Даниэль Дефо

Всеобщая история пиратов. Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2015

* * *

Повелитель мускусных котов

После того мы провели еще два года в Венеции, обдумывая, что нам делать.

Даниэль Дефо

Вынесенная в эпиграф цитата из романа как нельзя лучше демонстрирует, чем XVII столетие отличалось от XXI. Оказалось, что вовсе не пиратами, а умением поразмыслить над жизнью. Читатель и сам сможет убедиться, что даже район разбойных нападений современных сомалийских пиратов – от Баб-эль-Мандебского пролива до Мадагаскара – они унаследовали от европейских предшественников XVII–XVIII веков. Это только в представлении голливудских кинотворцов все пираты обитали на Карибах, хотя, спору нет, там их было немало. В книгах Дефо они грабят испанских, английских, голландских, индийских, арабских, португальских и французских купцов по всему земному шару. И приз, наиболее поразивший умы современников Дефо, – корабль Великого Могола – был взят капитаном Эйвери именно в Аравийском море, по пути из Индии в Мекку. И хотя теперешние сомалийские последователи Эйвери преследуют торговые корабли на быстроходных катерах, а не на фрегатах, галиотах и шлюпах, как в книгах Дефо, – география и торговые пути остались прежними. Люди тоже, похоже, изменились не сильно.

Даниэля Дефо можно на полном законном основании считать первым современным романистом. Не только потому, что история о Робинзоне и Пятнице до сих пор жива, – ее изучают в школе, из подражаний даже сформировался особый жанр, «робинзонада». Книга не только выдержала сотни экранизаций, переводов и пародий, но и через триста лет – ее читают. Правда, уже дети. А Даниэль Дефо писал ее для взрослых. И даже зашифровал настоящее местоположение острова Робинзона, – архипелага Хуан-Фернандес в Тихом океане, – перенеся действие на остров в устье реки Ориноко в океан Атлантический. Чтобы не «засветить» базу английских приватиров и каперов пытливым испанским читателям. Прообраз Робинзона – боцман Александр Селкирк – на самом деле не терпел кораблекрушение, а был высажен капитаном на необитаемый остров из-за скверного характера. А служил он на корабле английской приватирской экспедиции, направлявшейся грабить тихоокеанское побережье Мексики, тогда испанское. И через семь лет был снят такой же экспедицией капера Уильяма Дампира.

Все английские корабли, обогнувшие мыс Горн, традиционно брали пресную воду и чинили корабли на Хуан-Фернандесе. Ни испанцам с португальцами, ни тем более голландцам знать об этом было не обязательно. А Дефо был не только автором первого британского романа и основоположником реалистического романа, но и основателем британской «интеллидженс сервис», ее первым секретным агентом, еще не пронумерованным, как Джеймс Бонд.

Многие вещи, нам кажется, существовали всегда. Мы с детства так привыкли к Дефо, что нам трудно осознать, что до него английских романов попросту не было. А еще до него в Англии не было журналов. Он основал первый еженедельник The Review, выходивший десять лет. Десять лет, раз в неделю, у Дефо наступал безумный день, к тому же большинство статей он писал тоже сам.

Кроме романов, Дефо написал и издал массу трактатов, статей, памфлетов. Большинство под псевдонимами. Ведь и Дефо – тоже псевдоним, правда, как бессмертный горец, победивший все другие. Тематика его трактатов словно подсмотрена на современной раскладке желтой прессы – политика, экономика, финансы, религия, брак, непознанное… Но и журналистика не была основным его занятием. Его даже можно назвать и отцом заказных политических статей. Впрочем, когда виги сменили тори, они просто продолжили пользоваться его услугами как ни в чем не бывало.

Он был коммерсантом, хозяином чулочной фабрики, торговцем сукном и винами, плававшим по делам фирмы, по крайней мере, в Кадис, Порто и Лиссабон. Страховщиком кораблей и грузов. И даже парфюмером, изобретшим рецепт стойких запахов с добавлением в духи мускуса от привезенных ему с острова Ява циветт диких родственников домашних кошек. Когда Дефо обанкротился (видимо, голландцы потопили все застрахованные им суда и разграбили все отправленные им грузы), судебному исполнителю не оставалось ничего другого, как конфисковать у него пресловутых котов. Это вряд ли покрыло претензии кредиторов – долгов этот деятельный предприниматель наделал на семнадцать тысяч фунтов, чудовищную по тем временам сумму.

Столь сведущей в разных сферах особой заинтересовалось британское правительство (тогда Англией правили тори). Они покрыли сказочный долг коммерсанта и памфлетиста, предложив ему сотрудничество в ином качестве. Так Дефо стал секретным королевским осведомителем, другими словами – политическим и экономическим шпионом. В это трудно поверить, но Дефо жил во времена секретных морских карт, изобиловавших белыми пятнами и тайными фарватерами – открыты были еще не все континенты. Выведывание у вернувшихся в Англию моряков важных сведений о новых странах составляло значительную и, вероятно, самую приятную часть секретной службы Дефо. Оказалось, что раздобытые таким путем сведения пригодны не только для отчетов правительству, но и для романов.

Именно так и надо рассматривать роман «Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона». Никаких приключений – просто отчет о трансафриканской пешей экспедиции за слоновой костью и золотом, которую герой совершил не от хорошей жизни, хотя тщательно запомнил маршрут от Мозамбика до Анголы. Представьте, какое впечатление производили на впечатлительных английских дельцов картины слоновьих кладбищ в саванне, тщательно переданные Дефо. Слоновая кость… Тонны, десятки, сотни тонн драгоценных в Европе бивней. Никаких негров-носильщиков не хватит, чтобы вынести все это на побережье, к европейским факториям в Гвинее. Неудивительно, что в конце концов именно англичане вытеснили буров (потомков голландцев) из Капской колонии и воевали с ними с XIX века.

Ту же часть романа, где Дефо педантично описывает океанские пути и безопасные методы набега на Острова Пряностей в Индонезии, лучше рассматривать как изощренную месть разорившим его голландцам. Это готовый бизнес-план экспедиции по разграблению голландских колоний. Ну и приключения, конечно, есть. В таком непредсказуемом бизнесе, как пиратство, без них не обойтись.

Показательно, что Дефо «приклеил» и необходимую любовную линию. Все должно окончиться женитьбой, иначе это не роман. Собственно, потому он и есть роман, даже, как оказалось, не только рыцарский или плутовской, но и пиратский. Хотя некоторые признаки плутовского романа он вставил даже в «Всеобщую историю пиратов», претендующую на энциклопедичность. А именно в тех статьях, которые посвящены женщинам-пиратам. Были, оказывается, среди пиратов и дамы.

Но вернемся к бессмертному Робинзону Крузо. Читатели, как правило, пролистывают его неинтересную первую часть, считая излишне нравоучительной, полагая скучными многостраничные поучения отца-Крузо о том, что ценность и устойчивость имеют капиталы, добытые кропотливым ежедневным трудом, что лучше не быть ни нищим, ни излишне богатым. Что без труда богатства, нажитые в одночасье, легко уходят меж пальцев. Недаром грозные пираты, попав в Англию даже с неимоверными сокровищами Великого Могола в сундуке, оказываются ограбленными уже «порядочными» ювелирами, грозящими выдать их полиции, и заканчивают свои дни, влача нищенское существование. Нет, только ежедневный кропотливый труд. Триста лет поливать и стричь свой газон… День за днем…

Сам Дефо придерживался этих взглядов всю свою долгую жизнь (1660–1731). И действительно иногда напоминал Робинзона на острове. Ибо если на острове Британия, хотя и густонаселенном, чего-то не было, он брался и делал, оставив потомкам свой остров преображенным.

Всеобщая история пиратов

Введение

Пираты в Вест-Индии, то бишь в бассейне Карибского моря, да и по всему Атлантическому океану были настолько сильны и многочисленны, что полностью перекрыли Европе торговые пути в эту часть света. От их бесчинств больше всех пострадали английские торговцы. Мы не сомневаемся, что миру будет любопытно узнать истории головорезов, терроризировавших купцов всего мира.

Но прежде чем мы приступим к конкретным историям, не будет лишним краткое вступление, чтобы на отдельных примерах из истории показать, какой колоссальный вред и опасность наносит королевствам и государствам деятельность этих грабителей.

Все началось с того, что одному пирату удалось избежать преследования со стороны правительства, и постепенно он набрал немалое влияние и мощь – на его счету было множество ограблений, а на руках немало крови, прежде чем его изловили и казнили. Мы не станем рассматривать, как случилось, что численность наших пиратов в Вест-Индии постоянно увеличивалась, – это дознание относится к прерогативам законодательной власти или к представителям народа в Парламенте, на них мы это и оставим.

Наш труд должен сжато показать, какими губительными последствиями для нации могут обернуться даже зачатки пиратства.

Во времена Марии и Суллы Рим был на пике своей силы, но оказался практически растерзанным фракциями этих двух великих людей. Уже тогда на Сицилии и в странах Малой Азии возникло пиратство.

Начиналось все почти незаметно: два-три корабля, курсировавшие между греческими островами, нападали на суда, которые были плохо защищены или совсем без охраны. И вот, захватив множество «призов», пиратство вскоре обрело и богатство, и власть.

Однажды одно пиратское судно захватило и самого Юлия Цезаря. Узнав его по пурпурным одеяниям, они решили, что получат больше прибыли, если сохранят ему и его людям жизнь и потребуют за них большой выкуп. Поэтому Цезарю было объявлено, что он получит свободу, если заплатит захватчикам пятьдесят талантов, что было чудовищной суммой по тем временам, которая равнялась трем с половиной тысячам фунтов стерлингов[1]. Император с улыбкой согласился и даже повысил сумму, ведь с ним были люди, которых он считал достойными выкупа. Цезарь отправил троих своих слуг за выкупом, а сам остался на пиратском корабле, пил и ел, играл в кости, иногда писал стихи и диалоги, и даже пригрозил, что за нетерпение может уменьшить сумму выкупа. Наконец его слуги вернулись с выкупом, и император получил свободу. Он отплыл в Милет (Miletus), где, использовав все свое влияние, занялся оснащением эскадры, которую оборудовал и вооружил по последнему слову военной науки. Каково же было удивление пиратов, стоявших у того же острова, когда на них напали корабли Цезаря! Нет нужды говорить, что император вернул себе весь выкуп да к тому же взял в плен всех пиратов, жителей большей частью Пергама и Трои, и заключил их под стражу.

Тогдашний правитель Азии, Юний, должен был позаботиться об их наказании, но не знал, как это сделать. Тогда Цезарь применил закон о пиратстве и повелел, чтобы заключенные были вывезены в Рим, где он сам будет судить их. Суд этот был скорым и справедливым – во всяком случае, с точки зрения Цезаря. А вот пиратам было не до смеха. Во всяком случае, ни моря, ни свободы они больше не увидели. Да и жизнь их оказалась совсем недолгой.

Случившееся, по словам Плутарха, заставило императора пристальнее взглянуть на прибрежные порты и укрепить их, выстроить башни и маяки вдоль всего побережья Киликии, вооружить и постоянно поддерживать могучий флот, хорошо оснащенный и не испытывающий ни в чем недостатка. На кораблях этих плавали люди отчаянной храбрости, которые к тому же были отличными специалистами в военном и морском деле.

Однако пиратов это не остановило. Более того, есть упоминания о том, что число их кораблей возросло до тысяч, а чтобы досадить страже, они покрывали судно позолотой, весла – серебром, а паруса – королевским пурпуром.

Не менее четырехсот городов подверглись тогда нападению пиратов. Страдали и храмы, и деревни вдоль побережья, и даже роскошные дома дворян вдоль Тибра.

Одним словом, пусть Рим и был в то время хозяином суши, хозяевами морей оставались морские разбойники, которые называли своей вотчиной и Сицилию, и Корсику, и Лесбос, и острова Эгейского моря, и многие города, которые Рим уже привык считать своими, во всяком случае по части дани.

В последующие годы и столетия с пиратами боролись и Помпей Великий, и властители Африканского побережья, и владыки больших и малых территорий, но безрезультатно. Столь опасным оказалось первоначальное пренебрежительное отношение к этим морским разбойникам, что позволило им собраться с силами.

Теперь пришло время поговорить о пиратах Вест-Индии, которые были более многочисленны, чем головорезы в любых других точках мира.

На это есть несколько причин:

Во-первых, здесь много необитаемых островов и ключей с удобными гаванями, безопасными для подхода с моря, к тому же богатых пресной водой и провизией.

Возможно, следует объяснить, что в Вест-Индии называли ключами. Эти крохотные песчаные островки высотой чуть выше линии прибоя, с несколькими деревцами или кустами, были безлюдны, но обильно населены черепахами. Вот эти островки и стали прибежищем для пиратов. А позже торговцы с Ямайки, перевозившие рабов, поняв, что здесь можно безопасно останавливаться и чистить днище парусных судов от ракушек, окончательно утвердили за этими островками название «ключи» как символ безопасности.

Второй причиной, объясняющей, почему пираты выбрали для разбоя моря Вест-Индии, можно считать присутствие здесь большого количества купеческих судов – французских, испанских, голландских и особенно английских. Перевозки рабов, товаров, оружия, золота и серебра из колоний в метрополию давали немалый шанс на «приз» – корабль, полный столь желанной для пиратов добычи.

Третья причина – это тяжкий труд, которым отличается жизнь моряка на военном корабле, особенно моряка в маленьких чинах, и при этом за весьма скромное вознаграждение.

Неудивительно, что пираты начинали свои предприятия с небольшой группы людей. Однако по мере того, как потребности Нового Света возрастали, мореплавание в водах Карибского бассейна и на всем протяжении Атлантики развивалось, а следовательно, групп этих становилось все больше. Они собирались в настоящую силу, что дало возможность организовывать целые экспедиции на Азорские острова, острова Зеленого Мыса, в Южную Америку, вернее к ее берегам, и даже огибать Африку, используя Мадагаскар как удобную базу, чтобы затем через Баб-эль-Мандебский пролив добраться до Аравийского полуострова.

Остановимся и мы ненадолго на Мадагаскаре и соседних островах. Некоторые пираты выбирали эти места в качестве укрытия, становясь для туземцев князьками и повелителями. Следует заметить, что такие разбойники бороздили моря, как правило, недолго, да и жизнь их оказывалась не столь продолжительной.

Теперь вернемся к временам Утрехтского мира. Бóльшая часть колоний в Вест-Индии принадлежала именно испанцам. Не секрет, что придворные, посланные в эти колонии губернаторами, были людьми невеликого достатка. Вернее, их достаток полностью зависел именно от колоний. Неудивительно поэтому, что немалые доходы, обещанные и честно передаваемые им пиратами, превращали разбой в действия, угодные короне, причем подобные решения были закреплены в судебном порядке.

Немалые убытки, понесенные английскими купцами, были, несомненно, делом рук пиратов. В конце концов терпение властей лопнуло и уполномоченные особы попытались сделать хоть что-то, чтобы усмирить разбойников. В 1716 году такой случай, казалось, представился.

К этому времени уже примерно года два испанские галеоны уходили в метрополию с грузами серебра. Так получилось, что два из них затонули в заливе у берегов Флориды. Испанцы отправили несколько миллионов песо, что составляло приблизительно триста пятьдесят тысяч реалов в серебре, и такой груз, конечно, стал желанной добычей для пиратов.

Правительство как раз снарядило два корабля и три шлюпа с Ямайки и Барбадоса под командованием капитана Генри Дженнингса, который имел конечной целью Персидский залив и которой обнаружил, что испанцы потерпели крушение. Драгоценный груз был поднят ныряльщиками и передан под охрану двух комиссаров и примерно шестидесяти солдат.

Однако добыча эта была чрезвычайно лакомой, и корабли пиратов под командованием Роверса встали на якорь в непосредственной близости от места хранения груза, а затем силами примерно в триста человек перешли в атаку. Охрана сбежала, а пираты, захватив сокровища, отправились на Ямайку.

В пути они встретились с испанским кораблем, нагруженным дорогими товарами. Там были тюки кошенили, бочки индиго и шестьдесят тысяч песо, не считая провизии. Груз пираты отняли, но судно отпустили невредимым.

Пираты ушли на Ямайку, испанцам же не оставалось ничего, как обратиться к губернатору Гаваны. Тот, пораженный размерами пиратской добычи, тут же отправил судно к губернатору Ямайки с жалобой на грабеж и требованием вернуть товар.

Если бы это происходило в мире, уважающем право собственности, правительство Ямайки, конечно, не позволило бы пиратам остаться безнаказанными и отказало бы им в защите. Однако представители короны на острове поступили иначе, мягко пожурив разбойников и повелев им в будущем грабить кого угодно, но только не испанцев.

Быть может, это всего лишь исторический анекдот. Хотя и он дает определенное представление о том, на сколь высоком уровне были защищены морские разбойники и сколь легко они могли купить защиту любого рода.

В предлагаемом исследовании мы кратко изложим истории знаменитых пиратских капитанов и их команд:

капитана Эйвери

капитана Мартела

капитана Тича по прозвищу Черная Борода

капитана Боннета

капитана Инглэнда

капитана Вейна

капитана Рэкхэма

капитана Дэвиса

капитана Робертса

капитана Лоу

капитана Уорли

капитана Лоутера

капитана Эванса

капитана Энстиса

капитана Сприггса, других капитанов и также двух дам, также командовавших пиратскими судами.

Глава I

Капитан Эйвери и его команда

Среди отважных искателей приключений трудно найти человека, который вызвал бы в свое время больше разговоров, чем капитан Эйвери. В Европе говорили, что он возвел себя в королевское достоинство и стал основателем новой монархии; что он награбил несметные богатства и женился на дочери Великого Могола, которую захватил на индийском корабле, и произвел с ней на свет множество детей. Говорили также, что он строил форты и артиллерийские погреба и командовал эскадрой, а экипажи набирал из головорезов, невзирая на национальность; что он отдавал приказы капитанам кораблей и командирам фортов, и они подчинялись ему, как подчинялись бы государю. О нем даже была написана пьеса, которая называлась «Удачливый пират». В свое время Большому королевскому совету было представлено даже несколько планов его поимки. Более рассудительные (или более златолюбивые) предлагали объявить амнистию ему и его товарищам и пригласить их в Англию со всеми сокровищами, не без оснований опасаясь, что его растущее могущество может помешать торговле между Европой и Ост-Индией.

Однако все это были не более чем пустые слухи, подогреваемые доверчивостью одних и безответственностью других. Читателю будет любопытно узнать, что произошло с этим человеком на самом деле и какова его подлинная история.

Эйвери родился на западе Англии, под Плимутом. Он служил помощником капитана на судне-купце и принял участие в нескольких торговых рейсах. Времена были смутные – Рисвикский мир еще не был объявлен[2] и действовал союз держав Европы против Франции, – но французы с Мартиники вели контрабандную торговлю с испанцами на Перуанском побережье. Законы Испании запрещали это даже друзьям в мирное время – никому, кроме самих испанцев, не дозволено было посещать те места или сходить на берег. Поэтому испанцы постоянно держали там несколько судов, которые крейсировали вдоль побережья и назывались «Гуарда-дель-Коста». Судам этим был дан приказ захватывать любые корабли, пересекающие границу в пяти лигах от берега. Испанцы, случалось, натыкались на французские контрабандные суда, но у них недоставало сил, чтобы атаковать. Тогда Испания приняла решение взять на службу иностранные корабли. Когда об этом стало известно в Бристоле, несколько купцов снарядили два корабля, вооруженных более чем тридцатью пушками, наняли команду в сто двадцать человек каждый, снабдили их провизией, амуницией и прочими необходимыми припасами. Сделка была утверждена испанскими агентами, и корабли получили предписание отплыть в Ла-Корунью, где они получат дальнейшие распоряжения и примут на борт пассажиров, направляющихся в Новую Испанию.

На одном из этих кораблей и служил Эйвери первым помощником. Был он человеком не столько храбрым, сколько хитрым и коварным, поэтому постепенно вошел в доверие к нескольким самым отчаянным матросам с обоих английских кораблей. Он открыл им свои намерения и увлек рассказами о том, какие богатства ожидают их на берегах Индии.

Однажды моряки, не вовлеченные в план Эйвери, включая капитана, как стемнело, отправились отдыхать и на палубе остались только заговорщики, которые составляли, правда, большинство команды. В условленное время появился голландский баркас, который встал борт о борт с кораблем, и шестнадцать крепких парней присоединились к заговорщикам.

Новоявленные охотники за сокровищами Ост-Индии неспешно подняли якорь и без волнения и суматохи вышли в море, хотя в бухте стояли несколько кораблей, среди которых оказался и сорокапушечный голландский фрегат. Его капитану было предложено крупное вознаграждение за поимку беглецов, но он, должно быть, не желал служить никому, кроме себя самого. Одним словом, он позволил Эйвери следовать избранным курсом.

Проснувшемуся капитану корабля Эйвери объявил, что принимает командование на себя, сейчас направляется к Мадагаскару, где вместе с командой хочет попытать счастья, и предлагает капитану присоединиться к ним. Но тот решил, что не желает принимать участие в авантюрах и сойдет на берег вместе с теми членами экипажа, которые не решились присоединиться к бунтовщикам. Всех отказавшихся Эйвери усадил в шлюпку, предоставив им добираться до берега своими силами.

Заговорщики же направились к Мадагаскару. Неизвестно, захватили ли они по пути какие-то корабли, но когда они прибыли к северо-восточной оконечности острова, то обнаружили там два шлюпа, стоявших на якоре, которые их команды угнали в Вест-Индии.

Эйвери подумал, что эти отчаянные матросы могут стать отличными членами экипажа, и предложил им ввязаться в большую игру. Конечно, беглые матросы с удовольствием приняли предложение новоиспеченного капитана. Команда решила пуститься в плавание на галере и двух шлюпах, и флотилия направилась к Арабскому побережью. Возле устья реки Инд Эйвери атаковал одно из личных судов Великого Могола[3]. На борту его находились несколько высших придворных чинов, и, как рассказывали, одна из дочерей правителя, которая совершала паломничество в Мекку, – магометане полагают, что каждый из них обязан раз в жизни посетить сие место, и отправляются туда с богатыми дарами, которые возлагают к гробнице пророка. Вот почему добыча, попавшая в руки пиратам на том призе, не поддавалась исчислению. Хронисты упоминают, как минимум, о пяти миллионах рупий в серебре и золоте.

Эйвери дочиста ограбил судно и перегрузил сокровища на борт своих кораблей, не пропустив ни единой вещицы, которая приглянулась его команде, после чего отпустил приз. Как только известие о случившемся достигло ушей Могола и он узнал, что ограбившие его были англичанами, он, извергая громогласные угрозы, повелел послать многочисленную армию, чтобы огнем и мечом истребить англичан во всех их поселениях на Индийском побережье. Британская Ост-Индская компания была весьма встревожена этим, однако мало-помалу нашла средства успокоить правителя, пообещав приложить все старания к тому, чтобы схватить разбойников и передать их в его руки. Однако это происшествие наделало много шуму как в Европе, так и в Индии, став поводом к сочинению всяческих романтических небылиц о могуществе Эйвери.

Тем временем везунчик Эйвери счел за лучшее вернуться на Мадагаскар, намереваясь поначалу превратить это место в хранилище своих сокровищ и выстроить там небольшое укрепление, где всегда находились бы несколько человек для защиты от посягательств со стороны туземцев.

Далее Эйвери обратился к капитанам шлюпов со следующим предложением. Поскольку суда может разъединить плохая погода, а если шторм разбросает шлюпы по океану и один из них встретится с военным кораблем, то может быть захвачен или потоплен. В таком случае часть сокровищ у него на борту будет потеряна для остальных. Что касается корабля Эйвери, то он достаточно силен, чтобы достойно встретить любого неприятеля, – его судно весьма маневренно и быстроходно, в отличие от шлюпов. Поэтому он предложил перевезти сокровища на борт своего фрегата и опечатать каждый сундук тремя печатями. И если им по какой-то причине придется на время расстаться, каждый из капитанов будет хранить одну из печатей до момента, пока они встретятся.

Это предложение показалось всем весьма разумным и его с готовностью приняли. Сокровища погрузили на борт к Эйвери, сундуки опечатали. Вскоре Эйвери тайком собрал своих матросов и сказал, что теперь у них достаточно денег, чтобы устроить свою судьбу. И никто не помешает им отправиться туда, где их никто не знает, и жить в достатке до конца своих дней. Матросы поняли своего капитана с полуслова. Воспользовавшись темнотой, они изменили курс, и к утру фрегат пропал из виду.

Эйвери и его команда решили, что лучше всего отправиться в Америку, ведь в тех краях их никто не знает. Они намеревались разделить сокровища, изменить имена, высадиться в разных местах, приобрести недвижимость на берегу и жить в свое удовольствие. Первая земля, которую они повстречали на пути, был остров Провиденс, недавно заново заселенный, где они и провели некоторое время. Поразмыслив, пираты решили, что от фрегата следует избавиться, пока их не настигло наказание за его похищение. Для этого Эйвери пустил среди жителей острова слух, что фрегат был снаряжен для каперского промысла, который успешным не стал, поэтому он получил от владельцев судна приказ продать его. Вскоре он нашел покупателя, продал корабль и тут же купил другой, на этот раз шлюп.

В Америке Эйвери и его команда высадились на берег в разных местах. В основном члены экипажа, получив от капитана свою долю, рассеялись по стране. Однако бóльшую часть бриллиантов Эйвери от команды утаил: когда захватили корабль Могола, никто не считал награбленное и не знал его истинной цены.

Эйвери добрался до Бостона и поначалу решил приобрести имение в этих краях, но вскоре изменил решение и предложил тем немногим морякам, кто еще оставался на корабле, отправиться в Ирландию. Он здраво рассудил, что Новая Англия – не лучшее место для реализации его богатств. Если бы он начал распродавать их здесь, то, вероятнее всего, навлек бы на себя подозрения в пиратстве.

По пути в Ирландию они бросили якорь в одном из северных портов королевства. Здесь команда избавилась от шлюпа и, сойдя на берег, разделилась: часть двинулась в Корк, а другая часть – в Дублин. Впоследствии восемнадцать человек получили прощение от короля Вильгельма. Некоторое время Эйвери жил в Ирландии, однако все не решался продавать бриллианты – первый же вопрос об их источнике мог привести к его разоблачению. Поразмыслив, он решил, что в Бристоле удастся найти людей, которым он может довериться. Найдя в Девоншире одного из своих давних приятелей, Эйвери все-таки рискнул избавиться от камней. За вполне разумный процент комиссионных приятель пообещал устроить все так, что комар носа не подточит. Эйвери согласился, встретился с купцами, которых нашел для него приятель, и передал им камни и несколько золотых сосудов. Купцы выдали ему достаточно денег на текущие расходы с обещанием добавить еще, и они распрощались.

Эйвери изменил имя и остался жить в Биддифорде, стараясь не выделяться, чтобы не привлекать к себе внимания. Прошло время, он потратил данную ему толику денег, однако от купцов известий не было. Он забросал их письмами, и после многих настойчивых напоминаний они выслали ему еще совсем немного денег, которые, однако, не могли покрыть его расходы. Говоря современным языком, те деньги, которые ему время от времени высылали, были столь ничтожны, что их не хватало даже на хлеб. К тому же и эту малость удавалось выбить с кучей хлопот и после назойливых напоминаний. Измученный таким существованием, Эйвери тайно отправился в Бристоль, но вместо денег получил ошеломляющий отказ: ему просто заткнули рот, пригрозив разоблачением. Воистину купцы эти были такими же пиратами, как и он был сам!

Неизвестно, насколько сильно Эйвери испугался этих угроз, однако поспешил назад и уже оттуда весьма настойчиво требовал с купцов деньги. Его просьбы, конечно, остались без ответа, и постепенно он опустился до нищеты. Доведенный до крайности, он решил вернуться и бросить купцам вызов: сел на торговое судно до Плимута, а оттуда добрался в Биддифорд, но через несколько дней заболел и умер. Денег, что при нем оказались, не хватило даже на гроб.

Как видно, шуму вокруг имени Эйвери было куда больше, чем вокруг имен других пиратов, деяния которых оказались куда страшнее деяний скромного капитана Эйвери. Но что же стало с теми двумя шлюпами, которые он бросил у Мадагаскара?

Конечно, ярость и паника охватила команды судов, когда они увидали, что Эйвери скрылся. Тем не менее шлюпы продолжали идти прежним курсом в надежде, что капитан просто заблудился и вскоре его фрегат появится на горизонте. Однако Эйвери был уже далеко и пришло время решать, что делать дальше, ведь запасы провизии подходили к концу. Пришлось высадиться, разгрузить шлюпы, соорудить из парусов палатки и разбить лагерь. К счастью, оружия и боеприпасов у них было предостаточно.

На острове их ждала встреча с земляками – экипажем приватирского шлюпа под командой капитана Томаса Тью, персоной неоднозначной, но весьма известной. Капитан также был англичанином, и для своих рейдов предпочитал просторы Атлантического океана, хотя его опасались и в Красном море.

Капитан Томас Тью начал свою «карьеру» вместе с еще одним капитаном, Дью, когда по распоряжению тогдашнего губернатора Бермудских островов они направились к устью реки Гамбия, в Африку. Там с помощью агентов Королевской Африканской компании[4] им надлежало попытаться захватить французскую факторию в Гури, расположенную на побережье. Во время жестокого шторма на корабле капитана Дью сломалась мачта, к тому же он потерял из виду корабль сопровождения. Тью отправил его судно в ремонт, а сам, вместо того чтобы продолжать экспедицию, повернул к мысу Доброй Надежды, обогнул его и взял курс на Баб-эль-Мандебский пролив, чтобы добраться до Красного моря. Здесь он повстречал корабль с богатым грузом, следующий из Индии в Аравию, с тремя сотнями солдат на борту и командой моряков. Не струсив, Тью взял его на абордаж, и после говорили, что его людям досталось с того приза около трех тысяч фунтов на каждого. В команде Тью начались разногласия. Некоторые решили покончить с пиратством, отправиться на Мадагаскар, жить там и наслаждаться тем, что уже имеют.

Сам же капитан Тью несколько позже со своими сторонниками направился на Род-Айленд, где и обрел покой. Таковы были люди, которых бывшие соратники Эйвери повстречали на острове.

Когда пираты впервые поселились среди туземцев Мадагаскара, тамошние многочисленные князьки всячески обхаживали пришельцев, склоняя вступать в союзы то с одним, то с другим из них. Такие воины в армии любого вождя решали дело миром, ведь никто из туземцев не владел огнестрельным оружием – в отличие от европейцев, каковы бы ни были их намерения. В конце концов пираты начали внушать островитянам такой ужас, что те в страхе бежали, даже не пытаясь вступить в бой.

Они не только запугали туземцев, но и приобрели над ними власть. Военнопленных они обращали в рабов, а самых красивых негритянок брали в жены. Их рабы трудились на рисовых плантациях, ловили рыбу и выполняли прочие работы. Кроме того, в услужении у пиратов находилось множество туземцев, кои прибегли к их покровительству, чтобы обезопасить себя от треволнений или нападения со стороны воинственных соседей. Благодаря таковой изворотливости пираты сумели за несколько лет значительно увеличить свою армию.

В конце концов они стали жить по отдельности и ради удобства поселились в большом удалении друг от друга, ибо каждый из них владел теперь обширными землями. Они разделились на общины, и каждый содержал при себе жен и детей, ведь к тому времени уже образовались большие семьи. Пираты выбирали для жилья место, окруженное непроходимым лесом и расположенное рядом с водой, возводили вокруг него крепостной вал или насыпь, столь отвесную и высокую, что на нее невозможно было взобраться, – по крайней мере не пользуясь штурмовыми лестницами. К насыпи через чащу вела единственная тропинка. Жилище, а одновременно и военный лагерь, всегда было столь надежно укрыто от взоров, что его невозможно было заметить, не подойдя вплотную.

Так жили эти новоявленные тираны, наводя ужас на других и сами находясь в постоянном страхе. Такими их увидел капитан Вудс Роджерс, когда прибыл на Мадагаскар на борту сорокапушечного корабля «Делисия». В его намерения входило купить там рабов для продажи голландцам в Батавию или Новую Голландию.

Для полноты картины несколько слов скажем и об этом славном господине. Роджерс был английским капером и бороздил просторы Тихого океана, не оставляя своим вниманием и Карибское море. В одном из первых походов он разграбил Гуаякиль в Эквадоре и получил в качестве выкупа около двадцати семи тысяч песо. Много позже Вудс Роджерс был провозглашен первым королевским губернатором на Багамских островах. Через десять лет после этого его корабли разгромили пиратское гнездо на Нью-Провиденсе. Годом позже капитан защитил остров от испанцев, пытавшихся высадиться там и таким образом передать Нью-Провиденс под правление короны.

Вернемся теперь на Мадагаскар. Случилось так, что Роджерс пристал к берегу в той части острова, где уже семь или восемь лет не видели ни одного корабля. Там он встретил нескольких пиратов, которые к тому времени провели на острове более двадцати пяти лет и обзавелись многочисленным потомством. Завидев судно огромной мощи и размеров, пираты сочли его военным кораблем, посланным для их пленения, и спрятались. Лишь мирные намерения сошедших на берег матросов успокоили их. Можно вообразить, как износилась их одежда после многих лет пребывания на острове – новоявленные плантаторы выглядели крайне потрепанными. Их наготу прикрывали лишь звериные шкуры, которые даже не были выдублены, были они без башмаков и чулок, к тому же заросли бородами, а их волосы свисали до плеч. Одним словом, они предстали перед матросами в самом первобытном виде, какой только способно создать человеческое воображение.

Но весьма быстро они обрели человеческий вид, купив или обменяв на свои богатства одежду цивилизованного человека. Они поднялись на борт «Делисии», осматривая ее с большим интересом и тщательно изучая изнутри, и были любезны с командой, зазывая ее на берег. Конечно, делалось это для того, чтобы под покровом ночи попытаться захватить судно. Но капитан, должно быть, догадался об этом и выставил на палубе усиленную стражу. Когда же он заметил все возрастающую «дружбу» между бывшими пиратами и некоторыми из своих людей, то решил, что это не сулит ничего хорошего, а потому просто запретил матросам вступать в беседы с местными белыми. Если он посылал на берег шлюпку, чтобы обсудить условия покупки рабов, матросы на берег не сходили и никому не было дозволено вступать в переговоры, кроме человека, специально отряженного для этой цели. Поэтому когда он начал готовиться к отплытию, пираты с сожалением поняли, что так ничего и не смогли сделать.

Роджерс покинул их такими же, какими увидел впервые, – обладающими всей полнотой низменной власти и грязного величия, хотя и с меньшим числом подданных, ведь многих из своих рабов они продали. Но поскольку честолюбие есть одна из страстей человеческих, они, без сомнения, были счастливы. Один из этих великих властителей некогда был лодочником на Темзе, где совершил убийство. Остальные были простыми матросами, и не оказалось среди них ни одного, кто умел бы читать или писать. Вот и все, что мы можем сообщить об этих новоявленных королях Мадагаскара, часть которых, может статься, правит и по сей день[5].

Глава II

Капитан Мартел и его команда

Итак, перейдем к временам после заключения Утрехтского мира, по условиям которого Англия получила особые привилегии в торговле с испанскими колониями, в том числе право асьенто – торговли рабами, а также территории в Северной Америке – от Франции, Гибралтар и порт Маон на Менорке – от Испании. Понятно, что в военное время пиратству места не нашлось: все, кто питал склонность к приключениям, нанимались в приватиры.

Для получения нужных результатов необходимо было дать каперам возможность брать на абордаж пиратские суда – в том, что касается грабежа и наживы, имущество друзей ничуть не менее ценно добра врагов.

Множество людей и судов, нанятых в Вест-Индии во время войны, – следует с сожалением заметить это – преумножило число пиратов в мирное время. В этом, однако, не следует упрекать ни кого-либо из правительственных чиновников, ни, тем более, самого короля, чьим именем жаловались эти дозволения, ведь эти действия были благоразумны и совершенно необходимы. К тому же стоит вспомнить о целой армии бездельников, нанявшихся в приватиры ради грабежа и богатства (пусть богатства эти проматывались столь же быстро, сколь и получались), которые по завершении войны не могли более заниматься тем же делом и вести тот же образ жизни, к которым привыкли. Вот поэтому они и принялись пиратствовать, что, в сущности, есть то же самое, только без лицензии.

Если вернуться к Мартелу, то в минувшую войну этот морской разбойник и его шайка, вероятно, были приватирами, приписанными к острову Ямайка. История его довольно коротка, как и период владычества: конец похождениям капитана Мартела наступил в самом расцвете его силы и могущества. Мы впервые встречаем его в сентябре 1716 года капитаном восьмипушечного пиратского шлюпа с командой в восемьдесят человек, курсирующего меж Ямайкой, Кубой и другими Карибскими островами. Примерно в это время он захватил галеру «Беркли» капитана Сондерса и ограбил ее на тысячу фунтов. Чуть позже он встретил шлюп «Царь Соломон», с которого взял деньги, провизию и товары на большую сумму.

Далее они проследовали в порт Кавена на острове Куба и по пути захватили два шлюпа, которые ограбили, а затем отпустили. На подходе к порту Мартел натолкнулся на прекрасную галеру «Джон и Марта» с вооружением в двадцать пушек, под командованием Вильсона. Они атаковали ее, подняв черный пиратский флаг, и присвоили. Часть команды высадили на берег, а остальных оставили у себя, как делали уже несколько раз, желая пополнить свои ряды. Тем не менее капитан Мартел поручил капитану Вильсону уведомить своих хозяев, что груз, состоящий главным образом из кампешевого, или сандалового, дерева (синий сандал) и сахара, будет доставлен на приличный рынок.

Оснастив захваченный корабль по собственному усмотрению, они вооружили его двадцатью двумя пушками и установили численность его команды в сто человек, оставив на шлюпе двадцать пять матросов, и продолжили свой рейд, держа по правому борту Подветренные острова. Здесь им также сопутствовала удача. Захватив шлюп и бригантину, они погнались за лакомым кораблем, попавшимся им по пути: увидев пиратский флаг, двадцатипушечный корабль «Дельфин», направлявшийся к Ньюфаундленду, покорился грабителям. Капитан Мартел взял его команду в плен, а корабль забрал себе.

В середине декабря пираты захватили галеру «Кент», плывшую домой с Ямайки (капитан Лоутон), и, перегрузив всю провизию к себе на борт, отпустили. Это вынудило галеру повернуть обратно к Ямайке за новыми припасами для плавания. Далее им попались маленькое суденышко и шлюп, принадлежащие Барбадосу, и с обоих они взяли продовольствие, а затем расстались с ними, правда, приняв на борт нескольких моряков, выразивших желание присоединиться к пиратам. Следующим судном, имевшим несчастье попасться им на пути, была галера из Лондона «Грэйхаунд» капитана Эванса, следовавшая из Гвинеи на Ямайку, которую они задержали ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы перетащить с нее весь золотой песок, слоновую кость и сорок рабов, после чего предоставили ей следовать своей дорогой.

Тут они поняли, что сейчас самое время укрыться в какой-нибудь бухте, подлатать судно, отдохнуть и дождаться удобного случая сбыть груз, поэтому сочли за лучшее взять курс на островок Санта-Крус.

Теперь оставим ненадолго капитана Мартела и приведем к ним еще одну команду.

В ноябре 1716 года генерал Гамильтон, командующий флотом карибских Подветренных островов, отправил курьерский шлюп на Барбадос к капитану Хьюму, командиру корабля Его Величества «Скарборо», имевшего на борту тридцать пушек и сто сорок человек, чтобы известить того, что два пиратских шлюпа, каждый вооружением в двенадцать пушек, досаждают колониям и уже ограбили несколько судов. «Скарборо» как раз потерял умершими двадцать человек, а еще около сорока болели, поэтому выйти в море кораблю было проблематично. Но капитан Хьюм оставил своих больных на берегу и отправился к другим островам, чтобы пополнить команду. У острова Ангуилья он узнал, что незадолго до этого в порту Спэниш-тауна видели два похожих шлюпа. На следующий день «Скарборо» направился туда, но не услышал о шлюпах ничего нового – только то, что они останавливались тут примерно под Рождество.

Капитан Хьюм решил, что ему следует вернуться на Барбадос, но ночью встало на якорь суденышко с Санта-Круса, и прибывшие сообщили, что видели пиратский корабль в двадцать две или двадцать четыре пушки, в сопровождении других судов направлявшийся к северо-западной оконечности Санта-Крус. На следующее утро «Скарборо» появился в виду грабителей и их призов и встал в боевой готовности. Однако лоцман отказался рисковать кораблем, пираты же все время обстреливали их с берега раскаленными ядрами.

Наконец корабль бросил якорь с наружной стороны рифов, у входа в пролив, и в течение нескольких часов обстреливал суда и батареи. Около четырех часов пополудни шлюп, охранявший пролив, был потоплен выстрелом с военного корабля, после чего тот стал обстреливать двадцатидвухпушечный пиратский корабль, укрывшийся за островком. На следующую ночь было затишье – это капитан Хьюм оценивал положение. Опасаясь напороться на риф, он еще пару дней стоял в отдалении от берега, блокируя выход пиратам. Вечером двадцатого, увидев, что военный корабль находится далеко в море, пираты попытались выкрутиться, полагая, что смогут улизнуть с острова, но в двенадцать часов сели на мель, а затем, увидев, что «Скарборо» вновь стоит невдалеке и положение их стало безнадежным, ударились в панику. Они покинули свой корабль и предали его огню, оставив на борту двадцать негров, которые сгорели заживо. Девятнадцать пиратов сумели бежать на маленьком шлюпе, а капитан и все остальные, включая еще двадцать уцелевших негров, укрылись в лесу, где, должно быть, умерли с голоду. Во всяком случае, ни о капитане, ни об экипаже больше сведений не имеется.

Капитан Хьюм выпустил на свободу всех пленников, захваченных пиратами, передав им уцелевшие корабль и шлюп, а затем отправился на поиски двух других пиратских шлюпов, о которых мы уже рассказывали.

Глава III

Капитан Тич по прозвищу Черная Борода

Эдвард Тич по рождению был бристольцем. В конце войны за испанское наследство (1701–1713 гг.) он некоторое время ходил близ Ямайки приватиром и хотя отличался храбростью и личным мужеством, но все же так и не смог подняться до командирской должности, пока не отправился пиратствовать. Считается, что это произошло в самом конце 1716 года, когда капитан Бенджамин Хорниголд передал ему шлюп, захваченный в качестве приза. С самим Хорниголдом Тич продолжал плавать в напарниках почти до дня, когда тот сдался.

Заметим здесь, что Хорниголд почтил своим присутствием Атлантический океан и Карибское море в 1716–1717 годах. Он сдался по амнистии Вудсу Роджерсу в июле 1718 года, после чего участвовал в погонях за Джоном Огером и другими пиратами. Погиб Бенджамин Хорниголд около 1719 года при кораблекрушении.

А теперь вернемся к мистеру Тичу.

Весной 1717 года Тич и Хорниголд отправились с Провиденса к Американскому побережью и захватили по пути биллоп из Гаваны со ста двадцатью баррелями муки и шлюп шкипера Тербара с Бермудских островов, с которого взяли всего несколько галлонов вина, а потом отпустили. Чуть позже им повстречался корабль, шедший из Мадеры в Южную Каролину, с которого пираты взяли добычи на значительную сумму.

Подремонтировав судно на побережье Виргинии, они вернулись в Вест-Индию и на широте 24° взяли в качестве приза большой французский гвинеец, направлявшийся к Мартинике, на который, по указанию Хорниголда, Тич взошел капитаном и продолжил на нем плавание. Хорниголд же вернулся со своим шлюпом на Провиденс и сдался капитану Роджерсу, королевскому губернатору, в расчете на амнистию.

На борту гвинейца Тич установил сорок пушек и нарек его «Месть королевы Анны». Курсируя у острова Сент-Винсент, он взял в плен большой корабль «Великий Аллен» под командованием Кристофера Тейлора. Пираты забрали с него все, что сочли пригодным, высадили команду на остров и предали корабль огню. Несколько дней спустя Тич столкнулся с тридцатипушечным военным кораблем «Скарборо», и тот несколько часов бился с ним, но, обнаружив, что у пирата достаточно людей и сил, прекратил бой и вернулся на Барбадос. Тич же отправился к Испанской Америке.

Следуя избранным курсом, он встретил пиратский шлюп с десятью пушками под командой некоего майора Боннета. Тот прежде был джентльменом с хорошей репутацией и достойным положением, и Тич присоединился к нему. Но спустя несколько дней Тич, видя, что Боннет ничего не знает о морской жизни, с согласия его людей назначил на шлюп другого капитана, некоего Ричардса, а майора взял на борт своего корабля, пояснив происходящее тем, что Боннет не привык к трудностям и заботам капитанского поста.

На Тюрнефе, в десяти лигах от Гондурасского залива, пираты набрали свежей воды. Стоя на якоре, они увидели, как подходит шлюп, после чего Ричардс на своем шлюпе «Месть» вытравил якорный канат и вышел ему навстречу. Тот же, увидев черный флаг, спустил паруса и бросил якорь под кормой коммодора Тича. Это оказался корабль «Приключение» с Ямайки шкипера Дэвида Хэрриота. Пираты взяли шкипера и его людей на борт большого корабля и послали нескольких матросов и Израэля Хэндса, штурмана корабля Тича и второго человека в его команде, укомплектовать шлюп командой для пиратских целей.

Простояв у Тюрнефа до 9 апреля, пираты снялись с якоря и направились в залив, где нашли еще корабль и четыре шлюпа: три из них принадлежали Джонатану Бернарду с Ямайки, а капитаном четвертого был Джемс; корабль же был из Бостона и назывался «Протестант-Кесарь», им командовал коммандер Уайар. Тич поднял черный флаг и дал залп из пушек, после чего капитан Уайар со всеми своими людьми покинул корабль и в шлюпке направился к берегу. Старшина-рулевой Тича и восемь человек из его команды овладели кораблем Уайара, а Ричардс захватил все шлюпы, один из которых они сожгли назло его капитану. «Протестанта-Кесаря» также сожгли, предварительно разграбив, а три шлюпа, принадлежавших Бернарду, они отпустили.

Далее разбойники пошли к Теркилу, затем к Гранд-Кайману, небольшому острову лигах в тридцати к западу от Ямайки, где взяли суденышко охотников за черепахами, после к Гаване, оттуда к Багамским Крушениям, а от Багамских Крушений они, захватив по пути бригантину и два шлюпа, отправились в Каролину, где пять-шесть дней стояли у песчаной отмели у Чарлзтауна. Здесь они захватили корабль под командой Роберта Кларка, когда тот выходил из гавани, направляясь в Лондон. На другой день они захватили еще одно судно, выходившее из Чарлзтауна, и два пинка, шедших в Чарлзтаун, а также бригантину с четырнадцатью неграми на борту. Все это происходило в виду города, поэтому вся провинция Каролина была охвачена ужасом, ведь совсем недавно их посетил Вейн, другой печально известный пират. Гражданские власти впали в отчаяние, оказавшись не в состоянии противостоять пиратам. В гавани было восемь парусников, готовых выйти в море, но ни один не осмелился на это – было практически невозможно ускользнуть из рук морских разбойников. Суда, направлявшиеся в гавань, оказались перед тем же незавидным выбором, и торговля в этих местах была полностью парализована.

Тич задержал все корабли и пленников, а поскольку у него был дефицит лекарств, решил потребовать ящик медикаментов у правительства провинции. Ричардс, капитан шлюпа «Месть», и с ним еще двое подручных были посланы на берег вместе с мистером Марксом, одним из пленников, которого захватили на корабле Кларка. Они решительно объявили свои требования, угрожая, что если им не предоставят лекарств и не дадут возможности беспрепятственно вернуться, то пираты перебьют пленников, пошлют их головы губернатору, а захваченные корабли подожгут.

Пока мистер Маркс обращался в Совет, Ричардс и остальные пираты открыто гуляли по улицам. Правительство недолго обдумывало послание, хотя оно было наибольшим из оскорблений, какое только можно нанести. Однако ради сохранения жизни многих людей (в том числе и мистера Сэмуэля Рэгга, одного из членов Совета при губернаторе) они уступили необходимости и послали на борт аптечный ящик ценой от трех до четырех сотен фунтов, а пираты невредимыми вернулись на свои корабли.

Черная Борода (так обычно называли Тича), как только получил лекарства и увидел невредимыми посланных собратьев по ремеслу, отпустил корабли и пленников, взяв, правда, с них золотом и серебром около полутора тысяч фунтов стерлингов, не считая провизии и прочих товаров.

От мели Чарлзтауна они направились к Северной Каролине: капитан Тич – на корабле, который они называли военным, капитан Ричардс и капитан Хэндс – на шлюпах, которые именовали приватирами. В их эскадре был еще один шлюп, который служил вспомогательным судном. Тич начал уже подумывать о том, чтобы распустить команду, придержав деньги и лучшее из имущества для себя и нескольких своих товарищей. Под видом того, что заходит в бухту Топсель почиститься, он посадил корабль на мель, а после приказал шлюпу Хэндса прийти на помощь и снять его. Тич взошел на вспомогательный шлюп с сорока матросами и оставил на мели «Месть», а семнадцать человек с нее высадил на песчаном островке приблизительно в лиге от материка, где не было никакого пропитания и где они погибли бы, если бы через два дня майор Боннет их не снял.

Тич, а с ним около двух десятков человек, явились к губернатору Северной Каролины и сдались по указу Его Величества, и все они получили свидетельства от Его превосходительства. Но оказалось, что этот шаг они сделали только для того, чтобы дождаться благоприятной возможности и начать игру сначала. Кроме того, что Тич начал свой промысел, он успел еще и подружиться с губернатором Чарлзом Иденом, эсквайром.

Первой услугой, каковую этот добрый губернатор оказал Черной Бороде, было утверждение его в правах на судно, которое он захватил, пиратствуя на большом корабле под названием «Месть королевы Анны». С этой целью в Бастауне созван был суд Вице-Адмиралтейства: пусть Тич никогда не имел лицензии, пусть шлюп принадлежал английским купцам и был захвачен в мирное время… Однако суд объявил этот шлюп призом, взятым у испанцев капитаном Тичем.

Прежде чем отправиться навстречу новым приключениям, он женился на юном создании лет шестнадцати от роду. И обряд провел именно губернатор. Так Тич, как мне сообщили, получил четырнадцатую жену, притом что из всех его жен около дюжины были еще живы.

В июне 1718 года Тич вышел в очередной поход и взял курс на Бермуды. Он встретил на своем пути два или три английских судна, но взял с них только провизию и иные припасы, необходимые для текущих нужд. С подветренной от острова стороны он столкнулся с двумя французскими кораблями, один из которых был нагружен сахаром и какао, а другой порожним направлялся на Мартинику. Корабль без груза он отпустил, посадив на него всех матросов с груженого корабля, другой же корабль вместе с грузом привел в Северную Каролину, где губернатор и пираты поделили награбленное.

Тич и еще четверо из его команды пошли к Его превосходительству и заявили под присягой, что нашли в море покинутый французский корабль. Губернатор созвал суд, и на корабль наложили арест. Губернатор в качестве своей доли получил шестьдесят хогсхедов[6] сахара, а некий мистер Найт, его секретарь, и сборщик налогов провинции – двадцать, остальное было поделено между пиратами. Дело, однако, тем не закончилось: оставался еще сам корабль, который кто-нибудь мог опознать и раскрыть мошенничество. Но Тич придумал, как это предотвратить: под предлогом, что корабль дал течь и может затонуть и тем самым закрыть вход в бухту, где стоит, Тич обзавелся приказом губернатора вывести корабль в реку и поджечь. Корабль сгорел, скрыв под водой опасения, что он когда-нибудь всплывет на судебном разбирательстве, чтобы свидетельствовать против пиратов и их доброго покровителя.

Капитан Тич, или Черная Борода, провел на реке три-четыре месяца, то становясь на якорь в затонах, то плавая от одной бухты к другой, продавая награбленное встреченным шлюпам, и, если бывал в добром настроении, часто оделял их подарками за отнятые у них припасы и продовольствие.

Шкиперы шлюпов, ведущих торговлю вверх и вниз по реке и столь часто подвергавшихся нападениям, стали держать совет с торговцами и самыми надежными из плантаторов относительно того, чтобы предпринять что-то против Черной Бороды: они ясно видели, что обращаться к губернатору бессмысленно, тот наверняка защитит своего «друга». Было решено послать прошение губернатору соседней провинции, Виргинии, чтобы тот отправил на усмирение Черной Бороды находящиеся там корабли и вооруженные силы.

Губернатор посовещался с капитанами двух военных кораблей, «Жемчужины» и «Лайма», которые уже около десяти месяцев стояли на реке Св. Джемса. Было решено, что губернатор наймет пару небольших шлюпов, а военные корабли дадут для них людей. Командование шлюпами поручили мистеру Роберту Мейнарду, первому лейтенанту «Жемчужины», опытному офицеру, джентльмену большой храбрости и решительности. Шлюпы хорошо оснастили, однако пушки на них не установили.

Семнадцатого ноября 1718 года лейтенант отплыл из Кикветана, стоявшего на Джемс-ривер в Виргинии, и вечером 21‑го пришел к устью бухты Окрекок, где увидел пиратов. Экспедиция проводилась со всей мыслимой секретностью, и офицер соблюдал необходимые предосторожности, останавливая все лодки и суда, попадавшиеся на реке, чтобы лишить Черную Бороду возможности получить какие-либо сведения, и в то же время получать от всех сообщения о месте, где скрывался пират. Несмотря на предосторожности, Черная Борода был уведомлен о плане Его превосходительством, самым «добрым другом», губернатором провинции.

Тич уже получал ранее предупреждения, позже оказывающиеся ложными, и мало поверил этому, не удосужившись удостовериться в его подлинности. Лишь когда он своими глазами разглядел шлюпы, то дал команду готовить судно к защите. У него на борту было всего двадцать пять человек. Приготовившись к сражению, он сошел на берег и провел ночь, пьянствуя со шкипером торгового шлюпа, который, как считали, имел с Тичем больше дел, чем следовало бы.

Лейтенант Мейнард бросил якорь: место было мелкое, а пролив сложный, и той ночью туда, где стоял Тич, дойти было нельзя. Но уже утром он снялся с якоря, послал шлюпку на разведку и, подойдя к пирату на расстояние пушечного выстрела, принял залп на себя. Далее Мейнард поднял королевский флаг и ринулся на Тича так быстро, как только позволяли паруса и весла. Черная Борода, продолжая палить из пушек, обрезал якорь и попытался спастись бегством. Мейнард за неимением таковых вел непрерывный огонь из ручного оружия, а часть его людей трудилась на веслах. Через малое время шлюп Тича наскочил на мель. Поскольку шлюп мистера Мейнарда имел осадку больше, чем у пирата, то не мог подойти вплотную. Тогда лейтенант встал на якорь в половине пушечного выстрела и, чтобы облегчить свое судно и иметь возможность пойти на абордаж, приказал выбросить за борт весь балласт и выбить днища у всех бочек с водой, а затем поднял якорь и направился к пирату. Черная Борода с негодованием окликнул его:

– Черт побери, кто ты такой? И откуда ты взялся?

– Ты видишь по нашему флагу, что мы не пираты.

Тич заявил, что приглашает его к себе на борт, чтобы взглянуть, кто перед ним.

На что Мейнард ответил:

– У меня нет лишних шлюпок. Но я перейду к тебе на борт, как только смогу, с борта своего шлюпа.

– Проклятье на мою душу, если я пощажу тебя или приму от тебя пощаду!

В ответ Мейнард крикнул, что не ждет от него пощады и сам ему пощады не обещает.

К тому времени шлюп Черной Бороды сошел с мели. Поскольку шлюпы лейтенанта Мейнарда гребли к нему, пока он еще не успел подвсплыть ни на фут, каждый человек на них подвергался опасности, и когда они подошли вплотную (а до сего момента обе стороны получили весьма мало разрушений или даже вовсе никаких), пират дал бортовой залп, зарядив пушки всякого рода мелкою дробью. Это был роковой удар! На шлюпе, на коем находился лейтенант, было убито и ранено двадцать человек, на другом же шлюпе – девять: с этим ничего нельзя было поделать, ибо ветра не было и они вынуждены были идти на веслах, иначе пират ушел бы, чему, по-видимому, лейтенант был полон решимости помешать.

После этого несчастливого удара шлюп Черной Бороды ткнулся бортом в берег. Второй шлюп Мейнарда, называвшийся «Бродяга», был выведен из строя. Лейтенант, обнаружив, что его шлюп скоро будет борт к борту с Тичем, отдал своим людям приказ спуститься в трюм: он опасался еще одного бортового залпа, который означал бы уничтожение экспедиции. Лейтенант Мейнард был единственным, кто оставался наверху, не считая рулевого, которому он приказал лечь на палубу. Матросам в трюме было велено держать пистоли и сабли наготове для рукопашного боя и по команде подниматься наверх, для чего к люку были приставлены две лестницы. Когда шлюп лейтенанта взял пирата на абордаж, люди капитана Тича метнули на палубу несколько гранат, то бишь оплетенных бутылок с порохом и дробью, пулями и кусочками свинца или железа, с горящим фитилем в горлышке. Черная Борода, видя, что на борту никого не видно, приказал своим людям завершить разгром, для чего перепрыгнуть на борт шлюпа и пустить в дело сабли.

После чего, укрываясь за дымом одной из упомянутых бутылок, Черная Борода с четырнадцатью матросами поднялся на нос шлюпа Мейнарда. Как только воздух очистился, лейтенант подал своим людям сигнал. Они мгновенно поднялись из трюма и атаковали пиратов. Черная Борода и Мейнард разрядили друг в друга по пистолю, причем пират был ранен. Затем противники бились на саблях, пока сабля лейтенанта не сломалась. Он вынужден был отступить, чтобы взвести курок, но в тот миг, когда Черная Борода поднял абордажную саблю для удара, один из людей Мейнарда нанес ему страшную рану в шею и горло, так что лейтенант отделался лишь небольшим порезом на пальцах.

Теперь они сошлись вплотную и бились не на жизнь, а на смерть – лейтенант с двенадцатью матросами против Черной Бороды с четырнадцатью, – пока море вокруг судна не окрасилось кровью. Черная Борода был ранен из пистоля лейтенанта Мейнарда, и все же не отступал, пока не получил двадцать пять ран, причем пять из них огнестрельных. Наконец, уже выстрелив из нескольких пистолей и взводя еще один, он упал замертво. К тому времени умерло еще восемь из четырнадцати пиратов, а остальные, неоднократно раненные, запросили пощады, которая была им дарована, хотя это продлило их жизни всего на несколько дней. Подоспел шлюп «Бродяга» и так решительно атаковал пиратов на шлюпе Черной Бороды, что те взмолились о пощаде.

Таков был конец этого отважного негодяя, который мог бы прослыть в мире героем, если бы занялся добрым делом. Его уничтожение стало возможным только благодаря мужеству лейтенанта Мейнарда и храбрости его людей. Тича можно было бы разбить с гораздо меньшими потерями, будь у них судно с тяжелыми пушками: но военные были вынуждены использовать малые суда, ведь в бухты, где тот скрывался, не могли пройти суда большей осадки.

Нынче кажется несколько странным, что некоторые из тех, кто так храбро вел себя в сражении против Черной Бороды, впоследствии сами пошли пиратствовать, а один из них был даже схвачен вместе с капитаном Робертсом. Но неизвестно, чтобы кто-либо из них понес наказание, за исключением этого господина.

Лейтенант, приказав отделить голову Черной Бороды от тела и подвесить на конце бушприта, поплыл в Бастаун, чтобы оказать помощь своим раненым.

При обыске пиратского шлюпа были обнаружены несколько писем и документов, которые вскрыли переписку губернатора Идена, секретаря и сборщика налогов, а также некоторых торговцев из Нью-Йорка с Черной Бородой. Пират был достаточно внимателен к своим друзьям и просто не успел уничтожить эти бумаги, чтобы не дать им попасть не в те руки, ведь подобное открытие не принесло бы пользы интересам или репутации столь славных джентльменов.

Прибыв в Бастаун, лейтенант позволил себе конфисковать со склада губернатора те самые шестьдесят хогсхедов сахара, а еще двадцать – у честнейшего мистера Найта. Мистер Найт недолго переживал это постыдное разоблачение: в ожидании, что его могут призвать к ответу за эти «милые пустячки», от страха он занемог и через несколько дней скончался.

После того как раненые оправились, лейтенант отплыл назад в Виргинию с головой Черной Бороды, по-прежнему висевшей на конце бушприта, и пятнадцатью пленными, из которых тринадцать было повешено. На суде оказалось, что один из них, Сэмюэл Одел, был взят с торгового шлюпа лишь в ночь перед сражением. Бедняге не повезло с первым прикосновением к новому ремеслу – после боя на нем обнаружилось не менее семидесяти ран, но он выжил и излечился. Вторым человеком, который избежал виселицы, был некий Израэль Хэндс, штурман на шлюпе Черной Бороды, на котором прежде был капитаном, пока «Месть королевы Анны» не погибла в бухте Топсель.

Этот самый Хэндс не участвовал в сражении, но был схвачен позже в Бастауне: незадолго до того Черная Борода искалечил его, ранив из пистоля в пьяной перестрелке. Когда у Тича спросили, что сие означает, он ответил, что, если бы время от времени не убивал одного из них, то они бы позабыли, кто он такой.

Хэндса судили и признали виновным, но, когда его уже собирались казнить, в Виргинию прибыл корабль с указом, продлевающим срок амнистии Его Величества тем пиратам, которые сдадутся до истечения указанного в амнистии времени. Несмотря на уже вынесенный приговор, Хэндс просил о помиловании, которое и было ему даровано. Он перебрался в Лондон и, пока оставался на виду, просил милостыню.

Нельзя не вспомнить о бороде Тича, раз уж она немало способствовала его славе. Борода эта была черного цвета, и он отрастил ее до невероятной длины; что касается ширины, то она доходила ему до глаз – обычно он заплетал ее в косички, перевивая их лентами, и накручивал сии косички себе на уши. Во время боя он цеплял через плечо на манер бандальеры[7] ружейный ремень, с которого свисали три пары пистолей в кобурах, и засовывал под края шляпы зажженные спички – когда они с двух сторон освещали его лицо, глаза его казались невероятно свирепыми и дикими. Все это, взятое вместе, придавало ему такой вид, что людское воображение не могло породить чудовища, чей облик был бы более пугающим.

Если обличьем Тич походил на мифическое чудовище, то его причуды и страсти были под стать облику. Вот всего два штриха к его портрету.

Однажды достаточно выпив, Тич предложил:

– А ну-ка сотворим ад и посмотрим, сколь долго мы сможем его выносить!

Хорошенько продумав эту «забаву», он и еще трое пиратов спустились в трюм и, задраив все люки, доверху наполнили несколько горшков серой и другими горючими веществами и подожгли. Они едва не задохнулись, но в конце концов Тич открыл люки, немало довольный тем, что продержался дольше всех.

В день перед смертью Черная Борода, уже имея сведения о двух шлюпах, выступивших против него, пил до утра с несколькими из своих людей и шкипером торгового судна. На вопрос, знает ли его жена, где он закопал свои деньги, если что-то случится, Тич ответил, что ни одно живое существо, кроме него самого и дьявола, не знает, где они, и тот из них двоих, кто продержится дольше, возьмет все.

Те из его команды, кто был захвачен живыми, рассказывали историю, которая может показаться невероятной. Однажды в плавании они обнаружили, что на борту, кроме команды, есть еще один человек: его в течение нескольких дней видели иногда внизу, а иногда на палубе, и все же никто на корабле не мог сказать, кто он и откуда взялся. Пираты рассказывали, что он исчез незадолго до того, как большой корабль потерпел крушение, и, похоже, они всерьез считали, что то был сам дьявол.

Эти негодяи прожигали свои жизни в весьма сомнительных удовольствиях, владея тем, что силой отняли у других. Они пребывали в полной уверенности, что в конце концов за это придется заплатить, однако даже позорная кончина их не пугала.

Вот имена пиратов, убитых в сражении:

Эдвард Тич, капитан,

Филип Мортон, канонир,

Гэррет Гиббенс, боцман,

Оуэн Робертс, плотник,

Томас Миллер, старшина-рулевой,

Джон Хаск,

Джозеф Кертис,

Джозеф Брукс (1),

Нат Джексон.

Остальные, исключая двух последних, были ранены и позже повешены в Виргинии.

Джон Карнз,

Джозеф Брукс (2),

Джемс Блейк,

Джон Гиллз,

Томас Гейтс,

Джемс Уайт,

Ричард Стайлз,

Кесарь,

Джозеф Филипс,

Джемс Роббинс,

Джон Мартин,

Эдвард Солтер,

Стивен Дэниел,

Ричард Гринсэйл,

Израэль Хэндс, помилован,

Сэмюэл Одел, оправдан.

В пиратских шлюпах и в лагере на берегу возле того места, где стояли шлюпы, было найдено двадцать пять хогсхедов сахара, одиннадцать бочек и сто сорок пять мешков какао, бочонок индиго и кипа хлопка. Все это вместе с тем, что было изъято у губернатора и секретаря, а также тем, что было выручено от продажи шлюпа, составило две с половиной тысячи фунтов стерлингов – помимо наград, выплаченных губернатором Виргинии в соответствии с обещанием. Все было разделено между командами двух кораблей, «Лайма» и «Жемчужины», стоявших на Джемс-ривер. Храбрецы, что были во главе, взяли себе обычную долю наряду с простыми матросами, каковые деньги были выплачены всем в течение трех месяцев.

Глава IV

Стид Боннет и его команда

Майор Боннет пользовался хорошей репутацией на острове Барбадос, где владел крупным состоянием. Исходя из этого он менее прочих должен был бы поддаться искушению пойти пиратской стезей. На острове, где он жил, впоследствии скорее жалели его, нежели осуждали, полагая, что его решение податься в пираты произошло от смятения ума, ведь майор ничего не понимал в морских делах.

Тем не менее он снарядил за свой счет шлюп о десяти пушках и с командой из семидесяти матросов и под покровом ночи отплыл с Барбадоса. Свой шлюп он назвал «Месть». Первое его плавание проходило недалеко от мысов Виргинии, где он захватил несколько кораблей и забрал у них провизию, одежду, деньги, амуницию и т. д. Вот названия кораблей «первой добычи» Боннета: «Анна» капитана Монтгомери из Глазго; «Тербет» с Барбадоса, который пираты предали огню, взяв себе основную часть груза; «Усилие» капитана Скота из Бристоля; «Юный» из Лейса. После этого они пошли к Нью-Йорку и восточной оконечности Лонг-Айленда и захватили шлюп, направлявшийся в Вест-Индию, после чего подошли к берегу и высадили несколько человек на остров Гарденер, но вели себя там миролюбиво, купили провизии для команды, за которую заплатили не скупясь, и спокойно отбыли.

В августе 1717 года Боннет, курсируя вдоль отмелей Южной Каролины, захватил направлявшиеся туда шлюп и бригантину. Шлюп шкипера Джозефа Палмера принадлежал Барбадосу и был нагружен ромом, сахаром и рабами. Бригантина шкипера Томаса Портера шла из Новой Англии, ее ограбили и отпустили. Шлюп пираты захватили с собой и в одном из заливов Северной Каролины попытались его кренговать, а потом предали огню.

Очистив свой шлюп, они направились в море, но не могли решить, на какой курс ложиться. Майор был никудышным моряком и потому вынужден был соглашаться на многое, что ему навязывали. Наконец он очутился в компании другого пирата, Эдварда Тича. Этот малый был хорошим моряком, но самым жестоким и закоренелым из злодеев, дерзким и отчаянным, готовым на самые гнусные злодеяния.

Команда Боннета присоединилась к нему, сам же Боннет был низложен. Он перешел на корабль Черной Бороды и оставался там, пока корабль не погиб в бухте Топсель, а Ричардс был назначен капитаном на его место. Майор видел свое безрассудство, но ничего не мог поделать, размышлял над течением жизни и был полон смущения и стыда, когда думал о том, что сотворил.

Когда Черная Борода потерял в бухте Топсель корабль и согласно королевской амнистии сдался, Боннет вновь принял командование собственным шлюпом «Месть», пошел в Бастаун в Северной Каролине, тоже сдался на милость короля и получил о том свидетельство. В это время разразилась война между Тройственным союзом и Испанией: майор Боннет получил для своего шлюпа открытый лист на плавание от Северной Каролины вплоть до острова Св. Томаса. Когда Боннет вернулся в бухту Топсель, то обнаружил, что Тич с шайкой ушли и забрали все деньги, ручное оружие и ценное имущество с большого корабля, а кроме того высадили на небольшой песчаный островок в лиге с небольшим от материка семнадцать человек в надежде избавиться от свидетелей.

Майор Боннет объявил, что намерен взять неограниченную лицензию на приватирские действия и выступить против испанцев, а для этого идет к острову Св. Томаса. И потому, если кто пожелает идти с ним, того с радостью примут. Но когда шлюп готовился к отплытию, стало известно, что Тич стоит в бухте Окрекок с восемнадцатью-двадцатью членами команды. Боннет, питавший к Черной Бороде смертельную ненависть, немедленно отправился туда, но опоздал и, проплавав там четыре дня и не узнав о нем ничего нового, направился к Виргинии.

Два дня спустя они погнались за шестидесятитонным шлюпом и взяли его в двух лигах мористее мыса Генри.

После этого майор, который теперь предпочитал прозвище Капитан Томас, отбросил всю свою сдержанность и, хотя только что получил помилование Его Величества под именем Стида Боннета, вновь принялся за старое ремесло. Он чинил откровенное пиратство, захватывая и грабя все суда, с коими встречался. Мористее мыса Генри он захватил два корабля из Виргинии, направлявшиеся в Глазго. На следующий день они захватили малый шлюп, направлявшийся из Виргинии на Бермуды, который снабдил их двадцатью баррелями свинины, а взамен они дали два барреля риса и хогсхед черной патоки, также два человека с того шлюпа присоединились к ним по своей воле. Следующим они захватили еще один виргинский корабль, направлявшийся в Глазго, но не обнаружили на нем ничего ценного.

Из Виргинии они поплыли к Филадельфии и на 38° северной широты захватили шхуну, шедшую из Северной Каролины в Бостон, с которой взяли лишь две дюжины телячьих шкур, намереваясь сделать из них чехлы для своих пушек, да двух матросов. Шхуну они удерживали несколько дней.

Двадцать девятого июля в шести-семи лигах от залива Делавер капитан Томас захватил пятидесятитонный шлюп под командованием Томаса Рида, направлявшийся из Филадельфии на Барбадос, груженный провизией. Этот шлюп он оставил себе и перевел на него четверых или пятерых из своих людей. В последний день июля они захватили еще один шлюп в шестьдесят тонн под командованием Питера Мэнворинга, шедший с Антигуа в Филадельфию, и тоже оставили его себе со всем грузом, состоявшим из черной патоки, сахара, хлопка, индиго и примерно двадцати пяти фунтов стерлингов.

В последний день июля разбойники вместе с последними из захваченных судов покинули залив Делавер и направились к реке на мысе Фиар, где простояли слишком долго для того, чтобы остаться в безопасности: пиратский шлюп, которому они дали новое имя «Король Джемс», дал сильную течь. Теперь они вынуждены были оставаться там почти два месяца, чтобы перевооружить и отремонтировать судно. Так стало известно о том, что в этих водах кренгуется пиратское судно вместе со своими призами.

Получив такие сведения, Совет Южной Каролины встревожился. Чтобы предотвратить нападение, полковник Уильям Рет явился к губернатору и великодушно вызвался пойти с двумя шлюпами и напасть на пиратов, на что губернатор с готовностью согласился, дав полковнику полномочия и полную власть снарядить те суда, которые тот считает подходящими. Через несколько дней два шлюпа были оснащены и укомплектованы командой: «Генри» с восьмью пушками и семьюдесятью матросами под командованием капитана Джона Мастерса и «Морская нимфа» с восьмью пушками и шестьюдесятью матросами под командованием капитана Фейрера Холла.

Четырнадцатого сентября полковник Рет поднялся на борт «Генри» и вместе со вторым шлюпом отбыл из Чарлзтауна на остров Свилливантс, чтобы подготовиться к плаванию. В это самое время прибыл небольшой корабль с Антигуа с сообщением, что неподалеку от отмели, перекрывающей вход в гавань, его захватил и ограбил некий Чарлз Вейн, пират, командующий бригантиной в двенадцать пушек и девяносто человек. Это был именно тот Вейн, что прежде захватил два других судна, направлявшихся на помощь Рету, – малый шлюп шкипера Дилла с Барбадоса и бригантину шкипера Томпсона из Гвинеи.

Вейн какое-то время курсировал невдалеке от отмели и, к несчастью для себя, захватил на выходе из гавани два корабля, направлявшихся в Лондон: пока пленники находились у него на борту, кое-кто из пиратов проболтался, что они собираются войти в одну из рек к югу от города. Узнав об этом, полковник Рет 15 сентября вышел на двух шлюпах за отмели и под северным ветром начал прочесывать реки и заливы к югу. Но, не встретив никого, изменил курс и направился к реке мыса Фиар в погоне за капитаном Томасом. 26 сентября вечером полковник со своей небольшой эскадрой вошел в реку и увидел за мысом три шлюпа, стоявших на якоре, – это был майор Боннет и его призы. Но случилось так, что, поднимаясь вверх по реке, лоцман посадил шлюпы полковника на мель, а пока они снова оказались на плаву, наступила темнота, которая помешала им двигаться дальше. Пираты обнаружили шлюпы и, не зная, чьи они и с какими намерениями вошли в реку, отправили людей на трех каноэ захватить их, однако те вернулись с неприятным известием. В ту ночь майор Боннет приготовился к бою и снял с призов всех своих людей. Он также показал одному из пленников, капитану Мэнворингу, письмо, которое только что написал и которое собирался послать губернатору Каролины. В нем говорилось, что если шлюпы были посланы против него упомянутым губернатором и если ему, Боннету, придется удалиться, не закончив своих работ, то он начнет сжигать и уничтожать все корабли или суда, идущие в Южную Каролину или выходящие из нее. С наступлением утра они подняли паруса и пошли вниз по реке, стараясь прорваться с боем. Шлюпы полковника Рета также подняли паруса и направились следом, с каждой минутой приближаясь к пирату, чтобы взять его на абордаж. Тот, пытаясь спастись, пошел наискосок к берегу, где его шлюп, подвергшийся сильному обстрелу, сел на мель. Шлюпы Каролины не миновала эта же беда: «Генри», на борту которого находился полковник Рет, сел на мель по носу от пирата на расстоянии пистолетного выстрела; второй – прямо перед ним, но вне досягаемости пушечного выстрела.

Пираты с насмешкою махали шляпами людям полковника, приглашая их на борт, на что те отвечали криками «Ура!» и обещали, что скоро поговорят с ними по душам. Так и произошло: шлюп полковника, первым оказавшись на плаву, перешел на более глубокую воду и, на скорую руку поправив такелаж, направился к пиратам, чтобы нанести завершающий удар. Пираты вывесили белый флаг и после недолгих переговоров сдались. Полковник овладел пиратским шлюпом и с удовольствием обнаружил, что командовавший им капитан Томас – это не кто иной, как майор Стид Боннет собственной персоной.

В той схватке на борту «Генри» было убито десять человек и ранено четырнадцать, на борту «Морской нимфы» – двое убито и четверо ранено. Офицеры и матросы обоих шлюпов вели себя с величайшей храбростью и, если бы шлюпы не сели на мель, захватили бы пиратов с гораздо меньшими потерями. У пиратов было семеро убитых и пять раненых, из которых двое вскоре умерли от ран. Полковник Рет отплыл из реки мыса Фиар 30 сентября и 3 октября прибыл в Чарлзтаун, к великой радости всей провинции Каролина.

Боннет и его шайка были отправлены на берег два дня спустя. Сам майор Боннет находился под стражей у судебного исполнителя. Через несколько дней Дэвида Хэриота, штурмана, и Игнатиуса Пелла, боцмана, которые вызвались дать показания против прочих пиратов, также перевели в дом судебного исполнителя. Неизвестно, как это получилось, но 24 октября майор Боннет и Хэриот совершили побег, боцман последовать за ними отказался. Это наделало много шума, и люди открыто выражали свое негодование, зачастую направляя его на губернатора и других членов магистрата, которые якобы получили взятку за содействие в побеге.

Боннет направился на маленьком суденышке к северу, но поскольку он нуждался в самом необходимом, а погода была плохая, был вынужден вернуться на остров Свилливантс, возле Чарлзтауна, чтобы запастись провизией. Губернатор вновь послал за полковником Ретом и приказал ему пуститься в погоню за Боннетом. Полковник той же ночью отправился на остров Свилливантс и после тщательных поисков обнаружил и Боннета, и Хэриота. Люди полковника открыли огонь и убили Хэриота на месте, а одного негра и одного индейца ранили. Боннет признал свое поражение и сдался. На следующее утро, а именно 6 ноября, он был доставлен полковником Ретом в Чарлзтаун и по распоряжению губернатора заключен в надежное узилище в ожидании суда.

Двадцать восьмого октября 1718 года в Чарлзтауне в Южной Каролине открылась сессия суда Вице-Адмиралтейства, где слушалось дело пиратов, взятых на шлюпе, называемом «Месть», а позже «Король Джемс», в присутствии Николаса Трота, эсквайра, судьи Вице-Адмиралтейства и председателя суда вышеназванной провинции Южная Каролина, а также других членов суда.

Все обвиняемые заявили, что они невиновны, и обжаловали приговор, кроме Джемса Уилсона и Джона Левита. Арестованные почти не защищались, каждый заявил только, что был снят с необитаемого острова и отправился с майором Боннетом к острову Св. Томаса; что, находясь в открытом море и испытывая нужду в провизии, был принуждаем остальными к тому, что они делали. Да и сам майор Боннет поступил так же, заявляя, что сила обстоятельств, а вовсе не склонность к грабежу, стала причиной всех его деяний. Тем не менее, поскольку факты были полностью доказаны и на каждого из обвиняемых приходилось по десять-одиннадцать вооруженных нападений, все они были признаны виновными. Судья обратился к ним с весьма суровой речью, которая завершилась смертным приговором.

В субботу 8 ноября 1718 года матросы и прочие подручные Стида Боннета были казнены в Уайтпойнте возле Чарлзтауна. Что касается капитана, то побег затянул решение его судьбы и на несколько дней продлил ему жизнь, но, будучи признан виновным, он услышал такой же приговор, как и прочие.

Глава V

Капитан Эдвард Инглэнд и его команда

Эдвард Инглэнд служил помощником капитана на шлюпе, который шел с Ямайки и был захвачен капитаном Уинтером, пиратом, после поселившимся на Провиденсе. После этого Инглэнд и стал командовать шлюпом.

Удивительно, что может заставить достойного человека заняться столь порицаемым и преступным ремеслом! Инглэнд был одним из тех людей, кто, кажется, обладает столь многим благоразумием, что оно должно бы научить его лучшим поступкам. У него хватало добрых наклонностей и не было недостатка в храбрости. Он не был алчен и чуждался дурного обращения с пленниками.

После того как остров Провиденс был заселен английским правительством, а пираты сдались по амнистии Его Величества, объявленной Вудсом Роджером в июне 1718 года, капитан Инглэнд отплыл к африканскому берегу, где захватил несколько кораблей и судов, в числе которых у берегов Сьерра-Леоне взял сноу «Кадоган», приписанный к Бристолю.

Капитан сноу, господин Скиннер, был бесчеловечно убит пиратами, которые еще недавно были его же матросами. Вероятно, между ними произошла какая-то ссора, и Скиннер счел нужным отправить этих матросов на военный корабль, отказавшись выдать им жалованье. Вскоре они нашли возможность дезертировать с военной службы и плавали с капитаном Инглэндом.

Пираты взяли со сноу немного вещей, но само судно и весь его груз отдали Хоуэллу Дэвису, помощнику капитана, и оставшейся части команды сноу. О капитане Дэвисе мы расскажем чуть позже.

Капитан Инглэнд захватил корабль под названием «Жемчужина» (капитан – коммандер Тизард), на который поменял свой шлюп, приспособил его для пиратских целей и заново окрестил, поименовав «Ройял Джемс». Плавая на нем, он захватил несколько судов разных стран у Азорских островов и островов Зеленого Мыса.

Весной 1719 года бродяги вернулись к Африке и, начиная от реки Гамбия, поплыли вдоль всего побережья. И между ней и мысом Корсар славно поохотились. Ниже приведен перечень их добычи:

пинк «Орел» под командованием капитана Риккетса, приписанный к Корку, захвачен 25 марта. На борту шесть пушек и семнадцать человек команды, семеро из которых стали пиратами;

«Шарлотта» капитана Олдсона из Лондона, захвачена 26 мая. На борту восемь пушек и восемнадцать человек команды, тринадцать из которых стали пиратами;

«Сара» капитана Станта из Лондона, захвачена 27 мая. На борту четыре пушки и восемнадцать человек команды, трое из которых стали пиратами;

«Бентворт» капитана Гарденера из Бристоля, захвачен 27 мая. На борту двенадцать пушек и тридцать человек команды, двенадцать из которых стали пиратами;

шлюп «Олень» капитана Силвестра из Гамбии, захвачен 27 мая. На борту две пушки и два человека команды, оба стали пиратами;

«Картерет» капитана Сноу из Лондона, захвачен 28 мая. На борту четыре пушки и восемнадцать человек команды, пять из которых стали пиратами;

«Меркурий» капитана Мэгготта из Лондона, захвачен 29 мая. На борту четыре пушки и восемнадцать человек команды, пять из которых стали пиратами;

галера «Робкий» капитана Крида из Лондона, захвачена 17 июня. На борту две пушки и тринадцать человек команды, четверо из которых стали пиратами;

«Элизабет и Кэтрин» капитана Бриджа с Барбадоса, захвачена 27 июня. На борту шесть пушек и четырнадцать человек команды, четверо из которых стали пиратами.

Пинк «Орел», который держал путь на Ямайку, «Сару», которая направлялась в Виргинию, и «Оленя», который следовал в Мериленд, они отпустили, «Шарлотту», «Бентворт», «Картерет» и галеру «Робкий» предали огню, а «Меркурий» и «Элизабет и Кэтрин» приспособили под пиратские корабли. Первый теперь назывался «Месть королевы Анны» и был отдан под командование некоему Лэйну, второй был назван «Летучим королем», а капитаном на нем назначили Роберта Сэмпла. Эти двое оставили Инглэнда у побережья и направились в Вест-Индию, где взяли несколько призов, почистились, отремонтировались и в ноябре поплыли в Бразилию. В тамошних водах они захватили несколько португальских кораблей, причинив множество бед и ущерба, но в самый разгар этого «веселья» португальский военный корабль, обладавший превосходными мореходными качествами, пустился за пиратами в погоню. «Месть королевы Анны» смогла спастись, но вскоре погибла на этом побережье. А «Летучий король» выбросился на берег: на борту его было семьдесят человек, двенадцать из которых были убиты, а остальные пленены.

Инглэнд, спускаясь дальше вдоль побережья, захватил галеру «Петерборо» из Бристоля капитана Оуэна и «Победу» капитана Ридаута. Первую он оставил себе, а вторую ограбил и отпустил. На рейде мыса Корсар они увидали два парусника, стоявших на якоре, но прежде чем могли достигнуть их, те подняли якоря и подошли близко к крепости мыса Корсар.

На рейде Видаха они обнаружили другого пирата, капитана Ла Буше, который, явившись до прибытия Инглэнда, парализовал торговлю и разочаровал собственным появлением собратьев по ремеслу.

Тогда капитан Инглэнд направился в гавань, почистил и поправил свой корабль и приспособил для пиратских деяний «Петерборо», который назвал «Победа». Несколько дней они буйствовали на берегу так, что дошли до открытой вражды с туземцами, некоторых даже убили, а поселения сожгли.

Когда же они вышли в море, то стали решать, какой путь выбрать дальше, и в начале 1720 года прибыли на Мадагаскар. Но оставались там недолго и, набрав воды и провизии, отплыли к Малабарскому берегу – прекрасной и плодороднейшей земле Могольской империи. На том же побережье, но дальше к северу, расположены Гоа, Сурат, Бомбей: тут поселения англичан, голландцев и португальцев.

Здесь пираты захватили несколько местных кораблей – остендеров, сиречь индийцев, и одно европейское – голландский корабль, которым заменили один из своих, а затем вернулись на Мадагаскар.

Приведя в порядок свои корабли, они недолго оставались на острове и поплыли к Иоганне. Повстречав два английских корабля и один остендер, выходящие из той гавани, один они после отчаянного сопротивления захватили.

Тут произошло событие, повернувшее судьбу капитана остендера: детина с устрашающими бакенбардами и деревянной ногой, обвешанный пистолями, явился на ют и спросил, чертыхаясь, кто здесь будет капитан Макрэ. Капитан ожидал, что этот пират станет его палачом. Но тот, ухватив его за руку, поклялся: мол, будь он проклят, как он рад его видеть! И покажите мне, кто осмелится обидеть капитана Макрэ, ибо он будет иметь дело со мной.

Инглэнд склонен был покровительствовать капитану захваченного судна, Макрэ, но дал ему понять, что его взгляды не находят поддержки среди пиратов, что они сильно раздражены сопротивлением, какое он, Макрэ, оказал, и он боится, что едва ли сможет защитить его.

Инглэнд посоветовал капитану Макрэ поскорее убираться, и этому совету капитан, не упрямясь долго, последовал. Столь упорно блюдя интересы капитана Макрэ, капитан Инглэнд тем самым приобрел многих врагов среди команды: они считали такое обхождение недопустимым, ведь оно выглядело как попытка заручиться покровительством правительственного чиновника, а на этом фоне их собственные преступления казались бы еще тяжелее.

Пираты задержали у себя нескольких офицеров и матросов из команды капитана Макрэ и, исправив повреждения, нанесенные такелажу, отплыли в Индию. Накануне дня, когда судно должно было подойти к берегу, они увидели к востоку от себя два корабля, на первый взгляд похожие на английские, и потребовали у одного из пленников, который был у капитана Макрэ офицером, выдать им секретные сигналы, принятые между кораблями Компании. Однако, поравнявшись, они обнаружили, что это мавританские суда, которые перевозили из Маската лошадей. Они забрали капитана и купцов к себе на борт, подвергли их пыткам и обыскали корабли, чтобы обнаружить сокровища, так как считали, что те идут из Мокки. Наутро, увидев сушу, а у побережья лавирующую эскадру, пираты пришли в замешательство, не зная, как распорядиться пленными. Отпустить их означало провалить поход, потопить же людей и лошадей вместе с кораблями (к чему многие склонялись) было бы жестоко. Тогда они избрали нечто среднее: встали на якорь, сбросили за борт все паруса купцов и срубили до половины по одной из мачт на каждом судне.

Пока они стояли на якоре, весь следующий день откачивая воду, один из кораблей замеченной ими эскадры приблизился, подняв английский флаг, на что пираты выкинули красный кормовой флаг, но в переговоры вступать не стали. Ночью они оставили маскатские суда, дождавшись бриза, снялись с якоря и взяли курс на север, следуя за эскадрой. Поутру, около четырех часов, когда военные поднимали паруса, так как ветер дул с берега, пираты приблизились к ним, но не остановились, а, ведя беглый огонь из всех своих больших и малых пушек, прошли сквозь всю эскадру. Когда же рассвело, они просто оцепенели от ужаса: это оказался флот Ангриа! Теперь пираты могли думать лишь об одном: бежать или по-прежнему следовать за ним? Они сознавали, что силы их недостаточны, кроме того, на «Виктории» тогда работало четыре насоса, и она бы уже затонула, если б не ручные насосы и несколько пар подпорок, доставленных с «Кассандры», чтобы выручить «Викторию» и укрепить ее корпус. Но, наблюдая безразличие эскадры, пираты решили следовать за ней. Они сочли, что лучший способ спастись – это взять врага на испуг.

Итак, когда ветер задул с моря, они подошли с подветренной стороны примерно на пушечный выстрел, так, чтобы большие корабли эскадры были у них по носу, а остальные за кормой; последние они приняли за брандеры. Те, что были по носу, ушли от них в открытое море, обрезав канаты шлюпок и тем самым избавившись от них. Они следовали тем же курсом всю ночь и наутро обнаружили, что эскадра исчезла из виду, кроме одного кеча и немногих галиватов (род небольших судов, в чем-то похожих на средиземноморские фелуки и несущих, как и те, треугольные паруса). Они стали подходить с наветренной стороны, но, заметив это, команда кеча переправилась на борт галивата, сам же кеч подожгла; другой оказался достаточно проворен и удрал. В тот же день пираты погнались еще за одним галиватом, направлявшимся с грузом хлопка из Гого в Каликут, и захватили его. Команду судна они расспрашивали об эскадре, полагая, что те должны к ней принадлежать. И хотя пленники уверяли, что с тех пор, как покинули Гого, не видели ни корабля, ни лодки и весьма истово молили о милости, пираты сбросили весь груз галивата за борт, а их пытали, добиваясь признания, но тщетно. Видя, что команда ничего не знает, на следующий день, поскольку свежий восточный ветер изорвал паруса галивата, пираты посадили всю команду в шлюпку с одним триселем, без провизии, всего с четырьмя галлонами воды (половина была соленой) и оставили в открытом море.

Сами же пираты, бросив на произвол судьбы людей с галивата, решили отправиться на юг. На следующий день между Гоа и Карваром они услышали несколько пушечных залпов. Это заставило их остановиться и выслать на разведку шлюпку, которая вернулась около двух часов ночи с известием, что на рейде стоят на якоре два граба. Пираты снялись с якоря и, пока не рассвело, поспешили к бухте. Они прибыли как раз вовремя, чтобы увидеть, как грабы встали под защиту крепости Индиа Дива, форта на рифе Ойстер, прикрывающего вход в гавань города Карвар, – то бишь вне их досягаемости. Это пришлось пиратам не по вкусу: они нуждались в воде и даже готовы были этой ночью сделать высадку и захватить остров. Но вместо этого они отправились дальше на юг и следующим на пути захватили у рейда Оннора крошечную посудину всего с одним голландцем и двумя португальцами на борту. Они послали одного из них на берег известить капитана, что если он снабдит их водой и свежей провизией, то получит свой корабль обратно. И капитан прислал своего помощника Фрэнка Хармлесса с ответом, что если пираты переправят его собственность через отмель, то он согласится на их требование. Пираты решили, что капитан ответил так с каким-то тайным умыслом, поэтому решили искать воду на Лаккадивских островах. Итак, отослав оставшихся членов команды на берег с угрозой, что капитан – последний человек, к которому они проявляют снисхождение, они направились прямо к островам и за три дня достигли их. Здесь, будучи извещены людьми с захваченных менчей, что дно между ними не держит якорей и ближайший подходящий остров – Мелинда, они послали на берег шлюпки выяснить, есть ли там вода и население. Вернувшиеся пираты порадовали, что на берегу обилие хорошей воды и много домов, брошенных мужчинами, которые с приближением кораблей бежали на соседние острова, оставив женщин и детей. Женщин пираты забрали по своему варварскому обычаю для удовлетворения похоти, а чтобы отомстить мужчинам, вырубили кокосовые деревья и подожгли несколько домов и церквей (вероятно, построенных португальцами, которые прежде останавливались здесь по пути в Индию).

Оставаясь на острове, они потеряли три или четыре якоря из-за каменистого дна и наконец вынуждены были уйти оттуда из-за сильнейшего шторма, бросив на берегу семьдесят человек, черных и белых, и большинство бочонков с водой. Десять дней спустя они вернулись к острову, погрузили воду и взяли на борт людей.

Провизии было чрезвычайно мало, и они решили посетить своих добрых друзей-голландцев в Кочине, которые, если верить разбойникам, всегда помогут «джентльменам удачи». Через три дня плавания они достигли траверза Телличери и захватили небольшое судно, принадлежавшее губернатору Адамсу. Шкипера судна Джона Тоука доставили на борт весьма пьяным, и он сообщил, что капитан Макрэ снаряжается в поход. Это повергло пиратов в ярость. Вспомнив о капитане Инглэнде, оставленном у Мадагаскара, они решили, что теперь всех шкиперов будут вздергивать на рее, – чтобы уменьшить число тех, кто решится их преследовать.

Оттуда они направились к Каликуту, на рейде которого попытались захватить большой мавританский корабль, но пушки, установленные на берегу, остановили их с одного залпа. Лэсинби, один из офицеров, служивших под началом капитана Макрэ, силой удержанный пиратами, находился под палубой, и капитан пиратов вместе с рулевым велели ему присматривать за гика-брасами, в надежде, что выстрел сразит его, прежде чем они дадут ему свободу, и допытывались, по какой причине его там до сих пор не было. Когда же он стал оправдываться, пообещали застрелить его.

На следующий день похода они поравнялись с голландским галиотом, направлявшимся в Каликут с грузом известняка. На него посадили капитана Тоука. Некоторые матросы просили высадить и Лэсинби, но тщетно, ибо, как заявили Тейлор и его сторонники, если они отпустят собаку, которая слышала их замыслы и решения, то этим расстроят тщательно обдуманные планы, особенно те, что касаются поисков поддержки у голландцев.

День спустя они прибыли к Кочину и здесь с рыбачьим каноэ послали письмо на берег. После полудня, дождавшись бриза со стороны моря, они встали на якорь на рейде, отсалютовав форту одиннадцатью залпами с каждого корабля и получив в ответ то же количество – предзнаменование радушного приема, который они здесь нашли. Ночью к ним подошла большая лодка, до отказа нагруженная свежей провизией и крепкими напитками, а с ней слуга некоего влиятельного горожанина по имени Джон Трампет. Он передал, что им надлежит немедленно сниматься с якоря и плыть дальше на юг, где их снабдят всем, что необходимо, от корабельных припасов до провизии.

Прошло совсем немного времени, как к борту пристало еще несколько каноэ с черными и белыми горожанами, которые без устали оказывали пиратам всяческие услуги во время стоянки. Джон Трампет доставил им вместительную шлюпку, груженную араком, а еще шестьдесят мешков сахара – подношение, вероятно, от губернатора и его дочери. Пираты же послали ему в ответ прекрасные настольные часы (украденные на корабле капитана Макрэ), а девушке большие золотые карманные часы – в знак того, что намерены щедро рассчитаться за услугу.

Когда все привезенное было на борту, они расплатились с Трампетом полностью, хотя товаров оказалось на шесть или семь тысяч фунтов стерлингов, а после проводили его троекратным «ура» и одиннадцатью пушечными залпами с каждого корабля и вдобавок пригоршнями бросали ему в шлюпку дукаты.

Ночью ветер был слабый, и с якоря сниматься не стали, и наутро Трампет разбудил их, доставив новую партию арака и ящики с тканями и готовым платьем. Также он прихватил с собой местного сборщика податей. В полдень, когда эти двое были еще на борту, пираты заметили на юге парус и, снявшись с якоря, пустились в погоню. Но тот был на выгодном для себя удалении от берега, поэтому успел пройти севернее и бросил якорь вблизи форта Кочин. Трампет и сборщик податей утверждали, что даже под самой крепостью можно будет взять пришельца на абордаж. Но когда пираты подошли на один или два кабельтова и были близко от берега, в форте выпалили из двух маленьких пушек. Ядра упали рядом с носом корабля, и они немедленно убрались с рейда, направились к югу и ночью бросили якорь на прежнем месте, где Джон Трампет, предлагая им еще немного задержаться, сообщил, что через несколько дней мимо должен пройти очень богатый корабль, которым командует брат генерал-губернатора Бомбея.

Этот губернатор – воплощение иностранной власти. Какие же унижения терпят подданные под началом правителя, который способен опуститься до такой низости, как сношения и торговля с пиратами ради обогащения! Такой человек не остановится перед несправедливостью, чтобы сколотить состояние. У него под рукой всегда есть сильный довод, и стоит ему захотеть, как он убедит вас, что обман и притеснение – это и есть закон.

Кое-кто из пиратов были за то, чтобы отправиться от Кочина прямо к Мадагаскару. Другие считали, что было бы вернее курсировать, пока не удастся захватить судно, груженное припасами, и таких было большинство. Поэтому они повернули к югу и через несколько дней увидели у берега корабль. Но поскольку он стоял с наветренной стороны, они не могли подойти близко, пока ветер дул с моря, – ночью же при благоприятном ветре они разделились, направившись один к северу, другой к югу, задумав запереть корабль с двух сторон. Но, к своему удивлению, с наступлением дня обнаружили совсем рядом паруса пяти больших кораблей, которые, дав пиратам сигнал приблизиться, повергли их в крайнее замешательство – особенно тех, что были на корабле Тейлора, ведь второй корабль находился поодаль, по меньшей мере в трех лигах к югу. Они устремились друг к другу и объединились, а затем во весь дух помчались прочь от эскадры, которой, как они решили, командовал капитан Макрэ, ведь решительность этого человека была им хорошо известна.

Погоня длилась три часа, и поскольку эскадра не настигла их, помрачневшие лица пиратов вновь прояснились, тем более что весь остаток дня стоял штиль. Ночью, дождавшись ветра с берега, пираты устремились в открытое море и наутро, к своему великому облегчению, обнаружили, что эскадра пропала из виду.

Избежав этой опасности, они вознамерились провести Рождество 1720 года в попойках и беззаботности и три дня придерживались этого решения самым распутным и разгульным образом, не только поедая, но транжиря запасы свежей провизии столь гнусно и неосмотрительно, что, сговорившись затем направиться к Маврикию, они во время перехода сидели на пайке в одну бутылку воды на человека и двух фунтов говядины с горсткой риса на десять человек в день. Если бы не течь в корабле (который они однажды чуть не покинули, и поступили бы так, не будь у него на борту некоторого количества арака и сахара), большинство из них погибло бы.

В таком состоянии около середины февраля они прибыли на остров Маврикий, залатали обшивку, подремонтировали «Викторию» и 5 апреля отплыли вновь, оставив на одной из скал такую надпись: «Покинули это место 5 апреля, чтобы идти на Мадагаскар за лаймами». Это, по меньшей мере, означало (как то принято у юристов и деловых людей), что любое посещение этого места в их отсутствие должно быть оплачено. Однако поплыли они не прямо на Мадагаскар, а на Маскаренские острова, и весьма удачно для разбойников: 8 апреля они обнаружили стоявший на якоре португальский корабль с семнадцатью пушками, бóльшая часть которых была сброшена за борт, мачты судна потеряны, а само оно искалечено жестоким штормом. Так что корабль стал добычей пиратов после ничтожного сопротивления – добычей действительно великолепной, ведь в руки к ним попал Конде де Эрисейра, вице-король Гоа, который пустился в бесплодный поход против Ангриа, индийца, а еще на борту оказались другие пассажиры. Последние утверждали, что одних только бриллиантов здесь было на сумму от трех до четырех миллионов долларов.

Вице-король, который в то утро взошел на борт в надежде, что это английские корабли, был взят в плен и принужден платить выкуп. Но, приняв во внимание понесенные им убытки (приз отчасти был его собственностью), пираты после некоторых колебаний согласились принять две тысячи долларов и высадили его и прочих пленников на берег, пообещав оставить им корабль, на котором они смогли бы выбраться отсюда, ведь остров, как считалось, был не в состоянии прокормить столь большое число людей. От них пираты узнали, что с подветренной стороны от острова находится остендер (ранее – галера «Грэйхаунд» из Лондона), и захватили его, но данное пленникам обещание не исполнили, а послали тот остендер с частью своих людей на Мадагаскар, чтобы те разнесли весть об их успехе и заготовили мачты для приза. Некоторое время спустя пираты последовали за ними, не вспоминая о страдальцах, которые везли с собой на португальском корабле двести мозамбикских негров.

Со времени открытия Мадагаскара португальцами в 1506 году европейцы, и в особенности пираты, умножили здесь расу темных мулатов, хотя пока еще в сравнении с туземцами малочисленную.

Придя на Мадагаскар, пираты почистили «Кассандру» и разделили награбленное, получив по сорок два мелких бриллианта на человека либо крупнее, но меньше, соответственно их величине. Один невежда – или же весельчак, – который получил лишь один крупный бриллиант, ибо по ценности он был приравнен к сорока двум маленьким, долго роптал на судьбу, а потом разбил его в ступке и заявил, что его доля лучше, чем у любого другого, поскольку он разбил камень, как уверял, на сорок три осколка.

Те, кто не склонен был подвергать риску свою шею, имея в карманах, помимо прочих сокровищ, бриллианты, покончили с разбоем и остались у старых знакомых на Мадагаскаре: согласно соглашению, старожилы принимали всех. Поскольку у оставшихся теперь не было причин иметь два корабля, а «Виктория» протекала, ее сожгли. Желающие перешли на «Кассандру» под командование Тейлора, который разрабатывал план, идти в Кочин, чтобы отделаться от бриллиантов с помощью своих старых друзей-голландцев, либо в Красное или даже Китайское море, чтобы избежать военных кораблей, чье присутствие поблизости словно посылало неотступный сигнал тревоги.

Будучи в июне на мысе Доброй Надежды, коммодор получил письмо, оставленное ему губернатором Мадраса, которому писал губернатор Пондишерри – французской фактории на Коромандельском берегу. Во время написания этого письма, говорилось в нем, пираты в индийских морях были весьма сильны, но нынче одни из них ушли к берегам Бразилии и Гвинеи; другие укрепились на Мадагаскаре, Маврикии, Иоганне и Мохилле; что пираты на судне под названием «Дракон» захватили под Конденом богатый мавританский корабль, шедший из Индии в МОКу, а поделив награбленное, сожгли свой корабль и приз и спокойно осели среди друзей на Мадагаскаре.

Коммодор Мэтьюз, получив это известие, поспешил к островам как к местам, обещавшим наибольшую надежду на успех: на остров Св. Марии можно было завлечь Инглэнда, обещая покровительство, если бы он сообщил все, что знал о «Кассандре» и остальных пиратах, и помог вести судно. Но Инглэнд был осторожен и полагал, что это означало бы сдаться на милость победителя, так что они подняли на борт пушки с сожженного корабля «Джадда», после чего военные корабли рассеялись по разным плаваниям и походам. Тогда эскадра пошла к Бомбею, где обменялась с фортом приветственным салютом, и вернулась домой.

Пираты, которые были на «Кассандре» и капитаном которых стал Тейлор, оснастили португальский военный корабль и, невзирая на богатства, которые уже накопили, решились на еще один поход в Индию. Готовясь к отплытию, они услышали о четырех военных кораблях, которые идут за ними туда же, поэтому изменили свои планы, отправились к Африканскому материку и остановились в маленькой бухте Делагоа. Они считали это место безопасным, учитывая, что эскадра не могла получить о них никаких сведений. Пираты пришли туда на закате и были ошарашены выстрелами с берега, поскольку не знали ни о каких укреплениях либо европейских поселениях в этой части света. Ночью они бросили якорь в отдалении от берега, а наутро, увидев маленький форт с шестью пушками, разгромили его.

Форт был построен и заселен Голландской Ост-Индской компанией[8] за несколько месяцев до этого происшествия. В форте было полтораста человек, позже число поселенцев сократилось на треть, и ни разу за все то время они не получали никакого подкрепления. Поэтому неудивительно, что шестнадцать человек из тех, что там находились, были приняты на борт к пиратам.

Здесь они оставались около четырех месяцев, занимаясь кренгованием обоих кораблей, пока не истребили всю провизию, а затем вышли в море. В оплату полуголодным голландцам они оставили немало муслина, ситца и тому подобного добра. В дальнейшем это позволило оставшимся обитателям форта совершить выгодную сделку со следующими пришельцами в эти забытые Богом места.

Пираты покинули Делагоа в конце декабря 1722 года и, не придумав, куда плыть, решили разделиться: те, кто желал продолжения такого образа жизни, взошли на борт португальского приза и взяли курс на Мадагаскар, к своим друзьям, а остальные отплыли на «Кассандре» в испанскую Вест-Индию.

Военный корабль «Русалка» был тогда в охране торгового каравана неподалеку от материка, лигах в тридцати от пиратов, и мог бы напасть на них, но на совещании с хозяевами кораблей и груза было решено, что охрана каравана важнее, чем уничтожение пиратов, и коммандер был вынужден воздержаться от рейда. Однако он послал на Ямайку шлюп с донесением, опоздавший в Ланстон всего на день или два: пираты как раз перед его приходом сдались со всеми своими богатствами губернатору Порто-Белло.

Здесь они, разделив награбленное, осели, чтобы тратить плоды своего бесчестного промысла, убаюкивая свою совесть тем, что другие, имей они такую возможность, делали бы то же самое.

Непросто совершить подсчет злодейств, совершенных этой командой за пять лет. Они не только грабили, они топили и сжигали захваченные суда, если это отвечало их настроению или обстоятельствам, – иногда чтобы не допустить передачи сведений, иногда потому, что на кораблях не оставалось достаточно людей, чтобы управлять ими, а иногда просто из-за того, что были недовольны поведением шкипера.

После сдачи испанцам некоторые пираты покинули те места и рассеялись по миру. Восьмеро из них, выдав себя за потерпевших кораблекрушение, нанялись на один из шлюпов, перевозящих черных рабов для Компании Южных морей[9], на нем добрались до Ямайки, а оттуда уплыли на других судах. Говорят, что сам капитан Тейлор приобрел испанский офицерский патент и командовал военным кораблем, который напал на английские тендеры с сандаловым деревом в Гондурасском заливе.

Глава VI

Капитан Чарлз Вейн и его команда

Чарлз Вейн был одним из тех, кто завладел серебром, поднятым испанцами с затонувших во Флоридском заливе галеонов. Речь идет об испанском Серебряном флоте, вышедшем из Порто-Белло с грузом серебра и затонувшем во время урагана у юго-восточного побережья Флориды в июле 1715 года. Поскольку галеоны затонули на мелководье, спасательная экспедиция, снаряженная губернатором Гаваны, сумела поднять на поверхность бóльшую часть груза. Английский пират Генри Дженнингс, собрав флотилию из трех кораблей, в 1716 году напал на караван со спасенным серебром и захватил сокровища на сумму около трехсот пятидесяти тысяч песо. В каком качестве Вейн принимал участие в этом рейде – капитана или рядового пирата, – не установлено. Однако упоминание об этом «джентльмене удачи» следует вести именно отсюда.

Вейн появился на Провиденсе, когда губернатор Роджерс прибыл туда с двумя военными кораблями.

Все пираты, которых он застал в этом гнезде негодяев, покорились и получили свидетельства о помиловании – кроме капитана Вейна с его шайкой, которые, завидев входящие военные корабли, обрубили якоря, предали огню приз, бывший у них в гавани, и отплыли с поднятыми пиратскими флагами, обстреляв при отходе один из военных кораблей.

Через два дня они встретили шлюп, принадлежавший Барбадосу, который захватили и оставили для себя, направив на борт команду в двадцать пять человек под началом Йитса. День-два спустя они натолкнулись на контрабандистское суденышко под названием «Джон и Элизабет», направлявшееся на Провиденс с большим количеством испанских песо на борту, которое тоже захватили. С этими двумя шлюпами Вейн направился к маленькому островку, и там, поделив добычу, пираты какое-то время развлекались.

В самом конце мая 1718 года они пустились в плавание и, поскольку нуждались в провизии, пошли, лавируя, к Наветренным островам, где повстречались с испанским шлюпом, направлявшимся из Порто-Рико в Гавану, который они подожгли, а испанцев погрузили в шлюпку и предоставили им добираться до острова при свете их собственного горящего судна. Когда они легли на курс между Сент-Кристофером и Ангуильей, то наткнулись на бригантину и шлюп. Они забрали провизию, годную для похода, а суда милостиво отпустили.

Какое-то время спустя, взяв к северу, на пути, каким следуют корабли Старой Англии, идущие к американским колониям, они захватили несколько кораблей и судов, с которых унесли все, что сочли подходящим, и отпустили их.

В конце августа Вейн со своим напарником Йитсом, будучи мористее Южной Каролины, захватили корабль, приписанный к Ипсвичу, под командованием мистера Коггерсхолла, груженный кампешевым деревом, который, как им показалось, может пригодиться. Очистив корабль более чем наполовину, пираты вдруг передумали – Коггерсхолл получил его обратно, и ему позволили продолжить путь домой. В том плавании разбойники захватили еще несколько кораблей и судов, среди которых были шлюп с Барбадоса шкипера Дилла, суденышко с Антигуа шкипера Кока, шлюп, принадлежавший Кюрасао, шкипера Ричардса и большая бригантина капитана Томпсона, шедшая из Гвинеи. Пираты ограбили их все.

Капитан Вейн вел себя весьма неуважительно, демонстрируя свое превосходство над Йитсом и его маленькой командой, рассматривая его судно как своего посыльного, и это было сообщникам крайне неприятно, ведь они полагали себя столь же хорошими пиратами и столь же великими негодяями. Поэтому они сговорились и решили при первой же возможности покинуть эту компанию и принять помилование Его Величества или действовать самостоятельно, полагая, что и то и другое более почетно, чем быть в услужении у Вейна.

День-два спустя, когда пираты стояли на якоре, Йитс в сумерках вытравил якорный канат и, подняв паруса на своем судне, взял курс на берег. Капитана Вейна это вывело из себя, и он поднял паруса на своем шлюпе, преследуя напарника, который, как стало ясно, более не хотел иметь с ним дел. Бригантина Вейна имела лучший ход, он пытался заставить Йитса выброситься на берег, и, безусловно, нагнал бы его, будь расстояние немного больше. Но Йитс успел обогнуть отмель, когда Вейн подошел к нему на пушечный выстрел, и дал бортовой залп по своему старому приятелю (залп, правда, не нанес тому ущерба), и таким образом они распрощались.

Йитс вошел в реку Норт-Эдисто лигах в десяти южнее Чарлзтауна и послал гонца к губернатору, чтобы узнать, смогут ли он и его товарищи воспользоваться помилованием Его Величества, если сдадутся на его милость со шлюпом и грузом. Всем им были выданы свидетельства.

Вейн какое-то время курсировал в море вдоль отмели в надежде изловить Йитса. Однако, к несчастью, он захватил два корабля из Чарлзтауна, направлявшихся домой в Англию. Именно тогда были снаряжены два хорошо укомплектованных и вооруженных шлюпа для погони за одним пиратским судном, которое, как известил губернатор Южной Каролины, стало на чистку в реке у мыса Фиар (мы уже знаем, что это было судно капитана Боннета). Полковник Рет, который командовал шлюпами, встретился с одним из ограбленных Вейном кораблей, который возвращался за отмель возобновить припасы. С того корабля полковнику сообщили, что они были захвачены пиратом Вейном, а также то, что пираты намеревались сделать привал в одной из лежащих на юге рек. Рет повернул к югу за Вейном, но тот, как оказалось, приказал распустить подобные слухи, чтобы направить погоню по ложному следу. В действительности же он взял курс на север, так что преследователи поплыли в противоположную сторону.

Решение Рета было самым неудачным из всего, что могло случиться: правильный путь, по всей вероятности, привел бы его к Вейну, а также к пиратскому кораблю, за которым тот направился, – и полковник мог бы уничтожить обоих. После нескольких дней безуспешных поисков по рекам и бухтам Рет вернулся к своему первоначальному плану и все-таки встретил пиратский корабль, который разбил и захватил, как уже упоминалось в истории майора Боннета.

Капитан Вейн пошел к северу, в бухту, где встретился с капитаном Тичем, которого приветствовал залпом заряженных ядрами больших пушек (это в обычае у пиратов, когда они встречаются), которые палили вдаль или в воздух. Черная Борода ответил на салют, и взаимный обмен любезностями продолжался несколько дней. Когда же начался октябрь, Вейн распрощался и отплыл дальше на север.

Двадцать третьего октября мористее острова Лонг-Айленд он захватил бригантину, шедшую с Ямайки в Салем (Новая Англия), шкипера Джона Шеттока, и маленький шлюп. Обчистив бригантину, они ее отпустили. Они курсировали между мысами Майси и Николас в Наветренном проливе между Кубой и Гаити, не встречаясь ни с одним судном до конца ноября. Затем они напали на корабль, ожидая, что тот сдастся, как только они поднимут черный флаг. Но корабль дал по пиратам бортовой залп и поднял флаг, по которому стало ясно, что это французский военный корабль. Вейн предпочел не иметь с ним дела, привел паруса к ветру и направился прочь, но «француз», желая с ним познакомиться поближе, поднял все паруса и погнался следом. Пока продолжалась погоня, пираты спорили, как поступить. Вейн, капитан, считал, что надо убираться как можно скорее, утверждая, что этот военный корабль слишком силен и справиться с ним не удастся. Но некий Джон Рэкхэм, офицер, имевший нечто вроде права контроля над капитаном, убеждал, что, хотя у «француза» больше пушек, они могли бы взять его на абордаж, и пусть победит сильнейший. Рэкхэма поддерживало большинство команды, однако Вейн настаивал, что это необдуманное и даже отчаянное предприятие: военный корабль вдвое превосходит их по силе. Помощник капитана, некто Роберт Дил, и с ним еще около пятнадцати человек были солидарны с Вейном, все же прочие присоединились к старшине-рулевому Рэкхэму. В конце концов, чтобы разрешить спор, капитан применил свою власть, и бригантина убралась от греха подальше.

Уже на следующий день капитан Вейн подвергся испытанию голосованием, и решение было вынесено против его чести и достоинства: он был заклеймен как трус, отстранен от командования и исключен из команды. С ним ушли все те, кто не голосовал за абордаж французского военного корабля. Пираты отдали изгнанникам шлюп, захваченный незадолго до голосования, а чтобы они были в состоянии обеспечить себя, позволили взять достаточное количество провизии и оружия. Джон Рэкхэм был избран капитаном бригантины и направился к Карибским островам.

Шлюп поплыл к Гондурасскому заливу, и по пути Вейн с командой привели его в наилучшее состояние, какое только было возможно, чтобы продолжить старое ремесло. Они плыли от северо-западного берега Ямайки дня два-три, захватили шлюп и два питиагра, и все люди с тех судов перешли к ним. Шлюп они сохранили, и Роберт Дил стал на нем капитаном.

Шестнадцатого декабря эти два шлюпа пришли в залив, где нашли лишь одно стоявшее на якоре судно – «Жемчужину» с Ямайки шкипера Чарлза Роулинга, которое при виде их подняло паруса. Пиратские шлюпы близко подошли к Роулингу, но флагов не поднимали. Когда же он дал по ним два залпа, они подняли черный флаг и сделали по «Жемчужине» по три залпа каждый. Судно сдалось, и пираты отбуксировали его к островку Барнако, где остановились для чистки и ремонта. По пути они встретили шлюп с Ямайки под командованием капитана Уоллдена, шедший в залив, который тоже захватили.

В феврале Вейн отчалил с Барнако, намереваясь совершить поход; но не прошло и нескольких дней, как он завершился: флотилию настиг мощный тайфун, который разлучил Вейна с напарником и после двух дней мучений выбросил шлюп на маленький необитаемый остров невдалеке от Гондурасского залива, где тот разбился вдребезги и большинство людей утонуло. Вейн спасся, но нуждался в припасах, не имея возможности выловить хоть что-то среди обломков, и силы его поддерживали главным образом рыбаки и охотники на черепах, которые приходили сюда на крошечных суденышках.

Вейн прожил так несколько недель, когда к острову пристал за водой корабль с Ямайки, капитан которого, некий Холфорд, старый буканьер[10], оказался знакомым Вейна. Тот подумал, что это хороший случай выбраться отсюда, и обратился к старому приятелю с просьбой. Но тот решительным образом ему отказал.

Вейн убеждал его, как мог, но, должно быть, капитан Холфорд был слишком хорошо с ним знаком, чтобы хоть сколько-нибудь полагаться на эти слова и клятвы, и сказал Вейну, что тот мог бы легко найти способ выбраться, если бы захотел.

После того как капитан Холфорд отчалил, еще один корабль пристал к острову за водой. Никто из команды не знал Вейна, и он, выдав себя за другого, нанялся на этот корабль. Казалось, теперь он был в полной безопасности и, похоже, избежал судьбы, какой заслуживал за свои преступления. Но тут произошла случайность, которая все испортила. Холфорд, возвращаясь из залива, встретился с тем кораблем, и, поскольку капитаны оказались знакомы, был приглашен отобедать на его борту. Когда он проходил в каюту, ему случилось бросить взгляд в трюм и там он увидел Чарлза Вейна.

Капитан согласился передать Вейна в руки правосудия, и Холфорд, вернувшись к себе на корабль, послал за ним своего помощника при оружии. Вейн безропотно позволил доставить себя на борт и заковать. На Ямайке он был судим, признан виновным и казнен – как незадолго до того сообщник Вейна Роберт Дил, доставленный туда одним из военных кораблей.

Глава VII

Капитан Джон Рэкхэм и его команда

Джон Рэкхэм был старшиной-рулевым в команде Вейна, пока она не разделилась и Вейн не был низложен. Тогда-то Рэкхэма и избрали капитаном той части команды, что осталась на бригантине. Первым днем его капитанства стало 24 ноября 1718 года, и в первом же походе (между Карибскими островами) он захватил и разграбил несколько судов.

Когда капитан Вудс Роджерс прибыл к острову Провиденс, привезя королевское прощение тем из пиратов, кто сдастся добровольно, бригантина, которой ныне командовал Рэкхэм, пренебрегая этой милостью, ускользнула через другой пролив.

С наветренной стороны от Ямайки пиратам подвернулся корабль с Мадейры, который они удерживали три дня, вымогая выкуп, а после вернули шкиперу, и даже позволили некоему Осии Тисделлу, содержателю таверны на Ямайке, плененному ими на одном из захваченных призов, отбыть на том корабле.

После этого похода они пристали к маленькому островку, чтобы почистить корабль, и провели Рождество на берегу, пируя и пьянствуя, пока оставалось спиртное. Затем они вновь вышли в море, чтобы добыть еще, в чем преуспели сверх меры, хотя и не захватывали сколько-нибудь выдающегося приза два с лишком месяца, если не принимать во внимание корабля, нагруженного ворами из Ньюгейта, направлявшегося на плантации, который через несколько дней со всем своим грузом был взят обратно английским военным кораблем.

Рэкхэм вышел в открытое море, направляясь к Бермудским островам, и захватил корабль, следовавший из Каролины в Англию, а также маленький пинк из Новой Англии, и доставил оба эти приза на Багамские острова. Здесь пираты почистили, отремонтировали и снарядили свое судно. Но поскольку они слишком долго пробыли в тех краях, капитан Роджерс, губернатор Провиденса, прослышав о захвате судов, выслал хорошо вооруженный шлюп, который отбил оба приза. Пиратам же опять посчастливилось ускользнуть.

С островов этих они отправились в глухую местность на Кубе, где у Рэкхэма было некое подобие семьи, и прозябали на берегу со своими Далилами достаточно долго, пока не закончились деньги и провизия, а после рассудили, что настала пора действовать. Они вернулись на судно и начали готовить его к выходу в море, когда явилась Гуарда-дель-Коста, сиречь береговая охрана, ведя небольшой английский шлюп, который захватила близ побережья как контрабандное судно. Рэкхэм укрылся между берегом и маленьким островком. Патрульный корабль атаковал пиратов, но мог выполнять лишь ограниченные маневры, поэтому вечером испанцы взялись верповать свой корабль в канал, чтобы наутро действовать наверняка. Рэкхэм, находя свое положение безнадежным и не видя возможности убежать, решился на хитрость. Английский приз в целях безопасности стоял близко к суше, между островком и побережьем Кубы. Рэкхэм посадил в шлюпку свою шайку, снаряженную пистолями и абордажными саблями, обогнул островок и глухой ночью напал на него. Береговая охрана ничего не заметила: Рэкхэм приказал всем, бывшим на борту приза, молчать под угрозой смерти, и завладел кораблем. Далее он обрезал якорь и вышел в море. На испанском военном корабле были так заняты предвкушением добычи, что не думали больше ни о чем. Как только занялся день, они обрушили огонь на пустой шлюп, но быстро поняли, что их обвели вокруг пальца: вырвали лакомую добычу, не оставив взамен ничего, кроме старой, пробитой ядрами развалюхи.

Рэкхэм с командой, напротив, был доволен обменом, который позволил продлить на какое-то время образ жизни, к которому они привыкли. В августе 1720 года они снова рыскали по гаваням и бухтам севера и запада Ямайки, захватывая мелкие суденышки, – пусть и невелика добыча, но в шайке тогда было всего несколько человек.

В начале сентября они захватили у острова Харбор семь или восемь рыбачьих лодок и отняли у них сети, а оттуда отправились к французской части Эспаньолы, высадились там и угнали скотину, а заодно прихватили двух французов, которых встретили на берегу, куда те отправились поохотиться на диких свиней. После того они разграбили два шлюпа и вернулись на Ямайку.

Далее пираты двинулись вдоль береговой линии к западу, чтобы не приближаться к столицам острова – Кингстону и Порт-Роялу, расположенным на юго-восточном берегу, и захватили шхуну, шкипером которой был Томас Спенлоу. 20 октября Рэкхэм увидел в заливе Сухая Гавань шлюп и произвел залп. Все бывшие на шлюпе бежали на берег, и он захватил шлюп вместе с грузом. Когда на берегу поняли, что это пираты, то дали понять, что желают подняться к ним на борт.

Это плавание вдоль побережья острова оказалось для Рэкхэма роковым: о его походе уведомили губернатора, который отдал приказ снарядить шлюп под командой капитана Барнета и отправить вокруг острова навстречу пирату. Рэкхэм, огибая остров и приблизившись к западной его оконечности, мысу Негрил, заприметил питиагр, команда которого при виде шлюпа изменила курс и высадилась на берег. Один из них окликнул пиратов. Те ответили, что они англичане и приглашают людей с питиагра к себе на борт распить чашу пунша. Приглашение было принято, и все девять человек в недобрый для себя час взошли на борт пиратского судна. Не успели они сложить оружие и взяться за трубки, как показался шлюп Барнета, который охотился за Рэкхэмом.

Пираты, обнаружив, что он направляется прямиком к ним, снялись с якоря, который только бросили, и отплыли. Капитан Барнет погнался за ними, после короткой стычки захватил их и доставил в Порт-Роял на Ямайке.

Недели через две после того, как пленные были доставлены на берег, 16 ноября 1720 года, в Сантъяго-де-ла-Вега был созван суд Адмиралтейства, и его председатель сэр Николас Лоус вынес смертный приговор следующим «джентльменам удачи»: Джон Рэкхэм, капитан; Джон Фезерстон, штурман; Ричард Корнер, старшина-рулевой; Джон Дэвис, Джон Хауэлл, Патрик Кэрти, Томас Эрл, Джемс Доббин и Ной Харвуд. Первые пятеро были казнены на следующий день на мысе Гэллоуз у города Порт-Роял, остальные – днем позже в Кингстоне; тела Рэкхэма, Фезерстона и Корнера были сняты и вновь подвешены на цепях: один на Свинцовом мысе, другой на Кустарниковом рифе, третий на Пушечном рифе.

Но что удивительно, так это осуждение девяти человек, которые взошли на борт шлюпа в тот день, когда он был захвачен. Их судили после отсрочки заседания суда, 24 января, – все это время, как можно предположить, велся поиск доказательств того, что они поднялись на борт с пиратскими намерениями. В итоге суду хватило собственного мнения и бедных малых, ни в чем, по сути, не виноватых, также назвали отъявленными пиратами. Всем им вынесли смертный приговор.

Семнадцатого февраля Джон Итон, Томас Квик и Томас Бейкер были казнены на мысе Гэллоуз у Порт-Рояла, а на следующий день Джон Коул, Джон Говард и Бенджамен Палмер были казнены в Кингстоне. Судьба оставшихся трех изестна только Провидению.

Суд рассматривал также виновность двух женщин-пиратов, принадлежавших к шайке Рэкхэма. Сейчас подошло время рассказать и о них.

Жизнь Мэри Рид

Мэри Рид родилась в Англии. Мать ее была женщиной хотя и не ветреной, но не без греха. Муж ушел в море, оставив ее на сносях, родился мальчик. О супруге не было ни слуху ни духу, и она отдала свое сердце другому. Вот так и родилась Мэри. Однако этот другой исчез, и женщине пришла в голову мысль вернуться к зажиточной родне мужа. Свекровь ждала, что невестка приедет с сыном, но он к этому времени уже умер, и матери Мэри не оставалось ничего, как одеть дочь мальчиком, привезти в город и представить свекрови как ее внука. Старуха хотела было взять малыша на воспитание, но мать сделала вид, что если она расстанется с ним, то это разобьет ее сердце. Было решено, что ребенок будет жить с матерью, а мнимая бабушка станет выплачивать по кроне в неделю на его содержание.

Таким образом, мать воспитывала дочь как мальчика, но когда та в определенном смысле выросла, решила, что пора посвятить Мэри в тайну ее рождения, чтобы объяснить, зачем девочке скрывать свой истинный пол. Случилось так, что бабушка умерла и поддержка с ее стороны прекратилась. Они обеднели, и мать вынуждена была отдать дочь в услужение французской даме в качестве пажа. Девочке тогда было тринадцать. Здесь Мэри прожила недолго: она выросла дерзкой и сильной и, имея склонность к бродяжничеству, вскоре поступила на военный корабль, где прослужила какое-то время, а затем покинула его, перешла к фландрийцам и вступила кадетом в пехотный полк. Во время боевых действий Мэри вела себя очень храбро, но все же не могла получить офицерского чина: почти все они покупались и продавались. Поэтому она оставила службу в пехоте и перешла в кавалерийский полк, где так хорошо проявила себя в нескольких схватках, что снискала уважение всех офицеров. Но ее товарищ, фламандец, оказался красивым парнем, и она влюбилась. Теперь долг был забыт, оружие и экипировка оставались в небрежении, кроме тех дней, когда Мэри сопровождала любимого в дозоре. Остальные кавалеристы, подозревая тайную причину, побуждавшую ее к такому поведению, вообразили, что она сошла с ума, а сам ее товарищ не мог объяснить сей странной перемены. Но любовь изобретательна, и Мэри нашла способ дать ему обнаружить ее истинный пол, не подавая виду, что это было сделано намеренно. Кроме того, у нее хватило ума сделать так, что ее товарищ отказался от мысли сделать ее своей любовницей, – теперь он добивался ее в жены.

Это было величайшим желанием Мэри. Они обменялись обещаниями, а когда кампания закончилась и полк отправился на зимние квартиры, купили для нее женское платье и в открытую поженились.

Разговоры о двух кавалеристах, вступивших в брак, наделали много шума: некоторых офицеров любопытство побудило принять участие в церемонии, и они сговорились, что каждый сделает невесте небольшой подарок для обзаведения домашним хозяйством из уважения к тому, что она была их товарищем-солдатом. Пара оказалась обеспеченной практически всем и пожелала уйти со службы. Невероятная история их любви и брака тронула многие сердца, они легко получили отставку и тут же открыли харчевню, где подавались дежурные блюда. Харчевня называлась «Три подковы» и стояла подле замка Бреда. Их дело быстро пошло на лад, ведь многие офицеры начали постоянно у них обедать.

Но счастье продолжалось недолго – муж Мэри скоро умер. К тому же был подписан Рисвикский мир, офицеры не посещали Бреду, как было раньше, поэтому вдова вынуждена была закрыть заведение. Деньги подходили к концу, поэтому Мэри вновь облачилась в мужское платье и, приехав в Голландию, поступила в пехотный полк, расквартированный в одном из приграничных городов. Но и здесь Мэри надолго не осталась, ведь в мирное время продвижение по службе практически невозможно. Вот она и решила искать счастья другим путем – уволилась из полка и села на судно, направлявшееся в Вест-Индию.

Корабль был захвачен английскими пиратами, а поскольку Мэри Рид была единственной на борту английской подданной, они оставили ее у себя, судно же, разграбив, отпустили. После того они еще какое-то время разбойничали, пока не вышел королевский указ, который оглашен был во всех уголках Вест-Индии: Корона миловала пиратов, которые добровольно сдадутся к определенному дню. Команда воспользовалась указом и, сдавшись, спокойно жила на берегу; но, ощутив стеснение в средствах и прослышав, что капитан Вудс Роджерс, губернатор острова Провиденс, снаряжает приватиров в поход против испанцев, они сели на корабль и отправились на Провиденс попытать приватирского счастья.

Не успели, однако, приватиры снарядиться, как некоторые помилованные матросы взбунтовались против командиров и обратились к старому ремеслу. В их числе была и Мэри Рид. Правда, она часто заявляла, что всегда питала отвращение к пиратской жизни, вела ее лишь по принуждению и намерена была оставить ее при первом же удобном случае.

Однако некоторые из тех, кто свидетельствовал против нее на суде, показали под присягой, что в бою не было никого решительнее ее и Красотки Энн, а особенно в том бою, когда их атаковали и захватили. Когда корабли оказались рядом, никто, кроме Мэри Рид, Красотки Энн и еще одного пирата, не остался оборонять палубу. Мэри призвала тех, кто был под палубой, выходить и драться, как подобает мужчинам, а увидев, что те даже не пошевелились, разрядила свое оружие в трюм, в самую толпу, одного пирата убив, а других ранив.

Эту часть свидетельств Мэри отрицала. Несомненно одно: она не искала славы храбреца и оставалась удивительно скромной – в соответствии с собственными представлениями о добродетели. Ее истинный пол едва ли был известен кому-то на борту, пока Красотка Энн, которая отнюдь не была монахиней, не прониклась к ней особой симпатией. Проще говоря, Красотка Энн приняла Мэри Рид за пригожего юношу и открылась ей. Мэри вынуждена была открыться в ответ и, к великому разочарованию Красотки Энн, дала понять, что она тоже женщина. Их сближение, однако, чрезвычайно встревожило капитана Рэкхэма, любовника и кавалера Красотки Энн. Чтобы успокоить, та и его посвятила в тайну.

Капитан Рэкхэм (поскольку был связан обещанием) хранил тайну от команды корабля, однако, несмотря на сдержанность Мэри, любовь отыскала ее и в мужском обличье, не позволив забыть свой истинный пол. В том походе они захватили множество судов, принадлежавших Ямайке и другим краям Вест-Индии, направлявшихся в Англию или из Англии, а обычно если пиратам попадался искусный мастер, который мог так или иначе принести пользу команде, то его удерживали силой. Среди таких искусников был юноша, весьма привлекательный и обходительный, во всяком случае, в глазах Мэри Рид, которая была настолько поражена его внешностью и обращением, что не могла найти покой ни днем, ни ночью. Нет ничего изобретательнее любви – и для нее, уже искушенной в подобных уловках, не составило большого труда обнаружить перед ним свой истинный пол. Правда, вначале Мэри завоевала его доверие, высказываясь против пиратской жизни, к которой юноша питал отвращение, – так они стали сотрапезниками и близкими приятелями. Когда же между ними сложились крепкие дружеские отношения, позволила молодому человеку совершить открытие, показав, что она женщина. Пока Мэри скрывалась под вымышленной личиной, он питал к ней почтение, теперь же она превратилась в объект его обожания и желания. Мэри ответила на его чувства и даже билась на дуэли, защищая его честь.

Когда пришло время предстать перед судом, Мэри Рид относительно молодого человека сказала, что он честнейший человек и не имел склонности к пиратским деяниям и что оба они решили при первой же возможности покинуть пиратов и начать зарабатывать на жизнь честным трудом.

Без сомнения, многие сочувствовали Мэри, однако суд не мог признать ее невиновной. Один из свидетельствовавших против нее показал, что случайно вступил в разговор с Мэри Рид, которую, приняв за молодого человека, спросил, что за удовольствие она находит в таких предприятиях, где жизнь непрестанно под угрозой огня или меча, более того, она умрет позорной смертью, если будет взята живьем. Мэри отвечала, что не считает повешение ужасным наказанием, ибо, если бы не виселица, любой трус мог бы податься в пираты и море так засорилось бы паразитами, что храбрецам пришлось бы голодать. Что если бы пиратам предоставили выбор, они не приняли бы наказания меньшего, чем смерть, страх пред которой заставляет трусливых негодяев быть честнее.

Суд установил, что она носит под сердцем ребенка, и ее казнь была отложена. Возможно, она получила бы помилование, но вскоре после суда ею овладела сильная лихорадка, и Мэри Рид умерла в тюрьме.

Жизнь Красотки Энн

Красотка Энн родилась близ Корка, в Ирландском королевстве, отец ее был адвокатом, однако Энн он не признал. Отец ее был женат, и жена его, разродившись, заболела. Чтобы поправить здоровье, она по совету врачей решила сменить климат и выбрала место, где жила мать мужа. Она отправилась туда, а ее муж остался дома, чтобы вести дела. Служанка, которую она оставила присматривать за домом и обслуживать семью, была красивой молодой женщиной и принимала ухаживания молодого человека по имени Тэннер. Он обычно пользовался случаем, когда никого не было дома, чтобы побыть возле любимой, и как-то, не имея страха перед Богом, улучил момент и спрятал в карман три серебряные ложки. Служанка скоро хватилась ложек и обвинила возлюбленного в их пропаже. Он упорно отрицал свою вину, но она пригрозила, что пойдет за констеблем, чтобы тот отвел его к мировому судье. Угроза испугала Тэннера до безумия: он хорошо знал, что не выдержит обыска, и сунул украденные ложки ей под простыню.

Он повинился перед вернувшейся спустя несколько дней с отдыха хозяйкой и рассказал всю историю с той лишь разницей, что якобы сделал это в шутку. Та успокоила юношу, сказав, что все уладит, однако задалась вопросом, отчего горничная не обнаружила ложек сразу. И тут же нашла ответ на этот вопрос: оттого, что девушка занимала место подле ее мужа, не удостаивая вниманием собственную постель.

Хозяйка тут же воскресила в памяти несколько благосклонных деяний, которые ее муж оказал горничной. Раньше это были не стоящие внимания мелочи, но нынче в ее голове поселилась ревность, которая множила доказательства этой близости.

Женщины редко прощают оскорбления такого рода. И жена устроила все так, что вина за мнимую кражу пала на горничную. Та была отведена к мировому судье и провела в тюрьме около полугода. Но прежде чем произошло разбирательство, обнаружилось, что она носит под сердцем ребенка. Состоялся суд, и горничная была освобождена: сердце свидетельницы смягчилось, поскольку она не очень верила, что служанка виновна в какой-то краже, кроме кражи любви, и не выступила против нее. Вскоре после оправдания горничная родила дочь.

Муж, рассердившись на жену за ложное обвинение, в отместку взял горничную в свой дом и, к великому возмущению соседей, начал жить с ней в открытую. Однако вскоре обнаружил, что случившееся скверно повлияло на его жизнь. Он стал понемногу терять практику и, осознав, что не сможет более жить здесь, задумался об отъезде. Обратив свое имущество в деньги, он отправился в Корк, а оттуда с горничной и дочерью отплыл в Каролину.

Первое время он продолжал адвокатскую практику, но затем увлекся торговлей, в которой преуспел гораздо больше, и заработал достаточно, чтобы купить обширную плантацию. Его горничная, которую он выдавал за жену, внезапно умерла, после чего хозяйство стала вести подросшая дочь – та самая, которую мы знаем как Красотку Энн.

Девушка была горячего и смелого нрава. Когда она предстала пред судом, выяснились вещи, выставляющие ее в весьма невыгодном свете: например, однажды она в приступе ярости убила ножом служанку-англичанку. Известно, что она была так сильна и вспыльчива, что однажды, когда некий юноша захотел силой переспать с ней, она так его избила, что он надолго слег в постель.

Она считалась богатой наследницей, и, вероятно, отец рассчитывал на хорошую партию для нее. Однако она расстроила все его планы, когда тайно вышла замуж за Джемса Бонни, моряка без гроша за душой, чем разгневала отца до такой степени, что он выставил ее за дверь. Молодой человек, взявший Энн замуж, разочарованный в своих ожиданиях, сел с женой на корабль и отправился на остров Провиденс, надеясь поступить на службу.

Там Энн свела знакомство с пиратом Рэкхэмом, который быстро нашел средства отвлечь ее внимание от мужа. Энн согласилась бежать от него и уйти с Рэкхэмом в море, одевшись в мужское платье. Пробыв на его судне какое-то время, она забеременела, а когда полнота Энн стала заметна, Рэкхэм высадил ее на Кубе и препоручил своим друзьям, которые заботились о ней, пока не пришло время рожать. Когда Энн оправилась, Рэкхэм опять увлек ее в море.

Когда вышел королевский указ о помиловании пиратов, Рэкхем воспользовался им и сдался, а позднее, будучи послан на приватирский промысел, вернулся к своему ремеслу. Во всех предприятиях Красотка Энн составляла ему компанию. Когда их корабль захватили, только она и Мэри Рид, а с ними еще один пират, отважились защищать палубу.

Ее отец был знаком со многими джентльменами, плантаторами с Ямайки, и пользовался среди них репутацией достойного человека. Некоторые из тех, кто бывал у него в Каролине, вспомнили, что видели Энн в его доме, поэтому отнеслись к ней благожелательно, но считали постыдным поступком то, что она ушла от мужа. В день, когда Рэкхэма казнили, в качестве особой милости ему разрешили увидеться с Красоткой Энн. Та нашла немного слов в поддержку, сказала лишь, что ей очень грустно видеть его здесь, но если бы он дрался, как подобает мужчине, ему не пришлось бы быть повешенным, как собаке.

Энн оставалась в тюрьме, пока не настало время родов, да и после приговор раз за разом откладывали. Что стало с Красоткой Энн дальше, сказать затруднительно, известно лишь, что она не была казнена.

Глава VIII

Капитан Хоуэлл Дэвис и его команда

Капитан Хоуэлл Дэвис родился в Милфорде, в графстве Монмут, и еще мальчиком был взят в море. Последний рейс из Англии он совершил на сноу «Кадоган» из Бристоля под началом коммандера Скиннера, причем сноу направлялся к берегу Гвинеи и Дэвис был на нем старшим помощником. Не успели они прибыть в Сьерра-Леоне, как были захвачены пиратом Инглэндом, который их ограбил. Скиннер был замучен, о чем уже было рассказано в истории капитана Инглэнда.

После смерти капитана Скиннера Дэвис утверждал, что Инглэнд принуждал его перейти на свою сторону, но он решительно ответил, что скорее даст себя застрелить, чем подпишет пиратский договор, то бишь добровольно войдет в пиратское сообщество. Инглэнд, довольный его храбростью, отослал команду обратно на борт сноу, назначив Дэвиса капитаном вместо Скиннера, и велел им продолжать путь. Вдобавок он дал ему письменный приказ, скрепленный печатью, с указанием вскрыть его по достижении определенной широты и под страхом смерти следовать содержащимся там указаниям. Это было проявление великодушия, подобное тому, какое владетельные особы проявляют к своим адмиралам и генералам. Дэвис, выполнив все условия, прочел приказ команде судна. Это было распоряжение о том, что он, Инглэнд, дарит Дэвису и его команде корабль вместе с грузом. Приказ также предписывал Дэвису идти в Бразилию и распорядиться грузом с наибольшей выгодой, поделив затем доходы поровну между всеми.

Дэвис предложил команде обсудить, желает ли она последовать заманчивому предложению Инглэнда, и, к его большому удивлению, обнаружилось, что большинство решительно против. Тогда он, придя в ярость, предложил им плыть ко всем чертям. Команда знала, что часть груза была предназначена торговцам на Барбадосе, поэтому было решено взять туда курс. Прибыв, они известили торговцев о смерти Скиннера и о предложении, сделанном Дэвисом. После этого он был схвачен и на три месяца заточен в тюрьму, однако, поскольку не участвовал в пиратских действиях, освободился, не представ перед судом, но отныне не мог рассчитывать здесь ни на какую работу. Зная, что остров Провиденс был для пиратов чем-то вроде места сбора, он решил, если это возможно, стать одним из них и отправился на Провиденс, но попал туда в тот момент, когда пираты сдались Вудсу Роджерсу и приняли указ о помиловании, который он привез из Англии.

Однако Дэвис недолго оставался не у дел: капитан Роджерс снаряжал два торговых шлюпа, «Олень» и «Молчаливый торговец», и на борту одного из них для Дэвиса нашлась работа. Груз тех шлюпов представлял немалую ценность – это были европейские товары, предназначенные для обмена с французами и испанцами, а многие из тех, кто работал на борту шлюпов, были пиратами, нанятыми после последнего указа о помиловании. Первым местом назначения стал остров Мартиника, принадлежащий французам. Здесь Дэвис, сговорившись с членами команды, ночью поднял бунт, взял под стражу капитана и захватил шлюп. Они окликнули второй шлюп, и его команда согласилась присоединиться к Дэвису. Тех, кто был настроен иначе, отпустили на втором шлюпе, куда им будет угодно, но сначала Дэвис забрал оттуда все, что могло хоть как-то пригодиться.

Дэвис с единодушного согласия команды принял командование. И сразу составил договор, который подписали и на котором поклялись и он сам, и остальные члены команды, а затем произнес короткую речь, объявляя всему миру войну.

Для дальнейшего разбоя требовалось кренговаться и укрепить опоры мачт. Пираты выбрали Нору Коксона на восточной оконечности острова Куба – место, где они могли считать себя в безопасности: вход туда был настолько узок, что один корабль мог удержать снаружи сотню.

Там они почистились и отремонтировались – правда, с немалым трудом, ведь в их шайке не было плотника, мастера весьма полезного в подобных обстоятельствах, – и пустились в море, держа курс к северному берегу острова Эспаньола. Первый парус, который попался им на пути, оказался французским кораблем с двенадцатью пушками. Заметим, что под началом у Дэвиса было всего тридцать пять человек, однако провизия подходила к концу, поэтому он и атаковал «француза». Едва они покончили с ним, как с наветренной стороны снова заметили парус.

Это оказался корабль с двадцатью четырьмя пушками и шестьюдесятью членами команды, тоже французский, и Дэвис решил, что он отлично подойдет для его целей. Дэвис сблизился с противником и, развернувшись бортом, поднял пиратский флаг. Французы, немало изумленные, велели Дэвису сдаваться. Тот ответил, что намерен задержать их, пока не подойдет напарник, способный расправиться с кем угодно, и если они не сдадутся ему, то им предстоит пережить немало неприятных минут. Он дал бортовой залп, на который те ответили.

Тем временем приблизился приз-«француз», всех пленников которого в белых рубашках вывели на палубу, чтобы создать видимость многочисленной команды. К тому же там подняли кусок грязной просмоленной парусины на манер черного флага, поскольку у них не было другого, и выпалили из пушек. Французы на большом корабле были так напуганы мнимой силой, что сдались. Два дня все три корабля держались вместе. Но потом Дэвис понял, что больший приз тяжел и неповоротлив, и вернул корабль капитану, но прежде снял с него вооружение и все, что считал нужным.

Французский капитан пришел в неистовство, поняв, что его обвели вокруг пальца, и попытался броситься за борт, но команда его удержала.

Отпустив оба приза, Дэвис направился к северу, где взял небольшой испанский шлюп. После пошарил у Западных островов, то бишь у Гебридов, но не встретил никакой добычи. Тогда он взял курс на острова Зеленого Мыса и бросил якорь у острова Св. Николая, подняв английский флаг. Португальцы, жившие там, приняли его за английского приватира, и, когда Дэвис сошел на берег, охотно торговали с ним. Здесь он оставался пять недель и даже предпринял путешествие в главный город острова, где его доброжелательно принял губернатор, ведь Дэвис обладал располагающей наружностью. Капитан не обошел вниманием ни одного развлечения, какое в силах были предложить португальцы или возможно было купить за деньги. Пробыв там около недели, он воротился на корабль, а члены шайки, в свою очередь, отправились развлекаться в город.

По возвращении они привели корабль в порядок и пустились в море, но не с полной командой: пятеро из них, подобно воинам Ганнибала, были так очарованы красотами острова и свободным обхождением местных женщин, что остались на берегу.

Отсюда они направились к Бонависте, что в дуге островов Зеленого Мыса, но, не найдя там ничего, взяли курс к острову Май. Здесь на рейде пираты встретили множество кораблей и судов, которые ограбили, забирая все, что хотели. Кроме того, Дэвис пополнил свою команду, приняв добровольцев.

Один из кораблей они взяли для своих нужд, установили на нем двадцать шесть пушек и назвали «Король Джемс». Далее пираты направились к Сантьягу, принадлежавшему португальцам, чтобы пополнить запасы пресной воды. Когда Дэвис, взяв нескольких матросов, сошел на берег в поисках места, где лучше брать воду, появился губернатор со свитой и учинил допрос, кто они и откуда пришли. Не поверив рассказу Дэвиса, губернатор открыто заявил, что подозревает в них пиратов. Дэвис сделал вид, что чрезвычайно оскорблен этими словами, и поспешил вернуться на борт.

Когда стемнело, хорошо вооруженные пираты сошли на берег. Легко обойдя стражу, они проникли в форт прежде, чем охранники успели поднять тревогу. Но им все же оказали сопротивление, и со стороны Дэвиса было убито три человека. Штурмовать дом губернатора пираты не стали, но несколькими гранатами разрушили его и убили всех, кто пытался укрыться внутри.

С наступлением дня вся округа поднялась по тревоге, и пираты сочли за лучшее вернуться на корабль, сняв, однако, пушки в форте.

В море Дэвис провел смотр своим силам и насчитал семьдесят человек. Перед пиратами встал вопрос, куда отправляться дальше, и единодушно была выбрана Гамбия[11] на Гвинейском берегу. Капитан знал, что в крепости Гамбия всегда хранится крупная сумма денег и попытаться взять ее – дело достойное. Пираты спрашивали, как это возможно, ведь там стоит гарнизон, и Дэвис предложил, чтобы управлять операцией предоставили ему. К тому времени у пиратов начало складываться высокое мнение о его руководстве и о храбрости. Они полагали, будто для него нет ничего невозможного, поэтому согласились повиноваться, не вникая в его замысел.

Когда показалась крепость, он приказал людям уйти с палубы, оставив столько человек, сколько необходимо для управления кораблем. Он хотел, чтобы гарнизон, увидев корабль с малочисленной командой, ничего не заподозрил и принял его за торговое судно. Они подошли как можно ближе к крепости и бросили якорь. Дэвис приказал спустить шлюпку. Шестеро пиратов в куртках изображали матросов, а он сам, штурман и врач оделись как джентльмены – по его замыслу, они должны были выглядеть купцами. Пока гребли к берегу, он разъяснил своим людям, что отвечать, если их начнут расспрашивать.

На месте высадки Дэвис был встречен цепью мушкетеров и препровожден в форт, где губернатор, учтиво поприветствовав их, спросил, кто они и откуда пришли. Они отвечали, что отправились из Ливерпуля к реке Сенегал закупать камедь и слоновую кость, но близ этих берегов их начали преследовать два французских военных корабля и они едва избежали пленения, но, поразмыслив, решили, что нет худа без добра, и теперь собираются закупить здесь рабов. Губернатор поинтересовался, каков их основной груз. Пираты отвечали, что железо и листовая сталь, самые ценные вещи здесь. Губернатор пообещал им рабов на всю стоимость груза и спросил, не найдется ли у них европейского спиртного. Они отвечали, есть немного для собственных нужд, однако для него найдется корзина вина. Губернатор весьма учтиво пригласил всех отобедать, но Дэвис отказался: дескать, будучи капитаном корабля, он должен вернуться на борт и проследить, чтобы его надежно пришвартовали, кроме того, следует отдать кое-какие приказания. Но эти два джентльмена останутся, а он вернется к обеду и захватит корзину вина.

В крепости Дэвис провел самый настоящий осмотр и отметил, что у ворот есть караульное помещение с гауптвахтой, где отдыхают солдаты, несущие караул, а их оружие грудой свалено в углу. Он заметил также немало ручного оружия в приемной губернатора. На борту он потребовал, чтобы пираты следили за крепостью, не напивались и, как только увидят, что флаг над крепостью спущен, сразу послали на берег двадцать человек.

Он приказал тем, кто должен был идти с ним в шлюпке, спрятать под одеждой по две пары пистолей, и сам поступил так же. Пиратам-подручным он приказал отправиться в караульное помещение и завязать беседу с солдатами, следя, когда он выстрелит из пистоля в губернаторское окно, чтобы по этому сигналу немедля захватить оружие в караульном помещении.

Когда Дэвис вернулся, губернатор предложил до обеда выпить пунша. Прислуживал старшина шлюпки Дэвиса, получивший возможность пройти по всему дому и разведать, что к чему. Он шепнул, что сейчас в комнатах нет никого, кроме Дэвиса, штурмана, врача, самого старшины и губернатора. После этого капитан внезапно вытащил пистоль и ткнул им губернатору в грудь, требуя, чтобы тот сдал крепость со всеми богатствами, иначе будет убит. Губернатор, не готовый к нападению, обещал вести себя тихо и сделать все, что они требуют. Пираты закрыли дверь, собрали оружие в приемной и зарядили его. Дэвис выстрелил из пистоля в окно, после чего его люди в караульном помещении исполнили свою часть плана: вынесли все оружие, заперли солдат и выставили снаружи охрану.

Тем временем один из них спустил флаг Соединенного Королевства на крепости, и по этому сигналу оставшиеся на борту послали на берег подкрепление. Так пираты без спешки и малейшего затруднения овладели фортом, не потеряв ни единого человека. Дэвис произнес перед охраной форта речь, после чего многие перешли к нему. Тех же, кто отказался, он отослал на маленький шлюп, взятый тут же. Не желая утруждать себя охраной, он приказал убрать со шлюпа все паруса и снасти, чтобы воспрепятствовать их попыткам бежать.

День прошел в своего рода праздновании: крепость давала из пушек салют кораблю, а корабль – крепости. На следующий день пираты занялись делом, то есть предались грабежу и обнаружили, что основные запасы денег были недавно отосланы. Все же они нашли около двух тысяч фунтов стерлингов чистым золотом и множество другого имущества – все, что им понравилось и что можно было перенести, они забрали к себе на корабль. Некоторые вещи, для которых не нашлось применения, они великодушно отдали капитану и команде маленького шлюпа, также вернули их судно, а затем принялись снимать пушки и разрушать укрепления.

Они уже снимались с якоря, когда заметили корабль, идущий на всех парусах, подняли якоря и приготовились принять его. Это оказался французский пиратский корабль с четырнадцатью пушками и экипажем более чем в шестьдесят человек, половина из которых были французами, а половина – неграми. Капитана корабля звали Ла Буз[12], он рассчитывал на богатую добычу, что и сделало его таким настойчивым в погоне. Но когда он подошел достаточно близко, чтобы рассмотреть пушки и число людей на палубе, то призадумался, по силам ли отыскал себе противника.

Но поскольку пути к отступлению не было, он решился на отчаянный шаг – взять Дэвиса на абордаж. Устремившись вперед, он выпалил из всех орудий и поднял черный флаг. Дэвис ответил салютом и тоже поднял черный флаг. Француз был обрадован этой счастливой ошибкой. Оба спустили шлюпки, и капитаны приветствовали друг друга, вывесив на корме флаги перемирия. Ла Буз предложил Дэвису вместе проплыть вдоль побережья, чтобы и он, Ла Буз, смог добыть себе корабль получше. Дэвис согласился и обещал первый же подходящий захваченный корабль отдать ему.

У Сьерра-Леона они уже на подходе приметили на якоре большой корабль. Дэвис, чей корабль был быстрее, чем у Ла Буза, подошел поближе и, поняв, что корабль не пытается скрыться, заподозрил, что противник вооружен. Как только он пошел вдоль его борта, корабль вдруг дал по Дэвису полный бортовой залп, одновременно подняв черный флаг. Дэвис также поднял черный флаг и выпалил из пушки в подветренную сторону.

В конце концов оказалось, что это корабль под командованием пирата Коклина, который, ожидая, что эти двое окажутся его добычей, подпустил их как можно ближе.

К удовлетворению всех сторон, союзники и собратья по беззаконию соединились. Два дня они провели, скрепляя свое знакомство и дружбу, а на третий день Дэвис и Коклин договорились идти на бригантине Ла Буза атаковать форт, делая вид, что их принесло приливом. Но обитатели форта заподозрили истину и поднялись на защиту. Когда бригантина подошла на мушкетный выстрел, форт выпалил по ней из всех своих пушек. Бригантина сделала ответный залп по форту, и эту игру они вели в течение нескольких часов, пока на помощь бригантине не подошли два корабля-напарника. Защитники форта, видя такое множество людей на борту кораблей, решили не противостоять им и, покинув форт, оставили его на милость пиратов.

Пираты пробыли в форте семь недель, за это время почистив и подлатав свои корабли. Пока они там оставались, на рейд встала галера, которая по настоянию Дэвиса должна была достаться Ла Бузу. Коклин не возражал, так что Ла Буз перешел на нее со своей командой и, устроив на галере полупалубу, установил двадцать четыре пушки.

Созвав военный совет, они договорились плыть вдоль побережья вместе и для важности назначили командора, которым стал Дэвис. Но вместе им уже недолго было странствовать. После ссоры они разошлись каждый в свою сторону.

Дэвис продолжил свой путь вдоль побережья, и, проходя мыс Аполлония, встретился с двумя шотландскими и одним английским судном, которые он ограбил, а затем отпустил. Пять дней спустя он напал на голландский контрабандер с тринадцатью пушками и экипажем в девяносто человек (половина из которых была англичанами) мористее мыса Три Пойнтс. Когда Дэвис поравнялся с ним бортами, голландский корабль выпалил первым, обрушив на Дэвиса полный бортовой залп, и убил девять человек. Дэвис ответил залпом на залп, и завязалась жаркая схватка, которая длилась с часу ночи до девяти утра. Наконец «голландец» сдался и достался им как приз.

Дэвис нарек голландский корабль «Бродягой», приспособил для своих нужд, установил на его борту тридцать две пушки и двадцать семь фальконетов и отправился с ним и с «Королем Джемсом» к Анамабо. Он вошел в бухту после полуночи и обнаружил на якоре три корабля, которые занимались торговлей неграми, золотом и слоновой костью. Это были: пинк «Хинк» под командой капитана Холла, «Принцесса» капитана Плама, у которого Робертс, который станет значительной фигурой в ходе этой истории, был вторым помощником, и шлюп «Моррис» капитана Фина.

Дэвис захватил корабли без сопротивления и, ограбив, отдал шлюп «Моррис» в подарок голландцам. На его борту было сто сорок негров, не считая обычных грузов, и значительное количество золотого песка.

В тот же день он отплыл со своими тремя кораблями, держа путь вдоль побережья к португальской колонии Принсипи. На следующий день марсовой завидел парус. Надо отметить, что быть марсовым – немалая честь. А если парус окажется добычей, то марсовому причитается добавочная доля и два пистоля наградных.

Они немедленно пустились в погоню. Корабль оказался голландским и, оставаясь между Дэвисом и берегом, поднял все паруса, пытаясь сесть на мель. Дэвис этот замысел разгадал, догнал его, поставив все малые паруса и произвел бортовой залп. После чего корабль попросил пощады. Она была дарована, ведь в уставе Дэвиса было прописано, что пощаду под страхом смерти следует давать всякий раз, когда ее попросят.

Голландский корабль стал очень богатой добычей: на его борту оказался губернатор Аккры, со всем своим имуществом направляющийся в Голландию. Одних только денег было пятнадцать тысяч фунтов стерлингов, не считая ценных товаров, которые пираты перенесли к себе на борт.

После такого успеха они вернули капитанам Холлу и Пламу их корабли, но усилили свою команду на тридцать пять пар рук. Голландцам же их корабль вернули после того, как ограбили.

Прежде чем они пришли к острову Принсипи, в корабле «Король Джемс» открылась течь. Дэвис приказал перевести с него на борт своего корабля всю команду и все вещи, еще пригодные к употреблению, и оставил его на якоре в Верхнем Камеруне. Как только в пределах видимости показался остров, пират поднял английский флаг. Португальцы выслали шлюп, чтобы выяснить, что это может быть. Дэвис назвался английским военным кораблем, разыскивающим пиратов. Он утверждал, что им получены сведения, будто разбойники укрываются вблизи этого побережья. Португальцы, что неудивительно, приняли его как желанного гостя и провели в гавань. Дэвис салютовал форту, встал на якорь прямо под прицелом их пушек и спустил пинассу, как на военных кораблях, приказав сесть в нее девяти матросам и старшине, чтобы отвезти его на берег.

Португальцы, желая оказать ему высшие почести, выслали цепь мушкетеров, чтобы встретить его и сопроводить к губернатору. Губернатор, ничего не подозревая, принял Дэвиса очень учтиво, пообещав снабдить всем, что только может предоставить остров. Пират поблагодарил его, сказав, что за все заплатит король Англии. И, обменявшись с губернатором любезностями, он снова вернулся на борт.

В это время в гавань за необходимыми припасами вошел французский корабль, и Дэвису пришла фантазия его ограбить. Но чтобы придать делу видимость справедливости, он убедил португальцев, что тот торговал с пиратами и что он, капитан, обнаружил у него на борту некоторое пиратское добро, которое заберет для нужд короля. Эта история так понравилась губернатору, что он похвалил Дэвиса за усердие.

Отремонтировав и приведя в порядок корабль, Дэвис решил, что пора приступать к главному – грабить остров. Не зная, где сокровища, он прибег к хитрости, чтобы получить их (как он полагал) с наименьшими усилиями. План его состоял в том, чтобы преподнести в подарок губернатору дюжину негров, как бы в ответ на проявленное гостеприимство, и пригласить его на прием к себе на корабль вместе со знатными людьми острова и несколькими поварами. Когда же гости взойдут на борт, их должны будут заковать в кандалы и держать так, пока они не заплатят выкуп в сорок тысяч фунтов стерлингов.

Но эта идея оказалась для Дэвиса роковой: один португальский негр ночью уплыл на берег и раскрыл губернатору заговор. Губернатор учтиво принял приглашение пиратов и обещал, что придет вместе со всеми приглашенными.

На следующий день Дэвис сошел на берег, чтобы с почестями препроводить губернатора на корабль. И вот он вместе с друзьями входит в дом губернатора…

И назад уже не выходит – там была устроена засада, и по сигналу по пиратам дали залп. Все, кроме одного, упали, а этот один сбежал и на лодке добрался до корабля. Дэвису прострелили грудную клетку в нескольких местах, но он сумел подняться и сделал слабую попытку бежать. Однако силы покинули его, и он упал. Тогда Дэвис, вытащив свои пистоли, выстрелил во врагов, чтобы нанести предсмертный удар и не пасть неотомщенным.

Глава IX

Капитан Бартоломью «Черный Барт» Робертс и его команда

Юному Джону (таково, кстати, было его настоящее имя) Робертсу, казалось, вообще не суждено было сделать карьеру на море, тем более громкую и даже скандальную. Но для выходца из бедной семьи – а отца Джона, Джорджа Робертса, уж точно нельзя было назвать преуспевающим человеком – в те времена не было более реального способа разбогатеть. Не желая прозябать в нищете, Джон в возрасте тринадцати лет поступил юнгой на торговый корабль. О том, где он был с 1695 года до 1718, сведений найти не удалось. Известно, правда, что в 1718 году он служил помощником капитана на шлюпе, приписанном к порту Барбадоса. В 1719 году он уже упоминается третьим помощником на невольничьем корабле «Принцесса»; судно было приписано к лондонскому порту, а командовал им капитан Абрахам Пламб. В начале июня 1719 года «Принцесса» бросила якорь у западного побережья Африки, в районе Ганы, и именно там подверглась нападению пиратов.

Этот корабль был отбит капитаном Хоуэллом Дэвисом. Поначалу Робертс не принимал пиратский образ жизни. Но изменить своим принципам его заставило простое соображение: так он сможет защитить своих людей от произвола. Капитан Дэвис был убит, и команда оказалась перед необходимостью замещения капитанского поста, на который претендовали три кандидата: Симпсон, Ашплэнд и Энстис.

При избрании Робертс заявил:

– Мы считаем, что если капитан берет на себя слишком много и не слышит своей команды, то долой его! Пусть его смерть будет предостережением для преемников, пусть все знают, что кара не минует и капитана. Мы избираем человека за храбрость и знания в морском деле, но этого мало. Капитан должен защищать наше содружество, удерживать нас от сомнений и неуместных деяний. Я думаю, что во всех отношениях буду достоин вашего уважения и принесу наибольшую пользу нашему содружеству!

Эту речь громко приветствовали все, кроме Симпсона, который втайне надеялся на иной выбор команды. Он был разочарован и затаил в душе ненависть, которая только и ждала своего часа.

Робертс был избран капитаном «Ройял Ровера», хотя находился среди пиратов меньше шести недель. Он пользовался уважением экипажа за свою приветливость и добродушие, был храбр и отважен. Став капитаном, Робертс решил изменить свое имя на Бартоломью – в честь известного буканьера Бартоломью Шарпа. Однако такие длинные имена были у пиратов не в чести, и в дальнейшем его величали Черным Бартом – видимо, из-за длинных непокорных волос цвета воронова крыла.

Он решил отомстить португальцам за смерть Дэвиса и разработал план нападения на форт. Около тридцати добровольцев были высажены на берег, чтобы напасть на крепость на холме. Возглавил добровольцев Уолтер Кеннеди, смельчак и сорвиголова, правда, любитель заглянуть в бутылку. Пираты прошли к крепости под огнем корабельных пушек и обнаружили, что португальцы покинули свой пост и бежали. Пираты сбросили все пушки в море и подожгли форт.

Правда, это показалось им недостаточной карой, и большинство склонялись к тому, чтобы сжечь и город, на что Робертс ответил, что не станет командовать этим и готов уступить свое капитанское место. Так, говорил он, пираты только приблизят собственную погибель, ведь город охраняется надежнее, чем форт, и пустые дома не станут достойной наградой за все потери. Этот благоразумный совет решил дело. Но пираты, конечно, не могли уйти просто так: они захватили французский корабль с двенадцатью пушками, стоявший на рейде, подошли к городу и разграбили несколько домов. После чего возвратили французам их корабль, вернулись на борт и ушли из гавани при свете двух португальских кораблей, которые подожгли на прощание.

Отправившись на юг, пираты повстречали голландский корабль с невольниками, с которого сняли груз, но само судно шкиперу вернули после разграбления. Через два дня на мысе Лопес был взят английский корабль «Эксперимент» капитана Корнета, некоторые матросы с которого перешли на службу к пиратам. Корабль сожгли, и Робертс взял курс на Сан-Томе. Но позже пираты решили, что этот поход ничего им не даст, и отплыли на Анабону, где запаслись питьевой водой и отремонтировались. Там же было проведено голосование – поплывут они в Ост-Индию или в Бразилию. Пираты остановились на последнем варианте и через двадцать восемь дней прибыли на остров Фердинандо, где смогли почистить корабль и подготовиться к следующему рейсу.

Здесь экипаж Робертса пробыл достаточно долго и, не увидев ни одного паруса, решил все-таки направиться в Вест-Индию. Неожиданно в заливе Тодус-ус-Сантус они обнаружили португальский флот из сорока двух парусных кораблей с заполненными трюмами, готовый к выходу в Лиссабон, который охраняли два семидесятипушечных военных корабля. Это была роскошная добыча!

Черный Барт не утратил присутствия духа. Он повел «Ройял Ровер» в атаку, и его дерзость и отвага принесли желанные плоды. Добычей пиратов стал внушительных размеров шлюп с десятью орудиями, а в его трюмах было обнаружено свыше тридцати тысяч фунтов золотом и другие ценности. Однако в то время, пока Черный Барт сражался на палубе португальского шлюпа, на «Ройял Ровере» произошла смена власти. Бывший карманник Уолтер Кеннеди, помощник Черного Барта, которому он слепо доверял, тоже решил стать капитаном. Он выждал, пока бóльшая часть награбленного будет переправлена на борт «Ройял Ровера», а потом приказал поднять паруса и бежал с поля сражения. Что касается команды, то Кеннеди предложил пиратам вернуться домой, разделив ценности между собой. Он действовал наверняка: Черный Барт, только начавший наслаждаться своей новой ролью, твердо намеревался двигаться к побережью Бразилии, а тут у команды появилась возможность ощутить под ногами твердую почву и весело потратить свою долю. Кроме того, собираясь взять на абордаж португальский шлюп, Черный Барт назначил капитаном именно Кеннеди – как своего помощника. Так что Уолтеру Кеннеди даже не потребовалось выставлять свою кандидатуру на голосование – по сути, он и был капитаном.

Черный Барт случившееся воспринял спокойно. Дело обстояло не так и скверно. Прежде всего, у него по-прежнему был корабль. Пусть не такой большой, но вполне достойный. Плюс десять орудий, что тоже немало. Черный Барт переименовал шлюп в «Удачу» и занялся пиратским промыслом. Им были захвачены несколько кораблей среднего водоизмещения – впрочем, трюмы их особыми богатствами не радовали. Поскольку известие о нападении на португальцев вскоре дошло до губернаторов, на поимку пиратов были отправлены несколько военных судов. Шлюп Черного Барта стал объектом преследования английского военного фрегата. Однако ему явно сопутствовала удача, и он счастливо избежал погони. Между тем добыча на борту «Удачи» все прибывала, и Бартоломью Робертс почел за лучшее вернуться в Новую Англию.

Славно погуляв на суше, Черный Барт вышел в море летом 1720 года. Его «Удача» двинулась к берегам Ньюфаундленда. Именно там ему и было суждено проявить себя во всей красе. «Удача» сразу же стала ужасом всего побережья, все попытки настичь и уничтожить пиратов были тщетными. Черный Барт захватил двадцать шесть кораблей, сто пятьдесят рыболовецких лодок и под конец обрел такую решимость, что принялся уничтожать береговые постройки. Одним из его трофеев стал восемнадцатипушечный вельбот, который он сменил на двадцативосьмипушечный французский фрегат. Черный Барт назвал его «Королевской удачей» и, почувствовав, что заскучал, отправился на юг. На пути он ограбил еще с дюжину кораблей английского торгового флота. Численность экипажа его небольшой флотилии все росла и росла: многие моряки, устав от несправедливости королевской службы и бесконечных придирок командиров, добровольно переходили на сторону пиратов. Черному Барту даже пришлось ограничить число тех, кого он готов был видеть среди своих сподвижников. Впрочем, к англичанам он всегда благоволил, и их охотно принимали в команду. А вот французы были ему явно не по душе: Черный Барт, как вспоминали некоторые, даже жестоко пытал пленников, если те оказывались этой национальности.

Все это время Бартоломью Робертс мечтал попытать счастья у берегов Африки. Его первая попытка оказалась не слишком удачной: скверные погодные условия были только частью беды, он не смог правильно рассчитать нужное количество воды и едва не уморил команду жаждой. Вернувшись домой, Черный Барт решил, что следующей весной попытает счастья снова, а пока «немного пошалит» на Карибском море.

Осень 1720 года для Черного Барта оказалась чрезвычайно урожайной. Начал он с острова Святого Киттса, в гавани которого один корабль разграбил, а еще несколько предал огню. После непродолжительного ремонта на острове Черный Барт захватил пятнадцать кораблей – и французских, и английских. В начале января 1721 года пришел черед голландцев. Пиратам удалось взять на абордаж тридцатидвухпушечный невольничий фрегат, шедший под голландским флагом. И тут в голову Черного Барта пришла чрезвычайно остроумная идея. Он велел части пиратов перебраться на голландский фрегат и следовать к берегам острова Мартиника в архипелаге Малых Антильских островов, а проплывая вдоль них, передать при помощи флажков приглашение следовать на остров Св. Лючии на якобы проходящую там распродажу рабов. Поскольку рабы всегда были в большой цене, это предложение французами было немедленно и с удовольствием принято (Мартиника тогда была владением Франции). Целая флотилия кораблей двинулась к острову Св. Лючии, однако по пути они подверглись нападению пиратов, которыми и руководил Черный Барт. Итог операции поражал: было разграблено и сожжено пятнадцать кораблей! Экипаж судов был захвачен и подвергнут жесточайшим пыткам.

Черный Барт был вполне доволен, он уже готовился к африканскому вояжу. Однако перед долгим походом следовало привести эскадру в порядок. При детальном осмотре стало ясно, что пора заменить «Королевскую удачу» на более свежее судно. Им стала «Бригантина», вооруженная восемнадцатью орудиями. Черный Барт, конечно, сразу дал ей новое имя – «Большая удача». Все было готово для похода, но перед началом плавания Черный Барт решил провернуть еще одно дельце. Ему удалось заполучить пятидесятипушечный фрегат, принадлежавший губернатору Мартиники, который тоже был на борту корабля. Черный Барт был чрезвычайно доволен: губернатора он повесил, а его величественный фрегат присоединил к своей эскадре. Конечно, и тут не обошлось без переименования: с легкой руки Черного Барта бывший фрегат губернатора стал называться «Королевской удачей»!

Пират был по-настоящему уверен в своем везении и стремился подчеркнуть это при малейшей возможности.

Настал апрель 1721 года. Завершив все необходимые приготовления, Бартоломью Робертс двинулся к вожделенным берегам Африки. Кроме новой добычи, он собирался с выгодой для себя и команды поменять имевшиеся у них награбленные ценности на золото, которому Черный Барт особенно доверял. Флагманом эскадры, конечно, стал губернаторский фрегат. Причем в трюмах «Королевской удачи» находилась бóльшая часть сокровищ, добытых пиратами. Команда фрегата составляла двести двадцать человек, в числе которых было сорок восемь негров. На «Большой удаче» численность команды была не так велика: сто сорок душ, из них сорок – чернокожие.

Чтобы держать свою разношерстную команду под контролем, Черный Барт прибегал к весьма свирепым мерам, наказывая за малейшую провинность. Неудивительно поэтому, что назревал бунт. Во главе его оказался Томас Энстис, ближайший сподвижник Хоуэлла Дэвиса, перешедший после его гибели на службу к Робертсу. Хотя Робертс ценил Энстиса, причем настолько, что даже доверил ему «Большую удачу», тот считал себя незаслуженно обделенным. Он подговорил команду «Большой удачи», и они решили сбежать с имевшейся у них на борту добычей. Черный Барт был вне себя, но, не желая поступаться своим маршрутом, преследовать изменников не стал. В июне 1721 года «Королевская удача» встала на якорь у побережья Африки, захватив по дороге четыре корабля; три из них Черный Барт приказал сжечь, а четвертый, получше остальных, переименовал в «Маленького бродягу» и перевел на него часть команды. После этого корабли пиратов двинулись к Либерии, где их жертвой стал фрегат «Онслоу» с изрядным грузом ценностей и денег. Этот фрегат Черный Барт не стал сжигать или топить, а предпочел присоединить к эскадре. Правда, над названием он долго не думал, и «Онслоу» превратился в еще одну «Королевскую удачу».

Затем пиратская эскадра двинулась к Нигерии, а оттуда – к Берегу Слоновой Кости. Его добычей стали еще шесть судов. Далее пираты достигли побережья Бенина. Там им повезло еще больше: целых одиннадцать невольничьих кораблей! Черный Барт предложил капитанам заплатить огромный выкуп – отказался только один из них, португалец. В итоге оба его корабля вместе с грузом рабов были сожжены. Проведя смотр всем кораблям, Черный Барт выделил один фрегат, решив, что настало время сменить флагман. Новым флагманским кораблем Робертса стал «Большой бродяга».

Оценив всю добычу, Черный Барт решил вернуться в Бразилию. Пираты были рады его решению: им не терпелось красиво потратить свои денежки! Они еще не знали, что Робертс собирается покончить с карьерой пирата, а команду по прибытии домой распустить.

И тут везение изменило Черному Барту. Его эскадра привлекла внимание двух английских военных фрегатов. Один из фрегатов, «Ласточка», захватил «Большого бродягу». Это произошло 5 февраля 1722 года. По счастливой случайности Робертс остался на борту «Королевской удачи». Пираты даже не знали о том, что произошло. На «Большом бродяге» приняли «Ласточку» за торговое судно и пустились за ним в погоню. «Ласточка» выжидала, пока «Большой бродяга» удалится от кораблей пиратской эскадры, а когда это случилось, развернулась и атаковала. А пять дней спустя «Ласточке» удалось настичь и «Королевскую удачу». Та с еще двумя кораблями находилась у мыса Лопес, напрасно дожидаясь возвращения «Большого бродяги». Впрочем, на борту царило веселье: пиратам только что достался еще один торговый шлюп со всем его содержимым, и команда была пьяна в стельку.

Тем не менее Черный Барт заметил «Ласточку», сразу все понял и решил напасть первым. Он повел «Королевскую удачу» навстречу английскому фрегату, но ветер неожиданно поменялся, и судно развернуло бортом. Англичане воспользовались капризом стихии и сделали по пиратам залп картечи из всех орудий. Бартоломью Робертс, находившийся на мостике, погиб на месте. Выполняя его последнюю волю, пираты бросили тело своего капитана за борт, чтобы оно не досталось англичанам.

А сражение между тем продолжалось. Несмотря на численное превосходство, пираты, оставшиеся без предводителя, растерялись и действовали хаотично. Спустя три часа сдалась «Королевская удача», а потом и оставшиеся два корабля пиратской эскадры. Вся добыча досталась англичанам – за исключением, правда, некоторой доли сокровищ, которые прихватил с собой капитан «Маленького бродяги», умудрившись сбежать на шлюпке. Прочих пиратов капитан «Ласточки» Челлонер Огл доставил в Гану, где на Капском берегу они были преданы суду. Пираты-негры были возвращены в рабство, а что касается белых, то сорок четыре человека угодили на виселицу, еще тридцать семь были отправлены на каторгу. Остальные семьдесят четыре человека судом были оправданы и отпущены на волю. Так завершилась жизненная эпопея Бартоломью Робертса, прозванного Черным Бартом, и его команды.

Глава Х

Капитан Эдвард Лоу и его команда

Эдвард Лоу (иногда можно встретить «Лау»), более известный как Нэд Лоу, предпочитал грабить суда в Карибском море и в Атлантике. Его запомнили как редкостного садиста, изуверски пытавшего своих жертв. За свою карьеру Лоу захватил более сотни кораблей.

Он родился в Лондоне в семье воров и первые годы жизни провел в нищете. Родители, обитавшие в трущобах, боялись, что младенца могут утащить крысы, а потому брали его «на дело» с собой: перед выходом Лоу засовывали в плетеную корзинку, что носил на спине его брат. По ходу дела брату удавалось сдергивать с зазевавшихся прохожих шляпы, а то и парики. Он закончил жизнь на виселице, не успев преподать Эдварду всех уроков жизни.

Эдвард Лоу воспитывался на улицах среди преступников, поэтому не стоит удивляться тому, что он впитал в себя все самое худшее. Он практически не мог изъясняться, не прибегая к сквернословию, обладал неуравновешенным характером и мог в любой момент затеять драку. Очень рано в Лоу пробудилась склонность к мошенничеству. Рассказывали, что он даже получил известность как умелый и успешный карманник. Кроме того, в нем жила неистребимая страсть к азартным играм. А еще он любил облагать своих сверстников особым налогом – за право проживания в его районе. Если кто-то отказывался платить, Лоу забивал его до полусмерти.

Устав воровать по мелочам, Лоу решил перейти к более серьезным делам и обратился к кражам со взломом, которые сулили гораздо больше добычи. Его активность начала привлекать внимание стражей правопорядка, да и годы уже «поджимали»: попадись Лоу в руки полицейских, его осудили бы по полной, и он, скорее всего, был бы казнен, как ранее его брат. Повторять участь собственного брата у Эдварда Лоу не было никакого желания, и он решил сбежать в Америку.

Чудом попав на корабль, Лоу в 1710 году действительно оказался в Штатах. Вместе с младшим братом он больше трех лет колесил по Америке и наконец, перепробовав множество профессий, осел в Массачусетсе. Избрав Бостон в качестве постоянного места обитания, Лоу отправился в Англию, чтобы навестить мать и рассказать ей о своих успехах, но скоро вновь вернулся в Бостон.

Двенадцатого августа 1714 года он женился на некой Элизе Марбл. Их венчание состоялось в Первой церкви Бостона. У них родилось двое детей: сын, умерший в младенчестве, и дочь Элизабет, появившаяся на свет зимой 1719 года и стоившая жизни своей матери. Лоу остался один с дочерью. Кончина жены потрясла его. Постоянно помня о дочери, которую он предоставил самой себе, Эдвард Лоу, даже будучи психопатом и садистом, не оборвал ни одной женской жизни: все его пленницы рано или поздно благополучно возвращались в родной дом.

Очень скоро Лоу решил стать моряком. Поначалу его труд был вполне легальным: он нанялся на такелажные работы, и в его обязанности входило заботиться о снастях корабля. Однако напряженный труд с мизерной оплатой вскоре привели к тому, что Лоу стал искать себе другое занятие. К тому же он поссорился с мастером, поскольку не терпел в свой адрес никакой критики. В 1722 году Эдвард Лоу сколотил своего рода банду, которая подрядилась на шлюп, следовавший в Гондурас на добычу кампешевого дерева с последующей доставкой его в Бостон для выгодной продажи. Лоу должен был контролировать погрузку.

Однажды, ощутив сильный голод, он подплыл с очередной порцией древесины на лодке к кораблю и собрался подняться на борт. Капитан судна преградил Лоу путь и заявил, что на еду он еще не заработал и ему вполне хватит глотка рома, выданного поутру. Лоу выслушал капитана, поднял заряженный мушкет и выстрелил в него, но промахнулся. Вторым выстрелом он сразил матроса на палубе: пуля попала бедняге прямо в горло, и он мгновенно умер. Поднялась страшная суматоха, и Лоу с единомышленниками пришлось спасаться бегством. О возвращении на корабль уже и речи не было. Днем позднее Лоу и его банде, насчитывавшей двенадцать человек, среди которых, между прочим, был Фрэнсис Фаррингтон Сприггс, будущий известный пират, удалось напасть на шлюп и захватить его. Произошло это у побережья Род-Айленда. На шлюпе немедленно подняли «Веселого Роджера», и он превратился в пиратский корабль. Эдвард Лоу, естественно, был торжественно избран капитаном.

Так для него началась жизнь морского разбойника.

Первой пробой сил для Эдварда Лоу стал род-айлендский шлюп. Разграбив его, он приказал уничтожить на нем все снасти, чтобы корабль не мог быстро достичь порта и сообщить о нападении. Далее пираты двинулись к Порт-Розмари: здесь они смогли ограбить в гавани сразу несколько торговых судов. Оттуда путь Лоу лежал на Каймановы острова. Именно там он встретился со знаменитым Джорджем Лоутером – пиратом, плававшим на «Счастливом даре», внушительном и хорошо вооруженном шлюпе водоизмещением в сто тонн.

Лоу ощущал необходимость в морских навыках. У кого он мог их получить? Конечно, у опытного моряка, например Лоутера. И он добился того, что Лоутер взял его на корабль лейтенантом. Так начались их совместные рейды. Кстати, свою команду Лоу прихватил с собой. Особенное внимание он уделял Фрэнсису Сприггсу, чувствуя в парне большой потенциал, – тот и в самом деле позже стал не менее именитым пиратом. Именно Лоу познакомил Сприггса с азами пыточного дела.

Так все и шло: Лоу обучался мореходному делу и затейливым пиратским тактикам у Лоутера, а сам обучал садистским приемам своего юного протеже. У Антильских островов «Счастливый дар» был подожжен индейцами из племени таино, и пиратам пришлось перебраться на «Рейнджер», ставший новым флагманом.

Больше всего Лоу поражало в Лоутере умение привлекать к себе людей. Пираты соперничали, пытаясь попасть в его команду. Последовала целая череда успешных рейдов, во время которых всем было чему поучиться у своего знаменитого главаря. Не был исключением и Эдвард Лоу, чья квалификация как пирата стремительно росла.

Среди богатых трофеев, захваченных Лоутером, оказалась «Ребекка» – крупная бригантина с шестью пушками на борту. А ее быстроходности мог бы позавидовать любой корабль! Это произошло 28 мая 1722 года. Подумав, Лоутер предоставил судно Лоу. Он научил его всему, что знал и умел. Пусть Лоу берет «Ребекку» и начинает свой первый, действительно капитанский рейд.

Расставшись с Лоутером, Эдвард Лоу отплыл далеко на север, к Новой Шотландии, это была территория Канады. Там он напал на тринадцать рыболовецких судов, бросивших якорь у берега. Подняв «Веселого Роджера», Лоу, огласив хриплым криком бухту, пообещал всем, кто откажется повиноваться, верную смерть. Неожиданность появления пиратов в этих спокойных водах и жуткий рев Лоу так подействовали на психику канадцев, что они решили сдаться. Лоу проследил, чтобы трюмы всех тринадцати судов были полностью опустошены. Потом он решил подобрать себе новый флагман: «Ребекка» его уже не устраивала. Среди кораблей в гавани ему больше всех приглянулась восьмидесятитонная шхуна, которую он окрестил «Каприз», поручив командовать ею юному Чарльзу Харрису. Остальные корабли рыбаков были сожжены, а какая-то часть их экипажа насильно присоединена к пиратской команде.

Сохранились воспоминания одного из этих моряков, Филиппа Аштона, поневоле оказавшегося среди пиратов. Ему удалось сбежать в мае 1723 года у Роатан-Айленда, неподалеку от Гондураса. Он подробно описал, как его били, полосовали плетьми, держали в тяжелых цепях, постоянно угрожали смертью. Все это делалось для того, чтобы Аштон подписался под сводом правил, составленных самим Лоу, и присоединился к пиратам.

Что же это были за правила? О, они настолько характерны, что их следовало бы процитировать полностью!

«Правила Эдварда Лоу, предписанные для пиратов

Правило 1. Капитан всегда получает две полные доли добычи. Квартирмейстер – долю и еще половину. Доктор, помощник капитана, бомбардир, боцман – долю и еще четверть.

Правило 2. Тот, кто будет повинен в проносе на судно недозволенного оружия или же посягнет на часть трофеев, примет суровую кару, какую выберет капитан вкупе с большинством команды.

Правило 3. Тот, кто проявит трусость в ходе боевой операции, примет суровую кару, какую выберет капитан вкупе с большинством команды.

Правило 4. Тот, кто утаит золото, серебро, драгоценности или же другие товары стоимостью свыше испанского доллара, в течение суток примет суровую кару, какую выберет капитан вкупе с большинством команды.

Правило 5. Тот, кто будет повинен в азартных играх или же попытках обмануть друг друга на сумму свыше золотого пиастра, примет суровую кару, какую выберет капитан вкупе с большинством команды.

Правило 6. Тот, кто будет иметь несчастье получить ранение во время схватки, вправе получить сумму в шесть сотен испанских долларов и оставаться на берегу столь долго, сколь необходимо для полного восстановления.

Правило 7. В случае реальной нужды всегда выделяется достойное пособие.

Правило 8. Тот, кто первым увидит корабль, годный для захвата, получает с него лучший пистолет или что-то из малого вооружения.

Правило 9. Тот, кто окажется пьяным во время схватки, примет суровую кару, какую выберет капитан вкупе с большинством команды.

Правило 10. Воспрещается стрелять в трюме».

Сказано достаточно, чтобы понять, какие нравы царили на пиратских кораблях.

После того как у Лоу появился новый флагман, его надо было испытать в деле. У Ньюфаундленда в руки пиратов попало несколько кораблей. Лоу использовал уловку: он давал приказ спустить «Веселого Роджера», а вместо него поднять флаг какой-либо европейской страны. При этом у тех, кто стоял на палубе приближавшегося корабля, возникало ощущение, что впереди торговец, поэтому приготовлений к бою никто не делал. Поравнявшись, пираты легко брали его на абордаж. Впрочем, сам Лоу как-то принял военный фрегат за рыболовецкое судно и чудом избежал гибели.

Возле Азорских островов Лоу напал на французский пинк, бывший корабль-разведчик. Вытянутая форма корпуса позволяла судну развивать невероятную скорость. Лоу немедленно пожелал на него перейти, сделал корабль своим флагманом и дал ему название «Роуз Пинк». После этого появился еще один трофей – британский пассажирский шлюп. Обнаружив среди пленников двух португальцев, Лоу приказал обвязать их веревкой и сбросить с палубы в воду, а потом, протащив за судном, поднять на борт и все повторить. Так продолжалось до тех пор, пока несчастные не умерли от ужаса и переохлаждения.

Далее Лоу решил идти на Канарские острова, откуда двинулся в сторону Бразилии, но был вынужден повернуть обратно из-за разгулявшейся непогоды. Как ни досадовал Лоу, его честолюбивым планам заполучить богатую добычу не дано было осуществиться. И он решил попытать удачу на Карибах.

Через некоторое время, почувствовав, что скоростные качества его флота из двух кораблей становятся хуже, поскольку их днища поросли водорослями, Лоу предпринял попытку встать на якорь для чистки. Это было в двухстах километрах к востоку от Суринама. Процедура трудоемкая и не быстрая, особенно когда приходится осуществлять ее на воде. После всех своих подвигов Лоу был не готов высаживаться на берег, так как опасался быть захваченным. И тут произошла катастрофа. Для того чтобы высвободить как можно больше пространства днища из воды, Лоу приказал пиратам сгрудиться на одной стороне палубы и снести туда грузы. Судно – это был «Роуз Пинк» – начало крениться, но оказалось, что не все иллюминаторы на той части корпуса были задраены. В них, конечно, хлынула вода, причем все произошло настолько быстро, что корабль тут же затонул. Лоу потерял флагман, практически все запасы провизии и пресной воды, а также двух членов своей команды.

Завершив восстановление «Каприза», пираты двинулись дальше, однако чуть погодя, заполучив шхуну «Белка», ставшую новым флагманом Лоу, отчасти воспрянули духом. Правда, остро ощущался недостаток пресной воды. Пришлось ввести строгую норму выдачи.

А тут объявилась новая напасть. Эскадра угодила в полосу штиля. Течением корабли отнесло к Гренаде. Побережье находилось в ведении Франции. Просто высадиться на берег пираты, уже умиравшие от недостатка воды, не могли. И Лоу пришла в голову очередная уловка. Он приказал спрятать половину орудий, а большей части экипажа укрыться в трюме. Внешне его шхуна могла сойти за купеческий корабль с минимумом людей на борту. Французский береговой патруль позволил им спуститься на берег для пополнения запасов пресной воды. Но количество бочонков с водой насторожило французов, и на следующий день они отправили на разведку шлюп. Пираты, получив воду, больше не нуждались в высадке. Лоу дал команду подняться всем из трюма и готовиться к нападению. На французском шлюпе никак не рассчитывали на атаку пиратов. Судно со всем экипажем было захвачено. Его переименовали в «Рейнджер», а командовать им Лоу взялся сам – уж очень он был падок на новизну. Свою прежнюю шхуну Лоу поручил Фрэнсису Фаррингтону Сприггсу. Она, по идее, должна была находиться под командой Чарльза Харриса, но Лоу в описываемое время был им недоволен. Чтобы как можно сильнее уязвить Харриса, Лоу сместил его с должности капитана, сделав рядовым членом команды.

Что же касается Сприггса, то он давно ждал, когда же ему достанется корабль. Будучи квартирмейстером, он находил, что к некоторым членам команды Лоу относится исключительно предвзято. Став капитаном «Белки», Сприггс переименовал шхуну в «Усладу» и, собрав на борт всех недовольных Лоу, сбежал под покровом ночи. Настала судьба ему самому стать корсаром.

Обнаружив поутру, что произошло, Лоу был готов взорваться от гнева, но в погоню пускаться не стал, рассудив, что Сприггс за ночь слишком сильно отдалился и догнать его теперь будет весьма непросто. Он махнул на Сприггса рукой и отдал приказ плыть вперед.

Дальнейшие события показали, что неудачи пиратов остались позади. Они захватили множество шлюпов, один из которых, «Фортуна», был включен в состав пиратской эскадры.

Через какое-то время жертвой пиратов пришлось стать португальскому кораблю «Наша Богоматерь Победа». Это произошло 25 января 1723 года. Капитан, прекрасно понимая, что ждет корабль и весь груз, предпочел выбросить за борт корабельную казну, находившуюся в кожаной сумке. Всего волнам он предал порядка пятнадцати тысяч фунтов. Как только Лоу стало об этом известно, он выхватил саблю и вырезал у пленного капитана губы, а затем, нанизав их на острие, держал на огне, покуда губы не поджарились. Далее он заставил капитана их съесть, даже не позволив им хотя бы немного остыть… Однако и это его не успокоило. Лоу немного пришел в себя лишь после того, как в одиночку поубивал всех португальцев на борту.

Капитана даже собственная команда считала маньяком. Однажды он зарубил саблей пятьдесят три испанских моряка. Случилось это в марте 1723 года после захвата пиратами в Гондурасском заливе судна, принадлежавшего Испании. На судне находились шесть английских капитанов в статусе пленников: им инкриминировалась незаконная добыча… кампешевого дерева. У Лоу выступили слезы на глазах. Ведь, кажется, еще не так давно он сам с бандой смельчаков зарабатывал на жизнь этим ремеслом. И что же он видит? Шесть благородных британцев, все замечательные капитаны, старавшиеся для пользы английской короны, захвачены мерзкими испанцами, и их связанных, словно свиней, везут в Испанию на казнь! Кровь бросилась Лоу в лицо, и он выхватил саблю…

Когда корабли становились добычей эскадры Лоу, пленникам можно было только посочувствовать. Суда пираты вчистую разграбляли, но этим дело, к сожалению, не ограничивалось. Лоу был традиционно настроен против пленных. Их, за редким исключением, страшно избивали, пытали, резали ножами, зачастую втыкали между пальцев горящие лучины…

У Эдварда Лоу грань между приязнью и ненавистью была чрезвычайно тонка. Например, однажды он пленил капитана Грейвза из Виргинии, который громко сокрушался по поводу своего утраченного судна. Чтобы утешить его, Лоу, взяв кубок с пуншем, сделал несколько глотков, а потом протянул его Грейвзу, сказав: «Капитан, другая половина – твоя!» У Грейвза не было желания предаваться возлиянию, и он, любезно поблагодарив, отказался. Выслушав ответ, Лоу взбесился и с пистолетом в одной руке и кубком с пуншем в другой свирепо потребовал: «Выбирай!»

В июне 1723 года эскадра Лоу подошла к побережью Южной Каролины. Недавнее бегство Фрэнсиса Сприггса пошло на пользу Чарльзу Харрису – Лоу вернул ему управление одним из кораблей. 21 июня пиратам повстречался военный корабль «Грэйхаунд». Лоу не остановило то, что он собирается грабить соотечественников. Он заметил главное: вооружение «Грэйхаунда» явно уступало пиратскому, а это сулило заманчивые перспективы.

Он не знал того, что «Грэйхаундом» управляет капитан Петер Слодгард, которому власти поручили найти и уничтожить именно эскадру Лоу. Экипаж Слодгарда был одним из лучших; он не боялся бросить вызов эскадре, считая, что его профессионально обученные моряки непременно возьмут верх над полуграмотными и действующими стихийно пиратами. Слодгард, выждав удобный момент, приказал развернуть корабль. Маневр был практически тотчас же приведен в исполнение. Для пиратов это явилось полной неожиданностью, но еще более их смутил залп из всех орудий, которым их встретил Слодгард. Атака велась английскими военными моряками безупречно, и в рядах пиратов возникло смятение. Первым струсил… Лоу. Предоставив капитана Харриса его судьбе, он стремительно повел «Рейнджер» к Азорским островам. При нем осталась вся пиратская казна – почти сто пятьдесят тысяч фунтов.

Слодгард занялся «Капризом». У Харриса практически не было шансов – и он сдался весьма быстро. Все двадцать пять человек его экипажа, включая судового врача, были арестованы. Капитан Слодгард без лишних проволочек доставил пленников на Род-Айленд. Десятого июля 1723 года состоялся суд, а уже 19 июля все пираты были повешены по обвинению в разбое, пиратстве и грабежах. Чарльза Харриса, однако, не казнили вместе с командой. Он был переправлен в Англию и там, в Ваппинге, встретил свою смерть.

Но что же произошло с Лоу?

Он не воспринял всерьез ропот команды, осуждавшей его за бегство, и строил планы мести. Лоу повел корабль на север, и в районе Нантакета, Массачусетс, примерно в восьмидесяти милях от берега, атаковал скромное китобойное судно. Когда Лоу добрался до капитана, он буквально растерзал его, но команду пощадил. Правда, Лоу приказал забрать всю провизию, какую удастся обнаружить на корабле, а обреченным на голодную смерть морякам приказал плыть на все четыре стороны. После страшного и мучительного путешествия они чудом достигли Нантакета и поведали всем об очередном злодеянии капитана Лоу.

Пират решил некоторое время покружить у побережья Северной Америки и у Блок-Айленда взял в плен еще одно судно, тоже рыболовецкое. Лоу отсек капитану голову, а команде позволил высадиться на берег.

Через несколько дней пиратам сдались еще два китобоя. Лоу отрубил у одного из пленных капитанов уши и предложил ему их съесть, не позаботившись при этом о соли. Покуда тот давился, мучительно пытаясь проглотить частицу собственной плоти, Лоу приступил к другому капитану. Недолго думая, он все той же саблей разрубил ему грудь и извлек сердце, которое бросил на стол перед первым капитаном, заметив, что меню еще не исчерпано!

То, что вытворял с пленными рыбаками Лоу, было чересчур даже для отъявленных головорезов из его команды. Они набрались храбрости и заявили, что отказываются участвовать в его издевательствах над людьми.

Эскадра Лоу ограбила еще несколько десятков рыболовецких кораблей, и после этого Лоу решил повернуть на юг. Добыча, правда, была не слишком велика, но все же общая доля с восемнадцати мелких суденышек, встреченных и разграбленных пиратами, оказалась вполне приемлемой. Вскоре настал черед крупной дичи.

Лоу сначала атаковал и захватил крупный двадцатидвухпушечный французский корабль, а потом еще один, более внушительный – тридцатичетырехпушечный купеческий шлюп из Виргинии «Счастливое Рождество». Его Лоу и превратил в свой очередной флагман. Не забыв о позорной встрече с «Грэйхаундом», Лоу, оказываясь на корабле после его взятия, первым делом отыскивал среди команды англичан, немилосердно над ними измывался и жестоко убивал.

В июле 1723 года эскадра Лоу повстречалась с кораблями Джорджа Лоутера. Лоутер и Лоу, объединившись на время, стали пиратствовать сообща. Их рейды были достаточно успешными. Однако Лоутер, надо полагать, был озадачен и даже поражен тем, что его бывший ученик превратился в ненавидящего англичан кровожадного и безумного маньяка. И у него созрело желание расстаться с Лоу.

В самом конце 1723 года у побережья Гвинеи они натолкнулись на судно «Услада». Это была та самая шхуна, которую некогда Сприггс получил от Лоу. Лоу совершенно равнодушно следил, как «Усладу» сняли с мели и доукомплектовали четырнадцатью бортовыми орудиями. Когда Лоутер предложил Лоу оставить капитаном Сприггса, тот не возражал. Умудренный жизненным опытом Лоутер чувствовал, что гроза может разразиться в любой миг. Прошло два дня. За это время Лоутер успел переговорить со Сприггсом и составить впечатление о том, каким стал Нэд Лоу. Похоже было, что совместное плавание до добра не доведет, поэтому Лоутер и Сприггс той же ночью сообща оставили стоянку.

Проснувшись наутро на борту флагмана «Счастливое Рождество», Лоу обнаружил, что стал одиноким корсаром. Начиная с 1724 года новых сведений о нем не поступало. Правда, ходили слухи, что Лоу отправился в Бразилию. Впрочем, есть и другое свидетельство: корабль Лоу, угодив в страшный шторм, затонул, при этом корсар лишился обеих рук.

Похоже, истины мы так и не узнаем. А потому можно сделать вывод, что этот полубезумный пират закончил свои дни предположительно в 1724 году.

Глава XI

Капитан Ричард Уорли и его команда

Ричард Уорли, или Капитан Уорли, одним из первых стал использовать черный флаг с изображением черепа и скрещенных костей, который позже назвали «Веселым Роджером». Уорли, действуя в Карибском море и у Восточного побережья американских колоний, зарекомендовал себя как дерзкий и успешный пират.

О детстве и юности Ричарда Уорли нет практически никаких сведений. Известно лишь, что он, живя в Нью-Йорке, был достаточно отважен, чтобы с восьмью единомышленниками отправиться на лодке на поиски удачи, не имея практически никакого вооружения и с очень скудным запасом продовольствия. Поскольку на утлой, едва держащейся на воде посудине надеяться на захват настоящего корабля было просто нелепо, Уорли решил прибегнуть к особой тактике. В сентябре 1718 года он и его люди добрались до устья реки Делавэр и обнаружили там торговый корабль. Строго говоря, операцию, которую они провернули под покровом ночи на реке, нельзя назвать пиратским нападением. Скорее это была кража, выполненная в классической традиции. Девять молодцов проникли на палубу судна и, обманув бдительность часовых, похитили немало дорогих товаров. Вот таким оказался дебют Уорли на ниве пиратства. Однако это еще не все.

Ночной налет на корабль был приписан самому Эдварду Черной Бороде Тичу – официальные лица вспомнили, что пират, наводивший ужас на всех, уже наведывался сюда со своей эскадрой.

Уорли и его команду подобное начало необыкновенно вдохновило. Они продолжали охотиться за добычей на реке, и в конце концов им достался шлюп, направлявшийся в Филадельфию. Теперь у Уорли появилось настоящее судно, и он впервые в полной мере ощутил себя капитаном. Не собираясь почивать на лаврах, Уорли напряженно продумывал свои дальнейшие ходы.

Для управления шлюпом девяти человек было недостаточно, поэтому Капитан Уорли (именно так его все называли) позволил еще нескольким сорвиголовам присоединиться к команде, и ее общая численность, включая его самого, достигла уже тринадцати человек. Пираты решили навестить Багамы. Можно сказать, это спасло им жизнь: именно тогда вступил в действие указ короля Британии Георга I, по которому пираты, не явившиеся с повинной и продолжающие свою деятельность, должны быть арестованы и казнены. Жителям прибрежных городов предписывалось извещать власти обо всех подозрительных судах. После захвата филадельфийского шлюпа Уорли стал известен, а значит, указ теперь распространялся и на него. Тотчас же был отряжен быстроходный королевский фрегат «Феникс», вооруженный двадцатью четырьмя пушками. Если бы морские разбойники промедлили, то Ричарду Уорли уж точно не удалось бы войти в «золотую двадцатку» пиратов. Король велел не брать пленных, поэтому их ждала неминуемая смерть. Однако Уорли и его команде явно сопутствовала удача: «Феникс» не смог догнать их шлюп.

Охота у Багамских островов оказалась для пиратов очень удачной: Уорли захватил великолепную бригантину и шлюп. Это позволило солидно увеличить огневую мощь, хотя и потребовало роста численности команды. Именно тогда Уорли изобрел свой легендарный флаг и начал работать над пиратским уставом. Одним из самых важных положений этого документа было то, что пират должен сражаться до последней капли крови, что ему следует гордо принять смерть, чем с позором сдаться на милость победителя. Команда единогласно приняла устав, составленный капитаном, что, конечно, говорит об авторитете, который имел Капитан Уорли.

Между тем до него каким-то образом дошли слухи о том, какие баснословные ценности достаются таким «звездам» пиратского небосклона, как Черная Борода или Стид Боннет, которые хозяйничали у побережья Северной и Южной Каролины, не обходя своим вниманием и Виргинию.

И Уорли начал планировать налет на колонии. Начать он решил с Южной Каролины, и через какое-то время его эскадра бросила якорь в гавани Чарлстона. Путешествие было не самым легким – пиратам пришлось как следует потрудиться. Добычи в их трюмах значительно прибавилось, но корабли отчаянно нуждались в ремонте. Так что, заходя в гавань Чарлстона, Уорли намеревался сочетать приятное с полезным.

Естественно, губернатора Южной Каролины немедленно проинформировали об этом, а в его памяти еще свежи были недавние налеты Черной Бороды и Стида Боннета. Губернатор решил не мешкать и лично принять участие в уничтожении пиратской эскадры. Против пиратов вышли одновременно четыре военных корабля, на одном из них держал флаг сам губернатор. Главной их задачей было блокировать гавань, чтобы пираты не смогли спастись бегством. Чтобы обмануть бдительность пиратов, губернатор приказал убрать часть орудий и изменить внешний вид кораблей, чтобы у пиратов создалось впечатление, что в гавани находятся не военные, а торговые корабли. Надо заметить, коварная уловка блестяще удалась.

Уорли и в самом деле решил, что в гавани стоят торговые суда, и обрадовался, что его надежды оправдались. Губернатор, выждав, пока пираты пройдут дальше в гавань, дал приказ атаковать. Поначалу ситуация складывалась в пользу пиратов: фрегат губернатора случайно подставился, и они смогли с блеском поразить цель. Корабль вышел из строя – впрочем, губернатор при этом не пострадал. Однако силы были неравны. Военные корабли были гораздо лучше вооружены и действовали слаженнее, кроме того, на их стороне был эффект неожиданности.

Итог схватки оказался печальным. Пираты остались верны своему уставу и бились до конца. Капитан Уорли и значительная часть его верного экипажа пали замертво, оставшиеся члены команды ранеными попали в плен – их было всего девятнадцать. Суд в Чарлстоне прошел очень быстро, и 17 февраля 1719 года все они были повешены. Историки допускают, что в числе раненых вполне мог оказаться и сам Уорли. Как бы то ни было, именно 17 февраля 1719 года принято считать последним днем его жизни.

Таким печальным оказался конец Ричарда Уорли и его команды. Карьера этого корсара оказалась стремительной – всего пять месяцев. Однако Капитан Уорли настолько ярко заявил о себе, что если бы судьба даровала ему больше времени, то он наверняка затмил бы своими успехами самых именитых пиратов.

Глава XII

Капитан Джордж Лоутер и его команда

Джордж Лоутер, устроившись подштурманом, отплыл по Темзе на одном из кораблей Королевской Африканской компании под названием «Гамбия Касл» с шестнадцатью пушками и тридцатью членами экипажа на борту, под командованием Чарлза Рассела в качестве второго помощника. На корабле были солдаты, которыми командовал некий Джон Мейси, и все они отправлялись в одно из поселений на реке Гамбия для укрепления гарнизона форта – того самого, где не так давно захватили и уничтожили капитана Дэвиса.

В мае 1721 года «Гамбия Касл» благополучно добралась до порта в Африке, где капитан Мейси и его люди высадились на Джеймс-Айленд. Губернатор колонии, полковник Уитни, прибыл туда в то же время, только на другом корабле. Весь гарнизон был чрезвычайно недоволен условиями, в которых оказался: когда корабль прибыл, выяснилось, что продовольствия нет, и солдаты были вынуждены сидеть на голодном пайке. Это вызвало крайнее негодование всего состава команды, а Мейси открыто заявлял, что приехал туда не для того, чтобы стать гвинейским рабом, и что он обещал своим людям достойное содержание и условия, соответствующие званию военнослужащего Его Величества. Если капитан и губернатор немедленно не приложат усилий к наведению порядка, он вынужден будет принять соответствующие меры по защите своих товарищей.

Губернатор слег в лихорадке и был перевезен с корабля «Гамбия Касл». Он проболел около трех недель, поэтому мало что мог решать в этом споре. Конечно, он отдал приказание, чтобы были произведены закупки провианта, но купцы выполнили приказ спустя рукава, поэтому нельзя сказать, что положение моряков значительно улучшилось. Корабль оставался в распоряжении губернатора и в основном занимался охраной вод у форта. Жестокое обращение с моряками, свойственное морским офицерам Его Величества, безусловно, способствовало нарастанию ропота на судне.

Впрочем, события, которые произошли на борту корабля, во многом были следствием напряженных отношений между капитаном и вторым помощником, Джорджем Лоутером, главным персонажем в этой короткой истории. Разногласия между капитаном и командой достигли предела, когда Рассел приказал Лоутеру выпороть розгами одного из младших офицеров. Тогда команда схватилась за марлини и была готова захватить корабль. Капитан Мейси в это время со своими солдатами был на берегу и не мог вмешаться и остановить бунт. Чиновникам компании и местному губернатору не было дела до событий, происходивших на корабле. Шкипер, видимо, догадался, что готовится бунт, и поехал на берег посоветоваться с губернатором. Подозревая, что речь будет идти о нем, Лоутер начал действовать без промедления – в той же шлюпке он отправил курьера с письмом к Мейси. «Прошу вас пожаловать на борт, так как пришло время исполнить наш замысел», – говорилось в нем. Вернувшийся Мейси и Лоутер пришли к выводу, что капитан Рассел должен покинуть судно, иначе бунт неизбежен. Лоутер, подняв на ноги заговорщиков, арестовал первого штурмана и запер его в трюме, а потом велел матросам готовить судно к отплытию. Тем временем Мейси отправился в казармы к своим солдатам и объявил: «Для тех, кто желает вернуться в Англию, время пришло». После этого он вошел в апартаменты губернатора и забрал его постельные принадлежности, одежду и серебро. Мейси думал, что губернатор отправится вместе с ним, однако тот ответил отказом. Лоутер захватил корабль и вывез Мейси и его солдат, а Мейси захватил сына губернатора в заложники и дал возможность кораблю беспрепятственно выйти в море.

Тринадцатого июня судно покинуло порт, оставив капитана на берегу. Мейси рассчитывал возвратиться в Англию, но Лоутер имел иные планы.

Он собрал своих людей и людей Мейси в кают-компании и сказал им, что думать о возвращении в Англию – это величайшая глупость, которую только можно вообразить. Ведь несмотря на то, что послужило поводом, – в глазах закона они все преступники. Причем их преступление карается смертной казнью.

Он решил, что добровольно не отправится в петлю, а станет морским охотником. Тем же, кто не согласен с таким решением, Лоутер предлагал высадку на берег в безопасном месте. Однако, уверял новоиспеченный капитан, у них хороший корабль, отважная команда. Не их судьба голодать и сделаться рабами. Поэтому если они здравомыслящие люди, то должны искать удачу на морях, как это было сделано до них другими искателями приключений. Команда единодушно согласилась с капитаном. Были снесены бытовые помещения на носовой и кормовой частях, усилены палубы под пушки, подготовлен флаг черного цвета, а корабль переименован в «Счастливое избавление». Команда из пятидесяти человек на судне в шестнадцать орудий составила своеобразный свод законов и на Библии поклялась их соблюдать.

Законы эти были просты:

1. Капитану полагаются две полные доли, штурману – полторы, доктору, помощнику капитана, канониру и боцману – по одной с четвертью.

2. Признанный виновным в использовании незаконного оружия на борту приватира или любого захваченного приза из-за удара или плохого обращения с другим человеком будет наказан так, как посчитают нужным капитан и большинство членов команды.

3. Признанный виновным в проявлении трусости во время боя будет наказан так, как посчитают нужным капитан и большинство членов команды.

4. Если человек на борту приза или призов найдет золото, драгоценности, серебро и т. д. ценой хотя бы пиастр и не передаст найденное квартирмейстеру в течение суток, он будет наказан так, как посчитают нужным капитан и большинство членов команды.

5. Признанный виновным в азартных играх или обмане другого хотя бы на шиллинг будет наказан так, как посчитают нужным капитан и большинство членов команды.

6. Потерявшему конечность во время боя будет выплачено сто пятьдесят фунтов стерлингов, он может оставаться членом экипажа, сколько посчитает нужным, и получать четверть доли, когда потребуется.

7. Тот, кто впервые отправляется в море, должен иметь при себе пистолет или другое стрелковое оружие.

Лоутер и команда покинули поселение 13 июня, а 20 на подходе к Барбадосу повстречали бригантину, принадлежащую Бостону, под названием «Чарлз» со шкипером Джеймсом Дугласом. Лоутер применил хитрость: он смастерил своего рода сертификат, который якобы давал им право от имени Британской короны досматривать любые суда на предмет нахождения там ворованных грузов или беглых рабов. Уловка сработала, и капитан бригантины без всякой задней мысли впустил пиратов на корабль.

Ограбив бригантину, разбойники отправились к острову Эспаньола. Здесь им попался французский шлюп с грузом вина и бренди. Сначала пираты прикинулись мирными торговцами и сделали вид, что собираются купить у французов их товары, но затем повергли шкипера в ужас, показав свое истинное лицо. Посмеявшись над доверчивыми французами, они перенесли к себе на корабль тридцать бочонков бренди, пять бочек вина, множество отрезов персидского ситца и около семидесяти фунтов стерлингов в монетах.

Но все содружества стареют. Вскоре между двумя лидерами разгорелась борьба за власть. Мейси постоянно провоцировал своего соперника, устраивал на борту ссоры, и бывали случаи, когда матросы и солдаты из противоборствующих лагерей бросались друг на друга с обнаженными клинками. Лоутер понимал, что атмосфера, сложившаяся на судне, угрожает им катастрофой. Нужно было разъединиться, и когда Мейси с десятью солдатами пожелал пересесть на небольшой призовой шлюп, он с радостью согласился.

Расставшись с Мейси, Лоутер отправился от берегов Эспаньолы к Пуэрто‑Рико, где овладел двумя судами. Одно из них принадлежало испанским пиратам, а другое было трехмачтовым кораблем из Бристоля, захваченным испанцами накануне встречи со «Счастливым избавлением». Узнав, что испанцы посягнули на имущество его соотечественников, Лоутер пришел в бешенство и заявил, что предаст «проклятых донов» лютой смерти, но в конце концов успокоился и ограничился сожжением обоих судов, после чего бристольские моряки были завербованы в команду «Счастливого избавления», а испанцы брошены на произвол судьбы в море. Через некоторое время пираты захватили шлюп, приписанный к острову Сент‑Кристофер, и, пересадив на него часть своих людей, отправились к укромному островку, где кренговали суда и развлекались в обществе индианок.

Отпраздновав Рождество, они пошли за водой на остров Гран‑Кайман, где им встретились двенадцать разбойников во главе с начинающим «джентльменом удачи» Эдвардом Лоу. Лоутер предложил им объединиться с его шайкой, и предложение было принято. 10 января 1722 года пираты наткнулись на бостонский корабль «Грэйхаунд», которым командовал Бенджамин Эдвардс. Приблизившись, Лоутер выпалил из всех своих пушек и поднял черный флаг. Но капитан Эдвардс оказался не из робких. В течение двух часов он вел бой, пытаясь оторваться от преследования, и, лишь убедившись в тщетности своих попыток, сдался. Не обнаружив богатств на борту приза, пираты зарубили двух моряков, остальных пересадили на свое судно, а «Грэйхаунд» был сожжен. Второй помощник капитана Чарлз Харрис и еще четверо пленных моряков были насильно записаны в пиратскую шайку. После этого пираты захватили в Гондурасском заливе еще семь судов. Шлюп из Род‑Айленда капитан Лоутер передал под командование Лоу, а шлюп с Ямайки – под начало Харриса. С тремя кораблями и одним тендером пираты зашли в укромную гавань Майо (залив Аматик в Белизе), где, выгрузив на берег добычу и укрыв ее в палатках, начали кренговать «Счастливое избавление». В это время их неожиданно атаковали индейцы. Отстреливаясь, пираты были вынуждены пересесть на небольшие шлюпы, в то время как основной флагман индейцы разграбили. Команда была на грани бунта, продовольствие заканчивалось, шлюпы требовали чистки и ремонта. Учитывая, что все шлюпы были в плохом состоянии, Лоутер оставил на плаву только один, вооруженный восемнадцатью пушками и названный «Рейнджером», и пошел на нем к Наветренным островам. Вблизи острова Дезирад он перехватил бригантину шкипера Пейна, которую ограбил и потопил, после чего взял курс на север. 28 мая 1722 года пираты овладели бостонской бригантиной «Ребекка», возвращавшейся домой с Сент-Кристофера. Этот приз отдали Лоу, который пересел на него с сорока четырьмя другими разбойниками, и в ту же ночь они покинули Лоутера.

Оставшись в одиночестве, Лоутер решил сменить район крейсерства и отплыл в воды Северной Америки. По пути пираты ограбили несколько судов. В Чесапикском заливе флибустьеры захватили небольшой шлюп и остановились на виду у города, шумно празднуя победу. Дальше пиратский корабль в течение трех недель терроризировал город, курсируя поблизости.

Перебравшись к побережью Северной Каролины, пираты попытались захватить проходящий корабль «Эйми», но отчаянно храбрый капитан Гуоткинс дал морским разбойникам достойный отпор.

Зимовать пиратам пришлось на одном из островов Северной Каролины: холода застали их до того, как они смогли подготовиться к выходу в море. Оставшись на острове, пираты все свободное время посвящали охоте на одичавших коров, свиней и прочих животных, водившихся в лесу, а когда морозы усиливались и на суше становилось слишком холодно, возвращались на борт шлюпа и грелись в кубрике.

С началом весны 1723 года Лоутер предложил команде наведаться на рыбные промыслы Ньюфаундленда. Здесь они захватили шхуну «Свифт», а потом, взяв еще несколько призов, решили вернуться к «сахарным островам» Вест‑Индии. В августе того же года шайка Лоутера объявилась в Карибском море. Запасы провизии на судне подходили к концу, и пополнить их удалось лишь после захвата французского корабля с Мартиники. 14 сентября пираты ограбили невольничий корабль «Принсес гэлли», шедший на остров Барбадос под командованием Джона Уикстеда. На его борту пиратам удалось обнаружить двадцать четыре унции золота. Кроме того, они забрали порох, пистолеты, пушки и их снаряжение. Одиннадцать черных рабов стоимостью пятьсот фунтов стерлингов тоже стали добычей морских разбойников.

В начале октября пираты решили кренговать судно на необитаемом острове Бланко, лежащем недалеко от побережья Венесуэлы. На их беду, в этот момент мимо острова проходил английский военный шлюп «Игл», направлявшийся с Барбадоса в порт Кумана. Заметив пиратское судно, капитан Уолтер Мур смело атаковал его. Лоутер и его команда в панике бежали в лес. Мур организовал поисковую группу из двадцати пяти вооруженных моряков, и ночью, прочесывая лес, они захватили шестнадцать разбойников, но капитана Лоутера среди них не было. Когда губернатор испанского порта Кумана узнал от Мура о сражении на острове Бланко, то снарядил шлюп и отправил команду из тридцати двух человек прочесать все леса на указанном острове. В результате операции было поймано почти сорок разбойников, но капитану Лоутеру снова удалось скрыться. Не нашли также трех матросов и одного юнгу. Шестнадцать человек, взятых в плен моряками «Игла», были доставлены на остров Сент‑Кристофер, где 11 марта 1724 года состоялось заседание суда Вице-Адмиралтейства. За грабежи и убийства на море судили четырнадцать разбойников (двое других то ли умерли от ран, то ли были освобождены в ходе следствия). Виновными были признаны одиннадцать человек, однако двоих приговоренных позже помиловали, а остальных спустя девять дней повесили. Неизвестно, что случилось с самим Джорджем Лоутером. Согласно одному документу, через несколько недель после вышеописанных событий на остров Бланко высадились моряки с какого‑то судна. Осматривая лес, они обнаружили обезображенный труп капитана пиратов. Рядом лежал разряженный пистолет, из чего был сделан вывод, что Лоутер покончил с собой.

А что же стало с Мейси после ссоры с Лоутером?

Хотя он славно «охотился» с Лоутером, его мечтой оставалось возвращение в Англию, но при этом безопасное. Чтобы оправдаться, Мейси отправился к губернатору форта и заявил, что Лоутер «записал» его в пираты насильно и что он, Мейси, при первой же возможности бежал и сдался в руки правосудия.

Мейси был милостиво принят губернатором, и по собственной воле все на том же шлюпе отправился на поиски Лоутера, но, к своему счастью, не нашел его. Тогда он вернулся на Ямайку, получил от губернатора документ, гарантирующий свободу, немного денег и отправился в Англию.

Едва он туда прибыл, как тут же написал Африканской компании, излагая всю историю своего путешествия, ссылаясь на свое несчастье, что его не приняли на африканских берегах. Он считал, что не совершил ничего худого, но ежели все же его раскаяние не заслуживает прощения, то он просил, чтобы ему не дали умереть, как псу на виселице, но так, как пристойно храброму солдату. Однако, не получив от компании желаемого ответа, он пошел на другой день в палату верховного судьи, справлялся, не было ли ордера, чтоб взять под стражу капитана Мейси за пиратство. Но и тут ему сказали, что такого ордера нет. Тогда он объявил, что он сам и есть тот капитан Мейси и скоро Африканская компания будет просить верховного судью о взятии его под стражу. Чтобы не утруждать судейских, Мейси даже назвал адрес, где он живет. Секретарь записал его слова.

Вскоре действительно вышел упомянутый приказ, с которым офицер отправился по указанному адресу, где и взял Мейси под стражу без всяких хлопот. Но вот беда, тогда не нашлось ни одного обвинителя, никто не мог сказать, что письмо, написанное в адрес Африканской компании, действительно дело рук Мейси и что факты, в нем изложенные, соответствуют истине. Наконец судья спросил у капитана, писал он это письмо или нет. Мейси признался, что это его письмо. Мало того, он пространно и в подробностях поведал обо всех особенностях своего путешествия. Тогда его отослали в Ньюгейтскую тюрьму, где, однако, он долго не остался, так как был выпущен под поручительство. Наконец 5 июля 1723 года в тюрьме Олд-Бейли собрался адмиралтейский суд, куда явился капитан Рассел и многие другие свидетели «художеств» Мейси. Тот, чтобы избавить суд от лишних трудов, признался во всем, взяв на себя вину не только за известные, но и за не известные суду проступки. Кто знает, отчего Мейси поступил именно так. Быть может, совесть не давала ему спать спокойно. Или, что тоже вполне понятно, он надеялся, что суд проявит снисхождение, – ведь он, Мейси, покаялся, не утаив ничего.

Суд признал вину Мейси и, не приняв покаяние, приговорил его к смертной казни. По прошествии трех недель капитан Мейси был казнен в Экзекуционной башне.

Глава XIII

Капитан Джон Эванс и его команда

Джон Эванс родился в Уэльсе и был владельцем шлюпа, совершающего рейсы у острова Невис, пока не потерял работу. Некоторое время он состоял лоцманом для судов, приплывающих из Ямайки, но денег все равно не хватало: множество моряков, отправившихся на поиски приключений, хватались за любую работу. Поняв, что честный труд не обеспечит мало-мальски достойного существования, к концу сентября 1722 года Эванс и несколько его друзей решили попытать счастья в грабеже. Они начали свою пиратскую деятельность с того, что, уйдя из Порт-Ройала на Ямайку в гребной лодке и причалив на северной стороне острова, принялись совершать набеги на поселения, а найденную в домах добычу прятали на борту своего утлого суденышка.

Удача радовала новоявленных разбойников, но все же им хотелось выйти на просторы океана, и останавливало их только отсутствие мало-мальски пригодного судна. Они высадились на остров в надежде, что Провидение пошлет им какое-нибудь несчастное судно, и через несколько дней их молитвы были услышаны: они увидели шлюп, стоявший на якоре и принадлежавший Бермудам. Эванс взошел на борт и сообщил морякам, что теперь он их капитан. Нельзя сказать, что моряки были очень рады появлению пиратов, но сопротивления практически не оказали – шлюп был захвачен всего с несколькими выстрелами.

На следующий день Эванс с друзьями перенесли на него все награбленное, смонтировали на борту четыре пушки, назвали свое судно «Сковерер» и отплыли к Гаити. Едва появившись в виду острова, они захватили испанский шлюп, на котором оказалась богатая добыча: когда ее поделили, выяснилось, что на одного человека приходится по сто пятьдесят фунтов.

На Наветренных островах Эвансу встретился корабль из Новой Англии под названием «Голубь», приписанный к Ямайке, водоизмещением сто двадцать тонн. Пираты ограбили его, получили в свои ряды еще троих матросов и, отправившись на один из островов за свежей водой и припасами, простояли там некоторое время.

Следующим призом в коллекции Эванса стал шлюп под командованием капитана Милза «Лукреция и Катерина» водоизмещением двести тонн. Пираты захватили его близ острова Диссеада 11 января и пригласили команду пополнить свои ряды, пообещав им долю в добыче, как того требует кодекс пиратской чести.

Они продолжали грабить суда, присоединяя их к своей эскадре и побуждая команды захваченных кораблей переходить на их сторону. Такая же судьба постигла голландский шлюп, который они захватили, когда двигались к островам Гранд-Кайман, чтобы провести килевание и мелкий ремонт.

Именно тогда произошел инцидент, который положил конец пиратской карьере Эванса. Капитан постоянно ссорился с боцманом своего судна, и в конце концов боцман бросил ему вызов на поединок с пистолетами и саблями. По пиратским законам, подобное действие могло совершаться только на суше – дуэль на корабле пресекалась немедленной смертной казнью обоих дуэлянтов. Когда они достигли земли, капитан Эванс напомнил боцману о поединке, но последний отказался драться. Возмущенный подобной трусостью, Эванс избил его тростью, что привело боцмана в ярость. Выхватив пистолет, он выстрелил капитану в голову и убил его на месте.

После этого члены команды решили разойтись, поделив между собой добычу в размере примерно девяти тысяч фунтов. Однако прежде нужно было покарать убийцу. Сначала экипаж решил подвергнуть боцмана пыткам, однако попытка захвата не удалась – он принялся стрелять в бывших соратников, правда, никого не убил и начал каяться, пытаясь их разжалобить. Это привело к противоположному результату: разозленная команда без дальнейших разговоров застрелила его.

Судно «Лукреция и Катерина» осталось без капитана. На шлюпе оказался всего один человек, который разбирался в навигации. Пираты потребовали, чтобы он принял на себя командование вместо капитана Эванса, но он отказался, и тогда решение о расформировании команды стало окончательным. Пираты сошли на берег на Каймановых островах, а судно нашло приют в Порт-Ройяле на Ямайке.

Глава XIV

Капитан Томас Энстис и его команда

Томас стал первым членом команды небольшого парусного судна, которое в 1718 году вышло из Провиденса, Род-Айленд. Во время плавания Энстис сговорился с шестью другими членами экипажа и, устроив мятеж на борту, заявил о намерении плыть на юг. Отныне шлюп ходил под пиратским флагом. Капитаном был избран Хоуэлл Дэвис, а после его смерти – Бартоломью Робертс, который сменил со своими головорезами несколько судов. Хоуэлл Дэвис, предшественник Робертса, был убит на острове Принсипи. Были еще Дэннис Топпинг, убитый при взятии богатого португальского корабля на побережье Бразилии, и Уолтер Кеннеди, повешенный в Англии, а также двое, чьи имена затерялись, – вероятно, занимаясь честным трудом, они закончили свой путь много позже.

Уже то, что учителями Энстиса были Робертс и Дэвис, говорит о многом. Неудивительно поэтому, что при первой же возможности Энстис со своими людьми ушел из-под командования Робертса и 18 апреля 1721 года на бригантине «Добрая удача» отправился в Вест-Индию.

Примерно в середине июня между Эспаньолой и Ямайкой пираты повстречались с капитаном Маркусом, направлявшимся в Нью-Йорк. Они забрали всю одежду, какую только смогли найти на судне, а также все спиртное, прихватили пятерых из его людей, но груз не тронули. В этом походе ими также были разграблены три других корабля. На борту «Ирвина» под командованием капитана Росса, шедшего из Корка, они взяли шестьсот бочек говядины и множество другого груза.

Возле Мартиники на одном из захваченных кораблей пиратами был убит полковник Дойл с острова Монсеррат, который путешествовал со своей семьей. Полковник был застрелен за то, что пытался помешать изнасилованию женщины, которая также была пассажиркой. И хотя нет никаких указаний на то, что члены экипажа Энстиса действовали с невиданной жестокостью, нельзя утверждать, что они такого не творили.

Пираты зашли на один из островов, чтобы скрыть следы преступления, а после продолжили движение по Бермудским островам. Повстречав богатый корабль «Утренняя звезда», направлявшийся из Гвинеи в Каролину, они захватили его и оставили в своем распоряжении. Через день-два они установили на «Утренней звезде» тридцать две пушки. Численность ее экипажа насчитывала сто человек, капитаном был назначен Джон Фенн. Энстис предпочел остаться на бригантине «Добрая удача»: пусть она была намного меньше по размерам, но капитан, будучи отличным моряком, сделал этот выбор сознательно, поставив Фенна командовать большим кораблем.

Теперь, имея в своем распоряжении два хороших корабля, они были в состоянии решиться на рискованное дело, но большинство пиратов, особенно из новых, хотели завязать с пиратской жизнью. Было решено отправить Его Величеству просьбу о помиловании и ждать ответа. Боцман «Доброй удачи» Джонс предложил безопасное для отсидки место – необитаемый остров недалеко от Кубы, где он был в конце войны, когда пошел на каперство против испанцев. Эту мысль одобрили единогласно. Петицию составили на имя короля Георга, утверждая, что против своей воли вступили в пиратский клан, и она была отправлена с капитаном торгового судна, направляющегося в Англию с Ямайки.

Пираты решили ожидать ответ примерно в двадцати лигах с наветренной стороны юго-западной оконечности Кубы. Остров, который они выбрали, был необитаемым и мало посещаемым. Его лагуна оказалась настолько узкой, что фарватер был шире судна лишь незначительно, а глубина местами составляла всего двадцать два фута. На острове был небольшой лес из сосен и мангровых деревьев.

Здесь пираты прожили около девяти месяцев, питаясь тем, что давал им остров: рыбой и черепахами, которых на берегу было великое множество. Изредка им удавалось отведать свинины, но о говядине они и не мечтали. Скота на островах было достаточно, однако пираты менее всего склонялись к охоте.

Энстис и его команда, пребывая на необитаемом острове, не ограничивались банальными пьяными разгулами. Они устраивали пародийные судебные заседания, в которых «судьи» и «подсудимые» периодически менялись местами. Эти развлечения – «судебные процессы» пиратов над пиратами – сопровождались ревом восторга зрителей, довольных искрометными, преисполненными сарказма заявлениями «обвиняемых».

Пираты ожидали ответа от британского правительства вплоть до августа 1722 года, пока не получили известие о том, что их петиция была проигнорирована. Они также узнали, что король поручил сэру Джону Флауэрсу уничтожить их. «Утренняя звезда» к этому времени села на мель на острове Гранд-Кайман; выживших ее членов подобрали пираты с корабля «Добрая удача». Однако морские разбойники попали в поле зрения двух английских военных кораблей – «Гектор» и «Приключение». «Гектор» без какого-либо сопротивления захватил сорок членов экипажа «Утренней звезды». Они, казалось, были рады возможности вырваться от пиратов. Энстис был вынужден бежать под парусами, а затем перейти на весла, когда ветер отказался помогать преступникам. Пираты направились в Гондурасский залив, где, перед тем как кренговать и ремонтировать свою бригантину, захватили еще три судна. Однако все они были сожжены, чтобы не оставлять следов.

Примерно в начале декабря 1722 года Энстис и его команда покинули это место и вернулись к островам. По пути они захватили корабль с двадцатью четырьмя пушками на борту, которым командовал капитан Смит. Командующим этим кораблем был назначен Фенн, который до этого был капитаном «Утренней звезды». Пираты захватили еще два судна, а затем направились к Багамским островам, где и нашли то, что искали, – шлюп с провиантом, «Антилопу» из Дублина.

Следовало подумать о месте, где можно было бы отремонтировать и почистить фрегат, и пираты двинулись к острову Тобаго, куда прибыли в начале апреля 1723 года вместе с «Антилопой» и ее грузом.

Едва приступив к делу, они столкнулись с британским военным кораблем «Морская ведьма» адмирала Джона Флауэрса. Энстис и его люди были вынуждены поджечь корабль и шлюп и бежать вглубь острова, но морская пехота нагнала и схватила их. Энстису вновь удалось бежать на быстрой «Доброй удаче», но его команда, обескураженная потерями, прикончила капитана, пока он спал. Бунтовщики обезоружили всех, кто остался верен Энстису, и сдались голландским властям в Кюрасао. В итоге расправившиеся с Томасом Энстисом пираты получили помилование, а их пленники были повешены.

Капитан Фенн был взят со штурманом и еще тремя членами банды через день после убийства Энстиса. Их переправили в Антигуа, где Фенна повесили в цепях, а остальные были казнены.

Оставшиеся пираты не сочли нужным ввязываться в дальнейшие приключения, поэтому единогласно постановили направиться в Англию. В октябре 1723 года шлюп вошел в Бристольский залив, где и был затоплен, а пираты, сойдя на берег, разошлись по домам.

Глава XV

Капитан Фрэнсис Сприггс и его команда

Сприггс довольно долго плавал с Лоу и, вероятно, перешел к нему от Лоутера. Он был командиром абордажной команды капитана, следовательно, имел бóльшую долю при дележе сокровищ и нес бóльшую ответственность за варварства, совершенные этой отвратительной бандой до того времени, когда они расстались. Однако долго оставаться под началом Лоу Сприггс не собирался и, получив захваченный в Рождество двенадцатипушечный военный корабль «Белка», капитаном которого был Хант (в дальнейшем корабль был переименован в «Усладу»), Сприггс поссорился с Лоу и под покровом ночи дезертировал (разумеется, прихватив с собой и судно). Собственно, расстаться с Лоу Сприггс решил в пылу ссоры: на «Белке» вместе с капитаном Хантом было восемнадцать человек, и пираты поспорили из-за того, вешать тех, кто не желает присоединиться к разбойничьему братству, или пощадить.

Через день-два после того, как пираты расстались, Сприггс был избран капитаном «Услады». На ней подняли черный флаг «Веселый Роджер» с тем же рисунком, как у капитана Лоу: белый череп и кости рук, в одной – дротик, поражающий в сердце, в другой – песочные часы. Затем пираты сделали залп из всех орудий, приветствуя капитана, и отправились за добычей.

После расставания с Лоу Сприггс начал «сольную» карьеру. 28 января 1725 года он напал на корабль работорговцев под началом Ричарда Даффи, шедший из Род-Айленда. По дороге пираты захватили еще и португальское судно. Ограбив трюмы корабля, подручные Фрэнсиса устроили морякам «потогонку». Пленники вынуждены были бегать по палубе корабля, в то время как пираты тыкали в них острыми предметами: ножами, шпагами, вилками. При этом один из пленных еще и играл на губной гармошке или пел. Обычно сил у человека хватало минут на десять-пятнадцать, а потом он просто падал. Закончив развлекаться, пираты вернули едва живую команду на предварительно подожженное судно, оставили им немного провизии и отправились своей дорогой, предоставив португальцам спасаться самостоятельно.

Возле острова Св. Лючия они взяли на абордаж шлюп, принадлежащий купцам Барбадоса, разграбили его, а затем сожгли. Некоторых матросов они заставили подписать свой устав, а других избили и, посадив в гребную лодку, оставили без капли воды и провизии в виду острова.

Следующим был купеческий корабль с Мартиники, который они тоже взяли на абордаж, обобрали, но не сожгли и вернули капитану. Через несколько дней им попалось судно капитана Хокинса, который уходил из Ямайки, нагруженный в основном кампешевым деревом. Пираты забрали с корабля все припасы, оружие, боеприпасы, а то, что им не понадобилось, выбросили в море. Сам корабль тоже был практически уничтожен: канаты перерезаны, паруса разодраны в клочья, каюты разрушены… Одним словом, Сприггс разрешил своим людям всласть поиздеваться над судном, прежде чем его затопить.

В начале 1724 года во время плавания по водам Новой Англии (нынче это Канада) Сприггс и его экипаж узнали о смерти короля Георга I. Некоторое время пираты обсуждали возможность получения королевской амнистии, однако так ни до чего и не договорились.

В начале апреля Сприггс и его экипаж жестоко развлеклись с новой партией пленных на острове Роатан – крупнейшем из островов Гондурасского залива. После чего попавшие в руки пиратов моряки, раны у большинства которых были довольно серьезные, остались на берегу с запасом только свечного воска.

Повеселившись вволю и переоснастив судно, Фрэнсис Сприггс отправился в плавание. После ряда удачных столкновений он все же был вынужден бежать от французского военного корабля. Впрочем, догнать пиратов французские моряки не сумели, и довольно скоро Фрэнсис вернулся в залив. Некоторое время пираты атаковали мирные суда, жестоко издеваясь над пленными, и продолжалось это до неудачной встречи с двумя британскими военными судами – фрегатом Его Величества «Бриллиант» и фрегатом «Спенс». Сприггс, однако, вновь сумел бежать, и до следующей встречи с военными ему удалось захватить еще дюжину кораблей.

Дальнейшая жизнь Сприггса шла привычным образом – он охотился на мирные и торговые суда, довольно успешно избегая встреч с судами военными. Сведений о его дальнейшей судьбе сохранилось немного. Ходили слухи, что в апреле 1725 года он еще продолжал наводить страх на окрестные воды. Одна из газет того времени дала понять, что и в 1726 году Сприггс не оставил своего ремесла. А вот газета «Post Boy» от 25 июня 1726 года сообщила, что Сприггс неосторожно оказался на пути у испанцев. Предполагается, что пират захватил в Гондурасском заливе испанское судно, после чего был вынужден бежать от преследования испанскими военными. Но на сей раз удача изменила пиратам – бóльшая их часть была арестована, а Сприггса и Лоу высадили на необитаемый остров. Так или иначе, в более поздних источниках никакой надежной информации о Фрэнсисе Сприггсе нет. Вероятно, примерно между 1725 и 1727 годами его карьере все же пришел конец.

Приложение

Здесь мы приведем кодекс еще одного пирата, Джона Филлипса. Его история, как и многих уже знакомых нам «джентльменов удачи», была недолгой: плотник в команде капитана Энстиса, он попытался начать собственную пиратскую карьеру, но не добился успеха и был убит во время мятежа собственной команды. Итак, что же предписывал педантично соблюдаемый кодекс пиратской чести?

1. Каждый из членов команды имеет равные права при принятии решений, равную долю добычи и волен использовать эту долю так, как ему заблагорассудится, если только команда не испытывает голода или других лишений.

2. Каждый член команды должен внести долю в общую добычу и потом имеет право участвовать в ее дележе. Кто попытается утаить часть захваченного, будет высажен на необитаемый остров.

3. Игра в карты или кости на деньги запрещена.

4. Огни и свечи должны быть погашены в восемь часов вечера. Если кто-либо захочет продолжить пить спиртное, то должен делать это только на верхней палубе.

5. Пистолеты, сабли и остальное оружие должны содержаться в чистоте и полной готовности.

6. Женщинам запрещено находиться на корабле. Любой, кто проведет на корабль женщину, будет казнен.

7. Тот, кто покинет судно во время боя, будет казнен или высажен на необитаемый остров.

8. Драки на корабле запрещены, дуэли на мечах или пистолетах могут проходить только на берегу.

9. Если кто-либо решит покинуть команду, то он должен внести выкуп из расчета по тысяче дублонов на каждого из оставшихся.

10. Каждый из членов команды должен повиноваться требованиям этого соглашения. Каждый имеет право на собственную долю общей добычи. Капитан и квартирмейстер получают двойную долю. Боцман, канонир и владелец корабля получают по полторы доли, помощник, плотник и остальные офицеры получают долю с четвертью.

11. Если любой из команды проявит трусость, попытается утаить от других часть общей добычи или попытается убежать, команда должна высадить виновного на необитаемый остров с бутылкой пороха, бутылкой рома, бутылкой пресной воды и заряженным пистолетом.

12. Если любой из команды будет уличен в воровстве или нечестной игре, он должен быть высажен на необитаемый остров только с заряженным пистолетом.

13. Если на необитаемом острове будет найден человек, моряк или пират, он должен подписать это соглашение, но только по согласию всей команды и капитана.

14. Если один из команды ударит другого, то обидчику полагается наказание в виде сорока ударов розгами.

15. Тот, кто будет стрелять из пистолета, курить трубку или зажигать свечу у корабельных запасов пороха, наказывается сорока ударами розог.

16. Любой, кто не будет содержать оружие в чистоте или не будет выполнять порученные корабельные работы, лишается своей части общей добычи, даже если это будет сам капитан.

17. Если любой из команды потеряет руку по локоть, ему выплачивается компенсация в 400 дукатов. Если руки не будет до плеча, компенсация увеличивается вдвое. Если будет потеряна нога по колено – выплачивается 400 дукатов из общей добычи. Если нога будет отрезана совсем, то сумма увеличивается вдвое.

18. Если кто попытается завладеть женщиной без ее согласия, тот будет приговорен к смерти.

Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона

Великие люди, чьи жизни необыкновенны и деяния достойны увековечивания в памяти потомков, обычно много рассказывают о своем происхождении, дают подробные отчеты о своих семьях и истории своих предков. Так и я, чтобы быть точным, последую их примеру, хотя родословная моя, как вы увидите далее, очень короткая.

Если верить женщине, которую я привык называть матерью, то меня, мальчика примерно двух лет и очень хорошо одетого, однажды чудесным летним вечером нянька вынесла на поле к Ислингтону[13], чтобы, как она говорила, ребенок подышал свежим воздухом. Ее сопровождала соседка, двенадцати-четырнадцатилетняя девочка. Нянька – намеренно или случайно – встретилась с парнем, вероятно своим возлюбленным, который увел ее в кабачок угостить пивом и пирожным. Пока они забавлялись, девочка держала меня на руках и прогуливалась в саду и у дверей – то на виду, то отходя подальше и ничего дурного не подозревая.

Тут подошла женщина, которая, должно быть, занималась воровством детей. Подобное дьявольское занятие было тогда не редкостью: воровали хорошо одетых маленьких детей или детей постарше – для продажи на плантации.

Женщина взяла меня на руки, принялась целовать и играть со мной. Сочинив целую историю, она увела девочку довольно далеко от дома, а после попросила пойти сказать няньке, где и с кем ребенок. Дескать, знатной даме понравился малыш, она с ним играет и целует его, бояться нечего, они здесь недалеко. Когда же девочка ушла, эта женщина меня утащила.

Затем я был продан нищенке, которой понадобился хорошенький ребенок, а после цыганке, у которой и рос лет до шести. Хотя я и таскался с ней из одного конца страны в другой, но при этом ни в чем не нуждался и звал ее матерью. Она же рассказала, что купила меня за двенадцать шиллингов у другой воровки, которая открыла ей, где меня взяла, и назвала мое имя: Боб Сингльтон.

Добрая моя мать, цыганка, позже попала на виселицу – вероятно, не безвинно. Так как я в то время был еще слишком мал, чтобы нищенствовать, приход (какой – этого я не помню) взял меня на свое попечение. У меня осталось в памяти, что я ходил в приходскую школу и что благочинный убеждал меня быть хорошим мальчиком: мол, пусть я и бедный мальчик, но если буду знать катехизис и служить Богу, то смогу стать хорошим человеком.

Я часто кочевал из города в город, так как приходы спорили о том, где было последнее местопребывание моей предполагаемой матери. Последний город, где я жил, находился недалеко от моря. Там я понравился некоему корабельщику, который отвез меня в крошечный город неподалеку от Саутгемптона. Это был, как я потом узнал, Безльтон, где я помогал плотникам и всякому люду, строившему для него корабль. А потом, хотя мне не было и двенадцати, хозяин взял меня с собой в путешествие на Ньюфаундленд.

Жилось мне неплохо, корабельщику я полюбился, он часто называл меня своим мальчиком – я бы называл его отцом, но он запретил, потому что у него были собственные дети. С ним совершил я три или четыре поездки, стал рослым и дюжим юнцом, но однажды, возвращаясь с ньюфаундлендских отмелей, мы попались в лапы алжирскому разбойничьему военному кораблю. Если не ошибаюсь, это случилось в 1695 году, но точно не помню. Хозяина моего турки прикончили, меня же пощадили, только избили нещадно палками по пяткам, да так, что я несколько дней не мог ни ходить, ни стоять.

Но счастье улыбнулось мне. Ведя на буксире призом[14] наше судно, турецкий корсар[15] на пути к Гибралтару, в виду Кадикского залива, встретил два больших португальских военных корабля, был захвачен и отведен в Лиссабон.

Я не понимал, какие последствия могло иметь мое пленение, поэтому не обрадовался и освобождению. К тому же подлинным освобождением для меня случившееся не было: я голодал в чужой стране, где никого не знал и не мог ни слова сказать на тамошнем языке. Когда всех наших отпустили, я, так как идти мне было некуда, еще несколько дней оставался на корабле, пока меня не заметил один из офицеров и не осведомился, что делает здесь этот английский щенок и почему его до сих пор не прогнали на берег.

Я догадался, о чем он говорит, и испугался – ведь я не знал, чем буду добывать себе пропитание. Тогда корабельный лоцман, старый моряк, говоривший на ломаном английском, забрал меня с собой. Прожил я с ним около двух лет, пока он не закончил своих дел и не поступил старшим лоцманом, или рулевым начальником, к дону Гариса де Пиментесиа де Карравалльяс, капитану португальского галеона[16] или каррака[17], направляющегося в Гоа, в Ост-Индию[18]. Получив назначение, он взял меня на судно, чтобы я следил за его каютой, которую он загрузил настойками, наливками, сахаром, пряностями и прочими запасами для услады в пути, а кроме того, порядочным количеством европейского товара – тонким кружевом, полотном, бязью, шерстяной тканью и тому подобным – под видом собственной одежды.

Я слишком мало смыслил в деле, чтобы вести путевой журнал, хотя мой хозяин, который для португальца разбирался во всем хорошо, уговаривал меня заняться этим. Но мне мешало незнание португальского языка – по крайней мере так я оправдывался. Впрочем, скоро я стал заглядывать в его карты и записи. И так как писал я неплохо, а также немного знал латынь, то начал разбираться в португальском языке и получил поверхностные знания в навигационном деле – впрочем, недостаточные для такой полной приключений жизни, как моя. В общем, в плавании с португальцами я кое-чему научился, главным же образом – быть бродячим вором и плохим моряком. Смею заверить, что в целом мире для каждого из этих занятий учителей лучше португальцев не сыскать.

Но «с волками жить – по-волчьи выть», а потому я приспосабливался к ним как мог. Хозяин мой разрешил, чтобы я прислуживал капитану. Так как за мою работу капитан положил ему полмойдора[19] в месяц и занес в корабельные книги, я ожидал, что в Индии, когда заплатят жалованье за четыре месяца, хозяин даст что-нибудь и мне. Но он, видно, решил иначе. Когда в Гоа, где выплатили жалованье, я заговорил об этом, он разъярился, назвал меня английской собакой, молодым еретиком и пообещал выдать инквизиции.

Тогда я решил бежать от него, но это было невозможно: в порту не было ни одного европейского судна, а только два или три персидских корабля из Ормуза[20] – убеги я, хозяин схватил бы меня и силой привел на борт. Вот и приходилось терпеть до поры до времени. Но он так плохо обращался со мной, так бил и истязал за каждый пустяк, что мне стало невмоготу.

Жестокое обращение и невозможность сбежать заставляли меня продумывать всякого рода злодейства, и наконец, убедившись в бесплодности всего этого, я решил убить хозяина. С такой дьявольской мыслью я проводил ночи и дни, размышляя, как привести ее в исполнение. Но я не мог совершить убийства: у меня не было ни пистолета, ни сабли. Думал я и о яде, но не знал, где его достать, а если бы и знал, то не сумел бы спросить на чужом языке.

Об обратном плавании я ничего рассказать не могу, ибо нынче мало что помню, а записей не вел. Помню лишь, что у мыса Доброй Надежды нас остановила яростная буря с западо-западо-юга: шестеро суток она гнала нас на восток, пока через несколько дней мы наконец не бросили якорь у берегов Мадагаскара.

Тут среди экипажа вспыхнул бунт из-за какой-то нехватки в пайке. Дошло до того, что мятежники угрожали высадить капитана на берег и увести корабль обратно в Гоа. Я от всего озлобленного сердца желал этого. Пусть, по их словам, я был еще мальчишкой, но разжигал мятеж, как мог, и так открыто примкнул к нему, что едва избежал петли. Капитан догадался, что кто-то из шайки намеревается убить его, и, действуя подкупом и обещаниями, угрозами и пытками, склонил двух парней к откровенности. Выпытывая у них имена, он хватал людей. А поскольку один выдавал другого, то в кандалы попало не менее шестнадцати человек, в том числе и я.

Разъяренный капитан, решив очистить корабль от предателей, судил нас и приговорил к смерти. Я был слишком молод, чтобы понимать, как шел суд, но в результате судовой комиссар[21] и один из пушкарей были повешены немедленно, и я ожидал того же и для остальных. Впрочем, это меня не очень огорчало.

Однако капитан ограничился казнью двоих, а остальных, прислушавшись к их просьбам и обещаниям исправиться, помиловал. Но некоторых, в том числе и меня, приказал высадить на берег.

Был я парень молодой, лет семнадцати-восемнадцати, однако, узнав, что мне предстоит, не растерялся и спросил, что сказал на это мой хозяин. И услышал, что он пустил в ход все свое влияние, чтобы спасти меня: капитан предоставил на его усмотрение, сойти мне на берег или оставаться на судне и быть повешенным. Тогда я оставил всякую надежду на помилование. Я не был благодарен хозяину за его заступничество, понимая, что он заботится не обо мне, а о себе самом, и к тому же желает сохранить мое жалованье, около шести долларов в месяц, включая и те деньги, что капитан положил за мое прислуживание лично ему.

Узнав, что мой хозяин так добр, я спросил, нельзя ли с ним поговорить, и оказалось, что можно. Однако при одном условии – он войдет ко мне, но мне нельзя пройти к нему. Тогда я попросил хозяина прийти, и он пришел. Я упал на колени и просил прощения за все свои проступки, едва не сознался в намерении убить его, но благоразумно промолчал. Хозяин сказал, что старался добиться у капитана прощения для меня, но неудачно, и остается покориться судьбе. Если же у мыса Доброй Надежды ему доведется встретиться с каким-нибудь португальским кораблем, то он попросит капитана этого корабля подобрать нас.

Тогда я попросил отдать мою одежду. Он сказал, что, вероятно, она принесет мне мало пользы, и не уверен, что мы выживем на острове: он слыхал, что обитатели его – людоеды (хотя это утверждение оказалось безосновательным). Я отвечал, что боюсь не этого, а голодной смерти; а что до каннибалов, то скорее мы их съедим, чем они нас, только бы нам до них добраться. Но меня удручает, сказал я, что оружия у нас нет и защищаться нечем. Поэтому я прошу дать нам мушкет, саблю, пороха и пуль.

Хозяин улыбнулся и ответил, что это не поможет: вряд ли мы уцелеем среди многочисленного дикого племени, населяющего остров. Я возразил, что этим он все же облегчит нашу участь, ведь тогда нас убьют и съедят не сразу, и настойчиво попросил мушкет. Наконец он сказал, что не знает, позволит ли капитан дать мне мушкет, а без его согласия он этого сделать не смеет, но обещал постараться его получить. Разрешения он добился и на следующий день прислал мушкет и боевые припасы к нему, но сказал, что капитан не позволит взять оружие в руки, пока нас не высадят на берег и не начнут ставить паруса. Он прислал также мою одежду.

Два дня спустя нас высадили на берег. Остальные мои товарищи, услышав, что я получил мушкет, порох и пули, попросили того же для себя. Просьба их была удовлетворена, и нас оставили на берегу на произвол судьбы.

Судно провело еще недели две в тех краях, поправляя урон, нанесенный последней бурей, запасая топливо и воду. И все это время лодка частенько подходила к берегу, привозя нам еду, и туземцы, думая, что мы – люди с корабля, вели себя мирно. Жили мы на берегу в шалаше, который сложили из ветвей, а на ночь уходили в ближайший лес, чтобы туземцы думали, что мы на корабле. Очень скоро мы обнаружили, что они свирепы, коварны и сдерживаются лишь из страха, и боялись, что, как только корабль уйдет, окажемся в их руках.

Мысль об этом доводила моих товарищей по несчастью чуть ли не до помешательства – один из них, плотник, в припадке безумия ночью подплыл к кораблю, стоявшему в лиге[22] от берега, и так жалобно молил, чтобы его взяли на борт, что капитан, после того как страдалец три часа промаялся в воде, наконец разрешил подобрать его.

Как только плотника доставили на палубу, он принялся просить капитана и остальных офицеров за нас, оставшихся на берегу, но капитан был неумолим. Когда же стали готовиться к подъему парусов и был отдан приказ поднять шлюпку на палубу, все моряки явились на шканцы[23], где капитан гулял с несколькими офицерами. Боцман, упав перед капитаном на колени, попросил подобрать всех четырех, предлагая либо возложить на него ответственность за их поведение, либо держать их в цепях до Лиссабона и там выдать правосудию, но только не оставлять здесь на верную смерть. Капитан, не обращая внимания на моряков, приказал арестовать боцмана и пригрозил поставить его за такие речи к кабестану[24].

Тогда один из моряков, что был посмелее, сохраняя должное почтение к капитану, попросил у его чести – так он назвал капитана – разрешить желающим сойти на берег и умереть с товарищами либо, если такое возможно, помочь им сопротивляться дикарям. Капитан, еще более разозленный этим, подошел к перилам шканцев и сдержанно обратился к команде (если бы он говорил грубо, то корабль покинуло бы две трети команды, а может быть, и весь экипаж). Он сказал, что поступил так сурово не столько ради своей, сколько ради их безопасности, что мятеж на борту судна – то же, что измена во дворце. Что, будучи ответственен перед своими хозяевами, он не может допустить к вверенным ему судну и грузу людей, питавших гнусные замыслы; что он высадил их на берегу там, где они подвергались бы меньшей опасности, вдали от дикарей; что он мог бы, если бы хотел, казнить их на берегу; что хотел бы выдать их гражданскому суду или покинуть среди христиан. Но все же, сказал он, лучше подвергнуть опасности их, чем все судно, и что он не примет их на борт, даже если останется на корабле один.

Речь была так хороша, последовательна, горяча и заканчивалась таким решительным отказом, что на время удовлетворила большинство членов экипажа. Все же моряки несколько часов не успокаивались – сходились по нескольку человек и перешептывались. Под вечер ветер упал, и капитан распорядился не поднимать якоря до утра.

В ту же ночь двадцать три человека, в том числе младший пушкарь, лекарский помощник и два плотника решили, что они пойдут умирать с товарищами. Что в подобных условиях меньшего сделать нельзя; что единственный способ спасти жизнь обреченных – это увеличить их число так, чтобы они могли обороняться от дикарей до тех пор, пока не смогут возвратиться на родину.

Поэтому за час до рассвета все двадцать три, захватив по мушкету, тесаку, по нескольку пистолетов, три алебарды и добрый запас пороха и пуль, но без съестных припасов, кроме полусотни хлебов, зато со всем своим добром – сундуками и одеждой, орудиями, инструментами, книгами и так далее – погрузились в лодку так тихо, что капитан заметил это лишь тогда, когда они были уже на полдороге к берегу.

Вот так мы превратились в порядочный отряд из двадцати семи хорошо вооруженных человек. У нас было все, кроме съестных припасов. Среди нас были два плотника, пушкарь и, что важнее всего, врач, который состоял лекарским помощником в Гоа и причислен был на судне сверхштатным. Плотники захватили с собой все свои инструменты, лекарь – свои, а также лекарства, и у нас оказалось много поклажи, хотя у некоторых не было ничего, кроме одежды, как, например, у меня.

Я уже сказал, что нас было достаточно для того, чтобы защищаться, и мы сразу же дали друг другу клятву не расставаться ни при каких обстоятельствах, жить и умереть вместе, делить все съестное поровну, во всем подчиняться решениям большинства, избрать капитана и повиноваться ему под угрозой смерти. При этом, как заканчивалась клятва, капитан не должен предпринимать ничего без решения большинства.

Выработав эти правила, мы решили отыскать пищу и устроить доставку ее туземцами.

Оказалось, что они не очень заботятся или волнуются о нас. Они даже не попытались проверить, здесь мы или отбыли с судном, которое утром, после того как мы вернули баркас, взяло курс на юго-восток и через четыре часа скрылось из виду.

На следующий день двое из нас пошли осматривать округу в одном направлении, а двое – в другом. Мы скоро узнали, что местность приятная, плодородная и, в общем-то, здесь можно хорошо жить, но вот населяют ее какие-то мало похожие на людей существа, и с ними нельзя войти ни в какие отношения.

Мы обнаружили, что местность богата скотом, но не знали, можно ли им воспользоваться. И хотя нам очень нужна была еда, никому не хотелось накликать на себя целое племя озлобленных дьяволов, и потому мы решили попытаться выяснить, как держаться с туземцами, для чего отправили одиннадцать хорошо вооруженных человек. Они сообщили, что встретили туземцев, которые, увидав мушкеты, держались робко и испуганно; так что сразу стало ясно: туземцы знают, что такое мушкеты и зачем они служат. Наши знаками попросили еды, и туземцы принесли травы, коренья и молоко, но дали понять, что готовы продать все это, а не отдать, и хотят знать, что получат в обмен.

Это поставило моряков в тупик: выменивать им было не на что. Тогда один из наших вытащил нож и показал туземцам. Те разволновались так, что готовы были вцепиться друг другу в горло. Моряк, видя это, решил продать нож подороже. Они долго торговались: одни давали кореньев, другие – молока, наконец кто-то предложил козу, на что моряк согласился. Тогда и другой достал нож. За него никто ничего не мог предложить, но наконец один из местных объяснил знаками, что у них кое-что есть. Наши ожидали часа три, пока туземцы не вернулись, ведя за собой небольшую жирную корову, которую и отдали за нож.

Обмен оказался выгодным, но, к сожалению, больше товара у нас не было – ведь ножи были нужны нам так же, как и им. Думаю, моряки не расстались бы со своими ножами, не будь такой необходимости в пище.

Как бы то ни было, вскоре мы обнаружили, что леса полны дичи, которую можно убивать, не ссорясь с туземцами. Мы на целые дни уходили на охоту и всегда приносили что-нибудь с собой. Обмениваться с туземцами нам было нечем, а на накопленные деньги мы долго не просуществовали бы, но все же созвали общий совет, подсчитали и сложили свои капиталы вместе.

Впрочем, и деньги принесли мало пользы, потому что племя не знало ни цены их, ни назначения и не умело сравнивать золото с серебром. Так что наша наличность, которой оказалось немного, была бесполезна, поскольку не годилась на то, чтобы купить съестного.

Мы не знали, как выбраться из этого проклятого места, но, посовещавшись, решили, что, раз с нами два плотника с полным набором инструментов, нужно соорудить лодку и отправиться в Гоа или выйти в море и высадиться в каком-нибудь более подходящем месте.

Разговоры на той сходке были малоинтересными, но стали введением к замечательным приключениям, случившимся под моим командованием в тех краях много лет спустя. Поэтому полагаю, что окончание этого рассказа будет отнюдь не лишним.

Я не возражал против постройки лодки, и мы немедленно взялись за работу. Но сразу же возникли большие затруднения: не было пил, чтобы подготовить доски; гвоздей, болтов и скоб, чтобы скреплять части; дегтя, вара и смолы, чтобы крепить и смазывать швы и тому подобное. Наконец один из нас предложил вместо того, чтобы строить барк[25], или шлюп[26], или шалуп[27], сделать большую пирогу, или каноэ, что нетрудно даже при отсутствии всяческого инструмента.

Но другие возражали, что нам никогда не удастся сделать каноэ достаточно большое, чтобы переправиться через океан, что нужно идти к Малабарскому[28] побережью; что каноэ не только не перенесет морского перехода, но и не выдержит груза. Ведь нас двадцать семь человек, поклажи много, да еще придется взять съестные припасы.

Я на сходках обычно молчал, но на этот раз, видя, что мои соратники не знают, какое судно лучше построить, как его строить и что нам годится, заявил, что все они заблуждаются. До Гоа на Малабарском побережье в каноэ не доплыть. Пусть каноэ и вместит нас всех и вынесет морской переход, но не поднимет наших запасов, особенно воды. Пускаться в такое приключение означает идти на верную смерть. И все же я стоял за каноэ.

Они отвечали, что все, сказанное мною, и так ясно, но не понятно, чего я добиваюсь, сначала говоря о том, как опасно плыть в каноэ, а после советуя строить его.

На это я отвечал, что наша задача не в том, чтобы на каноэ совершить все путешествие. Ведь море бороздит не одно наше судно, а потому нужно плыть вдоль острова и захватить первое судно, которое окажется лучше нашего, а потом – следующее. И так мы авось да доберемся до хорошего корабля, который доставит нас куда угодно.

– Прекрасный совет, – согласился один моряк.

– Превосходный совет, – поддержал его другой.

– Да, да, – вмешался пушкарь, – английский пес дал дельный совет, но это прямой путь на виселицу. Негодяй подкинул нам идею заниматься воровством, пока от маленького суденышка мы не доберемся до большого корабля. Но так мы сделаемся пиратами, конец которым – на виселице.

– Называй нас пиратами, если хочешь, и верно то, что, если мы попадем в дурные руки, с нами расправятся, как с пиратами, но мне наплевать. Я буду пиратом. Ей-богу, лучше повиснуть на рее как пирату, чем подыхать здесь с голоду. Я считаю, что совет правильный.

И все закричали:

– Давай каноэ!

Пушкарь подчинился большинству, но, когда совещание закончилось, подошел, взял меня за руку, поглядел серьезно на ладонь, взглянул мне в лицо и произнес:

– Парень, ты рожден, чтобы натворить кучу бед. Рано ты начинаешь пиратствовать. Но берегись виселицы! Берегись виселицы, потому что ты станешь выдающимся вором.

Я рассмеялся и ответил, что не знаю, кем стану, но пока положение наше таково, что я без зазрения совести готов заграбастать первое подвернувшееся судно, лишь бы оказаться на свободе. Только бы попалось судно и только бы добраться до него.

Во время нашего разговора кто-то из стоявших у дверей хижины услыхал, что плотник крикнул с холма: «Парус! Парус!»

Мы тут же выскочили, но, хотя даль и была ясная, не увидели ничего. Однако плотник продолжал кричать, поэтому мы взбежали на холм и оттуда отчетливо рассмотрели корабль. Он находился весьма далеко, вернее, слишком далеко, чтобы заметить сигнал. Как бы то ни было, мы развели на холме костер – навалили дров, сколько удалось собрать, и дымили что было мочи. Через время пушкарь в подзорную трубу увидел, что корабль, распустив паруса под норд-остом, не обращая внимания на наш сигнал, повернул к мысу Доброй Надежды. Увы, нам он утешением не стал.

И потому мы немедленно принялись сооружать каноэ. Выбрали большое дерево. В нашем распоряжении было три добрых топора, с помощью которых удалось свалить его, правда, после четырехдневной непрерывной работы. Я не помню теперь, какой породы было это дерево и каких размеров, но припоминаю, что оно было огромным и когда, спущенное на воду, поплыло, не переворачиваясь, мы обрадовались, как не радовались бы, пожалуй, получив настоящий военный корабль.

Каноэ оказалось таким большим, что легко приняло нас всех и могло бы вынести еще две-три тонны груза. Мы начали даже подумывать, не идти ли морем прямо на Гоа, но были вынуждены отказаться от этого намерения: нам не хватило бы съестных припасов, у нас не было бочек для свежей воды, а также компаса и необходимого укрытия на случай непогоды или чрезмерного солнца. Вот так получилось, что все охотно согласились с моим предложением курсировать вблизи берега в надежде, что из этого что-то выйдет.

Однажды мы все вместе вышли в море и чуть не погибли. Мы отошли не более полулиги от берега, как вдруг поднялось изрядное волнение, хотя и без большого ветра, и наше каноэ закачалось так, что мы были уверены: оно перевернется! Мы дружно принялись направлять его к берегу. Постепенно каноэ пошло ровнее, и после немногих хлопот нам удалось причалить.

Мы оказались в весьма бедственном положении, хотя, правду сказать, туземцы относились к нам хорошо и часто приходили побеседовать с нами.

Один из наших, то ли точильщик, то ли токарь, как-то спросил плотника, нет ли у него напильника, и услышал в ответ:

– Есть, только маленький.

– Чем меньше, тем лучше.

Он тут же взялся за работу: приготовил необходимые инструменты, раскалил на огне кусок старого сломанного долота, а затем расплющил несколько монет и принялся выделывать из них фигуры птиц и зверей, цепочки для браслетов и ожерелий и еще многое другое, всего не перескажешь.

Недели две точильщик занимался изготовлением подобных вещичек, и наконец мы убедились в успешности этой задумки. Когда туземцы вновь появились, мы были поражены радостью этих простаков. За кусочек серебра в форме птицы они давали две коровы. Оказалось, что для нас выгоднее делать вещи из меди, так как она ценилась дороже. За одну только цепочку на запястье мы получили добра столько, что в Англии оно стоило бы верных пятнадцать-шестнадцать фунтов. Монета в шесть пенсов, превращенная в безделушки и украшения, превысила свою реальную ценность в сто раз – за нее мы имели все, что угодно.

Так прошел примерно год, и нам эта жизнь наскучила настолько, что мы решили уехать во что бы то ни стало. Мы построили уже три каноэ, и так как муссоны (или торговые ветры) дуют в этих краях шесть месяцев в одном направлении, а другие шесть месяцев – в обратном, то решили, что сумеем сносно управиться на море. Но каждый раз, когда мы принимались за дело, нас останавливало соображение, что не хватит пресной воды, ведь путешествие предстояло продолжительное, и ни один человек не может проделать его без питья.

Поскольку отказ от мысли о путешествии выглядел здравым, оставалось еще два варианта: либо пойти в обратном направлении, то есть на запад, и добраться до мыса Доброй Надежды, где рано или поздно мы непременно встретим португальские суда, либо направиться к Африканскому материку, а затем идти по суше или плыть вдоль побережья до Красного моря, где рано или поздно нам встретится корабль, который или подберет нас, или мы возьмем его приступом. Мне, во всяком случае, такая идея понравилась.

Это предложение внес изобретательный точильщик, которого мы прозвали «серебряных дел мастером». Но пушкарь сказал, что он бывал уже на малабарской шлюпке в Красном море и знает, что если мы попадем туда, то нас либо убьют арабы, либо захватят и обратят в рабство турки. Потому он возражал против этого пути.

Я воспользовался случаем, чтобы снова высказать свое мнение.

– На каком основании, – спросил я, – мы говорим о том, что нас убьют арабы или обратят в рабство турки? Разве мы сами не можем взять на абордаж любое судно, какое только ходит в этих водах? Не они захватят нас, а мы их!

– Ловко, пират, – одобрил пушкарь (тот, который смотрел на мою ладонь и предсказал, что я попаду на виселицу). – По совести говоря, и мне уже кажется, что это единственное, что нам остается.

– Нечего, – говорю, – толковать о пиратах. Мы не только пиратами, мы кем угодно станем, лишь бы убраться из этого проклятого места.

Словом, все решили прислушаться к моему совету.

– В таком случае, – обратился я к ним, – сначала мы должны узнать, знакомы ли обитатели этого острова с мореходством и какие у них лодки. И если окажется, что лодки у них большие и лучше наших, то заберем их.

Понятно, что мы мечтали отыскать парусное палубное судно, – лишь тогда нам удалось бы сберечь свои припасы.

К великой радости, один из наших, который был помощником повара, вызвался изобрести способ сохранить мясо без бочек и без засолки. И добился своего, провялив его на солнце в селитре, которой на острове оказалось в избытке. Таким образом, прежде чем нашли способ уплыть, мы успели запастись мясом шести или семи коров и буйволов и десяти или двенадцати коз, и мясо это было такое вкусное, что мы даже не давали себе труда варить его, а ели провяленным. Однако главное затруднение – с пресной водой – оставалось: у нас не было посуды даже для того, чтобы набрать ее, не говоря уже о том, чтобы сохранить во время путешествия.

Но так как наш путь пролегал вокруг острова, мы решили пренебречь этим обстоятельством. Чтобы запастись насколько возможно водой, плотник сделал углубление в самой середине каноэ, которое основательно укрепил, чтобы там могла держаться вода. Углубление было так велико, что вмещало добрых шестьдесят галлонов[29]. Оно очень напоминало углубление в английских рыбацких лодках, куда рыбаки складывают улов. Только в тех нарочно оставляют дыры, чтобы проникала морская вода. Думается мне, что это была первая удачная выдумка по этой части. Но нужда, как известно, мать изобретательности.

Теперь для того, чтобы окончательно пуститься в путь, требовалось лишь немножко поразмыслить. Первоначально мы решили только обойти остров и посмотреть, нельзя ли раздобыть какое-нибудь судно, на котором могли бы все разместиться, а не то воспользоваться какой-нибудь возможностью переправиться на материк. Поэтому мы решили плыть вдоль внутренней или западной стороны острова, где в одном, по крайней мере, месте земля была довольно значительно вытянута на юго-запад и оттуда не так велико было расстояние до Африканского побережья.

Мне кажется, никто никогда не переживал такого путешествия и с таким отчаявшимся экипажем. Вдобавок ко всему, мы плыли вдоль того берега острова, где не встретить ни одного европейского судна: морские пути проходят в стороне. Однако мы пустились в море, погрузив все запасы и поклажу. На два больших каноэ мы поставили по мачте, а третью вели на веслах. Когда же поднялся ветер, мы взяли ее на буксир.

Мы шли несколько дней, и нам ничто не мешало. Мы видели туземцев, удивших рыбу с челноков, и порой пытались подойти к ним, но каждый раз они пугались и поспешно удалялись к берегу. Наконец кто-то вспомнил знак дружественного приветствия, с которым обращались к нам обитатели южной части острова, – поднимали длинный шест, – и высказал предположение, что, быть может, для них это обозначает то же, что белый флаг для нас. Мы решили испытать это и, как только увидели рыбачьи лодки в море, подняли шест в каноэ без мачты и направились к ним. Люди в лодках, увидав шест, остановились и, когда мы приблизились, стали грести нам навстречу. Подойдя вплотную, они жестами показали, что очень рады нам, и подарили несколько больших рыбин. Как они назывались, мы не знали, но очень обрадовались. К сожалению, нам нечего было дать взамен, но наш изобретатель, о котором я уже говорил, протянул им две тоненькие, изготовленные из серебряного осьмерика[30] пластинки. Были они вычеканены четырехугольником, точно бубновая масть, в одном из уголков просверлена дырка. Пластинка так понравилась туземцам, что они заставили нас дожидаться, пока вновь не вытащат сети. Теперь рыбы у нас стало в избытке.

Все это время мы разглядывали их лодки, соображая, не пригодятся ли они для наших целей. Но лодки были жалкие, с парусами из циновок, и только один, из какой-то хлопчатой ткани, более или менее годился в паруса, веревки же были скручены из водорослей. Поэтому мы решили, что наши лодки лучше, и оставили туземцев в покое. Мы двинулись на север, двенадцать дней держась вдоль берега. Так как ветер устойчиво дул с востока и с севера, то шли мы хорошо. На берегу не было видно городов, но на скалах, поднимавшихся над водой, часто виднелось по нескольку хижин, а возле них народ, который сбегался поглядеть на нас.

Это было самое странное путешествие на свете. Мы составляли маленькую эскадру из трех лодок и армию из двадцати семи опаснейших людей, когда-либо появлявшихся в тех краях. Если бы туземцы знали, кто мы такие, то отдали бы все, лишь бы избавиться от нас.

С другой стороны, мы были настолько несчастны, насколько смогли это сделать обстоятельства, в которых мы оказались. Ведь мы находились в пути и, в сущности, шли к какой-то неведомой цели, вернее – без всякой цели. Мы вроде как знали, что собираемся делать, но по существу не знали, что делаем. Мы плыли вперед, держа курс на север, и по мере этого продвижения жара усиливалась и становилась непереносимой для нас, находившихся на воде без всякого прикрытия от жары или дождя. К тому же находились мы в южном полушарии в октябре или около того и с каждым днем приближались к солнцу[31], a солнце приближалось к нам, пока не остановилось на широте в двадцать градусов. А так как пять-шесть дней назад мы пересекли тропик, то еще через несколько дней солнце окажется в зените, над самыми нашими головами.

Принимая все это во внимание, мы решили отыскать на берегу подходящее место, где могли бы разбить палатки и выждать, пока спадет жара. К этому времени мы уже оставили позади половину острова и подошли к той его части, где берег заворачивал на северо-запад, обещая сократить переход к Африке намного больше, чем мы рассчитывали. Несмотря на это, мы имели достаточно оснований предполагать, что расстояние все же составляет более ста двадцати лиг.

Итак, мы решили причалить из-за жары; к тому же припасы наши истощились, их оставалось всего на несколько дней. Пристав рано поутру к берегу, – как мы поступали обычно раз в три-четыре дня, – чтобы возобновить запасы воды, мы принялись обсуждать, продолжать ли путь или продлить стоянку здесь. Но по многим соображениям, которые сейчас нет смысла пересказывать, мы этого места не одобрили и решили через несколько дней пуститься в путь.

Проплыв дней шесть на северо-северо-запад под добрым ветром с юго-востока, мы заметили на значительном расстоянии мыс, выдававшийся далеко в море. И так как всем очень хотелось узнать, что находится за мысом, мы решили не становиться на якорь, пока не обогнем его. Мы продолжали путь при попутном ветре, но и то лишь через четыре дня достигли наконец мыса. Невозможно выразить отчаяние и печаль, охватившие нас, когда мы добрались туда: обогнув оконечность мыса, мы увидели, что по ту сторону берег отступает так же резко, как выдается по эту сторону. Одним словом, решись мы двинуться через море к Африке, мы должны были бы пуститься в путь отсюда, ибо чем дальше, тем все больше расширялось море и какой достигло бы оно ширины, нам было неизвестно.

Пока мы размышляли над этими обстоятельствами, нас захватила ужасная гроза – яростный ливень, гром и молния, совершенно непривычные и страшные для нас. И вот мы мчимся к берегу и, став ветром у самого мыса, заводим наши «фрегаты»[32] в бухту, где, как мы заметили, земля густо покрыта деревьями. Сами же поторопились устроиться на берегу: мы были совершенно мокрыми и истомленными жарой, громом, молнией и дождем.

Мы считали наше положение поистине бедственным, и потому наш изобретатель, о котором я столько говорил, водрузил на холме, отстоявшем на милю от конца мыса, огромный деревянный крест со словами на португальском языке:

«Мыс Отчаяние. Христос, смилуйся!»

Мы начали строить шалаши и сушить одежду. Сноситься с туземцами нам было необходимо, и искусный наш мастер вырезал уйму серебряных ромбов, которые мы выменивали на то, в чем нуждались. Они приходили в восторг от этих безделушек, и, к счастью, в нашем распоряжении было сколько угодно провизии. В первую же очередь мы добыли около пятидесяти голов крупного скота и коз, и наш повар постарался провялить их и высушить, засолить и прибавить к основному запасу. Сделать это было нетрудно: соль и селитра были хороши, а солнце – отменно жарким. Тут мы прожили около четырех месяцев.

Южное солнцестояние прошло, и солнце пошло к равноденствию, когда мы стали обдумывать следующее предприятие: добраться морем до Занзибара[33], как называют его португальцы, и высадиться, если удастся, на Африканском материке.

Об этом мы говорили со многими туземцами, но все, что смогли узнать, сводилось к тому, что за морем лежит великая страна львов и путь туда долог. Мы не хуже их знали, что путь действительно далек, но расходились во мнении, насколько именно. Одни считали, что в нем четыреста лиг, другие – что не более ста. Один из нас показал на карте, которую хранил при себе, что туда не более восьмидесяти лиг. Одни говорили, что путь усеян островами, к которым можно приставать, другие – что никаких островов нет[34]. Что до меня, то я ничего не смыслил в этом деле и слушал без интереса. Как бы то ни было, от слепого старика, которого сопровождал мальчик-поводырь, мы узнали, что если дождемся августа, то ветер будет благоприятен и море спокойным во все время перехода.

Это нас несколько подбодрило. Но выжидать нам было не по сердцу, потому что к тому времени солнце должно было снова повернуть на юг. Наконец мы созвали общий сбор. Споры на нем были слишком скучны, чтобы передавать их. Следует только заметить, что когда дошло до капитана Боба (так называли меня с тех пор, как я стал одним из вожаков), то я не встал ни на чью сторону.

– Я ломаного гроша не дам, – заявил я, – ни за то, чтобы отправиться, ни за то, чтобы остаться. У меня нет дома, и все места на свете для меня одинаковы.

Я предоставил им решать самим. Словом, всем стало ясно, что делать нечего, раз у нас нет судна. Если цель наша – есть да пить, то лучшего места во всем свете не найти. Если же наша цель – выбраться отсюда и попасть на родину, то не найти и худшего места.

Признаюсь, мне местность очень полюбилась и уже тогда мне захотелось поселиться здесь в будущем. Не раз повторял я своим друзьям, что, будь у меня двадцатипушечный корабль, да шлюп, да добрые экипажи на них обоих, я бы не выбрал на всем свете лучшего места, чтобы разбогатеть по-королевски.

Но вернемся к нашему совещанию о том, куда двинуться дальше. Мои спутники решили отважиться на переезд к материку. Мы сдуру так и поступили, выбрав самое худшее для подобного переезда время года: ветры с сентября по март дуют на восток, а вторую половину года на запад, и в момент отплытия они дули нам прямо в лоб. Так и оказалось, что, пройдя под береговым ветром лиг этак пятнадцать-двадцать, то есть, смею сказать, достаточно для того, чтобы погибнуть, мы попали под ветер с моря, дувший с запада, юго-запада-запада или юго-запада через запад и более от запада не отклонявшийся. Словом, мы ничего не могли с этим поделать.

Суда, которыми мы располагали, не могли идти против ветра. Годись они для лавирования, мы могли бы отклониться на северо-северо-запад и, как впоследствии обнаружили, встретить по пути много островов.

Однако как мы ни пытались идти против ветра, нам это не удалось, а один раз даже едва не погибли: держа курс к северу, как можно ближе к ветру, мы позабыли об очертаниях и местоположении острова Мадагаскар, равно как и о том, что уже успели отойти от мыса, расположенного приблизительно в середине острова и выдававшегося далеко в море. А теперь, когда нас отогнало лиг примерно на сорок к северу, берег острова находился от нас более чем в двухстах милях к востоку, и мы оказались в открытом океане, между островом и материком, лигах в ста от обоих.

Правда, я уже упоминал, что ветер с запада дул ровно и море было гладким, поэтому мы решили, что лучше пойти по ветру. Взяв меньшее каноэ на буксир, мы повернули к берегу, поставив по возможности все паруса. Предприятие это было отчаянное: налети малейший порыв ветра, мы бы погибли, ведь наши каноэ сидели глубоко и не могли двигаться по неспокойному морю.

Как бы то ни было, путешествие это продолжалось всего одиннадцать дней, и наконец, израсходовав бóльшую часть провианта и всю припасенную воду до капли, мы, к великой радости, завидели землю, правда, в десяти или одиннадцати лигах. Нас встретил береговой ветер, дувший в лицо еще двое суток, которые мы провели в исключительной жаре, без капли воды, только с небольшим количеством спиртного, оказавшимся у одного из нас в ящике с бутылками.

Это приключение показало, что могло бы случиться, если бы мы пустились в путь при слабом ветре и плохой погоде, и окончательно отбило охоту переправляться на материк, пока мы не обзавелись лучшими судами. Поэтому мы снова высадились на берег и, как прежде, разбили лагерь, как можно лучше укрепив его против возможных нападений. Но здесь туземцы оказались исключительно вежливыми и значительно более радушными, чем обитатели юга острова. И хотя ни мы не могли понять их, ни они нас, нам все же удалось втолковать, что мы мореходы, чужестранцы и нуждаемся в съестных припасах.

Первым доказательством их доброты было то, что, как только они увидели, что мы высадились на берег и принялись строить себе жилище, один из их предводителей, или царьков (мы не знали, как его называть), явился с пятью или шестью мужчинами и несколькими женщинами и привел с собой пять коз и двух жирных бычков, которых и отдал нам. А когда мы предложили им что-то взамен, запретил прикасаться к чему бы то ни было или брать что-то у нас. Часа два спустя явился другой царек и с ним сорок или пятьдесят человек. Мы было испугались их и взялись за оружие. Он же, заметив это, приказал двум своим выйти вперед, как можно выше держа в руках два длинных шеста, – уже знакомый нам знак мира. Эти шесты они воткнули в землю, а царек и все его люди, подойдя к шестам, воткнули рядом свои копья в землю и направились к нам без оружия, оставив вместе с копьями луки и стрелы.

Это было сделано для того, чтобы убедить нас, что они явились как друзья, чему мы были весьма обрадованы, потому что нам не хотелось ссориться, если можно было избежать этого. Предводитель отряда увидел, что наши строят хижины и справляются с этой работой кое-как, и подал знак своим людям, чтобы те помогли. Немедленно человек пятнадцать-шестнадцать подошли и принялись за дело. Право, они были куда лучшими работниками, чем мы, ибо в одно мгновение соорудили три или четыре хижины, которые к тому же были много красивее наших.

Затем они принесли молока, плодов, множество вкусных кореньев и зелени и ушли, не взяв у нас ничего. Один из наших поднес царьку, или предводителю, чарочку, которую тот выпил, весьма одобрил и попросил еще. Мы дали ему еще. После этого он являлся к нам не менее двух, а то и трех раз в неделю и всегда приносил что-нибудь с собой. А раз прислал даже семь голов черного скота, и часть мяса мы провялили.

Я непременно должен упомянуть об обстоятельстве, которое впоследствии принесло нам немалую пользу. Дело в том, что мясо коз и коров, особенно коз, будучи провялено, становилось красным на вид и жестким, как голландская сушеная говядина. Туземцам оно так нравилось, что сходило за лакомство, и они охотно выменивали его у нас, даже не подозревая, что это такое. Так, за десять-двадцать фунтов копченой говядины они давали нам целого быка или корову, или вообще все, что мы захотим.

Здесь мы увидели нечто, что показалось нам очень важным. Во-первых, мы обнаружили, что у них много глиняных изделий, и пользуются туземцы ими не хуже нашего; у них в ходу длинные, высокие глиняные горшки, которые они зарывают в землю, и хранящаяся в них питьевая вода остается свежей и приятной на вкус. А во-вторых, что каноэ у них больше, чем у соседей.

Мы поспешили узнать, нет ли у них судов еще больше, чем те, которые мы видели, или нет ли таких у иных островитян. Они объяснили, что лодок, бóльших, чем эти, у них нет, но на другой стороне острова имеются и более крупные лодки – с палубой и большими парусами. Необходимо было обойти остров, чтобы увидеть эти лодки. Мы снарядились, запаслись съестными припасами и в третий раз вышли в море.

На это путешествие ушел месяц, а то, пожалуй, и все шесть недель, причем за это время мы не раз высаживались на берег в поисках воды и чтобы пополнить припасы съестного, и туземцы были по-прежнему щедры и вежливы по отношению к нам. Но вот однажды ранним утром один из наших – в то время мы были в самом конце северной части острова – закричал: «Парус! Парус!» И мы увидели вдалеке судно. Мы смотрели на него в подзорные трубы, изо всех сил стараясь разобрать, что оно собой представляет, но так и не поняли, ибо то не был обычный парусник, кэч, галера или галиот[35]. Он вообще не походил ни на одно из виденных нами судов.

Мы скоро потеряли судно из виду, так как не в состоянии были гоняться за ним. Но, судя по тому, что мы успели заметить, и по тому, что видели потом, это было арабское судно, ведущее торговлю с Мозамбикским побережьем или Занзибаром, с теми местами, куда мы отправились впоследствии, как вы услышите.

Я не вел дневник нашего путешествия, да и вообще в то время понимал в мореходстве не более, что требуется от рядового моряка. Поэтому не буду говорить ни о широте и долготе тех мест, в которых мы побывали, ни о том, какое расстояние мы проходили и сколько миль делали в день. Но я помню твердо, что, обогнув остров, мы направились вдоль восточного побережья к югу, как шли к северу вдоль западного побережья.

Я не заметил, чтобы туземцы сильно отличались от тех, которых мы видели на другом берегу, цветом кожи, поведением, обычаями, вооружением или чем иным. Они были на этой стороне берега так же добры и любезны с нами, как и те. И все же нам не удалось обнаружить каких-либо сношений между обоими побережьями.

Мы продолжали путешествие на юг много недель, хотя с частыми остановками, – когда сходили на берег за пищей и водой. Наконец, огибая выступ берега, выдававшегося на целую лигу больше, чем обычно, мы были приятно удивлены зрелищем, которое, несомненно, было столь же неприятно для тех, кто оказался участником его, сколь приятно для нас. То был врак[36] европейского судна, выброшенного на скалы, которые в этом месте далеко выдавались в море.

Мы ясно видели, что во время отлива бóльшая часть корабля поднимается высоко над водою. Но даже и в приливы не весь корабль покрывался водой. К тому же он находился менее чем в лиге от берега. Легко понять, что любопытство заставило нас – благо тому благоприятствовали и ветер, и погода – подойти к кораблю вплотную. Сделали мы это без всякого труда и обнаружили, что корабль голландской постройки и находится в этом состоянии, видимо, не очень давно, раз бóльшая часть его кормовых сооружений еще крепка и бизань[37] стоит на месте. Корма судна была зажата между двумя скалами и потому уцелела, а вся передняя часть разбита в щепки.

Во враке не нашлось ничего такого, что могло бы нам пригодиться. Мы решили высадиться на берег и пробыть в этих краях некоторое время, чтобы разузнать, что, собственно, произошло с кораблем. Надеялись мы также узнать какие-то подробности об экипаже, а может быть, даже найти на берегу кого-нибудь с корабля и тем увеличить наш отряд.

На берегу нашим глазам открылось весьма приятное зрелище – все следы и признаки корабельной плотницкой. Там были спусковые полозья и люльки, подмостки, обшивные доски и обрезки досок – остатки, свидетельствующие о постройке судна. Словом, уйма вещей, приглашающих нас проделать то же самое. Мы поняли, что экипаж погибшего судна спасся и, переправившись, очевидно, в лодке на берег, построил себе барку или шлюп и вновь вышел в море. Мы узнавали у туземцев, каким путем отправился экипаж, и они указывали на юг и юго-запад, из чего мы легко заключили, что экипаж ушел к мысу Доброй Надежды.

Мы не были настолько тупы, чтобы немедленно не сделать вывода, что можем спастись тем же способом. Мы решили соорудить какое-нибудь судно и выйти в море, а там будь что будет.

Согласно этому решению мы сразу же поручили нашим плотникам осмотреть оставленный голландцами строительный материал и выяснить, что из него может нам понадобиться. Среди прочего материала обнаружили они одну вещь, которая весьма пригодилась нам и к которой я был приставлен. То был котел, в котором осталось немного смолы.

Когда мы вплотную взялись за работу, оказалось, что она и хлопотлива, и трудна, ведь инструментов у нас было немного, железных же изделий, оснастки и парусов не было совсем. То есть, попросту говоря, чтобы что-нибудь построить, мы должны были стать одновременно кузнецами, канатчиками, парусниками и вообще заняться десятком ремесел, о которых знали мало или не знали вообще ничего. Как бы то ни было, нужда – мать изобретательности, и мы сделали многое, что прежде считали неосуществимым в наших условиях.

Наши плотники, сговорившись о размерах судна, которое будут строить, погнали нас всех на работу: отправили в лодках расщепить врак и взять все, что удастся, а в особенности постараться привезти бизань, которая оставалась в своем гнезде. Мы – а нас было четырнадцать человек – выполнили это с огромными трудностями после более чем двадцатидневной работы.

В то же время мы нашли множество металлических мелочей – болтов, скрепов, гвоздей и так далее, – из которых наш изобретатель, о котором я уже говорил и который теперь стал весьма умелым кузнецом, изготовил гвозди, петли для руля и скрепы нужной величины.

Но нам необходим был якорь. Хотя, даже будь у нас якорь, мы не смогли бы сделать канат. Поэтому нам пришлось удовлетвориться тем, что при помощи туземцев мы свили несколько веревок из того же, из чего они плетут циновки, а из веревок сделали нечто вроде каната или швартова, чтобы привязывать корабль к берегу. Этим на время пришлось удовлетвориться.

Короче говоря, мы провели здесь четыре месяца и работали не покладая рук. По истечении этого времени мы спустили на воду наш фрегат, который, хотя и был с недостатками, все же, если учесть условия, в которых его строили, оказался, в общем, не плох.

Корабль наш представлял собой нечто вроде шлюпа водоизмещением около восемнадцати или двадцати тонн. И будь у нас мачты и паруса, стоячий и бегучий такелаж[38], как полагается в таких случаях, и все прочее – корабль доставил бы нас куда только душе было угодно. Но основная беда заключалась в том, что у нас не было смолы или дегтя, чтобы пройти швы и укрепить киль. Правда, мы делали, что могли, и из топленого сала и растительного масла намешали что-то взамен смолы, но эта смесь не вполне нас удовлетворяла. И судно, когда мы спустили его на воду, оказалось таким утлым и так быстро набирало воду, что мы поняли: вся наша работа пойдет насмарку, так как поддерживать корабль на воде требовало слишком много хлопот. А насосов у нас не было, и сделать их было тоже не из чего.

И вдруг один из туземцев, негр, показал нам дерево, которое в огне выделяло липкий сок, вязкий, как деготь. Мы сварили этот сок, и он заменил смолу, а большего нам не требовалось. Теперь наш корабль был прочен и крепок. Знание этого дерева не раз впоследствии помогало мне в тех местах.

Достроив корабль, мы из бизани врака соорудили недурную мачту и прикрепили к ней, как можно лучше, паруса. Затем мы сделали руль и румпель[39] – словом, все, что требовалось в первую очередь. Нагрузив корабль съестными припасами и, насколько могли, водой (бочек у нас все еще не было), мы при попутном ветре вышли в море.

В этих скитаниях и работе мы провели еще год. Уже наступил, как говорили наши, февраль; солнце быстро уходило, к нашему удовольствию, ибо жара стояла исключительно сильная. Ветер, как я сказал, все время благоприятствовал нам, ибо, как я узнал впоследствии, когда солнце уходит на север, ветры начинают дуть на восток.

Теперь мы стали спорить, какое выбрать направление, и никогда, казалось, люди не были столь нерешительны. Одни высказывались за то, чтобы идти на восток и прямо к Малабарскому побережью. Но другие, лучше представлявшие продолжительность такого путешествия, только качали головами, прекрасно понимая, что ни съестных припасов, ни особенно запасов воды и, наконец, ни самого корабля не хватит, чтобы проделать такой путь. Ведь это около двух тысяч миль.

Они настаивали на том, чтобы отправиться на Африканский материк, где, по их словам, можно добиться многого и наверняка разбогатеть, стоит только выбраться оттуда каким угодно путем – сушей ли, по морю ли.

А впрочем, при таком положении дел выбора у нас не было. К тому же было неподходящее время года для путешествия на восток: пришлось бы дожидаться апреля, а то и мая, чтобы выйти в море. Под конец, так как ветер дул с юго-востока и юго-юго-востока и погода стояла благоприятная, все согласились с последним предложением и решили идти к Африканскому побережью. О том, чтобы обогнуть остров, спорить не пришлось, так как мы находились на стороне, обращенной от Африки. Итак, мы направились на север и, обогнув мыс, взяли курс на юг, идя с подветренной стороны острова и рассчитывая достичь западной оконечности, которая, как я уже говорил, выступает к Африке настолько, что сократила бы наше путешествие почти на сто лиг. Но, пройдя лиг тридцать, мы обнаружили, что ветры здесь переменные, и решили держать курс прямо, ибо в таком случае ветер был бы попутным, ведь судно наше не очень-то могло идти иначе, как только прямо по ветру.

Итак, решившись, мы снова пристали к берегу, чтобы запастись свежей водой и всем необходимым, и примерно в конце марта, полагаясь скорее на авось, пустились к Африканскому побережью.

Что до меня, то я ни о чем не тревожился. Мы поставили себе целью добраться до той или иной земли, но я не беспокоился, ни что это за земля, ни где она, ибо в то время не представлял собственного будущего и мало задумывался над тем, что со мной вообще может случиться. Со всем, что предлагалось, – каким бы рискованным ни было предложение и сомнительным успех, – я соглашался со свойственным моему возрасту легкомыслием.

Путешествие это, предпринятое из-за крайнего невежества и отчаяния, осуществлялось таким же образом – без излишнего расчета и размышлений, ибо мы знали о курсе, который держали, лишь то, что направление его на запад, с колебаниями на два-три румба к северу или югу. К тому же у нас не было компаса, если не считать случайно сохранившегося у одного из моряков медного карманного компаса – так что курс, как сами понимаете, мы держали не слишком точно.

Как бы то ни было, ветер дул ровно, с юго-востока и через восток, и в силу этого мы считали, что прямой курс на северо-запад через запад не хуже всякого другого, и шли им.

Путешествие оказалось гораздо продолжительнее, чем мы предполагали. К тому же и наш корабль, имевший явно недостаточные паруса, продвигался медленно и очень тяжело.

Естественно, что никаких происшествий с нами в пути не случилось, так как мы оказались в стороне от чего бы то ни было занимательного. А что до встречных судов, то за все время путешествия нам не представилось случая даже окликнуть кого бы то ни было, ибо мы не встретили ни одного – ни большого, ни малого – судна, ведь море, по которому мы шли, было вне торговых путей.

Дело в том, что население Мадагаскара знало об африканских берегах не больше нашего, знало только, что там страна львов, как они говорят. С попутным ветром шли мы под парусами восемь или девять дней. Вдруг, к нашей великой радости, кто-то крикнул: «Земля!» Радоваться этому у нас были причины основательные, так как воды оставалось в обрез, на два-три дня, и то при уменьшенном пайке. Хотя землю мы заметили рано поутру, достигли ее лишь с наступлением ночи, так как ветер упал почти до штиля, а корабль наш, как я уже говорил, был не особенно ходкий.

Мы очень огорчились, когда, подойдя к земле, увидели, что это не материк Африка, а остров, к тому же необитаемый – по крайней мере мы обитателей на нем найти не смогли. Скота на нем также не было, кроме нескольких коз, из которых мы убили только трех. Как бы то ни было, у нас появилось свежее мясо, к тому же мы нашли превосходную воду.

Лишь пятнадцать дней спустя мы подошли к материку, причем подошли к нему, что очень существенно, как раз тогда, когда наши припасы закончились. Собственно, закончились они раньше и в последние два дня на человека приходилось лишь по пинте воды в сутки, но, к великой нашей радости, мы еще накануне вечером завидели землю на большом расстоянии и, идя всю ночь при попутном ветре, к утру оказались всего в двух лигах от берега. Недолго думая, мы высадились в том же месте, к которому пристали, хотя, будь у нас немного больше терпения, мы нашли бы чуть дальше на север прекрасную реку. Укрепив в земле, подобно причальным столбам, два больших шеста, мы пришвартовали наш фрегат, и на сей раз слабые канаты, сделанные, как я уже говорил, из циновок, вполне исправно послужили нам.

Бегло осмотрев окрестности, мы набрали свежей воды, запаслись съестным – весьма скудно, к сожалению, – и вернулись на корабль. Все, добытое нами, сводилось к нескольким птицам и чему-то вроде дикого буйвола, весьма малорослого, но очень вкусного. Погрузив все это, мы решили двигаться вдоль берега, тянувшегося на северо-северо-восток, пока не наткнемся на залив или реку, по которым нам удалось бы проникнуть в глубь страны, ближе к какому-нибудь селению и людям. У нас было достаточно причин считать, что местность населена, – мы не раз видели по сторонам, правда, на довольно большом расстоянии, огни и дым.

Наконец мы вошли в залив, в который впадало несколько малых рек. Мы смело поднялись по первой же из них и вскоре, заметив на берегу хижины и возле них туземцев, отвели корабль в бухточку и подняли длинный шест с клочком белой материи в знак мира. Оказалось, что дикари прекрасно поняли нас. Мужчины, женщины и дети бросились к берегу, причем большинство из них были полностью обнажены. Они стояли, глазея на нас, будто мы какие-то неведомые чудовища, но вскоре стало понятно, что настроены они дружелюбно. Чтобы проверить это, мы приложили руки ко рту, давая понять, что нам нужна вода. Они легко поняли нас. Три женщины и два мальчика побежали куда-то и приблизительно через четверть часа вернулись, неся довольно красивые глиняные горшки, обожженные, должно быть, на солнце и наполненные водой. Туземцы поставили горшки на берегу и отошли немного назад, чтобы мы могли их взять. Что мы и сделали.

Некоторое время спустя они принесли кореньев, трав и каких-то плодов и предложили нам все это. Но когда выяснилось, что нам нечего дать взамен, стало понятно, что они не так щедры, как обитатели Мадагаскара. Наш мастер тут же взялся за работу и из остатков железа, добытого из врака, понаделал множество безделушек – птиц, собачек, булавок, крючков и колец, – а мы нанизывали их на веревочки и шлифовали до блеска. Мы предложили несколько вещиц туземцам, и они взамен надавали нам кучу съестного – коз, свиней, коров, и еды у нас стало вдоволь.

Итак, мы высадились на Африканском материке, самом безотрадном, пустынном и неприветливом месте на свете, не считая Гренландии и Новой Земли, – разница была лишь в том, что даже худшая часть этого материка оказалась населенной. Впрочем, если принять во внимание характер и особенности некоторых здешних обитателей, лучше, пожалуй, было бы для нас, если бы их не было вовсе.

Именно здесь мы приняли одно из самых поспешных, дичайших, одно из самых отчаянных решений, какие когда-либо принимал человек или группа людей. Решение это заключалось в том, чтобы пересечь самое сердце страны, пройти сухим путем от Мозамбикского побережья на востоке Африки до берегов Анголы или Гвинеи на западе, у Атлантического океана, то есть покрыть по меньшей мере тысячу восемьсот миль. В этом путешествии нам предстояло переносить неимоверную жару; пересекать непроходимые пустыни, не имея ни повозок, ни верблюдов, вообще хоть какой-то вьючной скотины для перевозки поклажи; встречаться с дикими хищными животными – львами, леопардами, тиграми, крокодилами и слонами. Нам предстояло идти по линии равноденствия – следовательно, мы оказывались в самом центре палящей зоны. Нам предстояло встречаться с дикими племенами, чрезвычайно свирепыми и жестокими, бороться с голодом и жаждой… Словом, нас ожидало столько ужасов, что они могли бы отбить охоту у храбрейших сердец.

Однако все это нас не пугало. Мы решили, что сделаем для благополучного исхода нашего путешествия все приготовления, какие только позволяла данная местность и наша осведомленность.

Мы уже привыкли ходить босиком по скалам, булыжнику и щебню, по траве и прибрежному песку. Но так как нам предстояло ужасное путешествие по сухой, выжженной земле вглубь страны, мы запасались подобием башмаков. Делали мы их из высушенных на солнце шкур диких зверей, оборачивая шкуры волосами внутрь: шкуры просыхали на солнце, и подметки оказывались толстыми и крепкими, их хватало надолго. В общем, мы понаделали себе, как я это назвал, – и думаю, название подходящее! – перчатки для ног, и они оказались вполне соответствующими назначению и удобными.

С туземцами, которые были достаточно дружелюбны, мы поддерживали сношения. Я не знаю, на каком языке они разговаривали. Поскольку они нас понимали, мы говорили с ними о задуманном предприятии, расспрашивали, указывая на запад, какие края лежат на нашем пути. Туземцы мало что полезного могли нам сообщить, но из их ответов мы поняли, что людей найдем повсюду, что встретим много больших рек, а также львов, тигров, слонов и свирепых диких кошек (это были, как потом оказалось, цибетовые кошки[40]).

Мы поинтересовались, не ходил ли кто-нибудь в том направлении. Дикари ответили, что кто-то уже направлялся туда, где солнце ложится спать (подразумевая под этим запад), но кто – сказать не смогли. Мы предложили кому-то из них повести нас, но они принялись пожимать плечами, как это делают французы, когда боятся предпринять что-то. В ответ на наши расспросы о львах и диких зверях они рассмеялись и сообщили прекрасный способ отделаться от них: нужно просто развести костер, это их отпугнет. При проверке на деле это подтвердилось.

Получив столь подбадривающие сведения, мы отправились в путь. К этому нас понуждало множество соображений. Вот только некоторые из них.

Во-первых, у нас не было решительно никакой возможности иным путем получить свободу – мы оказались в таком месте Африканского побережья, куда европейские корабли не заходят, и нечего было надеяться, что нас подберут земляки. Во-вторых, если бы мы отправились вдоль Мозамбикского побережья и безотрадных берегов Африки на север, до Красного моря, то единственное, что могло случиться, так это то, что нас захватили бы арабы и продали в рабство туркам. А нам это представлялось немногим лучше, чем смерть. Мы не могли также построить судно, которое перевезло бы нас через Великое Аравийское море в Индию. Мы не могли достичь мыса Доброй Надежды, так как дули переменные ветры, а море в этих широтах слишком бурное. Но мы знали, что, если удастся пересечь материк, сможем добраться до какой-нибудь из больших рек, впадающих в Атлантический океан, и на берегу такой реки мы можем построить каноэ, которые переправят нас по течению хотя бы и на тысячи миль. В этом случае нам не понадобится ничего, кроме пищи, а ее мы могли раздобыть при помощи мушкетов в достаточном количестве. Вдобавок, размышляли мы, помимо избавления, мы можем набрать столько золота, что в случае благополучного исхода оно вознаградит нас за все перенесенные тяготы.

Не могу сказать, чтобы я открыто высказывался об основательности или достоинстве какого-либо предприятия, какое мы до сей поры зачинали. Мне казалось, что хороша моя прежняя точка зрения: двинуться к Аравийскому заливу или к устью Красного моря и там, дождавшись первого судна, – а их проходит много, – завладеть им силой. Таким образом мы не только обогатимся его грузом, но сможем отправиться на нем, куда только нам угодно будет. От разговоров же о пешем путешествии в две или три тысячи миль по пустыне, среди львов и тигров, у меня, признаюсь, кровь стыла в жилах, и я пустил в ход всевозможные доводы, чтобы разубедить товарищей.

Но они решили твердо, и разговоры были бесполезны. Итак, я подчинился, заявив, что не преступлю нашего основного закона – повиноваться большинству. Мы постановили отправиться в путь и первым делом провели необходимые наблюдения, чтобы установить, где, собственно говоря, мы находимся. Выяснилось, что мы находимся на двенадцатом градусе тридцати пяти минутах южной широты. Затем мы взялись за карты, чтобы отыскать берег, к которому стремились. Оказалось, что побережье Анголы простирается от восьмого до одиннадцатого градуса южной широты, а побережье Гвинеи и реки Нигер – от двенадцатого до двадцать девятого градуса северной широты.

Мы решили направиться к побережью Анголы, которое, судя по картам, лежало почти на той же широте, на которой находились мы, – следовательно, нам нужно было идти прямо на запад. Будучи уверены, что встретим на пути реки, мы надеялись с их помощью облегчить себе путешествие, особенно если удастся пересечь одно великое озеро или внутреннее море, которое туземцы называют Коальмукоа[41] и из которого, говорят, начинаются истоки Нила. Но, как вы увидите из дальнейшего моего повествования, наш расчет оказался не вполне правильным.

Нам пришлось задуматься над тем, как поступить с поклажей, которую мы с самого начала решили не оставлять. Мы не могли нести ее сами, так как одно только необходимое боевое снаряжение, от которого зависело не только наше пропитание, но и безопасность при нападении зверей и дикарей, являлось слишком тяжелым грузом в такой жаркой стране, где даже собственное тело окажется изрядным бременем.

Мы узнали, что в окрестностях нет вьючных животных – ни лошадей, мулов или ослов, ни верблюдов или дромадеров. Единственно пригодные для нас создания – это буйволы, или домашние быки, вроде того, что мы убили. Эти буйволы были у туземцев настолько ручными, что слушались приказаний своих хозяев, приходили и уходили по одному только зову. Они были приучены носить грузы, на них туземцы переправлялись через реки и озера, так как эти животные хорошо плавали.

Но мы-то совершенно не знали, как управлять подобными созданиями, как размещать на них грузы, поэтому вопрос о поклаже оставался нерешенным. В конце концов я предложил способ, который после некоторого обсуждения был признан вполне подходящим. Он заключался в следующем: поссориться с несколькими туземцами, захватить человек десять-двенадцать в плен, превратить их в рабов и повести за собой в качестве носильщиков нашей поклажи. Этот вариант, как я считал, был хорош во многих отношениях: носильщики будут показывать нам дорогу и служить переводчиками при встречах с другими туземцами.

Мой совет был принят, правда, не сразу, но вскоре сами дикари дали повод к тому, чтобы не только одобрить его, но и привести в исполнение.

Дело в том, что торговля с туземцами основывалась на нашей уверенности в их добропорядочности. Но под конец мы натолкнулись на подлость с их стороны.

Один из моряков купил у них скот в обмен на безделушки, которые, как я говорил, выделывал наш мастер. В цене покупатель с продавцами разошелся, и те решили дело по-своему: забрали себе безделушки, угнали скот да еще насмеялись над ним. В ответ на подобное насилие моряк громко закричал, призывая на помощь находившихся неподалеку товарищей. Негр же, с которым он имел дело, запустил в него копьем, да так запустил, что, не отскочи моряк с большой ловкостью в сторону, оно попало бы ему в грудь, но только поранило руку. В ответ наш товарищ в ярости поднял фузею и застрелил негра на месте.

Остальные негры, как стоявшие возле убитого, так и находившиеся на некотором расстоянии, были так перепуганы вспышкой огня, шумом и тем, что их сородич убит, что на время растерянно застыли на месте. Но вот они немного оправились от испуга, и дикарь, стоявший в изрядном отдалении от нас, внезапно издал резкий крик, очевидно служивший условным боевым призывом. Остальные ответили на зов и бросились к нему. Мы же, не зная, что обозначает этот клич, стояли на месте и смотрели друг на друга.

Наше неведение скоро рассеялось. Прошло не более двух-трех минут, и мы услыхали, как этот призыв пронзительным ревом катится от одного места к другому, по всем туземным селениям, даже на другом берегу реки. Внезапно мы увидели толпу обнаженных людей, сбегавшихся отовсюду к месту, где раздался крик. Они бежали точно на условленное свидание. И менее чем за час их собралось, как мне кажется, около пятисот. Некоторые были вооружены луками и стрелами, но большинство – копьями, которые они мечут на изрядное расстояние так ловко, что могут убить птицу на лету.

На размышления времени у нас оставалось немного. Толпа росла с каждым мгновением, и я твердо уверен, что если бы мы долго оставались на месте, то их в короткий срок набралось бы до десяти тысяч. Нам оставалось одно из двух: либо бежать к нашему кораблю или барку, где удобнее будет защищаться, либо же перейти в наступление и посмотреть, чего нам удастся добиться посредством мушкетных залпов.

Мы немедленно решились на последнее, рассчитывая, что огонь и ужас, наводимый стрельбой, скорее обратят туземцев в бегство, поэтому, выстроившись в ряд, смело пошли им навстречу. Дикари отважно ожидали нашего приближения, рассчитывая, как я полагаю, уничтожить нас копьями. Но мы, не дойдя на бросок копья, остановились и, рассыпавшись, чтобы возможно больше растянуть линию защиты, встретили их пальбой. Последствием первого залпа было то, что, не считая неизвестного нам числа раненых, шестнадцать человек оказались убитыми на месте; кроме того, у троих ноги были перебиты, так что они свалились ярдах в двадцати-тридцати от остальных.

Как только мы выстрелили, туземцы испустили отвратительный вой: выли раненые, выли те, кто оплакивал убитых. Я никогда – ни прежде, ни потом – не слышал подобного.

После залпа мы остались на месте, перезаряжая мушкеты, и так как туземцы не отступали, выстрелили снова. Вторым залпом мы убили человек, должно быть, девять. Поскольку теперь дикари стояли не такой плотной толпой, как прежде, мы стреляли не все сразу – семерым нашим было приказано воздержаться от выстрелов и выйти вперед, когда остальные выстрелят, чтобы те могли перезарядить мушкеты.

Дав второй залп, мы закричали как можно громче, а семеро наших продвинулись к туземцам ярдов на двадцать и выстрелили вновь. В это время находившиеся сзади успели перезарядить оружие и двинулись следом. Туземцы, видя, что мы приближаемся, со стенаниями, точно одержимые нечистой силой, бросились прочь.

Подойдя к месту боя, мы увидели на земле множество тел. Убитых и раненых оказалось гораздо больше, чем мы предполагали, даже больше, чем мы выпустили пуль. Этого мы долго не могли понять, но в конце концов разобрались, в чем дело: туземцы были напуганы до потери сознания, более того, многие из тех, что лежали мертвыми, даже не были ранены, просто испугались до смерти.

Некоторые из тех, которые, как я сказал, были просто напуганы, придя в себя, со страхом приблизились к нам. Они приняли нас то ли за богов, то ли за дьяволов – право, не знаю, да это нас и не занимало. Одни становились на колени, другие падали ниц, делая какие-то диковинные телодвижения и всем своим видом выражая глубочайшую покорность. Сообразив, что, согласно законам войны, мы можем забрать сколько угодно пленников и повести их с собой в путешествие в качестве носильщиков поклажи, я предложил это, и все со мной согласились. Мы выбрали примерно шестьдесят дюжих молодцов и объяснили им, что они должны будут пойти с нами. Они охотно согласились. Но перед нами встал другой вопрос: можем ли мы доверять им, так как здешнее население совершенно не похоже на мадагаскарцев – оно свирепо, мстительно и коварно. Мы могли рассчитывать лишь на рабское служение: их послушание будет продолжаться до тех пор, пока они будут чувствовать страх перед нами, и работать они станут только из-под палки.

Прежде чем продолжить рассказ, я должен сообщить читателю, что с этого времени стал больше интересоваться своим положением и состоянием наших дел. Хотя товарищи мои были старше меня, я обнаружил, что на дельный совет никто из них не способен, и у них не хватало выдержки, когда доходило до выполнения какого-нибудь дела. Первым случаем, доказавшим мне это, была последняя стычка с туземцами. Приняв решение наступать, они, видя, что после первого залпа негры не побежали, как того ожидалось, настолько оробели, что, будь наш барк под рукою, они, я уверен, все до единого убежали бы.

Правда, было три неутомимых человека, чьим мужеством и упорством держались все остальные. Естественно, что они с самого начала стали вожаками. Это были пушкарь и точильщик, которого я еще называю искусным изобретателем, а третий – тоже парень неплохой, хотя и слабее первых двух, – один из плотников. Эти трое были душой команды, и только благодаря им остальные во многих случаях проявляли решимость. Но с тех пор, как мне удалось повести за собой наших, растерявшихся в схватке, все трое дружески приняли меня в свою компанию и стали относиться ко мне с особенным почтением.

Пушкарь был превосходным математиком, хорошо образованным и отменным моряком. Мы подружились, и я получил от него основы знаний, которыми позже располагал в науках, полезных для мореходства, особенно по части географии.

Но вернемся к делу. Пушкарь, отметивший мои заслуги в битве и услышав мое предложение удержать часть пленников для нашего путешествия, при всех обратился ко мне:

– Капитан Боб, я считаю, что вы должны стать нашим предводителем, ибо этим успехом предприятие обязано вам.

– Нет, нет, – сказал я, – не льстите мне. Нашим Seignior Capitanio[42], нашим генералом должны быть вы. Я слишком молод для этого.

Таким образом, все согласились на том, что пушкарь будет нашим предводителем. Но он не хотел принять это звание один и принуждал меня разделить его с ним. Так как все остальные согласились с этим, я вынужден был уступить.

Первая же обязанность, которую они возложили на меня, была труднее не придумаешь: мне поручили следить за пленными. Впрочем, я взялся за это дело, не унывая, в чем вы сейчас убедитесь. Но значительно важнее было обсудить первоочередные вопросы: каким путем двинуться и как запастись съестными припасами для путешествия.

Был среди пленных рослый, статный, красивый парень, к которому остальные относились с глубоким почтением, – он, как мы выяснили впоследствии, оказался сыном одного из туземных царьков. Отец его, похоже, был убит первым же нашим залпом, а сам он ранен одним выстрелом в руку, другим – в бедро. Вторая пуля попала в мясистую часть, рана сильно кровоточила, так что парень был полумертв от потери крови. А что до первой пули, то она раздробила дикарю запястье, и обе эти раны сделали его ни на что не годным, так что мы решили бросить его. Поступи мы так, через несколько дней парень умер бы. Но, заметив почтительное отношение дикарей, я решил извлечь из этого пользу, сделать его, скажем, кем-то вроде начальника над остальными. Поэтому я поручил лекарю осмотреть его, а сам постарался приласкать беднягу как мог, знаками объяснив, что мы его вылечим.

Это внушило еще больше уважения туземцев к нам: они решили, что мы не только умеем убивать на расстоянии чем-то невидимым (пуль они, понятно, не видели), но умеем и вылечивать. Тогда молодой князек (так мы впоследствии называли его) подозвал к себе семерых дикарей и что-то сказал им. О чем они говорили, мы не знали, но все семеро незамедлительно подошли ко мне, упали на колени, подняли руки и принялись делать умоляющие знаки, указывая на место, где лежал один из убитых. Потом один из них подбежал к телу и, приподняв его, указал на рану в голове: человек был убит пулей, прошедшей через глаз. Другой негр ткнул пальцем в лекаря. Прошло немало времени, прежде чем кто-то из нас смог понять, в чем дело: они добивались, чтобы мы исцелили также убитого отца этого князька, сраженного пулей в голову.

Мы поняли их, но не сказали, что не можем сделать это, а объяснили, что убиты те, которые первыми напали на нас и вызвали нас на бой. Этих людей мы ни в коем случае не оживим. Если другие поступят так же, мы убьем и их. Но если он, князек, пойдет с нами по доброй воле и будет поступать так, как мы ему прикажем, мы не дадим ему умереть и вылечим его руку. В ответ на это он приказал своим людям принести что-то. Когда они вернулись, мы увидели, что это была стрела. Он взял ее в левую руку (правая бездействовала из-за раны) и направил на солнце, а затем, переломив стрелу, ткнул себе острием в грудь и отдал обломок мне. Это обозначало, как я узнал впоследствии, клятву: пусть солнце, которому он поклоняется, убьет его стрелой, если он перестанет быть мне другом. Острие же стрелы, переданное мне, означало, что я являюсь тем человеком, в верности которому он поклялся. И ни один христианин никогда не был верен клятве так, как этот дикарь, ибо много трудных месяцев он служил нам верой и правдой.

Я отвел его к лекарю. Тот немедленно перевязал рану на ноге и обнаружил, что пуля не застряла, а, только зацепив бедро, вышла наружу. Эта рана вскоре зажила, точно ничего и не было. Что же касается руки, то оказалось, что одна из костей, соединяющих запястье с локтем, сломана. Эту кость лекарь соединил, уложил в лубки, а после в повязку, которую закрепил дикарю на шее, и знаками объяснил ему, что рукой шевелить нельзя. Князек слушался так исправно, что сидел и двигался лишь тогда, когда лекарь разрешал ему это.

Немалых трудов стоило объяснить негру, каково наше предприятие и как мы решили использовать его людей. Трудно было научить его понимать наши речи, хотя бы таким словам, как «да» и «нет», и тому, что они обозначают, и приучить его к нашему способу разговаривать. Но он очень охотно учился всему, чему я обучал его.

В первый же день он понял, что мы решили взять с собой съестное, и знаками объяснил, что это ни к чему, так как в продолжение сорока дней пути мы будем находить достаточно еды. Очень трудно нам было понять, когда он хотел обозначить «сорок», ибо цифр он не знал и заменял их какими-то словами. Наконец по его приказанию один из негров разложил сорок камешков, чтобы показать нам, в течение скольких дней пути у нас будет достаточно еды.

Потом я показал ему нашу поклажу. Она была очень тяжела, в особенности порох, пули, свинец, железо, плотничьи и мореходные инструменты, ящики с бутылками и прочий хлам. Кое-какие вещи он брал в руку, чтобы прикинуть вес, и качал головой. Я сказал нашим, что придется разложить вещи по небольшим узлам, так их легче будет нести. Так мы и поступили, благодаря чему удалось оставить все наши ящики, которых было общим числом одиннадцать.

Затем князек знаками объяснил, что добудет нам буйволов, или бычков, как я их называл, для перевозки поклажи, и заверил, что если мы устанем, то буйволы повезут и нас. Но это мы отклонили; мы довольствовались вьючными животными, так как их, если на то пойдет, можно съесть, когда они перестанут нам служить.

Затем я доставил князька к нашему барку и показал, что у нас еще есть. Он был поражен, так как никогда прежде не видел ничего подобного. Их суда настолько жалкие, что я хуже не встречал: они без носа и без кормы, сшиты из козьих шкур, скреплены сушеными козьими и овечьими сухожилиями и покрыты каким-то вязким, мерзко пахнущим составом вроде смеси древесной смолы и растительного масла. Передвигаются эти сооружения по воде отвратительно, хуже ни в какой части света не бывает; каноэ по сравнению с ними – первостепеннейшие лодки.

Но вернемся к нашему кораблю. Мы доставили князька на борт, при этом помогли ему взобраться, так как он хромал. Потом знаками сообщили, что его люди должны нести наше имущество, и показали все, что у нас есть. Он ответил: «Si, Seignior» (этому выражению и его значению мы обучили его) и поднял узел, показывая, что, когда его рука поправится, он и сам будет носильщиком.

Я опять знаками объяснил, что он должен заставить своих подданных таскать вещи, но ему мы этого делать не дадим. Всех пленников мы согнали в одно место, связали циновочными веревками и, натыкав вокруг них шесты, сделали что-то вроде изгороди. Переправив князька на берег, мы вместе с ним подошли к пленным и знаками приказали спросить, согласны ли они идти с нами в страну львов. Он послушно произнес им длинную речь, из которой мы поняли, что в случае согласия они должны произнести: «Si, Seignior». При этом он, должно быть, объяснил им, что это означает. Они немедленно же отвечали: «Si, Seignior» и, сложив ладони, взглянули на солнце. Это, как объяснил нам князек, являлось клятвой в верности. Но как только клятва была дана, один из них обратился к князьку с длинной речью. По его диковинным телодвижениям мы поняли, что они чего-то просят у нас и чем-то очень озадачены. Я, как умел, спросил его, чего они хотят. Князек знаками рассказал, что они просят нас сложить ладони и обратиться к солнцу (то есть поклясться), что мы не убьем их, будем давать им чиарук (хлеб), не будем мучить их голодом и не дадим львам сожрать их. Я сказал, что мы обещаем это. Указав на солнце, он сложил ладони, знаками призывая меня сделать то же самое. Я так и сделал. Тогда все пленные упали ниц, а затем, поднявшись на ноги, стали испускать странные и дикие крики, каких мне никогда еще не приходилось слышать.

Когда с церемонией было покончено, мы занялись вопросом, где добыть пропитание как для нас самих, так и для наших пленников. Мы объяснили это князьку. Он знаками передал мне, что если я отпущу одного из пленных в поселение, то он принесет съестное и добудет вьючных животных для перевозки нашей поклажи. Я не знал, верить ли ему. Видя, что я раздумываю, не сбежит ли посланец, князек знаками выразил совершеннейшую верность, собственными руками повязал вокруг шеи веревку и передал мне ее конец, давая понять, что я могу повесить его, если пленный не вернется. Тогда я согласился. Князек отдал посланному множество приказаний и отпустил его, указывая на солнечный свет, что, очевидно, должно было обозначать распоряжение, в котором часу вернуться.

Парень пустился бежать и не убавлял ходу, пока не скрылся из виду. Из этого я заключил, что ему предстоял немалый путь. На следующее утро, часа за два до назначенного времени, черный князек (так я его называл) поманил меня рукой и, окликнув на свой обычный лад, пригласил следовать за ним. Он указал мне на пригорок, милях в двух от нас, и я ясно различил небольшое стадо и при нем несколько человек. Это, как знаками сообщил мне князек, был посланец, а с ним несколько человек и скот для нас.

Точно в назначенный час посланный приблизился к нашим хижинам, приведя с собой много коров, ягнят, около шестнадцати коз и четырех бычков, которые были обучены переносить грузы.

Таким образом, съестных припасов у нас оказалось достаточно. Что же до хлеба, то мы вынуждены были обходиться кореньями, как и прежде. Теперь мы начали подумывать о больших мешках, вроде солдатских ранцев, чтобы неграм было в чем, да и удобнее, носить поклажу. Когда козы были зарезаны, я распорядился, чтобы их шкуры растянули на солнце, и за два дня они высохли как нельзя лучше. Таким образом нам удалось изготовить необходимые мешки, и мы принялись распределять по ним свою поклажу. Но когда черный князек узнал о назначении мешков и попробовал, насколько удобно нести в них груз на спине, то только улыбнулся и снова послал куда-то своего человека. Тот пришел с двумя туземцами и принес целый груз шкур, выделанных лучше, чем наши, – то были шкуры каких-то других зверей, мы даже не знали, как они называются.

Эти двое доставили черному князьку два копья – вроде тех, какие пускаются в ход при сражениях, но тоньше, чем обычные. Они были сделаны из гладкого черного дерева, красивого, как эбеновое, и заканчивались зубом какого-то зверя, какого – мы не знали. Наконечник был прочно надет, а зуб, хотя и не толще моего большого пальца, был так крепок и заострен, что я ничего подобного прежде не видел.

Мы уже готовились отправиться в путь, когда князек явился ко мне и, указывая во все стороны света, знаками спросил, куда мы собираемся идти. Когда я показал ему, что путь наш к западу, он тут же сообщил, что несколько севернее есть большая река, по которой наш барк сможет пройти на много лиг прямо на запад. Я сразу же расспросил об устье реки. Оно, как я понял, находилось на расстоянии однодневного пути; в действительности же, по нашим расчетам, оказалось в семи лигах расстояния. Я считаю, что это и есть та большая река, которую наши картографы помещают на крайнем севере Мозамбика и которая называется Квиллоа[43].

Итак, посовещавшись, мы решили поместить князька на судне, напихать туда же пленных, сколько удастся, и двинуться вдоль берега к реке. А восемь из нас в полном вооружении отправятся берегом, чтобы на реке повстречаться с остальными. Дело в том, что князек вывел нас на возвышенность, откуда мы ясно увидели реку не далее чем в шести милях.

Мне выпало идти по суше и быть начальником всего каравана. Со мной было восемь наших и тридцать семь пленных, но без поклажи, так как вся она находилась на борту. Мы гнали с собой бычков, и никогда я не видел скотины более кроткой, более охочей к работе и переноске тяжестей. Негры ездили на них, по четверо на одном, и бычки покорно шли. Они ели из наших рук, лизали нам ноги и были послушными, как собаки.

Мы гнали с собой шесть или семь коров для еды. Наши негры ничего не знали о том, как сохранить мясо засолкой и вялением, пока мы не показали им, как это делать. Они охотно взялись за это занятие и несли соль долгое время, когда выяснилось, что больше она нам попадаться не будет.

Переход к реке берегом был легок, и добрались мы туда всего лишь за день, так как расстояние, как уже было сказано, не превышало шести английских миль. Благодаря этому мы дошли до места на добрых пять дней раньше, чем пустившиеся по воде, так как тем мешал ветер, да и сам путь по реке вдоль большой извилины или загиба равнялся приблизительно пятидесяти милям.

Свободное время мы потратили на то, чтобы воплотить идею, поданную двумя туземцами, которые принесли копья князьку, а именно сделать из козьих шкур бутыли для свежей воды – как видно, туземцы предвидели, что нам придется испытать в ней нужду. И негры так ловко сделали это из принесенных шкур, что прежде, чем прибыло наше судно, у каждого была бутыль вроде пузыря для свежей воды. Эту бутыль носили через плечо на ремешке шириной дюйма в три, похожем на ремешок фузеи.

Наш князек, чтобы уверить нас в миролюбии своих подданных во время перехода, приказал связать их по двое запястьями – подобно тому, как мы в Англии надеваем ручные кандалы на арестованных. Он настолько сумел убедить дикарей в необходимости этого, что поручил четырем из них связать остальных. Но, оценив, что пленные так тихи и, главным образом, так покорны ему, мы, отойдя подальше от их родных мест, освободили пленников. Впрочем, князек, когда вновь оказался с ними, опять связал их, и так, связанные, они шли довольно долго.

Местность на речном берегу была возвышенная, совершенно без болот и трясин. Вокруг была хорошая трава, и всюду, куда мы ни шли или ни глядели, пасся скот. Правда, не было здесь деревьев, по крайней мере поблизости от нас. Но в некотором отдалении мы видели прекрасные дубы, кедры и сосны, причем некоторые из них были изрядной величины. Река шла широким открытым руслом, шириной приблизительно с Темзу под Грэйвзендом[44], и мы как раз вошли в прилив, который нес нас около шестидесяти миль. Русло было глубокое, воды оказалось вполне достаточно на долгий путь. Словом, мы бодро шли вверх по реке при попутном ветре, все еще дувшем с востока и с востоко-востоко-севера. Легко преодолели мы также и отлив, в основном потому, что река была широка и глубока. Но когда мы перевалили за черту прилива и пришлось иметь дело с обычным течением реки, то убедились, что оно нам не под силу, и стали подумывать о том, чтобы бросить наш барк. Но князек не хотел соглашаться с этим. На судне был изрядный запас веревок, изготовленных, как я уже описывал, из циновок и водорослей, и он приказал всем находившимся на берегу пленным взяться за эти веревки и, идя берегом, тянуть нас на буксире. И когда мы в помощь им подняли паруса, негры потащили нас с отменной быстротой.

Так река несла нас, по нашим подсчетам, около двухсот миль, а затем стала быстро сужаться и достигла ширины Темзы в окрестностях Виндзора. Еще через день мы добрались до изрядно напугавшего нас великого водопада, или падунца. Вся масса воды, как мне кажется, падала с отвеса примерно в шестьдесят футов высотой с таким шумом, что можно было оглохнуть. Мы услышали этот шум еще за десять миль до того, как добрались до водопада.

Здесь настал конец пути. Теперь все наши пленные впервые вышли на берег. Работали они много и охотно, сменяя друг друга, усталых сажали на барк. Будь у нас каноэ или лодки, мы могли бы на маленьких судах при помощи людской силы пройти еще двести миль вверх по реке. Наше же судно дальше идти не могло.

Окрестность была в зелени, приятна глазу и полна скотом, но людей мы видели очень мало. При этом мы заметили, что местные понимают наших пленных не лучше, чем нас. Очевидно, они принадлежали к различным народностям и языкам. До сих пор мы не видели хищных зверей, по крайней мере поблизости, если не считать случая, происшедшего за два дня до достижения нами водопада. Тогда мы увидели трех чудеснейших леопардов – они стояли на берегу реки с северной стороны, в то время как все наши пленные находились по другую сторону. Пушкарь первым заметил хищников, побежал за мушкетом, забил в дуло лишнюю пулю сверх заряда[45] и подошел ко мне:

– Ну-с, капитан Боб, где ваш князек?

Я вызвал его.

– Ну, – сказал ему пушкарь, – предупредите, чтобы ваши подданные не пугались. Они увидят, как эта штука у меня в руках заговорит огненным языком с одним из зверей и заставит его погибнуть.

Бедные негры, несмотря на все объяснения князька, выглядели так, точно их сейчас убьют, и уставились на нас, ожидая, чем все это закончится. Внезапно пушкарь выстрелил. Будучи отменно метким стрелком, он двумя жеребейками угодил зверю в голову. Леопард взметнулся на задних лапах, прыгнул, широко раскинув передние лапы, упал навзничь, ревя и содрогаясь, и издох. Еще два, испуганные огнем и шумом, бежали и вмиг скрылись из виду.

Но леопарды и наполовину не так перетрусили, как наши пленные. Четверо или пятеро из них рухнули, словно подстреленные; другие попадали на колени, протягивая к нам руки, то ли взывая о милости, то ли умоляя не убивать их, не знаю. Мы сделали князьку знаки, чтобы он приободрил дикарей, но привести их в разум ему удалось только после долгих хлопот. Да и сам князек, несмотря на то, что мы подготовили его, подскочил на месте, точно хотел прыгнуть в реку.

Увидев, что хищник убит, я решил заполучить его шкуру и знаками приказал князьку послать людей снять ее. Как только он произнес слово, четверых добровольно вызвавшихся отвязали, и они тут же прыгнули в реку, переплыли ее и принялись за работу. Князек изготовил ножом, который мы ему подарили, четыре деревянных ножа так искусно, что я в жизни подобных не видел. Меньше чем через час его люди принесли мне шкуру леопарда. Она оказалась чудовищно большой: от ушей до хвоста в ней было около семи футов, да в спине в ширину около пяти футов; и пятна на ней были расположены чудесно. Шкуру этого леопарда я много лет спустя привез в Лондон.

Можно сказать, наше дальнейшее продвижение закончилось. Мы оставались без корабля – наш барк плыть дальше не мог и был слишком тяжел для переноски. Но так как речной поток здесь не заканчивался и река продолжала течь дальше, мы спросили наших плотников, нельзя ли разобрать барк и из его частей сделать три-четыре маленькие лодки, в которых можно будет продолжать путь. Плотники ответили, что это возможно, но работа будет долгой, к тому же у нас нет смолы или дегтя, которые необходимы, чтобы сделать лодки водонепроницаемыми, и нет гвоздей, которыми надо скрепить доски. Но потом один из плотников сказал, что как только доберется до какого-нибудь большого дерева неподалеку от реки, то в срок, вчетверо меньший, обещает сделать одно или два каноэ, которые будут служить нам не хуже, чем лодки. К тому же, если мы наткнемся на водопад, каноэ можно вытащить на берег и милю-две пронести на плечах.

Поэтому мы отбросили сожаления и, заведя фрегат в бухту, где в реку впадал небольшой ручей, оставили его там для первого, кто найдет, а сами двинулись дальше. Мы провели почти два дня за тем, что распределяли поклажу и грузили ее на буйволов и негров. С порохом и пулями, о которых мы заботились больше всего, мы поступили следующим образом: мы рассыпали порох по кожаным мешочкам, то есть по мешкам, изготовленным из высушенных шкур, шерстью внутрь, чтобы порох не отсырел. Эти мешочки мы вложили в другие, из буйволовой шкуры, шерстью наружу, так что сырость никак не могла проникнуть внутрь. Это средство оказалось настолько хорошим, что в самые сильные ливни, под которые мы попадали, – а некоторые из них были очень обильными и продолжительными – порох у нас всегда оставался сухим. Кроме этих мешочков, служивших нам главным запасом, мы каждому выдали еще по четверти фунта пороха и по полфунта пуль. Поскольку этого количества было достаточно для наших каждодневных потребностей, мы не хотели в жару носить на себе больше тяжестей, чем необходимо.

Мы держались берега реки, поэтому имели мало сношений с жителями окрестностей. К тому же, так как наш барк был загружен съестными припасами, нам не приходилось их пополнять. Но теперь, когда пришлось передвигаться пешком, мы вынуждены были пуститься на поиски продовольствия. Первым местом на реке, у которого мы задержались, было негритянское поселение, хижин пятьдесят, с числом жителей человек в четыреста; они все высыпали из своих жилищ и уставились на нас. Когда появились наши пленные, местные обитатели начали хвататься за оружие, думая, что наступают враги. Но наши негры знаками (так как местного языка не знали) объяснили, что они сами взяты в плен, безоружны, связаны по двое и что за ними идут люди, которые явились с солнца и могут, если захотят, перебить всех, а затем снова оживить. Эти люди не причинят им вреда и идут с миром. Поняв это, местные сложили копья, луки и стрелы, воткнули в землю двенадцать больших шестов в знак мира и поклонились, выражая покорность. Но, увидев белых бородатых людей, в ужасе с криками бросились прочь.

Мы держались в отдалении, поскольку наш вид был им непривычен. Наши пленники объяснили туземцам, что нам требуются съестные припасы, и те пригнали несколько голов скота, ибо в окрестности было множество коров, буйволов и оленей. Наш мастер, у которого имелся большой запас собственных изделий, подарил им разные безделушки – серебряные и железные пластинки, вырезанные в виде ромбов и колец, и все это очень понравилось туземцам. Они принесли еще всякие неизвестные плоды и коренья, за которые наши пленные охотно принялись. Увидев, что негры едят это, мы последовали их примеру.

Набрав столько мяса и кореньев, сколько можно было унести, мы разделили груз между неграми с таким расчетом, чтобы на человека приходилось от тридцати до сорока фунтов, – это был, по нашему мнению, достаточный груз для передвижения по жаркой местности. Негры не протестовали, они даже помогали друг другу, если замечали, что кто-то начинал отставать. К тому же главная часть нашей поклажи состояла из съестного, а потому с каждым днем убывала в весе – подобно эзоповой корзинке с хлебами[46], – пока мы не возобновляли запасов. Кстати, нагрузив негров, мы развязали им руки, но взамен связали их по двое, нога к ноге.

На третий день пути главный плотник остановил нас и велел сооружать хижины. Он нашел несколько подходящих деревьев и решил построить каноэ. Мне он объяснил, что после того, как мы покинем реку, нам придется достаточно много ходить, а потому следовало передвигаться пешком только в случае крайней необходимости.

Не успели мы распорядиться о постройке и разрешить неграм сложить поклажу, как они тут же принялись за дело. Хотя они и были связаны, но управлялись так ловко, что просто поразительно! Мы дали части негров свободу, то есть совсем развязали их, заручившись клятвой в их верности, данной князьком. Одних мы приставили помогать плотникам, и они после нескольких указаний работали очень ловко; других мы послали выяснить, нет ли поблизости продовольствия. Трое из них вернулись и принесли вместо еды два лука со стрелами и пять копий. Нелегко было выяснить, откуда они это добыли. Только и удалось понять, что в каких-то хижинах они обнаружили негритянок (мужчин там не было) и нашли там эти луки и копья; при этом женщины и дети убежали, завидев наших негров, точно от разбойников. Мы очень разгневались и приказали князьку спросить, не убили ли они кого-нибудь из женщин и детей. Но они утверждали, что невиновны, и мы их простили. Тогда они по знаку их черного князька подали нам луки, стрелы и копья. Мы тут же вернули им луки и стрелы, позволив вновь отправиться на поиски дичи. При этом мы разрешили им обороняться: если кто-нибудь нападет на них, выстрелит или захочет применить насилие, они вправе убить его. Но они не должны пытаться убить или ранить того, кто предложит мир или сложит оружие; также ни при каких обстоятельствах они не могут трогать женщин и детей. Таков был наш воинский устав.

Не прошло трех-четырех часов с момента ухода этих трех парней, как один из них прибежал без лука и стрел, еще издали крича: «Окоамо! Окоамо!» – что, как видно, означало: «Помогите! Помогите!»

Остальные негры торопливо поднялись и по двое, как могли, бросились к товарищу узнать, в чем дело. Никто ничего не понимал. Князек выглядел так, словно приключилось что-то недоброе, а часть наших взялись за оружие, чтобы на всякий случай быть наготове. Но все догадались, в чем дело, увидев, как четверо негров тащат огромный кусок мяса. Оказалось, что ушедшие с луками и стрелами повстречали на равнине большое стадо и изловчились убить трех оленей. Это была наша первая добыча за весь путь, и мы досыта наелись. А еще мы убедили князька поесть мяса, приготовленного по-нашему, после чего подданные последовали его примеру – до этого они ели мясо практически сырым.

Мы жалели уже, что не захватили с собой больше луков и стрел, когда имели такую возможность. Мы настолько доверяли нашим неграм и так привыкли к ним, что часто отпускали их, или бóльшую их часть, несвязанными. Мы были уверены, что пленники нас не оставят, ведь без нас они не сумеют отыскать нужное направление. Только одно дело мы решили не доверять им: зарядку мушкетов. Они по-прежнему думали, что в мушкете сидит небесная сила, которая посылает огонь и дым, производит ужасающий шум и убивает на расстоянии, стоит нам только ей это приказать.

Приблизительно за восемь дней мы закончили постройку трех каноэ. В них мы погрузили белых, поклажу и черного князька с несколькими пленными. Мы сочли полезным, чтобы несколько наших всегда находились на берегу, – не только для того, чтобы управлять неграми, но и чтобы защищать их от врагов и хищных зверей. Во время этого перехода случилось множество мелких происшествий, описанием которых невозможно перегружать рассказ. В частности, теперь мы встречали больше хищных зверей, чем прежде, увидели нескольких слонов и двух или трех львов – прежде они нам вовсе не попадались. Наши негры боялись хищников гораздо больше, чем мы, главным образом потому, что у них не было ни луков со стрелами, ни копий – обычного вооружения, владеть которым они обучаются с детства.

Но мы излечили их от страхов тем, что всегда были с огнестрельным оружием наготове. Правда, мы хотели сберечь порох, да и убивать этих животных нам было ни к чему, так как их шкуры слишком тяжелы для переноски, а мясо не годилось в пищу, поэтому мы решили не заряжать мушкеты, а делать только холостые выстрелы. Хищники, даже львы, вздрагивали, завидев вспышки, отбегали и немедленно оставляли нас в покое.

Здесь, в верхней части реки, мы прошли мимо многих поселений и при этом практически через каждые десять миль встречались с новой народностью. У каждой из них был свой язык, по крайней мере сильно различающиеся наречия, так что друг друга туземцы не понимали. Во всех селениях, особенно в прибрежных, было множество скота. А на восьмой день этого второго речного плавания мы наткнулись на негритянское поселение, обитатели которого выращивали злак вроде риса, очень сладкий на вкус. Получив его от туземцев, мы сделали превосходное тесто, развели костер и, когда он погас, испекли на углях превосходный хлеб. С тех пор мы не нуждались решительно ни в чем.

Негры тянули каноэ, и мы двигались хорошим ходом – по нашим подсчетам, не меньше двадцати или двадцати пяти английских миль в день. Река была широкой и достаточно глубокой, но на десятый день мы наткнулись на водопад. Обломки скал перегораживали русло реки, и вода ниспадала по ним с одного яруса на другой – это был, в сущности, целый каскад водопадов, только пороги отстояли подчас на добрую четверть мили друг от друга. Шум воды был здесь глухой, ужасающий.

Казалось, нашему речному передвижению решительно пришел конец. Но когда трое моряков вместе с двумя неграми взобрались на холмы, чтобы осмотреться, то обнаружили, что всего в полумиле русло реки судоходно еще на изрядное расстояние. Мы тут же взялись за работу, выгрузили поклажу и вытащили каноэ на берег, чтобы выяснить, удастся ли нам перенести их.

Испытание показало, что они очень тяжелы, но наши плотники, потратив на работу целый день, срубили с бортов столько дерева, что они оказались намного меньше, плавать же в них было не хуже, чем прежде. Когда работа была закончена, десять человек подняли одно каноэ на шесты и без всякого труда понесли его. Мы приставили к каждому каноэ двадцать человек, чтобы они сменяли друг друга. Таким способом мы перенесли наши лодки и снова спустили их на воду, а затем перетащили поклажу и погрузили ее в каноэ. Со всем этим мы управились быстро и на следующий день рано поутру вновь отправились в путь. После того как мы прошли еще четыре дня на буксире, пушкарь, бывший нашим лоцманом, стал замечать, что мы идем не совсем точно по выбранному направлению, что река несколько отклоняется на север, и об этом он, как полагается, сообщил нам. Как бы то ни было, мы не могли лишаться преимуществ водного передвижения, по крайней мере до тех пор, пока не будем к этому принуждены. Мы поплыли дальше, и река пронесла нас миль еще дюжин пять. Но затем, пройдя устья впадавших в нее ручьев и речек, мы заметили, что река стала сужаться и мелеть, а под конец превратилась в ручей.

Все же мы двигались вверх по реке, пока каноэ были в состоянии плыть. Мы шли так еще два дня, в общем же по последнему участку реки мы поднимались около двенадцати дней, облегчив лодки тем, что вытащили из них всю поклажу, которую отдали нести неграм. Самих же себя мы старались не утруждать, сколько это возможно. Но к концу этих двух дней воды в реке оставалось столько, что даже лондонский ялик[47] не мог бы в ней плыть.

Нам предстояло сухопутное путешествие без каких бы то ни было надежд на передвижение по воде. Теперь единственная наша забота заключалась в том, чтобы обеспечить себе запасы воды для питья. Поэтому мы взбирались на вершину каждого холма, чтобы осмотреть близлежащую местность и выбрать путь, который держался бы низменных мест и возможно ближе к водному потоку.

Вокруг по-прежнему простирались зеленеющие окрестности, покрытые деревьями, изрезанные реками и ручьями и довольно густо населенные. Так продолжалось в течение примерно тридцати дней после того, как мы оставили каноэ, и дела наши обстояли достаточно хорошо. Мы не связывали себя определенным сроком отправления и отдыха, но располагали их так, как нам было удобно и как требовали того здоровье и благополучие наше и наших слуг.

Приблизительно на середине этого перехода мы вступили на низменную равнину, в которой оказалось больше обитателей, чем в какой-либо из пройденных нами местностей. Но, что было много хуже для нас, эти обитатели оказались свирепым, диким народом. Сначала они приняли нас за разбойников и собирались большими толпами, чтобы напасть на нас.

Наши негры выказывали необычайный страх. Даже черный князек казался очень расстроенным, но я улыбнулся и, указав на мушкеты, спросил, неужели он думает, что мы, убившие пятнистую кошку (так они на своем языке называли леопарда), не сможем в один прием убить тысячу этих дикарей. Тогда он рассмеялся и ответил, что да, верит нам.

– В таком случае, – сказал я, – передай своим подданным, чтобы они не боялись этих людей. Мы скоро дадим им попробовать то, что приготовили, если они захотят связываться с нами.

Но все же мы приняли во внимание, что находимся в самом центре обширной страны и что нам неизвестно, сколько различных народностей нас окружает. Главное, мы не знали, не придется ли вступать в дружеские отношения с местными жителями, поэтому приказали своим неграм пустить в ход все возможные средства для того, чтобы сблизиться с ними.

Тогда трое негров, у которых были луки и стрелы, еще двое, которых мы снабдили копьями князька, а также пятеро с длинными шестами пошли к ближайшему негритянскому поселению. За ними выступили десятеро наших. Все остальные были наготове, чтобы в случае надобности прийти им на помощь.

Подойдя довольно близко к постройкам, наши негры своим обычным пронзительным криком окликнули обитателей. На этот призыв вышли несколько мужчин; немедленно следом за ними появилось все поселение – мужчины, женщины и дети. Наши негры с длинными шестами выступили вперед и, воткнув их в землю, отступили. У них на родине такое поведение являлось предложением мира, но местные не поняли его значения. Тогда трое наших негров сложили луки и стрелы, вышли вперед безоружными и начали делать знаки мира. Это туземцами было понято. В ответ трое из них также положили луки и стрелы и вышли вперед. Наши продолжали делать знаки мира, какие только приходили им на ум, не забывая прикладывать руки ко рту в знак того, что им нужны съестные припасы. Туземцы, делая вид, что они обрадованы и настроены дружественно, возвратились к своим сородичам, переговорили с ними, а затем снова выступили вперед и показали знаками, что до захода солнца доставят съестное. Итак, наши негры вернулись очень довольные.

За час до захода солнца наши пленные отправились к туземцам тем же порядком, что и в первый раз. Те явились, как обещали, и принесли с собой оленину, коренья и злак, похожий на рис, о котором я уже упоминал. Наши же дали им безделушки, которыми снабдил их точильщик. Туземцы были бесконечно обрадованы и пообещали завтра доставить еще больше съестного.

На следующий день они явились снова, но в этот раз их было много больше, чем накануне. Впрочем, нас нелегко было застать врасплох, так как десять человек, вооруженных огнестрельным оружием, всегда стояли наготове, да и все наше войско было на виду. К тому же измена врагов была совсем не так тонко задумана, как это могло бы случиться при иных обстоятельствах, но все же они смогли, прикрываясь мирными намерениями, окружить посланных нами негров, которых было всего только десять человек. Негодяи, как только увидели, что наши негры подошли к месту, где они встречались накануне, сразу же схватили луки и стрелы и, точно фурии, набросились на наших слуг. Десятеро наших, завидев это, приказали неграм возвращаться, чему те повиновались с величайшей торопливостью, спеша укрыться позади наших. Туземцы наступали и выпустили им вдогонку около сотни стрел, которыми двое наших негров были ранены, а третий, как мы решили, убит. Дойдя до шестов, которые воткнули в землю наши негры, туземцы приостановились и, сгрудившись, принялись их рассматривать и щупать, недоумевая, что они обозначают. В это время мы, оставаясь в отдалении, отправили посланца к десяти нашим с распоряжением стрелять в туземцев, пока те стоят так плотно. Мы предложили заложить в мушкеты, помимо пуль, картечь и заверили, что тотчас же присоединимся к ним.

Наши изготовились, как было сказано, но лишь только они собрались стрелять, черное войско вокруг шестов зашевелилось, точно собираясь наступать, хотя вид новых людей, стоявших позади наших негров, несколько смутил дикарей. Они не понимали, что мы собой представляем и как с нами поступить. Еще меньше они смогли понять это, когда наши, видя их продвижение, пальнули в самую гущу. А залп, судя на глаз, был дан с расстояния в сто двадцать ярдов.

Невозможно описать ужас, стоны и вопли этих жалких созданий после первого же залпа. Мы убили шестерых и ранили одиннадцать или двенадцать человек, то есть стольких нам удалось сосчитать. В действительности же картечь рассыпалась по густо стоящей толпе, и были основания думать, что мы ранили также и многих стоявших в отдалении, ибо наша картечь состояла из кусочков свинца, железа, шляпок от гвоздей и прочего, что изготовил наш трудолюбивый мастер, искусный точильщик.

Видя убитых и раненых, остальные дикари были поражены. Они никак не могли понять, что же уложило их товарищей, так как не видели на телах ничего, кроме неизвестно откуда взявшихся отверстий. Огонь и шум ошарашили их всех – и мужчин, и женщин, и детей, отшибли им разум. Дико выпучив глаза и воя, они метались, точно безумные.

Все же испуг не заставил их бежать, чего мы добивались. Никто из них не умер от страха, как это было в первой битве. Поэтому мы решили дать второй залп, а затем продвинуться вперед, как поступали прежде. В это время подошли наши, стоявшие в запасе, и мы решили стрелять по трое за один раз, одновременно двигаясь вперед, словно войско плутонгами[48]. Выстроившись в ряд, мы принялись стрелять: сначала трое на правом крыле, затем трое на левом, и так далее. И каждый раз мы убивали и ранили по нескольку туземцев, но они все же не обращались в бегство, хотя были так перепуганы, что даже не пускали в ход свои луки и копья. Казалось, число их растет у нас на глазах, особенно благодаря создаваемому ими шуму. Я приказал нашим остановиться, дать по дикарям общий залп, а затем с криками наброситься на них и бить прикладами мушкетов, как мы поступили в первом сражении.

Но туземцы оказались слишком умны для того, чтобы дожидаться этого. Как только мы дали первый залп и закричали, все они – мужчины, женщины и дети – побежали прочь с такой быстротой, что через несколько мгновений на виду не осталось ни одного живого существа, если не считать раненых, которые, стеная и плача, валялись на земле.

Осмотрев поле битвы, мы обнаружили, что убили тридцать семь человек, в том числе трех женщин, и ранили шестьдесят четыре, среди которых оказались две женщины. Под ранеными я подразумеваю тех, которые были так изувечены, что не могли уйти. Наши негры хладнокровно прикончили их, чем мы были очень рассержены. Мы пригрозили прогнать их, если они еще раз так поступят.

Поживиться тут было нечем, потому что все, мужчины и женщины, были голые, только у некоторых в волосах торчали перья, а у других на шее висело нечто вроде амулета. Луки и стрелы, принадлежавшие убитым и раненым, мы приказали подобрать. И оружия оказалось столько, что его некуда было девать. Мы очень обрадовались. Все это оказалось впоследствии очень полезным для нас. После того как наши негры были вооружены луками и стрелами, мы отрядами разослали их разведать, что здесь имеется, и они принесли нам съестного. Но, что еще лучше, они пригнали четырех буйволов, обученных переносу тяжестей. Негры узнали это, видимо, по их потертым спинам.

Скотина не только облегчила неграм труд, но и дала нам возможность прихватить бóльшие запасы съестного. Наши негры безжалостно нагрузили буйволов мясом и кореньями, которые нам очень пригодились впоследствии.

В этом негритянском поселении мы нашли молоденького леопарда, ростом в две пядени[49]. Он был совсем ручной и по-кошачьи мурлыкал, когда его гладили, – очевидно, негры держали его вроде домашней собачонки. Помнится, наш черный князек, обходя покинутые хижины, наткнулся на это создание. Князек дал ему пару кусочков мяса, и зверь пошел за ним, как собака. Дальше я еще расскажу о нем.

Среди убитых в сражении негров оказался один, у которого на шее на скрученном сухожилии висела тонкая пластинка золота величиною с шестипенсовую монету, из чего мы заключили, что это какой-то важный человек среди туземцев. Найденный амулет заставил нас весьма тщательно искать золото в этих краях. Но мы так ничего и не нашли.

По этой местности мы шли еще пятнадцать дней и вынуждены были перебираться через цепь высоких, пугающих на вид гор, впервые повстречавшихся нам на пути. Так как никакого путеводителя, кроме маленького карманного компаса, у нас не было, мы не могли располагать сведениями, какая дорога хуже, какая лучше. Мы должны были выбирать путь на глаз и пробираться наудачу. Еще на равнине, до того как мы добрались до гор, мы встретили несколько диких племен, ходивших нагишом, и они оказались приветливее и дружелюбнее дикарей, с которыми мы были вынуждены сражаться. Хотя от них мы смогли получить мало сведений, но все же узнали по знакам, которые они делали, где, как говорили наши негры, много львов и пятнистой кошки. Знаками они объяснили также, чтобы мы взяли с собой воды. У последнего из встреченных племен мы запаслись таким количеством продовольствия, какое только могли нести, ибо не знали, что нам предстоит испытать и какой путь предстоит пройти. А чтобы возможно больше знать о дороге, я предложил захватить в плен кого-то из жителей последнего встреченного племени, чтобы они вели нас через пустыню, помогали нести съестные припасы и, если понадобится, добывали их. Мой совет был слишком важен, чтобы им пренебречь. Итак, узнав при помощи знаков, что еще до начала пустыни, у подножия гор, живут туземцы, мы решили любыми средствами, честными или подлыми, обеспечить себя там провожатыми.

По нашим расчетам, мы находились в семистах милях от морского берега, откуда выступили. В этот день черный князек был освобожден от повязки, в которой находилась его рука, – наш доктор превосходно излечил ее. И князек показывал своим сородичам совершенно здоровую руку, чему они немало дивились. Стали поправляться и наши негры – раны их быстро зарастали, так как лекарь был весьма искусен в их врачевании.

С бесконечным трудом взобравшись на возвышенность, мы получили возможность оглядеть расположенную за ними местность, и этот вид мог потрясти самое мужественное сердце. Перед нами расстилалась мертвая пустыня. Не было видно ни деревца, ни реки, ни клочка зелени. Вокруг, куда ни посмотри, ничего не было, кроме раскаленного песка, который при дуновении ветра носился такими облаками, что они могли ошеломить человека и животное. Конца пустыни мы не видели – ни прямо перед собой, куда лежал наш путь, ни по правой, ни по левой стороне. Это было такое зрелище, что наши упали духом и заговорили о том, чтобы возвращаться. Действительно, мы не могли решиться вступить в то ужасное место, что лежало перед нами и где мы видели только верную смерть.

Зрелище повлияло на меня так же сильно, как и на остальных. Несмотря на это я не мог примириться с мыслью о возвращении. Я сказал, что мы прошли семьсот миль нашего пути и лучше уж умереть, чем думать о возвращении. А если все уверены, что пустыня непроходима, то лучше переменить направление: пойти на юг и добраться до мыса Доброй Надежды или взять на север, к странам, лежащим по Нилу, откуда, может быть, нам удастся найти путь к западному побережью. Не может же быть, чтобы вся Африка была пустыней.

Пушкарь, который, как я уже сказал, был нашим руководителем во всем, что касалось расположения мест, не знал, что ответить на предложение пойти к мысу Доброй Надежды, и сообщил, что мыс Доброй Надежды отстоит от места, где мы находимся, не менее как на полторы тысячи миль. По его расчетам, мы сделали уже треть пути к берегу Анголы, где выйдем к западному океану и найдем возможность вернуться домой. С другой стороны, – заверял он нас, показывая карту, – если идти к северу, то надо учесть, что западный берег Африки выступает в море больше чем на тысячу миль, так что нам придется пройти по суше еще добавочную тысячу миль. К тому же мы о тех местах ничего не знаем, земля там может оказаться такой же дикой, безлюдной и пустынной, как и здесь. Поэтому он советует пойти через пустыню, и, может быть, она окажется вовсе не такой большой, как мы опасаемся. Во всяком случае, он советует рассчитать, насколько хватит наших припасов и особенно воды. Мы должны углубиться в пустыню не далее чем на половину того расстояния, на которое нам хватит воды, и если это не окажется концом пустыни, то мы сможем возвратиться живыми.

Совет этот был так разумен, что мы все одобрили его. Мы подсчитали, что еды нам хватит на сорок два дня, воды же мы можем захватить только на двадцать дней, и то она наверняка начнет протухать еще до истечения этого срока. Поэтому мы пришли к заключению, что если мы в продолжение десяти дней не доберемся до какого-нибудь источника, то возвратимся обратно. Если же нам удастся обновить запас воды, мы можем путешествовать двадцать один день, но если и в этом случае не увидим конца пустыне, то возвратимся.

Так, мы спустились с гор и только на второй день достигли края равнины. Здесь, словно в награду за перенесенные тяготы, мы нашли чудесную маленькую речушку с превосходной водой, уйму крупной дичи и обнаружили животное вроде зайца[50], только не такое юркое, чье мясо нам очень понравилось. Но сведения нам сообщили ложные – людей мы не нашли. Таким образом, у нас не оказалось лишних пленников для переноски поклажи.

Бесчисленное множество оленей и других животных, которых мы увидели, объяснялось, по-видимому, соседством с пустыней, откуда они забегали сюда для прокорма и отдыха. Здесь мы запаслись мясом и различного рода кореньями, которые заменили нам хлеб и в которых негры разбирались лучше, чем мы. Запаслись мы также и водой на двадцать дней из расчета одной кварты в день на каждого негра, трех пинт в день на каждого из нас и трех кварт на каждого буйвола. Так, нагрузившись для долгого изнурительного перехода, мы отправились в путь. Все были здоровы и бодры, хотя не все могли одинаково переносить усталость. Но главное наше горе заключалось в том, что у нас не было проводника.

С момента, когда мы ступили в пустыню, настроение наше сделалось подавленным, так как песок оказался таким глубоким и так обжигал ноги, что, с трудом проковыляв, сказал бы я, а не пройдя по нему семь-восемь миль, мы смертельно устали и ослабели. Даже негры легли на землю и тяжело вздыхали, точно загнанные вьючные животные.

Тут оказалось, что и условия ночлега весьма вредны для нас. Прежде мы строили хижины и спали в них, укрывшись от ночной свежести, которая в этих жарких краях особенно губительна. Здесь у нас не было никакого прикрытия после тяжелого перехода, ни деревьев, ни даже кустов. Но что было особенно устрашающе, ближе к ночи мы услыхали волчий вой, львиное рычание, рев диких ослов и много других отвратительных и не знакомых нам звуков.

И мы пожалели о своей неосторожности: ведь мы, по крайней мере, могли бы захватить с собой шесты или жерди и на ночь окружать себя частоколом, чтобы хоть спать в безопасности, каковы бы ни оказались прочие неудобства. Как бы то ни было, под конец мы все же нашли способ, несколько облегчивший наше положение. Сначала мы воткнули в землю все имевшиеся у нас копья и луки, затем кое-как соединили их верхние концы и развесили на них плащи – получилось что-то вроде скверной палатки. Все это мы накрыли леопардовой шкурой и еще несколькими имевшимися у нас шкурами. В итоге вышло довольно сносно. Мы улеглись и в первую, по крайней мере, ночь спали превосходно. На всякий случай мы выставили стражу, состоящую из двух наших, вооруженных фузеями, – мы сменяли их сначала каждый час, а затем каждые два часа. Оказалось, что поступили мы совершенно правильно, ибо часовые обнаружили, что пустыня кишит всякого рода хищными животными, причем некоторые из них приближались к самому входу в нашу палатку. Но часовым было приказано не тревожить нас ночной стрельбой, а только встречать зверя холостыми выстрелами. Так они и поступали, и этого оказывалось достаточно, так как хищники, завидев вспышки, ревя или завывая, немедленно убегали в поисках другой добычи.

Если мы устали от дневного перехода, то не меньше устали и от ночного сна. Но черный князек утром заявил нам, что хочет дать один совет, и совет этот оказался превосходным. Он заявил, что если мы будем путешествовать и дальше по пустыне без всякого прикрытия на ночь, то это нас погубит. Поэтому он советует вернуться к речке, у которой мы провели прошлую ночь, и оставаться там до тех пор, пока мы не построим себе такие, как он выразился, дома для ночевки, которые сможем переносить с собой. Так как он уже немного владел нашей речью, а мы к тому же превосходно усвоили его знаки, то легко его поняли: он советовал нам вернуться и сплести большие циновки, а мы вспомнили, что видели у речки много тростника, из которого туземцы их плетут. Этими циновками мы сможем на ночь накрывать палатки.

Мы одобрили его совет и немедленно решили вернуться, согласившись, что лучше нести меньше съестных припасов, зато иметь с собой циновки для прикрытия на ночь. Несколько человек, самых быстрых, вернулись к реке значительно скорее, чем мы шли от нее накануне. Остальные, так как торопиться было некуда, сделали по пути привал, переночевали еще раз и подошли к нам на следующий день.

На обратном пути, продолжавшемся два дня, наши товарищи встретились с чрезвычайно поразившим их обстоятельством, которое научило их быть осторожнее впредь, когда разлучаются с остальными. Дело было вот в чем: утром второго дня, пройдя с полмили и обернувшись назад, они увидели в воздухе огромное облако пыли, какое бывает летом, когда передвигается большое стадо. Только это облако было значительно больше. Они ясно увидели, что облако идет следом за ними и приближается гораздо быстрее, чем они успевают уходить от него. Песчаное облако было так велико, что нельзя было разглядеть, кем оно поднято, и наши решили, что их преследует целое войско. Но потом они сообразили, что идут из огромной необитаемой пустыни и невозможно, чтобы какое-то племя получило сведения о них и о пути, которым они идут. Следовательно, если это войско, то оно, подобно им, лишь случайно идет тем же путем. С другой же стороны, зная, что в этом краю нет лошадей, и видя быстроту, с какой надвигалось облако, они заключили, что это, должно быть, огромная стая хищников, которые устремились, быть может, к холмам на водопой. Но в этом случае стая всех их сожрет или растопчет.

Обдумав все это, они внимательно посмотрели, в каком направлении движется облако, и свернули немного к северу, надеясь, что так оно минует их. Отойдя в сторону приблизительно на четверть мили, они остановились посмотреть, что представляет собой облако. Один из негров, более быстрый, чем остальные, вернулся немного назад, но через несколько минут прибежал так быстро, как только позволял песок, и знаками объяснил, что это большое стадо чудовищно огромных слонов.

Так как наши подобного никогда не видели, им захотелось посмотреть на слонов, хотя они немного и побаивались. Слон, конечно, создание тяжелое и неповоротливое, но в глубоком песке он движется с большой скоростью. И люди быстро утомились бы, если бы пришлось уходить от преследования.

Нашему пушкарю страшно хотелось подобраться к слону, приставить мушкет ему к уху и выстрелить: он слышал, что никакая пуля не может пробить слоновую кожу. Но остальные принялись отговаривать его от этой затеи, опасаясь, что слоны среагируют на шум и бросятся на них. Пушкаря убедили оставить эту мысль и позволить животным идти своим путем, что, несомненно, было лучшим исходом при обстоятельствах, в которых оказались моряки.

Слонов было двадцать-тридцать, все очень крупного размера. Они не раз показывали людям, что видят их, но не сворачивали с пути и уделяли им внимания лишь настолько, чтобы дать возможность посмотреть на себя. Мы, находившиеся впереди, видели облако пыли, поднятое слонами, но решили, что это наш собственный караван, поэтому не обратили на него никакого внимания. И так как слоны несколько изменили курс, примерно на один румб к югу от востока, в то время как наши шли прямо на восток, то они и прошли мимо в некотором отдалении. Мы, таким образом, ничего не видели и не знали о них до вечера, пока остальные не присоединились к нам и все не рассказали. Как бы то ни было, это оказалось полезным уроком для следующих наших переходов в пустыне, как вы услышите в надлежащем месте.

Мы принялись за работу. Наш черный князек был главным надсмотрщиком, потому что оказался превосходным мастером по плетению циновок. Его подданные также хорошо знали это дело, и вскоре изготовили около сотни циновок. Так как каждый человек – я имею в виду негров – нес одну циновку, это не дало почти никакой прибавки груза, и мы ни на унцию не уменьшили своего запаса съестного. Тяжелее всего было нести шесть длинных шестов, не говоря уже о коротких жердях. Но негры сложили шесты по два, образовав таким образом три пары носилок, и привязали к ним запасы съестного, чем облегчили себе переноску поклажи. Мы, увидев это, тут же извлекли пользу для себя. Так как у нас было на три или четыре бутыли больше, чем людей для их переноски (под бутылями я подразумеваю мехи для хранения воды), то мы наполнили их водой и понесли этим же способом. Это позволило взять запас воды еще на день путешествия, даже больше.

Итак, закончив работу, приготовив циновки и множество веревочек для повседневного употребления, пополнив запасы всего необходимого, мы снова пустились в путь. В целом для этого мы прервали путешествие на восемь дней. К счастью, накануне нашего выхода прошел весьма сильный ливень, последствия которого мы ощутили в песках. Хотя жара в течение дня высушила песок до прежнего состояния, в глубине он стал тверже и более прохладным. Поэтому мы прошли, по нашим подсчетам, четырнадцать миль вместо семи и со значительно меньшими трудностями.

Когда дело дошло до ночевки, у нас все было уже готово к этому, потому что мы еще на месте ставили и испытывали палатку. Менее чем за час была разбита большая палатка с внутренним и внешним отделениями и двумя выходами. В одном отделении разместились мы, в другом наши негры – все на легких циновках и прикрытые такими же циновками. Сверх того, у нас было сделано отделение для буйволов. Они заслуживали наших забот, так как были очень полезны и несли весь необходимый им запас корма и воды. Корм их состоял из корней, которые мы собрали по указанию нашего черного князька. Корни эти походили на пастернак, были сочными и питательными; мы в изобилии находили их повсюду, за исключением этой ужасной пустыни.

Когда утром настала пора сниматься с лагеря, негры убрали палатку и выдернули шесты. На то, чтобы прийти в движение, потребовалось не больше времени, чем на ее установку. Таким образом шли мы восемь дней, не замечая в пути никаких изменений, – все казалось таким же диким и заброшенным, как в начале. Единственное, что песок был теперь не так глубок и тяжел, как в первые три дня. Мы решили, что причиною этому является дующий здесь шесть месяцев в году восточный ветер (другие шесть месяцев он дует с запада), который нагоняет песок к тому краю пустыни, откуда мы вышли. А так как горы очень высокие, то восточные муссоны не могут с такой же силой отгонять песок обратно. Это предположение подтвердилось тем, что на западном краю пустыни мы встретили песок такой же глубины.

На девятый день нашего пути по пустыне мы увидели большое озеро[51]. Можете не сомневаться, что это чрезвычайно подбодрило нас, так как воды у нас оставалось не больше, чем на два-три дня, да и то при урезанном пайке. Я подразумеваю, конечно, запас воды в один конец, ведь, возможно, нам пришлось бы вернуться. В общем, воды у нас хватало на два дня дольше, чем срок, который мы себе наметили. Объяснялось это тем, что буйволы два-три дня находили в песке стелющееся растение вроде широкого, плоского чертополоха, только без колючек, и наедались вволю, оно заменяло им и корм, и пойло.

На следующий день, десятый от нашего выступления в путь, мы добрались до края озера. К счастью, мы вышли к южной его оконечности, ибо к северу мы другого его конца различить не могли. Мы пошли вдоль озера, три дня держась его берегов. Это облегчило нашу поклажу: не нужно было нести воду, мы все время шли рядом с ней. Но несмотря на то, что здесь было столько воды, облик пустыни не переменился. Не было ни деревьев, ни травы, никаких растений, кроме чертополоха, как я его называю, да еще двух-трех не известных нам растений, покрывавших пустыню.

Хотя мы набирались сил, путешествуя вдоль озера, зато теперь попали в жизненную среду такого огромного количества хищных обитателей пустыни, подобного которому, я в этом уверен, никогда не видывал человеческий взор. Так же твердо, как я убежден, что с самого потопа ни один человек не пересекал эту пустыню, я уверен, что во всем мире нет подобного сборища хищных, свирепых и прожорливых созданий, то есть нигде нет такого скопления их в одном месте.

За день до того, как мы достигли озера, и в течение всех трех дней, что шли вдоль него, мы видели, что земля усеяна совершенно невероятным количеством слоновьих клыков. Некоторые из них лежали здесь столетиями, и так как объем их от времени почти не уменьшился, думаю, они могут пролежать там до скончания веков. Величина отдельных клыков казалась всем, кому я их описывал, столь же неправдоподобной, как и их количество, но я могу вас заверить, что среди них было много столь тяжелых, что самые сильные из нас не могли их поднять. Что касается их количества, то для меня нет сомнения, что ими можно нагрузить тысячу вымпелов самых больших кораблей на свете. Этим я хочу сказать, что количество их нельзя себе и представить. Они лежали на пространстве, которое можно было охватить глазом более чем на восемьдесят миль вперед, и на столько же виднелись справа и слева от нас, а возможно, и во много раз больше – нам это неизвестно. Видимо, слонов в этих краях необычайно много. В одном месте мы нашли череп слона с торчащими клыками, и он был одним из самых больших, какие я когда-либо видел. Мясо и остальные кости этого слона истлели, понятно, в течение многих сотен лет, но череп с клыками не смогли поднять трое сильнейших наших людей. Большой клык весил, как мне кажется, по меньшей мере триста тридцать фунтов. Но что, на мой взгляд, примечательно, так это то, что череп был такой же прекрасной кости, как и клыки, и вместе они весили, как мне кажется, не меньше шестисот шестидесяти фунтов. Понятно, я толком не знаю, но выходит, что все кости слона могут быть слоновой костью. Но, думается мне, настоящим возражением против этого является то, что я увидел, ибо, будь это так, сохранились бы также и остальные кости этого слона.

Так как мы прошли, не останавливаясь, четырнадцать дней и у нас пока все было исправно и благополучно по части пищи, а вода имелась рядом, то я предложил пушкарю немного отдохнуть и поискать какой-нибудь дичи. Пушкарь, у которого сообразительности по этой части было больше, чем у меня, согласился, сказав, что мы могли бы попытаться ловить рыбу в озере. Но тотчас же встал вопрос, где взять крючки; и это обстоятельство чуть было не поставило нашего изобретателя в тупик. Однако после некоторых трудов и хлопот он все же сделал их, и мы наловили рыбы разных видов.

Мы не только наловили ее достаточно для пропитания, но еще и провялили на солнце много совершенно мне не известных крупных рыбин, что значительно увеличило наши запасы съестного. А солнце так превосходно высушило их без соли, что они оказались и вялеными, и сухими, и твердыми одновременно, и все за один день.

Мы отдохнули пять дней. В продолжение этого времени мы сделали много забавных наблюдений, связанных с дикими зверями, – слишком много для того, чтобы пересказывать их. Но одно из них особенно интересно – это была погоня львицы за оленем. Олень, по своей природе животное подвижное, пролетел мимо нас как ветер, опередив львицу ярдов, должно быть, на триста. Но львица благодаря своей силе и крепости легких нагоняла его. Они пронеслись в четверти мили от нас, и мы долго следили за ними, но потом бросили это занятие. Но каково же было наше удивление, когда час спустя мы увидели, что они несутся в обратном направлении, причем львица была уже в тридцати или сорока ярдах от оленя. Оба явно напрягли последние силы. Но вот олень, добравшись до озера, погрузился в него и поплыл, спасая жизнь, как раньше бежал со всех ног.

Львица вслед за ним погрузилась в воду, проплыла некоторое расстояние, но потом вернулась. Выбравшись на берег, она издала самый ужасный рев, какой мне когда-либо приходилось слышать: она была в ярости, что лишилась добычи.

Теперь мы продвигались вперед только по утрам и вечерам, а днем отдыхали в палатке. И вот однажды рано утром мы увидели иную погоню, которая уже больше, чем прежняя, затронула нас. На нашего черного князька, шедшего несколько ближе к берегу озера, чем остальные, напал громадный крокодил, выскочивший из озера. Хотя князек и умел бегать, ему едва удалось спастись. Он бросился к нам, а мы не знали, что делать, так как слышали, что пуля шкуру крокодила не пробивает. Это подтвердилось, когда трое наших выстрелили в крокодила, но он даже не обратил на это внимания. Тогда мой друг пушкарь, малый решительный, смелый и весьма хладнокровный, подошел к крокодилу так близко, что засунул дуло мушкета ему в пасть, выстрелил и, бросив мушкет, отбежал. Зверь бился долго. Он обратил всю свою ярость на мушкет и даже оставил на стволе следы зубов, но через некоторое время ослабел и умер.

Все эти дни негры шарили по берегам озера в поисках дичи и наконец добыли трех оленей – одного очень большого и двух крошечных. Тут водилась и водяная птица, но нам не удалось подойти к ней достаточно близко для выстрела. Нигде, кроме этого озера, мы в пустыне больше птиц не видели.

Еще мы убили двух или трех цибетовых кошек, но мясо их оказалось хуже всякой падали. Вдалеке мы видели множество слонов, причем заметили, что они всегда идут вместе и в определенном порядке. Говорят, что так они обороняются от врагов: если львы, тигры, волки или другие хищники нападают на них, слоны, вытянувшись боевым строем, иногда в пять или шесть миль длиной, давят ногами все, что попадается на пути, разбивают хоботами или же поднимают в воздух. Поэтому даже сотня львов или тигров, встречая подобный строй слонов, отступает, выискивая возможность улизнуть. В противном случае ни одному из них не удалось бы спастись, ибо слон хотя и грузный зверь, но так искусно и проворно орудует хоботом, что легко может поднять льва или другого хищника, швырнуть через спину и насмерть затоптать. Мы видели не один боевой ряд слонов, а однажды нам попался такой длинный, что конца его нельзя было различить: в нем было тысячи две слонов. Слоны – не хищники, они питаются растениями подобно быкам, причем, говорят, слону, несмотря на его большой размер, требуется корма даже меньше, чем лошади.

Количество слонов в тех краях было огромно. Такой вывод можно сделать хотя бы из того невероятного множества клыков, которые, как я сказал, мы обнаружили в пустыне. Действительно, нам попадалось до сотни слоновьих клыков на один скелет какого-нибудь другого животного.

Однажды вечером мы сильно испугались. Большинство уже улеглись спать на циновках, когда часовые вдруг вбежали к нам, перепуганные внезапно раздавшимся совсем рядом львиным ревом. Так как было уже темно, они, очевидно, не замечали львов, пока те не подошли вплотную. Это был, как оказалось, громадный старый лев с целым семейством – с ним была львица и три львенка. Один из малышей – а все они были довольно крупные – прыгнул на негра, стоявшего на часах, прежде чем тот его заметил. Негр страшно перепугался, закричал и вбежал в палатку. У другого часового, имевшего при себе мушкет, не хватило сообразительности застрелить львенка. Он ударил зверя прикладом, от чего тот сначала завизжал, потом грозно зарычал, и парень отступил. Наши переполошились, схватили мушкеты, побежали к выходу из палатки и, по блеску глаз различив льва в темноте, выстрелили в него, но, очевидно, промахнулись. Львы, подняв отвратительный рев, отступили. Это было словно призыв о помощи. На рев сошлось огромное количество львов и еще каких-то хищников, но каких именно, мы не знали, так как в темноте не могли рассмотреть их. Со всех сторон раздавались шум, рев и вой, точно все звери пустыни собрались, чтобы сожрать нас.

Мы спросили черного князька, что же делать.

– Пойти, – ответил он, – и испугать их всех!

Он схватил две циновки, попросил одного из наших высечь огонь, повесил циновки на конце шеста и поджег. Они запылали, изрядно осветив все вокруг. При виде этого звери отступили – сейчас мы слышали их рычание и рев на бóльшем расстоянии.

– Что ж, – заметил пушкарь, – это средство годится, жаль только жечь циновки, ведь они служат нам и подстилками, и одеялами.

Он вернулся в палатку и изготовил нечто вроде искусственных петард.

Несколько штук он передал часовым, чтобы они имели их под рукою на всякий случай, а одну большую прикрепил к шесту и поджег. Она горела так долго, что на этот раз животные оставили нас в покое.

Как бы там ни было, но общество зверей начало утомлять нас, и, чтобы отделаться от них, мы вновь пустились в путь на два дня раньше, чем собирались. Пустыня все не заканчивалась, не было даже видно признаков ее конца. Но теперь мы обнаружили, что она покрыта какой-то зеленью; благодаря чему наш скот не голодал. Во-вторых, оказалось, что в озеро впадает много речонок; таким образом, пока местность была низменная, мы находили достаточно воды, и это очень облегчало нашу поклажу. Мы шли еще шестнадцать дней, но до лучших мест не добрались. Затем местность начала понемногу повышаться, из чего мы заключили, что воды нам не хватит, и наполнили все наши пузыри-бутыли. Мы продолжали незаметно подниматься в продолжение трех дней и внезапно обнаружили, что находимся на вершине большой цепи возвышенностей, хотя и не столь высоких, как первая.

Взглянув вниз, по другую сторону холмов, мы, к великой своей радости, увидели, что пустыня закончилась и дальше местность обильно покрыта зеленью, деревьями и пересечена большой рекой. Мы не сомневались в том, что найдем там людей и скот. По словам нашего пушкаря, который вел подсчеты, мы прошли около четырехсот миль по пустыне, сделав переход за тридцать четыре дня. Таким образом, в целом мы прошли около тысячи ста миль намеченного пути.

Мы в тот же вечер охотно спустились бы с холмов, но было уже слишком поздно. На следующее утро мы передохнули в тени каких-то деревьев, что было весьма приятно, ибо солнце больше месяца пекло нас, а на пути не было даже деревца, чтобы укрыться. Местность нам очень понравилась – особенно по сравнению с той, откуда мы пришли. Здесь мы убили нескольких оленей, которых много водилось в лесах, а также животное вроде козы, мясо которого оказалось очень вкусным, но это была не коза. Мы нашли также множество птиц, похожих на куропаток, но несколько меньших по величине и почти ручных. Словом, мы чувствовали себя хорошо. Людей, однако, здесь не оказалось; по крайней мере мы не встречали их в продолжение нескольких дней пути. Как будто для того, чтобы умерить нашу радость, каждую ночь нас тревожили львы и тигры. Слонов же мы не видели совершенно.

После трех дней пути мы подошли к реке, увиденной еще с холмов и названной нами Золотой рекой. Оказалось, что течет она к северу[52], это была первая на нашем пути река, протекавшая в этом направлении. Течение ее было очень быстрым. Наш пушкарь, вытащив свою карту, уверял меня, что либо это река Нил, либо же она впадает в то большое озеро, откуда, говорят, Нил вытекает. Он разложил свои планы и карты, в которых я, благодаря его урокам, стал хорошо разбираться, и заявил, что постарается убедить меня в этом. Действительно, он все так ясно объяснил, что я пришел к тому же выводу.

Я никак не мог взять в толк, почему пушкарь так интересуется этим, но он продолжал развивать свою мысль и заключил так:

– Если эта река – Нил, почему бы нам не построить еще каноэ и не спуститься вниз по реке, вместо того чтобы рисковать на пути к морю встретить еще пустыни и палящие пески? Даже если бы мы и добрались до моря, оттуда попасть домой нам будет так же трудно, как и с Мадагаскара.

Рассуждения эти были хороши, но, в общем, предприятие было такого рода, что каждый из нас считал его невозможным по ряду различных причин. Наш лекарь, человек ученый и начитанный, хотя и не знакомый с мореходством, воспротивился этому, и часть его возражений, помню, сводилась вот к чему: во-первых, длина пути, как признавали и он, и пушкарь, благодаря руслу и изгибам реки окажется не меньше, чем четыре тысячи миль; во-вторых, в реке водится бесчисленное множество крокодилов, встречи с которыми нам избежать не удастся; в-третьих, по пути имеются ужасные пустыни. И наконец, приближается период дождей, во время которого нильские воды будут особенно яростны; они разольются по всей равнине, и мы не сможем знать точно, находимся в русле реки или нет. Нас наверняка часто будет выбрасывать на берег, переворачивать и топить. По такой опасной реке невозможно передвигаться.

Последнюю причину он изложил так ясно, что мы согласились отказаться от замысла пушкаря и продолжать путь в первоначальном направлении – на запад и к морю. Но как ни хотелось нам отправиться поскорее, под предлогом отдыха мы лодырничали на этой реке еще два дня. Наш черный князек, который очень любил бродить по окрестностям, как-то вечером принес много кусочков чего-то. Что это – он не знал, но кусочки эти были тяжелыми и красивыми на вид. Он решил показать их мне, думая, что это какая-то редкость. Я не подал вида, что заинтересовался, но, подозвав пушкаря, показал ему принесенное и высказал предположение, что это золото. Он согласился со мной, и мы решили завтра захватить с собой черного князька, чтобы он показал нам место, где нашел золото. Если золота там много, мы сообщим об этом своим товарищам, если же нет – сохраним случившееся в тайне и прибережем золото для себя.

Но мы забыли посвятить в свое решение князька; он же по простоте своей столько наболтал всем остальным, что те, догадавшись, в чем дело, пришли к нам. Обнаружив, что тайна раскрыта, мы забеспокоились, как бы кто-нибудь не заподозрил нас в желании утаить находку, поэтому позвали нашего изобретателя, который тут же согласился с тем, что это золото. Тогда я предложил пойти всем вместе туда, где князек нашел его, и, если золота окажется значительное количество, провести там некоторое время и добыть его.

Так мы и пошли всей толпой, поскольку никто не желал оставаться в стороне, раз сделано открытие такого рода. Мы обнаружили золотоносное место на западной стороне реки, но не в главном ее русле, а в другой речушке, бежавшей с запада и впадавшей в эту реку. Мы принялись ворошить песок, промывать его в пригоршнях, и почти из каждой горсти вымывали по нескольку кусочков золота величиной с булавочную головку или с виноградное зернышко. Через два-три часа у каждого набралось какое-то его количество, и мы решили пойти пообедать.

В то время, как мы ели, мне пришла в голову мысль, что раз мы так охотно работаем ради столь важной вещи, как золото, этой главной приманки в мире, то десять против одного, что оно рано или поздно приведет нас к раздору, разрушит наши добрые правила и соглашения, заставит нас разбиться на отдельные отряды, а то и натворить что-то похуже. Поэтому я сказал товарищам следующее: хоть я в отряде и самый младший, но так как они всегда позволяли мне высказывать свое мнение, иногда даже милостиво следовали моим советам, то сейчас я хочу предложить кое-что, что пойдет, по моему мнению, на общее благо и, вероятно, всем придется по сердцу. Мы находимся в стране, сказал я им, где много золота и куда весь мир посылает за ним корабли. Но, не зная, где именно находится золото, его можно добыть и много, и мало. Поэтому не лучше ли будет, если, сохраняя согласие и дружбу, царившие до сей поры и для нашей безопасности крайне необходимые, мы все найденное золото объединим в единый запас и под конец поделим его поровну. Это позволит избежать опасности раздора, который может возникнуть из-за того, что один найдет больше золота, а другой меньше. Я уверял, что на равных основаниях мы охотнее примемся за дело и, помимо этого, можем поставить на работу наших негров, воспользовавшись плодами как их труда, так и нашего. А раз мы будем в равных долях, то у нас не окажется основания для ссор и взаимных обид.

Все одобрили мое предложение и поклялись, что не утаят ни малейшей крупинки золота от остальных. Если же у кого-то найдется припрятанное золото, оно должно быть у него отобрано и поделено между остальными. Наш пушкарь добавил еще одно совершенно правильное и справедливое условие: если кто-либо из нас в продолжение пути, вплоть до самого возвращения в Португалию, выиграет у другого деньги или золото либо стоимость их путем пари, состязания, заклада или игры, то должен будет возвратить выигрыш под угрозой быть лишенным нашей поддержки и изгнанным. Это необходимо было для того, чтобы предупредить заклады и азартную игру, в чем наши всячески изощрялись, хотя не имели при себе ни карт, ни костей.

Заключив это разумное соглашение, мы принялись за работу, разъяснив неграм, что от них требуется. Мы работали в верхнем течении реки, на обеих ее берегах и на дне. Около трех недель провели мы так, плескаясь в воде. За это время, двигаясь в нужном направлении, мы прошли миль шесть, не больше. И чем выше мы поднимались, тем больше находили золота, покуда, пройдя мимо ската одного холма, внезапно не обнаружили, что золото иссякло и дальше его нет ни крупинки. И мне вдруг пришла на ум мысль: а не смыто ли найденное нами золото со ската этого холма?

Мы тотчас же возвратились к холму и принялись исследовать его. Земля оказалась рыхлая, желтовато-глинистого оттенка; в некоторых местах попадался белый твердый камень – когда впоследствии я описывал его знающим людям, те сказали, что это плавиковый шпат, который находится в руде и окружает золото в залежах. Но будь это даже чистое золото, у нас все равно не было орудий, чтобы его добыть. Мы так и оставили его. Разрывая рыхлую землю пальцами, мы добрались до одного поразительного места, где около двух бушелей земли обвалилось чуть ли не от одного прикосновения, обнаружив большое количество золота. Мы заботливо подобрали землю, промыли ее в воде, и в наших руках остался чистый золотой песок. Но примечательнее всего то, что, сняв рыхлый слой земли, мы добрались до твердого камня и там уже не было ни единой крупинки золота.

К ночи мы сошлись, чтобы подсчитать, сколько золота добыли. Оказалось, что в сегодняшней глыбе земли мы нашли около пятидесяти фунтов золотого песка да еще тридцать четыре фунта собрали за время работы в реке.

Разочарованием счастливого свойства было то, что работа наша подходила к концу. Ибо, найди мы хотя бы еще малейшее количество золота, да покажись оно только, я не знаю, когда бы мы бросили работу. Обшарив это место и нигде, кроме той рыхлой глыбы, не обнаружив ни крупинки золота, – ни здесь в земле, ни в других местах, – мы тотчас же вернулись на речку. Мы вновь стали обследовать ее вдоль и поперек, пока еще находили хоть что-нибудь, и во второй раз добыли еще шесть-семь фунтов. Тогда мы перешли на первую реку и прощупали ее как вверх, так и вниз по течению – по тому и по другому берегу. Вверх по течению мы не нашли ничего, ни единой крупинки; вниз по течению – очень мало, не более чем пол-унции на две мили работы. Так возвратились мы вновь на Золотую реку, как справедливо назвали ее, и еще два раза прошли вверх по течению и вниз по течению и каждый раз находили немного золота – возможно, оставайся мы там по сей день, продолжали бы находить еще, но под конец количества были такие малые и работа настолько трудна, что мы с общего согласия бросили ее, не то утомили бы как себя, так и наших негров, настолько, что не годились бы для дальнейшего пути.

Вся наша добыча составила по три с половиной фунта золота на человека. Вес этот был определен изобретательным нашим точильщиком; меру он, понятно, подобрал приблизительно, но уверял, что она скорее преувеличена, чем преуменьшена. Впоследствии это подтвердилось, ибо оказался перевес около двух унций на фунт. После раздела осталось еще семь или восемь фунтов золота, которые мы согласились отдать мастеру для того, чтобы он изготовил из золота соответствующие вещички, которые мы решили раздавать в обмен на съестные припасы, на дружбу и тому подобное. Кроме того, около фунта мы отдали черному князьку. Он собственными руками при помощи инструментов, которые одолжил ему наш искусный мастер, перековал золото и изготовил из него шарики. Затем он просверлил в каждом отверстие и, нанизав шарики на нитку, надел их на свою черную шею. Уверяю вас, они на нем превосходно смотрелись, вот только возился он с ними много месяцев. Так окончилось наше первое золотое приключение.

Обнаружилось то, о чем прежде мы совсем не заботились. Мы поняли, что, какова бы ни была местность, в которой мы находимся, в течение долгого времени мы не сможем значительно продвинуться вперед. После нашего пятимесячного с лишком путешествия погода стала меняться. Мы видели по изменениям в природе, что находимся в климате, где наравне с летом бывает и зима, хотя и не похожая на зиму нашей родины. Предстоял период дождей. А в это время нельзя путешествовать как из-за самих дождей, так и из-за вызываемых ими повсеместных разливов. Хотя с дождливыми периодами мы уже познакомились на острове Мадагаскар, но с начала путешествия о них как-то не думали, ведь мы выступили в путь около времени солнцестояния, то есть тогда, когда солнце было дальше всего к северу от нас, и этим обстоятельством в пути и воспользовались. Но теперь солнце быстро приближалось к нам, начало дождить. По этой причине мы созвали общую сходку, на которой обсудили, что делать: идти ли вперед или выбрать на берегу Золотой реки, столь счастливой для нас, подходящее место и разбить лагерь на зиму?

В общем, было решено оставаться на месте. Это стало весомой причиной наших удач, как вы увидите в соответствующем месте.

Решив так, мы сразу же поставили наших негров на постройку хижин, и они очень ловко управились с этим. Только мы переменили первоначально намеченное место, полагая – и так оно и оказалось! – что река может залить его при внезапном дожде. Лагерь наш был подобен небольшому городку, посреди которого стояли хижины. В середине их была одна, в которую выходили все наши отдельные жилища, так что единственный путь для каждого в свое помещение вел через общий шатер. В нем мы вместе ели и пили, собирались и держали совет. Плотники понаделали столов, скамей и табуретов, сколько могло нам понадобиться.

Очаги нам не требовались, было достаточно жарко и без огня. Но мы были вынуждены по другой причине поддерживать каждую ночь огонь. Хотя во всех отношениях место было приятное и удобное, здесь непрошеные хищные звери тревожили нас, пожалуй, даже больше, чем в пустыне. Так как олени и прочие травоядные животные сходились сюда для прокорма, то львы, тигры и леопарды посещали эти места ради добычи.

Мы, обнаружив это, поначалу так встревожились, что подумывали даже о перемене места, но после долгих споров решили укрепиться, чтобы быть в полной безопасности. Этим занялись наши плотники. Сначала они огородили лагерь длинными шестами, ибо дерева было у нас достаточно. Шесты эти были воткнуты друг возле друга не в правильном порядке, как изгородь, а вразнобой. Их было великое множество, и в толщину они составляли около двух ярдов, причем одни были выше, другие ниже, но все заостренные на верхушке и стояли в футе друг от друга. Прыгни через них какая-нибудь тварь, она повисла бы на двадцати или тридцати кольях, разве только перемахнула бы через них, но это было очень трудно.

Вход был утыкан еще бóльшими шестами, расположенными так, что они образовали три или четыре крутых поворота, по которым не могло пройти ни одно четвероногое размером больше собаки. Чтобы дикая стая не напала на нас, не потревожила наш сон и нам не пришлось тратить боевое снаряжение, которое мы берегли, каждую ночь мы поддерживали перед входом в изгородь большой костер. А для двух часовых, находившихся против костра, на входе была сделана хижина, укрывавшая их от дождя.

Для поддержания огня мы нарубили огромное количество дров и сложили их грудой для просушки. Из зеленых ветвей мы сделали вторую крышу для хижины – она была такой высокой и плотной, что впитывала в себя весь дождь, и мы оставались в сухости.

Едва мы управились с этой работой, как пошли такие яростные и непрерывные дожди, что у нас почти не было возможности ходить на охоту. Понятно, нашим неграм, не носившим одежды, дожди были нипочем. Но для нас, европейцев, нет ничего более опасного в этом жарком климате.

В этом положении пребывали мы четыре месяца, то есть от середины июня до середины октября. Ибо хотя дожди прошли, по крайней мере к равноденствию главная их ярость утихла, мы все же решили, так как солнце было над нашими головами, несколько подождать, пока оно хоть немного отойдет к югу.

Во время этой стоянки у нас было много приключений с хищниками. Не поддерживай мы постоянно огонь, неизвестно, спас бы нас забор, хотя мы и укрепили его впоследствии двенадцатью или четырнадцатью рядами шестов, если не более. Тревожили хищники нас всегда по ночам: иногда они являлись в таких количествах, что казалось, будто все львы, тигры, леопарды и волки Африки собрались напасть на нас. Наутро после одной светлой лунной ночи часовой сообщил, что мимо нашего маленького лагеря прошло, как он был твердо уверен, до десяти тысяч различного рода хищников. Завидев огонь, они отступили, но, проходя мимо, выли, ревели и издавали всевозможные звуки.

Эта музыка ни в коей степени не была приятна – она подчас была настолько нестерпимой, что не давала нам спать. Частенько часовые приглашали всех бодрствующих выйти наружу и поглядеть, что происходит, а однажды в ветреную бурную ночь, сменившую дождливый день, вызвали всех. Тогда к лагерю сбежалось такое количество этих чертовых созданий, что часовые решили, будто они собираются напасть на нас. Звери не подходили к той стороне, где был огонь, однако мы, хоть и считали себя в безопасности, все же взялись за оружие. Светила почти полная луна, но небо было усеяно летучими облаками, и ужас ночи довершала какая-то странная буря. Оглянувшись, я увидел внутри наших укреплений метавшегося зверя, который, кроме задних лап, был уже внутри. Он, как оказалось, сделал прыжок и перелетел через изгородь, но напоролся на крайний кол, который был выше остальных. Всей своей тяжестью зверь повис на шесте – острие кола вошло ему в заднюю лапу с внутренней стороны. Так он и висел, ревя и грызя дерево от ярости. Я выхватил копье у стоявшего рядом негра, подбежал к зверю и, нанеся три-четыре удара, прикончил его – я не хотел стрелять, так как задумал дать залп по остальным хищникам, которые, я видел, толпились снаружи, точно стадо буйволов, которых гонят на ярмарку. Я позвал наших, и без долгих размышлений мы дали по животным общий залп, причем большинство мушкетов было заряжено двумя-тремя жеребейками или пулями сразу. Среди зверей произошла ужасная суматоха, и они бросились врассыпную. Лишь некоторые отходили важно и торжественно, вероятно, меньше напуганные шумом и огнем. Мы разглядели нескольких, валявшихся, очевидно, в предсмертных корчах на земле, но не посмели выйти наружу, чтобы посмотреть на них.

Хотя хищники и бежали, мы всю ночь слышали ужасающий рев – это, должно быть, кричали раненые. Лишь только рассвело, мы вышли поглядеть на следы ночного побоища. Зрелище было странное. Насмерть убиты были три тигра и два волка, не считая того хищника, которого я убил в изгороди и который оказался чем-то средним между тигром и леопардом. Кроме того, в живых остался старый лев, у которого были перебиты передние лапы, – он не мог убраться прочь, всю ночь бился и был едва жив. Мы решили, что спать нам мешал громким ревом именно он. Наш лекарь взглянул на льва и улыбнулся.

– Будь я уверен, – сказал он, – что этот лев окажется так же милостив ко мне, как один из предков его величества к римскому рабу Андроклу[53], то непременно вложил бы в лубки обе его лапы и вылечил бы его.

Историю Андрокла я не слыхал, и он тут же подробно пересказал ее. Мы же указали лекарю, что единственный способ узнать, как поступит лев, – это вылечить его и положиться на его благородство. Но лекарь в подобное поведение не верил и, чтобы избавить льва от мук, выстрелил ему в голову. С той поры мы иногда называли нашего лекаря цареубийцей.

Негры нашли на некотором расстоянии от лагеря еще не менее пяти умерших от ран хищников, среди которых оказался один волк, один пятнистый молодой леопард, а еще там были звери, о которых мы даже не знали, как они называются.

Хищники еще не раз сходились к нам, хотя подобные массовые встречи возле нас больше не повторялись. Все это имело дурное следствие: хищники отогнали от лагеря оленей и других животных, общества которых мы желали значительно больше и которые были нам необходимы для существования. Как бы то ни было, негры каждый день ходили на охоту, и не бывало дня, чтобы они чего-нибудь не принесли. Вдобавок мы обнаружили в этих краях множество дикой птицы, какая водится и в Англии: уток, чирков, свищей и гусей, а также много другой, никогда прежде нами не виданной. Эту дичь мы частенько били. В реке мы ловили рыбу, так что в пропитании себя не стесняли. Если мы в чем и нуждались, так это в соли. Ее у нас оставалось немного, и мы расходовали ее бережно. Наши негры соль в рот не брали и очень неохотно ели все, что было приправлено ею.

Погода стала улучшаться, дожди закончились, водные потоки уменьшились, и солнце, пройдя зенит, изрядно продвинулось к югу.

Мы решили отправиться в путь.

Двинулись мы двенадцатого октября или около того. Так как местность, по которой пролегал наш путь, была, в общем, удобна и обильно снабжала нас пищей, хотя все еще не имела обитателей, то шли мы бодрее и покрывали иногда, как подсчитали, двадцать или двадцать пять миль в день. За одиннадцать дней ходьбы мы не останавливались ни разу, если не считать дня, когда строили плот, чтобы переправиться через реку, полноводную после дождей и еще не спавшую.

Переправившись через эту речку, кстати, также протекавшую на север, мы встретили на пути большую гряду холмов. Правда, далеко справа мы видели открытую местность, но так как точно держались курса прямо на запад, то не пожелали значительно отклониться от пути, чтобы избежать нескольких холмов. Поэтому мы прошли прямо. И были потрясены, когда один из наших, вместе с двумя неграми опередивший всех, в то время как мы еще не добрались до вершины, воскликнул: «Море! Море!» – заплясал и запрыгал от радости.

Пушкарь и я очень удивились, так как еще утром вычислили, что до морского берега не менее тысячи миль и что нечего надеяться добраться до него раньше следующего дождливого сезона. Поэтому, когда раздался крик: «Море!», пушкарь рассердился и сказал, что тот, кто кричит, сошел, видимо, с ума.

Но мы оба удивились так, что больше удивиться невозможно, когда, взобравшись на вершину холма, что было очень высоко, не увидели ничего, кроме воды, – как перед собой, так и справа и слева. Ибо то было огромное море, не ограниченное ничем, кроме как горизонтом.

Мы в растерянности спустились с холма, будучи не в состоянии понять, где находимся, так как все наши карты показывали, что до моря еще очень далеко.

От холмов до берега моря не было и трех миль, и, добравшись туда, мы обнаружили, что вода в нем пресная и приятная на вкус. Мы не знали, на что решиться. Море, как мы его воспринимали, преграждало нам путь (я подразумеваю на запад), ибо лежало на нашей дороге. Возник вопрос, в какую сторону повернуть, вправо или влево, но он быстро разрешился. Ибо, не зная размеров водоема, мы считали, что наш путь, если это действительно море, должен идти к северу, следовательно, какое бы расстояние мы ни прошли к югу, на такое же расстояние мы отдаляемся от своей цели. Так, проведя изрядную часть дня в растерянности и в обсуждениях, что же предпринять, мы выступили на север.

Мы шли по берегу этого моря добрых двадцать три дня, прежде чем смогли понять, что же это такое на самом деле. Однажды поутру один из наших моряков закричал: «Земля!» И это не было ложной тревогой, ибо мы ясно видели вершины холмов, правда, на очень большом расстоянии, по той стороне воды, прямо к западу. Но хоть увиденное и успокоило нас в том смысле, что это не океан, а внутреннее море или озеро, мы не видели на севере земли или, вернее, конца воде и должны были идти еще восемь дней, приблизительно сто миль, пока добрались до края озера. И тут мы обнаружили, что это озеро или море заканчивается большой рекой, текущей на север или на север с уклоном на восток, подобно той реке, о которой я уже говорил ранее.

Мой друг, пушкарь, поразмыслив, сказал, что, видимо, прежде он ошибался и что это на самом деле река Нил, но он по-прежнему разделяет общее мнение о невозможности плыть этим путем в Египет. Поэтому мы решили переправиться на другой берег, что, однако, было не так легко, так как река текла очень быстро и притом в очень широком русле.

Поэтому нам целую неделю пришлось заниматься перевозкой на другой берег как самих себя, так и скота, ибо хотя деревьев здесь было много, но ни одно не оказалось достаточно большим для того, чтобы сделать из него каноэ.

В продолжение нашего пути по берегу реки мы очень устали и потому проходили меньше миль в день, чем прежде, так как огромное количество речонок с восточных холмов впадало в этот залив. И воды их были высоки, так как дожди прошли только недавно.

За три дня пути мы повстречали нескольких местных жителей и узнали, что живут они на холмах, а не на берегу. Четыре-пять дней мы ничего не могли добыть, кроме рыбы, которую ловили в озере, да и той было не такое количество, как раньше.

Но зато, словно в воздаяние за наши бедствия, нас не тревожил ни один дикий зверь. Единственной неприятностью этого рода было встреченное нами в сырых местах возле озера безобразное ядовитое пресмыкающееся вроде змеи[54]. Она не раз преследовала нас, собираясь напасть, а когда мы что-нибудь бросали в нее, поднималась и шипела так громко, что слышно было далеко. Вид ее и голос были адские, мерзкие, и наших негров нельзя было разубедить в том, что это дьявол. Вот только мы никак не могли понять, что делать сатане там, где нет людей.

Было весьма примечательно то, что мы прошли уже тысячу миль, не встретив никого. Мы были в самом сердце Африканского материка, там, где наверняка не ступала нога человека с тех пор, как сыны Ноя расселились по всей земле. В этих, кстати, местах наш пушкарь сделал наблюдения градштоком[55], чтобы определить широту места, где мы оказались, и обнаружил, что мы, после того как около тридцати трех дней шли к северу, находимся на шести градусах двадцати двух минутах южной широты.

Перейдя с великими трудностями реку, мы попали в странную дикую местность, которая несколько нас напугала. Конечно, это была не пустыня с раскаленным песком, которую мы пересекали прежде, но местность гористая, бесплодная и со свирепыми хищными зверями, которых было больше, чем где бы то ни было на нашем пути. На поверхности почвы торчала, правда, жесткая трава да время от времени попадалось несколько деревьев или, вернее, кустов. Но людей мы не видели и начали уже беспокоиться, так как давно не убивали животных, а питались, главным образом, рыбой и птицей, теперь же не видели ни того ни другого. Но более всего нас смущало то обстоятельство, что приходилось идти с немногими припасами и без уверенности в том, что удастся их пополнить.

Как бы то ни было, помочь нам не могло ничто, кроме терпения. Убив нескольких птиц и провялив немного рыбы, так, чтобы урезанного пайка хватило на пять дней, мы решили отважиться на переход. И, видно, не беспричинно предчувствовали опасность, так как за эти пять дней не встретили ни птицы, ни рыбы, ни животного, мясо которого было бы пригодно в пищу, и уже с ужасом предвидели, что умрем с голоду. На шестой день мы практически постились: съели все крохи того, что осталось, а к ночи улеглись на циновки, не поужинав, с тяжелым сердцем. На восьмой день мы были вынуждены убить одного из своих верных слуг – буйвола, переносившего поклажу. Мясо его было очень приятно на вкус, и ели мы так расчетливо, что его хватило на три с половиною дня. Мы уже собирались зарезать второго буйвола, как увидели перед собой местность, сулившую все самое лучшее, так как она была покрыта высокими деревьями, и в самой середине ее прорезала большая река.

Это приободрило нас, и мы поспешили к берегу реки, хотя на пустой желудок ослабели и шли почти в беспамятстве. Но еще прежде, чем добрались до реки, мы, на свое счастье, повстречали молодых оленей, то есть то, о чем мечтали уже давно. Убив трех оленей и не дав мясу даже остыть, мы принялись набивать брюхо и сожрали все. Хорошо еще, что мы хотя бы убили оленей, а не съели живьем, так как, попросту говоря, умирали с голоду.

По всему этому негостеприимному краю встречали мы беспрестанно львов, тигров, леопардов, цибетовых кошек и множество всяческих животных, нам не знакомых. Слонов мы не видели, хотя время от времени натыкались на лежащие на земле клыки, а некоторые из них выглядывали из земли – такое количество времени пролежали они здесь.

Придя к берегу реки, мы обнаружили, что она течет на север, как и все прочие, с той только разницей, что в то время, как направление тех было на север через восток или на северо-северо-восток, направление этой – на северо-северо-запад.

На дальнем берегу заметили мы признаки поселенцев, но в первый день никого не встретили. На второй день мы вступили в населенную местность, жители которой были неграми и без всякого стыда ходили голыми – что мужчины, что женщины.

Мы сделали им знаки и убедились, что народ этот очень смел, любезен и дружелюбен. Местные открыто подошли к нашим неграм, и не было оснований подозревать их в коварстве, как бывало с другими. Мы показали, что голодны, и тотчас же несколько голых женщин сбегали куда-то и принесли нам множество кореньев и нечто вроде пышек. Затем наш искусный мастер показал им кое-какие из сделанных им безделушек – железные, серебряные и золотые. У тех хватило ума предпочесть серебряные железным. Но, показав им золото, мы обнаружили, что его они ценят меньше, чем серебро или железо.

За несколько этих вещиц они дали нам еще съестного и трех животных величиной с теленка, но только не той породы. Подобных мы никогда еще не видели. Мясо их было очень вкусно. Потом туземцы пригнали нам еще дюжину таких же существ и каких-то мелких созданий вроде зайцев. Все это было как нельзя более кстати, поскольку у нас с пропитанием дело обстояло совсем плохо.

С дикарями мы сошлись близко, и это был самый любезный и радушный народ, какой мы когда-либо встречали, и мы им тоже очень понравились. И, что очень странно, они много легче понимали нас, чем туземцы, которых мы встречали прежде.

Мы принялись расспрашивать их о дальнейшем пути, указывая на запад. Они легко дали понять, что этим путем мы идти не можем, но показали, что можно двинуться на северо-запад. Мы поняли, что на нашем пути встретится еще одно озеро[56], и это в дальнейшем оказалось верно, ибо через два дня мы ясно увидели его.

В продолжение всего пути оно было у нас по левую руку, хотя и на большом расстоянии. Так шли мы к северу, и пушкарь был сильно озабочен нашим путешествием. Ибо он уверил всех нас и объяснил мне при помощи карт, – понимать которые сам учил меня, – что, когда мы дойдем до широты в шесть градусов к северу от экватора, земля отступит от нас к западу на такое расстояние, что до морского берега мы сможем добраться, только пройдя на тысячу пятьсот миль больше, чем если мы пойдем прямо к стране, которой хотим достичь. Я спросил пушкаря, не встретим ли мы по дороге судоходных рек, впадающих в западный океан, – по ним мы сможем проплыть, будь там и тысяча пятьсот миль или даже вдвое больше, лишь бы хватило съестных припасов.

Тогда он снова развернул передо мной карты и показал, что по дороге не видно никакой реки, которая – по протяжению своему – могла бы быть нами использована, разве только в двухстах или трехстах милях от побережья. Единственное исключение, пожалуй, Рио-Гранде, как ее называют, – это река к северу от нас, по крайней мере, на семьсот миль, да и то он не знает, через какие края нам придется проплывать по этой реке. Ибо, сказал пушкарь, по его мнению, жара к северу от экватора невыносимая и вся местность более бесплодная, опасная и дикая, чем местность, лежащая на той же широте к югу от экватора. И если мы попадем к неграм северной части Африки, ближе к морю, особенно к тем, которые торговали с европейцами – голландцами, англичанами, испанцами и так далее – и в то или иное время пострадали[57] от них, то они наверняка выместят на нас всю накопившуюся против европейцев злобу.

На основании этих соображений пушкарь и посоветовал, как только мы минуем озеро, повернуть немедленно на юго-западо-запад, чтобы немного отклониться к югу, и тогда в надлежащий срок мы наверняка выйдем к великой реке Конго, по которой и побережье называется Конго. Оно расположено несколько к северу от Анголы, куда сначала мы намеревались идти.

Я спросил, бывал ли он когда-нибудь на побережье Конго. Пушкарь сказал, что да, бывал, но никогда не сходил на берег. Тогда я спросил, как мы попадем к побережью, куда приходят европейские суда. Ведь раз страна на тысячу пятьсот миль отклоняется к западу, нам придется пройти весь этот берег, прежде чем обогнуть его западную оконечность.

Он сказал, что десять против одного за то, что мы встретим какой-нибудь европейский корабль, который подберет нас, так как европейские корабли часто посещают побережья Конго и Анголы для торговли с неграми. А если и не встретим, то, если только добудем продовольствие, сможем пройти по берегу не хуже, чем вдоль реки, пока не дойдем до Золотого Берега, который, сказал он, лежит не далее как на четыреста или пятьсот миль к северу от Конго, не считая изгиба материка к западу еще на триста миль. Этот Золотой Берег расположен на широте в шесть или семь градусов, и на нем имеются сеттлементы, или фактории, англичан, голландцев либо французов, а может, и то и другое и всех трех одновременно.

Признаюсь, вопреки всем его аргументам, я склонялся к тому, чтобы идти на север и плыть по Рио-Гранде или, как говорят торговцы, Рио-Негро, Нигеру. Я знал, что эта река в конце концов выведет нас к Зеленому Мысу, где помощь нам обеспечена, в то время как до побережья, к которому мы теперь направлялись, предстояло проделать еще как водой, так и сушей изрядный путь, причем не было уверенности в том, что нам удастся без насилия добыть себе съестных припасов. Но я придержал язык, дабы не оспаривать слова своего наставника.

Но когда, по его желанию, мы должны были, пройдя второе большое озеро, свернуть к югу, наши стали волноваться и поговаривать, что теперь-то мы наверняка сбились с пути, что мы уходим прочь от дома, что и так достаточно удалились от него.

Мы шли не более двенадцати дней, из которых в течение восьми огибали озеро, а еще четырех – продвигались на юго-запад, чтобы попасть к реке Конго, когда принуждены были остановиться, так как вступили в край столь пустынный, страшный и дикий, что просто не знали, о чем подумать и что предпринять. Не говоря уже о том, что местность представляла собой безграничную пустыню – без лесов, деревьев, рек и обитателей, – мы очутились в необитаемых местах и оказались лишенными возможности добыть съестных припасов, которых хватило бы для того, чтобы пересечь эту пустыню, как поступили мы перед тем, как отправиться через первую.

В результате нам не оставалось ничего другого, как вернуться на четыре дня пути обратно, туда, где мы обогнули озеро.

И все же, несмотря на все сомнения, мы отважились идти дальше. Ибо для людей, прошедших такие дикие места, какие прошли мы, не было ничего, на что нельзя было бы решиться. Итак, мы отважились главным образом потому, что в большом отдалении видели высокие горы и воображали, что там, где горы, должны быть ключи и реки, а там, где реки, должны быть деревья и травы, а там, где деревья и травы, должен быть скот, а там, где скот, должны быть люди. Вследствие таких умозаключений мы и вступили в пустыню, располагая большим запасом кореньев и растений, каких надавали нам туземцы вместо хлеба, а также весьма небольшим количеством мяса, соли и совсем малым запасом воды.

Мы шли два дня по направлению к возвышенностям, но они, казалось, оставались все в том же отдалении, что и раньше, и лишь на пятый день мы добрались до них. Правда, продвигались мы очень медленно, потому что было очень жарко и мы находились возле самой линии равноденствия.

Наш вывод о том, что, где находится возвышенность, там должны быть ключи, оказался правильным. Но мы были не только удивлены, но даже испуганы, когда первый же ключ, к которому мы подошли и который был чист и прозрачен на вид, оказался соленым, как морская вода. Это стало для нас ужасным разочарованием, подтолкнувшим на печальные размышления о будущем. Но пушкарь, человек, которого ничем не смутишь, заявил, что тревожиться нечего, что, наоборот, нужно благодарить судьбу, ибо соль – добыча не менее привлекательная, чем что бы то ни было еще, и нет сомнений в том, что в дальнейшем мы найдем пресную воду, как нашли соленую. Тут вмешался лекарь и заверил, что если мы не знаем, как превратить соленую воду в пресную, то он нас научит. Это, понятно, подняло общее настроение, хотя мы и не понимали, как он это сделает.

Тем временем наши негры, не дожидаясь приказа, искали в окрестности еще ключи и нашли много, но все они были солеными. Из этого мы сделали вывод, что в этих горах должна быть соляная скала или минеральная руда, а может, и все горы были из соли. Но я все же не мог понять, каким волшебством наш искусный лекарь превратит соленую воду в пресную, и томился от желания поскорее увидеть это – странный, по правде говоря, опыт.

Но лекарь взялся за дело так уверенно, точно уже не раз проделывал его. Он взял две большие циновки и сшил их. Образовалось что-то вроде мешка в четыре фута шириной, три с половиной длиной и приблизительно полтора фута толщиной после наполнения. Он велел нам наполнить мешок сухим песком как можно плотнее, но так, чтобы не порвать циновок. Когда мешок был наполнен так, что до края оставалось с фут, он набрал какой-то другой земли и, заполнив пустое пространство, утоптал мешок еще плотнее. Управившись с этим, он проделал в верхнем слое отверстие шириной с тулью большой шляпы или немного шире, но не такое глубокое, и приказал негру наполнить его водой, а как только вода просочится, наливать снова и проделывать это все время, дабы отверстие оставалось беспрерывно заполненным. Еще до этого он положил мешок на два обрубка дерева, примерно в фут высоты над землей, а под мешком приказал разложить какую-нибудь шкуру, непроницаемую для воды. Приблизительно через час, не ранее, снизу из мешка начала капать вода – и, к нашему великому удивлению, она оказалась пресной и вкусной. И так продолжалось много часов. Лишь под конец вода стала несколько солоновата. Мы сказали об этом лекарю.

– Ну что ж, – отвечал он, – вытряхните песок и наберите новый.

Откуда взял он этот опыт – из собственного ли воображения или прежде видел его – не помню.

На следующий день мы поднялись на вершины гор. Вид оттуда был действительно поражающий, ибо насколько только хватало взгляда, на юг, запад или северо-запад простиралась обширная дикая пустыня без деревьев, без рек, без какой бы то ни было зелени. Поверхность, подобно местам, пройденным нами накануне, была покрыта чем-то вроде толстого мха, черновато-мертвенного цвета, но не было видно ничего, что могло служить пищей для человека или животного.

Будь у нас достаточно съестных припасов и пресной воды для того, чтобы десять-двадцать дней идти по этой пустыне, у нас хватило бы, пожалуй, мужества пуститься в путь, если бы даже потом пришлось возвращаться, ибо у нас не было уверенности в том, что к северу мы не увидим то же. Но у нас припасов не было, а местность оказалась такой, что здесь их невозможно было достать. У подножия гор мы убили нескольких диких животных, но только два из них, каких мы раньше никогда не видели, оказались годными в пищу. Животные эти представляли собой нечто среднее между буйволом и оленем, но не походили ни на того ни на другого в отдельности – рогов у них не было, ноги были, как у коровы, небольшая голова и шея, точно у оленя. Убили мы также тигра, двух молодых львов и волка, но, к счастью, еще не дошло до того, чтобы питаться мясом хищников.

Я повторил свое предложение пойти на север и направиться к реке Нигер, или Рио-Гранде, а там повернуть на запад к английским сеттлементам на Золотом Берегу. Все охотно согласились, кроме пушкаря, который был нашим лучшим проводником, хотя на этот раз и ошибся. Он выдвинул такое предположение: раз наш берег расположен на севере, то мы можем взять немного наискосок, на северо-запад, и там, пересекая страну, быть может, доберемся до какой-нибудь реки, которая или впадает на севере в Рио-Гранде или течет на юг к Золотому Берегу. Такой путь облегчил бы нам задачу. Ведь если страна обитаема и плодородна, то только на берегах рек можем мы запастись продовольствием.

Совет был хорош и настолько благоразумен, что трудно было с ним не согласиться. Но первоочередной нашей задачей было выбраться из ужасного места, в котором мы оказались. Позади нас была пустыня, которая стоила нам пяти дней пути, но теперь у нас не осталось достаточно припасов, чтобы проделать такой же путь обратно. Правда, цепь гор, на которых мы находились и которые, очевидно, шли на север, вдали обнаруживала кое-какие признаки плодородия, и поэтому мы решили спуститься вдоль ее подошвы по восточной стороне и идти, пока сможем, одновременно старательно выискивая пищу.

Мы отправились в путь на следующее же утро, так как не могли терять более время, и, к величайшему нашему утешению, в первый же утренний переход добрались до превосходных ключей пресной воды. Чтобы не испытывать недостатка в ней в дальнейшем, мы наполнили все пузыри-бутыли, какие несли с собой. Должен заметить, что наш лекарь, превративший соленую воду в пресную, воспользовался возможностью – солеными ключами – и заготовил три или четыре гарнца[58] очень хорошей соли.

В третий переход мы получили неожиданную возможность запастись пищей, так как холмы кишели зайцами. Последние несколько отличались от английских зайцев, были больше и не такие прыткие, но их мясо было превкусным. Мы настреляли их множество. Маленький ручной леопард, которого мы прихватили в разгромленном негритянском поселении, охотился на них, как собака, и каждый день ловил их для нас, но никогда не ел, только если ему давали, что, по правде говоря, при сложившихся обстоятельствах было очень любезно с его стороны. Зайцев мы засолили, провялили на солнце и таскали за собой эту странную поклажу. Думается, запасли мы без малого сотни три, так как не знали, попадутся ли нам еще зайцы или какая-нибудь другая дичь. Мы шли по этим возвышенностям еще восемь или девять дней, когда заметили, к великому своему удовлетворению, что местность приобретает лучший вид. Что касается западной стороны холмов, то мы не исследовали ее до того дня, когда трое из наших – остальные остановились передохнуть – не взобрались на холмы, чтобы удовлетворить свое любопытство. Они увидели, что местность все та же и не видно ей конца, в частности, и к северу. На десятый день, увидев, что возвышенность заворачивает и ведет прямо в обширную пустыню, мы оставили ее и продолжали свой путь на север. Местность хотя и была несколько пустынна, но не утомительно однообразна. Так мы добрались, по наблюдениям нашего пушкаря, до широты в восемь градусов и пять минут, и на это у нас ушло девятнадцать дней.

В продолжение всего этого пути мы не встречали людей, но зато видели немало диких хищных зверей, к которым так привыкли, что почти не обращали на них внимания. Мы каждое утро и ночь видели львов, тигров и леопардов, но так как они редко приближались, мы предоставляли им идти по своим делам. Если же они пытались приблизиться, мы давали холостой выстрел из любого незаряженного мушкета, и они, завидев огонь, сразу же уходили.

Пища у нас в продолжение всего пути была разнообразная: то мы били зайцев, то каких-то птиц, но я ни за что не мог бы назвать их, за исключением одной птицы вроде куропатки и другой, похожей на нашу горлицу. Время от времени нам попадались стада слонов, но главным образом в лесистых частях местности.

Длительный переход сильно утомил нас, и двое из наших тяжело заболели. Мы испугались, что их дни сочтены, как вдруг умер один из наших негров. Лекарь сказал, что это апоплексический удар, и добавил, что удивляется, откуда он взялся, ибо на чрезмерное питание жаловаться не приходилось. Еще один негр также был очень болен. Лекарь с трудом убедил его, вернее, принудил позволить пустить кровь, после чего он выздоровел.

Здесь мы задержались на двенадцать дней из-за наших больных, и лекарь уговорил меня и еще трех или четырех наших пустить кровь в продолжение стоянки. Это средство, в добавление к лекарствам, которые он нам дал, в значительной степени поддержало наше здоровье в столь тяжелом переходе и жарком климате.

В продолжение всего перехода мы каждую ночь разбивали циновочные палатки, и это было весьма удобно – мы делали это, хотя в большинстве случаев вокруг были деревья для укрытия. Выглядело очень странным, что мы все еще не встречали людей. Главной причиной было то, что, как мы узнали впоследствии, держа путь сначала на запад, а потом на север, мы зашли слишком глубоко внутрь страны, в пустыню, в то время как туземцы живут главным образом у рек, озер и в низинах как к юго-западу, так и к северу.

Встреченные нами на пути речушки были настолько маловодны, что воду в них можно было увидеть разве что в ямках, и то немногим больше, чем в обычной луже. В сущности, они скорее служили признаком того, что в дождливые месяцы реки эти имеют видимое русло. Мы понимали, что нам предстоит непростой путь, но это нас не пугало, поскольку у нас имелись еда и сносное укрытие от ужасной жары, которая была теперь много сильнее, чем когда солнце стояло над нашими головами.

Когда наши товарищи оправились от болезни, мы снова отправились в путь, сделав изрядный запас пищи и воды. Мы несколько отклонились от севера и направились западнее в надежде встретить речку, которая могла бы понести каноэ. Но такую реку мы нашли только после двадцати дней пути, включая восьмидневный отдых. Дело в том, что наши очень ослабели, поэтому мы часто отдыхали, особенно охотно в местах, где находили скот, птицу или еще что-нибудь пригодное в пищу. За эти двадцать дней пути мы продвинулись на четыре градуса к северу, не считая кое-какого меридионального перемещения на запад, и по дороге встречали множество слонов, но главным образом разбросанные в лесистых местах слоновьи клыки – валялись они там и сям, и некоторые были огромными. Но мы искали пищу и обратную дорогу из этих краев. С нашей точки зрения, лучше было встретить доброго жирного оленя и убить его, чтобы прокормиться, чем найти сто тонн клыков. И все же, добравшись до начала водного пути, мы стали подумывать о том, не построить ли большое каноэ, чтобы нагрузить его слоновой костью. Но это было, пока мы ничего не знали о местных реках, о том, как опасны и трудны переходы по ним, и не представляли, какой груз мы собираемся спустить на воду рек, которыми поплывем.

К концу двадцатидневного путешествия, как сказано, на широте в три градуса шестнадцать минут мы открыли в долине, на некотором расстоянии, вполне сносный поток, который, мы полагали, заслуживает названия реки и который шел в направлении на северо-северо-запад, то есть туда, куда нам было нужно. Так как мы сосредоточили все свои помыслы на водном пути, то сочли этот поток подходящим для подобного опыта местом и направились в долину.

На нашем пути оказались несколько деревень, мимо которых мы прошли, не подозревая ничего дурного, но внезапно один из наших негров был опасно ранен стрелой в спину. Это обстоятельство заставило нас немедленно остановиться. И тут же трое наших товарищей, вместе с двумя неграми рассыпавшись по роще, – благо, она была невелика, – нашли негра с луком, но без стрел. Дикарь убежал бы, но наши, найдя его, застрелили в отместку за зло, которое он причинил, и мы лишились возможности взять его в плен. Удайся нам это и отошли мы пленника домой после ласкового с ним обхождения, мы заручились бы благосклонным отношением его земляков.

Пройдя несколько дальше, мы добрались до пяти негритянских хижин, построенных совсем не так, как виденные нами прежде. Возле двери одной из хижин лежало семь слоновьих клыков, точно для продажи. Мужчин не было, но было семь-восемь женщин и около двадцати детей. Мы не применили к ним никакого насилия, а дали каждой по кусочку серебра в виде ромба или птицы, чему женщины донельзя обрадовались и надавали нам много пищи – это было нечто вроде пирожков из растолченных в муку кореньев, испеченных на солнце и очень вкусных.

Мы прошли несколько дальше и разбили лагерь, не сомневаясь в том, что наше хорошее обращение с женщинами принесет свои плоды, когда их мужья вернутся домой. Так и случилось.

На следующее утро женщины и с ними одиннадцать мужчин, пять мальчиков и две взрослые девушки явились в наш лагерь. Женщины кричали, издавая странные визгливые звуки. Они хотели, видимо, вызвать нас, и мы вышли на зов. Тогда две женщины, показав то, что мы дали им вчера, и указывая на стоявшую позади них толпу, стали делать знаки, которые должны были обозначать дружбу. Потом вперед выступили мужчины, вооруженные луками и стрелами. Они положили их наземь, наскребли песка и посыпали себе головы, а затем трижды повернулись, держа руки на макушке. Это, очевидно, должно было обозначать торжественную клятву в дружбе. После этого мы поманили их к себе. Но они сначала послали мальчиков и девушек, чтобы те дали нам еще пирожков и какие-то зеленые съедобные травы. Мы приняли подарки, подняли детей на руки и расцеловали. После этого мужчины подошли и, усевшись на землю, подали нам знак, чтобы мы сделали то же самое. Мы уселись. Они о чем-то говорили друг с другом, но мы их понять не могли. Не смогли мы добиться и того, чтобы они поняли нас: куда мы направляемся и что нам нужно. Поняли они только то, что мы нуждаемся в пище. После этого один из них оглянулся туда, где в полумиле виднелась возвышенность, вскочил, точно испуганный, и бросился к месту, где были сложены луки и стрелы. Схватив лук и две стрелы, он, словно беговая лошадь, понесся в направлении возвышенности. Добравшись туда, он выпустил обе стрелы и с той же быстротой вернулся назад. Мы, видя, что он вернулся с луком, но без стрел, стали допытываться, в чем дело. Туземец, не отвечая, поманил с собой одного из наших негров, и мы приказали ему идти. Туземец отвел его к месту, где лежало животное, похожее на оленя, пронзенное двумя стрелами, но не убитое насмерть, и они принесли его нам. То был подарок, и, надо сказать, подарок весьма желанный, так как оставшиеся у нас запасы были очень скудны. Кстати, эти туземцы ходили совершенно голые.

На следующий день к нам пришли около ста человек, и женщины делали те же нелепые знаки, которые должны были показать их дружеское расположение. Они плясали, всячески проявляли свою радость и под конец оставили нам все, что имели. Мы не могли понять, как мог тот человек в лесу стрелять в одного из наших негров, не попытавшись прежде вступить с нами в сношения, но и представить себе не могли, чтобы здешние жители были настолько просты, добродушны и безобидны.

Отсюда мы двинулись вниз по берегам упомянутой мною речки, возле которой, как я узнал, мы должны были встретить весь негритянский народ. Только заранее мы не могли быть уверенными, насколько дружелюбно они отнесутся к нам.

Река долгое время была непригодной для каноэ, строить которое мы замыслили, и мы шли еще пять дней, пока наши плотники, видя, что поток все увеличивается, не предложили разбить лагерь и начать делать каноэ. Но после того как мы принялись за дело – срубили два или три дерева и потратили пять дней на работу, несколько наших товарищей, прошедших дальше вниз по реке, сообщили, что поток скорее уменьшается, чем увеличивается. Он растекается в песках или иссыхает от солнечного жара, так что река, очевидно, не сможет поднять и самого малого каноэ, какое может быть нам полезно. Мы были вынуждены бросить начатое предприятие и двинуться дальше.

В дальнейшем мы шли три дня на запад, так как местность к северу была необычайно гористой и еще более бесплодной, чем все, что мы видели до сих пор, в то время как к западу мы обнаружили приятную долину между двумя большими горными цепями. Горы имели вид ужасающий, так как на них ничего не росло и они были совершенно белыми от сухого песка. В долине же имелись деревья, трава, животные, годные в пищу, и население.

Мы проходили мимо хижин и видели возле них людей, которые, как только замечали нас, убегали в горы. В конце долины мы вышли в населенную местность, но призадумались, идти ли туда или же свернуть на север, к холмам. И так как цель у нас, по существу, была прежняя – пробраться к реке Нигер, мы склонились к последнему, держа путь по компасу на северо-запад. Так шли мы без передышки еще семь дней.

Мы не старались завязывать сношения или знакомства со здешними обитателями, кроме тех случаев, когда нуждались в них для получения пищи или для того, чтобы получить указание относительно дороги. Так что, хотя мы и заметили, что край этот становится все более многолюдным, особенно слева, то есть к югу, мы придерживались северного направления, идя по-прежнему на запад.

На пути нам попадались различные животные, которых мы убивали и съедали, и это удовлетворяло все наши потребности, хотя мы и не испытывали такой сытости, как тогда, когда выступили впервые. Итак, отклоняясь, чтобы избегать населенных местностей, мы наконец пришли к очень приятному и удобному потоку, недостаточно большому, чтобы называться рекой, но текущему на северо-северо-запад, то есть как раз в выбранном нами направлении.

На противоположной стороне его мы увидели несколько негритянских хижин и растущий в небольшой низине маис, или индийскую пшеницу. Это навело нас на мысль, что обитатели этой местности менее дикие, чем встреченные нами прежде.

Мы двигались вперед целым караваном, когда шедшие впереди наши негры закричали, что увидели белого человека. Мы сначала не очень удивились, решив, что парни попросту ошиблись, и спросили, что они хотят сказать. Один из них подошел ко мне и указал на хижину, расположенную на дальнем склоне холма. Я с удивлением увидел белого человека, совершенно обнаженного. Он возился у двери хижины и нагибался к земле, держа что-то в руке, точно работал над чем-то. Так как он стоял спиной, то нас не заметил.

Я дал неграм знак не шуметь и подождал, пока подойдут еще наши, чтобы проверить, не ошибаюсь ли я. Человек, услышав шум, выпрямился, поглядел на нас и, естественно, пришел в такое же удивление, как и мы. Он вздрогнул, неизвестно только, от испуга или надежды.

Однако не он один увидел нас. Остальные обитатели селения сбились в одну кучу и издали глядели на нас, отделенные небольшой впадиной, по которой бежал поток. Белый человек, как и все остальные, – так впоследствии рассказывал он сам, – не знал, оставаться на месте или бежать. И тут мне пришло на ум, что раз среди туземцев есть белые, то нам много легче будет дать понять, чего мы хотим – мира или войны. Поэтому, привязав к палке белую тряпку, мы послали вперед двух негров с приказанием нести эту палку как можно выше над головою. И нас немедленно поняли: двое туземцев и белый подошли к противоположному берегу.

Однако так как белый не говорил по-португальски, они могли объясниться друг с другом только при помощи знаков. Но наши дали ему понять, что с ними идут белые люди, на что, по их словам, белый рассмеялся. Короче говоря, наши негры вернулись и сообщили, что вошли в дружеские отношения с белым. Через час примерно уже четверо наших, два негра и черный князек направились к речке, и белый вышел к ним.

Не провели они там и четверти часа, как прибежал негр и сообщил, что белый – инглезе[59], как он сам себя называет. Я тут же помчался с негром к речке – можете быть уверены, достаточно рьяно! – и убедился, что белый действительно англичанин, как и говорит. Он страстно обнял меня, слезы струились по его лицу.

Это был человек среднего возраста, не старше тридцати семи или тридцати восьми лет, хотя борода его отросла по грудь, а волосы с головы покрывали спину до середины. Кожа его, словно обесцвеченная, в некоторых местах вздулась волдырями и покрылась темно-коричневыми чешуйчатыми струпьями, что было следствием палящего зноя. Он был совершенно голый и ходил так, как рассказал нам, больше чем два года.

Он был так невероятно взволнован встречей с нами, что в продолжение целого дня не мог толком разговаривать. А когда он на время удалялся, мы видели, что он расхаживает и проявляет всякие забавные признаки радости, с которой не в силах совладать. Да и впоследствии в продолжение многих дней, стоило кому-нибудь из нас или ему самому проронить слово о его освобождении, как слезы выступали у него на глазах.

Поведение его было таким вежливым и располагающим, какого я никогда не видел ни у кого. Во всем, что он делал или говорил, проступали явные признаки изысканного воспитания, и все наши очень привязались к нему. Он был человеком образованным, математиком. Правда, по-португальски он говорить не умел, но разговаривал по-латыни с нашим лекарем, по-французски – с одним из моряков, по-итальянски – с другим.

Мы разбили лагерь на берегу речки, как раз напротив жилища белого, и он принялся осведомляться, каковы наши запасы съестного и как мы собираемся пополнить их. Узнав, что запасы наши малы, он сказал, что поговорит с туземцами и у нас будет достаточно еды. Ибо, сказал он, они самые добродушные изо всех обитателей этой части страны, что доказывает хотя бы то обстоятельство, что он благополучно живет среди них.

Все, что сделал для нас этот англичанин, действительно принесло много пользы, ибо он, во-первых, в точности сообщил, где именно мы находимся и какой путь нам лучше всего держать, во-вторых, он научил нас добывать себе достаточно съестных припасов и, в-третьих, служил совершеннейшим нашим переводчиком и миротворцем в сношениях со всеми туземцами, которых стало немало вокруг нас, причем это был народ более свирепый и развитой, чем встречавшиеся нам ранее. Их не так легко было испугать нашим оружием, и они не были столь невежественны, чтобы отдавать свои припасы и зерно в обмен на побрякушки, которые, как я уже говорил, делал наш искусный мастер.

Все это я говорю о тех туземных неграх, в среду которых мы скоро попали. Что же до бедняков, среди которых он находился, то они мало разбирались в вещах, так как жили на расстоянии более чем в триста миль от берега. Они собирали на северных возвышенностях слоновьи клыки и относили их на шестьдесят или семьдесят миль к югу, где встречались с другими торгующими неграми, и те давали им бусы, стекляшки, ракушки и каури[60], которые получали от европейских торговцев – англичан, голландцев и прочих.

Мы сошлись с новым нашим знакомым ближе. И в первую очередь, хотя сами имели жалкий вид в смысле одежды – у нас не было ни обуви, ни чулок, ни перчаток, ни шляп и лишь малое количество рубах, – одели англичанина, как могли. Наш лекарь, у которого были ножницы и бритвы, побрил его и подстриг ему волосы. Шляпы, как я сказал, в наших запасах не имелось, но он сделал себе, и весьма искусно, шляпу из куска леопардовой шкуры. Что же до башмаков или чулок, то он столько времени обходился без них, что не нуждался даже в полусапожках, или ножных перчатках, какие я описал выше.

Как он с любопытством слушал историю наших приключений и был неимоверно захвачен рассказом о них, так и мы, в свою очередь, проявляли не меньшее любопытство к истории его приключений и к тому, как он попал в это место и дошел до состояния, в котором мы его нашли. Отчет обо всем этом был бы подходящей темой для интересной книги и, наверное, так же длинен и занимателен, как и отчет о наших приключениях, поскольку заключал бы в себе много странных и необычайных происшествий. Но у нас нет возможности пускаться в столь длинное отступление. Суть его истории вот в чем.

Он был фактором Английской Гвинейской компании[61] в Сьерра-Леоне или каком-то другом сеттлементе, который затем захватили французы, забрав у него все его вещи заодно со всем, что было вверено ему компанией. Потому ли, что компания не возвратила ему отобранного, потому ли, что отказалась от дальнейших его услуг, он бросил службу и начал работать у тех, кого называли независимыми торговцами, а затем, лишившись службы и здесь, стал торговать за свой счет. Тогда-то, попав по неосмотрительности в один из сеттлементов компании, он то ли был отдан в руки каких-то туземцев, то ли как-то иначе, но попался им. Во всяком случае, они его не убили, и он ухитрился вскоре сбежать к другому туземному племени, которое враждовало с первым и потому по-дружески обошлось с ним. И здесь он прожил некоторое время. Но так как место пребывания или общество ему не понравилось, он снова бежал и много раз менял хозяев. Иногда его забирали силой, иногда его гнал страх – различные бывали обстоятельства (разнообразие их требует отдельного рассказа), пока он не оказался в месте, откуда возвратиться оказалось невозможным, и не поселился здесь, где его хорошо принял вождь племени. За это он научил племя ценить продукты своего труда и запрашивать правильную цену у негров, которым они продавали слоновую кость.

Подобно тому, как был он гол и лишен всякой одежды, так же у него не было и оружия для защиты – ни мушкета, ни меча, ни дубины, ни вообще чего-либо, чем он мог бы обороняться при нападении хищных зверей, которыми была полна местность. Мы спросили, как он дошел до столь полного безразличия к опасностям, угрожавшим его жизни. Он ответил, что для него, так часто желавшего смерти, жизнь не стоила того, чтобы ее защищать, а к тому же, поскольку он всецело зависел от милости негров, они более доверяли ему, видя, что у него нет оружия, которым он мог бы причинить им вред. Что до хищных зверей, то об этом он мало тревожился, так как очень редко отходил от своей хижины. А если и уходил, то с ним шли вождь и его люди, а все они вооружены луками со стрелами и копьями, при помощи которых могут убить любого хищника, будь то лев или иной зверь. Но хищники редко выходят днем. А если неграм случается оказаться в пути ночью, то они всегда строят хижину и разводят у входа костер, и это достаточная защита.

Мы спросили, что нам предпринять для того, чтобы добраться до побережья. Он пояснил, что мы приблизительно в ста двадцати английских лигах от берега, на котором расположены почти все европейские сеттлементы и фактории и который называется Золотым Берегом, но по пути туда столько различных негритянских племен, что десять против одного за то, что мы либо будем вести с ними постоянные бои, либо же умрем от недостатка съестных припасов, но имеются два других пути, по которым он сам собирался уйти, будь у него подходящее для этого общество. Один путь – идти прямо на запад. Хотя эта дорога длинная, но в этом направлении народу меньше, и он будет к нам радушнее, да и биться с ним в случае чего легче. Другой путь – это добраться, если получится, до Рио-Гранде и спуститься по течению в каноэ. Мы признались, что этим путем решили идти еще до того, как повстречали его. Но он предупредил, что на этом пути нам предстоит пересечь огромную пустыню и пройти густыми лесами, прежде чем удастся добраться до реки. Через пустыню и лес нужно идти не менее двадцати дней, и притом быстро, как только мы сможем.

Мы спросили у него, нет ли здесь лошадей, ослов, быков или хотя бы буйволов, которые могли бы пригодиться в пути, и показали ему наших буйволов, которых осталось всего три. Он ответил, что нет, здесь ничего подобного нет.

Далее он рассказал нам, что в том большом лесу водится огромное количество слонов, а в пустыне – великое множество львов, рысей, тигров, леопардов и так далее, и что в этот лес и в эту пустыню негры ходят за слоновой костью, которую находят в большом количестве.

Мы расспрашивали его о пути к Золотому Берегу и о том, нет ли рек, чтобы сплавить по ним нашу поклажу. Мы сказали, что нас не очень тревожит то, что негры будут сражаться с нами; не боимся мы и голодной смерти, так как если у негров имеются съестные припасы, то и мы получим свою долю. И поэтому, если он осмелится повести нас этим путем, то мы решимся пойти с ним. А что касается его лично, то мы пообещали, что будем жить и умирать вместе – ни один из наших не оставит его.

Он разволновался и сказал, что если мы отважимся на это, то можем быть уверены, что он разделит нашу судьбу. Но при этом постарается вести нас таким путем, чтобы повстречать более-менее мирных дикарей, которые отнеслись бы к нам хорошо и, может быть, даже поддержали против других, менее сговорчивых. Словом, мы решили идти прямо на юг к Золотому Берегу.

На следующее утро англичанин снова явился к нам и, когда мы все собрались на совет, – если можно назвать так наше совещание, – весьма серьезно обратился к нам с речью. Он сказал, что так как мы теперь, после долгого пути, приблизились к окончанию своих страданий и любезно предложили взять его с собой, то он всю ночь размышлял о том, что ему и нам нужно сделать, чтобы как-то вознаградить себя за все понесенные тяготы. И в первую же очередь он должен сообщить, что мы находимся в одном из богатейших краев вселенной, хотя во всех иных отношениях это огромная безнадежная пустыня.

– Ибо, – заявил он, – здесь любая река несет золото, а любое место пустыни дает урожай слоновой кости. Какие золотые клады, какие необъятные запасы золота скрывают горы, откуда текут эти реки, или берега, которые омывают эти воды, мы не знаем, но можем представить, что они неописуемо богаты, ведь одного того, что вымывают водные потоки, оказывается достаточно, чтобы удовлетворить всех торговцев, которых посылает сюда европейский мир.

Мы спросили у него, как далеко они заходят, так как слышали, что суда ведут торговлю лишь с побережьем. Он ответил, что прибрежные негры обследуют реки на расстоянии в сто пятьдесят или двести миль, проводят за этой работой месяц, два или три за один прием и всегда возвращаются домой достаточно вознагражденные.

– Но, – заметил он, – далеко они никогда не заходят, а золота и здесь имеется не меньше, чем там.

После этого англичанин сказал, что, как ему кажется, мог бы собрать фунтов сто золота за то время, что живет здесь, если бы только потрудился поискать его; но так как он не знал, что делать с этим золотом и давно уже окончательно отчаялся выбраться из своего бедственного положения, то этим совсем не занимался.

– Ну что мне была бы за польза, – пояснил он, – и чем бы я был богаче, если бы владел тонной золотого песка и валялся на нем? Все это богатство не дало бы мне и одного мгновения счастья, не освободило бы от нынешней нужды. Нет, как видите, оно не купило мне ни одежды, чтобы укрыться, ни капли воды, чтобы спастись от жажды. Здесь золото не имеет цены. Здесь, в этих хижинах, много людей, которые охотно обменяют кусочек золота на несколько стеклянных бусинок или на ракушку и дадут вам пригоршню золотого песка за пригоршню каури. – Он вытащил что-то вроде обожженного на солнце глиняного горшка. – Вот, – сказал он, – немного здешней грязи и, пожелай я, у меня могло бы быть ее намного больше.

И показал нам, как мне кажется, примерно от двух до трех фунтов золотого песка такого же рода и цвета, что и добытый нами. После того как мы некоторое время глядели на золото, он, улыбаясь, сказал, что мы его избавители, и все, что у него есть, включая и его жизнь, принадлежит нам.

А так как золото может пригодиться, когда мы попадем на родину, он просит нас принять его в подарок. И теперь он впервые раскаивается в том, что не набрал больше.

В качестве переводчика я передал товарищам его заявление и от их имени поблагодарил его. Но, обратившись к ним по-португальски, я попросил их отложить принятие его любезного подарка до следующего утра. Англичанину я заявил, что более подробно мы поговорим об этом завтра. И мы на время расстались.

Когда он ушел, я обнаружил, что мои товарищи необычайно взволнованы его речью и благородством натуры, равно как и щедростью подарка, которая в ином месте показалась бы чрезмерной. В общем же, чтобы не утомлять читателя подробностями, скажу, что мы решили, что теперь он входит в число наших и что подобно тому, как мы для него подмога, поскольку спасаем его из отчаянного положения, в котором он находится, так и он подмога для нас, так как будет теперь проводником через оставшуюся часть страны, станет переводчиком в наших сношениях с туземцами, подскажет нам, как обращаться с дикарями и как обогатиться за счет золота этой страны. А поэтому мы должны присоединить его золото к нашему общему запасу, и каждый должен отдать ему столько, чтобы его доля была равна доле каждого из нас, и в дальнейшем мы должны на все идти вместе и взять с него торжественное обещание, данное нами раньше, что никто из нас не укроет от других ни крупинки найденного золота.

На следующем совещании мы познакомили англичанина со своими приключениями на Золотой реке и с тем, как поделили между собой найденное там золото, так что у каждого из нас имеется доля больше, чем его пай, а поэтому мы решили ничего не брать у него, а вместо этого каждый из нас даст ему немного из своей доли. Он заметно обрадовался тому, что нам так повезло, но не хотел взять у нас ни крупицы, однако после наших настойчивых предложений сказал, что согласен поступить следующим образом: когда мы найдем золото, он возьмет из первой же находки столько, чтобы его доля стала вровень с нашими, и тогда уже мы будем делить дальнейшее поровну. На этом мы и сошлись.

Тогда он сказал, что неплохо бы перед тем, как отправиться в путь, сходить на север, к границе пустыни. Оттуда наши негры могут принести по большому слоновьему клыку, и он может позвать еще негров им на подмогу. Клыки после не очень долгой переноски можно будет доставить в каноэ к побережью, и там они принесут большую прибыль.

Я возразил, так как имел другой замысел – добыть золотого песка. К тому же негры, как мы знали, верные нам, добудут в реках золота на гораздо бóльшую сумму. А таскать клыки в полтораста фунтов весом на протяжении ста и больше миль после и без того очень тяжкого путешествия наверняка окажется губительным для них.

Англичанин согласился со справедливостью моих слов, но все-таки чуть было не потащил нас на холмы и край пустыни, чтобы мы своими глазами увидели там слоновьи клыки. Но когда мы ответили, что уже встречали такое, он успокоился.

Мы пробыли здесь двенадцать дней, и все это время туземцы были очень обходительны, приносили нам плоды, травы и какие-то овощи вроде моркови, но совсем другого, хотя и приятного вкуса, и птиц, названия которых мы не знали. Словом, они щедро носили нам все, чем располагали, и мы жили очень хорошо, давая им взамен мелочи, сделанные нашим точильщиком, у которого их теперь был полный мешок.

На тринадцатый день мы выступили, захватив с собой нового спутника. На прощание негритянский царек прислал ему двух дикарей с подарком – сушеным мясом, но я не помню, каким именно. А англичанин дал ему взамен трех серебряных птиц, которых изготовил наш токарь. Уверяю вас, это был подлинно королевский подарок.

Мы шли на юг, несколько отклоняясь к западу, и здесь увидели первую за более чем дветысячемильный путь реку, текущую на юг, в то время как все остальные текли на север или на запад. Мы шли вдоль этой реки величиной не более хорошего английского ручья, пока она не стала увеличиваться. Время от времени мы видели, как англичанин подходил к воде и исследовал почву. Наконец после дня пути вдоль реки он подбежал к нам с руками, полными песка, и воскликнул:

– Смотрите!

Приглядевшись, мы увидели в речном песке россыпи золота.

– Теперь, – сказал он, – мы можем приняться за работу.

Итак, англичанин разделил негров попарно и поставил их исследовать и промывать песок, а также вести поиски в воде, если она не глубока.

За день с четвертью мы все вместе набрали фунт и две унции золота или около того. А еще мы обнаружили, что, чем дальше идем, золото все прибывает. Мы спускались вдоль реки около трех дней до того места, где с ней сливается другая маленькая речка. Исследовав ее, мы и там обнаружили золото. Поэтому мы разбили лагерь на соединении рек и развлекались, смею это так назвать, тем, что промывали речной песок и добывали съестное.

Здесь мы провели еще тринадцать дней, в продолжение которых было много забавных приключений, слишком длинных, чтобы о них рассказывать, и слишком грубых для пересказа, ибо некоторые мои товарищи повольничали немного с туземками, что привело бы к войне с их мужьями и со всем племенем, не вмешайся наш новый проводник и не установи он мир с одним из мужей ценой семи тонких кусочков серебра, которые наш токарь отчеканил в форме львов, рыб и птиц и проделал в них дырочки, за которые их можно подвесить (бесценное сокровище).

В то время как мы занимались вымыванием золотого песка и тем же занимались наши негры, изобретательный точильщик ковал, чеканил и стал столь искусным в своем ремесле, что выделывал любые изображения. Он чеканил слонов, тигров, цибетовых кошек, страусов, орлов, журавлей, мелких птиц, рыб и все, что угодно, из тонких пластинок кованого золота, так как серебряные и железные запасы его практически истощились.

В одном из поселений этих диких племен тамошний царек очень дружелюбно нас принял. Ему очень понравились игрушки нашего мастера, и тот продал ему за неимоверную цену слона, вырезанного из золотой пластинки толщиной в шестипенсовую монету. Царьку это изображение так понравилось, что он не успокоился, пока не дал токарю целую пригоршню золотого песка, – песок этот весил, как мне кажется, добрых три четверти фунта. Кусок же золота, из которого был сделан слон, мог весить столько же, сколько пистоль[62], даже скорее меньше, чем больше. Наш токарь был так честен, что, хотя труд и мастерство были всецело его, все полученное золото принес и сдал в общий запас. У нас, понятно, не было никакого смысла жадничать, ибо, как справедливо заметил наш новый проводник, раз мы были достаточно сильны для того, чтобы защититься, и располагали временем, то могли собрать любое желательное нам количество золота, хотя бы и по сотне фунтов на человека. И англичанин добавил, что хотя страна опротивела ему не меньше, чем любому из нас, если мы согласны несколько отклониться к юго-востоку и добраться до подходящего для лагеря места, то найдем там достаточно съестных припасов и быстро обнаружим выгоды своего положения, поскольку будем повелевать в этой стране.

Это предложение, как оно ни было выгодно, никого не удовлетворило, так как все мы предпочитали богатству возвращение домой. Мы были чересчур утомлены напряженным, непрерывным, продолжавшимся более года блужданием среди пустынь и диких зверей.

Но в речи нашего нового знакомого таилось какое-то волшебство, он приводил такие аргументы и владел такой силой убеждения, что ему трудно было противиться. Он сказал, что было бы нелепо не пожать плоды наших трудов, раз мы добрались до урожая; что мы должны вспомнить, как европейцы рискуют судами, людьми и затрачивают огромные средства для того, чтобы добыть немного золота, и было бы безрассудством нам, находящимся в самом сердце золотой страны, уйти с пустыми руками; что мы, наконец, достаточно сильны для того, чтобы пробиться через целые племена, и сможем направиться к любой части побережья. Он говорил о том, что впоследствии мы не простим себе, если приедем на родину с какими-то пятьюстами золотыми пистолями, в то время как могли бы легко иметь пять тысяч, десять или сколько нам угодно; что он ничуть не более жаден, чем мы, просто видит, что в наших силах сразу вознаградить себя за все пережитые несчастья и обеспечить на всю жизнь. Поэтому он не может считать, что отплатил за добро, которое мы для него сделали, если не укажет нам преимущества, которыми мы располагаем. И он заверил, что при разумной постановке дела и с помощью наших негров мы в два года сможем набрать по сто фунтов золота на брата, да к тому же, возможно, двести тонн слоновьих клыков; в то время как если мы пойдем прямо к побережью и там разойдемся, то никогда более уже не увидим этого места и сможем лишь мечтать о нем.

Наш лекарь был первым, кто уступил его рассуждениям, а затем пушкарь, и оба они имели большое влияние, но все же больше никто не пожелал оставаться, и я в том числе, так как вообще не понимал значения большого количества денег – ни того, что мне в этом случае делать с самим собою, ни что делать с деньгами, окажись они у меня. Я считал, что их у меня и так достаточно, и единственно, чего желал, – это, попав в Европу, потратить их возможно скорее, купить одежду и снова пуститься в плавание, пусть даже прежним горемыкой.

Как бы то ни было, своим краснобайством англичанин убедил нас остаться в этой стране хотя бы на шесть месяцев, и если тогда мы решим уйти, то он подчинится. С этим мы в конце концов согласились, и он отвел нас на пятьдесят английских миль к юго-востоку. Там оказалось много речушек, которые бежали, очевидно, с большой горной цепи на северо-востоке. Видимо, это должно было быть начало пути к великой пустыне, избегая которую мы были вынуждены отправиться на север.

Край этот был почти бесплоден, но с помощью нашего проводника мы добывали достаточно пищи, ибо окрестные дикари в обмен на безделушки, о которых я уже столько раз упоминал, давали нам все, что имели. Здесь мы нашли маис, или индийскую пшеницу, которую негритянки выращивают так же просто, как мы растения в садах, и наш новый поставщик пищи немедленно приказал неграм посадить маис, который тотчас дал ростки, и благодаря частому поливу меньше чем через три месяца мы собрали урожай.

Устроившись и разбив лагерь, мы принялись за прежнюю работу – искали в речках золото, и англичанин так хорошо руководил разведками, что нам почти не пришлось трудиться даром.

Однажды, поставив нас на работу, он спросил, не позволим ли мы ему отлучиться с четырьмя-пятью неграми на шесть-семь дней – попытать счастья и посмотреть, не найдется ли чего интересного в окрестностях. При этом англичанин заверил нас, что все, что он найдет, пойдет в общий запас. Мы все изъявили согласие и дали ему мушкет, а так как двое наших захотели пойти с ним, они захватили с собой шесть негров и двух буйволов. Взяли они с собой и восьмидневный запас хлеба и запас сушеного мяса на два дня.

Они отправились на вершину горы и оттуда увидели (как потом уверяли нас) ту самую пустыню, которой мы справедливо испугались, когда находились на другой ее стороне. Пустыня эта, по нашим расчетам, должна была быть не менее трехсот миль в ширину и более шестисот миль в длину, причем неизвестно, где она заканчивалась.

Подробностей их путешествия слишком много, чтобы их пересказывать. Они отсутствовали пятьдесят два дня и принесли с собой семнадцать с лишним (ведь весов у нас не было) фунтов золотого песка, имелись и кусочки золота, причем много бóльшие по размерам, чем те, что мы находили до сих пор, а кроме того, около пятнадцати тонн слоновой кости. Англичанин, частью уговорами, а частью насилием, заставил тамошних дикарей добыть ее и спустить с гор, а других – отнести до самого лагеря. Мы только дивились да гадали, что может это обозначать, когда увидели нашего англичанина, сопровождаемого двумя сотнями негров, но он скоро рассеял наше удивление, заставив их свалить поклажу у входа в лагерь.

Еще они принесли две львиные и пять леопардовых шкур, все очень большие и превосходные. Англичанин попросил у нас извинения за долгую отлучку и за то, что не принес большей добычи, но сказал, что ему предстоит еще одно путешествие, которое, он надеется, даст лучшие результаты.

Вознаградив дикарей, принесших клыки, кусочками серебра и железа, вырезанными в форме ромбов и двумя в виде собачек, он отослал носильщиков вполне удовлетворенными.

Когда он собрался во второе путешествие, с ним пожелали пойти еще несколько наших, и получился отряд в десять человек белых и десять дикарей, с двумя буйволами для переноски съестных и боевых припасов. Отправились они в том же направлении, но не вполне по тому же пути, были в отлучке всего тридцать два дня, за это время убили не менее пятнадцати леопардов, львов и много других зверей и принесли нам двадцать четыре фунта и несколько унций золотого песка, а слоновьих клыков только шесть, но зато очень больших.

Англичанин показал нам, с какой пользой мы провели время, так как за пять месяцев пребывания здесь набрали столько золотого песку, что, когда дошло до дележки, у нас оказалось по пять с четвертью фунтов на человека, не считая того, что было прежде, и не считая шести или семи фунтов, которые мы давали нашему мастеру, чтобы он делал из них безделушки.

Мы заговорили о том, чтобы двинуться к побережью и закончить, таким образом, наше путешествие, но наш проводник рассмеялся:

– Ну, теперь вы пойти не можете, так как в будущем месяце начнутся дожди, и тогда нельзя будет двинуться.

Это замечание, как нам пришлось согласиться, было вполне разумным, и потому мы решили обеспечить себя съестными припасами, чтобы во время дождей не пришлось слишком много выходить. Мы разошлись в разных направлениях, чтобы запастись пищей. Наши негры убили несколько оленей, которых мы, как могли, провялили на солнце, так как соли у нас теперь не было.

Начался дождливый сезон, и мы в продолжение двух месяцев едва могли высунуть нос из хижины. Но это было еще не все. Реки так вздулись от разливов, что едва можно было отличить маленькие ручьи и речки от судоходных рек. Появилась возможность сплавить все водой, но оказалось, что у нас очень много собрано, ибо, так как мы всегда награждали дикарей за работу, даже женщины при каждом удобном случае приносили нам клыки, и случалось, что вдвоем тащили один большой клык. Итак, наш запас возрос до двадцати двух тонн.

Как только погода улучшилась, англичанин заявил, что не будет убеждать нас задержаться, так как нам, видимо, безразлично, добудем мы еще золота или нет, что мы первые из когда-либо встречавшихся ему людей, которые заявляют, что у них достаточно золота и о которых можно сказать, что богатство лежит у них под ногами, а они не наклоняются, чтобы подобрать его. Но раз он дал нам обещание, то не нарушит его и не будет убеждать нас оставаться здесь долее, но все же обязан предупредить, что именно теперь, после разлива, обычно находят особенно много золота. Если мы задержимся еще хотя бы на месяц, то увидим, как на равнину хлынут тысячи дикарей, и все они будут вымывать золото для европейских судов, которые придут к побережью; и если мы воспользуемся тем, что оказались здесь прежде прочих, то неизвестно, какие чудеса найдем.

Речь англичанина была так убедительна и так доказательна, что по лицам слушателей видно было, что все с ним согласны. Поэтому мы сказали, что остаемся. Ибо хотя правда, что мы стремились на родину, все же столь выгодной перспективе нельзя было противостоять. Он ошибся, считая, что мы не хотим увеличить свой запас золота. Мы решили до самого конца использовать имевшиеся у нас преимущества и оставаться до тех пор, пока здесь будет золото, хотя бы для этого потребовался еще год.

Англичанин бурно выразил свою радость по этому поводу, и как только наступила хорошая погода, мы принялись под его руководством искать золото. То, что мы нашли поначалу, порадовало нас мало, но ясно было, что причина этого в том, что вода еще спала не вся, а реки не вошли в свои обычные русла. Через несколько дней мы были вознаграждены полностью. Мы нашли золото – много больше, чем находили вначале, и большими кусками. Один из моряков вымыл из песка кусок золота величиной с маленький орех – по нашим предположениям, почти в полторы унции.

Эта удача сделала нас чрезвычайно прилежными, и немного более чем за месяц мы набрали около шестидесяти фунтов. Но потом, как и говорил англичанин, появилось множество дикарей, – мужчины, женщины и дети. Они обшаривали каждую речку, каждый ручей и даже сухую землю холмов в поисках золота, так что теперь мы ничего не могли делать, особенно по сравнению с тем, что сделали раньше.

Но наш искусный мастер нашел способ заставить других искать для нас золото. Когда дикари начали появляться, у него уже было заготовлено изрядное количество безделушек – птиц, зверей и так далее. Англичанин служил переводчиком, а он поражал дикарей своим товаром. Оборот у него получался изрядный, и вполне понятно, что предлагал он свой товар за чудовищную цену. Он получал унцию золота, а подчас и две, за кусочек серебра ценой не более как в грот[63]. Кажется невероятным, какое огромное количество золота добыл этим путем наш мастер.

Чтобы закончить рассказ, следует сказать, что за три добавочных месяца пребывания здесь мы так увеличили свой запас золота, что когда начали делить, то раздали каждому еще по четыре фунта.

И тогда мы двинулись к Золотому Берегу, чтобы найти какой-нибудь способ переправиться в Европу.

В продолжение этой части нашего пути случалось много замечательных происшествий в зависимости от того, насколько дружественно или враждебно принимали нас встречавшиеся дикие племена. Например, мы освободили из плена негритянского царька, получившего с нашей помощью обратно свое царство, которое, кстати, вряд ли насчитывало больше, чем триста подданных. Он приказал им пойти вместе с нашим англичанином, забрать всю слоновую кость, которую мы были вынуждены бросить, и отнести ее к реке, название которой я забыл.

На этой реке мы построили плоты и спустя одиннадцать дней были уже в одном из голландских сеттлементов на Золотом Берегу, добравшись туда в добром здоровье и к великому своему удовлетворению. Что до нашего груза слоновой кости, то мы продали ее голландской фактории и получили за это одежду и вообще все, что требовалось для себя и тех негров, которых мы сочли возможным оставить при себе. Черного князька мы отпустили на свободу, одели из общего запаса и дали ему единолично полтора фунта золота, с которым он прекрасно умел обращаться. Мы все расстались как нельзя более дружественно. Наш англичанин оставался некоторое время на голландской фактории и, как я слышал, впоследствии умер там с горя, ибо послал в Англию через Голландию тысячу фунтов стерлингов, чтобы иметь их в своем распоряжении, когда вернется, а корабль, на котором были посланы деньги, был захвачен французами, и весь груз погиб.

Остальные мои товарищи отправились в португальские фактории возле Гамбии, расположенной на широте четырнадцати градусов. Я же с двумя неграми, которых оставил при себе, отправился к Кэйп-Кост-Кастл[64], откуда переправился в Англию и прибыл туда в сентябре. Так закончилась моя первая растрата молодых сил. В дальнейшем растрачивал я их с еще меньшей пользой.

В Англии у меня не было ни друзей, ни родных, ни знакомых, хотя она и считалась моей родиной. Следовательно, не было никого, кому я мог бы довериться или кто мог бы посоветовать мне, как сберечь или сохранить деньги. Я попал в дурное общество, доверил трактирщику в Розерхайзе значительную часть моих сбережений и быстро начал спускать остальную, так что огромная сумма, которую набрал я со столькими трудностями и опасностями, утекла в течение немногим больше двух лет. Теперь от одной мысли о том, как безрассудно она была растрачена, я прихожу в ярость, но об этом не к чему рассказывать здесь. Остается покрыться румянцем стыда, так как спустил я эти деньги во всяких безумствах и кутежах. Об этой части моей жизни можно сказать, что началась она бунтом и закончилась развратом, – печальный выход в свет и еще худшее возвращение.

Примерно год спустя я заметил, что мои средства истощаются и пришла пора подумать о своей дальнейшей судьбе. К тому же и мои развратители, как я их называю, ясно давали понять, что по мере того, как убывают мои капиталы, уходит и их уважение, и что я не могу ожидать от них ничего, кроме того, что приобретается при помощи денег, да и это не зависело от того, сколько я тратил на них прежде.

Это поразило меня, и я почувствовал справедливое отвращение к ним. Но и оно прошло. Я не испытывал ни малейшего сожаления о том, что растратил такую огромную сумму денег, какую привез в Англию.

Я поступил – и, верно, в недобрый час! – на шедшее в Кадикс судно. В то время как мы проходили мимо Испанского побережья, сильный юго-западный ветер принудил нас зайти в Гройн[65].

Здесь я попал в общество мастаков по части дурных дел, и один из них, более ловкий, чем остальные, завязал со мною тесную дружбу, так что мы называли себя братьями и рассказывали друг другу все. Звали его Гаррис[66]. Парень этот явился как-то утром ко мне и спросил, не съезжу ли я с ним на берег. Я согласился. Мы получили у капитана разрешение воспользоваться лодкой и отправились вместе. Гаррис спросил, не хочу ли я поучаствовать в приключении, которое вознаградит меня за все прошлые неудачи. Я отвечал утвердительно, ибо мне было безразлично, куда идти. Мне нечего было терять и некого покидать.

Тогда он потребовал, чтобы я поклялся хранить в тайне все, что он мне скажет, и если я не соглашусь на то, что он предложит, не выдавать его. Я охотно связал себя обещанием, наговорив самые торжественные клятвы и бóжбы, какие только могли изобрести дьявол да мы с ним.

Тогда Гаррис сказал, что на одном корабле – он указал на стоявшее в гавани английское судно – есть отважный парень, который в компании с некоторыми членами экипажа решил завтра утром поднять мятеж и бежать, захватив судно. Если мы заручимся достаточной поддержкой на нашем корабле, то можем поступить так же. Предложение мне очень понравилось. Гаррис подобрал еще восьмерых ребят и сказал, что мы должны быть готовы взбунтоваться, как только его друг овладеет кораблем. Таков был замысел Гарриса. Я же, нимало не смущаясь ни подлостью подобного поступка, ни трудностью осуществления запланированного, немедленно вступил в гнусный заговор. Но осуществить нашу часть замысла не удалось.

Как и было уговорено, в назначенный день сообщник Гарриса на другом корабле по имени Вильмот принялся за дело: захватил помощника капитана и других офицеров, завладел судном и подал нам сигнал. Нас на корабле было всего десять участвовавших в заговоре. Поэтому мы покинули корабль, сели в лодки и отправились к нему.

Нас, покинувших таким образом свой корабль, с величайшей радостью принял капитан Вильмот и его шайка. Мы были вполне готовы к всяческого рода злодеяниям, смелы и отчаянны. Я не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу того, что делал; и уж совсем не представлял, каковы могут быть последствия. Итак, таким образом я вступил в состав того экипажа – обстоятельство, которое в конце концов привело меня к сношениям с самыми знаменитыми пиратами того времени, некоторые из которых закончили свой жизненный путь на виселице. Поэтому я думаю, что отчет о моих дальнейших приключениях может составить занимательный рассказ. Но я заранее говорю и даю в том честное слово пирата, что не сумею припомнить все – нет, даже и сколько-нибудь значительную часть из того огромного разнообразия, которое являет собою одна из самых омерзительных историй, когда-либо поведанных миру.

Я же, бывший, как прежде уже говорил, прирожденным вором и уже давно по склонности пиратом, находился теперь в своей стихии и в жизни никогда ничего не предпринимал с бóльшим удовлетворением.

Что касается капитана Вильмота (так отныне предстоит нам называть его), завладевшего кораблем способом, который вам уже известен, то ему, вполне понятно, незачем было оставаться в порту, дожидаясь либо возможных попыток предпринять что-либо против нас с берега, либо перемен в настроении экипажа. С тем же отливом мы подняли якорь и вышли в море, направляясь к Канарским островам. На корабле оказалось двадцать две пушки, но возможно было поставить тридцать; военного же снаряжения в количестве, полагающемся для купеческого судна, было достаточно для нас – в особенности на случай, если придется завязать бой. Поэтому мы направились в Кадикс, точнее говоря, встали в заливе на якорь. Здесь капитан и парень, которого мы назвали капитаном Киддом (он был пушкарем), еще несколько человек, которым можно было доверять, в том числе мой товарищ Гаррис, назначенный вторым помощником, и я, назначенный лейтенантом[67], высадились на берег. Мы хотели захватить на продажу несколько тюков английских товаров, но мой товарищ, великий знаток своего дела, предложил иной способ. Он уже бывал в этом городе и сказал, что закажет пороху, ядер, ручного оружия и вообще всего, в чем мы нуждаемся, с тем, чтобы расплатиться имеющимися у нас английскими товарами, когда заказ будет доставлен на борт. Несомненно, предложение было дельное, и Гаррис с капитаном отправились на берег и вернулись через два часа, привезя с собой бэт[68] вина да пять бочек бренди. Все вместе мы вернулись на борт.

На следующее утро явились торговать с нами два глубоко груженных barcos longos[69] с пятью испанцами на борту. Наш капитан продал им за гроши английские товары, а они сдали нам шестнадцать баррелей[70] пороха, двенадцать малых бочонков пороха для ручного оружия, шестьдесят мушкетов, двенадцать фузей для офицеров, семнадцать тонн пушечных ядер, пятнадцать баррелей мушкетных пуль, несколько сабель и двадцать пар хороших пистолетов. Кроме того, они доставили тринадцать бэтов вина (ведь мы теперь превратились в господ и стали презирать корабельное пиво), а также шестнадцать пэнчонов[71] бренди, двенадцать баррелей изюма и двадцать ящиков лимонов. За все это мы платили английскими товарами, вдобавок сверх всего перечисленного капитан получил еще шестьсот осьмериков наличными. Испанцы хотели приехать еще раз, но мы больше не могли задерживаться.

Оттуда мы направились к Канарским островам, а далее к Вест-Индии, где совершили несколько набегов на испанцев, добывая съестные припасы грабежом. Захватили мы также несколько призов, но в продолжение того срока, что я оставался с ними, а в тот раз это было недолго, ценная добыча не попадалась. На побережье Картахены мы захватили испанский шлюп, и друг подал мне мысль попросить у капитана Вильмота, чтобы он, выделив нам соответствующую долю оружия и боевых припасов, пересадил нас на этот шлюп и пустил искать свое счастье, так как шлюп более подходил для нашего дела, чем большой корабль, и лучше ходил под парусами. Капитан согласился, и мы назначили местом свидания Тобаго, заключив договор, что все, захваченное одним кораблем, должно делиться между командами обоих. Условие это мы свято соблюдали и приблизительно пятнадцать месяцев спустя соединили суда на острове Тобаго.

Мы около двух лет курсировали в тех морях, нападая главным образом на испанцев. Впрочем, мы не пренебрегали и захватом английских судов, или голландских, или французских, если они попадались нам на пути. В частности, капитан Вильмот напал на судно из Новой Англии, шедшее из Мадеры на Ямайку, и на другое, шедшее из Нью-Йорка на Барбадос со съестными припасами, – последний приз стал нам подспорьем. Но с английскими судами мы старались связываться возможно меньше по тем причинам, что, во-первых, если эти суда могли оказывать сопротивление, то дрались до конца; во-вторых, на английских судах, как мы обнаружили, добычи всегда оказывалось меньше, в то время как у испанцев обычно бывали деньги, а этой добычей мы лучше всего умели распоряжаться. Капитан Вильмот, естественно, бывал особенно жесток, когда захватывал английский корабль, чтобы в Англии узнали о нем как можно позднее и не так скоро приказали военным кораблям отправиться в погоню за ним. Но об этом я предпочитаю молчать.

За эти два года мы значительно увеличили свое состояние, так как на одном корабле захватили шестьдесят тысяч осьмериков, а на другом – сто тысяч. Разбогатев, мы решили стать также и могущественными, ибо захватили построенную в Виргинии бригантину, превосходный корабль и с прекрасным ходом, способный нести двенадцать пушек, а также большой испанский корабль постройки, похожей на фрегатную, который плавал столь же чудесно и который мы впоследствии при помощи хороших плотников снарядили так, что он мог нести двадцать восемь пушек. Но нам требовались еще люди, поэтому мы направились к Кампешскому[72] заливу, не сомневаясь, что сможем завербовать там столько народу, сколько потребуется. Так и оказалось.

Здесь мы продали шлюп, на котором я находился. Так как капитан Вильмот оставил за собой свой корабль, я принял в качестве капитана испанский фрегат, а старшим лейтенантом взял моего товарища Гарриса, смелого, предприимчивого парня, каких мало на свете. На бригантину мы поставили кулеврину[73]. Итак, у нас было теперь три крепких судна, с хорошим экипажем и припасами на двенадцать месяцев, так как мы захватили два или три шлюпа из Новой Англии и Нью-Йорка, шедших на Ямайку и Барбадос, груженных мукой, горохом и бочонками с говядиной и свининой. Дополнительные запасы говядины мы сделали на берегу Кубы, где били скот сколько угодно, хотя соли у нас было мало для того, чтобы заготовить мясо впрок.

Со всех захваченных кораблей мы брали порох, ядра и пули, ручное огнестрельное оружие и тесаки, а что до экипажа, то мы всегда забирали в первую очередь лекаря и плотника как людей, которые могут пригодиться во многих случаях. И они не всегда шли к нам неохотно, хотя ради собственной безопасности и могли утверждать, что их захватили силой, – забавный пример этого я привожу в дальнейших своих приключениях.

Был у нас один веселый парень, квакер[74], по имени Уильям Уолтерз, которого мы сняли со шлюпа, шедшего из Пенсильвании на Барбадос. Был он лекарем, называли его доктором; он не служил лекарем на шлюпе, но отправился на Барбадос, чтобы там «получить койку»[75], как выражаются моряки. Как бы то ни было, на борту находилась вся его лекарская поклажа, и мы принудили его перейти к нам. Был он, право, парень преуморительный, человек с отличнейшей рассудительностью и, кроме того, превосходный лекарь. Но, что самое ценное, был он всегда жизнерадостен, весел в разговорах, а к тому же смел, надежен и отважен не хуже любого из нас.

Уильям, как мне показалось, не имел ничего против того, чтобы отправиться с нами, но решил сделать это так, чтобы переход имел вид насильственного захвата, и поэтому явился ко мне.

– Друг, – сказал он, – ты говоришь, что я должен перейти к тебе, и не в моих силах сопротивляться, даже если бы я этого и хотел. Но я прошу, чтобы ты заставил хозяина шлюпа, на котором я нахожусь, лично удостоверить, что я был взят силой и против своего желания.

И сказал он это с таким довольным выражением на лице, что не понять смысла сказанного было нельзя.

– Ну что же, – ответил я, – против вашей воли это или нет, но я заставлю хозяина и всех его подчиненных выдать такое удостоверение, не то захвачу их с собой и продержу в плену, пока они его не выдадут.

Итак, я самолично написал удостоверение, в котором было сказано, что Уильям Уолтерз захвачен в плен пиратским судном при помощи грубой силы, что вначале забрали его поклажу и инструменты, а потом связали ему руки за спиной и силой толкнули его в лодку к пиратам. Это должно было быть засвидетельствовано хозяином шлюпа и всеми его подчиненными.

Сообразно с этим я набросился на Уильяма с проклятиями и приказал моим людям связать ему руки за спиной; связанного мы взяли его в свою лодку и увезли. Когда мы попали на судно, я подозвал Уильяма к себе.

– Ну-с, друг, – сказал я, – я, правда, увел вас силой, но не думаю, что сделал это так уж против вашей воли, как кажется прочим. Полагаю, вы сможете быть полезны нам, мы же будем обращаться с вами хорошо.

Я развязал ему руки и приказал возвратить все его вещи; а наш капитан поднес ему чарочку.

– Ты по-дружески обошелся со мною, – заявил Уильям, – и я прямо скажу, по доброй ли воле явился сюда. Я постараюсь быть полезным, чем только смогу, но сам знаешь: когда ты будешь сражаться, вмешиваться – не мое дело.

– Конечно, – согласился капитан, – зато вы можете вмешаться, когда мы будем делить деньги.

– Это полезно для пополнения лекарских запасов, – сказал Уильям и улыбнулся, – но я буду умерен.

Словом, Уильям был очень приятным товарищем. Но у него было то преимущество, что если бы нас захватили, то всех наверняка бы повесили, а он, несомненно, избежал бы наказания, – и это он знал твердо. Короче говоря, он был парнем бойким и мог бы стать лучшим капитаном, чем кто-либо из нас. Мне придется часто упоминать о нем в продолжение этого рассказа.

Долгое наше курсирование в этих водах стало известным настолько, что не в одной только Англии, но и во Франции и Испании всенародно оглашали наши похождения. Всюду рассказывали истории о том, как мы хладнокровно убиваем людей, как связываем их спиной к спине и бросаем в море. Половина этих россказней, впрочем, была неправдой, хоть делали мы больше, чем уместно здесь пересказывать.

Следствием этого явилось то, что несколько английских военных судов было послано в Вест-Индию с приказом курсировать в Мексиканском и Флоридском заливах и вокруг Багамских островов с целью напасть на нас. Мы были не так уже неосторожны, чтобы не ожидать подобного после того, как столько времени провели в здешних краях. Но первое достоверное сообщение об этом мы получили в Гондурасе, где шедшее с Ямайки судно передало, что два английских военных корабля в поисках нас движутся сюда с Ямайки. В это время мы как раз были заперты в заливе и, если бы англичане пошли прямо на нас, не смогли бы даже пошевельнуться, чтобы улизнуть. Но случилось так, что кто-то осведомил их, будто мы находимся в Кампешском заливе, и они отправились туда. Благодаря этому мы не только избавились от преследователей, но и оказались на таком расстоянии с наветренной стороны от них, что они не смогли бы сделать попытку напасть на нас, даже если бы знали, где мы находимся.

Мы воспользовались этим преимуществом и направились на Картахену. Оттуда мы с великими трудностями, держась на определенном расстоянии от берега, прошли к острову Святого Мартина, добрались до голландского берега Кюрасо и направились к острову Тобаго, который, как уже сказано прежде, служил нам местом свиданий. Остров этот был пустынным, необитаемым, и на нем можно было укрыться. Здесь умер капитан бригантины, и командование его принял капитан Гаррис, в то время мой лейтенант.

Мы пришли к решению уйти к Бразильскому побережью, оттуда к мысу Доброй Надежды и таким образом добраться до Ост-Индии. Но Гаррис, который, как я уже сказал, был теперь капитаном бригантины, заявил, что его судно слишком мало для столь длинного пути. Но если капитан Вильмот разрешит, он отважится еще на один набег и последует за нами на первом же захваченном корабле. Мы условились встретиться на Мадагаскаре. Это было сделано на основании моих описаний этого места и ввиду имеющихся там запасов съестного.

Как и было договорено, Гаррис ушел от нас, но в недобрый час. Он не захватил судна, на котором мог бы последовать за нами, а был пойман, как я узнал впоследствии, английским кораблем, закован в кандалы и умер от горя и досады прежде, чем добрался до Англии. Лейтенант же его, как я слышал, был казнен в Англии за пиратство. Таков был конец человека, который приучил меня к этому несчастному ремеслу.

Мы отошли от Тобаго три дня спустя, направляясь к Бразильскому побережью, но не провели на море и суток, как началась ужасная буря, продолжавшаяся почти без передышки три дня. При этом, к несчастью, капитан Вильмот находился у меня на корабле, к великому своему неудовольствию, ибо его корабль мы не только потеряли из виду, но вообще больше не встречали, пока не добрались до Мадагаскара, где он оказался выброшенным на берег. Лишившись в этой буре формарса[76], мы были вынуждены возвратиться на остров Тобаго, укрыться там и заняться исправлением повреждений, чуть не приведших нас к гибели.

Только мы успели высадиться и приняться за поиски подходящего для починки формарса дерева, как увидели, что к берегу идет английский тридцатишестипушечный военный корабль. Это явилось для нас величайшей неожиданностью, так как мы были практически беспомощны. Но, к счастью, наше судно стояло так плотно за высокими скалами, что военный корабль не заметил его и продолжил свой путь. Приметив, куда он идет, мы, прекратив работу, решили ночью выйти в море, держа путь в обратном направлении. Это была, как оказалось, удачная мысль, так как больше мы его не видели. Была у нас на корабле старая бизань, и она временно служила нам вместо формаса. Итак, мы пошли на остров Тринидад и, хотя там находились испанцы, перевезли в лодке на берег несколько человек, а те срубили превосходную пихту для формарса. Там же мы добыли немного скота и увеличили свой запас продовольствия. Созвав всеобщий военный совет, мы решили на время покинуть эти моря и отправиться к Бразильскому побережью.

Мы услыхали, что в заливе Всех Святых в полной готовности стоит направляющаяся в Лиссабон португальская флотилия и только ждет попутного ветра. Это заставило нас притаиться неподалеку, чтобы высмотреть, как флотилия отправится, с конвоем или без него, и в зависимости от этого либо напасть на нее, либо постараться ее избегнуть.

Вечером с юго-запада через запад подул свежий ветер. Так как он оказался для португальской флотилии попутным, а погода была тихая и хорошая, вскоре мы услыхали сигнал поднимать якоря. Зайдя на остров Си[77], мы взяли на гитовы главный парус и форзейль[78], спустили марсели[79] на эзельгофт[80], взяв их также на гитовы, чтобы стоять возможно более потаенно в ожидании выхода флотилии. Как и следовало ожидать, на следующее утро мы увидели выход всех судов, но при этом не испытали никакого удовольствия, ибо флотилия состояла из двадцати шести вымпелов; в большинстве своем суда были сильные и большого водоизмещения – равно как купеческие, так и военные корабли. Видя, что тут ввязываться нечего, мы притаились, пока флотилия не скрылась из виду, и отправились в путь в надежде встретить другую добычу.

В скором времени мы заметили какой-то парусник и немедленно пустились за ним. Но то оказался превосходный ходок, и, выйдя в море, он положился, как мы ясно увидели, на свои ноги, то бишь на свои паруса. Однако и у нас судно было неплохое, и мы стали, хотя и медленно, его нагонять – будь у нас день впереди, мы наверняка захватили бы его. Но вскоре стемнело, и мы понимали, что потеряем корабль из виду.

Наш веселый квакер, заметив, что мы движемся за судном в темноте, не зная даже, куда оно держит курс, подошел ко мне.

– Друг Сингльтон, – сердито сказал он, – ты хоть знаешь, чем мы занимаемся?

– Да, мы преследуем корабль. Разве не так?

– А с чего ты это взял? – ответил он очень сухо.

– А вот это сущая правда, – согласился я, – мы ни в чем не можем быть уверены.

– Друг, мы можем быть уверены в том, что бежим от него, а не преследуем. Боюсь, – добавил он, – что ты заделался квакером и решил не применять насилия. Или же ты трус и бежишь от врага.

– Что вы хотите этим сказать? – возмутился я. – Чего вы насмехаетесь? Вечно вы со своими издевками…

– Нет, – не согласился он. – Ведь ясно, что корабль направился на восток в открытое море, чтобы сбить нас с толку, – можешь быть уверен, что ему нужно вовсе не туда. Что ему делать в этой широте на Африканском побережье? Это ведь примерно Конго или Ангола. Но как только стемнеет и мы потеряем корабль из виду, он повернет и снова пойдет на запад к Бразильскому побережью и к заливу, куда, как ты сам знаешь, он направлялся сначала. Вот и выходит, что мы убегаем от него. Я надеюсь, друг, – осклабилась эта сухопарая тварь, – что ты станешь квакером, ибо вижу, что ты не готов сражаться.

– Надеюсь, Уильям, – ответил я, – что из меня выйдет превосходный пират.

Как бы то ни было, Уильям оказался прав, и я немедленно понял, что он хочет сказать. Капитан Вильмот, лежавший больным у себя в каюте, услышал наш разговор и понял Уильяма так же хорошо, как и я. Он крикнул мне, что Уильям прав, что самое лучшее для нас – это переменить курс и направиться к заливу. И десять против одного, что утром мы перехватим корабль.

Мы сделали полный разворот, переменили галс, поставили паруса на брам-стеньге[81] и пошли к бразильскому заливу Всех Святых, где рано поутру встали на якорь за пределами пушечного выстрела. Мы закрепили паруса так, чтобы можно было распустить полотнища, не взбираясь наверх для развязывания узлов, опустили главную и передние реи и сделали вид, что давно уже здесь стоим.

Два часа спустя мы увидели, что наша добыча, поставив все паруса, идет к заливу. Судно, ничего не подозревая, шло прямо в ловушку; а мы держались тихо до тех пор, пока оно не подошло на пушечный выстрел. И тут, так как передние части нашего такелажа лежали горизонтально, мы сначала бросились к реям, а затем развернули марселя, причем скрепляющие их каболки отпали сами. В несколько минут паруса были поставлены. Мы отвязали якорный канат и напали на корабль прежде, чем он успел ускользнуть, переменив галс. Он был захвачен врасплох, почти не сопротивлялся и сдался после первого же бортового залпа.

Мы стали соображать, что нам делать с кораблем. Уильям подошел ко мне.

– Послушай, друг, – сказал он, – а ты выкинул ловкую штуку: отобрал корабль ближнего у самой его двери, даже не спрашивая разрешения. А ты не думаешь, что в порту может быть несколько военных кораблей? Ты уже достаточно их взбудоражил. Они еще до наступления ночи погонятся за тобой, чтобы спросить, зачем ты так поступил, можешь не сомневаться.

– Уильям, – ответил я, – насколько мне известно, это так. Что же нам делать?

– У тебя две возможности: либо войти в порт и захватить остальные корабли, либо убраться прочь до того, как они выйдут и возьмут тебя. Ведь они, я вижу, уже ставят марс на большом корабле, чтобы немедленно выйти в море. Вскоре они явятся побеседовать с тобой. Что ты скажешь, когда они спросят, почему ты без разрешения захватил их корабль?

Как Уильям сказал, так оно и оказалось. В подзорные трубы мы увидели, что в порту поспешно собирают экипаж и убирают такелаж на шлюпках большого военного корабля. Ясно было, что вскоре они явятся сюда. Но нам нечего было раздумывать. Мы обнаружили, что захваченный корабль не нагружен ничем ценным для нас, кроме небольшого количества какао, сахара и двадцати баррелей муки, остальной же груз состоял из шкур. Поэтому мы, забрав все, что считали пригодным для себя, в том числе и все боевые припасы, ядра и ручное оружие, покинули корабль. Мы захватили также канат, три находившихся на корабле якоря и часть парусов. Последних мы оставили достаточно для того, чтобы корабль мог добраться в порт. Это было все.

После этого мы направились на юг, к Бразильскому побережью, и подошли к реке Жанейро. Но так как два дня дул сильный ветер с юго-востока и с юго-юго-востока, вынуждены были встать на якорь у маленького острова и дожидаться попутного ветра. За это время португальцы, очевидно, успели передать на материк губернатору, что близ побережья стоят пираты, и, завидев порт, мы обнаружили как раз за чертой мелководья два военных корабля. Один из них спешно ставил паруса и отвязывал якорный канат, чтобы побеседовать с нами. Другой так далеко еще не зашел, но собирается последовать его примеру. Меньше чем через час, подняв паруса, они уже шли за нами.

Не наступи ночь, слова Уильяма оказались бы пророческими: корабли наверняка задали бы вопрос, что мы здесь делаем, ибо мы обнаружили, что передний уже нагонял нас, особенно на одном определенном галсе, тогда как мы уходили от него в наветренную сторону. Потеряв в темноте корабли из виду, мы решили переменить курс и направиться в море, не сомневаясь, что за ночь нам удастся от них отделаться.

Догадался ли о наших намерениях португальский командир, не знаю. Но утром, когда рассвело, оказалось, что мы от него не отделались: он преследовал нас, находясь всего в лиге за нашей кормой. Но, к великому нашему счастью, виднелся лишь один корабль из двух. Зато этот корабль был большой, несший на себе сорок шесть пушек и отменно ходкий. Это видно из того, что он нагнал нас, ибо и наш корабль был, как я уже говорил, очень быстрым.

Разглядев все это, я понял, что иного исхода, кроме боя, нет. Зная, что нечего ждать пощады от португальцев, народа, к которому я испытывал природное отвращение, я сообщил капитану Вильмоту, как обстоят дела. Капитан, хотя и был болен, потребовал, чтобы его вынесли на палубу, сам он был очень слаб. Он хотел лично посмотреть, как обстоят дела.

– Что же, – сказал наконец он, – будем сражаться!

Экипаж наш был и раньше бодр, но возбужденный вид капитана, пролежавшего десять или одиннадцать дней больным в калентуре[82], придал ему двойное мужество, и все принялись готовиться к бою. Квакер Уильям подошел ко мне, как-то странно улыбаясь.

– Друг, – сказал он, – а зачем тот корабль гонится за нами?

– Зачем? – повторил я. – Будьте уверены, чтобы сражаться с нами.

– А как ты думаешь, нагонит он нас?

– Да, – сказал я, – сами видите, что нагонит.

– Почему же в таком случае, друг, – поинтересовался этот сухопарный бездельник, – ты бежишь от него, раз он все равно нас нагонит? Разве нам легче будет оттого, что он настигнет нас не здесь, а дальше?

– Все едино. Но что вы-то сделали бы?

– Пускай бедняга не трудится больше, чем нужно. Подождем его и послушаем, что он хочет нам сказать.

– Он заговорит с нами порохом и ядрами.

– Ну что ж, раз это его родной язык, нужно отвечать ему тем же языком, не правда ли? Не то как он сможет понять нас?

– Превосходно, Уильям, – кивнул я, – мы вас понимаем.

Капитан, несмотря на то что был болен, крикнул мне:

– Уильям опять прав! Все одно, что здесь, что лигой дальше. – И отдал приказ: – Держать грот[83] круто к ветру![84]

Мы убавили паруса. Ожидая португальца с подветренной стороны, – а сами шли в это время на штирборте, – мы перетащили восемнадцать пушек на бакборт[85] и решили дать бортовой залп, чтобы взгреть неприятеля. Прошло еще полчаса, пока он с нами поравнялся. Все это время мы шли, чтобы отрезать ветер от неприятеля. Он был вынужден зайти к нам с подветренной стороны, как мы того хотели. Как только он оказался у нас под кормою, мы подошли вкось и приняли огонь пяти или шести его пушек. К этому времени, можете быть уверены, все наши люди были на своих местах. Мы поставили руль прямо к ветру, отпустили подветренные брасы[86] грота и положили его на стеньгу.

Таким образом, наш корабль встал на траверсе португальских клюзов.

Тогда мы немедленно дали бортовой залп, продернули его с носа до кормы и убили множество людей.

Португальцы, как мы видели, были в крайнем смятении. Не зная нашего замысла и воспользовавшись открытым путем, они вогнали свой бушприт в переднюю часть наших главных вантов[87], и, так как освободиться оказалось нелегко, мы остались скрепленными таким образом. Враг мог направить на нас не более пяти-шести пушек, да еще ручное оружие, тогда как мы выпускали в него полные бортовые залпы.

В самый разгар боя, когда я был очень занят на шканцах, капитан, не отходивший от нас, позвал меня.

– Какого черта делает там Уильям? Что ему нужно на палубе?

Я шагнул вперед и увидел, что Уильям с двумя-тремя дюжими парнями накрепко привязывает португальский бушприт к нашей грот-мачте, боясь, чтобы португалец не ушел от нас. По временам он вытаскивал из кармана бутылочку и подбодрял парней чарочкой. Пули летали вокруг него так густо, как это только бывает в такой битве, ведь португальцы, нужно воздать им должное, дрались очень воодушевленно, будучи совершенно уверены в победе и надеясь на свое численное превосходство. Уильям был спокоен и равнодушен к опасности, точно сидит за чашей пунша, – он только хлопотал, стремясь добиться того, чтобы сорокашестипушечный корабль не скрылся от двадцативосьмипушечного.

Дело было слишком жарким, чтобы тянуться долго. Наши держались отважно. Наш пушкарь, бравый молодец, кричал внизу и поддерживал такой огонь, что вскоре пальба португальцев начала ослабевать. Мы подбили много их пушек, стреляя по баку[88] и продырявив корабль, как я уже сказал, от носа до кормы. Уильям подошел ко мне.

– Друг, – спросил он очень спокойно, – о чем ты думаешь? Почему не посещаешь корабль ближнего своего, когда дверь его отворена для тебя?

Я тотчас же понял его: наши пушки так разбили корпус португальца, что два его пушечных порта соединились в один, а переборки рулевого помещения были раздроблены в щепы настолько, что португальцам уже негде было укрыться. Я немедленно отдал приказ взять корабль на абордаж. Наш второй лейтенант с тридцатью людьми в одно мгновение ступил на бак португальца, за ними последовали еще несколько человек во главе с боцманом. Изрубив в куски человек двадцать пять, захваченных на палубе, они бросили несколько гранат в рулевое помещение, а затем вошли и туда. Португальцы сразу же запросили пощады, и мы завладели судном – право, вопреки собственным ожиданиям. Ведь мы охотно пошли бы на мировую, оставь они нас в покое. Но случилось так, что мы сначала встали на траверсе их клюзов и яростно поддерживали огонь, не давая им времени отойти и повернуть корабль, поэтому из своих сорока шести пушек они смогли, как я сказал выше, пустить в ход не больше пяти или шести. Мы отогнали их немедленно от пушек в бак и перебили множество народу между палубами. Когда мы ступили на корабль, у португальцев уже недоставало людей для того, чтобы пойти с нами врукопашную.

Радость от того, что португальцы просят пощады и что их кормовой флаг спущен, была так велика, что даже наш капитан, ослабевший от тяжелой лихорадки, ожил. Организм преодолел недомогание, и в ту же ночь лихорадка спала. В течение двух-трех дней капитан поправился, силы начали возвращаться к нему, и он снова мог отдавать распоряжения решительно по всем существенным вопросам. Дней же через десять он был совершенно здоров и вновь занялся кораблем.

В это время я завладел португальским кораблем и Вильмот назначил меня – вернее, я сам себя назначил – его капитаном. Около тридцати человек с этого корабля перешли на службу к нам – часть их составляли французы, часть генуэзцы. Остальных мы на следующий день высадили на каком-то островке возле Бразильского побережья. Мы были вынуждены оставить на корабле тяжелораненых, которых нельзя было переносить, но нам удалось отделаться от них на мысе Доброй Надежды, где, по их же просьбе, мы ссадили раненых на берег.

Как только корабль был взят и пленники размещены, капитан Вильмот предложил направиться к реке Жанейро. Он не сомневался, что мы встретимся с другим военным кораблем, который, несомненно, вернется после того, как оказался не в состоянии найти нас и отбился от своего спутника. Если взятое нами судно пойдет под португальским флагом, второй корабль можно будет также захватить. И все наши стояли за это предложение.

Но Уильям подал лучший совет.

– Друг, – сказал он, подойдя ко мне, – я слышал, что капитан хочет вернуться в Рио-де-Жанейро в надежде повстречаться со вторым кораблем, преследовавшим нас вчера. Это правда? Неужели ты собираешься так поступить?

– Ну да. А почему бы и нет?

– Как хочешь, – кивнул он. – Каждый волен поступать так, как ему вздумается.

– Это я знаю, Уильям, но капитан такой человек, которому нужны разумные доказательства. А что вы хотите знать?

– А то, – серьезно ответил Уильям, – чего добиваешься ты и все люди, которые идут с тобой? Добыть денег?

– Да, Уильям, но добыть их честно, по-нашему.

– А что ты предпочитаешь – деньги без боя или бой без денег? Скажи, что бы ты предпочел, если бы, предположим, тебе пришлось выбирать?

– Ну, понятно, первое из двух, Уильям.

– Тогда скажи, великую ли выгоду принес корабль, который ты только что захватил? А ведь он обошелся в тринадцать убитых и нескольких раненых. На торговом судне ты захватил бы добычи вдвое больше, а драться пришлось бы вчетверо меньше. Откуда ты знаешь, какая сила и сколько людей может оказаться на втором корабле, какие ты там понесешь потери и какая будет выгода, если ты его захватишь? Я полагаю, лучше оставить его в покое.

– Что ж, Уильям, а ведь это правда, – сказал я. – Я передам ваше мнение капитану и сообщу его ответ.

Как и следовало, я пошел к капитану и передал ему рассуждения Уильяма. Капитан согласился с тем, что действительно, драться надо тогда только, когда это неизбежно, главная же наша задача – добыть деньги, и притом с возможно меньшим для нас ущербом. Потому мы оставили задуманное предприятие и снова направились вдоль берега на юг, к реке Ла-Плате, в надежде найти там какую-нибудь добычу. Особенно высматривали мы испанские суда из Буэнос-Айреса, которые обычно богаты серебром, и одно такое судно нас вполне бы устроило. Мы курсировали в этих краях около месяца, но никакой добычи нам не попалось. Мы стали совещаться, что же предпринять, так как до сих пор у нас не было никакого решения. Я считал, что нужно идти к мысу Доброй Надежды и оттуда к Ост-Индии. Я слышал несколько зажигательных историй о капитане Эйвери[89] и о молодечествах, которые он творил в Индии. Эти истории были раздуты вдвое, вчетверо и даже в тысячу раз. Так, в Бенгальском заливе он захватил богатое судно и взял в плен знатную даму, как говорят, дочь Великого Могола[90], у которой было великое множество драгоценностей. Нам же рассказывали историю о том, что он захватил монгольское судно, как называли его безграмотные моряки, нагруженное алмазами.

Я, собственно, хотел добиться от друга Уильяма совета, куда нам идти, но он каждый раз уклонялся при помощи какой-нибудь путаной отговорки. Короче говоря, он никоим образом не хотел служить нам руководителем. Не знаю, было ли дело в его совести или он хотел избежать возможных ее угрызений впоследствии. И мы решили вопрос без него.

Мы колебались достаточно долго и много времени болтались возле Рио-де-Ла-Плата напрасно, но наконец с наветренной стороны увидели корабль, подобного которому, я уверен, в этой части света давно не видали. И даже не требовалось за ним гнаться – он шел прямо на нас, точно рулевые об этом позаботились, хотя это было, скорее, делом ветра, чем чего-то другого: переменись ветер, и корабль пошел бы в другом направлении. Предоставляю каждому моряку или человеку, смыслящему в кораблях, самому решить, какой вид был у этого судна, когда мы впервые увидели его, и что мы подумали о его состоянии. Грот-мачта вышла на борт на добрых шесть футов над эзельгофтом и упала вперед, а верхушки брам-стеньги свисали в передних вантах у штага[91]. В то же время ракса[92] марселевой реи на бизане по какой-то причине сдала, и брасы бизаневых марселей (то бишь стоячая часть брасов, закрепленная на вантах грот-марселя) сорвали бизаневый марсель вместе с реей к черту; они нависали над частью шканцев подобно тенту. Марсель на фоке был поднят до трех четвертей мачты, но паруса были распущены. Передняя рея была спущена до самого бока, паруса не закреплены, и часть их свешивалась за борт. В таком состоянии шел на нас корабль под ветром. Словом, облик корабля являл собой для привычных к морю людей ошарашивающее зрелище. На корабле лодок не было и флаг не развевался.

Мы сблизились и дали выстрел, чтобы судно изменило курс. Но оно не обратило внимания ни на выстрел, ни на нас и продолжало идти. Мы дали второй выстрел, но ничего не изменилось. Наконец наши суда оказались на расстоянии пистолетного выстрела друг от друга, но никто нам не отвечал и не появлялся на том корабле. Мы решили, что судно потерпело крушение и после того, как экипаж покинул его, прилив снова погнал его по морю. Приблизившись к кораблю, мы пошли вдоль его борта так близко, что услышали шум внутри корабля, а через порты увидели, что в нем много народу.

Тогда мы усадили в две лодки вооруженных до зубов людей с приказом подойти как можно ближе к кораблю и взобраться на него, причем одни должны были взойти между якорных цепей по одну сторону, а другие с борта – по другую. Как только лодки подошли к борту корабля, на палубе появилось большое количество черных, как нам показалось, моряков. Короче говоря, они так напугали наших, что лодка, которая должна была пристать к шкафуту[93], отступила и не посмела приблизиться. Те же, которые вступили на палубу с другой лодки, видя, что первая, как они решили, отбита и что палуба полна людей, спрыгнули снова в лодку и отчалили. Мы решили дать бортовой залп по кораблю, но наш друг Уильям и здесь подал правильный совет. Видно, он раньше нашего понял, в чем дело, и подошел ко мне, ибо к тому судну пристал мой корабль.

– Друг, – сказал он, – мне кажется, ты заблуждаешься и твои люди тоже поступили неправильно. Я скажу тебе, как можно взять корабль, не прибегая к тем штукам, которые называются пушками.

– Как же это возможно, Уильям? – спросил я.

– А вот как. Ты же видишь, что у них никто не стоит у руля и в каком они состоянии. Подойди к ним с подветренной стороны и перейди на палубу прямо с корабля. Я убежден, что ты без боя захватишь судно, так как с ним приключилась какая-то беда. Только мы не знаем какая.

Так как море было гладким, а ветер слабым, я последовал совету Уильяма, встал под ветром у корабля, и наши немедленно ступили на него. Это был большой корабль, на котором находилось свыше шестисот негров, – мужчин, женщин и детей, – но ни одного христианина или белого человека.

Увиденное поразило меня. Я немедленно заключил, и это оказалось отчасти верным, что эти черные черти освободились, перебили всех белых и побросали их в море.

Не успел я поделиться своей мыслью с нашими, как они пришли в такую ярость, что мне с большим трудом удалось удержать их: они готовы были изрубить всех негров. Но Уильяму после долгих уговоров удалось убедить их, что, находись они в положении этих негров, сами попытались бы сделать то же. Он доказывал, что по отношению к неграм совершили несправедливость, продав их в рабство, что поступок негров подсказан законами природы, что нельзя убивать их, так как это будет преднамеренным убийством.

Это убедило наших и охладило их первый порыв, так что они прикончили только двадцать или тридцать негров, а остальные укрылись между палубами на своих местах, решив, как нам показалось, что мы прежние хозяева, вернувшиеся на корабль.

И тут мы оказались перед непреодолимой трудностью, так как негры не понимали ни слова из того, что говорили мы, а мы не могли понять ни слова из того, что говорили они. Мы знаками попытались спросить, откуда они, но и этого негры понять не смогли. Мы указывали на кают-компанию, на отхожее место, на кухню, затем на наши лица, спрашивая, нет ли на корабле белых и куда они подевались, но негры не понимали, чего мы от них хотим. С другой стороны, они также указывали на наш корабль и на свое судно, задавали какие-то вопросы, много говорили и выражались очень серьезно, но мы не могли понять ни слова из сказанного ими и не знали, что обозначают их знаки.

Мы прекрасно поняли, что на судно они были посажены в качестве рабов и, несомненно, какими-то европейцами. Мы быстро убедились в том, что судно голландской постройки, но сильно переделанное, – оно перестраивалось, должно быть, во Франции, ибо мы нашли на борту две-три французские книги. Впоследствии мы обнаружили также одежду, белье, кружева, старую обувь и много других вещей. Из съестных припасов мы разыскали несколько баррелей ирландской говядины и ньюфаундлендскую рыбу. Нашлось еще много доказательств тому, что на корабле были христиане, но никаких других следов их мы не видели. Мы не нашли ни единой сабли, ни единого мушкета, пистолета и вообще какого-нибудь оружия, кроме нескольких тесаков, которые негры спрятали внизу, где размещались. Мы спросили их, что приключилось со всем ручным оружием, – при этом мы показывали сначала на свое оружие, а затем на те места, где обычно висит корабельное оружие. Один из негров сразу понял меня и знаками поманил на палубу. Там, ухватив мою фузею, которую я еще некоторое время после взятия корабля не выпускал из рук, – я хочу сказать, попытавшись взять ее, – он сделал такое движение, точно швыряет ее в море. Из этого я понял, как и подтвердилось впоследствии, что они побросали в море все ручное оружие – порох, пули, сабли и так далее, считая, очевидно, что эти вещи даже без людей перебьют их.

Когда мы поняли это, стало ясно, что экипаж корабля, застигнутый врасплох этими отчаявшимися негодяями, отправился туда же, то есть был выброшен за борт. Мы осмотрели корабль в поисках крови и, как нам показалось, заметили ее во многих местах, но солнечный жар растопил на палубе деготь и вар, так что с достоверностью различить эти следы было невозможно, за исключением только отхожего места, где, как мы ясно видели, было пролито много крови. Люк[94] был открыт, и из этого мы заключили, что капитан и бывшие с ним люди отступили в кают-компанию либо же находившиеся в кают-компании отступили в уборную.

Но больше всего подтвердило все случившееся то обстоятельство, что при дальнейшем расследовании мы обнаружили семь или восемь тяжело раненных негров, двое из которых были ранены пулями, у одного из них была сломана нога, и лежал он в плачевном состоянии, так как был поражен гангреной. Наш друг заявил, что через два дня этот негр умер бы. Уильям был чрезвычайно искусным лекарем, что и доказал. Лекари на обоих наших кораблях (а было их у нас не меньше пяти, называвших себя дипломированными врачами, не считая еще двух кандидатов или помощников) в один голос утверждали, что негру нужно отрезать ногу, что без этого спасти его нельзя, что гангрена захватила уже костный мозг, что сухожилия загнили, а если даже и вылечить ногу, негр не сможет ею пользоваться. Уильям ничего не сказал, кроме того, что он другого мнения и считает необходимым прежде исследовать рану, а уже сообразно с этим выяснится дальнейшее. Он принялся возиться с ногой, и, так как он попросил в помощь кого-нибудь из лекарей, мы приставили к нему двух самых толковых из них, чтобы остальные смотрели, если только не сочтут это унизительным для себя.

Уильям принялся за дело на свой лад, и лекари поначалу осуждали его. Как бы то ни было, он продолжал свое дело и осмотрел все части ноги, где только можно было заподозрить гангрену. Он срезал большое количество гангренозной плоти, и при этом бедняга не испытывал боли. Уильям продолжал срезать плоть, пока перерезанные кровеносные сосуды не начали кровоточить, а негр не закричал. Тогда Уильям вынул осколки кости и, обратившись к другим лекарям за помощью, составил, так сказать ногу, и перевязал.

Негр сразу почувствовал себя намного лучше.

При первой же перевязке лекари принялись злорадствовать. Гангрена, казалось, распространилась дальше: вверх от раны к середине бедра протянулась краснота. Лекари заявили мне, что через несколько часов негр умрет. Я пошел взглянуть на больного и нашел, что Уильям несколько растерян. Но когда я спросил, сколько, по его мнению, проживет бедняга, Уильям серьезно поглядел на меня и сказал:

– Столько же, сколько и ты. Я не тревожусь за жизнь этого несчастного, но хотел бы вылечить его, не делая калекой, если удастся.

Он не оперировал ногу, а смешивал что-то, чтобы остановить, как мне казалось, распространяющееся заражение и уменьшить или предупредить лихорадку в крови. Затем он вскрыл ногу в двух местах над раной и вырезал большое количество плоти, начавшей загнивать, очевидно, от того, что повязка слишком сильно сдавила эти места; к тому же кровь, сейчас более обычного способная воспаляться, могла распространить гангрену.

Но наш друг Уильям справился со всем этим. Он остановил начавшую распространяться гангрену, и краснота исчезла, плоть начала заживать, а дело налаживаться. В несколько дней положение негра улучшилось: пульс стал биться ровнее, лихорадка исчезла, и больной каждый день набирался сил. Через десять недель негр был совершенно здоров. Мы оставили его у себя и сделали изрядным моряком. Но вернемся к судну. Нам так и не удалось толком что-нибудь о нем узнать. Лишь впоследствии нам рассказали об этом негры, которых мы оставили на корабле и научили английскому.

При помощи знаков и движений, какие только приходили в голову, мы допытывались, что случилось с белыми, но ничего не могли у негров узнать. Наш лейтенант был за то, чтобы пытать их до тех пор, пока не признаются; но Уильям яростно восстал против этого. Узнав, что некоторые уже собираются приняться за пытки, он пришел ко мне.

– Друг, умоляю тебя, не подвергай этих несчастных пытке.

– Почему же, Уильям, почему? Вы же сами видите, они не желают рассказать, что приключилось с белыми.

– Нет, не говори так. По-моему, они подробнейшим образом пересказали тебе все, что случилось.

– Как?! – воскликнул я. – И что же мы узнали из их трескотни?

– Ну, не будешь же ты наказывать бедняг за то, что они не говорят по-английски, они, может быть, никогда прежде английской речи и не слыхали. Нет, я твердо убежден, что они самым добросовестным образом все тебе рассказали. Разве ты не заметил, как серьезно и долго некоторые из них говорили с тобой? А если ты не понимаешь их языка, а они не понимают твоего, то в чем их вина? Ты предполагаешь, что они не рассказали тебе всей правды, а я утверждаю обратное: они рассказали всю правду. Ну и как разрешишь ты вопрос, кто из нас прав – ты или я? Да если ты под пытками задашь им вопросы, они все равно их не поймут. Ты не будешь даже знать, говорит ли пытаемый «да» или «нет».

Я был убежден этими доводами. Нам много пришлось повозиться, чтобы помешать второму лейтенанту убить нескольких негров с целью заставить остальных заговорить. Действительно, что случилось бы, если бы они заговорили? Он не понял бы ни слова, но считал бы, что негры обязаны его понять, раз он спрашивает, были ли на их корабле люди вроде наших и что с ними случилось.

Ничего не оставалось, как только ждать, пока мы научим негров понимать по-английски; а до того времени надо было отложить расследование. Нам не удалось узнать, ни где негров погрузили на судно, ни какой национальности были белые на корабле, так как негры не знали английских названий африканских побережий и не умели различать языков. Все же впоследствии допрошенный мною негр, тот, кому Уильям вылечил ногу, сообщил, что белые не говорили ни на том языке, на котором говорим мы, ни на том, на котором говорят наши португальцы. Так что, по всей вероятности, на их корабле были французы или голландцы.

Затем негр рассказал, что белые обращались с ними свирепо и били беспощадно. У одного из негров были жена и двое детей, мальчик и дочь лет шестнадцати. Белый изнасиловал жену негра, а затем его дочь. Это привело, по словам рассказывающего, негров в бешенство. Белый так рассердился, что решил убить негра. Но ночью тот высвободился и раздобыл большую дубину (под этим он понимал ганшпуг[95]), а когда белый (это был, вероятно, француз) снова пришел в их помещение и принялся насиловать его жену, негр занес ганшпуг и одним ударом размозжил ему голову. Затем, взяв у убитого ключ, которым отпирались колодки, он освободил около сотни негров. Они вышли на палубу через тот же люк, через который входили белые. Завладев тесаком убитого и похватав все, что попало под руку, они напали на людей, находившихся на палубе, и перебили их всех, а затем убили тех, кого нашли на баке. Капитан же и прочие, находившиеся в каютах и в отхожем месте, мужественно защищались, стреляли в них через бойницы и ранили многих, а некоторых убили. После долгой стычки негры ворвались в отхожее место и убили там двух белых, но, правда, эти двое успели положить одиннадцать негров, прежде чем тем удалось выломать дверь. Остальные белые, успевшие через люк спрятаться в кают-компанию, ранили еще троих.

Корабельный пушкарь успел укрыться в крюйт-камере[96], а один из его людей подвел баркас под корму и, собрав оружие и все боевые припасы, какие только удалось достать, погрузил их в лодку. Затем он посадил туда капитана и всех, кто был с ним в кают-компании. Когда все, таким образом, оказались в лодке, то решили попытаться взять судно на абордаж и снова завладеть им. Они яростно набросились на корабль, но к этому времени все негры уже были на свободе и добыли себе оружие. И хотя они ничего не понимали в порохе, пулях и в ружьях, белым справиться с ними не удалось. Тогда они отправились к носу судна и пересадили к себе всех, которых покинули в кухне корабля. Эти последние держались стойко и даже убили тридцать-сорок негров, но под конец и они были вынуждены покинуть корабль.

Негр не мог сказать, где приблизительно это приключилось, близко от африканских берегов или далеко, и за сколько времени до того, как корабль попал к нам в руки. Он говорил только, что это было очень давно, но судя по тому, что нам удалось узнать, случилось это через два-три дня после того, как они отплыли от берегов Африки. Он сообщил, что негры убили около тридцати белых, пробивая им головы ударами ломов, ганшпугов и всем, что попадалось под руки. А один негр железным ломом убил троих уже после того, как был дважды прострелен насквозь, потом ему прострелил голову сам капитан у двери в отхожее место – эту дверь тот негр выбил ударом лома. Поэтому, вероятно, мы и обнаружили там столько крови.

Тот же негр рассказал нам, что они побросали в море весь порох и все пули, какие только нашли. Они побросали бы в море и пушки, если бы смогли их поднять. Когда мы спросили, как это случилось, что паруса пришли в такое состояние, он ответил:

– Они не понимать, они не знать, что делать паруса…

Это обозначает, что они не знали даже того, как движется судно, зачем нужны паруса и что с ними делать. Когда мы спросили, куда они направлялись, он ответил, что этого они не знали, но думали, что попадут домой, на родину. Я спросил, что, собственно, они подумали, когда увидели нас? Он сказал, что они страшно испугались, так как решили, что мы те самые белые, которые уехали в своих лодках, а теперь вернулись на большом корабле с двумя лодками и сейчас перебьют всех.

Таков был рассказ, которого мы добились после того, как научили их говорить по-английски и различать названия и назначение находящихся на корабле предметов, о которых им приходилось упоминать. Их показания не расходились между собой и совпадали во всех подробностях. Все они говорили одно и то же, и это подтверждало истину сказанного ими.

После того как мы завладели кораблем, возникло новое затруднение: что делать с неграми? Португальцы в Бразилии охотно купили бы их и были бы довольны сделкой, не будь мы известны как пираты. Мы не смели приставать к берегу в этих краях или вступать в сношения с плантаторами, боясь поднять против себя всю страну. Можно было не сомневаться, что если бы в их портах имелось что-нибудь похожее на военные корабли, то они напали бы на нас всеми своими сухопутными и морскими силами.

Но лучшего нельзя было ожидать, если бы мы пошли на север. Некоторое время мы подумывали о том, чтобы отвезти негров в Буэнос-Айрес и продать там испанцам. Но негров было слишком много для тамошнего рынка. А везти их кругом до Южных морей – единственная оставшаяся возможность – было так далеко, что в пути мы не смогли бы их прокормить.

Никогда не теряющий присутствия духа Уильям снова выручил нас, как часто делал это, когда мы попадали в безвыходное положение. Он предложил, что в качестве хозяина корабля отправится с двадцатью верными парнями к бразильскому берегу и попытается поторговаться с плантаторами, но только не в главных портах.

Мы согласились с его предложением, а сами решили направиться к Рио-де-Ла-Плата, куда собирались раньше. Встретиться же мы условились у порта Сан-Педро, как его называют испанцы, расположенного в устье реки Рио-Гранде. Там у испанцев находится небольшое укрепление и немного народа, но мы считали, что там никого нет.

Здесь мы остановились, курсируя взад-вперед и высматривая, не встретится ли судно, идущее из портов или к портам Буэнос-Айреса, или Рио-де-Ла-Плата, но не видели ничего, заслуживающего внимания. Поэтому мы занялись приготовлениями к выходу в море: наполнили водой все бочки и добыли рыбу для повседневного пропитания, дабы сберечь возможно больше из имевшихся запасов.

Уильям в это время отправился к северу и высадился на берег около мыса Святого Фомы[97]. Между этим местом и Туберонскими островами он нашел способ снестись с плантаторами, купившими у него всех негров, мужчин и женщин, за высокую цену. Уильям, хорошо говоривший по-португальски, рассказал им вполне правдоподобную историю о том, что сбился с пути, что на его корабле не осталось съестных припасов и вообще он не знает, где находится, поэтому вынужден либо пойти на север до самой Ямайки, либо же продавать негров здесь, на этом берегу. История звучала вполне правдоподобно, и ей поверили без труда. Действительно, если вспомнить, как плавают обычно работорговцы, то каждое слово будет звучать как истина.

Благодаря этой уловке и честным сношениям с покупателями Уильям прослыл за того, кем был, – я имею в виду, за честного парня. При помощи одного плантатора, который пригласил соседних плантаторов и устроил совместную покупку, распродажа пошла быстро. Менее чем за пять недель Уильям продал всех негров, а под конец и корабль. Сам он сел вместе с экипажем и двумя негритянскими мальчиками, которых оставил у себя, на шлюп – один из тех шлюпов, какие плантаторы обычно посылают на корабли за неграми, – и нашел нас в порту Сан-Педро на южной широте в тридцать два градуса тридцать минут.

Ничто не могло поразить нас больше, чем вид идущего вдоль побережья под португальским флагом шлюпа, который двинулся прямо на нас после того, как – мы видели это – заметил наши корабли. Когда он подошел поближе, мы выстрелили из пушки, чтобы остановить его, на что шлюп немедленно ответил салютом из пяти пушек и выкинул английский кормовой флаг. Мы начали догадываться, что это наш друг Уильям, но никак не могли понять, каким образом он оказался на шлюпе, когда мы отправили его на корабле в добрых триста тонн. Но он рассказал нам всю историю, результатами которой мы по многим причинам были вполне удовлетворены. Как только шлюп стал на якорь, Уильям явился ко мне на корабль и отдал нам полный отчет о том, как начал торговать при помощи португальского плантатора, жившего недалеко от побережья. Он сошел на берег, подошел к первому же попавшемуся дому и попросил хозяина продать ему свиней, делая вид, что остановился у этого берега только для того, чтобы набрать пресной воды и закупить съестных припасов. Хозяин не только продал Уильяму семь жирных свиней, но и пригласил его и его пятерых спутников в дом и угостил превосходнейшим обедом. Тогда он пригласил плантатора к себе на корабль и в благодарность за оказанную любезность подарил негритянскую девушку для его жены. Эта любезность вынудила плантатора на следующее утро в большой грузовой лодке послать на корабль корову, двух овец, ящик со сластями, сахару, большой мешок табаку и вдобавок снова пригласить капитана Уильяма на берег. А затем они начали стараться превзойти друг друга любезностями. К слову заговорили о том, как бы продать несколько негров. Уильям, делая вид, что идет на уступки, согласился продать плантатору для личных услуг тридцать негров, за что тот заплатил наличными по тридцать пять мойдоров за голову. Но плантатор должен был с величайшей осторожностью доставить их на берег. По этой причине он попросил Уильяма сняться с якоря и выйти в море, повернуть к берегу приблизительно милях в пятидесяти севернее, где у маленького залива плантатор выгрузил закупленных негров на плантацию, принадлежавшую его другу, которому он, видимо, мог доверять.

Это передвижение способствовало не только дружбе Уильяма с плантатором, но и познакомило его с другими плантаторами, друзьями первого, которые также хотели приобрести негров. Они раскупили их так быстро, что, когда один богатый плантатор купил себе сто негров, у Уильяма никого не осталось. А первый плантатор поделил своих негров с другим плантатором, который выторговал у Уильяма его корабль и все находившееся на нем, предложив взамен чистенький, большой, прекрасно оборудованный шестидесятитонный шлюп с шестью пушками, – впоследствии мы поставили на нем двенадцать пушек. За корабль Уильям получил, кроме шлюпа, еще триста золотых мойдоров и на эти деньги нагрузил шлюп съестными припасами до отказа, а особенно хлебом, свининой и шестьюдесятью живыми кабанами. Помимо всего прочего, Уильям добыл восемьдесят баррелей хорошего пороха, что нам очень пригодилось. Кроме того, он забрал все съестные припасы, бывшие на французском корабле.

Рассказ этот доставил нам большое удовольствие, в особенности когда мы узнали, что, помимо всего прочего, Уильям получил чеканенным или весовым золотом и частью испанским серебром шестьдесят тысяч осьмериков.

Мы были очень рады шлюпу и стали совещаться, не лучше ли бросить наш большой португальский корабль, а сохранить только первый корабль и шлюп, – все равно людей у нас едва хватало на все три судна, да и вообще большой корабль, считали мы, слишком велик для нашего вида деятельности. Благодаря тому, что возник этот разговор, наш спор о том, куда идти, был разрешен. Мой товарищ, как я называл его теперь, то есть тот, кто был моим капитаном до того, как мы захватили португальский военный корабль, стоял за то, чтобы идти в Южные моря и взять курс по западному побережью Америки, где нам, безусловно, удастся захватить богатые испанские суда. А там уже, если того потребуют обстоятельства, мы из Южных морей легко сможем добраться до Ост-Индии и, таким образом, обогнуть земной шар, как это до нас делали другие.

Но у меня имелось другое предложение. Я бывал в Ост-Индии и с тех пор придерживался убеждения, что, пойди мы туда, мы сделали бы, безусловно, выгодное дело, и у нас будет и безопасное место для отступления, и добрая говядина для пропитания у моих старых друзей – туземцев Занзибара или Мозамбикского побережья, или острова Святого Лаврентия. Мысли мои были настроены на этот лад, и я произнес перед своими товарищами столько речей о выгодах, которые они наверняка получат, пиратствуя в заливе Моча[98], в Красном море, и на Малабарском побережье или в Бенгальском заливе, что прямо-таки заворожил их.

Этими доводами я убедил их, и мы решили отправиться на юго-восток, к мысу Доброй Надежды. А следствием этого решения явилось то, что мы решили сохранить наш шлюп и отправиться с тремя судами, не сомневаясь – в чем я убедил их, – что в дальнейшем найдем для них достаточно людей, а если и не найдем, то сможем, если пожелаем, бросить один из кораблей.

Конечно, мы не могли сделать ничего иного, как назначить капитаном шлюпа нашего друга Уильяма, добывшего его благодаря собственной рассудительности. Уильям весьма любезно ответил нам, что не будет командовать ни шлюпом, ни фрегатом. Но если мы позволим ему использовать шлюп в качестве продовольственного склада, то по-прежнему будем приказывать ему. Мы отдали ему шлюп, но при условии, чтобы он далеко не отходил и всецело подчинялся нам.

Уильям чувствовал себя уже не так свободно, как прежде, а так как впоследствии шлюп понадобился нам, чтобы курсировать с поручениями и возить уже настоящего пирата, пирата до мозга костей, да и я так скучал по Уильяму, что обойтись без него не мог, ибо был он моим советчиком и товарищем во всех делах, то я посадил на шлюп шотландца, смелого, предприимчивого, бравого парня по имени Гордон и поставил на судно двенадцать пушек и четыре петереро[99], хотя, в сущности, людей у нас не хватало и на каждом корабле было экипажа меньше, чем полагается.

Мы отплыли к мысу Доброй Надежды в начале октября 1706 года и прошли в виду мыса двенадцатого ноября, претерпев в дороге немало испытаний. На тамошних рейдах мы повстречали много торговых судов, английских и голландских, но не знали, куда идут они – на родину или с родины. Как бы то ни было, мы считали не совсем удобным становиться на якорь, так как не знали определенно, что это за суда и не предпримут ли они чего-то, если узнают, кто мы такие. Но, нуждаясь в пресной воде, мы отправили к источнику две лодки с португальского военного корабля, посадив на них только португальских моряков и негров. В то же время мы выкинули португальский кормовой флаг и простояли так всю ночь.

Таким образом, нас не узнали – во всяком случае, сочли за кого угодно, кроме как за тех, кем мы были в действительности.

Когда около пяти часов следующего утра наши лодки в третий раз воротились с полным грузом, мы решили, что запас воды у нас достаточный и пора двигаться на восток. Но еще до того, как наши вернулись в последний раз, – тогда дул добрый ветер с запада, – мы различили в сером свете утра лодку под парусом, летевшую к нам, точно боясь, что мы уйдем. Мы обнаружили, что это английский баркас и что он полон людей. Мы никак не могли понять, что это означает. Но так как это была всего лишь лодка, мы подумали, что никакая опасность нам угрожать не может, если мы подпустим ее к себе. Если же окажется, что лодка подошла с целью узнать, кто мы такие, то мы дадим полный отчет в этом, захватив ее, – ведь в людях мы нуждались больше, чем в чем-то ином. Но мы оказались избавленными от труда решать, как поступить с лодкой. Дело в том, что наши португальские моряки, отправившись за водой к источникам, оказались совсем не так сдержанны на язык, как должны были быть по нашим ожиданиям. Короче говоря, дело было вот в чем: капитан (я по особой причине в настоящее время не называю его имени), командующий ост-индским торговым кораблем, впоследствии имевшим желание пойти в Китай, по какой-то причине обращался со своими подчиненными очень сурово и особенно грубо обошелся со многими из них возле острова Святой Елены[100]. Дошло до того, что они сговорились при первой же возможности покинуть корабль и долго мечтали об этом. И вот некоторые из них, как оказалось, повстречались у источников с нашими людьми и принялись расспрашивать, кто они такие и куда идут. И потому ли, что наши португальцы-моряки отвечали запинаясь, те заподозрили, что мы вышли на разбой, или же наши сказали им это простым и ясным английским языком (они все говорили по-английски вполне понятно), или еще как-то вышло, только следствием всего этого стало то, что беседовавшие доставили к себе на судно новость о том, что идущие к востоку корабли – английские и что идут они на «отчет», что на морском языке означает пиратство. И только на судне прослышали об этом, как сразу принялись за дело, за ночь собрали все свои сундуки, одежду и что только могли еще, а перед рассветом вышли и часам к семи уже добрались до нас.

Когда они подходили к борту корабля, которым я командовал, мы окликнули их, как полагается в таких случаях, чтобы знать, кто они такие и чего хотят. Они отвечали, что они англичане и хотят к нам на корабль. Мы разрешили им причалить, но с тем, чтобы пока только один из них поднялся на борт и объяснил нашему капитану, что им нужно. И этот человек должен быть безоружным. Они охотно согласились.

И мы скоро узнали, в чем состоит их дело: они хотели присоединиться к нам. Что же до оружия, то они просили нас послать человека, которому они его сдадут. Так мы и поступили. Явившийся ко мне парень рассказал, как дурно вел себя их капитан, как морил подчиненных голодом и обращался с ними, как с собаками. Он сказал, что если бы остальные знали, что их примут, то, он уверен, две трети команды покинули бы судно. Мы убедились, что парни твердо решили действовать и что моряки они дельные и ловкие. Но я сказал им, что не буду ничего предпринимать без нашего адмирала, который был капитаном на втором корабле. Поэтому я послал свою пинасу[101] за капитаном Вильмотом с приглашением приехать, но капитан чувствовал себя неважно и оставил решение на мое усмотрение. Но прежде чем лодка возвратилась, он крикнул в переговорный рупор так, что все, а не только я один, услышали:

– Я верю, что это парни честные. Скажите, что мы их приветствуем, и выставьте им чашу пунша.

И так как они не хуже моего слышали, что сказал капитан, то не было нужды повторять его слова. Как только рупор смолк, все рявкнули: «Ура!» – да так, что ясно было, как они рады тому, что попали к нам. Но мы привязали их к себе еще крепче тем, что, когда прибыли на Мадагаскар, капитан Вильмот с согласия всего экипажа судна распорядился выдать им из общего запаса жалованье, причитавшееся им на судне, которое они покинули. В дополнение мы выдали им в виде поощрения по двадцать осьмериков на брата. Таким образом мы приняли их в равный пай со всеми нами. Парни были отважные и дюжие, всего их было восемнадцать, в том числе два мичмана и один плотник.

Двадцать восьмого ноября, претерпев ненастье, мы встали на якорь в некотором отдалении от залива Святого Августина[102], на юго-западной оконечности старого моего знакомца – острова Мадагаскар. Некоторое время простояли мы здесь, выменивая у туземцев превосходную говядину, и, хотя было так жарко, что мы не могли надеяться засолить ее впрок, я все же показал им способ, который мы применяли прежде при засолке: сначала солили селитрой, а потом вялили на солнце. Мясо от этого становилось приятным на вкус, но его нельзя было готовить по-обычному, а именно запекать в пирогах, варить с ломтиками хлеба в бульоне и так далее, вдобавок оно оказывалось слишком соленым, а сало было или прогорклым, или затвердевало так, что его нельзя было есть.

Пробыв здесь некоторое время, мы стали понимать, что место это для нашего дела неподходящее. Я же, имея на этот счет свои соображения, сказал, что это не стоянка для тех, кто ищет прибылей, что на острове имеются два места, особенно подходящие для нашей цели. Во-первых, залив на восточном берегу острова и путь оттуда до острова Святого Маврикия.

По этой дороге обычно идут суда с Малабарского побережья, Коромандельского побережья[103], от форта Святого Георга и так далее, и, если мы хотим подстеречь их, здесь и нужно выбрать нашу стоянку.

С другой стороны, мы не очень решались нападать на корабли европейских купцов, так как это были суда сильные, с многочисленным экипажем, и без боя обычно не обходилось. Поэтому и был у меня другой замысел, который, думал я, даст барыши такие же, а может, и больше, не имея при этом ни опасностей, ни затруднений первой возможности. То был залив Моча, или Красное море.

Я сказал нашим, что торговля там развита, суда богаты, а Баб-эль-Мандебский пролив узок, так что нам, несомненно, удастся курсировать так, чтобы не выпускать из рук ни одной добычи, и перед нами будут открыты моря от Красного моря, вдоль Аравийского побережья, к Персидскому заливу и к Малабарской стороне Индии.

Я рассказал им о том, что заметил, когда во время первого своего путешествия обогнул остров, а именно: что на северной оконечности этого острова много превосходных гаваней и стоянок для наших судов, что туземцы там еще мягче и дружелюбнее тех, среди которых мы находимся теперь, так как дурному обращению со стороны европейских моряков подвергались не так часто, как обитатели южных и восточных берегов острова, и что мы всегда сможем с уверенностью отступить, если необходимость – враги или непогода – принудит нас к этому.

Все без труда согласились с тем, что мой замысел разумен. И даже капитан Вильмот, которого я теперь называл нашим адмиралом, был одного мнения со мной, хотя сначала хотел отправиться на стоянку к острову Святого Маврикия и там поджидать европейские торговые корабли от Короманделя или из Бенгальского залива. Правда, мы были достаточно сильны для того, чтобы напасть даже на английский ост-индский корабль, хотя некоторые из них, говорят, несут до пятидесяти пушек. Но я напомнил капитану Вильмоту, что если мы нападем на такое судно, то наверняка будут бой и кровь, а потом, если даже мы и справимся с кораблем, груз его не окупится, так как мы не имеем возможности продавать награбленные товары. При наших обстоятельствах выгоднее было захватить один идущий из Англии ост-индский корабль с наличными деньгами, быть может, до сорока или пятидесяти тысяч фунтов, чем три корабля, идущих в Англию, хотя бы груз их в Лондоне стоит втрое дороже, – и это потому, что нам негде было сбывать корабельный груз. Суда же, отправляющиеся из Лондона, помимо денег, полны обычно добра, которым мы можем воспользоваться: запасы съестного, напитки и тому подобные вещи, посылаемые для личного пользования губернаторам и в фактории английских сеттлементов. Поэтому если и был смысл охотиться за судами наших земляков, то только за такими, которые шли за границу, а не домой, в Лондон.

Адмирал, обдумав все это, решительно согласился со мной. Итак, набрав воды и свежих съестных припасов на месте нашей стоянки возле мыса Святой Марии, в юго-западном углу острова, мы подняли якорь и пошли на юг, а потом на юго-юго-восток, чтобы обогнуть остров. После приблизительно шестидневного плавания мы вышли из кильватера острова и повернули на север, пока не прошли порт Дофина[104], а там взяли на север через восток до широты в тринадцать градусов сорок минут, то есть как раз до крайней оконечности острова, пока наконец адмирал, держа прямо на запад, не вышел в открытое море, удаляясь прочь от острова. Тогда по его приказу мы повернули и послали шлюп обогнуть крайнюю северную оконечность острова и, пройдя вдоль берега, отыскать подходящую для нас гавань. Шлюп исполнил приказание и вскоре вернулся с сообщением, что нашел глубокую бухту с очень хорошим рейдом, а также много островков, вдоль которых имеются хорошие якорные стоянки глубиной от десяти до семнадцати фазомов. Туда мы и направились.

Впоследствии нам пришлось переменить стоянку, но в настоящее время у нас не было никакого дела, кроме как сойти на берег, познакомиться с туземцами, набрать свежей воды и съестных припасов, чтобы затем снова выйти в море. Тамошние жители были весьма сговорчивы, однако ввиду того, что жили они на окраине острова, скот у них водился в небольшом количестве. Мы решили избрать этот пункт местом для встреч, а сейчас выйти в море и поискать добычу. Происходило это в самом конце апреля.

Мы вышли в море и направились на север, к Аравийскому побережью. То был далекий переход, но так как от мая до сентября ветры обычно дуют с юга и юго-юго-востока, то погода нам благоприятствовала, и приблизительно за двадцать дней мы добрались до острова Сокотра, расположенного к югу от Аравийского побережья и к юго-юго-востоку от устья залива Моча, или Красного моря.

Здесь мы набрали воды и двинулись далее к берегам Аравии. Не прокурсировали мы здесь и трех дней, как я заметил парус и погнался за ним. Но, нагнав корабль, мы обнаружили, что никогда не случалось ищущим добычи пиратам гоняться за более жалким призом: на корабле не было никого, кроме бедных полунагих турок, ехавших на паломничество в Мекку, к могиле пророка Магомета. А на везшей их джонке[105] не было ничего, заслуживающего внимания, кроме небольшого количества риса и кофе – и это было все, чем питались несчастные создания. И мы отпустили их, ибо, право, не знали, что с ними делать.

В тот же вечер погнались мы за другой джонкой – с двумя мачтами и несколько лучшей на вид, чем первая. Захватив ее, мы обнаружили, что идет она по тому же назначению, что и первая, но плывут на ней люди позажиточнее. Здесь было что грабить: кое-какие турецкие товары, бриллиантовые серьги пяти или шести женщин, несколько прекрасных персидских ковров, на которых они возлежали, да маленькая толика денег. Потом мы отпустили и этот корабль.

Мы провели здесь еще одиннадцать дней, но не видели ничего, кроме редких рыбацких лодок. Но на двенадцатый день заметили мы корабль. Сначала я даже подумал, что корабль этот английский, но оказалось, что это какое-то европейское судно, зафрахтованное для путешествия из Гоа, на Малабарском побережье, в Красное море, и очень богатое. Мы погнались и захватили его без боя, хотя на корабле и было несколько пушек. Оказалось, что его экипаж состоит из португальских моряков, плавающих под начальством пяти турецких купцов, которые наняли их на Малабарском побережье у каких-то португальских купцов. Корабль был нагружен перцем, селитрой, кое-какими пряностями; остаток же груза состоял главным образом из миткаля[106] и шелковых тканей, некоторые из них были очень дорогие.

Мы захватили корабль и увели к Сокотре, но, право, не знали, что делать с ним по причинам, что были изложены прежде, ибо все находившиеся на корабле товары имели для нас малую цену или не имели вовсе. Через несколько дней нам удалось объяснить одному из турецких купцов, что если он согласен заплатить выкуп, то мы возьмем некоторое количество денег и отпустим их.

Он ответил, что если мы отвезем одного из них за деньгами, то они согласны. Тогда мы оценили груз в тридцать тысяч дукатов. После этого соглашения мы отвезли на шлюпе одного купца в Дофар, находящийся на Аравийском полуострове, где другой богатый купец выложил за них деньги, и вернулись обратно. Получив деньги, мы честно выполнили свое обещание и отпустили задержанных.

Через несколько дней мы захватили арабскую джонку, шедшую от Персидского залива к Моче, с большим грузом жемчуга. Мы выгрузили из нее весь жемчуг – он, кажется, принадлежал каким-то купцам в Моче – и отпустили, так как больше на джонке не было ничего, заслуживающего нашего внимания.

Мы продолжали курсировать в тех местах, пока не заметили, что съестные запасы убывают, и тогда капитан Вильмот, наш адмирал, сказал, что пора подумать о возвращении на стоянку. То же говорили и остальные, так как были несколько утомлены почти трехмесячным скитанием взад-вперед, давшим совсем слабые результаты, в особенности по сравнению с тем, чего мы ожидали. Но мне не по сердцу было расставаться так, без всяких прибылей, с Красным морем, и я принялся убеждать товарищей потерпеть еще немного, на что они в конце концов согласились. Но три дня спустя, к великому нашему несчастью, мы поняли, что встревожили побережье до самого Персидского залива тем, что возили турецких купцов в Дофар; теперь этим путем не решится тронуться ни один корабль, следовательно, ожидать здесь чего-то было бессмысленно.

Новости эти меня сильно поразили, и я больше не мог противостоять требованиям экипажа возвратиться на Мадагаскар. Как бы то ни было, раз ветер все еще дул с юго-востока, мы вынуждены были повернуть к африканским берегам, так как у берега ветры более переменчивы, чем в открытом море.

Здесь мы наткнулись на добычу, которой не ожидали и которая вознаградила нас за терпение. В тот самый час, когда приставали к берегу, мы заметили идущее вдоль побережья к югу судно. Оно шло из Бенгалии, страны Великого Могола, но штурманом был голландец, если не ошибаюсь, по фамилии Фандергэст. Корабль был не в состоянии сопротивляться нам. Там были моряки-европейцы, из них трое англичан, а остальной экипаж состоял из индусов, подданных Могола, из малабарцев и тому подобных. Было там еще пять индусских купцов и несколько армян. Кажется, они торговали в Моче пряностями, шелками, алмазами, жемчугом и миткалем, то есть добром, которое производит их родина, но теперь на корабле мало что оставалось, кроме денег, – все осьмерики, а это, кстати сказать, было то, что нам и требовалось. Три моряка-англичанина перешли к нам, то же хотел сделать и штурман-голландец, но купцы-армяне стали умолять нас не брать его, так как больше никто из экипажа не умел управлять судном. По их просьбе мы вынуждены были отказать штурману, но взамен взяли с купцов обещание не делать ему ничего дурного за то, что он хотел перейти к нам.

Этот корабль принес нам около двухсот тысяч осьмериков. Из разговоров мы поняли, что на него собирался сесть еврей из Гоа, который должен был иметь при себе двести тысяч осьмериков, он ехал с целью отдать их на хранение. Но его счастье выросло из его несчастья: он заболел в Моче и не мог сесть на корабль.

К тому времени, когда мы брали корабль, в моем распоряжении сверх судна был только шлюп, так как в корабле капитана Вильмота обнаружилась течь и он ушел на стоянку еще до нас и прибыл туда в середине декабря. Но порт, куда он прибыл, не понравился капитану, и он отправился дальше, оставив на берегу большой крест с укрепленной на нем свинцовой дощечкой, где написал приказ направиться к нему к большим бухтам у Мангахелли[107]. Там он нашел превосходную гавань. Но здесь мы узнали новость, надолго задержавшую нас, в результате чего капитан обиделся, но мы заткнули ему рот причитавшейся ему и его экипажу долей из двухсот тысяч осьмериков. Но вот история, помешавшая нам явиться к нему.

Между Мангахелли и другим пунктом, называющимся мысом Святого Себастьяна, как-то ночью прибыло к берегу какое-то европейское судно. То ли из-за ветра, то ли из-за отсутствия лоцмана корабль сел на мель, и снять его не удалось. В это время мы стояли в бухте (или гавани), где, как я уже говорил, была наша условленная стоянка, но мы еще не успели сойти на берег и не видели, таким образом, приказа, оставленного адмиралом.

Нашему другу Уильяму, о котором я долгое время не говорил, однажды очень захотелось сойти на берег, и он пристал ко мне, чтобы я дал ему небольшой отряд, с которым можно было бы без страха осмотреть окрестности. Я был против этого по многим причинам и, между прочим, сказал, что он мало знает здешних туземцев, они народ вероломный и я не хочу, чтобы он уходил.

Но настойчивость Уильяма заставила меня уступить, так как я всегда полагался на его рассудительность. Короче говоря, я дал ему разрешение идти, но с условием не отходить далеко от берега на случай, что если их что-то вынудит отступить к морю, то мы смогли бы заметить их и перевезти на лодках.

Уильям ушел рано поутру. В его распоряжении были тридцать превосходно вооруженных и отменно крепких парней. Шли они весь день и к вечеру подали нам сигнал, что все обстоит благополучно, – для этого они разложили большой костер на вершине заранее обозначенного холма.

На следующий день они спустились с холма по другую его сторону, держась морского берега, как обещали, и увидели перед собой очаровательную долину. Посреди нее текла река, которая несколько ниже, казалось, увеличивалась настолько, что могла поднять небольшие суда. Они немедленно двинулись к реке, и тут их поразил шум выстрела – судя по всему, выстрел был сделан неподалеку. Они долго ждали, но ничего больше не услышали, и пошли вдоль берега реки. То был прекрасный пресный поток, который скоро расширился. Они продолжали идти, пока он внезапно не разлился в нечто вроде небольшого залива или гавани, милях в пяти от моря. Но самым поразительным было то, что, подойдя на более близкое расстояние, они ясно увидели в его устье корабельный врак.

В то время была высшая точка прилива, так что врак не очень возвышался над водой, но по мере того, как они приближались, он становился все заметнее. Вскоре прилив схлынул и врак остался лежать на песке и оказался корпусом внушительного корабля, большего, чем можно было ожидать для этих мест.

Через некоторое время Уильям, взяв подзорную трубу, чтобы получше разглядеть врак, был поражен свистом пролетевшей мимо мушкетной пули, тотчас же вслед за этим он услыхал выстрел и увидел на том берегу дымок. На это наши немедленно выстрелили из трех мушкетов, чтобы узнать, если возможно, в чем дело. На звуки выстрелов на берег из-за деревьев выбежало множество людей, и мои товарищи увидели, что это были европейцы, хотя и неизвестно какой нации. Как бы то ни было, наши, окликнув их возможно громче и раздобыв длинную жердь, поставили ее торчком и повесили на нее белую рубаху в качестве флага мира. Люди на другом берегу разглядели жердь в подзорные трубы, и вскоре наши увидели, как от того берега – как им показалось, но в действительности из другого заливчика – отчалила лодка. Она быстро направилась к нашим, также показывая белый флаг в качестве знака мира.

Нелегко описать удивление и радость обеих сторон при встрече в столь отдаленном краю не только белых, но и англичан. Но можно себе представить, что произошло, когда они стали узнавать друг друга и обнаружили, что они не только земляки, но и товарищи, так как это было то самое судно, которым командовал наш адмирал Вильмот и которое мы потеряли в бурю у Тобаго, после того как условились повстречаться на Мадагаскаре.

Как оказалось, прослышали они о нас, добравшись до южной оконечности острова, и тут же отправились в Бенгальский залив, где повстречали капитана Эйвери. Они объединились с ним и захватили много добычи, в том числе корабль с дочерью Великого Могола и неисчислимыми сокровищами – деньгами и драгоценностями. Оттуда направились они к Коромандельскому побережью, а затем к Малабарскому в Персидском заливе, где также захватили несколько призов, а затем поплыли к южной оконечности Мадагаскара. Но ветры, упорно дувшие с юго-востока через восток, позволили им подойти к острову лишь с севера. Потом яростная буря с северо-запада отогнала их от капитана Эйвери и принудила укрыться в устье залива, где они и лишились корабля. Они рассказали нам также, что слышали, будто и капитан Эйвери потерял корабль неподалеку отсюда.

Осведомив таким образом друг друга о своих приключениях, преисполненные ликования бедняги поторопились вернуться, чтобы поделиться радостью со своими товарищами. Несколько их людей остались с нашими, а остальные отправились обратно. Уильяму так хотелось повидать всех остальных, что с двумя спутниками он отправился на тот берег, в маленький лагерь, где они жили. В общей сложности их было приблизительно сто шестьдесят человек. Им удалось перенести на берег свои пушки, кое-какие боевые припасы, но бóльшая часть пороха отсырела. Как бы то ни было, они соорудили ладные подмостки и поставили на них двенадцать пушек, что являлось достаточной защитой с моря. А на самом конце подмостков устроили корабельный спуск и маленькую верфь, где все усердно работали, строя небольшой корабль, – смею так назвать его, – чтобы отправиться в море. Но работу они бросили, как только узнали о нашем прибытии.

Наши вошли в хижины и были поражены количеством увиденного там добра: золота, серебра и драгоценностей. Но все это, по их словам, было пустяком по сравнению с тем, что имеется у капитана Эйвери, где бы он ни находился.

Пять дней мы дожидались наших, не получая от них никаких известий. Я уже считал их погибшими, но после пятидневного ожидания с удивлением увидел идущую к нам на веслах корабельную лодку. Я не знал, какое отдать распоряжение, и почувствовал себя гораздо легче, когда оказалось, что с лодки нас окликают и машут шапками.

Какое-то время спустя лодка подошла ближе и я увидел, что в ней стоит Уильям и подает нам знаки. Наконец они взошли на борт. Я сразу заметил, что из тридцати человек, отправившихся с ним, налицо было только пятнадцать, и спросил, что произошло с остальными.

– О, – ответил Уильям, – они в полном здравии.

Я с нетерпением стал расспрашивать, в чем дело, и он рассказал нам историю, которая, понятно, всех удивила. На следующий день мы снялись с якоря и направились на юг, чтобы соединиться с кораблем капитана Вильмота в Мангахелли, где и нашли его, немного, как я сказал, обиженного нашим опозданием. Но впоследствии мы успокоили его рассказом о приключении Уильяма.

А так как оказалось, что лагерь наших товарищей был недалеко от Мангахелли, наш адмирал, я, друг Уильям и еще несколько человек экипажа решили сесть на шлюп и проведать их, а после переправить их со всем добром, имуществом и поклажей на наши суда. Так мы и поступили. Мы увидели их лагерь, укрепления, сооруженную ими батарею пушек, все сокровища и людей – все было так, как рассказывал Уильям. После небольшого отдыха мы усадили всех на шлюп и увезли с собой.

Это произошло незадолго до того, как мы узнали, что случилось с капитаном Эйвери. Месяц спустя мы послали наш шлюп обойти берег и, если удастся, выяснить, где он находится. После недельных поисков мои товарищи нашли капитана и узнали, что он лишился корабля и находится в скверном положении, во всех отношениях похожем на то, какое испытали наши.

Шлюп вернулся только дней через десять, привезя капитана Эйвери. Теперь, когда мы все соединились, общий итог оказался таков: у нас было два корабля и шлюп, на которых находилось триста двадцать человек, что было недостаточно для этих судов, так как для одного только большого португальского военного корабля требовалось экипажа около четырехсот человек. Что же до наших пропавших, а теперь найденных товарищей, то общее их количество равнялось ста восьмидесяти или около того. А у капитана Эйвери было приблизительно триста человек, из коих десять плотников, главным образом снятых с призов. Короче говоря, вся сила, которой располагал капитан Эйвери на Мадагаскаре в 1699 году или около того, сводилась к нашим трем кораблям, поскольку своего корабля он, как вам известно, лишился. А людей в общей сложности у нас никогда не бывало больше, чем тысяча двести человек.

Приблизительно месяц спустя после того, как все наши экипажи соединились, мы согласились – поскольку Эйвери был без корабля – разместиться всем нашим на португальском военном корабле и на шлюпе, отдав капитану Эйвери и его экипажу в полное их распоряжение испанский регат со всей оснасткой и оборудованием, пушками и боевыми припасами. И так как они были безмерно богаты, то заплатили нам за это сорок осьмериков.

Затем мы стали обсуждать, что нам теперь предпринять. Капитан Эйвери, нужно отдать ему справедливость, предложил нам построить здесь городок[108], устроиться на берегу, возвести укрепления и фортификационные постройки. Богатств у нас было достаточно, причем мы могли бы увеличить их, стоило только захотеть, и мы, поселившись здесь, могли бы с успехом бросить вызов всему миру. Но мне удалось убедить капитана, что это место небезопасно для нас, если мы будем продолжать промышлять набегами, ибо тогда все нации Европы, во всяком случае этой части света, постараются уничтожить нас без остатка. Если же мы решим жить здесь в уединении и как честные люди, бросив пиратские дела, тогда, понятно, можем устроиться и поселиться где вздумается. Но в таком случае, сказал я ему, самое лучшее будет столковаться с туземцами и приобрести у них кусок земли где-нибудь в глубине острова, на судоходной реке, по которой смогут ходить для развлечения лодки, но никак не корабли, могущие угрожать нам. А устроившись, завести скот – коров и коз, которыми кишит эта страна, – и тогда зажить здесь не хуже любого мирного обывателя. Я признал, что считаю это лучшим исходом для тех, кто хочет бросить пиратство и успокоиться, но одновременно с этим не желает возвращаться на родину и лезть в петлю, то есть рисковать.

Капитан Эйвери, хотя открыто и не заявлял, к чему больше склоняется, пожалуй, все же был против моего предложения поселиться в глубине страны. Более того, ясно было, что он поддерживает мнение капитана Вильмота, что нужно устроиться на берегу и в то же время не прекращать набегов. Так они и порешили. Но, как я узнал впоследствии, приблизительно пятьдесят человек из их людей отправились вглубь страны и там обосновались. Не знаю только, там ли они теперь и сколько их осталось в живых. Но думается мне, что они еще там, и число их увеличилось значительно, ибо, как говорят, среди них есть несколько женщин, хотя и немного. Дело в том, что они впоследствии пленили направлявшееся в Мочу голландское судно и захватили на нем пять женщин и трех или четырех девочек-голландок. Три из них вышли замуж за некоторых из наших и отправились с ними жить на новой плантации. Но об этом я знаю только понаслышке.

Итак, по мере того как мы проводили здесь время, я заметил, что наши все сильнее расходились в мнениях. Одни были за то, чтобы идти одним путем, другие – другим, и под конец я начал бояться, что они разделятся и может оказаться, что нам не удастся набрать людей в количестве, достаточном для того, чтобы управлять большим кораблем. Поэтому я, застав капитана Вильмота наедине, принялся говорить с ним об этом, но вскоре обнаружил, что он склонен оставаться на Мадагаскаре и, так как на его личную долю приходилось большое количество добра, втайне подумывает о том, каким бы путем пробраться на родину.

Я принялся доказывать невозможность этого и указал на опасности, которым он может подвергнуться: он попадет на Красном море в руки воров и убийц, которые ни в коем случае не дадут такому, как у него, богатству выскользнуть из рук, или окажется в руках англичан, голландцев либо французов, которые наверняка повесят его как пирата. Я рассказывал ему о путешествии, которое совершил с этого места к Африканскому материку, и о том, сколько пришлось пройти пешком.

Но ничто не могло разубедить его в намерении отправиться на шлюпе в Красное море, высадиться там, посуху пройти в Великий Каир, расположенный не далее чем в восьмидесяти милях, а оттуда, по его словам, из Александрии можно уплыть в любую часть света, куда угодно.

Я указал на опасность, в сущности, на невозможность пройти через Мочу и Джидду[109], не подвергаясь ответному нападению, если пробиваться силой, или не подвергаясь грабежу, если идти мирно. Все это я излагал так усердно и убедительно, что под конец, хотя он и не пожелал меня слушать, ни один из его людей не согласился пойти с ним. Они сказали, что пойдут под его предводительством куда угодно, но этот путь означает вести себя самого и их на верную смерть, без всякой возможности избежать ее или как-то повлиять на исход дела. Капитан, очевидно, рассердился на меня и даже сказал несколько крепких слов. Но я возразил, что даю советы ради его же пользы, и если он этого не понимает, то вина в том его, а не моя, что я не запрещаю ему уходить и не пытаюсь отговаривать кого бы то ни было идти с ним, хотя этот путь ведет к гибели.

Как бы то ни было, горячую голову не скоро остудишь. Капитан так распалился, что покинул наше общество, с большей частью экипажа перешел к капитану Эйвери и порвал с нами, забрав всю нашу казну, что, кстати, было не очень честно с его стороны, так как мы договаривались делить все барыши независимо от того, велики они или малы, здесь их участники или отсутствуют.

Наши немного поворчали на это, но я успокоил их, как мог, и сказал, что нам легко добыть столько же, стоит всего лишь усердно взяться за дело. Капитан же Вильмот сам положил дурной почин, ибо после того, как он себя повел, никто не будет делить с ним добычу. Этим случаем я воспользовался для того, чтобы склонить их к своим дальнейшим планам – обшарить восточные моря и попытаться разбогатеть не хуже господина Эйвери, который действительно нахватал огромных богатств, хотя и вдвое меньше того, что рассказывали об этом в Европе.

Нашим понравилось мое бодрое, решительное настроение, и они заверили, что все до единого пойдут со мной, куда я их ни поведу, хоть вокруг света. Что же до капитана Вильмота, они с ним дела иметь не желают. Это дошло до его ушей и привело в такую ярость, что он грозился перерезать мне глотку, если только я сойду на берег.

Я узнал об этом частным путем, но не обратил на это внимания. Правда, теперь я остерегался, как бы он не застиг меня врасплох, и всегда ходил в сопровождении товарищей. Как бы то ни было, в конце концов капитан Вильмот повстречался со мной. Мы очень серьезно обсудили дело, и я предложил ему шлюп, чтобы он уехал куда вздумается, а если его это не устраивает, я могу взять шлюп себе и отдать ему большой корабль. Но он отказался от того и от другого и только попросил оставить ему шестерых плотников, которые были у меня лишними, чтобы они помогли его людям достроить шлюп, который они начали сооружать, когда лишились корабля. На это я охотно согласился и уступил еще кое-кого, кто был ему нужен. И они в короткий срок построили крепкую бригантину, способную нести четырнадцать пушек и двести человек.

Какие они приняли меры и как впоследствии действовал капитан Эйвери – история слишком длинная для того, чтобы рассказывать ее здесь. К тому же и не мое это дело, так как собственная моя история еще не окончена.

Мы провели за многочисленными ссорами почти пять месяцев, и лишь в конце марта я поднял паруса и вышел на большом корабле, несшем сорок четыре пушки и четыреста человек, и со шлюпом с восьмьюдесятью людьми. Так как восточные муссоны были еще слишком сильны, мы направились не к Малабарскому побережью и оттуда к Персидскому заливу, как сначала было задумано, а взяли ближе к Африканскому побережью, где ветры были переменчивы, и шли, пока не пересекли экватор и не увидели мыс Басса на широте четырех градусов и десяти минут. Так как муссоны стали переходить на северо-восток и северо-северо-восток, мы вышли бакштагом[110] к Мальдивам, знаменитой цепи островов, хорошо известной всем морякам, побывавшим в этой части света. Оставив эти острова несколько к югу, мы увидели мыс Коморин, самую нижнюю оконечность Малабарского побережья, и обогнули остров Цейлон. Здесь мы остановились на время, дожидаясь добычи, и встретили три больших английских ост-индских корабля, которые шли из Бенгалии или форта Святого Георга домой, в Англию, или, вернее, пока не началась торговля, в Бомбей или Сурат.

Мы легли в дрейф, выкинули английский кормовой флаг и гюйс[111] и направились на них, точно собираясь напасть. Они долго не могли сообразить, что делать, хоть и видели наши флаги и, как мне думается, сначала приняли нас за французов. Но когда они оказались поближе, мы немедленно выкинули на вершине грот-мачты черный флаг с перекрещенными кинжалами, показывая этим, чего от нас можно ожидать.

Что из этого последовало, мы увидели скоро: сначала они выкинули свои кормовые флаги и, выстроившись в ряд, двинулись на нас, точно собирались сражаться. Ветер дул с берега и был достаточно силен, чтобы они могли взять нас на абордаж. Но затем они разглядели, какой мы располагаем силой, что мы грабители не обычного порядка, а потому повернули прочь, убегая от нас под всеми парусами. Подойди они к нам, мы бы приветствовали их по-своему, но раз они повернули, то и у нас не было желания их преследовать. Мы предоставили им идти своей дорогой по причинам, которые я изложил раньше.

Но хотя этих мы не тронули, мы вовсе не собирались отпускать и других. Уже на следующее утро мы увидели корабль, огибающий мыс Коморин и идущий, как нам казалось, тем же курсом, что и мы. Сначала мы не знали, что с ним делать, так как берег находился у него на бакборте, и, попытайся мы погнаться следом, он ушел бы в какой-нибудь порт или залив и спасся от нас. Поэтому, чтобы избежать этого, мы послали наш шлюп с приказом встать между кораблем и берегом. Заметив этот маневр, корабль немедленно повернул, чтобы пойти вдоль берега, а когда шлюп направился прямо на него, взял курс на берег, поставив все паруса.

Однако шлюп перехватил его, и бой завязался. Нашим врагом, как оказалось, был десятипушечный корабль португальской постройки, но принадлежавший голландским купцам и с голландским экипажем. Шел он из Персидского залива в Батавии[112], чтобы забрать там груз пряностей и других товаров. Наш шлюп захватил его и обыскал, прежде чем мы подошли. На корабле были кое-какие европейские товары, изрядная сумма денег и малая толика жемчуга. Получается, не мы ходили в залив за жемчугом, а сам жемчуг шел к нам из залива, и мы пользовались им. Корабль этот был богатый, и одни только товары стоили немало, не считая денег и жемчуга.

У нас состоялось длинное совещание насчет того, как поступить с экипажем, ибо отдать ему корабль и позволить продолжить путь на Яву означает всполошить тамошние голландские фактории – самые мощные во всей Индии! – и отрезать себе путь туда. Мы ведь решили по пути забраться и в эту часть мира, не минуя, однако, великого Бенгальского залива, где надеялись захватить много добычи. Поэтому нам не следовало портить себе путь еще до прибытия туда, ибо там могли понять, что мы можем пройти либо через Малаккский пролив, либо через Зунд[113], и оба эти пути было очень легко нам преградить.

Пока мы совещались в кают-компании, о том же спорил экипаж у мачты. И вышло так, что большинство было за то, чтобы засолить несчастных голландцев вместе с сельдями, – словом, экипаж был за то, чтобы бросить их всех в море. Квакер Уильям, бедняга, был очень озабочен этим решением и пришел ко мне, чтобы поговорить.

– Послушай-ка, – сказал Уильям, – что ты хочешь сделать с голландцами, находящимися на корабле? Ты, надеюсь, не собираешься их отпускать?

– А вы, Уильям, – ответил я, – советуете мне отпустить их?

– Нет, не могу сказать, чтобы умно было их отпускать, то есть отпускать на прежний путь, в Батавию, ибо нам невыгодно, чтобы голландцы в Батавии знали, что ты в этих морях.

– Так что тогда? Я не вижу другого исхода, как только побросать их за борт. Вы знаете, Уильям, что голландцы плавают как рыбы. И все наши придерживаются того же мнения, что и я.

Говоря так, я уже мысленно решил не поступать так, но хотел услышать, что скажет Уильям. Он очень серьезно ответил:

– Если бы даже все на корабле были такого мнения, я бы не поверил, что ты стоишь за это, ибо неоднократно был свидетелем того, как ты восставал против жестокости.

– Хорошо, Уильям, это правда. Но что же в таком случае делать с ними?

– Как?! – воскликнул он. – Неужели нельзя сделать ничего другого, как только убить их? Я убежден, что ты говоришь несерьезно.

– Понятно, что несерьезно. Но они не должны попасть ни на Яву, ни на Цейлон, это бесспорно.

– Но ведь они не причинили тебе никакого вреда, это ты забрал у них огромное богатство. Как же ты посмеешь обижать их?

– Ну, Уильям, – сказал я, – насчет этого толковать нечего. Посметь-то я посмею, если об этом речь. Я посмею, раз они могут причинить мне вред, – это необходимейшая часть закона самосохранения. Но дело в том, что я не знаю, как поступить, чтобы они не болтали.

Пока мы с Уильямом совещались, несчастные голландцы были приговорены к смерти, можно сказать, всем корабельным экипажем. Наши отнеслись к этому делу столь горячо, что устроили подлинную бучу, а когда узнали, что Уильям против их решения, то заявили, что если Уильям воспротивится, то и его утопят вместе с пленниками.

Я, решив бороться против жестокого суда, нашел, что самое время вмешаться, не то желание пролить кровь станет слишком сильным. Поэтому я позвал голландцев и заговорил с ними. Для начала я спросил, согласны ли они присоединиться к нам. Двое тут же пошли на это, но остальные четырнадцать отказались.

– В таком случае, – спросил я, – куда вы хотите попасть?

Они попросили отвезти их на Цейлон. Я ответил, что не могу позволить им отправиться в голландскую факторию, и совершенно открыто изложил причины этого – оспаривать справедливость их они не могли. Я сообщил им также о жестоком решении экипажа и о том, что хочу, если удастся, спасти их. Я пообещал или высадить их на берег у английской фактории в Бенгальском заливе, или пересадить на какой-нибудь встречный английский корабль. Но все это я могу сделать только после того, как пройду проливы Малаккский или Зундский, а никак не раньше. И я сказал им, что на обратном пути согласен подвергнуться нападению голландских сил из Батавии, но не желаю, чтобы слухи о моем прибытии опередили меня и чтобы все купеческие корабли ускользнули из моих рук.

Далее перед нами встал вопрос о том, что делать с их кораблем. Здесь долго размышлять не приходилось, ибо было лишь два пути: либо сжечь его, либо же выбросить на берег. Мы выбрали последнее. Итак, мы поставили его фокзейл, прикрепив тали[114] к крамбалам, а руль принайтовили к штирборту, чтобы соответствовал переднему парусу, и пустили корабль по морю без единой души на нем. И двух часов не прошло, как он на наших глазах наскочил на берег чуть пониже мыса Коморина. А мы отправились кругом Цейлона к Коромандельскому побережью.

Здесь мы шли вдоль берега так близко, что видели корабли на рейдах в форте Святого Давида, в форте Святого Георга и в других факториях по этому побережью, равно как и по побережью Голконды[115]. Проходили мы под английским флагом мимо голландских факторий и под голландским флагом мимо английских. На этом побережье добычи у нас было мало: только два маленьких корабля из Голконды, которые шли через залив с тюками миткаля, муслина, шелковых тканей и пятнадцатью тюками фуляра[116]. Шли они в Ачин и другие порты на Малаккском побережье. Мы не допытывались, куда именно, но отпустили корабли, так как на них не было никого, кроме индусов.

В глубине залива мы повстречали большую джонку из придворных джонок Могола, и было на ней очень много народу – пассажиров, как решили мы. Кажется, они направлялись к реке Гугли или к Гангу и шли из Суматры[117]. Такое судно было неплохой добычей. Мы забрали на нем столько золота, – не считая другого добра, с которым мы и не связывались, как перец, например, – что могли, в сущности, закончить свои похождения. Почти весь экипаж заявил, что мы достаточно богаты и можем возвращаться на Мадагаскар. Но у меня имелись другие мысли, и я принялся уговаривать наших и заставил друга Уильяма помогать мне. И мы пробудили в них такие надежды, что добились согласия идти дальше.

Следующим моим замыслом было оставить опасные проливы: Малаккский, Сингапурский и Зундский, где нечего было ожидать большой добычи, разве только мы найдем что-то на европейских кораблях, с которыми, однако, пришлось бы сражаться. И хотя драться мы умели и храбрости нам было не занимать, все же мы были богаты и решили придерживаться следующего правила: если богатства, которых мы добиваемся, могут быть добыты без сражения, нет причин сражаться.

Поэтому мы покинули Бенгальский залив и, дойдя до побережья Суматры, вошли в небольшой порт, где имелся городок, населенный одними только малайцами. Здесь мы набрали пресной воды и изрядное количество хорошей свинины, прекрасно засоленной, несмотря на климат той местности, расположенной в самом сердце палящей зоны, а именно на трех градусах пятнадцати минутах северной широты. Мы погрузили на оба наши корабля сорок живых свиней, чтобы иметь запас свежего мяса; корма у нас для них было достаточно, и состоял он из местных растений: гуам[118], картофеля и какого-то грубого риса, который не годился ни на что, кроме как для свиней. Убивали мы по кабану в день, и мясо их было превосходно. Погрузили мы также чудовищное количество уток, петухов и кур того же вида, что наши английские, – их набрали мы для того, чтобы разнообразить свой стол. Если память мне не изменяет, мы взяли их не менее двух тысяч, так что сначала они были для нас сущим бедствием, но скоро мы уменьшили их количество при помощи варки, жарки, тушения и так далее. В съестном мы, во всяком случае, не нуждались все время, пока у нас была птица.

Теперь мог я осуществить давнишний свой замысел, а именно забраться в самую середину голландских Пряных островов[119] и посмотреть, каких бед удастся там натворить. Мы вышли в море двенадцатого августа, семнадцатого пересекли экватор и повернули прямо на юг, оставляя на востоке Зондский пролив и остров Яву. Мы шли так, пока не добрались до широты в одиннадцать градусов двадцать минут, где повернули на восток и северо-востоко-восток под свежим ветром с юго-западо-запада, пока не подошли к Молуккским, или Пряным, островам.

Моря эти мы пересекли с меньшими трудностями, чем в других местах, так как ветры южнее Явы были более переменчивыми и погода стояла хорошая, хотя время от времени налетали шквалы и недолгие бури. Но, попав в область самих Пряных островов, мы захватили муссон, или торговый ветер, который соответствующим образом и использовали.

Бесконечное количество островов в тех морях затрудняло нам путь, и мы с великими трудностями пробирались среди них. Тогда мы направились к северному краю Филиппин, где у нас была возможность захватить добычу, а именно: мы либо повстречаем испанские суда из Акапулько, на побережье Новой Испании[120], либо не преминем повстречаться с китайскими судами или джонками. А те обычно, если китайские суда идут из Китая, везут большое количество ценных товаров, равно как и денег. Если же они идут назад, то гружены мускатным орехом и гвоздикой с Банды и Тернатэ[121] или же с других островов.

Предположения наши оказались правильными, и мы двинулись прямо, широким проходом, который называют здесь проливом, хотя в нем пятнадцать миль ширины, к острову, который они называют Даммер, а оттуда на северо-северо-восток, к Банде. Среди островов мы повстречали голландскую джонку, направлявшуюся на Амбойну[122]. Мы захватили голландца без всякого труда, и мне стоило больших хлопот помешать нашим перебить весь его экипаж, после того как наши услышали слова голландцев, что они с Амбойны. Причины, как мне кажется, ясны всякому.

Мы перегрузили оттуда приблизительно шестнадцать тонн мускатного ореха, кое-какие съестные припасы, ручное оружие – пушек у них не было – и отпустили корабль. Оттуда мы двинулись прямо к острову или островам Банда, где, мы были убеждены, сможем добыть еще мускатного ореха, если только захотим. Что до меня, я охотно приобрел бы еще этих орехов, даже и за плату, но нашим была противна мысль платить за что бы то ни было. Там мы добыли еще приблизительно двенадцать тонн в несколько приемов – бóльшую часть с берега и только немного с небольшой туземной лодки, шедшей в Джилоло[123]. Мы торговали бы открыто, но голландцы, которые самочинно завладели этими островами, запретили туземцам иметь дела с нами, вообще с какими бы то ни было чужестранцами и так их застращали, что туземцы не смели преступить запрет. Так как в силу этого мы не могли надеяться получить здесь что-то, даже если бы оставались дольше, то решили отправиться в Тернатэ и попытаться загрузиться там гвоздикой.

Поэтому мы повернули на север, но так как запутались среди бесчисленных островов, не имея лоцмана, который знал бы проходы и течения между ними, то вынуждены были оставить эту дорогу. Мы решили вернуться к Банде и поискать чего-нибудь подходящего среди соседних с ней островов.

Первое случившееся здесь с нами приключение могло бы оказаться роковым. Шлюп, шедший впереди, подал нам сигнал, что увидел парус, а затем – другой и третий, из чего мы заключили, что он увидел три паруса. Тогда мы прибавили парусов, чтобы нагнать шлюп, как вдруг оказались между камней. Случилось это так внезапно и резко, что все сильно перепугались. Дело в том, что только что воды еще было достаточно, как раз впору, и вдруг руль ударился о вершину камня, отчего произошел страшный толчок, отщепивший большой кусок руля, так что последний пришел в негодность и корабль перестал его слушаться, по крайней мере слушался недостаточно. Мы были рады, что удалось поднять все паруса, кроме фокзейла и грота, и на них уйти на восток в поисках залива или гавани, где можно будет положить корабль на берег и починить руль. Кроме того, оказалось, что поврежден и сам корабль – в нем возле ахтерштевня[124] образовалась течь, небольшая, но очень глубоко под водой.

Из-за этой неудачи мы лишились возможной, какова бы она ни была, добычи с трех парусов. Впоследствии мы узнали, что это были маленькие голландские суда, шедшие из Батавии к Банде и Амбойне для закупки пряностей, – на кораблях, несомненно, было немало денег.

После несчастья, о котором я говорил, мы, как только удалось это сделать, встали на якорь – стоянка была у островка неподалеку от Банды. Там не было факторий, но голландцы ездили туда для закупки мускатного ореха. Мы простояли тринадцать дней, и, так как там не оказалось подходящего места для нашего судна, послали шлюп искать его среди островов. Тем временем мы заготовили превосходной воды, кое-какие съестные припасы, коренья, плоды и изрядное количество мускатного ореха и мускатного цвета, которые приобрели у туземцев, да так, что их хозяева, голландцы, ничего не узнали.

Наконец наш шлюп возвратился. Ему удалось найти остров, где была очень хорошая гавань. Мы отправились туда, встали на якорь, немедленно сняли все паруса, перевезли на остров и разбили из них семь или восемь палаток. Затем мы расснастили мачты и срезали их, вытащили пушки, съестные припасы, прочий груз и сложили на берегу в палатках. Из пушек мы устроили две небольшие батареи на случай, если нас застигнут врасплох, и установили сторожевой пост на холме. Управившись, мы положили судно на твердый песок, в верхнем конце гавани, и с обоих концов подтянули к берегу. При отливе оно лежало почти на суше, и нам удалось починить корабельное дно и заделать течь, возникшую из-за того, что, когда корабль налетел на камни, погнулась железная обшивка руля.

Потом мы принялись чистить подводную часть. Так как корабль очень долго был в море, она оказалась сильно засорена. Шлюп также подвергся починке и чистке и был готов раньше судна. Восемь или десять дней он ходил между островами, но никакой добычи не нашел. Это место стало нам надоедать, ибо единственным развлечением здесь было слушать самые свирепые раскаты грома, о каких когда-либо кто-либо слышал.

Мы надеялись повстречать какую-нибудь добычу вроде китайского судна, которые, как мы слышали, ходили обычно на Тернатэ за гвоздикой и на Бандские острова за мускатным орехом. Мы охотно нагрузили бы наш галеон, или большой корабль, этими видами пряностей и сочли бы свое предприятие удачным. Но мы не нашли ничего заслуживающего внимания, если не считать голландцев, но те – представить себе не могу отчего! – либо относились к нам подозрительно, либо же прослышали о нас. Во всяком случае, они не выходили из своих портов.

Я решил было сойти на берег на острове Дюма[125], весьма знаменитом своим превосходным мускатным орехом. Но Уильям, всегда стремившийся обойтись без битвы, отговорил меня от этого и представил такие доводы, что оспаривать их было невозможно, в частности же – сильную жару как времени года, так и места, ибо тогда мы находились как раз в полуградусе южной широты. Но в то время, как мы обсуждали этот вопрос, дело было разрешено следующим обстоятельством: дул сильный ветер с юго-запада через запад, и корабль наш шел хорошо, несмотря на мощное морское течение с северо-востока, которое, как мы впоследствии узнали, являло поворот Великого океана на востоке от Новой Гвинеи. Как я уже сказал, шли мы хорошо и продвигались вперед быстро, когда внезапно из висевшей над нашими головами темной тучи вспыхнула или, вернее, взорвалась молния. Была она так ужасна и так долго полыхала, что не я один, но весь экипаж решил, что наш корабль горит. Жар, накаливший воздух, был настолько силен, что у некоторых из нас появились на коже волдыри, – возможно, что не сразу, непосредственно от жары, но от ядовитых или зловредных частиц, попавших на воспаленные места. Но это еще не все. От сотрясения воздуха, вызванного разрывом облаков, наш корабль задрожал, точно от полного бортового залпа. Движение его остановилось сразу, паруса отлетели назад, и корабль стал, можно сказать, пораженным молнией. Так как взрыв в облаках произошел близко от нас, всего несколько мгновений спустя последовал ужаснейший раскат грома. Я твердо убежден, что взрыв ста тысяч баррелей пороха не показался бы таким громким. Более того, несколько наших вообще оглохли.

Я не могу передать, да и никто не мог представить себе, весь ужас тех мгновений. Все пришли в такое смятение, что ни у одного человека из экипажа не хватило присутствия духа выполнить прямой долг моряка, кроме как у друга Уильяма. И если бы он не побежал проворно и со спокойствием, которого, я уверен, у меня не хватило бы, не опустил передних парусов, не поставил брасов передней реи и не спустил марселя, у нас наверняка сорвало бы все мачты и корабль перевернулся бы.

При этом переходе мы держали курс на северо-восток. Пройдя с попутным ветром пролив между островом Джилоло и землей Новой Гвинеей, мы скоро оказались в открытом море, на юго-востоке от Филиппин, там, где Великий Тихий океан, иначе – Южные моря, соединяется с обширным Индийским океаном.

Вступив в эти моря, мы шли прямо к северу и вскоре оказались по северную сторону экватора. Мы продолжали путь к Минандао и Манилье, самым большим из Филиппинских островов, не встречая никакой добычи, пока не оказались к северу от Манильи, и тут началась наша работа. Мы захватили здесь, правда, на некотором расстоянии от Манильи, три японских корабля. Два из них уже отторговали и теперь шли домой, везя мускатный орех, корицу, гвоздику и так далее, а также всякие европейские товары, доставленные испанскими судами из Акапулько. Было на них в общей сложности тридцать восемь тонн гвоздики, пять или шесть тонн мускатного ореха и столько же корицы. Мы забрали пряности, но оставили европейские товары, так как считали их не заслуживающими внимания. Но вскоре мы в этом сильно раскаялись и потому впредь были умнее.

Третий японский корабль оказался лучшей добычей, так как шел груженный деньгами и большим количеством начеканенного золота, чтобы купить товары, упоминаемые выше. Мы избавили их от золота, но иного вреда им не причинили, и так как не собирались долго оставаться здесь, то отправились к Китаю.

В этот переход мы провели на море более двух месяцев, борясь с ветром, дувшим постоянно с северо-востока или отклонявшимся на одно деление то в ту, то в другую сторону. Но это, очевидно, и послужило причиной того, что мы на пути встретили немало добычи.

Мы оставили Филиппины и собирались идти к острову Формозе, но с северо-востока дул такой сильный ветер, что мы ничего не могли поделать с ним и вынуждены были возвратиться к Лаконии, самому северному из тех островов. Мы прибыли туда спокойно и меняли стоянки не для того, чтобы избежать опасности, каковой не было, а чтобы добывать съестные припасы, которыми население снабжало нас очень охотно.

Пока мы оставались там, у острова стояли три очень больших галеона, или испанских корабля, из Южных морей. Мы не знали, прибыли они только что или собираются уплывать. Но, прослышав, что китайские купцы грузятся и скоро уйдут на север, мы заключили из этого, что испанцы недавно разгрузились, а те скупили груз. Поэтому мы не сомневались, что найдем добычу в пути, – и действительно, миновать ее мы не могли.

Мы пробыли здесь до начала мая, когда узнали, что китайские купцы собираются в море. Дело в том, что северные муссоны перестают дуть в самом конце марта или в начале апреля, так что те были обеспечены попутным ветром домой. Соответственно с этим мы наняли несколько туземных лодок, – а они ходят очень быстро, – и приказали им съездить на Манилью и разузнать, как там обстоят дела и когда китайские джонки отправятся в путь. Получив нужные сведения, мы так удачно устроили все, что через три дня после того, как поставили паруса, наткнулись не менее как на одиннадцать джонок. Впрочем, неудачно обнаружив себя, мы захватили только три из них, чем удовлетворились, и продолжали путь на Формозу. На этих трех судах оказалось такое количество гвоздики, мускатного ореха, корицы и мускатного цвета, не считая серебра, что экипаж начал соглашаться с моим мнением, что мы достаточно богаты, и остается только подумать, каким бы способом сберечь награбленные нами бесчисленные сокровища.

Я был рад, что они согласились со мной, ибо уже давно решил убедить их возвратиться домой, ведь я полностью осуществил свой давнишний замысел – пошарить между Пряных островов. А все эти призы, особенно исключительно богатая манильская добыча, не входили в мои замыслы.

Услышав, что экипаж поговаривает о том, что у нас-де полное благополучие, я передал через друга Уильяма, что собираюсь дойти лишь до острова Формозы, где удастся обратить наши пряности и европейские товары в наличные деньги, а потом поверну на юг, так как к тому времени начнут дуть и северные муссоны. Замысел мой все одобрили и охотно двинулись дальше. К тому же помимо ветра, который до самого октября не дал бы повернуть на юг, помимо этого, говорю я, корабль наш глубоко сидел в воде, так как вез не менее двухсот тонн груза, и часть его была исключительно ценной. Шлюп тоже был нагружен соответственно.

С этим решением мы бодро пошли вперед и приблизительно через двенадцать дней пути увидели на большом расстоянии остров Формозу, но сами оказались под южной его оконечностью, с подветренной стороны, чуть ли не на Китайском побережье. Это было нам несколько неприятно, так как английские фактории находились неподалеку и мы вынуждены были бы сражаться с их кораблями, повстречайся они нам. Справиться с этим нам было нетрудно, но нежелательно по многим причинам, а главным образом потому, что мы не хотели, чтобы англичане знали, кто мы такие, и что на побережье вообще замечены такие люди. Как бы то ни было, мы вынуждены были держать курс на север, стараясь, насколько возможно, отходить дальше от побережья.

Плыли мы недолго, когда нагнали небольшую китайскую джонку и, захватив ее, обнаружили, что она идет к острову Формозе и не везет ничего, кроме риса и небольшого количества чая. Но на джонке были три китайских купца, которые сказали нам, что идут навстречу большому китайскому кораблю, который вышел из Тонкина[126] и стоит на Формозе, в реке, название которой я позабыл. Корабль этот идет к Филиппинским островам с шелковыми тканями, муслином, миткалем, всякими китайскими товарами и золотом, и цель их – продать свой груз и купить пряности и европейские товары.

Это вполне соответствовало нашим целям, и я решил, что отныне мы перестанем быть пиратами и превратимся в купцов. Поэтому мы рассказали им, какие везем товары, и что если они доставят к нам своих суперкарго[127] или купцов, то мы будем с ними торговать. Они охотно стали бы торговать, но страшно боялись довериться нам, и, надо признаться, этот страх нельзя назвать несправедливым, так как мы уже отобрали все их имущество. С другой стороны, мы были столь же недоверчивы, как и они, и также колебались, как поступить. Но Уильям устроил из всего этого нечто вроде обмена. Он явился ко мне и сказал, что считает этих купцов порядочными людьми с честными намерениями.

– И к тому же, – заметил он, – им теперь выгодно быть честными, так как они знают, каким образом мы добыли товары, которые будем продавать им, и знают, что могут получить их за бесценок. К тому же это избавляет их от необходимости проделать порядочный путь, а так как южные муссоны все еще дуют, то, расторговавшись, купцы смогут немедленно вернуться в Китай.

Впрочем, впоследствии мы узнали, что они направлялись в Японию, но это было неважно, так как благодаря торговле с нами они избегали, по меньшей мере, восьмимесячного пути. На основании этих соображений Уильям и сделал вывод, что мы можем доверять им.

– Ибо, – говорил он, – я также доверюсь человеку, которого выгода заставляет быть справедливым ко мне, как человеку, который связан нравственными законами.

В общем же Уильям предложил оставить у себя двух купцов в качестве заложников, перегрузить часть наших товаров на их судно, а третьему купцу отправиться с ними в порт, где стоит тот корабль. Сдав пряности, он должен привезти назад то, на что, по условию, они должны быть обменены. На этом и порешили, и Уильям осмелился поехать с этим купцом, чего я, честное слово, не решился бы сделать. Я не хотел, чтобы и Уильям ехал, но он настоял на своем.

Мы встали на якорь возле островка на широте в двадцать три градуса двадцать восемь минут, на самом северном тропике и приблизительно в двадцати лигах от острова. Здесь простояли мы тринадцать дней и стали уже беспокоиться о моем друге Уильяме, так как они обещали вернуться через четыре дня, что выполнить было достаточно легко. К концу тринадцатого дня мы увидели, что прямо на нас идут три паруса. Сначала это нас несколько удивило, так как мы не знали, в чем дело, и начали готовиться к обороне, но, когда суда подошли ближе, успокоились, так как на первом был Уильям, и судно несло белый флаг. Несколько часов спустя все они встали на якорь, и Уильям приехал к нам на маленькой лодке в обществе китайского купца и еще двух купцов, которые служили чем-то вроде посредников.

Уильям рассказал нам, как учтиво с ним обходились, как обращались со всей возможной открытостью и чистосердечием; как не только заплатили ему полную цену за пряности и другие товары, которые он привез, золотом и полным весом[128], но и снова нагрузили судно товарами, за какие, как он знал, мы охотно будем торговаться, и что впоследствии они решили вывести большой корабль из гавани, встать на якорь возле нас, чтобы мы, таким образом, могли торговать с большим удобством. Только Уильям сказал, что от нашего имени обещал не применять против них насилия и не задерживать ни одного корабля после того, как мы закончим торговлю. Я ответил, что мы постараемся превзойти их учтивостью и не нарушим ни малейшей части этих соглашений. В подтверждение этого я приказал выкинуть белый флаг на корме нашего большого корабля, что являлось условным знаком.

Что до третьего пришедшего с ними корабля, то это была какая-то местная барка. Там прослышали о том, что мы собираемся торговать, и явились завязать с нами сношения. Барка была нагружена большим количеством золота и съестными припасами, которым мы очень обрадовались.

Короче говоря, мы торговали в открытом море и, право, провернули весьма выгодное дельце, хотя и отдавали все по дешевке. Мы продали приблизительно шестьдесят тонн пряностей, главным образом гвоздики и мускатного ореха, и более двухсот кип европейских товаров, таких как полотняные и шерстяные изделия. Мы сочли, что и сами можем воспользоваться подобным добром, поэтому удержали для собственного употребления изрядное количество английских изделий, полотна, байки и так далее. Я не стану вдаваться в подробности нашей торговли, достаточно упомянуть, что, кроме пачки чая и двенадцати кип прекрасных китайских шелковых тканей, мы не взяли за свои товары ничего, кроме золота. Так что общий итог того, что мы набрали здесь в блестящем металле, превышал пятьдесят тысяч унций полного веса.

Закончив торг, мы отпустили заложников и преподнесли трем купцам около двенадцати центнеров мускатного ореха и столько же гвоздики, приличное количество европейского полотна и шерстяных тканей для их личного пользования в виде вознаграждения за то, что мы у них забрали, так что ушли они от нас более чем удовлетворенные.

Уильям рассказал, что на японском корабле повстречался с каким-то монахом или японским священником, который обратился к нему с несколькими английскими словами. Когда Уильям настойчиво стал допытываться, откуда он знает эти слова, тот сказал, что у него на родине живут тринадцать англичан. Он назвал их англичанами очень членораздельно и определенно, так как многократно и свободно беседовал с ними. Священник сказал, что это все, что осталось от экипажа из тридцати двух человек, попавших на северные берега Японии, которые в бурную ночь налетели на скалу и лишились судна. Остальные люди утонули. Священник убедил повелителя той страны послать лодки на остров, у которого разбилось судно, чтобы спасти уцелевших и перевезти их на берег. Это было сделано, и со спасшимися обошлись очень мягко, построили им дома и предоставили пахотную землю для обработки. И теперь они живут своим трудом.

Я спросил, узнал ли он у священника, откуда эти люди.

– Я спрашивал, – сказал Уильям, – ведь было достаточно странно услышать об англичанах на севере Японии.

– Ну и что он рассказал?

– Он рассказал такое, что тебя удивит. Да и не тебя одного, а всех, кто бы ни услышал об этом. Думается, ты, узнав это, захочешь отправиться в Японию и разыскать их.

– Что же вы имеете в виду? – еле сдерживая нетерпение, спросил я. – Откуда они могли прибыть?

– Сейчас покажу.

Уильям вытащил книжку, а из нее кусочек бумаги, на которой вполне правильно было написано по-английски вот что: «Мы прибыли из Гренландии и с Северного полюса».

Это поразило нас всех, но в особенности тех моряков из наших, кто знал хоть что-нибудь о бесконечных попытках европейцев, англичан и голландцев, отыскать подобный проход в эту часть света[129]. Уильям настаивал на том, чтобы двинуться на север, на помощь этим беднягам, и корабельный экипаж начал склоняться к этому же. Словом, мы все сошлись на том, чтобы двинуться к берегу Формозы, разыскать этого священника и разузнать у него обо всем подробнее. Шлюп отправился в путь, но когда он добрался туда, корабли, к великому сожалению, уже ушли, и так был положен конец нашим поискам англичан. Возможно, это лишило человечество одного из самых замечательных открытий, какие когда-либо были сделаны или будут сделаны на земле для всеобщего блага.

Уильям так огорчился потерей этой возможности, что серьезно принялся убеждать нас отправиться в Японию разыскивать тех людей. Он говорил, что если мы освободим тринадцать несчастных из своеобразного плена, из которого им иным путем никогда не вырваться и в котором они, может быть, когда-нибудь будут убиты дикарями-идолопоклонниками, то одним этим сделаем доброе дело, могущее еще явиться искуплением причиненного нами миру зла. Но мы пока еще не знали, что значит угрызения совести из-за сделанного зла, и еще меньше было у нас забот о том, чем его искупить. Словом, Уильям быстро понял, что такого рода убеждения мало на нас подействуют. Тогда он очень серьезно принялся уговаривать нас отдать ему шлюп, и тогда он отправится туда на собственный страх и риск. Я обещал, что не буду противиться его намерениям. Но когда он перешел на шлюп, никто из экипажа за ним не последовал, и ясно почему: у каждого имелась своя доля как в грузе большого корабля, так и в грузе шлюпа, и богатство это было настолько огромно, что никто и нипочем не согласен был бросить его. Так бедняга Уильям, к великому своему огорчению, должен был оставить эту затею. Что стало с теми тринадцатью людьми, там ли они еще, я сказать не могу.

Мы дошли уже до конца нашего путешествия. Захвачено нами было столько, что не только самые скупые и самые тщеславные души на свете были бы удовлетворены, но и мы были удовлетворены и заявляли, что большего не желаем. Поэтому встал вопрос, как возвратиться и каким путем пройти, чтобы голландцы не напали на нас в Зундском проливе.

Мы как следует запаслись съестными припасами и, так как намечался поворот муссонов, решили идти на юг и не только пройти, минуя Филиппины, то есть к востоку от них, но и после, по-прежнему держась на юг, попытаться оставить за собой не только Молуккские, или Пряные, острова, но также и Новую Гвинею и Новую Голландию[130]. И таким образом, попав в переменные ветры, к югу от тропика Козерога, мы направимся на запад через большой Индийский океан.

Поначалу эта идея показалась чудовищной. Уильям многословно объяснил, что мы не в состоянии взять достаточно съестных припасов для такого путешествия, особенно пресной воды. И раз на пути не будет земли, к которой мы сможем пристать, чтобы обновить запасы, предпринимать это путешествие – безумие.

Но я попросил их об этом не тревожиться, так как знал, что мы можем запастись всем, что нужно, на Минданао, самом южном острове Филиппин.

Сообразно с этим мы, взяв столько съестных припасов, сколько могли достать, двадцать восьмого сентября поставили паруса, причем ветер сначала немного колебался от северо-северо-востока до северо-востока через восток, но впоследствии утвердился между северо-востоком и северо-востоко-востоком. Так мы шли в продолжение девяти недель, так как непогода неоднократно мешала нашему продвижению вперед, и остановились с подветренной стороны у островка на широте в шестнадцать градусов двенадцать минут – названия островка мы так никогда и не узнали, так как ни на одной из наших карт он помечен не был. Остановились мы из-за страшного урагана, навлекшего на нас изрядную опасность. Здесь мы продрейфовали приблизительно шестнадцать дней, так как ветры были очень бурные и погода неопределенная. На берегу мы разжились кое-какими съестными припасами, травами и кореньями и несколькими свиньями. Мы считали, что на острове есть обитатели, но не видели ни одного.

Как только погода выровнялась, мы отправились дальше и прошли к южной части Минданао, где загрузились пресной водой и несколькими коровами, но так как климат здесь очень жаркий, не стали засаливать мяса больше, чем на две-три недели. Мы направились далее на юг, пересекли экватор и, оставляя Джилоло под штирбортом, прошли вдоль побережья, которое называют Новой Гвинеей, где на южной широте в восемь градусов снова пристали к берегу в поисках съестных припасов и воды. Тут мы обнаружили кое-какое население, но туземцы бежали от нас и в отношения не вступали. Отсюда мы все еще держали курс на юг и оставили за собой все, о чем хоть как-нибудь упоминали наши карты и планы, и шли далее, пока не добрались до широты в семнадцать градусов, причем ветер все еще дул с северо-востока.

Здесь на западе мы увидели землю, и так как в течение трех дней подряд она не исчезала из наших глаз, в то время как мы шли приблизительно в четырех лигах от берега, стали беспокоиться, будет ли вообще выход на запад или мы будем вынуждены повернуть назад и под конец оказаться среди Молуккских островов. Но наконец земля исчезла, и под всеми парусами мы вышли в западное море, широко открытое на юг и на юго-запад. С юга катились огромные волны, из чего мы заключили, что земли там не имеется на большое расстояние.

Мы держали курс на юг и слегка к западу, пока не пересекли южный тропик, где ветры оказались уже переменными. Тут мы направились прямо на запад и шли так приблизительно двадцать дней, пока не увидели землю прямо перед собой и под бакбортом. Мы направились к берегу, стремясь использовать любую возможность запастись свежими съестными припасами и водой, ибо знали, что вступаем в обширный неизвестный Индийский океан, может быть, величайший океан на земном шаре, ибо перед нами был лишь изредка прерываемый островами морской простор, который опоясывает земной шар[131].

Здесь мы нашли хороший рейд и людей на берегу. Но когда мы высадились, они убежали и не желали ни завязывать с нами какие-либо отношения, ни подходить к нам, и лишь пускали в нас стрелы длиной с копье. Мы выкинули белый флаг мира, но они или не поняли этого, или не пожелали понять. Наоборот, они многократно пробили стрелами наш мирный флаг, так что нам так и не удалось приблизиться к ним.

Здесь мы нашли хорошую воду, хотя было несколько затруднительно добраться до нее, но никаких живых существ мы не видели.

Увидав, что туземцы так робки, что не смеют приблизиться к нам, наши принялись шарить по острову, – если это был действительно остров (ибо нам не пришлось обойти его), – в поисках скота и индийских плантаций с овощами и плодами. Но вскоре они убедились, что в этом деле нужно проявлять больше осторожности и тщательно обыскать каждое дерево и каждый куст, прежде чем двигаться вглубь страны. Так, в один прекрасный день приблизительно четырнадцать из наших товарищей зашли дальше остальных в местность, показавшуюся им возделанной. Но она только казалась такой, в действительности же была покрыта камышом, из какого мы делаем камышовые стулья. Когда они зашли слишком далеко, на них внезапно, практически со всех сторон, обрушился поток стрел, которые были пущены, похоже, с вершин деревьев.

Им не оставалось ничего иного, как только бежать, на что, однако, они не осмелились, пока пятеро из них не были ранены. Да они бы и не спаслись, если бы один из них, более сообразительный, не рассудил следующим образом: хотя врага и не видно и, казалось, стрелять в него бесполезно, все же, быть может, шум стрельбы устрашит его, поэтому нужно попробовать стрелять наугад. Сообразно с этим десятеро из них обернулись и принялись стрелять куда попало, по камышам.

Не только шум и огонь устрашили врага, но, видимо, выстрелы, к счастью, попали кое в кого, ибо, как заметили наши, стрелы, прежде сыпавшиеся густо, перестали лететь, а индийцы перекликаются на свой лад и издают странные звуки, более нелепые и неподражаемо странные, чем все, что наши слышали прежде. Звуки эти походили скорее на вой и лай диких животных, чем на людские голоса, хотя подчас казалось, что они произносят слова.

Заметив, что производимый индийцами шум отдаляется, наши решили, что индийцы бежали, не стали утруждать себя дальнейшим расследованием и отступили. Но худшее из их приключений было еще впереди. На обратном пути им пришлось проходить мимо особенно огромного старого дерева. Что это за дерево, они не знали, но стояло оно подобно старому мертвому дубу в парке, где английские лесничие делают так называемую стоянку, чтобы подстрелить оленя. И находилось это дерево как раз у большой скалы или холма, так что невозможно было рассмотреть, что там позади него.

Когда они дошли до этого дерева, внезапно с древесной вершины было выпущено семь стрел и три копья, которые, к великому нашему горю, убили двух наших и ранили еще троих. Нападение это потому еще было таким внезапным, что, будучи совершенно беззащитными и так близко от деревьев, наши каждое мгновение ожидали новых копий и стрел, да и бегство не помогло бы им, так как индийцы стреляли отменно метко. Но, к счастью, у них сохранилось присутствие духа для того, чтобы подбежать к дереву и встать под ним так, что находившиеся наверху не могли ни видеть их, ни метнуть в них копья. Это дало нашим время, чтобы решить, что предпринять дальше. Они знали, что их враги и убийцы находятся наверху, слышали, как они разговаривают, а те знали, что наши внизу и вынуждены прижиматься к стволу, чтобы избежать удара копьем. Наконец одному из наших, вглядывавшемуся более внимательно, чем остальные, показалось, что он различил голову одного из индийцев как раз над мертвой ветвью дерева, на которой тот, очевидно, сидел. Он немедленно выстрелил, притом так удачно прицелился, что пуля пробила индийцу голову. Он рухнул с дерева, причем с такой силой, что, не будь он убит выстрелом, наверняка бы расшибся насмерть.

Это так напугало остальных индийцев, что наши люди услыхали, помимо воющих звуков, раздававшихся на дереве, странный топот в самом стволе, из чего заключили, что индийцы заранее выдолбили дерево и теперь спрятались в нем. Они были в полной безопасности, так как наши никак не могли взобраться на дерево, ибо на нем не было ветвей, чтобы вскарабкаться, а стрелять в дерево оказалось бессмысленным, так как ствол был настолько толст, что пуля его не пробивала. Однако наши не сомневались, что захватили врагов в ловушку и можно или уничтожить их вместе с деревом, или уморить голодом. Поэтому они решили остаться на карауле и послать за подмогой. Сообразно с этим они отправили к нам двоих за помощью и особенно просили, чтобы пришли плотники с инструментами, которыми можно либо срубить дерево, либо же поджечь другие деревья, что, как полагали наши, неизбежно выгонит из него индийцев.

Наши явились целым отрядом и с мощными приспособлениями для того, чтобы осадить большое дерево. Придя, они увидели, что это дело трудное, ибо ствол не менее двадцати двух футов высотой и очень толстый. Семь старых веток, трухлявые и почти без листьев, торчали в разные стороны на его вершине.

Уильям, из любопытства пришедший вместе с остальными, предложил сделать лестницу, взобраться по ней на вершину дерева, бросить туда греческий огонь[132] и выкурить индийцев. Другие предлагали возвратиться, притащить с корабля пушку и железными ядрами разбить дерево в щепы. Некоторые – нарубить дров и сжечь дерево вместе с индийцами в нем.

Этот вопрос обсуждался не менее двух-трех дней. И все это время наши не слышали ни звука от предполагаемого гарнизона этого деревянного замка и вообще не слышали никакого шума внутри. Сначала все согласились с предложением Уильяма и сколотили большую крепкую лестницу, чтобы взобраться на эту деревянную башню. В два часа все уже было готово для подъема. Как раз в это время индийцы вновь зашумели, и скоро большое их количество появилось на верхушке дерева и стало метать вниз копья. Одно копье вонзилось какому-то из моряков в плечо, и бедняга испытывал настолько ужасные муки, что, по нашему общему мнению, лучше было бы, если бы его убили. Правда, его все же вылечили под конец, но владеть рукой он больше не мог, так как копье перерезало какие-то сухожилия близ плеча, прежде приводившие, как я предполагаю, руку в движение. Так бедняга и остался калекой на всю жизнь.

Но вернемся к отчаянным негодяям в дереве. Наши стреляли в них, но не ранили ни одного, ибо, как только раздались выстрелы, наши услыхали, что те снова бросились в дупло и, понятно, оказались в безопасности.

Это обстоятельство принудило нас отказаться от плана Уильяма воспользоваться лестницей, ибо кто бы решился после того, как ее сколотят, лезть навстречу шайке таких головорезов, как эти индийцы, к тому же доведенных обстоятельствами до бешенства? И поскольку подниматься мог только один человек, наши решили, что с лестницей ничего не выйдет. Да и я был того же мнения (к этому времени я явился к ним на помощь), что взбираться по лестнице не годится, разве только за тем, чтобы человек, взбежавший по ней до верхушки дерева, бросил в ствол греческий огонь и тут же бросился вниз. Это мы и проделали несколько раз, но результата никакого не получили. Наконец один из наших пушкарей сделал смрадный горшок, как мы его называли, то есть составил смесь, которая только дымит, но не горит и не пылает, однако дым такой густой, а запах настолько тошнотворный, что выдержать нельзя. Этот горшок он бросил в ствол, и мы принялись ожидать последствий, но всю эту ночь и весь следующий день ничего не слышали и не видели. Поэтому мы решили, что люди внутри задохнулись, однако на следующую ночь неожиданно поняли, что индийцы снова кричат и ревут как сумасшедшие, сидя на верхушке дерева.

Мы пришли к заключению, как и всякий на нашем месте, что они призывают на помощь, поэтому решили продолжать осаду, ибо были донельзя взбешены тем, что горсточка каких-то дикарей, которых, казалось, мы крепко держим в тисках, издевается над нами. И действительно, еще ни в одном случае не было стечения обстоятельств, так сбивающих с толку, и мы решили на следующую ночь пустить в ход еще один смрадный горшок, и наш пушкарь его изготовил. Но я услыхал, что враг шумит на верхушке дерева и в стволе, и не позволил пушкарю взбираться по лестнице, так как это значило бы идти на верную смерть. Как бы то ни было, пушкарь нашел выход из положения: он задумал, поднявшись на несколько ступенек, при помощи длинного шеста швырнуть горшок на верхушку дерева. Лестница все это время стояла у дерева. Но когда пушкарь, держа горшок на конце шеста, вместе с тремя людьми для подмоги подошел к дереву, лестницы на месте не оказалось.

Это нас озадачило, и мы решили, что индийцы, сидевшие в дереве, воспользовались нашей небрежностью, спустились по лестнице, убежали и унесли лестницу с собой. Я искренно смеялся над моим другом Уильямом, который, как я говорил, руководил осадой и подставил, как будто нарочно, лестницу для того, чтобы помочь гарнизону, как мы прозвали индийцев, убежать. Но когда рассвело, мы обнаружили, в чем дело. Лестница наша была здесь, но поднята на верхушку дерева, и приблизительно половина ее была засунута в полный ствол, а вторая половина торчала в воздухе. Нас рассмешила глупость индийцев, которые не сумели сойти по лестнице и убежать, а просто втащили ее на дерево.

Тогда мы решили прибегнуть к огню и положить конец всему, уничтожив дерево вместе с его обитателями. С этой целью мы принялись за рубку дров и за несколько часов набрали их, как нам казалось, достаточно. Свалив дрова у подножия дерева, мы подожгли их и стали дожидаться в отдалении, пока индийцам станет слишком жарко и они будут вынуждены выбраться из своей крепости. Но нас озадачило то, что внезапно костер погас, словно на него выплеснули большое количество воды. Тут уж мы решили, что в индийцах сидит сам черт, а Уильям сказал:

– Это, похоже, гениальный образчик строительного искусства индийцев, и все случившееся можно объяснить только одним – конечно, если не прибегать к колдовству и сношениям с дьяволом, в которого я не верю. По-видимому, дерево старательно выдолблено до самой земли, и у этих тварей должна быть искусственная пещера под его корнями, в самом холме, или же проход через него, ведущий в какое-нибудь место. А где это место находится, мы не знаем. Но если только мне не помешают, я обнаружу его, прежде чем стану двумя днями старше, и последую туда за индийцами.

Он позвал плотников и спросил, есть ли у них пилы такой длины, чтобы можно было прорезать ствол. Они ответили, что таких длинных пил у них нет, да и вообще люди не в силах распилить столь чудовищное старое дерево. Но они могут взяться за топоры и в два дня срубить его, а еще через два дня выкорчевать корень. Но Уильям предложил другой способ, оказавшийся много лучше этого. Он не хотел шумной работы, чтобы, если возможно, поймать хотя бы нескольких индийцев, поэтому поручил двенадцати парням, вооруженным большими сверлами, пробуравить в стволе дыры, проходящие почти насквозь, но не совсем. Эти дыры были пробуравлены бесшумно. Уильям наполнил их порохом и забил туда же крест-накрест большие жеребейки, а после, пробуравив и набив порохом подводнýю дыру, взорвал их все одновременно. Вспыхнув со страшным шумом, они разорвали и расщепили дерево в стольких местах, что стало ясно: еще один подобный взрыв – и оно будет уничтожено. Так и оказалось. Уже после второго раза мы смогли вскрыть весь обман, а именно, что в земле был прорыт проход, который сообщался с пещерой подальше. Там мы услыхали голоса дикарей, переговаривавшихся между собой.

Раз уже мы забрались так далеко, захотелось добраться до самих индийцев, и Уильям попросил дать ему трех человек в помощь, обещая спуститься в пещеру первым, ибо он, нужно отдать ему должное, обладал большим мужеством.

У спускавшихся были пистолеты в руках и сабли на боку. Но, как мы прежде проучили индийцев своими смрадными горшками, так теперь они отплатили нам на свой лад. Они напустили такого дыма у входа в пещеру, что Уильям и трое шедших с ним людей рады были выбежать не только оттуда, но и из самого дерева, чтобы только глотнуть воздуха. Они едва не задохнулись.

Никогда крепость не оборонялась так хорошо и атаки не были отбиты так основательно. Пора было бросать это дело. Я позвал Уильяма и сказал ему примерно следующее: что просто смешно, что мы тратим время на пустое занятие; что я даже не понимаю, что мы здесь делаем; что укрывшиеся там негодяи хитры до крайности; что, понятно, всякий взбесится оттого, что его так надувают несколько голых дикарей, но нет смысла возиться с ними далее; да и вообще я не представляю, чтобы мы что-то выиграли, если даже и победим их, поэтому считаю, что пора бросить все это.

Уильям признал, что все мною сказанное справедливо и что дальнейшие попытки могут вознаградить только наше любопытство, и хотя, как он сказал, ему очень хочется довести дело до конца, он все же настаивать не будет. Поэтому мы решили уходить, что и выполнили.

Как бы то ни было, перед тем как мы ушли, Уильям сказал, что должен рассчитаться с дикарями за свои труды, а именно – сжечь дерево и завалить вход в пещеру. А пока он занимался этим, пушкарь сказал, что ему тоже хочется разобраться с негодяями. Его счеты заключались в том, что он заложит пороховой подкоп и посмотрит, что из этого выйдет. С этими словами он принес из корабельных запасов два барреля пороха, поместил его в глубине пещеры и плотно ее закупорил. Он оставил лишь маленький проход, поджег порох и встал в отдалении, чтобы поглядеть, в каком направлении пойдет взрыв. И тут мы увидели, что порох вырвался между кустами на той стороне упомянутого мной холма. И вырвался с грохотом, точно из пушечного жерла. Мы немедленно побежали туда и увидели, что натворил порох.

Прежде всего, там был второй выход из пещеры. Взрыв разрушил его, земля осыпалась, так что ничего нельзя было разобрать. Но мы все же разглядели то, что осталось от индийцев, доставивших нам столько хлопот: у одних не было рук, у других – ног, у третьих – головы; некоторые лежали полузарытые в щебне, в обвалившейся земле. Короче говоря, мы причинили основательные разрушения и могли с полным основанием считать, что ни один из укрывшихся внутри индийцев не смог спастись, разве что был выброшен из пещеры, как ядро из пушки.

Мы полностью свели счеты с ними, но, в сущности, много на этом потеряли: у нас было двое убитых, один калека и еще пятеро раненых; мы истратили два барреля пороха и потеряли одиннадцать дней, и все для того только, чтобы узнать, что такое индийский подкоп или как укрыться в выдолбленном дереве. С опытом, приобретенным столь дорогой ценой, мы отправились дальше, набрав пресной воды, но не найдя свежих съестных припасов.

Затем мы стали соображать, что делать для того, чтобы вернуться на Мадагаскар. Мы находились почти что на широте мыса Доброй Надежды, но нам предстоял еще столь долгий переход, что неизвестно, можно ли было его предпринять без попутного ветра или земли по пути. Уильям оказался последним нашим судьей в этом деле, и говорил он очень ясно:

– Друг, с какой радости идти на голодную смерть ради удовольствия похвалиться, что ты был там, где прежде не бывал никто? Ближе к родине достаточно мест, которыми можно точно так же похвастать, но достичь их можно с меньшим трудом. Не понимаю, зачем идти дальше на юг, раз уж ты находишься западнее Явы и Суматры? А тут ты можешь повернуть к северу на Цейлон и Коромандальское побережье, и к Мадрасу, где можно добыть и пресной воды, и свежих съестных припасов. А туда мы, вполне вероятно, сможем добраться с теми запасами, которые у нас есть.

Совет был здравый, и пренебрегать им не стоило, поэтому мы взяли курс на запад, держась между тридцать первым и тридцать пятым градусами широты. В продолжение десяти дней погода стояла превосходная, дул попутный ветер. К этому времени, по нашим представлениям, мы отошли от островов и могли уже повернуть на север. И если бы при этом мы не попали на Цейлон, то, во всяком случае, вышли бы в большой и глубокий Бенгальский залив.

Но мы сильно ошиблись в своих расчетах, ибо, пройдя к северу приблизительно на пятнадцать-шестнадцать градусов, мы снова увидели на штирборте землю на расстоянии трех лиг. Поэтому мы стали на якорь в полулиге от этой земли и выслали лодки посмотреть, что это за местность. Местность оказалась прекрасная, пресную воду здесь можно было найти без труда, но ни скота, ни жителей видно не было, а слишком далеко уходить в поисках их мы не решались, чтобы не повторилось неприятное происшествие, как в прошлый раз. Поэтому мы не стали зря шататься и взяли все, что смогли найти, а нашли мы только несколько плодов дикого мангового дерева и какие-то растения, названия которых не знали.

Мы снова вышли в море, держа на северо-запад через север; и после двухнедельного пути под слабым ветром наконец увидели землю. Мы направились к берегу и были изумлены тем, что оказались на южном побережье Явы. А когда мы бросали якорь, то увидели, что вдоль берега идет корабль под голландским флагом. Мы не испытывали особого желания встречаться с ним, как и с другими кораблями того же государства, и предоставили нашим людям, которые пойдут на берег, самостоятельно решить, встречаться с голландцами или нет. Наше дело было добыть съестных припасов, которых у нас оставалось уже мало.

Мы решили отправить людей на берег в самом подходящем месте, какое только удастся найти, и поискать гавань, куда можно было бы завести наш корабль, не зная, кого мы повстречаем – друзей или врагов. Как бы то ни было, мы решили задержаться здесь на непродолжительный срок, за время которого нельзя будет послать нарочных в Батавию и вызвать оттуда суда для борьбы с нами.

Мы нашли, как и желали, превосходную гавань, где стояли на глубине семи фазомов, укрытые от любой непогоды, какая могла приключиться. Здесь мы добыли свежие съестные припасы – хороших свиней и несколько коров. Для того чтобы заготовить некоторый запас, мы зарезали шестнадцать коров, засолили их и разложили по бочонкам, выполняя это настолько хорошо, как только возможно на широте в восемь градусов от экватора.

Приблизительно в пять дней мы управились с этим делом и наполнили бочки водой. Когда последняя лодка возвращалась с берега, везя травы и коренья, мы уже подняли якорь на корабле и передний марсель был уже поставлен для отплытия. Но тут мы заметили на севере большой корабль, направляющийся прямо на нас. Мы не знали, кто это, но приготовились к худшему и заторопились возможно скорее убрать якорь и уйти со стоянки, чтобы в полной готовности встретить врага. Надо сказать, что одного корабля мы особенно не боялись, ожидая, что на нас нападут три или четыре сразу.

К тому времени, как мы убрали якорь и укрепили лодку, корабль находился уже в лиге от нас и шел, как мы думали, для того, чтобы завязать с нами бой. Поэтому мы выкинули на корме черный флаг, а на верхушке грот-мачты – кровавый[133], и, будучи вполне готовы ко всему, двинулись на запад, чтобы оказаться с наветренной стороны корабля.

Люди с корабля, видимо, сильно обманывались относительно нас и отнюдь не ожидали встретить в этих морях врага или пирата. Поэтому они немедленно, взяв круто к ветру, переменили галс и пошли к берегу, по направлению к восточной оконечности острова. Тогда и мы переменили галс, под всеми парусами, какие смогли поднять, пошли за кораблем и через два часа оказались на расстоянии практически пушечного выстрела от него. Хотя на корабле подняли все паруса, какие только было возможно, единственным исходом было завязать с ними бой, но скоро они увидели, насколько слабее нас. Мы выпалили из пушки, чтобы положить их в дрейф, после чего они спустили лодку на воду и отправили ее к нам под белым флагом. Лодку мы отослали назад с поручением сказать капитану, что ему ничего не остается делать, как только встать на якорь у нас под кормой, а после явиться на корабль и выслушать наши требования; что раз они не принуждают нас брать их силою – что, как всякому видно, нам сделать легко, – мы заверяем, что капитан возвратится в целости и сохранности, как и весь его экипаж, и корабль не будет разграблен, если мы получим все, чего потребуем. Лодка возвратилась с этим поручением, и прошло довольно много времени, а корабль все еще не останавливался. Мы решили, что они отказываются от наших условий, поэтому выстрелили еще раз и несколько минут спустя увидели, что от корабля опять отходит лодка. Как только лодка отошла, корабль остановился и встал на якорь, как мы и приказали.

Когда капитан оказался у нас на борту, мы осведомились, какой у него корабельный груз, – он оказался состоящим главным образом из тюков с товарами, которые шли из Бенгалии в Бантам[134]. Мы сказали, что в настоящее время нуждаемся в съестных припасах, а их путешествие уже заканчивается, и что если они пошлют на берег свою лодку вместе с нашими и доставят нам двадцать шесть голов крупного скота, шестьдесят свиней, некоторое количество бренди и арака и триста бушелей[135] риса, то мы их отпустим.

Что до риса, то его нам передали шестьсот бушелей, так как они везли, как оказалось, не только ткани. Сверх того, дали они нам тридцать бочонков превосходного крепкого арака; но ни говядины, ни свинины у них не было. Несмотря на это, они отправились на берег вместе с нашими и купили одиннадцать буйволов и пятьдесят свиней, которых для нас нарочно засолили. Получив эти припасы с берега, мы отпустили людей и их корабль.

Здесь мы провели много дней, пока нам удалось загрузиться съестными припасами, хотя кое-кому из наших чудилось, что голландцы замышляют погубить нас. Но люди с корабля оказались честными и изо всех сил старались снабдить нас крупным скотом. Обнаружив, что невозможно достать такое количество, они явились и простодушно сказали, что могут доставить быков и коров сверх этих одиннадцати, только если мы останемся еще на некоторое время. Мы были вынуждены удовлетвориться наличным скотом и предпочли взять их стоимость другими товарами, только бы не оставаться здесь. Мы точно соблюдали условия, о которых уговорились, и не позволяли никому из наших ходить к ним на корабль, ибо попади кто-то из наших к ним, никто не мог бы отвечать за него, точно так же, как если бы, например, он высадился на берег враждебной страны.

Съестных припасов для путешествия у нас было достаточно, а так как барышей мы здесь не ожидали, то бодро двинулись к берегам Цейлона, где думали пристать и набрать пресной воды и еще съестных припасов. В этой части нашего путешествия с нами не приключилось ничего существенного, кроме того, что нам встретились противные ветры. Мы провели в пути больше месяца.

Мы пристали к южному берегу острова, чтобы возможно меньше иметь дел с голландцами. А голландцы здесь хозяева не только в торговле, но и всего морского побережья, на котором у них много фортов. В частности, в руках голландцев вся торговля корицей.

Здесь мы набрали пресной воды и кое-каких съестных припасов, но не очень беспокоились на этот счет, ибо пока у нас ушла только небольшая часть полученных на Яве говядины и свинины. Была у нас на берегу небольшая ссора кое с кем из островитян, так как несколько наших позволили себе вольности с местными неотесанными дамами. А были они неотесанные настолько, что, не будь у наших большая охота по этой части, они вряд ли бы тронули этих женщин.

Нам толком не удалось узнать, что они натворили, так как они покрывали грешки друг друга, но, в общем, совершили, должно быть, что-то чудовищное и должны были за это поплатиться, так как туземцы были до последней степени возмущены, начали собираться вокруг наших и перерезали бы всех, если бы не подоспела помощь. Дело в том, что островитян было не менее двух-трех сотен, и все они были вооружены пиками и копьями, которые мечут очень ловко. И так семнадцать наших было ранено, некоторые довольно опасно. Вдобавок они были очень напуганы, так как полагали, что копья были отравлены, и каждый считал себя уже чуть ли не покойником. Но Уильям и здесь оказал нам подмогу, ибо в то время, как два наших лекаря сдуру сказали раненым, что они умрут, Уильям принялся лечить их и поднял на ноги всех, кроме одного. Да и тот умер не от раны, а скорее от аракового пунша, которого допился до горячки.

Таким образом, на Цейлоне мы натерпелись достаточно. И хотя некоторые из наших стояли за то, чтобы человек шестьдесят-восемьдесят вернулись на берег и отомстили, Уильям убедил их не делать этого, а экипаж считался с ним так же, как и мы, офицеры, ибо у него было больше влияния, чем у кого-либо из нас.

Наши очень горячо настаивали на мести и непременно хотели сойти на берег и перебить сотен пять туземцев.

– Ну, – сказал Уильям, – предположим, вы сделаете это. Вам станет от этого лучше?

– А как же, – ответил один от имени остальных, – мы сведем с ними счеты.

– Нет, а чем вам станет от этого лучше?

На это они ничего ответить не смогли.

– Так вот, – сказал Уильям, – если я не ошибаюсь, ваша цель – деньги. Ну-с, объясните мне, пожалуйста, следующее: если вы победите и перебьете две-три тысячи этих несчастных, у которых денег нет, что, скажите на милость, вы на этом заработаете? Они голые, жалкие дикари, и какая вам от них может быть польза? К тому же, – прибавил он, – при этом вы легко можете потерять добрый десяток товарищей, даже наверняка потеряете. Скажите на милость, какая в этом польза и как вы отчитаетесь перед капитаном в людях, которых он лишится?

Доводы Уильяма были достаточно рассудительны. Он убедил всех в том, что они замышляют самое обыкновенное убийство; что у каждого человека есть право на собственность и никто не имеет права ее у него отнять; что это будет избиением неповинных людей, поступавших так, как велели им законы природы, и что поступить так было бы таким же убийством, как, скажем, повстречав человека на большой дороге, хладнокровно, ради самого убийства, уничтожить его, независимо от того, причинил он нам хоть какой-нибудь вред или не причинил.

Эти доводы наконец убедили наших, и они согласились уйти и оставить туземцев в покое. При первой стычке наши убили от шестидесяти до семидесяти туземцев и ранили много больше, но у туземцев ничего не было, и наши ничего не приобрели, кроме того, что одного нашего убили, а шестнадцать ранили, как сказано выше.

Тут заканчивается моя история о путешествиях в этой части света. Мы вышли в море и некоторое время шли к северу, чтобы попытаться продать пряности. Мускатного ореха у нас было очень много, и мы не знали, что с ним делать. Мы не смели явиться на английские берега, говоря точнее, не смели торговать возле английских факторий. Мы отнюдь не боялись сразиться с любыми двумя кораблями. Кроме того, мы знали, что раз у них нет каперских свидетельств[136] или разрешений от правительства, то вообще не их дело действовать наступательно, хотя бы мы и были пиратами. Понятно, если бы мы на них напали, они могли бы оправдаться тем, что соединились для самозащиты и просто помогали друг другу обороняться, но по собственному почину нападать на почти пятидесятипушечный пиратский корабль, каким был наш, ясно, им не полагалось, следовательно, нам ни к чему было думать об этом, а уж тем паче тревожиться. С другой стороны, нас вовсе не устраивало, чтобы нас заметили, чтобы весть о нас пошла от одной фактории к другой и чтобы мы, каковы бы ни были наши намерения, оказались обнаруженными. Еще менее улыбалось нам быть замеченными среди голландских факторий на Малабарском побережье, так как мы были нагружены пряностями, которые, как полагается в нашем ремесле, отняли у голландцев. Это открыло бы голландцам, кто мы такие и что натворили. И они, без сомнения, всякими способами объединились бы для того, чтобы напасть на нас.

Значит, единственным для нас выходом было идти на Гоа и там, если удастся, продать пряности португальским факториям. Сообразно с этим мы направились почти в том направлении, ибо видели землю за два дня до этого. Оказавшись на широте Гоа, мы двинулись прямо на Маргаон, в начале Сальсата[137], по пути в Гоа. Тут я крикнул штурвальным повернуть и приказал лоцману вести корабль на северо-запад, пока мы не потеряем землю из виду. Затем мы с Уильямом созвали совет, как это случалось при важных обстоятельствах, чтобы решить, каким манером нам торговать здесь, чтобы нас не открыли. Наконец мы решили, что туда вообще не пойдем, а Уильям с экипажем из верных людей, на которых можно положиться, на шлюпе отправится в Сурат, лежавший дальше к северу, и будет там в качестве купца торговать с подходящими английскими факториями.

Дабы воплотить этот замысел с возможно большими предосторожностями и не навлечь на себя подозрений, мы решили снять со шлюпа все пушки и укомплектовать его людьми, которые пообещают нам не сходить на берег и не вступать в разговоры с посторонними, кто бы ни появился на корабле. Чтобы усовершенствовать задуманное нами, Уильям подготовил двух наших – лекаря и еще одного сообразительного парня, старого моряка, служившего лоцманом на побережье Новой Англии и превосходного лицедея. Уильям нарядил обоих квакерами и научил разговаривать на квакерский лад. Лоцмана он сделал капитаном шлюпа, лекаря – доктором, кем тот, собственно, и был, а сам стал суперкарго. В этом обличье, на шлюпе, лишенном каких бы то ни было украшений (да и прежде на нем их было немного) и пушек, он отправился в Сурат.

Я, понятно, должен упомянуть, что за несколько дней до этого мы подошли к расположенному недалеко от берега песчаному острову, где был хороший глубокий залив вроде рейда. Остров находился вне поля зрения факторий, которых здесь было полно. Мы вытащили груз из шлюпа и погрузили в него то, что собирались продавать, то есть только мускатный орех и гвоздику, но главным образом первое.

Отсюда Уильям и два его квакера с восемнадцатью людьми двинулись на шлюпе к Сурату и встали на якорь в некотором расстоянии от факторий.

Уильям был так осторожен, что отправился на берег в сопровождении только доктора, как он называл своего спутника. Поплыли они в лодке, которая подошла к кораблю для того, чтобы продать рыбу, и все гребцы были местными уроженцами. Эту же лодку он нанял потом, чтобы вернуться на корабль. Пробыли они на берегу недолго, но сумели познакомиться с некоторыми англичанами, жившими здесь и, видимо, прежде служившими в Компании, но теперь торговавшими самостоятельно. Доктор познакомился с ними первым и представил им своего друга, суперкарго. Купцам сделка пришлась по сердцу так же, как они пришлись по вкусу нашим. Только товара оказалось слишком много.

Во всяком случае, это обстоятельство недолго их смущало. Уже на следующий день они привлекли в сделку еще двух купцов, тоже англичан, и из их разговора Уильям понял, что ими было решено в случае покупки везти груз для продажи в Персидский залив. Он ухватился за эту мысль и решил, что мы не хуже их можем доставлять туда пряности. Но сейчас дело было не в этом; у Уильяма имелось не менее тридцати трех тонн ореха и восемнадцати тонн гвоздики. Среди ореха было изрядное количество мускатного цвета, но мы не противились тому, чтобы сделать скидку. Короче говоря, они столковались, и купцы, которые охотно купили бы и самый шлюп, а не то что груз, направили Уильяма к заливу, милях в шести от фактории, дав ему двух лоцманов. Туда они доставили лодку, выгрузили все и честно расплатились с Уильямом. Весь груз обошелся им наличными приблизительно в тридцать пять тысяч осьмериков, помимо кое-каких ценных товаров, которые Уильям принял с удовольствием, и двух больших алмазов стоимостью приблизительно в триста фунтов стерлингов.

Когда купцы расплатились, Уильям пригласил их на шлюп. Веселый старый квакер развлекал всех своей болтовней, «тыкал» и так напоил, что ни один из них не смог той ночью вернуться на берег.

Купцам очень хотелось узнать, кто это такие и откуда они явились, но члены экипажа шутливо отвечали на все их вопросы, и купцы решили, что над ними издеваются. Как бы то ни было, во время болтовни Уильям узнал, что они купят любой груз, какой им только ни доставят, и охотно взяли бы у нас вдвое больше пряностей, чем в этот раз. Тогда он приказал капитану, бывшему лоцману, сказать им, что есть еще один шлюп, который стоит в Маргаоне, и на нем большое количество пряностей. Если по возвращении пряности не будут проданы, капитан приведет и этот шлюп.

Купцы так распалились, что готовы были заранее столковаться с капитаном.

– Нет, друзья, – отказался тот, – я не стану продавать товар за глаза. Да и к тому же не знаю, не продал ли хозяин шлюпа свой груз в Сальсате. Но если, когда я возвращусь, груз еще не будет продан, я привезу его сюда.

Все это время доктор был занят не менее, чем Уильям и капитан. Он ежедневно по нескольку раз ездил на берег в лодке и закупал для шлюпа съестные припасы, в которых экипаж весьма нуждался. В частности, он привез семнадцать больших бочек арака, некоторое количество риса и множество разных плодов, тыкву, а также птицу и рыбу. Всякий раз он возвращался нагруженный, ибо закупал продукты не только для шлюпа, но и для корабля. Они до половины нагрузили шлюп рисом, араком и несколькими живыми коровами, а после, запасясь съестным и получив приглашение явиться снова, возвратились к нам.

Уильям всегда был для нас горячо желанным вестником, но на этот раз он был долгожданным как никогда: на корабле не было ничего, кроме манго и кореньев, поскольку мы не хотели появляться на берегу и выдавать свое присутствие, пока не получим сведений о шлюпе. Терпение наше почти закончилось, так как на это предприятие Уильям потратил семнадцать дней, правда, потратил он их с пользой.

Когда он возвратился, мы созвали еще одно совещание по поводу торговли. Мы обдумывали, послать ли лучшие свои пряности и прочие бывшие на судне товары в Сурат или самим отправиться в Персидский залив, где мы, возможно, сумеем продать их не хуже, чем английские купцы из Сурата. Уильям стоял за то, чтобы отправиться самим; это, кстати, было следствием положительных купеческих свойств его натуры, склонявшейся во всяком деле к лучшему выходу из положения. Но я не согласился с ним, что случалось очень редко. Я сказал:

– Думаю, нам лучше продавать товар здесь, пусть даже за половинную цену, чем идти с ним в Персидский залив. Там мы подвергнемся большой опасности. Там люди гораздо любопытнее здешних и с ними нелегко будет управиться, так как там торгуют свободно и открыто, а не украдкой, как торгует здешний народ. Кроме того, если там что-то заподозрят, нам будет труднее отступить, разве только применяя насилие. Здесь же мы стоим в открытом море и можем уйти, когда и куда захотим, – здесь не будет никакого преследования, так как никто не знает, где нас искать.

Мои опасения впечатлили Уильяма. Не знаю, убедили ли его мои доводы, но он со мной согласился, и мы решили отправить купцам еще один корабельный груз. Главное заключалось в том, как обойти то, что они сообщили английским купцам, а именно: что будет другой наш шлюп. За это взялся старый квакерский лоцман. Он был превосходным лицедеем, тем легче ему было нарядить шлюп в новые одежды. Во-первых, он поставил на прежнее место всю резьбу, которую раньше снял, а нос, прежде гладко окрашенный в темно-коричневый цвет, стал теперь блестящим и голубым, усеянным несметным количеством рисунков. Что же касается кормы, то плотники сделали по обоим бортам славные галерейки. На шлюп поставили двенадцать пушек, а на планшире[138] – несколько петереро, которых прежде не было. А чтобы закончить новое облачение шлюпа и завершить перемены, старый квакер приказал переменить на судне паруса. И если прежде он шел подобно яхте под шпринтовом[139], то теперь был подобен кэчу, с бизанью и под четырехугольными парусами. Словом, вышло превосходное надувательство, и шлюп был изменен в деталях, на которые мог обратить внимание человек, видевший его, хотя купцы побывали на шлюпе всего раз.

Шлюп возвратился в этом новом виде. Капитаном на нем был другой человек, которому мы могли доверять. Старый лоцман появился в качестве простого пассажира, доктор же и Уильям были суперкарго с формальной доверенностью некоего капитана Сингльтона. Все было обставлено, как полагается.

Шлюп был загружен до предела. Помимо огромного количества мускатных орехов, гвоздики, мускатного цвета и малой толики корицы, на нем были кое-какие товары, захваченные нами, когда мы дожидались добычи близ Филиппинских островов.

Уильям без труда продал этот груз и приблизительно через двадцать дней возвратился, нагруженный всем необходимым для продолжительного путешествия. Как я сказал, у нас было великое множество других товаров. Он привез нам около тридцати трех тысяч осьмериков и несколько алмазов. Хотя Уильям утверждал, что смыслит в этом деле мало, однако сумел сделать вид, что алмазы на него особого впечатления не произвели; к тому же купцы, с которыми он имел дело, были людьми очень щедрыми.

Вообще с этими купцами затруднений не было никаких, ибо предвидение барыша уничтожило в них всякое любопытство. Шлюпа же они совершенно не узнали. Что касается продажи им пряностей, привезенных из столь далеких стран, то здесь это не было такой уже новостью, как мы предполагали, ибо к португальцам часто приходили из Макао в Китае корабли с пряностями, купленными у китайских купцов, а те, в свою очередь, торговали у голландских Пряных островов и приобретали там пряности в обмен на привозимые из Китая товары.

Это, в сущности, можно назвать единственным торговым путешествием, какое мы совершили. Теперь мы действительно были очень богаты, и естественно, что перед нами встал вопрос о том, что делать дальше. По-настоящему отправным нашим портом, как мы его называли, был залив Мангахелли на Мадагаскаре. Но Уильям однажды заявил, что хочет серьезно поговорить со мною. Мы заперлись в каюте шлюпа, и он начал:

– Ты позволишь мне откровенно поговорить о теперешнем нашем положении и дальнейших видах на будущее? Клянешься ли ты честным словом не обижаться на меня?

– От всего сердца клянусь! – заверил я. – Уильям, я всегда находил ваши советы хорошими, ваши предложения были продуманными, а наставления всегда приносили нам удачу. А потому можете говорить, что хотите, обещаю вам, что не обижусь.

– Это еще не все, – сказал Уильям. – Если тебе не понравится то, что я предложу, ты должен обещать, что не перескажешь мои слова экипажу.

– Не перескажу, Уильям, даю слово.

И я побожился.

– В таком случае мы должны условиться еще об одном: если ты не поддержишь эту идею, то позволь мне с моим новым другом доктором осуществить ту ее часть, которая касается нас двоих, так как ты при этом никаких убытков или ущерба не понесешь.

– Позволяю все, Уильям, только не позволю покинуть меня. Я с вами ни при каких условиях не могу расстаться.

– Да я и не собираюсь расставаться с тобой, если ты сам того не захочешь. Но пообещай выполнить эти условия, и я смогу говорить откровенно.

Я пообещал это, как только мог торжественно, но в то же время так серьезно и искренно, что Уильям мог без всяких сомнений поделиться со мною своими замыслами.

– Для начала, – сказал он, – я спрошу, не думаешь ли ты, что и ты сам, и твои подчиненные достаточно богаты и набрали столько добра (сейчас речь не о том, каким именно образом они его набрали), что, вероятно, даже не знают, как с ним быть?

– Говоря по чести, Уильям, – ответил я, – вы совершенно правы. Думаю, нам основательно везло.

– В таком случае, если тебе этих богатств достаточно, не думаешь ли ты бросить это ремесло? Большинство людей оставляют свои дела, когда удовлетворены тем, что ими скоплено, и считают, что уже достаточно богаты. Ведь никто не трудится ради самого труда, и уж во всяком случае никто не грабит ради грабежа.

– Теперь, Уильям, я вижу, куда вы клоните. Готов биться об заклад, что вы затосковали по родине.

– Ты рассуждаешь верно, и я надеюсь, что у тебя та же тоска. Для большинства людей, проживающих на чужбине, естественно желание вернуться наконец на родину, особенно когда они разбогатели, – если они очень богаты, каким ты считаешь себя, и если они к тому же настолько богаты, что не знают, как поступить с добавочным богатством, окажись оно у них.

– Итак, Уильям, – сказал я, – вы считаете, что изложили доводы так, что мне нечего возразить. То есть что, будь у меня достаточно денег, было бы естественно, если бы я стал думать о возвращении домой. Но вы не объяснили, что понимаете под словом «домой». Здесь мы с вами расходимся. Поймите же, что я дома! Здесь мое жилище. И всю жизнь иного у меня не было. Я воспитывался в приходе, из милости. Так что у меня нет желания куда бы то ни было возвращаться – богатым ли, бедным ли, – ибо мне возвращаться некуда.

– Как, – Уильям несколько смутился, – разве ты не англичанин?

– Я думаю, что англичанин. Вы же слышите, что я говорю по-английски. Но из Англии я уехал ребенком и возвращался туда с тех пор, как стал взрослым, всего один раз. Да и тогда меня обманули и так дурно со мной обращались, что мне безразлично, увижу я ее еще раз или нет.

– Как, неужели у тебя там не осталось ни родных, ни друзей, ни знакомых?! – воскликнул он. – Никого, к кому бы ты питал родственные чувства или хоть какое-то уважение?

– Нет, Уильям, – сказал я. – В Англии их у меня не больше, чем при дворе Великого Могола.

– И ты не испытываешь никакого чувства к стране, в которой родился?!

– Не более, чем к острову Мадагаскар. А пожалуй, еще меньше. Ведь Мадагаскар не раз, как ты знаешь, оказывался для меня счастливым местом.

Уильям был поражен моими словами и замолчал.

– Продолжайте, Уильям. Что вы еще хотели сказать? Ведь у вас были кое-какие идеи, так выкладывайте их.

– Нет, – отрезал Уильям, – ты заставил меня замолчать, и все, что я собирался сказать, отменяется. Все мои замыслы рухнули.

– Пускай так, Уильям, но дайте же мне услышать, в чем они состоят. Хотя мне с вами никак не по пути, хотя у меня нет ни родных, ни друзей, ни знакомых в Англии, все же я не могу сказать, что настолько люблю разбойничью жизнь, чтобы никогда от нее не отказаться. Я хочу послушать, что ты можешь предложить мне взамен.

– Да, друг, – сказал Уильям, – и это серьезно: есть кое-что взамен нее.

Он казался тронутым, и, кажется, даже слезы появились у него на глазах. Но я был слишком закоренелым негодяем, чтобы растрогаться, и рассмеялся.

– Что?! – воскликнул я. – Вы думаете о смерти? Готов биться об заклад, что так! Смерть полагается в конце этого промысла. Ну что же, пускай она явится, когда придет время. Все мы обречены на смерть.

– Да, – сказал Уильям, – это правда. Но надо устроить как-то свою жизнь, прежде чем придет смерть.

Он произнес это страстно, видно, озабоченный мыслями обо мне.

– Хорошо, Уильям, – сказал я, – благодарю вас. Я, быть может, не настолько бесчувственный, как кажусь. Так говорите, какое у вас предложение.

– Мое предложение, – сказал Уильям, – имеет целью твое благо в такой же степени, как и мое собственное. Мы можем положить конец такой жизни и покаяться. И я думаю, что в этот час нам обоим предоставляется лучшая возможность для этого – какая, в сущности, вообще может представиться.

– Послушайте, Уильям, изложите ваш замысел, как положить конец нашему теперешнему образу жизни, ведь об этом идет сейчас речь, а о другом мы поговорим впоследствии. Но давайте сначала выберемся из этих адских условий, в которых находимся.

– Верно, в этом ты совершенно прав. Мы не можем говорить о раскаянии, пока продолжаем пиратствовать.

– Это, Уильям, я и хотел сказать. Нам, верно, следует выразить сожаление в том, что сделано, а если нет, значит, я неверно представляю себе, что такое раскаяние. Об этом я, по правде говоря, знаю очень мало, но что-то подсказывает мне, что сначала мы должны бросить это скверное занятие, и в этом я помогу вам от всего сердца.

По выражению лица Уильяма я понял, что мое предложение ему было по душе. Если слезы стояли у него в глазах и раньше, то теперь их было больше. Но это были слезы по другой причине. Он был настолько полон радости, что не мог говорить.

– Послушайте, Уильям, – сказал я, – вы достаточно ясно заявили, что у вас благие намерения. Возможно ли, по-вашему, положить конец нашей злосчастной жизни здесь и выбраться отсюда?

– Да, – сказал он, – для меня это вполне возможно. Но возможно ли это для тебя, это зависит от тебя самого.

– Хорошо, – сказал я, – даю вам слово, что подобно тому, как я приказывал вам с момента, как посадил вас к себе на корабль, с этого часа вы будете приказывать мне, и все, что вы ни скажете, я выполню.

– Ты все предоставляешь мне? Ты говоришь это искренне?

– Да, Уильям, искренне, и честно выполню.

– В таком случае, – сказал Уильям, – вот в чем заключается мой замысел. Сейчас мы находимся в устье Персидского залива. Здесь, в Сурате, мы продали столько добра, что денег у нас достаточно. Отправь меня в Бассору[140] на шлюпе, загрузив его оставшимися у нас китайскими товарами. Их хватит на полный груз, и, уверяю тебя, в качестве купца мне удастся разместить часть товаров и денег среди тамошних английских и голландских купцов так, чтобы мы смогли воспользоваться ими при любых обстоятельствах. А когда я вернусь, мы уладим остальное. Ты же в это время убеди экипаж отправиться на Мадагаскар по моему возвращению.

Я сказал, что, по-моему, нечего забираться в Бассору; он может отправиться в Гомбрун[141] или на Ормуз и там поступить точно так же.

– Нет, там я не смогу действовать свободно. Там находятся фактории Компании, и меня могут задержать как контрабандиста.

– В таком случае, – сказал я, – вы можете отправиться на Ормуз, так как я ни за что не хотел бы расставаться с вами на долгое время. Ведь вы отправляетесь в самую глубину Персидского залива.

Уильям возразил, что я должен предоставить ему право поступать так, как он сочтет лучшим.

В Сурате мы получили большую сумму денег, так что в нашем распоряжении имелось около ста тысяч фунтов наличными. Но на борту корабля денег было еще больше.

Я при всех наших приказал Уильяму взять с собой имевшиеся на шлюпе деньги и закупить на них, если удастся, боевых припасов, чтобы таким образом снарядиться для новых похождений. В то же время я решил собрать некоторое количество золота и кое-какие драгоценности, хранившиеся на большом корабле, и спрятать их, чтобы можно было незаметно унести, как только Уильям возвратится. Итак, сообразно с указаниями Уильяма, я отпустил его в путешествие, а сам перешел на большой корабль, на котором у нас был действительно неисчислимый клад.

Возвращения Уильяма мы дожидались не менее двух месяцев, и я даже начал тревожиться о его судьбе. Подчас я думал, что он покинул меня, применил ту же хитрость и завербовал других. За три дня до возвращения Уильяма я чуть было не решился отправиться на Мадагаскар, махнув на все рукой. Но старый лоцман, который изображал квакера и в Сурате выдавал себя за хозяина корабля, разубедил меня. А за добрый совет и верность в деле, которое ему когда-то доверили, я посвятил его в свой замысел. Он оказался вполне честным товарищем.

Наконец Уильям, к нашей невыразимой радости, возвратился и привез с собой великое множество необходимых вещей, в частности шестьдесят баррелей пороха, железную картечь и около тридцати тонн свинца. Привез он также большое количество съестных припасов. Уильям открыто отчитался передо мной о своей поездке, так, что могли слышать все, кто находился на шканцах, и на нас не могло пасть подозрение.

Когда все было улажено, Уильям сказал, что надо бы съездить еще раз, да и мне следовало бы отправиться с ним. Он назвал ряд вещей, которые вез с собой и не сумел продать. В частности, он сказал нам, что был вынужден многое там оставить, так как караваны не явились, и что он уговорился еще раз вернуться с товарами.

Это было то, что мне требовалось. Экипаж согласился с тем, что Уильям должен отправиться, особенно потому, что он обещал на обратном пути загрузить шлюп рисом и съестными припасами. Я же делал вид, что не хочу ехать. Тогда старый лоцман принялся меня уговаривать и в конце концов убедил согласиться. В частности, он говорил, что если я не отправлюсь, то на шлюпе не будет порядка, – многие наши могут сбежать и, возможно, выдать остальных; что они считают, что шлюпу небезопасно возвращаться, если я на нем не поеду. А еще он вызвался ехать со мной.

Выслушав все эти соображения, я сделал вид, что меня убедили, и весь экипаж, похоже, был очень доволен моим согласием. Сообразно с этим мы перегрузили весь порох, свинец и железо из шлюпа на большой корабль вместе с прочими товарами, предназначенными для корабля. Взамен этого мы погрузили несколько тюков пряностей и бочек или корзин гвоздики, в общей сложности весом в семь тонн, и еще кое-какие товары. А между тюками я спрятал свою личную казну, немалой, уверяю вас, ценности.

Перед тем как уехать, я созвал на совет всех корабельных офицеров, чтобы решить, в каком месте им дожидаться меня и как долго. Мы постановили, что корабль будет двадцать восемь дней стоять у островка на аравийской стороне залива; если к этому времени шлюп не возвратится, то они должны отправиться на запад к другому островку и ждать там еще пятнадцать дней; если и тогда шлюп не появится, то из этого нужно заключить, что с ним что-то приключилось, и местом свидания будет Мадагаскар.

Порешив так, мы покинули корабль. Уильям, я и лоцман решили больше никогда его не видеть. Мы направились в залив, а через него к Бассоре, или Бальсаре. Город Бальсара лежит на некотором расстоянии от того места, где остановился наш шлюп; а так как река не вполне благонадежна и к тому же мы знали ее плохо и располагали лишь обычным лоцманом, то высадились на берег в деревне, где жили несколько купцов. Деревня эта очень заселена, поскольку здесь стоянка небольших судов.

Оставались мы здесь и торговали три или четыре дня, выгрузили все наши тюки и пряности, да и вообще весь груз сколько-нибудь значительной ценности. Мы предпочли немедленно отправиться в Бассору, закупив много различных товаров. Наша лодка с двенадцатью людьми стояла у берега, и я, Уильям, лоцман и еще четвертый, которого мы выбрали с самого начала, задумали вечером послать одного турка к боцману с письмом. Наказав парню бежать как можно быстрее, мы встали в небольшом отдалении, чтобы посмотреть, что случится. Письмо, написанное старым лоцманом, содержало следующее:

«Боцман Тома, нас выдали. Ради Бога, отчальте и возвратитесь на корабль, не то вы все погибнете. Капитан, квакер Уильям и Джордж реформадо[142] схвачены и уведены. Я убежал и спрятался, но не могу выйти. Если выйду, мне смерть. Сейчас же, как только попадете на шлюп, рубите или отвязывайте якорный канат, ставьте паруса и спасайтесь.

Прощайте.

Р. С.».

Мы стояли незамеченными в вечерних сумерках и видели, как турок передал письмо. В три минуты наши люди попрыгали в лодку и отчалили, очевидно выполняя совет письма. На следующее утро их нигде не было видно, и с той поры мы ничего о них не слышали.

Мы были в хорошем месте и в очень хорошем положении, так как все нас считали персидскими купцами.

Вряд ли стоит передавать здесь, сколько неправедно нажитого добра набрали мы. Важнее сказать, что я понял, насколько преступно было наживать его подобным путем. Обладание им доставляло очень мало удовольствия, и, как я сказал Уильяму, я не особенно стремился удержать его. Однажды во время прогулки по полям возле города Бассоры я заявил Уильяму, что собираюсь распорядиться своим добром по-своему, а как – вы сейчас услышите.

В Бассоре мы были в полной безопасности после того, как отпугнули наших товарищей. И теперь нам нечего было делать, как только думать, каким бы образом превратить наши сокровища в такие вещи, чтобы у нас был вид купцов, которыми мы собирались стать, а не вид рыцарей наживы, которыми мы были в действительности.

Здесь мы очень кстати наткнулись на голландца, который совершил путешествие из Бенгалии в Агру, столицу Великого Могола. Оттуда он сухим путем добрался до Малабарского побережья, переправился на корабле через залив и замыслил, как мы узнали, по Великой реке пробраться вверх до Багдада или Вавилона, а там караванным путем к Алеппо[143] и Скандерун. Так как Уильям говорил по-голландски и отличался приятным, вкрадчивым поведением, то вскоре познакомился с этим господином. Мы сообщили друг другу, в каком положении находимся, и узнали, что у него с собой внушительная поклажа, что он долго торговал в этой стране и направляется домой, в свою родную страну, и что с ним слуги: один – армянин, которого он обучил говорить по-голландски и который сам кое-чем владеет, но хочет попутешествовать по Европе, а другой – голландский матрос, которого он подобрал из причуды и которому вполне верил. То был честный парень.

Этот голландец очень обрадовался знакомству, услышав, что и мы обращаем свои помыслы к Европе. И так как он узнал, что у нас одни лишь товары (ибо мы ничего не сказали ему о деньгах), то предложил помочь нам продать их столько, сколько поглотит здешний рынок, и посоветовал, что сделать с остатком.

Пока все это происходило, Уильям и я совещались о том, как поступить с нами самими и с тем, что у нас было. Во-первых, мы решили все серьезные разговоры вести только в открытом поле, где могли быть уверены, что нас никто не услышит. И каждый вечер, когда солнце склонялось к западу, а жара спадала, мы гуляли то в одном, то в другом направлении, чтобы обсудить свои дела.

Должен заметить, что здесь мы оделись на новый лад, так, как одеваются персы: в длинные шелковые куртки и нарядные халаты из английского алого полотна. Мы отпустили бороды на персидский лад и стали походить на персидских купцов, но, впрочем, только видом, ибо не знали ни одного слова на персидском языке, да и вообще не знали никаких языков, кроме английского и голландского, хотя и последний я понимал очень скверно.

Как бы там ни было, голландец выполнил все обещанное, и мы, решив как можно дальше держаться в стороне, не знакомились и не обменивались ни единым словом ни с одним из английских купцов, хотя в том месте их было много. Благодаря этому мы лишили их возможности наводить о нас справки или дать какие-нибудь сведения, если бы дошли известия о нашей высадке здесь. А последнее вполне могло произойти, попади кто-нибудь из наших товарищей в дурные руки либо в силу других непредвиденных обстоятельств.

В продолжение пребывания здесь – мы оставались около двух месяцев – я стал все чаще задумываться о своем положении. Не об опасности, ибо опасность нам не угрожала. Но мне действительно начали приходить в голову мысли о себе и о мире – причем иные, чем были прежде.

Что до имевшегося у меня богатства, а оно было невероятно велико, то я ценил его столько же, сколько и грязь под ногами. Обладание им не приносило мне покоя, поэтому и мысль лишиться его меня не беспокоила.

Уильям заметил, что дух мой смущен, а настроение по временам тяжелое и подавленное. Однажды вечером, во время одной из наших прогулок, я заговорил с ним о том, чтобы бросить наши богатства. Уильям был человеком мудрым и осмотрительным. Всеми предосторожностями в своем поведении в продолжение уже долгого времени я был обязан его советам, да и дело по сохранению наших вещей и нас самих лежало на нем. Он рассказывал мне о мерах, которые предпринимает для нашего возвращения домой, когда я оборвал его.

– Как, Уильям, – воскликнул я, – неужели вы полагаете, что мы сможем достичь Европы, когда на нас висит такой груз?

– Да, – ответил Уильям, – без сомнения, подобно другим купцам с подобным же грузом, если только не станет известно, какое его количество у нас или какую ценность он собой представляет.

– Как же, Уильям… Ведь вы считаете, что над нами есть Бог, и вы так долго объясняли мне, что мы должны будем дать Ему отчет во всех своих делах. Так как же, если вы считаете, что Он справедливый судья, вы можете допустить, что Он позволил нам спастись, оставляя себе отнятое у стольких невинных людей, можно сказать, у целых народов? Как может Он не призвать нас к ответу еще до того, как мы попадем в Европу, где собираемся насладиться награбленным?

Уильям, видимо, был поражен и удивлен этим вопросом и долгое время молчал. А я повторил вопрос и добавил, что это невозможно.

После некоторого молчания Уильям ответил:

– Ты задал очень важный вопрос, и положительного ответа на него я дать не могу. Но скажу так: во-первых, правда, что, зная Господнюю справедливость, нам нечего ожидать от Него защиты. Но поскольку обычные пути Провидения не те, что повседневные пути людских деяний, то, покаявшись, мы можем надеяться на милосердие, хотя и не знаем, сколь милосерден будет Он к нам. А потому мы должны поступать, склоняясь к последнему, я хочу сказать, к милостивому решению, а не к первому, которое может навлечь на нас лишь суд и отмщение.

– Но послушайте, Уильям, в покаяние, как вы мне объясняли, входит исправление. А мы никак не можем исправиться. Как же нам покаяться?

– Почему мы не можем исправиться?

– Потому, что не можем вернуть того, что добыли разбоем и насилием.

– Верно, этого мы сделать не можем, ибо не можем узнать, кто собственники награбленного.

– Что же в таком случае делать с нашим богатством – следствием грабежа и разбоя? Сохраним мы его – останемся разбойниками и ворами, а если бросим, то тоже поступим несправедливо, ибо не сможем возвратить его законным собственникам.

– Ну, ответ на это короток. Отказаться от того, что мы имеем, означает бросить его тем, кто на него не имеет права, а значит, лишить себя богатства, не сотворив при этом добра. Поэтому мы должны беречь его и творить с его помощью добро, какое только сможем. И кто знает, какую возможность предоставит нам Провидение сотворить благодеяние хотя бы нескольким из тех, кому мы причинили вред? Поэтому мы должны предать все в руки Господни и двинуться далее. Вне всякого сомнения, наш долг – уйти в безопасное место и ожидать Господней воли.

Пояснение Уильяма вполне удовлетворило меня, поскольку все, что он говорил, всегда бывало надежно и правильно.

Вышло, что Господь соблаговолил сделать Уильяма всем для меня.

Однажды вечером я потащил Уильяма в поля много быстрее обычного. И там я рассказал ему о смятении своего разума, о том, как страшно искушал меня дьявол, и что я хочу застрелиться, ибо не могу выносить тяжести, которая гнетет меня.

– Всю ночь, – рассказал я, – снились мне ужасные сны! За мной явился дьявол, и на вопрос, как меня зовут, я ему ответил. Тогда он спросил, каким был мой промысел. «Промысел? Я вор, негодяй по призванию. Я пират и убийца, я заслуживаю виселицы». – «Верно, верно, – говорит дьявол, – заслуживаете. Вы тот человек, которого я ищу, а потому ступайте за мной». Я ужасно испугался и закричал так, что проснулся. С того времени я пребываю в ужасных мучениях.

– Превосходно, – ответил Уильям, – дай мне пистолет, о котором только что говорил.

– Зачем? Что вы с ним сделаете?

– Что сделаю? Тебе не придется убивать себя, я буду вынужден сделать это. Да ты ведь чуть не погубил нас всех!

– Что вы хотите этим сказать, Уильям?

– Сказать?! Нет, чего ты добиваешься, когда кричишь со сна: «Я вор, я пират, я убийца, я заслуживаю виселицы»? Да ты всех нас погубишь! Хорошо, что голландец не понимает по-английски. Короче говоря, я должен застрелить тебя, чтобы самому спастись. Ну же, давай пистолет.

Признаюсь, услышанное ужаснуло меня, и я понял, что, будь поблизости кто-то, понимающий по-английски, я бы погиб. В то же мгновение мысль о том, чтобы застрелиться, покинула меня и я обратился к Уильяму:

– Вы смущаете меня. Да, водить со мной компанию небезопасно. Что мне делать? Я выдам вас всех.

– Брось, друг Боб, – ответил он. – Я со всем этим управлюсь, если ты послушаешься моего совета.

– А что это за совет?

– Весьма простой. Когда в следующий раз будешь разговаривать с дьяволом, говори немного потише, не то мы все погибнем, да и ты тоже.

Это меня испугало, но, должен признаться, немного утихомирило смятение моего духа.

Речь Уильяма успокоила меня, но сам Уильям был встревожен тем, что я говорю во сне, и старался ночевать в одной комнате со мной и не оставлять меня на ночлег в домах, где понимают по-английски хотя бы немного.

Впоследствии подобных случаев не бывало, ибо я стал намного спокойнее и решил в будущем жить жизнью, отличной от той, которой жил сейчас. Что до бывшего у меня богатства, то смотрел я на него, как на мусор, но решил сберечь его для того, чтобы творить правосудие, какое позволит мне сотворить Господь. И представившаяся мне впоследствии чудесная возможность потратить часть своих богатств для спасения разоренной семьи, которую я когда-то ограбил, стоит того, чтобы рассказать о ней, если в этом отчете останется место.

Приняв подобное решение, я стал несколько спокойнее духом. И вот после трех месяцев нашего пребывания в Бассоре, распродав часть товаров, но сохранив большое их количество, мы сообразно с указаниями голландца наняли лодку и двинулись вверх по реке Тигру или, вернее, Евфрату к Багдаду или Вавилону. Был у нас с собой весьма значительный груз товаров, а потому мы оказались там важными особами, и повсюду нас принимали с почтением. В частности, было у нас сорок две кипы различного рода индийских тканей, шелка, муслина и тонких ситцев. Было у нас пятнадцать кип превосходных китайских шелков и семнадцать тюков или кип пряностей, в частности гвоздики и мускатного ореха, и другие товары. Нам предлагали купить гвоздику за наличные, но голландец советовал не выпускать ее из руки и сказал, что мы получим лучшую цену в Алеппо или на Леванте[144]. Так мы собрались для караванного пути.

Мы скрывали, как только могли, что у нас есть золото и жемчуг, поэтому продали три или четыре тюка китайских шелков и индийского миткаля, чтобы иметь деньги на покупку верблюдов, на уплату пошлин, взимаемых во многих местах, и на пропитание в пути через пустыню.

Я совершал этот путь, оставаясь абсолютно равнодушным к своим товарам и богатству и веруя, что раз я собрал все это разбоем и насилием, то Господь повелит и все будет отнято у меня тем же путем. И я полагаю, что обрадовался бы, случись подобное. Но подобно тому, как надо мной был всеблагой покровитель, был у меня также и верный советчик, товарищ – не знаю, как еще лучше его назвать, – который служил мне и проводником, и лоцманом, и руководителем, и всем на свете и заботился и обо мне и обо всем, что у нас имелось. И хотя он никогда не бывал в этой части света, все же взял на себя заботу обо всем. Приблизительно за пятьдесят девять дней прибыли мы из Бассоры в устье реки Тигра или Евфрата, перебрались через пустыню и через Алеппо, в Александрию, или, как мы называем ее, Скандерун на Леванте.

Здесь Уильям, я и двое других наших верных товарищей заспорили о том, что нам делать дальше. Тогда Уильям и я решили отделиться от двух остальных, так как они надумали отправиться с голландцем в Нидерланды на каком-то голландском корабле, который как раз стоял в гавани. Уильям и я решили отправиться на Морею[145], которая в то время принадлежала венецианцам, и поселиться там.

Мы поступили мудро и скрыли наше направление, решив расстаться с ними, но все же мы выяснили у старого лоцмана, куда писать в Голландии и в Англии, чтобы в случае чего узнать, что с ним, и пообещали сообщить, куда писать нам. Мы выполнили это впоследствии, как выяснится в соответствующее время.

После того как те двое уехали, мы еще некоторое время оставались здесь, поскольку окончательно не решили, куда направляться. В это время венецианский корабль прибыл с Кипра и зашел в Скандерун в поисках фрахта на обратный путь. Мы этим воспользовались, сторговались о плате за проезд и за провоз наших товаров, сели на корабль и через некоторое время благополучно прибыли в Венецию со всеми нашими сокровищами и с грузом, какого (если сложить наши товары, деньги и наши драгоценности), я думаю, никогда с самого основания Венеции не привозили туда два частных лица.

Мы еще долгое время хранили инкогнито, по-прежнему выдавая себя за армянских купцов, как называли себя уже некоторое время. А к этой поре мы настолько овладели персидским и армянским наречиями, на которых говорят в Бассоре, Багдаде и вообще всюду, где нам пришлось пройти, что вполне могли разговаривать между собой так, чтобы никто нас не понимал, хотя и сами подчас понимали друг друга едва-едва.

Здесь мы обратили все наше имущество в деньги и устроились, как будто бы на значительный срок. Уильям и я, сохраняя нерушимую дружбу и верность, зажили, как два брата. Ни один не искал занятий для одного себя, отдельно от другого. Мы серьезно и важно беседовали и всегда об одном и том же – о нашем покаянии. Мы не сменили своих армянских одежд, и в Венеции нас называли греками.

Я два или три раза собирался назвать размеры нашего богатства, но оно покажется невероятным, и нам неимоверно трудно было скрывать его, тем более что мы совершенно справедливо считали: в этой стране нас легко могут убить из-за сокровищ. Наконец Уильям сказал мне, что, видимо, в Англии ему уже не побывать, но теперь это его уже не так огорчает. Но так как мы собрали такое большое богатство, а у него в Англии имеются бедные родственники, то, если я согласен, он напишет, чтобы узнать, живы ли они и в каких условиях находятся. И если он узнает, что они живы, то с моего согласия пошлет немного денег, чтобы им помочь.

Я охотно согласился. Уильям немедленно написал сестре и приблизительно через пять недель получил ответ. Был он адресован на дикое армянское имя, которое Уильям себе выдумал, а именно: Венеция, синьор Константин Алексион из Испагани[146].

Письмо от сестры было очень трогательным. После выражений радости по поводу того, что он жив, – оказывается, когда-то давно она услышала, что Уильям был убит пиратами в Вест-Индии, – сестра заклинала сообщить, как ему живется. Она писала, что ничего особенного для него сделать не может, но от всего сердца будет рада принять его у себя; что она осталась вдовой с четырьмя детьми, но держит лавочку в Миноризе[147] и этим кое-как кормит свою семью; что, наконец, она послала брату пять фунтов на случай, если ему нужны деньги, чтобы возвратиться с чужбины на родину.

Я видел, что слезы выступили на глазах Уильяма, когда он читал письмо. А когда он показал мне его и жалкий пятифунтовый перевод, посланный на имя английского купца в Венецию, и у меня появились слезы.

Мы оба были тронуты нежностью и добротой этой женщины, и Уильям обратился ко мне со словами:

– Что можно сделать для нее?

Я подумал и сказал:

– Я скажу, что вы должны сделать. Она послала вам пять фунтов, имея четверых детей, да она сама – это пятеро. Эта сумма для бедной женщины в ее положении то же, что пять тысяч фунтов для нас. Вы должны послать ей перевод на пять тысяч фунтов английскими деньгами и попросить скрыть удивление по этому поводу. Потребуйте, чтобы она закрыла свою лавочку, сняла дом где-нибудь в деревне, но неподалеку от Лондона, и жила там скромно, пока вновь не услышит о вас.

– Однако, – сказал Уильям, – я замечаю, что у тебя появились мысли о возвращении в Англию.

– Право, Уильям, – сказал я, – вы ошибаетесь. Но мне пришло на ум, что вы могли бы попытаться сделать это, ибо не совершили ничего, что могло бы помешать вам. Я не должен удерживать вас вдали от родных, только чтобы не разлучаться с вами.

Уильям был очень растроган.

– Нет, – сказал он, – мы слишком долго плавали вместе, слишком далеко зашли оба. Я решил не расставаться с тобой, пока жив, я поеду туда, куда поедешь ты, буду жить там, где будешь жить ты. А что до моей сестры, то я не могу послать ей столько денег, ибо из денег, которые у нас имеются, бóльшая часть – твоя.

– Нет, Уильям, – сказал я, – у меня нет ни пенса, который не принадлежал бы вам, и не будет ничего, что не принадлежало бы вам в равной степени, а потому вы должны послать ей эти деньги. Если же не пошлете, это сделаю я.

– Да послушайте, – сказал Уильям, – бедняжка ведь обалдеет. Она так изумится, что с ума сойдет.

– Хорошо, – сказал я, – но это можно сделать с осторожностью. Отправьте ей перевод на сто фунтов и сообщите, что через одну или две почты пришлете еще и что дадите достаточно для того, чтобы могла она жить, не держа лавки. А потом отправьте еще.

Сообразно с этим Уильям послал сестре очень нежное письмо и перевод на одного лондонского купца на сто шестьдесят фунтов и попросил ее не беспокоиться и надеяться в скором времени получить еще. Примерно десять дней спустя он послал ей второй перевод на пятьсот сорок фунтов, а через одну или две почты – еще на триста фунтов. И написал, что пришлет достаточно для того, чтобы она могла бросить лавочку, и советовал снять дом, как я говорил выше.

Он подождал, пока не получил ответа на все три письма. В ответе говорилось, что она деньги получила, и, чего я не ожидал, написала, что никому из знакомых не сказала ни слова о полученных деньгах и вообще о том, что Уильям жив. И не скажет, пока не узнает дальнейшего.

Когда он показал мне это письмо, я сказал:

– Знаете, Уильям, вашей сестре можно доверить даже жизнь. Отправьте ей остаток от пяти тысяч фунтов, и я поеду вместе с вами в Англию, в дом этой женщины, когда захотите.

Словом, мы послали ей пять тысяч фунтов, и она, получив все сполна, через короткое время написала брату, что известила дядю о том, что очень больна и больше не может заниматься каким бы то ни было трудом, поэтому сняла дом приблизительно в четырех милях от Лондона, где будет якобы жить на средства от сдаваемых внаем комнат. Короче говоря, она поступила так, точно понимала, что брат собирается приехать инкогнито, и заверила, что он сможет жить так уединенно, как ему захочется.

Благодаря этому перед нами отворилась дверь, которая, как мы думали, всегда будет заперта для нас. Словом, мы решили действовать, но осторожно, скрывая как свои имена, так и все другие обстоятельства. Сообразно с этим Уильям дал знать сестре, как приятна ему ее осторожность, а также что она правильно угадала его желание жить в уединении, и просил ее жить как можно скромнее до тех пор, пока они не встретятся.

Он собирался отправить это письмо, когда я сказал:

– Послушайте-ка, Уильям, напишите, что с вами едет друг, который ищет такого же уединения, и я пошлю ей еще пять тысяч фунтов.

Короче говоря, мы обогатили семью этой бедной женщины, и все же, когда дело дошло до отъезда, мужество покинуло меня и я не осмелился уехать. А что до Уильяма, то он без меня отправиться не хотел. После того мы провели еще два года в Венеции, обдумывая, что нам делать.

Вы, быть может, решите, что я слишком расточительно обращался с неправедно нажитым добром, осыпая щедротами и посылая княжеские дары постороннему человеку, который даже не знал меня. Но нужно считаться с тем, в каком я находился положении.

Денег у меня было в изобилии, а друзей ни одного. Ни от кого не встречал я ни услуги, ни помощи. Я не знал, куда поместить или кому доверить свои богатства, пока я жив, и кому оставить их, когда умру.

Так, не имея друзей, ухватился я за сестру Уильяма. Доброта ее по отношению к брату, которого она поначалу считала бедным, свидетельствовала о щедром духе и милосердной душе. Решив на нее первую обратить свои щедроты, я не сомневался, что тем самым добуду себе нечто вроде убежища или средоточия, на которое смогу опираться в будущих поступках. Ибо человек, у которого имеются богатства, но нет приюта, нет места, которое имело бы магнетическое влияние на его привязанности, находится поистине в одном из самых странных обстоятельств, какие только возможны, и улучшить это положение не в силах все его деньги.

Как я уже сказал, мы провели два года с лишним в Венеции и соседних с ней местах и все это время пребывали в постоянных колебаниях. Сестра Уильяма постоянно убеждала нас приехать в Англию и удивлялась, почему мы не решаемся доверять ей, когда она нам стольким обязана, и даже обижалась за проявляемую к ней подозрительность.

Наконец я начал склоняться к тому, чтобы поехать, и сказал Уильяму:

– Послушайте-ка, брат Уильям (ибо с того нашего разговора в Бассоре я называл его братом), если вы согласитесь со мною в двух-трех вопросах, я охотно, от всего сердца поеду с вами в Англию.

– Скажите же, в чем дело.

– Во-первых, вы не откроетесь никому из родных в Англии, кроме как сестре. Во-вторых, мы не сбреем наших бород (ибо мы постоянно носили бороды на греческий лад) и не снимем длинных одежд, чтобы сходить за греков и иностранцев. В-третьих, мы никогда не будем говорить по-английски при ком бы то ни было, за исключением вашей сестры. В-четвертых, мы всегда будем жить вместе, выдавая себя за братьев.

Уильям сказал, что от всего сердца соглашается на эти условия, но что не разговаривать по-английски будет труднее всего, хотя он и постарается делать это, если только сумеет. Итак, мы согласились отправиться из Венеции в Неаполь, где истратили кучу денег на покупку тюков шелка, оставили большую сумму у одного купца в Венеции и еще одну значительную сумму – в Неаполе, взяв к тому же векселей на изрядное количество денег. И все же в Лондон мы прибыли с таким грузом, с каким за несколько лет не прибывали туда, наверное, даже американские купцы, ибо мы нагрузили два корабля семьюдесятью тремя тюками трощенного шелка[148], не считая еще тринадцати тюков шелковых тканей из герцогства Миланского[149], погруженных в Генуе. Все это я привез в сохранности и некоторое время спустя женился на верной моей покровительнице, сестре Уильяма, с которой счастлив более, чем того заслуживаю.

А теперь, после того как я так откровенно рассказал вам, как прибыл в Англию, и после того, как смело признался, какую жизнь вел в чужих краях, мне пора на время умолкнуть, не то, пожалуй, кое-кто захочет поподробнее узнать о вашем старом друге – капитане Бобе.

1

Во времена Д. Дефо.

2

В сентябре-октябре 1697 г. в нидерландском селении Рисвик (Рейсвейк) был заключен мирный договор, которым завершилась война 1688–1697 гг. между Францией и Аугсбургской лигой, в которую входили Англия, Голландия, Испания, Швеция и император Священной Римской империи Леопольд I.

3

Эйвери захватил «Ганг-и-Савай», самый крупный корабль Великого Могола, на борту которого находились от четырехсот до пятисот солдат и восемьдесят пушек.

4

Королевская Африканская компания, точнее, Английская Гвинейская компания – акционерная компания, созданная в 1631 г. для торговых операций в Западной Африке. Уставной капитал Компании на момент ее основания составлял чудовищную по тем временам сумму в сорок пять тысяч фунтов стерлингов.

5

История пиратства была написана более двух веков назад. Но, быть может, далекие потомки описанных «джентльменов удачи» живут на острове и в наше время. И, возможно, по-прежнему принадлежат к клану его правителей.

6

Хогсхед – старинная мера жидкостей; тростниковый сахар, добывавшийся в виде густого сиропа, перевозился в больших бочках, которые тоже назывались «хогсхеды».

7

Бандальерой называлась деталь пехотной амуниции: разновидность перевязи, идущей крест-накрест через грудь.

8

Голландская Ост-Индская компания – акционерная торговая компания, основанная в 1602 г. и просуществовавшая до 1798 г. Обладала монополией на мореплавание, строительство факторий и торговлю в пределах Индийского и Тихого океанов.

9

Английская акционерная торговая компания, действовавшая в колониях на побережье Атлантического океана и специализировавшаяся на перевозке рабов из Африки в Новый Свет.

10

Вначале буканьерами называли охотников на свиней, нелегально промышлявших на острове Гаити. При этом многие буканьеры действительно занимались каперством, а то и прямым пиратством. После 1684 г., когда на английском языке под названием «Буканьеры Америки» был издан перевод знаменитой книги А. Эксквемелина о карибских пиратах, слово «буканьер» стало в Англии общепринятым синонимом слова «пират».

11

Гамбия – крепость Английской Гвинейской компании на северо-западе Африки, неподалеку от устья р. Гамбия.

12

Ла Буз (Ла Бу) – одно из прозвищ французского пирата Ла Буше.

13

Ислингтон – северный пригород Лондона.

14

Приз – захваченный корабль.

15

Степень развития пиратства в то время лучше всего иллюстрируется следующими двумя фактами. Захваченный в 1689 или 1690 г. средиземноморскими пиратами (то есть в самом сердце развитой морской торговли культурных стран) моряк Роберт оказался пленным на одном из кораблей целого флота в составе восьми вымпелов и вооруженного в общей сложности 50 пушками, 108 петереро при общей команде около 1200 человек. Корабли шли под флагами: португальским – один, ливурнским (Неаполитанское королевство) – три, венецианским – один, и мальтийским – три. Мальтийскими кораблями командовали рыцари Мальтийского ордена (дворянское объединение, одним из последних командоров которого был русский император Павел). В те же годы остров Истанкой, или Кос (у берегов Малой Азии, между Патмосом и Родосом), жил исключительно морским разбоем. Начальник острова признавал верховную власть Великого Господина (турецкого султана) и платил ежегодную ему подать, исчисляемую, понятно, не с естественных богатств острова, но с его грабительских достатков. Пиратский же флот Истанкоя состоял из двенадцати вымпелов – семи сорокавосьмивесельных галиотов, по 4 пушки и 300 человек на каждом, и пяти двадцативосьмивесельных бригантин, по 6 петереро и 70 человек на каждой, – итого 28 пушек, 30 петереро и без малого двух с половиной тысяч отчаянных головорезов. Сила, опасная даже для тогдашней военной эскадры. (Роберт. «Путешествие на Средиземноморский Восток», 1699 г.)

16

Галеон – большой торговый четырехмачтовый корабль.

17

Каррак – то же, но несколько больше.

18

Гоа – столица португальских владений в Индии. Ост-Индия – Индостан, Индийский полуостров. Тогда находилась в руках португальцев.

19

Мойдор (правильнее – мойда д’оуро) – португальская золотая монета.

20

Ормуз – остров в устье Персидского залива; Ормузский залив соединяет Персидский залив с Османским морем.

21

Судовой комиссар ведает продовольствием, амуницией и суммами экипажа.

22

Лига – равняется трем географическим милям, то есть 22,281 км; английская миля – 1,609 км; морская миля – 1,8522 км; узел (единица хода корабля) – 1,8532 км.

23

Шканцы – средняя часть верхней палубы от кормы до передней мачты; офицерская часть корабля.

24

Кабестан – стоячий ворот для подъема якорного каната. К кабестану ставили для телесного наказания плетьми, после чего в исполосованное тело втирали соленую воду.

25

Барк, или баркас – большая двадцативесельная и более лодка.

26

Шлюп – одномачтовый корабль.

27

Шалуп – разновидность шлюпа.

28

Малабарское побережье находится на востоке южной части Индостана.

29

Галлон, мера жидкости – 4,546 л; кварта (четверть галлона) – 1,137 л; пинта (полкварты) – 0,568 л.

30

Осьмерик (piastre de ocho reales) – испанская монета, 8 реалов.

31

Между 20 и 21 марта в 50° широты солнце восходит точно на востоке и заходит точно на западе (весеннее равноденствие). Затем точки восхода и захода начинают смещаться к северу, и 22 июня оказываются соответственно на северо-востоке и северо-западе (летнее солнцестояние – время высшего полуденного подъема солнца над горизонтом). То же движение начинает происходить в обратном направлении, к югу; причем осеннее равноденствие приходится на 22–23 сентября, а зимнее солнцестояние – на 21–22 декабря, после чего солнце снова движется на север.

32

Фрегат – трехмачтовый военный корабль.

33

Занзибар – область восточной Африки, Кения наполовину же Танзания. Не смешивать с Занзибаром, островом у Занзибарского побережья!

34

Картография того времени была в весьма плачевном состоянии, что являлось результатом несовершенства необходимейшего инструмента для определения долготы – хронометра. Удивительно, что корабли вообще прибывали в место назначения (особенно если вспомнить, что добрая треть известных нам земель вообще не была еще нанесена на карты, да и карты были неточные).

35

Кэч – очень длинная, узкая гребная и парусная лодка. Галера – низкобортное длинное судно, идущее под парусом и на веслах. Галиот – небольшая легкая галера; плоскодонное голландское судно для прибрежного (каботажного) плавания.

36

Врак (англ. wreck – обломок) – так называют потерпевший крушение корабль.

37

Кормовые сооружения. На больших судах того времени на корме (где находились офицерские помещения) воздвигались двух-, трех-и даже четырехэтажные жилые сооружения. Бизанью называется меньшая, задняя мачта трехмачтовика. Средняя, главная, называется грот-мачта, а передняя – фок-мачта.

38

Стоячий такелаж – просмоленные веревки (по-морскому – концы), часто заменяемые железными скрепами, поддерживающие мачты и их продолжения. Бегучий такелаж – концы, при помощи которых управляются парусами.

39

Румпель – рычаг, управляющий рулем. Рулем, собственно, именуется проходящее под корабельным килем (острым дном) правило. Обслуживающие руль (штурвал) моряки – штурвальные.

40

Цибеты, или циветты – входят во вторую семью (виверры) хищников, а кошки – в первую (кошачьи).

41

Озеро Коальмукоа – Мёро, или Танганьика.

42

Господин капитан (португ.).

43

Очевидно, река Ровума.

44

Грэйвзенд – порт на Темзе, возле ее устья.

45

В мушкет, сверх полагающейся по заряду пули, можно было заколотить шомполом еще одну, а подчас и несколько пуль. Жеребеек – отлитая по калибру (диаметр дула) ружья стопочка, заменяющая пулю.

46

«Корзина с хлебами» – басня о том, как человек за дорогу съел весь свой груз.

47

Ялик, или ял – двух-или четырехвесельная лодка.

48

Стрельба плутонгами (взводами) производилась не как описывает Дефо, а следующим образом: головной взвод давал залп и расходился вправо и влево, открывая второй взвод, следовавший примеру первого. Затем взвод на ходу заряжал оружие и сходился в затылке наступающей колонны.

49

Пядень – мера длины при растопыренной руке от конца большого пальца до конца мизинца (приблизительно 15 см).

50

Очевидно, так называемый египетский тушканчик, или кафрский длинноног.

51

Очевидно, озеро Ньяса, хотя оно находится ближе к Мозамбикскому побережью, чем его поместил Дефо.

52

Такой реки по пути героев нет.

53

Римский раб Андрокл был брошен на съедение хищникам, но один лев защитил его, так как в прошлом Андрокл вытащил занозу из лапы этого льва. Предание рассказано римским писателем Авлом Гелием (II век н. э.).

54

Очевидно, иероглифовый питон (иначе ассала или тенне), но он не ядовит.

55

Градшток – старинное простейшее орудие для определения высоты солнца.

56

Возможно, озеро Бангвеоло.

57

О христианской колониальной системе В. Гауитт, прославившийся своим христианским рвением, говорит следующее: «Варварство и жестокость так называемых христианских рас во всех странах света и против всех народов, которые они только могут поработить, не имеют ничего подобного ни в какие времена всемирной истории, ни в какой расе, как бы она ни была дика, мало цивилизована и бесстыдна» (В. Гауитт. «Колонизация и христианство. Популярная история обращения европейцев во всех своих колониях с туземцами»).

58

Гарнец – 1,28 л.

59

Инглезе (inglese) – англичанин (португ.).

60

Каури – небольшая белая раковина, 2–3 см длиной, разновидность так называемой «змеиной головки», или «ужовки» Ожерелье из таких ракушек (в зависимости от их количества) называется чангос, каури, цимбис, бончес и т. д. 40 ракушек каури называется «шнур»; 50 шнуров (2000 каури) – «голова»; 10 голов (20 000 каури) – «мешок»; 3 «головы» стоят доллар.

61

Английская Гвинейская компания – одна из компаний для заморской торговли (основана в 1631 г. с капиталом в 45 000 ф. ст.).

62

Пистоль – золотая монета (различной ценности).

63

Грот, или грош – в те времена серебряная монета.

64

Бывшая английская фактория на Золотом Берегу. Основан португальцами в 1610 г., захвачен голландцами в 1643 г., уступлен Англии по миру в Бреда в 1667 г.

65

Гройн – английское искажение испанского названия Ла Корунья, провинция и порт на северо-западе Испании.

66

Известны три пирата Гарриса: Чарлз Гаррис, капитан, 25 лет от роду, уроженец Лондона, повешен 19 июня 1723 г. в нынешнем штате Массачусетс; Ричард Гаррис из Корнваллиса (Англия), 45 лет, повешен в 1722 г. (Ричард и одновременно с его казнью помилованный Хьюг Гаррис – участники команды пирата капитана Робертса), и Питер Гаррис, капитан, участник пиратской экспедиции капитана Шарпа, который умер от ран 24 апреля 1680 г. в Центральной Америке. Речь идет, очевидно, о Чарлзе; молодость его не должна смущать: знаменитый разбойник Джон Шеппард был повешен 22 лет от роду.

67

Корабельные офицеры были следующие: капитан; лейтенант (заместитель, помощник) или штурман (лоцман); шкипер (заведующий такелажем) и каптенармус (заведующий боевыми припасами); подштурман, пушкарь, боцман и плотник; мичман и старшие матросы. В одной каперской экспедиции (1708 г.) призы делились так: капитан – 100 фунтов; лейтенант и т. д. – 80 ф.; подштурман и т. д. – 40 ф.; мичман и т. д. – 20 ф.; матрос – 10 ф. ст. У пиратов: капитан и штурман получали по две доли; помощник капитана, боцман и пушкари – по полторы; остальные офицеры – по доле с четвертью.

68

Бэт – бочка емкостью в 126 галлонов (560,796 л).

69

Barcos longos («длинные лодки»; правильнее barcas loneas) – баркасы (исп.).

70

Баррель – бочонок емкостью приблизительно 300 л.

71

Пэнчон – бочка емкостью в 120 галлонов (545,59 л).

72

Кампешский, или Кампечский залив – в Центральной Америке. Ныне воды Мексиканской республики. На берегах залива растет ценное кампешевое дерево, идущее на дубление кожи. Пополнить экипаж можно было тамошними лесорубами, из которых обычно вербовались пираты.

73

Кулеврина – длинная узкая пушка.

74

Квакер (прыгун, дергающийся). Так называли наиболее «левую» (мелкобуржуазную) религиозно-политическую группировку (основана между 1648 и 1666 гг. Джорджем Фоксом) протестантского движения английской буржуазии (годы Великой английской революции). Учение квакеров быстро утратило свой революционный характер и стало стяжательским, ханжеским. Жили квакеры «по Священному Писанию», соблюдали крайнюю простоту в одежде и внешнем убранстве и, обращаясь к собеседнику, называли его «друг». Отсюда их прозвище «друзья».

75

«Получить койку» – получить место, службу.

76

Формарс – марс, площадка у вершины фока – передней мачты.

77

Не ясно, какой остров имеет в виду Д. Дефо.

78

Форзейль – передний парус.

79

Марсель – второй снизу парус.

80

Эзельгофт – балка, скрепляющая нижнее колено мачты со стеньгой.

81

Брам-стеньга – третье колено в вышину, из которого состоит мачта. Первое называется мачтой; второе – стеньгой с представкой названия мачты; третье – брам-стеньгой, с той же представкой; четвертое – бом-брам-стеньгой, с той же представкой.

82

Калентура (calentura) – тропическая лихорадка.

83

Грот – большой прямой парус на нижней рее (поперечные палки на мачте, к которым привязывают паруса); штормовой грот – косой треугольный парус ниже реи.

84

Круто к ветру – то есть по тому же румбу, что и ветер.

85

Бакборт – правый борт. Штирборт – левый борт.

86

Брас – снасть для поворота реи.

87

Ванты – смоленые канаты, с боков удерживающие мачту в гнезде.

88

Бак – передняя часть палубы от фок-мачты до бушприта.

89

О капитане Джоне Эйвери достоверно известно лишь то, что он, будучи вторым помощником капитана, на стоявшем в Гройне в 1695 г. английском тридцатипушечном корабле, взбунтовал экипаж и ушел в Красное море. Утвердившись на острове Периме (Баб-эль-Мандебский пролив), он начал взимать дань с проходящих судов. В числе прочих он ограбил корабль Великого Могола на сумму свыше 300 000 ф. ст. (деньги в то время стоили приблизительно в двадцать раз дороже, чем теперь). Затем, преследуемый как Великим Моголом, так и Ост-Индской компанией, он переселился на Мадагаскар, где в 1699 г. представлял собой настолько серьезную опасность, что совет английских министров обсуждал проект экспедиции против него. Далее Эйвери распустил экипаж и исчез. Команда была поодиночке выловлена и перевешана, капитана же, несмотря на крупную награду (500 ф. ст. от правительства и 400 ф. ст. от Ост-Индской компании), обещанную за его голову, не нашли. Мадагаскарское поселение пиратов еще в 1706 г. предлагало свою военную силу – 800 человек – французскому королю Людовику XIV. Об Эйвери изустное предание говорит, что по возвращении в Англию он поручил бристольским купцам продать награбленные им драгоценности, купцы же эти драгоценности прикарманили и на требование денег угрожали выдать Эйвери властям как пирата. Умер Эйвери «от горя и ярости в великой нищете».

90

Великий Могол – так европейцы называли правителей империи моголов (от 1526–1761) в Индии.

91

Штаг – толстая смоленая снасть, которая удерживает мачту спереди.

92

Ракса, или раке – деревянные цилиндры на проволоке, по которым ходит гафель (полурея) на мачте.

93

Шкафут – часть верхней палубы вдоль борта между грот-и фок-мачтами.

94

Люк – лаз с откидной крышкой с палубы в нижние помещения.

95

Ганшпуг – ручной рычаг.

96

Крюйтс-камера, или крюйт-камера – склад боевых припасов на корабле.

97

Мыс Святого Фомы – на северо-востоке Бразилии. Туберонские острова – на северо-северо-востоке от Бразилии.

98

Залив Моча (вернее – Моха) – ближняя к Баб-эль-Мандебу часть Красного моря.

99

Петереро (исп. pedrero – каменщик) – род мортиры с тонкими стенками, весом в 1000 ф. (488 кг); метала каменные ядра на 100–200 метров (при заряде в 2,5 ф. (1,22 кг) пороху). В дальнейшем стала применяться также и для стрельбы картечью и цепными ядрами (ядра, соединенные цепью и поражавшие неприятеля как собственным весом, так и своим цепным скреплением; сковано вместе бывало и 3, и 4 ядра). В дальнейшем петереро стали называть мелкокалиберный фальконет («соколенок»).

100

Остров Святой Елены – в Атлантическом океане, на западе от Анголы. Открыт португальцами в Еленин день 21 мая 1501 г. С 1651 г. – владение Ост-Индской компании; был важен в качестве океанской стоянки.

101

Пинаса – длинная, узкая, легкая гребная и парусная лодка.

102

Залив Святого Августина – на западе южной части Мадагаскара.

103

Коромандельское побережье – на западе Бенгальского залива. Форт (крепость) Святого Георга, или Мадрас – французский порт на юге Коромандельского побережья. К Англии отошел по Аахенскому миру 1748 г.

104

Порт или форт Дофина (наследник французского престола) – порт на востоке южной части Мадагаскара.

105

Джонка – двухмачтовое палубное судно, главным образом в Китае, Японии, Индии.

106

Миткаль – бумажная ткань, не набивной ситец. Хлопок и хлопчатобумажные изделия европейской выделки появились лишь в XVII в. Бумажные ткани и большинство шелковых ввозились с Востока. Слово миткаль – персидское.

107

Мангахелли – очевидно, залив Махаджамба.

108

Во времена своего расцвета пираты создавали иногда целые государства. Так, пиратская держава была, например, на островах Галапагос (Черепашьих в Тихом океане, недалеко от Южной Америки), на Мадагаскаре в конце XVII в. и в начале XVIII в., разгромленная только в 20‑х годах (одно время во главе поселения стоял известный пират Плаатэйн, превративший его в крупное торговое предприятие: объединил Мадагаскар под своей властью, торговал неграми, завел бухгалтерскую отчетность и т. д.), и ряд других.

109

Джидда – аравийский порт на Красном море, связанный караванной дорогой с Меккой.

110

Бакштаг – попутный косой ветер (например, с юго-юго-востока, когда корабль идет на восток).

111

Гюйс – носовой военный флаг.

112

Батавия – голландский порт и главный город голландских владений в Малайском архипелаге (между Азией и Австралией).

113

Зундский (ныне Зондский) пролив разделяет Большие Зондские острова.

114

Тали – веревка на двух блоках для подъема тяжестей. Крамбалы – брусья по бокам бушприта для уборки якоря. Найтовить – скреплять веревки.

115

Голконда – сказочно богатый город в южной части Индии, разрушенный в 1687 г.

116

Муслин (от города Моссул, на Тигре) – прозрачная легкая ткань, хлопчатобумажная или шелковая. Фуляр – легкая шелковая ткань.

117

Гугли – западный приток Ганга. Ганг – одна из величайших рек в мире, священная река индусов, текущая из Пенджаба (Пятиречие) на севере Индии и с севера впадающая в Бенгальский залив. Суматра – большой и самый северный из Больших Зондских островов.

118

Гуам – мясистые плоды гуамового дерева.

119

Голландские Пряные, или Молуккские, острова – в Малайском архипелаге на северо-западе от Малых Зондских.

120

Новая Испания – область на западе Мексики.

121

Банда – часть Молуккских островов. Тернатэ – остров в группе Молуккских.

122

Амбойна – остров в группе Молуккских.

123

Джилоло, или Галмагера – самый большой из Молуккских островов, расположенный несколько к северу от остальных.

124

Ахтерштевень – вертикальный брус, служащий основанием кормы.

125

Остров Дюма – остров к северу от Тимора.

126

Тонкин – северная часть Аннама (позднее французского Индокитая), на Тонкинском заливе, на востоке Азии, южнее Китая.

127

Суперкарго (начальник груза) – доверенное лицо, приказчик, едущий на зафрахтованном (нанятом) корабле.

128

Нечестная торговля и неполновесная (подпиленная) монета были совершенно обыденным явлением в те времена.

129

Северо-Западный проход (через Атлантический океан и к северу от Америки) к Китаю и Индии был давней мечтой европейских купцов, так как обычный путь вокруг Африки (Суэцкий канал из Средиземного моря в Красное, сокращающий путь более чем вдвое, был открыт для навигации лишь в 1869 г.) был очень долог. При поисках этого пути погиб великий английский мореплаватель сэр Генри Гудзон, описавший в 1610 г. и назвавший Гудзонов пролив и залив (в нынешней Канаде).

130

Новая Голландия – часть северного австралийского побережья, которую тогда считали островом.

131

Карты в описываемое время состояли на добрую половину из белых мест (неизвестные области). В. Дэмпьир, будучи лоцманом, ошибся в положении островов Галапагос, находясь от них в 100 километрах, на 200 без малого километров, что отнюдь не подорвало веры в его познания, и т. п.

132

Греческий огонь – горючий состав, который не гаснет при соприкосновении с водой (вероятно, туда входила нефть).

133

Кровавый флаг на верхушке грот-мачты обозначал решение не принимать и не давать пощады.

134

Бантам – город (и королевство) на острове Ява.

135

Арак – рисовая водка. Бушель – мера емкости в 8 галлонов.

136

Каперами (захватчиками) или приватирами (частниками) назывались частные, вооруженные, обычно купцами, суда (партизанские) какой-нибудь державы, все участие которых в войне выражалось в том, что они грабили вражеские торговые корабли, иногда нападали на военные и только изредка принимали участие в боях.

137

Маргаон – городок на Сальсате. Сальсат – остров в Оманском море, несколько севернее Бомбея.

138

Планшир – верхняя часть связи ребер корабля.

139

Яхта – небольшое быстроходное судно. Шпринтов – шест, прикрепленный к низу мачты и внешнему верхнему углу паруса. При поставленном парусе шпринтов растягивает его.

140

Бассора, сейчас Басра – порт в Персидском заливе, на слиянии Тигра и Евфрата.

141

Гомбрун – на юго-востоке Аравии.

142

Реформадо – доброволец в офицерском чине, но без подчиненных рядовых.

143

Великая река (Шад) – слияние Тигра (на востоке) и Евфрата (на западе) – впадает в Персидский залив. Междуречная область называется Месопотамией; при надлежащем орошении это одна из плодороднейших областей земного шара (хлопок, фрукты и т. д.). Багдад – столица Ирака. Алеппо (арабское название: Халеб) – столица Сирии, области, простирающейся между Ираком и Палестиной на восточном берегу Средиземного моря.

144

Левант (восход) – восток и юго-запад Средиземного моря. Ближний Восток.

145

Морея, сейчас Пелопоннес – южная часть Балканского полуострова, теперь входит в состав Греции.

146

Испагань, или Исфагань – город в Персии. Кстати, имя, под которым скрывается Уильям, совсем не армянское, а скорее греческое; но для тогдашней Западной Европы и Греция, и Армения были одинаково неведомыми и диковинными странами.

147

Минориз – район Лондона.

148

Трощенный шелк – свитые шелковые нити.

149

Герцогство Миланское (на севере Апеннинского полуострова, на западе от Венеции) в описываемое время было полузависимым от Испании государством; теперь в составе Италии.

Content

Даниэль Дефо
Всеобщая история пиратов. Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона (сборник)

Повелитель мускусных котов

Всеобщая история пиратов Введение

Глава I Капитан Эйвери и его команда

Глава II Капитан Мартел и его команда

Глава III Капитан Тич по прозвищу Черная Борода

Глава IV Стид Боннет и его команда

Глава V Капитан Эдвард Инглэнд и его команда

Глава VI Капитан Чарлз Вейн и его команда

Глава VII Капитан Джон Рэкхэм и его команда

Глава VIII Капитан Хоуэлл Дэвис и его команда

Глава IX Капитан Бартоломью «Черный Барт» Робертс и его команда

Глава Х Капитан Эдвард Лоу и его команда

Глава XI Капитан Ричард Уорли и его команда

Глава XII Капитан Джордж Лоутер и его команда

Глава XIII Капитан Джон Эванс и его команда

Глава XIV Капитан Томас Энстис и его команда

Глава XV Капитан Фрэнсис Сприггс и его команда

Приложение

Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона

1