Марина Чапман, Ванесса Джеймс, Линн Баррет-Ли

Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян

Marina Chapman, Lynne Barret-Lee, Vanessa James

THE GIRL WITH NO NAME

Copyright © Marina Chapman and Lynne Barret-Lee, 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Марии Нелли и Амадею Фореро, а также моей любимой покойной Маруйе

Предисловие

Я хочу рассказать вам историю своей жизни. Я думала, что вот эти первые слова, обращенные к читателю, будут самыми простыми. Но я ошибалась. На самом деле знакомство и первые слова – самое сложное.

Когда люди знакомятся, они сообщают собеседнику свое имя. Казалось бы, что может быть проще? Я говорю всем, что меня зовут Марина. Однако это не то имя, которое дали мне родители после рождения. Я сама выбрала его, когда мне было около четырнадцати лет. Мое настоящее имя и все, что связано с моим ранним детством, покрыто мраком неизвестности.

У меня почти не осталось ранних детских воспоминаний, которые так важны для дальнейшего становления личности. Кем были мои родители? Как их звали и как они выглядели? Я не знаю. У меня много вопросов, на которые некому ответить. Где жила моя семья и как мы жили? Как я ладила с остальными членами семьи? Есть ли у меня братья или сестры? Может быть, они помнят меня? И как сложилась их жизнь? Что мне нравилось, когда я была ребенком? Любили ли меня родители? Чувствовала ли я себя счастливой? Когда у меня день рождения? И вообще, кто я такая, из какой семьи?

Вот все, что я знаю о себе и своем раннем детстве. Я родилась приблизительно в 1950 г. в северной части континента Южная Америка, скорее всего в Колумбии или Венесуэле. Большую часть своего детства я провела в Колумбии, поэтому и говорю людям, что я оттуда родом.

У меня сохранились весьма отрывочные и крайне эпизодические воспоминания о раннем детстве. Например, у меня была черная кукла, одетая в красную юбку с оборками и блузку с вплетенными в материал красными лентами. Лицо куклы было мягким, черные волосы обрамляли ее темное лицо с тонкими чертами.

В доме стояла черная швейная машинка с росписью из золотых завитушек. Рядом на стуле часто лежали стопки отрезов ткани. Может быть, это были незаконченные платья? Может, моя мама была швеей? Я этого не знаю и, скорее всего, не узнаю никогда. Жили мы небогато, и туалет у нас находился во дворе. Это была обычная вырытая в земле яма. У нас постоянно бывало много людей. У меня такое чувство, что в нашем доме много чего происходило. И в деревне, где я жила, было много детей, потому что я помню их игры и голоса.

Я достаточно отчетливо помню участок земли около нашего дома, дорожку из красного кирпича, которая вела из дома в огород. Около дома я проводила много времени, пропалывая растения и собирая овощи. Кто-то громко звал меня домой. Часто я не слушалась этих приказаний. Меня звали по имени, но когда я пытаюсь вспомнить его, память мне изменяет.

Взрослые спускались вниз с холма по дороге и несли ведра с водой. Машин было очень мало. В день проезжали всего три или четыре машины. Сейчас, когда я смотрю на горы, в глубине души появляется ощущение, что раньше я жила в горах.

Вот и все, что я могу рассказать вам о своем детстве. Больше я ничего не помню. Потому что однажды все неожиданно изменилось, раз и навсегда.

I

Мне почему-то очень нравились стручки гороха. Я сдавливала толстый стручок в ладони, и он лопался. В этой простой процедуре было что-то удивительно волшебное. Поэтому рядом с грядками, где рос горох, я проводила много времени.

Огород находился в самом конце нашего участка. В тот день я пошла туда по выложенной кирпичом тропинке от задней двери дома. Вокруг звучали детские голоса. Дети что-то оживленно обсуждали, но мне не хотелось к ним присоединиться. Мне было приятно сидеть в прохладной тени листьев, скрывавших меня от солнца.

Мне было четыре года и скоро должно было исполниться пять. Помню, что я с нетерпением ждала своего дня рождения. Я присела на землю. Снизу все растения казались мне гигантскими – они росли на приподнятых грядках. Одни растения стояли высокими и плотными рядами, а другие вытягивали во все стороны зеленые усики, цеплялись за ограду и карабкались по ней вверх. Ближе к дому рос салат-латук и капуста, дальше – высокая красная стручковая фасоль, и только потом – зеленый горох. Его стебли сплетались, словно джунгли, и больших, спелых стручков было видимо-невидимо.

Я оторвала стручок гороха, сжала ладонь – и со звуком, похожим на открывающуюся бутылку шампанского, стручок лопнул. Внутри были круглые, блестящие, изумрудные сладкие горошины, которые я немедленно отправила себе в рот.

Скоро рядом со мной выросла горка пустых гороховых стручков. Я была увлечена своим занятием и не заметила, что в огороде я уже не одна.

Все произошло очень быстро. Только что я сидела на корточках на земле и собирала горох. Вдруг передо мной появилась темная рука с белой тряпкой. Прежде чем я успела закричать, белая тряпка накрыла мое лицо.

Думаю, что я все-таки попыталась закричать и даже издала негромкий крик. Но из дальней части огорода никто меня не услышал. Я вдохнула воздух и почувствовала резкий химический запах. Рука с тряпкой была огромной, кто-то крепко держал меня. В голове мелькнула мысль, что сейчас я умру, – и все потемнело.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я очнулась. Окружающий мир казался странным и чужим. Я прислушалась в надежде услышать знакомые успокаивающие звуки. Где я? Что со мной?

Я попробовала стряхнуть с себя сон и открыть глаза, но веки стали слишком тяжелыми. У меня не было сил их поднять, поэтому я продолжала прислушиваться, чтобы понять, где я нахожусь и что меня окружает.

Через некоторое время я услышала кудахтанье кур. Мне почудилось также хрюканье свиней, а может быть, и кряканье уток. Был еще один знакомый звук – рокот работающего мотора. Потом я осознала, что мое тело подпрыгивает и трясется. Мотор урчал то громче, то слабее. Видимо, я находилась в машине – скорее всего, в кузове грузовика.

Мне наконец удалось открыть глаза. Меня ослепили яркие лучи солнца, перед глазами расплывались цветные пятна. Я не знала, куда меня везут. Грузовик быстро ехал по пересеченной местности, и мое тело подбрасывало и качало из стороны в сторону.

Рядом кроме животных находились люди. Я не могла рассмотреть других пассажиров, но услышала сдавленный плач и всхлипывания и разобрала слова: «Отпустите меня!» Вероятно, в грузовике кроме меня было еще несколько до смерти перепуганных детей.

От страха или под воздействием препарата, которым меня усыпили, голоса стали стихать, цвета блекнуть, свет исчез, и я снова потеряла сознание.

Не знаю, сколько времени прошло до того момента, когда я снова пришла в себя. По лицу шлепало чем-то мягким и влажным. Меня нес вниз головой какой-то взрослый человек. Он шел быстро, и мое тело раскачивалось в такт его шагам. Сквозь падавшие на глаза спутанные волосы я видела землю. По лицу, ногам и рукам хлестали листья растений и жесткие ветки.

Мужчина быстро шел или бежал через густой подлесок со мной на плече. Рядом находился еще один человек – его я не видела, но слышала дыхание и шаги. Ветки ломались под их ногами. Куда делись остальные дети, с которыми меня везли в грузовике? Я не знала. Несущий меня человек ускорил шаг. Он тяжело дышал, и я подумала, что он убегает от какой-то опасности и напуган не меньше, чем я. От кого он бежит? От монстра? От дикого животного? Я слышала истории о том, что в лесу живут страшные монстры.

Время от времени ноги мужчины начинали подкашиваться, а его тело наклонялось, словно он вот-вот упадет. Вероятно, он бежал уже долго. Он все больше спотыкался, и я в ужасе инстинктивно ухватилась за него еще крепче, надеясь, что мы убежали от того, что нас преследует.

Человек вдруг остановился и стал поворачиваться в разные стороны, словно не был уверен, куда идти дальше. Потом он снова побежал, и мне показалось, что подлесок вокруг нас стал гуще. Наконец он остановился еще более резко, чем раньше. Я вцепилась в него изо всех сил, чтобы не упасть, но он сбросил меня с плеча на землю.

Когда я встала на четвереньки и повернулась в его сторону, то увидела только две пары ног – одни коричневые, а другие белые. Они быстро убегали и через несколько мгновений исчезли в густом подлеске. Мне хотелось закричать и попросить их вернуться, не оставлять меня одну. Инстинкт подсказывал мне, что это плохие люди, но я боялась оставаться в джунглях. Мне не удалось произнести ни звука. Два силуэта растворились в сумерках джунглей. Я долго не двигалась с места, пытаясь услышать голоса этих людей или детей, которых везли вместе со мной в грузовике. Вокруг сгущалась темнота. Мне было страшно, я чувствовала себя покинутой и одинокой. Почему эти двое не вернулись за мной? Почему они бросили меня и убежали? Где моя мама? Как я вернусь домой?

Темнело. Со всех сторон доносились пугающие звуки ночных джунглей. Я понятия не имела, где нахожусь, почему я тут оказалась и когда за мной придут. На мне было хлопковое платьице и трусы, которые надела на меня мама в то утро. Я легла, свернулась калачиком и почувствовала тепло нагретой солнцем земли.

Чувство одиночества было ужасным. Я крепко зажмуривала глаза, чтобы было не так страшно, и надеялась, что мама найдет меня и пожалеет. Мне так хотелось, чтобы все это было лишь дурным сном. Потом я решила, что если я засну, то проснусь утром дома в своей кроватке и все будет по-прежнему…

II

Я проснулась от горячих лучей солнца. Моя левая щека лежала на мягкой и пахучей земле, а правая нестерпимо горела от солнца. Я открыла глаза, но свет был таким ярким, что я их немедленно закрыла.

Еще не до конца проснувшись, я перевернулась на спину, и на меня обрушился ужасный шум. Я слышала странные скрипы, крики, трели и завывания и не представляла себе, что или кто может их издавать.

Надо мной сияло что-то ослепительно-синее в окружении темных силуэтов. Я прикрыла глаза рукой и увидела, что это небо в обрамлении крон таких высоких деревьев, что их верхушки было трудно рассмотреть.

Наконец я поняла, где нахожусь. Я была в джунглях. Потом я с ужасом вспомнила, что произошло вечером. Меня украли какие-то люди, а потом оставили здесь!

Я отряхнула землю с ладоней и встала на колени. Потом поднялась и начала искать выход из джунглей. Я решила найти людей, которые меня здесь оставили. Надо попросить их отвести меня домой. Мне хотелось к маме. Я не знала, где мой дом и не понимала, почему мама не приходит и не забирает меня отсюда.

Не представляю, сколько времени прошло с тех пор, как исчезли мои похитители, но я надеялась услышать знакомые и обнадеживающие звуки. Например, детский смех, человеческую речь или звук тележки, которую кто-то катит. Слезы катились по моим щекам, мое горло было сухим, как наждачная бумага, но я еще не думала о воде или пище. Я отчаянно хотела найти дорогу домой и пошла напролом через подлесок, который царапал мою кожу ветками, хлестал по глазам листьями и опутывал ноги вьюнками. Вокруг стояли огромные корявые деревья, растопырившие свои ветки, надо было обходить канавы и впадины в земле, а зеленая листва окружала меня плотным кольцом, словно я очутилась в зеленом аду.

Тропинок не было, и я не узнавала окружающую местность. Я не знала, откуда пришли люди, которые меня вчера здесь бросили, и куда они направлялись.

Все кругом казалось совершенно одинаковым, я не видела никаких ориентиров. Иногда мне казалось, что впереди виднеются горы или холмы. Чем дольше я шла, тем сильнее становилось чувство страха. А что, если мама придет за мной и не найдет меня там, где меня оставили? Что она будет делать?

Захлебываясь слезами, я повернула назад и начала двигаться в обратном направлении. Но вокруг были одни деревья. Я потерялась и не могла найти то место, где проснулась.

Я снова начала громко плакать. Слезы текли по лицу. Падая и поднимаясь, запутываясь в низко висящих лианах, я шла и пыталась понять, почему очутилась в этих густых джунглях. Может, этого захотели мои родители? Может быть, они решили от меня избавиться? Я старалась вспомнить, что сделала, в чем провинилась и за что они могли на меня обидеться. Может, я съела слишком много гороха? А что, если мама с папой попросили этих страшных похитивших меня людей наказать их ребенка?

Я попыталась вспомнить человека, который унес меня с нашего участка. У него была темная кожа. Кто это был? Родственник или знакомый? Может быть, мой дядя? Какое у него лицо? Я почему-то постоянно вспоминала свою красивую черную куклу, которую так любила. Несомненно, у членов моей семьи была светлая кожа, так откуда же взялась черная кукла? Был ли здесь какой-то секрет, который я не могла разгадать?

Пришлось пробираться сквозь густой подлесок из растений, доходивших мне до пояса. Я шла все медленней, потому что устала и совсем отчаялась. Но если я хотела выбраться из джунглей, мне нужно было двигаться дальше. Поэтому я продолжала идти, надеясь, что выйду из леса или встречу кого-нибудь, кто сможет мне помочь, или увижу какой-нибудь знак, который укажет мне путь к дому.

Время шло. Ветки и сучья больно царапали тело. Я начала бояться, что никого не встречу на своем пути. Стало смеркаться, и вместе с уходящим солнцем исчезала надежда на спасение. Прошел целый день, а я так и не смогла выйти из густых джунглей. Мне предстояла ночь, которую я опять проведу в полном одиночестве.

Ночь была темной. За исключением звезд на небе, вокруг меня было черным-черно. В джунглях небо казалось ближе, словно оно упало на меня, накрыв все огромным черным одеялом. В ту ночь я боялась еще больше, чем в первую. Наверное, на меня больше не действовало усыпляющее вещество, и я острее стала ощущать происходящее. Кругом раздавались пугающе громкие звуки ночных животных. Я вспомнила рассказы взрослых о том, что ночью в джунглях бродят опасные хищники, и стала бояться еще больше прежнего. Я знала, что эти хищники охотятся в темноте, где им проще поймать добычу.

Перед тем как исчезли последние лучи света, я осмотрелась и нашла дерево с широким стволом, внутри которого была выемка или большое дупло, не заросшее растениями. Я забралась в эту расщелину в стволе, свернулась калачиком и обхватила колени руками, прислонившись спиной к обнадеживающе твердой поверхности дерева.

Я знала, что ради собственной безопасности мне надо лежать очень тихо. Я сказала себе, что играю в прятки. Если я не буду шевелиться, то ночные хищники не увидят и не услышат меня.

Судя по звукам, вокруг бродило много разных животных. Совсем близко я слышала хруст веток и шелест листьев. Быстро пробегали какие-то небольшие существа. Потом совсем рядом громко треснула ветка под лапой крупного зверя. Он обходил ствол дерева, в котором я пряталась, словно выбирая удобное место, чтобы на меня прыгнуть. Мог ли этот зверь видеть меня в темноте? Мог ли он учуять мой запах?

Я старалась как можно плотнее сжаться в комочек. В тот момент мне хотелось находиться в клетке, которая спасла бы меня от этого чудовища, пожирающего маленьких детей. Я мечтала о том, чтобы встало солнце, стало светло и страшный зверь испугался и убежал.

Потом в отдалении раздался звук, который, видимо, испугал животное, обходящее дерево. Послышались быстрые удаляющиеся шаги, и я почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Впрочем, моя радость была недолгой. Ночь еще не закончилась, и я все плотнее сжималась калачиком. Меня пугало еще и то, что я не могла ничего увидеть в темноте. Слышать, но не видеть хищника гораздо страшнее, чем столкнуться с ним лицом к лицу. Единственное, что мне оставалось, – крепче закрывать глаза и стараться дышать тише. По моему телу ползали насекомые, которые пытались забраться мне в уши. Я хотела спать так, как никогда в жизни, и думала о том, что любой, даже самый страшный сон – сущие пустяки по сравнению с тем кошмаром, который я испытываю наяву.

Следующим утром меня разбудило испепеляющее яркое солнце, светившее с ясного синего неба. Я не сразу открыла глаза. Мне казалось, что я чувствую тепло одеяла в кровати у себя дома, и мне не хотелось разрушать эту сладкую иллюзию. Но звуки просыпающихся в джунглях животных вернули меня в суровую реальность.

Лежа в расщелине древесного ствола, я горько заплакала. Горло болело, и в животе урчало. Но я не могла плакать бесконечно. Да и к чему плакать, когда тебя никто не слышит? Я утерла грязными ладошками распухшие от слез щеки, и мне показалось, что я увидела бабочку.

Оглянулась. Их было очень много. Разноцветные бабочки летали у меня над головой и кружились возле белых и розовых цветов, которые росли на свисающих вниз стеблях, уходящих высоко вверх и терявшихся в листве деревьев. Это были цветы удивительной красоты. От прогреваемой солнцем земли поднимался пар.

Я была ужасно голодна, и мне надо было найти что-нибудь поесть. Но что? На земле лежали какие-то стручки, и я внимательно их рассмотрела. Они приятно пахли, но были черными и сморщенными. Я вскрыла один из этих стручков, но их содержимое совсем не было похоже на сладкий садовый горох. Интересно, в джунглях растет обычный горох или кукуруза? Я решила отправиться на поиски еды.

Я была совсем маленькой и не представляла себе, что могу отравиться дикими растениями, ягодами и плодами. И все же мне не хотелось пробовать на вкус то, что выглядело странно и непривлекательно. Но я не смогла обнаружить никаких знакомых растений.

Из рассказов взрослых и по картинкам из книжек я знала, что если не найду еды, то быстро умру с голоду и стану пищей для животных. Поэтому я решила не оставаться на одном месте, а двигаться дальше. Если помощь не приходит, я должна найти ее сама. Надо идти вперед насколько хватит сил – может быть, я встречу того, кто накормит меня и отвезет к моим родителям.

Я смело двинулась через непролазную чащу. У меня был только один план – уйти из того места, где я нахожусь. Я думала, что если люди принесли меня в джунгли, то я смогу рано или поздно отсюда выйти.

Чаще всего я не видела ничего, кроме листвы перед глазами. Кожу нещадно царапали ветки и сучья. Я отодвигала ветки, они отскакивали назад и ударяли меня по спине за то, что я их побеспокоила. Мне было жарко в плотном кольце деревьев и растений. От земли и листьев шел пар. Вскоре голод затмило сильнейшее чувство жажды. Я давно уже не пила.

Где добыть воды – я даже не представляла себе. Хотя зелень вокруг меня блестела от влаги, не было никаких водоемов или других источников.

Я начала искать лужи с дождевой водой, выемки в камнях или углубления, в которых могла скопиться вода. Заглядывала в чашечки крупных цветов. Наконец я увидела растение с загнутыми листьями, напоминавшими по форме чашку, по ободку которой росли небольшие волоски. Если листья так похожи на чашки, рассуждала я, то в них может быть вода. И действительно – заглянув в одну из этих «чашек», я обнаружила на дне немного жидкости, из которой на меня смотрело мое собственное отражение.

Настоящее сокровище! Подтянула «чашку» поближе к себе и аккуратно наклонила, вылив содержимое в свой пересохший рот. У воды оказался странный земляной привкус, но я была счастлива, что мне удалось хоть немного утолить жажду.

Я выпила содержимое еще нескольких «чашек» этого растения, а вскоре вышла к небольшому ручью, вода в нем была холодной и приятной на вкус. Жажда утихла, хотя желудок тут же дал понять, что одной воды ему мало. Но силы возвратились, и я с удвоенной энергией продолжила свой путь.

Еду не нашла, зато увидела попугая размером с небольшой кабачок. Несмотря на голод, я была очарована его красотой. Оперение попугая было красным, синим и желтым. Он сидел на ветке на уровне моей головы и что-то чирикал. Вид у попугая был безобидный, он меня не боялся и не улетал. Я подошла поближе и протянула к нему руку, думая, что попугай, возможно, сядет мне на палец, как делали некоторые смелые попугаи в деревне, где я выросла.

Но я ошибалась относительно мирных намерений этой птицы. Попугай громко чирикнул, наклонился и сильно клюнул меня в палец. После этого он взмахнул крыльями и улетел с таким видом, будто его сильно потревожили, оторвав от важных дел. Палец пульсировал от боли, и с него капала кровь. Я горько расплакалась от жалости к себе. Я была в шоке от того, что красивое существо может причинить мне зло.

Этот момент я запомнила на многие годы, потому что именно тогда я получила первый урок, который помог мне выжить. Я поняла, что нахожусь в дикой природе, а дикие животные убивают, чтобы сохранить свою жизнь. С этой горькой, но правильной мыслью я двинулась дальше.

Вскоре после встречи со злосчастным попугаем я начала замечать, что окружающая природа меняется. Подлесок начал редеть. Я забыла о боли в пальце и двинулась вперед, раздвигая ветки, которых становилось все меньше и меньше. Я шла напролом в надежде выйти на опушку или дойти до конца джунглей.

Наконец я вышла на место, где не было деревьев и росла высокая трава. Однако моя радость оказалась преждевременной. На противоположной стороне небольшой поляны высились джунгли с густым и непроходимым подлеском. Я так долго шла! Я потратила столько сил! Я ужасно устала, но не нашла никакой еды и не обнаружила выхода из джунглей. Вместо этого я только еще глубже забралась в чащу.

«За что? – подумала я. – Ну почему, почему все это происходит? Где мама и почему она за мной не пришла? Что я сделала, чтобы заслужить это наказание? В чем провинилась?» Я посмотрела на свое платье, которое совсем недавно было ослепительно-белым, с узором из розовых цветов, а сейчас превратилось в серую тряпку, испачканную землей и кровью. На мне не было никакой обуви, и ступни сочились порезами. Живот был пуст, а в душе царило отчаяние. Я упала ничком и снова расплакалась. В нос ударил сильный запах травы и земли. Я хотела домой, но не могла придумать ничего лучше, чем плакать. Я хотела к маме, мечтала о том, как она меня успокоит и приласкает. Но ни мамы, ни других людей поблизости не было.

Казалось, я целую вечность пролежала в траве. Может быть, я даже немного вздремнула. Мне казалось, что я во сне или наяву переживаю кошмары: я слышала странные крики, уханье и улюлюканье животных. Потом раздались звуки ломающихся веток, топот и щелчки. Трава на противоположной стороне опушки начала колыхаться.

Я лежала и думала, что хочу умереть. Потом эти темные мысли сменились чувством голода и болью в теле. «Если я ощущаю голод, то, видимо, пока жива и еще буду жить», – решила я.

Немного приоткрыла глаза. Вокруг было еще светло. То, что я увидела, начисто отбило у меня желание широко открывать глаза. Я опустила веки, осторожно повернула голову в другую сторону и приоткрыла один глаз. Нет, это мне не снилось. Я была не одна.

III

Сонливость как рукой сняло. Я широко раскрыла глаза и поняла, что не просто окружена – за мной наблюдают. Вокруг сидели обезьяны. Боясь пошевелиться, я начала про себя считать их. Мне было уже почти пять лет, и я умела считать до десяти. Но обезьян передо мной было гораздо больше чем десять. Я не представляла, сколько еще обезьян сидит за моей спиной, и от этого испугалась еще больше.

Пока я рассматривала их, а они – меня, мой страх немного уменьшился. У меня сложилось ощущение, что все они родственники. Обезьяны были разного размера: от небольшой собаки до попугая, с которым я недавно имела неосторожность столкнуться. Я понимала, что они – дикие животные и я не могу им доверять. И все же что-то подсказывало, что они не причинят мне зла.

Однако это чувство длилось недолго. Через некоторое время одна из обезьян вышла из круга и стала приближаться ко мне. Это была крупная обезьяна с сединой в шерсти. Она смело приближалась, и я подумала, что это, наверное, вожак стаи. Я не знала, что он собирается делать, снова испугалась и села, обняв колени руками и спрятав в них лицо.

Обезьяна протянула коричневую морщинистую лапу и толкнула меня так, что я упала на бок. Лежа на земле, я напряглась в ожидании удара. Но больше меня уже не трогали, и когда я снова открыла глаза, то увидела, что животное вернулось к своим собратьям и продолжало на меня смотреть вместе со всеми остальными. Вскоре из круга вышла другая, тоже крупная обезьяна и уверенно пошла ко мне. Она двигалась на всех четырех лапах. На этот раз я вскочила на ноги. Обезьяна протянула руку, схватила меня за ногу и сильно дернула, от чего я шлепнулась на землю. Я сжалась в комок, а животное принялось копаться у меня в волосах и щупать длинными пальцами мое лицо. Я мотала головой, стараясь избавиться от ее прикосновений. Эта обезьяна тоже меня толкнула, и я снова упала на бок.

Пример двух крупных обезьян придал уверенности их меньшим соплеменникам. Обезьяны, видимо, решили, что я не представляю опасности, и все захотели потрогать меня, чтобы познакомиться поближе. Они издавали звуки, словно переговаривались друг с другом, подбадривали друг друга и смеялись. Ко мне подошло сразу несколько обезьян, которые начали меня толкать, дергать мое грязное платье и копаться в волосах.

«Перестаньте! – громко всхлипывая, умоляла я. – Отойдите! Оставьте меня в покое!» Но обезьяны не обращали внимания на мои слова, и мне пришлось дождаться, пока они удовлетворят свое любопытство и закончат меня изучать. К тому времени я немного успокоилась, понимая, что, если бы они хотели сделать мне что-нибудь плохое, то уже давно бы сделали. От общения с ними я нисколько не пострадала, а через некоторое время все обезьяны потеряли ко мне интерес и вернулись в густой подлесок к тому, чем занимались до того, как меня заметили.

Мне было совершенно некуда идти. Я не хотела бежать, боясь, что они пустятся за мной в погоню, поэтому осталась на опушке. Обезьяны прыгали с ветки на ветку и с дерева на дерево, играли, копались в шерсти друг друга, что-то срывали с деревьев и подбирали на земле и засовывали себе в рот. Что они ели? Ягоды и орехи? Личинок и насекомых? Небольших ящериц? Издалека было сложно рассмотреть. Я заметила, что обезьяны копируют друг друга. Крупная обезьяна делала что-нибудь, после чего это действие повторяли животные поменьше. И тут я вспомнила фразу, которую часто повторяла мне мать: «Смотри и учись».

Я наблюдала за обезьянами, завороженная их действиями, и мне не хотелось уходить. Казалось, им нравится быть вместе и все они – большая семья. Рядом с ними я перестала чувствовать себя одинокой.

Обезьяны были очень красивыми. У них был мех цвета молочного шоколада, более светлые животики, кисточки на ушах и темные хвосты с длинным мехом. Больше всего мне понравились их лапки, или ручки, очень похожие на человеческие. Их ладони были одного цвета и размера с моими, на них было четыре длинных пальца и один большой, с твердыми ногтями.

Обезьяны постоянно находились в движении. Они подпрыгивали, болтали между собой, гонялись друг за другом по деревьям и кустам. Им нравилось играть, а молодым животным – еще и задирать друг друга и делать вид, что они дерутся. За ними наблюдали обезьяны покрупнее и постарше. Время от времени они начинали кричать резкими голосами и строить рожи, словно говоря маленьким, что пора утихомириться и можно обойтись без грубостей. Точно так же вели себя в моем мире взрослые. Все это создавало среди животных атмосферу порядка и рождало чувство семьи и общности, от которого я тоже чувствовала себя лучше.

IV

Через некоторое время я снова ощутила боль в животе от голода. Шел уже третий день моего пребывания в джунглях без еды. Меня поразило, что обезьяны постоянно что-то жевали, чем бы они ни занимались. Я должна была поесть, и чувствовала, что умру, если этого не сделаю.

Я вздрогнула от резкого крика прямо у меня над головой. Небольшая обезьянка перепрыгивала с одного дерева на другое, с темно-зелеными глянцевыми листьями в форме капли и размером с ботинок взрослого человека. На дереве росли красивые фиолетовые цветы, их завязи превращались во фрукты, похожие на бананы, только смотрели они не вниз, а вверх. Казалось, что плоды еще не созрели, потому что они были маленькими, размером с мой палец, и цвета не желтого, а зеленого. Но по форме эти маленькие фрукты были очень похожи на знакомые мне желтые бананы, которые ели в нашей деревне. Обезьяна уронила несколько плодов. Я быстро подбежала к ним и подняла с земли.

Я обратила внимание, как обезьяны ели эти бананы. Мама учила меня, что кожуру надо срывать с верхнего конца плода. Обезьяны же ломали банан пополам или начинали чистить его снизу, зачастую помогая себе зубами. Я сделала точно так же, как они.

Плод оказался божественно вкусным, гораздо вкуснее бананов, которые я ела раньше. Он был мягким, липким и очень сладким. Я с жадностью проглотила первую еду, которую подарили мне джунгли. Но только я взяла в руки второй банан, как одна из обезьян спустилась на землю и утащила остальные фрукты у меня из-под носа.

«Ах вот как у вас все здесь устроено», – подумала я, но не особенно огорчилась. Я осмотрелась по сторонам, нашла палку и принялась сбивать с деревьев низко висящие связки бананов. День прошел не зря – я обнаружила не только компанию, своего рода семью, но и нашла еду, которой смогу питаться, пока не придет мама. Я принялась за вторую связку бананов, и мое настроение немного улучшилось.

Я волновалась, что мои новые приятели-обезьяны меня покинут, но этого, к счастью, не произошло. Эта часть леса была их домом. Я решила держаться поближе к обезьянам и третью ночь в джунглях провела рядом с ними. Обезьяны спали высоко в кронах деревьев, а мне пришлось найти место для ночлега под ними, на небольшом пятачке земли между двумя густыми кустами. Я очень хотела вернуться в дупло-расщелину в стволе дерева, где чувствовала себя в большей безопасности, но сделала это потом. В ту ночь я так боялась потерять стаю обезьян, что рискнула переночевать на открытом пространстве. Ночь накрыла все черным, как чернила, одеялом, обезьяны надо мной вскрикивали и о чем-то переговаривались, и я уже не чувствовала себя такой одинокой.

И все же в ту ночь мне было очень страшно. В джунглях раздавались ужасающие крики и завывания, кусты вокруг меня качались и шелестели. Неожиданно сзади что-то зашевелилось и уперлось мне в спину. От ужаса у меня перехватило дыхание. Это существо было гладким, теплым и огромным. Казалось, что оно извивается.

Что это было? Огромная змея, которая готовилась меня съесть? Я не смела оглянуться и терялась в самых ужасных догадках. Мое воображение рисовало жуткий образ. Существо издавало скрипящие и хрипящие звуки. Потом давление на мою спину ослабло, и я поняла, что это действительно была крупная змея, которая спускалась с дерева.

Ее появление меня сильно испугало. Я очень устала, но не могла заснуть. Я боялась, что змея вернется и съест меня. Но в конце концов сон меня сморил, а открыв глаза, я снова увидела ярко-синее небо. Я была рада солнцу, теплу и зелени, и даже мысли о змее ушли из головы. Но с наступлением нового дня вернулись воспоминания о доме. Почему мама никак не придет и не уведет меня из джунглей? Ведь у нее было достаточно времени, чтобы меня найти! Обезьяны прыгали надо мной с ветки на ветку и переговаривались между собой. У них не было никаких забот, а мне было грустно и тоскливо.

На второй день «знакомства» обезьяны привыкли ко мне и перестали обращать на меня внимание. За исключением некоторых взрослых особей, которые иногда вели себя по отношению ко мне словно строгие родители, большая часть обезьян меня полностью игнорировала. Вспоминая те дни, я думаю, что в общей сложности обезьян было около тридцати штук. Казалось, они не возражали против моего присутствия, но все равно я была для них чужаком, который не входил в их стаю. Обезьяны не подозревали, что не только спасли меня от голодной смерти, но и стали моими друзьями. Они разрешили мне находиться рядом, за что я была им чрезвычайно благодарна.

Наблюдая за обезьянами, я многому научилась и многое узнала о мире, который меня окружал. Например, я решила, что все орехи, ягоды и фрукты, которыми они питаются, могут вполне стать и моей пищей. Я копировала обезьян и ела то, что нравилось им, хотя некоторые ягоды и фрукты из обезьяньей диеты оказались кислыми и не очень приятными на вкус.

Конечно, у меня ни разу не возникало желания съесть ящерицу. Одна эта мысль вызывала рвотный рефлекс. Мне не нравился вкус цветов, насекомых и травы. Я предпочитала ягоды, орехи и фрукты. Я быстро открыла для себя правило: какими бы яркими, привлекательными и аппетитными ни выглядели некоторые ягоды, их не стоит употреблять в пищу.

Из фруктов обезьянам больше всего нравились фиги. Обезьяну, которая нашла фиги, начинали преследовать с целью их отобрать. По большей части воровство пищи было игрой, но в случае с аппетитными фигами обезьяны были настроены серьезно. Мне они тоже очень нравились. По сей день фиги, поданные к столу так, как принято в Колумбии, – мои самые любимые фрукты.

Далеко не всегда еду было легко добыть. Наблюдая за обезьянами, я сделала важное открытие: чтобы добраться до самых вкусных орехов или фруктов, надо потратить время и силы. В том участке тропического леса, где обитала «моя» стая, росло много орехов. Издалека я видела, что обезьяны раскалывают их скорлупу, чтобы достать вкусную сердцевину, но не очень понимала, как им это удается.

В стае была одна обезьяна, которая позволяла мне подойти к ней ближе, чем остальные животные. Я тогда еще не могла отличить самцов от самок, но про себя назвала эту обезьянку мальчиком. Его можно было отличить от соплеменников по серому пятну на животе. Это была смелая обезьяна, которая очень любила играть и умела ловко и проворно разбивать скорлупу орехов. Я долго, но безрезультатно наблюдала за ней, пытаясь понять, как животному удается добраться до вкусного плода. Потом у меня родилась блестящая идея: я положила рядом с собой несколько орехов, приглашая обезьянку их у меня «украсть» и надеясь, что мне удастся вблизи рассмотреть, как она разбивает орех.

Обезьянка заметила орех, который я «обронила», схватила его, поднесла к уху и потрясла, видимо, чтобы понять, зрелый ли он. Я не знала, как должен звучать зрелый плод, но тот орех прошел проверку на качество. Оглядываясь по сторонам, обезьянка побежала по земле, как будто что-то искала. Наконец животное нашло подходящий камень – на его поверхности было небольшое углубление, в которое можно было положить орех, чтобы он не укатился, когда по нему бьют другим камнем или толстой веткой.

Теперь я знала, как обезьяны раскалывают орехи. Иногда они закладывали их в небольшое углубление на корнях или упавших стволах деревьев. Для разбивания ореха можно было использовать камень или сук. Разбив скорлупу, обезьяна тут же засовывала ядро ореха в рот. «Что ж, смотри и учись!» – подумала я и начала искать на земле необходимые инструменты, чтобы расколоть оставшиеся у меня орехи.

Первые несколько дней, проведенных со стаей обезьян, я занималась только поисками пищи, чтобы подкрепить свои силы. Джунгли не скупились и щедро дарили мне бананы, фиги и другие фрукты.

Какие фрукты являются съедобными, я выяснила, наблюдая за поведением обезьян. Эти животные любили перуанский физалис[1], сметанное яблоко[2] и гуаву. Все остальные фрукты они ели очень выборочно. Например, фрукт под названием наранхилья[3] они неизменно обнюхивали и трясли перед тем, как снять с ветки. Я быстро установила, что незрелые плоды наранхилья ужасно кислые. Кислой также была незрелая банановидная маракуйя. Обезьяны ели только плоды желтого или желто-коричневого цвета и не трогали зеленые.

Но уже в первые дни я поняла, что жизнь обезьян не сводится к тому, чтобы найти еду, побегать, «поболтать» и поискать блох в своей шерсти или шерсти другого животного. Главной задачей стаи, к которой я прибилась, было выживание. А для этого необходима своя территория, которую надо защищать от вторжения других обезьян. Столкновения со стаями чужаков часто заканчивались драками.

Когда я впервые увидела, как обезьяны дерутся с незваными пришельцами, я была в ужасе и не могла понять, что происходит. Только что они играли вокруг меня и на деревьях, а через минуту послышались звуки ломающихся веток и агрессивные крики. Те пришельцы отличались от обезьян «моей» стаи – у них был мех с красноватым оттенком. Я не поняла, откуда они взялись. Звуки ударов и крики были такими громкими и устрашающими, что я спряталась под куст и закрыла уши руками. Когда после исчезновения чужаков обезьяны спустились с деревьев, я была поражена, увидев кровь вокруг их ртов. Неужели они съели чужаков? Или просто покусали их, чтобы отпугнуть? А если я сделаю то, что им не понравится, они нападут на меня?..

Это стало еще одним подтверждением, что я нахожусь в опасном месте среди опасных животных. Я задумалась о том, как относятся ко мне обезьяны, и поняла, что они приняли меня, решив, что я не представляю для них опасности. Иначе они бы выгнали меня точно так же, как выгнали другую стаю, – с устрашающими криками и кровопролитием. Но обезьяны этого не сделали, а позволили мне жить с ними рядом.

Возможно, они видели, как двое похитителей оставили меня в лесу, и пожалели меня. Мне хотелось думать, что обезьяны знают о моей печальной судьбе и понимают, что я хочу быть их другом. Я смотрела, как обезьяны приводят себя в порядок и стирают кровь с мордочек, и в душе надеялась, что они не изменят своего отношения ко мне.

V

Никто за мной не приходил.

Прошел один день, за ним пролетел еще один, а потом еще и еще. Ни мама, ни папа не появлялись. Вообще никаких людей в округе не было. Надежда на то, что меня найдут, исчезала, как цветочный узор на моем платье, которое все больше и больше покрывалось грязью.

Неудивительно, что в конце концов – мне сложно сказать, сколько времени прошло, – я вообще перестала надеяться, что меня спасут. Я начала сознательно пресекать любые мысли о доме, сосредоточившись на выживании в условиях джунглей.

Казалось, что каждый новый день, как капля воды, похож на предыдущий. Джунгли просыпались с восходом солнца. Солнечные лучи падали на землю, и вверх к кронам деревьев поднимались облака пахучего пара. Я внимательно следила за обезьянами, держась на уважительном расстоянии, чтобы никого случайно не задеть и не разозлить. Обезьяны шли на поиски еды, и я шла за ними. Так продолжалось до захода солнца, когда ночь накрывала лес. Я находила укромное местечко для сна и засыпала.

Так и протекала моя жизнь. Впрочем, не всегда. Помню, как однажды, совершенно без предупреждения (часто я не видела неба над головой, потому что оно было закрыто листвой), небеса разверзлись, и дождь потопом обрушился на землю. Я, конечно же, видела дождь и раньше, но в джунглях это природное явление переживалось совсем по-другому. Капли выбивали барабанную дробь на листьях и гулко разбивались о землю. Дождь в джунглях был таким сильным и громким, что заглушал все остальные звуки. Он смывал грязь с моего тела и спутанных волос. Я с наслаждением пила дождевую воду из образовавшихся луж. В очищающей и мощной силе дождя было что-то волшебное.

Кроме смены дня и ночи, а также периодических ливней у меня не было никаких вех, с помощью которых я могла бы следить за течением времени. Часы незаметно превращались в дни, а дни – в недели. Больше всего из того периода мне запомнилось чувство огромного, всепоглощающего одиночества, которое, надеюсь, мне больше не придется испытать в этой жизни. Обезьяны были, пожалуй, единственными животными, которых я не боялась, и поэтому держалась поближе к ним. Мне казалось, что я нравлюсь им, поэтому решила познакомиться с ними поближе.

Я не просто рассматривала их, но и слушала. Обезьяны общались между собой при помощи самых разных звуков. Я истосковалась по человеческому общению (и по звуку человеческих голосов), поэтому начала внимательно прислушиваться к «разговорам» обезьян.

У меня было огромное желание говорить и общаться. Я начала воспроизводить звуки, которые издавали обезьяны, для развлечения и чтобы слышать свой голос. Одна или несколько обезьян сразу отреагировали на то, что я «сказала», и у нас завязалась «беседа». Я очень обрадовалась. Это означало, что обезьяны обратили на меня внимание. Я стала имитировать производимые обезьянами звуки, стараясь делать это максимально похоже на то, как «говорят» они.

Обезьяний язык не только невозможно изобразить с помощью букв, но и довольно сложно воспроизвести фонетически. Даже моим высоким детским голосом я не могла повторить некоторые звуки. Одним из первых звуков, который я «осилила», был сигнал тревоги и предупреждения об опасности – громкий, резкий, гортанный. Обезьяны постоянно были начеку, следили за происходящим вокруг и сообщали друг другу, кто появляется или уходит с их территории. Сигнал об опасности сопровождался особым выражением мордочки и определенной позой. Перед тем как его издать, обезьяны широко раскрывали рот и вставали на задние лапы, почти на цыпочки. Потом, оценивая степень угрозы, они начинали издавать ряд повторяющихся низких звуков, которые означали, что они пытаются понять, насколько опасно то или иное событие. Увидев чужака, намерения которого казались враждебными, животные начинали визжать, подняв кверху передние лапы и раскачивая ими над головой. Так же, как люди, и особенно дети, чем больше обезьяны были испуганы, тем громче кричали.

Если опасность была совсем рядом, крик обезьян становился резким и высоким. Он обычно сопровождался ударами передних лап по земле. Когда такой крик поднимала одна обезьяна, к ней присоединялись все остальные, и стая быстро забиралась повыше на деревья. Я оставалась на земле и начинала метаться в поисках места, где можно спрятаться.

Впрочем, через некоторое время я поняла, что не стоит паниковать каждый раз, услышав эти звуки. Детеныши часто выкрикивали сигналы тревоги просто для развлечения. Когда «тревогу» поднимали малыши, взрослые обычно не обращали на нее внимания. Это была игра, которая мне в начальный период жизни с обезьянами даже доставляла удовольствие.

Наверное, мне было бы не так весело, если бы я тогда знала, что проведу с обезьянами столько времени, что успею выучить все их сигналы и звуки. Вероятно, я бы впала в глубокую депрессию. Но этого, слава богу, не произошло.

После моего ночного столкновения со змеей мне больше не хотелось переживать подобные неожиданности. Но, прожив некоторое время в джунглях, я поняла, что змеи – одни из самых безобидных существ. Сперва я боялась змей и считала, что они хотят меня съесть или укусить, но потом поняла, что это совсем не так. Змеи не любили быть на виду и старательно прятались. Они маскировались на земле, пытаясь слиться с листвой, корой и ветками. Казалось, они боятся даже больше, чем я. Они начинали паниковать и прятаться от малейшего звука. От обезьян я научилась свистеть при виде змеи, что неизменно заставляло их уползать куда подальше.

Мохнатые пауки, хоть и достигали порой гигантских размеров, тоже оказались довольно безобидными существами. Если бы я увидела огромного паука у себя в комнате, я бы расплакалась и в ужасе убежала, но пауки в джунглях были мирными и даже милыми. Мне нравилось часами наблюдать за ними и все время хотелось погладить их шелковистые ножки или тельце. При малейшей опасности пауки прятались в свои норки или укрытия, откуда высовывались только их глаза-бусинки, выражение которых, казалось, было умоляющим. Пауки словно говорили: «Пожалуйста, не трогай меня!» В общем, пауки мне очень нравились. Я и по сей день с большой любовью отношусь к ним.

Правда, пауки умели за себя постоять. Вскоре я поняла, что они вовсе не беззащитные и не стоит их дразнить и задирать.

Я была любопытным ребенком и могла часами их изучать. Если внимательно следить за поведением пауков, можно было понять, где у каждого из них «домик». Пауки не любили, когда их беспокоили. Иногда они залезали в свои домики, закрывали вход пленкой и подолгу не выходили. Мне надоедало их бездействие, я брала палочку и снимала пленку. Это паукам очень не нравилось. Они в гневе выскакивали наружу, чтобы понять, кто там ломает их дверь, и начинали трясти своими мохнатыми тельцами, как это делают собаки. Однажды я заметила, что после этого в воздухе появилось маленькое облачко испарений или капель. Оно состояло из мельчайших частиц, похожих на пыль. Эта «пыль» раздражала кожу, и когда она попадала на мои руки, они долго и больно чесались.

Некоторые вещи, которые я поняла в то время, касались не только жизни джунглей, но и меня самой, точнее, того, как я должна ухаживать за собой и своим телом. Я была маленьким ребенком. Я привыкла к тому, что мама помогала мне одеться и раздеться, мыла и причесывала мне волосы.

Понятное дело, что мамы в джунглях не было. Мое красивое платьице быстро превратилось в грязную тряпку. Через несколько дней мне пришлось выбросить трусы, потому что их резинка ослабла и они постоянно спадали. Я не страдала от того, что не расчесывала волосы и не мылась, но мне надо было вытирать себе попу.

Я обратила внимание на то, как обезьяны решали вопрос личной гигиены. Конечно, они писали и какали где им заблагорассудится. Сидящая на дереве обезьяна могла спокойно покакать оттуда. Однажды я увидела, как фекалии обезьяны упали на большое семейство грибов, которые, наподобие «дедушкиного табака», выпустили облако спор, словно показывая, как им это надоело.

Если обезьяны находились на земле, то они зарывали свои экскременты в землю или накрывали мхом и листьями. Кроме этого я заметила, что они – правда, далеко не всегда – вытирают попу, елозя по земле или мху, или очищают ее мхом, растущим на древесном стволе.

Сначала я подтиралась своей одеждой. Потом когда она превратилась в грязные тряпки, я использовала для этих целей сухие листья. Беря пример с обезьян, я попробовала вытираться горсткой мха. Это оказалось гораздо приятнее, потому что мох мягкий и влажный.

Все остальные части моего тела становились все грязнее и грязнее. Я постоянно чесалась. В моих волосах поселилось много насекомых и других существ. На коже появились порезы.

Джунгли были очень красивыми, но грязными. Вокруг постоянно жужжала масса мух. Мухи в джунглях были сине-зеленые и блестящие, как драгоценные камни, и собирались они над кучками фекалий. Мухи постоянно вились и вокруг меня, и этот факт меня крайне расстраивал, заставляя задуматься, что пахну я, судя по всему, не лучше, чем экскременты животных.

На моем теле жило огромное количество вшей, жуков и других насекомых. На коже появились небольшие белые червяки, вызывавшие зуд.

В первое время меня это ужасно раздражало. Я часто плакала от отчаяния и от того, что не знала, как избавиться от боли и дискомфорта. Насекомые были везде. Как только я переставала двигаться, они накатывались на меня волнами. Особенно мне досаждали жуки-скарабеи и мелкие коричневые тараканы, которых в Латинской Америке называют cucaron. Они спокойно исследовали все части моего тела, словно я была деревом или камнем. Я боялась, что меня захлестнут и погребут под собой волны насекомых.

Мои волосы также были в плачевном состоянии – немытые, спутанные, полные самых разных насекомых. С каждым днем кожа головы чесалась все сильнее, а сами волосы превратились в спутанные космы.

Обезьяны регулярно исследовали мех друг друга и выбирали из него незваных посетителей. Я с завистью смотрела, как они ухаживают друг за другом, и мечтала, чтобы они очистили от насекомых мои волосы и тело. Но пока этого не происходило. Стая позволила мне находиться рядом, но все еще не подпускала слишком близко.

Я поставила перед собой цель научиться лазать по деревьям, чтобы быть ближе к их семье. Я все реже вспоминала своих родителей, и мне хотелось лучше узнать обезьян, рядом с которыми я существовала и от которых во многом зависела моя жизнь. Теперь я спала в расщелине толстого древесного ствола и от этого чувствовала себя спокойнее. Но обезьяны на верхушках деревьев все равно были в большей безопасности, чем я на земле, и мне ужасно хотелось быть с ними.

Но лазать по деревьям оказалось так же сложно, как разбивать некоторые бразильские орехи[4], которые обезьяны роняли сверху. Легче всего было добраться до ядра тех, что сами раскололись от удара о землю. Многие орехи было практически невозможно разбить, как бы я ни старалась это сделать, заложив орех в углубление и долго колотя по нему камнем.

Крупные и неприступные деревья в джунглях были огромными – от двух до почти трех метров в диаметре. Их гладкие прямые стволы поднимались высоко в небо, теряясь в идущем от земли паре. Если я смотрела на них, у меня начинала кружиться голова. Даже ветки на стволах, опираясь на которые я могла бы взобраться наверх, начинали расти не вблизи земли, а довольно высоко над головой.

Но в джунглях росли не только деревья-великаны. Здесь было много относительно низких деревьев с бананами и других, с красивыми пахучими цветами, – как я узнала позже, они называются орхидеями. Эти деревья были увиты плющом, покрыты темным мягким мхом и папоротником.

Я мечтала, как в один прекрасный день смогу забраться на более низкие деревья, а с них – на высокие бразильские орехи, чтобы присоединиться к обезьянам в древесных кронах. До осуществления этой мечты прошло много месяцев, но, обучаясь лазать по деревьям, я сделала одно важное открытие.

После дождя взбираться на дерево было особенно сложно. Лианы и ветки были скользкими, подниматься было тяжело. Цепляясь за лианы, корни и ветки, я вскарабкалась на высоту трех метров. Впереди меня ожидал гладкий и уходящий ввысь ствол большого дерева.

Я боялась спускаться вниз не меньше, чем лезть вверх, поэтому решила попытать счастья и продолжать восхождение. Но меня подвело то, что деревья были мокрыми. Я оперлась ногой на ветку, поскользнулась и с громким криком полетела вниз.

Меня спас густой подлесок – ветви, листва и лианы, которые уменьшили скорость падения и смягчили удар. Я лежала на земле и глотала слезы отчаяния, но вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания. Это был вход в туннель с отверстием, достаточно широким для меня. Мне показалось, что этим туннелем кто-то постоянно пользуется, потому что его стенки были ровными.

Вход оказался немного узким, но я смогла в него протиснуться. Я совершенно не испытывала страха. Внутри было сумеречно, а не черным-черно, потому что сквозь корни просачивалось достаточно света, чтобы видеть, куда я ползу. В туннеле я обнаружила ответвления. Это был настоящий подземный лабиринт.

Повернув за угол, я увидела перед собой одну из обезьян «моей» стаи. Она ползла мне навстречу, держа в лапах орех. Увидев меня, обезьяна свернула в ближайшее ответвление туннеля. За ней следовала другая (это были молодые особи, которые, очевидно, играли в «догонялки»).

Тогда меня осенило. Это обезьяны прорыли систему туннелей на своей территории, чтобы перемещаться под землей так же свободно, как в кронах деревьев. Я могла пользоваться туннелями для быстрого и безопасного передвижения по территории стаи. Я последовала за двумя обезьянам и вскоре очутилась на знакомой полянке. И почувствовала такую радость, какой еще не испытывала с тех пор, как попала в джунгли: будто я была ребенком, получившим много подарков на Рождество. Мне казалось, что я уже освоила все знания и умения, необходимые для выживания в джунглях. Однако события, которым было суждено вскоре произойти, показали, что это далеко не так.

VI

Я была уверена, что умираю.

Живот болел так, что я тихо плакала, свернувшись калачиком.

Сквозь пелену боли я пыталась вспомнить, что я съела и чем отравилась.

Тамаринд![5] За день до того, как у меня страшно заболел живот, я съела тамаринд. Это было одним из моих излюбленных лакомств. Стручки этого дерева по форме напоминали росший в моей прошлой жизни горох, но большего размера, темно-коричневые и ворсистые. В отличие от гороха, в котором ели семена-горошины, в тамаринде косточки выбрасывали, а ели коричневатую с прожилками массу, наполнявшую стручок внутри. Она была липкой и сладкой, как фиги.

Но тот тамаринд, которым я отравилась, был немного другим. В нем оказалось много маленьких зерен, размером с горошины, и по вкусу он был еще слаще, как финик.

Я не могла стоять и сидеть. Мускулы отказывались мне подчиняться. У меня кружилась голова, и я чувствовала, что конец близок. Я съела отравленный фрукт, очень похожий на тамаринд. За время жизни с обезьянами я узнала, что в джунглях иногда встречаются фрукты, очень похожие на съедобные, но немного другие. К этим на первый взгляд незначительным отличиям сводится вся разница между жизнью и смертью.

Я ужасно мучилась и сквозь застилающую глаза пелену заметила, что одна из обезьян спешит мне на помощь. Это была обезьяна-самец, которого я называла Дедушкой, потому что он был похож на настоящего дедушку. Он был старше большинства обезьян, двигался медленней, и в его шерсти было много седых волос, как у бабушек и дедушек, которых я помнила по своей прежней жизни среди людей. Он перенес травму лапы или плеча, поэтому скакал и прыгал по деревьям не так лихо, как другие члены стаи.

С самого начала Дедушка за мной присматривал, хотя я не думаю, что его сильно волновало мое состояние. В его отношении ко мне я не замечала особой теплоты. Может быть, он был холоден со мной потому, что не мог определиться, нравлюсь я ему или нет.

Я увидела, что Дедушка спрыгнул с ветки, на которой любил сидеть, и двинулся в мою сторону. Чего он хотел? Какие у него были планы в отношении меня? Мне было так плохо, что я не могла долго задумываться над этим вопросом. Я плакала, и у меня не оставалось сил на что-то другое.

Дедушка подошел ко мне, схватил за руку и принялся трясти и толкать меня, словно предлагая куда-то пойти.

Он вел себя уверенно и был крайне настойчив, и я не стала перечить его воле. Падая и вставая, ползком и на четвереньках я двинулась в ту сторону, куда он меня подталкивал, пробираясь сквозь колючие кусты. Неожиданно я оступилась и покатилась вниз по склону каменистого, заросшего мхом обрыва, после чего плюхнулась в небольшое озерцо. Оно было не больше трех метров в диаметре. С одной стороны озерца лежало несколько камней, на которые стекал небольшой водопад. Дедушка спустился по склону оврага и принялся толкать меня в сторону водопада. Я захныкала. Мне казалось, что со мной происходило самое плохое, что только может быть. Я всю жизнь, сколько себя помню, ненавидела воду. В то время я видела ее только в виде дождя и луж после него.

Но Дедушка не сдавался. Он был приблизительно моего роста, но сильнее меня. Он схватил меня за волосы и, казалось, хотел, чтобы я подставила голову под струю воды. Что он задумал? Он хотел поскорее утопить меня, чтобы я больше не мучилась? Видимо, он был уверен, что мой конец близок.

Я брыкалась и отбивалась, молотя руками и ногами по поверхности воды. И тут Дедушка рывком приподнял мое лицо и посмотрел мне в глаза.

Его взгляд был абсолютно спокоен. Он на меня не злился. Я ошиблась – он, видимо, хотел мне что-то сказать.

Не знаю, что тогда во мне произошло, но я ему поверила. Его уверенные движения и выражение его глаз сказали мне, что он хочет мне помочь. И тогда я сделала то, что он хотел. Я наклонила голову и начала пить из водопада. Я выпила сколько смогла.

Тогда Дедушка меня отпустил. Не теряя ни секунды, я вылезла на берег и в полном изнеможении свалилась лицом вниз.

Потом я начала кашлять. Кашель перешел в рвоту. Сперва меня вырвало водой, а потом полезло что-то кислое. Масса, которая выходила у меня изо рта, жгла кожу и особенно порезы, попадая на мои колени и руки.

Но Дедушка со мной еще не закончил. Как только меня престало рвать, он опять начал заталкивать меня в озерцо, в то место, где стекал второй, небольшой, водопадик.

На этот раз меня не надо было уговаривать. Я начала жадно пить из водопада. Мне было хорошо в воде, несмотря на то что пиявки стали приставать к моим ногам. У меня было ощущение, что вода не только приятно охлаждала, но и лечила меня. Постепенно рвотные позывы прошли.

Я не представляю, сколько времени я провела там в полусознательном состоянии, но в конце концов вылезла по склону вверх. Дедушка все это время просидел на берегу озерца. Он не двигался и смотрел на меня, не сводя глаз. Он встал вместе со мной, взбежал по склону и вернулся к своему любимому дереву.

Дедушка понимал, как мне можно помочь. И он мне помог. Я в этом совершенно убеждена.

Этот случай был для меня не просто очередным уроком выживания. С того момента отношение ко мне со стороны Дедушки сильно изменилось. Он начал меня выделять и всегда выступал моим защитником. Я чувствовала в нем друга. Он был готов поделиться со мной своей едой и провести сеанс груминга моих косматых волос, из которых вынимал аппетитных жучков и личинок и поедал их. Чувство одиночества постепенно оставляло меня. Иногда я еще плакала по ночам от горечи и печали, но такие истерики происходили все реже. Свернувшись клубочком в своем дупле-расщелине, я слушала болтовню обезьян над моей головой и незаметно сама превращалась в обезьяну.

VII

После моего отравления и Дедушкиной помощи обезьяны стали относиться ко мне иначе. Младшие брали пример со старших и тоже начали подходить ко мне, чтобы пообщаться и покопаться в моих волосах. Я превратилась в полноправного члена стаи.

Состав стаи постоянно менялся. Кто-то умирал, беременные самки исчезали, чтобы потом появиться с детенышами. Я подружилась с некоторыми членами стаи. Кроме Дедушки, это был энергичный Пятно, нежный и любящий Коричневый и застенчивая Белохвостка. Молодая Белохвостка меня очень полюбила. Она запрыгивала мне на плечи и обнимала за шею. Ей нравилось ездить у меня на спине.

Как вы понимаете, я не называла обезьян этими именами, а лишь отмечала про себя их отличительные черты. К тому времени я за ненадобностью практически забыла человеческий язык и как могла общалась на обезьяньем. Мне кажется, что даже про себя я перестала думать на человеческом языке. Главными в моей жизни были звуки и чувства. И, конечно, миссии или задачи – из них состояла моя жизнь. Самой главной задачей были поиски пищи. Нужно было искать и многое другое: компанию для общения, безопасное место для сна или укрытия от опасности. В сущности, у меня было всего две основные потребности: в еде и в удовлетворении собственного любопытства. Моя жизнь была проста и мало отличалась от жизни остальных обезьян.

Получив признание в стае, я поняла, что нужно все же научиться лазать по деревьям. Мне надоело проводить время в одиночестве на земле, пока обезьяны веселились и играли у меня над головой.

После того как я упала с дерева, я на некоторое время перестала даже пытаться научиться по ним лазать. Но мне очень хотелось подняться вверх, подальше от влажной земли, от которой шли испарения, и поближе к солнцу. Листва в джунглях была очень густой, и немного солнечных лучей доходило до земли. Несмотря на буйство красок в джунглях, иногда мне казалось, что я живу в черно-белом мире. Даже ярким днем большая часть поверхности находилась в сумерках, которые изредка пронизывали столбы света. От такого светового контраста у меня даже болели глаза.

Кроме этого я хотела подняться вверх, чтобы дышать свежим, а не застоявшимся воздухом с запахом прелости и гнили. На земле мне бесконечно досаждали насекомые. Я никогда раньше не предполагала, что их царство может оказаться таким разнообразным. Я успела к ним привыкнуть, но мне все равно очень хотелось быть от них подальше. Они прыгали, ползали, летали и кусались. В джунглях встречались жуки, похожие на миниатюрные летательные аппараты (сейчас я бы назвала их вертолетами). Их крылья крутились и жужжали, как лопасти, и при посадке они издавали особые звуки. В лесу жили синие жуки, зеленые жуки, жуки, которые были похожи на блестящие драгоценные камни, а также светлячки, которые очень радовали меня по ночам. Там были жуки, у которых на лбу, казалось, росли ножницы, а также несчетное количество ползающих, неприятных, мягких, как желе, похожих на червей личинок. Мне казалось, что не проходит и дня без того, чтобы я не открыла для себя новый вид жука или насекомого.

Еще в джунглях жило невероятное количество ярко окрашенных лягушек, жаб и ящериц. Я мечтала подняться вверх, подальше от этих лесных обитателей, роящихся и ползающих около всего мертвого и умирающего, и от постоянного запаха прелых листьев.

Несколько месяцев я училась забираться на низкорослые деревья. Я несколько раз за день падала. Иногда эти падения были достаточно болезненными, но я не сдавалась.

Я работала над техникой. У меня не было тех преимуществ, которыми обладали обезьяны, а именно – длинных лап, хвостов и необыкновенного чувства равновесия. Гладкие стволы бразильского ореха, у которых близко к земле не было никаких сучьев, оказались самыми сложными для покорения. Подняться вверх мне помогали свисающие лианы. На невысокие деревья я залезала, используя мускулы всего тела. Сперва я обхватывала ствол коленями и локтями, потом, упираясь в него вывернутыми ступнями, подтягивалась при помощи рук.

Через некоторое время мое тело закалилось, стало жилистым и поджарым. На руках и ногах появились мускулы, а кожа на ладонях, ступнях, локтях и коленях стала сухой и жесткой от постоянного контакта с древесной корой. От сухости эти места шелушились. Мне нравилось шелушить свою сухую кожу, и я могла проводить за этим занятием долгие часы.

Как я уже говорила, влезть на гладкое дерево бразильского ореха было совсем непросто. Я подолгу висела на стволе в поисках места, куда можно поставить ногу или ухватиться рукой. На деревья, покрытые лианами, забираться было гораздо проще, но с ними была другая проблема – лианы быстро умирали и в один прекрасный день просто падали на землю, поэтому лазать по таким деревьям было опасно.

Спускаться с гладких стволов было легче, чем на них залезать. Когда кожа на моих ступнях и ладонях задубела и стала жесткой, я просто ослабляла хватку и скользила вниз. Удар о насыщенную перегноем землю был мягким. Часто я сразу же начинала снова карабкаться вверх. Мне больше нравилось находиться в кронах деревьев, чем внизу, на земле.

Я никогда не забуду тот день, когда впервые добралась до кроны высокого дерева.

Вид, который открылся моему взору, был поистине захватывающим. Я была поражена, ведь я никогда раньше не видела ничего подобного. Меня ошеломили порывы прохладного воздуха. Я даже на какое-то время перестала дышать. Я привыкла, что надо мной нависали кроны деревьев, а здесь, наверху, небо было бескрайним. Я зажмурила глаза от яркого солнца, а когда снова открыла их, то вокруг меня были только верхушки деревьев и небо. Мне казалось, я видела все, что находилось на расстоянии в десятки километров.

Как высоко я забралась? На тридцать метров? Или, может быть, на шестьдесят? При взгляде вниз у меня кружилась голова, особенно когда ветер начинал раскачивать деревья. Я очутилась в другом, незнакомом мире, в котором было два цвета: ярко-синий цвет неба и зеленый, как брокколи, цвет листвы на верхушках деревьев.

Стая обезьян занималась своими делами, и никто не проявил интереса к тому, что я смогла вскарабкаться наверх. Я же, понятное дело, была на седьмом небе от счастья. Я оказалась там, где обезьянам нравилось бывать больше всего, и теперь понимала почему. Я словно купалась в море зеленых листьев, которые расстилались передо мной насколько видит глаз. Кроны деревьев иногда росли уступами, словно мягкие изумрудные ступеньки лестницы.

Я решила, что если сорвусь, то смогу зацепиться на растущие ниже сучья и ветки, и начала исследовать новую территорию. По пятам за мной шла Белохвостка. Я обратила внимание, что листья при близком рассмотрении оказались желто-зелеными. Возможно, на них оседала пыльца растущих наверху цветов, повернувших свои лепестки в сторону солнца. Казалось, их яркий желтый цвет отражал солнечные лучи, и от этого все кругом приобретало золотой оттенок.

Здесь было гораздо суше, чем внизу, и не так жарко. Прохладный ветер охлаждал нагреваемое беспощадными солнечными лучами тело. Обезьяны устроили себе в ветвях специальные лежанки или места для сидения. Здесь, вдали от земли и высокой влажности, они могли с удовольствием сидеть и ковыряться в шерсти друг друга. Их лежанки были сооружены из сломанных сучьев, положенных крест-накрест на толстые живые ветки деревьев (обезьяны любили ломать сучья, демонстрируя свою силу). Чтобы было мягче сидеть, обезьяны клали сверху кору и листья.

Свои лежанки обезьяны использовали не только для отдыха. Они прыгали, играли, кричали и резвились. При этом они ужасно много пукали. От обезьяньего пука в воздухе стоял неприятный резкий запах. Но меня это нисколько не расстраивало – я привыкла к этим запахам. Я была несказанно счастлива от того, что наконец поднялась наверх и осуществила свою мечту. Мне казалось, что я вырвалась из темницы и стала одной из обезьян. В принципе, это было недалеко от истины. Мое тело стало худым и сильным, гораздо сильнее, чем у обычного ребенка в моем возрасте. Кожа на подошвах ног и на ладонях была необыкновенно твердой, и питалась я едой из тропического леса. Даже ходить я начала не на ногах, а на четвереньках, как животное. К тому времени я не умела, пожалуй, только летать или далеко прыгать. Мне очень хотелось научиться перепрыгивать с одного дерева на другое или летать на лиане, как это делали обезьяны.

Наверху было много толстых лиан. Я крепко хваталась за лиану и, переполненная адреналином от чувства полета, обдуваемая ветром, переносилась на другое дерево или ветку. Правда, мои приземления были не такими элегантными и точными, как у обезьян.

Однако внутреннее чувство подсказывало мне, что не стоит слишком увлекаться подобными экспериментами. Порой случалось, что я прыгала и слышала хруст – лиана отрывалась. Несколько раз мое падение было удачным – я запутывалась в ветвях или лиана цеплялась за что-то, не давая мне упасть. Мне сильно везло, и я отделывалась легким испугом, а также новыми ссадинами и синяками.

Но в один прекрасный день мое везение подошло к концу. Я схватилась, как мне казалось, за крепкую и надежную лиану, которая не должна была оборваться, однако она не выдержала моего веса. Я смотрела, как земля стремительно приближается, и меня переполнило чувство ужаса. К счастью, я цеплялась за ветки, что уменьшило скорость падения. Потом мне удалось ухватиться за одну из веток, что и спасло меня от неминуемой смерти.

Я висела и смотрела на землю, которая была далеко внизу. Тогда я поняла, что я не совсем обезьяна. Я не создана для того, чтобы, как они, спокойно прыгать с ветки на ветку.

И я перестала это делать, потому что мне была дорога моя жизнь.

VIII

Я уже долго жила в джунглях и перестала вспоминать мою прошлую жизнь среди людей. Моей семьей стала обезьянья стая, частью которой я себя чувствовала. Покорив вершины деревьев, которые были настоящим домом обезьян, я могла находиться с ними все время, и от этого моя жизнь стала более полной и насыщенной.

Обезьяны были очень умными, любопытными и изобретательными животными. Они исключительно тонко чувствовали все, что происходило вокруг, и умели быстро учиться. Обезьяны стали моими друзьями и учителями в школе жизни, которая сильно отличалась от обычной школы. Я была ребенком, а все дети любят играть. Молодые обезьянки лучше меня лазали по деревьям, но за этим исключением я ни в чем не уступала им.

Впрочем, иногда они выматывали меня своими играми, в которых надо было бороться и валяться. Тогда я садилась на землю и не шевелилась. Это служило им сигналом, что у меня уже нет ни сил, ни желания играть дальше. Когда обезьяны в игре становились слишком грубыми и делали мне больно, я издавала звуки, говорившие им, что мне неприятно, и они оставляли меня в покое.

Обезьяны обладали огромным эмоциональным интеллектом. Если я начинала злиться на кого-то из них, обезьяна могла лечь на землю рядом со мной, высунуть язык и издавать плачущие, тоскливые звуки, желая показать, что извиняется и чувствует себя виноватой.

Обезьяны обладали чувствами не менее реальными, чем человеческие. Этим животным свойственны гордость и смирение, зависть и торжество, счастье и гнев, забота и желание защитить другого. К тому времени я начала понимать их взаимоотношения. Я замечала, когда кто-то из обезьян страдал от одиночества, хотел, чтобы его приласкали и пожалели, или испытывал раздражение.

Они обладали выразительным и богатым языком общения: громкими, пронзительными криками предупреждали об опасности, завывали от раздражения или радости. Будничные разговоры обезьян напоминали свистящие звуки флейты. Эти животные жили в жесткой социальной структуре, имеющей свою организацию и иерархию. Днем и ночью они постоянно были вместе. Я была счастлива, что принадлежу к их стае. Я была не одна, я чувствовала, что у меня есть свое место в жизни, среди существ, которые меня окружают.

Я любила проводить время на вершинах деревьев вместе с обезьянами, но не ночевала там, хотя несколько раз пробовала это делать. Мне было бы приятно спать и чувствовать, что рядом кто-то есть. Однако оставаться ночью на дереве было крайне опасно. Кроны деревьев раскачивало ветром, и мне было трудно заснуть. Даже если я засыпала, то начинала ворочаться во сне и рисковала упасть вниз. Что однажды и произошло.

В ту ночь я спала на невысоком дереве, иначе, скорее всего, разбилась бы насмерть. Я была в шоке от того, что, не успев проснуться, сильно ударилась головой. Я решила, что больше никогда не буду спать на деревьях.

Ночи я снова стала проводить в расщелине-дупле дерева, которое по примеру обезьян украсила и сделала удобней. Я соорудила себе мягкую лежанку из мха. На стенах развесила пучки травы и мои любимые цветы. Помню, что я разговаривала со мхом на своем новом обезьяньем языке – не знаю, зачем и почему. Возможно, так ребенок играет со своей любимой игрушкой.

В моем жилище не было игрушек, но жили разные жуки и насекомые. Я не возражала против их присутствия, но всегда перед сном старалась закрыть уши волосами, чтобы они в них не заползали. Ночами мне иногда снилось, что за мной гонятся хищники, но я уже не так боялась животных, которые бродили ночами в джунглях. Вероятно, я понимала, что хорошо спряталась, или у меня просто не было выбора. В любом случае спать на земле было гораздо безопасней, чем на дереве.

С рассветом я просыпалась и большую часть светлого времени суток проводила на деревьях. Как и обезьяны, я устраивала себе днем сиесту и дремала в кроне деревьев. Наверху было не так влажно и жарко из-за прохладного ветра.

Однажды я проснулась после сиесты. Солнце ярко светило. Я отлично отдохнула, и мне не снились никакие кошмары. Я посмотрела вниз и увидела что-то блестящее. От земли поднималась дымка испарений, но я четко видела, что внизу что-то блестит. В тот день в джунглях прошел сильный дождь, и я подумала, что это солнце отражается в луже. Тем не менее мне стало любопытно.

На земле я нашла незнакомый и непонятный предмет. Это был кусок металла небольшого размера, он легко умещался на ладони. С одной стороны он был темным, а с другой стороны – полированным, хотя и немного поцарапанным. Эта сторона отражала свет, и мне показалось, что сама поверхность металла сделана из света.

Я поднесла предмет к лицу, и тут произошло то, что меня очень сильно удивило. С поверхности кусочка металла на меня смотрели два больших глаза. Что это за существо? Я испугалась, бросила предмет на землю и отскочила. Существо с глазами исчезло. Куда оно делось? И почему оно на меня смотрело?

Но никого рядом не было. Не сумев окончательно побороть чувство страха, я вернулась и с трепетом подняла кусочек металла. На этот раз я медленно поднесла его к глазам и – о чудо! – снова увидела два глаза. Я постепенно поняла, что это не другое животное, а мое собственное отражение. Наверное, я вспомнила, что видела зеркала в своей прошлой жизни среди людей. Хотя я не знала, как выглядит мое лицо, я поняла это потому, что отражение полностью копировало все, что я делаю. Когда я подмигивала или открывала рот, отражение в точности повторяло мои движения. Я меняла выражение, и отражение делало то же самое.

Я была совершенно потрясена. Я не видела себя очень давно, потому что страшно боялась воды и близко не подходила к ней.

Когда я окончательно поняла, что смотрю на собственное отражение, то громко закричала от радости и начала прыгать. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться своим замечательным открытием. Оно казалось одновременно пугающим и удивительным. Я тогда поняла, что у меня есть лицо. При этом мне было немного странно видеть себя, потому что до этого мне казалось, что я выгляжу как окружающие меня обезьяны. Я понимала, что мое тело не совсем похоже на обезьянье, но хотела чувствовать себя частью стаи и привыкла думать, что мое лицо не отличается от обезьяньей мордочки.

Я стала беречь свое удивительное зеркальце как зеницу ока и постоянно носила его с собой.

Увы, к вечеру моя радость прошла. Странно, как приход темноты может повлиять на человеческое настроение. Чем дольше я всматривалась в собственное отражение, тем очевиднее становилось, что я не являюсь полноценным членом обезьяньей семьи. Я оказалась совершенно другим животным. У меня были большие глаза, гладкая кожа и длинные спутанные волосы. Меня охватили самые противоречивые чувства. Словно в моей душе открылась потайная дверь, и меня захлестнула волна воспоминаний и мыслей, которых я долго избегала. Я старалась заглушить то, что помнила о жизни с моей родной семьей. И теперь я снова почувствовала себя ужасно одинокой. Мне стало до боли грустно от того, что я потеряла мир, в котором раньше жила.

Я спрашивала себя, кто же я на самом деле. Моя душа болела. Я ощущала леденящую душевную пустоту от того, что так долго старалась забыть, что я человек, но жизнь с помощью зеркала вернула мне эти воспоминания.

Вскоре произошли события, которые еще раз жестоко напомнили мне, что я не обезьяна, а человек.

IX

За всю мою жизнь в джунглях зеркальце было моей единственной собственностью. Обезьяны очень заинтересовались находкой, которой я уделяла так много внимания. Однако они быстро поняли, что зеркальце несъедобно (потому что за долгое время я его так и не съела), и перестали пытаться его у меня отобрать.

Ночью я хранила зеркальце под кроватью из мха, а днем носила его с собой. Это была единственная вещь, которой я владела, и я ее очень ценила.

Но однажды я его потеряла, чего следовало ожидать – ведь у меня не было карманов. Я уронила его вниз, перебираясь с ветки на ветку. К тому времени я очень привязалась к своему сокровищу. Долгие часы я исследовала участок земли, на который упало зеркальце, но так и не смогла его найти. Поиски я закончила, только когда поняла, что оно, скорее всего, упало в небольшой пруд, из которого я, при моей боязни воды, точно не могла его достать. Я надеялась, что вода в пруду высохнет, но этого не произошло, и мне пришлось примириться с потерей своего сокровища.

Я долго страдала от того, что потеряла зеркальце. Благодаря ему я уже ощущала себя не такой, как обезьяны. Без отражения, которое, стало моим другом, я чувствовала себя очень одиноко. Когда я смотрелась в зеркальце, мне казалось, что я не одна.

Я знала, что джунгли гораздо больше, чем территория «моей» стаи. О том, что за ее пределами кипит жизнь, напоминали периодические набеги обезьян-чужаков. Иногда, когда я играла в кронах высоких деревьев, ветер доносил до меня незнакомые звуки. Я росла и становилась сильнее. Вместе с силой у меня появились смелость и желание исследовать новые земли.

Сперва я не уходила далеко. Как я поняла, все джунгли были поделены на районы, в которых обитали разные виды животных. Они не смешивались, а держались обособленно и всеми силами защищали свою территорию. Были территории, заселенные главным образом туканами, попугаями или каким-то кошачьим семейством. Точно не могу сказать, какой вид кошек там жил, потому что я видела их мельком – они были большими, и я решила не подходить к ним близко.

С верхушек деревьев я увидела, что в джунглях протекала река. Эту серебряную извилистую ленту среди изумрудного лесного массива можно было разглядеть только из определенного места. Я подолгу наблюдала за ней. Я не любила воду и боялась ее, но меня тянуло к этой могучей реке, которая так отличалась от привычного мне леса.

Река была территорией кайманов. Я не испытывала желания познакомиться с ними поближе. Даже издалека они казались зловещими и холодными, и было видно, как много у них острых зубов.

Кайманы поджидали, пока стадо животных придет на водопой, а потом стремительно хватали добычу. Я не могла рассмотреть подробности схватки, потому что борьба с попавшей в воду жертвой всегда сопровождалась массой брызг.

Когда я в первый раз увидела, как кайман охотится и убивает, его жертвой стало не животное, а большая и некрасивая птица (потом я поняла, что это был какой-то стервятник). Она прилетела напиться воды и не заметила, что ее подкарауливает кайман. То, что произошло, поразило меня своей быстротой и жестокостью. Кайман проглотил добычу, всего три раза щелкнув челюстями.

Обходя стороной реку, я начала исследовать территории, прилегающие к местообитанию «моей» стаи, чтобы найти что-то новое. Мне было интересно все вокруг. Я находилась в постоянном поиске дерева, на которое еще не залезала, нового открывающегося вида или хотя бы удачного ракурса, чтобы взглянуть на знакомое с другой стороны. Я думала, что, возможно, найду новое сокровище вместо потерянного зеркальца или, может быть, хорошую «делянку» экзотических фруктов.

Иногда я поворачивала назад, потому что на земле появлялось много сухой и острой листвы. Из некоторых мест я в ужасе убегала, чтобы снова оказаться на территории стаи. Но меня все время тянуло в путь. И в один прекрасный день я двинулась в совершенно незнакомом направлении.

Все утро я шла и добралась до мест, в которых никогда не бывала. Я уже не слышала крики «моей» стаи обезьян, но еще не окончательно потерялась, чтобы не найти дорогу назад.

Здесь росло высокое красивое дерево, которое как бы приглашало на него забраться. Дерево поднималось выше среднего уровня джунглей, и с его верхушки открывался хороший обзор. Я сидела, обдуваемая холодным свежим ветерком. Вокруг меня кружили и пели зеленые, синие и красные птицы.

Потом я погуляла по земле и залезла еще на пару разных деревьев. В конце концов я нашла отличное место на дереве, где от ствола отходил толстый сук, устроилась там поудобнее и начала наблюдать за жизнью птиц и насекомых вокруг меня, а также за тем, что происходило внизу.

Именно здесь я увидела то, что изменило мою жизнь, хотя в то время я об этом не догадывалась. На земле мелькнули чьи-то ноги, непохожие на лапы обезьян. Они были длинными, прямыми и, насколько я могла разглядеть сквозь листву и ветки, безволосыми.

Во мне проснулось любопытство, и я пересела, чтобы получше их рассмотреть. Я увидела существо, которое шло на этих ногах, и смогла оценить его рост. Это было крупное животное, размером гораздо больше обезьяны. Даже больше дикого кабана, которого я старалась избегать. И оно передвигалась на двух задних лапах!

У меня появилось чувство, что это животное очень похоже на меня. Его ноги двигались точно так же, как двигались бы мои, если бы я не ходила на четвереньках. Казалось, существо что-то искало. Оно останавливалось и рассматривало кусты, после чего, неудовлетворенное, шло дальше. Существо казалось усталым и нездоровым. Иногда его поведение напоминало мне Дедушку, хотя оно выглядело гораздо моложе. У него был большой живот, за который оно все время держалось. При этом существо вело себя так, будто тащит что-то тяжелое. Может быть, его отравили, как однажды отравилась я? Быть может, оно скоро умрет?

Я смотрела на незнакомое животное как завороженная. Все происходящее казалось мне крайне странным и интересным. Я рассматривала существо и удивлялась его странной походке, поведению, одежде (хотя к тому времени я забыла, что такое одежда), которая была подвязана, насколько я могла видеть, лозой. Меня удивило, что на шее существа висела нитка, на которой было нанизано что-то похожее на ягоды.

Существо исчезло из моего поля зрения, я быстро и тихо слезла с дерева и последовала за ним на безопасном расстоянии. Я не хотела, чтобы меня заметили или услышали.

Однако существо не собиралось далеко уходить. Оно продолжало исследовать кусты и наконец нашло те, что его устраивали. Оно встало на четвереньки и заползло в кусты. Птицы, сидевшие на ветках куста, испугались и улетели. Звуки хлопающих крыльев быстро заглушил новый звук.

Никогда я не слышала, чтобы животное в джунглях так странно кричало. В этом крике смешались стон, плач, вой и рев одновременно. Он был совершенно не похож на звуки, которые издавали обезьяны.

Я не знала, что делать. Что же происходило в кустах? У меня возникли противоречивые чувства: я хотела выйти из укрытия, чтобы понять, что случилось, но боялась, что меня заметят.

Крики неожиданно прекратились. Я не знаю, сколько времени прошло – несколько минут или несколько часов. То, что я потом увидела, поразило меня до глубины души и заставило забыть обо всем остальном. Существо оказалось самкой, у которой только что родился детеныш.

Раскрыв рот, я с изумлением наблюдала, как она вышла из кустов с плачущим младенцем в руках. Ребенок был завернут в ткань грязно-белого цвета, грубую на вид. Из нее высовывалась красноватая сморщенная головка.

По нежному выражению лица и движениям матери я поняла, что она будет заботиться о своем ребенке и любить его. Я была потрясена. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы меня любили и обо мне заботились так же, как о ребенке, который только что родился.

Молодая мать пошла обратно. Ее тело выпрямилось, походка изменилась – она стала держаться прямо. Я не хотела потерять ее из вида и слезла с дерева так быстро, что поцарапала себе о кору живот.

Прежде чем последовать за женщиной, я решила проверить, не оставила ли она что-нибудь в кустах. Вдруг там есть еще детеныши? Я быстро протиснулась между ветвями и оказалась в кустах, где только что произошли роды. Там царил полумрак, и никаких других младенцев я не обнаружила. На земле была лужа липкой жидкости, очень похожей на кровь. В то время я еще не знала, как рождаются дети. У обезьян самки уходили рожать в укромное место и возвращались в стаю уже с детенышем. Так что до того момента я никогда не наблюдала процесс родов. Однако я была уверена, что родившийся младенец и его мать не были обезьянами. Они были очень похожи на меня.

Иногда я вспоминаю мое зеркальце и думаю о том, что бы произошло, если бы я его не нашла и не увидела свое отражение. Смогла бы я тогда понять, что мать и ее ребенок – такие же, как и я? Не знаю. В любом случае благодаря зеркальцу я увидела свое отражение, поняла, что мать и ребенок на меня похожи, и решила во что бы то ни стало узнать, где и как она живет.

Я услышала плач ребенка и бросилась в погоню.

X

К тому времени я была сильной и умела пользоваться системой подземных ходов, которую прорыли обезьяны. Я находилась на чужой территории, но принципы построения туннелей везде были одинаковыми. Иногда они уводили меня в сторону, но я залезала на деревья и проверяла, где находится женщина.

С каждым шагом я удалялась от знакомых мест. Любопытство оказалось сильнее страха потеряться. Окружающая местность изменилась. Деревьев стало меньше, а расстояние между ними – больше, подлесок редел, часто встречались поляны, а земля стала светлее и более песчаной.

Женщина с ребенком были так близко, что мне хотелось их окликнуть, обратить на себя внимание. Во мне проснулось то, что давно и крепко спало. Возможно, эти объяснения покажутся надуманными, но я вдруг ужасно захотела, чтобы она полюбила меня так же, как своего ребенка. Жизнь в джунглях приучила меня быть очень осторожной, всего бояться и относиться с недоверием ко всему новому. И все же меня притягивало к той женщине, словно магнитом.

Пока я раздумывала, женщина исчезла. Она вошла в проем между неестественно выглядящей оградой из поставленных в ряд стволов деревьев. Я подбежала и остановилась у ограды. Инстинкт подсказывал мне, что внутрь заходить не стоит.

Я спряталась в кустах и, раздвинув листву, изучала место, в котором скрылась женщина. Я испытывала странные чувства: я ничего не узнавала, но из глубин памяти всплывали смутные картины – как будто я уже видела что-то подобное. На сердце было неспокойно.

Не знаю, сколько мне в то время было лет. Скорее всего, я прожила среди обезьян уже три года. Сейчас, много десятилетий спустя, я позабыла все, связанное с моей прошлой жизнью до джунглей, но тогда я, кажется, еще что-то помнила. Во всяком случае, я поняла, что существа, живущие за оградой, – мои собратья, хотя их дома были не очень похожи на тот, в котором когда-то жила я.

За оградой было три хижины, сделанные из стволов деревьев, связанных между собой лианами. Они были большими и округлыми, с крышами из длинных листьев, с дверными проемами, но без окон. Между деревьями тянулись лианы с пришитыми к ним большими кусками материи. Я вдруг поняла, что это гамаки. Я помнила, что такое гамаки! Это лежанки, где люди отдыхают, наподобие «гнезд», которые обезьяны делают на деревьях. В одном гамаке лежал мужчина. Гамак слегка раскачивался, мужчина, скорее всего, спал.

Мужчины за оградой выглядели огромными и страшными. Я привыкла к размерам обезьян, а они оказались гораздо больше самой крупной обезьяны. Если женщина, за которой я сюда пришла, показалась мне большой, то мужчины были просто гигантами. Я пригнулась, чтобы они меня не заметили, но не испытывала страха, потому что в глубине души понимала, что они из моего племени или стаи.

На участке за частоколом находилось несколько женщин без одежды. На их шеях были нитки с нанизанными на них, как мне казалось, ягодами. Только потом я поняла, что это разноцветные бусины, а то, что у женщин надето на шее, называется ожерельем. Тогда я не смогла вспомнить это слово, но помнила ожерелья по жизни до джунглей. Я с интересом рассматривала людей, слушала новые звуки и вдыхала новые запахи.

Женщины с ребенком не было видно, и я решила, что она зашла в одну из хижин. За хижинами начинался берег реки. Вода в ней была коричневого цвета и текла медленно. Была ли это та самая река, которую я видела с вершин деревьев? И если это она, то боятся ли люди кайманов?

Однако люди находились на берегу, поэтому я решила, что опасные кайманы, видимо, здесь не обитают. У кромки воды лежало два длинных перевернутых предмета, выдолбленных из древесных стволов. Они казались мне знакомыми, и я напрягла память – да, это лодки!

Значит, на лодках люди плавали по реке. Интересно зачем? Может быть, они ловили рыбу? Или искали новые территории? Или, может быть, хотели выбраться из джунглей? Я задумалась о том, что, может быть, при помощи этих людей мне удастся вернуться домой. Моя душа заболела от нахлынувших воспоминаний. Ясно, что люди, которых я видела, были семьей. Человеческой семьей. И значит, я тоже была человеком.

Весь день я рассматривала лагерь людей и то, что в нем происходило. Я нашла несколько точек обзора, незаметно пробираясь среди низкой растительности. Я смотрела на людей и не могла оторваться, но сама старалась не показываться. Я не боялась ни детей, ни женщин, но мужчины казались мне большими и страшными. Вероятно, я не забыла, что в джунглях меня оставили двое мужчин.

Я перенеслась, казалось, в совершенно другой мир. Интересно, зачем эти люди нарисовали красками на лицах какие-то узоры? Зачем они терли куски ткани о камни? Зачем собирали воду в больших зеленых цистернах? Почему только у детей были зубы, а у взрослых не было? Так же, как я смотрела и училась, попав в джунгли, я пыталась понять тех, кто, судя по всему, был одного со мной рода или племени.

Больше всего мне нравились дети. Мне очень хотелось выйти и поиграть с ними.

Хотя их кожа была темнее моей, они выглядели гораздо чище, чем я. Их поведение походило на повадки молодых обезьян. Они боролись, играли и издавали радостные звуки. Голоса детей напомнили мне о далекой жизни до джунглей и о том, что совсем недавно я слышала их с деревьев. Тогда мне казалось, что это другая стая обезьян.

Взрослые оказались на удивление молчаливыми. В отличие от обезьян, они не общались ни между собой, ни с детьми.

Уйти от лагеря меня заставило чувство голода – я не ела с утра. Интересно, подумала я, что едят эти люди? В лагере я заметила много незнакомых мне фруктов, лежавших в разных емкостях, но никто их не ел. Чем же они питались? Может быть, рыбой из реки? Над лагерем носились странные запахи. Солнце садилось, и я решила перед уходом осмотреть лагерь с другой стороны, где еще не была.

Я вышла на хорошо протоптанную тропинку, которая вела куда-то от лагеря, и увидела, что над деревьями поднимается облако серого дыма с тем самым странным запахом. Опасаясь встретить больших людей-мужчин, я с опаской пошла по тропинке. Она вывела меня на небольшую поляну, утоптанную человеческими ногами. В середине поляны горело два костра. Понять, что это огонь, мне помогла не память, а скорее инстинкт. Я вспомнила, что огня стоит остерегаться.

На ближайшем ко мне костре лежал тонкий блестящий лист, а на нем стояла емкость, сделанная из того же материала. Я осторожно приблизилась, ощущая жар костра, и увидела, что в круглом контейнере бурлит вода, а в ней – какие-то похожие на корневища плоды. Я понюхала пар и наморщила нос. Запах показался мне таким неприятным, что меня чуть не стошнило.

Поверх второго костра были крест-накрест положены палки. Я поднесла руку к огню, поражаясь, какой он горячий. Передо мной было словно маленькое солнце, только тепло шло не сверху вниз, а снизу вверх. Удивительно.

Я не нашла никакой еды и уже собиралась уходить, когда услышала звуки человеческих голосов с другой стороны поляны. Я пересекла поляну, радуясь тому, что на земле нет сучков и листьев, которые звуком могли бы выдать меня.

Сквозь подлесок я разглядела двух мужчин, сидевших на корточках у основания большого дерева. Они поставили, как я предположила, ловушку – ящик из палок, связанных между собой крест-накрест. Изнутри выходила лоза лианы, которой они помахивали у основания дерева, пытаясь кого-то заманить. Солнце опускалось все ниже, но я хотела увидеть, кого эти люди ловят. Наконец в наступившей темноте у основания дерева появился огромный мохнатый паук.

Я привыкла к паукам и сама с ними играла. Но этот паук был очень большим, я ни разу таких не видела – больше ладони мужчины. Он выполз из своего укрытия, следуя за лозой, зашел в ловушку, в руках одного из мужчин молнией блеснул нож, и паука не стало.

Мужчины переложили мертвого паука в холщовый мешок, в котором, судя по всему, было уже несколько убитых пауков. Стало совсем темно, и я поняла, что охота закончилась.

Вернувшись к кострам, мужчины вынули из мешка несколько пауков приблизительно одинакового размера и начали с ними что-то делать. Потом я узнала, что они отцеживали яд, собирая его в небольшой сосуд, сделанный из кокосового ореха.

Закончив с пауками и парой змей, которые были у них в мешке, мужчины завернули их по отдельности в листья банана, нанизали на палочки и положили на железную решетку над огнем.

Я внимательно наблюдала за их действиями и очень обрадовалась, что мужчины решили что-то пожарить, потому что была очень голодна. Потом они встали и куда-то ушли – продолжать охоту или рассказать о своих успехах другим, не знаю. Главное – они исчезли, и я могла украсть и попробовать их еду.

Я подождала, но мужчины не возвращались. Я подбежала к костру и сняла с решетки один из кульков.

Мои ладони обжег жар. Кулек оказался таким горячим, что я едва не выронила его и начала перебрасывать из одной руки в другую. Я повернулась, чтобы убежать в лес, но остановилась как вкопанная. Передо мной стояло три ребенка, которые внимательно смотрели на меня своими черными глазами.

Я стремительно бросилась в сторону леса. Они не стали меня преследовать. Видимо, их не очень волновало, что я украла их ужин. Я остановилась послушать, не бегут ли за мной, и мне показалось, что они смеются.

Бежала я долго и остановилась, чтобы попробовать содержимое кулька, которое к тому времени должно было остыть. Я вынула палочки из банановых листьев и сняла листья. То, что было под ними, не показалось мне аппетитным, да и запах у этого блюда был омерзительный. Я не решилась его есть.

Кто знает, может быть, мужчины готовили еще что-то, что пришлось бы мне по вкусу, но я больше не хотела рисковать и направилась через джунгли на территорию моей стаи.

Я была уверена, что еще вернусь к лагерю людей.

XI

Теперь я часто появлялась возле лагеря индейцев, хотя он находился довольно далеко. Часами я сидела в укрытии, наблюдая за людьми. Я всасывала новую информацию, как губка.

Особенно меня интересовало, что люди ели. Мой первый опыт с украденным жареным пауком оказался неудачным, но я подозревала, что это не единственное их блюдо. Со временем мне удалось многое попробовать.

Муравьи оказались хрустящими и вкусными, а блестящие коричневые жуки, названия которых я не знаю, понравились мне гораздо меньше. Снаружи эти жуки выглядели вполне аппетитно, но внутри были сырыми и омерзительными. Очень вкусным было мясо без кожи – возможно, фазанье. Иногда в мясе, которое мне удавалось украсть, попадалось много мелких костей – вероятно, это была змея. Я пробовала и рыбу, и других жареных пауков, которые оказались вполне съедобными. Потом я узнала, что люди этого племени регулярно убивали и ели обезьян, так что, увы, скорее всего, я тоже ела обезьянье мясо. Впрочем, я об этом не задумывалась. Я была голодна, а человеческая еда оказалась питательной и вкусной.

В то время я почти перестала добывать пищу в джунглях. В деревне индейцев всегда было много еды, которую удавалось взять, когда никто не смотрит.

Я даже попробовала алкоголь. Не представляю, из чего и как его делали, но в один прекрасный день я нашла глиняный кувшин с длинным узким горлышком и пробкой из банановых листьев. Запах содержимого показался мне резким, но в нем было что-то приятное. Мне очень хотелось пить, и я сделала несколько больших глотков. Острая и одновременно кислая на вкус жидкость обожгла мне горло. Тогда я пила только воду, и действие напитка, которое я ощутила через некоторое время, было удивительным. Я словно забыла, как надо ходить и вообще двигать руками и ногами. Я начала спотыкаться. По всему телу распространилось приятное тепло, и все кругом начало плыть. Ощущение мне понравилось, и я сделала еще пару глотков из кувшина, после чего начала хихикать без причины и уже совсем не могла двигаться.

На другой день я чувствовала головную боль и усталость. Больше я не пила алкоголь.

К лагерю индейцев меня привлекала не только еда. Я уже упоминала странное чувство, которое у меня возникло при виде матери и новорожденного. Я хотела побольше узнать о человеческих семьях, об их отношениях и обычаях.

Индейцы того племени практически не носили одежды. В джунглях было всегда жарко, поэтому в одежде не было особой необходимости. Мужчины и женщины носили набедренные повязки. Только на одной женщине, той, что родила в джунглях ребенка, я видела платье. Меня удивляло то, что у взрослых не было зубов. Часть того, что я видела в лагере, казалось мне знакомым, но многое было совершенно чуждо и непонятно.

У людей и животных много общего. Наблюдая за детьми, я заметила, что они играли в знакомые мне игры – например, дразнили бедных мохнатых пауков. Но в отличие от обезьян, которые просто сидели, спали или ковырялись в мехе друг друга, женщины в деревне все время работали. Они собирали лианы и ветки и плели корзины для хранения фруктов. Они связывали стебли и листья бамбука, чтобы покрыть крыши хижин. Кроме этого они плели из бамбука и лиан циновки, которые использовались в виде ковров, перегородок и стен в хижинах.

Мужчины тоже без дела не сидели. Постепенно я поняла, что между мужчинами и женщинами существует разделение труда. Женщины занимались лагерем и детьми, убирали и готовили, а мужчины плавали на лодках, изготовляли катапульты, луки, стрелы и отравленные дротики. У них было самое разное оружие, и они знали много способов убивать.

От людей я узнала, как еще можно забираться на деревья. Ноги под щиколотками связывали толстой веревкой. Она натягивалась и цеплялась за ствол, и забираться на дерево становилось проще.

Мне очень понравилось, как они используют стержень кукурузного початка. По примеру обезьян я вытирала попу мхом. Однажды я заметила, что ребенок зашел в кусты, покакал и вытер попу объеденным стержнем кукурузы. С тех пор я начала делать так же.

Проходили дни, а за ними недели. Я возвращалась к обезьянам на ночь, а все дни проводила около людей. Я забиралась на высокое дерево и с него наблюдала за тем, что происходило в лагере. Чем дальше, тем больше я убеждалась, что это люди из моего племени или народа, что мне нужно к ним прийти и они меня примут.

Однако страх – сильное чувство, и он мешал мне показаться людям на глаза. Я долго жила с животными и знала, чего можно от них ожидать. От времени, когда я жила среди людей, у меня остались лишь отрывочные воспоминания. Кроме того, я помнила, что именно люди украли меня и бросили на произвол судьбы в джунглях. Тех, кто это сделал, не волновало, умру я или выживу. Могла ли я после этого рассчитывать, что люди в лагере примут меня как свою и будут ко мне хорошо относиться?

Время шло, и я все чаще и чаще вспоминала свою человеческую жизнь. Я была заворожена тем, что видела: играющие дети, горящий костер, семья, которая собиралась вокруг огня. «Как было бы здорово быть среди этих детей», – думала я, сидя на дереве и мечтая о том, как сложилась бы моя жизнь в лагере.

Не могу сказать, чем тот день отличался от остальных, и не знаю, откуда во мне появилась смелость. Может быть, мне просто надоело смотреть на людей со стороны и никак не участвовать в их жизни. Я решила найти ту женщину, которая родила в джунглях ребенка, и попросить принять меня в человеческое племя.

Это произошло приблизительно в середине дня. Люди в лагере занимались своими делами. Если кто-то и заметил меня, то не подал вида. А может быть, я сама так сконцентрировалась на своей задаче, что не видела ничего и никого вокруг.

Я вышла из кустов и пошла по протоптанной тропинке. Мне стало неуютно от того, что я нахожусь на открытом пространстве. Я бросилась к ограде, забежала внутрь и спряталась в одной из хижин.

Там было темно и интересно. Стояло несколько удобных на вид кроватей из бамбука и травы, а на полу лежали циновки с узорами и без них. На стенах висели связки бананов и фруктов, некоторые из них я в джунглях не встречала. Интересно, где люди их брали? Между столбами посреди хижины висело несколько гамаков, а на полу рядом с ними лежали корзины и стояли глиняные кувшины.

В хижине никого не было, и я посмотрела через открытую дверь во двор, где стоял огромный чан с водой. Он был широким в основании и сужался кверху. Отверстие наверху было достаточно широким, чтобы зачерпнуть воду половинкой кокоса.

Вода не была речной. Видимо, ее сюда приносили в канистрах. Я видела, как люди носили по две канистры на шесте, который клали на плечи. Раньше, в прошлой жизни, я видела, как на коромысле носили воду в моей деревне. Я пробовала эту воду на вкус, и она мне понравилась.

Рядом с чаном стояла та самая женщина, которая уходила в джунгли рожать. Мое сердце учащенно забилось. Я решила, что это знак: я должна подойти к ней. Эта женщина – мать, и когда она посмотрит мне в глаза, то полюбит меня так же, как своего ребенка.

Все люди хотят, чтобы их любили. Обезьяны заботятся о своих детенышах, и я видела, что люди делают то же самое. Мне казалось, эта женщина поймет, как я хочу, чтобы меня любили и обо мне заботились.

Однако все произошло совсем не так. Женщина повернулась и увидела меня. В ее глазах был страх. Она попятилась, словно я вызывала у нее отвращение, будто я была чудовищем, а не человеком. Чем дольше она на меня смотрела, тем сильнее боялась. Она спотыкалась о лежавшие на земле предметы и кричала на меня. Я не понимала слов, но было ясно, что она не рада моему появлению.

Крики женщины привлекли внимание других людей. Рядом появился большой и сильный мужчина, и я сгорбилась, чтобы показать, что у меня нет никаких дурных намерений. На голове у мужчины была повязка с несколькими перьями. Одно перо было ярко-синим, другое ярко-зеленым. На его шее висело ожерелье, а на щеках проведены две полосы красного и черного цветов.

Я поняла, что он вождь. Я видела, как ведут себя вожаки стаи обезьян. В «моей» стае вожаком был не Дедушка – у него плохо действовала одна передняя лапа, поэтому он чаще всего сидел и смотрел, что происходит вокруг. Наш вожак был гораздо моложе. Он мог ломать самые толстые сучья, поэтому его уважали. Этот самец был наглым и сильным. Не могу сказать, что я его любила, но он был вожаком стаи, и с этим приходилось считаться.

Появившийся передо мной мужчина был похож на вожака, он был сильным и уверенным в себе. Он оглядел меня с ног до головы, понял, что я не представляю для него угрозы, и подошел ближе. Он сощурился, протянул руку и крепко схватил меня за плечо. Другой рукой он взял меня за подбородок и приподнял мое лицо, чтобы лучше его рассмотреть.

Вожак был невозмутим. Если он и испытывал какие-то чувства от моего появления, он их не показал. Он долго рассматривал меня: раздвинул мне рот и изучил мои зубы, потом нагнул мне голову и осмотрел шею. Все это время он что-то говорил на языке, которого я не понимала. Потом вождь меня презрительно оттолкнул.

Я прекрасно поняла этот жест, которым часто пользовались обезьяны. Так большая и сильная обезьяна отталкивала маленькую и слабую, которая хотела у нее что-то украсть.

Мне стало больно. Почему он не дал мне хотя бы один шанс? Я попыталась жестами показать, что мне нужна еда и убежище. Но я использовала жесты обезьян, поэтому вождь не обратил на них внимания и с силой принялся выталкивать меня с территории лагеря.

Я не сдавалась. У них же было столько свободного места и еды! Мне нужно было совсем немного, и я могла приносить пользу. Но вождь неумолимо толкал меня к выходу. Вид у него был грозным, а руки сильными и мозолистыми. Он решил от меня избавиться и даже сделал жест, который я прекрасно поняла: пальцем провел у себя под подбородком у горла.

Я бегом бросилась из лагеря в джунгли, чувствуя себя униженной и отверженной. Я неслась без остановки, пока не достигла территории «моей» стаи. Я вернулась к своим дорогим обезьянам, которые хотя и не проявили большой радости при моем появлении, но, по крайней мере, не возражали против того, чтобы я жила рядом.

В тот день я получила очень важный урок, который не забыла и по сей день. Семья – это не те люди, которые на тебя похожи. Семья – это люди, которые тебя любят и ценят. Семьей может стать благотворительная организация, круг друзей или приемные родители. Дружба и уверенность, что тебя не подведут, гораздо важнее кровного родства.

Несколько дней я размышляла над тем, что произошло, и старалась избавиться от душевной боли. Я была человеком и членом человеческой стаи, но, несмотря на это, люди меня отвергли. Мне было больно и обидно. Как мне жить дальше, после того как люди от меня отвернулись? Я не могла найти ответа на этот вопрос, но твердо знала только то, что семья – это группа, которая тебя не бросит. Обезьяны меня не отвергли, хотя я и пыталась уйти от них. Я твердо решила, что перестану думать о людях и больше не буду искать с ними контакта. Моя семья – это обезьяны, а не люди.

XII

Жизнь текла своим чередом. Я постепенно забывала деревню индейцев и все, что с ней связано. Хотя иногда я туда возвращалась. У людей была еда, которая мне нравилась, и я умела ее красть, оставаясь незамеченной. Вот и все. Я воспринимала людей как источник некоторых деликатесов, и ничего больше.

Я наблюдала жизнь обитателей джунглей и каждый день замечала что-то интересное – новую красивую птицу, новую тропу. А иногда я просто наслаждалась игрой света на поверхности пруда.

Моим любимым существом в джунглях стала небольшая коричнево‑розовая ящерица с прозрачным животом. Я ловила этих ящериц и смотрела, что они съели. Поймать их было нелегко – мне приходилось часами ждать, пока ящерица выйдет из укрытия. Другие ящерицы не прятались, они грелись в лучах солнца или мимикрировали, маскируясь под лист или ветку.

Как известно, муравьи – очень трудолюбивые насекомые, они всегда куда-то торопятся и несут то, что гораздо больше их самих по весу и размеру. Они ходят гуськом друг за другом и исчезают в муравейниках, под которыми прорывают сложную систему тоннелей. Муравьи ни на секунду не останавливаются. Если на их пути создать препятствие, скажем, поставить палец, они начнут его немедленно обходить. Мне нравилось играть с муравьями, создавая на их пути преграды и заставляя их колонны идти к своей цели обходными путями.

Я перестала бояться птиц. Большинство пернатых были не только красивыми, но и умными существами. Я сторонилась попугаев, но с остальными птицами у меня были прекрасные отношения. Зачастую на небольшом расстоянии от меня на ветке сидел тукан. Он с опаской косил на меня глазом, но не улетал. У тукана был некрасивый голос. Казалось, ты слышишь скрежет, а не голос птицы. Но тукан был очень дружелюбным, и я прощала ему отсутствие музыкального слуха.

Моей любимой певчей птицей был дрозд (позже я смогла узнать его на картинке). У дроздов оранжевые лапы, и я не назвала бы их особо красивыми. Но поют они замечательно, и я не раз пыталась повторить их трели. Как выяснилось позже, у меня был неплохой голос.

Я подросла и стала лучше понимать циклы и ритмы жизни в джунглях. Когда вставало солнце, джунгли просыпались и все начинали искать еду. К середине дня обитатели джунглей прятались от жары и устраивали себе сиесту. Птицы замолкали, и некоторые животные перемещались повыше в крону деревьев, чтобы быть поближе к прохладному ветерку. В этой тишине я слышала вдалеке звук струящейся воды в водопаде, но так и не смогла найти его.

Я начала изучать растения и цветы. Я находила сочные листья, растирала их камнем и добавляла воды. Листья выпускали жижицу, которую я использовала в виде краски. Я пробовала растирать листья разных растений и экспериментировала с цветом. Оранжевый цвет получался из зерен плодов, похожих на гранаты. Вскоре, смешивая цвета из разных растений и зерен, я смогла получить все цвета радуги. Я раскрашивала себя, кору деревьев, камни и даже некоторых обезьян, которые соглашались на эти эксперименты.

Как и многих других девочек, меня привлекали украшения. Глаза на прекрасное мне во многом открыли люди. Я видела, как дети в лагере индейцев собирают орхидеи и другие цветы, насаживают их на прутики и делают гирлянды. Этими гирляндами я украшала «интерьер» моего жилища в стволе дерева и носила их на шее. Иногда я развешивала гирлянды в разных местах в джунглях, чтобы было красиво. Видимо, во мне просыпался женский инстинкт. Любимым материалом для изготовления ожерелий у меня были бобы и душистые палочки ванили.

Больше всего в то время меня занимали дела моей любимой обезьяньей семьи. Я отличала каждого члена стаи. Я знала, кто недавно родился на свет, а кто умер. Я знала характер и умения каждой обезьяны и понимала их родственные связи. Некоторым может показаться, что обезьяны мало отличаются друг от друга, но на самом деле эти различия так же велики, как у людей.

В компании обезьян я чувствовала себя в безопасности. Однако вскоре жизнь показала, что опасность гораздо ближе, чем хотелось бы.

События, о которых я буду рассказывать, произошли приблизительно через год после того, как вождь племени выгнал меня из лагеря. К тому времени я полностью потеряла интерес к людям.

Это был самый обычный день, похожий на другие дни в джунглях. Солнце встало, и все начали искать еду. Вдруг раздался тревожный крик обезьяны, от которого обитатели джунглей бросились прятаться и забираться на кроны деревьев.

Птицы перестали петь и исчезли. Те немногие пернатые, кто остался в воздухе, поднялись выше и стали в панике метаться в разные стороны. Обезьяны притворялись наростами на коре деревьев. Я тоже бросилась в укрытие. Обычно я пряталась в стволе дерева, в котором ночевала. Я закрыла вход ветками и листьями и не могла понять, что же так сильно испугало обитателей джунглей.

Вскоре я услышала незнакомый звук. Казалось, кто-то методично рубил деревья. Звук становился все сильнее: «Бум! Чпок! Бах! Вжик!» В подлеске появились двое белых мужчин. Они были одеты в хаки, а в руках у них были мачете. Кроме того, у них были ружья, сети, сачки и мешки. Если бы я не провела столько времени, изучая индейцев, я бы вряд ли признала в этих существах людей – настолько странными казались их одеяния и инструменты. Да, это были люди, но я не испытала к ним никаких родственных чувств. Для меня они были чудовищами. Волосы у меня на теле встали дыбом, а сердце учащенно забилось.

Я наблюдала, как они рубят подлесок, и поглубже пряталась в стволе дерева. Через некоторое время стало ясно, зачем люди учинили такой разгром. Они пришли сюда, чтобы охотиться на обитателей джунглей. Сначала ловили сачками бабочек, а потом перешли на птиц. Они поймали сетью красивого попугая, которого я видела утром. Несчастная птица била крыльями, теряя перья, но не могла вырваться. У них были приспособления для ловли любых обитателей джунглей, начиная с насекомых и кончая ящерицами и змеями. Понятно, почему обезьяны так паниковали. Эти люди были способны на все.

Я затаила дыхание. Неужели они собираются поймать меня вместе с другими животными?

В тот день меня не заметили. Но с тех пор люди регулярно возвращались за новой добычей. Время невинной радости закончилось, пришло время страха. Как долго продолжалось разрушение джунглей? Много лет или всего несколько дней? Я не знала. Я стала привыкать к звукам мачете, которым рубят подлесок, и паническим крикам испуганных животных.

Однажды охотник остановился совсем рядом с деревом, в котором я пряталась. Я видела его черные ботинки, в которые были заправлены штаны цвета хаки, и слышала, как он взводит курок. Я до сегодняшнего дня помню этот металлический звук и ужас, который тогда ощутила. Охотник поднял ружье и раздался оглушительный выстрел. Я не знаю, во что он целился и попал ли. У меня тряслись руки, и сердце билось так, словно вот-вот выскочит из груди.

Меня в жизни много раз пугали, и я часто боялась. Однако тот случай с охотником я не забуду. Никогда я не чувствовала себя такой маленькой и беззащитной.

Охотники приходили то днем, то ночью. Иногда они появлялись в сумерках и светили фонарями в глаза усталым и сонным животным, чьи испуганные крики разносились по джунглям. Они ловили или убивали всех на своем пути. Иногда они приходили только за обезьянами.

Может показаться, что обезьян сложно поймать, потому что они живут стаями и предупреждают друг друга об опасности. Но охотники хорошо знали их повадки и ловили молодых обезьян, которые могли увлечься играми и потерять бдительность. Молодые обезьяны еще не умели хорошо прятаться, и люди усыпляли их пулями-дротиками со снотворным. Обезьяны падали с дерева, как созревший плод, и попадали в мешки охотников.

Я не могу выразить, как много боли причинили мне эти охотники, как я их ненавидела и ненавижу до сих пор. Я никогда не забуду, как кричат маленькие обезьянки, когда их забирают у матерей. Страшно слышать крики матери, которую разлучают с ребенком, – все равно, говорим мы о животных или о людях. Я видела, как страдали самки обезьян, у которых отняли детенышей. Часто они умирали от горя и тоски.

Матери с детенышами иногда прятались в пустых стволах деревьев, как и я. Я была не в силах им чем-нибудь помочь. Охотники порой забирали самок, если не могли поймать малыша. В этом случае детеныш умирал от голода.

Охотники исчезли из джунглей так же неожиданно, как и появились. В это время прошло несколько сильнейших дождей, как будто природа хотела смыть следы появления людей в джунглях. Меня трудно было удивить тропическими ливнями, которые проливались раз или два в месяц. Но те дожди запомнились мне своей удивительной силой. После дождя вода быстро испарялась из-за жары, и земля в джунглях оставалась сухой. Я помню, что всего несколько раз дождь оказался таким сильным, что все развезло.

Обезьяны, как всегда, почувствовали приближение дождя. За день до ливня стояла страшная жара. Когда я проснулась утром перед бурей, взрослые обезьяны исполняли странный танец. Сначала мне показалось, что это начало игры, но потом, присмотревшись, я поняла, что еще не видела такого танца.

Тем временем поднялся сильный ветер, и небо на горизонте стало черным. Тогда я поняла, что обезьяны исполняли танец дождя. До этого я уже несколько раз переживала сильные ливни. Сначала было страшновато, но когда капли начинали отбивать барабанную дробь на листьях, в лесу наступала приятная прохлада. Я тоже танцевала, чувствуя, как почва превращается в мокрую грязь, которая приятно затягивала ступни ног, словно в болоте. После дождя «пол» у меня в стволе дерева становился влажным, но я была готова пережить эти временные неудобства ради удовольствия от дождя и грязи, в которой можно было поваляться.

Помню, что тогда я подумала: «Ага, будет сильный ливень». Все обитатели джунглей почувствовали приближение опасности и попрятались кто куда.

Ветер засвистел в ветвях, и на землю посыпались листья, плоды и мелкие ветки. Потом послышались звуки падающих капель, которые перешли сначала в громкую барабанную дробь, а потом – в оглушительный шум, за которым ничего не было слышно, и на нас обрушился потоп.

Странно, что я не помню самого ливня. Я пережидала бурю в моем пустом дереве, наблюдая, как по земле текут ручейки воды, превращая почву в грязь. Я помню лишь чувство возбуждения, когда дождь закончился, и я вышла наружу, чтобы исследовать новый, мокрый мир.

После ливня охотники, которые портили жизнь всем обитателям леса, исчезли. И джунгли начали отвоевывать то, что у них отняли.

XIII

Мне сложно говорить о продолжительности разных периодов, но время после исчезновения охотников было самым счастливым временем моей жизни в джунглях и всего моего детства. Я окончательно перестала мечтать о возвращении к людям. Охотники напомнили мне, что люди могут быть подлыми и беспощадными.

Я больше не думала, что принадлежу к роду людей. Я все сильнее любила мою обезьянью семью, особенно некоторых ее членов. У меня появились новые друзья.

Больше всего я общалась с молодыми обезьянками Руди, Ромео и Миа. Конечно, в то время я не называла их этими именами, потому что само понятие имени не имело для меня никакого смысла. Это сейчас я дала животным имена, чтобы было удобней их различать в своих воспоминаниях. Потом я встречала людей с такими именами, и их характер и поведение чем-то напомнили мне моих друзей-обезьян.

Руди выделялся своей неутомимостью и энергией. Он постоянно гонялся за товарищами и всегда их ловил. Поймав обезьяну, он дергал ее за уши. Кроме этого он любил спрятаться, чтобы выскочить из укрытия и испугать.

Это я научила его играть в прятки. Ему очень нравилось, когда я пряталась, а он издавал звук, который означал: «Где ты?» Я неожиданно выпрыгивала из укрытия за стволом дерева, и это его очень веселило. Руди сам научился прятаться на земле или за стволом дерева и с криком выпрыгивал перед ошеломленной обезьяной.

Руди постоянно придумывал разные шутки. Он шумел больше всех, в шутку подавал сигнал об опасности, когда никакой опасности не было и в помине. Это очень раздражало обезьян постарше. Руди любил внимание. Если ему что-то не нравилось, все должны были об этом знать. При этом он всегда был готов покопаться в моих волосах. Правда, у него это не очень хорошо получалось – в итоге мои волосы оказывались еще более спутанными, чем раньше.

В отличие от Руди, Ромео был очень нежным и любил физический контакт. Даже став взрослым, он часто залезал на спину другой обезьяне, которая его носила. Он умел мирить поругавшихся обезьян. Ромео постоянно обнимал меня и что-то бормотал в ухо. Казалось, что он читает мне любовные сонеты.

Я уже упоминала о Дедушке и говорила, что я его очень любила. Но еще больше я любила обезьяну по имени Миа. Мне и сейчас ее очень не хватает. Как и Ромео, Миа была нежной и при этом застенчивой. Она не сразу пошла со мной на контакт. Я заслужила ее любовь (хотя не ставила перед собой такой цели), когда вступилась за нее и стала защищать от более крупных обезьян, которые отталкивали и прогоняли ее. Так началась наша дружба.

Миа любила забираться мне на плечи и крепко держалась за шею. Я таскала ее с собой куда угодно. Она лизала меня в щеку, чтобы показать, как сильно меня любит.

Все обезьяны были разными. Некоторые любили копаться и искать насекомых у меня в волосах и в ушах. Был один молодой самец, который просто обожал ковыряться у меня в ушах и вокруг них. А почему бы и нет? Кто знает, может, в ушах и прячутся самые жирные и вкусные личинки. Я не возражала против такого обхождения. Мне эта процедура даже нравилась потому, что приводила в расслабленное состояние. Вместе с личинками обезьяны вынимали из моих ушей грязь, которая там накопилась.

В стае я наблюдала жизненные циклы отдельных животных. Самка Лолита за время моей жизни со стаей родила несколько малышей. Я никогда не видела сам процесс родов, потому что все самки уходили и возвращались с детенышами, но вероятно, они рожали примерно раз в год. Лолита была хорошей матерью. Она была настоящим дипломатом и всегда мирным путем решала любые споры.

Я скучаю по Лолите, у которой многому научилась. Но больше всего я училась у Дедушки. Он спас мою жизнь, когда я отравилась ложным тамариндом, и с того дня, как я уже писала, опекал меня. Он был очень мудрым и, пожалуй, самым старым в стае. Он следил, чтобы никто не ругался, и часто обходил, как охранник, территорию стаи. Но чаще всего он просто сидел и присматривал за маленькими обезьянками (и за мной в том числе), как обычно делают дедушки и бабушки у людей.

Каждый наступающий день приносил новые открытия и находки. В одно прекрасное утро я проснулась раньше остальных обезьян и отправилась на поиски орехов и фруктов. Я бродила по земле, когда вдруг услышала наверху крики и гам. Оказалось, что несколько обезьян идут искать пищу. Их вел один самец, который всегда держался так, словно точно знал, где в джунглях растут самые вкусные плоды. Он собрал несколько обезьян и повел их на завтрак.

Я решила пойти за ними. Обезьяны добрались до толстой ветки фруктового дерева, на которой висело много плодов. Предводитель группы оказался первым, а за ним выстроилась очередь его собратьев. Обезьяны остановились, раздумывая, как лучше собрать фрукты. Как видно, предводителю не нравилось, что желающих поесть фрукты по его наводке оказалось так много. Ветка начала раскачиваться от тяжести животных.

Предводитель замешкался. Обезьяны решили пошутить и толкнули своего храброго вожака. Тот упал вниз, что очень развеселило всех.

Разозленный организатор похода за фруктами вскарабкался обратно на дерево, но обезьяны, предчувствуя, что им может достаться, разбежались и попрятались. Единственным участником, который выиграл от этой ситуации, оказалась я. На землю упало много спелых плодов, и я подобрала самые лучшие.

Вечерами обезьяны ухаживали за своим мехом и искали друг у друга вшей. Мне нравились эти вечера, потому что в них было много физического контакта. Маленькие обезьянки обычно ковырялись в грязи у меня под ногтями и заглядывали мне в рот в надежде найти что-нибудь съедобное. Я не возражала, считая, что в любящей семье все должны заботиться друг о друге. Но как бы мне ни нравилась жизнь в стае, мои дни в джунглях были сочтены.

В то время в джунглях созревало много фруктов, и еды было достаточно.

Несмотря на то что тропические и субтропические районы находятся далеко от полюсов Земли и смены времен года в них не происходит, растения в этих местах все равно развиваются определенными циклами. Здесь есть периоды бурного роста, время, когда с растений опадает листва, появляются сначала цветы, а потом плоды. Мне особенно нравился период, когда опадали цветы и землю под деревьями устилало покрывало из душистых разноцветных лепестков. Это было сказочно красиво.

Когда созревали бразильские орехи, в джунглях становилось опасно. Связки с плодами были большими, тяжелыми, падали с огромной высоты и могли разбить кому-то голову. Деревья бразильских орехов были самыми высокими в джунглях, и когда орехи летели вниз, они сбивали ветки и пробивали в кроне деревьев туннели, в конце которых виднелось синее небо. Тогда другие растения начинали бороться за место под солнцем, стараясь попасть в освободившееся пространство и подняться к небу из сумерек около земли.

В один прекрасный день я услышала странные звуки. Это был период созревания бразильских орехов, и я подумала, что, наверное, это орехи падают сквозь листву. Но нет, это был другой звук. Может быть, большое животное наступило на ветку? Нет. Что же это такое?

Я прислушалась и отчетливо различила сухой свист разрубающего подлесок мачете. Прошло много времени, но этот звук хранился в моей памяти, как и самые важные сигналы обезьян.

Я испугалась и издала сигнал тревоги, чтобы предупредить стаю. Потом я бросилась прятаться. Я не забыла, как однажды охотник оказался совсем рядом с моим укрытием, и уже не чувствовала себя в нем в полной безопасности. Я подросла, научилась лазать по деревьям и нашла себе новое убежище – на пальме, в густой листве.

С пальмы мне открывался хороший вид в ту сторону, где раздавались звуки мачете. Скрывавшие незваных гостей кусты шевелились и раскачивались. Я услышала лязг затвора и увидела среди листвы дуло ружья. Показался охотник, а за ним еще один.

Оба человека были одеты в хаки. Их лица были напряжены, а глаза внимательно осматривали все вокруг в поисках животных, которых можно убить или поймать. На охотниках были шляпы странной цилиндрической формы. Они приближались к моему дереву. Я смотрела на них с ненавистью, хотя понимала, что одной моей ненависти недостаточно, чтобы их отсюда прогнать.

И тут я с удивлением обнаружила, что один из охотников – женщина. Хотя на ней была камуфляжная форма, ее лицо было добрым. В ее чертах было что-то нежное и внушающее доверие. Казалось, что этот человек умеет любить и заботиться. Что-то в этой женщине напомнило мне индианку, рожавшую в джунглях, и меня неудержимо потянуло к ней.

Зов сердца оказался сильнее голоса разума. Я стала спускаться с дерева, хотя инстинктивно знала, что подвергаю себя огромной опасности. Вид женщины заглушил инстинкт выживания. Я стремилась к ней, словно она была моим самым близким другом. Мои чувства невозможно объяснить – зачем идти на контакт с существом, от которого исходит опасность? Но я ничего не могла с собой поделать.

Я спустилась с дерева и спряталась за стволом. Потом, опустив голову, вышла из-за него и встала перед охотниками.

Я ожидала, что что-то должно произойти, но ничего не происходило. Какую же глупость я совершила! Может, они вообще не заметили моего появления? Я подняла глаза и увидела на лицах охотников полное изумление.

Можно догадаться, что они обо мне подумали. К тому времени мои волосы доросли до попы. Они были всклокоченными и закрывали мое лицо и часть тела. Я не мылась уже несколько лет и была черной от грязи. Кроме того, я стояла на четырех ногах, как животное. Возможно, охотники решили, что я – какой-то редкий вид обезьяны, слишком большой и очень странный.

На их лицах был страх. Мужчина поднял ружье и направил его на меня. Я не обращала внимания на опасность. Я смотрела только на женщину и начала медленно двигаться к ней, всем своим видом показывая, что пришла с миром. Я тянула руку, чтобы ее потрогать. В обезьяньем мире протянутая рука означала предложение дружбы. Инстинкт кричал: «Нет! Остановись! Они же тебя убьют!» – но мои ноги продолжали идти к женщине. Мне хотелось взять ее за палец.

Я делала шаг за шагом, игнорируя направленное на меня оружие. Выражение лица женщины смягчилось. Возможно, она поняла, что я не представляю угрозы и не желаю ей зла. Я подошла к ней достаточно близко, чтобы дотронуться. Я медленно подняла руку. Она позволила мне взять свой палец. Я была в состоянии, близком к шоку. То, что я сделала, было обычным жестом среди обезьян, но я уже не помнила, когда я в последний раз прикасалась к человеку.

Мое нервное состояние прошло. Одного простого прикосновения оказалось достаточно, чтобы я успокоилась. Теперь я хотела, чтобы она взяла меня с собой и отвезла куда хочет.

Я знала, что с крон деревьев за мной внимательно наблюдали обезьяны. Как они расценивают то, что я только что сделала? Эти мысли были прерваны тирадой охотника-мужчины. Хотя я не понимала человеческого языка, но догадалась, что он говорит. Как и вождь племени индейцев, этот охотник с ружьем отнесся к моему появлению с недовольством.

Охотники начали что-то оживленно обсуждать. Было очевидно, что мужчина не хочет со мной связываться, а женщина с ним спорит. Я сильнее ухватилась за ее палец, чтобы показать, как я хочу с ней остаться. Я ни слова не понимала, но мне было ясно, что решается моя судьба, и если женщине не удастся переубедить мужчину, меня оставят в джунглях, а может быть, даже убьют.

Но женщина посмотрела на меня так, что я поняла: они договорились. Женщина что-то мне сказала. Выражение ее лица было спокойным и дружелюбным. Она потянула меня за руку, давая понять, что я должна идти с ними. Я не оглянулась на обезьян, которые, конечно, смотрели мне вслед. Мое время в джунглях подошло к концу. Начинался новый период моей жизни, который я должна была провести вместе с представителями моего человеческого племени.

Я не подозревала, что судьба готовит мне новые испытания, которые окажутся не менее тяжелыми, чем те, что мне уже выпали.

XIV

Как кольца внутри дерева показывают его возраст, так и человеческие волосы можно использовать для измерения временных промежутков. Я решила рассчитать, сколько времени провела в джунглях, положив в основу расчетов длину волос, которые у меня выросли. Бесспорно, это не самый точный научный метод. Но я точно помнила, какой длины у меня были волосы, когда мое существование в джунглях закончилось, и это был единственный способ узнать, сколько лет я провела в лесу.

Когда моя дочь Ванесса предложила написать книгу о моей жизни, перед нами встала большая проблема – определиться с датами и годами. На основе ряда факторов (мой рост, внешний вид, то, что до попадания в джунгли мне должно было исполниться пять лет) мы решили, что охотники нашли меня, когда мне было уже десять.

Когда я оказалась в джунглях, у меня была короткая стрижка. В то время детям коротко стригли волосы, потому что их было легче мыть и голова не слишком потела в тропическом климате. Понятно, что в джунглях я ни разу не стриглась. Мои черные спутанные волосы доходили до бедер и постоянно мешали мне. Я не завязывала их (и скорее всего, не догадывалась, что это вообще возможно). Если я сидела на корточках, волосы лежали на земле.

Так вот, мы решили провести эксперимент. Мы покрасили несколько прядей и измерили скорость роста волос. На примере моей дочери мы могли составить представление, с какой скоростью росли мои волосы, когда я была ребенком. Как выяснилось, скорость роста волос у нас с дочерью одинаковая. Получилось, что наши волосы растут на полтора сантиметра в месяц, следовательно, на восемнадцать сантиметров в год.

После этого мы изучили статистику роста волос в разных климатических зонах. Если за время пребывания в джунглях длина моих волос составила от восьмидесяти до девяноста сантиметров, то я прожила с обезьянами от четырех до шести лет.

Вполне возможно, что я провела в джунглях больше времени. В определенные периоды волосы могли расти медленней из-за того, что я за ними не ухаживала. Не будем забывать, что в них жили самые разные существа и организмы, так что удивительно, как они вообще росли.

Рассчитать время пребывания в джунглях помогают и другие физиологические факторы. Когда я вышла из джунглей, я еще не достигла пубертатного периода. Менструации у меня начались несколько месяцев спустя, это я помню совершенно точно. Такие вещи девочки не забывают. Вот почему мы решили, что я вышла из джунглей в возрасте десяти лет.

Мне было десять лет, и я понятия не имела о современной цивилизации. Идя за охотниками, я понимала, что в моей жизни произойдут большие перемены. Я хотела этого, и потому вышла к ним. Но одно дело – мечтать, а другое – столкнуться с реальностью. Я понимала, что очень сильно рискую. В то время я была больше обезьяной, чем человеком. Я не ходила на двух ногах, а бегала на четвереньках. Я не умела говорить и не помнила своего имени. Я вообще забыла, как быть человеком и вести себя по-человечески. Я очень долго жила с животными и даже начала думать, как животное. А у животных в жизни две главные задачи – найти пищу и выжить.

Охотники настаивали, чтобы я шла на ногах. Женщина постоянно дергала меня за руку, заставляя подняться с земли. Судя по их лицам, их очень расстраивало, что я хожу на четвереньках.

Мужчина был недоволен, что они взяли меня с собой. Смысл его слов был понятен по выражению его лица и тону. Поэтому я старалась делать то, чего они от меня хотели, хотя ходить на ногах мне было неудобно, и я чувствовала себя очень неловко.

Я боролась с желанием снова встать на четвереньки и шла вперед. Порой мне хотелось развернуться и броситься бегом назад. Мы вышли из знакомой мне территории. В воздухе слышались тревожные сигналы, которыми животные предупреждали друг друга об опасности. Эти сигналы меня пугали, потому что я их прекрасно понимала. Много лет они помогали мне выживать, и сейчас мне было сложно отключить мозг и перестать на них реагировать.

Однако меня успокаивало присутствие охотников. С ними я чувствовала себя в безопасности. Я знала, что люди сильнее всех животных, и если я нахожусь под их охраной, меня не тронет ни кабан, ни пантера, ни другое опасное животное. Между тем поведение самих людей не было таким уверенным. Охотники вели себя более нервно, чем я ожидала.

Я держалась позади них и внутренне была готова ко всему. Мне хотелось быть с ними рядом, но я знала, что не могу полностью на них положиться, в особенности на мужчину, который, казалось, терпел мое присутствие только потому, что женщина за меня заступилась. Мужчина шел впереди, прорубая мачете проход в густом подлеске, за ним следовала женщина, а потом, на некотором расстоянии, я.

Мои ноги устали. Судя по положению солнца на небосклоне, прошло много времени. Я вышла к охотникам утром, а теперь тени стали длинными и начали просыпаться ночные обитатели джунглей, но мы все еще никуда не пришли. Я невольно подумала, чем сейчас занимаются обезьяны – я ведь прекрасно знала их распорядок дня. Но тут же постаралась переключиться и больше не думать о них. Мне надо было сосредоточиться на том, что меня ждет, быть готовой к будущему, а не убегать мыслями в прошлое. Кроме того, мне было тяжело вспоминать обезьян, которых я недавно оставила.

Не знаю, что придало мне сил и уверенности в тот судьбоносный день. Через призму нескольких десятилетий кажется, что я шла к своей судьбе. Но так ли просто все было на самом деле? Мой ум явно не мыслил такими абстрактными категориями. Я покидала все то, что знала и любила, полностью доверившись доброй воле незнакомых людей. В моей душе происходила борьба. Я испытывала сомнения. Я знала, что совершила поступок, который будет иметь серьезные последствия, после которых я не смогу вернуться назад.

Я продолжала двигаться за охотниками. Подлесок редел, и мне еще сильнее хотелось опуститься на четвереньки, чтобы стать незаметной. Еще я очень хотела пить, потому что за несколько часов не сделала ни глотка воды. Люди часто прикладывались к своим металлическим фляжкам, но воды мне ни разу не предложили, а я боялась их об этом попросить. Я осматривала местность, пытаясь найти знакомые места, в которых могла бы быть вода. Однако растений с коническими листьями-чашками я нигде не видела – здесь листья у растений были плоскими.

В части джунглей, по которой мы шли, растительность была не той, к которой я привыкла. Деревья уже не росли так высоко и стали тоньше, а вместо листьев на них были еще не распустившиеся почки. Если в знакомой мне части джунглей из-за густой листвы и высоких деревьев у земли царил полумрак, то здесь все было залито солнечным светом. На местности с разреженной растительностью меня было видно издалека, поэтому я неожиданно почувствовала себя голой. Солнце слепило глаза.

Подлесок исчез, мачете был уже не нужен, и мужчина пристегнул его к своему рюкзаку. Мы ушли совсем далеко от знакомых мне мест. Рельеф изменился. Появились холмы с довольно крутыми подъемами. Охотники остановились и снова принялись спорить между собой.

Подойдя ближе, я поняла причину остановки. Мы дошли до глубокой пропасти, которая казалась концом мира. В нескольких метрах от людей земля заканчивалась и начинался крутой обрыв. Даже с верхушки самого высокого дерева я никогда не видела ничего подобного. Вдалеке виднелись сине-фиолетовые горы, и внутреннее чувство подсказало мне, что мой путь лежит именно туда. Между нами и горами расстилалось такое огромное море зелени, что далекие горы казались почти недостижимыми. Мы находились на вершине мира. У меня начала кружиться голова и, чтобы не упасть, я схватилась за ствол дерева.

Наконец охотники закончили свой спор и снова двинулись в путь. Оказывается, мы не подошли к краю мира, потому что вниз по крутому склону вела тропа. Она выводила к грунтовой дороге, на которой я заметила большой предмет. Он показался мне знакомым, но я не могла вспомнить его назначение. Только когда мы приблизились к этому предмету, меня осенило. Это была машина! И она мало отличалась от той, что привезла меня в джунгли.

На меня нахлынули воспоминания. Я словно узнавала машину и ее части: пыльный и немного побитый капот, кузов с металлическими обручами, покрытыми серо-зеленым брезентом, окна кабины и колеса.

Охотники сняли с себя оружие, фляжки, рюкзаки, мачете и закинули их в кузов автомобиля. Женщина посмотрела на меня и подала знак, который нельзя было не понять: «Подойди ко мне». Я вышла из низкого кустарника, в котором пряталась. Женщина снова жестом приказала мне сесть в кузов машины.

Внутри стояла страшная вонь. Кузов был почти до отказа забит клетками с пойманными животными. Небольшие клетки были изготовлены из металлической сетки, и в них сидели мелкие зверюшки и насекомые – ящерицы или огромные бабочки. В клетках побольше сидели знакомые мне птицы: обычные и длиннохвостые попугаи и макао. Других птиц я не узнала. В клетках, сделанных из досок или из другого твердого материала с просверленными дырками, скорее всего, находились усыпленные животные. Учитывая высокую температуру в кузове, многие из них наверняка были уже мертвы.

Рядом со мной стояла клетка с обезьянкой. Я была рада увидеть ее, хотя обезьянка была не такой породы, как животные моей стаи. Она «говорила» на языке, который я не совсем понимала, но чаще всего из клетки слышались кряхтящие звуки, которые издавали «мои» обезьяны, когда болели или были недовольны. Обезьянка иногда громко ухала, видимо пытаясь сообщить своим сородичам, что попала в беду и ей требуется помощь. Но ее стая была далеко, ее никто не слышал, и ей уже не суждено было увидеть своих сородичей.

«Что же я натворила?» – думала я. Я доверилась людям, которые ловили, сажали в клетки и мучили других живых существ!

Я постаралась успокоить обезьянку, но, что бы я ни говорила, ей лучше от этого не становилось. Женщина закрыла борт кузова, села в кабину, мотор заработал, и мы тронулись. Мне все больше казалось что, выйдя из джунглей, я совершила большую ошибку.

XV

Мы ехали всю ночь без остановки. Из-за брезента кузова я мало что видела. Да и видеть в темноте было особо нечего. Воздух в кузове был спертый, пахло экскрементами испуганных животных. Трупные мухи и другие насекомые рассерженно жужжали, соревнуясь со звуком мотора.

Из кабины до меня доносились голоса охотников, и время от времени кто-то из пойманных животных издавал протяжный и скорбный стон. Я чувствовала себя как в тюрьме. Я сама отдалась в руки этим охотникам, и, хотя они не заперли меня в клетку, я не могла от них сбежать. Мне нравилось в джунглях, и стая обезьян стала моей семьей, но гармония с животным миром закончилась в тот день, когда я увидела индианку, которая родила в джунглях. Несмотря на то что жизнь не раз давала мне возможность убедиться, что люди – это коварные и хладнокровные убийцы, я знала, что не успокоюсь до тех пор, пока они меня не примут. Я поняла, что являюсь членом человеческой стаи и хочу жить среди них. Я должна была пережить все, что мне предназначено судьбой. Желание вернуться к людям было настолько сильным, что затмило все остальные порывы.

Я дремала. Монотонный звук мотора меня усыплял, но, как только я засыпала, машина наезжала на кочку, и я вздрагивала. Помню, что один раз машина остановилась и, заглянув в кабину, я увидела, что мужчина и женщина целуются. Меня одновременно поразил и оттолкнул вид того, как они гладили волосы друг друга и подолгу соприкасались ртами.

Мужчина ненадолго отошел по нужде, а потом, когда он вернулся, отошла и женщина. Я была заперта в кузове машины, и справлять свои потребности могла только под себя, как и все сидевшие в клетках животные.

Каждый раз, проснувшись, я начинала волноваться об обезьянке. Я трясла решетку клетки и ворковала до тех пор, пока она не откликалась. После этого, успокоенная, я снова начинала дремать. Вначале обезьянка бодро отвечала мне, но постепенно ее голос становился слабее. К концу ночи я снова потрясла решетку и позвала ее, но не услышала ответа. Тишина была зловещей. Я разглядела на полу клетки неподвижное тельце и поняла, что ее не стало.

Я заплакала и громко, отчаянно завыла. Мне вторили остальные сидевшие в клетках животные. С уходом моего маленького нового друга во мне что-то умерло. Вместе с ним я раз и навсегда потеряла связь с моей обезьяньей семьей.

Даже если охотники слышали стоны в кузове, они не обратили на них внимания. Машина продолжала нестись вперед, к неизвестной мне цели. За эту ночь мы останавливались только раз, чтобы купить бензин. Когда взошло солнце, я захотела посмотреть, где мы находимся.

Через щелку в брезенте я увидела длинную дорогу, убегающую вдаль. Колеса автомобиля поднимали пыль. Зеленые массивы, которые я видела с высокого обрыва, казались бескрайними, но сейчас леса не было видно. Мы ехали у подножия высокой горы. С одной стороны громоздились и уходили вверх больше камни, а с другой был крутой обрыв с бездонной пропастью.

Меня мутило от духоты и неприятного запаха. Нахлынули воспоминания о том, как меня везли в грузовике, когда украли из дома. Тогда мы ехали по грунтовой дороге с ухабами и в кузове очень трясло. Нынешняя ситуация очень походила на ту, и от этого настроение у меня было не самое лучшее.

Солнце село, но сквозь брезент стал просачиваться новый яркий свет. Я подумала, что это светлячки. В джунглях светлячков было очень много. Мне нравилось смотреть, как они медленно кружатся в ночной темноте. Однако тот свет, который я видела из кузова, был гораздо ярче. Казалось, его источники находились над дорогой на одинаковом расстоянии друг от друга. Я подумала, что они, скорее всего, сделаны руками человека. Этот свет раздражал мне глаза, они начали слезиться.

По краям дороги стояли огромные жилища – не из бамбука и пальмовых листьев, а из какого-то твердого материала песочного цвета. От вида этих гигантских домов я еще больше испугалась. Нарастающий шум, странные запахи, свет волновали меня.

Эти места сильно отличались от деревни индейцев. Домов становилось все больше, свет ярче, на дороге появились другие автомобили, ослеплявшие меня фарами и оглушавшие ревом моторов. Я волновалась все сильнее. Я нервно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, откуда придет опасность, чтобы быть к ней готовой. Больше всего мне не нравился шум. К гулу автомашин прибавились другие человеческие звуки, которые напомнили мне то, что я слышала в лагере индейцев. Но они были во много раз сильнее, и вскоре у меня заболели уши и голова. Раздавались и другие странные звуки, источник которых я не могла определить. Как потом я узнала, это были гудки автомобилей и музыка, показавшаяся мне тогда очень назойливой.

Конечно, я слышала музыку в своей жизни до джунглей, хотя совершенно забыла это слово. В джунглях я иногда производила разные звуки для собственного удовольствия, а индейцы в лагере играли на разных инструментах, например дули в длинные тростниковые трубки. Но в этой новой музыке был очень сильный и частый ритм, который «бил» по моим чутким ушам.

Я была в ужасе. Когда я раньше пыталась представить себе, как живут люди, мне казалось, что их города будут похожи на знакомое мне поселение индейцев. Я не была готова к такому шумному безумному месту со странными запахами и проносящимися на огромной скорости автомобилями.

Ничто здесь не напоминало мне о прошлом. Конечно, за последующие несколько дней и недель я вспомнила некоторые детали человеческой жизни, но тогда, судорожно вцепившись в борт автомобиля, я мечтала только об одном – чтобы этот кошмар закончился и я снова оказалась в любимых джунглях. Я хотела вернуться туда, где меня любят, где я чувствую себя в безопасности в кругу моей большой обезьяньей семьи. Что я сделала плохого, чтобы заслужить ужасные вещи, которые со мной происходили?

Машина замедлила ход, съехала с большой дороги, несколько раз подпрыгнула на ухабах и остановилась. Мотор выключили. Я напряглась и принялась осматриваться. Через дырку в брезенте виден был лишь забор из деревянных кольев. Что охотники собираются со мной делать? Они привезли меня в свой лагерь?

Я услышала, как хлопали двери кабины. Потом раздался звук отодвигаемых задвижек, и борт кузова открылся. Животные в клетках оживились и заворочались. Они загудели, начали бить крыльями, чирикать и ухать. Обезьянка лежала в клетке бездыханной.

Солнце садилось, но вместо солнечного света меня слепили фары проносящихся на большой скорости автомашин.

Я инстинктивно не любила скорость. В моем мире джунглей она всегда означала опасность. Скорость говорила о появлении хищника. Скорость – это пуля, стрела или клыки и зубы хищного зверя. Я сжалась и покрепче ухватилась за борт. Мне было страшно выходить из машины.

Но охотники пока не собирались доставать меня из кузова. Мужчина быстро заглянул внутрь, и они вместе с женщиной направились к забору из частокола. Я понятия не имела, что таилось за этим частоколом. Пока я радовалась, что меня оставили в покое и в относительной безопасности. Я не собиралась никуда убегать. У меня вообще в голове не было никаких мыслей. Все, что находилось за пределами кузова, казалось слишком страшным, поэтому я зажмурила глаза, забилась в самый дальний угол и молча корила себя. Как глупо и бездумно я потеряла все, что любила и ценила, и в результате оказалась в этой кошмарной ситуации!

Ждать мне пришлось недолго. Вскоре послышались голоса. Я открыла глаза и увидела, что охотники вернулись. Я посмотрела на них и поняла, что женщина, которой я так необдуманно доверилась, ничем не отличалась от мужчины. Она выглядела такой же бессердечной и холодной. Я сжалась и постаралась забиться еще глубже в угол кузова. Охотники стали показывать знаками, что мне надо выйти из машины, но я только оскалила зубы и начала издавать обезьяньи сигналы тревоги. От моего вида и поведения у них пропало желание меня трогать. Женщина что-то сказала мужчине и залезла в кузов автомобиля. Она протянула ко мне руку, но я снова показала зубы.

Мужчина потерял терпение, и я испугалась еще сильнее. В руках он держал какую-то грязную тряпку. Он забрался в кузов, чтобы помочь женщине, и тут я поняла, что он собирается делать. У него в руках был мешок, в каких охотники перевозили обезьян, усыпленных дротиками со снотворным.

Я начала сопротивляться. Я громко издавала звуки, выражающие агрессию, пыталась их укусить и отбивалась. Но они двигались слишком быстро. Они схватили меня и вытащили из кузова. Вокруг машины собралась небольшая толпа людей, которые, скорее всего, вышли посмотреть, что происходит. В отличие от индейцев, лица которых чаще всего были каменными и ничего не выражали, собравшимся людям все происходившее по каким-то странным причинам казалось смешным.

Оказалось, в руках мужчины был не мешок, а тряпка, которой они хотели меня прикрыть. Скорее всего, это было простое полотенце. Охотники рывком подняли меня на ноги, и женщина набросила тряпку мне на плечи. Она схватила меня за руку и потащила по выложенной камнем тропинке, ведущей к частоколу и стоящему за ним дому, навстречу тому, что готовила мне судьба.

XVI

Камни и утоптанная земля под ногами были холодными и твердыми. У индейцев вход в дом в лучшем случае завешивали тканью, но в этом доме была дверь.

Охотники крепко держали меня за запястья, не давая мне кусаться. Женщина толкнула дверь, и она открылась. Мы вошли внутрь: сначала женщина, потом я, и за мной мужчина. Я зажмурила глаза, как делают маленькие дети, когда боятся, и почувствовала, что поверхность под моими ногами стала теплее и ровнее. Я стояла на чем-то очень ровном и твердом, изготовленном из материала красного цвета. Я осмотрелась и поняла, что нахожусь в комнате, заполненной вещами, назначение которых оставалось для меня неизвестным. Но здесь было теплее, чем на улице, и уютней, поэтому я немного расслабилась. Кто знает, может быть, в этом доме ко мне будут хорошо относиться и заботиться обо мне.

Но инстинкт и опыт подсказывали, что не стоит рассчитывать на ласковый прием. Лица охотников были суровыми, без жалости и сострадания.

«Анна-Кармен!» – громко закричал мужчина. Я не поняла значения этих слов, которые были для меня лишь пустым звуком, но тон мужчины не внушал доверия. Из другой части дома появилась толстая женщина с суровым выражением лица. Она была далеко не молода, с холодными зелеными глазами и изборожденным морщинами лицом, на котором годы жизни запечатлели недовольное, заносчивое и властолюбивое выражение.

Я внутренне содрогнулась от предчувствия, что встреча с этой женщиной не сулит мне ничего хорошего. Интуиция подсказывала, что надо держаться от нее подальше. К счастью, женщина сама не испытывала желания подходить ко мне. Охотники начали быстро переговариваться с ней на своем странном и непонятном языке, а она периодически поглядывала на меня с открытым презрением. Выражение ее лица напоминало мину вождя индейцев во время нашей короткой встречи.

Меня снова охватило уныние. Женщина-охотник крепко держала меня за руку, словно я в любой момент могла убежать. Может быть, я бы и убежала, если бы знала куда, но то, что я видела на улице, вселяло в меня непреодолимый страх.

Через некоторое время толстая женщина вышла из комнаты. Добрые человеческие чувства, которые могли бы существовать между мной и охотниками до того, как мы вошли в этом дом, испарялись, как высыхает вода на листьях на вершине дерева после дождя.

Толстая женщина вернулась. На одной ее руке сидел ярко-зеленый попугай незнакомой мне породы, а в другой она держала то, чего я еще не видела. Казалось, это стопка сухих листьев. Женщина показала листья охотникам. Они снова заговорили, и я поняла, что женщина хочет отдать их охотникам.

Тут женщина-охотник разжала руку и подтолкнула меня в спину. Я мало что знала о жизни и порядках людей, но существуют поступки и действия, понятные без слов. Я поняла, что меня меняют. Однажды у индейцев я видела что-то подобное – один индеец отдал другому связку бананов. Меня очень удивило подобное поведение, потому что обезьяны редко отдают свою еду добровольно. В обмен на бананы второй индеец дал первому горшок. Происходящее со мной напоминало ту ситуацию – охотники меняли меня на попугая и сухие листья.

Следующие несколько минут и часов останутся в моей памяти на всю жизнь. Как я жалела, что покинула свою семью в джунглях! Охотники вышли, даже не обернувшись. Я все еще ощущала тепло руки женщины-охотника. С чего я взяла, что она спасет меня и будет обо мне заботиться? Почему я приняла такое глупое решение и поверила, что она не желает мне зла?

Однако жизнь продолжалась. Я осмотрелась кругом и увидела фрукты на подносе. Некоторые из них были мне знакомы по джунглям. В комнате был хлеб, наподобие того, какой пекли индейцы у себя в деревне. Я не ела уже два дня. Я быстро схватила то, что лежало ближе, и стала есть. Я не ожидала удара длинным деревянным предметом по руке и не представляла, какой сильной окажется боль.

В последующие дни меня много били. Я начала запоминать имена людей и названия предметов. Например, то, чем меня били, называлось деревянной ложкой. Анна-Кармен носила эту ложку за поясом и пользовалась ей при любом случае. Била она очень больно. Я узнала, что пачка сухих листьев, на которые меня променяли (плюс, конечно, попугай), на языке людей называлась «деньги». У меня были большие пробелы в образовании, но я быстро училась и впитывала новую информацию, как губка. И первый урок был очень простым – нельзя верить людям.

Анна-Кармен (имя которой я запомнила одним из первых) закрыла за охотниками дверь в темноту. Я исподлобья начала рассматривать мою мучительницу. Это была дама с огромной шеей, которая тряслась, когда она разговаривала, и веками, выкрашенными синей и зеленой тушью. Анна-Кармен напоминала диковинного жука, правда, не такого красивого, какие встречаются в джунглях.

Я была уверена, что задача этой женщины – причинить мне боль. Правда, здравый смысл подсказывал, что если бы она хотела меня убить, то вряд ли отдала бы за меня попугая и сухие листья. Но зачем я была ей нужна? Я нервничала. Я была готова к борьбе. Если женщина на меня бросится, я свою жизнь дешево не отдам и буду драться до последнего.

Кроме страха, я испытывала сильный гнев: за то, что сама вошла в западню, за сидящих в клетках и убитых животных, в особенности за несчастную маленькую обезьянку. Правда, я утешала себя мыслью о том, что та бедняга уже отмучилась и больше ей ничего не грозит.

Анна-Кармен заговорила, сотрясая воздух, и ее многочисленные подбородки угрожающе затряслись. Она напомнила мне одну птицу, за которой мне нравилось наблюдать в джунглях. Эта ночная птица умела надувать огромный красный зоб. Птица вставала, наклоняла голову, клевала что-то в листьях, потом разворачивалась на сто восемьдесят градусов, надувала и сдувала зоб. После этого она повторяла все действия в обратном порядке и снова ложилась.

Я не знала, почему птица так себя вела, и понятия не имела, зачем Анна-Кармен делает то, что она делала. Ее слов я тоже не понимала и поэтому ничего ей не ответила. Это ее очень удивило. Она снова изрыгнула поток звуков и на этот раз, чтобы я лучше поняла, сильно дернула меня за уши. Я вскрикнула от боли, и, вполне возможно, Анна-Кармен тоже кое-что поняла, а именно – что я не знаю ее языка. Ну и в придачу – что я не умею говорить.

«София!» – громко позвала Анна-Кармен. От звука ее голоса я подпрыгнула. Незамедлительно и непонятно откуда появилась София. Мне стало ясно, что в доме есть другие комнаты и другие люди. София оказалась женщиной гораздо моложе Анны-Кармен. Ее лицо напомнило мне лицо индианки, которая рожала в джунглях, несмотря на то что у Софии были запавшие глаза и она была старше. София была стройной и красивой. Она носила оранжевого цвета туфли. Точно так же, как у Анны-Кармен, ее глаза были накрашены синим и черным. И точно так же, как я сама, эта София боялась Анны-Кармен.

Кроме нее, появилась девушка, которая разговаривала немного иначе, чем все остальные. Она чем-то отличалась – может быть, у нее было какое-то недомогание или инвалидность. Все называли ее Ла Бобита, и она напоминала мне женщин из деревни индейцев. У нее была смуглая кожа и длинная иссиня-черная челка. Она все время сидела в углу на кухне, судя по всему, не умела говорить и только иногда издавала странные звуки. Правда, она умела громко кричать, когда ее били.

Выслушав сотрясавшие воздух указания, София отвела меня в другую комнату. Я не представляла, что они хотят со мной сделать, но казалось, что я им омерзительна. Вид у них был такой, будто они не хотят ко мне прикасаться.

Я вошла в менее ярко освещенную комнату и содрогнулась, увидев в ее центре большой металлический и побитый временем ушат, подобие которого я видела у индейцев. София начала наполнять ушат водой из огромных канистр. Что она задумала – сварить меня в ушате, как индейцы варили свои большие корешки? Я оцепенела от ужаса.

Невозможно описать эмоции, которые я тогда испытывала. Я долго выживала в джунглях и могла полагаться только на себя. Я допускала ошибки и училась на них. За исключением случая, когда меня выгнали из деревни индейцев, никто ни разу не заставлял меня что-то делать. Мои воспоминания о родном доме и жизни до джунглей сохранились в виде каких-то отрывочных проблесков: стручки гороха, тропинка на нашем участке, моя черная кукла. Все стерлось, исчезло. Я была не просто диким животным, а загнанным в угол диким животным. Я напряглась и сделала стойку, чтобы показать, что готова прыгнуть на любого, кто ко мне подойдет и заставит лезть в ушат с водой. При этом я издавала звуки, свидетельствующие о том, что я скорее животное, чем человек.

Но это Софию не остановило. Она налила воды, твердо подошла ко мне и, без страха схватив меня за предплечья, стала что-то говорить. Мне стало понятно, что она действительно собирается запихнуть меня в ушат. Мне вообще ужасно не понравилось ее прикосновение, причинявшее боль. Прикосновения обезьян всегда были очень нежными. Чтобы показать свою любовь, они могли, например, нежно обнять мохнатыми лапами за плечи. Они очень аккуратно и мягко своими пальчиками искали у меня в волосах личинок и другую живность. А прикосновение Софии казалось мне очень грубым.

София решила, что одной ей со мной не сладить, и громко позвала на помощь: «Лолита! Имельда! Элиз!»

Что бы ни значили эти слова, но они прозвучали как сигнал тревоги, который загонял обезьян на верхние ветки деревьев. Три женщины появились словно из-под земли. С одной Софией я бы точно справилась, но против взрослых четырех женщин у меня не было шансов, даже если бы страх утроил мои силы. Они быстро меня схватили за руки и за ноги и бросили в воду.

Я ужасно испугалась. С деревьев я не раз слышала панический рев животных, которых на водопое хватали кайманы. Мне вообще казалось, что нормальные существа не могут жить в воде. И я начала кричать, как кричали испуганные животные на водопое.

Женщины не обратили на это ни малейшего внимания. Они взяли в руки инструменты пытки – длинные деревянные палки с жесткой щетиной на концах. У одной из них в руках оказался огромный кусок мыла. Они вместе на меня накинулись и стали тереть мое тело и мыть спутанные волосы.

Я сопротивлялась с силой, которую в себе даже не подозревала, но это было бесполезно. Женщины с остервенением терли и мыли меня, несмотря на мои вопли. Эта брутальная гигиеническая процедура отличалась от нежных прикосновений обезьян, как небо и земля. Впервые в жизни мое собственное тело мне не принадлежало, меня поработили и могли делать со мной все, что заблагорассудится. Я больно переживала потерю контроля над своими действиями и своей жизнью.

К тому времени чистая вода в ушате превратилась в темно-коричневую, в которой я уже не могла рассмотреть свои руки и ноги. Женщины о чем-то поговорили, вынули меня из ушата, поставили на пол и вынесли ушат с грязной водой.

Судя по всему, пока меня никто не собирался варить и есть, но если я считала, что мои страдания закончились, я глубоко ошибалась. Пустой ушат снова внесли в комнату и принялись наполнять чистой водой. Видимо, они планировали снова меня в него засунуть. На этот раз я сопротивлялась еще более ожесточенно. Я извивалась всем телом, визжала и вырывалась, поэтому женщины решили не окунать меня второй раз в ушат, а поставили на жесткий коврик. Они взяли полотенца, предварительно обмакнув их в воду, и принялись меня тереть, словно пытаясь содрать всю кожу. Вероятно, они уже устали, и тот способ мытья, который они выбрали, был для них самым безопасным и легким.

Наконец я стала такой чистой, какой не была уже несколько лет, и полностью выбилась из сил. Голос сел, кричать я уже не могла и только хныкала. Женщины перешли к следующей части программы – одеванию. Одежду для меня выбрали не такую, какую я видела у индейцев в деревне, и не ту, в которую были одеты сами мучительницы: юбки и яркие топы.

На меня напялили старую майку с длинными рукавами, в которую можно было запихнуть трех девочек моего роста. Ноги всунули в огромные коричневые штаны, от которых у меня моментально начали чесаться ноги и которые к тому же ужасно пахли. Эти безразмерные штаны, понятное дело, не держались на талии и постоянно сваливались, поэтому принесли белый ремень.

Я чувствовала себя ужасно. Мне было жарко, и ткань одежды непривычно сковывала движения. Однако на этом моя экзекуция не закончилась. Женщины пытались надеть на меня шлепанцы с верхом, изготовленным из каких-то разноцветных шнуров или ремешков. С грехом пополам на меня надели эти сандалии, но при первом же шаге они так громко хлопнули по моим пяткам, что я испугалась и встала как вкопанная. Я наотрез отказалась носить шлепанцы, сбросила их с ног, и женщины, к счастью, не стали настаивать.

Но самое страшное было впереди. Они решили заняться моими волосами. Меня они тоже иногда доводили до белого каления, особенно когда кожа под ними начинала чесаться, но волосы были частью меня, моей защитой. Когда одна из женщин взяла в руки железный предмет, который, как я позже узнала, называется «ножницы», я сперва не поняла, что меня ждет. Может, это было и к лучшему, иначе меня бы не удержали и двадцать индейских вождей. Но прежде чем я догадалась, зачем нужен инструмент с челюстями, как и каймана, послышался режущий звук и все мои волосы упали к моим ногам.

Я потрогала голову и ощутила, что от волос осталась короткая щетина. Голова стала на удивление легкой и, казалось, сидела на плечах по-другому. Без накидки из волос я чувствовала себя голой и незащищенной.

Потом я внимательно осмотрела свою кожу и удивилась, какая она светлая и гладкая. Словно я была деревом, с которого сняли кору, обнажив нежную и влажную сердцевину.

Все следы, которые оставили на мне джунгли, исчезли вместе с грязной, выплеснутой из ушата водой и моими отрезанными волосами. Начиналась новая глава моей жизни.

XVII

Мне все еще не дали ни пить, ни есть. Вместо еды в рот засунули небольшую палочку со щетиной на конце. К тому времени я так устала, что практически не реагировала. Две женщины меня держали, а третья выдавила на щетину из тюбика какую-то белую массу и начала энергично скрести мне зубы. Меня удивил запах и вкус этой пасты, потому что он не был похож на то, что я пробовала в джунглях. Мало того, паста превратилась у меня во рту в пену. Из всех надругательств, которые мне пришлось пережить в тот день, это было, пожалуй, самым терпимым. Вкус пасты мне даже понравился.

Когда женщины закончили тереть мои зубы щеткой, они жестами показали, что я должна сплюнуть в раковину и дали мне воды, чтобы прополоскать рот. После этого они оставили меня в покое. Мне вытерли рот, и одна из женщин отвела меня за руку на осмотр к Анне-Кармен. Я вернулась в ту комнату, где видела хлеб и фрукты, и очень надеялась, что мне разрешат поесть. Однако еды на прежнем месте уже не было. Никого не волновало, что я ужасно голодна.

Анна-Кармен осмотрела меня. На ее лице было брезгливое выражение. Она схватила меня за руку и, пыхтя и отдуваясь, потащила в другую комнату, где я увидела больше вещей, знакомых мне по деревне индейцев. Это были разные принадлежности для приготовления пищи.

Однако и тут Анна-Кармен не дала мне никакой еды. Вместо этого она показала на лежащий на полу половичок и слегка меня к нему подтолкнула. Этим жестом она, судя по всему, предлагала мне на него улечься, что я и сделала. День подошел к концу.

В ту ночь у меня возникала мысль о побеге. Мне очень не нравилось находиться в закрытом пространстве (я терпела только те закрытые пространства, которые сама выбрала). Однако я прекрасно понимала, что побег невозможен. Прежде всего я никак не могла разобраться с дверными ручками. Бог ты мой, да как они устроены? Я не представляла, что надо делать, чтобы этими ручками управлять. Я умела хорошо лазать, но в помещении, где было маленькое окно с решеткой, мне это умение не помогало.

Однако главная причина, по которой я не совершила побега, была проста – я очень боялась. Я находилась в убежище – зачем мне уходить куда-то? На улице было слишком опасно, и я была уверена, что меня собьют машины.

В мою первую ночь в городе я почти не спала. Как несколько лет назад я ничего не понимала в джунглях, так и тут я чувствовала, что ничего не понимаю вне джунглей. В отличие от моей мягкой лежанки в стволе дерева, пол в доме был твердым, как камень. Я не понимала, как люди могут спать в таких нечеловеческих условиях. Как можно спокойно заснуть без теплой обезьяны под боком и не в уютной расщелине-дупле?

В доме так и не стало по-настоящему темно. Луна на небе пробивалась сквозь листву, и, даже закрыв глаза, я никуда не могла деться от искусственного света, который так любили люди. У людей было ужасно шумно. Звуки были незнакомыми и пугающими. Я привыкла к звуку ночных джунглей, и ночами меня будили разве что проходившие рядом хищники, после чего я снова засыпала, чувствуя себя в полной безопасности. Здесь, у людей, свет и шум мешали мне уснуть.

В комнате стоял какой-то постоянно гудевший аппарат. Не знаю, в чем был смысл того устройства, но шумело оно без перерыва. Кроме этого меня раздражал звук капающей где-то воды. Он не был похож на успокаивающий перестук капель дождя в джунглях, а настойчиво и монотонно бил мне по ушам.

В те минуты, когда я засыпала, меня мучили кошмары. Они продолжались в течение нескольких недель после моего возвращения в лоно цивилизации. Мне было грустно оттого, что я потеряла свою обезьянью семью и, скорее всего, никогда в жизни ее больше не увижу. Я решила начать новую жизнь среди людей, и в результате превратилась в испуганного человека второго сорта. Мне было очень одиноко.

Наступило утро следующего дня, во время которого, судя по всему, моя доля не должна была измениться к лучшему. Через несколько часов мне наконец дали поесть. Вкус хлеба мне не очень понравился, но я его съела. Больше никакой еды не предвиделось. Из того утра я помню, что сидела в углу, а женщины занимались своими делами, не обращая на меня внимания и разговаривая на своем непонятном языке. Я помню, что мне надо было в туалет, и я вышла в сад со скудной растительностью, состоявшей из пары чахлых кустов и нескольких овощных грядок. Я сделала свои дела, размышляя о побеге. Но я не стала убегать, потому что боялась того, что находится за частоколом.

Анна-Кармен отдала меня в распоряжение одной из женщин, которая заставила меня работать. Я очень слабо представляла себе, что означает «работа», не говоря уж о том, что мне трудно давались те или иные конкретные действия. Процесс обучения осложнялся тем, что я не понимала обращенных ко мне слов.

Я в течение долгих часов наблюдала, как индейцы работают в своей деревне. Они готовили еду, стирали одежду, присматривали за детьми и так далее. Но здесь я находилась в незнакомой среде, чувствовала себя стесненной и запертой в четырех стенах и поэтому плохо понимала, как делать то, чего от меня хотят. Я не очень хорошо представляла себе современный дом. Что такое «окно», зачем его надо мыть от пыли? Да и вообще, что такое пыль? Что такое пятно грязи и опять же зачем от него надо избавляться?

Однако Анна-Кармен твердо решила, что я должна как можно быстрее научиться убираться в доме. Мне объяснили, что надо взять в руки тряпку, намочить ее водой или нанести на нее специальную жидкость, после чего тереть ею в определенных местах. Одна из женщин положила руку на мою ладонь, в которой была тряпка, и показывала мне, как надо тереть. Я постепенно начала понимать, что у людей есть разные имена, например Лолита, София и Имельда.

В общем, я начала обучаться тому, что со временем стало моим основным занятием, – уборке в тех местах, в которых никто не хотел убирать. Времена, когда я давила камнем цветы, листья и семена, чтобы получить разные краски, закончились навсегда. Все яркие цвета исчезли из моей жизни, я должна была превратиться в прислугу. Одним из моих постоянных поручений стало мытье пола.

Для мытья пола нужна швабра – длинная палка с тряпкой на конце. Она похожа на перевернутый цветок. Эту швабру надо было окунуть тряпкой в ведро с водой, после чего размазывать по полу. Я понятия не имела, зачем нужно, чтобы пол стал мокрым. Мне это казалось совершенно бессмысленным. Когда в джунглях шел дождь, земля становилась мокрой и вязкой, и спать на такой земле было не очень приятно. Тем не менее Анна-Кармен хотела, чтобы полы в ее доме были мокрыми. Мне дали в руки швабру и жестами показали, что надо мыть пол.

«Estupido! Estupido!»[6], – громко кричала на меня Лолита. Она потеряла терпение, схватила меня за руки и начала показывать, как надо мыть пол. Я путалась в длинных штанинах и чуть не падала. Швабра оставляла на полу мокрые разводы.

Она отпустила меня и жестом показала, что я должна повторить то, чему она меня учит. Я постаралась копировать ее движения, но у меня ничего не вышло. Лолита принялась снова на меня кричать.

За тот день я услышала слово «Estupido!», наверное, миллион раз. В какой-то момент я даже решила, что это мое имя. Я старалась изо всех сил, чтобы они остались мною довольны и перестали кричать, но у меня ничего не получалось. Несколько лет я училась выживанию в джунглях, но тут все мои познания оказались бесполезными. Меня пугало то, что я не была в состоянии управлять своими движениями. Я не могла открыть дверцу шкафа, потому что не понимала, как повернуть ручку, – я умела только толкать и тянуть. Я не умела тереть. Не умела распылять чистящее средство из баллончиков. Не умела протирать.

Любопытно, что после того, как я научилась мыть пол, мне эта процедура даже понравилась. При мытье пола я имела дело с водой, которую, как уже писала, не любила, но в данном случае могла контролировать. Мне нравилось наблюдать, как вода в ведре постепенно меняла цвет, превращаясь из прозрачной в коричневую, забирая в себя грязь с пола. Мне нравилось, как капли воды падают мне на голые ноги, охлаждая кожу. Мне нравилось, что чем больше воды впитается в тряпку швабры, тем больше останется на полу. Это были простые вещи, но они скрашивали мое существование.

Однако эти невинные игры не пришлись женщинам по вкусу. Я не могла им угодить, потому что не понимала, как все в доме устроено. Я не могла запомнить, что тарелки легко бьются. Они кричали мне: «Es fragil!»[7] –но я не понимала их слов. Я брала мокрую тарелку, чтобы вытереть, – тарелка выскальзывала у меня из рук, падала на пол и разбивалась. Я смотрела на осколки и не понимала, почему это произошло.

Удар тарелки об пол я не воспринимала как нечто плохое и предвещающее проблемы. Я не была знакома с бьющимися материалами, из которых делают тарелки. Мгновенно появлялась Анна-Кармен и начинала меня колотить, я убегала и пряталась. Но я не знала, за что меня наказывают. Я была неспособна связать звук разбивающейся тарелки с тем, что меня ждет наказание. Меня просто удивлял звон, с которым тарелка разбивалась об пол. Я не понимала ценность тарелки и то, почему она бьется. В джунглях все было устроено гораздо логичней и проще. Там существовали твердые и мягкие предметы, и каждый из них можно было использовать для определенной цели. Например, камень был твердым, и им можно было расколоть орех. Цветок был нежным и мягким, что прекрасно соответствовало смыслу существования цветка, появившегося на свет, чтобы цвести. А вот что такое «Es fragil!» – по крайней мере вначале, для меня оставалось загадкой.

Я не понимала смысла и назначения многих вещей, с которыми сталкивалась в доме. Мне казалось, что их свойства не соответствовали тому, как эти вещи использовались. Окна пылились, на полу появлялась грязь, предметы, из которых ели и пили, были хрупкими и разбивались при падении. В общем, многие явления казались мне совершенно «estupido». Зачем люди так усложняли свою жизнь?

Все вокруг как будто специально сбивало меня с толку и заставляло мучиться: одежда, узлы и ремни, столовые приборы, а также правила. Я ничего не понимала и должна была сама во всем этом разбираться. При этом на меня постоянно кричали и били по несколько раз в день. Меня били за какую-нибудь провинность, а потом, когда я убегала и пряталась, – находили и снова били. Не проходило и дня без того, чтобы я с горечью не вспоминала свою обезьянью семью и не жалела о том, что вместо жизни в джунглях выбрала этот кромешный ад.

В то время я, конечно, не знала, что охотники привезли меня в деревушку под названием Лома де Боливар, расположенную на севере Колумбии, в тридцати минутах езды от центра города Кукута[8]. Эти места могли находиться в десяти или в сотне километров от моей родной деревни. Впрочем, это не имело значения, потому что своим настоящим домом я считала джунгли.

Домом, в который я попала, владела Анна-Кармен, и в нем проживали несколько женщин, а также дети самых разных возрастов. Это был самый простой одноэтажный дом, состоявший из четырех или пяти комнат. В комнатах стояли кровати, некоторые были отгорожены занавесками, наподобие того, как отгораживают койки в больницах (хотя тогда я не видела больниц и не знала, что это такое). Сбоку была пристроена веранда, выходившая в весьма скудный огород и сад, где росло несколько пожухлых деревьев. В саду жило несколько козлов и коз, которых я сразу полюбила. Кроме этого при доме жила облезлая, блохастая, но милая и добрая собака, и кругом водилось достаточно разных насекомых, глядя на которых я могла утешать себя мыслью о том, что здесь есть хоть что-то из моих любимых джунглей. Впрочем, все, что могло напоминать мне о них, было хилым, отдаленным и приглушенным. Животные и растения казались слабыми копиями своих диких собратьев.

Я была заперта в небольшом пятачке, огороженном частоколом. Анна-Кармен купила меня, чтобы сделать из меня рабыню. Наверное, меня все же называли служанкой, но исходя из того, что я получала только еду, одежду и кров, то есть минимум, необходимый для выживания, я не считаю, что термин «служанка» подходил к моему положению.

Я была тогда практически диким существом, и эти умозрительные заключения и термины не имели для меня какого-либо смысла. Я пыталась понять, чего от меня хотят, как мне выразить то, что я хочу сообщить, и как дожить до вечера, получив при этом минимальное количество синяков и тумаков. Эти задачи оказались отнюдь не простыми.

Как я уже упоминала, меня страшило все, что происходило за пределами дома и участка, поэтому я не планировала побег, а хотела только одного – стать такой, как все. Я хотела играть с детьми в доме и на улице. Я хотела быть такой же красивой, как девушки в доме Анны-Кармен. Мне хотелось быть элегантной, как они, носить красивые оранжевые туфли, золотые украшения, браслеты и сережки, на которых так играли лучи солнца. Точно так же, как в джунглях, где я украшала себя и свое жилище гирляндами цветов, я хотела, чтобы я сама и все вокруг было красивым, блестящим и золотым.

Однако все эти радости жизни были не для меня. Эту информацию Анна-Кармен доносила до меня так, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений и надежд. Мне четко дали понять, что меня терпят только для того, чтобы я работала, а если ее не устраивало, как я работала, она меня жестоко наказывала. Наказывали меня постоянно, потому что я все делала не так. Анна-Кармен злилась на меня за ошибки, но при этом получала удовольствие от того, что меня била.

Сначала я «познакомилась» с ее длинной деревянной ложкой, но вскоре поняла, что ложка – не самое страшное из всех зол. Она курила сигары, и ей нравилось прижигать мою кожу горящим окурком. Ей нравилось меня бить ремнем, веревкой, а иногда (что было больнее всего) – связкой электрических проводов. В первые несколько дней она несколько раз ударила меня сковородкой и сжимала своими огромными и потными руками мое горло так, что я чуть не задохнулась. Вскоре Анна-Кармен узнала, что я панически боюсь воды, и в качестве наказания начала обливать меня во дворе из шланга.

Она обращалась со мной жестоко, но я сама выбрала этот путь и должна была терпеливо сносить все, что выпало на мою долю. Поэтому я крепче стиснула зубы и надеялась, что рано или поздно все это закончится.

XVIII

Несколько недель я жила в этом кромешном аду, и хотя меня окружали люди, я была в полном одиночестве. Я не чувствовала себя частью нового мира и мечтала вернуться в свою обезьянью стаю. Радовало только то, что я чему-то училась. Постепенно я начала узнавать знакомые слова, а также вычленять из предложений отдельные фразы. Мне предстояло еще многому научиться, но я была ребенком, и хотя и не быстро, но запоминала и постигала что-то новое.

Чисто физически мне было непросто приспособиться к переменам в моей жизни. Я не умела говорить и производила только животные звуки, не умела улыбаться и все эмоции выражала мимикой и жестами. Я постоянно стремилась на что-то вскарабкаться. Мне приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы этого не делать.

Я очень неловко и неуверенно стояла и ходила на ногах. Это казалось мне неестественным, и когда меня оставляли в покое, я садилась на корточки. Больше всего мне нравилось сидеть в углу. Там я чувствовала себя в безопасности, потому что спина и бока у меня были прикрыты. Когда я сидела в углу, меня били не меньше, просто инстинктивно я чувствовала себя более защищенной, особенно если рядом находились цветы в кадках.

Передвигалась я, если никто не смотрел, на четвереньках. Я понимала, что у людей принято ходить на ногах, но на первых порах ничего не могла с собой поделать. Для меня это было так же сложно, как попавшему в джунгли человеку – передвигаться на четвереньках. Как только Анна-Кармен видела, что я залезаю куда-нибудь или хожу на всех четырех, она меня неизменно била.

Самым сложным было поведение во время еды. Я не представляла себе, как можно спокойно сидеть за столом и есть при помощи ложки и вилки. Я не умела пользоваться столовыми приборами и тарелками, о которых знала только, что они легко бьются. Я хватала еду, забивалась в угол и поглощала ее как можно скорее, как едят многие обитатели джунглей. Там все было просто и понятно: надо найти укромный уголок и быстро съесть свою добычу, пока ее не отнял тот, кто сильнее тебя.

Разумеется, мои манеры за столом были просто ужасными, точнее, они полностью отсутствовали. Я брала еду руками и запихивала в рот. Не всякая пища терпит такое обращение. Например, мне давали тефтели с соусом, который тек у меня по локтям и прилипал к волосам. Я не понимала, как нужно есть макароны, похожие на растения-вьюнки с длинными стеблями. Мне казалось, что макароны с соусом вообще невозможно засунуть в рот.

Все сидевшие за столом – Анна-Кармен, женщины и их дети – смотрели на меня с явным отвращением. Но я не умела есть как нормальные люди, и искусство столового этикета давалось мне с большим трудом. В общем, жизнь у людей была сплошным испытанием.

В то время я чаще всего питалась хлебом и кисловатым напитком «кофе», который мне наливали в замысловатый предмет под названием «чашка». Сперва я не понимала, как пить горячий напиток, потом долго мучилась с чашкой, которая была слишком маленькой, с позолоченным ободком и миниатюрной ручкой. Потом я нашла способ, который меня устраивал, и начала макать кусочки хлеба в чашку. Это было не так горячо, и я не так сильно расплескивала кофе.

Меня удивляло, что люди употребляют в пищу не только очень горячее, но и очень холодное. Я хорошо помню, как впервые попробовала мороженое, точнее, замороженный в контейнере для льда фруктовый сок. В каждое отделение контейнера была воткнута палочка. Когда я засунула в рот это самодельное мороженое, оно оказалось невыносимо холодным. Мне даже показалось, что оно живое – ледышка вцепилась в мой язык, я испугалась и выбросила мороженое в дальний угол.

Удивительными также были вкусы людей. Им нравились кислый кофе, жирное масло и мягкие, безвкусные, словно резина, макароны. Я вообще отказывалась считать макароны едой. Больше всего мне нравились фрукты, потому что я к ним привыкла, но их мне предлагали нечасто. На самом деле я всегда была так голодна, что с радостью съедала все, что давали.

Еда, питье и застольный этикет были далеко не единственными камнями преткновения. У людей оказалось много других «странностей». Несколько дней я спала на половичке на кухне, после чего мне разрешили улечься на кровати. Однако я понятия не имела, как пользоваться этой самой кроватью. Я решила, что матрас должен исполнять функцию крыши, и преспокойно забралась под нее.

Ко всему прочему мне надо было научиться ходить в туалет так, как это делают люди. Я понятия не имела о том, что такое туалет, и в первые дни моего пребывания в доме Анны-Кармен делала свои дела в редких кустах на участке. В один прекрасный день кто-то заметил, чем я там занимаюсь, и поднял страшный крик. Появилась Анна-Кармен и, размахивая руками, как ветряная мельница, начала на меня орать благим матом. София принесла две палочки, совала мне их в руки и жестами объясняла, что я должна за собой убрать. Мне испугало красное от гнева лицо Анны-Кармен, и я ощутила омерзение от мысли, что меня просят прикасаться к экскрементам. Что за глупости! Это уже ни в какие ворота не лезет! В конце концов я ногой напинала земли, которая все прикрыла, и побежала прятаться в дом. Анна-Кармен, Лолита и София следовали за мной по пятам, вытащили меня из моего укрытия и повели к стоящему на улице нужнику. Подхватив под мышки, они поставили меня над дыркой в земле, в которую, по их словам и жестам, я и должна была делать все свои дела.

Подо мной в дырке кружили десятки мух, и запах в нужнике стоял самый мерзкий. Кроме этого сортира, в доме был современный туалет, который мне тоже показали. Он был чистым, и в нем не пахло, но и он не пришелся мне по вкусу. Дело в том, что внизу стояла вода, которой я боялась. Я думала, что упаду внутрь этого белого сооружения и захлебнусь. Еще больше меня испугал громкий звук воды, после того как одна из женщин дернула за прикрепленную к бачку цепочку. Я вырвалась и снова убежала. Несмотря на то что Анна-Кармен обещала отхлестать меня проводами, если я снова буду ходить в туалет на улице, я продолжала тайком это делать.

Через несколько дней после того, как меня продали Анне-Кармен, мне выдали новую одежду. Возможно, Анна-Кармен решила, что если я буду одета в штаны по размеру, то смогу лучше выполнять свои обязанности. Элиза обмерила меня, и вскоре мне выдали новый гардероб. Мне сшили новую пару штанов, от которых чесались ноги, но они были моего размера и сами держались на талии. Я также получила белую блузку с короткими рукавами, расшитую кружевами. Через пару дней блузка была заляпана грязью.

Я продолжала ходить без обуви по твердому полу, отчего мои пятки начали трескаться. Мне было больно ходить, и тут София проявила ко мне сострадание. Она стала смазывать мне пятки кремом, и их состояние улучшилось.

Мне нравилась София. Я очень хотела, чтобы девушки приняли меня в свой круг. Я внимательно слушала, о чем они разговаривают, и постепенно узнавала новые слова, а потом и отдельные фразы. Я начала понимать, что они говорят, и почувствовала себя не такой одинокой. Девушки помогали мне. Они показывали, например, на одеяло и несколько раз произносили слово «одеяло». Я обратила внимание, что, говоря обо мне, они используют одно и то же слово. Девушки произносили это слово и прикасались ко мне. Так я выучила свое первое имя, которое мне удалось сохранить в памяти. Они называли меня Глорией.

Прошло несколько недель, и я многому научилась. У меня появились новые, более сложные обязанности. Теперь я много времени проводила на кухне, помогая готовить еду. Понятное дело, что я не умела готовить, но я была в состоянии помогать. Меня научили чистить картошку, морковь, тапиоку, аракачу, кукурузные початки, плантайн и другие овощи и фрукты. Я не очень хорошо управлялась с ножом, поэтому часто резала себе пальцы. Тогда мне казалось глупым резать овощи ножом, если природа дала нам острые зубы. Однако со временем я научилась это делать.

Потом меня начали посылать в деревню за покупками. Мне было интересно смотреть, как живут люди, а жители деревни дивились на странное существо, которым я им казалась. Я шла по пыльным улицам, вдоль пыльных домов и пыльных запаркованных автомобилей, бросая взгляды в окна и открытые двери. Я прислушивалась к обрывкам разговоров, звукам музыки, пению птиц и плачу младенцев. На улице было так жарко, что к раскаленному металлу машин было невозможно прикоснуться и пот выступал по всему телу.

Сначала я выходила на улицу в сопровождении кого-нибудь из дома Анны-Кармен, чтобы запомнить маршрут и понять, что в каждом конкретном месте надо делать и говорить. Через некоторое время, когда Анна-Кармен убедилась, что я не собираюсь убегать, меня начали отпускать на улицу одну. Мне выдавали список покупок, корзину и отправляли в лавку. Я никуда не убегала, потому что жила для того, чтобы есть. Прием пищи был единственным приятным моментом за весь день. Да и куда я могла убежать? В джунглях еду можно было собрать с деревьев и кустов, а в деревне с пыльными улицами и бетонными домами я бы просто умерла от голода.

У меня не было друзей. Прожив у Анны-Кармен несколько недель (а может быть, и несколько месяцев, не берусь сказать точно), я начала тайком выходить в деревню. Я шла на детский смех, чтобы познакомиться и поиграть со сверстниками.

Как я уже говорила, в доме Анны-Кармен жили дети, но они были маленькими и постоянно плакали, что меня очень раздражало. Часто мне приказывали их кормить, и я запихивала еду в их разинутые неблагодарные рты. Поскольку я сама практически всегда ходила голодной, мне не особо нравилось кормить неизвестных мне орущих детей.

На улице я встречала детей своего возраста, но никто из них не хотел со мной играть. Я начала задумываться о том, что такое дружба, и мне очень не хватало человеческого контакта и доброты. Я с грустью вспоминала свои нежные отношения с моими друзьями-обезьянами. Но я не умела играть с детьми, потому что часто начинала в шутку бороться и делала им больно, не рассчитывая своих сил. В результате никто из них не хотел со мной дружить.

Да как они могли хотеть дружить со мной? Я не умела говорить, издавала странные звуки и выглядела не так, как все остальные. Я вела себя во многом как обезьяна, постоянно чесалась, выхватывала у них еду и выражала свои эмоции странными гримасами.

Я смотрела, как дети возятся со своими игрушками. У меня не было игрушек. Знаками я показывала детям, что хотела бы присоединиться к их игре. Мне могли дать игрушку, но я держала ее неправильно, и дети начинали надо мной смеяться, после чего отнимали игрушку и больше не приглашали поиграть.

Дети умели делать то, что не умела я. Они бегали на ногах, пинали мяч, рисовали и играли в незнакомые мне игры. Меня никто не принимал в компанию, поэтому я возвращалась к животным и растениям, которых хорошо понимала. Я украшала ветки деревьев очистками папайи и банановой кожурой точно так же, как в джунглях украшала деревья цветами. Я дружила с животными, которые меня не отвергали, разрешали находиться рядом с ними и иногда даже веселили. Я часто смеялась, глядя, как козы пытаются жевать развешенное на веревке белье.

Я нашла новое развлечение – начала шалить и делать мелкие пакости жителям деревни. Меня не любили и сторонились, поэтому я забиралась на фруктовое дерево на соседском участке, набирала фруктов и кидала их в людей на улице.

В общем, я была такой странной, что многие не только смеялись надо мной, но и боялись меня. Я думаю, что Анна-Кармен прекрасно знала, как жители деревни ко мне относятся. Может быть, и она сама меня немного побаивалась. Однажды к ней в дом пришли два католических священника. Они окропили стены святой водой, читали молитвы и жгли ладан. Мне кажется, они совершили церемонию экзорцизма. Жители деревни были глубоко верующими и суеверными людьми. На их территории появилась странная девочка, которая вела себя как животное. Если они считали, что в меня вселился дьявол, то вполне вероятно, что проведенная священниками церемония могла иметь ко мне отношение.

В общем, я не знаю, почему священники освящали дом, но в будущем мне пришлось больше узнать, что такое «зло», «дьявол», «сглаз» и другие понятия, имеющие отношение к религии.

XIX

Я не помнила и не знала, как живут люди в других семьях, поэтому мне не с чем было сравнивать жизнь в доме Анны-Кармен. Я просто старалась лишний раз не привлекать к себе внимание хозяйки, чтобы меня меньше наказывали. Шли недели, за ними месяцы, я запоминала новые слова и начинала понимать, как все устроено в этом доме.

Здесь всегда было много людей. В доме постоянно жили София, Лолита, Элиза и Имельда. Появлялись и другие девушки, которые оставались на несколько дней, а потом куда-то исчезали на недели. Я не могла понять, почему кто-то хочет жить в такой неприятной и недружелюбной атмосфере. Может быть, у этих девушек, как и у меня, не было выбора?

В доме жила странная девушка по имени Ла Бобита. У нее было, судя по всему, какое-то серьезное расстройство или заболевание, поэтому ей, как и мне, было некуда деться. Я уже начинала понимать человеческую речь и говорить, но за все время не услышала от Ла Бобиты хотя бы пары связанных слов. Что-то подсказывало мне, что она больна. Она медленно и странно двигалась, ее ноги тряслись, и она старалась спрятаться, когда поблизости появлялась Анна-Кармен. Анна-Кармен била Ла Бобиту часто и сильно и постоянно на нее кричала.

Возможно, эта девочка была дочерью Анны-Кармен. Иначе непонятно, зачем Анна-Кармен держала ее у себя в доме и заботилась о ней. Впрочем, слово «заботилась» является большим преувеличением.

В доме ежедневно появлялись мужчины, которые приходили ненадолго и уходили. Один из них довольно часто жил здесь подолгу. Я мало сталкивалась с ним, но знала, что его зовут Руфино. Он сидел на веранде, пил пиво и одну за другой курил сигареты. Если он оставался на ночь, то спал в кровати Анны-Кармен или на веранде рядом с тем местом, где спала я сама. Когда Руфино ночевал на веранде, он ужасно громко храпел и мешал мне заснуть.

В то время я еще вела себя во многом как обезьяна. Анна-Кармен не отбила у меня желание шалить, поэтому иногда я совершала поступки, не задумываясь, к каким последствиям они могут привести. Однажды, когда громкий храп пьяного Руфино чуть не свел меня с ума, я решала его проучить. Я достала из холодильника несколько кубиков льда, положила в стакан и тихо подкралась к нему. Я была очень удивлена, что спит он совершенно голый. Как только я бросила ему лед на живот, Руфино вскочил как ужаленный и заорал так, что, кажется, стены затряслись. Я успела улизнуть с веранды и быстро легла в кровать. Тем не менее Руфино быстро догадался, кто хотел ему досадить, и через несколько минут больно отстегал меня ремнем.

Я приобретала новый опыт. Я впитывала знания, как сухая земля – воду после дождя. Я училась, наблюдая за людьми и повторяя то, что делают они, а также на своих собственных ошибках. За эти ошибки меня били, но я все равно училась. У меня уже не возникало мыслей о побеге. Я понимала, что в окружающем мире меня будут любить еще меньше, чем Анна-Кармен. В те минуты, когда я не работала, на меня не кричали или не били, я была предоставлена сама себе. В этих минутах было много радости, смешанной с грустью.

Неожиданно отношение девушек ко мне изменилось. Я точно не помню, когда это произошло. Я уже свыклась с мыслью, что ко мне относятся как к козам на участке, но вдруг они стали мною заниматься. По непонятным причинам я превратилась в существо, к которому девушки и Анна-Кармен стали проявлять интерес, учить меня хорошим манерам, тому, как спокойно вести себя за столом и делать все «красиво». Они следили, чтобы я была причесана и моя одежда была чистой.

Бесспорно, я скучала по нежному обращению, к которому привыкла у обезьян. Мне не хватало физической близости, их мягкого меха, ласкового прикосновения, теплоты, а также заботы, с которой они выискивали в моих волосах разные вкусняшки. Новое отношение обитательниц дома Анны-Кармен оказалось совсем другим. Если обезьяны мягкими пальчиками нежно искали у меня в волосах то, что можно съесть, девушки резкими движениями расчесывали меня гребнем, выдирая волосы. Они жаловались на мою неряшливость и колтуны, появившиеся оттого, что во время еды я грязными руками хваталась за голову.

В джунглях вши были обычным явлением. Они жили в волосах, и в этом не было ничего удивительного. Однако когда девушки увидели у меня в волосах вшей, они подняли страшный крик и стали называть меня «паршивой крысой». Если честно, я не видела в этом сравнении ничего оскорбительного.

Мне вообще не нравилось, когда мною управляли и заставляли что-то делать. Я противилась всем попыткам сделать из меня «цивилизованного» человека. Мне не нравилось, что мной помыкают, я стала сопротивляться, за что меня чаще били. Впрочем, вскоре я поняла, что если буду вести себя более гибко, то все останутся мною довольны и моя жизнь будет легче и проще.

Я внимательнее присматривалась к окружающим и обратила внимание, что жизнь женщин в доме Анны-Кармен сильно отличалась от существования людей в индейской деревне. У некоторых обитательниц дома были маленькие дети (младенцы или малыши). Я не чувствовала никакой привязанности к этим детишкам, словно мы с ними существовали в разных мирах. Помню, что я завидовала им, потому что их любили и о них заботились. У них были игрушки, которых я не имела. Я совершенно уверена в том, что матери этих детей не хотели, чтобы между мной и их чадами возникала какая-либо связь. Еще меня ужасно раздражал детский плач и то, что они отказывались есть.

Однако дом, где я оказалась, не был детским садом или местом для воспитания детей. Я это чувствовала. Все обитательницы дома Анны-Кармен (вне зависимости от того, имели они детей или нет) занимались только одним – прихорашивались или, как они выражались, «чистили перышки». Они постоянно укладывали волосы, накрашивали губы и глаза. В доме было много кроватей. Мужчины постоянно приходили в гости, чтобы на часок-другой уединиться с девушкой в комнате.

В то время я понятия не имела, что происходило под крышей дома Анны-Кармен. Я была наивным ребенком и ничего не понимала в этих «взрослых» делах. Вполне вероятно, что точно так же я бы ничего не заметила, если бы не провела несколько лет в джунглях, а жила все это время среди людей. Но я была рабыней Анны-Кармен. Я подрастала, и она начала готовить меня к новым обязанностям.

Я все больше любила проводить время вне дома. Лавочник, к которому меня отправляли за покупками, может, и не до конца понимал, что я ему говорю, но, по крайней мере, на меня не кричал и не бил. Походы в деревню давали возможность воровать еду.

В то время я не представляла себе, что это может быть преступлением. Иногда меня ловили на краже булочки или фрукта, но лавочники не запрещали мне возвращаться в свое заведение, потому что Анна-Кармен была ценным клиентом. В то время я была уверена, что еда – самое большое богатство на свете.

Во время вылазок в деревню я наблюдала жизнь и нравы обычных людей. Я не умела читать, писать и считать, потому что все время убиралась и помогала на кухне, в то время как дети постарше из дома Анны-Кармен ходили в школу. Все мое образование сводилось к тому, что обитательницы дома иногда показывали на вещи и говорили мне, как они называются. Я смотрела, слушала людей, училась у них, поэтому мне очень нравилось ходить в деревню, чтобы узнать что-то новое.

В деревне Лома де Боливар было несколько домов с белеными стенами, но большинство зданий были грязно-серого цвета. Казалось, что дома стараются держаться поближе друг к другу, поддерживая соседа своими бетонными объятиями. Дома, дороги и тротуары были покрыты пылью, и единственными цветными пятнами были автомобили и дававшие тень зеленые деревья дубильного сумаха.

Люди в деревне были очень общительными. Около шести часов вечера они выносили на улицу стулья, рассаживались и болтали. К этому времени становилось не так жарко, и никто не хотел сидеть в помещении в спертом и душном воздухе. Только Анна-Кармен и обитательницы ее дома не выходили вечером на улицы. Вообще у меня складывалось ощущение, что жители несколько сторонятся дома Анны-Кармен.

Ее дом стоял на склоне холма. Я брала корзинку и список покупок и шла вниз. По пути в магазин находилось большое здание, которое, как мне сообщили местные жители, было больницей. Я проходила мимо людей, сидящих рядами вдоль улицы. Некоторые из них тихо надо мной посмеивались, но подавляющее большинство меня полностью игнорировало. Вскоре я добиралась до небольшого магазина, или, как его называли местные, la tienda – палатка.

Однажды я увидела возле магазина знакомую женщину, мать троих детей. Мне она нравилась. Все остальные воспринимали меня как грязное животное, а она ко мне хорошо относилась.

Эта женщина жила рядом с магазином и вышла на улицу, чтобы помыть окна. Она увидела меня и подозвала: «Эй, Глория, подойди на минутку!»

Я не торопилась назад, поэтому с радостью подошла к ней. Там, где я жила, на меня кричали и мне приказывали, а манера общения той женщины была совсем другой. Я знала, что она не желает мне зла, и верила ей. Не могу даже объяснить почему. Может быть, потому, что у нее было трое детей, а в глубине души я всегда считала, что слова «материнство» и «доброта» являются синонимами.

Я подошла и поставила корзинку с покупками на землю.

«Вот и хорошо», – медленно и членораздельно сказала женщина. Она знала, что я плохо говорю, поэтому общалась со мной так, чтобы мне было легче ее понять. «Побудь со мной немного. Я хочу тебе кое-что рассказать».

Она зашла в дом и вернулась с небольшой тарелкой. На ней лежала сырая сосиска, которую местные жители называли longanizas.

Женщина жестом предложила мне сесть на крыльцо и сказала:

– Ты, возможно, заметила, что в дом, где ты живешь, приходит много мужчин, чтобы увидеться с женщинами.

Я кивнула и сказала:

– Да, заметила.

– Так вот что я хочу тебе сказать, – продолжала женщина. – Очень скоро кто-нибудь из этих мужчин захочет встретиться и с тобой.

Я никогда не думала о таком развитии событий. Мною вообще никто не интересовался и никто не хотел со мной встречаться. Женщины в доме Анны-Кармен обращали на меня внимание только тогда, когда хотели поручить мне работу и приказать что-нибудь вымыть или вытереть. А мужчины вообще никогда на меня не смотрели.

– А зачем им это нужно? – спросила я.

– Потому что они захотят проверить, из какого мяса ты сделана, – ответила женщина.

Ее ответ сбил меня с толку. Я не понимала, что она имеет в виду. Женщина заметила мое недоумение и кивнула на тарелку с сосиской. Эта сосиска была сырой, и женщина не предлагала мне ее съесть. Я знала, что люди не едят сырое мясо, и не очень понимала, зачем женщина принесла ее. Тут женщина взяла сосиску и сдавила ее.

– Понимаешь, они будут относиться к тебе как к куску мяса, – объяснила она и снова сдавила пальцами сосиску. – И тебе это совсем не нужно. Все девушки в доме Анны-Кармен – это мясо. Ты меня понимаешь? Они просто сырое мясо для мужчин.

Меня не привлекала перспектива стать мясом.

– Они меня съедят? – спросила я, широко раскрыв глаза от ужаса и представив себе сосиску из человечины. Неужели такое возможно?

Женщина на мгновение задумалась.

– Можно и так сказать, – ответила она и положила руку мне на плечо. – Но это не важно. Главное, что ты должна понять: если к тебе придут мужчины, то ты превратишься в мясо. Понимаешь меня?

Я посмотрела на сосиску, которая была похожа на руку младенца. Я не могла себе представить, как можно превратиться в кусок мяса. Но выражение лица женщины подсказывало мне, что в этом нет ничего хорошего.

– Не позволяй Анне-Кармен превратить тебя в кусок мяса, понимаешь? – сказала она. – Не позволяй мужчинам к себе прикасаться. Анна-Кармен хочет сделать из тебя мясо для плохих мужчин. Не верь ей и не верь мужчинам, которые приходят в ее дом. Ты должна убежать из этого дома. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Я кивнула. Я не поняла всего, но осознавала, что она хотела меня предупредить. Однако я никуда не могла убежать, потому что знала, что не смогу одна выжить в городе или в деревне.

– Ты меня понимаешь? – переспросила женщина.

– Да, – ответила я, – понимаю.

Кажется, она осталась довольна моим ответом и жестом показала, что я могу идти дальше по своим делам.

В ту ночь я не могла заснуть и думала о том, что сказала мне эта женщина. Я пыталась понять, как человек может превратиться в сосиску или в сырое мясо, которое нравится плохим мужчинам. Я начала бояться. Это был новый страх, не похожий на обычную боязнь того, что меня могут побить, если я что-то сделала неправильно.

Страх так глубоко проник в мою душу, что в течение нескольких дней я потеряла сон. Я начала бояться всех мужчин в деревне, в особенности одного старика, который сидел и спал рядом с магазином. Этот старик бормотал во сне и делал странные, неконтролируемые движения руками. Сейчас мне кажется, что старик был психически болен, но в то время я считала, что он – один из тех «плохих» мужчин, превращающих девочек в сосиски.

Несмотря на то что я не до конца понимала, в чем заключается грозящая мне опасность, я поверила словам той женщины. Из всех жителей деревни она была единственным человеком, которому я благодаря ее доброте могла доверять. После того разговора все мужчины превратились для меня в дьяволов. Я решила быть начеку и вести себя очень осторожно, чтобы быть готовой ко всему.

Я не знала, что такое Рождество. У меня не сохранилось никаких воспоминаний об этом празднике со времен, когда я росла у родителей. Поэтому я не понимала причину возбуждения жителей деревни и их приготовления к Рождеству. Жители Лома де Боливар были очень набожными, но бедными. О том, что близится Рождество, говорили деревья, украшенные белой ватой, изображавшей снег. Люди готовили к празднику всякие вкусности и отмечали его в кругу семьи и друзей. Дома у Анны-Кармен не накрывали праздничный стол и не пели. Там вообще не было никакой праздничной атмосферы. Я запомнила только одно – дети в доме получили подарки, и я им завидовала, потому что меня эти радости обошли стороной.

Через два дня после Рождества произошло событие, которое я никогда не забуду. Все началась с оживления и гама перед домом Анны-Кармен. Я услышала гудок автомобиля, женские крики и смех и выбежала на улицу посмотреть, что там происходит. К тому времени я уже видела много автомобилей и перестала обращать на них внимание. Но на улице стоял автомобиль, от которого у меня перехватило дух. Это был шикарный кабриолет цвета топленого молока. Я еще ни разу не видела такого красивого и дорогого автомобиля. Я уже знала, что такое деньги, и сразу поняла, что такой автомобиль может быть только у очень богатого человека.

Я подошла к машине. Солнце сияло на хромированных частях бампера и радиатора, словно они были сделаны из алмазов, капот изящно изгибался, а кожаный салон был светло-оливкового цвета.

Эта машина принадлежала человеку, который вместе с двумя друзьями приехал к Анне-Кармен из Венесуэлы. Владелец автомобиля с гордым видом расхаживал вокруг машины, небрежно поигрывая ключами. Он показал, как открывается и убирается крыша, и погладил изгибы капота, словно женщину из дома Анны-Кармен. Он и его друзья были мафиози. Несмотря на то что все их так шепотом называли, этот термин не имеет отношения к итальянской коза ностра. Это были богатые и опасные криминальные элементы, люди, связанные с партизанами, воевавшими в лесах и занимающимися наркоторговлей.

Владельца машины и его друзей с полным правом можно было отнести к категории «плохих» людей, о которых меня предупреждала женщина, жившая около магазина. Я ничего о них не знала, но внутреннее чувство подсказывало, что это опасные люди, с которыми не стоит связываться. При этом было очевидно, что, если они могут позволить себе покупать такие дорогие вещи, как кабриолет, это очень богатые люди.

Обитательницы дома Анны-Кармен были в восторге. Девушки окружили автомобиль и демонстрировали свои прелести: зазывно поводили плечами, гордо выставляли вперед грудь, нарочито поправляли волосы и заливисто смеялись. Они соревновались друг с другом, стараясь привлечь внимание владельца автомобиля и его приятелей.

Впервые в жизни я испытала чувство ревности. Мне вдруг захотелось стать одной из девушек, которым выпадет счастье прокатиться на этом роскошном автомобиле. Но неожиданно у меня появился шанс это сделать. Владелец авто с приятелями и девушками зашли в дом Анны-Кармен. Вероятно, они хотели договориться о том, что «избранницы» поедут с ними кататься. Возле машины никого не осталось, и я решила воспользоваться предоставленной возможностью. Я была невысокого роста (да и сейчас мой рост невелик) и умела прятаться. Я молнией прыгнула в машину и забилась под пассажирское сиденье, прикрывшись лежавшим там пледом.

Я была уверена, что меня быстро найдут, но почему-то меня это не очень волновало. Вскоре я услышала, что мужчины и девушки возвращаются, и перед моими глазами появилось две пары женских ног. Мотор заревел, машина задрожала и тронулась.

Мне очень хотелось увидеть, как выглядит пролетающая мимо нас местность, но я сдержалась. Я чувствовала возбуждение и радость от скорости, даже находясь под сиденьем. В воздухе витал запах алкоголя (к которому я уже привыкла, потому что спиртным пропах весь дом Анны-Кармен), и я поняла, что кто-то из мужчин выпил. «А может быть, и все напились», – подумала я, слушая возбужденные голоса. Один из мужчин говорил явно заплетающимся языком, так что в машине точно был один пьяный. Я слышала свист ветра, ощущала тепло нагретого солнцем металла и была на седьмом небе от счастья. Судя по голосам, девушки тоже были в полном восторге. «Если они живут такой замечательной жизнью, может быть, в доме Анны-Кармен не так уж и плохо?» – пронеслось у меня в голове.

Через некоторое время я осмелела и решила высунуться. «Скорее всего, девушки не смотрят вниз и меня не заметят», – решила я. Я чуть-чуть вылезла из-под сиденья и посмотрела на синее чистое небо, на котором не было ни облачка. Машина неслась вдоль крутого склона высокой горы. Дорога поднималась вверх. Возможно, это были те горы, которые мы проезжали, когда охотники вывозили меня из джунглей в Кукуту.

– Эй, Лолита! – услышала я голос Элизы. – Ты посмотри, кто здесь! Это же Глория!

После этого Элиза пьяным голосом спросила меня:

– Ты что здесь делаешь?

Я поняла, что прятаться бесполезно и вежливо спросила:

– Элиза, можно я сяду на сиденье?

– Конечно нет, дура ты набитая! – отрезала Элиза. – Немедленно прячься, чтобы тебя никто не видел!

Но я не успокоилась и продолжала высовываться из-под сиденья. Элизе это надоело, и она сказала:

– Все, хватит! Тебе здесь не место. Марко, останови машину, пожалуйста!

К тому времени я вылезла из-под сиденья и уселась на полу рядом с загорелой голенью Лолиты.

– Пожалуйста, можно я останусь! – умоляла я.

Марко повернулся, что меня немного испугало, потому что он был за рулем.

– Ого-го! – расхохотался он. – Парни, кажется, мы получили бонус! Три по цене двух!

Сидящие в автомобиле мужчины дружно заржали.

Однако Элиза не разделяла их радость.

– Глория, ты форменная идиотка! – прошипела она. – Немедленно залезай назад под сиденье! И чего ты, дура, за нами увязалась?! Сидела бы дома.

Я снова спряталась под сиденье. Мне было неприятно, что меня в очередной раз отругали. Я понимала, что она переживает за меня и из-за того, что я могла испортить им праздник. Интересно, как меня накажет Анна-Кармен? Снова побьет? И что именно имел в виду Марко, когда сказал «три по цене двух»?

Мы некоторое время ехали в молчании. Видимо, пассажиры обдумывали, какие изменения в их программе принесет мое появление на борту. Но лично я нисколько не раскаивалась в том, что испортила Элизе настроение, потому что была в восторге от поездки. Вот это приключение! Мне никогда в жизни не доводилось ездить в таком роскошном автомобиле.

Мы съехали с широкой трассы и неслись по узкой горной дороге. Мы находились высоко в горах и вскоре выехали на ровный участок, где водитель решил изобразить из себя стритрейсера и драгрейсера: он резко разгонял автомобиль, резко тормозил или выжимал ручной тормоз, от чего машину начинало крутить. Не понимаю, почему пассажирам это нравилось, меня это только испугало. Девушки визжали от восхищения и кричали, чтобы Марко ехал еще быстрее, хотя от скорости и резких поворотов их вдавливало в сиденья. Я же от страха зажмурила глаза и вся сжалась. В воздухе стояли облака пыли, от которой я начала кашлять. Мне такой стиль вождения совершенно не нравился, и я мечтала о том, чтобы машина остановилась.

Вскоре я услышала приближающийся рев полицейской сирены. Я высунулась из-под сиденья и увидела, что к нам приближается полицейская машина с мигалкой и включенной сиреной. Я обрадовалась, что полицейские прекратят эту безумную гонку. Однако, вместо того чтобы остановиться, Марко привстал на сиденье и снова «крутанул» машину, а потом помахал рукой полиции, как бы вызывая на состязание.

Но машина не остановилась, а продолжала крутиться. Из-за поднятой шинами пыли было плохо видно, но я выглянула и ужаснулась, потому что мы двигались в сторону обрыва. Он был уже совсем близко.

Наконец Марко немного протрезвел, и до него дошло, что надо что-то делать. Он попытался остановить автомобиль. Я услышала женский визг и почувствовала, что земля ушла из-под колес. Я не поверила своим ощущениям. Неужели машина действительно летит по воздуху?

Звук сирены удалялся, девушки застыли и перестали визжать. Я услышала свист воздуха. Машина летела вниз. Я не представляла, сколько метров было до земли. Я не видела, куда мы падаем. В тот момент я была совершенно спокойна и понимала, что смерть неизбежна. Все мы умрем. Никто не пристегнул ремни безопасности, поэтому шансы у нас были небольшими.

Мои философские размышления прервались, потому что машина обо что-то ударилась, и я так сильно стукнулась головой, что она, казалось, лопнет или треснет. Потом я увидела необыкновенное зрелище – двое мужчин и две женщины, словно выпущенные из лука, улетали в неизвестность. Их ждала участь бразильских орехов, чья скорлупа разбивается при ударе о землю.

Я судорожно вцепилась во что-то под сиденьем и услышала удаляющийся визг Элизы и Лолиты. Этот визг затих, но я не слышала звуков падения.

Зато послышался скрежет металла и шелест листьев. Машина застряла в кроне огромного дерева, которое, несмотря на крутой склон, выросло до гигантских размеров.

Я не могла сильно двигаться, потому что машину раскачивало. Мое физическое состояние явно не позволяло мне перебраться на ветки, вспомнив былое мастерство. Любое движение вызывало боль в шее. Я видела водителя Марко, которого разбило о ветровое стекло. Вертикально под ним висел капот автомобиля. Тело Марко было сильно изранено, и он был, вне всякого сомнения, мертв.

Но я‑то была жива. За считаные секунды до того, как потерять сознание, я оценивала свою ситуацию. Понимала, что я попала в переплет. Болело все тело, но я все равно была жива. Помню, я еще подумала: «Интересно, надолго ли?»

XX

Прошло несколько часов, а может быть, и несколько дней. Я поняла, что была без сознания, а теперь пришла в себя. Я только что видела висящее тело мертвого человека, а сама скрючилась в автомобиле, и у меня жутко болело все тело. В нем, казалось, что-то трещало и проходили электрические разряды. Я пыталась сфокусировать взгляд и тут услышала:

– Привет!

Я пошевелилась, и острая боль пронзила меня. Где я? Где машина? Все было как в тумане. Сплошная пелена. Я почувствовала поблизости источник сильного света и начала усиленно моргать, чтобы лучше видеть. Что это был за свет, я тоже не разобрала. Может, это солнце? И, вообще, кто со мной разговаривает? Привидение?

– Привет! – повторил голос. Мне показалось, что он принадлежит женщине. – Привет, дорогая! Пришла наконец в себя? Ты знаешь, тебе очень повезло, что ты выжила.

Передо мной была женщина в белом и в каком-то головном уборе. Может, это ангел? Я к тому времени уже слышала об ангелах. Они жили на небесах и были очень хорошими. Может, я попала на небеса? Почему же тогда женщина говорит, что я жива? А если я не на небесах, то где? Я ничего не понимала.

Видимо, женщина почувствовала мой вопрос, хотя я его не задала. Она придвинулась поближе:

– Ты в больнице. Как ты себя чувствуешь?

– Мне больно, – ответила я. – Все тело болит. А что с остальными? Они умерли?

Выражение лица женщины изменилось.

– Да, увы, – ответила она и добавила: – Кроме тебя, больше никто не выжил. Как я уже сказала, тебе очень повезло. И повезло, что ты пришла в сознание. Ты голову себе сильно разбила.

Так, значит, я попала в больницу? А если я в больнице, то она должна быть врачом. Я слышала, что врачи работают в больницах и помогают людям. О медсестрах я еще не знала. У женщины был добрый голос. Может, она была ангелом на земле?

Я снова попробовала пошевелиться, но из-за боли не смогла этого сделать.

– Я тоже умру? – спросила ее я. Судя по боли, это был очень вероятный сценарий.

Женщина покачала головой:

– Нет, не умрешь.

Она говорила совершенно уверенным тоном.

– Ты выздоровеешь. У тебя синяки и порезы, но здесь есть такая штука под названием «рентген». Тебе сделали этот рентген, и никаких переломов у тебя нет. Так что теперь это только вопрос времени, чтобы твое тело зажило.

Откуда-то из-за бортика кровати она достала планшет с листом бумаги и подошла ко мне с другой стороны. Рядом был застекленный шкаф, в котором я увидела свое отражение. Я себя не узнала. Голова была слишком большой и напоминала воздушный шарик. На ней были синяки и кровоподтеки, и волосы замотаны бинтом. На руках и ногах у меня были повязки.

Женщина улыбнулась.

– Тебе очень повезло, – повторила она, – потому что полиция была уже на месте.

Я неожиданно вспомнила о полиции, но ничего не ответила, потому что мне было больно говорить.

– Полиция увидела водителя и вызвала вертолет, который вытащил машину. И в ней оказалась ты, – объяснила она. Женщина улыбнулась, и я решила, что она мне нравится. – Ты была под сиденьем, это тебя и спасло. Представляешь?

Казалось, ей приятно сообщать мне эти детали, и она сама за меня очень рада.

– Потом ты лежала здесь без сознания и вот наконец пришла в себя. Никто не знает, кто ты и откуда. Нам необходимо связаться с твоими родителями. Как их найти?

Тут я поняла, что женщина была не одна. У кровати стояли два человека в аккуратно отглаженной зеленой форме. У них на поясах были пистолеты, а в руках одного из них – блокнот. В отличие от женщины в белом, мужчины не улыбались, и их лица были серьезными. Мне эти мужчины не понравились.

– Так с кем мы можем связаться? – повторила свой вопрос женщина. – Кому сообщить, что ты жива и где ты находишься?

Я вспомнила мертвых девушек Анны-Кармен, и подумала, что только я одна пережила катастрофу. Знает ли Анна-Кармен о смерти ее девушек? Что она со мной сделает и как меня накажет? Я не должна была находиться в автомобиле. Меня ждут серьезные проблемы. Поэтому я покачала головой и сказала:

– У меня никого нет. Вам не с кем связываться.

Один из мужчин заговорил:

– Как все это произошло? Кем были пассажиры машины?

– Где ты живешь? Ты местная? – спросил второй мужчина.

– В Лома де Боливар, – ответила я и тут же об этом пожалела, сообразив, что меня могут снова отдать Анне-Кармен.

Женщина снова склонилась надо мной.

– Не волнуйся, – сказала она. – Эти люди тебе помогут. Через несколько дней, когда тебе станет лучше, они отвезут тебя домой. Хорошо?

– Значит, Лома де Боливар, – повторил один из мужчин и что-то записал в свой блокнот.

Я плохо помню следующие несколько дней, за исключением белых стен больницы. Медсестры (к тому времени я поняла, что в больнице, кроме врачей, работают и медсестры) за мной ухаживали. Я ела, пила и много спала. Постепенно боль в теле проходила, и мне становилось лучше. Я много думала о том, что со мной произойдет после того, как меня выпишут из больницы. Меня отвезут назад к Анне-Кармен. От этой мысли мне было ужасно горько, но я ничего не могла изменить.

Через неделю, а может быть, и через две за мной приехали полицейские. Они посадили меня в джип, и мы отъехали от здания больницы. Полицейские задавали мне много вопросов, и наконец я произнесла слово «Кармен». Не знаю, зачем я проговорилась. После этого полиция доставила меня к дому Анны-Кармен.

Я смотрела на дом, окруженный неровным частоколом, сорняки и коз. Меня переполняло чувство ужаса. Я медленно показала пальцем на дом.

– Так, значит здесь? – уточнил один из полицейских.

– Да, – прошептала я, – здесь.

Они повели меня по тропинке к дому. Козы заблеяли, а дверь дома открылась еще до того, как мы успели к ней подойти. Оттуда вышла Анна-Кармен. Ее лицо было одновременно разгневанным и удивленным.

– Добрый день, мадам, – сказал один из полицейских. – По нашей информации, вот эта девушка из вашего дома.

Анна-Кармен была настолько удивлена, что не нашлась что ответить.

– Я думала, что эта тварь погибла, – пробормотала она наконец.

Если даже полицейские были удивлены ее реакцией, они не сказали ни слова.

– А ну, заходи! – прошипела Анна-Кармен и дернула меня за руку.

– Это ваша дочь, не так ли? – спросил один из полицейских.

– Дочь? – Ана-Кармен с презрением плюнула. – Нет, это животное не моя дочь. Кто угодно, но только не дочь.

Она подзатыльником подтолкнула меня внутрь дома. Полицейские не обратили внимания на ее поведение, потому что в то время грубое обращение с детьми в Колумбии было нормой и ни у кого не вызывало удивления. Они перебросились с Анной-Кармен парой фраз и уехали. Я помню, что они выразили ей соболезнования по поводу смерти двух ее девушек. Потом они сообщили, что я еще не окончательно оправилась и выздоровела. Анна-Кармен была очень расстроена моим появлением. Ей была совершенно безразлична моя судьба.

Дверь за полицейскими закрылась, и я сжалась в предвкушении наказания.

– Ты что им обо мне рассказывала? – спросила Анна-Кармен. – Что ты говорила об этом доме и о том, что здесь происходит?

Я поспешила заверить, что я молчала как рыба.

– Даже не думай о том, чтобы кому-нибудь рассказывать о моем доме! – пригрозила она. – Чтоб никто не знал, чем я здесь занимаюсь!

Я продолжала уверять ее, что я никому ничего не рассказывала и не собираюсь этого делать. Честно говоря, я все еще не до конца представляла себе, чем занимается Анна-Кармен, хотя могла бы об этом давно догадаться. Я была очень наивной, и мне было всего около одиннадцати лет. Я уверена, что полиция прекрасно знала, что погибшие девушки не были дочерьми Анны-Кармен, а также были в курсе, чем занимается хозяйка дома. Поэтому я не понимаю, почему Анна-Кармен так переживала. Эти полицейские появились на пороге ее дома не для того, чтобы обвинять ее в преступлениях, а чтобы вернуть ей ее собственность, то есть меня. Вот и все. То, что полицейские думали, знали или подозревали, не имело никакого значения. Они просто выполнили свою работу, доставив меня по адресу, который я указала.

Несмотря на это, Анна-Кармен была полна решимости меня наказать. Она схватила сковородку и с силой ударила ею меня по спине. За что она меня била? Наверное, за то, что я осталась в живых.

Я помню боль от того удара. В глазах у меня потемнело, и мне показалось, что я теряю сознание. Еще я помню охватившее меня чувство отчаяния оттого, что все вернулось на круги своя и я по собственной глупости снова оказалась в этом проклятом доме.

Однако после этого происшествия во мне что-то изменилось, словно я увидела все новыми глазами. Я начала лучше понимать людей и мотивацию их поступков: почему они поступают так, а не иначе, как они себя ведут и как живут. И скажу вам, у меня складывалось не самое лестное мнение о человечестве.

Я наконец догадалась, что имела в виду та женщина у магазина, которая предупреждала меня о том, что происходит в доме Анны-Кармен, и советовала из него убежать. Я поняла, что она имеет в виду под словом «мясо». До меня дошло, что Анна-Кармен держала бордель (хотя в мыслях я не использовала это слово). Я жила в доме, где женщины должны были «развлекать» мужчин – старых и молодых, известных и неизвестных, богатых и бедных. Среди клиентов заведения были два известных футболиста, игравших за лучшие клубы Колумбии.

Женщины работали только три недели в месяц. Оставшееся время они пили какие-то отвары и болели. Иногда у них начинал расти живот, и они на некоторое время исчезали, чтобы родить. Точно так же, как индианка в джунглях, они рожали где-то в укромных местах, но, в отличие от индианки, не воспитывали, а отдавали своих детей. Я много раз видела в местном магазине объявление с текстом «Продаем детей». Я никогда не забуду этого объявления. Женщины продавали своих детей, и кто-то их покупал. Я все хуже и хуже думала о людях.

После автокатастрофы Анна-Кармен стала еще злее, чем раньше. Мне стало казаться, что она решила меня извести. По большей части Анна-Кармен меня не замечала, но как только я совершала малейшую ошибку, она впадала в страшный гнев. Она всегда меня жестоко наказывала, но после автокатастрофы она начала терять над собой контроль. Она била меня так больно и сильно, что я стала бояться за свою жизнь.

С моего возвращения из больницы прошло несколько недель. Настроение Анны-Кармен оставалось плохим – она потеряла двух девушек, а также хорошего клиента. Однажды я вытирала пятно на полу веранды. Это было пятно от пива, сока или чего-то липкого. От него было сложно избавиться, и я чуть руки в кровь не стерла.

В то время в доме, кроме меня с Анной-Кармен, никого не было. Я оттирала пятно и чувствовала, что она на меня смотрит. Она произнесла мое имя, я подняла глаза и увидела, что Анна-Кармен улыбается. Я тут же заподозрила неладное. Одну руку Анна-Кармен держала за спиной, словно прятала от меня подарок. «Интересно, что это она держит?» – подумала я.

Анна-Кармен жестом приказала мне сесть на пол. Когда я это сделала, она вынула из-за спины веревку и связала мне колени. Я пыталась сопротивляться, но Анна-Кармен была гораздо сильнее. Потом она связала мне запястья, проволокла несколько метров по земле и привязала к водосточной трубе. Она принесла кусок старой кожи и этим кляпом заткнула мне рот. Все шло к тому, что Анна-Кармен собирается меня убить.

Мне было сложно дышать из-за заткнутого в рот кляпа. Анна-Кармен принесла из кухни сверток, в котором оказался набор ножей. Не оставалось никаких сомнений – она хочет от меня избавиться.

Выбрав один из ножей, среднего размера, Анна-Кармен принялась размахивать им у меня под носом и выкрикивать прегрешения, в которых я повинна.

– Ни один из клиентов тебя не хочет! – кричала она. – Ни один! От тебя никакого прока! Я зря потратила на тебя деньги! Из-за тебя две мои лучшие девушки погибли! От тебя только проблемы – мне и всем в этой деревне! Ты никому не нужна, и все хотят, чтобы ты поскорее исчезла! Поэтому сейчас ты умрешь!

Лезвие ножа блестело в солнечных лучах. Анна-Кармен всегда обращалась со мной чересчур жестоко. Судя по ее поведению, она была психически неуравновешенной, но в тот момент мне показалось, что она просто сошла с ума.

– Я могу уйти, – пыталась произнести я, но не смогла из-за кляпа.

Анна-Кармен смотрела на меня помутневшими от бешенства глазами и продолжала кричать, как помешанная:

– У тебя нет родителей! У тебя в этом мире вообще никого нет. Никто не заплачет, если ты исчезнешь. И никто не будет задавать никаких вопросов. Тебя можно убить легко и безнаказанно.

Скрючившись у ее ног, я описалась от страха. Анна-Кармен этого даже не заметила. Ее глаза блуждали. Все ее внимание было сосредоточено на ноже и на том, куда именно его в меня воткнуть.

Я сучила ногами по мокрому от собственной мочи полу и пыталась что-то произнести. Но из-под кляпа раздавалось только мычание. Я не знала, в чем провинилась, но все равно пыталась выдавить из себя слово «прости», в надежде, что она пощадит меня.

Анна-Кармен посмотрела мне в глаза и занесла нож для смертельного удара. В этот момент послышался скрип двери и громкий мужской голос. Это был Руфино. Тот самый Руфино, который досаждал мне своим храпом и на которого я вывалила стакан льда из морозилки. Он меня спас. Анна-Кармен замерла с ножом в руках, Руфино еще раз ей что-то крикнул, и она отбросила оружие.

Руфино поднял меня на ноги и развязал. Пока они с Анной-Кармен громко спорили, я убежала в сад и спряталась.

– А ну-ка, немедленно возвращайся! – раздался голос Руфино. – Убери ту гадость, которую ты за собой оставила!

Дрожа всем телом, я вернулась на веранду, схватила швабру и начала вытирать мокрое пятно. Я так сильно дрожала, что швабра выпадала у меня из рук.

– Идиотка, ты даже убрать за собой не в состоянии! – орал на меня Руфино, и его голос, казалось, проникал до самых моих костей. – Возьми швабру как следует и уберись так, чтобы все было чисто!

Он грубо схватил Анну-Кармен за локоть и увел в дом. Я продолжала вытирать пол, задыхаясь от рыданий. Только через несколько часов я перестала дрожать и смогла успокоиться.

Я так и не знаю, что произошло в тот день. Возможно, у Анны-Кармен случился приступ психического заболевания, от которого она страдала. Хотя мне кажется, что она хладнокровно планировала меня убить. Вероятно, прежде у нее не было возможности это сделать. В тот день никого не было дома, и она решила привести свой план в действие. Да и Руфино, скорее всего, пощадил меня только потому, что подумал о последствиях моего убийства для себя и Анны-Кармен. Может, он просто не знал, что потом делать с моим телом.

Тем не менее даже после этого случая у меня не возникло желания убежать из дома Анны-Кармен. Вспоминая эти события, я поражаюсь, как глупо тогда себя вела. Почему я не убежала в ту ночь? Меня парализовал страх, я решила, что какой судьбе быть, такой не миновать. И осталась.

Больше Анна-Кармен меня не трогала. Я держалась от нее подальше, в постоянном страхе ожидая, что в ее глазах снова появится то странное, сумасшедшее выражение, которое я увидела, когда она хотела меня убить. Руфино никуда не уезжал и тоже, видимо, за ней внимательно следил. Я задумывалась о побеге, но страх парализовал мою волю. Несмотря на опыт лет, проведенных в джунглях, я боялась жизни на улице больше, чем у Анны-Кармен. Я не представляла, куда могу убежать и как буду добывать себе еду.

Однажды к вечеру раздался стук в дверь. Влажный и жаркий день подходил к концу, солнце садилось. Дверь из-за жары не закрывали. Я увидела, что дверной проем закрыла огромная фигура высокого мужчины.

– А, Серджио! Заходи! – приветливо сказала Анна-Кармен. – Как твои дела? Добро пожаловать.

Мужчина был одет в костюм с галстуком. На улице его ждало такси.

Я занималась уборкой на кухне и прислушивалась к их разговору.

– Мне нужна самая молодая девочка, – сказал Серджио. – Кого можешь предложить?

Он вынул из кармана большой складной нож, а потом достал толстую пачку денег. Я знала, что самым молодым девушкам в заведении Анны-Кармен было лет четырнадцать. Хотя я была младше (мне было около одиннадцати), я не видела поводов для беспокойства. Ведь Анна-Кармен сама говорила, что я никому не нравлюсь. Клиенты никогда меня не выбирали.

Анна-Кармен что-то тихо сказала мужчине и показала на меня. Мужчина повернулся ко мне. Я попятилась и спряталась за дверью. Но было уже поздно – мужчина меня заметил, рассмотрел, и на его губах появилась улыбка.

– Не волнуйся, – услышала я голос Анны-Кармен, отвечавшей на вопрос, который мне не удалось расслышать. – Ты помани ее пакетом чипсов, и она сядет к тебе в машину.

Я оцепенела от ужаса, схватившись за дверную ручку, которую должна была протереть. Вот и настала моя очередь. Я так долго пыталась гнать от себя мысль, что это рано или поздно произойдет, но сейчас происходило именно это. По улыбке мужчины я поняла, что я его устраиваю. Очень скоро я стану «мясом», и он будет делать из меня сосиски.

Я выскочила из-за двери и бросилась в одну из комнат. Там стояло несколько кроватей. Сначала я спряталась под ближайшей, потом залезла под среднюю и, наконец, забилась под самую дальнюю. Я слышала, как Анна-Кармен говорила, что мне нравятся чипсы, и она сейчас их принесет. Она даст мужчине чипсы, тот выманит меня из-под кровати и увезет. Анна-Кармен считала, что я покорно пойду за мужчиной, если он пообещает мне чипсы.

Я увидела, как две пары ног направились в сторону кухни. Я мысленно поблагодарила женщину, которая предупреждала меня о том, что этот страшный день настанет. Я вспомнила ее совет: «Беги, Глория, беги. Беги как можно быстрее».

И тогда я поняла, что это моя последняя возможность. Я не знала, куда бежать и что со мной будет. Но я должна как можно быстрее исчезнуть из этого дома.

Я вылезла из-под кровати и бросилась к открытой двери, ведущей на улицу.

XXI

Я бежала так быстро, как никогда в жизни не бегала. Меня подгонял страх. Я не оборачивалась, чтобы посмотреть, преследуют меня или нет. Я слишком боялась, что меня догонят и поймают.

Мне кажется, что я бежала несколько часов. Стемнело, наступила ночь, и мои ноги подкашивались от усталости. Я не знала, какое расстояние преодолела, в какую сторону направляюсь и где нахожусь. Я давно оставила позади пыльные улицы Лома де Боливар и оказалась в каком-то более крупном городе. Там было гораздо больше машин, на перекрестках толпилось много людей, магазины сияли освещенными витринами, и отовсюду слышалась музыка и голоса. Я никогда не была в этих местах и поняла, что добежала до центра Кукуты.

Наконец я осмелела, обернулась и осмотрелась по сторонам. Ни Анны-Кармен, ни кого-то из ее девушек, ни мужчины не было видно. Совсем рядом я заметила парк, в котором росли кусты и высокие деревья. Как я потом узнала, это был городской парк Сан-Антонио. Я напилась воды из фонтана и умылась.

От вида густой зелени мое настроение улучшилось. Я пробежала вдоль границы парка, чтобы оценить стоящие там деревья. Ни одно из них не было достаточно высоким и удобным для того, чтобы провести ночь на его ветках, поэтому я устроилась под развесистым старым деревом манго.

Несколько минут я пролежала, вспоминая уходящий день. У меня болели не только ноги, но и все тело, и мне надо было хоть немного прийти в себя. Я прислушивалась к шуму большого города, а потом услышала другие, более тихие звуки. Когда мои глаза привыкли к темноте, я поняла, что в парке я не одна. Вокруг под деревьями и кустами лежали дети.

Все они, без сомнения, были беспризорниками. В их глазах я читала грустные истории. Что им пришлось пережить и был ли у них опыт, подобный тому, который я получила у Анны-Кармен? У меня возникло ощущение, что мы все в одной лодке. Не было сказано ни слова, но между нами мгновенно родилось взаимопонимание.

После всех кошмаров, которые я пережила, в полной неизвестности по поводу будущего, я все равно была рада увидеть детей. У Анны-Кармен я чувствовала себя очень одинокой. Здесь я могла начать новую жизнь. Я еще не знала, сколько времени мне суждено прожить беспризорником на улице. Я успокоилась, закрыла глаза и крепко заснула.

Наутро я поняла, что снова нахожусь в джунглях, но эти новые джунгли гораздо опаснее. В принципе, задачи и тут и там были одинаковыми – найти еду и не попасться в лапы хищникам. Только в городе вместо хищников были преступники, которые могли тебя изнасиловать, и полиция. Я поняла, что мне пригодятся прежние умения и качества, но также необходимо приобретать новые.

Кукута была обычным колумбийским городом. Большей частью одноэтажные дома (в местах, где часто бывают землетрясения, нет смысла строиться высоко) были покрыты черепицей. По улицам ходили старые желтые автобусы. Большая часть машин тоже была старой, словно их купили на свалке. По внешнему виду города нельзя было сказать, что в нем живут богатые люди.

На рынках продавали разные виды мяса, овощей и фруктов. Часто животных и птиц продавали живыми. Помню, на рынках целые ряды с живыми курицами, подвешенными за ноги. Свиней, коз и других крупных животных привязывали к воткнутому в землю колышку. Покупатели выбирали животное, привозили его домой, убивали и съедали. В городе можно было добыть и бесплатные фрукты, например манго, которые росли в городских парках.

Бедняки не жили в черте города. У них не было денег, чтобы платить за квартиру, поэтому они селились на склонах гор. Там они могли выращивать овощи и фрукты, содержать животных и строить лачуги. Я удивлялась, что бедняки спускались в город за водой. Эти люди приходили издалека и уносили воду в канистрах на коромыслах. Кроме этого, они умудрялись мыться и стирать свое белье в протекавшей в городе реке.

В Колумбии экваториальный климат, поэтому там нет разных времен года и всегда жарко и душно. В теплом и влажном воздухе микробы распространяются очень быстро. Вода в городе тоже была грязной, что способствовало распространению заболеваний и высокой детской смертности.

Жизнь детей была непростой. Родителям приходилось много работать, и у них не оставалось времени присматривать за детьми. Многие матери вскоре после родов выходили на работу. Они оставляли новорожденных дома или брали с собой. Зачастую рабочий день начинался еще до рассвета. Матери приносили детей на работу и клали их в картонную коробку, чтобы они не мешались. В стране не существовало никакой системы социальной помощи детям и матерям. Жители Колумбии были истовыми католиками, и только во время церковных праздников у родителей появлялось свободное время для детей.

Дети школьного возраста должны были ходить в школу, но многие прогуливали, потому что взрослые не успевали уследить за ними. Вместо арифметики и правописания дети изучали науку выживания на улицах. Многие воровали еду, одежду или становились «карманниками». В конечном счете они обманывали самих себя, потому что отнимали у себя возможность счастливой и осмысленной жизни в будущем.

Во всей Колумбии и в Кукуте было много беспризорных детей. Вера запрещает католикам использование презервативов. Рождаемость в стране высокая, семьи большие, доходы низкие, и детей постарше зачастую выгоняют на улицу. Самая тяжелая судьба выпадает на долю девочек, которым приходится зарабатывать проституцией по собственной воле или после того, как их изнасиловали. Дети проституток иногда живут на улицах с самого рождения.

Мне было очень больно за этих детей. Я не знала, как они оказались на улице и чем занимаются их родители, но не могла смотреть на маленьких беспризорников без слез. Я была возмущена тем, что молодые матери родили детей, а потом по эгоистичным соображениям бросили их.

Возможно, мои рассуждения были неправильными. Кто я такая, чтобы судить посторонних людей? Что я знаю о том, в каких условиях зачали этих детей и какая судьба выпала их матерям? Я была подростком и смотрела на мир с подростковым максимализмом. Я жила в борделе Анны-Кармен и извлекла из моего опыта некоторые уроки. Я осознавала, что секс для многих мужчин не имеет никакого отношения к любви. Я знала, что проституток покупают за деньги, словно товар. И я была прекрасно знакома с последствиями, к которым такая жизнь приводит. Мужчина может многое обещать, женщина может поверить, а через девять месяцев оказаться с ребенком, у которого нет отца.

Я не желала себе такой жизни. Я мечтала о другом: о семье, доме, муже и детях. Я настолько сконцентрировалась на этой картине будущего, что не принимала от окружавших меня подростков никаких предложений, связанных с сексом, алкоголем, наркотиками и преступлениями. «Не торопись, – говорила я себе, – имей терпение, и твое время придет».

Вспоминая те времена, я и сама поражаюсь тому, насколько сильной и целеустремленной я тогда была. Я думала о далеком будущем и не шла на компромисс. Я даже не представляю, откуда подросток, которым я тогда была, смог так мудро видеть и понимать жизнь. Я была совершенно уверена, что моя жизнь будет счастливой и у меня будут семья, дети и внуки. Я хотела, чтобы из меня в этой жизни что-нибудь получилось – не только ради самой себя, но и ради моих детей, потому что я не желала, чтобы они страдали так, как довелось мне. Наверное, я подсознательно поняла, как наш выбор влияет на то, что мы имеем в этой жизни.

Я многому научилась в джунглях. Я умела защищаться, могла постоять за себя, была в состоянии найти себе пропитание, знала, как избежать опасности. Я умела обходить стороной все, что было способно меня убить. Жизнь в борделе Анны-Кармен показала мне, какими подлыми могут быть мужчины. Я не хотела, чтобы жизнь заставила меня продавать своих детей. Я понимала, что проституция – это тупик.

В то первое утро в городе я проснулась и начала думать, что бы поесть. На земле лежало много упавших с деревьев плодов манго, и воздух от обилия фруктов казался сладким. Я обрадовалась, что могу набрать столько манго, сколько мне хочется. Никто на меня не кричал и не заставлял что-либо делать. Я чувствовала себя прекрасно.

Я утолила голод и решила посмотреть, что нового покажет мне город. Я вдыхала запахи выхлопных газов, готовящейся еды, раскаленного асфальта, слышала крики детей, разговоры прохожих, гудки автомобилей и музыку. Дети в парке Сан-Антонио были одеты в обноски и, судя по их поведению, показались мне мудрыми не по годам. В городе было столько всего нового, яркого и интересного!

Я решила исследовать окрестности. В этих новых «джунглях» все происходило быстро. Несмотря на то что я никого не знала, я уже не чувствовала себя одинокой. Дети в Лома де Боливар обходили меня стороной, не хотели играть и вообще иметь со мной каких-либо дел. Здесь, в парке, все было по-другому. Бесспорно, между беспризорниками существовала конкуренция и иерархия, но у нас был общий враг – взрослые наподобие Анны-Кармен. Внутреннее чувство подсказывало мне, что я стала частью большой команды.

Скоро я хорошо себя зарекомендовала. В джунглях я научилась прятаться. Я была сильной и быстрой. Сперва я, по примеру остальных детей, рылась в мусорных бачках в поисках еды, но через некоторое время освоила новый способ добывать пропитание – воровство. Сначала я воровала еду, чтобы не умереть с голоду, но потом стала заниматься этим еще и из спортивного азарта. Я очень гордилась тем, что большинство детей питается объедками, в то время как я в состоянии украсть еду из магазинов и даже дорогих ресторанов.

Я была миниатюрной, и в воровском деле это очень помогало. Я могла забраться под стул на веранде ресторана и следить за поваром. Как только он выставлял готовое блюдо на стойку, чтобы официанты отнесли его клиентам, я выскакивала и хватала еду. Иногда официанты этого даже не замечали, а если и видели меня, то не всегда бросались вдогонку.

Если я воровала в магазине или в лавке, то старалась держаться за спиной покупателя, чтобы меня не видел продавец. Я хватала сосиски, хлеб или фрукты и стремительно убегала. Я умела быстро бегать (очень ценное качество, когда тебя преследует взрослый), а также проворно перелезать через ограды и забираться на деревья.

Самым опасным временем для беспризорника была ночь. Когда ты спишь, с тобой могут сделать все, что угодно. Однажды ночью, через несколько дней после того, как я пришла в Кукуту, я спала на скамейке в парке и проснулась от того, что меня тормошили за плечо и в глаза светил яркий свет. Надо мной склонились два полицейских.

Я испугалась, что меня снова отправят к Анне-Кармен. Может быть, эти полицейские специально меня искали, что вернуть в бордель?

– Отпустите! – закричала я. – Не трогайте меня!

Я извивалась как уж, пытаясь освободиться.

– Gamina, поспокойнее! – прикрикнул на меня один из полицейских (gamina – так называли в Колумбии беспризорников). – Не надо сопротивляться, ты никуда не денешься.

Я не успела окончательно проснуться, размахивала руками и била пустоту, словно во сне. Но я не сдавалась. Я была уверена, что нападение – это лучшая защита, и попыталась ударить одного из полицейских в глаз.

Однако полицейский ловко увернулся.

– Gamina, неплохой удар! – похвалил он и сказал: – Завязывай, понятно? Ты пройдешь с нами.

Меня посадили в автомобиль с мигалкой, отвезли в отделение и провели в комнату, где за высоким столом сидел суровый откормленный полицейский. В руке у него была ручка, которой он периодически на меня показывал.

– Как тебя зовут? – строго спросил он. Мне не хотелось называть ему имя, которое мне дали в борделе, потому что эту часть своей биографии я оставила в прошлом. Мне не нужно было, чтобы меня снова отправили к Анне-Кармен.

– Эээ… – промямлила я. – Если честно, у меня нет имени.

– Да ладно! Конечно, у тебя есть имя, – ответил мужчина. – У всех есть имя. Вот Риккардо, а вот это Мануэль. Как тебя называют сверстники на улице?

Я задумалась. Беспризорники уже дали мне кличку, но мне неохота было открывать ее полицейскому.

– Ты понимаешь, о чем тебя спрашивают? – настаивал полицейский. – Как тебя называют другие беспризорники?

Я решила, что моя новая кличка не имеет никакого отношения к Анне-Кармен и я могу ее назвать.

– Пони Мальта, – наконец сказала я.

– Что? Ты пить хочешь? – переспросил полицейский.

– Нет, – я покачала головой. – Именно так меня все зовут. Пони Мальта. Честное слово.

– Правда? Как напиток? – Полицейский поднял глаза к небу. – Ладно, хоть как-то я же тебя должен записать.

Pony Malta – это солодовый сладкий напиток, который продавали в небольших узких бутылках из темного стекла. Кто-то заметил между нами некоторое сходство. Я тоже была маленькой, темной и худой. И все беспризорники стали называть меня Пони Мальта. Это было еще одно имя, которое я не выбирала, а мне дали другие. Но я решила, что для полицейского оно вполне сойдет.

Видимо, полицейский получил всю необходимую информацию, и меня отвели в другую комнату. Там не было окон, и в центре стоял стол. Один из полицейских жестом пригласил меня сесть напротив него. Второй пристроился на стуле в углу стола.

– Кто твои родители? – спросил сидящий напротив меня полицейский.

Я подумала, стоит ли мне сказать им, что я совсем недавно пришла в город. Потом я вспомнила об Анне-Кармен и решила, что это вызовет вопрос, откуда я пришла.

– Эй, говори свое имя и фамилию! – настаивал полицейский.

Я продолжала молчать. Мужчина напротив меня посмотрел на своего коллегу и покачал головой.

– Какая-то нам досталась тугодумная особа, Риккардо, – пожаловался он и снова уперся в меня взглядом. – Откуда ты? Ты где родилась?

Я продолжала молчать, потому что не могла ответить и на этот вопрос.

– Девочка, ты вообще говорить умеешь? – спросил он меня, начиная терять терпение. – В чем дело? Почему ты не можешь ответить на простейшие вопросы? Послушай, у нас могут появиться насчет тебя самые плохие подозрения, понимаешь? Если ты не будешь отвечать, тебе обеспечены большие неприятности.

Я испугалась. Я еще не очень хорошо говорила по-испански. Мне надо было им что-то сказать. Но с чего начать?

– Даю тебе последний шанс, – предупредил меня полицейский. Его лицо покраснело, и на лбу выступили капельки пота. В комнате было душно и жарко, и я понимала, что своим необъяснимым упорством порчу им настроение. В доме Анны-Кармен меня бы за такое непременно наказали.

– Кто твои родители? – закричал полицейский, окончательно потеряв терпение.

– Ооо… о… обезь… – начала было я, но остановилась. У меня началась дрожь. – Мои родители обезьяны. У меня здесь нет дома. Я из джунглей. Я жила на деревьях… – попыталась объяснить я.

– Что?! – крикнул полицейский. Он немного помолчал и сокрушено вздохнул. А потом рассмеялся.

Я очень удивилась. Второй полицейский тоже засмеялся. Странно, что смешного я им сказала? Я перестала бояться и почувствовала себя обиженной. Я никому не говорила о своей обезьяньей семье, а когда наконец рассказала, меня подняли на смех.

Сидящий напротив меня полицейский перестал смеяться.

– Какая ж ты глупая, – сказал он более дружелюбным тоном. – Ты думаешь, что выросла с обезьянами? Ты что, спятила? – Он посмотрел на коллегу и произнес: – Кажется, у нас здесь отсталый или больной ребенок.

После этого случая я решила, что больше никогда никому не буду рассказывать об обезьянах. Я замолчала. Полицейские достали лист бумаги и нарисовали дом и человечков с ручками и ножками в виде палочек. Они стали объяснять, чего от меня хотят. Потом в комнату вошел еще один полицейский и тоже что-то рисовал на бумаге. Но я продолжала молчать. Я уже сказала правду, и мне больше нечего было добавить. Через некоторое время полицейские поняли, что у меня нет дома, в который я хотела бы вернуться.

– Заприте ее, – сказал третий полицейский. – У нее с головой не все в порядке. Просто подержите ее ночь в участке.

Так они и поступили.

Меня заперли в маленькую комнату. Хотя мне было обидно, что мне никто не поверил, я быстро уснула. Мне здесь было гораздо спокойнее, чем ночью в парке. На следующее утро я решила, что, в принципе, не против задержаться здесь. Я слышала, какие ужасы творятся в колумбийских тюрьмах, но со мной пока не произошло ничего плохого. «В тюрьме, наверное, не так уж и плохо, – подумала я. – Кормят, есть кровать и крыша над головой. О чем еще можно мечтать?»

Но у полиции были другие планы. На следующее утро за мной пришли двое других полицейских и вывели из здания. Они не сказали мне, куда меня ведут.

Мы вошли в небольшой ресторан, и полицейские заказали мне обед. Возможно, они решили, что я плохо питаюсь. Я была худой, но чувствовала себя прекрасно и была полна сил. Официантка принесла мне тарелку. Еды было много, и она выглядела аппетитно. В заведении Анны-Кармен такое подавали только самым дорогим клиентам. Это был густой суп на молоке с луком. На отдельном блюдечке лежало жареное яйцо с тостами.

Официантка улыбнулась и предложила мне попробовать. Я была очень голодна и начала запихивать в себя еду обеими руками. Мои манеры и поведение за столом рассмешили полицейских.

– Елки-палки! – сказал один из них. – Кажется, что она наполовину дикое животное!

Они заказали еще еды, и нам принесли яичницу и кукурузные лепешки. Я ела и думала о том, что такой славный обед я запомню надолго. Я съела столько, что уже не могла больше. После этого полицейские заказали еду для себя. Когда они закончили, я вопросительно посмотрела на них. Куда они теперь меня отведут? Неужели назад в участок? Оба полицейских улыбнулись.

– Давай, беги по своим делам, – сказал с улыбкой один из них, – и не нарывайся на неприятности.

Я встала и побежала. В полном желудке приятной тяжестью подпрыгивала еда. Парк, в котором я жила, находился относительно недалеко. Когда я до него дошла, то обернулась и увидела, что полицейские медленно следовали за мной на машине. Может быть, они думали, что я приведу их к себе домой. Может быть, им было просто любопытно. Или они хотели удостовериться, что я без происшествий доберусь до места.

Я вспоминаю этот эпизод и удивляюсь. Зря я их тогда не поблагодарила. Беспризорников многие полицейские в Колумбии не считали за людей и относились к ним с презрением. Да и сейчас отношение полиции к этим детям остается грубым и подозрительным. Их арестовывают, бьют и не кормят в камерах. Я понятия не имею, почему те двое были так добры. Своим поведением они показали мне, что далеко не все люди плохие.

Кто знает, может быть, ангелы на земле все-таки существуют.

XXII

Полицейские мне сильно помогли. Они познакомили меня… или, скорее, показали мне добрую улыбчивую официантку. Я стала возвращаться к ресторану каждый день. Я подходила с заднего входа и смирно ждала около мусорных бачков, пока она не появится. Она показалась мне очень милой, и я хотела с ней подружиться.

Это был дорогой ресторан, где подавали вкусные блюда. Однажды другой официант угостил меня омаром. Я не знала, что это такое. Я надолго запомнила тот день, когда мне удалось попробовать такую божественно вкусную вещь. У омара было нежное розовое мясо, к которому подавали прекрасный соус. Парень, который дал мне кусочек омара, смотрел, как я ем, и улыбался.

Я знала, что могу мышью прошмыгнуть внутрь и что-нибудь украсть, но не делала этого. Мне хотелось, чтобы мне принесли еду, как тогда, когда я ела в ресторане с полицейскими. Я поняла важную вещь: еда, которую тебе дают, гораздо вкуснее той, что ты украл.

Когда я в первый раз появилась около ресторана, официантка меня мгновенно узнала.

– Привет, – сказала она и дружелюбно улыбнулась. – Как дела?

Не знаю, что она обо мне тогда подумала, потому что я пришла босой, в грязном платье. Официантка дала мне объедки, которые в ресторане все равно выбрасывали.

Она спросила, как меня зовут, и я сказала ей, что мое имя Пони Мальта. Официантка рассмеялась точно так же, как раньше смеялся полицейский. Ее смех был добрым. Она сказала, что это имя мне очень подходит. Я спросила, как ее зовут, и она ответила, что ее имя Риа.

С тех пор моя жизнь стала налаживаться. Я могла получать кое-какую еду в ресторане и стала меньше воровать. Впрочем, воровать все равно приходилось, потому что я не могла питаться только объедками. И все же у меня в городе появилось место, где я почти всегда могла поесть.

Однако эти счастливые деньки продолжались недолго.

– Послушай, Пони Мальта, – сказала мне однажды Риа, – понимаешь, я не могу тебя кормить все время. У меня могут быть проблемы. Тебе не надо приходить сюда каждый день.

Это был неожиданный удар, но у меня возникла мысль.

– Пожалуйста, – попросила я. – Я могу работать. Я могу убираться, мыть тарелки – все, что угодно.

Риа покачала головой. Потом осмотрела меня с ног до головы и снова бросила взгляд в сторону ресторана.

– Я не могу пустить тебя внутрь, – сказала она, – потому что ты очень грязная. На тебе нет обуви, и в такой грязной одежде нельзя работать на кухне. Это будет совсем не дело. Нас просто закроют.

Я не думала, что мой внешний вид может иметь такие последствия.

– Риа, помоги, пожалуйста, – попросила я. – Помоги мне помыться. Я не знаю, где это можно сделать. Я же живу на улице.

На лице Риа было написано сомнение, но мне показалось, что она задумалась. Мне очень хотелось, чтобы мне кто-нибудь помог. Пожалуй, в первый раз после джунглей я почувствовала, как мне нужна помощь другого человека.

– Хорошо, посмотрим, – сказала Риа. – Я спрошу менеджера. А теперь иди. И приходи завтра.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – поблагодарила я.

Я дошла до угла, и она меня снова окликнула.

– Эй, Пони Мальта! – закричала Риа. – Слишком сильно на это не рассчитывай.

Риа дала мне хороший совет. Ни на что не стоит слишком сильно рассчитывать. Я еще у Анны-Кармен поняла, что надежда – бесполезное чувство. Но когда я вернулась на следующий день, Риа все же решила показать меня женщине-менеджеру. Я ее уже видела, и женщина запомнила меня с того дня, когда я обедала с полицейскими.

– Так, значит, ты и есть та милая девочка, которая ела вместе с полицейскими? – спросила она.

– Да, сеньора, – ответила я и спросила: – Я могу вам чем-нибудь помочь в ресторане? Мне не надо денег, я готова работать за еду.

Менеджер внимательно осмотрела меня с ног до головы.

– Я не знаю, как ты оказалась с полицейскими, – сказала она, – но они говорили, что ты хорошая девочка. И мне кажется, что так оно и есть…

Менеджер задумалась, потирая рукой подбородок.

– Ты такого ж роста, как моя Белинда: худая и маленькая, ну совсем не в свою мать.

Она рассмеялась искренне и от всего сердца, как не смеялся никто в доме Анны-Кармен. Там гоготали только пьяные мужчины.

– У меня есть старая одежда твоего размера. Ты будешь носить ее только в ресторане, а не на улице. Понимаешь?

Я просто не поверила, как мне повезло, и энергично закивала. Кажется, она собиралась меня нанять! Нанять бестолковую Глорию, которая ничего не умела делать! Впрочем, я была уже не Глория, а Пони Мальта, и я была умной.

– Спасибо, сеньора, – горячо поблагодарила я, – вы об этом не пожалеете.

– Риа, – сказала женщина-менеджер, – помоги девочке помыться из шланга или под душем. А потом сходи к Белинде и попроси у нее старую одежду.

Женщина вернулась в ресторан, а Риа мне заговорщицки подмигнула.

– Пони, – сказала она, – кажется, получилось!

К тому времени мои волосы отрасли, но я сама не стала выше. Мой рост даже сейчас составляет метр сорок шесть сантиметров. Можно предположить, что в возрасте около двенадцати лет я была совсем миниатюрной. Но я уже становилась подростком.

Мне очень сильно повезло. Четыре человека отнеслись с пониманием к моей ситуации и были со мной добры. Такой удачи я не испытывала с тех пор, как покинула свою обезьянью семью. Эти люди поверили мне и дали мне шанс. Я была грязным беспризорником, каких на улицах были сотни, но это не помешало Риа помочь именно мне, а не другим. Это было просто чудо. Однако вскоре я устала от новой честной жизни.

Вначале я была очень рада. Риа отвела меня в душ, и я помылась, хотя по-прежнему панически боялась воды. Потом я надела чистую одежду Белинды. Она сидела на мне немного мешковато. Особенно большими оказались трусы, и мне пришлось завязать их резинкой на поясе. Тем не менее эта одежда была гораздо лучше и чище той, что я носила.

Я стала работать в ресторане посудомойкой, а также мыла пол на кухне. Правила были очень простыми. Я не должна был показываться на глаза владельцам ресторана и богатым клиентам. Я мыла посуду, пол и делала все, что мне поручали. За это меня кормили, и раз в неделю я могла выбрать любое блюдо из ресторанного меню.

Я чувствовала себя уверенно и хорошо. Даже начала набирать вес. Я работала не покладая рук шесть или семь часов в день, а потом возвращалась ночевать в парк Сан-Антонио. Приходила в парк усталой и сытой, спокойно спала и вставала утром, полная энергии.

Прошло несколько недель, и я немного утомилась. Новизна исчезла. Ко мне хорошо относились, а не помыкали и не заставляли работать, как раба, как это было у Анны-Кармен, но мне надоело каждый день таскаться в ресторан. Я знала, что умею мастерски воровать. Я была настоящим профессионалом, потому что научилась этому у обезьян. Поэтому я начала задумываться о том, что если вернусь к воровству, то мне не придется все время горбатиться за кусок хлеба.

Когда я возвращалась с работы, все лучшие места для сна в парке были уже заняты. Я осталась с беспризорниками, но при этом оказалась в некоторой изоляции. Раньше я была одной из них, а теперь жила своей жизнью. Мне это не очень нравилось.

Через несколько недель я бросила работу в ресторане. Я закончила смену, аккуратно сложила вещи Белинды, поставила рядом ее туфли и ушла. Я решила стать профессиональным беспризорником.

XXIII

Наш день начинался рано. Мы просыпались от запаха свежевыпеченного хлеба в местных пекарнях. Строители и ремонтные рабочие на дороге начинали работать спозаранку, и шум, который они поднимали, мешал беспризорникам спать.

Проснувшись, я внимательно осматривала свои туфли, куда ночью могли забраться змеи или скорпионы. В городе они были гораздо агрессивнее, чем их собратья в джунглях.

Потом я надевала туфли и отправлялась на поиски завтрака. Рано утром на улицах появлялись торговцы со своими тележками, на которых продавались самые разные вещи: игрушки, домашняя утварь, кофе, хлеб и много разной еды. Завтрак я воровала чаще всего у этих уличных торговцев. Иногда я хватала хлеб, а иногда вкусные жаренные над огнем сосиски, которые были такими горячими, что на бегу мне приходилось перекидывать их из одной руки в другую, чтобы не обжечь пальцы.

Беспризорника можно сравнить с бизнесменом, который ведет свое собственное дело. Надо было найти способ заработка. Чаще всего беспризорники зарабатывали продажей наркотиков, но я никогда не рассматривала всерьез это занятие. Оно казалось мне ужасно глупым. Зачем продавать наркотики, если ты сам при этом становишься наркоманом? Жизнь беспризорников была и так достаточно непростой, чтобы ее еще более усложнять. Надо кормить себя, а наркоманам еще приходилось поддерживать свою зависимость.

Последствия использования наркотиков были очевидны. Дети, которые совсем недавно были вполне бодрыми и здоровыми, быстро превращались в тупых идиотов, озабоченных единственной мыслью: где им достать новую дозу.

После ухода из ресторана у меня появилось много свободного времени. Часто я просто наблюдала за людьми, сидя на дереве, на скамейке или на краю тротуара. Некоторых из людей, живших или работавших поблизости, я знала лично. Среди них был Гуиллермо – владелец мастерской по ремонту велосипедов. Ему было чуть больше сорока, и он часто улыбался. Завидев меня, он приветливо махал мне рукой. Рядом с парком была мастерская по ремонту одежды, в которой работала Консуэла, девушка Гуиллермо. Она была настоящей мастерицей. Консуэла могла из бесформенной тряпки сшить настоящую рубашку. Она часто работала на лавочке перед мастерской, а я садилась рядом и наблюдала, как ее пальцы просто летали над тканью. Она была волшебницей. До встречи с ней я не представляла, что человеческие пальцы могут быть такими проворными.

Консуэла была очень приветлива. Часто, сидя на скамейке перед мастерской, она подзывала меня, чтобы поболтать. Я очень любила эти беседы, во время которых забывала, что я беспризорница, живущая на улице.

В парке можно было добыть не только еду. Во время ланча в нем появлялся деловой люд. Мужчины снимали пиджаки, ели и общались. Их толстые бумажники притягивали беспризорников, как магнит.

Я очень любила сладкое, поэтому часто выхватывала из рук детей рожки с мороженым. Отнять мороженое у ничего не подозревающего ребенка было для меня самым простым делом, не сложнее, чем сорвать плод с дерева. Я была уверенной и нахальной. В поисках еды большинство детей копались в мусорных бачках, но я могла спокойно схватить еду с тарелки клиента ресторана, сидящего за столом на улице. В городе было много насилия и масса беспризорников, но такой наглости мало кто ожидал. Выживать на улице мне помогали навыки, которым я научилась у обезьян.

Я ездила на подножках автобусов, а иногда цеплялась за кузов грузовика. Это был излюбленный способ перемещения всех беспризорников. Просто не стоило это делать постоянно на одном и том же маршруте.

Я часто воровала в магазинах, где было много покупателей. Я вела себя уверенно и постоянно совершенствовала свое мастерство. Я знала, что нельзя торопиться и паниковать. Перед тем как войти в магазин, нужно вымыть лицо и руки, почистить зубы и причесать волосы. Приходить в магазин надо в хорошей одежде, которую ты специально для этого украла, а говорить медленно и без ошибок.

Воровать было легко, если вести себя правильно и заранее подготовиться. Я спокойно заходила в лавку, приветствовала продавца и говорила:

– Пожалуйста, хлеба, банку джема и зубную щетку.

Продавец доставал требуемые товары и клал их на прилавок. Потом я отправляла продавца за еще одним товаром, который «забыла».

– Ой, – говорила я, – и банку колы!

Как только продавец поворачивался ко мне спиной, я хватала товары с прилавка и исчезала. Продавец не успевал выскочить из-за прилавка, а я уже растворялась в толпе.

Мне нравилось воровать. Меня привлекал азарт охоты и прилив адреналина. Через несколько месяцев мне предложили вступить в банду. Это польстило моему самолюбию. В нашей «банде» было шесть человек: три мальчика и три девочки, включая меня.

В нашей группе был черный парень по имени Синкабоу. Был черный Дагго, самый старший из нас. По крайней мере, он вел себя как старший, и у него случались приступы агрессии. Он убежал от отца, который бил его и его братьев каждый день, а мать ничем не могла помочь своим детям. В банде был Хьюго, который в будущем мечтал грабить банки. Была Мими – самая маленькая из нас, еще ниже ростом, чем я. Последней была Байена, или Кит. Китом эту девочку прозвали за большой живот.

Байена была очень слабой, и ей вообще не нравилось воровать. Ее не так давно выгнали из дома, потому что семья не могла прокормить всех детей, и она еще не умела выживать на улицах. Я уже была «закаленным бойцом», и меня часто раздражало нытье Байены. Несмотря на это, мы были сплоченной командой.

Работать в команде было выгодно, потому что это давало возможность эффективно использовать сильные качества каждого члена группы. У меня был большой опыт, и я кое-чему научила ребят. Например, я умела находить в толпе людей, обокрасть которых было легче, чем других. Например, я освоила тактику нападения на женщин в мини-юбках с пакетами в руках.

Женщина в мини-юбке – это просто подарок, и не только для мужчин. Нет ничего проще, чем выхватить пакеты у такой женщины. Я некоторое время следовала по пятам за жертвой, выискивая место, где легко убежать. Потом я резким движением стаскивала с нее мини-юбку, демонстрируя всему миру ее голую попу. Женщина начинала кричать, бросала пакеты и тянула вверх юбку и трусы. Меня всегда веселила эта реакция. Я поняла, что, когда человек оказывается в неудобном и компрометирующем положении, с ним можно делать все, что угодно. Я спокойно поднимала сумки и исчезала. Мои лучшие воспоминания о первом Рождестве, которое я провела на улице, связаны с женщинами в мини-юбках. Они несли в пакетах подарки, и каждая из них была для меня словно Дедом Морозом.

Я постоянно разрабатывала новые хитрости и уловки. Во время футбольных матчей я вырывала билеты у людей, стоящих в очереди у входа на стадион, а потом продавала их по двойной цене. Я собрала коллекцию дорожных конусов, которыми рабочие огораживают место ремонта, и устраивала собственную платную парковку. Люди были готовы платить за парковочное место, потому что торопились на матч, а свободной парковки нигде не было. Никто даже не торговался, а просто отстегивал деньги. Я собрала много оранжевых конусов и прятала их в укромном месте в парке.

Некоторое время я зарабатывала чистильщиком обуви. Я украла у чистильщика его коробку с гуталином и щетками, но потом кто-то украл эту коробку у меня. На этом моя карьера чистильщика обуви закончилась.

Хотя не всегда все происходило так, как я планировала, я была успешной маленькой воровкой. Среди беспризорников меня уважали за смелость, быстроту и дерзость. Несколько раз мне предлагали стать главарем другой банды. Я очень гордилась таким признанием.

Мы все были еще детьми и в свободное от воровства время любили играть. Мы играли в прятки, догонялки и иногда в мяч. Одной из самых популярных была игра на смелость: надо было перебежать дорогу, по которой неслось много автомобилей. Это была очень опасная игра, но, к счастью, на моих глазах никого не задавили.

Я провела на улицах Кукуты от двух до трех лет. Мне сложно сказать точно, потому что я не знала своего возраста и не мыслила категориями «год» или «месяц». У беспризорника в тропическом климате очень странное представление о времени. Мы не ходили на работу, у нас не было отпусков или выходных. В некотором смысле понятие времени у беспризорника похоже на понятие времени в джунглях.

Мне помогло то, что я наблюдала за ростом своих дочерей, когда они были приблизительно одного возраста со мной. Я пришла к выводу, что мне было двенадцать или тринадцать лет, когда произошли события, после которых я захотела изменить свою жизнь и перестать жить на улице.

Несмотря на некоторые забавные моменты, жизнь на улице была не такой уж веселой и порой просто опасной. Когда мы спали, некоторые люди могли на нас помочиться. В беспризорников кидали камни, их били без причины. Ночами рядом с девочками появлялись пьяные мужики, которые похотливо гладили их голые ноги и говорили всякие пакости. Наиболее безопасными для сна были самые грязные и вонючие места. Большинство людей на улице не дали бы нам и стакана воды, потому что все ненавидели беспризорников, и по заслугам: мы воровали еду и деньги. Иногда прохожие дразнили нас, протягивая гамбургер или бутерброд. Когда ребенок тянулся к еде, прохожий убирал руку и смеялся, словно только что удачно пошутил. Большинство людей нас презирали по вполне понятным причинам.

Мы никогда не знали, где и когда добудем себе пропитание. Нас в любой момент могла арестовать полиция. Количество ребят в бандах постоянно менялось. Время от времени полиция устраивала облавы, дети исчезали, и чаще всего мы их больше не видели. Я помню, как однажды исчез Дагго. Он специализировался на воровстве бумажников у пьяных. Он был моим другом, хотя у него была склонность к насилию и он был очень агрессивным. Я не представляю, что с ним стало, жив ли он. Иногда я вспоминаю членов моей команды и думаю об их судьбе. Я не уверена, что все в их жизни сложилось хорошо и они стали успешными людьми.

Мы всегда должны были быть начеку, всегда готовыми к тому, что ситуация может измениться. Нас могли побить, изнасиловать, ограбить или арестовать. Несмотря на дружбу, наши отношения были достаточно циничными, и никто не плакал, когда знакомый или приятель бесследно исчезал. Все беспризорники были как бы в одной лодке, но мы не умели и не могли заботиться друг о друге. В глубине души я мечтала о том, чтобы обо мне заботились родители. Именно с этой грустной мыслью я чаще всего засыпала каждый вечер.

Ночи были самым опасным временем суток. Я уже не рисковала и не ночевала на ветках деревьев. Самое безопасное место было под мостом. Если вы когда-либо приедете в Колумбию или в другой большой город в развивающейся стране, то можете заметить, что беспризорники часто спят под мостами. В Кукуте был один такой каменный мост, под арками свода которого были ниши и металлические скобы и конструкции наподобие строительных лесов. Именно там и прятались многие бездомные дети.

Полиция или не знала о том, что там ночуют беспризорники, или просто не хотела туда соваться. Ниши в стенах были слишком узкими для взрослых. Под мостом ужасно воняло. Там была очень плохая вентиляция, а дети там же испражнялись, принимали наркотики и пили. Эти запахи смешивались с вонью наших немытых тел. В воздухе витал запах кислого и протухшего, от него даже начинал чесаться нос.

Тем не менее человек ко всему привыкает, и я старалась каждую ночь проводить под мостом. В те вечера, когда я не могла этого сделать, я находила самое вонючее место, где-нибудь в канаве. Мы не думали о личной гигиене и санитарных условиях. Мы ели из помоек и пили из сточных канав. Я уже забыла, когда в последний раз мылась. Личной гигиеной я занималась только для того, чтобы выглядеть достаточно презентабельно для магазинов, в которых я могла воровать. Кроме этого жизнь на улице оставляла в душе неизгладимый след, я бы даже сказала – рану. Среди нас было много брошенных и озлобившихся детей, детей, которые пережили горе и страдания. Когда тебя никто не уважает, вскоре перестаешь сам себя уважать и начинаешь задаваться вопросом: зачем ты вообще родился на свет? Постепенно я становилась другим человеком. Я начала думать только о воровстве, и меня перестало интересовать что-то другое. У каждого человека есть темная сторона характера, и в определенных обстоятельствах именно эта сторона начинает развиваться. Я понимала, что теряю все добрые человеческие качества.

Одной из главных причин таких перемен становится злость – основное чувство, живущее в душе каждого беспризорника. Я наблюдала это не только на себе, но и на моих сверстниках. Бесспорно, жизнь давала нам для этого много поводов. Никто по собственной воле не захочет жить в тех условиях, в каких жили мы. Нет на свете детей, заслуживших такое отношение, которое выпало на нашу долю. Незнакомые люди издевались, смеялись и могли надругаться над нами. Сами эти люди выросли в любви, у них была крыша над головой, родственники и друзья, которые могли помочь им в тяжелой ситуации. У нас не было никого, кроме нас самих. И поэтому мы были злыми, как волки.

Однажды я встретила девочку, которая раньше жила среди нас. Она была чисто и аккуратно одета, и на ее лице не было загнанного и озлобленного выражения, как у нас. Я даже ее не узнала. Это она окликнула меня.

– Пони Мальта! – закричала она.

Это произошло в районе полудня. Солнце стояло высоко в небе, было нестерпимо жарко, и я безбожно потела. В то время я присматривалась к ресторану в надежде что-нибудь украсть на обед. Девочка шла за покупками, и у нее на плече висела сумка. Тогда ей было, наверное, около четырнадцати лет, то есть приблизительно столько же, сколько мне, может, чуть больше.

– Милли? – с удивлением произнесла я, узнав девочку. – Где ты пропадала? Где ты сейчас живешь?

– У меня есть работа, – гордо ответила девочка, – и дом, где меня кормят.

Она объяснила, что устала от жизни на улице и принялась стучаться в двери с предложением работать за жилье и еду.

– И что, тебя взяли?! – с изумлением спросила я. Я была поражена, что на свете существуют добрые люди. Прошло много времени с тех пор, как я встретилась с доброй официанткой, и сейчас даже мысль о том, что кто-то посторонний может мне помочь, казалась абсурдной.

Милли радостно закивала.

– Да, Пони Мальта, попробуй, и я думаю, что у тебя получится. Я живу в красивом доме, и у меня удобная кровать. Так устроиться удалось не только мне, но и нескольким другим детям.

«Вот это новость!» – подумала я. Впрочем, я настолько погрузилась в жизнь моей банды, что перестала замечать то, что не имело к ней отношения. Неужели в мире есть люди, готовые приютить бездомных детей?

– Это не постоянное жилье, – объяснила Милли. – Ты какое-то время работаешь в одном месте, но потом надо искать другое. До той семьи, у которой я сейчас живу, я оставалась в нескольких семьях на один или два дня. Ты должна быть готова уйти, как только тебя попросят. Но даже это гораздо лучше, чем жить на улице. Попробуй, тебе понравится.

У меня закружилась голова при мысли, что я могу спать в настоящей кровати и меня будут кормить. Но я ведь теперь воровка и преступница. Кто меня такую возьмет?

– Скажи, а когда ты стучишься, у тебя перед носом не захлопывают дверь? – спросила я девочку.

– Случается и такое, – ответила она, – но некоторые дверь не захлопывают. Только учти, Пони Мальта, на такое дело нужно идти одной, без твоей банды. Если вас будет несколько человек, люди не откроют, потому что побоятся, что их ограбят.

Я задумалась. Мне не хотелось бросать слабых Байену и Мими, которым без меня придется плохо, но они сами должны научиться о себе заботиться. Я решила, что можно попробовать привести в действие план, который предложила мне бывшая беспризорная подруга. Терять мне было совершенно нечего.

XXIV

Чтобы перейти от слов или, скорее, от мыслей к делу, мне потребовалось много времени. Несмотря на показную браваду беспризорника и смелость, с которой я воровала, я стеснялась стучать в двери и проситься в прислуги. Воровать и работать на других людей – очень разные вещи. Когда ты воруешь, то не спрашиваешь ни у кого совета. А тут надо было встречаться с людьми, которые судили тебя и создавали о тебе свое мнение. Мне было сложно перейти невидимую черту и начать просить о помощи.

Но время шло, и я все четче осознавала, что пора убираться с улиц. Я помылась, причесалась и пошла искать работу с проживанием.

Я решила начать поиски в районе El Calejon, который, по словам Милли, был самым перспективным. Здесь жили богатые люди. Я предложила членам своей банды пойти со мной. Мы толпой начали ходить от дома к дому, но все произошло так, как предсказывала Милли: завидев группу беспризорников, люди или не открывали нам, или наотрез отказывали. Тогда я сказала друзьям, что хочу заниматься этим одна, и распрощалась. Тогда я не подозревала, что уже никогда их не увижу.

Я шла от дома к дому, обливаясь потом от жары. В горле пересохло, я чувствовала себя подавленной и одинокой. Все жители отказывались от моих услуг. Я так устала слышать отказы, что была готова сдаться и отправиться восвояси. Но тут я вспомнила эпизод из моей жизни в джунглях – когда я в первый раз наблюдала, как обезьяна разбивает бразильский орех. Животное долго и упорно работало, чтобы добраться до вкусной сердцевины. Обезьянка сначала нашла подходящий камень, которым можно разбить орех, а потом – место, где удобно это сделать. Она без устали стучала по ореху камнем, пока не послышался звук расколовшейся скорлупы. По своему опыту я знала, что самые вкусные орехи оказывались почему-то самыми твердыми. Орех мог расколоть только достойный, тот, кто это заслужил своим трудом. Эта мысль придала мне сил.

Я возвращалась в этот район каждый день. Я не сдавалась. Это был большой район, некоторые двери мне не открывали, и я раз за разом приходила к ним в надежде, что хозяева вернутся и согласятся на мое предложение. В конце одной улицы стоял дом, в который я стучалась несколько раз, но там никого не было. Я решила снова постучать в его дверь. И дверь не только открылась – за ней показалось знакомое лицо.

Это была Консуэла, работавшая рядом с парком Сан-Антонио. Та самая Консуэла, которая мне улыбалась и с которой я любила поболтать.

– Ну ничего себе! Пони Мальта! – воскликнула она.

Я мысленно поблагодарила Бога за то, что ни разу у нее ничего не своровала, когда мы сидели вместе на скамейке и она шила.

Я обрадовалась и широко улыбнулась.

– Привет, Консуэла, – сказала я.

– Что ты делаешь в наших краях? – спросила она.

– Прошу твоей помощи, – ответила я.

С ее лица исчезло радостное выражение.

– Вот как, – медленно проговорила она. – Я надеюсь, ты не собираешься просить денег.

– Нет, Консуэла, совсем нет, – заверила ее я. – Я хочу наняться к вам в дом прислугой. Совершенно бесплатно.

Консуэла очень удивилась.

– Зачем тебе это надо? Скажи честно, чего ты хочешь? – спросила она.

– Я устала жить на улице. Я хочу жить в доме и помогать людям с уборкой, стиркой и на кухне. Хочу жить как нормальные люди, – заверила ее я.

Я не знала, что еще сказать. Консуэла увидела, что я говорю искренне.

– Я обещаю, что не буду мешать. И честное слово, я работы не боюсь, – добавила я.

Консуэла улыбнулась.

– Я в этом уверена, – сказала она, – но пойми, что это не мой дом, а дом моих родителей. Я должна их спросить.

Она на секунду задумалась. Я испугалась, что она передумает и откажет или предложит прийти на следующий день, но Консуэла приняла решение на месте.

– Подожди здесь, – сказала она, – и никуда не уходи.

Несколько минут я ждала на пороге. Это был очень красивый дом с тяжелой деревянной дверью, как в старых церквях. Он был полной противоположностью развалюхе, в которой Анна-Кармен держала свой бордель. Судя по всему, здесь жили богатые люди.

Дверь снова открылась, и на пороге появились немолодые мужчина и женщина. У мужчины было благородное лицо, вероятно, в молодости очень красивое, волосы с проседью, аккуратно подстриженная бородка. Он выглядел очень ухоженным, и, судя по рукам, ему недавно сделали маникюр. Женщина оказалась не такой красивой. Она была пухлой и чем-то напоминала хомяка. На ней было широкое платье с массой оборок и огромное количество золотых украшений.

– Это мои родители, – сообщила Консуэла.

– Ух, какая ты грязная! – заметила женщина. Они осмотрели меня с ног до головы, словно машину, которую собираются купить, или фрукт, который хотят съесть.

– Я сошью ей платье, – предложила Консуэла. – Я с ней давно знакома. Ее зовут Пони Мальта. Она маленькая, но трудолюбивая и сильная. И она не такая уж грязная, если учитывать условия, в которых она живет.

Мне хотелось обнять Консуэлу за такую рекомендацию. Она очень хорошо «преподнесла» меня своим родителям. Потом она сказала, что я буду убирать дом и не прошу никаких денег за свои труды.

– Хорошо, – сказал мужчина, – возьмем ее и посмотрим, что из этого получится. – Он уставился на меня своим темными глазами, и его брови сошлись на переносице. – Главное – не воруй, – сказал он. – Обещаешь?

– Обещаю, – ответила я. – Спасибо вам огромное.

«В городе все-таки встречаются хорошие люди», – подумала я. Я была рада тому, что нашла работу и дом.

– Как тебя зовут? – спросила жена хозяина дома.

– Пони Мальта, – ответила я.

– Потому что она очень маленькая, – объяснила родителям Консуэла. Ее отец снова смерил меня взглядом с ног до головы.

– Давайте назовем ее Розальбой. Консуэла, отведи ее в ванную. От нее за версту воняет, – сказал он.

Я обрела новое имя и новую жизнь. Через несколько часов я стала такой чистой, что кожа скрипела, и у меня было собственное место для сна. Теперь мне не надо было воровать. Мне казалось, что я попала к небожителям. Я стала служанкой и уборщицей в доме семьи Сантос.

У супругов Сантос был огромный дом, в котором жили они и пятеро их детей. Старшему, по имени Хуан, было сорок пять лет, и вид у него был самый устрашающий. Кроме него были Альфонсо, возрастом чуть за тридцать, и самый младший, Педро. Девушки были немного моложе Алфонсо: Эстела и моя спасительница Консуэла, которой тогда было тридцать два или тридцать три года.

За домом располагался квадратный дворик, где в кадках и горшках росло много растений и жило несколько ручных птиц. Мне сразу же поручили избавиться от пыли на ступеньках дома и в этом дворике. Кукута – город, в котором очень много пыли, покрывающей все открытые пространства. Консуэла дала мне совет, как вымести пыль, чтобы она не поднималась в воздух. Надо спрыснуть пол водой и замести собранную кучку пыли на газету со смоченными краями. Это очень эффективный способ уборки, которым я пользуюсь по сей день.

На меня возложили обычные обязанности по уборке и помощи на кухне. Я мыла посуду, помогала готовить и выносила мусор. За это мне предоставили коврик под крыльцом у выхода во дворик. Вместо подушки я подкладывала под голову стопку газет. Во дворике жило несколько собак, компании которых я была только рада. И меня хорошо кормили.

Однако прошло несколько недель, и мне стало скучно. Я получила кров и еду, но потеряла друзей. Я снова жила как привидение: никто не обращал на меня внимания, никто со мной не разговаривал. Я стала такой же невидимой, какой была у Анны-Кармен.

Кроме того, я жила взаперти. Ворота на улицу были высокими, и их всегда держали закрытыми. На две скобы, приделанные к задней стороне ворот, клали тяжелое бревно. Я не могла ни дотянуться до бревна, ни поднять его.

Из небольшого окошка на втором этаже можно было перелезть на ветку дерева меликокки[9]. Плоды меликокки похожи на лайм, но по вкусу напоминают личи. У этого дерева глянцевые листья, похожие на острия копий. Когда мне становилось одиноко, я залезала на него и проводила время в густой зелени в компании птиц и насекомых. Я хорошо чувствовала себя только на природе и часто вспоминала свою обезьянью семью – как они иногда меня дразнили, как выискивали у меня в волосах насекомых, как мы играли. Я очень по ним скучала! Дни, проведенные в джунглях, так сильно отличались от моего нынешнего существования, когда никто из людей не хотел со мной дружить.

Но я не сдавалась. Я решила терпеть все трудности и быть благодарной семье Сантос за то, что они дали мне возможность изменить свою жизнь. Возможно, они оценят мой труд, и тогда мое положение станет иным. Они начнут говорить мне «С добрым утром!» и пригласят за свой стол во время еды.

Но всем моим мечтам не суждено было сбыться, и позже я горько пожалела, что постучалась в эту дверь. В Колумбии много хороших людей, но мне не повезло – я попала в дом Сантос. Дело в том, что Сантос была одной из самых известных семей в криминальном мире города.

Все преступники ведут себя скрытно. Информацию о деятельности семьи я получала постепенно, из обрывков разговоров и на основе наблюдений. В дом часто приходили хорошо одетые бизнесмены, но я долго не могла понять, каким бизнесом они занимаются. Они курили длинные сигары и держали в руках кожаные «дипломаты». Офис главы семьи находился в той части дома, куда меня не пускали.

Иногда, когда я убиралась, до меня доносились обрывки разговоров. Я сама мало говорила, и поэтому члены семьи считали, что я плохо понимаю разговорный язык. Я действительно говорила с ошибками, но мои языковые способности сильно недооценивали: я все понимала. Разговоры мужчин касались в основном денег. Семья Сантос была очень богатой. Судя по тому, что мне удалось услышать, Сантос вымогали деньги или обманывали людей. Несколько раз в разговорах проскользнуло страшное слово «убить».

Вообще-то это открытие меня не сильно испугало. Я жила на улице и знала, что многие колумбийские бизнесмены занимаются разными темными делами. В то время в стране бизнес был тесно связан с преступностью. Я боялась только одного члена семьи – старшего сына Хуана, который точно был связан с местной мафией. Мне даже казалось, что настоящим главой семьи был Хуан, потому что к нему приходили очень подозрительные друзья. Возможно, у его родителей не было выбора и они должны были помогать сыну во всех его преступных начинаниях.

Впрочем, Альфонсо был профессиональным грабителем и взломщиком, а Педро постоянно приносил в дом золото и драгоценности. Видимо, девушки помогали своим братьям. Мужчины могли вернуться домой в три часа ночи и начать переносить в дом оружие, боеприпасы, дорогие часы и драгоценности. Я должна была прятать их оружие под мусорными бачками на веранде.

Я многого насмотрелась, когда жила на улице, но обилие оружия в доме Сантос меня пугало. Чем больше я узнавала об их бизнесе, тем сильнее начинала бояться. Я знала, что они поджигают дома своих конкурентов. Они все очень хорошо продумывали и планировали, чтобы все выглядело как несчастный случай.

Получилось, что я в очередной раз попала в плохой дом с плохими людьми. Как и в борделе Анны-Кармен, вокруг было много мужчин, и если эти мужчины обращали на меня внимание, то их намерения были совсем не добрыми.

XXV

Моя жизнь в семье Сантос мало отличалась от той, что была у Анны-Кармен. Как же мне опять не повезло! О чем я думала, когда стучалась в их дверь? Сантос относились ко мне как к одной из своих собак, которых привязывали во дворе. Меня кормили объедками, состоящими из костей, очисток и огрызков хлеба, и давали еду вместе собаками. А собаки были больше и сильнее, чем я.

Впрочем, не все ставили меня на одну доску с домашними животными. Однажды я заметила на себе взгляд главы семьи, от которого у меня мурашки побежали по коже. Сеньор Сантос оценивал меня взглядом, и мне стало не по себе. Я уже знала, к чему ведут подобные взгляды.

Сеньор Сантос работал главным образом ночью, а днем спал. Днем сеньора с детьми уходила за покупками и по другим делам, и дома оставались только я и он. Однажды, когда мы были с ним дома одни, я находилась на кухне и готовила обед. Неожиданно я поняла, что сеньор Сантос стоит у меня за спиной.

Он вошел так тихо, что я его не услышала, а увидела отражение на поверхности глянцевой плитки. На нем были одни трусы, и стоял он в дверном проеме. Я сделала вид, что его не заметила. Я только внутренне напряглась, когда он подошел ко мне сзади и присел на корточки. Он протянул руку и начал гладить меня по внутренней стороне ноги. Его ладонь показалась мне влажной.

Я делала вид, что не обращаю на него внимания. Его дыхание стало более учащенным. Он передвинул руки мне на бедра и стал гладить их. Я начала внутренне «закипать». Что я еще должна терпеть в этом доме? Его ласки, которые могут привести только к тому, что он меня изнасилует? Сеньор Сантос был здоровым и сильным, но у меня было одно преимущество – фактор внезапности. Он, вероятно, думал, что я подчинюсь его воле. Но я твердо знала, что, пока жива, не дам себя изнасиловать ни ему, ни кому-либо другому.

На столе передо мной стояла железная подставка для сковородок и кастрюль с длинной ручкой. Я схватила ее, развернулась и ударила его. Удар пришелся прямо по голове. Сеньор Сантос взревел и упал на бок. Я ударила его еще несколько раз и убежала.

Но я не могла убежать далеко. Все двери были закрыты, по стене вокруг участка протянута колючая проволока, а наверху по торцу стен в бетон вставлены куски разбитых бутылок. Единственное место, где я могла спрятаться, – крона меликокки. Я бежала, и за моей спиной раздавались крики сеньора Сантоса: «Ах поганая тварь! Я тебя убью!»

Я сидела на ветке в окружении яркой зелени листьев, вдыхала сладкий аромат цветов, но чувствовала лишь тоску и отчаяние. Мне хотелось плакать. Рано или поздно он найдет меня. Что делать? Бежать? Но я не смогу поднять запор на воротах. А если и захочу попробовать, сеньор Сантос меня остановит.

Потом я задумалась о том, что меня ждет за пределами дома семьи Сантос. Я снова окажусь на улице. Разве жизнь беспризорника будет более счастливой? В семье Сантос у меня хотя бы оставалась надежда, что моя ситуация изменится к лучшему. Я разозлилась, когда поняла, что могу потерять этот шанс. Ах, этот похотливый козел сеньор Сантос! Что теперь со мной будет? Может быть, члены семьи решат, что я слишком много знаю и нужно меня убить?

Но потом меня осенило. Конечно, мне поможет сеньора Сантос! Мне надо сидеть на дереве и дожидаться ее возвращения. Я расскажу ей о поведении ее мужа. Конечно, сеньор Сантос будет говорить обо мне разные небылицы, но что-то подсказывало мне, что сеньора все-таки прислушается к моим словам. Наверняка она знает или подозревает о неверности мужа и может воспользоваться этим случаем, чтобы положить конец его изменам.

После возвращения сеньора Сантос успела переговорить с мужем до того, как я ее увидела. По выражению ее лица я поняла, что он действительно представил сегодняшний инцидент в выгодном для него свете и она не станет моим союзником.

– Где ты пропадала? – спросила она. – Сеньор Сантос сказал, что ты весь день пряталась и ничего не делала.

Она кинула в меня тапком, от которого я даже не пыталась увернуться.

– Сеньора Сантос, – попросила я, – мне нужно с вами поговорить.

– Что ж, Розальба, говори! – ответила она и грозно на меня посмотрела.

– Сеньор Сантос, – тихо произнесла я, – хотел меня изнасиловать. Он гладил меня по ногам… – Я показала, как он это делал. – Я ударила его и убежала.

– Что?! – закричала сеньора Сантос. – Ты думаешь, что он захочет заниматься сексом с такой крысой, как ты? Что-то мне не верится. Перестань привлекать к себе внимание и принимайся за работу! – Она помолчала и добавила: – И поосторожнее, Розальба. Если ты его еще хоть раз рассердишь, то дорого за это заплатишь, понимаешь меня?

Она развернулась и зашагала вон из комнаты, но остановилась на полпути:

– Если расскажешь кому-нибудь о том, что сегодня произошло, я тебя своими руками утоплю.

Я застыла от изумления. Ах, как же я в ней ошибалась! Разумеется, сеньора Сантос поняла, что я говорю правду. Но она не хотела слышать о своем муже ничего компрометирующего. Я вспомнила слова доброй женщины и свой побег от Анны-Кармен. Видимо, мне все-таки суждено стать «мясом» для мужчин.

Сеньора Сантос стала относиться ко мне значительно хуже. Сеньор Сантос меня не изнасиловал, но каждый раз, когда мы оставались в доме одни, я сжималась от страха. Он предлагал мне деньги за секс, и я отказалась. Однажды он попытался схватить меня, но я чуть не выцарапала ему глаза, и он оставил меня в покое. Мне кажется, иногда люди видели, что я веду себя как дикое животное, и поэтому обходили меня стороной.

Оба они часто меня били. Сеньор Сантос, как мне кажется, был просто садистом, а сеньора знала, что он положил на меня глаз, и уже поэтому ненавидела.

Похоже, я попала в дом в начале развода или большого скандала между супругами. А может быть, меня били потому, что я была неумелой и бестолковой. У меня все из рук валилось. Я плохо отстирывала вещи, и на них всегда оставались мыльные разводы. Я некачественно мыла посуду, а когда гладила рубашки, то складка у меня всегда была не там, где нужно. Я часто заметала мусор под комоды. Признаюсь, я была очень плохим рабом.

По сравнению с Анной-Кармен пара Сантос проявляла больше изобретательности – они были связаны с криминалом и знали толк в пытках. Они часто стегали меня электрическими проводами, и это было очень больно. Когда на конце проводов была «вилка», было еще больнее, и именно такими проводами меня и били. Иногда я теряла сознание и приходила в себя в луже мочи и крови. И за эту сделанную мною грязь меня тоже били, точно так же, как и у Анны-Кармен. Моим единственным спасением была ветка дерева меликокки, на которую я могла перебраться из небольшого окна. Там я отсиживалась под конец дня, когда была уже никому не нужна.

Я сидела на ветке и думала, почему Консуэла меня так подвела. Она казалась такой дружелюбной, и что теперь с ней произошло? Я редко ее видела, а когда это случалось, она не смотрела мне в глаза. Она могла заметить на моем теле побои и спросить, откуда они, но предпочитала этого не делать. Казалось, она не хочет меня узнавать. Представляла ли она, в какой ситуации я оказалась? Не знаю. Может быть, ее отец рассказал ей про меня такое, после чего она не хотела со мной знаться.

Часто я вспоминала обезьян: Дедушку, смелого Руди, маленькую Миа – и мою старую уличную банду. Как, интересно, у них идут дела? Справляется ли Байена? Находятся ли они в безопасности? Мне до физической боли их не хватало. Я чувствовала себя совершенно одинокой.

Однако ветки меликокки давали не только блестящие зеленые фрукты. Дерево помогло мне встретить друзей.

Дом семьи Сантос был огражден высоким забором, но с дерева я могла заглянуть на соседний участок. Там жила женщина чуть моложе сеньоры Сантос. Ее лицо было добрым и приветливым и понравилось мне с первого взгляда. Я наблюдала за этой женщиной, как в свое время наблюдала за индианкой, которая родила в джунглях. Что-то меня к ней притягивало. Это был голос инстинкта, которому я привыкла верить. Но я не показывалась ей на глаза. Жизнь в Кукуте научила меня, что лучше лишний раз не высовываться.

У женщины были дети: старшие, которые помогали развешивать белье, и несколько ребят моего возраста и младше. Они возились и играли, напоминая мне о жизни среди обезьян. Я видела перед собой любящую семью. Именно в такой семье, как эта, я бы хотела жить. Я замечала, как женщина, проходя мимо, ласково треплет волосы детей и улыбается им, даже когда они на нее не смотрят. Все дети были такими счастливыми и довольными! Я им очень завидовала. Они живут спокойно, не зная страха. Как же мне самой не повезло в жизни!

В один прекрасный день я решила больше не прятаться. Я села на ветку пониже и приблизилась к ее участку. Листья зашелестели, она взглянула вверх, и наши взгляды встретились. В ее глазах я увидела сострадание. Приободренная этой реакцией, я чуть больше высунулась из-за листвы.

Женщина улыбнулась мне. Она наверняка знала семью Сантос и представляла себе, что они за люди, потому что не произнесла ни слова и нервно оглянулась по сторонам. Потом она показала пальцем на меня, а другой приложила к губам. Этим она хотела мне сказать, чтобы я ничего не говорила. Нас могут услышать, и тогда у нас обоих возникнут большие проблемы. Она показала на свой дом и покачала горестно головой, давая понять, что понимает, в какой сложной ситуации я нахожусь. Я поняла, что женщина слышала мои крики, когда меня били.

Потом женщина показала на себя и тихим шепотом произнесла свое имя: «Маруйя». «Розальба», – возбужденным шепотом ответила я и поняла, что нашла нового друга.

Присутствие Маруйи давало мне надежду и придавало сил. К тому времени я была окончательно изолирована. Видимо, семья Сантос считала, что я слишком много знаю и могу проговориться. Поэтому я общалась только с собаками. Сантос это вполне устраивало. Я для них была почти как собака, побитое и бессловесное животное.

Но теперь у меня появился друг, которого я видела каждый вечер. Маруйя помогала мне пережить боль. Если я оказывалась на дереве, а ее не было, я слегка трясла ветку, листья шелестели, и она выходила из дома. Потом мы «говорили». Мы разработали способ общения, который не требовал слов. Это был своеобразный язык, основанный на мимике, жестах и знаках. Именно этот язык спас меня в тяжелую минуту.

Я полюбила Маруйю с первого взгляда. Я и сейчас ее люблю. На своем жизненном пути я нашла сокровище, и этим сокровищем была она. Маруйя была настоящим ангелом, которого мне в жизни повезло встретить. От радости я была готова кричать во весь голос, но вот этого-то нельзя было делать, чтобы не выдать нашу дружбу.

Вскоре произошел один очень неприятный случай. К тому времени я была у Сантос уже около года. Однажды в дом пришли двое мужчин, чтобы поговорить с Хуаном. У меня не было никакого желания знать что-либо про дела семьи, но я убиралась внизу и ненароком услышала их разговор.

Мужчины сидели в гостиной, а не в офисе, как они обычно делали, и орали во весь голос. Если бы я не захотела слушать, что они говорят (как говорится, меньше знаешь – лучше спишь), мне бы пришлось заткнуть уши. Я пришла в ужас от того, что услышала. Потом мне стало любопытно, и я подошла к приоткрытой двери гостиной. В одной руке у меня была тряпка, а в другой – флакон с чистящей жидкостью.

Хуан говорил громче всех. Судя по всему, они разрабатывали план налета, который должен был принести много добычи. Разговор шел о каком-то богатом доме и о том, что нечто, что находится в этом доме, очень дорого стоит.

– Но Рико, послушай, – произнес голос Хуана, – ситуация слишком опасная. Я бы не стал со всем этим связываться. Вдруг нам готовят ловушку и хотят взять нас за убийство этих людей? Там может быть полиция, и мы на этом не только не заработаем, но и потеряем.

Я поняла, что планы у них серьезные.

– Может, ты и прав, Хуан, – ответил голос, принадлежавший, по всей видимости, Рико. – Просто не хочется упускать такую уйму денег.

– Я понимаю, – ответил Хуан. – Это очень, очень соблазнительно. Но я привык доверять своему чувству, и что-то подсказывает мне, что это ловушка. У нас сейчас есть другие дела, о которых надо подумать.

– Ты о Фабио? – уточнил мужчина после недолгой паузы. – Ты прав. Он начинает доставлять нам проблемы.

Тут послышался голос третьего мужчины:

– Очень серьезные проблемы. Он уже не считается с нашими общими правилами. Он предает интересы семьи.

Раздался глубокий и сокрушенный вздох.

– Это может быть потенциально опасным, – сказал кто-то. Потом наступила тишина. – Мы не можем допустить, чтобы ситуация ухудшилась.

– В последний раз он отказался делать свою работу. – Хуан снова вздохнул. – Мне кажется, его время пришло.

Я затаила дыхание. Что он имел в виду под выражением «его время пришло»? Они собираются его убить?

– Так как лучше его уничтожить? – спросил третий голос.

– В этом нам поможет моя мать Мария, – ответил Хуан. – Надо действовать через нее.

Он говорил о сеньоре Сантос? Она тоже убийца? Меня это так поразило, что бутылка с чистящей жидкостью выскользнула из моей потной руки и с грохотом ударилась об пол. Дрожащими руками я схватила ее и бросилась на кухню.

Хуан через несколько мгновений тоже появился на кухне. Увидев меня, он облегченно вздохнул.

– Это ты шумела? – спросил он.

Я быстро кивнула.

– Тупое животное, – произнес Хуан. – Не надо ронять вещи и шуметь.

Он повернулся, но перед выходом, даже не оборачиваясь, бросил мне:

– А с тобой, мелкая сирота, мы тоже разберемся.

XXVI

Это произошло летом. В тот день был церковный праздник, скорее всего, день какого-то святого. Никто не работал, на улицах было много людей, кругом играли дети, и семьи навещали своих родственников. Было время обеда. Из-за жары и из-за того, что в доме было много гостей, входную дверь оставили открытой. У меня появился шанс.

Сантос не разрешали мне выходить, опасаясь, что я убегу. Но я не могла убежать: на улице они бы меня обязательно нашли. После долгих побоев и унижений я и сама начала думать, что совершенно бесполезный человек и заслужила такое отношение и такую жизнь. Даже если бы они чудом не нашли меня, я не хотела снова оказаться на улице, потому что такое существование – полный тупик.

У меня появилась подруга Маруйя, и я не хотела ее терять. Маруйя относилась ко мне с любовью, и наши отношения были слишком дороги мне, чтобы ими рисковать. Маруйя была единственной радостью моей жизни, моей единственной надеждой, и я не собиралась с ней расставаться.

Я надеялась, что рано или поздно Маруйя возьмет меня к себе. Я не представляла, как это может произойти, но верила, что это возможно, и была готова ждать столько, сколько необходимо.

Тем не менее входная дверь была открыта, и мне очень хотелось выйти, чтобы развеяться и поиграть с детьми. Я слишком долго сидела взаперти. У меня не было никакого конкретного плана. Если у меня во время прогулки появится возможность покопаться в мусоре и найти что-нибудь, я бы это с удовольствием сделала. У меня практически не было личных вещей, а в мусоре можно было найти что-нибудь полезное. Допустим, расческу, зубную щетку или мыло. Все члены семьи Сантос были заняты своими делами, общались с родственниками и обедали, и на меня никто не обращал внимания. Я незаметно выскользнула из двери.

Дом Сантос стоял на улице, которая выходила к реке. Где-то в десяти метрах начинался мост. Я услышала детские голоса и пошла на них. Оказалось, что дети копались в стоящих около моста мусорных бачках. Они вытаскивали оттуда разные предметы, и я решила к ним присоединиться.

Меня всегда привлекали высокие мусорные бачки из металла. Внутри них можно было найти много чего интересного. Кроме еды, там попадалось разобранное оружие, одежда, инструменты, сломанные игрушки и подарки, которые кому-то оказались не нужны.

Я была слишком маленького роста, чтобы исследовать содержимое бачка, стоя на земле. Поэтому я просто влезала в бачок и копалась в нем. Я знала, что не стоит отсутствовать слишком долго, поэтому решила действовать быстро. В первом мусорном бачке не нашлось ничего полезного, и я быстро залезла во второй.

Во втором бачке я обнаружила интересный предмет. Это был металлический четырехугольный ящик, похожий на сейф. Я видела сейф у Сантос, поэтому знала, как он выглядит. Я потрясла ящик и услышала, как внутри что-то звенит и перекатывается. Было бы здорово, если бы там оказались деньги. Деньги – очень нужная и полезная вещь. За деньги можно купить массу всего, и самое главное – деньги способны купить свободу. Я не очень представляла себе, как это возможно в моей ситуации, но чувствовала, что деньги в состоянии решить многие мои проблемы.

В ящике что-то звенело. «Наверняка это деньги, – подумала я. – По крайней мере, мелочь». Я внимательно осмотрела ящик, чтобы понять, как он открывается. Он был тяжелым, а его металлические стенки казались толстыми. Пальцами такой явно не откроешь.

Я снова нырнула в мусор, надеясь найти предмет, которым можно этот ящик открыть, но мне не попалось ничего подходящего. Я выбралась из мусорного бачка, размышляя, что здесь нужен камень, а еще лучше – молоток. Тут я заметила двух мальчишек приблизительно моего возраста. По их одежде, поведению и выражению глаз было очевидно, что ребята торгуют наркотиками. Их глаза были прикованы к ящику в моих руках.

Мне совсем не понравился пристальный интерес, с которым молодые наркодельцы рассматривали мою находку. Среди членов одной уличной группировки существовал определенный кодекс поведения, который запрещал воровать друг у друга, но его правила не распространялись на чужих. Считалось нормальным воровать у незнакомых детей, которые нашли что-то интересное в мусоре. В этом не было ничего зазорного. Наоборот, это считалось определенным шиком: ты не копаешься в мусоре, не тратишь время, не пачкаешь руки, а отнимаешь то, что нашли другие. Я сама неоднократно отнимала найденные в мусоре предметы у других детей.

Я вышла с площадки, на которой стояли мусорные бачки, и пошла по мосту, наслаждаясь состоянием общего спокойствия и радости, а также запахами из ларьков, в которых продавали еду. В воздухе пахло лимонадом и эмпанадами[10]. Меня привлекали эти запахи, но еще больше хотелось найти способ открыть найденный ящик.

– Эй, gamina! – услышала я голос, обернулась и увидела, что за мной идут те двое мальчишек, которых я заметила у помойки. Вблизи оказалось, что они даже чуть моложе меня. Один из них сильно толкнул меня в грудь и снова произнес:

– Эй, gamina!

– Что? – спросила я и оскалилась. Я была невысокого роста, но могла за себя постоять. Сейчас я была одета в скромную одежду служанки, но не забыла, что раньше была предводителем уличной банды беспризорников. Я думала, как мне лучше поступить: может, стоит дать им украсть у меня ящик, чтобы они его открыли, а потом отнять то, что они там найдут. Однако я не успела продумать до конца план действий, потому что мальчишка повыше ростом вырвал у меня ящик, и оба парня с хохотом бросились от меня бегом.

– Попрощайся со своим сокровищем, gamina! – услышала я злорадный крик.

Я побежала за ребятами. Меня так задело, что у меня украли мою вещь, что я совершенно забыла, что должна возвращаться в дом Сантос. Я хотела выследить ребят, дать им возможность открыть ящик и понять, что в нем находится. Дальше надо было действовать по обстоятельствам: если внутри что-то интересное, то я отниму то, что принадлежит мне по праву. Если там ерунда, то пусть они возьмут ее себе. Я решила, что доведу это дело до конца. Если внутри ящика что-то ценное, я схвачу его содержимое, пока ребята радуются и ликуют.

Они пошли к реке, и я последовала за ними. Ребята перелезли через высокую стену на берегу и спустились к воде. Они были выше меня ростом, и один из них подсадил другого, поэтому им удалось перелезть через стену. Мне пришлось остаться по другую сторону. Мальчишки двинулись в сторону моста, чтобы спокойно открыть ящик там, где их никто не побеспокоит. Один из них уже нашел инструмент, которым можно взломать ящик: длинный гвоздь или железный прут. Я успела увидеть, как они его открыли. И тут же раздался громкий взрыв.

В ящике оказалась бомба. На моих глазах часть моста взлетела на воздух. Тела двух мальчишек подбросило взрывной волной. Я видела, как отлетали руки и ноги, как разрывались животы и кишки вылетали наружу. Я впала в состояние полного ступора. У меня даже не было сил кричать. В голове крутилась только одна мысль: «Они не должны были умереть. Это я должна была оказаться на их месте».

Я постепенно приходила в себя от шока. «С тобой все в порядке? – спросил меня кто-то. – Ты не ранена? Ты не пострадала?»

Прохожие спрашивали друг друга и меня, что произошло. Я не могла вымолвить ни слова. Я находилась в состоянии истерики и начала плакать.

К месту взрыва стали сходиться люди. Людей было много. От взорванного моста шел дым, испуганные дети плакали. В толпе я заметила Эстелу из семьи Сантос, которая жестами показала мне, что я должна немедленно возвращаться домой. Я не двигалась с места, и Эстела прикрикнула на меня:

– А ну, немедленно возвращайся! Тебе здесь нечего делать!

Но я не шевелилась, и Эстела с Консуэлой подошли ко мне, чтобы посмотреть, не ранена ли я.

– Консуэла, – спросила Эстела сестру, – что это с Розальбой?

– Не знаю, – ответила Консуэла. – Такое ощущение, что она только что проснулась и ничего не понимает.

Эстела несколько раз ударила меня по щекам, чтобы привести в чувство.

– Эй! – закричала она. – Ты только посмотри, она описалась!

Они схватили меня и потащили к дому.

На кухне они дали мне супу, в надежде, что еда приведет меня в чувство, но я не смогла проглотить ни ложки. В супе плавали кусочки мяса, и, увидев их, я тут же вспомнила разорванные тела мальчишек, и меня чуть не вырвало. Никто не собирался меня успокаивать. Мужчины семьи решили, что я знаю о взрыве больше, чем многие другие свидетели, и полдня меня допрашивали.

– Оставь ее в покое, – убеждала Хуана Консуэла. – Разве ты не видишь, что она в шоке?

Но Хуан продолжал трясти меня за плечи и расспрашивать о том, что я видела и что знаю о причине взрыва.

– Что там произошло? – не отставал от меня Хуан. – Это была бомба? Ты видела, кто ее подложил?

Расспросы продолжались несколько часов. Я поняла, что взрыв прогремел очень близко от их дома, и они подозревали, что бомба, вполне возможно, предназначалась им.

События последующих нескольких дней я запомнила плохо, потому что была как в бреду. Думаю, что полиция провела свое расследование, а местная газета El Diario написала о взрыве. Но погибшие дети были беспризорниками, никто по ним не плакал, и на следующий день все забыли о происшествии, и жизнь потекла своим чередом.

Смерть двух мальчишек, которые отняли у меня бомбу, не выходила у меня из головы. Меня преследовала мысль о том, что на их месте должна была оказаться я. Это я должна была умереть, а они – остаться в живых. Как вышло, что они украли у меня ящик с бомбой, а потом я не смогла перелезть через высокий забор? Зачем судьба даровала жизнь мне, а их жизни отняла? Я не могла ответить на многие вопросы, но я была жива, и судьба сделала мне бесценный подарок. Возможно, судьба сохранила мне жизнь для каких-то мне пока неведомых целей. Значит ли это, что моя жизнь может измениться к лучшему?

Мой друг Маруйя считала, что все произошедшее – знак судьбы. Маруйя жила так близко, что слышала мои крики и плач, когда меня били электрическими проводами. Она слышала, как я стонала, засыпая. Иногда по утрам, когда мне хотелось ее увидеть, я со стонами от вчерашних побоев забиралась на дерево. Я видела по выражению ее глаз, что она осуждает то, как ко мне относятся члены семьи Сантос, и мне становилось легче от мысли, что кому-то в этом мире моя судьба небезразлична. Ко мне так редко относились с симпатией и состраданием!

В последнее время Маруйя начала бояться, что меня могут убить члены клана Сантос. К тому времени наш безмолвный язык общения развился и позволял нам передавать самые разные оттенки чувств и сложные понятия. Маруйя постоянно говорила, что моя жизнь в опасности. После взрыва моста обстановка в нашем районе стала напряженной, а через несколько недель Маруйя сообщила мне, что Сантос собираются расправиться со мной в самое ближайшее время. Они боялись, что я слишком много знаю об их темных делах и могу проговориться.

Я и сама чувствовала, что ситуация накаляется. Хуан мог догадываться, что я подслушала его разговор о необходимости избавиться от одного из членов его группировки. Я инстинктивно чувствовала, что сыновья Сантос что-то готовят. Они искали возможность быстро от меня избавиться таким образом, чтобы их никто не заподозрил. В те дни я очень боялась. Я понимала, что не смогу от них спрятаться, даже если убегу из дома. У них были отличные связи в криминальном мире, и они обязательно меня нашли бы.

Однако сбежать я могла только на улицу. Маруйя не могла взять меня к себе. Я бы очень хотела жить у нее, но это значило бы подвергнуть опасности всю ее семью. Я не имела права рисковать жизнью подруги и ее детей.

Однажды, когда я в очередной раз выразила отчаяние по поводу сложившейся ситуации, Маруйя дала мне понять, что у нее появился план моего спасения. Она уже давно размышляла, где я могу спокойно жить, спрятавшись от гнева семьи Сантос. И кажется, она нашла решение. Маруйя сказала, что я должна на следующий день в полдень прийти в парк Сан-Антонио.

– Ты сможешь улизнуть из дома? – спросила она меня без слов.

Я кивнула. Я знала, что это будет непросто. Может быть, такой возможности вообще не представится, но я гнала эти мысли из головы. Мне придется найти способ убежать. Я решила, что скорее умру, чем не приду в парк.

Той ночью, лежа на своем коврике под крыльцом, я считала часы до полудня следующего дня и думала о предлоге, который могу использовать, чтобы выйти из дома. Было бы идеально, если бы члены семьи ушли по своим делам, но это от меня не зависело, поэтому нужен был план, который сработает, даже когда все будут дома.

Наутро к одиннадцати часам ситуация складывалась не самым лучшим образом. Сеньор Сантос и Хуан сидели в офисе, куда они пришли сразу после завтрака, и, судя по всему, не собирались оттуда выходить. Время шло, и я представляла себе, как Маруйя ждет меня в парке Сан-Антонио. Все это было очень неприятно. Маруйя придумала план спасения, а я не могу выйти! Это ужасно, ведь меня могут убить в любой момент. Может быть, даже завтра.

Неожиданно раздался телефонный звонок. Сеньор Сантос что-то быстро сказал в трубку, после чего я услышала звук отодвигаемых стульев. «Ура!» – подумала я. Дверь открылась, и на пороге появились сеньор Сантос с Хуаном, в руках которого были ключи от автомобиля.

Консуэла сидела за швейной машинкой, работала и слушала радио. Она даже не подняла голову, когда отец и брат прошли мимо.

– Консуэла, – сказал сеньор Сантос, – нам с Хуаном надо съездить по делам. Мы не знаем, когда вернемся.

Консуэла не интересовалась делами отца и брата, поэтому она лишь пробормотала:

– Хорошо, поняла.

Я стояла в проеме кухонной двери, и на меня не обратили внимания. Теперь я могла приступить к осуществлению своего плана. Но сперва надо было распылить на кухне чистящее средство, чтобы приглушить сильный запах того, чем там будет пахнуть чуть позже.

У меня был простой план. Я собиралась сказать, что в плите кончился керосин и мне нужно сходить за ним в магазин. В доме осталась одна Консуэла, поэтому я была уверена, что мне легко удастся убедить ее отпустить меня на улицу. Но перед этим предстояло слить керосин в раковину, чтобы его действительно не было.

Времени было в обрез. Я быстро отодвинула плиту, на которой уже начала что-то готовить. Керосин поступал по расположенным в задней части трубам из перевернутой бутылки, которая была вставлена в бо́льшую по размеру емкость. Я отсоединила бутылку с керосином и осторожно вылила его в раковину. Я раньше не раз доставала бутылку с керосином, поэтому могла проделать эту операцию с закрытыми глазами. Помню, что у меня сильно дрожали руки. Потом я снова подсоединила пустую бутылку, включила конфорку, зажгла ее и дождалась, пока огонь потухнет.

– Консуэла! – громко закричала я, глядя на затухающий огонек. – Плита не горит. Наверное, керосин закончился.

Но Консуэла продолжала слушать радио и не реагировала на мои слова.

Я зашла в гостиную.

– Консуэла, – сообщила ей я, – керосин закончился. Мне нужно купить его, чтобы приготовить обед.

Наконец-то я дождалась ее реакции. И эта реакция оказалась даже более удобной, чем та, которую я ожидала. Консуэла раздраженно вздохнула, подняла с пола свою сумку и начала в ней рыться.

– Держи, – сказала она, протянула мне банкноту и встала. – Пошли. Я открою дверь.

Времени оставалось мало, очень мало. Консуэла открыла входную дверь. Ворота были распахнуты, а деревянный запор прислонен к стене. Я вышла на улицу с пустой бутылкой для керосина в руке.

В этот момент я словно обрела крылья. Я отбросила в сторону бутылку и бегом бросилась в сторону парка. Я была босиком, но не обращала внимания, куда и на что наступаю. В тот день меня ничто не могло остановить. Я боялась только одного – что Маруйя не дождется меня и уйдет.

Через несколько минут я была в парке. Ступни горели, я едва переводила дыхание. Я вырвалась! Все получилось! Я убежала от семьи Сантос! Я свободна! Все было хорошо, но Маруйи нигде не было видно.

Я крутила головой во все стороны, всматривалась в людей. Где она? Почему ее нет? Я же поверила ей… Я и сейчас ей верила. Может быть, ее схватили мужчины из семьи Сантос? Почему сеньор Сантос и Хуан так быстро собрались и ушли? Я присела на край тротуара. Может быть, я опоздала и Маруйя уехала, не дождавшись меня?

Через минуту рядом со мной остановилось такси. Дверца распахнулась, и я внутренне напряглась, ожидая увидеть одного из мужчин клана Сантос. На заднем сиденье я разглядела Маруйю. Она поманила меня пальцем, и я запрыгнула в машину. Теперь мы могли познакомиться, как нормальные люди, и говорить, не боясь, что нас услышат.

– Молодец, – похвалила меня Маруйя и сделала знак, что мне надо пригнуться. – У тебя все отлично получилось.

– Здравствуйте, – сказала я, пригибаясь и сияя от счастья. «Вот теперь все будет по-другому, – подумала я. – Это лучший день моей жизни».

– Здравствуй, – ответила Маруйя, улыбнулась и произнесла более официальным тоном: – Здравствуй, Розальба. Меня зовут Маруйя. Теперь ты в безопасности.

XXVII

В тот день Господь услышал мои молитвы. Хотя, если честно, я никогда не чувствовала связи с Господом и не стремилась Его познать. Точно так же, как другие дети, я задумывалась над тем, откуда я появилась и почему природа такая красивая. Но даже если у этого мира был свой Создатель, во мне Он вызывал только чувство обиды от совершенной Им несправедливости. Если Бог существует, как он мог допустить, чтобы такие дети, как я, жили в ужасных условиях?

В Колумбии подавляющее большинство людей были католиками. Во время моего детства там было мало атеистов. Католическая религия переплелась с традициями индейцев. В том такси я не подозревала, куда Маруйя собирается меня привезти. Я не ожидала, что следующий период своей жизни проведу среди людей, для которых я и все, во что я верила, окажется таким далеким и непонятным. Дело в том, что Маруйя отвезла меня в католический приют при монастыре.

Через двадцать минут такси доставило нас в незнакомую часть города. Этот район назывался Баррио Бланко, то есть буквально «белый район». Здесь было чище, чем в других местах. Возможно, тут жили более обеспеченные люди. Машина остановилась около большого здания с белеными стенами. Видимо, белый цвет должен был символизировать невинность душ людей, которые в этом здании обитают. Железные ворота этого здания были также белыми, чистыми и без следов ржавчины. По красной мощеной дорожке мы подошли к входу в здание. Маруйя почувствовала, что я волнуюсь, и обнадеживающе взяла меня за руку. Мы подошли к огромной дубовой двери, на которой вместо звонка было кольцо из кованого металла, и Маруйя два раза им постучала.

– Здесь ты будешь в полной безопасности, – заверила она меня. – Ты понимаешь меня, Розальба? Здесь никто тебе ничего плохого не сделает.

Я поблагодарила ее и сказала, что мне не хочется с ней расставаться. Но минута нашего расставания близилась. Тяжелая дверь открылась. Перед нами предстала женщина, одетая в мешковатое черное платье, с повязанной на голове косынкой. Женщина представилась как сестра Эльвира.

Маруйя объяснила ей, кто я такая и что я нахожусь в опасности. Она рассказала, что меня преследует клан Сантос.

– Вы можете взять девочку в приют? – спросила она сестру Эльвиру.

Та заверила, что меня возьмут и будут обо мне заботиться.

– Никто плохой сюда не придет, – сказала сестра Эльвира и добавила, посмотрев на меня: – Но и выходить за стены приюта тоже нельзя. Не волнуйтесь, мы будем ее кормить и заниматься ее образованием.

Я поморщилась, услышав слова сестры Эльвиры. Судя по тому, что она сказала, приют мало чем отличался от тюрьмы. Милой и приятной, но все же тюрьмы.

Было видно, что Маруйя торопится возвратиться домой.

– Пойдем, дитя, – сказала мне сестра. – Я покажу, где ты будешь жить.

У меня слезы навернулись на глаза – не успев толком поговорить с Маруйей, я должна была с ней расстаться. Она меня спасла, но наше расставание должно было стать ценой моей свободы. Я даже не знала, увижу ли ее снова. Я заревела.

– Розальба, не переживай, – прошептала мне на ухо Маруйя. – Я обещаю навещать тебя каждую субботу. Веди себя хорошо. Не хулигань. Понимаешь, это твоя возможность построить новую жизнь. Я знаю, что ты не привыкла к таким условиям, но пожалуйста, ради меня, попробуй.

Я обещала хорошо себя вести. Не ради себя, а ради Маруйи.

До этого я ничего не знала о религии, церквях и монахинях. Конечно, я неоднократно видела монахинь на улицах и знала, что они носят странные длинные одежды и кресты на шее. У меня было смутное подозрение, что монахини – это что-то наподобие ведьм.

Единственный раз я видела священников, когда они совершали обряд экзорцизма у Анны-Кармен.

Здание монастыря оказалось огромным и гулким. На полу были выложены сложные узоры из плитки. Каменная лестница вела на второй этаж, где, как сказала сестра Эльвира, расположены спальни воспитанниц приюта. Оттуда доносились детские голоса и смех. Я немого приободрилась.

Сестра Эльвира сказала, что в приюте находятся сироты, дети, которых бросили родители, и те, кто раньше жил на улицах. Мы поднялись на второй этаж.

– Добрый день! – громко сказала сестра Эльвира, войдя в огромную спальню. – Пожалуйста, внимание!

– Добрый день, сестра Эльвира! – ответил ей хор детских голосов.

– Прошу любить и жаловать – это Розальба, – произнесла сестра Эльвира, – наша новая воспитанница. Покажите ей ее кровать и помогите чем можете. А теперь давайте все вместе поприветствуем Розальбу.

Девочки начали дружно хлопать в ладоши, и я почувствовала смущение от такого громкого приема. Меня никогда раньше никто не приветствовал. Я вздохнула с облегчением, когда девочки перестали хлопать.

– Вот и молодцы, – похвалила их сестра Эльвира и добавила, положив руку мне на плечо: – Добро пожаловать. А теперь пойдем и найдем тебе какую-нибудь приличную одежду.

В приюте мы ложились спать в девять часов вечера. Прежде у меня никогда не было настоящей кровати. Вероятно, моя приютская постель была не из лучших – она состояла из тонкого, грязного матраса и двух серых простыней, цвет которых гармонировал со стенами, выкрашенными скучной серой краской. И все же спать в ней было гораздо удобнее, чем на половичке или в сточной канаве на улице.

В тот вечер никто из детей не сказал мне ни слова. Впрочем, я была рада, что меня оставили в покое. Лежа в кровати, я рассматривала маленькое окошечко под потолком. Несмотря на то что в такое окошко мог пролезть только очень маленький ребенок, на нем были решетки. Я размышляла о том, что делают члены клана Сантос, где они меня ищут. Я волновалась о судьбе Маруйи и ее детей, о том, чтобы Сантос не узнали, что она помогла мне бежать. Я мечтала, чтобы поскорее настала суббота.

Я долго не засыпала, но когда заснула, то спала глубоко и совершенно без кошмаров. Рано утром меня разбудил резкий свисток. Я не сразу поняла, где нахожусь, и с изумлением терла глаза, вглядываясь в темноту. Подъем в приюте был в четыре часа утра.

В комнату вошла монахиня со свистком и сказала:

– Пора идти на молитву. – Она подошла ко мне и добавила: – Полчаса на сборы, – потому что я была новенькой и еще не знала правил и распорядка. – Умойся, оденься и иди вместе со всеми в церковь, – добавила она.

Спросонья я мало что понимала, но сделала все так, как сказала мне монахиня. Вместе с толпой девочек я пошла в церковь на втором этаже. Огромные двойные двери были открыты, внутри находилось много библий, четок, статуй и крестов. Все это было для меня в диковинку. Мы расселись на длинных рядах скамей лицом к алтарю. Во время службы мы то читали молитвы, то становились на колени. Я чувствовала себя неуютно и старалась не выделяться среди остальных детей, которые знали, что делать и как себя вести.

В церкви были огромные окна с витражами. Когда днем сквозь витражи падал солнечный свет, на каменном полу появлялись разноцветные «зайчики». В церкви стоял огромный музыкальный инструмент – как мне потом объяснили, он назывался органом. Во время службы на органе начали играть, и я была поражена силой звука, от которого, казалось, тряслись стены. Солнце еще не встало, и церковь освещалась горящими свечами, огонь которых колыхался при легком дуновении ветра, а также огромной электрической люстрой с массой хрусталиков, похожих на капли росы.

Я понятия не имела, как надо молиться. В то утро я смотрела, что делали другие, и полностью копировала их движения. После молитвы священник в рясе прочитал нам длиннющую проповедь, из которой я ничего не поняла, да, если честно, и не очень к этому стремилась.

Мне казалось, что служба продолжалась несколько часов, хотя на самом деле она шла полтора часа. Мы пели, читали молитвы, садились, преклоняли колени, а потом было причастие.

«Скажи, что ты уже причащалась, – шепнула мне одна из девочек. – Тебя спросят, причащалась ли ты, так ты говори – да. Тогда получишь немного еды». Я ничего не поняла, но потом нас поставили в очередь, и я увидела, что происходит. Священник склонялся к ребенку, о чем-то спрашивал его, а потом давал с ложечки что-то выпить и что-то похожее на хлеб. Я была голодна и не отказалась бы от еды.

Когда подошла моя очередь, священник спросил:

– Ты надевала белое платье и принимала первое святое причастие?

Я с вожделением посмотрела на хлеб и вино и твердо ответила:

– Да, я причащалась.

Очень быстро я поняла, что в церкви надо делать то, что делают другие. Это правило относилось ко всем аспектам жизни в монастырском приюте. После службы нас отвели в столовую, где выдали стакан воды и сухой рогалик. Потом началась работа. Мне поручили мыть туалет. Постепенно я успела попробовать все виды работ, какие были в монастыре. В свой первый день я чистила туалеты до обеда, о котором нас известили свистком. На обед был жиденький суп с какими-то зелеными листьями. Несмотря на то что теперь меня никто не бил, моя жизнь принципиально не изменилась.

Монахини за соседним столом уминали большие куски ростбифа. С грустью наблюдая за ними, я констатировала, что попала в очередную тюрьму. Нас наказывали плохой и невкусной едой и бесконечной тоскливой работой и не выпускали за пределы монастыря. Более того, убежать из монастыря было очень сложно. Мы были постоянно голодными и часто воровали еду. Среди приютских детей было много беспризорников, которые прекрасно умели взять то, что плохо или не очень плохо лежит. Я и сама этим периодически занималась.

Воровать в монастыре было легко. Я пробиралась на кухню и пряталась под столом, накрытым длинной скатертью. Когда никто из монахинь не смотрел в мою сторону, я хватала с подносов лепешки и рогалики, рассовывала их по карманам и убегала.

Один раз мне удалось украсть банан. Этот банан, напомнивший мне о джунглях, одиноко лежал в вазе, как бы приглашая его взять. Я, конечно, не удержалась.

Я оказалась одной из самых старших. Детей постарше часто брали в приемные или в свои родные семьи, или они так или иначе покидали стены приюта. Впрочем, в монастыре жила женщина по имени Франциска, которой было за шестьдесят лет. Целыми днями она сидела в углу или на открытом воздухе и болтала со всеми, у кого было время поговорить. Эта Франциска рассказала мне, что прожила при монастыре более полувека. Ее не взяли в приемную семью и не забрали назад ее родители. Если бы не Маруйя, я могла быть уверена в том, что меня ждет судьба этой несчастной. Я убиралась, что-то мыла и терла, и думала о Маруйе. Это придавало мне сил. Маруйя была моей единственной надеждой.

В первую неделю пребывания в приюте я считала часы до наступления субботы, когда она должна была меня навестить. Я думала о том, как скажу ей, что хорошо себя вела и выполняла все приказания. Но я не чувствовала себя счастливой. Даже по сравнению с моим существованием в доме клана Сантос жизнь в монастырском приюте была ненамного веселее. Я не мечтала о том, чтобы вставать в четыре часа утра и молиться Богу, которому, по моему твердому убеждению, было на меня просто наплевать.

Я не могла понять, почему люди верят в Бога. С тех пор, как я вышла из джунглей, практически все взрослые, которых я встречала, верили и хотели верить в этого Бога. Когда я жила на улице, иногда к беспризорникам приходили монахини и предлагали бутерброды с сыром и лимонад за то, чтобы мы пришли в церковь и выслушали короткую проповедь. Мне нравился сыр, но меня усыпляло монотонное бормотание священника. Постепенно кусочки сыра на бутербродах становились все меньше, а вместо лимонада стали давать воду. Я перестала ходить в церковь, потому что сама могла достать себе еду повкуснее.

Я не любила Бога. Я смотрела на торжественные католические процессии и не могла представить себе, зачем их проводят в честь того Бога, которого я знала. На мой взгляд, это был злой и безжалостный Бог, который позволил распять своего собственного сына. Если бы Бог был хорошим, то почему Он сделал так, что моя мама не нашла меня в джунглях? Почему Он не помог мне? Если Он дал мне ту жизнь, которую я имела, Он явно меня недолюбливал. Но за что? За что я должна постоянно голодать, работать как вол, быть послушной и слушаться указаний незнакомых людей о том, как я должна жить?

Мне следовало ощущать благодарность. У меня была крыша над головой. Меня кормили, я была вместе с другими детьми, однако все, что я помню о том периоде своей жизни, – это беспросветная тоска. Впрочем, стоит сделать скидку на то, что я была подростком, а людям в этом возрасте свойственен максимализм со всеми вытекающими последствиями.

В отличие от многих других детей, у меня была Маруйя, то есть человек, который обо мне заботился и меня навещал. Я не была одна. Когда Маруйя пришла в субботу, я буквально прыгала от радости. Я рассказала ей о своей жизни, сказала, что хорошо себя вела и была послушной. Да, я не была самой лучшей, но старалась, и это имело большое значение.

Я увидела ее и успокоилась, что она и ее дети в безопасности. Гнев клана Сантос обошел их стороной. Я знала, что, когда вырасту, смогу покинуть стены приюта, и надежда на то, что в будущем все изменится, помогала мне жить.

Но в следующую субботу Маруйя не появилась.

XXVIII

Как и все дети, я старалась адаптироваться к ситуации, в которой оказалась. Маруйя не приехала и через неделю. Я гадала, почему она не смогла это сделать. Может быть, о том, что она помогла мне бежать, узнали Сантос? Что они с ней сделали? Может, она скрывается или вообще уехала из города? Или она меня бросила и уже никогда не приедет?

Я раз за разом повторяла себе, что у нее все хорошо. Вероятно, есть серьезные причины, по которым она не появляется. Я не думала, что Сантос захотят ей отомстить. У нее были дети, ее семью знали многие. Если Сантос могли практически безнаказанно расправиться со мной, никому не известной девочкой без документов, то с Маруйей была совсем другая история.

Может быть, она во мне разочаровалась или я не оправдала ее надежд? Может, я плохо себя вела и монахини сообщили об этом Маруйе, которая решила меня наказать тем, что не приезжает? В общем, я очень расстроилась и стала думать о том, что наши отношения были с самого начала обречены. Кто я такая и зачем ей нужна? Я прекрасно знала, что люди далеко не всегда бывают бескорыстными и честными. Часто они относятся друг к другу не лучшим образом. Я много лет прожила в самых жутких условиях и знала, что не стоит обольщаться по поводу человеческой природы.

Тем не менее мне было неимоверно сложно забыть Маруйю. Я продолжала мечтать о том, что в один прекрасный день она вернется и я почувствую ее тепло, ласку и доброту. Ну, а пока этого не произошло, я должна была ждать и терпеть.

Я быстро привыкла к распорядку своей новой жизни и даже придумала способы, помогающие скоротать время. Если вы не сидели в тюрьме или не жили в приюте, вам сложно представить себе, как убийственно медленно и тоскливо тянется там время. Бесспорно, меня никто не бил, меня кормили, и за это я была очень благодарна монахиням. Но это была не жизнь, а смертная тоска! Каждый день я видела одно и то же, ела одну и ту же еду, видела те же лица… Я чувствовала, что начинаю сходить с ума.

В первые недели мне было проще, потому что я дала обещание Маруйе приспособиться к новой жизни и стремилась это обещание выполнить. Но время шло, и мое желание жить в приюте исчезало. Я не хотела быть еще одним никому не нужным и никем не любимым ребенком.

На улицах я за один день видела больше, чем за месяц в приюте. Я попробовала омара и стейк, вдыхала ароматы, наблюдала за людьми. Я жила и дышала полной грудью. Я выросла в джунглях, где каждый день был незабываемым и потрясающим приключением. Я встречала животных и растения, которых, возможно, уже никогда в жизни не увижу. Здесь я чувствовала себя словно в склепе.

Чтобы не забыть, что я еще жива, я начала шалить и хулиганить. Сначала я своим поведением и словами смешила людей. Мне было приятно, что они смеются, а значит, обращают на меня внимание. Постепенно мое поведение становилось все более смелым и вызывающим. Я не была приучена соблюдать правила и вообще не понимала, зачем люди их себе придумывают. Можно сказать, что я нарушала правила, чтобы почувствовать себя живой и чтобы меня заметили. Нарушение правил вело к тому, что меня ловили и делали выговор. Я была даже рада этому: если меня ругают, значит, я существую, а не являюсь цифрой или номером в общем списке приютских воспитанниц. И, следуя этой странной логике, то, что я делаю, имеет значение.

Очень скоро я превратилась в клоуна, а потом и в предводителя небольшой группки девочек. Постепенно дети стали считаться с моим мнением. Я придумывала разные способы, способные меня развеселить и скрасить однообразное существование. По вечерам мы не сразу засыпали, а, лежа в кроватях, строили разные планы и догадки. Кроме прочих вопросов, нас интересовало, какое нижнее белье монахини носят под рясами. И в одну прекрасную ночь мы решили организовать экспедицию, чтобы раз и навсегда разобраться с этим вопросом.

В эту экспедицию отправились только самые смелые девочки. Мы хотели найти место, где моются монахини.

Чтобы никто не заметил нашего отсутствия, мы разложили одеяла и подушки на кроватях так, словно в них кто-то спит.

– Уверена, что у сестры Рамоны самые большие в мире трусы! – заявила я, девочки захихикали, и мы тихонько вышли из комнаты.

Около часа мы исследовали внутренние помещения приюта и монастыря. Мы смотрели в щелки приоткрытых дверей и пытались заглянуть в щели под закрытыми дверьми, чтобы понять, что за ними происходит. Однако наши поиски не принесли никаких результатов. Потом мы обнаружили комнату, над высокой дверью которой было вставлено стекло. Мы решили, что это одна из жилых комнат монахинь.

Добраться до высокого застекленного окна мне помог опыт, приобретенный в джунглях. Одна из девочек меня подсадила, и я увидела, что в центре комнаты стоят проволочные сушилки, на которых развешено свежевыстиранное нижнее белье. Оказывается, монахини носили совершенно разные трусы: одни были скромные и серые, другие – легкомысленные разноцветные и с кружевами.

– Ого! – произнесла я удивленным громким шепотом. – Вот это да! На это вам точно стоит посмотреть!

– Розальба, но как? – спросила одна из девочек.

Я спустилась и одну за другой подсадила девочек, чтобы и они могли удовлетворить свое любопытство и взглянуть на трусы монахинь.

Однако другие воспитанницы не видели трусов монахинь, поэтому мы решили провести еще более смелую вылазку с целью выкрасть трусы и всем их показать. В течение дня дверь той комнаты была открыта, и можно было улучить момент, когда никого из монахинь поблизости нет. В один из таких моментов мы вместе с девочкой по имени Джанет утащили с сушилки несколько пар трусов.

Читатель может себе представить, какой скучной была наша жизнь, если верхом радости и веселья для нас оказались огромные трусы, принадлежавшие сестре Рамоне. Глядя на них, мы смеялись так громко и долго, что у всех заболели животы.

Сестра Рамона заявила о пропаже принадлежащей ей собственности, и сестра Эльвира совершенно справедливо заподозрила, что я имела отношение к исчезновению трусов. Однако у нее не было доказательств. Ей пришлось надеяться на то, что я чистосердечно признаюсь в содеянном.

– Розальба! – сказала сестра Эльвира строгим голосом. – Я знаю, что только ты способна украсть нижнее белье одной из сестер!

– Вы не можете это доказать, – возразила я. – Я находилась здесь и никуда не уходила.

Мое нежелание признать свою вину еще сильнее разозлило сестру Эльвиру.

– Клянусь Богом, что ты врешь, дитя! – закричала она изменившимся голосом. – Ты даже не представляешь, какое наказание тебя ждет! Встань в угол лицом к стене и перестань глупо улыбаться!

Она вышла из спальни, но быстро вернулась с двумя кирпичами. Она дала мне по кирпичу в каждую руку и приказала поднять руки над головой и стоять так тридцать минут. Это и было мое наказание. «Если ты отпустишь кирпичи, они упадут тебе на голову. Это тебя, может быть, чему-то научит».

Я подумала, что с легкостью выдержу это простое испытание. Однако я сильно заблуждалась. Через пять минут вся кровь оттекла у меня от рук, а через десять минут руки начали дрожать в локтях. Но я закусила губу и продолжала стоять. Я решила, что ни за что не отпущу кирпичи. Через полчаса, выполнив это «упражнение», я думала, что победила.

Но я ошибалась. Дело в том, что жизнь в приюте превращала меня в другого человека. Я становилась такой, какой не хотела быть. Я превращалась в циничного и озлобленного человека. Мне не нравились эти изменения. Надо было что-то срочно менять. Но как? Очень просто – поскорее бежать из приюта.

Шли дни. Дни превращались в недели, а недели в месяцы. Я чувствовала себя как заключенный в тюрьме, который не знает, когда закончится срок его наказания. Я не хотела превратиться в бедную Франциску. Я мечтала увидеть Маруйю и узнать, как у нее идут дела. Я постоянно думала о Маруйе и отказывалась верить, что она бросила меня по своей воле.

Чтобы убежать, нужен был план. В монастыре нас держали под замком, как в тюрьме. Двери были закрыты, чтобы дать монахиням возможность спокойно заниматься служением Богу и чтобы их никто не отвлекал. Монахини несли ответственность за детей-сирот. Забота о нас была частью их служения Богу, а к своим обязанностям монахини относились очень серьезно. Побег детей из приюта означал бы, что они плохо справляются со своими обязанностями.

Я решила внимательно изучить территорию и ограду монастыря, чтобы найти слабое звено, которое можно использовать для побега. Однажды я не пошла со всеми в трапезную, а вышла прогуляться вдоль монастырской стены. На пути я встретила Имельду, которая стирала на улице белье. Имельда была толстой и старой женщиной, она не была монахиней, но жила на территории монастыря. Она передвигалась на костылях и большую часть времени просто сидела.

– Ты, видимо, хочешь сбежать из монастыря? – неожиданно спросила меня Имельда, жадно поглядывая на рогалик у меня в руке.

– Как ты об это догадалась? – с удивлением спросила я.

– Мне об этом рассказал святой Антоний, – ответила Имельда, словно регулярно и запросто общалась со святыми и великомучениками. – Я могу помолиться ему за успех твоего предприятия. И Деве Марии могу помолиться. Если я их попрошу, они тебе помогут. Но только при одном условии. Ты целую неделю должна отдавать мне свой завтрак.

Мне не понравились ее слова. Имельда могла разболтать о моих планах монахиням, и те начнут за мной внимательно присматривать. Я и так была на плохом счету. Это могло затруднить осуществление моих планов. Я решила припугнуть Имельду. Я оскалилась, придала лицу устрашающее выражение и сказала:

– Все, что я хочу, я могу сделать и без твоей помощи. Если ты хоть словом обмолвишься монахиням, я тебе язык отрежу.

Потом я протянула ей свой рогалик.

– Держи, – сказала я более милостивым тоном, – и молись за меня. Помалкивай и знай, что я словами не бросаюсь.

Я не желала Имельде зла, но не хотела, чтобы она рассказывала обо мне и моих планах кому попало.

Я вернулась в трапезную, где сестра Эльвира тут же набросилась на меня за опоздание.

– Где ты была? – спросила она. – Почему на завтрак опаздываешь?

– Сестра Эльвира, – ответила я, – мне так стыдно за мое плохое поведение, что я решила целую неделю вместо завтрака читать «Отче наш» и просить у Бога прощения.

Сестра Эльвира посмотрела на меня с недоверием.

– А ну, открой рот! – приказала она и внимательно исследовала мою ротовую полость на предмет хлебных крошек и остатков пищи.

– Хххм, – произнесла она наконец. – Ну, хорошо, дитя. Теперь можешь идти.

– Спасибо, сестра Эльвира, – вежливо ответила я и мысленно поблагодарила Деву Марию.

Оказалось, что Имельда молилась (если, конечно, она это делала) не зря: на следующее утро я нашла лазейку, через которую можно было убежать из монастыря. В очередной раз мне на помощь пришло дерево. В джунглях у меня было свое любимое дерево, деревья росли в саду борделя Анны-Кармен. Меня выручали деревья в парке Сан-Антонио и на участке клана Сантос. Здесь, прямо за территорией монастыря, у ограды, росло огромное развесистое манго. Некоторые ветви свешивались через монастырскую ограду над тем местом, где работали lavanderos[11]. Вдоль стены стоял ряд бетонных ванн для стирки. Я поняла, что если доберусь по стене до ветвей, то смогу по дереву перелезть через стену и оказаться на свободе.

С этим местом была только одна проблема – здесь часто находились люди. То утро не было исключением – несколько человек стирали свое белье.

На стене я заметила несколько выступов, по которым я, как по лестнице, могла бы забраться наверх. Над некоторыми бетонными ваннами в стену были вбиты железные клинья, чтобы привязывать к ним веревку для сушки белья. Это только упрощало мою задачу. «Я нашла то, что искала», – радостно подумала я. Теперь мне надо было устроить, чтобы поблизости никого не было.

Я долго думала и придумала. Сперва я решила поджечь что-нибудь в другой части монастыря, например в церкви. Пожар отвлечет людей, и я смогу перебраться через стену. Потом я решила не устраивать пожар. Я не хотела никому причинять вреда, а пожар – дело опасное, и кто-нибудь может пострадать. Но я не могла придумать ничего лучше и решила, что не стану ничего поджигать, а просто сделаю вид, что в церкви случился пожар. Я буду громко кричать, люди начнут паниковать и побегут в церковь. Чтобы перелезть через стену, мне нужно совсем немного времени, так что все должно получиться.

Я решила, что лучшим временем для приведения в действия моего плана будет утро, когда все работают. Все бросят то, чем занимаются, и, как испуганные курицы, толпой ринутся в церковь. А я побегу в другую сторону.

– Огонь! – закричала я так громко, что испугалась звука собственного голоса. – Горим! Помогите!

Это произошло в полдвенадцатого дня. Я подготовилась, чтобы выглядеть так, как будто чуть не сгорела. Во‑первых, я взъерошила волосы. У меня была огромная копна волос, и привести их в беспорядок не представляло труда. На моем лице было выражение, которое я несколько дней репетировала: глаза выпучены, взгляд дикий и испуганный, рот открыт. В приюте жила девочка, которая умела хорошо рисовать и часто раскрашивала лица детей. Я попросила ее нарисовать у меня на лице, шее и руках порезы. Я решила, что потом смогу продемонстрировать эти «увечья» Маруйе в качестве доказательства, что монахини меня бьют. Конечно, никто меня не бил, но я так не хотела возвращаться в монастырь, что была готова использовать любой предлог, чтобы этого избежать.

Я начала кричать, стоя на лестнице, ведущей в церковь. Размахивая руками, я побежала в сторону того места у ограды, где люди занимались стиркой. На меня смотрели с ужасом.

– ПОЖАР! – вопила я как сумасшедшая. – ЦЕРКОВЬ ГОРИТ! ПОМОГИТЕ ТУШИТЬ ПОЖАР!

Все побросали свои дела, оставили нестираное белье, и толпа детей и монахинь бросилась к церкви. Глядя на то, как они удаляются, я продолжала громко кричать о пожаре и в глубине души удивлялась, как легко обмануть людей.

В качестве места пожара я выбрала церковь не случайно. Она была расположена дальше всего от места стирки.

Я решила не терять драгоценное время. Я залезла на ванны, дотянулась до ветвей манго и полезла вверх по стене. Уже через несколько секунд я была высоко на дереве. Еще несколько мгновений, и я буду спасена!

Из церкви слышались голоса людей, не понимавших, где горит. Я несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. Я чувствовала себя в безопасности, потому что от любопытных взглядов меня скрывала густая листва. Да и кому придет в голову искать меня на вершине дерева?

Я осмотрела стену, чтобы понять, как лучше через нее перебраться, и поняла, что эта задача может оказаться сложнее, чем я предполагала. Торец стены был обильно утыкан битыми стеклами. «Что-то это не очень по-божески», – пронеслось у меня в голове. Свои сандалии я оставила в спальне, потому что босиком легче карабкаться по деревьям. Если бы я знала о стекле заранее, то обязательно взяла бы их.

Я не учла того, что, когда монахини убедились, что пожара нет, они начали искать того, кто громче всех о нем кричал. Монахини тут же поняли, зачем я устроила отвлекающий маневр с «пожаром». Или, может, Имельда меня выдала? Не знаю. Однако они уже бегали под деревом, на котором я сидела, и смотрели вверх. У меня не было времени на то, чтобы медленно сползти по ветвям ниже или продумать какой-нибудь другой выход из ситуации. Оставалось только одно – прыгать с высоты приблизительно трех метров.

Я прыгнула с дерева в жухлую траву по другую сторону монастырской стены и мгновенно почувствовала боль в ногах. Времени на то, чтобы тереть ноги, тоже не было, потому что я услышала, как открываются монастырские ворота. Видимо, монахини решили пуститься за мной в погоню. Чтобы они меня не заметили, я зайцем метнулась через улицу, по которой мчались машины. Я увиливала из-под колес тормозящих легковушек и грузовиков и со всех сторон слышала крики водителей: «Сумасшедшая! Идиотка! Тебе жить надоело?»

На другой стороне улицы были густые кусты, и я спряталась в них. Оттуда я наблюдала, как из ворот вышли несколько монахинь во главе с сестрой Эльвирой. Они оглядывались по сторонам в поисках беглеца. Они не думали, что я смогла перебежать широкую улицу, и искали меня на тротуаре рядом с монастырем. Потом сестры вернулись в монастырь, и на улице остался один охранник. Он покрутил головой, потом с досадой хлопнул себя по ляжке и тоже вернулся, плотно закрыв за собой ворота. Мне удалось убежать, и я снова была на свободе. Теперь я могла приступить к поискам Маруйи.

XXIX

На всякий случай я еще полчаса отсиживалась в кустах, желая убедиться, что меня перестали искать, а потом отправилась в путь. Откровенно говоря, я не очень понимала монахинь, которые меня искали. Зачем они это делали? На их месте я бы вздохнула с облегчением, что такая непослушная девочка, как я, убежала. Однако, судя по тому, как они меня искали, у монахинь по этому вопросу было свое мнение. Для них мой побег означал то, что они не справились со своими задачами.

Я вышла из укрытия и двинулась в сторону дома Маруйи. Я не знала эту часть города, поэтому мне пришлось потратить много времени, чтобы выйти в знакомые места.

Когда я добралась до района, в котором жили Сантос, мои ноги болели от долгой ходьбы. Я устала и волновалась. Мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из клана Сантос меня заметил. Я решила, что небезопасно самой подходить к дому Маруйи, а надо послать к ней гонца.

К счастью, вскоре я заметила мальчика, который мог выполнить эту миссию. Он играл на улице. Я встала в арку дома, который по внешнему виду казался заброшенным, и свистом и жестами позвала его к себе.

Мальчишка не без некоторого волнения подошел ближе. Он был ниже меня ростом, и ему было на вид лет десять.

– Привет, – неуверенно произнес он и спросил: – Чего зовешь?

Немного подумав, мальчишка добавил:

– Только без дураков, иначе я тебя одним ударом вырублю.

– Не волнуйся, – успокоила его я. – У меня есть для тебя работа.

– Какая?

– Надо сходить в один дом, – сказала я и сообщила, на какой улице он находится и как выглядит. – Это сразу за мостом. Тебе надо увидеть Маруйю, понял? Маруйю! И шепотом сказать ей, что к ней пришла Розальба. И потом привести ее сюда.

– Бесплатно я этим не собираюсь заниматься, – заявил мальчишка. Понятное дело, это был колумбийский ребенок, хорошо знакомый с законом улиц.

– У меня в кармане куча конфет, – сказала ему я. – Как только ты ее приведешь, я их тебе отдам.

Конечно, у меня не было конфет, зато я могла преподать мальчишке полезный урок: никогда не верь тому, что говорят незнакомцы.

– Покажи конфеты, – попросил он.

«Да он совсем не дурак», – одобрительно подумала я и сказала:

– Как только вернешься с сеньорой, так сразу и получишь. Понял? Скажи, что ее ждет Розальба. А женщину зовут Маруйя. И поторопись, а то я уйду и ты своих конфет не получишь.

Мальчишка развернулся и побежал в сторону дома Маруйи. Мое сердце учащенно забилось. Интересно, дома ли сейчас Маруйя? Придет ли она? Может, ее вообще убили? Я старалась гнать от себя плохие мысли.

Время шло, а мальчика и Маруйи все не было. Я уже решила, что мальчишка никогда не вернется, как вдруг он появился в компании с Маруей. Я ужасно обрадовалась, но обратила внимание, что она очень озабочена. Она была одета, словно собиралась на важное мероприятие – на ней была элегантная юбка, туфли на высоких каблуках, и в руках она держала дамскую сумочку. Я заволновалась: неужели она собирается посадить меня в такси и доставить назад в монастырь?

– Розальба, – сказала она, взяла меня за плечи и начала трясти, – что ты здесь делаешь?! Зачем ты приехала? Ты разве не понимаешь, что это очень опасно?

Я хотела ей ответить, но Маруйя не слушала меня и продолжала:

– Почему ты убежала? Ты же там была в полной безопасности! О боже…

Маруйя принялась нервно оглядываться по сторонам.

– Ты не понимаешь, что Сантос тебя ищут?! И не они одни, а вся их банда. Они хотят тебя убить. Разве ты об этом забыла?!

Я отрицательно покачала головой. Мне очень не понравилось то, что она на меня кричит.

– Я хотела вас увидеть, – захныкала я. – Я так соскучилась…

Выражение лица Маруйи смягчилось.

– Ох, Розальба… – сокрушенно вздохнула она.

– Я хотела вас увидеть, потому что вы не пришли. Вы же обещали прийти в субботу, но не пришли, и я волновалась…

– Ох, Розальба… – повторила Маруйя. – Пойми, я не могла прийти. Навещать тебя стало слишком опасно и для меня, и для тебя. Они хотят тебя найти и убить. Ты не представляешь, как я сама перепугалась! Похоже, они подозревают, что мы с тобой как-то связаны. Они начали за мной следить, и если бы я к тебе поехала, то они бы узнали, где ты находишься. Поэтому я и не приезжала. Они бы точно до тебя добрались…

Она замолчала и снова нервно оглянулась. Улица была пустынной, но тут я увидела, что мальчишка стоит чуть поодаль и ждет.

– Пошли, – сказала Маруйя, – мне надо срочно доставить тебя назад в приют.

– Я ни за что туда не вернусь! – закричала я. – Я хочу жить с тобой!

– Розальба, это невозможно, и ты сама об этом прекрасно знаешь.

– Но я не могу вернуться! – горячо протестовала я. – Они меня там бьют. И не только меня, но и всех остальных детей!

Тут я показала на свои «синяки» и «раны», которые мне так реалистично нарисовала девочка из приюта.

– О боже! – воскликнула Маруйя. – Я об этом и понятия не имела! Это ужасно! Правда, тебя бьют?

Я кивнула и начала плакать. Я плакала не потому, что была хорошей актрисой и умела притворяться, а потому, что не хотела с ней расставаться. Мои слезы смягчили ее сердце.

– Хорошо, – сказала Маруйя, – если тебя бьют, ты действительно не можешь туда вернуться. Ах ты, бедняжка…

– Значит, я могу остаться у вас?

– Нет, это невозможно. – Маруйя грустно покачала головой. – Я уже тебе говорила, что это слишком опасно для нас обеих. Я не имею права рисковать своими детьми. Понимаешь, Консуэла встречается с моим сыном Гуиллермо. Это значит, Сантос о тебе очень быстро узнают.

Я в отчаянии схватилась за полу ее платья.

– Но куда же мне идти? – спросила я. – Что мне делать? Пожалуйста, помогите!

– Розальба… – Ее голос сорвался, и она посмотрела на небо, словно могла найти там ответ и решение нашей проблемы. – Что же мне делать? Что мне делать?!

Я понимала, как Маруйя рискует. Я затаила дыхание и ждала ее решения. Наконец Маруйя посмотрела на меня.

– Ты можешь остаться у меня только на один день, – сказала она. – Я свяжусь с моей дочерью Марией, которая живет в Боготе, и попрошу ее взять тебя к себе. А у меня ты должна сидеть тихо, как мышь, и не выходить из дома. Тебе нельзя выходить даже на участок. Ты должна молчать и вести себя очень тихо, иначе тебя услышат. И если ко мне в дом кто-нибудь придет, ты должна будешь спрятаться. Ты сможешь выполнить все эти требования?

Я быстро закивала.

– Да, конечно, – ответила я ей. – Спасибо, Маруйя, огромное спасибо!

– Пошли, – решительным голосом произнесла Маруйя. – Надо поскорее провести тебя в дом. Мы войдем с заднего хода. Так тебя никто не заметит.

Я совсем забыла о мальчишке. Тот увидел, что мы уходим, и напомнил о себе:

– Эй! А мои конфеты, garrapata? – Мальчишка протянул руку.

В испанском языке слово garrapata переводится как «клещ-кровосос». Я повернулась к нему и с агрессивным видом сказала:

– А ну вали отсюда, иначе догоню и язык отрежу!

Маруйя дернула меня за руку.

– Розальба! – с укоризной сказала она. – Выбирай выражения и веди себя прилично.

Она дала мальчишке несколько монет и попросила не болтать. Тот радостно вскрикнул и быстро убежал.

– Ох, Розальба, что же я делаю? – сказала Маруйя, задумчиво покачивая головой.

Она провела меня в дом, где я почувствовала себя как в раю. Маруйя выдвинула еще одно условие:

– Если ты хоть что-то украдешь у меня или у моих детей, я не буду тебе помогать. Понятно?

Я кивнула.

– Я тебя выгоню. И живи как хочешь. Договорились?

Я снова кивнула и пообещала ей, что ничего не возьму в ее доме. У нее были все основания относиться ко мне с недоверием, потому что я была ребенком, выросшим на улице. По мнению многих колумбийцев, беспризорники мало чем отличаются от животных. Я работала на семью Сантос, почти все члены которой были ворами, убийцами и прожженными негодяями. Сложно было предположить, что я знала, что такое хорошо, а что такое плохо. Я бы и сама на ее месте относилась ко мне с крайней осторожностью.

Тем не менее она приютила меня у себя дома, кормила и поила. Я же старалась вести себя как можно лучше. Я хотела быть хорошим человеком и показать Маруйе, как я ей благодарна. В тот день я многое узнала о ее судьбе. У Маруйи было девять детей, и она рано овдовела. Ее муж совершил самоубийство в возрасте тридцати шести лет, после того как узнал, что у него болезнь Паркинсона.

– У меня дети, и поэтому ты не можешь остаться в моем доме, – объяснила Маруйя. – Я обязана думать об их безопасности. Но я уверена, что Мария возьмет тебя к себе, если ты докажешь, что тебе можно доверять.

– Да, мне можно доверять, – заверила ее я.

– Я тебе верю, – ответила Маруйя, – но этого недостаточно. Я обязана в этом убедиться. Поэтому у меня есть предложение: я отвезу тебя к моей хорошей подруге, которая живет в Сан-Луисе. Ей требуется помощь по дому. У нее нет денег, и я уверена, что она возьмет тебя к себе на две недели. Назовем это время испытательным сроком. Ты поможешь моей подруге, и Мария будет знать, что берет в дом надежного человека. Если моя подруга даст тебе хорошую рекомендацию, я свяжусь с Марией и отправлю тебя к ней.

Сан-Луис – это маленькая деревушка, расположенная в долине между двумя горами. В то время там жили главным образом бедняки. Там были минимальные возможности для получения образования, много бездомных и высокая детская смертность. Подругу Маруйи звали Изабелл. У Изабелл был муж и трое маленьких детей.

До Сан-Луиса мы добирались на такси целый час. Я очень нервничала, предвкушая встречу с Изабелл и ее семьей. Я была уверена, что успешно пройду испытательный срок, но волновалась из-за того, что судьба в очередной раз забрасывает меня в новую семью, где я должна следовать установленным в ней правилам.

Маруйя тоже за меня волновалась. Когда мы вышли из такси, она поправила мне платье и волосы, а также стерла несуществующую грязь со щек, чтобы я выглядела презентабельно. Я не возражала. Я знала, что если плохо себя зарекомендую во время испытательного срока, то прямиком окажусь на улицах Кукуты.

Дверь дома открылась, и я тут же поняла, что передо мной добрая и дружная семья. Увидев меня, Изабелл широко улыбнулась.

– Маруйя, – воскликнула Изабелл, – какой неожиданный сюрприз! У тебя все в порядке?

Потом она снова посмотрела на меня, и Маруйя нас представила.

– Это Розальба, – сказала Маруйя. – Розальба, познакомься с Изабелл. У Розальбы большие проблемы с семьей Сантос.

Изабелл нахмурилась.

– Проблемы с Сантос? Это последнее, что нам всем нужно. Понимаю. Чем я могу вам помочь?

– Ей надо на время уехать из города, – объяснила Маруйя. – Можешь взять ее к себе на пару недель? – Она быстро добавила: – Я оплачу все расходы и заплачу за ее питание и проживание.

– Деньги нам очень пригодятся, – ответила Изабелл. – А потом куда она денется?

Маруйя объяснила, что планирует отправить меня к своей дочери Марии.

– Есть только одно условие – Розальба должна себя хорошо вести. Так что она у тебя на испытательном сроке.

Изабелл кивнула, и я переступила через порог дома очередной семьи.

Не буду утверждать, что следующие две недели моей жизни были самыми легкими. Семья Изабелл была очень бедной, а их дом – развалюхой с прохудившейся крышей. Как и большинство других домов в этих местах, где часто происходили землетрясения, это была одноэтажная постройка с земляным полом и туалетом во дворе. В доме было всего две небольших комнаты и кухонька с керосиновой конфоркой. Водопровода тоже не было, и муж Изабелл ходил за водой к реке. С едой, как и можно было предположить, тоже оказалось не густо. Мясо, которое мне довелось увидеть за те две недели, состояло в основном из костей, на которых встречались отдельные мясные волокна, и подавалось оно в супе.

Однако кулинарная изобретательность хозяйки не знала границ. В той семье ели много овса. Овес употребляли в пищу в виде каши и запеканки с листьями кориандра. Кроме этого у семьи был огород, где росла капуста и другие овощи, которые скрашивали более чем скромную диету. Впрочем, я была вполне счастлива. Изабелл вкусно готовила, и все за столом общались. Это была первая счастливая семья, в которой мне привелось жить со времен «моей» обезьяньей стаи.

Я не воровала. Впрочем, и воровать-то у них было нечего. Я видела, что все вещи, которые у них есть, им нужны. Однако это было не главной причиной того, что я ничего не трогала. Я помнила слова Маруйи о том, что нахожусь на испытательном сроке, который решит мою судьбу.

Я работала не покладая рук. Варила кашу, убиралась в доме и заправляла кровати. Я видела, что Изабелл ценит мою помощь, отчего старалась еще больше. В какой-то момент я даже захотела достать для них мяса. Мне ничего не стоило украсть мясо из какой-нибудь лавки. Но чувство благодарности не позволяло мне воровать. Я осознавала, что если украду, чтобы сделать хорошо одним, то своими действиями сделаю плохо другим. Я стала понимать, что такое хорошо и что такое плохо, и очень хотела быть хорошим человеком. Я хотела стать такой хорошей, чтобы никто никогда не заподозрил, что я выросла на улице.

В течение двух недель я не общалась с Маруйей, но думала о ней постоянно. Я знала, что она сдержит слово и поступит в зависимости от того, какую оценку мне даст Изабелл. Маруйя или отвезет меня в аэропорт и посадит в самолет до Боготы, или, если я буду плохо себя вести, даст немного мелочи и отпустит на все четыре стороны.

Позже я узнала, что Маруйя в любом случае не собиралась выгонять меня на улицу. В назначенный день она появилась в доме Изабелл, и я обняла свою спасительницу так крепко, что она чуть не упала. Маруйя молчала. Молчала и я. Она вынула из сумочки авиабилет и торжественно мне его вручила. Это был билет до Боготы.

Я не перестаю удивляться доброте и щедрости ее души. Маруйя не была богатой. У нее было много финансовых проблем, ее дети получали платное образование, однако она не пожалела денег на мой билет.

– Ты успешно прошла испытательный срок, Розальба, – сказала она, – и я тобой горжусь. У меня есть для тебя подарок. Я думаю, тебе он должен понравиться.

С этими словами она достала узкую картонную коробку.

Я потеряла дар речи. Впервые в жизни я чего-то добилась. Я сделала что-то хорошее, за что Маруйя меня наградила. Я заслужила этот подарок, перевязанный желтой ленточкой. Я его не украла. Мне было так приятно, что я хотела максимально продлить этот счастливый момент и не спешила открывать коробку.

Изабелл рассмеялась.

– Ну, что же ты, – сказала она. – Открывай и посмотри, что там внутри!

Я кивнула ей и с замиранием сердца открыла коробку.

В коробке было самое красивое платье, какое мне доводилось видеть. К тому времени я видела красивые платья у Консуэлы и Эстелы, но это было гораздо лучше. Оно было сшито из светло-синего сатина, и на груди у него был большой бант из желтых лент.

– Надень, – сказала мне Маруйя, – хочется посмотреть, как оно сидит. В коробке есть заколка для волос и белые носки. Давай я тебе помогу.

Платье сидело идеально. Маруйя причесала мне волосы и заколола челку. Кроме этого, она подарила мне пару белых туфель. Как только я все это надела, Маруйя заявила:

– Розальба, ты выглядишь прекрасно!

Я никогда в жизни не чувствовала себя такой красивой. Я рассматривала свое отражение и поражалась, как женственно выглядит девушка в зеркале. Я радовалась не только красивому платью, но и тому, сколько любви Маруйя вложила в свой подарок.

– Пошли, – сказала она, показывая мне билет, – нам пора.

XXX

– Теперь послушай меня внимательно, Розальба, – сказала мне Маруйя, когда мы сидели в такси. – Не забывай, что Сантос никуда не делись и ищут тебя. Они не отказались от затеи тебя убить. У них могут быть свои люди в аэропорту. Поэтому ни на кого не смотри. Не говори ничего лишнего. Ты все время должна быть начеку.

Мне было сложно сконцентрироваться из-за обилия новой информации и скорости происходящих событий. Маруйя объяснила мне, что такое самолет:

– Это не автобус или такси, потому что он, как птица, летит по воздуху.

Я пыталась себе представить, как выглядит самолет и как я на нем полечу высоко-высоко в небе. Я вспоминала птиц в джунглях и думала: как он может лететь и не падать? Все это меня интриговало и пугало одновременно.

– Понимаешь, Сантос думают, что ты можешь выступить свидетелем, потому что ты много знаешь про дела их семьи. Так что не забывай: ты в большой опасности, – говорила мне Маруйя.

– Но я же ничего не знаю об их преступных делах… – возражала я.

– В этом они как раз и не уверены. Они считают, что ты очень многое видела и слышала. Здесь важно, что думают они, а они думают, что ты знаешь их секреты. Они не хотят рисковать. Если им представится возможность, они обязательно тебя убьют, – говорила Маруйя. – И меня, Розальба, с тобой не будет. Я не смогу тебе ничем помочь.

Только через несколько лет я по-настоящему поняла, какими опасными были Сантос. Тем не менее страх Маруйи оказался заразительным, и я сама начала бояться. Маруйя дрожащими пальцами поправила мне платье и волосы.

Наверное, в те времена аэропорт Camio Daza был совсем небольшим, но мне он показался огромным. Стойки регистрации, ряды кресел, стеклянные крутящиеся двери и залы с высокими потолками – все было гигантским. Оказавшись в здании аэропорта, я почувствовала себя лилипутом.

– Посмотри внимательно на фотографию, – сказала мне Маруйя по пути к стойке регистрации. – Это моя дочь Мария, которая приедет тебя встречать в аэропорт. Я ей тебя описала, поэтому она знает, как ты выглядишь. Теперь ты должна запомнить ее лицо, чтобы тебя встретила она, а не кто-то другой.

Столько волнений и переживаний! Наверное, Маруйя сама поняла, что слишком сильно меня напугала, и попыталась успокоить:

– Не волнуйся. У тебя все получится. Ты сильная и умная девочка, и я в тебя верю.

Ее слова приободрили меня и придали сил. Я словно выросла на две головы и стала смелее.

«Действительно, – подумала я, – не стоит так сильно переживать. У меня все получится».

В те дни на внутренних авиарейсах не надо было предъявлять какие-либо документы. Не нужны были ни паспорт, ни свидетельство о рождении или водительские права. Это меня устраивало, потому что у меня вообще не было никаких документов.

Мы показали билет на стойке регистрации, и я направилась внутрь аэропорта, куда провожающих не допускали.

– Будь острожной, – советовала мне Маруйя, – ни на кого не смотри. Ни с кем не разговаривай.

Я снова начала нервничать. В руках я держала небольшой чемоданчик, который Маруйя мне упаковала, а в кармане лежал билет и фотография Марии. Я вынула фотографию и внимательно на нее посмотрела. На черно-белой карточке была изображена приятного вида женщина со светлыми волосами и светлыми глазами. Я подумала, что ее глаза, наверное, синие, как мое платье.

У меня нет слов, чтобы описать, насколько я была благодарна Маруйе. Я много раз говорила ей об этом, но мне все равно казалось, что этого недостаточно. Она дала мне возможность сделать что-то хорошее со своей жизнью и верила в меня. Но у меня не хватало слов. Свою признательность я решила выразить действиями. Она и члены ее семьи будут мной гордиться.

Маруйя сказала, чтобы я шла и не оборачивалась назад. Но даже если бы я обернулась, то вряд ли заметила бы ее в огромной толпе. Возможно, Маруйя и сама постаралась уйти побыстрее, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Опустив голову, я пошла на посадку. Только в салоне самолета я немного расслабилась. Я решила, что если мафиози не убили меня в аэропорту, то вряд ли они сели в самолет.

Меня усадили в кресло у иллюминатора, из которого я смотрела в сторону аэропорта, безуспешно пытаясь разглядеть Маруйю. Пассажиры заполняли салон, а кресло рядом со мной оставалось пустым. «Интересно, – подумала я, – кто в него сядет? А вдруг какой-нибудь наемный убийца? Кто знает, может, они последуют со мной на борт».

Никто в соседнее кресло не садился, и я уже начала думать о том, что оно останется пустым. В проходе появился молодой человек, который сжимал в руке отрывную часть посадочного талона и двигался в мою сторону. Взгляд его остановился на моем ряду и пустующем кресле. Я следила за ним, словно за диковинным животным в джунглях. Он был высокого роста и выглядел подтянутым и спортивным. Что я буду делать, если он окажется подосланным Сантос убийцей? Как я собираюсь обороняться? Где расположены выходы из самолета?

Сейчас эти мысли кажутся мне смешными и детскими, но тогда я не на шутку испугалась. Видимо, мне передался страх Маруйи. Ладони мгновенно вспотели. Я отвернулась от мужчины и начала пристально смотреть в иллюминатор.

Самолет пошел на взлет. Я вцепилась в ручки кресла так сильно, словно находилась на вершине дерева, которое раскачивает сильный ветер. Мне до конца не верилось, что самолет может подняться в воздух. Однако мы взлетели, и из иллюминатора я смотрела на исчезающую из вида Кукуту. Я немного успокоилась и осмелилась взглянуть на моего соседа. У него на коленях лежала Библия. Признаюсь, меня это немного успокоило, несмотря на то что в Колумбии Библия была почти у каждого.

Сосед заметил, что я на него посматриваю, и сказал:

– Привет!

Я что-то промямлила. Мужчина взял в руки книгу. Это было красивое издание в синей коже и с окантовкой золотом по краям страниц. Мужчина улыбнулся и, словно объясняясь, произнес:

– Я священник.

Я была жутко рада это услышать.

Больше на протяжении всего двухчасового полета мы не произнесли ни слова. Я перестала нервничать и рассматривала джунгли, над которыми мы пролетали. Меня очень удивило то, что облака вблизи выглядят не так, как с земли. Перед посадкой я набралась смелости и обратилась к священнику.

– Меня в аэропорту будет встречать одна женщина, – сказала я и показала ему фотографию Марии. – Вы бы не могли мне помочь ее найти? Я очень боюсь потеряться.

– Конечно, – ответил священник. Несмотря на то что он явно торопился по своим делам, он нашел время помочь мне и обратился к сотруднице аэропорта. Иногда я вспоминаю его и думаю о том, где он и как сложилась его жизнь. Он бы, наверное, развеселился, узнав, что я приняла его за наемного убийцу.

Аэропорт Боготы был гораздо больше, чем в Кукуте, и людей в нем было неимоверно много. Все куда-то торопились, и я почувствовала себя маленькой и беспомощной. Без помощи сотрудницы аэропорта я могла бы легко потеряться, и никто бы обо мне даже не вспомнил. Но найти Марию оказалось совсем не трудно.

– Это она? – спросила сотрудница аэропорта, показывая на стоящую впереди нас женщину и сверяя ее с изображением на фотографии.

Я не была уверена. Но женщина была действительно похожа. Она помахала мне рукой, и я поняла, что это Мария.

В тот день Мария была одета в элегантный костюм. Ее широкая улыбка тут же напомнила мне Маруйю. К ее ноге прижимался маленький беленький мальчик.

– Это Эдгар, ему четыре года, – сказала Мария. – Эдгар, не стесняйся, поздоровайся с Розальбой.

Но Эдгар стеснялся, не отходил от мамы и не говорил ни слова. Я тоже стеснялась. Я была одета в красивое платье и только что прилетела на самолете. Ох, как много изменилось с тех пор, как я была беспризорником!

– Пошли, – сказала Мария. – Пора ехать домой и знакомиться с твоей новой семьей.

Я ущипнула себя за руку, пытаясь убедиться, что это не сон. Мария и ее муж Амадео взяли в дом совершенно незнакомую девочку. Много ли людей в этом мире готовы пойти на такой смелый шаг? Я решила, что Мария и Амадео – чудесные и добрые люди.

По пути домой Мария рассказала мне о себе и своей семье. Амадео работал менеджером отеля, и у них было пятеро детей. Эдгар был третьим. Несмотря на то что они не бедствовали, много денег уходило на образование и уход за детьми.

Мария рассказала мне о детях, о том, что им нравится и чем они занимаются. Она сказала, что у нее нет денег, чтобы отправить меня в школу, но она сама научит меня читать, писать и считать. Я очень этого хотела. Мария сказала, что я буду жить в комнате с Нэнси, которой тогда было семь лет, потому что она по возрасту ближе ко мне, чем другие дети. Мне в то время было приблизительно тринадцать или четырнадцать, но я была такого маленького роста, что походила на девятилетнюю.

Я быстро освоилась в семье Фореро. Первые несколько недель были наполнены впечатлениями и новыми переживаниями. Иногда по ночам мне снились кошмары из прошлой жизни. Я закрывала глаза, и мне казалось, что я снова очутилась в доме Сантос. Дошло до того, что я боялась ложиться спать, а если засыпала, то, по словам Нэнси, стонала и плакала во сне. Нэнси рассказала о моих проблемах Марии.

– Знаешь, у меня есть одна мысль, – сказала мне Мария через несколько дней. – Мне кажется, я знаю, как тебе помочь.

– Как? – спросила ее я, думая, что она имеет в виду какое-нибудь лекарство.

– Скажи, кто дал тебе твое имя?

– Сеньор Сантос, – ответила я.

– А как тебя звали до этого?

– Пони Мальта.

– Ну, Пони Мальта – это вообще не имя, а название напитка. Или, в лучшем случае, прозвище, – рассмеялась Мария. – А какое имя у тебя было раньше?

– Глория.

– И кто дал тебе это имя?

– Одна женщина, – ответила я. – Она очень плохо ко мне относилась.

Я нахмурилась, вспомнив Анну-Кармен и все, что я пережила в борделе. Мне было очень стыдно за эту часть моей биографии, и я не хотела рассказывать об этом Марии.

– Ах ты, бедняжка! Скажи, а какое имя ты носила с самого начала?

Я покачала головой, потому что не могла ответить на ее вопрос.

– У меня не было имени, – сказала я наконец.

– Понятно, – сказала Мария. – Видишь, вот в этом-то, может быть, и вся проблема. Твои прошлые имена – это имена, которые дали рабыне.

Мария улыбнулась, и я подумала, что у нее созрел хороший план.

– Тебе, дорогая, нужно выбрать другое имя, свое собственное. Таким образом ты избавишься от старых жизненных «хвостов».

Я стала думать о том, какое имя мне больше всего нравится, и через несколько дней придумала. Мария поговорила со священником, и тот крестил меня как члена ее семьи. Тогда мне было приблизительно четырнадцать лет, а имя, которое я себе выбрала, было Луз Марина. Первое слово по-испански означает «свет», а второе – «море».

Мне нравилось имя Луз – оно символизировало, что я нашла свет после многих лет, проведенных в темноте. Со вторым именем получилось немного интереснее. Тогда я не знала, что оно означает «море», но мне нравилось произносить это имя. Мне почему-то казалось, что оно имеет ко мне отношение. Может быть, это было моим первым именем, данным моими родителями? Или именем моей матери? Не знаю.

После крещения я вышла из церкви, чувствуя себя новым человеком. Я перестала даже отдаленно ощущать себя животным.

«У меня новое имя. У меня новая семья. У меня новая судьба, – думала я. – Меня зовут Луз Марина, и я уже не сирота».

Постепенно я стала совершенно другим человеком, свободным и независимым. Я с нетерпением ждала, как сложится моя жизнь.

Послесловие от дочери Ванессы

– Джон, останови машину, я хочу выйти!

Отец посмотрел на мать и остановил автомобиль на обочине. Ни мы, ни папа не ждали объяснений, хотя никто из нас понятия не имел, что мама собирается делать. Солнце опускалось за горизонт. Мы находились в графстве Йоркшир, на тихой проселочной дороге за живой изгородью. Высокие кусты стояли как военные заграждения, как будто защищая все, что пряталось за ними.

Мама радостно выскочила из машины, перепрыгнула через кусты и исчезла. Я была совсем ребенком и сгорала от нетерпения, пытаясь представить, что может происходить за кустами. Чем там мама занимается?

Я не отрывала взгляда от густых кустов. Через некоторое время я увидела мамины всклокоченные черные волосы, а потом она проворно перелезла через кусты и спрыгнула на землю. Мама что-то держала в руках. Она быстро подбежала к машине и села в салон. Она перевела дух, посмотрела на мою старшую сестру и улыбнулась ей широкой латиноамериканской улыбкой. На коленях у нее сидел большой и недовольный дикий заяц.

– Смотрите, девочки! – радостно сказала она. – Я нашла вам нового питомца.

Это мое самое раннее воспоминание о матери и нашем первом домашнем животном Мопси. Меня тогда не очень удивило поведение мамы – я уже, видимо, привыкла к ее странному и непредсказуемому характеру. Это был обычный день, который мало отличался от остальных.

Моя мама часто говорила:

– В Колумбии никто не считает мою судьбу какой-то исключительной. Поговори с любым беспризорным ребенком, живущим на улице, и услышишь много удивительных историй.

В 50‑е и 60‑е годы прошлого века киднеппинг (похищение людей ради выкупа), наркоторговля, преступность и убийства были самыми обычными вещами.

Вы можете задать резонный вопрос, почему мама именно сейчас, через много лет после описываемых в книге событий, решила поделиться с миром своей историей. Честно говоря, она никогда особо не стремилась к этому. Ей не нужно ни славы, ни признания. У нее уже есть то, о чем она мечтала: семья и дом.

Эта книга началась с того, что я стала записывать мамины рассказы. Мама со временем не становилась моложе, а память ее – лучше, поэтому я решила зафиксировать часть нашей семейной истории. Кроме этого, мне хотелось осознать, что выпало на долю моей матери. Если бы она не выдержала этих трудностей, то ни я, ни моя сестра не появились бы на свет.

Связать воспоминания в последовательную историю оказалось не так-то просто. В течение двух лет я вела с мамой разговоры о ее прошлом за чашкой кофе, а в апреле 2007 г. ездила в Колумбию. После этого у меня сложилась картина маминого детства, и я поняла, что из этого можно сделать книгу. С ее помощью мы, возможно, нашли бы семью, в которой мама родилась. Кроме того, такая книга может подарить надежду миллионам родителей, дети которых были, как моя мама, украдены и оторваны от родного дома.

Наконец, эта книга дала возможность привлечь внимание к работе важных для мамы благотворительных организаций: основанную нашей семьей «Приемные семьи для брошенных детей» (Substitute Families for Abandoned Children, сокращенно SFAC) и организацию «Защита приматов в неотропических регионах» (Neotropical Primate Conservation, сокращенно NPC). Мне бы очень хотелось, чтобы эта книга вдохновила и ободрила тех, кто испытывает трудности.

Мама никогда не просила своих детей сесть и выслушать ее историю. Просто некоторые события становились поводом для рассказа о том или ином эпизоде ее жизни в джунглях. Например, веточка ванили могла пробудить в ней воспоминания, которые уносили ее далеко в прошлое. Порой мама оживлялась при виде фотографии или какого-нибудь растения, например обнаружив на рынке сорт бананов, который нравился обезьянам.

Эта история сложилась не только из маминых рассказов, но и из ее поступков. Мама была очень импульсивной. Все ее поведение свидетельствовало о том, что она выросла не среди людей. Зачастую она вела себя с нами как самка обезьяны с детенышами. За это некоторые ее осуждали, но мы любили и понимали маму.

Вот как мог выглядеть выходной день в нашей семье. Втроем с мамой и сестрой мы лазили по деревьям, в то время как папа изучал кору на их стволах и мох на земле (при этом папа брал небольшие образчики мха и складывал их в маленькие бутылочки). Порой мы спасали какое-нибудь животное или блуждали в лесной чаще в поисках приключений. Наши поездки неизменно заканчивались тем, что мама жарила мясо на раскладном мангале, который мы возили с собой в любую погоду и в любое время года, даже когда на улице лежал снег. До сих пор я не умею чинно прогуливаться на природе, а схожу с проторенного маршрута и возвращаюсь домой с веточками, запутавшимися в волосах.

Некоторые моменты моего воспитания могут показаться посторонним людям несколько странными. Я сама поняла их неординарность лишь после того, как покинула родительский дом. Например, мама готовила завтрак, и, чтобы получить свою порцию, мы с сестрой должны были изображать обезьян. Вероятно, нам очень повезло, что социальные службы никогда не посещали нашу семью.

После обеда мы могли, как мне тогда казалось, долгие часы расчесывать и разбирать друг другу волосы, наподобие того, как это делают обезьяны. Оказывается, возиться с волосами другого человека – крайне приятное и расслабляющее занятие. Я бы сказала, это один из лучших способов проведения досуга. В это время мы находились словно в состоянии транса. Однажды у учеников нашей школы появились вши, и, в отличие от всех других ребят, этот период жизни я вспоминаю с особой теплотой и радостью.

В нашей семье всегда держали домашних животных, но у мамы было правило: днем они не должны находиться в клетках. Ее всегда угнетал вид животных, сидящих взаперти. У нас были кролики, которые спокойно прыгали по лужайке и периодически убегали на территорию соседей. А вот держать птиц без клеток нам не удавалось.

Мама плохо умела читать и поэтому никогда не читала нам на ночь детских книжек. Она сама придумывала удивительные истории на тему моих недостатков – привычки долго спать и отсутствия пунктуальности. В этих сказках были заложены уроки, которые мне очень пригодились в жизни. В общем, мамины странности нисколько не помешали ей прекрасно воспитать нас с сестрой. Она щедро давала своим детям то, чего сама была лишена в ранние годы.

Хочу сказать несколько слов о ситуации в Колумбии. За последние сорок лет многое в этой стране изменилось по сравнению с 50‑ми и 60‑ми годами прошлого века, когда там жила мама. В наше время это современная, динамично развивающаяся и, что крайне важно, безопасная страна. Раньше же в некоторых ее частях процветала наркоторговля и преступность, власти были коррумпированы, часто происходили вооруженные столкновения, а людей похищали ради выкупа. В 40‑х годах либералы попытались провести ряд реформ, что вызвало волну протестов и бандитизма. Несколько последующих десятилетий получили название La Violencia[12]. В стране царила атмосфера страха и неуверенности, людей убивали, пытали, а женщин насиловали. Погибли сотни тысяч невинных людей, включая детей. Мама помнила такую Колумбию. Когда родилась моя старшая сестра Джоанна, она не позволяла медсестрам в роддоме забирать ее, боясь, что ее дочь подменят больным младенцем, украдут для продажи на органы или в рабство.

Существуют данные, что в 1997 году треть похищений людей во всем мире приходилась на Колумбию. К сожалению, такой способ заработка все еще распространен у бандитов в этой стране. Уже несколько десятилетий по субботам с двенадцати ночи до шести утра по радио Колумбии идет передача La Voces del Secuestro[13]. Во время этой программы родственники похищенных звонят на радиостанцию и передают сообщения тем, кого захватили бандиты. Это искренняя и трогательная программа, от которой просто разрывается сердце.

На примере моей матери все дети, бывшие или ставшие жертвой чужой жадности, могут убедиться, что условия, в которых оказался человек, не всегда определяют его дальнейшую жизнь. То, что маме пришлось пережить в детстве, бесспорно, сделало ее характер более необычным и импульсивным, но одновременно закалило ее, помогло стать более любящим, щедрым, благородным и позитивным человеком.

Когда мы с сестрой были маленькими, мама никогда не позволяла нам долго расстраиваться и переживать. Она все время говорила нам: «Не кисните! Соберитесь с силами! Расправьте плечи, придумайте что-нибудь, используя то, что у вас под рукой, будьте благодарны за то, что у вас есть, и начинайте действовать!»

Мама ценит то, что имеет. Она рада каждому своему вздоху, благодарна каждому новому дню. Она счастлива, что не только жива, но и стала женой, матерью и бабушкой. Итак, позвольте представить вам потрясающую женщину с удивительной судьбой. Это моя мать, моя героиня и пример для подражания – Марина.

Ванесса Джеймс

Послесловие

Линн Барретт-Ли

Мы познакомились с Мариной летом 2011 г. Вместе с ней и ее дочерью Ванессой мы поехали из Брэдфорда в Лондон в офис моего литературного агента. Мы должны были присмотреться и понять, подходим ли мы друг другу.

В профессии гоустрайтера[14] очень важно работать с клиентами, которых ты понимаешь и с которыми чувствуешь что-то общее. Я доверяю своему внутреннему чувству. Я знаю, что если с человеком, с которым мне предлагают работать, не возникает контакта, то книга получится плохой и работа над ней будет мучительной. Если между гоустрайтером и человеком, о котором и за которого он пишет, не возникает искренних отношений, а также полного доверия, ничего хорошего из работы не выйдет.

Мне в то время предложили сразу несколько проектов, и среди них была история о девочке, которая выросла в джунглях в стае обезьян. Готова ли я была этому верить? Даже не знаю. Я почитала немного готового материала. Это было два развернутых синопсиса книги, каждый из которых предлагал свой подход к подаче этой истории.

Личная встреча – это главный фактор, необходимый для принятия решения. В первые несколько секунд я поняла, что Марине можно верить и ее история достойна того, чтобы ее рассказали. Я поняла, что мы подходим друг другу. Даже сейчас, когда она стала миниатюрной бабушкой и жительницей Брэдфорда, в ней осталось так много от дерзкой и сообразительной девочки того периода жизни, который описан в этой книге! Ее младшая дочь, прекрасная Ванесса, вне всякого сомнения, унаследовала напористость, любознательность и интерес к жизни, свойственные ее матери. Я знала, что мне придется работать главным образом с Ванессой (Марина не очень хорошо пишет по-английски). В общем, я осталась чрезвычайно довольна как Мариной, так и Ванессой.

После того как все мы подписали контракт, я получила большой манускрипт и массу дополнительного материала. Эпическая история излагалась в формате, близком к роману «Война и мир» Льва Толстого. Это была не самая лучшая и слишком серьезная подача такого материала. Несмотря на драматические «развороты», интересные и интригующие детали, сама история была такой же «дикой», «непричесанной» и неструктурированной, как и ее героиня. Ванесса написала этот том после нескольких лет разговоров с матерью. Это было, бесспорно, произведение, написанное с большой любовью, но мне хотелось больше раскрыть характер и внутренний мир героини, убрать лишние детали и добавить чувства в жестко структурированное линейное повествование. Жизнь Марины казалась бескрайней, как тропический лес, с его ярким красками, светом и тьмой, населенный самыми разными существами. Моей задачей было прорубить в этом лесу тропинку, по которой мог бы пройти читатель.

Поэтому я урезала книгу и сделала ее в два раза меньше. Это, возможно, покажется вам слишком жестким подходом. Но я хотела ярким мазком прочертить линию жизни Марины, начиная с того момента, как она потеряла свой дом и свою личность, свое человеческое «я», оказавшись в джунглях, и до того дня, как в возрасте тринадцати-четырнадцати лет она выбрала себе новое имя и начала новую жизнь.

Когда я убрала много лишней информации в ящик под названием «Продолжение: материалы для второй книги», моя задача стала гораздо более простой и понятной. Я решила не перебарщивать с развесистыми метафорами о джунглях и писать проще. Не надо забывать, что повествование идет от лица маленькой девочки, которая видит и оценивает мир своими детскими глазами. Вообще воспоминания – это коварная штука. На них накладывается пласт мыслей и оценок нашего аналитического ума, который в случае с Мариной в раннем детском возрасте не был развит. Я хотела избежать ситуации, когда к воспоминанию примешиваются знания, полученные в более позднем периоде жизни. Приведу пример. Взрослый может сравнить оттенок синего цвета с танзанитом, сапфиром или цветом океана в тропиках. Однако маленький ребенок (если он не жил рядом с шахтой, где добывают сапфиры, или на побережье острова в Карибском бассейне) просто не знает таких вещей, поэтому его язык будет более простым.

Кроме того, надо было проверить ряд фактов. Книга должна быть написана убедительно, чтобы читатель поверил ей. Следовательно, все упомянутые там детали должны быть корректными. Но как проверить многие вещи, когда рассказчик, то есть Марина, была маленькой и не имела ни знаний, ни жизненного опыта? Она не успела получить образование, и ей не с чем было сравнивать все, что она видела. С этими вопросами мне помогла разобраться Ванесса. Она провела колоссальную подготовительную работу, обсуждала со своей матерью детали ее жизни, после чего сверила, проверила и перепроверила информацию. Я говорю о видах животных и растений, с которыми Марина сталкивалась в джунглях. Мы пришли к выводу, что Марина жила в стае каштановых капуцинов, питалась гуавой и плодами курубы, бразильскими орехами, фигами и плодами луло. Названия фруктов были найдены по описаниям Марины.

Я считаю, что Ванесса взяла на себя и выполнила грандиозную задачу. Она превратила истории, которые мама рассказывала ей на ночь, в захватывающее повествование, интересное не только ей самой и ее семье, но и многим читателям.

Я очень рада, что мне представилась возможность работать с Мариной и Ванессой. Я также рада, что плодом наших совместных усилий стала интересная и искренняя книга. С большим удовольствием я готова работать над продолжением или второй частью этой истории…

Линн Барретт-Ли

Как можно помочь

Мы приводим информацию о двух организациях. Одна из них поддерживает детей, проживающих в приемных семьях, а вторая занимается вопросами защиты приматов в неотропических регионах мира. Если история Марины затронула ваше сердце и вы хотите помочь работе этих организаций, они будут вам крайне признательны.

«Приемные семьи для брошенных детей»

(Substitute Families for Abandoned Children, сокр. SFAC)

Представьте себе, как молодая девушка или девочка бродит по улицам города. Ей некуда идти, и никто не защитит ее. Или представьте себе восемнадцатилетнего парня, которого родители выгнали из дома, потому что в семье нечего есть. По мнению родителей, эти молодые люди должны сами зарабатывать себе на жизнь. Теперь подумайте, какие опасности ждут этих детей на улицах: наркоторговцы, насильники и люди, которые похищают их для принудительного занятия проституцией. У вас есть возможность помочь этим детям найти кров над головой, место, где их любят и где они чувствуют себя в безопасности. Возможно, такая задача лично вам не под силу, потому что она требует непосредственного участия в жизни ребенка, но вы можете помочь тем, кто этим занимается.

Сотрудники организации «Приемные семьи для брошенных детей» уверены, что детей надо воспитывать в семье, а не в государственных учреждениях. В настоящее время восемьдесят процентов брошенных или осиротевших детей имеют хотя бы одного родителя или живут в приемных семьях. Сотрудники организации «Приемные семьи для брошенных детей» считают, что в первую очередь стоит возвращать детей в те семьи, где они родились, чтобы ребенок знал свои «корни». Если это невозможно, организация подыскивает местные приемные семьи, проводит их обучение и оказывает им финансовую помощь.

В свое время Марина, которая была полной сиротой, нашла такую семью благодаря своей соседке. В итоге она смогла стать полноценным членом общества и замечательной женщиной, о которой вы только что прочитали. Если бы Марина не встретила замещающую семью, ее судьба сложилась бы иначе и, скорее всего, ее не было бы в живых, чтобы рассказать свою историю.

Пожалуйста, свяжитесь с SFAC, которая работает по всему миру, если вы хотите помочь таким детям, как Марина. www.sfac.org.uk

«Защита приматов в неотропических регионах»

(Neotropical Primate Conservation, сокр. NPC)

Во многих регионах мира наши ближайшие родственники по эволюционному развитию, обезьяны и гориллы, вымирают в результате отстрела и отлова браконьерами и вырубки тропических и неотропических лесов.

В Колумбии и в других странах Латинской Америки эта организация работает с целью сохранения ареала обитания обезьян. Сохраняя нетронутыми тропические и неотропические леса, организация помогает не только обезьянам, но и индейцам, проживающим в этих лесах, сохранять свой архаичный и традиционный образ жизни.

Организация борется с браконьерами, которые отлавливают животных для нелегальной торговли, а также убивают их ради мяса или меха. Браконьеры представляют серьезную угрозу выживанию многих видов обезьян. Члены организации совместно с полицией пресекают действия браконьеров, забирают у них животных, лечат их и выхаживают, после чего выпускают обратно в джунгли, в которых выросла Марина.

Если вы хотите помочь работе данной организации, пожалуйста, узнайте о ней больше и свяжитесь с ее представителями на сайте www.neoprimate.ogr

Благодарим вас за поддержку.

Сноски

1

Он же капский крыжовник.

2

Также аннона колючая.

3

«Маленький апельсин».

4

Американский, или бразильский, орех.

5

Он же индийский финик.

6

Глупая (исп.).

7

Хрупкое (исп.).

8

Кукута – колумбийский город, находится на границе с Венесуэлой.

9

Melicocca – лайм испанский (лат.).

10

Empanada – обжаренный в масле пирожок из пшеничной муки с начинкой, блюдо, популярное в Латинской Америке (исп.).

11

Люди, занимающиеся стиркой белья (исп.).

12

Эпоха насилия (исп.).

13

«Голоса похищенных» (исп.).

14

Автор, пишущий книги, статьи и т. п. за другое, как правило, известное лицо.

Content

Марина Чапман, Ванесса Джеймс, Линн Баррет-Ли
Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Послесловие от дочери Ванессы

Послесловие Линн Барретт-Ли

Как можно помочь

Сноски