалостные руки, и страшная правда убивала очевидностью.

– Полицейский? – удивился Джош. – А почему Орлов вам сам не рассказал?

– Мы не виделись после того, как Рыков был убит, – покачала головой Катрин.

– Он пытался со мной встретиться, но я отказалась.

– Почему? – снова спросил Нантвич.

– Что значит – почему? – устало вздохнула Катрин. – Я не могла и не хотела его видеть. То, что со мной произошло, по большому счету, случилось по его милости. Рыков сводил счеты с ним, мучая меня… Все его разговоры о любви – не более, чем предлог…

– Вы так думаете? – мягко откликнулся Джош. – Вы в этом уверены?

Что Катрин могла ответить? Когда она вспоминала яростные признания Рыкова, у нее сдавливало болью виски, и она переставала мыслить здраво. Она ничего не думала, и ни в чем не была уверена. Но откровенно признаться в этом почти незнакомому человеку – даже такому притягательному – или тем более, такому притягательному – было невозможно. Что он о ней подумает?

Нантвич тем временем достал из внутреннего кармана куртки плоскую флягу, обтянутую серой кожей, открутил крышку и, приложив к губам, сделал несколько глотков. Закрыв глаза, подождал несколько мгновений, а потом протянул Катрин.

– Хотите? – спросил он. – Это коньяк.

Катрин помедлила немного, а потом приняла из его рук флягу и тоже пару раз глотнула.

– Чудесный, – прошептала она. – Что это?

– Сорокалетний мартель, – ответил он, закручивая крышку. – Итак, как насчет Орлова?

– Не надоело вам?.. Что вы хотите знать?

– Все. Что он за человек?

– Просто человек. Может, немного более равнодушный и беспринципный, чем остальные. Тот, для которого центр мироздания – он сам, ну а мы, женщины, ему успешно в том подыгрываем. Как выяснилось, он изменял мне направо и налево, но обвинял меня во всех немыслимых грехах, словно я – жительница Содома.

– Но он любил вас, – Джош произнес это как полу-вопрос, полу-утверждение.

– Наверно. Но это была очень жестокая любовь.

– Конечно, любил, – слегка улыбнулся Нантвич, – вас невозможно не любить, и я охотно верю, что все ваши друзья влюблены в вас по уши.

– Ну что вы! – она так энергично тряхнула головой, что длинный хвост даже хлестнул ее по щеке. Перехватив крайне заинтересованный взгляд американца, чуть задержала руку у волос, отливавших на солнце горьким шоколадом. Он, не таясь, любовался ею.

– Вы ошибаетесь, – за темными очками не было видно ее глаз, но голос звучал смущенно. – Антон, например, всегда относился ко мне как к подруге.

– Антон? Это один из вашей компании? Никогда не поверю, что мужчина, если он не слепой, может относиться к вам исключительно по-дружески. А впрочем, даже если и слепой. От вас пахнет по-особому, – пояснил он.

– Чем это от меня пахнет? – спросила Катрин, опустив нос к воротнику пальто песочного цвета. От воротника веяло Шалимаром – ее последним увлечением.

– Ах, вот оно что! – рассмеялась она. – Это всего лишь Шалимар!

– Вчера это был не Шалимар, – возразил он. – И я не про духи.

– Не хочу уточнять, о чем вы говорите, – поджала Катрин губы. На самом деле, ее охватила паника. Она прекрасно понимала о чем он, и ей это нравилось с каждой минутой все меньше. Или больше?..

– Вы думаете об Орлове? – спросил Джош, и Катрин сделала рукой неопределенный жест. Не рассказывать же ему, о чем она на самом деле думает.

– Вы все еще любите его? – спросил он с интересом. – Ну, хотя б немного?

Катрин опешила от такой наглости. Что он себе позволяет?

– Уж это вас вовсе не касается, агент Нантвич, – она сняла очки. – И хватит об Орлове! Мне больше нечего о нем рассказать.

– Так-таки нечего? – Нантвич смотрел на нее с недоверием. – Вы опять рассердитесь, Катрин, но, извините, я вам не верю. После стольких лет…

– Дело ваше, – холодно ответила она. – Мне все равно. В конце концов, какое вам дело до Орлова и моих с ним отношений? Какая вам разница, что я к нему чувствую?

– В самом деле, какая мне разница? – серьезно ответил Нантвич. – Я федеральный служащий и должен просто исполнять свои обязанности. Но зачем-то лезу к вам в душу – на что у меня абсолютно нет прав. Думаете, я не вижу, насколько вам неприятны мои вопросы?

Катрин открыла было рот, чтобы возразить, но не нашла что сказать. Ей не казался неестественным его острый к ней интерес – странно, она принимала его почти как должное. Но она совершенно не представляла, как ей себя вести – едва она делала попытку отгородиться от спецагента, то выглядела чуть ли не хамкой перед таким безупречным джентльменом, но малейшее ее откровение вызывало у него настолько живой интерес, что она теряла самообладание и опять начинала ему грубить.

– Мне не безразличны ваши чувства, Катрин, – продолжал Нантвич, – потому что вы сами мне не безразличны. Это ведь так очевидно, правда? И если вам настолько невыносимо вспоминать Олега Рыкова, давайте прекратим. В конце концов – все давно в прошлом: и одержимость Рыкова вами, и его ненависть к Орлову, – Джош снова открутил крышку фляги и протянул ее Катрин. Та, не колеблясь, приняла ее и поднесла к губам.

– Да, – кивнула она. – Все ушло вместе с ним.

– Вам жаль?

– Что? – она чуть не подавилась мартелем. – О чем это я должна жалеть?

– О том, что он умер вместе со своей любовью к вам? Видите ли, Катрин, самая неразрешимая проблема в жизни – это причиняемое страдание, и женщину, терзающую сердце, которое ее любит, не в силах оправдать никто – ни самый милосердный судья, ни даже она сама.

Катрин онемела на мгновение, но потом, сглотнув ком в горле, хрипло спросила:

– В чем вы меня обвиняете? В том, что я не ответила ему взаимностью? Вы в своем уме?! – ее голос вибрировал, как гитарная струна, натянутая и отпущенная напряженным пальцем музыканта. – Как вы посмели…

– Катрин, не обижайтесь! – нервно воскликнул он. – Я всего лишь…

– Вы жестоки. Никто не пытался внушить мне чувство вины за его смерть, – Катрин не слушала агента. Ее трясло от ярости. – Значит, по-вашему, я его терзала?

– Катрин, простите, – Нантвич успокаивающе сжал ее пальцы. – Простите.

Она высвободилась. Катрин не ожидала, что его слова отзовутся в сердце столь жгучей болью. Нет, Катрин не чувствовала вины – с какой стати она должна ее чувствовать? Но то, что он сказал, прозвучало как обвинение, и Катрин оскорбилась: – Я требую объяснений!

– Катрин, вы сами решили продолжать этот неприятный разговор, – констатировал спецагент. – Воля ваша.

У нее не было ни малейшего желания обсуждать с ним страдания и боль, выпавшие на ее долю, но она не могла оставить все как есть.

– То есть, хотите сказать, он погиб из-за меня? – сухо спросила она.

– Конечно, – кивнул он. – Будем называть вещи своими именами: шею ему свернули со знанием дела. Ваш муж? И вы ему не помешали.

– Я не могла ему помешать, – отчеканила Катрин. – У меня руки были прибиты гвоздями к деревянному щиту. И ноги тоже. Не желаете взглянуть?

Она сорвала перчатку и жестом королевы протянула руку Джошу. Он, чуть опешив, взял ее ладонь и поднес к губам. Сначала поцеловал, а потом стал рассматривать бледно розовый след на запястье.

– Странный способ Рыков выбрал, чтобы убить вас, – пробормотал он, поглаживая отметину пальцем. – Гораздо более жестокий, чем для остальных жертв. Вы не задумывались – почему?

– Не знаю, – процедила она. – И не хочу об этом думать!

– Напрасно, – он не отпускал ее руку. – Вы ранили его очень больно. Что вы ему сказали? Чем оскорбили?

– Как вы смеете! – она резко выдернула ладонь.

– Я веду расследование, – мягко отозвался американец. – И мне необходимы детали, даже мельчайшие.

– Конечно, я оскорбила его, – проговорила она так тихо, что Джош еле расслышал.

– Что? – переспросил агент.

– А что мне оставалось? – Катрин надела перчатку и снова нацепила на нос очки. – Что мне оставалось, я вас спрашиваю? Спасибо ему сказать? Я кричала, что ненавижу и презираю его. И это было правдой.

– Услышать подобное от любимой женщины невыносимо, – пробормотал Нантвич – Тогда все понятно.

– Рада, что вам хоть что-то понятно, – заявила Катрин. – В отличие от меня. Джош заинтересовался:

– А что непонятно вам?

– Почему он так ненавидел Андрея? Женщины, как я понимаю, за ним бегали не меньше, чем за Орловым, а может, и больше. Собственно, что неудивительно – Олег, – она чуть споткнулась на имени, – был обаятелен, талантлив. Одежду, даже самую простую, носил, как принц крови. И вел себя примерно так же. Когда стали происходить все эти страшные события, я на кого угодно могла подумать, только не на него. Не понимаю…

– Думаю, дело в Кэтрин Маккларен и… в вас, – задумчиво произнес Джош.

Катрин уставилась на него в полном недоумении. Агент охотно объяснил:

– Две женщины, Кэтрин и вы, Катрин, которых он жаждал получить и не получил. Которых он любил всем своим жестоким сердцем. И которые предпочли ему, такому блестящему и талантливому, весьма сомнительного субъекта.

– Почему вы так его называете? – возмутилась Катрин. – Вы же его не знаете!

– Кого – его? – вкрадчиво поинтересовался Нантвич.

– Не прикидывайтесь, что не поняли! Вы незнакомы с Орловым, а заочно его оскорбляете! Пользуетесь тем, что он не может вам ответить!

Взгляд Нантвича стал настороженным и цепким.

– Разве я ошибаюсь?

– Ошибаетесь! Андрей никогда не был идеалом, но и подонком тоже! Любовь застила мне глаза, но будь он, как вы выразились, «сомнительным субъектом», я бы не…

Катрин перевела дыхание. И что, собственно, она так завелась? Что ее так задело? Его столь неуважительное отношение к ее прошлому? Ведь Орлов – ее прошлое, пусть и непрезентабельное. Поразительно – фэбээровец умудрялся нащупывать самые болезненные точки и без колебаний нажимал на них, словно проверяя ее на прочность. Но нельзя показать ему, насколько она уязвима. Она должна оставаться вежливой.

– Успокоились? – он вновь протянул ей флягу. – Глотните еще мартеля. Катрин отвела его руку.

– Спасибо, мне достаточно. Итак, вы считаете, что Рыков принес меня и… ту девушку в жертву своей ненависти. А почему он Орлова не убил?

– Действительно, как ему в голову не пришло? – тонкие губы Нантвича дрогнула. – Сразу бы решил все свои проблемы…

– Видимо, ему было проще убивать женщин, – презрительно выдохнула она. – Я не слышала, чтобы он убивал равных себе – только слабых женщин.

– Да, – кивнул Нантвич. – Но здесь нет ничего парадоксального – он же психопат. Хоть вы и считаете его обаятельным и интересным, что, в общем, удивительно, учитывая, сколько боли он вам причинил – и физической, и моральной. Вы что, его оправдываете?

– Оправдываю? – ужаснулась Катрин. – Боже, нет, разумеется, как можно оправдать его страшные преступления? Мало того – убийства – но он еще и насиловал своих жертв. И что из этого страшнее – не знаю…

– Да, – задумчиво сказал Джош. – Сейчас уже нельзя ничего доказать, но, полагаю, с Кэтрин Рыков поступил так же. Он словно клеймо собственника ставил. Особенно когда, по его мнению, отбирал у Орлова Кэтрин и…

– И меня, – закончила Катрин. – Да, так оно и есть. Вы сказали – клеймо? Поразительно…

– Поразительно – что? – вскинулся он, но Катрин торопливо затрясла головой.

– Нет, ничего. Но…

– Будь он проклят, – мрачно перебил ее Джош и добавил: – Он так самоутверждался, наверно.

– Зачем ему? – нерешительно спросила Катрин. – У него не было проблем… по крайней мере, в этом плане.

– Зато были проблемы в голове, – процедил Джош. – Вот я и пытаюсь выяснить, чем они вызваны.

Некоторое время неловкую тишину нарушали только утки, крякавшие в прибрежных кустах и плеск воды под кормой лодки.

– О чем вы думаете, Катрин? – наконец заговорил Джош. – Вы вспоминаете этого монстра? Не нужно.

– Я не могу не вспоминать его. Разве возможно изгнать из памяти его беспредельную жестокость? Он даже Анну не пощадил – ее любили и уважали все. Все восхищались ее талантом и красотой.

– Анна, – его голос звучал почти безучастно. – Действительно, зачем она ему понадобилась?

– Здесь все сложнее и еще ужаснее. Разве Анна вам не говорила?

– Нет. Она грустно подтвердила сам факт покушения на убийство. Я не стал настаивать на подробностях – она так побледнела при этом.

– Я вам расскажу, – решительно начала Катрин. – Я знаю это от него самого, причем не только со слов. Рыков показал мне видеозапись того, как он измывался над ней. Не знаю, зачем он это сделал – скорее всего, хотел меня запугать.

Она глубоко вздохнула.

– Да, он так и сказал: «Смотри, тебя ждет то же самое».

– Вы не обязаны мне все это рассказывать, – пробормотал Джош.

– Да, не обязана. Но это поможет вам понять.

– Анна изменила Антону, своему гражданскому мужу, которого любила. Впрочем, до сих пор любит. Изменила с нашим общим другом – Мигелем Кортесом. Тот просто нагло обольстил ее. Рыков стал тому невольным свидетелем и начал угрожать ей, вынуждая признаться Антону в измене. Когда же Анна наотрез отказалась, он напал на нее, и чуть не убил – у него времени не хватило. Насилие в этом случае он применил как акт возмездия. Так он объяснил мне. А потом – прибил меня гвоздями к какой-то мерзкой деревянной плите в занозах…

Катрин поежилась, вспоминая, как питерский хирург вытаскивал из ее нежной кожи сотни заноз, успевших воспалиться и нагноиться – она неделю не могла лежать на спине.

– А что вы чувствовали при этом? – спросил Джош тихо, а потом словно опомнился. – Простите. Дурацкий вопрос.

– Вам интересно, что я чувствовала? – ее бровь снова поползла вверх.

– Я неправильно выразился. Это не любопытство. Вы так спокойно сейчас вспоминаете все это.

Катрин удивилась. Спокойно? Действительно ли она спокойна? Неужели он не замечает, как она внутренне напряжена – так, что даже спина начинает ныть?

– Физически мне казалось, что еще немного – и я умру от боли. Мне и правда хотелось умереть, потому что жить после того ужаса казалось невозможным. Я звала смерть, чтобы все поскорее кончилось… А смерть все не приходила, А он… словно чего-то ждал.

– Чего же он ждал, по-вашему?.. – прищурился Нантвич.

– Я… Я не знаю, – опустила глаза Катрин, – Может, что я наконец смирюсь? Но я не могла смириться. Лучше смерть, чем такое чудовище.

– Ваша гордость делает вам честь, Катрин, – задумчиво произнес Джош, – но иногда, лучше поступать разумно. Жизнь бесценна – пока вы живы, всегда остается надежда.

– Надежда? – переспросила Катрин, – тогда мне казалось, надежды нет.

– А сейчас?

– А сейчас боль притупилась, и я живу дальше. Наверно, я счастлива. Да, конечно, я счастлива, – поправилась она. – Но я не могу не думать о том, что случилось со мной и всеми нами тогда, два года назад.

Она замолчала, словно силы ее иссякли. Но американец не унимался:

– Вы упомянули Мигеля Кортеса. Он кто?

– Мой бывший друг, – словно через силу произнесла Катрин. – Возненавидевший меня по неизвестной причине.

– Быть может, вы его отвергли? И это ненависть оскорбленного мужчины?

– Я его не отвергала. Мигель всегда играл со мной в какую-то им самим придуманную игру, правила которой понимал только он один.

– Какую игру? – мрачно поинтересовался Джош.

Катрин чуть усмехнулась.

– «Querida, я бы тебя трахнул, если б ты не была женщиной моего друга».

– Мудреное название у этой игры, – хмыкнул Нантвич.

– Не такое мудреное, как кажется, – отозвалась Катрин. – А вот Анной он занялся вплотную, так, что у нее крышу снесло.

– Как-как? – рассмеялся Джош. – Уж этот ваш британский английский, Катрин… «Крышу снесло» – надо же!

– Это не смешно, – брови Катрин сдвинулись, и между ними залегла морщинка. – Она чуть не погибла из-за этого идиота. О том, какая это вопиющая подлость по отношению к Антону – я вообще не говорю!

– Антон – это ваш друг, – заметил Джош. – Тот, который единственный – просто друг?

– Я не говорила, что единственный. Но он – лучший. Лучший друг, лучший из людей, которых я когда-либо знала. За исключением моего мужа, конечно, – добавила она со всей возможной толерантностью.

– Ваш муж – врач? – спросил он и ее грустное лицо расцвело.

– Да, известный хирург. Он такой сильный, такой смелый! Если вы изучали мое досье… – она чуть покраснела, – то должны знать его имя.

– Сергей Булгаков, доктор медицины, – проронил он машинально.

– Да, это он, – подтвердила она, и в голосе ее звучала неподдельная гордость, что, разумеется, не осталось незамеченным американцем.

– Yeah, [47]– протянул он. – Любопытно бы с ним познакомиться.

– У вас будет шанс, – сказала она и, опустив руку в воду, немного поболтала ею. – Завтра вечером он приедет из Лондона.

– Как приедет? Зачем? – нахмурился Нантвич на мгновение, а потом, уловив ее изумленный взгляд, спохватился: – Простите… Понятно, зачем. Чтоб жену держать под присмотром.

– Нет, – покачала головой Катрин, – Ему не нужно за мной присматривать. Мы хотим побыть вдвоем в Париже. Согласитесь – это романтично.

Несколько минут Джош молчал, а потом, так и не проронив ни слова, вновь взялся за весла и стал грести к берегу. Причалив к пирсу, он перебрался с лодки на деревянную пристань и протянул руку Катрин. Уцепившись за его ладонь, Катрин встала, и он с силой потянул ее к себе. Катрин уже успела ступить одной ногой на мостки, когда лодка заплясала на воде, и она, теряя равновесие, почувствовала, как палуба уходит из-под ног. Нантвич подхватил ее за локти и втащил наверх – иначе бы не миновать Катрин купания в холодном пруду. Но она оказалась в ловушке, прижатая к его груди, и Джош стоял, не собираясь отпускать ее, а она почему-то медлила с тем, чтобы отстраниться. Его руки, забравшись под пальто Катрин, обхватили тонкую талию. Молодая женщина подняла голову и увидела светло-ореховые глаза, совершенно, как ей показалось, сумасшедшие. И вот, когда она встретилась с ним взглядом, его губы коснулись ее губ и он стал целовать их – нежно и неторопливо. Катрин в панике обнаружила, что отвечает ему, и меньше всего на свете ей хочется, чтобы этот поцелуй закончился. Правая рука агента скользнула по ее спине, гладя весьма чувствительное место между лопаток, а поцелуй все длился и длился, медленный и тягучий, как остановившееся время…

Наконец, он оставил губы Катрин, но не оставил ее саму, продолжая прижимать к себе все с той же силой и не отрываясь смотреть в испуганные темные глаза.

– Джош… – умоляюще прошептала Катрин, – перестаньте. Пожалуйста.

Он моментально отпустил ее, даже чуть оттолкнул, выставив вперед ладони, словно защищаясь от ее возможного гнева. Она же, отпрянув от него, повернулась и быстро пошла прочь.

– Катрин! – воскликнул Нантвич, но она не повернула головы. Тогда он бросился вслед, и, догнав, преградил ей путь. Он не решился более дотронуться до нее, но на лице его было написано что угодно, только не сожаление. Однако он произнес:

– Простите меня!

Катрин лишь качала головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Вашему мужу все же необходимо присматривать за вами, – объявил Нантвич хрипло, словно что-то в горле мешало ему говорить. Катрин старалась избегать его взгляда. Несколько мгновений он наблюдал, как она, хоть и с опозданием, заливается краской, а потом решительно повел молодую женщину в сторону дубовой рощи – туда, где они оставили Жики отдыхать.

И тут Катрин увидела Анну, которая стояла одна, наблюдая, как они неспешно идут от пруда. Вернее, Джош ведет ее за руку и выглядит это так, будто они, он и она – вместе. Ее ужалил невыносимый стыд – остро, словно рассвирепевшая оса. «Боже, Анна все видела», – поняла она, поймав взгляд подруги, которая смотрела на нее, не отрываясь, без осуждения, но с щемящей печалью.

Утром следующего дня Катрин проснулась, и первая мысль, которая пришла ей в голову была: «Серж! Он приезжает! Как хорошо…» Однако вторая мысль была не столь радостной и светлой. Она вспомнила вчерашний поцелуй в Булонском лесу, и ее снова накрыла горячая волна смущения. Смущения, но не раскаяния. Удивительно, раскаяния она не чувствовала вовсе, и это пугало ее больше всего. Она не собиралась обольщать фэбээровца, и было интересно наблюдать, как его затягивает в омут ее очарования, словно в черную дыру. Катрин натянула на голову одеяло, чтобы даже утренний свет не стал свидетелем ее торжествующей улыбки.

Потом ощущение удовольствия стало рассеиваться, словно струйка дыма, когда она вспомнила выражение лица Анны, с которым та встретила их возвращение. Что она там себе подумала? Наверняка сравнила ее, Катрин, ситуацию, со своей – только место Мигеля занял Джеймс Бонд. Но Анна ошибается. Она, Катрин, не испытывает к Бонду любви. Да, ей не хотелось отрываться от него, стоя там, на пристани. Да, вся она трепетала в его руках. Но вчера, сказав ему «Прощайте, Джош», она скрылась за дверью отеля, не повернув головы, без малейшего сожаления. Они никогда больше не увидятся – и Катрин совершенно спокойно об этом думает. Приезжает Серж, и она не скатится в пропасть супружеской измены из-за пустой прихоти или минутной слабости. Уж она знает, какими последствиями чревата подобная слабость – на горьком примере Анны.

Катрин решила пробежаться по магазинам. До встречи с Сержем целый день, Eurostar[48] прибывал на Северный вокзал[49] в начале восьмого вечера, а занять себя чем-то необходимо. Еще надо заехать к Анне и Жики, выпить с ними чаю, накануне она договорилась с Анной на пять. Итак, в душ, одеваться и бегом в Прантан и Галери Лафайет[50]. Она стояла под горячей водой, когда зазвонил мобильный в кармашке ее гостиничного халата. Рискуя сломать шею, она потянулась к нему, и, попутно вытирая об него же мокрые руки, достала телефон.

– Ну, как ты там? – услышала Катрин его голос, как ей показалось, недовольный и торопливо закрутила кран.

– Хорошо, – дрожа от холода, ответила она. – А ты как?

– А я – плохо, – буркнул он. – Не отпущу больше никуда.

– А я и не уеду больше, – улыбнулась Катрин в трубку. – Без тебя все не так – пойду, утешусь шопингом.

– Легко тебя, однако, утешить, – проворчал он. – Ты там не безобразничай…

– Я не безобразничаю. Немного хулиганю… Чуть-чуть.

– То есть? – голос Булгакова стал напряженным. – Ты чем вчера занималась?

– Ездила на пикник с Анной и Жики, – доложила Катрин и честно добавила: – И их двумя знакомыми мужского пола.

– Интересно, – сухо отметил он. – И как провела время?

– Было прохладно, – уклончиво ответила она. – Но меня покатали на лодке. Мне приехать на вокзал?

– Не надо, встретимся в городе. Но Парижа я не знаю. Где там можно встречаться не рискуя потеряться в толпе?

Катрин фыркнула.

– Тебя, родной, крайне трудно потерять в толпе, даже при желании. В метро не суйся, там сразу не разберешься. Возьми такси и скажи…

Катрин вылетела из отеля и через десять минут уже гуляла по огромному универмагу, без зазрения совести тратя деньги, заработанные ею самой в Москве, еще до страшных событий позапрошлого лета. Конечно, она могла бы залезть и в деньги, заработанные Сержем, но она не посмела бы тратить их с такой дерзостью. В отеле Катрин, как иностранке, выдали дисконтные карты, что делало поход по магазинам еще приятнее. Около трех она выползла из универмага на бульвар Осман и попыталась высвободить руку из-под многочисленных пакетов. Она хотела достать из сумочки телефон и вызвать такси. Пока Катрин возилась, около нее притормозила уже хорошо знакомая машина, мягко шелестя шинами по асфальту. Когда дверь автомобиля распахнулась, а из кожаного салона показался Нантвич, она почему-то даже не удивилась.

– Шопинг удался, – констатировал он, оглядывая Катрин и ее покупки.

– Можно сказать, – кивнула она.

– Самое время для ланча. Вы позволите? – он протянул руку к пакетам, которые она с трудом удерживала.

– Я сама, – пробормотала Катрин, но пакеты выпустила. Джош же, ни слова не говоря, запихнул их в салон, что-то приказал водителю по-французски, захлопнул дверцу и остался стоять рядом с Катрин, а машина неспешно отъехала от тротуара. Катрин хлопала глазами и подыскивала слова, чтобы возразить. Джош ее опередил.

– Он отвезет ваши покупки в отель, – сказал он. – Идем?

– Куда? – удивилась Катрин. – Я никуда не собиралась.

– Обедать, – Джош тоже удивился. – Я же сказал – время ланча.

Он повел ее через дорогу, мимо Гарнье, к небольшому ресторанчику «L’entracte». Ресторанчик был маленький и тесный, официант еле нашел для них место, в укромном углу на антресоли.

– Держу пари, – на лице Нантвича мелькнула едва уловимая усмешка. – Вы надеялись, что больше никогда меня не увидите.

Катрин подождала, пока отойдет официант, разливавший по бокалам красное сухое вино, и ответила в тон агенту:

– Зачем же так? Я действительно думала, что мы больше не увидимся, но «надеялась» – неподходящее слово.

– Правда? – Джош откинулся на спинку кресла и потер рукой подбородок, в задумчивости изучая Катрин. – Не смел и предположить, что вы на меня не злитесь.

Катрин вспомнила свои утренние мысли, и ей стало неловко.

– Я думала, мы с вами простились, – кивнула она и добавила застенчиво: – Я не ожидала встретить вас сегодня. Откуда вы узнали, где я?

– Я поставил вам жучок в телефон, – усмехнулся Джош, и Катрин ахнула:

– Вы шутите?!

– Разумеется, – рассмеялся Джош. – Я спросил у вашего портье, какие скидочные карты вы у него взяли. Сложил два и два – получилось бульвар Осман.

– Звучит совсем элементарно, – кивнула Катрин. – Но нужно все же быть агентом спецслужбы, чтобы вычислить меня так просто. А тем более найти в этой толпе. И вообще – я собиралась на Фобур Сент-Оноре… Все вы врете…

– Вы мне не верите? – его тонкие губы изломились.

– Скажем так – не доверяю. Вернее, не совсем доверяю. А уж если быть максимально точной – совсем не доверяю, – откровенно заявила Катрин.

– Вы не только красивы, но и умны, – кивнул он. – Когда вчера за вами закрылась дверь отеля, мне стало очень грустно от мысли, что я больше вас не увижу.

– Почему? – В эту минуту Катрин увидела официанта с большим подносом, ловко лавировавшего по узким проходам между столиками по направлению к ним. Джош тоже его заметил и воздержался от ответа.

– Здесь отличные стейки, – сообщил он, и официант, который совсем недавно делал вид, что ни слова не понимает по-английски, горделиво заулыбался.

– Вы рассказывали о себе, Катрин, – Джош принялся за стейк. – Но вы ничего не спросили про меня. Вам совсем неинтересно?

Катрин смутилась. Она действительно не задавала ему никаких вопросов. Ей даже в голову не пришло. Неужели фэбээровца, такого выдержанного и хладнокровного, задело ее безучастие?

– Я не думала, что вы станете удовлетворять праздное любопытство, – нерешительно отозвалась она. – А что, я могу спросить?

– Если вам интересно, – развел он руками. – И если вы не станете выведывать тайны моей работы – но не думаю, что государственные секреты Соединенных Штатов могли бы вас заинтересовать.

– Как знать. Например – кто ваши родители?

– Дипломаты, – он весело смотрел на Катрин. Она тоже улыбнулась:

– Это тайна?

– Нет, они действительно были дипломаты: отец – военный атташе, мама – секретарь посольства. Но, к сожалению, они уже умерли.

– Простите, – испуганно замерла Катрин. – Я не хотела…

– Не извиняйтесь. С тех пор прошло много лет. Их убили в девяносто первом, в Ираке, во время войны в Заливе.

– Какой ужас, – Катрин сглотнула, – сколько вам было лет?

– Это жалкая попытка выяснить мой возраст? – мягко поинтересовался он. – Мне едва исполнилось пятнадцать, когда военный самолет доставил два оцинкованных гроба. Собственно, в тот день я и решил поступать в Квантико[51]. Лучшие агенты получаются из сирот.

– Какие страшные вещи вы говорите, – Катрин наконец решилась озвучить вопрос, относящийся к его работе. – А почему именно вы оказались в Париже?

– Я знаю французский, – с невинным видом сообщил Джош. По-французски он действительно говорил отлично, с чуть заметным акцентом, гораздо лучше, чем сама Катрин, – а еще я замечательно ловлю маньяков.

– И все?

– И все, – кивнул он. – Но я не оставил надежды отомстить.

– Отомстить тем, кто убил ваших родителей?

– Тем, кто искалечил мою жизнь.

– Вы знаете, кто?

– Знаю ли я? – на его губах мелькнула ледяная усмешка, – Не сомневайтесь!

От его холодных слов Катрин стало неуютно, даже жутко, и некоторое время она ела молча, потупив глаза к тарелке и размышляя, какой еще задать вопрос, дабы, с одной стороны, прервать тягостно затянувшееся молчание, а с другой – не сесть в лужу, как с бестактным вопросом о родителях. Наконец, она не надумала ничего лучше, чем спросить:

– Вы женаты? – и мило улыбнулась.

Он не улыбнулся ей в ответ – теперь выражение его лица стало серьезным. В его ухе по-прежнему качалась грушевидная жемчужная серьга, и она делала спецагента похожим на портрет французского аристократа эпохи Ренессанса.

– Нет, я свободен, и даже постоянной подруги у меня нет, – отвечая, он пристально смотрел ей в глаза.

– Почему? – искренне удивилась Катрин.

– Слишком много времени занимает работа. Не всякая женщина смирится с подобным графиком. Меня не бывает дома по полгода.

– Разве не хочется, чтобы кто-то вас ждал?

– Нет, – он покачал головой. – Чтобы «кто-то» – не хочется. Если б меня ждала женщина, которую я люблю, и которая любит меня – другое дело.

– Вы обязательно встретите такую женщину, – Катрин опустила ресницы. Она дословно представляла себе его ответ, и чутье ее не обмануло.

– Я ее уже встретил. Но, как я понимаю, надеяться на то, что именно вы будете меня ждать – бесполезно, я прав, Катрин?

Катрин мысленно прокляла себя за провокационные вопросы. И что ей теперь ему ответить? Она должна быть максимально честной и не оставить ему ни малейшей надежды – иначе не миновать катастрофы. Если он начнет ее преследовать – мало ей не покажется. Есть оба перестали, и за столом повисла неловкая пауза. Катрин боялась поднять глаза от недоеденного стейка. Наконец, Джош бросил нож с вилкой на тарелку и решительно заговорил:

– Не бойтесь, Катрин, и не отвечайте – простите, если я доставил вам неприятные минуты. Я не собираюсь вас преследовать…

– О нет, Джош, о нет! – воскликнула она. – Вы не доставили мне неприятных минут, напротив, с вами очень хорошо. Я всегда буду вспоминать вас с теплотой. Но я замужем. И я люблю мужа. Очень люблю.

– Интересно, понимает ли ваш муж, как ему повезло? – в словах Нантвича Катрин уловила нотки горечи. – Или он воспринимает свое счастье как должное?

– Поверьте, Серж выстрадал свое, как вы выразились, счастье. Сомнительное, правда, счастье. Он долго меня добивался. И я осталась жива только благодаря ему.

– Так вы испытываете к нему чувство благодарности?..

Катрин спокойно, без раздражения, смотрела ему в лицо.

– Я испытываю к нему страстную любовь и непреодолимое желание, – отчеканила она, а потом добавила, спустя мгновение, чуть помягче. – Ну, и благодарность, конечно – за то, что он терпит меня с моими многочисленными недостатками, невыносимым эгоизмом, патологической ленью и преступным легкомыслием. А еще я испытываю к нему благодарность за то, что он добивался меня так долго и не отступился, даже когда надежды для него совсем не было, и защитил меня и от Рыкова, и от меня самой. Когда я восстанавливаю дыхание, думая о нем, то дело доходит до благодарности…

– Исчерпывающе, – кивнул он. – Значит, шансов у меня нет никаких…

Катрин вконец забеспокоилась:

– Зачем вам это нужно, Джош? Поверьте, я – это большая головная боль. Только Серж может меня вынести.

– Не только, – заявил он. – У меня хватило бы смелости.

– Смелости, может, и хватило бы, – грустно сказала она. – А вот терпения…

– Я терпелив, – пробормотал Нантвич. – Вы даже не представляете – насколько.

Катрин стало совсем грустно. «Не может быть, что все это для него серьезно – в конце концов, мы только встретились, он меня совсем не знает. Скорее всего, его привлекло любопытство – и оно пройдет. Определенно, узнав меня поближе, он бы счел многие черты моего характера неприятными».

– Это серьезно, – он словно услышал ее мысли. – И вы, Катрин, даже представить не можете, насколько. Я вас люблю.

Несмотря на совершенно очевидную неловкость ситуации, Катрин почувствовала, что ей приятно это слышать. Да и сидящий перед ней мужчина вызывал у нее исключительно положительные эмоции – он был красив, умен и, как Анна любила выражаться, харизматичен. Его глуховатый голос и те осторожные прикосновения, которые он себе позволял, заставляли пушок на ее руках становиться дыбом, а по спине пробегали мурашки. Ей требовалось изрядное усилие воли, чтобы погасить огонь, который уже разгорался в ее глазах. Несомненно, любовь такого человека лестна для любой женщины.

– Любовь такого человека, как вы, Джош, лестна для любой, – Катрин произнесла это вслух, чувствуя, как порозовели ее щеки. – И мне тоже – лестно.

– И только? – спросил он, темнея лицом.

– Да, – ответила Катрин, но тут же подумала, что кривит душой – он ей нравился, она чувствовала его притяжение, и молодой женщине стоило больших усилий удержаться в рамках приличий. Она должна быть категорична и пресечь все возможные неверные толкования ее слов и поведения.

Они закончили обед, Джош расплатился и вместе с Катрин стал пробираться к выходу, стараясь никого не задеть, что было проблематично, И все ж кто-то из них толкнул сидящего у самого прохода японца с бокалом красного вина, и бокал, подпрыгнув, словно живой, вырвался из его руки. И выплеснулся прямо на юбку Катрин.

– Ах, боже мой, – воскликнула она, сдержав рвавшееся на язык непечатное выражение. Японец вскочил, кланяясь и извиняясь…

Джош жестом остановил его, и вывел Катрин на улицу, расстроенную и чуть не плачущую. Хорошо, она не успела надеть пальто – иначе ее итальянскому кромби[52] пришел бы конец.

– Со времен Перл Харбор[53] ничего не изменилось, – язвительно заметил Джош.

– Что? – Катрин растерянно смотрела на расплывающееся на юбке пятно, едва слушая, что он говорит.

– От японцев одни неприятности, – скривился агент.

– Катастрофа, – дрожащим голосом сказала Катрин. – Моя любимая юбка.

Джош ненадолго задумался и, как бы между прочим, заметил:

– У меня здесь квартира в двух шагах. И в rez – de – chaussée[54] есть срочная химчистка. Уверен, они смогут что-нибудь сделать.

Катрин с сомнением молчала, ожидая подвоха.

– В чем дело? – Джош поднял светлые брови. – Вы меня боитесь? Не волнуйтесь. Я не нападу на вас.

Не дожидаясь ответа, он взял из ее рук пальто, и накинул ей на плечи. Катрин это разозлило, и она возмущенно фыркнула:

– Ну вот еще! С чего вы взяли! И вовсе я вас не боюсь!

Квартира действительно оказалась рядом, на улице Скриб, в мансарде дома времен Второй Империи. Джош спустился в химчистку, а Катрин, завернувшись в пальто, обошла небольшую студию, сунув любопытный нос даже в подсобку, где обнаружила пылесос и гладильную доску. При этом в квартире отсутствовала мебель – только стандартный набор на крохотной кухне, отделенной от жилой части тесным стенным шкафом. Посреди комнаты, словно трон, возвышался барный табурет. На который она и взобралась, так как больше сесть было некуда.

Джош вернулся минут через десять, без юбки, с квитанцией в руке.

– Обещали через час, – доложил он. – Хотите вина, Катрин? У меня есть неплохое белое вино.

– Хочу, – кивнула она, стараясь держать спину прямо – только так и можно было сохранить достоинство, сидя на крайне неудобном табурете.

– Сейчас, – Джош вышел на кухню, и она услышала, как он гремит там стаканами, хлопает дверками шкафов и холодильника.

– А почему у вас нет мебели, Джош? – спросила она погромче.

– Что? – откликнулся он. – А, мебель… Зачем она мне?

– Но как же, – опешила она. – Вам нужно где-то есть, хранить одежду… спать, наконец…

Скоро он появился с двумя бокалами белого вина.

– Эта квартира не для жилья. Я здесь не сплю и не ем. Сплю я в отеле, ем в ресторанах. В отеле, кстати, тоже есть химчистка. Но не мог же я вас позвать в отель! C’est un mauvais ton[55], как говорят наши друзья французы.

Катрин все еще пребывала в недоумении:

– А зачем вы ее сняли?

– Не совсем я. Это служебная квартира ФБР, – признался он. – Теперь вы можете сдать меня вашему КГБ.

– КГБ давно нет, и вы это знаете, – насмешливо сообщила она.

– Какая разница, – он сунул ей в руку один из бокалов. Катрин вздрогнула – ледяное стекло обожгло ей пальцы.

– Какое холодное…

– Как вы. Холодное вино для холодной дамы.

Катрин почувствовала себя задетой.

– Я не холодная. Почему вы так говорите?

– Простите, – ответил он. – Я не хотел грубить.

– Я пытаюсь держать себя в рамках. Вы бы не назвали меня холодной, если б я бросилась вам в объятия?

– Как вчера? – спросил он.

– Я не бросалась вам в объятия вчера, – Катрин растерялась от его нахальства. – Все произошло случайно.

– Каждая случайность – хорошо замаскированная закономерность, – заметил он. – Но вам было приятно?

– Было. И что из того?

– А вы не понимаете? Если мужчине и женщине хорошо друг с другом – это о чем-то говорит.

– О чем же?

– Ну, по крайней мере, что у меня есть шанс… или мог быть, если б вы мне его дали…

– Простите, – Катрин покачала головой. – Невозможно.

– Да нет, – выдохнул Джош. – Разумеется, возможно. И вы это понимаете – даже лучше, чем я. Иначе б сейчас не дрожали, как испуганный птенец.

Он поставил свой бокал на пол и стал обходить ее, замершую на высоком табурете, осматривая, словно экспонат в музее. Каждый шаг его отдавался эхом в гулкой тишине квартиры и – сладкой тревогой в сердце Катрин. Он остановился позади, и через мгновение его руки оказались у нее на талии. Пальто соскользнуло с плеч, а горячие губы коснулись ее шеи. Бокал в руке Катрин предательски задрожал, и вино всколыхнулось.

– Я прошу вас, Джош, – хрипло прозвучал ее шелестящий голос. – Прекратите.

– Но вам же приятно, – она чувствовала его дыхание у самого края волос, там, где ее грива была собрана в узел. Одна за другой, с легким стуком шпильки посыпались на пол. А он продолжал водить губами по ее шее, и от его нежности у Катрин темнело в глазах.

Не смея пошевелиться, Катрин словно заледенела. Ей казалось, что сделай она хотя бы одно движение – произойдет непоправимое, что уже нельзя будет вычеркнуть из жизни никогда. Она замерла и ждала, сама не понимая, чего. Что-то должно произойти – потоп, пожар… Землетрясение, наконец… Что угодно, лишь бы унять этих бабочек, трепет крыльев которых в солнечном сплетении не дает ей дышать. Но небо не обрушилось, и табурет под ней не загорелся. И наконец, не получив ни малейшего отклика, он с досадой оставил в покое ее волосы и шею, и отступил на шаг.

– Я люблю вас, – услышала Катрин. – И что мне теперь делать?

– Все пройдет, – тихо ответила она. – Вам просто кажется.

– Мне кажется, – прошептал он. – Мне кажется, что я люблю вас всю жизнь. Вы сейчас уйдете?

– Конечно, я уйду.

– А что делать мне?

– Я не знаю, – с внезапной, совершенно неожиданной для себя болью вскричала Катрин. – Я не знаю, Джош. Перестаньте меня мучить.

– Я вас мучаю? – Он нахмурился. – Опять ваш британский английский, Катрин? Я вас не понимаю.

– Все вы понимаете! – Волна негодования захлестнула молодую женщину. Катрин соскочила с табурета и, накидывая пальто обратно на плечи, повернулась к Нантвичу:

– Вы сочли меня легкой добычей?

– Что вы говорите, Катрин! – он даже отшатнулся.

– Не отрицайте! Вы сочли, что со мной можно особо не церемониться.

– Вы с ума сошли!..

– Нет, не сошла. Вы подумали, я – покорная жертва. Легла под Рыкова, лягу и под вас?..

Он не дал ей закончить: – За что вы так оскорбляете меня? – тихо спросил он, бледный как смерть. – Да, вчера я не смог удержаться, чтобы не поцеловать вас, но, видит бог, я ни одной минуты не таил подобных мерзких мыслей!

Катрин смотрела на него с недоверием:

– Допустим, – наконец ей удалось справиться со всплеском своего гнева. – Наверно, я зря на вас сорвалась. Извините.

Он с горечью покачал головой, – Не говоря о том, что вы не оставили мне никакой надежды, ваше обвинение вбило последний гвоздь в мой гроб.

– Гроб? – Катрин вздрогнула. – Какой еще гроб?

– Неважно, – пробормотал Нантвич себе под нос. Катрин стало неловко – и что, в самом деле, она на него взъелась?..

– Простите, Джош, – повторила она. – Я всем приношу одни только страдания.

– Страдания? – переспросил он. – Нет, Катрин. Я буду вспоминать ваш поцелуй, там, в Булонском лесу до конца своих дней – и это, уверяю вас, не пустые слова…

Она кивнула с печальным смешком.

– Лучше бы вам выкинуть меня из головы.

– Я попробую. Не думаю, что у меня получится, но… я попробую.

В этот момент она, повинуясь внутреннему порыву, сделала то, чего сама от себя не ожидала – ласково провела ладонью по его щеке. Джош непроизвольно дернулся в сторону ее руки, но Катрин уже успела ее убрать, и он встретил на своем пути только легкое колыхание воздуха.

– Это жестоко, – он отступил от нее на шаг. – Зачем?

Катрин почувствовала себя виноватой. – Конечно, мне не следовало…

– Мне нужен реванш, – выдохнул он, и, схватив ее за ту же самую руку, с силой прижал внутренней стороной к своим губам. Она не отнимала ее, просто смотрела на него в оцепенении, а он целовал ее ладонь, проводя по ней языком, что привело Катрин в состояние, близкое к помешательству. Напряжение становилось столь высоким, что, казалось, в мансарде искрил воздух – в такой момент мужчина и женщина бросаются в постель, забыв обо всем и обо всех. Но Катрин, еще сохранившая жалкие остатки самообладания, чувствуя сумасшедшее биение сердца, отняла у него руку и спрятала ее в карман пальто.

– Джош, хватит! – она решительно отошла к окну. – Вам, по-моему, пора сходить за моей юбкой.

– Сейчас… – негромко произнес он. – Да, сейчас…

Чуть помедлив, он вышел, а она, едва за ним захлопнулась дверь квартиры, метнулась в ванную, размером больше походившую на стенной шкаф, открыла холодную воду и стала умываться, наплевав на то, что смывается пудра с лица и тушь с ресниц, а у нее, как всегда, нет с собой косметички. Но лицо ее пылало с такой силой, что ей было уже не до макияжа. С трудом отмыв потеки черной туши, она сдернула с обогревателя висевшее на нем полотенце. Глянув в зеркало, Катрин неприятно поразилась – вид у нее был такой, словно она только что выбралась из постели, в которой отнюдь не спала.

– Ну и ну! – пробормотала Катрин. – Пора бежать отсюда. И не мешало бы пройтись, чтоб успокоиться. Не хватало еще, чтобы Серж меня увидел в таком возбуждении…

В ванную постучали, и Катрин, приоткрыв дверь, получила свою юбку – абсолютно чистую, без малейших следов от вина. Она с облегчением оделась и вышла из ванной.

– Мне пора, уже полседьмого. Боже! – она схватилась за голову. – Я забыла про Анну! Она ждала меня к чаю…

– Позвоните ей, – Джош кивнул на телефон, стоявший в комнате прямо на полу. Она набрала городской номер Жики. Анна взяла трубку после первого же гудка.

– Прости, – виновато прошептала Катрин по-русски.

– Ты где? – в шоке проговорила Анна. – Ты – у него?

– У кого? – растерялась Катрин.

– У Джоша, – еле слышно прошипела Анна, видимо, не желая, чтобы ее услышала Жики.

– Да ты с ума сошла! – воскликнула Катрин. – Как ты могла подумать… По магазинам забегалась…

– Магазины почти все уже час как закрылись, – холодно сказала Анна. – Я звонила тебе, и ты не брала трубку. Ты у него. Я знаю.

– Нет, – Катрин говорила, словно ступая по минному полю. Проклятие, она же отключила звук мобильника! – Нет, – повторила она.

– Тогда почему ты звонишь мне по городскому, а не на сотовый?

Катрин похолодела – это же надо быть такой неосторожной!

– Мобильник на последнем издыхании, – машинально соврала она. – Звоню из автомата. Ты меня простишь?

Голос Анны был полон укоризны: – Надеюсь, ты мне не врешь… Кстати, заходила Изабель.

– Изабель? – удивилась Катрин. – Кто это?

– Графиня де Бофор! – несколько раздраженно пояснила Анна. – Помнишь, позавчера, в театре…

– Ах, графиня, – вспомнила Катрин. – Ну, значит, вы не скучали. Простишь, что я не пришла?

– Куда я денусь, – проворчала Анна. – Приходите завтра с Сержем.

– Обязательно, – с облегчением пообещала Катрин, покосившись на Джоша, который с отрешенным видом стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди.

– Ладно… – смилостивилась Анна. – Врушка… врушка ты, Катрин.

– Нет, не врушка, – обиделась Катрин. Но на что собственно, обижаться: врушка – она врушка и есть. Но признаться Анне в том, что она добровольно отправилась к Джошу домой – выше ее сил. А объяснять про юбку – курам на смех…

– Что такое «vrushka»? – осторожно поинтересовался Джош, когда Катрин, досадливо покачав головой, положила трубку. Она покраснела: – Это… это… Ну, человек, женщина, то есть, которая утаивает правду…

Джош прищурился: – Вы не признались Анне, что находитесь у меня? Поэтому вы – vrushka?..

Катрин не ответила на этот возмутительный вопрос. Она подняла с пола сумку: – Мне пора, Джош.

…Он шел за ней, стараясь не упускать ее из вида и втайне надеясь, что она обернется и увидит его. Но Катрин шла, не оборачиваясь, и ее длинные волосы развевались на ветру, дувшем с вечерней Сены – шпильки так и остались валяться на паркете в квартире на улице Скриб – все девять штук, которые он вытащил из ее волос. Он до сих пор чувствовал ее аромат – не духов, а ее собственный – аромат Катрин – теплый и чувственный, обволакивающий, и у него, чрезвычайно восприимчивого к запахам, именно от этого замирало сердце, и начинала кружиться голова…

Она шла легкой походкой, словно освободившись от всего, что угнетало ее, и конечно, этим всем являлся он, со своей любовью, совершенно ей ненужной… Какой смысл ее преследовать? Он не так уж и шутил, когда говорил про жучок. Отследить Катрин по ее телефону было парой пустяков. Но теперь она все же уходила, и он начинал осознавать, что отдельно от нее существовать уже не сможет, одна только мысль о ней толкала его к опрометчивым поступкам. Он неторопливо шел следом за Катрин, стараясь не упускать ее из вида – зачем? Бог весть, он сам этого не понимал. Так она дошла до Pont des Arts, до Моста искусств – легкого деревянного сооружения, на котором толкалось много народа – в основном, конечно, туристы, но и парочки назначали здесь свидания, оставляя на решетке парапета маленькие замочки, ключи от которых летели в Сену. Эти замочки покрывали решетку настолько плотно, что парапет походил на панцирь экзотического животного.

Чья-то мощная фигура заслонила от него Катрин. Он взял немного влево, столкнулся с бодрой американской старушонкой с камерой в скрюченных подагрой пальцах, отвлекся на ее бормотание, рявкнув «Awfully sorry[56]». Потом он вновь поискал взглядом вожделенный силуэт, и увидел Катрин, которая повисла на шее здорового мужика – настоящего ковбоя. Тот, захватив ее руки, сомкнутые вокруг его мощной шеи, кружил Катрин в полном восторге, а она заливалась таким счастливым смехом, какой невозможно было и вообразить всего час назад, глядя в ее темные глаза – серьезные и непреклонные. Несколько минут он, не отрываясь, наблюдал за ними, а потом, в бешенстве развернувшись, пошел прочь вдоль набережной к Hotel de Ville[57]. Пора заканчивать с глупостями и заниматься делами – их накопилось немерено за те двое суток, которые он отдал ей – своей любви, своей Катрин… Своей Катрин? Да какого черта он себя обманывает? Она – чужая жена, и сможет ли он с этим когда-нибудь смириться?

Романтичной прогулки накануне не вышло – то ли Сергей устал после долгого рабочего дня и двухчасового путешествия, то ли ему уже невмоготу стало вдали от нее, но, наскоро поужинав, они помчались в отель, где рухнули на кровать, торопливо раздевая друг друга. Как заснула, Катрин не помнила – после близости с ним она словно провалилась в бездонную пропасть. А если б она не заснула так быстро, то с удивлением обнаружила бы, что ее муж вовсе не спит, а смотрит на нее, не отрываясь, словно выискивая в ее лице какие-то, одному ему известные перемены…

Лучи апрельского солнца пробивались сквозь шторы на окне небольшого номера. Бледный отсвет робко опустился на лицо Катрин, и она, открыв глаза, натолкнулась на синий взгляд, устремленный на нее.

Что-то в выражении лица мужа ей не понравилось.

– Почему ты не спишь? – спросила она шепотом.

– А почему ты шепчешь? – спросил он в полный голос.

– Не знаю… Наверно, не проснулась еще.

– Ты спала беспокойно. Ворочалась всю ночь.

– Я не давала тебе спать? – занервничала Катрин. – Бедный, ты не выспался из-за меня.

– Не выспался, – подтвердил Булгаков. – Но вовсе не из-за того, что ты беспокойно спала.

Ее лицо порозовело, и она обняла его за шею.

– Милый… Я так скучала…

– Да ладно… – он недоверчиво нахмурился. – По-моему, ты отлично развлекалась. По магазинам бегала? – он кивнул на кучу пакетов, которые накануне вечером ему торжественно вручил портье, а он свалил их в углу номера, заняв примерно четверть свободной территории. – Что это там портье внизу лопотал про лимузин?

– Лимузин? – она сонно поморгала. – Ах, лимузин! Это…

– Это риторический вопрос, – хмуро прервал ее Сергей.

– Риторический? – улыбка сползла с ее лица. – Почему ты не даешь мне объяснить?

– Боюсь, мне не понравятся твои объяснения…

Катрин стало муторно. Неужели история с Орловым повторяется, и вновь ее будут изводить тягостной подозрительностью? Куда это завело ее в прошлой жизни? Она чуть не погибла.

Она отвернулась от мужа. Хочет терзать себя беспочвенной ревностью – флаг ему в руки.

– Эй, – Булгаков дотронулся до ее плеча. – Что это с тобой?

Обиженная Катрин молчала. Ей не в чем оправдываться. Она ничего плохого не сделала. Малозначительный флирт Орлов раздул бы до разнузданной циничной измены, а Мессалина, по сравнению с ней, Катрин, показалась бы невинной институткой. А как отреагирует Серж? Не стоит рисковать.

– Раз тебе нужны мои объяснения…

– Я не хочу знать, сколько денег ты ухнула в магазинах. Мне их не жалко, но есть какая-то разумная грань… Твои шмотки в шкаф не влезают.

Значит, он спрашивает не о том, чей лимузин доставил ее покупки в отель. А зря. Удивительно, но это ее задело.

– Я тратила собственные деньги, – кисло проговорила она, не поворачиваясь к нему. – Те, которые сама заработала в Москве. У меня все еще приличная сумма на карте.

– Катрин! – Булгаков разозлился. – Мне плевать, чьи деньги ты тратишь. Я хочу, чтобы ты была довольна жизнью и счастлива. Если для этого надо просадить всю нашу наличность – вперед. Но мне кажется, тебе надо чем-то заняться.

– Хочешь сказать – я бездельница? – обиделась Катрин. – Хотя, наверно, ты прав. Я – бездельница. Ты пашешь с утра до ночи, а я сижу дома, и болтаюсь у Тересы под ногами.

Она села в постели:

– Милый, давай вернемся в Москву? Я снова пойду преподавать. Или буду дома сидеть – переводить и тебе борщ готовить. А ты вернешься в Склиф… или в Бурденко. А? Или в Париж переедем? Мне здесь нравится…

Опять она завела ту же шарманку! Булгаков был не настроен препираться с женой, и, поэтому, схватив Катрин за локоть, привлек к себе. Ее голова оказалась на его груди, а темные волосы разметались, заливая постель расплавленным шоколадом.

– Я тебя люблю… – прошептал он ей прямо в ухо. Катрин охватила досада. Ну ведь задала же вопрос – почему б ему не ответить на него прямо? Ну, например – «Родная, хочешь жить в Париже – давай переберемся сюда». Или, на худой конец «Хочешь в Москву – возвращаемся в Москву». Так нет же! Дальше – больше…

– Может, сегодня нам удалось сделать кого-нибудь… – прошептал он, снова целуя ее.

– Сделать – кого? – не поняла Катрин, поглощенная невеселыми мыслями.

– Ну, парня… или девчонку… – пояснил Сергей, и она почувствовала в голосе мужа смущение. Застигнутая врасплох его откровенностью, она растерялась.

– Почему ты молчишь? – он не дождался ее реакции. – Ты не хочешь?

Катрин поняла, что ее губы против воли начинают улыбаться.

– У такого, как ты, не может получиться никакая девчонка…

– Что? – теперь растерялся он. – Как это?

– От такого, как ты, должны рождаться только мальчики – здоровые и сильные, похожие на тебя. Ты бы правда этого хотел?

Булгаков искренне удивился:

– Хотел бы? Ты еще спрашиваешь!

– Ты никогда не говорил, что хочешь детей, – прошептала Катрин, зардевшись.

– А что, об этом надо говорить? – поинтересовался он. – Для меня это само собой разумеется, а для тебя разве нет?

Катрин вспомнила давешний разговор с Анной.

– Я не была уверена, что тебе это нужно. Я думала…

– Не знаю, что ты там думала, – перебил он ее без особого почтения. – Но у тебя уникальная способность нафантазировать собрание сочинений из какой-то ерунды на пустом месте.

– Знаешь что! – Катрин чуть отстранилась от него. – Я все поняла! Ты мне зубы заговариваешь. Я тебе про то, что хочу уехать из Лондона, а ты…

– Родная, у меня контракт, ты же знаешь. Мы не можем сейчас все бросить, собрать вещи и уехать.

– А я? – Катрин обиделась. – Тебе плевать, что чувствую я? Неужели ради меня ты не можешь послать всех на фиг?..

– Не плевать, – отрезал Сергей. – Но у меня научная работа и пациенты. Я не могу их послать, как ты изящно выразилась – на фиг.

– Понятно… – Катрин отвернулась. – Пациенты – это, конечно, важно… Ладно. Давай вставай. Нас сегодня к трем ждут Анна и Жики. А мы еще по Сене собирались…

Они позавтракали в кафе по соседству, а потом арендовали небольшой катер, и веселый пожилой француз в берете долго катал их по Сене, что-то рассказывая и ухмыляясь в усы. Если б не утренняя размолвка, то прогулка могла стать романтическим удовольствием. По сути, это и размолвкой-то было трудно назвать – Сергея и Катрин словно накрыла вязкая тень – стало труднее дышать и улыбаться. Они сидели, отвернувшись друг от друга, а ненароком встречались взглядами, торопливо опускали или отводили глаза.

Сойдя на берег у дворца Шайо, они взяли такси и отправились на Монмартр. Их радостно встретили на улице Жирардон. Обычно сдержанная Жики распахнула объятия и обхватила Булгакова за шею, которую он склонил, чтобы поцеловать ей руку.

– Oh, mein Junge[58]! – воскликнула она по-немецки. – Как я рада тебя видеть! Никогда не забуду, что ты сделал для моей милой девочки… И для меня…

– Я ничего не сделал – всего лишь постарался надуть убийцу…

– Эту историю я знаю наизусть, – застенчиво улыбнулась Анна, обнимая Сергея и целуя его в щеку. – Я так и не успела поблагодарить тебя, Серж.

– Перестань, – он чмокнул ее в макушку. – Благодарить не за что. У тебя все в порядке?

– Да, – кивнула Анна и слегка оттянула ворот черной водолазки, демонстрируя чистую, без шрамов, лебединую шею. – Полюбуйся!

– Великолепно, – искренне похвалил Булгаков, – еще лучше, чем раньше…

Они говорили по-русски. Катрин стояла чуть поодаль, не вмешиваясь в это безудержное излияние чувств. По ее мнению, Сержу следовало чуть менее активно обниматься с Анной. Ее губы слегка растянулись в искусственной улыбке – искренности ей не хватало из-за утренней сцены – они до сих пор, пока не вошли в квартиру Жики, перебрасывались с мужем лишь сухими фразами…

Жики уловила чуть ироничный взгляд, которым Катрин следила за всем, что происходило в гостиной. Тангера снова обратилась к Булгакову по-немецки:

– У тебя, mein Junge, очень красивая и умная жена, – сказала она и, подойдя к Катрин, приобняла ее. – Она очаровала всех.

– Не сомневаюсь, – уронил Сергей, и от Жики не ускользнула сухость его интонаций. Она внимательно оглядела пару – даже постороннему глазу была очевидна их отстраненность друг от друга. Тут Катрин, о чем-то вспомнив, торопливо полезла в сумку. Она достала оттуда нечто, завернутое в мягчайшую атласную бумагу, и протянула Жики.

– Вот… – произнесла она смущенно по-французски. – Ваша диадема… Спасибо, что разрешили надеть ее.

Жики взяла у нее из рук сверток и повертела его в руках.

– Милая деточка… Ты такая красивая и такая молодая… Она тебе идет явно больше, чем мне. Оставь себе. Это подарок.

Катрин опешила.

– Жики, я не могу… Она такая дорогая.

– Не такая уж и дорогая. Это все ж бижутерия… Неважно. Я хочу, чтобы ты ее взяла. Мне нечего подарить твоему мужу, а я бы хотела. Считай, что это моя благодарность ему.

– Вы мне ничего не должны, Жики, – пробормотал Сергей. Его французский был очень далек от совершенства, но оставался единственным языком, доступным в той или иной мере каждому из присутствовавших в комнате. Тем не менее, слова Жики он понял, и ему тоже стало неудобно.

– Конечно, должна, – мягко улыбнулась тангера. – Но я делаю подарки не потому, что должна. А потому, что мне хочется сделать приятное хотя бы твоей жене, Серж. Ведь для себя ты ничего у меня не возьмешь?.. – с этим полувопросом – полуутверждением она протянула Катрин сверток, и когда та не сделала никакого движения, чтобы принять его, почти насильно впихнула тиару в ее руки. Катрин смущенно покраснела и бросила вопросительный взгляд на Сергея. Он криво усмехнулся и буркнул:

– Она действительно тебе невероятно идет…

И только после этого Катрин решилась убрать диадему обратно в сумку, прошептав, стесняясь: «Мерси», а Анна пригласила Булгаковых садиться за стол. Люсьена разливала чай в старинный фарфор, и некоторое время тишину нарушало только мелодичное позвякивание серебряных ложечек о тонкие стенки чашек. Неизвестно, сколько бы тянулась эта томительная пауза, если б не раздался звонок в дверь. Жики удивленно подняла брови:

– Кто бы это мог быть?

Она прислушалась к звукам в прихожей. Явственно прозвучал молодой голос, говорящий по-французски:

– Je suis venue pour quelques minutes[59], – и в гостиную ворвалась Изабель. Она совсем не напоминала светскую даму, представленную Катрин и Анне в Опере. Более чем скромно одетая, с чуть взъерошенными светлыми волосами, она бы ничем не выделилась из парижской толпы. Ее высокий статус выдавала дорогущая сумка, которую она небрежно бросила в кресло.

– Прости меня, Жики! – воскликнула она. – Я вчера забыла у тебя записную книжку!

И действительно, на краю консольного комода лежал небольшой блокнот в кожаной обложке.

– Оставайся на чай, – пригласила Жики, и Изабель, ничуть не смутившись, кивнула.

– Люсьена! – позвала Жики. – Принеси еще одну чашку! Милая, – обратилась она к Изабель, опустившейся на стул напротив Сергея, – позволь представить тебе Сержа Булгакова, блестящего врача и мужа Катрин. Ее ты уже знаешь.

– Enchantée[60]! – Изабель беззастенчиво разглядывала Сержа, как двумя днями ранее рассматривала Катрин. Он, приподнявшись, поклонился, а потом снова сел на место. Несмотря на то, что Катрин была зла на мужа, ее возмутил пристальный взгляд француженки. В конце концов – это ее муж! Однако молчание, нарушенное приходом Изабель, повисло вновь, и все продолжали его хранить, словно боясь начать разговор, который неизвестно чем может закончиться. Наконец Булгаков обратился к Анне и Жики:

– Ну, и чем вы занимались в Булонском лесу? – и, конечно, от него не ускользнул взгляд Анны, метнувшийся в сторону его жены, лицо которой, однако, осталось абсолютно непроницаемым.

– Да всякие пустяки, – безмятежно улыбнулась Жики. – Вино и эскарго. Ах да, еще отличный pont-Pevêque[61], который привез один наш знакомый из ФБР.

– Знакомый из ФБР? – переспросил Сергей. – О ком вы, мадам?

– Ко мне обратился спецагент ФБР по поводу Рыкова, – невозмутимо пояснила Анна. – Он задал мне несколько вопросов о его прошлом.

– В Булонском лесу? – уточнил Булгаков.

Жики, Анна и Катрин переглянулись. Изабель же, не скрывая интереса, прислушивалась к разговору.

– Разумеется, вопросы он мне задавал не на пикнике, – объяснила Анна. – Но он оказался приятным человеком, и я пригласила его в Оперу, а потом, как ответный жест, он всех нас позвал на пикник. А что?

Сергей смутился:

– Да нет, ничего…

– Серж, не волнуйся за меня, – мягко улыбнулась Анна. – Этот парень милый и порядочный.

– Федеральная спецслужба, – презрительно скривился Булгаков. – Вынужден тебя разочаровать – там порядочные люди не работают.

– У тебя что – богатый опыт общения с ними? Насколько я знаю, твой близкий друг работает в спецслужбе.

– Глинский не федерал, – отрезал Булгаков. – Он убийц ловит.

– И Джош тоже, – спокойно ответила Анна. – Специализируется на маньяках.

– Ах, он уже для тебя Джош? – поддел ее Сергей.

– Не только для меня, – улыбнулась Анна уголком губ. – И для Жики. И для Катрин. Не так ли? – она перевела лукавые глаза на подругу. Катрин лениво кивнула.

– Вот как, – посмотрел Сергей на жену. Та не отвела взгляда.

– А тебе он задавал вопросы? – губы Булгакова чуть улыбались, но сам он чувствовал, как их свело от тревоги.

– Конечно, задавал, – Катрин, наконец, тоже изобразила подобие улыбки. – Он вел себя тактично и не позволил ничего…

Она запнулась. Да-а, тактичными вопросы спецагента можно было назвать с очень большой натяжкой. Скорее пронзительными, откровенными, провокационными и отчаянно дерзкими. Да как она могла отвечать на них? Словно морок какой-то напал. Словно спецагент ее загипнотизировал своим мягким низким голосом и светло-карими глазами, излучавшими жадный интерес.

– Он не позволил себе ничего лишнего, – твердо повторила Катрин, – Несколько ничего не значащих вопросов о…

– Кстати, – перебила ее Жики. – Этот молодой человек обещал зайти сегодня часов в шесть, – она мельком взглянула на старинные часы у стены. Массивные стрелки показывали половину пятого. – Может, вы его дождетесь?

– Не стоит, – отказалась Катрин. – У нас мало времени. Завтра вечером мы уезжаем. Хотелось бы побродить по городу. Вчера Серж очень устал после рабочего дня, и нам пришлось рано вернуться в отель.

– Вчера… – протянула Анна, но больше ничего не сказала, а только задумчиво наблюдала за Катрин. Та прямо, без тени смущения посмотрела ей в глаза. Анна чуть изогнула губы в усмешке, так, что кроме Катрин, этого никто больше не заметил.

Но Жики со всей непосредственностью заявила:

– Между прочим, мы тебя вчера ждали к чаю, chérie.

– Простите, Жики, – еле скрывая досаду, ответила Катрин. – По магазинам забегалась. Я уже извинилась. Но простите меня еще раз.

– Это правда, – кивнул Сергей. – Я был свидетелем, как портье отдал ей целый сноп из пакетов. Она даже дотащить его до отеля не смогла – лимузин привез. А почему ты сама с ними не поехала?

– Чтоб я еще и на встречу с тобой опоздала? – тихо сказала Катрин. Так, что ее услышал только муж.

– Лимузин?.. – Анна переглянулась с Жики. – Вот как?

– Grands magasins[62] предоставляют такую услугу, – покраснела Катрин, чувствуя, что еще немного, и она провалится, как шпион на задании.

– Лимузин? – в шоке повторила Жики.

– Я не смогла им толком объяснить, что мне надо, – торопливо заговорила Катрин. – Они решили, что я поеду вместе со своими покупками. И водитель откровенно удивился, когда я выскочила из машины на Риволи.

Анна ничего не ответила, а лишь осуждающе покачала головой. Катрин в ярости отвернулась, дабы скрыть пылающее лицо. Еще один вопрос – и ее песенка спета. Если б она сразу сказала правду, то не запуталась бы в паутине нескончаемой лжи. Но, слава богу, дамы поняли, на какой грани она балансирует, и прекратили ее допрашивать. Катрин покосилась на мужа – уловил ли он, как она вертелась, словно уж на раскаленной сковородке. Но лицо Сергея оставалось непроницаемым. Он поднес к губам чашку с чаем, и никто не заметил, с какой силой он сжимает ее, такую тонкую и хрупкую, в руке…

– О да! – вдруг с воодушевлением воскликнула Изабель. – Это очень удобно! Я обычно еду в Galeries на такси, а потом пользуюсь лимузином de Grands magasins. Правда, предупреждаю заранее, что он мне понадобится, а то можно и без машины остаться – услуга весьма востребована. А вы какой врач? – обратилась она к Булгакову, томно прикрыв большие глаза и понизив грудной певучий голос так, что все за столом прислушались.

– Нейрохирург, – ответил Сергей. И все сменили тему.

Выйдя от Жики, Сергей и Катрин начали спускаться в сторону Больших бульваров. Они не держались за руки, перебрасываясь короткими, незначительными фразами. Так они добрели до бульвара Осман, как раз до того места, где накануне дорогу Катрин преградил роскошный BMW. Чрезвычайно оживленная улица и в обычные будние дни – а сегодня, в субботу, на ней, казалось, не протолкнуться. И в какой-то момент Катрин поняла, что уже не видит мужа, что она одна, и ей стало страшно. Несмотря на то, что город ей был знаком, и по-французски она немного говорила, Катрин в смятении оглядывалась по сторонам. Она искала глазами мужа, и не могла найти, и постепенно ее охватывало жуткое ощущение, что она уже никогда его не найдет, что она навсегда его потеряла, и безысходность и одиночество накрыли ее черной волной.

– Сережа! – истошно закричала она, сжимая в отчаянии кулачки, так, что ногти впились в ладони. – Сережа!

Люди оборачивались на нее с удивлением – средь толпы стояла красивая, изящная, хорошо одетая женщина и кричала, словно она заблудилась в лесу. Вокруг сразу образовалась пустота – прохожие отшатнулись от нее. Слезы уже градом текли по лицу Катрин, и она ничего не видела вокруг…

– Ты чего орешь? – услышала она родной голос и, обернувшись, уткнулась носом в широкую грудь мужа.

Рыдая, она повисла у него на шее, а он, оторопев от удивления, машинально обхватил ее за плечи.

– Прости меня, – он еле разобрал, что она прорыдала ему в куртку. – Я такая дура, прости меня!

Сергей прижал ее к груди:

– Катрин, милая, это ты меня прости. Не знаю, что нашло на меня сегодня. Я тебя обидел. Я не хотел.

Он поцеловал ее в темную макушку, а когда она подняла к нему заплаканное лицо, с облегчением нашел ее губы, которые жадно ему ответили. Так они стояли и целовались около входа в Printemps, мешая покупателям, которые, как нескончаемый поток, вливались внутрь и выливались из огромного магазина.

– Пойдем в Тюильри, – прошептала Катрин. – Я хочу покататься на колесе. Оттуда весь Париж как на ладони…

В прозрачной кабинке они только один раз оторвались друг от друга, когда колесо замедлило ход, а потом вовсе остановилось, и они зависли в самой его высокой точке – удивились, а потом продолжили целоваться, не обращая внимания на простиравшийся внизу прекрасный город. Они были так поглощены друг другом, что Катрин не обратила внимания на вибрацию мобильника в сумке.

Уже позже, вернувшись в отель поздно вечером, радостная и возбужденная, она кинула рассеянный взгляд на экран смартфона и увидела пропущенный вызов. Джош. Она и не подумала перезвонить ему. Зачем? Ради чего ставить под угрозу все, что у нее есть? Она чуть ума не лишилась от страха, что потеряет Сергея. И больше рисковать не станет.

Март 2012 года, одна из европейских столиц

На письменном столе – старая, еще довоенная, фотография, с потрепанными уголками и потемневшая от времени. Он взял старинную лупу на серебряной витой ручке и стал рассматривать мельчайшие детали изображения – изящные изгибы растительного орнамента, исполненные искусной рукой мастера, а в центре – диковинный зверь – единорог, едва угадываемый в затейливых завитках. Жаль, но фото не передавало изысканности цвета этого артефакта – а она стоила внимания. Что же, придется довольствоваться пока тем, что есть.

Несколько дней назад ему позвонили. Вежливый, но настойчивый голос пригласил его на встречу, от которой он не посмел отказаться – от приглашений таких могущественных особ не отказываются. Каким образом они узнали, кто он и где он – невозможно было и предположить. Поэтому, когда раздался звонок, и его назвали полным именем, первым его побуждением было бросить трубку, выкинуть сим-карту и сменить номер, но потом он взял себя в руки – лучше все же выслушать и понять, кому он нужен и зачем.

Могущественная особа оказалась маленьким, сморщенным старичком лет девяноста. В прошлом он занимал важный пост в правительстве, его имя гремело в заоблачных высотах мировой политики, а теперь он был знаменит как филантроп, благотворитель и страстный коллекционер антиквариата. Его превосходительство говорил с гостем крайне любезно. Для начала старик провел его по своему домашнему музею – анфиладе дворцовых комнат, заполненных картинами и скульптурами старых мастеров. Он немного разбирался в искусстве и с удивлением узнал кисти Дюрера, Вермеера, Фрагонара и многих других, благородную бронзу Челлини и холодный мрамор Кановы… Он восторгался от всей души, чем доставил старику совершенно искреннее удовольствие. После экскурсии гостя усадили за небольшой столик эпохи Луи XV, и лакей принес поднос с кофе и коньяком. Фарфор оказался тончайшим, кофе крепким, коньяк отличным. Где-то вдалеке, в глубине дома, звучал Масканьи. Cavalleria rusticana[63].

– Зовите меня Винченцо, – благодушно разрешил старик.

– Извините, – холодно отозвался он. – Это неуместно. Как к вам принято обращаться?

– Экселенца[64], – с готовностью пояснил хозяин. – Дело ваше. Но вижу, вы в полном недоумении, с чего такая старая развалина, как я, вдруг пригласил на встречу такого молодого красавца, как вы? – хитро прищурился он.

Гостю стало не по себе. Неужели он вляпался в неприятную историю с гей-душком? Подобная публика внушала ему отвращение, и он старался держаться от нее подальше. Но от неожиданности не смог сдержать презрительную гримасу. Его превосходительство же продолжал разглядывать его с милой улыбкой. Тогда он решил прояснить ситуацию:

– Боюсь, вы обратились не по адресу. Я не по этому делу.

– Вы о чем? – усмехнулся хозяин палаццо, но потом, похоже, до него дошло: – Mamma mia! – и старик расхохотался:

– Не пугайтесь, мой юный друг. Я был счастливо женат на матери моих многочисленных детей почти шестьдесят лет… А сколько у меня внебрачных детей по всей Европе – даже я сам затрудняюсь оценить.

– Не хотите ли вы сказать, – растерялся гость, – что я ваш сын?

– Не могу этого исключить, – продолжал хихикать старик. – Если ваша матушка… – тут он осекся, увидев перекошенное лицо собеседника: – Простите старика. Сделайте скидку на возраст. У меня к вам сугубо деловой интерес.

– Какой же?

– Вы близко знакомы, если не сказать больше, с некоей молодой дамой, которая нас чрезвычайно интересует, – его превосходительство улыбнулся, обнажив великолепную вставную челюсть.

– Кого это – вас? – прищурился гость. – Нельзя ли поточнее, экселенца?

– Не говорите «вас», – хозяин чуть наклонился к нему и пригубил коньяку. – Говорите «нас». Мы – единое целое с сегодняшнего дня.

– С какой стати? – хмыкнул гость. – Во-первых, о какой даме идет речь?

И прозвучало имя, от которого, он почувствовал, как защемило сердце, и закружилась голова. Ему потребовалось несколько мгновений, дабы прийти в себя.

– И почему же она вас, – он подчеркнул слово «вас», – интересует?

– Я объясню. Но прежде признайтесь: насколько она вам небезразлична?

– Вас это не касается, – отрезал он.

– Может, меня это и не касается, – примирительно заметил старик. – Но в зависимости от степени вашей к ней привязанности, вы очень аккуратно отнесетесь к деликатному поручению, которым я хочу вас облечь.

Слог старика отличался старомодностью и витиеватостью, но суть молодой человек уловил и, собираясь с мыслями, сверлил настороженным взглядом высокопоставленного собеседника, Он не может допустить, чтобы с ней что-то случилось, чтобы ей угрожала хоть малейшая опасность.

– Не беспокойтесь, – его превосходительство словно услышал его тревожные мысли. – Даме вашего сердца ничего не угрожает. Но есть определенные обстоятельства, которые мы не можем оставить без внимания. Она кое-что должна.

– Кому? – он недоверчиво поднял брови. – И что это – деньги?

– О нет! – воскликнул старик. – Речь идет вовсе не о деньгах. Совершенно не о деньгах. Если б речь шла о деньгах – все было бы гораздо проще. Все и было проще – до определенного момента.

– О чем вы говорите, экселенца? – от недомолвок хозяина ему стало уже не просто тревожно, а страшно.

– Я говорю о том, что совершенно не по своей воле эта красавица стала обладательницей того, что ей не принадлежит и не должно принадлежать.

– О чем идет речь? – повторил он.

Когда хозяин палаццо объяснил, его собеседник возмутился.

– Да как вы смеете! – воскликнул он. – Эта вещь досталась ей самым честным образом. Это подарок!

– Мы в курсе, – кивнул старик. – Но особа, которая распорядилась вещью, не имела права этого делать. Вещь ей не принадлежит.

– И кому она принадлежит, в таком случае? – со всей возможной иронией посмотрел он на хозяина.

– Вещь принадлежит семейству герцогов Альба, – мгновенно, ни на секунду не задумавшись, ответил тот. – Несколько поколений невест Альба шли в ней под венец. В годы гражданской войны[65] многие артефакты были утрачены, и теперь стоит больших усилий их отыскать и вернуть законным владельцам. В частности, дворец Альба в Мадриде – Лирия – был разрушен и разграблен коммунистами – семья была приверженцами фалангистов. [66]Богатства герцогов Альба были разворованы и эта вещь также пропала. Но теперь ее следы отыскались – среди немногих других…

– И тому есть доказательства? – хмуро спросил молодой человек.

– Безусловно! Сколько угодно! Есть масса фотографий и живописных изображений юных герцогинь – и теперь семья стремится вернуть Вещь обратно. Мы очень бы не хотели причинить вред известной вам даме – ни в коем случае. На то есть причины – весьма и весьма веские.

– Какие? – мрачно спросил гость.

– С этой вещью связано множество суеверий и предубеждений.

– Каких? – все так же мрачно повторил он.

– Во-первых, она ни в коем случае не должна была покидать дом Альба. Считается, что любая женщина, которая наденет ее, и не будет впоследствии носить имя Альба – будет страдать, и даже может умереть. Во-вторых – и это главное – на этой вещи не должно быть смертной крови, ни при каких обстоятельствах. Смерть осквернит ее, и юные невесты уже не смогут ее надеть. Но те, кто ищут это параллельно с нами, не озабочены подобными этическими вопросами. Они убьют, не задумываясь, чтобы завладеть ею.

– Неужели она настолько ценна?

– О, несомненно! – воскликнул старик. – Это произведение огромной художественной и исторической ценности, можете не сомневаться. Она оценивается, весьма приблизительно, правда, в несколько…

– Мне это неинтересно, – холодно перебил его молодой человек. – Тогда я не понимаю: почему бы вам прямо не объяснить ситуацию даме, о которой мы говорим? Она абсолютно честна и никогда не позволит себе…

– Потому что она сразу сообщит об этом дарителю, – признался его превосходительство. – А нам бы хотелось избежать подобных эксцессов. Тогда мы это обратно не получим. И я снова хочу повторить вопрос – насколько вам дорога эта женщина?

– Бесконечно дорога, – твердо ответил он. – Я отдам за нее жизнь.

– Надеюсь, до таких крайностей не дойдет, – старик отечески похлопал его по руке. – От вас требуется обеспечить ее безопасность. Но, к сожалению, есть еще кое-кто, кому нужна эта вещь. И скажу вам прямо, молодой человек, что этот кое-кто не имеет никаких прав на нее. Но пойдет на все, слышите – на все, чтобы ее отнять – неважно каким способом. И поэтому лишь от вас зависит безопасность прекрасной дамы, сохранность драгоценного артефакта и, чего греха таить, ваше собственное благополучие.

– Вы предлагаете мне деньги? – презрительно отозвался он. – Забавно. Не нуждаюсь.

– Какие деньги, – замахал руками старик. – Разве я сказал хоть слово о деньгах? Я говорил о благополучии – почете, спокойствии, интересной работе – да в конце концов, о жизни с любимой женщиной.

– Это не ваша забота, – отрезал он.

– Допустим. Но все же звучит неплохо, согласитесь – особенно в комплекте. Кроме того, у нас неограниченные возможности во многих сферах. Если у вас есть какие-то просьбы… затруднения… Только скажите. И вы все получите. Если пообещаете помочь.

– А если не пообещаю?

– Тогда мы будем вынуждены поручить эту деликатную миссию кому-нибудь другому, тому, чья душа не обременена столь беспокойным чувством, как страстная любовь. И нет никакой гарантии, что этот кто-то будет так же бережно относиться к прелестной даме, как отнеслись бы вы, без всякого сомнения.

– Это шантаж, – прошептал он.

Седые, клочковатые брови старика взметнулись вверх.

– Неужели? – Он встал и шаркающей походкой подошел к огромному окну, занавешенному французской шторой, похожей на пышное невесомое безе. Легкое движение руки, и подлетевший к окну лакей собрал штору, словно парус бригантины. Старик смотрел в окно, за которым пульсировала, вибрировала, кипела жизнь на улицах одной из европейских столиц. В этот весенний день небо сияло прозрачной чистотой, деревья уже оделись в зеленую дымку, а на клумбах вспыхнули яркие созвездия примул и горицвета. «Хорошо бы сейчас проехаться по улицам в открытом экипаже… да еще с такой красавицей, как его возлюбленная, – грустно подумал его превосходительство, – ох, где уж мне… Она бы и в сторону мою не посмотрела…» Он повернулся к мужчине, который все еще сидел за столом и следил за ним напряженно и угрюмо.

– Нет, молодой человек. Это вовсе не шантаж. Мое положение никогда бы не позволило действовать так низко. Но Вещь мы должны вернуть – дело чести, если хотите. Итак, вы намерены помочь нам? И стать одним из нас? Поверьте, речь идет только о возвращении редчайшего артефакта его законным владельцам.

– Я должен подумать, – ему уже не казалось, что затевается какая-то нечестная игра – хозяин выглядел смущенным и даже несчастным. Если он может помочь – почему бы не помочь, а его любимая будет ограждена от неприятностей. Дело за малым – как объяснить ей все это? Учитывая, что в настоящий момент у него нет возможности ни говорить, ни даже встречаться с нею…

– Вам будет оказана любая помощь, какую только потребуете – любые денежные средства, любые необходимые документы. Ваша задача – вернуть Вещь, не причинив никому вреда – не только вашей милой, но и вообще кому бы то ни было. Вы согласны?

– Я должен подумать, – повторил он, в глубине души уже все для себя решив. Он не может допустить, чтобы кто-то другой приблизился к ней и играл в свою, неизвестную ему, игру.

– Мне нужны детали, – сказал он и поставил кофейную чашку на стол. – Я должен знать, во что ввязываюсь. И, послушайте! О ком еще вы говорили? Кто нам противостоит? И объясните мне, наконец – кого вы называете «мы»?

– С данной минуты я так называю вас и нашу организацию по возвращению артефактов их законным владельцам. «Мы» – абсолютно официально зарегистрированы, «мы» – элитарное историческое общество. Добро пожаловать…

И старик протянул ему чуть дрожащую подагрическую руку с узловатыми худыми пальцами. Протянул – как равному себе. И гость пожал ее осторожно, но уверенно – с полным ощущением, что имеет на это полное право.

– Итак, вы берете на себя эту деликатную миссию?

– Да, экселенца, – твердо ответил он. – Да, беру. Но мне кое-что нужно.

– Что угодно, – с готовностью откликнулся старик. – Что мы можем сделать для вас?

– Мне нужны вещественные доказательства по делу о московском маньяке-меломане, – выпалил он. – Те, которые хранятся в Москве.

Его превосходительство вздернул седые брови:

– Недурные у вас аппетиты. Не буду спрашивать зачем. Вам ведь нужно что-то конкретно?

– Мне нужна его одежда, – произнес он и замер. Но на лице хозяина не отразилось ничего – даже любопытства:

– Мы приложим усилия. Мы постараемся… Персонально для вас, мой друг…

…Ободренный этим обещанием, он покинул палаццо. Шагая по оживленным, заполненным туристами, улицам, он чувствовал, как в душе нарастает невероятное возбуждение, словно океанская волна, и его вздымает на этой волне, словно серфингиста. Скоро он, наконец, все расставит по своим местам, каждый получит по заслугам. Эжен Сю был не дурак – месть действительно должна изрядно поостыть. Только тогда можно почувствовать ее изысканный вкус. Его наниматель вручил ему фото – изумительная тончайшая работа. И как прелестна была головка, которую венчало это истинно королевское украшение…

Апрель 2012 года, Париж

После отъезда четы Булгаковых прошел месяц. Анна продолжала усердно трудиться, не вылезая из балетного класса, порой забывая о времени. И вот однажды, после трехчасового экзерсиса, она мельком взглянула на круглые часы на стене и почувствовала, как от голода у нее свело желудок.

– Аньес, – обратилась она к преподавательнице. – Может, мы прервемся? Я бы хотела поесть.

– Как угодно, – кивнула Аньес, бывшая солистка Гарнье, изящная, как все балерины, сорокалетняя дама. – Правда, я хотела уйти сегодня пораньше, приезжает моя дочь из Довиля…

– Тогда идите, – сказала Анна. – Я пообедаю и позанимаюсь одна. Ничего страшного…

– Merci, дорогая, – улыбнулась Аньес, собирая в сумку всякие мелочи, разложенные на классном рояле. Аккомпаниаторшу тоже отпустили – какой смысл ее задерживать – Анна вполне могла заниматься и без музыки, оттачивая классические движения и позы до совершенства… На крайний случай, у стены стоял музыкальный центр.

Она спустилась в небольшой ресторанчик, выходивший на площадь Жака Руше. [67]

– Салат, виши и кофе, – улыбнулась она знакомому официанту, и он, в отличие от своих неторопливых парижских коллег, резво умчался выполнять ее заказ. Анну знали в этом ресторане, ценили как знаменитость и любили как скромную и непритязательную клиентку. Анна раскрыла журнал, который прихватила с собой и окунулась в статью о московском театре оперы и балета – том самом, где она работала так недавно.

– Vous permettez, madame? [68]– услышала она над собой мягкий голос. Она подняла голову и увидела стоящего рядом молодого человека – молодого в прямом смысле этого слова – ему было лет восемнадцать-двадцать.

– Я отдыхаю, – Анна старалась быть максимально вежливой – она не любила навязчивых поклонников, но и не выносила высокомерия балетных звезд.

– Я вижу, мадам, – мальчик не уходил, но немного переместился так, чтобы Анне не приходилось выгибать шею, разговаривая с ним.

– Меня зовут Ксавье Десангр, – представился он, хотя никто его имени не спрашивал.

– Как? – удивилась Анна. Теперь ей уже не удавалось отворачиваться, и она могла хорошо рассмотреть навязчивого парня. Ее профессиональный глаз сразу же зацепил его осанку – идеальную осанку балетного танцовщика. Ясные голубые глаза с темными ресницами, нежный, как у девушки, фарфоровый румянец и длинные темные волосы, убранные под металлический, с алмазной гранью, ободок. Джинсы, белая водолазка и отличный английский твидовый пиджак – он был весьма недурно одет.

– Я должна вас знать? – спросила она. В принципе, нет ничего невозможного – вполне вероятно, что они однажды танцевали в одном спектакле.

– Нет, не должны, – улыбнулся юноша. – Если только вас не интересует авангард. Вальц[69] или Нортон[70], например… Не увлекаетесь?

– Не увлекаюсь, – покачала головой Анна. – Совсем. А вы танцуете авангард? Мальчик кивнул, а потом с надеждой повторил вопрос:

– Вы позволите, мадам Королева?

И кивнул на кресло напротив нее.

– Что с вами делать, – вздохнула Анна. В конце концов, может, мальчик сможет развлечь ее разговором о балетном авангарде?

Юноша с довольным видом опустился в кресло и махнул рукой официанту:

– Эспрессо!

– Итак, мсье…

Его фамилия уже вылетела у Анны из головы, и он с готовностью ей подсказал:

– Десангр… Но, прошу вас, зовите меня Ксавье.

– Ксавье, – повторила она. – И где же вы танцуете?

Он упомянул театр, название которого ни о чем Анне не говорило.

– Было бы чудно́, если б вы его знали, – улыбнулся Ксавье. – Это маленький театр на Левом берегу – в труппе в основном студенты Эколь де ла данс или те, кто недавно ее закончили…

– И как успехи?

– Я – премьер, – в словах юноши звучала неподдельная гордость, и Анна еле удержалась от того, чтобы не хихикнуть.

– И что же вы хотите от меня? – спросила она, с трудом скрыв улыбку.

– Ничего, – растерялся молодой человек от ее прямоты. – Я просто вас узнал и осмелился попытать счастья познакомиться с самой Анной Королевой.

– Enchantée, – кивнула Анна. – Ну, считайте, мы познакомились, дальше-то что?

– Вы, правда, позволите объяснить, и не будете сердиться? – виновато потупился Десангр.

– Говорите уж, – устало разрешила Анна. Но тут официант принес ее заказ, а юноше – его эспрессо. Анна стала ковырять вилкой зеленые листья.

– Я знаю, что с вами случилось, – нерешительно начал Десангр. – Ужасная трагедия…

Анна нахмурилась:

– Зачем вы это говорите? Какое вам дело?

Юноша покраснел и отвел взгляд.

– Простите, я не хотел… Понимаете, все в нашей труппе…

– Что – все в вашей труппе? – раздраженно спросила Анна. – Все с большим увлечением обсуждали, как московскую приму чуть не прикончил маньяк? Да, пикантная тема для обсуждения в перерывах между репетициями.

– Зачем вы так? – Десангр казался расстроенным. – Я не хотел вас задеть.

– Полагаю, хотели, – холодно отрезала она, и добавила: – Допивайте ваш кофе и уходите.

– Умоляю. Простите, – юноша уже чуть не плакал. – Какой я бестактный дурак. Я не знал, как вам предложить себя…

– Что-о? – глаза Анны округлились, как у японской мультяшки, от такого нахальства. – Предложить себя в качестве кого?..

– У вас ведь сейчас нет партнера, – еле слышно произнес Десангр. – А вам надо заниматься. Вот… Я хотел предложить себя для спарринга[71].

– Для чего?!! – Анна была шокирована.

Юноша еще больше смутился: – Ну, для спарринга. Да… Наверно, я неудачно выразился. Вам же нужен партнер для репетиций… Ну, вот я и…

– Да с чего вы взяли?.. – воскликнула Анна, но внезапно поняла, что молодой человек, как ни странно, прав – ей остро не хватало партнера. Несколько минут она молчала, а когда он уже решил, что так и не дождется от нее ответа, она заговорила, и в ее голосе уже не звучали нотки гнева.

– Зачем это вам, мсье Десангр?

– Это было б честью для меня. Репетировать с самой Анной Королевой. Ну и сам попутно чему-нибудь научился бы, – и в голосе его зазвенела надежда.

Анне пришлась по душе его искренность, однако, она была застигнута врасплох.

– Но мне нечем вам платить. И я не уверена, что Дирекция Гарнье возьмет на себя еще один дополнительный расход.

– Я буду это делать совершенно бесплатно, – заявил юноша.

– Но вам придется тратить время, – удивилась Анна. – Я занимаюсь по шесть часов в день, и ваше участие не может быть эпизодическим.

– Оно не будет эпизодическим, – пообещал Ксавье твердо. – Если понадобится, я уйду из театра.

Анна нахмурилась:

– Это большая жертва. На что вы рассчитываете?

– Честно? – Бледная кожа Десангра стала заливаться краской. – Когда-нибудь, может, через год… Ну, когда-нибудь, – он замялся.

– Что – когда-нибудь?..

– Вы выйдете на большую сцену вновь. И вам нужен будет партнер… – промямлил Ксавье.

– Вы слишком молоды, чтобы танцевать с примой, – прямо заявила Анна.

– Не так уж и молод, мне двадцать четыре года.

Анна недоверчиво смерила его взглядом:

– Неужели?

– Я окончил балетную школу при Гарнье шесть лет назад.

– Можно взглянуть на диплом? – Анна протянула руку.

– Не захватил с собой, – смущенно потупился Десангр. – Но завтра принесу, если скажете. Могу сейчас съездить, но тогда я поздно вернусь. Я снимаю квартиру в Сен-Клу[72].

Анна колебалась. Несколько раз она созванивалась с Борисом Левицким, ее бывшим партнером, но премьер московского театра не был готов все бросить и приехать в Париж, когда перспектива была столь сомнительна – пока что у Анны есть только твердая договоренность об ее участии в показах Школы танцев Балета Гарнье в декабре, а что дальше? Один большой знак вопроса. Получит ли она долгосрочный контракт? Неизвестно. Она танцует весь репертуар балетной труппы Парижской Оперы – но нужна ли им еще одна прима? Даже ее, Анны, масштаба? А на положение обычной солистки она никогда не согласится.

Анна молчала, задумчиво наблюдая, как парень пьет кофе и щурится на солнце. Что ей ему ответить? Не втянет ли она себя в отношения и обязательства, от которых потом будет трудно избавиться? Но как же ей нужен партнер!

– Хорошо, – она наконец заговорила, и молодой танцовщик оживился, – Сегодня не нужно никуда ездить. Привезете ваши бумаги завтра, если мы договоримся. А сейчас пойдете со мной в репетиционный класс и покажете, что вы умеете. У вас есть с собой одежда и обувь?

– Да, – юноша кивнул на небольшой рюкзачок, который валялся рядом с его креслом. – Omnia mea mecum porto[73].

– И даже латынь, – насмешливо заметила Анна. – Чем еще вы меня удивите, мсье Десангр?..

– Ксавье, – просительно произнес танцовщик. – Зовите меня Ксавье.

…– Что из классики танцуете? – спросила Анна, когда они вошли в класс.

– Много чего, – «скромно» отозвался молодой человек и добавил смущенно: – Что-то лучше. Что-то хуже… «Полуденный отдых фавна»[74], например, неплохо получается…

– Угу, – пробормотала Анна. «Отдых фавна» ему, размечтался…

Анна покопалась в дисках, гора которых валялась около музыкального центра, и выбрала один. Ничего удивительного, что им оказался «Дон Кихот». Итак, Базиль. Мало нахалу не покажется.

– Базиль? – тонко улыбнулась она.

– Pourquoi pas,[75]– кивнул Десангр. Он уже переоделся, натянул на ноги балетные туфли и теперь торопливо разминался.

– Помните хорошо? – она с сомнением смерила его взглядом. Он не смутился, а лишь сообщил:

– На память не жалуюсь…

– Тогда – четвертый акт, па-де-де, вариация. Commencez, s'il vous plaît[76].

Он оказался на редкость гармоничным и гибким, казалось, что сама музыка управляет его совершенным телом. Его пируэты были головокружительны, а остановки – элегантно точными. Комбинацию из туров и вращений он выполнил предельно чисто, взлетая над паркетом зала так высоко и свободно, словно был прекрасной птицей с великолепным размахом крыльев. Анна удивленно хлопала глазами все пятьдесят секунд и, когда юноша застыл, победно вытянув напряженную руку, нажала на паузу.

– Ну как? – Ксавье в ожидании смотрел на нее, переводя дыхание.

– Сейчас – то же самое, только без аккомпанемента, – Анна уже надевала наушники. – Le premier pas[77] на мой хлопок.

К ее изумлению, он уложился в доли секунды, не выбившись из музыкального текста ни на такт, ни на полтакта. Анна сняла наушники и задумалась. А юноша непрост…

– Вам понравилось? – услышала она.

– Не могу сказать, что я в восторге, – покачала головой Анна. – Техника у вас неплоха, чувствуется школа. А что касается артистичности…

Она вспомнила Бориса – Базиля. Яростный мачо, в глазах которого бушевала неукротимая страсть, и готовый смести горы ради возлюбленной Китри. И словно кто-то еще присутствовал рядом, стоя за ее спиной, она всей кожей ощущала горячее дыхание…

– Что не так? – мальчик наклонил голову набок. На Анну смотрели детские глаза, готовые наполниться обидой. Она хихикнула про себя.

– Вы танцуете Базиля, словно он шевалье из салонов Версаля. А он испанец, понимаете?.. Бешеный… Enragé[78]…

– Как, простите? – взмах его ресниц позабавил ее – естественно, он ничего не понимал.

– Базиль неистов во всем – в танце, в любви, в ненависти…

– В какой еще ненависти? – в недоумении воззрился на нее Ксавье. – У Минкуса нет ничего о ненависти… ни у Нуриева, ни у Барышникова – тоже нет. Обормот он, конечно, этот Базиль, но чтобы ненавидеть кого-то…

– Когда вы танцуете партию, тем более, главную, то должны представлять вашего героя не только в предложенных либретто обстоятельствах, а испытывающего чувства, которые по сюжету ему не суждено испытать. Вы должны представить все это и выплеснуть в движении, в пируэте, в арабеске…

– Система Станиславского? – с интересом посмотрел на нее танцовщик. – Но зачем так усложнять?

– Чтоб не застрять в кордебалете, – отрезала Анна, и, не дав ему возразить, заявила: – Итак, мсье Десангр… Ксавье я буду вас называть с завтрашнего дня, когда посмотрю ваши бумаги… Считайте, мы договорились. Можете приходить завтра к одиннадцати утра. И учтите – вы будете заняты до пяти вечера. У вас есть еще возможность передумать.

– Я не передумаю, – Ксавье поднял с пола рюкзак, – вы никогда не пожалеете, что согласились, мадам.

– Зовите меня Анна, – чуть улыбнулась она. – С завтрашнего дня.

Он ушел, а она, встав к станку и механически отрабатывая очередные плие и арабески, путалась в собственных мыслях – правильно ли она поступила, позволив себе эксплуатировать юношу, и правильно ли делает, что по-прежнему не позволяет приблизиться к себе тем, кто так дорог ей – ни одному из них?..

Выйдя из служебного подъезда на бульвар Осман, Ксавье Десангр достал из нагрудного кармана пиджака телефон. Он ждал ответа всего лишь мгновение, а когда на том конце отозвались, произнес только одну фразу. Он пересек дорогу, подошел к стоянке такси и попросил отвезти его на Левый берег, в район Монпарнаса. Там он поднялся в мансарду, окнами выходящую прямо на старинное городское кладбище. Бросив в угол рюкзак, скинув мокасины и аккуратно повесив дорогой пиджак на плечики, с удовольствием растянулся на расшатанном диване. Пружины жалобно застонали, и девушка, спавшая на том же диване, проснулась и потянулась к нему.

– Милый, ты пришел, я так соскучилась…

– Я устал, Хлоя, – он отвел от себя ее руки. – Мне надо отдохнуть, вечером спектакль.

Девушка перестала улыбаться.

– А где ты был?

– Не твое дело, – раздраженно ответил он и отвернулся от нее. – Не приставай ко мне. Я должен поспать хотя бы пару часов. А ты поесть приготовь.

– Ты же не ешь перед спектаклем, – удивилась Хлоя и начала возиться на кухне, взбивать яйца для омлета и варить спаржу.

Он демонстративно накрыл голову подушкой. Спать ему вовсе не хотелось. Есть тоже. Хотелось остаться наедине со своими мыслями и сладким воспоминанием – как он сидел напротив белокурой дивы, как она смотрела на него, как он танцевал для нее…

В его памяти возникли прозрачные глаза в пол-лица, тонкие черты в ореоле светлых волос, изящные запястья, которые так хотелось обхватить пальцами и сжать… Так сильно, как это только возможно – тогда она скинет эту высокомерную маску, и он услышит… Что же он услышит? При мысли, что уже завтра он будет держать ее в руках, Ксавье чувствовал невероятное возбуждение – сродни тому, какое он ощутил, впервые выйдя в заглавной партии на сцену. Завтра… уже завтра…

Лиза

«Именем Российской Федерации, Шацкого Игоря Николаевича и Творожникова Павла Сергеевича по обвинению в преступлениях, предусмотренных статьями 131 и 111 Уголовного Кодекса Российской Федерации, оправдать, в связи с отсутствием состава преступления…» Лестница на пятый этаж «хрущевки» казалась бесконечной лестницей в ад. Майя, с трудом одолевала ступеньки, волоча ватные ноги, и подыскивала слова, которые сейчас скажет пятнадцатилетней дочери, прикованной к инвалидному креслу. На оглашение приговора она девочку не взяла, опасаясь, что та не выдержит такой вопиющей несправедливости – все заранее понимали, что оба мерзавца выйдут сухими из воды. Денежный поток, излившийся на судью, прокурора и свидетелей был настолько щедр, что не оставалось никаких сомнений в приговоре. Перед глазами Майи стояли сытые и довольные морды оправданных, не проведших в СИЗО и суток. Ее сердце разрывало отчаяние и ощущение собственного бессилия. Когда она доползла до пятого этажа, то, измученная, опустилась на ступеньку и заплакала.

В девяносто седьмом году Майя осталась одна с годовалой дочерью на руках, и все благодаря ненасытному чудовищу, именуемому Государством, которое ну никак не могло прожить без той страшной войны на Северном Кавказе. Все, что она получила от щедрого чудовища за героическую гибель мужа, молодого лейтенанта-ракетчика – мизерную пенсию и призрачные обещания неких льгот, которыми так и не смогла воспользоваться – всегда находились какие-то препятствия. Постепенно Майя привыкла рассчитывать только на себя и ни у кого ничего не просить. И все, в общем, было налажено в их небогатой, но мирной жизни, если б три месяца назад подружка не пригласила Лизу на день рождения, который ее состоятельные родители почему-то решили отмечать в ночном клубе. Майя с неспокойным сердцем отпустила дочь на вечеринку, строго-настрого приказав позвонить, когда та соберется домой.

И Майе действительно позвонили. Только позвонили ей из приемного покоя больницы, куда Лизу отвез дежурный полицейский патруль. Ее нашли в сквере, в изорванной одежде, с выбитыми зубами, всю в крови и синяках. Стоял октябрь с его ночными заморозками, и если б патруль нашел ее на час позже, девочка умерла бы от переохлаждения.

Насильников задержали на следующее утро. Приятели Лизиной подружки, Паша и Игорек, молодые лбы по восемнадцать лет каждый, вызвавшись проводить Лизу домой после вечеринки, завели девушку в сквер поглубже и там надругались над ней. Они долго мучили ее, а когда та потеряла сознание, бросили умирать.

Но Лиза ненадолго пришла в себя и сумела подползти поближе к аллее – там ее и нашел патруль… Сначала они подумали, что девочка мертва и вызвали скорую – «на труп». Но потом, нащупав еле заметный пульс, один из полицейских закутал ее в свою куртку и немедленно отвез в ближайшую больницу…

Все сделали вовремя – и Лиза осталась жива. Но в коридоре суда парень, спасший Лизу, признался Майе: на него давят. Он должен заявить, что девочка была пьяна, когда ее нашли лежащей в темной аллее сквера. А Лиза не пила – вообще. Ее мутило от одного запаха спиртного. Но это не помешало дежурному врачу заявить, что она находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения и даже предоставить выписку из карты, где сие черным по белому было написано. Врач этот опускал глаза, встречаясь взглядом с Майей, но в суд приехал на новенькой машине. И оказалось в результате, что Лиза – законченная алкоголичка, Паша и Игорек тусили совершенно в другом месте, а Майя требовала с их семей денег, чтобы отказаться от обвинения…

Слезы ярости текли по ее лицу, а в голове бушевали самые черные мысли. Майя думала – если она все так оставит, то сама не сможет с этим жить, а как будет жить Лиза? Сейчас ее девочка молчит, уставившись в одну точку. Единственный раз ее отвезли для дачи показаний в суд – и чем все кончилось? Увидев насильников, она забилась в истерике. Накачанная успокоительным, Лиза все же дала показания, прозвучавшие невразумительно и невнятно – она словно через силу выталкивала из себя спутанные и туманные фразы. Адвокаты подсудимых воспользовались ее состоянием и добились оправдательного приговора…

– Я сама их прикончу, – прошептала Майя. Ненависть скрутила ее, и дыхание стало хриплым. – Я это так не оставлю, я сама их прикончу, ублюдков.

– Сядешь, – услышала она голос.

– О господи! – охнула Майя, оглядываясь. Она никого не видела, но остро ощущала чье-то присутствие. – Кто здесь? – проговорила она громко.

– Неважно, кто, – голос звучал тихо, но очень уверенно. – Какая тебе разница, кто я?

– Что вам надо? – Майя привстала со ступеньки. – У меня ничего нет.

– Прям таки и нет? Я знаю совершенно точно, что у тебя есть дочь. И ты должна о ней думать.

– Какое вам дело до моей дочери, – разрыдалась Майя. – Вообще, какое кому дело до нас?..

– Ты ошибаешься, – мягко возразил голос. – Нам есть дело, – голос выделил слово «нам».

– Кому это – вам? – продолжала рыдать Майя.

– Во-первых, если хочешь что-то услышать, прекрати реветь, – строго сказал голос. – Иначе смысла нет продолжать. Ты все равно не слушаешь.

– Зачем мне вас слушать, – Майя всхлипнула, но полезла в сумку за платком, чтобы вытереть слезы и высморкаться. Хотя почему она должна повиноваться этому таинственному голосу, обладателя которого она не видит, и, судя по всему, не увидит? Она привстала и заглянула в межлестничный пролет – никого. Тогда она повернулась и посмотрела назад – решетчатая дверь на крышу и на ней – небольшой, но надежный замок.

– Напрасные старания, – снова услышала она голос, но в нем не прозвучало насмешки. Вообще, он был крайне серьезен – с первых фраз.

– Итак, ты готова со мной поговорить?

– Зачем? – в недоумении спросила Майя. – Мне некогда, у меня дочь больная дома.

– Знаю я все про твою дочь. Она подождет. Как бы ей вообще без матери не остаться. Мы все слышали, что ты тут плела про то, что убьешь их сама.

– Какое вам дело? – возмутилась Майя. – Подслушиваете здесь и ничего не знаете!

– Мы все знаем, – ответил голос, проигнорировав ее слова о подслушивании, – мы в высшей мере внимательно следили за процессом.

– Кто это – вы? – раздраженно спросила Майя.

– Органы возмездия, – серьезно сказал голос.

– Кто? – растерянно переспросила Майя. – Органы чего?

– Возмездия, – спокойно повторил голос. – Что непонятного? Мы согласны с тобой, что совершена чудовищная несправедливость, и так оставлять все нельзя. Они должны поплатиться. И они, если ты хочешь, поплатятся.

– Что значит – если я хочу?

– А то и значит – если захочешь, чтобы все осталось, как есть – мы не будем вмешиваться. В таких делах все решает только воля потерпевшей. В идеале, мы должны спросить у твоей дочери, чего хочет она. Но мы считаем, ты имеешь право решить за нее – девочка больна и неадекватна. Она может принять неправильное решение. Ты тоже можешь – но тебе мы можем объяснить. И можем тебя остановить.

– Остановить меня? – в ярости задохнулась Майя. – Только попробуйте! Я убью их собственными руками!

– Конечно, – согласился голос. – Но есть нюансы.

– Какие еще нюансы?.. – проворчала Майя.

– Нюанс первый – у тебя есть оружие? Нет? И как ты собираешься их убивать? До них не так просто добраться.

– Я – доберусь.

– Допустим, – голос не стал спорить, а продолжил: – Нюанс второй – ты, после того, как, предположительно, убьешь одного, будешь сразу же арестована и до второго уже не доберешься.

Майя молчала, соображая, потом процедила: – Отсижу за первого, убью второго.

– Понятно, – голос вздохнул. – Тогда нюанс третий – что будет с твоей дочерью, когда тебя посадят?

Вот на это сказать было нечего. Обе бабушки уже умерли, дедушки отсутствовали изначально – и она, и ее муж воспитывались в неполных семьях. Других родственников у них не было. Значит, голос прав – Лизу ждет детский дом и крест на всей жизни. Она почувствовала, как снова закипают слезы, и опустила голову на колени.

– Есть еще одно обстоятельство, – мягко продолжал ее невидимый собеседник. – Их отправляют учиться в Англию. Ты поедешь за ними?

– Как?.. – растерялась Майя, – Но как же…

Она снова разрыдалась: – Что же мне делать? Я не смогу жить, зная, что эти уроды живут и горя не знают…

– Они узнают горе, – пообещал голос. – Разреши нам наказать их.

– Наказать – как? – спросила Майя, захлебываясь слезами. – Убить их?

– О нет… – голос снова стал строг, – они не совершили убийства, поэтому не могут быть повинны смерти. Но остальное – что угодно.

– А что угодно – это что? – пролепетала Майя.

– Ну, не знаю… Хочешь, мы их кастрируем? Обоих?

– Хочу… – как зачарованная, протянула Майя. – Правда, можно?

– Конечно, почему нет?

Майя набрала побольше воздуха: – А можно… сделать с ними то же, что они сделали с Лизой?

– Око за око? – откликнулся голос. – Да без проблем.

– А когда? – спросила Майя, затаив дыхание.

– Тогда, когда они будут достаточно далеко от твоей семьи – тебе необходимо безукоризненное алиби. Итак, четко подтверди свое желание – ты хочешь, чтобы их избили, изнасиловали, изуродовали и бросили умирать? А дальше – уж как им повезет.

– Да, – прошептала Майя. – Это именно то, чего я хочу.

– Принято, – услышала она в ответ. – Теперь иди домой и постарайся утешить дочь. Сиди тихо, не подавай никаких апелляций, все равно толку от них не будет. Пусть думают, что им все сошло с рук. Мало сволочам не покажется, клянусь тебе.

– А как я узнаю… – начала Майя, но голос не дал ей закончить.

– Обязательно узнаешь, только имей терпение. Если пропустишь в газетах – к тебе обязательно придут проверять алиби. Оно будет идеальное, не волнуйся. Вот еще что… Спустись сейчас к почтовому ящику – там лежит конверт с банковской картой на твое имя. Сумма небольшая, но достаточная, чтобы поставить девочку на ноги.

Майя была так ошеломлена, что даже не успела выдавить «спасибо».

– Кто вы? – прошептала она, но никто не откликнулся. Пару минут она сидела, не двигаясь, приходя в себя, размышляя, не сон ли это. А потом опрометью помчалась вниз по лестнице. Долго не могла попасть ключом в замок почтового ящика. Потеряв терпение, Майя рванула дверцу на себя. На пол выпал длинный белый банковский конверт. Неловкими руками женщина вскрыла его и опустилась на заплеванный пол, прижимая конверт к себе и не понимая – спит ли она, или все происходит наяву…

Конец апреля 2012 года, Париж

До начала занятий в Гарнье оставалось еще пара часов, и Анна решила посмотреть почту – нет ли писем от Катрин. Приглашение от Мити на ужин в будущую пятницу, пара рассылок из интернет-магазинов, торгующих балетной одеждой и обувью, и одно письмо, отправленное с незнакомого адреса с темой – TANGOFDEATH[79]. «Это что еще за ужасы», – подумала Анна, но письмо все же открыла. Оно оказалось пустым, если не считать прикрепленного музыкального файла. Она кликнула на «Прослушать»…

Последний аккорд прозвенел и затих в тишине квартиры. Несколько минут она сидела на краешке стула, в неудобной позе, опершись локтями о стол, оглушенная и потрясенная…

– Что это? – прошептала она. – Что это может быть… Tango of death… Танго смерти?..

Она снова нажала на «Прослушать» и, не в силах сдержать переполнявшие ее эмоции, после нескольких тактов вскочила с места, расправила руки-крылья, взмахнула ими и полетела по комнате, застывая в причудливых арабесках. Падая на пол, изломившись, подобно раненой птице, или вытягиваясь на пальцах ввысь, словно пытаясь оторваться от пола, она танцевала под эту музыку, словно под биение собственного сердца, содрогавшегося в катарсисе смерти…

– Прекрати!!! – пронзительный вопль вернул ее на землю. Остановившись, Анна натолкнулась взглядом на Жики, застывшую на пороге гостиной. Лицо старой тангеры было перекошено гневом, а глаза метали молнии.

– Ты что делаешь? – Жики понизила голос, но взор ее был все так же страшен. Рукой она держалась о дверной косяк, казалось, чтобы не упасть.

– Я? – Анна восстанавливала дыхание. – Я танцую…

– Ты сошла с ума… – прошептала тангера. – Под эту музыку нельзя танцевать.

– Что? – удивилась Анна. – Почему? Танцевать можно подо все.

– Нет, – отрезала Жики. – Под эту музыку пытали и убивали людей.

– Что? – опешила Анна. – О чем ты говоришь? Еще один маньяк?

– Маньяк? – тангера горько усмехнулась. – Можно сказать и так. Упрощенно.

– Упрощенно? – недоумевала Анна, – Не понимаю.

– Видно, ты действительно не знала, – произнесла Жики чуть свысока. – И это тебя извиняет.

– Так может, ты мне объяснишь?..

– Конечно, – Жики устало опустилась в кресло. – Только налей мне выпить, детка, коньяку. И побольше.

Анна налила ей коньяка из хрустального графина на консольном столике. Тангера сделала жадный глоток и прикрыла морщинистые веки.

– Откуда взялась эта музыка? – спросила она. – Долгие годы ее ноты считались утраченными.

– Прислали по электронной почте, – ответила Анна. – Но я не знаю, кто.

– Это враг, – тангера пожевала губами и глотнула еще. – Если тебе прислали «Танго смерти» и не объяснили суть, то это мог сделать только враг. Враг опасный.

– У меня нет врагов, – прошептала Анна. – И никогда не было.

– Да? – удивилась тангера. – А маньяк?

– Рыков? – покачала Анна головой. – Он убит.

– Да… – тангера задумчиво кивнула. – Убит, это правда…

– Ты не о том говоришь, – Анна взяла скамеечку и села в ногах у Жики. – Ты обещала…

– Да, конечно, – но тангера, казалось, колебалась. Наконец она спросила:

– Ты никогда не задумывалась, почему я всегда, даже летом, ношу одежду с длинными рукавами?

Ее вопрос привел Анну в замешательство:

– Ну, я не знаю, может, ты считаешь, что…

– Мои дряхлые руки – малоприятное зрелище для окружающих? – грустно усмехнулась Жики. – Нет… Я покажу тебе, – она отвернула левый рукав трикотажного платья и протянула руку Анне – тыльной стороной вниз. Чуть выше запястья на сморщенной коже Анна увидела синий шестизначный номер.

– Что это? – ахнула Анна.

– А ты не знаешь? – удивилась Жики.

– Знаю, конечно, – Анна расширенными глазами смотрела на ее руку, а потом осторожно провела пальцем по ее запястью. – Ты была… в концлагере?

Тангера кивнула.

– Ты не рассказывала, – Анна не могла скрыть, насколько она потрясена. – Почему ты мне не рассказывала?

– Не самое приятное воспоминание, чтобы им делиться. Но видимо, пришло время. Я тебе расскажу…

– Я родилась в Буэнос-Айресе в 1930 году. Моя мать, Ракель Перейра, аргентинская еврейка, вышла замуж за моего отца – немецкого инженера, приехавшего работать по контракту на строительство сталелитейного завода. Она была красавицей, моя мама – и звездой аргентинского танго. Ее встречали не только на балах, но и в самых темных, глухих трущобах – «вижьях», где она сама училась у танцовщиц – чаще всего, проституток. Их называли «la guardia vieja» – «старая гвардия». Да… Отец увидел маму на светском рауте – она танцевала с профессиональными тангерос, которых приглашали, чтобы придать вечеринке блеск. Высокая, гибкая, в черном полупрозрачном платье – он не мог оторвать от нее взгляд. «Кто это?» – спросил он у своего компаньона. «Сеньорита Перейра, – ответил тот, – наша estrella del tango[80]. Не облизывайся – она никого к себе не подпускает». Но папа уже направлялся к ней. «Я не умею так танцевать, – сказал он, зачарованно глядя в ее черные глаза, – но отдам жизнь, чтобы вы меня научили». «Это слишком дорогая цена», – засмеялась она. «Возьмите меня за руку, и я пойду за вами на край света», – пробормотал отец. Они поженились спустя несколько недель, хотя вся его родня восстала против. Когда мне исполнилось четыре года, контракт закончился, и мы всей семьей уехали в Германию.

Мой отец происходил из прекрасной семьи – младший сын барона фон Арденна – известного рода земли Нижняя Саксония. Я – урожденная фон Арденн. И последняя, если не считать моих детей…

Мы приехали в Германию в тридцать четвертом, спустя год после того, как нацисты победили на выборах. Нового рейхсканцлера[81] никто всерьез тогда не воспринимал. Аристократия над ним посмеивалась. Несмотря на невероятное высокомерие семейки фон Арденн, все они находились в оппозиции к нацистам. И постепенно начали исчезать в лагерях… Когда в лагерь попал глава семьи – барон Клаус, отец отправил мою мать и меня в Париж. А сам уехать не успел.

Хорошо помню, как рыдала мама, когда нам сообщили, что отец в концлагере. Все имущество конфисковали, осталось только то, что она смогла увезти с собой – немного денег и драгоценности, тоже не бог весть сколько. Мама кое-что продала и открыла школу танго на Монмартре, поэтому этот район мне родной с раннего детства… Я почти весь день проводила в школе танго, где мама вела занятия. Тогда весь Париж танцевал танго: на светских soirées[82], на балах, в кабаре. Даже на улицах. Прямо на набережных заводили патефон, или садился аккордеонист – люди останавливались и танцевали. Так что клиентов было хоть отбавляй, и школа процветала.

Жизнь наша стала относительно благополучной, только мама плакала ночами, тоскуя по отцу. Но когда началась война, понятно, всем стало не до танго. Париж изменился до неузнаваемости – есть было нечего, процветал черный рынок, электричество то и дело отключали, метро работало с перебоями. У парижан потухли глаза, все ждали катастрофы. Евреи бежали, кто мог, в Америку… А мама словно забыла, что она еврейка. Она выступала под своей девичьей фамилией Перейра, и ее все считали испанкой, а она никого не разубеждала.

Все рухнуло окончательно, в июне сорокового, когда немцы оккупировали Париж. Город окрасился в красно-бело-черный цвет. До сих пор помню огромные флаги со свастикой, висевшие на здании комендатуры, на Риволи… Комендантский час, облавы… Немцев не проведешь – они все же докопались до сути. В один прекрасный день, в середине сорок второго года,[83] за нами приехала машина с двумя эсэсовцами, и они, дав нам пятнадцать минут на то, чтобы похватать самое необходимое, увезли маму и меня на сборный пункт. Оттуда нас отправили в концентрационный лагерь на бывшей границе Франции и Германии. По масштабу ему было не сравниться с Равенсбрюком или Дахау – всего несколько десятков бараков. Но порядки, царившие там, мало отличались от порядков в крупных концлагерях. Лагерь был обнесен каменной стеной, посыпанной битым стеклом, части лагеря разделялись двумя рядами колючей проволоки, По периметру стояли сторожевые вышки. Заправлял всем начальник лагеря – штурмбанфюрер СС Альфред Вильке – белобрысый, тощий, злой, как голодная собака. Он и его два приятеля – гауптштурмфюрер СС Айсс и лагерный доктор Грюнвиг – вместе пили шнапс.

Они начинали пить в середине дня и к вечерней поверке напивались совершенно, и их всегда тянуло на подвиги. Одним из самых любимых их развлечений – была стрельба по живым мишеням. Заключенного выпускали на аппель-плац перед комендатурой и стреляли на поражение. Раненого относили в лазарет и оставляли там без медицинской помощи. Обычно ослабленный голодом организм сдавался спустя двое или трое суток, и человек умирал в мучительной агонии. Как только он испускал дух, назначались следующие стрельбы.

Зимой эта троица развлекалась по-другому. Любимым занятием было выставить заключенного, а еще лучше – заключенную – на мороз. Без одежды. И держать пари – сколько бедняга продержится. Как правило, пари выигрывал доктор.

Доктор Грюнвиг… – лицо Жики исказило яростью. – Увидев этого человека, тебе и в голову бы не пришло, какое это чудовище. Он был высокий, светловолосый, с тонкими чертами лица – настоящий die blonde Bestie. [84]При этом его обуревала жажда научной славы – он мнил себя великим врачом, исследователем. Он оборудовал целую лабораторию, ставил опыты над маленькими детьми. Ни один малыш не выжил.

Была еще одна забава, которую эти сволочи не выставляли напоказ. Если б их начальство прознало об этом развлечении, несомненно, все трое бы загремели прямиком на восточный фронт. Под покровом ночи, когда лагерь засыпал, и бодрствовали только солдаты на сторожевых вышках, из женского барака, из того, где содержались женщины из Западной Европы – немки, француженки, итальянки, испанки – приводили самую красивую, вернее, сохранившую остатки былой красоты. Frau Aufseherin, надзирательница, приводила ее в порядок, водила в баню, к парикмахеру, давала лишнюю порцию еды. А потом отводила в комендатуру.

Чаще всего несчастная не возвращалась, и ее больше никто не видел. Иногда появлялась под утро, страшная, словно призрак, вся в синяках, с мертвыми глазами, еле переставляя ноги, держа ломоть клеклого хлеба… Бедная моя мама – первый раз побывав в комендатуре, она принесла хлеб, чтобы подкормить меня – я была похожа на скелет, в чем душа держалась. Но во второй раз она не вернулась. Я ее долго ждала, бегала и заглядывала в окна серого дома, в который ее увели, пока меня не шуганул оттуда какой-то эсэсовец. Вот так я полностью осиротела…

В середине сорок третьего Вильке куда-то уехал – он отсутствовал долго, поговаривали, что он сопровождал начальство СС в инспекционной поездке. Потом вернулся, и мы видели, как он взахлеб рассказывал Айссу и доктору о своих впечатлениях. А потом по баракам прошли надзиратели и отобрали музыкантов – в основном, конечно, евреев. Прошел слух, что в каком-то из лагерей (потом я узнала, что это лагерь на Украине, в Советском Союзе[85]) Вильке услышал отличный оркестр из заключенных, профессиональных музыкантов. Решив, что подведомственный ему лагерь ничем не хуже, он собрал настоящий оркестр, привез откуда-то инструменты и даже выделил музыкантам отдельный барак для репетиций. А еще он привез ноты страшной, чарующей мелодии, под которую, как потом оказалось, в том лагере на Украине пытали и вешали заключенных – танго, то самое, под которое ты сейчас танцевала…

– Боже мой, – побледнела Анна. – Я же не знала. Эта музыка действительно завораживает – у нее невероятная, жуткая энергетика… Если б я знала, Жики! Я никогда бы не стала ее танцевать.

– Конечно, не стала бы, – слабо улыбнулась Жики, погладив Анну по руке. – Но это еще не все.

– Не все? – спросила Анна. – Тебе, наверно, трудно все это вспоминать…

– Мне страшно это вспоминать, – кивнула Жики. – Но я хочу тебе рассказать. Время пришло.

…Однажды я шла по лагерному аппель-плацу. Стоял замечательный летний день, как ни странно, у меня было хорошее настроение – много ли нужно в ранней юности для хорошего настроения? Я что-то напевала и пританцовывала – танго у меня в крови. И угораздило же меня попасться на глаза Айссу. Он прохаживался там и наблюдал, как заключенные метут плац и, наткнувшись взглядом на меня, поманил пальцем. Я подошла, и он погладил меня по голове. Мои волосы отросли до плеч, и, хотя хорошенькой меня трудно назвать, тогда я была юной свежей девочкой, несмотря на недоедание и худобу, у меня уже округлились формы, появилась небольшая грудь, и все это Айсс умудрился разглядеть под лагерной робой. Он увидел на моей куртке нашивку «F» – что значило «Française». Вернее, «Französin».

– Француженка? – удивилась Анна. – Они не знали, что ты еврейка?

– Назови это чудом или удачей… Когда нас везли в лагерь, в одном вагоне с нами ехала женщина с дочкой моих лет, из Лиона. Обе были больны и умерли в дороге. Мама назвалась ее именем – Адель Ришар. Так мы стали француженками. Поэтому Айсс заговорил со мной по-французски – плохо, с чудовищным акцентом.

– Что ты тут танцевала? – спросил он.

– Танго, – наивно ответила я, и тут он обхватил мою талию, зажал ладошку в своей ручище и, прижавшись мордой к моей щеке, поволок по плацу, вероятно, воображая, что он танцует танго…

– Ausgezeichnet, meine Kleine[86], – он отпустил меня спустя несколько минут и ласково потрепал по лицу. Я побежала от него со всех ног, оттираясь от вонючего пота. В бараке я рассказала одной из девушек, что со мной произошло. Та встревоженно посоветовала мне держаться подальше от плаца. Девушку звали Моник Гризар, и она знала, о чем говорила. Ее сестра Мадлен сгинула в комендатуре, куда ее увели однажды ночью.

Но улизнуть мне не удалось. Вечером того же дня за мной пришла надзирательница. Моник пыталась спрятать меня под нарами. Но Aufseherin нашла меня там, выволокла на свет божий и отвела в баню. Потом собственноручно причесала, дала чистую одежду: юбку с блузкой, туфли на высоких каблуках и даже чулки с поясом. А потом отвела меня в комендатуру…

– Какой ужас… – прошептала Анна. – Не может быть…

– Почему ж не может быть? – вздохнула дива. – Я была всего лишь девочкой тринадцати лет – одной из многих. Ничем не отличалась от других. Хочешь знать, что было дальше?

– Нет, не хочу, – Анна внутренне отказывалась верить в то, что слышит. – Но ты должна рассказать.

– Можешь представить, как я испугалась, когда надзирательница втолкнула меня, еле стоявшую на дрожащих тощеньких ножках, в офицерскую столовую. Я увидела их троих – полуодетых, навеселе, за накрытым столом. Но больше всего меня испугали сидящие в углу несколько музыкантов – не весь наш оркестр, разумеется, а человек пять или шесть – три скрипача, виолончелист и еще кто-то, не помню… Они сидели лицом в угол и не видели происходящего, могли только слышать смех эсэсовцев и мои крики. Но, видимо, им под страхом смерти приказали не оборачиваться. Жуткое танго звучало, не замолкая ни на минуту…

– Деточка, я избавлю тебя от деталей. Они очевидны. Ближе к утру меня в беспамятстве отволокли обратно в барак. Очнувшись, я увидела над собой лицо Моник. Она плакала от гнева и жалости. Я пролежала в горячке почти месяц и выжила только благодаря ей – она таскала для меня лекарства из лазарета и прятала от надзирательницы. Моник я обязана жизнью.

Анна схватила руку старой тангеры, и приложила к щеке:

– Как ты смогла пережить все это?

Губы Жики дрогнули: – Детская психика гибкая, но у всего есть предел. Я долго приходила в себя, шарахалась от мужчин – не только от эсэсовцев, но даже от заключенных. А когда нас освободили американцы в сорок четвертом, Моник искала меня по всему лагерю и нашла на кухне, в большой кастрюле – я туда спряталась, увидев жизнерадостную ораву в военной форме.

– А эти? – спросила Анна.

– Эти? – нахмурилась Жики. – Ах, эти! Ты про Вильке и его компанию? Это отдельная история. Они сбежали. Их объявили в международный розыск как военных преступников – но они как сквозь землю провалились.

– И остались безнаказанными? – гневно спросила Анна. – Нет в мире справедливости!

Взгляд Жики, устремленный на молодую женщину, стал внимательным и цепким.

– Да, справедливости нет, – уронила она, – но есть Божий суд. И возмездие.

– Что это значит? – спросила Анна.

– Попробую рассказать тебе, – задумчиво произнесла Жики. – Ты поймешь.

Их нашли в середине пятидесятых. Айсс обосновался в Австралии под чужим именем, преподавал немецкий язык в крупном университете. А его приятель Вильке в той же Австралии завел овцеводческую ферму и слыл добрейшей души человеком – соседи на него молились. Он женился и к тому моменту как его нашли, обзавелся тремя дочками. В пятьдесят девятом в Париже состоялся суд. Они явились, каждый с армией адвокатов, и начался процесс, который длился почти год.

– И что?

– Ничего, – отозвалась Жики. – Их оправдали.

– Как такое может быть? – поразилась Анна. – Возможно ли такое в цивилизованной стране?

– Возможно! – помрачнела тангера. – Еще как! В то время коллаборационисты[87] повылезали из всех щелей и начали обосновываться на ведущих постах – Шарль закрыл на все глаза.

– Шарль? Кто это?

– Как это – кто? – удивилась Жики. – Генерал де Голль, разумеется, я его прекрасно знала…

– Прости, что перебила, – извинилась Анна. – Так что процесс?

– Я выступала на процессе потерпевшей и еще много людей, почти пятьсот человек. Но документов почти не осталось – они все сожгли, прежде чем бежать. Адвокаты нападали на нас, бывших узников, так, словно это их клиенты подвергались издевательствам в лагере, а не мы… Их оправдали, назвав массовые убийства «выполнением должностных обязанностей в условиях военного времени». Когда я вышла из здания суда после оглашения приговора, мне не хотелось жить. Я мысленно видела маму, такой, как запомнила, когда ее уводили, три мерзких рожи, которые глумились надо мной, ребенком, расстрелянных музыкантов нашего оркестра, брошенных на плацу с инструментами в руках. Меня душил гнев и такая боль, что мне казалось – сердце не выдержит, и я сейчас умру.

Кто-то остановил меня, взяв под руку. Я изумилась, увидев Моник. Со времени нашего освобождения мы не встречались. Ее сразу забрали домой родственники – она происходила из богатой и влиятельной семьи Гризар. А мне после лагеря некуда было идти – ни во Франции, ни в Германии. Из семьи отца не осталось никого – все сгинули в лагерях. И я уехала на родину, в Аргентину. Меня приютила семья высокопоставленного генерала, который дружил с семьей Перон[88]. Я знала Эвиту близко. А когда мне исполнилось двадцать, она меня сосватала, и я вышла замуж за молодого человека из очень приличной семьи. Им принадлежал тот самый завод, который когда-то строил мой отец. И в Париж я вернулась, чтобы участвовать в процессе. Среди потерпевших Моник не было, и только после оглашения оправдательного приговора она появилась рядом со мной, на улице – откуда ни возьмись… В тот момент я так ей обрадовалась! Мы бросились в объятия друг друга.

– Не плачь, – прошептала Моник, а я все-таки зарыдала.

– Не плачь, – в ее голосе звенел металл. – Этого следовало ожидать. Сволочи.

– Как теперь жить, – всхлипывала я. – Зная, что убийцы благополучны и наслаждаются жизнью?..

– Им недолго осталось, – услышала я и от удивления перестала плакать, а Моник продолжила: – Нам могут помочь.

– Кто?!

– Паллада, – ответила Моник тихо, настолько тихо, что я еле услышала.

– Паллада? Что это?

– Не что, а кто, – Моник сжала мою руку и потащила в сторону маленького кафе, где мы сели за столик, и она мне все рассказала. Что такое Паллада и чем она может нам помочь.

– И что это? – спросила Анна.

– Не что, а кто, – повторила Жики. – И я начну так, как начала Моник. Ты, конечно, слышала про греческую богиню мудрости Афину? И, вероятно, знаешь, что ее второе имя – Паллада. Это знают если не все, то многие. Но мало кто интересовался, откуда взялось это второе имя. Вот вкратце эта поучительная для многих мужчин история.

Паллант, крылатый козлоподобный гигант, хотел совершить насилие над богиней Афиной. Во время битвы богов-олимпийцев с гигантами богиня сокрушила его камнем. Воительница Афина вообще не отличалась терпимостью, а к насильникам относилась с особой жесткостью. Она содрала с еще живого Палланта кожу и сотворила себе эгиду, то есть, щит, а также, примерив его крылья, сочла, что они мило оживляют ее грозный облик. Освежеванный Паллант, согласно мифам, умирал мучительно и, скорее всего, проклинал тот момент, когда возжелал божественного тела. Вряд ли Палланта утешала мысль, что его паскудное имя увековечит сама же Афина, присоединив к собственному, и станет зваться Афиной Палладой.

– И что? – спросила Анна, не понимая, к чему клонит Жики.

– Паллада – это организация возмездия, существующая со времен крестовых походов, когда весь цивилизованный мир задыхался от насилия – в основном, от безнаказанного насилия, а человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша. Поговаривают, что основала организацию в конце двенадцатого века, в период третьего крестового похода, некая высокородная дама из Шампани, над которой надругалась свора крестоносцев-англичан – тех самых, чьим королем был Ричард Львиное Сердце. Она дала им приют в родовом замке, когда они направлялись в Иерусалим, но они скверно отплатили гостеприимной хозяйке. Когда она обратилась за защитой и правосудием к своему сюзерену королю Филиппу, он не захотел портить отношения с союзником и родственником и грубо приказал ей сидеть в замке под угрозой королевской немилости.

И тогда эта дама – Катрин де Бофор – решила отомстить за себя сама. Пробравшись вместе с верными слугами в лагерь английских крестоносцев, она подмешала им в питье расслабляющее зелье, а потом ножом оскопила их – всех до единого! Доказать было ничего невозможно – лица ее никто не видел, а все обитатели замка Бофор под присягой засвидетельствовали, что их госпожа никуда не отлучалась. Несмотря на то, что Катрин, дама из Шампани, была полностью оправдана, слух о случившемся разнесся по Франции. И к ней потянулись обиженные со всей округи, потом издалека – те, кому было отказано в законном наказании обидчиков. Графиня тщательно расследовала каждый случай, опрашивала свидетелей и, если жалоба подтверждалась, вершила правосудие, применяя древний принцип талиона[89].

– Око за око, – прошептала Анна.

– Именно, детка. Катрин наследовал ее сын, и именно он засекретил эту организацию так, что о ней до сих пор мало кто, кроме ее членов, слышал. Во главе Паллады стоит Магистр, ему подчиняется совет из двенадцати человек – командоров, и в разных странах мира есть отделения этой организации, в которой состоят рыцари-палладины. Рыцари – это исполнители, но не подумай, что ими манипулируют. Паллада – организация абсолютно добровольная, и, как правило, каждый рыцарь – это тот, кому она однажды помогла, защитив от несправедливости или отомстив за смертельную обиду или преступление. Крайне засекреченная, но щедро финансируемая из благотворительных источников, она вмешивается только, если правосудие бессильно или преступно. Никогда они не вмешаются, пока есть возможность легального юридического решения. Но при бездействии правосудия вмешивается Паллада, и нет более безжалостного и неподкупного палача. Они внимательно вникают в детали, но не судят – они выполняют желание обиженного. Возмездие всегда адекватно преступлению, и порой тот, кто совершил это преступление, сто раз предпочел бы законный суд. Но чаще всего бывает уже поздно.

– И что? – вопросительно поняла брови Анна. – Эти трое? Их наказали?

– О да! – кивнула Жики. – Об этом писали во всех газетах – Вильке и Айсс лишились семей. Семья Вильке сгорела однажды ночью, а он стоял, привязанный к дереву и смотрел, как горит его дом. Когда все было кончено, то он сошел с ума и сдох спустя пару лет. Семья Айсса пошла на корм пяти диким кабанам – в Австралии это очень грозные животные, а в сезон засухи, когда нечего есть, нет зверя опаснее и коварнее. Айсса тоже заставили смотреть на эту страшную картину – а когда кабаны закончили с его женой и дочками, закусили самим Айссом. И все это – под Танго Смерти. Они должны были понимать, что это – возмездие.

– Жики, – вскричала потрясенная Анна. – Это же убийство! В чем были виноваты их семьи – жены и дети? Кто мог пожелать такое? Ты?

Жики кивнула.

– Я и Моник. Она лишилась сестры по милости этих подонков. В нашем лагере по их приказу убили около пяти тысяч человек – таких же невинных, как жены и дети этих нацистов. Да, мы так пожелали.

– И у тебя ничего не дрогнуло в душе?

Жики смотрела куда-то мимо Анны.

– Не помню. Это было давно. Они страшно кричали – женщины, дети, звали на помощь. А как же орали эсэсовские подонки…

– Я не могу поверить, что ты это сделала… Не могу. – Анна побледнела как смерть, она прижимала к груди руки, судорожно сцепленные в замок, и не переставая, качала головой.

– Да, деточка… Я сделала. Не собственными руками, конечно, этим занимались специально обученные люди. Но мы стояли и смотрели на происходящее. Мы могли в любой момент все прекратить – и не прекратили. Мы отомстили. Бог нам судья.

– Бог вам судья, – прошептала Анна.

– Ты больше не сможешь уважать меня? – грустно спросила Жики.

– Как я могу тебя судить? Какое я имею право?

– Не думай, мой выбор преследует меня до сих пор. Призраки приходят каждую ночь. Они собираются вокруг моей постели и смотрят на меня, не отрываясь: с одной стороны – мама и многие другие узники, которым не суждено было выйти из лагеря, а с другой – жены и дети, которые заплатили жизнью за преступления своих мужей и отцов.

– И как же ты живешь с этим?

– Так и живу. Готовлюсь к встрече с ними…

– Ты ничего не сказала про доктора, – вспомнила Анна. – Но я уже боюсь спрашивать…

– Напрасно боишься… У доктора, как оказалось, в Австрии была жена. Ее изнасиловали ваши, русские солдаты – целый взвод, и она умерла от кровотечения. Паллада здесь не при чем. Свершился Божий суд. Грюнвиг сам сдох от тоски по ней, повесился через три дня после того, как узнал. Мы сочли себя отомщенными.

– Ужас, – Анна представила себе взвод солдатни – голодной и озлобленной, пьяной от сознания собственной безнаказанности, и ее передернуло.

В голосе Жики звучала скорбь.

– Да, жестоко. Особенно, когда проходит время, и раны заживают. Но уже ничего не изменить – дело сделано.

– То есть, ты жалеешь о своей мести?

– Иногда, – честно ответила Жики. – Иногда мне кажется, что нужно уметь прощать. Но это дано немногим. В большинстве своем люди, которых обидели, унизили, растоптали, которым разрушили жизнь, жаждут мщения. И хорошо, если есть возможность утолить эту невыносимую жажду, от которой многие сходят с ума…

– И Паллада существует до сих пор? – спросила Анна задумчиво.

– Конечно, – Жики даже удивилась ее вопросу.

– А как с ними связаться?

– Никак. Они сами тебя находят, если надо.

– А откуда они узнают, что нужны?

– О! – воскликнула Жики. – Во-первых, беззаконие и несправедливость должны быть вопиющими. А во-вторых, Паллада опутывает мир, у нее везде агенты, доступ во все электронные сети, и нет сведений, которые бы она не могла получить. Паллада найдет кого угодно и где угодно, кого быстрее, кого медленнее, но скрыться от безжалостных палачей – а это именно палачи, а не судьи – невозможно.

– Катрин де Бофор, ты сказала? Внучка Моник – ее зовут…

– Изабель де Бофор, все верно, – Жики кивнула. – Ее муж – прямой потомок той самой Катрин, если легенда правдива. Только организация давно уже вышла из-под контроля семейства Бофор. Теперь Магистр избирается двенадцатью командорами – как папа Римский избирается кардиналами.

– А ты имеешь отношение к этой… Палладе? – прямо спросила Анна, и Жики отвела взгляд.

– Даже если б и имела, – проскрипела она, – я бы тебе не сказала. Это тайна.

Однако Анна не собиралась сдаваться. В памяти всплыл инцидент, не дававший ей покоя уже пару лет.

– Тогда, в Москве, в первый день… Мы с тобой обедали в пиццерии, и к тебе подошла странная пара. Они выказывали тебе такое почтение и любовь, словно ты тот самый Папа Римский.

Тангера не отвечала, а Анна продолжала достаточно уверенно:

– Скажи мне правду, Жики. Ты – Магистр?

Старая дива усмехнулась и отрезала:

– Нет.

Видимо, она не кривила душой. Врать Жики не умела, не любила, и потому, тяжело поднявшись с кресла, отправилась на кухню – быть может, чтобы избежать дальнейших настойчивых вопросов.

– Ты будешь кофе? – крикнула она оттуда. – Когда надо – вечно этой прислуги нет. Зачем ты отпустила Люсьену?..

Конец апреля 2012 года, Лондон

– Ради бога, Серж! – Катрин в отчаянии опустила голову на руки. – Я тебя умоляю… Я больше не могу здесь… Я изнываю здесь… я умру здесь…

– Катрин, милая, – Сергей положил ладонь ей на затылок. – успокойся, постарайся понять – я не могу сейчас уехать. Контракт только что продлен еще на год.

– Ты продлил контракт! – Катрин с обидой стряхнула его руку. – Ты продлил контракт – и ничего мне не сказал! Я узнаю об этом как бы между прочим! Ты прекрасно знал, что я не хочу уехать отсюда.

– Ты моя жена, – спокойно объявил он. – И останешься здесь.

– Не останусь! – завопила она негодующе. – Не останусь, черта с два! Уеду одна! – но осеклась, увидев, как он изменился в лице, как окаменели его губы и свинцовой яростью наполнились глаза. – Сереженька, прости…

– Ты собираешься меня бросить? – хрипло спросил он.

– Нет-нет, – торопливо проговорила она. – Родной, что ты…

– Ты сказала, что уедешь, я не ослышался?

Катрин медлила. Она понимала, что если повторит эти невыносимые для него слова, последствия будут ужасны. Хотя с вариантами. Он может повернуться и уйти, и она потеряет его. Он может снять трубку и заказать для нее билет в Москву – в один конец, и она опять же его потеряет. А может, он уже завтра пригласит свою ассистентку – чернокожую Грейс с внешностью топ-модели – в ресторан, а потом та повезет его к себе. Такой исход дела более чем вероятен, если она, Катрин, уедет одна в Москву. Еще до того как стать его женой, Катрин видела, как вьются женщины вокруг красивого талантливого хирурга. Даже когда они еще не были женаты, это приводило ее в бешенство. Вернее, сначала она старалась относиться к его пассиям с юмором, но потом поняла бесплодность таких попыток.

Последней каплей стала Алена. Катрин прекрасно помнила охватившую ее злость, когда Булгаков сообщил о помолвке с молоденькой медсестрой. Тогда Катрин еще не осознавала суть своих чувств к нему, но совладать с ревностью все равно не удавалось.

Конечно, один он не останется ни дня. Нет, уезжать нельзя: – Сереженька, – робко улыбнулась она. – Я пошутила.

– Пошутила? – пробормотал Булгаков. – Своеобразный у тебя юмор.

Катрин проводила его на работу и вернулась в комнату. Тереса гремела посудой на кухне, и этот грохот действовал на нервы. Надо заняться чем-нибудь… Она вспомнила о недавно купленном в индийском магазине отрезе кисеи бледно-розового цвета, с серебром, пущенным по продольной нити. «Не сшить ли мне что-нибудь? – подумала Катрин. – Юбку, например». Она полезла в шкаф за шкатулкой с рукоделием. Шитье увлекло ее и скрасило течение невеселых мыслей. В три часа Тереса заглянула в гостиную со словами «Я все закончила, мэм, можно я уйду пораньше?». Катрин не без облегчения разрешила. Спустя еще час юбка была почти готова, и она скинула джинсы, чтобы ее примерить. Когда позвонили в дверь, она отправилась открывать в новой юбке.

…– Мэм, у меня пакет для Кэтрин Булгако́ф, – рыжий мальчик в форменной куртке курьерской службы с трудом оторвал от нее взгляд, чтобы свериться с документами. – Это здесь?

– Это здесь, – равнодушно произнесла Катрин. – Это я.

– Тогда распишитесь, – он сунул ей под нос планшет и стило – она черкнула по экрану, и получила легкий желтый пакет. – Have a nice day![90]– весело пожелал он и побежал к припаркованному напротив входа в ее дом скутеру.

Катрин повертела в руке легкий, почти невесомый пакет – пунктом отправления значился Париж. Но имя отправителя было написано совершенно неразборчиво.

«Ну-с, посмотрим», – Катрин вернулась в гостиную. Желтый конверт оказался на редкость прочным – все попытки разорвать его руками оказались напрасными. Тогда она, достав из шкатулки большие ножницы, отрезала край пакета. На руки ей выпала, даже не выпала, а выплеснулась волна синего шелка.

…Мрак, обрушившийся вместе с ним на Катрин, тяжело накрыл ее, лишив способности дышать, видеть и слышать. Исчезли окружающие предметы, соединявшие ее с реальностью, бездна нахлынула и залила нос, глаза, уши, пожрав и ненавистный Лондон со всеми его дворцами, парками и магазинами, словно и не было его никогда – всю ее жизнь поглотил мрак, когда прохладная синяя ткань ласково прильнула к ее ладоням.

Катрин словно прошило током. Она отбросила от себя рубашку, словно ядовитую змею и та мягким облаком упала на ковер. Несколько минут Катрин неподвижно смотрела на озерко синего шелка.

Она наклонилась и двумя пальцами подняла рубашку с ковра. Нерешительно поднесла ее к лицу и понюхала. Сандал – она все еще пахнет сандалом. Этот запах она не забудет никогда. Сандал и еще что-то – именно он ударил в нос, когда она очнулась в том страшном доме. Эта рубашка была на ней – и больше ничего.

Катрин стянула с себя маечку и подошла к зеркалу. В нем отразилась прелестная женщина, обнаженная по пояс. Потом она медленно распустила завязки новой юбки. Словно во сне, Катрин надела шелковую рубашку – рукава оказались ей по локоть, а сама рубашка доходила до середины бедра. Она долго таращилась на себя, словно не узнавая, а потом, покачав головой, легла на диван, отвернувшись от всего мира.

В таком состоянии и нашел ее Булгаков, вернувшийся домой в начале седьмого.

– Катрин! – крикнул он от входной двери, но ему никто не ответил. Он удивился, так как был твердо уверен, что она дома. В голове его мелькнула невыносимая мысль: «Она все же уехала!» и Сергей влетел в гостиную, где и увидел жену, лежащую в одной рубашке на диване.

– Катрин, – Сергей присел рядом. Она не ответила и даже не пошевелилась. Тогда он, взяв ее за плечи, развернул лицом к себе. Он ужаснулся, когда увидел, как болезненно она бледна.

– Что с тобой? – спросил Булгаков. Катрин лишь закусила нижнюю губу до крови – словно старалась сдержать крик боли.

– Да отвечай же, черт побери! – рассвирепел он, чувствуя, как холодеет в груди.

– Он так долго расстегивал ее на мне, – прошелестела она. – Так бесконечно долго, словно нарочно…

– Что? – лицо Булгакова потемнело. – Ты о ком говоришь?

– Пуговицы такие маленькие, – прошептала она. – Плохо расстегиваются…

Тут Сергей почувствовал, что она дрожит – мелко-мелко. Он схватил плед, лежавший на спинке дивана, и, набросив Катрин на плечи, стал укутывать ее. Но она стала вырываться из его рук с криком: «Пусти меня… пусти… Не смей… не надо… пощади…». И уже спустя мгновение она билась в такой истерике, что, даже прижав Катрин всем весом к дивану, Булгаков с трудом ее удерживал. «Милая, родная, успокойся, это же я – Серж». Но она не слышала его, не видела ничего вокруг – старые призраки обступили ее, обволакивая воспоминаниями так же, как шелк рубашки обволакивал ее тело.

Наконец она стала затихать, и Сергей опрометью бросился на кухню, к холодильнику, распахнул его и стал перебирать в аптечном отсеке какие-то ампулы, роняя их на пол, пока не нашел то, что искал – успокоительное. Целый ворох шприцов лежал в одном из кухонных шкафов… И когда он вернулся в гостиную, на ходу набирая в шприц бесцветную жидкость, она все еще содрогалась в рыданиях, разметавшись по подушке. Введя ей лекарство, он стал ждать, пока Катрин успокоится окончательно. Наконец, дыхание ее стало ровным, а взгляд чуть прояснился.

– Серж? – прошептала она, наконец узнав его. – Когда ты пришел?

– Только что. Что случилось?

– Я не знаю, – пробормотала она, вновь закрывая глаза. – Спать хочу.

– Подожди, – он приподнял ее и усадил. – Отвечай немедленно, что произошло?

Катрин клонило в сон, и она все норовила опустить голову ему на плечо, но Сергей крепко держал ее и встряхивал время от времени.

– Катрин, – он обхватил ладонями лицо жены. – Катрин, смотри на меня!

Она подняла уже вконец отяжелевшие веки и попыталась сосредоточиться. – Еще раз спрашиваю – что случилось? – услышала она почти сквозь сон.

– Ты разве не видишь? – прошептала она. – Ты разве не видишь?

– Не вижу – что? – резко спросил он.

– Когда я проснулась там, в Репино… На мне была его рубашка.

– Чья рубашка?! Ты о ком?

– Рубашка Рыкова. Не знаю, зачем он на меня ее надел. Шелковая. Синяя. Вот эта самая.

– Что?! – Булгакову почудилось – она бредит. – Где ты ее взяла?!

Катрин немного скосила глаза в сторону и повела бровями.

– Вон конверт… сегодня принесли.

Тут он наконец заметил валявшийся на полу желтый пакет. Сергей отпустил Катрин, и она с облегчением натянула на себя плед, закрывшись с головой. Он поднял пакет с пола.

– На кой черт ты ее на себя нацепила? – в недоумении спросил он.

– Я не знаю… – она уже почти спала. – Я не помню…

Он стянул рубашку со спящей жены и, вновь укутав ее пледом, ушел на кухню, прихватив собой и конверт. Там он разложил свои трофеи на столе, достал из ящика лупу и начал тщательно их изучать. Сначала конверт.

«Так… Отправлено из Парижа вчера вечером. Курьерская доставка Chronopost».

К конверту приложен белый листок – бланк возврата. «Вот бы вернуть эту дрянь отправителю, – злобно подумал Сергей. – Да еще в глотку ему сей подарочек затолкать, чтобы подавился…»

Он перевел взгляд на рубашку, расправленную на столе. На черной подворотничковой этикеткой – строгая серебристая надпись «Corneliani»… Сделано в Италии. Судя по длине – на весьма высокого мужчину. Красивая рубашка. «Вполне в стиле Рыкова, – мелькнуло в голове. – Вот сволочь. А это что?» На шелке выделялись уродливые заскорузлые пятна, почти черные на темно-синем фоне. «Кровь?»

Булгаков постоял в задумчивости, потом снова открыл холодильник, достал флакон. Набрав в пипетку немного жидкости, он осторожно капнул пару раз на одно из пятен – на правом рукаве. Жидкость мгновенно вспенилась и даже зашипела.

Сергей сел рядом со столом, опустив голову на руки, и задумался… Если это – та самая рубашка, о которой говорит Катрин, то каким образом она оказалась здесь, в Лондоне? Репино… Он сам уехал оттуда вместе с Катрин в милицейской машине, которая увезла их на Васильевский остров, в больницу. Опера́ остались в коттедже, и Глинский вместе с ними – значит, он должен знать, куда делась та чертова рубашка. Сергей взял телефон и набрал номер Виктора. Тот оказался на выезде и коротко пообещал перезвонить. И действительно, перезвонил спустя час.

– Где вещи этой сволочи? – спросил Булгаков.

– Какие конкретно вещи, и какой конкретно сволочи? – устало поинтересовался Глинский.

– Майор, не прикидывайся кретином, – рявкнул Сергей. – Рыковские вещи. Которые были на нем или с ним в Репино. Куда их дели после его ареста?

– Зачем тебе? – сухо ответил Виктор вопросом.

– Ты думаешь, из пустого любопытства спрашиваю? – желчно отозвался Сергей.

Виктор помолчал, потом нехотя ответил:

– Питерские все изъяли и передали нам по описи. Мы, естественно, увезли их в Москву.

– Среди его барахла была синяя рубашка? – затаил дыхание Сергей.

– Шелковая? – снова ответил вопросом Виктор, и сердце Булгакова упало.

– Да, – он не узнал собственный голос.

– Была. А что?

– А где она сейчас?

– Как где? – искренне удивился Глинский. – Там же, где все вещдоки по делу – в спецхране. Обычно их уничтожают после вынесения приговора, но поскольку суда не было…

– Ты уверен? – настойчиво спросил Сергей. – Ты уверен, что она в этом твоем спецхране?..

– Да что случилось?! – терпение Глинского иссякло.

– Она сейчас передо мной – вся в застарелых пятнах крови.

– Хрень какая-то, – устало заявил Виктор, – Не может быть.

– Еще как может, – буркнул Сергей, – говорю тебе – она передо мной, вся в крови.

– С чего ты взял, что это кровь? – скептически спросил майор, – это может быть кетчуп или…

– Я сделал пробу трехпроцентной перекисью водорода. Это кровь.

– Допустим, – пробормотал Глинский. – Только вот чья? По результатам экспертизы, насколько я помню, на рубашке кровь Королевой… и твоей жены. Еще потожировые следы их обеих и… Рыкова.

– Не прилагаются результаты экспертизы, – проворчал Булгаков. – Извини.

Пауза тянулась долго, после чего Глинский заявил:

– Это не может быть та самая рубашка. Невозможно. Как она к тебе попала?

– Она попала к Катрин. Прислали из Парижа, догадываешься, что анонимно. И у нее нервный срыв.

– Это подлог, – твердо сказал Виктор. – Это не может быть та самая рубашка. Но без вариантов, прислать такую гадость мог только Рыков – более никто о ней не знал.

– Согласен. Но ты проверь все-таки. В любом случае.

– Непременно. А ты отправь мне… свой экземпляр. В любом случае.

– Непременно, – в тон ему отозвался Булгаков. – Отправлю завтра курьерской службой тебе на Петровку. Хотя нет, – добавил он решительно. – Нет, сегодня. Вызову курьера прямо сейчас.

– Только EMC не посылай, они вечно все теряют, – посоветовал майор. – Я тебе перезвоню, как только что-нибудь узнаю…

В крохотный ресторанчик «Chez Grenouille» на улице Бланш редко захаживают туристы. Здесь в основном собираются жители окрестных домов, чтобы поужинать в семейном кругу или с друзьями. Вход в ресторанчик настолько неприметен, что его можно запросто не увидеть, праздно шатаясь от Trinitѐ к Clichy. В уютном зале тихо, еда домашняя, а улыбчивая хозяйка мадам Боккар в конце трапезы подносит рюмочку ледяной лимончеллы особо приятным гостям. Сюда и привел Крестовский Анну, подальше от любопытных глаз, шумной толпы и навязчивых папарацци.

– Здесь вкусно кормят, – извиняющимся тоном произнес он, втискиваясь мощной фигурой между хрупкими маленькими столиками. Бокалы для вина, расставленные на скатерти, угрожающе зазвенели.

– Ты же знаешь – я на диете, – краем губ улыбнулась Анна. – Мне нужно приводить себя в форму.

Крестовский удивленно поднял брови:

– Аннушка, ты в великолепной форме!

– Не поверишь, – вздохнула она. – Два лишних килограмма. Никак не избавлюсь. Жики переусердствовала, когда откармливала меня в период реабилитации.

– Какая ерунда, – Крестовский с удовольствием рассматривал Анну. – Ты красавица.

– Да, да, – согласно закивала она. – А ты потаскай эту пару лишних кило по сцене три часа кряду! Боренька бы меня давно поедом сожрал.

– Боренька твой – наглец, да вдобавок – капризный наглец, – констатировал Крестовский.

Тут подошла хозяйка – она сама принимала заказы. Они заказали cuisses de grenouille[91] с травами Прованса, кролика с фуа-гра и чечевицей, бутылку розового сансера, а когда мадам Боккар удалилась, Дмитрий продолжил:

– Да кто он, этот Боренька, без тебя?

– Ты не прав, – покачала Анна головой. – В России равного ему премьера нет. В Европе, может, еще пара и найдется, а в России – точно нет.

Крестовский недоверчиво скривился:

– Вот ты его защищаешь, а зря!

– Это почему? – нахмурилась Анна.

– Потому что он попросту тебя бросил.

Анна вспыхнула:

– Неправда!

– Неправда? – удивился Дмитрий. – Почему он не приехал к тебе? Он бы мог помочь тебе восстанавливать форму. Он же твой партнер!

– Да, партнер, – серьезно кивнула Анна, – Партнер, но не раб. Он имеет право принимать решения сам. Он же не прикован ко мне цепью. А потом – на нем весь репертуар театра.

– Ты бы его не бросила.

– Я не знаю, – искренне ответила Анна. Ей не хотелось кривить душой перед ним, выглядеть лучше, чем она есть. – Правда, не знаю. Наша профессия жестока. Выпал из гнезда – и все, о тебе забыли. Боря не мог так рисковать. Он поступил правильно и разумно.

– Весьма разумно, – съязвил Крестовский, но Анна посмотрела на него с укором.

– Не надо, Митя, – грустно сказала она. – Это нечестно, – она задумалась на мгновение, – просто у каждого своя дорога. Иногда наши дороги пересекаются, а потом вновь расходятся. Как железнодорожные пути, обращал внимание? Рельсы идут параллельно и вдруг – разбежались в разные стороны. И если поезд не поедет по своим рельсам, то все – катастрофа. Боль, кровь, смерть.

Дмитрий размышлял некоторое время, устремив на нее взгляд темно-карих глаз. Потом кивнул, словно соглашаясь, и спросил:

– Как же ты обходишься без партнера?

– А у меня есть партнер, – улыбнулась Анна.

– Почему я об этом ничего не знаю? – он искренне удивился.

– Потому что он у меня всего… – Анна подняла взор к потолку, что-то подсчитывая. – Он у меня всего пятый день.

– Это Дирекция его наняла? – спросил он, немного отклоняясь в сторону, так как появившаяся мадам Боккар спросила: «Vous allez gouter le vin?» [92]и стала наливать вино Анне. – Благодарю, мадам, дальше мы сами, – он взял из ее руки бутылку и сам разлил вино по бокалам. – Итак, кто тебе его нашел?

– Он сам нашелся чудесным образом, – засмеялась Анна.

– Ты шутишь? – встревожился Дмитрий. – Хочешь сказать, что сама наняла этого парня? Откуда он взялся? Он представил тебе рекомендации?

– Какие еще рекомендации? – Анна растерялась. – Зачем? Я его посмотрела – он довольно хорош.

– Аня! – Крестовский начал раздражаться. – Ты прямо как ребенок! К тебе с улицы заявился незнакомый парень, и ты взяла его партнером? Не зная о нем ровным счетом ничего? Где он танцует? Может, я его знаю? Я мог его видеть где-нибудь?

– Если ты не интересуешься авангардным танцем, то нигде. Он несколько лет назад окончил Эколь де ла Данс и сейчас танцует в каком-то театре на Левом берегу.

– То есть, ты наняла никому не известного мальчишку?

– Для помощи в экзерсисе, – уныло пояснила Анна. – Всего-то. Я же не собираюсь с ним на большой сцене выступать. Хотя он явно на это надеется… Когда-нибудь.

– Кстати, по поводу большой сцены, – перебил ее Дмитрий. – На днях я обедал с нашим послом. Мы говорили о тебе.

– Неужели, – Анна скривила губы в ироничной усмешке. – Неужели он помнит о моем существовании? Кто бы мог подумать! Он тщательно это скрывал.

– Ну, это ты напрасно. Он большой твой поклонник, – Крестовский обиделся за посла. – И он хороший мужик. А свое присутствие в Париже ты сама предпочитала не афишировать.

– Это правда, – согласилась Анна, – и наши дипломаты с удовольствием этим воспользовались. Хотя, наверно, я слишком многого от них хочу. Какого-то внимания к моей скромной персоне. Ну могли б хоть поинтересоваться состоянием здоровья.

– Итак, мы говорили о тебе, – повторил Крестовский, сделав вид, что пропустил ее грустное высказывание мимо ушей. – Скажи, ты бы не согласилась выступить в нашем посольстве 12 июня[93]? Будет концерт, а потом прием. Меня пригласили участвовать, и я уполномочен передать тебе такое же приглашение. Что скажешь?

Это прозвучало настолько неожиданно, что Анна на некоторое время лишилась дара речи. В ее представлении перспектива ее выхода на сцену была делом достаточно отдаленного будущего. Растерянность Анны не укрылась от Крестовского.

– Что тебя смущает? Не думаю, что ты настолько на них обижена – это все детский сад. У тебя есть прекрасная возможность напомнить о себе.

– Я должна ответить сразу? Прямо сейчас? – испуганно спросила она и, когда он покачал головой, вздохнула с облегчением. – Мну надо все взвесить. Ты же знаешь, я могу сейчас танцевать только вполсилы, и партнера у меня нет. Не выпускать же этого мальчишку.

– Что, он настолько плох?

– Нет, он способный, – улыбнулась Анна снисходительно. – Но совсем зеленый и неопытный, хотя гордо именует себя премьером.

Крестовский расхохотался.

– Гениально, – последние слова Анны его действительно позабавили. Но потом он посерьезнел. – Жаль. Посол мечтает о па-де-де из «Лебединого». Или из «Дон Кихота».

– Что ж, пусть дальше мечтает, – насмешливо посоветовала Анна. – Я не в форме. Но главное – партнера нет.

– О твоей форме предоставь судить мне, – Крестовский стал серьезным. – Давай поступим так. У тебя месяц. Попробуй поработать с этим юнцом. Вдруг получится?.. Ты сама говоришь – он способный. А потом мне покажешь, что получилось. Ты мне доверяешь? Если будет действительно плохо – честно тебе скажу. Я не позволю тебе опозориться перед дипломатическим бомондом, – он лукаво наклонил голову с серебряной шевелюрой.

Анна кивнула. Он смотрел на нее абсолютно серьезно, но было в его карих глазах какое-то изумительно нежное чувство, такое, что она смутилась.

– Я тебе, конечно, доверяю, Митя, – мягко ответила она, выдержав достойную паузу. – Но это потребует от меня существенных дополнительных усилий.

– Твое выступление будет оплачено и чрезвычайно щедро, – в ход пошла тяжелая артиллерия, но Крестовский постарался, чтобы залп прозвучал максимально деликатно. – Тебе ведь нужны деньги, правда?

Действительно, сбережения Анны были на исходе. Два года вынужденного простоя истощили ее банковский счет, и это еще при великодушной поддержке Жики и Антона, который с завидным упрямством продолжал оплачивать ее текущие счета, а Анна не смела его обидеть, отказав в этой малости. Она со страхом вчитывалась в банковские выписки и думала, что она будет делать через несколько месяцев – именно на столько могло хватить ее скудных средств. Итак, ей обещают заплатить. Это меняет дело.

– А мальчику? – спросила она обеспокоенно.

– Ну и мальчику твоему, естественно, конечно, не столько, как тебе. Но тоже не обидят, у концерта богатый спонсор, – Дмитрий назвал крупную корпорацию.

– Хорошо, – кивнула Анна, – Но если из этой авантюры что-нибудь и выйдет – мне все равно не в чем выйти на сцену. Все костюмы остались в Москве, в театре.

– Это я возьму на себя, – улыбнулся он. – И мальчонку твоего приоденем… Кстати, а где твой знаменитый гребень? – внезапно спросил Крестовский, сверкнув улыбкой.

Анна отшатнулась. Крестовский понял, что сказал что-то не то.

– Прости… В чем дело?..

– Я… не знаю, – Анна побелела. – Я не знаю… Зачем ты спросил?..

– А в чем проблема? – недоумевал Дмитрий.

Анна схватила бокал с вином и опустошила его в несколько глотков.

– Проблема? Проблема в том, что… я не знаю, где он…

– То есть как, – удивился Дмитрий. – Как это возможно?

– Мне никто не вернул ни драгоценности, ни гребень, – промямлила она, взяв себя в руки. – Возможно, все это до сих пор в милиции – как вещественные доказательства. Хотя я не уверена. Как поступают в подобных случаях? Ты не знаешь?

Дмитрий пожал плечами.

– Понятия не имею. Тебе стоит связаться со следователем, который вел это дело. Ты помнишь его имя? – спросил он, наливая ей еще вина.

– По-моему, его фамилия – Сергеев, – Анна наморщила лоб. – Но как же мне не хочется ему писать, Митя… Все, что связано с теми событиями, вспоминать невыносимо. И вообще…

– Что? – Крестовский внимательно смотрел на нее.

– Я хочу вернуть пейнету испанской королевской семье, – медленно, словно через силу, сказала Анна. – Все равно я уже никогда не смогу выйти в ней на сцену. Слишком тяжелы воспоминания.

– Тебе не следует решать столь поспешно. Королева София может счесть это за оскорбление.

– Не думаю, – возразила Анна. – Ты же ее знаешь – она милая и добрая. И конечно, зная, что со мной произошло, она с пониманием отнесется к тому, что я возвращаю ее подарок. Тем более, что это, в любом случае, le cadeau du retour. [94]Да, ты прав. Надо написать следователю.

– Не торопись, – повторил Крестовский и накрыл рукой ладонь Анны, – ты быстро приходишь в форму, перед тобой блестящая карьера. Боль уйдет… или притупится. А ты так хороша с этим гребнем.

Анна вспомнила, как первый раз укрепила старинное украшение в волосах – и физически ощутила себя не просто Китри, а настоящей испанской махой с полотна Гойи… Перевоплощение было волшебным – в лице появилось юное нахальство и дерзость – то, чем ее веселая и влюбчивая Китри до той минуты не отличалась. Да, без пейнеты это будет уже не та Китри…

– Посмотрим, – наконец сказала она, – сначала нужно вообще ее найти.

– Думаю, она еще у следователя, – произнес Дмитрий. – Хочешь, сделаю запрос за тебя. Уверен, мне – ответят.

– Пожалуй, – кивнула Анна. – Буду тебе признательна, дорогой. Возьми на себя труд.

– Завтра же свяжусь по своим каналам кое с кем в Москве, – с видимым облегчением сказал он. – Мне помогут выяснить ее местонахождение и возможно, обеспечат доставку в Париж.

Анна благодарно пожала ему руку. Как приятно, когда твои проблемы решают сильные мужчины. Как хорошо, когда можно переложить груз принятия непростых решений на чьи-то широкие плечи. Она привыкла возлагать это бремя на Антона – но он далеко, и, вероятно, они нескоро увидятся – если увидятся вообще когда-либо. Скорее всего, нет. И тут она почувствовала, как подступили слезы, и перехватило горло. Она опустила голову, перебирая тонкими пальцами столовые приборы – нож и вилку. Дмитрий заметил резкую перемену ее настроения, налил ей вина и протянул Анне ее бокал.

– Выпей, милая… – он в первый раз назвал ее так. – Выпей еще глоток. Это поможет…

– Вы позволите? – голубые глаза Ксавье распахнулись, как у ребенка, и молодой танцовщик даже не пытался скрыть охвативший его восторг. – Вы правда позволите?!

– Правда, – кивнула Анна, все еще с сомнением.

– И вы не передумаете?

Она сделала неопределенный жест.

– Все будет зависеть от того, что у нас с вами получится.

– У нас все получится! – воскликнул Ксавье. – Я буду очень, очень стараться – вы не разочаруетесь!

– Надеюсь, что так, – Анну позабавила его горячность.

– А что это будет? Па-де-де?

– Да, разумеется…

– «Дон Кихот»? Или «Корсар»?

– «Лебединое озеро», – ответила Анна. – Проблема?

Ксавье растерялся:

– Проблема? Нет, мадам. Я танцевал Зигфрида в выпускном спектакле.

Анна чуть не рассмеялась, но ей удалось сдержаться: выпускной в Эколь де ла данс, разумеется, круто, но все же недостаточно круто. Но хоть текст не надо учить, и то славно. Ей очень хотелось показать па-де-де из «Дон Кихота», но она боялась – боялась своих воспоминаний, боялась того, что вновь образ Антона начнет тревожить ее, боялась, что ей будет не хватать тяжести пейнеты в волосах – она помогала сохранять устойчивость в фуэте, сокращая пятачок сцены до нескольких сантиметров.

– Отлично, – улыбнулась Анна. – Сегодня и начнем.

Его лицо светилось таким счастьем, что ей даже стало неловко – и что из того, что он так доволен? Концерт в посольстве, надо сказать, это не бог весть что, даже для начинающего танцовщика, коим юный Ксавье, между прочим, себя не считает. Анне было смешно на него смотреть – он так невероятно гордился собой, что казалось, даже стал выше ростом.

– Ксавье, – она попыталась его урезонить. – Учтите, у нас мало времени – всего месяц. И я никогда не допущу, чтобы вы вышли на одну сцену со мной, если не будете готовы.

Тут произошло нечто, от чего Анна совершенно растерялась – он подхватил ее на руки и стал кружить по репетиционному залу, подбрасывая время от времени.

– Ксавье, хватит, – Анна даже испугалась. – Поставьте меня на место. Нам пора работать…

– О да, – Ксавье моментально поставил ее на паркет. – Я готов. С чего начнем?

– Начнем с коды[95]…

…Он не мог поверить в такую удачу – все-таки как невероятно тасуется колода судьбы! Не пойди он в тот вечер в клуб вместе с Хлоей – не появилась бы перед ним такая блестящая перспектива. И вот – он из спарринга примы превращается в премьера мирового класса, будет блистать перед парижскими crème de la crème[96] – он должен выложиться по полной. А дальше, когда Анна будет приглашена в балетную труппу Гарнье, в чем он ни минуты не сомневался – не зря же они так с ней носятся и вкладывают в нее такие деньги – и вот тогда она уже не сможет обходиться без него.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели записи па-де-де с Нуреевым[97], Васильевым[98] и, скажем, с Энтони Доуэллом[99]…

– Я что, должен копировать их стиль? – Ксавье был неприятно удивлен. Анне стало забавно и она заявила откровенно:

– Вам, Ксавье, нужно много лет вкалывать без отдыха, чтобы хоть немного приблизиться к этим звездам…

Конец мая 2012 года, Париж

Двое мужчин обедали в «Ledoyen» – ресторане на задворках Petit Palais[100]. Оба они были под стать этому ресторану – ухоженные, прекрасно одетые, в том отличном возрасте, который делает мужчину желанной добычей для любой женщины. Уже не зеленые юнцы, еще не морщинистые старцы, но умудренные опытом, знающие себе цену, и, что особенно важно, соответствующие этой высокой цене. И поэтому вели они себя так, словно этот ресторан устроен специально для них – настолько естественно они вписывались в его строгий интерьер и изысканную атмосферу: изящные кресла, шоколадного цвета бархатные портьеры, безупречные куверты и почтение вышколенных официантов. Château Margaux пленительно колыхалось в тонких бокалах, но тема, которую они обсуждали, занимала их гораздо больше, чем старое вино. Один из них, мощный, с серебряными волосами и низким вибрирующим голосом, говорил по-французски:

– И если б помощь ей оказали хоть на четверть часа позже, она бы не выжила. Но даже не это самое неприятное. Когда год назад я нашел ее на Монмартре, на нее было жалко смотреть – отчаявшееся несчастное существо, потерявшее всякий интерес к жизни. У нее был такой взгляд… – он запнулся, подбирая подходящее слово.

– Какой? – его собеседник слушал внимательно, чуть сдвинув брови и прищурив светлые глаза.

– Скорбный, – отозвался Крестовский (а это был именно он). – Она походила на котенка, которого утопили, а он случайно выжил – всем назло.

– Кто тот человек, который покушался на нее?

– Я не знаю деталей, – Дмитрий покачал головой. – Расспрашивать ее я боюсь, а сама она не говорит. Все, что известно из прессы и из случайных сплетен – один из ее друзей. То ли сумасшедший, то ли редкостный мерзавец – серийный убийца.

Светлоглазый поднял брови:

– Ничего себе – один из друзей… С такими друзьями враги – излишняя роскошь. И что с ним? Его обезвредили?

– Да, – кивнул Крестовский. – Но это мутная история. Насколько я знаю – его прикончили при задержании. Но перед этим ему удалось убить несколько женщин – не знаю точно сколько, но то, что Анна не оказалась в этом черном списке – чистая случайность.

– И ты взял ее под свое покровительство?

– Это громко сказано, – ответил Крестовский. – Однажды я упомянул о бедной Анне в разговоре с Иветт Шовире. Она с большим интересом меня выслушала и весьма категорично – ну, ты ее знаешь – заявила, что надо с этим разбираться и в тот же вечер потащила меня к директору Жоэлю… Так все и получилось.

– Ты молодец, – улыбнулся его друг.

– Скажи мне, Пако, – пристально посмотрел на него Крестовский. – Почему ты так интересуешься Анной?

Тот, кого он назвал Пако, помолчал несколько мгновений, а затем спросил:

– Сначала ты мне скажи, Дмитрий, por favor[101]… если это не секрет, конечно…

– Я знаю, что ты хочешь спросить… – перебил его Крестовский. – И я тебе отвечу – никакого секрета нет. Она мне нравится. Не говоря о том, что Анна – очень красивая женщина, есть в ней какая-то незащищенность и трогательность…

– Да, – кивнул Пако. – Это так.

– При этом она – как стойкий оловянный солдатик – такого трудолюбия и упорства я никогда не встречал даже у балетных – я их знаю неплохо, все-таки смежная профессия…

– Ну, тебе виднее, – усмехнулся его приятель.

– То, что она совершила – невероятно, – продолжил Крестовский, но теперь Пако его прервал:

– Ты не о том говоришь…

– Да, – согласился Крестовский. – Не о том.

– Ты начал с того, что она тебе нравится, – негромко сказал Пако. – Но в твоей фразе прозвучало некое «но».

– Правда? Неужели?.. У тебя музыкальный слух, мой друг, зря ты пренебрег вокальной карьерой…

– Не уходи в сторону, – Пако даже не улыбнулся. – Отвечай прямо… Или не отвечай вообще.

– Почему же, отвечу – максимально откровенно. Да, она мне нравится, и я очень боюсь, что это может перерасти во что-то большее.

– Боишься? – поднял брови Пако.

– Да, боюсь, – твердо ответил Крестовский. – Это не нужно ни ей, ни мне. Не нужно и опасно.

– Как странно. Почему?

– Как почему? – Крестовский даже удивился. – У меня есть Марго, и я ее люблю.

– Все еще?..

– Что значит – все еще? – возмутился Дмитрий. – Никогда не переставал любить. И у нас дети, которых я не оставлю никогда.

– Образцовый семьянин, – Пако не скрывал иронии.

– Тебе это понять трудно, – скривился Дмитрий. – Но так оно и есть. Я не представляю себе жизни без Марго и детей. И я никогда не унижу ни ее, ни Анну, ни себя подлой любовной интригой. Все сразу же станет известно прессе, а никто из нас такого позора не заслужил.

По непроницаемому лицу Пако трудно было понять, насколько он воспринял доводы Крестовского и поверил ли он ему вообще:

– А ты уверен, друг мой, что Анна не испытывает к тебе глубоких чувств?

Крестовский задумался. Он никогда не позволял себе говорить с Анной о любви вообще и о ее личной жизни в частности. Что-то мешало ему задавать вопросы на эту тему, хотя говорили они о многом и довольно откровенно, но сердце молодой женщины оставалось для него закрыто.

– Молчишь? – Пако не дождался ответа. – Значит, сам не уверен…

– Не думаю, что она испытывает ко мне что-то, помимо дружеской симпатии, – с сомнением произнес Дмитрий. – Будь это иначе, я бы почувствовал. И очень может быть – не смог бы ей сопротивляться. Слава богу, она относится ко мне только как к другу.

Его собеседник начал хмуриться, и брови его сдвигались все больше и больше по мере того, как Дмитрий развивал свою мысль.

– Мне известно, что в Москве у нее был мужчина, с которым она жила. Я несколько раз встречал их в свете. Они выглядели счастливой парой.

– Он из вашего мира? – спросил Пако.

– По-моему, он юрист. Но кажется, он не навещал ее с тех пор, как она переехала в Париж. И она ни разу не упоминала о нем. Скорее всего, они расстались.

– Но ты не уверен?

Крестовский опомнился:

– Послушай, друг, – сказал он возмущенно. – Тебе не кажется, что пора объяснить причину всех этих вопросов?

Пако пожал плечами под кашемировым пиджаком:

– А надо что-то объяснять? По-моему, все ясно до предела. Она мне нравится.

– Насколько нравится? – сощурился Крестовский.

– Очень нравится. Чрезвычайно нравится, – теперь Пако был крайне серьезен.

– Настолько, что ты решил сначала узнать, не занято ли место? – язвительно поинтересовался Крестовский.

– Что плохого? – поднял брови Пако. – Я люблю определенность. Мы с тобой, Дмитрий, уже не в том возрасте, чтобы устраивать разборки из-за женщины…

– То есть, ты собираешься представиться ей? – спросил Крестовский.

Пако взял бокал с вином и сделал пару глотков. Потом, поставив бокал обратно на стол, взглянул на друга.

– А ты не мог бы меня ей представить?

– Официально? – спросил Дмитрий. – Ты уверен?

– Абсолютно, – кивнул Пако.

– Подумай, Пако, – Крестовский смотрел на него с сомнением. – Не говорю, что твоя репутация оставляет желать лучшего, но если ты собираешься закрутить с Анной пустую интрижку…

– Если б в мои планы входило нечто подобное, – серьезно ответил Пако, – я бы не стал просить тебя об услуге. Я бы сам с ней познакомился – так, чтоб это ни к чему не обязывало. Поверь, у меня самые честные намерения.

– Ну что ж… – протянул Крестовский. – Если ты мне обещаешь…

Настроение его собеседника чуть изменилось – от него повеяло холодом – несильно, но достаточно, чтобы Дмитрий осекся.

– Прости. Я крайне беспокоюсь за нее…

– Понимаю, – кивнул Пако. Ощущение озноба по спине у Дмитрия пропало столь же внезапно, как и появилось. Он решительно кивнул.

– Хорошо. Вполне вероятно, Анна будет танцевать на приеме в российском посольстве через пару недель. Чрезвычайно удобный случай.

Пако отрицательно покачал головой:

– Нет, Дмитрий, не выйдет. Меня не будет пол-лета в Париже – ввязался тут в один гуманитарный проект… Не раньше августа.

– Хорошо, – кивнул Крестовский. – В августе – так в августе. Спешить некуда. Кстати, пятого августа у меня сольный концерт в «Плейель»[102]. По-моему, отличный повод. Ты ведь окажешь мне честь? – улыбнулся он…

12 июня 2012 года, Париж

На бульваре Ланн рассыпались огни фейерверка, и «Славься» разлеталось по окрестностям. Местные жители уже привыкли к тому, что в этот день в российском посольстве несколько шумно. А с учетом того, что les locaux[103] угощали блинами и квасом, жалоб в префектуру шестнадцатого округа никогда не поступало.

Только что закончился концерт – такая же традиция, как и квас с блинами. В саду посольства воздвигли большую сцену, а вокруг сцены расставили столики для гостей – французской и российской дипломатической элиты, парижских знаменитостей, среди которых блистала старая дива танго, владелица одной из лучших школ танго в Европе. Мадам Клаудиа Эстер Перейра, привлекавшая к себе больше внимания вездесущих журналистов, чем многие молодые дамы в дорогих нарядах, сидела за одним из столиков, с неизменной алой помадой на губах, с сигаретой в длинном мундштуке belle epoque[104] и, не отрывая взгляда, следила за происходящим на сцене. Конечно, это стоило внимания.

Армейский хор исполнил несколько песен времен войны, и всемирно известная «Катюша» привела изысканную публику в восторг. Ансамбль народного танца, объездивший весь мир, показал традиционную зажигательную «Калинку», заставив многих дам и джентльменов притоптывать под столом ногами в сияющей обуви. Московский цирк отметился приводящими в оцепенение иллюзиями знаменитого мага. А когда на сцену вышел великолепный Дмитрий Крестовский и над садом полился его глубокий бархатный баритон, у многих дам навернулись слезы: «Cortigianni, vie razza dannata»…[105]

Но вот конферансье с загадочным видом объявил: «Па-де-де из балета Петра Чайковского «Лебединое озеро». И как только прозвучало имя Анны Королевой, публика взревела, словно дело происходило не на великосветском рауте, а на спектакле в Москве или в Милане… Имя же ее партнера потонуло в шквале аплодисментов.

Анна восхитила всех. Месяц упорных репетиций не прошел даром – она снова легка, искрометна и блистательна. Одиллия, обольстительная и коварная, в сверкающей, расшитой стразами, черной пачке и великолепной тиарой на светлых волосах, ошеломляла. Скрипка плакала об измене в адажио, а царственный Зигфрид, облаченный в темно-синий мерцающий камзол, казалось, тонул в огромных светлых глазах волшебницы. Но на удивление многих, когда вышел для вариации он, имя которого все упустили, то поразил воображение искушенной публики ничуть не меньше. А может и больше. Несмотря на то, что было видно, как изумительно молод танцовщик, его высокие прыжки, потрясающая устойчивость и природная элегантность произвели блестящее впечатление. «Кто это?» – спрашивали друг у друга зрители. И специально для них после окончания номера конферансье провозгласил еще раз: «Анна Королева, Ксавье Десангр!» Ксавье Десангр? Кто это?

Когда Анна, переодевшись, вышла вместе с Ксавье в сад, ее встретил посол вместе с гордо улыбающимся Крестовским. Дмитрий был доволен: ему удалось уговорить лучшую театральную портниху Парижа за рекордный срок сшить великолепные костюмы для Анны и ее «мальчонки». Это влетело ему в солидную сумму, но он искренне гордился собой и не жалел ни о едином центе, потраченном для удовольствия и радости подруги. Тиару Дмитрий позаимствовал у жены – когда-то та надевала ее на прием к королеве Елизавете.

– Госпожа Королева! – седовласый посол припал к ее руке. – Я рад, что с вами все в порядке, и вы вновь радуете нас вашим волшебным искусством.

– Благодарю, – чуть сухо уронила Анна. Она все еще не могла забыть нарочитого равнодушия к себе российских дипломатов. Но все же она гордилась собой и своим выступлением. Она чуть пожала руку Ксавье и благодарно ему улыбнулась – он ее не подвел.

– Аннушка! – Дмитрий поцеловал ее в щеку, и от него не ускользнул ревнивый взгляд Десангра. – Молодой человек, вы сегодня герой дня… Но держите себя в руках, – чуть слышно добавил он, и молодой танцовщик скривился. Ему поднесли шампанское, но он жестом отказался – алкоголь Ксавье не переносил ни в каком виде, даже пива не пил. Зато он с удовольствием закурил, видя, что окружающие дымят без малейшего стеснения.

– Деточка, ты прелестна, – к ним подошла Жики. В ее выцветших глазах стояли слезы. Она также обняла и Десангра, и чмокнула его в щеку. – Ах, какой ты молодец, mon garçon[106]… – а над посольством уже рассыпался фейерверк, и гремел Глинка – прием подходил к концу…

Крестовский настоял на том, чтобы лично доставить обеих дам домой, и они, разумеется, пригласили его на чашку чаю. Крестовский с удовольствием согласился. Из лифта появился старый мужчина – сосед Жики сверху, отставной генерал авиации: «Bon soir, mes dames… Monsieur[107]… Ваша пицца совсем остыла, мадам?» Жики в недоумении посмотрела ему вслед.

«Генерал Дюбуа совсем впал в маразм, – пробормотала старая тангера. – А ведь он моложе меня лет на пять…»

Вся компания поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру оказалась приотворенной. От толчка Жики, она медленно, словно нехотя, открылась.

– В чем дело? – пробормотала она. – У Люсьены тоже маразм? С каких пор она не запирает дверь?

– Подождите, Жики, – встревоженный Крестовский удержал старую даму на пороге, – рекомендую вам набрать номер вашей горничной.

Что Жики и сделала. Они несколько мгновений вслушивались в музыку Леграна[108], доносившуюся из глубины квартиры – рингтон Люсьены. «Шербургские зонтики». Горничная не отвечала, словно забыла телефон где-то на столе в гостиной.

– Нужно позвонить в полицию, – забеспокоился Дмитрий. – Что-то неладно.

– Как странно, – прошептала Анна, кутаясь в палантин, – что могло случиться?

Ей вдруг стало невыносимо холодно – как два года назад, когда она бродила вдоль золотой стены в коматозном сне, подобном смерти. А Дмитрий уже набирал 112. Продиктовав адрес Жики, он приобнял Анну за плечи:

– Не нравится мне все это. И при чем тут пицца?

– Действительно, при чем тут пицца? – пробормотала Жики и вдруг, отодвинув Крестовского, ринулась в квартиру с криком: – Люсьена! Люсьена!

– Черт! – выругался Крестовский. – Куда она? Если это преступление, она все следы затопчет. Анна! – крикнул он, видя, что его подруга устремилась вслед за тангерой. – Ты куда?! Туда нельзя! Ах ты, дьявол!

Плюнув на осторожность, он тоже зашел в квартиру. Миновав прихожую, он проследовал в гостиную, откуда раздавались женские рыдания и причитания. Он увидел лежащую на полу горничную, в луже крови, над ней – плачущую Жики, сжимающую руку Люсьены, и Анну, вжавшуюся в косяк распахнутой двери.

– Ни хрена себе… – пробормотал он.

Он перевел взгляд на бледную, как смерть, Анну.

– Как ты? – спросил он. Она не ответила, но во взгляде ее плескался ужас.

– Да, дурацкий вопрос, прости… – он наклонился к Люсьене и пощупал пульс на ее шее. – Мертва, – пробормотал он по-русски, но Жики его поняла.

– Morte, – прошептала она по-французски, – но кто? Зачем?..

… – Это ограбление, – с уверенностью констатировал инспектор Дюваль. Он был молод, но действовал профессионально и быстро. После поверхностного осмотра, который подавленная Жики произвела по его просьбе, выяснилось, что пропало много ценных вещей – несомненно, это ограбление.

– А горничная ваша, видимо, вернулась не вовремя, – задумчиво произнес Дюваль. – Какие у нее были планы на вечер?

– По вторникам она обычно играет в покер с приятельницами недалеко отсюда, за кладбищем, – хриплым от горя голосом ответила Жики. – Если хотите, я позвоню мадам Клери, и спрошу, почему Люсьена вернулась так рано.

– Будьте так любезны, – попросил инспектор, и тангера набрала номер. – Мадам Клери? Здравствуйте. Будьте добры, позовите Люсьену.

Дюваль удивленно вскинул глаза на старую даму. Он не ожидал, что она будет действовать настолько осмотрительно – особенно после того, как натоптала на месте преступления.

– Да? Как странно… Во сколько, говорите, она ушла? И не звонила больше? Мерси, – Жики повесила трубку городского телефона.

– Не понимаю, – проговорила она, потирая ладонью лоб.

– Что вы не понимаете, мадам? – спросил инспектор.

– Люсьена пришла к ней, они выпили по рюмочке кассиса[109]… Сели играть, и на второй раздаче она вдруг всполошилась, сказала, ей кажется, что она забыла выключить утюг. Вскочила, схватила сумку и убежала. И больше не вернулась. Мадам Клери звонила ей и на городской, и на мобильный – безуспешно. Боже мой, какой ужас… Люсьена проработала у меня двадцать с лишним лет. Как родная мне была…

– И во сколько же она могла вернуться?

– Судя по всему, часов в шесть. Они собираются в пять, на дорогу десять минут – она вернулась примерно без пятнадцати шесть… или около того…

– А кто знал, что вас не будет дома, мадам? – спросил Дюваль.

– Никто не знал… – растерялась тангера.

Дюваль возразил:

– Простите мадам, но этого не может быть, – и, видя ее недоумение, пояснил:

– Ну, как же! Устроители вечеринки…

– Приема, – поправила его Анна, внимательно слушавшая их разговор.

– Пусть приема, – согласился инспектор – Те, кто его организовывал, знали определенно, что вы будете там вдвоем?

– Конечно, – кивнула Анна.

– Отлично. Мне нужен список тех, кто был в курсе.

Анна обомлела.

– Вы считаете, что сотрудники российского посольства могут иметь к этому отношение? Вы с ума сошли!

– Ну, не прямое отношение, – уступил Дюваль. – А, предположим, косвенное, как наводчики, например.

– Вы с ума сошли! – повторила Анна.

– Да почему? – он искренне не понимал ее возмущения. – Сотрудники вашего посольства – такие же люди, и ничто человеческое им не чуждо…

– Бред, – Анна приложила руку ко лбу. – Бред…

– Допустим, – Дюваль снова не стал спорить. – А что вы скажете о тех, кто устраивал концерт? Они знали?

Анна задохнулась от возмущения.

– Да о чем вы говорите! Спонсором концерта выступила богатейшая нефтяная корпорация. Чтобы их сотрудники стали мараться вот об это?!

Жики ласково положила ей руку на плечо: – Не волнуйся, деточка…

Анна замолчала, припав щекой к ее ладони, ее виски начала выворачивать мучительная боль. Она почувствовала, что сейчас потеряет сознание от этой боли и покачнулась.

– Вам плохо, мадам? – спросил Дюваль. Имя Анны Королевой было для него пустым звуком – он не относился к числу балетоманов. Школа танго мадам Перейра – другое дело. Старинное, украшенное цветами здание находилось прямо напротив местного отделения уголовной полиции, и Дюваль часто наблюдал, как в элегантный подъезд заходят красивые ухоженные дамы и молодые девушки с кавалерами, и как они разъезжаются после занятий. Два раза в год – на Рождество и на Пасху – мадам устраивала балы – милонги[110], на которые приглашались все желающие, а не только ученики школы. А в конце мая, перед летними каникулами, проводился выпускной вечер – для избранных. Итак, мадам Перейра – дама знаменитая и уважаемая в о́круге, и Дюваль испытывал к ней почтение. Но белокурая русская красавица сразила его своим изяществом и светлыми глазами Вивианы[111], и он ловил себя на страстном желании утешить ее, сделать что-то такое, чтобы она улыбнулась – ну, хоть чуть-чуть.

– Что я могу для вас сделать, мадам? – спросил инспектор и поймал на себе удивленный взгляд старой тангеры. Анна лишь покачала головой – и то с трудом. Каждое движение отдавалось в висках ударами молота…

– Тебе нужно лечь, ma chère[112], – посоветовала Жики и повернула голову к Крестовскому, который сидел в кресле, в углу, хмуро наблюдая за происходящим. – Дмитрий, прошу вас, – и он, обняв Анну за плечи, повел ее в спальню. Она остановилась перед кроватью.

– Что такое? Почему покрывало смято? Я отлично помню, что…

– Подожди, – Крестовский решительно вышел. Он вернулся спустя мгновение вместе с Дювалем.

– Что, мадам? – спросил он застывшую у кровати Анну.

– Я точно помню, когда уходила, постель была в порядке, – еле слышно проговорила она. – Он… лежал на моей кровати?

Анна почувствовала, как ее затошнило, и опрометью метнулась вон из комнаты – в туалет, где ее и вырвало. Она тяжело дышала, сидя на полу, перед унитазом – но адская боль в висках стала ослабевать. Вместо нее подступило ощущение близкого конца – смертная тоска сдавила грудь.

В дверь ванной осторожно постучали, и внутрь заглянул Крестовский.

– Ну как ты? – спросил он мягко.

– Не знаю, – прошептала она.

Дмитрий, сдернув с крючка полотенце, намочил его под струей холодной воды и стал бережно обтирать лицо Анны. Она с благодарностью взглянула на него.

– Помоги мне подняться, – молодая женщина оперлась на руку Дмитрия, и он, усадил на край ванны. Анна забрала у Крестовского полотенце и уткнулась в него лицом.

– Как мне страшно, – прошептала она.

– Милая, – он положил ей руку на колено и присел перед нею на корточки. – Постарайся успокоиться…

– Как ты не понимаешь, Митя, – казалась, она была парализована страхом. – Он сидел… а может и лежал… на моей постели.

– И что? Наверно, он просто псих.

– Я уже встретилась однажды с одним психом, я знаю, каково это…

– Понимаю, – спокойно кивнул он. – Но теперь это все твои фантазии.

– Как ты можешь быть так уверен?.. – начала она, но тут в ванную комнату заглянул Дюваль.

– Простите меня, мадам, – смущенно начал он. – Но есть кое-что, о чем вы должны знать… Вы не могли бы выйти? Вам уже лучше?..

– Да, да… – Анне вовсе не стало лучше, но она нашла в себе силы подняться и вернуться в комнату. Дмитрий бережно поддерживал ее за локоть, а она продолжала сжимать в сведенных пальцах влажное полотенце.

Над ее постелью склонился пожилой мужчина в белых латексных перчатках и водил по узорчатой шелковой ткани покрывала неким аппаратом, который излучал яркий голубой свет.

– Итак, мадам, – начал Дюваль. – Это наш эксперт, мсье Кольбе. Он нашел на вашем покрывале несколько мужских волос…

– Темный шатен, – пробурчал эксперт. – Да еще пользуется воском для волос…

– Воском? – в шоке прошептала Анна. – Что это значит?

– А это значит, милая дама, – продолжал Кольбе, – что у него длинные волосы, и ему приходится пользоваться воском, чтобы они не торчали в разные стороны. А еще…

– Что еще?.. – ей стало совсем нехорошо. Длинные волосы, господи, помилуй…

– Еще? – пробормотал эксперт. – А еще я нашел на покрывале следы семенной жидкости – совсем свежие. Что вкупе с волосами позволит сделать анализ ДНК…

– Семенная жидкость? – Анна была в полуобморочном состоянии. – На моем покрывале?..

Дюваль покраснел как рак, а Крестовский приготовился возразить, но ему не хватило мгновения:

– У вас в поклонниках извращенец, мадам, – заключил эксперт, и Дмитрий едва успел подхватить Анну на руки – иначе она упала бы на пол…

– Думай, что говоришь, – раздраженно посмотрел Дюваль на эксперта. – И кому говоришь…

– А что? – удивился тот. – Совершенно очевидно – этот псих не случайно сюда вломился. Он либо поклонник, либо извращенец, либо и то, и другое вместе. Плюс еще вор и убийца. Voilá![113]

На пороге спальни появился еще один криминалист.

– Дверь не взломана, – сообщил он, – но по мелким царапинам на личинке замка и остаткам пластилина можно утверждать определенно – ключ делали со слепка.

– Где и когда вы оставляли ключи без присмотра? – обратился Дюваль к Анне, но она только покачала головой:

– Я не знаю. Нигде. Может, Жики?

– Жики? – наморщил лоб инспектор.

– Мадам Перейра, – безнадежно пояснила Анна.

– Какая чушь! – воскликнула Жики, которая стояла в дверях и, оказывается, слушала разговор. – Я еще не в маразме, чтобы разбрасывать ключи где попало. Инспектор, послушайте! Прежде чем войти в квартиру, надо еще войти в дом! Консьержка наша дура и вечно пьяна в стельку, а… Пицца! – вдруг ахнула тангера. – Мсье Дюбуа что-то говорил о пицце, которая остыла!

– Точно! – вспомнил Крестовский. – Действительно, при чем тут пицца?

– Где он живет, мадам? – спросил Дюваль.

– В квартире надо мной, – Жики опустилась в кресло, словно ей отказали ноги. – А я думала, что он спятил от старости…

…На следующий день в дальнем углу одного из парижских парков, возле деревянной беседки, словно из чеховской пьесы, встретились двое. Один из них, красивый мужчина, нервно озирался по сторонам, опасаясь, что их увидят вместе. Он никогда бы не стал так рисковать – если б не экстренная ситуация, которая требовала немедленного решения.

Второй, помоложе, напротив, был спокоен и даже насмешлив. Его словно забавляла очевидная нервозность собеседника. Он стоял, прислонившись плечом к резной беседке, и дерзость его реплик граничила с наглостью. Он курил, демонстративно выдыхая дым крепкой Gauloises прямо в лицо стоявшего напротив него мужчины.

– Итак, рассказывайте! – приказал тот, морщась от дыма.

– Все отлично, – объявил нахал, в очередной раз затягиваясь. – А что? Все превосходно – если не считать деталей…

Лицо мужчины постарше помрачнело:

– Можно конкретнее по поводу деталей?

– Непредвиденные детали. И кстати, вы должны были дать мне полную информацию. Полную и точную. А началось какое-то… Merde[114]…

Его собеседник начал раздражаться:

– Какого черта! Хватит говорить загадками! Вам поручили ответственное дело, а вы его позорно провалили! Да еще смеете…

Парень презрительно хмыкнул:

– Если опустить главное – того, за чем я приходил, не оказалось в квартире – то остальное – сущие пустяки.

Его собеседник напрягся.

– Что – остальное?

– Пустяки! – отмахнулся тот.

– Надеюсь, вы не оставили следов? – нервно спросил старший, сжимая кулаки, чувствуя – еще немного, и он ударит сопляка.

– Не оставил?! – деланно изумился тот. – Еще как оставил!

– То есть? – старший побледнел так, что почти слился с белой краской, которой была покрашена беседка. – О чем вы говорите?

– Я обставил все так, что это вроде как ограбление. Похвалите меня!

– Ограбление? – его собеседник ужаснулся. – Вы ее ограбили? Вы сошли с ума!

– Да? А что мне оставалось? – ухмыльнулся парень. – Что мне оставалось, mon dieu[115], когда я по вашей милости вляпался во все это дерьмо?

– Вы о чем? – раздраженно спросил старший. – Вам следовало повернуться и уйти. Если вы ничего не нашли – просто повернуться и уйти! А вы ее ограбили! – его лицо исказилось от ярости. – Теперь полиция заведет уголовное дело!

– И ладно, – хмыкнул парень. – Вам-то что?

– Но ваш приезд наверняка зафиксировали.

– Разумеется, они его зафиксировали, – гордо кивнул молодой. – Еще бы! Приехал я вовремя, чтобы ни у кого вопросов не возникло.

– Как вы успели? Как раз в это время Париж стоит в пробках.

– У меня скутер. Никакие пробки не страшны. По périph[116] – пятнадцать минут.

– Проклятие, – старший все равно продолжал нервничать. – Все равно, мы влипли. Вернее, – он зло взглянул на парня, – это ты влип.

Он перешел на «ты», не в силах сдержать свое презрение к юному вору, но тот даже не обратил на это внимания.

– Ну так уж и влип, – оскалился мальчишка. – До меня им еще добраться нужно, скутера моего никто не видел, я его оставил за квартал… И все же, – он достал очередную сигарету и прикурил, – объясните мне, каким образом там ничего не оказалось?

– Я не знаю! – в отчаянии воскликнул старший. – Я не сомневался, что она в Париже и находится в квартире мадам Перейра.

– Может, и в Париже, – возразил парень. – Но в другом месте. Например, в банке…

– В банке? – переспросил другой, – почему именно в банке?

– Ну, если вещь настолько ценная, то разумно хранить ее в банке. Н-да… неувязочка вышла.

– Еще неувязочка? – подозрительно нахмурился собеседник. – Теперь ты о чем?

– Пустяки, – махнул рукой парень. – Старуха эта… некстати вернулась…

– Какая старуха? – вскинулся старший.

– Да прислуга их – вернулась не вовремя. Уж не знаю, что она забыла… Старший почувствовал, как его затрясло.

– Что значит – не вовремя?

– Я только начал рыться в шкафу Анны… – Парень запнулся, понимая, что бессовестно врет. Он блаженно валялся на кровати, воображая, что держит ее в объятиях, жадно вдыхая ее аромат, который хранила ее постель. И уж вовсе этому мсье не стоит знать, чем он занимался, когда в комнату вошла Люсьена. Но какая, впрочем, разница, что он делал!

– И? – нетерпеливо спросил старший. – Пришлось ее убрать, – чуть помявшись, пробормотал убийца.

– Что?! – голос старшего понизился до шепота, и этот шепот прозвучал страшнее самого отчаянного крика. – Ты сказал – убрать? Я правильно тебя понял?

– Ну да, – кивнул молодой. – А что мне оставалось? Она…

– Ты убил горничную? – мужчине показалось, он сходит с ума. Он даже зажмурился, чтобы не видеть перед собой это наглое, юное лицо.

– Ну да, пришлось, – кивнул, ничуть не смутившись, парень. – Она не мучилась, если вам интересно. Одним ударом.

– О боже, – его собеседник, как подкошенный, опустился на скамейку – не очень чистую, вернее, совсем не чистую, но ему было все равно.

– С кем я связался… Что я наделал…

– Выражения-то выбирайте, – проворчал парень, – я обидчивый.

Но старший его не слушал, мучительно соображая, что ему теперь делать. Позволив вовлечь себя в авантюру, он, на свой страх и риск, нанял себе помощника. Полагал – смышленого и неординарного парня, который в результате оказался грабителем и убийцей. Сомнения исчезли, когда он узнал, чем занимается его новый знакомый, но при первой встрече его внимание привлекли именно апломб и бесконечная наглость этого… un villain gamement[117]…

Совершена фатальная ошибка и исправить ее теперь невозможно. Полиция рано или поздно доберется до него. Ну, в убийстве он не виноват никоим образом, но если вскроется даже малейшая его причастность к вторжению в дом Жики, он уже никогда не восстановит свой образ благородного рыцаря. Женщина, которую он боготворит, отвернется от него навсегда – а чего ему стоило завоевать ее доверие, а может, и нечто большее. Невозможно…

Повернувшись к парню, он в ярости выпалил:

– Я что тебе говорил?! Никаких жертв! Все должно было быть предельно чисто!

– Разве это касалось не старой мадам и Анны? – вздернул брови юноша. – Про прислугу речи не было! Сами виноваты. Вы нечетко определили мою задачу.

– Нечетко? – он задохнулся. – Уж куда четче – открыть квартиру ключом, найти одну, вполне определенную вещь и тихо уйти! А ты что натворил?!

Убийца сжал губами сигарету и жадно затянулся. Ему до жути хотелось поставить этого самоуверенного, отлично одетого мсье на место – тот уже изрядно поднадоел. А еще лучше – отправить его вслед за Люсьеной. Но рано – получен только небольшой аванс, а надо бы стрясти с заказчика всю сумму – весьма внушительную. Убийца не боялся – пусть заказчик сам трясется от страха! А заплатить тому придется. Только надо сразу расставить все точки над i…

– Мне бы хотелось получить мой гонорар, – нахально заявил он.

– Гонорар? Ах да, гонорар… Tu as raison[118]. Правда, задание ты не выполнил, – и, видя, что парень хочет возразить, старший примирительно поднял руки: – Не трудись возражать. Я тебе заплачу, и мы разойдемся в разные стороны – условимся, что никогда не видели друг друга – ведь нам обоим это выгодно, не так ли?

Парень неуверенно кивнул.

– И тебе лучше покинуть Париж.

Убийца возмутился:

– Вот еще! С какой стати! Мне выпал такой шанс – и я его не упущу.

Старший почувствовал, что его затрясло от гнева. Вот значит как! Шанс ему выпал. Щенок. Но спорить с ним бессмысленно и опасно.

– Вероятно, ты прав, – примирительно сказал он. – Твой внезапный отъезд вызвал бы подозрения, которые нам ни к чему. Bien sur.[119]

Мальчишка торжествовал – как он ловко показал этому заносчивому мсье, кто на самом деле хозяин положения.

– Встретимся послезавтра в Бельвилле, в парке. Народа там немного. Лучше не привлекать внимания, ты согласен?

…Разумеется, убийца был согласен. Парк Бельвилль – отличное место, там, на его террасах, спускающихся с вершины холма, много потайных уголков. Если что-то пойдет не так, всегда есть возможность всадить этому самодовольному господину нож под лопатку и спрятать труп, чтоб его нашли спустя время, достаточное, чтобы замести следы… Нечего путаться у него под ногами.

Дорога на работу обычно занимала около получаса, даже с учетом пробок. За эти полчаса он успевал поразмыслить, что же происходит в их с Катрин жизни. Прошло полтора месяца с того дня, как Катрин получила страшную посылку. Внешне она почти успокоилась и не вспоминала о синей рубашке, только наутро, проснувшись рядом с мужем, она провела рукой по лицу:

– Мне все приснилось?..

Но, посмотрев на Сергея, который старательно отводил глаза, она вздохнула, еле сдерживая слезы:

– Значит, нет… Как жаль…

Она побродила по квартире и, не найдя того, что искала, обратилась к мужу: «Где она?» Он не стал от нее ничего скрывать и честно рассказал, что еще накануне отправил рубашку курьерской службой Виктору в Москву. Сергей не упомянул о полуночном звонке майора – Глинскому удалось провести проверку и, к своему потрясению, выяснить, что синей рубашки в спецхране нет. Катрин же больше ничего не спрашивала и, казалось, не вспоминала об этом. Даже не высказала предположения, кто мог прислать ей страшный конверт – этого Булгаков опасался более всего.

Но спустя неделю ему вновь позвонил Виктор. Результаты экспертизы повергли всех в состояние шока – кровь на присланном Сергеем экземпляре принадлежала Анне и Катрин, также на рубашке обнаружили потожировые следы Рыкова. Это была та самая рубашка, похищенная немыслимым образом. Как такое могло произойти – непостижимо… Сергей не стал сообщать жене о звонке майора, но стоило ему остаться одному, как он снова и снова ломал над этим голову.

Впереди образовался затор. Сначала машины стояли спокойно, но прошло пять минут, десять, а пробка не продвинулась вперед ни на один метр. Сначала загудел стоявший рядом с булгаковским хайлендером фургон с надписью «Genuine Italian Pizza» [120] – понятно, еще несколько минут стояния на безжалостном солнце, и итальянской пицце – хана, не говоря уже о просроченной доставке – надпись красноречиво рекламировала гарантированные пятнадцать минут доставки: «если опоздаем – пиццу бесплатно!» «Придется раздать весь заказ бесплатно», – с неосознанным злорадством подумал Сергей.

Итак, итальянец взвыл первым, а за ней подхватили по очереди все машины, стоявшие вереницей на узкой улице с односторонним движением. Сергей не стал сигналить – какой смысл… Он выискивал свободное место у обочины – лучше приткнуться где-нибудь здесь, а потом в перерыв переставить машину на служебную стоянку – пробка наверняка рассосется. Заметив невдалеке пару свободных метров, Булгаков начал протискиваться вперед, благо навык просачивания в самые узкие щели был приобретен и сохранился со времен безнадежных московских пробок. Минут пять ушло на то, чтобы вписаться весьма громоздкой машиной в пространство, больше подходящее щуплой малолитражке, чем его кроссоверу. Наконец, Булгаков скормил несколько фунтов хамоватому автомату и поспешил к клинике. За три минуты он дошагал до начала пробки. Да-а, непохоже, что все рассосется быстро. Тротуар и проезжую часть близ стройки перегородили полицейские машины. Булгаков заметил желтую ленту с надписью – «Crime scene».[121]

Вокруг толпились зеваки, и Булгаков тоже остановился посмотреть. Он стоял, сунув руки в карманы брюк, и смотрел через головы зевак – высокий рост обеспечивал ему великолепный обзор. На тротуаре лежали два тела, вокруг каждого из них растеклась кровь. Ему удалось разглядеть, что это молодые парни, еще живые – их прикрыли одеялами из фольги. Над одним склонился полицейский – видимо, пытался что-то у него спросить, но потом покачал головой с безнадежным видом и крикнул кому-то: – Без переводчика не обойтись. Это поляк! Ах нет, не поляк, русский…

– Разрешите! – Булгаков протолкнулся поближе к ленте ограждения и махнул рукой детективам. – Я врач, говорю по-русски, могу помочь?

Детективы переглянулись, и потом один из них, видимо старший – седой джентльмен в круглых очках а-ля Джон Леннон, кивнул стоящему в оцеплении «бобби»[122]:

– Пропустите!

– Врач? – хмуро спросил он и представился: – Сержант Пирс, уголовная полиция. Вы понимаете по-русски?

– Я – русский, – сообщил Булгаков, но детектив все еще сомневался.

– Да? Я бы вас принял скорее за немца, впрочем, неважно. Мы нашли этих парней полчаса назад. Я такого не видел за тридцать лет работы. Жестоко избиты и… oh, bloody hell[123]… изнасилованы.

– То есть? – брови Булгакова поползли вверх. – Оба?

– Да… Не поверите, доктор – бейсбольной битой… Да где эта чертова скорая?

У Булгакова запершило в горле.

– Чем?!

– Вот! – Детектив продемонстрировал Сергею внушительную биту, на вид из алюминия, упакованную в полиэтиленовый мешок. Рукоятка биты была вымазана кровью.

– Вот, полюбуйтесь. Они в тяжелом состоянии, оба – видите, сколько крови? Из заднего прохода… Боюсь, до больницы не довезти. Мы должны задать им вопросы, вернее, одному из них, второй без сознания…

– Я готов помочь, – кивнул Булгаков, – пойдемте…

Он склонился над молодым парнем, который уперся в него невидящим взглядом. На лице, разбитом в кровавое месиво, казалось, жили только страдальческие глаза – да и те превратились в заплывшие щели. Кожа под разорванной в лохмотья рубашкой, выглядела неестественно белой, словно рыбье брюхо. Малейшая попытка шевельнуться приносила ему невыносимую боль, а сосуды в глазах полопались от адского напряжения.

– Как тебя зовут, парень? – спросил Сергей.

– Ии… Игорь, – юноше было лет восемнадцати-двадцати – не больше.

– Ты откуда?

– Из Москвы… Мы учимся здесь в юри… юридическом ко… колледже… – прохрипел молодой человек.

– А друга как зовут?

– Паш-шка. Нас Бо-ог на… на… наказал, – задыхаясь, прошептал Игорь. – За де… девочку…

– Какую девочку? – спросил Булгаков, но юноша не слышал его:

– Господи-и-и, как больно-о-о…

– Кто это сделал?

– Я не ви… не видел… они напа-а-али, надели нам… ме-шшшшки на го… го… головы… на стройку притащи… ли. Ночью… мы… из клуба… – по лицу юноши потекли слезы, и он взмолился. – Сдела-а-айте укол!!!!

– У меня нет обезболивающего, – с сожалением произнес Сергей. – Как же ты учишься, Игорек, если языка не знаешь?

– Знаю, – простонал парень. – Не мог-гу… Слов не пом-м-мню… Почему ме-е-ня не везут в боль… боль… больницу?

– Скорая не может проехать – пробка, – с сожалением ответил Булгаков, а юноша завыл от мучительной боли.

Словно услышав его страдальческий крик, послышалась сирена «Скорой помощи», и Булгаков выпрямился, чтобы помахать рукой бригаде. Фельдшера торопливо вытаскивали из машины носилки и укладки с препаратами. – Сейчас, сейчас, Игорек, – пообещал Булгаков, снова присев перед парнем, а потом спросил:

– Вас привезли сюда, а потом?

Парень заскулил и прикрыл глаза, измученные болью.

– Что было потом? – Булгаков потряс его за плечо, и тот уже закричал в голос:

– Ради бога! Дайте мне что-нибудь!

Булгаков поднялся с колен. Сделав несколько шагов в сторону, он оказался над бездыханным телом, которое уже паковали в черный пластиковый мешок.

– Что, конец? – спросил он.

– Умер от болевого шока. Сердце не выдержало.

– Вы можете помочь второму? – спросил Сергей. – Он страдает.

– Мы сделаем ему укол, – один из парамедиков подошел к еще живому юноше, раскрыл свой чемоданчик и стал копаться в нем. Наконец, найдя нужный препарат, сделал тому инъекцию и спустя несколько мгновений взгляд молодого человека прояснился, и его дыхание стало более ровным.

– Так вас привезли сюда, а что было дальше?

– Дальше привязали… и стали б-бить по лиц-цу… бей… бейсбо… битой, – юноша заплакал. – Они выби-и-или мне зубы…

– Что было потом?

– А потом… – парень затрясся в беззвучном рыдании. – Эт-той же битой…

– Ты видел их лица? Сколько их было?

– Чет… веро… в масках. Но я слышал…

– Что ты слышал?

– Они… по-английски… Но один обратился к другому, всего один раз… Так странно…

– Как?

– Он сказал по-французски «Mon chevalier» [124]… Это секта-а-а… Нам отомсти-и-или…

Булгаков отодвинулся от него, чтобы не мешать медикам. Они поставили Игорю капельницу и стали грузить его в карету «Скорой помощи».

– Что-нибудь удалось узнать? – спросил Пирс, подойдя к Сергею.

– Бред какой-то. Секта, рыцари… По-моему, он бредил.

– Рыцари с бейсбольной битой – впечатляет, – сержант перевернул страницу в блокноте. – Пойдемте, доктор, расскажете…

– Мне на работу надо, – пробормотал Булгаков, но последовал за детективом, доставая телефон. Надо позвонить в клинику и предупредить, что опаздывает. В конце концов, то, что он сейчас делает – его долг, врачебный и человеческий…

В четверг молодой мужчина, довольный, даже счастливый, вошел в парк на высоком холме, с которого открывался великолепный вид. Пружинистой походкой он шел по одной из аллей к назначенному месту в восточном углу парка. Причины для отличного настроения у него были – антикварные драгоценности влет ушли у скупщика, принеся ему приличный куш. Особенно ярко загорелись глаза барыги при виде старинной броши-скорпиона. Получив приличную сумму за украденное у старой тангеры, убийца предвкушал покупку нового мотоцикла. Приложив пять тысяч евро, которые ему обещали сегодня заплатить, он сможет позволить себе отличную Хонду… или даже Харлей. Душегуб нимало не переживал по поводу совершенного убийства. Напротив, по его коже начинали бегать мурашки блаженства, когда он вспоминал хлюпающий звук, с которым нож вошел в полное тело женщины. Он впервые в жизни убил – и получил наслаждение, несравнимое ни с чем. Вновь и вновь, прикрыв глаза, он вспоминал тот сладостный вечер – мгновение за мгновением.

…Итак, вот тот дом на углу улиц Жирардон и Норвэн. «Внушительное здание», – с уважением подумал он и в тот же момент увидел горничную Жики, выходящую из подъезда. Да, все как и должно быть – вторник, шесть вечера, и Люсьена, проработавшая, как ему сказали, у мадам Перейра почти двадцать лет, идет играть в покер к подруге. У него часа два, а может и более – Люсьена большая любительница почесать язык за картами и рюмкой. Итак, можно действовать. Он надвинул поглубже бейсболку, чтобы не засветиться на камере и направился к подъезду.

– Прошу прощения, мсье, доставка пиццы, – проговорил он в домофон.

– Я ничего не заказывал, – прошамкал старческий голос. Конечно, какая пицца, беззубый старик, тебе в самый раз lait fermenté[125] или жидкого пюре…

– Я знаю, мсье, – весело ответил он. – Я к вашим соседям. Но у них что-то с микрофоном – связи нет. Откройте, сделайте одолжение, а то пицца остынет и мадам Перейра…

Старик что-то проворчал, но замок щелкнул и он, повернув ручку двери, зашел в подъезд. Он не стал ждать лифт, а быстро и неслышно, словно кошка, взлетел на третий этаж. Ключ подошел идеально и он, осторожно повернув его, открыл дверь. Не сомневаясь, что квартира пуста, он быстро прошел в гостиную. Оглядел комнату, обставленную антикварной мебелью, с шестнадцатирожковой бронзовой люстрой под потолком. Подойдя к буфету, он стал выдвигать ящики, быстро перебирая ловкими пальцами содержимое. Не найдя там ничего интересного, открыл консольный комод – скатерти и салфетки из тонкого, чуть пожелтевшего от времени, полотна, Спустя несколько минут он сделал вывод, что в гостиной брать абсолютно нечего. И отправился в спальню.

В комнате старухи царил очень характерный запах, который, даже смешиваясь с благоуханием Герлена, все равно бил в нос. Он стал рыться в ее комоде из красного дерева, в верхнем ящике которого обнаружил старые письма и фотографии – в беспорядке, видимо, старая тангера часто их перечитывала и просматривала. В другом ящике оказалось нижнее белье, которое больше подошло бы танцовщице из Лидо[126]. Он беззастенчиво рылся в нем, в общем-то, понимая, что навряд ли найдет там что-либо заслуживающее внимания. Так и вышло, но на комоде он увидел старинный несессер, прелестную вещицу в стиле ар-нуво, и отправил его моментально в сумку, висевшую у него через плечо. Он поднял крышку стоявшей на этом же комоде японской лаковой шкатулки сливового цвета, инкрустированной перламутром, и сердце его радостно екнуло. Ясно, старуха не держит все свои драгоценности в этом ненадежном месте, но и украшения, сверкавшие на сером бархате, выглядели впечатляюще. Несколько старинных колец с крупными камнями, длинная нить черного жемчуга с сапфировым аграфом, рубиновая брошь-скорпион и филигранной работы браслет белого золота с бриллиантами – очевидное творение Картье. Он отправил все в сумку, вслед за несессером, и открыл дверь в гардеробную.

«Ничего себе! – присвистнул он. – Есть на что посмотреть. И зачем старухе столько барахла?» Барахло – роскошные платья от Диор и Сен Лоран, винтажные наряды от Пуаре[127] и Скьяпарелли[128], костюмы от Шанель – вот это «барахло» заставило бы женщину завизжать от восторга, а у мужчины вызвало лишь язвительную усмешку. Он покопался в глубине завешанных одеждой стоек, и его рука нащупала кожаный футляр. Вытащенный на свет, он явил собой обтянутую белой кожей коробку с двумя переплетенными «С» на крышке. Но футляр оказался пуст. Грабитель чертыхнулся и с досадой отбросил его прочь – окажись вещь на месте, он бы смог получить за нее кругленькую сумму. Итак, здесь ничего нет. Он вышел из гардеробной и отправился в комнату Анны.

Даже аромат, царивший в ней – аромат меда и белых цветов – свидетельствовал о том, что там живет молодая женщина, изысканная и прелестная. Он с наслаждением вдохнул нежный запах и шагнул к кровати. Постояв мгновение подле нее, он, как труп, всем весом рухнул на шелковое покрывало, раскинув руки, и зарылся лицом в подушку. Он представил подле себя хозяйку комнаты: его пальцы гладили нежную кожу, перебирали тонкие светлые волосы, отливающие золотом. Желание становилось все нестерпимее, и он, сжав зубами шелк покрывала, застонал, неожиданно громко.

Но он забыл об осторожности – и совершенно напрасно. Поглощенный своими чувствами, он не услышал шагов и очнулся, только когда прозвучал женский голос:

– Что вы здесь делаете, мсье? – воскликнула Люсьена, заходя в комнату и с изумлением глядя на молодого мужчину, распростертого на кровати. Он поднял голову.

– Мадам, вам нечего бояться, – улыбнулся он, – я же друг Анны. Она сама дала мне ключ.

– Я ничего не знаю, – растерялась Люсьена, не сводя с него недоверчивого взгляда. Она чуть попятилась назад, когда он поднялся с кровати и встал перед ней, и, ничуть не смущаясь, начал приводить себя в порядок.

– Мадам… – начал он, но она перебила:

– Мадемуазель Анна действительно дала вам ключ?

Он сделал несколько шагов по направлению к ней, Люсьена инстинктивно отступила в гостиную и продолжала пятиться от него, а он, улыбаясь, шел вперед мягкими шагами, словно хищная кошка.

– Вы можете позвонить ей и спросить.

Она отвлеклась всего на мгновение, протянув руку к карману на жакете, вероятно, желая достать мобильный телефон, и этого мгновения ему хватило, чтобы всадить ей нож точно в сердце. Женщина ахнула и стала заваливаться на пол, широко распахнув глаза и пытаясь вдохнуть воздуха. Из уголка рта уже текла струйка крови, и кровь же брызнула из раны на груди – он еле успел отшатнуться прочь. Люсьена вытянулась на полу, прямо в центре гостиной.

– Не стоит быть такой подозрительной, мадам, – усмехнулся он, стоя над ней, и это прозвучало как эпитафия. Он покопался в своей сумке и извлек из нее мобильник.

– Здесь ничего нет, – сообщил он, когда на том конце ему ответили. – Я понял. Ухожу.

– У вас все в порядке? – услышал убийца и солгал, не моргнув глазом:

– Абсолютно. Что могло бы быть не так?

Прихватив с каминной полки старинную статуэтку севрского фарфора – великолепный павлин величиной с голубя, он быстро покинул квартиру, не потрудившись даже прикрыть за собой дверь. А зачем? Нельзя сказать, что он был доволен. Он уносил богатую добычу – но не нашел той единственной вещи, за которой приходил и за которой его посылали. И из-за которой он безжалостно отнял человеческую жизнь – ни на секунду не задумавшись…

…Убийца медленно шагал по дорожкам парка – торопиться некуда, время еще есть, он в любом случае придет на место первым и успеет все хорошенько осмотреть и сориентироваться. Нащупал нож во внутреннем кармане куртки. Он почувствовал легкое волнение от перспективы снова испытать божественное чувство собственного всесилия. Погода солнечная, люди гуляют в парке – не толпами, конечно, но вполне в достаточном количестве, чтобы потом затеряться среди них.

А вот и назначенное место. Здесь, в глухом углу, никого нет, а вон густые кусты – там можно спрятать труп. Убийца уже не колебался – даже если он без проблем получит сейчас деньги, зачем ему этот свидетель, который столько о нем знает? Совсем ни к чему. Он будет всегда стоять между ним и Анной, напоминая о себе в самый неподходящий момент. А так – faire le ménage, pas vrai? [129]И никто никогда не сможет связать его, le personnalité[130], и того лощеного мсье – явно подозрительного иностранца.

Приняв такое логичное решение, парень полез в карман за сигаретами. Он услышал шорох кустов за спиной, но повернуться уже не успел, и во взоре его – наивном и холодном, застыло искреннее изумление: как, кто мог убить меня, такого молодого, могущественного и подающего такие надежды? Ведь так все хорошо складывалось!.. Он рухнул навзничь на траву.

Человек, который его убил, нагнулся, поднял с земли пачку Gauloises, вытряс сигарету и закурил. Потом бросил пачку рядом с трупом, неторопливо обшарил его карманы, забрал все деньги и телефон – пусть все выглядит, как ограбление.

– Щенок, – произнес он и быстро пошел прочь.

В одну минуту небо затянуло серыми тучами, и летний ливень обрушился на Париж, изгоняя людей с улиц под натянутые зеленые маркизы, в распахнутые двери магазинов и бистро… Стайки молодых людей, юных парижан, весело смеясь, шагали под проливным дождем, мгновенно промокнув до нитки и не обращая на это никакого внимания. Зелень парков и бульваров стала ярче и пронзительнее, и Бельвилль радостно шелестел влажными ветвями…

Еще одна рука в перчатке дотронулась до лежащего на земле… затем подняла тому веко…

– Мертв, – раздался безучастный голос. – Восхитительно! Он пошел на убийство.

Он позвонил в полицию и, выкинув симку, коих множество для подобных случаев лежало в его кармане, быстро покинул парк. Что там будет дальше – его мало интересовало. Главное – человек, за которым он следил, совершил убийство, подобравшись так близко к Анне, что казалось, чувствовалось его смрадное дыхание – la respiration mortelle de l'assassin[131].

Спустя несколько дней, в понедельник, Анна собиралась уже выходить из дома, чтобы ехать в Гарнье, когда в дверь позвонили. Софи пошла открывать, и Анна услышала: «Полиция, мадам Перейра дома? А мадам Королева?» В прихожей появились двое – в одном из них она узнала инспектора Дюваля. И недели не минуло, как он приезжал к ним, в день убийства Люсьены. И вот – он снова здесь.

– Есть новости? – встревоженно спросила Анна, кивнув на его смущенное приветствие.

– Да, мадам, – кивнул Дюваль, но тут же спохватился: – Мой коллега из двадцатого округа – инспектор Моран.

– Польщен, мадам, – поклонился Моран.

– Вы разрешите? – спросил Дюваль.

– Конечно, – она сделала приглашающий жест, и они проследовали за ней в гостиную, где Анна предложила им сесть, но все остались стоять. В том числе, и сама Анна, нервно теребившая ручку сумочки.

– Мадам, когда вы в последний раз видели Ксавье Десангра? – спросил Моран.

– Он ведь ваш партнер, не так ли?

– Можно и так сказать, – молодая женщина задумалась. – Последний раз? Последний… На приеме в российском посольстве во вторник. Он выступал вместе со мной. И я дала ему неделю отдохнуть, и себе тоже – мы репетировали целый месяц по двенадцать часов в день без единого выходного. Сегодня мы должны встретиться в балетном классе Гарнье, – она бросила беглый взгляд на часы, стоящие на каминной полке, – через сорок минут.

– Он не придет, мадам.

– Как? – удивилась Анна. – Почему?

Но, вглядевшись в суровые лица стоявших перед ней мужчин, побледнела:

– Что случилось? С Ксавье что-то случилось?

– Увы, мадам, – кивнул Моран. – В четверг его убили.

– Что?! – охнула Анна и пошатнулась. Дюваль подхватил ее под локоть и подвел к креслу, на которое она без сил опустилась.

– Мадам, откуда вы его знаете? – спросил Дюваль.

– Какая разница… Боже, бедный мальчик, такой талантливый… За что?

– Как он попал к вам, мадам? – настойчиво повторил Дюваль. – Вам кто-то его рекомендовал?

– Нет… Он пришел и предложил мне помочь. А мне так нужен был партнер…

– Как можно быть такой неосторожной, мадам, – поразился Моран.

– Такой талантливый, – безысходно повторила Анна. – Какой ужас… У него есть родители?

– Нет, – сообщил Дюваль, – зато есть судимость.

– Что? – Анне показалось, мир обрушился на нее. – Судимость? За что?

– Жестокое обращение. Год условно.

– Жестокое обращение? – обомлела Анна. – Как можно? Он же совсем мальчик.

– Да что вы о нем знаете, мадам? – рассердился Моран. – Вы взяли его без рекомендаций, приблизили к себе… Что вы о нем знаете? – требовательно повторил он.

– Он закончил балетную школу при Гарнье, – со слезами в голосе стала перечислять Анна. – танцевал в каком-то авангардном театре на Левом берегу. Он рассказывал, что снимает квартиру в Сен-Клу…

– Он арендовал студию около кладбища Монпарнас, – сообщил Дюваль. – С ним жила его soumise[132], которую он регулярно порол до полусмерти.

– Кто? – удивилась Анна. – Его – кто? Он ее порол? О чем вы говорите? Какая студия?

– Десангр – садист, и он порол ее хлыстом с металлическими наконечниками, – невозмутимо начал Моран. – Он посещал особые клубы, там его хорошо знают. Хлою, свою любовницу, он водил туда в строгом ошейнике и на поводке.

– Какой-то бред, – она провела ладонью по лицу. – Я вам не верю.

– Понимаю, – кивнул Дюваль. – Но мы можем доказать каждое наше слово.

– Докажите! – потребовала Анна.

– Bien sur, – Моран достал из кармана несколько фото. – Посмотрите. Вы что-нибудь узнаете?

Анна взглянула на фотографии, и у нее подкосились ноги. Она узнала вещи, похищенные у Жики – павлин севрского фарфора, драгоценности и старинный несессер.

– Это же вещи Жики… прошептала она.

– Вне всякого сомнения, мадам, – довольно улыбнулся Дюваль.

– Но какая связь?..

– Самая прямая, – сказал инспектор и посмотрел на Морана. Тот кивнул и Дюваль продолжил рассказ:

– Вещи изъяты сегодня у скупщика краденого. Он утверждает, что ему все это принес именно Ксавье Десангр спустя сутки после ограбления и убийства в квартире мадам Перейра.

– Вы ходите сказать, что это Ксавье нас ограбил и убил Люсьену? – перед Анной поплыли очертания комнаты.

– Это неопровержимо доказала экспертиза ДНК, – кивнул Дюваль. – Именно он оставил свои волосы и… гм… другой биологический материал на вашей постели, мадам…

Анна закрыла лицо руками и зарыдала.

– Избегайте незнакомцев, мадам, – посоветовал Дюваль. – Они бывают опасными.

– Но, – Анна вдруг перестала плакать, – но он же участвовал в концерте вместе со мной. Как это возможно?

– Это нам еще предстоит выяснить. Но из российского посольства сообщили, что камеры наружного наблюдения засекли его, торопливо подбегающего к посольству в шесть семнадцать вечера. Убийство произошло между семнадцатью сорока пятью и восемнадцатью часами. Так что теоретически можно за полчаса, по périph – на байке, например… Или на скутере. Мы выяснили, что у его soumise есть скутер, только пользовался им Десангр.

– Но вы говорите, что его самого убили. Кто?

– Как кто? – удивился Дюваль. – Конечно же тот, кто навел его на вашу квартиру, вернее, на квартиру вашей подруги, мадам Перейра́.

– Но зачем?!!

– Не знаю, – покачал головой Дюваль. – Расследование еще не закончено, мадам.

– Я все же не стал бы утверждать столь категорично, что его убил именно наводчик. Он якшался с такой публикой в этих клубах, – инспектора Морана передернуло, – дело обставлено как ограбление… Ведь если б не всплыло убийство на улице Girardon, искали бы сейчас грабителя. Мы отследили звонки Ксавье Десангра – последние два месяца он часто звонил на неавторизованный номер. Взгляните, вы не знаете, кто бы это мог быть?

Анна мельком взглянула на листок блокнота.

– Нет, не знаю.

– К сожалению, номер не в сети – и как раз с того часа, когда был убит Десангр. Словно убийца выкинул сим-карту сразу после преступления. Простите, мадам, я по-прежнему уверен, что организатор – человек из вашего ближнего окружения…

…Его занесло в тот клуб совершенно случайно. Не зная, как приступить к порученному ему непростому заданию, он бесцельно шатался по Парижу. Перейдя мост Бир-Хакейм, он оказался в Пасси[133]. Он увидел тускло освещенный вход и странных людей, которые, прежде чем войти, подозрительно осматривались. Охранник с сомнением ощупывал его взглядом, но не выказывал ни малейшего намерения пропустить его внутрь. Так, вероятно, ему и пришлось бы фланировать дальше по бульвару Гренель, но один из прибывших посетителей, видимо, местная шишка – костлявый белесый человек лет тридцати пяти – внимательно оглядев его с головы до ног, сделал едва уловимое движение бровями. И вот тяжелая дубовая дверь гостеприимно распахнулась перед ним. Его добрая фея сразу же растворилась среди посетителей, а он подсел к барной стойке и заказал бурбон. Чтобы не демонстрировать очевидное любопытство, он старался не слишком пристально разглядывать находившихся в зале. Стоило изрядных усилий себя сдерживать – публика собралась, надо сказать, необычная. Скорее всего, днем эти люди – вполне добропорядочные парижане. Почти все они были одеты в черное, кто в кожу, кто в латекс, кто – в элегантные вечерние костюмы и платья. Он пил бурбон маленькими глотками, осторожно ощупывая глазами участников вечеринки, стараясь ни на ком подолгу не задерживаться. Опасный огонь мерцал в глазах гостей, которые, однако, вели себя спокойно и с достоинством, словно всех их объединяло некое великое таинство. Взгляд его упал на молодого парня на соседнем табурете. Мальчик был облачен в черную косуху, на носу сидели полицейские очки – не из дешевых. Он сжимал плеть, которой оглаживал худенькую блондинку в коротеньком черном платье, на полу у его ног. Словно собаку. В «строгом ошейнике», от которого к руке парня тянулась толстая, громыхавшая при каждом его движении, цепь. Аксессуары не выглядели бутафорскими – девушка еле дышала в жестком и тесном ошейнике, а на концах плети посверкивали стальные наконечники. Зрелище впечатляло, но где были его разум и инстинкт самосохранения, когда он, наконец собравшись с мыслями, заговорил с таким нестандартным субъектом у стойки бара?..

– Работа нужна? – спросил он мальчишку, и тот заинтересованно улыбнулся. Пока его глаза был скрыт темными стеклами очков, улыбка выглядела детской и застенчивой.

– Какая? – произнес мальчик мягким голосом и сделал глоток из стоявшей перед ним бутылочки перье.

– Непыльная, – лаконично сообщил он.

– Кому ж не нужна непыльная работа… – снова улыбнулся мальчик и протянул ему свободную руку. Второй он держал цепь, а хлыст пристроил рядом с барным табуретом. – Ксавье Десангр, – представился он. Выговор выдавал в нем парижанина.

– Чем занимаетесь, Ксавье? – он и не подумал представиться в ответ – не стал унижать себя вымышленным именем, а назваться собственным – чистое безумие…

– Я – танцовщик, – услышал он в ответ и вздрогнул – да возможны ли такие совпадения?

– Неужели, – пробормотал он.

Мальчик продолжал улыбаться:

– Что, не похоже? – Ксавье, наконец, снял очки. У него были голубые глаза – холодные, бессовестные – глаза человека, которому неведомы страдания и сомнения. Да-а…

– Я не специалист, – усмехнулся потенциальный работодатель. – Выглядите колоритно, – он кивнул на девушку у ног Десангра.

– Ах, эта… – Ксавье отпустил цепь, и она с грохотом упала на пол. То, что он сделал потом, лишило его собеседника дара речи – мальчишка пнул девушку в спину ногой в тяжелом ботинке: – Va-t’en! Пшла вон…

Та покорно отползла в сторонку и осталась сидеть на полу, обхватив колени и прижав их к подбородку. Она и не подумала убежать – осталась ждать, пока хозяин позовет ее снова. Окружающие не выразили ни малейшего возмущения по поводу столь нестандартного обращения с девушкой – просто обходили ее чуть стороной, словно чужое имущество, которое нельзя подобрать в силу хорошего воспитания.

– Впечатляет, – уронил он, воздерживаясь от комментариев. Дальше оставалось только объяснить мальчишке суть дела, и это оказалось просто – молодое дарование схватывало все на лету. План возник ниоткуда – сам нарисовался из воздуха, словно силуэт из сигаретного дыма, пропитавшего клуб – редкое место в Париже, где запрет на курение игнорировался всеми, включая диджея и бармена. Не возникло вопроса, что следует подготовить мальчишке для показа знаменитой приме – конечно, Базиль, что же еще?.. Время от времени из светлых глаз Ксавье струился могильный холод, но он старался не обращать на это внимания. Какое ему, в сущности, дело?..

… Анна уперлась взглядом в сидящих перед нею полицейских:

– Нет, это все невероятно. Откуда он знал…

– Откуда он знал – что? – спросил Моран.

– Все! Он знал, где я занимаюсь, что у меня нет партнера, а он мне жизненно необходим… Он знал, что я попрошу показать мне Базиля, он знал, что преданность балету для меня важнее жизни, – она чуть не сорвалась на крик.

– Мадам, к сожалению, все это свидетельствует, что информацию Десангр почерпнул от того, кто близок к вам, кто знает вас и знает о вас все.

– Близок ко мне?! – прошептала Анна в ужасе. – Кто это может быть?

– Нам нужен список людей, с кем вы тесно общаетесь, кто в курсе ваших проблем, – Дюваль вытащил из портфеля блокнот. – Вспоминайте, мадам, это в ваших интересах. Возможно, этот человек не оставит попыток причинить вам вред.

Анна сдавила пальцами виски.

– Я не представляю, кого вам назвать. Жики… то есть мадам Перейра… но это нонсенс, она относится ко мне как к дочери…

– Вы никогда не задумывались, почему, мадам? – спросил Моран.

– А вы задумываетесь, почему вас любит жена, дети, мать? – еле слышно прошептала Анна.

– Иногда приходится, – смущаясь, признался инспектор. – Особенно когда сделаю что-нибудь такое… не очень хорошее…

Анна, казалось, его не слышала.

– Митя… Дмитрий Крестовский.

– Тот самый, который приехал с вами из посольства?

– Да, да… – кивнула она. – Он. Но зачем ему?

– Не думайте сейчас зачем и почему, – отрезал Дюваль. – Просто вспоминайте.

– Катрин, моя подруга, – выдавила Анна. – Но она живет в Лондоне вместе с мужем.

– Англичанка? – оживился Моран.

– Нет, они русские, мои старые друзья. Никогда не поверю в то, что они желают мне зла. Невозможно.

– Продолжайте, мадам, – чуть раздраженно приказал инспектор.

Анна молчала. Лучше всех ее знал Антон. Антон Ланской – ее любимый, ее муж, тот, которого она предала два года назад и от которого, оскорбленного и несчастного, сбежала. Не он ли решил отомстить ей таким жестоким образом, повергнув в страх и отчаяние? Ее оцепенение не осталось незамеченным полицейскими.

– О ком вы подумали, мадам? – заинтересовался Дюваль. – Вы ведь подумали о ком-то конкретно?

– Нет, – она чуть заметно качнула головой. – Вам показалось.

– Мадам, – посоветовал мягко инспектор. – Не скрывайте ничего. Это в ваших интересах.

Антон, Антон… Анна почувствовала, что вот-вот заплачет. Нет, она не произнесет его имени, никогда не поставит его под удар. Даже если это он, измученный ее предательством и собственным одиночеством, решился на месть – так тому и быть. Пусть боль станет ее искуплением.

Татьяна

Она не находила себе места – уже прошло два часа, как муж позвонил и предупредил, что едет домой, но его все не было и не было… За окном уже совсем стемнело, шел дождь, несколько раз прогремел гром, и она вспомнила, что Лешка не взял зонт. А ведь она предупреждала: «Вечером будет дождь!» Но разве его уговоришь! Он терпеть не мог носить что-то в руках и все мелочи – бумажник, телефон, паспорт – распихивал по карманам.

Татьяна снова набрала номер мужа – он не отвечал, она услышала только длинные гудки – не иначе, забыл телефон на работе или того хуже – потерял. Она включила телевизор и под его глухое бормотание начала мыть посуду. Она пребывала в такой глубокой задумчивости, что не сразу услышала, как надрывается ее мобильник. Она глянула на определитель – ну, слава богу, Лешка!

– Ты куда делся? – раздраженно поинтересовалась она, но услышала совершенно незнакомый голос: – Татьяна Караваева?

– Да, – она не успела испугаться – и поэтому, когда мужской голос представился ей «старший лейтенант Молчагин» и попросил ее срочно приехать в отделение полиции на проспекте Вернадского, она быстро, но без паники, оделась и выскочила из дома. Проспект Вернадского недалеко, и она не стала ждать автобуса, а быстро пошла пешком, запрещая себе думать о том, что могло случиться. Она шагала по мокрому тротуару, наступая в лужи, и проговаривала про себя таблицу умножения, дабы отвлечься от страшных мыслей. Дважды она сбивалась на «семью восемь» и начинала заново. Семью восемь пятьдесят шесть – ну, наконец-то! У входа в отделение курили несколько мужчин в форме.

– Простите, как мне найти старшего лейтенанта Молчагина? – обратилась к ним Татьяна.

– А вы кто? – спросил один из них.

– Моя фамилия Караваева. Мне позвонили и попросили приехать.

– Агапов! – крикнул полицейский куда-то в сторону. – Свози-ка дамочку на опознание!

– Куда? – робко спросила Татьяна, но они уже говорили о чем-то своем, не обращая на нее никакого внимания.

– А где документы на труп? – спросил коренастый мужичонка, подойдя к ним.

Где документы, Татьяна уже не услышала. Она покачнулась и стала падать на черный асфальт…

…Ее Лешка стоял на автобусной остановке и курил, когда заметил девушку, одиноко бредущую по тротуару. Несколько раз она подходила к обочине дороги и пыталась остановить такси, но ни одна машина не тормозила – вид у девушки был затрапезный – не похоже, что у нее есть деньги. Она остановилась в нескольких шагах от Лешки и стала копаться в сумочке, которую и сумочкой трудно назвать – дерматиновая кошелка. Пока она что-то искала, скорее всего – мелочь на билет, вдали показался автобус, и Лешка, бросив окурок, подошел к обочине тротуара.

Никто не понял, как это произошло. Они погибли сразу – и он, и девушка – под колесами огромного черного джипа, протаранившего несколько машин, которые шли по двум правым полосам. Чуть замедлив ход, ревущее чудовище снесло остановку вместе с людьми подле нее – ее мужем и неизвестной девушкой. Прохожие, свидетели катастрофы, бросились им на помощь, но сделать было ничего нельзя – по асфальту размазалось кровавое месиво.

Когда мужчины распахнули дверь джипа, им показалось, водитель тоже погиб – его голова лежала на руле, в крови. Но спустя мгновение он поднял голову, обвел всех мутным взглядом и, дыхнув смрадным перегаром, спросил: «Че, приехали, типа? А че случилось?» И его вырвало прямо на руль.

Только появление патруля предотвратило самосуд. Водителя выволокли из салона и начали бить, приговаривая: «Ты что сделал, сволочь?» Гаишники еле отбили мерзавца у разъяренных людей.

Перед Татьяной на оцинкованном столе лежал тот, кто еще утром был ее любимым мужем – молодым, здоровым мужиком. Она смогла опознать его только по залитому кровью свитеру – она сама его вязала в подарок мужу на день рождения. Если б только она могла представить тогда, долгими зимними вечерами, сидя рядом с Лешкой на диване перед телевизором, где он будет лежать в этом светло-сером пушистом джемпере, цвет которого станет еле различим, и только узор, вывязанный у горловины и у манжет, поможет его опознать. Сложный узор Таня скопировала с настоящего норвежского свитера, который увидела у брата подруги. Она кивнула оперу, в ожидании топтавшемуся рядом.

– Да. Это он, – сказал она и вышла, отстранив чью-то руку, протянувшую ей стакан воды.

Неожиданно сердобольный водитель довез ее до дома. Она, как во сне, поднялась к себе в квартиру, не включая свет, прошла в комнату и, не раздеваясь, легла на постель. И только после этого, натянув покрывало на голову и отгородившись от жестокого мира, она заплакала – даже не заплакала, а застонала, тяжело и отчаянно, без слез.

Прошла неделя. Татьяна не выходила из дома, не ела, даже почти не пила, не включала телевизор – лежала, мертвая или почти мертвая, на кровати, пока та самая подруга, отчаявшись ей дозвониться, не пришла с полицией и не вскрыла дверь. Так они и нашли ее – на кровати, иссохшую, неприятно пахнущую и отправили в больницу…

…Очнувшись, Татьяна обнаружила, что уголовное дело по факту гибели двоих человек на остановке никто заводить не стал. Пьяную сволочь, когда тот проспался, отпустили домой и даже прав не лишили, а о происшествии напоминали лишь пара газетных статей, новая автобусная остановка и несколько жалких цветов, увядавших подле нее. Она, наконец, нашла в себе силы заняться похоронами, и они высосали из нее остатки жизни. С кладбища она ушла пешком, несколько раз сбивалась с дороги, обнаруживая себя в совершенно незнакомых районах города – а в это время ее ждали на поминки в заказанном банкетном зале немногочисленные родственники и друзья. Так и не дождались…

Жалобы в следственный комитет, а затем и прокуратуру результатов не принесли – от нее отмахивались как от надоедливой мухи, а учитывая, что девушка, погибшая в тот же день и час, что и ее муж, оказалась бывшей воспитанницей детского дома и сиротой, кроме Татьяны, не нашлось никого, кто бы мог потребовать наказания пьяного водителя, обратившего ее жизнь в ничто.

…Однажды, возвращаясь из прокуратуры, где она провела весь день, тщетно пытаясь встретиться с прокурором, Татьяна бессильно опустилась на лавочку во дворе своего дома. Она боялась возвращаться домой – страшилась тишины, липкой, как сахарная вата, которая не давала дышать, залепляя нос и рот. С работы ее в итоге уволили, скудные накопления были на исходе – оставалось только лечь и умереть, она оказалась никому не нужна с ее бедой. Она задремала – если только это полуобморочное состояние можно назвать дремотой…

– Женщина, это не вы уронили? – она очнулась от незнакомого отрывистого голоса – то ли женского, то ли мужского…

– А, что? – Татьяна подняла голову и оглянулась вокруг. Никого не было, а на коленях у нее лежал белый конверт. Откуда он взялся, этот конверт, бог весть, но любопытство взяло верх. Поскольку конверт был не заклеен, она осторожно открыла его – там лежал лист бумаги. «Ты не одна, – текст напечатали на принтере, – посмотри сегодня новости».

Она, ничего не понимая, смяла бумажку и, оставив скомканный листок лежать на скамейке вместе с конвертом, тяжело поднялась и побрела домой. Войдя в квартиру, Татьяна оказалась на кухне, и не раздеваясь, села за стол. Ее взгляд остановился на плите – газовой, с четырьмя конфорками. Она несколько мгновений смотрела на нее, а потом ее словно осенило – да вот же оно, решение ее проблемы! Она уйдет тихо и безболезненно – ей больше нечего делать в этом бесчеловечном мире. Татьяна протянула руку – кухня у нее совсем крохотная, всего-то пять квадратных метров, и от стола можно дотянуться до чего угодно – до холодильника, до плиты, до раковины… Она протянула руку и решительно, словно готовясь жарить яичницу или варить суп, отвернула все четыре горелки. Газ мгновенно засвистел, вырываясь из них. Она устало опустила голову на руки и стала ждать смерти…

…Откуда-то пробился мутный свет: кто-то хлопал ее по щекам – достаточно сильно. Окно на кухне было распахнуто настежь, и прохладный ночной ветерок уносил прочь омерзительный запах газа. Она сделала глубокий вздох, и в отравленные легкие ворвался свежий воздух. Татьяна зашлась в кашле.

– Чего удумала! – услышала она и открыла глаза. Кроме нее на кухне находились еще двое – парень и девушка. Они двигались по ее кухне совсем неслышно – парень разгонял полотенцем удушающий смрад, а девушка набирала в шприц какое-то лекарство. Не успела Татьяна опомниться, как игла впилась в ее руку.

– Что вы делаете, – прошептала она. – Вы хотите меня убить?

– По-моему, ты сама пыталась себя убить, – проворчал парень, худой, с длинными волосами, распущенными по плечам. Его подруга, смуглая, раскосая, убирая шприц и сломанную ампулу в сумку, фыркнула:

– Вам что было сказано делать?

– Когда? – прошептала Татьяна. – А вы кто?

– Кто мы – дело десятое, – сказала девушка и положила перед Татьяной листок, который та скомкала и бросила во дворе. – Здесь что написано?

– Чушь какая-то, – пробормотала Татьяна, отворачиваясь.

– Нет, не чушь! – девушка рассердилась. – Сказано – смотреть новости, а не травиться газом!

– Я не понимаю, – простонала Татьяна. – Я ничего не понимаю. Я хочу умереть. Это мой выбор. По какому праву вы мне мешаете?

Парень взглянул на часы и спросил с интересом.

– Почему вы хотите умереть?

– Какая вам разница? – равнодушно спросила Татьяна. – Оставьте меня в покое.

– Да ради бога, – он словно и не собирался ее ни в чем убеждать. – Сейчас одиннадцатичасовые новости посмотрим, потом мы уйдем, и – делайте что хотите.

– Но все-таки, – спросила девушка. – Почему вы решили умереть?

– Меня тошнит от этого мира, – еле слышно прошептала Татьяна. – Я его ненавижу. У меня отобрали любимого человека – зачем мне жить?

– А вы что, жили только ради него? – удивилась девушка. – А до того, как Алексея своего встретили, вы ради кого жили?

– Откуда вы знаете его имя? – поразилась Татьяна.

– Какая разница, – отмахнулась девушка. – Но вы на вопрос не ответили…

Татьяна молчала – что она могла сказать? Что со смертью мужа жизнь для нее потеряла всякий смысл? Что годы без него, которые ей предстоят, страшат ее больше, чем пустота, которая за горизонтом жизни?

Тем временем парень включил маленький телевизор над холодильником, полистал пультом программы, нашел московский новостной канал и прибавил звук. На экране появилась одна из самых оживленных московских магистралей – Кутузовский проспект…

– Ужасная трагедия произошла сегодня на Кутузовском проспекте около дома тридцать один, – услышали они голос репортера, – под колесами очередного пьяного водителя погиб молодой человек. Он вышел из магазина и садился в принадлежащий ему автомобиль Гран чероки, когда потерявший управление внедорожник Нива Шевроле задел его по касательной. Молодого человека, по документам Комарова Сергея, 1989 года рождения, отбросило на несколько метров, и он умер мгновенно. Шеви Нива с места преступления скрылась, а позже ее нашли в одном из близлежащих дворов. Машина числится в угоне со вчерашнего вечера. Заведено уголовное дело по статьям «Угон» и «Убийство».

Татьяна слушала репортаж и ничего не понимала – какое к ней это имеет отношение.

– Посмотрите, Таня, – вкрадчиво сказал парень. – Неужели вы не узнаете машину? А имя – Комаров Сергей – вам разве ничего не говорит?..

– Боже мой, – до нее только теперь стал доходить смысл увиденного. – Не может быть. Это же тот самый…

– Именно, – сказал парень и выключил звук: сюжет к тому моменту сменился на какой-то очередной ужастик. – Теперь вы поняли?

Татьяна сглотнула ком в горле. – Это его Бог наказал…

– Да что вы, Таня, – усмехнулся длинноволосый парень. – О чем вы, какой Бог? Богу до нас дела нет. Это вы его наказали – с нашей помощью.

– Как это я? – ужаснулась женщина.

– Однажды крикнув в отчаянии «Чтоб ты сдох, проклятый!», вы вынесли ему приговор. Вас услышали и привели приговор в исполнение.

– Кто?..

– Мы, – коротко ответил он.

– А вы – кто?

– Какая вам разница? Ваш супруг и вы отомщены. Возмездие свершилось.

– Возмездие свершилось? – она с трудом оторвалась от экрана и повернулась. Слова застыли у нее на губах – на кухне никого не было: ни парня, ни девушки. Ничто не напоминало о том, что еще несколько минут назад они находились здесь – только листок бумаги на кухонном столе «ты не одна».

Июль 2012 года, Париж

– Благодарим вас, мадам, – услышала Анна мгновение спустя, после того, как, завершив последний пируэт вариации, застыла на кончике пуанта. Опустившись на стопу, перевела дыхание и изящно поклонилась. Ну вот и все. Сейчас или никогда – она сделала все что смогла, выложилась на сто, о нет, на двести процентов. Больше года выматывающего экзерсиса и бесконечных репетиций – она все вложила в этот показ.

За две недели до того Анну попросили зайти к директору Гарнье. Подобное приглашение могло означать что угодно – вплоть до отказа финансировать ее дальнейшую реабилитацию. С замиранием сердца зайдя в роскошный кабинет мсье Жоэля, она увидела там еще одного человека – очень старую женщину, которая зябко куталась в шиншилловый палантин, несмотря на жаркий июльский день. В кабинете царил полумрак, директор сидел за огромным письменным столом, оригиналом второй империи, а старая мадам, по виду – настоящая балетная дива времен дягилевских сезонов, расположилась в глубоком бархатном кресле. Анне понадобилось всего пара мгновений, чтобы понять, кто это – парижская этуаль[134], прима мирового класса – Иветт Шовире. Много лет она блистала на подмостках Опера Гарнье, потом руководила Эколь де ла данс, но уже несколько лет мало появлялась на людях. По расчетам Анны, ей должно быть лет сто… Ну надо же…

– Дорогая Анна! – мсье Жоэль вышел ей навстречу из-за стола. Она пожала протянутую им руку, и он усадил ее на стул, стоявший напротив. – Благодарю вас, что пришли.

– Вы очень добры. – Анна благодарно улыбнулась, но улыбка вышла явно натянутой, так как она все еще не знала, чего ожидать от этой встречи. По опыту работы в московском театре она знала – внезапные вызовы к начальству не сулят ничего хорошего.

– Вы знакомы с мадам Шовире? – запоздало спохватился мсье Жоэль.

– К сожалению, нет, – покачала головой Анна.

Дива величественно ей кивнула.

– Для меня честь, мадам, – вежливо сказала Анна.

– Хорошо, что вы не стали сразу уверять, что восхищались моим искусством, – дребезжаще рассмеялась Иветт.

– К сожалению, – смутилась Анна, – я же…

– Конечно, нет, – усмехнулась Иветт, – ваших родителей на свете еще не было, когда я закончила карьеру.

Анна смело посмотрела ей в глаза.

– Мадам, я видела ваш танец. В моей школе, на истории балетного искусства нам показывали вашу «Жизель» как эталон заглавной партии.

– Неужели? – дива казалась польщенной. – Как мило… Итак…

– Итак, – подхватил мсье Жоэль. – Дорогая Анна, как у вас дела?

Анна смешалась:

– Все хорошо благодаря вам. Спасибо.

– Пожалуйста, – улыбнулся он. – Но хотелось бы узнать, каковы ваши планы, мадам?

Значит, все же момент настал! Вот сейчас они скажут, что пора ей освободить помещение. Анна сглотнула ком в горле.

– Я не знаю, – честно ответила она. – А это важно?

Мсье Жоэль снова улыбнулся.

– Чего вы испугались?

– Я не…

– Знаю. Знаю… Вы испугались, что Гарнье попросит вас больше не злоупотреблять нашим гостеприимством. Напрасно. Мы предложили вам помощь до вашей полной реабилитации, но никто вас не торопит… Или вы уже полностью восстановились?

Анна задумалась – полностью ли она восстановилась? Готова ли она расстаться с этим театром? Пусть не с его сценой, пусть всего лишь со стенами, которые она полюбила. Но нельзя обманывать людей, с такой добротой относившихся к ней…

– Почти, мсье Жоэль. Да, я практически восстановилась…

– Судя по дошедшим до меня отзывам, так и есть, – заявил директор Гарнье.

– Отзывам? – растерялась Анна. – Каким отзывам?

– Мне посчастливилось быть приглашенной в ваше посольство месяц назад, – объявила Иветт. – И я видела ваше па-де-де.

Анна перевела дыхание. Как причудливы пируэты судьбы. А как Митя уговаривал ее не отказываться от участия в этом концерте! Кто бы мог подумать… И что теперь?..

– Вы, вероятно, гадаете – что же теперь с вами будет… Я поинтересовался вашими планами не из праздного любопытства. Вы собираетесь вернуться в Москву?

– В Москву? – переспросила Анна. – О нет! В Москву я вряд ли вернусь.

– Хорошо! – директор даже обрадовался. – Тогда, может быть, вы рассмотрите наше предложение об ангажементе?

Ее сердце замерло. Ангажемент в Гарнье? Он ее разыгрывает?

Из глубокого кресла послышался тихий смешок:

– Ты совсем запугал девочку, Николя. Объясни ей все.

– А что, разве я не объяснил? – растерялся Жоэль. – Разве нет?

Анна вымученно улыбнулась:

– Нет…

– Pardonnez-moi[135], – директор потер руки. – Тогда начнем с самого начала… Дирекция склонна предложить вам, мадам, ангажемент в балетную труппу Гарнье, скажем, на двадцать спектаклей в год. Сначала на пару лет. А там посмотрим…

Анна распахнула глаза – двадцать спектаклей! По два спектакля в месяц – она даже предположить такого не могла! В самых смелых мечтах!

– Она онемела, – прошелестела Иветт из кресла. – Но ты, дорогой мой Николя, как всегда, не договариваешь…

Директор Гарнье смутился:

– Ну да, ну да… есть одно обстоятельство. Не очень-то приятное… Простите, мадам…

– Да говори уже! – рявкнула дива. – Чего тянешь…

– Да. Поймите меня правильно, мадам. Не все в директорате и попечительском совете уверены, что вы полностью восстановились и сможете взять на себя такой труд, как танцевать главную партию в спектакле из трех, а то и из четырех актов. Опять же поймите правильно – все настроены к вам доброжелательно, речь идет не о театральных склоках, мадам, а всего лишь…

– Я поняла, – Анна успокаивающе улыбнулась, ощущая неловкость, что пожилой человек оправдывается перед ней. – Что от меня требуется? Я должна показаться?

Мсье Жоэль вздохнул с огромным облегчением. Наконец-то главное произнесено, и, кажется, русская примадонна не сочла для себя унизительным подобный показ – как правило, такие проводятся при конкурсном замещении вакансий солистов и кордебалета. Любая из звезд подобного масштаба сочла бы себя оскорбленной.

– Принимая во внимание ваше участие к моей беде, было бы черной неблагодарностью отказаться. И сомнения ваших коллег абсолютно понятны. Разумеется, я готова. Назначьте день и назовите номер, который я должна показать. Или номера…

– Сумасшествие Жизели, – раздалось из кресла.

– Почему? – удивился директор, – Иветт, придумай что-нибудь другое! Что-нибудь более выигрышное по сложности!

Но Анна не удивилась.

– Я понимаю, – кивнула она. – Прекрасно понимаю.

– Конечно, понимаешь, – фыркнула дива.

Да, Анна поняла: не впасть в патетику, не позволить чувствам захлестнуть и утопить – вот самое сложное в этой сцене, где больше драматизма, нежели хореографии.

– Это все? – спросила она удивленно.

– Помимо Жизели, мы бы хотели посмотреть вас в Авроре, – заявил мсье Жоэль.

– Вариация из первого акта, – уточнила Иветт.

И это понятно: почти половина вариации – на полных пальцах. Несмотря на отсутствие высоких прыжков и кажущуюся простоту – настоящее испытание на выносливость. Ну что ж…

– Сколько у меня времени?

– Две недели. Показ будет проходить в Опера Бастий, в репетиционном зале Гуно. Вы можете посмотреть сцену.

– Кто будет присутствовать на показе? – спросила Анна.

– Это имеет значение? – спросил мсье Жоэль. – Впрочем, извольте: члены Попечительского Совета, Дирекция, управляющий балетной труппой и…

– И я, – сообщила Иветт. – Но я не имею права голоса…

– Формально не имеете, – чуть поклонился ей директор. – Но к вашему мнению прислушиваются все.

– Вы мне льстите, – сверкнула дива вставными зубами. – Но благодарю…

…И вот – все кончено. Сначала она исполнила сцену сумасшествия из «Жизели». Когда Жизель упала замертво, Анну поразила тишина, царившая в зале – ни одного хлопка, ни одного замечания… И в этом томительном молчании она поднялась, поклонилась и убежала за кулисы. Переодеваться ей не нужно, костюмом для обоих номеров служит пышная юбка-шопенка, надетая поверх черного балетного трико. Понадобится несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Первый акт «Спящей красавицы» – Аврора еще ребенок, девочка-подросток. Но она – королевская дочь, и поэтому образ источает врожденную гордость и привычку повелевать, смотреть на окружающих сверху вниз. И все же – она дитя, милое и веселое. Но этот розовый флер будет сметен надвигающейся трагедией, напророченной ей злой колдуньей.

Анна в нетерпении переступила с ноги на ногу. Когда же они ее позовут? Что они сейчас говорят, обсуждая ее, Анны, судьбу? Ей казалось, она исполнила сцену сумасшествия неплохо, не позволив себе сорваться на тяжкие воспоминания, которые могли бы свести с ума любую женщину и которые актриса драматическая, вне всяких сомнений, призвала бы, чтоб усилить трагизм своего исполнения. Но Анна, как primadonna assoluta, не имеет права опускаться до подобных приемов. Она должна обходиться средствами танца, движения – и это все, что имеется в ее арсенале. Скупые жесты, схематичная мимика, легкое движение ресниц – вот и все, остальное будет выглядеть гротескно или отдавать плохим вкусом.

– Мадам, вас ожидают, – помреж подошел, чтобы снова пригласить ее на сцену. Она сделала несколько глубоких вздохов и, ухватившись за стоявший рядом станок, потянулась в гран-батмане. Ну вот, он и пробил – ее час…

…Благодарим вас, мадам, – она словно сквозь сон услышала голос мсье Жоэля. – У кого-нибудь есть вопросы к мадам? – он оглянулся на мужчин и женщин, сидевших в амфитеатре. – Ну, если нет…

– У меня есть вопрос, – со сцены Анне было не видно, кто обращается к ней, она лишь слышала голос – мужской, властный и, как ей показалось, неблагосклонный. – У меня вопрос, мадам. Чем вы руководствовались, выбирая именно эти номера для показа? Они не очень сложны. Значит ли это, что у вас не хватит сил на что-то более трудное?

Анна растерялась:

– Я исполнила то, что мне рекомендовали. Если б выбирала я сама, то, скорее всего, выбрала бы нечто другое.

– Например?

– Я бы показала па-де-де из «Дон Кихота» или «Лебединого озера», – твердо сказала Анна. – Все, целиком. Только мне потребовался бы партнер.

– Но партнера у вас нет, – констатировал голос.

– Нет, но я что-нибудь придумала бы.

– И все-таки, – голос не собирался уступать. – Мне бы хотелось увидеть фуэте.

– Тридцать два фуэте? – спокойно спросила Анна.

– Именно. Тридцать два – никак не меньше. Или вы устали?

– Я не устала, – четко произнесла Анна. – Считайте, господа…

И не дав им, сидящим в зале, времени ни возразить, ни опомниться, она сделала замах рукой и методично стала нарезать пируэты классического эталона балетного мастерства – десять, одиннадцать… восемнадцать… двадцать два… тридцать… тридцать один… Ее ножка, словно хлыстом отщелкивала поворот за поворотом – три одинарных, один двойной, три одинарных, один двойной…

…Она выполнила их тридцать шесть, а на тридцать третьем, выдержанные и скептически настроенные дамы и господа вскочили со своих мест и стали аплодировать ей, и после того, как она остановилась – все еще стояли и хлопали, и лица их освещались улыбками восхищения ею, такой гордой и сильной…

– Добро пожаловать в труппу Гарнье, мадам! – воскликнул мсье Жоэль, а мадам Иветт Шовире помахала ей приветственно рукой…

…И вот она, уже этуаль Гарнье, вышла из здания Опера Бастий и остановилась. Куда теперь? Она уже позвонила Жики и Мите, поделившись с ними радостью, но домой не хотелось, а хотелось взмахнуть руками и взлететь – высоко-высоко… Она повернула налево и пошла вдоль улицы, пританцовывая на ходу и помахивая маленькой сумочкой. Она давно не была так счастлива – с того момента, когда завоевала свой первый Гран-при, и ее стали называть восходящей звездой. Вот теперь ее звезда действительно взошла! Только жаль, что рядом нет самого дорогого ей человека. Он всегда так гордился ею! Как бы он сейчас порадовался за нее!

Она зажмурилась, вспоминая, как Антон встречал ее после каждой премьеры – непременно с гигантским букетом роз и вез на дачу, в сосновый лес, где она приходила в себя неделю, а он старался проводить с ней каждую свободную минуту, приезжая из Москвы с разными вкусностями. «Как я могла позволить, чтобы все так кончилось? – с острой злостью на себя подумала Анна. – Как я могла?» Она вспомнила ужасные подозрения, которые овладели ею после убийства Ксавье – о возможной причастности к нему Антона: «Да как мне только в голову могло прийти, что он желает мне зла? Надо срочно ему позвонить – я не могу больше без него!» От такой простой мысли ей стало совсем легко. «Сегодня же вечером… Или завтра… вот наберусь смелости…»

Она немного замедлила шаг – такое решение требовало тщательного обдумывания. Только теперь она обратила внимание на необычную улицу – слева от Анны тянулась высокая стена старой кирпичной кладки, с аркадными окнами, за которыми прятались художественные мастерские, галереи, лавочки с притягивающими взор товарами. Она миновала пару кафе и, наконец, остановилась перед витриной, за стеклом которой раскинули крылья зонты немыслимой красоты, напоминавшие диковинных птиц, запертых под старинными сводами магазина. Один из них, подвешенный под потолком, привлек ее внимание, – о двенадцати спицах, с зеркальной рукояткой в кружевной оплетке. Такая же оплетка покрывала золотой наконечник зонта. Изгибы его спиц были изящны, как руки балерины, вскинутые arrondi[136]. Не в силах оторваться от небесной голубизны шелка – бледного снаружи, чуть поярче с изнанки, Анна стояла, как заколдованная и любовалась этим произведением искусства.

– Красиво, – услышала она за собой голос и вздрогнула. Она, не поворачиваясь, увидела в отражении стекла, что за нею кто-то стоит – стройная фигура с небрежно наброшенным на плечи джемпером.

– Вам понравились творения Мишеля? – спросил незнакомец. Анна неспешно повернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти, с темными волосами, подернутыми изысканной сединой, тонкими чертами лица и светлыми глазами, которые казались даже излишне светлыми на фоне загорелой кожи – кожи горнолыжника и яхтсмена. Широкий в плечах и узкий в талии – его отличной фигуре позавидовали бы многие профессиональные спортсмены.

– Неприлично так пристально рассматривать незнакомых людей, мадам, – насмешливо произнес он.

– Я вовсе вас не рассматриваю, – смутилась Анна. А потом добавила с вызовом: – Но даже если б и рассматривала – это, наверно, не более неприлично, чем приставать к незнакомым женщинам…

– Вы правы, – незнакомец белозубо улыбнулся. – Разумеется, это я позволил себе дерзость. Прошу меня простить. Но я преследовал корыстную цель.

Анна удивилась:

– Это еще какую?

– Я друг Мишеля, – он кивнул в сторону вывески. «Parasolerie Heurtault»[137]– гласила она. – Я его хороший друг и, вот, подумал, мне удастся привести к нему новую клиентку. Вам что-то понравилось?

– О да, – улыбнулась Анна. – Вон тот зонт меня пленил…

– Он прелестен, как и вы, – незнакомец теснил ее в сторону входа. Анна, растерявшись от такого натиска, послушно протянула руку, но незнакомец ее опередил и, распахнув перед нею дверь, втолкнул Анну внутрь. Нежно звякнул колокольчик, и Анна оказалась окруженной зонтами всех возможных цветов в помещении, наполненном ароматами дерева, лака и еще чего-то непонятного…

– Мишель, – крикнул незнакомец. – Я привел тебе новую клиентку!

Откуда-то из глубины магазина послышались шаги, и на пороге возник средних лет человек, коротко стриженый, коренастый, в аккуратном кожаном фартуке со множеством кармашков, которые бугрились от содержимого, напиханного в них. – Bonjour, madame, – улыбнулся он. – Привет, Франсуа.

– Привет, Мишель, – тот, кого зонтичных дел мастер назвал Франсуа, пожал ему руку. – Я поймал эту милую даму, когда она пожирала глазами Aurore.

– Никого я не пожирала, – возмутилась Анна. – Я смотрела на зонт. Просто смотрела.

– Тот зонт, который вам так понравился, мадам, – ничуть не смутился Франсуа, – зовут Aurore. Здесь у каждого зонта – свое имя. И каждый – штучное произведение искусства.

– Не слушайте его, мадам, – улыбнулся мастер. – Все не совсем так. В принципе, любой зонт можно сделать на заказ, и если вам, скажем, не понравился цвет…

– Мне понравился именно цвет, – сболтнула Анна и смутилась еще больше. Теперь ей придется покупать этот зонт! Совсем не собиралась!

Мишель, ни слова не говоря, длинной металлической рогаткой аккуратно подцепил голубой зонтик, сдернул его с натянутой под сводом магазина лески, и, ловко подхватив, протянул Анне. Поколебавшись, она взяла в руку зонт. Обтянутая золотым кружевом рукоятка из слоновой кости легла в маленькую ладонь, как будто сделанная по ее слепку.

– Вот зеркало, мадам, – чуть коснувшись ее локтя, мастер подтолкнул ее к зеркалу – высокому, чуть припорошенному патиной, в старинной дубовой раме. Анна подняла зонт и чуть завела его за спину, так, что на лицо легла тень от голубого шелка, туго натянутого меж спицами. Она смотрела на себя в зеркало, словно не узнавая – подобный шок она испытала однажды – когда закрепила в волосах старинную пейнету. «И очи синие бездонные цветут на дальнем берегу…» Она словно услышала голос – родной любимый голос, читающий ей Блока. Ее светлые глаза приобрели небесный оттенок, а кожа ампирную прозрачность.

– Как мадам красива, – услышала она у себя за спиной, только не поняла, кто это сказал – мастер или нахал Франсуа, почти насильно затащивший ее в эту странную лавку. И, словно со стороны, она услышала собственный голос «Сколько стоит этот зонт?» Ей показалось, что она не расслышала ответ и переспросила: «Сколько?» Зонт не может столько стоить! Это невозможно…

– Это невозможно, – со вздохом сказала она. – Слишком дорого.

– Разумеется, дорого, – кивнул Мишель. – Я не делаю дешевых вещей.

– Но полторы тысячи евро! – она разочарованно вздохнула. – К сожалению, я не могу себе этого позволить.

Мишель ничуть не обиделся. Наоборот, казалось, он получал искреннее удовольствие. Он сказал, совершенно серьезно, несмотря на улыбку: «Я оставлю его для вас, мадам. Однажды вы за ним вернетесь».

– Боюсь вам обещать, мсье. Вряд ли я когда-нибудь разбогатею так, что смогу позволить себе такой дорогой зонт.

– Как знать, мадам, – улыбнулся ей Мишель. – Как знать…

Попрощавшись, она с сожалением покинула удивительный магазин. К ее удивлению, Франсуа увязался за ней.

– Вы позволите проводить вас, мадам? – спросил он, когда она с тревогой оглянулась на него.

– Но я не иду домой, – еще несколько дней назад она бы отделалась от этого господина. А сейчас он даже не казался навязчивым – всего лишь забавным.

– А куда вы идете? – он пустил в ход обаятельную улыбку и приятный голос – Анна определила его как баритон – бархатный, похожий на голос Мити Крестовского. Недаром он показался ей знакомым, когда она услышала его у себя за спиной.

– Я просто гуляю, – улыбнулась она в ответ.

– Ну, тогда позвольте прогуляться вместе с вами.

– Вы даже не спросили, как меня зовут, – удивилась Анна. – Или вы меня знаете?

– А я должен вас знать? – он поднял брови.

– Нет. Не должны, – торопливо покачала она головой. – Совсем не должны! Еще не хватало, чтобы он оказался балетоманом!

– Так как же вас зовут?

– Анна.

– Два женских имени повергают меня в состояние священного трепета, – совершенно серьезно сообщил он. – Мария и Анна. Мою мать звали Мария.

– А жену – Анна? – усмехнулась она.

– Вовсе нет. Мою бывшую жену звали Лаура – как видите, вполне заурядно.

– Не вижу ничего заурядного в имени Лаура, – возразила она. – Красивое имя.

– Бог с ним, – он протянул ей руку. – Меня зовут Франсуа.

– Это я уже поняла, – ответила Анна, но руку, протянутую ей, пожала. – И чем вы, Франсуа, занимаетесь?

– Искусством, – лаконично сказал он, но Анна заинтересовалась:

– Искусством? Вы – художник?

– О нет! – он рассмеялся. – Я не творец. Я, скорее, торговец.

– Вы не похожи на торговца, – она улыбнулась.

– Внешность обманчива, – он ответил ей улыбкой и указал на узкую лестницу, ведущую на кирпичную стену, вдоль которой она шла, перед тем как ее взгляд зацепился за витрину с зонтами. – Пойдемте наверх. Там гораздо приятнее идти. Не так шумно.

– А что наверху? – спросила Анна.

– Бульвар… сад… называйте как хотите. Неужели вы никогда там не были?

– Никогда. Как вы наверняка успели заметить – я иностранка.

– Заметил, – кивнул Франсуа. Они, не торопясь, поднимались по лестнице. – И откуда вы?

– Из России, – сказала она и добавила. – Кажется, вы тоже не парижанин.

– И даже не француз, – сказал он. Анна удивилась: по-французски он говорил отменно, но с мягким южным выговором, который она слышала у жителей Тулузы и Граса. Она не стала спрашивать, откуда он – захочет, скажет сам.

– А чем вы занимаетесь в Париже, если не секрет? Вы туристка?

Поднявшись, они оказались на высокой балюстраде, уходящей вдаль и засаженной густой растительностью, лавандой, мальвами и даже бамбуком. Растения были неухожены, кусты неподстрижены, но это придавало им особое, диковатое очарование.

– Я балерина, – как всегда скромно ответила Анна.

– Как интересно, – он внимательно смотрел на нее, словно заново оценивая. – Никогда в жизни не знал ни одной балерины.

– Может, вам и повезло. Мы не очень интересные люди.

– Почему? – удивился Франсуа. – Мне кажется, вы должны много знать о музыке, о театре. Разве нет?

Анна засмеялась.

– Я же не музыковед и не театровед. Балет – это все, что я знаю. То, что за его пределами, мне чуждо и, честно говоря, пугает. Как только я осмеливаюсь высунуть нос из своего мирка, как сразу сталкиваюсь с чем-нибудь страшным…

– Какие странные вещи вы говорите, – Франсуа остановился.

– Я сама странная, – отозвалась Анна.

– Когда я увидел вас, сегодня, вприпрыжку бегущую по улице, мне показалось, вы счастливы. Разве моя интуиция меня подвела?

– Нет, ничуть, – честно ответила она. – Действительно, я чувствую себя счастливой сегодня – впервые за долгое время.

– А почему вы не были счастливы? – спросил он.

– Вы слишком любопытны, мсье, – раздраженно нахмурилась Анна.

Он ничуть не смутился.

– Я не из праздного любопытства спрашиваю.

– Нет? – удивленно подняла она брови. – А с чего бы это еще?

– Вы меня заинтриговали, – ответил он спокойно. – Не подумайте чего плохого. Я вообще-то скромный.

– О да! – фыркнула Анна. – Ваша скромность сразу бросается в глаза!..

– Ну, насчет скромности я, наверно, преувеличил, но мне действительно занятно – русская красавица-балерина заявляет, что она неинтересный человек.

– Я не это имела в виду. Я говорила о том, что артисты балета чрезмерно замкнуты в себе и зациклены на работе. И я не исключение.

– Позвольте мне самому судить, – настаивал Франсуа. – Что вы имеете против дружбы с торговцем картинами?

– Против дружбы – ничего, – Анна улыбнулась.

– Ничего, Франсуа, – поправил он ее с усмешкой.

– Ничего, Франсуа, – повторила она. – Сколько сейчас времени? – спросила она. Жики ждала ее к ужину.

– Четыре, – ответил он, бросив короткий взгляд на часы. – Вам уже пора?.. Анна! – позвал он ее, внезапно застывшую в оцепенении.

– А, что? – переспросила она, глядя мимо него. – Ах, простите! Четыре? Как уже поздно. Мне пора.

– Вы далеко живете? – спросил он, и она снова не сразу ответила, задумавшись, и очнулась только после того, как он снова позвал ее. – Анна!

– Да. Да… Да, далеко отсюда. В восемнадцатом округе.

Он кивнул:

– Может, мы все же выпьем кофе? Перед тем, как я посажу вас в такси?

Анна молчала. Она побледнела, и капельки пота выступили на ее висках.

– Да что случилось? – воскликнул Франсуа. – На вас лица нет!

– Зачем вы меня обманули? – голос Анны наполнился страхом и недоумением.

– Обманул? – Франсуа встревоженно сдвинул брови. – В чем я вас обманул? Подождите, Анна, вон скамейка, давайте присядем! Почему вы испугались? Вы говорите, я вас обманул – с чего вы взяли?

Он почти насильно усадил ее на скамейку за зарослями лаванды и сам пристроился рядом. Он попытался взять ее за руку, но она не позволила.

– Ваши часы! – тихо произнесла она.

– Что – мои часы?

– Ваши часы! В Москве я присутствовала на презентации этой модели. Это… это…

– Что – это? – прищурился он.

– Это – Louis Moinet Magistralis. Серия из 300 экземпляров, или что-то около этого и каждый стоит порядка девятисот тысяч долларов.

– Почти миллион, – поправил он ее и добавил. – Плюс страховка. – Франсуа выглядел чуть озадаченным, но не более того. – И в чем я вас обманул? Я не говорил, сколько стоят мои часы.

– Торговец картинами?! – воскликнула Анна возмущенно. – Обыкновенный торговец носит часы за миллион долларов!

– И я не говорил, что я обыкновенный торговец картинами. Это вы сказали.

– А вы не отрицали! Вы могли сказать мне…

– Так, стоп! – он поднял руку. – О моем благосостоянии не было сказано ни слова. Вы спросили о роде моих занятий. Я ответил, что я занимаюсь искусством, но не творю. А продаю. Я действительно это делаю – продаю и покупаю. Вот чем я по большей части занимаюсь: аукционы и антиквариат. Немного благотворительности.

– По большей части? – с досадой переспросила Анна. – Впрочем, зачем весь этот разговор? Я вас едва знаю. И уверена, больше мне вас узнавать не стоит. Не люблю, когда меня обманывают.

– Этого никто не любит. Но, как выяснилось, я вас не обманывал.

– Пусть так, – согласилась она. – Но искренность – она или есть, или ее нет…

– Допустим, – кивнул он. – А вы, Анна, вы – до конца честны со мной? Вы тоже не прочь сохранить хоть частичное инкогнито.

Анна огорошено смотрела на него, а он, не скрывая иронии, продолжал:

– Не делайте такие удивленные глаза, мадам Королева. Скромная русская балерина… прима, только что получившая ангажемент в Парижскую Оперу. Ха-ха…

Анна густо покраснела. Боже, как стыдно! Обвинила человека в том, что он не признался ей в том, что богат, а сама – разве она поступила не точно так же как он? И какое, спрашивается, право она имела его упрекать? Хотя, выходит, он с самого начала знал, кто она, и ломал комедию? Может, и встреча эта не случайна?

– Так вы с самого начала знали, кто я? – спросила она почти шепотом, чувствуя, как ощущение неловкости начинает сменяться волной раздражения. – Вы специально шли за мной?

– Не злитесь, – он улыбнулся обезоруживающей улыбкой. – А то, если я вам признаюсь во всем до конца, боюсь, вы меня побьете…

– Признаетесь до конца? – злость хотя и плескалась в ее глазах, но любопытство брало верх. – В чем признаетесь?

– Я – тот самый недоверчивый мерзавец, из-за которого вам пришлось крутить это несметное количество фуэте, – заявил он. – Но, надо отдать вам должное, утерли вы мне нос…

– Вы – член Попечительского совета Гарнье? – ахнула Анна. Так вот почему этот голос ей показался таким знакомым! Хорошо еще, она не дала волю эмоциям и не выплеснула на его голову весь ушат своего гнева – не видать ей тогда ангажемента.

– Это так, – кивнул он. Светлоглазый антиквар, казалось, был смущен, но Анна не могла избавиться от чувства, что все его смущение – маска и не более того. Его губы были строго сомкнуты, но уголок рта чуть подрагивал в невидимой глазу усмешке. Решительно, на него невозможно сердиться.

– Вы простите меня? – он почувствовал, что Анна уже готова сдаться.

– Боюсь, у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда, – обезоруживающая улыбка осветила его лицо. – Вы можете встать и уйти, и я вас больше никогда не потревожу – ну, может, только цветами на премьеру. А можете протянуть мне руку и сказать – мы друзья, Франсуа.

Анна молчала. Ей до жути не хотелось, чтобы этот самоуверенный нахал так легко отделался. Она наморщила нос.

– Ну, допустим! Но кто поручится, что вы и сейчас меня не обманываете! Вы знаете обо мне все, я о вас – ничего. Это нечестно!

– А что вас интересует? – поднял он бровь.

– Ну, хотя бы ваша фамилия, откуда вы, если говорите, что не француз…

– Моя фамилия Фицджеймс.

– Вы англичанин? – изумилась Анна. – Вот уж никогда б не подумала!

– Меня с трудом можно назвать англичанином.

– Как так?

– А вот так… Во мне меньше всего английской крови – а уж намешано много чего… Лучше и не разбираться.

Анна покачала головой:

– Человек-загадка… Где же вы живете?

– Как где? – совершенно искренне удивился он. – В Париже. Последние двадцать лет практически здесь только и живу. Иногда неотложные дела требуют моего присутствия за пределами Франции.

– Какие дела? – поинтересовалась Анна.

Он безмятежно улыбнулся:

– Неотложные. Итак, как насчет кофе, милая русская балерина? Ma jolie ballerine russe?

– Почему бы и нет? – Анна поднялась со скамейки. – Но я в этом месте впервые. Вы знаете здесь какое-нибудь кафе?

– Прямо под нами, – сказал он.

… – Ты когда-нибудь слышала про антиквара по имени Франсуа Фицджеймс? – спросила Анна у Жики за ужином. Жики оторвалась от бокала вина и поставила его на стол.

– Как ты сказала? Фицджеймс? – Жики задумалась, но мгновение спустя покачала головой. – Среди крупных такого имени не встречала. Может, мелкий какой торговец…

– Да нет, – Анна отложила приборы. – С часами за девятьсот тысяч долларов? Ах нет, за миллион. Плюс страховка.

– Сколько? – Жики поперхнулась. – Где ты его откопала?

– Он член Попечительского совета Парижской Оперы, – озадаченно вздохнула Анна.

– Надо попросить у Моник список, – решила Жики. – Моник знает все на свете и всех на свете.

– Да, не сомневаюсь, – улыбнулась Анна. – Наверняка уж она-то его знает… Я хотела вот еще о чем с тобой поговорить…

– О чем же?

– Теперь у меня надежный контракт и приличный заработок, – Анна накрыла рукой сухую ладонь Жики. Та, однако, резко ее отдернула.

– Я все поняла! Ты опять решила завести разговор о том, что тебе надо жить отдельно от меня!

– Сколько же мне злоупотреблять твоим гостеприимством, Жики! – всплеснула руками Анна. – Я не могу все время жить у тебя. Я должна снять себе квартиру!

– А я тебе уже не нужна? – старая тангера поджала губы. – Ты бросишь меня одну? Особенно сейчас, когда не стало Люсьены! Да я тронусь здесь от одиночества!

– Но у тебя же еще есть Софи, – робко попыталась возразить Анна.

– Эта выжившая из ума Софи! – в сердцах рявкнула Жики. – Она иногда забывает, как ее зовут. С ней даже поговорить не о чем!

– Ш-ш… – испуганно оглянулась Анна. – Она услышит.

– Пускай слышит! Значит, ты решила меня бросить!

– Да не хочу я тебя бросать. – Анна уже была не рада, что затеяла этот разговор. – Я хочу, чтобы ты чувствовала себя свободнее.

– Чушь! – грозно произнесла дива. – Сейчас же скажи, что никуда не уедешь! И что не будешь искать себе квартиру. А когда я умру…

– Что ты говоришь, Жики! – воскликнула Анна.

– А когда я умру, – упрямо продолжила Жики, – я эту квартиру оставлю тебе.

– Ага, – фыркнула Анна. – И разоришь меня на налогах! Не вздумай! И хватит об этом. Клянусь, не буду искать квартиру.

– То-то же, – проворчала тангера себе под нос. – Ишь, чего надумала…

В это время в домофон позвонили. Анна краем уха услышала, как Софи открыла входную дверь, с кем-то переговорила, затем дверь хлопнула, и спустя несколько мгновений Софи вошла в гостиную с длинным кожаным футляром благородного шоколадного цвета, с витой металлической ручкой и замками из темной латуни.

– Что это? – подняла брови тангера.

– Для мадемуазель Анны, – коротко ответила горничная и протянула футляр растерянной Анне. Взгляд молодой женщины упал на логотип, тисненный на кожаной крышке.

– Кажется, я знаю, что это, – прошептала она и щелкнула двумя изящными замочками.

На бархатном черном ложе благородно мерцал небесно-голубой шелк и переливалась драгоценная ручка, обтянутая золотым кружевом…

– Позвони Моник, – еле слышно проговорила Анна. – Пожалуйста, Жики.

Тангера взялась за телефон. Несколько минут пылких приветствий, затем коротко заданный вопрос и столь же короткий ответ. Жики положила трубку.

– В Попечительском совете Opera de Paris нет антиквара по имени Франсуа Фицджеймс…

Август 2012 года, Лондон

…Катрин еще раз придирчиво осмотрела стол, накрытый в гостиной. В центре возвышался капустный пирог, ее гордость – пышный, золотистого цвета, источавший уютный и густой аромат. Тересу она отпустила и все готовила сама – гость, которого они с Сергеем ждали, был особенно им дорог.

Антон позвонил пару дней назад и сообщил, что приедет в Лондон на три дня по делам холдинга. Он предложил встретиться в ресторане, но когда Сергей передал приглашение Катрин, она возмутилась – чтобы не принять лучшего друга у себя дома – это ни стыда, ни совести не иметь. Она настояла, чтобы Антон пришел к ним на Куинс-гейт, и чуть не поссорилась с Сержем, который попытался возражать – мол, зачем ей все эти хлопоты на кухне, когда можно чудесно провести время в ресторане. Она слышать ничего не хотела – и вот стол накрыт, она одета подобающе случаю, причесана, накрашена – беспристрастное зеркало отразило ее прелестный облик. Катрин еще раз провела щеткой по блестящим каштановым волосам и поправила выбившуюся прядь.

Скоро они придут – ее муж и ее друг. Как давно она не видела Антона! Последний раз они встречались на ее свадьбе. Это было весьма скромное событие – сначала регистрация в районном загсе, а потом, вечером, нешумное застолье в маленьком ресторане. Антон – единственный, кого они позвали из старых друзей. Катрин сожалела об отсутствии Анны – та уже уехала в Париж. Антон старался держаться, но был словно заморожен печалью. Улучив минуту, Катрин села рядом с ним и прижалась головой к его плечу. Он вздрогнул.

– Почему ты к ней не поедешь? – спросила она.

– Не надо, Катрин, пожалуйста, – его губы болезненно скривились. – Если ты об Анне…

– О ком же еще? – грустно улыбнулась она. – И все-таки? Почему? Ты же знаешь, где она?

– Теперь знаю, – меланхолично кивнул он и опрокинул в себя рюмку водки. – Еще бы!

– Я уверена, Анна тебя ждет, – ласково произнесла Катрин. – Она будет рада.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь, – поморщился он.

Катрин остро хотелось утешить его – но как? В действительности, она ничего не знала об Анне, кроме того, что та живет в Париже, у Жики. Но ей было жаль Антона до такой степени, что у нее щемило сердце. Он почувствовал это и нежно обнял ее.

– Катрин, милая, – он постарался улыбнуться. – Не нужно меня жалеть.

– Я не… – начала она.

– Не нужно, я справлюсь, не сомневайся. И будь счастлива. Ты заслужила. Я так рад за вас с Сержем…

Она так и не смогла смягчить его боль, иссушить слезы, которыми истекала его душа. Они не встречались более после ее свадьбы. Катрин и Серж уехали в Лондон, но она часто думала об Антоне: как живется ему одному – без той, которую он без памяти любил…

И вот она услышала щелканье дверного замка, потом голоса: – «Катрин, милая, мы пришли!» И выбежала в холл.

Антон радостно улыбался ей, распахнув руки. Взвизгнув, она повисла у него на шее, покрывая поцелуями его щеки и бормоча: «Как я рада. Антон, как я рада!» Он поцеловал ее в макушку: «Ты еще красивее стала, Катрин, – улыбнулся он, убирая со лба прядь светлых волос, – каждый раз смотрю на тебя и думаю, есть ли предел твоему совершенству».

– Эй, полегче, друг мой, – предупредил Булгаков, но более для приличия. – Она моя жена.

– Ты никому не позволишь об этом забыть, – Антон хлопнул его по спине. – Ну, показывайте, как вы тут живете…

– Скучно, – вздохнула Катрин. – В Москву хочу.

– Что там делать, в этой Москве, – откликнулся Антон, проходя за нею в комнату. – Дожди и холод собачий… Тощища смертная. У вас тут хоть тепло. Н-да…

Полдня стояния у плиты были оценены по достоинству. Еда, приготовленная Катрин, исчезала со стола, пирог имел грандиозный успех, а запивали они его красным сухим вином. После пары бокалов разговор оживился. Антон с большим удовольствием рассказывал о жизни в Москве, старательно избегая упоминать о Кортесе и Орлове. Он так нарочито их игнорировал, что Катрин не выдержала: «Ну, а как там остальные поживают?» Булгаков нахмурился, а Антон сначала тревожно покосился на него, потом повернулся к ней.

– Кто тебя конкретно интересует, душа моя? – чуть улыбнулся он.

– Думаешь, у меня не хватит духа произнести его имя? – фыркнула Катрин. – Зря!

Она глянула на мужа:

– Ты ведь ничего не имеешь против?

– Против чего? – его губы дрогнули. – Против того, чтобы ты поинтересовалась Орловым? Даже если и имею, никогда не признаюсь.

– Видишь, как все просто, – она улыбнулась Антону. – Рассказывай!

– Да и рассказывать особо нечего. Последний раз я видел Андрюху, когда нас вызывали в следственный комитет.

– В следственный комитет? – удивилась Катрин. – Зачем?

Антон не успел ответить.

– Как зачем? – раздался голос Булгакова. – По поводу Рыкова, разумеется. Уточняли разные детали.

– Ты знал? – удивилась Катрин. – А мне почему ничего не сказал?

– Не сказал – что? – Булгаков пожал плечами. – Что их троих вызывали куда-то там?

– Не куда-то там, а к следователю, – холодно поправила его Катрин.

Антон, казалось, растерялся:

– А тебе бы хотелось все это вспоминать?

Катрин поджала губы:

– Терпеть не могу, когда от меня что-то скрывают.

– От тебя никто ничего не скрывает, милая. Просто это такой пустяк, о котором не стоило и упоминать.

– И не люблю, когда за меня решают, – отчеканила она.

– Кто осмелится, тот и дня не проживет, милая, – улыбнулся Антон. – Напрасно ты все так в штыки воспринимаешь…

– Вот как? – недоверчиво посмотрела Катрин на него, потом перевела взгляд на мужа. Выражение его лица было совершенно безмятежным. – Ну, допустим. И как он там?

– Орлов? – на всякий случай уточнил Антон. – Так себе. Выглядит худо. По-моему, он выпивает.

– Ты имеешь в виду – пьет? – подняла бровь Катрин, но в ее голосе не прозвучало беспокойства, а всего лишь удивление. – Он что, пьяным в следственный комитет явился?

– Да вроде нет, не пьяный, но какой-то помятый, словно с похмелья.

– Ну что ж, – задумчиво произнесла она. – Каждый по-своему переживает то, что произошло с нами. И это все?

– Все, – кивнул Ланской. – Я же говорю – виделись один раз у следователя в кабинете. Там и Глинский ваш был. Уже майор.

– Мы в курсе, – улыбнулся Булгаков. – Он не преминул похвастаться.

Катрин переводила внимательный взгляд с Сергея на Антона. Ее муж и ее друг – их она уважала и ценила больше всех на свете. Но сейчас она начинала чувствовать некоторое раздражение – уж не принимают ли они ее за слабоумную, они оба?

– Мальчики играют в игры для мальчиков, – отчеканила она.

– Это точно, – кивнул Антон. – А во что играют девочки?

– Девочки?.. – Катрин замялась. – Девочки играют в секретки.

– Во что?! – сдвинул брови Булгаков, а Антон чуть улыбнулся:

– Кажется, я знаю.

– Откуда? – удивилась Катрин. – Как ты можешь это знать?

– Я видел, как моя двоюродная сестра ковыряется в земле, – ответил Антон. – В детстве мы проводили лето вместе на нашей даче. Я хотел посмотреть, что она там делает, но Ксюха не дала. Потом сам тайком раскопал. Долго ржал.

– И что это было? – спросил заинтригованный Булгаков.

– Не говори ему! – Катрин прикрыла рот Антона ладонью. – Это великая женская тайна!..

Так девчонки забавлялись летом – под крупными осколками бутылочного стекла выкладывались цветы, фантики от конфет, разноцветные бусины – как можно более замысловато, а потом сокровище присыпалось землей или песком, чтобы спустя несколько дней откопать. Полюбоваться творением рук своих, а потом вновь скрыть под слоем земли. О секретках не следовало никому рассказывать – то была тайна. Маленькая Катюша соорудила их несметное количество – на подмосковной даче, во дворе своего дома в Москве. В те годы детей еще выпускали одних во двор…

– Я еще закладывала в секретки желания, – призналась Катрин, когда Булгаков все-таки вытянул из нее правду.

– Какие, например?

– Сначала я загадывала, чтобы мама отдала меня в балетную школу. Но это желание так и не сбылось. Потом мне нравился мальчик в параллельном классе, и я загадала, чтобы он пригласил меня в кино.

– Пригласил? – Булгаков не удержался от иронии в голосе.

– Представь себе, – рассмеялась Катрин. – Пригласил! Но лучше бы тот парень так и остался мечтою – таким он оказался ужасно скучным и никчемным. Не знала потом, как избавиться.

– Да, – кивнул Антон. – Бойтесь своих желаний. А почему, друзья мои, вы ничего не спрашиваете про Мигеля?

– А есть что-то интересное? – неохотно поинтересовалась Катрин. Она до сих пор не забыла, как Мигель обошелся с ней тем страшным летом два года назад. Ее потрясли его грубость и убийственное презрение.

– Есть, представь себе, – Антон улыбнулся. – Он теперь почти не бывает в Москве, можно сказать, осел в Испании. И поговаривают, восстановил отношения с родственниками, с которыми у его семьи были разорваны все связи еще со времен Гражданской войны.

– Любопытно, – уронил Булгаков. – Чего ради?

– Он всегда гордился своими корнями, – заметила Катрин. – Так что ничего удивительного.

– Его я тоже видел последний раз в следственном комитете, – уточнил Антон.

– Но слухи доходят…

– А как ты сам живешь? – наконец решилась задать Катрин самый главный вопрос. – Ты все еще один?

Антон помрачнел. Он опустил голову и неподвижным взглядом уперся в бокал, стоящий перед ним. Катрин почувствовала себя виноватой.

– Прости, но я не могла не спросить. Я переживаю за тебя… и за Анну.

– Катрин, – окликнул ее муж, – не надо…

– Надо! – заявила она. – Долго еще вы будете мучить друг друга?

– Люди созданы, чтобы друг друга мучить, – невесело пробормотал Антон.

– Это не ты сказал, а Достоевский, – раздраженно откликнулась она. – И прекрати ерничать. Боже мой, что вы творите с собой и своей любовью!

– Не нужна ей моя любовь, Катрин, – Антон покачал головой, и взгляд его потух. – А жалость ее мне не нужна.

«Да пропади все пропадом, – сказала Катрин себе со злостью, – не давала я Анне ни клятвы, ни даже обещания молчать о том разговоре в LaDurée. И поэтому – какого черта я должна сидеть и смотреть, как мой лучший и любимый друг корчится от боли?»

– Поезжай к ней, Антон, – выпалила она.

– Катрин! – предостерегающе воскликнул Булгаков, но она и бровью не повела в его сторону, а только требовательно смотрела на Ланского.

– Поезжай к ней, – повторила она.

– Нет, Катрин, нет. Все кончено. Она меня разлюбила. Насильно мил не будешь.

– Ты ошибаешься! – она на мгновение закрыла ладонями лицо, а потом схватила Антона за руку. – Я клянусь тебе – чем хочешь! Я клянусь тебе – она сама мне сказала, что все еще любит тебя, но чувство вины не дает ей сделать первый шаг. Она боится, что…

Катрин осеклась. Нет, она ни за что не произнесет ни слова «измена», ни имени «Мигель» сейчас, вот в этот момент – пусть будет так, словно ничего не произошло. В конце концов, Антон может только подозревать, но он не знает наверняка – была ли его любимая ему неверна. Пусть они просто встретятся – а там Анна сама решит, что ему сказать.

Но Антон услышал ее последние слова:

– Чего она боится?

– Она… она считает – то, что с ней случилось – невыносимо для твоего самолюбия, и тебе понадобится сломить себя, чтобы это преодолеть. – Катрин скрестила пальцы под столом – да, это не вся правда, она чуть не договорила. Но ведь прошло уже время, и она могла просто забыть, что в точности ей сказала Анна.

– Как ей такое только в голову пришло, – пробормотал Антон. – Это правда? Она сама тебе это сказала? Имея в виду именно то, что эти слова должны значить?

И поскольку все сказанное ею было почти правдой, голос Катрин прозвучал достаточно искренне:

– Я бы никогда не посмела лгать тебе, Антон. Ты меня знаешь.

– Знаю, – он поцеловал ей руку и закрыл глаза.

– Ты поедешь к ней? – с надеждой спросила Катрин.

– Я должен подумать.

– Ну о чем тут думать? – взмолилась она, но Булгаков снова остановил ее: – Катрин, прекрати на него давить.

За столом воцарилась тишина. Каждый думал о своем. Антон – об Анне и о надежде, которая вспыхнула снова, словно искра, казалось, давно потухшего костра. Катрин – о том, правильно ли она сделала, предав огласке то, что доверила ей Анна, а Булгаков – сколько еще времени они будут пожинать страшные плоды позапрошлого лета. И сколько боли и страданий принесет им их бывший друг, и сколько жизней ему еще удастся отнять – намеренно или нет, и когда, наконец, вновь всколыхнется этот ад, и явит миру свое исчадие – Олега Рыкова…

Август 2012 года, Париж

Заваленный цветами так, что из-за охапки были видны только его серебряные волосы, Дмитрий покинул концертный зал «Плейель» через служебный подъезд, но на улице его ждала толпа. Отставшая на шаг Анна еле продиралась за ним сквозь плотный строй восторженных поклонников. Она старалась не упускать его из виду. В какой-то момент ему удалось высвободить одну руку, отчего несколько букетов упали на асфальт. Он схватил Анну за запястье и потащил за собой. На Фобур Сент-Оноре образовалась пробка из-за подаваемых ко входу машин, но Дмитрия и Анну уже ждал сверкающий Бентли. Водитель держал открытой дверцу, и им оставалось только нырнуть в салон.

– Не мог цветы оставить? – услышали они недовольный голос. – Куда теперь их?

– Может, в багажник? – смутился Дмитрий, но автомобиль уже мягко тронулся с места.

– Пако, как тебе концерт? – спросил Дмитрий, явно обращаясь к хозяину Бентли.

– C'est génial[138], – ответ прозвучал насмешливо, но абсолютно искренне: – Гениально, как, впрочем, всегда.

– А ты, Аннушка, что скажешь?

– Митя, ты пел божественно. Действительно, как всегда.

– Не вытянешь из вас лишнего слова, – проворчал Крестовский. – Гениально да божественно… Нет чтоб похвалить.

– До чего вы, артисты, тщеславны, – высказался незнакомец. – Итак, куда мы едем?

– Я предлагаю поехать ко мне, – сказал Дмитрий. – Если никто не возражает. И это близко.

– А почему не в «Ритц»?

– Устал я что-то, – виновато объяснил Крестовский. – И Марго с утра чувствовала себя неважно. Ты не против? – обратился он к Анне.

Анна не возражала – час был не поздний, вечер обещал быть приятным, и ей, откровенно говоря, надоело сидеть на улице Жирардон. Хотелось какого-то разнообразия. К тому же она любила Марго.

Крестовский жил на авеню Ваграм – действительно, всего в двух минутах от «Плейель» – лишь свернуть налево, за угол. И вот они уже вылезают из машины около подъезда его роскошного дома в стиле ар-нуво, оплетенного зелеными, синими, фиолетовыми керамическими лианами и балконами, словно выплывающими из фасада. Величественный швейцар открыл дверцу машины и помог выйти Анне и Крестовскому с его букетами. Водитель Бентли тем временем распахнул дверцу с другой стороны, откуда показался их таинственный собеседник, лица которого она до сих пор не могла рассмотреть из-за изобилия цветов. Крестовский сунул цветы швейцару и перевел дыхание:

– Уф! Слава богу.

– Может, ты наконец, представишь нас друг другу? – Анна повернулась к говорившему. И остолбенела.

– Разумеется. Не хотелось бы делать это на улице, но тянуть дальше нельзя, – Крестовский откашлялся: – Дорогая Анна, позволь тебе представить Франсиско Гаэтано Фернандо Алехандро де Парра, девятнадцатого герцога Альба, – выпалил он. – Ваша светлость, это Анна Королева, звезда русского балета и с недавних пор – этуаль Парижской оперы. Надеюсь, я ничего не упустил из твоих многочисленных имен, дружище? Никогда не мог их все запомнить.

– Разумеется, упустил, – улыбнулся Пако[139], протягивая Анне руку. – Еще я Фицджеймс и Стюарт, но это неважно звучит по-французски.

Анна не могла вымолвить ни слова – перед ней стоял нахальный торговец картинами, с которым она познакомилась месяц или менее того назад, и который назвался членом Попечительского совета Гарнье. Она машинально протянула ему руку, и он поцеловал ее.

– Вы вернули зонт Мишелю. Почему?..

– Я не могу принимать такие дорогие подарки, – холодно отозвалась Анна и, словно очнувшись, наконец, обратилась к Крестовскому. – Митя, ты меня простишь? Я бы хотела поехать домой. У меня разболелась голова.

– Что случилось? – встревоженно спросил Дмитрий. – Вы что, знакомы? Пако, что происходит, черт побери?

– Это трудно назвать знакомством, – Анна по-прежнему игнорировала Франсуа. – Чашка кофе и очередной обман.

Псевдоантиквар вспыхнул, а Крестовский нахмурился:

– Какой еще обман?

– Попроси швейцара вызвать мне такси, – Анне вдруг стало зябко, и она поплотнее закуталась в соболий палантин, позаимствованный у Жики. – Я поеду домой.

– Анна! – воскликнул Франсуа. – Позвольте мне все объяснить.

– Не стоит, – сухо ответила Анна. – Зачем нагромождать еще большую ложь?

– Но я ни минуты не лгал вам. Все правда от первого до последнего слова. Одна из моих родовых фамилий – Фицджеймс, меня действительно зовут Франсуа, ну ладно, ладно, – он мельком взглянул на возмущенного Крестовского. – Франсиско, но какая разница? Я действительно занимаюсь антиквариатом и… да, я действительно герцог Альба. И я действительно живу в Париже, и я не француз. В чем я вам солгал? Не сообщил о моем титуле? А зачем он вам? Он что-то меняет?

– Может, мы поднимемся в квартиру? – примирительно заговорил Дмитрий. – Марго ждет. Ужин стынет. Вы можете выяснять ваши сложные отношения в тепле.

– Мне нечего с ним выяснять. И у меня пропал аппетит. Дмитрий, прости меня, я поеду домой.

– Это вы меня простите, – вдруг произнес Франсуа. – Я обидел вас. Поверьте, я не хотел. Просто…

– Что – просто?

Он смог выдержать ее испытующий взгляд.

– Просто вы мне очень нравитесь, Анна, и я не мог удержаться от соблазна заинтриговать вас.

Крестовский решительно взял ее за локоть.

– Пойдем наверх. Марго обидится. И кроме всего прочего, я получил известия из Москвы касательно твоего имущества.

Анна позволила Дмитрию завести себя в подъезд. Швейцар услужливо распахнул перед ними дверь и вызвал лифт. Пока они поднимались на третий этаж, все молчали – Франсуа был смущен, Анна разгневана, а Дмитрий и то, и другое. Он чувствовал себя виноватым перед Анной – неизвестно, что успел сказать ей этот испанский авантюрист, который, несмотря на высокородность, мало задумывался об этичности, когда дело касалось женщин. Именно так – «авантюрист» – называл про себя Дмитрий своего приятеля и сейчас клял себя последними словами, что повелся на его якобы добрые намерения в отношении Анны. И поэтому, когда их встретила Марго, его милая жена, он был рад, что может переложить на нее часть общения с этим «le ballot» [140]и с расстроенной Анной, которая демонстративно разговаривала лишь с Марго. Дети уже спали, и взрослые расселись за большим столом, чтобы поужинать.

– Ты сказал, что получил известия о моих драгоценностях, – Анна наконец соизволила обратиться к Дмитрию. – Где они?

– Их вернули Антону Ланскому, – сообщил он негромко. – Все у него. Следователь сообщил, что их вернули бы тебе, но тебя нет в Москве.

Услышав имя Антона, Анна застыла с приборами в руках, уставившись в одну точку.

– Кто такой Антон Ланской? – спросил Франсуа тоном человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы, но с трудом выговорив иностранное имя. Анна очнулась.

– Это мой муж. Он в Москве.

– Разве вы замужем? – поднял он бровь. Анну не смутил его высокомерный тон.

– Формально – нет, – ответила она, глядя ему в глаза. – По сути – да.

– Не совсем понимаю, – холодно объявил Альба. – Как это можно быть замужем – по сути.

– Вам и не надо понимать, – ответила Анна.

Ей совершенно не хотелось грубить ему, ставить его на место – ее охватила невыносимая грусть… Она ощутила острое желание, чтобы Антон находился рядом – говорить с ним, чувствовать тепло его рук… Почему она до сих пор ему не позвонила?.. Теперь появился предлог – она может спросить о своих драгоценностях. Смехотворный предлог. А если у него уже кто-то есть? Нет, невозможно. Если она сама так тоскует о нем – то его, наверно, гложет такая же печаль.

Примерно в два часа ночи Франсуа отвез ее домой. Он был молчалив, даже сух, но когда они подъехали к ее дому и вышли из машины, то на прощание Альба сказал, целуя ей руку:

– Надеюсь, когда-нибудь вы простите меня. И разрешите что-нибудь сделать для вас…

29 сентября 2012 года, Париж

Мигель подъехал на такси к дому на углу Жирардон и Норвэн. Он прилетел из Мадрида накануне, куда ездил к испанскому родственнику. Вернее, на оглашение завещания того самого родственника – двоюродного деда по отцу. Эта ветвь их фамилии отличилась во времена гражданской войны участием в бригадах Франко, а чуть позже – подвигами в Голубой дивизии[141]. Но все это осталось в далеком прошлом, и совершенно неожиданным образом Мигель оказался наследником старого рода. Отныне он мог смело именоваться виконтом де Вильяреаль, что, надо сказать, изрядно тешило его самолюбие. Природное высокомерие Кортеса теперь обрело геральдическое обоснование, и весь недолгий полет в первом классе он с любопытством изучал фамильный перстень, а вернее, замысловатый герб на нем – кабан с мечом в лапе. Хотя – какая у кабана может быть лапа?

В довесок к титулу он получил так называемый замок – полуразвалившийся дом в окрестностях Вальядолида, над которым нависла угроза конфискации из-за солидного долга по налогам, не очень крупную, но приятную сумму на счете в банке, и целую армию бедных родственников, позаботиться о которых ему предписывал обычай. Но сейчас Мигелю было не до них. Он хотел встретиться с Анной, заставить ее выслушать его и, при удачном стечении обстоятельств, уговорить выйти за него замуж. Он почувствовал ответственность за свой род и за его продолжение – и кто, как не Анна, могла бы его продолжить в качестве виконтессы де Вильяреаль?

Он отправился прямиком на Монмартр. По дороге он попытался дозвониться Анне, но ее номер оказался вне зоны доступа. «Скорее всего, отключила телефон», – подумал Мигель. Прекрасно, на его стороне эффект неожиданности. Он появится внезапно, и никакая Жики его не остановит. Хватит! ¡Basta! [142]Она могла остановить скромного vinatero[143], но препятствовать виконту Вильяреаль делать то, что он пожелает, не во власти старой дуры.

Он отпустил такси и позвонил в домофон. К его удивлению, ему никто не ответил. «Ничего не понимаю. Пускай Анны и Жики нет дома, но прислуга-то куда делась?» Время близилось к вечеру, и жители начинали возвращаться домой. Воспользовавшись тем, что в подъезд входил пожилой мужчина, Мигель с вежливым «Pardonnez-moi» протиснулся вместе с ним, поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Ему никто не открыл.

Неприятное воспоминание кольнуло его – вот так же, два года назад он пришел к Анне и маялся под закрытой дверью. А в это время Рыков насиловал ее в квартире под оперные арии, а потом полосовал на кровавые лоскуты… Как можно было не понять, что не просто так она ему не открывает? Но жгучая обида, охватившая его, Мигеля, превратилась в бешенство – да как она посмела пренебречь им? В тот момент он думал только о себе.

Ему зверски хотелось курить, но здесь курить было нельзя. В раздумьях он спустился вниз и, хлопнув подъездной дверью, вышел. И тут же почувствовал вибрацию мобильного телефона во внутреннем кармане плаща.

– Говорят, тебя можно поздравить? Ты теперь испанский гранд? Дон Мигель? – услышал он ненавистный язвительный голос. Мигеля затрясло. Он потерял дар речи.

– К Анне приехал? Напрасно. Ее сейчас нет, и будет она нескоро.

Мигелю казалось, что если он сейчас заговорит, то наговорит такого, о чем потом будет жалеть. Его душила ненависть, но он понимал, что необходимо держать себя в руках и не терять достоинства.

– Как ты смеешь мне звонить? – наконец спросил Мигель.

– А что? – поинтересовался Олег ядовито. – Ты занят? Не можешь говорить? Я попозже перезвоню?

– Как ты смеешь мне звонить после всего?

– После всего? Ты о чем конкретно? – еще более издевательски продолжил Рыков. – Из того, что я сделал, тебе не все должно нравиться. А скорее всего – все должно не нравиться. Как например – то, что я был с Анной. Она оказалась очень хороша – нежная такая… Только плакала почему-то. Не понравился я ей, наверно. Что ж… Даже я не могу всем нравиться.

– Сволочь, – зарычал Мигель, – я убью тебя!

– Ты уже Орлова убил. С удовольствием наблюдал в больничном саду. Не очень качественно. Все приходится за вами переделывать…

– Где Анна?! – продолжал рычать Мигель. – Куда ты ее дел?

– Как это – где Анна? – удивился Олег. – Она в Гарнье. У нее занятия. Ну или как там у них, балетных, это называется. И я, в общем-то, не при чем… Хотя, надо сказать, тут я накосячил. По-хорошему, она давно должна лежать в могиле, дон Мигель. Но вы с Антоном оказались такие проворные. Ха-ха… Ну ничего… Еще есть время все поправить.

– Я убью тебя, canalla[144]! – заорал Мигель в трубку так, что прохожие стали на него оборачиваться.

– Не ори, людей пугаешь, – приказал Олег. – Я не шучу. Я всегда могу закончить то, что начал. И ты мне не помешаешь. И Антон не помешает.

Мигель задыхался от ярости. Олег это понял и негромко рассмеялся.

– Уймись, неистовый наш. Какой ты все же несдержанный… Если б я захотел, от твоей примы давно кровавые ошметки остались бы. И останутся, если ты в точности не исполнишь то, что я тебе прикажу.

– Ты – прикажешь мне? – рявкнул Мигель в трубку. – Да как ты смеешь, ублюдок…

– Полегче на поворотах, предатель, – голос Рыкова стал холодным, как порыв северного ветра. – Я и обидеться могу. И тогда твоей приме – точно конец. Ты – подонок и предатель, слышишь меня? Ничуть не лучше Орлова.

– Когда я буду убивать тебя, – прошипел Мигель, – ты будешь ползать на коленях и молить о пощаде.

– Помечтай, – тон Рыкова вновь стал ехидным. – А пока ты будешь предаваться мечтам, я ее прирежу.

Холодный пот выступил на лице испанца. Он вытер его рукой, но, забыв про перстень на пальце, не рассчитал и оцарапал им себе лоб.

– Так что? – слышал он в трубке. – Ты намерен повиноваться?

– Пошел к дьяволу! – прохрипел Мигель в ярости. – Чего тебе надо?

– Уже лучше, – усмехнулся Рыков. – Прояви благоразумие, и, возможно, мы договоримся. Итак, слушай. Ты отправишься в Лондон. У тебя теперь испанский паспорт, так что виза тебе не нужна. Найдешь Катрин и скажешь ей…

– Катрин? – прошипел испанец. – Черта с два! Не поеду я к этой…

– Еще одно необдуманное слово, и мое терпение лопнет, – голос Олега посуровел, и в нем уже не звучало язвительных интонаций. – Еще лишь слово…

– Далась тебе эта… – Мигель употребил непечатное слово. – Хотя… Наверно, вы – идеальная пара. Убийца и шлюха. Недаром ты на ней свихнулся.

– Лестно… – уронил Рыков. – Но делаю тебе последнее предупреждение. Меня твои комментарии не интересуют. Ты поедешь к ней и убедишь – уж не знаю как… будь обаятельным, ты это умеешь… Ты убедишь ее ехать в Москву – как можно быстрее. Иначе Анна умоется кровью. Ты меня понял?

Неужели у него нет выхода? Мигель не мог в это поверить.

– Ты меня понял? – повторил Рыков. – У меня нет времени на твои мелкие нравственные терзания. Последний раз…

– Понял, – загробным голосом уронил Мигель.

– Так-то лучше, – проворчал Рыков. – К сожалению, ты не можешь отправиться прямо сегодня – если ты не в курсе, в Париже транспортный коллапс – бастуют все, кому не лень…

– Что? – оторопел испанец. – Ты о чем?

– Еще три дня из Парижа не улететь и не уехать, – раздраженно сказал Олег.

– Но забастовка кончится через трое суток, и чтоб духу твоего здесь не было.

– Когда-нибудь… – угрожающе проговорил Мигель, серый от ярости. – Когда-нибудь я всажу тебе пулю в голову. С наслаждением.

– Размечтался, – Олега ничуть не смутили его угрозы. – Давай, уматывай отсюда! Не вздумай встречаться с Анной до отъезда – иначе ей конец. Сосредоточься на Катрин. Подумай, как тебе ее убедить – она упрямая.

Катрин еще не знает, что я жив – сообщи ей. Она должна быть в Москве через неделю. Иначе…

– Я понял, – сказал Мигель. – Она будет в Москве. Анну не трогай.

– Посмотрим, – коротко ответил Олег и отключился.

Мигель потоптался еще несколько минут около дома Жики. Он чувствовал себя словно оплеванный из-за того, что Рыков приказывал ему в столь безапелляционной форме, и, конечно, если б речь не шла о жизни Анны, черта с два он стал бы его слушаться. Но угроза прозвучала недвусмысленно, и ему придется ехать в Лондон. Жаль, не удалось поговорить с Анной. Но он еще вернется – как только убедит длинноволосую стерву отправиться в Москву.

Спустя несколько часов еще один молодой мужчина подошел к дому номер 21 по улице Жирардон, и теперь слонялся напротив, в задумчивости и сомнениях. Антон наблюдал, как Анна в компании неизменной Жики зашла в подъезд, и через пять минут на третьем этаже кондоминиума зажегся свет. Он порадовался про себя – выглядела она прекрасно, бодрая, с улыбкой на лице и как раньше, элегантная и подтянутая, по осанке видно – балетная прима.

В двух шагах – площадь Далиды, а чуть вниз по улице – кабаре «Le Lapin Agile» – «Проворный кролик». Он как-то оказался в этом кабаре вместе с Анной, и они провели там почти пять часов вместе с веселыми шансонье, горланя с ними фривольные французские песни, разгоряченные вкусной вишневой наливкой. Они ушли оттуда чуть ли не последними, около двух ночи и, пренебрегая такси, брели по ночному Парижу к себе в отель на остров Сен-Луи дольше двух часов. Антон купил в одной из ночных арабских лавок бутылку недорогого вина, любезный хозяин откупорил ее прямо там же, и они с удовольствием пили вино по дороге, прямо из горлышка, влюбленные и хмельные… Один из самых счастливых вечеров, которые они провели вместе…

Что ж дальше? Сколько ему еще стоять под ее окнами? Надо либо подняться к ней и поговорить, либо повернуться и уйти, довольствуясь тем, что с ней, слава богу, все в порядке. Мало ли чего сказала Катрин! Когда та поклялась, что Анна ждет его, то надежда вновь проснулась в его измученном одиночеством и неизвестностью сердце. Но потом эта надежда стала угасать – после того, как он вновь и вновь вспоминал о прошлом. Если б Анна хотела его видеть, то сообщила бы о своем местонахождении, и ему не пришлось бы искать ее с помощью детективного агентства, рекомендованного ему по старой памяти одним из сокурсников по Сорбонне. Если она не зовет – значит, он ей не нужен…

Антон знал, что Анна перенесла несколько пластических операций, весьма удачных – от большинства шрамов удалось избавиться. Счета за эти операции ему не приходили – их оплачивала Дирекция Парижской Оперы – официально, в качестве спонсорской помощи. Доложили ему и о том, что посредником в переговорах о предоставлении этой помощи стал Дмитрий Крестовский – красавец-баритон, мировая знаменитость, старинный приятель Анны, тоже родом из Перми. Она теперь регулярно встречалась с ним, но их встречи носили исключительно дружеский характер – так, во всяком случае, ему доложил частный детектив. Они часто вместе обедали, Крестовский иногда навещал ее на улице Girardon, но никогда не задерживался там дольше, чем позволяли приличия. Антон также знал, что Анна по шесть часов в день проводит в балетном классе Опера Гарнье с личным преподавателем-репетитором, два часа в классе йоги с личным тренером – это уже Жики постаралась, выписала ей гуру из Японии. А вечерами она стала появляться в свете, иногда с Жики, иногда с Крестовским, пару раз к ним присоединялся Франсиско де Парра, герцог Альба, но никогда Анну не замечали с испанским принцем вдвоем.

Как-то в апреле, в Опере, с нею была Катрин, одна, без Сержа. Анну видели на нескольких балетных и оперных спектаклях, на открытии выставки Эдуарда Мане в Д’Орсе. Она успешно выступила в российском посольстве на приеме в честь дня России и вскоре получила ангажемент в балетную труппу Парижской Оперы. Антон был рад за нее и гордился ее мужеством и силой духа. Но она ни разу не позвонила ему и не написала. Словно его нет на свете.

Он смотрел на эркер третьего этажа, снедаемый грустью и страстным желанием подняться к ней, увидеть ее, поговорить – хотя бы поговорить. Конечно, она его не выгонит, даже, возможно, обрадуется, но что дальше? А потом ей станет отчаянно, до слез жалко его, как тогда, в Москве, ее охватит чувство раскаяния и вины. И зачем ему жалость? Если нет любви – жалость ее не заменит, а только сделает боль нестерпимее, чтоб там ни говорила Катрин.

Он почувствовал, как в кармане завибрировал мобильник. Он вынул его со смутным ощущением, что этот звонок как-то с ней связан. Может, она заметила его в окно и вспомнила, наконец, о его существовании? Номер определился парижский – может, и правда, случилось чудо?

– Да? – он не посмел назвать ее по имени, и правильно сделал, так как голос, который он услышал, принадлежал вовсе не Анне.

– Антон… – этот голос он надеялся больше никогда не услышать, голос человека, который разрушил его жизнь и жизнь его любимой женщины. От неожиданности Ланской онемел. Чуть ли не в первый раз в жизни он не знал, что сказать.

– Антон… – голос Олега был печален. – Ты все еще тоскуешь о ней… Не удивляйся, я все о тебе знаю. Ты мой друг. Мне не безразлично, что с тобой происходит.

– Я – твой друг? – остолбенело повторил Антон. – Тебе имени нет – нелюдь…

– Ты ошибаешься, – Олег говорил мягко, без всякого нажима. – Я всегда любил тебя. Мне было больно видеть, как тебя обманывают.

– И ты решил мне помочь? – у Антона не хватало сил даже на иронию, он был растерян и не понимал, что делать дальше – зачем-то ведь Рыков звонит, что-то хочет, и главное – не пойти у него на поводу. А самое страшное, и это постепенно доходило до Антона – Рыков явно за ним следит и, значит, прекрасно знает, где находится Анна. С этим надо что-то делать и делать срочно.

– Что тебе нужно? – холодно спросил он.

– Хочу объяснить тебе, почему так поступил, если хочешь – оправдаться перед тобой… – в голосе Рыкова звучали просьба и надежда. – Нам надо встретиться.

– Когда? И где? – спросил Антон и испугался – не слишком ли быстро он согласился, не спровоцирует ли его готовность подозрения убийцы. Тот, видимо, действительно не ожидал, что Антон окажется таким покладистым.

– Это правда? – удивился он. – Ты согласен?

– Когда и где? – повторил Антон.

– От того места, где ты сейчас стоишь, до Вогезов[145] – полчаса.

Антон оцепенел:

– Откуда ты знаешь, где я?

– Я же сказал, что все о тебе знаю, – чувствовалось, что Олег улыбнулся. – Ты сейчас стоишь и смотришь на ее окна. И на твоем лице отчетливо видны сомнения – идти к ней или нет.

Антоном овладевало смятение – Рыков видит его, он где-то рядом…

– Так вот, – продолжал Олег, – если тебе нужен дружеский совет – не ходи. Не ходи к ней, пока мы с тобой не поговорим.

– Советы мне твои не нужны, – холодно ответил Антон. – Я сам решу, как мне поступить.

– Разумеется, сам, – мягко заметил Олег. – Но тогда тем более – несколько часов не имеют значения. Ты скоро в этом убедишься.

– Я не поверю ни единому твоему слову. Тебе ни в чем меня не убедить.

– И не собираюсь. Но три часа назад на этом же месте Кортес ждал Анну. Возможно, они договорились о встрече – честно, я не знаю. Еле уговорил его уйти.

– Я не… – Антон осекся на полуслове. Ни в коем случае нельзя поощрять Рыкова говорить гадости про Анну. А про Мигеля, он, скорее всего, лжет.

– Ну, допустим, – произнес он, – хорошо. Я не пойду к ней. Но не обольщайся, вовсе не из-за твоих идиотских советов.

– Без разницы, – Рыков, казалось, был удовлетворен. – Итак, встретимся на Place des Vosges.

– Когда? Сейчас там слишком много народа, – Антон посмотрел на часы: десять вечера. Общественный сквер в центре площади закрывается примерно в это время, но под сводами галерей, в многочисленных кафе сидят парижане и туристы – кто основательно ужинает, а кто лорнирует публику с бокалом красного вина. Галереи опустеют примерно к полуночи.

– Ты прав, – услышал он голос Олега. – Полпервого около чайного салона «Carette». До встречи.

Антон ничего не ответил, только нажал отбой. Теперь у него есть два часа, чтобы принять решение – что делать дальше. Он может пойти в полицию, но успеет ли донести до парижских flicards[146], по устоявшемуся клише, ленивых и неторопливых, суть смертельной проблемы? Нет, времени мало – он должен все решить сам.

30 сентября 2012 года, Париж

К половине первого галереи вокруг Королевской площади действительно опустели. Антон попал на площадь со стороны улицы Фран Буржуа[147] Francs Bourgeois – перед ним тянулась безлюдная галерея. Его длинное кашемировое пальто было расстегнуто, и ветер шевелил его полы. Шаги Антона гулко отдавались под каменными сводами – казалось, кроме него на всей площади никого нет – только венценосный всадник в сквере[148], еле различимый за деревьями и оградой.

Но издалека, с другой стороны площади, послышался рев мощного двигателя. Нарастая, он приближался к Антону, а потом внезапно смолк – мотоцикл остановился. И вновь наступила пугающая тишина. Антону стало чуть не по себе – он никогда не был здесь в столь поздний час. Много раз он приходил сюда с Анной – она любила это место, осененное благородным духом дворянства шпаги. [149]Они валялись на траве около шумящих фонтанов с неизменной бутылкой вина – и совершенно не пьянели – вернее, они были уже пьяными – от любви и нежности друг к другу. Все в этом городе дышало любовью – и каждый дом, каждый парк пронзительно напоминали ему о тех днях, когда он и Анна были вместе…

– Рад тебя видеть, – услышал Антон, и от одной из колонн отделилась тень. Он скорее угадал, чем ясно увидел, кто это – под аркадами было темно, только в конце галереи светил одинокий тусклый фонарь. Только когда человек приблизился, Антон смог хорошо того рассмотреть. Перед ним, в нескольких шагах стоял его бывший друг.

Рыков сильно изменился – вместо густых длинных волн – короткая стрижка, куда-то делись и его очки – то ли надел линзы, то ли исправил зрение. Не осталось и следа от былой изысканности – черные джинсы, высокие черные сапоги и, несмотря на осеннюю прохладную погоду, черная байкерская куртка нараспашку…

Олег подошел совсем близко и протянул руку. Его лицо с трудом различалось в темноте, но Антону почудилось – тот мертвенно-бледен. Ланской стоял, скрестив руки на груди, и, не отрываясь, смотрел в глаза бывшему другу. Который отказывался считать его бывшим и искренне полагал, что действовал в интересах Антона, избавляя того от неверной похотливой жены.

– Говори, – приказал он. Олег, так и не дождавшись ответного жеста дружбы, криво улыбнулся и сунул руку в карман косухи. Заметив, что Антон проводил ее ироничным взглядом, быстро поднял обе ладони вверх.

– У меня нет оружия. Я никогда бы не пришел на встречу с тобой с оружием.

– Мне плевать, – ответил Антон. – Говори, что хотел.

Он прислонился спиной к колонне. Она уже остыла от дневного тепла, и стужа пронизывала молодого человека сквозь теплую ткань пальто.

Олег, казалось, собирался с мыслями. Наконец, тихо проговорил:

– Все началось с Катрин. Я влюбился в нее сразу, там, на ее даче. А она любила Орлова все эти годы. Она любила этого подонка Орлова – ты слышишь меня? Я ненавидел его всю жизнь.

– А так с виду не скажешь, – губы Антона дернулись в брезгливой усмешке. – Тогда, в Склифе, все выглядело иначе. Ну братская любовь, не меньше.

– Многое не так, как кажется. Ненавидел, мягко сказано. Ее – любил, его ненавидел. И то, и другое – смертельно.

– Это я уже понял. Ты любил Катрин. Между прочим, не ты один. Серж ее тоже любил. Но добивался он ее иначе – не насилуя и не убивая. Хотя к Орлову тоже никогда особо теплых чувств не питал.

– Серж… – протянул Олег. – Ответь мне, Тоха! Ты и Булгаков – самые честные и благородные люди, которых я знал в жизни – вы оба! Как вы позволили, чтобы вас обманули и предали любимые вами женщины! Как? Почему? Неужели надо быть либо подонком, как Орлов, либо предателем, как Кортес, чтобы тебя любили так, как любят их?

– Я отказываюсь тебя понимать. При чем тут Кортес?

– Антон, – Рыков даже растерялся. – Ты что, так ничего и не понял? Анна переспала с ним в ночь после твоего дня рождения. Она сама пошла к нему в кабинет. Я лично это видел. Она пробыла у него больше часа, а ты в это время дрых!

Антон поднял на него тяжелый взгляд.

– Это была моя проблема – при чем здесь ты?

– Я не мог этого вынести. У меня сердце кровью обливалось за тебя.

– Как драматично, – сквозь зубы процедил Антон. – И ты решил за меня отомстить?..

Рыков вздохнул:

– Напрасно иронизируешь. Я пытался ее образумить, звонил ей, уговаривал во всем тебе сознаться. Она отказалась. Более того, в тот день она собиралась уйти от тебя. К нему. Он не просто так под вашей дверью ошивался.

– И тогда ты решил ее изнасиловать и убить? – Антон говорил ровно, стараясь не расплескать неукротимое бешенство, клокотавшее у него в груди. Сейчас… еще немного…

Олег кивнул:

– Анну надо было остановить. Если хочешь – я наказал ее за измену.

– Понятно, – Ланской сделал вздох поглубже. – Ты сумасшедший. Маньяк.

– Зря ты так, – голос Рыкова не изменился, он все так же был печален и мягок, – я бы никогда не причинил вреда тебе или Сержу. Даже после того, как он чуть не прикончил меня.

– Жаль, не прикончил, – согласился Антон совершенно искренне. – А Алену, его жену, ты из привязанности к Сержу убил?

– Алена… – с сожалением сказал Рыков. – Ей всего-навсего не повезло. Она была милая и симпатичная. Но Орлов тогда так некстати оказался у Катрин. И она опять его простила. И снова легла с ним в постель, – его передернуло от злобы, и он даже прикрыл глаза, чтобы пламенеющая ненависть не вырвалась на свободу. – Когда я узнал от его матери, что он у Катрин, мне захотелось сделать что-то невыносимо жестокое, чтобы мир содрогнулся. Ничего, кроме Алены в голову не пришло, и я позвонил Сержу. Да, не было другого выхода.

Помолчав мгновение, он добавил:

– Я тешил себя надеждой, что Катрин никогда не простит Орлова за то, что он с ней сотворил после твоей вечеринки. А она…

– Она его любила…

– Нет сомнений, любит до сих пор. А Серж играет в доблестного рыцаря прекрасной дамы. Ну, ничего… – с угрозой пробормотал он.

– Будь ты проклят, – еле слышно произнес Ланской. – Оставь в покое наших женщин.

Олег сжал зубы. Итак, Антон его не понял. А что самое страшное – даже не сделал попытки понять.

– Зачем тебе женщина, которая предала тебя? Предала однажды, предаст опять. Предаст в такой момент, когда ты даже ожидать не будешь – как ножом в спину ударит.

– Оставь Анну в покое, – сцепил зубы Антон. – И Катрин тоже.

Лицо Рыкова окаменело.

– Катрин – моя, – заявил он жестко, – она принадлежала мне раньше, чем Сержу. Я люблю ее. И никому не отдам.

– Она не вещь, чтобы быть твоей! – Антон понимал, что он говорит в пустоту, Рыков его не слышит и не желает слышать. У него своя правда, в каком-то ином измерении, параллельном пространстве.

– Ты так ничего и не понял, друг мой, – Рыков печально покачал головой.

– Я все понял, – в лицо Рыкову уставилось дуло небольшого черного пистолета. – Ты действительно, больше не принесешь никому вреда. Я не допущу этого.

Антон промедлил только сотую мгновения, но ее хватило, чтобы Рыков метнулся за колонну. Выпущенная пуля чиркнула по колонне и срикошетила от стены старинного дома.

– Что ты творишь? – крикнул Рыков. – Антон, остановись!

– Выходи, – прорычал Антон. – Будь мужиком, выходи! Посмотри смерти в лицо!

– Вижу, ты настроен серьезно, – отозвался Олег. – Может, все же поговорим спокойно? Брось оружие на землю, и я выйду.

– Я не собираюсь говорить с тобой, – услышал он хриплый голос Антона. – Я собираюсь убить тебя.

– Извини, но это не входит в мои планы, – Олег, молниеносно обогнув колонну, прыгнул Антону на спину и свалил его с ног. Вцепившись друг в друга, они покатились по каменным плитам аркады… Пару секунд спустя, еще один выстрел прорезал ночную тишину звонким щелчком кастаньеты…

Телефонный звонок разбудил Жики в два часа ночи. Она с трудом нащупала на прикроватной тумбочке телефон и, ругаясь про себя последними словами, проскрипела в трубку:

– Pronto[150]?

– Мадам Королева?

– Нет, она спит. Говорите со мной.

– Мне нужна мадам Королева. А впрочем… Я из больницы Hôtel-Dieu de Paris. К нам поступил молодой мужчина с огнестрельным ранением. При нем документы на имя гражданина России Антона Ланского. В кармане его пальто мы нашли номер вашего телефона. Вам что-нибудь говорит это имя?

Жики уже спустила ноги с кровати и шаркающей походкой, теряя домашние туфли, бежала в комнату Анны, включая по дороге свет.

– Да, конечно, я знаю, кто это. Это муж мадам Королевой. Он жив?

– Пока жив. Но в очень тяжелом состоянии. Мадам лучше приехать сейчас же. Вы знаете, где мы находимся?

Как могла Жики не знать старейшую в Париже больницу? Туда привозили нуждавшихся в экстренной помощи. Больница находилась на острове Сите[151], в самом сердце города.

– Мы едем, благодарю вас, мсье, – она отключилась и стала теребить спящую Анну за плечо. – Вставай, дорогая, вставай быстрее!

– А? – Анна открыла глаза. – Что случилось?

– Быстрее одевайся, – сама Жики уже натягивала первое попавшееся под руку платье.

– Да что случилось? – Анна вскочила с постели и босиком побежала в гардеробную, тоже хватая по дороге что попало. – Кто звонил?

– Из Hôtel-Dieu на Cité. Твой Антон ранен. Это все, что я знаю, – Жики, волнуясь, увидела, как помертвело лицо Анны, и как та без сил опустилась на стоявший рядом с ней пуфик, словно ей отказали ноги.

– Одевайся, – прикрикнула на нее Жики. – Поднимайся! Я вызвала такси!..

В приемном покое их без лишних вопросов провели в палату. Анна даже не сразу поняла, что человек на больничной койке – это Антон, тот, с которым она прожила четыре самых счастливых года своей жизни – настолько он был бледен. Он тяжело дышал, а светлые волосы надо лбом слиплись от пота. К сгибу локтя змеилась трубка капельницы, а сестра вводила в эту трубку какой-то препарат.

– Подойди, – Жики подтолкнула ее в спину, а сама осталась стоять поодаль.

Анна сделала несколько шагов вперед. Его глаза были закрыты, но он словно почувствовал ее присутствие, и как только она подошла, веки Антона дрогнули.

– Ты пришла, родная, – она еле слышала слабый прерывистый голос. – Ты пришла, не могу поверить…

Она взяла его за руку, за ту, что была свободна от капельницы и просто лежала поверх больничного одеяла.

– Как я могла не прийти, – прошептала она. – Любимый, кто это сделал?

– Я хотел убить его, – он говорил еле слышно. – Но не успел. Он убил раньше…

– Кто он? – Анна сжала ладонь Антона, с трепетом чувствуя, насколько она холодна, рука, которая когда-то обнимала ее с такой нежностью.

– Рыков. Это Рыков.

– Рыков? – у Анны начала кружиться голова, и она опустилась на край больничной кровати. Оглянувшись вокруг в поисках помощи, никого не увидела и беспомощно повернулась к Жики: – Жики, он бредит…

– Нет, родная, нет… Это Рыков. Он жив. Он бежал из тюрьмы…

– Успокойся, родной мой, – Анна погладила его по щеке. – Сейчас я позову сестру…

– Милая, это правда. Прошлой весной… нас вызывали к следователю… И сообщили… Тебе и Катрин решили пока не говорить… Вам и так досталось.

Анна с ужасом смотрела на Антона. Он по-прежнему хрипло дышал и старался не сводить с нее напряженного взгляда, но в какие-то мгновения багровая пелена застилала ее совершенно.

– Анна… – его голос почти угас. – Милая, он знает, где ты. Я уже не смогу защитить тебя. Уезжай из Парижа – срочно.

– Я не уеду, – твердо сказала она. – Я нужна тебе. Жив он или нет – я не оставлю тебя.

– Мне ты не поможешь, – силы покидали Антона с каждой минутой, с каждым словом. С трудом подняв веки, он старался продлить последние мгновения этого долгожданного свидания и унести драгоценный образ с собой в темноту. – Как хорошо, что ты пришла. Я хочу сказать тебе…

– Потом, – она коснулась пальцами его пересохших губ. – Сейчас молчи.

– Нет, родная. Это важно. Я все оставил тебе. Кроме квартиры, она принадлежит родителям. Деньги, машину, акции в фирме, где я работаю… Работал… Не волнуйся, родители в курсе… Твои драгоценности в банковском сейфе. И там же… твоя тетрадка со стихами. Я их не читал.

– Я больше не пишу стихов, милый… С тех пор, как тебя нет рядом, мне не о чем писать…

Антон еле шевелил синими губами:

– Завещание у моего адвоката. Глеб Раковский, ты знаешь его.

– Мне ничего не нужно, – разрыдалась Анна. – Если тебя не будет – мне ничего не нужно!

Она упала ему на грудь.

– Что я наделала, господи, что я наделала!

– Перестань, – выдохнул он. – Твоей вины нет.

– Я люблю тебя, родной. И никогда не переставала любить, – услышал он ее сдавленные слова. Лицо Антона просветлело: – Значит, Катрин сказала мне правду? Я умру счастливым…

– Ты не умрешь, ты не можешь умереть! – слезы ручьем текли по ее лицу, когда она подняла голову.

– Не плачь, мне больнее от этого, чем от пули, – взмолился Антон. – Пожалуйста! Пообещай мне…

– Милый, не надо, пожалуйста!

– Пообещай! – ему пришлось собрать все силы, чтобы голос звучал настойчиво.

– Хорошо… – Анна наклонилась почти к самым его губам, но с трудом понимала, что говорит ей ее любимый…

– Найди Мигеля. Пусть он будет рядом. Он сможет защитить тебя.

– Нет! – отшатнулась Анна.

– Да, – Антон мелко задрожал, он с трудом удерживался на грани сознания. – Да. Обещай, быстрее…

– Я не могу. Это… неправильно.

– Я жду, времени уже нет.

– Хорошо, – выдохнула Анна, – обещаю.

– А теперь – поцелуй меня… В последний раз…

И он закрыл глаза, чтобы больше никогда их не открыть…

Она вышла из палаты, неуверенно ступая ватными ногами. Ее шатало из стороны в сторону, и Анна пыталась удержаться, опираясь о стены слабеющей рукой. Она буквально ползла по ним, и ощущение дежа вю не оставляло ее. Опять перед ней вставала золотая стена – бесконечная и стылая… Ее так же колотил озноб, и опутывало чувство ирреальности. Все ее существо отталкивало от себя безумную мысль, что Антона больше нет. Жики следовала за ней, не решаясь заговорить, такое у нее, у Анны, было выражение лица.

Наконец она доползла до приемного отделения и опустилась на пластиковый стул, согнувшись, словно это ее ранили в живот, сжав кулаки так, что пальцы посинели, а суставы хрустнули. Она не слышала и не видела Жики, присевшую на краешек соседнего стула, держа в руках свое пальто и пальто Анны…

– С мадам все в порядке? – к ней подошел небрежно одетый человек, небольшого роста, с высокими залысинами надо лбом.

Жики с раздражением отмахнулась. И откуда они только берутся, эти доброхоты!

– Мадам потеряла близкого человека, – отрезала она, – с ней, разумеется, не может быть все в порядке.

– Я в курсе, – кивнул человечек. – Позвольте выразить мои соболезнования.

– Как мне сообщить его родителям, – Анна повернулась к Жики. – Как они переживут смерть единственного сына?

– А кто его родители? – опять вмешался человек.

– Какое вам дело? – в отчаянии воскликнула Анна. – Что вы лезете ко мне?

– По долгу службы, – человек вытащил из кармана жетон и сунул ей под нос.

– Извините, не представился – инспектор уголовной полиции Барбье. Эжен Барбье. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Сейчас? – боль была такой невыносимой, что Анна не могла говорить. – У меня нет сил.

– Желательно, мадам. Это поможет нам раскрыть преступление по горячим следам.

– Задавайте ваши вопросы, – не обращая внимания на предостерегающие жесты Жики, сказала она.

– Кем вам приходится Антон… – инспектор заглянул в записную книжку. – Антон Ланской?

– Il est mon conjoint de fait[152]. Но последние два года мы жили врозь.

– Можно узнать, почему?

– Я была больна и никого не хотела видеть, – коротко ответила Анна. Она чувствовала, что если этот человек потребует, чтобы она рассказала ему о событиях двухлетней давности, она упадет в обморок. Не сейчас. И не здесь.

– Вы имеете представление, кто мог убить вашего мужа? – спросил Барбье.

– Я знаю совершенно точно, – устало произнесла Анна. – Это Олег Рыков.

– Кто-кто? – переспросил он. – Можно по буквам?

Инспектор записал по буквам имя, которое Анна выталкивала из себя, словно собственный смертный приговор. Что-то изменилось в его лице, и он мрачно уставился на страницу блокнота.

– Он русский?

– Он убийца и насильник, – отчеканила Анна. – Но по национальности, действительно, русский.

– Вы с ним знакомы? – с любопытством спросил Барбье. – И как давно?

– Давно, – Анна сглотнула ком в горле – она с трудом говорила. – Шесть лет. Он был нашим другом. Близким другом.

– Вы Анна Королева, – осторожно начал Барбье. – Именно вас он пытался убить два года назад?..

– Откуда вы знаете? – она поразилась настолько, что даже подняла на инспектора затуманенные горем глаза.

– Знаю, – все так же тихо ответил он. – Мне прислали информацию… не очень подробную…

– Откуда?..

– Из Москвы.

– Откуда?! – ахнула Анна. – Почему?..

– В феврале этого года произошло убийство в музее Клюни, может быть, слышали?

– Да, – прошептала она. – В новостях. Но при чем тут Рыков?

– Убили некую Ксению Буянову. Под подозрение попал гражданин России Дмитрий Буянов. Ее муж.

– И что? – удивилась Анна. – Рыков не был женат.

– Мадам, – укоризненно взглянул на нее Барбье. – Ваш Рыков…

– Не называйте его моим! – возмутилась Анна.

– Какая разница! – с раздражением ответил Барбье. – Олег Рыков, может, и не был женат, а вот Дмитрий Буянов по документам был женат и убил свою жену. Которая, впрочем, тоже не являлась ни Ксенией, ни Буяновой…

– Ничего не понимаю, – Анна закрыла лицо руками. – Он приехал в Париж под чужим именем, с женщиной, и убил ее?..

– Совершенно верно, – кивнул Барбье. – Именно так.

– Но кто она?

– Ее настоящее имя – Оксана́ Кияшко́, – Барбье с трудом выговорил имя, переврав ударения на французский манер.

– Как-как? – равнодушно перепросила Анна. – Не знаю такую.

Барбье вновь раскрыл блокнот: – В данный момент – это абсолютно неважно. Что еще мсье Ланской успел вам сообщить?

– Ничего, – перед ней ясно встало лицо Антона, и она почувствовала, как начинают литься слезы. – Пожалуйста… оставьте меня… Если вас интересует Рыков, свяжитесь с вашей Сюрте. Они им занимаются вместе с ФБР.

– Я в курсе, – скривился инспектор, но потом смущенно добавил: – Не очень-то они любят делиться информацией.

– Сейчас в Париже находится агент ФБР – Джош Нантвич. Он тоже чрезвычайно интересуется Рыковым. Торопитесь, а то он вас опередит.

– Что это значит, мадам? – озадаченно спросил Барбье.

– Это значит, что если он найдет Рыкова первым, то вывезет его из Франции в Штаты, и никто ему не сможет помешать.

– А вы откуда знаете? – удивился Барбье.

– Знаю, – тоскливо вздохнула Анна. – Знаю… И этого нельзя допустить.

– Уж я не допущу, – пробормотал Барбье, а Анна, услышав его слова, с горечью покачала головой…

– А вы, инспектор, можете рассказать, как это случилось?

– Мсье Ланского нашли на Place des Vosges с пулевым ранением в живот. Он потерял много крови, хотя скорая приехала достаточно быстро после звонка.

– Звонка? – вздрогнула Анна.

– Поступил звонок на номер экстренной помощи. Звонил мужчина. Говорил по-французски, но с отчетливым американским акцентом. Сообщил, что на площади, в галерее, около чайного салона «Carette» лежит раненый человек. Скорая прибыла на место через семь минут. Но все равно, к сожалению, поздно. На месте преступления обнаружили пистолет Беретта-92. У вашего мужа был пистолет?

– Да, – пистолет Антон обычно хранил в сейфе в их спальне, вместе с ее драгоценностями и важными документами. – Пистолет был, но я не знаю, какой марки. Я не разбираюсь в оружии… И разрешение Антон имел. А человек, который звонил, дождался вашего приезда?

– Мсье Ланской лежал под сводом галереи совершенно один, в луже крови. К ране был прижат свернутый шарф, но он уже не мог его сам держать. Когда скорая подъехала, мимо них промчался какой-то ненормальный байкер. Но лица они не видели – из-за шлема. Навряд ли это тот, кто звонил.

– Американский акцент… – задумчиво проговорила Анна. – У Рыкова – американский акцент.

– Откуда у русского американский акцент, мадам? – удивленно спросил Барбье.

– Он все детство провел в Штатах. По-русски он говорит без малейшего акцента, а вот по-французски – именно с американским акцентом.

– А зачем Олегу Рыкову убивать вашего мужа? – спросил он. – Они враги?

– Нет, – из последних сил прошептала Анна. – Я же сказала вам – они друзья. Были друзьями… Я не знаю, почему Рыков его убил. Убил… Боже мой…

Жики поддерживала ее, усаживая в такси. Машина ехала по предрассветному Парижу, мимо тех мест, где Анна так любила бродить вместе с Антоном – по Риволи, мимо Тюильри, Опера Гарнье и Сен Лазара, и дальше – по узким улочкам, которые ползли наверх, на холм Монмартра. Ее душили рыдания, но она не плакала, а задыхалась от этих рыданий, от вновь нахлынувшего чувства вины и от непогасшей любви к человеку, который так беззаветно любил ее, несмотря ни на что.

– Lo mataré[153]… – наконец она выдавила из себя хоть какую-то членораздельную фраз, так, что ее могла слышать только Жики. И она произнесла эти слова по-испански. Жики замерла.

– Я убью эту гадину собственными руками, – повторила Анна. – Ты поможешь мне? Паллада мне поможет? Сама я его не найду.

Жики не ответила, лишь похлопала ее по руке. Она прижимала Анну к себе, голова молодой женщины покоилась у нее на груди, и поэтому та не могла видеть блестящих глаз старой тангеры, в которых плескалась неутоленная и неутолимая ненависть…

1 октября 2012 года, Лондон

В ту ночь Катрин проснулась от того, что ее будто ударили в грудь. Щурясь от рассеянного света ночника, она пыталась приоткрыть тяжелые веки, и, когда ей это наконец удалось, то увидела обнаженную спину мужа, сидящего на краю кровати, опустив голову на руки. От надломленности его фигуры у Катрин защемило сердце. Ни слова не говоря, она подползла к нему и, обняв за шею, прижалась к широкой спине.

– Что случилось? – целуя его, тихо спросила она.

Он молчал, но положил голову на обхватившие его руки и потерся о них небритой щекой.

– Мне показалось, звонил телефон, – сказала она. Действительно, она слышала сквозь сон, как он разговаривал по телефону.

Что он мог ей сказать? Что ему позвонил Виктор и мрачным голосом сообщил: «Рыков убил Ланского»? У него язык не повернется – ведь она же до сих пор не знает, что Рыков жив, и более того – разгуливает на свободе.

– Почему ты молчишь? – прошептала она.

– Мне придется уехать, родная, – отозвался он. – Завтра. Вернее уже сегодня.

– Куда? – ахнула Катрин. – Да что случилось?

– В Шотландию, – он сочинял быстро, на ходу. – Позвонили из Абердина, там сложный случай с высокопоставленной особой из королевской семьи. Тяжелая черепно-мозговая травма. Местные собирают консилиум. Просили имя не разглашать.

– Возьми меня с собой, – попросила Катрин. – Я никогда не была в Шотландии.

– Нет, – покачал он головой. – Не могу. Просили даже жене не говорить.

– Я могу поехать как частное лицо, – мурлыкала Катрин ему на ухо, – остановлюсь в отеле, буду днем гулять по городу. Ты будешь приходить поздно, уставший, а я тебе буду снимать ботинки и тапочки приносить. Может, не в зубах, конечно… Но тебе все равно будет приятно.

Сергей завел руку за спину, обхватил ее за талию и перетащил к себе на колени. Теперь она сидела, прижимаясь к нему, а он перебирал пальцами ее длинные темные волосы.

– Катрин, это невозможно, – тон его был таков, что Катрин поняла – настаивать бессмысленно. Что-то в его голосе и словах ей не нравилось, а особенно не нравился взгляд – печальный и в то же время полный твердой решимости. Но Катрин знала – он редко бывал категоричен, но если уж сказал «нет» – спорить бесполезно.

– Кто тебе звонил? – спросила она, но он закрыл ее рот поцелуем. «Лучший способ заставить женщину замолчать», – подумала она. Или он подумал? Или оба одновременно?

…Когда, спустя некоторое время, Сергей немного ослабил объятия, то понял – она не стала спокойнее. Напротив, ее сердце тревожно билось под его правой ладонью. «Поразительно, – подумал Сергей, – неужели она чувствует, что случилось нечто ужасное».

– Не скучай без меня, – прошептал он ей в шею. – Я скоро вернусь.

– Да, – прошелестела она в ответ, – вернешься… Но когда?..

– Не знаю, – честно сказал он. – Я не знаю.

«Зато я знаю, – горестно думала Катрин. – Ты не вернешься. Я это чувствую. Кто тебе звонил – почему ты мне не говоришь?».

– Тебе в голову лезет всякая чушь, – он словно услышал ее грустные мысли. – О чем ты думаешь?

– Я думаю, ты неспроста не хочешь меня брать с собой. – проговорила она в подушку. – И звонок тот подозрительный. Кто тебе звонил?

Его рука дрогнула на ее груди.

– Старый знакомый. Сообщил о трагедии. Попросил приехать. Одного.

«Ну, это ж почти правда, – подумал он, – она мне поверит»

Но Катрин различила неуверенность в голосе мужа. Как же противно, когда тебя обманывают.

«Вот и все, – в висок билась отчаянная мысль. – Он нашел себе другую женщину, не такую проблемную, как я. Женщину, которую не мучают ночные кошмары и которой не присылают страшные посылки. Которая не мается от безделья и не тратит впустую деньги. Это она ему звонила – какие могут быть сомнения? И вот он уходит. Наверно, он все еще любит меня, но жить со мной уже невозможно. Поэтому он сейчас так печален и нежен… словно прощается со мной».

– Не знаю, что у тебя в голове, – Булгаков внимательно всматривался в ее обреченное лицо, – но уверен, ты в очередной раз сочиняешь сентиментальный роман с элементами трагедии. Совершенно напрасно.

Катрин не ответила ему, а сама подумала, что ее тошнота по утрам в течение последней недели – наверно, ерунда, а задержка в четыре дня, можно сказать, еще и не задержка, и не следует говорить ему об этом сейчас, дабы не связывать его по рукам и ногам.

– Я провожу тебя на вокзал? – робко спросила она. Что толку рвать себе сердце и омрачать прощание? Все равно ничего изменить нельзя. А молить его остаться ей гордость не позволит. Так хоть проводит его с достоинством. Он не увидит ее слез, а в голосе услышит понимание и прощение. Такой – гордой и красивой – он ее и запомнит.

– Не стоит, – отказался Сергей, – я уеду очень рано, мне еще сумку надо собрать.

– Ну уж сумку тебе я соберу, – возмутилась Катрин, – или это я тоже не в состоянии сделать, по-твоему?

– Ты напрасно сердишься, моя прелестная лентяйка. Если хочешь заняться моими вещами, то давай, вставай и начинай – уже половина шестого, а мне надо выйти из дома в семь, иначе я опоздаю на поезд.

«Eurostar, – лихорадочно соображал Сергей, – надо успеть на 8.54. В клинику позвоню из поезда. Заявление на отпуск пошлю по почте. Все, все рухнуло. Как это могло случиться? Как я допустил? И как его теперь искать? Хотя в Париже Рыкова, скорее, всего уже нет. Думаю, он сам потрясен тем, что сделал. И сбежал куда-нибудь. Но куда? Надо найти этого упыря – иначе я никогда не буду за нее спокоен».

Он не стал звонить Анне, а выйдя из поезда на Gare du Nord, взял такси и отправился на Монмартр. Он даже не пытался подыскать заранее слова, понимая, что невозможно их найти – слова, которые выразят его скорбь и горе. Дверь ему открыла Жики – пару мгновений она смотрела на Сергея, а потом отступила в сторону, позволяя тому войти. Так они и стояли в холле, и только тиканье больших напольных часов нарушало тягостную тишину.

– Как она, Жики? – наконец проговорил он.

Старая дама тяжело вздохнула:

– Проходите, Серж. Сами увидите.

В гостиной Анны не оказалось, и он остановился в растерянности. Следовавшая за ним Жики, потянула его вглубь квартиры, и он оказался у Анны в спальне. Он не сразу заметил ее, сжавшуюся в кресле, накрытую пледом почти с головой. Когда он зашел, она даже не пошевелилась.

– Анна, – позвал он, и когда она не ответила, повторил. – Анна…

Она снова не отозвалась, и тогда он сделал шаг к креслу и потянул за плед.

– Анна, очнись, посмотри на меня.

– Что тебе нужно? – услышал он ее злой голос.

– Я пришел узнать, не могу ли я тебе помочь.

– Нет, – отрезала она. – Мне твоя помощь не нужна.

– Анна, – он опустился перед ней на колено. – Поговори со мной.

– Нам не о чем говорить, – отозвалась она, – я не хочу никого видеть.

– Я ни в чем не виноват перед тобой, – сказал он. Анна не отвечала, и тогда он продолжил: – Тебе надо поесть, хотя бы попытаться…

– Оставь меня, – она по-прежнему не повернулась к нему и не смотрела на него.

Он протянул руку и коснулся ее плеча. Анна брезгливым движением сбросила ее: – Не трогай меня.

– В чем ты меня винишь? – Сергей понимал, что она затоплена горем, но его приводило в искреннее недоумение ее нежелание с ним разговаривать.

– А ты не понимаешь? – она наконец удостоила Сергея взглядом. Он даже отшатнулся – в ее глазах горел испепеляющий гнев. Или ненависть?..

– Что?! – ему стало не по себе. – Почему ты так смотришь на меня?

– Это из-за тебя погиб Антон! – Булгаков еле разобрал ее слова.

– Что ты говоришь? – ему стало страшно.

– Почему вы скрыли от меня, что Рыков жив? Да как вы смели?!

– Это было не только мое решение, – твердо сказал он. – Мы решили вместе – я, Антон, Мигель и Андрей. Все сошлись во мнении, что тебя и Катрин надо поберечь.

– Ненавижу вас! – выдохнула она. – Будьте вы прокляты!

Сергей содрогнулся. Он и не надеялся, конечно, что разговор с Анной будет легким, но совершенно не рассчитывал столкнуться с ее ненавистью. Она винит его в гибели Антона?! Невероятно! Но спорить с ней сейчас – бессмысленно и жестоко. Он беспомощно оглянулся на Жики, и она ответила ему сочувственным кивком головы, но не проронила ни звука. Только показала ему движением тонких, выщипанных в ниточку, бровей на выход и сама направилась прочь. Сергей поднялся с колен и последовал за ней.

В гостиной она показала ему рукой на кресло и села напротив. Горничная принесла чай и неслышно удалилась.

– Was ist das, Jicky?[154]– он говорил по-немецки, помня, что старая дама не дружит с английским языком. – Was soll den das[155]?

– Уже больше суток вот так и сидит, не ест, не пьет. Впрочем, нет, пьет – коньяк. Я не мешаю – пусть хоть так… Это пройдет, она сейчас вне себя от горя.

– Расскажите о смерти Антона, – мрачно попросил Булгаков.

Тангера кратко изложила ему события прошлой страшной ночи. Булгаков выслушал ее, не перебивая.

– Почему Анна винит меня в его смерти? – в его голосе сквозило горькое недоумение.

– Это единственное, что вас волнует? – неприветливо поинтересовалась тангера, но видя его возмущенное лицо, махнула рукой. – Простите меня, юноша… Я за нее сильно переживаю.

– Конечно, – прошептал он, а она продолжала:

– Анна сейчас не в себе, поэтому не способна мыслить здраво. Пройдет немного времени, и она поймет, что вы все хотели ей и ее подруге только добра.

– Но ей нужна помощь сейчас, – не сдавался Булгаков. – Ей нужна поддержка.

– Не от вас, – возразила Жики. – От вас она ничего не примет, не настаивайте. Оставьте ее в покое. Рано или поздно она справится со своим горем и тогда все поймет и простит.

– Что Анна собирается делать дальше? – спросил Сергей. – Она повезет Антона в Москву?

– Я не знаю. Я не говорила с ней с тех пор, как мы вернулись из больницы вчера на рассвете. С той минуты она так и лежит в кресле. А откуда вы узнали, Серж?

– Мне позвонил из Москвы мой друг, он служит в полиции. Он занимался делом Рыкова два года назад, и поэтому ему быстро сообщили.

– А ваша жена? – спросила Жики, и Сергей стал чернее тучи. – Она в курсе?

– Нет, – ответил он. – И, Жики, у меня к вам огромная просьба! Я вас умоляю – максимально оттяните момент, когда Анна соберется звонить Катрин, чтобы сообщить ей о смерти Антона. Катрин очень любила его – такая весть станет для нее жестоким ударом. К тому же она до сих пор не знает, что Рыков жив.

– Как вы безрассудны, – неодобрительно сказала Жики. – Добром это все не кончится, помяните мое слово, Серж. Вы должны были сами сказать вашей жене правду.

– Прошу вас, – он даже сжал ее старческую руку в сильных ладонях, но она с сомнением покачала головой.

– Не знаю, Серж. Я, конечно, попробую, но считаю ваш обман большой ошибкой. Если уж Анна винит вас во всем, то представьте себе реакцию вашей жены.

– Я потом себе это представлю, – мрачно пообещал Булгаков. – А пока мне нужна фора во времени.

– Для чего? – спросила Жики.

– Я еду в Москву, – ответил он и добавил. – Я его там найду и…

– И что? – подняла тангера брови. – И убьете?

– Как получится, – нахмурился он.

– А почему вы решили, что он в Москве?

– Рыков прекрасно понимает, что мы сейчас все соберемся там, – Булгакова кольнуло чувство, что этими словами он вынес приговор – себе, Катрин, Анне. – И он захочет встретиться со всеми нами…

02 октября 2012 года, Париж

Наступила вторая ночь, когда на свете не было Антона. Анна ходила по квартире, натыкаясь на мебель, словно слепая, с неизменным бокалом коньяка в руке, сонная, но не пьяная. Когда Жики пыталась уложить ее спать, она послушно ложилась в постель, но спустя час-полтора вставала, не в состоянии заснуть.

Стоило ей смежить веки, как перед ней вставал образ Антона, каким она его запомнила – когда он на прощание обернулся, чтобы посмотреть на нее. В тот печальный день в Москве, будучи не в силах слушать ее признание в измене, он приказал ей замолчать. Конечно, Антон все понимал – но слышать не хотел. Она вспоминала его несчастные оскорбленные глаза и вливала в себя очередную порцию коньяка – сомнительная анестезия, но на какое-то время наступало облегчение. Когда коньяк обжигал ей горло, то сердце переставало разрываться на части – правда, так ненадолго, что она не успевала передохнуть от этой жестокой боли…

Накануне утром, вернувшись из больницы, Анна набралась мужества и позвонила его родителям в далекую арабскую страну, где те жили среди верблюдов и песков. Слава богу, к телефону подошел Альберт, и она срывающимся голосом рассказала ему о гибели сына – матери не смогла бы… Он уронил «Спасибо» и отключился. Что там творилось – Анна боялась представить. Ближе к вечеру Альберт перезвонил ей и спросил о времени похорон. От этого, казалось бы, простого вопроса Анна разрыдалась, выронила трубку, и объясняться с академиком пришлось Жики – по-французски он говорил скверно, а английского старая дама не знала…

Текли долгие часы, но Анна, совершенно потерявшая счет времени, все еще находилась в туманном забытьи – которое есть ни сон и ни явь, а какой-то спасительный дурман, когда чувства притуплены, а мысли загнаны в угол. К полуночи она отправила Жики спать, уверив ту, что с ней все будет в порядке, но как только за дивой закрылась дверь ее комнаты, Анна снова села в кресло с бокалом коньяка, поджав ноги, и даже не пыталась унять поток слез, заливавший лицо. Так она и сидела, почти неподвижно, время от времени вливая в себя очередную порцию мартеля…

Пробило полночь. Вибрация мобильника в кармане потревожила ее и оторвала от горестных воспоминаний. Она вытащила телефон и уставилась на экран. «Джош», – прочитала она и нажала кнопку ответа.

– Джош…

– Анна, – услышала она теплый голос американца. – Я узнал про вашего мужа. Мои соболезнования.

Она не могла вымолвить ни слова.

– Анна, – позвал американец. – Вы меня слышите?

– Слышу, – еле шевеля губами, прошептала она. – Спасибо, Джош.

– Я в Париже, недалеко от вас. Вы позволите мне зайти?

– Да, – неожиданно для себя сказала Анна, – коньяк будете?

– Составлю вам компанию, – ответил Нантвич, и вскоре, минут через пять-семь Анна уже открывала ему дверь.

– Заходите, – тихо пригласила она.

– Я не помешал?

– Помешали – чему? – спросила она. – Оплакивать Антона? Я все равно плачу – даже если глаза мои сухи…

Джош подошел к консольному столику и налил себе мартеля. Он обхватил бокал ладонью, согревая, и встал напротив дивана, на котором сжалась она, маленькая и несчастная, совсем не похожая на ту красивую, подтянутую женщину, которую он привык видеть.

– Поговорите со мной… – прошептала она. – Я не могу больше разговаривать сама с собой.

– Я готов вас выслушать, – кивнул он, усаживаясь подле. – Говорите. Расскажите мне о нем.

– Я так виновата, – она зажмурилась. – Я так виновата перед ним…

– Виноваты? – он вопросительно поднял брови. – В чем вы…

– Да бросьте! – с горечью оборвала его Анна. – Наверняка Катрин рассказала вам про мою измену.

Помедлив пару мгновений, Джош лениво наклонил голову. И все же не сказал ни да, ни нет.

– Конечно, рассказала, – усмехнулась Анна через силу. – Я даже знаю, когда. Когда вы ее на лодке катали. Так?

– Допустим, – кивнул Джош.

– Какая теперь разница, – она глотнула мартеля, и, сделав паузу, снова заговорила: – Антон – моя первая любовь. И последняя. Я влюбилась в него сразу, на приеме в честь открытия какой-то выставки, которую спонсировал его холдинг. У меня и мужчин до него не было. Я принца ждала. И дождалась…

… – Госпожа Королева, позвольте вам представить Антона Ланского, – куратор выставки подвел к ней молодого человека в сером костюме – светловолосого, светлоглазого, на чистый лоб которого спускалась белокурая прядь. В руке он держал низкий бокал, в котором плескалось немного виски, но прикладывался к нему крайне редко и, казалось, только смачивал губы темной жидкостью.

– Анна Королева – восходящая звезда российского балета, – сказал куратор и куда-то исчез, оставив их вдвоем.

Молодой человек смущенно молчал.

– А какое вы имеете отношение к выставке? – спросила Анна, чтобы хоть что-то сказать.

– Я юрист спонсора, – пробормотал Антон. – А вы?

– Что – я? – удивилась Анна. – Я не юрист…

– Это я уже понял, вы балерина.

Анна кивнула.

– И как вы сюда попали?

– Меня пригласили, – уклончиво ответила Анна. На самом деле ее притащил сюда Борис – ее партнер, большой любитель модных тусовок. Анна же чувствовала себя неуютно – ей не нравились абстрактные картины и скульптуры, оскорблявшие ее эстетическое чувство, не нравились пугающие дикие инсталляции, не нравились люди, которые ее окружали: большинство из них – такие же неестественные, как и так называемое «искусство», вычурные и фрикоподобные. Боренька уже куда-то испарился с очередной пассией, бросив Анну скучать в одиночестве. И вот – перед ней стоит молодой мужчина, который явно не знает о чем с ней, балетной девочкой, говорить. Ведь совершенно очевидно, что между ними нет и не может быть ничего общего – юрист и балерина… дельфин и русалка… пастушка и трубочист…

– Вам не кажется, мы тут с вами лишние? – он словно услышал ее мысли. Анна улыбнулась. Она, сама не понимая почему, почувствовала сильнейшее волнение и, дабы унять его, отпила шампанское из бокала.

– Так я не одинока? – улыбнулась она. – Чувствую себя не в своей тарелке.

– Меня зовут Антон, – поклонился он, и запоздало поцеловал ей руку. Он на мгновение задержал ее пальцы в ладони. Ей показалось, он хочет еще что-то добавить, но в следующий момент ее окликнули, и она отвлеклась. Увидев вдалеке Бориса, который махал ей рукой, она попыталась жестами объяснить ему, что занята и не может подойти. А когда повернулась опять к Антону, он уже разговаривал с какой-то сухопарой дамой в строгом деловом костюме и с бейджиком на лацкане – видимо, с кем-то из устроителей этой непристойности, нагло окрещенной выставкой. Анна сделала шаг назад, и толпа быстро ее оттеснила.

– Он уехал с того приема, даже не попрощавшись. А я только имя его запомнила и глаза – у него такие красивые глаза! Стала принимать приглашения на всякие светские сборища, чего раньше не делала, все Антона надеялась встретить. Но его нигде не было.

– И как же?.. – спросил Джош.

Анна улыбнулась воспоминаниям:

– Однажды он мне позвонил, я даже поверить не могла, что это он. Антон долго и путано пытался объяснить, кто он такой. Я его слушала и думала, что вот-вот расплачусь от счастья в трубку, и это будет стыдно. Подумает, я дура провинциальная.

– Он не мог так о вас подумать, – улыбнулся Нантвич.

– Но я-то этого не знала. И ничего другого не придумала, как пригласить его на спектакль. Это оказался «Дон Кихот».

– А вы – Китри…

– Да. А я – Китри… И вот, в конце, на поклоне я увидела Антона с каким-то совершенно немыслимым букетом – я с тех пор ни разу такого не видела. Он принес лиловые розы – сто одну штуку, представляете? Я так испугалась…

– Чего вы испугались?

– Испугалась, что я для него – развлечение на час, на день, на месяц… Он вручил мне цветы и исчез. Я ждала, что он придет в гримерку – у нас часто так поклонники поступают, особенно богатые. Но он не пришел. Я ждала, а он все не шел. А я ждала. Потом схватила телефон и принялась ему звонить – еле нашла его номер в памяти – руки тряслись от страха… Если б я могла только представить, что его не станет всего через шесть лет – и все из-за меня. Он погиб из-за меня.

– Вы неправы, – возразил Джош. – Он погиб как настоящий мужчина, защищая свою женщину. Он вас любил.

– И я его любила. Рада, что успела сказать ему это… перед тем, как он умер. Джош Нантвич положил руку ей на плечо:

– Не плачьте. Он бы не хотел, чтоб вы плакали…

– С вами тепло, Джош, – откликнулась Анна. – Тепло и не страшно. Я понимаю Катрин.

– Катрин? – он убрал ладонь и с недоумением прищурился на Анну. – Что вы понимаете? Ваша подруга уехала, не дав мне шанса проститься с ней. Даже на звонки мои не отвечала…

– Не обижайтесь на нее, – Анна вздохнула. – Она испугалась.

– Испугалась? Чего она испугалась?

– Не «чего», а «кого». Как это кого? Вас. И себя, наверно. Она ведь приходила к вам тогда? На следующий день после пикника? Мы ждали ее к чаю.

Джош поколебался мгновение.

– Да, она зашла ко мне. Но между нами ничего не было – просто какой-то япошка облил ее вином в ресторане, и мы чистили ее юбку… Всего-навсего. Она мне весьма доступно объяснила, что любит мужа и изменять ему не собирается.

– Да, она любит Сержа. И все же вы ей нравитесь, – грустно сказала Анна. – Я ее знаю давно, меня ей не провести.

– Нет, Анна, нет. Дело не в ее муже… Я уверен, она все еще не может забыть свою первую любовь.

– Орлова? – несмотря на то, что Анна была на грани нервного срыва, она не смогла сдержать возглас удивления. – Джош, между ними давно все кончено. Это мало что меняет для вас лично, но Катрин уже совсем не заботит Андрей Орлов.

Джош мрачно уставился в бокал, а потом махнул его одним глотком.

– Если это так, то все еще хуже, чем я думал. Мне не следовало смущать ее покой.

– Я ее понимаю, – кивнула Анна. – Я сама прошла через это. Я изменила любимому человеку ради прихоти, минутной слабости и сделала несчастными всех вокруг… Даже того, с кем изменила.

– Вы говорите о Мигеле Кортесе? – спросил Джош, плеснув себе еще мартеля.

– Да, – кивнула Анна. – И теперь, по иронии судьбы, он единственный, кто сможет удержать меня на плаву…

– Вы собираетесь его позвать?

– Это было последнее желание Антона, – как только она произнесла его имя, как спазмы снова сжали ее горло, и она пригнулась к коленям, скрученная пароксизмом рыданий.

– Вы успели с ним поговорить?

– Да, – она закрыла лицо руками, и теперь ее голос звучал приглушенно.

– Что он вам сказал? – спросил Джош. – Простите, что спрашиваю.

– Именно вы имеете право спрашивать. Он сказал… он сказал…

– Да?

– Что его убил Рыков, – силы оставили ее, и она замолчала. Нантвич поднялся с кресла и подошел к окну. С холма открывался залитый огнями Париж – такой с виду беззаботный и легкомысленный.

– Значит, все же Рыков, – скрипнул он зубами. – Понятно.

– Вы знали, что он жив?! – до Анны только сейчас дошло. – Знали все это время?!

Джош неохотно кивнул:

– Конечно, знал. Узнал еще в Вашингтоне. А потом, когда общался с майором Глинским по телефону, он попросил меня, чтобы я не говорил ни вам, ни Катрин. Без особой нужды. И мягко так намекнул, что если я не буду покладистым и сговорчивым в отношении вас, то информацией ему будет делиться лень.

– Почему? – потрясенно спросила Анна. – Как можно так с нами поступать? Мы что – не люди?

– Это не моя идея. Если б решал я – я бы вам сказал правду. Вы больше, чем кто бы то ни было, имели право знать. Всех поставили в известность, я так понимаю – и вашего мужа, и мужа Катрин, и Кортеса… и этого, как там его – l’enfant terrible…[156]

– Орлова… – машинально проговорила Анна.

– Да, да, – кивнул Нантвич, – Орлова…

– И вы, Джош, тоже хороши, – голос Анны зазвенел от возмущения. – Вы же могли сказать – хотя бы Катрин. Или вы тоже решили поиграть в какую-то свою игру для мальчиков?

– Я вас не понимаю, – сощурил светло-карие глаза Джош.

– Все вы понимаете… – Анна старалась, чтобы ее голос звучал твердо, хотя в груди ее разгорался пожар гнева. – Вы пытались вытянуть из Катрин сведения о Рыкове, а сами не сказали ей ни слова правды. Господи, мужчины, – она всплеснула руками. – Все вы одинаковы! От чего вы решили нас с Катрин защищать? От кого? От вас самих?..

Не в силах более сдерживаться, она снова плакала.

– Если б только, – еле разобрал он. – Если б только я знала… Если б они мне только сказали…

– Что бы это изменило?

– Все, – почти простонала она. – Я бы никогда не допустила, чтоб Антон так рисковал собой. Я бы позвонила ему… Я бы позвала его… Мы были бы вместе, и он бы не погиб. Ну почему нам не сказали, что этот мерзавец жив?! – она почти кричала, насколько ей позволял кричать осипший от рыданий голос.

Джош присел перед ней и накрыл ладонью ее судорожно сжатые в замок пальцы.

– Простите меня… Мне самому не нравилось скрывать от вас правду. Не следовало мне идти у них на поводу. Но теперь вам надо ехать в Москву. Вы похороните его на родине?

– Да… – прорыдала она. – Уверена, он хотел бы вернуться домой… Только наверно, его долго не отдадут. Французская полиция – самая медлительная в мире.

– Я постараюсь помочь, – он погладил ее по голове. – Попробую поговорить кое с кем в Сюрте, чтобы они… Кто на Орфевр ведет дело?

– Инспектор Барбье, – икая от слез, пробормотала Анна.

– Не плачьте, – Джош провел рукой по ее светлым волосам и повторил. – Я постараюсь помочь.

Он опустился на диван рядом с Анной и взял ее ладонь. В комнате было тихо, как на кладбище – только тиканье часов нарушало тишину.

– Вы созваниваетесь с вашей подругой? – спросил он, но она не ответила, а только кивнула головой, глядя куда-то в сторону.

– Передайте ей… передайте ей, что я… хотя, впрочем, никому это не нужно, – Джош отпустил руку Анны. – Где у вас кухня?

Анна неопределенно кивнула куда-то в сторону. Он поднялся с дивана и вышел. Анне показалось, что он отсутствовал минуты три. Вскоре Джош снова появился на пороге гостиной, со стаканом воды в руке. Он протянул ей стакан, и она послушно выпила воду – в горле пересохло от слез. Но как только она сделала последний глоток, как сознание ее помутилось, очертания окружающих предметов поплыли, и словно из подземелья она услышала голос Джоша: «Вам надо отдохнуть, Анна». Его печальные ореховые глаза было последнее, что она видела.

… Джош поднял ее, почти невесомую, на руки, и отнес в комнату. Опустив на кровать, накрыл одеялом и погасил свет. Вынул из кармана блокнот, вырвал страницу, написал на ней несколько слов по-французски и, оставив на столе в гостиной, вышел, захлопнув за собой дверь…

«Дорогая Жики.

Я дал Анне американское снотворное – две таблетки. Она проспит сутки. Может, чуть больше. Ей нужно восстановиться. Не будите ее, с ней все будет в порядке. Джош Нантвич»

03 октября 2012 года, Париж

Рыков оказался прав. Забастовка продлилась три дня – как он мог знать? Айтишник проклятый. Наконец сообщение с остальной Европой восстановилось, и пора было выполнять наглое требование Рыкова. Он больше не мог тянуть время.

На Северном вокзале Мигель слонялся по огромному залу, не зная, куда себя деть в ожидании поезда, до которого оставалось полтора часа. Наконец, увидев кофейню, вид которой не внушал особого отвращения, в отличие от других вокзальных заведений, он зашел внутрь и уселся в самом дальнем углу, махнув официанту рукой. Тот подошел вразвалочку, особо не торопясь. «Кофе и пятьдесят грамм коньяка», – буркнул Мигель, отмахнувшись от предложенного меню.

Пока ему готовили кофе – так долго, словно за зернами посылать пришлось если не в Бразилию, то уж в Эфиопию наверняка – он придвинул к себе газету, валявшуюся на столе. Газету сложили кое-как – что безумно его раздражало. Он побрезговал ее разворачивать и просто взглянул на страницу, которую ему было видно. Чушь какая-то. Крупный чиновник трахнул горничную в роскошном отеле на Вандомской площади. Или пытался. Или не горничную. На хрен она ему сдалась, эта горничная – на редкость страшная негритянка…

Еще заметка в уголовной хронике – убийство на площади Вогезов. Огнестрельное ранение со смертельным исходом. Русский. Имени нет. Поди, мафиози друг друга мочат… Разыскивают байкера. Наверно, хулиганство.

«Коньяк и кофе», – услышал он мужской голос, который ему показался знакомым. Ну и ну… Мигель чуть повернул голову в сторону говорящего и увидел чеканный римский профиль своего бывшего друга – Сержа Булгакова. Но почему, собственно, бывшего? Они не ссорились, делить им нечего… Хотя – наверняка Катрин рассказала ему, как он, Мигель, унизил ее. Да, конечно, можно сказать, бывшего друга. Ну, значит, так тому и быть. Он отвернулся. Остается надеяться, что Булгаков его не заметит.

Мигель услышал звонок мобильного и снова голос Сержа, уже по-русски…

– Да, Виктор, привет…

Ага, это должно быть, его дружок-полицай! Мигель был злопамятен и не забыл оскорбительной иронии в голосе Глинского, когда тот его допрашивал.

– Я зашел к Анне, – говорил Булгаков. – Она даже говорить со мной не захотела… Винит во всем меня.

Любопытно, в чем винит Анна Сержа. Уж не в ужасной ли трагедии, которая с ней случилась? Мигель прислушивался со все нарастающим интересом. Глинский что-то ответил Сержу, на что Булгаков рявкнул:

– Нет. Это решено! Я еду в Москву. Он, скорее всего, уже там. Нет, Катрин останется в Лондоне. Я ей запретил уезжать, а сам сказал, что еду в Шотландию по делам. Конечно, узнает – убьет. Но лучше пусть так.

Виктор что-то ему отвечал, и видимо, Булгакову не очень его речи нравились, так как он попытался несколько раз его прервать, но не получилось. Ему пришлось дослушать своего собеседника, и только после этого Булгаков сказал:

– Мне следовало ехать в Париж, еще когда эта сволочь прислала Катрин ту рубашку из шелка – бросать все и ехать его искать. Проклятие…

Последняя фраза понравилась Мигелю больше всего. Одним этим можно будет разнести в прах всю ее возмутительную уверенность в себе. Тем временем, Булгаков закончил разговор:

– Да, прилечу – позвоню.

Вот, значит, как. Любопытно. По какой-то причине Анна не пожелала общаться с Булгаковым – наверняка узнала, что Антон и Серж обманывали ее так долго. Его, Мигеля, винить в этом невозможно – она сама не пожелала общаться с ним, мучимая напрасной виной. Но выясняются интересные вещи. Булгакова в Лондоне не будет, что крайне облегчает задачу. Если сказать Катрин, что ее муж ей солгал и не в какой он не Шотландии… Да нет. Скорее всего, ей плевать, где он. Все же Серж идиот – как он мог жениться на этой двуличной стерве?..

Вариант второй. Если Рыков отправился в Москву, значит, он поехал туда, чтобы окончательно свести счеты с Орловым. А вот на этот крючок ее вполне можно зацепить. Да так, что вырывать его она будет с кровью. Да заодно Булгакову продемонстрировать, что собой представляет его прекрасная дама. Отлично. Тем более, что за ним, Мигелем, давний долг – и этот долг настало время отдать. Как же это было?.. И как много времени прошло – ровно девятнадцать лет…

4 октября 1993 года, Москва

– Сюда, сюда! – Булгаков услышал высокий юношеский голос и машинально повернул голову в ту сторону, откуда доносился крик.

А доносился он из-за военного грузовика, полного мужчин в гражданской одежде, вооруженных алюминиевыми щитами, резиновыми дубинками и металлическими палками – словом, всем, что можно было отнять у обращенных в бегство омоновцев. Но у одного из них на плече красовался «калаш», и от того выглядел он горделиво и грозно.

Наконец, Булгаков увидел, кто его звал – невысокий молодой парень, черноволосый и черноглазый, в темно-зеленом свитере с вывязанным белым орнаментом. В правой руке парень сжимал кусок металлической арматуры и, казалось, готовился тоже запрыгнуть в грузовик. Пока же он только курил, вернее, докуривал. Булгаков махнул рукой Олегу, который, прижавшись к стене дома, в растерянности оглядывался по сторонам – мимо них то и дело свистели пули, и только чудом еще ни одна не задела никого из них.

– Черт, – произнес Олег, – Серж, давай сваливать отсюда…

– Да, уходим, – кивнул Булгаков, – сейчас только узнаем, что этому чернявому нужно…

Короткими перебежками они подобрались к грузовику и спрятались за него. Они оказались рядом с черноглазым, который уже докурил и натягивал на руку перчатку. Теперь они заметили, что правый висок парня заклеен пластырем, потемневшим от сукровицы и уличной пыли.

– Поехали с нами, – он улыбнулся.

– Куда? – хмуро спросил Сергей.

– В «Останкино». К телецентру, – черноглазый снова сверкнул азартной улыбкой.

– Это еще зачем? – Рыков смотрел на него, как на умалишенного.

– Как – зачем? – удивился парень. – В свободной стране должно быть свободное телевидение.

– Ты совсем ку-ку или притворяешься? – не удержался Булгаков от презрительной усмешки. – Эти уроды манипулируют вами, как хотят.

– Ты что, за президента?.. – насупился парень. – За этого вора?

– Вор у вора дубинку украл, – усмехнулся Рыков. – Еще не хватало жизнью своей рисковать из-за этих гадов.

– А ради чего стоит рисковать жизнью? Если не ради свободы – тогда ради чего? – лицо черноглазого потемнело.

– Свобода в данном случае – не при чем, – Булгаков покачал головой. – Вы марионетки. Пристрелят тебя – ни за что, ни про что…

– Вы трусы! – запальчиво воскликнул юноша. – Просто трусы! Идите отсюда…

– Да, уже уходим, – пожал плечами Сергей. – Аккуратнее там, Гаврош, мать твою…

Парень вывернул из-за грузовика и стал подтягиваться на бортик кузова. Сильные руки мужчин уже тянулись, чтобы помочь ему, но в этот момент что-то свистнуло совсем близко, и парень повис, из последних сил цепляясь за тех, кто пытался его затащить в кузов. Грузовик тронулся и он, не в силах удержаться, опустился на асфальт, лицом вниз. На его спине виднелось отверстие, а зеленый свитер темнел на глазах, окрашиваясь в бурый цвет. А грузовик уехал – «товарищи по оружию» даже и не подумали помочь мальчику – свобода звала их на бой…

– Он ранен? – повернулся Рыков к Сергею.

Тот склонился над парнем:

– Эй, ты жив?

Раненый прохрипел что-то, но Булгаков не смог разобрать его слов. Черт, и что теперь делать?

– Надо скорую вызывать, – сказал Олег.

– Как же, дождешься сейчас скорой, – хмыкнул Сергей с досадой. – Надо хватать партизана и самим убираться отсюда, пока нас всех не перестреляли…

– А куда? – спросил Олег. – Его в больницу надо везти.

– Здесь рядом военный госпиталь, – вспомнил Булгаков. – Дотащим?

– Без проблем, – кивнул Олег, и они подхватили мальчишку под руки. Но у лестницы, ведущей в Кривоарбатский переулок, их остановил военный патруль. «Переулок простреливается снайпером, – капитан был неумолим. – Схлопочете по пуле каждый, как только сойдете с последней ступеньки».

– Ну, и что делать? – Сергей задал вопрос в воздух, так как капитан уже повернулся к ним спиной и что-то обсуждал с одним из подчиненных.

– У меня через дорогу приятель живет, – Олег кивнул на противоположную сторону проспекта Калинина. – Вон там, около книжного магазина.

– А он дома? – спросил Булгаков, но, в общем-то, вопрос был бессмысленный. Даже если дома друга нет – альтернативы у них тоже нет – не бросать же этого ненормального борца за свободу здесь, посреди улицы. И не тащить же его на себе в больницу, а ближайшая больница здесь – родильный дом Грауэрмана, и не факт, что их туда пустят. Снова подхватив парня с двух сторон, они поволокли его к подземному переходу, молясь, чтобы шальная пуля больше никого из них не задела.

В тот день рядом с каждым из них летел ангел-хранитель – они благополучно добрались до дома, в цоколе которого располагался знаменитый на всю Москву ювелирный магазин. Поднявшись на десятый этаж, Олег позвонил в квартиру. Несколько минут никто не открывал, и они уже было решили, что дома никого нет, и им придется сидеть под дверью с истекающим кровью мальчишкой. Но наконец послышались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина средних лет, в очках, в уютном фланелевом халате.

– Олег? – удивился он. – Что случилось? Кто это? – кивнул он на Булгакова и на повисшего у того на плече, почти потерявшего сознание, черноволосого парня.

– Юрий Александрович, простите, у нас другого выхода нет, – выпалил Олег, и Сергей заволок раненого через порог, почти оттолкнув в сторону открывшего им. – Андрюха дома?

– Дома, – безнадежно ответил Юрий Александрович и крикнул куда-то в глубину квартиры. – Андрей, Олег пришел… сотоварищи…

На его голос в коридоре появилась женщина, темноволосая, тоже закутанная в халат, и, как показалось Булгакову, недовольная. Хотя чего удивляться, собственно – воскресенье, на улице – черт те что, а тут еще в дом притащили окровавленного мальчика. Красота, да и только.

– Что происходит? – сердито спросила она. – Олег, ты с ума сошел?

– Простите, Валерия Дмитриевна, – отозвался Олег и поволок раненого в гостиную. Как видно, он часто бывал в этом доме и прекрасно здесь ориентировался.

– Куда! – завопила женщина. – Из него же кровища хлещет! Ты мне всю мебель перепачкаешь!

Но было поздно. Булгаков и Рыков внесли парня в гостиную и не без облегчения опустили его на пол – прямо на дорогой ковер. Сначала хотели на диван, но потом Булгаков передумал: – Нет, давай на пол.

А на диване, развалившись, сидел парень, лениво щелкая пультом телевизора – прекрасного телевизора с огромным экраном – Булгаков таких сроду не видел. Он не прервал своего занятия и после появления этого сомнительного трио, только заинтересованно вытянул шею, чтобы получше разглядеть, кого они там притащили.

– Ого! – он ухмыльнулся. – Где это его так?

– Да здесь у вас, на Калининском, – ответил Олег. – Собирался на штурм Останкино ехать. Герой. Да только пуля – дура… Нашла своего героя.

Излив таким образом иронию, он обратился к сидящему на диване парню:

– Орлов, может, оторвешь свою задницу от дивана и поможешь?

– Да пжалста, – Орлов поднялся. – Что делать-то?

– Ножницы принеси, – буркнул Булгаков. – Надо ему одежду разрезать.

– Я что, ранен? – юноша вдруг открыл затуманенные глаза. – Черт, как больно…

– Тебя как зовут, герой войны? – спросил Олег, склонившись к нему.

– Мигель Кортес де Сильва и Эстебес, – парень говорил с трудом, но имя свое озвучил четко, и с очевидной гордостью.

– Бинты, вата, что есть? Перекись водорода? – Булгаков повернулся к Орлову, который уже стоял рядом и протягивал ножницы. – Слава богу, навылет.

– Так я ранен? – не унимался Мигель. – Круто. Черт, только больно очень.

– Теперь тебя наградят, – пообещал Булгаков. – За боевые заслуги.

– Нет, за храбрость, – добавил Олег. – Посмертно.

Орлов принес несколько упаковок с бинтами и ватой и пузырек с перекисью. Булгаков тем временем поднялся с ковра и выпрямился во весь богатырский рост:

– Отведи меня в ванную. Руки помыть надо.

В коридоре они опять столкнулись с Валерией Дмитриевной, неодобрительно сверлившей взглядом Булгакова и сына.

– Я все же хотела бы знать, сколько это безобразие будет продолжаться? – спросила она.

– Я не знаю, – ответил Булгаков. – Надо вызвать скорую, но когда она приедет и приедет ли вообще… Там сейчас такое творится…

Скорая приехала спустя четыре часа. Врач одобрительно осмотрел повязку, сделанную Сергеем, и, похлопал того по плечу:

– Браво, коллега, я бы не сделал лучше. Какой курс?

– Второй, – покраснел польщенный Сергей.

Врач удивленно проворчал:

– Да-а, коллега… да… Да-алеко пойдете…

…Итак, пришло время отдавать долги. И не только Сержу. Его так называемая жена – наконец-то он расквитается и с ней. Мигель не испытывал ни малейших угрызений совести из-за того, что собственными руками толкнет подругу юности в пропасть. Он сам с удивлением вспоминал то недалекое, в общем-то, время, когда она ему нравилась – пылкая гордая красавица. Нет, влюблен он в нее никогда не был – но какого нормального мужчину, скажите, не зацепили бы эти бездонные очи, великолепные волосы, осиная талия и высокая грудь? Конечно, она ему нравилась. Но однажды от этого чувства не осталось и следа – его заменила полная противоположность – ненависть и презрение, и теперь даже то, что Катрин сама еле выжила в той ужасной истории, не могло ее оправдать в его глазах. Да, она все еще была очень хороша – он видел Катрин мельком перед ее отъездом в Лондон – даже более хороша, чем когда-либо, да как она смела так сиять после всего, что случилось со всеми ними, а прежде всего с Анной! Он настолько ненавидел ее, что у него сбивалось дыхание.

Он отправит ее в Москву, он даже, пожалуй, рад, что Рыков облек его этим поручением. И пусть тот ее растерзает там – туда ей и дорога! А Булгаков – что ж, переживет. Скорее всего, забудет он ее быстро, а она сама даст ему повод особо не расстраиваться из-за своей смерти. Что же, Серж, счастливого пути…

Мигель бросил на столик десять евро и быстро покинул кафе.

03 октября 2012 года, Лондон

Прошло два дня после отъезда Булгакова. Катрин бродила по дому, не зная, куда себя деть, мешая Тересе заниматься домашними делами. Наконец, импульсивная пуэрториканка вышла из себя:

– Почему бы вам не пройтись, мэм? Мне надо уборкой заняться, а вы мне мешаете.

Катрин сначала рассердилась и уже открыла было рот, чтобы отчитать нахалку, но потом быстро рот захлопнула, надела удобные туфли, любимую узкую юбку, легкий плащ и отправилась в Мэйфэр по магазинам. Шопинг только вышел какой-то вялый. Как Катрин не старалась отвлечься от грустных мыслей о муже, ничего у нее не вышло. Она бесцельно слонялась по бутикам, снимала со стоек плечики с одеждой, возилась в примерочных, придирчиво разглядывала себя в зеркало, но все кончалось тем, что она говорила себе, что Сержу эта юбка (платье, блузка, ночная рубашка) не понравится и с досадой оставляла одежду в кабинке.

Домой возвращаться не хотелось, и, сев в такси, Катрин поехала в Harrods[157]. Там в отчаянии она купила себе дорогущие туфли, давно облюбованные, пару перчаток Сергею и набор серебряных колец для салфеток. Около двух часов она с трудом нашла свободный столик в одном из кафе вблизи универмага – время ланча еще не закончилось, и местные клерки оккупировали все близлежащие забегаловки. Но, наконец, Катрин с наслаждением вытянула уставшие от долгого хождения по магазинам ноги и кивнула подошедшему официанту: «Чай и яблочный пирог». Вскоре заказ стоял перед нею, она взяла в руку горячую чашку и поднесла к губам…

– Не обожгись, принцесса, – услышала она резкий голос. Разумеется, горячий чай выплеснулся прямо ей на колени, открытые узкой юбкой. Она подняла взгляд. Если б она успела откусить от пирога, то наверняка бы подавилась.

– Ты?! – Катрин не могла поверить глазам. Но факт оставался фактом – перед ней стоял Мигель Кортес собственной персоной.

– Удивлена, принцесса? – он наклонился поцеловать ее. Потрясенная Катрин даже не сделала попытки уклониться от его поцелуя. Впрочем, поцелуем это можно было назвать с натяжкой – он просто коснулся ее щеки холодными и сухими губами.

– Да, вижу, удивлена, – удовлетворенно констатировал Мигель. – Ты не пригласишь меня присесть, моя прелесть?

– Я… О да… – пробормотала Катрин, кашлянув, повторила. – Да.

Она смахнула салфеткой чай с колен. Через тончайшую паутинку чулок виднелись красные пятна на коже – она все-таки обожглась.

– Да – да? Или да – нет? – Мигель сел напротив нее, махнув рукой официанту.

– Ты что, следил за мной? – в шоке проговорила Катрин, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Леди чрезвычайно проницательна, – кивнул Мигель. – Я уже устал бегать за тобой по магазинам. Какого черта ты поперлась в Harrods?

– Забыла у тебя спросить, – она хотела осадить его, но голос сорвался, и у нее вырвалось невнятное шипение. Чисто змея.

– И напрасно, моя дражайшая гадюка. Я ходил за тобой по магазинам, что изрядно начало мне надоедать. Не успел тебя перехватить перед тем, как ты села в такси.

– Что за чушь! – Катрин начала заводиться. – Не станешь же ты утверждать, что у тебя нет другого занятия, кроме как преследовать меня! Наверняка у тебя или переговоры, или еще что-нибудь в этом духе, – она начала демонстративно запихивать в себя яблочный пирог. Пай, однако, с трудом лез в горло. Она еле справилась с парой маленьких кусочков и в раздражении бросила вилочку на тарелку. – Может, тебе стоит вернуться к делам?..

– Ошибаешься, принцесса, – Мигель одним махом выпил полпинты холодного пива. Неторопливо разминая сигарету, он задумчиво смотрел на Катрин.

– Здесь не курят, – сухо произнесла она.

– Я в курсе, – кивнул Мигель, но сигарету не убрал, а продолжал теребить ее пальцами при явном неодобрении официанта.

– Великолепно выглядишь, – он беззастенчиво оглядывал ее с головы до ног, особенно задержав взгляд на ее коленях. – Все тебе нипочем.

Это высказывание прозвучало как что угодно, но только в последнюю очередь – как комплимент. Она полоснула его злым взглядом. Мигеля ее злость совершенно не смутила, напротив, ему нравилось держать ее в напряжении.

– Мне необходимо поговорить с тобой, – наконец процедил он, – но нам лучше перенести беседу к тебе домой.

– Это неудобно, – отрезала Катрин и продолжила. – Сержа сейчас нет и…

– Я знаю, что Сержа нет, – он не спускал с нее внимательных глаз.

– Он в Абердине, – объявила Катрин, – И вернется нескоро. Я не хочу, чтобы горничная…

– Сначала он был в Париже. А теперь уехал в Москву, – перебил ее Мигель, – и действительно, вернется нескоро. Если вообще вернется. Все пришло к своему логическому концу.

– О чем ты? – в панике ахнула Катрин.

Мигель презрительно усмехнулся.

– А ты, полагала, принцесса, что тебе удастся до бесконечности морочить ему голову?..

Несколько мгновений она смотрела на своего смуглого собеседника, а потом, не сказав ни слова, достала из сумочки пятифунтовую бумажку, схватила покупки и, по дороге всучив деньги официанту, выскочила из кафе. «Мерзавец, мерзавец, – повторяла она вполголоса, – нет, ну какой же мерзавец!» Она быстро шла, почти бежала по Кингсбридж, задыхаясь от негодования. «Когда уже он оставит меня в покое, – бормотала она. – Видеть его не могу»

Однако, он нагнал ее через минуту и схватил за локоть. Не церемонясь, жесткими пальцами.

– Оставь меня! – в ее тихом голосе явственно прозвучала угроза.

– Катрин! – потребовал он. – Выслушай меня! Ты должна! Иначе…

– Проблемы, мэм? – невозмутимый «бобби» возник тут как тут и строго смотрел на Мигеля – явно подозрительного иностранца.

Катрин благодарно взглянула на него – все же английская полиция всегда на высоте, но Мигель моментально отпустил ее руку и, быстро повернувшись, пошел прочь.

– Если вы настаиваете, я могу задержать его, мэм, – полицейский с сомнением посмотрел вслед быстро удалявшемуся Мигелю.

У Катрин мелькнула мстительная мысль, но она, тряхнув головой, улыбнулась.

– Благодарю вас. Не стоит. Это мой знакомый. У него не все дома… Вообразил себе невесть что, – и она, кивнув полицейскому, отправилась домой. Она побоялась спускаться в метро – наверняка Мигель ждет ее там и, поэтому, забравшись на второй этаж дабл-дэка[158], внимательно смотрела вниз всю дорогу, опасаясь, что тот следит за ней. На самом деле, все ее старания гроша ломаного не стоили, потому что, когда Катрин подошла к своему дому на Куинс-гейт, первый, кого она увидела, был Мигель, который, подпирая фонарь, терпеливо ожидал ее возвращения.

– Успокоилась? – в его голосе не было насмешки, и это спасло его от гнева Катрин. – Теперь мы можем поговорить?

– Ты хочешь сказать, – она мрачно смерила его взглядом, – что притащился сюда только для того, чтобы поговорить со мной?

– Именно так, – кивнул он. – Не сказал бы, что притащился по своей воле, но факт остается фактом…

– Довольно, – она достала ключи из сумочки и на мгновение представила себе реакцию Булгакова на появление нежданного и, чего греха таить, нежеланного гостя, но потом с грустью вспомнила, что Сергея нет. – Ладно, проходи. Можешь попрактиковаться в испанском с горничной…

– Делать мне больше нечего, – высокомерно процедил Мигель. – Кроме как с прислугой твоей болтать…

– Хорошо устроилась, – сказал он по-испански, войдя в квартиру. В глазах Тересы, вышедшей ее встречать, застыл вопрос: что это такое – выпроводила леди, чтоб та под ногами не мешалась, а та вернулась не одна, с ней мужчина, да еще Spaniard[159] да еще такой красавчик… ¡Qué sayez![160] Та еще штучка ее хозяйка… Но, подавив законное любопытство, она взглянула на Катрин.

– Кофе, мэм?

Катрин кивнула, а потом махнула в сторону кресла:

– Можешь сесть.

Последнее, разумеется, относилось к Мигелю. Он опустился в глубокое кресло, обитое плюшем, не ощущая при этом ни малейшей неловкости, чего нельзя было сказать о Катрин. Принимая во внимание обстоятельства, при которых они виделись в последний раз – обстоятельства весьма щекотливые – она не могла не чувствовать себя скованно. Еще больше Катрин смущало то, как он, не отрываясь, ощупывал ее глазами – раздевающий взгляд, всегда повергавший ее в смятение, даже в лучшие времена их отношений, когда они еще были друзьями. А уж теперь это вовсе отдавало каким-то извращением, учитывая его нескрываемую неприязнь к ней.

– Итак, я жду, – Катрин, избегала смотреть на него – она до сих пор не могла избавиться от чувства неловкости. – Говори, что хотел, и уходи. И учти – я заранее не верю ни одному твоему слову.

– Не очень-то ты любезна.

Как ей знакома эта усмешка! Его губы кривились, словно испанец разжевал зеленый лимон.

– Я не любезна, – согласилась Катрин. – Но готова тебя выслушать – если, конечно, ты не начнешь снова рвать на мне одежду…

– Не надейся… Собственно, я не совсем себе представляю, с чего начать, – он, наконец, поймал ее взгляд и уже старался не отпускать его. – Пожалуй, стоит сразу выложить тебе все без обиняков!

– Пусть будет без обиняков, – кивнула она. – Так гораздо лучше.

– У меня для тебя новость. Надеюсь, она тебя порадует, может, даже доставит удовольствие…

– Не твоя забота – мое удовольствие, – с раздражением ответила она. – Говори!

– Рыков жив, – сладким голосом проговорил Мигель, с улыбкой ожидая ее реакции. – И он на свободе.

Катрин показалось, что он произнес фразу на каком-то иностранном языке, в котором она ни бум-бум – скажем, по-японски. Она приложила руку ко лбу.

– Ты меня поняла? – озадаченно спросил он.

– Нет, – честно призналась она. – Не поняла ни слова…

– Рыков жив, – повторил Мигель четко. – И он бежал из…

– Я тебе не верю, – прошептала Катрин. – Этого не может быть…

Ухмылка испанца истекала иронией:

– Вот как? Говоришь, не может быть? – и он с торжеством добавил: – Насколько я знаю – ты получила от него дивный подарочек не так давно? Нет? И ты все еще будешь повторять с тупым упрямством – не может быть?

– О чем ты говоришь? – похолодела Катрин. – Кто тебе сказал?

– О шелковой рубашке, – уронил испанец. – И какая разница – кто мне сказал? Я знаю – и это главное.

– Откуда ты знаешь? – снова пролепетала Катрин.

Мигель почувствовал удовлетворение. Ему нравилось наблюдать за нею – как она напугана, как растеряна – прекрасно!

– Я тебе не верю. Я знаю точно, Серж убил его…

– Булгакова не было с нами в Следственном комитете, когда на нас вывалили эту радостную новость, но совершеннейший факт – сейчас Серж уехал по его душу.

– Так вот зачем вас вызывали в Следственный комитет? – каменным голосом произнесла Катрин. – Так вот о чем говорил Антон!

Ей стало обидно до слез. Антон тогда чуть не проговорился – теперь ей понятно, чем именно было вызвано его замешательство. А она так ему верила! Но потом обиду резко сменило другое чувство – досады на саму себя. Перед ней встало лицо Сергея в ночь, когда они прощались – тогда она не смогла понять его отрешенности, а теперь многое можно объяснить. Итак, он знал, что Рыков жив. И скрывал это. А она подозревала его в неверности и безразличии к ее драгоценной особе. «Дура!» – выругала она себя, но озвучивать эту спорную мысль не стала.

– Что именно вам сказали? – спросила она, поднимая на испанца холодный взор.

– Я же ясно говорю – нас пригласили туда, меня, Антона и твоего ненаглядного Орлова – что ты вздрогнула? – и сообщили, что Рыков бежал из Крестов, видимо, подкупив охрану. Какая-то его баба ему помогла. Почему ты так побледнела?

– Его баба? – чуть слышно спросила Катрин. – Какая еще баба?

– Да черт ее знает, какая разница! – рявкнул Мигель. – А еще нам сказали, что он украл со счетов своей небедной компании несколько миллионов евро, не помню точно сколько. Орлова просто перекосило при этом известии.

– Мне плевать, кого там перекосило, – сжала зубы Катрин. – Когда точно это произошло?

– Весной прошлого года, по-моему, в марте.

– Полтора года назад, – прошептала Катрин. – И Серж все это время знал?

– Уверен, знал, – ухмыльнулся Мигель. – Чтоб его приятель-мент да не сказал ему – исключено!

– Но с чего он взял, что Рыков в Москве? С чего, вернее, ты решил, что Серж уехал в Москву искать Рыкова?

– Уйми свое нездоровое любопытство, – его ноздри начали раздуваться – то ли от гнева, то ли от отвращения, то ли от того и другого вместе.

– Я имею на него право! Ты появляешься здесь, хотя тебя никто не звал, и несешь какую-то чушь. Почему я должна тебе верить? Ты вполне способен устроить мне какую-нибудь изощренную каверзу, а я потом буду отмываться от твоих интриг, – Катрин чувствовала, что все внутри нее сведено судорогой от страха, но только бы Мигель не заметил, как она боится – много чести.

– Как мне знакомо это невинное выражение лица, – хмыкнул он. – Конечно, все только и думают, как бы честь нашей принцессы запятнать. Только до чести этой, увы, не докопаться… Захочешь запятнать – фиг найдешь…

Катрин внезапно перехватило горло от бешенства – даже дышать стало трудно.

– Это у тебя нет чести, – она старалась, чтобы голос ее звучал твердо, но у нее плохо получалось. – Ты способен ударить женщину, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести…

Мигель вздернул брови, и на его смуглом лице появилась невероятно насмешливое выражение.

– Кого это я ударил? Куда-то тебя твоя фантазия занесла, принцесса. Тебя бил Орлов. Я тебя не бил.

Катрин смешалась. Правда в том, что тогда, страшным летом позапрошлого года, он действительно не решился ударить ее, но, что он сделал, было не менее унизительно. А может, и более. А тем гадким вещам, которым он тогда ей говорил – им вообще названия нет. Тщетно силясь отогнать неприятные воспоминания, она явственно слышала запах только что выпитого Remi Martin, исходивший от него в тот злополучный вечер, и чувствовала как больно коже на голове из-за того, что он намотал на руку ее длинные волосы.

Каким-то чудом тогда все не кончилось насилием. «Ты не посмеешь!» – простонала она, когда угроза стала недвусмысленной, и он действительно не посмел. Уже гораздо позже Катрин поняла, почему он явился к ней в тот вечер, разъяренный и невменяемый, его пригнал к ней страх за Анну, но это не могло до конца оправдать его.

И вот теперь он сидит перед ней, в ее доме, воспользовавшись тем, что Сержа нет, и говорит всякие мерзости. Катрин не сомневалась, что при Серже Мигель никогда бы не решился сказать не просто что-то грубое, а хотя бы мало-мальски неуважительное в ее адрес. Да Серж бы от него мокрое место оставил. Но мужа рядом нет, и придется ей справляться с этой проблемой самостоятельно. Прежде всего – не следует верить ему.

– У тебя есть доказательства? – голос Катрин был по-прежнему спокоен, но в нем послышались настойчивые нотки.

– Доказательства ей нужны! – с желчной иронией воскликнул Мигель. – Звони Глинскому – ведь ваше святое семейство с ним тесно общается, не так ли – и будут тебе доказательства! Да будет тебе известно – Рыков звонил мне! Я разговаривал с ним!

– Этого не может быть, – прошептала Катрин. – Тебя кто-то разыграл!

– И кто же это меня разыграл? – с невыразимым презрением посмотрел он на нее. – Кто у нас такой шутник?

Когда же они стали врагами?! В какой момент это произошло? Катрин стало нехорошо. Кофе и яблочный пирог отчаянно просились обратно на свет божий.

– Ну, допустим, – подняла она голову. – Что он от тебя хотел?

– Чтобы я передал тебе послание, – в голосе его явственно слышалась угроза, – хотя правильнее назвать это ультиматумом.

– Ультиматум – мне? – растерялась Катрин. – От него?..

– Да, принцесса, да, тебе, да, от него. Желаешь выслушать?

– А у меня есть выбор? – спросила она, все еще внутренне отказываясь верить его ужасным словам.

– Выбор у тебя невелик, – он злорадно смерил ее взглядом с головы до ног. – Если ты не выполнишь его условия – он убьет Анну.

– Нет, – холодея, прошептала она. – Все это не может повториться снова.

– Он так и сказал: я закончу то, что не успел, – сказал Мигель. – Надеюсь, ты понимаешь, о чем он говорит.

Катрин кивнула. Она не могла забыть страшные кадры. Она-то представляет, о чем речь, а вот представляет ли Мигель?

– Чего он хочет? – тихо спросила она.

– Тебя, – прямо ответил он. – Чего же еще? Хотя на черта ему такая головная боль, как ты – непонятно. Может, ему не терпится тебя прикончить? Или он действительно тебя любит, извращенец? Серж идиот… а этот – извращенец…

– А ты полагаешь, любить меня может только идиот или извращенец? – вызывающе спросила она.

– А кто ж еще? – хмыкнул испанец. Его голос звучал спокойно, но на высоких скулах вспыхнул гневный румянец. – Какому нормальному мужчине ты можешь быть интересна – лживая, высокомерная, равнодушная тварь…

– Что?!

– Что слышала – ты приносишь всем только горе и разочарование – начиная с Орлова – и заканчивая Рыковым, да, да, этим уродом – всем.

Катрин усмехнулась:

– А Орлов – он извращенец или идиот – по твоей классификации?

– Два в одном, – дернул Мигель углом рта. – Что, никак забыть его не можешь?

– Не твое дело, – ее ноздри яростно раздувались.

– Ну разумеется, принцесса, не мое. Но Анна…

– И я, равнодушная и высокомерная тварь, должна пожертвовать собой ради Анны? – перебила его Катрин.

Мигель вскочил с кресла и начал мерить шагами гостиную. Наконец, он остановился перед сидящей в кресле Катрин, и стал раскачиваться перед ней с носков на пятки, заложив пальцы за ремень брюк.

– А ты не должна? – спросил он, и в это мгновение в голосе его не было иронии.

Катрин помолчала, а потом тихо спросила:

– Чего именно он хочет?

– Он хочет, чтобы ты отправилась в Москву. Как можно скорее. Немедленно.

– И ты так просто мне об этом сообщаешь? Что я должна ехать прямо к нему в руки? Ты же понимаешь – он меня убьет. Я не смогу пройти через все это еще раз.

Лицо Мигеля окаменело.

– А Анна, значит, сможет? – злобно крикнул он. – Да ты сдохнуть должна от стыда и чувства вины перед ней! Так вот, принцесса, заруби себе на своем прекрасном носу – если с ней что-то случится, я сам тебя удавлю, без рыковских изысков – по-простому. Так что отправляйся в Москву. А впрочем, ты и так сейчас туда полетишь, разве я не прав? Там же тебя Орлов дожидается… Ну что ж, пока еще он жив, надеюсь… Надолго ли?

– Убирайся вон! – негромко приказала Катрин и, подняв голову, повторила. – Вон из моего дома!

– Ну конечно! Обидели гордую Катрин! А то, что Булгаков, идиот, из-за тебя в Москву рванул – тебе плевать. Главное – гордость твою уели!

– Вон отсюда, – снова сказала Катрин. – Я тебя ненавижу… Я думала, смогу тебя простить за то, как ты обошелся со мной тогда… Все искала тебе оправдания.

– Думаю, я слишком мягко с тобой обошелся, – смерил ее взглядом Мигель. – Ты заслуживала… заслуживаешь большего.

Катрин поднялась и, гордо подняв голову, встала перед ним. Она не боялась его – присутствие Тересы не позволит ему перейти грань.

– Я знаю, что ты соблазнил Анну, – мстительно объявила она. – Кто б говорил о чувстве вины!

– Что?! – лицо Мигеля окаменело. – Закрой рот!

– Не смей отрицать. Мне сам Рыков рассказал. Но я не могла поверить, что ты поступил по отношению к Антону так подло. Теперь-то я понимаю, что для тебя уже тогда это был вопрос решенный. Главное – свое самолюбие потешить. Ну конечно – соблазнил звезду балета!

– Замолчи! – Мигель посерел от ярости. – Как ты смеешь! Я люблю ее.

– А ты знаешь, в чем он ее обвинил, прежде чем изнасиловать и начать кромсать? – Катрин почувствовала, что еще немного – и она вцепится в это ненавистное надменное лицо. – Он обвинил ее в том, что она изменила Антону с тобой и должна быть за это наказана! Он наказал ее за то, что она спала с тобой! Так кто из нас виноват, что она чуть не погибла?

– Я тебе не верю, – его дыхание срывалось. – Это неправда.

– Правда, – отчеканила она. – Истинная причина – это ее измена.

– Расскажи об этом Орлову, – Мигелю хотелось ее ударить до такой степени, что он сцепил руки за спиной. – Ему будет интересно. Я знаю, ты сейчас к нему помчишься, ведь так? Ты Сержа используешь – уж не знаю в каких там своих целях – но тебе на него плевать! Ты просто хотела сбежать из Москвы и поэтому вышла за него. Но рано или поздно он все равно поймет…

– И что же он поймет? – устало поинтересовалась Катрин.

– Он поймет, какая ты двуличная лживая дрянь, – отчеканил он.

– Зачем ты приехал? – Катрин сделала шаг вперед, и теперь они стояли друг против друга – непримиримые враги.

– Я бы не приехал, – он был снова спокоен и высокомерен. – У меня нет ни малейшего желания видеть твою заносчивую персону. Но Рыков угрожал недвусмысленно, и я, как последний идиот, поехал сюда.

– Ты действительно идиот, – гневно выпалила Катрин. – У меня даже язык не поворачивается сказать тебе – до свидания… Вон!

– Да пошла ты, – скривился Мигель и, не прощаясь, вышел.

…Уже почти целый час Катрин лежала неподвижно на диване, подтянув колени к груди. Она все не могла прийти в себя после визита Мигеля. За что он так ненавидит ее? Ну не может же он на полном серьезе считать ее повинной в случившемся с Анной? Или может? Или он намеренно перекладывает на нее ответственность, потому что как только он признается сам себе, что именно он, толкнувший Анну на измену, виноват и перед ней, и перед Антоном – а перед Антоном прежде всего – в тот самый момент он теоретически должен пустить себе пулю в лоб.

Но проще переложить собственный грех на чужие плечи, например, на нее, Катрин. Конечно, во всей этой истории она вела себя не лучшим образом – ее равнодушие и отстраненность от происходящего на многих производили неприятное впечатление. Но Мигелю не удастся внушить ей чувство вины за то, что произошло с Анной.

Но что такое он плел про Сержа?.. Что ее муж делает в Москве? Если он действительно охотится за Рыковым, то нет никакой гарантии, что в этой охоте не пострадает сам. Убийца хитер и нечеловечески жесток: для него не существует ни дружбы, ни сострадания… После того, как он расправился с Аленой, женой его друга, с несчастной жертвой, беременной и невинной, небо должно было обрушиться на него. И что за чудовищное чувство испытывает он к ней, Катрин – лютое, замешанное ни крови и смерти? Может, эта изуверская страсть уже остыла – недаром Мигель упомянул о какой-то женщине, которая помогла Рыкову сбежать из тюрьмы – интересно, кто она? Нет, нет, не стоит обольщаться – суждено ей еще хлебнуть его страшной любви. Ведь неспроста он требует ее в Москву. «Чем все это кончится, Боже мой», – в страхе подумала Катрин.

Звонок телефона оторвал ее от тяжких мыслей.

– Катрин, – Анна говорила спокойно. – Антона больше нет.

– Как это? – спросила Катрин, не поняв. – Как это – нет?

– Он убит, – все так же спокойно ответила Анна. – Он приехал ко мне в Париж, и Рыков его убил. Три дня назад.

– Этого не может быть, – прошептала Катрин.

– Может… к сожалению. Прости, что не сообщила сразу. У меня был нервный срыв, и Джош накачал меня успокоительным. Я пришла в себя только сегодня. Рыков жив, и он убил Антона.

– Я не могу поверить… – Катрин сглотнула ком в горле, слезы уже потоком бежали по ее щекам. – Я не могу поверить… Невозможно…

– К несчастью, возможно, – голос Анны Катрин слышала, словно из-под земли.

– Он способен на все.

– Да, – плотные кольца еще не до конца осознанного горя душили Катрин. – Получается, что Мигель сказал правду.

– Мигель? – вопрос прозвучал равнодушно. – Он приезжал к тебе?

– Да, – еле выдавила Катрин. – Ушел часа полтора назад.

– Зачем он приходил? – все так же равнодушно спросила Анна.

– Он… Сообщил, что Рыков жив. Но про Антона… ничего не сказал.

– Он не знает, – прошептала Анна. – Я сейчас же позвоню ему.

Наконец Катрин смогла сделать глубокий вдох. Ну что ж, она приняла решение. Наверно, это чистое безумие, но иначе она поступить не может. Ну не может она сидеть здесь и ждать, что ее муж… или Анна… или тот же Орлов – постылый бывший ее любовник – кто-то из них погибнет…

– Я еду в Москву, – она еле шевелила языком. – Серж уже там.

– Я тоже, – ответила Анна, – через неделю я привезу Антона. Хоронить. Как только улажу все полицейские формальности. Джош обещал помочь. Ты придешь на похороны?

– Как я могу не прийти?.. Я приду, – сказала Катрин. – Сообщи мне…

– Конечно, – сказала Анна. – Я позвоню, как только приеду. Да, вот еще… Передай Сержу…

– Что? Что передать?..

– Передай ему, я сожалею… Мне не следовало его обвинять. Он не виноват. Это все я…

– Аня! – воскликнула Катрин, понимая, что она должна что-то еще ей сказать. – Не кори себя! Ты не виновата!

– Виновата, не виновата… Какое теперь это имеет значение… Антона нет, и ничего уже не изменить. Слава богу, я успела ему сказать, что люблю его… – и Катрин услышала в трубке короткие гудки…

Несколько минут она сидела тихо, пытаясь осознать до конца, что Антона больше нет, а когда осознала, невыносимая боль пронизала ее, и она зарыдала с такой силой, что испуганная Тереса прибежала с кухни, и с удивлением увидела, как ее хозяйка, обычно спокойная, даже равнодушная, лежит на полу и рвет на себе волосы, заливаясь слезами и задыхаясь от рыданий. Она то затихала, то начинала плакать с новой силой, а в моменты затишья перед ее глазами вставали картины прошедших семнадцати лет – она видела Антона, серьезного, немного застенчивого, но неизменно доброжелательного, с ласковой улыбкой. «Я буду звать тебя Катрин. Имя Катя тебе не подходит». Антон назвал ее так в первый раз, ему она обязана новым именем, которое прилипло к ней намертво, стало ее вторым «я». И теперь каждый раз, когда кто-то назовет ее Катрин, она с иглой, впившейся в душу, будет оплакивать своего лучшего друга…

А еще – до конца дней ее будет грызть неизмеримое чувство вины за то, что это именно она – она, Катрин, и никто другой – отправила Антона навстречу его гибели, соблазнив надеждой, что не все потеряно, что его ждут и любят. Она ясно вспомнила, как уговаривала его, в этой самой гостиной, поехать в Париж, к Анне, перестать терзать себя и ее. Если б он не послушался, если б не поехал, то был бы жив – на ней, на Катрин, лежит ответственность за его гибель. И теперь, чтобы искупить хотя бы часть этой жгучей вины – она вернется в Москву, она найдет Рыкова, она вырвет ему его жестокое сердце и даже если ей суждено умереть – отомстит.

Анна положила трубку. Жики с непроницаемым лицом помешивала остывающий кофе в чашке. За несколько минут до этого старая тангера пыталась отговорить Анну звонить Катрин – помня об обещании, данном Булгакову. Но та, безучастная, казалось, ко всему происходившему вокруг, совершенно неожиданно даже для себя самой, взбунтовалась:

– Да как же можно! Они обманывали меня и Катрин бессовестным образом, это привело к смерти Антона, а ты предлагаешь мне и дальше потакать этой циничной лжи?

– Это их семейное дело, – попробовала возразить Жики. – Не вмешивайся.

– Нет, это не семейное дело, – отрезала Анна. – И я не поступлю так с Катрин. Я знаю, она никогда не поступила бы так по отношению ко мне.

– Откуда ты знаешь? Можешь хотя бы подождать – до похорон, например?

– Нет, – покачала головой Анна. – Ни за что. А если Серж ошибся, и Рыков отправился вовсе не в Москву, а в Лондон? И если его цель вовсе не несчастный Орлов, а Катрин?

– Вряд ли, – с сомнением возразила Жики. – А Серж не ошибается. Напрасно ты с ним так обошлась. Его вины в смерти твоего мужа точно нет.

– Конечно, нет, – печально вздохнула Анна. – Конечно. Я сказала это в гневе. Никто из них не виноват: ни он, ни Орлов, ни Мигель…

И она решительно взялась за телефон…

…– Почему ты до сих пор не позвонила испанцу? – спросила Жики сразу после того, как печальный разговор с Катрин завершился. Анна в ответ растерянно захлопала все еще красными от слез глазами. – Ты должна позвонить ему, – продолжила Жики с мягким нажимом. – Тебе одной не справиться. Джош тебе не помощник – у него свои дела и свои интересы. Я не понимаю, почему ты тянешь.

– Не понимаешь? – посмотрела на нее Анна. – Действительно не понимаешь?

Она закрыла лицо руками. Перед ней возник Антон – бледный, с запекшимися губами, с трудом выталкивавшими последние слова: «Позови Мигеля… Обещай мне». И она обещала.

– И ты обещала, – дива погладила ее по голове. – Я все понимаю, девочка, все понимаю… Ты боишься ему звонить. Ты чувствуешь себя виноватой перед мужем.

– Антон не был… – Анна с трудом говорила, в горле стоял ком. – Он не был моим мужем.

– Он был твоим мужем. Ты относилась к нему, как к мужу, он относился к тебе, как к жене. Жаль, детей у вас не было.

– Да, жаль… – как эхо откликнулась Анна. – Не судьба, наверно… Хотя – при чем тут судьба?.. Мы тщательно предохранялись. У меня ведь спектакли, гастроли… Надеялись – впереди целая жизнь. А оказалось, впереди только смерть.

– Нет, деточка, впереди не только смерть. – Жики протянула ей телефон. – Звони испанцу. Он поможет тебе пережить это. Одна ты не справишься. А потом – разве ты не должна сообщить ему о смерти Антона? Ведь они были друзьями.

– Да, – прошелестела Анна. – Они были друзьями…

Она послушно взяла из рук Жики телефон, долго ковырялась в поисках номера Мигеля, а когда нашла, уставилась на него долгим взглядом, не решаясь нажать кнопку вызова.

– Ну! – настаивала Жики. – Звони! Ты никогда не была трусихой. Или мне выйти? Я тебе мешаю?

Не дождавшись ответа, она поднялась с кресла и покинула Анну, оставив ее лежать на кровати с телефоном в руках. Анна, зажмурившись, нажала на кнопку вызова.

И снова, как два года назад, он ответил сразу же, словно ждал ее звонка.

– Анна? – он произнес ее имя спокойно, даже излишне спокойно.

– Антон убит, – она даже не поздоровалась.

– Ты в Париже? – спросил он.

– Да, – прошептала она и вдруг физически ощутила, как боль, до этой минуты острая, как раскаленная игла, стала ноющей и выматывающей…

– Я в поезде. Буду в Париже через два часа. С Норда – сразу к тебе.

Спустя два с половиной часа он позвонил в дверь. Ему открыла горничная, но Жики сама вышла встретить его.

– Вы выполнили обещание, сеньора… – Мигель поцеловал ее руку.

– Зовите меня Жики. Я всегда выполняю обещания, молодой человек. Надеюсь, я не пожалею, что сдержала слово. Проходите, она вас ждет…

Анна стояла у окна, но когда он появился на пороге, не сделала ни одного движения навстречу. Мигель не стал подходить к ней близко, оставшись стоять в полумраке гостиной.

– Ну, здравствуй, querida.[161]

– Здравствуй, – прошептала она еле слышно.

– Что произошло? Ты сказала, Антона убили? Это Рыков?

Анна кивнула. Господи, действительно, все кругом знали, что он жив, кроме двух наивных дурочек – нее и Катрин.

– Когда? – отрывисто спросил он.

– Три дня назад, – еще тише ответила она, но Мигель услышал. Мысли замелькали с невероятной скоростью – в тот день, когда Рыков отправил его к Катрин. Значит, Рыков приказал ему – черт, этот ублюдок смел ему приказывать! Приказал ему, Мигелю, убираться вон из Парижа, а сам убил Антона. Он выругался по-испански.

– Как это произошло?

Пока Анна рассказывала ему об убийстве Антона, глаза ее оставались сухими, а взгляд – неподвижным. Мигель никогда не видел ее такой. Из нее словно выкачали кровь – настолько она была бледна. Словно истощились все ее силы, а каждое слово Анны звучало, как поминальная молитва.

– Я убью его. – с ненавистью выдавил он.

– Мы это сделаем вместе, – поправила его Анна. – Ты ведь будешь рядом?

– Ты уверена, что сможешь? – он немного растерялся, но виду не подал. – Убить человека – трудно.

– Рыков не человек, – отрезала Анна. – Он нелюдь. Я бы простила ему то, что он сделал со мной…

– А я – нет! – но она словно не услышала его слов и продолжала:

– Я бы простила ему то, что он сделал со мной, но убийства Антона я ему не прощу никогда. Он должен умереть.

– Он должен был подохнуть, когда посмел поднять на тебя руку, – упрямо сказал Мигель. – Жаль, ошиблись мы с Антоном…

– Жаль, – прошептала Анна. – Действительно, жаль. Но мы все исправим.

– Надо его найти. Думаю, он в Москве, – заявил Мигель уверенно, так как знал, что это так.

– Искать нам его не надо. Это сделают специальные люди.

– Ты наняла частных детективов? – нахмурился он.

– Нет, – покачала она головой. – Но я обратилась к профессионалам. Надеюсь, мне не откажут. Они его из-под земли достанут.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – возразил он. – Но лучше не вмешивать посторонних в наше дело.

– Это не посторонние, – ответила она. – И они сделают все, как надо. Они его поймают, а убьем его мы. Нет, – она запнулась, – это не будет убийством. Это будет казнью. И мы казним его сами, все вместе – я, ты, Катрин, Серж. Может быть, Орлов.

– Если доживет, – сквозь зубы пробормотал Мигель.

– Что значит – если доживет? – машинально спросила Анна.

– Если Рыков не пришьет эту скотину раньше, – злобно пояснил Мигель и продолжил: – А зачем нам Катрин?

– Как зачем? – прошептала Анна. – Он же чуть не убил ее – так же, как и меня! Ты забыл?

– Все будет, как ты захочешь, – великодушно пообещал он. – Если хочешь, чтобы с нами была Катрин – пусть она будет, querida.

Наконец он осмелился подойти к ней и взять за руку – холодную и вялую. Она посмотрела ему в глаза – как и прежде, полные любви и желания.

– Анна, – тихо начал он, но она отняла ладонь.

– Мигель, нет, – она отстранилась. – Пока Антон не похоронен… пока Рыков жив… я не могу…

– Понимаю, – он приложил ее руку к губам. – Просто я так давно тебя не видел…

Она коснулась лбом его плеча.

– Да… давно. Мы виделись перед прогоном Libertango. Вернее, я тебя видела тогда в последний раз.

– Я и Антон… – начал он, но она перебила его:

– Да, я знаю, вы спасли меня… И я чувствовала – ты рядом, когда бродила вдоль золотой стены…

– Какой стены? – удивился Мигель.

– Это была смерть. Я ходила вдоль стены из золотого кирпича и искала выход. Если б нашла, я бы умерла. Но ты меня звал. Ты не дал мне уйти.

Мигель невольно сжал кулаки, вспоминая страшные часы, проведенные в больнице, в изножье больничной койки, на которой она умирала.

– Потом нам сказали, что тебя больше нет…

– Мне жаль, – откликнулась она, но Мигель ее словно не слышал, и продолжал: – А потом я чуть не убил Орлова. Вместе с Антоном, – торопливо добавил он.

– Да, мне Катрин рассказала.

Он вздрогнул при имени Катрин. Опять ее имя возникает в самый неподходящий момент. Зачем Анна вспоминает об этой мерзавке? Она отсиживалась в какой-то глуши! Если б трусливая тварь не сбежала, то, скорее всего, Рыков принялся бы сразу за нее, и Анна не оказалась бы, истерзанная, между жизнью и смертью. В памяти Мигеля возникла страшная картина: больничная палата, умирающая Анна, печальное лицо Сержа Булгакова, сообщающего о ее смерти – и ведь хватило наглости лгать ему, Мигелю Кортесу, в глаза! А позже – Мигель даже прищелкнул пальцами от удовольствия – зверское (да, да, именно зверское, его ничуть не смущает это слово!) избиение Орлова! Жаль, ему помешали искалечить ублюдка. Голос Анны отвлек его от воспоминаний:

– Мне сказали, Андрея были вынуждены арестовать, чтобы спасти ему жизнь…

– Именно. А эта тварь, Рыков, стоял и смотрел, как мы лупим Орлова. А потом обнял его и сказал, что не верит. Еще бы!

– Обнял? – ахнула Анна. – Рыков обнял Орлова? Отправляя его в тюрьму за собственные преступления?

– Тебя еще удивляет его цинизм? Спустя пару недель мне позвонил Антон и сообщил, что ты жива. И в это мгновение я осознал, что никогда не мог поверить, что ты умерла. Умом понимал, но поверить не мог – и поэтому даже не очень удивился. Но ты не захотела меня видеть. Почему?

Анна не отвечала, и тогда он снова приложил ее руку к губам.

– Я хочу, чтоб ты стала моей женой. Молчи, ничего не говори. Сначала мы все закончим, а потом ты дашь мне ответ, – он чувствовал, как она замерла, и коснулся губами ее светлых волос. Поразительно, он до сих пор помнил их медовый запах и глубоко вздохнул, стараясь вобрать его в себя…

– Мадам, – в гостиную заглянула горничная. – К вам мсье Нантвич. Впустить? Анна отпрянула от Мигеля, проведя по лицу рукой, словно снимая паутину:

– Да, конечно, впусти…

– Это кто еще? – спросил Мигель, но она не успела ответить.

Джош размашистыми шагами вошел в гостиную и словно споткнулся, увидев незнакомого человека.

– Прошу прощения, я не вовремя? – вопросительно взглянул он на Анну.

– Ну что вы, Джош, – вымученно улыбнулась она. – Как вы можете быть не вовремя… Познакомьтесь, это мой друг… наш с Антоном общий друг – Мигель Кортес. Джош Нантвич, спецагент ФБР.

Джош, прищурившись, смотрел на испанца, а тот на него.

– Наслышан, – пробормотал американец.

– Неужели, – хмыкнул испанец.

Обменявшись, таким образом, верительными грамотами, они пожали друг другу руки, без особого, впрочем, пиетета. Мигель сделал шаг в сторону, словно отстраняясь от участия в дальнейшем разговоре – как будто все, что происходило в комнате, его персоны мало касалось.

– Я на минуту, Анна, – Джош достал из внутреннего кармана замшевой куртки конверт. – Вот, возьмите.

– Что это? – спросила она, с удивлением разглядывая на конверте герб и триколор Франции.

– Это официальное разрешение на вывоз из страны тела вашего мужа Антона Ланского, – объяснил он. – Мои коллеги из Сюрте нажали на чинуш с набережной Орфевр.

Анна так удивилась, что даже не поблагодарила его, а только прижала к груди конверт.

– Собственно, это все, – проговорил Джош. – Мне пора. До встречи в Москве, Анна. Я уезжаю туда сегодня вечером.

– Зачем? – потрясенно спросила она.

– Как – зачем? – удивился Джош ее вопросу. – Я должен его поймать и отправить в Штаты.

– Кого это – его? – вмешался Мигель.

Нантвич повернулся к нему:

– А вы, мистер Кортес, как друг семьи, разве не в курсе? У меня полномочия на арест и депортацию Олега Рыкова в Соединенные Штаты, где ему будет предъявлено обвинение в убийстве. Там мы его и прикончим.

– Встаньте в очередь, – надменно посоветовал Мигель. – Перед вами – уйма народу.

– Посмотрим, – откликнулся фэбээровец с ледяной усмешкой. – Итак, до встречи в Москве, Анна, – повернулся он к ней, – я хотел вас попросить…

– Что угодно, Джош, – слабо улыбнулась она.

– Телефонный номер у меня прежний. Сообщите мне о времени и месте похорон, – попросил он. – Я уверен, Рыков непременно на них явится.

– Вы думаете? – с сомнением пробормотала она. – Зачем ему это?

– А вы не понимаете? – удивился Джош искренне. – В глубине души… если, конечно, эту черную бездну можно назвать душой… в глубине души он сожалеет о том, что сделал. Уверен, он придет.

– Пусть только сунется, – презрительно заявил Мигель.

Джош, сощурившись, взглянул на него, усмехнулся каким-то своим мыслям, а затем, отвесив Анне изящный поклон, вышел из гостиной, не сказав ни слова.

04 октября 2012 года, Париж

Неожиданный удар настиг Анну утром следующего дня, когда она попыталась забронировать билет на Москву. Нежным бархатным голоском оператор сообщила: «На ближайшие четыре дня билетов нет. Это из-за прошедшей забастовки, мадам. Даже бизнес-класс забит».

– Как это возможно?.. – Анна похолодела. – А что же мне делать?

– Не знаю, мадам, – голос на том конце провода, казалось, был полон искреннего сожаления. – Мне, правда, очень жаль, но все рейсы заполнены, не говоря уже о том, что характер вашего груза…

– Груза? – губы Анны задрожали. – Как вы можете называть это грузом?

– Как ни грустно, мадам, по сопроводительным документам это именно груз. Простите…

– А когда ближайший рейс, на который я могла бы взять билет? С учетом… – Анна сглотнула ком в горле. – С учетом моего груза…

– Девятого октября, – с сожалением сказала девушка. – Да и то – с посадкой в Праге.

Положив трубку, Анна сидела в прострации – словно заснула. Ей захотелось лечь в постель, накрыться с головой одеялом и уснуть, и чтобы когда она проснется, все уже закончилось – эти рвущие душу похоронные хлопоты, к которым она не знала, как подступиться. Джош привез ей разрешение на вывоз тела Антона и улетел в Москву. Жики накануне почувствовала себя скверно, у нее заболело сердце – в этот момент Анна поняла, какую тяжкую ношу она безжалостно возложила на подругу, а той, между прочим, перевалило за восемьдесят. Последние два года старая тангера мужественно решала бесконечные проблемы своей подопечной, не выказывая даже признака недовольства, а она, Анна, с удовольствием пользовалась ее самопожертвованием. Не хватало только открыть сейчас дверь в ее комнату, войти и заявить: «Жики, мне нужно два билета в Москву».

«Нет, – подумала Анна. – Пора учиться решать проблемы самостоятельно: Антона теперь нет, Жики стала сдавать… Господи!» – она почувствовала, что ее охватывает отчаяние.

– Анна, – она подняла голову и увидела стоящего над ней Крестовского. Когда он вошел? Она не слышала, равно как не слышала ни звонка в дверь, ни как горничная открывала ему.

– Что случилось? На тебе лица нет!

– Случилось, – сдавлено прошептала она. – Погиб Антон.

– Кто? – переспросил он, но потом сообразил, о ком она говорит. – Прости, милая. Я не знал…

Действительно, он на две недели уезжал отдыхать вместе с Марго и детьми. Откуда ему было знать?

– Как ты? – он опустился рядом с Анной на диван. Она молчала, глотая слезы. Но одного взгляда на ее измученное лицо ему хватило, чтобы понять, насколько ей плохо.

– Почему ты мне не позвонила? – спросил Дмитрий, и она снова не ответила, покачав головой. – Не хотела беспокоить? Какая ты глупая… Как он погиб?

Она протянула ему лежащую на подлокотнике дивана газету, сложенную так, что статья об убийстве на Place des Vosges оказалась прямо на виду. Он быстро пробежал ее и вернул газету Анне.

– Ужасно, – тихо сказал он. – Известно, кто это сделал?

Она кивнула:

– Тот же человек, который чуть не убил меня два года назад.

– Возможно ли? – поразился Крестовский. – Бедная, бедная…

Он обнял ее за плечи, привлекая к себе. Она упала ему на грудь и зарыдала, не в силах более сдерживаться. Недавняя неудачная попытка организовать перевозку тела Антона стала, казалось, последней каплей, переполнившей чашу ее отчаяния. Она заливалась слезами и была близка к истерике, а он гладил Анну по плечам и по голове, понимая, что навряд ли получится ее успокоить, но надо же что-то говорить… как-то утешать…

– Тише, милая… тише… Что же делать… Что же теперь делать… Если я могу тебе помочь хоть чем-то – только скажи…

Внезапно она подняла к нему заплаканное, опухшее от слез лицо:

– Мне нужно срочно в Москву… и гроб перевезти… А билетов нет ни в бизнес, ни в эконом-класс. Ни на завтра, ни на послезавтра… А на воскресенье похороны уже назначены… я родителям Антона сообщила…

– Думаю, я смогу тебе помочь, – уверенно сказал он. – Дай мне время до вечера. Мы решим твою проблему.

– Мы? – спросила она. – Кто это – мы?..

– Какая тебе разница? – он улыбнулся и ладонью отер с ее щек слезы. – Я позвоню тебе вечером, договорились? Все будет хорошо, милая, я обещаю тебе.

Вскоре он ушел, и Анна заснула прямо на диване, обессилев от горя и слез. Она не слышала, как Жики встала и несколько раз подходила к ней, и укрыла ее легким пледом, не слышала, как горничная подавала обед, а потом и неизменный чай, не слышала она и, как позвонили в дверь. Это был Мигель, который целый день занимался какими-то своими делами, а теперь пришел, чтобы быть с ней, а она все спала… И проснулась только оттого, что ее мобильник, вибрируя около подушки, наконец, вырвал ее из дурманного омута, где она плавала почти пять часов…

– Я тебя разбудил? – она услышала голос Крестовского. – Прости…

– Ну что ты, Митя, – Анна потрясла головой, прогоняя остатки сна. Тут ее взгляд натолкнулся на Мигеля, расположившегося в кресле напротив. Она улыбнулась ему уголком рта. Улыбка получилась вымученной.

– Ты вылетаешь завтра из Орли[162] частным чартерным рейсом, – услышала она.

– Как это? – спросила Анна в шоке. – Каким рейсом?

– На частном самолете, – медленно, словно для умственно отсталой, пояснил он. – Это чартерный рейс. Вылет в восемь утра. Посадка в Домодедово. Там вас будет ждать спецтранспорт. Он уже заказан. Его подадут прямо к трапу.

– Что? – переспросила ошарашенная Анна. – Как это может быть? Какой спецтранспорт? Кто его заказал? Сколько это стоит?

– Что – сколько стоит? – удивился Крестовский. – Самолет или катафалк?

– И то, и другое, – Анна почувствовала, что ее охватывает паника.

– Какая тебе разница? – хмыкнул Дмитрий. – Вряд ли тебе выставят счет.

– А как же?.. – начала Анна, но он ее прервал. – Мне нужен список лиц, которые едут с тобой. Сколько вас человек?..

– Я и мой друг… – она мельком взглянула на Мигеля. Тот весьма заинтересованно слушал ее разговор, но с каждым ее словом его лицо мрачнело все больше и больше. – Мигель Кортес де Сильва.

– Откуда ты их берешь? – проворчал Крестовский. – Повтори, я запишу… А Жики?

– Она приедет чуть позже. Ей надо закончить кое-какие дела, – промямлила Анна, – хотя… если билетов нет…

Крестовский сказал:

– Когда ей нужно будет вылететь, пусть позвонит мне, я все улажу. Запиши номер рейса и будь в аэропорту за час до вылета, – он попрощался, не дав ей возможности даже поблагодарить его. Но когда Анна нажала на кнопку отбоя, ей предстояло ответить еще на кое-какие вопросы. Мигель смотрел на нее с раздражением и недоверием:

– Кто это и почему этот человек решает твои проблемы?

Его спесивый тон крайне не понравился Анне. Тем не менее, она терпеливо объяснила, кто такой Крестовский, и почему она обратилась к нему в такой сложной для нее ситуации. Мигель возмутился:

– А почему ты обратилась к нему, а не ко мне? Я что, по-твоему, не могу сделать для тебя такой пустяк?

Анна растерялась. Она смотрела на испанца, хлопая глазами, и не знала, что ответить на его упрек. Действительно, почему она не обратилась к нему? Даже в голову не пришло. Окажись он рядом в тот момент, когда оператор огорошила ее неприятной новостью, может, она бы и подумала, что он может чем-то помочь, но его не было – и она даже не задумалась об этом. Как странно… Анна пробормотала:

– Не знаю… правда, не знаю. Митя застал меня врасплох, когда спросил, что случилось и чем он может помочь. Я ему и рассказала. И вот…

– И вот? Что – и вот? – с досадой произнес он. – Как я слышал, речь шла о частном самолете. Этот Крестовский твой – миллиардер?

– А частные самолеты есть только у миллиардеров? – в недоумении спросила Анна. – Митя, разумеется, состоятельный человек, можно даже сказать, богатый, но – миллиардер? Нет, конечно… Наверное, он просто купил рейс. Не знаю, как я расплачусь с ним. Но я подумаю об этом завтра.

– Не нравится мне все это, – проворчал Мигель.

– Мне надо собираться, – сказала Анна, поднимаясь с дивана. – Давай отложим на завтра все вопросы.

– Ты просишь меня уйти? – спросил он недовольно.

– А разве тебе не надо собирать вещи?

Мигель покачал головой.

– Мой чемодан в гостинице. Я его, можно сказать, и не распаковывал. Хорошо, уйду, не буду тебе мешать. Я заеду завтра за тобой на такси.

– Спасибо тебе, – Анна поцеловала его в щеку. – Не сердись на меня…

…Не сердись?! Он был взбешен. Ему стоило огромных усилий, чтобы сдержаться и не показать ей этого. Да как она посмела так его унизить! Лишь к утру его гнев поутих, и Кортес смог рассуждать здраво – какая разница, к черту, чей этот самолет? Не Крестовского – это понятно. Скорее всего, какого-нибудь поклонника. Их у Анны немало, и если он хочет, чтобы такая женщина была с ним, ему придется с этим смириться. Трудно – но придется.

…Это и регистрацией сложно было назвать – прелестная приветливая стюардесса встретила их у паспортного контроля и провела через VIP-зал, выказывая такое искреннее радушие, словно Анна была, по крайней мере, ее сестрой – ну, или особой королевской крови. Вместе с тем, предупрежденная об их печальной миссии, она вела себя тактично и деликатно. У выхода на летное поле ждал автомобиль, который и отвез их к самолету, стоявшему на дальней взлетной полосе уже с запущенными двигателями. Это была небольшая Cessna, но ее плавные обтекаемые линии свидетельствовали о том, какая это могучая и стремительная машина. От самолета отъезжал Peugeot с надписью «Morgue judiciaire»[163]– гроб с телом Антона уже привезли и погрузили – Крестовский даже об этом позаботился. Анна шла к невысокому трапу, пряча лицо в меховой воротник короткой шубки – на летном поле дул пронзительный ветер. Ее взгляд споткнулся об изображение на фюзеляже – там, где обычно располагается национальный флаг страны, которой этот борт приписан. Только вместо флага там был изображен герб – серебряные и лазоревые поля под золотой короной. Смутное воспоминание шевельнулось в памяти, и понадобилось всего несколько мгновений, чтобы Анна поняла, где однажды уже видела его – после концерта в зале «Плейель», когда, напуганная и обиженная до глубины души, она пыталась уехать домой и заметила этот герб на дверце черного Бентли, принадлежавшего Франсиско де Парра – девятнадцатому герцогу Альба.

5 октября 2012 года, 15.00, Москва

Катрин включила музыкальный центр и под фантасмагории Фалько[164] начала убирать квартиру. После полутора лет отсутствия требовалась, конечно, генеральная уборка, но сейчас Катрин было не до нее. Главное – вытереть пыль, пропылесосить и помыть пол – так, чтобы сделать квартиру мало-мальски пригодной для жилья.

Первым делом она набрала домашний номер мужа. Там никто не ответил, но это ничего не означало – его могло не быть дома. А на мобильный звонить бессмысленно: «Здесь в Абердине льет, как из ведра» – на Gismeteo, наверно, сведения черпает… «Если правда то, что рассказал мне Мигель – а зачем ему врать, – думала Катрин, машинально вытирая и ставя на место статуэтки на комоде, – то мне должно быть страшно. А мне почему-то не страшно… Наверно, я свое отбоялась. Ничего не понимаю. Если Мигель хотел меня напугать, то у него не получилось. Я больше боюсь за Сержа. А боюсь ли я за него? Конечно, Олег, по логике, должен мстить в первую очередь ему. Но мне с трудом в это верится. Скорее, больное воображение снова приведет его ко мне. Лучше, если ко мне. Все же часть вины за смерть Антона – на мне. Если б я тогда не сказала ему…»

Она вздрогнула от звонка городского телефона. Да, она снова стала вздрагивать от резких звуков, но не от страха, а, скорее, оттого, что нервы ее были напряжены до предела неизвестностью и ожиданием.

Даже молчание в телефонной трубке не испугало ее.

– Олег, если это ты… Я знаю, это ты… – Катрин старалась говорить спокойно, и у нее неплохо получилось. – Давай поговорим. Я хочу тебя увидеть. Правда, хочу. Тебе нужна я? Умоляю, не трогай моих близких. Я готова, ты можешь прийти в любой момент. Ты слышишь меня? Олег!..

Короткие гудки оглушили ее, и она со вздохом положила трубку. Катрин не сомневалась – это он. Ей казалось, она узна́ет его даже по молчанию. Память сердобольно упрятала в дальний угол страшный образ, но он упорно возникал перед ней во сне, а наяву не давали забыть о Рыкове розоватые следы от затянувшихся ран на запястьях и ступнях, а еще – затейливый шрам на внутренней стороне бедра – там, где кожа особенно тонкая и нежная. Монограмма размером с половинку игральной карты – Катрин старалась не смотреть на нее, даже принимая душ. А когда все же решалась, все ее тело начинало пылать от болезненного стыда – именно это жгучее, вязкое чувство и было причиной, почему она до сих пор не избавилась от этой гнусной печати. Сама мысль, что ей придется делиться своим позором с кем-то, пусть и пластическим хирургом, была невыносимой. Страшный подарок, присланный ей в Лондон Рыковым, мистическим ударом безжалостно отбросил ее в прошлое. Накачанная мужем успокоительным, она не спала, а лежала в полузабытьи, и перед ней стоял зловещий облик с холодным взглядом, горько кривившимися тонкими губами и неописуемой тоской в голосе.

Но иногда к бурному потоку страха и отвращения прибивался робкий ручеек другого чувства – мгновенная острая жалость к ее мучителю – безнадежно влюбленного в нее и доведенного этой любовью до последней грани отчаяния. А в тот момент, когда Мигель выложил ей страшную правду, она почувствовала облегчение. Что за чудовищная идея, в самом деле, что он погиб из-за нее, из-за неодолимой тяги к ней? Но облегчение было недолгим, и продлилось оно чуть больше часа, ровно до той минуты, когда ей позвонила Анна и сообщила страшную весть о смерти Антона. Презирая себя за сострадание к убийце и садисту, она не спала ночами, вынашивая планы мести. И поэтому, услышав звонок в дверь, она даже не вздрогнула. Мельком глянув в зеркало, висящее в коридоре, она набрала побольше воздуха, посчитала про себя до пяти, чтобы успокоиться. Провела рукой по небрежно заколотым волосам. Какая, впрочем, разница! Она отперла дверь, даже не спросив: «Кто?».

На пороге стоял Орлов. Выглядел он не лучшим образом – испитое лицо заросло щетиной, костюм не первой свежести. От него пахло спиртным, но он не был пьян – скорее, навеселе. Катрин, абсолютно не сомневавшаяся в том, что сейчас увидит Рыкова, растерялась.

– Ты?!.. – только и сумела выдавить она. Тут произошло совсем уж дикое – Орлов схватил ее в охапку и, втолкнув с порога обратно в квартиру, стал жадно целовать, не давая ей не то что протестовать, а просто вздохнуть.

– Катрин, Катрин… – повторял он, прижимая ее к себе с такой силой, словно хотел раздавить. Руки Катрин, как плети, болтались вдоль ее тела, она не могла ни оттолкнуть его, ни обнять, задыхаясь от запаха виски и пота.

– А-а… Андрей, пожалуйста, – голос ее прерывался. – Отпусти меня… Мне нечем дышать…

Он отпустил ее так же резко, как и схватил. Катрин попыталась перевести дух, но сердце продолжало стучать так, что дыхания не хватало. Словно провинившийся ребенок, он боялся встретиться с нею взглядом.

– Прости меня, – прошептал он. – Прости…

– Я давно простила тебя, Андрей, – еле отдышавшись, ответила Катрин. – Неужели ты этого не понял?..

– Давно? – наконец он нашел в себе мужество прямо посмотреть на нее. – Как давно? Вчера? Год назад? Или после того, как вышла замуж за Булгакова? Ты тогда меня простила, чужая жена? Когда поняла, что большего зла ты причинить мне уже не сможешь?

– Опять упреки… – начала Катрин, но он прикрыл ладонью ее губы.

– Я не упрекаю… Я действительно не имею на это никакого права…

– Тогда что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Странные вопросы ты задаешь, – его голос чуть дрогнул. – Должен же я увидеть, какой ты стала. С другим мужчиной.

– И какой?.. – в вопросе Катрин не было ни кокетства, ни издевки, только усталость – после долгого перелета и стояния в пробке в такси из аэропорта она вынуждена объясняться со своим бывшим любовником, а он, судя по всему, настроен на длительное выяснение отношений.

– Ты не изменилась. Все та же Катрин, которую я любил…

Катрин покачала головой:

– Нет. Я совсем другая теперь.

– Другая? – Орлов чуть отступил и демонстративно оглядел ее с головы до ног. – Н-да. Действительно. Что-то в тебе изменилось. Но счастливой ты не выглядишь.

Катрин покоробили его слова.

– Слишком страшные события творятся вокруг, чтобы выглядеть счастливой. Ты же знаешь о смерти Антона?

– Знаю, – его ответ прозвучал почти равнодушно. – Мне сообщил Кортес. Ты приехала из-за него?

Катрин с досадой поморщилась: «Из-за кого это – «из-за него»? Что за манера выражаться двусмысленно?»

– Я приехала, потому что Сергей вернулся в Москву, – твердо заявила Катрин.

– И, разумеется, из-за похорон тоже.

– Вслед за Булгаковым? – губы Орлова подернула так хорошо знакомая Катрин ироничная усмешка. – Декабристка ты наша. Ну и как тебе с ним живется?

– Смени тон, – потребовала она. – Да будет тебе известно, я счастлива. И если б не гибель Антона…

– Я тебе не верю, – с каменной интонацией перебил ее Орлов. – Этого не может быть. Никто не будет тебя любить, как я.

Катрин уже не пыталась сдержать сарказм:

– Ну конечно! Чуть не загнулась я от твоей любви.

Орлов изменился в лице.

– Наверное, Булгаков любит тебя иначе… не так больно? Как же он смирился с тем, что ты побывала в рыковской постели?

– Смирился? – глаза Катрин наполнились печалью. – Он не смирился. Но он никогда не называл то страшное место, где меня истязали – постелью.

– Ну конечно! – язвительно кивнул Орлов. – Как не называй, суть не меняется – Рыков тебя…

– Замолчи, – хрипло молвила Катрин. – Какая мерзость…

– Вот именно, – скривился он. – Что тебе оставалось после этой мерзости – Булгаков тебя просто подобрал, не побрезговал.

– Убирайся вон, – она старалась сохранять спокойствие, – пока по физиономии не получил.

– Ладно, прости, – он прикрыл глаза, и на его лбу выступил пот. – Просто не могу представить тебя с другим. Тем более, с Рыковым. А когда думаю, что ты с Булгаковым – вот просто так, потому что меня не оказалось рядом…

– Тебе, вероятно, сложно это осознать, – заявила она, – но я его люблю. Попробуй свыкнуться с этой мыслью.

Орлов сглотнул ком в горле.

– Нет. Ты не можешь его любить.

– Думай, что хочешь, – отчеканила Катрин, – я его люблю, и для меня не существует других мужчин.

– И меня? – спросил Орлов, приближаясь к ней. – И меня – не существует?

– Тебя – прежде всего, – Катрин отстранилась. – Рыков лишь завершил то, что начал ты.

Миролюбивый настрой Орлова словно сдуло ветром – его лицо окаменело, а темно-серые глаза превратились в пронзительные буравчики.

– Вот как? А как Серж чувствует себя в компании меня и Рыкова? Не комплексует? Не вымещает на тебе?

– У Сержа нет комплексов. И он никогда не заставлял меня страдать. Тебе сложно в это поверить, но… никогда.

– А ты? – Орлов нервно сглотнул. – Ты заставляла его страдать? Так жестоко, как меня? Сходить с ума, представляя тебя в постели с другими мужчинами?

– Ты несешь какой-то бред, – начала Катрин, но он перебил ее зло и недоверчиво:

– Ты ему изменяешь? Неужели нет? Прямо-таки никогда? Значит, ему повезло больше, чем мне.

– Итак, начинается сказка про белого бычка, – невесело заметила Катрин – ей было лень с ним препираться – бездарная трата времени.

– Наверно, тебе пора, – она демонстративно посмотрела на часы. – Мне надо ехать.

– Ты меня гонишь?

– Я собираюсь уходить. Хочу навестить маму.

– Уходить? Ты только приехала!

Тут Катрин осенило.

– А откуда ты узнал, что я в Москве? Я никому не сообщала о своем приезде. Орлов с горечью ухмыльнулся.

– Твой дружок Кортес постарался. Специально позвонил, доложил.

– Что значит – мой дружок? – возмутилась Катрин, поддаваясь на провокацию. Но через мгновение она опомнилась: – Зачем он тебе сказал?

Хотя, что тут думать – все проще пареной репы.

– Вот, значит, как, – протянула она. – Мигель, конечно, понимал, что ты сейчас же прибежишь сюда. И рассчитывал, что ты уложишь меня в постель. А он потом радостно доложит об этом Сержу.

– Зачем ему? – буркнул Орлов.

– Орлов, ты что, тупой? – разозлилась Катрин. – Он меня ненавидит! Больше, чем тебя или Рыкова!

– С чего это ему тебя ненавидеть? – хмыкнул он.

– Да будет тебе известно, Мигель ненавидит меня, потому что винит в том, что случилось с Анной. Корень зла – я, а она – невинная жертва.

– Так и есть, – просто сказал Орлов. – Ты – корень зла. Крайне точно подмечено.

– Да как ты смеешь! – лицо Катрин пошло красными пятнами от гнева. – Хочешь, я расскажу, что Рыков со мной делал в том доме? Хочешь услышать?

Орлов отшатнулся. – Нет!

Но Катрин никто не смог бы остановить.

– А ты послушай! Не знаю, чем уж ты его так допек, но для начала твой бывший друг заявил, что ненавидел тебя всю жизнь и для него дело чести – отобрать меня. Не столько я ему была нужна, сколько он сводил счеты с тобой! Я поплатилась за твое самодовольство и наглость. Он накачал меня наркотиками, а пока я была без сознания, изнасиловал меня и…

– Замолчи… – простонал Орлов, сжимая руками голову.

– …И вырезал свои инициалы на моем бедре. Кровь сочилась из раны, а он лежал рядом голый, целовал меня и твердил о любви.

– Что? – Орлов оторвал ладони от лица – он был потрясен. – Хочешь сказать, эта сволочь поставила на тебе… клеймо?!

Катрин не удостоила его ответом, словно не услышав его ревнивого вопроса.

– Он измывался надо мной двое суток. А потом он прибил меня гвоздями к деревянному щиту и, пока загонял в меня гвозди, все приговаривал, чтобы я не смела кричать, а иначе он вспорет мне живот и оставит умирать в том мерзком коттедже, который насквозь им пропах. Я чувствую до сих пор его запах, меня преследует его запах, он мне снится! – Она почти кричала, с яростью глядя побелевшему Орлову в глаза. – Наверно, я не просто корень зла, а исчадие ада, если мне пришлось через это все пройти!

– И это клеймо все еще на тебе? – Казалось, он ее совсем не слушает, и покоя ему не дает только одно. – Все еще на тебе? И ты не сделала пластику, чтобы избавиться от этого позора?

Катрин замолчала, пытаясь осознать суть его вопроса, а потом язвительно поинтересовалась:

– Это единственное, что тебя волнует?

Она сунула ему под нос тонкие запястья, на которых остались следы от гвоздей, причем, не рассчитав, ударила его руками по зубам.

– Вот, смотри! Когда тебе будет нечего делать, попробуй загнать себе гвоздь вот сюда – только не промахнись, в вену не попади, а то конец тебе!

Она разрыдалась. Орлов же, смертельно бледный, взял ее ладони и прижал к своему лицу.

– Вернись, – прошептал он. – Вернись ко мне. Я не могу без тебя.

Катрин с силой выдернула руки. В душе царила пустота. Она не знала, что ему сказать, но он счел ее молчание за колебание.

– Я клянусь тебе, – горячо проговорил Орлов. – Я никогда больше не упрекну тебя ни за Рыкова, ни за Булгакова.

– Что?..

Потрясенная, Катрин потеряла дар речи, только хлопала ресницами словно кукла. Потом, наконец, выдавила:

– Ты – не упрекнешь меня?..

Орлов выглядел совершенно озадаченным. Катрин отступила несколько шагов. За спиной у нее оказалась стена – далее бежать было некуда. Он протянул к ней руки, но она ускользнула от его прикосновения, и он споткнулся об ее яростный взор – полный такого гнева, что ему стало страшно.

– Клянусь – ни за того, ни…

– Да как ты смеешь?.. – прошептала она. – Кто дал тебе право?

– Я… – он что-то хотел сказать, но не осмелился, искренне не понимая, почему Катрин в таком бешенстве.

– Уходи сию минуту! – Нет, она не просто разлюбила этого человека – ей плохо от одного его присутствия. Она не в состоянии ни говорить с ним, ни слушать его.

– Уходи, – повторила она, и в этот момент зазвонил ее мобильный. Катрин схватилась за трубку, как за соломинку, даже не взглянув на экран.

– Да! – крикнула она.

– Здравствуй, Катрин, – услышала она голос, от которого ее пробрала дрожь. – Вот ты и попалась! Собственно, что и требовалось доказать.

Катрин стала медленно сползать по стене – ноги отказывались ее держать.

– Что молчишь? Ты ведь сейчас с Орловым? Ты опять с ним? Так я и знал. Ну что же… Дай ему трубку.

– Зачем? – понизив голос, спросила она, косясь в сторону Орлова, который все более и более внимательно прислушивался к разговору. – Чего ты хочешь?

– Я тебя не понимаю, – в голосе Олега послышалась насмешка. – То – Олег, приходи, то – чего ты хочешь… Понятно же, чего я хочу. Я тебя хочу. Но у тебя Орлов. Чем вы там занимаетесь? Я был уверен, что ты обманываешь Сержа и вот – доказательства налицо.

– Это неправда, – выдохнула Катрин. – Я не дам себя шантажировать, как Анну. У тебя ничего не выйдет.

– Дай ему трубку, Катрин.

Тут до Орлова, наконец, дошло, с кем она говорит. Он бросился на Катрин, как коршун, вырвав мобильник из ее рук.

– Ты?!! – такого мата Катрин не слышала за все долгие годы их связи. Он сорвал голос на первом же слове, извергнутом из себя, и дальше хрипел в остервенении страшные ругательства. Рыков что-то ему отвечал, Катрин, конечно же, не слышала – что, но, видимо, весьма ехидное и провокационное, так как лицо Орлова совершенно позеленело. Катрин испугалась, что его вот-вот хватит удар. Она съежилась на полу в неудобной позе и слушала эту мерзкую брань…

– Отдай мне телефон, – она, наконец, протянула руку. – Неужели не понимаешь, что он специально тебя провоцирует?..

Но Орлов ее не слышал, продолжая рычать в трубку невообразимые проклятия, а когда Катрин попыталась у него трубку забрать, оттолкнул ее с такой силой, что она ударилась спиной о стену и вскрикнула от боли.

– Как же ты мне надоел! – воскликнула она в отчаянии. – Как я устала от тебя! Отдай мне телефон и вон отсюда!

До Рыкова донесся ее крик, и, наверно, он сказал Орлову что-то невероятно колкое, поскольку тот в ярости грохнул смартфон Катрин об пол. Осколки хрупкого аппарата разлетелись по кухне.

– Получай! – заорал он. – Вот тебе твой Рыков! Как я понимаю, ты кайф словила от того, что он с тобой сделал! Потаскухой была, потаскухой и осталась! Мои поздравления Булгакову, – и он обозвал ее грубым матерным словом.

Катрин даже не удивилась. Ничего не меняется в этом мире. Во всяком случае, для Орлова.

– Уходи, – повторила она уже спокойно. – Мне надо пойти купить новый телефон. Ты оставил меня без связи.

– Кому надо, тот с тобой свяжется, – выплюнул Орлов с презрением. – И горе тому, кто с тобой свяжется, проклятая… Что ж он тебя не прикончил?.. Всем стало бы легче жить.

– Да неужели? – подняла Катрин бровь. – Я бы являлась тебе в эротических снах до конца твоих дней, – она запнулась. – Хотя на фиг ты мне сдался?.. Убирайся. И не приходи больше.

– Не приду, не надейся, – уже в дверях он обернулся. Катрин отвела глаза – ей был невыносим его взгляд, источавший боль, ненависть, желание – что угодно, только не любовь. А может, это и была его любовь – которой он мучил ее все долгие пятнадцать лет, только она не понимала ее сути? И, наконец, он ушел, чтобы больше никогда не переступать порог ее дома.

16.20

И вот – она дома. Отперев дверь, Анна застыла на пороге – квартира пугала ее своей тишиной и – пустотой. Под высокими сводами потолка больше никогда не раздастся веселый голос Антона, он больше никогда не бросит ключи на столик в прихожей, и не станет, ворча, искать свои тапки в узком стенном шкафу. Дома ли она?

– Ну, что же ты, – сказал Мигель, стоя за ее спиной. – Заходи, не бойся.

– Я не боюсь, – чуть шевельнула она губами, но наконец сделала шаг вперед. Первое, что она увидела – зонт Антона на крючке вешалки, забытый им, когда они вновь переезжали на Олимпийский проспект. В Москве стояла жестокая жара, и более жить в ее скромной квартирке на Чистых прудах они не могли – здесь не было кондиционера, и она сходила с ума по ночам, не в силах сомкнуть глаз, изнывая от духоты. И Анна отправилась обратно в ту страшную квартиру, где позднее чуть не нашла свою смерть. Не стоило возвращаться…

Анна дотронулась пальцами до деревянной ручки зонта и погладила его – словно руку Антона…

– Перестань, – Мигель слегка прижал Анну к себе, а потом повел в комнату, на ходу снимая с нее шубку. Они только что отвезли гроб с телом Антона в морг сеченовской академии на улице Россолимо – прямо из аэропорта, где их ждала заказанная машина. На следующий день ожидали приезда Жики, задержавшейся в Париже. А на послезавтра уже назначили похороны.

Анна застыла посреди комнаты в растерянности, не зная, что ей делать дальше. Взгляд ее обратился к фотографии на комоде – она и Антон на фоне венецианского Ponte dei Sospiri. [165]Недаром говорят, что фотографироваться на его фоне – дурная примета…

…Мигель наблюдал за ней, печальной и потерянной, и ему чрезвычайно не нравилось, что она совершенно очевидно забыла о нем, полностью поглощенная воспоминаниями об Антоне Пора ему приступать к делу, более тянуть нельзя. Он решил напомнить о себе и заговорил:

– Его больше нет. Анна, надо жить дальше…

– Как, – прошептала она еле слышно. – Как мне жить дальше… без него.

– У тебя есть я, – отчеканил он. – И мы должны быть вместе.

Мигель обхватил ее за тоненькую талию, приготовившись к сопротивлению, которое ему надлежало сломить. Только так он сможет обрести контроль и над ее волей, и над ее телом – именно сейчас, когда она вымотана долгим путешествием, бюрократическими хлопотами и собственными переживаниями. Она чуть повела плечами, желая освободиться от его рук, но он лишь сильнее сжал их. Сейчас или никогда, сказал он себе. Завтра приедет Жики, и он уже не будет полностью властвовать над волей Анны, а старая тангера не потерпит никакого, даже малейшего насилия над своей любимицей. Да вдобавок, как выяснилось, старуха обладает влиянием, о котором мало кто подозревает…

– Умоляю, Мигель, – еле слышно прошелестела она, уже не делая попыток освободиться. – Ты мне обещал.

– Обещал, – он развернул ее к себе лицом. – Но ты больше не можешь оставаться одна. Теперь я принимаю решения. И я не буду смотреть, как ты изводишься. И я не собираюсь ждать.

То, что она не ответила, Кортес счел за готовность подчиниться. Но когда он потянул вниз молнию на ее траурном платье, Анна снова попробовала отстраниться. Но Мигель держал ее крепко, а она была слишком слаба, чтобы протестовать. Он уложил Анну на диван, стягивая с нее остатки одежды. Она обмякла в его руках, полностью лишенная воли. И даже осознав, что Анна плачет – беззвучно, только слезы текли из уголков глаз – остановиться уже не мог. Как он тосковал все это время по ее изящной спине, бессильно склоненной тонкой нежной шее, льющемуся водопаду длинных светлых волос, прозрачным русалочьим очам, наполненным озерной грустью, а главное – по медовому аромату цветов…

– Анна, – рычал он, затопленный страстью. – Я люблю тебя, Анна… Yo te quiero… No puedo mas… Te amo[166]…

Она не произнесла ни слова за все то время, что он обладал ею – слезы ее высохли, но она продолжала молчать, смежив веки. Но ему было все равно – главное, она покорилась, он настоял на своем, преодолев ее дурацкое условие – держаться на расстоянии друг от друга, пока тело Антона не предано земле, а кровавый маньяк Рыков жив. Что за чушь она придумала, в самом деле – Антону уже точно все равно, а он, Мигель, изнывает от желания и любви. А кроме того, он кожей чувствовал, как она отдаляется от него с каждым днем, с каждым часом – и не мог с этим смириться. Надо что-то делать и делать немедленно – пронзительная мысль настигла его в самолете, когда они возвращались в Москву.

…Анна задремала сразу, как только самолет оторвался от взлетной полосы. Она откинула голову и отвернулась от своего спутника – быть может, неосознанно, инстинктивно, но тем хуже: все время, что Анна спала, Кортес ждал – она повернется к нему и уютно устроится на его плече, но так и не дождался. Весь полет он глушил коньяк – благо, стюардесса сразу принесла ему целую бутылку – но не пьянел, а только зверел от злости – на себя, на Анну, на Антона.

Но самое неприятное было впереди. Перед тем, как проснуться, она все же повернулась к нему, и он увидел счастливую улыбку на ее губах. Ее ресницы дрогнули, она глубоко вздохнула, и эту нежную улыбку словно стерли с ее лица, когда Анна увидела его, сидящего подле нее с бокалом коньяка в руке. Ее светлые глаза мгновенно потухли, словно задутая сквозняком свеча, и он успел это заметить, хотя она быстро опустила ресницы. Кто же ей снился?.. Антон?.. Крестовский?.. А может, тот самоуверенный американец, как там его?.. Он не мог ее потерять…

…– Прости меня, – переводя дыхание, прошептал он и поцеловал ее в губы. – Я не смог справиться с собой. Мне не следовало принуждать тебя. Ты ведь не хотела…

– Ты не виноват, – чуть слышно отозвалась Анна. – Это я виновата.

Мигель обрадовался: чувство вины – не перед Антоном, а перед ним – вероятно, не так уж это и плохо. Он был уверен совершенно, что Анна любит его – ведь собиралась же она бросить Антона и уйти к нему в тот роковой день. Анна любит его, Мигеля, и лишь угрызения совести не дают ей самой себе признаться в этом.

– Querida, – он снова поцеловал ее. – Ты не должна себя винить! Ты столько пережила. Но не запрещай себе любить. Только любовь поможет преодолеть все это.

Анна все ж открыла глаза и посмотрела на него грустно, но, как ему показалось, с нежностью.

– Ты прав. Сейчас мне спокойнее, – ее голос дрогнул, – наверное…

– Ты говоришь правду? – он откинул волосы с ее лица и всмотрелся в него. – Ты не обманываешь меня?

– Нет, – мгновение поколебавшись, ответила она. Он сделал вид, что не заметил ее неуверенности. Позже, подумал Мигель, позже он избавит ее от сомнений.

– Тогда скажи… Можно я спрошу?..

– Конечно, – она чуть повернула голову. Отлично, она хоть стала реагировать на него. Все же он правильно поступил!

– Что тебе снилось в самолете? – спросил он, и она изменилась в лице – глаза вновь потухли, уголки губ опустились.

– Почему ты спрашиваешь?..

– У тебя было такое счастливое лицо…

Мигель с досадой почувствовал, как она чуть отодвинулась от него. «Проклятие, – подумал он, – дернул черт за язык…»

– Не помню, – прошелестела она, – не помню совсем. А жаль…

19.00

За окном стремительно темнело. Аликс ненавидела осенние вечера, длинные, безрадостные, унылые. Она старалась вернуться домой до наступления темноты и поэтому поторопилась завезти коляску в подъезд. Теперь это уже небольшая прогулочная коляска, которую она может сама затащить на полпролета к лифту без чьей-либо помощи. В первые месяцы она гуляла с Максом мало – только когда Виктор освобождался пораньше и помогал ей управиться с громоздким «транспортным средством». Иногда приходила мама – одна или с Львом Петровичем, своим знакомым. Тот с удовольствием возился с Максом, будоража его так, что потом малыш с трудом мог уснуть. Но Аликс не возражала – она видела, какое удовольствие доставляет это и малышу, и пожилому человеку, таявшему от нежности…

Иногда Анастасия и Лев Петрович забирали Макса и подолгу гуляли с ним в парке, давая Аликс возможность отоспаться. Хотя Макс оказался на редкость спокойным ребенком – всего пара бессонных ночей, когда резались первые зубки и перекормили пюре из кабачков. Но почему-то Аликс все время отчаянно хотелось спать… А когда она засыпала, ей являлся один и тот же сон – мужчина со светло-голубыми глазами, волнами золотисто-русых волос, собранными в густой хвост, и длинными пальцами, гладившими ее по лицу…

Когда же она просыпалась, то видела перед собой другого – темноволосого, сероглазого мужчину, несокрушимо уверенного в себе, и такого же грозного, когда речь заходила о ее безопасности или безопасности Макса. Он поменял все замки в ее квартире и установил сигнализацию – последней модели с датчиками по всему периметру, что превратило дом в неприступную крепость. Аликс радовалась, что он рядом – ей было хорошо и надежно с ним, но что-то мешало ей сказать ему «да», когда он снова и снова заводил разговор о браке. Ее немного пугала его семья, а особенно суровая Медея, неодобрительные взгляды которой она то и дело ловила на себе, когда приходила к Виктору домой. Аликс неприятно тревожила мысль, что Виктор все про нее знает и, наверно, так же все знают о ней и его родные. В итоге они жили совсем как семья, малыш, показывая пальчиком на Виктора, лепетал «па… па…», а она все не решалась связать их жизни в один узел…

Она уложила Макса спать, посидела с ним рядом, напевая детскую песенку, полюбовалась его светлым, ангельским личиком и, вздохнув, неслышно вышла, прикрыв за собой дверь. Виктор ушел на суточное дежурство по городу, и раньше десяти утра его можно было не ждать. Она поставила квартиру на сигнализацию в режиме «Мы дома» и отправилась на кухню, чтобы в тишине и одиночестве выпить чаю и посмотреть телевизор – какую-нибудь комедию по СТС. Она не заметила, как задремала под мерный бубнеж с экрана. И снова ей снились ледяные глаза ее брата, его руки, обнимающие ее, и его голос, повторяющий: «Зигмунд и Зиглинда»…

Она проснулась от прикосновения чьих-то рук к ее плечам. Они согревали ее так привычно, что она даже не успела испугаться перед тем, как поняла, кто у нее за спиной. А когда поняла – окаменела. Голова Аликс все еще была склонена, и она замерла неподвижно, дико боясь, что он поймет – она уже не спит…

– Ты уже не спишь, Лисик, – услышала она тихий голос. – Повернись, не бойся…

Она выпрямилась, но не поворачивалась, и глаз не открывала, так и сидела – словно слепая.

– Чего ты боишься? – голос звучал все так же негромко, и она не ощущала в нем угрозы, просто не могла поверить, что это – он. Отец ее сына. Ее брат.

– Боже мой, – прошептала она. – Это ты…

– Несомненно, это я, – его руки переместились с ее плеч на шею. Он гладил ее шею и ловил дрожь, пробегавшую по ее телу. – Лисик… Ты скучала по мне?..

Что она могла ответить? Да, скучала? Нет, не скучала? Скука – определенно не то чувство, которое поглотило ее целиком и безвозвратно в страшный день, когда она узнала, что Олег – ее брат. И что он – садист, насильник, убийца.

– Боишься? – она почувствовала, как он коснулся губами ее волос. – Ты не бойся. Я никогда не причиню тебе боли.

– Той боли, которую ты уже причинил, мне хватит с лихвой на всю жизнь, – прошептала она, по-прежнему боясь пошевелиться. Ей казалось – двинься она с места, и он исчезнет вновь и уже навсегда.

Он взял левую руку Аликс и, прижав ее к губам, провел ими по искромсанному запястью:

– Почему ты это сделала? Как ты могла?

– Когда Виктор рассказал, кто ты – мир вокруг меня рухнул. Он и сейчас лежит в руинах.

– Ты не имела права так поступать, – сказал он, и в голосе его она явственно услышала лязганье металла.

– Но это моя жизнь, и я сама ею распоряжаюсь, – робко запротестовала Аликс.

– Я знаю определенно, что ты приняла решение не только за себя, – отчеканил он. – Но и за нашего сына.

Аликс наконец собралась с духом и открыла глаза. Его она все равно не увидела – он по-прежнему стоял у нее за спиной, но каждым нервом ощущала его гнев.

– Есть ли смысл обсуждать это сейчас? – спросила она несмело. – В тот момент мне хотелось умереть. Нет, не то. Мне хотелось, чтобы меня не было.

Перед ней отчетливо встала картина: она, растерянная, на кухне, вот на этом самом месте, а перед ней стоит Виктор и произносит страшные вещи. И она понимает, что дальше жить нельзя…

– Когда они пришли ко мне…

– Глинский пришел? – спросил он как бы между прочим. Аликс кивнула.

– Он допрашивал меня. Он хотел знать, что я делала около дома на Олимпийском.

– А что, собственно, ты там делала? – заинтересовался Олег.

Аликс густо покраснела.

– Я… следила за тобой.

– Зачем?! – поразился он.

– Я думала, ты мне изменяешь. Лучше бы ты мне изменял…

– Вот как, – Олег погладил ее по волосам. – Значит, именно ты меня спалила? Ну, мерси тебе, умница…

– Ты меня убьешь?.. – Аликс сжалась от страха.

– Непременно, – нервно дернул он углом рта. – Как же иначе?.. – она почувствовала, как он задумчиво смотрит на нее – сверху вниз. – Ну, и зачем ты меня сдала?

Аликс, глубоко вздохнув, ответила:

– Они не сказали, что в чем-то тебя подозревают. Они вообще про тебя не спрашивали. Они всего лишь спросили, что я там делала. И я им сказала, что следила за моим парнем. Я тогда еще считала тебя своим парнем.

– Я им и был, – он снова погладил ее по голове. – Дальше?

– Естественно, они спросили, как зовут моего парня. Я им сказала.

– И?..

– А они мне не поверили. Проблема в том, – ее губы затряслись, – что они уже знали, что ты мой брат и как любые нормальные люди, не могли представить себе…

– Что же они не могли себе представить? – разозлился Олег. – Впрочем, менты всегда страдали отсутствием воображения.

– Воображения? – задохнулась Аликс от возмущения. – Так это ты из-за своего богатого воображения спал со мной? Прекрасно зная, что я твоя сестра?

– Это они тебе сказали?

– Что именно?

– Что я знал, что ты – моя сестра?

– Вагнер, – она опустила глаза. – «Валькирия». Зигмунд и Зиглинда.[167]

– Ну да, – он кивнул, – конечно, ты поняла. Но все равно, им спасибо. О чем они думали, когда вываливали все это на тебя?

– А о чем ты думал?! – воскликнула Аликс, наконец повернувшись к нему. – Ты – о чем думал? Кому ты мстил? Отцу? А на меня и мои чувства тебе наплевать?

– Нет, разумеется, – он улыбнулся и обхватил ладонями ее голову. Она замерла – одно резкое движение вбок и он сломает ей шею. Он продолжал. – Мне не было плевать. Я тебя любил.

– Это неправда! – в ее голосе зазвучали слезы. – Зачем ты мне врешь? Виктор мне все рассказал о той женщине, которую ты похитил – это ее ты любил. А вовсе не меня.

Голос Олега зазвучал холоднее: – Та женщина – как болезнь, неизлечимая и жестокая… Она искалечила мне жизнь и превратила в то, что я теперь есть – в чудовище и зверя, которым впору детей пугать. А ты была светлой стороной моей, полной ненависти, жизни. Все могло быть иначе.

Он задумался. Потом, глубоко вздохнув, спросил:

– Ты ведь уже знала тогда, что беременна?

– Да, – отозвалась Аликс. – Три месяца – срок приличный.

– Почему мне не сказала?

Аликс растерялась. Она не знала, что ему ответить. Грустные воспоминания отозвались в ее сердце болью, а на лице – смятением.

– Почему? – настойчиво повторил он. – Все могло быть по-другому. Все.

Аликс покачала головой:

– Нет… ничего бы это не изменило. Ты тогда уже все для себя решил. И ведь я была у тебя не одна.

– С чего ты взяла? – спросил он.

– Я чувствовала, – грустно ответила она. – Не ври мне.

Олег было хотел возразить ей, но, вспомнив про Оксану, промолчал. Аликс вздохнула. – Вот видишь… Но я не собиралась избавляться от ребенка до того момента, пока не узнала… пока мне не сказали…

– Что я твой брат, – невозмутимо закончил он.

– Да, – она кивнула. – И поэтому, когда я все узнала, срок был уже большой.

– Ясно. Аборт тебе никто делать не стал.

Аликс вспомнила, как она валялась в ногах у врача, умоляя избавить ее от беременности, и как врач прятал от нее полный искреннего сочувствия взгляд, повторяя, что не имеет права, что никогда не пойдет на должностное преступление и что аборт на таком позднем сроке крайне опасен. Ее рыдания услышал Виктор, ожидавший в коридоре. Он влетел в кабинет и, не слушая возражений, выволок оттуда Александру. Потом долго успокаивал ее в сквере рядом с женской консультацией и, наконец, нашел слова, убедившие девушку не делать глупостей, выносить и родить этого ребенка. Что-то Аликс увидела тогда в его спокойных серых глазах – надежду, решимость и обещание – она не останется в одиночестве…

– Как я понимаю, наш сын не только мне обязан появлением на свет? – холодно спросил Олег, словно прочитав ее невеселые мысли. – Этот полицай – он уговорил тебя?

Она кивнула. Наконец Олег отпустил ее голову и вышел на неяркий свет. Он сел напротив Аликс за стол, приняв небрежную позу. Она жадно вглядывалась в него, словно не узнавая – короткая стрижка сильно изменила его.

– Ты постригся, – выдавила она, не зная, что сказать. – А где твои очки?

– Перешел на контактные линзы, – усмехнулся он, постукивая длинными пальцами по скатерти. – Когда ты в бегах, очки крайне неудобны. А постригли меня в Крестах. Правда, я этого не помню. У меня шея была сломана.

Аликс застыла, глядя на него – его тонко вырезанные губы улыбались, но глаза превратились в замерзшие озера.

– Как ты жила все это время?

– Так и жила, – ответила Аликс. – Ведь как-то надо жить – даже без тебя.

В ее голосе прозвучала такая черная безнадежность, что, казалось, все вокруг окрасилось в мрачные тона, даже свет лампы померк.

– Тебе нужны деньги? – нарушил он тягостную паузу.

– Деньги? – непонимающе посмотрела она на него. – Какие деньги?

– Тебе хватает денег? – терпеливо повторил он.

– Да, – без всяких эмоций кивнула она, – денег мне хватает.

– А чего тебе не хватает? – уловив что-то в ее голосе, спросил Олег. – Скажи мне.

Что он хочет услышать? Что ей не хватает его – отца ее сына, человека, которого она не в силах изгнать из своего сердца, несмотря на жгучую боль, которую он ей причинил? Нет, она никогда этого не озвучит – губы ее окаменеют, прежде чем шевельнутся, произнося подобное.

– Тебе хорошо с ним? – спросил Олег без всякой ревности в голосе.

– Хорошо, – ответила она тускло. – С Виктором мне хорошо и спокойно.

– Я рад. Будь иначе, я бы его убил.

В ее глазах мелькнул отчаянный страх:

– Что ты говоришь?!

– Что слышала, – спокойно сказал он. – Если б он только посмел плохо с тобой обращаться…

– Он не ты, – оборвала его Аликс. – Виктор никогда б не обошелся со мной так бесчеловечно.

– Надеюсь, нет, – откликнулся он. Некоторое время Рыков сидел, пристально рассматривая ее.

– Твой полицай сегодня дежурит? – спросил он, но по его тону Аликс поняла, что он прекрасно осведомлен, где Виктор. Она кивнула.

– Хорошо, – уронил он и, неожиданно попросил: – Покажи мне сына.

Она удивленно вскинула на него глаза, и тут же ее лицо осветила робкая улыбка:

– Пойдем. Только тихо. Он спит.

Аликс осторожно открыла дверь в комнату и пропустила Олега вперед. Он подошел к детской кроватке и уставился на спящего в ней ребенка. Аликс не пошла за ним, а остановилась поодаль, словно оставив их наедине – отца и сына.

Олег сглотнул ком в горле:

– Поразительно. Вылитый я в детстве. Жаль, ты не видела моих детских фотографий.

– Он – вылитый ты, – печально констатировала она, чувствуя, как подступают слезы. – Никаких фотографий не нужно.

– А с ним… все нормально? – спросил он. – Ты понимаешь, о чем я?

– Да, – кивнула она. – Во всяком случае – пока никаких отклонений. Все генетические тесты отрицательные.

– Хорошо, – он повернулся к ней. – Можно я возьму его на руки?

Аликс сдавленно прошептала:

– Почему ты спрашиваешь? Это твой сын.

Олег протянул руки и осторожно поднял мальчика из кроватки. Аликс, глотая слезы, смотрела, как бережно он касается малыша, как осторожно прижимает к себе спящего ребенка. Она почувствовала, что еще мгновение – и она не выдержит и разрыдается.

– Как ты его назвала? – шепотом спросил Олег.

– Максим, – еле слышно ответила она. – В честь моего отца.

– Да, – кивнул он. – В честь моего – называть не стоило. Много будет ему чести… Хорошее имя.

Он осторожно прижался губами к светлым завиткам на детском затылке и спустя несколько мгновений опустил мальчика обратно в кроватку. Посмотрел на него еще немного и повернулся к Аликс.

– Спасибо тебе, – произнес Олег с чувством, – спасибо, что не убила его. Я принес тебе подарок – за сына.

Аликс вопросительно подняла брови. Он достал из внутреннего кармана пальто голубую коробочку и вложил ей в руку.

– Что это? – удивилась она.

– Тиффани.

Она открыла коробочку и обомлела – такого бриллианта она в руках не держала никогда. Олег снял кольцо с бархатной подставки и надел ей на палец. Оно село идеально.

– Это тебе – за Макса.

– А что я скажу Виктору? – робко спросила она. – Откуда кольцо?

– А ты должна ему что-то объяснять? – прищурился он. – Он попросит у тебя объяснений?

– Я не знаю, – растерялась она.

– Ты не знаешь… – он провел рукой по ее щеке, по которой все-таки скатилась предательская слеза. – Почему ты плачешь, Лисик?

– Я не знаю…

– Ничего-то ты не знаешь… Собираешься за него замуж? – спросил он.

Аликс застыла. Что ему ответить? Она действительно собирается за Виктора замуж?

– Я не знаю… – повторила она.

– Ну, это уже несерьезно, – проговорил Олег. – Уж это ты должна знать.

– Виктор делал мне предложение, – нерешительно сказала она. – Но…

– Но ты не сказала ему ни «да», ни «нет» – уверенно резюмировал он. – Почему? Неужели из-за меня?

Аликс не ответила.

– Понятно. Зря. Аликс, со мной все кончено. Ты должна это принять и жить дальше. Смерть идет за мной по пятам. Считай, я уже мертв.

– Нет, – она устало опустилась на кровать.

– Это правда. Аликс, смирись! Выходи замуж за Виктора, – Рыков в первый раз назвал Глинского по имени, но Аликс даже не удивилась. – Он будет тебе хорошим мужем и… хорошим отцом Максу. Он сел рядом с ней и, обняв, прижал ее к себе. Она прильнула к его груди и замерла. Чего она ждала? Что Олег, для которого условностей не существовало, снова займется с ней любовью? Измученная тоской по нему, она ждала, а он молчал и гладил ее по голове и худеньким плечам, и что творилось в его душе, не понимал даже он сам…

– Может, получится поспать часок, – мечтательно протянула Лена Астафьева, эксперт-криминалист, отчаянно зевая в оперативной машине, возвращавшейся с места происшествия.

Убийство произошло в парке Горького, осмотр пришлось проводить в темноте, под холодным моросящим дождем, и к девяти часам вечера группа промокла и продрогла. Все хотели есть и спать, и оставалось только надеяться, что судьба предоставит им такую возможность. Машина мчалась по Садовому кольцу в сторону Петровки, а в районе Малой Дмитровки Виктор похлопал водителя по плечу:

– Слышь, сержант, высади здесь, домой заскочу. Посмотрю, как там жена с сыном. Если что, заберете меня.

– Без вопросов, Георгич, – кивнул сержант, подруливая к тротуару. – Пацану привет!

Виктор выскочил из машины и побежал в сторону дома Аликс. Перед тем, как зайти в подъезд, он поднял голову и нашел взглядом окна квартиры – во всех трех из-за задернутых штор пробивался электрический свет. Значит, она не спит, и они выпьют чаю на кухне – Аликс сядет напротив и, уютно кутаясь в шаль с кистями, с полуулыбкой на нежных губах будет слушать, как его группа мерзла и мокла в парке Горького. Эта встреча, эти минуты – как неожиданный подарок. Сейчас он откроет дверь и Аликс выйдет его встречать.

Сначала появилось смутное неприятное предчувствие – засосало под ложечкой, пока он ждал лифт. В кабине же майора охватила острая тревога. Опыт ищейки редко его подводил, в воздухе пахло опасностью – она била в нос, словно смесь грузинских специй, и короткие волосы на его затылке поднялись дыбом, как шерсть на загривке немецкой овчарки, почуявшей врага.

Считывающее устройство сигнализации не сработало. Виктор расстегнул кобуру. Вставив ключ в замочную скважину, он понял, что дверь всего лишь захлопнута.

И тут он услышал музыку.

Не так давно он застукал Аликс, слушавшую торжественную, пробирающую до костей, мелодию. Она свернулась калачиком на диване и по щекам ее текли слезы. «Что это?» – спросил он, и она, помявшись, ответила: «Полет валькирий». Ему тогда стало неприятно, но он сдержал эмоции. А сейчас именно эта гимноподобная музыка звучала из-за двери квартиры. Она гремела так, что Виктор не сразу услышал надрывный детский плач. Он сунул «макарова» обратно в кобуру – не хватало еще Макса подстрелить. О том, где Аликс, и почему она позволяет ребенку так плакать, майор боялся даже думать.

Осторожно открыв дверь в квартиру, короткими перемещениями Виктор добрался до комнаты. Только крепкие нервы позволили ему сохранить самообладание. Макс стоял в кроватке, держась за бортик, и даже не кричал уже, а сипел, красный и зареванный, глядя вниз – на пол, где в луже крови лежала его мать с ножом в груди. Глаза Аликс были закрыты, длинные золотисто-рыжие волосы намокли в крови, натекшей из раны, и слиплись. Подол халата бесстыдно задрался, обнажая окровавленные ноги. Над детской кроваткой майор увидел начертанные кровавые буквы. А Вагнер продолжал греметь, пока Виктор судорожно искал пульс на шее Аликс, зажимал рану на ее груди и звонил в скорую.

Зимин примчался вместе с оперативной группой. Скорая увезла Аликс, завывая сиреной, полыхая мигалкой. Сунув под нос фельдшеру удостоверение, Виктор велел везти Аликс в Склиф и сам поехал с нею, оставив Евгения разбираться с осмотром квартиры, и вызвав Медею посидеть с Максом. Он не решился звонить Анастасии – что он скажет ей? Что ее дочь при смерти, а он, на которого эти женщины смотрели с такой надеждой, проворонил повторное появление извращенца и убийцы в их жизни? Как только фельдшер закончил с капельницей, Виктор взял Аликс за руку. Ему казалось – пока он держит ее за маленькую, холодную ладонь, она не уйдет.

И она не ушла. Когда они приехали в больницу, она все еще дышала.

– Сашенька, – Виктор наклонился к ней и назвал ее так, как всегда называл ее и вслух, и про себя: – Сашенька, ты меня слышишь?

– Отойдите, молодой человек, – грузная медсестра бесцеремонно отпихнула его от каталки. – Не мешайте. Приткнитесь где-нибудь.

Он ждал бесконечно долго. Сидя в приемном покое, он вернулся мыслями чуть больше двух лет назад, когда в другом отделении он ждал, выживет его отец или нет. Виктор ясно вспомнил то мгновение, когда серый от усталости, Булгаков вышел к нему после операции и вернул почти угасшую надежду. Почему он до сих пор не позвонил Сергею? Совсем с головой плохо. Он достал телефон. Булгаков долго не отвечал, но наконец Виктор услышал его низкое вибрирующее «да».

– Он пытался зарезать Аликс. Мы в Склифе. Приедешь?

– Минут через пятнадцать.

Булгаков действительно появился спустя четверть часа и нашел Виктора, мерящего шагами коридор приемного покоя.

– Ну? – спросил он на ходу, на что Виктор пожал плечами, и Сергей, не задерживаясь, пробежал дальше, по коридору, скрывшись за дверью операционного блока. Его не было долго – Виктор потерял счет времени – на часы он боялся смотреть. Когда же Булгаков появился, то был мрачнее тучи.

– Что? – замирая, спросил Виктор. – Она жива?

– Хорош метаться! – рявкнул Булгаков, и майор послушно уселся на кушетку. Сергей опустился рядом с ним, и они оба вытянули длинные ноги, безнадежно перегородив коридор.

– Жива, – буркнул Булгаков. – Нож прошел в сантиметре от сердца. Раньше он так не промахивался. Прости.

– Она выживет?

– Состояние критическое, – ответил Булгаков уклончиво. – Надо ждать. Операция закончилась, я поговорил с хирургом. Он сейчас должен выйти.

Хирург не смог сообщить ничего утешительного – все то же: состояние крайне тяжелое, шансов мало. Ему Глинский и задал страшный вопрос:

– Доктор, ее изнасиловали?

Врач с недоумением нахмурился:

– А что, есть подозрения? Мы не осматривали ее на предмет сексуального насилия – не до этого было. Видимых повреждений нет, но мы можем посмотреть более предметно, взять мазок… ну, и тому подобное. Вам нужно заключение?

Виктор сунул ему под нос удостоверение.

– Причем официальное заключение. И чем скорее, тем лучше. И не только по этому поводу. Мне необходим подробный анализ ее крови, а особенно пробы на наркотики.

– Железные у тебя нервы, – заметил Булгаков хмуро, когда его коллега скрылся за окрашенной в белый цвет стеклянной дверью.

Виктор уперся в него остановившимся взглядом:

– Железные?.. Да, железные… Теперь я понимаю, каково тебе было получить Катрин – истерзанную, после этого урода… – звонок мобильного не дал ему закончить.

– Послушай, Виктор, – услышал он Зимина. – Понимаю, тебе не до того…

– Говори! – приказал Глинский.

– Рыков, несомненно, там был, мы пробили отпечатки – совсем свежие, словно он только вышел – они везде – на кухне, в комнате, и, что самое неприятное – даже на детской кроватке.

– Как Макс? – тяжелым голосом спросил Виктор.

– Твоя бабушка приехала за ним и уже увезла. Правда, почти ничего не смогла собрать ему из вещей, так что просила тебя привезти ему что-нибудь. Успела только упаковку памперсов схватить. Больше ничего трогать я не разрешил, извини.

– Ерунда, – отрезал Виктор. – Давай дальше.

– Надпись кровью на стене «Rappelle toi Catherine», как тогда, два года назад. Единственное…

– Что?

– Нет дефиса перед «toi», но, может, это ничего не значит…

– Может, – буркнул Глинский. – Продолжай. Или это все?

– Да нет, не все, – замялся Женя. – Интересную штучку мы нашли в ее комоде, под стопкой белья.

– Какую еще штучку? – с металлом в голосе спросил майор.

– Голубую коробочку от о-очень известной ювелирной фирмы. А в коробочке – кольцо с брюликом карата на полтора. Навряд ли это ты ей такие подарки делаешь.

– Не я.

– Ну да, не ты… И пальчики на коробочке – не твои. А ее и…

– Не может быть… – тихо проговорил Глинский. – Он подарил ей кольцо?

– Ну уж не знаю, – хмыкнул Евгений. – Подарил или как, но ее пальцы поверх его, а это значит…

– А это значит, что подарок она приняла и спрятала в комод – вероятно, от меня подальше… Отлично.

Зимин опешил:

– Эй, ты напрасно выводы такие сразу делаешь…

– А ты можешь сделать другие выводы? – сухо спросил Глинский. – Ладно. Это все сейчас неважно. Что-нибудь еще есть?

– Да. По поводу музыки. На полке с дисками мы нашли заезженный диск с операми Вагнера – по ходу, ему несколько лет, и он активно используется.

– И что?

– А то, что в проигрыватель вставлен совершенно новый диск – только что вскрытый, конкретно с «Кольцом Нибелунга». [168]Коробка рядом валялась, вместе с целлофаном. И что интересно – отпечатков на ней нет.

Виктор мгновенно отследил логическое построение капитана – Рыков прекрасно знал, что у Аликс есть Вагнер – зачем ему приносить новый диск? И если все же он его принес, то почему, не озаботившись тем, чтобы стереть свои отпечатки пальцев с окружающих предметов, он аккуратно удаляет отпечатки с нового диска и его упаковки?

– А что у нас с ножом? – спросил Виктор.

– Нож и рентгеновские снимки уже в лаборатории, оттуда позвонили. Сказали, скоро будут результаты. Ага, вон, Мишке уже звонят. Щас, погоди, – Виктор услышал, как Женя с кем-то переговаривается, а потом тот сказал в трубку: – Отпечатков нет. Нож охотничий, такой можно купить в любом магазине типа армейского. Так что… Что? – он снова отвлекся: – А, понятно! Мишка говорит, что удар был нанесен один, и рука у убийцы вроде как дрогнула. Может, он пожалел ее в последний момент?..

– Ну да, конечно, пожалел, – скрипнул Виктор зубами. В конце больничного коридора снова появилась фигура хирурга. Подойдя к Виктору и Сергею, он терпеливо ждал, пока майор закончит разговор.

– Перезвоню, – Виктор повернулся к хирургу. – Доктор?

– Заключение подготовим чуть попозже. Но уже сейчас могу сказать, что следов сексуального насилия нет и более того, нет следов даже обычного полового акта – за последние несколько часов.

– Несколько – это сколько? – мрачно спросил Виктор.

– Несколько – это несколько, – скривился врач, – Я что, эксперт? Обычно следы сохраняются от 48 часов до шести суток.

Виктор покосился на Булгакова. Тот, однако, сохранял непроницаемое выражение лица. «Конечно, у него появились вопросы» – мелькнуло в голове Виктора. – «Точно, сейчас думает, сплю я с ней или нет».

– Пробы крови на наркотики чистые, – тем временем продолжал хирург. – Следов инъекций нет ни на руках, ни на ногах. В заключении все укажем…

Он повернулся было, чтобы уйти, но потом остановился. – Ей перелили два литра плазмы. Думаю, этого хватит. Но в себя она пока не приходила.

Когда хирург ушел, майор тяжело опустился на кушетку и, уронив голову на руки, застонал, даже скорее зарычал, от собственного бессилия.

– Ну что, полегчало? – усмехнулся криво Булгаков.

– Полегчало? – отрешенно откликнулся Виктор. – Ну да… наверно…

– А что это за фигня по поводу отсутствия следов? – не удержался Булгаков от ехидного замечания.

– А ты о средствах контрацепции когда-нибудь слышал? – с раздражением огрызнулся Глинский. – Нашел, понимаешь, время…

– Ладно, прости, пойдем, выпьем спирту, – примирительно положил ему руку на плечо Сергей. – У моей тещи наверняка заначка есть… Пойдем. Здесь сидеть без толку. А тебе еще ее матери звонить. Пойдем…

– Как ты неосторожна и легкомысленна, – Астахову охватила невыносимая тревога. Два часа назад Катрин появилась на пороге квартиры матери – без звонка, как снег на голову. Та, нахмурившись, выслушала сбивчивый рассказ дочери о причинах приезда в Москву и неодобрительно покачала головой.

– Ты поступила опрометчиво. Именно потому, что Рыков жив, тебе не следовало приезжать. Если Сергей приказал оставаться в Лондоне, ты должна была его послушать.

– И ждать, пока Рыков разделается с Анной? – грустно спросила Катрин. – На угрозы Мигеля мне плевать – он просто скотина!

– Но почему ты не хочешь честно сказать Сергею, что приехала?

– А он?! – возмутилась Катрин. – А он честен со мной? Он мне врет, что в Абердине, а сам в Москве! Чем, черт возьми, он здесь занимается? Бросил меня одну в этом мерзком Лондоне и укатил сюда!

– Катя, – вздохнула мать, – что ты говоришь! Твой муж готов за тебя жизнь отдать…

– Я не хочу, чтобы он отдавал за меня жизнь, – Катрин встала на дыбы. – Я хочу, чтобы он был рядом – живой и здоровый. Зачем мне моя жизнь, если его не станет? И я этого не допущу.

– Господи, что ты задумала? – ужаснулась мать. – Я же тебя знаю, Катя, отвечай мне! Иначе я позвоню Сергею и скажу ему, что ты в Москве! Пусть он сам с тобой разбирается.

– Да ничего я не задумала! Что я, собственно, могу? Я сижу и жду, пока он… то есть Рыков, выдвинет требования.

– Какие еще требования? – каждую реплику дочери Астахова воспринимала с нарастающим страхом.

Как же не хотелось Катрин втягивать мать во весь этот кошмар. Но та ждет объяснений, и еще опаснее держать ее в неведении.

– Он не сомневался, что я кинусь в Москву спасать Орлова, – осторожно начала Катрин. – Почему никто не верит, что между нами все кончено? Самое потрясающее – даже сам Орлов не верит.

– Пятнадцать лет отношений не так легко выкинуть на свалку, – покачала головой мать. – И мне, честно говоря, в это с трудом верится. Сколько лет ты с ним потеряла…

– Я не считаю, что потеряла, – возразила Катрин. – Наши отношения приносили мне не только страдания. Будь так, я давно б с ним рассталась. Но бывали дни, когда я чувствовала себя с ним счастливой. Правда, недолго. Это счастье как-то быстро заканчивалось. А теперь… Неужели Рыков звал меня в Москву, чтобы только убедиться, что я все еще люблю Андрея? Ему так важно очернить меня перед Сержем?..

– Зачем ему это? Если он любит тебя? Я имею в виду Рыкова.

– Если он любит… Если он, как ты выразилась, меня любит, – Катрин эти слова дались с трудом, – туго мне придется. Рыков привык получать желаемое. Он пойдет на все, чтобы добиться того, что он хочет.

Ответ дочери показался матери уклончивым, и она спросила напрямик:

– И чего же он хочет?

Катрин колебалась. Она понимала, чего от нее хочет Рыков, но не могла произнести это вслух, при матери – если она это озвучит, покоя Галине Васильевне не видать. И так Катрин уже начала раскаиваться в том, что приехала к ней и обременила самого дорогого человека тревогой за себя. Она постаралась придать лицу как можно более безмятежное выражение – не стоит ставить мать в известность о том, что произошло за последнее время.

– Не волнуйся, мам, – она улыбнулась. – Думаю, ему нравится действовать мне на нервы…

Мать недоверчиво на нее посмотрела. Она прекрасно знала это выражение лица – простодушное удовлетворение в глазах лисы, которая наивно полагает, что ей удалось кого-то одурачить, заметя рыжим хвостом цепочку следов на снегу. Казалось бы – взрослая женщина, а как ребенок… И теперь мать лихорадочно соображала, как заставить безрассудную дочь вернуться в Лондон – и как можно быстрее.

– Тебе опасно здесь оставаться, – сказала она.

– Я не уеду, – возразила Катрин. – Я не уеду, пока все не закончится.

– Что не закончится? – мать вцепилась в ее последнюю фразу, как хорошо натасканный фоксхаунд в лису.

– Ну… все, – промямлила Катрин.

– Что – все? – мать была настойчива и загривок не отпускала. – Сейчас же объясни мне – иначе я звоню Сергею.

Катрин закрыла лицо руками.

– Екатерина!

– Он убил Антона – этот мерзавец убил Антона! – закричала дочь.

Галина Васильевна схватилась за голову – она знала Антона много лет, уважала его за честность и порядочность и поэтому то, что она услышала от Катрин, привело ее в ужас.

– Как можно? – ахнула она. – Как Рыков мог убить своего друга, с которым он…

– Значит, мог, – Катрин чувствовала, что вот-вот заплачет. – Я сама не понимаю, как… А как он мог сделать со мной то, что сделал? Если, как говорил, любил меня?

– Девочка моя… – мать обняла ее, не в силах сдержать слез. – Бедная моя девочка, за что тебе такое досталось…

– Я знаю, за что, – Катрин прильнула к ее груди. – За мое равнодушие к окружающим людям… Правильно Мигель меня упрекал… Я всегда думала только о себе. Когда Анна пыталась склеить нашу разбитую дружбу, я даже на ее звонки не отвечала, нет мне прощения… А она танцевала для всех них в такое время… за мгновение до смерти.

– Нет, доченька, ты неправа, – мать гладила ее по гладко причесанной голове. – Ты не равнодушная, ты сильно испугалась, ведь так?

– Да, испугалась, – кивнула Катрин. – Но я даже не попыталась бороться. Сначала спряталась, потом сбежала. Всю ответственность переложила на Сержа и успокоилась, – она махнула рукой. – На самом деле, это испытание всем нам.

– О господи, – охнула мать и, отстранив от себя дочь, всмотрелась в ее темные глаза.

– Если б Рыков хотел меня убить – давно бы убил. Да нет! – Катрин с испугом увидела, как побелело лицо матери. – Я неправильно выразилась, прости! Но мне кажется, ему от меня что-то другое нужно. Не знаю… чувства, что ли, какие-то, помимо презрения и ненависти. Только на что он рассчитывает – непонятно, – ее губы задрожали, и слезы вновь навернулись на глаза – слишком свежа еще была боль от потери. – Не знаю… как-то все это чудно́… И я не боюсь…

– Не боишься? – в голосе матери все же звучала тревога. – Смелая ты больно.

– Я не смелая, – прошептала Катрин. – Я ужасная трусиха… Но если я начну бояться, то наверно, умру от страха. И вообще – это ниже моего достоинства.

– Смелая, – тяжело вздохнула мать, – и гордая. Чересчур гордая.

Через полчаса Катрин стала собираться домой.

– Останься, – взмолилась Галина Васильевна, – уже поздно.

– Поеду домой, – сказала Катрин твердо. – Вдруг Серж решит заехать? Он сразу поймет, что я вернулась, и если меня не окажется в квартире в такой час, будет переживать. Поеду…

6 октября 2012 года, Москва 00.30

– Вы! – Виктор схватил Рыкова-старшего за лацканы дорогого пиджака с такой силой, что тот затрещал. – Вы! Это вы сказали вашему сыну-уроду, что Аликс родила ребенка? Признавайтесь, или я вас посажу!

Льва Петровича колотило от страха, он позеленел и даже не пытался вырваться. Но тут подала голос Анастасия, сидевшая до этого молча на больничной кушетке, опустив голову на сомкнутые на коленях ладони.

– Виктор, – сказала она негромко. – Я прошу вас – держите себя в руках.

– Я держу себя в руках, – тихим голосом объявил Глинский. – Если б я не держал себя в руках, я бы его уже убил. Говорите, мать вашу, старый идиот!

Еле сдержавшись, чтобы не ударить его, Виктор, наконец, отпустил Рыкова-старшего, и тот, тяжело дыша, опустился на кушетку рядом с Анастасией.

– Виктор, – снова попросила она. – Не надо, пожалуйста…

– Надо! – рявкнул он. – И если он сию минуту не признается, я из него душу вытрясу!

– Да… – просипел Лев Петрович. – Простите меня. Это я сказал Олегу… Я не мог не сказать…

– Лева! – с упреком воскликнула Анастасия. – Но тебя же предупреждали!

– Да, – кивнул он. – Предупреждали…

– Тогда зачем?!

Рыков помолчал. В его глазах, начавших выцветать, но все еще голубых, стояли слезы:

– Да, меня предупреждали… Но когда он позвонил мне несколько дней назад…

– Он вам звонил, – поразился Виктор. – И вы не сообщили!

– Он мой сын, – прошептал Рыков, – я не могу предать его…

– А там, – Виктор ткнул в сторону реанимационной палаты, – там сейчас лежит ваша дочь! И мать вашего внука, если вы об этом забыли! Настя, – он повернулся к матери Аликс. – Я же вам говорил…

Анастасия только горестно качала головой, а Рыков забормотал снова, пряча затравленный взгляд:

– Олег позвонил мне в понедельник. Я даже не сразу понял, что это он. А когда понял, расплакался. Он спросил, как мама, он не мог до нее дозвониться. Я сообщил ему, что мамы больше нет… – его губы затряслись. – Олег долго молчал, словно поверить не мог, и я ему рассказал, как это случилось. Я все время спрашивал, где он, но он так и не признался. Мне было так жаль его – мальчик маму потерял…

– Маму он потерял, – Виктор сжал зубы, борясь с искушением ударить немолодого человека, разрывавшегося между любовью к сыну и пониманием, что его сын есть на самом деле.

– Да, молодой человек! – воскликнул Лев Петрович с горечью. – У него мать умерла. И да – я ему сказал, что у него родился сын!

– И как он отреагировал? – мрачно спросил Глинский.

– Он снова долго молчал. Потом спросил, видел ли я ребенка и его мать. Я честно сказал, что регулярно их навещаю.

– И что дальше? – холодно спросил Виктор.

– А дальше он сказал мне спасибо и отключился. Вот и весь наш разговор.

– С какого номера он звонил? – спросил Виктор, предвидя ответ.

Лев Петрович буркнул:

– Дурак он вам, что ли, с зарегистрированной сим-карты звонить?! И знаете что, молодой человек…

Виктор с неприязнью оглядел его с головы до ног:

– Что?

– Я не верю, что это Олег. Всему есть предел. Он никогда бы не поднял руку на своего ребенка.

– А он и не поднимал руку на Макса, – злобно произнес Виктор. – Он Сашу зарезал.

– Виктор, пожалуйста! – умоляюще воскликнула Анастасия.

– Это не он, – твердо сказал Рыков.

– Ах, не он? – скрипнул зубами Виктор. – Там везде его пальцы. Он там был!

– И что? – в голосе Рыкова зазвучал вызов. – Ну, был. Он, может, на сына приходил посмотреть. Зачем ему убивать мать своего ребенка? Чтобы тот остался сиротой?

– Черт знает вашего полоумного сынка. Логику его действий просчитать невозможно.

У Рыкова-старшего на тонких губах обозначилась усмешка.

– Он просто умнее вас, – нагло заявил он.

– Неужели? – внезапно Виктор заметил, как тот похож на сына, и у майора закружилась голова.

– Он умнее вас, – повторил Рыков-старший. – Да, он жесток. Но Александру он любил, чтоб вы там не говорили.

– Он посмел подарить ей кольцо! – прорычал Глинский. – Да как он смел!

– Так вот что вас беспокоит? – не без злорадства спросил Рыков. – Он подарил ей кольцо – и на этом основании вы делаете вывод, что он ее зарезал?

Анастасия отчеканила:

– Замолчите – вы, оба! Иначе я вас обоих попрошу уйти. Виктор, вы же разумный человек – он не стал бы делать ей такие подарки, а потом убивать. Это нонсенс.

– Может, она ему сказала, что больше он ей не нужен, – буркнул Виктор. – И это ударило по его самолюбию.

– Шурка бы не взяла кольца, – покачала головой Анастасия. – Невозможно принять такой подарок и сказать мужчине, что он не нужен.

– Не рассчитывайте, – проворчал Рыков старший себе по нос, так, что Глинский его услышать не мог, зато прекрасно расслышала Анастасия и с раздражением приказала: – Замолчи! Господи, одни неприятности от тебя… всю жизнь!

– Неприятности? – задохнулся Рыков. – От меня – одни неприятности? Ты все вот это называешь неприятностями?..

– Да как ни назови, – устало махнула она рукой. – Суть дела от этого не меняется. Твоя жена…

– Что моя жена? – окрысился Рыков. – Не надо трогать мою жену. Ее уже нет.

– А словно бы – есть, – уронила Анастасия.

Лев Петрович застонал, обхватив руками голову:

– Господи, ну за что все это? Почему Олег? Он был таким хорошим мальчиком, подавал блестящие надежды. В какой момент он пустил под откос свою жизнь?

– Черт с ним, – зло рыкнул Виктор. – Со своей жизнью он мог делать все, что ему заблагорассудится. Но он отнимал и продолжает отнимать чужие жизни. Для него человека убить – раз плюнуть. А Саша – да как он посмел поднять на нее руку!

В груди его клокотала ненависть. Но чем она была вызвана больше – страхом за жизнь Аликс или бешеной ревностью – Виктор боялся признаться сам себе.

– Виктор, – Анастасия сжала руки. – Я тоже не могу поверить, что это он.

– Вы?.. – поразился Глинский. – И вы тоже?! Вы пытаетесь его оправдать?

– Господь с вами, – она устало закрыла глаза. – Оправдать его – как можно? Но подумайте сами, Виктор, вы же профессионал – какой смысл дарить ей кольцо, а потом пытаться убить?..

– Я не знаю, – Виктор наконец немного успокоился и присел рядом с ней на кушетку. Рыков опасливо ерзал поодаль.

– Я не знаю, какой смысл… И как можно искать в его действиях какой-то смысл? Все сделано почти в полном соответствии с его позапрошлогодними преступлениями… Совпадает почти все…

– Все – да не все? – подал голос Рыков-старший не без сарказма.

– Все, да не все… – задумчиво откликнулся Глинский.

– А что не совпадает? – спросила Анастасия.

Глинский смутился и даже покраснел. Ему было неловко обсуждать с матерью Аликс подобные вещи. Но Анастасия требовательно смотрела на него в ожидании ответа.

– Нет следов сексуального насилия, – выдавил Виктор через силу. Рыков-старший навострил уши.

– Зачем ему насиловать ее? – вырвалось у него. – Она его любила.

Анастасия вздохнула не без облегчения:

– Слава богу, ей не пришлось через это пройти. Бедная моя девочка…

– Я неправильно выразился, – Глинский сжал зубы – ему потребовалось все его самообладание. – Нет следов вообще какого-либо контакта…

Их прервал Булгаков, вышедший из дверей реанимации. Он был уже в привычном зеленом костюме, с шапочкой на светловолосой голове.

– Ей лучше, – доложил он.

– Правда? – с облегчением воскликнула Анастасия.

– Насколько лучше? – спросил Виктор.

– Лучше, – повторил Булгаков. – Нельзя сказать, что опасность миновала, но давление стабилизировалось, оксигенация[169] восстановилась.

Анастасия робко спросила:

– К ней можно?

– Разумеется, нет. В реанимацию нельзя, и она все еще не пришла в себя.

– Шурка в коме? – испугалась Анастасия.

– Нет, она под препаратами, и выводить ее из этого состояния мы не хотим.

– Почему? – подал голос Рыков-старший.

Булгаков перевел на него глаза, словно только что заметил:

– Лев Петрович? Здравствуйте…

– Здравствуй, Сережа. Рад тебя видеть. Лучше б, конечно, при других обстоятельствах… Так почему вы не хотите, чтобы Александра очнулась? Чего боитесь?

– Рана очень болезненная. Она будет страдать. Сильно.

Виктор в ярости покосился на Рыкова и поймал его опасливый взгляд. Однако ничего не сказал.

– И сколько она еще пробудет в таком состоянии? – спросил он.

– Не знаю. Может, несколько часов, может дольше…

– Она могла бы точно сказать, кто на нее напал, – опер все-таки брал верх над влюбленным мужчиной.

– Как только ее снимут с препаратов, ты узнаешь об этом, – Булгаков положил руку ему на плечо и обратился к родителям Аликс – а сейчас езжайте домой… Вам здесь нечего делать. Лучше звоните мне, если возникнут вопросы…

Лев Петрович обнял Анастасию за плечи, и они побрели по коридору к выходу. Булгаков с удивлением смотрел им вслед.

– Я что-то пропустил?

Виктор зло ухмыльнулся:

– Старая любовь не ржавеет. Представляешь – она его простила. И, по-моему, между ними что-то есть. Не знаю точно, что – но явно что-то есть…

– Н-да… – протянул Булгаков. – Интересно, чего не сможет простить женщина?..

– Это риторический вопрос? – с сомнением поинтересовался Виктор. – Или ты о ком-то конкретно?

01.25

…Катрин припарковала машину рядом с подъездом. В полвторого ночи улица была пустынна, и только ветер шумел в поредевшей листве деревьев. Лампочка под козырьком не горела, и она не сразу попала ключом домофона в металлическую пластинку. «Входите», – разрешил механический голос. Катрин с трудом открыла тяжелую дверь. В подъезде тоже царила темь. Катрин почти наощупь поднялась к лифту и нажала кнопку вызова. Ей почудилось какое-то движение за спиной, и она хотела оглянуться, но тут спустился лифт. Автоматические двери открылись, и она зашла внутрь.

Катрин даже не поняла, что произошло потом. Что-то с силой ударило ее в спину, и она резко впечаталась головой в стенку лифта. Громко вскрикнув, она хотела повернуться, но в этот момент в горло ей уперлось что-то острое. Катрин оцепенела.

– Сумку, сука, быстро! – прошипел голос над ухом, и чья-то рука жестко обхватила ее за шею. Катрин выпустила сумку из рук, и та упала на пол. Тот, кто держал ее, умудрился изогнуться, отчего Катрин оказалась склоненной к полу, и стал вытряхивать содержимое на пол. Схватив ее тощий кошелек, он заглянул в него и обнаружил там только банковские карты и скудные наличные – рублей пятьсот.

– Ах ты, сука, – ее обдало гнилым запахом из его рта. – А ну, снимай цацки!

– У меня нет ничего, – еле слышно прошептала Катрин, но грабитель не поверил. Держа одной рукой нож у ее горла, другой он шарил под ее одеждой. Ничего не найдя, обозлился еще больше.

– Раздевайся! – приказал он. Но когда она попыталась повернуть голову, ударил ее по затылку. – Я сказал – раздевайся, а не поворачивайся. Попробуй только повернись.

Поскольку Катрин не сделала никакого движения, чтобы послушно раздеться, он стал задирать на ней длинное пальто. Катрин закричала и снова получила удар по голове, на этот раз достаточно сильный, чтобы на мгновение потерять сознание. В глазах потемнело, и она стала оседать на пол.

– Я сказал – стоять! – заорал он, и она очнулась от его крика. Смрад немытого тела и нечищеных зубов стал особенно омерзителен, и Катрин нещадно затошнило. Он уже разрывал на ней колготки, и она чувствовала между ног его грубые руки. Она снова закричала, уже слабее, и в этот момент он охнул, дернулся и навалился на нее всей тяжестью. И перестал шевелиться. А спустя мгновение кто-то выдернул ее, задыхающуюся от рыданий и вони, из-под насильника, и выволок из лифта. Напавший на нее человек остался лежать в кабине, и его ноги торчали наружу, мешая дверям закрыться. Колени Катрин подогнулись, и она опустилась на корточки подле стены. – Спа… спасибо, – икая, пробормотала она придушенно.

– Не стоит благодарности, – Катрин подняла голову. Тусклый свет, падающий из кабины, с тупой периодичностью вырывал из подъездной темноты знакомые очертания – высокую худощавую фигуру, рельефно вылепленное лицо с высоким лбом и тонко очерченными губами. Катрин окаменела.

– Привет, – услышала она. – Ты в порядке? Тихо, тихо! Этот кусок дерьма сдох.

Он пнул мертвое тело – из спины торчала рукоятка ножа, а вокруг растекалась черная лужа. Катрин молчала, не в силах отвести глаз от стоявшего перед ней человека. По ее лицу продолжали бежать слезы, и она дрожала в нервном ознобе.

– Он не поранил тебя? – Рыков окинул ее внимательным взглядом. – Ты цела?

Он провел ладонью по ее голове, приглаживая растрепавшиеся пряди. Она вздрогнула и отшатнулась. – Не прикасайся ко мне, – завизжала она и метнулась прочь. Рыков еле успел ее перехватить. – Не-ет! – кричала она, отчаянно вырываясь из его рук. Он обхватил ее одной рукой за талию, а другой крепко зажал рот. – Тихо! – прорычал он ей в ухо. – Прекрати истерику, идиотка!

Она продолжала мычать что-то нечленораздельное и билась в бесплодных попытках вырваться. – Замолчи, Катрин, – теперь в его голосе слышалась холодная угроза, – замолчи, если не хочешь составить компанию этой мрази.

Несмотря на дикий ужас, пульсировавший в каждой клеточке ее тела, Катрин затихла.

– Так-то лучше, – тем не менее, он не торопился отпустить ее. Она почувствовала обжигающее дыхание на своей шее – он жадно вбирал в себя ее запах. От осознания этого ее мгновенно прошиб холодный пот – предательские струйки текли по спине и груди молодой женщины, – Ты будешь вести себя тихо? – прошептал он ей прямо в ухо. Она кивнула.

– Хорошо, – уронил Рыков и убрал ладонь с ее рта. Катрин судорожно сглотнула слюну. – Ради бога, – выдавила она, – отпусти меня…

– Конечно, – Олег убрал руку и с ее талии, и Катрин отбросило от него словно электрическим разрядом. Олег усмехнулся.

– Ты меня поражаешь – даже не поздоровалась: где твое воспитание, принцесса?

– Ты… – ее голос стал хриплым, то ли от потрясения, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. – Что ты здесь делаешь?

– Ты сама меня позвала, – отозвался он. – И поэтому нечего визжать. Если б не я, сейчас бы ты лежала здесь.

Катрин перевела взгляд на труп.

– Ты его убил? – прохрипела она.

– Естественно, – совершенно спокойно ответил Рыков. – А что еще я мог с ним сделать? Медаль дать?

– Ты его убил?.. – повторила Катрин и хотела нагнуться, чтобы проверить, так ли это, но тут Рыков остановил ее:

– Не трогай эту падаль, – он брезгливо поморщился.

– Одним ударом, господи, – Катрин перевела дыхание. – Тебе человека убить, что комара прихлопнуть…

– Еще проще. Piece of cake… А ты действительно бы предпочла, чтобы вот это отребье заразило тебя сифилисом или гепатитом? – он снова пнул труп ногой. – Жаль, его можно убить только один раз.

– Ты и Антона… – Катрин наконец отважилась посмотреть ему в глаза. – Просто взял и убил… Как же я тебя ненавижу, проклятый… Я тебя ненавижу! Ненавижу!!! Если б только я могла тебя прикончить!.. Если б только я могла!

– Вот как? – прервал ее Рыков. – Кто же тебе мешает? – ногой он подтолкнул к ней нож, валявшийся рядом с трупом – тот самый, который гопник приставил к ее горлу всего несколько минут назад, – Подними.

Катрин колебалась, переводя взгляд с Рыкова на нож, лезвие которого соблазнительно блестело в падавших из лифта сполохах света. – Подними! – снова приказал он.

Ах, вот как! Он испытывает ее? Он думает – она не посмеет его убить! О, как же он ошибается! Катрин подняла нож с пола и сжала его немеющими пальцами. Ей было очень страшно, но в виске колотилась отчаянная мысль: она должна сделать это, пока он возмутительно убежден, что она не решится на убийство. Сейчас она вонзит нож в его жестокое подлое сердце, сейчас она отомстит за себя, за Антона, за Анну…

– Ну? – он нарочито медленно распахнул борта своего пальто, – ударь вот сюда, под ребро. Давай, Катрин, не смалодушничай! Другого случая не будет.

Не успел он закончить фразу, как она, зажмурившись, размахнулась. Он не сделал ни единого движения, чтобы избежать удара – но острие ножа замерло в сантиметре от его белоснежной сорочки, словно натолкнувшись на невидимую преграду. – Будь ты проклят, – прошептала она.

– Я проклят уже давно, – отозвался Олег. – И не один раз. Последний раз меня проклял Антон на Place des Vosges. Что же ты, Катрин? Как сверкают твои глаза! Убивать не только легко, но и приятно.

– Тогда расскажи, насколько приятно тебе было, когда ты убивал Антона? Насколько легко? Как ты там говоришь? Piece of cake? Урод. Сволочь!

Он, словно не замечая ее отчаянных грубых слов, потер ладонями лицо, пытаясь отогнать страшные воспоминания.

– Ты ничего не знаешь, – пробормотал он. – Ты ничего не знаешь…

– Я знаю, ты его убил – чего мне еще? Да как у тебя рука поднялась… Гореть тебе в аду, – она отбросил нож прочь и закрыла лицо руками.

– Надо понимать, ты раздумала убивать меня? – он усмехнулся. – Хорошо, вернемся к Антону. Ты, конечно, мне не поверишь, но это была случайность.

Катрин задохнулась от ярости. Да как он смеет! У него хватает наглости оправдываться!

– Разумеется, случайность! – воскликнула она со слезами. – Кто ж подумает иначе!

– Я никогда бы не стал стрелять в Антона, – Олег говорил негромко, словно сам с собой. – Никогда – слышишь?

– Замолчи! – Катрин заткнула уши. – Какой цинизм!

И он действительно замолчал. Он молчал так долго, что она, оторвав ладони от головы, подняла на него полные удивления глаза.

– Я люблю тебя, – услышала она его глухой голос, полный щемящей тоски. Если б ты знала, как мне было невыносимо вдали от тебя так долго.

– Ты сумасшедший, – Катрин отвернулась, чтобы он не увидел презрительную гримаску, которую она оказалась не в силах удержать. – Сколько раз повторять, чтобы ты не смел говорить мне о любви.

– Даже так? – тонкие губы дрогнули. – Ну-ка, повтори еще раз – для лучшего понимания.

– И повторю, – Катрин отважилась посмотреть ему прямо в глаза. – Я не хочу ничего знать о твоей любви, – отчеканила она звенящим голосом.

– Ты словно страус. Что из того, что ты не хочешь? Все равно – ты о ней знаешь – и никуда не денешься.

– Да не хочу я об этом знать, – через силу выдавила Катрин, и когда он протянул руку, чтобы коснуться до ее лица, отшатнулась. – Не трогай меня!

– Тебе даже прикосновения мои неприятны? – Рыков усмехнулся.

– Да на что ты надеешься, убийца? – ее губы затряслись. – На что? Да будь ты последним мужчиной в мире, я бы никогда не…

– Никогда не говори никогда, – оборвал ее Рыков. – Но поговорим о тебе. Ты у нас теперь замужем. Супруга гениального врача. Катрин, ты правда его любишь? Нашего рыцаря Булгакова? Латы не царапаются?

– Какое тебе дело? – прошептала она. – Да, я его люблю.

– Ну что ж, – на лице Рыкова не дрогнул ни единый мускул, – Сержа есть за что любить. Он из породы героев. А я – как прокаженный всю жизнь.

– Тебя пожалеть? – с издевкой предложила Катрин.

– Жалость свою оставь при себе. Но неужели ты никогда не задумывалась, что побудило меня поступить по отношению к тебе столь бесчеловечно?

Катрин не ответила. Понимать-то она понимала, но как произнести самой такое вслух: «Ты поступил так, потому что я не любила тебя, и все, что оставалось тебе – звериная ревность и безнадежное отчаяние?»

– Молчишь? Боишься признаться самой себе? А тем более – мне?

– Я не позволю тебе оправдаться любовью, – в гневе выпалила она. – Я в твоей гнусной игре оказалась разменной пешкой, разве нет? Ключевой фигурой в твоих преступлениях был Орлов, а вовсе не я. Ты растоптал мою жизнь из-за ненависти к нему, и продолжаешь нагло твердить, что любишь меня?

– Будь он проклят, – услышала она его приглушенный яростью голос, в котором полыхало столько смертельной злобы, что Катрин стало страшно до дрожи в коленях – ей показалось, он убьет ее тут же, прямо рядом с зарезанным гопником. – Будь он проклят, – Олег повторил эти слова словно заклинание, а потом выдохнул: – Пусть сдохнет. И он сдохнет – скоро.

– Почему ты не оставишь его в покое? – еще немного, и она вновь расплачется. – Я видела его сегодня…

– Я в курсе, – его глаза были холодны, и таким же студено холодным моментально стал его тон. – Конечно, видела – кто бы сомневался.

– Он жалок, – через силу выдавила Катрин. – Помятый и несчастный. Оставь его. Тебе нужна я – вот, я приехала. Прошу – оставь его.

– Так ради кого ты приехала? Ради Анны или ради этого ничтожества? Кого ты бросилась защищать ценою собственной жизни? Впрочем, черт с ним, не хочу сейчас говорить о нем, – он протянул к ней руку. – Иди ко мне, Катрин… Иди ко мне!.. Не бойся…

Катрин отшатнулась.

– Убери руки! – процедила она, – меня трясет от тебя – ты омерзителен. Много чести – тебя бояться.

– Ой ли? – недоверчиво усмехнулся он. – Два года назад с тебя полотно можно было писать «Аллегория ужаса» – тебя рвало от страха. Совершенно, кстати, напрасно – если б ты не оскорбила меня презрением, я не решился бы тебя убить.

– Нет, – она покачала головой, – ты бы все равно меня убил. Я была обречена.

– Как ты можешь это знать?

– Знаю! Жестокости твоей нет границ. После того, как я получила ту жуткую посылку…

Он перебил ее, нахмурившись:

– Посылку? О чем ты?

– А то не знаешь? – Катрин подняла бровь со всем возможным сарказмом. – Я о синей рубашке, которую ты прислал мне в Лондон.

– Я ничего не присылал тебе, – его голос был глух, а взгляд встревожен. – О какой рубашке речь?

– О той самой, – выдохнула Катрин. – О той, которую ты нацепил на меня, когда приволок в тот проклятый дом.

– Я ничего не присылал тебе, – повторил он. – Я никогда не стал бы пугать тебя таким подлым образом.

– Неужели? – пренебрежительно спросила Катрин. – Впрочем, мне все равно…

– А мне – нет! Мне не все равно. С чего ты взяла, что это та самая рубашка?

– С чего я взяла! – фыркнула Катрин. – Да она вся в крови! Она до сих пор тобой пахнет!

– А ты помнишь, как от меня пахнет? – теперь в голосе Рыкова зазвучала ирония. – Я польщен.

Он ухмыльнулся, а затем продолжил:

– Серж, без сомнений, отправил ее в Москву, своему приятелю. Он рассказал тебе о результатах экспертизы?

– Я из него вытянула, – она не скрывала торжества. – Он не хотел говорить. Но потом признался, что это кровь моя… и Анны.

– Невероятно! – Рыков покачал головой, – Невероятно… И ты сразу подумала про меня?

– Я не знала, что думать, – ледяным тоном отозвалась Катрин, – я считала тебя мертвым.

– Ах да! Действительно. Булгаков решил скрыть от тебя тот великолепный факт, что я жив и свободен. – Рыков надменно усмехнулся. – Не подозревал, что Серж настолько наивен.

– Хватит! – Катрин закрыла глаза. – Ты передал мне ультиматум. Я приехала. Ты обещаешь, что не причинишь зла Анне? Она уже расплатилась по счетам, а ты подвел итог, убив Антона. Теперь ей не перед кем искупать свою измену.

– Она настолько тебе дорога, что ты готова пожертвовать собой ради нее? – спросил он. – Ты смелая. Да, можешь быть спокойна – Анну я опускаю. Ее я больше не трону.

Катрин с некоторым облегчением выдохнула. Его брови были сведены к переносице, а рот недовольно сжат, словно он сожалел о своем решении.

– Это правда? – спросила она.

– C’est vrai[170], – почему-то по-французски ответил он. – Ты довольна?

– Я – довольна? – она с досадой поморщилась. – Может, я еще и благодарна тебе должна быть?

– Может и должна, – сказал он невесело. – Почему ты мне не веришь? Я не убивал Антона. Я пытался помочь ему. Вызвал скорую.

– Скорую он вызвал… Герой, – презрительно констатировала она: – Расскажи об этом его родителям – похороны в воскресенье, на Ваганьковском.

– Спасибо, что сказала, – наклонил он голову. – Я приду. Не волнуйся – меня никто не увидит. Даже ты… Если только сама не захочешь.

– Ты придешь?! – ахнула Катрин. – У тебя хватит совести? Боже, кому я это говорю…

– Он был моим самым близким другом. Я не пропущу его похорон.

– Я не могу тебя слушать, – отозвалась Катрин. – Это выше моих сил. Твой цинизм меня убивает…

Олег язвительно скривился. – Не хочешь, не слушай. Тогда лучше займемся делом, – тон его изменился. В нем уже не звучала горечь, только расчет и холод. Делом? Каким делом? Катрин вжалась в стену.

– Ты должна позвонить в полицию, – он наклонился над телом, взялся за рукоятку ножа и с силой выдернул его с густым чавкающим звуком, от которого Катрин побледнела и пошатнулась. После Олег вытер нож об одежду убитого и спрятал его во внутренний карман своего пальто. Потом перевернул труп на спину и начал обшаривать его карманы. Тем временем, Катрин, с трудом справляясь с тошнотой, рассматривала лицо бандита. Молодой парень, почти мальчик, с россыпью юношеских прыщей, чуть пробившимися усиками и оттопыренными ушами. Рыков вытащил из его куртки паспорт, раскрыл его и полистал.

– Любопытно, – пробормотал он, и в этот момент из паспорта выпал листок бумаги. Он поднял листок с пола: – Еще более любопытно… – прошептал Олег и убрал листок вместе с паспортом вслед за ножом.

– Зачем тебе его паспорт? – подозрительно спросила Катрин.

– Пригодится, – пробормотал он сквозь зубы. – Надо кое-что проверить. Ну и где эти менты? Когда они нужны – их нет. Ты что, еще не позвонила?

Рыков продолжал обшаривать убитого. Наконец он извлек из очередного кармана маленький полиэтиленовый пакетик. Задумчиво подбросив в руке, решительно убрал его обратно в куртку гопника.

Катрин следила за тем, что он делает, а потом нервно сглотнула и спросила:

– А как я объясню им труп? Кто его убил, что я скажу?

Олег махнул рукой:

– Вали все на меня. Трупом больше, трупом меньше. Лучше всего сразу звони Глинскому. Он будет счастлив, – с этими слова он поднял отброшенный ею нож гопника. Тщательно вытерев платком, вложил его в руку мертвеца, как следует прижав окоченевшие пальцы к рукоятке. Катрин завороженно наблюдала за ним. Разогнувшись, Рыков перехватил ее взгляд, и его губы дрогнули в улыбке: – Почему ты не звонишь?

– Я не могу, – призналась Катрин. – У меня новый телефон – там нет его контакта. Да если б и был – все равно… он сразу сообщит Сержу, что я в Москве…

– И правильно, – оборвал ее Олег. – Хватит тебе одной по ночам шляться. Хорошо, что я следил за тобой, а иначе этот урод разорвал бы тебя…

– Ты следил за мной? Господи, зачем?

Он мгновение помолчал, а потом хмыкнул:

– Послушай моего совета – кончай болтаться одна, да еще так поздно.

Катрин поняла – настаивать на объяснениях бессмысленно. Он наблюдал, как она набирает 112. Слушал, как она сбивчиво объясняет, что с ней случилось. Когда же она закончила, неохотно пробормотал:

– Ну, теперь мне пора…

Пытаясь скрыть облегчение, Катрин потянулась к сумке, все еще валявшейся в лифте, двери которого продолжали дергаться, словно в нервном припадке, но Рыков помешал ей.

– Не трогай, – сказал он. – Это лишнее доказательство, что на тебя напали…

– Что? Ах да, – кивнула Катрин несмело. – Ну? Почему ты не уходишь? Чего ты ждешь?

– Чего я жду? Да чего ж мне ждать? – Рыков внезапно сделал шаг к ней. – Поцелуй меня!

Она побледнела и отшатнулась: – Нет!

Он весьма картинно вздернул светлые брови:

– Нет? Что так?

От его ерничанья Катрин стало совсем тошно.

– Как я устала… – ей захотелось сесть на ступеньку и заснуть. Что она и сделала – опустилась на лестницу и закрыла глаза.

– Катрин, – он присел перед ней и обхватил обеими ладонями ее лицо. – Тебе плохо?

– Мне хорошо, – прошептала она. – Меня чуть не прикончили, у моих ног труп, а рядом убийца – но это все ерунда – мне замечательно…

– Тихо, – он погладил ее по волосам, – остынь… Я ухожу.

– Слава богу, – пробормотала Катрин, опуская голову на руки. – Давно пора…

Когда она вновь подняла голову – его уже не было рядом.

«Ушел, – подумала она. – Как же страшно! Сейчас приедет полиция, и что я им скажу? – наконец опомнилась она. – На меня напали, появился некто и убил ни с того ни с сего этого урода?»

Она ткнула в труп носком туфельки. «Он забрал нож, и как я докажу, что это не я его убила? Он сказал – вали все на меня… Хотя ему трупом больше – трупом меньше, уже без разницы».

Катрин представила себе последствия, которые ее ожидают – полицейские допросы, а может быть, и суд. Ей одной не справиться. Она нехотя достала телефон. Пора звонить Сержу. Она с трудом вспомнила его мобильный номер, так как еще не успела забить записную книжку нового смартфона, купленного взамен вдребезги разбитого взбешенным Орловым. Несколько раз она ошибалась, один раз попала не туда, но наконец услышала любимый голос.

– Родная, почему ты еще не спишь? – Серж отозвался сразу, после первого же гудка, когда в очередной раз она набрала номер.

– Сережа, – ей мешал ком в горле. – На меня напали.

– Катрин, с тобой все в порядке? Ты цела? Я приеду первым же поездом.

– Не надо никуда ехать, Сережа, – голос ее предательски дрожал. – Я в Москве, в моем подъезде. Приезжай, пожалуйста. Здесь убитый человек… Он на меня напал, и его убили.

– Кто убил? – все так же спокойно спросил Сергей.

– Не знаю, – прошептала она. – Я его не видела. Но мне же никто не поверит. Меня арестуют, и посадят в тюрьму.

– Никто тебя никуда не посадит, – произнес он, как ей показалось, довольно холодно. – Я уже сажусь в машину и сейчас направляюсь к тебе. Пока молчи, никому ничего не говори. Я сам расскажу Виктору.

Остаток ночи Катрин провела, словно во сне. Прибывший на место происшествия наряд вызвал оперативную группу, но Сергей с Виктором приехали раньше. Охваченный отчаянной тревогой, Булгаков подлетел к жене, осмотрел ее с ног до головы, на глазах у изумленного наряда ощупал ее плечи, руки, ноги и голову со словами: «Ты цела, он не тронул тебя?»

Катрин только мотала головой, боясь встретиться с ним взглядом, не зная, что она увидит, но понимая, точно – ничего хорошего.

Виктор тем временем бегло осмотрел площадку перед лифтом, порылся в карманах у трупа, извлек оттуда белый порошок в пакетике и несколько тысячных купюр. «Странно, – пробормотал он. – Обычно у наркоманов денег не водится в таком количестве». Потом он повернулся к Катрин, следившей за ним настороженными глазами.

– Ты не встречала этого урода раньше?

Она покачала головой.

– Нет? И того, кто его убил, не видела?

Она продолжала отрицательно качать головой, не в силах ничего объяснять. Именно тот факт, что на месте преступления не оказалось орудия убийства, приехавший следователь трактовал в пользу Катрин. Когда она показала, как все происходило, что она стояла к нападавшему спиной, продемонстрировала царапину на шее от ножа, все еще зажатого сведенными пальцами трупа, всем стало ясно, что убийцу она видеть не могла. Следователь, молодой человек, явно только что после университета, смущаясь, спросил, не успел ли преступник совершить сексуальное насилие, и Катрин сказала, что нет, не успел, так как его самого убили. Следователь с облегчением попросил Катрин подписать показания и отпустил, сказав, что к ней, скорее всего, претензий не будет, а убитый, похоже, опустившийся наркоман, и прикончили его свои – наиболее вероятно, что за долги. В пользу этой чрезвычайно удобной версии свидетельствовали многочисленные следы от уколов на обеих руках и даже на ногах убитого. Вскоре труп увезли, и о происшествии в подъезде напоминал только обведенный мелом контур: частично в лифте, частично – на площадке перед ним.

Катрин с мужем поднялись в квартиру. Сергей, бегло оглядев обстановку и все еще раскиданные повсюду вещи, свидетельствовавшие о том, что Катрин приехала не на один день, с каменным выражением лица отправился на кухню. Не снимая куртки, опустился на стул и вытянул длиннющие ноги. Катрин, намеренно тянула время, раздеваясь в прихожей, неторопливо снимала пальто, убирала его в стенной шкаф, разувалась, делала вид, что ищет тапочки, сначала свои, потом мужа. Так она ковырялась нарочито долго, пока ему не надоело ждать, и он позвал ее:

– Ну-ка, иди сюда!

Она встала у открытой двери и, опершись спиной о косяк, скрестила руки на груди. Он посмотрел на ее ноги и она, проследив за его взглядом, обнаружила, что тонкие колготки поползли сверху вниз многочисленными стрелками и дорожками.

– Кошмар… Пойду, сниму этот ужас.

– Ужас подождет, – остановил ее Сергей. – Отвечай сейчас же – что ты здесь делаешь?

– То же самое я могу спросить у тебя, – дерзко ответила Катрин. – Мне почему-то кажется, что здесь не Абердин.

– Я задал вопрос.

Она, чтобы взять паузу, подошла к мойке и, налив себе воды, стала пить ее маленькими глотками. Булгакова она опасливо обогнула и вновь прислонилась к косяку, словно кариатида.

– Ты оглохла, любимая? – угроза звучала уже настолько явственно, что Катрин стало не по себе, и она с упреком поджала губы.

– Я приехала к тебе. Я больше не могла там сидеть одна.

– Ко мне? – недоверчиво усмехнулся он. – Я же в Абердине.

Катрин поперхнулась от такой наглости. Что он там себе думает? К кому она приехала? Тут до нее дошло.

– Ты что себе напридумывал? – возмутилась она. – К кому я могла еще приехать?

– К тому, кто был у тебя днем, – все так же монотонно продолжал Сергей. – И не вздумай отрицать. Я его видел. К кому еще он мог приходить, кроме тебя?

Катрин оцепенела. Днем к ней заявился Орлов – незваный и нежеланный гость, все еще не желающий осознать, насколько он нежеланный.

– Ну, что ж ты молчишь? – Булгаков казался совершенно спокойным, но на Катрин он старался не смотреть.

– Что значит – видел? – пробормотала шокированная Катрин.

– Своими глазами, Катрин.

– Ты следил за мной? – ахнула она.

– Не за тобой, – поправил ее Булгаков. – За ним.

– Но зачем?.. – паззл не складывался в голове Катрин. Зачем следить за Орловым, если он уверен, что она – в Лондоне?

– Что – зачем?

– Зачем ты за ним следил?

– За ним? – с иронией спросил Сергей. – Значит, ты прекрасно поняла, о ком идет речь?

– Я поняла, – кивнула Катрин. – Но независимо от того, зачем ты за ним следил, ты должен был видеть, что пробыл он в этой квартире минут двадцать, от силы – полчаса. Я время не засекала, но мне хватило, чтобы убедить его уйти.

– И как же ты его убедила? – в первый раз он решился посмотреть ей в глаза. Катрин взгляда не отвела – ей нечего стыдиться.

– Я объяснила ему, что между нами давно все кончено, я больше не люблю его.

– И все? – недоверчиво спросил Булгаков.

– Нет, не все, – Катрин захотелось посмеяться над уязвленной гордостью супруга, но она сдержалась. – Еще я сказала ему, что замужем за человеком, которого люблю. И с которым я счастлива. Была счастлива, – поправилась она.

Булгаков, взгляд которого немного прояснился, вновь набычился.

– Что значит – была счастлива?

– Пока он меня не бросил… – она наконец решилась расстаться с косяком и подошла к мужу. Он сидел на стуле, такой расстроенный и такой огромный, что ей опять стало смешно. Она позволила себе улыбнуться. Он не увидел ее улыбки, потому что уперся подозрительным взглядом в ее грудь, обтянутую черной водолазкой. Катрин обхватила ладонями голову мужа и прижалась щекой к его волосам.

– Забудь про Орлова, – прошептала она. – Этот человек для меня давно ничего не значит. И никогда не будет значить. Но зачем ты следил за ним? На кой он тебе сдался? Ты поэтому меня бросил в этом чертовом Лондоне? Бред какой-то.

– Я тебя не бросал, – пробормотал он. – Я должен был ехать в Париж. А потом в Москву.

– Но зачем? – воскликнула она. – Ты встречался с Анной? Ты охотишься за Рыковым?

Он замер. Потом, освободившись от ее объятий, отставил Катрин немного в сторону.

– Ты уже знаешь, что он жив? – спросил он, похолодев.

– Конечно, знаю, – тихо отозвалась Катрин. – Анна сообщила, что он убил Антона. Когда ты узнал про Антона? Тогда – ночью?

– Да, мне позвонил Виктор. Антон погиб накануне. А когда ты узнала?

– Дня через три после твоего отъезда. Но перед этим ко мне приперся Мигель. Он тоже еще ничего не знал про убийство. Зато со злорадством сообщил мне, что ты вовсе ни в каком не Абердине, а уже в Москве, уехал по рыковскую душу. И сообщил, что Рыков жив.

– С чего он взял, что я в Москве? – Булгаков сдвинул брови. – Впрочем, неважно. Как ты это перенесла? – спросил он, вглядываясь испытующе в ее лицо.

Катрин пожала плечами:

– Так и перенесла. Гораздо проще, чем смерть Антона. До сих пор в нее поверить не могу. И не поверю, наверно… Ты лучше мне скажи, когда тебе сказали, что он жив? И не ври, что не знал.

– Я узнал об этом в день нашего с тобой отъезда. Помнишь, Виктор приезжал в аэропорт? Тогда он мне и сообщил. Именно поэтому я и старался держать тебя подальше от Москвы. И ты завтра же вернешься в Лондон.

– Нет, – услышал он в ответ. – В Лондон я не вернусь. По крайней мере – одна.

Булгаков с изумлением уставился на нее:

– Что значит – не вернешься?

– Не вернусь, – твердо сказала она. – Или мы возвращаемся вдвоем, или оба остаемся. Я оставлю без комментариев тот факт, что ты два года обманывал меня…

– Я делал это для твоего же блага, – ощетинился он мгновенно, – ты еле-еле в себя пришла после всего того кошмара…

– Считай, тебя это извиняет, – холодно уронила Катрин, – но с меня хватит неизвестности. И вообще, женщина в моем положении нуждается в заботе и защите, чтобы на нее всякая шваль не набрасывалась в лифте.

Булгаков поднял голову.

– Что смотришь? – усмехнулась она.

– Я не ослышался? – спросил он. – Ты что-то сказала о своем положении?

– Ты не ослышался…

Катрин с удивлением смотрела на него, постепенно осознавая, что она рассчитывала на совершенно другую реакцию. Ее козырная карта, с которой она пошла, в надежде на то, что он не сделает ничего, что даже чисто гипотетически могло б не понравиться беременной жене, оказалась мелкой шестеркой, которая не произвела на мужа должного впечатления. Он смотрел на нее со смесью недоумения и злости.

– Ты что?.. – прошептала Катрин. – Почему ты так смотришь? Ты не веришь мне?

– Значит, ты все-таки беременна и я не ошибся, – пробормотал он.

– Что значит – ты не ошибся? – с подозрением спросила Катрин.

– Когда я уже приехал в Москву, что-то не давало мне покоя. Понять не мог, что, – медленно начал он, – а потом понял: у тебя задержка, небольшая, но все-таки… На тот момент – дня три-четыре. А теперь, получается – больше недели. Дней десять.

– Ты что, следишь за моим циклом? – поразилась Катрин. Она была шокирована – он высчитал точно до дня.

– Конечно, – кивнул он. – Я твой муж и, между прочим, врач.

– Неужели? – дернула плечиком Катрин. – Следишь, значит…

– Да, слежу, – он потер подбородок. – Итак, я прав? Десять дней?

Катрин обиженно поджала губы.

– Прав, конечно. Ты у нас всегда прав.

– И ты приехала в самое пекло, сюда, где бродит эта тварь, наплевав на ребенка и свою безопасность? – злым голосом произнес он. – Да как ты посмела?!

– Что значит – наплевав? – возмутилась Катрин. Такой поворот был полной для нее неожиданностью.

– Да то и значит! Ты можешь представить, что тебя ждет, если он узнает, что ты в Москве? Тебе что – жить надоело?

Он встал со стула и навис над ней, несчастной и ссутулившейся, обиженной на него до глубины души. В ярости он схватил ее за запястья и сжал их. Сил своих он явно не рассчитал. Катрин не выдержала.

– Отпусти меня, медведь здоровый! – разрыдалась она. – Мне больно!

Сергей опомнился. Он мгновенно отпустил ее руки и с досадой увидел красно-синие пятна, уже проступившие на нежной коже.

– О господи, Катрин… – он растерянно смотрел на эти синяки, а она стояла перед ним и, уже не в силах сдерживаться, плакала навзрыд. Разочарование было настолько горьким, что Катрин казалось, что сейчас наилучший выход для нее – собрать вещи и уехать куда-нибудь подальше от него. Да хоть в Лондон! Главное – подальше.

– Я так боялся за тебя, – прошептал Булгаков, не осмеливаясь обнять ее. – А теперь боюсь вдвойне. Прости меня, я сорвался. Мне с каждым днем все труднее держать себя в руках. Катрин, хватит здесь стоять. Пойдем в комнату…

Он хотел увести ее в спальню, но она, отвернувшись, побрела в ванную, и он последовал за ней. Там она села на край ванны, и Сергей стал снимать с нее одежду – сначала осторожно стянул разорванные колготки, потом снял водолазку, расстегнул молнию узкой юбки. Тут она прошептала «Я сама, выйди». И он вышел из ванной, но продолжал стоять под дверью, слушая шум бегущей воды и мучительно соображая, что ему теперь с ней делать – своим приездом она связала его по рукам и ногам, лишив способности мыслить здраво и на несколько ходов вперед.

Он действительно следил за Орловым уже несколько дней, за всеми его передвижениями и когда сегодня увидел, как бывший любовник его жены направляется к ее дому, то решил, что Орлов приехал забрать какие-то свои вещи. Тот короткий промежуток времени, что Сергей жил в квартире Катрин, он периодически на них натыкался – с раздражением и злостью. Каждый раз Катрин с виноватым видом брала очередную находку из рук Булгакова и складывала в мешок для мусора со словами: «Надо отвезти ему». Но все было недосуг, а потом они улетели в Лондон, и черный мешок так и остался валяться где-то в глубине шкафа.

Булгаков не сомневался: Орлов приехал именно за своими вещами. Его неприятно поразила мысль о том, что у Орлова все еще оставались ключи от квартиры Катрин, а иначе как он рассчитывал в нее зайти? Но когда тот в ярости вылетел из подъезда и пнул попавшуюся по дороге кошку, Сергей решил – тот рассвирепел, так как не смог попасть в квартиру или еще по какой-то причине. Он проследил за Орловым до самого его дома. Андрей не сразу зашел в подъезд, а посидел в скверике напротив Гнесинки в компании каких-то подозрительных личностей и только потом вернулся домой. Булгаков в который раз подумал, что Орлов скатывается все глубже и глубже…

Около одиннадцати вечера Булгакову позвонил Виктор и сообщил о нападении на Аликс. Конечно, он бросил все и поехал в больницу. Там и оставался вместе с другом – до звонка жены.

Сергей услышал, как Катрин выключила воду, и решил, что лучше ему убраться из-под двери ванной. Он быстро прошел в спальню, где она и появилась спустя пару минут, с махровым тюрбаном на волосах и с большим банным полотенцем, обмотанным вокруг тела, с каплями воды на гладких прямых плечах. Он хранил молчание, пока она сушила волосы – долго, почти полчаса. Но потом, когда Катрин оказалась в постели и повернулась к нему спиной, он, наконец, понял, как обидел ее.

– Катрин, – позвал он, но она даже не пошевелилась. Тогда он взял ее за плечи и развернул к себе лицом.

– Отстань, – пробормотала жена. Она уже не плакала, но глаза были красные, а губы надуты.

– Почему ты мне не сказала? – спросил он. – Почему ты скрывала?

– Я не скрывала, – буркнула она, неприлично шмыгнув носом. – Я не хотела тебя связывать. Мы бедные, но гордые.

– Бред какой-то, – поморщился Булгаков.

– Я вообще в ту последнюю ночь в Лондоне подумала, что ты меня бросаешь.

– Что?! Ты совсем свихнулась?

– Да-а! – обиженно протянула она. – Ничего не объяснил, любовью со мной занимался, словно в последний раз в жизни – что я должна была думать? А когда я поняла, что ни в каком ты не Абердине? Ах, с каким удовольствием Мигель поставил меня перед фактом, что мой муж от меня свалил!

– Мигель? – в недоумении спросил Булгаков. – Ему-то какое дело? Чего он вообще к тебе притащился?

– Сообщил, что Рыков жив, – снова всхлипнула она. – Это стало последней каплей. С каждым днем я все больше убеждалась, что беременна, и мне было так одиноко, так обидно! И я решила вернуться. Я не боюсь этого человека. Серж, – она робко посмотрела на мужа, – а ты?.. Ты все еще хочешь, чтобы я была рядом с тобой?

– Хочу ли? – Сергей искренне удивился. – Я думал, рехнусь тут без тебя.

– Тогда почему ты не рад, что я беременна? – спросила она жалобно.

– Да кто тебе сказал? – он притянул ее к себе. – С чего ты взяла, что не рад? Вечно придумаешь какую-то ерунду… Ты же знаешь, как я этого ждал. Но ты должна немедленно вернуться в Лондон. Это не обсуждается.

– Как это? – возмутилась Катрин. – Как это не обсуждается? Я что – вещь? От кого-то я такое уже слышала.

– Ты, безусловно, не вещь, – Булгаков немного смягчил тон. – Но если ты берешь на себя ответственность распоряжаться своей жизнью так легкомысленно, не сказать – преступно, то я не позволю тебе распорядиться жизнью нашего сына или дочери – по праву отца.

– Я не могу, – простонала она, и из глаз ее снова полились слезы. – Я не могу там больше находиться – мне там физически плохо, понимаешь? Мне плохо без тебя, я остаюсь наедине с собой, и мне страшно… Особенно после того, как погиб Антон. Как ты не понимаешь – я не могу быть одна!

– Ты не одна, – уперся Сергей, – с тобой там Тереса.

– Ты издеваешься? При чем тут Тереса? Мне нужно, чтоб ты был рядом! В конце концов – провались он пропадом, этот Рыков! Вернемся в Лондон вместе!

Катрин со страхом ожидала ответа мужа. Если вдруг он сейчас скажет «Хорошо, возвращаемся вместе», то Рыков, узнав, что они уехали, снова начнет угрожать Анне. Чтобы обезопасить Анну – она, Катрин, должна находиться в Москве.

– Я не могу вернуться сейчас, – он покачал головой, и она чуть расслабилась.

– Это невозможно. На сей раз я должен с ним покончить. Не хотел говорить тебе… пугать тебя. Но видимо, выхода у меня нет. Вчера он напал на Аликс.

– Что? – голос Катрин разом сел, и она замерла. – Как?.. Он ее убил?

– Нет. К счастью, ее удалось спасти. Он всадил ей нож в грудь – лезвие чудом прошло мимо сердца.

– Как же так?.. Она же мать его сына, – Катрин закрыла лицо руками. – Как он мог…

– Ты о чем? – в недоумении свел Булгаков брови. – Что – как он мог?.. Как он мог убить женщину, которую когда-то любил, и которая когда-то любила его? Ты шутишь? Теперь ты понимаешь, что тебе грозит, если он узнает о твоем приезде?

Катрин молчала.

– Итак, завтра же…

– Нет, – оборвала она его, не дослушав. – Я не уеду одна.

– Еще раз повторяю тебе, – Булгаков пытался сохранять спокойствие, но понимал, что уже на грани. – Я должен покончить с ним, а иначе…

– А тебе не приходит в голову, – Катрин охватила ярость, и она даже вскочила в постели на коленки, – в твою умную красивую голову, что это он, Рыков, может с тобой покончить, а не ты с ним – как он уже покончил с Антоном? И что тогда мне делать? Скажи! Как мне потом с этим жить?

Булгаков опешил – еще никогда он не видел жену в таком гневе. Уловив мгновение его растерянности, Катрин не преминула им воспользоваться.

– Я клянусь тебе, – мягко сказала она, обнимая мужа за шею и ластясь к нему всем телом, – я клянусь, что буду осторожна. Не буду выходить из дома, не буду открывать никому дверь. Могу даже на звонки не отвечать, только после условного знака… Или пароля…

Он даже не заметил, как его руки обхватили ее талию, и он прижал Катрин к себе со всей силой истосковавшегося любовника. А когда опомнился, то уже было поздно – все его доводы и вся его решительность остались валяться вместе с его одеждой, которую он так торопливо сбросил с себя, что даже и не заметил, как оказался рядом с ней, своей любимой, как всегда, полностью растворяясь в ней и забывая о действительности – ужасной и пугающей своей неотвратимостью. И есть ли смысл объяснять Катрин, что он следил за Орловым, так как с огромной вероятностью Рыков придет в первую очередь за ним – своим врагом номер один? Она будет шокирована и возмущена, что ее экс-любовник выступает в роли наживки. Булгаков и сам понимал – это отвратительно. Но иначе как он мог покончить с бывшим другом, которого когда-то спас от разъяренных скинхедов?..

На рассвете его разбудил звонок Виктора. Усталым голосом майор сообщил, что нападение на Катрин раскрыто по горячим следам. На установление личности гопника понадобилось меньше часа – его имя оказалось в полицейской базе. Его убийцу, такого же наркомана, обнаружили в одном из наркопритонов в районе Никитских ворот – с окровавленным ножом в кармане, уже окоченевшего. Он умер от передозировки героина.

Весь следующий день Катрин бесцельно слонялась по квартире, повинуясь данному Сергею обещанию никуда не выходить одной. Это оказалось проще пообещать, чем сделать – то она обнаружила, что нет хлеба, и пришлось ей расстаться с намерением сделать тосты, то закончилась бутиллированная вода, и пришлось ей заливать в чайник воду из-под крана… И так – на каждом шагу. Она уныло думала, на сколько ее еще хватит держать данное мужу слово. Катрин хотела позвонить маме, уже протянула руку к мобильнику, и тут же нервно отдернула ее, вздрогнув. Аппарат сначала завибрировал, потом зазвонил, и на экране появился номер, владелец которого не определился. Это не обязательно означало опасность – пока в ее смартфоне были идентифицированы номера только нескольких человек – мамы, мужа, Анны – а все остальные сгинули, когда Орлов грохнул ее мобильник. Поэтому она не могла не ответить – вдруг это кто-то из знакомых? Правда, оператор неизвестный – вполне вероятно, что британский…

– Hi, Cathrine, – услышала она. – Sorry for disturbing you.[171]

– Джош, – колени Катрин подкосились. – Боже мой, Джош… здравствуйте…

– Как я рад слышать ваш голос. Как вы?..

– Хорошо, – опять эти проклятые бабочки бьются под сердцем! – А вы?

– А я – без вас, – коротко ответил он, и Катрин покраснела. Слава богу, он ее не видит.

– Вы в Москве, – спустя мгновение спросил он. Даже не спросил, а, скорее, констатировал факт.

– Да, – еле слышно ответила она.

– Вы придете завтра на похороны? – вопрос был настолько неожиданным, что она не сразу поняла, про какие похороны речь, и молчала. Молчала так долго, что он снова позвал ее:

– Катрин… Вы меня слышите?

– Да, – наконец до нее дошло, о чем он говорит. – Да, конечно. Откуда вы знаете?

– Мне звонила Анна, – сказал он. – Я обязательно должен там быть.

– Зачем? – потрясенно спросила Катрин.

– Рыков появится на кладбище. Уверен, он придет.

– Почему вы так уверены? Что ему делать на этих похоронах? Любоваться на дело рук своих? Не думаю, что он гордится тем, что сделал.

Джош не сразу ответил. А Катрин, в ожидании того, что он ей сейчас скажет, явственно услышала голос Олега: «Я ни за что не пропущу его похорон». Что это – она сейчас пытается его защитить? Однако Катрин повторила, воспользовавшись возникшей паузой:

– Нечего ему там делать. И, скорее всего, он прекрасно понимает, что там может быть засада.

– Засада? – удивился Нантвич. – Как интересно…

– Что вам интересно? – у нее возникло смутное ощущение, что она сболтнула не то и это «не то» может быть понято превратно.

– Интересно, что вы пытаетесь ввести меня в заблуждение, и особенно интересно, зачем вы это делаете.

– Что вы говорите, Джош? – ахнула Катрин. – Я пытаюсь ввести вас в заблуждение? Вы меня неправильно поняли!

– Допустим, – согласился он неохотно. – Мне казалось, Катрин, вы хорошо знаете вашего друга. А получается, что…

– Ничего не получается! – вспылила Катрин. У нее было чувство, что ее поймали с поличным. – Если вы так уверены, что он придет на похороны, значит, действуйте, как считаете нужным. Вам мои комментарии не нужны.

– Почему вы сердитесь? – спросил Джош. – Я что-то не так сказал?

– Подождите, – вдруг вспомнила Катрин. – Вы ведь прекрасно знали, что Рыков жив, а усиленно делали вид, что вам это неизвестно! Вы обманули меня, – возмущенно констатировала она, – выпытывали информацию, чтобы использовать ее в своих целях.

– Это моя работа, – сухо ответил он. – Я добываю информацию и использую ее, как сочту нужным. В данном случае моя цель – поймать Рыкова, отправить его в Штаты, чтобы там его казнили. И никто не сможет мне помешать. Даже вы.

– Почему вы решили, что я собираюсь вам мешать? – недоумевая, спросила Катрин.

– Потому что вы очень добрая, – спокойно ответил Джош. – И вы никому не желаете смерти.

– Вы ошибаетесь, – Катрин постаралась, чтобы голос ее звучал максимально искренне. – Наверно, когда-нибудь я могла бы простить ему мою измученную душу и опоганенное тело… Но я никогда не прощу ему убийство Антона. Никогда. Невозможно.

– Вы уверены? – мягко спросил он.

– Уверена, – отрезала она тоном, не допускавшим возражений. – Никогда.

– Never say never[172], – услышала она в ответ и вздрогнула – именно эту фразу произнес Рыков всего несколько часов назад. Одна и та же фраза – об одном и том же. Как странно они мыслят, мужчины – практически одинаково – теми же самыми словами… Интересно, и смысл они вкладывают в эти слова одинаковый?

– О чем вы думаете, Катрин? – услышала она.

– Неважно, – какой смысл говорить ему, о чем она думает? Он ее не поймет. Опять скажет «Уж этот ваш британский английский, Катрин» Как удобно, однако, списывать все недомолвки и недоговоренности на британский английский. Только почему-то она его понимает, а он ее – нет. Или делает вид, что не понимает. А может быть, ей всего лишь кажется, что она его понимает?..

– Вы думаете, что вам никто не говорит правды: ни ваш муж, ни ваш бывший любовник, ни я…

– По какому праву? – поразилась она.

– По праву мужчины. Есть вещи, о которых женщине лучше не знать. Хотя я неприятно удивился, когда меня попросили не говорить ни вам, ни вашей подруге, что этот кровосос жив.

– Кто попросил?..

– Мои коллеги из Москвы. Странная просьба.

– Более чем, – согласилась она. – Но вы не возражали.

– А у меня был выбор? Некий майор Глинский дал ясно понять, что если я буду много болтать, не видать мне от него информации. Он и ваш муж решили, что это станет слишком сильным ударом для вас и для Анны.

– Какое вы имели право… – прошептала она. – Вы все… да как вы посмели решать за нас – что нам нужно знать, а что не полагается!

– Этого уже не исправить, – его голос зазвучал примирительно. – Но позвольте мне сменить тему, Катрин. Я хочу попросить вас…

– О чем?.. – холодно поинтересовалась она.

– О встрече, – ответил он и замолчал.

– Мы встретимся завтра на похоронах.

– Вы же понимаете – я не о такой встрече говорю, – недовольно заявил он, а потом решительно добавил: – Я хочу видеть вас – privately.[173]

Катрин колебалась. Она представила на мгновение, что она встретится с ним – где, кстати? На улице? В отеле? Здесь?.. И чем чревато такое свидание? Захочет ли он держать себя в руках и сможет ли она? Им лучше не встречаться, а тем более – наедине.

– Вы молчите? – услышала она. – Вы слышите меня, Катрин? Я так соскучился. Давайте пообедаем вместе завтра. Нет, сегодня. Пожалуйста.

– Я не могу, – еле слышно прошелестела она, пытаясь унять паническое биение сердца.

– Что? – переспросил он. – Когда и где?

– Мне муж запретил выходить из дома, – сделав над собой усилие, ответила она, стараясь, чтобы голос ее звучал сдержанно. – А пригласить вас к себе я, по вполне понятным причинам, не могу.

– Я понял, не трудитесь объяснять, – его тон стал немного резок. – Больше я не потревожу вас, Катрин. Прощайте.

И он отключился так быстро, что она даже не успела сказать в ответ «До свидания». Катрин охватило неприятное чувство, что она только что обидела его, и этот человек потерян для нее навсегда. Как ни странно, ей было грустно, даже не по себе. После возвращения из Парижа она часто вспоминала о нем, причем кровь приливала к ее щекам, и руки начинали дрожать, и это пугало ее. Поэтому, когда пару раз Катрин видела его имя на определителе, она сбрасывала звонки – а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Больше всего она боялась, что это произойдет при Серже – скрыть невероятное волнение от него будет нельзя…

Несколько раз Джош ей снился – его ореховые глаза, приглушенный голос и запах сандала и мартеля. Катрин просыпалась с ощущением сладкого греха и запрещала себе даже думать о спецагенте. Между ними нет, и не может быть ничего общего, и вот теперь она со всей определенностью дала ему это понять. Никогда – какое страшное слово…

7.20, 7 октября 2012 года, Москва

Анна положила телефонную трубку и повернулась к Жики.

– Такси ждет. Уверена, что хочешь поехать одна? Может, перенесешь на завтра и поедем вместе? Мне будет тебя не хватать сегодня.

Жики потрепала ее по щеке:

– Ты справишься. А я займусь делами, которые нельзя откладывать.

– Жики, пожалуйста! – умоляюще прошептала Анна.

Старая тангера, не удостоив ее ответом, взяла со стула сумку. Хотела нацепить на нос солнечные очки, но, глянув за окно и увидев серое небо, бросила их в сумку. Что-то пробормотав по-испански, скорее всего, какое-то ругательство, она открыла дверь и вышла, основательно ею хлопнув.

Таксист, юркий молодой человек, увидав выплывающую из подъезда даму – дорого одетую, с королевской осанкой – вылетел из машины и услужливо открыл ей заднюю дверцу – невозможно и помыслить, что эта шикарная старуха сядет рядом с водителем. Жики, милостиво кивнув ему, проскрипела «Таганка́» и он, не уточняя, сел за руль и завел двигатель. Только после этого она сунула ему под нос бумажку с точным адресом. Он, коротко кивнув, отъехал от дома на Чистых прудах.

…И недели не прошло с того дня, как Жики посетила один из роскошных особняков близ парка Монсо[174] – в богатом районе старой буржуазии. Дворецкий принял у нее пальто и сумку, а вышколенный лакей проводил в гостиную.

– Милая, дорогая Жики, – навстречу ей поднялась старая дама, такая же высохшая, как сама тангера. – Как я скучала по тебе!

– Моник, – тангера приложилась к ее щеке – такой же пергаментной, как и у нее самой. Вообще они были похожи – обе прямые, худые, коротко стриженые – и в платьях с длинными рукавами. У Моник на шее, на тяжелой золотой цепи старинного плетения, висела гранатовая звезда о семи лучах, камни которой, преломляя электрический свет, бросали длинные багровые отблески в разные стороны.

– Я только вчера приехала, – сообщила Моник Гризар. – Помотало меня по свету в этот раз.

– Я тебя ждала.

– Хочешь поговорить о том русском парне, которого убили на Place des Vosges? – поинтересовалась Моник, и Жики кивнула. Моник покачала головой.

– Ничего не могу сделать. Ты знаешь устав. Ты знаешь нашу миссию и наши цели.

– Знаю, – эхом откликнулась Жики. – Но ты не рассмотрела дело в деталях.

– Ошибаешься, – мягко улыбнулась Моник. – Я слежу за этим делом еще с того момента, как твою юную подругу объявили мертвой. Меня этот случай заинтересовал. Ты прекрасно понимаешь – если мне интересно, я досконально изучаю детали.

Жики подняла на нее глаза.

– И?..

– Я же сказала тебе – невозможно. Маньяк избежал наказания не потому, что правосудие бездействовало, а потому, что ему удалось скрыться. Его активно ищут, а когда найдут – уверена, мало ему не будет.

– Моник! – воскликнула Жики. – Во Франции смертная казнь отменена, а в России действует мораторий! А он – кровавый убийца!

– Они могут отправить его в Штаты. Там его казнят. Око за око. Я имела удовольствие общаться с молодым агентом, который его ищет. Он своего не упустит. Но более чем уверена – когда дойдет до экстрадиции злодея в США, российские и французские спецслужбы встанут на дыбы и сделают все, чтобы этого не допустить. Забавно, правда? – Моник разразилась каркающим смехом.

– Я не нахожу это забавным, – холодно ответила Жики. – Я считаю это ужасным.

– Чего ты, собственно, добиваешься? – прикрыв веки, спросила Моник. – Ты хотела бы провести акцию?

– Да, – ответила Жики. – Но мне нужно твое разрешение, как Магистра.

– Я тебе его не дам, – отрезала Моник. – И достаточно об этом. Хочешь коньяку?

– Хочу, – кивнула Жики. – Это как раз то, что мне необходимо.

– А давление? – лукаво наклонила голову набок Моник.

Жики усмехнулась в ответ:

– Baliverne[175]!

– Жерар, – позвала Моник. – Налей нам коньяку… Того самого…

«Тем самым» оказался Hennessy Richard Crystal Decanter. Золотая жидкость переливалась в хрустальных низких бокалах, распространяя вокруг аромат леса, специй и сладости. Старая дива даже причмокнула от наслаждения: – Прекрасный коньяк.

– Он старше любой из нас, – откликнулась Моник.

– Нам повезло – мы прожили такую долгую жизнь, – сказала Жики. – А многим этого не суждено. Как, например, мальчику из России. Он любил и был любим – у него сначала отобрали любовь, а потом – жизнь. По-твоему, это справедливо?

– Нет, конечно, – грустно улыбнулась Моник. – Но мы же знаем – в мире нет справедливости.

– Но есть возмездие.

– Оно не в наших руках. В данном конкретном случае, – Моник говорила по-прежнему непреклонно.

– Я никогда ничего у тебя не просила, – в голосе дивы послышалась нотка обиды. – Неужели наша дружба ничего не стоит?

– Жики! – Моник смотрела на нее с упреком. – Наша дружба стоит всех благ мира. Но ты просишь о невозможном – чтобы мы убили человека, наказать которого жаждут законным образом, и который получит по заслугам – рано или поздно.

– А если не получит? – резко спросила Жики. – А если никому не удастся поймать его? Ведь сколько человек за ним охотятся – и все безрезультатно. А Паллада смогла бы.

Моник слушала, маленькими глотками прихлебывая коньяк.

– Мы и не должны никого убивать, – осторожно добавила Жики. – Мы должны только поймать. А накажет его жертва.

– Кто? – удивленно спросила Моник. – Балерина? Она сможет сама его убить? Мадам Гризар насмешливо фыркнула. Жики поджала губы:

– В ее сердце плещется столько ярости и ненависти, что сможет. Но полагаю, она это сделает не одна.

– Не одна? – нахмурилась Моник. – С кем же?

– Ее подруга, Катрин, – начала Жики. – Вслед за Анной подверглась жестокому насилию.

– И она тоже жаждет мщения? – спросила Моник.

– Да, – кивнула Жики. – Кто бы не жаждал на ее месте?

– Это ты так думаешь? – с иронией поинтересовалась Моник.

– Какая жертва не жаждет мщения? – вопросом ответила Жики. – Третий – муж Катрин, Серж Булгаков.

– Первая попытка не удалась, но он не успокоился? – вопрос Моник прозвучал неожиданно, и Жики немного растерялась:

– Я не понимаю…

– Гениальный врач, долг которого – спасать людей, все еще хочет обагрить руки в крови не в операционной, а на тропе войны?

Несмотря на то, что замечание Моник источало сарказм, во взгляде ее появилось сомнение, и Жики чуть повеселела – она знала это выражение лица подруги, когда та принимала важное решение.

– В казни примет участие еще один человек, – добавила она.

Бровь Моник взлетела вверх:

– Кто?

– Мигель Кортес.

– Это тот, который недавно стал виконтом Вильяреаль? – оживилась мадам Гризар. – Любопытный династический случай.

– Именно он, – кивнула Жики. – Почему любопытный?

– Потому что согласно действующему закону, титул виконтов Вильяреаль должен был перейти к старшему в роду – семидесятилетней Алехандре Марии дель Соль, тетке этого вашего Мигеля.

– К женщине? – удивилась Жики.

– У тебя склероз? – поинтересовалась Моник. – Испанцы уже больше пяти лет как избавились от мужского майората. [176]

– И правда, – смутилась Жики. – Как я могла забыть! Действительно, склероз… Но тогда каким образом он получил титул?

– Насколько я знаю, был издан специальный королевский ордонанс. [177]По просьбе Ватикана.

– Ничего себе, – присвистнула тангера. – Ты можешь как-то это объяснить?

– Единственное объяснение, которое приходит в голову – в Ватикане нашлись убедительные доказательства адюльтера в семье, а Вильяреаль всегда были ревностными католиками и блюстителями морали. И скорее всего, Алехандре пригрозили разглашением порочащих честь семьи сведений – она даже не попыталась бороться за свои права, а я ее знаю, она дама с характером. Но все это не относится к делу. Значит, новоиспеченный виконт изъявил желание присоединиться к экзекуции?

– Изъявил, – Жики вновь уловила в голосе подруги иронию.

– Итак, четверо, – задумалась Моник. – И как они собираются его убивать?

– Какая тебе разница, – неосторожно вылетело у Жики, и Моник сразу помрачнела.

– Что значит – какая разница? – возмущенно спросила она. – Вот от кого не ожидала услышать! Мы говорим о жизни человека!

– Он не человек, – мрачно возразила тангера. – Дикий хищник по сравнению с ним – невинный голубь.

– Я не ставлю под сомнение его опасность, – Моник поднялась с кресла, чтобы еще плеснуть коньяка себе и подруге. – Я ставлю под сомнение их безусловную способность убивать. Мы отдадим им в руки человеческую жизнь – смогут ли они ею распорядиться?

– Давай дадим им право, – оживилась тангера. – А воспользуются ли они им – это их дело, правда?

– Не знаю. Не уверена… Хотела вот тебя спросить…

– Спроси, – криво улыбнулась дива. – Долго ждала, когда ты поинтересуешься.

– Неужели? – саркастически подняла брови Моник. – Тогда ответь, когда ты узнала, что маньяк жив и почему ты скрыла этот факт от своей подопечной?

На морщинистом лице тангеры не дрогнул ни единый мускул:

– Мне сообщили, что он жив, наши московские агенты, когда я сделала им запрос о месте его захоронения, спустя несколько дней после того, как мы вернулись в Париж. Как я могла сказать бедной девочке? Она была так слаба…

Моник сделала резкий жест:

– Не ожидала от тебя. Кто, как не ты, должна понимать губительность лжи и недосказанности. Правда всегда выплывает – только слежавшаяся от долгого хранения в темноте и пыли, она принимает ужасные формы. Кроме того, ты понимаешь, какой угрозе ты подвергала ту, которую взяла под свое крыло?

– Будь уверена, я приняла все меры безопасности. Но, несмотря на это, вины с себя не снимаю и полностью сознаю свою ошибку, – буркнула тангера. – Прикажешь посыпать голову пеплом? Как насчет моего дела?

Какое-то время Моник теребила длинными худыми пальцами толстую золотую цепь на своей шее, а потом отрубила:

– Я должна подумать до завтра. Я дам тебе ответ не позже полудня.

Поняв, что далее настаивать бессмысленно, а возможно, и опасно, тангера покорно склонила голову перед Магистром Ордена Палладинов…

… Таксист подвез Жики к невзрачному дому в районе Таганской площади, с внутренней стороны Садового кольца. Он помог старой женщине выбраться из машины и уехал, а она осталась стоять на тротуаре, оглядываясь вокруг, словно остерегаясь слежки. Не заметив ничего подозрительного, она позвонила в домофон одного из подъездов. Никто не поинтересовался ее именем, кодовый замок щелкнул, и Жики вошла в подъезд. Лифт в трехэтажном доме отсутствовал, и Жики была вынуждена взбираться на третий этаж по лестнице, что впрочем, не составило труда при ее тренированных ногах и поставленном дыхании. Ей не пришлось звонить в звонок, так как дверь одной из двух квартир на этаже оказалась приоткрыта, и Жики, потянув ее, тяжелую и старинную, на себя, вошла.

В тесном коридорчике ее встречал молодой человек, со светлыми прямыми волосами, забранными в хвост. Он неплохо говорил по-французски и почтительно склонился к руке старой дамы:

– Мадам командор, какая честь…

Жики потрепала его по щеке:

– Мсье Гаврилоф, рада встрече…

– Пожалуйста, зовите меня Александр, мадам, – еще раз поклонился молодой человек и крикнул в глубину квартиры, опять-таки по-французски. – Cherie! Madame commander est arrivée![178]

Тангера не сказала: «Зовите меня Жики» – и он продолжал звать ее «мадам командор», как полагалось по ее рангу в Ордене.

На зов Александра из комнаты выбежала хорошенькая маленькая девушка с восточной внешностью.

– Какая честь, мадам, – с неподдельным волнением в голосе сказала она и пригласила Жики пройти в комнату, весьма небогато обставленную. Но было видно, что ее здесь ждали – в комнате, несмотря на скромность, царил идеальный порядок, стол накрыли без претензий, но на нем стояла, несмотря на ранний час, бутылка неплохого коньяка – видимо, до палладинов донесли пристрастия мадам.

– Прошу к столу, мадам командор, – звонко пригласила девушка, но Жики покачала головой:

– От коньяка не откажусь, а есть не буду… Ну разве что кусочек колбаски, – добавила она торопливо, заметив, как огорчилась девушка и разочарованно вздохнул Александр. – Мне приятно, дети мои, что вы меня так встречаете. Налей-ка, рыцарь, мне коньяку…

– Alors[179], – начала она, устроившись в кресле и жестом позволив паре присесть. – У меня для вас задание. Но прежде скажите мне, сколько человек у вас в распоряжении?

Александр на мгновение задумался, а потом ответил:

– Из тех, кто сейчас не занят на операции – пять. Нужны все?

– Я не уверена, – Жики полезла в объемную сумку. Она долго рылась в ней, потом достала оттуда крохотную флэшку и протянула ее девушке. – Посмотрите и оцените, сколько человек вам понадобится. Вы лучше знаете местные условия.

– В чем необычность задачи? – спросил Александр. – Нам сообщили, что это не простая операция.

Жики кивнула:

– Да, на этот раз не так, как всегда. Ваша задача – найти этого человека и доставить его живым, слышите, непременно живым и желательно здоровым, по указанному адресу. Необычность еще и в том, что одновременно с вами за этим упырем охотятся спецслужбы трех стран.

– Ого, – присвистнул Александр. – Ничего себе…

– Да, да, будьте начеку. Эксцессы с ФБР и местной полицией нам ни к чему.

– А что со сроками?

– Сроки крайне ограниченны, – сурово сказала Жики. – Времени совсем нет. Каждый день, что он на свободе, может стоить жизни еще какому-нибудь человеку. Он крайне хитер и опасен, для него не существует человеческих законов и табу. Вы, конечно, узнаете это из досье, но я все же упомяну – он спал с единокровной сестрой, прекрасно зная, что она его сестра. Она родила от него сына, а он ее пытался зарезать. О чем тут говорить?

– Н-да, – протянул Александр. – Тот еще фрукт…

– Он не фрукт, – возразила Жики. – Он садист и насильник. Но жертва хочет сама совершить акт возмездия. Поэтому понадобится оружие.

– Какое и сколько? – спокойно спросила девушка.

– Какое? – Жики подумала мгновение, а потом продолжила: – Пистолеты, две единицы. И патроны к ним, разумеется. Это возможно?

Александра ее вопрос задел:

– Мадам командор… Не обижайте нас недоверием! Мы такие же рыцари, как и те, кто в Париже, в Риме, в Лондоне… да где угодно. У нас такие же возможности и средства… Я так понимаю, оружие должно быть предоставлено к моменту его поимки? Мы можем знать – кому?

– На флэшке – контакты человека, которому вы передадите пленника и оружие. Кстати, попробуйте последить за Джошем Нантвичем, спецагентом ФБР. Так вы быстрее выйдете на цель. Он здесь, в Москве, по тому же делу. Уверена, у этого парня уже есть результаты. Но учтите – он совсем не прост, и если почувствует слежку, у вас могут быть неприятности.

– Не почувствует, – чуть презрительно откликнулся палладин.

– Мой мальчик! – заволновалась тангера. – Осторожность, и еще раз осторожность! Мы приветствуем инициативу, но безопасность прежде всего, а также не забывайте о приоритете секретности!

– Не волнуйтесь, мадам, – палладин не утратил невозмутимости. – Мы помним правила и чтим устав.

– Я вам полностью доверяю, – Жики поднялась с кресла и протянула Александру пустой бокал. – В нашей с вами миссии без доверия невозможно. В досье все есть. Мне пора, дети мои…

Она направилась к выходу, но, что-то вспомнив, повернулась к молодой паре.

– Вот еще что! После операции придется ликвидировать следы. У вас есть чистильщик?

– Ну разумеется, – кивнул Александр. – Все будет, как распорядится мадам командор.

– Мерси, – улыбнулась Жики на прощание. – Держите меня в курсе. В досье – мой особый адрес электронной почты, присылайте отчеты ежедневно, – и она, завершив аудиенцию, покинула штаб-квартиру палладинов в Москве. Приговор Олегу Рыкову был вынесен.

К девяти утра полил дождь. Навалилась осенняя хмарь, такая безнадежная, которая, кажется, бывает только в этом безнадежном городе, который выносить терпеливо и даже с долей привязанности может только тот, кто здесь родился и с молоком матери впитал в себя эту безнадежность. Дождь лил, не переставая, до полудня, но в пять минут первого, к началу отпевания, он прекратился внезапно, и появилось солнце, небо очистилось от низких туч, и желто-красная октябрьская листва, окутавшая Ваганьковское кладбище, зашелестела от легкого теплого ветерка. Люди, собравшиеся в часовне, застыли, не отрывая глаз от гроба, установленного на постаменте, и слушали заунывное пение небольшого хора на клиросе и глубокий бас профундо[180] священника, выводившего «Со святыми упокой…».

Одна из женщин сидела на стуле, устремив невидящий взор куда-то прямо перед собой. Из-под черной шали выбивались выбеленные пряди ухоженных волос, а лицо закрывали черные очки. Пожилой мужчина подле нее положил левую руку ей на плечо, помогая держаться прямо. Оба они были смертельно бледны – родители, потерявшие единственного сына.

Анна стояла рядом, не видя ничего вокруг, не слыша печальной заупокойной службы и скорбного пения, и моля Бога лишь об одном – выдержать все до конца, а особенно – ту страшную минуту, когда Антона опустят в могилу. Время от времени она доставала из кармана платок, пропитанный специальным составом, и подносила его к лицу, вдыхая резкий, бьющий прямо в мозг запах. Платок ей сунула в карман предусмотрительная Жики. «Единая чистая и непорочная Дева, Бога во чреве носившая неизреченно, ходатайствуй о спасении души раба Твоего Антона».

В двух шагах позади Анны Мигель не отрывал взгляда от хрупкой фигурки в черном платье, от затылка, по-бабьи повязанным черным платком, и узких упрямо развернутых плеч. О чем он думал? Грызло ли его раскаяние или мучила совесть за то, как он поступил со своим другом? Его застывшее лицо походило на венецианскую чумную маску, на которой жили, казалось, только глаза – черные и холодные.

Катрин опиралась на Сергея, вцепившись в его рукав, время от времени лихорадочно всхлипывая – без слез, коих уже не осталось. Она старалась не смотреть на гроб, потому что когда она видела лицо Антона, словно вылепленное из воска, начинала задыхаться, и очертания окружавших ее людей расплывались. От запаха ладана ей становилось все хуже и хуже, ей казалось – так пахнет смерть, и она вся пропитана этой смертью. «Яко Ты еси воскресение и живот, и покой усопшаго раба Твоего Антона».

Виктор Глинский присутствовал здесь скорее по долгу службы, равно как и Нантвич, который остановился у входа в часовню, и наблюдал за происходящим с высокомерным видом протестанта, попавшего к ортодоксам. Он отмечал, что если женщины время от времени и осеняли себя крестом, то мужчины – Булгаков и Альберт, отец Антона, перекрестились всего пару раз, а Мигель – тот и вовсе ни разу, равно как и полицейский – высокий сероглазый парень, мрачный до черноты, озабоченно посматривавший в его, Джоша, сторону. Они в первый раз увиделись несколько минут назад, но, хотя и были знакомы заочно, по телефону и электронной переписке, ревниво приглядывались друг к другу, признав в коллеге равного себе…

Еще несколько человек стояли чуть поодаль – мужчины и женщины, траурно одетые, с искренними печальными лицами – коллеги и подчиненные Антона Ланского – главы юридического отдела крупной транснациональной корпорации, уважаемого и честного человека, что редкость среди корпоративных юристов… «И о еже проститися ему всякому прегрешению, вольному же и невольному».

И никто не замечал в самом темном углу часовни Орлова – отблеск свечей не падал на его лицо, и он мог незаметно для всех неотрывно наблюдать за темноволосой женщиной с черной повязкой на каштановых волосах, в темных очках, с искусанными почти до крови губами. Он полагал, что этого никто не замечает, но одна ревнивая пара глаз следила за ним неотступно…

Наконец под сводами часовни затихли последние слова заупокойной службы, и все направились к гробу – попрощаться и последний раз взглянуть на светлое лицо Антона. Мигель и Сергей бросились поднимать мать Антона с колен, когда она упала, в последний раз прикоснувшись губами к холодному лбу сына. Анна долго стояла над гробом, вглядываясь в дорогое лицо, желая навсегда запечатлеть его в памяти. Потом она поцеловала Антона в губы и уступила место Мигелю, который что-то прошептал, но никто не услышал – что…

Сергей подвел Катрин к гробу, держа ее за плечи. На удивление, она держалась и, прикоснувшись губами ко лбу мертвого друга, перекрестила его. «Прощай», – шевельнула она губами и погладила Антона по лицу.

«Прощай», – прошептал Сергей и дотронулся до его руки. Ему показалось, что рука Антона не так холодна, как должна была быть, и он решился сжать ее, словно в последнем рукопожатии. Подняв голову, Сергей перехватил взгляд американца, который внимательно следил за ним и за его женой. Фэбээровец смотрел на них пристально, не отрываясь, и даже то, что Булгаков поймал его за этим, совершенно, казалось, его не смутило.

Но его внимание сместилось с четы Булгаковых в тот момент, когда к гробу подошел последний из присутствовавших. Фэбээровец слегка прищурился, и в его глазах Булгаков прочел неподдельный интерес. Нантвич следил, как Орлов подошел к Антону, но единственный из всех постоял всего пару мгновений, глядя на лицо друга, а потом вновь перевел горящий взор на Катрин.

– Ради бога, умоляю тебя, Альберт, – голос матери Антона был еле слышен, и Анне пришлось наклониться к ней поближе. Когда Анна попала в поле зрения женщины, та схватила ее за руку.

– Анечка, родная, пожалуйста…

– Валентина Павловна, что? – спросила Анна, осторожно поглаживая ее ладонь. – Скажите мне, я сделаю все возможное… И невозможное, – добавила она, вспомнив слова Антона.

– Анечка, кто понесет гроб? Неужели эти люди? – И мать Антона посмотрела в сторону, где у прилавка со свечами стояли шестеро рабочих кладбища, в спецовках и тканых перчатках – не совсем трезвые и какие-то неопрятные. Они нетерпеливо ожидали окончания прощания, переминаясь с ноги на ногу.

– Бедный… Мальчик мой… – она беззвучно плакала, раскачиваясь взад-вперед, а Альберт стоял растерянный, обнимая жену, и не зная, что предпринять. Анна посмотрела по сторонам, и взгляд ее остановился на Мигеле. Она подозвала его взмахом руки:

– Вы должны отнести Антона сами. Эти люди не должны прикасаться к гробу. Мигель согласно кивнул.

– Конечно, – коротко сказал Булгаков, выслушав Мигеля. – Но нас только трое – нам нужен кто-то еще. Катрин стояла рядом и, казалось, была безучастна ко всему, но, поняв, что требуется, медленно обвела глазами часовню, остановившись на Нантвиче. Пару мгновений они смотрели друг на друга, и вот он двинулся к ней, словно влекомый неодолимой силой.

– Вот вам четвертый, – Катрин, повернувшись к подошедшему Джошу, сказала по-английски: – Прошу вас, помогите нам отнести Антона.

– Я готов, – он наклонил голову. – Распоряжайтесь мной как вам угодно, Катрин…

Булгаков при этих словах покосился в сторону фэбээровца, но ничего не сказал, а отошел к Виктору. Стараясь сдерживать дурные предчувствия, он произнес, надевая перчатки:

– Будь начеку. Мы понесем гроб – Рыков будет где-то рядом. Скорее всего, пойдет за нами.

– Прости, что не предложил помощь, – негромко ответил Виктор, – мне необходимо контролировать ситуацию. Он где-то здесь, кожей чувствую.

– Да, я тоже. Очень тебя прошу, позаботься о Катрин. Не отходи от нее.

– Не отойду, – Виктор кивнул. – Будь спокоен.

Гроб закрыли, и четверо мужчин одновременно подняли его за ручки и поставили себе на плечи. Нантвич и Булгаков встали в изголовье, Орлов и Мигель – в изножье. Двери часовни широко распахнули, и Антон Ланской отправился в свой последний земной путь. Они двигались сначала по центральной аллее кладбища, затем свернули на одну из боковых, которая привела их к фамильному склепу Ланских – академиков и профессуры Московского Университета. Последний из них должен был найти здесь последний приют…

Когда все закончилось, они брели к воротам кладбища, не разговаривая, не глядя друг на друга. Булгаков обнимал за плечи Катрин, а она шла, привалившись к нему. Она еле держалась на ногах. Тошнота отступила, но теперь женщину охватила невыносимая слабость.

– Мне надо сказать несколько слов Виктору, – Булгаков сжал ее ладонь. – Я могу оставить тебя на пару минут?

– Иди, конечно, – Катрин подняла на него измученное лицо. – Я подожду тебя здесь.

Она прислонилась к ограде какой-то могилы и немного постояла. Потом, погруженная в невеселые мысли, медленно побрела в сторону кладбищенских ворот. Так она шла, в полусне, когда кто-то тронул ее за рукав:

– Благослови тебя Господь, красавица…

– Странно, – Глинский достал из кармана сигареты и прикурил. – Я был уверен, что он придет.

– Я тоже, – буркнул Булгаков, тоже вытряхивая сигарету. Он курил крайне редко, но сегодня захватил пачку, так как знал – ему понадобится средство, которое поможет привести в порядок мысли и укротить чувства. Он предложил сигарету Нантвичу, но агент коротким жестом отказался. Джош вопросительно смотрел на Глинского и Булгакова, не понимая, о чем они говорят. Сергей ему объяснил.

Нантвич кивнул:

– Да, странно. Ведь погибший был его лучшим другом, не так ли?

– Другом, – скрипнул Булгаков зубами. – Гореть ему в аду за то, что он сделал. Антон был лучшим из нас.

– Мне жаль, – произнес Нантвич. – Пусть покоится с миром.

– Лучший из нас, – повторил Булгаков и прикрыл глаза. – Не могу поверить, что мы только что его похоронили.

Глинский положил ему руку на плечо:

– Держись. И гляди по сторонам. Не исключено, что он еще появится.

– Или уже появился, – задумчиво сказал Нантвич. – Только мы его не видим.

– Как это? – хмуро поинтересовался Сергей. – Что значит – мы его не видим? Нантвич пожал плечами:

– Не знаю, как. Разные есть способы. Но у меня неприятное чувство, что за нами наблюдают.

– Паранойя, – скривился Глинский. – Чистой воды.

– Возможно, – кивнул фэбээровец. – Но интуиция меня редко подводит, – вы же сами были уверены, что он придет. Значит, на чем-то вы основывались.

– На интуиции, – отозвался Виктор. – Исключительно на интуиции.

– Ну я же и говорю – интуиция, – улыбнулся Нантвич. – Именно она.

– Я слишком хорошо его знаю, – буркнул Булгаков. – Он не преминет взглянуть на дело рук своих…

– Он бы желал взглянуть еще кое на что, по моему мнению.

– Вы о чем говорите? – вскинулся Булгаков.

– Не о чем, а о ком, – уточнил спецагент. – О вашей жене, разумеется.

– Что?! – воскликнул Сергей. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду – мертвых не вернуть, и надо позаботиться о живых, в частности, о вашей жене. Кстати, где она?

Сергей похолодел. Он оглянулся кругом – и Катрин не увидел.

– Действительно, – в голосе Глинского зазвучала тревога. – Где твоя жена?..

– Подай, красавица, калеке, благослови тебя Господь, – услышала она тихий голос. Катрин очнулась от охватившего ее полузабытья. Одноногий мужчина, в поношенном камуфляже, с испитым, заросшим щетиной и покрытым слоем грязи лицом, стоял перед ней, опираясь на два костыля.

– Что? – попятилась Катрин. – Что вам нужно?

– Подай, красавица, – проговорил он, дергая ее за рукав. – На хлеб и на водку.

Катрин вздохнула и полезла в сумку. Пока она рылась в ней в поисках кошелька, ловко ускользавшего от ее руки, калека топтался рядом, кое-как сохраняя равновесие. Наконец, кошелек был пойман, Катрин достала из него сто рублей и протянула инвалиду.

– Спасибо, красавица, – калека с неуклюжим поклоном взял из ее рук деньги.

– Кого похоронила?

– Друга, – еле слышно ответила Катрин, с трудом шевеля губами.

– Как его имя? За кого помолиться? – спросил он.

– За Антона, – ответила она и, подняв голову, встретилась с испытующе прищуренными светло-голубыми глазами инвалида, устремленными на нее в упор.

– Олег? – в ужасе прохрипела она, чувствуя, как подкосились ноги. – Ты что здесь делаешь? Зачем ты пришел? Ты с ума сошел!

– Обозналась, красавица, – усмехнулся калека, обнажив отличные зубы. – Помолюсь я за твоего друга, раба божия новопреставленного Антона, упокой, Господи, его душу…

И он похромал вдоль аллеи, удаляясь от Катрин со скоростью, невероятной для человека на костылях. Она в оцепенении смотрела ему вслед, а к ней уже бежали трое – Сергей, Джош и Виктор.

– Это он? – крикнул Сергей, она не ответила, но ее расширенные от страха зрачки сказали ему больше. Трое мужчин пронеслись мимо нее, но инвалида уже не было видно… Они искали его по близлежащим аллеям, пугая кладбищенских бомжей и нищих, заглядывая в старинные склепы, в те, которые оказывались открытыми, пока не наткнулись на пожилого бомжа на лавочке около заросшей могилы, с нескрываемым восторгом разглядывавшего пару новых костылей – нежданную добычу. Увидев явно воинственно настроенную троицу, он не на шутку струхнул и попытался смыться. Но от них разве смоешься…

– Эй! – крикнул Виктор. – Ну-ка, стой! А то хуже будет, – он крикнул так, что сомнений не оставалось – будет хуже.

Бомж торопливо отбросил костыли в сторону.

– Это не мое. Я это нашел. Вернее, подобрал. Мужики, дайте на водку.

Булгаков порылся в кармане и вытащил сотню:

– Дам, если скажешь, где костыли спер.

– Че сразу – спер? – возмутился бомж. – Их трехногий кинул.

– Что значит – трехногий? – разозлился Виктор.

– То и значит – типа одноногий, только фальшивый – костыли бросил, ногу отстегнул и подорвал – вон туда. В тачку прыгнул и утек…

– В какую тачку? – заорал Виктор. – Марка, номер?

– Да вы что, мужики, – заныл бомж. – Откуда мне знать. Я вот за костыли схватился. Хорошие, новые совсем… Повезло.

Джош что-то произнес по-английски. Виктор не сразу понял, и Нантвич повторил уже медленнее:

– Отпечатки надо снять…

– Без тебя б не доперли… – проворчал Глинский и схватился за костыль.

– Нет, мужики, мы так не договаривались, – бомжу был до слез жалко отдавать пару новых костылей – за так.

– Возьми, – протянул ему сотню Булгаков.

– Это че, за новые костылики – сотню? – возмутился бомж. – Не пойдет.

– Слышь, красавец, – Виктор полез во внутренний карман куртки за удостоверением. – Тебя сейчас упаковать или…

– Here you are[181]… – вдруг услышали они, и перед их изумленными глазами мелькнула зеленая купюра. Джош соблазнительно помахал ею перед носом бомжа, и Булгаков успел заметить на ней залысины президента Франклина. Бомж, не веря счастью, вцепился в сто баксов мертвой хваткой, отпустив костыли. Они упали на покрытую пожухлой листвой землю. Нантвич, руками в замшевых перчатках, поднял их и передал Глинскому.

– Спасибо, – буркнул Глинский. – А не жирно?..

Нантвич пробормотал что-то в ответ. Глинский понял его слова для себя следующим образом – это не он платит, а федеральное правительство вместе с американскими налогоплательщиками…

– Смешно, – хмыкнул Глинский. – Ладно, пойдем отсюда…

Они нашли Катрин у могильной ограды, совершенно окоченевшую, с белыми губами и с полным отчаяния взглядом.

– Это был он? – спросила она Булгакова, когда они втроем подошли к ней. Он коротко кивнул.

– Вы его не догнали, – Катрин всего-навсего констатировала факт, но почему-то Сергей почувствовал себя уязвленным.

– Как видишь, – отрубил он, но потом взял себя в руки. – Он сильно испугал тебя?

– Не знаю, – тихо ответила она.

– Что он тебе сказал? – спросил Виктор.

– Он попросил денег.

– Что?! – удивился Виктор. – Он просил у тебя деньги?

– На водку, – кивнула Катрин.

– Ясно, – до Глинского наконец дошло. – И все?

– Он обещал помолиться за Антона…

– Помолиться? – у Булгакова свело губы от ярости. – Урод…

– Сережа, – Катрин стала говорить еще тише. То, что она хотела сказать, было потенциально взрывоопасным. Ее услышал только Нантвич, стоявший совсем рядом, но поскольку она говорила по-русски, американец навряд ли что-то понял. Глинский же куда-то дематериализовался вместе со своей добычей – костылями.

– Сережа, – прошептала она робко. – А вы уверены… что это Рыков убил Антона? Да не смотри на меня так! Может, это неумышленное убийство?..

– Что? – Булгаков не поверил своим ушам. – Ты что такое говоришь?

– Может, это случайность? – она почти была готова заплакать. – Ну я не знаю… случайный выстрел?

– Совсем сбрендила, – Булгаков крепко схватил ее за локоть и потащил в сторону кладбищенских ворот, не соизволив ответить ей. Джош шел за ними, отставая на несколько шагов.

У ворот под начинавшим накрапывать дождем их ждали родители Антона и Анна. Альберт раскрыл огромный черный зонт над женой и Анной, а сам стоял с непокрытой головой и капли текли по его лицу. Немного поодаль мок под дождем Орлов, который немного оживился, завидев Катрин, но потом гордо отвернулся в сторону. Подойдя к ним, Катрин обняла сначала Валентину, затем Анну. Мать Антона поцеловала ее и сказала:

– Мы решили поминать Антона в ресторане. Конечно, вам тяжело возвращаться в нашу квартиру, особенно Анне… Поедем, у нас заказан стол. Коллеги Антона уже уехали – им нужно на службу, я их понимаю. Буду рада, если вы присоединитесь к нам, – обратилась она к Джошу по-английски, – я так благодарна, что вы помогли проводить моего сына…

– Не стоит благодарить, – поклонился ей Джош. – К сожалению, мне пора идти – дела, прошу меня простить… Примите мои соболезнования, мэм… сэр…

– Да, я понимаю, – прошептала она, а он уже обращался к Анне:

– Еще раз мои соболезнования, Анна. Всегда к вашим услугам.

– Спасибо, Джош, вы настоящий друг, – кивнула она и поцеловала его в щеку.

– До свидания…

Он повернулся к Катрин и Сергею.

– Катрин, – она протянула ему руку, и он поцеловал ее. Перчатки он снял за мгновение до этого, и поэтому ее поразило, насколько тепла его ладонь – на этом промозглом холоде. Наверно, он задержал ее руку в своей на мгновение дольше дозволенного, потому как Булгаков недовольно поморщился, но ничего не сказал, а лишь ответил на «Good luck» [182]американца коротким кивком головы. На том и разошлись.

8 октября 2012 года, Москва

…– Странно, – Катрин поднималась с Сергеем на шестой этаж дома на Чистых прудах. – Я никогда раньше не была у Анны. За столько лет. А ты?

– Разумеется, нет, – покачал Сергей головой. – С какой стати?

– Странно, – повторила Катрин. – Зачем ей понадобилось нас сюда звать? Что за тайны? Почему мы не могли поговорить в ресторане?

…Незадолго до того, как чета Булгаковых стала собираться домой после скорбного застолья, к уху Сергея наклонился угрюмый Мигель:

– Завтра у Анны, в три часа. Сможешь?

– Зачем? – хмуро спросил Сергей. Его порядком раздражало то, что Мигель не отходил от Анны. Не оставлял ни на мгновение.

– Узнаешь, зачем. И ее приводи, – он мотнул головой в сторону Катрин, которая о чем-то вполголоса разговаривала с матерью Антона, сидя в стороне от них.

– Кого это – ее? – оскорбился Сергей. – Ты слова-то выбирай, амиго…

– Извини, – скривился Мигель. – Супругу свою драгоценную – кого же еще?.. Есть серьезный разговор.

– О чем? – все так же хмуро поинтересовался Сергей, но Мигель не удостоил его ответом, отошел – опять к Анне – и словно прилип к ней. Она, подняв голову, о чем-то его спросила, и он кивнул, опустив руку ей на плечо.

Неудивительно, что именно Мигель открыл им дверь. «Ишь ты, – подумал Булгаков, – он что же – живет здесь?» Но в гостиной чету Булгаковых встретили Анна и Жики – с какими-то застывшими лицами. Анна отправилась на кухню за кофе, а Жики жестом пригласила их садиться, после чего вышла в другую комнату, неслышно прикрыв за собой дверь.

После того, как кофе был разлит по чашкам, и все, наконец, расселись, Анна заговорила. Ее голос звучал твердо, так как говорила она о том, что давно обдумала и решила.

– Не буду ходить вокруг да около. Я попросила вас прийти, чтобы сообщить – я собираюсь отомстить за смерть Антона.

В комнате стало так тихо, что казалось, слышно колыхание штор на окнах.

– Каким образом? – наконец спросил Булгаков.

– Как каким? – удивилась Анна. – Я убью Рыкова.

Катрин хотела что-то сказать, но поняла, что не может шевельнуть языком.

– Ты это серьезно? – недоверчиво усмехнулся Булгаков.

– Более чем, – холодно произнесла Анна. – Ты удивлен? Почему ты улыбаешься? Что я сказала смешного?

– Прости, – извинился Сергей. – Разумеется, ничего в этом нет смешного. Но каким образом? Его безуспешно ищут спецслужбы трех государств, а ты? Каким образом ты собираешься его найти?

– Об этом тебе знать не стоит. Но когда я его найду или кто-то сделает это для меня…

– Кто? – быстро спросила Катрин.

– Неважно… Но когда он будет найден, – я его убью. Мы его убьем, – она посмотрела в сторону Мигеля, и тот согласно наклонил голову, – вы будете с нами?

– Бред какой-то – Булгаков потер лоб. – Вы собираетесь устроить самосуд?

– Уж кто бы говорил! – заметил Мигель. – Кто-то, если мне не изменяет память, пытался сломать ему шею – неудачно, правда.

Булгаков совсем помрачнел:

– Я спасал Катрин. Это не был самосуд.

– Спасал Катрин? – хмыкнул испанец. – Значит, для спасения Катрин все средства хороши? А чтобы отплатить за смерть Антона… за честь Анны – эти средства излишне суровы?.. Поразительные двойные стандарты.

Катрин казалось, что весь этот вздор говорится только с целью ее уязвить. Но она не вмешивалась – есть человек, который не позволит Мигелю оскорбить ее и втянуть в сомнительную затею.

– И потом, – продолжал Мигель, – разве ты в Москву явился не для того, чтобы прикончить эту мразь? Чем ты здесь занимаешься, если не секрет?

– Откуда ты знаешь, зачем я приехал? – с раздражением спросил Булгаков. – С чего ты взял?

– Ну, скажи, что это не так? – Мигель нарывался на ссору, это было очевидно, но Сергей старался держать себя в руках, хотя бы из уважения к Анне.

– Это не так, – возразил он. – Я не понимаю, с чего ты взял, что я собираюсь его убить. Ищу его, это правда. Но только для того, чтобы он не добрался до кого-то, – он мельком глянул в сторону Катрин, – до кого-то раньше, чем я до него. Но для отправления правосудия существуют другие люди.

Мигель ядовито проронил: – Ну, конечно! То-то он все еще на свободе бегает! Наше правосудие – чем меньше о нем говорить, тем лучше для него же… Это вы с нашим правосудием вчера по кладбищу носились? Смешно. Одноногого догнать не смогли.

Катрин нетерпеливо посмотрела на Булгакова. Зачем они сюда пришли? Больше всего ей хотелось встать и уйти. Но ее муж еще не принял решения.

– Это был Рыков, – отрезал он на язвительный выпад испанца.

– Да с чего вы взяли? – ухмыльнулся тот.

– На костылях, которые мы отобрали у бомжа – отпечатки Рыкова. Так что это он. А бегает эта сволочь действительно превосходно.

– Быстрее мента твоего, как выяснилось, – процедил Мигель. – Так что надежды на них – никакой. Самим все приходится делать, самим…

Было бесполезно спорить с Мигелем, Булгаков это понял.

– А ты, – он обратился к Анне. – Как ты додумалась до такого абсурда?

– Абсурда? – надменно отозвалась она. – Ты называешь абсурдом стремление отомстить? Если б Антон испустил дух у тебя на руках – ты бы по-другому заговорил.

– У меня на руках умирала ты. И Катрин. А еще – я видел растерзанную Алену. Мне хватило.

– То есть, ты считаешь, я неправа?

– Не так… – Булгаков старался говорить максимально мягко, чтобы не задеть ее, понимая, как ей больно. – Я считаю, ты затеяла что-то страшное, что-то непоправимое, такое, что однажды совершив, уже никогда не исправить.

– Ты считаешь, этот мерзавец не заслужил смерть? Мы должны его простить? Ты простил ему Катрин? Простил? – она быстро взглянула на побледневшую подругу. – А ты, Катрин, ты – тоже его простила? Вспомни, как он измывался над тобой! Вспомни, как он насиловал тебя, как он убивал тебя! Вспомни! – ее голос зазвенел.

– Прекрати! – приказал Сергей, сжимая холодные пальцы жены. – Разумеется, Катрин не могла его простить.

– А почему ты за нее отвечаешь? – спросил Мигель, и в голосе его явственно звучало издевка. – Она что – онемела?

– Я не онемела, – услышали они, наконец, ее голос. – И я не простила. И уж тем более, Сергей не простил ему Алену, ведь так? – она перевела взгляд на мужа.

– Ни тебя, ни Алену. Но суд Линча устраивать нельзя.

– ¡Bien! – буркнул Мигель. – Значит, пусть гниет еще сто лет в тюрьме. Антона нет, Алены твоей – нет, на нем еще гора трупов, и только чудом в этой горе нет Анны и… – он покосился в сторону темноволосой женщины, – и Катрин, а он – пусть живет?

– Невозможно, – Анна покачала головой. – Я не смогу дальше жить, зная, что он ходит по земле. Эта мысль сведет меня с ума.

– Антон успел рассказать, как все произошло? – спросила Катрин.

– Она не обязана перед тобой отчитываться, – грубо заявил Мигель, но Анна возразила:

– Катрин имеет право знать. Антон сказал, что это сделал Рыков.

– Я знаю, – кивнула Катрин. – Но как именно? Может, это была случайность? Аня, вспомни, о чем мы с тобой говорили в Париже! Рыков любил Антона! Он не мог его убить намеренно!

– А ты? – отводя глаза, спросила Анна. – Тебя он тоже любил. И это не помешало ему… сделать то, что он сделал.

– Достаточно, – Булгаков встал. – Как вы собираетесь действовать? Как вы будете его искать?

– Молчи, – Мигель не дал Анне и слова сказать. – Не говори ему. Он нас сдаст своему дружку из полиции.

Булгаков вспыхнул, и его синие глаза потемнели от гнева.

– Ты слишком много себе позволяешь. Зачем вы тогда нас позвали? Чтоб втемную использовать? Не выйдет. Пойдем отсюда, Катрин. – Он встал с кресла…

– Подождите, – Анна тоже поднялась. – Поклянись, что не скажешь… что не скажете никому. Памятью Антона клянитесь – оба!

Булгаков обвел взглядом Анну, Мигеля и Катрин. Задержавшись на жене, спросил:

– Ну что? Это тебя касается в первую очередь.

– Я клянусь, – твердо сказала она, глядя ему в глаза.

– Ладно, – кивнул он. – Клянусь и я. Клянусь никому не говорить, что вы тут затеяли. Но участвовать не обещаю.

– Хорошо, – Анна жестом попросила его сесть. – Есть специально обученные люди, профессионалы. Они найдут кого угодно, где угодно. Они его найдут и приволокут к нам.

– К нам – это куда? – с сарказмом поинтересовался Булгаков, снова опускаясь в кресло. – Сюда – на Чистые пруды? Или к тебе, – он повернулся к испанцу, – на Ленинский проспект?

– Ты что, смеешься? – рассердилась Анна. – Разумеется, нет! Его отвезут в загородный дом родителей Антона – в ста пятидесяти километрах от Москвы. Там есть все условия – даже тир в подвале. Валентина и Альберт уезжают через три дня и оставят мне ключи.

– Вот там мы и устроим стрельбу по мишени, – пробормотал Мигель, и Катрин передернуло от его цинизма.

– Ну, допустим, – Булгаков потер лоб. – Приволокут эти, как ты выразилась, профессионалы, к тебе Рыкова – дальше что?

– А дальше… – Анна набрала в легкие побольше воздуха. – Мы его казним.

– Что? – Булгаков опешил. – Что мы сделаем?

– Расстреляем, – твердо повторила Анна. – У меня есть оружие.

– У тебя есть оружие? – взгляд Булгакова стал напряженным. – Откуда? Где ты его взяла?

– Какое тебе дело? – довольно грубо поинтересовался Мигель.

– Я не тебя спрашиваю, – ледяным тоном отрубил Сергей. – Анна! Где ты взяла оружие?

– Не скажу. Мигель прав – какая тебе разница?

– Еще раз повторяю – я не привык, чтобы меня использовали втемную, – раздраженно сказал Булгаков. – Либо ты полностью излагаешь положение дел, либо мы уходим.

Он посмотрел на безмолвную Анну и вновь поднялся с места.

– Подожди, – устало произнесла она. – Ты выкручиваешь мне руки. Катрин! – она умоляюще взглянула на подругу. – Скажи ему!

– Что я должна ему сказать? – негромко сказала Катрин с непроницаемым лицом. – Милый, какая разница, из какого оружия мы пристрелим нашего бывшего друга?

Все трое – Анна, Сергей и Мигель – в изумлении уставились на нее.

– Как прикажешь тебя понимать? – Сергей говорил так тихо, что Катрин еле его расслышала, зато расслышал Мигель и торжествующе ухмыльнулся.

– А что, я невнятно говорю? – Катрин вздернула голову и обвела всех гневным взглядом. – Это именно то, что я хотела сказать – без всякого скрытого смысла. Какая разница, как вы его убьете?

Анна ахнула:

– То есть, ты считаешь…

– И никакой разницы – что я считаю, – презрительно продолжала Катрин. – Кого это здесь волнует? Меня вообще никто о моем мнении не спрашивал…

– Ну, так и есть, – ухмыльнулся Мигель. – Видимо, Орлов был прав насчет тебя.

– Не буду уточнять, о чем ты, – скривилась Катрин. – Но то что вы друг друга поняли с полуслова – несомненно. Кстати, а почему вы его не позвали?

– Позвали, – призналась Анна. – Он отказался прийти.

– Вот как? – удивился Булгаков. – Интересно…

– Он сказал, что будет решать эту проблему самостоятельно, – продолжила Анна. – И помощники ему не нужны.

– Флаг ему в руки, – буркнул Мигель. – А с тобой давно все ясно, принцесса! Боишься свои наманикюренные ручки запачкать? Или у тебя свой интерес к этому кровососу?

– Как ты мне надоел, – прошипела Катрин. – Со своими домыслами и подозрениями…

– Да неужели? – Мигель покосился на Булгакова.

– Слушайте, чем быстрее мы выясним позицию друг друга по этому вопросу, – снова заговорила Анна, – тем лучше. И покончим с этим поскорее. Итак, я хочу получить определенный ответ – вы будете участвовать в казни?..

Она смотрела на Булгаковых в ожидании:

– Катрин?

В карих глазах Катрин затаились раздражение и угроза:

– Сообщи мне, если этот человек будет пойман. Я не могу дать тебе ответ сейчас.

– Сообщу, – кивнула Анна. – Серж?

– Я в этом участвовать не буду, – отрезал он. – Но если Катрин приедет, то я приеду с ней. Я не позволю ей…

– Ну разумеется, – с удовольствием констатировал Мигель. – Ну разумеется, ты ей не позволишь – наша принцесса не должна замарать свои шелка.

– А далеко ли у тебя оружие, Анна? – Катрин побелела от гнева. – Одолжи мне – я пристрелю этого козла… как же он меня достал…

– Да как ты смеешь! – Мигель взлетел с кресла и одним броском оказался на полпути к Катрин, но по дороге натолкнулся на кулак Булгакова и рухнул на ковер с разбитыми губами. Булгаков растирал правую руку, на костяшках которой виднелись следы крови. Катрин презрительно фыркнула.

– Прекратите! – вскричала Анна. – Что вы делаете! Серж! Как ты можешь!

– Прости, – Сергей взял Катрин за локоть и поднял ее с кресла, – мы пойдем. Мигель сидел на полу, размазывая кровь по лицу.

– Иди-иди… Терминатор… Так тебе и надо.

– Послушай, – Булгаков подошел к нему, сгреб в охапку и поставил на ноги, – если ты еще не понял – еще одно грубое слово… нет, не то… еще один косой взгляд в сторону моей жены, и ты позавидуешь Рыкову в последний день его жалкой жизни. Я сыт твоим хамством по горло. А ты, – он повернулся к Анне, сжавшейся, словно смятый листок бумаги, – не понимаю, как ты можешь – после Антона…

И замолчал. Ее глаза стали как у побитой собаки и постепенно наливались слезами. Она закрыла лицо руками и отвернулась. Катрин с осуждением качнула головой.

– Серж, – негромко сказала она. – Не нужно. Это не наше дело.

– И что ты по этому поводу думаешь? – спросил Булгаков, скосив глаза на жену, которая сидела, подперев тонкой рукой голову, и смотрела на мелькающие за окном машины бульвары. Уже смеркалось, хотя было еще не поздно – всего-то около восьми, но октябрь в Москве – темный месяц… Накрапывал дождь, и дул порывистый ветер – погода портилась с каждой минутой… Из колонок аудиосистемы вырывался хрипловатый голос темнокожей певицы:

«…Strange, he's standing there alone,

Staring eyes chill me to the bone».[183]

– У меня нет слов, – пробормотала Катрин. – Кто мог представить, что такое придет в голову и кому – Анне!

– Уверен, это идея Мигеля. Анна бы не додумалась.

– Зря ты так уверен. Я не знаю, что бы пришло в голову мне, не дай бог, если б ты…

– Если б что?

«Если б на месте Антона оказался ты», – подумала Катрин.

– Если б что? – настойчиво повторил Булгаков.

– Я даже произносить такое не хочу, – выдавила Катрин. – Но мне кажется, она помешалась немного от горя. Я могу ее понять.

– И все же мне кажется, Мигель всячески подогревает эту ее идею, – настаивал Сергей. – Уж больно он воодушевлен.

Катрин было что сказать, но она опасалась не сдержать эмоций – сорвавшись в доме Анны, она раскаивалась в неосторожно вырвавшихся словах, которые кое-кто мог ложно истолковать. Но она устала, что каждое ее слово выворачивается испанцем наизнанку и извращается – с наслаждением, которое он даже и не пытался скрывать.

– Почему ты молчишь? – спросил Сергей. – И может, наконец, объяснишь, что между вами произошло?

– Ты кого имеешь в виду? – вздрогнула Катрин.

– Как это – кого? – удивился Булгаков. – Тебя и Мигеля, естественно. Ваша неприязнь друг к другу переходит все мыслимые границы. Раньше я такого не замечал. Что, все же, между вами произошло – позапрошлым летом? Я помню, как ты плакала в «Вильяме Бассе». Помнишь, когда я вытащил тебя поесть?

– Я не плакала, – насупилась Катрин.

– Еще как плакала, – настаивал Булгаков. – Как сейчас помню – сидела бледная, злая и носом хлюпала.

– Ничем я не хлюпала, – обиделась Катрин. – И рассказывать нечего.

Она провела пальцами по лицу, словно отгоняя неприятные воспоминания…

– И все же?

– О господи, Серж! – воскликнула она раздраженно. – Охота тебе ворошить все это! Это было так давно!

– Он хотел переспать с тобой? – спросил он напряженно.

– Ты уже спрашивал меня тогда! И я тебе ответила. Нет, не хотел.

– Тогда что? У вас были отличные отношения, вы дружили. Конечно, я видел, что он на тебя заглядывается, и не я один это видел, но все было в рамках приличий, и он никогда ничего себе не позволял, ведь так?

– Так, так, – досадливо поморщилась она. – А потом – рр-раз!

– Чего – рр-раз? – он мельком глянул на нее.

– На дорогу смотри, – буркнула она. – Мигель пришел ко мне с бутылкой коньяка, мы выпили по чуть-чуть, и он стал обвинять меня во всех этих убийствах.

– Тебя?!

– Нет, он не утверждал, что именно я убийца. Хотя, если б мог, то, наверно, с удовольствием бы обвинил меня и в этом. Он всего лишь заявил, что я всему причина и вдобавок – что я самая равнодушная и лживая стерва, которую он только встречал за всю его жизнь.

– Он свихнулся?

– Свихнулся, – кивнула Катрин, – из-за Анны.

– Что-о? – Сергей резко вдавил педаль тормоза, и Катрин ощутимо тряхнуло.

– Прости. Он свихнулся из-за Анны? Когда ж он успел? Когда-то он был к тебе неравнодушен, разве нет?

– Как меня это достало! – взвилась Катрин. – Теперь ты!

– Что я?

– Орлов мне покоя не давал, изводил ревностью, теперь ты!

– Да что я сказал? – оторопел Сергей. – Я всего лишь имел в виду…

– Он переспал с Анной в день рождения Антона! – рявкнула взбешенная Катрин и залилась краской. Она себе торжественно обещала, что никогда не выдаст тайну Анны даже любимому мужу, но вот опять – не сдержалась и ляпнула то, чего не следовало. Когда она уже научится держать язык за зубами?

– Что-о?! Этого не может быть!

– А почему, ты думаешь, Рыков на нее напал? Именно этим он ее и шантажировал, когда звонил, угрожая все рассказать Антону…

– Так вот о чем Мигель говорил тогда в больнице… И вот о чем говорила тогда Жики… – протянул Сергей. – Вот оно в чем дело. Тогда понятно, почему он там сейчас рулит.

– Дождался, наконец, что Антона не стало, – зло процедила Катрин. – Теперь место свободно.

– Но зачем он приперся к тебе? – Булгаков все еще не понимал. – И что у вас случилось?

– Он обвинил меня в том, что я соблазняла его, тебя, всех вокруг, в том числе, и убийцу, – неловко призналась Катрин. – Сначала угрожал насилием, а потом, когда я сказала, что он не посмеет, он разорвал на мне платье. И ушел. В ту же ночь убили Ольгу. Я, честно говоря, подумала, что это он.

– Ясно, – произнес Булгаков. – Сволочь.

– Все мы хороши, – отвернулась Катрин. – Один ты… воин в белых одеждах…

– Это звучит как насмешка, – нахмурился Сергей. – И мои белые одежды уже не так белы…

– Что ты хочешь сказать? – удивилась Катрин.

– Я хочу сказать – когда это все с нами произошло? В какой момент мы так изменились?

– Изменились? – со вздохом переспросила Катрин. – Каким образом изменились?

– Анна из хрупкой нежной девушки превратилась в потенциальную убийцу, Мигель из благородного идальго – в предателя и хама, Орлов падает в какую-то бездну, Рыков – маньяк-убийца, я – покрываю убийц…

– А я? – с вызовом поинтересовалась Катрин. – А в кого превратилась я?

– Я не знаю, – в голосе Сергея прозвучала мука. – С тобой тоже что-то происходит.

– Ты так думаешь?

– Я не думаю, я это вижу, милая, – с болью констатировал он.

– И тебе, конечно, эти перемены не нравятся…

– Не нравятся, – нехотя согласился он, но видя, что она надулась, добавил: – Послушай меня, Катрин… Что бы с нами не произошло, знай – я всегда буду тебя любить.

Катрин промолвила:

– Милый, но однажды со мной может произойти такое, чего ты не примешь.

– Может быть, – мрачно согласился он. – Принять, может, и не смогу. Но любить буду всегда.

– Но это же нечеловечески больно, – слезы навернулись на ее глаза, а в горле пересохло. – Это же невыносимая боль…

– Значит, придется жить с этой болью или сдохнуть от нее, – он сказал это так тихо, что она не услышала. Или сделала вид, что не услышала.

9 октября 2012 года, Москва

Сообщение от Анастасии застало Глинского на утреннем совещании у Лежавы: «Срочно приезжай в больницу». Едва извинившись, Виктор вылетел из кабинета полковника, даже не закрыв за собой дверь. Врубив мигалку, он несся то по встречке, то по разделительной полосе, и за несколько минут домчался от Петровки до проспекта Мира.

– Виктор, – Анастасия встретила его в больничном коридоре. – Ее сняли с препаратов.

Он обнял ее и потом, отстранив, прошел в палату. Лев Петрович проводил его взглядом, полным паники.

– Настя, – прошептал он. – Что она ему сейчас скажет? Неужели это все-таки Олег?..

– Подождем, – проговорила Анастасия и почти силком усадила его на кушетку. – Подождем…

– Сашенька, – Виктор подошел к кровати. Равнодушный аппарат рядом с ее изголовьем безрадостно попискивал. – Сашенька, это я…

– Витя, – услышал он ее голос, словно из другого мира. – Витя…

– Как ты, милая? – он присел на краешек кровати и взял ее за руку. – Как ты себя чувствуешь?

– Плохо, – в ее лице не было ни кровинки. – Словно я умерла.

– Что ты, милая, – он прижал ее ладонь к губам. – Что ты…

Она прошептала синими губами:

– Максим… сыночек… – и Виктор быстро закивал головой:

– С ним все хорошо, с ним обе бабушки, он в надежных руках.

– Он не тронул его? – спросила она, и в глазах ее появился отчаянный страх.

– Он не причинил ему вреда?

– Кто – он? Рыков? – Виктор с большим трудом вытолкнул из себя его имя.

– Почему? – тускло удивилась она. – Почему ты о нем говоришь? Его поймали?.. – ее голос дрогнул.

– Нет, – внутри у него все опустилось. Ее волнует – поймали ли его, а не то, жив ее сын или нет. – Его не поймали. Но он поплатится за то, что сделал с тобой.

– Что?..

– Ему не удастся выйти сухим из воды на этот раз. Даже тебя, мать своего сына, не пожалел… Я вывернусь наизнанку, но достану его из-под земли.

Вздох ее больше походил на стон:

– Витя… это не он.

– Не он? А кто?

Так он и знал! Она его покрывает. Господи – ну почему все так? Рыков ее чуть на тот свет не отправил, а она – его покрывает?

– Я не знаю, – прошептала она. – Тот, кто напал на меня, был в маске.

– Даже если так, – Виктор посерел от злости. – Откуда ты знаешь, что это не Рыков?

– Я узнала бы его из тысячи мужчин… – по ее бледным щекам потекли слезы. – Узнала бы…

– По запаху? – Виктор более не мог сдерживать жгучую ревность. И подавился собственными словами, увидев, как сузились ее полные боли глаза. Аликс отвернулась от него.

– Прости, – он уже раскаивался в жестоких словах. – Мне не следовало так говорить. Но я не понимаю, зачем ты меня обманываешь. Установлено неопровержимо, что Рыков был у тебя. Ведь был? Ты не будешь отрицать?

– Я устала, – он едва услышал ее тихий голос. – Приходи потом.

– Саша… – Виктор хотел что-то сказать, но не решился. Он поднялся с ее кровати и стоял рядом, опустив руки. Последняя надежда таяла с каждой минутой.

– Я готов отдать за тебя жизнь, – сказал он, не узнавая собственного голоса. – Но она тебе не нужна. И я тебе не нужен.

Аликс молчала. Словно его не было.

– Прости меня, – Виктор понял, что если останется здесь еще хоть на мгновение, то может расплакаться от горькой обиды. Он уже повернулся к ней спиной и сделал несколько шагов к двери, когда услышал ее голос:

– Витя… Витя, – снова позвала она, и Глинский повернулся через силу – так ему не хотелось слушать оправдания и извинения. Ему хотелось уйти и исчезнуть из ее жизни. Но помимо эмоций, была еще и работа – а работа прежде всего.

– Ты мне нужен, – услышал он. – Пожалуйста, не уходи. Я не справлюсь без тебя… Не смогу.

– Я не могу делить тебя с ним, – он покачал головой, – невозможно. Я устал.

– Тебе не придется, – голос ее дрожал. – Его больше нет в моей жизни.

– Я не уверен в этом. Совсем не уверен.

Она снова тяжко вздохнула – или застонала:

– Олег действительно приходил ко мне вчера…

– Вчера? – поразился Виктор, но потом понял: – Не вчера. Четыре дня назад.

– Боже мой, – прошептала она. – Четыре дня?.. Не уходи.

Поколебавшись всего мгновение, Виктор опустился рядом. Она смотрела на него грустно, уголки рта страдальчески изогнулись.

– Тебе больно? – спросил Глинский. – Позвать врача?

– Не надо врача, – грустно сказала Аликс. – Мне больно… Но врача не нужно. Мне нужен ты, а не врач.

– Это правда? – ему с трудом верилось в то, что она говорит. – Ты действительно так думаешь… Что я тебе нужен?

– Зачем мне врать?.. Когда ты сейчас повернулся, чтобы уйти – мне стало так плохо… Я не могу тебя потерять.

– А Рыков?.. – ему стоило сделать над собой усилие, чтобы задать страшный вопрос. Но он должен расставить точки над I – иначе ревность спалит его, подобно огненному дыханию василиска.

– Все в прошлом… – она с трудом выдыхала слова. – Все в прошлом…

– Тогда почему ты приняла кольцо? Он подарил тебе кольцо – и ты его приняла.

– Да… – она покраснела. – Приняла. Он сказал – это подарок за Макса. Я была так растеряна. Сначала испугалась, потом растерялась. А когда он ушел…

– Так он ушел?

– Конечно, – сказала она удивленно. – Конечно. Он посмотрел на сына, отдал мне кольцо. И ушел. А через час… ворвался этот, в маске. Я сидела на кухне…

…Она даже не успела испугаться. Сначала она услышала легкий шорох в прихожей и с надеждой позвала:

– Олег…

И в то же мгновение на пороге кухни возникла мужская фигура, с натянутой на лицо балаклавой[184]: из двух верхних отверстий которой на нее смотрели чьи-то темные глаза, как ей показалось – совершенно черные.

– Что вам нужно? – воскликнула она. – Кто вы?

– А ты кого ждала? – голос был совершенно незнакомым, сиплым, впрочем, может, из-за того, что его заглушала маска. – Кого ты ждала, рыковская б…?

Аликс словно окаменела, а мужчина неотвратимо приближался к ней, раскинув руки в стороны, готовый поймать ее в любой момент, если она решит ускользнуть от него.

– Еще одна рыковская б… – повторил он, с видимым наслаждением смакуя бранное слово. – Ну-ка, иди сюда. Настал его черед платить по моим счетам.

И только когда он приблизился к Аликс вплотную, она, опомнившись, попыталась увернуться, но – безуспешно. Размахнувшись, он ударил ее по лицу кулаком так, что Аликс отлетела на несколько метров и упала. Грубые руки обхватили ее талию, потом зажали ей рот и потащили в комнату.

Задыхаясь под грязной шерстяной перчаткой, Аликс попыталась нащупать лицо нападавшего. Несмотря на трикотажную маску, ей удалось – она почувствовала, что попала пальцем ему прямо в прорезь. Мужчина взвыл, и схватился за глаз: – Шлюха, – прорычал он в бешенстве. – Я убью тебя. И твоего выродка тоже убью!

Аликс рванулась из комнаты, стремясь увести его подальше от Макса. Ребенок проснулся и, стоя в кроватке, истошно ревел. Но ей не удалось убежать – мужчина сгреб ее за плечи:

– Ну, шлюха, – теперь он говорил неторопливо и отчетливо, так, что она могла слышать каждое его слово. – Скажи мне – что ты в нем нашла? В этом уроде? Который трахал тебя, зная, что ты его родная сестра? Ну! Отвечай максимально подробно! Как только замолчишь, я тебя убью. А потом щенка твоего! Ну, говори!

– Нет, – ответила она. – Ты не убьешь моего сына. Иначе – чем ты лучше его? Олег бы никогда не поднял руку на ребенка.

– Ты все равно продолжаешь его любить, – прошипел тот, кто был в маске. – За что?

– Ни за что, – ответила она. – Просто люблю. А-ах…

Разъяренный, он ударил ее ножом в сердце, и угасающим сознанием она ловила надрывный плач сына…

…– Он грозил, что убьет Макса. Значит, пожалел все-таки… – это было единственное, что решилась произнести Аликс.

– Не думаю, что пожалел, – возразил он.

– А что же?..

– Уверен, у него духа не хватило. Он еще и трус вдобавок, эта скотина…

Аликс положила руку на его ладонь:

– Витя, я…

– Не надо, Сашенька, – Виктор покачал головой. – Не надо…

– Я не могу позволить тебе уйти вот так, – прошептала она.

– Ты не любишь меня, – он все же нашел в себе мужество произнести страшные слова, разбивавшие вдребезги его надежду. Он выжал их из себя и посмотрел в ее измученные глаза.

– Не так, – прошептала она. – Я просто… я просто до сих пор больна им… А ты – мне так хорошо с тобой. Так спокойно… Я хочу, чтобы ты был рядом – всегда. Я не представляю, что рядом – он. И не желаю этого… Ты мне нужен. Не знаю, что буду делать, если ты уйдешь.

Противоречивые чувства боролись в Викторе: уязвленное мужское самолюбие, любовь и жалость к этой женщине, трогательная привязанность к Максу и разрывающая душу ненависть к тому, кто, не дрогнув, искалечил Аликс жизнь. Но ее взгляд был таким молящим и источал такую неподдельную нежность – и язык его не повернулся сказать «нет».

– Я не уйду, – глухо пообещал он. – Я не оставлю тебя одну. И в коридоре дежурит охрана – на случай, если этот урод не успокоился.

Он не уточнил, кто он, «этот урод» и, поцеловав ее в лоб, вышел из палаты. Его встретили Анастасия и серый, как ломоть ржаного хлеба, Рыков-старший, в глазах которого, устремленных на майора, застыла надежда.

– Саша говорит, это не он, – проговорил Глинский и с досадой увидел, каким торжеством осветилось несчастное лицо Льва Петровича.

– Я же говорил! – воскликнул он. – Олег не мог сотворить такое с матерью своего сына!

– На нем столько грехов, – мрачно отозвался Виктор, – что ему и без того гореть за них в аду…

15 октября 2012 года, Москва

Прошла неделя после похорон. С безнадежным упорством Булгаков продолжал приезжать каждый день к подъезду Орлова, терпеливо ждал, когда тот выйдет из дома и следил за ним, сопровождая его, то на машине, то своим ходом до работы. Орлов возвращался домой поздно, почти всегда в подпитии, а учитывая, что ни в ресторан, ни в кафе, ни в бар он не заходил, можно было сделать вывод, что выпивает Орлов прямо на работе. С каждым днем он выглядел все хуже, но Булгакова больше заботило другое. Рыков так и не появился. Раздумал он, что ли, убивать своего бывшего друга?

«Неужели все напрасно?» – устало думал Сергей, сидя в машине рядом с подъездом дома на Новом Арбате. «Неужели я все неправильно просчитал и подвергаю Катрин лишней опасности, оставляя ее одну каждый день? Рыков вполне может прийти за ней, а не за Орловым, и его, Сергея, не окажется рядом именно тогда, когда ей будет остро необходима его помощь. В таких нехороших размышлениях он проводил час за часом в очередной промозглый вечер. Уже смеркалось, но Орлов еще не вернулся, и он все же решил подождать…

Булгаков услышал стук в окно – и вздрогнул: рядом с машиной маячила знакомая долговязая фигура. Сначала у него екнуло сердце – Рыков! Но потом Сергей осознал, что силуэт принадлежит совсем другому человеку. Он опустил стекло – в машину заглянул Джош Нантвич. Черт бы его побрал! Что он здесь делает?

– Здравствуйте, Серж. Вы разрешите?

– А у меня есть выбор? – буркнул Сергей. Он прекрасно помнил особое выражение лица Джоша, когда тот смотрел на его жену – сначала в часовне, на отпевании, потом – когда прощался с нею у кладбищенских ворот. И уж конечно, в планы Сергея совсем не входило общение со спецслужбами. С него хватит осуждающих взглядов Глинского, на которые тот не скупится, когда речь заходит о его, Булгакова, предприятии по поимке бывшего друга.

Итак, Сергей поморщился, но дверь разблокировал, и агент уселся рядом с ним. По-хозяйски сунул руку под сиденье машины и резко отодвинул его назад – так, чтобы его длинные ноги приняли максимально комфортное положение.

– Удобно? – язвительно поинтересовался Булгаков.

Джош усмехнулся, прищурив светло-карие глаза:

– Не ожидали меня здесь встретить?

– Это имеет какое-то значение? – проворчал Булгаков. – Какая разница – вы здесь, и в моем позволении явно не нуждаетесь.

В отличие от Булгакова, Нантвич был настроен миролюбиво.

– По-моему, нам пора поговорить, Серж. Вы не возражаете, что я вас так называю?

– Мне все равно, – Булгаков сказал неправду – так называли его близкие друзья и Катрин. И этому нахальному американцу никто не давал права называть его так… по-свойски. Но он решил не лезть в бутылку по пустякам. Сейчас это пустяк. Главное – зачем спецагент ФБР сел к нему в машину. Некоторое время они молчали.

– Итак, нам пора поговорить, – повторил Джош.

– Не понимаю, о чем, – интонации Булгакова по-прежнему были более, чем сухи.

– Как – о чем? Необходимо обеспечить безопасность Катрин. Вашей жены, – поправился он быстро, заметив, как вздрогнул Сергей.

– Какое вам дело до безопасности моей жены? – Булгаков нарочито сделал ударение на слове «моей». – Она – моя жена, и я отвечаю за ее жизнь и здоровье. К вам это не имеет никакого отношения.

– Допустим, – американец не стал спорить. – Конечно. Но вы не все знаете.

– Да ну? – губы Булгакова передернула злая усмешка. – Оказывается, вы осведомлены лучше меня. Откуда сведения черпаете?

– А, ирония… Как нельзя кстати, – агент по-прежнему уклонялся от ссоры. – Источники свои я раскрывать не намерен, но речь идет о реальной угрозе для Катрин. И это не Рыков. Вернее, не только он.

– А кто еще?

– Пока не знаю. Возможно, ее бывший любовник, как там его – никак не могу запомнить его имя.

– Орлов. Андрей Орлов, – сквозь зубы процедил Сергей. – Какую опасность он может представлять? Он сам катится в пропасть.

– Да? – казалось, американец удивился. – Не имел чести знать его раньше. Но, вероятно, такая женщина, как Катрин, вряд ли польстилась бы на подобного потасканного субъекта.

– Он не всегда был таким, – Булгаков решил вступиться за Орлова. – Когда-то он был обаятельным, остроумным – бабы вешались на него.

– Не могу представить, чтобы Катрин на кого-то вешалась, – скривился Джош.

– Ведь это вы не про нее?

– Разумеется, нет, – возмутился Сергей. – Я о том, что он изменял ей с завидной регулярностью.

– Удивительно, что она терпела это столько лет.

– Это ее дело, – Сергея начал раздражать этот разговор. Почему он должен обсуждать жену с этим лощеным типом? «Тоже мне, – подумал Сергей. – Агент 007».

– Вам неприятно такое слышать, – кивнул Нантвич. – Я вижу, не отрицайте. Но я говорю об этом не из праздного любопытства и не из желания вас уязвить. Уверен, он в бешенстве от того, что потерял ее. Что вы об этом думаете?

– Я об этом не думаю, – Булгаков почувствовал, как начинает дергаться его щека, как всегда, когда он начинал нервничать. Этот человек внушал ему безотчетную тревогу, ощущение опасности, несмотря на отменную вежливость и сдержанность.

– У меня есть о чем подумать, кроме бывшего любовника Катрин, – процедил Сергей, бросив косой взгляд на Нантвича.

Тот ответил ему широкой американской улыбкой:

– Разумеется, вы человек занятой. Но вы не можете не замечать очевидных вещей.

– Например?..

– На нее напали. Как вы допустили?

– Вас не касается, – довольно грубо оборвал его Сергей. – Не лезьте не в свое дело.

– Хорошо. Но от того, что я не буду лезть, как вы выразились, не в свое дело, угроза для нее не уменьшится. Простите, Серж, но вы сейчас занимаетесь ерундой. Вместо того, чтобы охранять вашу жену, следите за этим, – он кивнул в сторону орловского подъезда. – Она сейчас одна – вы что, совсем за нее не боитесь?

– Вы знаете что-то конкретно? – встревожился Булгаков. – Или пытаетесь зачистить территорию? Чтобы я не болтался у вас под ногами? Вы ведь не просто так здесь оказались? И что-то сомневаюсь, что вы хотите выразить Орлову свое сочувствие по поводу того, что его бросили? Я прав?

– Отчасти, – американец говорил по-прежнему миролюбиво. – Только отчасти. Мои намерения, что бы вы там себе не думали, Серж, абсолютно чисты – я всего лишь пытаюсь убедить вас, что ваше место рядом с женой. Я не хочу, чтобы с ней случилась беда.

Сергей в упор взглянул на американца – безусловно, в прямоте того было что-то притягательное, у Булгакова даже мелькнула шальная мысль – если б не Катрин, то он, возможно, не стал бы воспринимать этого человека с такой острой враждебностью. Возможно, напротив, отнесся бы к нему и его стараниям помочь с благодарностью и теплотой. От спецагента исходило несомненное обаяние, и готовность, с которой он откликнулся на просьбу о помощи на похоронах, не могла не вызывать в Булгакове признательности. И все же – американец слишком много на себя берет.

– Вы слишком много на себя берете, – хмуро произнес он. – Я не уеду отсюда, пока не добьюсь своего.

– Не добьетесь своего? – с чуть заметной иронией взглянул на него Нантвич. – А, собственно, чего вы добиваетесь? Хотите поймать Рыкова – но зачем? Что вы собираетесь с ним делать?

– Какого черта? – процедил Булгаков. – Уймите свое любопытство.

– Вы не собираетесь его убивать, – спокойно продолжал Джош. – То, что вы пытались свернуть ему шею, оправдывалось экстремальными условиями, не так ли? – а когда Булгаков не ответил ему, добавил: – Вас потом не мучила совесть?

У Булгакова от гнева свело челюсти.

– Случалось ли вам убивать людей, мистер?

Нантвич дернул бровью:

– Несомненно – по роду моей работы.

– И как? Что вы потом чувствовали?

– По-разному, – Джош сохранял спокойствие. – Когда убирал террористов и маньяков, то я выполнял свой долг – и муки совести здесь вообще не при чем.

– А что, приходилось убивать и против воли? – саркастически поинтересовался Сергей.

И тут Джош почернел лицом:

– По-хорошему, это не ваше дело, сэр. Но я вам отвечу. Однажды на линии огня оказался мой напарник – точнее сказать, друг. Мой товарищ по Квантико. Именно моя пуля сразила его наповал. Как, по-вашему, я должен был себя чувствовать?

– Тогда вы знаете, – отрезал Булгаков. – А вопрос мне задали, чтобы посмотреть на мою реакцию?

Спецагент примирительно улыбнулся:

– Ну что вы, Серж. Я отношусь к вам с уважением – и не только потому, что вы муж Катрин.

– Неужели?

– Зря иронизируете, – спокойно продолжил Джош. – Вы спасаете людей, вы прекрасный врач, но самое главное – вы настоящий боец, и это достойно уважения, – он сделал паузу. – Но, клянусь, сейчас вы занимаетесь не тем.

– По-моему, вам пора, – сухо отозвался Булгаков. – Вы делаете свое дело, я – свое.

Нантвич помрачнел:

– Ну что же, Серж… Как знаете. Мне жаль, правда. А мы могли бы быть друзьями, – добавил он, берясь за ручку двери.

Булгаков упрямо покачал головой. Не сегодня, не сейчас. При других обстоятельствах. В другой жизни.

Для Катрин время словно застыло, дни походили один на другой, повторяясь с томительной монотонностью. Каждое утро начиналось с того, что Катрин срывалась с постели и неслась в ванную, где ее выворачивало наизнанку. Потом она с облегчением чистила зубы и шла готовить Сергею завтрак, попутно выпивая литровую чашку кофе – пока муж не видит. Она будила его, кормила и провожала – непонятно куда, непонятно зачем… Булгаков уходил, и она оставалась одна – совсем как в Лондоне, где она изнывала от скуки.

Один раз Катрин выбралась в женскую консультацию, где встала на учет и сделала УЗИ. Сергей настоял на том, чтобы поехать с ней, и долго приставал к врачу с профессиональными вопросами, пока пожилая гинекологиня не взмолилась: «Коллега! Папаша! У вашей жены все нормально! Езжайте уже домой!» И только после этого он, гордый и довольный, покинул консультацию. В остальном – все дни были как близнецы – даже выходные ничем не отличались от будней… Несколько раз Катрин бралась за мобильник, чтобы позвонить Анне, но так и не решилась. С одной стороны, она мучилась неизвестностью, а с другой – страшилась узнать об истинном положении дел. Оставалось только ждать. Что она и делала.

И вот однажды, не выдержав сидения в четырех стенах, Катрин еле дождалась, когда за Сергеем захлопнется дверь. Она выскочила из дома как ошпаренная, прыгнула в машину и завела двигатель. Стосковавшийся по хозяйке фордик радостно заурчал и рванул вперед…

…Торговый центр Катрин покидала с двумя тяжелыми сумками в руках. Тележку она бросила еще на кассе, так как полы длинного светлого пальто пачкались об ее колеса. Булгаков придет в ярость, подумала Катрин, если узнает, что она ослушалась его в очередной раз и вышла из дома одна, да еще таскала тяжести. Но дома в холодильнике совсем пусто. А он придет вечером голодный и уставший. Конечно, скажет, что перекусил по дороге, но если поставить перед ним отбивную с жареной картошкой, то и отбивной, и картошке придет конец очень быстро. Тем более, не до дома же эту тяжесть тащить – и она с облегчением поставила сумки в багажник.

Она села в машину и повернула ключ зажигания.

– Здравствуй, Катрин, – услышала она голос за спиной и взвизгнула – так испугалась. В зеркало заднего вида она увидела лукаво прищуренные светло-голубые глаза.

– Опять ты! – с досадой воскликнула она. – Зачем явился?

– Ты как всегда мне не рада, – констатировал Олег.

– С ума спятил! – воскликнула Катрин. – Ты знаешь, что за тобой идет охота?

– Как мило, – хмыкнул он. – Заняться им нечем. И кто ж на меня охотится? Твой благоверный? По-моему, ему пора вернуться в Лондон. Студенты по нему соскучились. И пациенты дохнут.

Катрин крепко сжала губы, боясь сболтнуть лишнее. Олег пытался ее спровоцировать – она это понимала.

– Значит, я угадал, – Олег чуть улыбнулся, но потом улыбка исчезла. – Нет, дорогая, я вовсе не угадал. Я это знаю. Булгаков действительно на меня охотится. Ловит на живца.

– На живца? – Катрин смешалась. – Что это значит?

– Какая ты наивная, Катрин, – в голосе Рыкова звучала нескрываемая насмешка. – Ты до сих пор не поняла? Он же пользуется Орловым, как наживкой.

Катрин ахнула:

– Этого не может быть. Ты лжешь!

– Неважно, – отмахнулся Олег. – Метод не важен, важен сам факт, что он на меня охотится. Можешь не верещать.

– Я тебе не верю!

– От этого мало что изменится. Пытается поймать. И не он один.

– А кто еще? – Катрин, не оборачиваясь, продолжала смотреть в зеркало, и во взгляде ее все еще тлела злость.

– О, масса народа! Всем нужен Олег Рыков! Как это, однако, тешит самолюбие, – засмеялся он.

Его ерничанье странным образом укротило гнев Катрин, а он продолжал:

– Меня ищет московская полиция во главе с другом вашей семьи Глинским – что там, кстати, этот идиот вообразил, будто это я напал на Аликс? Кретин.

– А это не ты? – огрызнулась Катрин. – Кто бы мог подумать!

Лицо Олега внезапно окаменело, и его глаза – единственное, что видела Катрин в зеркале – превратились в две холодные льдинки.

– Аликс – моя сестра и мать моего сына. Так уж вышло. Я никогда бы не причинил ей зла. Несмотря на то, что она живет с этим полицаем. Впрочем, я благодарен ему за заботу о ней.

– Тогда кто на нее напал? – спросила Катрин, пораженная болью, прозвучавшей в его голосе. – Ты знаешь?

– Знаю, – кивнул Олег. – Правда, у меня нет доказательств.

– А тебе нужны доказательства? – Катрин удивленно подняла бровь. – По-моему, не в твоем стиле заморачиваться на подобные пустяки.

– Твоя ирония неуместна, – отрезал он. – Аликс – особый случай. Мне, собственно, действительно не нужны доказательства. У меня уже есть признание.

– Чье признание? – она внимательно смотрела в зеркало.

– Придержи коней, принцесса. Все в свое время.

– А оно у тебя есть – время? – спросила она. – Вот сцапает тебя Виктор…

– Да ладно, – отмахнулся Олег. – Ему меня не поймать. Кишка тонка.

– А кому тебя поймать? – ядовито спросила Катрин. – Кому так повезет?

– Никому, – презрительно уронил он. – Пока не научатся видеть, а не пялиться в пустоту.

– Что это значит? – спросила она, но Олег бросил взгляд на часы – дорогущий Longines: – Поехали. Нам надо съездить в одно место.

Катрин не пошевелилась.

– Я никуда не поеду.

– Как же так? – искренне удивился Олег. – Ты сказала, что готова ко всему. Вот я и говорю – поехали. Это недалеко.

– Зачем? – прошептала она, закрывая глаза. Ей стало страшно – как в коттедже композиторской вдовы, когда он готовился к ее казни.

– Увидишь, – сухо сказал он. – Я тебе кое-что покажу. Если захочешь, заберешь это «кое-что» с собой, а не захочешь – бросишь там же. Я не обижусь. Это, считай, мой тебе подарок.

– Что-то меня в дрожь бросает при мысли о твоих подарках, – буркнула Катрин.

Рыков хохотнул: – Ты будешь приятно поражена! Не ерепенься, поехали.

Катрин остановила фордик около одного из старинных доходных домов начала прошлого века в Староконюшенном переулке. Рыков приказал Катрин выключить двигатель и вышел из машины. Олег оставался верен себе – он открыл дверь и подал ей руку. Катрин, вздохнув, оперлась на нее.

– Лестат де Лионкур[185], – не удержалась она от язвительного замечания, но тут он крепко взял ее за локоть.

– Мне больно, – прошипела Катрин, но он не отпускал ее:

– Молчи, Катрин, и не делай глупостей. Ты можешь навредить себе.

– Неужели? – презрительно скривилась она, но послушно пошла рядом с ним. Собственно, она и не собиралась производить никакого шума – зачем? Он воткнет ей нож в сердце, не задумавшись ни на секунду. Piece of cake…

Олег завел ее во двор, где четырехэтажный старый дом зиял выбитыми стеклами – даже не дом, а полуразвалины с дверями, крест-накрест заколоченными досками, без единой ручки. Через пустые глазницы окон виднелись обвалившиеся потолки и лестничные пролеты.

– Ты куда меня привел? – в ужасе прошептала она. – Что мне здесь делать?

– Тебе ничего и не надо делать, – громко ответил он. – А почему ты разговариваешь шепотом? Иди вперед!

Испуганная Катрин стала упираться.

– Я не пойду. Этот дом может рухнуть в любую минуту. Или рухнет что-нибудь внутри…

– Пойдем, – он дернул ее за локоть. – Эта развалина стоит сто лет, еще простоит столько же, если не снесут. Пойдем. Ты никогда не была трусливой.

– Я не трусливая, – гордо выпрямилась она. – Ладно… веди в свою халупу.

Олег легким движением отодрал доски от одной из дверей и распахнул ее перед Катрин.

– Добро пожаловать в обитель зла! – и втолкнул ее вовнутрь.

На Катрин пахнуло сыростью, мышами и еще какой-то гадостью. Она инстинктивно прикрыла носик пашминой, повязанной вокруг шеи, как шарф.

– Фу, – поморщилась она. – Ну и вонь…

– Потерпишь, – Олег повел ее вглубь дома. Катрин брела, спотыкаясь о битые кирпичи, наваленные трубы, обломки старой мебели. Несколько раз она чуть не упала, но сильная рука подхватила ее.

– Смотри под ноги, – проворчал он. Наконец он подвел ее к двери, которая совершенно явно вела в подвал. Рыков открыл ее – узкая грязная лестница круто уходила вниз. Катрин остановилась.

– Иди, – приказал он. – Не заставляй меня применять силу.

– Ты все же решил меня убить. Пожалуйста… не надо, как в прошлый раз…

– Идиотка, – он подтолкнул ее вниз по лестнице, и она стала спускаться с мыслью, что это ее последние минуты. Может, признаться Олегу, что она беременна – и тогда он пощадит ее? А вдруг наоборот – известие о том, что она ждет ребенка от Сержа, окажется для него невыносимым? Наконец, лестница закончилась. Катрин очутилась в полной темноте, такой плотной, что она не видела протянутую перед собой руку. Олег, стоя за спиной, придерживал Катрин за талию. Она открыла рот, чтобы еще раз попросить его не убивать ее, как вдруг услышала посторонний звук – и поняла, что это стонет человек. Олег щелкнул выключателем: как ни странно, электричество работало в этом богом забытом доме. Зажглась одна единственная, покрытая толстым слоем пыли, лампочка под низким потолком. Ослепленная Катрин ахнула и зажмурилась.

– Посмотри, Катрин, – прошептал Олег ей в ухо, так, что она ощутила его дыхание. – Это мой тебе подарок.

Катрин приоткрыла глаза. На грязном цементном полу, в нескольких шагах от нее, лежал мужчина – абсолютно голый, лицом вниз и тяжко стонал. Катрин затрясло, она сразу поняла, кто это – так как знала каждый миллиметр этого обнаженного тела. Но было что-то не так… Понадобились несколько мгновений, прежде чем Катрин поняла, что не так.

У человека отсутствовали руки. Они были отрублены по локти – а культи аккуратно перевязаны. Пару секунд она смотрела на него, а потом, не издав ни звука, упала на пол.

…– Катрин… Катрин! – сквозь ватное сознание прорывался чей-то такой знакомый голос, но перед ней все так же висело марево – темное и липкое. Кто-то – видимо тот, кому принадлежал зовущий ее голос – осторожно похлопал Катрин по щекам. Потом те же руки бережно подхватили ее с холодного пола и усадили на доски, сваленные вдоль стены. Она вдохнула смрадный воздух и открыла глаза в надежде, что все это ей привиделось. Но ничего не изменилось – обнаженный человек все еще был распростерт на холодном цементном полу – его стоны временами переходили в жалобный плач.

– Что ты наделал, – прошептала Катрин срывающимся голосом.

– Что-то ты совсем расклеилась, – он стоял над ней, наклонившись, упираясь руками в колени. – Ты в порядке?

– В порядке? – она поняла, что уже плачет. – Мерзавец! Мерзавец!

Она заставила себя встать, и, несмотря на то, что голова сильно кружилась, почти подползла к лежащему человеку и стала поворачивать его на спину.

– Андрей, – всхлипывала она, – Андрей… Это я, Катрин…

Орлов закричал от боли, когда она все-таки перевернула его. Он открыл глаза и уставился на нее невидящим взглядом.

– Будь ты проклята, – прохрипел он.

– Он бредит, – она перевела взгляд на Олега, стоявшего поодаль и с интересом наблюдавшего за тем, что происходит.

– Нет, он не бредит, – Олег подошел ближе. Когда он попал в поле зрения Орлова, тот зарычал от душившей его ненависти и замотал головой из стороны в сторону.

Рыков с нескрываемым удовольствием пнул его в бок.

– Вот видишь? Он не бредит. Он всего лишь тебя проклинает.

– Андрей, – она провела рукой по лицу Орлова, и тот замер на мгновение, затаив дыхание и прикрыв глаза. Его лицо покрывала испарина, несмотря на промозглый холод, царивший в подвале. Катрин приложила ладонь к его лбу – нестерпимо горячему.

– У него жар, – закричала она. – Его нужно срочно отвезти в больницу.

– Еще успеешь, – хмыкнул Рыков. – Сначала я хочу тебе кое-что рассказать про твоего бывшего дружка. Ведь он – бывший дружок, Катрин?

Катрин еле взглянула на него, скинула с себя длинное пальто из мягкой и тонкой шерстяной ткани и, расстелив на полу, стала перетаскивать на него Орлова. Тот отчаянно пытался вырваться из ее рук, размахивая культями, из которых через бинты сочилась кровь. Наконец, она справилась с ним и, измученная, села рядом, обняв колени и опустив на них голову.

– Не сиди на полу, простудишься, – Рыков, понимая, что она никогда его не послушается, поднял ее за шиворот и снова пересадил на доски.

– Не трогай меня! – выдохнула Катрин и с яростью освободилась от его рук. – Какой же ты все-таки урод… Кто бы тебе руки отрубил – за все твои преступления!

И вдруг она услышала хриплый, исполненный злобы, голос Орлова:

– Ты… ты… сука проклятая. Так я и знал. Ты с ним. Гадюка…

Она вздрогнула – да как он смеет?! Но ничего не ответила, а продолжала всхлипывать, прикрывшись шарфом. Олег терпеливо ждал, прислонившись к стене, пока она успокоится. Наконец, его терпение лопнуло.

– Ну, хватит! – он снова подошел к Орлову, и тот зажмурился в ожидании следующего удара. Так же испугалась и Катрин. Она воскликнула:

– Не бей его, пожалуйста! Ему же больно!

Ее крик прозвучал совсем безнадежно под низкими сводами подвала.

– Ему же больно, – повторила она уже тише.

– Так это превосходно, – ухмыльнулся Рыков, но бить Орлова больше не стал, а просто смотрел на него сверху вниз. – Но прелюдия затянулась. Пора переходить к сути. Ну что, обрубок, сам ей расскажешь, или мне начать?

– Пожалуйста… – уже совсем безнадежно прошептала Катрин, умоляюще глядя на него. – Не мучай его… Он же… умирает.

– Э, нет… – Рыков наклонился к Орлову и несколько раз с силой хлопнул того по заросшему лицу. – Так дело не пойдет. Умирать пока подожди. Нет, Катрин, – он выпрямился, – он еще не умирает. И учти, он под дозой – я вколол ему лошадиную дозу обезболивающего, иначе он своими воплями всех крыс бы тут распугал. А вот, кстати, и крысы… – он ногой отшвырнул гадкое животное, которое уже обнюхивало его начищенный английский ботинок.

Катрин панически боялась мышей, а крыс видела только на картинках. При других обстоятельствах она бы уже взлетела к потолку, но теперь только вскрикнула и замолчала, сжавшись на досках в комок. Ей было холодно, и Олег, заметив, как она дрожит, снял с себя пальто и накинул ей на плечи. Катрин с отвращением покосилась на него, но пальто, тем не менее, запахнула на себе поплотнее. Рыков наблюдал за ней с чуть презрительной усмешкой, однако комментировать ее поведение не стал, а лишь заявил:

– Итак, приступим… Помнишь, Катрин, о чем мы с тобой говорили, прежде чем приехать сюда?

– Какая разница, о чем мы говорили! Олег, ради бога, – взмолилась она. – Позволь мне вызвать скорую!

– Еще успеешь. Или ты все еще готова простить ему любую подлость, спустить любое преступление? Даже убийство?

Катрин подняла на него страдающие глаза:

– Какое убийство?

– Ну что, гаденыш, отвечай, – Рыков подошел к Орлову и поставил ему ногу на грудь. – За что ты хотел убить Аликс?

– А за что ты убил Полину? – прорыдал Орлов. – А Ольгу?.. Ты, сволочь, за что их убил? А с этой сукой, – он метнул затравленный взгляд в сторону Катрин, – ты что сделал? Так получи по счету! – Орлов взвыл от боли, когда Рыков снова пнул его в грудь, но потом прошипел злорадно, сквозь завесу нестерпимой боли: – А твою Аликс замечательную я отымел… Жаль, ты не слышал, как она орала дурным голосом… И щенок твой…

– Скотина! Это тебе за Аликс! – еще один удар пришелся Орлову в лицо. – А это за Макса! – на этот раз он прицельно пнул его под ребра.

– Прекрати! – в отчаянии воскликнула Катрин. – Я все поняла! Это он напал на Аликс! Я поняла. Не бей его больше! Он скотина, но и ты не лучше! Что ты сделал со мной?! Уже забыл? Тебе Антона напомнить?! Оба хороши – удивительно, что вы так ненавидите друг друга. Два сапога пара…

– Каждый из нас заплатит по своим счетам, – отозвался Олег. – Однако твой бывший дружок не стал искать меня по всей Европе, дабы отомстить за твою поруганную честь. А мог бы.

Она переводила напряженный взгляд с одного на другого, пока не остановилась на Олеге, все еще нависшем над Орловым, словно хищное животное, готовое растерзать свою жертву.

– Ненавижу тебя, – прошептала она.

– Ничего нового, – он дернул углом рта. – Но я еще не закончил. Мне продолжать, любовь моя?

На Катрин накатил очередной приступ дурноты. Она прикрыла глаза и откинула голову к стене. Олег оставил в покое Орлова, подошел и склонился над ней. Женщина была смертельно бледна – еще немного, и она снова грохнется в обморок.

– Постарайся глубоко дышать, – порекомендовал он с неподдельным волнением.

– Убирайся со своими советами, – прошептала она, еле живая. – Дай мне вызвать скорую и убирайся!

– Я еще не закончил, – он достал из кармана нечто, при более близком рассмотрении оказавшееся российским паспортом. – Перейдем ко второму акту драмы. Если помнишь, Катрин, этот паспорт я нашел в кармане нашего приятеля, – он заглянул на первую страницу, – Петрова Станислава Владимировича, 1993 года рождения, убитого мной две недели назад в подъезде твоего дома. Помнишь?

Катрин мрачно кивнула.

– А ты помнишь, что Стасик Петров хотел с тобой сделать?

Она подняла измученное лицо:

– Зачем все это? Хочешь мне еще раз напомнить о своем благородстве? Я помню о нем. Как и о многом другом. Дай мне вызвать скорую.

– Не сейчас, Катрин, позже. Я же сказал тебе – ты сможешь или забрать мой подарок, или оставить его здесь. Сама будешь решать.

Орлов исторг из себя звук, схожий с ревом раненого тигра. Олег поморщился.

– Ты хотел что-то сказать? – посмотрел он вниз. – Нет? Тогда заткнись. А может, тебе есть что добавить?

Орлов сжал зубы. Пот градом катился по его лицу, такому же серому, как и пол, на котором он валялся.

– Конечно, есть что добавить, – холодно продолжил Рыков. – Сейчас ты нам расскажешь о своем приятеле. Или не расскажешь? Хорошо, я тебе помогу. Катрин, ты знаешь, где живет… вернее, жил покойный гражданин Петров? На Большой Молчановке, дом десять – через дорогу от дома, где живет наш друг Орлов. Тебе не кажется странным, что они такие близкие соседи?

Катрин искренне пыталась вникнуть в то, что он говорит. Понимая, что Олег не стал бы затевать все это из-за пустяка, она пыталась сосредоточиться, но ей мешал лежащий перед ней Орлов, в жару и окровавленных бинтах, жалкий в своей наготе…

– Что ты хочешь сказать? – спросила она, выбивая зубами дробь. – Я тебя не понимаю. Прекрати загадки и говори прямо.

– Прямо? – поднял он брови. – Изволь. Этот ублюдок, – он снова пнул Орлова, на этот раз по правой руке, вернее, по жалкой культе, оставшейся от этой руки, – этот ублюдок нанял HIV positive[186] druggie, как это по-русски… ВИЧ-инфицированного наркомана, чтобы тот напал на тебя в подъезде. Он выдал ему аванс – пять тысяч – и пообещал неплохую добычу, если тот тебя ограбит. А потом – непременно трахнет. Это было главное условие. После Орлов обещал заплатить тому еще десять штук. Я помог ему сэкономить. Хотя он и так оценил тебя недорого.

Катрин ахнула и прижала руку к губам.

– Я тебе не верю, – прошептала она. – Ты лжешь, – она растерянно улыбнулась дрожащими губами. – Зачем ты лжешь?..

– Лгу? – пожал он плечами. – Чего ради? Я бы мог просто его прикончить – ты же знаешь…

– Знаю, – еле слышно сказала Катрин.

– Помнишь бумажку, выпавшую из этого паспорта? Вот он, – он вложил ей в руку половинку листа, вырванного из ежедневника, с логотипом орловской компании в нижнем правом углу. Она зажмурилась в ужасе. Там, рукой Орлова, почерк которого, с мелкими и круглыми, словно крупа, буковками, она прекрасно знала, был написан ее адрес.

– Боже мой, – она почувствовала, что перед глазами снова все поплыло. – Этого не может быть… Этого не может быть…

– Еще как может, – хмыкнул Рыков.

– Но откуда тот парень знал, что я – именно та, которая ему нужна? – недоуменно спросила Катрин. – Ведь он мог напасть на случайную женщину.

– Нет сомнений, твой любимый ему твое фото показал, – не задумавшись ни на мгновение, ответил Олег. – До сих пор таскает его в бумажнике. Ну, если быть максимально точным, твой дружок, конечно, не знал, что тот гопник ВИЧ-инфицирован, но все остальное – чистая правда.

– Не может быть, – эхом отозвалась она. – Я не могу в это поверить…

– OK, buddy,[187] – он схватил Орлова за волосы и поднял его голову так, чтобы тот смотрел прямо на Катрин. – Скажи ей – правда это или нет!

Орлов не проронил ни слова, а только вскрикнул, когда Олег отпустил его, и он ударился головой об пол.

– Я нашел дружков этого Стасика – весьма колоритные личности. Ширяются одним шприцом по кругу. За пару доз они мне все в красках живописали, упомянув, как бы между прочим, что Петров ВИЧ-положительный. Стасик им в подробностях затею изложил, да еще приглашал поучаствовать в мероприятии. Мало бы тебе, Катрин, не показалось. К счастью, в тот вечер оба его дружка наширялись до бессознательного состояния и к Стасику не присоединились. Их излияния я записал на диктофон. Хочешь послушать? Нет? Так я и думал.

В этот момент Катрин поняла: что-то умерло в ней, окончательно и бесповоротно. Не чувствуя даже ненависти, только усталость и опустошенность, она поднялась с досок.

– Уведи меня отсюда, – попросила Катрин.

– Итак, ты не заберешь мой подарок с собой?

– Делай с ним, что хочешь… – выдохнула она.

– Какая очаровательная жестокость, – усмехнулся Олег, но Катрин не удостоила его ответом. Ее плечи были опущены, горло сжал спазм, и неотвратимо закипали слезы – она еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. «За что?.. За что?» – стучало у нее в голове.

– Катрин!.. – услышала она слабый голос и, повернувшись, натолкнулась на молящий взгляд Орлова. – Не бросай меня… Забери меня отсюда. Я не хочу умирать здесь…

– А придется, – в ярости прошептала она заледеневшими губами и, покачиваясь, пошла к выходу. Олег последовал за ней, придерживая ее за плечи. Она снова услышала совсем тихое, больше похожее на стон «Катрин», но даже не повернула головы. Поднявшись по темной лестнице, она подождала, пока Олег прикроет за ними дверь. Но, когда он вопросительно взглянул на нее, она не двинулась с места.

– Я не понимаю… – она с трудом выталкивала из себя слова, словно язык отказывался ей повиноваться.

– Чего ты не понимаешь?

– Как такое могло случиться?

– Очень просто. После того, как мило побеседовав со мной по телефону, он ушел, а вернее, вылетел разъяренный от тебя, он отловил этого нарика в скверике недалеко от своего дома, с косячком в зубах. Удивительно быстро с ним обо всем договорился. Стасик недолго собирался – вечером уже караулил тебя около подъезда. Видно, денег до жути хотелось. Я видел, как он зашел за тобой в подъезд. Этот урод даже код ему написал. Дальше ты помнишь. А с Орловым ты меня удивила. Честно говоря, я думал, что ты снова окажешься с ним в постели. Совершенно уверен был. И наш испанский друг был в этом уверен. Ты приятно меня удивила.

– Ты почему-то постоянно упускаешь такую мелочь, что я замужем, – с упреком посмотрела она на него. – А самое главное, что я люблю Сержа.

Странно. Ты первый это сказал, там… – она не нашла в себе сил уточнить – где, но он понял: – Да, я сказал. Но поверить не мог. И до конца так и не верю.

– Ты с удовольствием бы поверил, если б… – она запнулась.

– Если б что?.. – поинтересовался он.

Катрин сжала губы, осознав, что чуть было не озвучила самую странную мысль, которую только можно представить. Олег в ожидании наблюдал за ней.

– Если б что? – повторил он настойчиво. И, поскольку Катрин продолжала молчать, с кривой ухмылкой продолжил: – Хотела сказать, если б ты полюбила меня, а не Сержа, то я бы с удовольствием в это поверил. Именно эти слова у тебя застряли в горле?

– Да что ты о себе возомнил? – Катрин передернула плечами. – Ничего подобного!

– Ничего подобного? – хмыкнул он. – Тогда почему ты покраснела, как рак?

– Покраснела? – Катрин прижала ладонь к пылающему лицу. – Ничего не покраснела! Я не обязана никому ничего доказывать, но заруби себе на носу – я люблю его!

– Если это так, – выпалил Рыков, – тогда какого черта ты лизалась с тем долбаным американцем, как там его – Нантвичем?

Звонкая пощечина обожгла ему лицо – Катрин же, ударив его, испугалась до такой степени, что охнула и инстинктивно сжалась. Однако он лишь приложил ладонь к покрасневшей щеке:

– О как! Задело за живое? – презрительно скривился он. – Я сам видел, как ты целовалась с ним взасос на пристани в Булонском лесу. Не отпирайся. А потом потащилась к нему на квартиру. Ты с ним трахалась?

– Какого черта, – Катрин наконец смогла выдавить из себя хриплые слова. – Ты следил за мной?

Рыков беззастенчиво оглядывал ее с ног до головы, как показалось Катрин – словно публичную девку на панели. – Не ожидала, что ты под колпаком? Думала – никто ничего не узнает? Вы и в Москве встречались – ведь он здесь из-за тебя? Хотя усиленно делает вид, что ловит меня. Он тебе нравится?

– Не твое собачье дело! – в гневе прорычала она.

– Я сам решу, чье это дело, – отрезал он. – Но тебе придется пересмотреть свои доводы. Довод «Я люблю Сержа» больше не принимается.

– Я. Его. Люблю, – отчеканила Катрин. – А ты можешь и дальше сочинять свои трактаты по психологии. Пока тебя не посадили, – насмешливо добавила она. – Или не убили.

– Кто? – совершенно серьезно спросил Рыков без тени насмешки, – Может – ты? Почему нет?..

– Я не палач. На тебя найдется другой мститель.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, но потом она не выдержала и опустила ресницы. Он, несмотря на досаду, заметил, что она что-то хочет сказать, и вопросительно вздернул брови: – Что?

– Виктор сообщил, что нападение на меня раскрыто, и убийцу нашли мертвым в каком-то наркопритоне.

– Ну и что непонятного? – Рыков искренне удивился. – Поговорив с дружком Стасика, я угостил его доброй порцией героина. А также оставил ему сувенир в кармане.

– Какой ужас, – Катрин прикрыла ладонью губы.

– Да брось ты, – отмахнулся Олег. – Падающего – толкни! [188]Но не могу поверить, – он поднял ее голову за подбородок и заглянул в глаза, – ты действительно бросишь этого подонка здесь?

– Нет, конечно, – она мотнула головой, отстраняясь. – Но объясни мне – как ты смог такое сотворить со своим другом? Зачем? Как же у тебя рука поднялась?.. Боже, о чем я? Кому я это говорю…

– Ты еще спрашиваешь?! – поразился Рыков. – После того, что он сделал! Сначала я хотел его кастрировать, но подумал: если он выживет, а судя по всему, ты все-таки решила даровать ему жизнь, по доброте своей, то своими грязными руками еще много бед сможет тебе принести. Поэтому я эти грязные руки отрубил. Рассказать, как это было? Как же он орал…

Катрин пошатнулась. Ее лицо стало белее снега. Она не издала ни звука, но прислонилась к стене, упершись в нее лбом.

– Ладно, не буду, – смилостивился Рыков. – Итак, ты решила его спасти? Как я должен это расценивать? Что ты сохранила к нему еще какие-то чувства? Неужели после всего…

Катрин все еще была бледна, но повернувшись к нему, старалась смотреть прямо, хотя во рту появился мерзкий металлический привкус.

– Расценивай, как хочешь. Но будь уверен, я и тебя не бросила бы умирать в грязном подвале, да еще в компании с живодером! Жестокости твоей нет границ. Да чем ты лучше его?

Олег не обиделся, а лишь качнул головой:

– Я никогда и не утверждал, что я лучше, чем он… вообще – лучше, чем я есть на самом деле. Но, поверь, я не стал бы нанимать такую падаль, чтобы отомстить тебе…

– Конечно, не стал бы лишать себя удовольствия сделать все самостоятельно, – скривилась она. – Полагаю, ты не будешь ждать приезда скорой?

– А ты собираешься вызывать скорую? – удивился он. – Я думал, ты первым делом позвонишь Сержу, разве нет?

Катрин была шокирована. Действительно, она собиралась звонить именно мужу, а уж потом, если тот даст добро – по официальным номерам: в скорую, полицию и так далее… Но откуда Рыков мог знать?

– Да, Катрин, плохи твои дела, – он внимательно следил за выражением ее лица. – В восьмидесяти процентах я могу просчитать любое твое действие.

– Не обольщайся, – ощущение опасности стало острым, словно она увидела кобру в боевой стойке. Даже когда она треснула его по физиономии, ей не было так страшно.

– Не расстраивайся, – он взял ее за плечи. – Во многих отношениях ты все еще для меня загадка.

– Мне плевать, – дернула Катрин плечами.

– Ну конечно, – он отступил на шаг. – Хорошо. Я ухожу.

Катрин сняла накинутое ей на плечи пальто и протянула Олегу:

– Забери.

– Ты замерзнешь, – он отвел ее руки, – здесь сыро. А тебе нельзя простужаться.

– Это собственно, почему? – подняла бровь Катрин.

– Ты же беременна, – он не спрашивал, а утверждал.

Катрин была поражена.

– Откуда… Откуда ты знаешь?

Олег искренне удивился:

– Что значит – откуда? Да у тебя это на лбу во-от такими буквами написано. Я сразу понял, увидев тебя, когда ты вернулась из Лондона. Ты теперь совсем другая – нежная и трогательная. Булгаков знает?

– Конечно, – Катрин все еще не могла прийти в себя.

– Счастлив, наверно, – лицо его помрачнело, и он отвел глаза.

– Конечно, – как заведенная, повторила она.

– А ты? Ты – счастлива? – спросил он.

– Конечно, – в третий раз повторила она. – Мне бы только покоя побольше. Устала, я, знаешь ли… Как же я устала…

– Устала – от меня? – он нахмурился.

– От тебя – в первую очередь, – кивнула она. Он стал рассматривать ее так пристально, что ей стало неловко. Затем он чуть улыбнулся – угол рта его дрогнул.

– Понятно. Но почему Булгаков отпускает тебя одну? Особенно после нападения? Неужели он за тебя не беспокоится?

– Когда он узнает, что я ушла, мне мало не покажется, – вступилась Катрин за мужа. – И какое твое дело! Отстань уже от меня!

– Вот если бы… – он запнулся.

– Если бы – что? – она не смогла скрыть любопытства – Рыков, которого, казалось, ничто не трогало, совершенно явно смутился.

– Если б ты была беременна от меня… – эти возмутительные слова прозвучали почти мечтательно. – Я бы не позволил тебе так рисковать.

– Что?.. – когда до нее дошло, о чем он говорит, она залилась краской и отвернулась. Если бы от слов можно было бы провалиться под землю, Катрин бы явно предпочла такой вариант. Рыков же счел ее потрясение за страх.

– Да не бойся ты, – с досадой поморщился он. – Если б ты забеременела тогда, два года назад… да, жаль…

– Чего тебе жаль? – содрогнувшись, спросила она. – Тебе жаль, что ты не вверг меня в еще больший ужас, чем тот, в котором я еле выжила? Неужели ты думаешь, я стала бы рожать ребенка, зачатого в насилии? Ты просто сошел с ума.

– Позволь тебя разочаровать, – услышала она его злорадный голос. – Тебе бы пришлось.

– Что значит – пришлось? – удивилась она.

– Я не допустил бы, чтоб ты избавилась от него…

– Это каким же это образом? – посмотрела она на него со всей иронией, на которую только способна.

– Я бы тебя запер, – ответил он совершенно серьезно. – До родов. Никуда б ты не делась.

– Позволь тебе напомнить, – мстительно объявила она, – в то время ты отдыхал в Крестах – и тебе было б не до меня, когда я пошла бы на аборт.

Он побледнел:

– Хочешь сделать мне больно?

– Больно? – фыркнула она. – От кого я это слышу?! После того, как ты вогнал в меня четыре гвоздя – имею право делать тебе больно, сколько мне вздумается.

Мгновение Олег молчал, а потом произнес, доставая из кармана пальто, накинутого на плечи Катрин, перчатки и натягивая их:

– Я б тебе поверил – будь на твоем месте любая другая женщина.

– Не понимаю, – она нервно закусила губу. – Что ты имеешь в виду?

– Орлов сообщил, что ты не удалила мою монограмму. – Он слегка улыбнулся. – Это правда?

Катрин окаменела, ловя ртом воздух:

– Что?!

– Ты не стала делать пластику, дабы избавиться от моего ненавистного имени на своем теле, – спокойно пояснил он. – Может, объяснишь, почему?

– Я не буду говорить с тобой об этом, – Катрин судорожно сглотнула, чувствуя, как вновь начинает дрожать. – Это не твое дело.

– Ошибаешься, – он обнял ее за плечи. – Все, что касается тебя – мое дело. Катрин вырвалась:

– С какой стати! Не собираюсь тебе ничего объяснять! И не обольщайся – сделаю я эту чертову пластику, чуть позже.

– Не уверен, – он, видя, что она вот-вот снова взорвется гневом, остановил ее, улыбаясь: – Хочешь, сведу тебя с хорошим хирургом?

– Да пошел ты к черту! Прекрати лезть в мою жизнь! Я тебя не боюсь.

– И все так же презираешь? – вкрадчиво спросил он.

– Какое это теперь имеет значение? – этот вопрос вылетел у нее совершенно непроизвольно. Олег улыбнулся:

– Имеет. Каждый нюанс твоего отношения ко мне имеет значение. Для меня, во всяком случае.

Катрин, наконец, отважилась посмотреть ему в прямо в лицо.

– Действительно? Все еще имеет?

– Катрин, да пойми ты, наконец – мы с тобой связаны намертво, – он остановил ее гневную попытку возразить жестом. – Помолчи. То, что ты не отделалась от моей монограммы, говорит о многом. Даже если ты ее удалишь, все равно – эту связь тебе разорвать не под силу…

– Может, и так, – перебила его Катрин. – Но не строй себе иллюзий – я люблю Сержа, и с этим тебе ничего не поделать. А если ты причинишь ему вред – ты ведь понимаешь, о чем я – то будешь последним мужчиной в мире, к которому я могла бы испытать любовь.

– Last, but not least[189] – пробормотал Олег, но Катрин услышала и поняла:

– Чтоб ты знал, – бесстрашно заявила она. – Если это произойдет – то есть, если когда-нибудь я стану так безумна, что испытаю к тебе какие-то иные чувства, кроме горечи и стыда – я не буду жить. Такого позора я уже не вынесу.

– Вот как, – холодно процедил Олег. – Значит, чувство ко мне – это позор?

Катрин закрыла глаза. Их разговор абсурден от начала до конца. Какие чувства? Как вообще у нее язык повернулся произнести нечто подобное? Пора заканчивать этот бессмысленный разговор.

– Уверена, ты меня понял. А теперь уходи. Я буду мужу звонить. А то Орлов загнется там, в этом подвале. Кстати, где его руки? Может, их можно пришить?

– Не выйдет, – злорадно посмотрел он на нее. – Во-первых, лишился он их сутки назад, во-вторых, у него уже гангрена началась, а в-третьих – я их выкинул на помойку – вот местным бомжам подарочек будет…

На этот раз его цинизм доконал Катрин. Тошнота снова подкатила к горлу, и она едва успела нагнуться, чтобы исторгнуть из себя недавний кофе, выпитый в торговом центре. Олег достал платок и вытер ей губы. Бережно, поддерживая за локоть, он вывел ее на свежий воздух.

– Тебе лучше поехать домой. Черт с ним, в конце концов… Вызови скорую, если тебе так хочется. Хотя, поверь мне, это уже бесполезно. У него сепсис.

– Что? – Катрин тяжело дышала, прижимая руки к груди. – Я не могу оставить его умирать здесь. Уходи, иначе меня снова вырвет.

– Как мило, – Олег отпустил ее. – Хорошо… Прощай.

Катрин растерянно смотрела ему вслед. Она была уверена, что так легко от него не избавится – и тут на тебе! Повернулся и ушел. Надо же… Она чуть не расплакалась – так ей стало обидно. Тошнота отступила, но голова по-прежнему кружилась. По-хорошему, Рыков, конечно, прав – ей надо вызвать скорую и отправить Орлова в больницу, а самой ехать домой и лечь в постель – к вящему удовольствию Булгакова. Но не может она сделать ни единого шага, связанного с Орловым, без ведома мужа, рискуя навлечь на себя его ревнивые подозрения. И так ей придется вывернуться сейчас наизнанку, чтобы он не заподозрил, что… Не заподозрил – что? Катрин облилась холодным потом. Ей придется признаться Сергею, что именно Рыков привел ее в этот жуткий подвал. Такой факт скрыть невозможно.

Итак, она добровольно отправилась с убийцей и насильником туда, где лежал ее бывший любовник – совершенно голый. Как ей объяснить все мужу? Нет, как ей самой все это пережить?

– Сережа, – ее голос срывался от волнения. – Пожалуйста, приезжай…

– Что с тобой? – спросил он встревоженно. – Ты где? Тебе плохо?

– Случилась беда, – прошептала она, прислоняясь к облезлой стене старого дома. – Не бойся, не со мной… Андрей…

– Кто? – холодно перебил ее Булгаков.

– Андрей, да… – она почти шептала, чувствуя, что ее начинают душить слезы при мысли об Орлове, умирающем от заражения крови. – Он ранен…

– Черт бы тебя подрал, Катрин, – не выдержал Булгаков. – Ты где? И где Орлов? Я не могу его со вчерашнего утра найти. Он пропал.

– Он не пропал. Мы в Староконюшенном, – задыхаясь, проговорила она. – Пожалуйста, Сережа, приезжай быстрее. Я не знаю, что мне делать. Он умирает.

– Успокойся, сейчас приеду, – отрывисто пообещал он. – Я совсем недалеко, а ты вызывай скорую, не теряй времени.

Она позвонила в скорую и стояла, растерянная, около открытого подъезда, откуда несло сыростью, мышами и старой штукатуркой. Катрин смотрела в проем двери и представляла себе бывшего возлюбленного, в окровавленных бинтах, мучимого болью и жаждой… Наверняка этот монстр не дал Орлову ни капли воды после того, как изувечил его. Как же она сразу не поняла! Катрин побежала к машине. Вынула из багажника бутылку воды и понеслась обратно. В подъезде она пробралась к двери в подвал, не заметив, как по дороге потеряла перчатку. Хорошо, что Рыков не выключил свет, когда они покидали это жуткое место, и ей не пришлось тратить время на поиски выключателя. Она довольно ловко спустилась по ступенькам, пару раз шарахнувшись от крыс, которые с любопытством смотрели на красивую женщину в узкой юбке и длинном мужском пальто, наброшенном на прямые плечи.

Орлов лежал там же, в той же позе, в которой они его оставила. На мгновение ей показалось, он умер – его глаза без всякого выражения были устремлены в потолок. Но потом Катрин заметила, что его тело пронизывает дрожь и услышала, как он надрывно рычит от боли, сжав зубы. Она приблизилась так, чтобы он смог ее увидеть.

– Андрей, – позвала она. – Я принесла тебе воды.

Катрин опустилась рядом с ним на колени и, отвернув крышку, приложила горлышко к его пересохшим губам. Орлов стал жадно пить, захлебываясь, конвульсивно вздыхая, словно желая погасить пламя, выжигающее его изнутри. Когда он выпустил горлышко изо рта, она смочила водой платок, которым Рыков вытер ей губы после того, как ее вырвало там, наверху, и положила влажную ткань на его пылающий лоб.

– Мне холодно, – стонал он, – как мне холодно…

Катрин скинула с плеч великолепное рыковское пальто, оставшись в тонкой водолазке, и укрыла Орлова.

– Потерпи. Я вызвала скорую.

– Зачем ты вернулась? – он отвернулся от нее, лязгая зубами.

– Я не могу тебя здесь бросить, – она опустилась рядом с ним. – Несмотря ни на что.

– Я был уверен, что ты не вернешься, – пробормотал он. – Ты должна меня ненавидеть.

– Я не могу тебя ненавидеть. И не могу дать тебе умереть.

– Зря, – прохрипел он. – Ты должна. Я – тебя ненавижу.

– За что? – потрясенно спросила Катрин. – Ты сам виноват, что я разлюбила тебя. Ты все для этого сделал.

– Дело не в том… что ты ра… разлюбила меня, – голос Орлова прерывался, и он делал над собой нечеловеческое усилие, чтобы успеть сказать ей то, что должен. – Хотя, когда я это понял, жизнь для меня закончилась. Но я ненавижу тебя не за это.

– А за что?! – в отчаянии воскликнула Катрин.

– Как ты могла связаться с ним? – его мутный взгляд был полон горького презрения. – Как ты могла?

– Могла – что? – поразилась она.

– Ты все поняла. Я видел, как он смотрит на тебя, как пожирает тебя глазами. Я видел, как ты смотришь на него… Между вами…

– Ты совсем спятил, Орлов, – с раздражением перебила его Катрин. – Ты бредишь. Заткнись, сделай одолжение.

– Между вами… нечисто, – пробормотал он. – Это видно.

– Я сказала – заткнись! Если б ты не находился на волосок от смерти, я бы плюнула тебе в твою наглую рожу, – отчеканила Катрин в ярости. – То, что он спас меня от ВИЧ-инфицированного наркомана, которого, кстати, ты на меня натравил, не правда ли? Так вот – сей факт не означает, что между нами что-то есть. Бред собачий! И чего это я перед тобой оправдываюсь?..

– Ты можешь лгать Сержу, сколько тебе вздумается. И если Серж… настолько наивен, что верит такой дряни, как ты – его дело. Меня тебе не обмануть. Рыков и ты… между вами… что-то есть, – Орлов стал задыхаться, и Катрин снова приложила бутылку к его губам. Тот сделал несколько жадных глотков, но лучше ему не стало. Одна из его культей вылезла из-под пальто и Катрин увидела, что бинты полностью пропитались кровью. Ей стало совсем страшно.

– Тебе лучше помолчать и поберечь силы, – пробормотала она. Но тут натолкнулась на его невидящие глаза. Ее бывший любовник корчился на полу, его лихорадило, из его груди вырывались душные хрипы… Видимо, действие обезболивающего, которым накачал Рыков своего бывшего «лучшего друга», заканчивалось.

– Андрей, – позвала она его, но он не откликнулся, только метался на расстеленном под ним ее пальто. – Андрей, – она потрясла его за плечо, но он уже ее не слышал, впав в беспамятство. Орлов что-то прошептал, но она не расслышала.

– Что? – спросила она, приблизив к нему лицо.

– Катрин… – стонал он в бреду. – Катрин, не уходи… Не бросай меня, Катрин… Не бросай, я сдохну без тебя…

– Я не брошу, – отвечала она, но он ее не слышал.

– Как холодно… холодно…

Катрин в панике огляделась – чем она может его еще укрыть? Что тут можно найти, в этом гнусном подвале? Она стянула с шеи пашмину и прикрыла его поверх пальто. Ей почудилось, что она слышит чьи-то голоса наверху, и она прислушалась – нет, показалось.

– Холодно… – хрипел он в агонии. – Как холодно… Катрин… – он выдохнул ее имя, словно предсмертную молитву. – Не уходи… Я люблю тебя, Катрин… Я так люблю тебя… Не уходи.

– Я не уйду… – Катрин поняла, что она сама сейчас потеряет сознание от ужаса и горя – мужчина, которому она столько лет безоглядно принадлежала, умирал перед ней в жару и тяжелейшем бреду, и она не могла ему ничем помочь. Сейчас она сама упадет в обморок и тогда все – здесь их никогда не найдут. Катрин, из последних сил стараясь сохранять остатки самообладания, откинула пальто, которым был укрыт Орлов, и легла рядом с ним, обняв его, колотившегося в жестоком ознобе, пытаясь его согреть.

– Ш-ш… – прошептала она. – Тихо, милый, тихо… Сейчас приедет скорая, и тебе помогут…

Катрин почувствовала, как он прижался к ней всем телом и начал затихать. Слезы текли по ее щекам, горячее дыхание Орлова обжигало ей шею, в которую он сразу уткнулся, как когда-то… Она боялась шевельнуться, слушая учащенный стук его сердца, и как он становится прерывистым, а потом все реже и реже… И ее накрыла бездонная тьма…

…Их нашли нескоро – спустя часа два – бригада скорой долго лазила по заброшенному дому, пытаясь разыскать их и, конечно, бы уехала, если б не подоспевший Булгаков вместе с Виктором, которые не позволили им этого сделать. Телефон Катрин был недоступен, и лишь когда приехал вызванный Глинским кинолог с собакой, они нашли сначала потерянную Катрин перчатку, а потом, спустившись вслед за собакой, их самих – Катрин без сознания и Орлова, и только тепло обнимавшей его женщины не давало тому остыть…

Виктор смотрел на окаменевшее лицо Булгакова, пока врач осматривал его жену, лежавшую, словно мертвая, без движения. Сергей не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять ее с холодного пола – она все еще прижималась к коченеющему телу Орлова. Он проверил ей пульс и убедился, что она жива. Он отпустил ее запястье, и рука Катрин бессильно опустилась на прежнее место – на шею мертвеца. Врач скорой поднес к ее носу ватку с нашатырем, и она пришла в себя. Натолкнулась блуждающим взглядом на ничего не выражающее лицо мужа и закрыла глаза.

– Серега, очнись, – Виктор потряс его за плечо. – Приди в себя. Ты зря себя изводишь – она всего лишь пыталась ему помочь.

– Да, – Булгаков так и не двинулся с места. – Конечно, да. Ничего иного я и не предполагал. А то, что он голый, так это… ну, просто голый.

– Наверняка этому есть какое-то разумное объяснение, – сказал Глинский. – Она очнется и все тебе объяснит.

Булгакову показалось, что он видит страшный сон. «Отчего так больно, – мелькнуло у него в голове, – невыносимо больно, так, что кажется, сейчас остановится сердце? Даже когда позапрошлым летом она отказывалась говорить со мной, видеть меня – не было Так Больно. Даже когда я нашел ее в Репино – было не Так Больно».

Фельдшер скорой подхватил ее на руки, и понес прочь из подвала. Сергей и Виктор продолжали стоять на месте, они словно приросли к грязному цементному полу. Виктор ждал опергруппу, а Сергей не мог себя заставить двинуться с места.

– Чье это? – Глинский поднял с пола пальто, отброшенное в сторону врачом скорой. – Лежали они на ее пальто, а это чье?

– Не знаю, – буркнул Булгаков, не особо вслушиваясь в то, что говорит ему Виктор. – Откуда мне знать. Орлова, наверно.

– Да, – кивнул майор. – Пальто мужское. Но если здесь пальто Орлова, то где остальная его одежда? Он же совсем раздет.

Майор начал обшаривать карманы. Они оказались пусты, если не считать замызганного паспорта и клочка бумаги с написанным на нем адресом. Адресом Катрин.

– Полюбуйся, – он протянул ему бумажку. – Ваш домашний адрес. Узнаешь руку?

Булгаков мельком взглянул.

– Почерк Орлова, – пробормотал он. – Откуда это?

– Вот бы узнать. Может, все же его пальто? Хотя на фиг ему ее адрес?.. А паспорт… – он раскрыл его на первой странице и охнул. – Ну ни хрена себе…

– Что, – раздраженно поинтересовался Сергей, – что еще?

– Это паспорт гоблина, напавшего на твою жену в подъезде, – Виктор в задумчивости похлопал паспортом по ладони. – И откуда это здесь?..

– Кто отрубил этой скотине руки? – Булгаков повернулся к Глинскому. Тот пару секунд подумал, а потом решительно ответил: – Это же совершенно очевидно. Конечно, Рыков, кто же еще?

– Нет… – прошептал Булгаков. – Не может быть. Она не могла общаться с ним.

– С кем? – непонимающе спросил Виктор.

– Если это пальто не Орлова, то оно может принадлежать только одному человеку. А это значит – Катрин с ним связана. И покрывает его. А это конец всему… – в этот момент он заметил на полу что-то белое, наклонился и поднял влажный комок. Помедлив, расправил его в руке.

– Ну вот и все… – Сергей закрыл глаза. – Вот и все…

– Что это? – Виктор взял из его руки белый клочок ткани – платок из тонкого бельгийского батиста. С изящной монограммой в углу: «OR»…

– Он не пришел, он так и не пришел, мама… Что мне теперь делать? За что он со мной так? Он не отвечает на мои звонки. Ему все равно, что со мной.

– Нет, Катюша, – Галина Васильевна погладила дочь по руке, лежащей поверх тонкого больничного одеяла. – Он провел всю ночь в коридоре около палаты, пока ты не пришла в себя. Только потом уехал. И он все время звонит мне и спрашивает как твое здоровье. Ему не все равно. Просто он очень обижен.

– Обижен – на меня? – тихо проговорила Катрин. – Не понимаю, за что? Я люблю его. А он меня бросил.

– Не надо сейчас об этом думать. Позже вы поговорите и все выясните.

Катрин со вздохом, более похожим на стон, отвернулась к стене, накрывшись с головой. Галина Васильевна терпеливо ждала, пока дочь заговорит, но, не дождавшись, потянула за одеяло.

– Почему ты не сказала мне, что беременна? – спросила она.

Катрин помолчала.

– Не имеет значения, – раздалось спустя какое-то время из-под одеяла. – Это теперь вообще никому не нужно.

– Почему ты мне не сказала? – настойчиво повторила мать. – Почему я узнаю об этом от посторонних людей?.. – она осеклась – одеяло мелко дрожало, и из-под него доносились еле слышные всхлипы.

– Все кончено, – услышала она отчаянный голос дочери. – Я ему больше не нужна. И мой ребенок – не нужен.

– Ну, что за глупости, – мать похлопала по одеялу. – Конечно, ему нужна и ты, и ваш ребенок. Все образуется. Постарайся успокоиться – тебе вредно волноваться.

Образуется? Господи, да как оно образуется? Галина Васильевна сама не верила в то, что говорила. Она видела мертвые оскорбленные глаза Сергея и все ее попытки донести до него простую истину – Катрин как никогда нужна его поддержка – провалились. Он помотал головой и ушел. Галина Васильевна вспомнила своего бывшего мужа, отца Катрин – тот тоже однажды так же развернулся и покинул ее с маленькой дочерью. Конечно, она выжила – свет клином не сошелся на этих эгоистичных мужчинах. Но Катя, бедная девочка… Неужели Сергей прав, и ее дочь и того ужасного человека что-то связывает?

Олег Рыков… Да-а… Кто мог предположить, что под лощеной внешностью кроется такая адская бездна. Галина Васильевна отчетливо помнила его – блестящего, интеллигентного, остроумного молодого мужчину. Помнится, первая мысль, которая пришла ей в голову – какая прекрасная партия была бы для девочки! Насколько раз ей удавалось что-то уловить в прищуренном взгляде его голубых глаз, устремленных на ее дочь, что-то такое жаркое мелькало… Значит, материнская интуиция не обманула. Он действительно был влюблен в Катю. Хотя, почему был?.. Судя по всему, влюблен до сих пор. Да что за бред, в самом деле! Галина Васильевна рассердилась сама на себя.

Никогда она не говорила с дочерью о том, что происходило с той в страшном коттедже под Питером. Увидев ее истерзанное тело и совершенно безжизненные глаза, мать, повидавшая на своем веку раненых людей, разрыдалась – что Рыков сделал с ее доченькой – красивой, нежной, веселой? Сколько ей довелось вынести за те роковые два дня? И как соединить тот кошмар с разговорами о любви? Любовь несовместима с такой звериной жестокостью.

…Когда сутки назад прибежавшей по вызову зятя Галине Васильевне разрешили войти в палату, дочь еще не пришла в себя – смертельно бледная, она лежала под капельницей и только время от времени вздрагивала и невнятно что-то бормотала. Наклонившись, Астахова разобрала: «Олег, не надо, не надо, нет». А потом, чуть позже – мучительное: «Не уходи, не оставляй меня». Спустя несколько часов, очнувшись и увидев подле себя родное лицо, Катрин с отчаянием спросила: «Как Андрей?». И глаза ее потухли, когда она услышала страшную правду, и жизнь продолжала меркнуть в них с каждым часом ожидания мужа, а тот все не шел и не шел…

Она называла того монстра по имени. Галина Васильевна ахнула и прикрыла рот рукой. Неужели это тот парадоксальный феномен, именуемый Стокгольмским синдромом? Работая в МЧС, Галина Васильевна сталкивалась с людьми – жертвами насилия или террора, которые после освобождения отчаянно защищали своих мучителей, пытаясь спрятать в неживых глазах безутешную тоску. В таких случаях требовалась долгая работа с психологом, которая не всегда увенчивалась успехом.

Чуть позже она попробовала поговорить с дочерью об этом. Та пришла в ярость:

– Сергей тоже считает, что у меня… Стокгольмский синдром? – у Катрин появилось чувство, что ее если не ударили, то безжалостно оскорбили.

– Думаю, да, – кивнула мать. – И, слава богу, если так. Это хоть все объясняет.

– Неужели?.. – с вызовом воскликнула Катрин. – Какое удобное объяснение. Удобное для всех. Потому как если только предположить, что я действительно испытываю к этому живодеру хоть что-то – от такого можно рехнуться всем подряд: мне, тебе, Сержу…

– Екатерина! – Галина Васильевна попыталась прервать гневный поток ее речи, но дочь рывком отвернулась от нее и снова накрылась одеялом с головой.

– Оставь меня в покое! – услышала мать и покачала головой. Все оказалось гораздо хуже, чем она ожидала – Катрин отказалась признать, что ее психика подорвана, а значит, отвергнет любую помощь, которая будет ей предложена.

Но Галина Васильевна так и не смогла понять, что повергает ее дочь в черное смятение – его истинную причину – ужасная ли гибель Андрея Орлова, невыносимая ли мысль о том, что муж оставил ее? И как помочь девочке справиться с чудовищным кошмаром, в котором та барахтается, не в силах выбраться?

Еще несколько минут назад за окном висели синие сумерки, а сейчас уже не было не видно ни зги – хоть глаз выколи. Поговорив с Галиной Васильевной по телефону, Булгаков опустился в кресло, не сняв куртку и ботинки. Она пыталась вызвать дочь на откровенность, но безуспешно. А собственно, чего она ждала? И он чего ждал? Что его жена откровенно признается своей матери в чувстве к человеку, виновному в смерти десятка людей, убившему ее лучшего друга? К тому, который ее саму подверг насилию, и чуть было не прикончил? Ни одна здравомыслящая женщина не осмелится озвучить нечто подобное.

Когда Сергей поднял с грязного подвального пола батистовый платок, то физически ощутил, как пропасть разверзлась у его ног – вся его счастливая жизнь рухнула в эту пропасть в одно мгновение. И теперь ему казалось – если Катрин предстанет перед ним – он умрет от разрыва сердца, не в силах пережить того, что потерял ее – так бессмысленно и глупо.

Как он вообще мог поверить, наивный, что такая женщина как Катрин, пылкая и нервная, найдет его интересным для себя? Столько лет игнорируя его как мужчину, она, конечно же, решила, что обязана ему, когда он спас ей жизнь. Ему не стоило переезжать к ней, а позже – поддаваться ее чарам темным ноябрьским утром – действительно надо было собрать вещи и уехать. Она уже совсем пришла в себя после того, что ей довелось вынести, и он сознательно оттягивал момент, когда она укажет ему на дверь.

И ведь указала. Когда она выдохнула ему в лицо «Убирайся!», у него внутри все оборвалось. Он отчаянно придумывал доводы, чтобы остаться, подбирал слова, чтобы уговорить ее… Большая ошибка! Надо было повернуться и уйти. А теперь все зашло слишком далеко. Она ждет ребенка, и это нежеланный ребенок от надоевшего мужа. Она и любить-то не будет бедного малыша. Как не любит и его, Сергея Булгакова.

«Нет, не может быть, – перед ним ясно встал облик жены. – Невозможно так лгать – она любила меня, по крайней мере, она сама верила в это. Она смотрела на меня с нежностью – невозможно принять простую благодарность за любовь, и это была любовь. Но, видимо, я слишком мало уделял ей внимания, работа полностью сожрала меня и мое время, и Катрин оказалась совсем заброшенной в проклятом Лондоне. Она так ненавидела этот город, она кричала мне об этом, а я не желал ее слушать. Она оставалась дома, с ностальгией о прошлом, предоставленная собственным мыслям и переживаниям. А я простодушно полагал, что главное – держать ее подальше от Москвы, от Рыкова – словно расстояния что-то значат. Вот все и кончилось катастрофой – страшный образ трансформировался в трагический, а ее воспаленное воображение завершило малигнизацию[190]».

От невыносимых мыслей его отвлек сигнал о прибытии СМС. Послание от Анны. «Сквер между Серебряным переулком и Николопесковским. Через час» Что-то случилось. Сергей попытался позвонить ей, но механический голос сообщил, что она недоступна и попросил оставить сообщение. Сергей сообщения оставлять не стал и бросил взгляд на часы. От его дома до Арбата минут сорок на машине – по вечерним пробкам. Но он умеет их объезжать. Не приехать к Анне он не может – хотя наверняка она будет его уговаривать поговорить с Катрин. Конечно, он с ней поговорит – но не сейчас, и только, чтобы сообщить ей о решении порвать с ней. Этой боли он больше не вынесет. О том, что станет с Катрин, Булгаков старался не думать, так как понимал – если он начнет вникать в это, то никогда не сможет оторваться от нее, и она останется связанной по рукам и ногам отношениями, которые ей не нужны.

В назначенное время он стоял в небольшом сквере в одном из арбатских переулков. Шел проливной дождь, он уже вымок до нитки. Но холод, пронизывавший его до костей, не шел ни в какое сравнение с холодом в его душе – там было так же черно и безрадостно, как в этом мокром сквере.

Анна все не шла. Он в очередной раз набрал ее номер и в очередной раз услышал искусственный голос мобильного оператора.

– Не стоит беспокоить Анну, – что-то твердое уперлось ему в спину, между лопаток. – И не шевелись, пристрелю. Одно лишнее движение, и Катрин станет вдовой.

– То-то тебе радости будет, – буркнул Сергей, но остался стоять неподвижно.

– Молодец, – похвалил его Олег. – А теперь повернись – медленно. Без глупостей. А то я тебя знаю, терминатор. Чуть что – шею ломать.

Булгаков подумал, что такого идиота, как он – поискать – не найдешь. Это ж надо было не сообразить сразу – что стоило Рыкову послать сообщение с номера Анны, взломав ее аккаунт? Если он пять миллионов евро с чужих счетов увел и жив остался – хакеры нервно курят в коридоре. И что теперь? Он уже убил Орлова. Теперь, он, вероятно, убьет самого Сергея – тем более, что за ним должок, а заодно освободит Катрин от всех обязательств. Очень просто и очень удобно, стоит только спустить курок… Все это промелькнуло в голове Сергея, пока он поворачивался лицом к своему бывшему другу.

– Отлично, – Олег стоял перед ним, тоже совершенно мокрый, в черном кожаном плаще, по которому ручьями стекали блестящие капли дождя. В правой руке Рыков держал пистолет, отливавший металлом и смертью. Его дуло, наставленное прямо в лоб Булгакову, чернело отвратительной пустотой, за которой – небытие. Они смотрели друг другу в глаза. О чем думал каждый из них? О девятнадцати годах, которые промелькнули как одно мгновение с летнего московского вечера – того самого, когда они встретились впервые?..

Июль 1993 года, Москва. В районе станции метро «Беговая».

– Ну, пока! – Орлов помахал ему и сбежал по ступенькам в метро.

– Пока, пока, – Олег с пренебрежением посмотрел ему вслед. Он остался стоять у края тротуара и полез в карман за сигаретами. Вытряс одну из пачки и закурил, прислонившись к парапету подземного перехода. Вечерело, летние дни уже пошли на убыль, но сумерки еще не опустились на город.

Они только что вывалились из бара, где выпили по паре коктейлей. Орлов пошел домой готовиться к вступительным экзаменам, а для него, Олега, все эти переживания уже остались позади. Сегодня он нашел себя в списках поступивших на физмат МГУ и в глубине души был горд и счастлив – особенно тем, что сделал все наперекор отцу. Тот поставил на уши весь дипломатический бомонд, чтобы пристроить его в МГИМО, и скорее всего, пристроил бы, тем более, что его, Олега, золотая медаль открывала двери практически в любой вуз Москвы.

Но сама перспектива заниматься тем же, чем и отец, вызывала у Олега рвотные позывы, и поэтому, не вступая в пререкания с предками, он самостоятельно отнес документы туда, куда счел нужным – на физмат МГУ. Свой первый жест неповиновения он сделал еще в сентябре прошлого года, когда, убедив мать, перевелся из специализированной английской школы в физико-математический лицей. А теперь его бунт проявился с размахом. Он сдал без всякой дополнительной подготовки профильный экзамен – математику, и вот – он уже студент физмата МГУ.

Олег вдыхал сигаретный дым, и думал, как бы помягче преподнести эту, в общем-то, неплохую новость родителям. Матушка, конечно, поохает, но примет любое его решение, а отец… ну, что же, ему тоже придется смириться…

– Эй, чучело длинноволосое! – услышал он со стороны дороги. В нескольких метрах, у обочины, стояла компания – пять-шесть парней. Их внешний вид не оставлял сомнений – гладко выбритые черепа, черные куртки, ботинки на толстой подошве – это были скинхеды. В девяносто третьем они только появились в Москве и, чувствуя себя хозяевами города, наводили ужас на его обитателей. Олег презрительно смерил их взглядом и скривил тонкие губы:

– Вы ко мне обращаетесь?

– Сейчас узнаешь, патлатый, – от группы отделился самый маленький из них, без ресниц и бровей. В руке он держал бейсбольную биту, которой похлопывал по другой руке – размеренно, словно отбивая такты болеро.

– Денег нет постричься? – издевательская фраза прозвучала почти ласково. Олег не удостоил его ответом. И какой смысл отвечать этому человекоподобному? Волосы он начал отращивать еще в Штатах. После последней поездки в Поконо Лейк мама только подравнивала ему золотистые волны. И до сегодняшнего вечера они никому не мешали. Даже учителя в школе относились снисходительно к его прическе, прощая ему все за его блестящие способности. Теперь Олег забирал волосы в хвост, достающий ему почти до лопаток. Помимо длинных волос, в юноше не было ничего от хиппи – льняные светлые слаксы и темно-серая футболка со скромной надписью – логотипом Calvin Klein.

– Заняться нечем? – пробормотал Олег, соображая, как ему теперь выпутываться из этой ситуации – от скинхедов веяло угрозой, а от этого, маленького и безбрового – смертельной опасностью. Но оказалось, времени на размышление не осталось – коротышка замахнулся битой и обрушил на него удар – прямо по ребрам. Олег согнулся пополам и сразу же получил рукояткой биты по спине. Он упал прямо под ноги нападавшему, и тот стал избивать его тяжелыми армейскими ботинками. Почуяв запах крови, вся орда с удовольствием к нему присоединилась. Олег лежал на асфальте, прикрывая голову руками, и его охватило предчувствие неотвратимой смерти – еще пара минут, и они его убьют… Чей-то ботинок угодил ему по почкам, и мир вокруг взорвался мириадами сверкающих искр…

– Ах, мать вашу, – словно издалека до него донеслось свирепое рычание. Он слышал пронзительные свистящие звуки, словно воздух разрезала металлическая спица, глухие удары и низкий голос, выдыхающий «гха… гха…» в субконтроктаве[191]. Еще несколько мощных выдохов, и Олег почувствовал, как чьи-то руки приподняли его с асфальта и, поставив на ноги, прислонили к парапету.

– Эй, парень…

Олег с трудом разлепил заплывшие глаза:

– Г-где… где мои очки? – прохрипел он, сплевывая кровь.

– Боюсь, твоим очкам реанимация уже не показана, – стоящий перед ним молодой парень поднял с земли то, что еще недавно было очками Олега – стекла разбились, а дужки отвалились прямо в его руках.

– Хреново, – пробормотал Олег. – Ничего не вижу. Все, как в тумане.

– Зато жив, – парень потер саднящие костяшки пальцев. – Уже хорошо. А остальное – до свадьбы заживет.

Без сил опустившись прямо на землю, Олег привалился спиной к парапету. Он ощупывал языком зубы, все ли целы – каким-то чудом все зубы оказались на месте, но рот все равно был полон крови. Парень присел рядом на корточки.

– Что-то ты мне не нравишься, – поморщился он.

– Я сам себе не нравлюсь, – буркнул Рыков.

– Ну-ка, сколько пальцев? – его спаситель сунул ему под нос три растопыренных пальца.

– Шесть, – скривился Олег. – Ты что, врач?

– Почти, – парень убрал руку. – Я правнук врача, внук врача и сын двух врачей. Так что – почти врач. На второй курс медицинского перешел.

– А морды чистить тебя родственники научили? Или это входит в программу первого курса? – Олег с трудом шевелил разбитыми губами.

– Нет, – парень поднялся и навис над Рыковым как гора. Только сейчас Олег понял, какой тот мощный – бугры накачанных мышц выпирали под футболкой. «Почти врач» продолжил:

– Как ты выразился, морды чистить меня научил инструктор по рукопашному бою в морской пехоте. Черные береты, слыхал? Это мы.

– Понятно, – Олег достал сигарету, но когда попытался сжать ее губами, застонал от боли: – Черт!

– Курить вредно, – нравоучительно заметил молодой человек, но прикурил ему сигарету и сунул ее Олегу в рот. Потом закурил сам. Так они курили вместе и молчали, пока Олег не произнес:

– Спасибо. Извини, что сразу не поблагодарил.

– Пожалуйста, – парень прищурил ярко-синие глаза. – Тебя как звать?

– Олег. Рыков, – отрывисто ответил Олег и протянул ему руку.

– Сергей. Булгаков, – в тон ответил его спаситель и пожал протянутую ладонь. Его пожатие было таким крепким, что Олег скривился и застонал.

– Да ты совсем расклеился, – констатировал Сергей. – Пойдем, я здесь рядом живу.

– Зачем? – удивленно спросил Олег.

– Как зачем? – поднял Булгаков брови. – Подлатаем тебя чуть-чуть. Или ты предков собрался порадовать своим видом?

– А что, жуткое зрелище?

– Душераздирающее, – кивнул Сергей, критически его оглядывая. – По-хорошему, тебе в травму нужно.

– Куда? – удивился Олег.

– Ну, в травму, – нетерпеливо пояснил Сергей. – В отделение травматологии… или нейрохирургии… вдруг у тебя внутренние гематомы… или сотрясение мозга… или…

– Эй, Склифосовский, – фыркнул Рыков. – Не хочу тебя обижать – но давай ты свои диагнозы не на мне будешь учиться ставить…

– Жалко, – вздохнул Сергей. – А такой удобный случай…

Они рассмеялись, хотя Олег в очередной раз скривился от боли. Булгаков аккуратно взял его за плечи и поставил на ноги.

– Пойдем, – снова сказал он, – приведем тебя в порядок.

– А что твои медицинские родственники скажут? – на всякий случай спросил Олег.

– А предки на даче, – махнул рукой Булгаков. – Я летом сам по себе… Не бери в голову.

И они побрели по улице. Олега шатало и болтало, словно пьяного, и несколько раз Сергей подхватывал его под локоть, не давая свалиться прямо посреди дороги. Дома он со знанием дела обработал Олегу разбитое лицо и наложил тугую повязку на сломанные ребра, они выпили водки и просидели почти до утра. Тогда в их жизни еще не было Катрин…

…Но теперь, стоя друг против друга, каждый старался прочитать хоть что-то на лице соперника – остатки былого уважения, близости и дружеской привязанности. Но взгляд Рыкова источал печаль, а в глазах Сергея застыли ненависть и обреченность.

– Ну, стреляй. Что ж ты? С Антоном не церемонился.

– Успеется, – совершенно серьезно произнес Олег. – Все в свое время. Сначала я хочу с тобой поговорить.

– О чем? – мертвым голосом спросил Булгаков. – О чем нам говорить?

– О, у нас масса общих тем для разговора. Например, как ты меня чуть не убил.

– К сожалению, не убил, – мрачно уронил Булгаков.

– Да, к сожалению, – кивнул Олег. – К моему глубокому сожалению.

Сергей, однако, не уловил иронии в его голосе.

– Что так? – процедил он. – По-моему, тебе грех жаловаться.

– Я и не жалуюсь, – Олег покачал головой. – Что толку? Смысла в моей жизни теперь нет.

– Нет? – Булгаков саркастически скривил губы. – Получив ее, ты потерял смысл жизни?

Олег поморщился: – Что ты несешь? Кого это я получил?

– Катрин, – размеренно ответил Булгаков. – Разве не ее ты хотел?

– Ты издеваешься? – прищурился Рыков. – Женился на женщине, которую я люблю, обрюхатил ее и смеешь говорить, что я ее получил?

Булгаков молчал. Каждое слово, произносимое его врагом, доставляло ему невыносимую боль, вонзаясь в сердце осколками зеркала, разбитого злобным троллем из сказки. Тролль громоздился рядом и любовался делом рук своих с тупой торжествующей улыбкой.

– Ты даже это знаешь, – скрипнул Сергей зубами, – что она беременна. Ну что же… срок небольшой. Можно сделать аборт.

– Может, тебя действительно пристрелить, – задумчиво предложил Рыков. – Что за бред ты тут несешь?

Булгаков устало опустился на мокрую лавку. Что он здесь делает? Неужели собирается обсуждать Катрин и его с ней отношения с этим садистом? Какой смысл пытаться объяснить ему что-то? Рыков существует в своей, параллельной реальности, и им никогда не найти общего языка. Невозможно. И все, что ему, Булгакову, теперь остается – это терпеливо ждать, когда Рыков озвучит свои намерения, а затем, в экстренном порядке решать, как этим намерениям противостоять.

– Ну так что? – хмуро поинтересовался Рыков, поигрывая пистолетом. – Пристрелить тебя?

Казалось, он шутит, но глаза его были холодны, а на скулах перекатывались желваки. Тонко очерченные губы кривились в подобии улыбки, но между бровей залегла глубокая складка.

– С тебя станет. Стреляй… урод.

– Ну да, – хмыкнул Рыков. – Я – урод. А ты – рыцарь без страха и упрека. Только куда тебя твое благородство завело?

– Стреляй, – повторил Булгаков. – Я не боюсь.

– И пристрелил бы, если б не Катрин. Твою смерть она мне не простит.

– Простит. Ей все равно. Ей не до меня.

– Если ей не до тебя, – поднял брови Рыков. – тогда до кого? Ты что себе нафантазировал, рыцарь?

Булгаков понял, что не сможет произнести это вслух – ему казалось, что если он это сделает – слова станут материальными и обретут реальные образы.

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать. Зачем ты позвал меня? Убить? Стреляй. И можешь забирать ее. Она будет рада от меня освободиться.

– Вон оно что, – протянул Рыков. – Значит, она вконец истерзала твое сердце? До такой степени, что ты готов отдать ее такому монстру, как я? Ну что же… Теперь ты знаешь, каково это – ее любить. Превосходно.

– Знаю, – равнодушно ответил Булгаков. – Забирай.

– Забавно. Ты уже сам за всех все решил? И за нее? И за меня?

Невероятно. Какая наглость. Он еще смеет задавать ему, Булгакову, подобные вопросы…

– Ты будешь отрицать, что любишь ее? – заторможено спросил Сергей.

– Не твое это дело, – дернул плечом Рыков: – Но, по большому счету, зачем мне отрицать столь очевидный факт? Всегда любил, – голос его стал хриплым, – и что?

– Ты будешь отрицать… что она тебя любит? – наконец выдавил из себя Булгаков. Вот так. Страшное произнесено – и мир не рухнул, и он не умер сразу же, как только вынес сам себе приговор.

– Ты ошибаешься. Если б Катрин меня любила – ее бы уже здесь не было. Я бы давно увез ее, и нас бы никогда не нашли, не сомневайся. И меня бы не остановило то, что она беременна от тебя. Я бы это принял и никакого аборта не допустил – если б только она меня любила. Но, к сожалению, это не так. Что ты тут плетешь?

– Хватит, – оборвал его Булгаков. – Забирай ее и избавь меня от описания ваших с ней отношений.

– Я бы забрал, да только она не вещь. Один раз уже пытался – плохо все кончилось, если ты помнишь.

– Теперь все будет по-другому. Она пойдет с тобой добровольно.

– Я не понимаю, – Рыков помрачнел. – С чего ты взял? Она тебе сама это сказала?

– Господи, как же ты мне надоел. Ну, хорошо. Ты будешь отрицать, что Катрин с тобой встречается тайно от меня?

– Она со мной встречается? – хмыкнул Олег. – Ну, если считать встречами то, что я подкарауливаю ее в самых неожиданных местах – то да, она со мной встречается. Оказывается, теперь это так называется…

– В каких местах? – буркнул Булгаков.

– Ну например, в ее машине… на кладбище… или в подъезде, – Олег, видя на лице Сергея искреннее недоумение, добавил: – Что, разве ты не в курсе? Странно. Она тебе не сказала?

– В каком подъезде? – помрачнел Булгаков еще больше.

– В ее подъезде, разумеется, – охотно пояснил Рыков. – Я имел честь чертовски неполиткорректно прервать ее пикантное рандеву с неким ВИЧ-положительным персонажем, который хотел ее… м-мм…

Булгаков закрыл глаза. Наконец-то один паззл сложился.

– Значит, это ты убил того, кто напал на Катрин?

– А она тебе что сказала? – спросил Олег в недоумении. – Неужели не…

– Нет, – сжав зубы, отозвался Булгаков. – Она утверждала, что не видела, кто убил напавшего на нее.

– Интересно, – прищурился Олег. – Почему так?

– Мне уже неинтересно.

– Неужели? Она не захотела вешать на меня еще один труп. Я сказал ей, что мне все равно. Но она не стала. Почему?

– Плевать. Мне безразлично.

– А мне – нет, – произнес Рыков задумчиво. – Мне не безразлично. Думаю, тебе тоже. Ты знаешь, что именно Орлов нанял этого подонка?

– Что? – нахмурился Сергей. – Что ты мелешь?

– Когда Катрин его послала, он, озлобленный на нее, нанял ВИЧ-инфицированного наркомана, чтоб тот напал на нее, ограбил и трахнул.

– И ты надеешься, что я в это поверю?

– А вы разве не нашли в кармане моего пальто паспорт и бумажку с ее адресом, написанным его рукой? Да Орлов и не отрицал. Он во всем признался Катрин. Как впрочем, и в том, что он пытался убить мать моего сына и свалить это на меня. Ублюдок.

– Ну конечно! Как удобно – теперь есть на кого все повесить. Однажды ты уже пытался свалить на Орлова все свои преступления – не вышло. И сейчас не выйдет, не надейся. Никто в это не поверит.

– Дело твое, – хмыкнул Рыков. – Мне-то вообще плевать – веришь ты мне или нет. Но руки я ему отрубил не просто так. Он подох?

– А то ты не знаешь, – язвительно заметил Булгаков. – Наверняка уж в этом ты убедился.

Олег усмехнулся:

– Разумеется. В отличие от всех вас я не полагаюсь на случай. Конечно, он подох. Несмотря на то, что она пыталась ему помочь. Но ему бы уже никто не помог. Гангрена его сожрала.

– Да, – Булгаков вспомнил Катрин, обнимавшую мертвого Орлова в холодном грязном подвале. От картинки, возникшей в памяти, его начало тошнить.

– Ты все еще ревнуешь ее к Орлову? – прищурился Олег. – Его больше нет, забудь! Я тоже ревновал ее к нему – совершенно напрасно. Она тебя, идиота, любит. А с тобой мне бороться невозможно.

– Да пошел ты… – рявкнул Булгаков, но внезапно осколки колдовского зеркала в сердце стали таять – неспешно, один за другим – Она же тебя покрывает.

– Допустим, – кивнул Олег. – Не буду этого отрицать, хотя для меня это откровение, не меньшее, чем для тебя. Но когда я только посмел снова заикнуться о любви, она без обиняков заявила, что единственный мужчина в ее жизни – это ты, и живописала, как она тебя любит. Хочешь, повторю? Без удовольствия, но мне нетрудно.

– Обойдусь, – сквозь зубы процедил Булгаков.

– Напрасно, – Олег продолжал улыбаться, но в голосе его появилась новая нотка – сожаления. – Напрасно не хочешь послушать. Лично на меня произвело большое впечатление.

– Да ну? – саркастически поинтересовался Булгаков. – С чего это она тебе исповедовалась?

– Вероятно, чтобы я прекратил донимать ее моей любовью, – скривился Рыков. – Не нужна она ей. Я могу вывернуться наизнанку, вырезать пол-Москвы – это ничего не изменит.

– Как она оказалась в подвале? – Булгаков сам едва мог поверить в происходящее – он сидит рядом с человеком, который убил Алену, Антона и надругался над Катрин и Анной. Он сидит рядом с Рыковым и разговаривает с ним, выслушивает его доводы, задает ему вопросы. Но пока есть возможность что-то для себя выяснить – это надо сделать. Иначе он сойдет с ума.

– Я ее туда привел, кто же еще? – ответил Олег. – Сначала я притащил туда Орлова – ночью, за сутки до его смерти – умыкнул его у тебя из подноса, ты даже не заметил. Piece of cake.

…Орлов вырубился моментально – оставалось только связать его, заклеить скотчем рот и упаковать в багажник лендровера. Все предыдущие недели он искал подходящее место, куда он отвезет своего врага – это должно быть место с хорошим подъездом для автомобиля, абсолютно безлюдное, особенно в ночное время. И наконец он нашел такое место.

Олег с юности любил бродить по арбатским переулкам, с удивлением натыкаясь на островки нищеты и разрухи в этом царстве дорогих магазинов, сувенирных и антикварных лавок, и ресторанов на любой вкус и кошелек.

И в самом, казалось бы, центре Москвы стояло это убожество, окруженное отреставрированными особняками. Совсем недавно там случился пожар, и теперь даже бомжи обходили этот заброшенный дом стороной. Там оказался отличный подвал – как раз подходящий для его целей…

Олег подкараулил Орлова возле его дома, когда тот поздним вечером возвращался с работы – мрачный и не очень трезвый. Рыков подошел к нему сзади: «Hi, my old fellow[192]». Тот только успел обернуться и Олег с удовольствием увидел мелькнувший в глазах старого приятеля панический страх, а потом звериную ненависть, однако, медлить не стал, и ткнул электрошокером тому под ребра. Он приволок безжизненное тело Орлова в подвал, распугав единственных местных обитателей – крыс, и приковал наручниками к старой ржавой трубе. Труба спускалась из отверстия в своде подвала и с несколькими изгибами пряталась в стене, покрытой вздувшейся от невозможной сырости, и частично осыпавшейся штукатуркой.

Орлов постепенно приходил в себя после удара электрическим током, но соображал слабо, мутным взором обводя мрачное помещение. Но когда его взгляд, наконец, нащупал хорошо знакомое ненавистное лицо, Орлов завыл, скрежеща зубами.

– С возвращением, – Олег наклонился к Орлову. Тот дернулся, словно пытаясь добраться до него, но выглядела эта попытка жалко.

– Ну-с, поговорим, – Олег сел на доски, сваленные у стены. – Ты ничего не хочешь мне сказать? Ах да! Sorry, I forgot[193], – он приподнялся и содрал скотч с губ Орлова. Тот зарычал от бешенства и собственного бессилия.

– Ну, ну, кончай бесноваться. А то не выйдет у нас конструктивного диалога.

– О чем с тобой говорить? – с ненавистью выплюнул Орлов. – Чтоб ты сдох, сволочь.

– Такой радости я тебе не обещаю. И что значит – о чем нам говорить? У нас есть прелестная тема для разговора – Катрин.

При упоминании ее имени Орлов рванулся в наручниках так, что на его запястьях выступила кровь.

– Аккуратнее, – предупредил Рыков. – И спокойнее.

– Сними с меня наручники, – рычал Орлов. – И мы с тобой поговорим.

– Обойдешься, – покачал головой Рыков. – Я долго ждал этой встречи. Не лишай меня удовольствия. Итак, поговорим о Катрин. Она тебя действительно бросила? Кто бы мог подумать еще пару лет назад! И как тебе без нее живется? Над кем ты теперь измываешься? Как тебе, должно быть, одиноко…

– Она моя! – рявкнул Орлов. – Не думай, что она принадлежит тебе, хоть ты и взял ее силой. Она тебя ненавидит.

Рыков поднял брови. Казалось, его искренне забавляет злобное неистовство бывшего друга.

– Ненавидит? Ну да, наверно, ненавидит. Это вполне понятно. Но, друг мой…

– Я тебе не друг, тварь! – затравленно пролаял Орлов, но Рыков, казалось, не обратил на его слова никакого внимания и продолжал:

– Ненависть – исключительно сильное чувство, можешь мне поверить…

– Это ты мне говоришь?!

– Меня больше устроит ее ненависть, чем равнодушие, – Олег явно насмехался над ним. – А что тебе осталось? Только ее холодное пренебрежение.

– Ну а тебе, видимо, от нее полагается вечная любовь, – прошипел Орлов. – После того, как ты ее чуть не разорвал в какой-то дыре…

– Да, обошелся я с Катрин не лучшим образом, – согласился Рыков. – Но не собираюсь оправдываться ни перед тобой, ни перед ней – ни перед кем.

– Я уж точно в твоих оправданиях не нуждаюсь! – несмотря на свое униженное положение, Орлов не смог удержаться от надменного возгласа. – Чтоб тебе гореть в аду! Уверен, сама Катрин здесь вообще не при чем. Ты просто не знал, как мне побольнее сделать и решил достать меня через нее. Можешь быть доволен – тебе удалось.

Рыков удивленно поднял брови:

– Одно другому не мешает. Те чувства, которые я испытывал к тебе, не слабее, чем те, которые я испытывал к Катрин. Тем более, что я стал свидетелем невероятно поучительной сцены – тогда, у Тохи на кухне. Ты, не задумавшись ни на минуту, вдребезги разнес ее любовь к тебе. Она для тебя была вещью – и ты ее считал своей собственностью.

– Она моя, – тупо повторил Орлов. – Никто у меня ее не отнимет.

– Уже отняли, – констатировал Рыков ехидно. – Сначала я. Потом Булгаков.

– Плевать… – пробормотал Орлов. – Все равно она принадлежит мне.

– Какой ты упрямый. Упрямый и несообразительный. Все время забываешь, что она замужем – и не за тобой. И, увы, не за мной. А за нашим другом Сержем. Вот ему она и принадлежит.

– Он подобрал ее из жалости, – выдохнул Орлов. – Кому она нужна была… после тебя? Да еще с твоим клеймом?

Светлые глаза Олега подозрительно сощурились:

– Откуда ты узнал про клеймо? Кто тебе сказал?

Орлов торжествующе заявил:

– Странный вопрос – сам видел. Ты же знаешь – я был у нее. И был с ней.

– Что? – с холодным недоверием переспросил Рыков. – Ты спал с Катрин? Орлов расхохотался:

– Спал?! Нет, не спал! Я ее трахал, трахал, трахал!!! Слышишь? Как в прежние времена!

– Говоришь, трахал? – Рыков смерил его высокомерным взглядом: – Тогда вспоминай, где оно – это клеймо?

– Ха! – Орлов с видом триумфатора засмеялся, – на ее бедре!

– Где конкретно? С внутренней стороны? С внешней? На правом или на левом?

Орлов мгновенно захлопнул рот, а глаза его беспокойно забегали. Рыков наблюдал за ним пару мгновений, а затем презрительно отмахнулся:

– Никак не думал, что ты способен унизиться до лжи. Итак, говори правду. Кто тебе сказал? Я все равно докопаюсь.

– Докапывайся, – буркнул Орлов. – Все равно – ничего нового тебе не узнать. А Катрин вернется ко мне, и я заставлю ее сделать пластику.

– Если б она хотела, то давно бы ее сделала. Но не сделала – ты не задумывался, почему? Впрочем, тебе твоим мелким ревнивым умишком не понять.

– Так может объяснишь? Для тупых? – брезгливо процедил Орлов.

– Изволь, – охотно согласился Олег. – Тот след служит ей постоянным напоминанием о том, что с ней произошло – не очень-то она стремится забыть.

– Что ты себе вообразил? – в голосе Орлова сквозил презрительный интерес. – Да кто ты такой?

– Я тот, кто отобрал ее у тебя, – усмехнулся Рыков, – с этим не поспоришь. Моя монограмма – тому свидетельство. Печать на договоре, если хочешь.

Но ты, по какой-то одному тебе известной причине, отказываешься это признать и принять. Нарика нанял.

Орлов замер:

– Какого еще нарика?

– Как какого? – удивился Олег. – Того самого, которому ты деньги заплатил, чтобы он на Катрин напал… Ты в курсе, что он ВИЧ-положительный?

– Откуда ты знаешь? – побледнел Орлов, а потом, поняв, что выдал себя с головой, заорал: – Иди к черту! Ты ничего не докажешь!

– А кому мне доказывать? – Рыков демонстративно пожал плечами. – И зачем? У меня, видишь ли, свой собственный суд присяжных. Итак, какого черта ты затеял эту пакость? Я бы еще понял, если б ты отомстил за себя сам, но нанять подобного гаденыша?.. Фи, как неэстетично.

– Зато она бы получила урок на всю жизнь, – рявкнул Орлов. – В сущности, какая ей разница, кому давать – тебе, Мигелю или подобному отребью? Шлюха – шлюха она и есть. Надеюсь, ему удалось.

– Напрасно надеешься, – Олег презрительно скривил губы. – Ему помешали.

– Как? – Орлов замер. – Его задержали?

– Некоторым образом, – Рыков внимательно посмотрел ему в глаза. – Нож под лопатку – прекрасное средство помешать человеку совершить глупость.

– Что? – Орлов сглотнул. – Ты! Ты его убил?

– Да какие же вы все странные, – с досадой поморщился Рыков. – Что ты, что Катрин. «Ты его убил? Ты его убил?!» – передразнил он Орлова. – Нет, я ему памятник поставил… Надгробный…

Орлов уперся лбом в скованные наручниками руки. Именно в этот мгновение он ощутил, словно кто-то дохнул ему в затылок леденящим дыханием – и это была смерть.

– Ты мне всю жизнь завидовал, думаешь, я не видел? – прохрипел он. – Ну, давай, убивай меня – больше ты ни на что не способен.

– Убью, не сомневайся, – спокойно отозвался Рыков. – Но ты ошибаешься, считая, что я тебе завидовал. Ненавидел – да! Но никогда не завидовал.

– Ненавидел? – зло ухмыльнулся Орлов. – Да, как же! Никак не мог смириться, что Кэти предпочла меня!

– Нет, – Олег мотнул головой. – Нет. Это был ее выбор. Меня снедали горечь и обида, но я не завидовал. Но я ненавидел тебя за то, что ты оболгал меня перед Кэти – самым подлым образом.

Орлов искренне удивился:

– Ты что несешь, подонок?

– Я – подонок? – Олег затянутой в перчатку рукой схватил Орлова за волосы и оттянул его голову назад, чтобы лучше видеть лицо, искаженное ужасом. – Ты, сука, не подавился своей ложью, назвав меня педиком?

– Что? Что за бред! Ты совсем тронулся? – Андрей, казалось, совершенно искренне не понимал его обвинений. – Придурок… Тебе действительно лечиться надо.

Олег резко отпустил его, и Орлов ударился лбом о трубу.

– Идиот… Даже не помнит. И я не удивляюсь – ты оболгал меня походя, между делом. Сказал – и забыл. Но я не забыл. И сегодня…

– Ну, убей! – заорал Орлов. – Убей!!! Тебе мало той ненависти, которую Катрин к тебе уже испытывает, ты хочешь захлебнуться в ней после моей смерти? Убей!!!

– С Катрин я сам разберусь, – сухо откликнулся Олег, – Но я еще не закончил. Теперь мы поговорим об Аликс.

Орлов позеленел:

– О ком?..

– О матери моего сына. Как ты про нее узнал? Кто тебе сказал?

– Я не знаю никакой Аликс, – Орлов сжал кулаки. – Что за имя дурацкое…

– Имя ему не нравится, – Олег подошел совсем близко и заглянул ему в лицо.

– А если я сейчас тебе отрежу кое-что…

Орлов забился в припадке страха, раздирая закованные руки в кровь.

– Нет, не надо… я скажу, – простонал он, – это Кортес.

– Кор-тес? – раздельно повторил за ним Олег. – А он откуда узнал? И зачем он тебе об этом доложил? Какое ему дело?

– Этой сволочи до всего есть дело. Он ничего не забывает и ничего не прощает. Впрочем, как любой из нас…

– Любопытно. Значит, он пытался свести счеты со мной твоими руками. Зачем он рассказал тебе? И когда?

– Какая разница! – нервно сглатывая, выдавил пленник. – Тебе не все равно? – но заметив, как угрожающе сдвинулись светлые брови его экзекутора, торопливо добавил: – Еще весной. Мы встретились случайно.

– Случайно – как же! – хмыкнул Рыков. – И ты рассчитываешь, я тебе поверю?

– Дело твое, тварь. Хочешь – верь, хочешь – нет, – Орлов снова рванул руки в бесплодной попытке освободиться. Наручники жадно впились в его запястья.

– Осторожнее, а то скоро без рук останешься, – с иронией посоветовал Олег. – Продолжай. Итак, вы встретились совершенно случайно. В кабак отправились?

Губы Орлова искривились в горькой усмешке:

– Куда ж еще? Естественно. После пятой пинты он мне и выложил.

– Выложил – что? – холодно спросил Олег.

– Он сказал, что неплохо бы тебя накормить тем же дерьмом – испоганить женщину, которую ты любишь. Ты ведь ее любишь? Несмотря на то, что она твоя сестра? А как ты ее любишь – как сестру или как бабу?

Олег несколько мгновений смотрел на него ледяными глазами, а потом коротким апперкотом ударил его в солнечное сплетение. Орлов повис на наручниках, судорожно ловя ртом воздух. Рыков пнул его в бок.

– Еще вопросы? Продолжай, если не хочешь, чтобы я прикончил тебя прямо сейчас.

– Кортес рассказал мне… про твою сестру. Я пришел к ней. Он говорил про какую-то суперсистему сигнализации. Но даже дверь оказалась незапертой.

Олег сжал пальцами виски. Он явственно вспомнил, как, уходя, он сказал Аликс: «Запри за мной. И сигнализацию включи». Она не откликнулась тогда, оставшись сидеть, словно зачарованная, на кровати, откуда он встал, взволнованный и смущенный… Он не позволил себе лечь с ней в постель снова – хотя она ждала этого. Он оставил ее, разочарованную и подавленную, и не удостоверился, что она вновь в безопасности. Ему ничего не стоило отключить сложную сигнализацию – и как он мог не включить ее, когда уходил? Абсолютно уверенный, что он – единственная угроза для нее, пускай фантомная – как он мог быть таким неосторожным?

– Откуда он вообще узнал про Аликс?

– А это твой папаша постарался, – мстительно сообщил Орлов, бледный как стена, близ которой он был прикован. Наручники хищно вгрызлись в его руки, но он не мог удержаться от злорадной ухмылки. – Ему спасибо скажи. Кортес втерся к нему в доверие, и папаша твой ему все выложил – и про бабу твою, и про выродка твоего.

– А что ж Кортес сам этим не занялся? Почему он послал тебя?

– Никто меня не посылал, – оскорбился Орлов. – Он всего лишь дал понять, насколько больно тебе будет, если с ней что-то случится. И заподозрят в этом – тебя. И ты никогда никому не докажешь, что это не твоих рук дело. Я сделал то, что делал ты, когда убивал моих женщин… и не только моих. А Кортес – всего лишь источник информации.

– Да, любопытно. И что мне теперь с ним делать, с этим источником информации?

– Мне плевать, – проговорил Орлов презрительно. – Делай с ним что хочешь…

– А с тобой – тебе тоже плевать, что будет с тобой?

– Плевать. Ты меня убьешь – не сомневаюсь. Но ты сам сдохнешь, сволочь. Тебе недолго осталось. Жаль, не от моей руки.

– А от чьей? – прищурился Олег. – Не просветишь?

– Обойдешься, – прохрипел Орлов. – Ну, и как ты меня убьешь? Удавишь? Отравишь? Эстет долбаный.

– О да! Я люблю, чтобы все было изысканно. Но ты не заслужил, поэтому будет много крови. Сейчас я отрублю тебе руки, твои грязные руки, которыми ты осмелился прикоснуться к Аликс. А потом отдам тебя на суд Катрин. Она будет решать – жить тебе или подохнуть.

Орлов посерел:

– Что? Ты отрубишь мне руки?

– А ты предпочитаешь, чтобы я тебе кое-что другое отрубил? Хорошая мысль, – казалось, Олега заинтересовала подобная перспектива. Раздумывая, он пошарил под досками у стены и достал небольшой топорик для разделки мяса. – Говори, я даю тебе возможность выбора.

– Ты… ты не посмеешь, – по смертельно бледному лицу Орлова стекали капли пота, а глаза помертвели от страха.

– Еще как посмею, – почти ласково улыбнулся Рыков. – У тебя пять секунд – выбирай, что тебе отрубить: руки или твои паршивые гениталии. Не выберешь сам, отрублю второе по умолчанию. Ну?

– Руки, – прохрипел Орлов, – руки…

– Любой каприз за ваши деньги, – услышал он.

И топор взметнулся над руками Орлова, прикованными к водопроводной трубе. И опустился со свистом, словно нож гильотины…

– Н-да. С одного раза, к сожалению, не вышло. Сноровки нет. Он громко орал. Всех крыс распугал.

Сергей на мгновение представил себе, как Рыков точными, короткими ударами отсекает руки Орлову, как кисти того остаются висеть в наручниках, прикованные к трубе, как его друг – а Орлов был когда-то его другом – кричит от нечеловеческой боли, и черты его лица искажает страдание. Он представил эту картину и содрогнулся. Между тем, Рыков продолжал:

– Потом я перетянул резиновыми жгутами его грабли и перевязал – видишь, какой я заботливый? А потом я его раздел.

– Раздел-то зачем? – ошеломленно спросил Сергей.

– Как зачем? Чтобы он чувствовал себя не только искалеченным, но и униженным – так, как чувствовала себя Катрин тогда, после Тохиного дня рождения. И более того, валяться голым на цементном полу ничуть не приятнее, чем на холодном мраморе.

– Кто дал тебе право? – медленно проговорил Сергей. – Ты…

– Вот только не надо нравоучений, – презрительно скривился Олег. – Никто бы ничего не смог доказать. Даже если б доказали его нападение на Аликс – он бы всего-навсего сел. Я не мог этого допустить. А уж Катрин и вовсе бы не стала давать показания против него.

– Мне осточертело твое сослагательное наклонение, – рявкнул Булгаков – Ты совсем человеческий облик потерял. Зверюга.

– Потрясающе, – Рыков склонил голову набок, с иронией глядя на него. – Почему за все время нашей приятной беседы ни разу не прозвучало имя Алены? Ты ее совсем забыл? Бедная девочка, угораздило же ее…

– Я ничего не забыл, – Булгакову внезапно стало тошно так, что у него впервые в жизни заболело сердце.

– Неужели? – ирония перетекла в сарказм. – На кой ты вообще на ней женился? Ты же ей смертный приговор этим подписал.

– Смертный приговор? – задохнулся Сергей. – Ты что несешь?

– Конечно! Рано или поздно ты бы ее бросил – а для нее это равносильно тому, как если б ты ее убил. Но я не собирался делать за тебя твою работу. Просто так вышло. Извини.

– Извини? – угрожающе повторил за ним Булгаков. – Ты убил ни в чем не повинную женщину, моего ребенка, и я должен тебя извинить?

– Да нет, это так – фигура речи, – губы Олега дрогнули. – Мне твое прощение не нужно. Мне ничье прощение не нужно. Плевать.

– Значит, тебе плевать. И на Алену, и на Антона, и на Катрин… Это тебе руки надо отрубить, а не Орлову.

– От кого-то я это уже слышал, – спокойно улыбнулся Олег. – Как вы все однообразны.

– Однажды тебя поймают, – произнес Булгаков. – И посадят. Надолго.

Олег покачал головой:

– Не поймают. Они меня не видят. И не увидят.

– Кто – они? – сжал зубы Булгаков.

– Ты знаешь, о ком я, – прищурился Олег. – Это ведь они таскаются за мной круглые сутки? А твоя приманка сдохла. Так что, кончай это неблагодарное занятие, друг мой.

– Я тебе не друг, – яростно отрезал Сергей.

– Как скажешь. – Олег встал и снова вынул из кармана руку с пистолетом, – Я так понимаю, наш саммит можно считать завершенным. Я ухожу. А ты – не попадайся мне больше, не то, повторяю, Катрин станет вдовой. И прекрати измываться над ней, гребаный параноик.

Он отступил спиной в высокие кусты и словно испарился. Мокрые ветви с остатками листвы сомкнулись за ним. Булгаков, одеревеневший от холода и отвращения к самому себе, продолжал сидеть на лавке. Наконец, словно очнувшись, достал из кармана телефон и набрал номер Катрин. Не дожидаясь, что она скажет ему, сухо приказал:

– Я сейчас приеду за тобой. Собирайся.

Булгаков нажал кнопку отбоя. И еще один осколок в сердце растаял без следа.

И все же – Булгаков не мог не понимать – что-то надломилось в ней после того, как она пролежала долгие трое суток в больнице – одна, брошенная им, когда он, мучимый – нет, сжигаемый болью – заперся ото всех в своей квартире. Не желая объясняться с ней, с женщиной, которую он любил больше жизни, и которая унизила его недоверием и обманом, он счел за благо устраниться от нее, забыть о ней – конечно же, последнее оказалось невозможным. Замкнувшись в собственном страдании, он не мог больше думать ни о Катрин, ни о ее чувствах. Он уже все решил за нее и, раздираемый на части ревностью и недоверием, понял, что если хочет жить дальше – должен остаться один – без нее, отравившей все его существование словно укус ядовитой змеи. В какой-то момент он позавидовал Орлову, для которого эта губительная страсть закончилась – пускай так страшно и мучительно – но он уже не страдает, пожираемый заживо чувством, которому нет ответа…

Он скосил глаза в зеркало заднего вида – Катрин сидела, вернее, полулежала, откинув голову и, казалось, дремала. Они застряли в очередной пробке на Проспекте Мира и еле двигались, постепенно прорываясь в сторону Садового кольца. Казалось, она спит, но на висках ее блестели влажные нити слез. Сергей представил, как сейчас привезет ее домой, и встанет перед решающим выбором – повернуться и уйти, или остаться, и бродить по квартире в гробовом молчании, ожидая, что она сама заговорит с ним? А она, скорее всего, не заговорит, и тогда что ему останется? Снова лечь спать в гостиной, благо сдутый матрас до сих пор валялся в одном из шкафов Катрин, погребенный под кучей ее бесчисленных шмоток.

Или все же уйти, оставив Катрин одну – и тогда дороги назад уже не будет. Рыков заберет ее, и никто не встанет у него на пути. Действительно ли он готов отказаться от Катрин? Даже при условии, что она испытывает к проклятому садисту какие-то чувства? Он выдохнул «забирай ее», но готов ли он отдать? Или это просто обида, от которой он задыхается?..

– Обдумываешь, как поудобнее избавиться от меня? – услышал он тихий голос. – Не стесняйся. За три дня, что я провела одна, мне удалось свыкнуться с этой мыслью…

– Заткнись, – сквозь зубы приказал он, отчаянно пытаясь скрыть за грубостью бессилие и страх.

Она замолчала, только сжалась, словно в ожидании удара. Она закрыла лицо руками и опустила голову на колени. Так они ехали в мертвой тишине, пока она не прошептала:

– Отвези меня к маме, пожалуйста… Я не смогу остаться одна…

Он не повернул головы, но продолжал ехать по направлению к дому Катрин – еще так недавно – их общему дому. Он даже не подумал развернуться, как будто не слышал ее. Пробка почти рассосалась, и они уже скорее двигались, чем стояли.

– Я прошу тебя… Я прошу тебя, Сережа.

Когда он понял, что она плачет, было уже поздно – ее сотрясали конвульсии беззвучных рыданий:

– Я знала, тебе не нужен ребенок, – еле разобрал он, – но вот так воспользоваться смехотворным предлогом, чтобы избавиться сразу от него и от меня…

– Что, интересно, ты называешь смехотворным предлогом? Свою зацикленность на Рыкове? – он выпалил эти слова, не задумавшись ни на секунду, и только когда они вылетели, понял – произносить их не стоило. Катрин на ходу открыла дверь и выбросилась на проезжую часть…

Благословенны московские пробки! Булгаков ехал с небольшой скоростью, но он услышал, как дико взвизгнули тормоза грузовика, шедшего по полосе справа. Он вжал педаль тормоза в пол – с такой силой, что чуть не продавил днище автомобиля. Вылетев из машины, Сергей бросился к распростершейся на мокрой дороге жене.

– Катрин! – заорал он, подбежав к ней. Она лежала неподвижно, лицом вниз, темная коса змеилась по блестящему от дождя асфальту. Он перевернул ее и в свете фар проезжавших автомобилей увидел, что веки ее сомкнуты, а лоб и щеки покрыты кровавыми ссадинами.

– Дура! – закричал он в отчаянии. – Какая же ты дура!

Она на мгновение приоткрыла веки: «Ты… измучил меня…» – прошептала она и вновь закрыла глаза. Сергей осторожно ощупал ее голову – видимых травм он не заметил, но по опыту он знал, что последствия таких падений могут проявиться гораздо позже. Необходимо снова везти ее в больницу – благо, до родного Склифа всего несколько сотен метров. Он подхватил ее на руки и уложил на заднее сидение. Потом внаглую развернулся через две сплошные полосы и нырнул в ближайший переулок – он знал, как проехать быстрее.

Они все же вернулись домой, поздно ночью, после того, как в травматологии Склифа Булгаков поднял на уши все отделение, потребовал МРТ и потом вместе с дежурным врачом нетерпеливо разглядывал снимки срезов. Ничего страшного или мало-мальски тревожного он на них не увидел, но на этом не успокоился, а полчаса стоял над душой диагноста, который делал Катрин УЗИ – пока не убедился, что с ребенком все в порядке. А когда на предложение врача о госпитализации Катрин затрясла головой, он тоже сказал: «Поедем домой»…

За всю дорогу Сергей не произнес ни слова, даже не взглянул на жену. Но впустив Катрин в квартиру и заперев за собой дверь, он, повинуясь ярости, клокотавшей у него в груди и душившей уже несколько суток, схватил ее за плечи, и с силой прижал к стене. Она не сделала ни малейшей попытки освободиться, а только, не отрываясь, смотрела ему в лицо темными глазами, полными слез.

– Что смотришь? – он с трудом себя контролировал, а когда она не ответила, повторил, вернее, уже выдохнул: – Отвечай! Что смотришь?

Катрин наконец опустила взгляд.

– Смотрю на моего героя, – прошептала она с тоской, – и жду, что он сейчас меня ударит.

Сергей опомнился и отпустил ее так же резко. Она опустилась на пол, там же, у стены, и закрыла лицо руками, как тогда в машине – только бежать ей теперь было некуда.

– Ты сейчас уйдешь? – спросила она еле слышно. – Ты все же решил меня бросить? Что ты решил?

– Ты не оставила мне выбора, – он отвернулся, чтобы не видеть ее скрюченную на полу фигурку.

– Я? – Катрин была потрясена. – Я не оставила тебе выбора?

– Я могу вынести все, кроме твоего равнодушия, – словно не слыша ее, пробормотал Сергей.

– Моего равнодушия, – повторила она за ним. – Господи, да о чем ты говоришь?

Объясняться с ней было невыносимо, но он не мог просто так уйти, оставив ее на полу с таким несчастным выражением лица. Она, его жена, плакала так, что щемило сердце. Может, рассказать ей о разговоре с Рыковым? Но стоит ли вообще о нем говорить?

– Я встречался с ним, – Сергей не отрывал от Катрин тяжелого взгляда. – И он признался, что по-прежнему любит тебя.

– С кем – с ним? – тихо спросила она. Конечно же, она знала, о ком говорит ее муж, но заставила себя произнести эти жалкие слова, дабы собраться с мыслями и – потянуть время. Ее детская уловка только разозлила его.

– Перестань, ты прекрасно поняла, о ком я.

– Почему я должна оправдываться… – начала она, но встретившись с его безжизненными, почти мертвыми глазами, из синих превратившихся в черные, подавилась своим вопросом.

– Он тебя любит, – скрипнув зубами, снова сказал он. – Да как он смеет…

– Любит, – она с трудом смогла заставить себя говорить. – Он и раньше меня любил. Во всяком случае, он так говорит. Его любовь – мое проклятие. Он чуть не прикончил меня от такой большой любви. Ты считаешь, мне мало от него досталось? В чем я виновата перед тобой?

– Ты виделась с ним, – ей почудилось презрение в его голосе. – Ты скрыла от меня, что виделась с ним.

– Я не… – Катрин оборвала начатую фразу. – Да вы все с ума сошли! Сначала Орлов, потом мама, теперь ты!

– Хорошо, – Сергей опустился на пол напротив Катрин, чтобы наблюдать за выражением ее глаз. – Тогда ответь мне честно…

– Я никогда тебе не лгала, – отозвалась она.

– Ответь мне честно, – он словно не слышал ее. – Предельно честно, только подумай хорошенько, Катрин…

Она молча смотрела на него, пытаясь понять, что мучает его до такой степени, что кажется, сейчас у него разорвется сердце.

– Я никогда не лгала тебе, – повторила она упрямо.

– Что ты чувствуешь к нему? К Рыкову? Что ты ощущаешь, когда думаешь о нем? Только не ври, что ты о нем не думаешь.

– Конечно, думаю, – она запнулась. Сергей замер. У него было чувство, словно он стоит на железнодорожных путях и видит, что на него летит поезд. Он понимает, что неизбежно будет убит через мгновение, но где-то в груди трепещет отчаянная надежда, похожая на искру от костра – надежда на то, что произойдет чудо.

– Было бы странно, если б я о нем не думала, – она более не могла лукавить.

– Этот человек разрушил мою жизнь. Он доставил мне столько боли, что навряд ли когда-нибудь перестанет болеть…

– Ты говоришь о прошлом, – перебил ее Булгаков. – Я спрашиваю тебя о настоящем.

– Настоящее таково, что я чувствую горечь, сожаление и скорбь, когда вспоминаю об Олеге, – она заметила, как дернулся нерв на лице мужа, когда она назвала Рыкова по имени. – Сережа, родной, постарайся меня понять…

– Что я должен понять? – сухо спросил Сергей.

– Ты не знаешь, но он спас меня. Это именно он…

– Именно он убил того, кто напал на тебя в подъезде. Я в курсе. Рыков меня просветил. Ты не потрудилась это сделать. Ты заявила, что не видела, кто убил. Почему?

– Я не знаю, – прошептала она. – Мне было трудно произнести его имя. Язык не поворачивался.

– Зато он сейчас отлично у тебя поворачивается. Прекрасно называешь его по имени – ты бы себя слышала…

– Я не понимаю тебя. Это всего лишь имя.

– Ты действительно не понимаешь? – удивился Сергей. – Катрин, с тех пор, как ты вернулась в Москву, ты сама на себя не похожа. Погружена в себя, непонятно о чем думаешь. И теперь я знаю о чем, вернее, о ком.

– Ты полагаешь – об Оле… о Рыкове? Ты всерьез считаешь, что я могу испытывать к нему что-то?

– Я не знаю, – он бессильно опустил руки.

– Я всего лишь устала ненавидеть. Я устала жить с ненавистью в душе. Я так больше не могу…

– Ты – простила его? – потрясенно спросил он…

Катрин видела, что Сергей не понимает ее и даже не пытается понять, полностью поглощенный своими переживаниями и обидами. Если она сейчас скажет «да», он уйдет.

– Нет, – выдавила она, безотчетно надеясь – он не заметит, что она лжет. – Нет, я его не простила. Но я стараюсь забыть.

Сергей и не заметил. Он услышал только то, что остро хотел услышать. Катрин закрыла глаза, ощущая смертельную усталость. Сейчас она заснет прямо здесь, на полу в прихожей. Сергей понял это.

– Пойдем спать, – он встал и потянул ее, поднимая с пола. Теперь она стояла совсем близко от него, почти касаясь щекой его широкой груди в черной куртке, все еще мокрой от дождя.

– Подожди, – прошептала она еле слышно.

– Что? – спросил он.

Катрин потянула вниз молнию куртки мужа и зарылась лицом в свитер, полный его теплом. – Забудь о нем. Как стараюсь забыть я, – с трудом разобрал он.

«Как будто возможно забыть… Как будто я могу приказать себе не думать о том, кто трахал мою жену и к кому ее совершенно очевидно тянет, как магнитом. Бред. Я буду думать об этом даже на смертном одре. До конца дней я буду представлять их вместе, и слышать ее голос, произносящий его имя. Даже тембр меняется. Мерзость. Какая мерзость. И выхода нет».

– Сережа, – услышал он. – Я люблю тебя. Я так люблю тебя.

Ни разу с того блаженного утра, когда они впервые были вместе, ни разу она больше не говорила, что любит его. Он видел любовь в ее страстных карих глазах, затененных стрельчатыми ресницами, он упивался ею, занимаясь с ней любовью, он чувствовал любовь в каждом ее движении. Но ни разу больше она не произнесла вслух «я люблю», словно то – запретное заклинание, с которым надо обращаться крайне осторожно, чтобы жизнь их не обратилась в прах. И вот – прозвучали заветные слова, чуть слышно, будто из глубины истерзанной ее души, и он томительно ощутил, как сомнения, рвавшие на части сердце, все подозрения, которые лишали сна и покоя, тускнеют, теряют очертания, словно поглощаемые предрассветным туманом. Сергей коснулся губами ее каштановой макушки, вбирая родной теплый запах. Он не ответил ей, но вложил в это движение всю свою страсть и всю свою тоску о ней…

Она так долго готовила себя к тому, чтобы наконец это сделать. Анне казалось, как только она протянет руку к тому, что оставил ей Антон, то оборвется последняя нить. Уезжая, Валентина долго беседовала с ней, убеждая не отказываться от завещания. «Он хотел, чтобы ты все это приняла, так пусть будет так, как он хотел, – шептала она, обнимая плачущую Анну, и тоже всхлипывая время от времени. – Не нарушай его волю, дорогая, прошу тебя…»

То же сказал ей и Мигель, когда она поставила его в известность о завещании Антона. Сначала, правда, поморщился, но потом, поразмыслив, решил, что его долг – уговорить Анну не отказываться от наследства. И она сдалась, хотя ей было не просто неловко, а страшно…

Она навестила адвоката и объявила, что хочет вступить в права наследования. Тот обещал все устроить, но предупредил, что придется немного подождать – должно пройти полгода. Он вручил ей ключ от банковской ячейки – уезжая, Антон оставил его в адвокатской конторе, предупредив, что содержимое сейфа – собственность Анны, и аренда также оформлена на ее имя. И вот теперь Анна стояла перед банковским служащим и протягивала ему ключ и паспорт.

– Госпожа Королева, все будет готово через пару минут, – молодой клерк вел себя идеально предупредительно. – Не желаете кофе?

– Нет, спасибо, – отказалась Анна и мельком взглянула на Мигеля, стоящего рядом. – А ты?

Тот отрицательно покачал головой.

– Нельзя ли поскорее? – нетерпеливо спросил он клерка.

– Существует определенная процедура, – клерк опустил взгляд на монитор, ожидая допуска в хранилище. Наконец, он жестом пригласил Анну следовать за ним.

– Мне пойти с тобой? – спросил ее Мигель.

Она посмотрела на него с сомнением:

– Я не знаю… Ну, если хочешь…

Они спустились в хранилище. За толстой сейфовой дверью длинными рядами тянулись безликие ряды банковских ячеек. – Вот ваша ячейка, госпожа Королева. Я вас оставлю, буду ждать около выхода. Вам что-нибудь нужно?

– Нет, благодарю, – ответила Анна, – вы можете идти.

Они остались одни. Анна держала в руке ключ, не решаясь вставить его в отверстие ячейки.

– Ну, что же ты? – спросил Мигель, но Анна осталась стоять неподвижно. Тогда он решительно взял из ее руки ключ, сунул его в замочную скважину и, повернув его два раза, открыл сейф. Помедлив всего мгновение, сделал шаг в сторону.

– Доставай, – приказал он. Анна медленно, как будто все еще сомневаясь, вынула из сейфа контейнер. Она поставила его на стоящий рядом стол и сняла крышку.

– Что там? – с любопытством спросил Мигель.

– Мои драгоценности, – ответила Анна, сглотнув комок в горле. Она достала из контейнера японскую лаковую шкатулку – совсем небольшую, темно-фиолетового цвета. Под шкатулкой лежала большая записная книжка – с ее стихами.

– И все? – в недоумении спросил Мигель.

Она обернулась к нему:

– И все. А чего ты ждал?

– Я не знаю, – опомнился он. – А ты уверена, что там драгоценности? Открой шкатулку.

– Уверена, – она чуть пожала плечами. – А что там еще может быть?

– Ну, я не знаю, – пробормотал он. – Мало ли что…

Гулкую тишину бункера наполнил нежнейший Шопен: Анна открыла шкатулку. Там действительно оказались ее украшения: жемчужное ожерелье с бриллиантовым аграфом – приз, полученный в начале ее звездной карьеры на балетном конкурсе в Японии, тяжелые серьги с бриллиантами и несколько колец – подарки Антона. А еще там лежал перстень, которого она никогда раньше не видела – светло-голубой прозрачный сапфир, цвета ее глаз, в обрамлении бриллиантов. Ее сердце бешено заколотилось – в перстень был всунут свернутый в трубочку листок бумаги. Она потянула за краешек, и листок выскользнул из кольца. Анна развернула его.

– О Господи, – прошептала она, покачнувшись. – Антон…

– Что это? – Мигель протянул руку и, ухватив бумажку, попытался выдернуть ее из пальцев Анны.

– Не трогай! – в панике закричала она, прижимая листочек к груди. – Это адресовано не тебе.

– Прости, – он мгновенно понял свою ошибку. Что-то произошло. Что-то такое, о чем ему надо непременно узнать – и как можно быстрее. Ну, вечером он все выяснит, чего бы это ему ни стоило. А пока ему следует держать себя в руках.

– Пойдем, милая. Нам пора. Хочешь оставить все здесь или забрать домой?

– Я заберу, – Анна все еще прижимала к себе листок, и взгляд ее был устремлен куда-то вглубь себя. Но потом она словно очнулась – убрала записку и книжку в сумку, взяла шкатулку в руки. – Да, пойдем…

Когда они вернулись домой, Анна, извинившись, ушла в спальню и прикрыла за собой дверь. Жики осталась наедине с Мигелем, который в растерянности стоял посреди гостиной, ощущая себя покинутым и лишним. Ей стало его жалко.

– Что-то случилось?

Он молча пожал плечами.

– Мигель?..

– Да, сеньора, – наконец откликнулся он. – Простите, но меня тревожит Анна. Очень тревожит.

– Ничего, – она успокаивающе погладила его по плечу. – Она успокоится… Однажды.

– Я о другом, – решительно заявил он. – Она получила сегодня записку. И боюсь, содержание этой записки таково, что она вновь на грани нервного срыва. Вы же видите, Жики – она и двух слов нам не сказала.

– Записку? – встревожилась тангера. – От кого?

– Я не знаю, – слукавил он. – Записка лежала в банковской ячейке.

– Если так, – сказала она, – записку мог оставить только ее муж.

– Муж? – вспыхнул Мигель. – Зачем вы так, Жики? Антон не был ее мужем. Я часто спрашивал его – почему ты не женишься на ней? Он бормотал в ответ что-то невнятное.

– Что вы хотите сказать? – тангера подняла брови. – Антон не хотел жениться на Анне?

– Полагаю, он боялся, – Мигель говорил не торопясь, словно раздумывая. – Антона смущала ее известность и… и ее образ жизни. Не подумайте ничего плохого, сеньора. Я всего лишь имею в виду постоянные гастроли, спектакли, репетиции – Анна не «ama de casa»[194], вы понимаете, о чем я? Ее не посадишь на кухню, с детьми – насколько я понимаю, она отнюдь не стремилась их иметь…

Жики, нахмурившись, слушала его. Ей не нравилось то, что он говорит о ее любимице, но с другой стороны, она понимала – в чем-то испанец прав. Но если он прав, так какого черта он сам здесь делает?

– Мигель, – промолвила она. – А каковы ваши планы относительно Анны? Вы готовы их озвучить?

– Вполне, сеньора, – кивнул он. – Но прежде чем я их озвучу, мне бы хотелось знать содержание записки, которая повергла Анну в такой шок. Я должен знать.

– Не понимаю, зачем, – сказала Жики.

– Я хочу быть уверен, что нужен ей, – сказал Мигель как можно мягче. – И я хочу, чтобы она доверяла мне.

Жики помедлила мгновение, а затем спросила:

– Где та записка, вы знаете?

– По-моему, в ее сумке, – Мигель не верил в свою удачу. Или старухе самой интересно, что же так расстроило Анну? Та, как ушла в комнату, так и не выходила оттуда, словно забыв обо всем на свете, и о них обоих, в том числе.

– Хорошо, – тангера, поднявшись с кресла, вышла в прихожую, где Анна бросила сумку. Несколько мгновений она аккуратно шарила в ней, пока наконец, в одном из кармашков не нашла то, что искала – небольшой листочек бумаги, всего с несколькими словами. Она мельком взглянула на нее и вернулась в комнату. С сожалением она протянула бумажку испанцу.

– Здесь по-русски, я не понимаю…

Мигель взял у нее листок. Вчитываясь в написанное, он словно слышал голос Антона, своего друга, которого хладнокровно предал два года назад.

– Что? – с любопытством спросила Жики. – Что там написано?

– Я люблю тебя, – медленно сказал он по-испански, чувствуя, как пылает лоб и сжимается горло. – Я мечтаю, чтобы ты стала моей женой.

Катрин долго бродила по аллеям Востряковского кладбища и не могла найти нужную могилу, часто сверяясь по схеме, коряво нарисованной на листочке в линеечку – точной копии того, на котором ее бывший мужчина написал адрес, отдавая Катрин на растерзание оголодавшему наркоману. Листочек вручил ей отец Орлова, которому она позвонила и которого попросила помочь найти место его захоронения. Катрин не решилась просить об этом Валерию, справедливо предполагая: та винит ее во всем, что случилось с ее единственным сыном и не преминет обрушить на Катрин всю тяжесть своей неприязни.

Поэтому она, переломив себя, встретилась с его отцом. Он поведал ей с горькой неостывшей обидой, что никто из друзей Андрея не пришел проводить его в последний путь. Катрин нечего было сказать ему, но на прощание она обняла и поцеловала того, кто мог бы стать ее свекром, кто мог бы стать дедом ее детей, но не стал…

Пожилой человек заплакал. Потом он предложил отправиться на кладбище с ней, но она отказалась, в ужасе представив себе дорогу вместе и необходимость говорить с ним об Андрее – а что она могла ему сказать? Что разлюбила его сына за жестокость и патологическую ревность? Рассказать, как он бил ее? Объяснять, почему все его друзья прониклись к нему презрением и неприязнью? И вот она бродила одна по кладбищу, пока совсем не отчаялась и не остановилась, в растерянности еще раз рассматривая невнятную схему.

И тут она увидела ее – совсем свежую могилу, с небольшим количеством цветов, уже припорошенных первым снегом, со скромным – очевидно, временным – крестом и надписью «Орлов Андрей Юрьевич 1976–2012». Она замерла, не решаясь открыть калитку и войти.

– Да, это нелегко, – услышала она и уже ни удивилась, ни испугалась хорошо знакомого голоса.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась она, даже не повернув головы.

– То же самое могу спросить у тебя, – Олег подошел к ней сзади и обхватил за плечи. Она вздрогнула, чуть повела плечами, но он не отпустил их, а лишь сильнее сжал. Он постоял так пару мгновений, а потом подтолкнул ее к калитке. – Ну, иди…

Катрин послушно шагнула вперед и взялась за дверцу оградки. Она не открывалась, хотя была не заперта. Олег положил руку поверх ее и как следует дернул на себя. Калитка поддалась и со скрипом открылась. Катрин сделала еще шаг вперед и положила на свеженасыпанный холм белую лилию.

– Ну вот и все… – прошептала она. – Вот его и нет. Неужели он там – под этой землей? Не могу поверить… Как же это?..

– Тебе его не хватает?

Она не сразу ответила.

– Я так любила его, – наконец она чуть шевельнула губами.

Но Олег услышал.

– Я знаю, – откликнулся он. – Ты слишком его любила. Зря.

– Не осталось ничего… – она перевела взгляд на крест. – Ничего… Ни человека, ни любви.

– Он сам выбрал свою судьбу, – отозвался Олег, облокачиваясь на ограду. – Он сам себя уничтожил – не я.

– И все же, ты слишком жестоко наказал его. И кто дал тебе право его судить?

– Я сам, – он говорил совершенно серьезно. – Я сам дал себе это право. И сам его осуществил.

– Значит, по-твоему, жестокий самосуд оправдан? – нерешительно спросила она.

– Да, конечно. Око за око. Принцип талиона.

– Принцип талиона?.. Вот, значит, как? – отозвалась Катрин. – Но, следуя твоей сомнительной философии, если кто-то решит применить данный принцип по отношению к тебе – это будет справедливо?

– Вполне, – он улыбнулся. – Вы в своем праве. Но ты уже однажды попробовала меня убить – меня, кровавое чудовище – и не смогла. Я ничего не путаю?

Катрин нервно сглотнула: – Я просто была не готова.

Он рассмеялся и, достав из кармана пальто пистолет, протянул его Катрин. Ошеломленная, она отпрянула. – Нет? Все же еще не готова? Ну, как знаешь, – Рыков убрал оружие обратно и продолжил, уже серьезно:

– Убить человека невероятно трудно, если хорошо его знаешь, если вас связывает дружба… или любовь… Глядя такому человеку в глаза, читать в них ненависть… или презрение… или ужас… или любовь, что тяжелее всего – это проникнет тебе в самое сердце. И будет невыносимо больно. А если это посторонний – то это совсем легко.

– Piece of cake? – сарказм был очевиден.

– Именно. Piece of cake, – кивнул он, прищелкнув пальцами. – Признайся сама себе, наконец – почему не смогла ударить меня ножом.

– И почему же? – с насмешкой поинтересовалась она.

– Я уверен, что не безразличен тебе, – услышала Катрин и вздрогнула. – Не обманывай себя и не пытайся притворяться.

– Ты?! Ты мне не безразличен? О да… Чувства, которые ты во мне вызываешь, безразличием назвать нельзя никак. Тут ты прав.

– Не сомневаюсь, – чуть усмехнулся он, прищурившись. – Я всегда прав. Ты меня ненавидишь?

Катрин оторвала взгляд от креста, под которым покоился ее бывший любимый и повернулась к тому, кто убил его:

– Будь на то моя воля – лучше бы тебя не было… Никогда… Моя жизнь – ад, и ты тому виной.

– Действительно? – его губы снова дрогнули. – А может, мне удалось вырвать тебя из трясины, имя которой – Орлов? Не отворачивайся от меня, Катрин, и смотри мне в глаза.

– Что ты несешь… – она совершенно не хотела спорить с ним, что-то доказывать ему – ее только поражала его бесконечная уверенность в своей правоте. «Все мужчины одинаковы, – мелькнуло у нее в голове, – каждый из них считает: только он единственный знает, что я чувствую или должна чувствовать… Каждый считает, он знает меня лучше, чем я знаю себя сама… Наивные, как дети». Но услышанное далее повергло Катрин в шок.

– Выражение твоего лица, когда ты слушала Плач Дидоны в Опере. Твой взгляд… Думаю, ты вспоминала меня. Ведь вспоминала, Катрин? – он испытующе прищурился, но в светлых глазах мелькнула безотчетная неуверенность.

– Ты был в Опере? – она побледнела как полотно. – Ты меня видел?!

– Видел, – он словно колебался – а стоит ли говорить то, что он готов ей сказать, понимая, что последствия необратимы. Помолчав пару мгновений, он все-таки произнес:

– Я не просто тебя видел. Я находился совсем рядом.

– Рядом?! – она побледнела еще больше. – Насколько рядом?..

Олег глядел на нее с грустью, а когда заговорил, то в голосе его звучала такая невыносимая горечь, что казалось, ему не хватит жизни, чтобы выплеснуть свою обиду до конца…

– Боже мой, Катрин, ты так ничего и не поняла? Невероятно…

Из-за массивного памятника красного гранита было хорошо видно долговязую фигуру, облокотившуюся об ограду. Молодой человек, худой, длинноволосый, узкоплечий, сидя на скамеечке подле свежеприбранной могилы, не сводил глаз с этой пары – они так близко, в нескольких метрах от него и от его людей, расположившихся по периметру. Рыцарь-палладин хорошо видел женщину, ее надломленную позу и горестное лицо. Вот она закрыла ладонями лицо и стала раскачиваться на лавочке – видимо, плакала. Тот, кого они так долго искали и кого так неутомимо преследовали, стоял рядом с женщиной, что-то говорил ей, но когда попытался дотронуться до ее головы, она отшатнулась.

Александр улыбнулся. Кто бы мог подумать, что разгадка окажется столь же неожиданной, сколь и очевидной – изверг все время находился рядом. А теперь вместе с ним и та самая женщина, которую он когда-то похитил и, держа пленницей, в течение двух суток мучил где-то под Питером. Саша помнил из материалов дела, она не была просто жертвой – она была «любовью всей его жизни», как высокопарно гласил текст одного из файлов на флэшке, врученной ему мадам Перейра. Он с интересом разглядывал женщину – действительно, она действительно очень красива, но почему так мирно беседует со своим истязателем? Она простила его? Или в сговоре с ним?.. Трудно судить, но, по большому счету, не его, Александра, это дело. Палладин имел вполне четкие указания – поймать преступника и доставить его в определенное место. Что он и сделает, как только тот расстанется с этой женщиной – она не должна стать свидетельницей акции – ни в коем случае. Разумеется, Александру еще придется с ней познакомиться поближе – но она никогда не увидит тех людей, которые работают с ним в команде.

…Олег проводил Катрин до машины, припаркованной у ворот кладбища, не находя в себе мужества ее отпустить ее ладонь. Катрин казалось: еще немного – и она разрыдается. Отчего – она и сама не понимала, но на душе лежала траурная скорбь, словно после похорон. Наконец, он оставил руку Катрин, та натянула перчатку и села в машину, дверь которой он перед ней открыл, а потом захлопнул, как будто оттягивая тот момент, когда она его покинет. Фордик уже отъехал, а он все смотрел ему вслед, понимая, что увидит Катрин нескоро, если увидит когда-либо. И вот ее машина превратилась в еле заметную точку на дороге.

Он сел в лендровер и поехал в Москву. За те несколько минут, которые ему понадобились, чтобы домчаться до Третьего кольца, он выхватил в зеркале заднего вида невзрачный, но весьма шустрый китайский внедорожник, который неотступно следовал за ним, стараясь быть максимально незаметным. Но мысли Олега были так заняты Катрин, что его мало интересовало то, что происходит вокруг. Катрин… Катрин… Ему все же придется уехать – он прекрасно понимал, что жить ему осталось – чуть, если он не покинет Москву. Кто-то – он не был уверен, кто – шел за ним по пятам, дышал ему в затылок, он явственно ощущал чье-то присутствие прямо у себя за спиной. Ему придется уехать – и жить без нее. Либо остаться и умереть здесь – даже если его посадят пожизненно – лучше смерть, чем жить в заключении по такой нехорошей статье…

Наконец, ему удалось оторваться от преследователей – на Ленинском проспекте развернулся через две сплошные, прямо перед носом у шедшего по крайней левой самодовольного лексуса и ушел в район Шаболовки, в кривые и замысловатые переулки с односторонним движением. По одной из улиц он проехал против движения – так быстро, что шедшие ему навстречу машины еле успевали уворачиваться. От «хвоста» удалось оторваться.

Рыков влетел в квартиру, которую снимал, и остановился, собираясь с мыслями. В ванной он открыл тайник, устроенный за стиральной машиной. Достал оттуда документы, пластиковые карты и кое-что еще – это могло понадобиться в дороге. Следующие несколько минут он приводил себя в порядок и переодевался, затем, прихватив с собой только лэптоп в кожаном чехле, вышел из квартиры и запер дверь. Хозяин квартиры получит в качестве нежданного подарка его отличный гардероб. Кинув ключи в почтовый ящик, Олег выскочил из подъезда. Он направился в сторону джипа, припаркованного немного поодаль. Сделал несколько шагов, и внезапно свет померк в его глазах, и он опустился на асфальтовую дорожку… Несколько пар сильных рук подхватили его и осторожно понесли куда-то. Потом ему сделали укол в локтевой сгиб, надели наручники и уложили в багажник внедорожника, с большой скоростью рванувшего по шоссе. Его везли далеко, за сто с лишним километров от Москвы. Он не чувствовал ничего – ему снилась Катрин и ее темные очи, смотревшие на него печально, но наконец без ненависти и отвращения…

За что бы Анна не бралась в тот день – все валилось из рук. Все началось с того, что исправно служившая ей пять лет кофеварка сломалась, и она с Жики осталась без кофе. Машина еще накануне отправилась в сервис, а вызванное такси приехало позже на полчаса. А более всего неприятно было объясняться с адвокатом, на встречу с которым она в результате нещадно опоздала. Анне было неловко, но все же она задала ему вопрос в лоб. Адвокат Антона смутился, долго юлил, краснел и мямлил, пока, наконец, не отдал ей красный бархатный футляр с полустершимся от времени гербом семейства Альба на крышке. Как же она могла раньше не узнать этот герб – впервые заметив его на дверце автомобиля?

Откинув крышку, Анна с трепетом увидела знакомые изгибы искусной резьбы и тусклое сияние старинной позолоты. Дмитрию Крестовскому удалось убедить ее – в декабре она выйдет на сцену Опера Бастий, и пейнета будет снова в волосах испанской махи – прелестной Китри. Новая пачка, белая с золотом, уже ждала ее в Париже, отшитая той же портнихой, которая изготовила ее костюм для выступления на приеме в посольстве. Мадам Белланже пришлась по душе милая русская балерина, да и обаяние Крестовского сделало свое дело. В качестве комплимента Анне была подарена изумительная мантилья из золотого кружева – скоро ее Китри взорвет балетный Париж. Итак, Анна с облегчением спрятала футляр в сумку и отправилась продолжать неудачно начавшийся день.

Позже, когда Анна обедала с Жики и Мигелем в ресторане в Камергерском переулке, телефон старой тангеры зазвонил, и она, мельком глянув на экран, торопливо ответила: «C’est moi, parlez»[195]. По мере того, как она слушала, ее зрачки сужались, как у дикой кошки, почуявшей добычу. Анна и Мигель, продолжавшие беседу еще какое-то время, наконец замолчали и тревожно следили за ней. Но разговор оказался коротким. Тангера отключилась и со значением посмотрела на них.

– Все кончено, – объявила она по-испански. – Его поймали.

Анне почудилось, что улицу, только что залитую ярким, слепящим осенним солнцем, накрыла черная мгла, взявшаяся невесть откуда. Бокал с вином в ее руке задрожал, и Мигель забрал его и поставил на стол. Анна схватила сумку:

– Где он?!

– Там, где ему и надлежит быть, – ровно ответила тангера. – В подвале дома, адрес которого ты указала.

– И что теперь? – она чуть кашлянула. – Что нам делать?

– Не волнуйся, – Мигель успокаивающе погладил ее пальцы, – все будет, как ты хочешь. Мы сейчас туда поедем. Ничего не бойся. Мы сделаем то, что должны, и я буду с тобой.

– Надо позвонить Катрин и Сержу, – она схватилась за телефон.

– Подожди, – он взял телефон из ее рук, как за мгновение до того забрал бокал с вином. – Не надо пока никому звонить. Нам следует действовать осторожно. Все может рухнуть.

Анна и Жики переглянулись. Голос Мигеля звучал властно, не допуская возражений. Но слова испанца были разумны, и поэтому в их глазах застыл вопрос – но не протест.

– Осторожно? – наконец произнесла Анна. – Что ты имеешь в виду?

– Не следует им безоглядно доверять, – сказал Мигель. – Не забывайте, что Серж водит дружбу с ментом, а Катрин…

– Что – Катрин? – недовольно поморщилась Анна. Лицо Жики оставалось непроницаемым – она просто ждала, когда они придут к согласию.

– А Катрин, если вы помните, вовсе не горела желанием отомстить. Она, я бы сказал, весьма критично настроена по отношению к нашему плану, – смуглое лицо Мигеля вспыхнуло при мысли о ней – женщине, которую он презирал и ненавидел.

– Ты опять за свое, – расстроено заметила Анна. – Я обещала сообщить ей. Я дала слово.

– Я не призываю тебя нарушать слово, – мягко сказал он. – Но, без сомнений, нам следует подстраховаться. Представляешь, что будет, если Серж натравит на нас полицию? Они будут счастливы – Рыков пойман, а кем – какая разница! Его увезут, посадят… А что будет с нами – непредсказуемо.

Анна с тревогой повернулась к Жики:

– А ты что думаешь?

– Решай сама. Это твой выбор. Ты этого хотела. Я исполнила твое желание – он в твоей власти, в твоих руках. Ты вольна делать с ним, что тебе угодно. Можешь убить его сама. Можешь сдать полиции. Можешь покалечить…

– О боже, нет! – воскликнула Анна. – О нет, только не это! Я хочу, чтобы он умер! Я должна отомстить – не за себя…

– За Антона, – закончил Мигель. – Мы знаем. Но не забывай, что тебя я ему не простил… И не допущу, чтобы нам помешали. Поэтому, сделаем так…

И он, понизив голос, изложил Анне и Жики план, возникший в его голове давно – еще в тот самый момент, когда в Париже он нашел Анну, обезумевшую от отчаяния и горя, и когда та впервые озвучила свои страшные намерения. Он любовно вынашивал этот план, а каждая встреча с Катрин или Сержем только укрепляла его решимость сыграть в собственную игру – и только на первый взгляд игра эта будет в четыре руки. А на самом деле – исключительно его партия. И никто не сможет ему помешать, даже Анна. Он рассчитается со всеми – и с Рыковым, и с Катрин, и, чего уж греха таить, с Сержем, который унизил его перед Анной и перед той самодовольной стервой, из-за которой он схлопотал по лицу. Конечно, он не стал выкладывать дамам тайную подоплеку своего плана – пусть его нежелание оповещать Катрин и Булгакова выглядит как вполне невинная подстраховка. Анна и Жики согласились с ним. Действительно, после таких усилий, приложенных, чтобы поймать садиста – невозможно допустить, чтоб им помешали – кто бы то ни было, неважно с какой целью…

Он давно договорился с надежным человеком о запасном варианте, и поэтому ему оставалось только позвонить. Что он и сделал.

– А вот теперь, – он взял руку Анны и поцеловал: – А вот теперь можешь им звонить. С кого начнешь?

– Я позвоню Катрин, – мгновение поколебавшись, ответила Анна. – Она пусть сама сообщит Сержу. Я попрошу, чтобы Серж перезвонил тебе, а ты уже сам там…

– Ты умница, – улыбнулся Мигель. – Ты просто умница. Звони.

И Анна стала набирать номер Катрин.

Сергей увидел, как она побледнела и сжала смартфон в руке с такой силой, что, казалось, его раздавит. Выслушав то, что ей сказали, она положила телефон на кухонный стол, и подняла на мужа почерневшие от тревоги глаза.

– Все, – прошептала она еле слышно. – Они его поймали.

Он почувствовал, что его сердце замерло, но не сказал ни слова, внимательно глядя на жену и ища в ее лице следы сострадания или жалости. Не найдя ни того, ни другого, он наконец равнодушно спросил:

– И что теперь?

– Мигель велел тебе передать, что ждет твоего звонка, – она еле шевелила губами. – Со мной он, видимо, разговаривать не желает.

– Это он звонил?

– Нет, разумеется… Это была Анна. Он не станет со мной разговаривать, – повторила она. – Позвони ему. Она сказала, что Мигель хочет обсудить с тобой детали.

– Детали чего? – нахмурился Сергей. Но потом понял: – Он уверен, что мы приедем.

– Он не сомневается, – кивнула Катрин.

– А ты собираешься туда? Ты примешь участие в этом беспределе?

Катрин не ответила. Что она должна сделать? От нее все ждут, что она что-то сделает… Анна ждет, что она, Катрин, присоединится к ней и отомстит за себя и за любимого друга, Серж надеется, что она не замарает свои руки кровью и в то же время продемонстрирует свое полное равнодушие к тому, кто сломал ей жизнь. Олег ждет, что она простит его, а Мигель, словно тигр-убийца, затаившийся в засаде, предвкушает, как она совершит непоправимую ошибку, и он сможет растоптать ее жизнь и ее честь так, что для нее, Катрин, все будет безвозвратно потеряно. И испанец готов заплатить за это самую высокую цену.

– Я должна остановить их, – она словно проснулась. – Ты поможешь мне?

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил он.

– Я не знаю, – Катрин в отчаянии сцепила пальцы. – Но их надо остановить. Иначе они его убьют.

– Убьют, – кивнул Булгаков. – Но разве ты не этого хочешь?

– Нет, – отшатнулась она. – Я не хочу его смерти. Я хочу, чтобы он был наказан, но я не хочу его смерти!

– Что я могу сделать? – холодно спросил Сергей. – Чтобы остановить Мигеля, мне придется убить его – иначе он не уступит.

– Марать руки об этого подонка? – вспыхнула Катрин. – Еще не хватало!

– А чего ты хочешь? Ты хочешь спасти Рыкова – это я уже понял. Любой ценой, не так ли?

Катрин яростно затрясла головой:

– Нет! Не любой! Но я прошу тебя – не допусти самосуда!

Булгаков несколько мгновений пристально смотрел на нее, чуть сдвинув широкие темные брови. В его синих глазах горело отчаянное, лютое желание – понять, о чем она действительно думает, что происходит в ее мятущейся душе. Старые призраки вновь обступили его, сжимая кольцо так, что временами становилось трудно дышать…

– Ты снова забиваешь себе голову не тем, – Катрин устало опустилась на стул. – Сколько раз повторять…

– Можешь не повторять, – он помотал головой. – Хорошо…

– Что – хорошо?

– Я позвоню Виктору, – сказал Булгаков. – Такой вариант тебя устроит? Его арестуют, и будут судить. А потом посадят – надолго. Скорее всего – на всю жизнь. Ты согласна?

– Что значит – согласна ли я? – ужаснулась Катрин. – Ты хочешь сказать, я решаю – жить ему или умереть? А если я выберу ему жизнь – то гнить ему до конца дней в тюрьме…

– Не играй словами. – Булгаков резко поднялся. – Если Рыкова действительно поймали – то судьбу его сейчас будет кто-то решать – либо ты, либо Мигель – третьего не дано. Анна не при делах – она просто пешка.

– А ты? Все сейчас зависит от тебя. Ты можешь его спасти.

– Зачем мне его спасать? – его голос внезапно охрип. – Зачем мне спасать эту падаль?

А чего она ожидала? С чего она, наивная дурочка, решила, что он станет спасать своего бывшего друга? То, что Серж избегал упоминать имя Алены, вовсе не означало, что он забыл о ее мученической смерти и простил убийцу. Скорее всего, ему просто невыносимо больно вспоминать беззаветно любившую его юную девочку, без тараканов в голове и жестокого насилия в анамнезе[196].

– Назови мне хоть одну причину, почему я должен спасать его? – повторил Сергей. Он поднял ей голову за подбородок и заглянул в глаза. – Ну?

– Из милосердия, – еле слышно проговорила она. – Просто из милосердия…

– С какой стати, – холодно поинтересовался он. – По мне, пусть сгниет в тюрьме – там ему самое место. А ты чего ожидала от меня?

– Только не равнодушия, – по ее щекам лились слезы. – Я не знаю. Может, я надеялась, что ты не окажешься таким же жестоким, как он?

«Напрасно надеялась», – эти слова были готовы сорваться с его губ, но он сдержался. Он не позволит себе унизиться до ревнивой мести. Как она смеет смотреть на него с такой мольбой?

– Серж, – услышал он ее срывающийся шепот.

– Что для тебя важнее? – Булгаков понимал, что сейчас между ними происходит нечто, что решит всю их дальнейшую жизнь. – Будет ли жить он или что выберу лично я?

– Твой выбор – для меня все, – отозвалась она, и что-то страшное отлегло от его сердца. Она переложила всю ответственность на него – по праву жены. Если так, то и решение будет принимать он. И ей придется с ним смириться. Изволь, Катрин, ты сама этого хотела.

Булгаков достал телефон из кармана и набрал номер:

– Что ж, посмотрим, что скажет мне Мигель…

Он говорил с испанцем несколько минут, постепенно меняясь в лице, на его скулах начинали ходить желваки. Брови как сдвинулись, так и остались гневно нахмуренными. Наконец он швырнул телефон на стол.

– Сволочь, – ругнулся он.

– Что? – спросила Катрин, не сводя с него тревожных глаз. Впрочем, она не сводила с него взгляда все время его разговора с Мигелем. Разговором это было трудно назвать – Сергей всего лишь слушал то, что ему говорил испанец, время от времени вставляя «да» или «нет». И теперь она требовательно смотрела на мужа, а он тер ладонями лицо, словно желая стереть муторный осадок, который остался у него после этого разговора.

– Что-то странное, – пробормотал он.

– Что – странное? – встревожилась Катрин. – Что он сказал?

– Он сказал, что встретит нас у придорожного кафе, после поста на выезде из города, – ответил Булгаков.

– Зачем? – удивилась Катрин. – Мы могли бы отлично сами доехать. И ты, и я знаем дорогу не хуже него.

– Вот именно, – пробормотал Сергей. – Поэтому и говорю – подозрительно все это…

– Звони Виктору, – решительно сказала Катрин. – Пусть он сделает что-нибудь… Пусть он прекратит этот кошмар.

– Ты хорошо подумала? – спроси Булгаков. Катрин встала из-за стола и подошла к окну. Еще четверть часа назад светило солнце и вот уже небо заволокли тяжелые тучи и начал накрапывать дождь. Впрочем, он уже не накрапывал, а лил вполне ощутимо, а ветер рвал оголенные ветви деревьев. Какая же мерзкая погода… И какая мерзкая жизнь… Что же ей делать?.. Времени не оставалось совсем. Ей придется принять решение – самое страшное и тяжкое в ее жизни.

– Да, я подумала, – кивнула она, не поворачиваясь к мужу, чтобы не дай бог, он не увидел выражение ее лица. – Ты прав – сами мы Мигеля остановить не сумеем. Не следует забывать, что он вооружен.

– Хорошо, – Булгаков снова взялся за телефон. Катрин краем уха слушала его разговор с Виктором, а сама думала, правильно ли они поступают – и что бы выбрала она – заключение до конца своих дней, да еще по статье, за которую жизнь осужденного превращается в ад, или быструю смерть, которую уготовили Рыкову Мигель и Анна. Но Катрин с трудом верилось, что Мигель удовольствуется возможностью пустить Олегу пулю в лоб. Скорее всего, он придумает что-то изощренно жестокое и будет отвратительно уверен в своей правоте – и даже Анна не сможет его остановить… Никто не сможет.

– Все. Поехали, – произнес Булгаков, и она очнулась от страшных мыслей. – Нам пора. Надо встретиться с Виктором как можно быстрее, иначе опоздаем на свидание с нашим испанским другом. Кортес предупредил, что будет ждать нас не более пятнадцати минут. Если мы опоздаем больше, чем на четверть часа, они с Анной уедут и все сделают сами. Поторопись, – он стоял в дверях.

– Серж, – прошептала Катрин. – Подожди…

– Что? – он был все еще холоден. – Что ты хочешь?

– Я хочу спросить… – она дотронулась до его руки. – Ты думаешь… это опасно?

– Не говори ерунды, полиция приедет туда прямо за нами.

– Надеюсь, что так… – вздохнула она. – Но послушай…

Что-то в ее голосе заставило его остановиться – он уже надевал куртку, но застыл, не успев застегнуть молнию.

– Я слушаю, – он смотрел на нее, на свою любимую жену, а она не сводила с него полных нежности глаз…

– Сереженька. – она впервые в жизни назвала его так. – Что бы там не произошло, что бы ты там не услышал и не увидел, помни об одном…

– О чем? – тихо спросил он.

– Помни, я люблю тебя и горжусь тобой. Я не променяю тебя ни на кого – ты единственный в моей жизни… – ее голос дрогнул.

– Я буду помнить, – кивнул он и подал ей пальто. – Поехали… Нам пора.

…Мигель с Анной ждал их у придорожного кафе, и когда автомобиль Булгакова заехал на стоянку, испанец вылез из машины и направился к ним. Анна осталась сидеть в его саабе, глядя прямо перед собой и даже не повернув головы в их сторону. Мигель подошел к двери водителя и заглянул внутрь.

– Выходите, – приказал он. – Дальше поедем на мне.

Сергей и Катрин переглянулись.

– С какой стати? – возмутился Булгаков.

– С такой вот стати, – заявил Мигель. – Дай-ка, принцесса, мне твою сумку…

– Обыск? – Катрин вцепилась в сумочку обеими руками.

– Как хочешь, – он смерил ее взглядом, – но пока вы не пересядете в мою машину, и я не осмотрю твою сумку, мы никуда не поедем. Не сомневаюсь, что у вас тут маячок где-нибудь… И мобильники оставьте в машине. Они вам там не понадобятся.

Катрин сидела в машине, бледная, как мел – такой поворот событий был не предусмотрен их планом. Полчаса назад Глинский действительно установил в их машине маячок, и если они сейчас бросят машину на стоянке, их быстро не найдут: пока установят адрес дачи Ланских, пройдет время. Драгоценное время, которого Кортесу вполне хватит, чтобы учинить свою взлелеянную в мечтах расправу. И по мобильникам, получается, их отследить не смогут…

– Что за новости? – раздраженно спросил Булгаков. – Какого черта ты тут устраиваешь представление? Игру в шпионов? Не наигрался еще?

– Я жду. – Мигель протянул руку в окно. – Или давай сумку, или я уезжаю. Обойдемся без вас, сладкая парочка.

– Отдай ему сумку, – приказал ей Булгаков. – Пусть подавится.

Понимает ли он, что это конец? Наверно, понимает – не глупей нее… Она швырнула сумку в окно, целясь Мигелю в голову, но тот ловко поймал ее и, довольный, бесцеремонно открыл и начал в ней копаться.

– Из тебя получился бы недурной вертухай… – откуда-то из подсознания всплыло подходящее слово. – Меня тоже будешь обыскивать? – презрительно посмотрела Катрин на испанца.

Тот, покосившись на Булгакова, тем не менее, не осмелился нахамить ей. Но закончив обыскивать сумку и ничего не найдя в ней, бросил ее обратно Катрин на колени.

– Вы собираетесь ехать? – спросил он, как ни в чем не бывало. – Или мы уезжаем, а вы устраняетесь?

– Мы не устраняемся, – Сергей отстегнул свой ремень и ремень Катрин. – Выходи, – шепнул он ей и заглушил двигатель…

– Но как же… – еле слышно начала было она, но Булгаков даже не посмотрел в сторону жены, и она покорно вышла из машины, накинув на волосы шелковый шарф, который до этого нервно теребила руками на шее…

…Когда Булгаковы подошли к саабу Мигеля, Анна, сидевшая на переднем сидении, чуть улыбнулась им краем губ. Но после того, как машина выехала со стоянки, заговорила негромко, но очень решительно:

– Простите за меры предосторожности, – она говорила негромко, но очень решительно.

Серж не ответил ей, а Катрин было открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала, а только вздохнула и отвернулась, прислонившись к плечу мужа. Так, в полном молчании они ехали несколько минут, когда она почувствовала, как его рука несколько раз несильно сжала ее локоть. Она оторвалась от его плеча и подняла голову. Ничего не понимая, глянула в окно и застыла – они ехали по МКАД – неслись на огромной скорости. Она запаниковала – встретившись на Дмитровском шоссе, по прямой, никуда не сворачивая, они бы доехали до дачи Ланских менее, чем за час. И она, и Серж много раз гостили там. Зачем Мигелю понадобилось кружить по МКАД?

– Куда ты нас везешь? – спросил Сергей. Мигель не ответил, но посмотрев в зеркало заднего вида, усмехнулся. Тогда Булгаков обратился к Анне:

– Послушай… Что происходит? Куда мы едем?

– Прости, Серж… – грустно произнесла Анна. – Мы не можем допустить, чтобы все сорвалось.

– Что? Ты, должно быть, шутишь, – Сергей начал понимать.

– Мы изменили место, – продолжала она чуть виновато. – Прости…

Катрин с ужасом вслушивалась в их разговор. Сергей, переваривая информацию, панически соображал, что делать дальше. Теперь последняя надежда на помощь Виктора растаяла бесследно – их не смогут найти ни сегодня, ни завтра. И что он может противопоставить этой звериной ненависти, обуявшей Анну и Мигеля? А Катрин – какой опасности он ее подвергает? Когда Сергей задал себе этот вопрос, ему стало нехорошо.

– Съедешь с окружной, останови машину, – приказал Булгаков Мигелю, и тот вздернул брови:

– Что так?

– Я сказал – останови машину у ближайшего ДПС.

– Разбежался, – буркнул Мигель.

Анна же спокойно кивнула:

– Конечно, Сережа. Вы сможете выйти, если хотите.

– Нет, – отрезала Катрин. – Мы поедем дальше.

– Уж определитесь, – Мигель злорадно засмеялся. – Или без своего дружка-полицая кишка тонка в таком деле участвовать?

– Мигель, умоляю тебя, – Анна все так же прямо смотрела перед собой. – Пусть они поступают, как считают нужным.

– Так я не против, – хмыкнул Мигель и снова взглянул в зеркало на Катрин, лицо которой застыло в грозной решимости. – Только наши голубки договориться между собой никак не могут. Забавно, не правда ли?

Тут он стал брать правее и уже через несколько мгновений съехал на Ярославское шоссе. Проехал пост ДПС и остановился.

– Ну, – продолжал насмехаться Мигель. – Выходите. Вон пост – можете сообщить туда… Только вот что?..

– Мы поедем с вами, – Катрин почувствовала, как дернулась рука Сергея, которой он обнимал ее.

– Ты твердо решила, – спросила Анна. – Это последняя возможность уйти, Катрин, ты понимаешь?

– Понимаю, – прошептала она. – Поехали…

– А ты? – Мигель повернулся, чтобы получше видеть Булгакова. – А ты? Ты можешь выйти.

– Рули давай, – приказал Сергей и сжал зубы. Неизвестно, сколько у него времени, чтобы заново просчитать свои дальнейшие действия – может, час, может, два, а может – минут пятнадцать. Машина снова тронулась, но не продолжила путь по Ярославке, а, крутанувшись на развязке, опять выехала на МКАД и понеслась неизвестно куда. Сергей прокручивал в голове все, что ему известно о связях и знакомых Мигеля… и Анны. Если они отказались от идеи казнить Рыкова в коттедже Ланских, следовательно, нашли другое место – и это место должно быть надежное, такое, где никто не услышит выстрелов, и никого не насторожит дорогая машина испанца.

Кстати, откуда она у него взялась – раньше он ездил на гораздо более скромном Форде Мондео. А тут сааб, да еще новенький, словно только что с конвейера… Значит, дела у него идут более чем хорошо, таким же образом он мог купить и новый дом. Но покупка недвижимости, да еще высокого класса дело небыстрое, хлопотное, а планы у них поменялись совсем недавно – сутки – двое назад, не более того… И вряд ли бы Мигель повез убивать Рыкова в свой собственный дом. Значит, это дом знакомых или родных. Анна сама приехала в Москву несколько лет назад – навряд ли у нее помимо их теплой компании есть друзья – все остались в Перми. А вот Мигель – к кому он мог обратиться за помощью? К кому-то надежному и нелюбопытному, причем – наплести этому человеку с три короба, мало ли – ему понадобилось место для интимных свиданий…

И тут Булгакова осенило. Он понял, у кого мог Мигель попросить и от кого мог получить безоговорочную помощь. И когда испанец начал съезжать на проспект Жукова в сторону центра, Сергей даже не удивился. Но его пробрала дрожь – от подобной подлости…

А тем временем Катрин слегка укачало под уютное урчание мощного двигателя. Крепкая рука мужа, державшая ее ладонь, успокаивала ее, она прикрыла глаза и, привалившись к плечу Булгакова, задремала. Она увидела себя в полутемной комнате с занавешенными плотными шторами окнами, лежащую на широкой кровати в синей шелковой рубашке. Озираясь, она поняла, что узнает эту комнату и слышит тихий голос, зовущий ее по имени: «Катрин… Катрин…». Только это не совсем зов, а, скорее, тяжкий стон. Она поднимается с постели и босиком шлепает к двери, берется за ручку – тяжелую, из темной кованой латуни. Ей нужно нажать на эту ручку, но она боится – до судорог. Но понимая, что это чрезвычайно важно, она все же поворачивает ее и открывает дверь – и видит что-то ужасное, пугающее – белую сорочку на чьей-то груди и на ней – страшное кровавое пятно… рука, зажимающая рану и мучительный стон, разрывающий сердце. Она закричала во сне, но не проснулась, а еще глубже провалилась в омут страха и отчаяния…

– Катрин, Катрин, – Булгаков тормошил ее за плечо. – Проснись, мы приехали…

Катрин распахнула сонные глаза и, недоуменно озираясь, спросила шепотом:

– Серж, где мы?

– В Серебряном бору. На даче Рыковых.

Мигель уже закрывал тяжелые ворота, с грохотом, не таясь, словно у себя дома. Анна тоже вышла из машины и стояла, растерянно оглядываясь по сторонам – видимо, она тоже не знала, в чей дом они едут. Но в отличие от Мигеля и Булгакова, частенько принимавших участие в дружеских попойках, на которые был щедр их приятель, она никогда не бывала на этой даче, которую и дачей можно было назвать с трудом. Скорее – добротный дом о двух этажах, с мансардой и даже с флигелем. Рыков-старший, да потом и сам Олег, с любовью обустраивали его, не жалея, вкладывали в него немалые деньги. Но уже больше двух лет в доме никто не жил, и запустение овладело им – дорожки заросли, кусты не стригли, краска на скамейках и беседке облупилась. На парадной двери висел внушительный замок, а все окна закрывали ставни.

– Ну ты и сволочь, – покачал головой Булгаков, обращаясь к Мигелю. Тот растянул губы в ироничной усмешке.

– Лев Петрович оказался так любезен, когда я ему сказал, что мне нужно встречаться с дамой, у которой ужасно влиятельный муж, даже пропуск на территорию мне сделал, – цинично сообщил он. – Если ты помнишь – в этом доме отличный подвал и просторный гараж, – добавил он, мгновение помолчав.

– И ты решил убить его сына в их собственном доме? Он уже здесь? – еле сдерживая себя, спросил Сергей. – Или его должны привезти?

– Интересно, да? – испанец чуть заметно улыбнулся. Тут только Сергей заметил, что Мигель выглядит плохо: под глазами мешки, лицо заросло черной щетиной, которую тот время от времени потирал рукой. Булгаков с раздражением отвернулся от него и обратился к Анне.

– Анна, Рыков здесь?

Она, помявшись кивнула:

– Да, мне обещали, что к нашему приезду все будет готово. Нам надо спуститься в подвал.

Под чьими-то шагами зашуршал гравий, и из-за угла дома показался человек – молодой, худой, скорее, даже тощий, с тонкими светлыми волосами, собранными в хвост.

– Вы – Анна? – обратился он к молодой женщине, сразу же всем видом своим демонстрируя исключительное почтение. Остальных, в том числе и красавицы Катрин, словно и не было рядом. Мужчин он приветствовал кивком головы, даже руки не подал, и это неприятно поразило Мигеля. Он чувствовал себя главным героем предстоящей казни, вершителем чужой судьбы, а на него кто-то смеет не обращать внимания. Молодой человек поклонился Анне:

– Все готово, мадам. У вас есть еще просьбы или пожелания?

– Я… не знаю, – растерялась она и стала машинально поправлять светлые волосы. – Я, знаете, никогда…

– Конечно, мадам, – молодой человек кивнул. – Я понимаю, вы никогда ничего подобного не делали. И если вы передумали, то мы можем передать его правосудию – если пожелаете. А можем и вовсе отпустить – как вы скажете.

– Что-о? – взревел Мигель. – Отпустить? Этого еще не хватало! Где эта скотина?

Молодой человек даже голову в его сторону не повернул, а выжидающе смотрел на Анну. Она нерешительно кивнула:

– Да, Александр… Вы ведь Александр?..

– Да, мадам, – молодой человек чуть улыбнулся – Итак, вас проводить вниз?

– О да, благодарю вас, – Анна повернулась к Мигелю. – Не забудь сумку в багажнике…

Испанец открыл багажник сааба и вытащил довольно увесистую спортивную сумку. По тому, как осторожно тот держал ее, Булгаков понял – там оружие. Он повернулся к Катрин: – Ты готова?

Катрин не ответила. Через что им предстоит сейчас пройти – одному Богу известно…

Они последовали за Александром и за Анной, которую молодой человек, бережно поддерживая под локоть, повел вперед. Шествие замыкал Мигель с сумкой в руке, мрачный и недовольный. Уж он бы дал понять этому заносчивому замухрышке, кто здесь главный. Но неизвестно какие последствия может это повлечь. «Так что – подождем, – думал Мигель, – подождем…»

Вход в подвал находился в гараже на два места. Открыв дверь, Александр щелкнул выключателем – пара десятков ступенек ярко осветились.

– Осторожно, мадам, – Александр поддерживал Анну под локоть. Когда они миновали последнюю ступеньку, Александр щелкнул еще одним выключателем и все зажмурились от яркого белого света. Помещение было просторным, не загроможденным хламом – лишь несколько шведских стеллажей вдоль беленых стен и старое кресло в дальнем углу. Всего одно место оставалось в тени – ниша под лестницей, по которой они только что все спустились. Там они увидели матрас – большой и чистый. А на матрасе, отвернувшись к стене, лежал человек – в черных джинсах, белой сорочке и в высоких, до середины икры, черных сапогах. Человек, казалось, спал, потому что он никак не отреагировал на шаги вошедших, но когда Александр произнес: «Это тот, кто вам нужен, мадам», вздрогнул. Вздрогнул, но так и не повернулся, а только медленно прикрыл голову руками, закованными в наручники.

– Спасибо, Александр, – Анна сделала шаг к лежащему человеку. Мигель схватил ее за локоть.

– Не подходи к нему! – приказал он, но Анна словно не слышала. Выдернув руку, она приблизилась к нише. Остальные сосредоточенно следили за ней – мужчины, замерев в готовности броситься вперед при малейшей опасности, а Катрин напряженно ловила каждое движение подруги.

– Повернись! – прозвучал в тишине голос Анны. – Повернись и посмотри мне в глаза!

Он опустил руки и стал подниматься с пола, но так и не повернулся к ней, а остался стоять лицом к стене. Он даже уперся в нее лбом, словно это могло помочь ему удержаться на ногах.

– Я сказала – повернись! – ничто в ее голосе не выдавало волнения. – Ты слышишь меня, убийца?! Я хочу, чтобы ты посмотрел мне в глаза.

И тогда он стал поворачиваться к ней, словно оттягивая тот момент, когда встретится взглядом со своей жертвой. И когда он все же повернулся, возглас недоумения прорезал тишину – Анна схватилась за голову. Катрин же в отчаянии отвернулась, чтобы спрятать помертвевшее лицо на груди Булгакова, который застыл, потеряв дар речи, равно как и Мигель, словно приросший к месту.

– Боже мой! – наконец выдавила Анна. – Боже мой!

Она метнулась к Александру, который, стоя в стороне, единственный оставался спокойным, словно все происходящее совершенно его не касалось. Поэтому, когда пальцы Анны вцепились в рукав его куртки, он с непониманием поднял брови.

– Что вы наделали! – Анна почти рыдала – от горькой обиды и разочарования, – что вы наделали!

– В чем дело, мадам? – негромко спросил палладин.

– В чем дело? В чем дело? Вы спрашиваете – в чем дело? Вы кого нам привели? Вы с ума сошли?

Александр осторожно отвел ее руки от себя:

– Успокойтесь, мадам.

– Успокоиться? Вы предлагаете мне успокоиться?!!

– Да, мадам, успокойтесь и объясните, наконец, чем вы недовольны?

Анна сделала несколько глубоких вздохов. Она должна оставаться спокойной – произошла безобразная ошибка, и необходимо донести сей факт до мальчика – видно, по его молодости и неопытности, нельзя было поручать ему столь опасное и ответственное дело. Это не его вина, а вина тех легкомысленных людей, кто доверил юноше миссию. Жики стара и, наверно, не всегда вникает в кадровые вопросы своей странной… организации. Итак, мальчик ни в чем не виноват. Проговорив про себя эту мантру, Анна попыталась объясняться внятно.

– Вам приказали найти Олега Рыкова, нашего бывшего друга, убийцу и насильника. А вы кого притащили?

– Олега Рыкова, как и было приказано, – твердо заявил палладин.

Анна нервно рассмеялась:

– Вы что несете?! Катрин, ты слышишь, что он несет?! Катрин!

Катрин оторвалась от булгаковского свитера, и, повернувшись ко всем, глухо откликнулась:

– Слышу.

– Скажи ему, кто это! – приказала Анна.

Все, находившиеся в подвале, смотрели на Катрин. И тот, закованный в наручники, следил за ней затуманенными глазами несколько мгновений, что она молчала, и взгляд его полыхнул торжеством, когда она, наконец, произнесла:

– Это Джош Нантвич. Спецагент ФБР.

…Виктор сразу увидел черную ауди Булгакова, припаркованную около придорожного ресторана – маячок безошибочно привел его и группу захвата к небольшой автостоянке. Было ясно – в машине никого нет: ни его друга, ни его жены. Маячок лежал на месте, под ковриком багажника, там же, на коврике, валялись два телефона – Сергея и Катрин.

– Черт! – выругался Глинский и пнул колесо ни в чем не повинной машины. – Будь он проклят!

К кому относились его проклятия – непонятно, но то, что дело плохо – не оставляло у майора ни малейших сомнений.

– Что делать-то будем, Вить, – к нему подошел Зимин, и оборвал фразу, заметив перекошенное лицо коллеги. – Понятно. А как насчет плана Б?

– Нету плана Б, – буркнул майор.

– Ну, мы же знаем, куда они собирались, – сказал Зимин. – на дачу Ланских. Надо туда ехать. Сейчас адресок пробьем и…

– Их там нет. Какой смысл заставлять Булгакова бросать машину, чтобы потом везти его в заранее известное место? Пошли, конечно, туда наряд для подстраховки, но нет их там – сто пудов.

– И что теперь? – вопрос был задан Женей в воздух, ответа он не ждал и скорее, разговаривал сам с собой.

– Если там рулит Кортес – к кому он мог обратиться, чтобы ему предоставили помещение для подобных целей? И что это могло бы быть за помещение?

– Дача Ланских подходит идеально, – сказал Зимин. – Но если они не поехали к ним, то подойдет любая другая.

– Дача… дача… нет, навряд ли – слишком велик риск, что их увидят или услышат.

– Кто? – спросил Зимин. – Дачный сезон закончился. Ну, въедет машина за ворота, ворота закрылись, а что там происходит в подвале – кто услышит или увидит?

– Возможно… Надо срочно отработать все возможные связи Королевой и Кортеса. С кем они общались в последнее время, кому звонили, быстро, давай!

Зимин кивнул и отошел, торопливо доставая из кармана телефон, а Глинский вспомнил, как Булгаков упоминал о знакомой Анны – то ли француженке, то ли аргентинке, у которой та жила в Париже и с которой вернулась в Москву. Стоит поговорить с этой дамой.

– Пока отбой, – приказал Глинский в рацию и, сев в машину, крикнул Зимину: – Поехали! Ты помнишь, где живет Королева? Давай к ней.

Спустя некоторое время они подъехали к дому на Чистых прудах и еще через пару минут звонили в дверь квартиры Анны. Им долго никто не открывал, но Виктор продолжал держать палец на кнопке звонка, пока, наконец, за дверью не послышались шаги, щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стояла высокая худая старуха – прямая как жердь, в темно-синем бархатном халате. Глинский сразу узнал ее – он мельком видел Жики два года назад, когда приехал в больницу к Анне после покушения на Олимпийском проспекте.

– Полиция, – Глинский сунул ей под нос удостоверение.

– Vous avez de la police? – удивленно подняла Жики брови. – Que puis-je vous aider?[197]

– Мадам, вы понимаете по-русски? – с досадой спросил Виктор.

– Russe? Oh non, malheureusement, ne comprends pas tout…[198]

– А по-английски? – с надеждой спросил он.

– Je ne comprends pas presque en anglais.[199]

– Я в школе немецкий учил, – застенчиво сообщил Зимин и после некоторой заминки выдавил из себя:

– Sprechen sie Deutsch, Frau?[200]

Жики оживилась и разразилась длинной фразой на хох-дойче[201], посередине которой Женя сник совершенно, поскольку ничего не понял.

– Нам нужна Анна, – Виктор безнадежно глядел на Жики. Слово «Анна» она, конечно поняла:

– Sie ist auswärts, Herr Offizier[202].

– Ее нет дома, – машинально перевел Зимин.

– И так понятно, – проворчал Глинский и, глядя Жики прямо в глаза, спросил по-русски:

– Где она?

– Ich verstehe nicht[203], – Жики взгляда не отвела.

– Она говорит… – начал Женя.

– Я понял, – оборвал его Глинский и повторил: – Где она? Говорите, где она, иначе – быть беде!

Жики мне отрывала от его лица испытующего взгляда, а потом спросила:

– Was ist passiert?

– Что она говорит? – глянул Виктор на капитана.

– Она по-моему, спрашивает, что случилось, – неуверенно ответил тот.

– И как ей объяснить, что случилось?! – раздраженно рявкнул Виктор и отчеканил:

– Если мы ее не найдем – она может погибнуть, это вы понимаете? Смерть! Жики прикрыла выцветшие, когда-то карие глаза сморщенными веками.

– Tod… Das Schicksal Der… Unvermeidlichkeit…[204]

Женя в отчаянии повернулся к Виктору:

– Я понял только слово «смерть».

Виктор достал из кармана телефон и сунул его в руку Жики:

– Звоните ей, мадам! Немедленно звоните ей, и пусть она скажет, где находится! И не говорите, что не знаете ее номер телефона!

– Sie rufen sie sofort an! Und wenn auch sie sagen wird, wo sie sich befindet. Sie sagen nicht, dass Sie ihre Rufnummer nicht wissen! – Зимин с трудом и коряво перевел эту сложную фразу.

Жики покачала головой:

– Ich kann nicht[205]…

– Она говорит…

– Я понял! – заорал Глинский. – Я понял, черт бы ее подрал! Попытайся объяснить ей, что если она сейчас же не позвонит Королевой, я посажу ее подружку лет на десять, и ничто меня не остановит!

– Warum Sie Schreien?[206]– не повышая голоса, спросила Жики.

– Она спрашивает… – начал Женя, но Глинский его не слушал:

– Переводи!!!

– Wenn Sie uns sagen, wo befindet sich Anna, es wird eine lange Zeit sitzen im Gefängnis. – пробормотал Женя.

Жики вздрогнула и побледнела. Она раздумывала несколько мгновений, а потом, отведя руку Виктора, протягивающую ей телефон, взяла со стола свой и нажала кнопку вызова, включив громкую связь. Но даже Глинский и Зимин услышали механический голос «Numéro de l'appelant est à l'extérieur de la zone d'accès»[207]. Она выключила динамик:

– Na bitte![208]

– Вы можете сказать, где они?

– Wo befinden Sie sich? – без всякой надежды спросил Зимин.

Она сделала отрицательный жест:

– Ihr Mann hielt es geheim.[209]

– Что-то говорит про ее мужчину. Это она о Кортесе?

– Видимо, – произнес Виктор и уточнил у Жики. – Мигель Кортес?

– Ja, ja, Miguel[210], – кивнула она.

– Значит, действительно он все организовал, – прокомментировал Глинский и опустился на стул. – Простите, мадам, мы у вас тут задержимся. Садись, Женя.

Зимин виновато покосился на Жики и что-то пробормотал по-немецки, что, видимо, должно было означать извинения. Она кивнула и спросила:

– Meine Herren, möchten Sie einen Kaffee?[211]

– Господи, она нам еще кофе предлагает, – пробормотал Глинский, но поблагодарил: – Danke. Откуда-то из подсознания выплыло нужное слово – то ли из киношки про войну, то ли из порнофильма.

Жики вышла на кухню, оставив их одних. Зимин опасливо покосился на майора и пробормотал:

– А старая ведьма нас не отравит?..

Виктор моментально вызверился на него:

– Я тебе чего сказал делать? Мне нужны все звонки Королевой и Кортеса за последние трое суток! Где они?

– Так я уже позвонил, – растерялся Женя. – Чего ты орешь?..

Вскоре Жики вернулась в комнату с подносом, на котором стояли три кофейные чашки и кофейник. Глинский взял свою чашку не без неловкости, Зимин – не без опаски: старая тангера действительно внушала ему страх.

Через некоторое время на почту Зимина скинули распечатку звонков Анны и Мигеля. Он бегло просмотрел их.

– У Королевой ничего интересного.

– Конкретнее!

– Помимо Кортеса, она звонила в Париж пару раз, Крестовскому, потом еще Астаховой. Один звонок на роуминг американского оператора.

– Это Нантвич, скорее всего.

– Похоже на то… Это ваш номер, мадам? – он сунул под нос застывшей в кресле Жики свой смартфон. Она долго вглядывалась в мелкие цифры. Потом ткнула пальцем в соответствующую строчку:

– Ja, hier ist meine Telefonnummer[212].

– Что с Кортесом?

– Смотрю… Вообще непонятно… Глянь! В основном, он звонил Королевой. А вот звонок Булгакову – сегодня.

– Отмотай дня на два-три назад.

– Почти ничего, кроме…

– Кроме?

– Он звонил Рыкову Льву Петровичу. Интересно, зачем?

– Сколько раз?

– В течение последней недели каждый день. Словно переговоры вел. Последний звонок сегодня, перед тем как позвонить Булгакову, минут за десять.

– Все понятно, – Виктор поднялся.

– Наберите еще раз номер Анны, мадам, – он кивнул на телефон, лежавший на столе. Жики исполнила его просьбу, но вновь они услышали только механический голос оператора.

– Все понятно, – повторил Виктор. – Давай звони Рыкову, – приказал он Зимину. Тот попытался набрать, но и этот номер тоже оказался вне зоны доступа.

– Проклятие! – воскликнул Глинский. – На домашний звони!

Но к домашнему тоже никто не подошел. Тогда Виктор схватился за свой телефон и набрал номер Анастасии.

– Настя, это я. Где Лев Петрович, не знаете? Он мне срочно нужен, а его нигде нет… Как уехал? Когда? Час назад? Надолго? Послезавтра вернется, но не знаете, во сколько? Настя! Как только появится, пусть сразу со мной свяжется, это чрезвычайно срочно!

– Проклятие, – повторил он, отключившись. – Он уехал сегодня на охоту куда-то под Тверь.

– Вы слышали? – Анна снова схватила Александра за куртку. – Это наш друг, мы все его знаем! Как можно было так ошибиться?

– Да, – вмешался наконец пришедший в себя Мигель. – Страшно хотелось бы знать – как?

– Мы не ошиблись, – спокойно произнес Александр. – Мы никогда не ошибаемся.

– Потрясающая самонадеянность, – раздраженно скривился испанец. – Но должен вас разочаровать – это, вне всяких сомнений, не Рыков.

– Черт побери, – услышала Катрин низкий голос мужа, и он снова повторил – сам себе, только она могла его слышать, – черт побери…

– Сию секунду снимите с него наручники, – приказала Анна. – Освободите этого человека, и мы уедем.

– Воля ваша, мадам, – кивнул Александр. – Я же сказал – вы вольны делать с пленником все, что заблагорассудится. У меня вполне определенный приказ – не препятствовать вам ни в чем. Но прежде чем я сниму с него наручники, позвольте мне…

– Я не хочу ничего слышать, – покачала головой Анна. – Это наш друг. Я ему многим обязана. Сейчас же освободите его.

– Подожди, дорогая, – Мигель выступил вперед. – Я думаю, нам следует выслушать этого человека, как вас? Александр?

Палладин покосился на него, но ощутить поддержку для него, видимо, было существенно. Он вновь обратился к Анне, стараясь, чтобы его голос звучал как можно убедительнее:

– Прошу вас, мадам… Позвольте мне кое-что вам показать…

– Катрин! – воскликнула Анна с досадой. – Да скажи же ему!

Катрин сделала шаг вперед:

– Это наш друг, – подтвердила она уверенным тоном. – Этого человека зовут Джош Нантвич. Он американец и работает на ФБР.

Она почувствовала, как пальцы Булгакова с силой сжали ее плечо, и он прошептал:

– Молчи. Не вмешивайся.

Анна в растерянности оглядывалась вокруг, ища помощи хоть у кого-нибудь. Взгляд ее остановился на пленнике. Она кинулась к нему:

– Почему вы молчите, Джош! Да скажите же что-нибудь! – потом опомнившись, что говорит по-русски, она повторила, от волнения с трудом подбирая английские слова: – Say something, Josh! Don’t keep silence![213]

– No matter, – откликнулся он. – I’m so sorry, Anna, so sorry[214]…

А дальше произошло нечто, от чего потрясенная Анна окаменела, а остальные впали в ступор. Пленник опустился перед ней на колени – прямо на бетонный пол.

– Вот видите, мадам, – молвил палладин. – Он не возражает и не оправдывается. Поразительное самообладание. И все же, позвольте мне…

Словно из воздуха, в руке Александра материализовался длинный тонкий пинцет и, подойдя к коленопреклоненному пленнику, молодой человек закрыл его на несколько мгновений своей худосочной фигурой. Он что-то сделал, никто не видел – что, но когда Александр посторонился, Мигель издал торжествующий возглас. И всего-то – что-то неуловимо изменилось в лице Джоша – но перед ними уже был другой человек. Катрин ахнула: «нет!» и повисла на булгаковском плече, а Анна бессильно опустила руки.

– Прости меня, Анна, – негромко произнес Олег, печально глядя на нее. – Прости… за себя… за Антона…

Анна продолжала молчать. Она, не отрываясь, смотрела на Олега, и он смотрел ей прямо в глаза…

– И что это?.. – спросил Мигель палладина, и тот протянул ему ладонь. На ладони лежало нечто – прозрачное, желеобразное, похожее на нескольких маленьких медуз.

– Это я вытащил у него изо рта и из носа. Невероятно меняет внешность. Мы долго не могли понять, каким образом этот американец все время оказывался в том же месте, что и господин Рыков. Поняли, в чем дело, только когда сделали допущение – это один человек. Все встало на свои места.

– Господи милосердный, – наконец Анна нашла в себе силы сказать хоть что-то. – Да как же так можно…

– Прости, – повторил Рыков, – мне больше нечего сказать, но… прости.

– Ну вот и отлично, – Мигель пришел в себя раньше остальных и, отстранив Анну в сторону, подошел к Рыкову. Встав перед ним, несколько мгновений смотрел ему в глаза. Рыков взгляда не отвел, а только презрительно усмехнулся.

– Мне сразу не понравился этот долбаный американец, – торжествующе заявил Мигель, – интуиция меня не подвела. – И он с силой ударил пленника ногой. Прямо в лицо. Олег рухнул на пол.

Анна вздрогнула и словно очнулась.

– Что ты делаешь?.. Зачем ты его бьешь?

– Как зачем? – удивился Мигель. – Чтоб ему было больно – как тебе, когда он посмел…

И он снова ударил Рыкова – уже в грудь.

– Его привели сюда, чтобы казнить, а не чтобы мучить! – с досадой воскликнула она. – Прекрати немедленно!

– Оставь его, Анна, – глухо пробормотал Рыков, выплевывая кровь. – Этот подонок не успокоится, пока не… – следующий удар в лицо прервал его.

– Ты кого назвал «подонком»?! – зарычал Мигель.

– Останови его, ради Бога, – прошептала Катрин мужу, но ее услышал и Мигель. Он оставил Рыкова в покое так же внезапно, как и напал на него. Обернувшись, он со злорадством уставился на Катрин.

– А, подала голос! Наша принцесса готова показать свое истинное лицо…

– Прекрати! – жестко сказал Булгаков, заслоняя собой Катрин. – Ты ведешь себя как скотина.

Брови Мигеля взлетели:

– Ах, вот как? Мы тут собрались, чтобы поиграть в благородство и христианское всепрощение? Ты уже забыл про Алену? Если уж тебе плевать, что твоя, с позволения сказать, супруга, трахалась с этой тварью…

– Что?! – Булгаков рванулся к испанцу, но Катрин вцепилась в мужа мертвой хваткой, – Не слушай его! Это провокация! – закричала она в отчаянии.

Но пока Булгаков пытался стряхнуть с себя руки Катрин, Олег взлетел с бетонного пола и обрушился на испанца, вцепившись тому в горло. Сила его ярости оказалась столь велика, что Мигелю, вероятно, пришлось бы худо, несмотря на наручники, в которые Рыков был закован, если б не палладин, очевидно, готовый к любому развитию событий. Он спокойно подошел к ним и ткнул в подреберье Рыкову электрошокер. Тот вздрогнул и затих. Мигель, выбравшись из-под него, стал с ожесточением бить его ногами.

– Прекрати! – Анна подскочила и стала оттаскивать испанца от его жертвы. Это ей удавалось плохо, и тогда Булгаков, отстранив Катрин, подошел к Мигелю и, заломив ему руку за спину, быстро прекратил избиение.

– Не могу не повториться – ну ты и скотина, – Сергей отшвырнул Мигеля в сторону.

– Анна, я прошу тебя – дай мне телефон, и я вызову полицию, – Булгаков повернулся к молодой женщине, все еще стоявшей над Рыковым, который неподвижно лежал на полу. – Пожалуйста, не делай глупостей… Потом ты не простишь себе.

– Пусть даже так, – откликнулась Анна. – Это будет моя ноша, и мне ее нести.

– Он еще долго будет без сознания? – она обратилась к Александру.

Тот взял Рыкова за руку и нащупал его пульс. Так врач во время казни ищет пульс осужденного, чтобы удостовериться в его смерти.

– Минут пятнадцать, – с уверенностью констатировал он.

– Хорошо, мы подождем, – Анна беспомощно окинула взглядом подвал и, заметив кресло, стоявшее в углу – старое, обитое серым плюшем, протертое до дыр – единственный предмет мебели в подвале, приблизилась к нему и опустилась, словно лишившись сил. – Да, мы подождем, – повторила она со вздохом.

– Разумеется, – Мигель подошел к ней и оперся на спинку кресла. – Разумеется, не убивать же этого упыря, пока он без сознания. Я хочу в его глаза смотреть, когда всажу ему…

– Замолчи, заклинаю тебя, – уронила Анна.

Булгаков вслед за палладином склонился над Олегом. Сейчас, когда ему никто не мешал, он получше осмотрел Рыкова, поднял ему веко – радужную оболочку покрывала контактная линза светло-орехового цвета – вот, значит как! Белый, как стена, подле которой лежал, с кровоподтеками и ссадинами на лице – как будто это не он, Олег Рыков, всегда изысканный и элегантный, словно шевалье из галантного века. Булгаков почувствовал присутствие Катрин за спиной и повернул голову. Она стояла рядом и смотрела на них – сверху вниз. Он поднялся с колен.

– Что нам делать, – она еле шевелила губами, так, что слышать ее мог только он. – Надо что-то делать.

Все происходящее казалось Булгакову фантасмагорией, словно он спит и сон его дурной, но он вот-вот проснется и окажется где-нибудь в другом месте – привычном и спокойном – ну, например, в своей операционной или в лекционном зале, перед студентами Medical School[215]… Но замершая в оцепенении Анна, бледная, как простыня Катрин и беснующийся испанец возвращали его к действительности. В данной ситуации он мог рассчитывать только, что у Анны разум возьмет верх над ее ненавистью и жаждой мести, и она образумит Мигеля. Или хотя бы не будет мешать ему, Булгакову…

– Держись подальше, – так же тихо ответил он жене. – И ни во что не ввязывайся. И не мешай мне, ради бога…

– Что значит – не мешай? – она была шокирована. – Я должна молча смотреть на все это?..

– Я сказал – не мешай, – Сергей ощутил, как скулы свело от злости. – Ты меня хорошо слышишь?

Катрин в недоумении отступила на шаг от него и Олега, а Сергей остался рядом с Рыковым, лихорадочно соображая, что ему делать дальше. В конце концов, реальную угрозу представляет для него лишь Мигель – Анна вряд ли сможет противостоять ему физически. Но здесь этот непонятный Александр – глаз с них не сводит – и, судя по всему, не позволит предпринять ничего, что шло бы вразрез с желанием Анны. Поэтому – сначала надо переубедить ее, а уж потом, когда она без обиняков выскажет свою волю, можно будет заняться Мигелем – и это будет задача та еще! Мог ли он, Булгаков, много лет назад перевязывая раненого испанского мальчика, бредившего подвигом во имя свободы – мог ли он вообразить, что когда-нибудь придется противостоять ему – и, возможно, не на жизнь, а на смерть? Мог ли он представить, спасая длинноволосого парнишку от толпы свирепых скинхедов, что они станут кровными врагами и соперниками?

Но, возвращаясь памятью в тот день, когда он сражался с Рыковым на страшной даче в Репино, Сергей на уровне физических ощущений вспоминал первобытное неистовство, охватившее его, когда он распахнул дверь спальни на втором этаже, из-за которой доносились удары молотка и сдавленные женские рыдания. Свет тогда померк пред его глазами, и стало тяжело дышать – он бросился на своего друга, словно тот – дикий зверь, и этого зверя следовало обезвредить любым способом – если необходимо, перегрызть ему горло. И теперь он вновь почувствовал, как его накрыла ожесточенная ненависть – и выплыть из этой черной волны можно только одним способом – убить.

Он повернулся к Катрин, оцепеневшей в ожидании. Его привел в исступление ее потухший взгляд, и он в остервенении сжал ее ладонь.

– Если ты не хочешь, чтобы он погиб от руки этого мерзавца…

Катрин пыталась вникнуть в слова Булгакова. Он – это Рыков, разумеется, насильник и душегуб, а мерзавец – благородный Мигель, исполненный собственного достоинства… Что произошло в их жизни и когда все так изменилось?

А Анна – на чью сторону встанет она, и правы ли они, Катрин и Серж, пытаясь спасти бывшего друга от самосуда и расправы?.. Катрин почувствовала, как рука ее начинает неметь под стальными пальцами Булгакова и, с досадой покосившись на мужа, резким движением высвободилась. Ей не хотелось начинать говорить с подругой при Мигеле, но тот облокотившись об изголовье старого кресла, вовсе не собирался оставлять ее наедине с Анной. Придется говорить при нем.

– Аня, – позвала Катрин. – Он без сознания.

Мигель услышал ее робкие слова:

– Еще не сдох? Ты пришла за него просить? – и рассмеялся.

Катрин и бровью не повела в его сторону.

– Прошу тебя, подумай… Что мы делаем…

– Ты не обязана в этом участвовать, – услышала она в ответ.

– Дело не только во мне, вернее, совсем не во мне, – Катрин умоляюще сложила руки на груди. – Ты собираешься замарать руки кровью – от нее потом не отмыться.

– Тебе много от чего отмываться придется, принцесса, – ухмыльнулся Мигель.

– Ты уже отмылась от его запаха на себе?

Анна обхватила голову ладонями:

– Умоляю, прекрати говорить гадости! Я не могу это слушать! Ты и обо мне так думаешь?

Мигель прижался губами к ее виску:

– Что ты, querida? Что ты… Как можно.

– Тогда замолчи. Ты и меня оскорбляешь подобными высказываниями. Катрин, не слушай его.

– Я не слушаю, – покачала Катрин головой. – Но ты мне не ответила.

– Ты хочешь, чтобы он жил? – спросила Анна.

– Почему ты спрашиваешь, чего хочу я?

– Потому что ты имеешь право распоряжаться его жизнью, – уронила Анна, но снова вмешался Мигель с ноткой раздражения в голосе:

– О каком еще праве ты говоришь, querida?

– Конечно, Катрин имеет право, – сказала Анна и тут, нежданно для всех, жестом подозвала Александра, который до сих пор стоял, прислонившись к стене, и ждал, не выказывая никаких признаков нетерпения. Очевидно, он собрался ждать столько, сколько того пожелает Анна – хоть день, хоть неделю, хоть месяц.

Он приблизился.

– Мадам?

– Я хочу, чтобы вы слышали наш разговор.

– Зачем, мадам?

– Мне интересно ваше мнение. Катрин считает, мы совершаем убийство.

Глаза Александра сузились.

– Вам действительно интересно, что я думаю, мадам?..

– Да. Обычно я интересуюсь мнением моей подруги, Жики, то есть, мадам Перейра, – спохватилась Анна. – Но сейчас ее нет рядом…

– Я понимаю, – Гаврилов поклонился. – Но мне нечего сказать вам, мадам.

– Совсем нечего? – разочарованно спросила Анна. – Но у вас же есть опыт…

– Не понимаю, о чем вы, мадам, – лицо Гаврилова потемнело – Я не убийца, если вы это имеете в виду…

– Упаси Бог, – Анна испугалась. – Я подразумевала, что вы много видели… и этическая сторона подобного дела не кажется вам столь неразрешимой…

– Этическая сторона? – переспросил палладин. – Весьма отвлеченное понятие.

– То есть? – поинтересовался Мигель.

– Когда жизнь человека растоптана, искалечено его тело и изуродована его душа, есть ли смысл говорить об этике? На мой взгляд, даже поднимать подобный вопрос – безнравственно.

– Вот как? – подал голос Булгаков. – Похоже, ваши наблюдения не умозрительны.

– О нет, – отозвался Саша. – Я знаю, о чем говорю.

– Расскажите нам, – Анна почти молила, и Катрин смотрела на него с ожиданием.

– Мадам, – его голос был полон скорби. – Два года назад моя девушка… даже не знаю, как рассказывать об этом…

– Прошу вас!

– Два года назад мою девушку изнасиловали, – тяжелым голосом начал Александр. – Десять человек, десять человек, мадам…

– Какой ужас, – прошептала Катрин.

– Какая мерзость, – эхом отозвалась Анна.

– А меня заставили смотреть, – продолжал он монотонно. – И я смотрел – главарь, которого они называли Беркутом, предупредил: если я буду закрывать глаза, он собственноручно мне их выколет…

Анна слушала, глядя куда-то сквозь него. Катрин казалось, что еще немного, и она потеряет сознание – на нее навалилось чужая беда, более страшная, чем та, которую довелось пережить ей. Она с состраданием смотрела на Александра – бедный юноша! И бедная его подруга – выжила ли она после такого кошмара? Он словно услышал ее вопрос.

– Ясмин выжила. Мне удалось вынести ее к дороге, и добрые люди отвезли нас в ближайшую больницу. Врачи сделали все возможное и спасли ее, спасибо им. Она пролежала там месяц. Но стали твориться непостижимые вещи. Врачи, конечно, сообщили о факте насилия куда следует. Но дознаватель, который пришел в больницу, повел себя возмутительно. Он утверждал, что любой суд встанет на сторону насильников, так как они русские, а Ясмин – азербайджанка. Родители от горя почти помешались. А меня даже слушать никто не стал, а местные менты пригрозили повесить на меня дело – ведь тех уродов никто не видел, а именно я вынес ее из леса, и тому имелись свидетели…

– Ужасно, – Анна судорожно перевела дыхание. – Какая несправедливость…

– В мире нет справедливости, мадам, – твердо произнес Александр, словно это – безусловная истина.

Мигель молчал, но выражение его лица было скептическим.

– Что произошло потом? – спросил Булгаков.

– Потом родителям отказали в возбуждении уголовного дела. – Ясмин выписали из больницы… А через неделю ее вынули из петли.

– Живую? – чуть слышно спросила Анна.

– Да, – ответил он, но голос его был мертв. – Слава богу, живую. Она предприняла еще две попытки – обе неудачные. Но мне стало ясно: пока те уроды ходят по земле – покоя ей не будет. И я решил найти их и убить. В глубине души я понимал, что всех навряд ли успею прикончить – либо меня самого убьют, либо поймают и посадят. Но сидеть сложа руки и смотреть, как гибнет моя девушка – я не мог.

– Но судя по тому, что вы живы и все еще на свободе, вам все удалось? – подал голос Мигель. – Или вы передумали?

– Я не передумал. Но меня остановили.

– Кто? – удивленно спросила Катрин.

– Не имеет значения… Люди, взявшие на себя миссию возмездия.

– Кто они? – заинтригованный Мигель впервые выказал интерес, но палладин его проигнорировал. Анна же прекрасно понимала, о ком он говорит – Жики! Ну, или приближенные к ней люди.

– Как их наказали? – спросила Анна.

– Их заставили насиловать друг друга на глазах остальных, – ответил палладин так, словно речь шла о том, что кого-то поставили в угол. – Неважно, какими методами. А Беркута пустили по кругу. Он плакал, как десятилетний пацан и просил пощады.

Мигель засмеялся. Палладин гневно посмотрел на него:

– Вы находите это смешным? Трое из них покончили с собой после расправы.

– Туда им и дорога, – хмыкнул испанец.

– Не знаю… – Александр отвел глаза. – Не знаю.

– Не знаете? – удивился Мигель. – Как так?

– Вот так, – потемнел лицом палладин. – Возмездие – не только кара за совершенное зло, но и очень тяжкая ноша, которую, однажды взвалив на себя, уже невозможно сбросить. Да, сначала наступает облегчение, и охватывает торжество, но потом свершившаяся месть превращает жизнь мстителя в ад.

– А какова же альтернатива? – еле слышно спросила Катрин.

Александр внимательно на нее взглянул – будто впервые увидел:

– Альтернативы нет. Во всяком случае, я ее не нашел.

– А что стало с Ясмин? – поинтересовалась Катрин.

– Она по-прежнему со мной, – ответил палладин. – И мы делаем одно дело. Мне удалось разрешить ваши сомнения, мадам? – спросил он Анну. Та покачала головой:

– Мои сомнения стали еще глубже, Александр.

– Пленник очнулся, – сообщил палладин, и все повернулись – Рыков попытался подняться с пола, но ноги у него подкосились, и он, со стоном согнувшись, вновь опустился на колени.

– Ну наконец-то, – удовлетворенно произнес Мигель. – Итак, продолжим!..

– Анна, – позвала Катрин.

– Катрин?

– Что ты решила?

– Я не знаю… – Анна хотела сказать что-то еще, но Мигель не дал ей шанса. Оттолкнув Катрин в сторону, и схватив за локоть Анну, испанец потащил ее к Рыкову. В руке он держал один из пистолетов, а второй был заткнут за ремень. Мигель холодно обратился к Сергею:

– Спасибо, доктор. В ваших профессиональных услугах мы больше не нуждаемся.

– Неужели, – брезгливо поморщился Булгаков.

– Именно. И если ты не собираешься помогать нам, то забирай свою жену и убирайся вон! – вконец разошелся испанец.

– Мигель! – ахнула Анна. – Что ты говоришь?

Он вложил ей в руку пистолет:

– Стреляй! Ты же именно этой минуты ждала так долго?

Анна сжимала холодную черную смерть сведенными судорогой пальцами. Казалось, время застыло – как неподвижно застыли и люди в подвале. Олег открыл глаза и обвел всех усталым взглядом. Он услышал последние слова Мигеля.

– Стреляй, Анна, – хрипло проговорил он. – Стреляй. И пусть все закончится.

– Ты действительно думаешь, что обретешь покой после того, как убьешь человека? – Булгаков обратился к Анне.

– Я не знаю, – прошептала она, не в силах отвести взгляда от залитого кровью лица Олега, а видела вместо него Антона, бледного, покрытого испариной, таким, как она запомнила его в последние минуты жизни. Что бы сказал он? Как бы он поступил? Какое бы решение принял?

– Антон хотел покончить со мной, – Олег как будто услышал ее трагические мысли. – Его смерть была напрасной случайностью. Мне не следовало ему мешать…

Анна тяжело вздохнула и отвернулась, но Олег снова окликнул ее:

– Анна… Я хочу тебе рассказать, что произошло после того, как пистолет выстрелил…

…Выстрел прозвучал – не прогремел, а сухо щелкнул под сводом галереи Place des Vosges. Антон вздрогнул всем телом и тяжело навалился на Олега.

– Черт, – прохрипел он. – Ты меня убил…

– Дьявол, – Олег почувствовал, что под куртку ему льется что-то густое и горячее. – Ты с ума сошел… я не мог тебя убить – пистолет в твоей руке…

Антон не ответил, а только глухо вскрикнул. Он отпустил горло бывшего друга, которое сжимал левой рукой и откинулся на спину. Олег сел, потирая шею. Потом он посмотрел на свою руку, ему пришлось поднести ее к близоруким глазам – длинные пальцы были в чем-то темном и липком.

– Проклятие! – воскликнул он, кидаясь к Антону, который лежал на стылых плитах и прерывисто дышал. Беретту он наконец выпустил, и она валялась рядом.

– Что ты наделал! – заорал Олег, в панике шаря по карманам куртки. Наконец он нашел, что искал – телефон – и набрал номер экстренной помощи.

– Place des Vosges, la maison de thé «Carette»[216]. Человек ранен. Пулевое в живот, – он быстро отключился и снова склонился над Антоном. Тот смотрел на него помутневшим взглядом.

– Ну что? – еле слышно прошептал он. – Ты доволен?

– Нет, – со злостью ответил Олег, срывая с шеи Антона кашемировый шарф. – Не доволен, мать твою. Кто тебя учил обращаться с оружием?

– У тебя забыл спросить, – губы Ланского задрожали. – Что же ты за исчадие ада?..

Олег прижал сложенный шарф к ране на животе Антона. Он прекрасно понимал, что все бесполезно, и жить Антону Ланскому осталось от силы час – полтора и помочь ему не сможет никто – даже самый искусный хирург. Отвратительная, крайне болезненная рана – все кончится перитонитом, и надежды нет никакой. Вдали послышалось завывание сирены – не прошло и пяти минут после его звонка. Пора уходить – байк припаркован всего в нескольких шагах.

– Мне надо идти, – Олег поднялся с колен. – Прощай, друг.

– Я тебе не друг, – прохрипел Антон. – Будь ты проклят…

– Я отдал себе отчет, что произошло, лишь опрокинув в себя две порции коньяку в ночном баре… Нет, не так… Сначала я спустился в туалет. Я взглянул в зеркало и увидел, что весь в крови – крови Антона… Когда я смывал с себя его кровь – вот тогда и осознал до конца, что случилось. А осознав – первым моим желанием было снова сесть на байк, разогнаться до двухсот и впечататься в какую-нибудь стену на полной скорости…

– Жаль, не впечатался, – подал голос Мигель, но Олег даже не взглянул в его сторону. – Потом, в хлам пьяный, я выехал за périphérique и понесся в сторону Орлеана – выжимал из байка все, что мог…

– А потом? – тихо спросила Анна.

– А потом у меня кончился бензин. Бросив байк, я побрел обратно в Париж… Под утро меня подобрала какая-то машина и довезла до станции RER[217].

Олег закрыл глаза и отчетливо вспомнил, как сначала он с ожесточением пинал бесполезный, но ни в чем не повинный байк, а потом разрыдался, и под проливным дождем, шатаясь от коньяка и горя, поплелся по автостраде…

Анна тоже вернулась памятью в то страшное утро. Вспомнила, как она сидела в приемном покое парижской больницы и пыталась осмыслить то, что Антона больше нет, вспомнила, как задыхаясь от ненависти, поняла: отныне нет ей покоя, пока она не отомстит за свою поломанную жизнь…

– Серж, – позвал Олег, и Булгаков повернулся на его голос. – Прости меня за Алену… если сможешь.

– Бог простит, – буркнул Сергей.

Ему было недосуг выслушивать исповеди Рыкова и отпускать тому грехи. Он все еще не имел представления, как действовать дальше. Может ли он рисковать безопасностью Катрин и Анны – ведь Мигель вот-вот начнет стрелять, непременно начнет.

– Передай Аликс, прошу тебя… Я хочу, чтобы она вышла замуж за того полицая, за Виктора… Скажи ей, что это было мое последнее желание. А ему не говори… не надо.

– Пора заканчивать дешевую мелодраму, – Мигель презрительно смерил Олега взглядом. – Сдается мне, не спрашивал ты о последнем желании ни орловских шлюх, ни Алену… Анна, а тебя он спрашивал о последнем желании?

– Нет, – прямо ответила она. – Он только поинтересовался, что заставило меня предать Антона, изменив ему с тобой.

– Во-от значит, что ему было интересно, – задумчиво протянул Мигель. – И что ты ему ответила, любопытно?

– Ничего, – Анна не могла оторвать глаз от Олега, хмуро слушавшего их. – Я и сейчас не знаю ответа на этот вопрос… который не перестаю себе задавать все чаще и чаще…

– Вот как? – Мигель искренне удивился. – Ты не знаешь? Тогда я тебе объясню…

– Ну, объясни, – уголки губ Анны дрогнули в подобии усмешки.

– Все просто – я способен принимать сложные и неприятные решения, которые мало у кого, в том числе, и у Антона, хватило бы духа принять. По моему мнению, нет безвыходных ситуаций – есть очень неудобные решения. И одно из них принято – этот выродок, – он изловчился и снова пнул Рыкова под дых, отчего Анна вскрикнула, словно ударили ее, – этот выродок умрет – прямо сейчас. Стреляй!

Он схватил Анну за руку и навел ее пистолет прямо Рыкову в лоб:

– Стреляй!

– Оставь меня! – Анна попыталась вырваться, но он крепко держал ее. Тогда она повторила. – Оставь меня – я еще ничего не решила!

– Как это не решила! – возмутился Мигель. – Ты все решила уже давным-давно! Это была твоя идея, это ты жаждала его крови! Ты, а не я! Вспомни про Антона, про его смерть!

– Это ты говоришь мне про Антона? – вырвалось у Анны. – Ты, кто предал его?!

Мигель в ярости тряхнул ее.

– Я предал?! Да ты соображаешь, что говоришь? Ты любила меня!

– Нет, – покачала Анна головой. – Не любила. И теперь не люблю.

– Что? – лицо Мигеля помертвело. – Что ты сказала?

Анна, словно испугавшись собственных слов, упрямо сжала губы и уперлась взглядом в пол.

– Стреляй, – прорычал Мигель, угрожающе сдвинув брови. – Он должен быть наказан. Именно твоей рукой.

Сергей схватил Катрин за плечо и оттолкнул ее как можно дальше – чтобы не дай бог, если Анна случайно выстрелит, она не попала в его жену.

– Что тебя останавливает? – Мигель старался говорить спокойно и убедительно. – Ты сомневаешься, что эта сволочь достойна смерти?

– Я не уверена, что вправе вершить правосудие, – твердо ответила Анна. Она повернула голову к Александру. – Рыцарь, помогите мне!

– Рыцарь? – Мигель расхохотался. – Кого ты называешь рыцарем? Вот этого недоноска?

– Как тебе не стыдно! – Анна покраснела от гнева. – Как ты смеешь!

– Я – смею! – заносчиво объявил Мигель. – Я – виконт де Вильяреаль и Сантьяго. Гранды моего рода не обнажают голову перед королем.

Палладин презрительно фыркнул, чем привел испанца в бешенство.

– По-моему, вам пора, – процедил Мигель. – Мы сами разберемся и сами все закончим.

– Я вам не подчиняюсь, – с достоинством заявил Александр. – У меня есть указания помогать Анне.

– Скажи ему! – Мигель требовательно взглянул на Анну. – Пусть он уйдет. Нечего ему на все это смотреть. Это наше внутреннее дело.

– Ты сказала – рыцарь? – в памяти Булгакова шевельнулось смутное воспоминание – парнишка, распростертый на залитой кровью мостовой лондонской улицы. Что он там бормотал? «Mon chevalier»… Это секта… Нам отомстили».

– Mon chevalier… – Сергей повернулся к палладину. – К вам так следует обращаться?

Александр прищурился, словно оценивая, достоин ли Булгаков ответа, но, видимо, решил, что достоин. И слегка ему поклонился.

– Значит, это вы – мстители?.. – медленно произнес Сергей. – И кто же вас уполномочил?

Палладин только слегка покачал головой, а Анна взмолилась:

– Серж, ради Бога, не задавай лишних вопросов! Уверяю тебя, ими движут самые лучшие намерения.

– Успел заметить, – отрубил Сергей. – В Лондоне мне довелось оказывать помощь некоему молодому человеку. Ему и его приятелю выбили зубы и размозжили лицевые кости бейсбольной битой, а потом затолкали этот самый спортивный инвентарь каждому в задний проход. Один умер у меня на глазах от болевого шока, и второй тоже был на последнем издыхании. Он бормотал что-то невнятное о девочке, за которую ему отомстили… несколько вот таких «шевалье»…

– Я ничего не знаю об этом, сударь, – негромко ответил палладин. – И я никогда не был в Лондоне.

– Мне кажется, вы знаете об этом если не все, то многое, – мрачно констатировал Булгаков. – Но в любом случае – Анна ясно дала понять, что уже не уверена в своем желании видеть этого человека мертвым.

Во взгляде Александра, обращенном на Анну застыл вопрос. Та в растерянности переводила глаза с него – на Мигеля, а потом на своего врага, стоявшего перед ней на коленях. Она по-прежнему сжимала в руке пистолет. А запястье этой руки крепко держал Мигель, не собираясь размыкать пальцы.

– Мы обсудим это позже, – в голосе Мигеля зазвучали примирительные нотки.

– В конце концов, сейчас главное – свершить правосудие.

– Это – не правосудие, – раздался голос Анны. – Это не правосудие… Это убийство.

Раздался приглушенный стук, словно что-то тяжелое ударилось о бетонный пол – Анна разжала пальцы и пистолет выпал из ее рук. Каждый, кто находился в тот страшный час в подвале, вздрогнул, словно от удара молотка судьи перед оглашением приговора.

– Убийство?.. – Мигель внезапно стал говорить спокойно. Он поглаживал Анну по плечу, но если б кто-нибудь заглянул в его глаза, то заметил бы, что они горят лютой ненавистью. – Дорогая, не стоит так говорить… Если ты хочешь, чтобы он жил – пускай живет.

– Я не знаю, – воскликнула Анна в отчаянии. – Я ничего не знаю. Господи, ну кто же мне поможет?!

– Никто, – промолвил Булгаков. – Ты сама должна принять решение… И от того, что ты сейчас решишь – зависит все.

– Я понимаю. – Анна нервно перевела дыхание. – Дайте мне время. Я должна подумать.

– Конечно, милая, – Мигель оттеснял ее в сторону. – Конечно. Главное, чтобы ты была спокойна. Сейчас подумаешь и все решишь…

Анна недоверчиво посмотрела на него:

– Ты правда не против?

– Какие глупости ты говоришь, – Мигель улыбнулся. – Все будет, как ты хочешь, милая…

– Спасибо, – с облегчением отозвалась она. – Мне нужно совсем немного времени… я так устала…

Веки ее тяжело опустились, и Мигель почувствовал, как она повисла на его локте. Он осторожно отвел ее в сторону и усадил в кресло – в то самое, с которого сорвал ее несколько минут назад. Она снова с признательностью взглянула на него и улыбнулась:

– Спасибо… милый.

– Отдохни, querida… Приведи в порядок мысли… – он оставил ее и снова подошел к Рыкову, который стоял на коленях на цементном полу, внимательно следя больными глазами за происходящим. – Не думай, скотина, что тебе удастся легко отделаться, – прошипел он со злобой, – она не простит.

– Я знаю, – приглушенно ответил Олег и отвернулся, чтобы не видеть его торжествующего лица. И снова повторил: – Я знаю.

– У меня к вам дело, – Мигель обратился к Александру. – И я хотел бы его обсудить без свидетелей. Это возможно?

Александр взглянул на притихшую в кресле Анну. О чем она думала, смежив веки?.. Быть может, об Антоне, о его последних минутах, когда он из последних сил выдохнул имя своего убийцы… Или о своей измене любимому, которую она сама не в состоянии ни оправдать, ни объяснить? Или о том, кто чуть не убил ее, смяв, словно использованный носовой платок, ее тело и душу? Или она вспоминала его недавнее «Прости меня, Анна. Прости меня» и сомневалась в своей способности даровать ему прощение?..

В какой момент Сергей заметил, что Мигель исчез вместе с Александром? Погруженный в собственные размышления, он не успел уловить, когда те пропали из поля его зрения. Но это продолжалось всего несколько минут, и вот уже испанец появился в дверях подвала – один, без Александра, и, плотно притворив за собой дверь, запер ее. А ключ спрятал в карман джинсов.

– Ты один? – с подозрением спросил Сергей. – А где тот – chevalier?

– Срочно свалил, – ухмыльнулся Мигель. – Ну что, амиго? Ты все еще готов защищать ее до последнего?

– Если ты имеешь в виду мою жену, – сжал зубы Булгаков, – то я готов ее защищать. Что ты задумал?

Мигель вздернул брови:

– Ничего нового. Всего лишь – прикончить эту мразь, который когда-то гордо именовался нашим другом.

– Анна не позволит этого, – сказал Сергей, и Мигель вновь изумленно спросил:

– С чего ты взял, амиго?

– Она ясно выразила намерение не устраивать самосуд. Так что прекрати самодеятельность. Где Александр? Куда он делся?

– Какая разница, – Мигель и не думал оставлять наглый тон. – Я дал ему задание. Тебя это не касается. Займись-ка ты лучше своей женой.

Сергей покосился на Катрин. Та застыла подле Анны безмолвным изваянием, но никакой ваятель не смог бы передать выражения обреченности и скорби на ее белом и прозрачном, словно выточенном из алебастра, лице.

– Поразительно, – вдруг уронил Мигель, не в силах отвести глаз от ее трагичной фигуры. – Просто поразительно.

– Ты о чем? – холодно спросил Сергей.

– Как она красива – твоя жена, – ни секунды не колеблясь, откликнулся Мигель. – И как может в одной женщине сочетаться подлость, гордыня и лживость с таким очарованием. Не завидую я тебе, амиго.

– Я тебе не амиго, – презрительно ответил Сергей. – И позволь тебе повторить – хоть одно неверное движение в сторону Катрин…

– Помню, – хмуро ответил Мигель. – Я все помню… Ты укатаешь меня в асфальт. Идиот. Если б ты дал себе труд хотя бы задуматься – на мгновение… ты бы все сразу понял… напрягись, Серж…

– Не понимаю, – Сергей с досадой покосился на испанца. – Хватит говорить загадками, черт тебя подери!

– Ты помнишь как мы отмечали день рождения этого подонка? – Мигель кивнул в сторону Рыкова. – Пять лет назад, в ночном клубе?..

Сергей прикрыл глаза – помнит ли он? Еще бы! В тот вечер он в первый раз держал Катрин в объятиях… И перепились тогда все крепко. Что это было? И с ними ли все это было?..

…Музыка грохотала, словно наступил день Страшного суда – отдаваясь в каждом нерве. Орлов, уже весьма поддатый, из глубокого кресла наблюдал, как Катрин отплясывает на столе, с которого Мигель смахнул стаканы с остатками выпивки. Ее длинные волосы развевались, когда она кружилась, рискуя свалиться, но окружавшие стол Сергей, Олег и Мигель были готовы подхватить ее в любой момент. Их глаза горели хмельным огнем, алчно устремленные на прелестную молодую женщину на высоких тонких шпильках-стилетто, в узких черных брючках и в топе, который и топом-то с трудом можно назвать – маленький кусочек фиолетового шелка, прикрывавший ее великолепную грудь. На высокой шее раскачивался кулон – грушевидная жемчужина на длинной золотой цепочке. Катрин была пьяна – но не более, чем все остальные – вечеринка продолжалась уже часа четыре.

Втроем они с вожделением взирали на нее, но когда к столу осмелился приблизиться кто-то из компании, веселившейся рядом, то наглеца сразу же оттеснили в сторону. Антон вместе с Анной, еще смущавшейся, обнимались на диванчике, время от времени поглядывая на Катрин и посмеиваясь над раздраженной физиономией Орлова.

На очередном вираже Катрин занесло окончательно, и она с хохотом упала на руки Олега, чуть не свернув ему с лица очки. Он вовремя поймал их, но Катрин не отпустил, а, недолго думая, посадил ее себе на плечи. Там она и сидела, поводя грациозно руками, словно продолжая танцевать, пока наконец, терпение Орлова не лопнуло.

– Ну-ка, поставь ее на место! – рявкнул он, но Олег его не услышал, зато услышал Мигель и хлопнул Орлова по плечу:

– Брось! Всем весело!

– Я сказал – поставь ее! – с угрозой произнес Орлов, но в этот момент Катрин что-то прокричала, правда, ее голос потонул в музыке и шуме. Тогда она, лягнув Олега в бок, наклонилась и что-то проорала тому прямо в ухо. Он мгновение оценивал ее слова, а потом рассмеялся.

– Что она говорит? – зло спросил Орлов.

– Говорит, выполнит любое желание того, кто поймает и удержит ее, если она прыгнет во-он оттуда, – и Рыков показал на небольшой балкончик на высоте чуть больше трех метров. – Американка, типа. Ну, – он обвел насмешливым взглядом всю компанию. – Кто участвует?

Орлов пожирал ненавидящими глазами длинноволосую смеющуюся ведьму на плечах Олега.

Хмельная, опьяненная, луной озарена,

В шелках полурасстегнутых пришла ко мне она,

Лихой задор в глазах ее, тоска в изгибе губ,

Хохочущая, шумная, пришла ко мне она…

– Это ты о ней? – спросил Орлов Мигеля, продекламировавшего Хафиза[218] с невозмутимым видом.

– О ком же еще? Естественно, о ней, – охотно подтвердил испанец. – Только сейчас скандала не устраивай. Пусть веселится. А потом скажешь ей все, что о ней думаешь. Или не только скажешь. Разберешься, короче…

Орлов помрачнел еще сильнее, а Катрин тем временем исчезла, чтобы через минуту появиться на балкончике. Глаза ее сверкали сумасшедшим огнем.

– Ну? – крикнула она. – Кто самый смелый?

– Сука… – Мигель не услышал, а скорее уловил это движение губ приятеля, все еще стоявшего рядом.

– Не желаешь попробовать? – нехорошо усмехнулся Орлов. – Есть возможность ее трахнуть… Не отвертится.

– Если я захочу ее трахнуть – мне не понадобится американка, – нагло заявил Мигель.

– Что ты сказал? – повернулся к нему Орлов.

– Расслабься, – Мигель все еще широко улыбался. – Твоей принцессе ничего не грозит… с моей стороны.

Орлов вздрогнул:

– Да неужели? Вот спасибо, амиго…

– Сарказм? Напрасно, амиго, напрасно… Я ведь могу и передумать…

– Попробуй только, – злобно пригрозил Орлов. – Тоже мне – Казанова Кортес де Сильва… – Он презрительно хмыкнул.

– Я ведь могу и передумать, – повторил Мигель, и ноздри его дернулись, словно у ягуара на охоте. – Любопытно… если б я с ней переспал – что бы ты сделал? Послал бы ее к черту? Избил бы? Убил бы?

– Да она никогда б не стала спать с тобой. На х… ты ей сдался… Да кто бы то ни было… Она моя. Сука она, конечно, но она моя.

– Неужели? Ты лучше во-он туда посмотри, – пихнул его локтем Мигель, и Орлов повернул голову. Под балконом стоял Булгаков. Задрав голову, он смотрел наверх, на балкон, туда, где во всплесках света – красного, синего, ослепительно белого – стояла Катрин. Она что-то говорила ему, смеясь, он улыбался и кивал головой, а потом показал на свою широкую грудь, словно объясняя ей, куда следует прыгать.

– Он что, спятил? – обозлился Орлов. – Она же разобьется, пьяная дура.

– Так останови ее, – Мигель не отрывал горящего взгляда от Катрин. – Хотя – любопытно, что потребует с нее Булгаков. И держу пари – простит он ей эту американку, влюбленный идиот…

– Какой идиот? – пораженно пробормотал Орлов, наблюдая, как Катрин перелезает через невысокий кованый парапет балкончика. «Fuck them all», – издевательски пропела Милен Фармер, и Катрин отпустила руки…

Сергей поймал ее словно пушинку, даже не покачнувшись, а потом крепко прижал к себе, а она обхватила его за шею. Какую-то долю мгновения они смотрели друг другу в глаза – она с хмельным интересом, он – с отчаянным желанием.

– Что желает белый господин? – прокричала Катрин ему в ухо, но Булгаков, с трудом оторвавшись от ее манящих глаз, лишь покачал головой. Он показал пальцем на свою щеку, и она звонко чмокнула его. А потом ладонью вытерла след от бледно-лиловой помады, оставшийся на его лице после ее поцелуя. Булгаков улыбнулся и поставил ее на пол.

– Не советую больше экспериментировать, – громко сказал он. – Следующий раз можешь не отделаться так легко…

– Ну, чего и следовало ожидать, – хмыкнул Мигель, злорадно наблюдая за перекошенным лицом Орлова. – Хорошо устроилась… Нет, со мной этот номер не пройдет.

Орлов открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

– Теперь моя очередь, – Мигель вышел вперед. – Ступай-ка, принцесса, снова на балкон.

– А ну, стой, – Орлов схватил его за рукав. – Прекрати балаган.

– Не ты этот балаган начал, не тебе его и заканчивать. Иди, Катрин, что же ты стоишь? – он плотоядно смерил ее взглядом.

Она, хоть и пьяная, но почувствовала нехорошие интонации в его голосе и, удивленная, не тронулась с места.

– Ну что ж ты, – Мигель выжидающе смотрел на нее. – Иди! Ты сама поставила условия. Ступай! – приказал он.

– Ты настаиваешь? – она взглянула на него исподлобья. – Ладно!

– Я не позволю, – Орлов встал между ними.

– Не позволишь ты – мне? – презрительно усмехнулась она. – Отойди-ка!

– Он тебя не удержит, – Орлов схватил ее за руку. Остальные стояли вокруг и слушали, как они препираются.

– Вот именно, – фыркнула Катрин. – Конечно, не удержит.

– Ты разобьешься!

– А тебе не все равно? – Катрин вырвала руку. – Пусти!

И она скрылась за углом, там, где был проход на балкон. Через мгновение она появилась на нем и посмотрела вниз. Мигель, гораздо ниже ростом, чем Булгаков, уже стоял под балконом, приняв как можно более устойчивое положение. Весь его вид красноречиво свидетельствовал, что он не собирается сдаваться.

Две пары пьяных глаз – темных и упрямых – с нескрываемой насмешкой уставились друг на друга. Тут Олег понял, что музыка уже не играет, ди-джей заткнулся, никто не танцует, а весь зал наблюдает за тем, что происходит между Мигелем и Катрин. Она перемахнула через бортик и еле удерживалась на краю. Она стояла, балансируя, словно на краю пропасти. Находчивый осветитель направил на нее голубой луч прожектора. Все понимали – скандал на подходе, и вот-вот произойдет взрыв. И он не заставил себя ждать.

– Ты уже придумал свою американку? – звонко спросила она.

– Придумал. Поедем ко мне, – произнес он, глядя вверх, на нее. – Уже такси вызвал.

– Ну, тогда лови, – воскликнула она и взмахнула руками, словно желая взлететь. Весь клуб хором ахнул, словно общий вздох ужаса пронесся над танцполом.

Конечно, Мигель не смог удержаться на ногах. Он рухнул под ней, но даже не это самое неприятное. Страшный каблук Катрин прошил, словно стилет, его льняные слаксы, распоров их на правой ноге – от промежности – вниз до колена, чудом не оставив его без потомства. Но острие каблука все же задело его кожу, и разорванная светлая ткань быстро пропитывалась кровью. Самой Катрин досталось не меньше – она сильно ударилась при падении, и теперь лежала, потеряв сознание, распластавшись на испанце, словно мертвая птица.

– Вашу мать! – Орлов подбежал к ним и стал отдирать Катрин от Мигеля. Он увидел, что ее глаза закрыты, и из ссадины на лбу сочится кровь. Мигель тем временем со стоном схватился за ногу.

– Вашу мать, вызовите скорую! – заорал Орлов, но тут к нему подошел Булгаков и, встав на колени, осмотрел ее рану.

– Неси ее в мою машину, – приказал он. – Поехали ко мне в отделение. Он повернулся к Мигелю:

– И ты тоже… амиго. Хромай, давай. Ногу тебе, видно, зашивать придется. Орлов, чего ты ждешь?

Но Орлову было не до него. Он был занят.

– Я тебя прикончу, придурок! – зарычал он, хватая Мигеля за ворот. – Ты ее чуть не убил!

– Да пошел ты со своей стервой, – прошипел испанец и тут же получил по физиономии.

– Эй, вы что, с ума сошли, – Олег попытался встать между ними, но их было уже невозможно остановить. Два пьяных самца, не поделивших самку – дело безнадежное. Они били друг друга с изощренным наслаждением, круша все вокруг – мебель, посуду, светильники. Булгаков, обматерив их в полный голос, уже увез Катрин, а Мигель с Орловым все дрались. Пока не появился наряд, и их не замели – всех троих, кроме Антона и Анны, которые испарились гораздо раньше, когда скандал не был столь очевидным, а витала только его перспектива…

В последний момент чья-то рука подняла с пола маленькую грушевидную жемчужину на оборванной золотой нити…

…– Вот когда ты ее возненавидел, – констатировал Булгаков. – За что? Ты был сам виноват.

– Ну разумеется, – хмыкнул испанец. – Я во всем виноват, – Мигель прикрыл черные глаза, дабы притушить разгоравшуюся в них ненависть, на скулах же испанца выступили красные пятна. Он рявкнул:

– А гадюка твоя, которая опозорила меня перед всем клубом – ангел? Шлюха. Поджарю-ка я крылышки твоему ангелу.

Выплюнув эту пакость в лицо своему бывшему другу, испанец презрительно скривился.

– Ты замечательно скрывал свою неприязнь, – с угрозой сказал Сергей. – Теперь я понимаю… Прикидывался ее другом, но делал все, чтобы ей стало плохо. Это ведь была твоя провокация, тогда, у Антона? Твоя блестящая идея?

– Ну разумеется, – широко улыбнулся Мигель.

– Гадина, – прошептала Катрин еле слышно. Она стояла в стороне, сжав кулачки с такой силой, что если б в них держала шею Мигеля, она, вероятно, задушила бы его.

– Увы, мне не удалось довести дело до логического конца, – в голосе Мигеля звучало искреннее сожаление. – Я рассчитывал, что она, наконец, ляжет под меня – от ревности и злости на Орлова. И все увидят, какая это шлюха, уж я бы постарался. Но события пошли немного не так, как я рассчитывал. Я ждал, что она придет ко мне, но пришла не она. Пришла Анна. И все полетело к чертям…

Услышав его слова, Анна очнулась. Словно внезапно натолкнулась на зловонную трясину – она даже немного отпрянула, охваченная отвращением.

– Значит, тогда, в кабинете, ты ждал не меня, а Катрин, – прошептала она. – Господи, какой стыд…

– Сволочь, – Булгакова сжал зубы. – Какая же ты сволочь…

– Думаю, она все же пришла бы, – Мигель его словно не слышал, – если б Орлов не вернулся. Но вышло неплохо – сукин сын все-таки вытер об нее ноги. Не совсем то, на что я рассчитывал, но – неплохо. И охота тебе было подбирать эту подстилку… – он не успел закончить фразу, оказавшись на полу, с разбитым лицом.

– Что вы делаете?! – Анна вскочила на ноги. – Серж!

– Ты слышала, что он говорил? – спросил Сергей, с омерзением глядя на испанца. – Ты слышала?

– Да, – прошептала Анна. – Слышала. Мигель, как же ты мог?..

– Ты лучше спроси его, Анна, как он мог подослать вора и убийцу в квартиру на улицу Girardon, – негромко произнес Олег, пока Мигель поднимался с пола, шатаясь и оттирая кровь с лица.

– Что?! – закричала Анна.

– Замолчи, – угрожающе прошипел испанец, подходя к Олегу так близко, что закрыл его ото всех. Но Анна подлетела к ним и, упав рядом на колени, схватила Рыкова за плечи, и стала трясти его что есть сил. Тот поморщился:

– Перестань… Сама спроси его.

Она обернулась к Мигелю.

– Что он говорит?

– Лжет, как всегда, – взяв себя в руки, прошипел Кортес.

– Ну конечно же. Ты ведь так и не нашел ее гребень? Что тебе за него пообещали?

– Не твое собачье дело, – огрызнулся Мигель.

– Катрин, – Рыков усмехнулся разбитыми губами, – Ты еще не поняла, кто прислал тебе мою рубашку?

Катрин ахнула: – Мигель?! Не может быть! Я же чуть умом не тронулась!

– Думаю, она вошла в его гонорар, – язвительно произнес Олег, – помимо всего прочего. Гонорар за твою пейнету, Анна.

– О нет, – Анна закрыла лицо руками, но Мигель заорал:

– Не верь ему. Это ложь. Не сомневаюсь, это его рук дело.

– Анна, – скованными руками Рыков взял ее за правое запястье, – у меня отобрали лэптоп. Попроси того, с хвостом, показать тебе видеофайл «Бельвилль». Там видно, как он заходит в парк за Десангром, твоим партнером, как всаживает ему в спину нож. Даже звук слышен.

– Зачем? – в шоке спросила Анна, все еще отказываясь верить тому, что слышит.

– Что конкретно они тебе пообещали? – снова спросил Рыков, прищурившись, глядя на испанца. – Деньги? Титул? Испанский гранд, мать твою… без чести и совести.

Тот оскалился:

– Я их у тебя одолжу. У тебя чести и совести хватит на всю нашу честную компанию. Где его чертов лэптоп?.. Анна! Я все объясню…

– Что ты объяснишь? – еле слышно прошептала она, в панике глядя на него. – Ты подослал Ксавье, убийцу, ко мне, в дом моей подруги – ради чего? Тебе нужна пейнета? Зачем?

– Она принадлежит семейству Альба, – объявил он. – Они хотят получить ее обратно.

– Я знакома с герцогом Альба, – сказала Анна ледяным тоном. – Он ни слова не сказал мне о пейнете. Если б она ему была нужна, он бы потребовал ее у меня. Все знают, что королева София подарила ее мне. Ты лжешь!

– Ты знакома с Альба? – неприятно поразился Мигель. – Почему ты мне не сказала? Он наверняка что-то задумал и тебе угрожает опасность, может, даже смерть!

– Ты совсем запутался, – Анна освободилась от его рук. – Ты говорил, что действуешь по поручению Альба, а теперь, оказывается, мне угрожает смерть?..

– Я хочу тебе помочь!

– Обойдусь, – Анна подошла к креслу, на котором валялась ее сумка. Она запустила в нее руку и достала красный бархатный футляр. – Тебе это нужно? – и она с горечью увидела, как вспыхнули его глаза от вожделения. Так же Мигель когда-то смотрел и на нее – но не в этот раз.

– Отдай мне это, – он протянул руку к Анне, и она бросила:

– Подавись! – и швырнула футляр ему под ноги. – А теперь мы все уйдем отсюда – и Рыков тоже.

– Нет, – покачал головой испанец. – Никуда вы не уйдете. Ни ты, ни он, – он поднял футляр с пола и открыл его. – О да, это именно то, что мы искали так долго. Где же она находилась?

Анна испепеляющим взглядом смерила испанца. Неужели это тот самый человек, который с такой страстью объяснялся ей в любви? Значит, все ложь? И ради него она предала Антона?

– Какое это имеет значение? Теперь твои хозяева будут довольны? Кто они?

– Эта организация называется «Il Vettore», «Перевозчик», в память о Хароне, должно быть, – вновь раздался голос Олега, и Анна повернулась к нему: – Она занимается кражами старинных артефактов, о которых давно забыли, или которые считаются утраченными. Во главе их старый хищник – Винченцо Росси, бывший политик, мафиози и вор. Он не остановится ни перед чем. Ты удачно вписался в его modus operandi[219], подонок.

– Неправда! Он сказал, Анне угрожает опасность, и он предупреждал меня об Альба! О том, что он попытается подобраться к Анне и, возможно, причинит ей вред.

– Я думаю, единственная опасность, которая ей угрожает – это ты, – Сергей шагнул к испанцу.

– О Господи! Мигель! – Анна с ужасом увидела, как тот вытащил из-за пояса пистолет и наставил его на Булгакова. Все оцепенели, а Катрин в панике зажала себе рот ладонями, чтобы не завизжать.

– Ну что? – в голосе Мигеля явственно чувствовалась провокация. Булгаков презрительно оглядел испанца с высоты своего роста:

– Ах, вот, значит, как? Славный финал благородного идальго…

– Да, финал славный, – смуглое лицо испанца перекосила сардоническая гримаса. – Да только чей финал?

Булгаков протянул руку:

– Отдай оружие. Оно не по тебе.

– Ага, сейчас прямо и отдал… Ты что, не веришь, что я могу выстрелить?

– Мигель, – умоляюще проговорила Анна. – Прекрати. Это же Серж… Он мне жизнь спас…

– Ну, это громко сказано, – сквозь зубы процедил Мигель. – Скажите пожалуйста… Серж у нас постоянно кого-то спасает. Стой на месте, – рявкнул он, когда Булгаков двинулся к нему. – Только шевельнись, и я буду стрелять!

– Не будешь, – спокойно сказал Сергей и сделал еще один шаг, – не будешь ты стрелять.

Он ошибся. Мигель выстрелил мгновенно, не успел Сергей закончить фразу. Два женских крика прорезали тишину подвала. На светлой замшевой куртке Булгакова растекалось уродливое пятно крови. Он упал под ноги своему врагу.

– А ты не верил, что я буду стрелять, – Мигель нагнулся и перевернул Сергея на спину. Глаза Булгакова были закрыты, а лицо заливала мертвенная бледность.

– Серж! – закричала Катрин, и упала на колени рядом с мужем. – Серж!

– Ну, ну, – Мигель отступил на шаг в сторону Анны. Та отшатнулась от него.

– Куда?! – он схватил ее. – Иди сюда, querida. Он же еще жив. И лучше нам быстрее покончить с делами, дабы он не истек кровью. Ведь мы не можем вызвать ему скорую сюда, пока не прикончили нашего приговоренного. Ну, что? Ты же не хочешь, чтобы Серж умер? Тогда стреляй!

Анна вырвалась. Она в панике смотрела на подругу, рыдающую на коленях рядом с лежащим на полу раненым мужем.

– Он умирает, – захлебывалась она. – Боже мой, он умирает…

– Не так скоро, – хмыкнул испанец. – Ну что, Анна?

– Мигель, я умоляю тебя… – тут Анна побледнела как полотно и схватилась за грудь. Сначала она хватала воздух ртом, потом качнулась и начала оседать на пол.

– Анна! – Мигель подбежал к ней и опустился на колени. Он стал хлопать ее по щекам, но она по-прежнему не приходила в себя. Он схватил ее за ладони, холодные, словно она уже умерла, и начал их с силой растирать.

– Анна, – повторял Мигель с неподдельным страхом в голосе. – Ради Бога, Анна, посмотри на меня.

Его усилия оказались напрасны, она по-прежнему оставалась недвижима. Но голос Кортеса услышала другая женщина. Она подняла голову и обвела подвал мутным взглядом. Остановившись на Мигеле, ее глаза распахнулись, а зрачки расширились. Словно разъяренная кошка, одним прыжком Катрин оказалась возле Мигеля и вцепилась ногтями ему в лицо. Испанец взвыл и стал отдирать от себя ее руки. Это оказалось трудной задачей – она старалась выцарапать ему глаза и шипела, подобно дикому животному, не помня себя от ярости. Наконец испанцу удалось отшвырнуть ее прочь. Катрин упала на пол, а он подскочил к ней и ударил ногой в спину. Она вскрикнула от пронзившей ее боли.

– Она беременна, – заорал Рыков, пытаясь встать. – Не смей ее бить, подонок!

– Беременна? – Мигель вздернул брови. – Как любопытно… Бедный, бедный Серж. Когда это вы успели?.. Забавно – что это ты мне здесь плел про честь? Про совесть?.. Ну, вот что. Этому выродку не следует появляться на свет. Правильнее будет избавить мир от еще одного твоего щенка.

Она не сразу поняла, о чем он говорит, а когда поняла, было уже поздно. Он снова ударил ее, целясь в живот. Катрин удалось прикрыться, и его нога попала ей по рукам. Она почувствовала, как в пальцах что-то хрустнуло.

– Бесполезно защищаться, – он усмехался ей в лицо. – Не родить тебе этого ублюдка. Я этого не допущу… А Серж потом мне спасибо скажет… Если выживет.

Нагнувшись, он схватил Катрин за волосы. Придерживая ее так, он примеривался, как бы ударить побольнее. Катрин увидела его разъяренную физиономию – всю в кровавых царапинах. Казалось, испанец не чувствует боли – лишь неукротимая ненависть слепит ему глаза. Он уже занес кулак, и Катрин зажмурилась – сейчас он разобьет ей лицо в кровь. Но ему помешали. Мигель отлетел на пару метров от Катрин, отброшенный яростной силой сомкнутых в замок рук, утяжеленной стальными наручниками. Олег, пошатываясь, стоял над ней, сжавшейся на полу в ожидании удара.

– Катрин, – он присел подле нее. – Вставай, милая. Все кончилось.

– Нет, не кончилось, – Мигель, в бешенстве раздувая ноздри, вновь поднял пистолет. – Теперь мне не нужно ждать решения Анны. Я сам совершу правосудие.

Олег выпрямился, пошатываясь. Его руки, руки пианиста и убийцы, все еще скованные, были испачканы кровью. Он буравил ледяным взглядом Мигеля и тот ясно прочел в нем свой смертный приговор. Перед ним стоял палач, спасения от которого нет.

Катрин не услышала выстрела. Только, окоченев от страха, наблюдала, как Олег сначала опустился на колени, а потом, издав булькающий стон, завалился набок.

– Господи, – голос Катрин стал хриплым и, задыхаясь от объявшего ее ужаса, она позвала: – Олег…

– Катрин… Катрин… – Как в том кошмаре, который снился ей по дороге сюда – кровавое пятно на белой рубашке, худые руки, прижатые к ране и голос, раздираемый жгучей болью. Он с трудом открыл светлые глаза, которые затягивала смертная пелена:

– Ну вот и все… еле слышно прошептал он. – Вот ты от меня и избавилась. Жаль, мне не удалось защитить тебя от этой сволочи… Прости меня.

Она с ужасом смотрела, как по его длинным пальцам, прижатым к животу, по наручникам, течет кровь. – Надо же, – в его страшном хрипе сквозило удивление. – В точности, как Антон… Прости, милая, – повторил он.

– Вот и отлично, – она услышала над собой голос Мигеля и подняла голову. Он стоял над ней, уперев руки в бедра. – Теперь нам никто не помешает. Время отдавать долги, Катрин. Тебе страшно? Теперь за тебя некому вступиться.

Он запустил руки в ее волосы, и Катрин не успела опомниться, как Мигель быстро намотал на руку длинные пряди и рванул. Она закричала от страха и боли, а он засмеялся.

– Итак, принцесса, – он развернул ее лицом к себе. – Как тебе такая картина? Им обоим, – он кивнул в сторону распростертого без сознания Сергея, и Олега, корчащегося подле них от страшной раны. – Им обоим конец. Кстати, то, что этот подонок еще жив – превосходно! Последнее, что он увидит в своей жалкой жизни – как я тебя убью. Наконец-то ты получишь по заслугам – как давно я жаждал этого… Мечтал об этом… Если Сержу суждено выжить, что вряд ли – он узнает, что Рыков тебя прикончил… Любопытно, – тут он нахмурился. – О чем ты сейчас думаешь? – он заглянул в ее глаза, полные безысходного ужаса. – На что ты надеешься?.. Тебе страшно?

Тут его взгляд задержался на ее груди, чуть приоткрытой сбившимся на одно плечо глубоким вырезом-лодочкой. Она поняла, куда он смотрит и побледнела.

– Н-да… – он смерил ее издевательским взглядом. – Думаешь, ни один мужчина не может устоять перед твоими чарами?.. Не обольщайся – мне давно на них плевать. И я не дам тебе шанса вновь выйти сухой из воды. На колени!

– Нет! – воскликнула Катрин, пытаясь вырваться из его рук, но он держал ее крепко.

– Никто не узнает, что произошло на самом деле – что именно я тебя убил, – прошипел он ей в лицо. Серж без сознания, Анна тоже, а этого – он кивнул в сторону Рыкова, скорчившегося в нескольких шагах от них и с ненавистью следившего за Мигелем. – А этого найдут мертвым, с пистолетом в руке, из которого он ранил Сержа и убил тебя. Только я буду знать правду. И буду с наслаждением вспоминать этот сладкий момент.

– Серж придет в себя и расскажет, как все было. Он не станет тебя покрывать, – презрительно выдохнула Катрин.

– Ты так уверена? – нагло засмеялся Мигель. – Ты не представляешь, какие за мной стоят люди – вот пейнета, а остальное – дело связей и влияния. Я могу легко его добить – и мне ничего не будет.

– Какой же ты трус, – внутренне холодея, произнесла она. – Ты его боишься.

– Интересно, – Мигель словно ее не слышал. – Что с ним будет, когда я ему расскажу, как застал вас с Рыковым в Лондоне – вдвоем, в супружеской постели…

– Он никогда не поверит тебе, лжецу и мерзавцу. И как только Анна могла пасть столь низко, изменив Антону с таким, как ты…

Мигель побелел:

– Да как ты смеешь, рыковская подстилка!

Он ударил Катрин с такой силой, что, что она рухнула на холодный бетон. Пытаясь отползти от него подальше, она безуспешно дергалась, но он настиг ее и снова начал бить ногами, стараясь попасть по животу. И, словно осознав, что таким образом он никогда не утолит свою ненависть, Мигель камнем упал на нее и сдавил тонкую шейку цепкими пальцами.

– Вот так! – торжествующе воскликнул он и сжал еще сильнее. Катрин захрипела. Прелестные черты, искаженные жестокой мукой, привели его в такое невероятное возбуждение, что он с силой ударил ее затылком о бетонный пол – один раз, второй… Ноги Катрин судорожно дергались в предсмертной агонии… Теряя сознание, она услышала срывающийся голос «Катрин…», и свет померк для нее…

Но что-то произошло. Уже находясь по ту сторону света, Катрин нежданно ощутила, как пальцы, сжимавшие ей горло, стали слабеть, и потом в ее легкие ворвался живительный воздух. Она жадно глотала его, со свистом и кашлем. Когда сознание немного прояснилось, из тьмы выплыло лицо Мигеля – серое, с синюшными губами и немигающим мертвым взглядом, устремленным на нее. В его черных глазах уже не было ничего – ни ненависти, ни жажды ее, Катрин, смерти, ни гнева – ничего, кроме пустоты, в которую он неминуемо погружался, как в пучину ада, унося за собой все свои страсти и терзания.

Все еще тяжело дыша и кашляя, Катрин выбралась из-под него, а он остался лежать, лицом вниз. И тут она увидела маленькое отверстие в его затылке, еле заметное в густых черных волосах, и несколько капель крови, брызнувших на его светлый свитер. Катрин, цепенея, подняла взгляд. Совсем близко от себя она увидела Анну, застывшую с пистолетом в опущенной правой руке. В воздухе пахло порохом, и в подвале царила мертвая, пугающая тишина.

– Ты что наделала? – прохрипела Катрин, все еще не в состоянии поверить в то, что произошло.

– А у меня был выбор? – так же шепотом ответила Анна и отбросила от себя пистолет, словно склизкую и гадкую жабу.

– Что же теперь будет, – молвила Катрин, с трудом переводя дыхание, именно не спросила, а просто сказала, поскольку и так было понятно – ничего хорошего их не ждет.

Но Анна скорбно смотрела на нее.

– Что будет, то будет. Я же не могла позволить ему, в самом деле, задушить тебя.

– Какой кошмар, – у Катрин сжалось горло, но Анна оборвала ее.

– Хватит! Не время причитать. Говорю же тебе – будь, что будет. А сейчас надо везти Сержа и Олега в больницу, и у нас совсем нет времени – они истекают кровью.

– Я должна перевязать Сержа, – Катрин, пошатываясь на подламывающихся от слабости ногах, подошла к мужу и стала расстегивать на нем куртку. – Мне нужна чистая хлопчатобумажная ткань, – она испугалась, увидев, сколько крови натекло из его раны. – Анна, у тебя есть что-нибудь?

– У меня – ничего, – покачала Анна головой. – Но в машине есть аптечка.

– Принеси, – попросила Катрин, и Анна было направилась к лестнице, но тут услышала глухой голос Олега: – Посмотри вон в том контейнере, на полке – там много чего…

Анна подошла к стеллажу у стены и выдвинула большой пластиковый контейнер желтого цвета. Он действительно оказался битком забит медикаментами и перевязочным материалом. Катрин на удивление быстро соорудила тампон и весьма грамотно перевязала Сергея. Анна помогала ей, поддерживая того за плечи.

– Теперь твоя очередь, – подошла Катрин к Олегу, держа в руках перекись водорода, марлю, вату и бинты.

– Не стоит тебе со мной возиться, – прошептал он.

– Не тебе решать, – произнесла она сухо, склоняясь к нему. Преодолевая его угасающее сопротивление, Катрин промыла рану перекисью и наложила повязку, хотя одного взгляда на эту жуткую рану было достаточно, чтобы понять – все бесполезно.

– Но как мы с тобой их перетащим отсюда в машину? – в отчаянии спросила Катрин. – Два здоровых мужика… А Олега вообще, по-моему, трогать нельзя.

Вдруг они услышали:

– Девочки… подойдите ко мне.

Смертельно бледный, Олег еле говорил, им пришлось наклониться, чтобы разобрать его слова.

– Девочки, вы должны сделать то, что я вам скажу. Не возражайте…

– С какой стати, – возмущенно фыркнула Анна, но он не обратил на ее тон никакого внимания, словно бы она и не сказала ничего.

Катрин сжала ей руку: «Молчи!» А он продолжил, хотя ему с трудом хватало его прерывистого дыхания.

– Где тот, хвостатый, который привез меня сюда?

– Я не знаю, – растерянно оглянулась Анна по сторонам, – Мигель, – она с трудом произнесла его имя, – Мигель сказал, что послал его с каким-то поручением.

– Навряд ли. Александр не стал бы выполнять его приказы. Скорее всего, Кортес его вырубил где-нибудь здесь, неподалеку. Поднимись наверх, Анна, найди его… Пожалуйста.

Катрин умоляюще смотрела на подругу. Анна поджала губы, и, покачав головой, поднялась с колен. Ей пришлось подойти к трупу Мигеля, и, поборов себя, запустить руку в карман его брюк и достать ключ. Она решительно отправилась к выходу, стараясь больше не смотреть на тело испанца.

Как только Анна скрылась за дверью, Олег схватил Катрин за запястье. Его окровавленные пальцы были холодны, как если б он провел долгое время на морозе.

– Душа моя, – почти простонал он, – прости, что втянул тебя во все это… Во весь этот кошмар. Я не хотел…

– Думаю, хотел, – в голосе Катрин не звучало иронии, а только сожаление и печаль – она понимала, что человек, ставший причиной всех ее несчастий, сильно мучается от боли и умирает рядом с ней.

– Прости, – повторил он. – Больше жизни я мечтал, чтобы ты была со мной. Я бы увез тебя отсюда. Но теперь ты остаешься с Сержем – наверно, это справедливо. Ты будешь счастлива с ним. Прости. Но я должен…

– Замолчи, – приказала Катрин. – Тебе нельзя говорить.

– Я должен, – повторил он, с трудом произнося слова. – Это важно. Когда я объясню вам с Анной, что делать, я прошу тебя…

– Замолчи! – закричала она, закрывая лицо руками.

– Добей меня, – Рыков отвел светлые глаза, в которых не было уже ничего, кроме смертной муки – Умоляю, добей…

– Нет! – она отшатнулась. – Нет!

– Прошу – если ты простила меня… тогда добей. Поверь мне, это легко. Просто выстрели мне сюда, – он приложил ее ладонь к своему лбу.

– Нет, – Катрин отняла у него руку. – Никогда! – и в этом ее «никогда» он услышал не меньше решимости, чем когда она произносила «никогда» в ответ на его жгучие признания в любви еще так недавно…

– Понимаю, – он задрожал. – Ты все же хочешь, чтобы я умирал мучительно… как Антон… как Орлов. Ты, конечно, права, и я это заслужил.

– Нет, – она с трудом сглотнула ком в горле. – Это не так… Может, ты это и заслужил, но я этого не хочу. Я не могу тебя убить.

Олег вздрогнул и открыл глаза:

– Что?..

– Я не могу тебя убить, – Катрин поняла, что плачет, но поздно – слезы градом катились по ее щекам.

– Сможешь, – он отвернулся от нее.

Она повторила:

– Нет. Не смогу.

– Пожалуйста, Катрин, – его уже было еле слышно. – Мне очень больно.

– Не втягивай ее в это дерьмо, Рыков, – раздался голос Булгакова. – Не пытайся замарать ее своей кровью. Не станет она в тебя стрелять.

Катрин отпрянула от Олега и кинулась к Сергею. Наконец-то он очнулся и открыл глаза:

– Родной, как ты?

– Бывало и лучше. Кто затампонировал рану? – спросил он, проведя рукой по груди.

– Я, – она опустилась рядом с ним на колени. – Нас в институте учили. На курсах первой медицинской помощи.

– Ты полна сюрпризов, милая, – он улыбнулся через силу…

– Тебе больно? – ахнула она.

– Нет, милая, нет, – он чуть повернул голову в сторону Олега. – А с ним что? Чего это он вдруг смерти запросил?

– Его ранил Мигель. В живот, – Катрин говорила, понизив голос – она не хотела, чтобы Олег ее слышал. – Страшная рана. Я пыталась его перевязать, но, кажется, ему уже не помочь.

– А с этим что? – наконец Булгаков заметил труп испанца чуть поодаль. – Он ранен?

– Он убит. Его убила Анна.

– Анна убила Мигеля? – Булгакову почудилось, он ослышался. – И где она?

– Сейчас придет, – она прижалась щекой к его лицу, и он ощутил соленую влагу на губах.

– Почему ты плачешь? – спросил он. – Он тебя обидел?

– Кто, Олег? – прошептала она. – Нет… Он пытался мне помочь, когда Мигель пытался убить меня… Сначала бил сильно – ногами по животу, – всхлипывала Катрин. – А потом стал душить.

– Урод. Жаль, Анна меня опередила. Вы позвонили Виктору? – спросил он.

– Еще нет. Как мы можем ему позвонить? Ни у кого нет его телефона. А твой мобильник в машине остался…

– Серж… – они услышали слабый голос. Булгаков повернул голову. – Серж, прежде чем кому-то звонить, мы должны кое-что сделать.

– Что еще ты собираешься делать? – с трудом сдерживая стон, поинтересовался Булгаков. – И так уже сделали все, что могли. Постарались на славу – как вот расхлебывать теперь…

– Нельзя допустить, чтобы Анна села из-за этого подонка, – задыхаясь, проговорил Олег. – Пусть считают, что его пристрелил я. В такую правду поверят без проблем.

На лестнице появилась Анна – и не одна. На ее плече висел Александр, еле державшийся на ногах. Кое-как им удалось спуститься вниз по крутой лестнице, и палладин тяжело осел у стены.

– Катрин, помоги ему, – попросила Анна.

Нехотя Катрин оставила мужа, подошла к молодому человеку и увидела, что его голова в крови.

– Что случилось? – морщась от боли в груди, спросил Сергей.

– Мигель ударил Александра по голове, – коротко объяснила Анна.

– Повезло, что не пристрелил – с него бы сталось, – пробормотал Сергей. – Чем он вас?

– Не знаю, – буркнул Александр. – Скорее всего, рукояткой пистолета.

– Давайте, я перевяжу вас, – Катрин уже держала в руках перекись и бинты.

– Не стоит, – Александр попытался увернуться, но Катрин удержала его. – Прошу вас. Нам понадобится ваша помощь, – и тогда он послушно подставил ей голову.

– Простите нас, – прошептала Анна виновато. – Я не думала, что все так закончится.

– Неважно, – хмуро пробормотал палладин. – И не такое бывало. Сам виноват – должен был все предусмотреть. Я плохо подготовился.

– Ну что вы, – вымученно улыбнулась Анна. – Вы замечательно подготовились…

– Нет, плохо. Обычно такого не случается. Что здесь произошло? Помнится, когда я покидал помещение, все были живы и относительно здоровы. А теперь? Труп и двое раненых. Трое, считая меня, – он дотронулся до затылка и поморщился. – А этого кто убил? Он? – Александр кивнул в сторону Олега, который еле удерживался на краю сознания. Анна открыла рот, чтобы что-то сказать, но Рыков ее опередил:

– Я пытался защитить Катрин и убил его.

– Интересно, – Александр окинул взглядом подвал. Что-то ему определенно не нравилось. – Должен вас разочаровать – это не вы его убили.

– Тогда сделайте так, чтоб все выглядело, как надо, – Олег сдавал на глазах – его начал бить озноб и, видно, боль стала невыносимой – он скрипел зубами и стонал.

– Как ему помочь? – шепотом спросила Катрин. Она закончила перевязку и опустилась на пол около Сергея.

– Никак, – произнес Булгаков. – Перитонит и конец. Рана, практически несовместимая с жизнью. Поразительно, что он еще жив. Но в одном он прав – надо сделать так, чтобы никому в голову не пришло, что это Анна убила Кортеса.

– Именно, – прохрипел Рыков. – У тебя получится лучше, чем у меня. Серж, командуй…

– Из какого пистолета ты в него стреляла? – спросил Булгаков Анну.

– Из этого, – Анна подошла к пистолету, который все еще валялся около трупа Мигеля, где она выпустила его из рук, спустив курок.

– Протри его чем-нибудь, – приказал Сергей, но Анна в нерешительности ждала совета Александра. Тот прикрыл глаза, соглашаясь.

Анна вытерла рукоятку пистолета куском марли.

– Как следует, – настаивал Булгаков, – весь оботри. Теперь отдай его Рыкову.

– Подождите, – Александр достал из кармана ключ, и, вставив его в личину наручников, отомкнул замок и освободил окровавленные запястья пленника.

– Спасибо, – еле слышно проговорил тот.

– А теперь, – попросил Булгаков Александра, – переложите Кортеса так, как если б Рыков стрелял ему в затылок.

Александр несколько мгновений оценивал ситуацию. А потом, взяв тело Мигеля подмышки, подтащил его к Олегу и развернул немного в сторону.

– Так, – кивнул Олег, и тут приступ жесточайшей боли скрутил его. Он, согнувшись пополам, надрывно закричал, на его висках и на верхней губе выступила испарина.

– Быстрее! Вложите Кортесу в руку пистолет, из которого он стрелял в Рыкова и в меня, – приказал Сергей.

– Вот он, – Анна носком сапога подтолкнула к палладину пистолет, валявшийся в нескольких шагах от Олега, но недосягаемый для него.

– Аккуратно вложи ему в правую руку… м-м-м, – Булгаков вдруг застонал и прикрыл глаза. – Черт, быстрее…

Александр, мгновение помедлив, выполнил его приказ.

– Ну вот и все… – Рыков откинулся на спину. – Теперь уходите. Что вы сделаете с моим телом? – он обращался к Гаврилову, но голос его был уже еле слышен. – Бросите здесь или где-нибудь закопаете?

Услышав эти страшные слова, Катрин в гневе повернулась к Олегу: – Не знаю, что ты там придумал. Но мы не бросим тебя здесь умирать. Не рассчитывай.

– Бросите, – он через силу усмехнулся. – Зачем вам лишние хлопоты? Если я подохну в машине – никому от этого лучше не будет. А до больницы вы меня все равно не довезете, – он снова повернулся к Александру. – Ну, так что вы со мной сделаете?

– Похороним достойно, – тихо пообещал палладин, – не беспокойтесь.

– Отцу сообщите, – тихо попросил он. – Больше никому. А теперь идите. Помогите девочкам дотащить этого бугая до машины. Серж, – позвал Олег. – Береги ее. Прощай.

– Прощай, – откликнулся Булгаков, с трудом сдерживая стон.

– Анна, – позвал Олег – Если можешь, прости меня…

– Прощаю, – ответила Анна просто. – Покойся с миром…

– Катрин…

– Стойте! – Катрин, казалось, его не слушала, – Вы что, серьезно? Вы собираетесь оставить его здесь? Он же умрет!

– Умрет, – кивнул Булгаков, – Это его выбор.

– Так нельзя, – она в растерянности огляделась по сторонам, переводя взгляд с мужа на Анну, а потом на палладина. Подруга нахмурилась, а Саша опустил глаза.

– Уходи, Катрин, – вдруг закричал Рыков из последних сил, – Убирайся!

– Пойдемте, мадам, – Александр нетерпеливо посмотрел на часы, – Нам пора.

– Убирайся, Катрин, – повторил Рыков и обратился к палладину: – Помогите им. А когда услышите выстрел – возвращайтесь…

Катрин закрыла лицо руками. Она не могла заставить себя взглянуть ему в глаза – панически страшась увидеть, как с жизнью угасает в них его любовь к ней.

Александр вопросительно посмотрел на Анну – он ждал приказа от нее – потому как подчинялся только ей, следуя приказу Жики – командора Ордена. Анна кивнула. Они втроем еле подняли Сергея – сто килограмм мышечной массы – и осторожно повели его к выходу. Олег смотрел им вслед – он видел их последний раз в жизни, минуты которой уже начали свой обратный отсчет. Он сжал пистолет в слабеющей руке и заглянул в черное отверстие дула… Ну вот и все.

Им понадобилось примерно десять минут, чтобы помочь Сергею преодолеть десять-двенадцать ступенек, ведущих в гараж. И когда они уже добрались до последней ступеньки, раздался щелчок выстрела. Катрин вскрикнула и, на мгновение выпустив руку Сергея, прижалась к холодной стене.

– Господи, – прошептала она. – Господи…

– Катрин, пойдем, – позвала ее Анна.

– Это все, – выдохнула Катрин. – Вот его и нет. Он застрелился?

– Да, мадам, – услышала она голос Александра. – Он застрелился. Иначе агония могла продлиться еще долго. Может – час. А может, и шесть часов. В любом случае, смерть от такой раны – мучительная.

– Это так, – с трудом подтвердил Сергей. Понимая, что силы его на исходе, он пытался хоть как-нибудь помочь Катрин, Анне и палладину его тащить.

– Он застрелился, – шептала Катрин, закрыв глаза.

– Держите себя в руках, мадам, – сухо сказал палладин. – Сейчас самое главное – оказать помощь вашему мужу. А тому – уже не помочь. Для него все кончено.

– Все кончено, – повторила Катрин. – О да, все кончено.

Наконец, они попали в гараж. Здесь дело пошло лучше. Анна побежала вперед, подогнать сааб поближе к гаражу. Катрин и палладин, в ожидании ее, опустили Сергея на пол и выпрямились, чтобы немного передохнуть.

– Александр, – шепотом позвала Катрин. – Александр…

– Да, мадам, – отозвался он.

– Я хочу попросить вас, – робко произнесла она. – Не откажите…

– Что вам угодно, мадам? – спросил он.

– Я прошу вас… Когда будете хоронить его, вложите ему в руку вот это… – она взяла палладина за кисть и опустила ему на ладонь что-то, и сразу сложила его пальцы, словно не хотела, чтоб хоть кто-то видел, что она дала ему. И видеть-то было некому. Сергею снова стало хуже – восхождение по лестнице вымотало его окончательно и лишило последних сил.

Тем не менее, Александр развернул ладонь и взглянул. Когда он понял, что она вручила ему, в ответе его не было никакого удивления:

– Вот как, мадам… я предполагал нечто подобное.

– Вы исполните мою просьбу? – она умоляюще смотрела на него.

– Не вижу препятствий, – он положил то, что получил от нее, в карман, и в этот момент вошла Анна.

– Я подогнала машину, – сказала она палладину. – Ну что, мы поехали?

– Да, мадам, – кивнул он. – Еще будут распоряжения?

Анна попросила печально:

– Позаботьтесь о нем – об Олеге… Не понимаю, почему он так переживал по поводу положения тела, по поводу оружия… если вы все равно его увезете…

– Он был абсолютно прав, мадам, – заметил Александр. – Следы всегда остаются. Полиция потом может долго гадать, куда делось его тело, но восстановить картину убийства вашего приятеля они обязаны и, надеюсь, поведутся на ложный след. Мы зачистим то место, где первоначально лежал ваш друг Кортес. Из псевдоагента натекло столько крови, что совершенно ясно, откуда он якобы стрелял. Я заберу с собой гильзу от последнего выстрела. Конечно, у полиции возникнет законный вопрос – куда делось тело. Но уж пусть поломают голову, а вы твердо держитесь версии, что когда покидали подвал – тело Рыкова оставалось там. И дайте мне часа полтора. Я уже вызвал людей, чтобы его поднять и увезти. А затем похоронить. Вы желаете знать – где?

Анна покачала головой, но потом взглянула на Катрин.

– Ты хочешь знать? Если хочешь – скажи.

Катрин помолчала, опустив глаза, а потом прошептала.

– Нет. Лучше мне не знать. Да и Олег не хотел.

– Спасибо за все, Александр, – Анна пожала ему руку. – Я благодарна вам.

– Несмотря на то, что все пошло не так, как вы хотели?

– Все пошло, как должно… – сказала Анна. – Теперь все расставлено по своим местам. Не плачь, Катрин…

– Я не плачу, – Катрин оттерла слезы с лица. – Это я так смеюсь…

…Сааб летел в сторону Третьего транспортного кольца. Анна вела машину, а Катрин сидела на заднем сидении, держа голову Сергея на коленях. Он задремал, и она гладила его по волосам, время от времени приникая губами к его лицу. Анна посматривала в зеркало заднего вида – ее обуревали противоречивые чувства. И в какой-то момент она поняла, что больше не может молчать.

– Когда ты узнала? – резко спросила она, и Катрин вздрогнула, словно ее хлестнули плетью.

– Ты о чем? – испуганно посмотрела она в зеркало и встретилась со взглядом Анны, полным гнева.

– Я о том, что никакого агента ФБР нет. Признавайся! – Анна сцепила зубы. – Признавайся немедленно. Я убила дорогого мне человека, чтобы спасти тебе жизнь – не смей мне врать!!!

Катрин зажмурилась. Она увидела себя на кладбище, сидящей на скамейке подле могилы Орлова, на которой замерзала принесенная ею белая лилия. Редкие снежинки, касаясь цветка, хранили изысканное волшебство, но на щеках превращались в слезы.

Олег, слегка прищурившись, наблюдал, как снег тает на ее лице, а потом спросил, тщательно подбирая слова:

– Я видел выражение твоего лица, когда ты слушала Плач Дидоны в Опере. Я видел твои глаза… О ком ты думала в те минуты, Катрин?

Кровь отхлынула от ее лица – она вспомнила, как остро чувствовала его присутствие, когда, в сияющей тиаре и в великолепном платье, внимала пронзительной музыке Пёрселла в ложе Гарнье.

– Ты был в Опере? Ты видел меня?!

После паузы, которая показалась ей вечностью, она услышала:

– Я не просто там был. Я был совсем рядом с тобой.

– Рядом?! – она побледнела еще сильнее. – Насколько рядом?..

– Господи, Катрин, – выдохнул он устало. – Ты что, так ничего и не поняла? Да посмотри же на меня как следует! Ты что, совсем слепая?

Внезапно он перешел на английский, с нью-йоркским акцентом:

– It's unbelievable… just incredible… Has anyone ever told you that you’re incredibly pretty[220]?..

– Once[221], – машинально ответила она и осеклась, уставившись на него. Катрин показалось, она сходит с ума… Все вокруг поплыло, а сердце остановилось. Характерный прищур, проколотое левое ухо, неподражаемо элегантная манера носить одежду…

– Джош… – она хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Чувствуя, как разом ослабли колени, она опустилась на скамеечку рядом с могилой, закрывая лицо руками. Он взял ее за запястья и отвел руки от лица. Тогда она закрыла глаза. Перед ней промелькнула ее поездка в Париж – ее обморок в ложе Гарнье, когда обступившие воспоминания почти обрели реальность. Пикник в Булонском лесу, где она, забыв обо всем, целовалась с харизматичным обаяшкой – агентом ФБР, а позже – дурацкая история с юбкой, когда она чуть не совершила непоправимого, оказавшись на острой грани супружеской измены. Если б тогда, на улице Скриб, она поддалась жгучему желанию, которое вызывал у нее тот человек, сейчас ей оставалось бы только наложить на себя руки – от стыда и позора…

– Какой ужас, – прошептала она. – Какой ужас…

Олег изменился в лице. Несколько мгновений он пристально смотрел на нее – с недоумением, но постепенно удивление сменила злость.

– Ужас? – спросил он с ледяной усмешкой. – Значит, если тебе нравится агент ФБР – это ничего, даже круто, а если Олег Рыков – то это ужас. Помнится, когда я тебя поцеловал, будучи Джошем Нантвичем, тебе не показалось это ужасным. Ты. Между прочим. Мне ответила, – отчеканил он.

– Замолчи!!! – шепотом приказала она, и он презрительно скривил губы.

– Как будто это что-то изменит, – так же тихо сказал он, словно сам себе.

Катрин вспомнила, как на похоронах Антона она сама позвала его помочь отнести гроб друга, и он с готовностью согласился, и таким образом убийца нес гроб своей жертвы – величайший, даже инфернальный цинизм, от которого стыла кровь, а дыхание перехватывало от гнева.

– Ты осмелился нести гроб Антона, – еле выговорила она, глядя на него с ненавистью.

– Я благодарен тебе, что ты дала мне возможность это сделать.

– Да как ты посмел дотронуться до него? – казалось, она вот-вот лишится рассудка. – Убийца! У тебя рука не дрогнула, когда ты его убивал?

Олег побледнел.

– Я же говорил тебе! – теперь он почти кричал. – Это была случайность!

– Лжец! – Катрин захлестнуло негодование. Она схватила его за рукав и тряхнула:

– Да как ты смеешь! Ты обманул меня, выдав себя за другого человека и чуть было не довел до измены мужу!

– Ты сама целовала меня! Я тебя не обманывал!

Катрин смутилась и залилась краской.

– Я целовала мужчину, который действительно мне нравился, а не насильника и кровавого убийцу, – прошептала она.

– Но и в тот момент я был тот, кто есть. Как ты изволила выразиться – насильник и кровавый убийца. И ты мне ответила. Сама. Никто не принуждал. И именно сей факт бесит тебя больше всего.

– Чтоб ты провалился, – с чувством произнесла она, прижимая ладони к пылающему лицу.

Олег пожал плечами:

– Легко же тебя, однако, соблазнить… Впрочем, все понятно. Твой поцелуй был адресован другому человеку, а вовсе не мне. Я, как всегда, отдыхаю…

– Замолчи!..

Катрин боролась с острым желанием повернуться и уйти, но она была словно на привязи – чья-то властная рука удерживала ее на месте – она не могла заставить себя подняться со скамейки и навсегда расстаться с этим человеком, который вызывал у нее столь противоречивые чувства. А также оставались вопросы, на которые она до сих пор не получила ответа, а если уйдет, то, вероятно, никогда и не получит. Катрин пыталась осознать то, что он ей сказал, но информация не укладывалось у нее в голове. Все еще в холодном оцепенении, она пробормотала:

– Но как это возможно? Как это может быть… Вы же абсолютно непохожи.

– Имеющий глаза – увидит, – пробормотал Олег. – Просто иллюзия…

– Как так? – спросила она с недоумением.

– Капа на десны, силиконовые вставки в нос – ерунда, но внешность меняют до неузнаваемости. Профессиональный грим секретных служб. Я лишь усовершенствовал их программу. Piece of cake. Ну, еще цветные контактные линзы. И волосы…

Наконец она нашла в себе силы повернуться и посмотреть на него – он стоял, скрестив руки на груди, и беззастенчиво усмехался, но не было в его усмешке торжества – только терпкая горечь.

– Да, волосы… – прошептала Катрин. – Раньше я не видела тебя с короткими волосами…

– В Крестах у меня был личный стилист, – хмыкнул Олег. – Когда я очухался, то уже был обрит наголо. Потом немного оброс, – он провел рукой по коротким, чуть волнистым волосам. – Когда я ехал к Анне перед поездкой в Оперу – я совершенно не ожидал там тебя встретить – это был шок, – Олег прикрыл глаза, вспоминая, как он увидел Катрин у Жики – в тиаре, невозможно красивую…

Он поднимался на третий этаж пешком, снова и снова прокручивая в голове те вопросы, которые ему хотелось задать Анне – как бы невзначай, чтобы она ответила на них максимально честно – ведь когда-нибудь, когда он рассчитает каждый свой шаг и придет к ней, чтобы убить – у него уже не будет такой возможности. Антон не должен остаться неотомщенным – он никогда этого не допустит.

Однако некоторые ответы, которые Олегу уже удалось от нее получить, поставили его в тупик – он не ожидал, что она находится в такой глубокой растерянности. Казалось, Анна сама не понимает, каким образом оказалась в постели Мигеля той страшной ночью. Конечно, ей стыдно признаться постороннему человеку в измене мужу… ну, или тому, кто считал себя ее мужем.

Он пару мгновений помедлил перед дверью, но Люсьена очень быстро ее открыла.

– Вас ожидают, – она пропустила его в квартиру, сделав приглашающий жест. Он улыбнулся ей и прошел в комнату. Его действительно ждали – но не две дамы, а три. Лица третьей он не видел, она стояла у зеркала и любовалась собой, но почему-то томительно сжалось сердце, когда он увидел узкую спину, обтянутую черным шелком, высокую шею, над которой чудом удерживался тяжелый узел темно-каштановых волос.

– Простите меня, я опоздал, – с этими словами он поцеловал руку Жики и услышал голос Анны.

– Позвольте представить вам мою подругу Катрин, Джош.

Имя «Катрин» лишило его дара речи. Она повернулась, и он увидел ее карие глаза в обрамлении длинных ресниц. Когда в последний раз он смотрел в эти глаза – в них не было ничего, кроме боли и страдания. Сейчас из них лился свет – или это был отблеск кристаллов диадемы, венчавшей ее чистый лоб?.. Как не разорвалось его сердце в этот момент?

– Я не сомневался, ты узнаешь меня в ту же минуту. Но ты не узнала… С одной стороны, меня это задело, а с другой – я решил воспользоваться ситуацией и посмотреть, так уж ли тебе отвратителен, как ты меня уверяла в Репино.

– Ты мерзавец, – констатировала Катрин, сглотнув слезы. – У меня слов нет… Олег скривился:

– Еще бы!..

– Но зачем?! – взмолилась она. – Зачем тебе понадобился этот чудовищный розыгрыш? Ты же все это затеял не от скуки? Не оттого, что тебе захотелось поиграть с нами в кошки-мышки?..

– Кошки-мышки?.. – он словно растерялся от ее вопроса. – Какие еще мышки?.. Ах да… Видишь ли, я не считал это розыгрышем. Вовсе нет…

Она требовательно смотрела на него, ожидая ответа. Неужели он хотел посмеяться надо всеми ними – над ней, над Сержем, и, о боже – над бедной Анной, которая еле выжила и едва пришла в себя после его жестокого надругательства над ней? Возможно ли быть настолько циничным?..

– Я собирался убить Анну, – спустя мгновение произнес он, медленно, словно обдумывая каждое слово.

– Что?! – пораженная, она даже привстала со скамейки. – Ты по-прежнему собирался убить Анну? Тебе мало того, что ты с ней сделал?!

– Да, я хотел ее убить, – повторил он, не смущаясь ее криком и негодованием на лице. – И я бы ее убил. В таком обличье мне было нетрудно к ней подобраться.

– Но почему?!!

– Почему? – он искренне удивился. – Что значит – почему? Потому же, почему и два года назад, в Москве. Я хотел наказать ее за измену Антону.

– Наказать, – Катрин поникла. – Опять ты о своем…

– Я послал ей предупреждение…

– Какое еще предупреждение?

– «Танго смерти»…

– «Танго смерти» – переспросила она. – Что это?

– Разве она тебе не говорила? Как странно. Спроси у нее при случае, – посоветовал он. – Она тебе расскажет. Уверен, она уже все о нем знает – до мелочей. Подобные мелочи – как изысканное украшение, как драгоценность… Deadly warning… Смертельное предостережение… Чего мне стоило воссоздать это танго – отдельная история. Оно считалось утраченным. Да, не сомневайся, Катрин, я хотел ее убить. И убил бы. Поверь – на сей раз я бы не допустил такой оплошности, как два года назад – обязательно довел бы дело до конца.

Она снова опустилась на скамейку рядом с могилой без сил – если б не эта обшарпанная скамейка, она, без сомнения, упала бы прямо на покрытую пожухлой листвой землю. Ей понадобились несколько минут, чтобы осознать суть его слов, а когда осознала, сжала руки так, что пальцы посинели – то ли от холода, то ли от отчаяния.

– Олег, – прошептала Катрин. – Ты чудовище… Какое же ты чудовище…

– А ты святая? – процедил зло Рыков. – Это мы с тобой уже однажды выяснили, святая Катрин, ты помнишь? Что с тобой? Ты плачешь?..

Катрин смотрела на него, не отрываясь, не замечая, что слезы текут по ее щекам.

– Я не плачу. Много чести – плакать из-за тебя…

– Ты плачешь, Катрин, – он растерялся. – Невероятно – какая же ты наивная… Люди не меняются… И я такой, какой есть.

– Мерзавец, – с отчаянием прошептала Катрин и отвернулась от него. – Какой же ты мерзавец… Ты еще хуже, чем я думала…

Наконец, возле могилы Орлова повисла напряженная тишина. Она длилась несколько долгих минут, словно ни один из них не знал, в чем еще обвинить другого, чтобы снять с себя хотя бы малую часть той невыносимой тяжести, которая придавила каждого, словно каменная глыба. Катрин все еще сидела на скамейке, опустив голову к коленям, словно отгородившись от него, насколько это возможно, а Рыков стоял к ней спиной, положив руки на ограду и поставив ногу на один из чугунных завитков. Наконец Катрин подняла голову.

– Но ты не убил ее… – прошептала она с надеждой. Он повернулся к ней, и что-то мелькнуло в его светло-голубых глазах – сожаление, печаль, скорбь, а она продолжала. – Ты долго находился рядом – наверняка у тебя была возможность.

– И не одна, – подтвердил он. – Но меня заинтересовала возня, происходившая вокруг нее. Тогда я еще не знал, кто затеял эту возню – хотя подозрения появились. А позже, когда увидел, как она страдает после смерти Антона, как рвется на части ее сердце, что она сама почти умерла вместе с ним… Я понял, что ошибался на ее счет.

– Значит, тебе понадобилось убить Антона, чтобы осознать, как Анна его любит? – в глазах Катрин взметнулся гневный огонь.

– Я не убивал его, – он не отвел взгляда. – Я не убивал его. Конечно, так все и выглядит. Но там, на Вогезах, перед тем, как наставить на меня пистолет, Антон говорил об Анне – с такой нежностью и любовью… И даже после того, как я напомнил ему про Мигеля, про этого подонка…

– Что он сказал?

– Он сказал, что это не мое собачье дело. Ну, может не так изысканно выразился, но смысл был именно такой. Он так любил ее, и если б мне удалось сделать то, что я хотел – тогда, в Москве… или потом, в Париже… он не пережил бы ее гибель.

– То есть, он простил? – в голосе Катрин сквозила горькая печаль.

– «Простил» – не о том. Вероятно, есть что-то, недоступное моему пониманию. Он попытался ее понять… И, наверно, понял. Хотя этого мы не узнаем уже никогда.

– Никогда… – эхом отозвалась она. – Какое страшное слово – никогда.

– Самое страшное, – кивнул Олег. – Кому знать, как не мне.

– Почему? – прошептала она.

– Это просто, – он говорил абсолютно серьезно. – Я никогда уже не смогу жить обычной жизнью, я никогда не увижу маму, я никогда не буду воспитывать моего сына. И ты никогда не будешь моей.

Катрин вздрогнула. Означают ли его слова, что он смирился? Поразительно, она почувствовала себя почти задетой. Но что она могла ему возразить? Рыков был прав.

– Ты сам виноват, – наконец выдавила она. – Весь тот кошмар, который случился со всеми нами – инициирован тобой. Почему-то ты решил, что имеешь право судить всех вокруг – с какой стати?

Он не ответил ей, не желая или не считая нужным оправдываться. Его презрительное высокомерие было столь очевидным, что она оскорбилась – да как он смеет? Он – разрушивший ее жизнь и жизнь тех, кого она любила – как он смеет пренебрегать ее вопросами! Но тут он с усмешкой снова повернулся к ней:

– Задай вопрос, который имеет смысл и на который можно дать адекватный ответ. Что за манера сотрясать воздух!

– Хорошо! – она с трудом сдерживала злость. – Тогда объясни! На кладбище я видела одновременно и тебя, и Джоша – как такое могло быть?

– Меня? – хмыкнул Рыков.

– Я говорю о калеке на костылях. Ты клянчил у меня деньги! – выпалила Катрин.

Рыков расхохотался:

– Да с чего вы все взяли, что инвалид – это я?

– Так это был не ты?! – она растерялась. – А кто?!!

– Да какая разница? Нанял безработного актера – чего эта братия не сделает за бабки? Нашел на актерском сайте более-менее похожего… с голубыми глазами. Piece of cake… Вообще было забавно носиться с Сержем и этим полицаем по кладбищу и ловить самого себя…

– Тебе забавно? – Катрин покоробил его тон. – Надеюсь, ты хорошо развлекся на похоронах Антона.

Олег, вспыхнув, процедил:

– Если отвлечься от того, что сердце у меня рвалось на части, когда я нес его гроб и смотрел на тебя, бледную, как спирохета, то да, развлекся я отлично. Особенно подсунув московской уголовке костыли, заляпанные моими отпечатками пальцев. ФБР сработало профессионально.

Тут до Катрин, наконец, начало доходить. Она сложила в уме кое-что и недоуменно на него посмотрела.

– А где же настоящий Джош Нантвич? – спросила она озадаченно. – Ведь ты взял где-то его документы, в Париже водил меня на квартиру ФБР…

– Как где? – искренне удивился Олег. – Я его убил, конечно.

Катрин показалось, что он ее ударил. Наотмашь, нещадно. Она отпрянула.

– То есть как – убил?

– Как, как… Просто – ножом. Он, конечно, этого не ожидал. Я его встретил в Руасси, как представитель посольства. Внешность изменил, конечно. По дороге из аэропорта у моей машины спустилось колесо…

…Рейс из Вашингтона приземлился несколько минут назад. Он ожидал вместе с остальными встречающими и цепким взглядом ощупывал каждого, кто выходил из-за пластиковой перегородки с надписью Arrivée. Как кстати, однако, ему на глаза попалась не очень свежая американская газетенка – видимо, счастливая судьба привела его именно в тот Starbucks на бульваре Сен-Жермен месяц назад. Скорее всего, ее оставил кто-то из американских туристов – их там пруд пруди. Итак, ему зверски захотелось кофе. Со стаканом латте он нашел место в самом дальнем углу. На столе лежала изрядно распотрошенная «Daily News». Он лениво листал страницы, просматривая заголовки. «Pocono Lake Disinterment[222]. Pocono Lake? Неужели в этом богом забытом месте снова что-то произошло? Олег начал читать и его затрясло от гнева. В статье описывалось старое уголовное дело – исчезновение студентки Гарварда – Кэтрин Маккларен в девяносто первом году – имя резануло по сердцу, словно ножом. Он до сих пор не мог вспоминать ту девушку без мучительной боли – хотя прошло уже двадцать лет. В статье подробно рассказывалось, как она работала в семьях российских дипломатов в пенсильванской глуши, как она бесследно исчезла, и, конечно же, называлось имя убийцы – его, Олега, имя. А также журналист, крыса, со вкусом повествовал, как Марина Рыкова, его обожаемая мама, помогала скрывать следы преступления. Значит, дело было раскрыто. Вскользь в статье упоминалось, что им теперь занимается ФБР.

И именно это упоминание подвигло его на то, чтобы вернувшись в отель, взломать сайт Федерального Бюро – со всеми его секретами – агентами, переписками и документами. За считанные минуты, которые у него были, он узнал о миссии Нантвича. Остальное – дело техники…

…А вон и спецагент – его высокий рост как нельзя кстати – метр девяносто два, как и у самого Олега – просто удача, как и то, что он такой же худощавый. Одет со вкусом, но с чисто американской небрежностью – замшевые мокасины без носков, джинсы от Гальяно, недурно… льняной пиджак, изысканно помятый. Серьга в ухе… ФБР, мать твою, – ухмыльнулся Олег, направляясь к Нантвичу. Ради такого случая он облачился в темный деловой костюм, удавив себя галстуком.

– Как долетели, сэр, – он чуть поклонился и взял из руки спецагента небольшой саквояж.

– Отлично, – Нантвич улыбнулся. – Вы кто?

– Водитель посольства Джон Хьюлетт, – отрекомендовался Олег. – Меня послали встретить вас.

– Я не просил меня встречать, – удивился Нантвич.

– Я ничего не знаю об этом, сэр, – с непроницаемым лицом отозвался Олег, направляясь на стоянку, где был припаркован взятый напрокат Ситроен бизнес класса. Дипломатические номера, которые ему за небольшую мзду изготовил умелец-индус из Сен-Дени, он прикрутил на тихой заправке при подъезде к аэропорту, когда над головой уже взлетали самолеты…

– Куда прикажете, сэр – в посольство или в отель? – спросил Олег, наблюдая, как Нантвич снимает пиджак и бросает его на заднее сидение.

– Заедем в посольство, – сказал Нантвич, усаживаясь рядом с ним. – Меня там должны ждать…

– Слушаю, сэр, – бодро ответил Олег, выруливая со стоянки.

Шина спустила минут через пять. Он старательно отвинчивал колпачок от камеры перед тем, как пойти встречать Нантвича в здание аэропорта.

– Черт! – он съехал на обочину. – Как некстати.

Псевдоводитель посольства осмотрел заднее правое колесо. Оно выглядело плачевно.

– Вам помочь? – крикнул Нантвич, высунувшись из окна машины.

– Мне неудобно вас напрягать, – Олег направлялся к нему, незаметно опуская руку в карман пиджака. – Вы устали после перелета.

– Ерунда, – отозвался спецагент, открывая дверцу ситроена.

В его светло-карих глазах застыло изумленное выражение, когда внезапно стало трудно дышать, нет, не трудно – невозможно. Конечно, невозможно дышать с ножом в сердце… Олег осторожно усадил агента обратно на сидение и прикрыл пледом. Главное, чтобы кровь не натекла на обивку кресла дорогого автомобиля…

На ближайшей voirie[223] он развернулся и направился к Санлис, где местность покрыта густыми дубовыми лесами – там легко остаться незамеченным. Накануне он уже побывал там и выкопал глубокую яму под трехсотлетним дубом. Он заехал в небольшой лесок и остановился. Выйдя из машины, огляделся – кругом ни души. Уже почти стемнело – отлично, никто его не заметит. Вытащив тело Нантвича, он достал из багажника небольшой чемоданчик с лэптопом и необходимыми девайсами. Он аккуратно снял отпечатки пальцев агента и поместил их в особый файл – могут пригодиться. Еще в аэропорту он записал голос фэбээровца на специальный чуткий диктофон – у него есть программа, с помощью которой он теперь сможет говорить по телефону или по видеосвязи голосом Нантвича. И самое главное – документы. Американский паспорт лежал во внутреннем кармане измятого пиджака. Какая удача, что агент снял его перед тем, как сесть в машину, а то залил бы кровью. Олег заглянул в бумажник агента.

Права, несколько банковских карт – определить пин-коды к ним не составит труда для него, еще какие-то карты, в которых предстоит разобраться, пятьсот евро наличными. Он еще пошарил в карманах льняного пиджака и нашел iPhone, не хуже, чем у него самого. Наверно, в нем немало любопытного…

Он закопал Джоша Нантвича под раскидистым старым дубом, в роще близ Шантийи. Но прежде отрезал тому первые фаланги пальцев, и уши – теперь опознать того невозможно, в том случае если б, по невезенью, тело несчастного агента нашли бы раньше, чем необходимо… Итак, он, Олег Рыков, обрел новое альтер эго, новое лицо и новую жизнь. Хорошо, что уже нет Оксаны – как бы ему удалось вести параллельную жизнь при ней? Она непременно б что-нибудь заметила. Мир ее праху…

Он позвонил в посольство и предупредил, что приедет на следующий день, так как смертельно устал. К утру он уже привел в порядок документы, подобрал соответствующий грим и отправился по делам – в посольство США, в Сюрте, к Анне…

– Мы остановились, и я его убил. Подкачал колесо и поехал дальше. Эй, эй! – тут он заметил, что Катрин уже его не слушает, а сидит в полуобморочном состоянии, готовая сползти со скамейки, белая, словно лилия, замерзающая на могиле рядом. Олег еле успел подхватить ее под руку – иначе бы она упала. Он встал рядом, придерживая Катрин за плечи – в ожидании, когда наконец она придет в себя. – Ты упрекнула меня тогда в Париже, сказав, что я никогда не убивал равных себе, а только слабых женщин. Ты ошиблась, милая…

Снова повисла тягостная тишина, нарушаемая только карканьем ворон в вышине серого неба. Снег прекратился, и принялся накрапывать дождь, его капли падали ей на лицо – она пару раз отерла их ладонью. Как ей не хотелось, чтобы Рыков был свидетелем того, как она плачет. Но сколько ее слез он уже увидел – хотя бы на той страшной даче, где она была сломлена муками, которым он ее подверг.

И потом – сколько раз? Когда бы ни сводила их судьба вместе – неизменно это кончалось ее, Катрин, слезами – столько боли и страданий причинил ей этот человек. Хорошо, если он считает, что это дождь…

А сейчас надо встать и уйти. И больше никогда с ним не встречаться, и пусть он наконец исчезнет из ее жизни со своей любовью, которая изорвала ее сердце в клочья. Но, оцепенев, она продолжала сидеть и смотреть на него, и ему было неуютно под ее неподвижным взглядом.

Рыков долго ждал, когда она заговорит, но наконец не выдержал и нарушил тишину первым – глухо и отрывисто:

– Я думал – ты повернешься и уйдешь. Но ты не уходишь. Почему?

Она чуть заметно пожала плечами и прошептала:

– Я не знаю. А почему ты не уходишь?

– Потому что ты не ответила на мой вопрос.

– Какой еще вопрос?..

– Я спросил, о ком ты думала, когда слушала Плач Дидоны – не в Репино, нет, в Гарнье?..

– Отстань от меня, – устало шевельнула она губами.

– Катрин, я не уйду, пока не получу ответа – о ком ты думала?

Катрин помнила, как ощущала его присутствие – значит, чутье ее не обмануло: он находился рядом, внимательно следил за ней, за каждым движением, жадно ловил каждое ее слово. Перед ней возникло бледное лицо Нантвича, его блестящие в сумраке ложи глаза, неотрывно прикованные к ней, его подрагивающие ноздри, ненасытно вбирающие ее запах. Нет, не Нантвич. Олег. Олег. И что он там себе думал? Что она – плачет о нем? Он совсем с ума сошел?.. Но тогда Катрин еще не знала, что он жив – и не был ли этот Плач действительно плачем по ее бывшему другу – душа которого уже принадлежала дьяволу?.. И Катрин сдалась:

– Да, я думала о тебе. Не буду лгать – я действительно думала о тебе, о том, как ты загубил и свою жизнь, и жизни многих из нас… Каково теперь тебе на этих руинах?.. Да, меня грызло чувство вины, что я стала причиной твоей разрушенной жизни, а, может быть, всего лишь поводом ее разрушить. Да, я вспоминала и то страшное место, где ты мучил меня так долго, и я испытывала почти такую же боль, как тогда. Вот почему я плакала. Но еще – меня преследовала мысль о том, что разлюбив Орлова, я была готова полюбить другого. И этим другим мог оказаться и ты – появись ты в нужном месте и в нужное время – ну, хотя б на кухне Антона, когда Орлов…

– Замолчи, – Олег побелел. – Я тебе не верю.

– Тебе просто нужно было открыть дверь… Открыть дверь и вырвать меня из его рук. А ты вместо этого ушел и зарезал несчастную Полину.

– Нет, – он закрыл глаза. – Я не мог войти.

– Почему?! – спросила Катрин, и Олег поразился тоске, прозвучавшей в ее голосе.

– Я думал… Черт побери… Какой же я идиот…

Давняя, горькая обида затопила Катрин. По сути, какая разница, почему не вошел. Главное, что не вошел, а оставил ее на расправу Орлову.

– Я не сомневался, что если ты не зовешь на помощь, то ты… Прости…

– Ты решил, что я его специально провоцирую?..

– Что-то в этом роде, – он увидел, какой тягучей печалью наполнились ее карие глаза.

Она отозвалась не сразу:

– Сначала так и было. А потом все зашло слишком далеко, и я не могла его остановить. А он не мог остановиться. Поэтому я сжала зубы и терпела. А еще…

– Что еще? – углы его рта нервно дернулись. – Все и так предельно ясно. Губы ее задрожали – его презрительный тон ее обидел.

– А еще – тебе не пришло в голову, что мне мучительно стыдно – словно я у позорного столба? Не могла я звать зрителей! А ты?! Ты стоял и смотрел. А потом – сделал то же самое. Только во много раз больнее. Лучше б ты меня тогда убил. Ты сломал мне жизнь.

– Прости, – услышала она и натянуто засмеялась: – Ты изуродовал мне душу, и теперь говоришь – прости?

– Прости, – повторил он. – Если б я знал…

– Что теперь об этом говорить, – она вздохнула. – Какие вы с ним, в сущности, одинаковые! А на что ты надеялся, когда волок меня в тот жуткий дом? О чем ты думал?..

– О чем я думал? – переспросил Олег. – Могу тебе сказать. До сих пор помню, как гнал по шоссе, и сознание того, что ты в моей машине, окрыляло меня настолько, что я даже за скоростью не следил – хотя, если б меня остановили и нашли в багажнике женщину, одурманенную морфием – это был бы конец. Я думал: наконец-то ты моя, и никто тебя не отберет. Сейчас я понимаю, что у меня просто помутился рассудок – и прояснение произошло еще там, в том проклятом доме. Когда я осознал, как ошибся… что ничего кроме презрения и отвращения к себе не вызываю – никаких иных чувств… тогда я решил тебя убить. Скорее всего – я бы после этого не стал жить, я не смог бы существовать в мире, где тебя нет. Но и знать, что ты есть и принадлежишь другому – было невыносимо.

– Так не доставайся же ты никому?

– Именно, – без тени улыбки откликнулся ее собеседник. – Спасибо Сержу – помешал. И приз достался ему.

– Я не приз, – возмутилась Катрин. – Я живой человек. Я женщина, которой хотелось тепла и любви. А не жестокости и насилия. А вы все… Я как-то видела, как свора бездомных собак рвет на части кошку. Я чувствовала себя такой кошкой. Жуткое ощущение. И вырваться – никакой надежды… Вы словно поделить меня не могли.

– Не могли, – кивнул он. – Не могли, потому что никто не хотел делиться.

– Я что – игрушка, чтобы мною делиться? – ахнула Катрин. – Ты что несешь?

– Ты не игрушка, – в голосе его зазвучало сожаление. – И для меня, и для Сержа ты была вожделенной мечтой, которой не суждено сбыться, и мы оба это прекрасно сознавали – только боролись мы за эту мечту по-разному… А Орлов…

– Ты и на смертном одре будешь его поминать? – не удержалась Катрин.

– А Орлов от страха потерять тебя становился невменяемым и совершал идиотские поступки.

– Мне страшно тебя слушать, – прошептала она.

– Но так оно и было. Он за это жизнью поплатился. Скоро придет и мой черед.

Катрин молчала.

– Вот видишь, ты даже не возражаешь. Я прекрасно понимаю, что обречен. Сколько мне еще осталось? Месяц? Год? Рано или поздно меня убьют – исход предрешен.

Катрин, наконец, осмелилась посмотреть на него. «Что ты за человек, – прошептала она. – Почему ты сеешь вокруг себя смерть и разрушение?» Он не удостоил ответом ее безучастный вопрос. «Почему ты молчишь, – продолжала она. – Тебе нечего сказать?» «Нечего» – ей захотелось закрыть глаза, и чтобы все, что ее окружает – кладбище, могила Орлова, а более всего – человек, стоящий перед ней, взгляд которого полон любви и страха перед грядущей чернотой – чтобы все это оказалось ночным кошмаром…

– Рано или поздно придется платить по счетам. Ты совершил достаточно черных дел – и заслужил наказание за каждое.

– И каково же наказание? – лениво поинтересовался он. – Око за око?

Катрин вздрогнула. Жестокие слова, готовые сорваться, заледенели на ее губах. Он приподнял ее подбородок и заглянул в бескровное лицо:

– Если тебя это утешит – я готов.

– Что должно меня утешить? – спросила она со спазмом в горле. – Твоя смерть?

– Ну да, – кивнул он. – Меня не станет, правосудие свершится, и в твоей душе воцарятся мир и покой.

– Мир и покой? – повторила она, отводя глаза. – Мир и покой из-за твоей смерти? Ты меня с кем-то перепутал. С Мигелем, быть может.

Олег с сожалением прищурился:

– Нет? Не утешит? Тогда дело совсем дрянь…

У Катрин появилось предобморочное ощущение, будто она подошла к краю пропасти. Осталось только заглянуть в нее – перед тем как вся ее жизнь рухнет в тартарары: – Я не понимаю…

– Не знаю, что теперь мне делать? Если ты не хочешь моей смерти, если я не могу умереть для тебя, что я могу для тебя сделать?

– Ты должен уехать, – прошептала она.

Его брови взметнулись вверх, но взгляд остался серьезным.

– Уехать? А как же…

– Завтра же! Нет, сегодня же! Возьми билет и уезжай, уезжай подальше, иначе они тебя убьют, – она точно подавилась последними словами – они застряли у нее в горле – она вспомнила о клятве, которую дала Анне – никому и никогда не рассказывать о ее страшном плане.

В его глазах зажегся жгучий интерес:

– Кто – они?

– Не спрашивай! – воскликнула она. – Они – это они! Какая тебе разница, кто всадит пулю в твою голову? Уезжай!

– Нет, – твердо ответил он. – Я не уеду.

– Почему? – взмолилась она. – Ты словно специально нарываешься, чтобы тебя убили. Зачем?

– А ты не понимаешь? – прищурился Олег. – Действительно, не понимаешь или делаешь вид?

– Из-за меня? – тихо спросила она.

– Разумеется, – голос Олега дрогнул. – Я не уеду так далеко от тебя. Я не выживу вдали от тебя.

– Выживешь, – Катрин сглотнула ком в горле. – Захочешь жить… – она смолкла, вспомнив, как он поставил ее, измученную и сломленную, перед жестокой альтернативой: «Захочешь жить – будешь жить со мной».

– Нет, – сказал он, – не захочу я жить без тебя… если только…

– Что? – она подняла голову. – Если только – что?

– Если только ты не уедешь со мной, – уронил он. – Ну… и как?..

И вновь он ставит ее перед бесчеловечным выбором… Тогда она сказала ему «никогда» и была абсолютно искренна. Итак, никогда?..

– Я и не надеялся… – чуть улыбнулся он.

– Зачем ты терзаешь мне сердце? – голос ее срывался. – Я не могу уехать с тобой, ты же знаешь…

– Знаю, – он продолжал улыбаться. – Ты любишь другого.

– Да, – прошептала она. – Я его люблю. И, между прочим, я от него беременна. Ты же знаешь…

– Я все знаю… – он сделал шаг к застывшей на скамейке Катрин и присел перед ней. – Я и не надеялся, что ты скажешь – да. Ты никогда не забудешь того, как я обидел тебя…

– Никогда, – отозвалась она. – Это забыть невозможно. Но я стараюсь простить.

Олег поднес к губам ее окоченевшие ладони. Он согревал их теплым дыханием, а если б осмелился посмотреть ей в лицо, то увидел бы, что глаза ее полны непролитых слез.

– Как мне уговорить тебя? – прошептала Катрин. – Как?..

– Никак, – выдохнул он ей в ладони. – Я решил – мое место здесь.

– Я приеду, – еле слышно произнесла она, и он оцепенел. – Я буду приезжать к тебе… не часто… раз в год… на несколько дней.

Олег поднял голову, решившись посмотреть ей в глаза. Она не обманывала – он знал, что она вообще не лжива и не дает пустых обещаний.

– Ты приедешь – ко мне? – растерянно переспросил он, не веря в то, что слышит.

Катрин провела холодной ладонью по его лицу – он, зачарованно прикрыв веки, поймал губами ее пальцы, и она отдернула их испуганно – совсем как полгода назад на улице Скриб…

– Да, – кивнула она. – К тебе. Я обещаю.

Он опустил голову ей на колени и почувствовал, как она вздрогнула и напряглась всем телом – но голову не убрал, а только сильнее прижался к ее ногам.

– А что ты скажешь Сержу? – услышала она его приглушенный голос. – Ты врать не умеешь – и не сможешь его обмануть.

– Не смогу, – согласилась Катрин. – И не буду. Я что-нибудь придумаю. Не знаю, что. Но если не уедешь – ты погибнешь.

Олег молчал так долго, что Катрин решила, что ей не удалось уговорить его. Она уже было открыла рот, чтобы продолжить свою горячую речь, но тут он оторвался от ее колен:

– Хорошо, я уеду – сегодня же, если получится. Ты довольна?

– Ты правда уедешь? – она с недоверием всматривалась в его лицо. – Ты не обманываешь?

– Пойдем, – он вновь завладел ее рукой и потянул, поднимая Катрин со скамейки. – Нам пора идти.

– Олег! – воскликнула она настойчиво. – Ты мне не ответил – обещаешь, что сегодня же уедешь из Москвы? Нет – вообще из страны?

– Хватит вопить, – мрачно отозвался он. – Пойдем.

– Не сдвинусь с места, – заявила она упрямо. – Обещай!

– Если бог даст, – ответил он, печально глядя на нее. – Если бог даст…

…Он посадил Катрин в машину, и она уехала – и всю дорогу задыхалась от отчаяния и безысходности, затопивших ее студеной волной. В какой-то момент ей пришлось съехать к обочине и остановиться – она ничего не видела из-за слез. И несколько часов она носила в себе его роковую тайну, не в силах признаться Сергею, потому как, если б она призналась, ей пришлось бы признаваться в еще более страшных вещах, которые она не готова была озвучить – даже самой себе…

– Я встретилась с ним вчера на кладбище, на могиле Орлова, – призналась Катрин, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально естественно. От нее не укрылась язвительная усмешка Анны, – Случайно! – воскликнула Катрин возмущенно. – Там он мне и признался.

– Как ты посмела скрыть от меня? – холодно спросила Анна.

– Прости, – еле слышно сказала Катрин. – Прости. Это оказалось выше моих сил. Я не смогла…

Анна, оторвавшись на мгновение от дороги, глянула в зеркало. И, что-то зацепив в темных глазах подруги, ахнула:

– Боже мой… И как же ты теперь будешь жить?

– Как доведется, – чуть более резко, чем следовало бы, ответила Катрин, а потом добавила мягче, печально вздохнув: – Буду любить мужа, рожать детей… ходить по магазинам… Мне придется с этим жить…

– Думаешь – сможешь? – с сомнением покачала Анна головой.

– А что мне остается?.. – Катрин с нежностью прижалась губами к голове Сергея, покоившейся у нее на коленях. – А тебе? Ты потеряла всех, кого любила…

– Я любила Антона, – ответила Анна. – И да, я его потеряла. А Мигель… Это было просто сумасшествие… Наваждение…

– Теперь ты раскаиваешься?

– Нет, какой смысл? – ответила Анна. – Никого уже не вернуть.

– В какой момент все стало необратимым? – произнесла Катрин. – В какой момент все еще можно было исправить?

– Ни в какой, – отрезала Анна. – Бессмысленно об этом говорить. Дай мне телефон из сумки…

– Подожди еще, – умоляюще произнесла Катрин, – Дай им еще время.

– Хорошо. Позвоню из больницы.

Они сидели у Жики уже больше двух часов. Старая тангера дремала, или делала вид, что дремала, время от времени посматривая на часы. Чего она ждала – вестей от Анны, или что операм наконец осточертеет сидеть подле нее и ждать у моря погоды?

Телефон Зимина зазвонил, и он, встав с места, вышел в прихожую. Спустя несколько минут он вернулся в комнату.

– Звонил опер из отделения, к которому относится кафе, где Булгаков машину оставил.

– И что?

– А то, что рядом со стоянкой – камеры наружного наблюдения – аж четыре штуки. Правда, две из них не работают, зато на двух остальных ясно видно, что Булгаков и его жена пересели в белый сааб – по номеру определили, принадлежит он Мигелю Кортесу. И выехал этот сааб со стоянки в сторону развязки – а там камеры проследили их до выезда на внутреннюю сторону МКАД. А дальше – при съезде на проспект Жукова – сечешь?

– Серебряный бор, – выдохнул Глинский. – Невероятно. Поехали…

И тут зазвонил мобильник мадам. Ее глаза расширились, когда Жики взглянула на экран, но она сразу ответила:

– Pronto… Mon Dieu que tu dis? Qui était tué? Qui l'a tué? Toi? Comment cela? Où est celui que vous auriez dû mettre à la peine de mort?[224]

Она побледнела – они заметили это даже в полумраке комнаты. Голос старой тангеры задрожал. Опера слушали, что она говорит, почти ничего не понимая. Метнув на них взгляд, полный паники, она проговорила в трубку:

– Le policier, le même, Victor, il est ici… Bien sur.[225]

Через мгновение она протянула трубку Глинскому:

– Allez-y, monsieur[226].

Он схватил телефон. Это была она, Анна Королева. То, что он услышал, повергло его в шок – Булгаков ранен, Кортес и Рыков убиты.

– Где тела? – спросил Глинский. Его догадка оказалась верной – кровавая бойня происходила в Серебряном бору, на даче Рыковых. Но они опоздали.

…Опера подъехали к даче спустя полчаса после разговора с Анной. Пожухлая трава возле дома была притоптана, ни на лужайке, ни в гараже – ни одной машины, зато следов от протекторов – хоть отбавляй. Они спустились в подвал, освещая себе дорогу карманными фонариками. В самом подвале они, наконец, нашли выключатель и врубили свет. В полном недоумении оглядели помещение – в центре, навзничь, лежало тело испанца с пулевым отверстием в затылке. В правой руке он сжимал пистолет. Еще один пистолет валялся поодаль, рядом с огромной лужей крови. На полу стоял пластиковый контейнер с ворохом бинтов, марли и ваты. В подвале сильно пахло порохом. Но больше там не было никого и ничего – только кресло в углу. Старое кресло, обитое плюшем, протертое до дыр…

Эпилог

Вымотанный после четырехчасовой операции, Булгаков вернулся к себе в кабинет. Студенты, увязавшиеся за ним, теперь топтались под дверью и шумели так, что ему казалось, он сам себя не слышит. Вместо того, чтобы разбирать с ними ход операции, ему предстояло заняться другим делом.

Перед ним стояли два рослых парня и темноглазая шальная девчонка. Несмотря на то, что он отчитывал их жестко, они совершенно не чувствовали себя виноватыми. Один из них, с ярко-васильковыми глазами, точной копией его собственных, недовольно морщился и нетерпеливо переступал длинными ногами, словно породистый жеребец, которому не терпится сорваться с места. Его приятель вел себя не так нахально, поскольку сыном его не являлся, но тонкие губы его слегка усмехались, что, разумеется, не могло укрыться от Булгакова.

Но больше всех его беспокоила девушка, изящная, с гордо расправленными плечами и длинными темными волосами, разделенными пробором и небрежно заколотыми над высокой шеей. Она откровенно скучала и ей, похоже, было вообще на всех плевать – и на брата, и на его приятеля, которых отчитывал отец, а более всех – на него самого. Она, его девочка, прекрасно знала, что он даже резкого слова в ее адрес себе не позволит. Он души не чаял в дочери, и вот – эти два дурака посмели везти его ангела из аэропорта на байке – слава богу, хоть шлем догадались на нее надеть, дочь до сих пор держала его в руках.

– Ты что, не мог посадить ее в такси? – гремел Булгаков. – Я тебе зачем деньги дал?

– Она б на такси часа три до дома добиралась, – буркнул Антон, достал из кармана скомканные купюры и протянул отцу.

Тот сделал вид, что не заметил протянутых ему денег.

– Пусть три часа! Зато в безопасности!

Он повернулся к приятелю сына:

– Макс! Как ты это допустил?

А Макс тем временем, стоя чуть поодаль, пожирал светло-голубыми глазами Варвару – вернее, ее каштановую макушку.

– Максим! – окрик Булгакова заставил юношу очнуться:

– Что? – спросил он, и это «что» окончательно вывело Сергея из состояния равновесия.

– Я тебе лично объясню – что! Сейчас позвоню твоему отцу, и он посадит тебя под домашний арест. Вот там и подумаешь – что да как.

– Не посадит, – буркнул Макс злорадно. – У меня сессия. А потом практика в ФСБ. Ну, или дед отмажет.

– Повезло, – пробормотал Сергей и перевел взгляд на дочь.

– Варвара!

– Папа́? – девчонка подняла бровь. Сергей чертыхнулся про себя и сжал зубы. Невинный взгляд чуть исподлобья – вылитая мать…

– Что – папа? Представь на минуту, что вы разбились!

– Зачем? – спросила Варя.

– Что значит – зачем? – Сергей старался говорить с ней максимально спокойно.

– Зачем представлять – что мы разбились? – вопрос прозвучал из ее уст и сопровождался таким ангельским взглядом, что у Сергея опустились руки.

– Вы, оба! – повернулся он к юношам. – Вон отсюда!

– Почему? – возмутился Антон. – Чего это – пошли вон? Я, может, в операционную хотел… Мне Григорий Львович обещал дать сегодня зашить…

– Я тебе сейчас покажу – операционную, – рявкнул Сергей. – Вон! А ты – останься…

– Пап, – дочь умоляюще похлопала глазами, темными, как у оленихи. – Ну можно, я с ними поеду?.. Дома поговорим – а то я устала…

– Ага, устала, – хмыкнул он. – Как на байке гонять – не устала…

– Мы тебя подождем, – одними губами произнес Макс, боком продвигаясь к двери, и потянул приятеля за рукав косухи. – Слышь, Тоха, пошли отсюда… от греха…

Когда Антон и Макс вышли за дверь, Сергей посмотрел на дочь и улыбнулся:

– Ну, иди сюда, хулиганка…

Она в восторге повисла у него на шее:

– Пап, я так соскучилась…

– И я, – радостно выдохнул он. – Наконец-то вернулась. Не надоело тебе?

Она улыбнулась, чуть виновато:

– Нет. Не надоело… Мне там так нравится…

Там – это в Эколь де ла данс, в школе балета при Парижской Опере, где его пятнадцатилетняя дочь – Барбара́ Булгако́ф – училась уже три года, причем весьма успешно. Ее заняли в «Щелкунчике», а месяц назад она прошла кастинг на одну из сольных партий в «Дон Кихоте» – для пятнадцатилетней девочки – невероятная удача.

Но за этой удачей стояли адское трудолюбие и нечеловеческая одержимость – иначе он никогда бы не сдался на уговоры Анны и Катрин позволить дочери учиться так далеко от дома. Теперь юное дарование, отпущенное на каникулы, прилетело утренним рейсом из Парижа. Поскольку любимая супруга укатила на традиционный шопинг туда же, а у самого Сергея была назначена операция, то ничего ему не оставалось, как отправить сына встречать сестру. Но ему в голову не могло прийти, что тот отправится в аэропорт на байке, да еще прихватит с собой Макса – а тот гонял на Хонде со скоростью, которую, казалось, невозможно выжать даже из такой мощной машины.

– Кто тебя вез? – как бы между прочим, спросил он, страшась услышать ответ. И не напрасно. Дочь потупила глазки, а потом пробормотала:

– Да он не быстро! Так, километров сто…

Значит, вез ее Макс, а скорость можно смело умножать на два. Вот мерзавец!

– О чем ты думала, когда садилась с ним на байк? – мрачно спросил Сергей.

– Ни о чем, – чирикнула Варя. – Мне с ним хорошо. Я с ним не боюсь.

Сергей давно подозревал, что Макс заглядывается на Варвару не только как на сестру друга. Его это тревожило. Конечно, голова у парня светлая, и он далеко пойдет, но… Что может однажды прийти в эту светлую голову, как однажды пришло в голову его отца? Максим учился в Академии ФСБ, на заумном отделении информационной безопасности, и его уже приглашали для решения сложных проблем, связанных с атаками хакеров на секретные сайты. Что было в голове, а тем паче, в душе его юной дочери, Сергей не мог себе представить – она так походила на мать, что ему иногда становилось страшно, когда он видел ее устремленный куда-то внутрь себя взгляд. Иногда он машинально называл ее Катрин, и девочка насмешливо фыркала – она прекрасно знала об одержимости отца. Все знали…

И поэтому, когда Катрин уезжала каждое лето в Париж, по ее словам, встряхнуться и побегать по магазинам, недели на три – он бродил по дому как неприкаянный из угла в угол, чувствуя, как жизнь вытекает из него по капле каждую минуту, когда ее нет рядом. Ежегодно (она пропустила только один год, шестнадцать лет назад, когда была беременна Варей), к лету Катрин становилась чрезвычайно нервной, словно оголенный провод, огрызалась на каждое неудачно сказанное слово, но после возвращения из Парижа она словно рождалась заново – только поэтому Сергей терпел ее ежегодные отлучки. Глаза жены светились, она казалась умиротворенной и нежной…

– Ты виделась с мамой? – спросил он дочь.

Та кивнула и усмехнулась с легкой иронией:

– Конечно, виделась.

Поняв, что гроза отцовского гнева миновала, она плюхнулась на диван, задрав длинные ноги в каких-то кошмарных грубых сандалиях на журнальный стол.

– И как она?

– Что – как? Она только вчера приехала, – удивленно ответила Варя, поднимая бровь.

– И?..

Она стала неохотно рассказывать:

– Маман позвонила из Руасси. Я приехала к ней в отель, и мы пошли к Леону.

– К какому еще Леону? – ревниво оживился Булгаков.

– Mon dieu… – вздохнула дочь. – Ну, мидии мы есть пошли…

– А, ну да, – Сергей вспомнил: «Léon de Bruxelles» – любимая парижская забегаловка Катрин.

– А потом я поехала домой, а она вернулась в отель – сказала, что страшно устала.

– Я ей звонил вечером, она трубку не брала, – проворчал Сергей. – Не знаешь – почему?

– Ну, потому и не брала, – пожала плечами дочь. – Говорю – устала, спать, наверно, легла.

– Наверно, – буркнул Булгаков. – И больше вы не виделись?

– Когда бы это? Я улетела самым ранним рейсом… – Варвара потянулась к столу и цапнула лежавший на нем журнал «People». На обложке красовалась прелестная светловолосая дама лет сорока, в вечернем платье. Грани камней гранатовой звезды о семи лучах, на витой старинной цепи, отбрасывали кровавые отблески на ее тонкое лицо и огромные русалочьи глаза. Заголовок гласил: «Герцогиня Альба посетила благотворительный концерт Дмитрия Крестовского в «Метрополитан Холл», Нью-Йорк. Сбор средств организован в пользу Фонда помощи женщинам, пострадавшим от насилия».

– О! – воскликнула Варя, – Анна! Она меня хотела с собой взять на этот концерт.

– А ты – что? – спросил Сергей.

– А у меня репетиции и занятия в школе, – с сожалением ответила дочь. – Кто ж меня отпустит? Анна обратилась к директрисе – но та уперлась… Merde…

– Следи за языком, – поморщился Булгаков.

Дочь махнула рукой.

– Дерьмо, короче! Только косо стала на меня смотреть, – сообщила она. – Слушай, пап! Я пойду? Меня там Антон с Максом ждут.

– Подождут, – ответил Булгаков. – Ты только прилетела. Тебе отдохнуть надо.

– Да не надо мне отдыхать. Я к Максу хочу… – начала Варя и прикусила язык, заметив, как изменился в лице отец.

– Не слишком ли много времени ты с ним проводишь? – осторожно спросил он.

– Много? – удивленно похлопала длиннющими ресницами дочь. – Да я в Москве бываю два раза в год – месяц летом и неделю на Рождество. Это, по-твоему, много?

– Варвара! – строго произнес Булгаков. – Хватит врать! Я знаю, он летал в Париж в феврале.

Девочка покраснела. И откуда папа́ узнал? Они держали все в тайне – она, Макс и их тайный союзник – Антон. Который, хотя и ревновал сестру к приятелю, но, видимо, считал, что уж лучше Максим, чем невесть кто. Опять же – оба на глазах…

И когда Макс собрался к ней в Париж на 14 февраля, Антон прикрыл друга перед его отцом, подтвердив сомнительную легенду о музыкальном фестивале.

– Ну, летал, – поджала она губы. – Ну и что?

– Как это что? Где он останавливался?

Варя покраснела еще сильнее. Макса приютила Анна, железным голосом прокомментировав: «Я буду следить за вами, молодые люди! И жить вы будете в отдельных комнатах!» Она поселила Максима в дальнем конце ее бескрайней квартиры и настрого приказала прислуге глаз с этой парочки не спускать. Что и было выполнено, под угрозой немедленного увольнения – как только Варвара и Макс пытались уединиться – без всякой задней мысли, просто чтобы побыть вдвоем – сразу, словно по мановению волшебной палочки, возникала либо горничная с метелкой для пыли, либо лакей со щеткой для натирки паркета.

– Он останавливался у Анны, – честно созналась Варя.

Ну, это еще куда ни шло, Сергей знал, что герцогиня Альба не допустит распущенного поведения в своем доме. Нельзя сказать, что он успокоился – какой может быть покой, когда ты отец пятнадцатилетней дочери? Но что в данной ситуации он мог сделать? Запретить ей встречаться с Максом? Подобный шаг вызовет гневное недоумение – и у нее, и у него, а хуже всего – породит страшные вопросы, на которые существуют только такие же страшные ответы. Остается надеяться только, что это увлечение пройдет и не станет фатальной и трагической страстью – с непредсказуемыми последствиями.

– И чем же вы занимались? – с иронией спросил Сергей.

Дочь критически окинула его взглядом. Старый папа́. Да что он понимает? Что он знает о любви?

– Он мне стихи читал, – тонко улыбнулась она. – Ты ничего не имеешь против?

– Какие еще стихи? – буркнул Сергей.

– Жак Превер. Это французская классика. «Rappelle-toi Barbara».

– Что? – у Сергея перехватило дыхание. – Как ты сказала?

– Да ладно, все равно ты не знаешь. Ну, я пойду?

Что с ней делать? Папа же ничего не знает и ничего не понимает…

– Ладно, иди уж… Только никакого байка и чтоб дома с Антоном были к моему приходу…

Девушка с облегчением кивнула и направилась к выходу, но как-то неуверенно, словно хотела еще что-то сказать, но не решалась.

– Что, детка? – спросил Булгаков.

– Пап, – она продолжала мяться. – Скажи, прилично дарить мужчине подарки?

– Что? – нахмурился Булгаков. – Ты о чем, родная? Какие подарки и какому мужчине?

– Максу, – чуть слышно призналась она, заливаясь краской смущения. – Я привезла ему подарок, но не знаю…

– Смотря что, – улыбнулся Булгаков.

– Украшение, – он едва услышал ее лепет.

– Ничего себе, – присвистнул он. – Ты купила Максу украшение?

– Ну, если быть точной – хотела купить. Решила с маман посоветоваться…

– И что она тебе посоветовала? – заинтересовался Сергей.

– Ничего, – робко призналась Варя. – Она дала мне вот это…

Она залезла в растаманскую сумку, висевшую через плечо, и достала из нее синий шелковый мешочек. С трудом нащупав в мешочке что-то маленькое, она извлекла это на свет божий и протянула отцу раскрытую ладонь.

Грушевидная жемчужина цвета шампань – небольшая серьга – лежала на нежной ладошке дочери, словно в раковине-жемчужнице – маленькой и безгрешной. Какое-то воспоминание шевельнулось у него в памяти и, несмотря на то, что оно было смутным, он почувствовал, как сердце пронзила острая боль.

– Пап, – теребила его Варя. – Папа, что с тобой?..

Боль становилась все сильнее и сильнее, пока не заполонила всю грудь и стала вырваться наружу, словно полыхающий огонь. Перед глазами потемнело, он уже не видел ни дочери, ни своего кабинета. Но откуда-то прорвался раздирающий душу голос: «Сережа, ты слышишь меня?.. Родной…» Она плакала, и он каждой клеточкой тела ощущал ее горе…

… – Сережа, Сереженька, милый, – голос Катрин дрожал, и ее слезы обжигали ему руку. – Ты меня слышишь?..

– Екатерина Дмитриевна, отойдите, – сквозь плотную завесу забытья пробивался еще один знакомый голос, но кому он принадлежал, Сергей не мог понять, да и не пытался, так как боль не утихала, а становилась все сильнее, все невыносимее, и вот он, уже не в силах сдержать себя, застонал…

– Катрин, – прохрипел он. – Катрин… Ты вернулась.

– Сереженька, я здесь. Я рядом, ты слышишь меня? – рыдания заглушали ее срывающийся голос. – Доктор, да что же это? Почему он не приходит в себя?

– Катя, я тебя выгоню, замолчи сейчас же! – да это же голос его тещи, Галины Васильевны Астаховой – откуда она здесь? И где он?.. Господи, как больно… Проклятие…

– Катрин… – еле слышно позвал он.

– Подойди. Катя. Но без истерик!

Он почувствовал, как его руку снова схватили горячие пальцы и прижали ее к губам.

– Варя… Варвара… Зачем ты дала ей это?..

– Что?! – услышал он. – Ты о чем, милый, ты о ком говоришь?

– Зачем ты дала ей серьгу? Откуда она у тебя?

– Какая серьга? – ее рука задрожала. – Господи, доктор, он бредит?..

– Жемчужина…

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – ему, наконец, удалось открыть глаза, и он увидел ее, свою жену, лицо которой опухло от слез. Она повторила: – Сережа, о чем ты…

– Я о серьге Рыкова. Откуда она у тебя и зачем ты ее отдала Варе? Катрин в отчаянии повернулась к матери:

– Мама, ради Бога, что он говорит?

– Я не знаю… Может, постнаркозный бред…

– Что это значит? – с ужасом спросила она.

Сергей снова заговорил, через силу выталкивая из себя слова:

– Катрин, послушай меня… У меня нет бреда. Ты отдала нашей дочери серьгу, которую носил Рыков, чтобы она передала ее Максу. Зачем? Где ты ее взяла?

– Нашей дочери?! – ахнула Катрин. – Милый, ты о ком говоришь?! У нас нет дочери!!! У нас вообще детей нет… Пока, – она прижала руки к животу, и он увидел, что на ее правой руке загипсованы два пальца: – Пока нет…

– Как… – его голос дрогнул. – А как же… господи…

Он почувствовал, как игла впилась ему в руку, темнота снова стала наваливаться на него, и он с облегчением позволил увлечь себя в глубины этой темноты, манящей покоем…

Катрин отпустила его руку и поднялась с колен. Ощущение зазеркалья не отпускало. Что он говорил? Откуда он узнал? Что привиделось Сергею в его наркотическом сне?..

…Они шли по аллее – на расстоянии друг от друга, словно не были вместе – а они и не были вместе – ни минуты. Каждый сам нес свою боль, каждый старался не расплескать собственную вину. Вся жизнь их – прошлая, настоящая и будущая – превратилась в фантом, и фантом этот готов рассеяться словно туман, влажный и белесый, окутывающий кладбище. Ее обещание, брошенное так неосторожно – он схватился за него, как утопающий за спасательный круг – надежда всколыхнулась у него в сердце, когда она пообещала: «Я приеду». Он понимал – выполнение этого обещания почти невероятно, почти невозможно… Но даже то, что она осмелилась произнести эти эфемерные слова, вызвало у него дивное чувство, сродни тому, как если б в безнадежно черном тоннеле забрезжил лучик света. «Конечно, она не приедет».

Он резко остановился.

– Катрин, не знаю, когда мы встретимся. И встретимся ли вообще. Хочу вернуть тебе твое. Возьми.

Он вложил ей что-то в руку. Она посмотрела. На ладони лежала грушевидная жемчужная серьга – та самая, которую носил в левом ухе мнимый Джош Нантвич.

– Зачем это мне?

– Ты не узнаешь? – спросил он. – Это же твой кулон, который ты потеряла в ночном клубе несколько лет назад. Помнишь – на мой день рождения? Мы тогда изрядно надрались. А ты с балкона прыгала, лоб себе разбила. Помнишь?

– Это правда мой кулон?.. – прошептала Катрин, трогая пальцем жемчужину цвета шампань. – Да, похож…

– Не похож, – возразил Олег. – Он и есть. Я его подобрал тогда, долго хранил, надежно спрятав в квартире моих родителей. Когда сбежал из тюрьмы, специально за ним вернулся в Москву, чтобы увезти с собой. Потом, в Париже, ювелир сделал из него серьгу.

– И что мне с ней теперь делать? – спросила Катрин.

– Что хочешь, – ответил он. – Можешь выкинуть, если тебе противно держать ее в руках.

– Почему мне должно быть противно?

– Но ведь я владел ею долгое время, – печально ответил Олег.

– Мне не противно, – покачала она головой. – Но почему ты хочешь ее вернуть?

– Ее носил Джош Нантвич. И его больше нет. Он тебе нравился, я знаю…

Катрин открыла рот, чтобы что-то сказать, но Олег остановил ее жестом.

– Я хочу, чтобы ты вспоминала его, он был неплохим парнем, не правда ли? Катрин кивнула.

– Мне кажется, ты все же дала бы ему шанс – однажды, – с нежностью произнес Олег. – Жаль, он не успел. Он тебя любил. Не так, как я, мерзавец и убийца – по-другому…

– Я знаю, – прошептала Катрин, словно Олег действительно говорил о другом человеке. – Я знаю…

– Пойдем, – он потянул ее за собой. – Пойдем, нам пора.

Они снова побрели к выходу с кладбища. Катрин сжимала в ладони жемчужину – ту самую, которую спустя сутки она вложит в руку палладину, Саше Гаврилову, чтобы тот похоронил ее вместе с тем, кто так любил ее, и кого эта любовь свела в могилу…

– С ним все будет в порядке, – врач, коллега Сергея, успокаивающим жестом положил ей руку на плечо. – Не волнуйтесь, Екатерина Дмитриевна, все будет хорошо.

– Мне можно к нему?

– Конечно.

Она вернулась к постели раненого мужа и склонилась над ним, черты которого разгладились под инъекцией наркотика. Катрин целовала его руку, а ему снилось, что она – нежно окутывающее его легкое облако. И вот облако это превращается в лунный свет, отступает прочь и растворяется в синеве московского вечернего неба за окном. И он тянется за этим светом, ловит его жадными ладонями, и ему кажется, что удалось поймать. Но свет вытекает у него меж пальцев и тонкой дымкой исчезает в темной вышине…

Он слышал, как Катрин зовет его, но молящий голос то затихал, то начинал звучать с новой силою, и Сергею страстно хотелось коснуться ее, своей жены – или сияющего облака? Но все, что ему оставалось – ускользающая перламутровая дымка, и призраки тех, кого не суждено было увидеть больше никогда – Мигеля Кортеса, хищника, подавившегося собственной злобой, Антона Ланского, расставшегося с жизнью во имя любви, Андрея Орлова, ставшего жертвой темных страстей. И только одного не было среди них – кого он спас много лет назад от смерти, и кто смыл кровью свои страшные грехи. И чей голос он слышал, свой или его, повторяющий непрестанно в лунном сиянии: «Катрин… Катрин»?..

Примечания

1

Сука, стерва (груб. фр)

2

булочная (фр)

3

Венсен – пригород Парижа, известный Ботаническим садом и лесом. И то, и другое – излюбленное место отдыха парижан.

4

Что за бред (фр)

5

Не понимаю (фр)

6

Дай мне зеркало, Жики (исп)

7

УДО – условно-досрочное освобождение

8

Gare de Lyon – вокзал в Париже (12 округ)

9

карета скорой помощи (фр)

10

Твой любимый (фр)

11

Avenue Montaigne – улица в Париже, где находится множество модных бутиков, а также их штаб-квартиры.

12

мифологическое чудище с телом и лапами лягушки, хвостом змеи и головой петуха.

13

Система быстрой оценки новорожденного сразу после появления на свет по шкале от 0 до 10

14

шпалера – гобелен, стенной односторонний безворсовый ковёр с сюжетной или орнаментальной композицией, вытканный вручную перекрёстным переплетением нитей

15

Государственный музей Средневековья – термы и особняк Клюни, музей в 5-м округе Парижа, в Латинском квартале – обычно называется музей Клюни.

16

средневековое описание реальных или мифологических животных.

17

вид круглых пирожных из миндаля и безе, национальный французский десерт.

18

аромат парфюмерного дома Parfums et Senteurs du Pays Basque, выпускающего селективную парфюмерию (фр)

19

Скоростные поезда во Франции

20

Дерьмо (фр)

21

Бриар – материал из плотного древовидного нароста между корнем и стволом кустарника эрики, используемый для изготовления лучших курительных трубок.

22

Sûreté nacionale – во Франции: тайная полиция, аналог американской ФБР

23

У нас преимущественное право (лат)

24

«набережная Орфевр, 36» адрес главного управления французской криминальной полиции, стал нарицательным, как Петровка 38.

25

«То за это» – фразеологизм, обычно используемый в значении «услуга за услугу» (лат)

26

Кто это? (англ)

27

В этом городе любви (фр)

28

Вокзал в Париже

29

болтовня (фр)

30

Les Halles – квартал 1-го округа Парижа в самом центре французской столицы на Правом берегу Сены.

31

Rue du Faubourg Saint-Honoré – улица в 8-м округе Парижа, знаменитая своими магазинами класса luxe, посольствами, а также Елисейским дворцом.

32

Чайный дом, кондитерская

33

Церковь Madeleine – находится на площади Madeleine, оживленном торговом районе.

34

Кинематографический шедевр (фр)

35

Арго – (от фр. argot) речь низов общества, деклассированных групп и уголовного мира. В современном французском языке отдельные элементы арго употребляются всеми слоями общества.

36

Le boulevard de Courcelles – фешенебельная улица старой буржуазии в 8 округе Парижа

37

Здравствуйте, форма приветствия при знакомстве (англ)

38

Дорогая! (итал)

39

Очень приятно! (итал)

40

крестный отец, глава мафии (итал)

41

Ежегодное мероприятие Парижской Оперы

42

Моя подруга Катрин (фр)

43

минодьер (фр. la minaudière) – маленькая вечерняя сумочка с богатым декором и обильной отделкой

44

«Когда меня положат в землю» – заключительная ария Дидоны, более известная как «Плач Дидоны»

45

Каватина Нормы из оперы Беллини «Норма»

46

изысканное французское блюдо из улиток

47

Н-да (англ)

48

высокоскоростные поезда, следующие из Лондона в Париж и Брюссель

49

Gare de Nord – один из парижских вокзалов (фр)

50

Printemps и Galeries Lafayette – крупнейшие универмаги Парижа

51

Quantico – Академия ФБР по местоположению в г. Квантико штат Виргиния

52

модель пальто

53

Атака Пёрл-Харбора – внезапное нападение японской авиации на американские военно-морскую и воздушные базы, в окрестностях Перл-Харбора на Гавайских островах, произошедшее воскресным утром 7 декабря 1941 года

54

первый этаж (фр)

55

Это дурной тон (фр)

56

Мне ужасно жаль (англ)

57

Ратуша (фр)

58

мой мальчик (нем)

59

Я всего на пару минут (фр)

60

Очень приятно (фр)

61

Пон-певек, деликатесный нормандский сыр (фр)

62

Дословно – Большие магазины – общее название для Galeries Lafayette и Printemps двух огромных универмагов на бульваре Осман

63

«Сельская честь» опера итальянского композитора Пьетро Масканьи (итал)

64

Eccellenza (итал) – Ваше превосходительство (итал)

65

Гражданская война в Испании – июнь 1936 по апрель 1939.

66

Испанская Фаланга (исп. Falange Española) – крайне правая политическая партия в Испании, основанная в 1933 году и ставшая при режиме Франко правящей и единственно законной партией в стране с 1936 по 1975 гг.

67

Jacques Rouché – французский театральный деятель. Его именем названа одна из площадей, примыкающих с востока к Гранд Опера.

68

Разрешите, мадам? (фр)

69

Саша Вальц – немецкая хореограф, известная своими эпатажными постановками.

70

Пол Селвин Нортон – один из наиболее оригинальных молодых хореографов Нидерландов

71

спарринг – в боксе – партнер для тренировочного боя.

72

Предместье Парижа

73

Все свое ношу с собой (лат)

74

Одноактный балет на музыку Клода Дебюсси.

75

Почему нет? (фр)

76

Начинайте, пожалуйста (фр)

77

Первый шаг (фр)

78

Бешеный (фр)

79

tango of death – Танго смерти (англ)

80

Наша звезда танго (исп)

81

Адольфа Гитлера

82

вечеринки (фр)

83

16 июля 1942 года в Париже произошла антисемитская облава, которой нацисты дали циничное название «Весенний ветер» – Париж был очищен от евреев.

84

белокурая бестия (нем)

85

речь идет о лагере Яновский, на Западной Украине.

86

Отлично, малышка (нем)

87

Французы, сотрудничавшие с нацистским режимом в ходе оккупации во время Второй мировой войны. После войны коллаборационизм квалифицировался уголовным законодательством как преступление против своего государства.

88

Хуан Доминго Перон – аргентинский государственный деятель, президент Аргентины с 1946 по 1955 и с 1973 по 1974 годы и его супруга Эва Перон (Эвита)

89

Принцип назначения наказания за преступление, согласно которому мера наказания должна воспроизводить вред, причинённый преступлением

90

Хорошего дня! (англ)

91

лягушачьи лапки (фр)

92

Попробуете вино? (фр)

93

12 июня – День России, государственный праздник

94

подарок, подлежащий возврату после смерти владельца (фр)

95

одна из основных музыкально-танцевальных форм, заключительная часть па де де, требующая виртуозного мастерства.

96

сливки общества (фр)

97

Рудольф Нуреев – Один из наиболее значительных танцовщиков XX века, его дуэт с английской балериной Марго Фонтейн считается легендарным

98

Владимир Васильев – советский и российский артист балета, балетмейстер, хореограф

99

Энтони Доуэлл – английский танцовщик и руководитель Королевского балета

100

бывший выставочный павильон проходившей в Париже в 1900 г. Всемирной выставки., сейчас в нём находится городской музей изящных искусств.

101

пожалуйста (исп)

102

Le salle Pleyel – зал для концертов симфонической музыки на 1900 зрительских мест в 8-м округе Парижа на Faubourg Saint-Honoré

103

местное население (фр)

104

Прекрасная эпоха (фр) – в последние десятилетия ХIХ века, до 1914 года, эпоха модернизма и модерна в искусстве и литературе, спора вокруг «женского вопроса» и начала движения суфражисток.

105

Ария Риголетто «Куртизаны, исчадья порока!»

106

мой мальчик

107

Добрый вечер, дамы, мсье (фр)

108

Мишель Легран – французский композитор, автор музыки к многочисленным фильмам

109

Crème de cassis – черносмородиновый ликер

110

Вечеринка, где танцуют танго

111

Образ озерной девы в романе Гийома Аполлинера «Убиенный поэт»

112

моя дорогая (фр)

113

Вот так! (фр)

114

Дерьмо (фр)

115

мой бог (фр)

116

Сокращенно от boulevard périphérique – кольцевая дорога вокруг Парижа

117

Дрянной мальчишка (фр)

118

Ты прав (фр)

119

Разумеется (фр)

120

«Настоящая итальянская пицца» (англ)

121

«Место преступления» (англ)

122

прозвище британских полицейских

123

Черт побери (англ)

124

Мой рыцарь (фр)

125

кисломолочный продукт, нечто среднее между кефиром и простоквашей (фр)

126

Кабаре на Елисейских полях

127

Поль Пуаре, парижский модельер, влиятельнейшая фигура в мире моды первой четверти XX века.

128

Эльза Скьяпарелли – парижский модельер и дизайнер первой половины XX века, создательница понятия «прет-а-порте»

129

Концы в воду, и все, не так ли? (фр)

130

Знаменитость (фр)

131

Смертельное дыхание убийцы (фр)

132

Рабыня (фр)

133

район в 16 округе Парижа

134

высшее звание в иерархии танцовщиков Парижской Оперы

135

Прошу меня простить (фр)

136

закругленно (фр)

137

«мастерская по производству зонтов Орту» (фр)

138

Гениально (фр)

139

сокр. от Франсиско

140

обормотом (фр)

141

Division Azul – дивизия из испанских добровольцев, сражавшаяся на стороне Германии в ходе Второй мировой войны

142

Хватит! (исп)

143

специалист по виноделию (исп)

144

сволочь, каналья! (груб. исп)

145

Place de Vosges – площадь Вогезов, бывшая Королевская площадь, одна из старейших в Париже. (фр)

146

Полицейские (фр)

147

rue Francs Bourgeois – улица, ведущая прямо на Place des Vosges

148

Конный памятник Людовику XIII

149

Дворянство шпаги – noblesse d’épée – потомственная аристократия (рыцарство), берущая начало не позже крестовых походов, в отличие от дворянства мантии – la noblesse de robe – получившего дворянское звание за заслуги перед государством, гражданскую службу.

150

Слушаю! (исп)

151

Île de la Cité один из двух сохранившихся островов реки Сены в центре Парижа и, вместе с тем, старейшая часть города. Больница Hôtel-Dieu находится на левом берегу острова, подле Нотр Дам.

152

Это мой гражданский муж (фр)

153

Я его убью (исп)

154

Что это значит, Жики? (нем)

155

Что происходит? (нем)

156

несносное дитя (фр) – мальчиш-плохиш

157

Дорогой универмаг в Лондоне

158

двухэтажный лондонский автобус

159

Испанец (англ)

160

Какое бесстыдство! (исп)

161

Милая (исп)

162

Один из парижских аэропортов

163

«Судебный морг» (фр)

164

Falco – австрийский музыкант, исполнитель в стиле рэп, поп и рок.

165

Ponte dei Sospiri – «мост вздохов», Мост соединяет здание Дворца дожей в Венеции, в котором располагался зал суда, и здание тюрьмы. «Вздохи», от которых берет название этот мост – это не вздохи влюблённых, а печальные вздохи осуждённых, которые, проходя под стражей по этому крытому мосту, в последний раз бросали взгляд на Венецию. (итал)

166

Я тебя хочу… Не могу больше… Я люблю тебя (исп)

167

Зигмунд и Зиглинда – персонажи оперы Р. Вагнера «Валькирия» – брат и сестра, совершившие инцест и проклятые за это богами.

168

«Кольцо Нибелунга» (Der Ring des Nibelungen) – цикл Рихарда Вагнера из четырех опер: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид», «Гибель богов».

169

насыщение крови кислородом

170

Это правда (фр)

171

Привет, Катрин. Простите, что беспокою. (англ)

172

Никогда не говори никогда (англ посл)

173

с глазу на глаз, наедине (англ)

174

парк в Париже, в 8 округе.

175

Вздор! (фр)

176

наследование по мужской линии

177

указ, имеющий силу закона

178

Дорогая! Прибыла мадам командор! (фр)

179

Итак (фр)

180

Очень низкий бас, на октаву ниже обычного (высокого) баса

181

Вот, держи (англ)

182

Удачи! (англ)

183

Грейс Джонс «Либертанго»: «Странно, он стоит там один, Его пристальный взгляд пробирает меня до костей» (англ)

184

маска с прорезями для глаз и носа

185

Персонаж «Вампирских саг», жестокий и безжалостный, но с замашками аристократа.

186

ВИЧ позитивного (англ)

187

Ну, приятель (англ)

188

Цитата из книги Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»

189

Не самый худший, хотя и последний (англ. Посл.)

190

приобретение клетками нормальной или патологически изменённой ткани организма свойств злокачественной опухоли

191

Самая низкая музыкальная октава.

192

Привет, старичок (англ)

193

Извини, забыл (англ)

194

домашняя хозяйка (исп)

195

Это я, говорите (фр)

196

совокупность сведений, получаемых при медицинском обследовании путём расспроса самого обследуемого и/или знающих его лиц.

197

вы из полиции? Чем могу помочь? (фр)

198

Русский? О нет, к сожалению, совсем не понимаю (фр)

199

И по английски не понимаю (фр)

200

Вы говорите по-немецки, госпожа? (нем)

201

литературный немецкий язык, берущий начало от верхненемецких диалектов

202

Ее нет дома, господин офицер (нем)

203

Я не понимаю (нем)

204

Смерть… судьба… неизбежность (нем)

205

Я не могу (нем)

206

Почему вы кричите? (нем)

207

Вызываемый абонент недоступен (фр)

208

Вот видите (нем)

209

Ее мужчина держал это в тайне (нем)

210

Да, да, Мигель (нем)

211

Господа, не желаете ли кофе (нем)

212

Да, это мой номер (нем)

213

Скажите что-нибудь, Джош! Не молчите! (англ)

214

Не имеет значения. Мне так жаль, Анна, так жаль (англ)

215

медицинского института (англ)

216

Площадь Вогезов, чайный дом «Каретт» (фр)

217

Réseau Express Régional d'Île-de-France, «Сеть экспрессов региона Иль-де-Франс», система скоростного общественного транспорта, обслуживающего Париж и пригороды

218

Хафиз Шираз (1326–1390) – персидский поэт, один из величайших лириков мировой литературы. Мигель цитирует одну из его газелей.

219

образ действия (лат)

220

Не могу поверить, невероятно. Вам кто-нибудь говорил, что вы невероятно красивы? (англ)

221

Однажды (англ)

222

«Эксгумация в Поконо Лейк» (англ)

223

развязка (фр)

224

Мой Бог, о чем ты говоришь? Кто убит? Кто его убил? Ты? Как это? Где тот, которого вы должны были казнить? (фр)

225

Здесь полицейский, тот самый… Виктор… Конечно (фр)

226

Пожалуйста, мсье (фр)

Content

Юлия Терехова
Хроника смертельной осени

Женевьева

Ясмин

Прошел год

Лиза

Татьяна

Эпилог

Примечания