Мари-Бернадетт Дюпюи

Ангелочек

Предисловие

Мари-Бернадетт Дюпюи обладает редким даром: самые удивительные и необычные события она описывает так правдиво, так искренне сопереживает своим героям, что читатели невольно проникаются ее верой. Недаром во всех уголках мира поклонники творчества Дюпюи с нетерпением ждут ее новых произведений. И писательница не разочаровывает их: каждый ее роман становится бестселлером. В нашем издательстве вышло уже пять романов Дюпюи, вызвавшие интерес у широкой читательской аудитории. Роман, который вы держите в руках, — невероятно романтичная и трогательная история надежды и любви. Он порадует как почитателей таланта писательницы, так и тех, кто впервые познакомится с ее творчеством.

Жители маленького французского городка Сен-Лизье считали Анжелину Лубе милой, скромной, очаровательной девушкой, воплощением чистоты и добродетели. Действительно, хрупкая, с белоснежной кожей, с золотистыми волосами и глазами цвета диких фиалок, она больше похожа на ангела, чем на дочь сапожника. Никто не догадывается, какая страшная тайна гложет ее сердце. Именно она заставляет Анжелину отправиться ветреным ноябрьским днем в опасный путь через горы. Каждый шаг ослика по каменистой тропе доставляет Анжелине невыносимые страдания, она старается из последних сил сохранять самообладание. Ведь она совершила тягчайший грех: зачала ребенка вне священных уз брака, навлекла позор на свою семью. Этой холодной ночью вдали от людей, в горной пещере, Анжелина должна родить ребенка, дитя любви. Втайне она мечтает, что ее возлюбленный вернется из Парижа, узнает об их малыше и женится на ней, ведь он был так нежен, так ласков, так горячо клялся ей в любви! На тот момент молодая женщина еще не знает, что оказалась жертвой бессердечного донжуана…

Вспоминая наставления матери, лучшей в округе повитухи, Анжелина готовится к появлению на свет своего первенца. Через несколько часов пещеру оглашает звонкий крик младенца. Всего лишь один день проводит Анжелина со своим сыном Анри. А на следующий — спускается в долину и передает ребенка кормилице. Молодой матери пришлось сделать этот тяжелый выбор. Если бы стало известно о ее грехопадении, она бы до конца своих дней горестно искупала свою ошибку; отец и друзья отвернулись бы от нее. К тому же, если бы она не отдала ребенка, ей никогда не удалось бы осуществить свою мечту: выучиться на повитуху, как это сделала ее мать. Этот день, день расставания с сыном, Анжелина считает самым горестным днем своей жизни. Юная красавица не может предвидеть, что скоро ей предстоит испытать предательство и встретить мужчину, в которого она влюбится с первого взгляда…

Каждая страница этого увлекательного романа добавляет новый штрих к портрету героини, меняющейся на ваших глазах: наивная девушка, какой Анжелина была вначале, превращается в умную, сильную и милосердную женщину.

Судьба Анжелины тесно переплетается с судьбой еще одной удивительной женщины: Жерсанды де Беснак. На первый взгляд, они разные, но в их сердцах живет одна боль, одна любовь. Книга позволит заглянуть в глубины женской души, раскроет сокровенные тайны героинь, и вы не сможете оторваться от нее, пока не перевернете последнюю страницу.

Всем женщинам, которые в муках даровали жизнь, и тем, кто помогал им и поддерживал своими «руками жизни», прежде чем они смогли полюбоваться долгожданным ребенком!

От автора

В детстве я каждый год вместе со своими дорогими родителями проводила каникулы в Пиренеях. Позже эти горы стали для меня источником вдохновения.

Пусть и далекие, но бесценные воспоминания часто всплывают в моем сознании, словно приглашая еще раз приехать в эти края.

И вот несколько лет назад благодаря гостеприимству моих друзей Арьеж вновь распахнул передо мной свои врата. Во время поездок я лучше узнала и по достоинству оценила этот малоизвестный департамент на юге Франции, где прекрасно уживаются холмы, равнины и горные вершины.

Сидя у подножия величественной горы Валье, одного из пиков Арьежских Пиренеев с Монкальмом во главе, я слушала рассказы об этом крае, где в былые времена крестьянам приходилось нелегко, так как суровую зиму сменяло знойное лето. Я ездила по деревням и хуторам, посетила старинный город Сен-Лизье с его улочками, полными средневекового очарования, с Дворцом епископов, послужившим, по воле судьбы, и семинарией, и тюрьмой, и лечебницей для душевнобольных.

Постепенно мною все сильнее овладевало желание написать роман, действие которого происходило бы в Арьеже, в частности в Сен-Лизье и его окрестностях, по которым я часто гуляла, размышляя о прошлом. В конце концов в моем воображении возник некий женский образ.

Я назвала этот образ Анжелиной и решила, что она будет повитухой, жившей в конце девятнадцатого века.

Как читатель может легко догадаться, жизнь Анжелины нельзя назвать безмятежной. Мне захотелось сделать ее такой же бурной, как потоки, низвергающиеся с Пиренеев, которым я наконец воздала должное, после того как в других романах воспела Корреж, свою родную Шаранту, Эльзас и далекий, пахнущий снегом, Квебек. Мне хочется отметить, что эта книга коренным образом отличается от других моих произведений, поскольку здесь я изобразила особую атмосферу и жизненный ритм той эпохи в краю, практически отрезанном от внешнего мира.

Некоторые персонажи много путешествуют, часто пешком, как, например, бродячие торговцы и артисты, но, как правило, все они привязаны душой к дому, к своим хуторам или деревням, а также к этим горам.

Я надеюсь, что мое новое произведение, посвященное краю с богатой историей, пережившему немало потрясений, понравится моим читателям.

М.-Б.Д.

Глава 1

Пещера Кер

Арьеж, ущелье Пейремаль, 10 ноября 1878 года

Копыта ослицы ритмично цокали по немного раскисшей черной земле. Анжелина погладила животное и с тревогой посмотрела на небо, по которому плыли низкие темно-серые тучи. Дождь мог хлынуть в любую минуту.

— Давай, давай же! — закричала молодая женщина. — Давай, Мина, поторопись!

Дорога шла вдоль бурной реки, зажатой двумя высокими крутыми берегами с жухлой растительностью, почерневшей от сырости.

Сумерки уже опускались на ущелье Пейремаль, теснину с крутыми склонами, поросшими буками и дубами. На местном наречие «Пейремаль» означает «плохие камни». И действительно, когда шли проливные дожди, с черной скалы падали камни и дорога становилась опасной. Случалось даже, что камни разбивали проезжающие в это время двуколки в щепки. Деревья упорно цеплялись за зыбкий склон, глубоко уходя своими корнями в песчаную почву. Но весной и осенью шли такие сильные дожди, что некоторые гиганты падали, издавая глухой треск.

Анжелине все это было хорошо известно. Она не любила ущелья, куда даже летом редко проникали солнечные лучи.

— Давай, Мина, бога ради, поторапливайся! — повторяла Анжелина, похлопывая животное по бокам.

Низ живота и поясницу пронзила острая боль. Молодая женщина, охваченная тревогой, замерла. От страха она широко открыла свои фиалковые глаза, похожие на эти нежные маленькие цветочки, покрывающие в апреле склоны гор. Мать Анжелины, Адриена, восхищалась столь редким цветом глаз дочери, доставшемся той в наследство от далекой родственницы, прабабки Дезирады.

— Я могла бы назвать тебя Виолеттой, — говорила она, — но отец захотел, чтобы ты была Анжелиной. Я уважила его желание. Хорошему мужу ни в чем нельзя отказывать.

Вот уже год, как Адриена Лубе покоилась на кладбище Сен-Лизье. Этот славный городок раскинулся на холме, возвышающемся над Сала — большой рекой, серебристые воды которой текли в сторону равнины. Когда начинал таять снег, река вспучивалась, по ней ходили высокие волны.

— Мама, если бы ты была здесь, рядом со мной! — громко простонала Анжелина. — Конечно, ты пожурила бы меня. Возможно, тебе было бы стыдно за меня, но я могла бы рассчитывать на твою доброту и помощь.

Подгоняемая сильными порывами ветра, ослица затрусила быстрее. Анжелина, которую бросало из стороны в сторону, вцепилась в гриву животного.

— Наконец-то, Мина! Как я хочу побыстрее оказаться на месте!

На крупе ослицы покачивался объемистый тюк. Молодая женщина все предусмотрела. Сейчас она сгорала от нетерпения. Надо было быстрее проехать через ущелье и долину Масса и оказаться в укромном месте, вдали от любопытных глаз.

— Мама, ты часто говорила: «Великое дело женщин». Когда я была маленькой, меня это интриговало. А папа улыбался… Я тогда не понимала, но сегодня пришел мой черед…

В разрывах облаков появился кусок неба цвета топаза. Белесые скалы раздвинулись, показались угловатые хребты массива Трех Сеньоров.

— Мужайся! — сказала себе Анжелина.

Она покинула Сен-Лизье три часа назад и все это время призывала себя к мужеству, однако самое трудное было еще впереди. Девушка вспомнила, как пришла в сапожную мастерскую своего отца. Одетая в тяжелый плащ из коричневого сукна, она старалась держаться прямо.

— Папа, я вернусь послезавтра. Я обещала кузине Леа помочь подготовить приданое и не могу отказать ей.

— Иди, дочь моя, — ответил Огюстен Лубе, склонившись над кожаным сапогом, к которому прибивал металлическую набойку.

После смерти матери Анжелина все чаще называла его «папой». Охваченная желанием показать всю свою нежность, она даже поцеловала его в щеку. Этот порывистый жест вызвал улыбку у мужчины, еще носившего траур.

— Что-то ты сегодня очень ласковая, малышка моя! — удивился сапожник.

Анжелина улыбнулась, хотя в этот самый момент ее живот пронзила резкая боль. Уже в третий раз. Как только появились причины для беспокойства, Анжелина сразу же собрала все необходимое. Взобравшись на спину старой ослицы Мины, она покинула отчий дом.

«Я была вынуждена лгать тебе, папа, скрывая, в каком положении оказалась. Но я никогда не замараю нашего имени, никогда не причиню тебе зла», — мысленно разговаривала с отцом молодая женщина, поворачивая ослицу на новую, поросшую травой дорогу, которая шла вдоль каменной стены. Затем Анжелина свернула на крутую тропинку, поднимавшуюся на скалу Кер — известковый массив в этом краю светлого гранита. Что только ни рассказывали об этой скале! Старожилы долины утверждали, что в давние времена в пещере, расположенной внутри огромной скалы, жили люди и оставили на стенах таинственные рисунки. Десять лет назад некий Гарригу, археолог из Тулузы, действительно обнаружил камень с изображением медведя[1]. На плато Кера священники-отступники, не признававшие официальную Церковь, хоронили своих умерших по ночам, тайно, при свете факелов, и люди, жившие в округе, крестились, завидев свет высоко в горах.

Конечно, юная Анжелина знала обо всем этом. Она и рассчитывала, что в этих местах, пользующихся столь зловещей славой, ее никто не побеспокоит.

— Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья, защити меня! — тихо просила Анжелина.

Боль появилась вновь, сначала тупая, потом вдруг острая, режущая. «Работа» началась. Тряска на спине ослицы ускорила схватки. Анжелина стиснула зубы. Она думала о предстоящих страданиях, полагая, что они будут еще более мучительными, может, даже невыносимыми.

«Мать не хотела рассказывать мне о муках, которые испытывают женщины, даруя ребенку жизнь, — говорила себе молодая женщина. — А ведь она сама родила троих детей!»

Из них в живых осталась только Анжелина. Своих братьев, Жерома и Клода, она знала лишь по именам. Их унес круп, как утверждал доктор.

Анжелина въехала в пещеру — огромную полукруглую выемку, дно которой было устлано сухими листьями, галькой и песком. Тут же валялись обломки деревьев. Она осторожно слезла со спины Мины и привязала животное к кусту.

— Стой спокойно, Мина! — сказала Анжелина. — Ты получишь свою порцию овса, но чуть позже.

С этими словами женщина достала из битком набитого тюка кусок шерстяной ткани и постелила его на землю. Затем она выложила трут и какие-то предметы, завернутые в чистые полотенца.

— Ножницы, спирт, эфир, полотенце! — бормотала Анжелина.

Затем она подожгла клочок бумаги. Пламя тут же охватило сухие дубовые листья, мох и хворост. Огонь разгорелся быстро, осветив золотистым светом темные стены грота. Анжелина улыбнулась, подбросила в костер несколько веток и стала развязывать накидку.

— Наконец-то я могу снять корсет и бандаж! — воскликнула она.

Ценой огромных усилий Анжелина скрывала ото всех свою беременность. Будучи умелой портнихой, она сшила два просторных халата из цветастой ткани. С конца лета, когда в доме стало свежо, она носила капот свободного покроя, скрывавший тогда еще небольшой живот. Но два последних месяца были для Анжелины настоящей пыткой. Каждый день ей приходилось надевать корсет и тканевый бандаж, туго сжимавшие живот. Сейчас она с наслаждением сбросила с себя эти оковы и облачилась в длинную белую рубашку с плиссированным воротником. Желая иметь полную свободу действий, она заплела в косу свои роскошные, цвета меда волосы, волнами ниспадавшие на плечи. Они были ее украшением, ее гордостью, и Анжелина с сожалением носила ситцевый чепец, непременный атрибут всех порядочных женщин.

Оказавшись в пещере в ночной рубашке да еще в такой час, когда семьи садились за стол перед дымящимися тарелками супа, Анжелина испытывала странные чувства.

— Возможно, я сумасшедшая, зато никто не покажет на меня пальцем, никто ничего не узнает, — вполголоса уговаривала она себя.

Молочно-белая кожа Анжелины порозовела от жаркого огня. Не жалуясь на свою судьбу, она вытащила из другого мешка цинковый таз и бидон с водой. Она делала все то, что привыкла делать на протяжении нескольких месяцев, когда помогала своей матери. Адриена Лубе была лучшей повитухой края. Ее приглашали не только на удаленные хутора, где за труды вознаграждали курицей или корзиной яиц, но и в дома зажиточных горожан. Там она получала серебряные монеты, а порой и какую-нибудь драгоценность, статуэтку, настольные часы или посуду. За годы этих предметов собралось много, благодаря чему в доме Лубе была приличная обстановка, вызывавшая зависть соседей.

— Мамочка моя, если ты сейчас видишь меня с небес, помоги мне! — молила молодая женщина в ожидании очередного приступа боли.

Анжелина ходила взад-вперед по пещере, глубоко дыша. С колокольни Бьера до нее донеслись восемь звонких ударов. Она взволнованно прислушалась, потом подошла к обрыву и стала вглядываться в темноту, опустившуюся на прекрасную долину Масса.

На лугу, раскинувшемся около реки, мерцали огоньки. Где-то мычала корова. Вероятно, какой-нибудь крестьянин загонял скотину домой. Животные выстраивались вдоль кормушки с сеном; их вымена были раздуты от молока. Тяжелый запах шел от подстилки, перепачканной навозом…

Анжелина внимательно прислушивалась к малейшему шуму, стараясь не думать о том, что ее волновало. Удастся ли ей подарить жизнь без посторонней помощи?

— Да, это не так уж сложно! — уговаривала она себя вполголоса. — Мама утверждала, что раньше женщины рожали самостоятельно, причем даже на краю поля во время жатвы или на соломенном тюфяке в яслях. Соломенный тюфяк в яслях…

Анжелина вновь и вновь повторяла эти слова. Они навели ее на мысль о Рождестве, когда Мария, торопившаяся, как и она, отыскать укромное место, чтобы дать жизнь младенцу, которого носила под сердцем, нашла приют в яслях. Иисус родился на соломе. Затем, взобравшись на осла, Мария вместе с Иосифом бежала в Египет, спасаясь от тирана Ирода, который хотел умертвить ее дитя.

Анжелина горько усмехнулась и нежно погладила свой живот.

— Ты, мой малыш, родишься на шерстяном покрывале, пахнущем лавандой. Я заверну тебя в тонкую шерстяную пеленку. Но волхвы не придут благословить тебя. И славный Иосиф не будет тебя охранять.

Молодая женщина тут же упрекнула себя за то, что осмелилась сравнить свое положение с исходом, последовавшим за рождением младенца Иисуса. Она была католичкой, как и ее родители, но порой ей в голову приходили еретические мысли. Во всяком случае, так бы решило католическое духовенство. Вольнодумство Анжелина унаследовала от своего прадеда, Антуана Бонзона, гордившегося тем, что был потомком знаменитых катаров, которые много столетий назад начали проповедовать новую религию.

Приступ боли, на сей раз более мучительный и более продолжительный, оторвал будущую мать от размышлений. Внимательно прислушиваясь к движениям внутри своего тела, сжав зубы, чтобы не стонать, Анжелина согнулась чуть не до земли.

«Мать говорила, что крики и вопли не помогут. Она советовала своим пациенткам глубоко дышать и не поддаваться панике. Мама, дорогая, я последую всем твоим советам!»

Анжелина немного подождала. Боль усилилась. Молодая женщина быстро налила воду в таз и поставила его на камни около огня. Перед тем как запеленать малыша, его надо будет вымыть.

— Я закутаю тебя в мои собственные пеленки! — шептала Анжелина. — Твоя бабушка Адриена убрала их в сундук на чердаке. Я взяла все самое необходимое.

Вновь появилась боль, всеохватывающая, сильная, предвещающая более частые и более мучительные схватки.

— Ты выходишь, мой малыш! — с трудом прошептала Анжелина.

Не теряя хладнокровия, она еще раз убедилась, что все готово, подбросила ветки в огонь. Мина, переминаясь с ноги на ногу, смотрела на нее своими черными глазами.

— Ой, я забыла дать тебе овса! — вздохнула Анжелина. — А ты ведь его заслужила.

Получив свою порцию еды, старое животное немного успокоилось. Мине было двадцать лет, то есть на год больше, чем Анжелине. Огюстен Лубе купил ее на ярмарке в Сен-Жироне, довольно крупном городке, расположенном в излучине Сала, в трех километрах от Сен-Лизье. Адриена верхом на Мине объездила весь край. Повитухе приходится много ездить от хутора к хутору днем и ночью.

Анжелина не решалась лечь. Она опять подошла к краю обрыва. Ночной воздух был холодным, пропитанным стойким запахом самшита, росшего на склонах. Кругом царила тишина, слышен был лишь треск горящих веток. И вдруг тишину нарушил зловещий вой где-то в горах: это волки вышли на охоту.

«Они далеко! — подумала Анжелина. — Наверняка в долине Ансену».

От смутной тревоги зрачки женщины расширились. Она хорошо знала недавно возведенный хутор Ансену. Там у ее дядюшки, Жана Бонзона, были земельные наделы и дом, построенный на уступе. Он выращивал овец, которых каждый вечер приходилось запирать в овчарне, поскольку вокруг пастбища возвышался лес из огромных буков и елей с почерневшей хвоей. Это была вотчина волков.

— Не бойся, Мина! — сказала Анжелина ослице, которая беспокойно шевелила ушами. — Они не придут в эту часть долины.

Анжелина пыталась убедить в этом саму себя. За Кером возвышались практически необитаемые плато, а за ними — становившиеся все более высокими пустынные горные отроги, по которым бродили медведи.

Молодая женщина задрожала.

— Мать всегда жарко топила в комнате, где должен был появиться на свет малыш. — Здесь еще холодно, — посетовала она.

Разволновавшись, Анжелина вытащила из мешка тяжелое шерстяное покрывало и, закутавшись в него, вновь принялась ходить по пещере. Ей очень хотелось поскорее родить, увидеть своего малыша, убедиться, что он здоровый и крепкий. Приступы боли не прекращались. Она терпела их молча. Наконец по ее ногам потекла теплая жидкость.

— Это отошли воды! — громко воскликнула Анжелина. — Теперь работа пойдет быстрее!

Анжелина внимательно следила за всеми проявлениями своего организма, как учила ее мать. Это был единственный способ сохранить контроль над телом. В противном случае оно не устоит перед болью. Ведь не раз бывало, что паника охватывала женщину, заставляя ее корчиться от страха. Однако у Анжелины были серьезные причины для беспокойства: она хорошо знала, какие трагические осложнения могут возникнуть после родов. Адриена Лубе не раз откровенничала со своим мужем. Юная Анжелина слушала эти жуткие рассказы, которые так и не изгладились из ее памяти.

— Я не сумела спасти малыша, его задушила пуповина, — говорила плачущая повитуха. — Какое несчастье! Славный мальчик, весом в шесть фунтов. Он был весь синий, когда я взяла его в руки.

«Ничего подобного не должно произойти», — убеждала себя Анжелина. Она рассчитывала на свою молодость, волю и веру в чудесное будущее. Но мучительные схватки, боль, разливавшаяся по всему телу, заставляли ее сомневаться. Уподобившись раненому животному, она легла на покрывало, как можно ближе к огню.

— Боже мой! — стонала Анжелина. — Боже всемогущий, помоги мне, сжалься надо мной! Мама, прошу тебя, мама…

Приступы боли участились, оставляя ей лишь несколько секунд покоя. В одно из этих мгновений Анжелина тщательно ощупала свои половые органы: проход был открыт. Она даже почувствовала круглую головку своего малыша. Это первое прикосновение глубоко взволновало молодую женщину. Ей захотелось кричать от радости и одновременно от страха, но она вновь сцепила зубы.

— Давай, малыш, выходи, выходи! — молила Анжелина. — Я готова, малыш.

Перед молодой женщиной пронеслись столь сладостные и прекрасные образы, что она расслабилась, не переставая часто дышать.

…Все произошло на празднике Святого Иоанна летнего, на общинном лугу Сен-Лизье. Ветви лип были украшены разноцветными фонариками, играл оркестр. Девушки и юноши танцевали под небом, усеянным серебряными звездами. Теплый июньский воздух был напоен ароматами жимолости и мяты. На Анжелине было бледно-зеленое ситцевое платье, облегающее ее округлые груди и изящные бедра. Небольшой белый чепец лишь частично закрывал ее волосы, волнистыми прядями спадавшими на плечи. Ей казалось, что она слышит дыхание земли из-под жесткой травы. Музыка была веселой, молодые люди смеялись, танцуя кадриль.

«Я увидела, как он подошел к общинному лугу, — вспоминала Анжелина. — Он был высокий, стройный, в сером костюме. Какой же он был красивый! Я не сразу узнала Гильема, младшего отпрыска богатого семейства Лезажей. А ведь мы когда-то вместе бегали по узким улочкам, как и все дети нашего городка. В те времена его брюки были часто забрызганы грязью, а рубашки порваны. “Этот малыш Лезаж настоящий сорвиголова”, — говорила моя мама».

Но Анжелине пришлось прервать воспоминания. У нее появилось чувство, что кости ее таза разошлись. Неведомая сила заставляла ее тужиться. У Анжелины перехватило дыхание. Она понимала, что наступили последние мгновения родов. Она много раз видела, как женщины тужились, и сейчас пыталась следовать их примеру. Перед глазами Анжелины вновь возникли искаженные лица, напряженные от усилий тела, старавшиеся вытолкнуть из своего чрева ребенка, находившегося там в течение девяти месяцев. Но она должна еще посопротивляться, еще немного подождать…

— Едва я увидела красавца Гильема, как мое сердце бешено забилось! — говорила, задыхаясь, Анжелина. — Я поняла, что это он, только он один, до самой моей смерти. Он не сводил с меня глаз, а я, радуясь, с честью выдержала его взгляд. В тот вечер, после танцев, он заговорил со мной, а через час уже целовал меня под стенами Дворца епископов. Мой возлюбленный, мой прекрасный возлюбленный!

Закрыв глаза, молодая женщина вполголоса запела:

Наступил праздник Святого Иоанна,

Великий день,

Когда все влюбленные

Собираются на лугу.

Милая моя, пойдем посмотрим,

Взошла ли луна[2].

Анжелина замолчала. Слезы душили ее. Она легла на бок, оперлась рукой о землю и застонала. Как только у нее появились силы, она вновь запела:

Мой миленок в Париже

Ищет для себя место.

Что он привезет тебе,

Столь любимая подружка?

Он должен привезти мне

Позолоченный пояс,

Золотое обручальное кольцо

И свое нерушимое слово.

Милая моя, пойдем посмотрим,

Взошла ли луна.

— Да, привези мне золотое обручальное кольцо и свое нерушимое слово! — воскликнула Анжелина. — Да, Гильем, ты это сделаешь, ты вернешься!

За этими патетическими словами последовало последнее усилие. Раздвинув ноги и задрав рубашку, Анжелина приподнялась. Что-то будто преодолевало преграду в ее половых органах. Движение было спиралевидным, и Анжелина поняла, что это рождается ее ребенок и что он жив. По лицу потекли слезы и капли пота… И вот она издала победный крик в тот самый момент, когда приняла в свои руки маленькое теплое и липкое существо. Почти сразу же раздался плач, похожий на мяуканье и звучавший все громче.

— Пресвятая Дева Мария, благодарю тебя! Благодарю тебя, Господи, Боже мой! — воскликнула Анжелина, любуясь своим малышом. — Мальчик, великолепный мальчишка! Гильем, я родила тебе сына! О! Если бы ты мог его видеть! Он крепенький, с пятью пальчиками на ручках и ножках! У него нет ни одного недостатка!

Анжелина плакала, сама того не замечая. Она чувствовала бесконечное облегчение и вместе с тем потрясение, став очередной раз свидетельницей вечного чуда рождения. Она вновь внимательно осмотрела ребенка, потом прижала его к груди и прикрыла пеленкой, которую предварительно согрела на горячих камнях. Через несколько минут отошел послед. Кровянистая масса вывалилась из влагалища, не причинив боли.

— А теперь, малыш, мы должны отделиться друг от друга, — сказала Анжелина, перевязывая пуповину в двух местах и оставляя между ними небольшое пространство.

Затем она взяла острые ножницы, завернутые в чистое полотенце, и разрезала пуповину. Адриена Лубе всегда перед употреблением держала свои инструменты над огнем, и Анжелина последовала примеру матери, действуя спокойно, уверенно и ловко. Она вымыла ребенка и запеленала его в белые шерстяные пеленки.

— Если бы твой отец был здесь, он наверняка снял бы с себя рубашку и завернул тебя в нее, чтобы передать тепло здорового мужчины и показать, что он принимает тебя, берет под свою защиту, он, такой сильный, тебя, такого маленького[3].

Анжелине требовалось выговориться. Она ликовала, полная любви к этому младенцу, которого они с Гильемом зачали в середине февраля, во время Великого поста.

— Твой отец уехал учиться, сын мой! Мне так горько было с ним расставаться! Он обещал вернуться и жениться на мне… Дул сильный ветер, и мы укрылись под портиком колокольни. Гильем увлек меня за собой. Он шептал мне на ухо: «Еще один раз, Анжелина, в последний раз подари мне счастье!» Я не смогла отказать ему. Это было так сладостно… Наверное, именно в тот вечер ты зародился во мне, малыш, а сейчас ты передо мной, такой маленький, такой розовенький…

Анжелине хотелось отдохнуть, но нужно было привести себя в порядок. Дрожащей рукой она взяла тщательно закупоренную бутылку. Перед своим отъездом она налила в нее горячую воду, которую долго кипятила. Анжелина обмыла себя при помощи куска ткани и убедилась, что разрывов нет. Разрывы в интимных местах можно не почувствовать во время родов, поскольку плоть как бы обезболивается.

— Нет, все в порядке! — воскликнула Анжелина. — Мама сказала бы, что я славно поработала. Слышишь, моя дорогая мама? Я довела свое великое дело до конца и не жалею об этом.

Она быстро надела нечто вроде хлопчатобумажных трусов, предварительно подложив пеленку между ног. Несколько дней будет идти кровь, но это естественно. Анжелина все предусмотрела. Она в изнеможении легла, прижав ребенка к себе. Толстое покрывало защищало их, словно кокон.

— Это наше, только наше гнездышко! — ликовала Анжелина.

Ее охватило счастье, близкое к блаженству.

— Имя… Я должна тебя окрестить! Но какое имя тебе дать?

Анжелина почувствовала, что засыпает. Малыш посапывал. Она смутно слышала его возню, и это успокаивало ее.

— Роженица славно потрудилась, ей необходимо отдохнуть. И только потом можно дать крепкого куриного бульона, — советовала Адриена Лубе семьям, в которых принимала роды.

Анжелина отдыхала, став в эти минуты похожей на всех матерей, которые радуются, что наконец избавились от бремени, и готовятся приласкать своего малыша.

Вдруг раздался хриплый гортанный крик. Это обезумевшая ослица звала на помощь. Ее крик представлял собой нечто среднее между ржанием и ревом.

— Мина! — закричала Анжелина, выходя из сладостного оцепенения. — О нет, Мина!

Ослица брыкалась изо всех сил. Веревка так натянулась, что куст, к которому она была привязана, буквально ходил ходуном. К ней неумолимо приближались две серые тени.

— Боже мой, это же волки! Чертовы звери! — выругалась Анжелина, с трудом вставая на ноги.

Раздался треск. Охваченная паникой Мина сломала ветку, удерживавшую ее, и, яростно отбрыкиваясь от нападавших хищников, помчалась по крутому склону.

— Бедная Мина, она свернет себе шею, — пробормотала Анжелина в ужасе. — Огонь! Нужно подбросить веток в огонь!

Она с сожалением вылезла из-под теплого покрывала, бросив тревожный взгляд на сына. Ее сразу же сковал холод. Женщина быстро набросала веток на угли. Вверх взметнулись золотистые языки пламени, озарив пещеру успокаивающим светом.

«Что с Миной? — думала Анжелина. — Откуда появились волки? Почему они набросились на старую ослицу?»

В полном смятении Анжелина пошла к своему импровизированному ложу, но вдруг до нее донеслось чье-то частое дыхание. Словно кто-то задыхался.

«Кто там? — спрашивала она себя, замерев от страха. — Возможно, священники-отступники собирались похоронить умершего и увидели огонь…»

У Анжелины не было желания встречаться ни с волками, ни со священниками-отступниками, о которых никто не осмеливался даже говорить громко. Она ждала, будучи уверена, что вскоре услышит звук шагов по каменистой тропинке. Но, когда перед ней вдруг возникла огромная белая масса, она не смогла сдержать крика ужаса. Это была собака. Розовый язык свисал из открытой пасти, темные глаза смотрели вполне дружелюбно.

— Как же ты испугала меня! — воскликнула Анжелина.

Овчарка[4] завиляла хвостом, словно демонстрируя свое добродушие. Она потянула носом, направилась к огню и улеглась неподалеку.

— Это ты прогнала волков? — спросила Анжелина, немного успокоившись. — Но где твой хозяин? Давай, беги к нему, ты не можешь здесь оставаться.

Собака пристально смотрела на Анжелину. Молодая женщина не знала, как вести себя дальше. Может, животное привлек запах плаценты или она решила напасть на нее и ребенка. Однако пес внушал доверие. К тому же сейчас Анжелине не мешало иметь рядом такого надежного стража.

— Предупреждаю, если ты подойдешь ближе, я ударю тебя палкой. Я тебя не знаю.

Анжелина с удовольствием разговаривала с животным после стольких часов, проведенных в молчании и одиночестве. Поглядывая на собаку краешком глаза, она снова легла, натянув на себя покрывало. Малыш расплакался, поднеся свой крошечный кулачок ко рту. Анжелина прижала его к груди.

— Мама здесь, мой маленький! — ласково сказала она. — Молоко еще не пришло, но ты можешь пососать грудь. Мое молоко… У тебя скоро не будет на него прав, мой малыш… мой маленький Анри… Какое красивое имя, Анри! Его носили многие короли и святые[5]. Анри Лезаж! Твой отец будет гордиться тобой.

В полном изнеможении молодая мать снова заснула. Она не видела, как пелена дождя обрушилась на скалу Кер, на долину и соседние горы. Огромная белая собака, положив голову на лапы, казалось, созерцала черное как смоль небо. Верная своим обязанностям пастуха, она была на страже до самого рассвета.

Проснувшись, Анжелина увидела, что собака лежит на том же самом месте. Она немного удивилась, но и испытала огромное облегчение.

Розовый свет заливал вход в пещеру. Вершины гор были покрыты белыми шапками из недавно выпавшего снега.

— Я должна разжечь огонь! — громко сказала Анжелина. — Знаешь, собака, хочу тебя предупредить: я проведу здесь целый день. У меня больше не будет возможности побыть с моим маленьким Анри.

Неизбежное расставание казалось Анжелине таким далеким. В ее распоряжении были день и ночь, и она хотела воспользоваться ими в полной мере. Женщина потеплее укрыла сына, который спал, засунув пальчик в рот, и принялась разжигать огонь.

— Мне нужны сухие дрова, но ведь шел дождь! — вздохнула она. — Я не могла привезти с собой еще и поленья. У меня и без того была тяжелая ноша.

Анжелина умылась водой, оставшейся в бидоне, и оделась, отложив в сторону ставший ненужным корсет. Платье мешком висело на похудевшей талии. Анжелина грустно улыбнулась.

«Мне удалось скрыть свою беременность, но отец заметит, что я уже не такая пухленькая, — подумала Анжелина. — Придется дома ходить в халате. Он широкий, под ним не будет заметно, что я неожиданно похудела».

Теперь Анжелине следовало продумать последние детали. Рождение незаконного ребенка навсегда испортит репутацию девушки. А если злые языки из Сен-Лизье узнают, что Анжелина отдалась мужчине до замужества, она не сможет заниматься ремеслом своей матери. Два года назад Анжелина приняла твердое решение: она станет уважаемой повитухой, которую будут приглашать к женщинам, едва те почувствуют первые схватки.

Своими темными глазами собака внимательно следила за всеми жестами Анжелины. Когда та вышла из пещеры, чтобы собрать сухие ветки и хворост, она последовала за ней.

— Какая ты странная собака! — вздохнула Анжелина. — Я не знаю, откуда ты пришла, но у тебя наверняка есть хозяин, и ты должна охранять его стадо.

Было холодно, и женщина накинула на голову капюшон. Собирая ветки, она с тревогой осматривала склон, боясь увидеть там растерзанную волками ослицу. Ей было бы трудно объяснить отцу, почему погибло их старое вьючное животное.

— Надеюсь, Мина сумела убежать в долину и какой-нибудь житель Бьера поймал ее и укрыл в надежном месте. Но это я смогу проверить только завтра.

Молодая женщина думала о судьбе своего ребенка. Ее сердце сжималось от горечи, ей хотелось плакать. Испытания, которые выпадут на его долю, будут жестокими, в этом она не сомневалась.

— Я должна взять себя в руки! — говорила Анжелина. — В крупных городах дамы из высшего общества доверяют своих детей кормилицам и не делают из этого трагедии. Потом я заберу Анри. Может, это произойдет совсем скоро, если, конечно, Гильем вернется. Когда он узнает, что у нас родился малыш, он женится на мне.

Анжелина вернулась в пещеру. Мальчик чуть слышно кряхтел. Она разложила мокрые ветки около огня, села на покрывало и залюбовалась ребенком. Он широко открыл свои серо-голубые глаза. Пухленький, с круглой головкой, покрытой темным пушком, мальчик был поразительно похож на Гильема.

— У тебя такой же высокий лоб, как у твоего папы, у тебя его упрямый рот и прямой нос! — улыбаясь, воскликнула Анжелина. — Мой красавец, мой маленький Анри! Как бы мне хотелось, чтобы ты появился на свет дома, под балдахином широкой кровати, на льняных простынях! Будь это так, я чувствовала бы себя настоящей принцессой.

Когда Анжелина поняла, что беременна, она пошла в мануарий[6] Лезажей, одной из самых богатых и влиятельных семей Сен-Лизье. Изящное здание с остроконечной башней было построено два столетия назад у подножия холма, там, где скалистое плато спускалось к реке. Тогда это была окраина города. Просторные луга окружал сосновый бор. Это было великолепное место, все здесь дышало роскошью. Молодая женщина не решилась войти в ворота, которые почти всегда были открыты. Она даже не смогла представить, как пойдет по аллее, обсаженной каштанами.

— Я не стала просить о встрече, чтобы сообщить этим людям, что беременна от их сына. Они могли тут же меня выгнать, — сетовала Анжелина, вспоминая дождливый апрельский день, когда она брела по дороге, не отрывая глаз от фасада дома.

Анжелина встряхнула своей роскошной рыжей шевелюрой, словно прогоняя печальные воспоминания. Взяв ребенка на руки, она улыбнулась.

— Ты плод нашей любви, Анри, мой малыш! Гильем столько раз твердил, что я самая красивая девушка в нашем краю; он восхищался мной, говорил, что будет осыпать меня ласками всю оставшуюся жизнь! Твой отец говорил правду, я знаю. Он вернется, и мы все трое будем вместе.

И хотя Анжелина произносила эти утешительные слова, она не могла не думать о быстром отъезде своего возлюбленного, подозревая, что Лезажи, узнав об их связи, отправили младшего сына подальше от Сен-Лизье.

— Он в Париже, как поется в песне! — мечтательно сказала Анжелина. — «Мой миленок в Париже… Он ищет для себя место, а для меня позолоченный пояс и золотое обручальное кольцо». Когда он вернется, я обо всем узнаю. А сейчас ты со мной, мой сын, и я счастлива! Ты родился посреди ночи, и твоя мать подарила тебе жизнь без посторонней помощи!

Малыш потерся носом о грудь матери. Счастливая Анжелина распахнула ворот рубашки и позволила ему припасть к груди. Конечно, это не входило в ее планы, поскольку могло спровоцировать прилив молока. А ведь она не сможет его кормить… Но женщина не решилась отказать сыну. Ребенок действовал инстинктивно и изо всех сил впился в грудь матери, пытаясь утолить голод почти прозрачной жидкостью. Насытившись, он заснул, но прежде как бы поблагодарил мать, скорчив забавную рожицу.

«Я видела многих новорожденных, но мой малыш особенный! Он самый спокойный, самый красивый», — с гордостью думала Анжелина.

Растрогавшись, женщина закутала малыша в шерстяную пеленку и положила спать, укрыв покрывалом. Она проголодалась и вытащила из мешка хлеб и сыр, а также кусок колбасы вместо традиционного крепкого куриного бульона, а порой и стаканчика вина, которое давали роженицам. Овчарка, раздувая ноздри, подошла ближе.

— Назад! — скомандовала Анжелина. — Убирайся! Если ты голодна, отправляйся к себе домой. Предупреждаю: я не смогу разделить с тобой трапезу.

Адриена Лубе учила свою дочь экономии. Не могло быть и речи, чтобы разбрасываться едой, и поэтому Огюстен запретил заводить собаку.

Анжелина замахала руками, отгоняя пса.

— Если у тебя урчит в брюхе, тем хуже для тебя, — добавила она, хотя и испытывала жалость, видя, как у собаки течет слюна.

Но это не помешало Анжелине поесть с большим аппетитом. В Сен-Лизье ее уважали за твердость характера и умение сохранять самообладание в любых ситуациях. С детства она никогда ни на что не жаловалась, была трудолюбивой, усердной девочкой. Ее считали щедрой, веселой и, главное, образованной. Она посещала школу, читала много книг, которые ей давала некая мадемуазель Жерсанда, протестантка, гордившаяся тем, что никогда не была замужем. Старая дама жила в причудливом домике, расположенном чуть выше Центрального рынка с каменными прилавками. Анжелина испытывала к ней безграничное почтение и глубокую благодарность.

Но в этот день городок Сен-Лизье, с его богатыми домами, фонтаном на площади и собором с желтыми кирпичными стенами, принадлежал другой вселенной. Пещера Кер стала для Анжелины самым надежным убежищем. Она сравнивала себя с заблудившейся птицей, свившей здесь гнездо, чтобы избежать опасности.

— Увы! Я не боюсь клюва ястреба или когтей совы. Я боюсь себе подобных, — говорила Анжелина собаке. — Понимаешь, собака, Анжелина Лубе не имеет права плохо вести себя. Она не хочет причинить боль своему отцу. Папа — человек прямой, честный. Что касается мамы, то весь город хранит о ней самые добрые воспоминания. Да, Адриена Лубе не могла родить легкомысленную дочь, отдавшую свою девственность первому встречному… Нет-нет, Гильем вовсе не был первым встречным. Если бы ты его видела, собака! Высокий, темноволосый, с матовой кожей и миндалевидными зелеными глазами, в которых сверкают золотые искорки. Однажды я сказала ему, что он украл эти искорки у песков Арьежа. Да, вот уже на протяжении нескольких столетий в песке наших рек и ручьев находят золото. Пастухи даже опускают в воду руно, чтобы к нему прилипли частички драгоценного металла. Мне об этом известно гораздо лучше, чем тебе, собака!

Та завиляла хвостом, поддавшись очарованию голоса Анжелины. Ее глаза смотрели так дружелюбно, что та бросила собаке корочку сыра и небольшой кусок хлеба.

— У меня такое впечатление, что ты охраняешь меня и моего малыша, — доверительно сказала Анжелина. — Подойди ближе, подойди же…

Собака встала и медленно направилась к ней. Анжелина, набравшись храбрости, погладила ей спину. Шерсть была густой, шелковистой.

— Теперь мы друзья, — засмеялась молодая женщина.

Она даже не подозревала, насколько справедливы были ее слова.

День медленно подходил к концу. Молодая мать поддерживала огонь и баюкала своего малыша. Когда спустились вечерние сумерки, она легла рядом с ним и снова дала ему грудь.

— Это, Анри, наша последняя ночь, — вздохнула Анжелина. — Я навсегда сохраню твой облик в своем сердце, я узнаю тебя из тысячи других. Моя крошка, мой дорогой… Я так хочу видеть, как ты растешь, ласкать тебя каждый день. Я не принадлежу к числу тех женщин, которые оставляют своих детишек у ворот монастырей. Твоя бабушка Адриена отнесла более дюжины маленьких невинных младенцев в богадельню Фуа. Там она клала их в ящик и дергала за веревку колокольчика. Монахини забирали несчастного сироту, у которого больше не было семьи. Нет, Анри, твоя бабушка поступала так не со своими детьми, нет… Но иные женщины, которым она помогала при родах, просили ее об этой услуге, и моя мама с печалью в душе проявляла к ним снисходительность и выполняла столь неприятную миссию. Но ты никогда не будешь сиротой, Анри Лезаж! Я отдам тебя доброй кормилице и буду навещать каждый месяц. Спи, моя крошка, спи…

По щекам Анжелины катились крупные слезы. Это последняя ночь, которую она проведет со своим сыном. Она принялась баюкать малыша, напевая самую известную в Провансе кантилену на местном наречии.

Вся в слезах, охваченная бесконечной печалью, она дрожащим голосом повторяла куплеты:

Он поет, он поет,

Но не для меня,

А для моей милой,

Которая далеко от меня.

Склонитесь, горы,

Долины, возвысьтесь,

Пусть мои глаза смотрят туда,

Где моя любовь.

— Где моя любовь? — воскликнула Анжелина. — О, Гильем! Умоляю, возвращайся скорей! Если бы только я могла тебе написать, сообщить, что у тебя родился сын, красивый мальчик!

Собака, почувствовав беспокойство и печаль Анжелины, покинула свое место около огня и улеглась рядом с молодой женщиной. Присутствие животного придало Анжелине сил.

— Я теперь не одна! Ты со мной, славная собака, — сказала она. — И ты греешь меня своим теплом. Прошу тебя, побудь со мной!

* * *

Анжелина была готова. Она тщательно убрала пещеру, в которой ничто не напоминало о ее присутствии. Молодая мать даже закопала плаценту, а сверху положила несколько камней. Поклажу она завернула в покрывало, теперь служившее ей мешком. Исчезновение ослицы было серьезной проблемой.

«Я должна была приехать в Бьер на Мине, без всех этих вещей, которые рассчитывала спрятать в кустах. Если я приду пешком, это вызовет подозрение…» — думала Анжелина, спускаясь по тропинке.

Собака, видимо, решившая не разлучаться с ней, шла следом.

— Мне необходимо придумать какую-нибудь историю, — говорила Анжелина. — Я никогда в жизни не лгала, но это ложь во спасение, как говорит папа.

Огюстен Лубе тоже прибегал ко лжи, когда этого требовали обстоятельства. Если заказчик, пришедший за обувью, удивлялся высокой цене, сапожник поспешно говорил, что ошибся. Он не становился богаче, но люди ценили такое отношение.

Двигаясь как можно медленнее, чтобы отсрочить минуту расставания, Анжелина искала решение, которое позволило бы ей оставаться с сыном.

«А если я принесу малыша домой и скажу папе, что нашла его на обочине дороги… — думала Анжелина со слезами на глазах. — Нет, я не смогу удержаться и обязательно дам ему грудь, а это выдаст меня… Я могу пойти к родителям Гильема и сказать им правду. Они не посмеют отказаться от внука! Я буду умолять их, стоя на коленях, нанять меня в горничные, чтобы я могла видеть сыночка каждый день…»

Но от этой мысли Анжелину передернуло. Нет, у Лубе есть гордость!

«Да, у меня нет выбора. Я должна отдать своего малыша женщинам Сютра. Они заслуживают доверия. Мама часто так говорила».

После вчерашнего дождя выглянуло солнце. Небо очистилось от туч и теперь сияло голубизной. Буки, растущие в долине Ансену, окрасились в золотисто-пурпурные тона. Анжелина, в своей коричневой накидке, с розовыми от холода щеками и темно-золотыми волосами, хорошо вписывалась в эту осеннюю картину. Она, выпрямившись, шла вперед. На ее лице была отчаянная решимость.

И вдруг, уже почти спустившись с тропинки, Анжелина заметила ослицу, неподвижно стоящую около двух дубов. Бедное животное промокло насквозь, шкура была вся в грязи. Седло, с прикрепленными к нему корзинами, свисало сбоку. По всей видимости, ослица не была ранена.

— Мина! Как я рада! Готова спорить, что ты обратила волков в бегство. Но, боже мой, в каком ты состоянии!

Анжелина не знала, что делать: она не могла приехать в Бьер на такой грязной ослице. Тяжело вздохнув, женщина положила на землю свою поклажу, устроила сына поудобней и принялась чистить Мину. Собака обнюхала Анри и легла рядом.

— А ты славная собака! — воскликнула Анжелина. — Последи за малышом, я быстро.

Приведя Мину в порядок, Анжелина вновь пустилась в путь. Избавившись от поклажи, она почувствовала облегчение и не стала садиться на спину ослицы, предпочла идти пешком.

Едва Анжелина увидела колокольню Бьера, как дала сыну зарок:

— Мое дитя, моя любовь, сын мой, прости меня! Клянусь, я скоро вернусь и больше никогда не расстанусь с тобой.

Наконец показалось селение и мост через Арак. Река, вспухшая от частых дождей, бурлила. Волны перекатывались через каменистые уступы. Дно реки было усеяно галькой самых разных цветов: серой, желтой, белой…

— Вот мы и добрались, моя крошка, — тихо сказала Анжелина.

Она с грустью посмотрела на дома вокруг церкви. Липа, под которой стояла круглая деревянная скамья, широко раскинула свои голые ветви. Это дерево было посажено в 1848 году в честь отречения Луи-Филиппа от власти и провозглашения Второй Республики. Со стены спрыгнула кошка и юркнула в сарай рядом с домом владельца бакалейной лавки, в которой торговали также и табаком.

— Я здесь не была целый год, — сказала Анжелина.

Справа, напротив таверны, возвышалась мельница папаши Пикемаля.

— Держись! — сказала себе Анжелина с тяжелым сердцем. — Смотри, да это старый Рене де Жаке!

Ей навстречу шел сгорбленный чуть не до земли пожилой мужчина в засаленном берете, надвинутом на лоб. Он, приподняв палку, показал на собаку:

— Откуда появилась эта овчарка? — спросил он. — И кто ты такая?

— Вы меня не узнаете? Я дочь Адриены Лубе. Мои дед с бабкой, Бонзоны, были вашими соседями. А вы по-прежнему живете наверху, в Жаке?

Анжелина показала на хутор из четырех домов, раскинувшийся на высоте в тысячу метров. На плато всегда хозяйничал ветер. Особенно тяжело там жилось зимой.

— А, помню, — буркнул старик.

— Когда я была девочкой, по вечерам мы часто приходили к вам, мсье Рене, — уточнила Анжелина с ноткой грусти в голосе. — Мы приносили с собой стулья, и меня это забавляло. Мы чистили кукурузу для кур… Все пели…

— A-а… Это твоя собака?

Молодая женщина на мгновение заколебалась. На собаке не было ошейника, и, недолго думая, она энергично кивнула головой.

— А то мне нужна овчарка. Я уже говорил мэру: вчера вечером волки задрали мою овцу. У меня была собака, но сдохла.

— Мне очень жаль, — ответила Анжелина, прощаясь. — Удачи вам!

Ее позабавили выговор и грубоватые манеры старика. Благожелательная мадемуазель Жерсанда обучила ее хорошим манерам и литературным выражениям.

«Возможно, славная мадемуазель Жерсанда догадывалась о моих отношениях с Гильемом. Этим летом она слишком настойчиво повторяла, что я должна уметь вести себя в обществе. Если мне придется разговаривать с Лезажами, я не ударю в грязь лицом».

Малыш расплакался. Его плач был похож на мяуканье котенка. Анжелина приподняла накидку и поцеловала сына в лобик.

— Прошу, будь умницей! Скоро тебя покормят, Анри, — ласково приговаривала молодая мать, сворачивая на узкую улочку с серыми домами.

Каждый шаг давался ей с трудом. Но, как ни медлила Анжелина, она все-таки пришла на улицу Лавуар. Охваченная нервной дрожью, молодая женщина привязала ослицу к кольцу, вделанному в стену.

— А ты, собака, подожди меня здесь, — выдохнула Анжелина. — Не уходи. Я не знаю, что буду делать с тобой, но подожди.

Малыш заплакал громче. С пересохшими губами Анжелина сквозь слезы растерянно смотрела на темную деревянную дверь. Она должна была постучать, но ее руки судорожно вцепились в крохотное тельце сына.

— Пресвятая Дева, помоги мне! — прошептала Анжелина, стараясь обрести мужество. — Если женщины Сютра увидят, что я плачу, если я не сумею поведать им сказку, которую придумала, они поймут, что этого ребенка родила я. Гильем, почему ты не возвращаешься?! Почему молчишь? Боже мой! Ты мог бы мне написать!

Анжелина в последний раз с нежностью взглянула на своего ребенка. Подавив тяжелый вздох, она постучала в дверь: раз, два, три.

Глава 2

Анжелина

Бьер, 12 ноября 1878 года

Анжелина занервничала и вновь постучала. Наконец за открывающейся дверью раздался пронзительный голос. В проеме показалось красное лицо Жанны Сютра, маленькой, толстой женщины лет сорока.

— О! Да это мадемуазель Лубе!

Анжелина счистила об острый край каменного порога грязь, прилипшую к подошвам, и вошла в дом.

— Мадам Сютра, вы получили мое письмо? — спросила она. — Вас не удивил мой приезд?

— Конечно нет. Разумеется, я получила ваше письмо. И сразу же побежала к кюре, чтобы он прочитал мне его. Я очень довольна. Шесть франков в месяц! Это целое состояние! Но я не ждала вас так рано. Ну-ка, покажите нам малыша! Эвлалия, подойди… Мадемуазель Лубе привезла тебе сосунка…

В углу комнаты, справа от камина с огромным вытяжным колпаком, пожелтевшим от дыма, стояла деревянная кровать. Занавески полностью скрывали ее, надежно защищая от сквозняков и позволяя семейной паре уединиться. Женщина помоложе раздвинула их и вышла к Анжелине. Это была Эвлалия.

— Я кормила своего Поля, — проворчала она, застегивая кофту.

Жанна бросила на дочь укоризненный взгляд. Двадцатипятилетняя Эвлалия Сютра, по мужу Фабр, была кормилицей с хорошей репутацией. У нее было двое детей — Мария и Поль. С момента рождения старшей дочери у нее не исчезало молоко.

Анжелина холодно взглянула на женщину.

«Это она будет давать грудь Анри, прижимать его к себе. Она получит право на его первую улыбку, на его воркование… Боже, укрепи меня, они ничего не должны заподозрить!» Верная взятой на себя роли, Анжелина постаралась быть отстраненной, просто выполнить миссию, которую ей якобы поручили. Не сводя взгляда с молодой кормилицы, она начала речь, которую долго готовила:

— Я обратилась к вам, поскольку моя мать всегда говорила, что вы, мадам Сютра, были превосходной кормилицей, а ваша дочь Эвлалия не отстает от вас. Случай с этим малышом особенный. Семья хочет, чтобы с ним бережно обращались. За шесть франков в месяц он должен спать в колыбельке на ножках, а не в люльке, подвешенной к потолку.

— Скажете тоже, мадемуазель! Это лучший способ держать детей подальше от животных, особенно когда они начинают ползать и пытаются ходить, — оборвала ее Эвлалия.

— Моя мать говорила, что у детей, которые спят в люльке, деформируется спина. Она не одобряла подобной практики, — сухо возразила Анжелина. — Повторяю: дед и бабка этого ребенка требуют, чтобы он был чистым, сытым и здоровым. Я буду навещать вас раз в месяц.

Жанна и Эвлалия с любопытством смотрели на маленького Анри.

— А что же в этом карапузе такого особенного? — воскликнула кормилица.

Анжелина пошла на хитрость. Напустив на себя лукавый вид, она ответила:

— Знаете, буржуа считают рождение внебрачного ребенка большим позором. Им непременно надо спасти честь той, которая согрешила. Семья не хочет держать незаконнорожденного в своем доме, но все-таки в его жилах течет их кровь. Если отец ребенка женится на его матери, семья признает малыша законным. Я тоже имею свою выгоду. Никому не хочется пускаться в дорогу лишь для того, чтобы узнать, как поживает малыш. Я должна действовать в строжайшей тайне, за это мне платят.

С этими словами, которые произвели на Жанну и Эвлалию сильное впечатление, Анжелина принялась внимательно рассматривать комнату. Пол из широких досок уже был хорошим признаком, ведь во многих деревенских домах полы были земляными. В камине ярко пылали дрова. Стол, по всей вероятности, скребли каждый день.

— У вас есть кошка? — спросила Анжелина.

— Нет, — ответила Жанна. — А почему вы спрашиваете?

— Кошки часто спят в колыбелях и могут задушить новорожденного, — объяснила Анжелина.

В этот момент Анри заревел во весь голос, чего не делал ни накануне вечером, ни утром. Этот отчаянный плач заставил сердце матери сжаться. Она стала баюкать его, приговаривая:

— Ну-ну! Будь умницей!

— Малыш проголодался, — сказала Эвлалия. — Поль ел из левой груди… Дайте-ка мне, я его покормлю. Да и хватит вам держать его на руках!

— Действительно, — откликнулась Жанна Сютра. — Отдайте ребенка Эвлалии и садитесь. У меня есть горячий кофе. Выпьете чашечку?

Анжелина кивнула. Ей хотелось еще раз полюбоваться своим сыном, но кормилица властно откинула полу ее накидки и взяла Анри на руки.

— Я не допускаю, чтобы они так громко орали, — заявила Эвлалия. — Иди ко мне, мой маленький, у меня есть молочко, давай…

Молодая женщина села на стул около камина и расстегнула кофту. Жанна взяла Анжелину за руку.

— Посмотрите и успокойтесь. Эвлалия, покажи свои груди. Они очень твердые. В конце августа жена Суэкса забрала свою малышку. Могу вас заверить, что она осталась очень довольна. Девочке полтора года, она упитанная, как пулярка, а ножки у нее такие пухлые, что отец не может сдержать смеха. В молодости я была такой же хорошей кормилицей. Мне, Жанне с улицы Лавуар, привозили сосунков два раза в год. После рождения Эвлалии я кормила четверых одновременно.

Но Анжелина едва слушала Жанну. Она завороженно смотрела на своего сына, который жадно сосал округлую белую грудь другой женщины. Это зрелище потрясло ее до глубины души. Но она должна была вежливо улыбаться и, главное, казаться довольной.

— Я позабочусь о малыше, — сказала кормилица. — Вы можете так и сказать его матери. Как мне жаль эту девушку! Не сомневаюсь, ей будет не хватать ребенка.

— Конечно, — тихо откликнулась Анжелина. — Мадам Сютра, я с удовольствием выпью кофе…

Анжелина неуверенной походкой подошла к столу и села, не сводя глаз со своего сына. «Я сейчас уеду, оставив малыша на попечение этих женщин, — думала она. — Мама расхваливала их. Им можно доверять, но как же это тяжело… Боже мой, как тяжело! Когда я приеду вновь, Анри изменится».

Жанна Сютра подала кофе и встала около посудного шкафа, сколоченного ее мужем. На самом деле это был сундук из черешневых досок, над которым возвышались полки. На полках стояли четыре чашки и шесть глубоких тарелок.

«Дом чистый, Эвлалия тоже. Под ее ногтями нет грязи. Я бы не вынесла, если бы к моему малышу прикасались грязные руки».

— Мадемуазель Лубе, та красивая собака, что ждет на улице, ваша? — спросила Жанна. — На ярмарке щенки таких собак стоят целое состояние!

— Да, это моя собака, — уверенно ответила Анжелина.

Она отпила немного кофе, потом подняла голову и посмотрела на почерневший потолок, балки которого были украшены кусками коры. Вдоль стены, на гвоздях, висели колбасы и куски лярда, а также пучки тмина. Она заметила вторую кровать, не такую широкую, но тоже занавешенную.

«Они живут здесь вчетвером, — подумала Анжелина. — Жанна, Эвлалия и их мужья. Но где же спят дети?»

Словно угадав ее мысли, хозяйка дома сказала:

— После замужества нашей дочери мы с Люсьеном спим на втором этаже. Стены нашей комнаты побелены известкой, свекор установил там печку. Мария спит вместе с братом, Полю одиннадцать месяцев. Когда вернется мой муж, он достанет колыбельку с чердака.

— Очень хорошо, — одобрила Анжелина. — Я привезла вам простыни, шерстяное одеяло и пеленки. На некоторых вещах вышиты мои инициалы — я продала вещи этим людям. А теперь мне нужно ехать, иначе я не вернусь в Сен-Лизье до трех часов. Наша ослица уже старая…

— Но вы, вероятно, выехали из города на рассвете? — заметила Эвлалия. — Отдохните немного.

— Я не устала, — солгала молодая женщина. — Я переночевала в таверне Касте-д’Алю.

Анжелина встала, дрожа от нахлынувших чувств. Ноги у нее были ватными.

— Мне немного холодно, — сказала она, пытаясь оправдать свою дрожь. — Ребенка зовут Анри. Но его фамилию я не имею права вам назвать.

— Они окрестили его? — удивилась Жанна Сютра.

— Конечно!

Перед глазами Анжелины все плыло. Она испугалась, что потеряет сознание, и оперлась руками о стол.

— Ой, деньги! — воскликнула она. — Если я уеду, не заплатив вам…

— Конечно! — отозвалась кормилица. — Храни деньги в кармане, ведь день так долог!

Анжелина нашла в себе силы улыбнуться, услышав эту старую поговорку, расхваливающую предусмотрительность. Но кровь бешено стучала у нее в висках. Ценой невероятных усилий она отдала Жанне кожаный кошелек.

— Ну что ж, до свидания, до следующего месяца. Я приеду перед Рождеством, — сказала Анжелина.

— Посмотрите на малыша! Молоко течет по его подбородку! — рассмеялась Эвлалия. — Он наелся до отвала и теперь будет спать без задних ног.

Анжелина подошла и в последний раз взглянула на своего сына. Отдав мешок, в котором лежало его приданое, она поспешно вышла на улицу. От холодного воздуха ей стало немного легче. Словно слепая, она схватилась за уздечку.

«Я не должна упасть в обморок, только не сейчас! — уговаривала она себя. — Иначе эти женщины заподозрят неладное».

Перед глазами Анжелины стояло маленькое личико ее сына, припавшего к белой груди Эвлалии… Молодая женщина с трудом взобралась на ослицу. Подавив рыдания, она сказала:

— Вперед, Мина, вперед!

Сен-Лизье, улица Мобек, в тот же день

Когда Анжелина вошла в мастерскую, Огюстен Лубе стоял за верстаком. Он шилом прокалывал в кожаном ботинке аккуратные дырочки. Через окно в мастерскую лился тусклый свет. Днем его вполне хватало, но зимними вечерами сапожнику приходилось зажигать большую керосиновую лампу. Правда, теперь он стал видеть хуже и старался закончить работу до захода солнца. Вот уже полгода он носил очки в металлической оправе, но был не очень доволен ими.

— Здравствуй, папа! — устало сказала Анжелина. — Я вернулась.

Молодая женщина не ждала ответа, но ей очень хотелось, чтобы отец обернулся и улыбнулся. Возможно, он даже встанет с табурета и обнимет ее. Глубоко несчастная, она как никогда нуждалась в нежности и поддержке.

— Здравствуй, дочь, — откликнулся Огюстен, не вставая с места и не глядя на Анжелину.

Немного удивленная столь недружелюбной встречей, та не решилась подойти к отцу. Она встала около круглой чугунной печки, обогревавшей мастерскую.

— Папа, я продрогла. Поднялся сильный северный ветер, — продолжала Анжелина, обеспокоенная странным поведением отца.

Сапожник молчал. Пытаясь сохранить хладнокровие, молодая женщина обвела взглядом знакомую обстановку, которая всегда ее немного завораживала. В деревянных ящиках лежали куски кожи самых разных размеров и цветов, а также сапожные инструменты. Стены и потолок пропитались стойким запахом дубленой кожи, жира и воска.

«Как бы мне хотелось, чтобы мой дорогой сын рос здесь, играл на этом полу, как я когда-то! Как я была счастлива, когда папа разрешал мне заворачивать колодки в кусок ткани!» — думала Анжелина.

В детстве она любила играть с деревянными колодками. Для ребенка они были не шаблонами человеческих ног, а таинственными куклами без глаз и рта.

— Папа! — позвала отца Анжелина. — Что с тобой? Какие-нибудь заботы? Скажи мне. Давай поговорим…

Огюстен нервным жестом отложил шило и внимательно взглянул на дочь.

— Да, Анжелина, заботы! Серьезные заботы! — наконец сухо откликнулся он. — И главная моя забота — это ты. Дочь, где ты была?

— У кузины Леа, как я тебе и говорила, — ответила Анжелина, охваченная неприятным предчувствием.

— Вот как! Но, какая жалость! Твоя кузина приезжала вчера вечером в Сен-Лизье! Ее жених купил фаэтон и вороную лошадь. Будущим молодоженам не терпелось нанести нам визит и показать приобретение. Леа спросила меня, где ты. Понимаешь, что я чувствовал, когда понял, что ты солгала мне? Пришлось на ходу выдумать невероятную историю, чтобы она не догадалась, что я, старый дурак, имел глупость поверить тебе. Но внутри у меня все кипело. Где ты была? Хороша девица, что не ночует два дня дома! Конечно, я схожу с ума! Если ты когда-нибудь лишишься чести, я не знаю, что меня удержит, чтобы не свернуть тебе шею!

Испуганная, застигнутая врасплох Анжелина не могла найти слов в свою защиту. Разгневанный Огюстен встал и подошел к дочери. Он был выше ее на целую голову. Лицо его было искажено от гнева.

— Черт бы тебя побрал! — рычал Огюстен. — Где ты была? В твоем возрасте ты можешь думать о любви, но ты должна помнить о чести и об обручальном кольце на пальце!

— Все не так, как ты думаешь, папа! — закричала обезумевшая Анжелина. — Да, я солгала, но на то были причины. Успокойся, я скажу тебе правду. Я боюсь тебя! После смерти мамы ты часто сердишься…

Анжелина дрожала от усталости. Низ живота болел. Огюстен, с подозрением смотревший на дочь, заметил, какая она бледная и измученная. Это еще сильнее его насторожило.

— Что произошло? — спросил он, приподняв голову дочери за подбородок, чтобы та не смогла отвести взгляд. — Малышка, тебя кто-то обидел?

Молодая женщина с трудом сдерживала желание броситься в объятия отца, чтобы наконец выплакаться. Но это означало бы признать свою слабость и отчаяние. Нет, Анжелина не могла себе этого позволить.

— Отец, выслушай меня. Я должна была оказать одну услугу, — начала Анжелина, отказавшись от более нежного слова «папа». — Женщина из Сен-Жирона попросила меня отвезти ее ребенка к Эвлалии Сютра, кормилице из Бьера. Я еще до родов обещала ей помочь. Но все так сложно. Муж этой женщины состоит на военной службе и… Ребенок не от него.

Огюстен нервно погладил бороду и поднял руки вверх.

— Силы небесные! Еще одна безнравственная женщина! Вот что я скажу тебе, дочь моя. Я не одобряю то, что ты ездишь к шлюхам и помогаешь им скрывать своих байстрюков.

Анжелина почувствовала, что спасена. Она погрела руки над печкой, настоящим сокровищем, которое сапожник получил в качестве оплаты дорогого заказа на кавалерийские сапоги. Семья Лубе себе такого не смогла бы позволить.

— Мама всегда помогала женщинам, оказавшимся в таком положении, и ты, отец, знаешь об этом, — напомнила Анжелина.

— Я не был с ней согласен и упрекал ее.

— А она тебе отвечала, что лучше отдать незаконнорожденного младенца, или, как ты говоришь, байстрюка, кормилице, чем убить его в утробе! — резко сказала молодая женщина. — Папа, я пожалела эту женщину, имя которой не могу назвать. Она не могла поехать сама. Роды были очень трудными, поскольку повитуха с улицы Сен-Валье — настоящая грубиянка и ей плевать на своих пациенток. К тому же она заказывает у меня платья. А я не хочу терять свою клиентуру.

— Вся в мать, — вздохнул, начиная успокаиваться, сапожник. — Если я правильно тебя понял, ты в этот холод ехала одна с ребенком? Анжелина, ты поступила опрометчиво!

— Да, и поэтому я солгала, — ответила Анжелина. — Иначе ты запретил бы мне ехать в Бьер. Ты все время твердишь, что ущелье Пейремаль кишит опасностями, что там бродят разбойники, кабаны, волки… Но ничего не случилось, не волнуйся. Я ночевала в таверне Касте-д’Алю.

Нахмурив брови, Огюстен пододвинул табурет к печке и знаком велел Анжелине сесть. Она поставила стул и села напротив.

— Ты плохо поступила, солгав мне, — проворчал сапожник. — Если бы ты сказала правду, я поехал бы с тобой. Святые небеса! Разве ты забыла, что случилось с дочерью торговца скобяными товарами два года назад? А с малышкой Амели? Я наверняка рассказывал тебе о ней, как только ты достигла того возраста, когда уже могла понимать такие вещи. Их обеих изнасиловали и задушили… Люди бывают гораздо опаснее волков и кабанов! Я потерял твою мать. Если потеряю тебя, то сойду с ума. Твое дело, как ты это называешь, мне не нравится. Я знаю, что ты шьешь наряды дамам нашего города и даже Сен-Жирона, потому что откладываешь деньги на учебу в Тулузе. Да, я все это знаю, но прошу тебя в будущем уважать меня и не подвергать себя такой опасности. Черт возьми! Я никогда тебя не бил, не наказывал. Зачем же ты мне врешь?

— Но, папа, я же тебе объяснила! Я должна была сдержать слово, а ты помешал бы, поскольку боишься за меня. Я была на похоронах дочери торговца скобяными товарами и видела, как у могилы рыдали ее родители. Что касается маленькой Амели, то это произошло более тринадцати лет назад. Возможно, эти чудовищные преступления совершили бродяги. Ничто не указывает на то, что нечто подобное может повториться в наших краях. Да ты и не смог бы сопровождать меня, ведь тебе пришлось бы идти пешком. Наша ослица не повезет двоих.

Анжелина обезоруживающе посмотрела на отца. Он поддался очарованию аметистовых глаз дочери.

— Я поступила так, как считала справедливым, — продолжала Анжелина. — Не забывай, что два последних года я помогала маме. Она научила меня не судить женщин, не быть ханжой, а главное, она научила меня сострадать им. Разумеется, моя пациентка совершила тяжкий грех, но, если бы ты знал, как горько она раскаивается! Мне жалко ее, папа. Она не увидит, как будет расти ее ребенок, не увидит его первую улыбку. После страданий, которые она претерпела, даруя ему жизнь, разлука с крошкой стала для нее суровым наказанием. Но она была вынуждена пойти на это, чтобы избежать скандала и не опорочить честь семьи.

Молодая женщина говорила со все большей страстностью, не осознавая, что делится с отцом собственными чувствами.

— По крайней мере, с ее сыном будут хорошо обращаться, — добавила Анжелина. — Я подумала об Эвлалии Сютра, потому что мама хвалила ее за опрятность и говорила, что у нее хорошее молоко.

— Я слышал о некой Жанне Сютра из Бьера. Наверное, это ее мать, — высказал предположение Огюстен.

— Да, в молодости Жанна тоже была кормилицей, — тихо ответила Анжелина. — Папа, прости меня!

Она протянула руки в знак примирения. Немного поколебавшись, Огюстен схватил их и крепко сжал.

— Ба! — выдохнул он. — Я так боялся, что произошло нечто нехорошее, что сейчас чувствую огромное облегчение. Но ты не такая уж хитрюга! Надо было не просто обмануть меня, но и предупредить кузину. Не сомневаюсь, Леа с удовольствием стала бы твоей сообщницей.

Анжелина улыбнулась. Она все больше чувствовала усталость. Опасность миновала. Отец скоро простит ее. Но она почти сожалела об этом, настолько сильным было желание высказать кому-либо свою боль.

«Дорогой папа, если бы я только могла сообщить тебе, что ты стал дедушкой, что у тебя есть красивый внук! — думала Анжелина. — Но я еще раз убедилась, что ты выгонишь меня из дому, если узнаешь, что у меня есть любовник и что я повела себя, как те непорядочные девицы, которых ты осуждаешь».

— Признать свою вину значит почти получить прощение, как говорила наша Адриена, — заявил сапожник. — Ты проголодалась? Я поставил суп на огонь, тот, что ты любишь, с капустой, репой, бобами и кусочками сала.

— Да, я очень хочу есть! — обрадовалась Анжелина. — Я, как только приехала, сразу же пришла к тебе. Я расседлала Мину и дала ей сена. Сейчас переоденусь и выйду к столу.

Огюстен Лубе внимательно посмотрел на дочь. Казалось, он хотел прочитать на ее очаровательном личике какую-то тайну. Наконец он погладил Анжелину по щеке.

— Знаю, малышка, тебе нелегко приходится после смерти мамы. У меня отвратительный характер… Как нам ее не хватает!

Из глаз Анжелины брызнули слезы, но она все же сумела прошептать «да».

— Да, нам ее не хватает, папа. Так будет многие годы — все годы, что мне суждено прожить. Боже, как это несправедливо!

Анжелина встала и вышла из мастерской, оставив отца в смятении.

«Вылитая Адриена, — думал Огюстен. — Ее походка, не говоря уже о манере возражать мне с праведным неистовством в голосе! Пусть она продолжит дело матери. Храни ее Господь…»

Огюстен Лубе встретил ту, которая затем стала его женой, при трагических обстоятельствах. Молодая повитуха Адриена принимала роды у сестры сапожника, Сюзанны Лубе. Сюзанна родила мертвого ребенка, после чего у нее открылось сильное кровотечение. Тогда собралась вся семья.

«Я плакал, никого не стесняясь, — вспоминал Огюстен. — Соседка твердила, что повитуха, несмотря на свою молодость, очень опытная, но она не могла ничего сделать, чтобы спасти Сюзанну. Она говорила, что я должен подождать, что меня позовут проститься с моей бедной сестрой. Потом я услышал легкие шаги на лестнице и передо мной предстала красавица, похожая на ангела. Но лицо ее было искажено мукой, а белый передник был весь забрызган кровью. Это была ты, Адриена, с глазами, полными сострадания ко всем нам. Ты сказала, чтобы я быстро поднялся наверх, поскольку умирающая Сюзанна хочет меня видеть».

Огюстен печально вздохнул и встал. Он страстно любил свою жену и первое время после свадьбы надеялся, что она оставит свое ремесло. Но тщетно.

«Адриена, я никогда не мог обладать тобой в полной мере. Я стоял после всех этих женщин, которым ты помогала освобождаться от созревшего плода и днем и ночью. Сколько раз я седлал для тебя ослицу… Даже в лютый мороз ты оставалась подле своих пациенток столько, сколько считала необходимым».

Сапожник мысленно разговаривал с покойной женой. Анжелина ушла в свою комнату и закрыла дверь на ключ. Это были ее владения, ее убежище. Лубе жили скромно, но правила гигиены соблюдали неукоснительно, дом содержали в порядке. В углу комнаты молодой женщины стояла жаровня, и в отсутствие дочери отец всегда поддерживал огонь. Обстановка состояла из кровати с балдахином, массивного кованого сундука, стола, соломенного стула и небольшого буфета из черешневого дерева.

«С какой охотой я бы сейчас легла! — думала Анжелина, снимая юбку, подол которой был мокрым и забрызганным глиной. — Но я должна что-то решить с собакой».

Овчарка следовала за Анжелиной. Та пыталась отогнать ее, приказывала вернуться домой, но собака не слушалась или же чувствовала по голосу, что молодая женщина хочет прямо противоположного.

«Какая же я глупая! — думала Анжелина. — В Бьере я заявила, что это моя собака. Значит, я не хотела с ней расставаться. И она это поняла. Я не думала, что собаки такие умные!»

При свете небольшой керосиновой лампы Анжелина тщательно помылась. Она потеряла много крови, все ее белье было испачкано.

«Мне надо отдохнуть, я очень устала. Мама говорила, что, бывало, женщины не вставали с постели дней сорок. Конечно, богатые знатные дамы так и поступали, но простолюдинки не могли позволить себе ничего подобного. А вдруг ночью у меня откроется кровотечение?! Если я засну и не проснусь утром, отец найдет меня в луже крови… Пресвятая Дева, помоги мне!»

Анжелина нервно ощупала живот, проверяя тонус матки.

— Похоже, все в порядке, — успокоила она себя.

Дрожа от переживаний, Анжелина сделала новую прокладку из куска ткани. Затем она надела домашнее хлопчатобумажное платье.

— Вот теперь мне лучше!

Но все же Анжелина не спешила спускаться в кухню, где отец уже накрывал на стол.

«Анри, сыночек мой любимый, ты так далеко от меня! — сетовала она в полной тишине. — Может быть, ты плачешь или тебе холодно! Эвлалия не станет носить тебя на руках, как я, ты не сможешь ощутить тепло материнского тела».

Образ ребенка, припавшего к груди кормилицы, стоял у Анжелины перед глазами. Она с трудом смогла сдержать крик отчаяния. Она хотела, чтобы ее сын был здесь, рядом с ней. Он такой красивый, такой нежный, такой уязвимый…

— Нет! Нет! Я не могу оставить его у этих женщин! Завтра же заберу его и уеду с ним в Испанию. Там я наймусь служанкой на какую-нибудь ферму и не расстанусь с ним. Если надо, я привяжу его к спине, как это делают цыганки. Я буду много работать, буду зарабатывать на хлеб.

Анжелина уткнулась лицом в колени… Нет, это всего лишь безумная мечта обезумевшей матери.

— Анжелина! — позвал дочь сапожник. — Суп на столе! Я слышу, как ты разговариваешь сама с собой! Что такое?

Анжелина быстро накинула на плечи шерстяную шаль и стала спускаться по лестнице. Потом прошла несколько шагов по темному холодному коридору до двери, ведущей в кухню.

На этот раз отец, увидев дочь, улыбнулся. Анжелина поспешила сесть перед дымящейся тарелкой.

— Благодарю тебя, папа, за ужин, — просто сказала Анжелина.

— А благословение? — удивился Огюстен. — С каких это пор ты благодаришь меня прежде, чем Господа Бога?

— Но ведь не Господь Бог сварил этот суп! — возразила Анжелина. — И не он обработал наш клочок земли и посадил овощи. Этим ужином я обязана тебе, папа.

— О, да ты еретичка! — проворчал Огюстен. — Если ты разуверилась, не вспоминай в моменты грусти ни Пресвятую Деву, ни Иисуса. Я не узнаю тебя, Анжелина!

Он сел за стол и, закрыв глаза и сложив руки, начал читать молитву. Анжелина вызывающе смотрела на отца. Огюстену Лубе было пятьдесят два года. У него были седые волосы, низкий лоб, нос с горбинкой. Он никогда не считался красивым, но в молодости пухлые губы и голубые глаза делали его привлекательным.

— Отец, ты закончил? Можно есть? — с иронией спросила Анжелина, давая выход раздражению.

— После той злой шутки, что ты сыграла со мной, могла бы вести себя более скромно! — рассердился отец. — Какая муха тебя укусила?

— Не муха, а овчарка, — наконец решилась Анжелина. — Она в конюшне вместе с ослицей. Собака шла за мной от самого Бьера. Я не смогла от нее отделаться. К тому же ее присутствие придавало мне уверенности. Не сомневаюсь, что она бросилась бы на помощь, повстречай я злых людей. Отец, я хочу ее оставить.

Сапожник с недоумением смотрел на дочь. Минутой позже он стукнул кулаком по столу.

— Собака, овчарка! — закричал Огюстен. — Да ты лишилась разума, дочь моя! Чем ты собираешься ее кормить?

— Я все решила. Она будет есть хлебные корки и кусочки сыра. Я попрошу мадемуазель Жерсанду отдавать нам остатки еды. Она не откажет мне.

Анжелина пристально смотрела на отца. Он выдержал ее взгляд, качая головой. В глубине души он всегда восхищался удивительной красотой своей дочери. Сейчас она казалась какой-то другой, такой хрупкой в ореоле своих роскошных рыжеватых волос. Лиловые глаза казались более светлыми, а веки — темными.

— Нет, завтра утром ты прогонишь собаку! — решительно сказал Огюстен. — Я терплю присутствие кошки, которую ты приютила, только потому, что она избавила нас от мышей, но собака… Она нам не нужна.

— В любом случае она не уйдет, — пожала плечами Анжелина. — Я могу прогнать ее со двора, но она уляжется на улице. Она уже выбрала меня.

— Боже мой! Сколько глупостей мне пришлось выслушать сегодня вечером! Хорошо, после ужина покажешь свою собаку.

На губах Анжелины заиграла победная улыбка. Отец всегда уступал ей! У Огюстена Лубе, человека несдержанного и неукоснительно соблюдающего правила приличия, была одна слабость: его единственная дочь. Он лелеял ее, ведь сыновья умерли в младенческом возрасте, а жену он потерял прошлой осенью.

Огюстен Лубе встал, чтобы достать сыр из шкафа. Затем отрезал два ломтя хлеба.

— Что-то смущает меня в истории твоей клиентки, этой распутной женщины, — сказал он. — Если ты увезла только что родившегося ребенка, значит, его не крестили?

— Полагаю, что этим занималась его бабушка, папа. Ведь ему было уже три дня!

— В таком случае, неужели ты думаешь, что кюре ни о чем не догадался, не понял, чей это ребенок? Дочь моя, ты должна была спросить об этом. Лучше окрестить ребенка дважды, чем ни разу. Хочу напомнить тебе, что повитуха имеет право сама крестить новорожденных.

— Только в том случае, если они находятся в смертельной опасности, папа, — возразила Анжелина.

Она без аппетита съела сухой, пересоленный кусок овечьего сыра. Огюстен налил ей стакан вина.

— Выпей, это придаст тебе бодрости, малышка, — сказал он. — Мне не нравится, что ты такая бледная. Можно подумать, что тебе пускали кровь.

Анжелина пожала плечами. Она действительно плохо себя чувствовала. Хотя в камине горел огонь, молодой женщине было холодно. Сапожник экономил дрова и даже зимой никогда не клал в камин больше двух поленьев. И только в черном чугунке, висевшем над очагом, всегда была горячая вода для хозяйственных нужд.

— Я наелась, папа. Хочу поскорее лечь спать. Пойдем посмотрим на мою овчарку.

— Просто на овчарку, — поправил дочь сапожник, вставая.

Он тайком положил в карман куртки кусок хлеба и корку сыра. Анжелина заметила это, но ничего не сказала. Они молча направились к двери. Огюстен взял лампу. Ее света было достаточно, чтобы пересечь двор, поросший травой, так как плиты лежали только вдоль строений.

Молодая женщина огляделась. У северо-западной стены росла старая слива. Эта стена была частью крепостных укреплений, возвышавшихся со стороны долины Сала. Слева от дерева находилась рига, чуть дальше, около ниши, — конюшня. Двойная дверь из широких досок, выцветших от дождей и солнца, выходила на улицу Мобек. Семье Лубе не надо было опасаться, что к ним во двор проникнут незваные гости или разбойники.

— У нас маленький домик, — часто говорила Анжелина родителям.

Они, смеясь, отвечали, что у них действительно скромный домик, который не может сравниться с величественными домами буржуа на площади с фонтаном или с мануарием Лезажей. Зато такое расположение дома и хозяйственных построек, которые достались Огюстену по наследству, не часто встретишь в Сен-Лизье, где большинство домов не имели сада или двора и выходили прямо на улицу.

— Уверяю тебя, папа, это действительно хорошая собака, — говорила Анжелина, открывая конюшню.

Огюстен повесил лампу на гвоздь и сразу же увидел белую массу, лежавшую на соломе. Казалось, овчарка спала. Однако она тут же вскочила, но, увидев Анжелину, неистово завиляла хвостом. Ослица, повернув голову, тоже удостоила вошедших взглядом.

— Да она огромная! — воскликнул сапожник. — Эта собака наверняка принадлежит кому-нибудь из Бьера или окрестностей. Я видел овчарок на пастбищах. Они крупные, крепкие, поджарые. Эту собаку хорошо кормили. А может, она сама добывала себе еду, убивая овец. Я не хочу, чтобы она оставалась у нас, дочь моя. Она навлечет на нас неприятности.

— А я уже выбирала собаке имя, — вздохнула Анжелина. — Папа, прошу тебя, дай ей шанс. Пусть поживет у нас неделю, а если все пойдет плохо, я отвезу ее обратно в Бьер. Я обещала дамам Сютра приехать. У них есть заказ для меня… надо вышить простыни.

— Нет! — возразил отец. — Я сам отвезу этого зверя, пусть даже мне придется тащить его на веревке.

Огюстен взял дочь за руку и вместе с ней вышел. Он закрыл дверь и, не выпуская руки Анжелины, пошел через двор к дому. Девушка, готовая расплакаться от разочарования, вошла в кухню. Прежде чем подняться в свою комнату, она с горечью сказала:

— Отец, я никогда у тебя ничего не просила. Я даже себе платья шью из ткани, которую покупаю на ярмарках. А это дешевые остатки от отрезов. Мама согласилась бы оставить собаку, просто чтобы доставить мне удовольствие. Когда ты работаешь, мне так одиноко!

Обескураженный сапожник чуть слышно выругался. Он сел за стол, собираясь допить вино.

— Одну неделю и ни часом больше! — заявил он.

Анжелина наклонилась и поцеловала отца в щеку, туда, где заканчивалась его жесткая, курчавая борода.

— Спасибо, папа, — прошептала она ему на ухо. — Спокойной ночи.

Анжелина обрадовалась, что сможет провести с овчаркой несколько дней, и дала себе слово, что собака останется у них и потом.

«Я привязалась к этому животному, хотя оно и не заменит мне моего ребенка, — думала Анжелина, ложась в кровать. — Скажем так: собака была свидетельницей тех двух ночей, что я провела с Анри. Возможно, пес стал его крестным!»

Если бы в этот самый момент Огюстен Лубе слышал мысли дочери, то наверняка назвал бы ее еретичкой. Истинный католик, он всегда чувствовал, что его жена, а затем и дочь тайком исповедовали другую религию, искорененную много столетий назад. Даже знаменитая фамилия семьи Адриены — Бонзон — напоминала о секте альбигойцев, противостояние которых святой Римской Церкви ввергло Лангедок[7] в пучину кровопролитной войны. Эти люди, которых Папа Римский назвал еретиками, перевели Новый Завет на свой родной язык и буквально следовали учению Христа: благородные сеньоры раздавали свои богатства и земли беднякам и отправлялись бродить по дорогам Южной Франции, проповедуя свои взгляды. Высокопоставленное альбигойское духовенство называли «добрыми людьми». Они питались черным хлебом и миндальным молоком, считая другую пищу нечистой. Адриена, хорошо знавшая историю альбигойцев, часто рассказывала о трагической судьбе этих настоящих, по ее мнению, христиан, которых сжигали на кострах или живыми замуровывали в стенах, если они не отрекались от своей веры.

В детстве Анжелина любила слушать рассказы матери, которая, сама того не ведая, заронила в сознание дочери семена будущего бунта против Католической Церкви. Впрочем, это не помешало Анжелине окрестить своего сына под мрачными сводами пещеры Кер. Сосредоточившись, Анжелина торжественно произнесла ритуальные слова, которые знала наизусть, ведь за два последних года Адриене Лубе пришлось самой крестить четырех новорожденных. Единственным живым существом, присутствовавшим при крещении сына Анжелины, была собака.

«Я окропила своего малыша родниковой водой, а она намного чище воды в купели, — оправдывалась Анжелина, кутаясь в одеяло. — Мне не в чем себя упрекнуть. У него есть крыша над головой, молоко. А эти женщины будут его баюкать».

Анжелине вдруг захотелось плакать. Она принялась массировать живот, который все еще болел. Болели и набухшие, ставшие твердыми, груди.

«У меня появляется молоко, — сказала себе Анжелина. — Завтра я пойду в монастырь и куплю у брата в аптеке мяту. А петрушка у нас есть»[8].

Анжелина не могла не думать о Гильеме. Никто ничего не знал о младшем сыне Лезажей, ведь эти люди никогда не прогуливались по улицам города. Лезажи редко покидали свой мануарий, а если и покидали, то ездили на поезде в Сен-Годан[9]. Конечно, у Анжелины могли появиться сомнения в верности того, кого она любила всем своим существом, но подобная мысль даже не приходила ей в голову, ведь накануне отъезда Гильем так крепко обнимал ее, обещая, что вернется как можно скорее.

— Ты преподнесла мне самый дорогой подарок — свою девственность, — говорил он. — Анжелина, я никогда не был так счастлив. Ты дар небес, ты подобна редкому цветку с тончайшим ароматом. И я сорвал этот цветок, чтобы хранить его всю жизнь.

— Гильем Лезаж, ты такой ласковый, страстный, чувственный! Ты такой красноречивый! — тихо говорила молодая женщина в темной спальне, раскрасневшись от эмоций.

Анжелине приходилось прибегать к разным уловкам, чтобы встречаться с молодым человеком. Предлогов хватало: то Анжелина ходила на кладбище, чтобы помолиться у могилы матери, что было сущей правдой; но делала она это, возвращаясь со свидания; то она якобы долго гуляла по лесу, раскинувшемуся за городом, там, где скалистое плато переходило в гряду холмов…

«Мне не стыдно, я не жалею, что отдалась ему, — думала Анжелина. — Я всегда просила прощения у мамы, что воспользовалась ее именем, чтобы убежать из дому. Я клала на могилу букетик цветов, собранных в поле, и украшала цветами крест».

Анжелина была уверена, что Адриена Лубе поняла бы страсть дочери, которой в прошлом году исполнилось восемнадцать лет.

«Я была так счастлива, — вспоминала Анжелина. — Мое тело, мое сердце, мои губы трепетали от нетерпения. Волны желания накатывались на мое чрево, когда я видела его, стоящего под кроной дубов. Он улыбался мне! Боже, какие у него белые зубы! Он сразу же впивался губами в мои губы, а потом покрывал жадными поцелуями мою шею, грудь… Никто никогда не застал нас врасплох. У меня такое впечатление, что мы были невидимыми, словно переносились на другую планету. Гильем брал меня за руку и вел к нашему тайнику — гроту, поросшему мхом. Этот грот зажат между двумя скалами, и солнечные лучи редко проникают в него. Однажды он захотел увидеть меня обнаженной, и я согласилась. Я легла на землю, не сводя с него глаз, а потом… потом… Гильем подарил мне столько радости, что я почти обезумела! Я едва не закричала во все горло, едва не потеряла сознание…»

Вся дрожа, Анжелина откинула пуховое одеяло. Из ее сосков сочилась белая теплая жидкость. «Молоко, это молоко для моего малыша! — расстроилась Анжелина. — Как же дорого мне приходится платить за любовь!»

Она встала и как можно туже перевязала грудь платком. Это была последняя жертва.

— Прости, мое дитя, прости, моя крошка! — прошептала молодая мать. — Прости…

Сен-Лизье, площадь с фонтаном, на следующий день

Анжелина встала на рассвете и набрала воды в фонтане, который круглые сутки бил на главной площади Сен-Лизье. Круглый бассейн из розового мрамора располагался напротив соборной паперти, выложенной коричневыми, красными, желтыми камнями.

Сейчас молодая женщина спускалась по улице Нобль с корзиной в руках. Она шла к брату Эду, ученому аптекарю.

Монастырь примыкал к галереям, по которым прохаживались монахи, читая молитвы. Аптека располагалась в крыле дома настоятеля, построенного из розового камня еще в средние века. Горожане привыкли так называть это спокойное место, где на полках стояли красивые фарфоровые сосуды, расписанные цветочным орнаментом в голубых и соломенно-желтых тонах. В детстве Анжелина восхищалась этим святилищем, где всегда царили порядок и тишина.

«Если я куплю только мяту, брат Эд может заподозрить неладное, — думала Анжелина, обходя лужу возле фонтана. — Я куплю еще тимьян, который он собирает в горах, и шалфей».

Она поздоровалась с мамашей Гертрудой, старой вдовой, сгорбившейся чуть не до земли и с трудом передвигавшейся, опираясь на палку из самшита.

— Здравствуй, моя маленькая Анжелина! Какая ты бледная! — заметила мамаша Гертруда.

— А я никогда не была смуглой! — смеясь, возразила Анжелина.

— О да, это правда, — согласилась вдова. — Скажи отцу, что мне надо починить ботинки. Нет, не мои… Мне же приходится заботиться о прохвосте племяннике.

— Конечно, я скажу ему и сама приду за ботинками. Вам не следует подниматься в гору.

Старая женщина кивнула. Вдруг она подняла свою палку и показала на кого-то позади Анжелины.

— Осторожно, детка, там собака! Она может вцепиться тебе в горло или повалить меня на землю. Бог ты мой!

Овчарка подошла к Анжелине, которую, очевидно, уже считала своей хозяйкой. Она остановилась и обнюхала юбку молодой женщины.

— Но, — воскликнула Анжелина, — как тебе удалось уйти со двора?

— Это твоя собака? — удивилась Гертруда.

— Я подобрала ее около Бьера и хочу оставить у себя, если отец согласится.

— Ты должна привязать собаку, иначе она натворит дел!

Анжелина с трудом сдержала вздох раздражения. Разговор со вдовой не так-то легко было закончить. Погладив старую женщину по руке, она собралась продолжить путь.

— Не беспокойтесь, я привяжу ее. До скорого, мамаша Гертруда! Я зайду к вам.

С этими словами Анжелина быстрым шагом направилась к воротам, которые вели в палисадник отца Эда.

— А ты, собака, подожди меня здесь! — велела она животному на пороге аптеки. — У тебя грязные лапы, и ты не должна сюда входить. Да, я так хочу!

Овчарка с симпатией смотрела на молодую женщину своими умными глазами. Анжелина так удивилась, что погладила ее по голове.

— Как я рада, что ты у меня есть, — ласково сказала она собаке.

Брат Эд встретил молодую женщину приветливой улыбкой, он симпатизировал ей. Ему было почти восемьдесят лет. Лысый, с худым лицом, он смотрел на мир и людей глазами очарованного ребенка, которые лучились добротой.

— Моя дорогая Анжелина! — воскликнул старик. — Что-то ты редко стала заходить ко мне. Как поживает славный Огюстен? Как он пережил страшное горе, постигшее вас обоих? Я утром и вечером молюсь за твою мать, мое дорогое дитя.

— Благодарю вас, брат, — ответила Анжелина. — Мне нужны мята, шалфей и тимьян.

— А что, твои растения замерзли? — удивился монах.

— Мята почернела, шалфей тоже. В начале месяца северный ветер и дожди нанесли моему огороду большой урон.

— А я тебе советовал не сеять лекарственные растения на террасах под стеной, — упрекнул молодую женщину брат Эд. — Там им не хватает солнца.

Вздохнув, он повернулся к лакированным деревянным полкам, которые располагались за длинной стойкой из мореного дуба, почерневшей за несколько столетий. Анжелина, как и в детстве, принялась с любопытством читать надписи на высоких сосудах.

«Наперстянка, чабёр, шалфей, иссоп, лапчатка, ромашка лекарственная, тысячелистник. Каждое растение обладает не только полезными свойствами, но и таит в себе опасность. Господь одарил простых смертных множеством лекарственных растений, чтобы они могли лечить свои болезни».

Старый монах принялся взвешивать пакетики с травами на чугунных весах с медными чашами, прищуриваясь, чтобы лучше видеть стрелку весов.

— Ты все еще хочешь пройти годовой курс обучения, Анжелина? — поинтересовался он.

— Да, но сначала я должна накопить денег, брат Эд. Я приобрела определенные знания, помогая матери, и, если бы могла, уже занялась бы практикой. Но увы! Надо поучиться еще год. Я должна получить образование на медицинском факультете или в какой-нибудь больнице. Мне хотелось бы учиться в нашем городе[10], но тут нет повитух с дипломами. Директор больницы настоятельно советует пройти обучение в родильном отделении при больнице Святого Иакова в Тулузе. Но я боюсь, ведь придется целый год жить вдали от дома[11].

— Это необходимо, дитя мое, — нравоучительным тоном произнес монах. — Ты, безусловно, получишь дополнительные знания. Я задал тебе этот вопрос, потому что нашел кое-что интересное в библиотеке нашего каноника[12] и сделал выписку специально для тебя.

Старик вынул лист из своего журнала и протянул его молодой женщине. Толстая матовая бумага была исписана аккуратным почерком.

— Благодарю вас, брат Эд. Что это?

— Текст клятвы, написанной в прошлом веке нашей святой Церковью для повитух из парижской богадельни, — объяснил старик. — Полагаю, эта клятва подходит и для нашего времени.

Анжелина начала тихо читать:

«Обещаю и клянусь Богу, Творцу всемогущему, а Вам, мсье, его наместнику, жить и умереть в вере апостольской Католической Римской Церкви и выполнять с точностью и верностью, на которые я только способна, миссию, доверенную мне. И днем и ночью я буду присутствовать при родах как богатых, так и бедных женщин. Я буду ухаживать за ними, чтобы ни с матерью, ни с ребенком не случилось никакого несчастья. И если я пойму, что им грозит опасность, отвести которую не позволяют мне ни мои силы, ни мои знания, я позову врачей-хирургов или более опытных в этом искусстве женщин и буду поступать в соответствии с их советами или с их помощью.

Я обещаю не раскрывать тайны семей, которым буду помогать, обещаю пресекать суеверия и незаконные методы либо словами, либо знаками, либо иными методами, чтобы помочь разрешиться женщинам, роды которых будут происходить с осложнениями или которые окажутся в опасности. Я обещаю, что буду советовать им положиться во всем на волю Божию и прибегнуть к молитвам нашей Церкви. Я также обещаю ничего не делать из мести или по иным преступным причинам, ни под каким предлогом не советовать женщинам избавиться от плода или ускорить роды противоестественными способами. Я, будучи добропорядочной и богобоязненной женщиной, обещаю способствовать всеми своими силами телесному и духовному здоровью как матери, так и ребенка. Наконец, я обещаю незамедлительно ставить в известность моего пастыря о рождении детей, не крестить и никому не позволять крестить их в доме, кроме тех случаев, когда в этом есть насущная необходимость, и не относить их для крещения священникам-еретикам»[13].

Последнюю страницу молодая женщина прочитала, повысив голос. Она разволновалась. Ее смутил глубокий смысл клятвы, а упоминание о священниках-еретиках вызвало раздражение.

— Брат Эд, считаете ли вы мадемуазель Жерсанду врагом Католической Церкви? — спросила она. — Считаете ли вы ее еретичкой?

— Нет, Анжелина! Не стоит возмущаться, — ответил монах. — Этот текст был написан в 1786 году. С тех пор много воды утекло под мостами Парижа и иных мест. Сохрани эту клятву и читай ее в одиночестве, тщательно обдумывая обязательства, которые ты собираешься взять на себя.

— Благодарю за оказанную мне услугу. Это так мило с вашей стороны! Простите, если я расстроила вас, упомянув о мадемуазель Жерсанде. Она моя подруга, духовный наставник, хотя и протестантка.

— Возможно, это-то и привлекает тебя, дитя мое, — откликнулся брат Эд. — Тебя привлекает иное, неведомое. Но я охотно признаю, что без этой эксцентричной особы наш город стал бы более скучным.

Они обменялись заговорщическими улыбками. Все их беседы заканчивались именно так, поскольку они с уважением относились друг к другу. Анжелина заплатила за травы и вышла. Жизнь входила в привычную колею.

«На десять минут я забыла об Анри! — подумала Анжелина. — Я должна вести себя разумно, все время повторять, что мой малыш в безопасности, я вскоре опять его увижу, пусть мне и приходится для этого лгать».

Одна фраза из клятвы не давала ей покоя: «Я обещаю не раскрывать тайны семей, которым буду помогать». Анжелина усмехнулась.

«Если бы моя клиентка — женщина, изменившая мужу, о которой я выдумала эту ужасную историю, — существовала на самом деле, я бы рассказала о ней папе… Но малыш, которого я доверила дамам Сютра, — это мой малыш, пока о нем никто не должен знать. И он не будет незаконнорожденным».

Молодая женщина, погруженная в эти мысли, шла вдоль стены собора к бакалейной лавке и не сразу заметила, что собака исчезла. Она уже собиралась свернуть на Новую улицу, как вдруг чья-то крепкая рука схватила ее за плечо и над ухом раздался хриплый голос:

— Ну что, красавица, прогуляемся с утра пораньше? А почему ты спрятала свои прекрасные волосы под этим монашеским чепцом?

Анжелине не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто к ней подошел. Разъяренная молодая женщина круто повернулась:

— Отойди, Блез Сеген! — воскликнула она. — Отпусти меня!

Перед ней стоял мужчина лет тридцати. Он, смеясь, ослабил хватку и провел пальцами по ее шее.

— Не бойся, дорогуша! Я хочу немного развлечься, — сказал он тише. — Ты же знаешь, что нравишься мне и что в конце концов я женюсь на тебе.

— Ты хочешь, чтобы я вышла замуж за такую свинью, как ты? — возмутилась Анжелина. — Ты себя видел? С меня довольно и того, что я вижу тебя каждый божий день!

Блез Сеген, шорник по профессии, среднего роста, мускулистый, плотный и широкоплечий, с трудом терпел ее оскорбления. Он в течение многих месяцев преследовал молодую женщину, отпуская вольные шуточки и делая непристойные намеки на то, как они проведут свою первую брачную ночь. Анжелина с презрением смотрела на его лицо, похожее на свиное рыло, с узким лбом, выступающим носом и тонкими губами. Когда он смеялся, были видны гнилые зубы. Но самым ужасным был взгляд его серых глаз, плутовских и порочных.

— Когда ты станешь моей женой, ты перестанешь называть меня свиньей, Анжелина, — произнес он угрожающе.

Молодая женщина попыталась сбросить с себя его руку, освободиться от пальцев, сжимавших ее горло. Он внезапно уступил, но это было уловкой, ибо тут же стащил с ее головы белый хлопчатобумажный чепец, прикрывавший волосы.

— Все такая же рыжая! — усмехнулся мужчина.

И тут раздался звук, похожий на громовой раскат, а затем грозный рык. Овчарка бросилась на Блеза Сегена, словно животное, вырвавшееся из ада.

— Черт возьми! — закричал шорник. — Откуда она взялась?

Больше он ничего не успел сказать. Мощные челюсти сомкнулись на его руке. Собака не кусала, она просто не отпускала руку, мотая головой из стороны в сторону.

— Каждому овощу свое время, Блез, — злорадно усмехнулась Анжелина.

Кулаком мужчина ударил собаку по морде. Животное отскочило, готовое вновь напасть.

— Подойди ко мне, мой спаситель! — позвала молодая женщина. — Оставь его! Подойди, он не стоит твоего гнева.

Ощетинившаяся овчарка продолжала рычать. Анжелина погладила собаку. Разъяренный шорник не спускал с нее глаз.

— Это моя собака, — сказала Анжелина. — И она никогда не расстается со мной, так что берегись.

Солнечные лучи золотили волнистые волосы Анжелины и придавали ее глазам блеск драгоценных камней. Никогда прежде она не была для Блеза Сегена такой желанной. Эта девушка с тонким лицом и изящным станом была роскошью, которую он не мог себе позволить. Уязвленный шорник показал пальцем на овчарку.

— Я убью твою собаку! — проревел он. — Твой отец рассмеялся мне в лицо, когда я попросил у него твоей руки. Он тоже дорого заплатит за это, старый очкарик! Ты всего лишь девка, Анжелина Лубе, нищенка! Я думал, что ты лучше других, но ты стоишь не дороже, чем шлюхи с улицы Фуа. Я-то знаю! Если я расскажу о том, что видел, ты перестанешь быть такой гордой.

— Интересно, что ты такого мог видеть! — возмутилась Анжелина. — И потом, никто не станет слушать такого дурака, как ты. И ты прекрасно это знаешь!

Ссора привлекла внимание зевак. На них смотрел почтальон с перекинутой через плечо кожаной сумкой; через стеклянную витрину своей лавки их разглядывала Ивонна Пикмаль, бакалейщица. Две женщины, несшие большие корзины с бельем, предусмотрительно остановились. В Сен-Лизье любили Анжелину. Она была дитя города, ведь родилась и выросла здесь. Семья Сегенов приехала из долины Биро, расположенной в нескольких километрах к юго-востоку, и обосновалась в Сен-Жироне. Блеза, старшего сына, запойного пьяницу и распутника, местные жители считали чужаком, посторонним. Он об этом знал и потому предпочел удалиться, красный от унижения и ярости.

Анжелина минутку постояла, размышляя, что же Блез Сеген мог видеть такого, что компрометировало ее. В конце концов она отбросила все страхи, успокаивая себя тем, что они с Гильемом были очень осторожны и что Блез просто провоцировал ее. Затем она повернулась к собаке, стоявшей рядом.

— Спаситель, какое хорошее имя! Что ты об этом думаешь, собака?

Когда Огюстен Лубе узнал об этом инциденте, то долго смотрел на огромную белую собаку. Будучи человеком набожным, он увидел во вмешательстве овчарки знак свыше.

«А вдруг это моя Адриена послала собаку, чтобы та присматривала за Анжелиной? — спрашивал он себя. — Сейчас, когда она в раю, среди ангелов, это показалось ей достаточным, чтобы оберегать нашу семью».

— Хорошо, пусть твой спаситель остается, — вздохнул Огюстен. — Но жить он будет в конюшне. Днем ты будешь привязывать его во дворе. Если он набросится хотя бы на одного из моих клиентов, я быстро пойду по миру.

— Хорошо, папа. Если бы ты видел его… Да это настоящий медведь! Теперь я ничего не боюсь! Скажи, как ты думаешь, Блез может причинить ему зло?

За многие годы жизни сапожник научился разбираться в людях: шорник не внушал доверия. В задумчивости он погладил бороду.

— Это грубиян, настоящий бандит, Анжелина. Если можешь, избегай встреч с ним. При необходимости овчарка сумеет тебя защитить — эти собаки вступают в схватку с волками и медведями.

Молодая женщина расслабилась, слова отца успокоили ее. Она пошла на кухню, где дожидались две форели, которых нужно было выпотрошить и пожарить.

«Через месяц или даже чуть раньше я поеду в Бьер и увижу своего маленького Анри, — говорила себе Анжелина. — Спаситель будет меня сопровождать. Благодарю тебя, Господи, за то, что ты послал мне этого сторожа!»

На следующий день у Анжелины пропало молоко. Она немного поплакала и смирилась с неизбежным. В тот день в Сен-Лизье шел дождь…

Глава 3

Груз молчания

Сен-Лизье, 14 ноября 1878 года

На следующий день после злосчастной встречи с Блезом Сегеном, несмотря на проливной дождь, Анжелина решила навестить мадемуазель Жерсанду, которую считала единственным другом, невзирая на большую разницу в возрасте.

— Возвращайся пораньше! — попросил отец. — И возьми зонт. В последнее время ты плохо выглядишь. Не хватает еще заболеть!

Молодая женщина обещала быть осторожной. С сожалением заперла она овчарку в конюшне.

— Ты не можешь пойти со мной к Жерсанде, Спаситель. Ты не маленькая комнатная собачка, — сказала Анжелина. — Составь компанию Мине.

Анжелина вышла из ворот, которые некогда были воротами крепостной стены укрепленного города. Мостовая была скользкой, но девушка быстро спустилась по улице на площадь с фонтаном. Из-за вчерашнего происшествия она была настороже.

«Блез Сеген подкрался ко мне незаметно, — вспоминала Анжелина. — Хотя весит целый центнер, ходит он бесшумно. Интересно, почему он бродит здесь, ведь живет в Сен-Жироне? Все еще надеется, что я проявлю к нему интерес? Если Гильем узнает, что этот грубиян прикасался ко мне, что он сорвал с моей головы чепец, то придет в ярость!»

Все лето шорник оказывал знаки внимания Анжелине Лубе. Четырнадцатого июля[14] он даже пришел на бал, устроенный на базарной площади у стен монастыря. Столетние платаны, в тени которых в базарные дни сидели торговцы, были украшены разноцветными бумажными фонариками.

«Я танцевала в красивом сатиновым платье в цветочек, доставшемся мне от мамы, — продолжала вспоминать Анжелина. — Мы с ней одного роста. Как я рада, что сохранила ее туалеты! Да, я кружилась под руку с мэром, а Блез не сводил с меня глаз. Он все время крутился вокруг. Я содрогалась от отвращения…»

Погруженная в свои мысли, Анжелина не замечала дождя. Она прошла через крытые прилавки и вскоре оказалась перед темной дубовой дверью, обитой железом. В коридоре, вымощенном камнями, она закрыла зонт и стала подниматься по широкой лестнице из известняка. Жилище мадемуазель Жерсанды занимало два этажа. На первом этаже находилась прихожая, а на втором — просторная светлая комната с тремя окнами.

Октавия, служанка мадемуазель Жерсанды, встретила гостью с улыбкой.

— Мы увидели тебя из окна, Анжелина, — сказала она. — Твое лицо скрывал зонт, но мадемуазель узнала тебя по походке. Сними накидку, так тебе будет удобнее. Входи же! До чего противная погода!

— Но ведь уже наступила осень, и мы ничего не можем поделать, — ответила Анжелина. — Мадемуазель не слишком сильно страдает от ревматизма?

— Увы! Как всегда в ноябре, — вздохнула Октавия, высокая, худая женщина пятидесяти четырех лет.

Октавия родилась в Манде, в префектуре Лозер, как и ее хозяйка. Когда Жерсанда де Беснак переехала, как она сама говорила, в Арьеж, Октавия, будучи бездетной вдовой, поехала вместе с ней. В течение многих лет женщин связывала прочная дружба, тем более что они обе исповедовали протестантство.

— Моя маленькая Анжелина! — воскликнула мадемуазель Жерсанда. — Я и не надеялась увидеть тебя на этой неделе. Иди погрейся! Посмотри, как ярко горит огонь. Он лечит мои старые кости.

Молодая женщина залюбовалась высокими языками золотистого пламени, лизавшими чугунный верх камина, на котором была изображена буколическая сценка: пастух и овцы на фоне холмов. Камин, высокий, с колпаком из черного мрамора, завораживал Анжелину. Да и вообще, вся обстановка в доме мадемуазель Жерсанды вызывала у нее восхищение. Как всегда, она с завистью взглянула на библиотеку — расписанный гризайлью[15] шкаф со стеклянными дверцами, где рядами выстроились книги в красивых переплетах. Здесь годами ничего не менялось, и это приносило Анжелине успокоение. Восточный, красный с голубым, ковер, украшенный по краям желтым орнаментом, лежал на натертом воском паркете. Около камина стоял лакированный столик красного дерева, расписанный в японском стиле.

— Надо же, Анжелина, как ты похудела! — сказала старая дама, внимательно оглядывая молодую женщину. — Ты наконец-то перестала носить то одеяние, отдаленно напоминающее платье!

— Я надела корсет, мадемуазель. Я всегда так делаю зимой, а летом я его не ношу, — смеясь, ответила Анжелина.

— Подумать только! — прошептала Жерсанда.

«Корсет… С каких это пор корсет может так утягивать талию? — спрашивала себя старая дама, отводя глаза от изящных форм Анжелины. — Бедная крошка, неужели мои самые страшные догадки подтверждаются? Что ты от меня скрывала и почему? От меня, которая считала, что стала для тебя настоящей бабушкой…»

Но на аристократическом лице Жерсанды не отразилось ни малейшего волнения. Белоснежные волосы, умело собранные в высокую прическу, прекрасно гармонировали с полупрозрачной кожей лица. Жерсанда де Беснак, с тонким, прямым носом, маленьким бледно-розовым ртом, была в молодости красавицей, да и сейчас, в свои шестьдесят семь лет, она излучала утонченное очарование. Анжелину всегда восхищали ее светло-голубые глаза и молочно-белая кожа рук. Одетая в зеленое муаровое платье, с великолепной кашемировой шалью на хрупких плечах, старая дама могла вполне стать моделью для какого-нибудь художника.

— Ну, моя славная подруга, расскажи мне, что это за собака, о которой только и говорят в городе, — ласково попросила Жерсанда. — Я обо всем знаю благодаря Октавии. Она не боится дождя и каждое утро выходит на улицу. Похоже, ты привезла эту собаку из поездки в горы. Какие перемены в твоей жизни, Анжелина! Корсет, собака…

Молодая женщина улыбнулась, поудобней устраиваясь в кресле у камина.

— Это овчарка нашла меня, а не я ее, — объяснила Анжелина. — И я не была на высокогорных пастбищах. Собака бродила в долине Масса, прибилась ко мне, и я не смогла от нее отделаться. Отец хотел выгнать ее, но в конце концов согласился оставить. Она теперь живет у нас. Я назвала ее Спасителем.

Октавия смахивала пыль с комода, на котором стояли фарфоровые статуэтки. Она поспешила откликнуться:

— Полагаю, животное заслужило это имя вчера, когда бросилось на твою защиту и вырвало из грязных лап Блеза Сегена!

— Да, правда, — согласно кивнула Анжелина. — Хорошо иметь столь устрашающего защитника! Овчарка вся ощетинилась, оскалила зубы и рычала, как медведь.

Мадемуазель Жерсанда улыбнулась. Она дотронулась кончиками пальцев до груди молодой женщины и произнесла:

— Еще надо разобраться, кто настоящее животное. Собака или подлый Сеген…

— Я могу ответить, — воскликнула Анжелина. — Спаситель повел себя как благородный человек. Поскольку мы заговорили о моей собаке, хочу обратиться к вам с просьбой. Мадемуазель Жерсанда, не могли бы вы не выбрасывать остатки еды?

— Поговори об этом с Октавией, малышка. Полагаю, что собака, которую ты так расхваливаешь, должна есть гораздо больше, чем пудель. Октавия, ты помнишь нашего Маркиза?

— О, конечно, мадемуазель! — воскликнула служанка.

— Я никогда не рассказывала тебе о нем, Анжелина. Маркиз был восхитительным серым пуделем, таким кудрявым… Он умер у меня на руках в Лозере. И я дала себе слово, что больше никогда не буду привязываться ни к одной собаке. По этим животным всегда так скорбишь… Но не волнуйся, Октавия проследит, чтобы у твоей овчарки было вдоволь еды. Приведи собаку ко мне, я хочу поблагодарить ее за то, что защитила твою добродетель! Однако этому животному следовало бы появиться гораздо раньше!

С этими словами старая дама устремила испытующий взгляд своих сапфировых глаз прямо в глаза Анжелины. Молодая женщина выдержала его, стараясь сохранять спокойствие.

«Боже мой, можно подумать, что она обо всем догадалась! — ужаснулась Анжелина. — Конечно, она сразу заметила, что я похудела. Я сама себя наказала за свое кокетство. Мне надо было носить халат и накидку еще месяц или даже два… Нужно разубедить ее. Нельзя допустить, чтобы она узнала. Только не она! Я так разочарую ее!»

Анжелина бесконечно дорожила уважением Жерсанды де Беснак, к которой питала глубокое почтение. Но она не рассчитывала на снисхождение старой дамы в том случае, если ее сокровенная тайна будет раскрыта.

— Овчарка прибежала вовремя, — наконец заявила молодая женщина. — Блез начал досаждать мне в июле, но тогда мне удавалось держать его на расстоянии. С тех пор, как отец отказался выдать меня за него замуж, шорник стал вести себя еще более вызывающе. Он должен был бы понять, что я не думаю ни о свадьбе, ни о любви. Я еще слишком молода. Кроме того, у меня есть только одно желание: я хочу стать образцовой повитухой, такой, как моя мать.

— Ты могла бы стать модисткой и открыть лавку в Сен-Жироне, — заметила Жерсанда. — Я не встречала молодой особы, которая бы так аккуратно шила, как ты. У тебя есть вкус, ты умеешь выбирать фасон. Сейчас я покажу тебе образцы новой парижской моды. Октавия, где рисунки, которые я вырезала из «Иллюстрасьон»[16]? Моя дорогая Анжелина, кринолин уже вышел из моды. Теперь носят более узкие юбки, но турнюр придает бедрам пышность.

Старая дама забывала обо всем, когда ей выпадала возможность поговорить о моде, кружевах, шляпках, красивых тканях. Это было ее страстью. Мадемуазель Жерсанда, помогая Анжелине углублять свои знания, не упускала случая посоветовать ей стать профессиональной портнихой.

— Ты сможешь быть элегантной, не тратя при этом много денег, — продолжала Жерсанда. — Ты разбогатеешь, одевая местных дам. Некоторые так безвкусно одеты, бедняжки! Кстати, я хочу заказать блузку из серой парчи к Рождеству. Я собираюсь пригласить на ужин пастора с женой. Специально для этого Октавия откармливает цесарок. Я охотно пригласила бы и вас с отцом, но мсье Лубе никогда не согласится встретить Рождество в обществе гугенотов. Очень жаль! Я была бы так рада! Мне также жаль, Анжелина, что ты по-прежнему хочешь прожить всю жизнь, заглядывая под юбки женщин. Раньше я не решалась поговорить с тобой, но чем больше я об этом думаю, тем более тягостным мне кажется это ремесло. Я знаю, что ты помогала своей матери и видела все отрицательные стороны своей будущей профессии, но ты еще, как говорится, пороха не нюхала. Прости за это просторечное выражение, но никакое другое не приходит мне на ум. Кровь, гной, дети, которые будут умирать на твоих глазах, едва выйдя из материнского чрева…

Анжелина опешила, не зная, что и ответить. Мадемуазель Жерсанда никогда не разговаривала с ней так резко.

— Мама не жаловалась, — наконец сказала она. — Я хочу последовать ее примеру и претворить в жизнь все, чему она меня научила. Что касается детей, обреченных на смерть, о которых вы говорите, такие случаи редки. Большинство рождаются здоровыми.

— Судя по твоим словам, женщина может родить и на опушке леса без посторонней помощи, — с иронией сказала старая дама. — Или в хлеву, как Мария в Вифлееме.

«Еще один намек, язвительный укол, чтобы смутить меня, — подумала Анжелина, и без того уже смущенная. — Нет. Жерсанда не могла догадаться о том, что произошло со мной. Я была такой осторожной, такой предусмотрительной! Я все это придумываю, поскольку чувствую себя виновной…»

Служанка вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Наступила тишина. Потрескивание в камине поленьев и шум дождя приобрели вдруг странное звучание.

— Вы недовольны! — упрекнула Анжелина свою подругу. — А ведь я еще не уехала на учебу в Тулузу… Ладно. Скажите, какую блузку вы хотите? Я должна приняться за работу немедленно. Кстати, а рисунки?

Жерсанда де Беснак поняла, что не добьется признания от молодой женщины. В глубине души она даже посмеялась над собой. Возможно, красавец Гильем Лезаж так и не сумел соблазнить ее дорогую Анжелину. Возможно, и не было беременности, которую, как она думала, Анжелина скрывала ценой невероятных усилий. Лучше говорить о тканях и вышивках, не думать о своих подозрениях. Тем не менее, Жерсанда прибегла к последней хитрости:

— Нет, я вовсе не недовольна. Но ты же знаешь, я люблю сплетни. Наша бакалейщица болтает без умолку. Не помню, когда, но она говорила, что младшего сына Лезажей, Гильема, отослали на другой конец Франции, потому что он хотел жениться на простой девушке из народа. Бог свидетель, что Лезажи и сами вышли из народа. Они не дворяне, а буржуа, разбогатевшие на торговле. Эта история потрясла меня. Видишь ли, несмотря на преклонный возраст, я все еще полна юношеского романтизма. Мне так жаль несчастную малютку, брошенную ради положения в обществе! А ты что об этом думаешь?

Услышав имя Гильема, Анжелина содрогнулась, однако на ее лице это не отразилось. Она собрала всю свою волю в кулак, стараясь сохранить спокойствие, близкое к равнодушию.

— Я редко встречала Гильема, мадемуазель Жерсанда. Вероятно, он влюбился в девушку из соседней деревни. Но я удивлена. Ведь он такой гордый!

— Наверное, — согласилась старая дама, введенная в заблуждение бесстрастным выражением лица Анжелины. — Ты права. Лучше поговорим о моей блузке. Я купила отрез парчи в Сен-Жироне, на улице Вильфранш. Вот эта модель мне подошла бы.

Мадемуазель Жерсанда показала Анжелине рисунок блузки в пастельных тонах. Затем она махнула рукой в сторону одного из резных шкафов, отделенных друг от друга деревянными перегородками.

— Отрез лежит там. Принеси его, малышка. А потом ты назовешь мне цену.

«Эти деньги я отдам кормилице, — с горечью подумала Анжелина. — Но я же работаю ради сына!»

— Почему ты вдруг погрустнела? — спросила Жерсанда. — Если у тебя неприятности, можешь рассчитывать на мою поддержку. Меня всегда заботила твоя судьба. Ты помнишь, как я подарила тебе часы, когда ты получила сертификат об окончании учебы? Я гордилась твоими успехами и сразу же предложила приходить ко мне учиться дальше, предоставив в твое распоряжение свою библиотеку. Мне не суждено было испытать радости материнства, но едва я увидела тебя в то прекрасное июльское утро на площади в школьной форме, с рыжими косичками, едва я взглянула на твою очаровательную мордашку, как мне захотелось поиграть в бабушку. Кто-то сказал мне: «Это дочь сапожника и Адриены Лубе, повитухи».

— И вы, улыбаясь, сразу же подошли ко мне. У вас была сумочка из кожи ящерицы, из нее вы вынули часы. Родители не разрешили мне принять подарок от посторонней женщины.

— Конечно! Я ведь тогда только месяц, как приехала в Сен-Лизье. Я была незнакомкой, таинственной личностью. К тому же я не ходила в церковь, — смеясь, сказала старая дама. — С тех пор прошло семь лет, семь долгих лет! В течение которых я прислушивалась к твоим шагам на лестнице, ждала, когда ты попросишь у меня понравившиеся тебе книги. Так вот, детка, если у тебя неприятности, не бойся раскрыть мне свою душу. Не ты ли та самая девушка, которую бросил Гильем Лезаж?

— Я?! Разумеется, нет! — воскликнула Анжелина. — Я же не дура! Тот, кого я полюблю, не будет жить в мануарии. Он будет скромным человеком и честным тружеником, как мой отец.

Анжелина говорила с таким пылом и воодушевлением, что окончательно убедила Жерсанду в ошибочности своих предположений.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это так и было, дитя мое. Этот молодой человек не сделает свою супругу счастливой. Если он женится…

— А почему бы ему не жениться? — удивилась Анжелина. — Его родители найдут ему богатую наследницу.

— Несомненно! — хмыкнула мадемуазель Жерсанда. — Но хватит говорить об этих людях! Ты должна снять с меня мерки.

— Я весной записала их в блокнот. Я сделаю бумажную выкройку и завтра покажу ее вам.

— Договорились! И приведи собаку. Она не станет разбойничать. Овчарки удивительно спокойные животные.

— Только не в том случае, когда ко мне пристают грубияны! — поправила Жерсанду Анжелина. — Я должна идти. Папа нуждается в своем «семени ереси». Он так называет меня, когда у него плохое настроение.

— Что за чушь! Ты хорошее семя, дорогая, и всегда помни об этом.

Обрадованная этими словами, Анжелина попрощалась со своей подругой. Она была уверена, что вышла победительницей и не попалась в ее ловушку, хотя та и была соткана из любви и нежности.

Долина Масса, 15 декабря 1878 года

Анжелина остановилась около мельницы в долине Масса, на левом берегу Арака. Какое-то время назад она слезла со спины Мины. Ей захотелось пройтись пешком, чтобы немного успокоиться. Ее сердце бешено колотилось при одной лишь мысли о сыне. Овчарка сопровождала молодую женщину. Сев посреди дороги, она внимательно смотрела на Анжелину.

— Я не такая уж храбрая, Спаситель, — пожаловалась та. — И я так волнуюсь!

Молодой женщине с трудом удалось добиться от отца разрешения на поездку в Бьер. Сапожник не понимал, зачем дочери надо непременно нанести визит дамам Сютра.

— Ты хочешь узнать, как поживает это незаконнорожденное отродье? — насмешливо спросил он. — Послушай, моя бедная Анжелина, ты совершенно напрасно потакаешь капризам распутной женщины, да еще перед самым Рождеством. Лучше бы ты исповедалась и причастилась.

Анжелина ответила, что не чувствует себя в чем-либо виновной и не знает, что сказать кюре. Но от Огюстена Лубе не так-то легко было отделаться.

— Если ты так настаиваешь на этой поездке, обещай мне, что пойдешь в собор накануне сочельника. Я уверен, что твою совесть отягощают мелкие грешки. Хорошо еще, что эта недостойная мать оплачивает тебе комнату в таверне Касте-д’Алю. У нас нет на это денег. И будь осторожна; я не сомкну глаз до твоего возвращения. Ты ставишь меня в неловкое положение, малышка. Я не могу поехать с тобой, у меня много работы.

— Не бойся, папа, все будет хорошо!

После долгих разговоров Анжелина оседлала ослицу и пустилась в путь. Она сгорала от нетерпения, но вместе с тем ее снедала тревога. На ум приходили нескончаемые вопросы: «Вдруг Анри умер, а кормилица не удосужилась мне сообщить об этом, поскольку она не знает, что я мать ребенка? Надо ей сказать, чтобы она ставила меня в известность, если возникнет серьезная проблема или Анри заболеет. Для папы же я придумаю что-нибудь».

И, хотя Мина шла медленно, вскоре Анжелина была почти у цели. Колокола Бьера прозвонили десять раз.

— Я должна туда идти, — тихо сказала Анжелина, гладя собаку по голове. — Спаситель, пойдем со мной. Ты вновь вернешься в долину и, возможно, покинешь меня, если учуешь следы своего хозяина.

Над каменистой дорогой, по которой ездили дилижансы, возвышалась черная скала, по ее уступам стекала вода. Небо было пасмурным, сплошь покрытым темно-серыми тучами. Было очень холодно, в воздухе пахло снегом. Молодая женщина подняла голову, но снежинок не увидела. Она вновь пошла вперед, старательно обходя лужи.

Анжелине казалось невероятным, что она вновь увидит своего ребенка, почувствует его совсем рядом, это крошечное живое существо, укрытое в одном из деревенских домов.

Вскоре она уже проходила мимо хлебной лавки, в которой продавали также бакалейные товары, необходимые хозяйкам: сахар, жареный цикорий, кофе, соль и перец. В этот миг из лавки вышел мужчина в засаленном большом черном берете. Подмышкой он держал большую буханку хлеба. Увидев его, собака отпрыгнула в сторону.

— Всяк сверчок знай свой шесток! — выкрикнул мужчина на местном диалекте, а потом, плюнув на землю, добавил по-французски: — Чертово животное!

Анжелина вздрогнула, шокированная этими словами. Она молча смотрела на мужчину, но он уже пошел прочь, осеняя себя крестом.

«Похоже, он знает мою собаку, — подумала Анжелина. — Но почему он так странно сказал?»

Анжелине было не по себе. Она миновала церковь и стала подниматься по Пра-Безиаль, которая выходила на улицу Лавуар. Оказавшись в трех шагах от дома семьи Сютра, она почувствовала, что не в состоянии идти дальше. Ее ноги стали ватными. Анжелина, остановившись, отряхнула длинную шерстяную юбку, поправила воротник пелерины и убедилась, что ни одна прядь не торчит из-под белого чепца. Ни за что на свете она не должна выглядеть неряшливой или несчастной. Наконец она постучала в дверь, и этот жест вызвал у нее воспоминания месячной давности. «У меня шла кровь, болел живот, а сердце было разбито, — вспоминала Анжелина. — Тело мое выздоровело, но сердце и душа так и остались разбитыми. Я так виновата! Но не в том, что любила Гильема, а в том, что не могу растить нашего ребенка».

Жанна Сютра тут же открыла дверь. Увидев Анжелину, она смутилась:

— Мадемуазель Лубе, входите, прошу вас!

Первой Анжелина увидела девчушку лет семи. Она сидела за столом и чистила фасоль. Девочка была уменьшенной копией Эвлалии. В небольшом деревянном кресле сидели два толстых карапуза. Это были Мария и Пьер, дети молодой кормилицы.

— Но где же ребенок, мадам Сютра? — спросила Анжелина. — Да и ваша дочь?

— Вы неудачно приехали. По четвергам Эвлалия обедает у свекра со свекровью в Масса, а потом помогает им по хозяйству. Разумеется, она взяла с собой малыша. Ведь он совсем крохотный и просит грудь по нескольку раз в день. Это Поль уже ест жидкую кашу.

Анжелине показалось, что ее предали, обокрали. Расстроенная, она сумела сдержаться и не стала отчитывать Жанну Сютра.

— Весьма неразумно брать ребенка с собой в такой холод! — все же строго сказала она. — Напоминаю вам: я поручилась за вас и вашу дочь. Семья малыша требует, чтобы ему был обеспечен всесторонний уход, я вас предупреждала. Если с ним что-нибудь случится, ругать будут меня. И я буду виновата во всем.

Женщины обменялись недружелюбными взглядами. У каждой был свой интерес: Жанна боялась потерять обещанные деньги, Анжелина думала о благополучии своего сына.

— Эвлалия хорошо ухаживает за маленьким Анри, мадемуазель Лубе, — обиженно сказала Жанна, поворачиваясь к Анжелине спиной. — К тому же на улице не так уж холодно. В долине еще не лег снег. Он только на вершинах гор.

— Да, но что я скажу его семье? — рассердилась молодая женщина. — Я ведь обещала сообщать им о ребенке, после того как увижу его своими глазами. Скажите, где живут свекор со свекровью Эвлалии? Я сейчас же поеду к ним.

Голос Анжелины дрожал, несмотря на все ее усилия. Всю дорогу она боялась и вместе с тем мечтала о той минуте, когда увидит сына. Она приехала в Бьер в состоянии крайнего волнения. Теперь ей предстояло снова набраться терпения, и это казалось Анжелине невыносимым.

— Говорите же! — настаивала она, хотя Жанна Сютра смотрела на нее недоверчиво.

— Улица Монтань, 11, — пробурчала Жанна. — Но это невежливо, беспокоить людей из-за такого пустяка.

— Мне платят за мою работу, и я ее выполняю, — резко ответила Анжелина. — Держите, вот ваши деньги.

Анжелина положила на стол серебряные монеты, которые дала ей мадемуазель Жерсанда двумя днями раньше. Старой даме так понравилась новая блузка, что она расщедрилась.

— Благодарю вас, — сухо сказала Жанна Сютра.

Молодая женщина молча вышла. Она отвязала ослицу и села в седло. Собака исчезла. «Я была в этом уверена, — подумала Анжелина. — Спаситель покинул меня. Возможно, он последовал за мной из прихоти и, вернувшись в родные края, убежал к своим настоящим хозяевам. Больше я его не увижу».

И только сейчас Анжелина поняла, как сильно она привязалась к овчарке. После тайного рождения малыша Анри животное не разлучалось с ней.

«Я думала, что Спаситель любит меня, — горько размышляла Анжелина. — Я неудачница… А Гильем… Как я верила его словам и ему самому! Но он не вернется… Не надо было запрещать ему писать мне. Боже, если бы я получила хотя бы одно письмо, я хранила бы его у себя на груди!»

Погруженная в грустные мысли, Анжелина ехала по дороге, ведущей в город Масса. Это была широкая грунтовая дорога, местами плохо вымощенная камнями. Впереди быки тащили повозку, тяжело груженую дровами. Колеса повозки скрипели. Анжелина взглянула на величественную скалу Кер. На фоне желтоватой растительности и серых камней чернел вход в пещеру…

Вспухшая от осенних дождей река неистово бурлила среди скал. Вокруг верхушки гигантского ясеня, росшего около каменного моста, кружили вороны. Анжелина нигде не бывала дальше Бьера. Сейчас она въезжала на незнакомые земли. Несмотря на раздражение, женщина была даже довольна, что ей выпал шанс открыть для себя Масса. «Мама часто говорила мне о нем, — вспоминала взволнованная Анжелина. — В юности она под присмотром своей матери и бабушки училась трепать лен на просторном лугу на берегу Арака. Мама говорила, что, когда цветет лен, весь склон становится нежно-синим. Это всегда приводило ее в восхищение».

В эту минуту Анжелину обогнали два всадника, мчавшиеся во весь опор. Их черные плащи развевались на ветру, великолепные гнедые лошади были в мыле.

— Надо же, сколько сегодня народу! Ты видела, Мина? Если бы у меня была такая лошадь, я бы уже давно приехала и уехала.

Анжелина почувствовала себя такой жалкой на ослице. Да к тому же с ней не было Спасителя, который всегда действовал на нее успокаивающе. Она вспомнила слова отца, его вечные советы, которым она, по правде говоря, не придавала значения, поскольку верила, что никакая опасность ей не грозит, ведь ее хранит провидение. Но этим утром она не чувствовала такой уверенности. Анжелина проехала через хутор Лирба, где имелись крытые мостки. Три женщины, засучив рукава, стирали белье. Их руки покраснели от ледяной воды. Они громко пели:

Мы все идем, мы все идем,

Мы ведем с собой наших детей.

И день принесет нам вознаграждение,

Как если бы мы работали.

Молодая женщина узнала рефрен старинной считалки. Она грустно улыбнулась. Считалка напомнила Анжелине детство, ту счастливую пору, когда она беззаботно жила с отцом и матерью.

Когда мы все закончим,

Мы устроим праздник, мы устроим праздник.

Когда мы все закончим,

Мы устроим праздник!

— Привет! — крикнула Анжелине одна из женщин. — Едешь на базар, красавица? Поторопи ослицу, иначе, когда ты доберешься до места, продавать будет уже нечего!

Женщины рассмеялись. Анжелина не обиделась на шутку. Она с удовольствием присоединилась бы к ним, постирала бы белье и спела в такой веселой компании.

— А что, сегодня в Масса базарный день? — спросила она, оборачиваясь.

— Ну да! Поторопись! Время тикает!

Казалось, Мина все поняла и перешла на рысцу. Вскоре молодая женщина увидела крест, установленный на перепутье трех дорог. Она машинально перекрестилась, устремив взгляд на фигуру Христа. «Господи Иисусе, прости меня, грешницу, и сохрани моего малыша!» — беззвучно молилась она.

На Анжелину вновь навалилась невыразимая тоска. Она с трудом сдерживала слезы. Заботясь о репутации, Анжелина не позволяла себе никакой слабости за пределами своей комнаты. Мадемуазель Жерсанда часто повторяла: «Плачущая девушка признается, что совершила ошибку».

С напускным спокойствием, приосанившись, как королева, Анжелина преодолела два бесконечных километра и добралась до маленькой часовни при въезде в Масса. С неба падали снежные хлопья, легкие, с виду безобидные, но набухшие темные тучи предвещали сильный снегопад.

«Я должна торопиться, — говорила себе Анжелина. — Я обещала отцу приехать до наступления ночи или переночевать в Касте-д’Алю».

По сторонам улицы Претр, по которой ехала Анжелина, стояли высокие дома с крышами, покрытыми кровельным сланцем. До нее донесся шум: какофония из рева животных, криков зазывал, оживленных разговоров на местном диалекте. Анжелина с удивлением, смешанным с восхищением, смотрела на изящный фасад красивого каменного здания, двойная дверь которого была украшена скульптурой, изображающей раковину. «Герб суконщиков», — подумала она.

Вскоре Анжелина увидела ряд лавок: мясную, хлебную, галантерейную. Деревянные прилавки были раскрашены в яркие цвета — зеленые, желтые. Где-то играла скрипка.

«Как здесь весело!» — подумала молодая женщина.

Анжелина поняла причину этой веселой суеты. На площади вокруг церкви толпилась разношерстная публика. Люди ходили взад-вперед, рассматривая товары. В холодном воздухе витали запахи горячего жира и животных. Овцы блеяли, свиньи пронзительно визжали, а куры кудахтали в ответ. Белые чепцы хозяек, казалось, кружились в бесконечном танце среди темных одежд мужчин в беретах или черных широкополых шляпах.

Анжелина не решалась спешиваться, поскольку боялась, что тогда не увидит всего, что делается вокруг. Вдруг Мина забеспокоилась.

— Сколько народу! Эй, не бойся! — тихо подбодрила Анжелина ослицу.

Какой-то старик игриво подмигнул ей, зажав трубку зубами. Он даже позволил себе вольность и схватил Мину за уздечку.

— Мсье, пожалуйста, подскажите, где находится улица Монтань? — спросила Анжелина.

Старик едва слышно пробормотал нечто невразумительное, но показал пальцем нужное направление. Анжелина слезла на землю и повела ослицу к улочке, шедшей вдоль кладбища. Там она привязала Мину к решетке.

— Мина, здесь тебе будет спокойно.

Дрожа от нетерпения, Анжелина кинулась обратно на площадь. Не успела она сделать несколько шагов, как кто-то схватил ее за руку. Это была Эвлалия в суконной накидке синего цвета. Каштановые волосы были собраны в пучок. В руках молодая женщина держала корзину.

— Мадемуазель Лубе? — удивилась Эвлалия, широко открыв глаза.

— Где ребенок? — прокричала Анжелина, стараясь перекрыть шум толпы.

— У моей свекрови. В тепле, черт возьми! Я его покормила и уложила спать.

— Но я доверила ребенка вам! — возмутилась молодая женщина. — Похоже, вы несерьезно относитесь к своим обязанностям. Идемте со мной, я тороплюсь.

Обиженная Эвлалия отступила назад и оказалась рядом с высоким мужчиной с горбатым носом и бледным лицом.

— Скажите на милость! Вы не имеете права читать мне нотации! Я хорошо забочусь о малыше. Мне даже пришлось отнять от груди Поля, поскольку Анри не стало хватать молока. Ты слышал, что она сказала, Проспер? Да во всей долине нет лучшей кормилицы, чем я!

Анжелина предположила, что Проспер был мужем Эвлалии, тем более что он с неприязнью посмотрел на непрошеную гостью.

— Мне очень жаль, — продолжала Анжелина, не теряя самообладания, — но я должна увидеть ребенка и убедиться, что с ним все в порядке. Иначе вы лишитесь денег.

Анжелина знала, что это самый весомый аргумент. Эвлалия повела ее сквозь толпу.

— Поднимитесь по этой улице и постучите в дом под номером одиннадцать. Скажите моей свекрови, что это я вас послала. Если хотите знать мое мнение, то эти люди, избавившиеся от незаконнорожденного ребенка, напрасно гоняют вас. Вполне достаточно, если вы будете приезжать три раза в год.

— Им недостаточно! — возразила Анжелина, удаляясь прочь.

Послышался пронзительный звук скрипки, который становился все громче. Он перекрывал блеяние, кудахтанье, смех и гул толпы. Теперь к нему примешивался звон бубенчиков и какой-то другой звук, очень мелодичный. Дети радостно хлопали в ладоши. Заинтригованная Анжелина втиснулась между двумя женщинами, чтобы увидеть происходящее. Сердце Анжелины чуть не выскочило из груди, когда она заметила медведя, стоящего на задних лапах. Огромный зверь танцевал под музыку, вытягивая узкую морду в сторону развеселившейся публики. Мужчина в меховой куртке с палкой в руках держал медведя за цепь, прикрепленную к кольцу в ноздрях животного.

Подросток в берете, надвинутом прямо на глаза, толкнул Анжелину локтем:

— Видите? Этот тип с медведем здесь с раннего утра. Он пришел из долины Юстю, преодолев перевал Саррайе.

Зачарованная молодая женщина кивнула головой. Она никогда не видела живого медведя и лишь смутно помнила медвежью шкуру, лежавшую на телеге, — это было несколько лет назад, на ярмарке в Сен-Жироне. Затем ее внимание привлек скрипач, странный человек со смуглым лицом и длинными черными волосами. Он был одет в красный кожаный костюм, украшенный серебряными цехинами[17]. Прикрыв глаза и прижавшись щекой к инструменту, он, казалось, был погружен в музыку. Но в следующее мгновение скрипач вдруг широко открыл темные глаза, в которых сверкнули искорки, и пристально посмотрел на Анжелину. Девушка поспешила уйти. Взгляд незнакомца смутил ее, хотя никакой причины, казалось, для этого не было.

Анжелине не составило труда найти дом под номером одиннадцать на улице Монтань. Серая дверь была приоткрыта. Молодая женщина вошла в темный коридор, куда почти не доносился уличный шум. Слева она заметила вторую дверь и робко постучала.

— Кто там? — раздался гнусавый голос.

— Я от Эвлалии. Хочу взглянуть на ее сосунка, — ответила Анжелина.

— Входите! — крикнула женщина.

Еще оглушенная гвалтом и оживлением, царившими на площади перед церковью, молодая мать подошла к корзине для белья, за ручку подвешенной к потолку. В ней лежал Анри. Розовощекий малыш не спал, а сосал палец. Взгляд его светло-голубых глаз был устремлен куда-то в пространство.

— Здравствуйте, мадам! Простите за беспокойство. — Анжелина поздоровалась, даже не взглянув на хозяйку дома.

Она не могла оторвать глаз от своего ребенка. Анри изменился: он стал более пухлым, а черты его лица более отчетливыми.

— А вы — мадемуазель Лубе? — спросила Берта, крепкая пятидесятилетняя женщина в черном платье, которая, не вставая со стула, продолжала вязать.

— Да. Я приехала в долину, чтобы проведать малыша. И буду приезжать каждый месяц.

— Сноха рассказывала о вас, — продолжала женщина. — Каждый месяц… Это так необычно…

— Мне это безразлично. Я не могу отказаться от денег, которые приносят эти поездки, — солгала Анжелина намеренно суровым тоном.

Молодая женщина боялась выдать себя и поэтому никому не доверяла. Она осторожно взяла ребенка на руки и прижала к груди. Анри был чистым, на круглой головке был белый хлопчатобумажный чепчик. Аккуратно завернутый в шерстяную пеленку, он казался таким крепким, смышленым.

«Моя крошка, мое сокровище, какой же ты красивый! — думала потрясенная Анжелина. — Ты смотришь на меня, но узнаешь ли? Конечно нет, ты же такой маленький!»

— За ним хорошо ухаживают, — громко сказала она. — Похвалите от моего имени свою сноху.

— Эвлалия следит за ним, как за родным. Вы можете доверять ей. А этот малыш умненький и плачет редко.

— Если он не плачет, значит, ему хорошо, не голодно и не холодно, — откликнулась молодая женщина.

Казалось, Анри прислушивался к ее словам. Он улыбнулся одной из тех мечтательных улыбок, которые дети посылают лицу, склонившемуся над ними. Это простой знак благополучия, но Анжелина была растрогана до глубины души. Она быстро повернулась спиной к хозяйке дома, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

— Какой чудесный малыш! — сказала Анжелина. — Как мать могла разлучиться с новорожденным? Мадам, а вы смогли бы?

Молодая женщина ходила по комнате взад-вперед, стараясь успокоиться и не выдать своих чувств.

— Да, если бы у меня были средства, — призналась свекровь Эвлалии. — В молодости мой муж был торговцем вразнос. Он исходил все горы и долины. А я была привязана к дому, ведь у нас было четверо детей. Но я предпочла бы ездить вместе с ним. Не могу жаловаться, он зарабатывал деньги. А сейчас держит питейную лавку на улице Саль. К тому же мой сын удачно женился: невестка принесла хорошее приданое. Только представьте себе сундук, полный льняных простыней, а также салфетки с оторочкой, шесть приборов из накладного серебра…

Анжелина едва слушала Берту, погруженная в созерцание Анри. Она искала сходство с Гильемом. Ей казалось, что она узнавала изгиб бровей, форму рта…

— А вы, мадемуазель Лубе, такая хорошенькая! У вас наверняка есть суженый? — спросила Берта.

— Нет, я к этому еще не готова. Я хочу стать повитухой. Через год или два поеду учиться в Тулузу.

Эти слова произвели сильное впечатление на Берту. Хозяйка дома даже присвистнула от удивления. Отложив вязание, она встала, тяжелой походкой направилась к чугунной кухонной плите и приподняла крышку одного из котелков. По комнате сразу разлился восхитительный запах.

— Скажите, мадемуазель, не перекусите ли вы вместе со мной? Сын со снохой будут обедать в таверне, муж тоже. А мы поболтаем. Составьте мне компанию.

Анжелина обрадовалась возможности провести еще некоторое время рядом с Анри. Напустив на себя беззаботный вид, она подошла к плите.

— Я не отказываюсь, наоборот, весьма признательна вам, мадам, — ответила Анжелина нежным голосом. — Но я хочу заплатить за обед.

— О, мадемуазель! Не обижайте меня! Да вы только понюхайте! Рагу из зайчатины с лисичками. В октябре мой муж приносит грибы целыми корзинами. Я нанизываю их на нитку и сушу над плитой. Зайчатина тоже дешево нам достается, если вы меня понимаете… Звери, живущие в лесу, ничьи, несмотря на все постановления нашей мэрии.

Молодая женщина с заговорщической улыбкой любовалась содержимым котелка, в котором тушились кусочки мяса в коричневом соусе, пахнущим тмином и горячим вином.

— Положите малыша и садитесь за стол. Скоро уже полдень, — посоветовала Берта.

Она вытерла руки о серый суконный фартук, надетый на зимнее черное платье из толстой шерсти. Черный платок частично прикрывал каштановые волосы с проседью, собранные в узел.

— Эвлалия рассказывала мне о вас. Я так рада, что мы познакомились!

Ребенок уснул на руках Анжелины. Она с сожалением положила его в корзину, поцеловав в лобик, что не вполне соответствовало ее так называемым обязанностям. «Как бы мне хотелось забрать тебя и держать, прижимая к себе, часами, днями, — думала Анжелина. — Анри, ты такой нежный!»

Берта с любопытством взглянула на Анжелину, но промолчала.

— К рагу я пожарила картошку. Вы скажете, что думаете о нашей картошке. Мой муж сажает ее два раза в год. Она прекрасно хранится.

С этими словами Берта вынула из шкафа два прибора, графин с вином и хлеб, завернутый в салфетку. Потом она поставила котелок и дымящуюся сковородку прямо на деревянный стол.

— Вы очень любезны, мадам, — сказала проголодавшаяся Анжелина. — Я почти никогда не ем мяса. Мой отец не любит зря тратить деньги. Но у нас есть небольшой огород.

— Вы не держите кур? — удивилась Берта.

— Когда была жива моя мать, держали. Но теперь нет.

— Приезжайте весной, я дам вам несколько цыплят, моя милая. А отчего умерла ваша матушка?

Взгляд фиалковых глаз Анжелины затуманился. Она опустила голову, обуреваемая сильными эмоциями.

— Это был несчастный случай. Я не люблю об этом говорить. Простите, но каждый раз, когда я об этом думаю, у меня пропадает аппетит.

— В таком случае ничего не надо говорить. Мне очень жаль, мадемуазель.

Анжелина кивнула головой. Берта положила ей на тарелку заднюю часть зайца, один из лучших кусочков, и обильно полила его соусом. Затем добавила полную ложку золотистых ломтиков картофеля, пахнущих чесноком и укропом.

— Ешьте, пока горячее, — сказала Берта. — Правду сказать, вы не очень-то упитанная. Зато миленькая!

— Спасибо за комплимент, — ответила молодая женщина.

Анжелине хотелось прогнать жуткую сцену, вновь возникшую у нее перед глазами. Она опять увидела свою любимую мать, неутомимую Адриену Лубе, распростертой на белой скале посреди Сала. Вокруг бурлила река, неся свои прозрачные ледяные воды. «Да, это был ужасный несчастный случай! Мама провела два дня у постели пациентки, жены нотариуса из Сен-Жирона. Я не поехала с ней, поскольку меня мучил сильный кашель. Молодые родители были так счастливы, что у них родилась здоровая дочка! Хотя ее шейку обвивала пуповина, мама спасла девочку. В знак благодарности родители преподнесли ей роскошную серебряную чайницу. Нотариус настоял отвезти маму домой в коляске. Он сам запряг четверку лошадей, очень резвых, но пугливых животных».

Анжелина чуть не выплюнула кусочек зайчатины, который тщетно пыталась прожевать. Нашлось несколько свидетелей несчастного случая. Лошади понесли, испугавшись стада коров, которые паслись на берегу Сала. В один миг они перепрыгнули через парапет моста, ведущий в город Сен-Лизье, и свалились в пропасть.

«Мне рассказали, что кони дико ржали, а коляска разбилась с ужасным треском. Моя милая мама тоже разбилась. Кто-то прибежал к нам и рассказал о случившемся. Мы с отцом помчались к месту трагедии, как безумные. Нотариуса так и не нашли. Вероятно, его унесло течением. А мама лежала на этой скале, кровь текла из ее рта. В руках она сжимала красивую чайницу. Слава богу, я успела попрощаться с ней. Она умерла на руках у папы, положив голову мне на колени. Лошади тоже погибли».

Слезы потекли по бледному лицу Анжелины. Взволнованная Берта похлопала ее по руке.

— Что с вами, детка?

— Я подумала о моей матери, — призналась молодая женщина, сдерживая рыдания. — Это случилось год назад, в это же время, перед Рождеством.

— А-а… — только и сказала Берта.

— Простите, я не смогла по достоинству оценить ваше рагу.

Анжелина взяла вилкой несколько кусочков картошки. Картошка была такой вкусной, что девушка улыбнулась.

— В долине Масса растет лучшая картошка! — воскликнула Берта. — Послушайте, я сейчас расскажу вам историю, которую любил повторять мой дед, когда я была маленькой. Так вот, император, возвращаясь из Египта, проезжал через нашу долину. Разумеется, весь народ собрался на обочине, чтобы поприветствовать его. Наполеон внимательно смотрел на девушек, женщин, мужчин, юношей. И знаете, что он сказал?

— Нет. — Анжелина была заинтригована.

— Сидя верхом на лошади, он заявил, что ему редко доводилось встречать столь здоровых людей, хорошо сложенных, с прекрасным цветом лица. Он захотел узнать тайну жителей долины Масса и поинтересовался, что они едят. «Картошку, — ответил кюре. — Мы едим, в основном, картошку». Император был ошеломлен[18].

— Вы говорите о Наполеоне I? — поинтересовалась Анжелина.

— Разумеется! Для моих родителей и мужа существует только один император: Наполеон Бонапарт. Тот, кто послал наших мужчин сражаться с пруссаками[19], не заслуживает короны.

Анжелина поняла, что славная женщина намекала на Наполеона III. Народ не любил его. Еще свежи были воспоминания о последней войне. С тех пор прошло не так много времени, чтобы можно было забыть о ней. Слишком много вдов оплакивали своих мужей, погибших на фронте, на северо-востоке Франции. Анжелина мысленно прочитала несколько строк из стихотворения Виктора Гюго:

…Вы вспоены росой прозрачной,

И вам, как юной новобрачной,

Все лилии приносят дань.

Подруги солнечного лета,

Златые пчелы, дети света,

Той мантии покиньте ткань!

Воительницы, мастерицы!

Набросьтесь на того, сестрицы,

Кто эту мантию надел!

Над ним кружитесь тучей темной,

И повторяйте: «Вероломный!

Ты, видно, нас не разглядел!»[20]

Мадемуазель Жерсанда не раз читала своим мелодичным голосом стихотворения этого великого писателя и поэта, яростного противника Наполеона III. Из-за своей ненависти к императору Виктор Гюго был вынужден провести в изгнании на острове Джерси долгие двадцать лет. После разгрома французских войск под Седаном[21] в сентябре 1870 года Гюго вернулся во Францию. Парижане устроили ему триумфальный прием. От мадемуазель Жерсанды Анжелина узнала, что коронационная мантия Наполеона Бонапарта была сшита из красного бархата и украшена золотой вышивкой в виде пчел. Это насекомое встречалось на украшениях, принадлежащих Меровингам[22], и император сделал его, наряду с орлом, своим символом.

— Мой отец обрадуется, узнав, что Наполеон проезжал через долину Масса, — сказала молодая женщина. — Брат его прадеда воевал в России.

— Мой муж был в Седане, служил в пехоте. Я так горячо молилась, чтобы он вернулся живым! Доедайте рагу.

— О, конечно! Оно такое вкусное!

Анжелина буквально заставила себя есть. Она часто посматривала в сторону корзины, надеясь, что сын не проснется до ее отъезда. «Какое это наслаждение, прижимать его к груди! Он улыбался мне… Как бы я хотела увезти его, оставить у себя! Но у меня нет молока. Ему лучше жить у кормилицы. Один месяц сменится другим, но ничего не изменится. Я не могу его воспитывать. Мне надо привыкнуть к тому, что он далеко от меня. Я не должна привязываться к нему».

Анжелина резко встала, осознав всю безвыходность своего положения.

— Благодарю вас, мадам, — искренне сказала она. — Но мне надо возвращаться в Сен-Лизье. Дорога занимает три часа. А я к тому же привязала свою ослицу к ограде кладбища.

— Вам надо было раньше об этом сказать. Мы поставили бы ее в сарай за домом. Смотрите, какой снег. Мой дед говаривал: «Если падают крупные хлопья, жди других».

Погруженная в печальные мысли о ребенке, Анжелина за все это время ни разу не посмотрела в окно. С неба падали крупные хлопья.

— Боже мой! Мне надо торопиться! — воскликнула Анжелина.

Надев пелерину, она подошла к спящему ребенку. «До свидания, мой маленький ангел, я скоро опять приеду. Но настанет день, когда твоя мама больше не расстанется с тобой!»

Анжелина выбежала на улицу. Земля была покрыта свежевыпавшим снегом. Молодая женщина осторожно пошла к площади, которую окружали дома буржуа. Среди жителей Масса были именитые граждане, нотариусы, адвокаты и суконщики. Толпа, суетившаяся у прилавков, заметно поредела; бродячие торговцы складывали свой товар в корзины. Скота, пригнанного на продажу, стало меньше. Повсюду валялись кучи коровьего и лошадиного навоза, грязная солома. Какой-то мужчина гнал своих свиней, подталкивая их палкой. Анжелина увидела, как бродячий артист, выступавший с медведем, пошел в сторону перевала Пор вместе со зверем на цепи. Она тут же вспомнила скрипача со смуглым лицом и длинными черными волосами: наверняка он был цыганом.

«А я думала, что они вместе!» — удивилась Анжелина.

Мгновенно позабыв об этом, она принялась с любопытством разглядывать необычный фронтон церкви в форме пикового туза, примыкавший к шестиугольной колокольне из светлого песчаника. Над массивными воротами возвышалась красивая статуя Пресвятой Девы.

Не обращая внимания на припозднившихся зевак у соседней таверны, Анжелина пошла по улочке, которая вела к кладбищу. И тут она испытала настоящее потрясение: ослица исчезла.

— Нет, нет! Только не это! — расплакалась Анжелина. — Наверное, Мина отвязалась.

Но обрывок узды, висевший на решетке, был аккуратно перерезан ножом — Мину явно украли. Не веря собственным глазам, Анжелина, повернувшись, воскликнула:

— Это невозможно! Кто это сделал? Зачем?

В отчаянии она стала оглядываться по сторонам, потом посмотрела на землю, но не увидела следов копыт.

— Значит, Мину украли, едва я ушла, — вполголоса произнесла Анжелина. — Боже мой, что я скажу папе?

Это была катастрофа. Растерянная, обезумевшая Анжелина кинулась на улицу Претр, которая вела в Сен-Жирон. Там она побежала на площадь Пуш, любимое место гуляний жителей Масса, обсаженное высокими платанами. К кольям были привязаны лошади и несколько коров. Но Мины нигде не было.

— Спаситель бросил меня, а я потеряла ослицу, — заливаясь слезами, причитала Анжелина.

Сама не зная как, она очутилась на улице Монтань, перед домом с номером одиннадцать. За окном с закопченными от дыма стеклами громко плакал ребенок. В следующий миг появилась Эвлалия.

— Что такое? Что происходит, мадемуазель? — спросила кормилица. — Ну и вид у вас!

— У меня украли ослицу. Я всюду искала ее: и на соседних улицах, и на площади.

— Входите, что стоять под снегом, — предложила сжалившаяся над Анжелиной Эвлалия. — А чего тут удивляться, если появился бродячий цыган! Я полагаю, что ваше животное уже трусит по высокогорной тропинке в сторону Испании. Граница-то совсем рядом.

Анжелина вновь увидела сына, плакавшего от голода. Берта Фабр качала его, держа на руках, но малыш не успокаивался.

— Дайте мне его, свекровушка, — сказала кормилица. — Бедная мадемуазель Лубе лишилась своей ослицы. Теперь придется ждать дилижанса. Он отправляется в четыре часа. Кучер меняет лошадей на станции Лакур, а затем, миновав мост Сен-Лизье, едет в Гажан. Возможно, вы на мели…

— Что значит «на мели»? — удивилась Анжелина. — Вы говорите о деньгах? Я смогу заплатить за проезд, хотя это и неразумно. Я приехала на ослице, чтобы не тратить лишних денег.

На пороге низкой двери появился Проспер Фабр с бутылкой вина в руке.

— Я все слышал. У вас украли животное? — воскликнул он. — Едва я увидел скрипача, то сразу предупредил Эвлалию. Он всех очаровывает своей дьявольской музыкой. А тем временем его сообщник грабит честной народ. Мадемуазель, надо ехать к жандармам. Их казарма находится в Лирба.

Внезапно все трое перестали испытывать к Анжелине неприязнь, больше не сердились на нее. Она стала жертвой, и они хотели ей помочь.

— Вы можете заночевать у меня, — предложила Берта.

— Или в Бьере, у моей матери, — поддакнула кормилица.

Анжелина покачала головой. Она стояла на пороге, капюшон, усыпанный снегом, скрывал волосы, и было видно только ее тонкое лицо редкой красоты. Фиолетовые глаза, полные едва сдерживаемых слез, сверкали. Она неотрывно смотрела на малыша, который сосал грудь.

— Да вы посмотрите, кто едет верхом на лошади! — закричал вдруг Проспер Фабр. — Жандармы! Сейчас я все улажу, мадемуазель.

Просперу хотелось проявить себя. Два часа назад, на площади, он был холоден с незнакомкой, на которую пожаловалась жена. Но сейчас он вдруг нашел, что Анжелина весьма хорошенькая. Переговорив с жандармами, мужчина вернулся в дом.

— Обещаю, они найдут вашу ослицу, — заявил он. — Выпейте стаканчик вина, это вам поможет. Вы ведь продрогли.

— Нет, спасибо, — прошептала Анжелина.

— Может, кофе? — предложила Берта.

— С удовольствием.

Анжелина села на скамью рядом с Эвлалией. Она слушала, как чмокал Анри, энергично сосущий грудь, и горько сожалела, что не может кормить сына сама.

— Уж он-то насытится вволю! — воскликнула кормилица. — Я ем за двоих, но этот малыш будит меня даже ночью, причем раза три. Он настоящий обжора! Э! Ешь, пока рот свеж!

— Я могу это подтвердить! — с гордостью сказал ее муж. — Этот карапуз часто спит между нами.

Его слова привели молодую женщину в отчаяние, но она сумела любезно улыбнуться. Ей было больно представить своего сына, прижавшегося к пышному телу кормилицы или к Просперу, от которого исходил крепкий запах хлева. Пока Эвлалия кормила, Анжелина не произнесла ни слова. Берта Фабр вязала, приговаривая:

— Как только в городе появляются цыгане, честных людей начинают грабить. Проспер, ты помнишь, что случилось в прошлом году? Мсье Гален, нотариус, решил, что потерял часы на ярмарке. Подумать только! Он слишком поздно вспомнил, что ему встретилась смуглая черноволосая девица. Она хотела погадать ему по руке. Он отделался от нее, но часы исчезли, как и ваша ослица, мадемуазель Лубе. Я была еще совсем молодой, и мы вместе с сестрой привезли на пасхальную ярмарку ягнят. Когда мы приехали, ягнят было семеро, а к вечеру их осталось трое, хотя мы продали всего лишь двух. И в тот раз цыгане бродили вдоль кладбища. Они такие хитрые, такие пронырливые…

— Они воруют кур, воруют детей… Да, так говорят! — добавил Проспер, посмотрев на Анжелину. — Слушайте, какой-то шум на улице…

Действительно, все услышали цокот копыт. Вскоре раздались голоса. Эвлалия, которая боялась что-либо пропустить, отдала ребенка свекрови и быстро застегнула кофту. Проспер уже тащил Анжелину к двери.

— Мина! — воскликнула та, увидев, что один из жандармов держит ее ослицу под уздцы.

— А, что я вам говорил! — победным тоном заявил Проспер. — За ними дело не станет!

Тут молодая женщина заметила скрипача, которого другой жандарм крепко держал за воротник куртки. Руки цыгана были связаны, а на губах играла вызывающая и вместе с тем ироничная улыбка.

— Этот тип вел ваше животное по дороге к Саррайе, мадемуазель, — заявил бригадир в кожаном кивере. — Конечно, он утверждает, что разыскивал владельца ослицы. Но мсье Фабр сказал нам, что вы нашли веревку перерезанной, так что факт кражи не вызывает сомнений.

Звонким голосом с легким акцентом узник возразил:

— Не слушайте их, мадемуазель, — сказал он, пристально глядя на Анжелину своими черными глазами. — Я разрезал веревку, потому что ослица запуталась в ней и начала брыкаться. Она могла сломать себе хребет. Мне пришлось действовать быстро, чтобы освободить ее. Я ходил по площади и спрашивал, кому принадлежит эта ослица. Я музыкант, а не вор!

Эвлалия и Проспер рассмеялись. Берта, прижавшись лицом к стеклу, старалась не упустить ни одной детали.

— Вы можете забрать вашу ослицу, мадемуазель, — сказал бригадир. — А этого негодяя мы отведем в тюрьму.

Анжелина понимала, что должна поблагодарить жандармов за то, что они так быстро нашли Мину, но не могла оторвать взгляда от цыгана. Она убеждала себя, что он сказал правду. Этот человек притягивал Анжелину к себе, вопреки ее желанию. Она думала о его бродячей жизни и инстинктивно чувствовала, как он жаждет свободы.

— Но у вас нет доказательств его вины, — выговорила наконец Анжелина. — Мина — так зовут мою ослицу — поранилась, запутавшись в веревке: я завязала прочный узел. Думаю, нельзя бросать в тюрьму невиновного, который просто хотел оказать услугу. Сегодня утром я слышала, как он играл на скрипке. Прошу вас, мсье бригадир, я буду горько сожалеть, если по моей вине этот музыкант окажется за решеткой.

Слова Анжелины вызвали всеобщее недоумение.

— Но это наверняка дело рук цыгана! — проворчал бригадир. — К тому же Проспер Фабр подтвердил, что животное украл цыган.

— Я допустила оплошность, привязав ослицу к решетке и оставив ее одну на столь продолжительное время, — стояла на своем Анжелина. — Я обезумела, увидев перерезанную веревку. Нужно было просто подумать, расспросить зевак. Прошу вас, освободите этого человека. Ведь скоро Рождество!

Эвлалия вздохнула, подняв глаза к небу, и вернулась в дом. Проспер последовал за женой, приговаривая, что Анжелина сошла с ума. Молодая женщина сама не знала, почему с таким пылом защищала молодого скрипача. Бригадир пожал плечами и отдал приказ. Один из его подчиненных освободил цыгана, а затем вернул ему скрипку.

— Тебе повезло, нечестивое отродье! Давай беги, и чтобы я больше не видел тебя в Масса! — прорычал военный[23].

— Благодарю! — с облегчением воскликнул молодой мужчина. — Но, как и утверждала эта прелестная барышня, я невиновен. Надев рясу, монахом не станешь. А черные волосы не сделают тебя цыганом.

С этими словами, сказанными насмешливым тоном, скрипач быстро пошел прочь. Анжелина поблагодарила бригадира и стала прощаться. Тот с изумлением смотрел на молодую женщину. Никогда прежде он не видел таких глаз — настоящих драгоценных камней нежно-фиолетового цвета.

— Мне пора, — сказала Анжелина, радуясь, что все так хорошо закончилось.

— Куда вы направляетесь? — спросил жандарм.

— В Сен-Лизье, мсье, — призналась Анжелина. — Я припозднилась, но, если ночь застанет меня в Касте-д’Алю, я переночую в таверне.

Она улыбнулась бригадиру и вошла в дом, чтобы попрощаться с кормилицей. Прощание было недолгим. Эвлалия и Проспер с негодованием смотрели на Анжелину. Они чувствовали себя преданными из-за ее экстравагантной выходки.

— Этот человек, вне всякого сомнения, говорил правду, — извиняющимся тоном сказала Анжелина. — Мне очень жаль, что я причинила вам столько хлопот. Я приеду в середине января.

Молодая женщина в последний раз взглянула на спящего сына и быстро вышла. Она взобралась на ослицу и пустила ее рысцой. По-прежнему шел снег.

— Спаситель, вернись! — молила молодая женщина, покидая город.

Перед ней простиралась долина, покрытая пушистым белым одеялом. На фоне мрачных серых туч вырисовывался темный силуэт скалы Кер. Взволнованная этим суровым ледяным пейзажем, Анжелина дала себе слово, что впредь будет приезжать сюда в дилижансе.

Когда она уже выезжала из Бьера, преодолев три километра в хорошем темпе, дорогу ей преградил цыган. Он стоял, подбоченившись, и широко улыбался.

Глава 4

Скрипач

Бьер, в тот же день

Сидя на ослице, Анжелина с тревогой смотрела на скрипача. Она спрашивала себя, как ему удалось так быстро оказаться у входа в ущелье Пейремаль. Ведь она своими глазами видела, как он спокойно шел по улице Масса.

— Прекрасная барышня! — воскликнул скрипач. — Не надо так пугаться, я не причиню вам зла. Наоборот, я предлагаю вам свою защиту на протяжении всего вашего пути, если вы скажете, куда направляетесь.

— А если я вам ничего не скажу? — спросила Анжелина, рассерженная, но, вместе с тем, заинтригованная.

Цыган пристально посмотрел на молодую женщину.

— И все же я буду вас сопровождать, — уверенно сказал он.

— Не стоит. Дайте мне проехать, прошу вас! Вы ничем мне не обязаны, и я хочу продолжить путь в одиночестве.

Странный музыкант не мог сравниться красотой с великолепным Гильемом Лезажем, однако его окружал ореол веселости и самобытности. Этому способствовала красная кожаная куртка, а также короткая накидка из волчьей шкуры, прикрывавшая лишь плечи. Серая меховая шапка придавала ему необычный вид равно, как и длинные вьющиеся черные волосы. Анжелина нашла его привлекательным, и это смутило ее: ей стало стыдно, что она испытывает интерес к незнакомцу. Молодая женщина попыталась напустить на себя чопорный вид.

— Я не уйду, не исповедавшись, мадемуазель, — заявил скрипач. — Уделите мне несколько минут, умоляю вас, сжальтесь надо мной из-за моего разбитого сердца. Но кто разбил мое бесстрашное сердце на мелкие кусочки? Ваши глаза цвета весны! Ах, ваши глаза! Они украли этот нежный цвет у апрельских фиалок, возможно, у лилий, зацветающих в веселом месяце мае!

Очарованная его словами, Анжелина не смогла сдержать улыбку. Она знала, что нельзя слушать людей, умеющих заговаривать зубы, но все же слезла с ослицы, понимая, что играет с огнем.

— Я слушаю вас! — строго сказала Анжелина. — Говорите быстрее. Уже два часа, а в четыре темнеет.

Скрипач склонился перед молодой женщиной в шутливом поклоне. Казалось, он был счастлив, что видит ее так близко. Среднего роста, он был, тем не менее, на голову выше Анжелины.

— Мадемуазель, я просто-напросто украл вашу ослицу, — признался он. — Если бы не ваша доброта, эти ужасные жандармы бросили бы меня в тюрьму. Вы понимаете, какая печальная участь ждала меня? Грязная солома в темнице Масса, холод, черствый или заплесневелый хлеб…

— Что?! — закричала молодая женщина. — А я-то искренне верила, что вы невиновны! Вы обманули меня!

Разъяренная Анжелина хотела сесть в седло, но музыкант схватил ее за руку. От этого прикосновения женщина внутренне задрожала, словно ее молодое тело откликнулось на таинственный призыв.

— Если бы я знал, что ослица принадлежит вам, я ни за что не украл бы ее, клянусь! Но для такого бродяги, как я, ослица — это благословение, дар небес. Посмотрите на мои изношенные, дырявые сапоги. Мне приходится так много ходить по горам и долинам. В моем положении иметь верховое животное — настоящая благодать!

— В таком случае вам надо было украсть лошадь, — возразила Анжелина, отступая на шаг назад. — Мина уже старая и не может скакать галопом.

— Мина? — переспросил скрипач. — Ослица Мина! Какое странное имя для животного! Держу пари, что это вы так ее назвали.

— Вовсе нет. Я еще не родилась, когда мои родители купили ее. Но я теряю время, разговаривая с лжецом, да к тому же и вором. Я очень разочарована! Лучше бы я не вмешивалась!

Цыган подбежал к Анжелине и схватил ее за руку. Его пальцы были теплыми, и она не стала высвобождать руку. Как ни странно, девушка немного успокоилась, хотя должна была бы испугаться. Цыган жалобно умолял ее:

— Я говорил себе, что это животное с утра до вечера возит пузатого, грубого, жестокого хозяина, крупного торговца, которому не мешало бы ходить пешком. Даю вам слово, что если бы я знал, что хозяйка Мины — вы, я и пальцем не тронул бы ее. Позвольте представиться: Луиджи, принц ветров и нищеты, совершенно неспособный причинить зло такой красивой барышне, как вы. Мадемуазель, я не знаю, куда вы направляетесь, но я непременно буду вас сопровождать. Эти ущелья служат прибежищем бандитам. Я смогу вас защитить в случае необходимости.

— Скрипкой? — насмешливо спросила Анжелина.

И тут так называемый Луиджи вытащил из правого сапога острый кинжал. Анжелина испугалась. Она подумала, до чего же была глупой и наивной. Этот незнакомец очень хитер, он сумел умаслить ее, и теперь она оказалась полностью в его власти.

— Не делайте мне ничего плохого! — простонала Анжелина. — Боже мой, у меня сегодня одни неприятности! Мсье, я спасла вас от тюрьмы, я не выдам вас, позвольте мне уехать.

Родители рассказывали Анжелине о хитрости и коварстве цыган. В детстве она часто видела, как они становились табором на базарной площади Сен-Лизье. Девочкой она любовалась их деревянными кибитками, выкрашенными в красный цвет и часто украшенными резьбой. Это был другой мир, вторгшийся в спокойный городок, в котором правили священники и богатые граждане. Анжелина почти завидовала смуглым ребятишкам в лохмотьях, игравшим на берегу реки или взбиравшимся на стены Дворца епископов. Но взрослым эти кочевники с горящими глазами внушали недоверие и страх. И тут Анжелина снова ужаснулась, вспомнив о преступлениях, которые приписывали этому кочевому народу.

— Что за неприятности? — поинтересовался Луиджи, пряча кинжал в сапог. — Не стоит бояться, это смущает меня. Я не разбойник и не варвар. Садитесь на свою ослицу. Мы поговорим по дороге.

Потрясенная до глубины души, Анжелина села в седло и поправила вожжи. Мина неспешно пошла вперед, вдыхая морозный воздух своими широкими ноздрями. Молодая женщина пожаловалась:

— У меня была собака, огромная белая овчарка, но сегодня утром, в Бьере, она сбежала от меня. С ней я чувствовала себя в безопасности.

Анжелина вкратце рассказала скрипачу, как месяц назад собака пошла за ней следом и как удалось уговорить отца оставить ее у себя. Разумеется, она умолчала об истинной причине своего пребывания в долине, сказав, что знает эти места с детства. Адриена, интересовавшаяся историей своего края, рассказывала дочери легенды, связанные с массивной скалой.

«Мама говорила, что давным-давно, более четырехсот лет назад, наверху жил отшельник, — вспоминала Анжелина. — Он следил за входом в долину и разжигал костер, если следовало предупредить жителей, что к хуторам подкрадываются разбойники. Еще она говорила, что в пещере находили зубы и кости животных, живших совсем давно. Но о священниках-отступниках она говорила намеками. Те, кто их поддерживал, лишались права быть погребенными на освященном кладбище. Многие из них спят вечным сном на вершине Кера».

После короткого молчания, вызванного воспоминаниями, Анжелина грустно добавила:

— Сегодня утром на улице Бьера один мужчина плюнул на землю и посмотрел на мою собаку так, словно она была дьявольским отродьем.

— Для того ненормального овчарка, конечно, дьявольское отродье, — усмехнулся Луиджи. — А у этой собаки, случайно, нет тонкой коричневой линии на правом ухе?

— Есть! — удивилась Анжелина. — Так вы видели эту собаку?

— В конце лета меня приютил один житель хутора Бернедо[24], что по дороге к перевалу Саррайе. Он дружил с неким Сабеном Паулем, торговцем вразнос нитками, иголками и календарями.

— Это его собака?

— Нет, мадемуазель. Ваша овчарка принадлежала старику, поддерживавшему священников-отступников. Он умер в ноябре, как раз когда вы приехали в Бьер. В сумерках его похоронили на вершине Кера. Я думаю, что после смерти хозяина животное стало искать человека, которого смогло бы полюбить. Вполне возможно, сегодня утром собака, покинув вас, отправилась на могилу этого славного старика.

— Не богохульствуйте! — возмутилась молодая женщина. — Животное не будет молиться на могиле!

— А разве я сказал, что собака будет молиться? — усмехнулся скрипач. — Нет! Но животные способны испытывать искренние чувства, как и люди.

— В таком случае Спаситель расстался со мной навсегда. А я так надеялась, что он появится, когда я приеду в Бьер!

Луиджи молчал. Размашистым шагом он шел рядом с ослицей. Немного успокоившаяся Анжелина по достоинству оценила общество этого странного человека.

— Где вы живете? — неожиданно спросил скрипач.

— Довольно далеко, и поэтому я вынуждена буду заночевать в таверне Касте-д’Алю, — ответила Анжелина, твердо решив не говорить, где живет.

— Опять недомолвки! — рассмеялся Луиджи. — Но вам, мадемуазель, нечего бояться. Я чувствую, вы хотите сохранить в тайне конечный пункт вашего пути из опасения, что я приду и ограблю вашу семью. Как ни странно, но вы, похоже, не боитесь за свою честь, столь драгоценную в глазах порядочных девушек!

— Возможно, я просто держу себя в руках! — сурово ответила Анжелина.

— В таком случае будьте покойны: я не насилую женщин. Я предпочитаю, чтобы они сами отдавались мне, сознательно, дрожа от нетерпения, или даже молили меня оказать им эту честь.

Анжелина, не привыкшая к подобным речам, густо покраснела.

— Какого же вы о себе мнения! — воскликнула она. — От меня не дождетесь! У меня есть жених, и вскоре я выйду за него замуж.

— О! И где он, этот жених, который позволяет вам одной путешествовать в столь зловещих местах, да еще в снегопад? Я не одобряю его! Когда обладаешь таким сокровищем, как вы, его следует бережно хранить, не спуская с него глаз.

Эти слова задели за живое молодую женщину. Гордость побудила ее встать на защиту Гильема.

— Он учится в Париже, — солгала Анжелина. — И скоро вернется. А чуть позже мне все равно придется ездить по нашему краю днем и ночью — я собираюсь стать повитухой, как и моя мать.

Скрипач присвистнул и с удивлением взглянул на молодую женщину.

— Я был уверен, что вы барышня образованная и умеете читать и писать, — сказал он. — Я тоже учился и, хотя похож на цыгана, не всегда бродил по дорогам со скрипкой, моим ныне единственным богатством.

История молодого человека интересовала Анжелину, но она не стала ни о чем его спрашивать. Скрипач и так считал себя выше других, и ей не хотелось давать ему повод возомнить о себе еще больше. Тем не менее, Анжелина охотно поболтала бы с ним, но, подавив это желание, она заставила себя молчать и принялась любоваться суровым пейзажем, окружавшим их. Слева большие участки скал были покрыты мхом, справа несла свои стремительные воды река. Дорога была покрыта свежевыпавшим снегом; голые ветви деревьев по ее краям напоминали десятки протянутых рук, лишившихся плоти. С темно-серого неба падали легкие снежинки.

— Вы мне не верите? — воскликнул раздосадованный Луиджи. — Меня оставили у ворот монастыря, когда я только начал ходить. Монахи были моими воспитателями, они открыли для меня алфавит, арифметику, латынь… Я прощаю этих попиков за их страсть к молитвам и дисциплине, поскольку они приобщили меня к музыке. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я, ученый сирота, сбежал. Братья хотели, чтобы я тоже стал монахом с выбритой головой. Один из них, брат Лазарь, любезно рассказал мне о моем появлении в монастыре. «Нам ничего не известно о твоей матери, но отец, по всей вероятности, был цыганом», — сказал он.

— Почему он так думал? — удивилась Анжелина.

— Наверное, из-за цвета моей кожи, несвойственного католикам, моих черных волос и жажды свободы. Его слова произвели на меня сильное впечатление. Сбежав из монастыря, я мог бы примкнуть к цыганскому табору, но я оказался талантливым музыкантом и сам зарабатываю себе на жизнь. Вот уже десять лет я брожу по дорогам в надежде обрести настоящую семью.

Анжелина прониклась состраданием к молодому человеку. Он повернулся, и лучезарная улыбка озарила его лицо.

— Я не знал ласки матери, но многие женщины сумели меня утешить, — сказал он.

— Вы сердитесь на мать за то, что она бросила вас? — спросила Анжелина.

— Нет, мадемуазель. Полагаю, у нее не было выбора. А теперь поговорим о вас!

Анжелина не имела малейшего желания говорить о себе и насупилась. Как ни странно, Луиджи понял это и не стал нарушать воцарившееся молчание.

Вскоре показались заснеженные крыши Касте-д’Алю. Небольшой городок процветал благодаря карьеру, в котором добывали точильный камень. Некогда здесь стоял небольшой замок со скромной башней, где жил сеньор, именем которого была названа деревня. Местные жители зарабатывали на хлеб тем, что продавали в Арьеже знаменитый серый камень; из него был построен хутор на соседнем плато. Что касается таверны, то это был обыкновенный деревенский дом. Три комнаты хозяйка сдавала путешественникам. За ночь, проведенную в таверне, надо было заплатить чуть менее одного франка. В цену входили также тарелка супа и ломоть хлеба.

— Вот я и в безопасности! — воскликнула Анжелина. — Благодарю вас, мсье, за то, что проводили меня.

В эти декабрьские дни солнце садилось рано, темнело быстро.

— Я прощен, мадемуазель? — спросил Луиджи. — Мне так хотелось бы стать вашим другом! На большее я не могу рассчитывать, ведь у вас есть жених.

Слово «жених» Луиджи произнес насмешливым тоном. Молодая женщина, развеселившись, остановила ослицу. Едва ноги Анжелины коснулись земли, она стала прощаться со скрипачом:

— Нам надо расстаться до въезда в деревню.

Цыган взял в свою руку ее тонкие пальцы, затянутые в кожаную перчатку, и наклонился, чтобы поцеловать их.

— Понимаю, — жалобно протянул он. — Вы не хотите, чтобы вас видели в обществе бедного бродяги. Ба, да я найду сарай, где проведу ночь, думая о вас! Скажите хотя бы, как вас зовут, и я буду бережно хранить ваше имя в своей памяти.

— Нет! Мне очень жаль, но я не назову вам своего имени, — решительно сказала Анжелина.

Взяв Мину под уздцы, она пошла в сторону деревни. Скрипач пожал плечами, а потом крикнул ей вслед:

— Тогда для меня вы будете Виолеттой! Мы обязательно с вами еще встретимся! До свидания, Виолетта!

Анжелина даже не обернулась. Экспансивный Луиджи разбередил в ней рану, так и не зажившую после странного отъезда Гильема Лезажа. «Где он? Он покинул меня в феврале, во время Великого поста, и обещал вернуться. В тот вечер — я в этом уверена — мы зачали нашего ребенка. Мы были полны страсти и отчаяния… Я не могла оторваться от него, я умоляла его целовать меня вновь и вновь…»

Молодая женщина вошла в таверну в расстроенных чувствах. На ее плечи словно легло тяжкое бремя. Она как будто сразу постарела.

Анжелина поставила Мину в конюшню, сняв с нее седло и упряжь. Здесь всегда лежало сено, стояли ведра и бочка с водой.

— Здравствуйте, мадам! — Анжелина устало поздоровалась с пожилой женщиной, сидевшей около камина. — Мне нужна комната.

— Я вас узнала! — воскликнула хозяйка. — Вы приезжали в прошлом месяце.

— И обязательно снова приеду в январе, если только не решу воспользоваться дилижансом.

— Э-э-э! Понимаю!

Протяжное «э-э-э» было свойственно языку жителей гор, неразговорчивых, но стремившихся быть вежливыми со своими собеседниками.

Анжелина прошла в узкую комнату с кроватью, одним стулом и небольшим столиком, на котором стояли кувшин и цинковый таз. Здесь ей предстояло провести ночь.

— Гильем! — вздохнула она. — Скрипач не так уж и неправ. Если бы ты любил меня так горячо, как говорил, ты бы уже вернулся.

Анжелина сняла промокшую пелерину. Снег растаял на шерстяной ткани, и теперь ее следовало просушить, повесив возле жаркого огня. Но в комнатах не топили, а Анжелине не хотелось спускаться в общий зал.

«Скоро Рождество, — думала молодая женщина. — Но… В этот вечер Лезажи ходят к мессе! Они присутствуют на службе в соборе Сен-Лизье! Боже мой, какая же я глупая! Гильем обязательно вернется домой к Рождеству! И я вновь увижу его. Я скажу ему, что у меня есть ребенок… у нас есть ребенок!

Анжелина разгладила складки юбки, сшитой из толстого коричневого драпа. Затем она провела ладонями по жакету из той же ткани, плотно облегавшему ее маленькую грудь.

— Я не должна жаловаться, — тихо прошептала Анжелина. — Анри здоров, а Эвлалия прекрасная кормилица. Самое трудное — это сообщить папе, что я выхожу замуж за Гильема и что у меня есть от него сын, прекрасный малыш, который станет законным благодаря нашему браку.

Охваченная безумной радостью, она сняла шапку и распустила свои огненные волосы, которые Гильем так любил гладить, вдыхая их аромат. Молодое тело Анжелины содрогнулось от страстного желания. Она смущенно улыбнулась. «Когда мы поженимся, то каждую ночь будем спать вместе. Нам больше не придется встречаться на опушке леса или в сени дубов. Нам не надо будет прятаться!»

Эти мысли немного приободрили Анжелину. Она спустилась в общий зал, села за большой стол и съела тарелку овощного супа, который подала ей хозяйка таверны. Суп был густой, вкусный, сваренный из картошки, репы и лука-порея. Когда тарелка опустела, Анжелина присела к камину, чтобы немного согреться. В тот вечер она была единственной постоялицей.

— Вам стоит расплатиться со мной сейчас, — сказала хозяйка. — За сено для вашего животного, кровать и ужин вы должны мне пятьдесят су. Если завтра утром будете пить кофе, добавьте еще три су.

— Нет, я уеду на рассвете, даже не выпив кофе. Полагаю, что в следующем месяце я поеду на дилижансе, так что вы меня больше не увидите.

Хозяйка таверны ничего не ответила, обиженно поджав губы. Это не помешало Анжелине хорошо выспаться. Проснувшись, она подумала о скрипаче: «А где же он провел эту морозную ночь? О, я напрасно беспокоюсь! Уж он-то на выдумки горазд!»

Солнце едва всходило, когда Анжелина вышла из таверны. Вокруг было фантастически красиво. Ночью подморозило, заледеневший снег сверкал розовыми и золотистыми искрами. Бледно-голубое небо казалось хрустальным.

— Сегодня будет прекрасный день, — вполголоса сказала Анжелина.

Молодую женщину ждал сюрприз: около двери конюшни лежала овчарка.

— Спаситель! Ты меня нашел! — радостно воскликнула Анжелина. — Иди ко мне, мой пес!

Животное мгновенно вскочило, приоткрыв пасть, словно в дружеской улыбке, и завиляло хвостом. Затем Спаситель встал на задние лапы, а передние положил Анжелине на плечи.

— Да ты сейчас свалишь меня! — засмеялась она. — Спаситель, мой славный Спаситель!

Возвращение собаки показалось Анжелине добрым предзнаменованием. С легким сердцем она в сопровождении белой собаки вошла в конюшню, где накануне заперла Мину. В то же мгновение перед ней возник чей-то силуэт. Это был Луиджи. В его волосах запуталась солома. Он широко улыбался.

— Доброе утро, Виолетта! Какой приятный сюрприз! — насмешливо произнес он.

— О! Это вы? А я думала, что вы уже далеко отсюда.

— Я часто ночую в теплых конюшнях или стойлах. Ваша ослица оказалась занимательной собеседницей.

Анжелина по-детски весело рассмеялась. Она была рада видеть этого странного человека, невзирая на советы отца и свое обещание быть осторожной.

— Когда вы смеетесь, вы еще красивее! Вчера вы казались такой грустной. Святые небеса! Я встретил фею, но сейчас она убежит.

— Прекратите расхваливать меня! Я должна оседлать Мину.

Анжелина старалась не смотреть на Луиджи.

— Да позвольте же, я вам помогу! Это снаряжение такое тяжелое.

Анжелина не стала протестовать, так как это действительно было тяжело. Овчарка лежала перед дверью конюшни и невозмутимо смотрела на них. В голову Анжелины пришла мысль: «Если бы Луиджи представлял для меня угрозу, собака вряд ли вела бы себя спокойно».

Анжелина окончательно прониклась доверием к скрипачу и, недолго думая, подошла к Мине, чтобы погладить ее. Молодая женщина испытывала странную потребность находиться рядом с цыганом. Он внимательно посмотрел на нее и прошептал:

— Вы выпрашиваете у меня поцелуй, мадемуазель?

— Нет, вовсе нет!

Анжелина нахмурилась. Она прислушивалась к биению своего сердца. Ее щеки предательски запылали. Луиджи стоял рядом. Молодой женщине казалось, что вокруг них вибрировал воздух. Хорошо знакомая истома разливалось по ее молодому телу, уже привыкшему к плотским наслаждениям.

— Вы навели на меня порчу? — тихо спросила она и тут же мысленно отругала себя за скрытое признание.

— Это не в моей власти, — усмехнулся Луиджи.

В следующее мгновение он схватил Анжелину за плечи.

— Виолетта!

— Мне надо ехать, — попыталась протестовать она, чувствуя себя совершенно безвольной.

Луиджи наклонился и осторожно, с большим почтением прижался губами к ее губам. Анжелина, дрожа всем телом, закрыла глаза. Он продолжал нежно целовать ее, и это возбуждало молодую женщину гораздо сильнее, чем страстные мужские поцелуи, пронизанные жаждой обладания. Наконец он отпустил ее и с меланхоличным видом сказал:

— Я вас обязательно найду. Уезжайте как можно скорее, так называемая Виолетта. И прошу вас, не пускайтесь больше в дорогу одна. Это далеко не безопасно.

Ошеломленная Анжелина кивнула головой, не в состоянии вымолвить ни слова. И только уже выйдя из конюшни, она смогла сказать:

— До свидания.

Луиджи помог ей сесть на Мину. Она поблагодарила его, ругая себя за проявленную слабость.

— Это был лишь дружеский поцелуй, — крикнул Луиджи, уходя в противоположном направлении. — Ваш жених ничего не узнает!

Анжелина ударила ногами по бокам ослицы. На несколько минут она забыла о Гильеме Лезаже.

Сен-Лизье, улица Мобек, 24 декабря 1878 года

Кружась вокруг отца, сидевшего за верстаком, Анжелина сгорала от нетерпения, но сапожник не отрывался от своей работы.

— Папа, правда, я красивая? Скажи! Посмотри, я надела мамину зеленую бархатную блузку. И потом, тебе уже пора отложить инструменты и идти одеваться. Если ты будешь возиться с этой подметкой, мы опоздаем на мессу.

Не глядя на дочь, Огюстен в последний раз вытащил большую кривую иглу из подметки.

— Я уже закончил, — проворчал он. — Какая муха тебя сегодня укусила?

— Я просто счастлива. Это не преступление. Так что ты думаешь о блузке?

Огюстен, внимательно посмотрев на дочь, нахмурился. Анжелина топнула ногой.

— Что еще не так? — спросила она.

— Зеленый цвет вовсе не украшает тебя, малышка! Он подходит рыжим при условии, что у них зеленые глаза. Мне очень жаль, но будет лучше, если ты наденешь что-нибудь другое. К тому же мы еще носим траур. И вообще, в соборе холодно и тебе не захочется снимать пальто.

Молодая женщина разочарованно провела ладонями по зеленому бархату, плотно облегавшему ее грудь. Она сохранила гардероб матери и теперь с волнением и гордостью надевала ее вещи, порой вышедшие из моды.

— Но я хотела оказать тебе честь! — воскликнула Анжелина. — В канун Рождества в город приедет много народу!

Сапожник принялся убирать свои инструменты. Наконец он встал и приподнял лицо дочери за подбородок.

— Ты окажешь мне честь, даже одетая в джутовый мешок, если будешь порядочной и честной девушкой. Не забывай, что самые надежные ценности — это скромность и целомудрие.

— Да, папа, — вздохнула Анжелина и первой вышла из мастерской.

В отчаянии она заперлась в своей комнате. Десять дней, предшествовавшие Рождеству, она жила в странном состоянии волнения и сомнений. Вернувшись из долины Масса, Анжелина принялась за уборку их скромного жилища. Она тщательно подмела и вымыла мощеный камнем пол на кухне, начистила медную утварь, котелки, черпаки и терракотовые блюда. В сопровождении своей собаки она ходила в соседний лес, приносила оттуда ветви остролиста и украшала ими колпак камина.

«Если Гильем захочет нанести визит моему отцу, наш дом должен быть уютным и чистым. Мы не самые бедные люди в городе», — говорила себе Анжелина, стирая льняные занавески.

Она хотела верить в близкое счастье, чтобы положить конец этому дурному сну, от которого пыталась пробудиться на протяжении многих месяцев.

«Я так плакала, когда поняла, что беременна! Я должна была радоваться, но не могла. Мне приходилось скрывать тошноту и недомогание, носить этот ужасный корсет, доставлявший столько страданий. И я родила в пещере, как отверженная. Но Гильем утешит меня, едва узнает, какие муки я вытерпела. Я знаю, он все исправит».

Зазвонили колокола собора. Анжелина бросилась к окну и открыла его, завороженная высокими голосами, доносившимися до нее. На улице пели дети. Они шли вереницей, держа фонарики высоко над головой.

В дорогу, все в дорогу,

Чтобы поклониться Иисусу в Вифлееме.

В дорогу, все в дорогу,

Чтобы поклониться Иисусу в Вифлееме.

Наш Спаситель родился

В Рождество, в Рождество, в Рождество.

Наш Спаситель родился,

Но о нем почти никто не говорил.

Боже мой, что мы ему подарим?

У нас совсем нет денег.

Боже мой, что мы ему подарим?

У нас совсем нет денег.

Подарите ему ваши сердца

В Рождество, в Рождество, в Рождество.

Подарите ему ваши сердца,

И он будет счастлив.

Анжелину душили слезы. Ее мать так часто распевала эту старинную рождественскую песню, вернувшись с мессы и готовя ужин… Анжелина высунулась в окно и позвала одного из мальчиков.

— Подождите! Я сейчас дам вам монетку! — крикнула она.

Ребятишки остановились, не прекращая петь. Молодая женщина приподняла матрас, под которым лежал кожаный кошелек. Его Гильем дал ей накануне своего отъезда. Взволнованная до слез, она дотронулась до него.

— Если ты окажешься в тяжелом положении, то сможешь безбедно прожить несколько месяцев, — сказал Гильем серьезным тоном.

Анжелина сначала отказывалась, но возлюбленный настоял на своем. Теперь она была счастлива, что у нее есть деньги. Ведь она может платить кормилице! Анжелина схватила серебряный франк. «Он принесет мне удачу!» — подумала она, бросая монету в окно.

— Спасибо, мадемуазель Анжелина! — закричал мальчик, подобравший монету. — Счастливого вам Рождества!

— И вам счастливого Рождества! — смеясь, ответила молодая женщина.

Немного успокоившись, Анжелина сняла зеленую бархатную блузку и надела серую, обшитую черными кружевами. Но, словно бросая вызов, не стала заплетать свои роскошные волосы в косы. Волосы были ее самым богатым украшением, и она знала это.

«Мама, моя дорогая мама, если ты меня слышишь, попроси ангелов послать мне в этот вечер Гильема. Умоляю тебя, дорогая мамочка!»

В тот момент, когда Анжелина мысленно читала эту молитву, в дверь постучал Огюстен. Он был в черном воскресном костюме и белой рубашке. На голове была фетровая шляпа.

— Ты такой красивый, папа, — сказала Анжелина.

— Чушь! — оборвал дочь Огюстен. — Скажи, уж не хочешь ли ты присутствовать на мессе без чепца?

Анжелина лукаво улыбнулась и показала отцу фиолетовый шелковый платок с золотистой каймой, настоящее сокровище, которое ей подарила мадемуазель Жерсанда на прошлый Новый год.

— Прошу тебя, папа, — жалобно сказала Анжелина. — Не ругай меня! Я покрою голову этим чудесным платком, он так подходит к моим глазам.

Сапожник чуть не выругался, но сдержался: дочь много работала и редко о чем-либо просила.

— Хорошо! — проворчал он. — Узнаю подарок твоей подружки, этой старой гугенотки. Она совсем не думает о твоей репутации, задаривая подобными безделушками! Нам надо торопиться.

Они заперли собаку в конюшню и вышли на улицу. Отец и дочь кутались в накидки, поскольку дул холодный северный ветер. На обледенелых мостовых лежал тонкий слой снега.

— Держись за меня, дочь моя. Не хватало еще сломать ногу в самом начале зимы.

— Вот уж этого не надо ни тебе ни мне! — откликнулась Анжелина.

С огромными предосторожностями они дошли до аркады колокольни, стоявшей около средневековой крепостной стены. Теперь им предстояло спуститься по крутой улице Нобль.

— О! В добрый час! — воскликнула Анжелина. — Мэр приказал разбросать солому и стружку. Теперь мы не поскользнемся.

— Хм-м! Все равно надо быть осторожными.

Они благополучно добрались до площади с фонтаном, где уже собралось большинство жителей Сен-Лизье. В тусклом свете, исходившем от двух газовых рожков, было трудно рассмотреть лица. Анжелина вглядывалась в мужчин, которые по росту напоминали ей Гильема.

— И все болтают, трещат без умолку, — ворчал отец. — Можно подумать, что здесь собрались не христиане, пришедшие приветствовать рождение нашего Господа Иисуса Христа, а торговцы на ночную ярмарку.

— Папа, сегодня люди счастливы, не надо судить их строго. Посмотри: хозяин таверны зажег свечи на своей террасе. Как мило!

— Да, этому-то расходы не страшны! — вздохнул сапожник, явно пребывавший в мрачном настроении.

По площади проехала коляска, которую везла белая лошадь. К окну дверцы припало насмешливо улыбающееся напудренное лицо. Анжелина узнала мадемуазель Жерсанду и помахала ей рукой. «Моя дорогая подруга едет в храм Сен-Жирона, — подумала она. — Протестанты ведь тоже справляют Рождество!»

Строгий перезвон колоколов, волнами разлившийся в морозном воздухе, заставил всех броситься к паперти собора. Анжелина, не отпуская руки отца, следила за движением толпы. Ее сердце бешено стучало, поскольку приближался долгожданный момент: каждый год семья Лесаж садилась слева от нефа, на резные скамьи, отведенные для знатных прихожан.

«Боже мой! Если Гильем здесь, я увижу его!» — ликовала Анжелина, привставая на цыпочки.

— Да что ты дергаешься! — удивился отец. — Давай садись и не заставляй меня дважды делать тебе замечание. Твой цыганский платок и так привлекает внимание.

Обиженная Анжелина вполголоса ответила:

— Ну и что? Не все же цыгане бандиты! Отец, ты веришь слухам. Тебе стоило бы быть более милосердным.

— Помолчи! — резко оборвал дочь Огюстен.

Анжелина замолчала. Она села на стул и, надувшись, принялась рассматривать свод церкви, что любила делать с раннего детства. Купол и стены собора были полностью расписаны. Картины причудливо изменялись в свете многочисленных свечей, зажженных для рождественской мессы. Художники прошлых столетий не оставили без росписи и колонны. На розово-желтом фоне можно было видеть пышные цветы и листья, кресты и ленты.

«Господи Иисусе, Пресвятая Дева Мария, услышьте мою молитву! — молилась Анжелина, закрыв глаза и едва заметно шевеля губами. — Пусть сегодня вечером все будет, как в сказке!»

Словно отвечая на молитву, торжественно заиграл орган. Раздались первые аккорды «Аве Мария». Все были на своих местах: дети из хора, священник, умиротворенная толпа, заполнившая скамьи и стулья. Анжелина открыла глаза и бросила быстрый взгляд на семью Лезаж. Она сосчитала их: мсье, мадам, старший сын с супругой, еще один сын с невестой, маленькая розовощекая служанка… Гильема не было.

«Он не пришел! — Анжелина была разочарована до глубины души. — Но почему?! Что могло помешать ему приехать на рождественские и новогодние праздники?» В душе Анжелины бушевали такие чувства, что ей было тяжело слушать мессу и петь вместе с другими прихожанами. Отец, заметив это, грозно взглянул на дочь. Ей стоило неимоверных усилий придать лицу должное выражение, но слезы так и катились по ее щекам. Она испытывала невероятные муки, и это продолжалось до того момента, когда подошло время причастия.

«А вдруг он умер? — спрашивала себя Анжелина. — Вдруг я навсегда потеряла его? Нет, что за глупости! В таком случае в городе все об этом знали бы, а Лезажи носили бы траур…»

Анжелина поспешила со всеми к яслям, стоящим в нише южной стены церкви, у подножия статуи Пресвятой Девы. Раскрашенным гипсовым статуэткам было уже лет сто. Краски их потускнели. С детства Анжелина видела эти статуэтки перед Рождеством: бородатый Иосиф в длинном коричневом плаще, Мария в белой накидке, овечки с желтоватой шерстью, однорогий бык и осел.

«Он родился в убогом хлеву! — подумала Анжелина. — Как мой маленький Анри, плоть от плоти моей, самый чудесный дар небес!»

Охваченная безграничной печалью, Анжелина выбежала на улицу. Ей хотелось подышать свежим воздухом вдали от прихожан, громко желавших друг другу счастья или просто беседовавших в главном проходе церкви. Отец тоже был там. Он о чем-то разговаривал с соседом.

«Гильем, где ты?» — вопрошала молодая женщина, стоя на холодном ветру.

Анжелина туже завязала свой красивый платок и посмотрела на изящную коляску, стоявшую перед старинным домом с фахверковой стеной. Лошадь, могучее животное гнедой масти, казалось, спала.

— Куда подевался наш кучер? — раздался совсем рядом голос. — Если он сидит в таверне, то должен был меня услышать!

Анжелина обернулась и узнала Эжени Лезаж, мать Гильема. Это была маленькая полная женщина. Щеки ее были пунцовыми, а сама она дрожала от ярости. В атласном плаще с меховой опушкой дама казалась еще толще. Она энергично вертела головой из стороны в сторону, отчего шляпа, украшенная по буржуазной моде матерчатыми цветами, смешно подпрыгивала.

— Какой сильный ветер! — воскликнула она.

Анжелина увидела в этом перст судьбы. Она не могла больше сомневаться, задавать себе вопросы и, ни о чем не думая, решила заговорить с Эжени Лезаж.

— Здравствуйте, мадам, — поприветствовала молодая женщина даму. — И в самом деле, ветер просто ледяной. Я не собираюсь вам надоедать, но мне бы хотелось услышать какие-нибудь новости о вашем сыне Гильеме. Летом мы несколько раз встречались. Я думала, что под Рождество вновь его увижу.

Эжени Лезаж широко открыла рот, словно ей не стало хватать воздуха, и принялась растерянно озираться вокруг. Через мгновение она почти ткнула своей тростью в грудь Анжелины. Та отпрянула.

— Как ты смеешь разговаривать со мной? — тихо спросила Эжени Лезаж презрительным тоном. — Ничтожная, подлая интриганка! Ты всего лишь шлюха, потаскуха! Ты пыталась совратить моего сына, но Гильем вовремя одумался. Пошла вон! Живо! Проваливай отсюда, я сказала!

Анжелина от ужаса лишилась дара речи. Мадам Лезаж воспользовалась этим, чтобы открыть дверцу коляски и взобраться на сиденье, обитое бархатом цвета граната.

— Я вовсе не такая, как вы говорите, — возразила молодая женщина, хватаясь за дверцу. — Мадам, я не сделала ничего плохого.

— Ты это другим расскажи! Ты хотела захомутать нашего сына, войти в нашу семью! Меня не обманешь: тебя притягивают деньги, как дерьмо притягивает мух. Но сейчас все кончено. Гильем ускользнул от тебя, мы с отцом сумели вырвать его из твоих когтей.

Разъяренная женщина тяжело дышала. От гнева ее глаза едва не вылазили из орбит. Окончательно потеряв над собой контроль, она больно ударила Анжелину по пальцам медным набалдашником своей трости.

— Проваливай, рыжая! — прорычала она. — Где мой муж? Уж он-то отобьет у тебя охоту изводить меня.

Анжелина стала растирать ушибленную руку. Она никак не ожидала, что эта толстая дама с обрюзглым лицом способна на такую вспышку ненависти. И хотя Анжелина чувствовала себя униженной, она не отступила.

— Мадам, вы оскорбляете меня, хотя совсем не знаете, какая я на самом деле, — сказала Анжелина. — Я не заслуживаю, чтобы так со мной обращались. Прошу вас, скажите, по крайней мере, где ваш сын?

— Нет, я хорошо тебя знаю! — бросила ей в лицо Эжени Лезаж. — Дочь сапожника, вот ты кто! Нищая, как Иов, готовая на все, чтобы удачно выйти замуж! Но Гильему ты не нужна. Он выбрал девушку, с которой ты никогда не сможешь сравниться. Ты зря пожертвовала своей добродетелью.

— Гильем помолвлен? — дрожащим голосом спросила Анжелина. — Или, может, даже женат…

— Да, да, да! — торжествующе засмеялась Эжени Лезаж. — Он женился на достойной девушке, очень красивой и к тому же нашего круга. Мы были на его свадьбе в августе, представь себе! А теперь оставь меня в покое!

Мечты молодой женщины разбились одновременно с верой в своего возлюбленного. Ей хотелось убежать, исчезнуть, раствориться в ночи. Но гордость пересилила.

— Прекрасно! — сказала Анжелина. — Так передайте Гильему, что у него есть сын, славный малыш, крещеный Анри.

Анжелина уже шла прочь, когда услышала странный звук: нечто среднее между рычанием раненого зверя и хрипом умирающего. Заинтригованная, она вернулась к коляске. Эжени лежала на полу и билась в припадке, испуская короткие приглушенные звуки.

— Мадам? — окликнула женщину Анжелина.

Ее оттолкнул какой-то мужчина. От него пахло вином и конюшней.

— О, хозяйка! Черт возьми!

Это был конюх Лезажей. Он так громко кричал, что встревожил прихожан, стоявших на паперти. Растерявшаяся Анжелина спряталась за коляску. Она видела, как прибежал Оноре Лезаж, высокий мужчина лет пятидесяти, в рединготе и цилиндре. Он бросился к супруге.

— Эжени! Господи боже, Эжени! Доктора, позовите доктора!

Поднялась суматоха. Обезумевшие сыновья Лезажей воздевали руки к небесам, а женщины громко рыдали. Появился врач Сен-Лизье, доктор Поль Бюффардо. Он тоже присутствовал на мессе и еще не ушел из церкви, когда случилось несчастье. Он помог Оноре Лезажу вытащить Эжени из коляски.

— Принесите фонарь, — распорядился доктор. — Здесь ничего не видно.

Анжелина, объятая ужасом, прислушивалась к возгласам и крикам женщин, столпившихся вокруг Лезажей.

«Боже, что я наделала! — думала она. — Мне не надо было с ней разговаривать!»

Прошло некоторое время. Потом кто-то зарыдал. Это был Оноре, отец Гильема.

— Нет, Эжени, нет!

Причитания зазвучали громче. Анжелине хотелось заткнуть уши, чтобы ничего не слышать.

— Боже мой! Бедная женщина! В канун Рождества!

— Пресвятая Мария, какое несчастье! Вот уже два года, как у нее были боли в сердце.

— Мама! Мама! — отчаянно повторял мужской голос.

Анжелина вдруг почувствовала себя преступницей. К горлу подкатил ком. Закрыв лицо руками, она хотела заплакать, но слез не было.

«Кучер наверняка видел, как я разговаривала с мадам Лезаж, — ужаснулась Анжелина. — Он выдаст меня. И тогда все узнают, что я убила эту несчастную женщину. Я убила мать Гильема, бабушку моего маленького Анри!»

В это самое мгновение чья-то рука схватила ее за плечо. Анжелина чуть не вскрикнула.

— Что ты тут делаешь? Почему ты спряталась? — встревоженно спросил Огюстен. — Дочь моя, почему ты дрожишь?

— О, папа! — простонала Анжелина. — Это так ужасно!

— О чем ты говоришь? — удивился Огюстен, прижимая дочь к себе.

Анжелина с облегчением спряталась в его объятиях, потершись щекой о накидку.

— Мадам Лезаж… Она умерла… В канун Рождества, сразу после мессы. Боже мой, какой ужас!

— Бог дал — Бог взял, — оборвал ее сапожник. — Ты забыла слова Евангелия? Нам не ведомы ни день, ни час нашей смерти. Адриена не знала, что старуха с косой унесет ее, когда, счастливая, возвращалась домой, исполнив свой долг. Вспомни, какое у нее было удивленное выражение лица, когда она отдавала Богу свою душу.

Анжелина кивнула головой. Одного лишь упоминания о матери было достаточно, чтобы вызвать у нее поток слез.

— Пойдем, не надо стоять здесь, уподобившись этим зевакам, столпившимся вокруг тела, — добавил Огюстен. — Мы хотели поужинать в таверне, ты не забыла?

— Папа, я не голодна. Как ты можешь быть таким равнодушным к несчастью других?

— Скоро ты об этом узнаешь, — сухо заверил дочь сапожник. — Я возвращаюсь домой. Разогрею себе суп, оставшийся с утра.

Размашистым шагом сапожник пошел прочь. Ошеломленная молодая женщина застыла на месте. У нее было чувство, что ей снится кошмарный сон. Эжени Лезаж лежала на мостовой, ее сыновья рыдали, стоя на коленях рядом с телом матери. Доктор разговаривал со священником, подкрепляя свои слова выразительными жестами. Кучер в замешательстве мял свою круглую шляпу. Оноре Лезаж гневно смотрел на него. Анжелина, как завороженная, наблюдала за этой сценой. Она ждала того мгновения, когда эти люди увидят ее и обвинят в смерти Эжени. Но на нее никто не обращал внимания.

— Где ты шлялся, подлая тварь? — рявкнул отец Гильема, глядя кучеру в лицо. — Тебя не было на месте, я в этом уверен. Под конец мессы мадам плохо себя почувствовала и хотела, чтобы ты отвез ее домой. Признавайся! Ты пошел в таверну, нарушив мои приказания! Ты не должен был слезать с козел, дрянь, сволочь! Симмоне никогда бы не оставил нашу коляску без присмотра! А из-за тебя мадам пришлось самой влезать на сиденье, и от этих усилий ее сердце остановилось. Ты уволен! И не получишь ни су!

Анжелина отступила на шаг, уверенная, что сейчас слуга укажет на нее. Но ничего подобного не произошло по той простой причине, что кучер даже не догадывался о роли, которую сыграла молодая женщина в этой драме. Большой любитель выпить, он презирал своих новых хозяев. Он увидел лишь, что мадам билась в конвульсиях, лежа между сиденьями. Кажется, поблизости находилась какая-то молодая женщина, но для него это ничего не значило.

— Я пошел справить нужду, мсье, — оправдывался кучер. — Сегодня вечером я совсем не пил, клянусь! Когда я вернулся, мадам уже было плохо…

Оноре Лезаж снял перчатку и с размаху ударил его по щеке. Лицо Оноре Лезажа было перекошено от неимоверных страданий, глаза яростно сверкали. В эту минуту он был как две капли воды похож на Гильема, своего младшего сына. Происшедшее поразило Анжелину: она видела своего возлюбленного в таком же состоянии.

«После нескольких первых поцелуев я отказалась отдаться ему, и он рассвирепел, — вспоминала она. — Его глаза были полны слез, и размахивал руками он точно так же. Я была настолько потрясена, что уступила. Боже мой, какую ошибку я совершила! Он же меня предал!»

Анжелина полагала, что самым тяжелым испытанием для нее было рождение сына в пещере Кер, которого затем она была вынуждена доверить кормилице. Но теперь она страдала еще сильней. Воспоминания о той морозной ночи с горьким привкусом трагедии никогда не изгладятся из ее памяти. Она это так остро почувствовала, что бегом кинулась в опустевший собор и там, мертвенно-бледная, растерянная, припала к подножию статуи Христа.

«Иисусе, Господи Иисусе милосердный, ты, кто простил женщину, совершившую прелюбодеяние, ты, кто есть светоч и любовь, защити меня, сжалься надо мной! — мысленно молилась она. — Я согрешила, тяжко согрешила, Господи Иисусе! Я познала мужчину вне священных уз брака и окрестила нашего сына водой из родника. Теперь меня постигла небесная кара. Мой сын навсегда останется байстрюком без роду-племени, а я, Анжелина Лубе, никогда не буду порядочной женщиной, поскольку замарала свою честь, запятнала ее!»

В ушах Анжелины беспрерывно звучали оскорбления, брошенные ей Эжени Лезаж. Эти непристойные слова разрушили магию объятий, в которых они — она и Гильем — сливались. «Возможно, он думает, как и его мать! — говорила она себе. — Он принимал меня за шлюху и просто воспользовался моим телом. А кошелек с деньгами был платой за услуги…» Осознав это, Анжелина жалобно застонала. Она встала на колени, охваченная желанием умереть, и ударилась лбом о мраморные ступеньки алтаря.

— Анжелина, что вы делаете? — воскликнул священник, заметив молодую женщину. — Дитя мое, что происходит?

Анжелина повернула к нему свое очаровательное лицо, по которому струились слезы. Старый священник смутился, увидев такую бездну отчаяния.

— Анжелина, говорите, не бойтесь, — просил он, сжимая четки.

— Нет, святой отец, мне не о чем вам поведать, — пробормотала Анжелина. — Я пойду.

Ценой нечеловеческих усилий Анжелина поднялась на ноги. Платок сполз с головы, и золотистые волосы словно зажглись в пламени свечей.

— Мне так грустно, святой отец! Мадам Лезаж умерла у меня на глазах. Ее смерть пробудила воспоминания о моей матери. Я молилась, да, я молилась за них обеих, — солгала Анжелина.

Но священника не так легко было обмануть. За свою долгую службу он видел немало заплаканных девушек, не знающих, как избежать бесчестия, после того как они стали жертвой бессовестного соблазнителя.

— Неужели? — спросил он. — Анжелина, я тебя крестил. Здесь, в соборе, ты приняла первое причастие, и ты никогда не боялась исповедоваться. Если кто-то тебя обидел, скажи мне.

— Уверяю вас, святой отец, меня никто не обидел, — понурив голову, ответила Анжелина. — Но мне так не хватает мамы, особенно в праздники! Папа очень изменился. Он стал суровым, замкнутым, озлобился. И я не была готова к тому, что на моих глазах так быстро умрет мадам Лезаж. Она не попрощалась ни с сыновьями, ни с мужем.

Священник ласково положил руку на плечо молодой женщины.

— Я разговаривал с доктором. В последние месяцы у Эжени Лезаж было два серьезных приступа. Сердечных. Ее муж сказал мне, что в конце мессы она плохо себя почувствовала. Анжелина, просто пробил ее час. Бог призвал ее к себе. Я допускаю, что тебя могла поразить столь быстрая смерть. Полно, дитя мое, возвращайся домой, но дай мне обещание…

— Какое, святой отец?

— Иди своей дорогой, не оглядываясь назад, не уступай дьяволу, который толкает несчастных на самоубийство! Это тяжкий грех, их души никогда не обретут покоя. Анжелина, ты не отказалась от своей мечты? Ты же хотела поехать в Тулузу, чтобы учиться, а затем стать повитухой…

Анжелина молчала. Она чувствовала себя потерянной в безжалостном мире, таинственные жернова которого были готовы размолоть ее. Мир был черным, враждебным. Лишь вдали горел слабенький огонек — это был ее Анри, невинный младенец.

— Я сомневаюсь, что выберу этот путь, — ответила Анжелина, наконец осмелившись взглянуть на старого священника. — Я хорошо шью. Уж лучше я найду место в какой-нибудь мастерской Сен-Жирона. Что станет с папой, если я уеду на целый год? Его зрение слабеет. Я боюсь, что скоро он не сможет работать.

— Мужайся, Анжелина! — подбодрил молодую женщину старый священник, осенив ее лоб крестом. — Мужайся! Бог милостив, Бог любит тебя. Будь сильной. И помни, что нет ничего возвышенней, чем присутствовать при рождении ребенка. Твоя мать спасла многих младенцев, а значит, она сейчас в раю.

Слова священника придали Анжелине мужества. Она тихо поблагодарила его и вышла из собора. Оказавшись на площади, Анжелина увидела, что коляска Лезажей исчезла, но, несмотря на ледяной ветер, зеваки продолжали обсуждать случившееся.

«Мать Гильема была обречена, — думала молодая женщина. — У нее было больное сердце. Я этого не знала. Но почему она так ополчилась на меня? Почему? Гильем… Я должна забыть его, вычеркнуть из своей жизни. Мне так плохо, Боже, как мне плохо!»

Анжелина шла по улице Нобль. Ей с трудом давался каждый шаг. Она прошла через аркаду колокольни, держась рукой за стену.

«Я хочу только одного: поехать в Бьер, забрать сына и оставить его подле себя. Он будет служить мне утешением. Если бы я могла засыпать, держа его на руках, целовать, баюкать его, я была бы спасена!»

Войдя во двор дома, Анжелина почувствовала облегчение. К ней, часто дыша, бросилась белая громадина.

— Спаситель! Мой славный, мой хороший пес! — воскликнула Анжелина, лаская животное. — Ты ждал меня! Ты любишь меня, питаешь ко мне симпатию. Хотя бы ты…

Анжелина еще немного погладила овчарку, радость которой придала ей бодрости. Огромная белая собака навсегда осталась неотъемлемой частью самых трудных часов в жизни Анжелины, тех самых, что она пережила в пещере Кер, где стала матерью.

Огюстен встретил дочь с тревожной улыбкой. В очаге ярко горел огонь. Анжелина с горечью взглянула на ветки остролиста, украшавшие колпак камина. Она с такой радостью развешивала их, уверенная, что Гильем придет и попросит у отца ее руки.

— А ты не очень-то торопилась! — заметил сапожник. — Но суп еще теплый. Я нарезал сало и приготовил яйца. Хочешь, я сделаю омлет? К тебе вернулся аппетит?

— Да, папа, я проголодалась, — ответила Анжелина.

Это было правдой. После стольких переживаний Анжелина чувствовала себя слабой и голодной. Но главное, она не хотела огорчать или разочаровывать отца.

— Тогда садись, малышка. Я должен рассказать тебе печальную историю. Речь пойдет об Эжени Лезаж. Мне жаль, что женщина так внезапно умерла, к тому же в канун Рождества. Но она была безнравственной особой, не ведающей, что такое милосердие. Из-за нее Адриена очень страдала.

— Как, папа? — удивилась Анжелина. — Мама мне ничего не рассказывала.

— В то время ты была еще маленькой. Мы не посвящали тебя в наши горести. Но Богу известно, что нам едва удалось избежать худшего.

Сапожник разбил яйца в миску и стал взбивать их вилкой. Продолжая рассказ, он словно смотрел в пустоту.

— Эжени Лезаж была беременна. Родив троих сыновей, она захотела дочку. Богатые дамы часто презирают повитух, предпочитая пользоваться услугами докторов. Беременность Эжени протекала сложно. Позднее мне об этом рассказала Адриена. Я не собираюсь вдаваться в подробности, но знай, что мадам Лезаж очень боялась родов. Ребенок был крупным, а она сама — далеко не молодой. Одна из служанок посоветовала ей обратиться к твоей матери. Адриена Лубе пользовалась безупречной репутацией. Ее вызывали во многие богатые дома. Одним словом, твою мать попросили приехать в мануарий Лезажей. Она расположилась в комнате роженицы со всеми своими инструментами, но очень скоро поняла, что роды будут трудными, затяжными и что в опасности находится не только мать, но и ребенок. Она посоветовала немедленно вызвать врача, чтобы тот отвез роженицу в больницу бенедиктинок. Но Эжени отказалась. У нее началась истерика. Это было ужасное зрелище. Она громко кричала и била себя по животу, настолько мучительными были схватки. Моя бедная Адриена, которая все же сумела осмотреть роженицу, сказала Эжени и ее мужу, что ребенок умер в утробе матери. Она мужественно боролась со своей обезумевшей пациенткой, старалась вытащить плод и спасти ее саму. И ей это удалось. Она извлекла безжизненное тельце красивой девочки весом в четыре килограмма. Приехал доктор. Он подтвердил, что ребенок умер несколько часов назад, но Лезажи, убитые горем, ополчились на твою мать. Они называли ее дьяволицей, ведьмой, убийцей. Они даже грозились подать на нее в суд.

— Боже мой, это немыслимо! — возмутилась Анжелина.

— Но так было, малышка, — вздохнул Огюстен.

Внешне спокойный, он натер салом сковородку и поставил ее на огонь. Потом положил кусочки сала.

— Полицейские привезли Адриену домой. Они сказали, что она в любой момент может им понадобиться. Оноре Лезаж дал ей пощечину, отчего щека твоей матери была пунцовой. Я был в ярости и, если бы мог, поколотил бы этого типа, навсегда отбив у него охоту преследовать мою жену. Но твоя мать их простила. Она сказала мне, что они обезумели от горя, но вскоре придут в себя. Целую неделю она почти ничего не ела, плохо спала и плакала дни напролет. К счастью, Лезажи не стали подавать жалобу, но Адриена чувствовала себя униженной. К тому же ее терзали сомнения. Постепенно она успокоилась. Я не могу всего тебе объяснить, Анжелина, но ты знаешь достаточно. После этой трагедии Лезажи презирают нас, а я презираю их еще больше. По слухам, Эжени Лезаж помутилась рассудком из-за воды, скопившейся у нее в животе. Так или иначе, но я не стану ее оплакивать. Пусть она найдет успокоение на небесах, если не смогла найти его на нашей грешной земле.

— Мама должна была мне об этом рассказать!

— Нет, она об этом не любила говорить, чтобы не бередить едва зажившую рану. Незаслуженные оскорбления наносят большой вред.

— Я знаю, папа.

Анжелина задумалась. Она пыталась понять важность того, о чем только что узнала.

«Эжени Лезаж перенесла на меня ненависть, которую испытывала к маме, — размышляла она. — Гильем хотел на мне жениться, но, если он об этом сказал матери, у меня не было ни малейшего шанса. Она отвергла меня, поскольку я дочь Адриены Лубе, к тому же бедная».

— Ешь суп, детка! Не надо печалиться. Прошлое есть прошлое. Лезажи приезжают в город лишь на Рождество и Пасху. Мы больше их не увидим.

«Бедный папа! — подумала молодая женщина. — У тебя есть внук, в жилах которого течет кровь Лезажей, кровь прекрасного Гильема, которого я действительно больше не увижу. Никогда!»

Праведный гнев придал Анжелине сил. Она пойдет своей дорогой, и никто ее не остановит. Она богаче других, поскольку Господь Бог наделил ее бесценным сокровищем — здоровым ребенком.

«Я буду повитухой, лучшей в нашем краю, — дала она себе слово. — И если я когда-нибудь встречусь с Гильемом Лезажем, я плюну ему в лицо. Я не хочу больше страдать».

Приняв это решение, Анжелина Лубе с аппетитом приступила к скромной трапезе, приготовленной ее отцом. В ее фиалковых глазах сверкали странные огоньки.

— Какой удивительный ужин в рождественскую ночь! — сказал сапожник. — Но я делю его с самой красивой девушкой Арьежа. Я прав, Анжелина?

— Возможно, папа… Возможно! — ответила она с улыбкой.

Глава 5

Мадемуазель Жерсанда

Сен-Лизье, 25 декабря 1878 года

В Рождество мадемуазель Жерсанда пригласила Анжелину на обед. С утра шел снег, и весь город Сен-Лизье — крыши, стены, сады и дворы — утопал в сугробах. Измученная тревожными мыслями, Анжелина почти всю ночь не сомкнула глаз. Молодая женщина пребывала в глубокой печали: она не только потеряла Гильема, но и ее самолюбие было уязвлено. Она снова и снова переживала рассказ отца. Ворочаясь с боку на бок, Анжелина представляла свою мать в мануарии Лезажей: опозоренную, униженную, с пылающей щекой…

«Эти люди немногого стоят, — повторяла Анжелина. — Они ошибаются, думая, что деньги делают их респектабельными».

После бессонной ночи Анжелина была бледной, под глазами пролегли тени. В таком виде она пришла к Жерсанде де Беснак.

— Дорогая крошка, садись скорее к огню! — воскликнула старая дама, нежно целуя Анжелину в обе щеки. — Октавия приготовила много вкусного. Но до чего же ты грустна! Можно подумать, что вместо рождественского подарка ты получила все горести мира.

На Жерсанде де Беснак была блузка из серой парчи, которую ей сшила Анжелина. Волосы были тщательно убраны под шелковый серый чепец, окаймленный кружевами. Несмотря на жаркий огонь в камине, на свои хрупкие плечи она накинула шерстяной платок.

— Возможно, не все горести, но мне грустно, вы правы, — согласилась молодая женщина.

— Расскажи мне обо всем! Что могло ввергнуть в печаль тебя, такую красивую, умную?

— Мне так не хватает мамы. А вчера вечером, когда я вышла из собора после мессы, то стала свидетельницей смерти мадам Лезаж. Это было ужасно! Ее сыновья рыдали. Это мне напомнило о смерти моей мамы.

— О! Бедная крошка! Дай мне свои руки. До чего же они холодные! Я понимаю тебя. Сегодня утром Октавия выходила за хлебом и рассказала мне, что весь город бурлит. Я согласна с тобой. Это так ужасно уйти в мир иной, не попрощавшись с родными! Я не знала Эжени Лезаж, но сегодня утром помолилась за ее душу. Я хорошо знаю, что в Рождество усопшие могут жестоко напомнить нам о себе. Надеюсь, мне удастся немного развлечь тебя, моя дорогая Анжелина.

Молодая женщина кивнула головой. Она пристально смотрела на огонь, словно избегая встретить проницательный взгляд своей подруги. Вошла служанка с серебряным подносом, на котором стояли бутылка вина и два резных хрустальных бокала на высоких ножках.

— Вот мускат, дорогие дамы, — объявила Октавия. — А на закуску — тартинки с фуа-гра.

— Октавия, изволь принести третий бокал! — проворчала хозяйка дома. — Ты выпьешь вместе с нами. Представь себе, Анжелина, вчера вечером ко мне на ужин никто не смог прийти. Я тебе говорила о своем намерении пригласить пастора с супругой, так вот ему пришлось уехать — вызвали к умирающему. Если ты по-прежнему собираешься стать повитухой, то должна знать, что в рождественскую ночь люди рождаются и умирают, как в любой другой день года… Ну, ладно! Зато ты отведаешь цесарок, которыми я хотела их угостить, и пирог, испеченный кондитером по моему заказу. Да ты меня слушаешь?

— Конечно! — воскликнула Анжелина.

— Как жаль, что твой отец отказывается сидеть со мной за одним столом! Счастье, что он хотя бы шьет для меня обувь!

— Вы не обязаны у него заказывать, мадемуазель! У меня такое впечатление, что вы поступаете так из милосердия. Скоро я перестану приходить к вам, чтобы не превратиться в просительницу.

Жерсанда удивленно посмотрела на Анжелину:

— Что за чушь, Анжелина! Да что с тобой? Сегодня Рождество! На свет появился наш Спаситель Иисус Христос. А ты говоришь мне такие глупости! Кроме того, я ценю твой вкус. Ты всегда со знанием дела выбираешь фасон и превосходно шьешь. Что касается твоего отца, то никто не сможет мне возразить: он прекрасный сапожник, всегда готовый удовлетворить любые пожелания своих клиентов. Почему ты вдруг стала такой гордой? Неужели, чтобы не задеть твоих чувств, я должна обращаться к другому сапожнику, например, из Сен-Жирона, который работает с грубой кожей и пренебрегает мнением своих заказчиков? О, как же ты меня обидела! А я так радовалась, что смогу разделить с тобой эту трапезу!

Анжелина внимательно посмотрела на напудренное лицо старой дамы. Ей показалось, что на ее ресницах заблестели слезы. Устыдившись, она встала с кресла и принялась нервно ходить по гостиной.

— Простите меня, мадемуазель, — сказала наконец Анжелина, остановившись у окна. — Право, я отвратительно веду себя. Я заставила вас плакать и к тому же вынудила отца встречать Рождество в одиночестве. Боже, как бы мне хотелось забраться в нору и проспать там лет сто!

Стоя в углу комнаты с бокалом в руке, Октавия терпеливо ждала. Ей очень хотелось насладиться мускатом в таком хорошем обществе. Но, казалось, праздничная трапеза превращалась во что-то непонятное. Служанка с вожделением смотрела на накрытый стол: на белой камчатой скатерти стояла прекрасная зеленая посуда с золотой каемкой, нежно-розовые салфетки были свернуты в конус. Между уксусницей и солонкой красовался букет роз.

— Было бы преступлением зарыть столь очаровательную мордашку в землю, малышка! — воскликнула Жерсанда. — Успокойся. Давай выпьем. Я от чистого сердца прощаю тебя. Ведь ты не думала ни о чем плохом, правда? И я вовсе не собиралась тебя дразнить, заговорив о твоем отце. Но Огюстен Лубе озадачивает меня. Когда я встречаю его на площади, он безукоризненно вежлив со мной. Тем не менее, в мастерскую ходит Октавия, поскольку я боюсь, что он начнет упрекать меня. Твой отец возражает против моей щедрости по отношению к тебе. Боже всемогущий, если бы он знал…

Анжелина вновь села у камина. Октавия налила муската ей и своей хозяйке. Потом она наполнила до краев свой бокал. Желтоватый оттенок вина свидетельствовал о его тягучести.

— Если бы что он знал? — спросила заинтригованная Анжелина.

— Выпьем за твое будущее, — оборвала ее Жерсанда. — Поступай так, как считаешь нужным. Я верю в тебя, моя малышка.

— Если бы что он знал? — не отступала Анжелина. — Мадемуазель, почему вы так сказали?

— В прошлом месяце я составила завещание… После мой смерти этот дом перейдет к тебе, при условии, что ты оставишь у себя на службе Октавию. Я завещаю тебе также некую сумму денег.

— Но это безумие! — возразила Анжелина. — У вас наверняка в Лозере есть родственники. И я вовсе не хочу, чтобы вы умирали. Вы — мой друг, даже больше. Я люблю вас так сильно, как если бы вы были моей бабушкой.

Октавия тихо вышла из комнаты. Жерсанда де Беснак взяла руки Анжелины и крепко сжала их.

— Как только я познакомилась с тобой, то почувствовала, что тебе не хватает бабушки и дедушки. В свое время эпидемия холеры облачила весь ваш край в траур[25]. Я счастлива, что могу опекать тебя.

— Да, она унесла родителей моего отца, а также мать мамы. Каким-то чудом Антуан Бонзон выжил. Я имела счастье знать его. Но увы! Когда мне было десять лет, он умер. Однако сейчас меня в первую очередь волнует ваше завещание. Мадемуазель Жерсанда, я не заслуживаю такой чести. Я хочу, чтобы вы жили до ста лет. Я так хорошо буду ухаживать за вами, что старуха с косой забудет о вас.

Старая дама нежно погладила Анжелину по щеке.

— Еще мускату? — лукаво предложила она. — Ты порозовела.

— Охотно!

Вино словно разжало тиски, сдавливавшие грудь молодой женщины. Со вчерашнего дня она чувствовала себя очень одинокой, но никому не могла поведать о своих горестях.

«А что, если мне сказать правду Жерсанде? — подумала Анжелина. — Если я все объясню, то избавлюсь от всех этих ужасных мыслей и мне станет легче».

Хозяйка дома протянула Анжелине тарелку с тартинками. Та взяла одну, потом вторую. У нее кружилась голова.

— Ты заслуживаешь более высокого положения в обществе, малышка, самых нарядных туалетов, самых изысканных украшений! — продолжала старая дама. — Поверь мне, я редко встречала молодых особ, похожих на тебя. Ты действительно стремишься к чему-то, ты быстро учишься, ты ловкая и смелая. И, что совсем не лишнее, ты очень красивая.

— Красота — это внешняя оболочка, — возразила Анжелина. — Катары ценили земной мир с его природными богатствами, цветами, животными, а мы, люди, считались детищем дьявола. Они верили в другую, духовную вселенную. Красота — это дар Бога или дьявола? Я часто задаю себе этот вопрос. Будь я уродиной, возможно, мне была бы уготована другая, более порядочная участь.

Эти слова смутили Жерсанду. Она машинально съела тартинку с фуа-гра, думая, что ответить молодой девушке.

— Боже мой, Анжелина, какой тяжкий грех ты совершила, если говоришь такое? — наконец осмелилась спросить Жерсанда.

— На моей совести смерть мадам Лезаж.

«Я могу частично признаться в том, что меня мучит, — говорила себе Анжелина. — Мне станет легче. Я больше не могу терпеть».

Жерсанда увидела, что в комнату вошла служанка, и невольно поморщилась. Она понимала, что Анжелина не будет откровенной в присутствии Октавии.

— Но давайте уделим внимание пиру! Он ждет нас! — постаралась быть веселой Жерсанда. — Мой доктор советует принимать пищу в спокойной обстановке. Видишь ли, малышка, когда я голодна, у меня часто возникают боли в желудке. Насытившись, я буду слушать тебя внимательнее.

— В таком случае давайте поедим! — согласилась Анжелина.

— Раки под соусом! — объявила Октавия. — Я приготовила соус на основе бульона, в котором варила раков. Мои милые дамы, садитесь за стол! Вы же не собираетесь трапезничать, расположившись в креслах!

— А кто у нас сядет во главе стола? — пошутила Жерсанда, вставая. — Я обожаю раков. Соус тоже восхитительный! Надо потомить лук-шалот в сливочном масле, а затем добавить немного арманьяка и бульона. Вот и весь фокус!

Анжелина немного приободрилась в теплой атмосфере, царившей в доме старой дамы. Она ценила изящную, лишенную вычурности обстановку, где все было строго и гармонично: дубовые панели, выкрашенные в пастельные серые и светло-зеленые тона, занавеси из красного бархата, старинная мебель.

— Я никогда не ела раков, — улыбаясь, призналась Анжелина.

— Так попробуй, — сказала Октавия. — Ты не разочаруешься.

— Главное, не обращай внимания на приборы. Ешь руками, Анжелина, — посоветовала Жерсанда. — Я научилась очищать раков с помощью вилки и рыбного ножа, посещая великосветские дома. Но это так трудно…

— Я сейчас принесу все необходимое, чтобы ваши руки потом стали вновь чистыми! — воскликнула добродушная служанка.

Воцарилось молчание. Анжелина и Жерсанда ели раков, которых по субботам продавали на базаре Сен-Жирона. Немного опьяневшая Анжелина наслаждалась едой, ни о чем больше не думая. После соуса во рту пересохло. Октавия налила ей белого вина, и она выпила бокал до дна. Старая дама, незаметно усмехаясь, радовалась, что ее план удачно претворяется в жизнь. У Анжелины порозовели щеки, казалось, она полностью расслабилась.

«Слава богу, она придет домой только вечером! Иначе ее отец обвинил бы меня в том, что я ее напоила. Но она была такой печальной, моя маленькая подружка», — оправдывала себя Жерсанда.

Поев раков, Анжелина и Жерсанда ополоснули пальцы в фарфоровой чаше с теплой водой с уксусом. Затем служанка подала жареную индейку с золотистой корочкой, лоснящейся от жира.

— Это мое любимое блюдо. Октавия нафаршировала ее белыми грибами и картошкой, — мечтательно произнесла Жерсанда де Беснак. — Как я люблю индейку! Ее мясо немного напоминает мясо дичи. Оно менее пресное, чем куриное.

Анжелина улыбалась.

— Мне не надо было столько пить, — призналась она. — Но мне так хотелось быть счастливой в вашем обществе, хотя я не заслуживаю этой чести.

— Ты опять за свое, Анжелина! — проворчала Жерсанда. — Попробуй индейку. Октавия, подай нам кофе перед десертом.

— Хорошо, мадемуазель, — сказала служанка, выходя из комнаты.

Старая дама с наслаждением съела еще несколько кусочков индейки, салфеткой вытерла уголки рта. Потом она властно посмотрела на свою гостью.

— Тебе нравится, малышка?

— Индейка? О, конечно! Мясо такое нежное, а фарш из белых грибов — настоящее яство!

— Я говорю не об индейке, — резко оборвала ее Жерсанда. — Тебе нравится терзать себя, терпеть сердечные муки и все такое? У тебя нет подруг твоего возраста, я знаю. Вот уже многие годы ты думаешь только о дальнейшей учебе и поэтому помогала своей матери. Анжелина, доверься мне. Я не стану тебя осуждать. Кто имеет право осуждать себе подобного, кроме Господа Бога? Для начала объясни мне всю эту историю с мадам Лезаж.

— Вы сказали, после десерта, — прошептала Анжелина.

— Давай поговорим до десерта. Какая разница? У меня пропал аппетит. Я больше не могу видеть тебя в таком состоянии. А если ты пьяна, то это моя вина: я надеялась таким образом развязать тебе язык.

Потрясенная до глубины души Анжелина с испугом смотрела на Жерсанду.

— Правда? Но зачем?! Я все равно рассказала бы вам. Вчера вечером, после мессы, я оказалась лицом к лицу с Эжени Лезаж. Она сетовала на ветер и все звала кучера, но напрасно. Я завела с ней разговор, вежливо, уверяю вас. Через пять минут она уже билась в агонии, лежа на полу коляски. Мадемуазель Жерсанда, вы были правы… Я — та самая девушка, которую бросил Гильем Лезаж. Мы встречались все прошлое лето и осень.

Теперь Анжелине предстояло утаить от мадемуазель Жерсанды самое главное. Молодая женщина не могла признаться, что пожертвовала своей невинностью ради любви.

— Да, это я, — продолжала Анжелина. — Лезажи считают меня слишком бедной и плохо воспитанной — словом, недостойной войти в их семью. Когда вы меня расспрашивали, я все отрицала, поскольку боялась разочаровать вас. Я боялась еще раз пережить унижение. Вчера вечером я осмелилась спросить мадам Лезаж о ее сыне. Я хотела просто узнать о нем, ведь уезжая, он пообещал мне вернуться, даже поклялся в этом. Эжени Лезаж впала в неистовую ярость. Она ударила набалдашником своей трости меня по пальцам. Я не понимаю, почему она так рассердилась. Затем она объявила мне, что Гильем женился. И тут же упала. Боже мой, какой ужас! Уверена, это я виновата в ее смерти, хотя чуть позже священник сказал мне, что у нее было больное сердце.

Анжелина, расплакавшись, замолчала. Щеки у нее горели. Она с трудом переводила дыхание, удивляясь, что отважилась поведать старой даме о своей роли во вчерашнем происшествии.

— Продолжай, малышка, — сказала мадемуазель Жерсанда.

— Я вернулась домой. Отец ждал меня и поведал ужасную историю.

Анжелина подробно рассказала о трагедии, которую пришлось пережить ее матери несколькими годами ранее.

— Бедная Адриена! Как она, должно быть, тяжело все это восприняла! Ведь ее совершенно незаслуженно обвинили в смерти ребенка. Анжелина, я всегда искренне восхищалась твоей матерью. Это была исключительная женщина, достойная, преданная, законопослушная. Словом, ангел, посланный на землю! И ты на нее похожа.

— Сомневаюсь. Мне далеко до ее достоинств. Так или иначе, я не могу надеяться, что в один прекрасный день выйду замуж за Гильема. Теперь он либо женат, либо помолвлен — не знаю. Мадам Лезаж была категорична. Если бы вы знали, как она меня обзывала! Потаскухой, шлюхой…

— Безумная! — воскликнула старая дама. — По латыни говорят: tota mulier in utero, что означает: «Все женщины — в матке». Именно этим объясняется ее истерика. Возможно, потеря столь желанного ребенка помутила разум и нанесла непоправимый вред телу Эжени Лезаж. Анжелина, почему ты скрывала от меня, что влюбилась в Гильема? Он, конечно, красивый мужчина, но он и ногтя твоего не стоит. Отказаться от такой жемчужины, как ты, в угоду родителям и социальному положению! Лезажи — выскочки. Они разбогатели благодаря торговле и поэтому смогли купить мануарий у разорившегося дворянина. Они считают себя выше других, поскольку живут в роскоши. Боже всемогущий, как я презираю этих людей! Мои предки пережили революцию 1789 года, я тебе уже говорила. Наш род восходит к знаменитым придворным Генриха IV. Однако я никогда не замечала у своих родителей хотя бы капельку самодовольства или высокомерия. Мой отец учил меня быть скромной. Благодаря ему я стала ценить людей за их достоинства, не обращая внимания на титулы и состояния. Не надо забывать, что прежде сеньор или принц имели право производить в дворянство тех, кто на деле проявил мужество и отвагу.

Анжелина внимательно слушала, не отрывая взгляда от букета роз, украшавшего стол. Казалось, эти цветы заворожили ее. И в самом деле, их тонкий аромат напомнил молодой женщине очарование прошедшего лета.

«Я помню маленький запущенный сад на каменистой террасе, между двумя участками крепостных укреплений. Было полнолуние. Я лежала на траве, пахнувшей мятой и тмином. Гильем снял с меня платье, нижнюю юбку и рубашку. Тогда, в сентябре, стояла теплая погода. Недалеко цвел розовый куст. И этот аромат… Аромат роз завораживал меня. Мне казалось, что мы занимаемся любовью на ложе из розовых лепестков. Гильем привстал, чтобы лучше меня рассмотреть. Лаская мою грудь и бедра, он прошептал: “Ночи, когда на небе полная луна, окутывают тела влюбленных жемчужным покрывалом”. Эти слова были так прекрасны, что мне захотелось плакать. Он обнял меня… Я была так счастлива тогда! Я и не думала, что удовольствие может быть таким сладостным и создавать иллюзию рая».

Жерсанда постучала ложечкой по хрустальному бокалу. Раздался высокий серебристый звук.

— Дитя, о чем ты мечтаешь? Прекрати терзать себя! Мадам Лезаж впала в неистовую ярость, и ее сердце не выдержало. Я допускаю, что, если бы ты не заговорила с ней, она была бы сейчас жива. Но этого мы никогда не узнаем, поскольку эта женщина все равно была тяжело больна. Так или иначе, она не имела права оскорблять тебя и тем более бить. Господь Бог взвесил все «за» и «против»… Если твоя совесть не дает тебе покоя, следует исповедаться. Я кажусь жестокой? Да, я иногда бываю такой. Я даже могла бы разгневаться, если бы вдруг встретила Гильема Лезажа. Не грусти по нему, Анжелина. Если он женился, невзирая на твои чувства к нему и после стольких клятв, значит, он дурак и предатель. Я полагаю, твой отец ничего об этом не знает?

— Разумеется. Я много чего хотела сказать ему, когда бы речь зашла о помолвке, но никак не раньше.

— Тише! А вот и кофе!

Вместе с кофе Октавия принесла два куска миндального пирога, облитого шоколадом, с начинкой из каштанового крема.

— Я немного побеспокою вас, — сказала она, собирая грязные тарелки. — Анжелина, твоя овчарка удобно устроилась около печки. Не волнуйся, она получит свою долю угощения.

— Собака священника-отступника ест в доме благородной дамы-протестантки! — с иронией воскликнула Анжелина. — Что за парадокс! Я правильно сказала?

— Безусловно. Но откуда ты знаешь, что твоя овчарка ранее принадлежала священнику-отступнику? Ведь ты, как я поняла, говоришь об одном из тех, что скрываются в горах?

— Отступниками называют также и их прихожан, — объяснила Анжелина, сожалея о своих словах, невольно сорвавшихся с языка. — В прошлую субботу, на базаре в Сен-Жироне, какой-то пастух, похоже, узнал в Спасителе овчарку старика-отступника, которого, как говорят, похоронили в ноябре на скале Кер, что в долине Масса. Тогда-то я и встретила собаку. Но мне все равно, какое у нее прошлое. Спаситель — верный товарищ.

Воцарилось тягостное молчание. Анжелина думала о своем сыне. У старой дамы вновь возникли подозрения.

«Слава богу, девочка согласилась поделиться со мной своими горестями! Однако она о многом умолчала, я это чувствую, — говорила себе Жерсанда. — Надо набраться терпения. Всему свое время. Если у нее есть тайна, она в конце концов доверит ее мне».

Как только Октавия вышла, женщины продолжили разговор.

— Гильем казался тебе искренним? — спросила мадемуазель Жерсанда. — Ты сказала, что любила его. А он тебя?

— Он говорил, что обожает меня, находил меня красивой, умной, забавной. Но мои планы стать повитухой приводили его в ярость. Он осуждал мой выбор. По его мнению, это плохо сочетается с тем образом жизни, который должна вести супруга и мать.

— Да он настоящий тиран! Представь: он остался здесь, осмелился пойти наперекор своим родителям и попросил твоей руки. Как бы ты поступила, Анжелина? Посмела бы ты пренебречь желанием Гильема? Стала бы ты ездить по всему краю, чтобы помогать роженицам, как это делала твоя мать Адриена?

— Я об этом не думала, — честно призналась молодая женщина. — Мне нравится это ремесло, хотя оно и не приносит богатства. Впрочем, оно не нравится папе… и вам, мадемуазель. Порой меня охватывают противоречивые чувства: я знаю, что это мое призвание, но в то же время хочу остаться в Сен-Лизье и зарабатывать на жизнь шитьем: быть портнихой или модисткой. Каждый вечер я меняю свое мнение. Стать повитухой значит оказать честь памяти моей матери. Увы! Если я уеду в Тулузу на несколько месяцев, как здесь будет жить мой отец? Конечно, в очках он видит лучше, но после нескольких часов, проведенных в мастерской, у него появляется головная боль. Вчера вечером, сидя за столом, я была преисполнена решимости остаться здесь и не колебалась. Но сейчас, у вас, меня вновь охватили сомнения. Так или иначе, но мне придется ждать целый год, прежде чем записаться на курсы.

— Неужели ты слишком молода, чтобы участвовать в конкурсе? — удивилась мадемуазель Жерсанда.

— Нет. Но я должна накопить денег на учебу.

— Если тебе нужны деньги, я помогу.

— Вы и так много помогаете мне, мадемуазель. Заказы, которые вы делаете папе… Деньги за высокие ботинки из кордовской кожи с железными скобами, чтобы не упасть на скользком льду, позволят нам безбедно прожить до весны.

— А еще я хочу подарить Октавии новое манто. Это очень срочно. Завтра ты поедешь в Сен-Жирон и выберешь серый шерстяной драп. Фасон придумаешь сама, я доверяю тебе. И вот еще что. Если ты перестанешь величать меня «мадемуазель» и будешь называть просто Жерсандой, то сделаешь мне самый роскошный подарок!

— Я постараюсь, — пообещала Анжелина.

Через два часа молодая женщина распрощалась с мадемуазель Жерсандой. По-прежнему шел снег, придавая городу зимний вид. Из труб вились клубы дыма. Дома были построены на склоне скалы так, что их крыши как бы накладывались друг на друга. Зубчатая башня собора служила взлетной площадкой для шумной стаи ворон. Темное низкое небо, казалось, хотело раздавить городок, который веками бросал ему вызов с высокого уступа.

Анжелина шла домой, не зная, что судьба уже определила ее выбор…

Она почти подошла к улице Мобек, когда собака зарычала. Анжелина вполголоса приказала ей замолчать и взяла за ошейник. Из переулка показалась хрупкая фигура, одетая в лохмотья.

— Вы мадемуазель Лубе? — спросила незнакомка с очаровательным акцентом.

— Да. Что тебе от меня надо?

— Сжальтесь, мадемуазель, спасите мою сестру! Это ее первенец. Ей с самого утра плохо. У нас нет денег, чтобы пригласить доктора, а повитуха из Ториньяна уехала к своей пациентке. Умоляю вас, пойдемте со мной! Нам сказали, чтобы мы обратились за помощью к вам.

— Но я не повитуха! Ею была моя мать. Беги за врачом. Я знаю его. Он подождет с гонораром.

Едва Анжелина ушла от Жерсанды де Беснак, как ее снова начали обуревать противоречивые мысли. Сейчас она с состраданием смотрела на девочку-подростка. На худом лице, обрамленном темными волосами, нищета уже оставила неизгладимый след. Под поношенной, дырявой одеждой виднелась сероватая кожа, обтягивающая вечно голодную плоть.

— А где вы с сестрой живете? — спросила Анжелина.

— Там, на том берегу реки, за железной дорогой, — уточнила незнакомка. — Мадемуазель, сжальтесь, моя сестра умрет! Ее муж работает на мельнице, он содержит всех нас — моих четырех братьев и меня. Вы же понимаете, его жалованья не хватает. Мы сами из Перпиньяна.

— Из Перпиньяна! — воскликнула Анжелина. — Но почему вы уехали? Там же круглый год тепло. А здесь зимы чересчур суровые. Мне очень жаль, но я не имею права принимать роды, хотя и помогала своей матери. Я не могу вам помочь.

— О, можете, мадемуазель! У нас сейчас соседка и еще одна женщина. Она вас знает, она говорит, что вы сумеете помочь малышу появиться на свет. Сжальтесь, мадемуазель, сжальтесь над моей сестрой!

Девочка-подросток схватила руки Анжелины и стала неумело покрывать их поцелуями. Она дрожала всем телом, и не только от холода.

— Хорошо, я пойду, — решилась Анжелина. — Подожди, мне надо кое-что взять. Посмотрим, сумею ли я помочь твоей сестре.

— Спасибо, спасибо! Какая вы добрая, мадемуазель!

Анжелина заторопилась. К счастью, отца не было дома и ей не пришлось объясняться. Вбежав в свою комнату, она схватила кожаный чемоданчик матери, в котором лежали инструменты, а также взяла шерстяной жакет, подарок Жерсанды.

— Бедные люди! — повторяла Анжелина. — Я не могу отказать им в помощи. Если случай окажется слишком сложным, мы всегда сможем позвать доктора. Первые роды длятся несколько часов, а порой и два дня. В этом нет ничего страшного, хотя отчаянные крики роженицы вызывают у ее близких тревогу.

Анжелина выбежала к незнакомке.

— На, надень, хоть немного согреешься, — сказала она. — А теперь нам надо поторопиться.

— Спасибо, мадемуазель, — с облегчением выдохнула девочка-подросток.

Вскоре они оказались на улице Тур, выходящей к мосту через Сала. Серые волны накатывались на обломки скал, падавших в реку на протяжении многих столетий. Анжелина не смогла удержаться и вновь с ужасом бросила взгляд на то место, где умерла ее мать.

«Мама, я надеюсь, что не посрамлю тебя. Мама, прошу тебя, направляй меня!»

Почти километр они шли молча. Северный ветер гнал тучи; снежные хлопья оседали на их волосах и одежде.

— Как зовут твою сестру? — спросила Анжелина, заметив ветхое строение, окруженное колючим кустарником. — Я должна ее успокоить.

— Валентина, мадемуазель. А меня зовут Розеттой.

— Поняла. Розетта, вы здесь живете, в этой хижине? Там есть очаг?

— Конечно! Я разожгла его еще утром. В трубе адская тяга, клянусь вам, мадемуазель!

— Оставь ад там, где он находится, — посоветовала девочке Анжелина.

Теперь, оказавшись перед дверью, кое-как подправленной гнилыми досками, Анжелина немного испугалась, что было вполне понятно. Она первой вошла внутрь. Зрелище было жалким: дым шел не вверх, а вниз, и вся комната утопала в сизом мареве. Сырые дрова с трудом разгорались в очаге, над ними висел ржавый котелок.

— Но здесь нечем дышать! — воскликнула Анжелина. — А вода? Мне нужна горячая вода.

— Я позабочусь об этом, дамочка, — раздался мужской голос.

Только тогда Анжелина заметила мужчину, сидевшего у огня с трубкой во рту. Ему было лет сорок, если судить по седым взлохмаченным волосам и морщинам на смуглом лице. В углу Анжелина увидела четверых мальчиков возрастом от трех до семи лет. Они были грязные и худые. Казалось, ее приход напугал их.

— Здравствуйте, — сказала Анжелина.

«Боже мой! — подумала она, сгорая от стыда. — Ведь сегодня Рождество, а у этих детей ничего нет. У Жерсанды я пообедала, как принцесса. Мне даже в голову не приходило, что совсем рядом есть семьи, которые живут в страшной нищете. Остатки от нашего пира, вероятно, съел Спаситель… Пресвятая Дева, прости меня! Если бы я знала!»

Хриплый стон вернул Анжелину к действительности. Розетта отодвинула ветхую занавеску, закрывавшую широкий соломенный тюфяк, на котором лежала будущая мать. Она со стоном поворачивалась с боку на бок.

— Жанина пошла домой, — произнесла старуха, сидевшая рядом с ней на низком табурете. — Она не смогла больше выносить стоны твоей сестры.

Анжелина была испугана, но виду не подавала. Ее охватило странное чувство, похожее на начинающуюся лихорадку. Она забыла о смерти Эжени Лезаж, о предательстве Гильема и своих сомнениях и печалях. Теперь для нее важным было одно: помочь ребенку появиться на свет живым и здоровым.

— Здравствуй, Валентина, — ласково заговорила она с роженицей. — Я пришла посмотреть, что происходит. У меня нет диплома, но два года я помогала своей матери, известной в нашем краю повитухе. Сейчас я тебя осмотрю.

Валентина мотала головой из стороны в сторону и, казалось, не понимала слов Анжелины. Мертвенно-бледная, она была вся в поту, зрачки были расширены. Из-под простыни выпирал огромный живот.

«Да она совсем юная! — ужаснулась Анжелина. — Наверняка ненамного старше Розетты. Неужели этот мужчина, сидящий у очага, ее муж? Но я не должна думать об этом. Мне надо ее осмотреть. Мама всему меня научила. Пусть я не имею практического опыта, но уверена, по крайней мере, в одном: я сумею определить степень раскрытия шейки матки».

Розетта отвернулась, когда Анжелина откинула простыню и задрала рубашку Валентины. Гигиена молодой женщины оставляла желать лучшего, что смутило ученицу повитухи. На этот счет Адриена Лубе была непреклонна: она всегда говорила своим пациенткам, что надо обмывать интимные части тела, но порой наталкивалась на стену непонимания, на насмешки и даже упорные отказы.

— Там совсем не надо мыть! Право же, мадам Лубе! — возражали ей одни.

— Тратить воду и мыло на те места, о которых вы говорите, — это для шлюх, но не для порядочных женщин, — возмущались другие.

Анжелина была преисполнена решимости давать такие же советы своим будущим пациенткам. Адриена умерла в твердой уверенности, что дочь последует ее примеру и станет умелой повитухой.

— Розетта, принеси мне таз и кувшин с теплой водой.

Девочка-подросток поспешила выполнить просьбу. Анжелина открыла чемоданчик матери. Там, в жестяной коробке, лежали чистые салфетки и кусок мыла, заметно уменьшившийся от частого употребления, а также пара перчаток из тонкой кожи.

«Я надену их, когда буду осматривать Валентину. Так надежнее», — сказала себе Анжелина.

В то же мгновение роженица издала душераздирающий крик. Ее тело изогнулось.

— Мне больно! Как же мне больно! Сжальтесь надо мной, вытащите ребенка!

— Вы еще не готовы, — возразила Анжелина. — Спокойнее, мадам. Дышите глубже, это поможет малышу.

— Мне кажется, он выходит задом, судя по форме ее живота, — заявила старуха, указывая пальцем на Валентину. — И потом, она слишком узкая, ребенок разорвет ее. Я знаю таких, у которых после трудных родов так ничего и не срослось.

— Я буду вынуждена попросить вас уйти, если вы и дальше будете говорить глупости, — возмутилась Анжелина. — Зачем ее пугать? Она и так боится.

— Ну что ж, если я вам мешаю, уйду, — ответила соседка. — Я пришла, чтобы оказать услугу, только и всего. Вы гордячка, мадемуазель Лубе! Не то что ваша мать!

— Я вовсе не гордячка. Просто я претворяю на практике то, чему научилась у своей матери.

Розетта принесла все необходимое. Анжелина принялась обмывать половые органы своей пациентки, не прекращавшей кричать. После очередной схватки Анжелина с тревогой заметила, что ребенок действительно предлежит неудачно, как и говорила старуха. Его ягодицы располагались слева, около паха.

«Боже мой, что делать? — взмолилась Анжелина. — Массировать живот… Кажется, мама использовала этот прием. Иногда ребенок, если его стимулировать, поворачивается перед тем, как выйти наружу».

Анжелина сняла пелерину и бархатный жакет. Засучив рукава блузки, она опустилась на колени.

— Валентина, слушайте меня внимательно! Вы должны успокоиться и начать глубоко дышать. Ничего не бойтесь! Я рядом. Ваш малыш родится еще до наступления ночи.

— Мне можно остаться? — прошептала Розетта.

— Если ты сумеешь успокоить свою сестру, то да. Этим ты мне поможешь, — сказала Анжелина, массируя огромный живот будущей матери.

Она пыталась определить, где находится головка ребенка. Впрочем, крошечное тельце можно было легко ощупать под кожей. У Валентины не было ни грамма жира. Кости так и выпирали на плечах и бедрах, ноги были похожи на соломинки, а грудей словно и не было.

— Так, так, хорошо. Дышите, дышите, — приговаривала Анжелина.

— С самого утра я жутко мучаюсь, — задыхаясь, жаловалась молодая женщина. — Сделайте что-нибудь!

Она застонала еще громче, кусая скрученный носовой платок.

— Он все еще там? — вдруг совсем тихо спросила Валентина, обращаясь к сестре.

Девочка-подросток бросила взгляд на мужчину, невозмутимо курившего трубку.

— Да, — выдохнула она. — Он не уйдет, ты же знаешь.

И хотя сестры говорили очень тихо, Анжелина все же услышала их диалог.

— Вас смущает присутствие супруга? — спросила она. — Он поддерживает огонь. Вода должна долго кипеть. Многие женщины не могут полностью отдаться такой трудной работе, как роды, если рядом находится мужчина. Я могу попросить его выйти. Это ненадолго.

Розетта еще ниже склонилась над сестрой и что-то прошептала ей на ухо. Валентина кивнула, но по ее щекам потекли слезы. Анжелина решила не вмешиваться. Она была уверена, что ребенок перевернулся, но все же решила проверить.

— Браво! Малыш в проходе головкой, а не ягодицами. Еще немного терпения, мадам! Как только я вам скажу, вы начнете тужиться, но не слишком сильно.

Вместо ответа Валентина разрыдалась и тут же правой ладонью закрыла себе рот, чтобы ее никто не слышал.

— Все будет хорошо, — уверенно сказала Анжелина. — Розетта, задерни занавеску, а то твои братья только сюда и смотрят. Им не надо видеть все это.

И тут самый старший мальчик задал мужчине вопрос. Тоненький голосок прозвучал совсем тихо:

— Скажи, папа, Титина не умрет?

Ответ потонул в вопле Валентины, похожем на рык разъяренного зверя. Но Анжелина все услышала. От ужаса у нее стало сухо во рту. Казалось, она поняла недосказанное.

«Этот мужчина — отец мальчиков и, несомненно, Розетты. А почему бы и не этой бедной девушки? Нет-нет, боже, как я такое могла подумать?!»

Потрясенная до глубины души, она почувствовала на себе пристальный взгляд Розетты. Девочка-подросток словно умоляла ее не задавать вопросов.

«Я права, иначе Розетта не испугалась бы так сильно», — подумала Анжелина.

Воспитывая дочь, Адриена Лубе не скрывала от нее сложностей мирской жизни и человеческие пороки. В двенадцать лет Анжелина знала о браке, о появлении на свет детей и строении женского тела больше, чем иные взрослые женщины. Конечно, о некоторых деталях родители не говорили в ее присутствии, но она ловила обрывки их разговоров, стоя за дверью кухни.

«Кровосмесительная связь! — решила Анжелина, массируя живот Валентины. — Мама говорила мне, что такое встречается. Она была в ужасе от отцов, способных насиловать собственных дочерей. Если это правда, как эта несчастная сможет радоваться рождению ребенка? Он будет ей сыном и одновременно братом…»

Розетта резко встала и скрылась за занавеской. До Анжелины донесся приглушенный разговор, однако слов она разобрать не могла. Валентина схватила ее за руку.

— Может, ребенок умер? — спросила она на одном дыхании. — После стольких часов…

— Нет-нет. Для этого нет никаких причин, — возразила Анжелина. — Ничего не бойтесь.

Валентина, закрыв глаза, беззвучно заплакала. Она по-прежнему сжимала руку Анжелины, вонзая в нее грязные ногти.

— А теперь тужьтесь. Надо тужиться, Валентина.

Молодая женщина замотала головой, словно говоря «нет», и попыталась сесть. Плача, она перевернулась на живот.

— Нет, нет! Старуха сказала, что я разорвусь! Я не хочу умирать!

Наконец Анжелина поняла, почему Валентина столь странно себя ведет: она пыталась сдерживать потуги, стараясь задержать рождение ребенка.

«Она хочет его убить, хочет избавиться от него! — ужаснулась Анжелина, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. — Боже, я должна ее образумить!»

Анжелина наклонилась еще ниже и зашептала Валентине на ухо, последовав примеру Розетты:

— Вы можете отдать ребенка сестрам из Сен-Годана. Не жертвуйте этим невинным младенцем! Убив его, вы сами рискуете лишиться жизни. Умоляю вас, тужьтесь сильнее, он уже выходит.

Из груди Валентины вырвался протяжный крик. Она попыталась встать на четвереньки. Из ее расширившегося влагалища медленно выходила головка ребенка. Анжелина перекрестилась и подхватила младенца на руки. Синюшный цвет кожи не оставлял сомнений… Анжелина увидела, что пуповина трижды обвилась вокруг тоненькой шейки. Прибежавшая Розетта бросилась к сестре.

— Это девочка, — вздохнула Анжелина со слезами на глазах. — Бедная малышка! Она не прожила и часа. Все же вы должны позвать священника.

— Я займусь этим, — крикнул, поднимаясь со стула, мужчина. — Я с таинствами не шучу! Кстати, предупреждаю вас, мадемуазель, у меня нет денег, чтобы заплатить вам.

— А я ничего и не прошу! — отрезала девушка.

Руки Анжелины дрожали, когда она пеленала безжизненное тельце младенца. Хлопнула дверь. Валентина, лежа на боку, как раненый зверь, с облегчением вздохнула.

— Розетта, успокой мальчиков, — распорядилась Анжелина. — Теперь должна отойти плацента. Затем я вымою твою сестру. Приготовь горячую воду.

— Хорошо, мадемуазель.

В доме воцарилось спокойствие. Мальчики принялись расспрашивать Розетту. Казалось, после ухода мужчины они немного осмелели.

— Этот грубиян, он вам не муж? — тихо спросила Анжелина.

— Нет же, я его жена! — испуганно возразила Валентина. — Он очень милый. Он содержит моих братьев и сестру. Клянусь вам! Наша мать умерла три года назад от чахотки. Я очень рада, что нашла порядочного мужа.

Анжелина покачала головой. Она не осмеливалась задавать вопросы, которые могли бы прояснить ситуацию, так как была уверена, что это не изменит судьбу ее пациентки. Но она была готова поспорить, что в следующем году Валентина стараниями этого мужчины будет опять беременной.

— Скажи ей правду, Титина! — прошептала вернувшаяся Розетта. — Это наш отец сделал тебе ребенка, а вскоре та же участь ждет и меня. Я хотела все рассказать полиции, мадемуазель Лубе, чтобы его посадили в тюрьму. Возраст позволяет мне работать, а нашим братьям будет лучше в сиротском приюте. Там они не будут голодать и мерзнуть.

Валентина подняла руку, собираясь ударить сестру, но новые потуги не позволили ей этого сделать. Обезумев, она широко открыла глаза:

— О нет! Опять!

— Это отходит послед, плацента, — пояснила Анжелина. — А потом вы сможете вздремнуть.

Анжелина собрала в таз кровянистую темную массу и стала внимательно ее рассматривать.

— Похоже, все хорошо, — наконец сказала она. — Розетта, вылей это в канаву за домом. Я еще не закончила с твоей сестрой.

Анжелина занялась родильницей. Та показала, где лежит чистая простыня, и позволила себя вымыть, а затем перевязать грудь.

— Вот и все. Теперь я могу идти. Пошлите Розетту за доктором, если вечером поднимется температура. У меня нет лекарств, чтобы сбить ее.

— Спасибо, мадемуазель, что пришли! Я не хотела вас звать, но разве Розетту переубедишь…

— Она вас любит. Она боялась, что вы умрете. Бывает, женщины умирают при родах. И поэтому ваша сестра поступила более разумно, чем вы, Валентина.

С этими словами Анжелина стала одеваться. Но она вдруг как бы опомнилась.

— Возьмите, а то вы вся дрожите от холода, — сказала она, накрывая Валентину своей пелериной из овчины. — Прощайте! Умоляю вас, берегите себя!

С тяжелым сердцем Анжелина отодвинула занавеску. Мальчики с любопытством смотрели на нее. В их глазах Анжелина увидела глубокую печаль.

«Боже, какое грустное Рождество у этих несчастных! — подумала она. — А у меня с собой ничего нет!»

Смутившись, молодая женщина вышла на улицу. Было темно, шел густой снег. Розетта перегородила ей дорогу.

— Спасибо, мадемуазель Лубе! — воскликнула девочка-подросток. — Сейчас я верну вам ваш жакет.

— Не надо, оставь его себе. Это подарок. Отважишься ли ты пойти со мной? Я дам тебе еду для братьев и сестры. Сегодня вечером Валентине нужен суп и немного мяса.

Лицо Розетты озарила лучезарная улыбка. Девочка была очень хорошенькой, несмотря на грязь и выступающие скулы.

— Конечно, отважусь! Это избавит меня от необходимости наблюдать, как отец будет перед кюре строить из себя порядочного человека. Я каждый день молюсь, чтобы он не вернулся с мельницы.

— Никогда не надо желать людям смерти, — нравоучительным тоном сказала молодая женщина. — И все же я тебя понимаю. Он… трогал тебя?

— Пока нет. Ему хватает Валентины, — с ненавистью в голосе призналась Розетта.

Они пустились в обратный путь. Анжелина почувствовала себя немного увереннее, ступив на мост, освещенный газовыми фонарями. Перед ней лежал город, который она знала как свои пять пальцев, знала каждую мощеную улочку, каждый тупик, где в мае зацветали розы.

«Мама, не совершила ли я ошибки? — мысленно говорила Анжелина. — А вдруг пуповина закрутилась вокруг шеи по моей вине? Я перевернула ребенка, поскольку ты мне говорила, что ягодичное предлежание таит в себе много опасностей. О, мама, я так волновалась, ведь это была моя первая пациентка! У меня было такое чувство, что ты наблюдаешь за мной, руководишь мною… Но кто убил ребенка? Я или Валентина, отказываясь тужиться? Возможно, он умер еще у нее в чреве, поскольку цвет кожи указывал на цианоз».

Несмотря на все неясности, Анжелина не чувствовала себя виноватой. Все естество молодой женщины подсказывало ей, что отец, вступивший в кровосмесительную связь, не заслуживает ничего другого, как похоронить плод своего преступного греха.

«Кто я? Безумица или нечестивица? — спрашивала себя Анжелина. — Ребенок ни в чем не виноват. Маленькая девочка! Какая бы участь была ей уготована? Нищета, голод, побои, конечно. А когда она достигла бы половой зрелости, ко всему этому прибавилось бы еще и насилие».

Не дойдя нескольких метров до своего дома, Анжелина внезапно остановилась.

— Дай мне слово, что устоишь перед своим отцом! Через два года я буду повитухой и мне не хотелось бы принимать у тебя роды и вновь становиться свидетельницей такого отчаяния.

— Я сделаю все, что в моих силах, мадемуазель, — ответила девочка-подросток. — Но я не хочу бросать своих братьев на произвол судьбы.

— Боже, как мне тебя жалко!

Они вошли во двор. Перед уходом Анжелина заперла Спасителя в конюшне. Теперь собака была на свободе и радостно бросилась им навстречу.

— Это отец выпустил его. Розетта, подожди меня в конюшне. Наша ослица согреет тебя своим дыханием.

Теперь Анжелине предстоял разговор с Огюстеном Лубе. Он, разгневанный, сразу же накинулся на дочь:

— Где ты была, Анжелина? Мне пришлось идти к этой гугенотке — так сильно я волновался! Ее служанка сказала, что ты давно ушла. Дочь моя, только не ври! И никакой кузины Леа на этот раз, прошу тебя!

— Я не собираюсь тебе врать, папа. Меня попросили помочь молодой матери, у которой нет денег, чтобы позвать доктора. А повитуха из Ториньяна уехала к другой пациентке. Я не смогла отказать. Они очень бедные люди, живут в жалкой лачуге за железной дорогой.

Ошеломленный сапожник простер руки к небу и с беспокойством посмотрел на дочь.

— Ты сошла с ума! — воскликнул он. — Насколько я знаю, у тебя нет диплома! У тебя будут неприятности, если об этом станет известно.

Анжелина открыла шкаф, где лежали продукты. Не теряя хладнокровия, она мягко возразила:

— У соседок, бабушек, теток, которые часто собираются около кровати рожающей женщины, никогда не было неприятностей с правосудием, папа. Я пошла помогать этой особе в таком же качестве. Скажем, в качестве дальней соседки или, что вернее, в качестве наследницы умения и знаний Адриены Лубе, лучшей повитухи нашего края. Не волнуйся, никто не станет доносить на меня. К тому же девочка умерла еще до рождения.

— И ты этим глубоко опечалена, — проворчал Огюстен. — А в шкафу что ищешь?

— Я хочу взять два пакета вермишели и мешочек чечевицы. Отец, там четыре голодных маленьких мальчика. Сегодня Рождество, а у них в доме пусто. Родильнице тоже надо поесть. Мы с тобой не такие уж бедные! Я ведь зарабатываю, не так ли?

Огюстен Лубе устало провел рукой по седым волосам.

— Разумеется. Поступай, как знаешь, — проворчал он. — Сегодня вдова Марти пригласила меня на чашку кофе и подарила коробку шоколада. Отнеси ее этим ребятишкам.

— О! Спасибо, папа!

Анжелина буквально взлетела на второй этаж. В большом сундуке была сложена ее детская одежда. Она схватила мешок и принялась бросать в него носки, чулки, рубашки, юбки.

— Это все еще послужит им, — тихо приговаривала она.

Через несколько минут Анжелина вошла в кухню с мешком на спине. Огюстен приготовил другой мешок, в котором была еда.

— Ты, Анжелина, напомнила мне свою мать, — с грустью произнес Огюстен Лубе. — Сколько раз она торопливо возвращалась домой, чтобы поделиться с нуждающейся семьей всем, что имела. Сначала я ругал ее, мы ссорились, но вскоре я сдался. Малышка, если ты станешь повитухой, тебя будут приглашать и в роскошные дома, и в лачуги. Порой ты не будешь получать и су за свои труды и, как у Адриены, у тебя возникнет желание помочь бедным, которых очень много. Тебе будут дарить безделушки, туго набитые кошельки, изысканные вина, драгоценности, а в худшем случае, тебя примутся осыпать оскорблениями и угрозами. Какое странное ремесло!

— Это мое ремесло, папа, — уверенно заявила молодая женщина.

Она с нежностью посмотрела на отца, подбежала к нему и поцеловала.

— Ты лучший отец из всех, кого я знаю!

Взволнованный сапожник не нашел нужных слов, чтобы ответить дочери. Взяв фонарь, Анжелина вышла. Ее переполняла радость.

«Раньше я не понимала, как мне повезло, — думала Анжелина, оказавшись во дворе. — Мои родители следили, чтобы я получила образование и ни в чем не нуждалась. Мадемуазель Жерсанда обучила меня хорошим манерам. Так почему же я горюю, что Гильем бросил меня? Я должна вычеркнуть его из своей жизни. Я буду холить и лелеять своего сына, он будет красивым и сильным, получит прекрасное образование. А я, его мать, буду гордиться им. Мне не на что жаловаться, нет!»

Перед глазами Анжелины вновь возникло бесформенное тело Валентины, ее худые ноги, огромный живот. А потом и мужчина, набросившийся на родную дочь, чтобы удовлетворить свою похоть.

«Это гнусно! Это самое мерзкое преступление, — думала Анжелина. — Но, боже мой, что я могу сделать?!»

Так и не найдя решения, она пошла на конюшню. Розетта спала, лежа на соломе в пустом стойле, соседнем с тем, где стояла ослица. Собака была рядом.

— Розетта, просыпайся! — Анжелина нежно прикоснулась к плечу девочки. — Бедная крошка, ты измучилась!

— Мне приснилось, что я попала в рай! — сказала Розетта, вставая.

У Анжелины на душе стало еще тяжелее… Она показала девочке вещи, которые собрала для ее семьи.

— Из юбок можно сделать штанишки для мальчиков. Ты худенькая, вот эта юбка подойдет тебе. Ты умеешь шить?

— Конечно нет, мадемуазель! Читать я тоже не умею. Я никогда не ходила в школу. Но Валентина может написать свое имя.

— Ох! — вздохнула Анжелина. — Может, твоя сестра сумеет что-нибудь сделать из этой одежды. Но, главное, Розетта, если у тебя возникнут неприятности, сразу же приходи ко мне.

— Хорошо! — пробормотала девочка. — Вы такая милая и такая красивая, что можно подумать, будто вы ангел!

— Ангелы не бывают рыжими, — пошутила Анжелина со слезами на глазах. — А теперь беги домой. Надеюсь, ты доберешься благополучно.

— Я сумею постоять за себя, мадемуазель. А как вас зовут?

— Анжелина.

— Красивое имя. Благодарю вас, мадемуазель Анжелина. За Валентину и моих братьев. Скажите, вы не станете доносить на нашего отца? Он каждую субботу приносит жалованье и не так уж много пьет… Я не хочу, чтобы нас разлучили — моих братьев и сестру…

— Не бойся, я ничего никому не скажу. Жаловаться жандармам должна Валентина, если, конечно, у нее хватит на это мужества.

Молодая женщина погладила Розетту по щеке. Благодаря девочке в это Рождество определилась ее судьба. Она поняла это и обрадовалась.

— И тебе спасибо, Розетта. Я сделала свой выбор… Беги и будь осторожна.

Анжелина проводила девочку до ворот и долго смотрела, как та шла в слабом свете единственного газового рожка на улице Мобек, мостовая которой была покрыта толстым слоем снега.

— Да хранит тебя Господь, Розетта! — произнесла Анжелина.

Бьер, 8 января 1879 года

В Бьер Анжелина поехала на дилижансе, что позволило ей сократить время, проведенное в пути, на полтора часа. Было очень холодно. Она вышла из дилижанса и залюбовалась липой, «Деревом свободы»[26], росшим на площади около церкви. Всю дорогу Анжелина удивлялась фантазии природы, с которой та украсила скалы, нависшие над ущельем Пейремаль. Тоненькие ручейки, стекавшие по скалам, превратились в эти морозные дни в прозрачные колонны самых разных размеров и форм, а кусты и трава были словно утыканы хрустальными иглами.

Анжелину восхищало это чудесное зрелище. Да, здорово подморозило, как сказал один пожилой мужчина, ехавший с ней в дилижансе.

«Я не добралась бы на Мине, — подумала Анжелина. — Подковы нашей ослицы не оснащены скобами, а дорога полностью обледенела».

Лошади, тащившие дилижанс, были экипированы надлежащим образом. Анжелине казалось, что она до сих пор слышит ритмичный цокот их копыт по земле, ставшей от мороза твердой как камень и скользкой как стекло. Она приехала раньше, чем планировала, так соскучилась по своему маленькому Анри. Идя по улице Лавуар, она благодарила небеса за то, что они послали ей живого, здорового ребенка. Опьяненная радостью, молодая женщина улыбалась.

Первая неделя января выдалась хлопотной. Похороны Эжени Лезаж, которую отпевали в соборе, взволновали весь город. Анжелина не присутствовала на заупокойной мессе, но, спрятавшись за дубами, росшими вокруг кладбища, и закутавшись в накидку отца, она внимательно разглядывала толпу, шедшую за гробом к фамильному склепу. Гильема не было… Она терзала себя вопросами, недоумевая, почему он не приехал. Наконец ей удалось получить ответ от почтальона, неисправимого болтуна:

— Похоже, младший сын Лезажей отбыл с супругой на остров Реюньон[27], в одну из наших колоний в Индийском океане. Он не смог прибыть на похороны матери.

Огюстен Лубе равнодушно пожал плечами, а Анжелина почувствовала облегчение. Теперь их с бывшим возлюбленным разделяли тысячи километров, что способствовало ее желанию забыть его.

«Сейчас я увижу своего малыша, Гильем, — говорила себе Анжелина, стоя перед дверью дома Сютра. — Ты не знаешь о его существовании, и это очень хорошо. Он принадлежит мне, мне одной. Я буду любить его за двоих…»

Была и другая причина, объяснявшая нетерпение Анжелины взять Анри на руки. Накануне отъезда она пошла на другой берег Сала, чтобы узнать, как чувствует себя Валентина. Розетта так и не появилась, поэтому Анжелина предположила, что ее пациентка оправилась от родов. Тем не менее, желая окончательно успокоиться, она сочла необходимым убедиться в этом лично. Но хижина оказалась пустой. На месте очага — гора холодного пепла. Анжелина была неприятно поражена исчезновением обитателей хижины.

— Они взяли с собой тюфяк, занавеску и стул, — констатировала она, стоя неподвижно посреди мрачной комнаты.

Спаситель, которого девушка привела с собой, долго нюхал земляной пол, затем выбежал на улицу и обогнул хижину. Анжелина бросилась за собакой и остановилась перед маленьким холмиком, покрытым снегом. В центр холмика был воткнут крест, сделанный из двух дощечек.

— Моя милая дочь, эти люди воспользовались твоей добротой! — воскликнул Огюстен, когда Анжелина поведала ему об этом. — Муж не стал звать священника. Он дождался твоего ухода и сам похоронил ребенка. Они, несомненно, продали все вещи, которые ты им дала, и пошли искать удачу в другом месте.

Анжелина придерживалась иного мнения: из страха, что она его выдаст, мужчина бежал в другой город, забрав с собой Валентину, Розетту и мальчиков. Она стыдливо умолчала о кровосмесительной связи, так как сапожник обычно отказывался говорить на скандальные темы, оскорблявшие его нравственные устои.

У нее было так тяжело на душе, что она решила как можно скорее поехать в Бьер.

— Мадемуазель Лубе! — воскликнула Жанна Сютра, едва открыв дверь. — Какой собачий холод! Входите же! Что-то вы слишком рано приехали в этом месяце!

— Да, рановато, согласна. Но я боялась, что дороги станут непроезжими, если и дальше будет идти снег.

Анжелина глазами искала своего ребенка. Он спал в плетеной колыбельке, на дне которой лежали теплые шерстяные пеленки.

— Какой он красивый! — с восторгом воскликнула она. — Настоящий херувим! Такой крепенький!

Сидя на краю кровати, довольная Эвлалия засмеялась. Она застегивала черную сатиновую кофту.

— Я взяла еще одного сосунка, раз уж отняла Поля от груди, — с гордостью сказала она. — Но не беспокойтесь, Анри ест вдоволь. Он настоящий обжора! Разбудите его, и вы убедитесь, как громко он кричит.

— Нет-нет, он так сладко спит. Я привезла вам подарки.

Мать и дочь обменялись довольными взглядами. Жанна поспешно вытерла стул тряпкой.

— Садитесь, мадемуазель Лубе. Я угощу вас кофе, черт возьми! Кстати, вы можете пообедать у нас. Вы только принюхайтесь: это рагу из картошки, репы и сала.

— Я заплачу за свою порцию, — пообещала Анжелина. — Лучше я оставлю деньги у вас, чем в таверне.

Анжелина упивалась счастьем. То, что она была в одной комнате со своим сыном, приводило ее в восторг. Ей казалось, что она добралась до спасительной гавани. При мысли, что вскоре дотронется до сына, обнимет его, ей становилось спокойнее. Анжелина отдала Эвлалии деньги и открыла большую кожаную сумку.

— Бутылка муската для ваших мужей, банка фуа-гра. И шоколадные конфеты.

Анжелина повторяла слова мадемуазель Жерсанды, когда старая дама перечисляла подарки, которые приготовила для Огюстена Лубе и его дочери.

— Вы балуете нас, — жеманно произнесла Жанна Сютра. — Неужели вы разбогатели? Я что-то не вижу вашей ослицы. Вы приехали в дилижансе?

— Я много работаю, — резко сказала Анжелина. — А все эти вещи я получила в благодарность за свои услуги. Я говорила бабушке малыша много хорошего об Эвлалии и о вас, Жанна, и она проявила щедрость.

В камине потрескивали поленья. Гудела железная печка. Дом семейства Сютра походил на уютное гнездышко, по которому разливался аппетитный запах рагу.

«Мой малыш в безопасности под этой крышей, с этими женщинами, — думала Анжелина. — Я пока не подходила к нему, но он скоро проснется, и я склонюсь над его колыбелькой. Боже, спасибо за все!»

Анжелина сияла от счастья. Отсветы пламени освещали ее золотисто-рыжие волосы, аккуратно заплетенные в косы и уложенные над лбом, по цвету напоминавшему слоновую кость. Казалось, ее бездонные фиолетовые глаза так и искрились. Сложив нежно-розовые губы, она, сама того не осознавая, послала ребенку воздушный поцелуй. Зачарованные красотой Анжелины, Жанна и Эвлалия смотрели на нее, открыв рот.

Слабый крик нарушил тишину. Это заплакал Анри.

— Возьмите его, мадемуазель, — сказала кормилица. — Он не голоден, просто этот маленький господин требует внимания к себе.

Через мгновение Анжелина уже поднимала своего сына, запеленутого с ног до головы. Ребенок прижался к ее груди. Молодая женщина с восхищением смотрела на малыша, дрожа от счастья. Она вглядывалась в его черты: в изгиб бровей, форму носа, темный пушок на голове. Ребенок тоже смотрел на нее.

— Он просто чудо! — прошептала Анжелина. — Красивый пупс! О! Он мне улыбается!

По щекам Анжелины текли слезы, но она этого не замечала. Баюкая сына, она несколько раз поцеловала его. Эвлалия хотела сказать, что Анри часто ей улыбается, но предпочла промолчать. Сцена, при которой присутствовали обе кормилицы, подтвердила их подозрения.

«Она его так любит, что можно подумать, будто это ее сын! — думала Эвлалия. — Мама права: гордая мадемуазель Лубе согрешила…»

Глава 6

Летние дни

Бьер, 17 августа 1879 года

С каждым приездом Анжелины Лубе Жанна и Эвлалия все больше убеждались, что малыш Анри был ее ребенком. Однако на протяжении шести месяцев они ни разу не намекнули на это обстоятельство. Молодая женщина платила в определенный день оговоренную сумму, была щедрой и всегда готовой оказать услугу. Она сшила блузку из цветастой ткани для кормилицы, иногда привозила семейству Сютра небольшие подарки, сладости или безделушки, которые ей дарила мадемуазель Жерсанда.

— Это не наше дело, — говорила Жанна Сютра. — Деньги есть деньги. Анжелину Лубе надо, скорее, жалеть, чем осуждать. Видимо, парень вскружил ей голову, а затем исчез.

— Я и не утверждаю обратного, мама, но я даю свое молоко байстрюку. Поди узнай, крещеный ли он, этот малыш!

— Ты не даешь свое молоко, а продаешь, — оборвала дочь Жанна. — Я тоже была кормилицей. И, поверь, это очень помогло нам. Не будь денег, которые я зарабатывала, мы никогда не купили бы этот дом и дровяную печку, на которой готовим.

Анжелина не знала, что выдала себя тем январским утром, когда дала волю материнской любви, переполнявшей ее. Да и всегда, как только она переступала порог дома Сютра, на ее губах расцветала улыбка, глаза сияли от радости. Ее движения становились мягкими, голос приобретал нежность и сладость, едва она заговаривала с малышом.

— Он восхитительный! Как он вырос! — умилялась Анжелина, целуя ребенка.

Так могла вести себя только мать. Эвлалия и Жанна в этом деле понимали толк, им трудно было ошибиться. Но все же они воздерживались от расспросов, хотя вместе с женщинами, приходившими к реке стирать белье, всегда были готовы посудачить и посплетничать. Весной большая стирка была поводом почесать языки, а скандальные истории наполняли хозяек новой энергией. Валки стучали чаще, если какая-нибудь жительница долины начинала рассказывать весьма пикантную историю; белье становилось гораздо чище, если хозяйки узнавали, что та или иная девушка видела волка, а тот или иной парень поранился, размахивая ножом в потасовке.

От сплетен Анжелину охранял туго набитый кошелек. Более того, Эвлалия, заботившаяся о своей репутации, не хотела признаваться, что кормит грудью незаконнорожденного. Но в это августовское утро она решила, что больше не будет кормить маленького Анри.

— Ты в этом уверена? — спросила Жанна, с беспокойством поглядывая в окно на улицу. — Скоро приедет мадемуазель Лубе. У тебя еще есть время передумать.

— Что сказано, то сказано! И ты прекрасно знаешь, почему.

Окна были открыты, но подходившая к дому Анжелина ничего не слышала. Она с интересом смотрела на стайку девушек, собравшихся на лугу. На них были головные уборы, которые носили все девушки Масса: треугольная льняная косынка, не закрывающая затылок. В жакетах, надетых поверх белых блузок, они готовились приступить к особенной операции: к трепанию льна. Это чудесное растение, покрывавшее весной южные склоны долины небесно-голубым ковром, было скошено и высушено в снопах под жарким июльским солнцем. Затем эти снопы в течение нескольких дней вымачивались в соседнем ручье до тех пор, пока не начинали разлагаться. Теперь наступало время трепать лен. При помощи тонкой длинной деревянной палки надо было измельчить стебли на примитивном верстаке, ножки которого были врыты в мягкую почву луга.

Затем лен сушили на чердаках, а зимой женщины пряли его. Чуть позже мотки небеленых нитей превращались в простыни, предметы одежды. Вот уже на протяжении столетия этот горный край, где жизненные условия были неимоверно тяжелыми, спасался от голода благодаря льну.

Анжелина впервые видела, как девушки трепали лен, хотя в детстве не раз приезжала с матерью в Бьер.

«Время от времени мы навещали дядюшку Жана, чаще всего это было осенью. Отсюда мы привозили в Сен-Лизье каштаны и грибы. Или же мы приезжали в конце зимы», — вспоминала Анжелина.

Взгляд ее аметистовых глаз переметнулся на скалу Кер, крутые склоны которой были покрыты темно-зеленой растительностью. Благодаря листве деревьев и лугам с еще густой травой окрестный пейзаж не был мрачным и суровым. Большие серые коровы с тонкими острыми рогами бродили по берегу реки.

И тут девушки запели:

Свое веретено ты украсила белой лентой,

Белой как снег под лучами восходящего солнца.

Прекрасная пряха, прекрасная пряха,

Которая прядет с утра до вечера,

Скажи мне, почему

Веретено крутится, крутится, крутится,

С утра до вечера крутится, крутится?

Нужна пеленка, чтобы запеленать

Малышку, которую скоро будут крестить.

«В Бьере, наверное, хорошо жить, — подумала Анжелина. — Теперь я чувствую себя здесь, как в знакомом месте. Жаль, что я никогда не увижу Луиджи. Он, несомненно, уехал».

Анжелина часто думала о скрипаче, которого встретила на базаре в Масса, об этом эксцентричном человеке, воре и краснобае. Воспоминания о нежном поцелуе, которым они обменялись, еще жили в ней. Эти воспоминания, окруженные каким-то магическим ореолом, не могли изгладиться из памяти молодой женщины.

«Он, конечно, рассыпается в комплиментах и перед другими девушками, выпрашивая у них су или поцелуй, — думала Анжелина. — Но он сумел меня развлечь и успокоить. По сути, он не такой уж плохой парень…»

Но едва Анжелина переступила порог дома кормилицы, как мысли о скрипаче улетучились. Она сразу увидела Анри, который сидел в колыбельке, опираясь спиной на подушку. Ребенку было уже девять месяцев, и он очень изменился. У него были круглые розовые щечки, головка покрылась тонкими каштановыми волосиками. Он что-то лепетал и смеялся, как только на него обращали внимание. В прошлом месяце Эвлалия пожаловалась Анжелине:

— Он слишком резвый, ваш малыш! Однажды вечером чуть не вывалился из колыбели — пытался встать на ноги. Еще один, который спешит!

После этого молодой матери снились кошмары: она боялась, что ее сын упадет и разобьется. Но сейчас, увидев своего малыша сидящим, с прямой спинкой, она успокоилась.

— Здравствуйте, мадемуазель Лубе! — воскликнула Жанна, чистившая картошку. — Вы опять приехали в дилижансе?

— Да, это очень удобно. К тому же в конце зимы наша ослица захромала. Бедное животное! Мой отец хочет избавиться от Мины, поскольку от нее больше нет пользы.

Атмосфера в доме была неспокойной, Анжелина это сразу почувствовала. Обе женщины были как-то странно напряжены. Заволновавшись, молодая женщина, мечтавшая поскорее взять Анри на руки, попыталась завязать разговор.

— Я остановилась около реки, чтобы посмотреть, как на лугу работают девушки, — сказала она. — Моя мать рассказывала о том, как в долине обрабатывают лен.

— Да, это происходит каждый год после сбора урожая, — ответила Жанна. — Мадемуазель, если вы хотите покормить малыша, бутылка для него готова. Мы уже добавляем муку в козье молоко. Он аж облизывается.

— Что? — закричала Анжелина. — Его надо кормить грудью, а не из бутылки! Я очень недовольна!

— Я кормлю грудью девочку, которая намного слабее этого бутуза, — резко возразила Эвлалия. — Ее мать живет в Тарасконе и платит мне больше, чем вы. К тому же я жду третьего ребенка и не могу больше держать у себя вашего малыша. Ну, я имею ввиду ребенка этой дамы из Сен-Жирона.

Анжелина была ошарашена. Она сразу поняла, что кормилица не уступит, но все же попыталась уговорить ее:

— Эвлалия, мы же с вами договаривались! Я должна поставить в известность бабушку Анри и найти другое решение. Все же он мог бы пожить у вас до тех пор, пока ему не исполнится год.

— Нет. Вы должны увезти его на следующей неделе, — оборвала ее кормилица. — Если этим людям малыш не нужен, пусть отдадут его в сиротский приют.

Жанна внимательно следила за выражением лица Анжелины. Тронутая ее отчаянием, она вмешалась:

— Я тоже думала, что Анри проживет у нас год, но Эвлалия устала. Ее муж сердится, потому что вчера ей стало нехорошо. Знаете, здоровье кормилицы надо беречь. А скоро ей придется кормить и собственного ребенка.

— Но вы, по крайней мере, не отняли ребенка от груди, не предупредив меня? — возмутилась Анжелина, пристально глядя на сына.

— Нет, — сухо ответила Эвлалия. — Я даю ему грудь по утрам, только по утрам. Мне очень жаль, мадемуазель, но я так больше не могу. Если вы согласитесь, чтобы ребенком занималась моя мать, она будет кормить его жидкой кашей из ложечки четыре раза в день. Он настоящий обжора и не почувствует разницы.

Новость так ошеломила Анжелину, что она никак не могла собраться с мыслями. У объятой паникой женщины в голове был хаос. «А я-то думала оставить малыша в этом доме еще на несколько месяцев, точнее, до двух лет! Кто о нем будет заботиться, когда я уеду учиться в Тулузу? Я ни за что не отдам его в богадельню или сиротский приют. Нет! Никогда!»

Решительным жестом Анжелина взяла Анри на руки и прижала его к груди. Ребенок рассмеялся, стараясь поймать шнурок от ее белого ситцевого чепца. Затем он схватил прядь ее волос.

— Маленький озорник! — воскликнула Анжелина. — А ты сильный!

Анжелина боролась с желанием коснуться губами гладкой кожи своего сына.

— Жанна, если вы возьмете ребенка на свое попечение, я думаю, что его бабушка не станет возражать. Надеюсь, что от каши у него не будет болеть живот. А вдруг возникнут колики? Бедный малыш!

— Не он первый, не он последний, — оборвала Анжелину Эвлалия, завистливо глядя на нее.

Кормилица вряд ли помнила, когда почувствовала зависть к мадемуазель Лубе. Возможно, в тот момент, как ее муж лестно отозвался о молодой женщине, когда та приезжала к ним в июле. Или же она считала эту горожанку слишком гордой? Эвлалия отказывалась искать истинную причину своих чувств. В этот вечер она внимательно рассматривала безукоризненно сшитую коричневую саржевую юбку Анжелины и кожаный пояс, охватывающий тонкую гибкую талию молодой женщины. Шелковая розовая блузка, расшитая цветами, также приводила Эвлалию в восхищение.

«Честное слово, она слишком хорошо одевается. Наверняка ее содержит какой-нибудь мужчина, — говорила себе кормилица. — Черт возьми, скоро она привезет к нам второго ребенка!»

Красоту Анжелины подчеркивал даже белоснежный чепец.

— Положите Анри в колыбель. Хватит его тискать, вы уже надоели ему, — резко сказала Эвлалия. — Сейчас он должен спать.

Молодой женщине показалось, что ей с размаху дали пощечину. Растерявшись, она покачала головой.

— Если он начнет плакать, я уложу его. С ребенком надо играть. В конце концов, что я плохого сделала? Мне платят, чтобы я присматривала за малышом. А вы, Эвлалия, не имеете права мне приказывать.

Назревала ссора. Но тут раздался стук в дверь и на пороге появился дородный мужчина. Он снял широкий черный берет, и солнечный лучик упал на его рыжую шевелюру.

— Анжелина! Ты приехала в Бьер, но даже не подумала зайти к дядюшке и поприветствовать его! Неужели ты не в состоянии дойти до Ансену?

— Дядюшка Жан!

— Да, это я, твой дядюшка Жан! Я сидел на террасе таверны, когда ты выходила из дилижанса. Мадемуазель моя племянница, как всегда, не снизошла до того, чтобы посмотреть вокруг. Но одна добрая душа сказала мне, что ты пошла к Сютра.

Покраснев от смущения, Анжелина положила Анри в колыбельку. Потом она подошла к своему крестному и поцеловала его. Он похлопал ее по спине.

— Добрый день, Жанна! И тебе, Эвлалия, тоже. Я вам не помешал?

Жан Бонзон был настоящим колоссом. Его рост был почти два метра. Сестра Жана, Адриена Лубе, утверждала, что именно от него Анжелине достались рыжие волосы, правда, более темного оттенка. Жан Бонзон был убежденным антиклерикалом, но, несмотря на это, пользовался в епархии всеобщим уважением.

— Племянница, что ты здесь делаешь? — громко спросил он.

— Одна семья из Сен-Жирона наняла меня, чтобы я каждый месяц приезжала сюда проведать их ребенка, — ответила Анжелина, показывая на Анри. — У матери были тяжелые роды, и она не может ходить. У нее опущение матки, а это чревато серьезными последствиями.

Эти медицинские подробности Анжелина сообщила доверительным, но твердым тоном, как настоящая повитуха. Ее дядюшка сокрушенно покачал головой. Он всегда относился с уважением к знаниям и уму своей сестры Адриены, но все эти рассказы о родах смущали его.

— Я приглашаю тебя пообедать со мной, — сказал он, желая переменить тему. — Сегодня хозяйка таверны подает настоящее пиренейское касуле. И даже не возражай! От тебя остались только кожа да кости.

И Жан, рассмеявшись, ущипнул племянницу за щеку. Его громкий смех был похож на раскаты грома. Маленький Анри испугался и заплакал.

— О, бедный малыш! Ты испугал его, дядюшка.

— Испугал? Что за ерунда! Вы слышите, мадам Сютра? Я его испугал! Как бы мне хотелось, чтобы я действительно внушал страх! Особенно этим мерзким волкам. Зимой они утащили двух моих овец и загрызли собаку. У меня остался ее щенок. Я надел на него ошейник с шипами, который шорник из Масса, эта старая задница, продал мне за баснословные деньги.

— О, да вы грубиян, мсье Бонзон! — рассмеялась Жанна. — Хорошо, что мои внуки сейчас находятся в поле вместе с зятем.

Анжелина не знала, как избавиться от общества дядюшки. Если она согласится с ним пообедать, то потеряет целых два часа. Но он уже надевал берет.

— Я жду тебя в таверне, племянница. Но если не придешь, аппетит у меня не испортится. Дамы, до скорой встречи!

Жан Бонзон простился и вышел. Эвлалия тут же расстегнула блузку, склонилась над деревянной кроваткой, стоявшей около комода, и взяла на руки спящего запеленутого младенца. Это была семимесячная девочка, маленькая и худенькая. Кормилица погладила малышку по спинке и приложила к груди.

— Если я ее разбужу, она не станет есть, — объяснила Эвлалия.

— О да, это так, — подтвердила Жанна. — В прошлом месяце нам пришлось трижды посылать за доктором. Родители, конечно, возместили нам все расходы, они люди зажиточные.

Но Анжелина не слушала их, любовалась сыном. Анри весело играл с погремушкой, которую она привезла ему. Это была дешевая игрушка, сделанная из мягкого дерева.

— Эту погремушку подарила ему бабушка, — сказала Анжелина как можно более равнодушным тоном.

— А почему эта дама не навещает своего внука? — вдруг сердито спросила Эвлалия. — Я понимаю, что зимой не очень-то приятно ездить по ущельям Пиренеев. Но сейчас лето, почти нет мух, да и воздух свежий…

— Лето уже заканчивается, — оборвала Эвлалию мать. — Как говорили наши предки, в середине августа земля становится холодной.

— Вот еще одна причина, — не отступала кормилица. — Если они согласны, чтобы я отняла Анри от груди, пусть эта дама приедет в следующем месяце вместе с вами.

— Полагаю, это невозможно, — возразила Анжелина, которой вдруг стало не по себе.

— Теперь все становится на свои места! — кипятилась Эвлалия. — Дело-то темное. Моя мать ничего не говорит, но она согласна со мной. Обычно, когда малыша отдают кормилице, родственники хотя бы раз приезжают навестить его. Из вежливости. Я не буду ходить вокруг да около, мадемуазель Лубе. Мы оставим у себя Анри, если его бабушка привезет акт о крещении малыша. Мама и я — мы порядочные женщины. По правде говоря, даже мой муж беспокоится. А уж Проспера не проведешь. Он считает, что у этого мальчугана сомнительное происхождение.

Анжелина почувствовала, что попала в ловушку. Возможно, она смогла бы выкрутиться, если бы сказала правду или сумела бы разжалобить вспыльчивую Эвлалию, но это было выше ее сил.

— Вы не выполняете своих обязательств, — сухо сказала Анжелина. — Я доверила вам этого ребенка, потому что моя мать уважала вас обеих. Я очень разочарована.

Ее слова расстроили Жанну Сютра, перед глазами которой тут же возник образ Адриены Лубе, достойной, всегда любезной женщины. Адриена была самой уважаемой повитухой во всем Кузерансе[28], справедливой, набожной, преданной особой.

— Мы тоже доверились вам в память о вашей матушке, — заявила Жанна. — Но вы должны понять Эвлалию. Она имеет право знать правду. А вдруг к нам заявятся жандармы? Однажды такое уже было, мадемуазель Лубе, когда в Масса исчез младенец.

— Хорошо, я сделаю все необходимое, — заверила Жанну Анжелина.

Со слезами на глазах молодая женщина взяла сумку и бросила прощальный взгляд на сына. День был испорчен. В таких условиях она не могла больше оставаться. Кормилица не спускала с нее глаз.

— До свидания, дамы! Я пообедаю в таверне вместе с дядюшкой.

— Вы должны накормить малыша кашей! — возразила Жанна.

— Сами накормите. Вам за это платят, — сухо ответила Анжелина и вышла на улицу.

Ее сердце было готово выскочить из груди. Она дошла до реки, на берегу которой в этот час никого не было, и опустила руки в ледяную воду.

«Боже мой, я погибла! — думала Анжелина, с которой судьба вновь сыграла злую шутку. — Я должна найти другую кормилицу. Но кого? И где?»

Постепенно она успокоилась, проникшись уверенностью, что обязательно найдет серьезную женщину, расспросив одного из докторов Сен-Жирона, которые были прекрасно осведомлены о тех, кто оказывал подобные услуги.

«В принципе, это упростит положение дел. Мне не придется каждый месяц ездить в Бьер, и я буду тратить меньше денег. Если бы я только могла предвидеть, как подло поступит со мной Эвлалия!»

Анжелина кипела от негодования.

Луг, на котором утром трепали лен, был пуст. Вероятно, трепальщицы разошлись по домам, чтобы пообедать. Казалось, все здесь застыло в молчаливом ожидании. Повсюду виднелись кучи стеблей, потемневших от долгого пребывания в воде. Над селением опустилась тишина.

Жан Бонзон удивился, увидев племянницу в таверне. Он сидел в тени и маленькими глотками пил вино.

— Анжелина, как я рад! — воскликнул мужчина, широко улыбаясь. — Я думал, что ты пообедаешь у дам Сютра. Малышка, поговори немного со мной.

Он налил Анжелине стакан холодной воды, и та с удовольствием выпила, поскольку молодую женщину мучила жажда, а утолить ее речной водой она не решилась.

— Ну? — громко спросил Жан Бонзон. — Что нового в городе? Как твой отец?

— Папе пришлось купить очки. У него слабеет зрение, а работать приходится много. Некоторые клиенты приходят из Сен-Жирона. Они утверждают, что он лучший сапожник во всем крае.

— В начале года Огюстен прислал мне свои поздравления, но я не ответил ему. Твой дядюшка и каракули — это вещи несовместимые. И у меня слишком много дел.

Он кивнул головой в сторону высоких стен церкви, за которыми скрывалась каменистая дорога в Ансену, проходившая между скалами и вековыми буками.

— А как поживает тетушка Урсула? Ей не скучно? Ведь у вас так одиноко, — спросила Анжелина.

— Скажешь тоже! — рассмеялся Жан Бонзон. — Да я знавал худшее одиночество! За несколько лет наш хутор разросся, у нас появились соседи. Урсуле там очень нравится. К тому же по четвергам я вожу ее на базар в Масса.

У четы Бонзон не было детей. Анжелина не знала толком, почему.

— А сколько у тебя овец?

— Пятнадцать овец и четыре ярки. Но зимой приходится бороться с волками. Эти чертовы звери царапают дверь овчарни, и бедным овцам страшно. Так вот, Анжелина, Альсид, наш деревенский дурень, сказал мне, что в декабре видел тебя на площади и за тобой шла великолепная овчарка. Это правда, малышка? Ну, тип, который плюнул в сторону собаки. Это тебе ничего не напоминает?

— О да! — с легким беспокойством согласилась Анжелина. — Дядюшка, это овчарка выбрала меня, а вовсе не я ее. Потом я узнала, что хозяин собаки, сторонник священников-отступников, умер осенью.

— Ты избавила меня от необходимости вдаваться во все эти подробности. В противном случае я бы язык сломал, объясняя тебе, откуда появилась эта собака. Скажи, Анжелина, она по-прежнему у тебя?

Еле слышно Анжелина произнесла «да». Жан Бонзон взял племянницу за правую руку и слегка потряс ее.

— Малышка, ты должна отдать ее мне. Мне очень нужна эта собака, — заявил он. — Лучшей овчарки не сыщешь. В Бернедо она набросилась на медведя и обратила его в бегство. Овчарка в городе — это глупо. Эй, Анжелина! Так ты отдашь мне собаку?

Молодую женщину терзали сомнения. Она бы согласилась, чтобы угодить дядюшке, если бы всей душой не привязалась к Спасителю.

— Папа любит овчарку, а я люблю ее еще сильней. Она охраняет наш двор.

— Да что ты такое говоришь?! С каких это пор любят животных, племянница? Собаки должны приносить пользу, так же, как лошади, мулы, кошки. Тут чувства неуместны. Послушай! За овчарку я дам тебе мешок овощей: морковь, репу, капусту.

Служанка принесла две тарелки дымящегося касуле. Анжелина сделала вид, будто размышляет, и склонилась над тарелкой. Касуле было горячим, ароматным, жирным.

— Когда Адриена была девочкой, то ела только касуле, — заметил дядюшка Жан. — Она понимала толк в хорошей пище.

Темные глаза Жана Бонзона на мгновение затуманились. Он горько оплакивал смерть своей сестры.

— Понимаешь, Анжелина, после смерти твоей матери я перестал верить в их доброго Бога. Адриена делала лишь добрые дела. Она была очень милой. Жаль, что твои братья умерли. Они получили бы мои земельные наделы в Ансену, а также мой дом. Теперь, племянница, все достанется тебе: дом, пастбища, два ара дубовой рощи и источник. До наступления зимы ты и Огюстен должны навестить нас. Урсула будет очень рада.

«Все достанется мне… — мысленно повторила Анжелина. — Я об этом даже не думала. Ба, я буду тогда старухой! Дядюшка Жан доживет до ста лет, у него железное здоровье. Если бы Анри был законным ребенком, он получил бы право на любовь семьи. Он мог бы прыгать на коленях Урсулы. Боже мой, я обрекла сына на бесчестие!»

Анжелина вновь ополчилась на Гильема Лезажа. Отныне он был врагом, символом эгоистичного и бессовестного человека, одного из тех мужчин, которые соблазняют девушку и бросают ее, говоря при этом красивые, но лживые слова.

— Да ты ничего не ешь! — удивился Жан Бонзон. — Не переживай из-за собаки, Анжелина. Если не хочешь ее отдавать, не надо. Я понимаю тебя.

— Овчарка защищает меня, — призналась Анжелина. — Шорник, живущий на главной улице Сен-Жирона, Блез Сеген, так и крутится вокруг меня. Однажды утром я даже решила, что он вот-вот полезет обниматься, но собака защитила меня. А недавно, когда я вновь столкнулась с этим мерзким пьяницей, за мной шел Спаситель. Он тут же зарычал. Так что с ним мне спокойно.

— Спаситель? Ты так назвала собаку?!

— Да, потому что он спас меня от Блеза.

Дядюшка Жан оглушительно захохотал. Давясь от смеха, он ударил кулаком по железному столику. Тарелки подпрыгнули, а стакан упал.

— А почему не Мессией? — спросил он, смеясь еще громче. — Право, ты странная. Пусть собака остается у тебя. Если она охраняет твою добродетель, я благословляю ее. Я, Жан Бонзон, дорожу твоей честностью. Какой же ты стала красавицей, племянница! Черт возьми!

Несмотря на усиливающуюся тревогу, Анжелина рассмеялась. Перед ее глазами то и дело возникало прелестное личико Анри.

Обед затягивался. Жан Бонзон заказал сыр и еще вина. Наконец он принялся набивать трубку.

— Ты поедешь на дилижансе? — спросил он, выпуская первые кольца дыма.

— Да, так удобнее. Наша ослица хромает, бедняжка.

— Тогда я подожду вместе с тобой.

— Не стоит, дядюшка. Тебе надо возвращаться в Ансену. А я хотела помолиться.

— Черт возьми! Да ты стала святошей! В таком случае я оставляю тебя. Поклонись святому Варфоломею и передай от меня привет своему отцу.

Через десять минут Анжелина уже стояла в прохладной полутьме церкви Святого Варфоломея. Вот уже на протяжении нескольких столетий жители Бьера славились своим благочестием, о чем свидетельствовали многочисленные кресты, установленные в деревне. Сидя на скамье, Анжелина отсутствующим взглядом смотрела на статуи святых, разрисованные в пастельных тонах. В детстве ей особенно нравилась статуя святой Жермены в переднике, полном роз. «Покровительница пастухов, немощных, больных… — думала молодая женщина. — Мама часто рассказывала мне о ней».

В памяти Анжелины всплыли обрывки фраз, окутанные чудесным флером. «Жермена Кузен[29], так ее звали, много страдала и умерла совсем молодой. Ей было всего двадцать два года, — рассказывала Адриена Лубе. — Знаешь, почему ее изображают в переднике, полном цветов, Анжелина? Вскоре после смерти матери Жермены ее отец женился. Но мачеха невзлюбила падчерицу и все время придиралась к ней. Однажды она обвинила девушку в краже хлеба, только чтобы иметь повод ударить бедняжку. Мачеха подбежала к Жермене и заглянула в карман передника, но увидела там лишь несколько роз. А потом Жермена заболела. Девушка сумела убедить отца доверить ей пасти овец, чтобы иметь возможность молиться на лоне природы. Поистине она была очень набожной и благочестивой. Когда через несколько лет после смерти Жермены люди вскрыли ее гроб, то им показалось, будто она просто спит. Ни ее тело, ни цветы, лежавшие у нее на груди не истлели. Ей приписывают много чудес, которые она совершила как при жизни, так и после смерти».

— Чудо! Я так нуждаюсь в чуде! — приговаривала Анжелина, глядя на статую святой.

Она опустилась на колени и стала горячо молиться.

Сен-Лизье, на следующий день, 18 августа 1879 года

Спала Анжелина плохо. Ее терзали мысли о будущем сына. Требования Эвлалии казались ей вопиющим шантажом, хотя она понимала обоснованность подозрений кормилицы.

«Я не могу показать акт о крещении. Я даже не могу попросить кого-нибудь сыграть роль бабушки», — в отчаянии думала Анжелина.

Ранним утром она бесшумно вышла из дома и отправилась на кладбище, чтобы собраться с мыслями на могиле матери, простом земляном холмике, над которым возвышался крест.

Утро было прекрасным. По небу цвета лаванды неторопливо плыли золотисто-розовые облака, в зарослях кустарников заливались птицы.

— Мама, здесь все дышит покоем! — прошептала Анжелина и положила к подножию креста небольшой букет ярко-красных цветов. — Я принесла тебе твои любимые георгины, которые ты посадила три года назад. Посмотри, какие они красивые! Кусты чайных роз тоже прелестны! Зимой папа обрезал их, конечно, не так хорошо, как это делала ты, но все же. Мама, если ты меня видишь, то, наверное, расстраиваешься. Я хотела быть самим совершенством, во всем следовать твоему примеру, но согрешила и солгала. Я отдалась мужчине, а он предал меня.

Дрожащим голосом Анжелина тихо добавила:

— Мама, прости меня! Я думала, что Гильем попросит моей руки. Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас была рядом! Мне так одиноко! Я никому не могу довериться.

В отчаянии Анжелина перекрестилась, а затем провела рукой по деревянному кресту, который Огюстен Лубе покрасил в белый цвет. Острым шилом он выгравировал имя своей жены: «Адриена Лубе» и, чуть ниже, даты: «1832–1877».

— Мама, вчера в Бьере я встретила дядюшку Жана. Мне было так стыдно, когда он говорил о моей добродетели. Возможно, тебе тоже стыдно за свою дочь.

Под чьими-то энергичными шагами на центральной аллее захрустел гравий. Анжелина тут же замолчала. Она боялась столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из семьи Лезаж. Но это был могильщик с лопатой на плече. Он поприветствовал Анжелину, одним пальцем приподняв соломенную шляпу.

— Прекрасная погода, мадемуазель Лубе! — крикнул могильщик.

— Да, погода действительно прекрасная, — с облегчением откликнулась она.

Овчарка ждала Анжелину у ограды. Молодая женщина погладила собаку по голове.

— Спаситель, прогулка окончилась.

В сопровождении собаки Анжелина неторопливо направилась вдоль руин крепостных укреплений в сторону города. Вскоре показался бывший Дворец епископов, огромный, мрачный, бросающий тень на фахверковую стену дома каноника, стоящего на углу улицы Мобек. Дул теплый ветерок, наполненный приятным ароматом роз, которые в изобилии цвели в конце лета.

«Если бы я могла перенестись в прошлое, повернуть время вспять! — думала Анжелина, готовая вот-вот расплакаться. — Я бы открыла калитку, ведущую в наш двор, и увидела бы маму, развешивающую белье. Папа работал бы в своей мастерской без очков и, как обычно, распевал бы песни. А я была бы неиспорченной. Ни один мужчина не дотронулся бы до меня, не сделал бы мне ребенка, бедного маленького мальчика без фамилии, у которого, кроме меня, нет никого на всем белом свете».

Молодость, жаждущая радости и беспечности, плохо сочеталась с глубокой печалью, терзавшей Анжелину.

— Анжелина! — раздался знакомый голос.

Из-за угла показалась Октавия с корзинкой в руках. Улыбающаяся служанка приветливо закивала головой.

— Погоди, не убегай. Я несу тебе яблоки. У нас их слишком много. Мадемуазель подумала, что это доставит тебе удовольствие, А еще она хочет видеть тебя. И как можно скорее. Речь пойдет о бархатном платье на осень. Ты же знаешь, она такая нетерпеливая!

Анжелина подумала, что это отвлечет ее от грустных мыслей.

— В таком случае я предупрежу папу и сразу же приду. Спасибо за яблоки, они чудесные.

— И вкусные. Ты можешь сварить из них компот, они хорошо развариваются, — посоветовала Октавия. — До скорого!

Через полчаса Анжелина уже входила в дом Жерсанды де Беснак, которую не видела целую неделю. Старая дама встретила ее, поджав губы.

— Здравствуй, малышка, — сухо сказала Жерсанда.

— Здравствуйте. Большое спасибо за яблоки. Мой отец очень доволен, — ответила Анжелина, немного обеспокоенная серьезностью старой дамы.

Жерсанда была еще в ночном чепце с кружевами и голубом атласном пеньюаре.

— Вы не заболели? — с тревогой спросила молодая женщина.

— Нет. Хочу заметить, что ты редко приходишь ко мне так рано. Я одеваюсь к одиннадцати часам.

— Но Октавия сказала, что я должна немедленно прийти!

— Знаю. Мне надо поговорить с тобой, Анжелина. Дело не терпит отлагательств. Я очень рассержена.

— На кого?

— Сама догадайся! — воскликнула старая дама. — На тебя! Сейчас ты выслушаешь меня, а потом скажешь всю правду. И не делай такое лицо! Ты не в суде!

Никогда прежде Жерсанда не говорила с Анжелиной столь холодно. Молодая женщина напряженно всматривалась в лицо старой дамы, пытаясь понять, что могло так рассердить ее.

— Чем я вам не угодила? — тихо спросила Анжелина, едва сдерживая слезы. — Если я утратила право на вашу дружбу, мне здесь больше нечего делать. Каждый раз, когда я приходила сюда, у меня создавалось впечатление, что я попала в тихую гавань, пристанище покоя и красоты. Я вам многим обязана…

— Ты мне ничем не обязана, — оборвала Анжелину Жерсанда де Беснак. — В этом краю я умерла бы от скуки, если бы не взяла тебя под свое крыло. В течение многих лет ты была для меня солнечным лучиком. Но сейчас я очень огорчена. Анжелина, будь со мной честной! Почему ты каждый месяц ездишь в Бьер? Да еще в дилижансе!

Анжелина сначала покраснела, потом побледнела. Объятая ужасом, она старалась не встретиться с проницательным взглядом старой дамы.

— Ты можешь сказать, что это меня не касается, и будешь права. — Жерсанда немного смягчилась. — Об этом я совершенно случайно узнала позавчера из разговора с братом пастора, когда выходила из храма. Этот почтенный старый господин часто ездит в Масса, где живет его родственница. Разумеется, он ездит в дилижансе. Когда он стал мне рассказывать об очаровательной молодой женщине с фиалковыми глазами и роскошными рыжими волосами, с которой ему доводилось несколько раз путешествовать вместе, я сразу поняла, что это ты. Анжелина, ты же знаешь, какая я любопытная! Меня интересует все, что касается тебя. Ты всегда была со мной откровенной. Вспомни, этой зимой, на Богоявление, ты поведала мне о встрече с Розеттой и родах ее старшей сестры с трагическим концом; на следующий день после Пасхи ты подробно рассказала мне о том, как ездила в Сен-Годан с отцом, которому нужно было купить кожу. Ах! Я забыла… В мае я удостоилась чести услышать рассказ о свадьбе твоей кузины Леа. Так вот, я рассердилась, узнав, что ты довольно часто ездишь в Бьер, а мне об этом не рассказывала. Я хочу знать правду, детка!

Испуганная Анжелина не решалась поднять голову. Она слышала только слова, не замечая нюансов интонации Жерсанды. Ей опять надо лгать, придумывать какую-нибудь историю… У Анжелины на это больше не было сил.

— Там живет твой возлюбленный? — продолжала старая дама. — Но… Да что с тобой?

Анжелина, вцепившись руками в колени, дрожала, словно готовилась к исповеди. Но вдруг, несколько раз судорожно вдохнув воздух, она громко разрыдалась.

— Мне нечего вам сказать! — сквозь рыдания проговорила она и встала. — Думайте что хотите.

— Анжелина, не уходи! — закричала Жерсанда. — Октавия, скорее!

Служанка примчалась как раз вовремя, чтобы перехватить рыдающую беглянку. Но та неожиданно прижалась к Октавии и громко застонала, словно насмерть испуганный ребенок.

— Боже всемогущий! — запричитала хозяйка дома. — Малышка, мне очень жаль, если я тебя испугала! Ну, будет! Садись. Октавия, дай ей сердечные капли.

Анжелина позволила довести себя до кресла. Она никак не могла успокоиться и продолжала плакать и дрожать. Обе женщины смотрели на нее, не понимая, чем это могло быть вызвано.

— Неужели все так серьезно? — спросила наконец Жерсанда. — Что ты от меня скрываешь? Я думала, что ты доверяешь мне.

— Я отдала своего сына кормилице в Бьер, — на едином дыхании вымолвила молодая женщина. — Сына Гильема Лезажа. Он плод греха, живое доказательство моих заблуждений, моей наивности. Славный мальчик, родившийся вне закона, крещеный родниковой водой, появившийся на свет в пещере. Байстрюк! Вот! Вы довольны? Напрасно вы меня любили, напрасно уважали меня, напрасно делали подарки. Я недостойна всего этого и прошу простить меня. Я обманывала вас, как и своего бедного отца. Но я никому не принесу горя. Я уеду с моим малышом далеко, очень далеко…

Анжелина упорно смотрела в пол. Октавия застыла неподвижно, не осмеливаясь даже вздохнуть. Что касается Жерсанды де Беснак, то она, казалось, превратилась в статую с полуоткрытым ртом.

«Значит, я была права, — говорила себе старая дама. — Боже мой, я должна была раньше заставить ее сказать правду!»

— Посмотри на меня, сумасшедшая! — громко приказала Жерсанда. — Анжелина, еще осенью у меня появились сомнения. И виной тому твой внезапно изменившийся силуэт и трагическое выражение лица, когда я упомянула о девушке, брошенной этим проклятым Гильемом!

Служанка медленно пошла к двери.

— Полагаю, я здесь лишняя, — мягко сказала она. — Я оставлю вас.

— Не сейчас, Октавия. Ты должна услышать все, что будет сказано сейчас. Только вместо сердечных капель принеси нам кофе. Самое худшее позади. А ты, Анжелина, подними голову. Не мне тебя судить и уж тем более изгонять из своего сердца.

Жерсандой обуревали сильные чувства. Едва взглянув на старую даму, Анжелина поняла это.

— Мадемуазель, неужели вы не осуждаете меня за то, что я сделала? — прошептала Анжелина.

— Единственный, кто достоин осуждения, — рассердилась Жерсанда, — так это отец твоего ребенка. Как он осмелился украсть твою девственность, обещать жениться на тебе, а потом исчезнуть?! Могу представить себе, что ты пережила, узнав, что беременна. Тебе было страшно, стыдно. Ты корила себя за легкомыслие, но не теряла веры в того, кого любила.

— Да, именно так все и было, — вздохнула Анжелина. — Но я гордилась, что ношу в себе нашего малыша, его малыша. Я скрывала свою беременность при помощи корсета и более просторной одежды и все время боялась, что мне станет плохо. Я рано ложилась спать, чтобы поскорей снять корсет, сдавливавший мое тело. Отец ничего не заметил, иначе он выгнал бы меня из дому. Для него незамужняя мать все равно что проститутка. В его глазах я бы опозорила нашу фамилию. И я решила доверить своего ребенка кормилице Эвлалии, о которой хорошо отзывалась моя мама. Ее мать, Жанна Сютра, тоже была кормилицей. Эти женщины живут в Бьере. Я знала, что на склоне скалы Кер есть пещера. Жители долины никогда не ходят туда, поскольку священники-отступники хоронят около пещеры своих покойников. Когда я поняла, что скоро рожу, я приготовила белье для себя и пеленки для малыша. При первых же схватках я села на нашу ослицу и пустилась в дорогу.

Теперь, когда страшная тайна не лежала тяжким бременем на ее сердце, Анжелина все говорила и говорила. Старая дама слушала, не перебивая. Ни Жерсанда, ни Анжелина не заметили, что Октавия принесла кофе. Служанка разлила горячий напиток по чашкам и села в сторонке.

— Я даже не волновалась. Я думала лишь о том, чтобы подарить жизнь своему ребенку, — продолжала Анжелина мечтательным тоном. — Первые роды я приняла у самой себя.

— Какая опрометчивость! Ведь ты же могла умереть! Я потрясена! Но, малышка, ты должна была мне все рассказать. У меня есть деньги. Мы нашли бы выход из положения.

— Но я жива, и мой сын тоже. Он такой прелестный! Увы! Видеть его раз в месяц — это так мало. У меня нет права на его первую улыбку. Когда я привезла Анри к кормилице, мне пришлось соврать ей. Я имела глупость сказать, что Анри — незаконнорожденный ребенок, и теперь она отказывается кормить его. Вчера она была очень сердитой и весьма нелюбезно говорила со мной. Если я не привезу ей акт о крещении, мне придется забрать малыша. Ее мать, Жанна, поддержала дочь, сказав, что Эвлалия к тому же ждет третьего ребенка.

Рассказав о сыне, Анжелина испытала такое облегчение, что не смогла сдержать улыбку. Она знала, что Жерсанда де Беснак и Октавия не выдадут ее. Еще не в состоянии хладнокровно размышлять, Анжелина воскликнула:

— Вы обе очень любезны со мной! Не беспокойтесь, я найду другую женщину, которой смогу доверять. Сегодня я собиралась съездить в Сен-Жирон, чтобы узнать у какого-нибудь доктора адреса кормилиц. Я буду видеть Анри чаще и к тому же сэкономлю деньги.

— Сколько ты платишь этим женщинам из Бьера? — спросила служанка. — Воры есть в каждом ремесле.

— Шесть франков в месяц, — призналась молодая женщина. — Сначала легко было им платить, ведь Гильем оставил мне кошелек с деньгами. Конечно, мне надо было тогда швырнуть этот подарок ему в лицо! Со временем я поняла, что он просто купил мое молчание, вернее, мои услуги. Не стоит бояться слов.

Жерсанда побледнела. Как ни презирала она семью Лезаж, но, узнав о деньгах, все же была шокирована.

— Анжелина, я уже говорила и вновь повторяю, что рассматриваю себя как твою бабушку или сестру бабушки — выбирай сама. Я никогда не буду осуждать тебя за то, что ты не устояла перед гнусным соблазнителем. Кто способен сопротивляться любви? Я — старая дева, но я тоже любила. Я помню то безумство, которое охватывало нас, помню, как мое сердце было готово выпрыгнуть из груди, вот здесь.

И Жерсанда приложила правую руку к сердцу. Анжелина была ошеломлена. Ей никогда не приходила в голову мысль, что Жерсанда де Беснак в юности могла быть влюблена.

— Мне жаль тебя, малышка, — добавила старая дама. — В последние месяцы ты испытывала дикие муки. Я часто замечала, что ты чем-то озабочена, нервничаешь, но предпочитала не задавать лишних вопросов. Теперь, когда я знаю правду, я еще больше восхищаюсь тобой.

— О нет! Прошу вас, не говорите так! — запротестовала Анжелина. — Восхищаетесь? Мной? Я опорочила память мамы, отдавшись мужчине вне священных уз брака, и продолжаю дурачить своего бедного отца, желая оградить себя от неприятностей. Если он узнает, что у меня есть ребенок от Гильема, то рассердится, почувствует себя обесчещенным. Я не имею права его разочаровывать. После того несчастного случая ему так тяжело! Поверьте мне, мадемуазель Жерсанда, я люблю и уважаю своего отца и мне стыдно ему врать. Но едва я взяла своего ребенка на руки, как для меня все утратило значение. Ведь, кроме меня, у Анри никого нет.

— Ты правильно поступила, Анжелина! — одобрила ее старая дама. — Многие девушки, оказавшиеся в твоем положении, подбрасывают плод своего греха к воротам богаделен. Ты же, приняв решение оставить при себе своего ребенка, проявила порядочность и мужество.

Октавия не вмешивалась в разговор. Правда, время от времени она бросала сострадательные взгляды на свою хозяйку. Но Анжелина ничего не замечала.

— Мадемуазель, пейте кофе! — нежным голосом пропела служанка. — Он горячий, и я подсластила его, как вы любите.

— Не беспокойся обо мне Октавия, — ответила Жерсанда. — Я гораздо крепче, чем кажусь. Пока мы не закончим разговор, я не смогу ничего взять в рот. Анжелина, я хочу тебе помочь. Ты по-прежнему собираешься учиться на повитуху? Подумай, тебя не будет здесь целый год. Полагаю, иногда ты сможешь приезжать на поезде, но что станет с твоим ребенком?

— Я вся извелась, думая о сыне. Разумеется, я должна буду заплатить кормилице заранее, иначе она будет плохо обращаться с малышом. Как бы мне хотелось, чтобы он остался у Жанны Сютра!

— Я хочу предложить лучшее решение. Октавия моложе меня на десять лет. Полагаю, вместе мы сумеем воспитать мальчугана. Здесь он ни в чем не будет нуждаться и ты всегда сможешь видеть его. Каждый день, утром, вечером — когда захочешь… Анжелина, маленький ребенок, растущий в моем доме, доставит мне радость.

— И я буду довольна, — подхватила Октавия. — Мне не выпало счастья нянчить младенцев, и я приложу двойные усилия, чтобы наверстать упущенное. Мы будем холить и лелеять этого херувимчика.

Казалось, волна восторга захлестнула гостиную, тем более что в этот самый момент лучи утреннего солнца осветили комнату радостным светом. Анжелина на несколько секунд закрыла глаза. Ей казалось, что все происходит во сне.

— Ты согласна, малышка? — настойчиво продолжала Жерсанда. — Если согласна, дай нам один день. Мы должны подготовить все необходимое. Пеленки, игрушки, высокий стульчик…

— Нам нужна кроватка-качалка с сеткой, — перебила ее Октавия.

Обе женщины словно помолодели от неожиданного счастья. Видя, как они радуются, Анжелина сама расплакалась от радости.

— Вы действительно это сделаете для меня? — спросила она, всхлипывая. — Мадемуазель, вы настоящая фея, моя добрая фея, и ты, Октавия, тоже. У меня просто нет слов! Конечно, я согласна! Если бы это было возможно, я уже сегодня доверила бы вам Анри. О, мой мальчик! Я смогу каждый день прижимать его к груди, видеть, как он растет и делает первые шаги!

Анжелина вскочила с кресла и упала на колени перед Жерсандой де Беснак. Она целовала руки старой дамы, испытывая к ней бесконечное уважение и нежность.

— Вчера я молилась, надеясь на чудо, — доверительно сказала она. — И мои мольбы были услышаны. Благодарю вас, моя дражайшая мадемуазель! Благодарю тебя, Октавия!

— Ну, полно, полно! — проворчала взволнованная Жерсанда. — Поднимайся, малышка. Нам еще многое надо обсудить. Увы, твоего малыша придется отнять от груди и кормить козьим молоком, которое будем покупать у отца Ансельма. А поскольку твой ребенок привык есть кашу с ложечки, мы будем делать то же самое. Еще одна очень важная деталь: нам придется сочинить правдоподобную историю для соседей, городских кумушек и твоего отца.

— Будет вполне достаточно, если мы скажем, что мне пришлось взять на воспитание моего внучатого племянника, — предложила служанка. — Конечно, это ложь, но ложь святая. Послушайте, я могу поехать вместе с мадемуазель Анжелиной в Бьер. А на обратном пути мы выйдем из фиакра на площади с фонтаном, словно приехали на поезде. А там уж я расскажу нашу байку всем зевакам.

От этих разговоров у Анжелины кружилась голова. Она, смеясь до слез, испытывала чувство огромной благодарности, которую не могла выразить словами. Впрочем, ее просветленное лицо говорило само за себя.

— Отныне, — наконец вымолвила Анжелина, — я буду работать на вас бесплатно. Я готова шить часами и не возьму ни одного су. Кстати, вы хотите новое платье на осень. Так скажите, какое? Я хочу отплатить вам за вашу доброту. А тебе, Октавия, я сошью красивую блузку.

Старая дама лукаво сказала:

— Что еще за платье? Малышка, это была уловка, чтобы заманить тебя ко мне и расспросить о таинственных поездках в долину Масса. Прости меня. Но ведь все уладилось, не правда ли? И не строй иллюзий. Если я дам тебе заказ, он будет оплачен. Тебе нужны деньги. Не думай, что я святая. Я очень эгоистичная особа. Твой сын будет развлекать меня, и я благодаря ему буду видеть тебя каждый день. Вот еще что. Ты доверила мне свою тайну, и я должна последовать твоему примеру. У каждого в шкафу есть свой скелет. Скажем так: принимая Анри в свой дом, я пытаюсь исправить то зло, которое некогда причинила другому ребенку, невинному младенцу, которому не посчастливилось иметь такую мать, как ты. Но хватит болтать! Октавия, сделай чай. Кофе уже остыл.

Служанка, смутившись, прикусила нижнюю губу. В гостиной повисло неловкое молчание. Но Анжелина не стала расспрашивать Жерсанду.

«Когда-нибудь, несомненно, она сама мне все расскажет, — подумала молодая женщина. — Завтра я поеду за Анри. Благодарю тебя, Боже! Как я счастлива!»

Бьер, 19 августа 1879 года

Октавия и Анжелина вышли из фиакра, который наняли на улице Вильфранш в Сен-Жироне. Кучер помог им спуститься по ступенькам. Он хорошо знал свое дело и всегда опускал лесенку и широко распахивал дверцу перед всеми клиентами, особенно перед элегантными дамами, платья которых могли зацепиться за гвоздь или за внутреннюю ручку. Он был доволен, что ему подвернулась такая удача, ведь поездка в Бьер и обратно приносила немалые деньги.

— Подождите нас у церкви! — сухо распорядилась служанка, вошедшая в роль госпожи.

Анжелина отвернулась, едва сдерживая смех. Мадемуазель де Беснак и ее верная Октавия могли пренебречь нравственными принципами, стремясь достичь своей цели Жерсанда решила, что ее служанка выдаст себя за бабушку малыша Анри. Она дала Октавии свою шелковую шаль и заколола ее волосы в низкий узел. Все это она проделала под удивленным взглядом Анжелины, которая вот уже два дня смеялась из-за малейшего пустяка. Она жила как во сне, опьянев от радости, освободившись от всех тревожных мыслей и горьких раздумий. Сначала Огюстена Лубе удивляло веселое настроение дочери, но потом он обрадовался.

«Возможно, она встретила парня и он ей понравился. Боже, как я был бы счастлив, если бы она обвенчалась с ним!» — думал сапожник.

Огюстен Лубе не стал расспрашивать дочь. Он радовался, когда она пела в своей комнате и во дворе, подметая плиты. В последние месяцы Анжелина была молчаливой и печальной, а сейчас просто сияла. Отцу не на что было жаловаться.

— Где живет кормилица? — спросила Октавия, озабоченно глядя по сторонам.

— На улице Лавуар, за деревней. Окна дома выходят на просторный луг напротив массива Трех Сеньоров, гор, возвышающихся над Масса. Дай мне руку. Я так нервничаю, что ноги отказываются слушаться меня. Никак не могу в это поверить… Я увезу Анри, моего славного малыша!

— Поспешим же. За нами наблюдают. Да, вон те женщины, стоящие перед таверной.

— Октавия, незнакомцы всегда вызывают любопытство. Они будут обсуждать нас до самого вечера.

— Ты должна называть меня «мадам», — напомнила служанка. — Забыла? Я бабушка Анри!

— Прости мою оплошность. Мысли так и путаются. Я не смогу свободно дышать до тех пор, пока не прижму к себе сына.

Было пасмурно, собирался дождь, но Жанна и Эвлалия держали дверь и окна открытыми. Они остолбенели, увидев посетительниц.

— Опять! — тихо проворчала Эвлалия.

На столе была горка неочищенного гороха, стояли грязные кастрюли. Над всем этим летали мухи. Анжелина бросила взгляд на семимесячную девочку, спавшую в холщевом мешке, подвешенном к потолочной балке. У девочки был желтый цвет лица, а на голове грязный чепчик.

— Мадемуазель Лубе! — воскликнула Жанна. — Что за манера приезжать так часто?

— Мы приехали за моим внуком, — оборвала ее Октавия высокомерным тоном. — Соберите его вещи. На площади нас ждет фиакр.

— Но… почему? — спросила Жанна. — Я могу его кормить с ложечки. Вероятно, мадемуазель Лубе неверно вам все объяснила. Я ей сказала, что сама займусь малышом, причем буду брать дешевле, чем моя дочь, на целый франк.

— Я вам больше не доверяю, — ответила Октавия, внимательно рассматривая комнату, в которой царил беспорядок. — Мне не понравилось, что вы потребовали предъявить акт о крещении, документ, который я отдала на хранение своему нотариусу. Нет смысла спорить. Мы заберем Анри сейчас же.

Анжелина, не видя своего сына, забеспокоилась. Красная от ярости, Эвлалия подошла к двуспальной кровати и отдернула занавеску.

— Малыш здесь, — сказала она. — Сейчас я его отвяжу…

— Как, вы его привязали?! — закричала Анжелина. — Вот видите, мадам, надо срочно забирать вашего внука.

Октавия настолько возмутилась, что ей не пришлось ничего изображать. Выпрямившись, пылая гневом, она подскочила к Анжелине, склонившейся над ребенком.

— И не надо кричать, — проворчала кормилица. — Он несносный мальчишка. Правда, мама? Я его пеленаю туго, но он так брыкается, что ленты развязываются. Если я усаживаю его в колыбельке, он так и норовит свалиться на пол. Я привязываю ребенка ради его же безопасности. Он побрыкается немного и засыпает.

Анжелина взяла Анри на руки и тщательно осмотрела его. Ребенок проснулся, похлопал глазами и отчаянно заплакал.

— От каши у него колики, — сказала Жанна Сютра, в глубине души сожалея, что теряет столь крупный месячный доход.

— Позавчера я вас предупредила, — напомнила ей Анжелина. — Мадам, давайте поскорее уйдем отсюда.

Октавия не возражала. Ей самой не терпелось покинуть деревню, затерявшуюся среди гор, и этот мрачный дом, пропахший салом.

— Вот его вещи, — сказала Эвлалия. — Одежду я повесила сушить на чердаке. Вы хотите и ее забрать?

— Нет, оставьте остальное себе, — ответила так называемая бабушка Анри. — Прощайте, дамы.

Анжелина выбежала на улицу. Шел дождь. Она укутала сына своим шерстяным платком. Малыш молча смотрел на нее.

«Мое сокровище, мой славненький, ты со мной, — думала Анжелина. — Ты меня плохо знаешь, но я твоя мама и люблю тебя всей душой, всем сердцем».

— Какой он хорошенький, — тихо сказала служанка. — Такой коренастый, крепенький.

Они почти бежали по улице Пра-Безиаль, мимо мэрии, устремившей в небо квадратную башню с конусообразной крышей.

— Поблизости никого нет, — убедилась Анжелина. — Мы можем говорить громче. О! Октавия, мой ребенок здесь, в моих объятиях! Если бы ты знала, как я счастлива! Я не могу объяснить, что именно чувствую. У меня нет слов. Спасибо, что ты поехала со мной! Правда, ты была великолепной бабушкой.

— Боже всемогущий! Эти женщины нас испугались. Да и дом такой неопрятный.

— Я впервые вижу у них беспорядок. Мы застали их врасплох, приехав ближе к вечеру. Уверяю тебя, обычно в комнате очень чисто. Но у Эвлалии странные методы. Привязать бедного малыша… Хотя, может, она и права. Если он такой шустрый, тебе трудно придется.

— Ничего, я справлюсь, — заверила ее Октавия.

Кучер сидел на облучке фиакра, откуда управлял лошадью, каурым мерином. Увидев своих пассажиров, он соскочил на землю, чтобы помочь им удобнее устроиться.

— A-а, еще один пассажир, — воскликнул мужчина, заметив малыша, завернутого в платок. — Держу пари, что это сосунок, который возвращается в свою семью.

— Да, вы правы, — радостно ответила Анжелина.

Через несколько минут фиакр уже ехал по дороге, скрипя колесами.

— Октавия, посмотри, вон там скала Кер, справа от нас.

— Боже, как тебе удалось взобраться туда, не переломав кости?

— Туда ведет тропинка, которую не видно из долины. Когда Анри вырастет, мы приедем в Бьер вместе с ним и пойдем в пещеру. Но он никогда не узнает, что именно там появился на свет в одну из ноябрьских ночей… и что его мать была такой одинокой, преисполненной отчаяния, оттого что ей придется расстаться с сыном.

Анжелина замолчала и стала покрывать нежными поцелуями лобик своего ребенка.

— Мой малыш, — шептала она.

Прижавшись щекой к груди Анжелины, ребенок заснул. Молодая женщина не уставала любоваться им. Маленькое теплое тельце наполняло Анжелину неведомыми ей ранее чувствами. Она была воплощением материнской любви, преданности, безмятежности. Эти чувства читались на ее умиротворенном лице и в сияющих аметистовых глазах.

— Ты счастлива, это сразу видно, — сказала Октавия. — Ах! Нет большего горя, чем потерять своего ребенка.

Молодая женщина взглянула на круглое лицо служанки и заметила две глубокие складки около рта.

— Ты потеряла малыша? — тихо спросила Анжелина. — Я не хочу быть нескромной, Октавия, но я ничего не знаю о твоем прошлом.

— Я была замужем, — доверительно стала рассказывать пожилая женщины. — Мой супруг умер во время эпидемии холеры в 1854 году — бедствие затронуло и Лозер. В то время я кормила грудью годовалую дочку. Болезнь забрала ее у меня через две недели после смерти ее отца.

— Боже мой, как мне жаль тебя! — воскликнула Анжелина, беря Октавию за руку. — Как ты, должно быть, страдала! Какая я же неразумная! Я-то думала, что на свете нет никого, несчастнее меня! Но каждый несчастен по-своему.

— Да, каждый несчастен по-своему. Я отреклась от Бога и даже пыталась повеситься. Если бы не мадемуазель Жерсанда, я сейчас покоилась бы на кладбище Манда, рядом с мужем и моей малышкой. Надо было видеть все эти тела, сваленные на телеги, чтобы понять, почему люди теряют веру в Бога. Доктора советовали сжигать зараженные трупы, но сначала все отказывались это делать. А потом у них просто не стало выбора. Смерть косила целые семьи. Не знаю, как я выжила! Но сейчас я здесь и буду ухаживать за твоим сыном так, словно он мой ребенок.

— Я в этом не сомневаюсь, Октавия. Прости, что заставила тебя погрузиться в столь печальные воспоминания.

— Тут нет твоей вины, — мягко ответила служанка. — Мы часто говорим об этом с мадемуазель Жерсандой. Она смотрит на меня, качая головой, и восклицает: «Ах, моя дорогая Октавия, ты помнишь тот летний вечер, когда я обрезала веревку, на которой ты болталась?» Тогда мне было двадцать лет. Я работала прачкой у мадам Терезы де Беснак, суровой, властной женщины, которая все дни напролет проводила в храме, а по вечерам читала Библию. Мадемуазель была ее единственной дочерью. Она так и не нашла супруга по своему вкусу. Мсье де Беснак, отец мадемуазель, из-за этого даже возненавидел дочь. Черт возьми, он мечтал о наследнике мужского пола, которому мог бы передать все свои владения!

— Вероятно, мадемуазель Жерсанда была очень красивой, — сказала Анжелина, потрясенная откровением Октавии.

— Она была настоящей красавицей, изящной, живой, с белокурыми волосами и светло-голубыми глазами. Я до сих пор удивляюсь, как она сумела спасти меня. Я прикрепила веревку к последней перекладине лестницы в риге имения, ведь после смерти мужа и ребенка я жила в каморке над конюшней Беснаков. Мадемуазель нашла меня повешенной. Кажется, я сопротивлялась, отбивалась. Но она хладнокровно взобралась по лестнице с серпом в руках и перерезала веревку. Хорошо, что она держала меня за руку. Это смягчило удар, ведь падала я с двухметровой высоты. Когда она развязала скользящий узел и я смогла свободно дышать, то поняла, что мой час еще не настал и что я буду жить долго. Больше мы не расставались. Мадемуазель сделала меня своей горничной, научила читать и писать. Однажды вечером она призналась мне, что и сама пережила ужасную трагедию.

— Ужасную трагедию? — спросила заинтригованная Анжелина. — Неужели это связано с тем ребенком, о котором она говорила? Которому причинила зло?

Служанка так и подпрыгнула, с ужасом глядя на Анжелину.

— Боже, да я просто старая болтливая сорока! — укоризненно покачала она головой. — Когда я бездельничаю, то тараторю без умолку.

Фиакр проезжал через Касте-д’Алю. Кучер пустил лошадь шагом. Анжелина поняла, что Октавия уже пожалела о своих словах, и сменила тему. Несомненно, когда-нибудь ее дорогая мадемуазель Жерсанда поведает молодой женщине о своем таинственном прошлом.

— А вот таверна, в которой я ночевала, — сказала Анжелина, показывая на дом с желтыми ставнями. — Дилижанс часто останавливается здесь. Весной я выходила в этом месте. Цвела вьющаяся по террасе глициния, наполняя воздух пьянящим ароматом… Каждый раз я сгорала от нетерпения, так мне хотелось снова увидеть сына. А на обратном пути меня душили слезы.

Анри, возможно, почувствовав, что лошадь замедлила шаг, открыл глаза и заплакал. Анжелина, улыбаясь, склонилась над сыном.

— Мое сокровище, мой золотой! Не бойся, мама рядом.

Она посадила его к себе на колени. Ребенок не сводил с нее глаз. Вдруг он улыбнулся ей, обнажив четыре резца, похожих на маленькие жемчужины.

— Октавия, посмотри на эти крохотные зубки! — с восторгом воскликнула Анжелина.

— Я смотрю, как он любуется тобой, — ответила служанка. — У малышей хорошо развиты инстинкты. Он чувствует, что ты его мать.

— Правда? — спросила Анжелина. — Пусть для него я еще незнакомка, но он улыбнулся мне. Он не выглядит ни испуганным, ни взволнованным. Скоро он назовет меня мамой.

— Увы, нет, моя бедная крошка! Анри будет расти в городе, мы будем с ним гулять. Позднее он станет играть на площади с другими мальчиками. Если ты хочешь сохранить тайну его рождения, тебе придется смириться с тем, что он, едва научившись говорить, будет называть тебя по имени.

Немного раздосадованная молодая женщина вскоре успокоилась. По сути, разве это так важно? Ее сын будет расти в достатке, его будут холить и лелеять. Он никогда не узнает, что такое голод и холод. А что касается любви, то он получит ее столько, что его юное существование станет похожим на прекрасную, залитую солнцем ровную дорогу, усыпанную лепестками роз.

Этот августовский день 1879 года Анжелина запомнила на всю жизнь.

Глава 7

Вдали от гор

Вокзал Сен-Лизье, 3 января 1880 года

Локомотив тронулся, выбросив огромное облако пара. Казавшийся бесконечным свист прорезал ледяной воздух. Поезд отходил от вокзала Сен-Лизье, расположенного на одном из берегов Сала.

Стоя в коридоре вагона, Анжелина с улыбкой на дрожащих губах смотрела на маленького годовалого мальчика, который махал ручкой, словно говоря ей «до свидания». Прижавшись к Октавии, Анри казался очень счастливым. Ему нравилось смотреть на вагоны, а лязг железа забавлял его. Слегка вьющиеся каштановые волосы закрывали шейку мальчика. Анри был красивым ребенком, розовощеким, круглолицым, с лукавыми карими глазами.

«Мой малыш! Как мне будет тебя не хватать!» — думала Анжелина со слезами на глазах.

Она посмотрела на отца, стоящего рядом со служанкой Жерсанды. Уже не в первый раз Огюстен Лубе сталкивался с внуком. Сапожник ни о чем не догадывался. Он не удивился, когда узнал, что мадемуазель Жерсанда взяла под свое покровительство сироту, лишившегося матери, родственницы своей служанки.

— Бедный малый, его будут воспитывать две гугенотки среди всяких побрякушек, — сказал он Анжелине. — Впрочем, это лучше, чем сиротский приют.

Анжелина рассеянно кивнула головой. С течением времени радость от возможности заниматься своим ребенком с утра до вечера вытеснила последние угрызения совести. Анжелина говорила, что помогает Октавии по хозяйству, а за это Жерсанда де Беснак платит ей довольно значительную сумму. И вновь отец поверил объяснениям дочери.

Но горький час разлуки все же наступил. Анжелину приняли в школу повитух Тулузы при родильном отделении городской больницы. Молодая женщина блестяще сдала вступительный экзамен, что позволило ей получить стипендию. Она решила ехать третьим классом, хотя ее покровительница настаивала на первом.

— Я стипендиатка, мадемуазель, — возразила Анжелина. — И не хочу, чтобы все думали, что я занимаю более высокое социальное положение, чем это есть на самом деле. Вы прекрасно знаете, что повитухами часто становятся женщины со средним достатком, хотя и образованные. Я также не хочу злоупотреблять вашей добротой. Вы и так взяли в свой дом Анри и воспитываете его, как принца.

Это было сущей правдой. Едва в ее доме появился малыш, как Жерсанда де Беснак перестала считать деньги. Анри спал в комнате Октавии, поскольку служанка настояла, что именно она должна оберегать его сон. Жерсанда купила деревянную детскую кроватку, выкрашенную в голубой цвет. С высокого изголовья кроватки спускалась муслиновая занавеска. Ел Анри, сидя на высоком стульчике, к которому были приделаны колокольчики, чтобы ребенку не было скучно. А уж игрушек и дорогой одежды было столько, что молодая мать начала волноваться.

— Вы его слишком балуете, — часто повторяла Анжелина.

Но Жерсанда отвечала, что ребенок, растущий без отца, имеет право на компенсацию.

— Не омрачай мою радость, детка, — добавляла Жерсанда. — К тому же чем больше наш малыш забавляется, тем умнее он становится.

Анжелине пришлось уступить, поскольку последнее слово всегда оставалось за старой дамой. И вот теперь, когда поезд увозил Анжелину в Тулузу, она перебирала в памяти прекрасные минуты, проведенные с сыном. Это был единственный способ сдержать слезы, унять тревогу. «Анри начал ходить на следующий день после того, как ему исполнился годик, в середине ноября. Мы втроем аплодировали, он последовал нашему примеру, а потом упал на попку. Какой он крошечный! А в Рождество Анри с восторгом смотрел на наряженную елку, засунув в рот пальчик. Прежде я тоже никогда не видела наряженных елок. Мадемуазель Жерсанда объяснила мне, что это древняя языческая традиция. Так отмечали зимнее равноденствие. Люди украшали хвойное дерево раскрашенными плодами и колосьями в преддверии обновления природы, нового урожая. Конечно, мой малыш получил подарки: деревянную лошадку и кожаный мячик. Он никак не хотел расставаться с мячиком… Как я выдержу целый год разлуки? Октавия обещала, что каждое воскресенье будет приезжать ко мне с ним, но это так хлопотно».

Анжелине было странно, что уже сегодня вечером она окажется среди незнакомых ей женщин, в стенах заведения, о котором ничего не знала. Дрожащими руками она открыла сумочку и вынула письмо, где сообщалось, что ее приняли в школу повитух. В нем ничего не было сказано об условиях учебы, только адрес городской больницы и перечень документов, которые она должна представить.

Анжелина сидела в пустом купе на скамейке из лакированных досок. Вагон трясло, отчего скамейка казалась еще более неудобной.

— Надеюсь, я ничего не забыла, — прошептала Анжелина, взяв в руки пачку бумаг. — Сейчас посмотрим… Свидетельство о моей добропорядочности, подписанное мэром. Уж если я обманываю родного отца, значит, могу обманывать и всех остальных.

Одинокие матери не имели права становиться повитухами. Анжелина прекрасно знала это, и теперь благословляла небеса за то, что они неожиданно послали ей на помощь Жерсанду де Беснак.

«Мне так повезло, — думала Анжелина. — Жерсанда столько для меня сделала! Она давала мне работу, когда я нуждалась в деньгах, а теперь я могу продолжить свое образование в Тулузе, не волнуясь за сына. Он в полной безопасности, в окружении двух славных женщин, моих ангелов-хранителей».

Молодая женщина вновь принялась перебирать бумаги. Вот документ, удостоверяющий ее личность, подписанный мэром Сен-Лизье… Это результаты экзамена, который она сдала в Фуа, префектуре департамента… Отметки были блестящими. Вздохнув, Анжелина положила бумаги в сумочку и, задумавшись, стала смотреть в окно. Она никогда не уезжала так далеко от родного дома, если не считать двух поездок на поезде в Сен-Годан, крупный населенный пункт в Верхней Гаронне. Правда, он был расположен всего в пятидесяти километрах от ее городка. Накануне Жерсанда рассказала ей о Тулузе, древней римской Толозе, крупном городе, история которого писалась на провансальском языке между пением трубадуров и грохотом войн за власть.

— Вот увидишь, там дома более высокие, чем у нас. А вдоль авеню стоят большие здания, построенные, в основном, из розового кирпича, — говорила старая дама. — По воскресеньям ты должна обязательно гулять вокруг Капитолия. Это величественное здание, в котором находятся мэрия и театр. Ты можешь также прогуливаться вдоль Южного канала.

— Нет, я не осмелюсь выходить в город. Я боюсь заблудиться, — возразила Анжелина.

— Заведи себе подругу, а еще лучше двух! — воскликнула Жерсанда. — И обязательно пиши мне, все рассказывай. Договорились, малышка?

Анжелина, нежно целуя старую даму, обещала писать. В последние месяцы узы, связывающие их, окрепли. Молодая женщина чувствовала себя более свободно в обществе экспансивной аристократки, но одну ее просьбу так и не смогла выполнить: Анжелина продолжала называть подругу мадемуазель Жерсандой, не в силах обращаться к ней просто по имени.

Поезд замедлил ход. Анжелина, наплакавшись вволю, увидела в окно вокзал Буссанса. Здесь ей предстояло выйти, чтобы пересесть на поезд, идущий по более крупной железнодорожной линии, связывающей Тулузу с атлантическим побережьем и курортными городами, построенными в эпоху Второй Империи, например, с Биаррицем, возникшем по прихоти императрицы Евгении, супруги Наполеона III. Монаршая чета высоко ценила железную дорогу, позволявшую им уезжать подальше от Парижа и отдыхать на берегу моря.

Анжелина схватила свой чемодан и выбежала на перрон.

«Мне придется ждать почти целый час», — подумала она, глядя на расписание, вывешенное в помещении вокзала.

Пассажиры ждали свои поезда. Анжелина села на скамью рядом с прилично выглядевшей четой — солидным мужчиной и его супругой. Два солдата прохаживались взад-вперед, куря сигареты. Они бросали на Анжелину любопытные взгляды, но она упрямо смотрела вниз. Молодую женщину все сильнее охватывали растерянность и тревога. Вдруг ей нестерпимо захотелось вернуться в Сен-Лизье, увидеть заснеженные горы, закрывавшие горизонт на востоке и западе. Ей так не хватало всех, кого она любила: отца, с его колкими высказываниями в адрес своих современников, мадемуазель Жерсанды, Октавии, малыша Анри.

«Если бы я сейчас могла пройтись по улице Мобек, войти в наш двор и увидеть, как ко мне бросится Спаситель! — кручинилась Анжелина. На ее сердце лежал камень. — Я дала бы сена нашей бедной Мине. Папа поставил бы передо мной тарелку супа. А завтра утром я поспешила бы на улицу Нобль, чтобы увидеть своего мальчика. Я вновь бросила его!»

Анжелина боролась с душившими ее рыданиями. Она проклинала свое решение стать повитухой. Все говорили, что она хорошо шьет. Какого черта она упорствовала!?

«Мне надо просто сесть на поезд, идущий в Сен-Лизье и отказаться от этой безумной затеи, — думала Анжелина. — Я не смогу прожить целый год вдали от своих родных, в огромном городе. Папа сразу успокоится и почувствует облегчение. Да и мадемуазель Жерсанда тоже. Они так часто пытались заставить меня изменить решение».

Но тут начальник вокзала объявил в рупор о прибытии поезда на Тулузу. Толпа засуетилась. Заколебавшаяся Анжелина продолжала сидеть. Перед ее глазами мелькали образы: она увидела лицо своей горячо любимой матери Адриены, выражавшее глубокое разочарование; вот тело несчастной Валентины, ее разведенные в стороны худые ноги…

«Если бы я не оказалась рядом, когда она родила мертвого ребенка, она мучилась бы еще несколько часов», — сказала себе Анжелина.

Она вспомнила, как была возбуждена, когда стояла у изголовья кровати Валентины, принимая первые в своей жизни роды. Это были яркие, четкие воспоминания, тем более что, несмотря на все ее усилия, роды окончились трагически.

— О боже мой! — воскликнула молодая женщина, вскакивая со скамьи. — Я должна ехать!

Анжелина выбежала на перрон. Один за другим раздались два свистки. Локомотив выбросил в серое небо струю дыма. Механик, воспользовавшись остановкой, разогревал котел. Запыхавшаяся Анжелина поднялась в ближайший вагон.

— Чемодан! — воскликнула она. — Я забыла чемодан!

Она быстро вышла из поезда и тут же столкнулась с каким-то мужчиной лет сорока в костюме-тройке под дорогим пальто с каракулевым воротником. Он кивнул ей.

— Мадемуазель, вот ваш чемодан, — вежливо сказал мужчина. — Я видел, что вы последней вышли из зала ожидания, и решил, что он принадлежит вам.

— Спасибо, мсье! Не знаю, успела бы я его взять. Я уже хотела обратиться к начальнику вокзала…

— Дело улажено, — ответил мужчина. — Поднимайтесь в вагон. Поезд сейчас поедет.

Анжелина протянула руку к чемодану, но незнакомец не отдал ей его.

— Вы не позволяете мне быть любезным до конца, — пошутил он. — Я тоже еду этим поездом. Давайте войдем в вагон.

Анжелина подчинилась. Она была смущена и хотела поскорей укрыться в купе, уверенная, что элегантный мужчина едет первым классом.

«Лучше бы он ушел, вместо того чтобы насмешливо смотреть на меня», — подумала Анжелина, прежде чем еще раз поблагодарить мужчину.

— Я очень рад, что смог вам помочь, — улыбаясь, ответил тот.

Наконец мужчина ушел. Анжелина не ошиблась: он направился к вагонам, в которых путешествовали зажиточные люди, не желавшие терпеть общество простолюдинов.

«Еще один именитый горожанин, богатый коммерсант, — подумала она. — Но какое это имеет значение? Если бы не он, я оказалась бы в незавидном положении».

Сидя в глубине переполненного купе, Анжелина погрузилась в воспоминания, которые хотела изгнать из своей памяти. Несмотря на все усилия, она вновь и вновь видела надменное лицо Гильема Лезажа, слышала его суровый и одновременно бархатный голос. В следующее мгновение ей показалось, что она опять пьянеет от страстных поцелуев и любовного бреда, заставлявшего их бросаться друг другу в объятия на опушке леса или в саду около крепостных укреплений. «Нет! Нет! — говорила она себе. — Не надо! Только не это! А все этот элегантный мужчина! Его голос так похож на голос Гильема. Он такого же роста, такого же телосложения…»

На этом сходство заканчивалось. У незнакомца были седеющие белокурые волосы, довольно светлые глаза, возможно, зеленые или голубые. Он носил очки в металлической оправе. Анжелина не обратила внимания на лицо мужчины. «Он не показался мне уродливым, но он не такой красивый, как Гильем».

Чтобы не думать о своем бывшем любовнике, Анжелина принялась рассматривать лица других пассажиров, наблюдать за тем, что они делают. Это безобидное занятие немного развлекло ее в пути.

Тулуза, в тот же день

Уже стемнело, когда Анжелина вышла на перрон вокзала Матабио. Все ее сбивало с толку: толпа, запахи, звуки большого города, доносившиеся издалека. Она пошла за пассажирами, миновала большой зал, освещенный газовыми лампами, и очутилась на улице. Вдоль тротуара стояли фиакры. Она подошла к ближайшему. Кучер приветствовал ее, приподняв шляпу.

— Мне надо в больницу Святого Иакова[30], — неуверенно сказала Анжелина.

— Так садитесь же, мадемуазель! — ответил мужчина.

У Анжелины пересохло во рту, настолько она была взволнована. Улицы и дома казались ей огромными. Многочисленные зеваки рассматривали витрины магазинов на авеню, по которой ехал фиакр. Но постепенно, по мере того как они подъезжали к кварталу Сен-Сиприан, где были сосредоточены медицинские учреждения, городской пейзаж менялся.

Это был бедный квартал, раскинувшийся на левом берегу Гаронны. Река, берущая начало в испанских Пиренеях, при выходе на просторную тулузскую равнину становилась более широкой и могучей. Вспухшая от растаявших снегов или сильных ливней, она часто затопляла кварталы этой части города, лежавшие в низине, сметая мосты и ветхие дома. Пять лет назад вода поднялась на девять метров. Тогда погибло более двухсот жителей.

Фиакр въехал на большой мост, о каменные опоры которого бились коричневатые волны. Анжелина заметила огромное здание из розового кирпича с бронзовым куполом. У нее возникло странное ощущение, что стены выходят прямо из реки. Она спрашивала себя, как строителям удалось возвести фундамент. Молодая женщина совершенно верно рассудила, что это и есть больница Святого Иакова. Ее предположение подтвердилось, когда, съехав с моста, фиакр остановился перед зданием, за которым простирался просторный двор, обсаженный деревьями. На здании висела табличка: «Швейцарская».

— Вы должны мне сто су! — крикнул кучер. — Мы приехали.

Анжелина лихорадочно вспоминала советы мадемуазель Жерсанды. «Смотри, как бы тебя не обворовали! В первые дни никуда не ходи одна. И остерегайся болтливых красавчиков, этих лощеных господ, которые хвастаются своим состоянием. Они только и думают, как бы совратить молодую простушку».

— Сто су, — повторила Анжелина, роясь в кошельке.

Кучер соскочил с козел и открыл дверцу. Анжелина вышла и отдала ему деньги. Через несколько минут фиакр уехал. Поставив чемодан на землю, Анжелина долго смотрела на величественные здания из красного кирпича, не осмеливаясь подойти ближе. Эти здания были расположены в конце двора, который украшали цветники и платаны, посаженные полукругом. Анжелина увидела главный вход с треугольным фронтоном. В нише стояла статуя святого Иакова, а над ней были часы. В большинстве окон горел свет.

«Надо идти!» — сказала себе Анжелина, даже не взглянув в сторону швейцарской, из окна которой за ней с подозрением наблюдала какая-то женщина.

Анжелина чувствовала, что с каждым шагом в сторону двойной лестнице, которая вела к огромной двери, ее сердце билось все сильнее. От голода у нее разболелся живот. Анжелину бросало то в жар то в холод, перед глазами плыли темные круги. Она поспешила сесть на одну из скамеек, стоявших вдоль аллеи, по которой шла.

Какой-то человек подошел и с озабоченным видом наклонился над Анжелиной. Узнав элегантного пассажира с вокзала Буссанса, Анжелина решила, что стала жертвой галлюцинаций.

— Мадемуазель? Вам плохо? Скажите что-нибудь…

— Что вы здесь делаете? — прошептала Анжелина.

— А вы? — рассмеялся мужчина. — Вы, наверное, одна из новых учениц нашей школы повитух? Если вы падаете в обморок при виде больницы, что с вами будет, когда вы увидите труп, который надо препарировать? Или вспоротый живот?

— Меня мучает жажда. Я очень голодна, — сокрушенно ответила Анжелина. — И мне страшно.

Мужчина помог Анжелине встать, с любопытством разглядывая ее через очки.

— У вас есть все причины бояться, — сказал он. — Главная повитуха терпеть не может опозданий, а вы, полагаю, опаздываете на перекличку. Позвольте представиться: доктор Филипп Кост, акушер. На Рождество я ездил домой, в Люшон, а теперь вернулся на работу. Вы удовлетворены?

— Анжелина Лубе, — смущенно представилась молодая женщина.

— Так что, мадемуазель Лубе, поторопитесь! Поднимайтесь по большой лестнице, а когда окажетесь в холле, постучите в дверь секретариата. Там вам скажут, куда идти.

— Благодарю вас, доктор Кост!

Анжелина подняла чемодан, выпавший из ее рук, когда она чуть не потеряла сознание.

Врач удалился по другой аллее. Анжелина проклинала себя за слабость. Ведь ей придется каждый день сталкиваться с акушером. Она боялась, что произвела на него плохое впечатление. «Сначала я забыла чемодан в Буссансе, а теперь здесь упала в обморок».

Но как только Анжелина переступила порог огромного здания больницы, ее стали одолевать другие мысли. Она просто оробела. Внезапно распахнулась светлая дубовая дверь и появилась женщина в длинном белом халате с белой косынкой на голове. Высокая, с суровым лицом, она ткнула пальцем в Анжелину:

— Мадемуазель Лубе?

— Да, мадам.

— Я жду вас уже двадцать минут. В нашей больнице время дорого. Другие ученицы давно в столовой. Ужин будет подан в семь часов. Я должна познакомить вас с распорядком дня. Следуйте за мной.

— Да, мадам, мне очень жаль…

— Замолчите! Я ненавижу извинения подобного рода. Вас просили приехать к семи часам.

Объятая ужасом, Анжелина не осмелилась больше произнести ни слова. Торопливым шагом она шла за женщиной по коридорам, держась на почтительном расстоянии. Наконец они вошли в просторный зал, где рядами стояли столы.

Девушки в городской одежде терпеливо ждали, поставив на пол свои чемоданы.

— А вот и опоздавшая Анжелина Лубе. Как я вам уже говорила, я главная повитуха родильного отделения. Вы должны называть меня мадам Бертен. Я буду преподавать вам основы акушерства, распределять пациенток, назначать часы дежурств и ставить вам оценки. Мы охотно принимаем бедных женщин и незамужних матерей, чтобы уменьшить число новорожденных, которых убивают или бросают на улицах. После родов такие женщины могут оставить у нас ребенка и получить необходимый уход. Вот уже в течение нескольких лет мы также принимаем порядочных матерей семейств, которые, родив несколько детей, решили доверить свою судьбу опытному персоналу. Вы обязаны относиться к своим пациенткам с уважением, независимо от их социального положения. Вот еще что. В дортуаре и столовой вы должны вести себя безупречно. Любое отступление от правил хорошего тона будет строго наказываться. Сначала вам объявят выговор, а затем, если это повторится, вас отчислят. Вы должны следить за гигиеной своего тела и носить чистое белье. В пять часов утра кровати уже должны быть заправлены. Что касается каникул, то у вас будет одна неделя во время Великого поста и весь июль. Вы все поняли?

Ученицы нестройным хором ответили «да». Пока главная повитуха говорила, Анжелина немного успокоилась. «Я привлекла к себе внимание в первый же вечер, — упрекала она себя. — Мне надо было ехать утренним поездом. Тогда бы я не опоздала и не выглядела бы безмозглой дурочкой в глазах доктора Коста».

— Дортуар находится на втором этаже, третья дверь налево. Сейчас вы можете подняться туда. У каждой из вас есть стенной шкаф для личных вещей.

Девять учениц согласно кивнули. Анжелина с трудом сдержала вздох облегчения. В следующем месяце она поедет в Сен-Лизье и в течение нескольких дней будет наслаждаться общением со своим сыном. Теперь ей предстояло познакомиться с дисциплиной, а также с жизнью в общежитии, в тесном соседстве с другими ученицами.

— Да эта старуха — настоящая надзирательница! — заявила одна из девушек, едва дверь дортуара закрылась.

Матовый цвет лица, волнистые иссиня-черные волосы, темные глаза с длинными ресницами выдавали в ней уроженку Средиземноморья.

— Эй ты, рыжая! Почему смотришь на меня, как солдат на вошь? — спросила она.

— Какая вы грубая! Мы должны уважать наше начальство, — ответила Анжелина, единственная рыжая среди девушек.

— А ты мне нравишься! Хорошо упакованная гордячка! Ты наверняка стипендиатка? Да, блатная…

— Отвяжись от нее, Магали, — вмешалась невысокая блондинка с орлиным носом. — Она права, ты должна сдерживать свои эмоции, если хочешь получить диплом.

— О! Мадемуазель Дезире учит меня! — рассмеялась Магали. — А ведь у нас не каждый день будет повод посмеяться. Я лягу около двери и завтра утром первой окажусь в столовой!

Ученицы тихо переговаривались, выбирая себе стенной шкаф. Анжелина решила подождать. Глядя на девушек, она жалела, что надела свой лучший наряд: длинную прямую юбку и приталенный жакет, сшитые из красновато-коричневого бархата, а поверх них — короткий шерстяной плащ. «Я ношу эти вещи вот уже два года. Шелковая розовая кофточка досталась мне от мамы, но она выглядит очень элегантно. На каждый мой день рождения мадемуазель Жерсанда дарит мне отрез красивой ткани. По сути, эта девушка права. Я кажусь слишком гордой. К счастью, завтра мы все наденем халаты и различия исчезнут».

Но, когда Анжелина принялась распаковывать чемодан, руки вновь задрожали. Ее пугало будущее. Она ни на секунду не могла представить себе, что ее особенная красота может вызывать зависть и ревность.

— Природа щедро одарила тебя, малышка, — часто говорила Жерсанда де Беснак. — Твоя белая кожа прекрасно сочетается с рыжими волосами. Такой цвет редко встречается. Его можно сравнить лишь с огненно-рыжими листьями буков в середине осени. А твои фиолетовые глаза! Какие они ясные! Я никогда не видела таких глаз. Анжелина, наверное, над твоей колыбелью склонялись феи.

Через час Анжелина ужинала в столовой. Она ни с кем не обменялась ни словом, ни улыбкой.

— Послушай, опоздавшая, ты язык проглотила? — тихо спросила Магали. — Я здорово тебя припечатала?

За столом, отведенным для новых учениц, раздались смешки. И вновь Дезире вступилась за Анжелину.

— Это тебя надо припечатать, — прошептала она. — Если ты будешь продолжать в таком же духе, тобой займется главная повитуха.

Как ни странно, но Магали успокоилась. К гулу голосов, стоявшему в столовой, примешивался звон кастрюль, приборов и стаканов. За другими столами сидели медсестры, монахини и экономки. Студенты ужинали во второй столовой, за тонкой перегородкой, и поэтому хорошо были слышны их голоса и шутки, которые они иногда отпускали.

Анжелина ела без всякого аппетита. Она была слишком потрясена, чтобы оценить по достоинству чечевицу со свининой и шоколадный флан, поданный на десерт.

«Не знаю, смогу ли я ко всему этому привыкнуть, — говорила она себе. — Но я должна!»

Когда пришло время ложиться спать, Анжелина вновь почувствовала смущение: ей было неловко раздеваться перед другими девушками. Соседкой Анжелины по дортуару оказалась любезная Дезире.

— Не волнуйся, — прошептала Дезире. — Магали — славная девушка. Из Ажана мы ехали в одном вагоне. Ее отец был рабочим и недавно умер. Теперь у нее никого нет, кроме тетки.

— Никогда бы не подумала, — удивилась Анжелина. — Спасибо, что ты заступилась за меня. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Одна за другой гасли керосиновые лампы. Дортуар погрузился в полумрак, но тихо не стало. В коридоре раздавались шаги, слышались призывы о помощи и стоны. Вдруг откуда-то донесся пронзительный крик, слегка заглушенный стенами, а вслед за ним раздался плач ребенка.

Анжелина Лубе отчетливо осознала, что находится в родильном отделении больницы Святого Иакова, далеко от своих родных, на пороге новой жизни.

Сен-Лизье, 8 января 1880 года

Октавия постучала в дверь гостиной, где мадемуазель Жерсанда играла с маленьким Анри, и вошла, не дожидаясь ответа, чего раньше никогда не делала.

— Мадемуазель, вам пришло письмо от нашей Анжелины. Я встретила почтальона около фонтана, и он отдал мне его. Я беспокоюсь за нашу девочку.

— Наконец мы узнаем новости! — вздохнула Жерсанда де Беснак. В ее глазах засверкали веселые огоньки. — Садись и читай!

— О нет, читать будете вы. Я начинаю запинаться, когда читаю вслух. Дайте мне малыша. Он тоже будет слушать. По крайней мере, ваш голос, поскольку еще не понимает, о чем мы говорим.

— Ты ошибаешься. Даже в таком возрасте дети понимают слова. Ну, давай послушаем, что нам рассказывает Анжелина. Надеюсь, она написала и отцу.

— Да, почтальон сказал мне, что есть письмо и для Огюстена, — подтвердила Октавия. — Хотите чаю?

— Не сейчас. Мне не терпится прочитать письмо, раз уж ты отказываешься, — ответила старая дама.

Дражайшая Жерсанда! Дражайшая Октавия!

Верная своему обещанию, я беру в руки перо, чтобы описать вам свою тулузскую жизнь. В этом году нас всего лишь девять учениц, что мало, так как другую группу стипендиаток направили в родильный дом Грава, это недалеко отсюда. От одной из поварих, очень болтливой женщины, я узнала, что пять лет назад больница Святого Иакова серьезно пострадала от паводка Гаронны. Вода поднялась до второго этажа и нанесла большой ущерб. В некоторых частях здания до сих пор идет ремонт. Персоналу и больным пришлось пережить ужасные часы. Пропало много инструментов, оборудование, было испорчено белье. Жители соседних кварталов, да и вообще многие горожане еще не пришли в себя после этой катастрофы. Зрелище было ужасным: по воде плыли трупы людей, лошадей, домашних животных, не говоря уже о мебели и разного рода обломков. Вы помните, как в этом году река Сала вышла из берегов и затопила железную дорогу, соединяющую Сен-Жирон с Пра-Бонрепо?

Буду с вами откровенна: вечером, когда я приехала, то боялась. К тому же я опоздала. Главная повитуха отругала меня, было крайне неприятно. Но я взяла себя в руки и с тех пор мне вполне комфортно. В сером халате и белом фартуке, в белой косынке на голове я хожу по бесконечным коридорам вслед за моей начальницей и доктором Костом, известным акушером.

Больница Святого Иакова поражает своими размерами и великолепием. Я постоянно открываю для себя новые ее особенности и не устаю восхищаться убранством некоторых огромных залов, например, так называемым Залом паломников с резными деревянными панелями, где раньше была аптека. Зал с колоннами, от размеров которого захватывает дух, некогда служил приемной. Часовня, где по воскресеньям служат мессы, тоже очень красивая. В ней стоят статуи Пресвятой Девы и, конечно, святого Иакова, поскольку больница носит его имя и в ней останавливались паломники, шедшие в Сантьяго-де-Компостелу.

А сейчас я хочу познакомить вас с моими соседками по дортуару и приемной. Они, как и я, ученицы. Дезире, молодая особа двадцати лет, невысокая, изящная, с белокурыми волосами и сине-зелеными глазами. Мы сразу подружились. Затем Магали. Она из Прованса, выросла в Ажане. Это своенравная особа, жгучая брюнетка со смуглым лицом. Ее словечки выводят меня из себя. Самая скромная, конечно, Арманда, вдова тридцати двух лет, уроженка Каркассона, что в Оде. Похоже, она, не имея диплома, уже принимала роды. Что касается Жюстины, ей всего восемнадцать лет и она очень впечатлительная. Мне так жалко ее! У нее началась рвота прямо у кровати пациентки с кровотечением. Я сама не присутствовала при этом, но в столовой мы все рассказываем о происшествиях.

Марию, девушку моего возраста, раздражает ее вес. Она все время жалуется на усталость и постоянно хнычет. Интересно, надолго ли ее хватит? Нам сообщили расписание ночных дежурств около рожениц. По утрам и во второй половине дня мы помогаем повитухам. Скучать некогда, на отдых времени почти не остается. Я засыпаю мгновенно. Да, еще Одетта, Люсьена и Жанина. Они уроженки Тулузы, и им, соответственно, двадцать два, двадцать и двадцать восемь лет. Это веселые болтушки, которые чувствуют себя как бы сообщницами, поскольку сдавали вступительный экзамен в один и тот же день. Они изображают неразлучных подруг.

Во время каникул я буду иметь счастье увидеть вас обеих и моего дорогого маленького мальчика, доставляющего вам столько хлопот. Я с большим удовольствием послушаю рассказы о нем и его проделках.

Целую вас от всего сердца.

Ваша Анжелина.

Жерсанда де Беснак задумалась и покачала головой. Ее светлые глаза наполнились слезами.

— Как мне не хватает Анжелины! — тихо призналась она. — Напрасно я жду, что вот-вот раздадутся ее легкие шаги на лестнице. Я все время надеюсь, что она войдет в гостиную, такая изящная, сияющая, милая. Какое счастье видеть, как она смеется, слышать, как она поет песенки своему сыну! Она повеселела с тех пор, как малыш поселился здесь. Анжелина очень мне дорога. Она заполнила пустоту, снедавшую меня.

Служанка участливо улыбнулась. Она погладила по головке малыша, примостившегося у нее на коленях.

— У нас есть Анри. Он приносит нам радость, — напомнила она. — Надо побыстрее ответить нашей ученице.

— Я напишу письмо, пока наш маленький принц будет спать. Октавия, скажи честно: как ты думаешь, Анжелина была искренней, когда писала нам письмо? Она никогда не жалуется. А вдруг она скучает по Анри, родному городу, отцу? По нам… Я эгоистка. Я предпочла бы, чтобы она стала модисткой в Сен-Жироне. Я уже присмотрела большой магазин на улице Вильфранш, который можно было бы взять в наем.

— Конечно, первое время ей будет очень тяжело. Но она достаточно сильная, чтобы выдержать все трудности. Не терзайте себя, мадемуазель.

Жерсанда сдержала вздох и тут же решила, что расскажет Анжелине о своем прошлом, когда та вернется.

Тулуза, больница Святого Иакова, 20 января 1880 года

Каждое утро Анжелина, входя в столовую, бросала взгляд на календарь, висевший на стене около большого буфета, где лежало столовое белье. Она считала дни — так ей не терпелось, чтобы поскорее наступил Великий пост, а вместе с ним и каникулы. Перспектива вновь сесть в поезд, увидеть сына и людей, дорогих ее сердцу, помогала Анжелине легче переживать разлуку с родными. Часто, лежа в полутемном дортуаре, она представляла, что превратилась в птицу и полетела над кварталом Сен-Сиприан к железной дороге у подножия Пиренеев. «Вот я в Буссансе. А теперь мне надо лететь в Сен-Лизье», — думала она и засыпала, так и не увидев старинных укреплений своего прекрасного арьежского городка.

Во время завтрака одна из монахинь приносила ученицам почту. Жерсанда де Беснак прислала уже три письма, которые Анжелина с волнением перечитывала перед сном.

В тот день Анжелина получила четвертое письмо. Сгорая от нетерпения, она поспешила вскрыть конверт, не обращая внимания на любопытные взгляды соседок по столу.

— Смотрите, как улыбается Лубе! — воскликнула Магали. — Честное слово, ей прислали фотографию! Это твой жених? Значит, у него есть деньги, раз он сфотографировался!

Анжелина насторожилась. Готовая опустить письмо в карман своего передника, она сумела взять себя в руки. Мать учила ее не только основам ремесла повитухи. Адриена Лубе умела распознавать все, что творилось в человеческой душе. Годы практики помогли ей развить свои способности. «Никогда не суди сразу о человеке по его поступкам или по настроению, Анжелина! — говорила она. — Страдания и горе могут озлобить человека. Когда попадется раздражительная пациентка, которая покажется тебе лишенной здравого смысла, внимательно посмотри на ее окружение, на ее семью. Возможно, с этой женщиной, испытывающей сейчас муки, жестоко обращался супруг или, что еще хуже, она подвергалась насилию. За насмешками и враждебностью могут скрываться невидимые раны, возможно, зависть или ревность».

Тогда эти слова произвели на Анжелину сильное впечатление, но постепенно она стала их забывать, хотя они могли бы помочь ей понять поведение Эвлалии Сютра. Уязвленная красотой и хорошим воспитанием «мадемуазель Лубе», кормилица поспешила найти повод для ссоры. Магали не отставала от Эвлалии. Вот уже почти три недели экспансивная южанка досаждала Анжелине колкостями, двусмысленными насмешками, злобными замечаниями.

«А ведь Магали не получила ни одного письма…» В каком-то инстинктивном порыве Анжелина протянула ей конверт.

— Увы, это не жених! — улыбаясь, сказала она. — Посмотри на фотографию.

Обескураженная реакцией своего «заклятого врага», Магали с трудом решилась взять в руки письмо.

— Ты постоянно коришь меня за то, что я богаче вас, но ты не права, — продолжала Анжелина. — В Сен-Лизье, откуда я приехала, я шила наряды для одной богатой старой дамы. Разумеется, мне повезло: эта дама привязалась ко мне.

Анжелина нарочно говорила доверительным тоном, словно заговорщица. Ученицы слушали ее, открыв рот.

— Эта дама, которая никогда не была замужем, взяла на воспитание племянника своей служанки. Вынь фотографию, Магали, и покажи ее всем. Этот бедный ребеночек, он такой миленький! Я шила для него одежду и поэтому смогла отложить немного денег.

Раздосадованная Магали показала всем фотографию маленького Анри, сидящего на белой меховой подстилке. Он был одет в просторное платье с вышитым воротником и чепчик.

— У него ямочка на подбородке! — восторженно воскликнула Дезире.

— Анжелина, неужели ты это сшила себе сама? — спросила Жанина, самая кокетливая из учениц.

— Да. Я использовала остатки тканей, которые давала мне эта дама. Ведь я сама раскраивала по патронке. Тот коричневый бархатный костюм, в котором я приехала, я ношу уже четыре года!

Насупившаяся Магали молча отдала Анжелине письмо. Та любезно поблагодарила ее, а потом предложила:

— Если вам интересно, я могу прочитать, что пишет моя благодетельница!

— Читай же! У нас здесь так мало развлечений! — откликнулась Дезире.

— Начинаю. Слушайте внимательно, я не могу читать слишком громко.

Моя милая Анжелина! Спасибо, что ты сообщаешь нам о себе, несмотря на большую занятость. Я так рада, что могу таким образом делить с тобой жизнь в больнице! А поскольку ты описала мне других учениц, я без труда представляю себе стайку прелестных молодых женщин в длинных серых халатах и…

— Ты сказала ей, что мы прелестные? — прервала ее Магали.

— Разумеется, — ответила Анжелина и принялась читать дальше.

В городке все спокойно. Вчера, на площади с фонтаном, я столкнулась с твоим отцом. Огюстен нес ботинки отцу Эду. Подметки старых ботинок аптекаря стерлись за шесть долгих лет хождения по полям и лесам. Нам с Октавией не терпится увидеть тебя, когда ты приедешь на каникулы. Анри очень разумный мальчик. Он бегает по гостиной, смешно причмокивая, что доставляет ему удовольствие. Главное, хорошо учись и будь уверена, что я всегда приду тебе на помощь. К письму я прилагаю фотографию моего маленького протеже. Эта фотография будет сопровождать тебя в твоей тулузской ссылке. Нежно целую тебя, Жерсанда.

Накануне отъезда Анжелины старая дама твердо сказала ей, что в их переписке ничто не должно выдавать происхождение Анри. Это немного огорчило молодую мать, но такова была плата за диплом.

— Жерсанда! — скривилась Магали. — Это имя мне незнакомо. Да, тебе повезло, ничего не скажешь. Она добра к тебе, эта старуха.

Анжелина молча кивнула головой. В столовую вошла главная повитуха в сопровождении медсестры.

— Барышни и вы, мадам Арманда, извольте следовать за нами. На этой неделе у вас будут практические занятия. Мы наконец получили анатомический аппарат, запатентованный Анжеликой дю Кудре чуть менее ста лет назад. Это дает нам повод вспомнить об удивительной судьбе этой выдающейся личности, поставившей свой, ум, преданность и просвещенность — ибо она была аристократкой — на службу акушерства. Аппарат установлен в вашем учебном классе.

Заинтригованные ученицы поднялись на второй этаж. Анжелина вновь удивилась знаниям своей матери.

«Мадам дю Кудре… Мама пользовалась ее учебником по родовспоможению. Она рассказывала мне о необыкновенно точных гравюрах, да и об аппарате тоже», — вспоминала Анжелина.

Но размышления молодой женщины были прерваны. Дезире толкнула ее локтем, едва они вошли в просторную комнату, залитую солнцем. Со всех сторон послышались восторженные восклицания. Поднявшись на помост, главная повитуха хлопнула в ладоши, и в зале воцарилась тишина.

— Итак, вот аппарат, изобретенный мадам дю Кудре, — сказала она.

Все взгляды были прикованы к странному механизму, прикрепленному к массивной железной скамейке, которая стояла между столами, расположенными полукругом. Одетта и Жанина с трудом сдерживали смех, глядя на это подобие женского тела, вернее, его нижней части, от поясницы до ступней. Из зияющего влагалища свисала веревка, на другом конце которой был привязан манекен ребенка.

— Прошу вас смотреть на этот гениальный аппарат без хихиканья и смешков! — строго проговорила мадам Бертен. — Садитесь! Достаньте ваши тетради.

Анжелина завороженно глядела на сложный аппарат. Она с нетерпением ждала того момента, когда можно будет подойти к нему поближе и прочитать текст, написанный на многочисленных бирках, прикрепленных к половым органам.

— Сначала я хочу воздать должное мадам Анжелике Маргарите Лебурсье дю Кудре. Да, это ее полное имя. Она родилась в 1714 году в Клермон-Ферране. Записывайте, прошу вас. Ремеслом повитухи она начала заниматься в Париже, а затем вернулась в Овернь, где в 1759 году опубликовала книгу под названием «Краткий учебник по искусству родовспоможения» с цветными гравюрами. В то же самое время ей пришла в голову мысль создать демонстрационный механизм, поскольку она хотела усовершенствовать преподавание и сделать его более эффективным, чтобы снизить детскую смертность, которая тогда была необычайно высокой. Многие ученицы практиковались на этом аппарате, который является точной копией оригинала. В конце концов, взяв себе в помощь свой же учебник и аппарат, мадам дю Кудре, наделенная от природы сильным характером, получила королевскую грамоту, подписанную Людовиком XV, и стала ездить по всей Франции. При помощи наглядных пособий она обучала повивальному искусству деревенских женщин, пусть и малообразованных, но способных усвоить основные приемы родовспоможения благодаря врожденной интуиции и здравому смыслу. В поездках она провела двадцать пять лет, и, предположительно, обучила повивальному ремеслу более пяти тысяч женщин, заставив уйти в прошлое матрон, которые думали лишь о соблюдении религиозных канонов. Безусловно, эти матроны были, как правило, матерями семейств и знали, что такое страдание и страх перед родами. Запишите это, прошу вас. Одетта Ришо, вы считаете ворон! В заключение хочу сказать еще одну вещь. Было установлено, что стараниями мадам дю Кудре были спасены жизни тысяч детей и многих рожениц.

Анжелина подняла голову и внимательно посмотрела на манекен с раздвинутыми ногами и разрезанным посредине выступающим животом.

«Наверняка манекен ребенка лежит и в полости живота. Это позволяет понять, как происходят роды», — думая она, разглядывая бирки.

Мадам Бертен спустилась с помоста и обошла аппарат Анжелики дю Кудре.

— Теперь мы рассмотрим сам аппарат, — продолжала она. — Он состоит из манекена, изображающего нижнюю часть женского тела в натуральную величину, куклы, размером с новорожденного младенца, а также из дополнительных приспособлений, показывающих анатомию женского организма, семимесячного плода и близнецов. Все сделано из ткани и тонкой розовой кожи. Внутренняя сторона обита ватой. Брюшная полость манекена открывается, поэтому мы можем видеть положение плода в утробе матери. Все изображено с удивительной точностью. Вы, конечно, заметили полости, из которых свисают веревки и ремни, позволяющие воспроизводить сокращения влагалища и расширение промежности во время выхода ребенка. Аппарат снабжен двадцатью одной биркой, на которых написаны названия репродуктивных органов и их положение относительно кишечника и мочевого пузыря. Дезире Леблан, встаньте и громко прочтите надписи на двух бирках по своему выбору.

Девушка, обрадовавшись, что ее вызвали первой, стремительно подошла к манекену. Наклонившись, она принялась рассматривать внутренности.

— Яичники, матка, — громко сказала она.

— Спасибо. Садитесь. Теперь вы, Анжелина Лубе. Покажите, как вы будете пальпировать шейку матки.

— Да, мадам Бертен.

Анжелина с радостью выполнила это задания. Закончив, она молча посмотрела на другой ярлык.

«Фаллопиевы трубы, — говорила себе Анжелина. — Они соединяют яичники с маткой. Какая это великая тайна — зачатие живого существа! Мужчина и женщина испытывают удовольствие, лаская друг друга. Они занимаются любовью, а в это время формируется и развивается ребенок, вплоть до того дня, когда он, подобно спелому плоду, делает все от него зависящее, чтобы покинуть свое убежище и дальше жить, есть, пить, ходить и говорить».

Анжелина думала о сыне, который начал свое существование в ее животе и провел там девять месяцев.

— Анжелина Лубе, вы не прокомментировали свои действия! — недовольно сказала главная повитуха.

— А что я должна была сказать, мадам Бертен? — прошептала Анжелина.

— Вы должны были произнести то, что будете говорить будущей матери при подобном осмотре. Он очень смущает ее. Вы должны объяснить, что собираетесь делать, успокоить ее, как советовала мадам дю Кудре. Я цитирую: «В преддверии родов необходимо как можно более ласково утешать женщину. К этому обязывает ее болезненное состояние. Но делать это надо весело, чтобы у нее не возникло страха перед родами. В ее присутствии нельзя перешептываться, иначе она начнет волноваться и опасаться досадных последствий»[31].

— Мне очень жаль, но я не подумала об этом, мадам Бертен, — ответила побледневшая Анжелина.

— Садитесь, — резко ответила главная повитуха. — Во время учебы и потом, когда вы окажетесь наедине со своей пациенткой, вы должны проявлять инициативу. От вас, Анжелина Лубе, я жду хотя бы немного смелости. Ни одна из вас не дотронется до роженицы, не попрактиковавшись на этом аппарате. Дирекция больницы взяла его в аренду на два месяца. Так что работы вам хватит. И последнее: я категорически запрещаю подходить к этому дорогостоящему механизму в мое отсутствие.

Медсестра, сидевшая неподвижно во время занятия, с беспокойством посмотрела на стенные часы. Потом она встала и что-то тихо сказала мадам Бертен.

— Выходите! — распорядилась главная повитуха. — Быстрее! Быстрее! Дезире Леблан и Одетта Ришо, вы пойдете со мной и будете присутствовать при родах. Ребенок одной из моих пациенток должен появиться на свет до полудня.

Ученицы, обменявшись восторженными взглядами, поспешили за мадам Бертен. Анжелина, прижав руки к груди, с трудом сдерживала слезы.

— Не хнычь, — прошептала Магали ей на ухо. — Мамаша Бертен просто корова. Я тоже не смогла бы выговорить ни слова, засунув руку в эту штуковину. Говори, как там внутри? Мягко? Холодно?

Все девушки засмеялись, кроме Арманды, самой старшей из всех. Анжелина, чувствуя себя униженной, не стала отвечать и побежала прочь. Спустившись вниз по лестнице, она вышла на улицу. Было очень холодно. Ночью подморозило, и трава в больничном парке была покрыта инеем.

«Я глупо выглядела бы, разговаривая с манекеном, — думала Анжелина, быстрым шагом идя по аллее. — Мадам Бертен посмеялась надо мной. Она меня не любит, я это чувствую. Мы же не в театре, чтобы делать вид, будто имеем дело с настоящей пациенткой! С момента своего приезда я ни разу не подошла к рожающей женщине. А ведь надо смотреть, наблюдать и слушать, чтобы чему-нибудь научиться».

Инцидент не давал Анжелине покоя, усугублял тоску по дому и ребенку. Она прислонилась к сероватому стволу платана. Наконец-то можно выплакаться вволю!

— Эй, мадемуазель Лубе, — раздался мужской голос. — Что происходит?

Анжелина узнала низкий голос доктора Коста. Он уже не раз пытался заговорить с ней, вернее, делал это каждый раз, когда встречал молодую женщину. Смущенная, что ее застали врасплох, Анжелина вытерла слезы кончиками пальцев.

— Да что с вами? — продолжал настаивать доктор. — Надеюсь, вы не получили плохих известий от вашей семьи?

— Нет, доктор, — сухо ответила Анжелина. — Просто был один неприятный инцидент, но ничего серьезного.

Анжелина дрожала от холода, и поэтому ей было трудно говорить. Филипп Кост заметил это.

— Возвращайтесь в больницу. Стоя на холоде, вы рискуете заболеть. Это было бы весьма прискорбно, поскольку сегодня, во второй половине дня, мне потребуется ассистентка. Я подумал о вас.

Анжелина не верила своим ушам. Она недоверчиво посмотрела на доктора и сочла необходимым возразить ему:

— Но я еще такая неопытная!

— Не вам об этом судить, — ответил доктор Кост, улыбаясь. — Я читал ваше личное дело. Ваша мать была повитухой, и вы помогали ей в течение двух лет. Полагаю, вы многому научились.

Ошеломленная Анжелина не знала, что и ответить. По взгляду и голосу своего собеседника она интуитивно чувствовала, что он пытается ее соблазнить. Хватит, что Гильем Лезаж воспользовался ее наивностью, больше подобного не повторится.

— Хочу уточнить. Я читал личные дела всех новых учениц, не только ваше, — добавил доктор Кост. — Так или иначе, но вы не можете отказаться. Вы подчиняетесь мне.

Казалось, он вдруг смутился под пристальным взглядом фиолетовых глаз.

— В таком случае, я с радостью подчиняюсь, — заявила Анжелина.

Филипп Кост долго молча смотрел на молодую женщину. Он находил ее красавицей с удивительно тонкими чертами, выдававшими породу. Действительно, у Анжелины были розовые губы и очаровательные бездонные глаза, впрочем, смотревшие довольно сурово. Он привык иметь дело с женщинами разных возрастов и сразу понял, что Анжелина была зрелой женщиной, которой довелось много страдать. С тех пор, как он заговорил с ней на вокзале Буссанса, ее образ настойчиво преследовал его. Доктор до сих пор оставался холостяком. Время от времени он вступал в отношения со светскими дамами, искавшими любовные приключения, но никогда по-настоящему не влюблялся. Анжелина за несколько дней завоевала его сердце.

— Я в вашем распоряжении, — тихо сказала Анжелина. — В котором часу я вам понадоблюсь? И в каком зале?

— Приходите в мой кабинет в пять часов. У одной из моих пациенток схватки продолжаются со вчерашнего вечера. Я боюсь, что там ягодичное предлежание плода. Но я отказываюсь делать кесарево сечение, поскольку уровень смертности в этом случае остается по-прежнему ужасающим[32]. Прошлым летом одному из моих коллег удалось провести успешную операцию, но после скольких неудач! Когда вы помогали своей матери, ей наверняка приходилось сталкиваться с ягодичным предлежанием. Что в таких случаях она делает?

Казалось, доктор Кост интересовался искренне. Он с нетерпением ждал ответа.

— В своем личном деле я не указала, что моя мать, Адриена Лубе, умерла, — призналась Анжелина. — Трагический несчастный случай. Это произошло два года назад. Да, я видела, как она принимала роды, когда ребенок шел ягодицами. Для нее это не было особой проблемой. Довольно часто ей даже удавалось различными манипуляциями перевернуть ребенка перед самими родами. Она была очень известной, умелой повитухой, внушающей доверие. Я хочу быть достойной ее.

Доктор добавил:

— Если у вашей матери были такие же руки двенадцатилетней девочки, как у вас, то ее ловкость и отвага меня ничуть не удивляют. Это очень важная деталь!

И он с горькой улыбкой протянул к Анжелине свои руки.

— Посмотрите на эти орудия, предназначенные, скорее, держать плуг или кузнечный молот! Но я приспособился. Возвращайтесь в здание, вы же замерзли!

Нежные нотки в голосе мужчины, заботу, которую он проявлял о ней, ласковый взгляд ободрили Анжелину. Доктор Кост может стать ее союзником при условии, что она будет держаться на расстоянии.

— Спасибо, — прошептала Анжелина.

Акушер с облегчением вздохнул, глядя ей вслед. Если бы девушка постояла под деревом еще несколько минут, он не удержался бы и обнял ее, прижавшись своими губами к ее губам. Ведь как известный врач он был хозяином положения. В начале карьеры у доктора Коста была любовница, молоденькая медсестра, сразу же уступившая его желаниям.

«Анжелина Лубе не принадлежит к числу легкодоступных женщин, — думал он. — Но я завоюю ее, даже если придется потратить на это несколько недель. Игра стоит свеч, как говорил мой отец».

В столовой Анжелину ждал неприятный сюрприз. Магали встретила ее насмешливой улыбкой.

— Бедняжка Лубе! — воскликнула она. — Наша начальница спрашивала, куда ты исчезла. Мы с Жюстиной искали тебя, но нам не повезло. Ты получишь выговор.

— Что?! — воскликнула ошарашенная Анжелина. — Выговор за то, что я вышла погулять в парк перед обедом? Мадам Бертен перегибает палку. Я не нарушила дисциплину.

— Мне очень жаль тебя, — вмешалась Жюстина. — Но Магали говорит правду. Вскоре ты сама все узнаешь. Мадам Бертен принимает роды у одной пациентки. Дезире и Одетта находятся в родильном зале. Садись и поешь, сегодня свиные ножки и пюре.

Анжелина села за стол, но вид жирного блюда с резким запахом чеснока вызвал у нее отвращение. Она положила себе немного свекольного салата. Внутри у нее все кипело.

— Кроме шуток, красавица, где ты была? — спросила Магали наигранно любезным тоном.

— Я была в парке, около домика, в котором живут садовники. Холодный воздух помог мне успокоиться после этой глупой истории с манекеном.

— Не расскажи этого мамаше Бертен! — прошептала Жюстина. — Это место тайных свиданий, там ученицы встречаются с мужчинами. Если возникнут подозрения, что ты была с кавалером, тебя отчислят.

— Благодарю вас обеих, очень любезно с вашей стороны, что предупредили меня. Я уверена, что мадам Бертен питает ко мне неприязнь, хотя и не понимаю, почему.

— Возможно, она не любит рыжих, — смеясь, предположила Магали.

— Замолчите! — воскликнула Арманда, которую раздражал ее разбитной характер и развязные манеры.

— О! Ты, вдова, полегче на поворотах, — пригрозила Магали. — Что, нам уже и посмеяться нельзя?

С высоты своих тридцати двух лет вдова смотрела на девушку с нескрываемым презрением.

— Мне очень жаль вас, бедная девушка, — сказала она. — Вы никогда не получите диплома. Повитуха должна уметь вести себя.

Вопреки всем ожиданиям, Магали уткнулась в свою тарелку. Потом она вдруг встала и выбежала в коридор. Вскоре до учениц донеслись ее рыдания.

— Мы все на нервах, — сказала Анжелина. — Вместо того чтобы ссориться, нужно объединиться, помогать друг другу, а зависть и ревность оставить на потом.

— Ты права, — поддержали Анжелину Жанина и Люсьена.

Втроем они поспешили в коридор, чтобы утешить Магали. Сначала та оттолкнула их, но потом бросилась в объятия хрупкой Жюстины.

— Я не виновата, — рыдала Магали. — Я говорю так, как говорил со мной мой отец и другие рабочие. А свое воспитание пусть старуха Арманда заткнет себе в задницу.

— Замолчи! — посоветовала ошеломленная Анжелина. — Магали, мы поможем тебе. По вечерам, в дортуаре, мы будем учить тебя, как следует держаться, а я исправлю твой лексикон.

— Мой… что?

— Ты прекрасно знаешь, что это такое. Ведь ты ходила в школу, — сказала Жанина. — Не плачь. Возьми себя в руки.

И на их губах неожиданно заиграли искренние улыбки. Тут появилась мадам Бертен. Кивком головы она велела Магали, Жюстине и Жанине уйти.

— Анжелина Лубе, прошу вас следовать за мной.

Главная повитуха не скрывала усталости. Бледная, осунувшаяся, она завела Анжелину в небольшую комнатку, где хранилось чистое белье.

— Нет необходимости подниматься в мой кабинет, — начала она. — Полагаю, Магали Скотто сообщила, что я хотела вынести вам выговор.

— Да, мадам Бертен.

— Наказания не будет. Я не могла предположить, что доктор Кост вызвал вас после занятия. Он только что сообщил мне об этом. Вероятно, вы считаете меня жестокой и несправедливой, но я несу за всех вас ответственность. Боже мой, это совсем не развлечение, совмещать преподавание с тяжелой работой! Буду откровенна: я боялась, что вы совершите безрассудный поступок из-за всего, что произошло во время занятия. В прошлом году школу повитух посещали шестнадцать учениц. Я думала, что не выдержу. Сейчас учениц намного меньше, и это хорошо. Я незаслуженно унизила вас при всех, и мне стало страшно. Два года назад у нас был случай: восемнадцатилетняя девушка бросилась в Гаронну, после того как один из докторов назвал ее дурой. Река течет прямо около стен больницы и…

Оцепеневшая от страха Анжелина слушала мадам Бертен. Она видела, что ее собеседница держится из последних сил, и испытывала к ней уважение и восхищение. Воспользовавшись паузой, Анжелина быстро сказала:

— Не волнуйтесь, мадам Бертен, у меня крепкие нервы. Вам надо немного отдохнуть. Говорят, роды были трудными?

— Да. Роженица просто обезумела. Она не хотела правильно дышать и все время кусала себе руки. Настоящая фурия! Пришлось применить хлороформ и наложить щипцы. Нам удалось спасти ребенка в самую последнюю минуту. Вы можете идти, Анжелина. И еще. У меня есть скверная привычка быть суровой с теми, кого я считаю самыми способными.

— Я поняла вас, мадам Бертен!

— Готова спорить, вы пойдете по следам своей матери. Эти слова привели Анжелину в восторг. Она дала себе слово, что не разочарует главную повитуху в память об Адриене Лубе, своей дорогой покойной матери.

Глава 8

Доктор Кост

Тулуза, больница Святого Иакова, в тот же день

Ровно в пять часов Анжелина вошла в кабинет доктора Филиппа Коста. После разговора с главной повитухой она работала в детском отделении. Это был большой зал, где в несколько рядов стояли одинаковые кроватки. Две медсестры ухаживали за детьми, которые проводили здесь по нескольку часов в день, пока их матери отдыхали. Новорожденные часто плакали, кто громче, кто тише, так что здесь была непрекращающаяся какофония звуков.

Анжелина ходила между кроватками, вглядываясь в детские личики. Она нежно разговаривала с младенцами в надежде их успокоить. Так она пыталась хотя бы немного компенсировать разлуку с сыном.

Филипп Кост посмотрел на Анжелину проницательным взглядом.

— У вас были неприятности? — спросил он.

— Нет, доктор, — ответила Анжелина. — И за это я должна поблагодарить вас. Если бы не вы, я получила бы выговор. Но вы солгали мадам Бертен…

Доктор улыбнулся. Он встал и вышел из-за массивного дубового стола, на котором лежали папки с историями болезней.

— Скажем, что это была святая ложь. Вернее, полуправда. Мы с вами действительно разговаривали, хотя и не здесь, а в парке. Пойдемте.

Анжелина пошла за доктором. На ходу она поправила белую косынку, скрывавшую ее волосы, несколько раз провела руками по переднику и туже затянула пояс.

— Моя пациентка — первородящая. Я хочу сказать, что это ее первый ребенок, — уточнил доктор Кост.

— Я знаю этот термин.

— Прошу прощения… Роженице тридцать четыре года, и это осложняет дело. Повитуха, которая наблюдает за ней, сообщила мне, что шейка матки раскрылась всего на пять пальцев после нескольких часов болезненных схваток. К тому же речь идет о полном ягодичном предлежании. Я думаю, что через час придется разрезать в нескольких местах промежность, чтобы облегчить выход плода.

Они шли по коридору первого этажа. Анжелина радовалась и вместе с тем волновалась из-за того, что будет помогать опытному акушеру. Она молчала, не решаясь высказать свое мнение. Но перед тем как войти в родильную палату, доктор задал ей прямой вопрос:

— Как бы вы поступили на моем месте?

— О, прошу вас! — запротестовала Анжелина. — У меня нет диплома, я не могу ничем вам помочь. Почему вы мне так доверяете?

— Я просто спрашиваю ваше мнение. У врачей принято советоваться друг с другом.

Громкий вопль заставил их вздрогнуть. Доктор резко открыл дверь и бросился к кровати будущей матери. Анжелина подошла ближе и увидела женщину плотного телосложения с перекошенным от боли лицом. Ее лоб был покрыт крупными каплями пота. Казалось, несчастная подвергается жестоким пыткам. Нижняя часть тела женщины была прикрыта простыней, приподняв которую, акушерка проводила ручной осмотр.

— Дышите, мадам, дышите! — повторяла повитуха. — Доктор, шейка матки раскрылась на семь пальцев.

— Прекрасно! Все идет хорошо! — отметил доктор Кост.

К ним подошла симпатичная женщина лет тридцати.

— Анжелина Лубе, это мадам Анна Моро. Она тоже состоит под началом мадам Бертен, но свой диплом получила восемь лет назад.

В знак приветствия Анжелина кивнула головой. Доктор Кост подошел к своей пациентке и успокаивающим тоном сказал:

— Мужайтесь, мадам! Скоро вы родите. Вы в надежных руках. Мадемуазель Лубе, дайте ей немного воды.

Анжелина поспешно налила воды в стакан. Затем она взяла роженицу за руку и склонилась над ней:

— Все будет хорошо, мадам. Верьте нам! Вы сейчас испуганы, напряжены. Вам надо успокоиться.

Ласковые интонации и нежный взгляд немного успокоили плачущую женщину.

— Мне не надо было так поздно выходить замуж, — рыдала она. — Сейчас мне приходится за это слишком дорого платить.

— Не думайте о подобных вещах! Сегодня вечером у вас появится малыш, и вы будете любить и лелеять его, — ответила Анжелина, вытирая лоб женщины влажным полотенцем.

— Я умру, это точно. Мне так больно, мадемуазель, я не могу больше терпеть!

— Я знаю, что вы страдаете, но скоро все закончится.

Доктор Кост и повитуха отошли от кровати и о чем-то тихо разговаривали. Анжелина краешком глаз смотрела на них, но не могла различить слов.

«О чем они говорят? — волновалась она. — Если бы только я могла применить мамины методы, сделать массаж, которому она меня научила! Давали этой женщине настои, которые стимулируют работу матки, способствуя схваткам? Настои пустырника, шалфея, листьев малины и крапивы? Надо бы попытаться перевернуть ребенка, чтобы он лег правильно. Я не заблуждаюсь на свой счет: доктор Кост потребовал, чтобы я была здесь из прихоти. Он хочет соблазнить меня, я это чувствую. Гильем научил меня распознавать желание мужчины по его глазам».

— Мадемуазель, — простонала женщина. — Мне больно, там, внизу! Опять начинается! О боже! Как мне больно! Это продолжается со вчерашнего дня. Ой! У меня разрываются все внутренности, я не могу больше терпеть! Нет, нет!

Женщина на мгновение замерла, а потом вновь закричала. Ее лицо исказилось от страха и боли. Доктор Кост сам осмотрел ее, нерешительно кашлянул и громко сказал:

— Теперь вы должны тужиться, мадам. Сейчас самое время.

В сопровождении монахини в зал вошла медсестра. Вдвоем они стали готовить все необходимое, чтобы принять ребенка. Медсестра взяла пузырек с хлороформом и ватный тампон. Они обе хорошо знали, что делать.

«Я здесь для того, чтобы успокоить пациентку, — думала Анжелина. — Она совсем обезумела от страха, измучена болью и поэтому почти не слышит меня. Какое решение они приняли? Мне так хотелось бы это знать! Доктор Кост ничего не объяснил этой несчастной женщине. Вероятно, он решил ее усыпить, чтобы разрезать промежность. Возможно, она даже не знает, что ребенок выходит ягодицами.

Адриена Лубе, даже если боялась осложнений, всегда говорила правду своим пациенткам, чтобы они тоже участвовали в процессе родов. Но в родильном отделении больницы Святого Иакова не приветствовалось подобное женское сообщничество, взаимное доверие. Такое же положение дел существовало во многих больницах.

Будущая мать кричала от боли. Откинув голову назад, выгнув спину, она вцепилась в руки Анжелины.

— Тужьтесь сильнее! — велел доктор. — Мадам, надо тужиться.

— У меня нет больше сил. Нет, я не могу! — задыхаясь, кричала женщина. — Что происходит, доктор? Мне страшно…

Вместо ответа повитуха сунула ей под нос ватный тампон, пропитанный хлороформом. Женщина погрузилась в спасительный сон. Филипп Кост тут же сел между ногами пациентки. Взволнованная происходящим, Анжелина сжала зубы. Она мысленно представила, как скальпель режет натянутую плоть… И тут акушер воскликнул:

— Господи, только этого не хватало!

Доктор встал, виду него был озадаченный.

— Ребенок повернулся. Теперь он лежит поперек матки. Я уже собирался резать, как вдруг увидел его руку во влагалище. Это редчайший случай. Мы потеряем их обоих, даже если сделаем кесарево сечение.

Воцарилась мертвая тишина. Монахиня перекрестилась. Ее примеру последовала молодая медсестра. Анжелина подошла к доктору Косту. Ей казалось, что она каким-то странным образом раздвоилась, избавилась от паники и страха. Рассудок с необычайной точностью подсказывал ей, что надо сделать, чтобы спасти мать и ребенка. Перед глазами Анжелины с предельной ясностью мелькали различные образы.

— Доктор, как бы то ни было, есть один способ помочь ей, — набравшись смелости, сказала Анжелина твердым голосом. — Сложилась чрезвычайная ситуация. Я уверена, что за двадцать лет практики моя мать никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Но если Господь на нашей стороне, он даст нам шанс.

— Что вы предлагаете? — с тревогой спросил доктор. — Говорите же!

— Надо вложить руку ребенка обратно в матку, а поскольку он уже перевернулся и не идет ягодицами, есть ничтожный шанс, что мы сумеем повернуть его головкой вниз, массируя живот роженицы, — тихо объяснила Анжелина. — Если это произойдет, он появится на свет в хороших условиях. В худшем случае мы применим щипцы.

Филипп Кост погрузился в раздумье. Повитуха и медсестра шептались с озабоченными лицами.

— Нет, я в это не верю, — сказал наконец доктор. — Теоретически все кажется просто, но я полагаю, что опасность слишком велика.

— Но кесарево сечение, обрекающее мать на смерть, еще опасней, — твердо возразила Анжелина. — Неужели вы, ничего не предприняв, позволите этой несчастной женщине умереть?!

В разговор вмешалась монахиня, перебиравшая четки. Она пристально посмотрела на Анжелину, говорившую столь уверенным тоном, потом на акушера.

— Я разделяю мнение этой барышни, доктор, — сказала она. — Надо попытаться. Если Господь захочет, вам все удастся.

— Я могу нанести непоправимый вред, — ответил он, глядя на свои крепкие, широкие руки с короткими пальцами. — Мадам Моро, я предпочел бы, чтобы это сделали вы.

Филипп Кост обратился к повитухе, но та отступила назад и дрожащим голосом возразила:

— Нет, доктор Кост, я не хочу нести ответственность за смерть пациентки и ее ребенка. Я думаю, что перевернуть плод невозможно.

Анжелина в отчаянии бросилась мыть руки, затем протерла их антисептиком. Все в недоумении смотрели на нее. Она попросила монахиню снять простыню, прикрывавшую нижнюю часть тела женщины. Анжелина больше не слушала, зная, что сейчас дорога каждая секунда.

«Тем лучше, если меня отчислят, — говорила себе Анжелина. — Но хуже для моего диплома. Я уверена, что еще ничего не потеряно. Правда, мама? Вдохнови меня, помоги найти правильное решение».

— Что вы делаете, мадемуазель Лубе? — в ужасе закричал доктор.

— Проявляю инициативу, как того требовала от меня мадам Бертен, — не глядя на него, ответила Анжелина. — Умоляю вас, доктор, позвольте мне! Я смогу! Посмотрите на мои руки: они не дрожат, они чистые и… миниатюрные.

Филипп Кост покраснел до кончиков волос. Молодая женщина обратила против него его собственные аргументы.

— Хорошо, попробуйте, — только и сказал он.

Анжелина не услышала его разрешения. Без простыни она лучше видела интимные части тела пациентки, которая стонала, впав в полузабытье. Анжелина четко различила маленькую ручку. Затаив дыхание, сосредоточившись на своих действиях, она осторожно вложила ее обратно в матку.

— Мне удалось это, — сказала она, выпрямляясь.

— Господи, благодарю тебя! — с облегчением вздохнула монахиня.

Повитуха и доктор с беспокойством следили за действиями Анжелины. Они видели, как она уверено принялась массировать живот легкими круговыми движениями.

«Прошу тебя, малыш, помоги мне! — умоляла она. — Ты должен жить. Твоя мама тоже».

Вдруг пациентка вздрогнула и судорожно вдохнула воздух открытым ртом.

— Очень сильные схватки! — закричала Анжелина. — Доктор, скорее! Ребенок перевернулся! Скорее!

К всеобщему изумлению через несколько минут ребенок, мальчик, вышел из своей тесной тюрьмы головкой вперед. Он был живой. Акушер отдал малыша медсестре.

— А как он громко плачет, херувимчик! — с восторгом воскликнула Анна Моро. — Поздравляю вас, мадемуазель Лубе! Это в ваших горах вы научились столь удивительному мужеству?

— Да, — тихо согласилась Анжелина.

Напряжение, дававшее ей силы, постепенно спадало. Молодая женщина чувствовала себя опустошенной, измученной. Рассудок возвращался к ней. Анжелина не решалась даже пошевелиться, что-либо сказать. Свидетели родов изумленно смотрели на нее.

— Благодарю вас, мадемуазель Лубе, — сказал наконец доктор. — Это какое-то чудо! Но вы пошли на неоправданный риск. Я буду вынужден рассказать о вашем поступке мадам Бертен. Впрочем, ребенок жив, мать тоже. Мадам Бертен учтет это обстоятельство.

С этими словами Филипп Кост быстро вышел из зала, обуреваемый противоречивыми чувствами: гневом и восхищением. Но, главное, он хотел уйти подальше от этой молодой женщины с аметистовыми глазами, в которую был определенно влюблен и которая только что преподала ему урок мужества… и акушерского искусства.

Повитуха осмотрела роженицу. Вскоре у той вновь начались потуги, но уже слабые, и отошел послед.

— Мадам Моро, я должна выйти? — спросила Анжелина, которой хотелось дождаться того момента, когда пациентка проснется.

— Можете остаться, вы это заслужили! Полагаю, дама, придя в сознание, захочет сказать вам «спасибо». Ведь благодаря вам у нее родился славный мальчик. Боже мой, сколько раз я видела, как умирали женщины и младенцы! Это такая радость, когда тебе выпадает возможность победить злой рок!

Анжелина еле слышно согласилась с повитухой. Она вновь взяла за руку незнакомку, которая вскоре должна была открыть глаза. Она наверняка скажет, как ее зовут и какое имя она выбрала для своего малыша. Так и случилось. Плач ребенка вывел мать из забытья, и она открыла глаза.

— О! — простонала женщина. — Я в больнице… А ребенок? Это он плачет? Пресвятая Дева, он жив?

Еле ворочая языком, она попросила пить. Монахиня принесла ей воды.

— Доктор усыпил меня? — спросила женщина. — Я вдруг перестала что-либо чувствовать.

— Вы скоро увидите своего малыша, — нежно ответила Анжелина. — У вас мальчик, мадам. Сейчас с ним занимается медсестра. Когда она вымоет и запеленает его, вы сможете взять сына на руки.

— Благодарю тебя, Господи, благодарю! — прошептала женщина.

В эту минуту в зал кто-то вошел. Это была разъяренная мадам Бертен. Она знаком велела Анне Моро подойти к двери. После короткого разговора главная повитуха сухо сказала:

— Анжелина Лубе, выйдете отсюда!

Сама она тоже вышла и поджидала молодую женщину в коридоре, по которому взад-вперед ходил Филипп Кост.

— Мадам, я нужна вам? — спросила Анжелина.

— Я должна с вами серьезно поговорить. Доктор Кост поставил меня в известность о том, что произошло в этом зале. Мне казалось, что сегодня утром я предельно ясно выразилась: ни одна из моих учениц не должна дотрагиваться до пациенток в течение двух месяцев. Именно столько вы будете практиковаться на аппарате мадам дю Кудре. Но вы нарушили мой приказ.

— Я последовала вашим советам, мадам, — ответила Анжелина. — Вы же требовали от меня мужества и инициативы.

«Я буду говорить то, что думаю, — пронеслось в голове Анжелины. — Тем лучше, если меня отчислят». Но Анжелина с трудом сдерживала слезы, настолько была взвинчена и настолько ей была неприятна эта сцена. Смущенный доктор Кост подошел к ним и встал рядом с мадам Бертен. Главная повитуха добавила:

— Вы ослушались меня! Тем не менее, благодаря вам пациентка и ее ребенок живы. Повитуха должна заботиться только об одном: чтобы ребенок появился на свет в как можно лучших условиях, а мать осталась жива. Инцидент исчерпан, но о вашем подвиге никто не должен знать. Семья пациентки, персонал больницы и, главное, другие ученицы должны считать, что роды прошли удачно благодаря доктору Косту. Я уже предупредила мадам Моро, а она в свою очередь предупредит монахиню и медсестру. Вы поняли меня, Анжелина Лубе?

— Да, мадам Бертен.

— Если вдруг вы столкнетесь с этой женщиной, то не должны хвастаться своей смелостью. Я этого не потерплю! Ребенок шел головкой, роды принимал доктор Кост. Он и только он один! И в этом его заслуга. Вы можете идти.

Прежде чем уйти, Анжелина бросила недоумевающий взгляд на доктора. Но он даже не улыбнулся ей.

«Ну и хам! — думала Анжелина, входя в дортуар. — Он льстит мне, когда мы наедине, но в присутствии мадам Бертен смотрит на меня свысока. Впрочем, это не имеет значения. Благодаря Господу и тебе, мама, я спасла женщину и ее ребенка».

В последующие дни Анжелина избегала встреч с доктором Костом, что было нелегко, так как тот, наоборот, старался как можно чаще сталкиваться с ней. Он проходил мимо столовой, когда ученицы шли в нее или выходили оттуда. Иногда он даже приходил, когда Анжелина сидела около кровати пациентки, как днем, так и ночью. Он задавал несколько вопросов, получал еле слышные ответы и уходил.

В тот вечер перед сном Магали показала пальцем на Анжелину и сладким голосом пропела:

— А он бегает за тобой, наш красавчик доктор. Правда, Дезире? Ты тоже заметила?

— Да, он видит только ее, смотрит только на нее. Тебе повезло, Анжелина!

— Вы обе мне надоели. Во-первых, он вовсе не красавчик, этот мужчина. И мне абсолютно все равно, нравлюсь я ему или нет. Он вдвое старше меня. А во-вторых, я приехала сюда учиться, а не искать любовника.

Это было время разговоров, доверительных признаний в приглушенном свете керосиновых ламп. Магали и Дезире, сидевшие на одной кровати в ночных рубашках, с распущенными волосами, засмеялись. Девушки давно подружились. Они не отталкивали от себя Анжелину, но ее замкнутый характер и немного высокомерный вид, с помощью которого она пыталась скрыть свою робость, возводили невидимый барьер между ней и другими ученицами. Тем не менее, Анжелину все уважали.

— Если я соберусь замуж во второй раз, — призналась Арманда, — то только за врача. Я из хорошей семьи. Если бы доктор Кост начал ухаживать за мной, я не стала бы долго сопротивляться. Вдовство так тяготит меня…

— Возможно, он переспал бы с тобой, но вот жениться… — оборвала ее Одетта. — Моя мать велела мне остерегаться студентов-медиков. У них только одно на уме. Они даже заключают пари, кто первым сумеет соблазнить наивных девушек. Если об этом становится известно или простушка забеременеет, ее отчисляют. А через несколько месяцев появляется на свет незаконнорожденный ребенок. Бедный малыш! Он ни в чем не виноват, но его все равно отдают в сиротский приют. Нельзя уступать мужчине до того, как он наденет кольцо на твой палец!

Задетая за живое, Анжелина стиснула зубы. Слова Одетты ранили ее в самое сердце. Чтобы не вступать в разговор, она решила написать письмо мадемуазель Жерсанде.

— Сегодня утром я дежурила у кровати странной пациентки, — сказала Дезире. — Она без всякого стыда призналась мне, что продает свои прелести. Вот уже десять лет! Она проститутка, представляете! У нее двое детей, которых воспитывает ее мать. Теперь она рожает третьего. Знаете, что еще она мне сказала?

— Конечно нет, курочка, — ответила Магали.

— Она знает, кто отец детей. Это ее сутенер. Интересно, как она может быть в этом уверена?

— Они очень хитрые, — воскликнула Жанина. — Какая наглость рожать в больнице! Эти девицы страдают нехорошими болезнями. Мне не хотелось бы, чтобы меня вынудили дотрагиваться до одной из них.

— Замолчите, — вздохнула Арманда. — Я хочу спать.

— Да, замолчите, — подхватила Анжелина. — И напоминаю вам, что мы не имеем права судить женщин, лежащих в родильном отделении. Они все наши пациентки.

Измученная Анжелина отложила перо и бумагу. До следующей недели Жерсанда де Беснак не получит от нее письма. Молодая женщина легла на холодную шершавую простыню и натянула одеяло до самого подбородка. Ее соседки продолжали тихо разговаривать.

«Мой маленький Анри, мой сын, моя крошка, я не бросила тебя, но у тебя нет фамилии. Прости меня, дитя мое! Надеюсь, что ты, повзрослев, не станешь на меня сердиться», — думала Анжелина. На душе у нее было тяжело.

Жанина потушила керосиновые лампы. Дни были длинными и трудными. Ученицы мадам Бертен быстро засыпали.

Вокзал Буссанса, 10 февраля 1880 года

Анжелина сошла с поезда из Тулузы, испытывая легкое возбуждение. Наконец-то она возвращается домой! Уже сегодня она увидит, как ночь окутает своей пеленой Сен-Лизье. Увидит отца, родной дом, славную овчарку с белой шерстью. Но главное, она прижмет к себе сына. Во время каникул у нее будет столько поводов для радости, столько счастливых мгновений!

Приближался полдень. Небо было голубым, безоблачным. Стоял легкий морозец. Анжелина с волнением смотрела на заснеженные вершины на горизонте. Она уже видела горы из окна вагона, но сейчас могла любоваться ими во всей их величественной красе.

«Какое это счастье, возвращаться домой!» — говорила себе Анжелина, направляясь в зал ожидания.

Мечтательная улыбка не сходила с лица молодой женщины, но она даже не замечала этого. Дни, предшествовавшие каникулам, промелькнули быстро. Анжелина помнила каждый час, проведенный возле пациенток мадам Бертен. За это время она многому научилась. Статус ученицы позволял Анжелине быть всего лишь обыкновенной помощницей, зато она могла наблюдать за роженицами. Каждый раз она делала одно и тоже: вытирала лоб, покрытый потом, давала пить, держала за руку, иногда прикладывала младенца к материнской груди. Но пациентки были такими разными! Одни мужественно терпели боль и даже улыбались, другие бились в истерике, стонали и рыдали.

«Мне повезло, — думала Анжелина. — На глазах Жанины и Одетты от родильной горячки[33] умерли две молодые пациентки. Я должна быть готова к таким трагедиям. Несмотря на все рекомендации мадам Бертен, в больнице не соблюдают правил гигиены. У мамы не было ни одного случая горячки».

На улице начальник вокзала что-то говорил в рупор, но Анжелина, задумавшись, не обратила на это внимания. Сидя на скамье, она рассматривала свои руки в перчатках. Ей понадобилось время, чтобы заметить, что рядом кто-то стоит. Она подняла голову и увидела доктора Коста в пальто с каракулевым воротником, в котелке на седеющих волосах.

— Анжелина Лубе! Какая встреча! — сказал он, присаживаясь на скамью. — Кончится тем, я проникнусь любовью к этому вокзалу. Вы не против, если за пределами больницы я буду звать вас по имени?

Анжелина молча отодвинулась. Доктор вздохнул.

— И долго вы будете меня игнорировать? — спросил он. — Вы работаете в моем отделении, но при этом не разговариваете со мной, избегаете меня.

— Оставьте меня в покое, — ответила Анжелина.

— Нет! — воскликнул он. — Я знал, что вы поедете этим поездом, и вышел в Буссансе, чтобы поговорить с вами. Анжелина, я хочу пригласить вас пообедать. Начальник вокзала объявил, что ваш поезд отправится в путь только в четыре часа. Прошу вас, давайте помиримся.

— А я с вами не ссорилась, — откликнулась Анжелина. — Вы правильно сказали, мы не в больнице. Ничто не обязывает меня сидеть рядом с вами и слушать вас. За пределами больницы я вольна поступать так, как мне вздумается. И будет лучше, если вы станете называть меня мадемуазель Анжелиной. Это не так фамильярно.

Филипп Кост смотрел на молодую женщину. Он любовался ее очаровательным профилем и с трудом сдерживался, чтобы не попросить ее слегка повернуть голову. Он был охвачен безумным желанием погрузиться во взгляд ее фиалковых глаз, увидеть в них хотя бы немного снисходительности, вернее, прощение.

— Наверное, вы правы, — согласился Филипп Кост. — Полагаю, вы сердитесь на меня из-за того досадного инцидента. Но вина полностью лежит на мадам Бертен. Вы должны ее понять. Она несет ответственность за обучение будущих повитух, а этот процесс требует безукоризненной дисциплины, иначе ошибок не избежать.

Анжелина резко повернулась к доктору лицом, пылающим от гнева.

— Досадный инцидент? — тихо повторила она. — Боже мой! Я расцениваю это иначе. В тот день вы своим равнодушием унизили меня, ранили в самое сердце. Разве я совершила ошибку? Допустила оплошность? Я не требовала ни благодарности, ни поздравлений. Я почувствовала себя оскорбленной. У меня создалось впечатление, что меня отругали за то, что я спасла мать и ее ребенка. Я никому не говорила, какую роль сыграла в их спасении, поскольку все должно было оставаться в тайне. Но вы не сказали ни слова в мою защиту. И что было потом? В больнице все говорили о вашем таланте, поскольку вам удалось совершить чудесную манипуляцию и перевернуть ребенка!

— Мадемуазель Лубе, прозрейте же наконец! Было совершенно невозможно рассказать о вашем вмешательстве! Подумайте сами. Через три месяца после поступления в школу повитух молодая ученица властно берет ситуацию под свой контроль… Другие ученицы и так вам завидуют. Они не упустили бы такой возможности, чтобы затеять ссору с вами… Пойдемте в буфет вокзала. Я принесу вам свои извинения, и мы выпьем за ваше будущее.

— Вы можете принести свои извинения здесь, — отрезала Анжелина.

— Разумеется! Прошу у вас прощения за свое тщеславие и капельку подлости. Я не осмелился вступиться за вас перед мадам Бертен. Я был слишком рад, что могу приписать себе заслугу в проведении этих тяжелых родов со счастливым концом. Но я знаю, что, если бы не вы, эта женщина умерла бы и сейчас лежала бы в могиле вместе со своим ребенком. Я никогда не забуду эти минуты, когда вы священнодействовали, словно колдунья, такая ловкая, такая серьезная. Господи, да из-за вас я становлюсь романтиком!

— Тут нет никакого колдовства. Речь идет об интуиции и логике. Если бы вы действительно были потрясены, то разрешили бы мне увидеться с вашей пациенткой и ее ребенком.

— Простите меня, — настаивал доктор. — Кстати, мадам Моро, это воплощение честности, даже поругалась по этому поводу с мадам Бертен. Анна требовала, чтобы вы услышали слова вполне заслуженной благодарности из уст матери и отца, известного торговца из квартала Сен-Мишель.

Анжелина улыбнулась. Доктор Кост решил, что она улыбается ему, на самом же деле ее позабавила одна безобидная подробность: Анну Моро он назвал просто Анной. «Какая фамильярность! Полагаю, он за ней тоже ухаживал и, несомненно, добился своего».

— Мадам Моро — ваша любовница? — насмешливо спросила Анжелина.

— Что за чушь! Хорошо воспитанная молодая особа не станет задавать подобных вопросов!

— Мне просто стало любопытно! — ответила Анжелина, вставая. — Прощайте, доктор! Я рада, что разочаровала вас.

— Погодите! Чтобы разочаровать меня, требуется нечто большее. Господи, вы не перестаете меня удивлять! Вы считались слишком робкой — и вдруг превратились в настоящую фурию. Правда, сейчас здесь нет мадам Бертен… Анжелина, прошу вас, согласитесь пообедать со мной. Мы с вами поговорим откровенно. Что касается Анны, то я ее хорошо знаю, вот и все. Между нами ничего нет. Получив диплом, она продолжила образование под моим началом. Я зову ее по имени по привычке. Что касается вас, я тоже предпочел бы обойтись без фамилии или слова «мадемуазель». Когда принимаешь роды, так удобней. Так мы идем обедать? Буфет в соседнем зале. Вот увидите, здесь очень хорошая кухня.

Анжелина сдалась, поскольку проголодалась. Она подумала, что ей будет интересно поближе познакомиться с акушером.

— Хорошо, я согласна, — сказала она. — Но молодой особе, даже плохо воспитанной, не пристало одной обедать с мужчиной. Мой отец простой сапожник, но он не одобрил бы вашего поведения и приглашения.

Казалось, доктор Кост на мгновение задумался, потом поднял руки к небу.

— Бог ты мой! Но я приглашаю вас не в тулузский ресторан, а в привокзальный буфет, в весьма людное место. Отдайте мне ваш чемодан.

Доктор немного нервничал. Анжелина сослалась на уважаемого отца семейства, который свято блюдет нравственность своей дочери, и это умерило пыл доктора.

— Ладно! — наконец решил он. — Вы скажете своему отцу, что все получилось случайно, по воле обстоятельств.

Анжелина ничего не ответила, но как-то странно посмотрела на доктора. Филиппу Косту показалось, что в ее взгляде был упрек. Они сели за маленький столик, на котором уже стояли два прибора, корзинка с хлебом и графин красного вина.

— Посмотрим, какое у них сегодня блюдо дня, — сказал доктор, улыбаясь. — Жареная телятина, приправленная петрушкой, и печеная картошка. На закуску я закажу свекольный салат. Вас это устраивает?

— Я не капризная, — отозвалась Анжелина.

Она принялась рассматривать посетителей. Филипп Кост воспользовался этим, чтобы в очередной раз полюбоваться молодой женщиной. Он не находил в ней недостатков. «У нее все тонкое, изящное, милое: уши, нос, рот, форма бровей. Волосы спускаются маленькими колечками на виски, кожа такая светлая! А ее шея напоминает шейку ребенка…» Напрасно доктор запрещал себе думать о теле Анжелины — он был не властен над своим рассудком. «Она кажется худенькой, но ее груди выступают под бархатным жакетом, да и талия резко очерчена».

Вот уже на протяжении более десяти лет профессия доктора позволяла ему изучать морфологию многочисленных пациенток. Он мог бы без труда описать множество женских бедер, животов, лобков. Он представил лобок Анжелины с рыжеватыми волосками и залился краской.

— Это вино слишком крепкое, — заявил он, чтобы объяснить внезапный румянец.

— Я предпочитаю воду, — ответила Анжелина.

— Очень разумно с вашей стороны, — пошутил он. — Расскажите мне о себе. Честно говоря, вы меня заинтриговали. Я уверен, что из вас получится женщина с сильным характером.

— Прежде всего я надеюсь стать хорошей повитухой, — резко возразила Анжелина. — У меня есть только одна мечта, которую я хочу как можно скорее осуществить: получить диплом и пойти по стопам своей матери. Я вновь перечитала учебник мадам дю Кудре, который привезла с собой. Эта выдающаяся повитуха приводит бесспорные аргументы, осуждая опасную практику матрон, время которых, к сожалению, еще не прошло. Моя мать преодолевала сотни километров, поскольку боялась, что пациентки обратятся за помощью к одной такой особе, оказывающей услуги в окрестностях Сен-Жирона. В прошлом году у нее в родах умерли три матери семейств.

— Матрона, — задумчиво повторил Филипп Кост. — Я давно не слышал этого слова. Итак, если я вас правильно понял, вы хотите уже в следующем году открыть практику, причем в своем родном городе.

— Разумеется! — воскликнула Анжелина.

Их разговор прервал официант, подошедший, чтобы принять заказ. Анжелина заметила, что он свободно обратился к доктору, невзирая на различия в возрасте и социальном положении. Ей это не понравилось, и она дала себе слово, что впредь не будет горячиться и станет вести себя более сдержанно.

— Какая решимость! — продолжал Филипп Кост. — Неужели вы не хотите работать в больнице? Мадам Бертен дама пожилая. Еще пять лет, и ее должность займет Анна Моро. В больнице освободится место для вас.

— Нет, я не смогу жить в Тулузе, — возразила Анжелина.

— Возможно, из-за жениха, который женится на вас, когда вы окончательно вернетесь в родной город?

— Вы задаете нескромные вопросы!

— В таком случае, мы квиты, Анжелина. Видя, как вы смутились, я понял, что прав. Простите меня, я вновь назвал вас просто Анжелиной.

— Здесь это не так важно, — любезно уступила Анжелина. — Но у меня нет жениха, и я никогда не выйду замуж.

Официант принес салат и терракотовый котелок, откуда исходил приятный запах. Немного отрезвленный категоричным ответом Анжелины, доктор принялся за еду, решив не продолжать эту тему. Впрочем, вскоре он почувствовал возбуждение, заставившее его забыть об осмотрительности. «Если она говорит правду, у меня есть все шансы ее завоевать, — думал он. — Она милая, умная, рассудительная».

— Вы откажетесь даже от хорошей партии? — спросил Филипп Кост, к собственному удивлению.

— Да. Я откажу даже королю, — резко ответила Анжелина и сразу же немного опечалилась. — Для этого у меня есть веские причины, доктор Кост. Мои родители очень любили друг друга, были дружной парой, но я видела, как они иногда ссорились. Моему отцу не нравились частые отлучки матери. Он волновался, если она приезжала позже, чем предполагала, и кипел от негодования, когда она проводила несколько дней у постели пациентки. Я тоже страдала: часто мама оставляла меня на попечение соседки, а потом меня отдали в пансион Сен-Жирона. Я смотрела в окна класса, пытаясь разглядеть свой родной город. Сен-Лизье построен на скалистом отроге и окружен крепостными укреплениями. Издали хорошо виден Дворец епископов. Раньше там была семинария, а сейчас это больница для бедных[34]. Однажды утром я сбежала домой. Папа отругал меня, чуть не ударил. А потом он сделал еще хуже: отвел меня в школу, и я была наказана. Целых две недели я не могла ездить домой по воскресеньям. Словом, ремесло, которое я выбрала, не сочетается с замужеством.

Погрузившись в воспоминания, Анжелина неподвижно смотрела в одну точку. Доктор молча слушал ее. Доверительный рассказ немного смутил его. Вдруг молодая женщина воскликнула:

— О, простите! Мне очень жаль, что я все это рассказала. Наверное, я надоела вам. Обычно я веду себя более сдержанно.

Анжелина была искренне огорчена. Она внимательно посмотрела на Филиппа Коста и поняла, что он еще молодой, довольно симпатичный мужчина. Его лицо и светлые глаза выражали глубокую нежность. Перед ней сидел не акушер, работающий в больнице, а предупредительный, галантный мужчина. «Если он меня любит, если я тоже попытаюсь полюбить его, что станет с Анри? — думала Анжелина. — Нет. У меня есть сын, и всю свою жизнь я посвящу ему».

— Анжелина, вы оказали мне честь своим доверием и вовсе не надоели мне. Когда-нибудь я расскажу вам о своем детстве. Я провел его в Люшоне. Город постоянно меняется. Его лечебные воды пользуются огромным успехом. Летом от курортников отбоя нет. Я вырос в горах, как и вы, и тоже не любил школу. Теперь уже я боюсь, что надоем вам. Выпьете кофе?

Анжелина собралась ответить, но тут начальник вокзала сделал новое объявление.

— Мой поезд отходит, — забеспокоилась она. — Наверное, они устранили поломку быстрее, чем предполагали. Я оставляю вас.

Анжелина стремительно поднялась. Доктор задержал ее:

— Не волнуйтесь. У нас еще есть немного времени. Я провожу вас. Официант, кофе! Я скоро вернусь.

Он подхватил чемодан и, недолго думая, взял Анжелину под руку. Молодую женщину это нисколько не шокировало. Напротив, она почувствовала облегчение. Ей было приятно, что можно довериться уважаемому и влиятельному человеку. Еще немного, и она, потрясенная и взволнованная, положила бы голову на плечо этого мужчины и расплакалась.

Они вышли на перрон. Доктор помог Анжелине войти в вагон, затем поставил ее чемодан.

— До скорого свидания, Анжелина, — сказал доктор. — Желаю вам хорошо провести каникулы.

Она тихо поблагодарила его. Служащий закрыл дверцу вагона. Поезд тронулся под какофонию свистков и скрежета.

— До свидания, Филипп, — тихо выговорила Анжелина и робко помахала рукой.

Доктор не мог слышать ее слова, но увидел нерешительный жест и смущенную улыбку. Этого было достаточно. «Надо ли завоевывать девушку, чтобы украсть ее девственность? — подумал он. — Она станет моей женой».

Сен-Лизье, тот же день

Анжелина бодро шла по крутой улице Коссад. Так она могла скорее добраться до угла улиц Нобль и Орлож, а оттуда попасть на улицу Мобек, расположенную на скалистом плато. Чемодан был тяжелым, но она не замедляла шаг. На вокзале Анжелину никто не встретил, и это немного беспокоило ее. «Я сообщила папе, когда приезжаю. Он мог бы встретить меня! Октавия, конечно, предпочла не выходить на улицу с Анри. Ветер просто ледяной. Вечером или ночью пойдет снег».

После Буссанса небо стали затягивать тяжелые серые облака. Анжелина вспомнила пословицу, которую не раз слышала от деда, и принялась повторять ее, словно колыбельную: «Снег в феврале — весной вода в ручье».

Анжелина шла по родному городу, охваченная детской радостью. Здесь ей был знаком каждый дом. Вот дом нотариуса с длинным железным балконом и изящными арабесками; вот дом звонаря Сатурнена, фасад которого с каждым годом все больше заплетают вьющиеся розы. В июне было настоящим наслаждением видеть, как красные и желтые цветы плавно качаются на охровом фоне стены, и вдыхать опьяняющий аромат.

Хотя по улицам гулял ледяной ветер, Анжелина улыбалась. От нетерпения увидеть родной дом ей хотелось бежать. «Сначала я обниму и поцелую отца, а затем пойду к мадемуазель Жерсанде. Я приехала, мой малыш, моя крошка! — говорила она, входя в арку. — Боже мой, какой тяжелый чемодан! Мне не следовало брать книги…»

Анжелина открыла правую створку деревянной двери. И тут же раздался хриплый лай, перемежающийся глухим рычанием.

— Спаситель, это я, Анжелина! Спаситель, иди ко мне, моя собака!

Но собака была привязана в углу двора. Спаситель, словно каторжник, пытался порвать цепь. Анжелина поставила чемодан и бросилась к нему.

— Мой бедный зверь! Ты похудел, да и шерсть у тебя грязная, — вполголоса причитала Анжелина.

Оказавшись на свободе, овчарка радостно приветствовала хозяйку на свой, собачий, манер. На бархатной коричневой юбке Анжелины тут же появились серые следы от лап, но она не обращала на них внимания, с упоением лаская собаку. Вскоре Анжелина заметила, что в мастерской сапожника не горит свет.

— Папы нет дома? — удивилась она.

Молодая женщина вошла в мастерскую, желая удостовериться в этом. В просторном помещении никого не было. Там царил ледяной холод, печка давно потухла. И только терпкий запах кож свидетельствовал о человеческом присутствии, иначе можно было бы подумать, что это заброшенное место. Анжелина вышла из мастерской и попыталась войти в дом. Дверь оказалась запертой на ключ.

— Вот так прием! — удивилась она.

Но, по сути, это устраивало Анжелину. Она оставила чемодан на пороге, собираясь идти к Жерсанде де Беснак.

— Пойдем со мной, Спаситель. Тебе надо размяться.

На улице Орлож Анжелина встретила Сатурнена, звонаря. Это был коренастый мужчина лет шестидесяти, небольшого роста, всегда носивший черный берет и плащ.

— О, ты вернулась домой, малышка! — поприветствовал он Анжелину, улыбаясь во весь рот. — Лучше быть лесной птицей, чем птицей в клетке! Ты поняла, что я сказал? Ведь это местный диалект. Или теперь ты говоришь только на тулузском наречие?

— Я все поняла, Сатурнен! Я не забыла родной диалект. В больших городах очень мало деревьев, которые подошли бы мне.

— Да, черт возьми, но ты улетела слишком далеко от своей клетки. Ты стала еще красивее!

— Спасибо, вы очень галантный мужчина.

— Ха! Такой же галантный, как мои колокола! — ответил он, смеясь.

Анжелина распрощалась с Сатурненом и пошла по улице Нобль. Весь город был вымощен крупным коричневым галечником, так что идти было удобно. Наконец Анжелина увидела крытый рынок и арку, через которую проходила неоднократно. «Мой дорогой малыш Анри, твоя мама приехала!» — думала Анжелина, поднимаясь по ступенькам. Овчарка бежала за ней.

К великому удивлению Анжелины, дверь оказалась приоткрытой. Октавия никогда раньше не допускала ничего подобного. Но тут до Анжелины донеслись обрывки разговора, какой-то шум. Она услышала, как хнычет ее малыш. Не столько обеспокоенная, сколько заинтригованная, она вошла в прихожую, бросив взволнованный взгляд на стены, оклеенные золотисто-красными обоями, на венецианское зеркало и деревянную вешалку. Эта обстановка была ей хорошо знакома.

— Спаситель, будь умницей. Лежи здесь и никуда не ходи, — велела она собаке.

Вдруг в гостиной раздался громкий плач. Так мог плакать только Анри. Объятая ужасом, Анжелина вбежала в комнату и сразу же увидела, что над ее сыном склонились Октавия, мадемуазель Жерсанда и доктор Бюффардо.

— Боже, что случилось? — воскликнула она. — Анри заболел?

Женщины вздрогнули. Они не слышали, как вошла Анжелина. Врач же неприязненно посмотрел на нее. Жерсанда де Беснак подошла к подруге.

— Вот ты и приехала, Анжелина, — прошептала она. — У Анри поднялась температура, и Октавия пригласила врача. Наш малыш кашляет со вчерашнего дня. Его даже рвет.

Молодой матери пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не выдать себя. Она тихо сказала:

— Надо было предупредить меня, послать телеграмму! Я приехала бы раньше. Я могу видеть его?

— Конечно, но ради, всего святого, сохраняй хладнокровие, — взволнованно прошептала старая дама.

— Хорошо, обещаю вам.

Анжелина с трудом сдержала стон, увидев, как мечется в бреду ее сын. Лицо Анри покраснело, глаза закатились. Он громко плакал и пытался вырваться из рук врача. Каждый его крик заканчивался пронзительным, хриплым звуком. Октавия плакала, глядя на маленького больного.

— Скорее всего, у него бронхит или круп, — сказал доктор Бюффардо.

— Круп? — повторила смертельно побледневшая Анжелина. — Этого не может быть!

— Вы собираетесь стать врачом, мадемуазель Лубе? — с иронией отозвался мужчина. — Насколько мне известно, вы изучаете акушерство, а не детские болезни.

С этими словами он повернулся к Октавии, которая растерянно качала головой.

— Вы должны следить за дыханием своего племянника, — сказал доктор. — Главное, успокойте его. Ему нужно поспать. Я выпишу шафранно-опийную настойку. Вы будете давать ее в малых дозах, разбавив сладкой водой, по чайной ложке утром и вечером. Это не причинит ему вреда, даже если речь идет о бронхите. Завтра утром я приду проведать его.

Доктор выписал рецепт и надел свой редингот. Слегка приподняв цилиндр, он попрощался:

— Всего доброго, дамы! Не провожайте меня, оставайтесь с бедным малышом.

И тут произошел небольшой инцидент, который в других обстоятельствах вызвал бы у Анжелины смех. Увидев незнакомого мужчину в прихожей, собака, ощетинившись, зарычала. Доктор выругался, что окончательно взбесило Спасителя. Он решил, что этот человек ни за что не переступит через порог.

— На помощь, черт возьми! — закричал доктор Бюффардо. — Этот зверь разорвет меня на куски!

Молодая мать собиралась взять Анри на руки, но ей пришлось броситься на помощь доктору. Без колебаний она схватила собаку за ошейник. Спаситель тут же успокоился, подобно дрессированному медведю.

— Можете идти, он не тронет вас, — не очень дружелюбно сказала Анжелина.

— А вот я в этом не уверен, — ответил доктор. — Вашему отцу было велено держать собаку взаперти до завтрашнего дня. Жандармы застрелят его, это чудовище! Сегодня утром он напал на Блеза Сегена, и тот, слава богу, подал жалобу. Что за безумная идея держать такого зверя в городе! Овчарки созданы для высокогорья. Там они не трогают порядочных горожан.

Доктор Бюффардо испепелил Анжелину взглядом и наконец вышел, хлопнув дверью. Слишком озабоченная здоровьем сына, Анжелина не придала особого внимания словам доктора.

— Как он? — спросила она, подбегая к Анри. — Почему он так громко плакал?

— Полагаю, просто испугался врача, — ответила Октавия.

— Надо сказать, что этот доктор осматривал нашего херувима, словно куклу, — добавила Жерсанда де Беснак.

Анжелина почти не слушала их. Она села на канапе и прижала сына к себе.

— Да он весь горит! И лицо такое красное! Господи, не забирай моего мальчика, сохрани ему жизнь! Моему ангелочку, моему непорочному агнцу, моему сокровищу!

Жерсанда гладила Анжелину по плечу с бесконечной нежностью.

— Моя милая Анжелина, не плачь. Если Анри до завтра не станет лучше, я приглашу другого врача, знаменитого Пьера Режеля из Комона. Это по дороге в Тулузу.

— А я, — сказала Октавия, — пойду за настойкой в аптеку при больнице. У монахинь она наверняка есть.

— Не надо, — вмешалась Жерсанда. — У меня есть одна бутылочка. Эта настойка помогает мне избавляться от головной боли и быстрее засыпать. О, Анжелина! Как я огорчена! Какое грустное возвращение! А мы так радовались с Октавией!

Не сказав ни слова в ответ, Анжелина встала, держа сына на руках. Казалось, малыш впал в забытье.

— Моя крошка, держись! — тихо проговорила она. — Теперь ты выздоровеешь, ведь мама рядом.

Жерсанда и Октавия с изумлением смотрели, как Анжелина открывает одно из высоких окон.

— Что ты делаешь, Анжелина! — испуганно воскликнула старая дама. — Ты сошла с ума!

— Надо сбить температуру, — не оборачиваясь, ответила Анжелина. — Мама советовала выносить детей, которых лихорадит, на холодный воздух.

— Боже всемогущий! — простонала Октавия. — Наш малыш не выдержит такого лечения. Анжелина, умоляю тебя!

И хотя обе женщины протестовали, вмешаться они не осмелились. В гостиной воцарилась напряженная тишина, было слышно лишь их дыхание.

— Ну вот, он уже не такой горячий, — сказала Анжелина, отходя от окна.

Она осторожно села на канапе и принялась баюкать ребенка под недоверчивым взглядом старой дамы. Служанка закрыла окно и шмыгнула носом, немного успокоившись.

Сон, приходи, приходи…

Сон, приходи откуда-нибудь…

Сон прибежал верхом на козе…

Завтра утром он убежит

Верхом на курице…[35]

— Эту песенку мне пела мама, когда я болела, — мечтательным тоном объяснила Анжелина. — И еще она поглаживала мне лоб.

Через некоторое время она добавила:

— Ну вот, он уже лучше дышит. У тебя нет крупа, мой малыш. Ты просто страдал без мамы.

В комнату осторожно вошел Спаситель. Опустив голову, он направился к своей хозяйке и улегся у ее ног. Анжелина с беспокойством взглянула на овчарку. Она вспомнила искаженное от злости лицо доктора Бюффардо, который говорил, что собаку убьют.

«Наверное, я что-то не так поняла», — подумала Анжелина.

Ребенок закашлял. Но это был уже обыкновенный кашель, вызванный заложенностью носа и воспалением горла. Лицо малыша постепенно приобретало естественный цвет.

— То, что он испугался и плакал, никак не помогло ему, — уверенно сказала Анжелина. — Мадемуазель, можно я переночую у вас? Я могу лечь на полу. Я не хочу расставаться с Анри. У меня такое впечатление, что он узнал меня.

Жерсанда де Беснак покачала головой. Она тяжело дышала, еще не придя в себя после столь ужасных переживаний.

— Прости меня, малышка, я лишилась рассудка от страха. Я не знала, что делать. Ты уверена, что ему лучше?

— Нет пока, но он успокоился. Я дам ему липового отвара с медом. Это проверенное средство.

Анжелина любовалась сыном, прижавшимся к ней. Она нежно поцеловала его мокрые от пота каштановые волосы.

— Октавия, не могла бы ты оказать мне услугу? Надо предупредить отца, что я останусь у вас. Скажи, что твой племянник заболел и вам нужна моя помощь. Скажи ему все, что захочешь. Папа не пришел на вокзал… Я была в его мастерской. Он даже не топил печку…

— Уже иду! — воскликнула служанка. — А когда вернуть, приготовлю вкусный ужин.

Октавия надевала пальто, когда во входную дверь забарабанили. Она спросила, кто там. В ответ раздался громовой голос, долетевший до гостиной.

— Господи, это папа! — ужаснулась Анжелина, отдавая ребенка Жерсанде. — Будет лучше, если я сама поговорю с ним.

Разгневанный Огюстен Лубе стоял на крыльце. Увидев дочь, он сухо сказал:

— Ноги моей не будет в доме гугеноток… Что ты здесь забыла, Анжелина? Пошли домой, у нас крупные неприятности.

— Мсье Лубе, входите, — пригласила Октавия.

— Я сказал, что не войду, и не собираюсь изменять своему слову, — прорычал сапожник. — Я не какой-нибудь ветреник!

— Папа, где ты был? — спросила Анжелина. — Ты, наверное, видел во дворе мой чемодан. Я пришла сюда, чтобы спрятаться от ледяного ветра. Племянник Октавии, малыш Анри, серьезно болен, и я решила провести с ним ночь. Это успокоит мадемуазель Жерсанду и Октавию. Они измучились.

Служанка оставила их наедине. Огюстен Лубе ткнул пальцем в грудь дочери.

— Я почти целый месяц был один. И сейчас, в день своего возвращения, ты снова бросаешь меня. А твоя собака? Разумеется, ты отвязала ее. И теперь она будет бегать по всему городу и бросаться на людей. Я дорого плачу за свою глупость, дочь. Это не животное, а дьявол во плоти. Ты хочешь знать, где я был? Мэр прислал за мной жандармов, словно я какой-то бандит, разбойник!

— Скажи, что произошло? — вздохнула Анжелина. — Я встретила доктора. Он утверждает, что Спаситель укусил Блеза Сегена. Папа, войди хотя бы в прихожую. Здесь так холодно. Я замерзла.

— Нет, нет и еще раз нет! — рявкнул Огюстен Лубе. — Я не дам сбить себя с толку в этом логовище дурных христианок. Я должен был запретить тебе встречаться с этой женщиной. Она развратит тебя, заставит отречься от истинной веры.

У сапожника был устрашающий вид. Глаза, пристально смотревшие на дочь, пылали, губы искривились в жуткой гримасе. Анжелина почувствовала запах спиртного.

— Папа! Ты пил?

— И что тут такого? Я имею право на стакан красного вина! Блез Сеген заказал мне гетры из телячьей кожи, но твоя овчарка набросилась на него. Сеген сумел отбиться от нее ногами и ушел, пригрозив, что подаст жалобу. У него вся нога была в крови. Бог отвернулся от меня! Он подал жалобу, этот негодяй! В полдень на улицу Мобек пришли жандармы. Завтра утром они снова придут и убьют эту проклятую собаку.

Анжелине пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы не закричать и не расплакаться. У нее уже не было сил.

— Никто не причинит зла Спасителю, — сказала Анжелина. — Папа, иди домой. Тебе надо поспать. Я приду завтра рано утром. У меня тоже был длинный день. Боже мой, как я радовалась, что наконец-то возвращаюсь домой! Но все идет наперекосяк. Бедный малыш болен, мадемуазель Жерсанда и Октавия волнуются, Блез Сеген принялся за старое, а ты напился.

Сапожник стал тереть лицо руками. Потом он зевнул и недобро рассмеялся:

— Ко всему прочему, ты назвала это животное Спасителем. Ты богохульница, дочь моя. Наш единственный Спаситель — это Иисус, а вовсе не овчарка. Если бы у меня было ружье, твоя собака давно была бы уже мертва. Вот что я тебе скажу, Анжелина: что бы ни случилось, я не оставлю у себя этого зверя. Поскольку ты уехала, он должен исчезнуть.

— Ты пьян, — простонала Анжелина. — Уходи, ты позоришь меня! Спаситель здесь, под покровительством мадемуазель Жерсанды, лучшей женщины в мире. Ты больше не увидишь Спасителя, и жандармы не найдут его завтра. Я увезу его в Бьер — дядюшка Жан хотел взять его к себе. Спаситель больше никому в городе не причинит зла.

— Пойди и расскажи об этом Блезу Сегену, Анжелина. Пусть он заберет свою жалобу, — проворчал Огюстен Лубе.

— Я пойду, папа, обязательно пойду, — пообещала Анжелина. — Даже если мне очень неприятно разговаривать с этим грязным типом.

Огюстен Лубе повернулся к дочери спиной и стал спускаться по ступенькам неуверенной походкой.

«Для меня важен только ты, мой малыш, — подумала Анжелина. — Ради тебя я преодолею все трудности, пройду через все испытания».

Глава 9

Горечь тайны

Сен-Лизье, в доме Жерсанды де Беснак, в тот же вечер 10 февраля 1880 года

Вернувшись в гостиную, Анжелина взяла Анри на руки и со страстной нежностью прижала его к сердцу. После разговора с отцом у нее в душе остался неприятный осадок. За месяц разлуки они стали почти чужими друг другу.

Ребенок еще горел, но чувствовал себя намного бодрее. Он с удивлением посмотрел на Анжелину, потом улыбнулся ей.

— Боже, он узнал меня! — прошептала молодая женщина. — Вы видели, мадемуазель Жерсанда? Похоже, он радуется моему возвращению.

Старая дама, казавшаяся такой хрупкой в кресле-качалке около камина, растроганно согласилась с ней. Октавия принесла несколько поленьев из кладовки.

— Твой отец был просто в ярости, Анжелина, — сказала служанка. — Может, тебе стоило бы пойти с ним и немного успокоить его?

— Нет, он просто выпил. Как я не хотела уезжать! Ведь я боялась оставлять отца одного, учитывая его тяжелый характер, и не ошиблась. Он забросил работу и стал по вечерам напиваться в таверне.

— Полно, Анжелина, ты сгущаешь краски. Конечно, Огюстен мог выпить лишний стаканчик, но он вовсе не пьяница, я в этом не сомневаюсь, — уверенно возразила Жерсанда. — Но хватит об этом. Сейчас мы должны думать только о здоровье нашего ангелочка.

— Это не круп, я уверена, — заявила молодая мать. — Мои братья умерли от крупа, маме не удалось их спасти. Нет, такого не должно повториться. Если я потеряю Анри, моего славного малыша, моя жизнь закончится.

Октавия, вспомнив о горе, омрачившем ее молодость, всхлипнула. Она вновь увидела, как рыдает над телом своей маленькой дочурки.

— Мне было так страшно, когда я бежала за доктором! Я его так люблю, этого малыша! Если с ним случится несчастье, я этого тоже не перенесу.

Анжелина понимала, какие чувства испытывала Октавия.

— Мне очень жаль, что это вызвало у тебя ужасные воспоминания, — вполголоса сказала она. — Я благодарю вас обеих за то, что вы с такой заботой ухаживаете за ним. Но для вас это слишком тяжело. Думаю, по окончании каникул я не вернусь в Тулузу. Мое место здесь, рядом с Анри. О, посмотрите! Он заснул у меня на руках.

— Да, он дышит немного легче, — согласилась Жерсанда де Беснак. — Боже всемогущий, я никак не могу успокоиться. Октавия, прошу тебя, дай мне успокоительных капель. Старое сердце играет со мной злые шутки. Уже давно оно так сильно не билось.

Постепенно женщины успокоились. Ни за что на свете Анжелина не отдала бы сейчас своего малыша. Он спокойно спал у нее на руках, и эта близость была бесконечно ей дорога. Как многие матери, она думала, что может оградить ребенка от любых опасностей одним лишь своим присутствием.

— Как тихо! — сказала хозяйка дома. — Октавия, тебе надо выпить настойки. Ты очень бледная. Да и ты, Анжелина, тоже. Давайте поужинаем, уже почти ночь.

Молодая женщина обвела комнату взглядом и убедилась, что все вещи были на месте. Она любила эту гостиную со старинными деревянными панелями, навощенным паркетом, добротной мебелью. Она перевела глаза на яркий огонь, пылавший в очаге. Высокие языки пламени плясали, отбрасывая искорки, за тонкой трехстворчатой решеткой камина, над которой возвышался изящный колпак.

— Мне не терпелось вновь оказаться здесь, с вами и малышом! Как странно… Когда я выходила из поезда, у меня возникло тревожное предчувствие. На перроне меня никто не встретил, небо было таким темным… В воздухе пахло снегом. Чуть позже, когда я вошла в гостиную, я все поняла. Предчувствие не обмануло меня: Анри заболел.

— Он начал кашлять вчера утром, после прогулки, — сказала Октавия. — По площади гулял холодный ветер. Я надела на него шерстяной шарф и шапочку, но наш дорогой малыш все время пытался снять их. Полагаю, он простудился.

— В полдень у него появился насморк, — добавила Жерсанда. — Я хотела помочь ему высморкаться, но он кричал: «Нет, нет!» Он очень отчетливо произносил это слово. В течение дня его состояние все ухудшалось: он кашлял, у него поднялась температура; он стал беспокойным и сильно потел.

— Анри действительно произнес «нет»? — умилилась Анжелина.

— Два раза! Как я писала тебе в последнем письме, с начала месяца он говорит три слова: «мама», «онтан» вместо «фонтан», поскольку любит смотреть на воду, и «бобо». Вчера он сказал «нет».

Анжелина восхищенно улыбалась. Она радовалась, но одновременно ей было немного грустно. Как бы ей хотелось, чтобы малыш называл мамой ее!

— Кого он зовет мамой?

— Никого конкретно, моя милая Анжелина, — заверила ее старая дама. Она прекрасно понимала чувства матери. — Он произносит это слово, когда играет.

Октавия воспользовалась моментом и вышла на кухню. У Анжелины затекли руки, и она осторожно положила спящего Анри на канапе. Потом аккуратно подсунула под его голову подушку и накрыла шалью, висевшей на спинке стула.

— Теперь он спит безмятежно, — сказала она. — И без всяких настоек. Я не хочу, чтобы он принимал лекарства в таком юном возрасте. Мама осуждала недобросовестных кормилиц, которые давали малышам успокоительные настойки, чтобы те поскорее уснули. Когда Анри захочет пить, мы дадим ему молока или травяной отвар.

— Поступай так, как считаешь нужным, мое дорогое дитя, — одобрила Анжелину Жерсанда. — Ты в этом разбираешься лучше. Мы были в панике, хотя, возможно, речь идет об обыкновенной простуде.

— Я всей душой на это надеюсь.

Они еще немного поговорили о своих страхах, которые вызвала у них болезнь Анри. Анжелина не спускала с малыша глаз. Время от времени он кашлял, но не просыпался.

Вошла Октавия и сообщила, что ужин готов.

— Мы поужинаем в гостиной, — решила Жерсанда де Беснак. — И ты, Октавия, сядешь за стол вместе с нами.

— Хорошо, мадемуазель, но я не голодная. Боже мой, я вся извелась! И если бы только это! Поселок Ториньян в трауре, Анжелина.

— Что случилось? — встревожилась та.

— Три дня назад исчезла пятнадцатилетняя девочка, — начала служанка зловещим голосом, с глазами, широко раскрытыми от ужаса. — А позавчера старший брат бедняжки нашел ее, полностью раздетую, спрятанной в куче навоза. Несчастное дитя, ее изнасиловали.

— О нет! — простонала Анжелина. — Опять! Прошлой зимой папа предостерегал меня, но я не верила, что в нашем краю могут появиться новые жертвы. Как девушку звали? Возможно, я ее знаю.

— Это Колетта Римо, — ответила Жерсанда. — Ее семья приехала из Жера. Новое преступление развязало языки. В эти холодные и сырые дни я не выхожу из дома, но Октавия рассказывает мне обо всем, о чем толкуют на городской площади. Разумеется, все проводят параллель между этим убийством и убийством дочери торговца скобяными товарами из Кастильона. Жандармы прочесали леса и поля, но виновного так и не нашли. Моя интуиция меня не обманывает: речь идет об одном и том же чудовище в человечьем обличье.

— И ты, Октавия, вывела вчера Анри на прогулку? — возмутилась Анжелина, шокированная услышанной историей.

— Черт возьми, но жизнь продолжается! — возразила служанка. — И потом, я не стану жертвой этого чудовища, я слишком старая.

— Это не довод. Надо остерегаться.

— Не волнуйся. Октавия говорит правду, — успокоила Анжелину старая дама. — Этого человека не интересуют пятидесятилетние женщины и малыши в возрасте нашего Анри.

Разнервничавшаяся Анжелина ничего не ответила. Эта ужасная новость вкупе с болезнью сына окончательно испортила радужное настроение Анжелины, вернувшейся в родной город.

«Быть в пятнадцать лет изнасилованной безжалостным мерзавцем! — думала она. — Боже мой! Надеюсь, что этот садист сначала ее убил. Нет хуже испытания, чем подвергнуться такому варварству!»

Не спуская глаз с ребенка, спящего на канапе, три женщины без всякого аппетита ели гороховый суп и омлет. Вдруг Анри вскрикнул. Анжелина тут же бросилась к нему:

— Я иду, малыш, не плачь! Я здесь!

Анри испачкал пеленки, и молодая мать с огромным удовольствием обмыла его теплой водой, поменяла пеленки и переодела в чистую пижаму. Все ее движения были воплощением нежности, голос звучал мелодично и ласково. Потом она напоила малыша травяным отваром.

— Липа обладает успокаивающими свойствами, а мед помогает справиться с инфекцией, — объяснила она. — Его еще лихорадит, но совсем немного, так что можно не волноваться. Я часто работаю в детском отделении больницы и научилась правильно ухаживать за малышами. Медсестры очень любезны и охотно делятся со мной своими знаниями. Больница хорошо оборудована, но этого недостаточно. Медицине еще предстоит немало сделать.

Анжелина устало провела рукой по лбу. Жерсанда внимательно посмотрела на нее.

— Ты устала, малышка? — спросила она.

— Немного. Я не могу не думать об этой пятнадцатилетней девочке, о новом преступлении. У меня такое впечатление, что мой родной край осквернили, облили грязью. И я уже не знаю, правильно ли поступила, уехав учиться. Вы взяли на попечение моего сына, и это очень любезно с вашей стороны, но когда я приеду насовсем, ему будет два года. Он будет бегать, говорить… Для него я буду незнакомкой, а мне будет так не хватать этих дней, когда он был совсем малышом! Право, не знаю… Я так хочу оградить его от всех несчастий, от всех опасностей…

— Ты разочарована? Это ремесло больше не привлекает тебя? — спросила старая дама.

— О, еще как привлекает! Когда я оказываюсь рядом с пациентками, я чувствую себя спокойной и уверенной. Я еще не имею права самостоятельно заниматься практикой и осматривать рожениц, но, тем не менее, я спасла жизнь одной матери и ее сыну. Доктор Кост и повитуха отказались что-либо предпринимать, они смирились с их неизбежной гибелью. Но я нашла решение и без колебаний вмешалась. Мои пальцы были такими гибкими, такими ловкими. Я даже не дрожала. Я была самой собой, но все же и чуточку другой. Ночью я плохо спала, поскольку перед моими глазами стояла эта сцена.

— Безумица, ты не должна бросать учебу! — воскликнула Жерсанда. — Я дала себе слово, что сегодня вечером серьезно поговорю с тобой. Я не думала, что Анри заболеет и заставит нас так сильно волноваться. Конечно, я предпочла бы, чтобы Октавия умолчала о смерти Колетты Римо. Мы поговорим об этом завтра. Я молилась за бедную малышку и за Анри. Видишь, ему уже лучше, и я не хочу больше ждать. Мне необходимо твое согласие по одному очень важному вопросу.

— Неужели все настолько серьезно, мадемуазель Жерсанда?

— Скажем, что это очень важно для меня, тебя и твоего сына. Ты должна выслушать меня внимательно, это поможет тебе изменить решение.

Октавия кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание. Потом она показала на Анри, который зевал, сидя на коленях матери, и сказала:

— Я его уложу, Анжелина, и останусь с ним. Я постелила тебе в нашей с Анри комнате. В случае необходимости я позову тебя.

— Да, хорошо, — согласилась Анжелина, скрывая разочарование.

Служанка унесла ребенка. Жерсанда де Беснак немного помолчала, потом встала и принялась ходить по комнате, шурша платьем из серого муара с очень широкой юбкой и плиссированным лифом. Анжелина никогда прежде не видела у нее этого наряда. Жерсанда подошла к секретеру и достала конверт.

— В этом конверте лежит мое завещание, — сказала старая дама, вновь садясь около камина. — Это новый документ. После того как ты ответишь мне, я отнесу его своему нотариусу.

— Мадемуазель Жерсанда, прошу вас, неужели вы действительно хотите объявить меня своей наследницей?

— А ты думала, что я шутила, когда говорила, что ты получишь этот дом и деньги? — возмутилась Жерсанда.

— Нет, но я полагала, что сумею убедить вас не делать этого.

— В таком случае хочу тебя обрадовать. Я лишила тебя наследства в пользу твоего ребенка. Да, я завещаю Анри все свое имущество, фамильные владения в Лозере, городской дом в Пюи-ан-Велэ, этот дом, мои драгоценности и капитал. Но одно условие из старого завещания я сохранила: я обязала своего наследника предоставить стол и кров Октавии, к которой питаю глубокую привязанность.

Ошеломленная Анжелина не могла вымолвить ни слова. Жерсанда добавила:

— Ты не можешь воспротивиться моей воле. А если воспротивишься, то поступишь глупо, моя славная Анжелина. Но ты можешь не согласиться с тем, что я собираюсь сейчас тебе предложить. Я намерена усыновить Анри и дать ему свою фамилию. Я вовсе не хочу оскорбить тебя или обидеть, но ты знаешь, что твой сын, несмотря на всю твою материнскую любовь, всю свою жизнь будет считаться незаконнорожденным, байстрюком. Позднее его будет дразнить, а я хочу этого избежать, хочу избавить его от унижения. После моей смерти никто не будет носить мою фамилию. Когда-нибудь Анри женится, у него появятся дети. Я буду жить в них. Анри де Беснак! Ему не придется краснеть. Разумеется, через несколько лет он поймет, что я не его мать, поскольку слишком стара для этого. Если к тому времени я еще буду жива, он узнает правду. Я признаюсь, что усыновила его. И это даст тебе возможность сообщить ему, что его настоящая мать — ты.

У Анжелины закружилась голова. Не в состоянии говорить, она смотрела на языки пламени. В голове вдруг стало пусто, на сердце тяжело. У нее сложилось впечатление, что она вот-вот попадет в золотую клетку, ловушку, из которой невозможно выбраться.

— Нет, я не согласна, — наконец сказала Анжелина. — Я не могу отказаться от сына, разорвать нить, связывающую нас. Это очень великодушно с вашей стороны, но я считаю, что это равносильно отказу от ребенка. Я собиралась позже усыновить Анри, дать ему фамилию его деда. Анри Лубе. Мне это нравится, да и ему не будет стыдно носить такую фамилию. Я не знаю, что будет со мной. Но иногда я мечтаю о законном муже, о целеустремленном человеке, который полюбит меня так сильно, что, женившись на мне, усыновит моего ребенка. Если я приму ваше предложение, то навсегда лишу себя возможности воспитывать своего сына. Как я смогу жить, если не признаюсь, кем на самом деле ему прихожусь? А если я открою ему тайну его рождения, когда он станет взрослым, он будет презирать меня, возненавидит меня, поскольку привык считать себя Беснаком!

Побледневшая Жерсанда с трудом сдерживала рыдания. Слезы блестели на ее напудренных щеках. Увидев это, Анжелина задрожала. Ею обуревали противоречивые чувства: любовь к Жерсанде и собственная непокорность.

— Мадемуазель, прошу вас, не плачьте. Выслушайте меня. Вот уже много лет вы благоволите ко мне. Если бы не вы, я была бы менее образованной, менее воспитанной. По сути, из дочери сапожника и повитухи вы создали искусственное существо. Но, несмотря на все ваши усилия, я по-прежнему не принадлежу к вашему кругу. Мои родители всегда были скромными, скорее бедными, чем зажиточными людьми, хотя у них есть собственный дом. Папа экономил и продолжает экономить каждый су. Мама, несмотря на известность, зарабатывала мало. Но я ни в чем не нуждалась. Я ценю деньги, поскольку они обеспечивают жизненные удобства, но ваша щедрость ставит меня в неловкое положение. Какую выгоду извлечет Анри из того состояния, которым вы хотите его одарить? Почувствует ли он тягу к труду, став взрослым? Да и почему она должна у него появиться, раз он будет так богат? Это может развратить его, сделать ленивым. Нет, я отказываюсь!

Жерсанда де Беснак вытерла слезы. Страстная речь Анжелины задела ее за живое.

— Я об этом не подумала, — призналась она. — Прости меня, малышка, я не заглядывала так далеко. Я прежде всего хотела защитить вас, Анри и тебя. По воле судьбы я родилась в семье аристократов, принадлежащих к старинному роду провинциального дворянства. Уверяю тебя, от этого я не стала счастливей. Я часто сталкивалась с нищетой, собственными глазами видела несправедливость, беззаконие. Когда я была в твоем возрасте, я возмущалась скупостью отца и презрительным отношением матери к людям из народа. Она считала их отбросами человеческого общества. Ах! Она молилась в храме и пела псалмы, но не испытывала никакой жалости к ближнему, не проявляла милосердия. Я не хотела красть у тебя Анри, моя дорогая Анжелина! Я просто хотела создать ему лучшие условия жизни. Он сможет учиться, стать врачом или нотариусом. Рано или поздно я умру — такова воля Господня. Каждый раз, представляя, что лежу на кладбище, я думаю о тебе и твоем ребенке и говорю себе: «Жерсанда, ты не вознесешься на небо, если оставишь их в нужде».

Взволнованная Анжелина нежно сжала морщинистые руки старой дамы.

— Но, если я стану повитухой с улицы Мобек и буду жить в доме Лубе, я не окажусь в нужде. И Анри тоже. Когда ему исполнится четыре или пять лет, я смогу забрать его.

— А что ты скажешь отцу, если приютишь так называемого племянника Октавии? С кем он будет оставаться, когда тебе придется принимать роды у своих пациенток? Что касается замужества, я не думаю, что мужчины со свободными взглядами, готовые узаконить твоего ребенка, встречаются на каждом углу. Налей мне немного ликера… Мне показалась, что ты рассердилась, и меня это потрясло.

Анжелине стало не по себе. По просьбе старой дамы она подбросила в камин несколько поленьев.

— Теперь моя очередь просить у вас прощения, мадемуазель Жерсанда, — сказала Анжелина. — Я вспылила. Я неблагодарная. Для меня вы вторая мать, необыкновенно добрая мать…

— Анжелина, я сотни раз тебе повторяла, что ты освещаешь мою печальную жизнь старой кокетки! Твой отец упорно называет меня гугеноткой, но если бы он знал, какая я плохая верующая! Я хожу в храм, чтобы похвастаться своими новыми платьями, манто, украшениями. Пастор часто ругает меня. Он недоволен, что я слишком красиво одеваюсь. Меня надо ругать, я этого заслуживаю. Ты права. Но я полагала, что поступаю правильно. Кто унаследует мое имущество, если ты отказываешься?

— У вас наверняка есть кузены, дальние родственники, — ответила Анжелина.

— Нет, малышка. Но у меня мог быть наследник. Пусть это признание будет мне дорого стоить, у меня нет выбора. Столько раз я хотела тебе об этом рассказать, но не решалась. Анжелина, пренебрегая моими деньгами, отказываясь от моего предложения, ты лишаешь меня единственного шанса искупить свою вину. Тридцать лет назад я дала себе слово, что исправлю допущенную ошибку.

— Какую ошибку? — тихо спросила молодая женщина.

Старая дама откинулась на спинку кресла. Слезы затуманили ее взгляд.

— У меня был ребенок. Я бросила его, — дрожащим голосом начала Жерсанда свой печальный рассказ. — Ты слышишь меня? Я вычеркнула его из своей жизни, уготовила ему ужасную судьбу. До самой смерти я буду жалеть об этом. Это длинная трагическая история, часть моей жизни, которую я похоронила в себе. Я не решаюсь даже касаться ее.

Анжелина была ошеломлена. Она не верила своим ушам. По ее спине пробежал холодок. Жерсанда де Беснак была матерью… Она родила живого ребенка и рассталась с ним!

— Вы не были замужем, да? — нерешительно спросила Анжелина.

— Да. Мой сын был незаконнорожденным, байстрюком, как и Анри. Что касается его отца, он умер у меня на руках от чахотки. Я была на шестом месяце беременности. В тот осенний день, когда ты навестила меня, похудевшая, погруженная в бесконечную печаль, я вдруг увидела себя после тайных родов на грязной кровати в лионской богадельне. Я тогда была в отчаянии, чувствовала себя такой одинокой, такой опустошенной. На твоем лице я прочла те же душевные страдания. Но ты молчала, а я не стала настаивать.

— Так вот почему вы так снисходительно отнеслись ко мне, когда я призналась вам, что родила, не будучи замужем…

— Разве я могла тебя осуждать? Ты всем сердцем любила Гильема и отдалась ему. Несмотря на свой возраст, я не забыла, что такое ураган любовных чувств. Кровь быстрее течет по жилам, сердце бешено бьется… А эта сладость поцелуев, безумие нежности и страсти, эта лихорадка, от которой нельзя излечиться! Говорят, плоть слаба, но до чего же эта слабость сладостная! Возлюбленному невозможно отказать. Уступая ему, мы становимся сильнее, могущественнее. Женщина превращается в богиню. Предаваясь наслаждению, она мужественно прогоняет страх перед бесчестьем.

Жерсанда де Беснак перевела дыхание. Анжелина опустила голову, чтобы старая дама не увидела ее пунцовых щек. Столь интимные откровения смутили молодую женщину.

— Мне очень жаль вас, дорогая мадемуазель, — произнесла Анжелина в замешательстве. — Я, рожая Анри, еще верила в Гильема, думала, что он вернется и мы поженимся. Это помогало мне. Но вы потеряли отца своего ребенка, а это гораздо хуже.

— Да, малышка, ты права. Даровать жизнь ребенку, оплакивая того, кого сильно любишь, — это худшее из испытаний. Мне потребовались годы, чтобы излечиться от снедавшей меня тоски. Рана зарубцевалась, но я по-прежнему чувствую себя оскверненной. Я отказывалась каяться, признавать свою вину. Боже мой, Анжелина, если бы ты знала, сколько раз я хотела покончить с собой! Весь день думала, каким образом это сделать, а вечером говорила себе: «Завтра ты привяжешь к ноге камень и бросишься в пруд». Или: «Завтра ты примешь мышьяк». Но дни шли своим чередом, одна неделя сменяла другую, а у меня все не было мужества свести счеты с жизнью. Мне было тридцать три года. В Лозере вспыхнула эпидемия холеры, но беда обошла меня стороной.

— Это тогда вы спасли Октавию, пытавшуюся повеситься? — спросила Анжелина.

— Откуда ты знаешь?

— Октавия рассказала мне об этом, когда мы ездили в Бьер. Она рассказала также о муже и дочери, которых унесла холера. Но о вас она ничего не говорила.

— Сомневаюсь. Но раз уж ты знаешь, я продолжу, чтобы добраться до самого важного. Я вернулась в поместье своих родителей, хотя думала, что больше никогда туда не вернусь, не увижу этих черепичных крыш, окон с импостами, кедров в парке… Ты должна все знать, малышка, иначе ничего не поймешь. Боже, как мне холодно!

— Но в комнате тепло! — удивилась Анжелина.

— Я дрожу от внутреннего холода, словно моя кровь заледенела от этих печальных воспоминаний, — уточнила Жерсанда де Беснак. — Я была единственной дочерью, предназначенной для удачного замужества. Мои родители хотели найти для меня лучшего жениха. Они устраивали балы, на которые приглашали дворян-протестантов. Некоторые претенденты на мою руку приезжали из Севенн, хотя путь занимал целых два дня. Но никто из них мне не нравился. В двадцать пять лет я была еще не замужем. Мой отец был в отчаянии. В конце концов он сказал мне, что ради интересов семьи можно выйти замуж и не по любви. Он требовал, чтобы я стала продолжательницей рода. Моя мать потеряла всякую надежду и возненавидела меня. Я, бессердечная эгоистка, все свое время посвящала чтению, верховой езде и игре на фортепиано. Наконец я встретила некоего Юбера де Маркэ. Это был красивый, элегантный, образованный мужчина. Устав от войны с родителями, я согласилась обручиться с ним. Моя мать была в восторге. Она заказала для меня платья, как у герцогини, чтобы я могла поразить высший свет Манда. Уже тогда я любила красивую одежду и украшения. Я считала себя красавицей, да и была таковой. Но однажды утром мои тайные мечты стали реальностью и все изменилось…

Я много читала, особенно любила театральные пьесы и часто представляла себя актрисой, преемницей мадемуазель Марс или Рашель[36], парижских звезд. Я знала этих дам по журналам, которые печатали их портреты и рассказы об успехах… Боже мой, у меня пересохло в горле. Дай мне стакан воды, малышка.

Анжелина, которую тронули сильные эмоциональные переживания старой дамы, пододвинула круглый столик к креслу и поставила на него графин.

— Так что же произошло? — спросила она. — Вы заинтриговали меня.

— Это случилось прекрасным летним днем. Наш кучер повез меня в Манд. Мне надо было купить ленты и кружева. Я выехала одна, за мной никто не следил. Родители не волновались за мою добродетель. Я выходила замуж поздно, всегда была холодной, не склонной проявлять страстные чувства. Но так я утомлю тебя… В тот день, едва коляска въехала на довольно просторную соборную площадь, я услышала звуки музыки и почти сразу же увидела помост с красным балдахином. Это бродячие актеры давали представление. Вокруг собралась толпа, люди смеялись. Мне понравилось все: костюмы, маски, кульбиты, пируэты, которые делала девушка в экстравагантном парике. И тут я увидела его. Он стоял с непокрытой головой. Темные курчавые волосы обрамляли его лицо. Он не был ни высоким, ни красивым, но его улыбка могла обречь на вечные муки любую святую, каковой я не была, несмотря на всю свою рассудительность и сдержанность. Никогда прежде не испытывала я такого сильного влечения к мужчине. Наши взгляды несколько раз пересеклись. Во рту у меня пересохло, ноги стали ватными. Мое сердце, то самое сердце, которое столько раз отказывалось любить, бешено колотилось. Я дождалась конца представления и рукоплескала ему, только ему одному. Знаешь, что он сделал? Он бросил мне бумажный цветок. Я поймала цветок на лету, и он низко мне поклонился. Я не стану рассказывать тебе об уловках, к которым мне пришлось прибегнуть, чтобы прийти на вечернее представление. Это было чудесное зрелище! Был теплый вечер. Сцену освещали факелы. Казалось, весь город кружился вокруг меня. Актер не сводил с меня глаз и в свете огня нравился мне еще больше. О! До самой смерти я буду помнить то мгновение, когда он спрыгнул с помоста и подошел ко мне. Едва он приблизился, как я почувствовала, что между нами пробежала искра желания. Мне не очень приятно быть такой откровенной, но поскольку ты, Анжелина, тоже любила, я считаю необходимым говорить без обиняков. Он взял себе сценический псевдоним Вильям в честь английского драматурга Вильяма Шекспира, которого боготворил. Он сразу признался мне, что это не настоящее его имя. На самом деле он был французом, родился в Лионе и был окрещен Эрнестом. Актеры часто скрывают под иностранными псевдонимами свои настоящие имена. Итак, в тот вечер он увлек меня к собору и сразу же прижал к себе с неистовой силой. Этого хватило, чтобы на следующий день я последовала за ним. Я убежала из своего имения, от родителей, жениха. Труппа ездила по стране в живописных кибитках с брезентовыми тентами. В них запрягали мулов. Я была такой счастливой, пьяной от свободы, жадной до новых впечатлений! Я не могла налюбоваться на того, кого обожала. Через несколько месяцев я получила возможность играть маленькие роли. До чего же это чудесно, надевать театральный костюм! Я, такая манерная и гордая, надевала платья, пропахшие потом других актрис, не моргнув глазом. Боже мой, как мне нравилась такая жизнь! Вильям окружил меня лаской и заботой, он придумывал для меня смешные прозвища. Я была то его маленькой птичкой, то ощипанной маркизой, то белокурой гугеноткой.

Погрузившись в воспоминания, Жерсанда де Беснак на минуту замолчала. Анжелина смотрела на нее, пытаясь представить себе, какой была в молодости эта морщинистая, но по-прежнему высокомерная аристократка, влюбившаяся в бродячего актера.

— А я и не знала, что вы, мадемуазель, были авантюристкой… — осмелилась сказать Анжелина, улыбаясь. — Почему вы мне раньше не рассказывали о своем прошлом?

— Я вовсе не собиралась рассказывать тебе столь подробно. Но теперь я чувствую облегчение. Когда я умру, ты будешь знать обо мне все.

— А Октавия знает?

— Да, разумеется. Но ты молодая, ты переживешь нас. Моя дорогая Анжелина, продолжение полно драматических событий. Я написала родителям письмо, в котором объяснила причины своего бегства. Уезжая из отчего дома, я взяла с собой деньги и драгоценности. Во время одного из представлений их украли из кибитки Вильяма. Я оказалась полностью на его попечении. Он должен был меня кормить и одевать. Члены труппы относились ко мне враждебно, из-за меня часто вспыхивали ссоры. Мой возлюбленный защищал меня, угрожал, что покинет труппу. Это немного облегчало наше положение, ведь он чаще других срывал аплодисменты. Мы объездили множество провинций, побывали в Бургундии, Дофине. Мы переезжали из города в город: Бурж, Макон, Труа, Париж, Ренн… Зимой кочевая жизнь становилась невыносимой. Хуже всего нам приходилось, когда шел дождь. Вода попадала в кибитки, и все — и еда, и одежда — промокало насквозь. Но ничто не могло сломить мою волю. Поверь, малышка, я, такая изнеженная, такая кокетливая, умывалась речной водой в любую погоду, спала на соломенном тюфяке, прижавшись к своему возлюбленному. И так было в течение почти пяти лет. Я забеременела, когда меньше всего ожидала. Узнав об этом, Вильям не подпрыгнул от радости. Напротив, он пришел в отчаяние. «Я болен, моя голубка, — признался он. — Я не доживу до старости. Если ты останешься со мной, наш ребенок будет обречен на нищенское существование». Святые небеса! Когда я услышала эти слова, сердце мое разбилось. Я смогла противостоять холоду, голоду, враждебности актеров, но эти слова лишили меня сил. Вильям умолял меня вернуться в Манд, вымолить прощение у родителей и воспитывать нашего ребенка под крышей родного дома. Тогда мы находились в Лионе, жили в жалкой таверне, где пансион обходился нам всего в несколько су. Разумеется, я отказалась уезжать. Я так плакала, что он уступил. Его здоровье стало быстро ухудшаться. Через несколько месяцев он умер.

Жерсанда покачала головой. Ее губы дрожали. Скрестив руки, она прижала их к груди.

— Мне так жалко вас, — нежно сказала Анжелина. — Мадемуазель, вы не обязаны все мне рассказывать, раз это вам так тяжело.

— Мне никогда не понять, достаточно ли сурово была я наказана. Вильяма похоронили в общей могиле. Он оставил мне немного денег. При первых же схватках я пошла в больницу для нищих. Я проклинала это маленькое существо, жаждавшее жизни, я ненавидела его.

— Нет, это невозможно, я не верю вам! — запротестовала молодая женщина.

— Увы! Я говорю правду. Я рожала, крича от боли, обезумев от ярости и отчаяния. Я царапала сестру, пытавшуюся меня вразумить. И, хотя я была небольшого роста и довольно хрупкая, сил у меня хватало. Я рвала и метала. Родился ребенок. Несчастный малыш заплакал, и этот плач ранил меня в самое сердце. Я сразу же успокоилась и потребовала, чтобы мне показали моего сына. Я рыдала, держа его на руках. Из моих глаз лился поток слез, которые я не смогла пролить над телом Вильяма. Одна из сестер спросила, хочу ли я оставить у них сына. Я ответила, что нет. Тем не менее, через две недели я отнесла его в соседний монастырь.

— Но почему? — в ужасе спросила Анжелина.

— Несомненно, чтобы избавить его от нищеты, в которой я прозябала. Я оказалась одна. Труппа уехала из Лиона, но в любом случае актеры не приняли бы меня. Что делать с новорожденным? Я не знала, что со мной будет без поддержки Вильяма. Я поместила ребенка в надежное место, по крайней мере, я так думала. После этого подлого поступка моя жизнь превратилась в кошмар. Я по-прежнему жила в таверне, но лишилась сна. Груди набухли от молока, причиняя мне боль. Мне казалось, что я слышу, как плачет мой ребенок. Хозяйка таверны пожалела меня и наняла служанкой. Меня кормили, но жить в комнате я больше не имела права и спала теперь на чердаке конюшни. Я до сих пор спрашиваю себя, что заставляло меня дышать, есть, вставать по утрам? Однажды вечером при свете свечи я написала своим родителям. Прошли два месяца, два долгих месяца угрызений совести и печали. Я во всем призналась. Мать ответила мне. Я помню ее письмо наизусть: «Жерсанда, только Бог может судить о твоих поступках, сколь отвратительными бы они ни были. Несмотря на то, что ты молчала на протяжении пяти лет и опозорила наше имя, ты остаешься нашей дочерью. Мы хотим, чтобы ты вернулась. Прошу тебя, забери ребенка. В его жилах течет кровь де Беснаков. В данный момент он является нашим наследником, которого так ждал твой отец. Никто не должен знать, что он незаконнорожденный. Официально он сирота, усыновленный нами. Если ты не готова принять наши условия, можешь больше не писать».

— И вы согласились? — спросила взволнованная до глубины души Анжелина.

— У меня не было выбора. У моего сына будет крыша над головой, будущее, состояние. Он будет расти подле меня. Я была без ума от счастья. Мне не терпелось вновь обрести дом, хорошую еду, мне не терпелось избавиться от страха и холода. Как только мать получила от меня покаянное письмо, она послала в Лион кучера. Этот совершенно незнакомый мне человек, которому наверняка щедро заплатили, шесть дней ехал в коляске. Он получил приказ высадить меня у ограды имения. Полагаю, родители сочинили надлежащую историю, чтобы скрыть мой позор. Но мне было все равно. Для меня имело значение только одно: я хотела как можно скорее забрать ребенка и вернуться в родовое гнездо. Кучер привез меня в монастырь. Вышла настоятельница. Вид у нее был суровый. От нее я узнала о пожаре, при котором неделю назад сгорели ясли. Почти всех детей удалось спасти, кроме трех мальчиков, в том числе моего сына.

— О нет!

— Должна уточнить: я не положила сына у ворот невинных младенцев, как говорят лионцы. Я отдала малыша монахине, пообещав, что буду навещать его и даже, возможно, заберу, когда найду работу. У меня сохранился золотой медальон, на обратной стороне которого были выгравированы мои инициалы. Я прикрепила его к ленте чепчика Жозефа. Да, я назвала его Жозефом, поскольку так хотели сестры, помогавшие мне при родах. Эти женщины не знали, что я исповедую протестантство. Они крестили ребенка и думали, что, назвав его Жозефом[37], оберегут от опасностей. Я была не в состоянии возражать. К тому же, тогда мне было чихать на все теологические доктрины. Жозеф или…

Старая дама с рассеянным видом широко открыла рот, словно ей не хватало воздуха. Анжелина бросилась к ней и схватила за руки, глядя прямо в глаза с огромным сочувствием.

— Молчите, мадемуазель Жерсанда! Вы вновь переживаете ту трагедию, и меня она затронула за живое. Если бы мне сказали, что мой малыш погиб в огне, я бы тут же умерла.

— Все так думают, детка. Но не всегда легко разжалобить старуху с косой. Она забирает у нас любимого мужчину, она крадет у нас ребенка или мать и убегает, безжалостно отказываясь освободить нас от душевных страданий. Да, признаюсь тебе, я призывала смерть, я желала ее всем своим существом, после того как выслушала монахиню, которая осмелилась нести этот вздор, что Господь призвал моего сына к себе. Такого маленького мальчика, невинного младенца! Я стояла оглушенная, растерянная. Молоденькая сестра повела меня к почерневшим руинам здания. И там, когда настоятельница уже не могла нас слышать, она заговорила со мной. Если бы она промолчала…

— Что она вам сказала, мадемуазель?

— Она рассказала странную историю, которая навсегда лишила меня покоя. Она заронила в мою душу семена сомнений, и это вызвало у меня приступ своего рода безумия. Эта молодая монахиня утверждала, что было найдено два обгоревших маленьких тельца. Два, а не три! По ее словам, один ребенок исчез до или во время пожара. Но она не знала, кто именно. Боже мой, Анжелина, ты понимаешь, что я чувствовала, слушая ее? Возможно, Жозеф жив! Эта мысль до сих пор преследует меня. Чтобы хоть немного успокоиться, я убедила себя, что он погиб. Я предпочла оплакивать его и молиться за его младенческую душу, а не задавать себе вопросы с утра до вечера до самой смерти. Даже если он не погиб, выжил ли он потом? Кто его похитил и зачем? Разве вечный покой хуже ужасной судьбы, уготованной мальчику торговцами живым товаром, которые свирепствуют на дне лионского общества?

Анжелина плакала, ошеломленная рассказом старой дамы. Ее материнские чувства бунтовали против подобной трагедии. Она цеплялась за последнюю надежду и отвергала худший вариант.

— Жерсанда, ваш сын мог спастись. Спастись от огня или этих мерзких торговцев. Вы его искали?

— Нет. Я вернулась в Манд и сказала родителям, что мой малыш умер. Я думала, что отец прогонит меня, но он сжалился над блудной дочерью. Одна из служанок уложила меня в постель. На следующий день у меня началась горячка. В течение нескольких дней мать не отходила от меня. Я выздоровела и вновь стала вести праздный образ жизни. Я читала, спала. Словом, превратилась в ничтожество. В тень! Во многих местах Франции вспыхнула холера. Тогда я, на свою беду, представляла, что Жозеф выжил, а сейчас погибает от этой ужасной болезни, и мне снились кошмары. Что было потом, ты знаешь. Я не позволила Октавии умереть и больше не разлучалась с ней ни днем ни ночью. Мы стали подругами, сестрами, поскольку я, желая убедить Октавию жить дальше, поведала ей обо всех своих несчастьях и сомнениях, державших меня между двух огней. Ведь я была готова умереть и в то же время жаждала остаться в живых. Господи, я больше не могу! Давай поговорим о тканях, кружевах, безделушках!

— Нет! — отрезала Анжелина. — И с этого момента я буду любыми способами отговаривать вас сделать Анри своим наследником и завещать мне что бы там ни было. Если ваш сын жив и находится во Франции или где-нибудь еще, ваше имущество достанется ему и никому другому. Сколько сейчас ему было бы лет? Неужели нет ничего, что поможет вам узнать его?

— Узнать мужчину тридцати двух лет среди тысяч мужчин?! — воскликнула старая дама. — Есть одна деталь… У Жозефа было родимое пятно в форме сердечка внизу спины, во впадине над ягодицами. Понимаешь? Моя дорогая малышка, должна ли я отправиться в дальний путь и снимать штаны со всех мужчин, которые мне встретятся?

Жерсанда де Беснак рассмеялась. Это был истерический смех, перешедший в рыдание.

— Умоляю тебя, Анжелина, если ты хоть немного уважаешь такую старую женщину, как я, не заставляй меня надеяться когда-нибудь увидеть своего сына. Помоги мне искупить вину! Я принесла столько горя своим близким! Мой отец умер, не простив меня, а через несколько лет мать лишилась рассудка. Я ухаживала за ней, кормила с ложечки, но она тоже умерла. Это произошло почти девять лет назад. Я покинула это проклятое имение, доверив управляющему. Жене его я поручила следить за домом, проветривать и протапливать комнаты. Октавия и я, мы покинули Лозер с невыразимым облегчением в душе и поселились здесь. По твоему недоумевающему выражению лица я догадываюсь, что тебе интересно, почему я приехала жить в Сен-Лизье.

— Да, это правда, — согласилась Анжелина.

— Я уже тебе говорила, что дворян-протестантов осталось не так много. Некоторые эмигрировали во время революции, другие отказались от частицы при фамилии. Гугенотов, как выражается твой отец, намного меньше, чем католиков, хотя мы образуем своего рода сообщество. Связи между его членами простираются далеко за пределами того или иного департамента. Я переписывалась с братом пастора из Сен-Жирона, с этим любезным старичком, вместе с которым ты ездила в дилижансе в Масса и который простодушно поведал мне о твоих поездках. А прежде он в своих письмах расхваливал красоту этого края, описывал город как сказочный каменный балкон, откуда можно любоваться горами. Не без юмора он добавлял, что епископы из Дворца епископов бежали и что теперь в огромном здании больница. Он хотел продать мне дом и преуспел в этом. Старик описывал большую гостиную, опирающуюся на многовековые колонны рынка, светлую, солнечную комнату с шестью окнами — вот ключ к тайне. Через месяц после приезда я прогуливалась по площади с фонтаном и увидела, как из собора вышла девочка с темно-рыжими волосами и фиолетовыми глазами. Мать девочки, весьма миловидная женщина, рассказывала всем, кто хотел ее слушать, что Анжелина получила аттестат об образовании. Я всю жизнь искала ребенка, которого смогла бы полюбить и опекать. Я не выбирала тебя, малышка. Ты вошла в мое сердце вместе с улыбкой, прекрасным взором, любезностью. А теперь у меня есть Анри, ангел, источник радости. Прошу тебя, Анжелина, выполни мою покорнейшую просьбу: позволь мне усыновить твоего сына и сделать его своим наследником! Я продумала все до мелочей. Мы окрестим его в соборе, а ты будешь его крестной матерью.

Анжелина встала, ошеломленная таким количеством слов, такими искренними откровениями. Она медленно возвращалась к реальности, бесшумно ходя взад-вперед по гостиной. Жерсанда де Беснак сейчас была не начинающей актрисой, безумно влюбленной в чахоточного Вильяма, а экстравагантной старой дамой, которую мучили угрызения совести.

— Мадемуазель, вы сказали, что все продумали до мелочей, — прошептала Анжелина, стоя у камина. — Но как вы объясните, что так называемого племянника протестантки будут крестить по католическому обряду? Каноник воспротивится, если, конечно, Октавия не окрестится. А если воспротивится каноник, священнику не останется ничего другого, как подчиниться ему. И потом, я уже окрестила сына.

— Крещение родниковой водой не в счет, моя маленькая мятежница, — вздохнула Жерсанда. — Ты кое-чего не знаешь. Октавия давно уже хочет перейти в католическую веру. А окончательно она приняла решение из любви к твоему сыну и из уважения ко мне. Сколько раз она доверительно говорила мне, что мечтает пойти на мессу, полюбоваться витражами и фресками, исповедаться. Это настоящая удача, что она еще сохранила веру. После эпидемии холеры Бог перестал быть у нее в почете, хотя она, как и все мы, упоминает его при любой возможности.

— Мне надо подумать, — ответила Анжелина. — Сейчас я слишком взволнована. У меня создалось впечатление, что в обществе моей дорогой мадемуазель Жерсанды я сегодня стала другой. Я была такой глупой, думая, что в прошлом у вас не было никаких потрясений и переживаний.

— Ты разочарована? Можешь судить меня, осуждать, я не стану на тебя сердиться, малышка.

— Судить вас? Никогда! Теперь я уважаю вас еще больше. Ведь вы, пережив столько испытаний, не озлобились, а наоборот, стали великодушной, научились ценить маленькие радости жизни Теперь я лучше понимаю, почему вы так привязались ко мне и моему Анри.

Тут Анжелина взглянула на Спасителя, вытянувшегося вдоль одной из стен. Собака, привыкшая жить на улице, держалась подальше от огня.

— Вы защищаете даже его, — сказала Анжелина, кивнув головой в сторону овчарки. — Я хочу выпустить Спасителя в ваш сад, здесь ему слишком жарко.

— Конечно, — прошептала Жерсанда.

Анжелина оделась потеплее и зажгла светильник. В сад, о котором она говорила, можно было попасть только по каменной лестнице из сводчатого коридора первого этажа. С одной стороны коридора можно было выйти на улицу, а с другой, через низкую дверь, — во двор, вымощенный в центре камнем, а по краям обсаженный розовыми кустами и самшитом. Собаке не пришлось повторять дважды. Оказавшись во дворе, Анжелина увидела, что пошел снег. Торопясь вернуться в дом, она показала пальцем на небольшое строение.

— Спаситель, там тебе будет лучше. Главное, веди себя хорошо.

Казалось, он понимал все, что ему говорили. Анжелина поспешила в дом. Жерсанда сидела с мечтательным видом, склонив голову к плечу.

— Ну, малышка, ты подумала? — усталым голосом спросила она.

— Нет, мадемуазель, мне нужно время. Полагаю, вы очень устали. Давайте ложиться спать. Я дам ответ завтра, обещаю вам.

Не говоря ни слова, Жерсанда де Беснак встала и направилась в свою спальню. Анжелина погасила керосиновую лампу и засыпала тлевшие поленья золой. Наконец она бесшумно вошла в комнату, где спали Анри и Октавия, которая тут же проснулась. Приподнявшись на локте, она вглядывалась в лицо молодой женщины, слабо освещенное пламенем свечи.

— Анжелина, Анри ни разу не кашлянул, — прошептала служанка. — Я дважды проверяла, не горячий ли он, но его лобик нормальный. Мадемуазель поведала тебе свою тайну, не так ли? И что ты ответила на ее предложение об усыновлении?

— Я думаю отказаться, Октавия!

— Не делай подобной глупости!

— Как ты думаешь, сын мадемуазель Жерсанды жив?

— Не знаю. Но, даже если он жив, будет удивительно, если она когда-нибудь разыщет его.

— Это не имеет значения. Я не могу принять предложения мадемуазель, — вздохнула Анжелина. — Спокойной ночи, Октавия. Я очень устала, а встать надо на рассвете.

Служанка не настаивала.

Сен-Лизье, улица Мобек, утро следующего дня

В шесть часов утра Анжелина не без страха переступила порог дома Лубе. Над спящим городом занимался тусклый день. В окне кухни Анжелина заметила свет. При мысли, в каком виде она застанет отца, сердце ее сжалось. Но сапожник выглядел бодро. Гладко выбритый, причесанный, в чистой рубашке и жилете из козьей кожи, он энергично подметал пол.

— Здравствуй, малышка, — бросил он, не оборачиваясь.

— Здравствуй, папа, — нежным голосом ответила Анжелина, довольная, что отец пребывает в хорошем настроении. — Давай обнимемся, ведь вчера у нас не было такой возможности.

Огюстен отставил метлу и смущенно почесал подбородок. И тут же распахнул свои объятия навстречу дочери.

— Мне очень жаль, — признался он. — Черт бы меня побрал! Я никогда не пью. Надо же было напиться в день твоего возвращения! У меня в голове все перепуталось из-за того, что произошло в Ториньяне, в семье Рюмо, этих славных людей. Какое несчастье!

— Я знаю, папа. Вчера Октавия мне рассказала. Ты был прав: появилась новая жертва.

Анжелина прижалась к отцу. Огюстен погладил дочь по спине и отстранился. Он не привык к нежностям.

— А что ты сделала с этой проклятой собакой? — спросил он.

— Я спрятала ее у мадемуазель Жерсанды. Жандармы не осмелятся ее побеспокоить.

— Будем надеяться! — сухо ответил Огюстен. — Хочешь цикория со свежим молоком? Я его настаиваю. А вчера вечером я купил литр молока у вдовы Марти.

— Очень хочу. Я еще ничего не ела. Октавия встала, когда я собралась уходить, но мадемуазель Жерсанда еще спала.

— Парнишке полегчало? — спросил отец.

— Да, жар спал, а его кашель больше меня не беспокоит. Я думаю, что врач ошибся и мои дорогие подруги зря волновались. Папа, мне очень жаль, что я убежала от тебя, едва приехав домой, но я не могла оставить их одних. Знаешь, в больнице я работала в детском отделении и преуспела в искусстве успокаивать детей.

Огюстен Лубе робко улыбнулся. Он стал торопливо накрывать на стол, довольный, что вновь видит дочь, слышит ее голос.

— Это хорошо, Анжелина, — согласился он. — Ты все такая же красивая, только очень похудела. Это мне не нравится…

— В больнице нас хорошо кормят. Накладывают полные тарелки, уверяю тебя. Только там у меня нет аппетита. Да еще приходится бегать из зала в зал с утра до вечера, не говоря уже о ночных дежурствах.

Сапожник сел за стол напротив Анжелины. Он, умиротворенный и вместе с тем взволнованный, смотрел на нее, не отрывая глаз.

— Мне так тебя не хватает, дочь моя! — прошептал он. — В первые дни после твоего отъезда было особенно тяжело. Овчарка выводила меня из себя. Она хотела только одного: выбежать на улицу. Честное слово, эта собака доводила меня до бешенства.

— Спаситель действительно укусил Блеза Сегена? — спросила Анжелина.

— Крови я не видел, но его брюки были разорваны. Главное, он подал жалобу. Подожди немного, скоро к нам придут жандармы.

— Им и без нас забот хватает. Не волнуйся, Спаситель принадлежит мне, и, если господа из полиции придут, разговаривать с ними буду я. Я скажу им, что собака убежала в лес, а Блез Сеген заберет свою жалобу.

— Очень сомневаюсь, — покачал головой отец.

— Я пойду к нему. Этот грубиян должен будет смириться. Один раз он уже напал на меня, но я не стала жаловаться жандармам. Папа, верь мне, ведь никогда прежде я не доставляла тебе неприятностей. Мы не будем платить Сегену ни единого су.

В этот момент в дверь постучали. Огюстен Лубе выругался, а Анжелина быстро подбежала к двери и открыла ее. На пороге стояли два жандарма в кожаных киверах, покрытых снегом. Один из них держал ружье, второй был готов в любую минуту выхватить шпагу.

— Здравствуйте, господа, — улыбнулась Анжелина. — Отец рассказал мне о вчерашнем прискорбном происшествии. Мне действительно очень жаль. Собака однажды защитила меня от назойливых ухаживаний Блеза Сегена и, видимо, запомнила это. Он сегодня заберет свою жалобу. Вчера вечером шорник приходил к нам и сказал об этом. Так что вы можете вернуться в теплую казарму.

— А где пес? — спросил бригадир. — Есть жалоба или ее нет, будет лучше, если я пристрелю его. Этот зверь нанес вред и другим людям.

— Какой вред? Моя овчарка не выходит со двора, — возразила Анжелина, которую забавлял восхищенный взгляд военного помоложе.

— Э… вред. Кажется, исчезла курица.

— Возможно, в курятник забралась лисица, — предположила Анжелина, напустив на себя серьезный вид. — Что касается собаки, мне очень жаль, но она убежала. Вы можете обыскать конюшню и овин, даже мастерскую моего отца. Ее нигде нет.

Жандармы колебались. Тихо посовещавшись между собой, они распрощались с молодой женщиной.

— Будем надеяться! — сухо ответил Огюстен. — Хочешь цикория со свежим молоком? Я его настаиваю. А вчера вечером я купил литр молока у вдовы Марти.

— Очень хочу. Я еще ничего не ела. Октавия встала, когда я собралась уходить, но мадемуазель Жерсанда еще спала.

— Парнишке полегчало? — спросил отец.

— Да, жар спал, а его кашель больше меня не беспокоит. Я думаю, что врач ошибся и мои дорогие подруги зря волновались. Папа, мне очень жаль, что я убежала от тебя, едва приехав домой, но я не могла оставить их одних. Знаешь, в больнице я работала в детском отделении и преуспела в искусстве успокаивать детей.

Огюстен Лубе робко улыбнулся. Он стал торопливо накрывать на стол, довольный, что вновь видит дочь, слышит ее голос.

— Это хорошо, Анжелина, — согласился он. — Ты все такая же красивая, только очень похудела. Это мне не нравится…

— В больнице нас хорошо кормят. Накладывают полные тарелки, уверяю тебя. Только там у меня нет аппетита. Да еще приходится бегать из зала в зал с утра до вечера, не говоря уже о ночных дежурствах.

Сапожник сел за стол напротив Анжелины. Он, умиротворенный и вместе с тем взволнованный, смотрел на нее, не отрывая глаз.

— Мне так тебя не хватает, дочь моя! — прошептал он. — В первые дни после твоего отъезда было особенно тяжело. Овчарка выводила меня из себя. Она хотела только одного: выбежать на улицу. Честное слово, эта собака доводила меня до бешенства.

— Спаситель действительно укусил Блеза Сегена? — спросила Анжелина.

— Крови я не видел, но его брюки были разорваны. Главное, он подал жалобу. Подожди немного, скоро к нам придут жандармы.

— Им и без нас забот хватает. Не волнуйся, Спаситель принадлежит мне, и, если господа из полиции придут, разговаривать с ними буду я. Я скажу им, что собака убежала в лес, а Блез Сеген заберет свою жалобу.

— Очень сомневаюсь, — покачал головой отец.

— Я пойду к нему. Этот грубиян должен будет смириться. Один раз он уже напал на меня, но я не стала жаловаться жандармам. Папа, верь мне, ведь никогда прежде я не доставляла тебе неприятностей. Мы не будем платить Сегену ни единого су.

В этот момент в дверь постучали. Огюстен Лубе выругался, а Анжелина быстро подбежала к двери и открыла ее. На пороге стояли два жандарма в кожаных киверах, покрытых снегом. Один из них держал ружье, второй был готов в любую минуту выхватить шпагу.

— Здравствуйте, господа, — улыбнулась Анжелина. — Отец рассказал мне о вчерашнем прискорбном происшествии. Мне действительно очень жаль. Собака однажды защитила меня от назойливых ухаживаний Блеза Сегена и, видимо, запомнила это. Он сегодня заберет свою жалобу. Вчера вечером шорник приходил к нам и сказал об этом. Так что вы можете вернуться в теплую казарму.

— А где пес? — спросил бригадир. — Есть жалоба или ее нет, будет лучше, если я пристрелю его. Этот зверь нанес вред и другим людям.

— Какой вред? Моя овчарка не выходит со двора, — возразила Анжелина, которую забавлял восхищенный взгляд военного помоложе.

— Э… вред. Кажется, исчезла курица.

— Возможно, в курятник забралась лисица, — предположила Анжелина, напустив на себя серьезный вид. — Что касается собаки, мне очень жаль, но она убежала. Вы можете обыскать конюшню и овин, даже мастерскую моего отца. Ее нигде нет.

Жандармы колебались. Тихо посовещавшись между собой, они распрощались с молодой женщиной.

— Хорошо. Но пусть мсье Сеген придет в жандармерию и заберет жалобу официально. Мы вас предупредили. До свидания, мадемуазель Лубе.

— До свидания, господа, — вежливо ответила Анжелина.

Едва она вернулась на кухню, как отец с удивлением воскликнул:

— Ты врешь даже жандармам, дочка! Пожалуй, мне не стоит всецело доверять тебе. С виду ты живая в рай попадешь, но ты все же женщина, кокетливая, хитрая, способная задурить голову глупым жандармам. Я успокоюсь только тогда, когда ты выйдешь замуж.

— Мой бедный папа, — ответила Анжелина. — Наберись терпения, я вовсе не собираюсь сочетаться законным браком. По крайней мере, в ближайшее время. А теперь ты должен растопить печку в мастерской и приняться за работу. Я вернусь к мадемуазель Жерсанде, узнаю, как чувствует себя малыш Анри, а потом пойду в Сен-Жирон и поговорю с Блезом Сегеном. Он легко впадает в ярость, но я полагаю, что, по сути, он не такой уж плохой.

Сбитый с толку последними словами, Огюстен Лубе пристально посмотрел на дочь.

— Что ты задумала? — воскликнул он. — Ты не захотела, чтобы он стал твоим женихом, всегда говорила, что он отвратительный, грязный, невежественный, и вдруг ты переменила мнение. И потом, как ты пойдешь в Сен-Жирон одна? Я пойду с тобой. Люди боятся, я тоже. Я боюсь за тебя. А если с тобой случится несчастье? Не говоря уже о том, что Блез приставал к тебе. Этот шорник вовсе не мальчик из церковного хора!

— Нет, папа, не надо меня сопровождать. Сейчас самый разгар дня, по дороге идут люди, едут повозки. Что касается Блеза, он будет хорошо себя вести, особенно если рядом окажутся его отец и брат. Я не изменила мнения, но подумала о своем поведении. Я всякий раз издевалась над этим человеком, едва он приближался ко мне. А если Спаситель укусил его, я должна извиниться. Не беспокойся!

Анжелина нежно поцеловала отца в щеку.

— Я отнес чемодан в твою комнату, — смягчившись, сказал он, — и зажег жаровню, так что у тебя в кувшине теплая вода.

— Спасибо, папа!

Анжелина вышла в холодный темный коридор и стала подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж. У нее возникло странное впечатление, что она отсутствовала дома не месяц, а несколько лет. «Боже мой, как долго! До летних каникул еще март, апрель, май и июнь, — думала она. — А потом осень и вся зима. Если я откажусь, то каждый день буду проводить с моим малышом. Как бы ты поступила на моем месте, мама? Ты получила диплом и только потом вышла замуж и дала жизнь своим детям. Я сама виновата, что разрываюсь между учебой и Анри».

Анжелина сняла дорожный костюм и, оставшись в белой нижней юбке и розовой кофте, принялась ходить по комнате. Наконец она села на табурет и сняла ботинки из добротной коричневой кожи. Ни у одной девушки города не было такой красивой обуви. Огюстен Лубе сшил для дочери летние открытые туфли и зимние ботинки на шнурках. Анжелина начала умываться. Сначала она ополоснула лицо, потом руки, но едва коснулась внутренней поверхности бедер, как застонала от вожделения. Она была молодой, красивой, а Гильем Лезаж научил ее получать удовольствие. В тот самый момент, когда Анжелина приступила к туалету интимных мест, ее пальцы стали настойчивыми, сначала неумелыми, потом более ловкими. Они подарили ей пусть короткое и далеко не совершенное, но все же наслаждение.

«Я поступила дурно! — упрекала себя Анжелина. — Как я могла, да еще в родном доме?»

И тут она заметила, что забыла запереть дверь на ключ.

— Я развратная девица, — сказала вслух Анжелина.

Через два часа она уже входила в лавку Блеза Сегена.

Глава 10

Шорник

Лавка Сегена и его брата, Сен-Жирон, в тот же день

В лавке Сегенов стоял стойкий запах кожи, к которому Анжелина привыкла с детства. Между ремеслом сапожника и ремеслом шорника было много общего. Блез и его брат часто работали теми же самыми инструментами, что и Огюстен Лубе: иглами разных размеров, шилом, пробойниками… Но кожу они использовали разную. У Сегенов в ходу, в основном, была толстая, прочная коровья, бычья, иногда конская кожа.

Анжелина вошла в лавку. Несколько новых изделий висели на гвоздях, вбитых в стены, или лежали на козлах. Сама мастерская, довольно маленькая, находилась за стеклянной перегородкой. Никого не увидев, Анжелина с интересом принялась рассматривать недоуздки. На бирках было написано, для каких животных они предназначались: тягловых или верховых лошадей, мулов, ослов и даже пони. Ошейники с колокольчиками заказывались для баранов и козлов. Анжелина провела рукой по дамскому седлу из красной кожи, украшенному медными мебельными гвоздями[38].

— Прекрасная вещица! — раздался игривый голос. — Да у нас посетительница! И какая посетительница!

Из узкой двери возле коридора вышел Блез. Он поправил ширинку. Этот жест вызвал у Анжелины отвращение, и она отвернулась.

— Мадемуазель Лубе! — продолжал ремесленник. — Какой сюрприз! Ты рассматривала седло, эге? Уж не хочешь ли ты купить такое же для своей старой клячи ослицы? Мсье Лезаж заказал это седло для своей снохи Клеманс на тридцатилетие.

— Красивое изделие, — вежливо согласилась Анжелина, смутившись при упоминании фамилии Лезаж. — Блез, я не собираюсь ничего покупать. Я пришла извиниться перед тобой. Я знаю, что моя собака напала на тебя. Мне очень жаль. Но мой отец ни в чем не виноват. Если ты не собираешься забрать жалобу, то впиши в нее мое имя, а не моего отца.

Мужчина расхохотался, не переставая неспешно рассматривать Анжелину с ног до головы. На нем были широкие брюки на грязных помочах, полосатая рубашка и куртка, подбитая овечьей шерстью. Из засученных рукавов виднелись мускулистые руки, покрытые густыми черными волосами.

— Будь уверена, я не заберу жалобу. Надеюсь, что жандармы пристрелили твою мерзкую овчарку, — проворчал он.

— Нет, не пристрелили. Я им сказала, что овчарка убежала в лес, и это правда.

Разговаривая с Блезом, Анжелина искала глазами Мишеля, брата шорника. Мишель был молодым человеком двадцати семи лет, недавно вернувшимся с военной службы. В городе он пользовался хорошей репутацией и был совершенно не похож на Блеза, что породило слухи о порочности их покойной матери.

— А ты хитрюга, Анжелина! — воскликнул Блез. — Ты им также сказала, что я собираюсь забрать жалобу. Они проезжали мимо верхом, эти самые жандармы, которые утром приходили к тебе. Э! Маленькая вертихвостка, меня не проведешь. Я думал, что мы с тобой договоримся полюбовски, как пишут в газетах.

— Полюбовно, — машинально поправила Анжелина.

— О, пусть так. Не строй из себя знатную даму, — резко ответил шорник. — Не вешай мне лапшу на уши. И потом, когда я тебя вижу так близко, я теряю рассудок.

Анжелина отступила на шаг. От Блеза пахло потом и прогорклым жиром. Она не могла выносить этот запах. Несмотря на все ее усилия, мужчина вызывал у Анжелины отвращение.

— Я могу возместить тебе ущерб, — сказала Анжелина. — Я готова заплатить два серебряных франка.

— Ба, плевать мне на эти су! Я стою на своем: я хочу на тебе жениться. Я не слишком привередливый, мне подойдет и дырявый кувшин. Иди сюда, я хочу тебе кое-что сказать…

Анжелина не понимала, о чем говорит Блез. Шорник взял ее за локоть и повел в комнату, расположенную за мастерской.

— Я не хочу, чтобы нас застали вместе. Я не такой плохой, как ты думаешь, дорогая Анжелина.

— Не называй меня так, — запротестовала она, пытаясь вырвать руку. — Если ты хочешь мне что-то сказать, можешь это сделать в лавке.

— Ты поступаешь опрометчиво! Однажды я тебя видел в лесу Монжуа. Я там охочусь. Но тогда мне было не до волков: ты выставила напоказ свои груди, а они такие белые! Как сметана, я бы сказал.

Дыхание Блеза участилось, глаза чуть не вылазили из орбит. Он сильнее сжал локоть Анжелины и, дыша ей в лицо, путано продолжал:

— Я видел тебя. Ты одевалась. А тот, сын Лезажей, я с ним столкнулся чуть раньше. Ты не лучше других девиц, Анжелина, но я никому об этом не говорил. Я только позволил повздорить с тобой тогда, на площади. Я шутил, только и всего. Эй! Чего молчишь? Ты в неоплатном долгу передо мной. Я мог бы болтать за твоей спиной, рассказать твоему отцу, что ты за штучка, или даже мсье Оноре Лезажу. Мне не нужны твои два серебряных франка. Мне нужна ты и немедленно. Мы будем жить наверху, а в лавке я поставлю деревянный прилавок и покрою его лаком. Ты будешь важно восседать за ним и вести счета.

Блез вцепился в руку Анжелины мертвой хваткой. Она была испугана словами шорника. В голове у нее помутилось и было такое чувство, что она летит в бездонную пропасть. Блез, с его медоточивыми угрозами, жандармы, страх, что собаку пристрелят, плачущий Анри, неприязненный взгляд доктора, слезы мадемуазель Жерсанды, ужасная история маленького Жозефа, погибшего или нет при пожаре в монастыре, нечистое дыхание Блеза, запах чеснока, вина, гнилых зубов… — все это вызвало помутнение рассудка молодой женщины.

— Эй, красавица, ты что, с дуба рухнула? — спросил Блез, увидев, что Анжелина закрыла глаза и сильно побледнела.

Он воспользовался этим моментом и обнял ее за талию. Теперь он уже шептал ей на ухо:

— Я даже думаю, что Гильем Лезаж обрюхатил тебя. Я не слепой. Когда ты дала мне в глаз на балу, четырнадцатого июля, ты не была такой тощей. В городе есть люди, которые задают вопросы о тебе, о мальчишке, племяннике Октавии. Вы не разлей вода, старая гугенотка и ты. Возможно, она пришла тебе на помощь. А этот малыш, он наверняка твой…

Анжелине казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Ее самые страшные опасения приобретали реальные очертания: тайна, которую она так тщательно оберегала, была раскрыта.

— Нет, нет, ты говоришь ерунду, Блез, — простонала она. — Отпусти меня, мне больно!

— Но я хочу тебе добра, да! — возразил он. — Если ты станешь моей женой, то в городе ни один человек не осмелится судачить о тебе. Я заткну ему рот. А твой мальчишка станет моим, я дам ему свою фамилию. Все бумаги мы подпишем в день свадьбы. Соглашайся, Анжелина! Ну?

Блез поцеловал Анжелину в шею, а затем мокрыми толстыми губами впился в ее губы. Анжелина извивалась, отбиваясь изо всех сил, но он сумел разжать ее зубы и засунул ей в рот свой жесткий язык, жадный до удовольствий. Правой рукой Блез поддерживал ее голову, а левой прижимал к себе так сильно, что она чувствовала его напряженный член, хотя брюки Блеза не были расстегнуты. Скорее обезумевшая, чем испуганная, Анжелина боролась, пытаясь вырваться из крепких объятий шорника. К счастью, он был болтливым, и ей удалось улучить минуту передышки.

— Ну, так ты выйдешь за меня замуж? — повторил он, задыхаясь. — Вот увидишь, я сделаю тебя счастливой. Я умею это делать! Как говорит мой отец, роза станет еще прекраснее, а шип еще толще. Ты чувствуешь его, мой шип?

— Несчастный безумец! — закричала Анжелина. — Отпусти меня! Я не хочу выходить замуж! Ни за тебя, ни за кого-либо другого. Ты бредишь, Блез. У меня никогда не было ребенка, а в лесу ты видел не меня, а другую. Я могу поклясться на Библии.

Вдруг Анжелина заметила, что поведение мужчины изменилось. Не ослабляя хватки, он бросал тревожные взгляды на улицу. Неожиданно он приподнял ее и, покачиваясь, направился к темному закутку мастерской. Это был своего рода большой стенной шкаф, загроможденный старыми кожаными изделиями, метлами и верстаком.

— Я хочу тебя, моя хорошенькая, — бормотал он, широко открыв рот. — Ты получишь удовольствие, а потом сама захочешь меня, потому что я умею это делать, говорю тебе.

Блез Сеген был воплощением природной силы, горой мускулов. У Анжелины не было никакой возможности вырваться из его объятий. Он прижал ее к деревянной перегородке.

— Нет, прошу тебя, отпусти меня, — взмолилась Анжелина. — Это плохо…

— Нет, ты этого хочешь, так же, как и я, я это чувствую. Ты маленькая вертихвостка, такая тепленькая, — изрыгнул Блез, вновь целую Анжелину в губы.

Молодая женщина старалась не поддаваться панике. Внезапно перед ее глазами возник образ Магали Скотто, неистовой южанки, которая рассказывала им об одном своем злоключении хрипловатым голосом:

— Этот сукин сын не хотел меня отпускать. Напрасно я сопротивлялась, он был сильнее. И тогда я дала ему коленом по его мужским драгоценностям. Черт побери! Он завизжал как поросенок. Клянусь вам, после этого он уже не сможет объезжать кобылок!

— Подожди, Блез, — вдруг сказала Анжелина. — Я хочу тебя, но есть одна вещь, которая мешает мне. Наверное, гвоздь, там, за моей спиной…

Шорник не верил своим ушам. Он отпустил Анжелину и отступил на шаг. Та мгновенно сильно ударила его ногой по самому стратегическому месту в мужской анатомии.

— Мерзавец! — выкрикнула Анжелина.

Согнувшись пополам и держась за низ живота, шорник испускал дикие крики от разрывающей промежность боли.

— Предупреждаю тебя, Сеген, — добавила Анжелина на бегу к двери. — Если я еще раз услышу о тебе, то подам на тебя жалобу и ты закончишь свои дни в тюрьме.

Анжелина выбежала из лавки и сразу же столкнулась со старым Люсьеном Сегеном и его младшим сыном Мишелем.

— Простите! Пропустите меня, пожалуйста, — пролепетала она.

Они сразу же заметили растрепанные волосы Анжелины и испуганное выражение ее лица.

— Мадемуазель Лубе! Что с вами? — спросил отец шорника.

Он задал вопрос по привычке, прекрасно понимая, что произошло.

— Я предупреждаю вас обоих, — заявила Анжелина. — Ваш сын крайне заинтересован в том, чтобы забрать жалобу, которую он подал на моего отца. Блез затащил меня в заднюю комнату и силой стал целовать. Я уверена, что он хотел большего. Я пришла, чтобы договориться по-хорошему, но сейчас все кончено. Если он осмелится еще раз подойти ко мне, моя собака, надеюсь, перегрызет ему горло.

Мишель Сеген с сочувствием посмотрел на Анжелину, а старый Люсьен опрометью бросился в лавку. Схватив черный кожаный кнут, висевший на гвозде, он исчез за перегородкой.

— Блез! Блез! — рычал он. — Подойди ко мне, негодяй! Я сейчас проучу тебя!

Послышались яростные крики и грохот падающих инструментов. Анжелина, сжав зубы и испытывая отвращение, почти бежала. Но ей было приятно представлять, как старый Люсьен преподает Блезу, несмотря на его тридцать два года, хороший урок. Ее ботинки скользили по земляному тротуару, покрытому тонким слоем снега. То тут, то там попадались лужи с грязной водой.

В смятении чувств Анжелина быстро дошла до перекрестка трех дорог. Одна дорога вела в Фуа, другая — в Сен-Лизье и Кастильон, а третья заканчивалась на Привокзальной улице, одной из торговых улиц Сен-Жирона. Теперь, когда она добралась до широкой проезжей дороги, проложенной через пастбище, ей оставалось пройти совсем немного, прежде чем появятся первые дома ее города.

«Какой каналья! Настоящая скотина! Да, сущий мерзавец! — думала Анжелина, повторяя любимое ругательство Магали Скотто. — Когда вернусь, надо будет поблагодарить ее. Если бы не она, не знаю, как далеко зашел бы Сеген. Боже мой! Папа прав: у этого грубияна нет ни чести ни совести. А я бросилась прямо в волчью пасть. Какая же я глупая!»

Дул ледяной северный ветер, несший с собой снег. Было очень холодно. Анжелина пожалела, что не надела накидку. На ней было короткое манто без капюшона.

«Я ничего не скажу ни отцу, ни мадемуазель Жерсанде», — решила Анжелина, взбираясь по тропинке на гору, что позволяло сократить путь на добрую сотню метров. Она мысленно похвалила себя за столь мудрое решение, поскольку из-за поворота показалась черно-серая карета, запряженная крупной белой лошадью. Через окно дверцы Анжелина различила мужчину в цилиндре и довольно молодую женщину.

«Мсье Оноре Лезаж и его сноха едут за дамским седлом, — подумала она, поскольку узнала отца Гильема и Клеманс, супругу старшего сына. — Черт бы их побрал!»

Анжелина тут же пожалела о сказанных словах и перекрестилась. Слезы потекли по ее щекам. Силы оставили ее, и она зарыдала, присев на покрытый инеем белый камень.

«Сегодня я приобрела грозного врага, — говорила она себе. — Блез никогда мне этого не простит. Чтобы отомстить за себя, он может распустить слухи, что у меня есть байстрюк, ребенок, которого я родила от Гильема вне священных уз брака. Как поступит мсье Лезаж, если узнает об этом?»

Охваченная тревогой, Анжелина уже представляла себе все катастрофические последствия россказней шорника. «Папа отречется от меня, я потеряю его любовь и уважение. А вдруг Оноре Лезаж напишет Гильему? Эти люди преисполнены гордости. Возможно, они захотят забрать Анри и будут воспитывать его в мануарии… Нет, этого не будет. Я отведу опасность от своего малыша».

Через полчаса Анжелина постучала в дверь дома Жерсанды де Беснак. Радостная Октавия открыла ей дверь, вытирая руки о накрахмаленный белый передник.

— Скорее иди к своему малышу! — воскликнула служанка. — Доктор, как и обещал, пришел и осмотрел его. У нашего Анри нет ничего серьезного. Просто прорезался малый коренной зуб, так он сказал. От этого могла повыситься температура. Ох уж эти зубы… Что за напасть!

— Зуб! — повторила молодая женщина. — Мне сразу стало легче. Значит, сегодня он чувствует себя лучше, чем вчера?

— Мадемуазель кормит его кашей. Чтобы он лучше ел, она читает ему стихи Виктора Гюго.

Анжелина рассмеялась и мгновенно расслабилась, словно, пережив муки ада, нашла прибежище в раю, в обществе этих очаровательных женщин, доброта и искренность которых не вызывали у нее сомнений. Вслед за служанкой Анжелина бросилась в гостиную.

Странный ропот

Взвился вдруг.

Ночи шепот,

Мрака звук,

Точно пенье

И моленье

Душ в кипенье

Вечных мук.

Звук новый льется,

Бренчит звонок —

То пляс уродца,

Веселый скок.

Он мрак дурачит,

В волнах маячит,

По гребням скачет,

Встав на носок[39].

Молодая мать сложила ладони и поднесла их к лицу. Это напоминало поклонение волхвов. Жерсанда де Беснак ласково ей улыбнулась. Сидевший на высоком стульчике Анри обернулся, и с его нижней губы по подбородку потек белый ручеек.

— Нет, маленький проказник! — воскликнула старая дама. — Ты должен доесть кашу. Анжелина, замени меня.

— О, с удовольствием!

Счастливая, что вновь видит сына, Анжелина принялась кормить ребенка. Щеки Анри уже не пылали, а в карих глазах были лукавые искорки.

— До чего же ты у меня красивый, мой малыш! — смеясь, сказала она. — А как ты весело щебечешь! Нет, не выплевывай кашу. О! Негодник!

Ребенок выплюнул молоко, загущенное мукой, прямо на юбку Анжелины, но она не рассердилась.

— Что за манеры у тебя, крошка! — нежно проворковала мать. — Мне кажется, он наелся.

Октавия поспешила вытереть юбку Анжелины влажной салфеткой. Стоя около камина, Жерсанда улыбалась. Анжелина взяла сына на руки и залюбовалась им, буквально пожирая глазами.

— Мадемуазель, утро вечера мудреней, — сказала она, поворачиваясь к старой даме. — Я принимаю ваше предложение. Вы можете усыновить Анри. Я буду его крестной матерью. Я хочу, чтобы он носил вашу фамилию. Вчера вечером я не оценила ни большую честь, которую вы мне оказываете, ни ваше великодушие.

— Ты и вправду согласна? — удивилась Жерсанда. — Почему ты так внезапно изменила свое решение? Ты обещала подумать, я уже и не надеялась. Боже мой, какое облегчение!

Октавия заплакала. Для служанки слова Анжелины значили многое. Простая крестьянка, которой хозяйка дала начальное образование, гордилась, что умеет читать и писать. Ей так хотелось присутствовать на католических мессах! Она мечтала когда-нибудь войти в собор, под звон колоколов которого проходила ее жизнь, с тех пор как они поселились в Сен-Лизье. Вот уже несколько лет она думала о переходе в католическую веру, а теперь крещение ее так называемого племянника предоставляло Октавии прекрасную возможность для этого. Словно читая ее мысли, Анжелина добавила:

— Я поговорю с отцом Ансельмом, который крестил и впервые причащал меня. Он сострадательный человек и, к тому же, широких взглядов. Он с радостью примет в свою паству и тебя, и твоего племянника. Правда, мой малыш? Мсье Анри де Беснак! Ты родился в пещере, бесфамильный, но над твоей колыбелькой склонилась добрая фея.

И Анжелина поцеловала сына в лобик. Малыш радостно засмеялся и в ответ тоже поцеловал Анжелину, правда, неумело.

— О, какая радостная сцена! — воскликнула Жерсанда. — Мои дорогие дети, как я вас люблю!

Переполненная эмоциями, старая дама, внезапно побледнев, тихо направилась к креслу-качалке. Слабым голосом она сказала:

— Анжелина, ты сторицей платишь мне за благие дела, которые я делала из чистого эгоизма… Прошу тебя, Октавия, налей мне ликера.

— В последнее время вы злоупотребляете им, мадемуазель, — заметила служанка.

— Господи! Я делаю то, что хочу. Разве я виновата, что мне пришлось пережить столько радостных потрясений? Длинная вчерашняя исповедь измотала меня. Я вся на нервах.

Анжелина слушала их, ослепительно улыбаясь. В просторной гостиной пахло воском, горящими поленьями и лавандой, сухими цветами которой были наполнены полотняные мешочки. Жерсанда де Беснак разложила их на колпаке камина. Она всегда покупала мешочки с лавандой летом, хотя для этого ей приходилось ездить в Тулузу.

«Здесь я обрела вторую семью, — думала молодая женщина. — Здесь все мне дорого: книги в переплетах, безделушки, красные бархатные портьеры, мешочки с лавандой, изящная фарфоровая посуда. Но самое чудесное — это дружба, которой удостоили меня Жерсанда и Октавия, их преданность мне».

Вдруг Анжелина услышала свой голос:

— Я не оценила всю значимость вашего предложения, мадемуазель. Анри будет навсегда избавлен от горькой судьбы, уготованной байстрюкам — этим невинным детям, рожденным вне закона. Боже, как мне тяжело произносить столь несправедливое слово! Я сделаю все, чтобы он был достоин вашей доброты, чтобы вырос честным, порядочным человеком, таким же великодушным, как вы.

— Не сомневаюсь, малышка, — откликнулась старая дама, сделав несколько глотков черносмородинного ликера.

Анжелина поставила сына на пол, чтобы он мог порезвиться вволю. Но малыш засеменил к Октавии, вдруг начав тереть кулачками глаза.

— Наш маленький принц хочет спать, — сказала служанка. — Он всегда спит после обеда. Анжелина, хочешь уложить его? Надо только сменить пеленки и спеть колыбельную. До чего же я глупая, что напоминаю тебе! Ты сама все знаешь.

— Да, конечно хочу. В Тулузе мне больше всего не хватало этих моментов.

— Ты пообедаешь с нами? Мы сможем поговорить, — спросила мадемуазель Жерсанда.

— Нет, я обещала отцу пообедать с ним. Наверное, он уже нервничает.

Анжелина унесла Анри в другую комнату. Она закрывала ставни, а ребенок терпеливо ждал, сидя на красном шерстяном ковре. Занимаясь малышом, молодая мать испытывала удивительную нежность и удовлетворение.

— А для чего эти ножки? — напевала Анжелина. — Какие они маленькие, эти ножки! А круглый животик? А подбородочек?

Ребенок заливисто смеялся. Молодая женщина, расчувствовавшаяся от доверия к ней малыша, надела на него пижамку.

«До чего же удивительны различия между малышом и взрослым человеком! — думала Анжелина. — В один прекрасный день Анри станет взрослым и сильным. У него отрастут усы и борода… Потом он познает, что такое любовь. Я научу его вежливости, нежности и уважению к даме».

Анжелину преследовал образ Блеза Сегена. У нее было впечатление, что ей пришлось вступить в схватку с животным во время гона. Она не чувствовала ни стыда, ни унижения — ничего, кроме гнева. И еще она почувствовала прилив новых сил. «Если понадобится, я снова вступлю в схватку, — подумала она. — Но не буду кричать и царапаться. Я буду действовать хитростью. Если когда-нибудь у меня родится дочь, я научу ее защищаться от подобных личностей».

Анжелина уложила сына. Малыш тут же закрыл глаза и принялся сосать большой палец.

Она погладила засыпающего ребенка по шелковистым темным волосам и тихо запела:

Он поет, он поет,

Но не для меня,

А для моей милой,

Которая далека от меня.

Склонитесь, горы,

Долины, возвысьтесь.

Пусть мои глаза смотрят туда,

Где моя любовь.

Слезы текли по щекам Анжелины. Она уже пела эту старинную провансальскую колыбельную. Это было на следующий день после рождения Анри под сводами пещеры Кер. Тогда она рыдала от отчаяния при одной мысли, что ей придется доверить новорожденного сына женщинам Сютра.

Анжелина опомнилась.

«Я не имею права плакать. Разлука с малышом длилась не так уж долго. А сейчас он живет в прекрасном доме, спит на вышитых простынях. Чуть позже у него будет уважаемая фамилия, значительное состояние. Нет, я не имею права ни плакать, ни жаловаться. Ничто не имеет значения, кроме счастья моего сына».

Анри заснул. Анжелина на цыпочках вышла из комнаты.

Сен-Лизье, суббота, 14 февраля 1880 года

Анжелина сидела напротив отца. Сапожник, соблюдая пост, подал на обед молоко[40].

— Когда ты уезжаешь, малышка? — нахмурившись, спросил он.

— Через два дня, папа. Мне тоже грустно. Я очень беспокоюсь за тебя, ведь ты один с утра до вечера.

— До июля время для меня будет тянуться медленно. Пусть ты все дни пропадаешь у гугенотки, но я знаю, что ты рядом, в городе.

Анжелина с нежностью посмотрела на отца.

— Папа, тебе больше не о чем волноваться. Я уладила ссору с Блезом Сегеном, увезла Спасителя к дяде Жану, чтобы у тебя не было неприятностей. Тулуза не на краю света. В какое-нибудь воскресенье ты сможешь навестить меня.

— Я думал об этом, — откликнулся сапожник. — Кстати, давай поговорим о письме, которое сегодня утром принес почтальон. Ты вскрыла конверт, когда я стоял рядом, и мне показалась, что это открытка на День святого Валентина[41]. Ты быстро спрятала ее в карман передника, и я подумал, что у тебя есть любовник…

— Нет, что ты. Я была удивлена не меньше твоего. Увидев подпись на обратной стороне открытки, я не поверила своим глазам. Если бы ты знал, кто ее прислал! Сорокалетний мужчина в очках, занимающий высокую должность в больнице. Доктор Кост, акушер, мой начальник. Никогда бы не подумала, что он, такой серьезный, соблюдает эту традицию!

— Черт возьми, должно быть, ты заигрывала с ним, раз он позволяет себе писать тебе без моего согласия и не будучи мне представленным! — негодовал Огюстен Лубе. — Анжелина, будет лучше, если ты все мне объяснишь.

— Но, папа, я не виновата, если этот доктор вообразил себя пылким романтиком! В свой родной город, Люшон, он ездит на том же поезде, что и я. Однажды он поднес мой чемодан, когда я возвращалась домой. В этот раз он вышел в Буссансе и пригласил меня на обед.

Огюстен Лубе плохо воспринял последнюю новость. Он изо всех ударил по столу кулаком.

— Этот мужчина хочет только одного, дочь: твою добродетель. Бог проклял меня! Что я сделал? Почему я заслужил его гнев?! Анжелина, я уверен, что ты кокетничала с доктором Костом, строила ему глазки. Он никогда не тебе не женится. Не строй иллюзий. Если он примется утверждать обратное, пригласи его от моего имени приехать к нам. Я сразу же пойму, что он за птица. Но, по-моему, этот негодяй женат. Отправляясь на работу, он снимает обручальное кольцо, чтобы соблазнять глупых гусынь, вроде тебя.

— Я глупая гусыня? — возмутилась Анжелина. — Мой бедный папа, ты плохо меня знаешь. Доктор Кост не дотронется до меня, слышишь? И потом, ты можешь прочесть его открытку. Он просто написал: «С дружескими пожеланиями». Только и всего.

Обиженная Анжелина встала.

— Пойду посмотрю, как там Мина. Ты плохо ухаживал за бедным животным.

Отец пожал плечами. Молодая женщина вышла из дома во двор. Ослица была старой. То, что она все дни проводила в темном помещении, не способствовало ее здоровью.

— О, в каком же плачевом состоянии ты пребываешь! — вздохнула Анжелина. — После смерти мамы и особенно после моего отъезда ты буквально угасаешь. Я все спрашиваю, не забывает ли папа о тебе в иные дни. Позавчера у тебя не было воды… да и сена было мало.

Накануне Огюстен Лубе вновь повторил свою угрозу: он считал, что Мину следует отправить на живодерню. Анжелина нашла в большой ивовой корзине щетку, железный скребок и резак для чистки копыт, которыми всегда пользовалась. Ей удалось придать блеск коричневой шерстке ослицы и распутать ее гриву.

— Я всю жизнь тебя знаю, Мина, — говорила она, гладя ослицу. — Мама так тебя любила! Она утверждала, что ты понимаешь все ее слова и без всякого понукания пускаешься рысью, если она торопится. Когда я была маленькой, я так любила взбираться тебе на спину! Мне разрешали прогуливаться на тебе по улице Мобек и даже в дубовой роще. Весна не торопится, мое славное животное! Я думаю, что на лугу тебе будет лучше. Перед отъездом я слышала, как вдова Марти жаловалась, что у нее есть один участок, где трава чересчур высокая.

Анжелина обещала улучшить жизнь старой ослицы, которая, казалось, слушала ее с большим интересом.

— Я делаю все, что в моих силах, Мина: Спаситель сторожит баранов моего дяди Жана; мой малыш живет в прекрасном доме с двумя женщинами, которые его нежно любят. Мне довелось испытать немало горестей и печали. Как бы мне хотелось вновь стать той Анжелиной, какой я была до смерти мамы и до встречи с Гильемом! Все жители города любили меня, потому что я была приветливой, веселой, всегда в хорошем настроении. В конце концов, мне не на что жаловаться. Правда, есть еще Блез Сеген, негодяй, грубиян и свинья!

Анжелина замолчала и судорожно вцепилась в перекладину стойла Мины. Суставы пальцев хрустнули, а ногти вонзились в трухлявое дерево.

«Мерзавец, куча навоза, вонючий козел! — думала она. Лицо ее окаменело от ярости и омерзения. — Но я должна извлечь урок из этого злоключения, высоко поднять голову и больше никогда и ничего не бояться. Особенно мужчин! О! Как было сладостно заниматься любовью с Гильемом! По моему телу бегали тысячи искорок наслаждения. Я не жалею, что познала такое счастье. Был еще один мужчина, которого я совершенно не боялась. Скрипач. Луиджи… Я надеялась вновь увидеть его, но не судьба… Когда он меня целовал, был мягким, нежным, почтительным. Конечно, сейчас он смеется надо мной. Пусть так. Я сказала, что мне не о чем жалеть. В конце концов, доктор Кост написал мне. Я должна принять правильное решение. По возвращении в больницу я буду любезной с другими ученицами, буду смеяться с ними, по вечерам буду принимать участие в их разговорах и откровениях. Я изображала из себя гордячку из робости, относилась к ним свысока. Почему, Господи? Я брошусь на шею Магали Скотто и расскажу ей о том, как мне благодаря ее опыту удалось отделаться от Блеза Сегена. Дни и недели полетят быстрее, если я не стану держаться в стороне от подруг».

Анжелина не отдавала себе отчета в том, что ее голова и грудь мерно покачивались. Убаюкивая себя обещаниями, она была похожа на ребенка, пытающегося забыться.

Огюстен застал дочь врасплох.

— Что ты здесь делаешь, малышка? — подозрительно спросил он. — Мечтаешь о своем докторе?

Анжелина, заставив себя улыбнуться, обернулась.

— Нет, папа, — твердо сказала она. — Я просто решила быть счастливой вопреки всему. Я больше не доставлю тебе неприятностей. Считаю, тебе надо подумать о женитьбе… Да, ты должен жениться во второй раз. Тогда ты не будешь таким сварливым. До свидания, Мина! До свидания, папа! Я иду к мадемуазель Жерсанде. Нам надо подготовиться к крестинам. Да, завтра мы будем крестить нашего ангелочка. Я буду его крестной матерью.

Тулуза, больница Святого Иакова, дортуар учениц мадам Бертен, среда, 18 февраля 1880 года

Магали Скотто внимательно смотрела на ученицу Лубе. Все девушки сидели в ночных рубашках вокруг Анжелины. Она рассказывала им о своих приключениях во время каникул.

— В воскресенье мы окрестили малыша Анри, племянника служанки Жерсанды де Беснак. Церемония проходила в соборе. Но вы не знаете Сен-Лизье… Я хочу уточнить, что над нашим небольшим собором возвышается круглая башня с бойницами, возведенная из розового кирпича. Нас было только четверо: мадемуазель Жерсанда, ее служанка Октавия, священник и я, крестная мать. Теперь я могу называть Анри своим крестным сыном. Он даже не заплакал, когда святой отец окропил его лоб освященной водой. Наоборот, он рассмеялся. Но его тетя плакала, да и я тоже была очень взволнована. У меня есть фотография. Вы увидите, какой он красивенький в своем вышитом белом платье. Моя благодетельница собирается усыновить ребенка и сделать на него завещание, поскольку он сирота, а у нее нет наследников.

— Она могла бы сделать своей наследницей тебя, — возразила Дезире, покусывая кончик своей белокурой косы.

— Но у него есть тетка! — запротестовала Одетта Ришо.

— Разумеется, — согласилась Анжелина. — И тетка всей душой любит этого маленького мальчика. Но она предпочитает, чтобы он стал обеспеченным человеком и носил уважаемую фамилию. Беснаки принадлежат к одной из ветвей старинного дворянского рода.

— Покажи фотографию! — воскликнула Люсьена. — Наверняка ты шикарно выглядела. Ты всегда шикарно выглядишь!

— На мне было бархатное небесно-голубое платье. Это свадебное платье мамы. Мадемуазель Жерсанда дала мне накидку, подбитую белым мехом. А причесалась я вот так.

Анжелина подняла вверх изящные руки, приподняла роскошную копну рыжих волос и быстро завязала их в высокий пучок. Несколько прядей упали на ее молочно-белую шею. Молодая женщина улыбалась. Прежде молчаливая и замкнутая, она теперь давала волю своим чувствам, и это завораживало других учениц.

— Не знаю, что произошло за эти десять дней, — заметила Жанина, — но ты изменилась. Может, встретила жениха и он подарил тебе кольцо на День святого Валентина? Поэтому ты сейчас пребываешь в эйфории.

— Вовсе нет! — возразила Анжелина. — У меня нет ни жениха, ни возлюбленного. Я рада, что повидала своего отца, друзей, маленького мальчика, крестной матерью которого стала, мою собаку, огромную овчарку с белой шерстью. Я также позаботилась о Мине — это наша ослица. Она очень старая, но я не разрешила отцу отправлять ее на бойню. Я нашла для нее луг. Бедная Мина! Она была счастлива!

— Бедная Мина! Она была счастлива! — передразнила Жанина, немного завидовавшая Анжелине, приковавшей к себе всеобщее внимание. — О животных не стоит беспокоиться. Они существуют для того, чтобы служить нам. Мои родители не проявляют таких чувств, как ты. Мина… Какое странное имя!

— Да? — удивилась Анжелина. — А Жанина? Не слишком ли тяжело носить такое имя?

Все засмеялись. Анжелина воспользовалась паузой, встала и принялась рыться в своем стенном шкафу.

— Вот парадный портрет моего крестного сына, сделанный фотографом из Сен-Жирона, и небольшие подарки для каждой из вас. Драже.

Анжелина раздала голубые атласные рожки, перевязанные ленточкой из золотистой тафты. Один рожок оказался лишним. Магали тут же схватила его и спрятала под подушку.

— Жюстина не вернется. Так сказала мадам Бертен, — сообщила она. — Барышня покинула нас. Она не выносит ни больничных запахов, ни вида крови. Завтра к нам приедет новенькая.

Анжелине вдруг стало стыдно, что она не заметила отсутствия чувствительной Жюстины. Смущенная, она села на свою кровать, держа в руке фотографию. К ней тут же бросились все девушки, кроме сдержанной Арманды.

— Какой он миленький, этот малыш! — воскликнула Магали.

— Ты хорошо держишься, — одобрительно сказала Одетта. — А твоему крестнику можно смело дать два года.

«Напрасно я не сблизилась с ними раньше, — думала Анжелина. — Как хорошо, что мадемуазель Жерсанда купила драже! Они счастливы».

Анжелина отвечала на комплименты, одновременно любуясь своим ребенком. Ее охватило странное чувство. Ей казалось, что она возродилась, что самые худшие испытания в ее молодой жизни остались позади.

— Не шумите так, — посоветовала Арманда. Ей было тридцать два года, и ее вдовство вызывало к ней уважение. — Мадам Бертен совсем рядом.

— К черту старуху Бертен! — рассмеялась Дезире.

Но девушки все же прислушались к совету Арманды. В дортуаре воцарилась тишина. Веселая стайка улеглась спать. Одна за другой гасли керосиновые лампы.

— Завтра подъем в пять утра, — напомнила Одетта. — Если, конечно, нас не разбудят раньше.

— Можно подумать, что в отделении нет ни одной пациентки, так тихо сегодня вечером, — зевая, заметила Люсьена.

Довольная Анжелина закрыла глаза и принялась перебирать в памяти события, которые произошли во время поездки, и свои мысли, одолевавшие ее на пути от Сен-Лизье до Тулузы. «По сути, я была немного разочарована, не встретив Филиппа Коста в поезде. Я считала, что он мне безразличен и что я вовсе не ценю его отношение ко мне. Однако в толпе пассажиров я его высматривала. Точно так же я надеялась увидеть Луиджи на повороте дороги, когда ездила в Бьер. Есть еще один, но о нем я забыла. Это Гильем. Так будет лучше. Он предал меня. Как я могла его так страстно любить?!»

Накануне Анжелина, опечаленная расставанием с сыном и отчим домом, ужинала у Жерсанды. В разговоре, в связи с полученной валентинкой, всплыло имя доктора Коста, и Анжелина подробно описала их случайные и намеренные встречи в Буссансе.

— Не будь слишком строгой с этим доктором, — посоветовала старая дама. — Если ты докажешь ему, что не такая уж легкая добыча, он может жениться на тебе. Ты вполне заслуженно поднимешься по социальной лестнице. У тебя хорошие манеры, ты умная, образованная и сказочно красивая.

— Но я не могу выйти замуж, и вы знаете почему, — ответила Анжелина. — У меня есть Анри и мое будущее ремесло.

— Предложив тебе усыновить Анри, я подумала и об этом. Ты не обязана раскрывать ваше родство. Впрочем, отныне ты крестная мать Анри. Мы с Октавией далеко не молоды. Какой добрый и великодушный супруг не захочет принять твоего крестного сына в свою семью?

Да, Жерсанда де Беснак продумала все до мелочей. В этом Анжелина еще раз убедилась, лежа в кровати под тонким одеялом. «Моя дорогая Жерсанда не учла только одного, — говорила она себе. — Думаю, я больше никогда не смогу полюбить мужчину, по крайней мере, довериться ему. Вернее, я не смогу больше любить так, как я любила Гильема. Возможно, бывают союзы, основанные на дружбе и нежности. Нет, я не смогу пойти на такую сделку и предложить супругу лишь тело и часть своего сердца. Никогда доктор Кост не сравнится с Гильемом! Ни он, ни кто-либо другой. Или, возможно… Нет, это смешно! Я сошла с ума!» Анжелина вновь увидела смуглое лицо Луиджи, обжигающий взгляд его темных глаз. Он поцеловал ее, и этот поцелуй, деликатный и легкий, оставил сладостное воспоминание в ее сердце. В изнеможении она попыталась прогнать мысли из головы. Все было напрасно, и она в отчаянии вздохнула.

— Что с тобой? — тихо спросила Магали, соседка Анжелины по дортуару. — Можно подумать, что ты замерзла.

— Немного…

Действительно, в дортуаре было довольно холодно. Ученицы сами топили печку. Каждое утро служащий больницы приносил ведро угля. Нечего было даже и думать, чтобы выпросить больше.

— Я хотела сказать тебе «спасибо», Магали, — шепотом сказала Анжелина. — Благодаря тебе я справилась с одним мерзким типом.

Девушка хихикнула, услышав из уст Анжелины такие слова. Дослушав историю до конца, Магали строго сказала:

— Браво, Анжелина! Ты здорово его отделала. Если я когда-нибудь встречу этого Блеза Сегена, я прикончу его.

Но им не удалось продолжить разговор. Дверь дортуара распахнулась, и на пороге появилась мадам Бертен.

— Анжелина Лубе и Дезире Леблан, быстро одевайтесь и приходите в родильное отделение. Там рожает одна пациентка. Я диагностировала двуплодную беременность. Мне нужна ваша помощь, тем более что этой ночью доктор Кост не дежурит.

С этими словами она повернулась и удалилась.

— Разве это жизнь, когда тебя вытаскивают из кровати пять ночей в неделю… — усмехнулась Магали.

— Ну и пусть! А ты можешь спать дальше, — ответила Анжелина, быстро вставая и надевая халат.

Через несколько минут Анжелина и Дезире торопливо шли по коридору.

— Близнецы, представляешь! — шептала Дезире. — Наверняка роды начались преждевременно. Малыши будут совсем крошечными и слабыми. Надо их обогреть. Лишь бы они оказались жизнеспособными. Им было бы лучше родиться летом.

— Ты права, но мы сделаем все, что в наших силах, — заверила ее взволнованная Анжелина.

Когда они подошли к кровати пациентки, главная повитуха пристально посмотрела на них.

— Анжелина Лубе, вы будете делать циркулярный массаж живота, а вы, Дезире Леблан, держите мадам Фор за руку и давайте ей пить, если в том возникнет необходимость.

Будущая мать, женщина лет тридцати, все время стонала, закрыв глаза. У нее был огромный живот с растянутой кожей.

— Мне плохо! Мне больно! — жаловалась она, приоткрыв глаза. — Мадемуазель, сжальтесь надо мной, не дотрагивайтесь до живота!

Роженица обращалась к Анжелине, которая уже начала легкими круговыми движениями массировать живот вокруг пупка.

— Не волнуйтесь, мадам. Массаж поможет тканям расслабиться и будет стимулировать матку.

Анжелина улыбалась. Ее фиолетовые глаза были полны сочувствия. Мадам Бертен готовила инструменты: щипцы, ножницы, пеленки, пропитанные антисептиком. В воздухе пахло хлоркой и спиртом, к ним примешивался запах крови и мочи.

— Я должна осмотреть вас еще раз, — сказала главная повитуха.

— О нет! Я не хочу, это так больно! — запричитала пациентка.

— Полно, мужайтесь, мадам, — строго приказала главная повитуха. — Вы вынашиваете двух детей. Следовательно, они будут меньше, чем обычные дети. Вы постараетесь, и они легко пройдут через родовые пути.

— Да, вы должны успокоиться, — участливо подхватила Анжелина. — Дышите ровно, прислушивайтесь к своему телу. Господь благословил вас, дав двух малышей.

— Мне сказали, что они не выживут, потому что рождаются слишком рано, — плача, возразила будущая мать.

— Никто не может предсказать, как все будет! — возмутилась Анжелина. — Я сейчас расскажу вам одну историю. Это произошло давно, в моей собственной семье. Моя прабабушка родила маленькую девочку, весящую всего два килограмма, на месяц раньше срока. Это произошло в разгар зимы, в горах. Малышка помещалась на раскрытых ладонях отца. Все были очень огорчены, думая, что этот крошечный ребенок, еще не до конца сформировавшийся, умрет. Но родители клали днем малышку на печку, запеленав в шерстяные пеленки и укрыв бараньими шкурами, а на ночь забирали ее в свою кровать. Девочка сосала грудь, спала и вновь сосала грудь… Она стала моей бабушкой, весьма крепкой особой с хорошим аппетитом и сильным характером.

— Ах, да… — вздохнула пациентка. — О! Мне хочется тужиться, я чувствую, что ребенок выходит… О, помогите мне, мадемуазель!

Мадам Бертен быстро нырнула под простыню, закрывавшую нижнюю часть тела пациентки. Сидя на табурете, она слегка нажала на уже раздвинутые бедра.

— Вот и первый! — воскликнула она. — Дезире, держите мадам Фор за плечи. Если она захочет приподняться, помогите ей. Лубе, скорее, ребенок выходит.

Анжелина бросилась к мадам Бертен вместе с медсестрой, присутствовавшей при родах. Медсестра терпеливо ждала, держа в руках полотенце.

— Пуповина, Лубе! Она обмоталась вокруг шеи, — прошептала мадам Бертен. — У вас тонкие и ловкие пальцы. Размотайте ее.

Анжелина управилась за несколько секунд. Ребенок пронзительно закричал.

— У вас мальчик, — сказала Анжелина. — Красивый, как и все, родившиеся в срок. Он вовсе не тщедушный, не уродливый.

— Слава богу! — пробормотала мать.

Взволнованная Анжелина передала новорожденного медсестре. Затем мадам Бертен приняла девочку. Она была меньше брата, но тоже здоровая, о чем громко сообщила главная повитуха.

— Мой муж будет счастлив. Правда, вы уверены, что они выживут?

— Совершенно уверены, мадам, — ответила Анжелина. — Вы будете лелеять двух прелестных пупсов! Поздравляю вас!

— Вы очень помогли мне, мадемуазель. Вы такая любезная, такая ласковая! Вас зовут Анжелина? Я назову свою дочь вашим именем. Да, я окрещу ее Анжелиной в честь ваших прекрасных глаз. Мой муж торгует засахаренными фиалками. В течение всего года меня окружают цветы, знаменитые тулузские фиалки.

Мадам Бертен никак не прокомментировала слова женщины, но Анжелина и Дезире впервые увидели, что она улыбается.

Тулуза, парк больницы Святого Иакова, воскресенье, 7 марта 1880 года

В это первое воскресенье марта казалось, что весна уже наступила. Кусты форзиции словно выставили напоказ свои желтые цветы, а в рабатках устремились вверх голубовато-зеленые толстые листья крокусов и нарциссов.

Ученицы мадам Бертен воспользовались этим прекрасным солнечным днем и вышли погулять в парк больницы. Около домика, где жили садовники, стояли две железные скамьи. Туда-то и направились девушки. Это был выходной день, и все они надели свои самые лучшие наряды, сделали красивые прически, словно беря реванш за будни, когда им приходилось ходить в серых халатах, белых фартуках и косынках.

— К черту форму! — воскликнула Жанина, потягиваясь всем телом. — Получив диплом, я буду ездить к своим пациенткам в шелках и кружевах.

— Ну, это уж слишком! — одернула ее Одетта. — Приняв роды, повитухи редко остаются чистыми. Например, вчера женщина, которую я мыла, описала меня. Возможно, не смогла сдержаться. Но я думаю, что она это сделала нарочно.

Анжелина, сидевшая между Люсьеной и Дезире, с улыбкой слушала. Их разговоры всегда вертелись вокруг пациенток, женщин, с которыми ученицам довелось познакомиться при весьма специфических обстоятельствах. Во время, предшествовавшее появлению ребенка на свет, возникала атмосфера доверия и интимности. Но бывали и исключения. Порой обе стороны проявляли взаимную антипатию, злились друг на друга. Позавчера Анжелину буквально выгнали из родильной палаты. Мадам Бертен пришлось уступить требованиям пациентки, которая ни за что не хотела, чтобы до нее дотрагивалась женщина с рыжими волосами. Виной тому стала одна-единственная прядь, выбившаяся из-под белой косынки. «Где гнездится человеческая глупость? — думала Анжелина. — Если бы доктор Кост был там, возможно, он образумил бы эту фурию». Но Филипп Кост отсутствовал. После своего возвращения в больницу Анжелина ни разу не видела его. По родильному отделению ходили разговоры, будто бы врач заразился скоротечной чахоткой от одной из пациенток. Никто не знал, насколько правдивыми были эти слухи, тем не менее, Анжелине они доставляли боль. «Мне его не хватает. Как бы хотелось встретиться с ним в коридоре, поймать его взгляд, — думала она. — Я рассчитывала поблагодарить его за открытку, посланную ко Дню святого Валентина. Но если он серьезно болен, когда я увижу его?»

Анжелина знала, какой опасной болезнью был туберкулез. Она искренне беспокоилась за акушера, который вдруг стал ей ближе теперь, когда над ним нависла серьезная опасность.

«А что, если я напишу ему? В секретариате наверняка есть его адрес».

— О чем мечтает Анжелина Лубе? — воскликнула Люсьена. — Я знаю! О своем возлюбленном, великом докторе Косте, который умирает вдали от нее…

— Замолчи! — возмущенно сказала Жанина. — Нельзя смеяться над больными!

Молчаливая Мария, одетая в довольно плохо сшитое бежевое платье, которое облегало ее пышные формы, испуганно смотрела на Арманду, быстро ставшую ее покровительницей. Вдова успокоила девушку, ласково погладив по руке.

— Жанина права. Люсьена, у тебя совсем мозгов нет. Нам всем известно, что мама Марии умерла от чахотки в прошлом году. Тебе не хватает такта.

Эти слова произвели на веселую стайку сильное впечатление. Магали скорчила презрительную гримасу, но Арманда не смотрела на нее.

— У нас всех есть право мечтать, — сказала девушка, сидевшая рядом с Одеттой Ришо.

Это была новая ученица, занявшая место Жюстины. Она без особого труда втянулась в учебу, но никогда не проявляла особого энтузиазма.

— Будущая мадам Бертен, — прошептала Магали, едва новая ученица вошла в столовую.

Софи де Монтель было двадцать пять лет. Она была очень худой и носила очки с толстыми стеклами. Ее тусклые каштановые волосы всегда были стянуты в пучок. Весь ее странно холодный облик свидетельствовал о безупречном воспитании. Получив диплом медсестры, она хотела работать повитухой в больнице, а не в городе и не в деревне.

— Я возвращаюсь в дортуар, — сказала Анжелина. — После каникул я еще ни разу не написала отцу.

Анжелина, стройная и элегантная в черной юбке и сиреневой бархатной блузке, так подходившей к ее глазам, становившимися почти прозрачными при свете дня, встала. Слегка волнистые золотисто-красные волосы, перехваченные на затылке сиреневой лентой, спадали на плечи, образуя своего рода мягкую подвижную накидку.

Анжелина пошла по аллее, обсаженной самшитом. Особенный запах этого дерева напоминал ей об обрывистых склонах скалы Кер. Затем она свернула на другую аллею, которая вела к большой лестнице. Обычно ученицы входили в больницу через другую дверь, предназначенную для персонала, но Анжелина пошла этим путем, поскольку решила зайти в секретариат.

На первой ступеньке из розового мрамора стоял мужчина. Это был Филипп Кост, бледный, похудевший.

— О, доктор! — воскликнула Анжелина. — Вы вернулись!

Женщина протянула ему руку. Казалось, доктор был счастлив, что вновь видит ее.

— Анжелина! — выдохнул он. — Как поживаете?

— Прекрасно. А вы? Говорят, вы тяжело болели.

— Да, я болел. Проклятый бронхит пригвоздил меня к постели. Я оставался в Люшоне на попечении своей старшей сестры и матери, бодрой семидесятилетней дамы.

Доктор откровенно любовался Анжелиной. Он был рад видеть ее такой красивой, энергичной и, вместе с тем, нежной.

— Вы олицетворение весны, Анжелина! — прошептал он. — Вы смело поступили, выбрав этот цвет, но он идет вам.

— Сегодня воскресенье. Я люблю красиво одеваться, а поскольку я хорошая портниха, то сама шью себе наряды. Знаете, что это за ткань? Это подкладка чемодана.

Доктор рассмеялся и закашлялся. Его хриплый кашель вызвал у Анжелины беспокойство.

— Вам не следовало торопиться на работу, доктор Кост.

— Мне не хватало вас, — признался он, страстно глядя на молодую женщину. — И я сел в поезд.

Анжелина стала подниматься по лестнице. Поднявшись на несколько ступенек, она тихо сказала:

— Благодарю вас за открытку.

— О! У меня случился приступ романтизма, — ответил доктор. — Лихорадка вызывает странный бред.

Анжелина лучезарно улыбнулась и вприпрыжку побежала по лестнице. Ее сердце бешено стучало, но уже от радости.

Глава 11

На берегу канала

Сен-Лизье, 30 мая 1880 года

Жерсанда де Беснак недоверчиво смотрела на своего нотариуса, мэтра Вижье. Он, покашливая, то перебирал бумаги, то чесал лоб разрезным ножом.

— Когда я могу подписать? — сухо спросила Жерсанда. — Мне кажется, документы в порядке. Вы прекрасно видите, что нашему маленькому мальчику неймется. Ребенок такого возраста не может долго сидеть на месте. А поскольку присутствие Октавии Мерен, его тетки, необходимо, я не могу попросить ее выйти.

— Разумеется, разумеется, — пробормотал нотариус. — Мне очень жаль, мадам де Беснак, но для составления официального акта усыновления требуется именно такая процедура.

— Мадемуазель де Беснак, — поправила нотариуса Жерсанда.

— Прошу прощения! Я не хотел обидеть вас. Тем не менее, меня кое-что смущает. Я вам об этом говорил во время наших прошлых встреч. Как вы можете быть уверены, что в один прекрасный день не объявится другой возможный наследник, предположим, дальний родственник или внучатый племянник по побочной линии? В таком случае с вашим завещанием могут возникнуть проблемы. Мы можем сделать к завещанию приписку.

— Никакой приписки не будет, мэтр. Даже если бы у меня были сотни потомков, я все равно имею право завещать свое состояние тому, кому хочу. Должна ли я вам еще раз повторить, что я — единственная дочь и что все мои родственники умерли? Кстати, мой отец скончался преждевременно, в таком отчаянии он пребывал, оттого что у него не было наследника мужского пола. Женщин он ни во что не ставил…

Октавия вздохнула. Анри, сидя на ее коленях, заерзал. Она уже раз шесть поднимала погремушку, но Анри опять ее бросал, едва взяв в руки. Игрушка его явно не интересовала.

— Если на то пошло, мсье нотариус, дайте мне подписать бумагу, которую я должна подписать, и я выйду с малышом на улицу, — вмешалась служанка.

Законник бросил неприязненный взгляд на крупную женщину в нарядном платье, сидевшую напротив. Он осуждал ее, уверенный, что она домогалась этого усыновления, чтобы заполучить деньги своей хозяйки, хотя и знал Жерсанду де Беснак как капризную и экстравагантную старую даму. В конце концов, это его не касается. Если хочет, пусть позволяет себя разорять.

— Хорошо, в таком случае, остановимся на этом, — сказал нотариус, протягивая документы Октавии. — Если вы умеете писать свою фамилию, извольте поставить ее внизу этого листа.

Жерсанда нахмурила брови, возмущенная высокомерным тоном мэтра Вижье, однако предпочла не вмешиваться, поскольку хотела побыстрее покончить с бумажной волокитой.

— Я умею писать не только свою фамилию, — проворчала Октавия, беря в руки перо.

— С чем вас и поздравляю, мадам, — иронично заметил нотариус.

Слушая, как скрипит перо по толстой бумаге, старая дама вдруг засомневалась. У нее сжалось сердце.

«А если объявится Жозеф, мой сын? — спрашивала себя Жерсанда. — Боже, надежда действительно умирает последней. Какая же я глупая! Даже если он выжил, как я его узнаю? И кем он стал? Нищим, бандитом или честным человеком, мужем, отцом семейства…»

Октавия встала и вышла из кабинета нотариуса, просторной комнаты с обитыми дубовыми панелями стенами. Так называемый племянник сидел у нее на руках. Малыш сказал «до свидания» на малопонятном языке.

— Мадемуазель де Беснак, теперь ваша очередь подписывать акт об усыновлении, делающий этого ребенка вашим законным наследником, — сказал мэтр Вижье.

Жерсанда де Беснак послушно взяла перо, но рука ее дрожала. Жерсанду преследовал образ Анжелины. Ей вдруг показалось, что она крадет Анри у матери.

— Вот все и улажено, — тихо сказала она. — Но все тщательно обдумав, мэтр, я решила сделать к завещанию, которое отдала вам на хранение, приписку. Вы должны уточнить, что я обязываю мадемуазель Лубе, крестную моего приемного сына, распорядиться частью моего наследства, если после моей смерти объявится какой-нибудь мой дальний родственник. Ну, вы меня понимаете… Решение должна будет принять эта молодая особа. Я полностью доверяю ей.

— Хорошо. Мой секретарь сейчас этим займется. Вы сможете подписать приписку к завещанию. Это избавит вас от нового посещения моей конторы.

— Благодарю вас, — сказала Жерсанда голосом, срывающимся от волнения.

Прошлое всплыло в памяти Жерсанды. Ее преследовали неумолимые образы. Она вновь видела лицо своего ребенка, его взгляд, его невинную улыбку.

«Я не должна больше об этом думать, — сказала она себе. — Сейчас все надо забыть. У меня есть Анжелина и наш маленький принц, Анри де Беснак».

Октавия гуляла с малышом на площади с фонтаном. Теплый воздух был напоен ароматом цветущей сирени, которая в изобилии росла в саду и вдоль стен Дворца епископов. Небо было чистым, без единого облачка. Этим утром город, казалось, дрожал от радостного возбуждения.

Бродячий торговец привязал своего осла перед таверной. Хозяйки суетились вокруг корзин на спине животного. Торговец попросил женщин немного расступиться, чтобы он смог показать привезенные им новинки.

— Белые атласные ленты, басоны[42] из чистого хлопка, перламутровые пуговицы! — кричал он. — Медальоны, очки, бижутерия, кастрюли и искусственные камни. Покупайте сейчас! У меня назначена встреча с каноником, хозяйкой таверны и сестрами из городской больницы. И все они ждут меня с нетерпением, чтобы облегчить мою поклажу!

Октавия тоже слушала, как зазывает покупателей мужчина в черном берете и рубашке с засученными рукавами. Немного погодя, зазвонили колокола собора. Это закончилась десятичасовая месса. Сердце служанки радостно забилось. После перехода в католическую веру она каждый день ходила на службу, чаще всего вечернюю, что вынуждало ее хозяйку в это время самостоятельно заниматься маленьким Анри. Октавию очаровывали католические обряды, а суровая обстановка протестантских храмов ей не нравилась.

«Как это красиво! Свет льется через витражи хоров, а алтарь завешан белым покрывалом! Вчера кто-то принес ветки сирени и розы. Как приятно они пахли! Но больше всего мне нравятся статуи ангелов. Они великолепны! А священник преисполнен доброты, достойной святого».

Октавия спустилась с небес на землю, почувствовав, что ее рукам стало холодно. Анри, которому скоро должно было исполниться год и семь месяцев, изо всех сил бил погремушкой по воде. Разноцветные брызги, разлетающиеся под лучами солнца, ему очень нравились.

— Нет, нет! — воскликнула Октавия. — Не делай этого, малыш! Твоя курточка промокнет.

Мальчик показал пальцем на золотых рыбок, которые плавали около бортика. Он дважды невнятно произнес слово, оканчивающееся на «ка».

— Ты хочешь поймать рыбку? — рассмеялась Октавия. — Какой же ты смешной!

В то же мгновение Октавия заметила пару, приветствовавшую ее. Она с изумлением узнала отца Анжелины. В сером костюме, галстуке и канотье, он шел под руку с вдовой Марти. Ее массивную фигуру облегало желтое атласное платье с кружевным воротником.

— Здравствуйте, мадам! Как вырос ваш племянник, — улыбаясь, сказал Огюстен. — Какой красивый мальчик!

— Здравствуйте, мсье Лубе, — ответила, смутившись, служанка.

Октавия редко встречала Огюстена Лубе. После отъезда Анжелины в Тулузу она не ходила на улицу Мобек, так что сапожник не видел ни ее, ни Анри в течение нескольких недель.

— Вы получили весточку от дочери? — спросила Октавия, не найдя другой темы для разговора. — Вчера вечером мадемуазель Жерсанда получила от нее длинное письмо.

— Три дня назад Анжелина прислала мне почтовую открытку. Но скоро уже июль. Я так рад, что на этот раз ее каникулы продлятся целых четыре недели. Нам есть что рассказать друг другу.

Анри вырвался из рук Октавии и подбежал к паре. Он тряс погремушкой и радостно кричал.

— О, какая у тебя красивая игрушка! — нараспев сказала вдова Марти. Она улыбнулась, и на ее круглых щеках появились маленькие морщинки.

Огюстен так пристально смотрел на ребенка, что у служанки появились смутные опасения. По словам Анжелины, Анри был похож на Гильема Лезажа, но сапожник мог найти в нем сходство со своими сыновьями, умершими в раннем детстве, или с дочерью.

— Анри, иди ко мне, — позвала она. — Ты докучаешь мсье и мадам.

— Нет, — возразил Огюстен. — Надеюсь, когда-нибудь я стану дедом. Мне надо привыкать к обществу сорванцов в коротких штанишках.

Быстрым шагом к фонтану приближалась Жерсанда де Беснак. Она видела происходящее, но, казалось, эта сцена не вызывала у нее волнения.

— Добрый день, — звонким голосом поздоровалась она.

— А, здравствуйте, — ответил отец Анжелины, приподняв канотье.

Он тут же поспешил уйти, взяв свою спутницу под руку властным жестом. Возмущенная Жерсанда подошла к своей служанке.

— Господи! Этот человек не выносит даже моего вида. Ему не хватает терпимости. А ведь уже давно протестантов перестали считать еретиками. Точнее, почти два столетия, поскольку Король-Солнце имел храбрость отменить Нантский эдикт[43].

— Со мной он был очень любезен, — возразила Октавия.

— Конечно, ты же перешла в его веру. Пойдем домой. Я устала от всех этих препирательств с нотариусом и должна выпить кофе или лимонада. И я даже не успела перечесть письмо Анжелины.

Служанка посадила Анри себе на плечи, чтобы иметь возможность идти быстрым шагом. Жерсанда открыла зонтик. Руки ее немного дрожали.

— Дело сделано, Октавия, — процедила она сквозь зубы. — Этот малыш официально считается моим сыном и наследником. Я, вроде, должна радоваться, ведь я добилась того, чего хотела. Но я в смятении… Об этом мы поговорим позже.

Жерсанда подозрительно посмотрела на соседку с улицы Нобль, подметавшую порог своего дома. Почтальон, несший деревянный чемоданчик, тоже удостоился ее недоброго взгляда.

Старая дама успокоилась только тогда, когда села в кресло-качалку в своей прохладной гостиной. Она нуждалась в привычной обстановке, чтобы обрести внутреннее спокойствие.

— О, Октавия! Я становлюсь домоседкой. Я, которая в прошлом так любила кочевую жизнь…

— Мадемуазель, я прекрасно вижу, что вам грустно. Я возьму Анри на кухню. Ему нравится смотреть, как я готовлю, а вам подам лимонад. И вы должны отдохнуть.

— Да, мне нужно отдохнуть.

Жерсанда держала в руке письмо Анжелины, два больших листа, сложенных посредине. Октавия покачала головой и вышла из гостиной.

Дорогая мадемуазель Жерсанда, дорогая Октавия, мой дорогой крестный сын!

Здесь так быстро летит время, что я могу уделить переписке только один или два часа по воскресеньям. А ведь мне надо о многом рассказать вам! Но сначала я хочу поблагодарить вас обеих за вашу любезность и ваше великодушие, дорогая мадемуазель.

Как я была рада видеть вас в Тулузе! После вашего визита прошел месяц, но я по-прежнему думаю о нем. Для меня это был радостный, чудесный день. К счастью, вы предупредили о своем приезде телеграммой. Я повесила ее в своем стенном шкафу. Я будто вновь вижу себя стоящей перед большими воротами парка и поджидающей фиакр, на котором вы должны приехать ко мне. Едва он остановился, как в окне я увидела миленькое личико малыша Анри и вас, мои дорогие, пустившиеся в путь, чтобы доставить мне радость.

С каким удовольствием я гуляла с вами у Капитолия, обедала в вашем обществе на террасе роскошного ресторана! Вы хотите приехать ко мне в июне, но боюсь, что тогда будет жарко и наш маленький мужчина, да и вы тоже с трудом перенесете дорогу. Сообщите мне ваше решение.

А теперь я расскажу вам о своей ученической жизни. Надо признать, что в родильном отделении я пользуюсь определенным уважением благодаря массажу, которому научила меня моя мать. Пациенткам, за которыми я ухаживаю, он приносит огромное облегчение.

Вчера я с грустью проводила одну из наших учениц, Магали Скотто. Ее отчислили за недисциплинированность: она осмелилась выйти на улицу без разрешения, чтобы поболтать со студентом-медиком. Я уже рассказывала вам об этой эксцентричной уроженке Прованса, острой на язык и с грубоватыми манерами. Первое время я не принимала ее. Однако считаю, что отчислена она была несправедливо. Ее нам всем не хватает.

Полагаю, вам не терпится узнать новости о докторе Косте и вашей молодой подружке, сосланной в ссылку на берега Гаронны. Мне очень жаль, но я должна разочаровать вас: тулузский воздух не благоприятствует романам. Мсье акушер часто просит меня помочь ему. Он всегда вежливый, галантный, внимательный, но ничто в его поведении не говорит о том, что он готов сделать мне предложение. По так даже лучше, поскольку я не знаю, что ответить ему.

Сейчас я считаю дни, оставшиеся до летних каникул. Чуть больше тридцати двух восходов и заходов солнца, и я вновь увижу вас, мои бесценные друзья, мой обожаемый крестный сын, мой малыш, а также отца, родной город, высоко взобравшийся на скалу. Надеюсь, на вершинах гор еще будет лежать снег. Мне не терпится навестить дядюшку Жана, чтобы приласкать моего храброго Спасителя. Вы обещали, или почти обещали, что поедете со мной. Мы можем заночевать на хуторе, откуда открывается великолепный вид на гору Валье.

Нежно целую вас,

Ваша Анжелина.

Задумавшись, Жерсанда сложила письмо. Строки, касавшиеся доктора Коста, разочаровали ее.

«Чего он ждет, почему не начинает ухаживать за ней, этим настоящим сокровищем? Господи, неужели этот мужчина такой глупый? Или слепой? Я чувствую, что Анжелина уважает его и он ей нравится. Как бы мне хотелось, чтобы она стала его женой! Мадам Кост. Как красиво звучит! Моя милая Анжелина войдет в хорошее общество, где ее очарование и ум произведут впечатление. А позднее, когда я уйду в мир иной, врач возьмет в свой дом крестного сына жены, тем более что у этого ребенка есть титул и состояние. Но, увы! Я не могу вмешиваться».

В отчаянии старая дама даже топнула ногой. На шум прибежала Октавия.

— Боже, что с вами сегодня, мадемуазель?

— Я похожа на кукловода, который не имеет ни права, ни возможности дергать за те или иные веревочки, — призналась Жерсанда. — Я хочу умереть со спокойной совестью. А спокойствие я обрету только тогда, когда Анжелина сочетается браком с доктором Костом.

Служанка понимающе покачала головой. Сейчас было не время спорить с хозяйкой.

— Но вы еще пока не на смертном одре. Однако я буду молить Господа и всех святых, чтобы ваше желание сбылось, — тихо сказала Октавия.

— О! Ты и твои святые[44]! Никак к этому не привыкну! Тебе давно следовало перейти в католическую веру, Октавия. Но где Анри? Не надо оставлять его одного на кухне. Он может обжечься или пораниться.

— Не беспокойтесь. Я посадила его на высокий стульчик и пристегнула. Сейчас я его буду кормить.

— Я пойду с тобой и прочитаю ему стихотворение Виктора Гюго. Наш маленький принц хорошо чувствует музыку слов. Я сделаю из него образованного человека.

— Разумеется, мадемуазель! Но в данный момент ему нужна каша.

— Ну ты и брюзга! К тому же ханжа, — упрекнула служанку старая дама.

— Гугенотка! — осмелилась возразить та.

Они обменялись заговорщическими улыбками. Несмотря на разное положение в обществе и диаметрально противоположные взгляды на жизнь, они оставались теми молодыми женщинами, которые крепко подружились тридцать лет назад и с тех пор расставались друг с другом лишь на несколько часов. Они чувствовали потребность быть вместе с утра до вечера круглый год. А теперь они с материнской любовью воспитывали маленького Анри де Беснака.

Тулуза, берег канала, воскресенье, 6 июня 1880 года

Сидевшие на зеленой траве девушки в светлых платьях напоминали очаровательный букет цветов, оживших по мановению волшебной палочки. Привлеченные звонким смехом и нежными голосами зеваки на другом берегу канала не могли не смотреть на них.

Четыре ученицы мадам Бертен решили скрасить воскресенье и устроили пикник в тени плакучей ивы. Это были Анжелина, Дезире, Одетта и Люсьена. Они радовались свободному времени и нежились под солнцем, лучи которого проникали сквозь листву росших по соседству платанов и искрились на спокойной глади воды.

— Мне так жаль тех, кто сейчас дежурит, — сказала Дезире Леблан.

— Пациентки просто счастливы, что оказались в руках мадам вдовы, толстухи Марии и воображалы Софи! — насмешливо воскликнула Одетта. — К счастью, там есть Жанина. Уж она-то подарит им несколько улыбок.

— Я проголодалась, — вмешалась Люсьена, чье слишком смелое декольте вызывало беспокойство у ее спутниц.

— Люлю, мужчины посматривают на тебя с вожделением, — упрекнула ее Одетта. — Накинь на плечи шелковый платок, а то видна половина твоих грудей.

— Они тоже дышат воздухом, — отрезала Люсьена.

Анжелина молчала. Она вынула из корзины белый хлеб, яйца, сваренные вкрутую, и кусок сыра.

— А где колбаса, паштет, который я купила сегодня утром? — спросила Люсьена. — Я люблю вкусно поесть.

— Вот они, — ответила Дезире. — Кто хочет лимонада?

На продукты, разложенные на белой салфетке, тут же налетели мухи. Одетта с раздражением принялась размахивать веером в надежде прогнать их.

— Противные насекомые! — воскликнула она. — Конечно, этого и следовало ожидать на берегу канала. Здесь же грязная вода. Я видела, как плыла крыса.

— Магали была бы рада поехать на пикник с нами, — заметила Дезире. Взгляд ее бирюзовых глаз затуманился.

— Давайте сегодня не будем говорить о грустных вещах, — остановила ее Одетта. — Мы приехали развлекаться, наслаждаться хорошей погодой.

— Да, поговорим о зарождающейся идиллии! — предложила Люсьена. — Безупречная Анжелина, первая ученица, и доктор Кост! Я не ревную, боже упаси! Этот косоглазый…

Дезире и Одетта прикрикнули на нее. Им нравился Филипп Кост, и обе они очень хотели бы оказаться на месте Анжелины.

В последнем письме к Жерсанде де Беснак, написанном десять дней назад, она умолчала о своих отношениях с врачом. Ею двигали скромность и целомудрие. Анжелине пока не хотелось раскрывать свои мысли. Более того, настойчивость старой дамы, изо всех сил желавшей этого брака, начинала немного раздражать Анжелину. «О том, что происходит между мной и доктором Костом, не обязательно знать всем, — думала она, очищая яйцо, скорлупа которого плохо отделялась. — Мы оба довольствуемся часами, проведенными у постели пациенток, встречами в парке, разговорами. Но теперь я его лучше знаю и не боюсь ему улыбаться, отвечать на знаки внимания маленькими записочками, которые подсовываю под дверь его кабинета. Однажды он сказал, что мы впадаем в детство и что это очаровательно. Он полная противоположность Гильему. Один блондин — другой брюнет; Филипп любит поэзию, цветы, животных, а у моего прежнего возлюбленного был культ плоти и наслаждений. Он никогда не говорил о своих увлечениях или о прочитанных книгах. Он, как и его отец, любил охоту, а мой дорогой доктор ненавидит таких и называет «бесплатными убийцами».

— Посмотрите, еще одна баржа! — вдруг закричала Одетта. — Уже третья после того, как мы расположились здесь. На этот раз ее тянут быки.

— Бедные животные! — пожалела быков Дезире.

— Первую тянула одна ломовая лошадь, — заметила Анжелина. — Но баржа была маленькая. Полагаю, она перевозила пассажиров, а не груз.

— А где ты видишь груз на этой барже? — спросила Люсьена.

— Глупышка! Водники не выставляют напоказ то, что перевозят, — смеясь, объяснила Одетта. — Один из моих дядьев работал матросом на барже. Его хозяин проходил путь от Тулузы до Сета за три дня, поскольку менял лошадей на каждой станции. Дядюшка привозил нам марсельское мыло. Ему удавалось незаметно стащить несколько кусков. Он рассказывал, что жилые помещения на барже были очень маленькими. Жена водника не утруждала себя хозяйством, однако на каждом шлюзе ей приходилось попотеть, разгружая и загружая ящики.

Анжелина рассеянно смотрела на баржу. Вдруг за шлюпкой она заметила мужчину, облик которого показался ей знакомым. «Но где я его видела?»

Лицо незнакомца было смуглым, обветренным, словно он весь год жил под открытым небом. Его довольно длинные черные волосы, перехваченные лентой на затылке, блестели под лучами солнца. И тут Анжелина его узнала. Сердце бешено забилось в ее груди.

— О! — испуганно воскликнула она.

— Что случилось? — спросила Дезире, подходя к ней.

— Мужчина на барже! Я уже встречалась с ним. Это произошло в долине Масса. Он музыкант… Словом, он называл себя бродячим артистом. Луиджи. Его зовут Луиджи!

— Бродячий артист… — повторила Люсьена, сморщив нос. — Боже, да он красавчик! Луиджи?

С этими словами Люсьена встала и принялась махать мужчине рукой. При этом она от души хохотала.

— Луиджи! Луиджи!

Возмущенная Анжелина дернула ее за юбку.

— Замолчи, Люлю! Ты сошла с ума! Это нехорошо! Он увидел нас. Так порядочные девушки себя не ведут!

Анжелина заметно нервничала. Она была бы рада встретиться со скрипачом, но не в обществе других девушек.

— Мсье Луиджи! Среди нас есть ваша подружка! — громко закричала Люсьена, изгибаясь всем телом.

Миниатюрная, с пышной грудью, Люсьена знала, что очень красива. Ее черные как смоль волосы развевались, ветер с трудом приподнимал густую тяжелую челку, доходившую до самых бровей. Одетта и Дезире тоже смеялись, возбужденные июньской жарой и пируэтами своей подруги.

Мужчина, польщенный, что его приветствуют молодые особы, повернулся и широко улыбнулся им. Анжелина сразу же отвернулась и надвинула на глаза соломенную шляпу с матерчатыми цветами. Но вдруг она успокоилась. «Почему я должна прятаться? — подумала Анжелина. — Он производил впечатление чудака актера, а вовсе не бандита. Возможно, он меня забыл».

Луиджи, а это был он, побежал на нос баржи, продолжавшей медленно скользить по зеленым водам канала. Ведомые водником быки замедлили шаг.

— Здравствуйте, барышни! — крикнул он, склонившись в поклоне и делая вид, будто снимает шляпу. — Какой прием!

Уперев руки в боки и твердо стоя на палубе, Луиджи рассматривал девушек. Вдруг он бросился к узкому проходу, леер которого находился, примерно, в метре от берега. Разбежавшись, он прыгнул.

— Боже мой, бродячий актер еще и акробат! — сказала Люсьена, прыская от смеха.

— Успокойся, Люлю! Ты ведешь себя слишком смело, — тихо сказала Анжелина, полностью пришедшая в себя. — По сути, я его мало знаю.

Смутившись, Анжелина замолчала, потому что к ней кошачьей походкой приближался улыбающийся Луиджи. Он показал на Анжелину пальцем.

— Да это Виолетта! Каким чудом я встретился с вами в Тулузе, милая барышня, после того как оставил вас в грозном ущелье Пейремаль той холодной зимой? Виолетта, я знал, что вновь увижу вас!

— Здравствуйте, мсье, — равнодушно ответила Анжелина, стараясь не выдавать охвативших ее чувств.

— Виолетта моей мечты, представьте мне этих прелестных наяд, окружающих вас, — жалобно попросил Луиджи. — Не стоило так утруждать себя ради моего приезда в этот город!

Доведенная до исступления ужимками цыгана, уязвленная его комплиментами в адрес ее спутниц, Анжелина отступила на шаг и неприязненно посмотрела на Луиджи.

— Вы все шутите, — резко сказала она. — Мы здесь оказались совершенно случайно.

— Сомневаюсь, — возразил Луиджи. — Конечно, я шучу. По моему скромному мнению, это делает наше существование менее тягостным.

Одетта, Дезире и Люсьена, онемевшие от охвативших их чувств, присутствовали при разговоре. Это им позволяло внимательно и в то же время незаметно рассмотреть Луиджи. Он был одет в широкую тунику. Низкий вырез позволял видеть гладкое смуглое тело без единого волоска. Короткие бежевые брюки облегали мощные бедра, на мускулистых икрах были гетры.

— Что вы здесь делаете? — спросила Анжелина, вглядываясь в лицо молодого человека, который казался ей сейчас более привлекательным, чем в воспоминаниях.

— Я возвращаюсь с теплых берегов Средиземноморья, где провел зиму, моя дорогая. Чтобы оплатить проезд, я нанялся матросом на эту баржу. Еще вчера утром я сомневался, стоит ли мне подниматься на борт, чтобы посетить Бордо, может, лучше вернуться в горы, где у меня есть добрые друзья. О, я оставил на судне скрипку и мешок с моими пожитками! А как вы, Виолетта?

— Но почему вы ее зовете Виолеттой? — удивилась Люсьена. — Ее зовут Анжелиной. Анжелина Лубе.

— Спасибо, что просветили, о небесная красота! А вас как нарекли родители?

— Люсьеной. Можно Люлю. Я из Тулузы. Учусь в школе повитух при больнице Святого Иакова. Вот Одетта, она тоже из Тулузы, а это Дезире.

Бродячий актер смотрел на каждую из девушек вожделенным взором, показавшимся Анжелине хищным. Крайне разочарованная этим, она также заметила сладострастные искорки в его глазах, когда он рассматривал декольте Люсьены. Одетта удостоилась такого же внимания. Она засмеялась, потом вдруг подумала, что впервые чувствует себя женщиной. И только Дезире сумела противостоять смеющемуся Луиджи, напустив на себя высокомерный вид. Из-за маленького роста она всегда держалась прямо, чуть вытянув шею.

— Порывшись в памяти, могу сказать, что до этого июньского дня я никогда прежде не видел столь совершенных образчиков женской грации, — наконец заявил Луиджи. — Правда, Анжелина? Господи, да она сердится! Барышни, вы все свидетели, что она хочет испепелить меня своими фиолетовыми глазами. Мне лучше уйти. Увы, я не могу этого сделать. Я голоден и вижу остатки вашей трапезы. Могу ли я попросить кусок хлеба? Супруга водника неохотно кормила меня супом. Она не оценила ни мою музыку, ни моих грубоватых шуток.

Колоритный язык Луиджи забавлял девушек. Люсьена поспешила пригласить молодого человека присоединиться к их пикнику.

— У нас остались сыр, печенье и цукаты, — сказала она. — Мы приглашаем вас, мсье.

— Красивая и милосердная! — воскликнул Луиджи. — Удача мне наконец-то улыбнулась.

Охваченная сомнениями Анжелина была настороже. Хотя пламенный взгляд цыгана был ей знаком, она не доверяла ему. «Я провела в его обществе только один час. Я не должна забывать, что он украл Мину. Конечно, он в этом признался, но, если бы не жандармы Масса, я больше никогда не увидела бы нашу ослицу. Тогда он заморочил мне голову красивыми словами и комплиментами, и, судя по всему, он так поступает со всеми девушками. Он поцеловал меня, но, вероятно, не придал этому никакого значения. Это была просто игра».

Анжелина недоуменно смотрела на Одетту и Люсьену, сидевших в обществе Луиджи под плакучей ивой. Дезире колебалась, не присоединиться ли к ним, но на всякий случай решила спросить у Анжелины совета.

— Анжелина, почему ты держишься в стороне? — прошептала она.

— Я очень раздосадована. Если бы у Люсьены хватило ума не вести себя так взбалмошно, этот мужчина сейчас не распевал бы перед нами на все лады. Я не успела рассказать вам, при каких обстоятельствах познакомилась с ним.

— Не волнуйся, он скоро уйдет. Он не кажется опасным. Люлю и Одетта выросли в Тулузе. Они гораздо чаще, чем мы с тобой, видели бродячих артистов.

Девушки тихо переговаривались, а воздух звенел от восторженного смеха Люсьены. Анжелина, не спускавшая с нее глаз, возмутилась: Луиджи осмелел до того, что принялся щекотать щеку прекрасной брюнетки.

— Мы должны вернуться вместе с ними, — прошептала Дезире. — Это не позволит Люсьене перейти рамки приличий.

Анжелина корила себя за вспыхнувшую вдруг в ней ревность. Она понимала, что это глупо, и пыталась убедить себя, что музыкант ей вовсе не нравится. Дезире и Анжелина прошли под низко спускающимися ветвями ивы и сели около корзины и большого белого полотенца, усыпанного хлебными крошками, яичной скорлупой и кусочками сыра. Привлеченная запахом съестного, к ним почти сразу же подбежала черная собака.

— Пошла вон! — крикнула Одетта.

Но Анжелина погладила собаку, и та ее обнюхала, виляя хвостом.

— Как поживает ваша овчарка, Виолетта? — спросил Луиджи.

— Хорошо. Но мне пришлось отдать ее моему дядюшке. Собака живет на хуторе в горах. У вас прекрасная память!

— Некоторые вещи запоминаются навсегда, — серьезно ответил Луиджи. — Как я могу забыть то зимнее утро, когда ваша овчарка ждала вас у дверей некой конюшни! Итак, вы учитесь в Тулузе, верная своему горячему желанию стать повитухой.

— Вы и это помните? — удивилась Анжелина, стараясь не выдать своего удовольствия.

— И это, и вашу ослицу, и снег, и песню на берегу реки, — добавил Луиджи.

Лицо Люсьены омрачилось. Она вовсе не собиралась отдавать бродячего актера Анжелине.

— Перестаньте думать о мадемуазель Лубе, — жеманно заявила она. — Доктор Кост рассердится, если увидит ее в вашем обществе. Правда, Анжелина? Эй! Тебе надо поискать кого-нибудь другого…

Луиджи странно улыбнулся. О! Он ни за что не спрыгнул бы с баржи на берег, если бы не узнал так называемую Виолетту. Но, будучи большим любителем женщин, он размяк от внимания, которое уделяла ему Люсьена, весьма соблазнительная девушка.

— Не ссорьтесь из-за меня, барышни, — сказал он, вскакивая на ноги. — Благодарю за угощение. Я должен догнать баржу и забрать свою бесценную скрипку. Но я с великим удовольствием встречусь вновь с вами здесь вечером.

— Мы обязательно придем, — поспешила заверить его Люсьена. — Мсье Луиджи, я рассчитываю услышать вашу божественную музыку до наступления темноты. А сейчас мы должны вернуться в больницу.

— Мы же хотели прогуляться вдоль канала до вокзала, — напомнила Одетта, смешно моргая ресницами.

— Гуляйте же, мои милые музы, — подбодрил их бродячий актер, удаляясь вприпрыжку. — Я приду на свидание. Прощайте, красотки мои!

Польщенная Дезире рассмеялась. Анжелине показалось, что Луиджи бросил на нее взгляд, лишенный всякой веселости. Она потупила взор и, как только цыган убежал, осыпала Люсьену упреками:

— Ты все преувеличиваешь, Люлю! Как тебе не стыдно! Ты не имеешь права распускать слухи о докторе Косте и обо мне! Если бы ты видела со стороны, как вела себя с этим мужчиной! Ты была воплощением распутства!

— А ты завидуешь! — возразила Люсьена. — Потому что он сказал, что я красивая, и потому что на этот раз ты оказалась не на первом плане. Я не сделала ничего плохого. В конце концов, можно и развлечься!

— Но не с незнакомцем, который хвастается своими многочисленными победами, — не отступала Анжелина. — Знаешь, при каких обстоятельствах я познакомилась с ним? Он украл мою ослицу, а когда жандармы арестовали его, принялся утверждать, что ни в чем не виноват. Я же была такой наивной, что встала на его защиту. Его отпустили. После этого он ждал меня у входа в ущелье Пейремаль и сообщил, что он действительно украл мою ослицу. В сапоге он прятал кинжал, и я не осмелилась запретить ему сопровождать меня. Этот человек может сочинить любую историю. Ему нельзя верить.

Слова Анжелины шокировали Люсьену. Поджав губы, Дезире принялась убирать остатки еды в корзину.

— Будет лучше, если мы не придем сюда вечером, — сказала она. — Анжелина права, нам надо быть осторожней.

— Но что он может сделать нам, в конце концов? — удивилась Одетта. — В будни у нас нет никаких развлечений. Я с удовольствием послушала бы, как он играет на скрипке.

— Должна признать, тут он не врет. Он великолепный музыкант, — согласилась Анжелина.

— Люди ненавидят цыган, фокусников и всех, кто не похож на них самих, — сказала Люсьена. — Но я не такая. У меня есть собственное мнение. Я приду.

— Я не осуждаю Луиджи за его внешний вид и тем более за его образ жизни, — уточнила Анжелина. — И я вовсе не утверждаю, что он представляет для нас опасность. Только, по-моему, он человек безнравственный. Он мог подумать, что ты доступная девица.

— И что? Даже если он так думает обо мне, я не собираюсь бросаться в его объятия. Я просто забавляюсь, Анжелина, только и всего. И замуж я выйду девственницей. В отличие от некоторых…

С этими словами Люсьена удалилась под руку с Одеттой. Уязвленная Анжелина покачала головой.

— Люлю обвинила меня в том, что я сплю с доктором Костом.

— Возможно, — откликнулась маленькая блондинка. — Пусть говорит…

Анжелина и Дезире тихо разговаривали, идя на значительном расстоянии от Люсьены и Одетты, веселый смех которых порой доносился до них. По воскресеньям жители Тулузы прогуливались по берегу канала в тени платанов. В воскресные дни движение по каналу было менее оживленным, но все же некоторые водники вели свои баржи, и этим зрелищем любовались дети и влюбленные парочки.

Анжелине нравилась веселая суматоха, царившая на берегах канала. Женщины были в ярких платьях и под легкими зонтиками казались цветами, жадно тянувшимися к солнцу. Мужчины в костюмах и канотье радовались, что наконец-то могут расслабиться и отдохнуть.

По авеню, параллельной каналу, проезжали фиакры. Подкованные копыта лошадей звонко цокали по мостовой. Этот непрекращающийся шум вызывал легкое раздражение, таким ритмичным и монотонным он был.

— Мы подходим к вокзалу, — вдруг сказала Дезире, услышав свист локомотива. — Смотри, Люлю и Одетта бегут к нам. Анжелина, отдай им корзину. Пусть теперь они несут ее.

— О, она не такая тяжелая, как утром, — пошутила рыжеволосая красавица.

Люсьена подбежала, насмешливо глядя на них. Украдкой она показала пальцем на коляску, стоящую около фонаря.

— Видишь, кто там сидит, Анжелина? — тихо сказала она. — Твой дорогой Филипп Кост в обществе элегантной особы, скрывающей свою красоту под черной вуалью. Скажем так: у тебя нет шансов. Но это и неудивительно. Ты же такая гордая, такая холодная!

Анжелина узнала доктора, сидевшего рядом с женщиной в широкой черной соломенной шляпе с вуалью. И хотя она не испытывала к доктору Косту такой страсти, как к Гильему Лезажу, он был ей небезразличен. Она чувствовала к нему уважение и искреннее почтение.

— Он волен встречаться с кем угодно, — твердо сказала Анжелина, хотя это потребовало от нее определенных усилий. — Вы все думаете, что между нами что-то есть, но это неправда.

— Видела бы ты сейчас выражение своего лица, бедная! — насмешливо возразила Люсьена.

В эту минуту Филипп Кост вышел из коляски и направился к девушкам. Он был очень элегантен в бежевой льняной тройке и белой шляпе. Широко улыбаясь, доктор поприветствовал их, но смотрел только на одну.

— Анжелина, наконец-то я вас нашел! — воскликнул он. — Если вы соизволите пройти со мной, я представлю вас своей сестре Мари-Пьер. Она пробудет в Тулузе до вторника. Мы могли бы выпить чаю на площади Капитолия.

— Охотно, доктор Кост, — ответила Анжелина.

Было бы невежливо отказаться. И потом, какой реванш после колких и ядовитых насмешек Люсьены!

— Я покидаю вас, — обратилась Анжелина к своим спутницам. — Встретимся вечером в столовой.

Дезире выдержала удар, тщательно скрывая свое разочарование. И все же она сказала:

— Вот, Люлю, ты и осталась с носом! Доктор Кост любит Анжелину, это бросается в глаза. Он женится на ней. И это хорошо.

— Да, возможно, — согласилась Одетта. — Никто не станет представлять девушку сестре, желая просто ее соблазнить.

Девушки смотрели на удаляющуюся пару не без зависти. Каждой из них хотелось оказаться на месте Анжелины.

Тулуза, площадь Капитолия, терраса кондитерской «Аркада», в тот же день

Мари-Пьер Кост украдкой разглядывала Анжелину, о которой ей так много рассказывал брат во время своей болезни в конце зимы. В письмах он расхваливал очарование и ум барышни, да так страстно, что их старая мать попросила дочь поехать в Тулузу и выяснить все подробнее.

— Твой брат собирается жениться, Мари-Пьер. Но ты прекрасно знаешь, он очень наивный, романтичный человек и может легко попасть во власть пройдохи, интриганки.

Несмотря на предубеждение, сестра доктора ни в чем не могла упрекнуть молодую особу. «Она милая, красивая, безусловно, — думала Мари-Пьер. — Ее воспитание, речь, манеры тоже безупречны. Одета она скромно и со вкусом. Плиссированная шелковая блузка просто очаровательна. Саржевая юбка сшита безукоризненно. Более того, она производит впечатление умной, одухотворенной девушки. А эти глаза, боже мой! Я никогда не видела глаз такого цвета. Ожившие драгоценные камни, говорит брат. И он прав».

Анжелина понимала, что ей предстоит выдержать своего рода экзамен. Она держалась непринужденно, просто и открыто; в нескольких искренних и красноречивых фразах обрисовала свое детство, которое провела в кругу простых, скромных людей. Она с удовольствием ела клубничный торт, с любопытством поглядывая на оживленную площадь, где представители высшего тулузского общества прогуливались пешком или в колясках.

— Значит, по воскресеньям вы устраиваете пикник на берегу канала? — спросил доктор, стараясь сделать разговор более непринужденным.

— Это впервые, — ответила Анжелина. — Я предпочитаю по воскресеньям дежурить. Праздность меня тяготит.

— Господи, что за признание! — рассмеялась Мари-Пьер Кост. — Мне кажется, что воскресный отдых священен.

— Только не в нашей профессии, — усмехнулся ее брат. — Я понимаю Анжелину. Я тоже скучаю, когда слишком надолго задерживаюсь в Люшоне, где единственным развлечением мне служат разговоры с соседями или игра в шашки с матерью.

— Ты лукавишь, Филипп, — обиделась Мари-Пьер. — Ты часто ходишь гулять в горы, а возвращаешься, когда уже темнеет. А теперь позволь мне поговорить с мадемуазель. Я хочу, чтобы она рассказала мне, почему решила стать повитухой.

— Моя мать, мадам, была повитухой, да и бабушка помогала роженицам, хотя у нее не было диплома. Все были довольны ее услугами.

— Так вы продолжаете семейную традицию. Простите, если я выскажусь слишком откровенно, но это очень трудное ремесло. Лишь в редких случаях его можно совместить с семейной жизнью. Полагаю, вы надеетесь выйти замуж и иметь детей.

Анжелина спокойно посмотрела на свою собеседницу, а затем ответила:

— Моя мать была замужем. Она родила не только меня, но и моих братьев, умерших, к сожалению, в раннем детстве, — мягко сказала Анжелина. — Я считаю возможным совмещать работу и семейную жизнь. Однако для меня мое призвание превыше всего, мадам.

— Хорошо, хорошо, — вздохнула Мари-Пьер, бросив быстрый взгляд на брата. — Лично мне не хотелось бы посвящать себя какой-либо деятельности. Я замужем, у меня четверо детей, все они учатся. Я считаю высшим счастьем быть хозяйкой дома, принимать друзей, ухаживать за мужем…

— Мари-Пьер, прошу тебя, — запротестовал Филипп. — Каждый живет так, как считает нужным. Ты вышла замуж за нотариуса. Я ни разу тебя не упрекнул, в то время как мать и ты осуждали мой выбор. Я прекрасно помню. Акушер, говорили вы, какой ужас! Более того, Анжелина, моя семья считала меня извращенцем, ведь я хотел принимать роды у женщин!

— Ты глупец, — обиделась Мари-Пьер. — Не слушайте его, мадемуазель, он постоянно жалуется на нас. В любом случае, вы были со мной откровенны. Я тоже буду откровенной. Вы мне нравитесь. И знаете почему?

— Нет.

— Вы не ловчите, не пытаетесь выдать себя за другую. Я не услышала из ваших уст отречения от своего скромного происхождения, вы не обсуждаете своих школьных подруг. Теперь я лучше понимаю Филиппа, который расписывал вас как еще одно чудо света.

— О! Замолчи! — вмешался смущенный доктор.

— Разве можно меня сравнивать с античными городами и памятниками? — лукаво спросила Анжелина.

Доктор Кост зарделся от удовольствия.

— Вы жемчужина, мадемуазель! — заявила Мари-Пьер. — Могу я вас называть просто Анжелиной?

— Да, конечно!

Разговор перешел на темы, связанные с античностью, с творчеством древних поэтов. Прошедшая суровую школу Жерсанды де Беснак, дочь простого сапожника продолжала поражать брата и сестру, гордившихся своим знатным происхождением.

«Анжелина сумеет завоевать расположение моей матери, — говорил себе доктор. — Боже, как мне не терпится сделать ей предложение!»

Филипп Кост решил подождать до конца месяца, когда у девушки начнутся каникулы. «В июле я приглашу ее в Люшон и мы отпразднуем нашу помолвку», — мечтал доктор.

Анжелина посмотрела на карманные часы, подаренные ей старой дамой. Вероятно, в этот час Люсьена, Одетта и Дезире слушают, как Луиджи играет на скрипке. Она жалела, что ей пришлось оставить их наедине с цыганом. «Будто мое присутствие могло умерить его эксцентричные выходки, смягчить инстинкт волокиты, — мысленно говорила себе Анжелина. — Нет, это ничего не изменило бы. Впрочем, Люсьена вовсе не сумасшедшая…»

Родильное отделение больницы Святого Иакова, в тот же вечер

Доктор Кост непременно хотел показать Тулузу сестре. Он попросил Анжелину составить им компанию. Молодая женщина с восторгом оценила эту прогулку в коляске, наемном экипаже, намного более удобном и не таком душном, как фиакр. Потом Мари-Пьер Кост рассталась с ними у дверей гостиницы на улице Ремюза.

Доктор дал кучеру адрес больницы Святого Иакова. Анжелина занервничала.

— Если мы приедем в больницу вместе, — сказала она, — то дадим лишний повод для слухов. Я благодарю вас за столь очаровательный вечер, но интерес, который вы проявляете ко мне, у многих вызывает зависть.

— Но я веду себя очень скромно!

— Не очень-то скромно искать меня среди моих подруг, да еще уточнять, что вы хотите представить меня своей сестре!

— Я не думал, что это вызовет у вас такое беспокойство. Простите меня, — сказал он не слишком убедительно. — Я получаю такое удовольствие, когда вы, Анжелина, рядом со мной!

Доктор любовался молодой женщиной, освещенной лучами заходящего солнца. На золотых волосах Анжелины играли искорки света, а фиолетовые глаза казались бездонными.

— Я не хочу вам неприятностей, — добавил он.

— Не беспокойтесь. Я уже привыкла к ним, — призналась она. — Мне станут задавать вопросы, подшучивать над нами обоими, но я ничего не скажу.

— Я могу подняться по большой лестнице, а вы воспользуетесь служебным входом, — предложил доктор. — Увы! Мы приехали…

Анжелина увидела фасад больницы. В лучах предзакатного солнца розовые кирпичи казались золотыми.

— Есть еще кое-что, — призналась Анжелина. — Я бросила своих подруг и теперь немного сержусь на себя за столь опрометчивый поступок.

Анжелина не осмелилась рассказать о встрече с цыганом с пламенным взором, краснобаем и, вне всякого сомнения, безнравственным человеком. Коляска остановилась около ворот.

— Позвольте мне выйти первой, — попросила Анжелина. — Возможно, нам удастся сбить сплетников с толку.

Доктор Кост схватил Анжелину за руку. Ему безумно хотелось поцеловать ее.

— Анжелина, моя дорогая Анжелина, — прошептал он, — я думаю только о вас. Я непременно должен был это сказать вам.

Смущенная красавица улыбнулась и тихо поблагодарила доктора. Он тут же пожалел о своей поспешности.

— Простите меня, — вздохнул акушер. — Идите, я немного подожду.

Анжелина с облегчением увидела Одетту, Дезире и Люсьену, сидевших в столовой. Софи де Монтель уже заканчивала ужинать, но Арманды и Марии нигде не было.

— Во время дежурства мадам Бертен у одной из пациенток начались осложнения, — сообщила Одетта. — Ей сорок шесть лет, и это ее пятый ребенок. Когда ребенок выходил, у нее выпала матка. Мадам Бертен пыталась вложить ее обратно, но у пациентки началось кровотечение.

— Боже мой, какой ужас! — воскликнула Анжелина. — Но несчастная выжила?

— В данную минуту она еще жива, — холодно сообщила Софи. — Приятного аппетита. Если меня будут искать, я в больничной часовне.

Софи попрощалась с девушками сквозь зубы. Как только она ушла, все вздохнули с облегчением.

— Я рада, что не видела всего этого, — призналась Дезире.

— А ты как, Анжелина? Хорошо развлеклась в обществе доктора Коста и его сестры? — спросила Люсьена.

— Не лучше вас. И мне нечего рассказывать. Я думаю об этой женщине, которая может умереть. Вы поступите правильно, если помолитесь за нее.

— До чего же ты серьезная, Анжелина! — тихо сказала Одетта. — Мы все же встретились с бродячим актером. Боже, какой он забавный! На траве сделал «колесо», потом прошелся на руках. Настоящий акробат!

— И он играл на скрипке, — подхватила Дезире. — Так хорошо, что я заплакала. «Времена года».

— Да, музыка Дивальди. Я не знаю ничего более прекрасного, — вмешалась в разговор Люсьена.

— Вивальди, — поправила ее Одетта. — Это итальянский композитор. Если ты не знаешь его, зачем утверждать обратное в присутствии Луиджи?

— Она хотела похвастаться, — сказала Дезире. — Если бы ты ее видела, Анжелина! Люлю легла на траву, заложив руки за голову. Я думала, ее груди так и выскочат из лифа.

— Тише! — одернула девушку Одетта. — Нас могут услышать монахини. Оставь Люсьену в покое. Она имеет право лежать на земле.

— Но не показывать свои щиколотки и лодыжки, — возразила маленькая блондинка. — На другом берегу двое мужчин разглядывали ее в лорнет и смеялись.

В столовую вошла мадам Бертен. Девушки сразу же замолчали. Главная повитуха выглядела уставшей. Прежде чем сесть за стол, она показала пальцем на Анжелину и Дезире.

— Вы обе поторопитесь. Я сказала Арманде и Марии, что пришлю вас им в помощь. Эта дама должна находиться под постоянным наблюдением. Кровотечение остановлено, но она очень слаба.

Анжелина мгновенно встала, но Дезире колебалась.

— Мы только начали ужинать, мадам Бертен, — жалобно сказала она.

— Вам следовало вернуться на час раньше. Хватит спорить!

Никто не заметил ни торжествующего выражения лица Люсьены, ни того, что Одетта легонько толкнула ее локтем в бок.

Через три часа 46-летняя пациентка, потерявшая слишком много крови, умерла. У нее вновь открылось кровотечение, лишившее ее последних сил. Анжелина, Дезире, доктор Кост и мадам Бертен были подавлены.

— Пятеро детей остались сиротами, — с жалостью в голосе сказал доктор. — Я жалею, что не заступил на дежурство. Хотел повидаться с сестрой.

— Никто не мог предвидеть этого, — ответила главная повитуха. — Здесь присутствовала мадам Моро. Она помогла мне вставить на место матку пациентки. Я хорошо знаю эту даму. Они с мужем держат кондитерскую в квартале Сен-Мишель. Когда она поступила, то сказала мне, что ее малыш выйдет так же легко, как четверо других детей. Господи, какая трагедия!

Две медсестры принялись обмывать усопшую. Потрясенные Анжелина и Дезире ждали, когда им разрешат уйти.

Наконец мадам Бертен сказала:

— Вы можете идти отдыхать. Доктор, у молодой пациентки начались регулярные схватки. Если у нее отойдут воды, позовите Софи де Монтель и Люсьену Жандрон. Я прилягу на часок, а потом буду в вашем распоряжении.

Филипп Кост вежливо кивнул. Он с нежностью посмотрел на Анжелину, уже открывавшую дверь. Доктор хотел тем самым утешить ее, помочь смириться с трагедией, потому что такое случается в ремесле, которое они выбрали. Вся в слезах, Анжелина смогла лишь робко улыбнуться в ответ.

— Это ужасно, ужасно! — запричитала Дезире, когда девушки оказались в безлюдном коридоре. — Я по-прежнему хочу быть повитухой, но, Бог мне свидетель, у меня не будет детей. Ни один мужчина не дотронется до меня. Никогда!

— Ты не можешь быть в этом уверена, — устало возразила Анжелина. — Но у меня нет сил с тобой спорить.

До самого дортуара они больше не произнесли ни слова. К их великому удивлению, там царила паника. Несмотря на трудный день, никто не спал. Что касается суровой Софи, то она кипела от негодования.

— Анжелина, мы пропали! — вздохнула Одетта. — Люсьена тайком убежала. В столовой она сказала, что хочет спать и пойдет в дортуар, пока там никого нет. Якобы она не хочет, чтобы ее беспокоили. Я осталась за столом вместе с Армандой и Марией.

— Что?! Да она с ума сошла! — воскликнула Анжелина.

— Когда мы пришли в дортуар, ее здесь не было. Вернее, мы думали, что она здесь… — простонала Мария и показала на кровать Люсьены. Казалось, там кто-то лежал. Арманда приподняла простыню.

— Уловка пансионерок: свернутое одеяло, имитирующее тело, — объяснила молодая вдова. — Но это сработало. В дортуаре жарко, я наклонилась, подумав, что Люлю не хватает воздуха, и поняла, что она нас одурачила.

— Но где она может быть? — волновалась Дезире. — Одетта, ты в самом деле не знаешь, что Люлю задумала?

Одетта поклялась своей лучшей подруге, что не выдаст ее. Но сейчас ей стало страшно за Люсьену. Да и испуганные лица девушек заставили ее забыть об обещании.

— Люлю попросила меня задержать вас в столовой, — зарыдала она, охваченная паникой. — Она умоляла меня помочь ей. Я не думала, что все так серьезно. Полагаю, она пошла на свидание с этим цыганом.

Потрясенная Анжелина на мгновение закрыла глаза. Произошло то, чего она интуитивно боялась. Сама не зная почему, она почувствовала страх, который неумолимо разливался по телу и терзал ее сердце. Анжелине казалось, что это любовное свидание представляет для Люсьены большую опасность.

— Возможно, они встречаются около домика садовников, — предположила Жанина.

— Это надо проверить, прежде чем мадам Бертен заметит исчезновение Люсьены, — сухо сказала Софи де Монтель. — И не смотрите на меня так. Я не выдам ее.

— Ложитесь и делайте вид, будто спите. Я пойду ее поищу, — сказала Анжелина.

— А если доктор Кост вызовет Люсьену? — ужаснулась Дезире.

— Пусть одна из вас заменит ее. Скажите, что она плохо себя чувствует.

Анжелина была вне себя от ужасных предчувствий. Она быстро сняла косынку, накинула на плечи платок и выбежала в коридор.

Глава 12

Время сомнений

Тулуза, в тот же вечер

Анжелина шла по темному просторному двору, который все называли парком, поскольку там росло множество декоративных кустарников, платанов и кленов. Ей без труда удалось выйти через служебный вход. Однако она понимала, что грубо нарушает дисциплину, и от смутной тревоги ее сердце бешено билось в груди. Одиночество, полная тишина, кромешная мгла в некоторых местах действовали на нее угнетающе. К счастью, месяц освещал некоторые аллеи и рабатки. Как ни странно, в этом квартале Тулузы, на берегу Гаронны, ее охватил такой страх, какого она никогда прежде не испытывала и на горных тропинках.

«Какая же я глупая, — упрекала себя Анжелина. — Ночью все выглядит по-иному. По крайней мере, здесь нет ни волков, ни медведей. Если бы Спаситель был со мной, я чувствовала бы себя в безопасности».

Дважды Анжелина чуть было не повернула назад, к больнице, в окнах которой горел свет. Даже ночью часть персонала бодрствовала. Анжелина еще не до конца прониклась особенной атмосферой, царившей в этих коридорах, палатах и залах. В любую минуту здесь можно было перекинуться словом с монахиней, медсестрой или кастеляншей. Ночники гасли лишь после восхода солнца, прогоняя прочь страхи, пришедшие из глубины веков, когда темнота вызывала их даже у самых отважных.

«Люсьена дорого заплатит мне за это, — думала Анжелина, чтобы немного приободриться. — Барышня отправилась на ночное свидание, не думая, что может всех нас подвести. Что за капризуля, воображала! Да и Луиджи не лучше, если это он уговорил ее встретиться с ним ночью. Надеюсь, я его больше никогда не увижу…»

Эта вспышка гнева придала Анжелине сил. Уверенная, что найдет Люлю около домика садовников, где обычно проходили свидания, Анжелина дала себе слово излить всю свою ярость на беглянку.

«По словам Одетты, она ушла сразу после ужина, то есть три с половиной часа назад. Три с половиной часа… Она должна была бы уже вернуться. Или она пошла дальше, на то место, где мы устраивали пикник? Какое безумие!»

Наконец появилось небольшое кирпичное здание. Анжелине показалось, что дверь была приоткрыта.

— Люлю? — тихо позвала она. — Люсьена? Если ты там, послушай меня, возвращайся. Мадам Бертен назначила тебя дежурной с полуночи до пяти часов. А сейчас уже почти полночь. Люлю?

Анжелина оглядела скамьи, но не увидела ни женского, ни мужского силуэта. Волнуясь все сильнее, она решила войти в домик.

«Думаю, там никого нет, но я должна проверить. Иначе, вернувшись в больницу, буду упрекать себя за то, что не все осмотрела».

Анжелина подошла ближе. Приоткрытая дверь казалась зловещей черной пастью, способной поглотить ее. Дрожа от страха, она остановилась на пороге.

— Люлю, прошу тебя, отзовись! Люлю!

Внутри раздался металлический звук, такой неожиданный, что окаменевшая от ужаса Анжелина едва не лишилась сознания. Потом послушался другой, приглушенный.

— Кто там? Люсьена? — с трудом вымолвила Анжелина.

Недовольно мяукая, на улицу выбежал огромный кот и почти мгновенно исчез в ближайших кустах.

— О боже мой! — простонала Анжелина, прижимая руку к сердцу, бившемуся так сильно, что кровь стучала в висках. — Господи! Противное животное! Я чуть не умерла от страха.

Молодая женщина отступила на шаг, сожалея, что не взяла с собой светильника. Вдруг кто-то схватил ее за плечи. Прикосновение чужих рук было таким неожиданным, что Анжелина закричала.

— Что вы делаете здесь, когда часы пробили двенадцать раз? — раздался мужской голос. Голос Луиджи.

— Оставьте меня! — закричала Анжелина. — Где Люсьена? Что вы с ней сделали?

Анжелина не осмеливалась ни пошевелиться, ни обернуться. Похожие на когти хищной птицы, пальцы Луиджи безжалостно стискивали ее плечо.

— Люсьена не пришла, — прошептал он ей на ухо. — Я пришел слишком поздно или слишком рано. Не соизволите ли вы удостоить меня той чести, которую она обещала оказать мне?

Парализованная паническим страхом, Анжелина задыхалась, мысли путались. Она вновь видела, как жандармы Масса держали Луиджи, такого высокомерного и насмешливого. Она вспомнила об остром кинжале, которым он размахивал прямо перед ее носом.

— Прошу вас, отпустите меня, — удалось ей выговорить.

— Если я вас отпущу, вы убежите, — серьезным тоном произнес он.

— Не убегу, если вы скажете мне, где Люсьена. Я уверена, что вы с ней здесь встречались. Я ищу ее. Из-за нее меня могут отчислить.

Вздохнув, Луиджи отпустил Анжелину. Она, разъяренная, повернулась к нему, забыв всякую осторожность. Бродячий актер стоял около куста сирени, отбрасывавшего на него тень.

— Не надо было назначать Люсьене свидание, — прерывисто выговорила Анжелина. — Я знаю, что она вела себя недостойно, но это была всего лишь игра. Хотя и опасная игра, на мой взгляд.

— Виолетта, вы должны мне верить. Я не видел вашу подругу, — заявил Луиджи, вступая в полосу лунного света. — И уж тем более не назначал ей свидания. Я пришел сюда только для того, чтобы оградить ее от неприятностей и посоветовать как можно скорее вернуться в больницу. Квартал за больничной оградой пользуется дурной славой.

— Никогда больше не называйте меня Виолеттой! — приказным тоном сказала Анжелина. — У меня другое имя. И прекратите врать! Вы пытаетесь ввести меня в заблуждение — вы и, возможно, Люсьена. Если она прячется где-то поблизости, в домике или за деревьями, я не завидую ей.

Цыган взял Анжелину за руку и тихо заговорил:

— Сегодня вечером, когда я вновь встретился с вашими тремя подружками, я просто играл им на скрипке. Да, Люсьена провоцировала меня, растянувшись на траве, но с баржи я спрыгнул вовсе не ради нее. Я был счастлив до безумия, что вновь вижу вас, Анжелина. Глупый акробат, который подумал, что встретил старую знакомую, и решил ее поприветствовать, узнать, как она поживает… Когда я распрощался с этими прелестными барышнями, разочарованный, что среди них не было вас, Люсьена догнала меня и прошептала: «Сегодня вечером, в половине девятого, в парке больницы, около кирпичного здания». И убежала. Поскольку я не успел ей ответить, то пришел сюда. Честно говоря, я охотно сорвал бы поцелуй, после того как исполнил бы свои обязанности честного прохвоста.

— Вы слишком легко раздаете поцелуи, мсье, — сухо заметила Анжелина.

— Вы ревнуете? Я не мог ожидать лучшего комплимента.

— Замолчите же! Я слишком обеспокоена, чтобы выслушивать ваши глупости.

История, рассказанная Луиджи, выглядела правдоподобно. Но Анжелина, зная, что порой бывает излишне доверчивой, склонной недооценивать человеческие пороки, была настороже.

— С какой стати советовать быть осмотрительной хорошенькой девушке, которую вы намеревались поцеловать или, что еще хуже, соблазнить? — спросила она.

— Поцелуй — это не смертный грех. Я вновь могу это вам доказать, причем немедленно. Разве преступно умерить пыл экзальтированной девственницы?

Последние слова привели Анжелину в ярость. Она изо всех сил дала мужчине пощечину. Ошеломленный Луиджи погладил себя по щеке.

— Вот вы и выдали себя, мерзкий негодяй! Как вы могли узнать, что Люсьена девственница, если вы, по вашим словам, не злоупотребляли ее доверчивостью?

— В самое яблочко! — иронично сказал Луиджи. — Ваши рассуждения логичны, но ошибочны в главном. Вы наивны, к тому же слишком прямолинейны. Я назвал Люсьену девственницей, чтобы не нанести ей обиды. Черт возьми, какая же вы сильная! У меня щека так и пылает, фурия моя! Будет лучше, если вы вернетесь в больницу. Готов поспорить, что прекрасная Люлю забилась под одеяло и мечтает обо мне. Но, прошу вас, если с вашей подружкой приключилась беда, не вмешивайте меня в это дело, иначе я тотчас же окажусь на гильотине. Полиция сделает из меня идеального преступника: странствующий музыкант, фигляр, бродячий актер, у которого нет ни чести ни совести… Напрасно я буду говорить, что невиновен. С моей свободой и жизнью будет покончено. Прощайте, Виолетта!

Луиджи поклонился и уже через несколько секунд исчез в кромешной мгле.

— Нет, подождите! — воскликнула Анжелина, испуганная его словами.

Но она не бросилась ему вдогонку. Она была слишком взволнована. С трудом передвигаясь на ставших ватными ногах, Анжелина нетвердой походкой добралась до больницы. Лицо цыгана, бледное при лунном свете, преследовало ее. «Он был похож на дьявола. Черные глаза так и сверкали… Господи, сделай так, чтобы Люлю уже вернулась в дортуар! Я брошусь ей на шею и расцелую… Господи, почему он сказал: “Если с вашей подружкой приключилась беда…” Какая же я глупая! Наверное, он знает, что произошло».

Анжелина увидела большую мраморную лестницу, над которой горела газовая лампа. Это немного успокоило ее. Но в ту минуту, когда она уже взялась за ручку двери, вдруг появился доктор Кост и преградил ей путь.

— Где вы были, Анжелина? — холодно спросил он. — Я гулял по парку, чтобы успокоиться, и видел, как вы вышли из-за деревьев.

— Успокоиться? Вы волновались за меня? — тихо спросила удивленная Анжелина.

— Нет, не за вас. Но теперь я в ярости. Вы встречались с мужчиной?

Доктор схватил Анжелину за запястье и стал вглядываться в ее лицо, ища следы от поцелуев, которые она могла бы подарить или получить. Анжелина слегка откинула голову назад. Она была настолько уставшей и потрясенной, что не могла сказать в свое оправдание ни слова. Сгораемый ревностью, доктор Кост любовался изгибом ее губ, тонким носом, благородной формой скул.

— Прошу вас, — едва слышно прошептала Анжелина, толком не зная, о чем именно просит.

— О чем вы меня просите, Анжелина? Простить вас, поверить, что вы испытываете ко мне ответные чувства? Я возвел вас на пьедестал, я считал вас чистой, невинной, непорочной, а…

— И что? — резко возразила она, глядя доктору в глаза. — Во-первых, я не ваша собственность. Мы не помолвлены и не женаты. Во-вторых, если бы вы не были ослеплены необоснованной ревностью, вы бы увидели, что я в рабочем халате и плакала. Разве я выгляжу, как девушка, скомпрометировавшая себя? Доктор Кост, я не могу вам объяснить, что делала в столь поздний час в парке, но, если вы сомневаетесь во мне, давайте все оставим как есть. Я сейчас больше всего нуждаюсь в ласке и нежности. Мне было так страшно!

Доктор отпустил ее руку и порывисто заключил в свои объятия. Вот уже несколько дней его мучило желание овладеть ею. Он стоял, прижавшись к Анжелине, вдыхал запах ее кожи, целовал нежные влажные губы. Анжелина не сопротивлялась. Она хотела забыть те ужасные минуты, которые ей только что довелось пережить. Было приятно осознавать себя хрупкой, беззащитной и чувствовать, как ее обнимают мужские руки. Мурашки наслаждения бегали по молодому телу Анжелины, лишенной ласки после отъезда Гильема.

— О, моя дорогая, моя милая Анжелина! — прошептал доктор, переведя дыхание. — Как я мог вас заподозрить? Вы все объясните мне завтра или чуть позже. Я грубиян. У меня есть только одно объяснение своему поступку — я безумно люблю вас. Но я был в отчаянии, я потерял над собой контроль. Недавно привезли пациентку. Ребенок вошел в шейку матки и был задушен пуповиной. Мне пришлось резать на куски несчастного младенца, чтобы спасти мать. Я не переношу этого. К сожалению, доктор Фраден ушел, и вся грязная работа досталась мне.

— Мне очень жаль, — вздохнула Анжелина, все еще волновавшаяся за Люсьену.

Она по-прежнему прижималась к груди Филиппа, который был значительно выше ее. Под льняной курткой угадывалось мускулистое тело и плоский живот. Она хотела его и отчаянно усмиряла свою плоть.

— Я должна вернуться в дортуар, — сказала Анжелина, высвобождаясь из крепких объятий. — Я поступила опрометчиво. Если мадам Бертен узнает о моем отсутствии, меня отчислят. Только Богу известно, что я не сделала ничего плохого.

— Полно, моя дорогая, скажите наконец что происходит!

— Нет, не сейчас. Но я обещаю вам, что скажу правду завтра утром, если все уладится.

Доктор заговорщически улыбнулся и погладил Анжелину по волосам.

— Я понял. По традиции нашей больницы, неукоснительно соблюдающейся в теплое время года, одна из учениц убежала на встречу со своим возлюбленным, а вы принесли себя в жертву, чтобы вернуть ее в родное гнездо. Признавайтесь же! Я не осуждаю ее. Июнь прекрасный месяц, цветы так опьяняюще пахнут…

— Да, все это хорошо, — согласилась Анжелина. — Полагаю, я напрасно обежала весь парк. Виновница этой кутерьмы, наверное, уже спит.

— Я благословляю ее недисциплинированность, моя дорогая, поскольку это позволило мне обнять вас, прижаться к вашим губам, сорвать плод, достойный рая! Анжелина, моя божественная Анжелина, идите в дортуар. Вы должны хорошенько выспаться.

— Спасибо Филипп, — машинально ответила молодая женщина.

Услышав, что она назвала его по имени, доктор Кост задрожал от счастья.

Анжелина буквально впорхнула в служебную дверь, прошла по коридору, поднялась по лестнице, затем миновала еще два коридора. Все это она проделала с молниеносной быстротой. Хотя Анжелина была растрогана поцелуями доктора Коста, она не забыла ни того ужаса, который ей пришлось пережить у домика садовников, ни странных слов цыгана. «Боже милосердный, сделай так, чтобы я, переступив порог дортуара, увидела Люлю!» — мысленно молилась Анжелина.

Она нажала на ручку и толкнула дверь. Люсьены в дортуаре не было.

Другие ученицы делали вид, что спят. Но, услышав легкие шаги Анжелины, все сразу вскочили. Одетта бросилась к ней:

— Ну что? Ты ее нашла?

— Нет. Я всем сердцем молилась, чтобы она оказалась в дортуаре. Но в глубине парка я встретила Луиджи. Он утверждает, что не видел ее. Я уверена, он врет. Надо предупредить мадам Бертен, поставить в известность полицию…

— Полицию? — удивилась Дезире. — Давайте подождем еще немного. Люсьена могла выдумать это свидание с цыганом, чтобы встретиться с другим мужчиной, своим настоящим любовником. Одетта призналась, что иногда по воскресеньям Люлю встречалась с кем-то. Возможно, она вернется с минуту на минуту.

— Я согласна с Дезире, — вмешалась Арманда. — Если мы обо всем расскажем мадам Бертен, нас накажут.

— Нет, Люсьена назначила свидание в парке Луиджи, — возразила Анжелина. — Ну, это он так утверждает. Хотя, возможно, и соврал. Ничего не понимаю… Но я сделала все, что было в моих силах.

С этими словами Анжелина разделась и легла, укрывшись простыней. Чем больше она думала о случившемся, тем больше убеждалась, что своим вызывающим поведением Люсьена хотела обмануть Луиджи и своих подруг, чтобы сбежать с другим мужчиной.

Одетта нервно разрыдалась. Софи отругала ее:

— Тише! Анжелина права. Мы не можем лишиться наших мест из-за взбалмошной девицы. Завтра нам опять предстоит работать.

Постепенно в дортуаре воцарилась относительная тишина, наполненная вздохами, шуршанием простыней, короткими покашливаниями и подавляемыми всхлипами. Девушки долго не могли заснуть, но в конце концов усталость сморила даже самых стойких.

С восходом солнца Одетта с растрепанными волосами села и посмотрела на кровать своей подруги. Та по-прежнему была пуста.

Через час Анжелина и Дезире постучали в дверь кабинета мадам Бертен. Узнав о происшествии, главная повитуха окинула девушек ледяным взглядом.

— Я никогда не уважала Люсьену, — заявила она. — Ее поступок заставляет меня судить ее еще строже. Вы зря беспокоитесь, барышни. Это далеко не первая ученица, которая сбегает из школы, чтобы зажить прежней жизнью вне больничных стен и, главное, выйти замуж, стремясь узаконить свою беременность.

— Простите, что вмешиваюсь, мадам Бертен, — прервала главную повитуху Анжелина, — но, если это так, почему Люсьена ничего не сказала о своем отъезде? К тому же все свои личные вещи она оставила в стенном шкафу: несессер, набор для шитья, одежду…

— Родители этой барышни — зажиточные торговцы оптом ликерами и винами, — объяснила главная повитуха. — Полагаю, она не дорожит всем тем, что бросила здесь. А то, что она сбежала после шести месяцев учебы, в воскресенье вечером, почти на глазах у всех, не делает ей чести. Тем не менее, я должна послать к ее родителям курьера с запиской, в которой непременно опишу сложившееся положение. Если ваша подруга провела ночь в обществе кавалера, ей придется улаживать свои проблемы с отцом вне стен нашего заведения. Благодарю вас за честность и откровенность. Анжелина Лубе, сейчас вы пойдете в зал № 3. Вас спрашивал доктор Кост. А вы, Дезире Леблан, пойдете в детское отделение.

Девушки не осмелились перечить своей начальнице. Все утро Анжелина была рассеянной, озабоченной, причем даже у кроватей пациенток. Ее поведение заинтриговало Филиппа Коста. Доктору хотелось, чтобы она жила их вчерашними поцелуями, но Анжелина все время молчала и не проявляла к нему особого внимания. «Это нормально. Вокруг нас слишком много народу. Монахиня, медсестры, повитуха. Она права», — говорил себе доктор, наблюдая за Анжелиной.

Около полудня, приняв несложные роды у двух пациенток, акушер завлек свою пассию в служебное помещение, где хранились медикаменты и антисептические средства. Он хотел обнять и поцеловать ее.

— Нет, не сейчас, — запротестовала Анжелина, уклоняясь от его объятий. — Доктор Кост, вы не можете заставлять меня уединяться с вами при малейшей возможности. Я ученица мадам Бертен, я принесла клятву и должна блюсти свою нравственность. Прошу вас, уважайте меня.

— Но я уважаю вас, моя дорогая! Я думал, что вы благосклонно отнесетесь к поцелую, всего лишь к одному легкому поцелую.

— Я сейчас не в настроении, — холодно ответила Анжелина. — Вчера вечером пропала Люсьена. Утром мы поставили об этом в известность мадам Бертен, но напрасно. Она считает, что речь идет о капризе, прихоти. Я в это не верю и очень волнуюсь.

— Господи! Вы говорите, что мадам Бертен легкомысленно отнеслась к вашим словам? Я немедленно поговорю с ней. Все же это касается и меня. Благодарю вас за искренность.

Теперь не могло быть и речи о поцелуе, сорванном украдкой. Доктор отправился на поиски главной повитухи.

«Скоро мы увидим последствия», — подумала Анжелина.

Она направилась к лестнице, ведущей на первый этаж, и на одной из лестничных площадок столкнулась с Одеттой, лицо которой было перекошено от ужаса, рот широко открыт.

— Там, внизу, в секретариате, отец Люсьены, — хрипло сказала Одетта. — Я искала тебя. Мсье Жандрон вне себя. Он утверждает, что его дочь не собиралась покидать школу повитух и что молодой человек, с которым она встречалась, две недели назад вернулся в свою казарму около Каркассона. Анжелина, мсье Жандрон хочет с тобой поговорить. Прости меня, но я призналась, что вчера вечером ты видела Луиджи в парке. Идем, они ждут тебя в столовой.

— Кто «они»? И в чем дело?

— Отец Люсьены, мадам Бертен и полицейский. В чем дело?! Да это пахнет скандалом! Впрочем, Люлю не вернешь.

Анжелина кивнула головой. Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, думая о том, как будет отвечать во время предстоящего допроса. «Если я в точности передам слова Луиджи, его арестуют, если, конечно, он не уехал из Тулузы. Он врал, утверждая, что не крал мою ослицу, так почему должен сейчас говорить правду?»

— Одетта, возможно, Люлю последовала за цыганом, — громко сказала Анжелина. — Уверяю тебя, я думала об этом вчера вечером, когда он рассказывал мне свои байки. Как ты считаешь, она могла убежать с ним?

— Не знаю. Возможно. Но, если бы ты не узнала этого мужчину на барже, Люсьена была бы с нами.

— Только не обвиняй меня! — взмолилась Анжелина. — Мне и так плохо!

— Мне очень жаль, — ответила Одетта, вновь заплакав. — Вчера, на берегу канала, мы были так счастливы! А Луиджи казался таким милым. Никогда прежде я не смеялась так весело. Шут гороховый! Когда он делал «колесо», его рубашка задралась, и мы увидели на спине, в самом низу, родимое пятно. В форме сердца, представляешь! С Люлю началась настоящая истерика. Она восторженно кричала, словно была самой безнравственной из нас. Твой скоморох быстро вскочил на ноги и заправил рубашку в штаны.

— Он не мой скоморох!

В отчаянии Анжелина пожала плечами. Потом она насторожилась, словно прикоснулась к чему-то очень важному. Вдруг в ее голове зазвучал голос мадемуазель Жерсанды: «У Жозефа была родинка в форме сердечка в самом низу спины, во впадине над ягодицами… Моя дорогая малышка, должна ли я отправиться в дальний путь и снимать штаны со всех мужчин, которые мне встретятся?»

«Нет, это невозможно, — думала потрясенная Анжелина. — Это случайное совпадение».

Приход Филиппа Коста помешал ей взвесить все «за» и «против». Казалось, доктор был в ярости.

— Я не могу найти мадам Бертен! — воскликнул он. — Впрочем, это неудивительно. Мне сообщили, что она здесь, полиция тоже. Меня вызвали.

— И меня, — уточнила Анжелина.

Доктор сочувствующе улыбнулся. Через минуту он уже входил впереди Анжелины в столовую.

— А, доктор! — воскликнула главная повитуха. — Спасибо, что пришли так быстро. Позвольте представить вам мсье Жандрона, отца одной из моих учениц, и офицера полиции Даво. Нас всех, разумеется, беспокоит судьба Люсьены.

В полном смятении Анжелина пристально смотрела на полицейского. Это был мужчина лет сорока, высокий, темноволосый, с усами. Он казался симпатичным, и она дала себе слово, что не будет дрожать перед ним от страха и лепетать всякий вздор. Впрочем, такое было вполне возможно, поскольку Анжелина по-прежнему терялась в догадках относительно происхождения Луиджи.

«Нет, нет, он не может быть сыном Жерсанды, — мысленно повторяла она. — На земле есть тысячи людей с родинкой на спине. Я не увидела никакого сходства с моей дорогой подругой, но… его бросили… он искал свою семью…»

— Мадемуазель Лубе? — окликнул Анжелину офицер полиции, сидевший за одним из больших столов. — Вы самый важный свидетель, по словам мадемуазель Одетты Ришо. Сядьте напротив меня.

Взволнованная Анжелина подчинилась. Во рту у нее пересохло. Ей было стыдно подробно рассказывать о своем приключении в парке. Но она не стала опускать детали, описав даже испугавшую ее кошку. Затем она подробно рассказала о появлении Луиджи. Анжелине пришлось также рассказать об их встрече в Масса полтора года назад.

— Вы слишком наивны, мадемуазель, — заметил полицейский. — Если бы вы тогда позволили жандармам отвести этого человека в тюрьму, ваша подруга Люсьена, несомненно, избежала бы серьезной опасности. Надо полагать, этот акробат умеет дурачить молодых девушек и перетягивать их на свою сторону. Итак, вчера вы еще раз ему поверили, когда он сказал, что не видел Люсьену Жандрон. Затем он убежал, а вы вернулись в больницу. Вы кого-нибудь еще видели в парке? Какого-нибудь подозрительного типа?

Анжелина заколебалась, стоит ли говорить о Филиппе Косте. Но потом решила, что лучше быть честной.

— В полночь в парке был доктор Кост. Он спросил меня, откуда я иду. О! Хочу сказать, что в этом нет ничего особенного. Доктору надо было расслабиться после тяжелой хирургической операции.

— Да, это так, — оборвал ее акушер.

Филипп Кост попал в сложную ситуацию. Он полагал, что Анжелина не станет рассказывать об их встрече. Немного поколебавшись, он пустился в объяснения:

— Я решил немного прогуляться. У меня очень трудная работа, мсье офицер.

— Охотно вам верю. И вы не заметили ничего странного, кроме ночной прогулки этой молодой особы?

— Я очень удивился, — признался доктор. — Но мадемуазель Лубе поведала мне о своей тревоге. Я решил, что речь идет о любовном свидании, и, к сожалению, предположил, что беглянка уже вернулась обратно.

Отец Люсьены, Марсель Жандрон внимательно слушал. Он был напряжен, в глазах читалась тревога. Внешнее спокойствие доктора заставило его потерять самообладание.

— Надо было немедленно поставить в известность полицию! — закричал он. — Где моя дочь? Где она сейчас, а? Почему вы скрыли, что она исчезла?

Он по очереди вглядывался в лица учениц мадам Бертен, стоявших вдоль стола.

— Мы боялись, что Люсьену отчислят, — твердым голосом призналась Софи.

— Надеюсь, что ее все-таки отчислят! Моя дочь и так редко навещала нас по воскресеньям, хотя и знала, что это доставляет удовольствие ее матери. Мы не хотели, чтобы она становилась повитухой. И вот результат! Люсьена неизвестно где провела ночь. А я-то думал, что за дортуарами следят.

— Отныне в дортуаре будет дежурить монахиня, мсье, — ответила мадам Бертен.

Анжелине хотелось встать и уйти, спасаясь от подозрительных взглядов офицера Даво. Он воспользовался возникшим на мгновение молчанием и продолжил допрос.

— Мадемуазель Лубе, вы единственная, кто был знаком с этим эксцентричным бродягой, да еще вооруженным кинжалом, по вашим словам. Почему вы не предупредили своих подруг об опасности?

— Я предупреждала, мсье, — вполголоса ответила Анжелина. — Но, увы, Люсьена не прислушалась к моим советам.

Щадя чувства Марселя Жандрона, Анжелина не осмелилась сказать всю правду. Несчастный отец и так был подавлен. Если бы он узнал, что его дочь назначила свидание цыгану, он окончательно впал бы в отчаяние. «Да, не стоит заставлять его еще больше страдать, — подумала Анжелина. — Но я вновь поверила Луиджи. Я опираюсь на его слова, а они могут оказаться лживыми».

Полицейский был в замешательстве. Скорчив гримасу, он обратился к Анжелине:

— Мадемуазель Лубе, опишите как можно точнее так называемого Луиджи.

Анжелина выполнила его просьбу. Потом полицейский быстро опросил Одетту, Арманду, Марию и Софи. Дезире тоже пришлось детально описывать цыгана.

Короткому допросу также подверглись кухарки, садовники, медсестры и санитары. Доктор Кост потерял терпение. В столовую вошла монахиня. Подойдя к нему, она шепотом сообщила, что в родильном отделении все идет своим чередом.

— Мсье офицер, — обратился к полицейскому доктор Кост, — я очень сожалею об этом прискорбном инциденте, но никто не может предсказать, когда ребенок появится на свет. Я должен вернуться к своим обязанностям. Пациентка должна вот-вот родить, и повитуха, мадам Моро, послала за мной.

— Идите, доктор, — разрешил полицейский.

После ухода доктора Коста Анжелина почувствовала себя одинокой. В столовой была гнетущая атмосфера, и разгневанное выражение лица мадам Бертен не улучшало положения дел. Скрестив руки на груди, она вглядывалась в лица своих учениц.

В начале четвертого полицейский встал и откланялся. Мсье Жандрон ушел раньше, пообещав подать жалобу на дирекцию больницы.

— Все эти разговоры не вернут нам Люсьену, — прошептала Дезире на ухо Анжелине. — Только бы жандармы начали ее искать!

— Конечно, они будут ее искать. Полицейский сказал мсье Жандрону, что специальная бригада обыскивает квартал, прилегающий к больнице, — тихо ответила Анжелина. — Они будут искать и Луиджи. Но я думаю, что он давно сбежал.

Мадам Бертен хлопнула в ладоши. Мертвенно-бледная, с мрачным взглядом, она принялась распределять задания.

— Арманда Бланшар и Софи де Монтель, отправляйтесь в зал № 2, сделайте уборку и поменяйте простыни. Дезире Леблан и Мария Фэ, уберите учебный зал. Одетта Ришо, идите к доктору Косту в зал № 3. Скажите, что это я вас прислала. Анжелина Лубе, пройдите в мой кабинет.

— Хорошо, мадам.

Анжелина смирилась с тем, что ей придется выслушать гневную проповедь, и в кабинет, уставленный стеллажами с историями болезней, вошла без всякого страха. Главная повитуха не предложила ей сесть.

— Это ненадолго, Анжелина, — сказала мадам Бертен. — Вы можете собирать чемодан. Вы отчислены. Это окончательное решение. Мне было бы тяжело проявить к вам хотя бы немного снисходительности. Как ни от кого другого, от вас я ждала примерного поведения, строжайшего выполнения больничного регламента, поскольку вы были моей лучшей ученицей. В ту минуту, когда Одетта Ришо сообщила вам об отсутствии Люсьены, вы были обязаны поставить меня в известность. А ваша ночная прогулка по парку! Это недопустимо, на мой взгляд. Не стоит спорить, не утруждайте себя. Молите Господа, чтобы мадемуазель Жандрон вернулась живой и здоровой. Разумеется, она тоже будет немедленно отчислена.

Новость ужаснула Анжелину. Она пожертвовала неделями, месяцами своей жизни как матери, чтобы получить диплом. И вот в середине учебного года все ее мечты рушились.

— Мадам Бертен, это несправедливо! — воскликнула она. — Я ничего не сделала, я просто хотела помочь другой ученице. Мы все были согласны с этим. Почему наказывают меня одну?

— На мой взгляд, это очевидно, Анжелина Лубе. Вы нарушили регламент, покинув дортуар поздно вечером. К тому же ваша связь с акробатом не позволяет вам получить диплом. Может идти!

Почувствовав комок в горле, Анжелина вышла. Она была подавлена, но одновременно и возмущена. Вместо того чтобы направиться в дортуар, она, пренебрегая распоряжениями главной повитухи, пошла в зал, где находился доктор Кост. Он мыл руки, а улыбающаяся мадам Моро поздравляла пациентку с рождением здорового мальчика.

— Боже, что еще случилось? — тихо воскликнул Филипп Кост, увидев Анжелину, дрожавшую всем телом, бледную, как покойник.

— Я должна с вами поговорить, но не здесь, — прошептала она. — Прошу вас, это очень важно.

— Люсьена?

— Нет! Я подожду вас в коридоре.

Не в состоянии взять себя в руки, Анжелина вышла. Она часто жалела, что ей приходится жить в разлуке с сыном, отцом, дражайшей мадемуазель Жерсандой и Октавией. Но отчисление означало, что она никогда не сможет быть повитухой, и это было невыносимо.

Вскоре Филипп Кост вышел в коридор. Он нежно обнял ее, скорее, жестом отца, чем любовника. Но Анжелина не обратила на это внимания.

— Меня отчислили, — упавшим голосом сообщила она. — Мадам Бертен требует, чтобы я немедленно уехала.

— Как?! Почему вас подвергли столь суровому наказанию?

— Я поклялась маме на ее могиле, что стану повитухой, достойной ее, — простонала Анжелина. — Теперь все кончено. Мне не остается ничего другого, как собрать вещи и заняться шитьем. И все из-за Люсьены!

— Все же вас следует пожурить. Я был очень разочарован, узнав, что вчера вечером вы встречались с этим мужчиной, соблазнительным и отважным, по словам всех учениц. Мне хотелось бы верить, что он не покушался на вашу добродетель, хотя вполне мог воспользоваться вашей неосторожностью.

Анжелина, объятая бесконечной печалью, покачала головой. Доктор Кост подумал, что никогда прежде он не видел ее столь красивой, столь хрупкой. В фиолетовых глазах Анжелины застыл ужас.

— Вы заблуждаетесь, — резко сказала она. — Будет лучше, если я уйду.

И удалилась, не одарив его напоследок улыбкой. Судьба Анжелины резко изменилась, подобно ручью, которому приходится постоянно огибать препятствия, и поэтому он не может течь прямо. «Вчера, в обществе доктора и его сестры, я осмелилась помечтать о той светской жизни, которую Жерсанда так хочет для меня. Я уже видела себя замужем за известным акушером после роскошной церемонии в церкви, где на мне было великолепное белое платье. Но этот союз был бы основан на лжи. Да, если бы вы знали, Филипп, что я уже познала мужчину, что у меня есть от него ребенок! Учитывая вашу профессию, я не сумела бы обмануть вас насчет моей девственности, и вам пришлось бы испытать адские муки, ведь вы такой ревнивый!»

Анжелина с облегчением вошла в безлюдный дортуар. Она бросилась на постель и зарыдала во весь голос.

Анриетта Бертен была в своем кабинете. Сняв белый чепец, она устало провела рукой по седым волосам, собранным на затылке в узел. Будучи правоверной католичкой, она молилась за спасение Люсьены Жандрон, чувственность и темперамент которой поразили ее в тот самый день, когда она увидела девушку в школе повитух.

«Я легко распознаю природу человека теперь, когда повидала здесь столько девушек, чаще совсем юных, жадных до знаний, или кокетливых, взбалмошных, равнодушных к судьбам пациенток. Я мгновенно делю их на тех, кто не задержится у нас дольше месяца, и на усидчивых, прилежных, преданных делу, как Анжелина Лубе. Я все душой желаю высказать свое мнение Люсьене…»

В дверь постучали. Не дождавшись ответа, в кабинет вошел Филипп Кост. Он был в белом халате. Его светлые глаза под очками сверкали от гнева.

— Мадам, мы должны объясниться, — холодно сказал он. — Не только вы одна учите акушерскому искусству молодых особ, которые блестяще выдержали вступительные экзамены. Я имею право судить о ваших действиях.

— Доктор, извольте сохранять спокойствие, — прервала его главная повитуха. — Я руководствуюсь внутренним регламентом родильного отделения больницы, и, нравится вам это или нет, только я одна могу принимать определенные решения.

— …И отчислить Анжелину Лубе. По-моему, вы злоупотребляете данной вам властью. И вы не знаете одной очень важной детали: в следующем месяце мы собираемся отпраздновать помолвку.

Повитуха надела чепец и посмотрела на свои короткие широкие ногти.

— Господи! Неужели вы действительно собираетесь жениться на дочери сапожника? — насмешливо спросила мадам Бертен. — В таком случае, я совсем не жалею о принятом решении. Анжелине, вышедшей замуж за состоятельного врача, не придется работать. И не надо быть со мной таким заносчивым. Я сумею постоять за себя.

— Я требую, чтобы она осталась здесь до конца июня, мадам. И потом, согласитесь, она не заслуживает такого наказания, как отчисление. Одетта Ришо тоже виновата. Она покрывала бегство Люсьены. Но вы не стали ее наказывать.

Анриетта Бертен тяжело поднялась со стула. Посмотрев на доктора с симпатией, она сказала:

— Анжелина Лубе может поступить в январе в другую школу, если вы, конечно, согласитесь, чтобы она стала повитухой.

— Но она действительно несчастна! Она хотела получить диплом. Свадьба состоится не раньше следующего лета. Пусть я покажусь вам смешным, сентиментальным чудаком, дорогая мадам Бертен, но, признаюсь вам, для меня ее счастье дороже всего. Прошу вас, окажите милость! Будьте хотя бы справедливой!

— Хорошо. Я напишу письмо в больницу Тарба. Ко мне недавно приезжала медсестра, работающая там. Она поведала, что в родительном отделении не хватает персонала. На каждую повитуху у них приходится только две ученицы. Анжелина Лубе может без труда получить свой диплом в декабре. Честно говоря, доктор Кост, она могла бы заняться практикой хоть сегодня. Я знала ее мать, Адриену. Она была незаурядной личностью с необыкновенным талантом акушерки. Анжелина помогала ей два года. Тем самым она получила образование, во многом превосходящее то, которое мы в состоянии дать. Я порекомендую ее директору заведения. Это все, что я могу сделать.

Доктор Кост, хотя и был разочарован, но все же согласился на такое решение проблемы. Он поблагодарил мадам Бертен, а потом добавил:

— Не удивляйтесь, если я откажусь работать здесь. Полагаю, меня с радостью назначат главным врачом в таком маленьком городке, как Тарб.

Доктор Кост простился с главной повитухой и вышел, хлопнув дверью. На этом же этаже Анжелина, устав от печали и сомнений, дремала, лежа на кровати. Она спрашивала себя, кем на самом деле был Луиджи. От тревожных мыслей у нее разболелась голова. Она признала существование ничтожного шанса, что цыган приходится Жерсанде де Беснак сыном. Ее воображение разыгралось, но через какое-то время Анжелина вновь призвала на помощь рассудок. Тысячи детей попадали в сиротские приюты — это был настоящий бич конца века. И родимые пятна встречались не так уж редко. У ее отца, Огюстена Лубе, тоже было родимое пятно у основания шеи.

— Анжелина! — раздался голос, который она сначала не узнала. — Боже мой, Анжелина, просыпайся!

— Я не сплю.

Молодая женщина открыла глаза и увидела, что над ней склонилась Дезире, бледная, со слезами на глазах.

— Почему ты плачешь? Потому что меня отчислили? — спросила сонно Анжелина.

— Нет, не поэтому… — пробормотала Дезире. — Я должна тебе сказать… Один из водников нашел Люсьену в Гаронне, в куче топляка. Тело отнесло течением вниз по реке. О господи! Анжелина, это ужасно! Она умерла! Здесь жандармы. Они принесли тело на носилках. Похоже, Люсьену изнасиловали. У нее на бедрах синяки, а грудь расцарапана. Анжелина, обними меня! Я хочу домой!

Дезире бросилась в объятия подруги, в голове которой потекли новые мысли. «Люсьена умерла, ее мучили, насиловали! — со страхом думала молодая женщина. — О! Пресвятая Дева, во имя любви, спаси ее душу! Бедная, несчастная Люсьена… И это произошло здесь! Но как же все похоже на то, что случилось в нашем краю!»

Перед глазами Анжелины возник образ громко смеющейся девушки с темными волосами, такой, какой Люсьена была накануне на берегу канала: веселой, смешливой. Она вспоминала темные глаза под черной челкой. «Люлю, наша капризная Люлю! — говорила себе Анжелина. — Вчера ты с удовольствием ела печенье и фрукты. Твоя кожа была покрыта мелкими капельками пота. Ты дышала, говорила, была живой, задорной, очаровательной. О боже! Нет! Нет!»

Дезире, обезумев от горя, рыдала. Потрясенная Анжелина успокаивала ее. Молодая женщина питала огромное сочувствие к жертвам, о которых ей рассказывали отец и Октавия, но сейчас все было гораздо хуже. Ведь она прожила бок о бок с Люсьеной полгода…

— Но кто это сделал? — выдохнула Анжелина. — Чудовище в человечьем обличье! Дезире, прошу тебя, успокойся! Где другие ученицы?

— Не знаю. Я хочу уехать, — простонала Дезире. — Офицер полиции поклялся, что найдет убийцу и отправит его на гильотину.

При этих словах у Анжелины появилась твердая уверенность, что преступником был Луиджи, бродячий актер с улыбкой хищника.

— Он за все заплатит, Дезире, не волнуйся. Он заплатит своей кровью.

Сен-Лизье, четверг, 10 июня 1880 года

Охваченная нетерпением, Жерсанда де Беснак распечатала только что полученное письмо Анжелины. Октавия всегда приносила ей письма из Тулузы с неизменно радостным, немного торжественным видом, словно считала работу почты настоящим чудом.

— Я оставлю вас, мадемуазель. Мне надо переодеть Анри. А потом вы расскажете мне обо всем, что пишет наша малышка.

Обе женщины считали дни, оставшиеся до приезда их молодой подруги на каникулы. Они уже предвкушали удовольствия, которые ожидались с ее приездом, в частности, посещение дядюшки Анжелины Жана Бонзона, о чем давно договорились.

— Посмотрим, что нового произошло в больнице, — тихо прошептала старая дама.

Несмотря на преклонный возраст, у Жерсанды де Беснак было хорошее зрение. Счастливая, она погрузилась в чтение. Но у нее тут же сжалось сердце. Тон Анжелины был вовсе не радостным.

Дорогая мадемуазель, дорогая Октавия и, разумеется, мой дорогой малыш Анри!

Это грустное послание начинается как обычно, но, к счастью, наш ангелочек не сможет понять его содержание, даже если вы будете читать вслух. Меня до глубины души потрясла трагедия, опечалившая всю больницу и посеявшая панику в квартале Сен-Сиприан. Одну из наших учениц, Люсьену, которую мы звали Люлю, убили. Водник нашел ее, изувеченную и изнасилованную, в Гаронне. Выводя эти строки, я плачу, ошеломленная этим ужасным преступлением, унесшим жизнь девушки моих лет. Вы не можете себе представить, каково сейчас в родильном отделении, да и во всем заведении! Хотя полиция подозревает, что преступление совершил мужчина, все равно у нас установилась тягостная атмосфера всеобщего недоверия. Теперь уже не может быть и речи о том, чтобы выйти после ужина в парк или одной пойти в бельевую комнату. Нас не покидает страх.

Только сейчас я осознала весь ужас подобной смерти и много думала о тех невинных девушках, которые были убиты в последние годы в окрестностях Сен-Жирона. Надо полагать, зло бродит повсюду — как в наших горах, так и в крупных городах. Одетта, лучшая подруга несчастной Люсьены, сказала мне, что в Тулузе совершается много преступлений подобного рода, но виновных редко находят…

Из глаз Жерсанды хлынули слезы, и она отложила письмо. Новость огорошила старую даму. Ей вдруг стало холодно, хотя из широко открытых окон в гостиную проникала летняя жара.

— Боже всемогущий! Какая жестокость!

Слезы туманили глаза Жерсанды, однако она все же попыталась читать дальше. Ей удалось это сделать только через несколько минут. Анжелина подробно написала об обстоятельствах исчезновения Люсьены, о том, как было найдено ее тело. Она поведала также о роли цыгана, главном подозреваемом, скорее всего, уже сбежавшем из города. Продолжение письма привело старую даму в уныние.

Моя дорогая, славная мадемуазель! Я вдвойне несчастна, поскольку это ужасное преступление стало причиной моего отчисления. Мадам Бертен, главная повитуха, наказала меня за нарушение регламента. Она уведомила меня об этом, когда мы еще не знали о судьбе несчастной Люсьены. Сначала я думала только о себе, о своих несбывшихся надеждах. Но когда Дезире сообщила мне о смерти нашей подруги, отчисление отошло на второй план. Мне даже стыдно, что я сетовала на свою судьбу. Ведь нет ничего более ценного, чем жизнь. Как хорошо просто дышать теплым весенним воздухом, проводить рукой по своему разгоряченному лицу! Увы! Мадемуазель, я лишь мгновение видела тело несчастной Люсьены, но мне этого хватило… Что за странные мысли порой приходят нам в голову! Мне захотелось умыть ее, причесать волосы, надеть на нее самое красивое платье… Мне так жаль ее родителей, которые вне себя от горя!

Полиция ведет расследование, отдавая предпочтение версии о виновности цыгана. Так сказал офицер Даво. Он долго нас допрашивал — меня, других учениц, весь персонал больницы. Все подозрения падают на этого мужчину, о котором я Вам уже говорила. Я, которая старалась никогда не судить о человеке по его социальному положению, внешности и образу жизни, теперь пришла к выводу, что цыгане лишены всяких нравственных принципов. И все же я с болью в сердце пишу эти слова, поскольку каждый предполагаемый преступник должен иметь право на защиту.

Словом, эта жуткая трагедия удерживает меня в Тулузе, поскольку полицейский велел мне оставаться в их распоряжении. Я должна буду опознать так называемого Луиджи, если его арестуют. Мадам Бертен не осмелилась возразить полиции.

Благодаря поддержке доктора Коста я вновь вернусь к учебе первого августа, но уже в Тарбе.

Мне не хочется сообщать Вам все подробности, однако я сочла необходимым обрисовать сложившееся положение. Это принесло мне небольшое облегчение. Похороны Люсьены состоятся в пятницу, отпевать будут в базилике Сен-Сернен. Нам разрешили присутствовать на отпевании. Но, главное, заботьтесь о моем маленьком Анри. Я так хочу прижать его к груди, чтобы убедиться, что он здоров. Надеюсь, он никогда не пострадает от человеческой подлости и сам, став взрослым, никогда не пойдет на низость.

Скоро напишу еще одно письмо.

С глубоким почтением,

Анжелина.

Жерсанда де Беснак положила письмо на колени. Ей хотелось бы в одно мгновение преодолеть расстояние и утешить Анжелину без громких слов, просто обняв как мать или бабушка. Легкие шажки заставили ее оторвать взгляд от письма. Перед ней стоял Анри. Его круглая мордашка была чисто вымыта, вьющиеся темные волосы тщательно причесаны. Ребенок тряс деревянной погремушкой, которая так ему нравилась. Тут же прибежала служанка.

— Наш малыш убежал от меня, мадемуазель. Посмотрите, я не успела надеть ему штанишки. Как письмо?

— Об этом поговорим позже, Октавия. Как ты думаешь, мы можем прямо сегодня уехать в Тулузу?

— Но зачем? В такую жару? Скоро наверняка разразится жуткая гроза, и это меня нисколько не удивит. Ах! Неужели Анжелина заболела? Или ей не хватает малыша? Пусть потерпит, осталось всего три недели.

— Ты права, возможно, это не такая уж хорошая мысль, — смирилась старая дама. — На, прочти.

Октавия сразу вскрикнула от ужаса и старательно перекрестилась, поскольку еще не привыкла делать этот жест машинально.

— Боже мой! А если бы это случилось с нашей Анжелиной! — нервно воскликнула она.

— Замолчи! Мне и так плохо, — оборвала служанку Жерсанда. — Теперь-то ты меня понимаешь? Если мы поедем на похороны несчастной девушки, мы сможем немного ободрить Анжелину. Хотя я могу поехать одна, Октавия. Я знаю, что ты не любишь ездить на поезде. К тому же будет лучше, если Анри останется дома с тобой. Все, я решила. Скажи Альфонсу, чтобы закладывал коляску. Я поеду четырехчасовым поездом.

— Мне хотелось бы сопровождать вас, — возразила служанка. — Скажите, какие вещи мы возьмем с собой?

Жерсанда задумалась. Она колебалась. Во время предыдущего посещения Тулузы Анри вел себя беспокойно.

— Я думаю, что тебе лучше остаться, — твердо сказала Жерсанда. — У малыша свои привычки. Я скоро вернусь, наверное, в субботу. Не надо спорить, Октавия. Приготовь мне красный кожаный чемодан, а вещи я сложу сама.

Тулуза, базилика Сен-Сернен, пятница, 11 июня 1880 года

Анжелина и Дезире смотрели на людей, столпившихся на паперти базилики. Хмурые местные жители, стояли молча. Они пришли, чтобы отдать последний долг ребенку, ставшему жертвой чудовищного преступления. Родители Люсьены, зажиточные и уважаемые торговцы, были немного растеряны, осознав всю важность похорон их старшей дочери.

— Похоже, магазин мсье и мадам Жандрон находится недалеко от церкви, — прошептала Жанина, подходя к девушкам. — На похороны приехала моя мать, я должна быть рядом с ней. Мы жили по соседству, да и Одетта тоже.

Одетта стояла недалеко от них. Во всем черном, с лицом, полузакрытым черной вуалью, она тихо плакала, держась за руку отца. Гроб уже стоял на алтаре, возведенном в III веке для похорон останков святого Сатурнина, мученика католической веры и епископа Тулузского. Улица Тор, идущая от площади Капитолия до базилики, была названа в память о мученичестве святого, которого по этой дороге волочили разъяренные быки[45].

— Боже мой! Недели не прошло после нашего пикника на берегу канала, а Люлю уже с нами нет, — прошептала Дезире. — Анжелина, ты меня не слушаешь, ты все время смотришь по сторонам…

— Я ищу свою благодетельницу, Жерсанду де Беснак. Сегодня утром я получила телеграмму, в которой она сообщает, что приехала вчера вечером. Она ночевала в гостинице и сюда должна прибыть в фиакре. Я так растрогана, ведь эта поездка далась ей нелегко. О! Началось! Все идут в церковь.

— Посмотри на мадам Бертен. Так странно видеть ее не в халате повитухи, а в платье и шляпке, — сказала Дезире.

— В такой день я не обращаю внимания на такие детали, — укоризненно ответила Анжелина.

Филипп Кост, стоявший рядом с другими врачами больницы, обернулся и посмотрел на Анжелину так, словно его поразил звук голоса молодой женщины. Элегантный, в сером костюме и черном котелке, он послал ей едва заметную улыбку. Анжелина опустила голову. Дезире, от которой не ускользнула ни одна деталь, вздохнула:

— До чего же ты глупая, Анжелина! Он хочет на тебе жениться, а ты делаешь вид, будто не замечаешь его.

— Он сказал мадам Бертен, что мы собираемся объявить о помолвке, не спросив моего согласия. Несмотря на похороны Люсьены, персонал больницы уже начал меня поздравлять. А я еще не приняла решения. Я даже чувствую облегчение, что мне придется заканчивать учебу в Тарбе. Я его больше не увижу.

— Но я думала, что он тебе нравится!

— Прошу тебя, Дезире, сейчас не время и не место говорить об этом.

Стояла удушающая жара. Анжелина чувствовала себя плохо, обливаясь потом. Она надела самое скромное платье, но все равно оно было слишком светлым, слишком веселым. Никто из учениц не мог предложить ей более темный летний наряд. Кроме того, Анжелина беспокоилась за старую даму. Она думала, что Жерсанда заблудилась в городе или ей стало плохо в гостинице.

— Мадемуазель Лубе! — раздался за ее спиной тихий голос.

Анжелина резко обернулась и оказалась лицом к лицу с офицером полиции Даво, одетом во все черное.

— Да? — ответила она, внезапно охваченная страхом.

— Прошу вас во время отпевания не терять бдительности. Некоторые убийцы любят наслаждаться горем, которое они причинили, и приходят в церковь или на кладбище. Я мог бы сделать вывод, что это было одиночное убийство, в какой-то мере случайное, учитывая, что жертва сопротивлялась. Сопротивление всегда вызывает приступ звериной жестокости, однако есть звери в человечьем обличье, которые, совершив преступление, подбирают следующую жертву. Они выслеживают ее и наслаждаются своей безнаказанностью. Если вы узнаете акробата среди присутствующих, незаметно дайте мне знать. Мои люди рядом. О том же я попросил и Одетту Ришо.

Молодая женщина пообещала, что будет бдительной. Она отступила назад и встала между Софи де Монтель и Армандой Бланшар. И тут около группы монахинь она заметила хрупкую фигурку Жерсанды де Беснак. Окруженная легким облачком жемчужно-серого шелка, старая дама закрыла зонтик, обводя взглядом своих прозрачных, как вода, глаз толпу. Вдали от их города, вырванная из привычной обстановки, она показалась Анжелине еще более утонченной, более ранимой. Столь близкое присутствие Жерсанды так взволновало Анжелину, что молодая женщина с трудом сдержала слезы. Она бросилась к старой даме.

— Мадемуазель, моя дорогая мадемуазель! — простонала она. — Как мило, что вы приехали! Я вас так ждала!

Жерсанда крепко обняла Анжелину своими тонкими руками, затянутыми в серые ажурные перчатки. Ее бледное лицо, густо посыпанное рисовой пудрой, озарилось улыбкой.

— Моя славная Анжелина, я не могла оставить тебя одну после того, как произошла такая трагедия. Но ты плохо выглядишь!

— Я почти не сплю и с трудом могу проглотить немного еды. Давайте войдем в церковь. О! Спасибо, что приехали. У меня совсем нет мужества.

— Зато у меня его хватит на двоих, — заявила гордая гугенотка. — Мне очень жаль, что я опоздала, но утром я покупала это платье у модистки с улицы Капуцинов. Пришлось кое-что переделать. Я переодевалась прямо в мастерской. Что ты о нем скажешь? Я не хотела, чтобы тебе было стыдно за меня.

— Вы великолепны!

Они вошли в базилику. Здесь уже собрались родственники, персонал больницы, соседи и просто любопытные. В величественном здании было прохладно. Витражи, освещенные яркими лучами солнца, бросали разноцветные блики на высокие каменные колонны, густо украшенные растительным орнаментом. Орган играл «Реквием» Моцарта. Небесная, бесконечно грустная мелодия как нельзя лучше сочеталась с ароматом белых цветов, лежавших на крышке гроба и плитах пола, а также на алтаре.

Жерсанда де Беснак погрузилась в раздумье. «Священник служит мессу в торжественной одежде белого, золотого и фиолетового цветов. Дети из хора стоят с серьезными лицами. Второй раз в жизни я в католической церкви. В первый раз это было при крещении Анри. Последний раз я войду в церковь, когда Анжелина будет венчаться, поскольку надеюсь, что она выйдет замуж за этого доктора…»

Время от времени раздавались рыдания, слышалось покашливание. Верующие начали петь псалмы. Анжелина не выпускала руки старой дамы. Несмотря на всю свою волю, она не могла ни молиться, ни петь псалмы. Она думала о Люсьене, не в состоянии смириться с ее смертью. Нежное тело с очаровательными формами навсегда останется в дубовом гробу.

«Неужели ее убил Луиджи? — спрашивала себя Анжелина с тяжелым сердцем. — Боже мой, как в этом убедиться? Он играл им на скрипке, дарил свою улыбку, а ночью этот веселый акробат превратился в жестокого хищника… Нет, это представляется мне невероятным. Но, если он ни в чем не виноват, почему говорил так странно?»

Анжелина смущенно посмотрела на Жерсанду, рассматривавшую купол свода над хорами. Мысли ее по-прежнему были далеко. «Если бы Одетта не сказала мне о родинке! Но из-за этого дефекта кожи глупо верить, что смуглый мужчина может быть сыном моей дорогой мадемуазель! Но если это так, почему я, Анжелина Лубе, встретила его в Масса? Еще одна случайность, скажут некоторые люди. Да, возможно. Такое бывает. То же самое, как и с мадам Бертен. Я ни на минуту не могла представить себе, что мама была ее ученицей. У людей есть тайны. Я тоже скрытничаю. Господи, это будет ужасно, если, к несчастью, Луиджи окажется сыном мадемуазель Жерсанды и одновременно подлым убийцей! Нет, я сошла с ума, он не ее сын. Мы никогда не узнаем, что стало с маленьким Жозефом».

Глава 13

Время страха

Тулуза, в тот же день

Стоя на паперти базилики Сен-Сернен, мадам Анриетта Бертен и Жерсанда де Беснак оценивающе смотрели друг на друга. Только Одетте Ришо было позволено пройти с похоронной процессией до кладбища. Другие ученицы должны были вернуться в больницу. Это привело старую даму в отчаяние. Жерсанде так хотелось побыть хотя бы немного с Анжелиной, но в этой милости главная повитуха только что отказала ей.

— Простите, мадам, но я настаиваю. Я проделала долгий путь, чтобы поддержать свою протеже, мою дорогую Анжелину, которая до глубины души потрясена происшедшей трагедией. Неужели она не может сопроводить меня до гостиницы и побыть со мной часок?

— Я не вижу никаких причин предоставлять эту привилегию Анжелине Лубе. Полиция обязала меня оставить ее на службе до окончания расследования, и поэтому она должна по-прежнему неукоснительно соблюдать регламент родильного отделения.

Будучи гораздо ниже ростом, чем мадам Бертен, экстравагантная аристократка напрасно изгибалась всем телом, тут же выпрямляясь. Это не помогало. Но ее светлые глаза пристально смотрели прямо в глаза собеседницы.

— Разве она сейчас дежурит? — воскликнула Жерсанда. — Неужели вы не проявите снисхождения к моему возрасту? Сегодня стоит невыносимая жара. Позвольте хотя бы подвезти ее в фиакре до больницы.

Филипп Кост, искавший возможность поговорить с Анжелиной, стремительно приближался к женщинам. Несколько секунд он спрашивал себя, кто эта элегантная седоволосая дама со светскими манерами.

— Мадам Бертен, что происходит? — резко спросил он.

— Ничего, что касалось бы вас, доктор Кост, — ответила главная повитуха. — Я пытаюсь поддержать дисциплину, чтобы избежать новой трагедии. И я объясняла мадам…

— Мадемуазель. Жерсанда де Беснак, бабушка Анжелины по сердечной линии, — ответила Жерсанда, протягивая затянутую в перчатку руку доктору.

Будучи безупречно воспитанным, акушер склонился и едва коснулся губами пальцев старой дамы.

— Очень рад, мадемуазель, — улыбаясь, сказал он. — Анжелина рассказывала мне о вас, когда у нас было время поболтать, что нечасто в больничной суете. Должен признаться, в славном городе Тулузе, да и вообще в мире, дети появляются на свет регулярно. Не воспользуетесь ли вы моим фиакром, чтобы доехать до гостиницы? В сопровождении Анжелины, разумеется. Сегодня она заступает на дежурство только в семь часов вечера. Мадам Бертен не будет возражать, тем более что она подчиняется мне, поскольку я руковожу акушерской службой.

Разъяренная главная повитуха поджала губы и удалилась, бросив испепеляющий взгляд на доктора. Тот покачал головой.

«Да он порядочный человек, этот доктор! — подумала Жерсанда. — Не очень красивый, но учтивый, обольстительный даже. С хорошими манерами. Он властный, представительный. Боже мой, я была права: это идеальный муж для Анжелины».

Молодая женщина не проронила ни слова. Она хранила молчание, когда они втроем шли к наемному фиакру. Заинтригованная поведением Анжелины, Жерсанда все же делала вид, будто ничего не замечает.

— Я остановилась в гостинице августинцев, — сказала Жерсанда доктору.

Доктор Кост поднялся в фиакр последним. Сев напротив женщин, он счел необходимым завести разговор на тему, которая сильнее всего его беспокоила.

— Мадемуазель де Беснак, Анжелина сообщила вам, что мы собираемся вскоре обручиться? — начал он. — Конечно, учитывая смерть несчастной Люсьены, трудно сегодня радоваться, но мы в состоянии немного приглушить бурю, разразившуюся над нашей головой.

«Он хорошо говорит. Красноречивый…» — думала Жерсанда.

— Я не могла сообщить о том, чего не знала, — резко возразила Анжелина. — Но вы выбрали неудачный момент для этого.

Филипп Кост был уязвлен и, казалось, готовил речь в свою защиту. Наконец он добавил:

— Простите меня, Анжелина! Я немного опередил события, чтобы дать отпор мадам Бертен, одной из самых непримиримых дам, которых я только знаю. И, похоже, вы со мной согласны.

Фиолетовые глаза Анжелины потемнели от ярости.

— Я?! Я с вами согласна?! Да откуда вы знаете? Вы просили моей руки у моего отца? Нет, насколько мне известно.

Жерсанда решила прекратить их ссору. Она схватила Анжелину за руку и крепко ее сжала.

— Полно, полно, дитя мое! Не сердись на доктора Коста, ринувшегося на твою защиту. Эту даму, столь неприязненно смотревшую на меня, трудно, на мой взгляд, умаслить. Несомненно, она отнесется к тебе более мягко теперь, когда знает, что ты вскорости собираешься обручиться с доктором.

— Дорогая мадемуазель, я сама решу эту проблему. А в настоящей момент я хочу побыть наедине с вами, — сказала Анжелина, нисколько не боясь обидеть акушера.

— Не волнуйтесь, моя дорогая, — заявил Филипп Кост. — Я высажу вас, а затем направлюсь прямо в больницу.

Так и произошло. Жерсанда и Анжелина вскоре увидели, как фиакр присоединился на мостовой к другим конным повозкам.

— Боже всемогущий, скорее чашку чая и тихую гавань в моей комнате! — простонала старая дама. — А тебя я отругаю. Что за манера так разговаривать с будущим супругом!

— Я еще не приняла решения. Идемте в тень, солнце так и жарит.

Гостиница августинцев показалась Анжелине настоящим дворцом. Она никогда не сталкивалась с такой роскошью. Вестибюль, большой салон, монументальная лестница, каждая ступенька которой была покрыта мягким цветным ковром, комнаты ее благодетельницы — все очаровало молодую женщину. Но больше всего Анжелину поразили хрустальные люстры с прозрачными подвесками.

— Жить среди такой роскоши стоит целое состояние! — воскликнула Анжелина, любуясь мебелью, огромными портьерами, картинами, которые украшали стены, обитые муаром, и всеми аксессуарами, придававшими комнате неповторимое очарование.

— После меня хоть потоп! — пошутила Жерсанда. — Я имею право немного растрясти свое состояние. Анжелина, будь добра, помоги мне снять это платье!

Старая дама надела атласный пеньюар и легла на огромную кровать.

— Сейчас нам принесут чай. Я также заказала миндальное печенье.

Анжелина стояла, скрестив руки на груди. Она глубоко сожалела, что не смогла присутствовать при похоронах своей подруги Люлю. Потом ее мысли перескочили на другое. «Я никогда не привыкну к манерам богатых людей, — думала Анжелина. — Сейчас у меня такое чувство, что я нахожусь в обществе незнакомки. Мадемуазель Жерсанда вдруг так резко изменилась. Когда я бываю у нее дома, в Сен-Лизье, я не испытываю никакого дискомфорта. Неужели она действительно колесила по дорогам Франции в кибитке?!»

— Что с тобой, малышка? — с беспокойством спросила старая дама. — Присядь на кровать.

Анжелина повиновалась без тени улыбки. Лицо ее было суровым.

— Как поживает мой малыш Анри? — наконец спросила она.

— Очень хорошо, не волнуйся. Октавия хотела сопровождать меня, но я ее отговорила. А теперь расскажи мне, из-за чего ты так переживаешь. Ты раздосадована этой историей с помолвкой?

— Если бы только это! Я виновна в ужасной смерти Люсьены. В письме я не могла рассказать вам обо всем подробно. Если бы не я, Люсьена была бы сейчас жива!

— Да что ты говоришь!

В дверь постучали. Молодая горничная в белом переднике принесла чай. Сделав реверанс, она тут же вышла из комнаты.

— Ну! Рассказывай, моя бедная малышка!

Анжелина поведала Жерсанде о своей встрече с цыганом во время одной из поездок в Масса, однако умолчала о том, что Луиджи разыскивал своих родных. В заключение она сказала:

— Мне не надо было признаваться, что я знаю мужчину на барже. Обычно я не болтаю лишнего, но на пикнике я под влиянием своих подруг расслабилась и стала менее осмотрительной.

— Боже мой! Как ты позволила этому негодяю сопровождать себя по ущелью Пейремаль?! Если он действительно преступник, тебе повезло, что ты не стала его жертвой!

Смутившись, Анжелина согласно кивнула головой. Затем она рассказала о том, что послужило причиной ее отчисления, а именно о ночной прогулке по парку. Узнав, что Анжелина встретила ночью Луиджи, старая дама выронила чашку.

— Это уж слишком! Ну же, дитя мое! Это граничит с безумием! Он мог убить тебя. Но каким чудом ты ускользнула от него? К тому же он осмелился вести себя вызывающе, просить, чтобы ты не говорила о нем полиции, если случится какое-нибудь несчастье. И сказал он это, когда речь зашла о Люсьене… Боже, какой мерзкий тип, извращенец, садист! Люди, скрывающие свою одержимость злом, самые худшие преступники, ибо они хитрые, умные и кажутся безобидными, а затем наносят удар в спину. Анжелина, он может вновь пойти на преступление, и тогда его жертвой станешь ты. Умоляю тебя, завтра же возвращайся в Сен-Лизье! Не надо ждать конца месяца.

— Мне бы очень хотелось вернуться, мадемуазель Жерсанда, но офицер полиции просил меня не покидать Тулузу.

— Да он осел! Твои подруги вполне могут опознать этого цыгана. Они тоже его видели. Его надо арестовать, но, увы! Я думаю, что он уже далеко.

— Как вы можете быть уверены в этом?

— Конечно, полной уверенности быть не может, — призналась старая дама, вытирая салфеткой чай, пролившийся на скатерть. — И меня это тревожит. Знаешь, сегодня утром я купила газету и прочитала статью о том, как было обнаружено тело твоей подруги Люсьены. Читая, я дрожала от ужаса. Анжелина, будь осторожна по вечерам вплоть до своего возвращения домой! Но и в Сен-Лизье нельзя терять бдительности. У нас тоже были совершены преступления, а преступник до сих пор гуляет на свободе.

— Обещаю, мадемуазель, я буду очень осторожной.

— Прекрасно! А теперь поговорим о докторе Косте. Он любит тебя, я это поняла по выражению его лица, когда он смотрел на тебя. И он вступился за тебя, не побоявшись грозной мадам Бертен…

— Но я не знаю, люблю ли я его. К тому же внешность часто бывает обманчивой. У меня уже была возможность убедиться, что он очень ревнивый. И я уверена: если я выйду за него замуж, то не смогу заниматься своим ремеслом.

Анжелина говорила с таким отчаянием в голосе, что старая дама нахмурилась.

— Но, малышка, почему ты думаешь, что он запретит тебе работать?

— Мне это представляется очевидным, Жерсанда, ведь…

— О, какое счастье! Ты меня назвала Жерсандой! Это так неожиданно! Прости… продолжай, мое прекрасное дитя.

— Если я стану его супругой, доктор Кост не допустит, чтобы я поселилась в Сен-Лизье, как я того хочу. Я обещала маме, что стану ее преемницей, но не в Тулузе или Тарбе, а в нашей епархии. И потом, я не хочу разлучаться с сыном. Я все предусмотрела и не собираюсь менять решения. Я буду повитухой в Сен-Лизье и окрестных деревнях и каждый день буду видеть своего малыша.

Жерсанда де Беснак любила претворять в жизнь мечты, особенно те, что казались несбыточными. Она приподнялась, чтобы удобнее устроиться на подушках.

— Анжелина, если из-за этого брака тебе придется жить в другом городе, я продам дом на улице Нобль, мы с Октавией возьмем малыша Анри и поедем за тобой. Что касается любви, она придет через несколько ночей, проведенных с мужем. Тебе не придется думать о деньгах, ты не будешь бояться потерять мужа… Союз, основанный на взаимном уважении и доверии, гораздо прочнее союза, опирающегося на страсть.

Молодая женщина насмешливо посмотрела на Жерсанду, а потом возразила:

— Мадемуазель, неужели вы хорошо устроили свою жизнь, если считаете себя вправе давать мне подобные советы? Из-за любви вы покинули свое имение, бросили жениха, который так нравился вашим родителям. Вы без малейшего сожаления оставили все и устремились за бродячим актером. А я должна связывать себя узами брака с мужчиной, к которому у меня нет и половины тех чувств, которые были к Гильему?

— Гильем, опять Гильем! Он никогда не вернется, и это к лучшему. Из-за него тебе пришлось много страдать. А безумный поступок, который я совершила более тридцати лет назад, бросив все ради Вильяма, принес мне только горе, много горя и, по сути, очень мало радости. Теперь ты понимаешь, как я устроила свою жизнь? Я теперь старая женщина, лишенная поддержки супруга и вечно упрекающая себя за то, что потеряла сына.

На короткое мгновение их взгляды встретились. Анжелина первой опустила глаза, огорченно вздохнув.

— Разумеется, этот брак сделает мою жизнь безмятежной и приятной, — признала она. — Но есть одно обстоятельство. Серьезное обстоятельство. Как только я вижу Филиппа, я начинаю думать об этом. Предположим, я стану женой Филиппа. Но он обязательно обнаружит, что я уже не девственница. Он даже сразу поймет, что я рожала. И никогда не простит меня за то, что я дурачила его, прикидываясь невинной. А если я скажу ему правду до свадьбы, он отвергнет меня. Он акушер, понимаете? Я не смогу заставить его поверить в небылицы.

Последние слова Анжелины позабавили старую даму. От лукавой улыбки на ее напудренных щеках появились морщинки.

— Сможешь. Извини, если мои слова шокируют тебя, но некоторые женщины не испытывают страданий, теряя девственность. Когда-то Октавия призналась мне, что муж не причинил ей боли и у нее не было ни капельки крови.

У Анжелины внутри все сжалось. Она подумала об изнасилованной Люсьене.

— А что касается ребенка… Конечно, твой доктор акушер, но в пылу страсти Филипп не станет тебя детально осматривать.

Молодая женщина пожала плечами. Разговор смущал ее.

— Если вдруг я решу выйти замуж за доктора Коста, я скажу ему всю правду. Так будет лучше, честнее. И если после этого он не передумает жениться на мне, я буду знать, что он любит меня всей душой. Но он ничего не узнает до тех пор, пока я не получу диплом.

— Поступай, как знаешь, малышка. А теперь я должна немного поспать. Я так устала. Возьми кошелек. На эти деньги ты сможешь нанять фиакр и купить билет на поезд. Завтра я буду на вокзале в десять часов утра. Кто знает, может, полиция поймает преступника уже сегодня вечером и ты вернешься в Сен-Лизье вместе со мной.

— Возможно, но мне это не кажется вероятным, — тихо сказала Анжелина. — Главное, ничего не говорите моему отцу. Иначе он будет беспокоиться.

— О, твой отец! Я почти его не вижу, а разговаривает он только с Октавией. В последние месяцы мсье Лубе очень изменился.

— То есть?..

— Он наносит визиты вдове Марти, — сказала Жерсанда заговорщицким тоном. — Он не писал тебе об этом?

— Боже мой! Нет! Ой, письма папы!.. Три строчки, написанные впопыхах, с одними и теми же советами. Мой отец и Жермена Марти… Полагаю, она давно имела на него виды. О, как это странно!

Анжелина нервно засмеялась, а потом расплакалась. Жерсанда нежно обняла ее своими изящными руками и молча утешала, прижав к сердцу, как это сделала бы мать.

Тулуза, больница Святого Иакова, дортуар учениц, вечером

Вернувшись в больницу, Анжелина помогала доктору Косту и мадам Бертен. Молодая женщина лет двадцати родила быстро и без осложнений. Это так редко случалось, что акушер и главная повитуха испытали настоящее облегчение. Они уже помирились. Когда закончилось ее дежурство, Анжелина не стала задерживаться, хотя доктор украдкой бросал на нее тревожные взгляды. Молодой женщине не терпелось оказаться среди своих подруг по учебе. После ужина все, кроме Софи де Монтель, Арманды и Марии, дежуривших ночью, собрались в дортуаре.

— Как я рада, что вновь среди вас! — воскликнула Одетта, надевая ночную рубашку. — На кладбище было ужасно. Мать Люлю упала в обморок, когда могильщики опускали гроб в вырытую яму. А ее отец громко рыдал. Бедный!

— Кажется, у них есть еще одна дочь? — спросила Жанина.

— Да, Алиетта. Ей тринадцать лет. Она пансионерка. Мсье и мадам Жандрон еще не сообщили ей эту трагическую новость, — ответила Одетта.

— Это действительно ужасно, что Люлю убили, — сказала Дезире, расчесывая свои длинные волосы. — Как только я начинаю думать об этом, слезы сами текут из глаз. Вчера я написала родителям. Когда они узнают о происшедшем, наверняка захотят, чтобы я вернулась домой.

— И ты бросишь учебу? Сейчас, когда ты почти у цели? — удивилась Анжелина. — Осталось всего пять месяцев.

— Если убийца бродит вокруг больницы, он точно убьет одну из нас, — забеспокоилась Дезире. — Я долго об этом думала. Начиная с апреля, мы часто гуляем по воскресеньям. Возможно, убийца следил за нами.

Жанина, массировавшая икры, скорчила гримасу. Без обязательной белой косынки она казалась совсем юной. Густая масса кудрявых темных волос ореолом обрамляла ее лицо, хотя волосы, спускавшиеся по спине, были почти гладкими.

— Если негодяй, сделавший это, следил за нами, значит, цыган невиновен. По вашим словам, он приехал в Тулузу в то воскресенье на барже. Боже, как жаль, что я дежурила! Уверяю, я сумела бы образумить Люсьену, если бы была на пикнике.

— Да, такой тип соврет — недорого возьмет, — возразила Одетта. — Он мог сесть на баржу в любом месте. Что касается Люлю, ты заблуждаешься. Мы и стыдили Люлю за ее поведение, и просили, но она не обращала никакого внимания на наши слова.

— Я так надеялась, что она убежала с Луиджи, что это была всего лишь любовная интрижка! — вмешалась Анжелина. — Когда Дезире сообщила мне о смерти Люсьены, я испытала настоящий шок.

Девушки замолчали. Это ужасное преступление вызывало у них праведный гнев, но одновременно они чувствовали свою беспомощность. Каждая из них представляла себя на месте Люсьены, изнасилованной мужчиной, который превратился в зверя, жаждущего крови и полностью поддавшегося своим низменным инстинктам.

— Ужасно! У нее грудь была вся расцарапана, — дрожащим голосом прошептала Одетта.

— А на шее были следы от укусов, — добавила Дезире, широко открыв глаза от страха. — Это противоестественно. Может, тот, кто на нее напал, не совсем человек?

Слова Дезире вызвали у девушек панику. Одетта прижалась к Жанине. Дрожа от ужаса, Анжелина туже завязала на груди платок, накинутый на плечи.

— Что ты хочешь этим сказать, Дезире? — спросила она.

— Моя бабушка со стороны отца была родом из Дордони. Там по вечерам все члены семьи чистят орехи или лущат кукурузу, рассказывая друг другу страшные истории. Меме Лоди — так я звала бабушку — часто говорила о Нелюди. Такой ужас! После этого я долго не могла заснуть, лежа на соломенном тюфяке на чердаке. Я слышала, как бегают грызуны, как на улице ухают совы. Боже, мне было так страшно!

— А кто такой Нелюдь? — спросила Жанина. — Оборотень?

— О, не совсем, но по своей сути он оборотень. По легенде, Нелюдь бродит ночью по деревням, обратившись в белую козу. На самом деле, это красивая девушка, над которой тяготеет проклятие. Днем она девушка, а вечером превращается в козу. До рассвета ей надо проскакать через семь епархий. Если, на свою беду, она не успеет этого сделать до того, как взойдет солнце, то останется животным до следующей ночи.

Жанина, бросив на Дезире осуждающий взгляд, легла на свою кровать.

— Замолчи! Я не люблю слушать глупости!

Но Анжелина и Одетта с нетерпением ждали продолжения и ободряюще кивнули Дезире.

— Однажды утром девушка, отец которой был сеньором, встретила юношу. Они влюбились друг в друга. Но Нелюдь не может любить по-настоящему, тем более вступать в брак. Я помню только конец легенды. Как-то раз ночью Нелюдь подошла к дому юноши, который в полутьме разглядел белое животное. В руках у юноши было охотничье ружье, и он выстрелил. Когда же он наклонился над убитым животным, то узнал девушку, на которой собирался жениться. Вот и все.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к смерти Люсьены, — сказала приунывшая Жанина.

— Не сердись, — тихо ответила Одетта. — Дезире поведала нам красивую легенду.

— Прямое отношение имеет, — возразила рассказчица. — Возможно, есть люди, которые умеют превращаться в животных. Конечно, встреча с маленькой белой козочкой не представляет опасности. Но вот встреча с волком… Это наверняка оборотень, который может убить, расцарапать, укусить. В одной книге я видела картинки. Люди превращаются в волков ночью, в полнолуние. На лице человека, ставшего жертвой проклятия, вырастают волосы, его зубы превращаются в клыки, а руки — в когтистые лапы. Никто не в состоянии побороть оборотня, однако его можно убить серебряной пулей.

Анжелина, на которую слова подруги произвели сильное впечатление, обвела дортуар взглядом. Горел всего один ночник. Лампы, стоявшие на прикроватных столиках девушек, были потушены. Как ни странно, в этом крыле здания, отведенном под родильное отделение, царила тишина.

— Можно подумать, что пациентки решили рожать без криков, — заметила Анжелина. — Обычно слышен хотя бы плач младенцев.

— Правда. Если бы больница опустела, стояла бы такая же тишина, — тревожно откликнулась Одетта. — Вдруг оборотень всех убил, а в живых остались только мы четверо…

Жанина соскочила с кровати, готовая расплакаться. Она дрожала всем телом.

— До чего вы все несносные, — простонала девушка. — Мало того, что Люлю изнасиловали и убили, так еще вы нагнетаете страх!

— Успокойся, Жанина, — нежно сказала Анжелина. — Дезире не хотела ничего плохого.

— Нет, хотела! Нам и так страшно, а она нарочно рассказала эту историю, чтобы мы испугались еще сильнее. Посмотрите на нее! Теперь она играет в привидение!

Бледная, с распущенными волосами, в белой ночной рубашке, Дезире действительно была похожа на привидение. Одетта расплакалась и рухнула поперек кровати. Сжав кулаки, она принялась бить ими по матрасу.

— Нас всех убьют! — кричала она. — Мы все умрем.

Дезире разрыдалась. Ее примеру последовала Жанина. Только Анжелине удавалось держать себя в руках.

В дортуар вошла мадам Бертен в сопровождении монахини. Главная повитуха с раздражением смотрела на разыгравшуюся сцену.

— Этого следовало ожидать, — сухо сказала она. — Коллективная истерика, вызванная эмоциональным шоком. Надо было бы дать им успокоительного, сестра, но теперь, думаю, вашего присутствия будет достаточно. По крайней мере, я надеюсь на это.

Не в состоянии успокоиться, Одетта хрипло стонала. У Жанины от страха зуб на зуб не попадал. Дезире вела себя не лучше.

— Так! Успокойтесь! — велела им мадам Бертен. — Сестра Вероника ляжет на одной из свободных кроватей. Она будет следить за вами по вечерам вплоть до июльских каникул. Советую вам помолиться за упокой души вашей подруги Люсьены и за здоровье ее семьи.

Слова мадам Бертен сотворили чудо: Одетта встала и улыбнулась монахине, словно прося о снисхождении, Дезире высморкалась; и только Жанина, еще не совсем расслабившись, продолжала хлюпать носом.

— Что касается вас, Анжелина Лубе, вы можете покинуть больницу с первыми лучами солнца. Я попросила нашего кучера отвезти вас на вокзал в фургоне, который мы обычно используем как карету скорой помощи.

— Но, мадам, а как же полиция? — удивилась Анжелина.

— Я не нарушаю указаний офицера Даво. Я и доктор Кост имели с ним беседу. По свидетельству одного водника, подозреваемый цыган, вероятно, уже в Бордо. У него было четыре дня, чтобы добраться туда по обводному каналу. Маловероятно, что вас вызовут на опознание, тем более что Одетта Ришо и Дезире Леблан могут это сделать так же хорошо, как и вы. Вот еще что. Я рассчитываю, барышни, что эта трагедия послужит вам хорошим уроком и вы будете неукоснительно соблюдать регламент. Мы требуем от вас строжайшей дисциплины вовсе не потому, что хотим ограничить вашу свободу. Нет, мы просто оберегаем вас от встреч с дурными людьми. В квартале, прилегающем к больнице, да и в соседнем предместье неспокойно. Многие убийцы остаются безнаказанными, хотя полиция и выявляет их. Иногда жертв так и не находят. Их уносят стремительные воды Гаронны. Я советую вам быть осмотрительными, не терять бдительности. Спокойной ночи!

Распрощавшись с сестрой Вероникой, Анриетта Бертен вышла. Анжелина решила до конца прояснить ситуацию и последовала за главной повитухой. Еще днем ей хотелось вернуться в Сен-Лизье вместе с Жерсандой, теперь же она была бы рада остаться со своими подругами из чувства солидарности. Анжелине становилось не по себе при мысли, что она больше не увидится с ними.

— Мадам, я предпочла бы остаться здесь до конца июня, — твердо сказала Анжелина.

— Об этом не может быть и речи, Анжелина Лубе, — гневно ответила главная повитуха. — Ваше присутствие раздражает меня. Я успокоюсь только тогда, когда мне больше не придется иметь с вами дела. Знаете, я презираю таких девиц, как вы, интриганок. Вы соблазнили доктора Коста, чтобы иметь в больнице покровителя, и это вызывает у меня отвращение. Возвращайтесь в свои горы, побыстрее выходите замуж, и чтобы я больше о вас не слышала. Вы не имели права быть принятой в школу при больнице Тарба. Я написала туда только потому, что, к сожалению, меня шантажировали.

— Вас шантажировали?!

— Доктор Кост пригрозил покинуть родильное отделение, если вы не получите диплома в конце года. Боже мой! Этот, некогда такой серьезный мужчина, вдруг сошел с ума! Не утруждайте себя. Не стоит упрашивать меня, Анжелина. Полагаю, ваша мать никогда не пала бы так низко, как вы. Сначала я верила в вас, в ваш талант, в ваши способности. Я очень разочарована.

Задетая за живое столь жестокими словами, Анжелина отступила. У нее было тяжело на сердце.

— Я охотно отказалась бы от протекции Филиппа Коста. Вы можете сказать ему, что между нами все кончено. Он напрасно думал, что помогает мне. Он нанес мне большой вред. Прощайте, мадам. Я не буду досаждать вам.

Анжелина бросилась в дортуар, где было спокойно и только монахиня молилась вполголоса. Одетта, Дезире и Жанина тоже.

«Я должна уезжать с опущенной головой, не зная, в чем провинилась, — думала Анжелина, укладываясь в постель. — Но я не имею права жаловаться. Я жива и скоро увижу своего малыша. Впрочем, мадам Бертен не так уж и неправа. Если мама видит все с небес, ей стыдно за дочь. Прости, мама, прости!»

Анжелина тихо молилась, не в силах сдержать слез.

Тулуза, вокзал Матабио, на следующий день

Анжелина сидела за столиком в привокзальном буфете. Она заказала кофе и теперь рассеянно наблюдала за суетившимися пассажирами. Большие стенные часы показывали восемь часов. «Мадемуазель Жерсанда удивится, увидев меня на перроне, — думала она. — Я могла бы покинуть больницу позже, но у меня не хватило смелости видеть, как ученицы будут заступать на дежурство».

Анжелина грустно вздохнула. Перед ее глазами стояла сцена короткого прощания с подругами. Плачущая Дезире бросилась ей на шею.

— Мы будем переписываться, Анжелина. Обещай, что будешь писать!

Одетта и Жанина расцеловали подругу, добавив, что им ее будет не хватать. Арманда Бланшар крепко обняла ее. Только Мария ограничилась вежливым «до свидания». А Софи де Монтель равнодушно протянула Анжелине холодную руку.

«Все кончено. Скоро они забудут обо мне, — думала бывшая ученица. — К счастью, по дороге я не встретила Филиппа».

Анжелина мысленно называла доктора по имени, бессознательно стремясь к близости с ним. Она лгала самой себе: этот мужчина много для нее значил. Молодая женщина часто вспоминала поцелуи, которыми они обменялись в ночь трагедии. «В то мгновение я хотела его. Я это чувствовала и была готова забыть Гильема. Но сегодня утром наши пути разошлись, и это хорошо».

Неожиданное появление доктора Коста лишило Анжелину дара речи. Не успела она прийти в себя, как доктор оказался рядом с ней. По его раскрасневшимся щекам было видно, что он бежал.

— Слава богу, вы здесь! — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Дорогая моя, как вы можете покидать Тулузу, не поставив меня в известность?

— Но, доктор, я…

— Прошу вас, замолчите! Мадам Бертен с удовольствием передала мне ваши слова. Я знаю, вы сердитесь на меня, и могу вас понять. Но это немного подло, Анжелина, уезжать, не сказав, в чем моя вина. Если я поступил опрометчиво, прошу простить меня. Надо полагать, любовь делает человека глупым, слепым и глухим. Я вел себя так потому, что хотел защитить вас. Но разве я получил за это хотя бы маленькую благодарность? Нет! Разве не я позволил вам получить диплом в Тарбе? Неважно! Вы помните только об одном: я объявил о нашей помолвке, не получив до того вашего согласия. Господи! Какая же вы неблагодарная, эгоистичная, надменная женщина!

— Очень любезно с вашей стороны! — насмешливо ответила Анжелина. — Если вы находите у меня все эти недостатки, почему тогда любите меня? И как отличить жажду обладать живым существом от искренней любви, питаемой к нему?

Филипп Кост остолбенел. Он задумался, потом ответил:

— Вы очень жестоки, моя дорогая! Я не играю со своими чувствами. Разумеется, я мечтаю стать вашим супругом. Я этого не отрицаю. К тому же я много раз пытался доказать вам, что действительно проявляю интерес к вашей карьере и вашим планам.

— Да, знаю. Вы даже угрожали мадам Бертен, что оставите свою должность в Тулузе, если я не получу диплома. Теперь она считает меня интриганкой и обвиняет в том, что я соблазнила вас ради собственных честолюбивых планов. Мне обидно, что меня считают способной на такие хитрости. Я никогда не прибегала к ним.

Доктор взял Анжелину за руки, дрожа от возмущения. Анжелина в отчаянии попыталась вырваться.

— Моя дорогая, позвольте мне утешить вас! — пробормотал доктор. — Я знаю, что вы прямолинейны и честны. Однажды вы узнаете, насколько искренне я люблю вас. Признаюсь вам, я не был готов к подобному повороту событий. Моя жизнь изменилась после того, как я поднес ваш чемодан в Буссансе. Я сразу понял, что вы — моя судьба.

Анжелина покачала головой, отказываясь слушать дальше. К ним подбежал бдительный официант.

— Этот мсье досаждает вам, мадемуазель? — встревоженно спросил он.

— Нет, нет, все в порядке, — тихо заверила официанта Анжелина.

Смущенный доктор Кост с сожалением отпустил теплые руки Анжелины. Он встал и отодвинул стул.

— В котором часу отходит ваш поезд?

— В половине одиннадцатого. Почему вы спрашиваете?

— Прошу вас, идемте со мной. Мы минут десять покатаемся в фиакре. Только вы и я, — умоляюще сказал доктор. — Я привлек слишком много внимания. В фиакре мы сможем поговорить спокойно.

Анжелина согласилась, понимая, что в переполненном зале к ним действительно проявляли повышенный интерес. Филипп Кост взял вещи Анжелины и направился в камеру хранения. Она, подчинившись, ждала доктора в зале. Мужчины с улыбкой на губах любовались молодой женщиной, такой красивой, лучезарной в летнем платье и небольшой соломенной шляпке с вуалью на огненных волосах. Светло-розовая ткань облегала ее тонкий стан, округлые груди и стройные бедра.

«Я могу оказать ему эту милость, — думала Анжелина. — Я была несправедлива к нему. Он меня любит, он очень меня любит!»

Вернулся доктор. Они вышли из здания вокзала, не обменявшись ни словом, и сели в ближайший фиакр.

— Кучер, езжайте вдоль канала. Повернете назад, когда я вам скажу, — распорядился доктор.

Фиакр слегка качнулся, копыта лошади зацокали по мостовой. Внутри фиакр был обит красным бархатом.

— Я задерну занавески, чтобы не компрометировать вас, — прошептал Филипп Кост.

— Делайте, что хотите. Я не стремлюсь видеть берега канала…

Филипп Кост сел рядом с Анжелиной. При малейшей тряске их колени соприкасались. Молодой женщиной овладела пленительная слабость, ей захотелось упасть в объятия доктора. Она с трудом подавляла чувства. По ее телу, познавшему наслаждение и плотский экстаз, пробегали сладостные волны, а от желания кровь стучала в висках. Анжелина робко поглядывала на доктора, но видела только губы, немного тонковатые, но такие желанные под слегка поседевшими усами.

— Филипп! — обратилась Анжелина к доктору.

— Да, моя дорогая! Простите, но мне так приятно называть вас «моя дорогая». Хотя у меня больше нет на это права.

— У вас есть на это право! — воскликнула она. — Мне очень жаль, что я показалась вам неблагодарной и надменной. Я хочу выйти за вас замуж, но не сейчас, а через год или два.

— О господи! Анжелина, вы делаете меня самым счастливым человеком на свете! Если надо, я буду ждать сколько угодно. Я никогда не буду с вами грубым. Боже мой! Я так боялся вас потерять! Я уже ощущал себя мучеником.

Доктор нежно и немного неловко обнял Анжелину, словно боясь напугать ее.

— Теперь мне будет легче переносить ваше отсутствие, поскольку вы произнесли эти чудесные слова: «Когда-нибудь мы станем мужем и женой». О, дорогая! Мы будем переписываться! Мы будем встречаться, когда вы только захотите.

Взволнованный мужчина принялся покрывать лоб и волосы Анжелины поцелуями. Потом он немного отодвинулся, чтобы было удобнее любоваться молодой женщиной.

— Неужели все эти сокровища станут моими? — радовался он. — Эти золотистые завитки на ваших висках, тонкий, изящный нос, бархатистые щеки, прелестный рот?

Смущенная Анжелина позволяла любоваться собой. Неожиданно она открыла подлинную натуру Филиппа Коста. Он был великим романтиком, а также нежным мужчиной, который будет ее холить и лелеять. Он прижалась к нему в ожидании нового поцелуя.

— Моя славная Анжелина, — бормотал он. — Как приятно обнимать вас! Но я и так злоупотребил вашим доверием. Я уважаю вашу невинность, хотя это трудно.

Анжелина молчала, столкнувшись с проблемой: если она сделает первый шаг, Филипп Кост будет шокирован и начнет сомневаться относительно ее так называемой невинности.

— Филипп, мы проведем в разлуке несколько дней, возможно, несколько недель, — ласково сказала она. — Я охотно подарю вам поцелуй на прощание.

Анжелина потянулась к нему, и Филипп попал под огонь ее аметистовых глаз. Издав стон, похожий на хрип, он впился в ее губы. Несмотря на опыт зрелого мужчины, доктор испытал неведомое доселе чувство, проникнув языком в теплый, нежный рот, обещавший ему небывалое наслаждение во время другого действа, о котором он так часто мечтал. Охваченный любовной лихорадкой, близкой к бреду, он, закрыв глаза, ласкал руками изящное тело молодой женщины. Филипп явственно ощущал тугие груди и бедра, прикрытые платьем.

Фиакр неторопливо катил вперед. Порой колеса попадали в выбоину, и тогда карета подпрыгивала, но это не беспокоило ни Анжелину, ни Филиппа. Теперь Анжелине хотелось только подчиняться. Она была готова отдаться. В ее воображении возникали смелые образы, рожденные воспоминаниями о неистовых объятиях Гильема. Страстная любовница, Анжелина вынуждена была бороться с собой, чтобы не направлять лихорадочные движения доктора. Она сдерживала сладостные стоны, чтобы не выдать себя.

«Гильем поднимал мне юбки, опускал голову меж моих бедер и целовал там… долго целовал. Мне не было стыдно, я позволяла ему все. Это было так хорошо, так хорошо! Мне хотелось бы, чтобы доктор сделал то же самое, прямо сейчас», — думала Анжелина, опьяненная бесконечным поцелуем.

— Хватит! — взмолилась она, вырываясь из объятий доктора. — Филипп, прошу вас, перестаньте!

— Да, да, конечно! — с сожалением выдохнул он. — Простите меня, моя дорогая. Боже мой, что я наделал!

Смущенный Филипп увидел, что блузка Анжелины расстегнута и краешек кружева едва прикрывает округлую грудь с соском цвета граната. Анжелина быстро привела одежду в порядок. Лоб Филиппа был покрыт потом, внутри у него все горело. Он не осмеливался смотреть на Анжелину.

— Я грубиян, — вздохнул он. — Но вы такая красивая, такая нежная. Я больше не буду, клянусь вам!

— Тише! — улыбаясь, ответила она. — Не надо клясться в невозможном. Я сама виновата, что не оттолкнула вас сразу.

Волосы Анжелины немного растрепались, щеки покраснели, глаза горели. Она была неотразима. Филипп Кост обезумел от любви.

— Какая вы щедрая! Вы удостоили меня своей милостью! — сказал он. — Полагаю, надо возвращаться на вокзал.

Филипп, отодвинув занавеску, дважды ударил по стеклу перегородки, соседствующей с облучком:

— Поворачивайте назад!

Лошадь пошла шагом. Анжелина вытащила из сумочки часы.

— Половина десятого, — сказала она. — Мадемуазель де Беснак будет рада, что я вернусь в Арьеж вместе с ней.

— И что мы помирились, — добавил Филипп Кост. — Очаровательная старая дама!

— Я обязана ей своим воспитанием и образованием. Она моя благодетельница.

Успокоившись, они завели непринужденную беседу. Доктор затронул тему, которая больше всего его беспокоила.

— Анжелина, дорогая, я намерен приехать к вам в июле, чтобы познакомиться с вашим отцом и официально попросить у него вашей руки. Мы могли бы отметить помолвку в Сен-Лизье.

— О! Филипп, не знаю, готовы ли вы увидеть дом, в котором я выросла. Он покажется вам очень скромным, если не сказать бедным, мрачным и неудобным. Я вовсе не стыжусь его и никогда не отрекусь от своих родителей, но с трудом представляю вас в мастерской моего отца. Там настоящий хаос, пропахший кожами и жиром. Что касается его самого, то он весьма своеобразный человек. Хмурый, недоверчивый, строго придерживающийся традиций, всегда готовый выругаться на местном диалекте, особенно когда одет в поношенную рабочую одежду.

— Меня это ничуть не беспокоит. Ну-ка, скажите мне, как он ругается, — попросил Филипп, рассмеявшись.

— Черт бы тебя подрал! Разрази меня гром! — вызывающе ответила Анжелина. — К тому же, он презирает мадемуазель Жерсанду, потому что она исповедует протестантство. Нет, честное слово, мне неудобно принимать вас в жилище семьи Лубе — так в детстве я называла наш дом. У нас есть двор, огороженный стеной с двойными воротами и небольшой дверью, который мама называла садом. Там растут розы и бузина, а часть крепостных укреплений служит парапетом, оттуда открывается вид на реку и горы.

Анжелина говорила о родных краях мечтательным тоном. Доктор взял ее за руку.

— Я поступлю так, как вы скажете, Анжелина. Если угодно, я остановлюсь в гостинице и встречусь с вашим отцом в таверне.

— Но вы приедете, правда? — вдруг за волновалась Анжелина. — Я так счастлива! Мне повезло, что я встретила вас, Филипп! Ужасная смерть Люсьены привела меня в отчаяние, сами понимаете. Я видела свое будущее в черном цвете. Спасибо, что вы приехали на вокзал. Теперь я могу вернуться домой с легким сердцем.

Признание Анжелины потрясло акушера. Он приготовился к самому трудному испытанию: не видеть Анжелину каждый день. Однако он не будет ждать несколько лет, чтобы жениться на ней. Доктор лихорадочно размышлял.

— Моя дорогая, мы могли бы пожениться сразу после того, как вы получите диплом. Ничего не бойтесь. Вы будете заниматься своим ремеслом в родном городе, выполняя обещание, которое дали матери. К сожалению, я не могу рассчитывать на должность вне стен больницы, но, если я буду работать в больнице Святого Иакова или в какой другой больнице, я найду возможность приезжать к вам на день или два. Это продлится столько месяцев, сколько будет нужно. А еще я куплю загородный дом, где мы будем проводить наши любовные каникулы. Анжелина, ради вас я готов на любые жертвы!

Лучшего нельзя было придумать. Анжелина поняла это и расплакалась, на этот раз от радости.

— Вы слишком великодушны! Я никогда не забуду то, что вы сейчас мне сказали, никогда. И вы не найдете более признательной и преданной супруги, чем я.

Фиакр остановился. По шуму они догадались, что приехали на вокзал Матабио.

— Я не могу вас проводить, Анжелина, — заявил Филипп. — Меня ждут в больнице. Мадам Бертен обрушит на меня весь свой гнев, узнав о моей неожиданной выходке. Вы не потеряли квитанцию о приеме багажа на хранение?

— Нет, не беспокойтесь. Боже мой, как бы мне хотелось вернуться с вами и надеть рабочий халат!

Филипп нежно поцеловал Анжелину в губы, затем помог выйти из фиакра, который тут же отъехал. Вздохнув, она направилась к вокзалу легким шагом, соответствующим ее радостному настроению.

«Если бы я могла работать с ним вместе! Всю жизнь, — думала Анжелина. — Впрочем, я могу поработать год в Сен-Лизье, а затем переехать к нему. Благодарю тебя, Господи, за твою доброту! Я вновь обрела надежду, вновь чувствую себя способной любить. Причем мужчину, более достойного, чем Гильем, который оказался жалким трусом, предавшим меня».

Войдя в просторный зал, полный суетящихся пассажиров, Анжелина стала искать глазами старую даму. Жерсанды де Беснак не было ни в буфете, ни на перроне. Анжелина отправилась в камеру хранения за чемоданом и холщевым мешком.

— Анжелина! — раздался рядом знакомый голос. — О, малышка, ты здесь! Какое счастье!

Жерсанда де Беснак, смеясь от радости, похлопала Анжелину по руке.

— Как я рада! Уже вечером мы будем ужинать с нашим малышом и Октавией.

— Да, я тоже рада. Давайте выйдем на перрон. Мне не терпится уехать скорее, увидеть мои родные горы.

Сен-Лизье, в тот же день

Через несколько часов Анжелина входила в свой дом, сияя от счастья. Ведь незадолго до этого она ласкала малыша Анри, который встретил ее и Жерсанду радостным криком. Ребенок подрос. Он говорил несколько слов, которые придумал сам, но подходящих случаю. Молодая мать нашла своего сына великолепным. Он был таким прелестным с каштановыми кудряшками, живым взглядом темных глаз и пухлыми розовыми щечками!

— Клестная! — закричал Анри, протягивая к ней руки. — Клестная!

Вспоминая эти счастливые мгновения, Анжелина с удивлением осматривала кухню. Огюстен Лубе чистил картошку, сидя около очага, в котором горели угли.

— Здравствуй, папа! — сказала Анжелина.

Огюстен Лубе открыл рот, увидев на пороге дочь с чемоданом в руке, будто свалившуюся с луны.

— Анжелина! Что такое? Черт бы тебя побрал! Я ждал тебя недели через две. Ты заболела? Нет, я знаю… Черт возьми! Тебя отчислили!

— Папа, может, ты меня обнимешь? — взмолилась Анжелина, у которой в горле стоял ком. — Я не сумела предупредить тебя о своем приезде. Все произошло так быстро, но я рада, что вернулась в родную обитель.

Сапожник отложил нож и картошку, вытер руки о голубой фартук и встал.

— Иди ко мне, малышка! — смущенно произнес он.

Анжелину не надо было просить дважды. Она прижалась к груди отца, готовясь вдохнуть знакомый запах кожи и металла, которыми обычно пахла одежда Огюстена. Однако до нее донесся аромат одеколона и свежего белья, так гармонировавший с чистотой на кухне, которая сейчас выглядела намного лучше, чем обычно. Занавеска, прикрывавшая колпак камина, была новой, ярко-желтой, на подоконнике стоял букет роз.

— А ты хорошо заботишься о жилище семьи Лубе! — пошутила Анжелина. — Вижу, с балок свисают соленые окорока и сало. Неужели в мое отсутствие ты охотился по всему краю?

— Нет-нет, — смущенно ответил отец. — Но все же, почему ты приехала так рано?

— Это долго объяснять, — сухо ответила Анжелина. — Я поднимусь в свою комнату и переоденусь. Потом мы поговорим.

— Ты собираешься ужинать у своей гугенотки? — спросил Огюстен с улыбкой. — Держу пари, что да!

Анжелина сделала несколько шагов по кухне и нерешительно открыла дверь, ведущую в коридор.

— Если хочешь знать, я всегда желанная гостья в доме Жерсанды. А вот в родном доме… Скажи, папа, что ты скрываешь? Уж не пригласил ли ты некую особу на ужин?

— Черт бы тебя побрал! — воскликнул сапожник. — Что ты выдумываешь? A-а, я все понял! Твои подружки с улицы Нобль не смогли удержать язык за зубами. Они рассказали тебе о…

— О вдове Марти, — уточнила Анжелина. — Или, скажем, о Жермене Марти. Папа, я посоветовала тебе снова жениться, но ты не обязан прислушиваться к моим советам…

Анжелина говорила нарочито веселым тоном, но ее грудь сжимала тоска. Огюстен догадался о чувствах дочери. Он подошел ближе и сурово посмотрел ей в лицо.

— Никто не заменит Адриену в моем сердце, малышка. Только мне очень приятно иметь спутницу, видеть, как женщина занимается хозяйством, гладит белье… Я не уверен, что женюсь на Жермене, даже если она этого хочет. Сейчас мы просто утешаем друг друга. Утром она приходит, чтобы подмести пол или поменять воду цветам, порой я приглашаю ее на ужин, как сегодня. Я хожу к ней, чиню кое-что… дверь, полки. Считай меня старым идиотом, но это заставляет меня следить за собой, проветривать мастерскую, гулять по воскресеньям. И мы вместе ходим к мессе. Она очень набожная, очень серьезная…

Почувствовав неловкость положения, Анжелина сделала отцу знак, чтобы он замолчал, и нежно ему улыбнулась.

— Не надо оправдываться, папа. Я знаю, в мое отсутствие ты страдал от одиночества. Мне нравится мадам Марти. Не волнуйся, я буду ужинать у Жерсанды. Я пойду к ней, как только разберу чемодан. Но раз ты сделал признание, я тоже должна кое-что тебе сообщить. В июле к нам приедет гость. Доктор Филипп Кост. Он хочет попросить у тебя моей руки.

— Черт возьми! Доктор! Тот самый, что прислал открытку на День святого Валентина? О, Анжелина, как я рад! Тысяча чертей! Моя дочь выйдет замуж за доктора! Значит, у этого человека были серьезные намерения…

Ошеломленный Огюстен Лубе стоял с открытым ртом. Анжелина не хотела омрачать радость отца. Она завтра расскажет ему об убийстве одной из учениц и о том, почему эта трагедия привела к ее преждевременному возвращению домой.

— Я разрешаю тебе, папа, выпить стакан вина, — добавила Анжелина. — Выпей за нашу любовь.

Анжелина быстро поднялась в свою комнату. Открытое окно выходило на улицу Мобек. В теплом воздухе витал пьянящий аромат роз. На защищенных от холодных ветров улочках и переулках старинного городка, что был возведен на плато, спускающемся к югу, росло множество столетних розовых кустов. В июне они придавали городу неповторимое очарование. Закрыв глаза, Анжелина вдыхала этот хмельной запах.

— Наша любовь! — тихо повторила она. — Чего она стоит? Папа не забудет маму в объятиях Жермены Марти, а я, вернувшись в Сен-Лизье, вновь вспомнила о Гильеме. Более того, когда я шла по площади с фонтаном, меня охватило сомнение, действительно ли я испытываю чувства к Филиппу. Возможно, я должна отказаться от мысли обосноваться здесь, в городе, где все напоминает мне о моем любовнике, о моем прекрасном любовнике.

Растерянная Анжелина сняла атласное платье. Она инстинктивно ощущала потребность надеть простую одежду, чтобы восстановить связь со своим домом, своим беззаботным детством. Куда делась бесстрашная рыжеволосая девочка, бегавшая в сабо по улицам, спускавшаяся по склону холма, перелезавшая через руины крепостных укреплений, чтобы погулять по заброшенным садам? Куда делась та Анжелина, которая помогала старому Жаку доить коз и изображала повитуху, наблюдая за кошкой, что вот-вот должна была окотиться в глубине конюшни?

Анжелина покачала головой, прогоняя ностальгические воспоминания. Она надела бежевую холщевую юбку и белую кофту с воротником, завязывавшимся на хлопчатобумажную тесемку. Нервным жестом взлохматила волосы.

— Ну вот, теперь я чувствую себя лучше, — вполголоса произнесла Анжелина.

В этот миг прогремел гром. Молодая женщина вздрогнула, нетерпеливо ожидая второго раската. Она любила грозу, фантасмагорическая неистовость которой завораживала ее. Она подошла босиком кокну и облокотилась на подоконник. Серебристая молния пронзила серые облака, озарив светом крыши Дворца епископов.

— Еще! Еще! — просила Анжелина.

Небо прочертили две ослепительные кривые. Раздался оглушительный гром. Одна молния ударила совсем рядом. Через несколько секунд хлынул дождь, прямой, прозрачный. Анжелина подставила под струи руки и ее охватило странное чувство: казалось, что она рождается заново, освобождается от страха и сомнений и гордая страна гор и ручьев салютует в честь ее обновления.

Глава 14

Костер святого Иоанна

Бьер, праздник святого Иоанна летнего, четверг, 24 июня 1880 года

Жерсанда де Беснак, Октавия и Анжелина сидели под навесом таверны в Бьере. Здесь они должны были переночевать, а на следующее утро ехать на хутор Ансену, где их ждали Жан Бонзон и его супруга Урсула.

— Мне так хочется, чтобы вы посмотрели на костер святого Иоанна! — говорила Анжелина. — Он понравится Анри. Ничего страшного, если малыш ляжет спать чуть позже, тем более, что он хорошо выспался после обеда.

Анжелина держала сына на коленях. Малыш играл кусочком пеклёванного хлеба. Он то надкусывал его, то отламывал крошки. Анри, выглядевший взрослее своих полутора лет, уже бегал и говорил, хотя его не всегда можно было понять. Анжелина много разговаривала с сыном, уверяя своих подруг, что он все понимает.

— Скоро жители деревни разожгут большой костер на общинном лугу, — тихо говорила Анжелина мальчику. — Языки пламени прогонят темноту. Будет очень красиво.

— Костел, — повторил малыш. — Больсой костел.

— Да, малыш, правильно! — восторгалась Анжелина.

Жерсанда нежно смотрела на нее. Они ждали, когда им подадут десерт — имбирное пюре с горным медом, как уточнила служанка, приветливая девушка из долины, темноволосая хохотушка.

— Какой восхитительный ужин! — заметила Октавия. — К тому же меня обслуживают. Нечасто такое случается. Как ты это назвала, Анжелина?

— Касуле. Мама готовила его. Оно долго варится, но это настоящее яство. Большое значение имеет качество белой фасоли. Она должна быть твердой и крупной. Ее варят вместе с лярдом, свиной шкуркой, свиной колбасой, лопаткой ягненка, а также с чесноком, помидорами, сладким перцем, морковью и луком.

— Мадемуазель не переваривает сушеные овощи, поэтому я никогда из них ничего не готовлю, — вздохнула служанка.

— Я вполне удовлетворена омлетом с трюфелями и зеленым салатом, — вмешалась Жерсанда. — Но ты, Анжелина, меня удивляешь: тебя никогда не интересовала кухня, рецепты блюд. Ты хочешь баловать мужа?

Молодая женщина рассмеялась. Она была счастлива, что сидит с сыном на коленях в таком приятном обществе на фоне родных гор.

— Но, Жерсанда, у меня будет служанка, — пошутила она. — Мне не придется мыть кастрюли.

Раскрасневшаяся от удовольствия Октавия улыбнулась. Она разглядывала деревенских жителей, сидевших на деревянной скамье вокруг липы в центре площади. Это были люди почтенного возраста, одетые во все черное. На мужчинах были широкие береты, а волосы женщин повязаны белыми косынками. Около церкви резвились дети. Один мальчик катал обруч при помощи палочки, остальные играли в салки.

— Какой чудесный вечер, правда? — сказала счастливая Анжелина. — Я хочу прыгнуть через костер святого Иоанна. Говорят, после этого дьявол оставляет нас в покое на целый год[46].

— Тогда ты должна подобрать юбки, — посоветовала старая дама. — Шелк и коленкор[47] легко воспламеняются. А я знаю другую легенду: если обрученные прыгают вместе через костер святого Иоанна, то их любовь продлится по меньшей мере один год.

— Поскольку Филиппа здесь нет, я просто избавлю себя от дьявола, — откликнулась Анжелина, блаженно улыбаясь. — Я думаю, мы можем встретить Жанну Сютра. Что тогда скажем ей? Ведь Октавия играла роль бабушки Анри.

— Мы холодно поприветствуем ее, кивнув головой, — предложила Жерсанда. — Если эта дама захочет завязать разговор или проявит любопытство, сделаем вид, что ее присутствие нас тяготит. Доверься мне, Анжелина. Я умею ставить на место любопытных.

Служанка принесла салатницу с пюре и три чашки. Засунув руки в карманы фартука, она немного задержалась.

— Вы не из наших мест, дамы? — спросила девушка.

— Почему же? — ответила удивленная Анжелина. — Мой дядя живет в Ансену. Когда я была девочкой, часто приезжала в Бьер посмотреть на костер святого Иоанна.

Тут служанку позвал другой клиент, и она ушла. Анжелина стала кормить сына пюре. На дороге, ведущей в Масса, заиграла музыка.

— Что это? — удивилась Жерсанда.

— Мы увидим танцоров из Бьера, — объяснила Анжелина. — Вечером будет настоящий праздник. Нам повезло, на небе нет ни облачка. Посмотрите, какое чудесное небо! Солнце зашло, но на западе его лучи еще золотят небосклон, а здесь уже темно.

Веселая труппа выбежала на площадь в сопровождении небольшого бродячего оркестра. Человек десять в воскресных одеждах подошли к липе. На женщинах были широкие красные и голубые юбки. Лифы плотно облегали грудь, а плечи были прикрыты белыми платками с кружевной каймой. К низким узлам волос были приколоты небольшие белые чепцы. Мужчины были одеты в черные муаровые костюмы, белые рубашки и черные круглые шляпы.

— Они будут танцевать рондо[48]! — закричал какой-то мальчик.

— Нет, ремениль, — возразил один из посетителей таверны.

Анжелина вздрогнула, различив среди звуков аккордеона пронзительный голос скрипки. Она тут же подумала о Луиджи. Разумеется, он не был единственным скрипачом на свете, но Анжелина не смогла удержаться и стала выискивать глазами мужчину, игравшего на скрипке. Но жители Бьера настолько плотно столпились около липы, что она видела только головные уборы музыкантов.

— Думаю, они скоро разожгут костер, — сказала она, прижимая сына к груди.

— Да уж, им лучше поторопиться, — проворчала Жерсанда. — Меня клонит в сон. Вероятно, так действует горный воздух. Этот пейзаж немного волнует меня: он напоминает мне Лозер. И я с удовольствием посмотрела бы на знаменитую скалу Кер.

Намек вызвал улыбку у молодой матери, которая никогда не сможет забыть пещеру на склоне скалы. Ведь там родился ее маленький Анри. Октавия притопывала ногой в такт музыке, а ее пальцы отбивали ритм по столу. Для служанки эта поездка в Бьер была своего рода каникулами. Они перенесли ее на более ранний срок, поскольку Анжелина неожиданно вернулась из Тулузы.

— Я тоже буду танцевать, — заявила Октавия. — В молодости я любила танцы.

— Отсюда ничего не видно, — пожаловалась Анжелина. — Надо подойти ближе.

— Я никуда не пойду, — резко сказала старая дама. — Я собираюсь заказать кофе.

В этот самый момент перед навесом проходила Жанна Сютра. Она вела за руку своих внуков, Марию и Поля. Узнав Анжелину, старая кормилица изумленно воскликнула:

— Да это мадемуазель Лубе! И маленький Анри! Как он вырос!

— Добрый вечер, Жанна. Передайте от меня привет Эвлалии, — ответила Анжелина, протискиваясь среди зевак.

Октавия кивнула Жанне, но та не удостоила ее внимания. В тот вечер все хотели насладиться праздником. В полумраке цветастые юбки танцовщиц отбрасывали трепещущие тени, а белые платки ловили первые лучи лунного света. Но если бы с улицы Пра-Безиаль не появилась новая процессия, жители деревни не полностью насладились бы зрелищем. Это пришли дети, юные прихожане епархии. Они рассыпались по площади и высоко подняли факелы, прикрепленные к палкам. Один из детей должен был зажечь огромную кучу из веток и соломы, которая вскоре озарит ночь летнего солнцестояния, посвященную святому Иоанну Крестителю. Некогда, до появления христианства, это был языческий обряд, благославляющий будущий урожай. Огромные костры разгорались одновременно во многих областях Франции в честь победы тепла и света над тенями зимы.

— Я не думала, что будет столько народу, — призналась Анжелина Октавии. — Я не могу поставить Анри на землю, его затопчут.

— Ты права. Дай мне его, если устала.

— О нет! Я могу без устали держать его на руках. Да, мой малыш?

Ребенок радостно засмеялся. Оживление на площади его забавляло, и он не знал, в какую сторону смотреть.

— О, это мелодия бурре! — воскликнула Октавия.

Теперь они могли видеть, как танцоры, подняв руки вверх, ритмично притопывают ногами. Их сабо издавали четкий звук, приятный на слух. Анжелина заметила, что скрипка замолчала. «Вряд ли это Луиджи, — думала она. — Я ошибаюсь. А если это он? Либо он меня увидел и убежал из страха, что я его выдам, либо прячется, чтобы потом напасть на меня».

— Октавия, — громко сказала Анжелина, — возьми малыша. Я хочу кое с кем поздороваться. Главное, хорошо следи за ним!

Служанка взяла ребенка, не задавая лишних вопросов. Какая-то женщина рассказывала, что мэр хочет устроить фейерверк. Анжелина с сожалением отошла в сторону, но ей необходимо было успокоиться или посмотреть опасности прямо в глаза. Присутствие двух жандармов, стоявших на посту около булочной, придало ей уверенности. «Если я встречу этого проклятого акробата, то по его лицу пойму, виновен он или нет. Но это может быть и порядочный местный житель, который умеет играть на скрипке…»

Анжелина обошла площадь и оказалась рядом с дверью церкви, выходившей на боковую улицу. Парочки ворчали, потому что она мешала им. Нарядно одетые холостяки поглядывали на Анжелину и отпускали вслед сальные шуточки. Она напрасно вела поиски. Все мужчины были одеты в черное, а шляпы затеняли их лица. К тому же светильники освещали только танцоров, все остальное тонуло во мраке.

«Неужели я сошла с ума? — подумала Анжелина после долгих поисков. — Порой я слышу, как играет скрипка, но, когда оказываюсь рядом с этим местом, она замолкает!» Анжелина отказалась от своей затеи и решила вернуться к Октавии. Толпа медленно направлялась к общинному лугу вслед за кюре и старым ризничим Базилем. По дороге Анжелина столкнулась с Жерсандой же Беснак, шедшей рядом с Октавией. Возбужденный Анри что-то лопотал, показывая на звезды.

— Я возьму его, — сказала Анжелина. — Мадемуазель, вы слышали скрипку? А ты, Октавия?

— Разумеется, — ответила Жерсанда. — Скрипач даже прошел мимо навеса. Белокурый, пузатый мужчина в карнавальной маске. Но талантливый…

— Белокурый и пузатый… — повторила Анжелина, почувствовав огромное облегчение. — Но почему в маске?

— Если это тебя так интересует, малышка, расспроси служанку таверны. Она так громко смеялась! Похоже, что знает его. Полагаю, тебе страшно из-за того цыгана скрипача?

— Да, вы правы. Но не будем больше думать об этом. Смотрите, костер разгорелся!

Огромный костер полыхал на лугу, прилегавшем к последним домам деревни. Языки пламени, с гулом пожиравшие солому и ветки, ярко освещали все вокруг. Снопы искр взвивались в темно-синее небо.

Одна из девушек запела. Тут же раздались другие голоса, и образовался восторженный хор. Дети радостно хлопали в ладоши.

Мельника из Рибероля

Мы все считаем несчастным,

Очень несчастным.

Девушки говорят ему:

«Мы тебя охотно бы поцеловали,

Если бы ты не был таким бородатым…»

В день своей свадьбы

Я пройду по площади,

И все гости на свадьбе

Пойдут вслед за мной.

Какой же длинной будет процессия![49]

Анжелина тихо подпевала. Она не могла налюбоваться своим сыном. Вздернув носик, он обнажил свои первые зубки в очаровательной улыбке. Октавия веселилась вместе со всеми, но Жерсанда де Беснак уже начала терять терпение.

— Я возвращаюсь в таверну, — прошептала она на ухо Анжелине. — Мне не надо было пить вино. Оно слишком кислое. Не задерживайтесь долго, Анри пора спать.

— Вы не хотите посмотреть, как я буду прыгать через костер? — удивилась Анжелина. — Языки пламени уже не такие высокие. Все ждут, когда будет можно взять кусочек обгоревшего дерева. Он защитит дом от молнии.

— Я знаю. В Манде все то же самое, — оборвала ее Жерсанда. — Обычаи часто похожи друг на друга. Не сердись на меня, малышка, я очень устала. Завтра утром надо будет подниматься в гору, к твоему дяде. Это меня немного беспокоит.

— Но дядюшка Жан приедет за нами в двуколке. Вам не придется идти пешком.

— Там посмотрим. Может, я вообще останусь в своей комнате.

С этими словами Жерсанда де Беснак удалилась легкой походкой, несмотря на преклонный возраст. Опечаленная Анжелина хотела пойти за ней.

— Оставь ее, — прошептала Октавия. — Наша дорогая мадемуазель часто капризничает и к тому же не любит деревенских праздников. Нет, это не презрение, скорее, меланхолия. Она всегда ворчит в таких случаях.

Они сели на траву и стали ждать момента, когда костер святого Иоанна превратится в круг из углей.

— Я буду очень рада, если ты прыгнешь, — заявила служанка. — Надо остерегаться дьявола. Каждый раз, когда я думаю о той несчастной девушке, твоей подруге Люсьене, я начинаю читать молитвы. Мужчины, делающие это, настоящие дьяволы на земле.

— Ты права, — согласилась Анжелина. — Ой! Смотри!

Подросток буквально пролетел над кругом, где еще плясали маленькие языки пламени. Потом появилась парочка, державшаяся за руки. Пронзительно крикнув, они подпрыгнули и приземлились по другую сторону костра.

— Теперь моя очередь! — воскликнула Анжелина.

Но, когда она передавала Анри Октавии, какой-то мужчина схватил ее за руку. Это был Проспер Фабр, муж Эвлалии.

— Черт возьми! Хорошо, что вы здесь, мадемуазель Лубе! Вы должны пойти к нам. У моей жены начались схватки. А ведь срок еще не подошел. Я предупредил тещу, и она сказала мне, что вы в Бьере. Говорят, вы учитесь в городе. Надо торопиться!

— Но в деревне наверняка есть матрона или повитуха, — возразила Анжелина.

— Сегодня вечером мамаша Анжела напилась. И потом, Эвлалия хочет, чтобы пришли вы. Она мочится с кровью. Я отвел ребятишек к соседке, чтобы они не видели этого.

— Хорошо, сейчас иду. Октавия, мне очень жаль…

— Не волнуйся. Анри уже зевает. Я уложу его спать, да и сама лягу.

Анжелина поцеловала сына и пошла за Проспером. У нее не было никаких инструментов, и она спрашивала себя, как сумеет помочь Эвлалии. «Возможно, для ее случая моих знаний не хватит, — размышляла Анжелина. — Но, полагаю, я справлюсь лучше, чем пьяная матрона. Боже, какой ужас!»

Войдя в дом Сютра, Анжелина ужаснулась еще сильнее. Ее глазам предстала жуткая сцена: Эвлалия исходила криком, ее лицо было искажено от боли. Жанна поддерживала огонь в печи, на которой стоял огромный котел с водой.

— О, мадемуазель Лубе! Вас послали нам святые небеса! — закричала она. — Что-то пошло не так. Моя дочь не испытывала таких мучений, рожая двух своих первых детей. И у нее сильное кровотечение.

— У вас найдется чистый фартук для меня? — спросила Анжелина. — И кусок мыла? Я должна вымыть руки перед осмотром. Я вам настоятельно советую послать за доктором.

— Он уехал, — сокрушенно сказал Проспер. — Если я побегу за доктором из Масса, это будет слишком долго.

Новость огорчила ученицу школы повитух. Вымыв руки, Анжелина наклонилась над Эвлалией. Будущая мать, лежавшая под простыней, смотрела на нее безумными глазами.

— Я испытываю адские муки, мадемуазель, — простонала женщина. — Мой живот, он просто разрывается на части. Малыш должен был родиться в середине июля, а не сейчас… О! Как мне больно! Больно!

— И все же я должна осмотреть вас, — сказала Анжелина твердым и одновременно успокаивающим тоном. — Мне очень жаль, что я не могу облегчить ваши страдания. У меня нет никаких лекарств. Пусть ваш супруг сбегает в Масса. У доктора, безусловно, есть шафранно-опийная настойка. И я хочу знать его мнение. Я еще не получила диплом, Эвлалия.

— Ну и плевать! — воскликнула Жанна Сютра. — Мы вам доверяем. Я сейчас все объясню. Проспер остался с Эвлалией, потому что вечером она плохо себя почувствовала. Ее даже знобило. А потом вдруг у нее отошли воды и появилась резкая боль. Тогда зять побежал на площадь за мной.

— Хорошо. Спасибо, Жанна, — ответила Анжелина, глубоко вздохнув, чтобы расслабиться и сосредоточиться.

Эвлалия, отчаянно жестикулируя, кричала.

— Прошу вас, не шевелитесь в течение нескольких минут! — взмолилась Анжелина. — Иначе я могу причинить вам боль, осматривая шейку матки. Лежите неподвижно.

Было настоящим испытанием видеть окровавленную плоть, погружать руку внутрь влагалища. Однако на помощь Анжелине пришла какая-то странная сила. Молодая женщина осознала сложившееся положение и его трагические последствия. «О нет, Господи! — сказала она себе после тщательного осмотра. — У ребенка гидроцефалия. Три-четыре случая на тысячу новорожденных, как утверждал Филипп. Голова у него огромная, она давит на шейку матки, что, вероятно, привело к разрыву крупного сосуда. Ребенок задохнется. В любом случае он нежизнеспособен».

— Проспер, возьмите у кого-нибудь лошадь или бегите во весь дух. Доктор должен приехать как можно скорее, — сказала Анжелина, выпрямляясь.

— Попроси у мэра велосипед, Проспер! — закричала Жанна.

— Я не умею пользоваться этой штуковиной[50]. Я возьму лошадь кузнеца.

Обезумевший от страха Проспер выбежал на улицу. Анжелина, у которой было тяжело на сердце, подумала, что, вернувшись, он может не застать свою жену в живых. «Нет, только не это! — упрекнула она себя. — Я знаю, как поступить. Надо любым путем вытащить малыша».

Анжелина подвела Жанну Сютра к окну и тихо объяснила, что у ребенка серьезный дефект и что его надо во что бы то ни стало вытащить из материнской утробы.

— Напоминаю вам, — шепотом добавила Анжелина, — что Церковь советует спасать ребенка, а не мать. Но я уверена, что этот ребенок проживет всего несколько минут. Возможно, он уже умер.

— Надо спасать мою дочь, — тут же ответила встревоженная Жанна. — У нее двое детей, Мария и Поль. Делайте все, что считаете необходимым, мадемуазель.

— У меня нет инструментов, — посетовала Анжелина. — Не могли бы вы взять инструменты у матроны, возможно, она уже проспалась после попойки? Наверняка у нее есть крючок. Он заменит щипцы.

Слова, которые произносила Анжелина, вызывали у нее самой ужас. Адриена объясняла дочери, как надо вытаскивать младенцев из матки при помощи крючка, которым протыкали голову или ягодицы обреченного на смерть младенца.

— Уже бегу, — сказала Жанна, устремляясь на улицу.

Оставшись одна, Анжелина перекрестилась. Она не знала, хватит ли у нее мужества совершить столь варварский акт. Хриплые стоны Эвлалии, терпящей адские муки, придали ей сил. «Если Эвлалия умрет, она оставит сиротами двух детей, которые так нуждаются в ней. У меня нет выбора! Боже, как это тяжело!»

— Мадемуазель, — слабым голосом позвала Эвлалия. — У меня все еще идет кровь? Скажите, что со мной? А с ребенком? Вы разговаривали с моей матерью, потому что я умру?

— Нет, Эвлалия, не говорите так. Я сделаю все возможное, чтобы спасти вас, но ребенок не выживет.

Верная заветам Адриены Лубе, Анжелина предпочла сказать правду. Но ее слова не произвели желаемого эффекта: кормилица разрыдалась.

— Ну, ради бога, успокойтесь, Эвлалия. Вы теряете слишком много крови. Подумайте о Марии и Поле. Молитесь. Я возьму вас за руку. Вы чувствуете ее? Давайте помолимся вместе.

Они обе принялись читать «Аве Мария», но Эвлалия стонала после каждой фразы.

— Держитесь! — подбадривала ее Анжелина.

В комнату вошла Жанна Сютра в сопровождении старухи в черном фартуке с редкими сальными волосами.

— Это матрона, — сказала Жанна. — Она решила прийти, сказав, что не пила, ей просто было нехорошо…

— Я могу это сделать, вытащить малыша, — заявила матрона. — У городской молодухи ничего не получится. И потом, почему ты уверена, что у ребенка Эвлалии огромная голова? Как ты могла видеть через кожу живота?

Эти слова были обращены к Анжелине, которая с тревогой смотрела на мать Эвлалии. Анжелина ответила:

— Я никогда не делала столь прискорбной операции. Но я чувствую, что у меня все получится. Где крючок? Его надо протереть водкой или подержать над огнем.

Старая матрона помахала железным крючком с ржавым концом. В это же мгновение с кровати раздался жуткий вопль.

— Помогите! Мама! Пресвятая Дева, он выходит! Я не смогла удержаться и потужилась. Он выходит…

Женщины бросились к кровати несчастной Эвлалии. Она говорила правду: ребенок выходил, но с потоком крови.

— Боже мой, нет… Промежность разорвалась! — воскликнула Анжелина.

Дрожа всем телом, с пересохшими губами, она приняла живого ребенка с огромной головой.

— Возьмите его, — сказала она Жанне. — Ваша дочь лишилась чувств. Она испытала слишком сильные мучения и потеряла много крови.

Под недоуменным взглядом матроны Анжелина перевязала пуповину и обрезала ее ножницами, которые приготовила Жанна. Затем она вновь осмотрела Эвлалию. Результаты были неутешительными.

«Господи Иисусе, помоги ей! — молилась Анжелина. — Если Эвлалия выживет, она останется калекой. Шейка матки повреждена, а промежность разорвана до самого анального отверстия».

Анжелине хотелось плакать от отчаяния. В этот момент в комнату вошли Проспер и доктор Фор. Доктор практиковал в Масса уже лет тридцать. За свою долгую карьеру он всего насмотрелся. Казалось, состояние пациентки не вызвало у него особого беспокойства.

— Что здесь произошло? — рявкнул доктор, с подозрением глядя на Анжелину.

— Молодая дама, потеряв над собой контроль, не удержалась и потужилась. Ребенок порвал ей промежность, — объяснила Анжелина. — Но больше всего меня беспокоит то, что она потеряла много крови. Она совсем обессилена.

Доктор снял шляпу и перчатки из тонкой кожи, надел очки и окинул взглядом промежность Эвлалии, которая по-прежнему была без сознания.

— Так, — сказал он наконец, — я воспользуюсь обмороком и зашью ее. Нельзя оставлять все в таком состоянии. Предупреждаю тебя, мой славный Проспер, тебе долго придется воздерживаться. Твое счастье, что я тебя узнал, когда ты меня разбудил! Пострел, я лечил тебя, когда ты еще под стол пешком ходил.

— С этим я повременю, доктор, — ответил смущенный мужчина. — Я рад, что моя жена выкарабкается. А где ребенок?

Жанна Сютра запеленала внука. После своего ужасного рождения малыш не плакал. Он даже не шевелился.

— Не стоит на него смотреть, Проспер, — прошептала Жанна. — Ты испугаешься!

Анжелина почувствовала себя лишней. Она вымыла руки и тут же подумала, что доктор этого не сделал. Он собирался прикасаться к кровоточащим органам Эвлалии, орудуя иголкой с ниткой, даже не сменив под ней простыни.

— Простите, доктор. Разрешите мне быть вашей ассистенткой. Давайте я принесу таз с теплой водой и мылом — мадам надо вымыть. И я нахожу более гигиеничным сменить простыни. А вы пока помоете руки и протрете их водкой или камфорным спиртом, если он у вас есть.

— Нет, ну и манеры! — возразил доктор. — Это вы так называемая повитуха из Тулузы?

— Совершенно верно, доктор. Там большое значение уделяется асептике. Случаи послеродовой горячки встречаются еще часто.

Тот поморщился, но подчинился. Возможно, Анжелина только что спасла жизнь Эвлалии Сютра, жене Проспера Фабра. Эвлалия пришла в себя от острой боли, поскольку доктор Фор не был искусным портным.

Возбужденная, вся в поту, Жанна Сютра положила ребенка на другую кровать. Она поставила разогревать суп и налила вино из бочки.

— Ей надо подкрепиться, моей доченьке, — сказала она Анжелине. — В ее возрасте кровь быстро восстановится, если хорошо питаться.

— Я тоже заслужила стаканчик вина, — хихикнула матрона, потрясая ржавым крючком.

Но Проспер быстро выставил ее за дверь, и Анжелине сразу стало легче. Глядя на матрону, она приходила в отчаяние. «Нужны школы повитух. В каждом городе и особенно здесь, в горных долинах, — говорила она себя, нежно сжимая руку Эвлалии. — Слава богу, мне не пришлось воспользоваться этим мерзким инструментом!»

Едва доктор закончил зашивать Эвлалию, как ребенок умер после нескольких конвульсий, единственным свидетелем которых стал его отец, потрясенный чудовищным видом своего третьего отпрыска.

— Черт возьми! — проворчал Проспер. — Надо было позвать кюре. Малыш умер без причастия.

— Да, сходи все же за кюре, Проспер, — откликнулась Жанна. — Мы похороним ребенка на кладбище, а на кресте напишем его имя и дату рождения. Назовем его Пьером. Пьер, какое красивое имя…

Анжелина не решилась оставить семью, которую постигло такое горе. Она согласилась выпить подогретый горький кофе и стала утешать беззвучно плачущую Эвлалию.

— Я так хотела девочку! Но славный Боженька послал мне мальчика с огромной головой, не прожившего и часа. Скажите, мадемуазель Лубе, а у меня там, внизу, восстановится?

— Да, но процесс будет долгим и весьма деликатным. Вы должны тщательно подмываться и не делать никаких усилий.

Доктор Фор стоял перед трупом ребенка. Он почесал подбородок, покачал головой и обратился к Анжелине:

— Мадемуазель, как вы догадались, что речь идет о гидроцефалии? Неужели просто ощупав шейку матки?

— Да, пальпируя, я почувствовала, что у ребенка слишком большая голова, — ответила Анжелина.

— И вы не сочли необходимым посоветоваться с кюре? Вы сами решились пожертвовать ребенком?

— С согласия мадам Сютра, — раздраженно ответила Анжелина. — Несомненно, в будущем медицина добьется успехов, но при ее нынешнем развитии ребенок с подобной аномалией умирает через несколько дней после рождения, вернее, даже через несколько часов, что в данном случае и произошло.

— Какое бесстыдство! — воскликнул доктор. — Это так свойственно молодым! Ах, скоро наука низвергнет Бога и святых…

— Нет, со временем наука будет спасать все больше людей, доктор, — возразила Анжелина. — Не Бог излечивает от чахотки или холеры.

Она вызывающе смотрела на доктора, величественная в ореоле своих рыжих волос в приглушенном свете керосиновой лампы. Ее фиолетовые глаза сверкали. Сейчас Огюстен Лубе, несомненно, вновь назвал бы свою дочь еретичкой, уверенный, что Анжелина унаследовала мятежный дух от своих предков-катаров.

— Я возвращаюсь в таверну, — сказала молодая женщина, увидев на пороге кюре и Проспера. — Желаю всем спокойной ночи. Эвлалия, я приду послезавтра узнать, как вы себя чувствуете.

Попрощавшись, Анжелина с облегчением покинула этот дом. На улице было свежо, с реки веяло прохладой.

«Действительно ли я помогла Эвлалии? — спрашивала себя Анжелина. — Эвлалия обезумела, она испытывала страшные муки. К тому же я настояла, чтобы приехал доктор. Какой он странный, этот доктор Фор…»

Колокола церкви пробили два удара. Анжелина удивилась, как быстро пролетело время. Она думала, что сейчас только полночь. Взглянув на восток, в сторону массива Трех Сеньоров, она заметила, что вершины слегка порозовели. Вскоре взойдет солнце, ведь это самая короткая ночь в году[51].

Усталая, погруженная в свои мысли, Анжелина шла по длинной улице Пра-Безиаль. Застроенная богатыми домами, иногда даже трехэтажными, улица пересекала всю деревню и заканчивалась за церковью, подобная реке, притоками которой были многочисленные узенькие улочки. Вокруг было темно и тихо, но издалека доносилось пение и музыка.

«Кто-то будет танцевать до рассвета, — подумала Анжелина. — А кто-то уже вернулся домой немного навеселе».

Дважды ей слышались шаги за спиной. Но это было неудивительно в крупном поселке, который населяли по меньшей мере пятьсот душ. Кроме того, роды Эвлалии произвели на нее тягостное впечатление. «Бедная Эвлалия, — говорила себе Анжелина. — Она такая молодая! Боюсь, что после этого разрыва она останется калекой. Я должна благодарить Бога или провидение, что у меня родился нормальный ребенок, да еще в таких необычных условиях».

Анжелина покрылась холодным потом, представив себе фатальный исход тайного рождения ее малыша Анри. Сердце учащенно забилось. Вдруг Анжелине почудилось, что она слышит чье-то дыхание. Заволновавшись, женщина остановилась. Справа от нее находился узкий проход. Казалось, звук исходил оттуда.

— Кто там? — спросила Анжелина, понимая, что со стороны выглядит смешной.

По спине Анжелины пробежали мурашки, поскольку она вновь увидела себя в парке больницы, когда Луиджи схватил ее за плечо. Страх овладел ею. Сейчас был очень удобный случай, чтобы напасть на женщину и убить ее, предварительно или уже после смерти изнасиловав. Перед глазами Анжелины возникло мертвенно-бледное тело Люсьены на носилках, в ушах зазвучали мелодичные звуки скрипки. «Надо бежать, — сказала себе молодая женщина, впадая в панику. — Я успею добраться до таверны прежде, чем на меня нападут, если побегу очень быстро. Нет, нет, я сошла с ума, никто не причинит мне зла…»

Ноги Анжелины стали ватными. Она вновь огляделась вокруг. На этот раз она различила чей-то силуэт, но не в улочке, а с другой стороны, около двери дома.

«Боже, сжалься надо мной!» — мысленно молила Анжелина.

Обезумев от ужаса, она бросилась к церкви. За ее спиной раздалось рычание, а потом приглушенный крик. Анжелине показалось, что это вступили в схватку два кровожадных чудовища. Она отказывалась понимать происходящее и хотела только одного: остаться в живых, увидеть своего сына. Но ее кто-то преследовал.

— Нет! — закричала она. — Нет!

В ответ на отчаянный крик раздался громкий лай. К ней быстро приближалась огромная белая собака. Споткнувшись, Анжелина упала на колени.

— Спаситель? — простонала она. — О, моя собака!

Овчарка, высунув язык, принялась ласкаться, словно щенок. Пес радостно лизал ей лицо. Не веря своим глазам, Анжелина обняла собаку. Она никак не могла прийти в себя после столь сильного потрясения.

— Это ты? — шептала она. — Спаситель мой…

Анжелина гладила пса, но ей никак не удавалось успокоиться. Она была уверена, что несколькими минутами ранее на улице Пра-Безиаль был какой-то человек.

— Спаситель, пойдем, — сказала она, вставая. — Идем, моя собака. Ты здесь, ты почувствовал, что я вернулась.

Овчарка шла рядом с ней до самой таверны. Анжелина все время держала руку на мохнатой голове собаки. К счастью, хозяин таверны еще не спал и мыл стаканы в общем зале. Анжелину он встретил недружелюбно.

— Что за манера, мадемуазель, возвращаться так поздно? Я не ложился спать, ждал вас, чтобы закрыть дверь… Нет, псину я не пущу в комнату…

— Прошу вас, мсье. Я заплачу двойную цену. Только на одну ночь. Мне пришлось принимать роды у Эвлалии, дочери Жанны Сютра. Моя овчарка не причинит вам вреда.

— Ваша овчарка? Это же собака Жана Бонзона.

— Нет, я доверила ее своему дяде на время, а не отдала насовсем. Я устала. Будьте великодушны, разрешите собаке остаться со мной.

— Хорошо, если вы заплатите двойную цену, — вздохнул мужчина.

Анжелина нашла в себе силы улыбнуться. Она поднялась по лестнице и вошла в комнату, где спали Октавия и Анри. Жерсанда де Беснак предпочла жить отдельно.

— Это ты, малышка? — спросила служанка, всегда чутко спавшая. — Ты совершила чудо?

— Увы, нет! Я обо всем расскажу тебе завтра. Со мной пришел Спаситель. Анри обрадуется, увидев его. Я закрыла дверь на засов. Спокойной ночи, Октавия.

— Отдыхай, детка.

Собака легла на прикроватный коврик. Успокоившись, Анжелина наконец заснула. Теперь она была уверена, что ей ничто не угрожает. Ее ангел-хранитель вернулся.

Долина Рибероля, на следующий день

Анжелина подзабыла, какими величественными бывают горы в первые летние дни. Сидя в двуколке дяди с Анри на коленях, она восторженно любовалась окружавшей их неслышной зеленой симфонией. Разнообразные оттенки зелени заменяли гаммы, а птицы отдавались любовным играм и наполняли своим пением прозрачный воздух этого июньского утра.

Правда, гармонию торжествующей природы немного портила одна фальшивая нота: Жан Бонзон пребывал в плохом настроении.

— Так не поступают, от приглашения не отказываются, — ворчал он. — Ваша мадемуазель Жерсанда корчит из себя невесть кого. Не захотеть подняться к нам и заночевать! Конечно, она боится подхватить блох! Но ты, Анжелина, сделала все, чтобы ее уговорить. Черт возьми! В столь ранний час в Бьере были две ослицы: твоя аристократка и моя старая кляча.

— О, мсье, это невежливо! — запротестовала Октавия, сидевшая на скамейке рядом с Жаном Бонзоном. — Мадемуазель боится, что путь окажется ей не под силу. К тому же у нее разболелась голова. Она предпочла остаться в своей комнате в таверне.

— Ну да! — проворчал Жан Бонзон. — Вы не сможете меня переубедить. Эта спесивая дамочка поступила невежливо по отношению к нам — к Урсуле и ко мне.

— Дядюшка, ты напрасно обижаешься, — вмешалась Анжелина. — Мадемуазель Жерсанда чувствовала себя плохо еще вчера вечером. Что ты хочешь? Она привыкла к размеренной жизни в Сен-Лизье. Она и так сделала невероятное усилие, поехав с нами. Перестань ворчать! Ты пугаешь малыша.

— Что за глупости! Он всю дорогу хохочет, твой крестник.

Анжелине пришлось солгать дядюшке. Утром они долго обсуждали вновь возникшую проблему.

— Что делать? — обеспокоенно спрашивала Анжелина. — Жанна Сютра видела Анри на празднике. Она думает, что он внук Октавии. Мой дядюшка часто встречает Жанну. Мы не можем представить ему моего малыша как племянника Октавии. Что сказать дядюшке?

— Еще одна ложь! — воскликнула служанка.

— Нет, ложь не понадобится. Самый простой выход — это кое о чем умолчать, — заявила Жерсанда де Беснак. — Анжелина, ты скажешь, что стала крестной матерью Анри, ребенка, которого более года назад отдали кормилице из Бьера. Ты имеешь полное право провести со своим крестником два дня. Если потребуется, мы сочиним историю, которая устроит всех.

Женщины пришли к согласию, что так будет лучше, однако у Анжелины остались сомнения. «Если папа и дядюшка Жан, на мое несчастье, заговорят об Анри, возникнет новая проблема, причем серьезная, — раздумывала она под скрип колес двуколки. — И это может произойти очень скоро». Сапожник решил жениться на Жермене Марти в конце июля и собирался пригласить на свадьбу Жана Бонзона с женой.

Анжелина с трудом сдержала тяжелый вздох. Она сожалела о сложившемся положении, которое вынуждало ее лгать многие годы. Но тут Анри радостно закричал, показывая рукой вверх. Большая черная птица с красной головой слетела с ветки.

— Это тетерев, малыш, — сказала Анжелина ребенку. — Смотри, он не очень-то ловко летает.

— Зато он очень вкусный, если его приготовить в кокотнице, — подхватил дядюшка Жан. — А вы, дамы, не слишком-то разговорчивые. Надо бы развязать ваши языки, нам еще долго ехать.

Октавия смущенно рассмеялась. Она получала удовольствие от поездки, но одновременно испытывала животный страх при виде бездонной пропасти справа. Каменистая дорога извивалась между пропастью, поросшей огромными буками, и обрывистым склоном. Октавию завораживал этот лес гигантов. Невозможно было разглядеть основания деревьев, укоренившихся внизу обрыва, а их верхушки возвышались над дорогой, затерявшейся в горах.

— Мне немного страшновато, мсье. Я не решаюсь вступить в беседу.

— О, как вы заблуждаетесь, мадам, — ответил Жан Бонзон. — Начните говорить о дожде или о прекрасной погоде, и страх сразу пройдет. Да и чего бояться? Ослица знает дорогу, ноги у нее крепкие. Нет никакой опасности. Правда, Анжелина?

— Конечно, мы ничем не рискуем, Октавия. Любуйся лучше пейзажем. Я здесь не была года четыре. Осенью лес становится багряным, земля усыпана опавшими листьями цвета моих волос, как говорила мама. Дядюшка, помнишь, в последний раз я приезжала в Ансену с мамой?

— Разумеется, помню. После этого визита я больше не видел Адриену живой. Надо сказать, я не большой охотник ездить в город. А ремесло твоей матери не позволяло ей ездить по гостям. Мы редко виделись, но очень любили друг друга.

Октавия загляделась на профиль Жана Бонзона, грустно качавшего головой. Этот мужчина притягивал ее к себе. Он был высоким, сильным, выглядел моложе своих лет. Как только рано утром он переступил порог таверны, Октавия почувствовала странное возбуждение, смутившее ее. «Боже мой, Анжелина так похожа на него! — думала она. — У них одинаковый тип лица. С такими тонкими, приятными чертами. Правда, у него волосы светлее, чем у нашей малышки, но он тоже рыжий. Прекрасный, суровый горец, вот что приходит мне на ум».

В смятении чувств, Октавия сосредоточила свое внимание на крупе ослицы, который покачивался в такт размеренному шагу. Животное часто шевелило ушами, прогоняя назойливых мух.

— Спаситель исчез, — сообщила Анжелина. — Он был с нами, когда мы покидали деревню, а потом убежал.

— Черт возьми! Собака будет в Ансену раньше нас. Должно быть, она помчалась лесом. Твою овчарку невозможно ни держать взаперти, ни посадить на цепь.

— Вот и хорошо. Когда я уходила от Жанны Сютра, было еще очень темно. Вероятно, люди, веселившиеся около костра святого Иоанна, разошлись по домам. Я слышала за собой какой-то шум, доносившийся, как мне казалось, из всех улочек. К счастью, меня нашел Спаситель. Я сразу же почувствовала себя в безопасности. Но, вероятно, он подрался с другой собакой или прогонял кошку.

— Ты не должна бояться, племянница. У нас в долине нет бандитов. Ба! Иногда молодые парни из Масса бьются на ножичках с парнями из Бьера. В худшем случае, они ранят кого-нибудь, но как только начинают писать кровью, тут же зовут своих матерей.

Жан Бонзон заливисто расхохотался, довольный своей шуткой, но Октавия поморщилась, пораженная его вульгарностью.

Чуть позже три козочки перебежали через дорогу и тут же исчезли, словно их поглотила пропасть. Анжелина с сожалением поняла, что ее сын не увидел животных.

— Как жаль! Анри играл с ремешком моей сумочки.

— Он увидит моих овец и ягнят. У меня есть также кролики и куры.

— Слышишь, малыш? — спросила молодая мать, целуя Анри в лобик.

— Надо же, племянница, как ты возишься с ним! Можно подумать, что это ты его родила.

— Я люблю детей, дядюшка Жан. Надеюсь, когда-то у меня будет ребенок…

Октавия решила перевести разговор на другую тему. Она показала рукой на дома, едва видневшиеся за деревьями.

— Ансену там, наверху, мсье? — спросила она.

— О нет, мадам Октавия. Вы показываете на еще недостроенный хутор Рамэ. Шифер сверкает, как новое су. В Ансену мы приедем, примерно, через час.

— Через час?! И дорога будет идти все время в гору?

— Да, в двуколке путь кажется долгим. Я взял ее, чтобы избавить вас от ходьбы. На двух крепких ногах до Ансену добираешься быстрее, срезая путь через лес.

— Крепкие ноги у тебя, дядюшка, — рассмеялась Анжелина. — Давай, похвастайся еще чем-нибудь.

— Здесь, в горах, мы взбираемся, куда захотим. И не жалуемся до восьмидесяти лет и более. Ах, моя славная Анжелина! Я рад, что ты станешь повитухой, — ты не создана для городской жизни. Когда ты была девочкой, я водил тебя на Плато ведьм. Мне приходилось бежать за тобой — ты была проворная, словно козочка.

— Плато ведьм? — удивилась Октавия. — Какое странное название!

— Это всего лишь луг, расположенный недалеко от хребта, Октавия, — объяснила Анжелина. — Люди вообразили, что туда на шабаш слетаются ведьмы. Правда, дядюшка?

— Ничего они не вообразили. Спроси у мсье кюре. Он скажет тебе, что в семье Кампет, живущих около плато, все мужчины из поколения в поколение рождаются ведьмаками.

Жан Бонзон принялся посвистывать, ухмыляясь в усы. Октавия незаметно перекрестилась, с беспокойством глядя на окружавшие их горные вершины, на склонах которых росли буки, дубы, клены и каштаны. В какой-то момент пейзаж показался ей диким и суровым, даже угрожающим.

— Малышка, спой, — предложила она Анжелине. — Так будет веселее.

— Хорошо… Ты подпоешь мне, дядюшка?

Анжелина вполголоса запела. Жан Бонзон звонко вторил ей. Его грассирующий выговор придавал песне особое очарование.

Арьеж, Арьеж, мой край родной,

Моя любимая земля,

Моя обожаемая мать!

Вблизи, вдали, всегда

Имя твое радует меня,

Арьеж, мой край родной…

Неистовой любовью люблю я твои величественные горы,

Облачающиеся зимой в белые одежды;

А летом среди высокой травы

Резвятся ягнята, припрыгивая.

Арьеж, Арьеж, мой край родной,

Имя твое радует меня,

Арьеж, мой край родной[52].

Маленький Анри завороженно слушал. Когда они замолчали, ребенок захлопал в ладоши. Октавия последовала его примеру, очарованная красотой песни. Она больше не думала о ведьмах, привыкнув к этой бесконечной дороге среди оврагов и горных потоков. Через час, после приятных разговоров и песен, они наконец приехали в Ансену.

Бьер, таверна «Липа», в тот же день

Жерсанда де Беснак лежала на кровати, решив, что будет читать до обеда. Одетая в голубое муслиновое платье, в изящных туфлях из тонкой кожи, она вдруг резко отложила начатую книгу Эмиля Золя «Страница любви».

— Право, он талантливый писатель! — прошептала она. — Но сегодня все идет кувырком. Я не в состоянии сосредоточиться.

В глубине души Жерсанда жалела, что не поехала к дяде Анжелины. Проснувшись утром, она решила отказаться от приглашения. Женщина не кривила душой, у нее действительно немного болела голова, да и жара была изнуряющей.

«Ничего, — подумала Жерсанда. — Поеду в другой раз, осенью. Этот Жан Бонзон мне не понравился. Его манеры, высокомерие…»

Взаимная антипатия возникла мгновенно. Как только Жерсанда увидела высокого весельчака лет пятидесяти с проницательным, испытующим взглядом из-под черного берета на курчавых рыжих волосах, она решила, что не сможет провести целый день в его обществе, а уж тем более переночевать в доме, расположенном в горах. Отсутствие элементарных удобств в таверне и так раздражало старую даму, и она предпочла не знакомиться с образом жизни четы Бонзон.

«Надеюсь, Анжелина не обиделась на меня. Что касается Октавии, похоже, она рада, что я осталась здесь».

Жерсанда понимала, что теперь эти отговорки бесполезны, и сердилась на себя. Она встала, подошла к окну и задернула занавески, чтобы приглушить ослепительный солнечный свет. Но, сочтя это недостаточным, она закрыла ставни. В этот самый момент послышался цокот копыт и на площадь въехали три всадника в форме.

— Надо же, жандармы! Что случилось?

Жерсанда видела, как военные спешились. Тот, у которого на мундире было больше нашивок, вошел в таверну, и Жерсанда, чья комната находилась на втором этаже, услышала крики и восклицания. Сгорая от любопытства, она взяла веер и вышла в коридор. Когда старая дама стала спускаться по лестнице, до нее донеслись рыдания хозяйки таверны.

— Боже мой! Бедная женщина! — тихо вздохнула Жерсанда. — Вероятно, ей сообщили плохую новость.

Застыв на лестничной площадке, она не решалась продолжить путь. Слова бригадира, наделенного от природы зычным густым басом, ее буквально парализовали.

— Да, отец нашел дочь на берегу реки, на дороге, по которой ездят дилижансы, — говорил он. — Ноги были в воде, а тело лежало на гальке.

— Только этого нам не хватало! — всхлипнула хозяйка. — Парню, который это сделал, надо отрубить голову без всякого суда. Однако, бригадир, хочу вас заверить, что я всегда предлагала Марте ночевать в таверне, когда она поздно заканчивала работу. Но нет, ей надо было непременно возвращаться в Масса!

Жерсанда не могла больше сдерживать любопытства и спустилась на первый этаж. Она отказывалась принять то, о чем только что узнала. Увидев ее, хозяйка простерла руки к небу. Два посетителя, облокотившись на цинковую стойку, равномерно, словно метроном, качали головами. Вид у них был озадаченный.

— Такое в долине случается впервые, — сказал на местном диалекте один из посетителей.

— Нет, лет шестьдесят назад одна девушка подверглась, похоже, такому же насилию на хуторе Льер, — ответил другой по-французски.

— Мадам, речь идет о вашей служанке? — спросила Жерсанда. — Бедная малышка умерла?

— Да, Господи Иисусе! — простонала хозяйка.

Обеспокоенные приездом жандармов, жители деревни сбегались к таверне. Вопросы сыпались со всех сторон: все хотели знать, что случилось.

— Спокойно, господа! — приказал бригадир. — Ночью было совершено преступление. Речь идет о Марте Пикар, которую все вы хорошо знаете. Ее изнасиловали, изувечили и убили. Расследование будет долгим и трудным, поскольку в Масса и Бьере все праздновали День святого Иоанна. Впрочем, в других деревнях тоже.

Потрясенная Жерсанда закрыла глаза. Она хорошо понимала, что хотел сказать жандарм: по всей долине пылали костры, мужчины были пьяны и в толпу местных жителей мог затесаться случайный приезжий. Вероятно, преступник был уже далеко. Все громко переговаривались. В таверне стоял шум, подобный гудению роя разъяренных пчел.

«Но почему? Почему? — спрашивала себя Жерсанда. — Люсьена в Тулузе… теперь эта прелестная служанка».

В общем зале страсти накалялись. Люди входили в раж и требовали объявить охоту на человека. Пробил час подозрений и клеветы. То здесь, то там выкрикивали имена соседей, которых считали виновными и заслуживающими наказания. Это была возможность разрешить старый спор из-за земельного надела или гектара леса, породивший вражду. Жерсанда, устав от суматохи, решила подняться в свою комнату.

«В одном я уверена: тот акробат, о котором рассказывала Анжелина, не может быть виновным, поскольку он убежал в Бордо, — думала старая дама, поднимаясь по лестнице. — Увы! Убийства молодых девушек не так уж редки. С тех пор как на земле появились люди, некоторые мужские особи испытывают потребность удовлетворить свои похотливые желания силой, а потом убить свою жертву».

В комнате, погруженной в полумрак, было прохладно и тихо. Жерсанда подошла к окну и бросила взгляд на площадь перед церковью. Там толпились люди. Одни судачили между собой, другие расспрашивали жандармов, стороживших лошадей. Жерсанда увидела молодого мужчину, внешность которого смутила ее. Он был одет, как все местные жители: в черные штаны и просторную полосатую рубашку. У него были короткие вьющиеся волосы и загорелая кожа, как у крестьянина. Он был довольно привлекательным, лет тридцати, с правильными чертами лица, не искаженными дефектами или шрамами. Наконец он, наклонив голову вправо и скрестив руки на груди, пошел прочь.

«У меня такое впечатление, что я его уже где-то видела, — сказала себе Жерсанда. — Нет, я что-то путаю. И все же, у него особенная походка, мощная шея, плечи… По его манере держаться, полбу, бровям можно подумать… Можно подумать… О, знаю! Он напоминает мне Вильяма. Какая же я глупая! Сколько лет прошло, а мое сердце так же сильно бьется. Я прекрасно помню его, свою единственную любовь, своего единственного любовника. Как щемит в груди, с левой стороны…»

Погрузившись в воспоминания о сладостном моменте своей жизни, Жерсанда закрыла глаза, прижав руки к сердцу.

— Вилли, я называла тебя Вилли, когда мы лежали, прижавшись друг к другу, в кибитке, среди костюмов и париков. Это был настоящий восточный базар. Наш базар. Ты смеялся, потому что мы при каждом движении глубоко проваливались в солому.

Старая дама тихо шептала эти слова, часто дыша от волнения. Вернувшись в настоящее, она открыла глаза в надежде вновь увидеть мужчину, сумевшего пробудить столь дорогие ей воспоминания. Но она напрасно выискивала его среди зевак. Он исчез.

В груди Жерсанды защемило от печали и одиночества. Она беззвучно оплакивала не только трагическую участь молодой служанки, но и свои прежние ошибки, которые стоили ей жестоких угрызений совести и множества бессонных ночей.

— Вся моя жизнь была наполнена тщеславием и эгоизмом, — рыдала старая женщина, лежа на кровати. — Господи, я могу исповедаться только тебе и только ты можешь судить меня, когда пробьет мой последний час[53]. И это к лучшему. На земле никто не простит мне моего поступка. Ни моя верная Октавия, ни славная Анжелина, и уж тем более мой ребенок. Ребенок, которого я принесла в жертву…

Жерсанда горячо молилась, прося о прощении за совершенные ошибки, в том числе и за самую греховную. Она солгала своей служанке в тот самый вечер, когда наняла ее горничной, да и Анжелине тоже. Как она могла признаться, что тридцать лет назад не устояла перед отвратительным шантажом?

«Я так давно рассказываю эту сказку, что порой сама начинаю в нее верить, — думала Жерсанда. — У меня такое впечатление, что я действительно пережила то, о чем говорю. И это терзает меня. Душераздирающая история, в которой мне отведена роль мученицы. Но все это ложь, Господи, и ты это знаешь. Я не отдавала двухнедельного сына монахиням, нет. И никогда мои родители не предлагали усыновить его, воспитывать под крышей их дома. Устроившись служанкой, я целый год жила со своим малышом. Потом, отчаявшись, я написала матери, умоляя ее принять нас. Ответ был достоин суровости моих родителей, их непримиримости: я, Жерсанда де Беснак, могу возвратиться в отчий дом и там искупить свою вину, но они никогда не согласятся принять байстрюка… И я пожертвовала невинным дитя, славным мальчиком, который по ночам спал, прижавшись ко мне, ради безумной жажды безопасности, богатства, уюта. Я устала быть нищенкой, жалкой служанкой. С тех пор я не изменилась… Я не выношу нищеты, по-прежнему люблю красивые вещи, дорогие ткани, изысканные безделушки. Ради богатого наследства я бросила свое единственное сокровище, своего Жозефа. Господи, сжалься надо мной, я больше не могу так! Я заслуживаю только смерти. Верни жизнь молодой служанке и вместо нее забери меня…»

Мертвенно-бледная, с крупными каплями пота на лбу, старая дама задыхалась, впав в безграничное отчаяние.

— Я бросила сына, — говорила Жерсанда, позволив своим мыслям вырваться наружу. — А когда, после смерти своих родителей, захотела забрать своего дорогого ребенка, поскольку наконец стала свободной и богатой, то узнала, что он сбежал из монастыря, где воспитывался. Я больше никогда его не увижу… Он должен ненавидеть мать, бросившую его буквально в преисподнюю. О, Господи!

Жерсанда, мучимая голодом и жаждой, подумала, что наступает агония, настолько она вдруг ослабела. Но тут в дверь постучали.

— Мадам, что с вами? — крикнула хозяйка таверны. — Я снизу слышала, как вы разговариваете сами с собой. Откройте! Я принесла вам еду и свежую воду, ведь время обеда уже прошло.

Старая дама пришла в себя. Она с трудом встала и отперла дверь.

— Я подумала, что вы заболели, узнав о смерти бедной Марты. У меня тоже колики. Держите, здесь яйца, сваренные вкрутую, зеленый салат, жареная свинина и немного вина.

Жизнь продолжалась. При виде подноса, уставленного блюдами с едой, Жерсанда воспрянула духом.

— Огромное спасибо! Вы правы, у меня был нервный припадок. Мне надо выпить что-нибудь тонизирующее. Какой ужасный день, право!

— Совершенно с вами согласна, мадам. Мы с мужем не знали ничего худшего. В деревне паника. Подумать только! Убийца гуляет на свободе…

Глава 15

Жан Бонзон

Хутор Ансену, в тот же день

Стоя на пороге дома, Урсула Бонзон, невысокая худая женщина сорока двух лет, ждала приезда гостей. Она повязала большой белый платок на коричневое хлопчатобумажное платье, каштановые волосы заплела в низкий узел. Проводив мужа на рассвете, она подмела дом, начистила кастрюли и завесила колпак камина куском красивой ткани.

Урсула нервничала, ведь ей предстояло принимать у себя мадемуазель Жерсанду де Беснак, ее служанку и Анжелину, которая, должно быть, очень изменилась. Она с тревогой посмотрела на зеленую траву перед домом и убедилась, что куры не испачкали ее.

— Ты прибежал первым, — сказала женщина Спасителю, лежавшему в тени вдоль широкого плоского камня.

Собака, закрыв глаза, шумно дышала. Вдруг Спаситель вскочил и с громким лаем бросился вперед.

— Это они, — тихо сказала Урсула.

Она заулыбалась и приняла смиренную позу, сложив руки на животе и слегка наклонив голову. Вскоре показалась двуколка, которую тащила взмыленная ослица.

— Тетушка! — раздался знакомый звонкий голос. — Тетушка Урсула!

Анжелина спрыгнула на землю, не дожидаясь, когда двуколка остановится. Несколько минут назад она отдала Анри Октавии. Ей очень хотелось поскорее обнять тетку. Ошеломленная Урсула смотрела на веселую молодую женщину, бегущую к дому. Анжелина была одета в голубую холщевую юбку и белую кофту. По плечам прыгали две рыжие косички. Женщине показалось, что время повернуло вспять и перед ней маленькая девочка, счастливая Анжелина, жаждущая свободы и движений.

— Ты все такая же красивая, тетушка! Как я рада тебя видеть! Давай поцелуемся.

Урсула почувствовала на щеках легкие поцелуи. Она смеялась от счастья и облегчения. Жан Бонзон позвал жену, помогая Октавии спуститься вниз.

— Не волнуйся, Урсула, аристократка осталась в деревне. Конечно, она боится испачкаться. Черт возьми, нам будет лучше без этой дамочки!

— Позволь познакомить тебя с моей подругой Октавией и моим крестником Анри де Беснаком, — сказала Анжелина, беря Урсулу за руку.

Служанка вежливо поздоровалась, отметив лучистые зеленые глаза и тонкие черты лица женщины.

— Здравствуйте, мадам, — сказала Октавия. — Надо же, я думала, что мы никогда не приедем. Дорога все поднималась и поднималась. И крутилась! Я так рада, что наконец-то мы добрались. Вероятно, у вас нечасто бывают гости?

— У нас хорошие соседи, — ответила Урсула, тщательно подбирая слова, поскольку лучше говорила на местном диалекте, чем на французском языке. — О! Какой славный малыш!

Урсула смотрела на Анри с такой любовью и грустью, что невольно ранила сердце Анжелины. Природа не позволила этой женщине познать радость материнства. Все советы Адриены Лубе оказались бесполезными.

— Возьми его на руки, тетушка! — воскликнула Анжелина. — Он не пугливый. У него хороший характер.

Маленький мальчик оказался на руках незнакомки. Он дотронулся до ее носа, провел ручкой по левому уху и радостно засмеялся.

— Я обещала ему показать кур, уток и овец, — сказала Анжелина. — Ему не терпится их увидеть.

— Думаешь, он понимает, о чем вы говорите, этот малыш? — рассмеялся Жан Бонзон.

— Конечно, понимает. Так он учит новые слова. Не строй из себя ворчуна, дядюшка. Поставь бедную ослицу в стойло. Смотри, на нее набросились мухи и оводы. Надо бы протереть ей шкуру соломой.

— Каждое животное разумеет по-своему[54], — ответил Жан Бонзон. — Фаро, если захочет, ляжет на подстилку. Ты приехала сюда, чтобы учить меня? Нет, ты слышишь, Урсула?

— Да, и я очень рада, — откликнулась его жена. — Анжелина, давай покажем малышу наших овец.

Октавия почувствовала себя лишней. Она подошла к небольшому загону, огороженному досками. Открывшийся вид поразил ее. Между двумя поросшими деревьями с ярко-зеленой листвой горами на фоне лазурного неба вырисовывались вершины, покрытые снегом. Над верхушками деревьев, издавая пронзительные звуки, летали сарычи. «Гора, похожая на шляпу, там, в середине, — это Валье, — говорила себе Октавия. — Увы, отсюда не видно Сен-Лизье».

Октавия заметила примитивную скамью, сделанную из кусков шифера. Она села и продолжила любоваться пейзажем. Вскоре к ней присоединился Жан Бонзон. Он сел рядом и своими большими жилистыми руками скрутил папиросу.

— Я не смог бы жить в другом месте, — заявил мужчина. — Судите сами: здесь такой свежий воздух! Он чистый, как родниковая вода. За этими хребтами начинаются испанские земли. Один час полета — и вы пересечете границу. Ба, границы существуют только на картах! Горам плевать на них. Я крепкий ходок и могу добраться до Испании менее чем за ночь.

Довольный своими словами, Жан Бонзон громко рассмеялся. Октавия не знала, что ответить. Ее смущало, что она осталась наедине с этим мужчиной.

— Хотите посмотреть на мое стадо? — предложил он. — Я слышу, как малыш кричит от восторга.

— Конечно, я пойду с вами.

Они углубились в узкий проход между домом и сооружением, откуда доносился крепкий запах навоза. После последней грозы земля еще не просохла, но плиты были чистыми. Сзади простирался луг, расположенный уступами. На нем росли цветы. Овцы ходили взад-вперед, за ними бегали ягнята, очаровательные, как плюшевые игрушки.

— Ку-ку, Октавия! — окликнула ее Анжелина, шедшая вдоль ограды с Анри на руках. — Наш малыш видел кроликов. Но я не могу опустить его на землю. Он все время хочет поймать черную курицу.

Восторженная Анжелина радостно улыбалась. Урсула шла рядом, не отрывая своих прекрасных глаз от мальчика.

— Да, моя жена горюет, что у нас нет детей, — признался Жан Бонзон. — Как только видит малыша, так сразу воспаряет на седьмое небо от счастья.

— Да, это очень печально.

— А у вас, мадам Октавия, есть дети?

— Девочка… Когда я была молодой. Она умерла от холеры.

— О, сочувствую вам. Здесь тоже было немало смертей. Моя бедная мать отдала Богу душу за три дня. Божий бич, как говорил кюре. Хотя, скорее, подарок дьявола…

Смущенная такими словами, Октавия перекрестилась. Они замолчали, вспоминая ужас, объединяющий их, хотя пережили его в разных местах. К ним подошли Урсула и Анжелина.

— Давайте перекусим, — предложил горец. — Моя жена решила устроить настоящий прием. Вчера я поймал двух уток. Только учтите, сейчас мы будем пировать, но вечером нас ждет обычный ужин.

— Будет кукурузный пирог, Анжелина, — робко вставила Урсула.

— О, тетушка! Кукурузный пирог! Как мило с вашей стороны! Как давно я его не ела! Ты знаешь, что это такое, Октавия? Это флан из кукурузной муки. Его замешивают вместе с сахаром, а потом пекут в печи.

— Я слышала о кукурузных пирогах, но никогда их не пробовала. Мадемуазель Жерсанда любит только изысканные блюда.

Анжелина и служанка обменялись удрученными взглядами. Эксцентричная выходка старой дамы расстроила их. Тем не менее, они обе не представляли мадемуазель Жерсанду среди этого грандиозного пейзажа, величественного и сурового горного великолепия. Дядюшка Жан хмыкнул и пожал плечами.

— Пойдемте, мадам, — обратилась Урсула к Октавии. — Приборы я уже поставила. Все готово.

Они вошли в квадратную комнату средних размеров. Стены были отштукатурены, а пол сделан из широких, плохо обработанных досок. Растроганная Анжелина обвела восторженным взглядом обстановку. Здесь все напоминало ей о детстве. Она вновь увидела скромный стол, сколоченный ее дядюшкой, массивный буфет, сундук для посуды. В огромном камине, занимавшем, казалось, всю комнату, горел слабый огонь. На каминной полке под круглым колпаком можно было вполне встать во весь рост. Напротив находилась крошечная железная дверца, за которой угадывалась кирпичная ниша. В углу стояла кровать, завешанная занавеской.

— Вчера я разожгла печь для выпечки хлеба, — сказала Урсула. — В честь вашего приезда.

Октавия чуть не проронила слезу, настолько это скромное жилище напомнило ее собственную комнатку в Лозере, где она прожила два года после смерти мужа. Здесь была та же суровость, свойственная скромному, если не сказать бедному существованию. Хозяйка дома собрала букет ромашек и поставила его на подоконник окна, выходившего на долину внизу.

Они расселись вокруг стола. Анжелина держала Анри на коленях, поскольку стульев не хватило. Дядюшка Жан выругался и пошел за табуретом в соседнюю каморку.

— Посади малыша на мой стул, будешь кормить его с ложечки. Стаканчик красного, дамы?

Он налил всем вина и поднял свой стакан.

— Пью за ваше здоровье. Очень любезно с вашей стороны, что вы приехали к нам. Анжелина, за твою любовь!

Жан Бонзон лукаво посмотрел на племянницу. Анжелина решила воспользоваться моментом.

— В самом деле, дядюшка, у меня есть для вас новость. В следующем году я выхожу замуж за доктора Филиппа Коста.

— Черт возьми! За доктора! Ты, моя племянница?! Разрази меня гром! Огюстен, вероятно, хорохорится, как петух. А ты не шутишь?

— Нет, уверяю тебя. Этим летом мы хотим обручиться.

— Хм-м! — проворчал Жан Бонзон что-то на местном диалекте.

— Надо остерегаться образованных людей, — перевела Анжелина заинтригованной Октавии. — Я знаю эту поговорку, дядюшка. Но Филипп Кост — мужчина серьезный. Он милый, галантный. Немного старше меня… Скажем, лет на двадцать. Но это хорошо.

— Поздравляю тебя, Анжелина! — воскликнула Урсула, взволнованная до слез. — По крайней мере, ты ни в чем не будешь нуждаться.

— А этого мужчину, ты его любишь? — спросил Жан. — Это хорошо, захомутать доктора, богатого, несомненно. Но надо, чтобы ты любила его. То, что он богатый, серьезный и галантный, мне плевать. В браке важна любовь.

Слова дядюшки смутили Анжелину. Она прекрасно понимала, что не испытывает к Филиппу Косту тех страстных чувств, которые испытывала к Гильему. Но с недавних пор она хотела другого: взаимной нежности и покоя в зажиточном доме.

— Дядюшка Жан, я люблю доктора Коста, — ответила Анжелина. — Он хочет, чтобы я была счастлива. Знаешь, что он написал мне в последнем письме? Он собирается открыть акушерскую клинику в Сен-Годане или Фуа. Мы сможем работать там вместе. Это так чудесно!

— Чудесно, чудесно… Что за слова! А твой бедный отец, ты покинешь его?

Анжелина нежно улыбнулась и сказала:

— Не беспокойся о моем отце, дядюшка Жан. В конце июля папа женится. Скоро будет сделано объявление. Вы тоже приглашены. Мы отпразднуем свадьбу в таверне на площади с фонтаном. Он женится на Жермене Марти, вдове из нашего города.

Жан Бонзон словно окаменел. Вдруг он ударил кулаком по столу, да так сильно, что Анри испугался и заплакал.

— Что?! Огюстен женится? Этого я ему никогда не прощу. Анжелина, передай ему, что ноги моей не будет на свадьбе! Скорее сдохну, чем приду! Черт возьми! Моя сестра этого не заслуживает. Такую женщину, как Адриена, нельзя забыть!

Разъяренный Жан Бонзон встал и принялся ходить вокруг стола. Лицо его побагровело. Он то и дело выкрикивал ругательства на местном диалекте. Испуганный Анри заплакал громче.

— Но Жан, успокойся, — попросила Урсула. — Ты пугаешь малыша. Огюстен имеет право вновь жениться.

— Нет, не имеет, — срывающимся голосом сказал ее муж. — Нет и еще раз нет! Сколько раз он на похоронах моей сестры повторял, что будет хранить ей верность до самой смерти? Пустые слова! Пустобрех! Два года с лишним он держал клятву. Но, кто знает, может, он спал с этой вдовой сразу же после смерти Адриены?

Теперь настала очередь Анжелины рассердиться. Она передала Анри Октавии и вскочила со стула, чтобы подойти ближе к своему дядюшке, яростно разжигавшему огонь в камине.

— Не порть нам этот день, — повелительным тоном сказала Анжелина. — Почему ты взбесился? Ты что, лишился рассудка? Мне было так хорошо здесь, рядом с вами! Ты не имеешь права судить моего отца. Ты живешь с Урсулой, лучшей женой, какую только можно найти. Вы никогда не расстаетесь. И я рада, что папа может спокойно проводить дни в обществе такой достойной особы, как Жермена Марти. Она готовит, гладит белье и, главное, утешает его в горе, от которого он никогда не оправится. Поверь мне, мама, бывшая воплощением доброты, радуется, что он женится. А теперь давай сядем за стол. Мы проголодались. Если же ты будешь и впредь таким нелюбезным, мы вернемся в Бьер уже сегодня вечером.

Дядя и племянница смотрели в глаза друг другу. Непримиримые, разъяренные, не желающие отступать. Аметистовые глаза Анжелины одержали победу над карими глазами Жана Бонзона. Он смущенно рассмеялся и сказал:

— Ладно, я замолкаю. В конце концов, пусть твой отец поступает так, как считает нужным. Но я не приеду в ваш город буржуа и ханжей. Вот еще что, Анжелина. Если я потеряю Урсулу, никогда ни одна женщина не заменит мне ее. Никогда! Ни в моем сердце, ни в моей постели. И не задирай нос, Анжелина! Мне доставит огромное удовольствие, если ты заночуешь у нас с малышом и мадам Октавией. Кстати, мадам Октавия, вы ведь тоже вдова? Приходило ли вам в голову выйти замуж во второй раз?

— Нет, мсье. Но, может быть, потому что я не встретила достойного мужчину.

Голос Октавии немного дрожал. Вот уже несколько часов она, не в силах обуздать свои чувства, находилась во власти мужского обаяния Жана Бонзона. Раньше она думала, что больше никогда не сможет пережить ничего подобного, и сейчас ей было приятно, хотя и немного стыдно.

— Полно, все это наводит грусть, — сказала Урсула. — Жан, ты делаешь мне больно. Не так часто мы принимаем у себя гостей!

Она удрученно пожала плечами и принялась нарезать хлеб, который испекла накануне. Анжелина и Жан сели на свои места.

— Вам повезло, — продолжала Урсула. — Я пеку хлеб один раз в месяц. Вы приехали вовремя. Хлеб совсем свежий. Мне помогла соседка. Ведь надо замесить тесто, дать ему подняться. В это время я подкладывала в печь дрова, чтобы она хорошо прогрелась. Хлеб можно ставить в печь только тогда, когда кирпичи побелеют. Зимой ничего страшного, но вот в жару…

Анжелине стало жаль тетушку, Их приезд доставил ей немало забот. Она откусила кусок мягкого хлеба с поджаристой корочкой. Он приятно пах дымком.

— У нас есть зеленые бобы, — заметил Жан. — Первые в этом году! Они просто объедение.

Анри успокоился. Он с удовольствием ел, время от времени шмыгая носом. Но, несмотря на общие усилия говорить о пустяках, атмосфера оставалась напряженной. Урсула подала уток, тушеных в кокотнице на углях. Мясо было сочным и буквально таяло во рту.

— А на гарнир боровики! — воскликнула Октавия. — Боже мой, эти грибы — моя слабость!

— Возьмите немного картошки, — предложила Урсула. — Мы сажаем ее на склоне. Почва там песчаная, а сам склон с утра до вечера освещен солнцем, если, конечно, не идет дождь.

Они почти закончили обедать, когда небо стало затягиваться свинцовыми тучами, поглотившими лазурь за несколько минут. Теплый ветер гнал их с пугающей быстротой. В следующее мгновение дом содрогнулся от трех, последовавших один за другим, раскатов грома.

— Да, гроза будет сильной, — нахмурился Жан Бонзон. — Готов поспорить.

Молнии пронзали темное небо. Анри протянул ручки к Анжелине, и та взяла его на колени.

— Мой малыш, ты спрашиваешь, что происходит? В Сен-Лизье ты уже слышал гром. Правда, здесь он грохочет по всей долине. Не бойся!

Анжелина прижала ребенка к груди. Урсула, по привычке склонив голову набок, наблюдала за ней.

— В это время он привык спать, — заметила Октавия. — К тому же наш проказник съел слишком большой кусок утки. Теперь он должен все переварить.

— Я постелила кровать на чердаке, — сказала Урсула. — Там ему будет лучше, чем в этой комнате. Я могу попытаться убаюкать малыша, я знаю прелестные колыбельные.

Это было, скорее, не предложение, а горячая мольба. Анжелина сразу же согласилась, но Октавия попросила разрешения подняться вместе с ними:

— Я немного устала, и мне хотелось бы прилечь. Я с удовольствием послушаю, как вы поете, если не возражаете. И малышу так будет спокойнее.

— О, разумеется! — воскликнула Урсула.

Буря неистово бушевала. Вскоре полил сильный ровный дождь. Его крупные капли стучали по крыше в такт громовым раскатам.

Жан меланхолично посмотрел в окно.

— Наша жизнь подобна этим картинам, Анжелина, — прошептал он. — Когда светит солнце, природа радуется. Затем опускается темнота, возникает хаос. Вода может все смести на своем пути. В прошлом году шли такие ливни, что кусок скалы упал и перегородил дорогу; на хуторе Рамэ разрушило овин. Пойдем со мной. Я хочу поменять солому в овчарне. По вечерам я всегда загоняю скотину.

— Волки по-прежнему досаждают тебе? Молодая служанка из таверны сказала мне, что Спаситель загрыз одного.

— Да, но этот пес своенравный. Порой он исчезает. Я не могу полностью рассчитывать на него. В лесу бродит старая волчица, хитрая, как дьявол. Я остерегаюсь ее.

Анжелина с дядюшкой вошли в небольшую постройку со стенами, покрытыми известью, и окном с решеткой. Ослица стояла в угловом стойле. Жан Бонзон собрал вилами грязную солому и набросал чистую. Облокотившись о стойку, племянница наблюдала за ним.

— Ты никогда не изменишься, — насмешливо сказала она. — Ты в одно мгновение приходишь в ярость. Но я тебя очень люблю.

— А-а! — отозвался Жан Бонзон. — Если ты питаешь хотя бы немного уважения к своему старому ворчливому дядюшке, скажи правду об этом малыше. Откуда он появился? Едва усевшись в двуколку, вы стали пудрить мне мозги, рассказывая всякую чушь. Если он племянник служанки, почему его усыновила мадемуазель Жерсанда? И почему ты стала его крестной матерью?

— Прости меня, — взмолилась Анжелина, преисполненная решимости придать немного правдоподобия лжи, поведанной утром. — Это очень запутанная история. Этого ребенка ты уже видел в доме Жанны Сютра. Октавия попросила меня отдать его кормилице из Бьера. Она боялась, что он заболеет, если его отнимут от груди. В то время она еще не перешла в католическую веру, поэтому я сказала, что это бабушка малыша, ведь у Эвлалии и Жанны возникли вопросы. Потом мы перевезли малыша в Сен-Лизье. Мадемуазель Жерсанда взяла Анри под свою опеку и даже сделала его своим наследником, поскольку у нее не осталось родственников. Что было потом, ты знаешь. Октавия перешла в католическую веру, чтобы я смогла стать крестной. Что ты хочешь? Им так спокойнее. Я молодая и в случае необходимости возьму малыша к себе.

Жан Бонзон скрутил папиросу, испытующе глядя на Анжелину, словно инквизитор.

— Хватит молоть чепуху, детка! Разве не проще сказать мне всю правду? Это ты тайком родила малыша, что, впрочем, меня не удивляет. А поскольку ты настоящая хитрюга, то нашла для него порядочную и зажиточную семью. И все это под носом и на глазах Огюстена! Ты правильно поступила, поскольку я не знаю более скудоумного человека, чем этот чертов сапожник!

— Не оскорбляй моего отца! — воскликнула Анжелина. — И ты говоришь глупости. Неужели ты действительно думаешь, что я могла скрывать беременность и родить неизвестно где?

Но в голосе Анжелины звучали слезы, и Жан это почувствовал. Он подошел к племяннице и резко поднял ее голову за подбородок.

— Когда ты держишь малыша на руках, когда ты буквально пожираешь его глазами, любой дурак поймет, что это твой ребенок. И ты не можешь запретить людям болтать об этом по всему краю.

— Кто тебе сказал? — спросила Анжелина, готовая все отрицать.

— Соседка, черт возьми! Коралия, кузина Блеза Сегена, шорника из Сен-Жирона. Она поселилась здесь с мужем несколько месяцев назад. Ее муж лесоруб. Так вот, Коралия утверждает, что ее кузен кое-что знает о тебе и красивом парне, самом младшем из сыновей Лезажей. Этот негодяй обрюхатил тебя, а потом уехал из Франции в колонии. Я не дурак, Анжелина. Я долго думал. Однажды я застал тебя в доме Сютра, такую возбужденную, так нежно смотревшую на сосунка. А через год ты приезжаешь сюда с малышом, которого осыпаешь ласками и поцелуями. Я понимаю, у тебя не было выбора, бедняжка. Огюстен неукоснительно соблюдает условности. Он так бережет честь Лубе, что, узнав о случившемся, непременно выставил бы тебя за дверь.

У Анжелины не было сил лгать дальше. Она прижалась лбом к плечу дядюшки.

— Прости меня, ты прав. Анри — мой сын. Прошу тебя, не говори никому об этом.

— Но, малышка, я тебя пытал вовсе не для того, чтобы отдать на суд Божий, черт возьми! У меня тоже есть принципы. И я горжусь своей племянницей. Если бы ты бросила малыша, то глубоко разочаровала бы меня. Ты поступила по-своему, как добрая мать. Анжелина, послушай меня. Твой сын унаследует мое имущество, мои земли и мой дом. Если бы ты доверилась мне раньше, мы с Урсулой могли бы его усыновить и воспитывать. Черт возьми! Он носил бы фамилию Бонзон, более достойную, чем это родовое имя с частицей.

Анжелина с трудом сдерживала слезы. Она повернулась своим очаровательным лицом к дядюшке Жану.

— Спасибо, что не стал осуждать меня. Уверяю, я предпочла бы, чтобы он носил твою фамилию, но уже поздно.

— Жаль! Хорошо. Не волнуйся, я сохраню твою тайну и унесу ее с собой в могилу. Будет лучше, если моя жена ничего не узнает. Иначе она очень расстроится. Если я на днях увижу этого мерзавца Сегена, ему больше никогда не захочется лить грязь на мою племянницу, распуская сплетни. Я его встретил как-то раз. Это было в мае, в воскресенье. Он прогуливался по хутору с супругой.

— Блез Сеген женился? — удивилась Анжелина.

— Похоже, да. Счастливая избранница лицом не вышла, зато весьма пухленькая.

«Если у него в постели каждый вечер будет жена, — подумала Анжелина, — он оставит меня в покое. А если он начнет болтать, что у меня есть ребенок от Гильема Лезажа, я скажу, что он врет, просто мстит мне за то, что я его отвергла». И тут ее охватила смутная тревога. Пытаясь успокоиться, она подумала о предложении Филиппа. «У меня не будет выбора. В один прекрасный день я больше не смогу жить в родном городе. Но раз уж Жерсанда намерена переезжать, будет лучше, если я поселюсь в Фуа или Люшоне. Мари-Пьер Кост говорила, что Люшон очаровательный город».

— О чем ты думаешь, моя козочка? — спросил Жан. — Улыбнись мне!

— В начале месяца мне пришлось многое пережить. Я пытаюсь обо всем забыть и быть счастливой вопреки всему, но это непросто.

Кивнув головой, Жан Бонзон молча согласился с племянницей. Вдруг он рукой показал на небо и радостно сказал:

— Смотри, дождь перестал! Гроза прошла стороной, разразившись над Олю. Выходит солнце! Вдыхай полной грудью аромат теплой земли, на которую пролилась свежая вода.

Они вышли из овчарни. На пороге их ждал промокший Спаситель.

— Не переживай, малышка, — подбодрил Анжелину Жан Бонзон. — Ты крепкой породы и выдержишь все невзгоды. А своего доктора держи под каблуком. Этому парню выпало слишком большое счастье жениться на тебе.

Повеселевшая, полная радужных надежд Анжелина засмеялась. Она не жалела, что приехала к дядюшке. Рассказав ему всю правду, она почувствовала неимоверное облегчение. Сидя на скамье из шифера, они разговаривали больше часа. Анжелина уже не боялась открывать свою душу. Жан Бонзон узнал об обстоятельствах, при которых была убита Люсьена, и о последствиях этого убийства.

— Значит, ты закончишь свою учебу в Тарбе, — заключил он. — До чего же печальная история! Мужчин, которые совершают подобные преступления, надо кастрировать, а потом вешать высоко на короткой веревке. Видишь ли, Анжелина, девушек, подвергшихся такому насилию, гораздо больше, чем мы думаем. И доказательством тому служат несчастные жертвы в наших местах. О нет, только не здесь… Это в прошлом. Но в окрестностях Сен-Жирона происходит много подобных преступлений. Я читал в газете. За два года погибли дочь торговца скобяными товарами из Кастильона и девчушка из Ториньяна. Но хуже всего то, что, если жертвам удается убежать от насильника, они никогда не подают жалобу. Если, к счастью, они не забеременели, то возвращаются к своей обычной жизни. Правда, стыд навсегда селится в их сердцах, а тела остаются оскверненными. Но самое худшее, конечно, быть изнасилованной негодяем и умереть от его руки. Скажи, племянница, сын Лезажей, часом, не овладел тобой силой? Ибо, если это так, рано или поздно я его встречу и спущу с него шкуру.

Анжелине было неловко разговаривать с дядюшкой на эту тему. После смерти матери она редко виделась с ним.

— Нет, я отдалась добровольно, — покраснев, призналась Анжелина. — Я была без ума от него. Прошу тебя, не будем больше говорить об этом.

Разговор прервался, поскольку из дома вышла Урсула с Анри на руках. Раскрасневшаяся после сна Октавия шла следом. В доме своей госпожи и подруги Октавия никогда не позволяла себе отдыхать после обеда. Она была без белого чепца, что удивило Анжелину, и словно выставляла напоказ свои еще темные, немного взлохмаченные волосы.

Жан Бонзон бросился к жене и протянул руки к ребенку.

— Дай его мне, этого славного мальчугана. Он уже перестал меня бояться. Эй, малыш! Сейчас мы с тобой посмотрим на серую крольчиху и ты сможешь погладить ее крольчат.

Мальчик робко улыбнулся, но позволил взять себя на руки. Вскоре он уже сидел на плечах горца.

— О, какой он высокий, этот человечек! Идем, в дорогу!

Дядюшка Жан, изображая лошадь, поскакал трусцой, что привело малыша в восторг. Развеселившиеся женщины пошли следом, чтобы понаблюдать за этими двумя шельмецами, как выразилась Октавия.

Во второй половине дня в доме царила атмосфера любви и нежности. Около восьми часов Жан Бонзон повел всех по лесной тропинке. Он обещал Анжелине пойти перед заходом солнца в лес за лисичками. Прогулка получилась на удивление приятной. От подлеска исходил чарующий запах сырой земли. Когда они добрались до сосен, этот запах смешался с ароматом голубовато-зеленой хвои. Птицы без устали пели, прославляя лето оглушительной трелью. Звуки сливались в гармоничный хор, и это был фантастический концерт.

Впереди бежал Спаситель. При попадании солнечных лучей на его белую шерсть та переливалась всеми цветами радуги. Лапы собаки тяжело опускались на землю, не издавая при этом никакого шума. Добежав до ручья, Спаситель заливисто залаял.

— О, смотрите! — воскликнула Октавия.

От них убегал огромный олень. Он грудью пробивал себе дорогу в высоких папоротниках, а над головой его качались ветви деревьев.

— Я знаю его, — сказал Жан Бонзон. — Это семилетний олень. Ему всегда удается убегать от местных охотников, чему я очень рад. Семь лет свободы. И одиночества. Но осенью наступает период гона. И мы слышим, как он и другие олени ревут, бродя вокруг дома. Самый сильный покроет самку.

Эти откровенные слова заставили Октавию покраснеть. Анжелина, привыкшая в тому, что дядюшка никогда не стеснялся в выражениях, любовалась красивым животным, размером с лошадь. Разомлев от теплого воздуха сумерек, она вдруг почувствовала страстное желание увидеть Филиппа Коста. «Мне будет хорошо с ним. Он будет держать меня за руку, и я буду чувствовать себя прелестной и желанной. Мы будем целоваться, как тогда, в фиакре».

Но, заметив дерево, росшее среди мха, Анжелина вспомнила, какой красивой парой были они с Гильемом, как лежали в тени дубов наверху холма, возвышающегося над городом. «Он столько раз овладевал мной прямо на земле, на ковре из опавших листьев или из мха! Когда он проникал в меня и мог в любое мгновение оплодотворить, мне казалось, будто я — это сама земля, — с грустью вспоминала Анжелина. — Нет, я не должна больше думать о Гильеме. Никогда!»

Вернувшись на хутор, Урсула принялась готовить кукурузный пирог. Она положила дрова на тлевшие угли и раздула огонь с помощью кузнечных мехов. Сидя на камне около очага, Анри внимательно следил за всеми ее движениями.

— Малыш проголодался и устал, — приговаривала Урсула вполголоса.

Жан Бонзон в сопровождении овчарки загонял овец и ягнят.

— Как у вас спокойно! — вздохнула Октавия. — И какой свежий воздух! Если можно, я пойду лягу. Ой, я совсем забыла о мадемуазель! Надеюсь, она не очень скучает в таверне.

— Думаю, она дочитала роман Золя, который взяла с собой, — предположила Анжелина.

Урсула взглянула на племянницу.

— Какое счастье уметь читать! У меня не было возможности учиться, мои родители не отправили меня в школу. Я так об этом сожалею! А в Масса кюре давал нам лишь уроки Закона Божьего. Но Жан получил образование. По вечерам он мне читает.

— Тут нет вашей вины! — воскликнула Октавия. — Если бы не Жерсанда де Беснак, моя госпожа, я тоже, как и вы, была бы неграмотной. Она потратила на меня много времени, но я в конце концов научилась читать и писать.

— Муж показывал мне буквы, но я никак не могла запомнить их, и он терял терпение, — добавила Урсула. — Я не сержусь на него. Нет на свете лучшего мужа, чем Жан. Жить с неграмотной — это уже проявление доброты.

Анжелина подошла к тетушке и нежно погладила ее по плечу. Она чувствовала, сколько пришлось пережить этой доброй женщине.

— Прошу тебя, не расстраивайся! — сказала Анжелина. — Дядюшка Жан так тебя любит! Это подарок небес — супруг, влюбленный в жену после стольких лет совместной жизни.

— Ты права. Нельзя расстраиваться, иначе пирог не получится.

С этими словами Урсула вынула из буфета блюдо с четырьмя квадратами бледно-желтого теста толщиной в два сантиметра.

— Как только придет Жан, я поставлю пирог на огонь. Анжелина, у меня в подвале есть овечье молоко. Ты можешь дать его малышу. Мадам Октавия, хотите немного вина, разбавленного водой?

Урсула старалась угодить своим гостям. Пришел хозяин дома с закупоренной бутылкой в руках.

— Сидр собственного приготовления, дамы! Мы вместе попробуем его.

Вскоре свиное сало зашипело на сковороде, стоящей на треноге над огнем. С помощью вилки Урсула положила куски теста на сковородку. Октавия и Анжелина, стоя около камина, наблюдали за действиями женщины. Маленький Анри тоже смотрел, постоянно зевая.

— Пусть пирог хорошо поджарится, — посоветовал Жан жене. — А потом я смажу его медом. Я накачал четыре горшка акациевого меда.

— У вас есть все необходимое, чтобы не умереть с голоду, — заметила Октавия.

— Черт возьми, мне претит тратить свои жалкие су! — ответил Жан. — Я покупаю только табак и вино. Когда к нам заходит бродячий торговец, я говорю жене, чтобы она купила какие-нибудь безделушки или ленты, но она берет только иголки и нитки.

— Замолчи, Жан, — вмешалась Урсула. — В прошлом году ты подарил мне бусы… Садитесь за стол, все готово.

Жан полил пирог золотистым медом и откупорил бутылку с сидром. В сумерках на горы опускались голубоватые тени. Окно было открыто, и вид из него напоминал картину. Черные верхушки деревьев выделялись на еще розоватом небе, на котором начали появляться первые звезды. Птицы смолкли. Заухала сова, а усевшиеся на крышу сони издавали пронзительные крики. Все ели пирог молча, почти благоговейно. Он был теплым и буквально таял во рту.

— Я обожаю кукурузные пироги, — сказала Анжелина. — Спасибо, тетушка. Я как будто перенеслась в детство.

— Малыш тоже по достоинству оценил пирог, — подхватил Жан Бонзон. — Но, бедняжка, он клюет носом на своем стуле. Положи его на кровать, Анжелина. А на чердаке будем спать мы с Урсулой. Вы переночуете внизу. Давай, укладывай ребенка.

Анжелина взяла Анри на руки, нежно баюкая его. Едва коснувшись головой подушки, малыш уснул.

— Сегодня он видел столько нового, — заметила Анжелина, задергивая занавеску. — Овец, кроликов, оленя, осла, вернее, ослицу.

— Послушай, ты сейчас, случайно, не о своем дядюшке говоришь? — усмехнулся Жан Бонзон. — Немного уважения, племянница! Никто не называет Бонзонов ослами.

Захмелев от сидра, Анжелина прыснула со смеху.

— О нет, дядюшка, я говорила о Фаро, а не о тебе.

— Она опять за свое! Ах моя рыжая малышка! Ты всегда была хитрой девочкой. У меня и сейчас становится спокойно на душе, когда ты смеешься.

— Фамилия Бонзон редко встречается, — заметила Октавия. — Кажется, Анжелина объясняла ее происхождение мадемуазель Жерсанде, но мне не удалось полностью услышать ее рассказ.

— А! Ладно, я удостою вас чести и расскажу о славных людях, потомком которых являюсь по линии своего отца, Антуана Бонзона. Давно, более шести столетий назад, так называли священников-катаров. Слово «катар» имеет греческое происхождение и означает «непорочный». Добрые люди этого края были непорочными, или совершенными[55]. Их религия сгорела в огне костров, мадам Октавия. Катары пытались вести как можно более непорочное земное существование, отказавшись от материальных благ и требований плоти. Но была и другая причина исчезновения этой религии. Наиболее образованные катары поставили перед собой прекрасную, но трудную задачу: они хотели перевести Новый Завет на французский язык и окситанский — язык нашего края. Они несли в народ подлинное слово Иисуса Христа. Кюре, которые обрушивали на свою паству угрозы на латыни и стращали чистилищем и адом, терроризировали народ, чтобы еще сильнее поработить его. А благородные сеньоры-катары не плутовали. Они раздали свои богатства бедным, расстались со своими замками и лошадьми, драгоценностями и виноградниками, чтобы проповедовать иное учение, учение о любви и необходимости делиться с ближними.

Когда Жан Бонзон своим красивым зычным голосом рассказывал об этих далеких временах, казалось, будто он стал выше ростом. Языки пламени бросали отблеск на его волосы цвета огня; карие глаза сверкали. Анжелина и Октавия завороженно слушали его.

— Но короля Франции начала беспокоить эта религия, распространившаяся по всему югу его королевства. Он видел в ней неповиновение своей верховной власти. Папа Иннокентий III, которому совершенно не подходит это имя[56], решил начать крестовый поход против альбигойцев. Именно так называли катаров. Надо было искоренить ересь, но главное, захватить богатства Лангедока. Ох уж эти добрые намерения Католической Церкви! Она говорила, что изгоняет дьявола и его приспешников, но на самом деле, как и король, хотела присвоить себе имущество, феоды и деньги. Я не хочу вдаваться в подробности, но это был страшный, кровопролитный крестовый поход. Резня, подлые преступления, насилие, ссылки! Катары, которые не отрекались от своей веры, приговаривались к сожжению на костре. Им также надевали на головы мешки и обливали горячей смолой или живыми замуровывали в стены. Что касается меня, я предпочел бы костер. Я часто представляю себе, что чувствовали эти несчастные, которых замуровывали в каменные ниши и которые были виновны лишь в том, что хотели жить в соответствии с учением Христа. Они там, сидя или стоя, медленно умирали от голода, жажды и недостатка воздуха.

— Боже мой, какая ужасная судьба! — простонала Октавия. — Как люди могли поступать так с другими людьми?!

— Вы невежественная или наивная? Ваша госпожа, образованная, как я полагаю, протестантка, должна была рассказать вам о Варфоломеевской ночи. Тогда протестантов истребляли на улицах Парижа, а детей выбрасывали из окон на пики солдат-католиков, королевских драгунов.

— Дядюшка Жан, помилосердствуй! — взмолилась Анжелина. — У меня от этих историй кровь стынет в жилах.

— Понимаю тебя, племянница, но нельзя предавать забвению преступления, совершенные во имя Бога, которому частенько наплевать на нас.

— Господи, да вы неверующий! — встревожилась Октавия.

— Нет, моя славная дама. Я думаю так же, как философ Вольтер. «Если бы часы существовали без часовщика» — это было бы удивительно. Я верю в Бога-Творца, в своего рода гения, который одарил нас природой и ее богатствами. И поэтому я не мог бы принять веру катаров, которые считали земной мир делом рук Сатаны. Когда я любуюсь восходом солнца, своими первыми лучами освещающего снежные вершины, когда я вижу, как расцветают нарциссы, обволакивая ароматом горы, а ягненок весело бежит по зеленой траве, мне хочется молиться и благодарить Создателя.

Урсула, полная восхищения и любви, жадно внимала словам супруга. Жан Бонзон, как и его сестра Адриена, посещал коллеж в Сен-Жироне. Они оба хорошо учились, и горец с ранних лет увлекся чтением книг, которые покупал в городе. Анжелина знала, что ее дядюшка интересуется историей, но все равно была поражена его красноречием и глубиной знаний. Ей даже стало немного страшно.

— Но если бы однажды я выбрал карьеру священнослужителя, то провозгласил бы себя катаром, да, — добавил Жан. — Они умерли мученической смертью, хотя вели себя как добропорядочные люди, никому не причиняя зла. Совершенные питались исключительно миндальным молоком и черным хлебом. Они служили примером доброты и всепрощения. Я горжусь своим далеким предком, фамилию которого ношу. Порой я говорю себе, что, возможно, он был среди тех непримиримых катаров, которые укрылись в Монсегюре — своем последнем оплоте, — цитадели, расположенной на скале. Руины этой крепости до сих пор возвышаются в краю Ольм[57]. Святое место, уверяю вас, мадам Октавия! Пятьсот катаров спрятались там, под самым небом, от преследований. Это была далеко не первая осада. Когда на город Безье напали войска Папы и короля Франции, некоторые солдаты задались вопросом, делающим им честь. Они спросили у папского легата, Арно Амори, как отличить католика от катара. «Убивайте всех, Господь узнает своих!»[58] — ответил легат.

— Нет, я не могу в это поверить! — воскликнула служанка, широко раскрыв глаза от ужаса. — А ты, Анжелина, знала об этом?

— Дедушка Антуан рассказал мне, и я отказалась учить Закон Божий. Потом я образумилась, но поняла, почему дядюшка Жан не ходит в церковь.

— Боже всемогущий! — причитала Октавия. — А я-то обратилась в католичество! И это была не прихоть. Я мечтала об этом много лет. Теперь я говорю себе, что на совести протестантов не так уж много смертей.

— Ба, да тоже достаточно, — возразил Жан. — Ненамного меньше, уверяю вас. Они тоже преследовали, принуждали уезжать с насиженных мест. Урсула, налей мне стаканчик. Долгие разговоры вызывают у меня жажду.

Урсула вынула из буфета бутылку с высоким горлышком, наполовину наполненную прозрачной водкой.

— Я тоже выпью, — сказала Октавия. — Я так расстроилась.

Анжелина украдкой наблюдала за Октавией. Она казалась совсем другой, помолодевшей. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели. «А она красивая, — подумала Анжелина. — Я никогда прежде этого не замечала. Если бы мадемуазель Жерсанда увидела сейчас Октавию, она бы поразилась».

Жан Бонзон залпом выпил свой стакан. Урсула подбросила в камин полено, поскольку в комнате стало темно. Потом она зажгла свечу и поставила ее посередине стола.

— Нет, — сказал ее муж, задувая пламя. — Ночные бабочки могут обжечь крылья. Ты же знаешь, Урсула, я этого не люблю. Надо взобраться на Пра-дель-Крема Монсегюра, чтобы возненавидеть саму мысль бросить живое существо в огонь. Крестоносцы в течение нескольких месяцев осаждали замок. В конце концов совершенные, измученные тяготами суровой зимы, сдались. Это произошло 16 марта 1244 года. Катаров, которые не отреклись от своей веры, сожгли заживо. Тогда погибло более двухсот человек, в том числе женщины. Их согнали в огороженный загон у подножия горы, полный вязанок хвороста и дров. Среди них были и солдаты гарнизона Монсегюра. Они тоже сгорели, не пожелав расстаться со своими сеньорами и друзьями. Когда мне было тридцать лет, я ездил на то место. Там у меня возникло странное ощущение: мне казалось, что меня окружают непорочные души. Я заночевал среди руин крепости.

После этих слов в комнате повисло глубокое молчание. На глазах Анжелины стояли слезы. Октавия смертельно побледнела. Урсула прошептала:

— А сокровища, Жан? Расскажи им о сокровищах!

— О, это легенда! О руинах Монсегюра известно много легенд. Одни утверждают, будто катары спрятали золото и серебро в пещерах на склоне горы, другие говорят, что в замке находился Грааль, — священная чаша, в которую пролилась кровь Христова. Когда мы с Адриеной были детьми, то мечтали убежать из дому, чтобы отыскать эти знаменитые сокровища.

— О, в самом деле! — воскликнула Анжелина. — Мама мне рассказывала, что в одно воскресное утро вы даже пустились в дорогу, но около перевала Пор дедушка Антуан догнал вас на осле. Тогда он задал вам хорошую порку!

Слова Анжелины разрядили обстановку. Октавия негромко рассмеялась, ее примеру последовала Урсула. Но Жан Бонзон сердито нахмурил брови.

— Я надеюсь, что когда-нибудь люди воздадут должное катарам, — продолжил он. — Их крепости превратились в груды камней, отданных во власть ветров, солнца и дождей. Кое-где еще возвышаются участки стен и башен. Но там хозяйничают гадюки, вороны, мелкие лесные звери. Я знаю названия замков, которые еще не до конца разрушились: Рокфиксад недалеко от Фуа, Пюивер в краю Од, Керебюс, Пюилоран…

Дядюшка Жан замолчал, положив руки на стол. Женщины едва осмеливались дышать.

— Я не думаю, что Господь одобрил эту резню, — неожиданно сказала Октавия. — Только не милосердный Господь, которому я молюсь по утрам и вечерам.

— Да, возможно, — проворчал Жан. — Однако ваш милосердный Господь не пощадил ваш край. Анжелина сказала мне, что вы и ваша госпожа приехали из Лозера.

— Если вы говорите о холере, то это бедствие разразилось во многих странах Европы, а не только во Франции, — прошептала служанка.

— А Зверь? — сурово спросил Жан.

— Зверь! Прошу вас, не надо о нем говорить! Это, несомненно, дело рук дьявола.

Анжелина задрожала, а Урсула в ужасе перекрестилась. Они обе не знали, о чем идет речь.

— О каком звере вы говорите? — спросила молодая женщина.

— О том самом, который терроризировал Жеводан и Маржерид в течение почти трех лет, Анжелина, — ответила Октавия. — В те времена было страшно жить в горах Лозера и Верхней Луары. Зверь нападал на детей и женщин. Он убивал их, размозжив череп, а потом поедал внутренности. Сначала крестьяне думали, что убийцей был волк необычных размеров, наделенный удивительной силой. Но они часто видели волков в лесах или на лугах, а те, кому удалось убежать от Зверя, описывали его как огромное существо с гривой, то есть с полосой темных волос на спине. Это существо не имело ничего общего с волками. Говорят, по вечерам Зверь вставал на задние лапы, опираясь передними на подоконник… Король Франции Людовик XV отправил на его поиски своих егермейстеров. Они устроили облаву, но Зверь был настолько ловким и хитрым, что сумел сбежать на другой конец края. Он убил и покалечил около ста человек[59].

Анжелина удостоверилась, что овчарка спокойно лежит у ее ног, и бросила тревожный взгляд на кровать, где спал Анри. Дверь и окно дома были по-прежнему открыты. За ними была кромешная тьма. Анжелина почувствовала, как ею овладевает страх, глухой, гнетущий. Жан Бонзон похлопал ее по плечу.

— Будет, племянница, эти события происходили более ста лет назад, — сказал он.

— Но здесь бродят волки. Октавия, этот Зверь оказался волком?

— Этого так никто и не узнал, малышка, — ответила служанка. — Моя бабушка рассказывала нам истории о Звере по вечерам. Она знала их от своей бабушки, бывшей в то время маленькой девочкой. Это был настоящий ужас. Люди не осмеливались посылать детей пасти стада. Или же дети пасли скот группами, и у каждого из них была палка с заостренным концом. Однажды Зверь незаметно подкрался и из кустов набросился на маленьких пастухов. Но коровы встали в круг, выставив рога, и защитили детей. В другой раз жителей хутора обеспокоило отсутствие девушки, пасшей своих овец. Близилась ночь, а ее все не было. Они побежали на луг и, увидев ее издалека, решили, что девушка спит. Но нет, она была мертва. Голова ее была отгрызена от тела, а живот вспорот. Самое странное, что одежда закрывала интимные части обнаженного тела[60].

— О, довольно! — воскликнула Анжелина. — Какая мерзость! Замолчи, прошу тебя!

— Тут не обошлось без дьявола, — заметила Урсула, тоже поддаваясь страху.

— По моему мнению, дьявол сидит во многих людях, — уточнил Жан Бонзон. — Зверь никогда не поступил бы так по собственной воле. Я часто думаю, что зверя направляет человек.

— Тем не менее, все прекратилось, когда огромный волк был застрелен освященной пулей, — возразила Октавия. — Но, когда я была маленькой девочкой, я не любила покидать ферму по вечерам. Я внимательно осматривалась, заглядывала в темные уголки и дрожала от страха.

Анжелина в отчаянии поднялась со стула. Эта трагическая история вновь заставила ее вспомнить о Люсьене, ставшей жертвой зверя в человечьем обличье. Она слегка отодвинула занавеску и посмотрела на спящего сына. «Слава богу, ты, мой малыш, никогда не станешь одним из тех бедных пастушков, которых посылают пасти скот и у которых, чаще всего, нет даже сабо, — думала она. — Всю свою жизнь я буду заботиться о твоем счастье, мое любимое дитя».

— Наверное, я лягу спать, — громко объявила Анжелина. — Дядюшка, ты запрешь дверь?

— Черт возьми, я каждый вечер запираю ее, Анжелина! Но чего ты боишься? Собака будет на улице. Нет лучшего сторожа, разумеется, когда она не убегает куда-нибудь…

— Спаситель не бросит меня, дядюшка Жан.

Но, словно опровергая ее слова, овчарка, взъерошив шерсть, зарычала, а мгновением позже уже была на улице и громко лаяла.

— Может, лиса бродит вокруг курятника, — предположила Урсула. — Не волнуйся, Анжелина, у соседей тоже есть собака.

— Но дядюшка Жан говорил о старой волчице…

— Да, правда. Я тоже волнуюсь, — вмешалась в разговор Октавия.

— Пойду посмотрю, из-за чего Спаситель так громко лает, — сказал горец.

— Разве ты не возьмешь охотничье ружье? — забеспокоилась Анжелина. — Все ваши истории подействовали мне на нервы.

— Ружье? У меня? — удивился Жан Бонзон. — Огнестрельное оружие мне ни к чему. Достаточно прочной палки.

Жан вышел и мгновенно исчез в темноте. Урсула закрыла окно и дверь. Она сожалела, что всем в доме стало тревожно.

— Мы могли бы поговорить о более приятных вещах, — сетовала женщина. — Мне хотелось, чтобы мы посумерничали, сидя у камина, и немного попели. У Жана такой красивый голос!

— В другой раз, тетушка, — заверила Урсулу Анжелина. — Я могу приехать с Анри в июле.

— Я приеду с тобой, — поспешила добавить Октавия. — Мне редко выпадает возможность прогуляться. Очень жаль, малышка, что я навела на тебя столько страху своим рассказом о Жеводанском звере. Если бы мсье Жан не заговорил на эту тему, я ничего бы не сказала, но раз начала, то не могла остановиться.

Анжелина собиралась ответить, но тут в дом вошел ее дядюшка. За ним бежал Спаситель.

— Приходил Валентин Назе, сосед с хутора Оранью, — мрачно сообщил Жан. — Он возвращается из Бьера. В долине происходит неладное, черт возьми! Что мне пришлось услышать!

Жан Бонзон с тревогой посмотрел на Анжелину. Урсула перекрестилась. Она была уверена, что случилось нечто страшное. Октавия тут же подумала о своей дорогой мадемуазель, опасаясь худшего. «Я оставила ее одну, а ведь она ненавидит одиночество!» — упрекала она себя. Не в силах больше ждать, она бросилась к горцу.

— Скажите, что произошло? Нам страшно…

— Восемнадцатилетнюю девушку изнасиловали и задушили, — сухо сообщил Жан.

Анжелина мгновенно прижала руки к губам, сдерживая крик. Прелестное очарование этого дня уступило место страху. Но Анжелину это не удивило после рассказов о звере-убийце и катарах-мучениках.

— Случилось то, о чем ты, дядюшка, говорил в овчарне. Голубое небо заволакивают тучи, и разражается гроза, сметающая все на своем пути. Да, за сладостные моменты надо платить. О боже мой! Кто она? Прошу, скажи мне!

— Марта, служанка в таверне Бьера. Обычно после работы она возвращалась в Масса по дороге, где ездят дилижансы, у подножия скалы Кер. Отец всегда выходил ей навстречу, даже поздно вечером. Но в этот раз он напрасно ее ждал, бедняга. В конце концов он нашел дочь на берегу реки.

Октавия залилась слезами. Она накануне разговаривала с молодой служанкой. Жуткая смерть Марты потрясла ее до глубины души. Сердце Анжелины отчаянно билось. Она, как наяву, увидела прелестную молодую девушку, говорившую с ярко выраженным местным акцентом.

— Боже мой! Этому никогда не будет конца. Люсьена, Марта… Наверняка мадемуазель Жерсанда знает о случившемся. Дядюшка Жан, мы должны отправиться в деревню до рассвета. Ты ведь помнишь, что я рассказала тебе, когда мы сидели на скамье? Я уверена, что вчера вечером преступник был недалеко от костра святого Иоанна. Этот проклятый скрипач! Он хитрый. Он вовсе не в Бордо, а здесь. Он преследует меня! Все произошло по моей вине.

Жан Бонзон недоверчиво нахмурил брови. Новость ошеломила Урсулу. Она не решалась вступить в разговор, но внутренне воспротивилась решению племянницы.

— Мы отправимся в путь на рассвете, — пообещал Жан.

Потрясенная Октавия плакала. Она схватила Анжелину за руки.

— Твои дядюшка и тетушка говорят золотые слова: не надо рисковать. На несколько часов раньше или позже — ничего не изменится. Малышка Марта мертва. Господь взял ее под свою святую защиту…

— Должна сказать, что вчера вечером, на празднике, я слышала, как играет скрипка. Но самого музыканта не видела. Когда я спросила Жерсанду, видела ли она его, она описала мне мужчину в маске, пузатого, со светлыми волосами. Возможно, он изменил свою внешность, чтобы его не узнали, этот Луиджи, тот, кто, несомненно, убил в Тулузе мою подругу. Я обязана донести на него жандармам. Я знаю, что он прячется у священников-отступников на хуторе Бернедо. Мне надо было подумать об этом раньше!

Урсула, не знавшая этой трагической истории, несколько раз перекрестилась, тихо читая «Отче наш». Пусть ее муж объявлял себя неверующим, но Урсула была очень набожной женщиной.

Жан почувствовал, как сильно расстроилась его племянница. Он взял дело в свои руки.

— Сейчас ты все нам объяснишь с самого начала, — заявил он, подбрасывая дубовое полено в камин. — Урсула, достань хлеб и колбасу. Уже поздно, мы за разговором перекусим. Принеси также кувшинчик вина. Мне больно смотреть, как Анжелина дрожит, щелкая зубами.

Молодая женщина понемногу успокаивалась. Дверь была заперта на засов, окно закрыто. Сидя на камне у очага, положив руку на голову овчарки, Анжелина смотрела на высокие языки пламени, свет и тепло которых с незапамятных времен придавали человеку силы. Она думала о мнимых еретиках, которые во имя своей веры взошли на костер.

Октавия и Урсула удобно расположились на скамье. Жан сел на низкий табурет, который использовался при дойке овец. С торжественным видом он раздал женщинам хлеб и куски жесткой коричневой колбасы с пепельной кожурой, налил четыре стакана вина.

— Мы слушаем тебя, племянница. Тяготы и заботы надо делить с родными и друзьями. Рассказывай!

Анжелина подробно рассказала обо всех событиях, связанных с Луиджи, этим таинственным акробатом, скрипачом, вором, лжецом и, несомненно, убийцей.

— Теперь я уверена, что этот человек преследует меня. Прошлой ночью, когда я возвращалась от Жанны Сютра, он шел за мной следом. Спаситель вовремя прибежал, иначе меня бы не было здесь, с вами.

Это зловещее признание повергло слушателей в шок. Однако Жан задал вполне резонный вопрос:

— Тут что-то не ладится, Анжелина. Почему этот тип оставил тебя в живых в парке больницы? Если он пришел, чтобы убить твою подругу Люсьену, значит, он должен был убить и тебя. Ты была в его полной власти. Но он не причинил тебе никакого вреда.

Растерявшаяся Анжелина подыскивала объяснение. Она хорошо помнила смущающий ее взгляд цыгана, его двусмысленные слова.

— Возможно, он решил подождать. Жерсанда, которой я обо всем рассказала, уверяла меня, что некоторые преступники скрывают свою извращенность, чтобы потом нанести более точный удар, и что эти люди опаснее дикого зверя, следующего своим инстинктам.

Жан Бонзон поморщился. Он скрутил папиросу, закурил и, закрыв глаза, задумался.

— Поразмысли хорошенько, малышка, — наконец сказал он. — Если ты донесешь на этого человека, а он ни в чем не виноват, с ним быстро расправятся. Его смерть тяжким грузом ляжет на твою совесть.

— Дядюшка, были изнасилованы и убиты молоденькие девушки. Я найду доказательства его вины. Я не хочу больше жить в страхе. Никогда.

Глава 16

Донос

Бьер, на следующий день, 26 июня 1880 года

Над Бьером вставало солнце, освещая своими бледно-золотыми лучами шиферные крыши. Жан Бонзон остановил ослицу около церкви. Анжелина спрыгнула с переднего сидения. Октавия ехала сзади, держа спящего Анри на коленях.

— Я узнаю, как чувствует себя мадемуазель Жерсанда, — сказала Анжелина. — А потом, дядюшка, ты отвезешь меня в жандармерию, как мы договорились.

— Конечно, малышка. Беги, я подожду тебя.

— Главное, надо уложить нашего херувима. Он совсем не спал, — проворчала Октавия, пребывавшая в плохом настроении всю дорогу. — Подумать только! Вытащить его из теплой постели в такую рань!

Анжелина не слышала слов служанки. Добежав до таверны, она уже входила в зал. Хозяйка с покрасневшими глазами вялыми движениями протирала стойку.

— Здравствуйте, мадемуазель, — сказала она. — Вы вернулись? Простите за мой вид, но я постоянно плачу.

— Не извиняйтесь, я все понимаю. Я знаю, что произошло с Мартой. Нам рассказал об этом сосед моего дяди. Боже мой, какая страшная трагедия!

— Да, это ужасно. Ваша подруга, старая дама, очень переживает. Вчера я отнесла ей отвар ромашки, но не знаю, сумела ли она заснуть. К тому же из-за этого преступления у нас полно народу. Представляете, тот, кто убил Марту, до сих пор на свободе! Жандармы прочесали всю долину, обыскали руины, овины… Мой муж утверждает, что этот негодяй убежал в Испанию через перевал Ань.

Поприветствовав хозяйку таверны кивком головы, Октавия поднялась на второй этаж. Анжелина заказала две чашки кофе, уточнив:

— Для моего дяди и для меня. Я боялась, что вы еще не открылись.

— Что вы! Мой муж готовит омлеты. Сегодня в Масса ярмарка. Некоторые торговцы, преодолев ущелье Пейремаль, останавливаются у нас. Они скоро появятся. А если учесть, что слухи распространяются мгновенно, готова спорить, что нам нанесут визит журналисты и префект полиции Фуа. Такое дело здесь, у нас! Страсти накаляются. Все подозревают всех. Вчера мой муж пошел выразить соболезнование семье Марты. Он видел тело малышки. Черт возьми! Когда он вернулся вечером, на нем лица не было. Его два раза вырвало. Право, такие вещи потрясают. Отец Марты поклялся, что собственными руками убьет эту сволочь. Но как узнаешь убийцу! Ведь был праздник. К тому же мужчины, бродившие по долине, напились до чертиков. Одни приехали из Тараскона, другие — из-за перевала Портель. Иногда к нам приезжают и из Сен-Жирона.

Анжелина печально покивала головой. Ее охватило странное чувство: нечто среднее между возбуждением и страхом.

— Когда я узнала об этом, то никак не могла заснуть, — сказала Анжелина. — Несчастная девушка, такая милая! Мадам, мой вопрос может вас удивить, но ведь на празднике святого Иоанна здесь был скрипач, верно? Он играл на площади около церкви и проходил мимо вашей таверны. Мадемуазель де Беснак утверждает, что видела его.

Хозяйка, варившая кофе, отставила в сторону кастрюлю и задумалась.

— Черт возьми, да! Меня еще рассмешил его костюм. Я сказала ему, что сейчас не карнавал и что красивому парню незачем носить маску.

Сердце Анжелины бешено забилось. Она оказалась права: вечером по деревне бродил Луиджи. В то же мгновение в зал вошел Жан, поздоровался, приподняв свой берет, и сел за стол далеко от стойки.

— Сейчас я принесу вам чашку кофе, мсье Жан! — крикнула хозяйка.

— Спасибо, Югетта.

Анжелину била нервная дрожь. Она тихо спросила:

— Мадам, скажите, у этого скрипача длинные черные вьющиеся волосы? А цвет кожи такой, как у цыган, верно? Да и одевается он странно…

— Вовсе нет, мадемуазель. Тот, о ком я вам говорю, совершенно не такой, как вы описываете. У него короткие каштановые волосы. По цвету кожи он похож на местных жителей, которые весь год работают на открытом воздухе. Одевается он, как и все. Могу вам сказать, что бедная Марта была неравнодушна к нему.

— A-а, значит, я ошиблась…

Сбитая с толку Анжелина решила навестить Жерсанду. Про кофе она совершенно забыла. Старая дама уже проснулась и сразу же открыла дверь.

— Моя дорогая малышка, наконец-то! Боже, я вся извелась, одна, в этой комнате! Входи же!

Жерсанда обняла наклонившуюся Анжелину, которая была выше ее. Анжелина почувствовала на своих щеках легкий поцелуй. Такое проявление нежности взволновало ее.

— Мадемуазель, мне очень жаль. Если бы я могла предвидеть, что произойдет! Мы выехали из Ансену до рассвета, поскольку сосед все рассказал моему дядюшке вчера поздно вечером, — пустилась в объяснения Анжелина. — Думаю, Октавия уложила Анри и легла сама.

— Боже мой! Боже мой! Если бы ты знала, как горячо я молилась, малышка! Я не могла читать. Я должна была помолиться за душу несчастной Марты. И я думала о тебе, о том, что тебе пришлось пережить в Тулузе, когда ты узнала о смерти Люсьены Жандрон. Какое страшное совпадение, Анжелина! Мы приехали в Бьер, чтобы развлечься, а тут такое же мерзкое и подлое преступление. Я хочу только одного: поскорее вернуться в Сен-Лизье.

Анжелина села на краешек неубранной кровати. С отсутствующим видом она посмотрела на роман Золя, лежавший открытым на прикроватном столике.

— «Страница любви» — прочла она название на корешке книги. — Для некоторых любовь не существует, они признают только варварство. Жерсанда, меня терзают ужасные сомнения. Входя в таверну, я была уверена, что убийца — это Луиджи. Помните того скрипача в светлом парике и маске?

— Кто тебе сказал, что на нем был парик?

— Хозяйка. Вчера вечером, когда я узнала об убийстве Марты, я поведала дядюшке и тетушке Урсуле обо всем, что произошло в Тулузе. Я уверена, что этот сумасшедший, этот извращенец Луиджи преследует меня! Но, надо признать, он очень талантливый скрипач. Еще до того, как местные жители разожгли костер святого Иоанна, я искала в толпе, кто так хорошо играл, но напрасно. А потом вы описали мне музыканта. Я успокоилась, ведь у него не было ничего общего с цыганом. Затем я принимала роды у Эвлалии, а когда возвращалась в таверну по улице Пра-Безиаль, мною снова овладел страх, поскольку мне показалось, что кто-то идет за мной следом. Но тут появился Спасатель, и этот «кто-то» убежал.

Теперь настала очередь Жерсанды сесть. Старая дама дрожала.

— Да, ты вкратце рассказала мне о вмешательстве собаки и своем страхе. Но утром, проснувшись, заявила, что зря волновалась, что там наверняка была другая собака или кошка. Ты, несомненно, избежала ужасной смерти, а может, и чего-то худшего. Думаю, тебя преследовал убийца.

— Возможно, — согласилась Анжелина. — Сегодня утром я собиралась отправиться в жандармерию и дать показания, но сейчас колеблюсь. Хозяйка таверны описала мне переодетого музыканта, того самого, что играл на скрипке. Он совершенно не похож на Луиджи! Господи, от одного этого имени у меня мурашки по коже бегут!

Жерсанда де Беснак взяла Анжелину за руку в надежде успокоить ее.

— А как выглядит этот скрипач?

— Шатен, с короткими волосами, приятными чертами лица. Вероятно, местный житель.

— Вчера на площади, у церкви, я заметила грустного молодого человека. Возможно, это он? Боже, да я старая дура! Мне стало не по себе, поскольку этот молодой человек напомнил мне Вилли, ну, Вильяма. Нечто неуловимое: стать, форма шеи… В моей памяти вспыли радостные и плохие воспоминания. Я разрыдалась и весь день молилась.

Слова Жерсанды встревожили Анжелину. Она, еще две минуты назад полагавшая, что ошиблась, вновь засомневалась. «Господи, помоги мне! — взмолилась она. — Я уже поверила, что Луиджи не причастен к убийству, и решила, что не пойду в жандармерию. Но, возможно, Жерсанда видела именно его, поскольку он похож на Вильяма. Боже, а вдруг, к великому несчастью, это ее сын Жозеф?! Что бы ни случилось, она не должна узнать, что родила преступника!»

Анжелина удрученно покачала головой, потом закрыла глаза рукой.

— Моя бедная малышка, да ты просто комок нервов! — сокрушалась старая дама. — Давай спустимся и выпьем кофе. Я только возьму шаль.

— Нет, я попрошу хозяйку принести вам завтрак в комнату. Меня ждет дядюшка Жан. Все же я считаю необходимым оповестить жандармов. Я скоро приду, мадемуазель. Октавия в соседней комнате. В случае необходимости разбудите ее.

— Поступай, как знаешь, дитя мое. Но не задерживайся. Мой кучер приедет за нами во второй половине дня.

— Не волнуйтесь.

Анжелина быстро вышла из комнаты. Она бегом спустилась по лестнице и подошла к дядюшке, который оживленно разговаривал с белобородым пастухом. Зал был переполнен. Лишившись служанки, хозяева таверны едва успевали обслуживать посетителей, проголодавшихся после многих часов пути. Если у торговцев не было тяжело груженных телег, они шли пешком или ехали на ослах. Часто торговцы прибывали издалека, преодолевая перевал Саррайе или ущелье Пейремаль. Скот на продажу пригоняли из долины Юсту, и продавцы проводили в пути всю ночь.

— Ну, племянница! — воскликнул Жан Бонзон. — Как чувствует себя твоя благородная дамочка?

— Не лучше, чем я. Дядюшка, а что, если я одна поеду в казарму Лирба? Дай мне двуколку, я мигом.

— Ты с ума сошла, Анжелина? Нет, я поеду с тобой. В сложившихся обстоятельствах нельзя отпускать девушек одних.

— Но сейчас светло, и я возьму с собой овчарку, — настаивала Анжелина. — Я ничем не рискую. Посмотри на дорогу, люди идут на ярмарку в Масса. Я предпочитаю, чтобы ты остался здесь и присмотрел за Анри и моими подругами.

Жан Бонзон уступил, увидев в глазах племянницы решимость. Он подумал, что у нее есть на то свои причины, и это его покоробило.

— Ты от меня что-то скрываешь, — проворчал Жан. — Черт возьми! Я должен тебя отвезти! Здесь малыш в безопасности, не говори глупостей.

— Хорошо, ты отвезешь меня. Но я пообещала Эвлалии навестить ее сегодня утром. Сейчас только восемь часов, я успею заскочить к ней. А потом мы поедем в жандармерию.

— В добрый час! Ты радуешь меня, Анжелина.

Смягчившись, молодая женщина вышла из таверны. Ее дядюшка и пастух продолжили разговор на местном диалекте. Их слова сливались с гулом в зале, тонувшем в дыму, пропахшем стойким запахом разогретого жира.

«У меня будет возможность еще раз все обдумать, — говорила себе Анжелина, пересекая площадь. Она вежливо поздоровалась со стариками, сидевшими на скамье вокруг липы: убеленными сединой мужчинами, сгорбившимися от возраста, и сухопарыми женщинами в чепцах, с морщинистыми, чуть желтоватыми лицами. Около булочной, вдоль стены, освещенной солнцем, дети играли в классы. Стояло прекрасное летнее утро, такое спокойное, что Анжелина еще больше расстроилась. Марта, эта мягкая, любезная девушка, уже никогда не увидит, как в ее родной долине времена года будут сменять друг друга…

Спаситель лежал под двуколкой. Увидев приближающуюся хозяйку, он вскочил.

— Моя славная собака, мой ангел-хранитель! — шептала Анжелина, лаская собаку. — Пойдем, я должна нанести кое-кому визит.

Из суеверного страха Анжелина решила, что не пойдет по длинной улице Пра-Безиаль. Она обогнула церковь и вышла на тропинку, вьющуюся между огородами и ведущую к реке. Анжелина была рада, что ей не придется пробираться по лабиринту тесных улочек. Идя по тропинке, молодая женщина наслаждалась солнечным светом и цветущими розами, которые оплетали деревянные заборы. Слева показалась небольшая площадка, окруженная платанами. Каждый месяц она на несколько дней превращалась в ярмарочную площадь. За площадкой была дорога, по которой можно было попасть в Ансену и на перевал Крузет. Вокруг свободно гуляли гуси, куры и утки.

— Спокойно, Спаситель! — велела Анжелина собаке. — Не смей трогать этих птиц!

Вдруг Анжелина застыла от изумления. Метрах в двадцати от нее мужчина навьючивал серого осла, привязанного к железному кресту, который установили здесь в 1851 году, когда была основана коммуна. Она могла поклясться, что этот мужчина был Луиджи. Анжелина четко различала его профиль. Мужчина наклонился вперед, привязывая деревянный футляр, в котором, несомненно, лежала скрипка. В ярком утреннем свете эта сцена казалась мирной, даже поэтичной, но Анжелина схватила овчарку за ошейник, словно хотела убедиться в ее присутствии. Растерявшись, она не могла сделать и шагу.

«Неужели у убийцы может быть такой безмятежный вид? — спрашивала она себя. — Боже, что делать?»

Цыган выпрямился и обернулся. Он сразу же увидел неподвижно стоявшую Анжелину в ореоле рыжих волос, напряженную, крепко вцепившуюся в ошейник собаки. Цыган устало взмахнул рукой, а потом направился к ней, восклицая:

— Анжелина! А я-то хотел избежать встречи с вами!

Теперь Луиджи был всего в нескольких шагах от молодой женщины. Хозяйка таверны точно описала его: короткие волосы, загорелый, одетый, как все местные жители.

— Не приближайтесь ко мне! — с трудом выкрикнула Анжелина. — После Люсьены вы убили Марту. Только я одна знаю всю правду. Когда же настанет моя очередь? Ведь вы преследуете меня!

На лице молодого человека отразилось недоумение. Он пристально посмотрел на Анжелину своими черными глазами.

— Вы сошли с ума, честное слово! По какому праву вы обвиняете меня? Черт возьми, я не убийца!

— Тем не менее, вы не удивились, узнав о смерти моей подруги Люсьены, — возразила Анжелина, внезапно охваченная отчаянной храбростью.

Она понимала, что бежать не имело смысла. Она должна бороться, заставить его выдать себя. Молодая женщина отважно смотрела на этого извращенца, способного дурачить всех и каждого, хитрить и прогуливаться по улицам днем, после того как ночью изнасиловал и убил свою жертву.

— Вы чудовище, — добавила Анжелина, пылая праведным гневом.

— О Люсьене я узнал от водника, который довез меня до Монтобана. Мне не оставалось ничего другого, ведь вы собирались донести на меня полиции. Анжелина, мне очень жаль, но вы должны мне верить. Как вы можете меня подозревать? Неужели вы думаете, что я мог причинить зло малышке Марте? Такой милой девушке?

Анжелина не сводила с Луиджи глаз, сбитая с толку его искренним тоном. «Он пытается меня обмануть, разыгрывает из себя невиновного, — думала она. — Жерсанда права. Он принадлежит к категории самых опасных преступников, умеющих заговаривать зубы, способных притворяться, чтобы выкрутиться, а затем продолжить безнаказанно убивать».

— В парке больницы вы вели себя иначе, — продолжала Анжелина. — Я боялась и обо всем рассказала полиции. Вас, безусловно, искали.

— Я догадывался, — вздохнув, ответил Луиджи. — И поэтому приехал сюда, где живет мой друг. Но сейчас я направляюсь в Испанию. Анжелина, позвольте мне уехать. Я больше никогда не вернусь во Францию. Клянусь, я не чудовище, я не убивал этих девушек.

Луиджи говорил спокойно. Он казался печальным, даже удрученным. Анжелина с ненавистью посмотрела на него:

— Да вы комедиант! Вы никогда не признаётесь! Неужели я должна вам верить? Нет, я вовсе не идиотка. Люсьена исчезла после того, как назначила вам свидание. А потом ее нашли мертвой. Хозяйка таверны сказала мне, что Марта была влюблена в вас, то есть в скрипача, который в День святого Иоанна переоделся. Почему? Зачем все это — маска, парик? А этот живот? Зачем?

— Это все из-за вас, — ответил Луиджи с горечью в голосе. — Я видел, как вы выходили из дилижанса с двумя женщинами и маленьким ребенком. Как я вам уже говорил, я предполагал, что вы меня подозреваете, и не хотел встречаться с вами. К счастью, я всегда вожу с собой свои пожитки. На ярмарках детей забавляет мой наряд. А сейчас мне очень грустно, ведь я рассчитывал заработать на празднике несколько су. Анжелина, подумайте сами: неужели я действительно похож на негодяя и убийцу, жаждущего крови? Смерть Марты потрясла меня, как и вас. Я ни от кого не скрываюсь, и это должно вас успокоить. Вчера я был на деревенской площади, рискуя встретиться с вами. Ну, вернее, я надеялся увидеть вас. Сама мысль о том, что вы считаете меня виновным в столь варварском преступлении, мне невыносима. Сейчас я даже чувствую облегчение, поскольку смог хотя бы высказаться в свою защиту, попытаться уверить вас, что не делал ничего плохого. Если бы я совершил это гнусное преступление, то уже убежал бы из деревни, разве не так?

Анжелина пребывала в растерянности. Она помнила, как дядюшка предостерегал ее от опасности обвинить кого-либо, не имея веских доказательств. У нее не было доказательств. Да и у кого они были?

— Если вы действительно считаете меня виновным в этих жутких преступлениях, почему вы не дрожите от страха и ужаса, стоя передо мной? Почему вы не убежали, почему не стали звать на помощь?

Анжелина признала справедливость замечаний Луиджи. Рассерженная, но отнюдь не испуганная, она не знала, как поступить.

— Полагаю, вы настолько мне омерзительны, что я забыла об осторожности, — наконец сказала Анжелина. — Но, если вы ни в чем не виноваты, почему вы всегда оказываетесь там, где совершено преступление? Так было и с Люсьеной, и с Мартой. Вы соблазнили их своими речами, а потом их нашли убитыми.

— Могу ответить вам, моя дорогая Виолетта, что вы тоже каждый раз оказываетесь на месте преступления, — насмешливо возразил Луиджи.

— Что?! — возмутилась Анжелина. — Не вижу никакой связи. И потом, я вас просила не называть меня Виолеттой.

— Вы тоже можете быть убийцей, Виолетта, — рассмеялся Луиджи, приходя в возбуждение. — За время своих странствий я и не такое видел. Женщины вовсе не белые голубки с чистыми сердцами. Некоторые из них бывают более порочными, чем мужчины. Правда, меня очень легко обвинить во всех грехах? Черт возьми! Вы же умная девушка! В день нашей первой встречи я искренне доверился вам, а со мной такое нечасто случается. Но я ошибся, думая, что вы не такая ограниченная, как остальные. Послушайте, посмотрите мне в лицо и вы поймете, что глубоко заблуждаетесь.

Луиджи устремил пламенный взгляд на Анжелину, которая не отвела глаз, но почувствовала смутную тревогу.

— Что вы делаете? — воскликнула она, отступая назад. — Пытаетесь меня соблазнить, как и других? Вы демон, дьявол во плоти! Более того, вы осмеливаетесь обвинять меня!

— Я просто рассуждаю, следуя вашей логике. Почему я должен отказывать себе в таком удовольствии? В Тулузе вы были в парке в ту ночь, когда убили Люсьену, и вечером, когда пылал костер святого Иоанна, вы тоже были здесь.

Нелепость этих слов, которые, к тому же, оскорбляли ее, вновь пробудили подозрения Анжелины. Она прониклась убеждением, что этот мужчина был не только подлецом, но и сумасшедшим. Вероятно, Луиджи догадался о намерениях Анжелины, поскольку крепко сжал зубы и отпрыгнул назад.

— У меня нет ни малейшего желания получить еще одну пощечину, — заявил он. — К тому же я теряю время, пытаясь убедить вас.

Но тут на помощь Анжелине пришла сама судьба. Со вчерашнего вечера жандармы Масса патрулировали окрестности верхом на лошадях. Три жандарма рысцой выехали из соседней улочки. Луиджи, едва увидев их, изменился в лице. Побледнев, он бросился бежать по дороге, идущей к реке, бросив осла, поклажу, забыв даже скрипку. Анжелина расценила его бегство как неопровержимое доказательство виновности. Словно в дурном сне, она услышала свой голос:

— Это он, убийца служанки, вон там!

Двое жандармов пустили лошадей галопом, а третий, который оказался бригадиром, принялся расспрашивать Анжелину:

— Как вы узнали об этом, мадемуазель?

— Я уже свидетельствовала против этого мужчины в Тулузе. Я давала показания офицеру полиции Даво. Это произошло недели две назад. Я училась в школе повитух, и одна из моих подруг, тоже ученица, была изнасилована и убита при таких же обстоятельствах, что и Марта. Тогда единственным подозреваемым оказался этот мужчина.

— Разрази меня гром! — прорычал бригадир, пришпоривая лошадь.

Услышав конский топот, жители соседних домов стали выходить на улицу. Потом прибежали те, кто жил подальше. Анжелина стояла неподвижно. Сердце бешено билось, кровь стучала в висках. Ноги вдруг стали ватными, лицо побледнело. Ей хотелось вернуться в таверну, найти утешение в объятиях дядюшки, но она стояла и ждала, что будет дальше. Какой-то мужчина похлопал ее по плечу:

— Что случилось? Его нашли, этого мерзавца? — громко спросил он на местном диалекте.

Анжелина кивнула головой. Местные жители тут же принялись распространять новость. Со всех сторон раздавались крики. В них звучали ярость и ненависть. Вскоре собралась толпа. Люди прибегали с площади около церкви и боковых улочек. Из уст в уста передавался грозный призыв: «Смерть ему! Смерть!»

Две женщины принялись расспрашивать Анжелину. Но она не могла вымолвить ни слова и лишь кивала головой в знак согласия. Спаситель заволновался. Он оскалил зубы и зарычал. Анжелина сильнее вцепилась в его ошейник. Она боялась, что собака убежит.

— Будь умницей, Спаситель! Стой спокойно! — с трудом выговорила она.

Анжелина надеялась, что вот-вот вернутся жандармы и успокоят толпу. Но начался настоящий кошмар. Женщина увидела, как один мужчина стал размахивать вилами, другой вооружился серпом, а третий прибежал с толстой палкой в руках.

— О нет! — вдруг простонала она.

Высоченный здоровяк пинал осла ногами, какая-то женщина нещадно лупила его веткой по морде. Обезумевшее животное пыталось порвать веревку, чтобы убежать. Старик схватил футляр со скрипкой и бросил на землю, его жена тут же принялась топтать футляр.

«Это моя вина! Какой ужас! Я во всем виновата! — думала расстроенная Анжелина. — Вероятно, я дала им понять, что это осел Луиджи».

Растолкав группу подростков, собирающих камни, Жан Бонзон подбежал к племяннице и схватил ее за плечи.

— Анжелина, что за бардак? Не стой здесь, несчастная! Что с ними? Кажется, жандармы арестовали убийцу.

— Не знаю, — ответила Анжелина. — Умоляю тебя, спаси несчастное животное. Того осла, что привязан к кресту.

— Черт возьми! Сейчас не время думать об осле, — проворчал Жан. — Да не убьют они его. Он же стоит несколько су. Пойдем, я отведу тебя в таверну. Если они доберутся до этого типа, зрелище будет не из приятных. Держу пари, они забьют парня камнями до того, как он окажется за решеткой.

— Но его надо судить, — тихо возразила Анжелина. — Дядюшка Жан, это я его выдала. Луиджи, скрипача. Я видела его, и он разговаривал со мной. Я уверена, что это он.

Горец побледнел от ярости. Схватив Анжелину за запястье, он потащил ее в противоположную от церкви сторону, к улице Лавуар.

— Если он невиновен, Анжелина, его смерть будет на твоей совести. Слышишь меня? Всю свою жизнь ты будешь раскаиваться. Всю жизнь! Подумай об этом. Утром и вечером, ночью, во сне, ты будешь вспоминать этот летний день, когда тебе захотелось поиграть в поборницу справедливости. Я не должен был отпускать тебя одну. Посмотри на них! Отцы семейств, мальчишки, которые не причинили бы вреда и собаке, вдруг превратились в стервятников, жаждущих наброситься на беззащитную добычу. Даже если этот мужчина виновен, он имеет право на справедливый судебный процесс.

— Мне очень жаль, — простонала Анжелина. — Я не знала.

Жан Бонзон махнул рукой, ничего не ответив. Они оба посмотрели на толпу, устремившуюся вслед за жандармами. Анжелина бросила взгляд на осла. Его перестали мучить, и это немного успокоило молодую женщину. Охваченное паникой животное не выдержало и опорожнилось прямо на обломки скрипки. Анжелине показалось, что она опять слышит чистую напевную мелодию, которую так талантливо играл Луиджи и на ярмарке, и несколько месяцев назад.

Анжелина попыталась вырваться, но дядюшка крепко ее держал.

— Ты сейчас увидишь, как обращаются с заблудшими овцами, отверженными, новыми катарами! — воскликнул он, грубо волоча за собой племянницу.

— Замолчи! — закричала Анжелина. — Ты все валишь в одну кучу. Сжалься надо мной, дядюшка Жан! Я хочу вернуться в таверну.

Но Жан Бонзон не слушал ее. Через несколько минут Анжелина очутилась в первом ряду. Рядом стояла Жанна Сютра. Она громко выкрикивала оскорбления и проклятия в адрес человека, которого жандармы привязывали к одной из своих лошадей. Луиджи бросало из стороны в сторону. Лицо его было в крови, руки в порезах. Из-под разорванной рубашки виднелось тело, покрытое кровоподтеками.

— Назад! Назад! — орал бригадир, размахивая саблей. — Дайте пройти! Все, хватит! Мы должны отвезти его в тюрьму.

Собравшиеся не унимались. Большинство что-то кричало на местном диалекте, некоторые изо всех сил плевали в сторону Луиджи. Полетели камни. Один камень угодил в кобылу бригадира. Почувствовав боль, животное, и так напуганное суматохой, встало на дыбы.

— Назад! — рявкнул жандарм.

Именно в этот момент Луиджи поднял голову. Хмурый, он смотрел на Анжелину, словно на улице больше никого не было, и она прочла в его взгляде такую печаль, такой ужас, что закрыла глаза. Все поплыло, все стало смутным, нереальным. Не будь рядом Жана Бонзона, она упала бы на землю. Он вовремя подхватил племянницу. Анжелина потеряла сознание.

В доме Жанны Сютра, в тот же день

Анжелина пришла в себя, почувствовав во рту крепкий вкус алкоголя. Она захотела выплюнуть его, но смогла только слабо кашлянуть. Чья-то сильная рука помогла ей сесть.

— Ну вот, она возвращается к нам, — услышала Анжелина голос Жанны Сютра. — Черт возьми, ваша племянница напугала нас! Я тоже едва не лишилась чувств, увидев дочь в луже крови в тот вечер, когда она рожала. Но сердце мое не дрогнуло при виде этого негодяя в руках жандармов.

Эвлалия лежала на кровати. Она с интересом смотрела на молодую женщину, которая часто моргала, сидя на стуле возле камина. После родов Эвлалия без устали расхваливала Анжелину, которая помогла ей избежать худшего, а именно грязных рук местной матроны и ее ржавого крючка.

— Возможно, в толпе ее кто-то сильно толкнул, мама, — предположила кормилица. — Дай ей еще водки с сахаром.

— Нет, спасибо, этого хватит, — сумела выговорить Анжелина. — Мне очень жаль, что я доставила вам столько хлопот.

Молодая женщина попробовала встать, но тут же покачнулась. Дядюшка обхватил ее за талию.

— Я должен отвести тебя в жандармерию, — прошептал он.

— Сначала, раз уж я тут, я хочу осмотреть Эвлалию. Ты можешь подождать меня на улице.

Жан Бонзон пожал плечами, не слишком ласково попрощался с хозяйкой дома и вышел.

— Зять и мой муж уехали в Масса вместе с остальными, — сказала Жанна Сютра с завистью в голосе. — Когда отец Марты увидит убийцу своей малышки, там возникнет потасовка.

— Несомненно, — вполголоса ответила Анжелина с отсутствующим видом. — Как вы себя чувствуете, Эвлалия?

Анжелина едва держалась на ногах. Но главное, ей не хотелось обсуждать арест Луиджи. Вспышка ненависти, насилия и жестокости, беспомощной свидетельницей которой она стала, не давала Анжелине покоя. Ей необходимо было сосредоточиться на чем-то другом. Сейчас она дорого дала бы, чтобы оказаться за сотню лье от долины.

— Вы разрешите мне осмотреть вас? — спросила она, подходя к кровати.

— О, конечно! Вы обещали прийти сегодня утром, и я ждала вас. По правде говоря, чувствую я себя не очень-то хорошо. Я не могу сидеть, а когда писаю, мне больно. К тому же я не могу ничего делать. Мама помогает мне сесть на ведро, там, рядом с кроватью. Но у меня сразу же возникает ужасная боль.

— Вам нужно подкладное судно, как у нас в больнице, — сказала Анжелина, приподнимая простыни. — В крайнем случае, пользуйтесь тазиком. Жанна, вы с вашим зятем сможете приподнять Эвлалию?

— Нет, только не это! — запротестовала та. — Если Проспер будет меня держать, я не сумею пописать. Я стыд еще не потеряла!

Бедная Эвлалия расплакалась. Анжелина начала ее осматривать и сразу почувствовала запах крови и мочи.

— Жанна, Эвлалию надо подмывать теплой водой и мылом, иначе рана воспалится и швы, которые наложил доктор, разойдутся. Поймите, это очень важно. Еще было бы хорошо смазывать промежность мазью на основе окопника[61], она помогает ранам быстрее заживать.

— Но у нас нет такой мази, мадемуазель, — посетовала Жанна.

— Так приготовьте ее. Соберите окопник, сейчас он в изобилии растет на склонах гор. Потом измельчите листья и корни и смешайте их с топленым свиным салом. А что с ребенком?

Женщины перекрестились. Со слезами на глазах Эвлалия прошептала:

— Его вчера похоронили. Увы, я не смогла присутствовать на похоронах. Муж сказал, что так будет лучше, поскольку он ненормальный.

Анжелина молча кивнула головой. Она укрыла Эвлалию простыней и ободряюще сжала ее руку.

— Мужайтесь, Эвлалия! Соблюдайте гигиену, не делайте лишних усилий, и тогда вы скоро поправитесь. Я покидаю вас. Спасибо за гостеприимство!

— Но не могли же мы оставить вас лежать на земле! — воскликнула Жанна Сютра. — Как только вы упали на руки вашего дядюшки, я сразу ему сказала, чтобы он отнес вас к нам. Наш дом рядом. Мы вам многим обязаны!

Анжелина простилась с женщинами. Она вышла, говоря себе, что у нее не хватит сил поехать в Масса и вновь увидеть толпу, жаждущую мести. Но Анжелина знала, что у нее нет выбора. «Я единственная, кто может свидетельствовать против Луиджи, — подумала она, оказавшись на улице. — Боже мой, я же должна чувствовать облегчение, успокоиться, наконец. Этот мужчина больше никому не причинит зла. Больше не будет жертв». Но Анжелина напрасно себя убеждала. Она боялась, что совершила ужасную ошибку. «А если он невиновен? Возможно, его казнят из-за моей ошибки. Суд состоится не здесь, скорее всего, в Тулузе. Боже мой, кровь на его лице и теле, а взгляд, который он мне послал… Странно, но я не увидела в нем ни ненависти, ни злобы».

— Ну как, племянница? — спросил Жан Бонзон. Он стоял на солнце и курил папиросу. — Ты сама не своя…

— А ты производишь впечатление верховного судьи, готового пригвоздить меня к позорному столбу, — ответила Анжелина. — Где Спаситель?

— Твоя собака уходит когда захочет и куда захочет. Я тебе уже говорил. А вот ты — другое дело. Черт возьми! Пойдем к двуколке. Я отвезу тебя в жандармерию. Ты должна дать показания.

— Я знаю. Но сперва я хочу вернуться к бедному ослу и отвязать его. Дядюшка Жан, ты сможешь забрать меня оттуда?

— Ну и ну! Прискорбно, что ты жалеешь животное, а не его хозяина.

— Хозяина! Он наверняка украл этого осла!

Анжелина с горечью посмотрела на дядюшку и быстро пошла по дороге между огородами. Ее глазам открылась прелестная картина: солнечные лучи ярко освещали зеленые растения и распустившиеся цветы. Стояло летнее утро, такое теплое, светлое; на небе не было ни единого облачка. Вокруг возвышались горы, и их склоны украшали желтые цветы, а на востоке сверкали снежные шапки хребтов массива Трех Сеньоров. Анжелину вновь охватили противоречивые чувства.

«Мне надо было пойти к Жанне Сютра по улице Пра-Безиаль, тогда я не встретилась бы с Луиджи, — говорила себе Анжелина. — Сейчас он был бы на пути в Испанию, виновный или невиновный. Виновный или невиновный…»

Погруженная в свои мысли, она не заметила, как оказалась рядом с крестом, вбитым в каменное основание. Осел исчез, поклажа тоже. Анжелина справедливо рассудила, что животное отвели в Масса, чтобы там обыскать вещи музыканта. Но никто не удосужился подобрать обломки скрипки. Она с недоумением смотрела на них. Чуть дальше Анжелина заметила футляр от инструмента, разломанный на четыре куска. Внутри он был обит черной материей.

«Это было его единственное сокровище!» — Сердце Анжелины сжалось.

Услышав цокот копыт, она обернулась. Жан Бонзон не заставил себя долго ждать. Ослица трусцой бежала вдоль платанов. Анжелина пошла навстречу, отбросив ногой один из обломков. Ее внимание тут же привлек яркий блеск. Это был маленький медальон, прикрепленный булавкой к материи. Анжелина стремительно наклонилась, отколола его и положила в карман юбки. Жан остановился около племянницы.

— Что ты ищешь? — спросил он.

— Ничего!

— А-а! Я уж подумал, что тебе нравиться рыться в навозе!

— Дядюшка Жан, пожалей меня хотя бы немного, — взмолилась Анжелина, забираясь на переднее сидение. — Я прекрасно понимаю, что тебе не по душе то, что произошло. Я тоже не одобряю поведение местных жителей. Но если ты поставишь себя на мое место, возможно, не станешь судить меня так строго. Этот Луиджи говорил непристойные слова моим подругам. А в день, когда я познакомилась с ним, он прятал кинжал. Ты никогда с ним не разговаривал, не знаешь, какой странный вид он может на себя напускать, не знаешь, какие словечки он употребляет. Я до сих пор вижу Люсьену, обнаженную, бледную, с расцарапанным горлом. Марта тоже была убита. Я могу представить себе, что ей пришлось вытерпеть, если ее насиловали до убийства. Боже мой, мужчины не в состоянии понять, что значит быть изнасилованной, оскверненной! Но поехали, в конце концов!

Жан Бонзон взмахнул поводьями и щелкнул языком.

— Ладно, прости меня, Анжелина, — сказал он. — Ты поступила так, как велел тебе внутренний голос. Да, ты лучше меня можешь судить об этом деле. Я действительно многого не знаю. Мы похожи с тобой, племянница. Наверное, я поступил бы так же. Но что-то мне подсказывает, что этот тип не убийца. И он не цыган.

— Я думаю, он привык перевоплощаться, чтобы не попасть в руки жандармов, — возразила Анжелина.

Она незаметно просунула руку в карман юбки. Ее пальцы нащупали медальон. Анжелине показалось, что на обеих его сторонах было что-то выгравировано. Когда они выехали на дорогу, соединяющую Бьер и Масса, Жан Бонзон задумался. По дороге катилось множество повозок. Впереди них ехала телега, запряженная быками, слева — двуколка. Крестьяне шли пешком, положив свои орудия труда на плечи. Была пора сенокоса. На одном из просторных лугов, раскинувшихся вдоль реки, крестьянская семья косила траву. На родителях и детях были соломенные шляпы. Сверкали лезвия кос, от высокой травы исходил пряный запах.

— Они принялись за работу с восходом солнца, — объяснил дядюшка Жан. — Сначала ребятишки палками били по траве, стряхивая росу. Так сено высохнет быстрее. Никто не сидит сложа руки. Сейчас время гроз. Засушливый июнь делает крестьянина богатым, — добавил он на местном диалекте и тут же повторил это по-французски.

— Я поняла, — проворчала Анжелина. — Я хорошо понимаю диалект своего родного края.

— О! Разрази меня гром! Анжелина сердится! Побереги свое ворчание для бригадира.

Жан Бонзон принялся насвистывать, не обращая внимания на племянницу. Анжелина воспользовалась этим, вытащила медальон из кармана и внимательно рассмотрела его. На небольшой овальной золотой пластинке был изображен Иисус Христос. На обратной стороне Анжелина различила выгравированные буквы «Ж» и «Б», образующие витиеватый узор.

«Боже мой! Жерсанда де Беснак! Медальон, который она прикрепила к ленте чепчика… — обмерла Анжелина. — Но тогда… Это он, ее сын Жозеф, который должен был унаследовать состояние моей бедной подруги! Нет, это невозможно! Он украл медальон. Какая злая ирония судьбы! Почему сын Жерсанды бродил по долине Масса? Что он делал в Тулузе? О, какая я глупая! Лион не так далеко от Тулузы. Другое дело, если бы он родился в Париже. А вчера мадемуазель почувствовала смятение, увидев молодого человека, описание которого совпадает с описанием Луиджи в его нынешнем виде».

Женщина уже хотела выбросить медальон в придорожную канаву, но опомнилась, терзаемая угрызениями совести. Когда-нибудь придется признаться старой даме о сделанном ею открытии и медальон послужит неопровержимым доказательством.

— Надо же, а ты не очень-то сегодня разговорчивая, — заметил дядюшка Жан. — А вот и казарма. Хочешь, я пойду с тобой?

Вокруг длинного высокого здания, к которому сзади примыкала конюшня, собралась толпа. Мужчины разных возрастов стояли здесь, у всех были суровые лица. Порой они выкрикивали проклятия, грозя кулаком. Дети сидели на расположенном рядом холме под присмотром матерей, белые чепцы которых качались в такт оживленным разговорам.

Анжелина похолодела. Ею овладела смутная тревога. Она отказывалась думать. Слезая с двуколки, она упрямо повторяла себе, что виновный не сможет причинить ей вреда. Вдруг к Анжелине бросилась какая-то женщина и схватила ее за руки. С лицом, мокрым от слез, с блуждающим взглядом, несчастная с трудом выговорила:

— Да благословит вас Господь, мадемуазель! Благодаря вам моя Марта упокоится в раю. Спасибо, спасибо!

— Вы мать Марты? — спросила Анжелина.

— Да, да! Господь благословит вас, ведь вы помогли арестовать преступника!

Жан Бонзон попросил одного из подростков присмотреть за ослицей. Он обнял племянницу, словно защищая ее, и повел к двери жандармерии. Анжелину тут же провели в комнату, где за столом сидел бригадир. Жан Бонзон вышел на улицу.

— Мадемуазель Лубе, не так ли? — пробасил он. — Садитесь. Мы с вами уже встречались, правильно?

— Да, почти два года назад в Масса.

— У меня хорошая память. Сдается мне, тогда вы встали на защиту цыгана, который отвязал вашу ослицу. По словам мсье Проспера Фабра, речь шла о краже, но вы все отрицали. Также сдается мне, что тот вор оказался человеком, которого мы арестовали утром по вашему свидетельству.

— Да, бригадир, это один и тот же человек.

Во рту Анжелины пересохло. Она с трудом выговаривала слова, мечтая о большом стакане воды. Молодая женщина мысленно представила ручей, потом водопад. Кровь стучала в висках. «Мне нельзя падать в обморок, — уговаривала она себя. — Надо набраться мужества. Я не могу отступить».

— Значит, вы согласны со мной, — продолжал бригадир. — У меня хорошая память, я всегда помню все лица. Так вот, если бы мы бросили этого акробата в тюрьму два года назад, Марта Пикар была бы, несомненно, жива.

— Несомненно, — согласилась побледневшая Анжелина.

— Хорошо! Теперь объясните мне, почему вы обвиняете так называемого Луиджи, не имеющего, по его словам, фамилии. Вы ведь утверждаете, что его разыскивает полиция Тулузы?

— Да.

Анжелина начала терять терпение. Кроме того, ее раздражал нравоучительный тон бригадира. Она вновь принялась подробно описывать события, предшествующие обнаружению тела Люсьены Жандрон. Бригадир комментировал некоторые ее фразы междометиями. Но, когда Анжелина замолчала, он задал тот же самый вопрос, который накануне задавал ей дядюшка Жан:

— В таком случае, почему он пощадил вас? В парке больницы вы были для него легкой добычей. И к тому же единственным человеком, способным опознать его.

— Да, верно. Но я не знаю, как это объяснить. Возможно, я не в его вкусе.

«Это первое, что пришло мне в голову, — подумала Анжелина. — Хотя Луиджи дал мне понять, что спрыгнул с баржи, желая встретиться со мной».

— Да, возможно, — проворчал бригадир. — Согласно вашим показаниям, он выбирает смазливых темноволосых девушек. Я это говорю при всем моем уважении к Люсьене Жандрон. Но вы сами так ее охарактеризовали. Словом, тех, кто с ним заигрывает.

Анжелина превратилась в комок нервов. Она увидела, как в комнату вошел молодой жандарм с тетрадью в руках.

— Сейчас мы запишем ваши показания, мадемуазель Лубе, — заявил бригадир. — Извольте повторить все с самого начала, прошу вас.

Протестовать было бесполезно. Анжелине не оставалось ничего другого, как подчиниться. Она почувствовала, как на нее все сильнее наваливается усталость.

Прошел час.

— Что теперь будет? — спросила она, сгорая от желания поскорее оказаться на свежем воздухе.

— Так называемого «Луиджи без фамилии» перевезут в тюрьму Сен-Жирона в нашем фургоне. Сейчас запрягают лошадей. Но судить его будут в Тулузе. После оглашения приговора он, босой, взойдет на эшафот, ему на голову накинут черный капюшон, а затем гильотинируют. Вы будете вызваны на процесс в качестве свидетеля.

— Да, разумеется…

Анжелина встала. Слова бригадира звучали у нее в ушах. Она представила себе последние минуты Луиджи, острый нож, который должен будет убить его, отделив голову от туловища. Он был пленником, этот сын ветров, бродячий музыкант. Пленником… а скоро станет трупом.

Анжелину терзали сомнения. «Мне надо было прислушаться к словам дядюшки Жана, — думала она. — Если Луиджи действительно невиновен, то я совершила гнусный поступок. Но я не могу отступать. Иначе все решат, что я сумасшедшая и хочу спасти убийцу».

Жан Бонзон увидел, как его племянница выходит из казармы. У нее был вид кающейся грешницы: голова низко опущена, губы поджаты. Вокруг, на первый взгляд, было спокойно. Любопытные, собравшиеся у жандармерии, молчали, что внушало опасения.

— Быстрее, Анжелина, — сказал Жан. — Я отвезу тебя в таверну. Вам лучше вернуться в Сен-Лизье. А я поднимусь в Ансену и недели две не буду покидать хутор. Воздух долины мне не подходит.

— Мне так жаль, — прошептала Анжелина, прижимаясь к дядюшке. — Я плохо поступила.

Жан Бонзон помог племяннице взобраться на сиденье, потом сам сел рядом. Он щелкнул языком, и ослица пошла рысцой.

— Сейчас уже поздно о чем-либо сожалеть, малышка, — сказал он, когда они проехали метров сто. — Пока ты была у бригадира, я поставил себя на твое место. Столкнувшись со смертью девушек и встретив возможного убийцу, как бы я поступил в твоем возрасте, да еще при таком характере? Не знаю… Но хочу повторить тебе слова моего духовного учителя Вольтера: «Лучше рискнуть и отпустить виновного, чем осудить невиновного».

— Думаю, я никогда не забуду этих слов.

Пальцы Анжелины вновь нащупали золотой медальон в кармане юбки. Она задрожала, почти уверенная, что отправила на эшафот человека, которого так хотела разыскать ее старая подруга.

— Будем надеяться, что судьи не окажутся такими слепыми, как ты, — добавил дядюшка. — Если этот человек утверждает, что ни в чем не виноват, возможно, его услышат. Если, конечно, он доберется до Тулузы живым…

— Почему ты так говоришь? — удивилась Анжелина. — Жандармы проследят, чтобы он остался в живых!

— Ба! — воскликнул горец. — Этого бедного парня здорово отделали, несмотря на присутствие господ из жандармерии. А ожидая тебя, я узнал, что отец Марты стрелял в него. В этой долине новости распространяются быстро. Жюль Пикар стоял напротив казармы. Когда он увидел предполагаемого убийцу своей дочери, то выстрелил. Вот почему бригадир торопится увезти парня подальше от Масса. В больнице ему придется лежать под усиленной охраной.

— Он серьезно ранен?

— Пуля попала в плечо. Возможно, даже к лучшему, что он больше не будет играть на скрипке.

Анжелина почувствовала, как ее глаза наполнились слезами. Она не смогла долго сдерживать их. Жан Бонзон дал ей выплакаться. Когда они остановились на площади в Бьере, он погладил племянницу по щеке.

— Поскольку ты еще веришь в божественную справедливость, молись, чтобы была установлена правда. Нет, ты смотри! Твоя собака вернулась. Славный зверь! Он лежит там, где сегодня утром я оставлял двуколку.

— Я отвезу Спасителя домой. Прощай, дядюшка Жан. Я назначаю тебе здесь свидание через месяц. Я привезу тебе собаку.

С этими словами Анжелина слезла с сиденья и направилась в таверну. Ей было грустно. Однако она нашла в себе мужество улыбнуться Жерсанде де Беснак и Октавии, сидевших за столом под навесом и ожидавших ее. Анри, удобно устроившись на стуле, ел кусок хлеба.

— Мой малыш! — сказала Анжелина. — Сегодня я тебя еще ни разу не поцеловала. О! Ты протягиваешь ко мне ручки…

Анжелина приподняла ребенка и посадила себе на колени. Прижав малыша к груди, она почувствовала глубокое облегчение.

— Мы заказали обед, — заявила Жерсанда. — Мой кучер приедет за нами около четырех часов. Итак, виновный арестован благодаря тебе. Об этом говорят все посетители таверны. Поведай нам, что именно произошло.

— Не сейчас, позже. Вечером, — взмолилась Анжелина. — Это ужасно! У меня кусок в горло не лезет, уверяю вас. Но вы ешьте, а я покормлю Анри.

— Ты могла бы рассказать нам хотя бы в двух словах, — возразила Октавия. — Кстати, тебе надо было пригласить своего дядюшку перекусить с нами, ведь ему предстоит долгая дорога.

Едва Октавия произнесла последнюю фразу, как ее щеки зарделись. Анжелина заметила это, но не стала задумываться о причине столь внезапного румянца. Несмотря на успокаивающее присутствие сына, она думала о трагической судьбе Луиджи. «Виновный или невиновный… — повторяла она про себя, устремив взгляд куда-то вдаль. — Невиновный? Нет, виновный. Он убийца. Я права. Но как искренне он все отрицал!»

Через несколько минут появился Спаситель. Он шел медленно и спокойно. Дойдя до столов, собака легла, устремив взгляд своих темных глаз на Анжелину. И тут молодая женщина вспомнила одну подробность. «Спаситель! Тогда я не обратила на это внимание, но во время нашей ссоры он не проявлял никакой враждебности по отношению к Луиджи. Кажется, он даже обнюхал его руку и брюки почти дружелюбно. Обычно Спаситель не позволяет себе такой фамильярности. К тому же вчера утром дядюшка Жан уверял меня, что собаки доверяют своим инстинктам больше, чем люди».

Они об этом разговорились во время казавшейся бесконечной поездки из Бьера на хутор Ансену, после того как Анжелина поведала о неожиданном появлении овчарки ночью на улице Пра-Безиаль. По словам Анжелины, собака как будто примчалась ей на помощь.

— О, да тебя что-то беспокоит, малышка! — вдруг воскликнула Жерсанда. — У тебя странный вид, ты вся напряжена. И я вижу, что ты плакала. Будет лучше, если ты доверишься мне. Ну, о чем ты думаешь?

— Я кое о чем размышляю, — ответила Анжелина, уверенная, что вспомнила очень важную деталь.

В эту минуту хозяйка таверны принесла две дымящиеся тарелки. Ее муж поставил на стол графин с водой и кувшинчик с вином. У супругов было много дел, но, самое главное, нужно было срочно найти другую служанку. Тем не менее, все эти заботы не помешали им поздравить Анжелину.

— О, мы вам крайне обязаны, мадемуазель! — воскликнула хозяйка таверны. — Теперь местные жители могу спать спокойно. Но я никогда, понимаете, никогда не подумала бы, что убийца — этот парень, скрипач! За те три дня, что он бродил по нашей деревне, Марта успела влюбиться в него.

— Черт возьми, он только строил из себя любезного мужчину, а на самом деле готовился к преступлению, — возразил ее муж.

— Боже мой! Я никак не могу поверить, что этот мужчина так ловко скрывал свое извращенное нутро, свои отвратительные наклонности! — подхватила Жерсанда. — Боже, я до сих пор дрожу от ужаса!

Разговор продолжался, но Анжелина едва слушала. Ее задели за живое слова старой дамы. «Если бы она знала, что я нашла медальон в футляре скрипки, если бы она знала о родимом пятне, о котором мне говорила Одетта в Тулузе! Теперь все должно решить правосудие. Впрочем, этот акробат порой странно себя вел, да и делал двусмысленные намеки. Он опасен, я уверена».

В конце концов Анжелине удалось убедить себя. После обеда она поднялась в комнату, чтобы собрать вещи. Ей помогала Октавия. Они не видели, как по дороге, связывающей Масса и Бьер, проехал черный фургон жандармерии, который везли две низкорослые, но коренастые вороные лошади. Это были арьежские пони, превосходные тягловые животные.

Чуть позже три женщины покинули Бьер в коляске мадемуазель Жерсанды. Ее кучер приехал к назначенному сроку. В коляске не хватало еще одного пассажира, поскольку Спаситель предпочел добираться самостоятельно. Они сделали остановку в деревне Касте-д’Алю, чтобы дать кобыле отдохнуть. Наконец на бледно-голубом горизонте показался прекрасный город Сен-Лизье со своими крышами и фасадами, золотящимися в лучах заходящего солнца.

Сен-Лизье, около полуночи

Октавия легла рано, устав за эти два дня, выбившими ее из привычной колеи. Вот уже много лет ее жизнь текла без потрясении и сюрпризов, подчиняясь лишь желаниям, капризам и переменчивому настроению мадемуазель Жерсанды. В комнате было жарко, и Октавия приоткрыла окно. Легкий ветерок играл с льняной занавеской, защищавший комнату от мошкары. После беспокойного недолгого сна Октавия проснулась. Она лежала на довольно узкой кровати с медными спинками рядом с кроваткой Анри. Ребенок спал.

«Наш херувим измучился, — подумала женщина. — Дети не любят резких перемен. Да и я тоже, надо полагать».

Октавия с трудом сдержала вздох. Непонятная тревога мешала ей войти в привычный ритм существования, который она так ценила до поездки в долину Масса.

«Вероятно, мне не подходит горный воздух, — сказала она себе. — К тому же было совершено ужасное преступление. Голова кругом идет. О! Старая карга, напрасно ищешь себе оправдание. Ты лукавишь, моя бедная Октавия! Ты прекрасно знаешь свое больное место!»

Перед глазами Октавии возникло лицо Жана Бонзона, такое яркое в полумраке комнаты. Она будто слышала его суровый голос. «Теперь, когда я обратилась в католичество, я должна исповедаться. Но вот незадача! Прежде о своих чувствах я могла поведать одному Господу и никто ничего не узнал бы. Но как рассказать обо всем этом кюре?!»

На лбу Октавии выступили крупные капли пота. Она стала на колени и принялась читать «Аве Мария», представляя, как завтра войдет в исповедальню. «Святой отец, мне кажется, я согрешила… Нет, по сути, я ничего плохого не сделала. Святой отец, грешно ли думать о женатом мужчине? Знаете, я не открыла ему своих чувств и теперь нескоро его увижу. Мне не приходили в голову безнравственные мысли, нет. Это было, скорее, восхищение, уважение. О! Он образованный человек, и, когда говорит, я хочу только одного: слушать его».

Октавия поднялась с колен и тихо села на кровать.

«Нет, я не смогу рассказать об этом!» — подумала она.

Волосы прилипли к влажной спине. Вечером Октавия долго их расчесывала, и эти привычные движения перенесли ее в прошлое, когда она была молодой женщиной с темными косами, округлыми грудями и гибким станом. В день свадьбы ее муж открыл для себя ее сильное теплое тело с золотистой кожей.

«Три года счастья так мало, — вздохнула Октавия. — Я любила его, моего мужа. Мы дарили друг другу наслаждение, даже когда я вынашивала малышку. Но вспыхнула эпидемия холеры… Постепенно моя красота увяла, я словно не живу. Стираю, глажу, чиню белье, пришиваю или отпарываю кружева. А эти одинокие вечера! Только мадемуазель и я. Господи, мы прочитали все книги, наши языки устали жаловаться. Она оплакивала своего Вильяма и малыша Жозефа, я вторила ей. Возможно, мне надо было посмотреть вокруг и снова выйти замуж. Сейчас неожиданно появился рыжеволосый великан с такими глазами и таким голосом, и я пожалела, что осталась вдовой. Жан, Жан Бонзон…»

Анри во сне вздохнул. Потом повернулся на другой бок и заплакал. Октавия бросилась к малышу и пощупала его лобик.

— Что такое, мое сокровище? О, ты тоже весь в поту. Иди к Октавии. Иди ко мне, малыш.

Она взяла Анри на руки, уложила в свою кровать и легла рядом. Ребенок прижался к ее плечу.

— Спи, мой ангел, спи, — шептала Октавия. — Какое счастье, что ты есть! Завтра я испеку печенье, и мы пойдем гулять вдоль крепостных стен. Завтра я все забуду, да, да…

Октавия вытерла слезу. Ей было за пятьдесят, и она не строила иллюзий. «У Жана Бонзона прекрасная жена, моложе меня. И даже если бы он был вдовцом или холостяком, он все равно не женился бы на такой дылде, как я! Нет!»

В соседней комнате Жерсанда де Беснак заканчивала читать роман Золя, который немного развлек ее в таверне. Она читала при свете керосиновой лампы; пламя постепенно уменьшалось. В раздражении Жерсанда отложила книгу и погасила лампу. Она с радостью вернулась домой, дав себе слово, что не будет выходить на улицу в течение нескольких дней. Здесь все — безделушки, мебель, обои — придавало ей сил. Эта любимая обстановка была своего рода прибежищем, где Жерсанда спасалась от меланхолии, преследовавшей ее.

— Боже, как мне было скучно в таверне! — прошептала старая дама.

Ей досаждала муха, летавшая около лица. Жерсанда попыталась убить насекомое, хлопая наугад руками. Но она быстро отказалась от своей затеи, смирившись с неизбежным. «Пусть кусает. Есть кое-что похуже, чем прыщ, который чешется утром после сна, — сказала себе Жерсанда, вспоминая об ужасной смерти служанки. — Я впервые согласилась поехать с Анжелиной в Бьер и оказалась непосредственным свидетелем жуткой трагедии. Мне вообще было там неуютно. Эти люди, говорящие на местном диалекте, да еще шершавые простыни… Наконец-то я дома».

Но в глубине души старая дама не испытывала ни малейшего облегчения. Она пыталась скрыть досаду, цепляясь за материальные вещи, однако ни безделушки, ни шелка, ни богатые туалеты не могли прогнать образ удрученной Анжелины, молчавшей всю дорогу. Молодая женщина отказалась поужинать в ее обществе. Сейчас она спала у себя дома. У старой дамы был еще один повод для беспокойства: скрипач-убийца. Так она мысленно называла его, и от сочетания этих слов у нее кружилась голова.

«Кто может постичь тайны больной души? — спрашивала себя Жерсанда. — После смерти Люсьены я сказала Анжелине, что самые худшие преступники — это те, кого природа наделила живым умом и искусством перевоплощаться. Они способны обвести вокруг пальца большинство смертных, прибегая к хитрости, расточая улыбки и придавая лицу приветливое выражение. И этот скрипач служит тому убедительным примером».

Жерсанда де Беснак продолжала размышлять. Черные мысли, навязчиво одолевавшие старую даму, действовали ей на нервы, как и муха, от которой она не могла избавиться.

Анжелина легла спать в десять часов, поужинав с отцом. Сапожник, пребывавший в приподнятом настроении, расстроился, узнав, что Жан Бонзон отказался присутствовать на его свадьбе. Но, когда дочь рассказала о зловещих событиях в долине Масса, он все же попытался утешить ее. Как ни странно, у сапожника получилось.

— Ты правильно поступила, выдав этого человека, — убежденно сказал Огюстен Лубе. — И не терзайся из-за философских речей твоего дядюшки. Он всегда изображал из себя вольнодумца. Черт возьми, за две недели были обесчещены и убиты два невинных божьих существа, и каждый раз на месте преступления оказывался этот бессовестный Луиджи! Это наводит на определенные мысли. Повторяю, ты правильно поступила, сделав так, чтобы этот человек больше никогда и никому не причинил зла.

В конце концов Анжелина согласилась с отцом. Вскоре она поднялась в свою комнату, и овчарка — что было необычно — удостоилась права лечь рядом с ее кроватью. Присутствие собаки служило дочери лучшим лекарством от тоски, и сапожник знал это.

Теперь полуобнаженная Анжелина лежала, укрывшись одной простыней. Ей было жарко, и она долго ворочалась с боку на бок, прежде чем погрузиться в глубокий сон. И сон этот был восхитительным. Мягкие губы покрывали ее лицо сладостными поцелуями, которые возносили ее на седьмое небо. Анжелина не знала, кто целовал ее так пылко и нежно. Тело молодой женщины буквально горело под ласками этих умелых и смелых рук. Одна рука возбуждала сосок, другая гладила внутреннюю поверхность бедер, подбираясь к цветку ее интимного места. Упоительное, всеобъемлющее удовольствие нарастало вместе с неистовством поцелуев. Анжелина задыхалась в этой сцене, порожденной ее воображением. Она отдавалась мужчине, жаждала насладиться его членом, даже не пытаясь увидеть, кто был этот мужчина. Вот она обняла его плечи, умоляя продолжать делать то же самое. Он, казалось, колебался. Тогда она обвила руками его бедра и потянулась к нему, готовая на все. Сцена разыгрывалась в полутьме, но вдруг золотистый луч разогнал мрак и она увидела лицо мужчины, пристально смотревшие на нее глаза, волосы, казавшиеся очень темными. Из груди Анжелины вырвался крик: «Гильем!» И это имя сделало каждый жест, каждый вздох более ценным. Он вернулся, ее прекрасный любовник! Только он мог доставить ей столь пьянящее удовольствие. Наконец он вошел в нее и его движения, сначала медленные и осторожные, заставили ее обезуметь от радости. В ответ на ее томные стоны он, решительный и нежный, все глубже проникал в нее. Анжелина дрожала в любовной лихорадке, вознесшей ее в рай сладострастия, где испокон веков мужчины и женщины сливаются в единое целое.

Золотистый свет усиливался, прогоняя заговорщицкие тени. Бьющаяся в экстазе Анжелина хотела вновь насладиться созерцанием лица Гильема, которого так старалась забыть. Внутри у нее все горело, тело дрожало от радости. Анжелина рассматривала его нос, рот, лоб, и вдруг, в одно мгновение, она узнала Луиджи. Она занималась любовью со скрипачом! Это он радостно улыбался, склонившись над ней.

— Ты! Ты! — шептала, задыхаясь, Анжелина.

— Я терпеливо ждал. Я знал, что ты вернешься ко мне, Виолетта, моя любовь.

Анжелина, ошеломленная, растерянная, смотрела на Луиджи. Теплые капли потекли по ее груди. Слезы… Она вытерла их ладонью и, отведя руку в сторону, вдруг увидела в ярком свете густую алую кровь, и в тот же миг голова Луиджи откинулась назад и покатилась по постели… Однако его глаза по-прежнему смотрели на Анжелину, а губы шептали:

— Почему ты это сделала, Виолетта? Ведь я так любил тебя!

Огюстена Лубе разбудил громкий крик. Затем раздался второй, хриплый и испуганный. Следом послышались громкие рыдания. Не раздумывая ни секунды, он вскочил и бросился в коридор. Не постучав, Огюстен ворвался в комнату дочери. Сидя на кровати, прижав простыню к груди, Анжелина заливалась горючими слезами.

— Что с тобой? — спросил сапожник. — Тебе приснился кошмар? Черт возьми, как же ты меня напугала!

— О, папа! Мне приснился сон, ужасный сон, страшный. Папа…

Огюстен Лубе хотел приласкать дочь, как в ее детстве, но не осмелился. Она показалась ему такой взрослой, с перламутровыми плечами, с волосами, разметавшимися по спине.

Огюстен Лубе инстинктивно посмотрел на открытое окно. Тяжелой походкой он подошел к нему, чтобы посмотреть, не бродит ли кто вдоль стены.

— Разрази меня гром! Какой же я кретин! Я-то подумал, что на тебя напали. Посмотри, твоя собака волнуется.

Овчарка положила свою огромную белую голову на кровать и дрожала, виляя хвостом.

— О, мне стало легче! — призналась Анжелина. — Как только может присниться такой кошмар?

Анжелина помнила все подробности, помнила, как ее тело изгибалось от наслаждения…

— Все прошло, папа. Иди ложись. Неужели я кричала так громко?

— Я думал, что тебе перерезают горло, — проворчал Огюстен. — Что тебе приснилось, черт возьми?

— Зверь, о котором нам рассказывала накануне Октавия у дядюшки Жана. Зверь, который убил сто человек, бродя вокруг деревень. Ужасная история!

Сапожник поморщился. Анжелина легла, натянув простыню до самого подбородка.

— Не волнуйся, я уже успокоилась. Ты здесь, в своей комнате. Рядом — собака, — ласково сказала Анжелина.

— Моя бедная малышка! Надо же, ты оказалась причастной ко всему этому бардаку, к этим жутким преступлениям, к аресту этого типа… Вскоре тебе придется давать показания в Тулузе. Позволь дать тебе совет: думай лучше о своем докторе Косте. Ты будешь прелестной невестой, Анжелина. Думай о белом платье, о будущих детях. Ладно?

— Да, папа, ты прав. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, детка!

Анжелина осталась одна. Ее преследовал кошмарный сон. И тут она поняла, что в этом ужасном и одновременно чудесном сне отсутствовал один человек: ее будущий супруг, Филипп Кост. «Я думала, что отдаюсь Гильему, а это был Луиджи. Что все это означает? Боже мой, неужели его действительно отправят на гильотину?! Алая кровь на моей груди… Это была его кровь. Но почему? Почему мне приснился этот сон?!»

Анжелина долго не могла успокоиться. Она упорно вспоминала все, что ей было известно о странном музыканте, перебирала в памяти его слова, выражения. Постепенно подозрения рассеялись.

«Он мог постричься, потому что наступило лето. А оделся, как местные жители, чтобы не привлекать к себе внимания жандармов, поскольку боялся, что его арестуют, обвинив в убийстве Люсьены. Он умолял меня верить ему, не вмешиваться. Я не учла, кем он был на самом деле: актером, комедиантом, бродягой. Да, они вызывают к себе недоверие. Во время представления актеры развлекают публику, но затем люди хотят, чтобы они как можно скорее уехали. Я поступила дурно, осталась глухой ко всему тому, что он пытался мне растолковать. Я упорно продолжала осуждать его, возможно, из-за страха, да, от страха поддаться его чарам. Надо признать, он человек образованный, умный, не похож на других, но дядюшка Жан тоже образован, умен и не похож на других. Господи, прости меня, я чувствую, что совершила ошибку!»

Анжелина беззвучно заплакала. Она горько сожалела о том, что сделала, вспоминая воображаемые поцелуи Луиджи, тепло его тела.

«Нет, нет, я схожу с ума, — упрекнула она себя. — Если он действительно невиновен, если он умрет из-за моей ошибки, я буду раскаиваться всю оставшуюся жизнь. Луиджи, или все же Жозеф де Беснак?..»

Вволю наплакавшись и горячо помолившись, Анжелина уснула. Через час запели городские петухи, приветствуя новый день.

Глава 17

Ближе к осени

Сен-Лизье, 28 июня 1880 года

Анжелина пришла к Жерсанде де Беснак через день после того ужасного сна, продолжавшего мучить молодую женщину. Анри бегал вокруг Октавии, которая чистила морковь. На ней был безукоризненно выглаженный фартук, волосы убраны под белоснежный чепец.

— Здравствуй, Анжелина, — сказала служанка. — Я специально оставила дверь открытой. Мадемуазель недовольна. Вчера ты не удостоила нас своим вниманием. Целый день без тебя! Предупреждаю, госпожа пребывает в дурном настроении.

— Я этот день провела с отцом. Нам нужно было многое обсудить: его свадьбу, мою помолвку…

— О, я тебя ни в чем не упрекаю, — запротестовала Октавия.

— Ну что ж, пойду к мадемуазель. Я взяла арьежскую газету, которую почтальон положил на ступеньку.

— Спасибо. Отнеси ей газету. Возможно, тогда она смягчится… А ты, Анри, не хочешь поцеловать крестную?

Ребенок играл с морковкой. Он отрицательно покачал головой и, рассмеявшись, на четвереньках уполз под стол.

— Какой хитрый! — воскликнула Анжелина. — Мой малыш, мой котенок, ты не хочешь меня поцеловать? Ты тоже на меня сердишься?

Анжелина наклонилась и стала щекотать малыша, не принуждая его покидать свое убежище. Анри засмеялся еще громче.

— Пелестань, мама, — попросил он.

— Ты слышала, Октавия? — удивилась Анжелина. — Он попросил меня перестать щекотать его. Я все поняла, хотя он не выговаривает «р». И он назвал меня мамой. Господи, он назвал меня мамой!

— И все же мы постоянно твердим ему, что ты приходишься ему крестной матерью. Только бы никто ничего не узнал! Когда ты выйдешь замуж за доктора, тебе придется сдерживать свои материнские чувства.

Слова Октавии расстроили Анжелину. Она вышла из кухни и направилась в гостиную. Удобно устроившись в кресле-качалке около окна, Жерсанда читала.

— О, Анжелина! Ты видела мои розы? Вчера их принес мне кучер.

— Да, чудесные цветы, они так приятно пахнут. Надеюсь, вы хорошо отдохнули после поездки в Бьер.

— А ты? Где ты пропадала?

— Я не выходила из дому. Папа был просто счастлив. Мы даже пообедали во дворе, под сливой. Прошу вас, не сердитесь, мне надо было подумать.

Анжелина рассеянно протянула газету Жерсанде. Жадная до новостей местной жизни, старая дама буквально выхватила ее из рук.

— Я не сержусь на тебя, — заверила Анжелину Жерсанда. — Только мне было не по себе. Я плохо сплю из-за мух, да еще эти ужасные преступления…

Анжелина облокотилась на подоконник и принялась наблюдать за черно-белым котом, охотившимся за воробьем на крыше соседнего дома.

— Я тоже сплю беспокойно, — призналась она. — Вечером я написала Филиппу Косту длинное письмо, посоветовав ему приехать в середине июля. Папа согласен. Мы пообедаем в ресторане на берегу реки.

— Вы могли бы пообедать и у меня. Октавия превосходно готовит.

— Папа ни за что не согласится. Но мы с Филиппом придем к вам на чай, обещаю, — твердо сказала Анжелина.

Старая дама молча кивнула головой и тут же погрузилась в чтение газеты. Но едва пробежав глазами несколько строчек, она воскликнула:

— Боже мой! Послушай этот заголовок, напечатанный крупными буквами на первой странице: «Таинственное бегство из больницы Сен-Лизье». А статья начинается так: «Раненый узник сбежал от охранявшего его жандарма, притворившись, будто потерял сознание. Подозреваемый в деле об убийствах и изнасилованиях так называемый Луиджи, акробат по профессии, улизнул…»

Сердце Анжелины бешено забилось. Она с недоумением смотрела на Жерсанду.

— Продолжайте же! Что там еще написано?

— Боже, какой легкомысленный стиль! Можно подумать, что эта история позабавила автора статьи. Так, где я остановилась? Ах да, он улизнул. «Возникает вопрос: как посреди ночи этот опасный преступник мог покинуть многовековые стены больницы города? К какому ловкому обману он прибегнул? Монахиня, сестра Сент-Антуанетта, обнаружила стража закона лежащим на полу коридора. Он был пьян, а кровать была пуста. Хотим успокоить население: бригады из Кастильона, Сен-Жирона и Сен-Лизье ведут активные поиски сбежавшего». Вот видишь, Анжелина, своим бегством этот человек признался в содеянном. Но он не уйдет далеко.

— Но если он не виновен, у него тоже были веские основания бежать. Он выбрал удачный момент, пока его не посадили за решетку!

— Ты защищаешь преступника, после того как выдала его? — удивилась Жерсанда.

— Нет, но я жалею, что оказалась причастной к его аресту. В тот день дядюшка дал мне понять, что я совершаю ошибку. По сути, у меня нет никаких доказательств виновности Луиджи. Он всегда утверждал, что невиновен.

— В таком случае суд оправдал бы его, — возразила старая дама. — А сейчас надо ждать новых преступлений.

— Вы так думаете? — мягко спросила Анжелина. — Вы считаете его виновным? А я теперь сомневаюсь. Узнав о побеге Луиджи из статьи, хочу вам сказать: я предпочитаю, чтобы он был на свободе. В этом случае его смерть не ляжет тяжким бременем на мою совести.

— Ты слишком легко меняешь свое мнение, малышка. Мне остается только пожелать, чтобы ты не изменила слову, данному будущему мужу. Ты отдаешь себе отчет? Убийца… Хорошо, предполагаемый убийца двух несчастных девушек лежал в больнице Сен-Лизье. Надо было думать об этом! Больница старая, принимает, в основном, нищих и подонков общества. Значит, вполне возможно, что он бродит по окрестным лесам.

«Да, я тоже должна была об этом подумать, — сказала себе Анжелина, кивая головой. — Слава богу, Луиджи не знает, где я живу! А теперь пусть идет к черту! Главное, чтобы он не являлся мне во сне и не целовал меня».

В гостиную вошла Октавия с Анри на руках и спросила:

— Пообедаешь с нами, Анжелина? Я приготовила морковь со сметаной и запекла лопатку ягненка.

— Да, охотно. Но сейчас я хочу поиграть с малышом.

Анжелина встала и взяла ребенка. Он прижался к ней щекой и поцеловал.

— Мое сокровище! — прошептала Анжелина.

Жизнь входила в привычную колею, даря маленькие радости. Анжелина испытывала огромное облегчение: сын ветра был вновь на свободе.

Сен-Лизье, 16 июля 1880 года

Филипп Кост сошел с поезда на вокзале Сен-Лизье в неописуемом возбуждении. В этот летний день его мечты приобрели реальные очертания. У него было такое чувство, что ему пятнадцать, а не сорок лет. Едва Филипп вышел на перрон, как увидел Анжелину. Она, одетая в очаровательное платье, которое ей необыкновенно шло, радостно улыбалась ему. Онемев от восторга, Филипп залюбовался молодой женщиной. Анжелина, смущенная восторженным выражением лица будущего жениха, потупила взор.

— Анжелина, какая вы красивая! — наконец произнес Филипп, сделав несколько шагов ей навстречу. — Мне не хватает слов. Я очарован! Неужели и это платье вы сшили из подкладки чемодана?

— О, вы не забыли эту подробность! — ответила взволнованная Анжелина. — Нет, этим чудесным туалетом я обязана щедрости мадемуазель Жерсанды. Она отвела меня в лучший магазин готового платья для дам в Сен-Жироне и купила все это: шляпу, перчатки, платье, в котором я едва осмеливаюсь дышать, поскольку боюсь помять его.

Они смеялись, радуясь, что снова вместе. Филипп взял Анжелину за руку и попросил ее повернуться несколько раз. Жерсанда де Беснак купила для своей протеже платье из фиолетового шелка. Плиссированный лиф плотно облегал грудь. Миниатюрные тканевые цветочки скрывали пуговицы. Из-под ровной, но довольно просторной юбки виднелись щиколотки в белых носках. На ногах Анжелины были туфли из тонкой кожи.

— Этот цвет подчеркивает блеск ваших восхитительных глаз, — заметил медик, настроенный на лирический лад.

— Несомненно, — согласилась Анжелина. — Но это цвет траура, скажем, неглубокого траура. Вот почему я долго колебалась.

— О, не надо было колебаться! Ваша подруга дала вам верный совет. Анжелина, я на долгие годы сохраню этот очаровательный образ в своем сердце.

Филипп провел рукой по волосам Анжелины. Они были тщательно вымыты и волнами спадали на спину. Казалось, эта мягкая масса жила собственной жизнью.

— Моя дорогая! — прошептал Филипп. — Ну, какова наша программа?

— Поскольку сейчас уже почти полдень, мы присоединимся к моему отцу в ресторане, вон там, на берегу реки. Мы пообедаем на террасе. Шум воды будет немного мешать, но в этом ресторане превосходная кухня. Советую вам снять комнату в соседней гостинице, ведь в своем письме вы сообщили, что хотите провести в нашем городе два-три дня. В гостинице есть все удобства.

— Я не помешаю вам? — вдруг забеспокоился Филипп.

— Что вы, я очень рада вашему приезду!

Доктор Кост вновь блаженно улыбнулся. Он остановился, чтобы полюбоваться окружающим пейзажем. Его взгляд сразу же упал на городские укрепления над бурной Сала. Он с интересом взирал на скалы, где в прошлые столетия люди возвели город. Над крепостной стеной возвышалась сторожевая башня. Анжелина сочла необходимым пояснить:

— Некогда город был полностью окружен крепостной стеной, но со временем часть укреплений разрушилась. На соседних склонах были построены дома. Я отведу вас туда. Вы сами увидите, как красив Сен-Лизье в это время года.

— Я уже в восторге от этой архитектуры! — ответил доктор Кост. — Уверен, что она понравилась бы и моей сестре. Но я выполнил вашу просьбу и не стал предлагать ей поехать со мной.

— Да, вы писали это в последнем письме. Папа находит такое положение дел странным. Он считает, что на обеде, посвященном помолвке, должны присутствовать представители двух семей. С моей стороны будет отец, а с вашей не будет никого!

Филипп взял свой саквояж и показал рукой на ресторан.

— Пойдемте, не надо заставлять мсье Лубе ждать, — улыбаясь, сказал он. — Я вам сейчас все объясню. Состояние здоровья моей матери не позволяет ей путешествовать. Что касается Мари-Пьер, то, насколько я ее знаю, она приложила бы максимум усилий, чтобы приехать. Однако летом она принимает у себя племянниц и племянников, детей брата своего мужа. У нее много забот.

— Да мне все равно, — призналась Анжелина. — Главное, вы приехали… Честно говоря, сама мысль, что ваша сестра встретится с моим отцом, вызывала у меня неподдельную тревогу.

— Я хорошо вас понимаю, дорогая Анжелина. Мы наверстаем упущенное. Я думаю устроить праздничный обед в честь нашей помолвки незадолго до Рождества. Заодно выпьем за ваш диплом, который вы получите в середине декабря. Вы познакомитесь с моими родными и тем маленьким мирком, в котором я вращаюсь.

— Я уже робею. Но, Филипп, почему бы нам не обручиться в конце декабря? Нам некуда торопиться.

— Я собираюсь просить у вашего отца вашей руки. Надеюсь, он воспримет предложение всерьез и не станет сомневаться в моих честных намерениях. Именно поэтому я хочу, чтобы мы обручились сегодня. Я так рад! Верьте мне, мы не станем нарушать традиций и условностей. Я счастлив, что вижу вас на столь великолепном фоне: горы, чистый воздух, эти древние стены со своей историей, по которым мы будем гулять сегодня вечером, взявшись за руки!

Анжелина нежно улыбнулась. Филипп Кост был действительно великим романтиком. Весело переговариваясь, они перешли через мост. Анжелина по привычке бросила взгляд на скалу, где разбилась ее мать, но быстро взяла себя в руки и прогнала прочь печальные мысли. Кроме того, она решила, что подождет до вечера и только тогда расскажет Филиппу о страшном преступлении, совершенном в долине Масса.

Огюстен Лубе прохаживался перед рестораном. Сапожник выглядел очень важным в сером суконном костюме и канотье на напомаженных волосах. Он тщательно побрился и даже достал из комода черный атласный галстук.

— А вот и вы! Здравствуйте, доктор! — воскликнул он, протягивая Филиппу руку, огрубевшую от работы с кожей.

— Здравствуйте, мсье, — ответил Филипп Кост. — Рад познакомиться с вами!

— Равно, как и я. Ну, Анжелина, ты на седьмом небе от счастья? — добавил Огюстен, с трудом удержавшись, чтобы не выругаться, поскольку не знал, что говорить дальше. — Давайте сядем.

Сапожник чувствовал себя настолько неловко, что Анжелине стало жаль его. Она взяла отца за руку, пытаясь приободрить.

— Папа, ты такой элегантный, — прошептала она ему на ухо.

— Ты тоже, дочь моя. Но почему ты с ног до головы вырядилась в этот цвет? Ты же больше не носишь траур по матери.

— Потому что он мне очень идет, — тихо ответила Анжелина.

Филипп слышал их разговор, но не вмешивался. Когда они сели за столик, обстановка немного разрядилась.

— Значит, вы, доктор, родились в Люшоне? — спросил сапожник.

— Да, в очаровательном городе с термальными источниками, известными во всей Франции. В последнее время наш город очень изменился. Там построили казино, а с тех пор как семь лет назад провели железную дорогу, к нам на воды стали приезжать знаменитости: писатели, художники, политические деятели и даже коронованные особы. И все это благодаря императрице Евгении, которая очень ценила наши края.

Анжелина кивнула головой. Они побеседовали о географии и истории Пиренеев. Говорил, в основном, Филипп, блистая красноречием. После матлота из угрей и рагу из зайца под арманьяком они принялись за клубничный торт со взбитыми сливками. Анжелина пила белое вино, почти не обращая внимания на вкусные блюда, которые им в изобилии подавали. Она, радостная, сбросившая со своих плеч груз забот, немного захмелела. Огюстен же, следуя советам дочери, пил мало и даже совершил настоящий подвиг, до сих пор ни разу не выругавшись на местном диалекте.

— Мсье Лубе, — заявил доктор, когда им подали кофе. — Вы знаете, почему я приехал сюда. Я имею великую честь попросить у вас руки вашей дочери Анжелины, к которой я питаю огромное уважение и бесконечную любовь. Хочу вас уверить в своей доброй воле, в желании сделать ее счастливой и любить всю свою жизнь.

Когда Филипп произносил последние слова, его голос немного задрожал. Он с беспокойством ждал ответа сапожника.

— Черт возьми! Конечно, я согласен, доктор! Слово Лубе, вы не найдете лучшую жену, чем моя малышка Анжелина. Она настоящее сокровище, ангел. Но хочу предупредить вас: она с характером…

— О, папа! — смутилась Анжелина, которой одновременно хотелось и смеяться, и плакать.

— Спасибо, мсье! — только и смог ответить Филипп Кост. — Спасибо!

Он торжественно вынул из кармана кожаный футляр, украшенный позолоченными нитями, открыл его и протянул Анжелине кольцо необычайной красоты. Это был крупный аметист в серебряной оправе в форме цветка, инкрустированного бриллиантами.

— Моя дорогая, я заказал это кольцо известному тулузскому ювелиру, однако он не поверил мне, когда я сказал, что встретил прелестную молодую особу с глазами цвета этого камня.

Анжелина была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова. Она не думала, что Филипп подарит ей в этот день кольцо.

— О, какое великолепное кольцо! — наконец сказала молодая женщина. — Не надо было, не сейчас…

— Почему? — возразил Филипп. — Мне не терпелось вам его подарить. Оно будет символом нашей помолвки.

Доктор церемонно надел кольцо на палец Анжелины. Огюстен был вне себя от счастья. Он даже не наделся, что его единственная дочь так удачно выйдет замуж. «Моя малышка станет дамой, уважаемой особой, — говорил он себе. — Буржуа! Черт возьми, если Адриена видит все это, она, должно быть, радуется, как и я!»

— Я желаю счастья вам, дети мои! — воскликнул Огюстен. — Разрази меня гром! Я выпью за ваше будущее. Анжелина, поздравляю тебя! Готов поспорить, что мама, там, на небесах, гордится тобой.

Эти слова заставили молодую женщину покраснеть. Ей казалось, что она совершила подвиг, завоевав любовь известного врача, но она безмерно страдала оттого, что мадам Бертен назвала ее интриганкой. И сейчас слова отца разбередили старую рану.

— Это мой жених заслуживает поздравлений, папа, — возразила Анжелина. — Он всегда поддерживал меня, был терпеливым и мудрым учителем. И если мама гордится мной, то я хочу, чтобы это было связано с моей учебой и работой.

— О, дорогая! Не сердитесь. Ваш отец не сказал ничего плохого, — нежно прошептал Филипп.

— Черт возьми! А что я такого сказал? — смеясь, спросил сапожник.

— Ничего, ровным счетом ничего, мсье. Я думаю, наша Анжелина чересчур взволнована. Давайте выпьем за наше будущее.

Мужчины чокнулись. Раскрасневшаяся Анжелина любовалась кольцом, потом перевела взгляд на своего жениха. Она любила этого мужчину с шелковистыми белокурыми волосами с пробивающейся сединой. Его светлые глаза нежно улыбались из-за очков, которые придавали ему вид ученого. «Боже мой, как он мне нравится! — думала Анжелина. — Как мне повезло!»

Это был праздничный день. Молодая женщина решила забыть о не совсем уместных словах отца и тоже подняла стакан.

— За наше будущее! — срывающимся от волнения голосом воскликнула она.

Через полчаса Филипп Кост распаковывал свой саквояж в гостиничном номере. В это время Анжелина и ее отец прогуливались по берегу реки.

— Тебе не было за меня стыдно, малышка? — спросил сапожник. — Кажется, ты рассердилась, когда я заговорил о твоей матери.

— Нет, пустяки, папа. Но я хочу, чтобы ты знал: я выхожу замуж за Филиппа не ради его денег и положения в обществе. Вот! Я люблю его всем сердцем.

— Одно другому не мешает, — резко возразил Огюстен. — Любила бы ты его столь же горячо, будь он простым ремесленником или крестьянином?

— Папа! Твой вопрос оскорбляет меня!

— Выбирай выражения! Я вовсе не хочу оскорблять тебя. Твой доктор хорошо держится. Он мне показался славным и, да, да! Влюбленным в тебя. Но он старше вдвое, или почти вдвое. Конечно, он богат и обеспечит тебе беззаботное существование. По крайне мере, тебе не придется работать.

— А вот тут ты ошибаешься! — вспылила Анжелина. — Я предупредила Филиппа, что собираюсь заниматься своим ремеслом. И он согласился. Возможно, он даже откроет акушерскую клинику, в которой мы оба сможем работать.

— Разрази меня гром! Я больше не буду вмешиваться. Ладно, малышка! Улыбнись мне! Не стоит испепелять меня взглядом. Скажи, вы придете к нам домой? Вчера Жермена сделала в мастерской уборку, а ты вычистила кухню и даже двор. Я рассчитываю на вас.

— Конечно, папа! Я собираюсь показать Филиппу город. На чай нас ждет Жерсанда.

— Черт бы ее побрал! Твоя гугенотка, должно быть, ликует, — проворчал Огюстен.

Улыбающийся доктор шел им навстречу. Анжелина бросилась к нему.

— Вы готовы прогуляться?

— Я готов последовать за вами на край света, моя дорогая, — тихо ответил Филипп, — если буду держать вас за руку.

— Тогда в путь!

— Ну что ж, до скорого! — крикнул сапожник. — Я пойду домой коротким путем.

Жених и невеста смотрели, как Огюстен взбирается по узкой тропинке, вившейся между старинными укреплениями. Наконец они остались одни.

— Куда вы меня поведете, Анжелина? — спросил Филипп.

— Мы поднимемся по улице Нёв, которая прямо перед нами, и выйдем на базарную площадь около монастыря. Я хочу показать вам собор и, если вы не сочтете это смешным, повести вас на кладбище. Это в другой части города. Возможно, я глупая, но это единственный способ представить вас моей дорогой мамочке, которая многому меня научила.

— Боже мой, моя дорогая, вы вовсе не глупая! Я сам предложил бы вам сходить на кладбище, поскольку знаю, как дорога вам память о матери. Но надеюсь, что во время нашей прогулки я получу право на поцелуй.

— Это скомпрометирует меня, Филипп. Мы не можем целоваться на людях, — с сожалением ответила Анжелина.

— А если мы найдем уединенное местечко?

— Посмотрим, — сказала она с очаровательной улыбкой. — А теперь ответьте мне откровенно: какое впечатление произвел на вас мой отец? Он, разумеется, ругался, но гораздо реже, чем я предполагала.

— Он очень симпатичный, жизнерадостный человек. Согласен, он говорит правду в глаза, — заявил доктор. — Чувствуется, что он всем сердцем любит вас и восхищается вами. Но кто вами не восхищается?

Филипп страстно посмотрел на Анжелину. Однако он лукавил, поскольку манеры и язык сапожника показались ему грубыми. «Огюстен Лубе старался изо всех сил, — думал Филипп. — Увы, он чавкает во время еды, а его смех больше похож на конское ржание. Анжелина была права: ему не стоило встречаться с моей сестрой. В будущем я не представляю этого человека среди членов моей семьи…»

Если бы молодая женщина могла прочитать в данный момент мысли своего жениха, она оскорбилась бы, даже почувствовала бы себя униженной. Но, охваченная безудержной радостью, она проворно поднималась по мостовой улицы Нёв. Ответ жениха принес ей облегчение. Привыкший гулять по горам, Филипп без труда поспевал за Анжелиной. Солнце уже припекало, и они решили передохнуть на площади, в тени росших там лип.

— Посмотрите, слева от нас колокольня собора из красного кирпича, с бойницами. Красиво, правда? — заметила Анжелина. — Вот фасад монастыря, сад с пальмами. Удивительно, но пальмам не страшны наши суровые зимы.

— А наверху, полагаю, Дворец епископов, о котором вы часто упоминали…

— Да, некогда это была резиденция прелатов. В некоторых зданиях располагалась семинария. Теперь это больница для бедных. Мне хотелось бы учиться здесь, но, к сожалению, в больнице нет повитухи с дипломом.

— Не стоит расстраиваться, моя дорогая! Ведь тогда мы не познакомились бы.

Филипп покровительственно обнял Анжелину. Молодая женщина по достоинству оценила это прикосновение, сдерживая желание прижаться к доктору.

— Прошу вас, — все же прошептала она. — На площади всегда многолюдно. Не стоит меня обнимать.

— Простите. Но вокруг никого нет. Люди отдыхают от жары в своих домах.

Анжелина, заботясь о своей репутации, все же отстранилась от доктора. Они пошли вдоль аптеки монастыря, где царствовал брат Эд. В этот самый момент он вышел на улицу, одетый в коричневую рясу и кожаные сандалии.

— Моя дорогая Анжелина! — обрадовался брат Эд. — Я знал, что ты вернулась в город, но не имел счастья видеть тебя. Правда, я сейчас брожу по полям и лесам, собирая ценные лекарственные растения.

— Здравствуйте, брат Эд. Позвольте представить вам моего жениха, доктора Филиппа Коста.

— До меня доходили слухи о твоей помолвке, — ответил монах, широко улыбаясь. — От всего сердца поздравляю вас обоих и желаю долгой и счастливой жизни на благо ваших пациентов. Я счастлив познакомиться с вами, доктор.

Брат Эд вернулся в свою аптеку. Взволнованная Анжелина показала на фонтан, струи которого под ярким солнцем переливались всеми цветами радуги.

— А вот площадь, на которой собираются прихожане до или после мессы. Здесь они целый час беседуют друг с другом, за исключением тех господ, которые устраиваются на террасе таверны. Вон там, под аркадами. Хозяин таверны подает напитки с утра до вечера и готовит блюда исключительно для здоровых желудков. В камине всегда пылает огонь, даже летом. Хозяин жарит на огне мясо, колбасу и котекино.

— А это что такое? — усмехнулся Филипп.

— Очень жирная колбаса на основе свиной шкурки. В нашем краю она пользуется спросом. Когда я была маленькой, то однажды попробовала ее, но потом мне было плохо.

Они подошли к аркадам, дарившим клиентам таверны спасительную прохладу, потом обошли фонтан под любопытными взглядами прихожан, беседовавших на паперти собора.

— Эти дома с фахверковыми стенами просто восхитительны! — воскликнул доктор. — О, да за нами следят!

— Не глядите по сторонам, — попросила Анжелина. — Мы пойдем по дороге, огибающей город. Она приведет нас прямо к кладбищу.

Анжелина показала Филиппу стены укреплений и остроконечные башни Дворца епископов. Вскоре, к великому удовольствию доктора Коста, они оказались одни на тропинке, по сторонам которой возвышались дубы-гиганты. На скалах, покрытых мхом, росли кустарники и скромные белые цветы.

— Какое очаровательное место! — восхитился Филипп. — Оно мне кажется идеальным для поцелуя. Анжелина, моя дорогая…

Он обнял ее за талию и, почувствовав теплую плоть под легким платьем, задрожал от волнения. Анжелина не решалась пошевелиться в ожидании восхитительного момента, когда их губы соприкоснутся.

— Моя обожаемая невеста! — прошептал Филипп. — Этот пейзаж так идет вам! Боже мой, если бы феи существовали на самом деле, вы были бы их царицей! С вашими розовыми губками и щечками…

Филипп резко прижал к себе Анжелину и принялся неистово ее целовать. Она уже хотела уступить, принять эту изысканную игру сливающихся воедино языков, но тут услышала другой голос, сладострастный: «Анжелина, красавица моя, моя богиня, я хочу тебя, хочу голой, совершенно голой и прямо на земле».

Три года назад эти слова прошептал ей на ухо Гильем. В этом самом лесу, в такой же июльский день… Анжелина в панике стала вырываться.

— Простите меня! — прошептала она. — Я не знаю, что на меня нашло.

— О, какой же я грубиян! — с сожалением вымолвил жених. — Анжелина, если я оскорбил вас, то прошу принять мои самые искренние извинения. Но в Тулузе, в фиакре, вы не были такой разгневанной. Я думал…

— Филипп, полагаю, я просто боюсь, что нас застанут врасплох, — начала оправдываться Анжелина. — Нельзя сравнивать закрытый со всех сторон фиакр с этим местом, где прогуливается множество народу, особенно летом. Мне очень жаль! К тому же вы показались мне слишком смелым.

— О, неужели вы испугались, что я потеряю голову и воспользуюсь ситуацией? Я никогда не сделаю ничего подобного! Согласен, я слишком увлекся, поддался страсти. Господи, виной тому белое вино, очаровательный пейзаж и вы, такая красивая, такая нежная! Но успокойтесь, до тех пор, пока мы не поженимся, я буду довольствоваться только поцелуями. Вы непорочная, невинная. Допускаю, что мой опыт в любовной сфере внушает вам опасения.

Словно подтверждая слова Анжелины, из-за полуразрушенного овина, стоявшего неподалеку, появился пожилой мужчина и поприветствовал их взмахом палки.

— Доброго вам дня, влюбленные! — крикнул он на местном наречии. — Я собираю грибы.

— Здравствуйте, отец Батист, — ответила Анжелина. — Удачи вам!

Старик исчез за поворотом дороги. Молодая женщина сожалела, что так резко отреагировала, вспомнив Гильема. Желая заслужить прощение, она взяла жениха за руку и повела в овин.

— Теперь, Филипп, вы можете меня поцеловать.

— Вы уверены? — спросил он.

— Конечно! В овине это даже лучше, чем на свежем воздухе. Увидите, как сильно я люблю вас.

— Моя дорогая, — простонал Филипп, обнимая Анжелину. — Мое чувствительное сердечко, моя красавица…

На этот раз он вел себя гораздо предупредительнее и поцелуй, которым они обменялись, не вызвал у Анжелины воспоминаний о Гильеме Лезаже. Анжелина наслаждалась ласковыми прикосновениями рук жениха, скользящих по ее бедрам, спине и затылку. Она, нежная и покорная, заключила его в свои объятия. Но Филипп, задыхаясь, резко отпрянул назад.

— Пойдемте отсюда. Вы заставляете меня терять рассудок. Боже, до чего же вы странная молодая особа! Вы отталкиваете меня, словно защищаетесь, а потом…

— Потом?

— Ничего. Я не могу передать свои чувства словами. Вы не способны это понять, моя славная невеста.

Анжелина прикусила нижнюю губу, словно наказанный ребенок, и, готовая расплакаться, выбежала из овина. «Неужели он догадался, что я уже не девственница, поскольку мое тело слилось с ним воедино, а его ласки заставили меня дрожать от желания?» — с ужасом думала молодая женщина.

Доктор тоже задавал себе вопросы. Он был зрелым мужчиной, который не раз одерживал любовные победы, и ему показалось, что он прижимал к себе женщину, готовую немедленно отдаться, согласиться на плотский акт. Движения Анжелины, ее учащенное дыхание, манера обнимать заставили доктора усомниться в ее непорочности. «Но, может быть, она просто чересчур чувственная особа, — успокаивал он себя, догоняя Анжелину. — Возможно, она не осознает опасности такого вольного поведения».

Они смущенно посмотрели друг на друга. Расстроенная Анжелина первой потупила взор. Молодая женщина была такой прелестной, такой трогательной, что подозрения Филиппа рассеялись.

— Я обидел вас? — спросил он.

— Немного обидно, когда тебя считают глупой. Мы работали вместе, вы часто удостаивали меня своим доверием, а теперь утверждаете, что я не в состоянии понять ваших чувств. Что вас тревожит? Напрасно я привела вас к этому полуразрушенному зданию. Но я просто хотела угодить вам, не запятнав своей репутации. Разве я должна оставаться холодной в ответ на ваши ласки и поцелуи?

— Но, дорогая…

— Теперь я вас не понимаю. Вы упрекали меня в том, что я испугалась за свою репутацию, а когда я дала волю своим чувствам, вам это тоже не понравилось.

Анжелина, рыжие волосы которой сияли на солнце, смотрела Филиппу прямо в глаза. Ее взгляд, затуманившийся от гнева, выдавал истинную природу молодой женщины — мятежную и властную.

— Господи, какой темперамент! — воскликнул доктор. — Теперь я лучше понимаю предостережения вашего отца. Но, моя дорогая, зачем ссориться в день помолвки?

— Не знаю, но мне хочется вернуть вам кольцо. А ведь я была так счастлива!

С этими словами Анжелина разрыдалась. Она подумала об их первой брачной ночи, фатальной дате, когда Филипп непременно ее разоблачит. «А если сказать ему правду сейчас, прямо здесь? — спрашивала себя Анжелина. — Это разрешит ситуацию. Либо он немедленно порвет со мной, либо простит».

Но Анжелина не успела все обдумать, так как Филипп Кост бросился к ней, чтобы утешить. Он крепко прижал молодую женщину к себе и принялся покрывать ее волосы нежными поцелуями, принося тысячи извинений:

— Не плачьте, мой ангел. Я кретин, заносчивый кретин! Я обещал вашему отцу, что буду лелеять вас всю свою жизнь, а сейчас довел до слез. Анжелина, дорогая, забудьте все мои глупости. Я безумно люблю вас, вы моя единственная забота. Просто я большой ревнивец. Да! Хочу быть с вами откровенным. Там, в овине, я представил вас в объятиях другого мужчины… Вернее, не совсем так. Вы были такой послушной и одновременно страстной, что мне пришла в голову глупая мысль, будто вы не новичок в любовных утехах.

Анжелина вырвалась из объятий Филиппа и повернулась к нему спиной, чтобы немного успокоиться. Тихий внутренний голос говорил ей: «Скажи ему, другого подходящего момента не будет. Если он любит тебя так сильно, как утверждает, то будет тебе признателен, что ты была с ним искренней, повела себя благородно». Но Филипп уже подбежал к Анжелине и вновь обнял ее.

— Это нелепо, несправедливо, моя любовь! — воскликнул он. — Это доказывает, что позднее, став моей супругой, вы будете полностью удовлетворять меня, отдаваясь мне без всякого страха. Вы такая щедрая на ласки! Анжелина, не отвергайте меня, иначе я буду очень страдать. Вы уже снизошли до того, чтобы связать свою жизнь с моей, несмотря на огромную разницу в возрасте.

— Филипп, прошу вас! Мне совершенно безразличен ваш возраст. Я согласилась на помолвку и свадьбу, потому что люблю вас. Рядом с вами я чувствую себя в безопасности. Я также восхищаюсь вами как доктором и сердечным человеком.

— Тогда забудем о нашей маленькой размолвке и продолжим прогулку. Я хочу все делить с вами.

— Согласна, не будем больше об этом говорить, — уступила Анжелина. — Сейчас мы посетим кладбище, а потом пойдем к нам, на улицу Мобек. У мадемуазель Жерсанды мы должны быть в семь часов.

— Договорились!

Анжелина одарила Филиппа лучезарной улыбкой. Она не осмелилась заговорить о своем прошлом, уверенная, что ей еще не раз представится такая возможность до свадьбы, дата которой пока не была назначена. Через десять минут они, взявшись за руки, вошли в ворота кладбища, спускавшегося покатым склоном к долине Сала. По обеим сторонам главной аллеи росли высокие темно-зеленые кипарисы.

— В этих местах какое-то особенное спокойствие, — заметила Анжелина. — Я часто прихожу на могилу мамы, чтобы подумать. Или же слушаю птиц. Они всегда прилетают стайками и чудесно поют. Может, они поют для душ усопших?

— Возможно, — нежно ответил доктор Кост.

— Ой! У меня нет даже букета. А ведь я собиралась сорвать цветы по дороге. Вон, видите белый деревянный крест? Там лежит моя мама. Отец сам вырезал надпись: «Адриена Лубе, 1832–1877». В этом году ей исполнилось бы сорок восемь лет. Филипп, она была исключительной женщиной. В день ее похорон на кладбище собралось много народу.

— Дорогая, вы горячо любили ее… Мы вернемся сюда завтра с роскошным букетом.

— Она во всем была для меня примером. Природа наделила ее необыкновенной нежностью и живым умом. Мне так хочется быть достойной ее!

— Вы уже достойны ее, — заверил Анжелину Филипп.

Анжелина, смутившись, покачала головой.

— Нет, Филипп, нет! Пойдемте.

Дул теплый ветерок. Жених и невеста пошли по песчаной дороге, проложенной по верху сохранившейся части крепостной стены над оврагом, поросшим кустарником.

— Мы обходим город сзади, — пояснила Анжелина. — Потом вернемся в самую старую часть города. Посмотрите, отсюда уже видны дом каноников и первые сады. В Сен-Лизье столько роз, что с июня по сентябрь улицы благоухают самым изысканным из ароматов. Идите за мной, сейчас мы свернем на узкую улочку, где никогда не бывает ветра. Мои соседки посадили здесь штокрозы.

Необыкновенно изящная в своем фиолетовом платье, Анжелина оживленно болтала, размахивая тонкими руками. На ее пальце блестело кольцо, подаренное в честь помолвки. Филипп слушал, восторженно кивая головой, но запутанный лабиринт средневековых улочек все же немного сбивал его с толку.

— Вот мы и добрались до жилища Лубе, — наконец объявила молодая женщина. — Конечно, мой отец простой сапожник, но у нас собственный дом, что у многих вызывает зависть. Просторный огороженный двор и конюшня здесь считаются роскошью.

Анжелина смеялась и много говорила, чтобы скрыть нервозность. «Возможно, Филипп любит меня. Но я думаю, что он сделает все, чтобы оторвать меня от моих корней, заставить забыть о своем происхождении, — говорила она себе. — Когда я стану мадам Кост, мне придется приспосабливаться к его образу жизни, склоняться перед волей его семьи. Боже, какое счастье, что его сестра не приехала! Какое впечатление произведет на него наш бедный дом?»

— Давайте войдем, дорогая, — весело сказал Филипп. — Чего вы ждете?

В тот же миг за деревянными воротами раздался глухой заливистый лай.

— Что такое? Собака? — удивился доктор, отступая назад.

— Да, моя собака, овчарка. Я назвала его Спасителем. Не бойтесь! Спаситель, успокойся!

Анжелина открыла дверь и тут же схватила животное за ошейник. Но напрасно она то ласкала, то ругала Спасителя, он еще громче рычал и лаял. Из мастерской вышел Огюстен.

— Разрази меня гром! Я забыл привязать зверя! Черт возьми, да ты совсем не слушаешься!

— Папа, Спаситель должен познакомиться с Филиппом. Теперь они будут часто встречаться.

— Вот уж нет! — закричал доктор. — Анжелина, мне очень жаль, но я не питаю нежности к собакам, и они это чувствуют.

От Спасителя явно исходила угроза. Весь взъерошенный, он оскалил зубы.

— Моя овчарка не любит докторов, — весело сказала Анжелина. — Он чуть не напал на городского врача, доктора Бюффардо. Тем хуже, Спаситель, я запру тебя в конюшне.

Наконец Филипп Кост смог войти во двор, обсаженный цветами. Он заметил олеандр, росший в деревянной кадке, а также желтые розы, вившиеся по стенам дома.

— Ну? — спросил сапожник. — Хорошо прогулялись?

— Очень хорошо, мсье. И я готов посетить вашу мастерскую.

Анжелина в задумчивости подошла к ним. Она спрашивала себя, по каким признакам Спаситель судит о людях. Собака никогда не проявляла агрессивности ни к женщинам, ни к ее отцу. «Спаситель чуть не набросился на доктора Бюффардо, Блеза Сегена, а теперь на Филиппа. А вот к дядюшке Жану и… Луиджи он буквально ластился. Поди знай, почему!»

Сапожник, которого этот инцидент очень расстроил, тут же пустился в объяснения, словно прочел мысли Анжелины:

— Спаситель и впредь будет доставлять нам неприятности, дочь моя. Животные полагаются на детали, которых мы не замечаем, например, на запахи или поведение. Но я хорошо знаю одно: собаки чувствуют страх, который внушают, поскольку следуют инстинктам. Если кому-нибудь страшно, собаки расценивают это как опасность, угрозу и сами становятся агрессивными.

— Вы правы, мсье, — согласился доктор. — У меня часто возникают проблемы с собаками, потому что я не люблю их. Если собака приближается ко мне, я сразу же настораживаюсь, мне становится не по себе и в большинстве случаев я убегаю.

— Боже мой! Даже так? — удивилась Анжелина. — А вот ко мне собаки всегда подбегают и проявляют самые дружеские чувства. И хочу сразу же предупредить, что не собираюсь разлучаться со своей овчаркой.

Филипп Кост поднял глаза к небу. Он расценил слова своей невесты как ребячество.

— Мы обсудим это позже, моя дорогая.

Огюстен, который навел в своей мастерской чистоту и порядок, положил конец спору.

— Вот здесь я работаю. Многие годы я провел за верстаком, согнувшись над кожами и инструментами.

Мужчины быстро огляделись по сторонам. Доктор не замедлил прийти в восторг, увидев пару сапог для верховой езды из красной кожи.

— Боже, какое чудо! Мсье Лубе, я непременно хочу заказать вам такие же сапоги для себя.

— В таком случае, это будет мой свадебный подарок. Разрази меня гром! Я не возьму денег с будущего зятя!

— Нет, что вы! Любой труд требует вознаграждения.

— Черт побери! Я не возьму от вас ни одного су!

— Я оплачу хотя бы кожу.

— Нет, нет и нет! Подарок, говорю вам! Какой упрямец!

Анжелина присутствовала при сцене, но не вмешивалась. Она по опыту знала, что последнее слово останется за отцом. «На первый взгляд, папа и Филипп неплохо поладили, — думала она. — Но они оба прилагают для этого невероятные усилия».

Анжелина посмотрела на кольцо. Оно было очень красивым. Женщина даже сняла кружевные перчатки, чтобы надеть его на палец, но это не доставило ей ожидаемой радости. «Я чувствую себя виноватой. У меня такое ощущение, что я недостойна столь дорогого подарка. И это мешает мне быть счастливой».

Анжелина вышла из мастерской и остановилась около вьющихся роз с маленькими желтыми цветками, некогда посаженными Адриеной Лубе. «Мама, если бы ты была рядом, если бы ты могла дать мне совет! Жерсанда принуждает меня лгать. Она говорит, что в первую брачную ночь я должна буду притвориться девственницей. Но я не смогу!»

Запертый в конюшне Спаситель лаял, и Анжелина крикнула, чтобы он замолчал. Она сорвала розу и, закрыв глаза, стала вдыхать ее аромат.

«Я скажу Филиппу правду до объявления о нашем бракосочетании. Это произойдет через год или два. А пока мне надо об этом забыть. Просто не думать».

Приняв такое решение, Анжелина дала себе слово, что будет наслаждаться каждым мгновением, проведенным с женихом.

Они вошли в дом, где молодая хозяйка все начистила до блеска. Она постирала занавески, а пол вымыла с дегтярным мылом. На подоконниках, буфете и колпаке камина стояли букеты полевых цветов. Анжелина также вынула и красиво расставила самые дорогие вещи, которые Адриене дарили в состоятельных семьях после принятия родов. Она собиралась показать их Филиппу, гордая за свою мать. Все, что было связано с Адриеной Лубе, напоминало о глубоком трауре, и поэтому Анжелина, взволнованная до глубины души, начала дрожащим голосом:

— Посмотрите на это фарфоровое блюдо. Оно просто великолепно! Я никогда не пользуюсь им, поскольку боюсь разбить. Но я увезу его с собой в наш дом, хорошо? А вот серебряная чайница. О том, как она к нам попала, я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Если я это сделаю сейчас, я расплачусь, а сегодня плакать не стоит.

— Вы, доктор Кост, должны знать, почему моя дочь так взволнована, — оборвал Анжелину сапожник. — Моя бедная жена держала эту чайницу в руках, когда ее тело нашли на скалах, в реке. Вероятно, Анжелина рассказала вам, как умерла Адриена.

— Нет, — признался доктор.

— Ужасный несчастный случай… Нотариус из Сен-Жирона вез мою жену в коляске. Неизвестно почему, но лошади понесли. Они прыгнули через парапет моста. Животные и коляска разбились о валуны Сала. Слава богу, мы успели проститься с Адриеной. Она умерла у меня на руках, бедная моя жена. И отдала чайницу Анжелине.

— О, понимаю, — произнес смущенный Филипп. — Печальная история.

— С тех пор прошло три года, но я не люблю об этом говорить, — прошептала его невеста. — Так, что я вам еще не показала? А, это статуэтка Будды из Китая. Мама повторяла, что она будет моим приданым. Мое приданое… Но я даже не приготовила белье… Ничего…

— Полно, это не имеет никакого значения, — возразил Филипп. — Моя дорогая, у нас будет все необходимое. В семье Кост много белья превосходного качества, столовых приборов… Не стоит волноваться из-за старомодной традиции. Ваше приданое — это ваша красота, ум и любовь, которую вы питаете ко мне.

— Да уж, поистине золотые слова! — воскликнул Огюстен. — Послушайте, я поставил в ведро с холодной водой бутылочку сидра. Давайте выпьем по стаканчику!

— Хорошо, папа. А потом мы пойдем к мадемуазель Жерсанде.

— О, твоя гугенотка либо дрыхнет, либо пудрит нос. Она может и подождать.

Филипп Кост сел за стол, стараясь не смотреть вокруг. Безупречное воспитание Анжелины, правильная речь и элегантные наряды скрывали ее истинное происхождение. Оказавшись в скромной, если не сказать убогой обстановке, Филипп еще раз в этом убедился. «Они бедные люди, — говорил он себе. — Несомненно, не такие бедные, как многие в этом городе, но какая нужда! Анжелина гордится фарфоровым блюдом, за которое я не дам и одного франка!»

Филипп понял также, какую роль сыграла в жизни Анжелины старая аристократка, о которой у него были самые теплые воспоминания. «Думаю, она научила свою протеже всему необходимому, что позволило бы ей появляться в светском обществе с достоинством и не казаться смешной».

Анжелина заметила, как изменился Филипп, и заволновалась. Она порывисто и в то же время нежно взяла его за руку. Филипп улыбкой поблагодарил ее.

— Ну, жених и невеста, за ваше здоровье, — сказал сапожник. — Вам следует знать, доктор Кост, что этот дом достанется моей дочери, поскольку мои сыновья умерли в раннем возрасте. У меня осталась только Анжелина. Она унаследует также имущество своего бездетного дядюшки Жана.

— Папа! Сомневаюсь, что Филиппу все это интересно!

— А что тут такого? Я просто хочу уточнить, что ты вовсе не бесприданница. Честно говоря, доктор, после того, как прошла первая радость при мысли, что Анжелина выходит замуж за знатного человека, я задумался. Все же она гораздо моложе вас, да и не вашего круга. Так вот, я повторяю: она родилась в рубашке, поскольку в нашем краю земля и дома значат многое.

— Совершенно с вами, согласен, мсье. Я тоже буду откровенен. Моя семья весьма зажиточная, и Анжелина ни в чем не будет нуждаться. Я решил заключить брачный договор, чтобы обеспечить ей безбедное существование, ибо так уж суждено, что я отойду в мир иной раньше нее.

Раздосадованная Анжелина вышла из-за стола. Она ненавидела подобные разговоры, но, тем не менее, прекрасно понимала, что это были условия, необходимые для заключения брака. «Если бы Гильем женился на мне против воли своих родителей, они, вероятно, лишили бы его наследства. И тогда он мог отказаться от чувств, которые мы питали друг к другу, от нашей любви, от нашей столь прекрасной любви!» — с горечью думала Анжелина.

— Я выпущу собаку, — заявила она. — Но не бойтесь, Филипп, я привяжу ее. Папа приделал цепь к сливе. Мы сажаем овчарку на цепь, когда у меня нет возможности гулять с ней. К тому же в городе к Спасителю относятся плохо. Жандармы даже обещали его пристрелить, если он будет бегать по улицам.

— Черт возьми! Сейчас у жандармов и так забот полон рот, — рассмеялся Огюстен. — Три бригады разыскивают того типа, который сбежал из больницы. Того самого, доктор, кто убил Люсьену Жандрон, подругу моей дочери. Он принялся за старое в ночь святого Иоанна в Бьере. Анжелина помогла его арестовать, но этот мерзавец сумел сбежать. Я думаю, что он вовсе не был ранен, просто симулировал ранение, чтобы не оказаться в тюрьме. Когда его поймают, то отправят на гильотину.

Филипп побледнел и вскочил на ноги. Подбежав к своей невесте, он схватил ее за запястье.

— Почему вы мне ничего не сказали об этом, Анжелина? Боже мой! Мне кажется, что это очень важно!

— Я собиралась рассказать вам об этом сегодня вечером за ужином, когда бы мы остались одни. Я не хотела омрачать вашу радость.

Бросив укоризненный взгляд на отца, Анжелина вкратце поведала доктору эту печальную историю.

— Боже мой, этот человек мог вас убить! — воскликнул Филипп, едва она замолчала. — Что за безумие вступать с ним в разговор! Да еще когда никого не было поблизости!

— Со мной была овчарка. И, даже если Луиджи убийца, он не стал бы душить меня в общественном месте, да еще утром. Более того, я жалею, что поступила необдуманно, поскольку, по сути, у меня нет против него никаких доказательств. А я отдала его на растерзание толпе! Это было ужасно. Люди требовали его смерти, бросали в него камни, размахивали косами и вилами… Но об этом я тоже не хочу говорить, особенно сегодня. Прошу вас, Филипп, давайте сменим тему. Сегодня день нашей помолвки, и у меня нет никакого желания копаться в этой грязи.

Сапожник пожал плечами. Филипп чуть не последовал его примеру.

— Простите меня, Анжелина, но я потрясен до глубины души, — сказал он. — Я только что узнал, что вы чудом избежали смертельной опасности. Но ваши слова ошеломили меня. Эти люди заслуживают лишь намыленной веревки или ножа гильотины. Я запрещаю вам испытывать хотя бы каплю сожаления, учитывая, что преступник по-прежнему на свободе.

— Вы не можете мне запретить иметь совесть и нравственные принципы, — резко возразила Анжелина. — А сейчас я выпущу собаку.

— Малышка, будь немного полюбезнее, — пожурил Анжелину отец. — Я сам займусь твоим зверем. Вам пора отправляться к этой де Беснак. Моей ноги никогда не будет в ее доме, но вам необходимо немного расслабиться.

Раздосадованная Анжелина кивнула головой. Она была в отчаянии и не могла заставить себя придать лицу радостное выражение.

— Ты прав, папа, — сказала она, целуя Огюстена в щеку. — До вечера!

— До свидания, мсье, — попрощался Филипп Кост. — Был очень рад с вами познакомиться.

— Я тоже, — ответил сапожник.

После обмена любезностями Анжелина и Филипп покинули дом Лубе. Анжелина быстро пошла вперед. Заинтригованный жених догнал ее. Молодая женщина с трудом сдерживала слезы.

— Анжелина, полно! Что с вами? — прошептал ей на ухо Филипп.

— Надеюсь, вы не станете слишком властолюбивым мужем, который будет решать, как мне жить, — тихо ответила она.

— Хороший муж обязан во всем направлять жену, моя дорогая. Так повелось испокон веков… Я сказал «направлять», а не «подчинять себе».

— Все идет не так, как я мечтала, — с горечью сказала Анжелина. — В день нашей помолвки мы успели два раза поссориться. Отец тоже все испортил. К тому же вы не любите мою собаку.

Голос Анжелины задрожал, неожиданно она разрыдалась.

— Господи, да вы еще ребенок! — смеясь, воскликнул Филипп. — Если вам так дорог этот белый медведь, я привыкну к нему. Что касается наших споров, то это ерунда. Просто мы оба немного нервничаем. Моя дорогая, в будущем все будет хорошо. Вы правы, давайте думать о приятных вещах. Где живет ваша подруга Жерсанда?

— Мы сейчас пройдем через арку, которая прямо перед нами, и спустимся на улицу Нобль.

Они пошли молча. Метров через двадцать Анжелина рукой показала на крытые рыночные ряды, перегораживавшие мощеную улицу.

— Видите вот те окна? Это гостиная моей подруги. Она живет в одном из самых старых домов в городе. А попасть туда можно по каменной лестнице, ступеньки которой посередине стерлись от времени.

Доктор рассматривал высокие фасады домов с резными фронтонами.

— Да, настоящая дворянская улица[62], — заметил Филипп. — Полагаю, здесь живет светское общество. Это видно по богатым домам.

— У нас в городе нет дворян, кроме Жерсанды де Беснак. Зато есть буржуа, хотя большинство из них купили владения вместе с парками и садами в долине или на холмах. Наш дом бедных Лубе сто лет назад был фермой. Вот. Вы удовлетворены?

— Но, Анжелина, какая муха вас укусила? Мне просто интересно, только и всего.

Они вошли в дом Жерсанды, так и не помирившись. Старая дама сгорала от нетерпения. Она приняла их, удобно расположившись в кресле-качалке. На Жерсанде было роскошное серое муслиновое платье, которое она купила в Тулузе накануне похорон Люсьены, жемчужное ожерелье и удачно сочетавшиеся с ним серьги.

Верная своей роли преданной служанки, Октавия в белоснежном фартуке радушно ввела их в гостиную.

— Анжелина, наконец-то! — воскликнула Жерсанда. — Мсье, какое счастье принимать вас у себя!

Как настоящая светская дама, она, не вставая с кресла-качалки, протянула свою худую руку доктору, и тот слегка прикоснулся к ней губами.

— Быстрее садитесь за стол, — добавила Жерсанда. — Я подготовила для вас сюрприз. Анжелина, да ты плакала?

Филипп думал, что его невеста скажет, что ей в глаз попала соринка или что-нибудь в этом духе, но ему опять пришлось испытать разочарование.

— Да, я плакала. Все идет плохо. Мадемуазель, мне очень жаль, но я не знаю, что со мной творится. Простите меня, я не хотела портить вам удовольствие.

— Полно, малышка! Загляни за кресло, и ты забудешь о своих горестях. Анри играет с новым другом.

Анжелина стремительно зашла за кресло и увидела, что Анри прижимает к груди котенка.

— О, мой малыш, да у тебя появился котенок! Он просто чудо… Филипп, а кошек вы выносите? Подойдите, я познакомлю вас со своим крестным сыном, Анри де Беснаком, самым прелестным ребенком на свете.

Слова Анжелины обеспокоили Октавию и Жерсанду. Но доктор Кост поспешил разрядить обстановку:

— Моя невеста сердится, поскольку я не воспылал пламенной любовью к ее овчарке. Должен признаться, этот зверь ответил мне взаимностью Так где же котенок? Я люблю кошек, Анжелина, уверяю вас.

Через мгновение Анжелина и Филипп вместе любовались Анри. Его темные вьющиеся волосы были тщательно причесаны. В своем бархатном костюмчике цвета морской волны с кружевным воротником он был похож на маленького принца.

— Мой котенок! — проворковал Анри. — Это мой котенок… Мама подалила…

— Поскольку я его усыновила, он называет меня мамой, — сочла необходимым уточнить старая дама.

— Понимаю вас, мадам, — с восторгом отозвался Филипп. — Прекрасный ребенок, развитый не по годам. Племянник вашей горничной, не так ли?

— Да, племянник моей дражайшей подруги, которая считает своим долгом ухаживать за мной, — поправила его Жерсанда. — Но я проголодалась. Чай почти готов. Садитесь рядом со мной.

Анжелина взяла Анри на руки. Сидевший на персидском ковре котенок жалобно замяукал.

— А вы, Филипп, возьмите этого бедного котенка себе на колени, — подзадорила она доктора. — Ему было так хорошо на руках моего крестного сына, что теперь он чувствует себя одиноким.

У доктора Коста не было выбора, и он подчинился. Старая дама рассмеялась.

— Мсье, когда-нибудь вы окажетесь под каблуком у своей невесты. Анжелина с характером. Чтобы она не разлюбила вас, вам придется благосклонно относиться к животным, детям и беднякам. Наша подруга такая сострадательная! Знаете, как я с ней познакомилась?

И Жерсанда рассказала о том летнем дне, когда Анжелина получила свидетельство об окончании учебы. Тем временем Октавия хлопотала на кухне.

— Порой в моей памяти всплывают и другие воспоминания, — добавила хозяйка дома. — Но я постоянно вижу ее освещенной солнечными лучами, с длинными рыжими косами и аметистовыми глазами. Потом она приходила ко мне, робкая, но решительно настроенная. Я давала ей книги с собой, или она читала, сидя рядом со мной. Она увлекалась географией, историей. Меня удивляло, как легко она все усваивала. Я, конечно, поправляла ее некоторые слова, особенно на местном диалекте, но у меня не было необходимости повторять дважды.

— Мадемуазель, прошу вас, — простонала молодая женщина. — Мой отец счел нужным похвастаться тем, что я унаследую, а в ресторане заявил, что у меня отвратительный характер.

— Нет, Анжелина, он не так сказал, — возразил доктор. — Он предостерег меня, сказав, что вы девушка с характером.

— Это одно и то же.

— Какие страсти! Какая бурная помолвка! — насмешливо сказала Жерсанда. — Октавия поторопись, иначе нам нечего будет отмечать.

Взглянув на лукавое выражение лица хозяйки дома, жених и невеста успокоились. Анжелина наконец расслабилась и показала подруге кольцо.

— О, какое чудо! Какой изысканный выбор, мсье!

— Осторожно! — громко сказала Октавия. — Если я споткнусь, все полетит к чертям.

Октавия отказалась от роли идеальной служанки. Она гордо подходила к столу, накрытому белой скатертью, неся фигурный торт с кремом, политый карамелью. Основание и верхушку торта украшали сахарные цветы. Жерсанда радостно захлопала в ладоши.

— Ну, разве это не чудо? — спросила она. — Я такая лакомка! Анжелина, моя малышка, я заказала этот торт лучшему кондитеру Сен-Жирона. Мсье, я подумала, что он подчеркнет торжественность момента.

Доктор с восторгом поблагодарил старую даму. Его восхищала строгая, но, вместе с тем, роскошная обстановка гостиной, более гармоничная, чем убранство и мебель его родного дома. Он рассматривал это как знак непреодолимых социальных различий, которые существовали между аристократами и буржуа.

Анжелина же наслаждалась общением с сыном, прижавшимся к ее груди. Лепет и смех малыша действовали на нее успокаивающе. Она кормила Анри тортом, который он запивал лимонадом.

— Из вас получится превосходная мать, нежная, внимательная, — заметил Филипп, наблюдая за Анжелиной.

Она ничего не ответила, так как комплимент Филиппа не обрадовал ее, а, наоборот, смутил.

— Мсье, вы знаете, что после моей смерти Анжелина станет официальной опекуншей Анри? — спросила старая дама. — Она очень привязана к малышу.

— Да он у всех вызывает симпатию, — ответил доктор. — Я понял вас, мадам. Анри будет желанным ребенком в моем доме.

Эти слова обрадовали молодую мать, на мгновение забывшую об обмане, к которому она прибегла вместе со своими подругами. Она даже простила жениху фальшивые нотки, не раз звучавшие в его голосе. Анжелина смягчилась и время от времени бросала на жениха страстные взгляды. Следующие два часа в обществе Жерсанды и Октавии прошли спокойно.

Когда начало смеркаться, Анжелина и Филипп распрощались с хозяйкой дома. Они решили немного прогуляться до базарной площади. Теплый воздух был наполнен благоуханием цветущих растений, облака были подсвечены розовыми лучами заходящего солнца.

— Завтра будет хорошая погода, — сказала Анжелина.

Филипп любовался заснеженными вершинами, контуры которых гордо вырисовывались на горизонте.

— Давайте пройдем немного дальше, — предложил он. — До того луга у реки.

Анжелина не стала возражать, когда Филипп положил ей на бедро свою теплую руку, и даже на мгновение прижалась щекой к его плечу.

— Вместе с вечером приходит успокоение, — заметила она. — Простите меня, мой любимый, сегодня я была такой несносной.

— Господи, благодарю тебя! Анжелина, вы назвали меня своим любимым! Это самый прекрасный подарок.

Филипп взял Анжелину под руку и повел в сторону луга. Развеселившись, словно дети, они побежали и остановились только на берегу, под дрожащей листвой плакучей ивы. Стая диких уток с хриплым кряканьем, шумно хлопая крыльями, опустилась на темную воду.

— Посмотрите на них, — сказала Анжелина. — Им повезло, они барахтаются в чистой воде. У нас здесь так хорошо! Филипп, любимый мой, как я счастлива! Этот день стал днем испытаний, но он почти закончился. Я хочу только одного: быть с вами. Теперь я даже не понимаю, почему мы ссорились.

— Несомненно, от избытка эмоций, от нервозности, — предположил он. — Но это больше не повторится, вот увидите.

С этими словами, полными нежности, Филипп обнял Анжелину и жадно припал к ее губам. Она безропотно покорилась. За первым поцелуем последовали другие. Они оба дрожали от страсти. Филипп начал расстегивать блузку Анжелины, опиравшейся спиной на ствол дерева. Он, задыхаясь, обнажил верхнюю часть ее груди, затем, приспустив кружевную нижнюю рубашку, принялся ласкать языком коричневые соски, затвердевшие от желания.

— О, Анжелина! Дорогая! Однажды вы станете моей и я смогу любоваться сокровищами вашего тела! У вас такая нежная, такая белая кожа!

Доктор наклонился, собираясь осыпать шею Анжелины поцелуями. Но вдруг выпрямился и отступил назад.

— Остановимся на этом, иначе я потеряю голову. Я подожду, я и так самый счастливый мужчина на свете.

Анжелина одарила его лучезарной улыбкой, полной благодарности. Подойдя к Филиппу, она обняла его за плечи и принялась целовать. Необходимость отсрочить заключение их союза сейчас огорчала ее гораздо больше, чем его.

— Когда я буду учиться в Тарбе, вы приедете ко мне? — выдохнула она между поцелуями. — И мы наймем фиакр?

— О, конечно, приеду! Какая прекрасная мысль! Фиакр! Мне хотелось бы сейчас оказаться в нем. Мы вдвоем, занавески задернуты, нас никто не видит… Обещаю вам, что сдержусь, как сдержался сегодня. Я счастлив уже тем, что могу вдыхать аромат вашей кожи, прикасаться к вашему телу. Теперь настала моя очередь просить у вас прощения. Сегодня я вел себя как последний дурак.

— Это моя вина, — возразила Анжелина.

— Вовсе нет, виноват я один!

Они радостно рассмеялись, словно заговорщики, уверенные, что стоят на пороге новой жизни, думая о минутах, когда ничто не сможет служить им препятствием. Зазвонили колокола собора.

— Пойдемте ужинать. Уже поздно, — решил Филипп. — Потом я провожу вас на улицу Мобек. Я уеду завтра, во второй половине дня, но в нашем распоряжении будет целое утро.

Анжелина застегнула блузку. Она задумчиво смотрела на золотистые облака. «Прощай, мое прошлое! — говорила она себе. — Прощай…»

Глава 18

Руки Анжелины

Тарб, суббота, 20 ноября 1880 года

День выдался тяжелым. Уставшая Анжелина сидела за небольшим столом. Она рассеянно смотрела в окно, но видела только пелену дождя.

«Здесь все иначе, чем в Тулузе, — думала Анжелина. — Но я наконец чувствую, что приношу пользу. И меня считают опытной повитухой».

Мать-настоятельница, возглавлявшая городскую больницу, выделила Анжелине пусть маленькую, но отдельную комнату. Теперь молодая женщина могла побыть одна в часы отдыха, и она по достоинству оценила эту привилегию.

— Сегодня вечером я должна непременно написать мадемуазель Жерсанде, — произнесла Анжелина вполголоса. — Вот уже две недели как я ничего не сообщала о себе в Сен-Лизье.

Анжелина села на кровать, сняла обувь и принялась растирать уставшие ноги. Все дни напролет, а порой и ночи она проводила у кроватей пациенток. В родильном отделении не хватало персонала. Медсестры старались изо всех сил, но часто бывало, что они просто не знали, за что хвататься. Тарб, ставший промышленным городом лет десять назад, стремительно разрастался. К тому же здесь построили большие кавалерийские казармы.

В больнице рожали, в основном, местные жительницы. Почти все они переехали в Тарб, раскинувшийся в самом центре просторной долины, омываемой Адуром, из других городов. Среди пациенток почти не было крестьянок. Те по-прежнему вверяли свою жизнь деревенским матронам.

«Господи! Когда я в августе приехала в Тарб, я не была готова к такой тяжелой работе и серьезной ответственности, — думала Анжелина. — Я всем обязана Филиппу. Он счел своим долгом расхвалить мои таланты и, разумеется, горячо рекомендовал меня настоятельнице».

Воспоминания о женихе вызвали у Анжелины улыбку. Она огляделась вокруг. Комната нравилась ей. Анжелина купила кружевные занавески и повесила их на медный кар низ. Теперь, в зависимости от настроения, она то раздвигала их, то задергивала. На темном деревянном комоде стояли позолоченные рамки с дагерротипами[63] под стеклом. На одном из них был запечатлен ее сын. Этот чудесный портрет сделал фотограф из Сен-Жирона. Ребенок сидел на табурете на фоне нарисованного деревенского пейзажа, около стелы из картона. В руках малыш держал плюшевую собачку, свою любимую игрушку. «Надо же, в следующем месяце моему маленькому Анри исполнится два года! Он говорит все лучше и лучше. Боже мой, как мне не терпится его увидеть!»

Второе клише было чуть больше. На нем были изображены Огюстен Лубе и его супруга Жермена. Супружеская чета напряженно застыла, словно завороженная странным аппаратом с черной накидкой, под которую спрятался мсье Жена после того, как дал множество советов.

— Не шевелитесь. Внимание! Стойте смирно! — сурово требовал он.

Анжелина растрогалась. Она улыбнулась, вспомнив, как ее отец выходил из собора после венчания. Казалось, сапожник сам был удивлен, что вступил в брак, взяв в жены импозантную Жермену Марти. На вдове было сиреневое платье с черными обшлагами. Конечно, такой наряд не соответствовал радостному событию.

«Бедный папа! На площади было так жарко. Следовало посоветовать ему расстегнуть воротник рубашки и расслабить узел галстука, — вспоминала Анжелина. — Он переехал жить к жене, но по-прежнему работает в мастерской на улице Мобек. Жермена очень милая женщина, она мне нравится. Как жаль, что у меня нет портрета мамы! Если бы только она могла сняться на фотографию, как сейчас говорят! Но в то время это было невозможно, по крайней мере, у нас, во французской глубинке».

Анжелина сосредоточилась, чтобы представить очаровательное лицо матери, на которую она, по словам Огюстена и дядюшки Жана, была похожа. Но у Адриены Лубе были длинные каштановые волосы, скорее прямые, чем кудрявые, и очень темные, почти черные глаза. Она была статной, невысокого роста, энергичной женщиной с ангельским характером.

— Вот я и помолвлена. Правда, еще не замужем, но это произойдет довольно скоро, — вздохнул Анжелина.

Словно желая еще раз в этом убедиться, она открыла один из ящиков комода и достала кожаный футляр. Анжелина не носила кольца, боясь его потерять или поцарапать камень.

«Дорогой Филипп! Он скоро приедет. Как мне хочется его увидеть! Боже, до чего же холодно…»

Анжелина накинула на плечи шерстяной платок и надела меховые домашние туфли. В комнате стояла эмалированная чугунная печка, однако экономная мать-настоятельница не спешила выдавать уголь, не уставая повторять, что зима будет длинной. Анжелина надела кольцо на палец и решила написать Жерсанде. Сев за стол, она придвинула к себе блокнот, открыла пузырек с черными чернилами и проверила состояние пера. Это была новая модель, и перо следовало вставлять в деревянный мундштук.

— С чего начать? — тихо спросила она у самой себя. — О, конечно! С отвратительной погоды, с этих непрекращающихся дождей.

Анжелина принялась выводить первые строки, радуясь, что может при помощи бумаги общаться со своей подругой, которую не видела вот уже два месяца.

Дражайшая мадемуазель, дорогая Октавия! И я сразу же целую нашего малыша.

Наконец пишу Вам, воспользовавшись несколькими часами отдыха. Как я уже сообщала в предыдущем письме, несмотря на колоссальную загруженность, мне здесь нравится гораздо больше, чем в больнице Святого Иакова. То ли это случайность, то ли воля провидения, но я с уверенностью могу констатировать, что в Тарбе намного меньше случаев родильной горячки, да и младенцы умирают реже. Однако здесь нет акушера, и об этом приходится только сожалеть. Филипп хотел перевестись сюда, но так и не получил окончательного ответа, поскольку больница испытывает финансовые затруднения.

Но я не хочу докучать Вам, рассказывая о проблемах родильного отделения. Лучше я еще раз вспомню те счастливые минуты, которые мы пережили в июле.

Хочу заверить Вас, что у Филиппа остались самые теплые воспоминания о Вас и Вашем уютном доме. Это я передаю его слова.

Кстати, мой дорогой жених навещает меня здесь каждые две недели, когда ездит в Люшон, к своей семье. Мы обедаем в лучшем ресторане Тарба, гуляем по городу. Я ближе его узнала и теперь безмерно счастлива, что встретила такого любезного и терпеливого человека. Романтизм Филиппа прекрасно сочетается с его образованностью и мягким характером.

А что у Вас? Напишите мне о городских новостях. Как поживает котенок, которого Вы назвали Мистигри? Анри сложно произносить это имя. Думаю, он придумает что-нибудь попроще. У папы, несомненно, нет времени, чтобы взяться за перо. Он прислал мне только одну почтовую открытку в несколько строк, написанных впопыхах. Впрочем, он молодожен, если можно так выразиться. Полагаю, немного забыл меня, разрываясь между мастерской и своим новым домом. Но я на него не сержусь.

Судя по Вашему последнему письму, в нашем краю не случилось ничего прискорбного. Я не осмеливаюсь написать слово «преступление». Меня это успокаивает, хотя я теряюсь в догадках, не зная, чем все это объясняется. Неужели это доказательство виновности Луиджи? Неужели он покинул Францию, чтобы совершать новые преступления, теперь уже в Испании? Или же речь идет о ком-то другом, который затаился, поскольку испугался охоты на человека, последовавшей за бегством скрипача в конце июня?

Но не будем жаловаться на вернувшееся в наши края спокойствие и на то, что у нас больше не совершаются преступления. Слава Богу! Каждый вечер я молюсь, чтобы мне никогда больше не довелось столкнуться с подобной трагедией.

Скоро я вернусь в Сен-Лизье с дипломом. Каким же чудесным будет Рождество!

От всего сердца целую Вас. Мои глаза закрываются от усталости. Я быстро засну, а вставать мне в четыре утра.

Горячо поцелуйте от меня моего любимого Анри.

Ваша Анжелина.

Молодая женщина, задумавшись, отложила перо и промокнула письмо бумагой. Она с улыбкой вспомнила то субботнее летнее утро, когда отправилась на базар Сен-Жирона вместе с Филиппом Костом.

Торговцы расставляли прилавки на широком помосте, возведенном около реки, в тени вековых платанов. Со всех сторон стекались любопытные. Зрелище было живописным. Здесь можно было купить все что душе угодно, а уж продуктов было множество: местные соленья, жареная рыба, горячие пирожки, выпечка с анисом. Здесь торговцы продавали птицу, кроликов, рассаду овощей и пряных трав. Покупателям предлагали фрукты, лежавшие в ивовых корзинах, платки, шали, передники. Над базаром витала странная смесь приятных запахов.

В этот день семья Сегенов тоже привезла на продажу свои изделия: конскую сбрую, седла, недоуздки и ошейники для скота и собак. Анжелина увидела шорника. «Ну и вид был у Блеза, когда я подошла к их прилавку под руку с доктором Костом! Его старый отец тихо поздоровался со мной, Мишель тоже. Блез повесил нос. Я сообщила ему о своей помолвке, а он представил мне Селесту, свою жену, пухленькую, как и говорил дядюшка Жан, темноволосую, небольшого роста и такую робкую… Я желаю ей мужества, раз уж она вышла замуж за этого грубияна. Он держал ее за голову, словно она была животным, которое он купил и теперь воспитывал в строгости. Я удивлена, что он сумел найти себе жену. Она не показалась мне уродливой. Напротив, я нашла ее весьма милой».

По спине Анжелины пробежал холодок. Она вздрогнула, вспомнив о былой тревоге. Анжелина не написала об этом в письме, но до сих пор помнила, как летом, несмотря на все свои усилия, она постоянно боялась, что вот-вот узнает об убийстве или изнасиловании кого-нибудь из местных девушек. Более того, она опасалась, что убийца нападет на нее. «Но ничего не случилось, — думала Анжелина. — И это совпадает с исчезновением Луиджи. Вероятно, он умер, ведь его же ранили… Возможно, он мучительно умирал в лесу!»

Анжелина, дрожа от холода, встала. Ей хотелось поскорее лечь, забравшись под два толстых одеяла. Но, когда она уже снимала домашние туфли, в дверь постучали.

— Да!

— Это сестра Жизель, мадемуазель Анжелина. Вас требует к себе мадам Гарсия.

Анжелина надела халат, косынку и ботинки. Спорить было бесполезно. Главной заботой персонала родильного отделения был прием рожающих женщин и уход за ними. Анжелина надеялась, что роды пройдут легко, без осложнений. Но, открыв дверь, она с удивлением увидела сестру Жизель. Это была любезная особа сорока двух лет, с круглыми розовыми щеками. Она устремила нежный взгляд своих карих глаз на Анжелину и сказала:

— Мадемуазель Анжелина, мадам Гарсия хочет с вами поговорить.

— А-а! Я-то думала, речь идет о родах.

— Нет, слава богу! После долгого дня у нас воцарилось спокойствие.

— Я сейчас же пойду в кабинет мадам Гарсии, — мягко ответила Анжелина, впрочем, немного разочарованная. — Надеюсь, ничего серьезного не случилось.

— Не беспокойтесь, — улыбаясь, посоветовала монахиня.

Анжелина туже завязала косынку. Несмотря на приветливый вид сестры Жизель, она немного волновалась. Едва Анжелина вошла в просторный кабинет, как на нее сразу же повеяло теплом. В кабинете стояла большая чугунная печка, раскалившаяся докрасна.

— Здравствуйте, мадам, — сказала молодая женщина, наклонив голову.

— Здравствуйте, Анжелина. Прошу вас, садитесь. Хотите кофе и печенье с корицей?

— С удовольствием, но…

— Вам это пойдет только на пользу, не лишайте себя маленьких радостей. Я знаю, здесь тяжелые условия работы, да и в комнате у вас не слишком уютно. Ну, наливайте кофе, берите печенье, — сказала мадам Гарсия, показывая на эмалированный кофейник и тарелку с маленькими лепешечками.

Наконец-то Анжелина смогла согреть пальцы, обхватив ими фаянсовую чашку.

— Мадемуазель, считаю своим долгом сказать, что ваш скорый отъезд очень меня огорчает, — начала главная повитуха добродушным тоном. — Сегодня утром я получила письмо от директора родильного отделения больницы Святого Иакова. Представьте, в письме речь шла о вас. Мне сообщили о ваших блестящих результатах на вступительном экзамене, о вашей инициативности, а также о врожденных акушерских способностях. Директор пожелал добавить, что в течение двух лет вы помогали своей матери, Адриене Лубе. Я не знаю почему, но специально созданная комиссия обсудила ваш уникальный случай. С радостью сообщаю вам, что вы получите диплом раньше предусмотренного срока. Члены комиссии спрашивали моего согласия. Разумеется, я дала его, поскольку очень рада, что вы работаете у нас. Вы достойная, преданная делу особа. И я ни разу не слышала, чтобы вы пожаловались на трудности.

— Спасибо, мадам, я так тронута! И очень удивлена. Буду откровенной: главная повитуха, обучавшая нас в Тулузе, не ценила меня.

— Я поняла так: вы пользуетесь поддержкой своего будущего супруга, доктора Коста. Он известный доктор-практик и очень уважает вас. Моя дорогая Анжелина, я верю в ваше будущее. Хочу добавить также, что персонал и монахини любят вас. Пейте кофе, а то он остынет!

Мадам Гарсия по-матерински рассмеялась. Она была прямолинейной, сердечной, при необходимости строгой, но всегда справедливой и честной женщиной.

— Мне будет не хватать вас, мадам, — сказала Анжелина. — Вас и всех остальных.

— Очень мило с вашей стороны… Но я вынуждена уточнить. Если бы вы закончили свою учебу под моим руководством, ваши рождественские каникулы начались бы в субботу, 11 декабря. Но вы можете уехать домой раньше. И не надо возражать: я очень беспокоюсь о состоянии вашего здоровья. Я обо всем позаботилась. Завтра вечером мы устроим небольшой праздник в вашу честь. И на нем в присутствии представителя епархии, нашего директора и доктора Коста я вручу вам диплом.

Анжелина лишилась дара речи: завтра к ней приедет Филипп!

— Мадам, для меня это большая честь. Слишком большая! Боже мой, какой замечательный сюрприз! — наконец вымолвила она.

Заговорщицки взглянув на Анжелину, мадам Гарсия вынула из шкафа бутылку арманьяка и рюмки.

— Всего один глоток, чтобы отметить это событие, — сказала она.

Они уже хотели чокнуться, как в дверь постучали.

— Держу пари, что одна из будущих матерей нуждается в моих услугах. Идите отдыхать, Анжелина.

— Нет, мадам Гарсия. Я помогу вам. Прошу, соглашайтесь!

— Хорошо, я согласна. Но мы должны поторопиться.

Ничто не доставляло Анжелине такого удовольствия, как выполнять обязанности повитухи. Само это слово было ей дорого. Анжелина одернула длинный серый халат, тщательно убрала волосы под косынку и вымыла руки с мылом. Теперь она была готова принимать роды.

Анжелину и мадам Гарсию уже ждала монахиня, стоя у изголовья кровати, на которой лежала молодая женщины. Цвет кожи роженицы говорил о ее заморском происхождении. Пациентка была не совсем черной. Ее кожа напоминала поджаренный хлеб. У нее были жесткие густые волосы, мясистые губы и чуть приплюснутый нос. Лоб женщины был покрыт крупными каплями пота, дышала она часто.

— Здравствуйте, — прошептала женщина, отворачиваясь.

— Здравствуйте, — ответила Анжелина, у которой ее внешность вызвала удивление. — Как вы себя чувствуете? Когда у вас начались схватки?

— Утром, — уточнила пациентка со странным акцентом.

— Мы должны осмотреть вас, чтобы понять, насколько раскрылась шейка матки, — вмешалась мадам Гарсия. — Вами займется эта барышня. Не бойтесь, вы в надежных руках. Все родильное отделение расхваливает руки Анжелины Лубе.

Молодая повитуха подошла к пациентке. Но та лежала, плотно сдвинув ноги. Анжелину, кожа которой отличалась удивительной белизной, заворожил их бронзовый цвет.

— Вы должна расставить ноги, иначе я не смогу вас осмотреть, — мягко сказала Анжелина. — Не бойтесь, я не сделаю вам больно.

Монахиня удалилась, мадам Гарсия задернула занавески. Они находились в общем зале, где стояли двенадцать кроватей, разделенных занавесками. Во время родов пациентки оказывались изолированными от посторонних глаз и ничто их не смущало.

— Я не хотела ехать в больницу, — заявила креолка. — Я могу родить и так. Но моя госпожа сказала, что я должна ее слушаться. Она вылила мои настойки…

— Доверьтесь нам, — настаивала Анжелина. — Если вы согласитесь, чтобы я осмотрела вас, все будет хорошо.

— А вы, случайно, не служанка Реноденов? — предположила мадам Гарсия.

— Да, они мои хозяева, — ответила молодая женщина.

Главная повитуха тихо сообщила Анжелине:

— Это богатые торговцы экзотическими товарами. Они жили в Фор-де-Франс на Мартинике[64], а теперь держат здесь большой магазин. В нем можно купить превосходный кофе, засахаренные фрукты, ром, а также безделушки, шелка, цветные ткани… Они недавно открыли свою торговлю, но от покупателей уже отбоя нет. Я сейчас вспомнила, что они с собой привезли двух чернокожих слуг. Кажется, кожа у мужчины напоминает черное дерево, а волосы у него седые.

Анжелина смутилась, ведь пациентка все слышала. Вид у креолки был оскорбленный.

— Мадам, у вас регулярные схватки? — почтительно спросила Анжелина. — Как вы думаете, ребенок выходит?

— Да, мадемуазель. У меня отошли воды. Ребенок родится до заката солнца. Но я хочу сесть. Пожалуйста!

— Ни в коем случай! — резко возразила мадам Гарсия. — Лежите!

Миловидная креолка закатила глаза. Казалось, она сердится, что ей не разрешают поступать так, как она хочет.

— Почему вы запрещаете принимать ту позу, которая ей более удобна? — спросила Анжелина. — В прошлом повитухи и матроны позволяли женщинам рожать стоя или сидя на корточках.

— Такие позы не рекомендуются. Сейчас роженицам советуют лежать на спине. И вы об этом знаете так же хорошо, как и я.

— Мадам Гарсия, мы должны уважать обычаи. Я уверена, что тогда наша пациентка станет более сговорчивой.

— Поступайте, как считаете нужным, Анжелина. Я доверяю ее вам. В конце концов, сегодня ваш последний рабочий день. А я пойду в детское отделение, потом осмотрю своих вчерашних пациенток. Удачи вам!

Молодая женщина оказалась наедине с креолкой, которая тут же прошептала:

— Спасибо вам, мадемуазель, что вы сумели уговорить их уйти. Я могу сесть?

— Конечно. Но вы позволите мне осмотреть вас?

— Согласна, мадемуазель Анжелина. Я слышала, что вас так зовут. А вы милая!

— А вас как зовут? Мы проведем вместе несколько часов, и мне будет удобнее называть вас по имени, а не повторять то и дело «мадам».

— Фиделия.

— Какое красивое имя! Хорошо, полежите еще несколько минут. Я сейчас буду пальпировать шейку матки. О, она почти максимально открылась. Ваш ребенок не замедлит появиться на свет.

— У меня уже было двое детей, — сказала Фиделия доверительным тоном. — Но они не выжили. Я похоронила двух мальчиков. Пресвятая Дева Мария! Если родится дочь, возможно, я смогу сохранить ее.

Анжелина прикрыла простыней нижнюю часть тела своей пациентки. Улыбнувшись, она сказала:

— Зачем вы говорите такие слова? Разумеется, вы сохраните ее. Не бойтесь, я буду помогать вам, Фиделия.

Пришла монахиня. Она сообщила, что родильная палата, которая на самом деле была довольно маленькой комнатой, готова.

— Идемте, Фиделия. Я провожу вам. Вам полезно немного пройтись. К счастью, в этой больнице есть отдельное помещение для рожающих женщин. Так не везде.

— Но когда пациенток слишком много, мы оставляем их в общем зале, — добавила монахиня.

Креолка встала без посторонней помощи. Она была высокой, мускулистой, с царственной осанкой. Из-под белой рубашки виднелось темно-золотистое тело. Анжелина залюбовалась ею. «Какая прелестная молодая женщина! — говорила она себе. — Сколько же ей лет?»

Выйдя в коридор, Фиделия заговорила.

— Я не хотела ехать во Францию, — призналась она. — Но моя госпожа потребовала, чтобы я последовала за ней. Мой муж постоянно упрекает меня. Он говорит, что я все время жалуюсь. Но ведь здесь холодно, очень холодно.

Необычный акцент креолки забавлял Анжелину.

— Вы можете еще немного походить, если это приносит вам облегчение, — посоветовала она. — Сестра, проверьте инструменты, протрите их спиртом и положите на скамеечку.

Анжелина принялась мыть руки, украдкой наблюдая за Фиделией. Креолка ходила по комнате, массируя себе живот.

«Бедная женщина! Она потеряла двух детей. Только бы этот ребенок родился здоровым! Тогда она познает радость материнства», — думала Анжелина.

Вдруг креолка, пронзительно закричав, закружилась на месте. По ногам молодой женщины потекла кровь, окрашивая в пурпурный цвет ее темную кожу.

— Он выходит, мадемуазель, выходит! Я его чувствую. Я хочу рожать стоя.

— Нет, это очень опасно для ребенка! — запротестовала монахиня. — Быстрее ложитесь, мадам!

Анжелина бросилась к своей пациентке, обняла ее за талию и повела к узкой кушетке, у подножия которой стояло эмалированное ведро. Ласковым тоном Анжелина сказала:

— Не бойтесь, Фиделия, я рядом. Стойте, если так вам лучше. Обопритесь руками на кровать. Я еще раз осмотрю вас. Расставьте ноги. Не сомневайтесь, ребенок выходит.

К огромному изумлению монахини, Анжелина опустилась на колени, прижавшись лбом к выпирающему животу задыхавшейся креолки. Она убедилась, что ребенок проходил через шейку матки.

— Тужьтесь, Фиделия. Но не слишком сильно. Давайте, давайте… Я чувствую его головку. Тужьтесь… О, головка вышла. Стойте спокойно. Я скажу вам, когда надо будет снова тужиться… Хорошо, теперь тужьтесь. Не бойтесь, я готова принять малыша.

Фиделия завопила от острой боли, еще шире расставляя ноги. Анжелина приняла в свои руки великолепного пупса весом около четырех килограммов. Ребенок громко заплакал. Это было хорошим признаком.

— Браво! У вас прелестная дочка! — воскликнула Анжелина.

Но креолка закрыла глаза. Ее била нервная дрожь.

— Она черная? — спросила она. — Скажите, мадемуазель! Немедленно скажите!

Монахиня пожала плечами. Ее удивил столь глупый вопрос. Анжелина тщательно взвешивала слова, не торопясь с ответом.

— Полагаю, да, — наконец сказала она, вставая с ребенком на руках. — Посмотрите! Она такая хорошенькая! У нее густые волосы.

Казалось, это описание немного успокоило молодую мать. Открыв глаза, она посмотрела на свою дочь. Когда она увидела кожу, цветом напоминающую медь, и курчавые густые волосы, по ее щекам потекли крупные слезы.

— Я хочу лечь, — пробормотала она. — Я должна дать ей грудь. В моей стране все так делают.

— Разве я мешала вам поступать так, как вы считаете нужным? — шутливо спросила Анжелина, радуясь, что роды прошли легко и быстро.

Анжелина перевязала и отрезала пуповину. Она с нежностью смотрела на лежавшую Фиделию, которая прижимала к груди свою дочь.

— Как только почувствуете новые схватки, сразу же скажите мне. Должна отойти плацента.

— О, я знаю…

Анжелина начала обмывать молодую мать с величайшей осторожностью. Ее немного беспокоило, что рождению ребенка предшествовало довольно сильное кровотечение. Его невозможно было спутать с незначительными выделениями, которые обычно бывают до и после родов.

«Возможно, поэтому она захотела рожать стоя», — думала Анжелина, не теряя бдительности. Она всегда боялась кровотечений, считая их настоящим бичом, наравне с родовой горячкой, унесшей жизни стольких рожениц.

— Как вы себя чувствуете, Фиделия? — спросила Анжелина. — Наверное, устали?

— Нет, все хорошо. Малышка сразу же нашла сосок.

— Ваш муж будет рад, что у него теперь есть такая очаровательная дочка, — добавила монахиня. — Но вы должны отдать малышку мне. Я вымою и запеленаю ее.

— Ни за что! — возмутилась молодая мать. — У моей дочери будут свободные ножки. Я хочу, чтобы она болтала ими. Вы, в вашей Франции, слишком туго пеленаете новорожденных, что искривляет их конечности.

Эти слова молодая мать произнесла на одном дыхании, с акцентом, свойственным креолам. Анжелина подумала, что женщина права. Она тоже придерживалась тех же взглядов, что и Фиделия. «Мне никогда не нравилось, что Анри запеленут, словно кукла, — вспоминала она. — Если у меня будет еще ребенок, я последую своим инстинктам. Мне не придется отдавать его кормилице, я сама буду заниматься им. Ребенок Филиппа…»

Анжелина положила толстый слой ваты между ног Фиделии и уже хотела накрыть ее простыней, как вдруг из влагалища сильной струей полилась кровь.

«Нет! Господи, нет! — взмолилась Анжелина. — Фиделия не должна умереть!»

— Фиделия, отдайте малышку монахине, она позаботится о ней. А вы, сестра, позовите мадам Гарсию. Скажите, что я нуждаюсь в ее совете. Ребенка вымоете потом. Не забудьте, девочку не надо пеленать! Для меня главное — желание моих пациенток.

— Хорошо, мадемуазель Анжелина.

— Что со мной? — спросила Фиделия, когда они остались одни.

— У вас обильное кровотечение. Не удивляйтесь. Сейчас я буду нажимать пальцами на ваш живот, чтобы стимулировать матку. Этот внутренний орган по сути является мышцей. Если он начнет сокращаться, кровотечение замедлится. Возможно, даже остановится.

Но едва Анжелина нажала на живот, как креолка закричала.

— Мне больно!

— Мне очень жаль, но у меня нет выбора. Потерпите, Фиделия.

Несмотря на все усилия Анжелины, кровотечение не останавливалось. Впав в панику, она стала нажимать сильнее, хотя пациентка все время пыталась схватить ее за руки.

— Прекратите! Я хочу спать, вы делаете мне больно. И потом, если малышка здорова, я могу умереть!

Креолка закрыла глаза, перестав сопротивляться.

— Не говорите глупостей! Ребенку нужна мать, Фиделия. Умоляю вас, не умирайте! — закричала Анжелина, с надеждой ожидавшая прихода главной повитухи. — Не засыпайте, Фиделия! Оставайтесь со мной, говорите что-нибудь! Мадам Гарсия сейчас придет, и все будет хорошо. Фиделия!

— Моя госпожа окрестит моего ребенка. Скажите ей, что девочку надо назвать Анной-Марией. Анна-Мария Жюдель, — прошептала креолка, вновь закрывая глаза.

Потрясенная до глубины души, охваченная паникой, Анжелина пощупала лоб пациентки, уверенная, что та бредит из-за высокой температуры. Но ничего подобного, лоб Фиделии был влажным и холодным.

— А мадам Гарсии все нет, — тихо сказала Анжелина. — Господи, помоги мне!

Анжелина принялась вновь надавливать на живот Фиделии, на этот раз кулаком. Через несколько минут она с облегчением увидела, что кровотечение наконец прекратилось.

— Благодарю тебя, Господи, благодарю!

Дрожа от усталости и переживаний, Анжелина увидела, как в комнату входит мадам Гарсия. Главная повитуха вопросительно посмотрела на нее.

— Кровотечение прекратилось. Стенка матки стала твердой.

— Я была уверена, что вы справитесь, — заявила повитуха, осматривая креолку. — Эта дама может отдыхать здесь в течение часа. Потом ее надо перевести в общий зал. Монахиня отнесла ребенка в детское отделение.

— Отдайте мне дочь! — воскликнула Фиделия, неожиданно проснувшись. — Я хочу приложить ее к груди!

— Учитывая ваше состояние, это нежелательно, — возразила мадам Гарсия. — Вы потеряли много крови. Если бы не мадемуазель Лубе, вас сейчас с нами не было бы. Полно, будьте благоразумны. Если вы так настаиваете, вам принесут дочь вечером.

— Разумеется, я настаиваю. Моя госпожа сказала, что придет навестить меня и принесет подарок, — сказала молодая мать.

В комнату вошла монахиня и поинтересовалась, не требуется ли помощь. Анжелина попросила ее сходить на кухню и принести бульон и вино, разбавленное водой.

— Анжелина, я оставляю эту пациентку на ваше попечение, — сказала главная повитуха. — У нас спокойствие никогда не длится долго. Я поднимусь на третий этаж, меня уже ждут. Я доверила только что поступившую к нам женщину ученице, но она еще неопытная.

Мадам Гарсия ласково улыбнулась и вышла.

— Похоже, ваша госпожа хорошо к вам относится, Фиделия, — сказала Анжелина. — Ваша малышка будет расти в достатке.

Креолка не сразу ответила, задумчиво глядя на молодую повитуху.

— Надеюсь, мадемуазель, — наконец произнесла она.

Поведение молодой матери привело Анжелину в замешательство. Сев на стул рядом с кроватью, она внимательно посмотрела креолке прямо в глаза.

— Чего вы боитесь, Фиделия? — тихо спросила Анжелина. — Что произошло? Вы боялись, что у вас родится белый ребенок? Почему? Вы можете сказать мне правду. Я принесла клятву и никому не расскажу о том, в чем вы признаетесь.

Отвернувшись, креолка тяжело вздохнула. Но, преисполненная благодарности к Анжелине, которая уступила всем ее капризам, Фиделия прогнала прочь тревогу и даже перешла на «ты».

— Ты встала передо мной на колени, чтобы принять моего ребенка. Ты славная, добрая. Мой господин, муж моей госпожи, овладевает мной, когда ему хочется. Я боялась, что малышка будет белой.

— Боже мой, моя бедная Фиделия! Этому мужчине, вашему хозяину, должно быть стыдно! — возмутилась Анжелина. — Вам надо пожаловаться мужу.

— Мой муж старый. Он притворяется, что ничего не замечает.

В эту минуту в комнату вошла монахиня с подносом, на котором стояла тарелка с горячим бульоном. Креолка сразу же прижала палец к губам, напоминая Анжелине, что та должна молчать.

— Не бойтесь, Фиделия, — прошептала Анжелина. — Вам надо набираться сил. Монахиня покормит вас. А я навешу вашу маленькую Анну-Марию.

Люшон, 8 декабря 1880 года

Доктор Кост, взяв Анжелину за руку, помог ей выйти из вагона. Сияя от радости, он показал рукой сначала на заснеженные горы, окружавшие вокзал, а потом на окрестные дома.

— Добро пожаловать в Люшон, моя дорогая! Наконец-то вы приехали ко мне, в жемчужину Пиренеев, как называл Люшон известный исследователь наших вершин и долин Шоссенк.

— Я тоже очень рада, — весело ответила Анжелина. — Возьмите меня под руку, мой дражайший.

Анжелина и Филипп рассмеялись. Они сели в поезд в Монтрежо, маленьком соседнем городке, и во время всей поездки пребывали в прекрасном настроении, несмотря на тайные страхи. Анжелина спрашивала себя, как встретит ее семья жениха. Филиппа же беспокоил ершистый характер матери. Он также немного опасался шуточек своего зятя Дидье, супруга Мари-Пьер.

— Теперь нам осталось только дождаться коляски. Нашего кучера зовут Пьеро. Он немного глуховат, зато умело и ласково управляет лошадьми. Мои родители наняли Пьеро, когда ему было всего четырнадцать лет.

— Филипп, прошу вас, расскажите мне о ваших родственниках, с которыми мне придется встретиться.

— Это бесполезно. К тому же вы лишитесь своей непосредственности. В моем доме у вас уже есть союзница — моя сестра. Она часто спрашивает меня о вас. О, Анжелина! Как я счастлив! Сегодня вечером мы выпьем шампанское в вашу честь. Небольшое торжество, которое устроили сестры в больнице Тарба, прошло весьма мило, но ему не хватало размаха.

Анжелина ничего не ответила. Мадам Гарсия и сестры, сожалевшие об отъезде Анжелины, были очень добры к ней. Но печенья было мало, а из напитков подавали только сироп, разбавленный водой, и чай. И все же это торжество оставило у молодой повитухи самые приятные воспоминания.

Последнюю неделю Анжелина провела в приготовлениях к поездке в Люшон. С помощью Жерсанды и Октавии она перебрала туалеты и белье. Это были поистине прекрасные часы. К тому же тогда Анжелине выпала возможность полностью посвятить себя маленькому Анри. Она буквально задыхалась от восторга, стоило малышу рассмеяться или неумело поцеловать ее.

«Анри исполнилось два года, и мы с Жерсандой и Октавией отметили это событие, — вспоминала она. — Он задул свечи, а потом радостно захлопал в ладоши».

— Анжелина, о чем вы думаете? — спросил Филипп.

— О том, что меня ждет. Признаюсь, я очень волнуюсь.

— И совершенно напрасно, уверяю вас. А вот и наш Пьеро! Справа. Посмотрите на лошадь. Великолепное животное, правда? Это андалусский мерин. Моя мать купила его в прошлом году.

Пьеро, мужчина с морщинистым лицом и редкими седыми волосами, приподнял шляпу. Поздоровавшись с доктором, он занялся багажом.

— Садитесь! — крикнул кучер вскорости. — Мадам сгорает от нетерпения.

— Мать всегда сгорает от нетерпения, — заметил Филипп. — Усаживайтесь поудобней, Анжелина. Хотите, я подниму верх? Сейчас очень ветрено.

— Но тогда я почти ничего не увижу, — возразила Анжелина. — А я хочу полюбоваться знаменитой жемчужиной Пиренеев.

Коляска тронулась с места. Сначала они ехали по узкой улице, по обеим сторонам которой располагались магазинчики. Вскоре показалась массивная белая каменная церковь с квадратной колокольней.

— Мы поедем по аллеям Этиньи. Они пересекают весь город и выходят к парку Терм, который еще называют Пятиугольным садом, — пояснил Филипп. — Работы по благоустройству еще не закончены, но парк уже стал любимым местом гуляний курортников. Этими аллеями с посаженными в четыре ряда липами наш город обязан барону Антуану Мегре д’Этиньи, интенданту Гаскони, который получил назначение в Люшон в 1759 году. Через два года, по его приказу, были отреставрированы наши Термы, воды которых помогают избавиться от многих болезней. Д’Этиньи стал приглашать в Люшон дворян. Вскоре светское общество поняло, что на воды надо ездить именно к нам. В этом столетии Люшон принимал у себя многих знаменитых людей: поэта Ламартина, принца Луи Наполеона Бонапарта, очаровательную императрицу Евгению, не говоря уже о русских аристократах. Теперь вы понимаете, почему у нас столько богатых особняков, палаццо, вилл. Сейчас идет строительство нескольких роскошных гостиниц.

Анжелина внимательно слушала, бросая любопытные взгляды на витрины магазинов и прилавки, стоящие прямо на тротуаре. Подняв голову, она посмотрела на ослепительно синее небо и на искрящийся белый снег, покрывавший вершины гор.

— Горы кажутся громадными, — сказала она. — И такими близкими.

— Вы правы. Достаточно дойти до конца улицы, чтобы увидеть тропинку, ведущую в горы. А вон там, на востоке, перевал Венаск, прямо на французско-испанской границе. Его высота достигает 2444 метра.

— Да это намного ниже нашей горы Валье! — воскликнула Анжелина.

— Господи! Главное, не заводите с моим зятем Дидье разговора об особенностях того или иного края. На эту тему он может говорить без конца. А вот мы и выехали на аллеи!

Филипп обнял Анжелину. Взволнованная, она поцеловала его в щеку. Прижавшись к груди своего будущего мужа, молодая невеста смотрела сквозь голые ветви деревьев на высокие светлые дома с резными балконами. Красивые фасады магазинов выходили на авеню, по которой изредка проходили горожане.

— В мае к нам устремляются толпы курортников, — сказал доктор. — Зимой же в городе спокойно. Но наш мэр вынашивает амбициозные планы: он собирается построить горнолыжную станцию, до которой можно будет добраться на поезде. А в августе было открыто казино. Там будут выступать артисты театра и оперетты. Честно говоря, Анжелина, я предпочел бы жить здесь, в городе, где родился и вырос. После того, как Термы и городская больница стали пользоваться успехом у курортников, представители нашей семьи верой и правдой трудились на благо этих заведений. В них до сих пор помнят моего прадеда, деда и, конечно же, отца.

Анжелина молча кивала головой. Она заметила огромное здание с треугольным фронтоном в центре. Белые каменные колонны поддерживали свод кровли, покрытой шифером, своего рода галерею, где в плохую погоду могли укрыться курортники.

— Термы, — уточнил Филипп. — А рядом с кедром находится музыкальный павильон. Еще немного — и мы будем дома.

Анжелина почувствовала, как у нее бешено забилось сердце. Коляска выехала на широкую улицу, перпендикулярную Пятиугольному саду. Метров через сто кучер свернул в проезд к красивому дому, напоминающему маленький замок.

— Родовое гнездо семьи Кост, — торжественно объявил Филипп.

— Вы в самом деле живете здесь?! Нет, я буду чувствовать себя неуютно!

— Успокойтесь, моя дорогая! Вы будете иметь дело с безупречно воспитанными людьми. К тому же ваша подруга Жерсанда позаботилась о вашем гардеробе. И вы такая обаятельная, что сразу очаруете мою семью.

— И все же мне страшно.

На глазах испуганной Анжелины заблестели слезы. Филипп попытался ее успокоить.

— Да, вилла в самом деле большая. Но чего бояться? Это всего лишь стены, гипс, окна… Большое здание. Вы не должны плакать, поскольку вы умная, красивая, одухотворенная девушка, которую я горячо люблю. Идемте!

— Возможно, вы меня любите, но я не представляла, насколько вы богаты. А я бедная, такая бедная… Если бы не доброта Жерсанды, у меня не было бы в кармане ни одного су, не говоря уже об этом манто, которое стоит целое состояние.

Анжелина провела рукой, затянутой в перчатку, по поле коричневого шерстяного редингота, рукава и воротник которого были оторочены мехом. «Это куница», — сочла необходимым уточнить старая дама.

На Анжелине были подобранные по цвету муфта и шапочка с вуалью. Эту модель из «Иллюстрасьон» сшила лучшая портниха Сен-Жирона. Она также сшила вечернее платье. Предполагалось, что Анжелина наденет его к ужину, который будет дан в честь помолвки.

— Дорогая, за нами наблюдают из окна, — сказал Филипп. — Не стоит выглядеть смешной. Дайте мне руку, я помогу вам подняться по лестнице.

Охваченная вполне объяснимой паникой, Анжелина шла под руку с Филиппом. Он улыбался ей, стараясь ободрить.

«Что я здесь делаю? — спрашивала себя Анжелина. — Деньги и роскошь меня не интересуют. Я хочу только одного: чтобы меня любили и чтобы я могла заниматься своим ремеслом. Господи! Как бы мне хотелось сейчас оказаться в родном городе, надеть шерстяное платье и передник, пройтись по улице Нобль в сопровождении Спасителя. Боже, какая фальшь! Я прекрасно понимаю, что семья Филиппа никогда не пригласит к себе моего отца, бедного сапожника с арьежским акцентом и грязными ногтями. В день свадьбы мне придется смириться с тем, что только Жерсанда де Беснак получит право присутствовать при венчании. Даже я предпочту держать папу подальше от этой семьи, чтобы оградить его от унижения. Но я люблю Филиппа и знаю, что он сделает меня счастливой».

Эти мысли заставили Анжелину забыть о своих страхах. Через несколько минут она оказалась в холле, стены которого были украшены множеством зеркал. Она увидела свои бесчисленные отражения. «Неужели это я? Такая бледная, с почти белыми губами. Я выгляжу как провинившийся ребенок».

Горничная в черном платье, белом чепце и переднике помогла ей снять манто. В помещении было очень тепло. Филипп снял шляпу и пальто. Из соседней комнаты до них донесся пронзительный голос:

— Чем вы там занимаетесь? Я хочу видеть свою будущую невестку. Дидье, приведи их. Давай, иди за ними.

— Это моя мать, — пояснил доктор. — Надо поторопиться.

Они вошли в просторную гостиную, обставленную дорогой мебелью. Анжелина сразу же увидела полную старую даму. Та сидела на диване, положив одну ногу на высокую скамеечку. Ее седые волосы были собраны в узел. На руках она держала маленькую собачку с волнистой шерстью рыжего цвета.

— Вот и мы, мама, — сказал Филипп, беря дрожавшую от страха невесту за руку. — Я с радостью представляю тебе Анжелину.

— А! Наконец-то! Здравствуйте, мадемуазель. Боже, да она красавица! Мари-Пьер не преувеличивала. Филипп, у меня опять приступ подагры. Иначе я встретила бы вас на крыльце. Подойди ко мне! Вы, Анжелина, тоже. Никаких церемоний! Я буду звать вас Анжелиной.

Молодая женщина позволила себя рассмотреть, не моргнув глазом. В комнате находились и другие члены семьи, и все взгляды были прикованы к ней. Анжелина была одета в длинную юбку из черного бархата и белую шелковую блузку с жабо, оттенявшую ее золотисто-рыжие волосы.

— У тебя хороший вкус, Филипп, — продолжала хозяйка дома, не удостоив гостью даже улыбкой. — Я пока не слышала ее голоса, но готова поспорить, что она говорит, как все мы.

— Мама, пожалуйста, не надо! — взмолился Филипп.

Мари-Пьер, сидевшая около огромного камина из черного мрамора, тяжело вздохнув, встала. Она поспешила на помощь брату. За ней последовал лысый мужчина с усами и бородкой с проседью.

— Анжелина, успокойтесь, — сказала сестра доктора. — Мама любит поддразнивать своих гостей. А вы к тому же ее будущая невестка… Я очень рада вновь видеть вас. Позвольте представить вам моего супруга Дидье Коста. Да, эта фамилия часто встречается в наших краях. Как видите, я сохранила свою девичью фамилию, хотя и вышла за Дидье замуж.

Нотариус галантно поклонился. В его глазах сверкали игривые искорки, поскольку он был большим любителем красивых женщин.

— Я счастлив, что мне выпала возможность познакомиться с вами, мадемуазель, — сказал он.

— Дидье, перестань любезничать! — воскликнула мать Филиппа. — Позовите Фаншону, пусть она подаст чай. Я хочу выпить чай с бриошами. От переживаний у меня всегда разыгрывается аппетит. Ну, Анжелина? Вам понравился Люшон? Впрочем, он всем нравится. Кажется, вы живете в забавном укрепленном городке в пятидесяти километрах от Сен-Годана?

— Да, мадам, я родилась в Сен-Лизье, — ответила Анжелина, преисполненная решимости побороть свою робость.

— О! Мне удалось ее разговорить! — рассмеялась старая дама. — Послушай, Филипп, у твоей невесты нет акцента! Браво! В противном случае я была бы очень огорчена.

— Дорогая Камилла, вы неисправимы! — укоризненно заметил Дидье Кост.

— А вы, зять мой, не вмешивайтесь. Я изучаю редкую птицу, которая сумела уговорить моего сына жениться на ней. Я уже думала, что он так и останется холостяком, озлобившимся и близоруким. Но он выиграл ценный приз.

Несмотря на смущение, Анжелина устала от колкой иронии своей будущей свекрови.

— Во-первых, я не уговаривала Филиппа жениться на мне, он сам сделал мне предложение. А во-вторых, он не выигрывал меня в лотерею. Возможно, у вас приступ подагры и богатый дом, но это не повод, чтобы насмехаться надо мной и обращаться как со скотиной, выставленной на продажу.

— Ты довольна, мама? — спросили Мари-Пьер и Филипп одновременно. — Ты оскорбила ее своими глупостями.

Дав выход гневу, Анжелина была готова провалиться сквозь землю. Она не обратила внимания на двух девочек, наблюдавших за ней с порога соседней комнаты. Это были племянницы Филиппа. Казалось, разыгравшаяся сцена весьма позабавила их.

— Редкая птица превратилась в тигрицу, — усмехнулась Камилла Кост. — Ты слышал, Капи? Покажи, что ты умеешь делать. О, барышня наконец-то улыбнулась!

Женщина обращалась к своей собачке. Та соскочила с дивана и подбежала к Анжелине. Сев на задние лапы, она принялась размахивать передней лапой.

— О, какая она крошечная! Я обожаю собак. У меня тоже есть собака, но раз в десять больше. Овчарка.

Анжелина говорила, не обращаясь к кому-либо конкретно, но ее слова пришлись по душе старой даме.

— Овчарка! — восторженно воскликнула она. — При жизни моего мужа мы держали трех овчарок. Шарль выпускал их в парк, и тогда горе тому, кто попытался бы тайком проникнуть в наш дом. Он кормил их бараниной. Но с тех пор, как овдовела, я довольствуюсь обществом Капи, помесью карликового пуделя и болонки. Наши овчарки умерли в тот же год, что и Шарль. Анжелина, садитесь. Давайте поболтаем. Филипп, твоя невеста любит собак. Ты мог бы мне сказать об этом раньше! Я принимаю ее в нашу семью.

Горничная принесла чай, и все сели за круглый стол, стоявший около дивана. Мари-Пьер представила своих дочерей. Одна из девочек была блондинкой, другая светлой шатенкой.

— Моя дорогая Анжелина, это Элеонора и Эжени. В следующем году они уедут учиться в Сен-Годан, в одно замечательное духовное заведение.

Девочки, которым было, соответственно, пятнадцать и тринадцать лет, улыбнулись. В бежевых платьях, перехваченными тонкими поясками, с белыми воротниками, они выглядели как две заговорщицы.

— Правда, что вы повитуха? Такая молодая! — спросила Элеонора, старшая девочка.

— Да, я получила диплом в конце ноября. Но я не такая уж молодая. Мне двадцать один год.

— Господи, если бы я могла вернуть свою молодость! — вздохнула Камилла Кост. — Так грустно увядать, становиться менее проворной, страдать от разных болезней. А тебе, Филипп, весной исполнилось сорок лет. Ты стареешь…

— Мама, прошу тебя. Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь другом, а не о прошлом, собаках и болезнях?

Мари-Пьер ловко перевела разговор на тему, которая больше всего ее интересовала, — свадьбу брата.

— Вы уже назначили день, Анжелина? Полагаю, летом? Мы устроим обед в саду. А из церкви вы вдвоем приедете в коляске. Я украшу ее свежими розами, лилиями… Мы все очень довольны, что Филипп наконец женится.

— Что касается дня, я не знаю… — прошептала молодая женщина.

— Конечно, она не знает, — оборвала ее Камилла Кост. — Мари-Пьер, не утомляй ее всеми этими деталями. Сегодня мы празднуем помолвку. Во времена моей юности свадьбу порой играли через два-три года после помолвки. Они могут и подождать.

— Мама, я согласен, мы можем и подождать, — вступил в разговор Филипп. — Но что касается меня, то, если бы мне представилась такая возможность, я как можно раньше женился бы на Анжелине.

— Так что тебе мешает? — удивился зять Филиппа.

— Ничего конкретного. Мы решили подождать год. Анжелина хочет заниматься практикой в Сен-Лизье, и я уважаю ее волю.

— Весьма похвально с твоей стороны, — заметила Мари-Пьер. — Но хватит спорить.

Она раздала всем тарелки с бриошами и печеньем. Обстановка разрядилась.

«В конце концов, они простые в общении люди, даже гостеприимные, — думала Анжелина. — Похоже, я привыкну к ним».

Теперь Анжелине хотелось осмотреть дом, но главное, укрыться в отведенной ей комнате. Самое трудное было позади. Будущая свекровь приветливо смотрела на нее; Филипп и Дидье говорили о политике. Анжелина рассматривала богатое убранство гостиной. «Я обещала Жерсанде прислать длинное письмо. Я должна все ей описать, — говорила себе Анжелина. — Жерсанде здесь понравилось бы. Думаю, они поладили бы с матерью Филиппа».

После чаепития Мари-Пьер попросила дочерей проводить Анжелину на второй этаж.

— Главное, покажите звонок, чтобы она могла вызывать Фаншону, — сказала дочерям Мари-Пьер. — Наша гостья, несомненно, хочет отдохнуть от нашей болтовни.

— Идемте, мадемуазель, — с готовностью откликнулась Эжени. — Окна вашей комнаты выходят на реку Пик.

— Где мой чемодан? — забеспокоилась Анжелина.

— Мартин уже отнес его. Это наш дворецкий, муж кухарки, — пояснила Элеонора.

Ошеломленная Анжелина покачала головой. Значит, у Костов работали горничная, кучер, кухарка и дворецкий.

— А их сын — садовник. Его зовут Бебер, потому что он заикается. На самом деле он Альбер, — рассмеялась Эжени. — Вот ваша комната. Сегодня утром я срезала в саду несколько рождественских роз. Вы знаете, что это за цветы?

— Да, это морозники. У нас дома, в Сен-Лизье, растет несколько морозников вдоль стены, защищенной от ветра. Мне очень нравятся их белые венчики. В декабре мало цветов, поэтому мы должны быть благодарны морозникам.

Девочки переглянулись. Эта красивая молодая женщина с рыжими волосами и фиолетовыми глазами все больше очаровывала их.

— Мы покидаем вас, мадемуазель, — сказала Эжени. — Ужин будет подан в восемь часов. Ой, забыла. Дернув за тот золотистый шнур, вон там, около двери, вы сможете вызвать горничную Фаншону.

— Благодарю вас.

— Можно, мы покажем вам нечто необычное? — спросила Элеонора. — Посмотрите на эти линии, которые с трудом можно различить среди узора ковра. Это черный ход[65]. А ключ от замка лежит в глубине ящика комода. Эжени и я часто убегали через него, когда бабушка хотела наказать нас.

— Да, за дверью есть узкая лестница, ведущая в подвал дома. Оттуда легко попасть в сад. Никто не знал, что мы прибегали к такой уловке.

Девочки рассмеялись. Анжелина пообещала им, что непременно посмотрит на эту лестницу. Закрывая за сестрами дверь, она почувствовала облегчение. Ей хотелось в одиночестве насладиться красивой обстановкой комнаты, в которой ей предстояло прожить неделю. Стены украшали ковры, сотканные в Жуи: розовый орнамент на бежевом фоне. Тяжелые розовые портьеры обрамляли окна с внутренними ставнями, которые можно было утром открывать, а вечером закрывать. Такие ставни были несвойственны для Арьежа. «У нас ставни встречаются только в городе, да и то на внешней стороне домов. В горах же на всех окнах стоят крепкие решетки, чтобы в дом не смогли попасть воры или медведи…»

Анжелина провела рукой по всем предметам мебели в стиле рококо, восхищаясь их красотой. До сегодняшнего дня она даже не знала этого слова, но Филипп сказал своей невесте, что его мать и сестра отдают предпочтение мебели в этом стиле.

— Как красиво, — тихо сказала Анжелина.

Потом она взглянула на двуспальную кровать с балдахином. Шелковое постельное белье было красиво вышито. Анжелина была очарована. Увидев еще одну дверь, она, сгорая от любопытства, открыла ее. Впервые в своей жизни Анжелина оказалась в ванной комнате. Взору ее предстали бронзовые краны, широкая ванна и раковина из розового мрамора с желтыми прожилками.

— Боже! Не может быть! Горячая вода!

После нескольких попыток открыть краны она наконец подставила руку под струю теплой воды. Никогда прежде Анжелина не видела такого комфорта. Ни в доме Жерсанды де Беснак, ни в больнице Святого Иакова, не говоря уже о Тарбе.

«Как уютно в этом доме! Вероятно, здесь центральное отопление. Кажется, на виллах и в термах древних римлян оно уже было. Я приму ванну…»

Эта мысль привела Анжелину в неописуемый восторг. Она стала быстро раздеваться и, развеселившись, вспомнила, что деревенские женщины считали чуть ли не кощунством мыть интимные части тела. Они были убеждены, что до такого безобразия могут опускаться лишь девицы легкого поведения. Но Анжелина прошла хорошую школу у своей матери Адриены, которая высоко ставила гигиену тела. «Мама, не знаю, видишь ли ты меня. Надеюсь, что видишь. Наверное, ты улыбаешься, ты, ставшая ангелом на небесах. Твоя Анжелина принимает ванну…»

Не привыкшая к подобной процедуре, женщина разделась прежде, чем ванна наполнилась водой. Наконец из кранов полились сильные струи. Анжелина ждала, перебирая толстые вафельные полотенца и вдыхая тонкий аромат туалетного мыла. Ее раздражало только одно: большое зеркало, висевшее на стене. Когда она замечала свое отражение, то сразу же отворачивалась.

«Боже, какая я глупая! Я же могу любоваться собой!»

Успокоенная шумом воды, Анжелина наконец посмотрела в зеркало. Она высоко подняла волосы, закрепив их длинными шпильками. Тотчас обнажилась ее тонкая стройная шея, такая же белая, как и все остальные части изящного тела. Покраснев от смущения, Анжелина любовалась своей высокой грудью, плоским животом, бедрами.

— Как странно видеть себя всю, — прошептала она, следя за движениями губ, отражавшихся в запотевшем зеркале. — Думаю, я очень красивая…

Довольная Анжелина повернулась и увидела, что ванна почти наполнилась. Она осторожно села в теплую воду и рассмеялась, испытывая новые, незнакомые ощущения. «Я об этом обязательно напишу мадемуазель Жерсанде: “Моя дорогая подруга, я открыла для себя наслаждение ванной комнатой…” Никогда в жизни я не была такой чистой, как в Люшоне! Чистой, как новая монета!»

Теплая вода помогла Анжелине расслабиться. Она намылила тело и закрыла глаза, охваченная приятной негой. В ее памяти поплыли воспоминания, мрачные и яркие, драгоценные и тягостные. Перед глазами замелькали образы, в ушах зазвучали мелодии. Она увидела лицо своей любимой матери, побледневшее перед последним вздохом; потом появился Гильем. Прежний улыбающийся Гильем, который тем вечером уложил ее на мох под дубами и сделал женщиной. Он дрожал от возбуждения, а она расплакалась. Он тихо попросил у нее прощения, и их тела слились воедино… К счастью, ему на смену пришел чарующий образ: Анри в синем бархатном костюмчике бежал по дороге вдоль реки, а за ним шла Октавия…

Анжелина подумала, что у нее остается очень мало времени: скоро придется рассказать Филиппу о своем прошлом. И тут заиграла скрипка… Луиджи пристально смотрел на нее своими черными глазами. Затем она услышала крики разъяренной толпы; вспомнилось окровавленное лицо цыгана, привязанного к лошади жандарма…

Анжелина резко выпрямилась, забрызгав водой пол.

— Я не должна больше думать об этом! — упрекнула она себя. — Который час? Я даже не разобрала чемодан!

Анжелина вылезла из ванны и обернула тело широким белым полотенцем. Вбежав в комнату, она с беспокойством посмотрела на часы, висевшие над камином из белого мрамора. Небо уже начало приобретать золотистый предвечерний цвет.

— Пять часов. Слава богу, у меня еще есть время!

Но Филипп Кост нарушил планы Анжелины. Он уже несколько раз стучал в дверь, но в ответ не слышал ни звука. Охваченный паникой, он стремительно вошел в комнату и увидел свою полуобнаженную невесту. В полумраке ее мокрое белое тело блестело.

— О, мне очень жаль! — воскликнул он. — Я подумал, что вам нехорошо, моя дорогая.

И все же Филипп не мог заставить себя уйти, покинуть эту изящную наяду, в которую был влюблен без памяти.

— Прошу вас, Филипп, уходите. Неприлично стоять на пороге.

Но он быстро закрыл дверь и запер ее на ключ, что забыла сделать Анжелина.

— Простите меня, — продолжал Филипп. — Я соскучился. Я поднялся, чтобы посмотреть, как вы устроились. Какая вы красивая! Будущий муж имеет право полюбоваться несколько минут своей будущей женой. Я не дотронусь до вас, вы это прекрасно знаете. Хотя мне придется сделать над собой нечеловеческое усилие.

Растроганная Анжелина поправила полотенце на груди. Филипп вел себя деликатно, любезно, почтительно. Анжелине захотелось немедленно отдаться ему, не дожидаясь первой брачной ночи, поскольку она чувствовала себя немного виноватой. «После того как мне вручили диплом, он проводил меня до вокзала Буссанса, а потом вернулся в Тулузу. Я не видела его несколько недель, но вчера, увидев в Буссансе, на нашем маленьком вокзале, как он его называет, я не испытала особого волнения. Почти месяц я жила вдали от него, вместе с моим отцом, Октавией, Жерсандой и, главное, с моим малышом. Я упивалась свободой, ухаживала за ослицей и Спасителем, гуляла вместе с сыном вдоль укреплений. Боже, какая я неблагодарная!»

— Анжелина, дорогая, — говорил тем временем доктор. — Надо зажечь лампы, поскольку от этого волнующего полумрака, вашего молчания и обнаженных плеч у меня кружится голова. Анжелина, моя принцесса…

Филипп ласкал ее взглядом, плотно прижав руки к своему телу, чтобы не поддаться искушению.

— Я не принцесса, — возразила Анжелина. — Скорее, пастушка, встретившая щедрого и нежного принца.

— Вы еще ребенок и живете в волшебной сказке… Увы, нет! Я сорокалетний мужчина, которому посчастливилось родиться в зажиточной семье уважаемых потомственных врачей Люшона. Вы, моя дорогая, такая красивая, такая непорочная, украсили мою жизнь. Я перед вами в неоплатном долгу.

Анжелина подошла к Филиппу. Она чувствовала потребность забыть о прошлом, о подлинной себе, которая вовсе не была ни чистой, ни непорочной.

— Один поцелуй, — сказала Анжелина. — Потом я зажгу лампы и буду готовиться к ужину в честь нашей помолвки… в вашей семье.

— Господи! Вы огорчены, что все так получилось? — сокрушался Филипп. — Но мы же вместе так решили! Обед с вашим отцом, а ужин в моем доме.

— Да, через полгода. Впрочем, неважно. Не надо заблуждаться, Филипп, не надо лукавить. Я не представляю, как бы мой бедный отец встретился с вашей матерью в вашей роскошной гостиной. Говорят, что нет плохих профессий, но сапожник… здесь…

Анжелина вдруг с ужасом подумала, что родители Гильема тоже с презрением относились к семье Лубе. «Мадемуазель Жерсанда буквально вынудила меня согласиться на этот брак. Я знаю, она действовала из лучших побуждений, но ее преследует навязчивая мысль силой впихнуть меня в общество крупной буржуазии, к которой она сама так критически относится».

Устав от мучивших ее мыслей, отказавшись копаться в глубинах своей души, Анжелина прижалась к Филиппу. Он впился в ее губы. Мысль, что под полотенцем Анжелина была совершенно голой, туманила ему рассудок. Он всем своим естеством желал ее. Его руки, обнимавшие Анжелину, дрожали. Его поцелуй был немного грубым, настойчивым. Внизу живота все пылало, а сердце бешено билось. Неожиданно он отстранился.

— Моя дорогая, мы должны пожениться как можно скорее. Я не в состоянии больше ждать. Каждый раз, когда я вижу вас, я испытываю жестокие муки от невозможности обладать вами. Эти поцелуи, которые вы мне дарите, настоящая пытка… Конечно, сладостная пытка…

Анжелина в темноте улыбнулась. Филипп Кост, известный акушер, был наивным романтиком, но, вместе с тем, страстным, чувственным мужчиной и хотел жить полной жизнью.

— Посмотрим, что нам готовит будущее, — прошептала Анжелина. — А теперь, полагаю, вы поступите разумно, дав мне возможность одеться. Сегодня вечером я хочу хорошо выглядеть.

— О да! Разумеется! Я приду за вами около восьми часов.

Доктор поцеловал Анжелину в лоб и вышел из комнаты.

Арьеж, аббатство Комбелонг, в тот же вечер

— Итак, все решено? Ты уходишь, Жозеф? — спросил аббат Северин у молодого мужчины, сидевшего напротив за почерневшим от времени деревянным столом.

— Да, я выздоровел. У меня больше нет оснований оставаться здесь. И я не хочу вам докучать.

Старый монах с грустью посмотрел на огонь, пылавший в огромном камине, в котором вполне мог стоя поместиться человек. Ночь опустилась на долину, поросшую деревьями, у подножия Пиренеев. Здесь находилось аббатство Комбелонг, основанное в 1138 году. Многие поколения монахов жили здесь, в стенах, окружавших огромный огород, недалеко от мельницы под тем же названием.

— Ты вовсе мне не докучаешь, дитя мое. Я благословляю небеса за то, что они позволили мне вылечить тебя. Куда ты пойдешь? Я буду очень огорчен, если с тобой случится несчастье.

— Граница с Испанией совсем рядом. Мне не грозит никакая опасность, если я перейду ее ночью. Отец Северин, не знаю, как благодарить вас. Вы заботитесь обо мне с самого раннего моего детства. Я верю в Провидение. Отнюдь не случайно я нашел вас здесь три года назад.

— Пути Господни неисповедимы, Жозеф. И этим, несомненно, объясняется то, что я мгновенно тебя узнал. Скажем, я узнал славного мальчика, которого воспитал, в этом жизнерадостном акробате, укравшем из нашего пруда рыбу, превосходного карпа весом в три фунта.

— И в тот же вечер мы его вместе отведали, этого карпа, за этим столом! Мне очень жаль расставаться с вами, отец Северин, но у меня нет выбора. Мне не хватает бродячей жизни, ветров, послеобеденного отдыха на вершине холма, свободы…

— Если ты задержишься в аббатстве еще на несколько месяцев, то проживешь их спокойно, — убеждал молодого человека монах. — Как жаль, что тебя подозревают в этих ужасных преступлениях! И вот ты вынужден бежать из родной страны. Будь осторожен, я не смогу ничего для тебя сделать, едва ты выйдешь за ворота аббатства.

Мужчина, которого монах называл Жозефом, меланхолически улыбнулся. Он вновь увидел себя, раненого, страдающего душой и телом, в конце июня. Однако он был готов терпеть любые муки, лишь бы избежать гильотины.

— Я буду вечно вам благодарен, мой дорогой отец. Ведь вы встретили меня с открытой душой, нисколько не сомневаясь в моей невиновности. Я этого никогда не забуду, даже если проживу до ста лет.

— Чего я тебе искренне желаю! — засмеялся аббат. — Как я могу подозревать тебя, которого сам воспитал?! Я тебя очень хорошо знаю. Если бы ты совершил эти преступления, я прочел бы в твоих глазах признание в содеянном зле. Ты всегда был таким чувствительным! В твоем присутствии нельзя было раздавить паука или освежевать кролика для воскресного обеда. Неважно, что ты переоделся цыганом и называешь себя на ярмарках Луиджи. Для меня ты всегда будешь малышом Жозефом, необычайно нежным, преданным и любезным мальчиком, музыкальный талант которого приводил нас в восторг. Ах! Когда я покидал тот монастырь в Лионе, чтобы возглавить аббатство Комбелонг, я боялся, что больше никогда тебя не увижу. Ты сбежал, едва вступив во взрослую жизнь. Я горячо молился о твоем спасении. Какое счастье, что я смог помочь тебе, вылечить тебя! Твоя рана очень волновала меня, хотя у аббатства богатая аптека. Всякий раз, когда ты кашлял, я хватался за четки.

Взволнованный Луиджи допил херес, аббат последовал его примеру. Это был их последний совместный ужин, и предстоящая разлука огорчала обоих.

— Не задерживайся, — посоветовал монах. — Хотя очень мало шансов, что ты наткнешься в этот час на жандармов, все же мне хотелось бы знать, что ты уже в Испании. Но как ты без скрипки будешь зарабатывать себе на жизнь? Я дам тебе кошелек с деньгами. О, совсем немного! Это мои личные сбережения.

— Нет, отец Северин, я не возьму денег, — возразил Луиджи. — Вы столько сделали для меня! Я провел лучшие месяцы этого года под крышей аббатства, в маленькой комнате, прикованный к постели. И вылечили меня вовсе не ваша забота и хорошая пища, а ваша вера в меня, ваша доброта. В начале лета я потерял все: мой драгоценный инструмент, которым я так дорожил, золотой медальон, который моя мать прикрепила к моему чепчику перед тем, как бросить меня… Теперь у меня нет никакой ниточки, ведущей к моей семье, которую я упорно искал столько лет. Я отказываюсь от этих бесполезных поисков, равно как и отрекаюсь от своей страны. Я не могу дальше принимать вашу помощь. Если я похож на цыгана, то только потому, что чувствую близость с этим народом, обреченным на кочевую жизнь, с людьми, не имеющими ни кола ни двора. Но они, по крайней мере, не страдают от одиночества.

— Мой бедный Жозеф! Ты мог бы вступить в наш орден, посвятить свою жизнь служению Богу и музыке. Помнишь, я хотел сделать тебя органистом. Ты был уже таким талантливым в свои двенадцать лет!

— Не надо смотреть в прошлое, дорогой отец Северин. Я был невинно обвинен за преступления, одна мысль о которых вызывает у меня отвращение. Я могу понять разгневанных горцев, бросавших в меня камни, бригадира, не обращающего никакого внимания на мои протесты, но ее…

— A-а! Ты по-прежнему думаешь об этой девушке. Жозеф, будь осторожен! В этом твоя слабость. Я предпочитаю ничего не знать о твоих проделках и призываю тебя вести менее распутную жизнь. Но тебе не на что надеяться. Она оговорила тебя, выдала полиции, не имея никаких доказательств.

— Но я люблю ее, — признался Луиджи, опуская голову. — Я не могу ее забыть. Несмотря на все зло, которое она мне причинила, я люблю ее…

Этот крик души дорого дался Луиджи. После своего появления в аббатстве он часто рассказывал своему покровителю об Анжелине, но говорил всегда легкомысленным тоном, словно речь шла о мимолетном увлечении. Однако Луиджи понимал, что влюбился. Как только он встретился с лучезарным взглядом молодой женщины на площади Масса, все струны его души заиграли так же неистово, как струны скрипки. Потом, когда ей удалось уговорить жандармов и Луиджи был освобожден благодаря ее неожиданному заступничеству, он решил, что это возвышенное создание служит воплощением доброты и справедливости.

«Вот почему я ждал ее в Бьере, открыл ей часть своего прошлого, рассказал о кочевой жизни. Боже! В тот зимний день она была такой красивой, с золотисто-рыжими волосами, аметистовыми глазами, соблазнительными розовыми губами! Никогда прежде я не испытывал такого влечения к женщине. Никогда! Я назвал ее Виолеттой. Я находил ее такой очаровательной, такой сладкоголосой, такой рассудительной… Иначе я не стал бы проводить ночь в конюшне, чтобы увидеть ее в последний раз. Ах! Этот поцелуй, как он мне дорог! Я до сих пор дрожу от волнения, вспоминая его. Судьбе было угодно вновь свести нас в тот июньский день на берегу канала в Тулузе. Однако меня постигло разочарование. Девушка показалась мне холодной, равнодушной. Судьба сыграла с нами злую шутку: она приняла меня за мерзкого преступника, извращенца, чудовище. Но разве я могу сердиться на нее? Я вел себя глупо, бестактно. Я намеренно провоцировал ее, словно бросая вызов… Нет, я никогда не смогу забыть ее».

— Жозеф, о чем ты думаешь? Тебе пора уходить.

Аббат Северин стал для Луиджи отцом, и тот питал к этому святому человеку глубокую нежность и огромное уважение. Он не мог выразить свою любовь, поэтому просто взял аббата за руку и, нежно посмотрев ему в глаза, сказал:

— Ничего не бойтесь, я ухожу…

«Вы воспитали меня, научили читать и писать. Вы сделали из меня образованного и хорошо воспитанного мальчика. Но главное, я изучал сольфеджио, научился играть на скрипке и клавесине, — вспоминал Луиджи. — Годы бродяжничества превратили меня в человека, за которого мне часто бывает стыдно: свободного, как ветер, бедного, как Иов, да еще и ловеласа. Я воровал, лгал… Рядом с вами, таким слабым и больным, я словно стал лучше; рядом с вами я ощущаю себя ребенком, которого вы до сих пор любите. Увы, я изменился, сердце мое ожесточилось. Ожесточилось и болит от неразделенной любви к Анжелине».

— Луиджи, посмотри на меня, — строго сказал аббат. — Ты должен пообещать мне, что не будешь искать эту барышню. Тебе повезло, что тебя поместили в больницу Сен-Лизье и ты сумел сбежать и добраться сюда, не потеряв сознания. Но Анжелина — ведь так ее зовут? — эта прелестная Анжелина, о которой ты мне рассказывал, никогда не поверит в твою невиновность. Я верю тебе, так как знаю, что ты неспособен на такую низость, на такое варварство, и каждое утро молю нашего Господа Иисуса Христа, чтобы настоящий преступник был разоблачен и арестован.

— Я тоже желаю всей душой. Это оправдает меня в глазах всех.

— Особенно в глазах Анжелины. Ах, как мне тебя жаль… Дитя мое, теперь уходи. Послушник приготовил тебе мешок с едой. Ты отказался от моих денег, так возьми хотя бы еду.

Старый аббат встал. На сердце у него было тяжело. Он положил дрожащую руку на плечо своего воспитанника.

— Никто не узнает тебя в этой шубе. К тому же у тебя отросли усы и борода. Мне это не нравится, но теперь ты совершенно не похож на того Луиджи, каким был в июне.

Молодой человек тоже встал. Он поклонился отцу Северину и обнял его.

— Спасибо! Если бы я мог когда-нибудь отплатить вам! Я знаю, что вам не хватает средств отремонтировать здания, которых не щадит время… Прощайте, дорогой отец!

— Прощай, Жозеф! Да хранит тебя Господь!

Через десять минут молодой мужчина вышел из ворот аббатства, тепло одетый и хорошо обутый, с мешком, перекинутым через плечо. Мокрая земля чавкала под его ногами. Было очень холодно. На чистом небе сверкали мириады звезд.

— Свободен! Я снова свободен! — повторял Луиджи, но не испытывал ожидаемой радости.

Рана зарубцевалась, Луиджи вновь был полон сил. Он мог без устали шагать до самого рассвета. Ему не страшны были ни глубокий снег на горном перевале Аньес, ни сильный ветер, гулявший в горах. Однако ему не хватало того самого чувства, которое всегда поддерживало его и внушало радость: надежды. Его уход напоминал, скорее, бегство. Луиджи казалось, что во мраке ночи он различал изящный силуэт с золотисто-рыжими волосами и аметистовыми глазами.

«Анжелина, такая прекрасная и такая жестокая! — говорил он себе. — Я хочу, чтобы ты знала: я невиновен! Да, невиновен… Потому что я люблю тебя. О, как горячо я тебя люблю!»

По мере того как Луиджи преодолевал луга и ручьи, им овладевал странный страх: он боялся, что больше никогда не увидит Анжелину.

Люшон, вилла семьи Кост, в тот же вечер

Появившаяся в столовой семьи Кост Анжелина произвела настоящий фурор. В рассеянном свете двух больших люстр с хрустальными подвесками ее белая кожа казалась перламутровой, излучающей собственное сияние. Ее триумфу способствовало и вечернее платье. Мать Филиппа громко воскликнула:

— Какое великолепие! Какое роскошное и элегантное платье!

Портнихе из Сен-Жирона пришлось немало потрудиться, чтобы безукоризненно сшить платье из муслина фиалкового цвета. Декольте украшали крошечные фиолетовые цветочки. Жерсанда де Беснак продумала каждую деталь. Ей хотелось, чтобы платье было достойно парижской моды. Действительно, фасон подчеркивал изящный стан Анжелины, ее упругую грудь, точеные плечи. Юбка, состоящая из нескольких оборок, плавными волнами спадала вниз.

Мари-Пьер подошла к своей будущей невестке, чтобы лучше разглядеть платье.

— Анжелина, вы восхитительны!

— Благодарю вас…

Филипп заважничал, словно петух, нашедший жемчужное зерно. Он не мог отвести взгляда от своей невесты, ведь до сих пор он никогда не видел ее столь элегантной. Анжелина заплела волосы в косы и уложила их в высокую прическу, что придало ей поистине царственный вид. На шее всеми цветами радуги переливалось жемчужное ожерелье, которое ей дала Жерсанда.

— В твоем возрасте я носила его, — сказала старая аристократка. — Жемчуг олицетворяет молодость и непорочность.

— Тогда я его недостойна… — ответила молодая женщина.

— Не говори глупостей! Твое сердце и душа остались непорочными, а это самое главное.

Но теперь, когда на нее были устремлены взгляды всего семейства Кост, Анжелине казалось, что она ведет себя как узурпаторша, интриганка. Чем лучше Анжелина узнавала Филиппа, тем отчетливее понимала, что он не способен простить ее, узнав, что она не девственница и что у нее есть ребенок.

С самого начала ужина Анжелина вела себя сдержанно. Казалось, такое поведение было вызвано скромностью. Но Камиллу Кост невозможно было провести. После омлета с трюфелями и сальми из вяхиря, этого типичного для Гаскони блюда, она не смогла отказать себе в удовольствие подтрунить над будущей невесткой.

— Скажите, Анжелина, неужели вы потратили всю энергию, когда принялись упрекать меня за мой насмешливый ум, едва переступив через порог нашего дома? После редкой птицы и тигрицы перед нами предстала снулая рыба. Ну правда, вы молчите, как рыба!

— Мама, оставь Анжелину в покое! — возмутился Филипп. — Все же мы светские люди! Если бы Анжелина постоянно говорила, ты назвала бы ее сорокой. Ты становишься невыносимой.

— О, доблестный рыцарь встал на защиту своей прекрасной дамы! — пошутила Камилла Кост. — Мне очень жаль, но я вынуждена напомнить тебе, сын мой, что светские люди, садясь за стол, придают своим лицам приятное выражение. Мы собирались отпраздновать вашу помолвку, а у меня создается впечатление, что мы присутствуем на поминках. Дорогой Дидье разглядывает декольте твоей невесты, внучки перешептываются и едва сдерживают смех, а ты, Мари-Пьер, явно чем-то недовольна, и это мне не нравится.

— Вовсе нет, мама, но Филипп прав. Перестань терзать Анжелину. Светские люди должны уважать своих гостей, делать так, чтобы они чувствовали себя непринужденно. И вовсе не пристало говорить так о Дидье в присутствии наших дочерей. Что касается моего недовольства, ты прекрасно знаешь, чем оно вызвано. Даже в такой особенный вечер ты держишь собаку на коленях, да еще за столом.

— Это чтобы заставить мадемуазель Анжелину улыбнуться, — лукаво заметила старая дама.

Эжени и ее сестра, закрыв лица салфетками, о чем-то оживленно заговорили. Дидье Кост с сожалением уставился в свою тарелку, ведь он еще не налюбовался Анжелиной.

В столовую вошла Фаншона с бутылками вина и графинами с водой. Дворецкий принес следующее блюдо.

— Задняя ножка ягненка с зеленым горошком, мадам, — объявил он.

— Спасибо, Мартин, — сухо откликнулась хозяйка дома. — Филипп, ты не забыл, как надо резать этот кусок мяса?

— Нет, мама.

— И правда, как ты мог забыть! — насмешливо сказала Камилла. — Учитывая твою профессию…

Доктор сжал зубы. Его старая мать решила испортить этот праздничный вечер. Она всегда была несносной, но с возрастом ее язвительный характер усугубился, чему способствовали мучительные приступы подагры.

— Я не стану тебе отвечать, — тихо заметил Филипп. — Фаншона, держалку для ножки!

Анжелина слушала, присматриваясь к жестам и выражениям лиц членов семьи. Она заметила, что горничная протянула Филиппу серебряный прибор, при помощи которого удерживают ножку во время разделки, чтобы не испачкать руки. Бестактная реплика Камиллы Кост не выходила у нее из головы. «Как она осмеливается сравнивать разделку мяса с профессией акушера?! Это же неуважение к бедным пациенткам, которых порой приходится резать, а потом зашивать… Действительно, богатые люди думают, что им все позволено. Полагаю, если бы меня соизволили впустить в мануарий Лезажей, мне пришлось бы присутствовать на таком же чопорном бесконечном ужине. И я чувствовала бы себя незваной гостьей, как и сейчас».

Анжелина не смогла проглотить кусок мяса, недожаренного, на ее вкус, и взяла немного горошка.

— Поскорее подавайте десерт! — вдруг воскликнул Дидье. — Я люблю только шампанское. Бордо кажется мне слишком кислым.

— Прошу тебя, Дидье, не ссорься с мамой. Ты же знаешь, она отдает предпочтение бордо, — недовольно заметила Мари-Пьер. — Анжелина, простите нас! Сегодня за столом необычная обстановка.

— Возможно, это из-за меня, — нервно ответила Анжелина, охваченная неконтролируемым гневом. — Возможно, вы никогда не посадили бы за свой стол дочь сапожника и скромной деревенской повитухи. Мне очень жаль, что я нарушила ваш привычный ритм жизни… Лучше прекратить эту комедию.

С этими словами Анжелина встала и быстро выбежала из столовой, едва не сбив с ног Фаншону, которая принесла хлеб.

— Анжелина, полно! Анжелина, вернитесь! — закричал Филипп.

Анжелина, подхватив юбку, стремительно поднялась по лестнице. Из ее глаз ручьем текли слезы. Войдя в комнату, она заперла дверь на ключ и сняла жемчужное ожерелье и платье.

— Все кончено! Я метила слишком высоко и теперь упала с небес на землю, — задыхаясь, шептала Анжелина. — Я не хочу жить в этом обществе! Ни за что! Мое место не здесь, а в долине Ансену, в Бьере, на улице Мобек — везде, только не здесь, не рядом с этими людьми.

Анжелина надела скромное коричневое платье и сняла атласные лодочки. Ее душили рыдания.

«Лезажи выставили маму вон, осыпав оскорблениями. Гильем женился на девушке своего круга. Я уверена, что Филипп даже не собирался представлять моего отца своей семье. Несомненно, ему было бы стыдно. Я хочу домой! Я должна забрать Анри. Слишком долго я жила в разлуке с ним. Он мой сын! И я не буду больше этого скрывать. Папа простит меня, если я расскажу ему всю правду. Он будет возиться с внуком. Я ошиблась, я тысячу раз неправа, уступив уговорам Жерсанды. Мне плевать на ее богатство! Дядюшка Жан прав: мой сын должен носить фамилию Лубе или Бонзон, но никак не де Беснак».

Глубоко опечаленная, обозлившаяся на весь мир, Анжелина открыла окно и полной грудью вдохнула холодный ночной воздух. Вид заснеженных вершин, казавшихся серебряными в лунном свете, усилил ее горечь. Анжелина осознала, что погналась за легкой жизнью в надежде подняться по социальной лестнице. А ведь подлинные сокровища находились в горах, под вековыми соснами или в скромном саду с душистыми розами и даже у изголовья женщин, готовых подарить новую жизнь ценой невероятных страданий.

— Я хочу домой, — повторила Анжелина.

Сейчас она тосковала не только по Сен-Лизье, но и по своей мечте: ведь ей так хотелось стать преемницей матери, славной Адриены.

— Дорогая мамочка, я наконец поняла, — прошептала Анжелина, обращаясь к звездному небу. — Я больше никогда не буду заблуждаться, никогда…

В эту минуту в дверь постучал Филипп Кост.

Глава 19

Возвращение к истокам

Люшон, в тот же вечер

— Анжелина, будьте добры, откройте, — просил Филипп Кост в десятый раз. — В конце концов, это смешно! Как я выгляжу, стоя у вашей двери? Что подумает моя семья?

Анжелина, смирившись с неизбежным, открыла дверь. Доктор вихрем ворвался в комнату и захлопнул дверь.

— Как вы осмелились выйти из-за стола таким образом? — разъяренно прорычал Филипп. — Вы оскорбили мою мать и сестру, устроивших этот ужин.

Стоявшие по обеим сторонам кровати лампы излучали мягкий золотистый свет. Филипп сразу же заметил, что Анжелина переоделась.

— Я вынужден вас просить надеть вечернее платье и последовать за мной в столовую. Там вы принесете свои извинения и мы сможем приступить к десерту.

— Бесполезно просить меня, — тихо ответила Анжелина. — Я не спущусь. Это не мимолетный каприз. Не надо ломать комедию, Филипп. Ваши родственники никогда не примут меня. К тому же вы не уважаете моего отца.

— Надеюсь, вы не имели глупость оскорбиться из-за язвительных замечаний матери. После смерти моего отца, а это случилось десять лет назад, у нее есть только одно развлечение: подтрунивание над гостями. Вы ей нравитесь. Она сама сегодня сказала мне об этом. Она находит вас красивой, темпераментной, и в этом ее мнение совпадает с мнением вашего отца.

— Дело не только в этом. Не знаю, сумеете ли вы понять, что я испытываю, находясь в вашем доме. Я не создана для этого общества, роскоши, подобного комфорта.

— Вздор! — проворчал Филипп. — Какая женщина откажется от нарядных туалетов или комфорта в доме? Анжелина, я разочарован. В поезде нам было так весело! Мы строили планы, один лучше другого. Будет вам, дорогая. Я охотно прощу столь экстравагантную выходку, но доставьте мне удовольствие, наденьте вечернее платье. Моя мать и сестра, должно быть, волнуются. Уверяю вас, им не понравилось, что у вас так легко меняется настроение.

Анжелина села на кровать, положив руки на колени.

— Филипп, не притворяйтесь, будто ничего не понимаете. Я сказала вам, что комедия окончена. Комедия, в которой богатый доктор женится на бедной девушке с гор.

Филипп разнервничался. Он принялся ходить по комнате, время от времени проводя рукой по волосам.

— Хорошо, я понял. Увы! Вы осуждаете старую даму, страдающую подагрой, за ее высокомерие, которое забавляет ее саму. Вы не оценили наш дом и его удобства. Но все это отговорки. Полагаю, вы просто не нашли другого способа порвать со мной. Не стесняйтесь, скажите правду: вы меня не любите. Вы никогда меня, по сути, не любили…

— А вот тут вы заблуждаетесь, Филипп.

— Надеюсь, что заблуждаюсь! Анжелина, все это мы обсудим завтра. Если вы питаете ко мне хотя бы немного нежности, прошу вас, не унижайте меня. Нас ждут. Пирог уже подан. Если это и комедия, надо продолжать ее играть.

— Значит, для вас важно соблюсти правила приличия? И больше ничего? — возмутилась Анжелина. — Кольцо, которое вы мне подарили, лежит на комоде, в своем футляре. Забирайте его и уходите! Скажите своей матери, что я чувствую себя недостойной вас и вашей семьи. И знайте, что я люблю вас, несмотря на свое решение.

Услышав такое признание, Филипп упал перед Анжелиной на колени. Он успокоился и радостно смотрел на нее.

— Тогда ничего не потеряно, моя дорогая! Вы поддались вполне объяснимой панике и, будучи честной, считаете необходимым отказаться от легкой жизни, которую я вам предлагаю. Анжелина, вы быстро привыкнете к теплым ваннам и отдыху на нашей вилле в Биаррице. Вы будете блистать в обществе. Ваша особенная красота станет вашим козырем. Я могу понять ваши колебания и растерянность, но вскоре вы начнете получать огромное удовольствие от вашего нового социального положения.

Анжелина чуть не поддалась искушению. Она представила, что стоит на высокой стене и ей надо выбрать, в какую сторону прыгнуть. «Скажем, вправо. Тогда я буду повитухой с улицы Мобек. Меня будут звать к роженицам днем и ночью. Со мной будут расплачиваться курами, мешками с картошкой. Может, серебряной чайницей. Со мной будет жить моя собака. Я буду есть наваристый суп с салом у папы, воспитывать сына… Если я прыгну влево, то стану дамой, обязанной присутствовать вместе с мужем на скучных ужинах. И я потеряю свободу…»

— Нет, Филипп. Мне очень жаль. Я искренне думала, что смогу выйти за вас замуж. Но я ошибалась.

— Но до свадьбы еще далеко! — запротестовал Филипп. — Мы празднуем только помолвку. Поэтому прошу вас переодеться и спуститься вместе со мной на первый этаж. Давайте поскорее!

Вдруг Анжелина порывисто схватила Филиппа за плечи.

— Нет, я не могу. Я не такая, как вы думаете. Филипп, выслушайте меня. Я уже давно хотела рассказать вам правду, но мне не хватало мужества.

— Какую еще правду? — удивился Филипп, вставая, что вынудило Анжелину убрать руки с его плеч.

— Три года назад я полюбила одного мужчину, сына крупных буржуа из Сен-Лизье. Я была юной, наивной. Он обещал на мне жениться. Я уступала ему во всем, поскольку любила его. Потом он уехал якобы учиться, но на самом деле женился на другой. Я осталась одна. Я была в отчаянии, к тому же беременной. Я оставила ребенка. Не могло быть и речи, чтобы бросить малыша, но я ничего не сказала отцу. Вы видели ребенка, Филипп. Это мой крестник Анри, которого Жерсанда де Беснак усыновила и взяла в свой дом.

После этих слов воцарилась гробовая тишина. Анжелина не осмеливалась посмотреть на доктора.

— Уверяю вас, я хотела рассказать вам об этом до нашей свадьбы, — продолжала Анжелина. — И даже гораздо раньше. Но вы такой ревнивый, вы так были уверены в моей непорочности, что я боялась ранить вас.

— Только что вы это сделали. Боже! У меня нет слов, чтобы охарактеризовать ваше поведение. Право, я последний дурак. Вы заворожили меня своей красотой.

Испуганная Анжелина задрожала. Разгневанный Филипп принялся ходить по комнате.

— Вы! Вы, которую я так уважал, для которой выхлопотал столько поблажек у дирекции больницы! Как я мог быть таким глупым, таким слепым! Вы использовали меня…

Филипп бросился к Анжелине и, схватив за руки, вынудил встать.

— Посмотрите на меня, черт возьми! — прорычал он. — Ангельское личико скрывало порочную душу… Конечно, вы правильно поступили! Вы рассказали мне о своем прошлом только после того, как получили свой диплом. Но отныне эта бумажка ничего для меня не значит. Вас не должны были принимать в больницу Святого Иакова, ведь вы незамужняя женщина с ребенком. Вы не заслуживаете этого! Боже мой! До чего вы мне противны!

Сжав зубы, Филипп изо всех сил тряс Анжелину.

— Вы разрушили мою самую прекрасную мечту, Анжелина. Вы без малейших угрызений совести растоптали мое счастье, веру в вас. Вы, должно быть, ликовали, изображая из себя недотрогу, когда я пытался залезть к вам под юбку.

— Я боялась, что вы, дотронувшись до меня, поймете, что я не девственница, — в ужасе пролепетала Анжелина.

— Какая же вы притворщица! Хитрая, изворотливая! — шипел Филипп. — А я был готов ждать целый год!

Анжелина расплакалась, уязвленная его грубостью. Он затряс ее еще сильнее.

— Было бы лучше, если бы я опрокинул вас при первой же возможности. Но я наверстаю упущенное, — пригрозил Филипп, прижимаясь к Анжелине. — Зачем мне сдерживаться, правда?

С выпученными глазами, лицом, побагровевшим от ярости, Филипп был похож на сумасшедшего. Он резко толкнул Анжелину на кровать и сразу же задрал ей юбку.

— Не стоит корчить из себя нежного любовника, вы согласны? Эй, славная Анжелина! Путь уже открыт, и я воспользуюсь им.

Филипп оторвал пуговицы на блузке Анжелины и разорвал нижнюю рубашку из тонкого батиста. Он грубо мял ее груди, щипал их, потом резко раздвинул ноги Анжелины в стороны, разорвав шелковые панталоны. Женщина не сопротивлялась. Она была многим обязана Филиппу и понимала, что ее откровение буквально убило его.

— Так, сейчас я вас осмотрю, мадемуазель, — прошипел Филипп с ненавистью в голосе.

И сразу грубо воткнул палец во влагалище. На него, задыхающегося, взлохмаченного, было жалко смотреть. Через несколько секунд он вошел в нее, плотно сжав губы, чтобы не закричать от удовольствия. Тело Филиппа ходило ходуном. Потом он стремительно отстранился и излил сперму на живот молодой женщины.

— Вам хватит и одного байстрюка. Я не собираюсь делать вам второго, — пробурчал он, застегивая брюки. — Вы обошлись мне гораздо дороже, чем дамы легкого поведения, к услугам которых я иногда прибегал.

Анжелина, лежавшая поперек кровати, ничего не ответила. Ученицы мадам Бертен, особенно уроженки Тулузы, утверждали, что доктора больницы посещают публичный дом, который держит хозяйка, предпочитающая оставаться неизвестной. В этом доме прелестные создания предоставляли свои услуги знатным горожанам, выполняя все их прихоти.

— Мне очень жаль, — наконец вымолвила Анжелина.

Филипп холодно посмотрел на нее. Она перестала быть его невестой, очаровательной девушкой, которую он так любил. Он с трудом сдерживался, чтобы не ударить ее.

— По правде говоря, я подозревал что-то неладное. Внутренний голос подсказывал мне, что для девственницы вы были чересчур пылкой и сладострастной. Я больше не хочу иметь с вами дела. Никогда. Я сообщу своей семье, что мы разорвали наши отношения. Завтра утром кучер отвезет вас на вокзал. Мы должны до конца соблюдать приличия. Я не могу выставить вас на улицу холодной ночью, иначе моя мать обо всем сразу догадается.

Филипп Кост взял футляр с кольцом. Он был преисполнен глубокой печали, к которой примешивались яростный гнев и откровенное презрение. Боль от осознания того, что он потерял Анжелину, возникнет позже. Сейчас же он просто утолял свою жажду мести.

— Когда я летом рассказал своему зятю о вас, он спросил меня, не сошел ли я с ума, собираясь связать с вами свою дальнейшую судьбу. Дидье — человек принципов. Он посоветовал мне переспать с вами до свадьбы, будучи уверенным, что девушки из народа не могут быть порядочными и что вы просто заритесь на мои деньги. Я с трудом сдержался, чтобы не ударить его. Но он смотрел в корень.

Анжелина села и стала рукой разглаживать юбку. Пожав плечами, она решительно ответила:

— Меня не интересуют ваши деньги. И я знаю много порядочных девушек из народа.

— В таком случае, чего вы от меня хотели?

— Я надеялась сделать вас счастливым, поскольку горячо любила вас.

— Замолчите, Анжелина! Ваше лицемерие вызывает у меня отвращение. Будьте готовы к восьми часам утра. Вы покинете Люшон с девятичасовым поездом. Но, чтобы спасти мою репутацию, вы должны проститься с моей матерью и сестрой, чего бы это вам ни стоило.

Бросив последний взгляд на бывшую невесту, Филипп вышел. Анжелина долго сидела неподвижно, не веря в то, что произошло. Доктор Кост не станет частью ее будущего, ее жизни. То, что он ее фактически изнасиловал, не имело для Анжелины никакого значения. Она не почувствовала ни удовольствия, ни досады. На ее теле не осталось никаких следов. И только потом, через два часа, которые она провела сидя неподвижно и с сухими глазами, Анжелина ощутила легкую боль в груди.

«Все правильно, — думала она. — Филипп от чистого сердца распахнул передо мной дверь в свой мир, он любил меня. Да, он действительно любил меня. По крайней мере я так думаю… Возможно, он хотел на мне жениться, мечтал о моей девственности. Мужчины всегда стремятся быть первыми. Гильем гордился этим, а я радовалась, что осчастливила его. Боже! Как я изменилась!»

Анжелина погрузилась в странные мечтания, перебирая в памяти моменты, которые она провела с Филиппом. «Я желала этого мужчину, — признавалась она самой себе. — И он овладел мною, пылая ненавистью, в то время как мне было его жалко».

Анжелину сморил сон.

Внезапно она проснулась и с удивлением посмотрела на горящие лампы и вечернее платье на спинке кровати. Часы показывали половину шестого утра.

— Я должна уехать, — сказала Анжелина.

Она принялась лихорадочно складывать платья и белье в чемодан, внезапно вспомнив, как совсем недавно распаковывала чемодан и раскладывала свои вещи по шкафам и ящикам комода. Это воспоминание вызвало у нее улыбку. Она надела манто и меховую шапочку.

«Мадемуазель Жерсанда дала мне кошелек с деньгами. Куда я его положила? А, вот он…»

Теперь Анжелине предстояло отыскать ключ от двери, которая вела на черную лестницу. Она быстро нашла его и отперла замок. В нос ударил запах плесени. Перед Анжелиной зияла черная пропасть. Она стала пробираться, нащупывая ногой ступеньки и держась за стены обеими руками. Проход был узким, шириной не более полуметра.

«Да, служанка чуть толще меня не могла пользоваться этой лестницей», — подумала раздосадованная Анжелина.

Спуск показался ей бесконечным. Дважды Анжелина чуть не упала, споткнувшись о полуразрушенную ступеньку. Но она испытывала такое облегчение, что ее ничто не смогло бы остановить. Этот запутанный темный лабиринт казался ей последним испытанием, преодолев которое, она должна была превратиться в прежнюю маленькую Анжелину, веселую, доверчивую, бегавшую по мостовым города босиком или в сабо, в девочку с рыжими косичками, которая никогда не обманывала и обещала матери быть благоразумной. «Я столько раз лгала и вела себя отнюдь не благоразумно, — думала Анжелина. — Но все позади. Филипп знает обо мне правду и пусть поступает, как ему угодно. Отныне я буду полагаться только на свои чувства и прислушиваться к зову своего сердца. Все решения я буду принимать теперь самостоятельно».

Анжелине казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она добралась до подвала. Толкнув широкую дверь, загородившую ей путь, Анжелина вошла в просторное теплое помещение с низким потолком. Пыхтел огромный чугунный котел, в котором горели угли. Слабого оранжевого света, исходившего из топки, было достаточно, чтобы Анжелина заметила еще одну дверь. Отодвинув засов и вдохнув ледяной воздух, она различила дорожку, покрытую гравием, и кустарники.

«Вероятно, я попала в сад. Теперь надо найти выход».

Анжелина прекрасно ориентировалась. Вскоре она уже шагала по широкому тротуару, который вывел ее к Термам. Горели газовые фонари, походившие на призрачных часовых. Засунув руки в муфту, Анжелина шла по совершенно безлюдным аллеям Этиньи. Ветки высоких лип прятались в тумане.

«Как странно! — думала Анжелина. — Несколько часов назад я ехала в коляске рядом со своим женихом. Я немного волновалась, но и радовалась тоже. А вот теперь я иду одна, навстречу свободе, к своему малышу и совершенно ни о чем не жалею».

Анжелине казалось, что она пробудилась от долгого сна, в котором действовала вопреки здравому смыслу, направляемая другими людьми, покорная их воле.

— Прощай, Филипп! — вполголоса сказала она.

В тишине гулко раздавались ее шаги. Кошки, охотившиеся на мышей, разбегались, едва заметив изящный силуэт в манто. Анжелина наслаждалась ночной прогулкой.

Люшон постепенно просыпался. В некоторых окнах появлялся слабый свет, вдалеке слышался скрип колес повозок. В конце одной из аллей женщина, открыв дверь, подметала порог дома.

Анжелина поприветствовала ее кивком головы.

— Идете к первой мессе? — крикнула хозяйка дома. — Что-то рановато для барышни.

— Да! — ответила Анжелина.

Зазвонили колокола. Анжелина прошла мимо витрин «Галерей» Люшона, одного из самых крупных магазинов города, где продавались сувениры, безделушки, книги, почтовые открытки, бижутерия и горное снаряжение. «В этом магазине я могла бы купить подарки для Анри, мадемуазель Жерсанды, Октавии и папы…» — подумала Анжелина без всякого сожаления.

Дойдя до церкви, она увидела на широких каменных ступеньках паперти нищенку, завернувшуюся в покрывало.

— Сжальтесь, мадемуазель! Бог отблагодарит вас. Сжальтесь, ради спасения вашей души!

Анжелина тут же вытащила кошелек из сумочки. Сострадание, вот что отличало Анжелину от доктора Коста. «На улицах и в предместьях слишком много нищеты, горя. Я никогда не смогла бы перейти на сторону богачей, набобов, людей, живущих в роскоши. В противном случае я нанесла бы смертельное оскорбление дядюшке Жану, маме, которая всегда помогала бедным… Да она совсем девочка! Нет, я ошибаюсь».

Анжелина не могла оторвать взгляда, полного сочувствия, от ног несчастной, голых, грязных, худых, обутых в прохудившиеся ботинки. Полоска шерстяной материи заменяла носки.

— Возьмите, на эти деньги вы сможете купить еду на два дня, — прошептала Анжелина, кладя пять франков на железную крышку, в которую нищенка собирала милостыню.

— Спасибо, мадам. Бог отблагодарит вас, — ответила девушка, лицо которой скрывалось за прядями каштановых волос.

Появились две дамы в манто с капюшонами. Они быстро вошли в церковь, бросив брезгливый взгляд на нищенку. Анжелина пошла дальше. Ей было не по себе. Вдруг что-то заставило ее замедлить шаг.

«Этот голос, певучий акцент… Южный выговор! — сказала себе Анжелина. — Я его уже слышала…»

Толком не зная, почему так разволновалась, Анжелина вернулась и пристально взглянула на юную нищенку. И тут же ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

— Розетта! — позвала Анжелина.

Нищенка подняла голову и стала вглядываться в лицо элегантной барышни. Вдруг ее губы расплылись в широкой улыбке.

— О! Это вы, мадемуазель Лубе! Надо же!

— Розетта! Боже мой, что ты здесь делаешь?

— Прошу милостыню, черт возьми! Как я рада видеть вас!

Ошеломленная Анжелина подошла ближе, стараясь сдержать свою радость. Немного наклонившись, она спросила:

— Ты по-прежнему живешь с сестрой и отцом?

— Нет! Этой осенью я убежала. Валентина опять забеременела, но на этот раз ребенок родился живым. Отец не мог больше с ней спать и начал приставать ко мне. Я плюнула ему в лицо и спаслась бегством.

— Ты правильно поступила. А твои маленькие братья?

На глазах Розетты тотчас же выступили слезы. Захлюпав носом, она ответила:

— У меня не было выбора. Я бросила их. Ими займется Валентина. Спасибо за деньги, мадемуазель Лубе, я теперь богатая, вот так…

У Анжелины не было сил продолжать путь. Она подумала о теплой одежде, которую оставила в доме Филиппа, о чемодане, в котором лежали меховые ботинки на случай, если пойдет снег.

— Вставай, Розетта, — сказала Анжелина.

— Зачем? Когда я сижу, мне не так холодно. Я в комбинации, а руки грею, засунув их под мышки.

На Розетте была порванная в нескольких местах юбка из толстого сукна и мужской пиджак. Лицо, напоминавшее кошачью мордочку, было серым от грязи.

— Розетта, послушай меня. Я должна уехать из Люшона примерно через два часа. Я хочу забрать тебя с собой, но в таком виде тебе не позволят сесть даже в вагон третьего класса. Но я знаю, что мы сейчас сделаем. В городе наверняка есть общественные душевые павильоны. Я отведу тебя туда, а потом куплю какую-нибудь одежду. Мы уедем следующим поездом. Бедная малышка, я не могу тебя бросить. Я получила диплом повитухи и возвращаюсь в Сен-Лизье. На улицу Мобек, помнишь? Мой отец женился во второй раз и живет у своей жены. Ты хотела бы жить со мной? Я буду заниматься своим ремеслом. Повитуха часто уезжает из дому как днем, так и ночью. Ты занималась бы хозяйством, варила суп, ожидая моего возвращения…

— Вы смеетесь надо мной, мадемуазель? — робко пролепетала Розетта, кусая губы, чтобы не расплакаться.

— Нет! Вовсе нет! Идем.

Анжелина протянула руку, преисполненная благодарности к провидению.

— Розетта, судьба привела меня в Люшон, потому что я должна была встретить тебя и позаботиться о тебе. Мне так нужна подруга…

Розетта крепко ухватилась за протянутую руку и встала, шатаясь на затекших ногах.

— Мадемуазель, это правда? Вы берете меня к себе? — недоверчиво спросила она.

— Разумеется. Я счастлива, что смогу удостоиться похвалы Господа. Идем!

Люшон, вилла семьи Кост, в то же время

Филипп, его мать и сестра завтракали в столовой.

— Дидье и девочки еще спят, — обратилась Мари-Пьер к брату. — Ты мог бы сказать нам правду.

— Какую правду? — проворчал Филипп. — Мне нечего добавить к тому, что я рассказал вам вчера. Мы с Анжелиной разорвали нашу помолвку. Она вернула мне кольцо. Все формальности улажены.

— Сын мой, я ничего не понимаю, — простонала Камилла Кост. — Голова кругом идет! Если ты не объяснишь, в чем дело, я буду чувствовать себя виноватой. Я насмехалась над этой девушкой, но ты мне говорил, что она весьма умная особа. А умные люди не обижаются на шутки, какими бы колкими они ни были.

— Так или иначе, но люди, стоящие на нижних ступенях социальной лестницы, более обидчивы, чем остальные, — заметила Мари-Пьер. — Филипп, ты мог бы нас предупредить, что ее отец сапожник. Вместо этого ты нам твердил о зажиточном ремесленнике… Должна признать, по виду Анжелины невозможно догадаться о ее подлинном происхождении.

Доктор сжал кулаки. Он почти не спал, обуреваемый черными мыслями. Более того, он упрекал себя за то, что повел себя как самец. Вспоминая о горьком удовольствии, которое ему довелось испытать, он вновь и вновь видел себя безжалостно набрасывающимся на Анжелину.

— Анжелина наотрез отказалась войти в наш круг, — с трудом выговорил Филипп. — Она уверена, что никогда не привыкнет к нашим манерам и роскоши.

— Она просто глупая, — откликнулась Камилла Кост. — Честно говоря, барышня показалась мне хорошо воспитанной и образованной. Если бы ты сказал, что она принадлежит к высшему обществу Тулузы, я проглотила бы приманку.

— О, мама! Выбирай выражения, — посетовала Мари-Пьер, готовая расплакаться. — Я была так рада, что Филипп женится.

— Он найдет другую, менее взбалмошную, — возразила старая дама. — И все же вчера мы полакомились вкусным пирогом. Хотя бы от него получили удовольствие.

— Эжени и Элеонора расстроятся, — продолжала Мари-Пьер. — Они восхищались красотой Анжелины, находили ее весьма милой. Филипп, поднимись к ней и помирись.

Доктор покачал головой. Он был недоволен собой, но не мог переступить через свою гордость.

— Нет, она уедет первым поездом, — твердо сказал Филипп. — Да, лучше прояснить ситуацию. Вчера вечером, когда я поднялся к ней, чтобы поговорить, Анжелина приоткрыла мне страницу своего прискорбного прошлого, что делает невозможным наш брак. Вы меня понимаете?

— Значит, рыжеволосая красавица согрешила, — сделала вывод мать Филиппа.

— Можно сказать и так, — вздохнул доктор.

— По крайней мере, у нее хватило порядочности признаться тебе в этом, — заметила его сестра. — Но я понимаю твое разочарование. Но почему надо было говорить тебе об этом вчера, в такой радостный для всех нас день?

— Не знаю. Вероятно, ее давно мучили угрызения совести, что она дурачит меня. Поэтому она и решила больше не изображать из себя девственницу, — предположил Филипп.

— Мой бедный сын… — сказала Камилла Кост, пригубив кофе. — Кувшин оказался дырявым…

Услышав простонародное выражение из уст матери, Мари-Пьер вздохнула. Она знала, что ее муж ходит к проституткам, да и брат не отказывает себе в удовольствиях. Большинство жен зажиточных горожан считало это неизбежным злом. Поглощенные заботами о больших домах и воспитании детей, они старели, распростившись с иллюзиями о мужской верности. К тому же все они получили строгое воспитание в религиозных заведениях, где им привили понятие о женском целомудрии и страх перед грехом. Мужчины же требовали, чтобы их невесты были девственными, благоразумными, не имеющими любовного опыта.

— Неужели все это имеет значение, если Анжелина тебя любит? — услышала свой строгий голос Мари-Пьер.

— Мари-Пьер, какая муха тебя укусила? — воскликнул Филипп. — Я никогда не возьму в жены девицу, шлявшуюся неизвестно где!

— Словом, было бы лучше, если бы ты содержал ее, как любовницу, — насмешливо сказала старая дама. — Ладно. Я хочу подняться в свою комнату. Я не собираюсь встречаться с этой ломакой. Помоги мне, Мари-Пьер! Из-за подагры лестница превращается для меня в орудие пытки.

— Я помогу тебе, мама, — возразил Филипп, вставая. — А заодно велю Анжелине собирать чемодан. Вероятно, Пьеро уже запрягает лошадь.

— А я хочу попрощаться с Анжелиной, — вступила в разговор Мари-Пьер. — Впрочем, нет. Не стоит. Я слишком разочарована.

Через несколько минут доктор Кост открыл дверь в комнату Анжелины. Кровать была застелена, чемодан стоял перед шкафом. Лежавший на комоде голубой конверт привлек внимание доктора. Она распечатал его и пробежал глазами адресованные ему строки.

Дорогой Филипп!

Еще раз прошу прощения за боль, которую причинила Вам. Я знаю, что Вы мне во всем помогали, и благодарна вам за это. Вы можете раздать мою одежду беднякам города или своим слугам. Она мне больше не нужна. Прощайте. Желаю Вам счастья с особой, достойной Вас.

Анжелина.

Филипп скомкал лист бумаги и засунул его в карман брюк. «Но как она вышла?» — подумал он.

Вскоре Филипп заметил, что старая дверь, выходившая на черную лестницу, была неплотно прикрыта.

«Она сбежала, словно воровка. Тем лучше, я ее больше не увижу».

Удрученный Филипп обхватил голову руками. В горле стоял комок. Ему хотелось плакать. Мари-Пьер застала брата в этой позе кающегося грешника.

— Где она?

— Улетела! Редкая птица не захотела жить в золотой клетке! — с иронией ответил Филипп.

— Ты любил ее?

— Я ее обожал. Но теперь все кончено, я презираю ее. У меня все-таки есть гордость.

— Гордость, Филипп, никого еще не сделала счастливым, — вздохнула Мари-Пьер.

Доктор ничего не ответил сестре.

В одиннадцать часов утра Анжелина и Розетта вошли в привокзальный буфет. Поезд на Монтрежо отправлялся в полдень.

— Не волнуйся, — говорила Анжелина Розетте. — У меня ты сможешь надеть одно из моих платьев.

Несмотря на все старания, Анжелине не удалось найти юбку и пальто женского фасона. Продавщица из «Галерей», извинившись несколько раз, предложила Анжелине велюровые брюки и гетры, то есть одежду, предназначенную для пиренеистов[66]. Анжелина купила также рубашку, носки и ботинки. Кошелек заметно опустел. «Я играю в благодетельницу, — подумала молодая женщина. — Но на деньги мадемуазель Жерсанды».

К счастью, в магазинчике около муниципального душевого павильона она нашла жакет из непромокаемой ткани с шерстяной подкладкой и каскетку.

— У нас остались деньги на билеты в третьем классе, — сказала Анжелина, когда они оказались в холле вокзала. — И мы можем перекусить.

Вымывшись теплой водой с мылом, Розетта преобразилась. Ее мокрые волосы заблестели. Но, к сожалению, в них кишмя кишели вши, и Анжелина посоветовала ей тщательно спрятать волосы под каскетку.

— Ты похожа на мальчика, — сказала Анжелина. — Когда мы приедем в Сен-Лизье, я вымою тебе голову теплым уксусом, а потом расчешу гребенкой с мелкими зубьями. Так ты избавишься от этих гнусных насекомых.

Розетта кивала головой, соглашаясь со всем, что говорила ее ангел-хранитель. После трех месяцев бродяжничества она будет жить в настоящем доме и есть каждый день, не испытывая больше страха и голода! Розетта никогда не надеялась на такое чудо.

— Что ты хочешь? Горячий шоколад или кофе? — спросила Анжелина, направляясь к буфету.

— Вполне достаточно куска свежего хлеба. Или стакана молока.

— Я куплю тебе и то и другое.

Дорогу им перегородил железнодорожный служащий в форме.

— Не вы ли мадемуазель Лубе? — спросил он, не обращая внимания на Розетту.

— Да, это я.

— Я отдал ваш чемодан в камеру хранения, мадемуазель. Сегодня утром нам его принесла служанка семьи Кост. Но вы не пришли к девятичасовому поезду, и я отнес чемодан туда. Вы должны мне двадцать су.

— Спасибо, мсье.

В глубине души Анжелина почувствовала облегчение. Когда прошла вспышка гнева, она подумала, что поступила глупо, бросив красивые туалеты, которые ей подарила Жерсанда де Беснак, чтобы она могла произвести на Костов впечатление. «Не стоит говорить Жерсанде, что я хотела отделаться от одежды, подаренной ею, поскольку тогда сердилась на нее, — думала Анжелина, терзаемая угрызениями совести. — Она такая щедрая! Мне всегда было хорошо в ее доме! О, дорогая мадемуазель! Простите меня. Этой ночью я ополчилась на весь свет, думала, что вы тоже злая, плохая. Я повторяла, что вы украли у меня Анри, хотя знаю, как горячо вы его любите и желаете оградить от всяких неприятностей и бед».

Они сели за маленький чугунный столик с мраморной столешницей. В Пиренеях мрамор добывали в избытке и использовали везде. Из него изготавливали тротуарную плитку и колпаки каминов, украшения для комодов, ванны и раковины.

— Какая ты красивая, чистая! — сказала Анжелина Розетте. — Да. Прелестная брюнетка с голубыми глазами. Нет, серо-голубыми.

— Я не хочу быть красивой. Это приносит одни неприятности.

— Возможно, ты права. Но не надо жаловаться, если Господь решил наделить нас привлекательной внешностью.

— А вы, мадемуазель Лубе, стали еще красивей.

— Зови меня Анжелиной…

Вне себя от радости, Розетта в ответ лучезарно улыбнулась. Увидев, как засветилось ее лицо, похожее на мордочку голодной кошки, Анжелина растрогалась и едва сдержала слезы. «Судьба дает нам обеим шанс, — сказала себе Анжелина. — Мы не упустим его, клянусь!»

Сен-Лизье, вечером

— Никто нас не ждет, поскольку я должна была вернуться не раньше субботы. И, разумеется, на площади нет ни одного фиакра. Что ж, пойдем пешком на улицу Мобек. Уже темнеет, так что давай поторопимся.

Анжелина смотрела на крепостные укрепления родного города с неведомым ей ранее успокоением.

— А чемодан? — заволновалась Розетта.

— Завтра я попрошу кого-нибудь забрать его. Начальник вокзала хорошо меня знает, он спрячет его.

И хотя они делали пересадку в Монтрежо и Буссансе, путь показался им коротким. Во время поездки они делились друг с другом самыми сокровенными мыслями. Анжелина удивлялась, до чего ей было легко рассказывать о наиболее запоминающихся событиях своей юности. Розетта слушала, как сказку, дрожа от волнения. Теперь она знала о дочери Адриены Лубе гораздо больше, чем Жерсанда и Огюстен.

Анжелина чувствовала потребность высказаться. Она делилась с Розеттой своими сокровенными тайнами, желая найти в ней верную подругу, но из стыдливости умолчала о том, что накануне сделал с ней Филипп в спальне. Точно так же, рассказывая о своем визите к Блезу Сегену, она умолчала о некоторых подробностях. В своей мастерской шорник преступил границы дозволенного, нарушил правила приличия, только и всего.

— Я хочу, чтобы ты знала, какая я на самом деле. Вернее, какой я была до сегодняшнего утра, — несколько раз повторила Анжелина.

Теперь Розетте не терпелось познакомиться с Октавией, мадемуазель Жерсандой и, главное, с маленьким Анри.

— Я все поняла, Анжелина, — заявила Розетта на вокзале Буссанса. — Ваш папа не знает, что стал дедушкой, и я не должна говорить ему о вашем малыше.

Розетта мысленно перебирала множество новых имен. По их звучанию, по краткому описанию в ее воображении возникали образы, отнюдь не соответствовавшие реальности. По мнению Розетты, Гильем был уродом с глазами дикой кошки; Жерсанда сгорбилась от возраста, к тому же была беззубой, а Октавия превратилась в добродушную великаншу, всегда громко смеющуюся. Что касается доктора Коста, то Розетта наделила его отекшим лицом жандарма из Люшона, который непременно хотел отдать ее в богадельню. Были еще кормилица Эвлалия, дядюшка Жан, изнасилованная и задушенная красавица Люлю, молоденькая служанка Марта, которой была уготована такая же трагическая судьба, акробат Луиджи, офицер полиции Даво, старый брат аптекарь и множество других.

— Идем же! — воскликнула Анжелина. — В доме холодно, но мы разожжем огонь. Спаситель будет нам рад.

— Я тоже очень рада, что вновь увижу вашу огромную белую собаку, — радостно откликнулась Розетта. — Но вы должны зайти к мадам Жерсанде, чтобы поцеловать вашего малыша.

— О, несчастная! — рассмеялась молодая женщина. — Никогда не называй Жерсанду мадам. Она мадемуазель.

Анжелина многое узнала о Валентине. Разговор на эту тему дался Розетте нелегко. Она сожалела, что ее старшая сестра во всем подчинялась отцу-насильнику, который вызывал у нее ужас.

— Я ненавижу его, проклинаю! — тихо говорила Розетта. — Титина не выдержит, если он каждый год будет делать ей ребенка. Когда он уходил на работу, я умоляла сестру бежать. Это было бы вовсе нетрудно! Мы взяли бы с собой мальчиков и попросили бы убежища в монастыре. Мадемуазель Анжелина, я больше не могла дрожать от страха каждую ночь, как только слышала шорох около своего тюфяка. Я говорила себе: «Он здесь, сейчас он овладеет мной». Однажды вечером я даже взяла нож. Я без колебаний воткнула бы нож ему в брюхо… В конце сентября он, тяжело дыша, прижал меня к стене. Я крикнула ему, что у меня месячные. Он отстал, а потом напился. Когда он заснул, я попрощалась с Валентиной и убежала. Она кормила грудью малышку. Знаете, что она мне сказала? «Ты правильно поступаешь, Розетта! Я же буду ждать, когда он подохнет. Тогда я стану свободной…» Но этот негодяй может прожить еще долго!

В свои семнадцать лет Розетта знала все о человеческой подлости.

Девушка была неграмотной, употребляла слова, свойственные уличным торговцам и рабочим, что открывало для Анжелины широкие возможности. «Я научу ее читать и писать. Постепенно она станет говорить культурнее. Я чувствую, что она наблюдательная, вдумчивая и умная. Странно, но я ее никогда не забывала. Часто по вечерам, перед сном, я думала о ней, спрашивала себя, что с нею стало. Теперь я знаю».

Розетта была предельно откровенной с Анжелиной.

— На следующий день после того, как вы приняли роды у Валентины, отец решил, что надо уезжать. Он похоронил ребенка, так и не позвав кюре. Несомненно, он боялся, что вы выдадите его жандармам. В полдень он получил расчет. Мы сели в поезд. Моя бедная сестра все время жаловалась, что у нее болит живот. К тому же у нее еще шла кровь. Вечером мы приехали в Сен-Годан. Отец нанялся на кожевенный завод. Мы жили в помещении за сараем, где сушились кожи. Там так воняло… Я вам еще не все сказала. Одного из моих братьев отец отдал в пастухи. Бедный Реми плакал так горько, что у меня сердце разрывалось на части. Хозяин забрал его в тот самый день, когда Реми исполнилось восемь лет. А у моего брата не было даже сабо. Как подумаю об этом…

— Но как ты очутилась в Люшоне? — спросила Анжелина.

— Я не знала, куда бежать. Сначала я шла через поля, потом вышла на дорогу, вымощенную щебнем. Одна супружеская пара везла сыр на продажу и пожалела меня. Тогда я еще не была такой грязной. Я им сказала, что хочу найти работу где-нибудь на юге. Они посадили меня в свою повозку. В Люшоне они держали прилавок на Центральном рынке и поэтому высадили меня при въезде в город. Вы этого не знаете, мадемуазель Анжелина, но еду можно найти всюду: около изгородей, в лесах, на фермах. Спала я где придется. Овинов и дровяных сараев вполне хватало. В Люшоне люди богатые, ведь там термическая станция. Я часто просила милостыню около церкви, потом покупала хлеб. Но с приходом зимы стало тяжело. Я твердила себе, что умру от холода. Но тут появились вы. Если бы я верила в доброго Боженьку, то поблагодарила бы его…

Последние слова Розетта произнесла, едва сдерживая рыдания.

Когда они вышли на площадь с фонтаном, Анжелина с недоумением огляделась. Казалось, город вымер, настолько кругом было тихо и пусто.

— Розетта, знаешь, будет лучше, если мы не станем заходить к мадемуазель Жерсанде. Сейчас Октавия кормит Анри ужином, нам не стоит беспокоить их. Завтра весь день будет в нашем распоряжении. А сегодня вечером нужно многое сделать. Бежим на улицу Мобек.

— Как вам угодно, мадемуазель Анжелина.

— Просто Анжелина, а не мадемуазель, — поправила Розетту ее благодетельница.

Они поднялись по улице Нобль и прошли через арку. Мостовые были скользкими, поскольку весь день шел дождь.

— Никогда прежде я не испытывала такой радости, возвращаясь домой, — сказала Анжелина. — Жилище Лубе! О, Розетта! Наконец-то я смогу заниматься своим ремеслом, ремеслом мамы! Я дам объявление в арьежскую газету: «Анжелина Лубе, дипломированная повитуха, предлагает свои услуги». И адрес, известный всем, поскольку мою мать хорошо знали и уважали в нашем краю.

Они были в метре от широких деревянных ворот, когда до них донесся хриплый лай, который тут же сменили визг и жалобный вой, достойный маленького щенка.

— Спаситель, моя собака! Это я, это мы! — закричала Анжелина.

Вставив ключ в замочную скважину, Анжелина поняла, что калитка не заперта. Войдя во двор, она растерялась, а Спаситель радостно запрыгал, виляя хвостом.

— О, незадача! В конюшне горит огонь. Значит, там мой отец, — тихо сказала она Розетте. — А мне так не хотелось встречаться с ним сегодня вечером!

Из конюшни вышел Огюстен, с керосиновой лампой в руках.

— Кто там? Как, это ты, Анжелина?! Разрази меня гром! И что за мальчишка с тобой? Черт возьми, вот уж сюрприз!

Анжелина гладила собаку, пытаясь немного успокоиться.

— Я думала, что ты у Жермены.

— Я пришел покормить ослицу и собаку. В твое отсутствие на меня свалилось слишком много забот. А где твой доктор? Я думал, что ты в Люшоне!

Сапожник поднял выше керосиновую лампу, чтобы разглядеть лицо незнакомца, прятавшегося за спину его дочери.

— Папа, это Розетта. Я наняла ее. Ты помнишь Розетту? Ты еще дал коробку шоколада для ее братьев. Они жили около железной дороги.

— Возможно, — проворчал сапожник. — А как ты будешь платить своей служанке? Или до свадьбы твой жених будет давать тебе деньги?

— Я порвала с ним. Все кончено! Не ругайся, папа. Можешь говорить все, что хочешь, но я не выйду за него замуж. Я хотела сообщить тебе о своем приезде завтра утром.

— Но… Анжелина, ты лишилась рассудка? Ты вваливаешься ночью с незнакомкой, переодетой в мальчишку. К тому же ты разорвала помолвку. О, черт возьми! Неприятность-то какая! Кстати, а почему ты так поступила?

— Потому что я твоя дочь. И очень горжусь этим. Папа, поцелуй меня…

Огюстен догадался, что скрывалось за словами его дочери. Вероятно, семья Кост оказала Анжелине холодный прием, или же Филипп, находясь в кругу родственников, проявил свой истинный характер, что не понравилось его дочери. Присутствие Розетты стесняло Огюстена, и он решил подождать с расспросами. Рано или поздно он наверняка узнает, что произошло на самом деле.

— Прелестная упрямица, иди сюда! — проворчал сапожник, опуская руку на плечо Анжелины. — Разумеется, я тебя поцелую.

Огюстен робко поцеловал дочь в лоб. Будучи человеком щепетильным, он все-таки задал вопрос:

— Надеюсь, ты вернула кольцо этому доктору?

— Конечно, папа!

— Хорошо… И все же чудно… Я везде хвастался, что ты удачно выходишь замуж. Теперь мне придется всем рассказывать, что все полетело к чертям. А клиника? Ты же собиралась работать с Филиппом. Или тебе и на клинику наплевать? Разрази меня гром! Я возвращаюсь к Жермене.

Огюстен махнул рукой и вышел, качая головой. Анжелина заперла калитку на ключ.

— И это только начало, — сообщила она Розетте. — Отец будет упрекать меня по меньшей мере год. Я его знаю. И еще стенания Жерсанды… Как я тебе уже говорила в поезде, это она вынудила меня согласиться на брак с доктором Костом.

— Вы правильно поступили, мадемуазель… простите, Анжелина. Да, вы правильно сделали, что порвали с этим господином. Он слишком старый. И потом, если бы вы не ушли от него сегодня утром, я по-прежнему просила бы милостыню у церкви.

— Розетта, нас соединила судьба. Итак, за работу!

Молодая женщина с детской радостью принялась хлопотать в родном доме. Она зажгла в кухне керосиновую лампу, висевшую над столом, и убедилась, что все в порядке.

— О, какая я глупая! — смеясь, воскликнула Анжелина. — Я уехала из дому вчера утром, но у меня такое впечатление, что я вернулась после долгого пребывания на краю света.

Улыбающаяся Розетта согласно кивнула головой. Она подкладывала в очаг хворост, лежавший около камина рядом с сухими дровами.

— У вас есть спички, мадемуазель Анжелина?

— Да, коробок лежит на колпаке камина. А в нише, под печью для выпечки хлеба, ты найдешь газеты.

— Ладно, мадемуазель!

— Розетта, прошу тебя! Сделай над собой усилие и зови меня по имени.

— Я стану стараться, мадемуазель Анжелина.

— Надо говорить: «Я постараюсь», — поправила Розетту Анжелина. — Так приятнее на слух.

— Обещаю, буду на это обращать внимание.

Розетта была слишком счастлива, чтобы обижаться. Приняв девочку в свой дом, Анжелина удостоилась ее вечной благодарности, и это всеобъемлющее чувство признательности не ослабеет за долгие годы, которые им будет суждено провести вместе.

Скоро разгорелся яркий огонь, изгнавший из кухни сырость.

Лежа под столом, Спаситель внимательно наблюдал за всеми действиями Розетты и Анжелины.

— Хочешь подняться на второй этаж? — спросила Анжелина. — Там две комнаты и маленькая каморка с ведром для личных нужд. Иди за мной. Надо пройти по коридору, а там всегда холодно. И зимой, и летом. Сейчас я возьму свечу. Лестница находится в конце коридора. Мои родители часто спрашивали себя, кому пришло в голову так неудачно расположить помещения. Наш дом очень старый.

При дрожащем пламени свечи они вышли в коридор. Розетта остановилась и постучала по перегородке, отделявшей коридор от кухни.

— Э, да они не очень-то шевелили мозгами, ваши родители, мадемуазель Анжелина. Это не стена! Постучите сами! Это перегородка с деревянными поперечинами. А пустоты заполнены саманом из соломы, песка и извести.

— Я знаю, Розетта. Я же выросла здесь.

— Ее надо сломать. Тогда и кухня станет больше, и в коридоре будет светлее и теплее. В старину люди всегда так строили: они специально отгораживали холодное помещение, где можно было бы хранить продукты.

Изумленная Анжелина посмотрела на саманную стену. Ни Адриене, ни Огюстену никогда не приходила в голову мысль сломать перегородку.

— Но это мне обойдется очень дорого. К тому же будет грязно, Розетта. Смотри, в кухне дощатый пол, а здесь земляной.

— Я могу этим заняться, — уверенно сказала девушка. — Мой дед был каменщиком в Перпиньяне. Когда я была маленькой, мы жили с ним вместе. Он брал меня с собой на стройку и все показывал. Я многому научилась. А вам я так обязана!

— Посмотрим. Полагаю, ты не такая уж сильная и без помощника тебе не обойтись. Но это хорошая идея.

Они поднялись на лестничную площадку, на которую выходили три двери.

— Моя комната слева. В центре — каморка, а дальше комната моих родителей, ну, моего отца. Он не стал вывозить мебель. Ты будешь спать там. Нам надо только постелить постель. Увы, здесь не топлено. Я одолжу тебе на ночь свою жаровню. Смотри, простыни лежат в этом огромном шкафу, занимающем почти всю площадку.

— Я предпочитаю спать внизу, с вашей собакой. Если у вас есть тюфяк, я положу его рядом с огнем. А жаровню оставьте себе. Я даже не знаю, что это такое…

Растроганная Анжелина показывала комнаты Розетте, даже не подозревая, что молоденькая девушка считала роскошью кровать с медными стойками, занавески на окнах и сундуки для белья.

— Я не смогу здесь спать, клянусь вам! Я вовсе не мерзлячка. И потом, я не имею права на такие красивые вещи.

«Боже мой! Какой парадокс! — говорила себе взволнованная Анжелина. — Розетта чувствует себя у меня в доме, примерно, так же, как я чувствовала себя у Костов. Ей все кажется красивым, по сравнению с лачугами, в которых она жила. И я уже была готова сказать ей, что она привыкнет к этому скромному комфорту, как говорил мне Филипп».

— Розетта, не суди по внешнему виду, — сказала Анжелина в надежде приободрить свою юную подругу. — У меня в кармане нет ни су. Этот дом принадлежал моим дедушке и бабушке. Я бедная, хотя у меня есть красивые платья и мебель. Все относительно, разумеется. Этому слову меня научила мадемуазель Жерсанда. Да, я согласна, моя семья не такая бедная, как множество других, но такие люди, как Лезажи, родители Гильема, или доктор Кост считают, что мы находимся внизу социальной лестницы.

— Я ничего не поняла из того, что вы сейчас сказали, мадемуазель, — проворчала Розетта. — Но плевать. Я предпочитаю тюфяк перед камином, потому что тогда смогу смотреть на огонь. А ваша собака составит мне компанию, если ляжет рядом. Давайте спустимся, и я приготовлю что-нибудь поесть…

— Нет, подожди! — воскликнула Анжелина. — Я возьму из сундука две ночные рубашки и платки. Мы перенесем матрас моего отца в кухню, захватим простыни и одеяла. Сегодня мы обе будем спать у огня, а Спаситель будет нас охранять.

Поднялась настоящая суматоха. Смеясь, они быстро бегали вверх-вниз по узким ступенькам, забыв об ужине. Их беготня действовала псу на нервы. Он вскочил и, залаяв, побежал за ними.

— Спокойно, Спаситель! — хором сказали девушки.

Розетта вызвалась набрать воды из колодца, ведь после ужина Анжелина собиралась вымыть ей голову и вычесать вшей. Молодая женщина решила сделать яичницу и положила на сковородку кусочки сала. Она была рада, что эту ночь они проведут вместе, удобно устроившись между столом и камином. Анжелина не могла не думать:

«Как это хорошо, веселиться и разговаривать! Мне не верится, что вчера вечером я сидела за столом Костов в вечернем платье. Господи, три бокала перед каждой фарфоровой тарелкой, массивные серебряные приборы, хрустальные люстры, не говоря уже о слугах! Я в тысячу раз вольготнее чувствую себя под крышей дома Лубе в простом фартуке. С Розеттой! Какая она смешная, отважная и хитрая! У меня никогда не было сестры…»

Проголодавшиеся девушки с удовольствием съели омлет с сыром. И хотя хлеб оказался черствым, Розетта заявила, что для нее это был королевский пир.

— Моя мать так всегда говорила, — добавила она. — Как я ее любила!

— Я знаю, что такое потерять мать, — сочувственно откликнулась Анжелина. — Но при жизни твоей мамы, когда вы жили у твоего деда-каменщика, у тебя был дом и кровать? Вы не испытывали нужды, правда?

— Все благодаря дедушке. У нас был огород, и мы держали кур. Только дедушка и отец все время ругались. Однажды мы уехали. Моя мать плакала, Валентина тоже. Отец заявил, что сумеет заработать много денег, что он не желает быть на содержании у кого бы то ни было. После этого все пошло прахом. У меня уже было два маленьких брата, потом родились еще двое. Слишком много ртов! Я не хочу об этом вспоминать, Анжелина.

— А дедушка — это отец твоей матери?

— Да. Он умер через два года после нашего отъезда. О его смерти мы узнали из письма. Я сама отнесла письмо кюре, чтобы он прочитал его.

Анжелина откупорила бутылку лимонада из цветов бузины, которую ей дала Октавия, прекрасно готовившая настойки и наливки.

— Не грусти! Теперь ты здесь. Сейчас я выведу вшей при помощи уксуса.

— О, я не могу спать рядом с вами. Вдруг вши переползут к вам…

Анжелина с успехом справилась с этой утомительной операцией, требующей внимания и кропотливости. После двух часов работы она с облегчением расчесала каштановые волосы своей подруги и заплела их в косы. Вымытые теплой мыльной водой, смазанные уксусом, волосы стали блестящими и шелковистыми. Розетта посмотрела на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене.

— Какая я чистая! И, могу сказать, вся розовенькая!

Возможно, согревшейся после сытного ужина Розетте так и казалось, но Анжелина находила ее очень бледной и невероятно худой. Розетта разглядывала себя в зеркале, не веря в собственное счастье. Взволнованная до глубины души Анжелина подбежала к ней и нежно обняла.

— Теперь, моя сестричка, давай спать, — прошептала она на ухо Розетте.

Они легли на матрас, застеленный простынями, от которых исходил тонкий аромат лаванды, укрылись двумя шерстяными одеялами и периной, набитой гусиными перьями. После того как Анжелина погасила керосиновую лампу, кухню освещал только огонь камина. Спаситель лег у их ног, повернув белоснежную голову в сторону горящих углей. Перед тем как встретить Анжелину и ее малыша в пещере Кер, он охранял стадо, и теперь инстинкт подсказывал ему, что он должен охранять этих двух хрупких женщин. И он принялся за дело изо всех своих собачьих сил. Горе тому, кто посмеет проникнуть в дом…

Глава 20

Спаситель

Сен-Лизье, в доме Жерсанды де Беснак, на следующий день, 9 декабря 1880 года

Октавия удивленно вскрикнула, увидев на пороге Анжелину. Мгновением позже она с любопытством посмотрела на пришедшую вместе с Анжелиной молоденькую девушку, каштановые косы которой были покрыты розовым платком.

— Но, малышка, что ты здесь делаешь? — воскликнула служанка. — Боже мой! Надеюсь, ничего серьезного не случилось?

— Нет, я просто вернулась раньше, чем предполагала. Здравствуй, Октавия. Познакомься с Розеттой. Она будет жить у меня и помогать мне по хозяйству.

Анжелине претило произносить слово «служанка» или «горничная», хотя ее протеже настаивала на этом.

— Что ж, входите. Я предупрежу мадемуазель. Сегодня утром она плохо себя почувствовала, а ваше неожиданное возвращение может ухудшить ее состояние.

Прибежал Анри с тряпичной куклой в руках. Он рассмеялся и залепетал:

— Клестная! Здлавствуй, клестная!

— О, ты до сих пор не выговариваешь «р», мой мальчик, — заметила Анжелина.

Она взяла Анри на руки и крепко обняла его. Малыш сразу же прижался к ней и поцеловал в нос. Розетта растрогалась, вспомнив своих маленьких братьев. Из ее глаз потекли слезы, которые она украдкой вытерла.

— Ваш сын такой красивый, Анжелина, — сочла необходимым сказать Розетта. — Можно, я тоже его поцелую?

— Разумеется!

Октавия пришла в ужас и гневно посмотрела на Анжелину.

— Почему эта особа знает, что Анри твой сын? — тихо спросила она. — Это же наша тайна!

— Розетта будет делить со мной все радости и горести. Я сочла необходимым сказать ей правду.

Твердый тон Анжелины только усилил беспокойство служанки. Подняв глаза к небу, она пошла в гостиную.

— К нам пришли с визитом, мадемуазель. Вы будете крайне удивлены.

Сидя в кресле-качалке, укрыв ноги красным пледом, Жерсанда де Беснак читала газету. Бросив взгляд на дверь, она увидела, как в комнату входит Анжелина с Анри на руках в сопровождении молоденькой девушки в сером платье и черном жакете. Эти вещи были хорошо знакомы Жерсанде.

— Здравствуйте, барышни, — мягко сказала Жерсанда. — Почему ты так рано вернулась, Анжелина? Октавия, перестань размахивать руками и стонать. Прошу тебя, лучше приготовь чай с молоком. Подойдите ко мне, дети мои…

Розетту поразили утонченность манер и красота старой дамы. Она никогда не видела ни столь блестящих седых волос, ни таких тонких лиц с огромными голубыми глазами. На Жерсанде была парчовая блузка, изумрудное ожерелье и кашемировая шаль. Понимая, что Розетта внимательно ее изучает, старая дама лукаво улыбнулась.

— Итак, я пришлась вам по вкусу, барышня? — пошутила она.

— Э-э-э… да, мадам, — пробормотала Розетта. — Простите… мадемуазель.

— Ну, вот и хорошо! Вы мне тоже нравитесь. Полагаю, теперь мы часто будем встречаться.

— Это Розетта, Жерсанда, — сказала Анжелина. — Помните? Я вам рассказывала о ней и ее сестре. Тогда я впервые принимала роды без помощи мамы… и без диплома. Я встретила Розетту в Люшоне.

— Да, я просила милостыню у церкви, — объяснила Розетта. — Но мадемуазель Анжелина увезла меня с собой. А сегодня утром она дала мне эти прекрасные наряды…

Жерсанда изменилась в лице. Взволнованным голосом она сказала:

— Я не смогла бы забыть ту печальную историю, Анжелина! Добро пожаловать в наш город, Розетта! Садитесь же! Анри, поиграй на ковре с кубиками. Нам с твоей крестной нужно поговорить.

— Нет! — запротестовал малыш. — Не хочу!

— Он вовсе мне не мешает, — возразила молодая мать, садясь на диван. — Я могу часами держать его на руках.

— Анри уже слишком многое понимает. Он развит не по годам. Я думаю, что к следующему дню рождения, когда ему исполнится три года, он будет прекрасно говорить. Розетта, Анри два года. Согласись, он очаровательный ребенок.

— Конечно! — воскликнула молоденькая девушка.

— Ну, Анжелина, расскажи мне, что произошло в Люшоне.

— Сама толком не знаю… Одним словом, я поняла, что выбрала неверную дорогу, прямо противоположную той, по которой хотела идти. Филипп сколько угодно мог повторять, что позволит мне заниматься моим ремеслом, но думаю, что едва я вышла бы за него замуж, как оказалась бы пленницей его семьи, их богатства, их вилл. Его мать, Камилла Кост, просто издевалась надо мной, словно хотела испытать на прочность. Нет, конечно, она временами была любезной, но я чувствовала, что она не совсем приняла меня в семью. Безусловно, я смогла бы при желании приспособиться к их образу жизни.

— Не сомневаюсь, малышка, — забеспокоилась Жерсанда. — Только не говори, что ты разорвала помолвку! Боже мой, какой ужас!

— Да, я разорвала помолвку и несказанно рада этому, — возразила Анжелина. — У себя дома Филипп стал совсем другим человеком. Мне хватило нескольких часов, чтобы увидеть самые отвратительные стороны его характера. Я могла бы смириться с его ревностью. Но он вел себя слишком властно, был одержим соблюдением внешних условностей. И я отступила. Кроме того, я ему сказала правду.

— Какую правду? — ужаснулась Жерсанда, хватая Анжелину за руку.

— Правду о себе!

— А… Поистине бедный мужчина…

Розетта завороженно следила за диалогом, не решаясь вмешаться, хотя ей этого очень хотелось.

— Конечно, мне его жалко, — согласилась Анжелина. — Но так будет лучше. Я устала лгать, изворачиваться. Розетте я тоже обо всем поведала. И собираюсь признаться папе, что у меня есть ребенок.

В эту минуту в гостиную вошла Октавия с подносом в руках. Ее появление позволило Жерсанде немного прийти в себя. Испустив вздох отчаяния, она спросила:

— А как же наша договоренность, маленькая безумица? Мы же решили, что Огюстен не должен знать правду.

— Моя дорогая мадемуазель, не сердитесь на меня! Я много размышляла об этом. Папа боится, в основном, позора, бесчестия. Но сейчас такой опасности не существует. Я не собираюсь предавать это широкой огласке. Я просто хочу, чтобы мой отец знал, что у него есть внук.

— Анри, сокровище мое, — настойчиво попросила ребенка Жерсанда. — Иди поиграй с красивыми деревянными кубиками, которые так тебе нравятся.

Потом тихо добавила:

— Мои слова могут смутить его…

— Я могу поиграть с ним, — предложила Розетта. — Ты согласен, малыш? Я построю замок, а потом разрушу его.

Анри слез с колен матери и, довольный, засеменил к ковру. Радостно смеясь, он смотрел на Розетту, показывая ей кубики.

— Моя славная Анжелина, зачем все начинать сначала? — сказала старая дама, гладя ее по руке. — Огюстен обо всем расскажет жене, а Жермена несдержанна на язык… Через месяц весь город будет смеяться над нами. Люди будут говорить, что чудаковатая гугенотка с улицы Нобль завела себе наследника, соблазнив тебя богатством. К тому же твоя репутация как повитухи будет опорочена. Мы должны думать только о твоем малыше. Когда же ты станешь полностью мне доверять? Я усыновила его вовсе не для того, чтобы украсть у тебя твое единственное сокровище. Я просто хотела взять вас обоих под свою защиту. О, Боже! Ты и об Анри рассказала Филиппу Косту?!

— Увы, да…

— А вдруг он из чувства мести донесет на тебя? Тогда ты потеряешь свой диплом…

— Думаю, он не опустится до такой низости.

— Все же ты поступила опрометчиво. А я так радовалась, думая, что ты в Люшоне! Я представляла тебя в этом роскошном вечернем платье, которое так тебе идет. Боже мой, все мои прекрасные мечты разрушились…

— Возможно, мадемуазель. Только это были ваши мечты. Я вовремя поняла, что не разделяю их.

— Можно подумать, ты обвиняешь меня в том, что я толкала тебя в объятия этого очаровательного доктора…

— Я согласна, Филипп вовсе не злой. Я не обвиняю его. Но, признайтесь, вы оказывали на меня давление.

— Согласна, — уступила Жерсанда. — В надежде устроить твое счастье, малышка.

Счастливая Розетта играла с Анри, не пропуская ни одного слова из разговора Анжелины и Жерсанды.

«Какое запутанное дело!» — думала девушка, уголком глаза рассматривая убранство просторной комнаты. До этого она не решалась смотреть по сторонам, но сейчас, сидя на коленях рядом с мальчуганом, переводила взгляд с безделушек на картины, с тяжелых красных бархатных портьер на книги в переплетах.

— Анжелина, подумай о своем малыше, — не отступала Жерсанда. — Он не должен познать позор ни сейчас, ни став взрослым. Судя по тому, как ты описывала мне своего отца, если он узнает о своих родственных связях с Анри, то скорее отречется от него, чем проникнется любовью. Ведь, согласись, Огюстен — человек весьма ограниченный…

— Возможно, вы правы, мадемуазель, — кивнула Анжелина. — Но я предпочитаю рискнуть. Думаю, теперь папа будет более снисходительным. Я немного подожду, время терпит.

Молодая женщина в задумчивости опустила голову.

— Анжелина, — нежно окликнула ее старая дама. — Что ты собираешься делать?

— Я, как и мама, стану лучшей повитухой нашего края, — улыбаясь, ответила Анжелина.

Сен-Лизье, 23 декабря 1880 года

Засучив рукава платья, Анжелина в перепачканном мукой фартуке месила тесто для пирога. В очаге пылал яркий огонь, и в кухне было жарко. Они с Розеттой разожгли также печь для выпечки хлеба, что было совсем непросто. Надо было доверху заполнить небольшими поленьями нишу, выложенную кирпичами. Эта ниша находилась в стене, перпендикулярной камину. В течение трех часов Анжелина и Розетта сменяли другу друга, поддерживая в ней сильный огонь, потом стали следить за изменением цвета свода. Хлеб и кондитерские изделия можно было ставить в печь только тогда, когда желто-розовый свод ниши раскалялся добела.

Спаситель, уставший от жары, попросился на улицу. Он сел перед дверью дома и стал спокойно прислушиваться к разговорам и смеху девушек.

Накануне, как и предполагала мадемуазель Жерсанда, выпал снег, украсивший город к Рождеству.

— Надеюсь, что папа и Жермена немного опоздают, — сказала Анжелина. — Снаружи гусь поджарился, а внутри, вероятно, еще сырой. Возможно, ты, Розетта, считаешь меня глупой, но, принимая гостей, я всегда немного волнуюсь. Ты понимаешь? Ведь я впервые готовлю ужин одна, вернее, праздничный ужин.

— Как это одна? — смеясь, возмутилась Розетта. — А я? Может, я сижу сложа руки?

— Нет! Не будь тебя, я подала бы суп с лапшой и козий сыр с медом, — возразила Анжелина.

— Им не придется жаловаться, вашему папе и его даме. Ах! Если бы вы знали, как я рада! На протяжении многих лет Рождество для нас ничего не значило. Даже наоборот, приносило только разочарование. Я так сокрушалась, глядя на своих голодных братьев! У них не было даже игрушек. Когда начинали звонить колокола к полуночной мессе, я поднимала сжатую в кулак руку к небу. Я грозила доброму Боженьке.

— Замолчи, Розетта! Теперь с этим покончено. Ты обещала мне забыть все. Моя бедная малышка, я знаю, что ты все время беспокоишься о Валентине и братьях.

Анжелина раскатала тонкий гладкий пласт теста и, сняв с доски, аккуратно положила его в жестяную форму. В это время Розетта резала яблоки тонкими кружочками, как просила Анжелина.

— Не стоит на меня сердиться, мадемуазель. Я упрекаю себя за то, что чересчур счастлива. Мне стыдно думать о сестре и малышах. Мне бы так хотелось, чтобы они увидели рождественскую елку у мадемуазель Жерсанды! Я никогда не видела ничего более красивого.

— Анри тоже. Он даже захлопал в ладоши. Ведь на прошлое Рождество он был совсем крошкой, мой любимый сынок!

Анжелина на мгновение замерла, вспомнив, как радостно смотрел ее сын на дерево, украшенное красными сахарными головами, шишками, раскрашенными в золотистый цвет, яркими бумажными лентами.

— Завтра мы увидим, как зажжется елка. Человек постоянно делает открытия. Я была поражена, увидев эти маленькие металлические зажимы с крошечными свечками. И мы будем ужинать у нашей дорогой подруги.

— Я не заслуживаю всего этого, мадемуазель Анжелина. Я не пойду, не хочу вам мешать.

— Немедленно замолчи! Ты самая отважная девушка из всех, кого я знаю. Причем работящая, приветливая. Октавия и Жерсанда тебя ценят. У тебя есть только один недостаток…

— Какой? — испуганно спросила Розетта.

— Ты продолжаешь звать меня мадемуазель Анжелиной и обращаться ко мне на «вы».

— Я не могу иначе. Не сердитесь на меня! Я — ваша служанка. Вы и я — это как мадемуазель Жерсанда и Октавия. Я часто прислушиваюсь к их разговорам. Первая обращается ко второй на «ты» и зовет ее по имени. Она хозяйка. Октавия же говорит «вы» и «мадемуазель»… Вот так. А по-другому было бы неправильно. Представьте, вдруг кто-нибудь придет к вам, а я скажу: «Анжелина, к тебе гости». Нет, это невозможно. Гораздо лучше, если я скажу: «Мадемуазель Анжелина, к вам гости».

Приводя свои доводы, девушка вежливо улыбалась и низко наклоняла голову. Анжелина рассмеялась и сдалась:

— Хорошо, ты победила.

Она полила яблочный пирог сметаной, взбитой с сахаром. Теперь его можно было ставить в печь. Этим занялась Розетта, сияя от гордости. Закрыв небольшую железную заслонку, она вернулась к столу, навевая:

Многие люди совершают паломничество,

Многие люди идут в Вифлеем.

Я тоже хочу пойти туда, у меня достаточно храбрости,

Я хочу пойти туда, если смогу дойти.

У меня болит нога,

Натирает седло, натирает седло.

У меня болит нога,

Натирает седло спину моей лошади.

Все пастухи, пасшие скот в горах,

Все пастухи повстречали гонца.

Он им сказал: «Возвращайтесь в деревню».

Он им сказал: «Наступило Рождество».

Моя руки в цинковом тазу, Анжелина пританцовывала, ведь в доме царила такая радостная обстановка. Розетта же, уперев руки в боки, кружилась по комнате, распевая все громче.

— Он им сказал: «Наступило Рождество», — закончили они хором и рассмеялись.

— Эту песню пела нам моя мать, — пояснила Розетта. — Мне казалось, я ее забыла, но в вашем доме, где мне так хорошо, я вспомнила слова.

— Я уверена, что твоя песня очень понравится моему малышу, — заверила Анжелина Розетту, взяв ее за руку. — Ведь после праздников ты станешь его няней. Мадемуазель Жерсанда будет платить тебе. Мне так спокойнее, ведь Октавия уже в годах, а Анри — страшный непоседа.

— Как вы думаете, я смогу посылать деньги сестре? Возможно, если у Валентины будут средства, она сумеет сбежать.

— Если так тебе будет лучше, можешь посылать ей деньги почтовым переводом. Я сама займусь этим, ведь ты не умеешь ни читать, ни писать. А ты не боишься, что отец отнимет у нее деньги?

— Нет. В Сен-Годане почтальон приходит обычно по утрам, а отец возвращается с работы вечером.

— Мы поступим так, как ты хочешь, Розетта. А теперь — за дело! Надо поставить тушиться картошку и полить гуся его соком. Эта птица — мой первый заработок как повитухи. Чтобы получить истинное удовольствие от гуся, мы должны приготовить его по всем правилам.

— А из чего его поливать, из половника или из ложки?

— Из половника.

Анжелина задумчиво посмотрела на птицу, нанизанную на вертел. Из надрезов, которые она сделала в тушке по совету Октавии, в большое блюдо стекал жир.

«Да, это мой первый заработок, — говорила себе Анжелина. — Моя мать всегда улыбалась роженицам. Она внушала к себе доверие и в любых ситуациях сохраняла спокойствие. Роды были легкими, ребенок быстро вышел. Я так хочу, чтобы подобных случаев было как можно больше! И до чего любезными оказались эти люди! Муж и золовка роженицы угостили меня, а когда я уходила, расплатились со мной жирным гусем».

В своем дневнике Анжелина отметила день, когда произошло это событие: 18 декабря 1880 года. Тогда в ворота постучал мужчина, сказав, что его жена нуждается в услугах Анжелины. К счастью, супруги жили вблизи дороги, ведущей в Гажан. К тому же будущий отец довез ее на своей повозке.

Я чуть не расплакалась от радости, когда взяла в руки мамин чемоданчик, — вспоминала Анжелина. — Приехав в дом своей пациентки, я протерла инструменты алкоголем и прокалила их над огнем, поскольку принять две меры предосторожности лучше, чем одну. Я чувствовала себя полезной, ко мне относились с уважением. Но я так боялась допустить ошибку, ведь рядом не было ни мадам Бертен, ни мадам Гарсии, чтобы прийти мне на помощь».

— Мадемуазель Анжелина, — позвала Розетта. — Я положила картошку в сок от гуся и добавила зубочки чеснока.

— Ты права, так будет вкуснее. О, что бы я делала без тебя!

— Вы шутите, мадемуазель. Ведь вам даже некогда присесть. Судите сами: вчера вы срезали ветви остролиста и украсили ими камин и окно… Так красиво! А потом вы шили. С утра не поднимали головы от блузки этой дамы.

— О боже! Спасибо, Розетта! Я совсем забыла о блузке для мадам Фор… Она нужна ей сегодня вечером. Как же я так!

Анжелина не захотела быть на содержании Жерсанды де Беснак и вновь принялась шить. Зарабатывала она мало, но все же на эти деньги можно было покупать недорогие продукты. Уязвленная старая дама пошла на хитрость: Октавия часто приносила на улицу Мобек холодное мясо, пироги, яйца, сушеные овощи, чечевицу, фасоль и горох.

— Я успею отнести блузку мадам Фор! — воскликнула Анжелина. — Розетта, оставайся дома. Сейчас я приведу Спасителя. Нельзя, чтобы он разгуливал по городу. Тем более, что Форы живут в большом новом доме в трехстах метрах от казармы жандармов. Если, к несчастью, бригадир увидит мою собаку, он вполне может пристрелить ее.

— Да знаю. Они сволочи, эти жандармы! — возмущенно воскликнула Розетта. — Они целую вечность, пока не сдохнут, будут цепляться к вам из-за овчарки! А ведь Спаситель прекрасный сторож.

— Розетта! Следи за своим языком! Иначе Анри научится всем этим нехорошим словам. Ну, а жандармы… Что ты хочешь! Напрасно я им твержу, что Спаситель — славная собака. Они советуют мне держать его день и ночь на цепи. Если я потороплюсь, то вернусь уже через полчаса. А ты тем временем вымой стол, вытащи пирог из печи и поставь приборы… Ой! Ботинки же в комнате!

— Не стоит беспокоиться, мадемуазель, — возразила Розетта. — Давайте я отнесу блузку. Я знаю, где находится этот дом, ведь как-то раз я ходила к Форам вместе с вами. И потом, я бегаю быстрее всех. А вы приоденьтесь, чтобы оказать честь вашему отцу. Да и причешитесь. Соглашайтесь, мадемуазель! Я буду счастлива, если смогу оказать вам услугу! Я не знаю, как и благодарить вас за вашу доброту. Вы меня так хорошо кормите, я уже поправилась! Кроме того, вы подарили мне красивые платья, чулки и шаль.

— Это поношенная одежда, Розетта. Не надо меня благодарить.

Анжелина с сомнением посмотрела на сверток, лежавший на буфете, и сказала:

— Нет, пойду я. Как я могла забыть! Мадам Фор очень хорошая клиентка, причем старая. Я не могу подвести ее.

Блузка была тщательно завернута в зеленую бумагу и скреплена булавками.

— Обещаю вам, я буду выбирать слова и не стану задерживаться. Я прибегу раньше, чем придет ваш отец и его дама, — настаивала Розетта. — К тому же, я не прочь прогуляться. Вы устали. В шесть утра я уже слышала ваши шаги и сказала себе: «Мадемуазель Анжелина уже встала».

— Эту привычку — вставать рано — я приобрела в больнице. Кроме того, я хотела разжечь огонь, чтобы в кухне было тепло, когда ты спустишься.

Первую ночь они провели внизу, но на следующий день переселились в комнату Анжелины. У Розетты был свой уголок около маленького камина, на котором стояла жаровня. В комнате обосновался и Спаситель. Он спал около матраса Розетты или возле кровати Анжелины.

Огюстен, приходивший каждый день работать в мастерскую, сказал, что они правильно поступили.

— Вы экономите дрова и уголь. Да и мне спокойнее, когда собака с вами, — заявил он.

— И, погасив свечу, мы можем немного поболтать, — добавила Анжелина.

Огюстен приветливо отнесся к Розетте. Ему было спокойнее за дочь, так как та теперь жила в доме не одна. У Анжелины никогда не было подруг. Ни в детстве, ни когда повзрослела. Он по-прежнему приходил каждый день и выполнял самую тяжелую работу по дому: колол дрова, носил воду, чистил конюшню.

— Итак, мадемуазель, вы позволите мне отнести блузку? — снова спросила Розетта. — Или вы стыдитесь меня?

— Нет, конечно, нет!

— Или вы думаете, что я сбегу с вашими деньгами? — тихо спросила Розетта.

Лицо молоденькой девушки стало грустным. Она была готова расплакаться. Анжелина погладила подругу по щеке.

— Как ты посмела так подумать обо мне? Я полностью тебе доверяю и не раз доказывала это. Хорошо, если тебе так хочется, я согласна. Но только надень мое манто. Дует сильный ветер, и, похоже, скоро пойдет снег. Я не хочу, чтобы ты простудилась. А в манто ты будешь такой красивой!

Анжелина сняла с вешалки новый редингот, подаренный ей Жерсандой, и помогла растерявшейся Розетте надеть его.

— Шапочка с вуалью и муфта придадут тебе особое очарование. Мы же с тобой почти одного роста, ты чуть-чуть ниже меня. Можешь поднять меховой воротник. Это куница. Вот! Мадемуазель, вы восхитительны!

Розетта засмеялась. От нахлынувших чувств ее сердце бешено забилось. Надев элегантное манто, она ощутила себя другой, словно перенеслась в теплую лучезарную вселенную, о которой когда-то даже не осмеливалась мечтать. Розетта преобразилась. Глаза ее блестели, губы дрожали.

— Поспеши, уже совсем темно, — вздохнула Анжелина. — И сразу же возвращайся, иначе я буду волноваться. Может, возьмешь с собой Спасителя? Папа сделал поводок, который можно прикрепить к ошейнику.

— Я предпочитаю, чтобы собака осталась с вами, — возразила Розетта. — Вдруг Спасителю захочется поиграть со своими сородичами, тогда я не смогу его удержать. А если учесть, что выпал снег, я могу поскользнуться, упасть и испачкать ваше прекрасное манто. И сверток с блузкой для вашей клиентки. Не бойтесь, мадемуазель, с тех пор как я покинула Люшон, со мной ничего плохого не случалось. Здесь у меня нет врагов. Я вернусь раньше, чем вы начтете ставить приборы на стол.

— Да, хорошо. Возвращайся быстрей. Калитку закрой, но не запирай на ключ. Я выпущу Спасителя во двор.

Розетта зажала сверток под мышкой и надела муфту. Прикосновение к мягкому меху куницы вызвало у нее неведомые ранее чувства. Анжелина проводила девушку до дверей. Оказавшись на пороге, Розетта заколебалась.

— Мадемуазель, а можно я вас поцелую? Вы так добры ко мне!

— Разумеется.

Анжелина подставила правую щеку. Почувствовав легкий поцелуй, она чуть не расплакалась. Это было первое проявление признательности со стороны Розетты.

Анжелина с трудом удерживала Спасителя за ошейник. Огромная собака любила резвиться на снегу и поэтому изо всех сил стремилась вырваться.

— Нет, Спаситель! Будь умницей, мы погуляем завтра.

Анжелина быстро вернулась в дом, чтобы не терять драгоценное время, которое Розетта позволила ей сэкономить. Она вынула пирог из печи. Верх подрумянился, сахар превратился в карамель. Анжелина положила пирог на блюдо и поставила между букетами остролиста на буфет.

Работы хватало. Анжелина протерла стол влажной тряпкой, полила соком птицу, от которой исходил аппетитный запах.

— Надо вымыть салат и приготовить соус, приправленный уксусом, — разговаривала сама с собой Анжелина. — Потом я поднимусь в свою комнату переодеться и причесаться.

Хлопоча, Анжелина размышляла: «Мне хочется, чтобы до наступления нового года у меня появилась еще хотя бы одна пациентка. Дети, рождающиеся в конце декабря, были зачаты весной, когда в деревьях пробуждается сок, а на склонах гор появляются первые фиалки и лютики. Но, возможно, меня не позовут. Похоже, матрона с хутора Мули пользуется хорошей репутацией среди рожениц; поговаривают, она умеет снимать порчу и изгонять дьявола. Она произносит магические заклинания, растирая живот женщин освященным маслом. Боже, какая глупость!»

Анжелина помешала картошку с гусиным жиром, чтобы та равномерно подрумянивалась со всех сторон. Жар, исходивший от огня, вскоре заставил Анжелину отступить.

— У меня точно будет пациентка в марте. В субботу, когда я ездила на базар Сен-Жирона с Октавией, Блез Сеген сообщил мне о беременности своей супруги и высказал пожелание, чтобы я помогла появиться на свет его сыну. Конечно, мужчины подобного типа всегда требуют, чтобы провидение послало им мальчугана. Я пообещала, что осмотрю его жену в середине января. По его словам, жена так поправилась, что ей трудно ходить, поэтому она все время лежит в постели. А это плохой признак.

При виде шорника Анжелину всегда била дрожь от отвращения. Однако в городе говорили, что он стал менее задиристым и вроде бы поумнел после свадьбы.

— Ба! Ему была нужна женщина. К счастью, я таковой не стала. Боже мой, он действительно хотел на мне жениться!

Анжелина усмехнулась. Она взяла миску, налила в нее ореховое масло и винный уксус, затем добавила мелко нарезанный лук-шалот. Из ее глаз сразу же потекли слезы.

«Если папа не почувствует шалота в салате, он будет недоволен. Теперь, когда Жермена его вкусно кормит, я должна быть на высоте. Мама никогда не проявляла интереса к приготовлению еды. У нее просто не было времени стоять у плиты, так как она постоянно была занята своими пациентками. Я тоже не люблю готовить, но у меня много свободного времени. Надеюсь, меня станут звать чаще, когда я завоюю репутацию умелой повитухи. А пока буду принимать заказы на шитье. У меня нет выбора».

Анжелина решительно отказалась от финансовой поддержки Жерсанды де Беснак, хотя та предлагала выплачивать ей каждый месяц определенную денежную сумму.

— Это будет ссуда, малышка. Ты вернешь ее позже, — умоляла Жерсанда.

— Я не смогу вернуть вам долг, и вы прекрасно это знаете, — возразила Анжелина. — Мне и так стыдно, что вы потратили столько денег на мой гардероб.

Этот знаменитый гардероб, сшитый специально для поездки в Люшон и последующие празднества, тяжким бременем лежал на совести Анжелины. На следующий день после возвращения в Сен-Лизье кучер Жерсанды забрал ее тяжелый чемодан с вокзала. Он и сейчас стоял нераспакованным на лестничной площадке, словно напоминание о ее выходке и, естественно, о… Филиппе Косте.

«Неужели он действительно меня люто возненавидел? — думала Анжелина. — Все же он не должен был бросаться на меня и овладевать без всякого проявления нежности. Он был похож на солдата на марше, который насилует первую, встретившуюся ему девушку. Но это плата за свободу. Даже если он меня презирает. Полагаю, я его не так уж сильно любила».

Анжелина не могла представить, что в это самое время доктор склонился над письмом, адресованным ей. Он был недоволен собой, доказательством чему служили многочисленные скомканные листы бумаги, валявшиеся на полу вокруг. Сидя за инкрустированным письменным столом, доктор Кост, не выпуская из рук пера, вполголоса перечитывал только что написанное письмо.

На улице шел снег, звонили колокола.

Анжелина!

К своему глубочайшему сожалению, я не могу обратиться к Вам «моя дорогая Анжелина», поскольку мое сердце и душа по-прежнему болят. Рана, нанесенная мне Вашим поведением, никак не может затянуться. Конечно, я могу смириться с некоторыми недостатками, свойственными всем женщинам, однако я не выношу лжи и тем более изворотливости. Я смирился бы, будь Вы кокеткой, расточительницей, даже интриганкой, но только не расчетливой притворщицей.

Пятнадцать дней прошло с момента Вашего отъезда, не делающего Вам чести. Вы поступили подло, сбежав до рассвета, не попрощавшись со мной, с моей матерью и сестрой.

Увы! Ваше постыдное признание и слабоволие не только огорчили Мари-Пьер, всегда такую снисходительную и отзывчивую, но и подтвердили правоту моего зятя Дидье, который настоятельно советовал мне не доверять Вам. Конечно, моя сестра встала на Вашу защиту, когда мне пришлось раскрыть истинную причину нашего разрыва.

Тем не менее, я умолчал о Вашем байстрюке, поскольку он байстрюк и останется байстрюком, несмотря на то, что Ваша подруга Жерсанда по доброте душевной усыновила его и дала ему свою фамилию. Господь спас меня, за что я ему безмерно благодарен, поскольку уверен, что рано ила поздно Вам удалось бы ввести в мой дом этого байстрюка, так называемого Вашего крестного сына.

Но я не собираюсь изливать всю свою горечь на страницах этого письма. Я просто хочу принести Вам свои извинения. Конечно, ничто не может оправдать мое поведение в тот вечер, когда я узнал правду о Вашем прошлом.

Я злоупотребил своей мужской силой и изнасиловал Вас. Мне очень жаль, и я прошу у Вас прощения. Тогда мой рассудок помутился от ярости, я потерял над собой контроль и теперь денно и нощно раскаиваюсь в содеянном. Надеюсь, признание поможет мне избавиться от угрызений совести.

Прежде я не действовал подобным образом ни при каких обстоятельствах. Иногда я задаю себе вопрос: почему Вы не сопротивлялись? Вы боялись скандала? Или Вам свойственно уступать желаниям любого мужчины? Как бы там ни было, это плохие воспоминания как для меня, так и для Вас, полагаю.

Несмотря на обиду и безмерную печаль, я поздравляю Вас с 1881 годом.

Филипп.

Доктор Кост скомкал и это письмо, сочтя его оскорбительным для Анжелины. Разгневанный и раздраженный, он собрал все черновики и бросил их в маленький камин, в котором горели два дубовых полена исключительно для уюта, поскольку в доме было центральное отопление.

«Я напишу ей в новом году, когда немного успокоюсь, — говорил себе доктор Кост. — Пошлю открытку с пожеланиями всего доброго… Нет, я считаю необходимым еще раз высказать, насколько я возмущен и разочарован. Господи! Ничто другое меня не интересует! Я мечусь, как хищник в клетке».

Сбитый с толку Филипп присел на кровать. Он слышал, как в гостиной играла на пианино одна из племянниц, наверняка более талантливая Эжени. В следующую минуту залаяла собачка его матери. До Филиппа доносились веселые возгласы и смех.

«Жизнь продолжается, — думал доктор Кост, глядя, как огонь пожирает бумагу. — Второго января я уеду в Тулузу и там, в коридорах и залах, буду искать глазами изящный силуэт Анжелины. Господи, как мне ее не хватает! Я не представляю свое будущее без нее. Черт возьми, мы же были помолвлены! Теперь все кончено. О, если бы она поведала мне о своих ошибках в других обстоятельствах! В один из вечеров, когда мы были вместе, в фиакре или в саду. Она, расплакавшись, прижалась бы ко мне, моля о снисхождении и прощении. Конечно, сначала я был бы шокирован, даже рассердился бы, но, сжалившись над ней, видя ее печаль и раскаяние, я смог бы простить ее. Увы, нет! Я до сих пор вижу, как она с достоинством холодно бросает мне в лицо, что любила другого мужчину. Более того, она осмелилась представить мне ребенка, рожденного от этой связи, выдав его за своего крестника! Боже, какое лицемерие! Я не помню, чтобы она покраснела или хотя бы смутилась, когда держала этого мальчишку на коленях».

Филипп встал и прижался лбом к стеклу. Сад, усыпанный свежевыпавшим снегом, выглядел романтично.

— Но я вдвое старше ее, — бормотал Филипп. — У меня пробивается седина, а единственным моим украшением служат очки, как говорят мои племянницы. Я поверил, что такая юная и красивая девушка, как Анжелина, может меня полюбить. Каким же я был болваном! Она нуждалась в моей поддержке, чтобы получить диплом, несмотря на свои похождения и недисциплинированность.

Доктор Кост печально вздохнул. В глубине души он знал, что лжет самому себе.

«Любая женщина, уверенная в своих силах, не упустила бы возможности выйти замуж за обеспеченного доктора. Сгорая от страсти, обезумев от желания, я в первую брачную ночь, возможно, и не обратил бы внимания на ее недевственность. Мне неоднократно приходилось осматривать девушек, плева которых оказывалась чуть надорванной или слишком гибкой. Я должен, да, я должен забыть Анжелину, взгляд ее аметистовых глаз, ее смех, запах кожи, ее нежные бедра, живот… Странно, но у этой рыжей — хотя ее волосы очень темные, она все же рыжая — нет веснушек. У нее такой светлый, такой приятный цвет лица».

С тяжелым сердцем доктор Кост снова сел за секретер. Перо быстро выводило строки:

Анжелина, моя дорогая!

Я никогда не смирюсь с тем, что потерял Вас, хотя по-прежнему разгневан. Разумеется, Вы бессовестно мне лгали, боясь моей ответной реакции. Но я повел себя с Вами как настоящий грубиян. Поверьте, я глубоко раскаиваюсь. Простите меня, как я прощаю Вас в канун Рождества.

Мы могли быть так счастливы вдвоем! Умоляю Вас, ответьте мне.

Ваш Филипп.

Вздохнув с облегчением, доктор Кост согнул письмо вдвое и вложил его в конверт. Через час кучер отвез письмо на почту.

* * *

В это время Розетта бодрым шагом шла по дороге к Сен-Жирону. Она миновала базарную площадь, где зимние ветры сорвали листву с лип. Гордый средневековый город не имел никаких тайн от Розетты, поселившейся две недели назад в доме Анжелины.

Неожиданная прогулка пришлась девушке по душе. По-детски радуясь, она продвигалась вперед по уже полюбившимся ей улицам, ставшим в тот вечер еще красивее благодаря искрящемуся рыхлому снегу.

— Я — мадемуазель Анжелина в шапочке с вуалью. Муфта греет мои руки-ки-ки-ки! — тихо напевала Розетта, когда была уверена, что ее никто не слышит.

На улице Нобль она столкнулась со звонарем Сатурненом. Не различив под тюлевой вуалью лица, он принял ее за Анжелину, несомненно, из-за манто, покрой, ткань и отделка которого привлекали к себе внимание.

— Э-э, нет! Это не мадемуазель Анжелина. Я ее служанка, — вежливо поправила звонаря Розетта.

На площади с фонтаном двое мужчин в черных костюмах и котелках поприветствовали ее кивком головы.

«Они думают, что я дама, молодая прекрасная дама», — с гордостью сказала себе девушка.

Наконец Розетта, охваченная эйфорией, позвонила в дверь дома Форов, богатых бумагопромышленников, твердя себе, что должна держаться вежливо и говорить правильно. Но дверь ей открыла служанка, одетая в черное платье и белоснежные фартук и чепец.

— Здравствуйте! Я принесла блузку вашей хозяйке от мадемуазель Анжелины, — сказала Розетта гораздо громче, чем хотела.

— Прекрасно! Входите, — ответила горничная. — Я подумала, что пришла сама мадемуазель Анжелина. И вовсе не обязательно так громко кричать.

— Простите, — смутившись, пролепетала Розетта.

— Мадам занята. Ждите здесь. Сейчас я с вами расплачусь, — повелительным тоном сказала горничная.

Поджав губы, она забрала сверток. Розетта с трудом сдержала вздох. Она предусмотрительно осталась стоять на циновке, но это не мешало ей рассматривать обстановку. На стенах, обтянутых зеленым бархатом, висели картины в золоченых рамах, пол был выложен черной и белой плиткой в шахматном порядке. За анфиладой стеклянных дверей угадывались другие диковинки: хрустальные люстры, добротная мебель.

«Как красиво, черт возьми! — с удивлением думала Розетта. — Наверняка они намного богаче мадемуазель Жерсанды».

Вскоре вернулась горничная и протянула дополнительно один франк Розетте, поблагодарившей ее.

— Приятного вам вечера, — добавила Розетта.

Южный выговор и неловкие манеры молоденькой девушки плохо сочетались с элегантным нарядом.

— Приятного вечера, мадемуазель, — ответила горничная, открывая дверь.

Розетта спустилась с крыльца и с удивлением заметила, что поднялся сильный ветер. Погода портилась. Девушка с благодарностью взглянула на газовый фонарь, горевший, примерно, в пятидесяти метрах, между домом Форов и большим зданием жандармерии.

— Жаль, но следующий фонарь будет только на базарной площади, в нижней части города, — вздохнула она. — К счастью, я хорошо вижу, да и ночь мне не страшна!

Это означало, что Розетте предстояло пройти около пятисот метров в относительной темноте, поскольку от снежного покрова все же исходил слабый свет. Розетта пустилась в обратный путь, торопясь вернуться на улицу Мобек. Ее обогнал фиакр. Лошадь бежала довольно быстро, и из-под колес во все стороны летели комья грязи.

— Черт! Мерзкая кляча! Забрызгала все манто!

Чтобы досадный инцидент не повторился, Розетта решила идти по лугу, раскинувшемуся вдоль дороги, но на значительном расстоянии от нее.

Мужчина в толстой шубе и широкополой шляпе, надвинутой на лоб, внимательно следил за Розеттой. Он, как и звонарь, решил, что видит прекрасную Анжелину Лубе. Заметив, что девушка вышла из дома Форов, мужчина последовал за ней, стараясь оставаться незамеченным. Это молчаливое преследование возбуждало его. Настал момент, когда в нем пробудился инстинкт охотника. Выследить дичь, выгнать ее из убежища, выбрать благоприятный момент для нападения…

Первый раз он отправился на охоту, когда ему исполнилось пятнадцать лет. Это было в начале осени, в лесу, на холме Монжуа. Отец дал ему свое ружье, а он пообещал принести куропатку или зайца. Но на опушке, где росли вековые дубы, он увидел Амели Берну, девочку тринадцати лет, пасшую своих овец. Она была рыжей и пухленькой. Они мило побеседовали. Солнце начало припекать; на Амели была только льняная рубашка с открытым воротом, из-под которого виднелись уже вполне сформировавшиеся груди.

Он быстро пошел прочь, дрожа от животного желания, покрывшись липким потом. В сумерках он продолжил наблюдать за девочкой, спрятавшись за деревом. Прежде чем вернуться на ферму своих родителей, Амели подняла юбку, чтобы помочиться, и он увидел ее крепкие ноги, бедра, ягодицы. Его рассудок помутился. Он последовал за девочкой, не выдавая своего присутствия. Когда Амели вошла в ельник, где было темно, он набросился на нее. Собаку девочки, маленького щенка пиренейской овчарки, он оглушил прикладом. Он хотел изнасиловать девочку, получить истинно мужское удовольствие, но она кричала и отбивалась изо всех сил. Ударив Амели камнем по лицу, он заставил ее замолчать, а потом, решив перестраховаться, задушил. Возбужденный, сгоравший от безумного желания, он членом проник в нее. Проход был таким узким, таким теплым… Он неистовствовал до тех пор, пока не излил свое семя.

Это произошло в 1862 году. Никто так и не узнал, кто убил Амели Берну.

Розетта заметила вдалеке желтый свет. Это придало ей уверенности, что скоро она будет дома, так как шла бодрым шагом.

«Это темнота вокруг внушает страх, — думала Розетта. — Я даже не вижу, что находится справа от меня. Вероятно, луг, взбирающийся на холмы. А слева тоже луг, большое пастбище, спускающееся к реке, и заросли боярышника и плакучих ив».

Как-то днем Розетта проходила здесь с Анжелиной и теперь старалась вспомнить пейзаж. Девушка прислушалась. Ей вдруг показалось, что сзади раздался какой-то шум, словно камень покатился по склону.

«Возможно, еще один фиакр, — попыталась успокоить себя Розетта. — Надеюсь, мадемуазель Анжелина не будет ездить так быстро».

Лицо Розетты озарила лукавая улыбка. Накануне Жерсанда де Беснак доверительно сказала ей:

— Розетта, ты должна помочь нам с рождественским подарком, который я купила для Анжелины. Он такой большой, что под елкой не поместится. Поэтому я нуждаюсь в твоей помощи. Я подарю ей кабриолет и резвую кобылу. Мой кучер Альфонс отвезет их в конюшню на улицу Мобек. Когда вы отправитесь ко мне на ужин, не запирай двери на ключ и постарайся выйти на улицу последней.

Польщенная оказанным ей доверием, Розетта пообещала, что устроит все как можно лучше.

«Да, мадемуазель ждет приятный сюрприз, — радовалась Розетта. — Только бы не проболтаться! Конечно, мне тяжело будет держать язык за зубами во время ужина, ведь мадемуазель Жерсанда хочет, чтобы наша Анжелина обнаружила кабриолет после полуночной мессы, когда мы вернемся домой. Конечно, мне тоже придется пойти на мессу!»

Розетта хотела захлопать в ладоши, по примеру маленького Анри, но сдержалась. На этот раз она отчетливо услышала, что за ней кто-то идет. Розетта обернулась, скорее, из любопытства и увидела массивный силуэт. Это был, несомненно, мужчина. В ту же секунду он набросился на нее, схватив за руки.

— Ну, Анжелина? Я знал, что в конце концов получу тебя, мерзкая девчонка! Не кричи, предупреждаю. Если закричишь, то я за себя не ручаюсь. Я не сделаю тебе больно. Тебе будет хорошо.

— Да ты одурел, грязная свинья! — закричала Розетта, привыкшая давать отпор рабочим кожевенного завода, которые часто прижимали ее к стенам сарая. — Не трогай меня! Слышишь, убирайся! И не смей говорить так о моей хозяйке!

Блез Сеген понял, что ошибся. Он растерялся, но не ослабил хватки. Наоборот, еще крепче сжал своими железными руками Розетту за талию.

— Кто ты? — прорычал он ей прямо в лицо. — А, знаю! Миленькая брюнетка, которую наняла Анжелина.

— Убирайся прочь! — кричала Розетта. — Я тебя не знаю, от тебя разит перегаром.

Разъяренная, но начавшая паниковать Розетта била шорника наугад своими маленькими кулачками. Он хрипло засмеялся. В его словах прозвучала угроза.

— На безрыбье и рак рыба, — пробормотал он. — Эй, курочка! Чего дергаешься, скажи на милость?

Шорник прижал Розетту к себе. Кровь стучала у него в висках. Лихорадочно дыша, он зашептал на ухо девушке:

— Я не злой, как все думают. Анжелине я предлагал стать моей женой. Ее отец рассмеялся мне в лицо, а она поступила еще хуже. Если бы ты знала, с каким высокомерием она относилась ко мне, как оскорбляла всякий раз, когда я подходил к ней! Она ударила коленом по моим яйцам. Я должен отомстить ей. Она дрянь, говорю тебе. Дрянь, возомнившая себя благородной дамой. Это все из-за нее, да!

Сеген тяжело дышал, словно раздувал кузнечные мехи. Умная от природы, привыкшая иметь дело с пьяными хамами, к числу которых относился и ее отец, Розетта все поняла. Она вцепилась ногтями Сегену в лицо, изо всех сил зовя на помощь звонким голосом, в котором звучало отчаяние.

Это было ошибкой. Шорник встряхнул ее и зажал рукой рот, чтобы она замолчала. Обхватив несчастную другой рукой, он поволок ее вниз. Розетта отчаянно отбивалась, но мужчина был силен, как бык во время спаривания.

— Не надо было оскорблять меня, — повторял он. — Не надо было издеваться надо мной, не надо!

Шорник тащил свою добычу, словно кровожадный зверь, дрожа от предвкушения удовольствия, которое получит, убивая ее. Рассудок его помутился, и теперь он был не в состоянии хитрить или предпринимать меры предосторожности. Он придет в себя только после того, как совершит преступление. То же самое было и с Амели. Родные шорника ни о чем не догадывались. Он же тогда старался никуда не ходить один и избегал встреч с молодыми девушками. Потом его на несколько лет призвали на военную службу. Вспыхнула война с пруссаками. На фронте Сеген повидал немало изувеченных, окровавленных тел. Он говорил себе, что убийство Амели не было таким уж серьезным преступлением. Он, как и другие солдаты, насиловал женщин, а затем саблей отрубал им головы.

Отец гордился своим сыном, считал его героем. Но только не местные девушки, а главное, не прекрасная Анжелина Лубе. Она пробудила в нем незнакомое чувство, более болезненное, чем простое желание. Это чувство было похоже на любовь, ловушки которой были ему неведомы. Сеген убеждал себя, что станет другим, если женится на Анжелине. Она излечит его, удовлетворив гордость некрасивого, грубого мужчины. Несмотря на твердый отказ, он по-прежнему вынашивал свои планы. Анжелина училась в Тулузе? Шорник решил купить кожу именно там, а не в Сен-Годане. В тот июньский день он гулял вдоль канала с одним торговцем. Было жарко, мужчины много выпили. Они наблюдали, как на противоположном берегу смеялись и резвились молодые девушки в светлых платьях. Сеген узнал Анжелину, и его сердце грубияна бешено забилось. Вечером он бродил вокруг больницы Святого Иакова до того позднего часа, когда в парк на любовное свидание вышла Люсьена Жандрон.

В Сегене вновь проснулся демон. И шорник пошел следом за красавицей с аппетитными грудями и черными волосами, которая удостоила его презрительным взглядом. Она недолго сопротивлялась. Он сломал ей шею одним движением… Потом избавился от тела.

Вечером, когда в Бьере пылал костер святого Иоанна, шорник, следовавший за Анжелиной по темным улочкам, почувствовал то же назойливое желание изнасиловать невинное создание. Хотя он уже был женат на Селесте, на чем настоял его отец, Сеген по-прежнему хотел Анжелину Лубе. Если бы не эта чертова овчарка, он овладел бы ею, унизил и убил. За встречу с шорником на дороге, ведущей в Масса, заплатила своей жизнью Марта. Он ночевал там, в таверне «Золотой петушок», поскольку в доме кузины из Ансену для него не нашлось места.

И вот сейчас эта ведьма вновь ускользнула. А ведь он был уверен, что идет за Анжелиной, из-за этого роскошного манто, в котором видел ее в прошлую субботу на базаре.

Розетта нашла в себе смелость укусить руку, плотно закрывавшую ее рот. Сеген на мгновение отдернул руку, и Розетта вновь отчаянно закричала. Мысли путались. Когда же все это закончится? Неужели она сохранила свою девственность, дав отпор недостойному отцу, чтобы теперь умереть после или до того, как ее изнасилует мерзкий негодяй?! Шорник повалил Розетту на землю и упал на колени. Девушка хотела воспользоваться мгновением, когда он отпустил ее, чтобы как можно дальше отползти, но Сеген схватил несчастную за щиколотку и притянул к себе, словно тряпичную куклу.

— Ты дьявол во плоти! — рычал он. — Сейчас я тебя хорошенько проучу!

Он обхватил шею Розетты двумя руками и сжал ее. Лишенная воздуха, девушка потеряла сознание.

Сен-Лизье, улица Мобек, в то же время

Довольная Анжелина еще раз оглядела кухню: комната была чистой и нарядной благодаря букетам остролиста и ярко пылающему камину. Она переложила картошку на железный противень и поставила в печь, чтобы та не остыла. Через определенный промежуток времени Анжелина поворачивала вертел и гусь равномерно прожаривался. Каждый раз, когда она протыкала тушку острием ножа, из гуся вытекал розовый сок.

«Мясо должно приобрести коричневый цвет и быть сочным… Птица будет готова как раз к ужину. Папа и Жермена придут в семь часов».

Прежде чем подняться в свою комнату, чтобы причесаться и переодеться, Анжелина посмотрела на небольшие круглые часы на буфете.

«Розетта придет минут через десять, — прикинула Анжелина, поскольку точно знала, сколько времени занимает дорога до дома Форов и обратно. — Если, конечно, не задержится…»

С равнины, простиравшейся к северу до самой Тулузы, дул сильный ветер. И, хотя стены дома были толстыми, Анжелина явственно ощущала его порывы.

«Слава богу, я дала Розетте свое манто, — подумала Анжелина. — Оно теплое, Розетта не замерзнет. Готова поспорить, что завтра подморозит».

Оставив мысли о прическе, Анжелина подошла к камину. Она успеет привести себя в порядок, когда Розетта вернется. В доме было тепло и спокойно, но Анжелина почему-то начала волноваться. «Это сильнее меня, — оправдывалась она. — Едва я представлю, как Розетта идет в ночи совсем одна, так сразу же вспоминаю о трагической судьбе Люсьены и Марты, хотя в нашем краю с самого лета не было ни одного преступления. Мне все время кажется, что эти события произошли так давно и вместе с тем недавно. Наверное, потому что я была причастна к этим жутким драмам. Но сейчас ни в журналах, ни в газетах нет ни слова об этих преступлениях. Последний раз я читала о них в конце августа. Тогда было высказано предположение, что это могли сделать два разных человека, хотя между преступлениями просматривается связь».

Тем не менее, одним из подозреваемых оставался Луиджи, бегство которого все расценивали как своего рода признание. «Все указывало на Луиджи, но я не верю в его виновность, — говорила себе Анжелина. — Конечно, я могу ошибаться. Остается только надеяться, что убийца покинул наши края и больше никогда сюда не вернется, будь то Луиджи или кто-нибудь другой. Я напрасно волнуюсь. Сейчас еще не поздно, по улицам ходят люди. К тому же наш мэр распорядился установить дополнительные газовые рожки. Увы, стоят самые короткие зимние дни, а дорога в Сен-Жирон освещена плохо».

Вздохнув, Анжелина прислушалась в надежде различить сквозь яростный вой ветра быстрые шаги по плитам двора.

«Выгляну на улицу», — решила Анжелина, поддавшись безотчетной тревоге.

Она зажгла керосиновую лампу и, накинув платок, вышла из дома.

— Спаситель? Где ты, моя собака? — позвала молодая женщина. — Спаситель? О нет! Калитка неплотно закрыта. Он убежал! Негодник!

Анжелина вышла на улицу и стала пристально вглядываться вдаль. Никого. Ни возвращающейся Розетты, ни овчарки. Между двумя порывами ветра ей показалось, что откуда-то донесся приглушенный лай. «Куда же Спаситель мог побежать?»

Накануне отец предупредил Анжелину, что у собаки кузнеца началась течка и поэтому надо усилить бдительность. Анжелина в отчаянии побежала к арке. «Раз уж я оказалась на улице, надо пойти Розетте навстречу. Конечно, маловероятно, но, может, она встретила Спасителя».

Тонкий слой снега, устилавший мостовые, начал замерзать. Анжелина заметила крупные следы. Оставить их мог только Спаситель. Она пошла по следам, но из страха упасть была вынуждена замедлить шаг. Дойдя до конца улицы Нобль, она вновь услышала далекий лай. Площадь с фонтаном была пустынной.

— Розетта! Спаситель! — закричала Анжелина, которой все сильнее овладевала паника.

Происходило что-то ужасное, Анжелина это инстинктивно чувствовала. Неописуемой тревогой проникалась каждая клеточка ее тела. Она обогнула мраморную чашу фонтана, чтобы срезать путь и поскорее добраться до дороги, ведущей в Сен-Жирон. Правая нога заскользила, и Анжелина упала, растянувшись всем телом. Из собора вышел мужчина. Он увидел женщину и бросился к ней.

— Анжелина!

— Папа! О, папа! — простонала она, поднимаясь.

— Я был на исповеди. Но почему ты бродишь здесь, к тому же без манто? Сейчас холодно!

— Спаситель сбежал. Я должна его найти. Потом, я очень волнуюсь: Розетта настояла, чтобы я разрешила ей отнести блузку мадам Фор. Я полагала, что встречу ее. Папа, она очень задерживается.

— Ну, совершенно незачем сходить с ума. Розетта могла пересечь базарную площадь и подняться по улочке, где почта. Хуже то, что твоя овчарка бегает по городу. Если бы ты ее привязала!

Анжелина пожала плечами. Она боялась совершенно иного: ее чувства сейчас были обострены точно так, как тогда, в Бьере, в ночь святого Иоанна, когда она нутром почувствовала опасность. Но тогда Спаситель прибежал вовремя…

Вновь послышался лай. Обезумев, Анжелина схватила отца за руку.

— Послушай, папа! Хорошенько прислушайся! Опять начинается. Где-то лает собака! И, кажется, кто-то кричит. Ты слышишь? Слышишь?!

— Разрази меня гром! Да, слышу! Твой чертов зверь принялся за старое!

— Прошу тебя, пойдем туда, посмотрим, в чем дело! И держи меня крепче, чтобы я не упала.

На ногах сапожника были грубые башмаки с железными скобами. Он носил их зимой вот уже на протяжении двенадцати лет. Эти прочные башмаки Огюстен сделал сам из бычьей кожи. Повиснув на руке отца, Анжелина без труда шла по заснеженной наклонной улице.

— Разрази меня гром! Там происходит нечто неладное! Смотри, огни! Кажется, факелы, там, на лугу, справа от нас.

До них донесся шум. Рычание собаки и крики людей слились воедино, внушая беспокойство. Огюстен и Анжелина, охваченные паникой, решили срезать путь через поля.

Когда огромная мускулистая масса, покрытая шерстью, набросилась на Блеза Сегена, он сразу не понял, что пропал. Спаситель мгновенно вырвал у него кусок щеки. Адская боль заставила шорника разжать руки и отпустить Розетту. Теперь он сам был вынужден защищаться.

Но бороться с огромной овчаркой под сильными порывами ветра, да еще в сгущавшейся темноте было не так-то просто. Сеген бил кулаками по голове собаки, надеясь оглушить ее, но напрасно. Спаситель не ослаблял хватку, вонзая острые зубы в незащищенные одеждой руки и лицо. Пес уже давно с подозрением относился к этому мужчине, инстинктивно чувствуя в нем хищника. Спаситель вел свою родословную от многочисленных поколений овчарок, охранявших стада, и такая наследственность обострила его инстинкты. Он задолго до появления на пастбище волков или медведей чувствовал опасность и смело бросался на вышедших из леса зверей, отгоняя их от стада. На протяжении многих столетий его сородичи, пиренейские овчарки, с честью выполняли свои обязанности, пуская в ход острые зубы. Кроме того, порой одного только устрашающего вида овчарок и их громкого лая было достаточно, чтобы незваные гости обратились в бегство.

Горцы высоко ценили пиренейских овчарок за эти их качества. Некоторые пастухи даже подкладывали маленьких щенков к овцам и ягнятам.

— В этом случае стадо становится семьей овчарки, — объяснял дядюшка Жан Анжелине. — Но даже если она живет среди людей, не охраняя овец, то ведет себя точно так же. Она готова умереть, но спасти своего хозяина. Так вот, племянница, немногие люди способны одолеть эту собаку, если, конечно, у них нет ружья, чтобы застрелить ее.

Молодой женщине показалось, что эти слова дядюшки зазвучали в ее голове, когда она в дрожащем свете факелов увидела Спасителя. На белом фоне снега его шкура казалась желтой, но Анжелина не обратила на это никакого внимания. Она видела только одно: пасть собаки, вцепившуюся в затылок человека, лежащего на земле. Огюстен бросился к двум жандармам, державшим в руках факелы.

— Что произошло? — закричал он. — Несчастный случай? Но стреляйте же, черт возьми! Иначе собака не отпустит несчастного.

— Спаситель! — позвала Анжелина. — Иди ко мне!

Анжелина была в ужасе: ее собака совершила непоправимое. С минуту на минуту в ночи прогремит выстрел, и Спаситель умрет. Но тут ее внимание привлекло другое тело, лежащее чуть дальше. Анжелина подумала, что ее сердце вот-вот разорвется, разлетится на крошечные кусочки.

— О нет! Боже мой, нет! — закричала Анжелина. — Это Розетта! Моя Розетта…

— Разрази меня гром! — выругался Огюстен, обгоняя дочь.

Он хотел закрыть от нее ужасную сцену. Но Анжелина оттолкнула отца. Она, почти обезумевшая от горя, рыдала.

— Дай мне пройти, папа. Это моя вина! Это я послала ее на верную смерть! О! Господи Иисусе, Пресвятая Мария, сжальтесь!

Эти крики отчаяния вывели Розетту из забытья. Она приподнялась на локте, протянув другую руку молодой женщине.

— Это дерьмо чуть не поимело меня, мадемуазель, — задыхаясь, сказала девушка. — Шорник, эта грязная свинья! Но как мне повезло, скажите на милость! Ваша собака набросилась на него. Когда я очнулась, тут было очень жарко. Я даже испугалась за Спасителя. Потом появились жандармы. Но я еще не могу говорить из-за шеи… Этот мерзавец пытался меня задушить, даже когда я хлопнулась в обморок.

Стоя на коленях, Анжелина крепко обнимала Розетту, целуя ее в лоб, щеки, нос и плача от радости.

— Ты жива! Благодарю тебя, Господи! Благодарю!

— Лучше бы вы поблагодарили свою собаку, мадемуазель! Добрый Боженька не слишком-то надрывался, чтобы меня спасти!

— Тебе плохо? — спросила Анжелина. — Почему ты лежишь? Ты не можешь идти?

— Могу, но бригадир сказал, чтобы я не двигалась, я и не двигаюсь. Мне очень жаль, мадемуазель, но ваше прекрасное манто испачкалось и разорвалось в нескольких местах.

— Это всего лишь кусок ткани. Неважно! Главное, что ты жива!

— И по-прежнему целехонькая, клянусь вам. Этот негодяй так и не сумел до меня дотронуться.

Чувствуя бесконечное облегчение, Анжелина помогла Розетте встать и снова обняла ее.

— Так-так, — ворчал Огюстен Лубе, которому сейчас пришлось пережить самый сильный страх в своей жизни. — Бригадир, вы слышали заявление этой барышни? Блез Сеген собирался ее убить. Чего вы ждете? Почему не арестовываете негодяя? Он не умер. Я видел, как он пошевелил ногой.

— Да, эта особа сказала нам, что он напал на нее метрах в ста отсюда. Мы ждем, чтобы вы или ваша дочь увели овчарку. Она не хочет разжимать пасть.

Напустив на себя высокомерный вид, сапожник с достоинством подошел к собаке и схватил ее за ошейник.

— Оставь это дерьмо, Спаситель! — приказал он. — Ты славный зверь. Очень славный.

Анжелина и Розетта бросились к собаке. Спаситель получил свою долю ласки и поздравлений. Жандармы подняли грузного шорника с земли. Он повернул к ним окровавленное лицо, на которое было страшно смотреть. Открыв рот, выпучив глаза, он молчал. Его вид смутил полицейских, поскольку в этом задыхающемся человеке с изуродованным овчаркой лицом трудно было узнать того самого Блеза Сегена, который полчаса назад приходил к ним, чтобы подать очередную жалобу на соседа, поскольку, как известно, у Сегенов вечно с кем-то были тяжбы.

— Других тоже я, — неожиданно заявил шорник, протягивая руки, перепачканные грязью и кровью, в сторону Анжелины. — По вине Анжелины, этой шлюхи!

Никто не ожидал подобного признания. Бригадир вынул из ножен саблю и направил ее на Сегена.

— О чем вы говорите, Сеген? — сухо спросил она.

— О Люсьене Жандрон в Тулузе и Марте Пикар в Масса. Но в этом нет моей вины, бригадир! Повторяю: виновата она, эта Анжелина Лубе, которая навела на меня порчу. Эта девка смеялась надо мной, а ведь я хотел на ней жениться. Понимаете, бригадир? Жениться!

Огюстен с трудом сдержался, чтобы не выругаться от охватившей его ярости. Жандармы недоумевающе переглянулись: в начале лета эти два убийства наделали много шуму.

— Значит, это ты! — в ужасе воскликнула Анжелина. — Господи, и ты собираешься стать отцом!

Этот крик вырвался из самого сердца Анжелины. Она расплакалась. Ей было бесконечно жаль жену шорника, связанную священными узами брака с убийцей, с этим сумасшедшим.

— Блез Сеген, вы арестованы! — торжественно заявил бригадир. — Вам придется проследовать за нами. Сейчас вы должны будете сделать полное признание.

Преступник, ничего не ответив, низко наклонил голову. Он, хромая, пошел по дороге, как бык, которого ведут на бойню и который отказался от сопротивления. В этой сцене было нечто тягостное. Позже Анжелина будет подробно вспоминать ее. Она будет рассказывать, как свет факелов подчеркивал кровоточащие раны преступника, как рычал Спаситель, не спуская своих темных глаз с Сегена. Она также расскажет, что движения всех были какими-то замедленными, тяжелыми, поскольку присутствие преступника, несомненно, создавало нездоровую обстановку. Произнося имена своих жертв, Сеген придавал им огромную важность, словно даровал несчастным девушкам своего рода вторую жизнь, продлившуюся несколько минут. Люсьене, с ее громким смехом и темной челкой. Марте, нежной и скромной, с округлыми формами. Даже те, кто никогда не видел этих девушек — Огюстен, Розетта и жандармы, — представляли их открытыми, веселыми, а потом поруганными, ужасной смертью лишенными будущего.

— Тебя ждет гильотина, Сеген! — наконец прорычал бригадир. — Но сначала тебя в Тулузе будут судить присяжные. А вы, мадемуазель Розетта, должны будете приехать и дать свидетельские показания.

— Сейчас?! — возмутилась Анжелина. — Да она в шоке! И шея до сих пор красная. Ей нужен покой. К тому же она замерзла и должна согреться.

— Я же вам рассказала, что произошло, — простонала девушка. — Я возвращалась от мадам Фор. Я поняла, что меня кто-то преследует. Потом он напал на меня. Он думал, что это мадемуазель Анжелина, из-за манто. Сегодня вечером все принимали меня за мою хозяйку. Я вам говорила, что вот уже две недели, как я служу у мадемуазель Анжелины.

— Пошли, — оборвал Розетту Огюстен. — И пусть свершится правосудие!

Сен-Лизье, в доме Жерсанды де Беснак, на следующий день, 24 декабря 1880 года

— Входите, входите, мои малышки, — прошептала Октавия. — Мадемуазель спит, так что не шумите. Анри доедает десерт в кухне.

Анжелина и Розетта в сопровождении Спасителя пошли за Октавией на цыпочках.

— О! Вы правильно сделали, что привели свою славную собаку, этого героя! — добавила Октавия. — Мадемуазель будет довольна.

— Но ей лучше? — с беспокойством в голосе спросила Анжелина. — Когда я вчера заходила, то очень расстроилась, узнав, что она не вставала с постели. Я никогда ее такой не видела.

— Страдает не только тело. В последнее время мадемуазель часто грустит. Но сейчас я спокойна. Ты присмотришь за ней, пока мы с Анри будем гулять. Нам с малышом просто необходимо подышать свежим воздухом. Я рада, что Розетта пойдет с нами. Теперь, когда этот негодяй больше не причинит никому зла…

— Ничего не говори в присутствии Анри, — поспешно предупредила служанку Анжелина.

— Разумеется, уж не такая я глупая! — обиделась Октавия.

Мальчик засиял от радости, увидев крестную, и протянул ей надкушенное печенье.

— Здравствуй, мой малыш. Пришла твоя крестная. Сейчас она тебя съест…

Анжелина наклонилась, делая вид, что исполнит свою угрозу. Малыш засмеялся и обнял ее за шею.

«До чего же ты красивый, мой маленький Анри! — думала Анжелина. — Такой веселый, такой нежный! Ты мой светоч, мое солнышко, мой маленький ангел!»

— Вы испортите его, мадемуазель, если будете так целовать, — заметила Розетта. — Давайте, я надену ему пальто и шапочку. Хотя светит солнце, ветер холодный.

— Конечно. Надо поторопиться, а то погода может измениться, — посоветовала молодая мать. — К вашему возвращению я приготовлю полдник.

Октавия надела шерстяной жакет и покрыла голову платком. Анри дрожал от нетерпения.

— Твои перчатки, мой котенок, и шапочка… Да, да! — приговаривала Розетта. — Мы прогуляемся по городу, а если ты устанешь, я возьму тебя на руки.

Через несколько минут в прихожей осталась одна Анжелина. Она сняла накидку и прошла в гостиную, где Жерсанда де Беснак спала, удобно устроившись на диване. Голова ее лежала на подушке, а хрупкое тело было укрыто толстым атласным пуховиком.

«Боже мой, мадемуазель кажется такой беззащитной! — удивилась Анжелина. — Надеюсь, она скоро поправится. Только бы не было ничего серьезного! Октавия говорила об обыкновенной простуде…»

Анжелина села в кресло-качалку, в которой столько раз старая дама встречала ее с книгой в руках.

В камине потрескивали дрова, от рождественской елки исходил чарующий аромат, свойственный всем хвойным породам.

«Просыпайтесь, мадемуазель, мне о многом надо вам рассказать! — думала Анжелина. — Как я вас люблю! Если бы не вы, я никогда не стала бы повитухой. Никогда!»

Анжелина мечтательно улыбнулась. Даже в самых далеких ее воспоминаниях рядом с родителями всегда присутствовала Жерсанда, держась скромно, но ничего не упуская из виду.

«После смерти мамы вы сумели меня утешить и поддержать. Боже мой! Какая странная наша жизнь! Неужели все-таки следует верить в судьбу, в божественную справедливость?»

Прекрасные глаза Анжелины затуманились на несколько мгновений. Она вновь увидела окровавленное лицо шорника, пылающее ненавистью, когда он обвинил ее в том, что она его околдовала и своим презрением вынудила пойти на преступление. Анжелина вздрогнула. На рассвете Блез Сеген повесился в камере жандармерии. Бригадир счел необходимым прийти на улицу Мобек и сообщить о случившемся.

«Он был трусом до последней минуты, — говорила себе Анжелина. — Он сумел избежать суда и гильотины. К счастью, полиция успела записать его полное признание. Боже, почему я не подозревала его? Почему я упорно обвиняла Луиджи?»

Взбалмошный скрипач с черными глазами был невиновен. Едва Анжелина в этом убедилась, как почувствовала неимоверное облегчение, даже радость. У того, кого она никак не могла забыть, руки не были обагрены кровью. Сын Жерсанды де Беснак не был убийцей! «Просыпайтесь, моя милая подруга, мне не терпится вернуть вам надежду. Увы! Ничего другого я не в состоянии подарить вам», — говорила себе Анжелина.

Теперь она боялась другого: раненый Луиджи, за которым велась настоящая охота, мог умереть в овраге или в лесной чаще. Он бродил по белу свету в поисках семьи, а сейчас, возможно, был мертв.

«Нет, только не это! Я должна вымолить у него прощение и сообщить, что на протяжении многих лет мать не переставала его любить».

Спаситель, до сих пор лежавший у ног Анжелины, встал и положил свою огромную голову ей на колени. Собака дружелюбно смотрела на хозяйку. Взволнованная Анжелина погладила Спасителя.

— Мой славный пес, — прошептала она. — Ты достоин своего имени. Ты оберегал меня и спас Розетту. Ты с самого начала знал, откуда исходит опасность. Да, ты знал!

Анжелина убедилась, что Жерсанда все еще спит. Успокоившись, она вынула из расшитой бархатной сумочки, которая принадлежала ее матери, конверт. Около полудня почтальон вручил ей письмо от Филиппа Коста.

Удивленная Анжелина закрылась в своей комнате, чтобы прочитать письмо. Сердце молодой женщины бешено забилось, а саму ее охватили противоречивые чувства: беспокойство и одновременно любопытство.

«Бедный Филипп! Он просит у меня прощения, хотя до сих пор пылает гневом, ведь его гордость задета! По сути, он воспользовался ситуацией, что не делает ему чести, тем более, он ходит к проституткам, как сам признался. Я пребывала в таком смятении, что не сочла нужным сопротивляться. Готова спорить, в следующем месяце он захочет встретиться со мной. А вот я не хочу с ним встречаться. Пусть у Филиппа светские манеры, пусть он соблюдает правила приличия, но он ничем не лучше Гильема. Многие господа буржуа считают, что им все позволено. Если они жаждут женщину более низкого положения, а она им отказывает, они, стремясь достичь своей цели, обещают на ней жениться. Я убедилась в этом. Господи, как я могла противостоять Гильему? Я была совсем юной и уступила ему, веря в любовь. Что касается Филиппа, действительно влюбленного в меня, как мне кажется, то и он не смог обуздать инстинкт самца. Я не знаю, что ждет меня в будущем, но хотелось бы встретить терпеливого мужчину, который не станет набрасываться на меня при малейшей возможности, а будет красиво за мной ухаживать, пока я сама не дам ему понять, что хочу его, что он манит меня. Луиджи! Я хочу найти Луиджи!»

Внезапно Анжелина покраснела, а ее сердце забилось сильнее. Она как наяву увидела скрипача, его смуглую кожу, черные кудри, белоснежные зубы… Он напускал на себя насмешливый вид, которому не соответствовал пристальный взгляд черных глаз.

— Почему я не доверяла ему? Почему? — вполголоса спросила себя Анжелина.

— Кому ты не доверяла, моя славная Анжелина? — поинтересовалась Жерсанда, уже какое-то время внимательно следившая за молодой женщиной.

— О, мадемуазель! Мне очень жаль! Я разбудила вас! — воскликнула Анжелина, бросаясь к своей подруге.

— Нет, ты вовсе меня не разбудила. Просто я хорошо отдохнула, вот и все, мое прелестное дитя.

Старая дама взяла Анжелину за руку. В ореоле седых волос, с расслабленными после сна чертами лица, Жерсанда казалась безмятежной, но охваченной глубокой печалью.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Анжелина. — В последние дни вы плохо выглядели. У вас была лихорадка?

— Я просто устала. Октавия всегда сходит с ума, когда я кашляю или когда у меня пропадает аппетит. Она вкратце рассказала мне о том, что произошло вчера. Но сообщи мне подробности. Из слов Октавии я поняла только одно: этот негодяй шорник — убийца. Этим летом жандармы прочесали весь наш край в поисках преступника, а он был у них под носом, в своей мастерской!

— Да, он обманул всех. Даже я, к которой он так нагло приставал, его не подозревала. Один Спаситель не заблуждался!

Жерсанда захотела приподняться. Анжелина помогла ей и подложила несколько подушек под спину, чтобы старой даме было удобно сидеть.

— Подойди ко мне, славная собака, — обратилась та к Спасителю. — Я хочу погладить тебя. На полдник ты получишь кусок сахара. Малышка, не томи меня! Рассказывай!

Молодая женщина начала свой рассказ с приготовления ужина, на который она ждала отца и Жермену. Затем поведала о том трагическом моменте, когда подумала, что Розетта мертва.

— Бедняжка! Она избежала чудовищной смерти, но беспокоилась, главным образом, о состоянии красивого манто, которое я ей одолжила. Уверяю вас, мне тяжело смотреть на следы от пальцев этого негодяя, оставшиеся на ее шее. Но какое мужество она проявила! Из показаний Розетты, которые она дала жандармам, я узнала, что она отчаянно защищалась. Конечно, одолеть Блеза Сегена ей было не по силам. Не вмешайся Спаситель, Розетта была бы обречена на смерть. А я сердилась, что Спаситель убежал, и даже хотела наказать его за это! Он почувствовал опасность и помчался на помощь Розетте. Или же он захотел пойти вслед за ней и вовремя добежал до дороги, ведущей в Сен-Жирон. Возможно, внимание собаки привлекли ее крики и призывы о помощи, которые бригадир и его заместитель тоже услышали. Представляете, за полчаса до этого к ним приходил Сеген, чтобы подать жалобу на одного из своих соседей! Он даже немного поболтал с жандармами, изображая из себя порядочного человека.

— Боже мой! Хорошо, что громкие крики Розетты привлекли внимание жандармов!

— Да, бригадир тут же позвал своего заместителя, и они побежали на крики. Они ориентировались еще и на лай Спасителя и поэтому быстро добрались до места трагедии. Там они увидели, что овчарка мертвой хваткой вцепилась в шорника. Чуть дальше, метрах в двух, лежала Розетта. Когда шорник принялся душить ее, она потеряла сознание, но быстро пришла в себя и смогла указать на своего обидчика и дать показания. В противном случае, как мне сказал жандарм, они пристрелили бы Спасителя, решив, что он бешеный.

— Боже, какой ужас!

— Но это не конец, — продолжила свой рассказа Анжелина. — Спаситель покусал Сегену руки и лицо. Изнемогая от боли, эта грязная свинья повалилась на землю. Овчарка схватила его за горло, но только лишь для того чтобы не дать Сегену возможности пошевелиться. Теперь он был полностью во власти собаки. Я думаю, что Спаситель ждал моего прихода. Он никогда не осмелился бы сомкнуть челюсти и убить человека.

— А говорят, что у животных нет души и разума! — возмутилась Жерсанда. — Слава богу, это чудовище за решеткой! Теперь он никому не сможет причинить вреда.

— Октавия сказала то же самое. Но вы не знаете, чем все закончилось. На рассвете Блез Сеген повесился в своей камере.

— Ах! Он избежал людского возмездия! Будем надеяться, что ему не удастся избежать суда Божьего! Как только подумаю о Марте, этой молоденькой служанке, и о твоей подруге Люсьене… Малышка, налей мне немного ликера. Это придаст мне сил.

Анжелина поспешила выполнить просьбу своей подруги. Жерсанда была бледной, казалось, она потрясена до глубины души.

— А ужин? Давай теперь поговорим о приятных вещах! Я больше слышать не хочу об этом садисте с кабаньим рылом.

— О, наш знаменитый ужин! — воскликнула молодая женщина. — Когда мы — отец, Розетта и я — вышли из здания жандармерии, колокола собора пробили восемь часов вечера. Жермена нервно ходила по площади, не в силах побороть волнение. Чуть раньше она поднялась на улицу Мобек и увидела, что в доме никого нет, хотя приборы стояли на столе. Ее можно понять: папа задержался на исповеди и не вернулся домой. Когда она узнала о том, что произошло, то, обняв Розетту, расплакалась. Я тоже так разнервничалась, переживая эту трагедию заново, что решила перенести праздничный ужин. Мне хотелось остаться наедине с Розеттой, ободрить ее. Но, оказывается, я плохо ее знала. Знаете, что она мне сказала? «Мсье Огюстен, мадам Лубе и вы, мадемуазель Анжелина, не надо портить праздничный вечер из-за меня. Я видела и не такое. В моей жизни всякое бывало. Нельзя, чтобы пропал жареный гусь! Я уверена, что он готов!» Увы, Жерсанда! Огонь погас, птица почти остыла. К тому же с одного боку гусь подгорел, а с другого был чуть сыроватым. Но все же мы поужинали. Картошка оказалась настоящим лакомством, да и яблочный пирог удался.

— О, Анжелина! Моя дорогая Анжелина! — улыбаясь, воскликнула старая дама. — Как я люблю тебя, малышка! Поверь мне, я испытываю огромную нежность к этому прелестному цветку нищеты, нашей Розетте. Я считаю своим долгом научить ее читать и писать, это еще и доставит мне радость. Но ты не ответила на мой вопрос. Мне это не приснилось, я наяву слышала, как ты сказала: «Почему я не доверяла ему? Почему?» Значит, ты говорила не о Сегене!

Молодая женщина опустилась на колени перед диваном и взяла Жерсанду за руку.

— Конечно, не о Сегене, мадемуазель. Я говорила о невиновном, которому причинила огромное зло, — это Луиджи, скрипач. По моей вине его чуть не осудили и не отправили на эшафот. В Бьере разъяренная толпа бросала в него камни. Я уже не говорю о том, что отец Марты выстрелил в него и ранил, возможно, смертельно.

— Полно, не вини себя. Этот молодой человек каждый раз оказывался на месте преступления, как писали в газетах.

— Но он твердил, что невиновен. Я должна была усомниться, правильно ли поступаю, собираясь донести на него. Пока вы спали, я размышляла. Я не доверяла ему с момента нашей первой встречи, поскольку он украл мою ослицу. И прятал кинжал в сапоге. Разумеется, он объяснил мне, что его бродячая жизнь полна опасностей, поэтому он носит с собой кинжал. Но я видела в нем только акробата, цыгана, волокиту… А на самом деле он талантливый музыкант, разыскивающий свою семью.

При этих словах Жерсанда де Беснак сжалась. Сердце Анжелины было готово выпрыгнуть из груди. Молодая женщина дрожала всем телом, во рту у нее пересохло, настолько она волновалась.

— Мадемуазель, я должна вам кое-что показать. Но, может, сначала выпьете немного ликера?

— Нет, спасибо. Что ты хочешь мне показать? Еще не время вручать подарки! Надо дождаться вечера. Кстати, малышка, я тоже сгораю от нетерпения. Сюрприза не получится. Розетта, конечно, расстроится, но поймет меня и…

— Прошу вас, мадемуазель, выслушайте меня!

— Анжелина, сжалься над старой больной женщиной! Ты будешь ругать меня, протестовать, но я купила для тебя кабриолет и кобылку, послушную, как ягненок. Теперь ты сможешь добираться к своим пациенткам быстрее, чем пешком или на ослице. Сегодня вечером Альфонс должен был при пособничестве Розетты отвезти их к тебе.

— О, спасибо, мадемуазель Жерсанда, спасибо! Я мечтала о кабриолете, но сомневалась, смогу ли когда-нибудь позволить себе такую роскошь. Но вы все же не должны были делать такой дорогой подарок. Мне так неловко!

Задрожав, Анжелина нежно обняла свою подругу и поцеловала в щеку.

— Ты не отказываешься от моего подарка? Ты рада? Боже, неужели ты тоже заболела, дочь моя? Почему ты плачешь? Почему дрожишь? Анжелина, но…

Молодая женщина немного отстранилась и разжала ладонь, в которой прятала золотой медальон.

— Что это? Господи! Где ты его нашла?!

Смертельно бледная, с широко раскрытыми глазами, Жерсанда де Беснак, задрожав в свою очередь, схватила медальон и прочитала свои инициалы.

— Боже, где он был, этот медальон? Раньше он принадлежал мне. Я прикрепила его к чепчику Жозефа, своего сына. Анжелина, не смотри на меня так! Говори! Говори же!

— Он был приколот к подкладке футляра для скрипки — скрипки Луиджи, которую разъяренная толпа растоптала. К счастью, медальон блеснул на солнце, иначе бы я его не нашла.

Старая дама слушала, судорожно сжимая медальон в ладони. Слова Анжелины медленно доходили до ее сознания.

— Ты думаешь, что он украл его у моего сына? В таком случае, он должен был встречаться с ним, — пробормотала Жерсанда.

— Нет, дорогая мадемуазель, я думаю, что он бережно хранил медальон в надежде найти свою мать, — тихо ответила Анжелина. — Есть еще одна деталь. В Тулузе Одетта, одна из моих подруг, утверждала, что внизу на спине у Луиджи есть родимое пятно в форме сердца. Она видела это пятно, когда он выполнял акробатические номера. Простите меня, я ничего не говорила вам, поскольку подозревала, что именно Луиджи изнасиловал и убил Люсьену. Я не могла смириться, что ваш сын, если это был он, превратился в жестокого убийцу.

Запрокинув голову, Жерсанда упала на подушки. Испуганная Анжелина бросилась к ней.

— Прошу вас, простите меня! — молила Анжелина. — Луиджи — ваш ребенок, тот самый, кого вы так долго искали. Я поняла это, когда нашла медальон, но промолчала по причине, которую объяснила вам. Теперь же, когда я твердо уверена в невиновности Луиджи, мне не терпелось сообщить вам эту добрую весть.

— Мой сын! Мой дорогой малыш Жозеф! Но, возможно, это тот самый молодой человек, которого я видела из окна своей комнаты в Бьере! Меня смутило его лицо, и чем дольше я на него смотрела, тем отчетливее вспоминала свое прошлое и терзалась угрызениями совести. Я не понимала, почему. Я думала о Вильяме, о той страсти, которая нас соединила. В тот вечер я много плакала. Я оплакивала судьбу своего ребенка. Анжелина, это был Жозеф, я в этом уверена. Господи, надо его найти! Где он может скрываться? Он сбежал из больницы. Куда же он мог направиться, раненый, ослабевший? Скажи, Анжелина, ты мне поможешь? Он не мог умереть. Я должна увидеть его, вымолить у него прощение, заключить в свои объятия.

— Конечно, он не мог умереть, — с уверенностью сказала Анжелина. — Он бежал вовсе не для того, чтобы умереть. Если у него хватило сил спастись, значит, он твердо намеревался жить. Мадемуазель, вы увидите своего сына, обещаю.

Жерсанда выпрямилась. Ее лицо порозовело, сапфировые глаза засверкали.

— Ты обещаешь мне, малышка? О! Господи Иисусе, я не умру до тех пор, пока не найду моего Жозефа, слышишь?! Я чувствую себя гораздо лучше. Ты мне вернула надежду, Анжелина. Спасибо, дорогое дитя! Я не сержусь на тебя. Ты поступила так, как велела тебе совесть. Не знаю, смогла бы я смириться с мыслью, что мой сын — извращенец. Но ты смыла с него все подозрения. Ты возвращаешь его мне достойным своих предков. Музыкант, артист… Он порядочный человек, я в этом уверена! Хотя и вел кочевую жизнь…

Старая дама поцеловала золотой медальон, а потом погладила Анжелину по щеке. Та твердо сказала:

— Я найду его, мадемуазель. Я пойду на край света, если понадобится, но однажды он переступит порог этой гостиной. И я тоже попрошу у него прощения.

Анжелина замолчала, охваченная странными чувствами. Она необдуманно дала обещание, и теперь во что бы то ни стало надо было его выполнить. И не только ради счастья Жерсанды де Беснак, но и ради своего счастья.

«Я найду его, — повторяла про себя Анжелина. — Когда он посмотрит мне в глаза, я смогу ему улыбнуться и наконец полюбить его».

Мари-Бернадетт Дюпюи — французская писательница, получившая известность благодаря своим невероятно трогательным романам. Романтическими историями, завораживающими читателя своей искренностью и поражающими хитросплетениями судеб, зачитываются более 2,5 миллионов поклонников творчества Дюпюи по всему миру.

Холодным осенним вечером Анжелина рожает сына — в одиночестве, в пещере, скрывшись от людских глаз. Ее возлюбленный покинул страну и не дает о себе знать, а появление ребенка означает позор для всей семьи. Анжелина мечтает стать повитухой и дарить жизни, как это делала ее трагически погибшая мать. Вот только учиться на повитуху могли лишь девушки с безупречной репутацией, и ей не остается другого выбора, как отдать своего малыша кормилице. Сможет ли она пройти через испытания, которые ей уготовила судьба?

Анжелине было не по себе. Она миновала церковь и стала подниматься по Пра-Безиаль, которая выходила на улицу Лавуар. Оказавшись в трех шагах от дома семьи Сютра, она почувствовала, что не в состоянии идти дальше. Ее ноги стали ватными. Анжелина, остановившись, отряхнула длинную шерстяную юбку, поправила воротник пелерины и убедилась, что ни одна прядь не торчит из-под белого чепца. Ни за что на свете она не должна выглядеть неряшливой или несчастной. Наконец она постучала в дверь, и этот жест вызвал у нее воспоминания месячной давности… «Я так виновата! Но не в том, что любила Гильема, а в том, что не могу растить нашего ребенка».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Это достоверный факт. Речь идет об уникальном экземпляре, жемчужине собрания древностей первобытного общества во Франции. (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

Старинная провансальская хороводная песня, которую поют в день Святого Иоанна (Ивана Купалы).

3

Этот старинный обычай, распространенный на юге Франции, так и называется «рубашка отца».

4

Речь, видимо, идет о пиренейской горной собаке с густой белой шерстью. В прошлом эти собаки охраняли стада от волков и медведей.

5

В русской традиции королей и святых с именем Анри (Henry) называли Генрихами. (Примеч. пер.)

6

Здесь: богатое поместье. (Примеч. ред.)

7

Историческая провинция в южной Франции, занимающая в то время значительно большую территорию, чем современный Верхний и Нижний Лангедок. (Примеч. ред.)

8

Растения, препятствующие лактации.

9

Город в пятидесяти километрах от Сен-Лизье.

10

В Сен-Лизье больница была расположена недалеко от монастыря и собора.

11

С 1894 года обязательная учебная подготовка стала длиться два года.

12

Так в девятнадцатом веке называли удалившегося от дел священнослужителя, чей жизненный путь был образцовым.

13

Текст клятвы подлинный; был написан Церковью в 1786 году.

14

14 июля 1789 года — День взятия Бастилии. Праздник был учрежден 6 июля 1880 года. (Примеч. пер.)

15

Вид живописи, когда рисунок выполнен в различных оттенках одного цвета, чаще серого. (Примеч. ред.)

16

Французский иллюстрированный журнал, выходивший с 1843 по 1944 год. В нем публиковались романы, фельетоны, гравюры, рецепты, хроника. Всего вышло 5293 номера.

17

Цехин — старинная венецианская монета. (Примеч. ред.)

18

Это исторический анекдот.

19

Речь идет о франко-прусской войне 1870 года. (Примеч. пер.)

20

Отрывок из стихотворения «Императорская мантия», опубликованного в июне 1853 года в сборнике «Возмездие». (Перевод Е. Полонской)

21

Город в Арденнах, где армия Наполеона III была окружена и разбита войсками Пруссии и коалицией германских государств.

22

Меровинги — первая франкская династия королей (конец пятого — середина седьмого века.). (Примеч. пер.)

23

В то время жандармы состояли на военной службе.

24

Теперь это Бернед в долине Масса.

25

В 1854 году, то есть за 24 года до описываемых событий, эпидемия холеры свирепствовала на юге Франции.

26

Обычай сажать «Деревья свободы», в основном, дубы и липы, появился во Франции в 1790 году, во время Великой французской революции. Они символизировали идею равенства и свободу человека от всех видов угнетения.

27

Остров Реюньон был французской колонией с семнадцатого века.

28

Район Арьежа, куда входят долина Масса, равнина Сен-Жирон, город Сен-Лизье с прилегающими к нему долинами.

29

Жермена Кузен (1579–1601) известна также как святая Жермена де Пибрак, по названию деревни, где родилась, — католическая святая девственница, праздник которой отмечается 15 июня.

30

Одна из старейших больниц Тулузы. Прежде в ней останавливались паломники, шедшие в Сантьяго-де-Компостелу, город в Испании, где хранятся мощи святого Иакова.

31

Это подлинные советы, взятые из учебника мадам дю Кудре.

32

В Париже с 1787 по 1876 год ни одна из женщин, которым делали кесарево сечение, не выжила.

33

Причиной родильной горячки является инфекция. В девятнадцатом веке, до появления современных антисептических средств, это был настоящий бич. Смертность была настолько высокой, что женщины боялись рожать в больницах.

34

Дворец епископов Сен-Лизье был переоборудован в больницу в 1830-х годах.

35

Это старинная провансальская колыбельная.

36

Анна-Франсуаза-Ипполит Буре (1779–1847), выступавшая в амплуа инженю под сценическим псевдонимом Марс. Элизабет Феликс (1821–1858) — великая трагедийная актриса, сценический псевдоним — Рашель.

37

Святой Жозеф (Иосиф) — почитаемый католиками святой. Изображался часто с ребенком на руках.

38

Гвозди с довольно широкой круглой головкой.

39

Отрывок из поэмы Виктора Гюго «Джинны». Сборник «Восточное». (Перевод Г. Шенгели.)

40

В Великий пост католикам, в отличие от православных, разрешено употреблять в пищу молочные продукты.

41

Во Франции День святого Валентина начали отмечать в Средние века как праздник, посвященный плодородию и физической любви. Постепенно он превратился в обмен любовными записками и пожеланиями любви.

42

Басон — плетеное изделие, служащее украшением одежды, мебели; шнур, бахрома. (Примеч. ред.)

43

Нантский эдикт, завершивший тридцатилетний период религиозных войн во Франции, был принят в Нанте 13 апреля 1598 года по приказанию Генриха IV. Эдикт предоставлял французским протестантам вероисповедальные права. Отменен Людовиком XIV в 1685 году, поскольку считалось, что большинство протестантов перешло в католичество.

44

Протестанты не признавали культ святых.

45

Taure (фр.) — бык, произносится «тор». (Примеч. пер.)

46

Речь идет о старинном французском обычае. В каждой местности существует своя разновидность легенды.

47

Здесь: нижняя юбка из дешевой бумажной материи. (Примеч. ред.)

48

Рондо, ремениль, бурре — популярные в то время в Окситании танцы.

49

Эту песню по традиции поют на всех праздниках в долине Масса.

50

Велосипеды появились после франко-прусской войны 1870 года. Они стоили дорого и были недоступны простым сельским жителям.

51

В то время многие еще жили по солнцу. После самой короткой ночи оно всходило в половине третьего утра.

52

Популярная в Арьеже песня, написанная аббатом Саба Мори (1863–1923).

53

Протестанты исповедуются непосредственно Господу.

54

Пословица, распространенная в Бьере и прилегающих к нему деревнях.

55

Член катарской секты, давший обет безупречного аскетизма (воздержание в половой жизни, еде и пр.). (Примеч. пер.)

56

Имя Иннокентий (Innocenc) происходит от латинского слова in-nocens, что означает «невинный, безупречный, чистый». (Примеч. пер.)

57

Эти руины в Арьеже сохранились до наших дней, превратившись в культовое место, которое привлекает к себе внимание туристов.

58

Некоторые историки ставят под сомнение эти слова, приписываемые легату Папы Иннокентия III.

59

Так называемому Жеводанскому зверю приписывают множество нападений на людей в периоде 1764 по 1767 год. Эти нападения, чаще всего со смертельным исходом, происходили, в основном, в Жеводане. Источники упоминают от 88 до 124 таких случаев.

60

Этот факт зафиксирован в хрониках.

61

Лекарственное растение, растертые в порошок листья которого способствуют заживлению ран.

62

Noble (фр.) — дворянин, дворянский. (Примеч. пер.)

63

Фотография, изготовленная одноименным способом. (Примеч. ред.)

64

Остров Мартиника стал французской колонией в 1635 году. Его население называли креолами.

65

Во многих буржуазных домах в стенах были сделаны узкие лестницы, чтобы слуги как можно реже попадались на глаза хозяевам.

66

Так в то время называли скалолазов, взбиравшихся на Пиренеи, а не на Альпы (альпинисты). (Примеч. пер.)

Content

Мари-Бернадетт Дюпюи
Ангелочек

Предисловие

От автора

Глава 1 Пещера Кер

Арьеж, ущелье Пейремаль, 10 ноября 1878 года

Глава 2 Анжелина

Бьер, 12 ноября 1878 года

Сен-Лизье, улица Мобек, в тот же день

Сен-Лизье, площадь с фонтаном, на следующий день

Глава 3 Груз молчания

Сен-Лизье, 14 ноября 1878 года

Долина Масса, 15 декабря 1878 года

Глава 4 Скрипач

Бьер, в тот же день

Сен-Лизье, улица Мобек, 24 декабря 1878 года

Глава 5 Мадемуазель Жерсанда

Сен-Лизье, 25 декабря 1878 года

Бьер, 8 января 1879 года

Глава 6 Летние дни

Бьер, 17 августа 1879 года

Сен-Лизье, на следующий день, 18 августа 1879 года

Бьер, 19 августа 1879 года

Глава 7 Вдали от гор

Вокзал Сен-Лизье, 3 января 1880 года

Тулуза, в тот же день

Сен-Лизье, 8 января 1880 года

Тулуза, больница Святого Иакова, 20 января 1880 года

Глава 8 Доктор Кост

Тулуза, больница Святого Иакова, в тот же день

Вокзал Буссанса, 10 февраля 1880 года

Сен-Лизье, тот же день

Глава 9 Горечь тайны

Сен-Лизье, в доме Жерсанды де Беснак, в тот же вечер 10 февраля 1880 года

Сен-Лизье, улица Мобек, утро следующего дня

Глава 10 Шорник

Лавка Сегена и его брата, Сен-Жирон, в тот же день

Сен-Лизье, суббота, 14 февраля 1880 года

Тулуза, больница Святого Иакова, дортуар учениц мадам Бертен, среда, 18 февраля 1880 года

Тулуза, парк больницы Святого Иакова, воскресенье, 7 марта 1880 года

Глава 11 На берегу канала

Сен-Лизье, 30 мая 1880 года

Тулуза, берег канала, воскресенье, 6 июня 1880 года

Тулуза, площадь Капитолия, терраса кондитерской «Аркада», в тот же день

Родильное отделение больницы Святого Иакова, в тот же вечер

Глава 12 Время сомнений

Тулуза, в тот же вечер

Сен-Лизье, четверг, 10 июня 1880 года

Тулуза, базилика Сен-Сернен, пятница, 11 июня 1880 года

Глава 13 Время страха

Тулуза, в тот же день

Тулуза, больница Святого Иакова, дортуар учениц, вечером

Тулуза, вокзал Матабио, на следующий день

Сен-Лизье, в тот же день

Глава 14 Костер святого Иоанна

Бьер, праздник святого Иоанна летнего, четверг, 24 июня 1880 года

Долина Рибероля, на следующий день

Бьер, таверна «Липа», в тот же день

Глава 15 Жан Бонзон

Хутор Ансену, в тот же день

Глава 16 Донос

Бьер, на следующий день, 26 июня 1880 года

В доме Жанны Сютра, в тот же день

Сен-Лизье, около полуночи

Глава 17 Ближе к осени

Сен-Лизье, 28 июня 1880 года

Сен-Лизье, 16 июля 1880 года

Глава 18 Руки Анжелины

Тарб, суббота, 20 ноября 1880 года

Люшон, 8 декабря 1880 года

Арьеж, аббатство Комбелонг, в тот же вечер

Люшон, вилла семьи Кост, в тот же вечер

Глава 19 Возвращение к истокам

Люшон, в тот же вечер

Люшон, вилла семьи Кост, в то же время

Сен-Лизье, вечером

Глава 20 Спаситель

Сен-Лизье, в доме Жерсанды де Беснак, на следующий день, 9 декабря 1880 года

Сен-Лизье, 23 декабря 1880 года

Сен-Лизье, улица Мобек, в то же время

Сен-Лизье, в доме Жерсанды де Беснак, на следующий день, 24 декабря 1880 года

Примечания