Сара Брэдфорд

Жаклин Кеннеди: Американская королева

Сэму Пибоди

Каждое мгновение жизни отличается от другого. Хорошее, плохое, трудное, радость и горе, любовь и счастье – все связано в единое, неописуемое целое, которое называется «жизнь». Невозможно разделить хорошее и плохое. А возможно, и незачем.

Жаклин Кеннеди-Онассис

В мире нет человека, который походил бы на нее, говорил и писал бы, как она, и был бы настолько оригинален во всем. Я не знаю никого другого, кто так четко осознавал бы собственное «я».

Эдвард Кеннеди

Больше всего людей удивляло то, что Джеки была очень проста в общении и эмоциональна. Журналисты любили изображать ее этакой отшельницей, а отшельников часто считают эгоистами. Джеки не была эгоисткой! Это точно не о ней! Она была очень естественной и обладала прекрасным чувством юмора, постоянно шутила и разыгрывала друзей. Мы помним Джеки очень веселой и жизнерадостной.

Дипак Чопра

Облик Джеки в 60-е годы олицетворял Америку, ведь она была супругой президента. Идеальные французские наряды, которые она носила, напоминали королевские одеяния. Они были яркими и сразу выделялись на фоне темных мужских костюмов. Джеки не отличалась чрезмерной откровенностью, но она представляла нашу страну так, как этого не делал никто ни до нее, ни после.

Кейт Спейд

Под маской красоты и известности таился цепкий ум, беспощадность в суждении о людях, безошибочное чутье, подмечавшее малейшую претенциозность и напыщенность, и резкий, даже грубоватый юмор. Она была верным другом, но никогда не прощала предательства. Любила деньги и славу, но в основном была непритязательна и лучше всего чувствовала себя верхом на лошади где-нибудь в Виргинии. На долю Джеки выпало немало трагедий и скандалов, но она всегда оставалась верна себе и в итоге добилась той степени независимости, которая позволяет жить так, как хочется.

Сара Брэдфорд

Она была особенным человеком. И те, кто находился рядом с ней, тоже чувствовали себя особенными. Джеки была очень предана своим детям, своей семье и своим друзьям… Она была прекрасной дочерью, племянницей, матерью, бабушкой, женой, сестрой, кузиной, тетей и другом. Все знали, что она всегда придет на помощь и сделает все, что только в ее силах.

Юта Окинклосс

Джеки постоянно привлекала к себе всеобщее внимание, но при этом была очень закрытым человеком. Она была замечательной, поистине выдающейся женщиной.

Valentino

Об авторе

Сара Брэдфорд, виконтесса Бангор, – английский историк и биограф, автор популярных во всем мире книг о таких знаменитых личностях, как Чезаре и Лукреция Борджиа, принцесса Диана и королева Елизавета II, княгиня Грейс и Бенджамен Дизраэли, ведущая телепередач на исторические темы и непременный телекомментатор всех событий, связанных с жизнью европейских правящих династий.

Вступление

Четыре траурных дня в истории Америки

22–25 ноября 1963 г.

Трудно передать словами потрясение простых американцев, какое вызвали эти четыре дня вплоть до прощания с президентом, но именно тогда все, кто наблюдал за церемонией погребения, навсегда запомнили Джеки такой, какой увидели ее в день похорон.

Посол Уильям ванден Хьювел

Лицо тридцатичетырехлетней вдовы президента Соединенных Штатов, мраморно-бледное под густой черной вуалью, с чеканными чертами античной статуи, застыло в безмолвном горе – олицетворение всех вдов, хоронящих мужей-героев, начиная с Андромахи, что оплакивала Гектора под стенами Трои. В этот траурный день первая леди вернула американцам гордость за свою страну, помогла избавиться от чувства стыда после убийства тридцать пятого президента США и стала, по словам Фрэнка Синатры, королевой Америки. Она умышленно создала миф, маскируя истинную сущность покойного супруга, энергичного, остроумного, сексуально озабоченного, чрезвычайно умного Джона Ф. Кеннеди, пышной церемонией, в мельчайших деталях повторяющей погребение Авраама Линкольна. С той самой минуты молодая вдова, держащая за руки двух маленьких детей и не сводящая глаз с гроба убитого супруга, вышла за рамки обыденности, стала иконой, легендой, с которой миллионы незнакомых людей связывали свои мечты и ожидания, и это бремя ей пришлось нести до конца собственной жизни.

Однако личность Жаклин Бувье-Кеннеди складывалась из множества граней – тайных страхов и хитроумных защитных механизмов, тяги к славе, всеобщему вниманию и восхищению и стремления укрыть свою частную жизнь от посторонних глаз. Если снова обратиться к мифологии, то Жаклин можно сравнить с нимфой, прячущейся от людских взоров в чаще леса. Сама Джеки тоже использовала этот образ в одном из своих немногочисленных рассказов, опубликованных в школьном журнале, когда ей было шестнадцать: мраморная нимфа в Центральном парке оживает на день, чтобы влюбить в себя простого нью-йоркского парня, а потом вновь возвращается на постамент.

Под маской красоты и известности таился цепкий ум, беспощадность в суждении о людях, безошибочное чутье, подмечавшее малейшую претенциозность и напыщенность, и резкий, даже грубоватый юмор. Она была верным другом, но никогда не прощала предательства. Любила деньги и славу, но в основном была непритязательна и лучше всего чувствовала себя верхом на лошади где-нибудь в Виргинии. На долю Джеки выпало немало трагедий и скандалов, но она всегда оставалась верна себе и в итоге добилась той степени независимости, которая позволяет жить так, как хочется.

1

Золотые годы

В моей жизни, да, наверно, и в жизни Джеки это время было по-настоящему счастливым, хотя и слишком коротким… Все тогда казалось таким простым. Нас еще не коснулись ни сложности, ни душевные терзания, ни страдания…

Ли Радзивилл, сестра Джеки, об их детстве на Лонг-Айленде

У Жаклин было врожденное чувство театра, дар точно угадывать момент, когда выйти на сцену и когда уйти. Долгожданная малышка родилась 28 июля 1929 года, на шесть недель позже, чем рассчитывали, в Саутхэмптонской больнице на Лонг-Айленде. Вообще-то девочка должна была появиться на свет в одной из больниц Большого Нью-Йорка, но Джеки, по своему обыкновению, предпочла новомодные Хэмптоны. Она была первым ребенком Джанет Нортон Ли и Джона Верну Бувье-третьего и родилась через год после их свадьбы в Ист-Хэмптоне, где на «приморской Уолл-стрит» располагались комфортабельные летние резиденции ее бабушек и дедов. Спустя несколько месяцев, в октябре 1929-го, крах Нью-йоркской фондовой биржи серьезно пошатнул положение семейства Бувье, и чуть не до конца жизни Джеки и ее младшую сестру, появившуюся на свет четырьмя годами позже, преследовали неуверенность и страх нищеты.

Джеки рано поняла распределение ролей в семье: мужчина главенствовал, а женщины играли второстепенную роль и боролись за его внимание. Девочка быстро усвоила правила этой игры, извлекая для себя максимум пользы из означенной ситуации. Всю жизнь Джеки будет непреодолимо тянуть к самому влиятельному и успешному мужчине в компании. (Двоюродная сестра как-то раз сказала об увлечении Джеки мужчинами типа ее будущего свекра, Джозефа Кеннеди-старшего: «Окажись Джеки при дворе Ивана Грозного, она бы сказала: “Ох, его просто никто не понимает!”»)

В детстве двумя главными мужчинами для Джеки были ее дед по отцу, майор Джон Верну Бувье-младший, и отец, Джон Верну Бувье-третий. Летом вся жизнь в усадьбе Ласата, в увитом плющом особняке, сосредоточивалась вокруг Джона Верну Бувье-младшего, которого десять внуков звали «дед Бувье», а все остальные – просто «Майор». Дом располагался стратегически выгодно – недалеко от океана и от знаменитого клуба Мейдстоун, центра светской жизни Ист-Хэмптона, где Бувье приобрели в 1926 году маленький домик. В Ласате Майор был не только непререкаемым авторитетом для своих домашних, но и популярным светским персонажем Ист-Хэмптона. Бывший адвокат наслаждался звуками собственного голоса и регулярно произносил публичные речи в День поминовения, который знаменовал открытие летнего сезона. Когда летом 1912 года чета Бувье впервые приехала в Ист-Хэмптон, это местечко было совсем простеньким по сравнению с более рафинированным Саутхэмптоном – деревенские домишки, утиный прудик, лужайка, огромные песчаные дюны, отделяющие поселок от океана, в другой стороне до самого горизонта тянулись картофельные поля. Сначала Бувье жили на Аппакок-роуд в трехэтажном особняке с верандой, который назывался Уайлдмур, Дикая Пустошь, а в 1925-м жена Майора, Мод Сарджент, на деньги своего отца купила Ласату, и только в 1935 году Майор, унаследовав значительное состояние после смерти дяди, Мишеля Шарля Бувье, выкупил дом, где и жил на такую широкую ногу, что после его смерти семья разорилась.

Каждый год в мае многочисленные отпрыски Бувье покидали свои квартиры на Парк-авеню и перебирались на лето в Ист-Хэмптон, куда переезжала и Мод со всей челядью. Название Ласата – на языке индейцев «спокойное место» – не самое подходящее, учитывая буйный темперамент новых хозяев. Усадьба занимала двенадцать акров. Здесь имелся теннисный корт, конюшня на восемь лошадей, где над каждым стойлом золотыми буквами была написана кличка его обитателя, сбруехранилище, манеж и выгул, обширный огород, беседка, увитая виноградом, и «итальянский садик» Мод, окруженный кустами самшита и украшенный классическими статуями. Бувье расписывали приобретение как «поместье, отстроенное на английский манер», что явно не соответствовало его размерам, хотя преувеличить любили все Бувье, по примеру Майора, главы семейства.

Круглый год в Ласате жил только садовник, по совместительству сторож, Пол Юска, но немаловажную роль в жизни обитателей усадьбы играли постоянные слуги, особенно Полина, бывшая няня, гувернантка и экономка, служившая в семье Джона Верну Бувье еще в Натли (штат Нью-Джерси), где семья, в ту пору не столь богатая, прожила двадцать два года, и Эстер, игравшая на бирже и на скачках и в любую минуту готовая ссудить хозяевам нужную сумму наличными.

Хотя Майор гордился своим званием, на военной службе он пробыл недолго. Он закончил юридический факультет Колумбийского университета, 22 июля 1918 года в возрасте пятидесяти двух лет получил звание майора и был приписан к военно-юридическому отделу Резервного офицерского корпуса армии США, а пятью месяцами позже, в декабре 1918-го, благополучно демобилизован. Впоследствии Бувье стал партнером в фирме своего дяди, офис которой находился на Уолл-стрит.

Джон Верну Бувье-младший был человек темпераментный, склонный к внезапным и резким вспышкам эмоций. Воскресенье считалось семейным днем, когда младшие Бувье собирались либо в квартире Майора на Парк-авеню, после мессы, на которую он водил внучек, либо летом в Ласате на традиционный воскресный обед. Все сидели в столовой за огромным дубовым столом; подавали обычно ростбиф и домашнее фисташковое мороженое, которое готовил водитель-француз. Мод всегда держалась на заднем плане, в тени супруга, отдавая распоряжения из своей комнаты на втором этаже, поливая цветы и присматривая за домом, Майор же являлся центральным персонажем, чье присутствие невозможно было не заметить, в том числе и из-за громкого голоса. Былая красота Мод уже поблекла, черты и фигуру ее исказила водянка, из-за чего ей приходилось носить длинные широкие юбки, чтобы скрыть отекшие ноги, а Майор, которому в тот год, когда родилась Джеки, исполнилось шестьдесят пять, выглядел значительно моложе своих лет. Сам он утверждал, что сохранился так хорошо благодаря контрастным ваннам – когда глава семейства совершал водные процедуры, по всему дому разносились душераздирающие вопли.

Майор был щеголем: по воскресеньям в Ист-Хэмптоне неизменно надевал коричневый твидовый пиджак, белоснежную рубашку с высоким крахмальным воротничком, белые полотняные брюки, черные носки и белые туфли. Предмет его гордости составляли усики а-ля Эркюль Пуаро, которые он по утрам аккуратно расчесывал и фабрил для придания желаемой формы. Он разъезжал на красном кабриолете «фрэзер-нэш» с простенькой коробкой передач, минут пять мотор ревел как зверь, пока вибрация пола не сообщала Майору (глухому как тетерев!), что машина готова к старту, тогда он резко жал на газ, и автомобиль, из-под колес которого во все стороны разлетался гравий, с опасной скоростью (водитель, увы, был еще и близорук) несся по направлению к старинной католической церкви Св. Филомены. Позднее, за обедом, Майор вынимал слуховой аппарат и, не обращая внимания на жаркие споры за столом, сочинял стихотворение для одной из внучек, которое зачитывал вслух в конце трапезы.

Стихи выходили скверные и излишне витиеватые, однако увлечение поэзией передалось и Джеки, дедовой любимице. По словам Ли, «дед обожал Джеки, очевидно чувствуя ее громадный потенциал в той области, которая очень его интересовала, – в литературе. Они обменивались цветистыми письмами. Не знаю, дедушка ли внушил сестре любовь к поэзии, но Джеки заинтересовалась поэзией в очень раннем возрасте, чем весьма его радовала. Друг к другу они относились с нежностью, и смотреть на них обоих со стороны было сущее удовольствие. Помню, он приходил в Медисон-Сквер-Гарден, где Джеки занималась верховой ездой, порой от возбуждения вскакивал, начинал кричать на лошадь, – забавное и трогательное зрелище. Мне кажется, если бы не привязанность Джеки к отцу и деду, она никогда не стала бы такой сильной и независимой, ведь нашу семью трудно назвать очень уж нормальной…»

Одна из причуд Майора оказала очень большое влияние на отношение домочадцев к самим себе. Все детские годы Джеки он с увлечением выстраивал разветвленное генеалогическое древо, которое в частном порядке опубликовал в 1940 году, под названием «Наши предки». Бувье были потомками южнофранцузских католиков. Майор гордился своим происхождением и даже, согласно его записям, в юности год учился во Франции и изъяснялся на языке предков. Однако просто вести свой род от французов Майору было недостаточно, ему хотелось причислить себя к аристократии, приобщиться к голубой крови, тем более что речь шла о двух французских семействах. По его версии генеалогического древа, Бувье – потомки «старинного знатного рода из города Фонтен близ Гренобля», однако дальнейшие изыскания показали, что эти Бувье не имели к Майору никакого касательства, настоящие предки были ремесленниками и мелкими лавочниками из Пон-Сент-Эспри близ Арля. История американской ветви Бувье начинается с Мишеля Бувье, который около 1815 года перебрался из Франции в Филадельфию, где весьма преуспел как мастер-краснодеревщик (среди его клиентов числился брат Наполеона, Жозеф Бонапарт) и импортер мрамора и красного дерева. Мишель сколотил порядочное состояние, которое его сын, Мишель Шарль, изрядно приумножил, играя на рынке ценных бумаг. Кроме того, вторая жена Мишеля Бувье, Луиза Верну, тоже была по происхождению француженкой, и ее отец, если верить записям деда Джеки, происходил из славного древнего рода, проживавшего в провинции Пуату. Правда, не существует никаких доказательств родства между аристократическим семейством Верну и Джоном Верну, прибывшим в Филадельфию в последней декаде XVIII столетия, предположительно из французской Вест-Индии. На заявлении о предоставлении гражданства Верну поставил закорючку, которая вряд ли могла быть подписью образованного аристократа.

Однако потомки Майора относились к «Нашим предкам» с почтением, как того требовала семейная легенда, и в 1961 году Мэри ван Ренсселаар Тэйер, работая над официальной биографией Джеки как первой леди Америки, придерживалась аристократической версии, но в дальнейшем один из американских историков тактично разоблачил фальсификацию. На самом деле Бувье – потомки разбогатевших французских иммигрантов в третьем поколении, которые выдумали себе родословную, превратив лавочников в титулованную знать. В Америке времен юности сестер Бувье, где социальное положение играло далеко не последнюю роль, все члены «высшего общества» точно знали, кто откуда родом, и верховодили потомки англосаксонских протестантов. Но даже после того, как в 1960-х годах миф о благородном происхождении Бувье был развенчан, двоюродная сестра Джеки, Эди Бил, модель, известная своими эксцентричными выходками, в одном из интервью 1972 года ничтоже сумняшеся похвасталась: «Все мы потомки французских королей XIV века». Когда в 1953-м Джеки вышла за Джона Кеннеди, газеты трубили, что состоятельный бостонский сенатор ирландского происхождения породнился с семьей потомков французской аристократии. Крупнейший американский эссеист Гор Видал писал по этому поводу: «Не знаю, как Джанет [мать Джеки] сумела выкрутиться. Но для прессы это было то, что надо. Будто браком сочетались отпрыски Плантагенетов и Тюдоров. Абсурд! На самом деле Бувье происходили из простонародья…» Да, Бувье были католиками, но вовсе не Католиками с большой буквы, а обычными выходцами из средиземноморской армады католических государств, затесавшимися среди «коренных американцев», сиречь протестантов англосаксонского происхождения. Джеки, которая обещала стать замечательной красавицей, подобные вопросы как будто бы не слишком волновали, но в глубине души она чувствовала себя одиночкой; много лет спустя, намекая на Ньюпорт, она призналась музыканту Питеру Дакину: «Питер, мы оба с тобой здесь чужаки». Вообще-то Джеки отнюдь не считала себя хуже других, напротив, это лишь усиливало в ней ощущение собственной уникальности. Она никогда не стремилась слиться с толпой, куда ближе ей были творческие, талантливые, оригинальные люди. В любви Джеки тоже обращала внимание отнюдь не на «коренных» американцев, достаточно вспомнить трех главных мужчин ее жизни – потомка католиков-ирландцев Джона Кеннеди, грека Аристотеля Онассиса и еврея Мориса Темпелсмана.

Кроме деда Джеки обожала отца, невероятно обаятельного Джона Верну Бувье-третьего, который походил на своего отца только внешне. Дед, Джон Верну Бувье-младший, человек по характеру деятельный, состоял во всевозможных клубах и комитетах: к примеру, как он с гордостью отмечал в «Наших предках», участвовал в постоянном комитете Общества выпускников юридического факультета Колумбийского университета, занимал пост вице-президента клуба выпускников этого факультета и был членом совета братства Дельта-Каппа-Эпсилон, от своего прадеда, капитана Джеймса Юинга, унаследовал членство в элитарном Обществе цинциннатов Мэриленда, а также был президентом отделения общества «Сыновья американской революции» в штате Нью-Йорк (через прапрадеда, Джона Гриффита), генерал-президентом главного общества «Сыновья американской революции» и т. д. Не в пример своему отцу, Джон Верну Бувье-третий отличался свободомыслием, отсюда его антипатия к разного рода комитетам и помпезным клубам, которая передалась и дочери. Возможно, под нажимом отца Джон вступил в нью-йоркское отделение «Сыновей американской революции» и Общество цинциннатов Мэриленда, но по-настоящему интересовался деятельностью лишь трех организаций – братства выпускников Йельского университета («Книга и змея») и двух клубов в Нью-Йорке (Йельского и теннисного). Он обожал мать, которая во всем ему потакала, и частенько цапался с отцом, который не одобрял его недисциплинированность и эгоизм. Между ними периодически вспыхивали шумные ссоры, Майор орал, грозил лишить сына наследства, но угрозы не возымели должного действия.

Отец Джеки был необычайно привлекательным мужчиной, его яркая внешность бросалась в глаза и выглядела экзотической на фоне ординарных американских парней. От предков он унаследовал смуглую кожу, черные волосы и пронзительно-синие глаза, за что получил немало прозвищ: после выхода знаменитого фильма с Рудольфом Валентино его окрестили Шейхом, еще называли Черной Орхидеей, а обычно (за пристрастие к карточным играм) – Черным Джеком. Над красиво очерченным чувственным ртом он носил тонкие усики а-ля Ретт Батлер из «Унесенных ветром» в исполнении Кларка Гейбла, а коронная фраза героя – «Если честно, детка, то мне плевать» – вполне могла стать девизом отца Джеки. Свои густые черные волосы он всегда аккуратно, волосок к волоску, причесывал на прямой пробор. Вдобавок он был крайне тщеславен (один из приятелей, навестивший Черного Джека в Бриджхэмптоне, где тот проводил уик-энд в элитарном клубе, отметил, что на стене комнаты висело не меньше шести Джековых фотографий) и тратил массу времени на поддержание внешнего лоска. Прекрасную физическую форму ему удавалось сохранять благодаря ежедневным тренировкам в Йельском клубе или в маленьком спортивном зале, оборудованном в кладовке его апартаментов. Джон постоянно ходил в солярий, загорал голышом на подоконнике квартиры на Парк-авеню или на закрытом мужском пляже клуба Мейдстоун. Одевался он безупречно, даже летом в Ист-Хэмптоне ходил в габардиновых костюмах с иголочки. Любил заниматься спортом, хотя и не мог похвастаться особыми достижениями, с удовольствием посещал бои профессиональных боксеров, скачки и важные футбольные матчи. Кроме того, играл на скачках и на бирже и за пристрастие к азартным играм был исключен из подготовительной школы Филипс Эксетер. Духовный рост и интеллектуальное развитие Джона Бувье совершенно не интересовали, так что в университете он не блистал, скорее был двоечником, и известность в Йеле снискал главным образом как устроитель вечеринок, на которые стекались толпы хорошеньких девушек. Он был неисправимым бабником, а позднее пристрастился и к выпивке.

Как и Джеки, Джон инстинктивно умел принять нужную позу перед объективом фотокамеры, обладал артистизмом и харизмой. Он принадлежал к числу мужчин, которых их собратья не любят или считают смешными, зато женщины не в силах устоять перед их обаянием. Поговаривали, что он плохо обращается с девушками: окружает новую пассию вниманием, пока ухаживает, а потом, когда она ему надоест, без сожаления бросает ее. Избалованный матерью юноша казался неспособным на серьезные отношения. Он, конечно, гордился своей женой Джанет, ее красотой, элегантностью и умением мастерски держаться в седле, но по природе своей оставался хищником, рисковым парнем, который не в силах бороться с соблазнами и отказываться от собственных прихотей. Джон не мог стать хорошим семьянином, мужем и отцом, в каком нуждались его жена и дочери. В отношениях с девочками он больше напоминал любовника, чем отца, – тщеславный, безответственный, но веселый, не терпящий скуки, нежный и требовательный. Некоторые не самые привлекательные черты Джона передались и дочерям. Однажды, когда они с Джеки и Ли гуляли в Центральном парке и какая-то пожилая женщина вознамерилась пристать к ним с разговорами, Джон велел Джеки: «Скажи ей, пусть прыгнет в пруд!» Взрослая Джеки тоже на дух не принимала зануд.

Хотя неверность отца причиняла матери боль и брак родителей распался целиком по вине Джона, Жаклин наслаждалась его успехом у противоположного пола. Джон «Деми» Гейтс, давний поклонник Джеки, вспоминает: «Она рассказывала мне о сложных взаимоотношениях с отцом, которого любила и уважала именно за то, что окружающие женщины от него без ума. Например, в родительский день в пансионе Фармингтон Джеки частенько обсуждала с отцом матерей своих подружек: “Как она тебе?” В ответ он мог сказать: “Да, она была очень недурна!” или “Я бы не прочь с ней поразвлечься!” Джеки находила это восхитительным. Отец подавал ей дурной пример, но тем не менее она выросла совершенно особенной, и это целиком заслуга матери».

Черный Джек презирал моральные нормы, а из достоинств признавал только смелость на грани бравады, хорошую спортивную форму и чувство стиля. Внешность решала всё. Самое главное в жизни – всеми правдами и неправдами привлекать противоположный пол, причем подразумевалось, что, когда речь идет о сексе, можно кого угодно обвести вокруг пальца, в любви и войне все средства хороши, ведь Джон Верну частенько повторял, что все мужчины – крысы, а ему ли не знать. Эта максима помогла его старшей дочери преодолеть жизненные тяготы и вполне подтверждена ее опытом.

Моральный облик Джона Бувье оставлял желать лучшего, но и мать Джеки, Джанет, была далека от идеала. Окружающие поразились, когда 7 июля 1928 года тридцатисемилетний ловелас Джон Верну Бувье сочетался браком с Джанет Нортон Ли в католической церкви Св. Филомены в Ист-Хэмптоне. После церемонии состоялся торжественный прием в красивом летнем особняке родителей Джанет на Лайли-Понд-лейн. Джанет дружила с сестрами-близняшками Джона – Мод и Мишель. Она была шестнадцатью годами моложе жениха и вдобавок прихожанка англиканской церкви, хотя Черный Джек по большому счету плевать хотел на конфессиональную принадлежность избранницы. Брак этих двоих выглядел явным мезальянсом. Невеста, миниатюрная, хорошенькая, очень обаятельная, с обворожительной улыбкой (при желании), была человеком жестким, дисциплинированным, сдержанным, но под маской истинной леди скрывался буйный темперамент. Выросла она в несчастливой семье. Отец, Джеймс Ли, сын нью-йоркского врача, сколотил состояние на рынке недвижимости и банковских услуг. Он охотно хвастал, что к тридцати годам заработал аж два миллиона долларов, но потерял все во время финансового кризиса в 1907-м. Впоследствии Джеймс, обладавший незаурядной деловой хваткой, снова разбогател. Несколько раз он получал награды за свои архитектурные проекты, и, возможно, именно от него Джеки унаследовала интерес к архитектуре и любовь к Нью-Йорку. Пожалуй, и твердость характера у нее тоже от этого деда, недаром в свое время советник Кеннеди по национальной безопасности Макджордж Банди в шутку окрестил Джеки «железной женщиной». Джеймс Ли недолюбливал свою жену, Маргарет Мерритт, и демонстративно не разговаривал с нею. К тому времени, когда Джанет вышла замуж, родители давным-давно жили отдельно, хотя официально так и не развелись.

Неудивительно, что Джеймс Ли не одобрил выбор дочери и отнесся к зятю с неприязнью. Семьи Ли и Бувье, хотя и были соседями по Парк-авеню и Ист-Хэмптону, симпатий друг к другу не питали. Бувье, гордившиеся своим происхождением, смотрели на Ли сверху вниз. Родители Джанет были вторым поколением ирландских иммигрантов и разбогатели лишь недавно. В глазах Бувье Джанет выходила замуж по расчету, исключительно ради того, чтобы подняться на самый верх социальной лестницы. Когда 3 января 1968 года отец Джанет скончался в возрасте девяноста лет, New York Times опубликовала некролог, где ни слова не говорилось ни о происхождении самого Джеймса, ни о происхождении его супруги, лишь коротко упоминалось: «Родился в Нью-Йорке 2 октября 1877 года в семье доктора Джеймса Ли и Мэри Нортон Ли. Отец одно время занимал пост инспектора бесплатных городских средних школ».

Несмотря на слухи, что Джеймс и Маргарет Ли были детьми ирландских иммигрантов (это подтверждала и сама Джеки, которая заявила, что ее прапрадед и прапрабабка по матери эмигрировали из ирландского графства Корк во время печально известного картофельного голода 1845–1849 годов), «Национальная биографическая энциклопедия» приукрасила семейную историю, сделав отца Джеймса Ли уроженцем Мэриленда и участником Гражданской войны на стороне Конфедерации и одним росчерком пера превратив Маргарет Мерритт в дочь Томаса Мерритта из Саванны (штат Джорджия), ветерана Гражданской войны и крупного нью-йоркского импортера. В дальнейшем и Джанет публично повторяла эту легенду среди прочих выдумок и полуправд, что зафиксировано в биографической статье, написанной о ней в 1962 году, после того как Джеки стала первой леди. И кое-кто из ее друзей описывал Джанет автору как «красавицу-южанку».

Хотя Джеймс Ли был католиком, его дочь посещала «правильные» школы: пансион мисс Спенс в Нью-Йорке, год в колледже Свит-Брайар (штат Виргиния), год в нью-йоркском Барнард-колледже. В интервью автору статьи Джанет сообщила, что мечтала стать писательницей и даже прослушала в Колумбийском университете курс по драматургии и новеллистике, но ее литературная карьера ограничилась несколькими охотничьими рассказами, которые она как «негр» сочинила для иллюстрированного журнала.

Учитывая взаимную антипатию семей новобрачных и устоявшуюся репутацию Джона Бувье как бабника, никто не ждал от этого брака ничего хорошего. Много позже Джанет, подобно большинству женщин, чей брак оказался неудачей, заявила, что вышла замуж лишь затем, чтобы вырваться из-под гнета отца, и наперекор его воле. Отчасти здесь, возможно, есть доля правды, но факт остается фактом – физически ее неодолимо тянуло к Бувье, поэтому она так страдала после развода. Даже во время медового месяца, когда молодые плыли в Европу на «Аквитании», новоиспеченный муж не смог сдержаться и напропалую флиртовал с Дорис Дьюк, богатой наследницей из Ньюпорта, или же пропадал за игорным столом. Подростком Джеки, отдыхая в компании сверстников близ Биаррица, как-то раз сказала Деми Гейтсу: «Знаешь, мои родители проводили в Биаррице медовый месяц, а папа был ужасный игрок и продул все деньги, и свои, и мамины… В первый же вечер пошел в казино и вернулся вконец подавленный, поскольку просадил все, что было…» По словам Джеки, мать якобы собрала все оставшиеся деньги и отыгралась.

Маленькую Джеки крестили в 1929 году за три дня до Рождества в церкви Св. Игнатия Лойолы на нью-йоркской Парк-авеню. Девочку нарекли Жаклин Ли, явно с целью умаслить деда по матери, самого богатого из ближайших родственников, и на ней была та самая сорочка, в которой крестили деда. Предполагалось, что Джеймс Ли станет и крестным, но отец Джеки под тем предлогом, что ненавистный тесть опаздывает, быстро нашел ему замену в лице своего девятилетнего племянника Мишеля. (По иронии судьбы, Черный Джек как бы предвосхитил собственную участь: спустя годы к алтарю Джеки поведет отчим, а не он.)

Двумя месяцами ранее, в октябре 1929-го, произошли два события, предвещавшие крах семьи Бувье. Во-первых, 8 октября младший брат Черного Джека, Уильям Бувье, который так и не оправился после ранения и отравления газом во время Первой мировой войны во Франции и с тех пор пристрастился к спиртному, скончался от алкоголизма, оставив своего сына Мишеля на попечение брата. Обстоятельства его кончины вкупе с публичным позором оттого, что Уильям не обеспечил содержание бывшей жене и сыну, нанесли серьезный удар по самолюбию клана Бувье, оставив неистребимое чувство вины и стыда. А еще через неделю произошел обвал на бирже. Черный Джек, предчувствуя катастрофу, спешно продал часть акций и выручил сто тысяч долларов, но потерял ровно столько же, когда месяцем позже котировки рухнули еще ниже. Он потерял целое состояние, причем без надежды возместить убытки, но продолжал жить на широкую ногу.

Внешне жизнь молодых Бувье казалась солнечной и беззаботной. Чета блистала в нью-йоркском и ист-хэмптонском обществе. Много лет спустя Джеки рассказывала Питеру Дакину, что сохранила в памяти запах духов матери и мягкое прикосновение ее манто, когда родители заходили поцеловать дочек на ночь перед тем, как отправиться на концерт пианиста Эдди Дакина. В Нью-Йорке Бувье жили, не платя аренды, в одиннадцатикомнатной двухуровневой квартире в престижном жилом квартале на Парк-авеню, застроенном отцом Джанет, каковой являлся и собственником жилья. Центральный парк, который на долгие годы стал средоточием жизни Джеки и в котором ее отец в специальном прорезиненном костюме совершал пробежки, чтобы сбросить вес, раскинулся в двух кварталах к западу. Летом семейство Бувье арендовало очаровательный коттедж в Ист-Хэмптоне, на Иджипт-лейн, рядом с клубом Мейдстоун, там о двухлетней Жаклин впервые написали в светской хронике, сообщив о праздновании ее дня рождения, там же она со своим любимцем, шотландским терьером Хучи, впервые участвовала в выставке собак. Родители устраивали роскошные вечеринки в местном яхт-клубе, где, несмотря на сухой закон, спиртное лилось рекой. На летний чемпионат по бейсболу Джон приглашал команду, которая называлась «Звезды Уолл-стрит», а Джанет была капитаном женской сборной.

Бувье очень любили животных. Держали целую кучу собак разных пород, но в первую очередь лошадей. Джанет была прекрасной наездницей и участвовала в соревнованиях на Восточном побережье, выиграв множество призов, а также в ежегодной выставке лошадей и конном шоу в Медисон-Сквер-Гарден. У нее было четыре лошади, в том числе гнедая кобыла по кличке Балерина, любимица Джеки. Разумеется, о Джанет регулярно писали в светской хронике: «На лонг-айлендских конных шоу она появляется в самых изящных костюмах для верховой езды…»; а спортивные журналисты превозносили смелость Джанет, ее мастерство и решимость: «Перед сложными прыжками лицо у нее становилось таким же сосредоточенным, как у первой ракетки Хелен Уиллс Муди, зато потом, когда прыжок удавался на славу, ослепительная улыбка освещала все на несколько миль вокруг». Под руководством матери Джеки с раннего детства занималась конным спортом. В два года ее посадили на лошадь, которую держала под уздцы мать, и сфотографировали. В пять лет Джеки вместе с матерью участвовали в ист-хэмптонском конном шоу, где они заняли третье место; тем же летом на другой фотографии расстроенная девочка уводит своего пони, потерпев поражение в Смиттауне (Лонг-Айленд).

На детских фотографиях Джеки предстает черноволосой крепышкой, смотрит прямо в объектив, чуть ли не с вызовом. У нее такие же широко расставленные глаза, как у Бувье, только карие, как у матери, а не пронзительно-синие, как у Черного Джека, и густые вьющиеся волосы. От матери девочка унаследовала и бойцовский характер: однажды на соревнованиях пони сбросил ее, но она встала, отряхнулась и снова забралась в седло.

3 марта 1933 года родилась ее сестра, Каролина Ли Бувье. Новорожденную назвали в честь прабабушки, Каролины Юинг, но все звали ее просто Ли. Сама Ли сетовала: «Жаль, что никто не называл меня первым именем, Каролина, впрочем, его дали исключительно затем, чтобы порадовать вредного деда. В итоге из этой затеи ничего не вышло, и все звали меня Ли». Дома же девочек прозвали Пекс и Джекс.

С самого начала отношения Жаклин и младшей сестры складывались любопытным образом – смесь близости и соперничества, стремление защитить и острое желание доминировать, ревность и взаимозависимость. В итоге жизнь развела сестер, но их отношения сыграли важную роль в судьбах обеих. Как вспоминает Гор Видал, родственник отчима Жаклин и Ли, Хью Окинклосса, «в чем-то это попахивало садомазохизмом, притом Джеки выступала в роли садиста, а Ли – в роли мазохиста». «Мне кажется, – говорила Ли, – как и всегда в отношениях между сестрами, я порой чувствовала и ревность, но привязанность все же перевешивала. В детстве я, наверное, была противной, как и все младшие сестры. Один раз мне, помню, досталось крокетным молотком. Мы вообще часто ссорились и дрались». С самого начала они были соперницами, и Ли, за исключением кратких периодов, всегда оказывалась в проигрыше, а Жаклин блистала. Сильнее всего это проявлялось в отношениях с отцом. Черный Джек обожал обеих дочек и гордился их красотой и успехами, но его любовь к Джеки (и ее к нему) переходила все границы и попахивала кровосмешением. «Они были ужасно близки. Папа, Джеки, а еще Балерина. Это странное трио просуществовало аж десять лет. У меня хранится альбом, который Джеки сделала для нас после смерти отца, вклеив туда почти все письма, какие он нам писал, и чуть ли не в каждом втором упоминается эта самая лошадь, кроме того, отец часто размышлял, в какую команду Джеки стоит записаться и в какой категории выступить в следующем году на скачках». Увы, в мастерстве наездницы Ли не могла соревноваться с сестрой, тем более что Черный Джек выбрал для младшей дочери пегого пони, который Ли не нравился. «Он хотел, чтобы я держалась в седле, как Джеки, и заставлял меня падать по пять-шесть раз, потому что упрямая лошадь никак не желала прыгать через барьер». Когда Ли спросили, не обижало ли ее, что отец отдавал явное предпочтение старшей сестре, она призналась, что ей было обидно, поскольку она обожала отца и хотела заслужить его любовь. «Больше всего мне нравилось проводить с ним время в Ист-Хэмптоне, когда мы оставались вдвоем». Играла свою роль и разница в возрасте между сестрами: «Слишком маленькая, я не могла быть такой спортивной и дерзкой во всем. Просто была не в состоянии соответствовать его ожиданиям».

Джанет Бувье отличалась крайней нервозностью, возможно вследствие напряженной и несчастливой атмосферы в родительском доме. Она рассказывала дочерям о своем невеселом детстве. Бывало, они с сестрами и родителями обедали, и зачастую мать, которую она обожала, и отец, которого, похоже, не слишком жаловала, даже не разговаривали друг с другом. «Отец говорил: “Будь добра, скажи матери…” – а мать отвечала: “Будь добра, передай отцу…” Очень печально. Потом родители и вовсе развелись, а отношения с дедом Ли, мягко говоря, никогда теплыми не были. Он был очень строгий, вдобавок ужасный скряга, несмотря на успешность в бизнесе и богатство. Ему явно недоставало мягкости и теплоты».

Дом самих Бувье тоже безмятежным не назовешь. Каждый в семье обладал яркой индивидуальностью, порой на грани эксцентричности, и взрослые нередко весьма бурно выясняли отношения, а соперничество сестер и брата еще подливало масла в огонь. Майор не одобрял поведение сына, а Мод всячески потакала ему. Черный Джек не ладил с сестрами, ни с близнецами Мод и Мишель, которые унаследовали от матери тонкие черты лица и ее золотисто-рыжую шевелюру, ни с Эдит, которая терпеть не могла близняшек с самого их рождения. Эдит все звали «старшая Эди», чтобы отличить от ее дочери, «младшей Эди»; внешностью обе Эди пошли в породу Бувье. Старшая вышла за Филана Била, адвоката из Филадельфии. Обладательница красивого голоса, она любила петь, чем вызывала недовольство сестер и брата. Младшая Эди славилась потрясающей фигурой и красотой; однажды в Мейдстоуне, ныряя в бассейне, она потеряла купальник, после чего получила прозвище Тело. Вокруг нее увивались толпы поклонников, и, по ее словам, она была помолвлена со старшим братом Джона Ф. Кеннеди. Муж Эди-старшей в конце концов сбежал, не выдержав постоянных измен и богемного образа жизни супруги, – очередная беда для семейства Бувье.

Джеки больше всего любила своего двоюродного брата и по совместительству крестного, Мишеля Бувье, к которому Черный Джек относился практически как к родному сыну и который часто бывал у них в Нью-Йорке и летом в Ист-Хэмптоне. Среди ее сверстников стоит упомянуть Генри Скотта-младшего, по прозванию Скотти, и его сестру Мишель, или Шеллу, а также Джона Дэвиса, ставшего впоследствии биографом семьи Бувье. (Когда его первая книга вышла в свет, Джеки сочла это предательством и обиделась.)

Так или иначе, Черный Джек Бувье с его непомерным индивидуализмом никак не вписался бы в уютный семейный быт, даже если бы имел такую возможность. Он считал, что остальные Бувье в подметки не годятся ему и его дочерям, в результате Джеки и Ли, не в пример Кеннеди, никогда не ощущали себя частью клана. Очень здорово – быть Бувье в ист-хэмптонском обществе, играть с кузенами и кузинами на пляже или у мейдстоунского бассейна, участвовать во всяких выставках и праздниках, но Джеку Бувье всегда хотелось, чтобы его девочки были звездами. На семейных торжествах или за воскресным обедом он мог запросто сказать что-нибудь вроде: «В один прекрасный день Ли станет настоящей красоткой. Вы только посмотрите на эти глаза, на эти сексуальные губки». Остальные члены семьи называли такие дифирамбы «витамин П (похвала)». Чаще витамин П доставался Джеки: «Джеки выглядит просто потрясно. Все призы взяла в этом году… а вдобавок самая хорошенькая!»

Годы спустя Ли весьма лирично описывала летние месяцы в Ист-Хэмптоне, океан, который обе девочки любили (сохранилось стихотворение, написанное десятилетней Джеки и озаглавленное «Радость моря»), ощущение свободы, когда в начале июня они уезжали из Нью-Йорка в четырехдверном темно-синем «форде» с откидным верхом, причем частенько за ними гналась полиция (Джанет периодически останавливали за превышение скорости), приезд и распаковывание вещей – четыре пары шорт (красные, синие, белые и серые), четыре полосатые рубашки, две пары полукед. Для Джеки лето означало долгожданную встречу с Балериной, прогулки в пятницу вечером на станцию, чтобы встретить отца, приезжавшего на уик-энд из Нью-Йорка, подкладывание монеток на рельсы перед прибытием поезда. Осенью девочек увозили обратно в город, потом семья возвращалась в Ист-Хэмптон на Хэллоуин и уезжала в Нью-Йорк до следующего июня.

Когда Джеки исполнилось семь лет, семья стала разваливаться. Родители постоянно ссорились, и Джанет срывала зло на детях, порой даже шлепала их. В конце 1930-х соотношение сил изменилось в пользу Джанет. Черный Джек и сам понимал, что не прав, но не мог перестать бегать за юбками. На одной из фотографий того времени изображена Джанет в костюме для верховой езды, она в изящной позе сидит на барьере, а за ее спиной Черный Джек, не скрываясь, держит за руку хорошенькую девушку. Уже на следующий день этот снимок опубликовала газета «New York Daily News», конечно же снабдив недвусмысленными намеками, крайне унизительными для Джанет. Джеймс Ли, которому не терпелось избавиться от ненавистного зятя, посоветовал дочери обратиться к адвокату по бракоразводным делам, но Джанет, все еще не желавшая ставить крест на своем браке, отказалась. Неисправимый Черный Джек, как всегда безалаберный, не собирался менять привычный образ жизни: после закрытия сезона устраивал шумные вечеринки в Уайлдмуре, куда приглашал друзей-биржевиков и хористок, а пока жена с дочками отдыхала в Ист-Хэмптоне, использовал для той же цели нью-йоркскую квартиру. Когда Ли спросили, почему ее мать относилась к отцу с такой злобой, она ответила: «Думаю, папа очень обижал маму в первые годы их брака… Он засматривался на других женщин и любил флиртовать. Я знаю, тысячи мужчин делают то же самое, но мама так и не смогла смириться…»

Еще одной причиной разлада стали деньги. Состояние Черного Джека заметно истощилось, в 1933-м и 1934-м ему, чтобы уцелеть, даже пришлось взять ссуду у тестя, вдобавок он прекрасно понимал, что и его апартаменты на Парк-авеню – благотворительный жест Джеймса Ли, и это жестоко ранило его самолюбие. Хотя в 1936 году дела у Джека несколько поправились, дядя настоятельно требовал с него возврата долгов, включая кредит на 25 000 долларов, взятый в 1930-м, а налоговое ведомство настаивало на уплате весьма значительной суммы налогов за прошедшие годы. В свою очередь Джанет негодовала на неспособность мужа обеспечить стабильность, любовь и нежность, необходимые, чтобы улучшить прохладные отношения с отцом. Обижало ее и то, что дочери явно восхищаются отцом и предпочитают его общество. Подсознательно девочки стали на сторону очаровательного, любящего отца, а не строгой матери. «Обе девочки ненавидели мать, – вспоминал друг детства сестер Бувье. – С отцом Джеки была близка почти как с любовником и одновременно стыдилась за него. Джанет не любила этих своих дочерей, она любила только детей от брака с Окинклоссом». Резкость Джанет не уменьшилась и когда дочери выросли. Майкл Кэнфилд рассказывал одной из двоюродных сестер, что в приступе гнева Джанет могла ударить Джеки. Характер у Джанет был вспыльчивый, и приближение грозовых вспышек чувствовалось заранее. Возможно, правильнее было бы сказать, что девочкам претили постоянные придирки матери. «Она слишком многого от нас требовала, – вспоминала Ли, – я уже не помню подробностей, но придиралась она буквально ко всему… Идеальность, только идеальность, иначе сплошные придирки. Возможно, дело в том, что мама была недовольна собой».

В конце сентября 1936 года Джанет через суд потребовала разъезда сроком на шесть месяцев. Черный Джек перебрался из апартаментов в отель «Уэстбери», который и так практически был ему вторым домом, поскольку он часто встречался со своими пассиями в «Поло-баре». Следующее лето супруги провели вместе с Ист-Хэмптоне, но по возвращении в Нью-Йорк в сентябре разъехались окончательно. Согласно одному из биографов Джеки, то лето стало тяжелым испытанием для семьи Бувье. В маленьком городе жители всё знают друг о друге, и в клубе верховой езды, где Джеки проводила бо́льшую часть времени, «все дети знали о разладе в ее семье, и кое-кто норовил уколоть Джеки. Однако, если она не хотела чего-то слышать, то просто не слушала. Обладала огромной для такой маленькой девочки выдержкой». Другой член клуба вспоминает, как грустная Джеки бродила по округе, словно «бездомный котенок», разговаривала с конюхами, торчала возле лошадей. «Иногда казалось, что мыслями она где-то очень-очень далеко, в мире, нарисованном ее воображением». Родственники Джанет во всем винили Черного Джека. Младшая сестра Джанет, Уинифред, говорила: «Ему нет оправдания… Он ужасный человек, самый ужасный на всем белом свете».

Летом 1938-го Джанет сняла дом в Беллпорте, в сорока милях от горячо любимого дочерьми Ист-Хэмптона, подальше от бывшего мужа. Август девочки провели с отцом, но и в Ласате жизнь трещала по швам, в семье царил полный разлад. Майор влюбился в англичанку, миссис Мейбл Фергюсон, которая жила и работала в Нью-Йорке. Эди Бил рассказывает, что измена деда разбила бабушке сердце в прямом смысле слова. Меньше чем через два года, в апреле 1940-го, Мод умерла.

Для Джеки удар был личным, а вот унижение – публичным. 26 января 1940 года «New York Daily Mirror» опубликовала новость о разводе ее родителей, под заголовком «От светского брокера требуют развода через суд», с пикантными подробностями (видимо, с подачи адвоката Джанет) насчет любовниц Джека и фотографиями. Крупные новостные агентства подхватили и принялись муссировать эту новость, а затем ее растиражировали таблоиды и газеты по всей стране. На людях Джеки носила защитную маску сдержанности, так что никто из школьных приятелей и учителей даже не догадывался, как ей больно. «Это был самый ужасный развод из всех, свидетелем которых мне довелось быть, – вспоминает Ли, – поскольку обе стороны буквально исходили желчью, а мы с Джеки чувствовали, как каждый из родителей пытался перетянуть нас на свою сторону, и притом оба они поносили друг друга…»

Именно тогда Джеки развила в себе способность пропускать мимо ушей то, чего не хотела слышать, отгораживаться от боли, что впоследствии сослужило ей добрую службу. «Джеки ужасно повезло, что она умела отключаться, – говорила Ли. – Представьте себе, что в течение десяти лет вы не слышите от родителей ничего, кроме ругани по адресу друг друга. Тут как с испорченной пластинкой, в конце концов начинаешь пропускать треск мимо ушей, поскольку заранее знаешь, когда его ждать… Я всегда завидовала способности Джеки нажимать кнопку и отключаться…» Увы, даже Джеки не могла отключиться полностью. После развода родителей и публичной шумихи она, полная глубинной неуверенности и злости, избегала людей, доверяя лишь узкому кругу избранных друзей. Она еще больше полюбила книги и стихи, вымышленный мир, где можно укрыться от неприглядной действительности. До конца жизни она предпочитала скользить по поверхности, опасаясь выяснять, что таится под нею, и находила успокоение в бешеных скачках на лошади через препятствия. Черный Джек как-то раз сказал будущему мужу дочери: «Джон, если у тебя возникнут проблемы с Джеки, просто посади ее в седло».

В 1939 году, когда уютный ист-хэмптонский мирок рухнул, десятилетняя Джеки сочинила стихотворение о любви к океану и нарисовала свой портрет: девочка сидит, откинув голову назад, и любуется огромными волнами, а ветер играет ее волосами.

Когда на берегу морском стою,

желаю только одного я:

жить здесь, на этом берегу,

и слушать чаек крик и шум прибоя.

В часы отлива я могу бежать

по кромке вод, с соленым ветром споря,

глядеть на чаек, вьющихся над морем,

и ничего другого не желать.

2

Папина дочка

Знаешь, Питер, мы оба недурно устроены в этом обществе обеспеченных стопроцентных американцев. Все как будто бы благополучно и стабильно. Может быть, оттого что я католичка и оттого что мои родители развелись, когда я была совсем ребенком – ужасный удар в таком возрасте, – я всегда чувствовала себя белой вороной.

Джеки – Питеру Дакину

В июне 1940 года Джанет получила развод в Рино (штат Невада). После смерти ее матери, Мод Бувье, в апреле того же года золотое время в Ласате кануло в прошлое. Наверное, именно тогда Джеки выбрала для себя девиз своей любимой героини, Скарлетт О’Хара (Джеки в тот год прочла «Унесенных ветром» три раза подряд): «Я не буду оглядываться». Когда Ист-Хэмптон растаял в прошлом, началась новая страница жизни, центром которой сделался Нью-Йорк, на долгие годы ставший для Жаклин домом. После развода Джанет переехала с дочерьми в новую квартиру неподалеку от школы для девочек мисс Чапин, которую Джеки посещала с сентября 1935-го.

По воспоминаниям одной из ее одноклассниц, это учебное заведение было тогда прибежищем старых дев, пропитанным духом протестантизма «коренных» американцев. Директриса, мисс Этель Грэй Стрингфеллоу, делила квартиру с мисс Эвелин Скотт, не работавшей в школе, а преподавательница латыни – с мужеподобной учительницей физкультуры, которая на своих уроках муштровала девочек, как в армии: заставляла взбираться по канату и ползти на животе по спортивному залу, будто «над головой свистели пули». Школьным девизом, который красовался чуть ли не на каждом шагу, было латинское изречение «Fortiter et recte» («Отважно и справедливо»), а мисс Стрингфеллоу каждый божий день повторяла, словно мантру, весьма непонятную фразу «Будь заметной, не бросаясь в глаза». Школьная форма, какую Джеки носила в начальных классах, состояла из короткого полотняного сарафана бирюзового цвета, с поясом, из белой блузки с отложным воротничком и полотняных бирюзовых же брюк, а в старших классах девочки носили бирюзовые блузы и темно-зеленые сержевые юбки.

Утро в школе начиналось с того, что ученицы собирались в актовом зале на утреннюю молитву (англиканскую версию «Отче наш»), затем одна из старших девочек зачитывала отрывки из Священного Писания, после чего оглашались школьные объявления. Затем под военный марш, который играла на пианино учительница музыки, все расходились по классам. Минни Хикман вспоминала: «Во времена Джеки школа в основном состояла из протестанток. Максимум одна-две католички на класс, а еврейских девочек и того меньше, с типичными фамилиями вообще ни одной». Да и католического опыта сестрам Бувье определенно недоставало. Ли рассказывала: «Мы, конечно, не были такими католиками, как Кеннеди, но, когда жили в Нью-Йорке, каждое воскресенье ходили с дедушкой в церковь, а еще три раза в неделю посещали монастырь Сестер – Помощниц Блаженных Душ, так что подразумевалось, что в нас заложены основы католической веры».

«Главное, чего от нас ожидали в будущем, – это удачное замужество, – рассказывала Минни Хикман. – Ради подготовки к замужеству нас в возрасте восьми или девяти лет отдавали в школу танцев. Джеки послали в школу мисс Хаббелл, где занятия проходили дважды в неделю. У этой дамы была трость с серебряным набалдашником, которой она стучала по полу в такт музыке. Партнеров для нас отбирали в лучших школах для мальчиков. Поскольку мальчишки на уроки танцев не рвались, мисс Хаббелл тростью выгоняла их из раздевалки». На мальчиках были короткие черные курточки или аккуратные синие костюмчики, на девочках – бальные платья, и всем без исключения предписывалось надевать белые перчатки. Джеки намного больше нравилась балетная студия мисс О’Нил. Именно там зародился ее интерес к балету, хотя она понимала, что слишком высокого роста, чтобы стать профессиональной балериной, а вдобавок родные никогда этого не допустят. Некоторое время (весьма недолгое) она подумывала заняться дизайном балетных костюмов и начала собирать книги по истории балета.

Бунтарка Джеки не подчинялась строгим школьным правилам. Она была смышленее большинства одноклассниц, быстро справлялась с заданиями, а потом бездельничала, смотрела в окно и мечтала. Все учителя впоследствии вспоминали ее красоту, а прежде всего – дерзкие выходки. Мисс Аффлек говорила: «Очаровательная девочка, очень умненькая, очень артистичная, но внутри у нее сидел бесенок».

В школе Джеки на всю жизнь подружилась с некоторыми девочками, например с Нэнси Таккерман, которая была ей верной подругой, наперсницей и защитницей вплоть до самой смерти. Джанет Фелтон, работавшая у Джеки, когда та стала первой леди Америки, вспоминала школьные годы: «Жаклин была очень способной, но до ужаса непослушной, могла сорвать любой урок. Днем нас водили на прогулку в Центральный парк. Мы шли гуськом, чуть ли не на цыпочках, и только Джеки конечно же кричала и дурачилась, а не то и пила воду из фонтанов. Словом, раз в две недели ее непременно вызывали к директрисе. И все равно, по-моему, у Джеки было потрясающее чувство юмора и способность подмечать смешное, сохранившиеся на всю жизнь. Она отлично знала, кто чего стоит, и либо подражала человеку, либо вышучивала его и заставляла плясать под свою дудку. К примеру, как-то раз Джеки сказала Нэнси, которая ничего не смыслила в лошадях, что нужно пролезть у лошади под брюхом и тогда будешь счастливой. А еще, помню, Джеки всю грязную работу взваливала на Ли. И не только на Ли».

Салли Смит Кросс, однокласснице по школе мисс Чапин, запомнились «неуемная энергия» Джеки и ее спортивность: «Прямо воочию вижу, как во время игры в кикбол она мчится к центру поля, только косички прыгают на спине. Или как ей делают выговор и отправляют к директрисе за то, что она задирала молодую учительницу современного танца… Джеки была очень способной, а вдобавок заводилой. Ее плюшевая зебра стала талисманом нашего класса… еще она умела ходить колесом, не то что я».

В школе Джеки была сорванцом, а в материнской квартире, в атмосфере строгой дисциплины, спасалась чтением, как многие одинокие дети. Вот что сама Джеки пишет о своем детстве в Нью-Йорке: «До тринадцати лет я жила в Нью-Йорке, летом уезжая за город. Кукол ненавидела, обожала собак и лошадей. Вечно ходила с ободранными коленками и, по меркам нашей семьи, ужасно долго носила скобки на зубах. В детстве я много читала, часто выбирала книжки не по возрасту. В комнате, где днем меня укладывали спать, стояли на полках Чехов и Шоу, только я никогда не спала, забиралась на подоконник и читала, читала, читала, а потом аккуратно отряхивала подошвы, чтобы няня не догадалась, что я вылезала из кровати. Моими героями были Байрон, Маугли, Робин Гуд, дедушка Маленького лорда Фаунтлероя и Скарлетт О’Хара».

В этом вполне заурядном списке выделяется один пункт – дедушка Маленького лорда Фаунтлероя. Пожалуй, это лишний раз подтверждает, что Джеки всегда тянуло к мужчинам старшего возраста, или же литературный герой напоминал ей любимого деда, которого она теперь видела редко.

Дела Черного Джека шли все хуже и хуже, и в целях экономии он переехал из отеля в квартиру с двумя спальнями и комнатой для прислуги на 74-й улице и продал два из трех автомобилей, оставив только один, «форд-меркурий» с откидным верхом. Он стал реже посещать рестораны, но любимым дочерям по-прежнему ни в чем не отказывал. Оплачивал содержание Балерины в платной конюшне, чтобы Джеки могла ездить верхом на своей любимице в Центральном парке, и обучение девочек в школе, а когда Джеки и Ли подросли, открыл для них кредитные счета в магазине Saks. По воскресеньям отец подкатывал к их новому дому, гудел под окнами и забирал дочек с собой. Они гуляли по Центральному парку с собаками, которых арендовали на день в зоомагазине, потом обедали вместе со школьными подружками девочек, ходили в кино, объедались фисташковым мороженым. Иной раз выбирались на бейсбол, или посещали бега на ипподроме в Белмонт-парке, где отец знакомил их с ведущими жокеями, или отправлялись обедать на Уолл-стрит, а однажды Черный Джек даже взял их на гостевую галерею фондовой биржи, и они видели далеко внизу толпы кричащих брокеров, которые некогда были очень важной частью отцовского мира.

Хотя Джек Бувье старался, чтобы дочери этого не заметили, его мир постоянно уменьшался. Смерть матери и развод с Джанет здорово подкосили его, оставили в нем ощущение несостоятельности. Теперь Черный Джек редко наведывался в Ласату и перестал держать там лошадей, хотя август дочери до сих пор проводили с ним, в Ист-Хэмптоне. На газетной фотографии 1941 года повзрослевшая грациозная Джеки верхом на Балерине берет барьер; в тот год она выиграла голубую розетку и приз как лучшая наездница в возрастной категории до 14 лет.

21 июня 1942 года Джанет добила бывшего мужа – вышла за человека много богаче его и выше происхождением. Ее избранником стал Хью Д. Окинклосс-второй, или Хьюди, как его обычно называли, наследник крупного пакета акций компании «Standard oil» и хозяин двух роскошных усадеб – Мерривуд (в Мак-Лине, штат Виргиния) и Хаммерсмит-Фарм (под Ньюпортом, штат Род-Айленд). Джеки и Ли случившееся застало врасплох, во-первых, потому что мать не предупредила их, а во-вторых, потому что у Джанет, по словам Ли, было по крайней мере еще два поклонника. «Помню, я просто опешила, – рассказывала Ли, – когда она [Джанет] позвонила, мы как раз гостили у деда Ли. Джеки сняла трубку, а потом сообщила: “Мама вышла замуж”. Я спросила: “За кого?” Джеки ответила: “За мистера Окинклосса”. Я ожидала услышать одно из двух других имен, но никак не “Окинклосс”, и потому вправду не поверила своим ушам. Видимо, он получил увольнительную на два дня, поскольку служил тогда на флоте, вот почему мама и отослала нас из дома…»

Фактически Джеки и Ли уже встречались с Хьюди и его старшим сыном от первого брака, Хью Д. Окинклоссом-третьим, которого все звали на русский манер Юшей; было это годом раньше, в минувшем декабре, через десять дней после того, как атака японцев на военно-морскую базу Пёрл-Харбор принудила США вступить в войну. Джанет тогда повезла девочек на экскурсию в Вашингтон. Юше, застенчивому четырнадцатилетнему подростку, приехавшему из военного училища в Гротоне на рождественские каникулы, очень понравилась двенадцатилетняя Джеки. Их объединило увлечение историей, восторг перед героями и чувство патриотизма, охватившее многих в момент эмоционального подъема, когда США вступили в войну. Джеки гадала, что будет с Францией, и даже назвала своего пуделька Голли, в честь генерала Шарля де Голля. По утрам в ту предрождественскую неделю девочки пропадали на экскурсиях. Посетили Маунт-Вернон, памятник Вашингтону, Капитолий и Белый дом. (В Белом доме Джеки успела побывать с матерью ранее в этом году и впоследствии вспоминала, каким неприветливым он ей показался.) В мемориале Линкольна они задержались, и Джеки вслух прочитала текст его инаугурационной речи, высеченный на каменной стене. Больше всего ей понравился Смитсоновский музей американской истории. «Джеки, – вспоминал Юша, – очень интересовалась культурой американских индейцев… хотя обожала также пиратов и своего горячо любимого отца, Джека Бувье, представляла себе этаким пиратом-головорезом». По иронии судьбы, напоследок они посетили Арлингтонское кладбище, где много лет спустя Джеки похоронят рядом с Джоном Ф. Кеннеди. Глядя на Могилу Неизвестного Солдата Первой мировой и на ряды белых надгробий, сестры размышляли, сколько жизней унесет новая война и не окажется ли кто-то из знакомых похороненным под такой же белой плитой. «Как здесь спокойно», – задумчиво обронила Джеки. В последний вечер, проведенный в Мерривуде, поместье Окинклоссов на берегу Потомака, Джеки пригласила Юшу приехать в Нью-Йорк на пасхальные каникулы: он мог бы остановиться у своей бабушки на Парк-авеню, а Джеки показала бы ему город.

На свадьбе своего отца и Джанет в Мерривуде Юша был шафером. Он искренне радовался появлению новых членов семьи в лице Джеки и Ли и стал для Джеки старшим братом, о котором она так мечтала. Через два дня после бракосочетания Хьюди отбыл для прохождения службы на Ямайку, а Джанет, навестив новых свекра и свекровь, вернулась с Джеки и Ли в ист-хэмптонский дом своих родителей.

Когда летом 1942 года Хью перевели в Вашингтон, Джанет вместе с дочерьми переехала в Мерривуд, и следующие несколько лет этот дом играл важную роль в жизни Джеки. Чем-то Мерривуд пленял своих обитателей. Писатель Гор Видал стал пасынком Хьюди в десять лет, после замужества своей матери Нины; в книге «Вашингтон, округ Колумбия» он описал это поместье как Лорел-Хаус и снова вспомнил его в автобиографическом «Палимпсесте». На всю жизнь он сохранил в памяти скалистые берега Потомака, поросшие деревьями: «С террасных лужаек вниз к реке вела каменистая тропка, такая крутая, что безопаснее было не идти по ней, а бежать, и конечно же я часто мчался этим головоломным маршрутом, перескакивая с камня на камень. До сих пор мне снится, как я бегу к бурлящей мутной реке».

Джеки заняла комнату, где некогда жил Гор; она говорила ему, что нашла старые рубашки с его меткой и надевала их, когда ездила верхом. Это была маленькая спальня с двумя кроватями, с персональной ванной, белую плитку на полу которой «не меняли с тридцатых», и большим окном, выходящим на лужайки, лес и реку. Позднее Джеки с мужем останавливались в этой комнате. Огромный кирпичный дом в неогеоргианском стиле напоминал Джеки поместье Тара из «Унесенных ветром». Романтичная Джеки любила природу, поэтому ей пришлось по сердцу местоположение поместья над шумным и быстрым Потомаком, среди раскинувшихся вокруг лесов. Она писала Юше: «Не знаю даже, какое из двух поместий твоего отца мне нравится больше – Хаммерсмит [-Фарм], с его зелеными полями и летними ветрами, или Мерривуд в снегах, с его рекой и скалистыми кручами…» Юша, унаследовавший от русских предков поэтическую душу, отвечал, что разделяет любовь Джеки к Мерривуду: «Это рай, где нет ни желаний, ни страхов, ни корысти, есть только стремление к любви и счастью. У этого дома есть душа, и ты, как никто другой, можешь почувствовать ее и понять, потому что я так хочу. В Мерривуде ты – настоящая, и надеюсь, ты никогда не изменишься, думаю, так оно и будет, ведь таков завет Мерривуда…»

В Хаммерсмит-Фарм, расположенный близ Ньюпорта (штат Род-Айленд), Джеки впервые попала летом 1943 года. Юша коротко описывал поместье как «просторный, крытый гонтом коттедж постройки 1880-х», на самом же деле в доме двадцать восемь комнат, и назвать его коттеджем можно только по сравнению с особняками и вандербильтовскими дворцами на Бельвю-авеню в Ньюпорте. Построил Хаммерсмит-Фарм двоюродный дед Юши, Джон Окинклосс, затем поместье перешло к его бабушке, Эмме Дженнингс Окинклосс, и деду, Хью Д. Окинклоссу, который скончался в 1913-м. Отец Юши унаследовал Хаммерсмит уже после женитьбы на Джанет, когда в сентябре 1942-го умерла его мать. В ту пору дом был по-прежнему обставлен в тяжеловесном викторианском стиле, особенно верхняя веранда – старинная темная мебель, медвежьи, тигровые и леопардовые шкуры на полу и свисающее с потолка (по сей день) чучело пеликана, застреленного дедом Хьюди на рубеже веков. Когда Джеки первый раз приехала в Хаммерсмит, война еще не отразилась на больших английских парках. Особенно ей понравились сад камней и террасный сад, разбитый по проекту Фредерика Олмстеда. Здесь Джеки танцевала или сидела и рисовала, если не уходила к лодочной пристани, где сочиняла стихи и романтические рассказы. Дом стоял на вершине холма, откуда открывался потрясающий вид на зеленые поля и залив Наррангансет.

По воспоминаниям Юши, Джеки много размышляла о войне. Оконные шторы снабдили черной подкладкой и по вечерам строго соблюдали затемнение, на случай вражеской атаки, ведь поблизости находилась база торпедных катеров. В заливе установили подводную сеть, чтобы защитить базу от мин. Военные корабли сновали туда-сюда. 8 января 1943 года, за несколько месяцев до приезда Джеки в Хаммерсмит, двадцатипятилетний младший лейтенант Джон Ф. Кеннеди на борту одного из четырех торпедных катеров пересек залив, направляясь в Джэксонвилл (штат Флорида), после чего отбыл на Тихий океан. В августе того же года японский эсминец протаранил торпедный катер РТ-109, которым командовал будущий президент, и Кеннеди, спасая раненых товарищей, проявил подлинный героизм. Впоследствии, сидя на веранде дома в Хаммерсмите и потягивая дайкири, он говорил, что подумал тогда, что вид, открывавшийся с катера на Хаммерсмит, необычайно красив.

В воспоминаниях Ли Радзивилл поместье Хаммерсмит запечатлелось как вечное лето: «Мы обычно выезжали туда в первых числах июня, и это казалось настоящим путешествием, поскольку приходилось ехать восемь часов на поезде, захватив с собой все, что понадобится летом. Поскольку же Хаммерсмит был большой фермой, там было чем заняться, отчим первым делом купил двух коров гернсейской породы и назвал их в нашу честь – Жаклин и Каролина». Вокруг дома раскинулись зеленые поля – настоящий рай для Джеки, ее собак, лошадей и коров. Управляющий фермой Боб Бёрджесс отвечал за поставку продовольствия на базу ВМФ. У Джеки и Юши были свои обязанности: Юша помогал доить коров, а Джеки собирала в курятнике яйца.

Итак, у Жаклин появилась готовая семья и два огромных, живописно расположенных дома. Отчим, которого девочки называли «дядя Хью», был сказочно богат. Его мать, Эмма Дженнингс Окинклосс, наследница империи «Standard Oil», оставила сыну достаточно средств для открытия собственной брокерской фирмы. Хьюди, добродушный заикающийся здоровяк, гордился своими предками и даже повесил изображение генеалогического древа в своей хаммерсмитской ванной. Первый Окинклосс – шотландец из города Пейсли; в жилах матери текла кровь знаменитых Бэрров, а тетя по материнской линии вышла замуж за Рокфеллера. «Он был добрый человек, мягкий и великодушный, но во многом принадлежал девятнадцатому веку, – рассказывал об отце Джейми, сын Джанет и Хьюди. – Он имел массу друзей, и все они конечно же были белыми, протестантами, богачами, членами престижных закрытых клубов и жили на широкую ногу». Одна из подруг Джеки описывала Хьюди как «ужасного зануду», а он был джентльменом и гордился этим. Подобно многим очень состоятельным людям, Хьюди отличался некоторой прижимистостью: к примеру, зимой, в целях экономии электричества, туши оленей хранили не в морозильнике, а на заднем дворе.

В декабре 1942-го Джеки впервые встречала Рождество в доме отчима. В сочельник Джеки и Ли непременно разыгрывали для матери спектакль о рождении Иисуса; теперь к их компании присоединились Юша в роли Иосифа и Хьюди в роли волхва. Джеки играла Марию, а Ли, обладательница приятного голоса, изображала ангела и пела рождественские гимны. На роль Младенца Христа определили – несколько кощунственно – одну из комнатных собачек Джанет. Но подобная идиллия царила в доме Окинклоссов отнюдь не всегда.

Брак с Джанет был у Хьюди третьим; первая его жена – Мария Храповицкая, русская по происхождению, дочь морского офицера и мать Юши. Джеки любила упоминать о благородном происхождении сводного брата: один из его предков по матери служил личным секретарем у Екатерины Великой, писал для императрицы письма к Вольтеру, а предок по отцу якобы женился на внебрачной дочери Петра Великого. Дед Юши по матери, граф Николай Храповицкий, погиб в Русско-японскую войну, при Цусиме, когда его броненосец «Александр III» подорвался на мине и затонул со всем экипажем; мать Юши, Мария, родилась в один год с несчастной великой княжной Анастасией и в детстве играла с нею летом в Крыму. После рождения сына Мария влюбилась в другого, и Хьюди с ней развелся. Затем он женился на Нине Гор Видал, дочери слепого сенатора от Оклахомы, Т. П. Гора, и матери Гора Видала, в этом браке родились двое детей – Нина, которую дома звали Нини, и Томми. Когда мать спросила десятилетнего Гора, нравится ли ему такой отчим, мальчик решительно сказал «нет» – «в основном из эстетических соображений. После моего отца [красавца-спортсмена, летчика Юджина Видала] огромный нескладный заика Хьюди совершенно не котировался». В «Палимпсесте» Гор очень смешно описал отчима и его сексуальные проблемы. У Хьюди хранилась коллекция порнографических открыток, и Нина заставила его выкинуть бо́льшую их часть в Потомак, а без помощи спасительных открыток у Хьюди отсутствовала эрекция, и, если верить Нине, хотя она страдала алкоголизмом и могла наболтать чего угодно, зачатие двух детей произошло «при помощи ложки». (По словам Гора, Джеки отлично знала, что это означало.) Неудивительно, что в 1940 году Нина бросила Хью и вышла за своего любовника, генерала Роберта Олдса. На антипатию пасынка отчим отвечал тем же. Однажды Юша подрался с Гором, тот притворился мертвым и как подкошенный рухнул на пол, Юша перепугался и побежал к отцу: «Папа, я только что убил Гора!» – на что Хьюди ответил: «Вот и хорошо!» Джеки любила Хьюди, но считала его скучным, как и ехидный пасынок, который в свое время написал: «Моя любовь к занудам началась с Хьюди». Они с Джеки весело вспоминали поговорки отчима: «Все хорошие кухарки – жиртресты. Самая важная проверка для кухарки – испечь пироги с треской».

Гор недолюбливал Джанет, но именно она, без сомнения, была центральной фигурой в доме Окинклоссов. Хьюди с кривой усмешкой говорил сыну Джейми: «Заговорить с твоей мамой – значит перебить ее». Джейми вспоминал: «За все двадцать девять лет я редко слышал, чтобы отец подавал голос, он всегда уступал и потакал всем желаниям матери. Когда возникали семейные конфликты, я сожалел не только о том, что он не в состоянии заступиться за себя, но и о том, что он не в состоянии заступиться за нас, детей… Но папа уже дважды был женат, и оба брака оказались до ужаса несчастливыми, поэтому он всегда твердил: “Я не могу позволить себе лишнего спора, а тем паче развода, ведь в случае развода останусь один”. В конечном счете мама была ему верна и разводиться не хотела, но могла бы хлопнуть дверью, если б отец сию же минуту ей не уступил, пусть даже спор не стоил и выеденного яйца. Случалось, смехотворные споры перерастали в грандиозные скандалы, хотя бывали и крупные ссоры, какие впору было рассматривать в Верховном суде». Еще один друг семьи, Лейтер, обожавший Джанет и находивший ее очаровательной, признавал, что Джанет отличалась вспыльчивостью и часто взрывалась по поводу и без, а Хьюди оставалось только тихонечко сидеть, спрятавшись за газеткой, и пережидать бурю.

Жизнь в поместье Окинклоссов не всегда текла безмятежно. Как-то раз Джон Кеннеди упрекнул Гора за статью, где тот описывал «приятную атмосферу» Мерривуда: «Что за чушь ты там написал про приятную атмосферу, Гор? Да там все грызлись, как в “Лисичках”!» Двоюродный брат Окинклоссов так описывал свой приезд к ним: «Я ничего не слышал, кроме хлопанья дверей, топота ног, звуков пощечин и брани, а посреди этого хаоса спокойно восседал Хьюди».

Источником напряжения в семье была Джанет, которую одни называли чудовищем, а другие считали очаровательной. Справедливости ради надо сказать, что Джанет жилось нелегко – отчужденная холодность отца, постоянные измены мужа, развод в тридцать с небольшим, когда она осталась с двумя дочками на руках; в таких обстоятельствах единственный выход – брак по расчету. Она постоянно нервничала, курила одну сигарету за другой и грызла ногти. Положение в обществе тоже было непрочным, как писал Гор Видал, «Джанет не принадлежала к тому кругу, куда стремилась попасть и формально попала, выйдя замуж за Хьюди. По-моему, в этом заключена причина ее вечной нервозности. Вдобавок тогдашняя атмосфера предрассудков неизбежно порождала кривотолки, что Джанет, мол, на самом деле еврейка, урожденная Леви, а вовсе не Ли, или ирландская католичка. И то и другое в окружении Окинклосса было неприемлемо. Однажды, когда десятилетняя Нини Гор, явно повторяя слова матери, ляпнула: «Интересно, что будет, когда Хьюди выяснит, что отец Джанет – мистер Леви», у Джанет началась истерика.

Один из английских друзей семьи писал: «Полагаю, она относилась к людям с некоторым подозрением. Хьюди же относился к ней замечательно. Этакий плюшевый медведь, он постоянно успокаивал Джанет, женщину нервную, но добрую и с хорошим чувством юмора». Джанет пришлось взять на себя управление двумя большими поместьями, причем в военное время, когда нехватка персонала затронула даже самые именитые семейства. Нью-йоркский дизайнер Элизабет Дрейпер вспоминала: «Энергия Джанет била через край. Она была перфекционисткой, щепетильной во всем, начиная с позы, в какой сидела, и заканчивая тем, как вытирала рот после еды». В Мерривуде и Хаммерсмите всегда гостили толпы людей, даже в войну хозяева устраивали званые обеды, ужины и коктейли. Один из сверстников Джеки, вспоминая детские праздники, отмечал, что «Хьюди был милейшим джентльменом старой закалки и умел прекрасно ладить с детьми… Джанет, по слухам, отличал крутой нрав, но мне эта сторона ее натуры совершенно незнакома, я всегда видел очаровательную женщину. Говорили, что она невероятно требовательна к дочерям, но я и этого никогда не видел… Как-то раз я попал на день рождения ее дочери [малышки Джанет], когда прямо в гостиную привели пони и он наделал кучу на ковер, но Джанет и бровью не повела».

«Мне безразлично, что там писали про Джанет, – заявил один из представителей вашингтонского света. – Все были против нее. Все твердили, она-де норовит пролезть в высшее общество, но мне она казалась первоклассной. Всегда держалась с естественным достоинством, носила на редкость простые твидовые костюмы, но выглядела потрясающе и неизменно демонстрировала безупречные манеры».

Гор Видал, которого вряд ли можно считать беспристрастным, описывает, как выглядела Джанет, руководившая в Мерривуде свадебным торжеством, когда в 1957 году его сводная сестра Нини выходила за Ньютона Стирса: «Джанет была женщина миниатюрная, с пышным бюстом, который удачно уравновешивали широкие низкие ягодицы и довольно короткие ноги. На желтоватом лице клювом торчал крупный нос и сверкали пронзительные темные глазки. Со мной она, по обыкновению, вела себя бесцеремонно…» Напряженная нервозность Джанет еще усилилась с беременностью и рождением двоих детей: Джанет Дженнингс Окинклосс в 1945 году и Джеймса Ли, которого все звали Джейми, в 1947-м. «Мама старалась изо всех сил, – рассказывала Ли Радзивилл, – но она слишком много на себя взвалила и не справлялась. В смысле, не могла справиться с таким количеством детей. Обоими поместьями она управляла превосходно, но, мне кажется, в ущерб детям». На вопрос, была ли неуверенность Джеки результатом нервозности матери, Ли ответила: «Наверняка, ведь с такой придирчивой матерью трудно вырасти уверенным человеком».

Отношение Джеки к матери носило в то время противоречивый характер. С одной стороны, Джеки с ее умом не могла не ценить то, что мать старалась делать для нее и Ли. «Джанет была самой заботливой матерью на свете, – признавал Гор Видал. – Нини говорила, что эти девочки всем обязаны своей матери. Она устроила их браки, подталкивала в нужном направлении, делала для них все, следила, чтобы они непременно участвовали в шикарных светских вечеринках, постоянно их продвигала, продвигала, продвигала… Джеки это ценила, она была далеко не дура, но, полагаю, считала мать ужасной занудой, как и все остальные… Отчасти Джеки следовала заданной Джанет программе, поскольку она соответствовала ее собственным представлениям о будущем, а для большинства женщин той эпохи на первом месте значилось удачное замужество. Другая же часть ее существа не признавала навязанных родительских стандартов, восставала против них. Еще подростком Джеки однажды шокировала подругу матери, напустившись на Джанет за ее непомерное стремление влиться в общество, за напористость, за любовь к красивой жизни, за всю эту пустую фальшь… Порой Джеки вела себя с матерью вызывающе, отключаясь во время вечернего ритуала, по словам Ли, «мучительного часа перед ужином в Хаммерсмите, когда нам, даже если мы не пили кока-колу, полагалось тупо сидеть в гостиной, только нам обеим. Не знаю, где находились тогда все наши сводные и единокровные братья и сестры, но в гостиной почему-то томились только мы с Джеки. Чтобы хоть чем-нибудь заняться, Джеки приносила с собой кипу журналов, а мать поднимала крик: “Отложи журнал! Я же с тобой разговариваю!” Хотя на самом деле разговаривала с отчимом. Как только она отвлекалась, Джеки немедля начинала читать… Вряд ли Джеки относилась к матери с той неприязнью, какую ей приписывают. Мне кажется, сестра всегда была благодарна маме, ведь она открывала перед собой – и перед нами – новый мир и делала это скорее ради нас, чем ради себя. Думаю, благодарность Джеки намного превосходила мою… Она очень ценила усилия матери».

Брак матери со «стопроцентным американцем», ставший пропуском в высший свет, оказал огромное влияние на жизнь Джеки, предоставив ей целый спектр новых возможностей. Умненькая тринадцатилетняя Джеки прекрасно сознавала, какой потенциал таит в себе новая жизнь. По словам Ли, «она была вполне готова к масштабным переменам и с любопытством их ждала». А вот сама Ли пребывала в замешательстве и тревоге: «Мне было жалко и страшно покидать Ист-Хэмптон, я любила здешнюю жизнь, по-моему, это было самое счастливое и беззаботное время». Джеки, по рассказам Ли, была куда меньше привязана к Ист-Хэмптону. Для Ли замужество матери «означало конец привычной жизни с отцом и дедом в Ласате… ведь с этих пор мы приезжали к отцу только на полтора летних месяца, да и эту поездку обсуждали не одну неделю – можно ли поехать и когда именно».

На всю жизнь Джеки сохранила способность легко переезжать с места на место, не оглядываясь назад и без сожаления расставаясь с прошлым. Она отвернулась от Бувье, если не считать отца, и приняла новую родню. Как вспоминала Ли: «Мы были счастливы наконец обрести старшего брата. Просто замечательно – ждать Юшу на каникулы, и Джеки надеялась, что Юша познакомит ее с кем-нибудь из своих потрясных друзей. Он вообще очень милый и всегда прекрасно относился к нам обеим».

Что же до Джеки, то, по воспоминаниям родственников, «она была очень привязана к семье. Когда Джанет вышла за дядю Хьюди и все жили под одной крышей – его дети от других браков, ее дети, – Джеки относилась к сводным и единокровным братьям и сестрам одинаково. В ней чувствовался сильный материнский инстинкт. Она с удовольствием присматривала за маленькими Джанет и Джейми и заботилась о Томми и Нини, когда им требовалась помощь».

В отрочестве, когда формировался характер, Мерривуд, Хаммерсмит и семья Окинклосс воплощали для Джеки дом и стабильность, которой ей так не хватало в последние годы. «Я ужасно скучаю по дому, – писала Джеки Юше. – Мечтаю, например, о тропинке со скользкими камешками, ведущей к конюшням в Мерривуде, о звуке туманных горнов, которые слышны в Хаммерсмите по ночам… об ощущении счастья, связывающем тебя с любимой семьей».

Джеки и Ли надеялись, что новое замужество смягчит злость матери к отцу, но, увы, ошиблись. «Я думала, все изменится, но все осталось по-прежнему», – говорила Ли. Девочки страдали, когда приходилось делить каникулы. Особенно на Рождество. Ли вспоминала: «Это стоило напряжения, огромного напряжения, и Рождество помнится мне грустным, потому что мы всегда встречали его в Мерривуде, но знали, что утром проведем здесь лишь час-другой, а потом уедем в Нью-Йорк к папе. А папа был так одинок, и в самолете мы летели чуть ли не единственными пассажирами, и Мерривуд покидали в разгар праздничного ланча… Думаю, отец очень на нас рассчитывал, мы были для него единственным raison d’être, смыслом существования, помимо спорта и игры на бирже. Мы – всегда на первом месте. Пожалуй, мы поступали так из чувства долга, потому что папа был очень одинок и рассчитывал на нас…»

Любовь Черного Джека действительно сосредоточивалась на дочерях, но на повторный брак бывшей жены он ответил, закрутив летом 1942 года серьезный, хоть и короткий роман. Его избранницей стала тридцатитрехлетняя англичанка Энн Плагг, которая в 1940-м эвакуировалась в Штаты вместе с сыном Фрэнком, оставив в Лондоне мужа, капитана Ленарда Плагга, члена палаты общин от Чатема. Энн, женщина привлекательная, бывшая актриса и модель (если верить ее сыну, у нее был роман и с Бернардом Барухом, известным финансистом и биржевым спекулянтом), обзавелась в Америке влиятельными друзьями. Приехав в 1941 году в Нью-Йорк, она стала на добровольных началах работать в Фонде помощи воюющим в Великобритании и сняла квартиру в том же доме, где жил Черный Джек. Вероятно, именно в Нью-Йорке она и познакомилась с Джеком Бувье и, по его совету, летом 1942-го арендовала для себя и Фрэнка крошечный коттедж на берегу океана в Ист-Хэмптоне. Фрэнк вспоминал: «Джеки все время в седле, и отец всегда рядом. С сестрой Джеки связывали очень близкие отношения. В то лето мы многое делали сообща, как семья: ездили на конные шоу, в которых участвовала Джеки, выходили в море на лодке, гостили у друзей, а не то проводили день-деньской в клубе Мейдстоун, где у семьи Бувье был пляжный домик. Я, конечно, был тогда слишком мал, чтобы понимать взаимоотношения взрослых, но тем не менее видел, что Бувье – стреляный воробей. Ко мне он всегда относился по-доброму и даже в чем-то заменял отца». В Нью-Йорке Фрэнк часто видался и с Черным Джеком, и с сестрами Бувье, когда те навещали отца, они даже вместе ездили в Центральный парк кататься на карусели.

В начале 1943 года отношения Бувье и Энн стали весьма серьезными, и Энн написала мужу, что влюбилась в Джека и собирается за него замуж. Семья Бувье приняла новую пассию, Энн начали приглашать на светские праздники. Родные конечно же надеялись, что Черный Джек женится и наконец остепенится. Однако Леонард Плагг, который, по словам сына, имел в Лондоне массу подружек, и слышать не пожелал о разводе и пригрозил, что, если жена попытается уйти, отберет у нее сына. Капитан Плагг был на два года старше Черного Джека, очень деятельный, слегка эксцентричный, радиолюбитель, изобретатель и ученый. И не в пример Черному Джеку, весьма богатый. Он прилетел в Нью-Йорк и уговорил жену вернуться с сыном в Англию, что она и сделала в конце весны 1943 года. Больше Черный Джек и Энн не виделись. Племянница Бувье Кэтлин рассказывала, что дядя, которому перевалило за пятьдесят, перестал встречаться с девушками из ист-хэмптонского и манхэттенского общества, сосредоточив внимание на представительницах более низких классов.

Когда Джанет вышла за Хьюди, Джек сказал: «Что ж, счастливых убытков с Окинклоссом»; однако в убытке остался только он сам. Джеки все больше отдалялась от отца в пространстве и времени. Она покинула школу мисс Чапин и следующие два года училась в частной школе Холтон-Армс в Джорджтауне. Тамошним одноклассницам она запомнилась как «девочка, похожая на олененка Бемби».

Осенью 1944-го пятнадцатилетнюю Джеки зачислили в школу мисс Портер в Фармингтоне (штат Кентукки). В этой школе учились Мод Сарджент, бабушка Джеки по отцу, и двоюродная сестра, Эди Бил, но основной причиной стало то, что неподалеку жили сестра Хьюди, Энни Бэрр Льюис, и ее муж, Уилмарт Шелдон Льюис, библиофил и коллекционер. Как и у мисс Чапин, в этой школе преобладали протестантки.

«Она была доброй католичкой, – рассказывала Эллен Гейтс, школьная подружка Джеки. – Мы даже поддразнивали ее, называли паписткой. Конечно, католики в Фармингтоне не ходили в ту церковь, куда ходили мы все, они шли в католическую церковь [Св. Патрика]. Отличный повод для шуток, хотя, с другой стороны, это несколько выделяло Джеки из общей массы…» Здесь, как и повсюду в обществе, Окинклоссы в лице дяди и тети были ей защитой, но на заднем плане постоянно маячила фигура отщепенца истеблишмента – ее отца. «Джеки отличалась от остальных и по другой причине – по причине отца», – свидетельствует Эллен Гейтс.

Когда Джеки поступила в фармингтонскую школу, это учебное заведение только что отметило столетний юбилей. Школу основала в 1843 году мисс Сара Портер, целеустремленная женщина, сестра президента Йеля, Ноя Портера. Журнал Time писал: «Это закрытая подготовительная школа для умных богатых девочек (обучение стоило 2700 долларов). Расположенная среди красивого коннектикутского ландшафта, школа особенно гордится своим отделением искусств, тем, что на каждые восемь из двухсот тридцати воспитанниц приходится один учитель, и превосходным молочным стадом, которое обеспечивает молоком превосходных учениц, поступающих позднее в престижные колледжи». Когда Джеки училась в Фармингтоне, школа еще содержала собственную ферму, производившую молоко, масло и овощи для собственных нужд, а в качестве «военной помощи» девочки, например, чистили картошку.

После официальной церемонии приема новеньких к Джеки прикрепили одну из старших учениц, чтобы та присматривала за ней в течение первого года, а также вручили экземпляр школьного устава для новичков, где значились такие пункты:

1. Новенькие не носят цвета школы – желтый и серый.

2. Новенькие открывают двери старшим ученицам.

3. Новенькие встают, когда старшие входят в класс.

4. Новенькие уступают старшим дорогу.

Хотя официальной формы в школе не было, фактически все девочки одевались одинаково: пальто из верблюжьей шерсти, серая или клетчатая юбка, шерстяной свитер поверх блузки с круглым воротничком и нитка мелкого жемчуга. Все по-спартански скромно, но изысканно, как и подобает благовоспитанным леди. Слишком короткие рукава выпускного платья надлежало прикрыть жакетом-болеро, в церкви не допускались свитера, а брюки разрешалось носить, только когда температура опускалась ниже десяти градусов по Фаренгейту. Мальчики (или посетители-мужчины) могли прийти в школу лишь в строго отведенные часы. Девочки записывали имена гостей в специальную Книгу посещений, которая хранилась у школьного охранника, полицейского Джорджа Миллера. С гостем разрешалось прогуляться по строго оговоренному маршруту и выпить чаю, после чего посетителю следовало откланяться. Из посетителей-мужчин к Джеки чаще других наведывался, разумеется, Черный Джек, который на бешеной скорости мчался из Нью-Йорка на своем «форде» и вез гору подарков – чулки, журналы про кино, а однажды даже букет гардений, которые разложил на снегу под окном комнаты дочери. Джеки с отцом, как подростки, гоняли на автомобиле, и она говорила Юше, что отец обещал отдать ей эту машину, когда ей исполнится семнадцать.

В глазах иных учениц Черный Джек занозой выделялся на фоне «приличных» родителей: «Он часто приезжал в школу. У нас устраивали специальные родительские дни, когда приезжали отцы и играли в теннис против своих дочерей, – вспоминала Эллен Гейтс. – Мы обожали крутить задом перед папашей Джеки, потому что он был бабник до мозга костей. Джеки, разумеется, об этом знала и даже забавлялась, но, мне кажется, она не понимала – а может, и понимала, ведь она была очень наблюдательна, – до какой степени мы дразнили ее отца и смеялись над ним… Он вправду вызывал отвращение. Этакий сластолюбивый старикан, каких изображают в мультиках. Джеки вряд ли догадывалась, как он нам антипатичен».

В первый год Джеки делила комнату со Сью Нортон, хорошенькой блондинкой из Калифорнии; они даже нацарапали свои имена на оконном стекле: «Джеки Бувье/44–45/Сью Нортон». Обосновавшись в Фармингтоне, Джеки сделала все возможное, чтобы заполучить туда Балерину. Содержание лошади стоило 25 долларов в месяц, и Джеки это было не по карману, но она отлично знала, как добиться своего. Она написала деду и, чтобы умаслить старика, приложила к письму недавно сочиненное стихотворение. Дед, как водится, ответил весьма цветистым посланием:

Дорогая Жаклин!

С одной стороны, твоя просьба может показаться расточительством и экстравагантностью, однако ж, с другой, духовно-физической, стороны, можно счесть ее и оправданной необходимостью.

Балерина для тебя – психологическая поддержка. Духовно она позволяет тебе полностью отрешиться от низких мирских забот. А посему я возьму на себя расходы по содержанию лошади, составляющие 25 долларов в месяц, вплоть до апреля следующего года.

Оправданны ли подобные эгоистические траты в столь ужасное время? Едва ли, но наши суждения касательно необходимости содержать Балерину в Фармингтоне совпадают.

С любовью,

твой дедушка.

Джеки каждый день чистила свою любимицу и даже тайком стащила одеяло, чтобы защитить Балерину от зимних холодов Новой Англии. Она натренировала кобылу возить санки. На одной из фотографий Джеки в царственной позе стоит в санях, с поводьями в руке, а позади саней, словно две фрейлины, замерли в снегу Нэнси Таккерман и Сью Нортон. Таккерман, или Такки, чьи родители жили в Нью-Йорке, стала самой близкой подругой Джеки в Фармингтоне. Эллен Гейтс вспоминала, что девочек даже прозвали Матт и Джефф, как героев популярного комикса, потому что Такки хвостом ходила за Джеки. «Это были странные взаимоотношения, но Джеки зависела от Нэнси».

В Фармингтоне Джеки преуспевала, особенно на занятиях по английскому, где была лучшей ученицей и часто дискутировала с преподавательницей, мисс Кэтрин Уотсон. Эллен Гейтс в своих мемуарах писала: «Никто не разбирался лучше ее в высоких материях литературы. Мы были в полном восторге, когда Джеки побеждала в споре с упрямой учительницей или по-новому истолковывала тексты, заданные на дом. Мисс Уотсон и сама получала удовольствие от этих состязаний. Когда они вели поединок, класс напоминал наэлектризованную арену. Мы ждали, когда Джеки в своей ироничной манере отпустит очередную реплику и рассмешит нас до колик в животе, подчеркнув претенциозность сказанного или написанного… В классе было еще несколько таких же умных девочек, но по начитанности она далеко их опережала…»

Джеки читала романтиков, любила Чехова, Вордсворта, но больше всего Байрона, олицетворявшего тех опасных, рисковых сердцеедов, к которым ее так тянуло. Она читала и перечитывала его стихи и биографию, написанную Андре Моруа. Ей нравились Шекспир и Лонгфелло, чьи стихи она читала в Мерривуде на берегах Потомака, где некогда жили индейцы. В июне 1946 года ее удостоили литературной премии имени Мэри Мак-Кинни; этой премией награждали учениц старшего класса за «прилежание, успехи и творческий подход к освоению материала». В качестве приза Джеки вручили томик стихов Эдны Сент-Винсент Миллей, который она очень берегла и держала на особой полке.

Любви Джеки к искусству, книгам и английской литературе во многом способствовал круг общения Окинклоссов. Хьюди, его сестра Энни и зять Уилмарт Льюис были знатоками английских книг и рукописей XVIII века. (Коллекция Хьюди сейчас хранится в Йельском университете, а коллекция Льюиса – в библиотеке Фармингтона.) Джеки буквально заворожило собрание книг, рукописей, эстампов, рисунков, мебели и вещей, связанное с основоположником готического романа Хорасом Уолполом и принадлежавшее дяде Уилмарту Льюису. Многое было вывезено из знаменитой готической виллы писателя, Строберри-Хилл. Льюис выступил редактором йельского издания переписки Уолпола и владел крупнейшей в мире (после Британского музея) коллекцией британских сатирических и топографических рисунков и портретов XVIII века. Джеки и ее школьных подруг часто приглашали в очаровательный фармингтонский особняк Льюисов. На одной из стен там до сих пор висит листок со стихотворением, написанным Джеки в честь дня рождения тети, 22 июня 1946 года, и рисунками, изображающими пуделей и именинный пирог.

Характеристика Джеки в школьном ежегоднике подчеркивает ее остроумие. «Джеки отличало весьма своеобразное чувство юмора. Она была дерзкой, умела подколоть, порой очень обидно, – вспоминала Эллен Гейтс. – С нею мне было веселее, чем с кем бы то ни было, именно благодаря ее черному юмору и дерзости».

«Джеки стала легендой Фармингтона, – рассказывала Изабел Эберстадт, дочь поэта Огдена Нэша. – Я поступила в школу через год после того, как Джеки ее закончила, но имя ее продолжало греметь, причем неизменно с приставкой “супер-”. Наша директриса и та, казалось, влюблена в нее, и все учителя тоже».

С огромным удовольствием Джеки посещала занятия театрального кружка. Она с детства мечтала стать актрисой, только вот, как писала Юше, нипочем бы не смогла голодать во имя искусства. Она сыграла мистера Бингли в «Гордости и предубеждении», Хриса в «Пигмалионе и Галатее» Гилберта, отвечала за костюмы в «Изумительном Крайтоне», была рабочим сцены, когда труппа ставила «Яблоневый сад». Кроме того, Джеки сочиняла стихи и статьи и рисовала (анонимно) для школьной газеты, а в 1947-м, втором году выпуска газеты, состояла в редакционной коллегии. Она написала сценарий минимум к одному из четырех ежегодных школьных праздников, сделала перед всей школой доклад на одном из воскресных собраний и, разумеется, не раз вместе с верной Балериной выигрывала школьные состязания. Дважды имя Джеки выгравировали на серебряном кубке за победу в конном шоу. Из других связанных с нею вещей можно назвать игрушечного слона, которого старшие до сих пор вручают новичкам.

Хотя Джеки, по ее словам, «обожала» Фармингтон, некоторые старинные школьные традиции казались ей нелепыми, особенно традиция в конце первого года просить старших девочек загадывать желания. Эта процедура сопровождалась страстными заверениями в любви и клятвами в вечной верности истинному духу Фармингтона, что невероятно смешило Джеки. Она пообещала найти самую страшненькую девочку, которая бы точно понимала, что совершенно не нравится Джеки. Школьный гимн тоже прославлял возвышенную дружбу. Бурные восторги Сью Нортон по поводу Фармингтона заставляли Джеки покатываться со смеху. Рядом с простодушной Сью она чувствовала себя грешницей и в следующем семестре переехала в комнату к Нэнси Таккерман.

Она регулярно писала Ли и Юше. Ли, четырьмя годами моложе Джеки, была еще ребенком и пухлыми щеками напоминала щенка. Она больше сестры страдала от перемен, вызванных в ее жизни разводом и новым браком матери. Ей, конечно, нравилось в Мерривуде и Хаммерсмите, но она тосковала по прежней жизни в Ист-Хэмптоне. Оглядываясь назад, Ли говорила, что ее «слишком рано пересадили на чуждую почву»: «В Мерривуде я всегда чувствовала себя совершенно одинокой, потому что старшие дети разъезжались по школам, а мама с отчимом постоянно где-то путешествовали. Я оставалась одна в огромном доме, в огромном поместье, и мне было очень тоскливо». Как-то раз, по ее словам, она сбежала в приют, лишь бы скрыться от одиночества.

Соперничая с Джеки, которая ела все, что угодно, и не толстела, Ли стала анорексичкой. В двенадцать лет она написала Джеки в Фармингтон и спросила совета, как похудеть. Джеки велела начать курить и ограничить себя в еде. К несчастью, письмо попало в руки Джанет, которая немедля отправила старшей дочери сердитое послание о вреде никотина для юных девушек. «Знала бы она, что Ли взяла сигарету, как только выпустила из рук погремушку», – хмыкнула Джеки. Они с Нэнси Таккерман делали вид, будто курят – карандаши, поскольку настоящих сигарет достать не могли, и любили подкрепиться, а потому регулярно уговаривали какого-нибудь местного мальчишку за небольшую мзду купить им шоколадного мороженого в лавке, куда ученицам ходить запрещалось.

Отношения сестер оставались сложными, в них было все – и любовь, и соперничество, и подтрунивание друг над другом. Ли поступила в Фармингтон в 1947 году, когда Джеки как раз закончила школу, и часто ощущала, что находится в тени старшей сестры. В сентябре того же года Джеки уже из колледжа Вассар написала Юше и попросила «не забывать малявку», которой одиноко в непривычном месте и которая, что ни говори, еще совсем ребенок. Тем не менее Джеки продолжала поддразнивать Ли, причем, по отзывам друзей, насмешки старшей сестры были для младшей сущей пыткой. В Фармингтоне Ли получала письма от незнакомых парней – Джеки флиртовала напропалую и представлялась именем сестры.

В определенном смысле Джеки была двуликой: у нее имелась как светлая, так и темная сторона, и это противоречие проступало все ярче по мере того, как ее жизнь усложнялась. Она могла жестоко дразнить младшую сестру и одновременно писать Юше письма, полные доброты, оптимизма и мудрости, необычной для девушек ее возраста. Когда в марте 1945-го Юша собрался на флот, Джеки предостерегала его, чтобы он не склонял голову перед жестокостью жизни – перед «бесправными матросами, перед расовой нетерпимостью и дедовщиной», – и помнил, что в мире есть много доброго и прекрасного. Традиционно Джеки принято характеризовать как человека, далекого от политики, однако в Фармингтоне в ноябре 1944 года она активно участвовала в выборной кампании, когда на пост президента баллотировались Франклин Д. Рузвельт и Томас Дьюи, писала Юше, как важны эти выборы, как она волнуется, и хвасталась, что проделала «огромную работу» в поддержку республиканцев. Но без малого полгода спустя она «ошеломлена» смертью Рузвельта 12 апреля 1945 года и в письмах к сводному брату признается, что теперь сознает масштабность личности Рузвельта и недолюбливала его только потому, что отец всегда ворчал по поводу того, что́ президент сделал с фондовой биржей. И с иронией писала о вдове президента: «Бедная миссис Рузвельт, как, должно быть, трудно оставить Белый дом после стольких лет».

Итак, в июне 1947-го семнадцатилетняя Джеки, умная, уверенная в себе, обладающая огромным творческим потенциалом, покинула Фармингтон, открытая миру с его бесконечными новыми возможностями. С психологической точки зрения любопытен рассказ «Весеннее томление», который Джеки в феврале – марте того же года опубликовала в школьном журнале. Главная героиня, нимфа Дафна, изгнана с Олимпа за то, что подложила Зевсу в кресло кнопку. В наказание он превращает ее в мраморную статую, которая раз в тысячу лет будет оживать при условии, что сделает доброе дело. «Доброе дело… – проворчала Дафна. – Я бы предпочла сделать что-нибудь плохое». Заточенную в статуе, ее перевезли в Нью-Йорк, чтобы украсить один из фонтанов Центрального парка. И вот Дафна решает внушить любовь какому-нибудь юноше, заразить его весенним томлением. Она сходит с пьедестала и целый день, теплый весенний день, проводит с молодым человеком, а вечером возвращается на пьедестал, снова принимает позу, «которая веками заставляла мужчин сожалеть, что девушка сделана из камня», и молит небеса подать ей знак, что она вправду внушила юноше любовь. И в тишине весеннего вечера вдруг раздается негромкий протяжный свист…

Летом 1947 года юная Джеки покидала монашескую атмосферу Фармингтона, чтобы стать нимфой в Центральном парке. В школьном ежегоднике под рубрикой «Цель» она написала: «Ни за что не стану домохозяйкой».

3

Воспитание нимфы

Умение приспосабливаться к окружающей обстановке не только знаменует эволюционное развитие, но и обнаруживает практическую философию, до которой еще нужно дорасти. К счастью, для тебя процесс адаптации оказался далеко не трудным…

Из письма деда, Джона Верну Бувье, к Джеки

В середине января 1948 года, в разгар нью-йоркской зимы, Джеки сидела у гроба деда в знакомой гостиной на Парк-авеню. Последние полтора года Майор медленно угасал от рака простаты. Диагноз ему не сообщали, и он находил утешение, читая и перечитывая любимые книги Маколея и Шекспира. Джеки последний раз видела деда в относительно добром здравии на его восемьдесят втором дне рождения в Ласате 14 августа 1947 года. Об этой встрече она, вероятно, вспоминала впоследствии с некоторым стыдом: ей не хотелось покидать веселый Ньюпорт, ведь это был сезон ее светского дебюта, но Черный Джек все-таки увез дочь, желая снискать расположение умирающего отца. При виде смерти Джеки не испытала потрясения: «Я сидела у гроба и смотрела на деда – в темно-синем костюме, со сложенными на груди руками. Раньше я не видела покойников и стыдилась, что это зрелище не произвело на меня более глубокого впечатления».

Шокировало ее другое: тетушки Бувье и отец еще до похорон Майора начали цапаться из-за наследства. «Как хорошо, что он не видел, как вели себя его дети». Когда кто-то из рабочих пришел попрощаться и принес к гробу скромный букет фиалок, одна из теток спрятала его под снопом гладиолусов. Потом, оставшись в одиночестве, Джеки вытащила букетик и положила в гроб, причем так, чтобы те, кто станет закрывать крышку, не увидели его. Это был протест против претенциозности.

К разочарованию наследников, выяснилось, что из унаследованного в 1935 году состояния в 1,3 миллиона долларов старик промотал куда больше, чем они думали. В промежутке с 1935-го по 1948-й пропали 400 000 долларов, и оставил он 800 000, треть которых ушла на налоги. Львиная доля досталась близнецам, Мод и Мишель, – четверть миллиона долларов плюс Ласата и Уайлдмур. Черный Джек, первоначально вычеркнутый из завещания, благодаря своим стараниям в августе предыдущего года получил-таки 100 000 долларов плюс освобождение от огромного долга. Старшая Эди, так и не отказавшаяся от образа жизни, который отец не одобрял, получила всего 65 000 в доверительном управлении. Своей любовнице Майор отписал 35 000 и по 3000 – Джеки и Ли. Без малого через год близнецам пришлось выставить Ласату на торги, и в апреле 1950-го поместье было продано.

Стремительный упадок семейного благосостояния стал для Джеки иллюстрацией (если она в таковой нуждалась) шаткости финансового благополучия и важности денег. Для нее Бувье уже стали историей. Пять месяцев назад она начала в Ньюпорте свое большое плавание как дебютантка, появившись впервые на званом чаепитии с танцами в Хаммерсмите, по случаю крестин единокровного братишки, пятимесячного Джеймса Ли Окинклосса. На приеме присутствовали три сотни гостей. Газета «Newport Daily News» писала, что проходил он с пяти до семи вечера под аккомпанемент Клиффорда Холла, постоянного пианиста из клуба Клембейк. Первый официальный бал Джеки и еще одной дебютантки, Роуз Гроувенор, состоялся 16 августа 1947 года в клубе Клембейк; как и на свадьбе ее родителей, играл джаз-оркестр под управлением Мейера Дэвиса. Обе девушки были в белых платьях, с традиционной ниткой жемчуга на шее; четырнадцатилетняя Ли появилась в расшитом стразами розовом платье без бретелей – решила затмить старшую сестру.

На самом деле это был не первый выход Джеки в свет. Сверстницы относились к ней с прохладцей. Присцилла Джонсон Макмиллан вспоминала: «Я услышала о Джеки Бувье от ее соседки по комнате, Сью Нортон. А увидела впервые на одной из лонг-айлендских вечеринок, кажется в июне 1946-го: заметила Джеки в мраморном холле, когда она выходила из дамской комнаты. Мне было известно, что, в отличие от нас, ей шестнадцать (нам уже исполнилось семнадцать) и она начала выезжать. На мой взгляд, Джеки была слишком хорошо одета. Она выглядела весьма стильно, а мы еще этому не научились». Одна из балтиморских девушек, чьи родители летом отдыхали в Ньюпорте, рассказывала: «Я слышала массу историй от ровесниц Джеки, которые дебютировали в свете в одно время с нею, они считали, что она чересчур эффектна и ведет себя с другими девушками вызывающе».

В воспоминаниях сверстниц о Джеки снова и снова звучит «другая, отличная от всех»: «Помню, как впервые увидела ее на балу. Она спускалась по лестнице в изумрудном платье без бретелей, с кринолином. У меня прямо дыхание перехватило, настолько Джеки казалась царственной, настолько отличалась от всех нас. Что-то в ней просто вызывало восхищение. Никогда не забуду ту минуту».

Джеки выстроила между собой и окружающим миром стену сдержанности, не допуская в свою жизнь нежеланных людей. Кое-кто из ньюпортских ровесников считал ее робкой и отчужденной, этакой недосягаемой принцессой из замка на холме. На вопрос, пользовалась ли Джеки популярностью на вечеринках, Колумб О’Доннел, свидетель первых ее появлений в свете, ответил: «Ну, она была немного высокомерной, вовсе не подросток, а очень серьезная молодая девушка, очень умная и, не в пример многим девушкам в Ньюпорте, не слишком интересовалась мальчиками. По-моему, ее больше интересовали книги, семейные ценности, а не всякая ерунда вроде беготни по свиданиям». Окинклоссовский кузен Кэмпбелл Джеймс вспоминал, что как-то раз ему пришлось во время танцев сидеть с Джеки, потому что ей, видите ли, захотелось обсудить Сартра. «Порой я бы предпочел поменьше серьезности и побольше веселья».

Серьезность сквозит и в переписке Джеки с Юшей, самым близким ее другом в ту пору, с которым она делилась всеми своими мыслями и чувствами. Оба вели дневник и часто сравнивали свои записи, их объединяла и любовь к Мерривуду, где они так любили в сумерках сидеть над рекой и курить, глядя на бурую воду, просвечивающую за густыми ветвями кизила.

Юша писал: «Ты так хорошо пишешь, что твой голос буквально звучит в моем сознании. Твои слова всегда идут от сердца, и это одна из многих черт, которые мне так в тебе нравятся».

Из Нью-Йорка, где жила у отца, Джеки с восторгом писала Юше, как весело проводит время, как они целой компанией ездили в Нью-Хейвен на футбольный матч между Йелем и Гарвардом, а потом вернулись в Нью-Йорк, она переоделась, поужинала в ресторане и отправилась на танцы.

Когда пришло время ходить на свидания, они с Юшей, который учился в Йеле, разработали особую систему «сбора разведданных», знакомя друг друга со своими приятелями и одноклассниками. Если Джеки требовался кавалер, чтобы пойти на футбол или на танцы, Юша составлял ей компанию при условии, что уйдет один, но ее в одиночестве не оставит. «У нас было много общих друзей, мы замечательно проводили время, а потом сплетничали, кто что кому сказал…» Джеки любила танцевать, они с Юшей изображали Фреда Астера и Джинджер Роджерс, вальсировали, отплясывали фокстрот и румбу, однако самба и танго им так и не дались. Джеки обожала выстукивать ритм «Чая для двоих», крутить пластинки на патефоне, включать пианолу или слушать модные песенки по радио. В Ньюпорте после вечеринок Джеки иной раз приводила к себе понравившегося мальчика, ела вместе с ним омлет и слушала патефон, но все ограничивалось невинными поцелуями. В письмах к Юше часто фигурировал Бев Корбин, но упоминалось и множество других поклонников, например Ронни Дик, братья Джон и Хейвуд Айшемы, Питер Воугт. Однако летом 1945-го Джеки куда интереснее казались мальчики постарше, и девушка ужасно расстроилась, когда мать не разрешила ей пойти на танцы с молодыми морскими офицерами.

Первое место среди «мальчиков постарше» занимал Чарлз Уайтхаус, сын ньюпортской «гранд-дамы» миссис Шелдон Уайтхаус. Двоюродная сестра Чарлза, Сьюзан Мэри Олсоп, вспоминала: «В юности Джеки была без ума от Чарли. Возможно, впоследствии он тоже проникся к ней большой симпатией, но, по-моему, о любви и речи не было». Чарли был старше всех поклонников Джеки, а кроме того, отлично держался в седле, что делало его в глазах девушки еще привлекательнее. Сам он говорил: «Мне было тогда около двадцати четырех, я только что вернулся с войны и впервые увидел Жаклин, если не ошибаюсь, летом сорок пятого. Ей тогда было лет шестнадцать. Потом мы почти не встречались вплоть до следующего лета, а после периодически вместе катались верхом. Они держали там [в Хаммерсмите] лошадей. В сорок седьмом встречи стали более частыми. Я наконец закончил Йель и осенью на выходные приезжал в Вашингтон, останавливался у друзей, охотился в окрестностях. Тогда мы ходили вместе в кино, ужинали и все такое, в сорок седьмом, в сорок восьмом». Иногда Джеки гостила в поместье Уайтхаусов Эль-Дестино, под Таллахасси на севере Флориды. Друзьям Джеки порой даже казалось, что она не прочь выйти за Чарли, но он отрицает какие бы то ни было серьезные отношения: «Джеки мне очень нравилась, но не думаю, что она хотела замуж, да и сам я не горел желанием жениться, мы часто виделись и весьма симпатизировали друг другу, эти добрые отношения сохранились на долгие годы».

Лето 1947-го в Ньюпорте стало прелюдией к полномасштабному дебютному сезону в Нью-Йорке. Но прежде Джеки предстояло начать учебу в Вассаре, самом престижном женском колледже США. Вассар означал отличное образование, деньги и высокий социальный статус. Мисс Жаклин Бувье, выпускница школ мисс Чапин и мисс Портер, прекрасно подходила для этого колледжа. По уму она более чем удовлетворяла стандартам Вассара и вступительные экзамены сдала лучше всех. Основанное миллионером Мэтью Вассаром, это учебное заведение было призвано стать для молодых женщин тем, чем для мужчин являются Йель и Гарвард. На постройку роскошного кампуса не пожалели средств. Здания проектировали самые именитые архитекторы в самых разных стилях. Особое внимание основатель акцентировал на том, что прогрессивная концепция колледжа-интерната никоим образом не должна сказываться на нравственной чистоте студенток, чему способствовало и местоположение кампуса на окраине маленького промышленного городка Покипси-на-Гудзоне, вдали от увеселительных заведений Нью-Йорка, а главное, от соблазнов мужских кампусов Принстона, Йеля и Гарварда. (Для Джеки это со временем стало неприемлемо.) Среди преподавательского состава царил дух феминизма: преподавательницы называли себя только девичьими фамилиями и ставили перед собой иные цели, чем сами студентки. Преподавательницы видели в образовании подготовку к карьере, прежде всего опять-таки академической, тогда как для большинства девушек послевоенного поколения первоочередной задачей было удачное замужество. Джеки, как и многие ее сверстницы, стояла перед сложным выбором – интеллектуальное развитие или тихая гавань замужества.

Сначала Вассар понравился Джеки: после куда более строгой дисциплины Фармингтона девушка наслаждалась свободой. Она с удовольствием посещала все занятия, а также кружки, например театральную студию, участвовала в создании газеты и, разумеется, ездила верхом. Джеки изучала литературу, намереваясь получить степень в этой области, и особенно любила шекспировский семинар, который вела Хелен Сандисон, кроме того, слушала лекции по кинематографии и истории искусств, какими так славился Вассар.

Джеки планировала делить комнату с Нэнси Таккерман, но Такки в последнюю минуту раздумала поступать в Вассар, вместо нее к Джеки поселили Эдну Харрисон. «Нам обеим сказали, это потому, что мы католички». Девушки вместе ходили на уроки испанского. «Мне приходилось зубрить как сумасшедшей, а Джеки с легкостью получала отличные оценки и меня пыталась натаскать. Языки давались ей прекрасно». Они вместе писали книгу. «Я занималась детской литературой и должна была написать детскую книгу, а Джеки иллюстрировала ее». Эдна вспоминает то время с любовью: «Джеки была очень веселая и любила людей. У меня сохранилось множество писем от нее. Летом я жила на Гавайях, и Джеки писала мне, как у нее дела, а я отвечала ей, как мои. Иногда я перечитываю эти письма, в них столько юмора и веселья».

Джеки возила соседку на выходные к своему отцу в Нью-Йорк или к Окинклоссам в Мерривуд. О Черном Джеке Эдна писала: «Он был замечательный, энергичный, живой, и понятно, от кого у Джеки такое своеобразное чувство юмора. Если я собиралась вовремя выехать куда-нибудь, он всегда говорил: “Нет, так нельзя, надо заставлять парней ждать!” И повторял: “Играй по правилам!” Разумеется, я была слишком наивна. Помню, мне в первый раз назначили настоящее свидание – роскошный парень из Принстона, – я навела красоту и при полном параде сидела на краешке стула, а в ушах звенели его слова: “Нельзя выказывать нетерпение, надо заставлять парней ждать!”» По воспоминаниям Эдны, гостить у Черного Джека в его простенькой нью-йоркской квартире было куда интереснее, чем в роскошном поместье Окинклоссов, где чемодан распаковывали горничные, а за столом обсуждали чистокровных лошадей. Хьюди и Джанет казались ей слишком чопорными.

Во время зимнего сезона дебютантка Джеки блистала в нью-йоркском свете. Ее выход на рынок невест – а дебютный сезон иначе не назовешь – тревожил отца. «Наверное, скоро мне придется отдать тебя какому-нибудь странному типу, от которого ты будешь в восторге, потому что выглядит он так романтично и из любви к матери носит ее жемчужные сережки вместо запонок», – с грустью писал он, в выражениях, которые скорее под стать любовнику, а не отцу.

Одержимость Черного Джека дочерьми, особенно Джеки, отмечала и жена его племянника Мишеля. Каждый вечер, детально обсудив спорт и биржевую статистику, Черный Джек обязательно переводил разговор на девочек. Узнав, что Джеки приедет погостить, он отменял все встречи, чтобы ничто не отвлекало его от дочери. Однажды, когда Джеки позвонила из парикмахерской и сообщила, что ей сделали модную прическу «под пуделя», отец чуть с ума не сошел от мысли, что его девочке могли испортить внешность, примчался из клуба домой и стал ждать появления Джеки. «Прическа дочки занимала его не меньше, чем беготня за юбками».

Девочки подрастали, и Черный Джек суровым взглядом оценивал потенциальных ухажеров. Ли вспоминала: «Мне кажется, он при каждой нашей встрече твердил, что все мужчины – крысы. Так и слышу его слова: “Когда-нибудь Ли вырастет и поймет, о чем я. Запомни, Жаклин, все мужики – крысы. Не доверяй им”. Разумеется, никто из молодых людей не был достаточно хорош для его дочек. Обычно мы гостили у него на Рождество и ходили на танцы с разными нашими знакомыми, так мне уже за неделю становилось плохо при мысли, как он будет сверлить глазами и с пристрастием допрашивать прыщавого бедолагу, который за мной зайдет. И Джеки тоже очень нервничала. Все ему было недостаточно хорошо, и в какой-то мере, в небольшой мере, это передалось и Джеки. Я хочу сказать, засело у нее в голове. А папа наверняка считал своим долгом предостеречь нас». Еще Черный Джек твердил: «Притворяйся недотрогой».

Вышколенные Черным Джеком, сестры были неотразимы для большинства молодых людей, и обе они играли в порабощение мужчин. Их ровесница Памела Харлек вспоминала: «Нас всех удивляло, как эти две девчонки покоряют мужчин. Именно покоряют, берут в плен. Подсядут к какому-нибудь парню по обе стороны и восторженно смотрят ему в глаза, а бедняга думает: выходит, я очень даже не промах, если нравлюсь двум таким красоткам…» Взгляд Джеки, фокусируясь на мужчине, становился магнетическим. Один из ее друзей более поздних лет писал: «Ее взгляд был словно луч маяка огромной яркости и силы». По словам Джорджа Плимптона, который одно время ухаживал за Ли в Ньюпорте, «во время разговора с Джеки возникало совершенно особенное чувство, она как бы обволакивала тебя, редкое умение для столь юной девушки. Она смотрела на тебя, окружая взглядом со всех сторон, никогда не глядела тебе через плечо, мол, кто там следующий. Это запомнилось мне с самого первого разговора с нею».

Джеки училась быть гейшей по-американски, привлекать или, вернее, не отпугивать мужчин. Обе сестры, особенно Джеки, понижали голос до тихого воркования, изображая совершенно неопасных маленьких девочек. Шерли Лангхаузер, одноклассница Джеки, рассказывала: «В Фармингтоне она разговаривала совсем иначе, голос был, как у всех, нормальный». В те годы умные женщины учились скрывать свой ум. «Однажды, – вспоминал Кэмпбелл Джеймс, – какой-то молодой человек в присутствии Джеки сказал, что боится провала на экзаменах, на что она тихонько ответила, что у нее те же проблемы, хотя прекрасно знала, что получит отличные оценки». Один из известных кинематографистов, вспоминая Жаклин Кеннеди, сказал: «Она была идеальной гейшей, поскольку никто никогда не знал, о чем она думает». Если верить искусствоведу Джону Ричардсону, «Джеки была на редкость обаятельна и привлекательна. Обладала огромным шармом и удивительно мягким голосом – по-моему, ей в первую очередь хотелось доставлять радость». Такими приемами Джеки овладела в совершенстве и с успехом применяла их, особенно когда стала знаменитостью. Ришар де Комбре, один из авторов, чьи книги Джеки готовила к печати в издательстве «Doubleday», писал: «Она всегда говорила о тебе самом, и это тоже проявление “синдрома гейши”. Так приятно было сидеть напротив этой женщины, умной, известной, богатой, а при том увлеченной твоим рассказом, словно ничего интереснее она в жизни не слыхала… Фокус в том, что Джеки никогда не говорила о себе, а всегда – о тебе».

Мужчины встретили появление дебютантки Джеки благосклонно. Сэм Пибоди, внук Эндикотта Пибоди, знаменитого ректора Гротона, сидел рядом с Джеки, когда она во время дебютного сезона приезжала в Гарвард: «Она показалась мне замечательной – красивая, остроумная, милая и… сексуальная». Джеки нравилась даже Гору Видалу, хотя к остальным отпрыскам, падчерицам и пасынкам Окинклосса он относился с пренебрежением. Гор, познакомившийся с Джеки в 1949 году, писал: «Ее мальчишеская красота и острый язычок вызывали у меня восхищение… в моей жизни она так и осталась живой и ироничной». Фигурой Джеки вправду напоминала мальчика: широкие плечи, довольно плоская грудь, длинные мускулистые ноги, крупные руки и ступни. Как-то раз Джеки полушутя призналась Гору, что главная цель ее жизни – нравиться мужчинам. И она умела тонко пококетничать. В своих мемуарах Гор упоминает «эротический вызов», когда Джеки под столом легонько, как бы невзначай задела его ногу своей.

Вообще отношение Джеки и к мужчинам, и к женщинам было сложным. Казалось, она предпочитала мужскую компанию и недолюбливала представительниц своего пола. Однако критические суждения Черного Джека и примеры того, как отец вел себя с женщинами, дали свои плоды: мужчин необходимо брать в плен, они – дичь, на которую идет охота, а вдобавок и враги. Они являли собой цель, которой нужно достичь, но в тогдашних обстоятельствах ограничивали потенциал женщины. Джеки нуждалась в мужском восхищении и деньгах, но подсознательно сожалела, что главную роль играла ее красота, а не ум. Кто-то из ее бывших поклонников сказал: «Думаю, Джеки ценила мужчин, но одно дело ценить и совсем другое – по-настоящему понимать их и любить».

Одна из родственниц Окинклосса вспоминала: «В отличие от Ли Джеки действительно нравились некоторые женщины. Неприязнь она вымещала на мужчинах, любила их подразнить. Когда мы познакомились, мне было лет восемнадцать. Помню ее эффектное появление. Множество мужчин устремилось к ней, каждый хотел завести разговор, но Джеки подошла прямо ко мне и сказала: “Вы такая-то, у вас прекрасное перо”, – а затем продолжила разговор со мной, игнорируя мужчин. Она часто так делала, чтобы их подразнить. Вообще Джеки была разноплановой. Часто вела себя своенравно. Могла, к примеру, очаровать сидящего рядом парня, а потом взять и потушить о его ладонь сигарету». Клод дю Гранрю (урожд. де Ранти), в семье которой Джеки прожила год в Париже, отмечала: «Жаклин отличалась очень сильным характером, но и у нее были свои слабости. Порой ей приходилось нелегко. Она принадлежала к числу людей, которые никогда не показывают слабину, и страдала из-за этого. Не могла примириться с собственными слабостями и не терпела слабостей окружающих. На дух не принимала слабых мужчин… Если она не ценила мужчину и не восхищалась им, то немедля его бросала».

7 января 1948 года Джеки проснулась знаменитой. Известный светский колумнист Игорь Кассини, писавший в херстовских газетах под псевдонимом Чолли Никербокер, назвал ее «королевой дебютанток 1947 года». В эпоху, когда «свет» еще имел значение, этот отзыв возвысил ее почти до уровня голливудской звезды. В своей статье, которая вышла в New York Journal American и которую позднее перепечатали другие херстовские издания по всей стране, Кассини описывал Джеки как «царственную брюнетку с классическими чертами лица и хрупкой, словно дрезденский фарфор, фигуркой. В ней есть достоинство, мягкость голоса и ум – всё, как и положено лидирующей дебютантке». Даже Кассини ввела в заблуждение эманация Окинклосса и Вассара, и он писал, что в Джеки безусловно чувствуется влияние «старой гвардии». В приватных беседах он подчеркивал, что обычно выбирал королевой одну из самых ярких и красивых дебютанток, но «в Джеки чувствовалось что-то особенное, какое-то скрытое изящество. Она казалась застенчивой и очень замкнутой и тем не менее сразу выделялась из толпы. Не могу подобрать точного слова для описания этой ее особенности: красота, шарм, харизма, стильность или все вместе. Как ни назови, это что-то в ней было».

Получив титул дебютантки года, Жаклин Бувье поднялась на совершенно новую высоту. После пьянящей атмосферы нью-йоркского сезона чисто женский Вассар казался душным и пуританским. Джеки все больше раздражало, что в колледже она лишь одна из многих. Она редко оставалась в Вассаре на выходные и вообще не ощущала себя частью его мира. После смерти Джеки, когда однокурсницы попытались собрать и записать воспоминания о студенческих годах, многие отмечали, что Джеки училась вместе с ними, но держала дистанцию. (Впрочем, одна женщина, едва знакомая с Джеки, с благодарностью вспомнила, как та одолжила ей конспекты по истории, чтобы она могла наверстать пропущенное по болезни.) Сверстники отмечали, что застенчивость и сдержанность Джеки не позволяли им сблизиться с нею. Рядом с кроватью у нее стояла фотография отца, но она никогда не рассказывала ни о нем, ни о своей семье и не принимала участия в обычных девчачьих разговорах про мальчиков, которые с удовольствием вели однокурсницы.

Но из любого правила есть исключения, и Джеки сделала исключение для Эдны Харрисон, Эллен Гейтс и Шерли Оукс, а остальным дала понять, что учиться на одном курсе не значит иметь общую жизнь. Юджиния Эйгьер, знакомая с Джеки через их общую подругу Шерли Оукс, писала: «Меня поразила придирчивость Джеки в выборе друзей. (Летом 1951 года Шерли и Юджиния вместе отправились в Европу и в Памплоне встретили на корриде Джеки и Ли.) Мне было предельно ясно, что Джеки хочет проводить время с Шерли, а не со мной». Шестью годами позже Джеки по невыясненным причинам вычеркнула Шерли из списка друзей. Попасть в ближний круг Джеки было нелегко: оказавшись там, ты мог претендовать на пожизненное членство, но, увы, тебя могли и исключить за какую-нибудь провинность, причем без обжалования.

В июле – августе 1948-го Джеки впервые поехала в Европу, хотя обычно проводила это время с отцом. Как и все яркие события в ту пору жизни Джеки, это путешествие состоялось благодаря связям Окинклосса. Эдуард М. Фоли-младший, тогдашний заместитель министра финансов, дружил с Хьюди и Джанет, и две его падчерицы, которых Джеки уже знала, планировали поехать в Европу еще с одной подружкой. Фоли предложил Джеки присоединиться к ним, а практичная Джанет убедила холтонскую учительницу-латинистку сопровождать девушек в качестве компаньонки. Джеки написала Юше восторженное письмо, что собирается в Европу с «восхитительной» компаньонкой, которая позволит им делать все, что угодно. Юша встретился с ней в Париже и повел в ночной клуб, где Джеки сидела с совершенно «ошарашенным» видом; Париж показался ей полным блеска, шика и роскоши, и на сверхплановые затеи попросту не оставалось времени. Семь недель сплошной беготни по экскурсиям – Лондон, Париж, Прованс, Ривьера, Швейцария и Италия. Самое яркое впечатление Джеки – встреча с кумиром военных лет, Уинстоном Черчиллем, на приеме в саду Букингемского дворца. Джеки дважды стала в очередь, чтобы, трепеща от восторга, пожать руку великого человека. Следующие три года она бредила Европой, особенно Парижем. И жила мечтой сбежать из Вассара.

«Джеки, – вспоминала Эллен Гейтс, – ужасно хотелось на втором курсе [1949–1950] уехать учиться за рубеж, как уезжали многие девочки». Они с Джеки вместе посещали занятия по истории искусств, жили в одном крыле общежития и планировали продолжить учебу в Сорбонне, на курсе колледжа Смита, но вместо этого Эллен выскочила замуж. По этому случаю Джеки написала шуточный стишок, предупреждая подругу, что та будет скучать по свободной студенческой жизни.

Характерно, что Джеки заручилась поддержкой влиятельного дяди Льюиса, который написал одному из профессоров колледжа Смита и порекомендовал включить Джеки в их парижскую группу: «Без сомнения, по сводке оценок Вы уже поняли, что у Джеки блестящие способности, к тому же она весьма и весьма привлекательна и на нее можно целиком и полностью положиться. Если Вы принимаете девушек из других колледжей, то лучшей кандидатуры не найдете». К весне 1949-го все формальности были улажены. В мае Джеки написала Юше, что начало лета собирается провести, порхая по свадьбам, а неделю-другую в июле – с отцом. На фотографиях в Social Spectator мы видим Джеки в костюме цыганки на ежегодной выставке-ярмарке в Ист-Хэмптоне, в сопровождении Черного Джека, одетого в безукоризненный светлый костюм. Без малого через месяц, 23 августа, Джеки уехала в Париж и вернуться планировала только через год.

Сентябрь она провела в Гренобле, где студенты жили в семье обедневших аристократов и посещали языковые курсы при университете. В октябре перебралась в Париж, чтобы приступить к занятиям в Сорбонне. Вместе с двумя другими девушками ее поселили в аристократической французской семье, жившей в весьма стесненных обстоятельствах в доме 78 по Моцарт-авеню. Хозяева дома участвовали во французском Сопротивлении; граф де Ранти погиб в нацистском концлагере, а его вдова, графиня, хоть и держала служанку, любила сама готовить на всю ораву из семи человек: трех своих дочерей, включая разведенную двадцатитрехлетнюю Гислен с четырехлетним сыном, проказником Кристианом, самую младшую Клод, ровесницу Джеки, с которой она подружилась на всю жизнь, саму Джеки и еще двух американок.

В доме Ранти говорили только по-французски, и соотечественников Джеки видела редко. У нее, как обычно, имелись связи в высших кругах французского общества, и вскоре она уже блистала в свете. Из письма Юше: «Я веду двойную жизнь. Буквально на крыльях летаю отсюда [с Моцарт-авеню] в Сорбонну и в Рид-Холл [центр, где занимались американские студенты], не покидая прекрасный тихий серо-дождливый мирок, или, как горничная в выходной, наряжаюсь в меховое манто и модничаю в баре “Риц”». Начало занятий откладывалось, поэтому Джеки с головой погрузилась в парижскую жизнь. «Самое чудесное здесь, – писала она Юше, – театры, опера, балет, и всюду так легко попасть. Зимой можно каждый вечер куда-нибудь ходить, и все равно не пересмотришь все, что идет на сценических площадках». И это было только начало. «Думаю, дальше будет еще веселее. Поскольку я уже познакомилась с множеством парижан, зима обещает быть божественной».

В рождественские каникулы Джеки побывала в Лондоне, навестила бывшую любовницу отца, Энн Плагг, и ее семью в роскошном особняке на Гамильтон-плейс. Вернувшись весной 1943-го в Англию, Энн волей-неволей помирилась с мужем и 4 ноября 1944 года родила ему близнецов – мальчика и девочку. По-видимому, Джеки считала их отцом Черного Джека, что подтверждает ее письмо от 6 января 1950 года: «Ты прав насчет близнецов». На это Джек Бувье 10 января ответил, что совершенно уверен в своем отцовстве. Однако он ошибался. Джеки, вероятно, думала, что пятилетние малыши – один смуглый и темноволосый, второй светленький – фактически на год старше, и знала, что отец обрадуется, если это его дети. Джеки определенно симпатизировала Энн, относилась к бывшей пассии Черного Джека с большой теплотой, ведь спустя пять лет, после короткого визита в Лондон, когда ей не удалось повидать Энн, она писала ей, что они с Ли никогда не забудут «чудесные деньки», когда наслаждались обществом жизнерадостной и красивой Энн. По словам Фрэнка, сына Энн, Джеки как-то раз летом обедала с ними в Канне, после того как покинула стены Сорбонны.

В письме от 6 января Джеки изложила отцу свои планы на будущее. Черный Джек занервничал: «Ты пишешь, что следующим летом намерена поехать в Бельгию, а еще, может быть, в Ирландию и попутешествовать по Франции. Ты что же, вообще решила не возвращаться домой? Все-таки не мешало бы вернуться, написала бы книжку про путешествия… Не смейся… Тебе просто надо сесть за стол, и наверняка напишешь бестселлер». Он очень опасался, как бы Джеки не вздумала поехать в Европе на охоту, ведь дома во время скачек она травмировала позвоночник и какое-то время носила корсет. «Было бы роковой ошибкой поехать в Ирландии или во Франции на охоту, а потом из-за болей в спине возвращаться домой, – предостерегал он. – Ты еще успеешь там поохотиться, особенно если выйдешь за богатого парня…» Джеки к тому времени уже твердо решила не возвращаться в Вассар. Черный Джек уговаривал дочь отказаться от этого решения: «Возможно, тебя коробит при одной мысли о возвращении в этот чертов Вассар, как ты его называешь, но, наверное, быть студенткой последнего курса, которой есть что рассказать о путешествиях, не так уж плохо, как тебе кажется».

Во время рождественских каникул Джеки, кроме поездки к Энн в Лондон, предприняла путешествие по Австрии и Германии, которое в письмах к отцу и Юше описывала как «чудесное и потрясающее». Она ездила в вагонах второго и третьего класса и ночи напролет разговаривала со случайными попутчиками, слушая их истории. «Когда я ездила с Боу [Хелен Боудон], все было роскошно, но мы ничего не видели», – писала она Юше. В Вене советские солдаты чуть не арестовали Джеки за то, что она сфотографировала их казарму. Она своими глазами видела резиденцию Гитлера в Берхтесгадене и концлагерь Дахау. В письмах Джеки не решилась остановиться на впечатлении, какое произвел на нее Дахау, хотя и говорила об этом со своей ньюпортской подругой, Виви Стоукс, которая вышла за графа Креспи и жила в Риме. Виви пришла в ужас оттого, что Джеки вообще вздумала туда поехать, и дала такой комментарий: «Джеки хотела знать…»

Вернувшись в Париж, Джеки выходила в свет с молодыми французами, знакомыми семьи Ранти, а в ответ на предостережения из дома не выскакивать замуж за какого-нибудь графа, ответила, что пока ни с одним не познакомилась.

Однако весной 1950-го она познакомилась аж с несколькими графами, одного из которых стоит упомянуть особо. Через родственников ньюпортских Уайтхаусов Джеки вскоре после приезда познакомилась с молодым экстравагантным графом Полем де Гане, младшим из четырех франко-аргентинских братьев, богатых аристократов, владельцев роскошного замка Куранс в тридцати пяти милях к югу от Парижа. Вот что вспоминает сам граф: «Меня представила Джеки моя кузина Кико Бамберг, которая знала ее по Род-Айленду. Я тогда тоже учился в Сорбонне, мы часто вместе ходили на лекции или встречались за кофе в «Бальтазаре» неподалеку от Сорбонны. Поскольку мы часто виделись, то быстро подружились, я брал Джеки с собой на вечеринки, по выходным она приезжала погостить к нам за город. Джеки познакомилась со многими моими друзьями. Ее все любили и постоянно приглашали на балы, которых тогда было очень много». Будущая помощница Джеки в Белом доме Летиция Болдридж, в ту пору работавшая в посольстве США в Париже, описывала Поля как «поклонника Джеки», а Деми Гейтс даже утверждал, что Джеки влюбилась в Поля как кошка. Поль тоже был весьма увлечен: «Джеки – личность исключительная. Она обладала превосходным чувством юмора и отпускала забавные замечания по поводу всего, что видела. О людях говорила доброжелательно… и всегда, всегда смеялась… большая оптимистка. Она наслаждалась жизнью, была открыта красоте и всему новому, что встречалось на пути. Иногда проходишь мимо тех или иных вещей, не обращая внимания, а Джеки была не такой, она все подмечала».

Появившись в свете с молодым графом де Гане, Джеки сразу стала пользоваться успехом. «Мы с нею регулярно ходили на вечеринки, ведь я получал массу приглашений. Потом ее приглашали снова и снова – хорошенькая, очаровательная американка, прекрасно говорившая по-французски. Джеки старалась произвести впечатление, поэтому все были рады видеть ее, а поскольку вечеринки и приемы устраивали часто, приглашения сыпались как из рога изобилия». На пасхальные каникулы они уехали в Мадрид и вместе наведались в Толедо. Де Гане, принадлежавший к международной элите, виделся с Джеки и после ее отъезда из Парижа: «Мы продолжали общаться и до конца ее дней оставались добрыми друзьями. Позднее я стал меньше бывать в Штатах, и виделись мы нечасто».

Впрочем, для будущего Джеки как хозяйки Белого дома важнее оказалась другая встреча. Вассарская однокурсница Джесси Вуд, знакомая еще по Ньюпорту, ввела Джеки в весьма интересный кружок, сложившийся вокруг ее матери, писательницы Луизы (Лулу) де Вильморен. Луиза знала всех и вся, и каждый стремился получить приглашение на приемы, которые она давала в своем замке Веррьер. Как писал один из биографов Вильморен: «Любая значительная персона почитала за честь хотя бы раз побывать в ее поместье». О ее доме он же рассказывал так: «Голубая гостиная – помещение с эркером – освещалась четырьмя окнами и название свое получила благодаря штофным обоям на стенах, голубым с белыми цветами, и таким же шторам на окнах. У каждого окна стояла банкетка, а между окнами – изящные диванчики, мягкие кресла-бержер и стулья в стиле Людовика XVI. На резных столиках черного дерева, инкрустированных бело-голубым японским фарфором, располагались картины друзей Луизы, ее коллекция малахита, серебряные птицы и подсвечники с горящими свечами. На стенах – фамильные портреты и огромное полотно, изображающее Людовика XIV верхом на коне. О политике здесь не говорили, зато сыпали шутками, а шампанское и изысканное вино лились рекой. Луиза любила ужинать при свечах, иногда читала вслух свои стихи. Еда была превосходной, атмосфера – расслабленной. Луиза приглашала балетных танцовщиков, художников, писателей, чудаковатых зарубежных миллионеров, киномагнатов, известных режиссеров и лишь очень редко политиков».

На ее приемах бывали такие знаменитости, как Орсон Уэллс, Али Хан и Рита Хейуорт, Памела Черчилль (позднее Гарриман), Эли де Ротшильд, Жан Кокто, Макс Офюльс, Рене Клер, Жан Ануй, Бернар Бюффе. Совсем недавно Лулу была любовницей британского посла, Даффа Купера, а в скором времени станет любовницей Андре Мальро, которого Джеки принимала у себя, уже будучи хозяйкой Белого дома. По приглашению Джесси Джеки часто проводила здесь весь уик-энд. При своей наблюдательности она буквально впитывала все детали этих легкомысленных вечеров и позднее, много лет спустя, применила сей опыт на практике, в Белом доме.

Джеки приехала в Париж как раз тогда, когда великосветская жизнь бурно била ключом после долгого затишья военных лет, когда везде, по словам Гане, давали «балы, сплошные балы», иногда в их подготовке участвовали такие художники, как Кристиан Берар, вхожий в кружок Лулу. Как писал князь Жан-Луи де Фосиньи-Люсенж, «еще никогда со времен Просвещения аристократия не была так близка с художниками и артистами». Граф Этьен де Бомон с размахом готовился к костюмированным балам и даже устраивал с гостями репетиции. На его Королевском балу в январе 1949 года эскизы костюмов делали профессиональные художники, такие как Жан Кокто и Мари Лорансен, а шили их знаменитые модные дома, например Диор и Шанель. Мать Поля, графиня де Гане, появилась на балу в костюме императрицы Жозефины, который сшил для нее прославленный кутюрье Жак Фат, а Вайолет Трефьюзис (двоюродная бабушка Камиллы Паркер-Боулз) – в костюме королевы Виктории, утверждая (ошибочно), что является потомком королевы, поскольку у ее матери, Элис Кеппел, якобы был роман со старшим сыном Виктории, Эдуардом VII.

В Париже веселились все, независимо от социального статуса; в тот год туда впервые после войны хлынули американцы, которых привлекали дешевые рестораны, магазины и развлечения. Под влиянием Америки возник так называемый «коктейльный час» – с шести до восьми тридцати; в баре «Риц», столь любимом Джеки, бармен славился своими коктейлями на основе шампанского. Для тех, кто понимал по-французски, парижские театры осенью 1949 года могли предложить огромный выбор спектаклей. Балет Монте-Карло, привезенный в Париж маркизом де Куэвасом (отцом Элизабет де Куэвас, подруги и сверстницы Джеки), открыл сезон выступлениями Тамары Тумановой и Розеллы Хайтауэр. Марлон Брандо был завсегдатаем парижского ночного клуба «Ле бёф сюр ле туа», где выступали Жюльет Греко и Эрта Китт, а на сцене знаменитого кабаре «Фоли-Бержер» вновь блистала Жозефина Бейкер. Парижские ночные клубы поражали своим многообразием: пародисты в роскошных женских платьях в «Карусели», гомосексуалисты и лесбиянки в «Ля ви ан роз», русские клубы с икрой и цыганскими скрипачами, неформальные джаз-клубы на левом берегу Сены. У Джеки, естественно, были знакомые и в посольстве. Посол США во Франции Дэвид Брюс и его очаровательная жена Эванджелина впоследствии часто бывали у Джеки в Белом доме, а управляющая ее делами Летиция Болдридж, как уже упоминалось, в ту пору работала в посольстве.

16 июня закончились экзамены, и Джеки продолжила активную светскую жизнь в Европе, посетив вечеринку, устроенную в Лондоне по случаю девятнадцатилетия ее вассарской однокурсницы Шерли Оукс, после чего 22 июня вернулась в Париж и встретилась с Юшей на аэродроме Орли. Две недели они колесили по Парижу, посетили Лувр, Эйфелеву башню, гуляли по набережным Сены, где, по словам Джеки, она любила сидеть, копируя полотна импрессионистов, создавая свои версии картин Моне, Мане, Дега и даже Пикассо. Они побывали в Булонском лесу, в Тюильри, обедали и ужинали в фешенебельных ресторанах. Джеки познакомила Юшу со своими друзьями, которые не уехали на лето из Парижа, в частности с Соланж Батсель. Эта подруга Клод де Ранти училась в Штатах, закончила Беннингтон и занималась в Париже адвокатской практикой; Джеки до конца жизни сохранила с нею теплые отношения. Соланж и Юша вместе отправились на юг Франции, где в Сен-Жан-де-Люсе к ним в конце концов присоединились Джеки и Клод.

Несколько дней на юге Джеки провела одна, в семье французских аристократов, потом в Лионе встретилась с Клод. Они вместе продолжили путешествие, осматривали достопримечательности и останавливались у друзей и родни Клод, пока не добрались до Сен-Жан-де-Люса, где их общий друг Гордон Кунс арендовал замок Борда-Берри. Он собрал у себя группу друзей. Кроме Джеки, Юши и Соланж у него остановился сын Дианы Вриланд, Фрекки, приехавший из Памплоны. По соседству в Испании гостил и брат Эллен Гейтс, Деми: «Я пересек границу, чтобы повидать друзей, и по уши влюбился в Джеки. В Сен-Жан-де-Люсе был летний ночной клуб – музыка скрипок и все такое. Романтика, одним словом. Я просто не мог не влюбиться». Да, лето выдалось поистине романтичное. Юша влюбился в Соланж. Джеки и Клод отвезли парочку в Бордо, сами же по дороге в Париж продолжили осмотр достопримечательностей, а позже вернулся в Париж и Юша.

Джеки провела за границей уже больше года и по-прежнему оттягивала возвращение домой к старой жизни. В августе они с Юшей запланировали путешествие по Ирландии, Шотландии и некоторым районам Англии и начать решили с дублинского конноспортивного праздника. «Надеюсь, ты согласишься, – писала Джеки Юше в мае, – я хочу остаться здесь как можно дольше, потому что торчать целый месяц в Ньюпорте ужасно скучно…» В Дублин они приехали, когда праздник уже подходил к концу, но свободных мест в гостиницах не было, и остановиться оказалось негде. Тогда они позвонили другу Льюисов, отцу Леонарду, но «старческий голос сообщил, что тот в отъезде». Однако Джеки была верна себе, позвонила в посольство, и очередной окинклоссовский друг нашел для них «комнатку в прелестном маленьком отеле». На следующее утро объявился отец Леонард, с тремя коробками конфет для Джеки и сигаретами для Юши, и повез их на экскурсию по георгианскому Дублину. Они покатались верхом в Феникс-парке, пообедали в посольстве и дальше осматривали достопримечательности уже на посольской машине. Потом шофер отвез их в театр, а по окончании спектакля – по собственной инициативе – в паб. Когда паб закрылся, хозяин провел их в подвал, позволил откупорить бочонки с «Гиннессом» и посмотреть, как струя темной жидкости бьет в воздух, и пел гостям ирландские народные песни. Отец Леонард, не чуравшийся мирской жизни, пригласил Джеки и Юшу в фешенебельный французский ресторан, где работал прославленный шеф-повар, а его набожный, но симпатичный коллега пригласил их вместе с ним посетить в Англии святая святых дяди Льюиса, Строберри-Хилл – знаменитую готическую виллу писателя Хораса Уолпола. Тем же утром они посетили премьер-министра Патрика Костелло, который подарил им семь книг об Ирландии, подписав их на память. Весь день Джеки и Юша колесили по городу, а вечером отправились в театр смотреть «Дилемму врача» Бернарда Шоу. Осматривая литературный и георгианский Дублин, Джеки без устали восхищалась изысканной лепниной интерьеров и изящными дверьми. Затем они на три дня взяли у владельца отеля машину и поехали в Лимерик, где пили чай у Нелли Кёртен, давней кухарки Окинклоссов, а еще посетили Килларни и Корк. По словам Юши, Джеки знала об ирландских корнях семейства Ли и гордилась ирландской кровью не меньше, чем французской. Отец Леонард предупреждал их, что иностранцам трудно противостоять очарованию Ирландии, так и случилось, Джеки и Юша уезжать не хотели.

И все же уехали. В Шотландию. За ними хвостом следовал влюбленный по уши Деми Гейтс, которому Джеки оставляла ехидные и обманчивые записки. Джеки наряжала Юшу в костюм Шерлока Холмса, заставила примерить килт в цветах Стюартов. Они объездили все достопримечательности, особенно Джеки понравились старинные замки, посетили Эдинбург и Стерлинг, потом вернулись в Лондон, где побывали в Тауэре и Виндзорском замке. Тогда Джеки и во сне не снилось, что уже совсем скоро ее пригласят на чаепитие к королеве в этот самый Виндзорский замок и на обед в Букингемский дворец.

Домой Джеки и Юша отплыли на лайнере «Либерте». Теперь, когда ее кругозор значительно расширился, Джеки, к неудовольствию отца, твердо решила не возвращаться в Вассар и подала документы в Университет Джорджа Вашингтона. Поклонники почти до дыр затерли подпись Джеки в вассарской книге учета студентов так же, как тысячи паломников до блеска отполировали палец статуи св. Петра в Риме. Это единственное свидетельство пребывания Джеки в Вассаре, поскольку к 1975 году ее личное дело куда-то исчезло. Все документы учащихся хранятся в подвалах учебного заведения под присмотром архивариуса. Вряд ли личное дело потеряли или выбросили. Как говорит президент Вассара Франсес Фергюссон: «Мы храним память вечно». Ходили слухи, что личное дело исчезло еще в 1960 году, когда Кеннеди выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Может быть, Джеки считала постыдным тот факт, что не закончила курс Вассара? Она никогда не скрывала, что ей там не нравилось, и, возможно, винила скорее колледж, а не себя. На встречи выпускников не ходила, по обыкновению раз и навсегда отвернувшись от прошлого.

Черный Джек расстроился еще и потому, что Джеки решила вернуться под крышу Окинклоссов, он-то надеялся, что дочка будет жить с ним и работать в его фирме. Мало того что Джеки поселилась в Мерривуде, Джанет еще и убедила ее участвовать в ежегодном конкурсе журнала Vogue – «При де Пари». В качестве награды победителю предлагалось полгода поработать младшим редактором в парижском офисе журнала и полгода – в нью-йоркском.

Анкета участницы конкурса демонстрирует, как Джеки тогда видела себя и свое место в мире: «Что касается внешности, то я высокая, волосы каштановые, лицо квадратное, а глаза расставлены так широко, что очки приходится делать на заказ и на это уходит целых три недели. Фигура у меня не точеная, но я могу выглядеть худой, если правильно подберу одежду. Тешу себя надеждой, что временами мне удается выйти из дома одетой как парижанка или хотя бы как бледная копия парижской модницы, но зачастую мама догоняет меня и сообщает, что у меня скособочен шов на чулке или пуговица держится на честном слове, а это, как я понимаю, Смертный Грех».

На вопрос анкеты, с какими тремя мужчинами она хотела бы познакомиться, Джеки назвала Шарля Бодлера, Оскара Уайльда и русского антрепренера Сергея Дягилева. Необычный выбор для двадцатилетней американки из хорошей семьи. О Бодлере и Уайльде она написала: «Оба они были поэты и идеалисты, умели красиво преподнести собственную греховность и все еще верили в некую высшую силу». Дягилев восхищал ее умением представить взаимодействие разных искусств и культур Востока и Запада, талантом выбирать лучших из лучших и создавать шедевр, пусть и эфемерный. Джеки писала: «Будь я главным художественным руководителем двадцатого века и наблюдай за всем из кресла, висящего в пространстве, я бы руководствовалась их теориями, на их стихи писались бы музыка и картины, ставились бы балеты».

Ее предпочтения в одежде очень показательны, поскольку соответствуют избранному образу жизни: серый костюм как униформа для путешествий, походов по магазинам, обедов и посещений выставок; дополненный бархатной шляпкой с вуалью и большой меховой муфтой, он подходил для коктейлей и для «непарадных» вечеров в городе. Клетчатое платье без рукавов в сочетании с черной водолазкой, купленной к серому костюму, вполне подходило для воскресного вечера в колледже и последующего ужина в городе или для поездки на воскресный обед к родным за город. В черном топе и оранжевой юбке из тафты Джеки после футбольных матчей ходила на танцы в студенческих общежитиях, куда мальчики приходили одетые как попало, а еще в театры и на танцы в городе. Джеки считала, что в журналах раздел моды для мужчин на самом деле предназначен для женщин: «По-моему, любая женщина с удовольствием прочитает, как должен одеваться мужчина, поскольку ей хочется внести разнообразие в гардероб мужа, но она не знает, как это сделать, и не может придумать ничего, кроме светло-синего габардинового костюма и галстука ручной работы…»

Для рекламы мужского парфюма Джеки тоже придумала провокативный прием: «Прошли те времена, когда парфюм воздействовал лишь на обонятельные рецепторы мужчин. Настала эра рекламы, насыщенной прилагательными. Почему бы не процитировать стихи? Ведь парфюм похож на вино. Обе жидкости, воздействуя на близко связанные органы вкуса и обоняния, пьянят нас, и в литературе вино всегда очень привлекательно». По ее замыслу, следовало разместить флаконы в стойке для винных бутылок и снабдить их этикетками в таком же духе. Наиболее эффективное решение – черно-белая фотография, где черная глубина секций подчеркивает игру света на хрустале флаконов. В правой части рекламного разворота – тоже на черном фоне – россыпь цветочных лепестков, хрустальный бокал на тонкой ножке и размытый силуэт женщины (длинная шея, сережка… рука), наливающей в бокал парфюм.

Vogue отнесся к идеям Джеки с энтузиазмом, и 25 апреля 1951 года Мэри Кэмпбелл, ответственная за конкурс «При де Пари», написала Джеки письмо, поздравив ее с выходом в финал и пригласив в числе других финалистов в Нью-Йорк, где, в частности, планировался ужин с главным редактором Эдной Вулман Чейз – 10 мая в клубе Космополитан. В ответ Джеки телеграфировала, что девятого, десятого и одиннадцатого сдает экзамены и потому приехать не сможет. «Я ужасно рада, что вышла в финал, и надеюсь, вы меня не дисквалифицируете». На следующий день Мэри Кэмпбелл в свою очередь написала Джеки и просила в течение ближайших двух недель прилететь в Нью-Йорк, в любой день, когда ей будет удобно. «Мы все сочли ваш проект одним из самых интересных, так что вы поймете наше желание увидеться с автором». Джеки прилетела в Нью-Йорк 3 мая и встретилась с мисс Кэмпбелл за ланчем. Встреча прошла успешно, и 15 мая 1951 года миссис Чейз письмом известила Джеки, что она получила первый приз, обойдя 1280 конкурсанток из 225 колледжей США. 18 мая Джеки, вне себя от радости, телеграфирует: «Поверить не могу, что выиграла. Буду в Нью-Йорке весь понедельник, можно ли встретиться? Позвоню утром».

В понедельник 21 мая она встретилась с Мэри Кэмпбелл, заполнила анкету и сфотографировалась. Как ближайшую родственницу – на случай экстренной необходимости – указала мать, а в качестве постоянного адреса – Мерривуд, добавив, что проживает в штате Виргиния с 1942 года.

Почти сразу после подписания контракта с Vogue Джеки 7 июня 1951 года снова отправилась в Европу, на сей раз вместе с сестрой на борту «Куин Элизабет» (третьим классом, откуда они ежедневно сбегали в первый). Путешествие было подарком Окинклоссов Ли по случаю окончания школы, как она выразилась, «за то, что я выдержала три года в школе мисс Портер, где единственной отдушиной была преподавательница истории искусств, мисс Сара Макленнан». Ли увлекалась итальянским Возрождением. В пятнадцать лет она написала восторженное письмо знаменитому искусствоведу Бернарду Беренсону, тот ответил, и теперь ей хотелось встретиться с ним во Флоренции. В благодарность Джанет и дяде Хьюди, который спонсировал поездку и повсюду обеспечил их рекомендациями, сестры написали отчет о путешествии, под названием «Особенное лето», а Джеки снабдила его иллюстрациями. В Лондоне они посетили коктейль, устроенный подругой Джанет, Джейн дю Буле, которая вышла за англичанина, Гая дю Буле, и за пятьсот фунтов стала счастливой обладательницей машины «хилман-минкс»; на этой самой машине сестры Бувье поехали в Париж, а оттуда в Пуатье, где проходил военную службу Поль де Гане. Появление двух очаровательных девушек в сарафанах без бретелей прямо на армейских учениях вызвало бурный восторг среди военных. «Твои приятельницы просто супер, – сказал Полю его командир. – Ты помолвлен?» На что Гане в шутку ответил: «Так точно, господин лейтенант, сразу с обеими».

Джеки и Ли пересекли границу с Испанией и направились в Памплону на праздник св. Фермина, когда по улицам гонят быков; начитавшись Хемингуэя, не раз воспевавшего Памплону, туда стекаются толпы молодых американцев. В отчете девушки записали, что встали в половине шестого утра, чтобы занять хорошие места, сообща со своим громогласным приятелем, Эйсом Уильямсом, который декламировал отрывки из «Смерти после полудня» и из любимой Джеки «Фиесты». Там же, в Памплоне, одна из приятельниц Джанет случайно стала свидетельницей фурора, произведенного Джеки на корриде. «Кто-то опрокинул на нее бурдюк с вином, – вспоминала баронесса Трампингтон, – и юбка стала прозрачной. Один из присутствующих отпустил по этому поводу сальную шуточку, другой встал на ее защиту, завязалась драка». В Памплоне находились также Шерли Оукс, у которой Джеки гостила на Пасху, и еще двое друзей – Майк Форрестол, позднее работавший при Кеннеди в Белом доме, и Эд Так. Джеки и Ли любили подразнить мужчин, к примеру, договорились с Майком и Эдом о встрече, а когда наутро молодые люди к назначенному часу приехали в отель, оказалось, что сестры уехали в половине девятого.

В Мадриде маркиз де Санто-Доминго, «единственный человек, которому позволено гулять по крепостным стенам Авилы, поскольку он ими владеет», показал им прославленное изображение Мадонны. Пока Джеки осыпала маркиза испанскими комплиментами, Ли, по своему обыкновению, шепнула ей на ухо: «Почему он ее не продаст, раз она стоит такую кучу денег?» Принцы Альфонсо и Кристиан Гогенлоэ отвезли Джеки и Ли в свою загородную резиденцию Эль-Кексигаль, бывший монастырь XVI века. «Мы посидели в кресле Христофора Колумба, на цыпочках обошли столы, где красовались королевские регалии, поахали возле картин, любимых Георгом V. Казалось, впору доставать тетрадки и конспектировать лекцию по истории искусств. Однако ж братьям только и нужно было, чтобы мама с папой меняли пластинки на патефоне, пока мы танцевали под полотнами фламандских примитивистов», – писала Джеки. Потом были переезд через Пиренеи в Прованс, Ривьера, Венеция и Флоренция, где сестры с благоговейным трепетом нанесли визит Беренсону на его вилле. Ли чуть ли не дословно записала разговор, который произвел на обеих девушек огромное впечатление. «Он заговорил с нами о любви… наказал не идти на поводу у чувств и выйти замуж за того, в ком вы сможете черпать вдохновение, а он – в вас». Этому совету Джеки последовала с буквальной точностью.

Чуть менее успешной получилась поездка в Марлию, на потрясающе красивую виллу, принадлежащую семье Печчи Блант. Граф Дино Печчи Блант, наполовину американец, знал всех и вся (включая Джона Кеннеди). Сестры Бувье подмочили себе репутацию, когда улизнули с виллы, не простившись с хозяйкой, матерью Дино. Они не хотели тревожить графиню, а в результате смертельно ее обидели. «Помню, мама любила пересказывать историю о том, как Джеки и Ли уехали по-английски, – мы все шутили по этому поводу», – вспоминала графиня Вивиана, одна из сестер Дино. Правда, в конце концов сестры Бувье были прощены и позднее бывали на вилле. «Ну, вот и все. 15 сентября 1951 года» – так Джеки подписала фотографию, сделанную накануне возвращения в Нью-Йорк.

15 августа 1951 года журнал Vogue опубликовал фото Джеки как победительницы конкурса. Сходство с Черным Джеком просто поражает: густые вьющиеся темные волосы, разделенные прямым пробором, тяжелые дуги бровей над широко расставленными глазами, крупный нос и чувственный рот. Вылитый Черный Джек, одетый как дебютантка: двойная нитка искусственного жемчуга, темный кардиган, брошь-бабочка у ворота, золотые браслеты и завершающий штрих – короткие белые перчатки.

По словам одной из подруг, в журнале Джеки надолго не задержалась. В первый же день, когда девушка вышла на работу, ей выделили стол рядом с рабочим местом редакторши отдела моды, Беттины Баллард, чтобы Джеки усвоила законы, по которым делается журнал. В середине утра в комнату ворвался один из редакторов, мужчина нетрадиционной ориентации, танцующей походкой прошел прямо к столу Беттины, театральным жестом набросил на него зеленый бархат и провозгласил: «Беттина, дорогая, это ты!»

«Джеки сказала, что этого ей было достаточно, – вспоминает подруга, которая позднее выиграла второй приз в том же конкурсе. – Она собрала свои ручки и карандаши, упаковала сумку и, предупредив отдел кадров, ушла, решила, что это неподходящее место для расширения круга знакомств. Перед редакторами, которые выбрали ее, Джеки официально извинилась, сославшись на мамино требование немедля вернуться домой».

Впрочем, инцидент с бархатом послужил всего лишь поводом; Джеки не из тех, кто принимает скоропалительные решения. Она решила уйти из журнала, потому что не видела для себя там будущего. Мир модного журнала, где всем заправляли женщины и геи, не для нее. Европейский опыт остался в прошлом. Вашингтон быстро превращался в центр мирового господства, и у Джеки с ее связями и связями отчима были все шансы занять здесь достойное место.

4

Отважный юноша на летящей трапеции

Она представляла себя в будущем принцессой цирка… которая… вышла за [отважного] юношу на летящей трапеции.

Отроческие прогнозы Джеки касательно собственного будущего

В 1950-х годах Вашингтон был небольшим городком, где все люди определенного общественно-политического круга знали друг друга и рано или поздно непременно встречались. С той минуты, как Джеки, отвернувшись от Vogue, Нью-Йорка и Европы, сосредоточилась на Вашингтоне, судьба неуклонно вела ее навстречу Джону Ф. Кеннеди.

Закончив Университет Джорджа Вашингтона по специальности французская литература, Джеки искала работу, чтобы иметь деньги в добавление к скудным пятидесяти долларам, которые ей ежемесячно выдавали на карманные расходы, и вырваться из мерривудского уединения в центр вашингтонской жизни. Как многие сверстницы, она хотела стать писательницей и считала журналистику перспективным способом достижения этой цели. Для души Джеки сочиняла стихи, которые декламировала на семейных торжествах, а с недавних пор и рассказы, основанные на личном опыте, но для большего ей недоставало уверенности. И, как всегда, она воспользовалась своими связями.

Джеки обратилась к влиятельному Артуру Кроку, шефу вашингтонского офиса New York Times, который был не только светским другом Окинклоссов, но и платным представителем интересов патриарха клана Кеннеди, Джозефа Кеннеди, постоянно улаживая его отношения с прессой. Крок позвонил Фрэнку Уолдропу, редактору Washington Times-Herald, интеллектуально непритязательной газеты, известной тем, что она обеспечивала работой смазливых девушек из хороших семей. «Ты все еще нанимаешь девочек? – спросил Крок. – Тогда у меня есть для тебя чудесная кандидатура. У нее большие глаза, она умна и хочет заниматься журналистикой». Ранее среди «девочек», работавших в газете, успели засветиться любимая сестра Джона Кеннеди Кэтлин (по прозвищу Шустрик), которая в 1948-м погибла в авиакатастрофе, и его бывшая возлюбленная, светловолосая красавица и умница, датчанка Инга Арвад. Более того, если верить одному из родственников Уолдропа, старого Джо Кеннеди тоже «многое – в основном секреты – связывало с газетой».

Политику по найму персонала определила предыдущая владелица газеты, Элинор Медилл Паттерсон, представительница влиятельной медиадинастии, которая выкупила Times-Herald у своего друга Уильяма Рэндолфа Херста и привнесла в издание свой оживленный стиль. В конце Второй мировой войны тиражи этой газеты обгоняли более интеллектуальную Washington Post и солидную Evening Star. Паттерсон, писавшая романы, охотилась на богачей, была одной из главных фигур светской жизни Вашингтона и славилась вечеринками, которые устраивала в своем городском особняке, облицованном белым мрамором и спроектированном для ее матери знаменитым архитектором Стэнфордом Уайтом. Интересы Элинор – антививисекция, рассказы о животных, светская хроника, шуточки по адресу Рузвельтов – находили отражение на страницах ее газеты. Она любила украшать свои вечеринки рослыми красотками и часто нанимала их в качестве репортеров. Неофициальный слоган Times-Herald гласил: «Мы берем на работу хорошеньких девочек – таких, про которых все гадают, кто они и с кем».

Как вспоминает один из современников Джеки, связанный с этой газетой:

«Поток инженю не иссякал. Мало кто из них имел опыт журналистской работы. Свежесть и стильность ценились выше профессионализма. Его отсутствие никому не мешало – при наличии прочих достоинств. Девушки учились всему прямо на рабочем месте. Джеки Бувье не нарушала этой традиции; необычайно милая и сдержанная, она умела воспринимать себя с юмором. Многие девушки выглядели куда привлекательнее, зато Джеки, пожалуй, была умнее, образованнее и держалась увереннее. Легкость ее пера соответствовала принятому у миссис Паттерсон стилю, однако внешность не дотягивала до паттерсоновских стандартов… Джеки казалась высокой, нескладной и по-щенячьи очаровательной с этими ее большими руками и ногами. Лицо выглядело пятнистым, но вовсе не из-за прыщей, она словно вспотела после быстрой скачки и долго терла щеки. Джеки и сама подшучивала над своей наружностью, особенно над широко расставленными глазами, дескать, окулистам не найти подходящей оправы…

Работа, конечно, была не бей лежачего, какую обычно и поручают огромному количеству молоденьких девушек из хороших семей, причем эти девушки могли быть умны, образованны, красивы, удачливы или все сразу. Платили им гроши, поскольку “труженицы” обычно жили дома на деньги трастового фонда или богатого папочки. Джеки тоже жила с матерью и отчимом, но находилась в невыгодном положении, поскольку большинство ее родственников были весьма богаты, а она и Ли – нет. Сестренка между тем росла настоящей красавицей… Джеки, как старшая, взвалила на себя груз ответственности, за всех думала и за всех беспокоилась. Недостатки матери больно ее ранили. Джеки обладала острым умом и хорошим вкусом, и бездумный гедонизм был не для нее. Сильный религиозный инстинкт велел ей искать мужа в лоне собственной церкви, что было непросто. Джеки родилась в довольно странное время: большинство богатых католических семей имели дочерей, а не сыновей. И всем нужно было найти мужа… или не найти. Джеки отлично это понимала и, подобно большинству выпускниц колледжа начала 1950-х, ждала от жизни многого, причем на первом месте в списке значился достойный супруг.

Работе надлежало стать своего рода наблюдательным пунктом. Джекины неустанные поиски бросались в глаза. Она не отчаивалась, не пускалась во все тяжкие, но, сознавая свою проблему, не переставала трезво смотреть по сторонам. Вдобавок понравиться Джеки могла не каждому молодому человеку. Высокий рост сужал круг потенциальных кавалеров, поскольку в 1950-х годах девушка чувствовала себя неуютно, танцуя с партнером ниже себя, что уж говорить о более серьезных отношениях. А ум Джеки отталкивал от нее зеленых юнцов…»

Благодаря курсу фотографии в Сорбонне и работе в школьной газете Джеки получила место фоторепортера. Работа непыльная. Сид Эпстайн, редактор отдела местных новостей, беседуя с Джеки, сказал, что ему в штат нужны только люди с опытом. Она пожала плечами: «Ну, я снимала “лейкой” в Сорбонне». Эпстайн рассмеялся: «Детка, мы тут такими игрушками не балуемся. Тебе придется пользоваться “спид-графиком”. Если к завтрашнему дню научишься с ним обращаться, я тебя беру». После экспресс-курса, преподанного одним из штатных фотографов, Джеки на другой день вернулась и была принята с оплатой двадцать пять долларов в неделю начиная с января 1952 года.

Джеки была амбициозна и, как она заявила Фрэнку Уолдропу, серьезно подумывала о журналистской карьере. Весной 1952-го она несколько вечеров корпела над сценарием телепередачи о давней первой леди – Долли Медисон, жене четвертого президента США. Джеки воображала, как ее призрак бродит по Октагону, ставшему временной резиденцией президентской четы, после того как в 1812 году пожар уничтожил Белый дом. Она описала, как миссис Медисон «в зените своей красоты» устраивает полуночный прием. Играют скрипки. Танцуют пары. Джеки удалось заинтересовать одну из телекомпаний, но, увы, дальше сценария дело не пошло, поскольку телекомпания разорилась.

Работа фоторепортера могла показаться либо скучной, либо захватывающей, в зависимости от отношения к ней. Джеки работала с огоньком и с удовольствием колесила по улицам города, заранее приготовив список вопросов. 26 марта 1952 года под фотографиями впервые указали ее имя. Позднее она иллюстрировала некоторые интервью собственными карикатурами. Ее вопросы носили личный характер, например: «Вы считаете себя нормальным?» или «Если бы у вас было свидание с Мэрилин Монро, о чем бы вы с ней говорили?»; нередко они касались института брака и человеческих взаимоотношений: «Один из профессоров Бостонского университета считает, что женщины выходят замуж только потому, что им лень работать», «Как вы думаете, должна ли жена внушать мужу, что он умнее ее?», «Чосер говорил, что большинство женщин стремятся к власти над мужчинами, а каково ваше мнение?», «Когда вы поняли, что женщины вовсе не слабый пол?». По словам Мини Ри, портнихи Джеки, ее клиентка очень интересовалась жизнью Белого дома и расспрашивала коллег о том, что происходит в его стенах: «ее волновало все связанное с Белым домом».

Джеки на работе, задающая вопросы простым людям на улицах Вашингтона, разительно отличалась от «дрезденской пастушки» времен ее светского дебюта. Двое интервьюируемых, Мак Мак-Гарри и Эверетт Севье, сотрудники вашингтонского офиса NBC, вспоминали, как 21 апреля 1952 года отвечали на вопросы Джеки по теме «Жены – роскошь или необходимость?». Вот что рассказывал Мак-Гарри: «Мы все разволновались, услышав, что к нам собирается Жаклин Бувье. Ее имя было на слуху, да и семья занимала далеко не последнее место в обществе. Худенькая, стройная, темные очки сдвинуты на волосы, длинная юбка – девушка из модного журнала. Милая, очаровательная, хотя голос не слишком мягкий. Работала очень профессионально, сделала несколько снимков, записала наши ответы. Я отметил про себя, что ногти у нее обгрызены».

Севье вспоминает, что «Джеки явно торопилась, видимо, не успевала к сдаче в номер, поэтому после интервью попросила меня остаться и помочь с текстом. Она присела на мой стол, одной ногой уперлась в пол, покачивая другой. Юбка на ней была длинная, из такого узловатого твида, и когда она качала ногой, то демонстрировала больше, чем нам в те годы полагалось видеть. Темные волосы падали на плечи. Но хорошенькой я бы ее не назвал – широко расставленные глаза и большой рот, как у птенца. Зато меня поразила исходившая от нее энергия. Джеки нас всех быстро приструнила. На секунду я даже подумал, не назначить ли ей свидание, но, когда она сбегала по лестнице и юбка взлетела вверх, я увидел, что у нее кривые ноги, и раздумал». Он добавил, что голос у Джеки был совершенно нормальный и она вовсе не походила на ту, какой позднее была в Белом доме: «Когда мы познакомились, она была обыкновенной девчонкой, с которой вполне можно сыграть в стикбол…»

Тогдашние вашингтонские друзья Джеки вспоминают не ее внешность, а ум и индивидуальность. А еще амбициозность. Трое из них имели контакты с Кеннеди. Чарлз Бартлетт, молодой журналист, зимой 1948-го переехал из Чикаго в Вашингтон как корреспондент Chattanooga Times, чтобы открыть свой корпункт. До отъезда Джеки во Францию он часто приглашал ее на свидания: «Она была такая милашка в юности. Умная, бодрая, совершенно неиспорченная. Падчерица в весьма нелепом доме. Ее отличало потрясающее чувство юмора и полное пренебрежение к тряпкам и побрякушкам. Она ездила на стареньком “мустанге” и излучала радость».

Джон Уайт, который прежде вел звездную колонку в Times-Herald, а теперь работал в Госдепе, часто сопровождал Джеки, уже сотрудницу газеты, в разные места. У Джона был довольно серьезный роман с Кэтлин Кеннеди, которая снимала квартиру вместе с Ингой Арвад, и они нередко ходили на свидания вчетвером, чтобы скрыть роман Джона Ф. Кеннеди и красавицы-датчанки от шпионов Джо Кеннеди. Уайт считал Джеки привлекательной, видел в ней эльфийские черты, но их отношения – скорее интеллектуальная дружба. «Джеки нравилось говорить о людях и разбирать их мотивацию с психологической точки зрения», – вспоминал он. Отказываясь говорить о себе, Джеки тем не менее рассказывала ему, с какими великими женщинами прошлого ассоциировала себя. Когда они обсуждали Сапфо, она призналась, что «хотела бы жить много веков назад, быть уникальной, самой лучшей на поприще поэзии. Ей нравилась идея поселиться на маленьком уединенном острове». Две женщины, на которых Джеки хотелось быть похожей больше всего, – это мадам де Ментенон и мадам Рекамье. Примечательно, что обе они были умны и добились положения в обществе благодаря власти над могущественными мужчинами. Джеки нравилась идея завести «салон», как у Жюли Рекамье, она любила интересную беседу. Кроме того, по словам Уайта, «ей хотелось быть наперсницей влиятельного мужчины. Даже тогда ее интерес к людям зависел от их влиятельности и способности удивлять… Когда Джеки выносила свое суждение о человеке, то власть и харизма перевешивали все прочие качества.

Среди друзей Джона Уайта был Уильям Уолтон, или просто Билл, человек очень одаренный, военный корреспондент, который летал на задания вместе с американскими и британскими военными. Он был прикомандирован к тому же аэродрому в Англии, что и Джо Кеннеди-младший, старший брат будущего президента, и в Лондоне познакомился с Кэтлин Кеннеди. Вместе с Эрнестом Хемингуэем он обчищал знаменитый бар «Риц». Натура артистическая, Уолтон ко времени знакомства с Джеки – и с Джоном Кеннеди – был в разводе и жил в вашингтонском районе Джорджтаун. Все трое дружили до конца жизни. Уолтон очаровывал людей с первого взгляда. «Ужасно забавный, весельчак, блестящий ум, чрезвычайно восприимчивый, умудренный жизненным опытом, что позволяло ему видеть не только внешнюю сторону, но и изнанку происходящего и сомневаться в подлинных мотивах людских поступков», – вспоминала Мэри Банди. Как и большинство друзей Джеки, Уолтон был старше ее. «Джеки, – рассказывал он, – буквально смотрела в рот мне и еще одному парню, по имени Джон Уайт… Джон Уайт раньше служил на флоте, необычайно начитанный, чертовски эксцентричный и веселый. Джеки на полном серьезе считала, что никого образованнее нас в жизни не встречала. Квартирка Джона в Думбартоне была просто завалена книгами. Он обожал книги. Для Джеки это был кусочек другого мира. А мы считали ее прелестной начинающей журналисткой». Примерно тогда же Уолтон познакомился с Джоном Кеннеди (отдельно от Джеки). «Я ужасно удивился, услышав, что они собираются пожениться. Я даже не знал, что они знакомы, потому что никогда не видел их вместе. Это известие грянуло как гром среди ясного неба… Наверняка тут не обошлось без Чарли Бартлетта».

Чарли Бартлетт познакомился с Джоном Кеннеди в одном из ночных клубов Палм-Бич на Рождество 1945 года, когда Кеннеди всерьез подумывал в 1946-м баллотироваться в конгресс. У семейства Кеннеди был особняк в Палм-Бич, а у Бартлеттов – неподалеку, в Хоуб-Саунд. Оба молодых человека прошли войну и поэтому быстро подружились, особенно когда Бартлетт перебрался в Вашингтон, а Кеннеди уже стал конгрессменом от Бостона. Чарли Бартлетт в истории Джеки и Джона сыграл роль Купидона: «Я просто подумал, что эта многообещающая девушка станет замечательной женой для кого угодно, однако ей нужен очень умный и утонченный муж, хотя сама Джеки в этом плане казалась совершенно неискушенной. Этакое дитя природы, она обладала буйным воображением, хорошо рисовала, мастерски владела словом и буквально лучилась радостью жизни. Я знал, что Джон ищет новую пассию, и подумал, что Джеки вполне подходит… Если честно, я не понимал, что старина Джек – самый настоящий бабник. Знал, что он любит девушек, но что он ходок, не знал… Не уверен, что стал бы их знакомить, если бы знал… что у него это чуть ли не болезнь…» Бартлетт не сомневался, что этот брак решит проблемы обоих: Джон наконец остепенится, а Джеки получит мужа, который ей нужен.

Впрочем, когда Джеки в конце концов познакомилась с Джоном Кеннеди на ужине в узком кругу друзей в доме Чарлза и Марты Бартлетт, о браке и речи не было. Джон без особого энтузиазма предложил Джеки выпить с ним где-нибудь после вечеринки, но все испортил неизвестный поклонник Джеки, который увидел у дома Бартлеттов ее «мустанг», забрался на заднее сиденье, чтобы дождаться ее, однако фокстерьер Бартлеттов обнаружил его и поднял лай. Вскоре Джеки и Ли отправились в Европу, и следующая встреча с Кеннеди состоялась лишь через семь месяцев.

Несмотря на твердую решимость Джеки сделать карьеру в журналистике, стремление выйти замуж никуда не пропало и с течением времени только усиливалось. Обычно выпускницы колледжа руководствовались принципом «к весне – колечко», то бишь старались в последний год учебы найти себе жениха и по окончании колледжа сыграть свадьбу. Девушка старше двадцати пяти уже считалась едва ли не старой девой. Когда Джеки начала работать в Times-Herald, ей как раз исполнилось двадцать два года, она размышляла о замужестве и в начале января тайно обручилась. Ее избранником стал Джон Хастед, высокий, красивый, с аристократическими манерами и, по отзывам некой влюбленной в него девушки, «великолепный танцор». Вдобавок стопроцентный американец безупречного происхождения: учился в частной школе в Англии, затем на родине в Сент-Поле, после чего поступил в Йель. Военную службу проходил в американских частях, прикомандированных к англичанам в Италии, Франции, Германии и Индии, а теперь работал на Уолл-стрит. Состоял членом Йельского клуба и теннисного клуба, а его кузина Кэрол и две родных сестры учились вместе с Джеки в Фармингтоне. Судя по всему, помолвка была романтическим экспромтом. Молодые люди познакомились в Вашингтоне в конце 1951 года, и уже в январе 1952-го Джон в «Поло-баре» сделал Джеки предложение, и девушка его приняла. Еще до официальной помолвки Джеки радостно написала Льюисам, что она счастлива, Джон вовсе не какой-нибудь слащавый юнец, какого мать прочила ей в женихи. Кроме того, она тактично сообщила предыдущему поклоннику, что повстречала любовь всей своей жизни.

Продлилась любовь «всей жизни» недолго. К тому времени, как в светской хронике Times-Herald 21 января 1952 года появилась фотография Джеки (с той самой стрижкой «под пуделя») и сообщение о ее помолвке как об «очень интересном светском событии столицы» и грядущей свадьбе в июне, Джеки уже передумала. Черный Джек (чье имя не было указано в официальном объявлении о помолвке, хотя дедов и бабушек с обеих сторон сочли достойными упоминания) с большим воодушевлением отнесся к тому, что дочка выйдет за дельца с Уолл-стрит и будет жить в Нью-Йорке, а вот обитатели Мерривуда восприняли новость без особого энтузиазма. Ли вспоминает, как они получили письмо от Джеки с извещением о помолвке, которое шло целую вечность: «Я не знаю, в чем там было дело, вероятно, Джеки руководствовалась теми же мотивами, что и я сама, – огромным желанием вырваться из-под материнской опеки и начать самостоятельную жизнь, – но маму новость особо не порадовала». Кузина Окинклосса писала: «Да, Хастеды – хорошая семья, однако не выдающаяся, а Джанет эта проблема очень занимала. Она хотела, чтобы дочь оказалась на самой вершине. Думаю, она сердилась еще и потому, что было очевидно – Джеки не любит этого парня. Джанет, наверное, не переставала задаваться вопросом, что, черт побери, происходит». Дочь одного из деловых партнеров Хьюди так описывает прием в Мерривуде по случаю помолвки: «Там царила прохладная атмосфера, никакого тепла… просто обычное светское сборище».

Между тем Джеки уже делилась своими сомнениями с друзьями и родными, включая Кэмпбелла Джеймса, двоюродного брата Юши. Тот вспоминает, как Джеки говорила ему, что не годится в жены Джону Хастеду. Известному писателю Луису Окинклоссу новость сообщил в Вашингтоне брат, когда Джеки приехала на ужин вместе с Джанет и Хьюди: «После ужина Джеки сидела подле меня в уголке и рассуждала, какой будет ее жизнь, если она выйдет за респектабельного молодого бизнесмена из Нью-Йорка. Спокойная, но скучная, так ей казалось. У меня только что вышел роман “Сибилла” о судьбе такой молодой женщины, и Джеки то и дело повторяла: “Да-да, это мое будущее. Я буду Сибиллой Хастед”. Отчетливо помню, что был уверен – эту молодую женщину ждет совсем другая судьба, и всего через несколько дней мы узнали, что помолвка расторгнута».

В середине марта Джеки пригласила Джона Хастеда в Мерривуд на выходные и, провожая его в аэропорту на нью-йоркский рейс, сняла с пальца кольцо и положила ему в карман. «Она не стала ничего объяснять, да и что тут скажешь», – вспоминал Хастед.

Одна из его знакомых так комментировала это событие: «Джеки держала Джона на коротком поводке. То хочу, то не хочу, то буду, то не буду. А потом появился Кеннеди, и Джона отправили в отставку. Все просто. Джонни был раздавлен, но скоро оправился и женился на действительно милой девушке. Но сразу после разрыва он вправду был очень подавлен, потому что Джеки поступила с ним не лучшим образом». Когда появилась первая авторизованная биография Жаклин Кеннеди, подготовленная Мэри ван Ренсселаар Тэйер, подругой Джанет Окинклосс, со слов самой Джеки и ее матери, имя Джона Хастеда вообще не упомянули. Джеки попросту вычеркнула его из своей жизни.

Нехарактерные для Джеки публичные сомнения по поводу брака с Хастедом явно должны были подготовить почву, чтобы публично порвать с женихом. Колебания по поводу того, чтобы стать нью-йоркской матроной и женой середнячка с Уолл-стрит, вполне понятны, принимая во внимание амбиции, которые приписывал Джеки Джон Уайт, и яркую звезду конгрессмена Кеннеди, которая снова взошла на ее небосводе, затмив беднягу Хастеда. Как утверждает Роуз Кеннеди (а ее память на даты не вызывает сомнений), зимой 1951 года Джеки и Ли проводили каникулы в Хоуб-Саунд поблизости от Палм-Бич: «Джеки работала в одной из вашингтонских газет и была знакома кое с кем из наших детей, поскольку в то время Джек, Юнис и Бобби тоже работали в Вашингтоне. Ее пригласили провести несколько дней в нашем доме в Палм-Бич. Меня там тогда не было, я занималась другими делами и в тот год приехала в Палм-Бич чуть позже обычного, но вскоре получила благодарственное письмо, подписанное “Джеки”. Я решила, что оно от какого-то парня, и удивилась, что парень написал такое очаровательное письмо. Помню, я тогда гадала, кто этот Джеки».

Поскольку в ту пору Джеки использовала именную писчую бумагу с полным именем «Жаклин Ли Бувье» наверху каждой страницы, да и вообще вряд ли стала бы подписываться «Джеки», адресуя письмо хозяйке дома, заключительная часть истории Роуз, скорее всего, выдумка. Но факт остается фактом: перед Рождеством 1951 года Джеки и Ли гостили в доме Кеннеди, а так как неподалеку располагался дом родителей Чарли Бартлетта, то, вероятно, без Чарли здесь не обошлось.

Чарли не одобрял выбор Джеки и не отказался от мысли свести ее с Джоном Кеннеди. 8 мая 1952 года Бартлетты давали в Джорджтауне очередной ужин, и Марта по телефону пригласила Джеки, предложив заодно подхватить и Кеннеди. Позднее Джеки и Джон Кеннеди считали тот вечер ключевым в своих отношениях. Молли Тэйер со слов Джеки рассказывала: «Джеки тут же поняла, что этот человек сыграет огромную роль в ее жизни. Внутренним чутьем она ощутила, что Кеннеди – закоренелый холостяк, и в этот миг осознала, что он, возможно, разобьет ей сердце, но решила, что боль того стоит».

Кеннеди традиционно утверждают, что симпатия была обоюдной и что Джон сразу отнесся к Джеки серьезно. «Она мгновенно сразила брата наповал, когда они впервые [sic!] встретились на ужине, – говорил самый младший из братьев Кеннеди, Тедди. – Все родные тотчас поняли, что к этой девушке он относится по-особенному, и наблюдали за развитием их отношений. Помню, она тогда часто приезжала на Кейп-Код, участвовала в жизни семьи. Джона пленил ум Джеки: они вместе читали, рисовали, гуляли и беседовали».

Ко времени исторического ужина в мае 1952-го Джон, которому через две недели исполнялось тридцать пять, был уже заметной фигурой, автором широко разрекламированной книги «Почему спала Англия», героем войны из очерка Джона Херси «История РТ-109». Пять лет Кеннеди представлял в конгрессе штат Массачусетс и теперь баллотировался в сенат; соперником его стал лидер республиканцев Генри Кэбот-Лодж. Недавно Кеннеди признали «самым завидным женихом Америки», причем он обошел другого закоренелого холостяка, киноактера Рока Хадсона, а в июле вашингтонская пресса присвоит ему еще и титул самого привлекательного члена конгресса. Высокий, поджарый, с роскошной каштановой шевелюрой, Кеннеди излучал обаяние. Женщины, как, впрочем, и мужчины, из кожи вон лезли, лишь бы угодить ему. Инга Арвад (близкие отношения связывали ее и Кеннеди с ноября 1941 года до февраля 1942-го, когда отец заставил Джона порвать с нею) писала об их первой встрече: «В нем был шарм, который, как по волшебству, притягивал всех и вся… густые волосы, синие глаза, теплый взгляд, благожелательная естественность… когда Джон входил в комнату, ты сразу чувствовал его присутствие, неназойливое и ненавязчивое, от него исходил какой-то животный магнетизм».

Писательница Глория Эмерсон, которая позднее стала подругой Джеки, а в ту пору только начинала журналистскую карьеру, познакомилась с Джеком Кеннеди в 1950-х годах, на одном из коктейлей: «При виде его я прямо-таки впала в гипноз. Потрясающий мужчина. Ему незачем было прилагать усилия, женщины и без того штабелями падали к его ногам…» Сесилия Паркер Гейелин запомнила Джона Кеннеди как на редкость привлекательного молодого человека с потрясающим чувством юмора», а Эйлин Боудон Трейн писала, что пространство вокруг Кеннеди словно наэлектризовывалось: «Джон входил в комнату, окидывал тебя беглым взглядом, и ты трепетала от волнения…»

Один из друзей Кеннеди говорил: «При появлении Джона температура в помещении взлетала вверх на сто пятьдесят процентов. Он жил все двадцать четыре часа в сутки». Семья Кеннеди вообще отличалась необычайной энергичностью, но Джон превосходил всех. Как минимум трижды он был на волосок от смерти и каждую минуту воспринимал так, словно она последняя. «Я никогда больше не встречал людей, которые дорожили бы каждой минутой жизни так, как Джон, – вспоминал его старый друг Чарлз (Чак) Сполдинг. – Он жил сегодняшним днем. В нем всегда пульсировала энергия, везде и всюду». Один из недавних биографов подметил, что люди вокруг Кеннеди походили на замершие фигуры живой картины, которые ждут, когда он придет и оживит их. «Он был очень нетерпелив, любил риск и проживал свою жизнь так, будто каждый ее миг – единоборство со скукой». Еще в колледже во время футбольного матча Джон повредил позвоночник и усугубил эту травму, героически спасая товарищей при кораблекрушении в Тихом океане в 1943 году, но переносил боль стоически. Кроме того, его мучила хроническая болезнь Аддисона, однако никто из друзей никогда не слышал от него ни единой жалобы. Мужчины уважали его за смелость, чувство юмора и стиль и, как писала Глория Эмерсон, «хотели походить на него, не меньше, чем женщины, стремились добиться его благосклонности, но, что еще важнее, кажется, любили его. Все старались ему потрафить».

У Джона Кеннеди и Жаклин Ли Бувье нашлось много общего. Как и Джеки, Джон был очень начитан. В отличие от родственников, не имевших литературных и интеллектуальных притязаний, Джон с детства обожал книги и буквально глотал их, проводя часы за чтением, особенно во время продолжительных приступов болезни. В три года мальчик едва не умер от скарлатины, то и дело болел в школьные годы и много времени провел в лазарете. В 1934-м он был настолько плох, что за него читали молитвы; у него без конца брали анализы, подвергали неприятным процедурам, часто госпитализировали. В 1947 году при очередном обострении, случившемся в Лондоне, наконец поставили диагноз – болезнь Аддисона, или хроническая недостаточность надпочечников. Тогда врач сказал Памеле Черчилль: «Вашему молодому другу осталось от силы года три…»

Болезнь Аддисона в самой серьезной своей форме может привести к физической слабости и психическим симптомам, включая раздражительность, нервозность, эмоциональную неустойчивость и депрессию. Когда в Лондоне поставили диагноз, болезнь считалась опасной для жизни, но, к счастью для Кеннеди, вскоре ученые обнаружили, что стероиды в форме кортизона могут восполнить гормональную недостаточность и устранить симптомы. Тем не менее само по себе лечение было сложным и сопряженным с серьезными побочными эффектами. Заниженная доза лекарства не снимает усталость и слабость, завышенная – создает проблемы с психикой. В ходе предвыборной кампании 1960 года и во время президентства Кеннеди его администрация категорически отрицала, что он страдает болезнью Аддисона. Возможно, атрофия коры надпочечников усилилась из-за психологической травмы, связанной с инцидентом на торпедном катере.

Любимыми предметами Джона, как и Джеки, были английский и история. Их объединяло и восхищение одними и теми же историческими деятелями, в том числе Черчиллем и Байроном. Джеки Байрон привлекал как поэтический портрет Черного Джека, такой же «сумасшедший, плохой и опасный», а Джону поэт казался отражением его самого, что было элементом свойственного Кеннеди нарциссизма, который его горячий поклонник, политический журналист Джозеф Олсоп, назвал «снобизмом стиля». Все герои Кеннеди демонстрировали смесь ума, холодной отваги и отсутствия сантиментов. Отказываясь связывать себя условностями, они шли на риск, жаждали приключений, избегали скуки и банальности. Особенно восхищали Кеннеди молодые парни, рисковавшие жизнью на полях сражений, что в какой-то мере было отзвуком его собственного военного прошлого. Одним из любимых литературных героев был Реймонд Асквит, центральная фигура романа Джона Бакана «Путь пилигрима», погибший в боях на Сомме в 1915 году. Книга, вышедшая в 1940-м, произвела на Джона глубокое впечатление, а бакановское описание взглядов Асквита под стать самому Кеннеди: «Порой он, отпустив остроту, разрушал даже искренний сентиментальный настрой и без всякого пиетета относился к святыням скучных личностей. В нем всегда чувствовалась толика презрения к слишком явным эмоциям, к слишком горячим убеждениям и к старой скрипучей машине гуманизма». Как говорила Инга Арвад, Кеннеди ценил в первую очередь умы, а уж потом сердца. Джеки и Джон обладали схожим чувством юмора и ясным, порой жестким восприятием окружающих. Именно в такого Джона Кеннеди влюбилась Джеки, хотя и не догадывалась до поры до времени о многих других чертах его характера, коренившихся в генах, в детстве и конечно же в семье.

Возможно, Джон, как он позднее утверждал, «действительно понял в тот вечер у Бартлеттов, что Джеки именно та самая», однако виду не подал. Он пригласил ее погостить в доме родителей в Хайаннис-Порте на Кейп-Коде. Короткое время Джеки участвовала в его предвыборной кампании в Бостоне, слушала его выступления в Куинси и Фолл-Ривере (Массачусетс), но Джон был очень занят выборами в сенат и продолжал общаться с другими женщинами. С Джеки он встречался от случая к случаю, а на самое первое свидание, которое состоялось в голубой гостиной отеля «Шорем», притащил с собой своего политического сторонника Дэйва Пауэрса.

Джеки между тем продолжала работать в Times-Herald. Судя по вопросам, которые она задавала тогда своим респондентам, ее волновали две проблемы – брак и политика. Вот несколько примеров по первой теме:

Должны ли супруги критиковать друг друга?

Отложите ли вы свадьбу, если придется жить с родителями?

Приведите причину, по какой закоренелый холостяк решит связать себя узами брака.

Должны ли жених с невестой рассказывать друг другу о своем прошлом?

Одобряете ли вы идею общего банковского счета?

Ирландский писатель Шон О’Фаолейн утверждает, что ирландцы не умеют любить. Вы согласны с этим утверждением?

Политически Джеки отвернулась от республиканцев, которых поддерживали родители, отдав предпочтение выдвинутому в 1952 году кандидату от демократов Эдлаю Стивенсону, хотя политика увлекла ее не настолько, чтобы пойти голосовать. Однако ее вопросы отражают целый спектр внутри– и внешнеполитических проблем, включая место женщины в политике. Она спрашивала людей, должны ли жены кандидатов участвовать в предвыборной кампании мужей, влияет ли внешний облик кандидата на решение избирателей и т. д. Она взяла интервью у Пэт Никсон, жены кандидата на пост вице-президента, и подкараулила возле школы двух племянниц будущего президента Эйзенхауэра. После этой выходки мать девочек пожаловалась на Жаклин главному редактору. Но Джеки не испугалась и даже подумывала написать детскую книгу о Белом доме глазами племянницы Эйзенхауэра Мейми Мур: «Бедная малышка Мейми, которую я поймала у школы, могла бы стать моим счастливым билетом! – писала Джеки Бесс Армстронг, журналистке New York Times. – Обожаю журналистику и с уважением отношусь ко всем репортерам. В детстве, когда тебе десять, с таким же благоговением смотришь на кинозвезд и вступаешь в клубы поклонников». Став хозяйкой Белого дома, Джеки напрочь забыла, что состояла в клубе поклонников журналистики, и резко осуждала использование детей для получения информации, хотя в свое время и провинилась перед Мейми Мур.

В январе 1953 года Джеки присутствовала на инаугурационном балу президента Эйзенхауэра, она сопровождала Джона Кеннеди, но делать предложение молодой сенатор пока не думал. Джеки сложившаяся ситуация не нравилась. На работе тоже начался застой, сфера ее деятельности была ограниченна, и если она серьезно думала о карьере журналиста, то Times-Herald для этого отнюдь не идеальное место. Дома младшая сестренка Ли обогнала Джеки в брачной гонке – в декабре 1952-го состоялась ее помолвка.

Несмотря на искреннюю привязанность (по словам одного из современников, «единственной женщиной, которая нравилась Ли, была Джеки»), близость и чувство совместного противостояния миру, пробиться через которое окружающим было трудно, сестры всю жизнь соперничали. По мере взросления разница в четыре года перестала быть существенной. Виви Стоукс Креспи, дружбу с которой Джеки пронесла через всю жизнь, вспоминала: «Когда мы были подростками, четыре года разницы в возрасте казались нам пропастью, но Ли была, что называется, из молодых, да ранняя. Мы с Джеки еще катались на пони, а она уже красила ногти и делала макияж, при этом нам-то уже исполнилось шестнадцать и семнадцать, а Ли – только тринадцать. Она была настоящей красавицей, зато Джеки отличалась умом и харизмой». Да, Ли действительно обещала стать красивее Джеки, хотя ноги у нее, как у матери, были коротковаты, но черты лица обладали такой тонкостью и изяществом, что впоследствии ее сравнивали с царицей Нефертити. Она решительно рассталась с детской пухлостью, умела со вкусом одеваться и затмила свою сестру в плане моды. Однако Джеки оставалась звездой, а Ли – ее младшей сестрой. Один из друзей, известный хорошим вкусом по части женщин, говорил: «Я всегда считал, что Ли красивее Джеки. Думал, что она само очарование. Но потом, когда знакомишься с Джеки, то попадаешь к ней в плен…»

Кое-кто считал, что, хотя Ли не так умна и менее опытна житейски, чем сестра, в своей уязвимости она более человечна и привлекательна. Обе сестры страдали от собственной неуверенности, причем Ли даже больше, поскольку постоянно проигрывала Джеки в соперничестве за равенство. Джей Меллон вспоминает: «Ли была очень ранима и очень испорченна. Однако в известном смысле и очень привлекательна… Как женщина она казалась мне привлекательнее Джеки, но, если б мне пришлось провести остаток дней с одной из них на необитаемом острове, я наверняка бы выбрал Джеки, ведь она куда веселее и умнее. Джеки более цельная натура, она столько читала, всегда находила тему для разговора… Кроме того, она обладала прекрасным чувством юмора и часто смеялась… А Ли вечно обижалась, болезненно реагировала на любую самую невинную шутку, вообще не понимала юмора, сразу начинала обороняться, неуверенная, обидчивая. Джеки, наоборот, никогда не обижалась. Она знала себе цену и, по-моему, любила себя, именно это делало ее приятной собеседницей, ведь трудно общаться с человеком, который грызет себя изнутри…»

Еще в ньюпортские годы сестры соперничали и на сексуальном фронте, по крайней мере Ли. Один из поклонников Джеки рассказывал: «Если кто-то из нас, подростков в ту пору, начинал ухаживать за Джеки, Ли немедля принималась отчаянно с ним кокетничать. Да, она была красивее, и лицом, и фигурой, и всем прочим, и, должно быть, ей приходилось несладко, поскольку, когда рядом находилась Джеки, Ли никто не замечал…»

Но в 1952 году баланс сил изменился в пользу Ли. Пока Джеки мучилась от неизвестности, по крайней мере относительно дальнейших планов Джона Кеннеди, девятнадцатилетняя красавица Ли, вернувшись домой после нескольких месяцев в Риме, где якобы училась пению, бросила колледж и устроилась на работу личным помощником Дианы Вриланд в Harper’s Bazaar. 12 декабря 1952 года Окинклоссы объявили о ее помолвке с Майклом Темплом Кэнфилдом (на сей раз удостоился упоминания и отец невесты).

Майкл Темпл Кэнфилд был приемным сыном издателя Касса Кэнфилда, и у них в особняках на 37-й улице в Нью-Йорке и в Кроуфилдсе (округ Уэстчестер) собиралась литературная молодежь вроде Джорджа Плимптона, бывшего поклонника Ли, с которым Джеки дружила до конца жизни, соучредителя журнала Paris Review, Томаса Гинзбурга, сына основателя издательства Viking, и Джона П. Маркванда-младшего, сына известного романиста. Кэнфилд, высокий, белокурый, с подчеркнуто английскими манерами, был, по слухам, незаконнорожденным сыном герцога Кентского от американки Кики Уитни Престон, с которой познакомился в Кении и которая на время пристрастила его к кокаину. Ли, как и Джеки, стремилась побыстрее выйти замуж и уехать из дома и с неменьшей страстью мечтала обойти сестру в гонке к алтарю. По рассказам друзей, именно Ли влюбилась в Майкла, буквально преследовала его и сама сделала предложение. Если верить сводной сестре Майкла, родные пытались отговорить его от опрометчивого поступка: «Майкл, ты не можешь жениться на Ли, ты ведь ее не любишь!» На что Майкл с улыбкой отвечал: «Зато малышка сильно меня любит!»

Бракосочетание состоялось в соборе Св. Троицы в Джорджтауне 18 апреля 1953 года, после чего в Мерривуде устроили прием. Черный Джек присутствовал там и, к удивлению собравшихся, танцевал с бывшей женой. «Гости наблюдали за происходящим с огромным интересом, – вспоминала одна из кузин Джеки. – Помнится, я сказала кому-то, что это напоминает поэму о Лохинваре. Словно оба сию минуту вскочат в седло и умчатся прочь. Джанет, судя по ее виду, готова была сбежать с ним куда угодно. Черный Джек выглядел потрясающе и, уж во всяком случае, куда сексуальнее, чем бедняга Хьюди…» Когда новобрачные покидали Мерривуд, чтобы начать свадебное путешествие, Ли не удержалась и с видом победительницы бросила букет сестре.

Чарли Бартлетту казалось, что в отношениях с матерью у Джеки не все гладко. «Характером мать скорее напоминала Ли. Строгая дама, которая не особенно мне нравилась. Она занимала определенное положение в обществе, но в те времена это было несложно, если ты имел деньги. И по-моему, она относилась к Джеки не очень хорошо. Такое у меня сложилось впечатление. Мать всегда ставила Ли в пример: дескать, почему ты не такая, как Ли?» Чарли думал, что Джеки мечтает выбраться из Мерривуда: «Ей, наверное хотелось сбежать из этого дома. Юша был здесь кронпринцем, вдобавок еще куча детей от разных браков… Гор Видал, сводные и единокровные братья и сестры… к тому же мать без конца превозносила Ли…»

Одна из подруг Джеки дала такой комментарий: «Мне кажется, она чувствовала, что ее время на исходе».

Через месяц после того, как поймала букет невесты на свадьбе у сестры, Джеки наконец исхитрилась получить от молодого сенатора предложение руки и сердца. В январе 1953-го она официально сопровождала Кеннеди на инаугурационный бал президента Эйзенхауэра, а в феврале начала переводить с французского десять книг по политике Юго-Восточной Азии – как материал для первой речи Кеннеди в сенате. Позднее Джеки шутила, что занялась переводом исключительно затем, чтобы вынудить Джона жениться на ней. Несомненно, ее достижения в этой области впечатлили сенатора, но и другие факторы склоняли чашу весов в пользу Жаклин. Джону скоро исполнялось тридцать шесть, и с Джеки он встречался уже больше года. По-прежнему видался и с другими женщинами, но Джеки была самой подходящей парой. Он не любил ее, это чувство в принципе не было ему знакомо. Спустя десять лет, незадолго до его смерти, Чикита Астор задала Кеннеди вопрос, любил ли он когда-нибудь, на что получила ответ: «Нет, но раз или два я был очень заинтересован».

Джеки определенно попала в эту категорию. Она заинтриговала Джона Кеннеди своей насмешливой дерзостью, умом и меткостью суждений о людях, любовью к литературе и истории, которую он разделял. Внешне она не соответствовала типу женщин, которые ему нравились: худощавая, плоскогрудая, темноволосая, полная противоположность фигуристым блондинкам вроде Инги, а позже Мэрилин Монро. В сексуальном плане у них тоже было мало общего. Для Кеннеди секс сводился к удовлетворению естественных потребностей, его поведение в постели и отношение к сексу можно охарактеризовать так: «раз-два-три-спасибо-до свидания». Джеки не была фригидной, но ей не хватало опыта, и она ожидала романтики. До сих пор она держала молодых людей на расстоянии, придерживаясь принятого в обществе постулата: заполучить хорошего мужа можно, лишь будучи девственницей. Секс никогда не стоял у нее на первом месте, ей хотелось страсти, но, увы, от Джона она так и не дождалась ничего подобного.

Джеки обожала отца, и заинтригованный Джон взял на себя труд подружиться с Черным Джеком. Джеки познакомила их на ужине в Нью-Йорке. Как она вспоминала, «папа и Джон болтали о спорте, политике и женщинах – обычные темы для двух энергичных мужчин. Они были очень похожи». Интересно, насколько Кеннеди, любившему историю и мировую политику, понравилось бы сравнение с человеком, чьи интересы ограничивались беспорядочным сексом и азартными играми, но старый пройдоха позабавил его. А Черный Джек хотя и отнесся к сыну Джо Кеннеди с осторожностью, пребывая в уверенности, что никто не заслуживает руки его любимой дочери, тем не менее был очарован и сказал одному из приятелей, что Кеннеди – хороший парень: «Как бы то ни было, Джеки влюблена в него как кошка». К чести Бувье, он не выказывал ревности к Джону и после свадьбы дочери часто покрывал зятя, когда речь шла об амурных делишках.

Как сказала одна из подруг Джеки, «все по Фрейду». Отчасти обаяние Джона заключалось для Джеки именно в его безрассудном увлечении женщинами, что делало его похожим на Черного Джека, но Джеки очень ошибалась, ставя знак равенства между Джоном и отцом и считая, что сумеет справиться с подобным поведением. Позднее она поймет, что между этими двумя мужчинами куда меньше общего, чем она воображала. По части женщин Черный Джек в подметки Джону не годился.

Джеки как претендентку на роль невесты активно поддерживал Джозеф Кеннеди, мощная опора Джона в политической карьере, человек, благодаря которому, по словам самого Джона, «все и произошло». Старый Джо считал, что сенатору необходима жена. В 1950-х годах люди рано обзаводились семьями, а потому мужчина, оставшийся в возрасте Джона холостяком, рисковал прослыть голубым. Еще до знакомства с Джеки Джо слышал о девушке лестный отзыв Артура Крока, который в свое время помог Джеки получить место в Times-Herald. Тем летом в Хайаннис-Порте Джеки безошибочным чутьем определила главный источник власти, сосредоточила свое неотразимое внимание на старом Джо и приобрела в его лице самого важного союзника, поскольку произвела должное впечатление. Джеки обладала всеми необходимыми качествами. Именно такая жена требуется молодому политику, чтобы сделать карьеру: красивая, умная и достаточно волевая, чтобы поладить с Джоном. Католичка, она была вхожа и в мир протестантов благодаря отчиму. Учеба у мисс Портер и в Вассаре обеспечила ей своего рода знак качества, добавьте к этому титул дебютантки года – все, что нужно для ублаготворения клана Кеннеди. Джо Кеннеди, как и сама Джеки, не догадывался, что благородное происхождение семейства Бувье – плод фантазии, зато отлично знал, что Бувье разорились, а Черный Джек – банкрот и пьяница. Но сама Джеки была отличной парой для его сына, поэтому он был готов принять ее. Друг Джона Кеннеди, Лем Биллингс, сказал так: «Джо не просто примирился с женитьбой сына, он благословил этот брак».

Одобрение отца было для Джона важным, но лишь одним из многих факторов в пользу окончательного выбора. Он не хотел жениться, но понимал, что рано или поздно придется, кроме того, ему хотелось иметь детей. Из всех знакомых женщин только Джеки с ее самообладанием, чувством юмора и умом едва ли ему наскучит. Объединяла их и католическая вера. На самом деле Джон не был таким ревностным католиком, как его мать и сестры. Его вере недоставало глубины, и, хотя каждый вечер молился, преклонив колени, и по воскресеньям ходил к ранней обедне, он не верил в большинство догматов католицизма. Один из друзей по Стэнфорду вспоминал: «Религия Джона не интересовала, но он не собирался с ней расставаться, поскольку в протестантском мире именно религия отличала его». В глубине души Джеки была куда религиознее, но, как и у Джона, католицизм подчеркивал ее исключительность в противовес протестантскому большинству. И как-то вечером в начале мая Джон сделал Джеки предложение.

Следуя наказу отца, Джеки притворялась недотрогой, но понимала, что важное решение нельзя принимать с ходу. 22 мая она уехала в Англию, чтобы в поездке спокойно обдумать, хочет ли она теперь, когда добилась своего, замуж за Джона Кеннеди. Идею подала миссис Боудон, мать Хелен, которая в 1950-м сопровождала Джеки в ее первом европейском турне. Миссис Боудон предложила составить компанию ее дочери Эйлин, только что пережившей развод. «Мама забронировала каюту на United States, который отплывал через шесть дней, в пятницу, – рассказывала Эйлин. – Я хотела поехать, но только не одна, а все мои подруги уже повыходили замуж, обзавелись детьми и так далее. Мама предложила обратиться к Джеки. Я позвонила во вторник и спросила, не хочет ли она побывать на коронации. Она сказала, что даст ответ завтра утром, то бишь в среду, потом пошла в Time-Herald, и там сказали, что будут рады, если Джеки напишет о своем путешествии».

Эйлин и Джеки отплыли из Нью-Йорка с целой толпой знаменитостей, большинство из которых тоже направлялись на коронацию Елизаветы II. Самыми именитыми из тех, кто не собирался в Лондон, были герцог и герцогиня Виндзорские, их на церемонию не пригласили, и чета планировала сойти на берег в Гавре, а оттуда поехать в Париж, ставший теперь их домом. Компанию им составляли Джеймс Донахью и его мать Джесси, наследница торговой империи Woolworth. Донахью, получивший от деда пятнадцать миллионов долларов, был любовником герцогини, несмотря на свои всем известные гомосексуальные наклонности, и об этом романе знал весь Нью-Йорк. Джеки не стала брать интервью у Виндзоров, зато поговорила с корабельным псарем об их собаках.

Благодаря полезным знакомствам Джеки и Эйлин на две недели коронационных торжеств остановились на квартире в Мейфэре, фешенебельном лондонском районе, их любезно приютил старинный приятель Боудонов Алекс Эйбел Смит, его жена, как фрейлина королевы, все это время находилась в Букингемском дворце. Девушки посещали приемы для избранных, танцевали в модном ночном клубе 400 и побывали на шикарном балу в честь коронации, который устроила в Лондондерри-хаусе Перл Места, там блистала легендарная Лорен Бэколл, неотразимая в белоснежном кружевном платье.

Слухи о романе Джеки и Джона Кеннеди уже успели просочиться. Как вспоминает Генриетта Эйбел Смит, «Анри Клодель весь вечер не отходил от Джеки и отговаривал ее от брака с Кеннеди». Инициатором подобных разговоров была отнюдь не Джеки, о своих отношениях с Кеннеди она не упоминала даже Эйлин, с которой путешествовала в одной каюте, жила в одной лондонской квартире и две недели делила номер в парижском отеле Meurice. Джон слал каблограммы: «Статьи хорошие, но не хватает тебя». Джеки хранила депеши для себя. По словам Эйлин, никогда ей их не читала: «Более скрытного человека я в жизни не встречала. Мне всегда казалось, Джеки витает в мечтах, и все происходящее не более чем игра. Таких, как она, трудно узнать поближе. Джеки покупала книги Олдоса Хаксли, а когда я спросила, кому эти книги, и добавила, что нам придется заплатить двести долларов за перевес, она только отмахнулась: “Для дяди Хьюди”. Но, по-моему, на самом деле книги предназначались для Джона».

Возможно, Джеки и не обсуждала свои проблемы с Эйлин, зато поделилась новостью с Деми Гейтсом, который тогда жил в Мадриде и приехал в Лондон на коронацию. Деми пришел в ужас, когда Джеки сообщила, что вернется в Америку и выйдет замуж за Кеннеди: «Я рассказал, что когда Кеннеди приезжает в Нью-Йорк, то звонит моему двоюродному брату и своим друзьям, и они приглашают толпу девиц, короче, что он безнадежный бабник. В ответ Джеки рассмеялась и заявила: “А ты на моего отца посмотри!” На самом деле я так сказал, поскольку считал, что она необычная девушка и этот парень заморочил ей голову. Думаю, в первую очередь Джон привлек ее внимание не потому, что был сенатором или красавчиком, просто все его недостатки нивелировались избытком денег. Других таких богатых поклонников у Джеки не было».

Предстоящее замужество Джеки обсуждала и с Джоном Марквандом в Париже. Маркванд любил Джеки, но с ее стороны это был не более чем флирт. Эйлин вспоминала: «Поговаривали, что Джеки влюбилась в Маркванда, но вряд ли это правда». Маркванд якобы лишил Джеки девственности, хотя сам он в беседе с биографом Джеки, Дэвидом Хейманом, все отрицал. Джеки и сама говорила, что они подошли вплотную к опасной черте, но не преступили ее. Возможно, речь идет как раз о встрече в Париже, и, наверное, именно тогда состоялся разговор, изложенный Гором Видалом. Видал подробно пересказывает диалог между Джеки и ее «якобы любовником» («он, как мы говорили, происходил из более благородной семьи, чем Джеки, но был беден, вдобавок протестант»), в ходе которого Джеки сообщила новость: «…он пришел в ужас и воскликнул: “Ты не можешь выйти за этого… придурка!” Джеки спокойно возразила: “У него есть деньги, а у тебя нет”. Тогда он спросил, каково ей будет с мужем-политиком (Джеки как-никак выросла в Вашингтоне и не питала насчет политиков особых иллюзий). Она ответила: “Да, конечно, я не люблю политику, и он намного старше меня, но жизнь с ним всегда будет интересной, и прибавь к этому деньги”. – “Что станется с тобой в этом ужасном мире?” – “Читай газеты, и узнаешь”».

Несмотря на обаяние Джона и богатство его семьи, протестанты Восточного побережья считали клан Кеннеди сомнительным, поскольку даже общество 1940-х годов весьма предвзято относилось к ирландцам, особенно в чопорном Бостоне и Гарварде. Как сказал в беседе с биографом Кеннеди один из его однокашников: «…тон задавали белые протестанты. Кеннеди не подходил под их стандарт, поскольку был типичным бостонским ирландцем, что сразу было заметно по его выговору – не гротонскому, а бостонскому. Старшее поколение бостонцев, более пуританское, гарвардцы 1940 года, считали семейство Кеннеди вульгарными, крикливыми нуворишами, закоснелыми бостонскими ирландцами… В Бостоне Кеннеди слыли семейством карьеристов. Для многих старинных тамошних семейств Фицджералды [семья деда и бабушки Джона по матери] были просто по ту сторону добра и зла, и Кеннеди тоже».

Но для Джеки, которая сама была аутсайдером, это совершенно не имело значения, зато деньги имели, и еще какое. Как бы Джон Кеннеди ей ни нравился, будь он беден, Джеки никогда бы за него не пошла.

Гор Видал относил одержимость Джеки богатством на счет того, что она жила в роскошных окинклоссовских особняках, вполне отдавая себе отчет, что у нее нет ничего. Джеки, Ли и Гор были бедными родственниками, тогда как пятеро родных детей Хьюди обеспечены семейными трастами. Джеки и Ли ежемесячно получали от отца по пятьдесят долларов и видов на наследство не имели. На самом деле в новой семье матери к сестрам Бувье относились отнюдь не как к бедным родственницам, наоборот, как к звездам. «Обе они были такие красивые, привлекательные, все их баловали и потакали их прихотям, – рассказывала одна из родственниц Окинклоссов. – Но Джеки с ее неуемной тягой к деньгам отлично понимала, что ей не достанется ни цента из состояния Хьюди, все унаследуют его родные дети. Мне кажется, такая умная и практичная девушка, как Джеки, с самого начала знала, кто владел этими деньгами. Но Золушкой она не была. Она была сногсшибательной Джеки из Хаммерсмит-Фарм».

Даже близкие друзья и поклонники Джеки считали меркантильность ее минусом. Деми Гейтс говорил: «Она была яркой и на редкость привлекательной, но имела один серьезный недостаток, знакомый и мне, поскольку моя мать вышла за очень богатого человека; мать Джеки тоже вышла за миллионера, а сама Джеки боялась нищеты, была просто одержима этим страхом. Одних подобные страхи разрушают, других, напротив, подталкивают к свершениям… Джеки приходила в ужас при мысли: вот живет она в огромном вашингтонском доме, а потом – бац! – и в один отнюдь не прекрасный день окажется на улице. Что тогда делать? Как жить?»

Один из знакомых Джеки по более поздним временам выразился так: «Джеки мучил какой-то первобытный страх перед бедностью. По части денег ее постоянно одолевала неуверенность, боязнь снова стать бедной». По мнению Артура Шлезингера, страх безденежья преследовал ее с детства, скорее всего с подачи Джанет. Ли полагала, что деньги для сестры – защита: «Она столько раз видела финансовый крах, что жаждала одного – защиты». Джон Уайт сформулировал то же самое более прямолинейно: «Главным образом ее интересовали деньги. Они действительно были лейтмотивом ее жизни». Фред Паперт, друг Джеки и ее куратор в Нью-йоркском муниципальном художественном обществе, вспоминал: «Мы все – дети Великой депрессии, скупость и бережливость у нас в крови…» Джеки, свидетельница того, как разорились Бувье и как изменилось положение матери в результате брака с Хьюди Окинклоссом, пришла к выводу, что брак с богатым, а лучше с очень богатым мужчиной – единственный реальный залог безопасности.

Когда самолет, на котором Джеки возвращалась домой, приземлился в Бостоне, Джон Кеннеди ждал ее. Жребий был брошен.

Если многие друзья Джеки, узнав о помолвке, пришли в ужас, то большинство друзей Джона удивились. Бетти Сполдинг, одна из старинных приятельниц Кэтлин и Джона Кеннеди и тогдашняя жена Чака, вспоминала: «Как-то мы пошли в театр. Еще до их помолвки… Мой бывший муж, Джон и я. Джон познакомил нас с юной особой, довольно небрежно одетой, притом с темными курчавыми волосами. Я тогда подумала: это кто ж такая и что вообще происходит? Она в основном молчала, как бы онемела в такой компании… Я не знала, что они помолвлены, но слышала, что Джон встречается с этой девушкой и вроде как у них все серьезно…» Джеки, кажется, понимала, что ей недостает шика. Возвращаясь после коронации, на обратном пути из Парижа, она допытывалась у Заза Габор, сидевшей через проход: «Как вы ухаживаете за кожей?» Актриса вспоминала о той встрече: «Она не была ни очень уж яркой, ни очень уж красивой. Кудрявые волосы и плохая кожа».

Кое-кто из близких друзей Джона не меньше друзей Джеки сомневался в правильности выбора. Джордж Смазерс, сенатор от Флориды, один из Трех Мушкетеров (так называли тройку, куда помимо Смазерса входили Кеннеди и Билл Томпсон, лоббировавший интересы железных дорог), который не понаслышке знал, насколько его друг увлекается женщинами, сказал Джону, что тот не создан для брака. Остальные предупреждали Джеки о грядущих проблемах. Например, Кирк Лемойн (Лем) Биллингс, который в школьные годы жил в одной комнате с Джоном и знал его буквально всю сознательную жизнь. «На вечеринке, – вспоминал он, – я отвел Джеки в сторону и попытался открыть ей глаза. Описал проблемы Джона со здоровьем (травмированный позвоночник, болезнь Аддисона), рассказал о некоторых из его женщин, сделав акцент на опасностях, какие подстерегают девушку, вступающую в брак с мужчиной много старше себя, вдобавок привыкшим к определенному образу жизни».

Если сомнения были у Джеки, то имел их и Джон. Аластер Форбс, английский друг Кэтлин и Джона Кеннеди и дальний родственник Франклина Д. Рузвельта, вспоминал, что никогда не видел такого подавленного человека, как «Джон в тот день, когда он сообщил мне о своей женитьбе». В августе, проводя со своим приятелем Торбертом (Торби) Макдоналдом последний холостяцкий отпуск на юге Франции, Джон познакомился с очаровательной девушкой, этакой шведской Грейс Келли, которая позднее говорила, что, сообщив о женитьбе по возвращении в Штаты, он выглядел прямо-таки испуганным.

После официальной помолвки, объявленной 24 июня 1953 года, все неумолимо шло к свадьбе. Кеннеди, по своему обыкновению, тянул до последнего, и объявление появилось лишь через две недели после того, как в Saturday Evening Post напечатали статью о нем. Опубликованная на первой полосе, статья называлась «Джон Кеннеди – молодой сенатор-холостяк». Итак, Кеннеди приобрел уже достаточную известность, чтобы заметка о его помолвке с «энергичной светской знаменитостью Жаклин Бувье» и фото «Сенатор Кеннеди и его невеста» попали в раздел «Персоны» журнала Time. По правилам игры, которым научил дочерей Черный Джек, Джеки заставила жениха ждать и буквально в последнюю минуту села на самолет из Нью-Йорка в Кейп-Код, чтобы встретиться в Хайаннисе с патриархом и всем кланом Кеннеди.

Джо Кеннеди не пожалел усилий, чтобы выжать из свадьбы сына максимум рекламы, даже Джанет покорил мощью своей личности и толщиной кошелька. Предстоящее свадебное торжество было в этом году уже вторым по счету: в мае тридцатиоднолетняя Юнис Кеннеди вышла за тридцатисемилетнего Сарджента (Сарджа) Шрайвера. Шрайверу, отпрыску старинной католической семьи из Мэриленда, потерявшей все деньги в годы депрессии, судьба назначила до конца дней быть на побегушках у Кеннеди. Высокий красавец, в войну служивший на флоте, выпускник Йеля, попробовавший свои силы в журналистике, работал вместе с Юнис в Вашингтоне, а затем у Джо Кеннеди в Chicago Merchandise Mart, которую тот недавно продал. Сардж ухаживал за Юнис больше десяти лет. Если верить Лоренсу Лимеру, биографу женщин клана Кеннеди, ухаживания Шрайвера стали притчей во языцех и предметом шуток среди окружения Кеннеди: «Мы даже заключали пари, через какой обруч Юнис заставит бедного парня прыгать в следующий раз. Сардж ходил на задних лапках и перед Юнис, и перед ее отцом и готов был выполнять трюки снова и снова. Джо не просто одобрял брак дочери с тридцатисемилетним Шрайвером, но и всячески подталкивал дочь к этому шагу».

На свадьбе Юнис сообщила гостям, что выбрала мужа, максимально похожего на ее отца, и этим сказано очень много. Большего комплимента жениху она сделать не могла, но история умалчивает, что по этому поводу думали жених и его семья. Родители Сарджа в данном случае скорее теряли сына, чем приобретали дочь. Сардж вливался в клан Кеннеди, а не наоборот, что и подчеркивалось фотографией на первой полосе Boston Globe, где запечатлели не молодых, а Юнис с отцом. Газетчики, прикормленные Кеннеди, взахлеб провозглашали это бракосочетание «одной из самых важных и ярких свадеб, когда-либо сыгранных в Америке». Венчание в соборе Св. Патрика провел кардинал Спеллман вместе с тремя епископами, четырьмя прелатами и девятью священниками, папа римский прислал свое апостольское благословение. Невеста была в роскошном платье от Диора, и, чтобы разрезать высоченный свадебный торт, ей пришлось встать на стул. На свадьбе присутствовали тысяча семьсот гостей. Как писала Boston Globe, «это был живой справочник “Кто есть кто в США”».

Джанет хотела для Джеки и Джона более спокойной, камерной свадьбы, однако ни Джон, ни его отец на это не согласились. Свадьба была важной вехой в политической карьере Джона. Невеста – красавица, нужно только не поскупиться на антураж и как следует преподнести событие в прессе, нравится это Окинклоссам или нет. Скромная ньюпортская церковь могла вместить только семьсот человек, зато Джо Кеннеди пригласил около тысячи четырехсот гостей на прием в Хаммерсмит. Чтобы окончательно утрясти все детали, он даже прилетел 12 июля в Хаммерсмит на воскресный ланч.

Джон провел с Джеки в Хаммерсмите уик-энд перед августовской поездкой, последней, которую совершал холостяком. Неизвестно, что думала об этом невеста, но, когда в сентябре они незадолго до свадьбы снова встретились в Хайаннисе, вела она себя очень спокойно. «Джеки вообще изменилась после помолвки, – вспоминал Чарлз Бартлетт. – Перестала быть бесшабашно-веселой. Забавно, она совсем не походила на девушку, отхватившую ценный приз. По-моему, Джеки тогда уже поняла, что связывает свою судьбу с ловеласом или даже не знаю, как его назвать. Но в те дни она не казалась мне очень счастливой, да и вообще…» Согласно другому источнику, Джеки позвонила жене некоего записного ньюпортского донжуана и спросила, как та уживается с мужем. В Хайаннисе во время четырехдневного приема для друзей жениха и подружек невесты она почти не выходила к гостям. Эйлин Боудон, одна из подружек невесты, писала: «Мне вправду кажется, что Джеки тревожилась по поводу замужества – тревожилась, что, войдя в эту семью, утратит индивидуальность. Очень тревожилась». Джеки дорожила собственной уникальностью и теперь опасалась, что ее, словно песчинку, смоет приливной волной Кеннеди.

Наэлектризованная атмосфера праздника захватила Эйлин: «Нам приходилось вставать и ночью веселить народ. В смысле, мне вообще-то медведь на ухо наступил, но я послушно пела вместе с Мартой [Бартлетт]. Надо так надо. Никогда не забуду тот день, когда играла в теннис с Юнис, причем играла отлично, потому что адреналин в крови зашкаливал. А всё Кеннеди. Мне кажется, они были такими сильными, поскольку находились в атмосфере постоянной конкуренции. Быть только лучшим, иначе нельзя. Кеннеди – интересная семья, они не только соревновались друг с другом, но были преданы друг другу до глубины души и в своем единстве противостояли остальному миру». Роуз Кеннеди, мать Джона, Эйлин описывала как «загадку». «Она как раз вернулась из Европы, когда мы у них гостили, и все семейство собралось и спело ей “Она отличный парень”». Совсем другое дело – Джо: «Мистер Кеннеди все держал под контролем. Секретарша расписывала для него распорядок встреч со внуками. Он был ревнителем строгой дисциплины, чувствовал ответственность за всех своих детей. Это даже не обсуждалось. Джо диктовал им, что делать, и они делали. Я бы не назвала его приятным человеком…»

Свадебное общество перебралось в Ньюпорт для продолжения празднеств до начала церемонии 12 сентября. В честь жениха и невесты за два дня до бракосочетания устроили коктейль, а Хью Окинклосс организовал мальчишник в клубе Клембейк, и жених дразнил отчима невесты, бросая после каждого тоста хрустальные бокалы в камин, на манер русских кавалергардов. На обеде накануне свадьбы Джон пошутил, что женится на Джеки, чтобы вывести ее из «четвертого сословия», как называли прессу, не то она как репортер, чего доброго, навредит его политической карьере. Джеки парировала, что он, мол, ухаживал за ней недостаточно романтично, и предъявила единственную написанную от руки открытку, полученную от Джона с Бермудских островов: «Жаль, тебя нет сейчас со мной». Один человек на этом обеде отсутствовал. Черного Джека не пригласили, хотя днем раньше он и был на репетиции свадьбы. В рубашке с крахмальным воротничком, в клетчатом жилете и желтом галстуке, он поверг собравшихся в изумление, поцеловав руку Джанет. «Наверное, после свадьбы с Окинклоссом Джанет никогда не была так близка к оргазму», – прокомментировал жених.

День свадьбы, которому полагалось стать в жизни Джеки самым счастливым, обернулся горьким разочарованием, но Джеки проявила мужество и самообладание, не показав, до чего ей больно. Черный Джек рассчитывал покрасоваться на свадьбе старшей дочери, как и на свадьбе Ли. Он похудел, потратил массу времени, чтобы привести себя в должную физическую форму, совершая в специальном прорезиненном костюме пробежки вокруг пруда в Центральном парке. Как отец невесты он забронировал номер в лучшем ньюпортском отеле, в «Викинге», неподалеку от церкви Св. Девы Марии, где состоится венчание. Как утверждает Гор Видал, Джанет отправила в отель своего зятя Майкла Кэнфилда «сказать бывшему мужу, что он, конечно, может прийти в церковь и подвести Джеки к алтарю, но на приеме ему появляться не следует», но при этом Майкл вовсе не спаивал Джека Бувье, как обычно рассказывают. «Майк Кэнфилд был настоящим джентльменом… Он исполнил свою миссию, чувствуя себя ужасно виноватым, но, по его словам, старина Джек принял новость стоически, а вот после ухода Майка отправился прямиком в бар…» Такой же «сюрприз» Джанет устроила и матери Гора Видала, когда выходила замуж его сводная сестра Нини, – разрешила ей прийти только в церковь, но запретила приезжать на празднование в Мерривуд.

Ли вспоминает тот эпизод с горечью: «Я никогда не видела отца ни под кайфом, ни пьяным вплоть до самого отвратительного дня в его жизни – дня свадьбы любимой дочери. Оно и понятно, хотя я, наверное, единственная, кто знал, каково отцу на вражеской территории, совсем одному. Мать в письме выразила надежду, что отец поймет, насколько ему не рады, передумает и не приедет, так, мол, будет лучше всего. Папа очень расстроился, что его не пригласили на обед накануне свадьбы, и, понятное дело, пошел и напился, раз ему запретили отдать любимую дочь жениху. Сразу после свадьбы я наняла маленький самолет, отвезла отца обратно в Нью-Йорк и на время определила в больницу. Особенно больно оттого, что он несколько месяцев ждал этого дня и готовился. Ведь кроме пристрастия к алкоголю у папы была еще одна слабость – огромное тщеславие. Поскольку он обожал Джеки, буквально души в ней не чаял, это событие было в его жизни одним из важнейших…» Запретить отцу появляться на свадьбе – большей жестокости по отношению к бывшему мужу и Джеки Джанет совершить не могла, но ее поступок демонстрирует всю глубину обиды на Черного Джека, которая по-прежнему жила в ней. Почему она не позволила ему прийти на торжественный прием в Хаммерсмите, если всего пять месяцев назад отплясывала с ним в Мерривуде? Ли сказала: «Женская месть беспощадна. Мама просто очень неловко чувствовала бы себя под одной крышей с папой. Но вообще-то я не понимаю ее мотивов. Мне кажется, с папой праздник бы прошел веселее, и сестра бы очень обрадовалась…»

Итак, ясным ветреным днем Джеки в 11 утра приехала в ньюпортскую церковь, под руку с Хьюди Окинклоссом. Местная пресса жизнерадостно расписывала, что невеста вошла в церковь Св. Девы Марии под руку с отцом, Джоном В. Бувье-третьим, и поместила соответствующую фотографию (досадное недоразумение исправили лишь на следующий день, с пометкой, что «мистер Бувье внезапно заболел»). В таких обстоятельствах не приходится удивляться, что Джеки выглядела напряженной, а брачные обеты молодых публика едва слышала. Местные газеты посвятили первые полосы и не одну колонку «самой блистательной ньюпортской свадьбе за многие годы». Пришлось даже поставить регулировщиков, потому что у церкви собрались толпы зевак поглазеть на знаменитостей, в том числе на известного певца Мортона Дауни и кинозвезду Марион Дэвис, которых пригласили Кеннеди. Но фотографов и кинооператоров было едва ли не больше, чем гостей.

Вел церемонию друг Кеннеди, архиепископ Бостонский Кушинг, который перед венчальной службой зачитал благословение папы римского Пия XII. На Джеки была розовая кружевная фата ее бабушки по матери и платье, которое, по настоянию Джанет, сшили в Нью-Йорке. Позднее Джеки призналась своей подруге и любимому дизайнеру Каролине Эррере, что свадебный наряд ей ужасно не нравился. Кремовое платье из шелковой тафты совершенно ее не красило: глубокий вырез и тесный лиф подчеркивали отсутствие груди, а огромное количество сборок на юбке делало Джеки неуклюжей. Увы, это одеяние не дотягивало до восхитительного платья от Диора, в котором выходила замуж Юнис Кеннеди, и демонстрировало незрелый вкус Джеки и то, что она позволяла матери командовать.

Ли и Нини Окинклосс были главными подружками невесты, маленькая Джанет Окинклосс держала цветы во время венчания, а шестилетний Джейми нес шлейф невесты. В качестве подружек невесты пришлось пригласить целую кучу девушек, чтобы как-то уравновесить число шаферов Кеннеди, – назовем из них двух сестер Боудон, Хелен и Эйлин, сестру Чарли Уайтхауса Сильвию, Джин и Этель Кеннеди, Марту Бартлетт, Шерли Оукс и Нэнси Таккерман. Шаферами жениха были Роберт Кеннеди, Тедди Кеннеди, Сарджент Шрайвер, старые приятели Джона Торби Макдоналд, Лем Биллингс, Джордж Смазерс, Чак Сполдинг, Джеймс Рид, Бен Смит плюс Юша, Томми Окинклосс и Чарли Бартлетт.

Между гостями со стороны невесты и более блестящей публикой, приглашенной семьей жениха, чувствовалась определенная социальная дистанция. Как вспоминала подруга Джанет, Марион Оутс (Оутси) Лейтер, «все ньюпортские гости были одеты просто, а гости со стороны Кеннеди разряжены в пух и прах». Джанет в разговоре с друзьями посетовала: «Будет ужасно, там соберется весь штат Массачусетс». Ее подруга вспоминала, что «семейство Кеннеди прибыло, словно армия, а Марион Дэвис уже изрядно набралась».

«Помню на танцполе всех друзей Кеннеди, политических друзей, в светло-синих костюмах, они весь зал заполонили. Разумеется, ньюпортские гости недовольно кривили губы», – вспоминала Сесилия Паркер Гейелин. Все недоумевали, а где, собственно, отец невесты. Жаклин отдавал не он! «Народ шушукался, особенно на приеме после бракосочетания, – рассказывала Эллен Слокум, принадлежавшая к верхушке ньюпортского общества. – На приеме было около тысячи трехсот гостей – странная смесь из ирландских политиков, республиканских друзей Хью и Джанет, и в большинстве все они отметили отсутствие Джека Бувье».

В остальном свадьба получилась превосходная – солнечный ветреный день, на заднем плане паслись кони и коровы, множество веселых людей, на лужайках за домом несколько больших шатров. Музыкальное сопровождение обеспечивал Мейер Дэвис, который играл на первой свадьбе Джанет и на дебютном вечере Джеки. Дети отплясывали перед кинокамерами танец с мексиканскими шляпами.

Джеки держалась спокойно, ничем не выдавая своих подлинных чувств. Ее мужество произвело впечатление на Сильвию Уайтхаус: «Она превосходно владела собой, сумела подняться над проблемами, а именно закрыть глаза на вынужденное отсутствие отца. Я, подружка невесты, знать не знала, что в эту минуту он сидит пьяный в отеле Viking. Джеки не плакала, не подавала виду…» Джон и Джеки без конца позировали фотографам, только один раз Джеки заартачилась, когда ее попросили сфотографироваться, чокаясь шампанским с мужем, она сказала, что это «слишком старомодно».

Итак, Кеннеди и их друзья неодолимой волной захлестнули ньюпортскую свадьбу, эта волна подхватила Джеки и неумолимо понесла в будущее, связанное с Кеннеди.

5

Вступление в клан

Немесида – дочь богини ночи Никты, богиня неотвратимого возмездия судьбы, которая награждает как счастьем, так и несчастьем.

Уже во время медового месяца Джеки начала ощущать, что семейная жизнь с Джоном будет напоминать американские горки и нервировать ее невозможностью привычно контролировать события, что у мужа и его друзей своя жизнь и прошлое, никак не связанные с нею самой, причем в этом прошлом полно секретов, которые угрожают их отношениям.

Первую часть медового месяца молодые провели в Акапулько, на берегу океана, в розовом домике, который так понравился Джеки в прошлый раз, когда она приезжала сюда с Хьюди и Джанет. Однако Джону романтика и уединение быстро наскучили, всего через несколько дней молодожены оказались в Калифорнии и провели неделю в Беверли-Хиллз, в любимых охотничьих угодьях Джона и его отца. Остановились они в доме Марион Дэвис, любовницы Уильяма Рэндолфа Херста, старинного приятеля Джо Кеннеди. Можно только гадать, рассказал ли Джон, а если рассказал, то что именно, о своих романах с Джин Тирни, Соней Хени и многими другими женщинами, которые, как выразился Пол (Ред) Фэй, флотский сослуживец Джона, «вальсировали в Bel-Air». Из Беверли-Хиллз чета отправилась в гости к Полу и его жене Аните на полуостров Монтерей, а через несколько дней все вместе перебрались в Сан-Франциско, где у Фэев был дом.

Джеки начала знакомиться с самыми близкими друзьями мужа. Пол Фэй, которого Джон обычно звал «Рыжий», определенно был одним из таких. Они познакомились в учебке в 1942-м, служили в одной торпедной эскадре на Соломоновых островах, где и подружились. Фэй, высокий, рыжеволосый, красивый, спортивный, был, как и Кеннеди, ирландским католиком. Он тоже вырос в большой семье, где явно доминировал отец, но больше всего Джону импонировало его легкое отношение к жизни. Письма Пола поддерживали Джона, когда он лежал в госпитале после увольнения с флота по состоянию здоровья. Именно Пола пригласили в Хайаннис-Порт в сентябре 1944-го в тяжкие дни после гибели Джо Кеннеди-младшего, а позднее в тот же год – в Палм-Бич. Он был рядом с Джоном, когда тот пробовал себя на поприще журналистики в Сан-Франциско, когда в 1945-м формировалась ООН, помогал другу в 1946-м с выборной кампанией, незадолго до своей женитьбы на Аните в октябре 1946 года. Пол прошел с Джоном огонь, воду и медные трубы, доказав свою лояльность. Джо Кеннеди и тот одобрял друга сына, фактически Пол стал этаким почетным членом клана Кеннеди и был особенно близок с Бобби и его женой Этель.

Впервые Джеки встретилась с Полом Фэем в Хаммерсмите накануне бракосочетания, Пола тогда поразил не столько внешний облик невесты, сколько ее мягкий, тихий голос. Позднее он сказал Джону: «Боже, сказочная женщина, но если у тебя возникнут проблемы со слухом, то появятся и проблемы с общением». По его словам, «Джек запрокинул голову и расхохотался». Полу, как иронически писал Джон, отводилась особая роль – снискать расположение Джанет, «милой дамы, которая склонна думать, что я недостаточно хорош для ее дочери». Миссию эту Пол сразу же провалил, что неудивительно. Чтобы задобрить будущих родственников, Джек отказался сыграть с приятелем партию в гольф, объяснив отказ так: «Неужели ты не понимаешь, как невеста и ее мамаша отнесутся к тому, что жених в первый же день у них дома отправился играть в гольф со своим закадычным армейским приятелем?» Джон подвез Фэя и еще одного своего бостонского приятеля, Джона Гэлвина, который выглядел «ирландистее ирландца», до поля для гольфа, а после игры, когда с ветерком вез их обратно в своем кабриолете, с кривой усмешкой заметил: «Надеюсь, вы получили удовольствие от игры, поскольку в результате дипломатические отношения матери невесты и потенциального зятя практически разорваны. Похоже, по здешним правилам, не члены клуба могут играть только в сопровождении члена клуба. Боюсь, они решили, что сбылись их худшие опасения. Я имею в виду нашествие ирландских католиков под водительством двух рыжих здоровяков – друзей жениха в последнюю цитадель американской элиты…»

Джеки поняла, что главная привязанность мужа не женщины, а мужчины, он предпочитал компанию мужчин. Джон был прирожденным лидером, центром притяжения, еще со времен учебы в школе. Ему были преданы все – школьные друзья, и бывшие однокурсники, и флотские сослуживцы, и английские аристократы, и политики, и сотрудники спецслужб, охранявшие его, когда он был хозяином Белого дома. Друзья-мужчины относились к нему с абсолютной лояльностью, но Джеки не входила в круг этой дружбы; Джон платил им тем же. Именно эта сторона характера мужа открылась Джеки во время «романтического» медового месяца на Западном побережье. Фэй отвез Джона к легенде Стэнфордского университета, Тому Кейси, с которым Кеннеди познакомился в Калифорнии в 1945 году. Кейси встретил Джона очень радушно, не то что члены студенческого братства, куда Пол с гордостью привел известного сенатора. Они увлеченно смотрели первенство США по бейсболу и едва обратили на Кеннеди внимание. «Весьма оживленная компания», – уходя, заметил Джек. «Когда Джек и Жаклин приехали на Западное побережье, – писал Фэй, – все пошло не так, как ожидала невеста, из-за повышенного внимания к их персонам со стороны общественности, не говоря уже о чрезмерном вмешательстве старого боевого товарища и его жены. К примеру, в самый последний день мы с Джеком пошли на футбол, а Джеки пришлось проводить время в компании моей жены, которая устроила экскурсию по местным достопримечательностям. Уверен, Джек не видел в такой ситуации ничего особенного…»

Точно так же Джек не видел ничего особенного и в том, что по возвращении из свадебного путешествия они с Джеки несколько недель жили у его родителей, курсируя между домом Кеннеди в Хайаннисе и небольшой квартирой сенатора в Бостоне и изредка ночуя в бостонском отеле Ritz-Carlton. Джеки с головой погрузилась в море под названием Кеннеди, узнавая изнутри жизнь семьи, которую сама описывала как «бурлящую, словно газировка», а ее приятель Джон Уайт сравнивал с кишащим муравейником.

В семье Кеннеди, отличие от дома Окинклоссов, царил патриархат. В Мерривуде и Хаммерсмите всем заправляла Джанет, Хьюди тихонько сидел на заднем плане. Кеннеди же были крепко сплоченным кланом или даже племенем, не в пример Бувье, несмотря на доминирующую позицию Майора. В Хайаннис-Порте и в Палм-Бич на вершине пирамиды восседал император всея империи Кеннеди, царь и бог – Джо-старший, которого дети звали папулей, папочкой, стариком или ДжейПи. Высокий, статный мужчина, он, по словам одного из помощников Джона, мог проявить «потрясающее обаяние, когда хотел». Это был холодный, умный, амбициозный и высокомерный человек, эгоистичный как в семейных делах, так и в бизнесе, целеустремленный, беспощадный и аморальный. Внук бедных иммигрантов из ирландского графства Уэксфорд, приехавших в США за лучшей долей, сын Патрика Джозефа (Пэта) Кеннеди, жесткого политика, которого пять раз избирали в палату представителей Массачусетса, – он ушел в отставку, чтобы присматривать за принадлежавшим ему питейным бизнесом, продолжая за кулисами руководить деятельностью бостонских демократов. Влияние деда на будущего президента было минимальным. Джек вспоминал его без особой теплоты. Когда они со старшим братом Джо приезжали по воскресеньям в гости, строгий дед «не только не разрешал шалить, но даже просто моргать в его присутствии».

Джо Кеннеди решил во что бы то ни стало вырваться из гетто для ирландских католиков на севере Бостона, где вел торговлю отец и куда он сам был загнан невидимым, но весьма ощутимым предубеждением против ирландцев со стороны семейств из фешенебельных районов Бостона – Адамсов, Кэботов, Лоуэллов, Солтонстоллов и их окружения. Без преувеличения можно сказать, что протестантский истеблишмент Восточного побережья испытывал презрение к ирландским католикам начиная с основной волны иммиграции в 1847 году и до 1960-х, когда избрание Джона Кеннеди на пост главы государства изменило ситуацию. Нигде влияние огромного числа ирландских иммигрантов не ощущалось сильнее, чем в Бостоне, и опять-таки нигде их проникновению в высшее общество не сопротивлялись ожесточеннее, чем там. Как спустя десять лет после убийства Джона Кеннеди писал Стивен Бирмингем, «забавно, что высшие слои бостонского общества, во всем прочем настроенные вполне либерально, в ту пору не могли – и не могут сейчас – воспринимать ирландцев как ровню». В двадцать лет Джо Кеннеди начал обычный для янки путь наверх и быстро натолкнулся на этот социальный барьер. Он был достаточно крепок и вынослив, чтобы играть за Гарвард в футбол, но недостаточно хорошего происхождения для любого клуба студентов и выпускников, поскольку туда не принимали черных, женщин и католиков. И это был первый из множества отказов.

«Когда Джо поступил в Гарвард, – пишет его биограф Дорис Кэрнс Гудвин, – он ожидал, что все примут его с распростертыми объятиями, как в школе. В семье Джо рос любимым ребенком. Сначала он действительно был очень популярен, ведь люди обычно любят таких легких на подъем, общительных и энергичных парней. Но когда он, по примеру своих друзей-протестантов, стал подавать заявления в клубы, ему везде отказывали. Крайне тяжелый опыт, поскольку Джо впервые в жизни осознал, что́ значит быть в Бостоне ирландским католиком: ты обречен оставаться вечным аутсайдером. Позднее Джо рассказывал Роуз, что тем вечером, когда все друзья отправились в клуб, а его туда не пустили, он взглянул на себя по-новому и понял, что за место под солнцем надо будет драться, одного обаяния явно мало. Он должен перейти в наступление, и мне кажется, в известном смысле его карьера, деньги, дети, сын-президент – все это этапы его поединка с враждебным миром».

Еще в юности Джо усвоил, что деньги суть источник власти, что с помощью капитала можно переплюнуть заносчивых протестантов, и в 1914 году стал самым молодым в Бостоне президентом банка. Он хотел основать собственную династию, чтобы соперничать со старыми бостонскими семействами, контролировавшими в городе финансовые и социальные рычаги. Ему и восемнадцати не исполнилось, когда он выбрал себе подходящую спутницу жизни – шестнадцатилетнюю Роуз Фицджералд.

В кругах бостонских ирландцев Роуз считалась принцессой – любимая дочь Джона Фицджералда, одного из самых популярных и успешных бостонских политиков ирландского происхождения, сенатора и первого конгрессмена-демократа от штата Массачусетс, более всего известного тем, что его пять раз избирали мэром Бостона. Улыбчивый, веселый, обаятельный, падкий до женщин, Фицджералд был любимым дедом Джека Кеннеди, который во многом походил на этого деда и стал его политическим наследником. В 1916-м, за год до рождения Джека, Фицджералд, энергичный и опытный политик (ожесточенный противник П. Дж. Кеннеди), отнюдь не чуждый выборной коррупции, боролся за кресло в сенате с Генри Кэбот-Лоджем и проиграл. Зато в 1952 году, через тридцать шесть лет, Джон Кеннеди взял реванш, победив на выборах другого Лоджа.

Роуз была красива, умна и амбициозна. Получив образование в хорошей школе, девушка нацелилась на престижный колледж Уэллсли, где учились в основном протестантки, но ее план не одобрил ни католический архиепископ Бостона, ни отец, испугавшийся, что выбор дочери обидит его избирателей-католиков. Фицджералд считал, что сын Патрика Джозефа Кеннеди недостаточно хорош для его идеальной девочки, и отправил Роуз сначала в женский монастырь в Голландии, а затем в монастырь Святого Сердца в Манхэттенвилле (Нью-Йорк), подальше от греха и от навязчивого юноши. После первого бала, устроенного с размахом в 1911 году, Роуз сопровождала отца в официальном турне по Европе и в поездках по Америке. Невзирая на все отцовские попытки отвлечь Роуз, девушка мечтала о Джо Кеннеди, по ошибке вообразив, что он-то и есть рыцарь на белом коне и в сияющих доспехах, который избавит ее от властного отца.

Пара сочеталась браком в 1914 году, после чего Джозеф принял решение уехать из Бостона, и молодые обосновались в Бруклине, штат Массачусетс, населенном преимущественно протестантами, где Роуз и начала рожать детишек. 25 июля 1915 года, через девять месяцев после медового месяца, родился Джозеф-младший, затем 29 мая 1917-го – Джон Фицджералд, 13 сентября 1918-го – Розмари, 20 февраля 1920-го – Кэтлин, 10 июля 1921-го – Юнис, 6 мая 1924-го – Патрисия, 20 ноября 1925-го – Роберт (Бобби), 20 февраля 1928-го – Джин, 2 февраля 1932-го – Эдвард (Тедди).

Для Роуз это было время эмоциональных и социальных лишений. Из блистательной дочери бостонского мэра она превратилась в бруклинскую домохозяйку, которая все больше и больше времени проводила в одиночестве, меж тем как муж решал свои деловые и сексуальные проблемы на стороне. Роуз с сожалением писала: «Джо распоряжался своим временем, так было и так будет всегда. Раньше много времени отнимала учеба, а теперь вот бизнес». Единственной отдушиной стало руководство дамским клубом, который она сама же и основала и в котором обсуждались проблемы воспитания и, разумеется, религии. Не испытывая тяги к сексу (она полагала, что секс служит исключительно для продолжения рода), Роуз вскоре поняла, что не имеет на мужа никакого влияния и мечты о яркой светской жизни так и останутся мечтами. В 1920-м, когда Джону шел третий годик, Роуз сбежала от мужа домой к отцу, но тот недвусмысленно дал дочери понять, что она отрезанный ломоть. Роуз вернулась домой. Ей оставалось только одно – стать образцовой матерью. Материнство она воспринимала скорее как долг, чем как удовольствие. Позднее она называла себя и мужа партнерами на предприятии «Семья», и этим все сказано. Роуз стала менеджером на фабрике по производству детей, которому вменялось в обязанность следить за работой нянек, горничных и кухарок.

«Я должна была твердо знать, что в доме есть необходимый резерв хороших подгузников… Кроме того, ежедневно требовался запас бутылочек и сосок, которые нужно мыть и стерилизовать. Конечно, я это делала не сама, но следила, чтобы другие делали как положено, причем не в ущерб иным важным делам. Если няня кипятила бутылочки и соски, готовила смеси и овощное пюре, а кухарке в эту минуту срочно понадобилась плита… вполне мог разразиться кухонный кризис, сопровождаемый руганью и обидами, что означало резкий спад в моральном состоянии и производительности…»

Роуз вела картотеку болезней своих детей, записывала лечение, отмечала рост и вес, следила за детской одеждой, проверяла уроки. Выполнив «управленческие» задачи, днем она отправлялась в свои католические клубы, к пяти вечера возвращалась домой и, если заставала там Джо, обсуждала с ним успехи младших Кеннеди. «Мы существовали отдельно друг от друга, хотя и относились к своим ролям со всей ответственностью, за что получали общие награды» – такой вердикт Роуз вынесла их партнерству.

Когда в апреле 1917-го Америка наконец вступила в Первую мировую войну, Джо категорически отказался идти в армию, за что его заклеймили трусом, не последний раз в жизни. Позорное пятно постараются годы спустя смыть своим героизмом два старших сына. Джо сосредоточился на зарабатывании денег: нелегально продавал спиртное в период сухого закона, благодаря чему, разумеется, свел знакомство с боссами тогдашней организованной преступности, играл на бирже, обучаясь секретам незаконных операций с ценными бумагами. К середине 1920-х состояние Джо, который после ухода в 1922-м из брокерской фирмы вроде как не имел явного источника доходов, журнал Fortune оценивал в 15–20 миллионов долларов (в пересчете на современные деньги). В 1926 году Джо переехал в Голливуд, где все теми же безжалостными методами сколотил еще больше денег, а заодно снискал репутацию мошенника и человека вероломного. Однако деньги, в особенности способы, какими он их добывал, не помогли Джозефу добиться общественного признания, о котором он так мечтал. После того как загородный клуб Кохассет отказал ему в приеме, он в 1927 году переехал в Ривердейл (штат Нью-Йорк), заявив, что «Бостон неподходящее место для воспитания маленьких католиков». Джо не сомневался, что в загородный клуб его не приняли исключительно из предрассудков, оттого что он «ирландский католик и сын трактирщика», но окружающие говорили, что все дело в дурной финансовой репутации. Именно страх перед предвзятостью побудил Джозефа купить летний дом на Кейп-Коде, где, как он был уверен, его примут. Племянник Роуз, Джозеф Ф. Гарган, говорил: «Основная причина, по какой Джо Кеннеди перебрался в Хайаннис-Порт, заключалась в том, что там ирландский католик мог вступить в загородный клуб». Сначала, в 1925-м, Кеннеди арендовали так называемый Малколм-коттедж, а спутя три года выкупили его в собственность.

В начале 1929-го семья переехала в Бронксвилл (штат Нью-Йорк), купив там усадьбу – шесть акров земли и двадцатиоднокомнатный особняк в колониальном стиле. Бронксвилл был известен полным отсутствием евреев. В том же году Джо закрутил громкий роман с актрисой Глорией Свенсон, находившейся тогда в зените славы, и умудрился потерять значительную часть ее денег и толику своих на безумно дорогом, но не оправдавшем надежд фильме «Королева Келли» (Queen Kelly). Роуз делала вид, будто знать не знает о мужнином романе, избегала конфронтации и все больше путешествовала, наказывая Джо огромными счетами за покупки. Эту манеру поведения – отрицание и бегство – переняла Джеки, когда столкнулась с постоянными изменами Джона. (Кстати, сам Джон весьма враждебно относился к отлучкам матери. Однажды, когда ему было пять лет, он напустился на нее: «Хороша мать, уехала и бросила детей!» Поначалу мальчик плакал, когда мать паковала чемоданы, но перестал, поняв, что ее это только раздражает.)

Джо Кеннеди пережил крах фондовой биржи в 1929 году, продавая без покрытия, а вскоре вновь разбогател на хищнических незаконных операциях с акциями и торговле спиртными напитками, получив в 1933 году через посредничество Джеймса, сына Франклина Д. Рузвельта, исключительное право на продажу виски Haig & Haig. В этом же году на волне легких денег и связей с новым президентом Рузвельтом Джо купил дом в Палм-Биче, зимней резиденции настоящих денежных мешков. В 1934-м Рузвельт, мотивируя свой выбор тем, что «вор вора скорее поймает», назначил Джо Кеннеди главой Комиссии по ценным бумагам и биржевой деятельности, ведомства, вызывавшего раздражение и у отца Джеки, и у ее отчима.

Теперь амбиции Джо Кеннеди простирались далеко за пределы Уолл-стрит; аналитическое чутье бизнесмена подсказало ему, что после краха 1929 года подлинный центр власти переместился с Уолл-стрит в Вашингтон, из бизнеса в правительство и офис президента. Во время выборной кампании 1932 года Кеннеди поддерживал Рузвельта финансово и кулуарно в надежде, что демократы выдвинут его кандидатуру на выборах 1940 года. Как минимум он ожидал получить министерский пост и в итоге был назначен председателем Морской комиссии в Вашингтоне; по секрету ему обещали и продвижение по социальной лестнице, которого они с Роуз так ждали, – должность посла в Лондоне. Здесь на окончательное решение Рузвельта повлиял союзник Джо, Артур Крок (в 1932-м Джо заплатил ему 25 000 долларов, чтобы имя Кеннеди мелькало в газетах). Крок устроил так, что новость просочилась в прессу еще до того, как вопрос был полностью улажен. Джо хотел получить дипломатический пост по весьма простой причине и своему помощнику по Морской комиссии, который сопровождал его в Лондон, сказал так: «Не набирай с собой много багажа, мы только внесем семью в “Реестр высшего света” и сразу назад, а потом в Голливуд – делать фильмы и зарабатывать денежки!»

В феврале 1938 года Джо отбыл в Англию в качестве первого посла-католика при Сент-Джеймсском дворе. Благодаря назначению имя Кеннеди действительно оказалось в светском реестре, что имело важные последствия не только для него самого, но и для трех старших его детей – Джо-младшего, Джона и Кэтлин.

У Джона Кеннеди интерес к мировой политике возник годом раньше, когда он путешествовал с Лемом Биллингсом по Европе и в Нюрнберге был оплеван нацистами. В 1938-м, вернувшись в Европу вместе с семьей, Джек встречался со всеми ключевыми фигурами общественной и политической жизни Великобритании начиная с членов королевской семьи и заводил полезные знакомства с ровесниками-аристократами. «Джон был как раз в том возрасте, чтобы англичане отшлифовали его, – говорил Гор Видал. – Он стал одним из них. Мне всегда казалось, что Джон скорее похож на молодого либерального британского аристократа, чем на американца. Он куда лучше знал английскую историю, чем историю родной страны. Мы с ним обсуждали правительства Палмерстона и Гладстона и проч. В какой-то мере он очень “обританился”. Бобби был слишком молод, чтобы извлечь из этого пользу». В 1939 году Джон в качестве обозревателя европейской политической ситуации гостил в Варшаве у посла Биддла, сделав вывод, что поляки будут драться, а потом объездил Восточную Европу и Палестину. Накануне войны, собирая материал для гарвардской диссертации, посвященной политике умиротворения, Джон снова поехал в Европу вместе со своим другом Байроном Уайтом и 20 августа 1939 года прибыл в Берлин. 3 сентября 1939 года он присутствовал в палате общин, когда Чемберлен объявил войну Германии. Но если его отец крайне расстроился, что его надежды на умиротворение Гитлера рухнули, то Джона вдохновили слова Уинстона Черчилля, чьи книги он прочитал все до единой: «Эта война нужна, чтобы воздвигнуть, как непоколебимые скалы, права личности, чтобы восстановить и возродить самосознание человека».

Английская аристократия в последнюю декаду своей власти и влияния заворожила молодого Кеннеди. Он наслаждался духом истории больших поместий, историческим фоном дискуссий о литературе и политике на приемах по уик-эндам. Ему нравилось, что политические разногласия не мешали дружбе, нравилась атмосфера легкости и юмора, которая была под стать его собственному темпераменту, импонировало отношение английских аристократов к женщинам и сексу. В отличие от Америки, где женщин водрузили на пьедестал, где они вправду наслаждались властью, англичанки из высшего света были роскошными объектами, способными соблазнять и развлекать. В свою очередь английский высший свет с готовностью принял Джона и Кэтлин. Во время войны Кэтлин вернулась в Англию, где вышла замуж за наследника герцога Девонширского и стала маркизой Хартингтон. После гибели мужа в 1944-м Кэтлин прожила остаток своей недолгой жизни в Англии – в 1948 году она погибла в авиакатастрофе вместе со своим любовником Эрлом Фицуильямом.

Посольская служба Джо Кеннеди началась чудесно. Для Роуз это время, пожалуй, было самым счастливым в жизни. Перед Кеннеди внезапно распахнулись все двери, их приглашали везде и всюду, и как-то раз чета даже провела выходные в Виндзорском замке с королем Георгом VI и королевой Елизаветой. Правда, через год с небольшим в Европе грянула война, и активная политика умиротворения Гитлера сделала Джозефа Кеннеди крайне непопулярным. Он выставил себя трусом, когда еще до начала блицкрига, опасаясь ночных бомбежек, снял дом за пределами Лондона и попросту сбежал, оставив работников посольства один на один с опасностью. Этот поступок лишь подтвердил, что он не храброго десятка.

В октябре 1940 года в преддверии президентских выборов он фактически шантажировал Рузвельта, требуя отзыва в США, а по возвращении дал настолько неосторожное интервью, что оно поставило крест на его надеждах сделать политическую карьеру. В частности, он заявил, что английская демократия кончилась и королева первой заключит мир с Гитлером. Даже после того как Америка в декабре 1941-го вступила в войну, Джо продолжал высказывать изоляционистские взгляды, чем фактически сделал себя в обществе парией и одним из самых непопулярных людей в Америке. К 1942 году, когда Рузвельт, с которым он рассорился, стал его избегать, а простые американцы прямо-таки возненавидели, Джозеф Кеннеди понял, что надеждам на будущее в политике сбыться не суждено. Весной 1942 года Фрэнк Уолдроп встретился с ним за ланчем в Палм-Биче и отметил, что бывший посол «эмоционально подавлен». Теперь Джозеф сосредоточил все свои надежды, амбиции, энергию и финансовые возможности на детях, особенно на старших сыновьях. Как писал биограф Джона Кеннеди, «в сложившейся ситуации только сыновья могли восстановить честь семьи». После гибели Джо Кеннеди-младшего эта ответственность легла на плечи Джека.

Во время войны, когда служил на Соломоновых островах командиром торпедного катера, Джек часто рассказывал сослуживцам о своем отце. Один из них вспоминал: «Джек здорово стыдился, что отец не пошел в армию в годы Первой мировой». Именно поэтому Джо и Джек рисковали жизнью, Джо погиб, а Джек чуть было не погиб, оба искупали героизмом трусость отца. Начав политическую карьеру и преуспев, Джек несколько загладил унижение, которому подверг отца Рузвельт. Не забылась и обида, какую испытал отец, когда его не приняли в клуб выпускников Гарварда, да и сам Джек едва не попал в подобную ситуацию.

Но Джек обладал одним важным качеством, которое явно отсутствовало у отца, – редкостным умением заводить друзей и, что, пожалуй, еще более замечательно, сохранять дружбу на долгие годы. В Гарварде, как и повсюду, среди его друзей были представители разных социальных кругов и конфессий: католики и англиканцы, неотесанные ирландцы-футболисты вроде Торби Макдоналда и стопроцентные американцы из высшего общества. С помощью друзей Джек стал членом престижного клуба выпускников, где, по всей видимости, преобладали либеральные ньюйоркцы, а не бостонцы. Эбен Пайн, высокий, красивый, богатый, по манерам и воспитанию типичный отпрыск протестантской элиты, подружился с Джеком, когда тот очень недолго учился в Принстоне, но с его переходом в Гарвард дружба не прервалась. Порой Эбен спрашивал у матери, нельзя ли привезти Джека на уик-энд к ним домой, и мать отвечала, что католический уик-энд вполне допустим. Пайн, которого Джек звал Злюкой Эбеном, вспоминал, как они пошли на танцы в местный закрытый клуб, где он наблюдал насмешливую реакцию приятеля на предвзятость к ирландцам. Джон оттеснил некоего отпрыска аристократии Восточного побережья и увел у него из-под носа Шарлотту Макдоннел, принадлежавшую к знаменитому католическому семейству Макдоннел и дружившую с Кэтлин Кеннеди. Незадачливый ухажер, одетый в клубный блейзер, не в пример Джеку, который пришел в обычном смокинге, ответил грубостью, обозвав Джека «ирландской деревенщиной». Когда они вышли на улицу, оказалось, что навалило уйму снега и машина обидчика застряла, запертая громадным лимузином Джека. Пайн вспоминал, что «Кеннеди немного опустил стекло и спросил: “У вас проблема?” Тот кивнул на свою машину. Тогда Джек врубил движок и так резко подал назад, что автомобильчик противника аж подбросило в воздух. Парень побагровел от ярости. Джек снова спросил: “Ну что, есть проблема?” А тот гаркнул: “Ах ты, деревенщина ирландская!”»

Джон обладал харизмой, чувством юмора и умом, чтобы сломать ирландский стереотип и воссоздать клан Кеннеди. В конце концов, он первый ирландский католик, пробившийся в Бостоне и Гарварде, однако сильное воздействие на его карьеру оказал собственный опыт и опыт его отца. Горячий поклонник и друг Кеннеди, блестящий политический обозреватель Джозеф Олсоп вспоминал: «Первый этап его политической карьеры, проходивший среди неприятия ирландцев в старом Бостоне… действительно сыграл роль в формировании его подхода к политике. Думаю, он стремился показать себя человеком, в корне отличным от устаревшего представления бостонцев о политиках-ирландцах… Помнится, когда я состоял в наблюдательном совете Гарварда, Кеннеди тоже претендовал на членство в нем, но в первый раз (вскоре после его избрания в сенат) избран не был. Он очень расстроился из-за поражения и воспринял его (по-моему, не без оснований) как очередное проявление Акта о недопущении ирландцев, который в Гарварде утвердили еще в XIX веке… И очень обрадовался, когда через год его все-таки избрали в наблюдательный совет, причем преобладающим большинством голосов. Думаю, он искренне желал… поднять престиж Кеннеди в Массачусетсе, и это желание действительно повлияло на его политическую карьеру».

Аластер Форбс, друг Джона Кеннеди, в одной из статей, опубликованной в Spectator, писал, что Джек «очень любил» и вместе с тем «очень не одобрял отца»; с матерью же его почти ничего не связывало, их отношения были весьма натянутыми, на грани враждебности. Джо казался – и в отношениях с другими людьми зачастую был – бессердечным, однако под зачерствелой оболочкой его переполняли эмоции, по крайней мере касательно детей. Смерть старшего сына потрясла Джозефа куда сильнее, чем Роуз. Он страстно любил своих детей, любил требовательной любовью, порой неистовой и жестокой, но всегда участливой и верной. Дети тоже любили его, отчасти за силу характера, за острый ум и деньги, но и за то, что всегда ощущали его заботу и любовь. Даже когда им казалось, что отец слишком вмешивается в их жизнь, например в случае с Джо-младшим и Джеком, когда он всеми способами (тщетно) старался вернуть сыновей из зон опасных боевых действий, они понимали, что Джо поступает так оттого, что любит их. Когда у Джека возникли проблемы в школе – его едва не исключили за организацию анархической группы, – Джо немедля приехал и все уладил. При этом, когда Джек надолго угодил в школьный лазарет, мать ни разу его не навестила. Она была далека от жизни своих детей, никогда не трудилась писать каждому в отдельности, а рассылала этакие циркуляры с перечислением скучных домашних новостей, и это бесило общительного Джека, который регулярно обменивался со своими друзьями остроумно-фривольными письмами. Его биограф приводит весьма саркастический ответ на письмо матери, отправленный из Вашингтона в 1941 году: «Немало наслаждаюсь твоими циркулярами. Сохраняю их для публикации – твой непревзойденный стиль принесет нам миллионы. Учитывая разговоры об инфляции и о том, куда деваются наши деньги, – сразу думаю о доходах от этой книги! – а также твое умение диктовать и умение миссис Уокер [секретарь Роуз] стучать на машинке, я готов упасть на колени и возблагодарить Господа за то, что в школе тебе так великолепно преподавали грамматику, твои знания сквозят в каждой метафоре, в каждом инфинитивном обороте…»

Джон принимал в штыки попытки матери превратить его в благовоспитанного, аккуратного мальчика из высшего общества и насмехался над ними. Когда Роуз требовала прийти к определенному часу, Джон неизменно опаздывал; когда она хотела видеть сына аккуратно и тщательно одетым в соответствии с общепринятыми правилами, он являлся одетым как нельзя более небрежно. Роуз прикалывала к своей блузке записки с перечнем неотложных дел, издавала строгие указы насчет одежды: «Не носи белые носки с костюмом. С синим или серым костюмом носи только черные ботинки и никогда коричневые…» Учила хорошим манерам: «Не говори людям: “Привет!”» Терзала домашних бесконечными инструкциями о том, как вести себя за столом, как правильно пользоваться столовыми приборами, где сидеть, когда вставать, когда пропускать дам вперед и т. д. Ни в Хайаннис-Порте, ни в Палм-Бич у детей никогда не было собственных комнат. «Мы жили в разгороженных клетушках, как в школе-интернате», – рассказывал Джек Биллу Уолтону.

«Джон почти никогда не упоминал мать, – вспоминал Уолтон. – Она не играла в его жизни значительной роли». Дорис Кэрнс Гудвин писала: «Порой, когда я размышляю о взаимоотношениях Джека и Роуз, мне кажется, между ними стояло обоюдное раздражение. Он словно бы с самого начала постоянно действовал ей на нервы, злил ее. Я не уверена, что Джек делал это умышленно, но в конечном счете вышло именно так, назло матери он прямо-таки культивировал небрежность – разбрасывал вещи, швырял полотенца на пол, филонил в школе, опаздывал на семейные трапезы… Роуз насаждала строгую дисциплину, а Джек на дисциплину плевал. По-моему, Роуз считала, что если позволит одному из детей ослушаться, то и остальные отобьются от рук… Мать наверняка по-настоящему злилась на Джона, а он это чувствовал, порой играл на этом и дразнил ее, но порой очень огорчался…»

Друзья Джона, например Чак Сполдинг, полагали, что его бесконечные сексуальные интрижки коренятся в отсутствии нежности в отношениях с матерью. Возможно, отчасти это действительно так, но было бы несправедливо возлагать всю вину на Роуз, чьи надежды на социальную и интеллектуальную самореализацию вдребезги разбились о патриархальные принципы отца и мужа. Частые длительные отлучки и одержимость нарядами были для нее способом протеста, уходом от вечных требований материнства, от пренебрежения и измен мужа. В аналогичных обстоятельствах Джеки переняла ту же модель поведения.

Что касается женщин, Джек унаследовал гены отца и его же воззрения. Вообще-то Кеннеди можно назвать женоненавистниками. Отчасти виной тому ирландская традиция делить женщин на две группы: для удовольствия и для продолжения рода, причем жены определенно принадлежали к последней. Этот стереотип подкрепляло и отношение женщин клана Кеннеди к сексу, например Роуз и Этель, которые считали, что секс нужен в первую очередь для зачатия. Этель, жена Бобби, переплюнула Роуз, мать девятерых детей, и родила одиннадцать. Помимо традиции, определенную – и более важную – роль сыграло то, что Джо обращался с женщинами весьма жестко, рассматривая их исключительно как сексуальный объект, который нужно завоевать, и интересы его не простирались дальше удовлетворения похоти.

Поведение Джо выходило далеко за рамки приличий. Он не пропускал ни одной юбки, приставал даже к подружкам сыновей. Когда девушки приезжали погостить в Хайаннис-Порт или в Палм-Бич, Джо норовил целовать их в губы или уговаривал переспать с ним. В Лондоне в 1948-м, по дороге в Чатсворт на похороны Кэтлин, Джо, казалось бы убитый горем, не устоял и в лифте попытался потискать одну из сестер покойного мужа дочери. Что еще хуже, Джек и его отец даже соревновались. Оба испытывали особое возбуждение, когда спали с одной и той же девушкой. Сын Инги Арвад рассказывал, что «посол» попробовал соблазнить ее, как только Джек вышел из комнаты: «Это было совершенно аморально и прямо-таки попахивало кровосмесительством». В отсутствие Роуз Джо привозил девиц легкого поведения в Хайаннис и в Палм-Бич, подавая дурной пример сыну. Однажды Джек, вернувшись домой из школы, обнаружил, что его кровать завалена порнографическими журналами, открытыми на тех страницах, «которые демонстрировали женскую анатомию во всей красе», – журналы там оставил отец. Джо не хранил верность никому из своих женщин, в том числе и Глории Свенсон. Один из источников утверждает, будто Джо хвастался Джеки и Джону, что спал с Глорией, и живописал подробности.

В сексуальном плане Джек оказался успешнее отца, поскольку природа наделила его куда более привлекательной внешностью. Женщины всех возрастов и социальных слоев влюблялись в него, тогда как Джо предпочитал объекты попроще – стриптизерш, секретарш, девочек по вызову. Джека отличало и более сильное влечение, практически на грани гинекофилии. Кое-кто считал беспорядочные половые связи следствием недостатка материнской любви, кое-кто видел причину в том, что, несколько раз побывав на волосок от смерти, Джек стремился извлечь из жизни максимум удовольствий. С годами это стремление усилилось и превратилось в зависимость, полного масштаба которой Джеки так и не осознала.

После того как Джо в 1941 году продал дом в Бронксвилле, семья в основном жила в Хайаннис-Порте, и верховодил дома отец семейства. По сравнению с ним Роуз занимала в жизни детей ничтожное место. «Старый Джо решал все, фактически он руководил домашними и вел все дела семьи, – рассказывал Билл Уолтон. – Я вдруг понял, что роль Джо в семье значительно шире обычной отцовской. Он вел хозяйство. Нанимал слуг. Часто составлял меню. Миссис Кеннеди нередко отсутствовала, и он играл в жизни детей куда большую роль, чем мать». Подтекстом всего этого была маниакальная убежденность Джозефа, что за пределами семьи царит враждебность. «По-моему, внешний мир был для мистера Кеннеди театром военных действий» – так оценивал ситуацию Чак Сполдинг.

В белом прибрежном особняке на Кейп-Коде семья вела уединенно-патриархальное существование, словно древний кельтский клан, сплоченный вокруг вождя. Все члены семьи были фанатично преданы друг другу, связанные невидимыми узами, которые чужаки разорвать не могли. «Ты всецело принадлежишь клану Кеннеди», – сокрушенно писала Инга Арвад Джеку после их разрыва. А Роуз говорила: «Кеннеди – как бы особая нация с собственным языком и обычаями. Они приглашают в свою жизнь друзей, но всегда держат их на расстоянии». То же можно сказать об их взаимоотношениях с партнерами по браку. Джин вспоминала: «Мы так хорошо жили в своем кругу. Братья и сестры были моими лучшими друзьями, особенно Бобби и Тедди. Я имею в виду, мы так замечательно чувствовали себя среди своих, что не испытывали потребности обзаводиться семьей…» Единственным исключением стал Бобби, женившийся на Этель Скакел, подруге своей сестры Пэт по манхэттенвиллской монастырской школе, которую посещали все девочки Кеннеди. А Этель с ее хриплым голосом, крупная, энергичная, гиперактивная, очень и очень походила на Кеннеди.

Победа любой ценой – этот принцип внушали отпрыскам Кеннеди с младых ногтей. Победа всегда, победа во всем, даже в парусных гонках – иначе отец рассердится. Радовать отца, заслужить его любовь и одобрение – вот главная задача каждого дня. (Радовать мать вовсе не обязательно.) Воспитание предполагало, что дети должны быть в курсе текущих событий; в годы войны на стене столовой висела карта военных действий, и за обедом разгорались нешуточные споры. Чарли Бартлетт вспоминал: «Посол сидел в основном молча, слушал детей, лишь изредка направляя дискуссию в нужное русло, но чаще не вмешиваясь. Он определенно был главной фигурой, и дети старались добиться одобрения отца или поспорить с ним. Его величество Джозеф Кеннеди. Мне всегда казалось, что у него имелось четкое мнение по всем вопросам, но он не всегда излагал свои суждения на этих домашних посиделках. Словно бы позволял детям высказаться и считал, что куда интереснее выслушать их точку зрения, чем перехватывать инициативу».

В клановом мире, где железной рукой правил Джо Кеннеди, а мужчин ценили выше, чем женщин, Джек стал обожаемым кронпринцем. После смерти Джо-младшего в 1944 году и особенно после успеха Джека на выборах 1946 года в конгресс сестры относились к нему с восхищением, граничившим с идолопоклонством. Когда кто-то из друзей сказал Юнис, что она похожа на Джека, та пришла в восторг, а Джин рассвирепела, услышав, что похожа на Бобби, и закатила истерику, поскольку тоже хотела быть похожей на Джека.

В такой вот мир попала Джеки, когда в июне 1952 года ее пригласили погостить в Хайаннис-Порте, пока Джек яростно сражался за кресло сенатора с Кэбот-Лоджем и все женщины клана Кеннеди активно участвовали в выборной кампании. Впервые Джеки оказалась на потенциально вражеской территории, где ей предстояло научиться жить. С самого начала она покорила всех мужчин Кеннеди, но с женщинами обстояло иначе. Девочки подтрунивали над гостьей за утонченные манеры и тихий голос, называли «дебютанточкой» и за спиной передразнивали.

Однако у Джеки хватило твердости не дать себя запугать. Несмотря на худобу, Джеки с ее мускулистыми кривоватыми ногами и крупными руками была физически такой же крепкой и спортивной, как сестры Джека. Джон Уайт в интервью с ее биографом Дэвидом Хейманом обрисовал подлинную Джеки. Как-то раз они на целый день уезжали из Вашингтона, а на обратном пути угодили в сущий дорожный хаос. «Меня медленная езда ничуть не раздражала, не то что Джеки, тут-то я впервые услышал в ее голосе стальные нотки. Машина была моя, и баранку крутил я, а она принялась командовать: “Давай направо, давай налево, держись в этом ряду!” Она даже хваталась за мои руки на руле, чтобы удостовериться, что я поворачиваю в нужную сторону, руки у нее были большие, крепкие, как у крестьянки, непохожие на руки барышни из хорошей семьи. И я вдруг понял: мне открылось что-то совершенно неожиданное. Джеки оказалась крепким орешком, реально крепким! Эта внезапная жесткость составляла подлинную суть ее натуры».

Джеки нашла для себя способ общения с племенем Кеннеди – спокойно утверждать свою независимость. Она не участвовала в бесконечных спортивных занятиях, но не потому, что была неженкой. Биограф Джона Кеннеди Уильям Манчестер вспоминает, что «Джеки, играя в футбол, бегала как газель». Умница Джеки с легкостью могла завоевать первенство в любимой игре Кеннеди – разновидности шарад, когда одна команда изображала некое слово или фразу, а вторая отгадывала. Однако самой горькой пилюлей для женщин Кеннеди стал тот факт, что Джеки без труда покорила верхушку клановой пирамиды, двух самых главных мужчин – Джо и Джона.

Вернувшись из Лондона в США, посол Кеннеди (Джо прямо-таки смаковал этот титул) привез с собой английские привычки. В доме служил английский дворецкий, а у Джона появился камердинер, Джордж Томас, что вызвало шквал критики в оппозиционной бостонской прессе, когда Джон баллотировался в конгресс. Стиль жизни разительно отличался от того, к какому Джеки привыкла в Мерривуде и Хаммерсмите. Аластер Форбс хотя и не мог сам похвастаться состоянием, однако вращался в кругах высшего англо-американского света, был совершенно обескуражен «гостеприимством» Кеннеди в Хайаннисе, где посол даже со взрослыми друзьями детей особо не церемонился. Форбса поселили в одной комнате с Джеком. (Тедди, самому младшему, частенько приходилось освобождать свою кровать для очередного гостя.) Форбс описывал дом как «жуткое место… страшная вонь от канализации и скверная еда. Чтобы получить стаканчик спиртного, нужно было обратиться к родственнице Роуз, которая хранила в буфете бутылку виски». Джек описывал ситуацию так: запасов спиртного вполне хватало, но гостям полагался только один коктейль, перед ужином. Любимым напитком большинства Кеннеди было молоко. И Джо, и Джек спиртным не увлекались, но Джека возмущало, что в этом плане интересы его друзей ущемляются, и как-то раз он при всех (а такое случалось редко) взбунтовался дома против отца, отстаивая право друзей на выпивку. «Джек и мистер Кеннеди сцепились из-за выпивки… Джек настаивал, что ему позволительно угостить друзей. После этой ссоры они целый день не разговаривали».

Нэнси Тенни Коулман, которая жила по соседству и с девяти лет бывала у Кеннеди, вспоминала: «Мистер Кеннеди всегда и всюду приходил вовремя, а остальные вечно опаздывали. Джон, Юнис, Пэт, все младшие, только их родители в самом деле жили по часам. Наш дом стоял совсем близко, и мы делили пляж. Помню, мой отец, увидев, что Большой Джо и миссис Кеннеди идут купаться, говорил: “Пожалуй, до ланча осталось десять минут”». Они требовали пунктуальности, особенно Роуз, которая всю свою жизнь подчинила жестким правилам. Джеки, по натуре непунктуальная, менять свои привычки не пожелала, тем самым бунтуя против свекрови. Роуз твердила, что клан Кеннеди живет по своим правилам, установленным патриархом, сиречь Джо, но Джеки эти правила раздражали. «Она редко жаловалась на самого Джека, но порядки в доме Кеннеди действовали ей на нервы, – писал Гор Видал, передавая разговор, который у них с Джеки состоялся в 1956 году: – “Я хотела купить маленькую машину, ну, ты знаешь, Thunderbird. Что может быть более американским?” Тут Джеки злобно усмехнулась. “Но мистер Кеннеди сказал, что Кеннеди ездят только на Buick. Вот и я тоже…”»

И все-таки Джеки любила свекра. Дорис Кэрнс Гудвин вспоминала: «Она [Джеки] рассказывала, что поначалу была скорее заодно с Джо, они сидели, слушали классическую музыку, Джо говорил, что незачем волноваться из-за футбола, лучше потолковать о чем-нибудь. Он действительно любил классику и был интересным собеседником, пожалуй, на том жизненном этапе ей интереснее было общаться с ним, а не с Роуз. Он видел мир, пережил массу приключений, излучал энергию. Могу понять, что он ей нравился».

В конце концов, Джеки привыкла иметь дело с властными мужчинами и сейчас, чтобы покорить патриарха Кеннеди, пускала в ход те же способы, какие опробовала на деде Бувье. Она легко завоевала симпатию Бобби и Тедди, но расположить к себе женщин даже не пыталась. Одна из подруг рассказывала: «Они просто были настроены на разные волны. Не могли поладить, но все было очень цивилизованно». Из всех дочерей Кеннеди самой умной считалась Юнис, очень набожная и при этом бесстрашная. Такая же бесшабашная и боевая, как братья, она подобно им стремилась к активной жизни в мире за пределами семьи. Вместе с тем она искренне верила в Бога, и многие сначала даже думали, что девушка уйдет в монастырь. Однако, когда Джеки вторглась в ее близкие отношения с Джеком, Юнис едва не возненавидела соперницу. Биограф женской половины семьи Кеннеди Лоренс Лимер писал: «Для Юнис Джек был целым миром, она обожала его веселый характер и чувство юмора».

Когда Джеки вошла в семью Кеннеди, их уже коснулась трагедия. В августе 1944 года, выполняя боевое задание, погиб Джо-младший, его груженный взрывчаткой самолет взорвался в воздухе, не долетев до цели – пусковых бункеров ракет «Фау-1» во Франции. Позднее выяснилось, что бункеры не использовались, так что Джо вообще летел напрасно. Не прошло и месяца, как в сентябре в боях на территории Франции погиб муж Кэтлин, Билли Хартингтон. Они поженились в мае против воли его и ее родителей, особенно Роуз, которая предпочла лечь в больницу, лишь бы не сообщать репортерам новость, что католичка-дочь вышла за аристократа-протестанта. Джон любил Кэтлин больше других сестер, она была такой же обаятельной и сексапильной, как он, и окружающие буквально боготворили ее. Одна из сестер ее мужа сказала так: «Кэтлин – воплощение веселья и удовольствия». В мае 1948-го Кэтлин погибла в авиакатастрофе вместе со своим возлюбленным, Питером Фицвильямом. Ее оплакивали сотни друзей, и мужчины, и женщины. Фотография улыбающейся Кэтлин в военной форме висит в Чатсворте рядом с портретами других членов герцогского рода. «Никого из американцев, живших в Англии, ни мужчин, ни женщин, не любили так, как Кэтлин, и не найдется американца, который бы любил Англию так, как она», – написал один из ее друзей в газету Times, не назвав свое имя, а свекровь, герцогиня Девонширская, велела высечь на ее могильной плите: «Дарила радость и радость снискала».

Кэтлин единственная из женщин Кеннеди вырвалась из клана и сама строила свою жизнь и судьбу. За это и за неподчинение диктату семейной религии Роуз грозила отречься от нее и лишить наследства. Даже смерть Кэтлин ничего не изменила – Роуз не поехала с мужем на похороны дочери. Фактически Роуз потеряла и старшую дочь, Розмари, родившуюся через год после Джека. Девочка родилась психически неполноценной и, возможно, страдала эпилепсией, но мать и старшие братья носились с ней как с писаной торбой, и, когда отец служил послом, ее даже представили ко двору. Однако по возвращении из Англии Розмари упрятали в один из вашингтонских монастырей, где ее поведение стало вызывать у монахинь и отца все большее беспокойство. Видимо не посоветовавшись с Роуз, Джо дал согласие на фронтальную лоботомию, и эта ужасная операция разрушила его дочь как личность. С тех пор Розмари как бы исчезла, вычеркнутая из семейных бюллетеней, замурованная в лечебницах; свои дни она закончила в интернате Св. Колетты в Джефферсоне (Висконсин), на территории которого Джо построил для нее отдельный дом. Почти через десять лет Джо написал благодарственное письмо сестре настоятельнице, выдержанное в весьма приземленном тоне: «…решение проблемы Розмари было ключевым фактором, позволившим всем Кеннеди заниматься своими задачами и выполнять их как можно лучше…»

Роуз никогда не упоминала, как относилась к тому, что́ муж причинил Розмари, но много лет спустя, уже после его смерти, рассказала, как горько ей было, когда муж забросил карьеру: «У нас было все, действительно все, но Джо не отличался смирением и в Лондоне не захотел ничему учиться. Я пыталась сказать ему, что́ чувствую, однако он не стал слушать, он никогда не слушал. Я потом очень на него сердилась. Мне казалось, он не достиг того, чего мы могли бы достичь сообща. Он не стал мировым лидером, а пострадала я. Я потеряла друзей. Потом мы потеряли престиж, а еще через несколько лет начали терять детей. Я вот думаю, догадывался ли Джозеф, скольким мне пришлось пожертвовать ради него».

Поистине крик души, особенно надрывный и душераздирающий оттого, что Роуз столько лет сдерживалась. И все-таки она словом не обмолвилась о постоянных изменах мужа, которые большинство женщин сочли бы невыносимыми. Она сожалела об утрате престижа, которого так жаждала, – однажды даже выдала себя, спросив у одного из гарвардских друзей Джека: «Когда же милейшие бостонцы примут нас?» Престиж у них был – в первые славные годы, когда Джо возглавлял посольство в Англии, и они сохранили бы его, если бы Джо с его упрямством не рассорился с Рузвельтом. В глазах Роуз – и кто скажет, что она не права? – расплачивались за это она и дети.

Если верить мемуарам Роуз, она предупреждала Этель, Джеки, а позднее и жену Тедди, Джоан, чего им ожидать от брака: «Я позаботилась, чтобы они заранее знали, на что идут, и были готовы слышать и читать всевозможные скандальные сплетни и обвинения, касающиеся их самих и даже их детей. Им с самого начала следовало отдавать себе в этом отчет…» В предупреждении нуждались только невестки, ведь дочери настолько привыкли, что отец без зазрения совести выставляет напоказ любовниц, что примирились с его поведением и обходили сей факт молчанием. Как сказал Лоренс Лимер, дочери стали агентами отцовского двуличия: «Они научились закрывать глаза…» Точно так же они закрывали глаза и на сексуальные похождения братьев.

Джо Кеннеди внушил детям, в особенности сыновьям, что деньги и известность дают права. В 1960 году журнал Fortune оценивал состояние Кеннеди в 400 с лишним миллионов долларов. Когда Джон начал политическую карьеру, Джо реализовал активы своего спиртного бизнеса, который принес огромные деньги, но не служил доказательством политической надежности. Четверть суммы, вырученной от продажи Chicago Merchandise Mart, Джо переписал на Роуз, четверть – на живых детей, чего вполне хватало на безбедное существование. Еще четверть он пожертвовал благотворительному фонду имени Джозефа Кеннеди-младшего, последнюю же четверть оставил себе. Его биограф Джеймс Лэндис утверждал, что Джо – один из немногих богатых людей, которые могут выписать чек на 10 миллионов долларов без необходимости что-либо продавать. Сыновьям, извлекавшим пользу из деловой хватки Джо, надлежало сосредоточиться на политике, а не на бизнесе. Артур Шлезингер, известный историк и бывший помощник Джона Кеннеди, вспоминал: «Как-то раз Лем Биллингс сказал, что слушать разговоры молодых Кеннеди о бизнесе все равно что слушать разговоры монахинь о сексе. Они совершенно в этом не разбирались». Дома слуги подбирали и чистили разбросанную ими одежду, делали покупки, готовили еду. Счета просто отсылали на Парк-авеню для оплаты. Младшие Кеннеди особого значения имуществу не придавали, жили обычно в непритязательных квартирах среди беспорядка, питались скромно, без изысков. И богатству они тоже не придавали значения, но это вовсе не предполагало щедрости или привычки сорить деньгами. Как и большинство состоятельных людей, Джек редко имел при себе наличные и среди друзей был печально знаменит тем, что предоставлял им платить по счетам. Парни Кеннеди всегда верховодили, а друзьям, даже самым близким, отводили роль придворных; став хозяином Белого дома, Джек и к важным чиновникам своей администрации относился точно так же. Во время кубинского кризиса в октябре 1962 года один из гарвардских ученых, приглашенный в качестве консультанта, с удивлением наблюдал, как слуги прямо на заседание кабинета принесли Джону и Бобби тарелки с супом. Остальным не предложили ничего.

Для Джеки невестки – Юнис, Джин, Пэт и Этель, – которых она в шутку звала зубастиками или бездельницами, во всем походили друг на дружку, но разительно отличались от нее самой. Не в пример ей, все они получили солидное католическое воспитание и не имели финансовых затруднений. Все учились в школе при манхэттенвиллском монастыре Святого Сердца, которую в свое время посещала Роуз и которая теперь приобрела статус колледжа. В школе девочкам рассказывали о социальных проблемах, они много времени проводили в больницах и приютах для бедняков. Социальная работа особенно привлекала Юнис, в 1947–1948-м в Вашингтоне она трепала Джеку нервы, притаскивая домой трудных подростков, чтобы экономка, миссис Амброз, их накормила. Кроме того, дочери Кеннеди усвоили добрую католическую заповедь, что главная цель их жизни – выйти замуж и растить детей, недаром в Манхэттенвилле существовал Охотничий клуб счастливых мужей. Бобби и Тедди женились на школьных подругах сестер. Религиозность, граничащая с фанатизмом, играла важную роль в жизни Юнис и Этель, обе они одно время подумывали стать монахинями. Юнис приняла сторону Роуз в большом семейном скандале, вспыхнувшем из-за того, что Кэтлин решила выйти за Питера Фицвильяма, протестанта, вдобавок еще и женатого, хотя Джек, которого Юнис боготворила, поддержал Кэтлин. В супружеской спальне у Этель висела картина с изображением кровоточащего сердца Христова, как якобы принято в ирландских деревнях.

Когда Джеки вошла в семью, Бобби и Этель были женаты уже три года и успели обзавестись двумя детьми, Кэтлин Хартингтон и Джозефом Патриком Кеннеди-вторым, их третий ребенок, Роберт Фрэнсис Кеннеди-младший, родился в 1954-м. Юнис вышла замуж в мае 1953-го, и ее первенец, Роберт Сарджент, родился в 1954-м. Пэт познакомилась с британским актером Питером Лоуфордом и на Рождество 1953 года пригласила его в Палм-Бич, а в апреле 1954-го выскочила за него замуж, хотя отец терпеть не мог актеров, в особенности английских. Через два года, в 1956-м, Джин, самая младшая и самая хорошенькая из сестер Кеннеди, вышла за Стивена Эдварда (Стива) Смита, который, как и Сарджент Шрайвер, всецело влился в клан Кеннеди. Американец ирландского происхождения, выпускник Джорджтаунского университета, Смит оставил работу в транспортной фирме своей семьи, чтобы полностью посвятить себя интересам Кеннеди. Он сыграл важную роль в выборных кампаниях Джека, а когда тот занимал пост президента, был его политическим представителем. Ричард Гудвин, специальный помощник по делам Латинской Америки в аппарате Кеннеди, писал: «Стив – сущий бандит… я бы не стал очень ему доверять. Но он мне нравился, мы с ним прекрасно ладили, хотя он и делал не самую чистую работу и отличался крайней безжалостностью…» Хитрый, упорный, обаятельный волокита, любитель выпить, невероятно работоспособный, Смит отлично вписался в семью Кеннеди. Говоря об отношениях Джеки с кланом Кеннеди, тот же Гудвин продолжал: «В общем, они были многослойными, она, безусловно, вела себя правильно… однако я не думаю, что ей было комфортно в обществе сестер Джека. В смысле, с Бобби у нее сложились замечательные отношения, и с Тедди тоже, хотя он тогда был еще ребенком… она любила Джо, и он ей очень благоволил… а вот с сестрами Джека она всегда чувствовала себя неуютно. Девушки Кеннеди обожали соревноваться по любому поводу, а Джеки нет… она не хотела играть с ними в футбол…»

В глазах женщин клана Кеннеди Джеки, покорившая короля (Джо) и кронпринца (Джека), была пришелицей и угрозой их собственным отношениям с Джо и Джеком. Под предводительством Роуз все они активно участвовали в недавней массачусетской выборной кампании, когда Джон баллотировался в сенат, и справедливо считали его успех и своей заслугой. «Меня сгубили эти чертовы чаепития», – заявил проигравший Кэбот-Лодж. Дорис Кэрнс Гудвин пояснила, что он подразумевал: «Он имел в виду, что в политику вмешалась целая группа женщин, которые раньше вообще политикой не интересовались, – ирландские католички. Вообще это было “молчаливое поколение”, политически неактивное, но Роуз каким-то образом сумела убедить этих домохозяек, что они вправе вмешаться в политику. Тысячи женщин стремились попасть на чаепития Роуз, чтобы послушать ее рассказы о британских монархах, вроде “мой уик-энд с королем и королевой”. Молодые незамужние девушки, конечно, мечтали увидеть Джека, так что чаепития стали не просто светскими событиями, но событиями престижными. Наверное, тогда слились воедино три силы – сила известности, сила общественного класса и сила политики. В ходе выборной кампании Роуз проявила огромную активность. Она умела говорить с разными людьми на их языке и переключалась с той же легкостью, с какой меняла шубки…»

Джеки, во время выборной кампании еще невеста, не участвовала в этом процессе, но все же завоевала расположение мужчин Кеннеди, и женская половина семьи ревновала. Дорис Кэрнс Гудвин писала: «Роуз норовила держать детей на коротком поводке. Помню [рассказы Джеки о том], как каждое воскресенье свекровь звала их на обед и она не могла провести выходной день с мужем. Думаю, вечные опоздания, которые так раздражали Роуз, вовсе не зловредность, а психологически скорее бунт против чуждых правил и – что важнее – понимание: мужа можно завоевать, только освободив его от поводка… Джеки обладала незаурядной проницательностью, буквально видела людей насквозь. Она была слишком умна и мыслила слишком независимо, чтобы миф Кеннеди ввел ее в заблуждение, за блестящим и мощным фасадом большой сплоченной семьи Джеки явственно различала психологическое напряжение». Как-то раз она спросила у Дорис Кэрнс Гудвин: «”Почему вы считаете, что находиться в большой семье так уж хорошо?” Затем она разразилась резкой критикой, рассказав о роли каждого из детей, о том, что Джек всегда оставался в тени Джо-младшего, а Юнис – в тени Кэтлин… что детей было слишком много, что они постоянно соперничали и это мешало им проявить собственную индивидуальность… Я не могла не признать, что Джеки превосходно разбирается в людях и их поступках».

Некий англичанин, гостивший в Палм-Бич в 1954 году, вспоминал: «…в Кеннеди чувствовалось что-то до ужаса провинциальное, а Джеки среди них была орхидеей». Джеки сумела остаться собой среди Кеннеди, не соперничая с ними, а не позволив поглотить себя. В итоге она завоевала уважение клана, но для начала ей предстояло завоевать своего мужа.

6

Два айсберга

Она с самого начала любила его и любила всегда. Ее внимание к мужу показывало невероятную глубину чувств, и в определенных пределах он на них отвечал, но, увы, не до такой степени, чтобы отказаться от других женщин.

Венди Морган

Его любовь была относительной, ее – абсолютной.

Робин Биддл Дьюк

Джеки любила мужа романтически. Еще во время медового месяца она сочинила стихотворение о том, что под гарвардским лоском скрывается порывистый ирландец «с сердцем горделивым», описала властность свекра и честолюбие мужа, ведущее его вперед, к президентскому креслу.

Подарок впечатлил Джека. В ответ он прочел Джеки свои любимые стихи – пророческое «Свидание со смертью» Алана Сигера. Джеки с ее превосходной памятью тотчас запомнила эти строки и порой декламировала ему.

Увы, поддерживать романтические отношения было трудно, учитывая обстоятельства их тогдашней жизни: им приходилось жить с родителями – либо на Кейп-Коде, либо в Мерривуде, чтобы Джон мог присутствовать на заседаниях сената, а Джеки тем временем искала жилье. Подходящий дом в Джорджтауне она нашла только в середине декабря. На День благодарения Кеннеди устроили шумный праздник в Хайаннис-Порте, после чего дом заперли и Джо с Роуз перебрались в Палм-Бич, куда на Рождество приехали и Джон с Джеки. Джеки подарила мужу коробку красок, надеясь слегка унять его беспокойство и заинтересовать чем-то общим. Фактически их зарисовки обнаруживали все различие их характеров: у Джона они четкие, экспрессивные, у Жаклин – нарочито наивные, почти детские, совершенно не отражающие ее подлинного «я». Той зимой Джеки написала и проиллюстрировала книжку для единоутробной сестры Джанет Окинклосс, под длинным названием «Книга для Джанет. На случай, если ты когда-нибудь надумаешь выйти замуж. История о том, какова жизнь после свадьбы…». «Она нарисовала чудесные картинки, например себя, машущую рукой Джеку, который утром уходит на работу, и, разумеется, множество других забавных рисунков, – вспоминала Джанет Окинклосс. – Один изображал Капитолий, ярко освещенный ночью, а внизу стишок: “Если видишь поздно свет, значит, мужа дома нет, не приходит на обед, но в стране не будет бед”».

В муже Джеки обожала героя. Многие приятельницы Джона, которые знали его еще со времен службы на флоте, считали Джеки, вышедшую за человека на двенадцать лет старше себя, наивной. Робин Биддл Дьюк рассказывала о Джеки в Палм-Бич: «Она казалась мне очень-очень молоденькой. В том числе для девушки, успевшей поработать в Вашингтоне, и вообще… Она обычно приходила посидеть с нами у бассейна Фло [Притчетт] Смит, мы болтали о том, что наденем на ближайшую вечеринку. Все мы знали Джона еще с войны, когда он служил на флоте. На мой взгляд, Джеки была очень юной и неопытной. Вероятно, я заблуждалась, видела лишь фасад, и на самом деле она была куда умнее нас всех, хотя мы были значительно старше. Ну, понимаете, тогда разница в пять-шесть лет ощущалась как пропасть. Джеки представлялась мне юной, невинной девочкой, а я знала, что Джон весьма искушен во многом, так что, по-моему, она испытала разочарования».

Джеки не оправдала надежд Кеннеди и, нарушив принятую в семье традицию, не забеременела в первый же год брака. Трудно сказать, кто виноват в сложностях, которые возникали у Джеки с зачатием и вынашиванием здоровых детей, – сама ли она или Джон. Еще в Гарварде в 1940 году Джон подхватил венерическое заболевание, которое его тогдашний бостонский врач-уролог, Вернон С. Дик, описал как легкий неспецифический уретрит. Через десять лет тот же доктор Дик записал, что его пациент страдает от «небольшого жжения при мочеиспускании в результате неспецифического простатита», который лечили различными антибиотиками, болезненным массажем и сидячими ваннами. Зимой 1951/52 года симптомы вернулись, и в августе Кеннеди госпитализировали для отдыха и обследования. Хотя ничего страшного не нашли, Джон и впредь страдал расстройствами мочеиспускания, но единственное, что удалось обнаружить врачам, – «отдельные остаточные клетки гноя в секрете простаты». 20 марта 1953 года доктор Дик направил пациента к вашингтонскому урологу доктору Уильяму Хербсту, который 27 марта осмотрел Джона. Судя по неразборчивым записям врача, Джон жаловался на «жжение в области простаты» и еще четыре раза приходил к Хербсту по поводу лечения, последний визит состоялся 24 июля. 17 февраля 1954 года Кеннеди снова посетил доктора Хербста, и следующий прием был назначен на 28 июля.

По словам недавнего биографа Кеннеди, Ричарда Ривза, Джон очень беспокоился, что Джеки не может выносить ребенка по его вине, и в первый же год брака обратился к специалисту, чтобы тот проанализировал его спермограмму. На самом деле Джеки забеременела, однако потеряла ребенка. Причина выкидыша, а затем мертворождения и двух преждевременных родов почти наверняка в хламидиозе, которым Джеки заразилась от Джона. Неспецифический уретрит, диагностированный у Кеннеди в 1950-м, как раз и является следствием хламидиоза. Вряд ли Джон рассказывал жене о своих проблемах со здоровьем, во-первых, он терпеть не мог обсуждать собственные болячки, даже серьезные, а во-вторых, хотя Джеки не мешало бы узнать об этом первой, Джон, скорее всего, предпочел, чтобы она была последней.

Как жена кронпринца, Джеки не могла не чувствовать себя ущербной, ведь жены остальных Кеннеди рожали одного ребенка за другим. В глубине души она переживала трагедию: если бы ей удалось выносить ребенка в первый год или хотя бы во второй, она избежала бы кой-каких разочарований и сложностей в браке. Джек с трудом простился со статусом холостяка и свободой. При этом он руководствовался целым рядом соображений, в том числе желанием «иметь семью». В распоряжении богатого молодого холостяка находился штат слуг и помощников: экономка (миссис Маргарет Амброз, которая содержала в порядке джорджтаунский дом, где кроме Джека жила Юнис), секретарь (Эвелин Линкольн), личный шофер и «мальчик на побегушках» (бостонский полицейский Магси О’Лири) и камердинер (Джордж Томас). Вокруг постоянно были семья, друзья и столько женщин, сколько он хотел. В тридцать шесть лет изменить образ жизни в угоду молодой жене очень непросто, и Джону стало казаться, что он попал в ловушку.

Джеки изо всех сил старалась сделать свой брак счастливым. Весной 1954-го Эвелин Линкольн записала: «Джеки приспособилась, разъезжала с сенатором туда-сюда, справлялась в ближнем бою с ордами Кеннеди. Теперь ей предстояло научиться вести беседы о политике». Пока Джон вместе с Бобби и Лемом Биллингсом, которые помогали ему с сенатскими делами, вечером по вторникам осваивал в Балтиморе технику быстрого чтения, Джеки, чтобы не отстать от мужа, изучала в Джорджтаунском университете политологию и историю. Иногда по воскресеньям они уезжали из Вашингтона, чтобы посетить места сражений Гражданской войны. Тедди Кеннеди вспоминал: «Брат и Джеки знали о Гражданской войне всё. Джеки обожала историю и как губка впитывала новые знания, улавливала все нюансы». Летиция Болдридж, старинная знакомая Джеки и впоследствии помощница в Белом доме, писала: «Она хотела знать американскую историю не только ради себя, но и ради мужа. Они даже соревновались, кто больше знает… каждый пытался обойти соперника в знании исторических фактов и так далее…» 6 января 1954 года Джеки даже посетила открытие второй сессии конгресса 83-го созыва. Как сказала Эвелин Линкольн, «на сей раз за Джеком наблюдали не молодые поклонницы, а молодая жена…».

Джеки заботилась о муже и попросила Эвелин Линкольн, чтобы та уговорила Джека возвращаться домой пораньше и не засиживаться на работе допоздна. Джек ненадолго уступил, но потом вернулся к привычному распорядку и работал до семи, а то и до восьми вечера. Джеки пошла на компромисс: если вечером предстояли важные встречи, она утром заходила к миссис Линкольн и просила ее попытаться выпроводить Джека домой пораньше. Она следила, чтобы Джек как следует питался, привозила еду сама или посылала с шофером коробочки с блюдами из китайского ресторана. Джеки прошла курс французской кухни, хотя стряпня никогда особенно ей не давалась, а Джек, с детства страдавший желудочными недомоганиями, любил самую простую пищу. (Однажды, когда Кеннеди заболел и сильно похудел, обеспокоенная Юнис спросила брата, в чем дело, а он отшутился: «Не волнуйся, ничего серьезного – просто Джекина стряпня».)

Но политика и политики оставались для Джеки во многом неизведанным краем, который она вовсе не жаждала покорять. Тед Соренсен, главный спичрайтер Джона Кеннеди и с 1953 года ближайший его политический помощник, писал: «После свадьбы Джеки слегка заинтересовала Джека искусством, а он слегка заинтересовал ее политикой… Выросшая вдали от грохота политических сражений, она поначалу не находила ничего привлекательного ни в профессии политика, ни в самих политиках. Из-за политики муж редко виделся с нею, а политики слишком часто вторгались в их личную жизнь. Про первые годы супружества сама Джеки говорила так: это все равно что быть замужем за ураганом. Политика была ее врагом, поскольку мешала видеться с Джеком».

Женщины клана Кеннеди считали политику и жизнь на виду вполне естественными, и Джек полагал, что его жена точно такая же. Обнаружив, что с ней все иначе, он расстроился. Позднее он начал ценить именно это ее качество, но на первых порах оно становилось причиной размолвок.

Не прошло и полугода после свадьбы, как Джек заскучал по прежней жизни. Не забыл он и красавицу-блондинку из Швеции, с которой познакомился на юге Франции в августе минувшего года. 2 марта 1954-го он написал Гунилле фон Пост прямо из своего сенатского офиса, сообщив, что в сентябре снова собирается на юг Франции, после чего несколько раз звонил в Стокгольм, но никогда не оставлял свой номер. Джек писал Гунилле еще дважды, надеясь на свидание в конце августа, и в августе звонил, рассчитывая на встречу в Париже, однако 3 сентября Гунилла получила каблограмму из Хайаннис-Порта: «Поездка откладывается…»

Письма Джека к Гунилле полны отчаянного оптимизма: он цеплялся за мечту о юношеском романе и удовольствиях, тогда как в реальности каждый день мучился от боли и впереди маячила мрачная перспектива инвалидности. От рождения одна нога у него была короче другой, и уже это было чревато проблемами, даже если бы он не травмировал спину, играя в Гарварде в футбол, и не повредил позвоночный диск во время крушения РТ-109. (Позднее, в 1944-м, нейрохирург доктор Джеймс Поппен удалил этот диск.) Весной 1954-го Эвелин Линкольн стала замечать, что у Джека все чаще болит спина. Если он что-то ронял на пол, то хочешь не хочешь просил ее поднять, он даже перестал посещать занятия по технике быстрого чтения в Балтиморе, потому что очень уставал за рулем. Они с Джеки ненадолго съездили в Палм-Бич в надежде, что Джек отдохнет и восстановится, но оттуда он поехал в Чикаго на партийную встречу, а затем, 24 апреля, в Нью-Йорк на свадьбу своей сестры Пэт и Питера Лоуфорда. Джек ходил с костылями, но прятал их от официальных визитеров, чтобы скрыть свое состояние от массачусетских избирателей. Миссис Линкольн писала: «Вскоре попытки Кеннеди утаить мучительные боли, которые он испытывал, вкупе с напряженным деловым расписанием истощили его нервную систему, он стал до ужаса раздражительным…» К концу лета боли в спине усилились, и, вместо того чтобы возвращаться к себе в офис, он теперь весь день просиживал в сенатском кресле и начал отменять встречи: «Скажите им, что у меня небольшие проблемы со спиной». Как верный друг, Джек сделал исключение для своего приятеля и гарвардского соседа по комнате Торби Макдоналда, который баллотировался в конгресс от демократов и отчаянно нуждался в помощи. Джек поехал в Молден (Массачусетс) выступить с речью на ужине в честь Торби. После роспуска сената на каникулы 20 августа они с Джеки поехали на Кейп-Код, чтобы провести там сентябрь, в надежде, что отдых принесет облегчение и операция не понадобится.

Однако ситуация ухудшилась настолько, что стало понятно: без радикального оперативного вмешательства Кеннеди грозит инвалидная коляска. Риск операции возрастал из-за болезни Аддисона, снижающей иммунитет. 11 октября Джона Кеннеди положили в манхэттенскую больницу экстренной хирургии на обследование и рентгеноскопию, а 24 октября бригада из четырех хирургов под руководством доктора Филипа Уилсона провела операцию. Джек выжил, но, как и опасались врачи, в течение считаных дней развилась инфекция. Пациент впал в кому; дважды в больницу вызывали родственников и священник соборовал Джека, в третий раз за сравнительно короткую жизнь он был близок к свиданию со смертью. И снова, наперекор всему, выкарабкался, как почти без сознания выплыл тогда в Тихом океане.

В середине ноября, когда он был еще очень плох, его навестил Чарли Бартлетт, который рассказывал, как «изумительно держалась Джеки»: «Она часами сидела подле него, брала за руку, промокала лоб, кормила с ложечки, помогала встать и снова лечь, натягивала ему носки и надевала тапочки, читала вслух, декламировала на память стихи, приносила всякие смешные мелочи и игрушки, лишь бы развеселить Джека, играла с ним в шахматы, в вопросы-ответы. Как только он достаточно окреп, она попросила друзей навещать его как можно чаще. Делала все, чтобы отвлечь его от боли». Одна из близких подруг прямо-таки испугалась, когда Джек, явно в отчаянии, позвонил ей вечером: «Приходи почитай мне. Так больно. Я не выдержу». Она съездила в больницу, но, когда вернулась домой, снова раздался звонок: «Ты не могла бы почитать мне по телефону, что угодно, старье какое-нибудь, журнал. Мне ужасно плохо. Я не выдержу…»

Бесспорно, Джеки заботилась о муже, а вот то, что для поднятия настроения она привозила к нему в больницу Грейс Келли, определенно выдумка. Робин Биддл Дьюк рассказывала: «По-моему, ее [Джеки] постоянно мучили подозрения, вдобавок все время случались происшествия, которые задевали ее за живое. Например, Фло [Притчетт Смит] привезла в больницу к Джеку Грейс Келли, и Джеки просто рассвирепела… Фло думала подбодрить Джека, я тоже считала, что идея хорошая и он будет в восторге… Он перенес тяжелую операцию и совсем пал духом…»

Грейс Келли, одна из самых красивых кинозвезд ХХ века, родилась в ноябре 1929 года в Филадельфии, в полуирландской-полунемецкой католической семье. В 1954 году, когда Джеку предстояла операция, журнал Look поместил портрет Грейс Келли на обложке и посвятил ей статью под названием «Самая шикарная во всем Голливуде», а в октябре, когда Джек лежал в больнице, New York Times опубликовала статью о головокружительном успехе актрисы. Ей прочили «Оскар» за роль в фильме «Деревенская девушка» (Country Girl). Большинство мужчин были влюблены в блондинку с внешностью холодной красавицы из высшего общества, а многие женщины копировали ее элегантный стиль; в реальной жизни Грейс была не только красивой, но милой, доброй и веселой. Джек никогда не скрывал, что восхищается ею. Гор Видал вспоминает, как летом 1956 года Джон и Джеки читали о свадьбе Грейс и князя Ренье, Джон нахмурился и воскликнул: «Она могла стать моей женой!» С тех пор Джеки явно невзлюбила Грейс Келли. Но, если верить Робин Биддл Дьюк, впервые Джеки разозлилась именно после визита Грейс в больницу: «С того времени Джеки терпеть ее не могла».

Если Джеки и ревновала, ей хватало ума не выставлять ревность напоказ. Писательница Присцилла Джонсон Макмиллан, которая недолгое время работала в сенатском офисе Кеннеди секретарем по связям с общественностью и к которой он изредка проявлял интерес, вспоминала, как однажды в субботу заскочила в больницу и застала там Джеки: «Она отлично выглядела в черном костюме, ворковала у постели мужа, съела его больничный полдник, ну, который подают в пять, потом она собиралась на ужин со своим бывшим поклонником, Джоном Марквандом, и Джек об этом знал… Я тогда решила, что всем своим поведением и нарядом Джеки старается поддразнить мужа… и, похоже, он не остался равнодушен. Еще я тогда подумала, что она актриса. И позднее я не изменила своего мнения: она просто замечательная актриса…» Иногда Джеки переигрывала с поддразниванием. Присцилла Джонсон Макмиллан, говоря о том же визите в больницу, отметила: «Джеки тихо спросила меня, знакома ли я с Тедди, и добавила, что Тедди – настоящий политик, а при этом многозначительно посмотрела в сторону Джека, который все это время слушал наш разговор».

Джек действительно восхищался внешностью Грейс Келли, но других оснований для ревности у Джеки не было, поскольку актриса никогда даже не кокетничала с Кеннеди. Джеки ревновала к женщинам из прошлого мужа, которые оставались его друзьями и по окончании романа. Она подвергла остракизму одну из старинных приятельниц Джека, красавицу-блондинку из Бостона; эта женщина увлекалась Бобби, когда тот учился в Гарварде и вместе с тремя друзьями приезжал в гости к ней домой, где было три прелестных сестры. Конгрессмена Джека Кеннеди в этот дом не приглашали. «Отца Джека в Бостоне особенно недолюбливали, – рассказывала она. – Моя семья тоже ирландцы и католики, но мама терпеть не могла Джозефа Кеннеди. Даже при мысли о его детях ее бросало в дрожь… Против Бобби мама не возражала, потому что, по ее словам, он оказался намного симпатичнее, чем она ожидала. А вот Джека она не жаловала… потому что считала опасным. Знала, что Бобби мне ничего не сделает, хотя он мне и нравился как приятель… Джо Кеннеди разозлился, что я не вышла за Бобби, но я его совсем не любила». Другое дело Джек. «Мы с ним замечательно проводили время. Он был интересный, веселый, энергичный. И очень-очень забавный. А еще красивый. И обаятельный, чертовски обаятельный. Конечно, у него были недостатки, но ты их не замечал… Не скажу, что он был моим поклонником… у него таких, как я, хватало с избытком…»

Джеки она знала в лицо, поскольку видела ее на вечеринках в Ньюпорте, Нью-Йорке и на Лонг-Айленде, и в то время Джеки казалась ей очень сдержанной и умной: «Помню, как-то раз в Саутхэмптоне мы танцевали с Сержем Оболенским, а Джеки сидела в уголке и внимательно наблюдала, словно старалась понять, что происходит…» Когда Джек приехал в Нью-Йорк, пригласил эту приятельницу на обед и сообщил, что женится на Джеки, она восприняла новость так: «Я подумала, это неплохая идея, потому что Джеки – человек хороший, хоть и не слишком эмоциональный… Зато она не станет очень уж кипятиться и обижаться на Джека, на его постоянные отлучки и прочее…»

Но, как говорится, в тихом омуте черти водятся. Джек не понимал настроений жены, не понимал, что она замыкалась и надолго мрачнела от расстройства. «Он просто не выносил ее, насколько я поняла. Я имею в виду, на том этапе Джек ее не понимал и не выносил, – рассказывала одна из подруг Кеннеди. – Но потом примирился с ситуацией и решил, что лучше оставить все как есть, при этом у него хватало других дел, чтобы отвлечься, и, по-моему, это шло ему на пользу. Так уж получилось». Джек жаловался на жену, дескать, этакая холодная примадонна и мотовка, кроме того, ему не нравился ее голос. И все же он был пленен ею и пытался задобрить ее, даже запретил своей приятельнице приходить на свадьбу, чтобы не ранить чувства Джеки. «Она любила во всем порядок, – вспоминала эта приятельница, – и не хотела чужого вмешательства, не хотела ни с кем соперничать. Меня сначала пригласили на свадьбу, а потом жених позвонил и сказал: “Ради всего святого, не приходи, ни в коем случае не приходи”. Он был непреклонен».

Джеки и Джона Кеннеди связывали сложные взаимоотношения. Присцилла Джонсон Макмиллан вспоминала вашингтонскую вечеринку по случаю дня рождения одного из помощников Джека, Ленгдона (Дона) Марвина: «Мы сидели в клубе, я – справа от Джека, а Джеки – напротив нас, и он весь вечер твердил мне: “Я женился только потому, что мне было тридцать семь, а если тебе тридцать семь и ты не женат, люди решат, что ты гомосексуалист”. Так и сказал. Весь ужин нашептывал мне на ухо. Я заметила, что он ничего не ест, а значит, у него снова непорядок с желудком; Джеки, сидевшая напротив, выглядела, как всегда, очаровательно, и Джек глаз с нее не сводил… Они тогда немного опоздали. Джеки пришла в черном платье из тафты с вырезом лодочкой… появилась эффектно, правда-правда, и мне показалось, Джек ужасно ею гордился. По-моему, впечатление, возникшее у меня тогда… думаю, он впервые открыто разыграл передо мной целый спектакль… в общем, впечатление сводилось к тому, что Джеки была чертовски привлекательна, Джек не мог устоять, впитывал привлекательность жены и сиял, ничего не ел, зато пожирал ее глазами, она завораживала его, благодаря ей Джек и сам становился богом солнца в собственных глазах…»

По странному стечению обстоятельств Джек использовал тестя, Черного Джека, как прикрытие своих похождений. Присцилла Джонсон Макмиллан озадаченно вспоминала: «Приблизительно в апреле 1957 года Джон Кеннеди пригласил меня сопровождать его на ужин, устроенный Американским обществом газетных редакторов, кажется, в “Уолдорфе”… Он дал мне весьма запутанные указания. Я должна была спросить приглашение на имя мистера Бувье и сесть за его столик недалеко от сцены. Я сидела с Черным Джеком, его тогдашней любовницей, ее мужем и еще одной парой. Джон произнес забавную речь… а потом мистер Бувье сказал мне: “Не уходите. Джек хочет с вами познакомиться”. Я чуть не расхохоталась: у этого Бувье не иначе как мозги набекрень. Как бы я вообще оказалась за его столиком, если бы уже не знала Джека?! После такого намека я немедля улизнула из зала, пошла домой, на квартиру, которую снимала вместе с одной девушкой, и едва успела войти, как соседка сообщила, что звонил какой-то раздраженный тип, назвался Бувье и сказал, что они в ночном клубе в полуподвале гостиницы, рядом с “Уолдорфом”, и Джек в ярости, оттого что меня до сих пор нет. По-видимому, под видом Бувье звонил сам Джек. Понятия не имею, что они замышляли, но той зимой по Восточному побережью ходили слухи, что Джеки и Джон разъехались и семьи разделились на два лагеря, так что я знать не знала, почему мистер Бувье покрывал Джека, если можно так выразиться».

Ухаживания Джека вызывали у Присциллы недоумение: «Откуда у него вообще было время столько лет, пусть и отрывочно, домогаться кого-то, кто всегда будет отвечать отказом? Более того, он неизменно формулировал вопрос так, что ни одна уважающая себя девушка просто не могла согласиться. Но действовал вкрадчиво и забавно. С ним правда было хорошо, только постоянно приходилось проявлять бешеную активность… Я пришла к выводу, что он просто любит пофлиртовать с женщинами… Он постоянно подбивал клинья, но как бы для тренировки, по привычке… Я думала, что не слишком ему нравлюсь, и эта уверенность стала моим оружием. Он был привлекателен, а вместе с тем в нем чувствовался холодок. От него словно бы исходил свет, но не жар и не тепло. Его шарм заключался в отрешенности, мнимой отрешенности от себя самого».

В декабре Джека выписали из больницы и на носилках перевезли в Палм-Бич. К середине января он уже настолько оправился, что ходил в кино с Фэем, которого вызвали из Калифорнии развлечь друга. Фэй писал: «Домашние очень о нем тревожились и не знали, выживет он или нет. Доктора считали, что Джек теряет интерес к жизни и визит кого-либо, близко связанного со старыми добрыми временами, поможет вернуть привычный оптимизм и радость жизни». Джек чувствовал себя скверно, но по утрам и вечерам заставлял себя сидеть, читал, делал пометки, заучивал отрывки из книг, чтобы потом использовать в выступлениях. Через два дня после приезда друга он настолько воспрянул духом, что поехал с Фэем в кино – на фильм про пиратов «Вера-Крус» (Vera Cruz) с Бертом Ланкастером и Гэри Купером. «Никто из моих знакомых не любил ходить в кино так, как Джек, – отмечал Фэй. – Правда, нужно было держаться наготове, чтобы немедля уйти, если картина ему не нравилась, а такое случалось нередко. Если действию недоставало динамизма или диалоги были затянуты, будь готов услышать: “Ладно, пойдемте отсюда”».

Операция оказалась неудачной, и в феврале 1955 года Джона, у которого развилось очень серьезное нагноение, снова положили в больницу; ему предстояла новая операция, чтобы удалить из его спины вшитую ранее металлическую пластину. Его жизнь снова была под угрозой, и снова он выкарабкался. По возвращении в Палм-Бич Джеки очень старалась подбодрить мужа, окружила его заботой и тем впечатлила всех. На спине у Джека зияла открытая гнойная рана, и медсестра научила Джеки делать перевязки. Когда Джордж Смазерс вместе со своим братом навестил Джона, он увидел друга лежащим на животе и явно испытывающим сильнейшую боль, несмотря на анальгетики, а рана в спине сочилась гноем. «Я тогда понял, что недооценивал Джеки, – сказал Смазерс ее биографу Дэвиду Хейману. – Если женщина могла изо дня в день смотреть на эту гнойную рану и мучения мужа, значит, у нее твердый характер».

Хотя в присутствии друзей Джон храбрился, Джеки было с ним очень нелегко. Бетти и Чак Сполдинг навестили его, чтобы подбодрить. «Мы все были в Палм-Бич, когда Джек перенес рискованную операцию, которая не помогла, – рассказывала Бетти. – Ужасно, у него в спине зияла дыра. Они с Джеки тогда повздорили, мы сидели у бассейна, играла музыка. Джеки просто встала и ушла, в одиночестве, на другую сторону бассейна. Я пошла следом, хотела поговорить с нею в надежде, что сумею смягчить ситуацию. Это вообще был единственный раз, когда я видела Джеки расстроенной. С Джеком было трудно общаться, в самом деле очень трудно, он боялся подпустить к себе кого-нибудь слишком близко. Думаю, и Джеки тоже». По словам Бетти, эмоционально они как бы отгородились друг от друга стеной.

Общение на интеллектуальном уровне давалось им легче, поскольку мало кто из женщин обладал таким багажом знаний, как Джеки, и мог удовлетворить требованиям Кеннеди. Эвелин Линкольн писала: «Пока Джон шел на поправку, Джеки делала все возможное, чтобы поддержать мужа и отвлечь от грустных мыслей. Она приносила целые охапки журналов и газет… и в конце концов Джон решил, что не может просто лежать и ждать, когда время излечит его…» В середине января 1955-го он начал работу над книгой, которая вышла в 1956 году под названием «Очерки о мужестве» (Profiles in Courage) и повествовала о восьми сенаторах, выказавших особую политическую храбрость.

Первоначальный замысел возник у Джона еще в начале 1954 года, он тогда собирался написать журнальную статью, но не сумел выкроить время. Теперь, особенно после второй операции, он с новым интересом взялся за работу и донимал Теда Соренсена просьбами прислать ему книги из Библиотеки конгресса и дать отзыв на свои черновики. Джон переработал исторические записки, присланные ему профессором Джулзом Дэвидсом из Университета Джорджа Вашингтона (в свое время Дэвидса порекомендовала Джеки), биографом Кеннеди-старшего Джеймсом Лэндисом и Соренсеном. В книге, вышедшей 1 января 1956 года, Джон благодарит их, особенно Джеки, за помощь: «Эта книга не была бы написана, если бы не поддержка, содействие и критика моей жены Жаклин, чья помощь в дни моего выздоровления поистине неоценима».

Когда через год «Очерки о мужестве» удостоились Пулитцеровской премии, возникло немало споров. В частности, обозреватель Дрю Пирсон в прямом эфире намекнул, что подлинный автор книги не Кеннеди, а Соренсен. Джон пришел в ярость и нанял вашингтонского адвоката Кларка Клиффорда подготовить судебный иск. Соренсен опубликовал заявление под присягой, что книгу написал не он, и журналистам пришлось прикусить языки.

В первых числах мая Джон и Джеки вернулись в Вашингтон, они снова оказались без крыши над головой, так как срок аренды квартиры истек. Хочешь не хочешь – пришлось жить в Мерривуде; правда, когда Джек приступил к работе в сенате, они останавливались в отеле на Капитолийском холме. Джеки снова искала жилье, и зимой они сняли дом в Джорджтауне. У них возникла мысль построить себе дом в Мерривуде, Джеки даже пригласила для консультации архитектора Джорджа Хау – и вместе с ним делала наброски и прикидывала смету. Джанет Окинклосс писала: «Джеки хотела одноэтажный дом с палисадником, на холме у реки. Получалось весьма дорого и сложно, учитывая прокладку водопровода и отопления». Потом Джанет случайно услышала, что неподалеку, всего в двух милях от Мерривуда, продается Хикори-Хилл – большой белый дом в георгианском стиле на лесистом участке в шесть акров, на берегу Потомака. Кеннеди буквально влюбились в эту усадьбу. Джеки высокие деревья и река напоминали о Мерривуде, вдобавок там были конюшни, и она сможет держать лошадей. Джону пришлось по душе прошлое – в Гражданскую войну здесь находилась ставка генерала Джорджа Мак-Клеллана. В октябре Кеннеди купил усадьбу, заплатив 125 тысяч долларов, и Джеки приступила к перепланировке дома, где рассчитывала жить до конца их дней. «Помню, сколько души она вложила в гардеробную и ванную для Джека, – вспоминала Джанет. – Специальные полки для обуви, чтобы не перенапрягать спину. Она очень беспокоилась… Они потратили на перепланировку массу времени…»

Джанет лишь мельком намекала на разницу в темпераменте молодых супругов («Мне кажется, Джон часто реагировал иначе, чем Джеки, потому что не был таким интровертом. Порой он смотрел на нее озадаченно») и по понятным причинам не упоминала о сложностях первых лет их совместной жизни, однако к лету 1955 года ситуация накалилась настолько, что Джон и Джеки решили немного отдохнуть друг от друга. Когда в начале июля Джеки в одиночестве приехала в Англию, за Атлантикой прокатилась волна слухов, что брак Кеннеди трещит по швам.

Джеки нашла приют в маленькой, но шикарной квартире сестры и зятя в фешенебельном районе Белгравия. Ли и Майкл Кэнфилд пользовались популярностью в британском свете. Обосновались они в Лондоне, где у Майкла была не работа, а сущая синекура, которую для него выпросила Ли, – личный помощник американского посла Уинтропа Олдрича; ежедневники Майкла отражают насыщенность их светской жизни. В ту пору Джеки и Ли особенно сблизились. У Джеки вообще было мало знакомых женщин, которым она могла доверять, а Ли даже и не пыталась никогда завести подруг. Сестры сплетничали и хихикали, как студентки, а потом оказывалось, что напряженная дискуссия, которую окружающие принимали за важный разговор по душам, была посвящена всего-навсего перчаткам. Но объединяли сестер и вещи поважнее: у обеих существовали нелады в браке, и обе хотели как следует отвлечься. Среди поклонников Джеки был молодой аристократ, член парламента от консерваторов Хью Фрейзер, близкий друг Джона Кеннеди, в 1945-м активно участвовавшего в предвыборной кампании Хью. «Пока Джеки разъезжала по Европе, ее всюду сопровождал Хью», – рассказывала одна из подруг Джеки. «Хью ухаживал за ней, когда Кеннеди был еще сенатором, Ли и Майкл Кэнфилд находились здесь и брак Джеки переживал трудности», – добавлял один из друзей. 6 июля Кэнфилды устроили в честь Джеки вечеринку, одновременно со знаменитым ежегодным приемом, который давала леди Халтон. «Все ненадолго заезжали посмотреть на жену молодого сенатора, – вспоминал один из гостей, – оставляя такси у дома, чтобы затем отправиться на более престижный прием, а Хью Фрейзер после повез Джеки на ужин».

Загородные светские уик-энды в кругу аристократов и бесконечные вечеринки в Лондоне подняли дух Джеки. Она, Ли и Майкл провели выходные с Фрэнки Мором О’Фаррелом и его красавицей-женой Анджелой в Суссексе, с маркизом Бландфордом – в Бленхеймском дворце, с Джеки Астором и его женой Чикитой (приятельницей Джона Кеннеди) – в Хатли; побывали на балу, который Асторы устроили 13 июля, и на бесчисленных коктейлях и званых ужинах, в том числе у Дугласа Фэрбенкса. В конце июля Джеки и Ли на несколько дней заехали в Париж, а оттуда отправились на юг Франции, в Антиб, где Кэнфилды сняли квартиру.

Тем временем Джон придерживался собственного плана, намеченного еще весной, а именно возобновил отношения с красоткой Гуниллой фон Пост, на сей раз в Бостаде, курортном городке на юге Швеции. Джон путешествовал с Торби Макдоналдом, который успел стать конгрессменом и с большим энтузиазмом участвовал в сексуальных похождениях приятеля. В Швецию они приехали 11 августа, Джек все еще на костылях. Впереди его ждала счастливая неделя с Гуниллой, по-видимому с одобрения ее матери. Сам Джон никогда не говорил о своей жене, зато о Джеки рассказывал Торби, поведавший Гунилле, что «Джек несчастлив в браке и жене на него плевать». Если верить Гунилле, Джон даже подумывал бросить Джеки и жениться на ней, по крайней мере, так он сказал ее матери, а позднее и двоюродному брату, Эрику фон Посту, работавшему в посольстве Швеции в Варшаве. Но тут вмешался Джо Кеннеди. У него состоялся весьма неприятный телефонный разговор с сыном, после которого Джон сказал: «Отец даже слышать не хочет о моих проблемах с женой, поскольку она от него без ума и он отвечает взаимностью…»

Шведское приключение Кеннеди не стало секретом для его английских друзей, и один из них без особых церемоний сообщил, что «Джон поехал в Швецию трахаться». А Джеки сразу все поняла, узнав, что муж поехал в Швецию в компании Торби.

Из Швеции Джон отправился в Антиб, где встретился с Джеки и Кэнфилдами. Запись в дневнике Майкла от 18 августа лаконично сообщает: «Ужинали с Джеком». Многие из окружающих – как англичане, так и американцы – были в курсе ситуации. 4 августа, перед приездом Джона, Джеки и Кэнфилды обедали на яхте у Питера Уорда, прибывшей из Ниццы. Клэр Баринг, путешествовавшая тем летом на яхте будущего мужа, вспоминает приезд Ли и Джеки, которая, по слухам, «разошлась с мужем», если и не навсегда, то на время. Клэр тогда подумала, что «Джеки очень хорошенькая, и так жаль…» Питер рассказывал биографу Ли: «Мы отдыхали все вместе на юге Франции. Джеки тогда уехала от Джона. Они разошлись. Джон мучился из-за спины. Джеки переживала по этому поводу, но тем не менее несколько раз сказала мне: “Я никогда не вернусь”. Да и вообще, она не казалась расстроенной и, судя по всему, отлично проводила время».

Разводу Джеки и Джона, кроме католической церкви, препятствовали две вещи: Джо Кеннеди и амбиции самого Джона. Джо отказывался даже говорить на эту тему, поскольку прекрасно понимал, что столь скорый развод может разрушить политические перспективы сына. Сам Джон, как он говорил Джеки во время медового месяца, имел виды на президентское кресло, однако недавние столкновения со смертью, затянувшееся выздоровление и работа над «Очерками о мужестве» изменили его: он целиком сосредоточился на достижении будущей цели и был готов пожертвовать личными интересами. Роман с Гуниллой и разговоры о разводе с Джеки стали последними попытками переломить судьбу.

Фактически конец августа Джон и Джеки провели вместе. Они занимали несколько комнат в доме Карима Ага-хана в Канне. Джон пригласил своего друга, бывшего поклонника Кэтлин, драматурга Уильяма Дуглас-Хьюма и его жену Рейчел провести с ними неделю. В 1950-х годах юг Франции был центром, где собирались сливки общества: знаменитости гостили на виллах и в отелях вдоль побережья или, как Ставрос Ниархос и Аристотель Онассис, прибывали туда на своих огромных яхтах. Еще до приезда Джона Джеки с сестрой и ее мужем гостила на яхте Ниархоса, откуда вся компания отправилась на озеро Комо в Италии, где на вилле Бальдьянелло проводил лето Джордж Плимптон. Вернувшись на юг Франции, они встретились за ужином с Джоном Марквандом и его новой женой Сью. Уильям Дуглас-Хьюм вспоминал, что, сидя после завтрака в саду, наблюдал, как к пристани мчится катер, которым лихо управляет молодой итальянец. Джон пошутил: «Парень спешит явно не за нами». Это был наследник империи Fiat, Джанни Аньелли, который приехал за Джеки и Рейчел, чтобы отвезти их покататься на водных лыжах.

Кеннеди и Кэнфилды целыми днями бездельничали на пляже. Дуглас-Хьюм писал: «Помню, мы с Джоном и Майклом Кэнфилдом лежали на плоту, и вдруг сквозь дремоту я услышал голос Майкла: “Джек, не могу взять в толк, почему ты хочешь стать президентом”. Короткое молчание, потом Джек ответил: “Ну, Майк, думаю, это единственное, на что я способен!” Старый Джо Кеннеди остановился неподалеку от Канна на вилле, которую арендовал каждый год, и мы поехали к нему на обед. Казалось, рядом с каждой пальмой у дороги к вилле стоит лакей и кланяется. Помню, Джек сказал: “Папаша снова сорит деньгами”».

В этом утонченном мире, где жизнь бурлит на поверхности и многое обстоит совсем не так, как кажется, браки Кеннеди и Кэнфилдов внешне выглядели вполне благополучными. Дуглас-Хьюмы определенно не уловили напряжения. По сравнению с сестрой Джеки представлялась им простушкой. «Из них обеих Ли была более изысканной, прекрасно одевалась и потрясающе выглядела, – отмечал один из их компании. – Джеки, конечно, очень хороша собой, но Ли просто классическая красавица». Дуглас-Хьюмам нравилась Джеки, они ценили ее ум, который Джеки старалась не выставлять напоказ, и ее чувство юмора. С Уильямом она охотно говорила о театре. Когда кто-то из гостей спросил об отношениях Джеки и ее мужа, он затруднился ответить, поскольку супруги не афишировали свои чувства: «Они не обнимались, не нежничали, не держались за руки. Ничего подобного». На взгляд окружающих, Джеки была совершенно счастлива с мужем. «Она не афишировала свою любовь, но действительно любила Джека, у них были забавные отношения, в их компании любой веселился, они часто шутили, Джеки обожала поддразнивать мужа. Но, как я уже сказал, они не ворковали как голубки».

Судя по дневнику Кэнфилда, веселье не кончалось. Постоянные вечеринки, приемы, поездки. 20 августа Кеннеди, Кэнфилды и Дуглас-Хьюмы после ужина отправились в казино. 22 августа они обедали с Чарлзом и Джейн Райтсман, баснословно богатыми друзьями Кеннеди из Палм-Бич; 24 августа снова оказались в гостях у Райтсманов, на сей раз по случаю обеда в честь шахини Ирана; 25 августа Джейн Райтсман на весь день увезла Джеки и Ли в Венецию; 26 августа Джо Кеннеди заказал столик на гала-представление в Монте-Карло и так далее, вплоть до конца августа. 23 августа приехал Черный Джек, и 27-го они ужинали с ним в Канне. Джеки, по словам одного из гостей, часто говорила об отце: «Она сказала, что он ужасный грубиян, но славный малый. Она обожала отца и [говорила, что] с ним очень интересно… Она любила его общество. По-моему, в душе она… не то чтобы в точности походила на отца, понимаете, он был космополитом, а Джеки тоже нравилась такая жизнь. И это их связывало». Черный Джек задержался до 30 августа, затем поездом уехал в Париж. Днем раньше в дневнике Кэнфилда появляется загадочная запись: «Джеки в клинике». Похоже, Джеки провела там несколько дней, так как Кэнфилд упоминает об ужине с Джоном 31 августа, на котором присутствовали какой-то его друг и Ли, а вот Джеки не было.

Как раз при Дуглас-Хьюмах состоялось знакомство Джеки с Аристотелем Онассисом, когда они всей компанией отправились на «Кристину», чтобы Джон встретился со своим героем, Уинстоном Черчиллем, который гостил на яхте Онассиса. Увы, встреча не оправдала ожиданий Кеннеди. Восьмидесятилетний Черчилль, 5 апреля оставивший пост премьер-министра, был весьма подавлен, и высокий молодой американец в белом смокинге не произвел на него впечатления. Один из очевидцев вспоминал: «Когда мы спросили, как все прошло, Джек пошутил, что Черчилль, видимо, принял его за стюарда и велел принести выпить…» Звездой в тот вечер был не Джон, а Джеки; одетая в простое белое платье выше колен, с короткой стрижкой, она тотчас привлекла внимание Онассиса, и не только потому, что свободно говорила по-французски. По словам биографа Онассиса, он позднее сказал Косте Грацосу, своему другу и помощнику (а впоследствии злейшему врагу Джеки), что «в этой женщине чувствовалось что-то чертовски волевое и соблазнительное. У нее чувственная душа».

Когда Джеки уехала в парижскую клинику, Джон отправился на Капри. Он все еще тосковал по Гунилле фон Пост и безуспешно пытался уговорить ее приехать к нему. Вылетев в Польшу по делам, связанным с его работой в сенатской комиссии по иностранным делам, он оттуда опять названивал Гунилле, клялся, что любит ее и скажет отцу, что несчастлив в браке и не может дальше так жить, говорил, что хочет расстаться с Джеки и быть с нею. Неудивительно, что Джо рассвирепел. Как Джек сообщил Гунилле: «Он орал на меня: “Ты с ума сошел! Собираешься стать президентом, а эта глупость все разрушит. Развод невозможен! Посмотри, что случилось со мной и Глорией Свенсон!”» Джон предложил Гунилле встретиться в Копенгагене, но в Варшаву нагрянула Джеки, и от этого плана пришлось отказаться. В середине сентября Джон присоединился к Джеки и Ли в Риме. Они получили аудиенцию у папы Пия XII, в прошлом кардинала Пачелли, который некогда побывал в гостях у Кеннеди в Бронксвилле (после его визита Роуз берегла «кардинальское кресло», где никому не разрешала сидеть) и который благословил их брак. На официальном обеде, куда были приглашены они и премьер-министр Франции Жорж Бидо, Джон, практически не владевший иностранными языками, пытался поддержать беседу с Бидо, и Джеки пришлось переводить. Такие эпизоды недвусмысленно напоминали Кеннеди, что она как нельзя лучше подходит на роль жены высокопоставленного политика. В ней безусловно чувствовалась «порода», тем она и отличалась от женщин семейства Кеннеди, простых американских провинциалок, и именно «порода», по выражению Джо Олсопа, и привлекла Джека с его «снобизмом стиля». После Варшавы Джон Кеннеди отказался от своих фантазий, вместе с Джеки поехал из Рима в Париж, потом в Дублин и Лондон, а 12 октября они морем прибыли в Нью-Йорк. 1956-й был годом президентских выборов, и на чаше весов окончательно перевесили серьезные политические амбиции. В знак принятого решения Кеннеди оформил купчую на Хикори-Хилл, а к Рождеству Джеки забеременела.

Весной 1956 года имя Джона Кеннеди то и дело мелькало в прессе как имя потенциального кандидата на пост вице-президента, если президентскую гонку выиграет кандидат от либерального крыла Демократической партии Эдлай Стивенсон. Кеннеди укреплял свою политическую базу в Массачусетсе с намерением переизбраться в сенат в 1958 году, очищая ряды массачусетской организации от не слишком симпатичных консервативных политиков и продвигая кандидатуру Стивенсона. «Сенатор [Кеннеди] по-прежнему смотрел на все происходящее скорее с любопытством, чем с беспокойством, – писал его помощник Тед Соренсен, – а огромное количество газет и журналов в репортажах и передовых статьях восторженно расписывали его преимущества». Несмотря на продолжительную болезнь и не слишком успешную работу в конгрессе, Джон пользовался большой популярностью у общественности: «Благодаря своему бестселлеру [“Очеркам о мужестве”] и многочисленным публичным выступлениям Кеннеди приобрел бо́льшую известность, чем многие чиновники-демократы. Его молодость, простые манеры, прямота, сдержанность, а также героическое военное прошлое привлекали новых и еще не определившихся избирателей. Его выступления по телевидению смотрела вся страна, как и обращение к выпускникам Гарварда…»

Номинация кандидатом на пост вице-президента интересовала Джона «скорее из чувства соперничества, чем по убеждению», как сказал Соренсен; через Соренсена Кеннеди прощупывал влиятельных сторонников Стивенсона. Ни Джеки, ни старому Джо идея Джона занять кресло вице-президента не нравилась. Джо считал, что нет смысла занимать второе место в избирательном бюллетене кандидата, который заведомо проиграет более популярному Эйзенхауэру; Джеки боялась, что Джон не потянет по здоровью. В сложившихся обстоятельствах предвыборная кампания Кеннеди на чикагском съезде в августе оказалась весьма бессистемной, несмотря на поддержку родных и друзей. Джон озвучил предвыборный партийный ролик «В погоне за счастьем», затем ему доверили писать кандидатскую речь для Стивенсона, но по-настоящему все закрутилось, только когда Стивенсона официально выдвинули кандидатом от демократов и он открыл гонку среди кандидатов на пост вице-президента. Клан Кеннеди устремился в схватку. Джон шел наравне с сенатором Эстесом Кефовером и проиграл с очень небольшим разрывом из-за неприязни протестантских штатов Среднего Запада – они не жаловали его религию, а к тому же ранее в этом году он голосовал против поддержки фермерских хозяйств. Губернатор Оклахомы прямо заявил: «Он не из наших», и это было еще весьма сдержанное высказывание. Джон расстроился, но принял поражение философски, поскольку в душе понимал, что отец совершенно правильно оценил значимость выдвижения на пост вице-президента. Через два года Кеннеди сказал: «Если бы я тогда обошел сенатора Кефовера, то, возможно, положил бы конец своей политической карьере». Однако относительный успех на предвыборном съезде демократов в 1956 году продемонстрировал Джону: в следующей гонке за президентское кресло у него есть шанс.

Но, если как политик Джон Кеннеди претерпел трансформацию, как муж он остался прежним. Джеки, хотя и на седьмом месяце беременности, сопровождала его в чикагской кампании, пока могла. Джон, Бобби и их помощники остановились в гостинице «Стокъярд-инн» в деловом районе Чикаго, неподалеку от Зала съездов, а Джеки поселилась в квартире Юнис и Сарджента Шрайвер, однако, притом что стояла жара, посещала разнообразные мероприятия, в том числе «вечеринку с шампанским для жен кандидатов», которую устроила Перл Места, на чьих балах по случаю коронации Джеки побывала в Лондоне в 1953 году. Миссис Места сочла, что супруги Кеннеди оделись слишком скромно, сетовала, что Джон умудрился надеть к смокингу «коричневые мокасины», а Джеки пришла без чулок, «как битник». (Злопамятная Джеки, добившись успеха, сумела ей отплатить: Перл в Белый дом не приглашали.)

Джеки очень устала. Она делала все возможное и невозможное, чтобы поддержать мужа в Чикаго, несмотря на беременность и на выкидыш, случившийся годом раньше. Тем не менее Джон Кеннеди, раб привычки, вовсе не думал отказываться от обычной августовской поездки на Средиземное море. Поскольку с ним за компанию собирались Тедди Кеннеди и Джордж Смазерс, характер поездки не оставлял сомнений. Джеки уехала отдохнуть в Хаммерсмит-Фарм, Джон с Тедди отбыл во Францию, где жил на вилле, арендованной отцом, а потом нанял яхту и 21 августа отправился в увеселительную поездку по Ривьере.

По словам Смазерса, Джеки благословила мужа на это путешествие. Она понимала: нереально просить беспокойного Джона отменить поездку и провести отпуск подле нее, с Джанет, Хьюди и остальными Окинклоссами, ведь это явно не пойдет на пользу семейной гармонии. В любом случае ребенок должен был родиться не раньше сентября, но 23 августа у Джеки внезапно открылось кровотечение, и ее срочно увезли в больницу, где сделали кесарево сечение; ребенок, девочка, родился мертвым. Очнувшись от наркоза, Джеки увидела возле своей кровати не Джона, а Бобби. Бобби, которому Джанет позвонила в Хайаннис-Порт и сообщила печальное известие, тщетно пытался связаться с братом. Три дня спустя Джо Кеннеди удалось поговорить с Джоном, когда яхта причалила в Генуе. Джон мрачно заметил: «Видимо, путешествию конец».

Фактически его брак тоже оказался на грани конца. Семью Джеки оскорбило поведение Джона, ведь его не было рядом, когда Джеки отчаянно в нем нуждалась, вдобавок он выказал безразличие к случившемуся. На следующий день после приезда Джона в Ньюпорт, когда Джеки все еще находилась в больнице, он присутствовал на ужине в клубе Клембейк, где вел себя «весело и непринужденно», словно ничего не случилось. Семьи разделились на два лагеря. Представитель больницы отнес мертворождение за счет нервного напряжения и усталости, связанных с партийным съездом, а по мнению Роуз Кеннеди, так получилось оттого, что Джеки курила. Для Джеки это было очередное личное поражение, тем более что через два дня после того, как она потеряла ребенка, Пэт Лоуфорд родила своего второго, что еще сильнее подчеркнуло неспособность Джеки выносить здорового малыша. А Этель 9 сентября родила пятого ребенка. Все зря – пустая детская, которую Джеки приготовила в Хикори-Хилле, любовь, с какой она устраивала дом, специальные обувные полки для Джона. Джон продал дом Бобби, которому требовалось пространство для быстро растущей семьи. Для Джеки эта мечта разбилась вдребезги.

Однажды Джеки сказала, что они с Джоном как «два айсберга», на поверхности видна лишь малая часть, и недавний эпизод еще увеличил расстояние между ними. «Различия Джона и Джеки во взглядах, интересах и образе жизни стали заметнее. Им обоим было тяжело, они лишились иллюзий, ушли в себя, молчали, словно опасались, что разговор разбередит рану, – вспоминал Лем Биллингс. – Сестре Джеки призналась, что сомневается в своей способности выносить ребенка. Но при муже она обычно списывала неудачу на свое активное участие в съезде демократов. (Пэт Лоуфорд поступила умно и не поехала из Лос-Анджелеса в Чикаго.) Джон реагировал на такие заявления, как обычно: повернулся спиной и занялся политической кампанией в поддержку Стивенсона и Кефовера».

Джеки тоже не изменила себе – как всегда в трудных ситуациях, она сбежала. В начале ноября 1956 года уехала в Лондон, где остановилась у Кэнфилдов в их новом доме и с головой погрузилась в жизнь британского света. В сентябре ее поклонник Хью Фрейзер женился на Антонии Пакнем. Вместе с Фрейзерами Джеки провела уик-энд у Асторов в Хатли и там подружилась с Антонией на почве общего интереса к книгам и литературе (Антония только что закончила Оксфорд). Впрочем, их связывало скорее взаимное восхищение, чем задушевная дружба. Позднее Джеки в разговоре с Гором Видалом посетовала: «Антония Фрейзер – очередное доказательство несправедливости жизни».

Сама Антония вспоминала: «Однажды в дверь нашей квартиры позвонили. На пороге стояла Джеки – я тогда еще не знала, кто она, – с портретом герцога Веллингтона. Она тихо сказала, почти прошептала: “По-моему, он ужасно похож на Хью. Нос, и вообще”. Джеки мне очень нравилась, потому что относилась ко мне с большой симпатией. Я чувствовала себя неуверенно среди всех этих аристократов, друзей Хью, а Джеки была так мила, постоянно твердила, что я очень умная и так далее. Я благодарна ей за это, потому что не сразу освоилась в этом мире и вот появился человек, который мне очень симпатизировал, не в пример Ли. Насколько я знаю, Ли за всю свою жизнь не сказала ни одного доброго слова женщине моложе восьмидесяти…»

Вместе с Кэнфилдами Джеки провела уик-энд в гостях у Ламтонов в Фентоне (графство Нортумберленд), где они охотились, ведь, по общему мнению, именно там находились лучшие угодья для охоты на птиц. Хотя все шутили и веселились – хозяйка организовала игру в шарады и нарядила известного мачо, польского князя Станислава Радзивилла, будущего зятя Джеки, в свою нижнюю юбку из ярко-розовых кружев, – американцу в Англии было тогда не очень уютно: страну раздирали противоречия по поводу операции в Суэцком канале, а президент Эйзенхауэр отказался поддержать англо-французско-израильское вторжение в Египет, и обстановка накалилась до предела.

Лорд Ламтон, как личный парламентский секретарь министра иностранных дел Селвина Ллойда, был членом правительства, отдавшего приказ о вторжении. Ламтон, богатый, красивый, остроумный, циничный, потомок политических радикалов, принадлежал к консервативной партии и взгляды Джеки считал «розовыми», сиречь несколько левыми.

Куда лучше Джеки поладила со Стасом Радзивиллом, возможно, потому, что его смуглое лицо и любовь к женщинам и выпивке напомнили ей Черного Джека. Стас, потомок старинной польской знати, сумел бежать из Польши в годы немецкой оккупации. «У Стаса была машина, и он каким-то чудом пересек границу и добрался до Швейцарии, где отправился в самый фешенебельный из известных ему отелей, – вспоминал друг Стаса Майкл Три. – Там все засуетились. Ваша светлость то, ваша светлость се… мы так рады… как-никак персона-то знатная. А он сказал управляющему: “Послушайте, меня беспокоит только одно. У меня нет ни гроша”. Управляющий мгновенно сменил тон: “Боюсь, мы ничем вам не поможем, вы не можете у нас остановиться”. Три недели Стас скитался по швейцарским ночлежкам. Потом познакомился с женщиной. Он так и называл ее – «женщина». Швейцарка, с деньгами. Стас на ней женился. Позднее он всегда говорил, что первая жена была самой лучшей».

В конце войны Стас перебрался в Лондон, где еще с несколькими поляками начал свое дело – они ремонтировали и продавали квартиры. Благодаря своему обаянию Стас легко заводил друзей, которые способствовали его деловой карьере. Первым из таких влиятельных знакомых стал Тони Гандарильяс, любитель опиума и близкий друг герцога Вестминстерского, владевшего самой престижной лондонской недвижимостью. Именно благодаря дружбе Тони с герцогом Стас отхватил отличный участок, а потом продал с солидной выгодой.

Стас очень нравился женщинам. После развода с первой женой он женился на красотке Грейс Колин, наследнице компании морских грузоперевозок, и с ее деньгами огранизовал фирму, предоставлявшую ссуды застройщикам, в том числе одному из самых успешных в этом бизнесе, Феликсу Фенстону. Они стали партнерами. «Стас заработал кучу денег, и это удивительно, – говорил Три, – ведь он практически не умел писать по-английски, а говорил так, что никто не мог разобрать ни слова, он никого не знал и все-таки умудрился сойтись с шишками вроде [Чарлза] Клора и Фенстона. Они питали слабость к Стасу и делали с ним дела».

Когда Ли познакомилась со Стасом, ее брак находился на грани распада, и ситуация быстро ухудшалась. Обаятельный Майкл пользовался популярностью, но много пил, и его работа в лондонском посольстве подошла к концу, так как посол Олдрич возвращался в Штаты. Ли заводила любовников, причем не трудилась скрывать свои романы. Дошло до того, что, по словам Кэнфилда, возвращаясь домой, он «не знал, чью шляпу увидит на вешалке». Тем не менее Майкл отчаивался при мысли, что может потерять Ли, и даже обратился к Джеки за советом, который, по словам Аластера Форбса, едва ли помог. Джеки ответила: «Разбогатей, Майкл». Когда Кэнфилд возразил, что приличный трастовый фонд и жалованье позволяют ему жить на вполне широкую ногу, Джеки перебила: «Я говорю о настоящих деньгах, Майкл». В мире Джеки и Ли женщины не могли сами заработать «настоящие» деньги: они либо наследовали состояние, либо выходили замуж за денежный мешок. Майкл Кэнфилд с его обаянием, изысканными манерами и якобы королевским происхождением обеспечил Ли то, чего она хотела, – пропуск в британский и международный высший свет. Мужчины обожали Ли за ее утонченную красоту, вкус и остроумие. Женщины, с которыми она даже не пыталась наладить отношения, терпеть ее не могли. Но яркая светская жизнь в Европе не принесла Ли счастья: в Европе она скучала по Америке, и наоборот. Для Ли, как говорил один из ее друзей, «трава по ту сторону забора всегда была зеленее». По ее мнению, Кэнфилд дал ей все, что мог, настала пора двигаться дальше.

25 ноября сестры перед возвращением Джеки в США уехали на четыре дня в Париж. Больше месяца Джеки провела в разлуке с Джоном, хотя и перед ее отъездом они почти не виделись. Тед Соренсен писал: «Осень 1956 года была ознаменована предвыборной кампанией за связку Стивенсон – Кефовер. После шумной баллотировки в кандидаты на пост вице-президента Кеннеди стал более востребованным политиком, чем любой другой демократ, даже более востребованным, чем оба официальных кандидата. За полтора месяца он проехал более тридцати тысяч миль, исколесив двадцать четыре штата, произнес свыше ста пятидесяти речей и много раз появлялся на публике». 18 сентября Джон и Тед Соренсен начали серию поездок, в ходе которой побывают во всех штатах: в 1956-м агитируя за Стивенсона, в 1957–1959-м – за сенатских и местных кандидатов, и повсюду, где они останавливались, Кеннеди заводил новых влиятельных друзей.

Осенью 1956 года, поскольку Джон и Джеки практически не появлялись вместе, поползли упорные слухи, что они разводятся. Особенно часто рассказывали, что Джо Кеннеди посулил невестке миллион долларов, если она останется с Джоном, и Джеки потом шутила, что миллион крупной мздой не назовешь. Когда Time напечатал эту историю, Джеки спросила у Джо: «А почему не десять миллионов?» Впрочем, не было сомнений, что Джеки обсуждала сложившуюся ситуацию с Джо, который всецело ее поддерживал. Словом, чем сильнее Кеннеди жаждал стать хозяином Белого дома, тем мощнее становились рычаги давления в руках Джеки. В День благодарения – Джеки еще путешествовала в Европе – у Джона и Джо состоялся в Хайаннис-Порте серьезный разговор, в результате которого они пришли к соглашению, что в 1960-м Джон будет баллотироваться на пост президента. Джо наверняка завел любимую пластинку, в который раз повторив, что ради политики пожертвовал отношениями с Глорией Свенсон, и велел сыну бросить мечты о разводе. В предстоящей кампании имидж решит все. «Важно, не кто ты, а кем тебя считают люди», – твердил Джо. Серьезная заявка на пост вице-президента свидетельствовала, что Джон прошел долгий путь, стараясь избавиться от репутации легкомысленного конгрессмена. Теперь имидж и капиталы отца помогут ему выиграть главный приз.

Когда в начале декабря Джеки вместе с Кэнфилдами вернулась в Америку, ее семейная ситуация была далека от идеальной. Они снова остались без крыши над головой. Хикори-Хилл пришлось продать, поскольку она не могла туда вернуться, и жить было негде. Со второй попытки удалось снять дом, но Джеки продолжала искать жилье и в конце концов нашла симпатичный особняк, который стал им домом на следующие четыре года. Джо Кеннеди, желая умаслить невестку и хоть как-то укрепить ее брак, охотно раскошелился.

Пока Джон активно участвовал в предвыборной кампании и, уезжая в Вашингтон, жил в отеле, Джеки огорчала не столько неверность мужа, сколько его холодность, и то, что среди прочих женщин Кеннеди он считал ее второсортной. С неверностью можно примириться: это было нормой в тех международных кругах, где она теперь вращалась. Невыносимо другое – в глазах мужа она утратила первое место, а ведь именно эту позицию привыкла занимать с рождения и в семье, и среди друзей.

Вскоре ей предстояло потерять мужчину, для которого она всегда была лучше всех, – отца. Один из гарвардских приятелей Джона прослышал, что Черный Джек «медленно, но верно катится по наклонной»: «С ним обстояло совсем скверно. О его любви к спиртному ходили легенды. И над ним сгущались тучи». Черный Джек взял за правило периодически наведываться в Гавану, где все вечера напролет курсировал между казино и ночными клубами вместе с друзьями-кубинцами. Он играл на скачках, заводил новых подружек, нередко из числа стюардесс. Черный Джек пытался заглушить одиночество: с сестрами, Мод и Мишель, он разругался из-за продажи Ласаты, а третья сестра, Эдит Бил, обвиняла его в том, что он неправильно распорядился акциями, доставшимися ей в наследство от Майора. С Джеки и Ли он виделся редко. С 1952 года жил более-менее уединенно в своей нью-йоркской квартире, вместе с экономкой, Эстер Линдстром, которая разделяла любовь хозяина к азартным играм, готовила на ужин неизменные бараньи отбивные с фасолью и давала оценку его женщинам.

27 января 1955 года Джек Бувье продал свое место на нью-йоркской фондовой бирже за 90 тысяч долларов, дешевле, чем оно стоило во времена кризиса. На следующий день он составил завещание. С сестрами он помирился, простив им продажу отцовской недвижимости, но так и не избавился от ощущения собственной неудачи, которое старался смягчить, обвиняя во всем Джанет. Разумеется, многолетнее пьянство не могло не сказаться на печени. Он часто жаловался, что дочери забыли его, хотя Ли вообще-то жила в Англии, а у Джеки хватало своих забот. Узнав из вечерних газет, что Джеки снова ждет ребенка, он обиделся и воспринял это как лишнее доказательство ее дочернего равнодушия. Тем не менее, судя по записям Присциллы Джонсон Макмиллан, в апреле 1957 года, в возрасте без малого шестидесяти шести лет, Черный Джек еще не утратил привлекательности для женщин и даже не прочь был выбраться в ночной клуб со своим зятем, покрывая его грешки.

Ни Джеки, ни Ли не знали, что отец серезно болен, не догадывались, что у него рак печени, не насторожились, даже когда 27 июля он лег в больницу на обследование, которое, впрочем, ничего не выявило. Джеки, проводившая лето в Хайаннис-Порте, прилетела проведать отца, но, полагая, что серьезных неприятностей со здоровьем у него нет, встретила свой день рождения с матерью в Хаммерсмите. Ли в это время отдыхала с Майклом в Тоскане. «Понимаете, – объясняла Ли, – отец всегда был ипохондриком, то жаловался на спину, то на гайморит, то еще на что-нибудь. В конце концов к таким жалобам просто привыкаешь и перестаешь обращать на них внимание. Когда он в очередной раз начал сетовать на боли в спине, я жила в Англии, а Джеки хоть и была в Америке, но, полагаю, приняла его слова не слишком всерьез…» 3 августа Черный Джек впал в кому и скончался, видимо от скоротечного рака. Джеки, которую на сей раз сопровождал Джон, в живых отца уже не застала.

Смерть отца стала для Джеки самым тяжким потрясением за всю ее жизнь. Не проронив ни слезинки, она отдавала распоряжения насчет похорон, назначенных на 6 августа. 5 августа из Италии прилетели Ли и Майкл. Сестры и их мужья вместе поужинали. На погребальную службу в соборе Святого Патрика пришли только близкие родственники и несколько бывших коллег, друзей у Черного Джека почти не осталось. В итоге собралось десятка два человек, включая нескольких экс-любовниц, которые, все в черных вуалях, сели на самую дальнюю скамью. Вместо пышных венков Джеки велела расставить в церкви плетеные корзины с яркими летними цветами. Перед тем как гроб закрыли, она вложила в ладонь отца браслет, его подарок в честь окончания школы. Гроб украсили желтыми маргаритками и васильками, любимыми цветами Джеки.

Родные направились к месту погребения – в Ист-Хэмптон, в церковь Святой Филомены, куда летом по воскресеньям ездил на машине Майор и где тридцать лет назад венчались Черный Джек и Джанет. Черного Джека похоронили на семейном участке, рядом с отцом, матерью и братом. Джеки засыпала могилу васильками: «Я хочу, чтобы было похоже на летний сад, на Ласату в августе».

7

В поисках золотого руна

Любовь найдет он, не найдя покоя, ведь суждено ему искать руно златое.

Жаклин Кеннеди. Стихи о муже, сентябрь 1953 г.

Смерть Черного Джека ознаменовала конец целой эпохи в жизни Джеки, а рождение дочери четыре месяца спустя открыло новый этап в ее отношениях с мужем. 27 ноября 1957 года в родильном доме при медицинском центре Корнеллского университета появилась на свет долгожданная малышка. Операцию (кесарево сечение) запланировали на среду перед Днем благодарения, и на этот раз все прошло благополучно. Джеки назвала девочку Каролина Бувье – в честь Ли и Черного Джека. Впервые она увидела дочь, когда Джон вкатил коляску в палату. Вместе с Джанет и Хьюди он ждал в коридоре окончания операции. Джанет вспоминала: «Никогда не забуду лицо Джона, когда к нам вышел доктор и сказал, что родилась девочка и что Джеки и малышка чувствуют себя хорошо. На лице у Джона было написано блаженство, он расплылся в улыбке…»

В больницу зашел Лем Биллингс, и Джон через стекло показал ему палату новорожденных. Как рассказывала Джанет, «при этом он воскликнул: “Ну, Лем, кто тут самый хорошенький?” Лем выбрал не того младенца, и Джон три дня с ним не разговаривал…» (Джон усвоил урок и, когда осенью отправился путешествовать, велел секретарше, Эвелин Линкольн, «постоянно держать контакт с Джеки, на случай, если я вдруг срочно понадоблюсь».

Каролину крестили 13 декабря 1957 года в соборе Святого Патрика в Нью-Йорке. На малышке была та же рубашечка, в которой некогда крестили Жаклин, а крестными стали самые близкие родственники родителей – Бобби Кеннеди и Ли. Когда малышке сравнялось одиннадцать дней, отец и Мод Шоу, английская няня, привезли ее в квартиру Кеннеди на Парк-авеню, а в трехмесячном возрасте перевезли в Вашингтон, в солнечную бело-розовую детскую.

Мод Мерси Эллен Шоу была дипломированной няней. Пятидесятичетырехлетняя женщина маленького роста, с пышным бюстом и спокойным, но твердым характером, мисс Шоу, как ее называли воспитанники, много путешествовала и много повидала: детям она старалась не только привить хорошие манеры, но и открыть окружающий мир. Застенчивость и сдержанность хозяйки, ее постоянное беспокойство о других и прекрасные манеры тотчас произвели на няню впечатление. Джеки с трудом восстанавливала силы после операции и не кормила девочку грудью, но, оставаясь в постели, не требовала к себе особого внимания. Мод Шоу писала: «Ей было непросто, потому что она человек независимый и не любит обременять других, даже в мелочах. В самом деле, за те семь с половиной лет, что я пробыла с нею и детьми, она даже булавку поднять и то не попросила… Миссис Кеннеди всегда вела себя сдержанно и слегка настороженно. Мне потребовалось время, чтобы вполне завоевать ее расположение, хотя мы виделись каждый день и мне доверили воспитание ее детей. И дело не в том, что она была букой, нет-нет, дело в застенчивости».

В сентябре 1964 года Джеки призналась Джоан Брейден, что вспоминает тот день, когда появилась на свет Каролина, как «самый счастливый в своей жизни». Впервые за время замужества Джеки одержала победу. Она родила ребенка, чтобы привязать к себе Джона и прекратить насмешки мужниной родни по поводу ее неспособности выносить дитя; Джон проявлял терпение и ублажал все ее прихоти. Кроме того, у нее теперь был дом, трехэтажный дом в Джорджтауне.

Джеки с огромным энтузиазмом взялась украшать свое жилище. Джанет Окинклосс вспоминала: «Дочь вложила в свой новый дом много любви и в первые четыре месяца как минимум трижды переделывала гостиную в нижнем этаже. Бывало, придешь и увидишь прекрасные ковры, а на следующей неделе их уже нет как нет… Однажды вечером мы ужинали вместе, а Джон вернулся домой очень поздно, когда мы уже поели. Ему принесли ужин на подносе. В то время вся комната была бежевой: стены перекрасили около недели назад, всю мягкую мебель перетянули тканью бежевого цвета, на диване лежал ковер из шерсти ламы… короче говоря, всё – ковры, шторы, обивка – в приятных бежевых тонах. Я знала, что это обошлось чертовски недешево. И, помнится, Джон спросил: “Миссис Окинклосс, вам не кажется, что мы узники бежевого?”»

Но расточительность жены Джон отнюдь не приветствовал. Бетти Сполдинг рассказывала: «Помню, я стала свидетелем ссоры, когда они, как и мы, только-только поженились и Джеки швырялась деньгами направо и налево. Джек не любил тратить деньги, вечно ходил с пустым карманом и занимал у друзей… и Джекины траты доводили его до белого каления…» Джеки обычно умасливала миссис Линкольн, и та подсовывала чеки на убранство дома среди прочих финансовых бумаг, чтобы Джек ничего не заметил.

Те ковры, которые упомянула Джанет, были типичным примером. Билл Уолтон вспоминал: «Помню два дорогущих ковра, которые Джеки в рассрочку приобрела для джорджтаунского дома. Она потихоньку месяц за месяцем гасила эту рассрочку, потому что не хотела, чтобы Джек узнал, сколько они стоили. Ведь он был от них конечно же в восторге. Со временем он выяснил, в какую сумму обошлась покупка, но они ему нравились…» Как и Ли, Джеки любила все самое лучшее – и в одежде, и в отделке дома. Она понимала, что вышла замуж за очень богатого человека, который не умеет распоряжаться деньгами. И совершенно правильно решила, что должна обеспечить амбициозному сенатору тот антураж, какой ее состоятельные друзья полагали необходимым, и придать дому изыск, которого домам Кеннеди явно недоставало. Теперь Джеки пользовалась в клане бо́льшим авторитетом, четко знала, чего хочет, и была решительно настроена получить желаемое. Бетти Сполдинг вспоминала: «Думаю, после рождения Каролины она наконец осознала себя личностью. Новая Жаклин разительно отличалась от той Джеки у бассейна, которая ушла дуться в сторонке…»

Джон начал ценить старания Джеки изменить его жизнь, поставить его на одну ступеньку с представителями «станового хребта» американского общества и с европейскими друзьями, увести от принятого у Кеннеди провинциального образа жизни. Билл Уолтон рассказывал: «Джек всегда ужасно гордился своим домом в Джорджтауне и был в восторге от того, как Джеки все там устроила. Он во многом был аскетичен, но многому научился у жены и вполне отдавал себе в этом отчет. Понимаете, раньше Джек просто не обращал внимания на домá, мог жить где угодно. Но с годами он стал присматриваться, сравнивать разные дома, оценивать жилища других людей. Научился замечать буквально все. Особенно по части женских нарядов был настоящим докой…»

Джеки сумела изменить и отношение мужа к собственному его гардеробу: неряшливый конгрессмен превратился в утонченного сенатора. «Он стал щеголем и аккуратистом, в хорошем смысле слова, – вспоминал Уолтон, – и его гардероб постепенно увеличился. Со временем Джек [сделался] знатоком мужской моды, постоянно критиковал мою одежду, давал советы. Помню, как-то раз мы вместе ужинали. Не в вечерних костюмах, просто в деловых. Вдруг Джек посмотрел на мои ноги – я был в темно-коричневых ботинках – и сказал: “Коричневые? Вечером? Никогда…” Он действительно всегда продумывал свою одежду и в вопросах моды был весьма консервативен, за исключением спортивной одежды…» Джеки, когда-то небрежно одетая девушка-репортер, отлично понимала важность превращения Золушки в принцессу: Кеннеди шлифовали для президентского поста.

Лорд Харлек, близкий друг обоих Кеннеди, считал, что Джеки лишь высвободила у мужа врожденный вкус: «Думаю, он от природы обладал отменным вкусом, ему нравилось все самое лучшее, но в определенных областях его семья не гналась за изысканным стилем… Пока не женился на Джеки, Джон понятия не имел, как следует обставить комнату, не видел разницы между красивым и уродливым интерьером, не разбирался ни в кухне, ни в винах… Наверное, Джеки пришлось нелегко на первых порах, ведь все, кто ранее, да и позднее вошел в семью Кеннеди, просто плыли по течению, а она нет… Она не захотела плыть по течению. У нее были свои стандарты, и у себя в доме она неукоснительно ими руководствовалась. Это касалось воспитания детей, хорошей кухни, красивой мебели – дом был выше похвал! Сначала Джек очень раздражался по этому поводу. Понимаете, он из тех, кто счастлив простеньким стейком и мороженым… Мебель его вообще не волновала. Помню, однажды Джеки купила французские стулья восемнадцатого века или вроде того. “Никак не возьму в толк, зачем тратить столько денег? – сказал Джек. – Стул есть стул, мне вполне годится тот, на котором я сижу. К чему вся эта мишура?!” Но со временем он стал ценить хороший вкус касательно мебели и прочего и в конце концов по-настоящему заинтересовался. Думаю, брак с Джеки круто изменил его жизнь, привнес в нее удовольствия, о которых он раньше понятия не имел».

В Джорджтауне Кеннеди вели скорее неформальную светскую жизнь, ходили в кино, встречались с узким кругом друзей, устраивали ужины на восемь-двенадцать персон, когда Джеку удавалось выкроить свободный вечер. Оба они предпочитали дружеские разговоры, шутки и – по крайней мере, Джек – серьезные политические дискуссии в кругу друзей помпезным дипломатическим ужинам в Вашингтоне и закрытым клубным вечеринкам вроде Танцкласса – бала для избранных, который проходил трижды в год и на который мужчины допускались только при белых бабочках и во фраках, а дамы исключительно в вечерних туалетах. Билл Уолтон вспоминал, как однажды встретил там Джека: «Он явно был не в своей тарелке, поскольку не любил подобных увеселений», а что до танцев, то «он как бы расхаживал по залу, толкая перед собой партнершу. Большей же частью сидел на диване в углу и с кем-нибудь горячо что-то обсуждал». Нередко Кеннеди встречались с Бартлеттами; Джек любил играть с Чарли в триктрак, поскольку легко побеждал. Но прежде всего ему нравилось разговаривать с другом. «Джек вообще был мастер поговорить, – писал Уолтон, – любил играть словами, обожал пикировки: реплики так и летали в воздухе от собеседника к собеседнику, словно мячик для пинг-понга, пока кто-нибудь не промахивался. Джек блистал за домашними ужинами, тщательно отбирал гостей и сам играл первую скрипку – шутил, подначивал, смеялся». Лем Биллингс, который был, так сказать, постоянным гостем в доме Кеннеди, часто становился мишенью его шуточек.

Джону нравился и острый язык Бена Брэдли, который тогда работал политическим обозревателем в вашингтонском бюро Newsweek, а позднее в Washington Post, и его красавица-жена Тони Пинчот (они жили по соседству). Джон любил журналистов, не в пример Джеки, относившейся к ним с подозрением. Он наслаждался их остроумной находчивостью, грубоватой речью и ощущением, что он в курсе событий, к тому же он любил сплетни – политические, светские, сексуальные.

Еще одним журналистом, или скорее политическим комментатором, был в их кругу Джозеф (Джо) Олсоп. Олсоп отличался от мачо Брэдли, человек утонченный, большой знаток антиквариата и изысканных интерьеров, друг важных англосаксонских дам, устроитель приемов, славившихся изысканной кухней, винами и беседой. Вдобавок один из самых влиятельных и прекрасно осведомленных журналистов того времени. Джо давно приметил в Джоне Кеннеди потенциального президента и в 1958-м сообщил об этом Кэтрин (Кей) Грэм, чем немало ее удивил. Муж Кэтрин, Фил, был сторонником Линдона Джонсона и, как издатель Washington Post, одной из влиятельнейших фигур на вашингтонской сцене. Впервые встретившись с Джоном за обедом, который Олсоп давал весной 1958 года, Фил был удивлен его врожденным политическим чутьем и хладнокровно-рациональной манерой, в какой тот обрисовал свое будущее. На замечание Грэма, что он слишком молод для президентской гонки, Джек ответил: «Ладно, Фил, я все-таки буду участвовать в выборах и вот почему. Во-первых, я считаю себя не менее подходящим, чем любой из кандидатов, кроме Линдона Джонсона. Во-вторых, если я не выставлю свою кандидатуру, то следующий президент займет пост на восемь лет и во многом решит, кто станет его преемником. В-третьих, если я не стану баллотироваться, мне придется остаться в сенате минимум еще на восемь лет, и я закончу карьеру посредственным сенатором и никчемным кандидатом». Кей Грэм записала: «Меня его слова искренне впечатлили, и каждый раз, когда мы встречались с сенатором Кеннеди, он восхищал меня все больше».

Джеки подружилась с Джо Олсопом еще в 1956-м, когда думала снять принадлежащий ему дом. В письме от декабря 1956-го Олсоп даже назвал ее «дорогая моя Джеки», когда смущенно сообщил, что сделка сорвалась, поскольку прежние арендаторы съезжать не собираются. К весне 1958 года Олсоп разочаровался в администрации Эйзенхауэра и написал своей будущей жене Сьюзан Мэри Паттон: «Не вижу никаких надежд на лучшее, пока мистер Эйзенхауэр остается президентом». Не прошло и года, как после ужина у Кеннеди он написал Эванджелине, жене посла США в ФРГ Дэвида Брюса, что Джон Кеннеди «превосходный кандидат».

К ближайшему окружению Кеннеди принадлежали также мудрый либеральный сенатор от Кентукки Джон Шерман Купер и его жизнерадостная жена Лоррейн. Лоррейн Купер дружила с Джеки еще до того, как обе вышли замуж за сенаторов. Позднее Джеки вспоминала: «Когда я еще училась на последнем курсе вашингтонского колледжа и работала в газете, Лоррейн частенько звала меня на ужины». Часто они тогда встречались и у Бартлеттов: «Мы нередко ужинали у Чарли Бартлетта… Там бывал и сенатор [Альберт] Гор. Собиралась компания, человек шесть-восемь, так мы и подружились… Лоррейн была такая изысканная, элегантная, а Джон Шерман Купер буквально излучал доброту».

В 1957–1960 годах Куперы часто бывали в гостях у Кеннеди. Джеки так описывала их светскую жизнь: «Вы, наверное, слышали, что Вашингтон – город бесконечных вечеринок. Но мы никуда не ходили. Нам это не нравилось. Кроме того, Джек много разъезжал, и мы предпочитали провести время дома, или сходить на ужин к близким друзьям, или приглашали гостей, чтобы посидеть в неофициальном кругу». Джеки так обрисовала свое представление о хорошей хозяйке: «Если занятые люди попадают в красивый дом, где уютно и где вкусно кормят, они отдыхают, расслабляются, заводят интересные беседы. Иной раз много чего может случиться. Завязываются контакты, разгораются споры… И это тоже часть вашингтонской жизни…» Судьбы Кеннеди и Куперов переплелись весьма любопытным образом: первый муж Лоррейн, Томас Шевлин, женился на Дьюри Малколм Деслодж, с которой Джон Кеннеди, по слухам, втайне от всех сочетался браком в 1947 году. Якобы Лоррейн говорила Максин Чешир, тогдашнему репортеру светской хроники Washington Post, что Джек как-то раз за ужином пошутил: «Мы с Лоррейн связаны брачными узами». Потом они рассмеялись, но никто за столом не мог понять над чем. В 1963–1964-м Джона Шермана Купера назначили в комиссию Уоррена, и он занимался расследованием обстоятельств убийства своего друга, Джека Кеннеди.

Джеки приготовилась к долгой битве, чтобы вернуть себе в глазах мужа первое место. Политика, которую она поначалу воспринимала как врага, отнимающего у нее мужа, на самом деле оказалась мощным оружием. Вступив в предвыборную гонку, Джек нуждался в согласии жены поддерживать сообща созданный семейный имидж, и это стало важным фактором в их взаимоотношениях. Джеки давным-давно освоила силовые игры в семье, так что в этом смысле их брак стал сделкой по обоюдному согласию.

Официального заявления пока не прозвучало, однако фактически не было сомнений, что Джек Кеннеди намерен выдвинуть свою кандидатуру на пост президента на выборах 1960 года. В журнале Time от 2 декабря 1957 года появилась статья, которая уделила ему значительное внимание: «Джек Кеннеди, который неофициально, но решительно рвется стать кандидатом в президенты от Демократической партии на выборах 1960 года, задал жару политикам и привел в экстаз женщин по всей стране».

1957 год вообще стал для Джека удачным, и не только в плане новой гармонии в личной жизни. Он получил Пулитцеровскую премию за «Очерки о мужестве» (и заставил журналиста Дрю Пирсона опровергнуть заявление, что книгу за Кеннеди написали другие), а кроме того, обошел сенатора Эстеса Кефовера в гонке за место в престижной сенатской комиссии по иностранным делам. Однако для Джо Кеннеди самым значимым достижением сына стало его избрание в попечительский совет Гарварда. «Теперь я точно знаю, религия не помешает ему пробиться в Белый дом, – сказал Джо ближайшим политическим сподвижникам Джека, Дэйву Пауэрсу и Кенни О’Доннелу. – Если ирландского католика избрали в попечительский совет, его изберут куда угодно».

Джек не только выдвигал свою кандидатуру на пост президента, прежде ему нужно было в 1958 году переизбраться сенатором от Массачусетса. Чтобы помочь мужу, Джеки в начале 1958-го даже пустила репортеров Life в детскую и позволила сделать фотографии. Она сопровождала мужа в европейской поездке комиссии по иностранным делам, а осенью включилась в предвыборную кампанию. Пятую годовщину свадьбы Кеннеди встретили в Омахе (штат Небраска), и в Массачусетс Джеки тоже поехала вместе с мужем. Дэйв Пауэрс по этому поводу несколько простодушно писал: «Джеки всегда была веселой и любезной и, на мой взгляд, выгодно отличалась от обычных кандидатских жен, поскольку, что бы она ни видела и с кем бы из местных политиков ни встречалась, ей не приходилось изображать притворный энтузиазм. Люди чувствовали ее искренность и не оставались равнодушны. Когда Джеки была с нами, мы собирали вдвое больше слушателей, чем когда Джон был один».

В ноябре Джеки участвовала в телешоу «Дома у Кеннеди», отрежиссированном Роуз. Шоу должно было показать массачусетским зрителям, как живет жена кандидата в сенаторы. Джеки, сущее воплощение покорной жены и невестки, чопорно сидела в гостиной хайаннисского дома и как попугай повторяла заученный текст; ее тихий голос контрастировал с резкими бостонскими интонациями Роуз Кеннеди. После того как Роуз представила ее, Джеки на голубом глазу врала: «О да, миссис Кеннеди, я получила огромное удовольствие от участия в предвыборной кампании. С пятнадцатого сентября мы с Джеком разъезжали по Массачусетсу, стараясь встретиться с как можно большим числом избирателей. Ваш сын Тедди, который, собственно, руководит кампанией, составил прошлым летом расписание, в итоге мы посетили сто восемьдесят четыре населенных пункта…»

В ответ Роуз проскрежетала: «Что ж, поздравляю, Джеки, и не могу не поздравить Джона – он нашел жену, которой так нравится участвовать в предвыборной кампании».

Джеки даже упомянула про Каролину: «Странно, что Джон не настаивал взять с собой дочку. Каролина сейчас в Бостоне, но ей очень повезло, что она была с вами на Кейп-Коде…» Засим последовали любительские кинокадры – все Кеннеди и их дети, – которые комментировали Юнис и Джеки. А в финале появился Джек, высокий, красивый, он напомнил телезрителям проголосовать за него 4 ноября. Целевой аудиторией программы, переданной в эфир утром в будний день, были женщины, костяк электората Кеннеди.

Перевыборы он выиграл с огромным перевесом. За него проголосовали свыше восьмисот пятидесяти тысяч человек, максимальное число за всю историю выборов в Массачусетсе. Эти выборы стали важным шагом на пути в Белый дом.

В статье, напечатанной в Time в конце месяца, снова шла речь о семейных ценностях потенциальных кандидатов. Джеки в шелковом платье, с тройной ниткой жемчуга, усадив на колени одиннадцатимесячную Каролину, позировала рядом со своим красивым, загорелым мужем, одетым в строгий костюм и белоснежную рубашку. Его обычно взъерошенные волосы были причесаны волосок к волоску, он улыбался, демонстрируя отличные, как у всех Кеннеди, зубы. Обаятельную пару сфотографировали в гостиной их джорджтаунского дома, на фоне книг в кожаных переплетах и дорогих фарфоровых безделушек – полный контраст со снимком Губерта Хамфри с детьми-подростками на фоне простенького дома.

Имидж, по крайней мере что касается Джеки, мало отличался от действительности. Мэри Барелли Галлахер, которая работала у Джека, потом у Джанет Окинклосс, а теперь стала неофициальным секретарем Джеки, поразилась, какая гигантская пропасть разделяет образ жизни Джеки и рядовой американской матери и домохозяйки. У Галлахер сложилось впечатление, что Джеки дома палец о палец не ударяла. Служанки занимались уборкой, камердинер Джордж Томас заботился о гардеробе Джека, а личная горничная Джеки, Провиденсия (Прови) Паредес, следила за ее одеждой, Мод Шоу занималась ребенком, кроме того, имелись личный водитель и кухарка, Перл Нельсон. Джеки, как она заявила еще в Фармингтоне, не собиралась становиться домохозяйкой, она обеспечивала мизансцену для Джека.

Внешнего блеска в тогдашней американской политике попросту не было, как не было его и в жизни Америки к востоку от Голливуда. Созданный Джеки и Джоном образ, в котором соединялись красота, утонченность, хороший вкус и ум, являл публике нечто новое, отвечавшее жажде перемен, охватившей американское общество. Когда политика появлялась на виду, ее облик гармонировал с эпохой. Джеки не делала попыток изменить свои привычки в одежде или выглядеть ординарно, панибратство всегда ей претило. Мэри Галлахер напрасно критиковала ее за то, что она не занимается рутинными домашними делами. Джеки была звездой, американской принцессой, и именно этот образ пришелся по вкусу публике.

Однако некоторые вещи приходилось скрывать: английских нянь, личных шоферов, секретарей – все это Джеки прятала от посторонних глаз. Кампания продолжилась, и, после того как в январе 1960-го Джек официально выдвинул свою кандидатуру, Джеки еще усилила контроль за визуальным и словесным имиджем. Ее не оставляла неприязнь к сути политических игрищ, к сутолоке, к ревущим от восторга толпам. Она умела держаться на публике, отчасти благодаря врожденному инстинкту, отчасти благодаря уму, и прекрасно понимала, что немалая доля ее привлекательности заключена именно в недоступности. Ключевые ингредиенты очарования – отдаленность и загадочность.

Домашняя прислуга прекрасно видела, что Джеки без энтузиазма относится к некоторым составляющим политического процесса. Чтобы угодить Джону, она устраивала в гостиной джорджтаунского дома чаепития для женщин-репортеров, но ближайшему окружению давала понять, что все это ужасная скука и неудобство. За редким исключением Джеки не любила журналисток, это было очевидно с того дня на чикагском съезде, когда она, несмотря на беременность, подобрала юбку и бегом устремилась прочь от Максин Чешир, амбициозной и любопытной репортерши Washington Post. Именно Чешир стала для нее источником постоянного беспокойства.

В присутствии фоторепортеров Джеки всегда создавала видимость, будто сама управляется со всеми делами. Во время чаепитий репортерам наливала чай Мэри Галлахер, но, когда наступало время фотографироваться, она исчезала, и на снимках была запечатлена Джеки с чайником в руке. Когда Life готовил для предвыборного октябрьского номера 1960 года большую статью о женах кандидатов, Джеки специально усадили отвечать на письма вместе с Галлахер. Однако в опубликованном материале не было ни имени Галлахер, ни ее фото, а подпись гласила: «Прочитывая по двести двадцать пять писем в день, Джеки отвечает на каждое, ей помогает секретарь, работающий неполный день. “Мне бы, – говорит Джеки, – пригодился секретарь и на полный день”». Так оно и было, Мэри Галлахер работала шесть, а то и семь дней в неделю. К той же стратегии Джеки прибегала и в случае с Мод Шоу. Под знаменитой фотографией, где Джеки склоняется над колыбелью дочери, было написано: «Джеки сама укладывает дочку спать после обеда, ведь няни у Каролины нет…» О Мод Шоу, которая жила в доме и двадцать четыре часа в сутки находилась при Каролине, вообще не упоминали. «Мы с Мод, – писала Мэри Галлахер, – усвоили: чтобы ублажить Джеки, надо держаться подальше от фотокамер… Со мной все просто, а вот мисс Шоу приходилось силком уводить от детей, при камерах или нет. Хозяйка сердилась. Мод говорила мне: “А что я, по ее мнению, должна делать? Бросать детей и прятаться?”»

Племянник Мод Шоу сообщал: «Судя по тетиным рассказам, у нее сложились превосходные отношения с президентом Кеннеди, а вот с миссис Кеннеди обстояло сложнее, но ведь речь идет о матери, которой хочется, чтобы все было идеально и чтобы она сама казалась – с виду – идеалом, мастерицей на все руки…»

28 октября 1959 года в доме Бобби в Хайаннисе Джек и Бобби провели важное совещание для узкого круга помощников Кеннеди, чтобы наметить окончательный план штурма президентского поста в 1960-м. Первый этап – одержать победу на съезде в Лос-Анджелесе в следующем июле и стать кандидатом от Демократической партии. По сути, Джек работал в этом направлении уже три года, в тандеме со своим политическим alter ego, советником и главным спичрайтером Теодором Соренсеном, которого он называл своим мозговым банком. Именно Тед писал речи для важнейших выступлений Джека и отфильтровывал все серьезные политические решения. Бобби поручили руководство кампанией. Логистику, финансирование и вербовку избирателей – Стиву Смиту. Лу Харрис, специалист по анкетированию населения, займется текущим анализом общественного мнения, а Пьер Сэлинджер будет общаться с прессой. Сэлинджер, как и Джеки, американец французского происхождения, был ветераном войны, бонвиваном и одаренным пианистом. Добродушный, остроумный, он везде пользовался популярностью и умудрялся оставаться в хороших отношениях и с пронырливыми журналистами, и со скрытной Джеки. Кроме того, Джона Кеннеди, словно преторианская гвардия, окружали верные бостонские политики – Кенни О’Доннел, Ларри О’Брайен и Дэйв Пауэрс – «ирландская мафия» Кеннеди. (Джеки любила их передразнивать, правда, только когда Джон не слышал.)

Тед Соренсен считал главным препятствием на пути к Белому дому то, что в ХХ веке страна никогда не избирала президентом католика, тем более сорокатрехлетнего, а ближний круг Кеннеди видел еще один источник проблем в Джеки, свободно говорившей по-французски, одетой по последней моде, обожавшей охоту на лис. Кенни О’Доннел, Ларри О‘Брайен и зять Джека, Стив Смит, просто не сообразили, что на выборах Джеки может стать большим плюсом. «Они сознательно решили держать ее на заднем плане, – вспоминал Ричард Гудвин. – Джеки отстранили от кампании, ведь они как политические эксперты полагали, что в представлении американского народа идеал первой леди – Бесс Трумэн, милая, степенная, старомодная женщина-мать, а Джеки только оттолкнет избирателей. Хорошо же они знали американский народ!»

Но что бы ни думали о выборном потенциале Джеки члены клана Кеннеди, друзья семьи и «ирландская мафия», сам Джон хорошо понимал, что, владея иностранными языками, его жена, безусловно, произведет впечатление на избирателей, для которых английский – второй язык. В октябре 1959 года он попросил Джеки помочь ему в кандидатской кампании в Луизиане. Эдмунд Регги, который затем руководил в Луизиане президентским штабом Кеннеди, заметил, что супругам не терпелось остаться вдвоем и провести вечер в старинном французском квартале. Наутро Джеки встала слишком поздно и не поехала с Джеком в самое сердце черного квартала Нового Орлеана, где ее ждали с букетом роз. Потом супруги вылетели в Лафайет, где Джеки преподнесли две камелии, а затем кортеж из двенадцати белых «кадиллаков» модели 1958 года отвез всю группу на обед в загородный клуб, где Джеки удивила присутствующих, сказав несколько слов по-французски. В этот же день, на коронации королевы Рисового фестиваля, более ста тысяч человек пришли посмотреть на чету Кеннеди. Джек попросил жену выступить перед собравшимися. Когда она шагнула вперед и негромко произнесла по-французски: «Добрый день, друзья», толпа кейджанов, местных потомков французов, буквально взорвалась. Регги вспоминает: «Они взревели от восторга. Невообразимый гам, крики, аплодисменты… А Джеки по-французски продолжала, что рада оказаться в Южной Луизиане, поскольку в детстве отец рассказывал, что Луизиана – это уголок Франции, а она любит Францию, ведь в ее жилах течет французская кровь, и она счастлива убедиться, что отец говорил правду и Луизиана действительно чудесный уголок Франции…» Когда она ехала в «кадиллаке» (на сей раз модели 1959 года) во главе парада, шум стоял оглушительный. Из толпы чуть ли не под колеса автомобиля выскакивали женщины, чтобы поговорить с Джеки по-французски, а одна даже подарила ей домашние конфеты. Потом машина направилась в аэропорт, и Джеки с мужем смотрели только друг на друга. По словам Регги, «[они] сидели на переднем сиденье как голубки. В самом деле… я даже слегка смутился… нельзя же при посторонних шептать что-то на ухо жене, смеяться и трепать ее по щечке…»

Ранее в том же году, когда планы президентской кампании 1960 года стали обретать зримую форму, Джеки испытывала серьезные опасения касательно того, как все это отразится на их жизни, и обратилась за советом к Джо Олсопу. Она сомневалась, стоит ли игра свеч, учитывая, что она не видит мужа с дочерью в одном месте хотя бы два дня подряд, а когда они с Джоном все-таки встречаются, то от усталости даже разговаривать не в силах. Однако Олсоп сказал, что именно эта единственная игра и стоит свеч, и Джеки потом снова и снова обдумывала его слова. Постепенно она приняла точку зрения Олсопа и стала находить плюсы в сложившейся ситуации.

Политические запросы мужа Джеки поддерживала, но не всегда с энтузиазмом. В силу прирожденной осторожности и сдержанности она недолюбливала биографов, как и журналистов. Даже вполне доброжелательных писателей вроде историка и политика Джеймса Макгрегора Бёрнса, который с согласия семейства Кеннеди писал краткую биографию Джека во время кампании 1960 года. Макгрегор Бёрнс интервьюировал Джеки, как и прочих членов семьи, и она показалась ему наименее открытой: «Она держалась уклончиво, но была очень вежлива. Отвечала на мои вопросы, однако не подпускала близко». Когда в октябре 1959 года Бёрнс прислал Кеннеди рукопись, семью весьма огорчил получившийся портрет: автор, конечно, симпатизировал Джону, однако в книге явно прослеживались вполне понятные сомнения насчет того, насколько полно он приемлет либеральный курс. Бёрнс получил от Джеки письмо, по его словам «милое, но недовольное». Когда речь заходила о Джоне, Джеки, словно тигрица, защищала имидж и репутацию мужа. Ей не понравилось, что автор называет ее не Жаклин, а Джеки: «Не люблю это имя и не хочу, чтобы меня так называли»; но это мелочь. Куда серьезнее были ее претензии к той части текста, где Бёрнс писал о болезни Аддисона, которую Кеннеди скрывали от всех, и перечислял хвори, какими Джек переболел начиная с детства. Не понравился Джеки и рассказ о стараниях Джона завоевать одобрение отца и то, что Бёрнс представил Джона жалким и «непригодным на пост президента».

Бёрнс ответил, что Джон только выиграет от честной информативной книги, написанной без прикрас, но с симпатией, не определившиеся в своем выборе читатели увидят, «какую головокружительную карьеру сделал Кеннеди, а главное – как он вырос и сколь многого достиг». Джеки показала письмо мужу и написала примирительный ответ, согласившись с доводами Бёрнса: «Уверена, получится книга, которой все мы будем гордиться». Однако в глубине души обида осталась. Бёрнс старался быть нейтральным и объективным, но, как сказал другой биограф, испытавший на себе тяжесть недовольства семьи, «для Кеннеди нейтральность сама по себе грех».

Джеки стремилась защитить мужа от куда более серьезных упреков, которые курсировали в ту пору: о нем говорили, что он марионетка в руках властного отца. Джо безусловно был противоречивой фигурой. Лора Бергквист, талантливая журналистка, сотрудница журнала Look, на протяжении всей кампании сопровождавшая Джека, писала: «Поговаривали, что фактически всем заправляет старый Джо, якобы он покупает для сына этот пост и имеет на Джона огромное влияние. Многие из моих авторитетных вашингтонских знакомых, как политиков, так и журналистов, не принимали Кеннеди всерьез, считали его “золотым мальчиком”, которым руководит Папочка…» Не секрет, что в 1952-м Джо «одолжил» финансово ненадежной Boston Post полмиллиона долларов, чтобы газета поддержала Джона в предвыборной гонке за кресло сенатора, а Джон с присущей ему прямотой признался в интервью репортеру Флетчеру Нибелу, что им «пришлось купить газету». В статье, посвященной кандидатам на президентский пост и опубликованной в журнале Time в ноябре 1958-го, среди минусов Кеннеди назвали вероисповедание, а затем «слухи, что его отец-миллионер, бостонский финансист Джо Кеннеди, готов потратить любые деньги, лишь бы обеспечить сыну победу на выборах; эти слухи категорически отрицаются самими Кеннеди, но старательно раздуваются оппонентами». Джеки, как писал Time годом раньше, «позволила себе мастерски упростить образ свекра, защищая его от обвинений, что он руководит карьерой собственных детей. “Вы, – сказала она, – рисуете его этаким гроссмейстером, который ловко передвигает фигуры на шахматной доске… тогда как он вообще-то милый пожилой джентльмен, с которым мы видимся в День благодарения и на Рождество”». Бёрнс согласился убрать из книги пассаж о болезни Аддисона, слухи о которой и без того выплыли наружу и муссировались сторонниками Линдона Джонсона на съезде Демократической партии в 1960-м. В 1959 году Джеки на передовой защищала интересы мужа, но это была лишь первая из баталий, впереди ждали другие, куда более ожесточенные.

На вопрос, почему Джеки возражала против его книги, Джеймс Макгрегор Бёрнс отвечал так: «Она считала, что я недостаточно подчеркнул серьезность намерений Джона Кеннеди, изобразил его не просто плейбоем, но человеком весьма поверхностным, неспособным возглавить страну. По ее мнению, я был несправедлив к Джеку, преувеличил роль его отца и всей семьи в целом, а в итоге у меня получился образ политика, лишенного стойкости, выдержки, решимости, то есть именно тех качеств, которые необходимы президенту». Кроме того, Джеки считала, что, хотя во время кампании в Луизиане Джон официально поддержал резолюцию Верховного cуда по гражданским правам, сомнения Бёрнса по поводу того, в какой мере он поддерживает либеральный курс, играют на руку простивенсоновскому крылу Демократической партии. Относительная молодость Джона и его репутация плейбоя действительно были серьезными недостатками, особенно по сравнению с опытом Стивенсона и Линдона Джонсона, который любил иронически называть Кеннеди «мальчик».

Пока Джон собирал голоса в Западной Виргинии, 1 мая 1960 года американский летчик Фрэнсис Гэри Пауэрс, выполняя на самолете-шпионе разведывательное задание, был сбит в воздушном пространстве СССР и взят в плен; этот инцидент привел к острому кризису в отношениях между СССР и США. Парижская встреча Хрущева и Эйзенхауэра провалилась, а с нею и переговоры о разоружении. Между тем отношения с коммунистической Кубой ухудшились до явной враждебности, и Фидель Кастро обратился за поддержкой к «бряцающему ракетами» Хрущеву. Бельгийское Конго получило независимость, но там началась анархия, и ООН направила в Конго свои войска для урегулирования кризиса. Ситуация в мире была опасной – кое-кто полагал, слишком опасной, чтобы доверить управление страной сорокалетнему новичку.

Лора Бергквист писала: «Характерной чертой окружения Кеннеди была верность». Главное условие – благоразумная осторожность в обмен на дружбу и личную откровенность; любое нарушение считалось «обманом доверия». В 1957 году Лора Бергквист работала над статьей «История успеха братьев Кеннеди». В разговоре с Тедом Соренсеном она спросила, правдивы ли слухи – в Вашингтоне только об этом и говорили, – что «сенатор и его жена не ладят и живут врозь». Соренсен с жаром все отрицал, сказав, что Джеки не сопровождает мужа по одной-единственной причине – она беременна (Каролиной), и добавил: «Это между нами». «Однако, – пишет Бергквист, – в период между нашим разговором и публикацией статьи в прессе стали появляться всевозможные заметки [на эту тему]. Две-три строчки с фотографией, где сенатор нежно целует жену, прощаясь с нею в аэропорту… Я написала, что миссис Кеннеди не ездила с мужем, так как ждала ребенка. Думала, что к моменту публикации это уже будет всем известно». Тем не менее, продолжает Бергквист, летом 1964 года Соренсен снова поднял эту тему: «Я, мол, обманула его доверие, рассказав о беременности Джеки. Вот так. Он по-прежнему защищал интересы Кеннеди». Журналист Бен Брэдли – из вашингтонских журналистов он и Чарли Бартлетт были ближе всех к Кеннеди – на себе почувствовал, что значит быть отлученным от дружбы, когда Кеннеди решили, что он переметнулся. В августе 1962 года в журнале Look вышла статья «Кеннеди против прессы», которую написал муж Лоры Бергквист, Флетчер Нибел, и которая стала источником неприятностей для Брэдли, поскольку в статье цитировались его слова: «Практически невозможно написать так, чтобы Кеннеди остались довольны. Даже если напишешь статью в совершенно благожелательном ключе, они непременно найдут к чему придраться». До этого Брэдли с женой регулярно бывали в Белом доме, раз или два в неделю ужинали у Кеннеди, общались с ними по телефону, но за упомянутый «проступок» были отлучены от Белого дома на целых три месяца. В 1975 году, когда Брэдли опубликовал свои мемуары «Разговоры с Кеннеди», Джеки вообще перестала с ним общаться.

Весной 1960-го Джеки узнала, что снова беременна, но в ходе кампании предварительных выборов продолжала сопровождать мужа в некоторых поездках, в том числе в заснеженный Висконсин. Она находилась подле мужа в милуокском отеле, когда сообщили о неудовлетворительных результатах первичных выборов. Джек обошел Хамфри, но получил всего 56 процентов голосов, причем электорат четко разделился на католиков и протестантов. Как ни пытался Джек уклониться от религиозного аспекта, ему предстояло столкнуться с ним лицом к лицу на первичных выборах в Западной Виргинии, где проживало 95 процентов протестантов и только 5 процентов католиков. В Западную Виргинию Джек отправился вопреки совету отца; Джо считал, что «этот штат нам особо не нужен, а тамошние жители растерзают его за то, что он католик». Сын настоял на своем. Религиозный аспект всплыл, подтвердив мнение вашингтонских экспертов, что католику никогда не стать президентом, и репортеры толпами хлынули в Западную Виргинию, а вместе с ними, как писал Олсоп, в ответ на отчаянные призывы лагеря Кеннеди туда же устремились сотрудники его предвыборного штаба «с чемоданами долларов».

Пока Джозеф Кеннеди дергал ниточки за кулисами, наводняя штат деньгами и обращаясь к сомнительным мафиозным связям, чтобы помочь сыну, Джеки тоже сосредоточила усилия на Западной Виргинии. Нуала Пелл, жена Клейборна Пелла, сенатора от Род-Айленда и близкого друга Кеннеди, так вспоминала об участии Джеки в предвыборной кампании в Западной Виргинии: «Сотрудники штаба постоянно ворчали, что Джеки не интересует кампания… и они заставят ее что-то делать, но должна сказать, когда Джеки говорила со всеми этими шахтерами и работягами, она была бесподобна, и все вокруг только ахали да охали… Она с легкостью завоевывала сердца».

Происходящее смешило Джеки, она описывала в письме к Гору Видалу, как пойдет в супермаркеты общаться с несговорчивыми избирателями: «Представляешь, я стою у касс и должна пожимать руки покупательницам, выходящим из магазина, а они изо всех сил стараются избежать контакта – прячутся за полками с товаром, стремглав бегут по проходам, забиваются в углы». Именно в Западной Виргинии Джеки (и Джон тоже) впервые столкнулись с настоящей бедностью, поскольку многие горняки сидели без работы. Кеннеди жили в коконе собственной сытой жизни, поэтому нищета и голодное существование местных жителей стали для них потрясением. Как хозяйка Белого дома Джеки помнила ту поездку и позаботилась, чтобы все контракты на производство стеклянной посуды для президентского дома отправляли в Западную Виргинию.

Беременность не позволяла Джеки активно участвовать в кампании 1960 года, но она делала все возможное, чтобы помочь мужу. Лично следила за тем, как в кампании задействовали жену Тедди, Джоан, самую молодую и красивую из женщин Кеннеди. С точки зрения семейства Джоан наверняка была идеальной невестой: католичка, девственница, получившая образование в манхэттенвиллском монастыре Святого Сердца, где обучались все девочки Кеннеди. Когда ей было двадцать один, ее познакомили с двадцатипятилетним Тедди Кеннеди; по наущению матери его пригласили открыть в Манхэттенвилле новую гимназию, и на этом событии присутствовали семеро членов клана. Джин, в свое время познакомившая Этель и Бобби, представила Джоан «младшему братику», высокому крупному красавчику Тедди. Джоан выросла в Бронксвилле, на глазах у Кеннеди, так что о ней знали всё. Роуз – позднее она рассказывала невестке, как молилась, чтобы Тед взял в жены милую девушку-католичку, – на всякий случай после разговора с самой Джоан навела справки у матушки Элизабет О’Брайен, директрисы монастырского колледжа. Фактически это был, как грустно вспоминала Джоан, брак не столько по любви, сколько по приказу извне. Тед весьма невнятно сделал Джоан предложение, а потом надолго уехал помогать брату в предвыборной кампании по переизбранию в сенат, изучал право в Виргинии и вернулся уже к помолвке. Несмотря на это, Джоан говорила: «Все считают, что наш брак заключен на небесах… мои свекор и свекровь, мои родители, мои подруги и друзья Тедди».

Джоан колебалась, стоит ли выходить замуж за малознакомого молодого человека, но Джо Кеннеди наотрез отказался отменить или хотя бы отложить свадьбу. Джоан не удалось отвертеться от навязанной ей роли, ведь Кеннеди не могли позволить, чтобы одного из них публично отвергли. Тедди тоже испытывал сомнения, в чем признался другу накануне свадьбы, но было слишком поздно: семейные надежды неумолимо направили пару к алтарю. Джек, который был у брата на свадьбе шафером, честно просветил Тедди насчет брака, и его наставления весьма отличались от общепринятых. «Кардинал Спелман рассуждал о святости брачных обетов, а за алтарем Джек читал совсем другую проповедь о том, что такое брак для мужчины из клана Кеннеди», – писал Лимер. По-своему Джоан и Тедди любили друг друга, но Тедди, несмотря на обаяние и прекрасный характер, все же унаследовал от старших Кеннеди кое-какие не самые приятные качества, и Джоан, натуре утонченной, недоставало жесткости, чтобы противостоять требованиям семейства. В лице Джеки, которая всегда чутко относилась к уязвимости молодости, Джоан обрела друга и защитницу.

Джеки особенно оберегала юную Джоан, когда им приходилось жить бок о бок со всеми Кеннеди. Джоан, одаренная пианистка, не могла соперничать с Кеннеди в физической подготовке, но, как ехидно заметила Джеки, «ей достаточно было прийти на корт в леопардовом купальнике, и она могла совершенно не беспокоиться об ударе Юнис справа или ударе Этель слева». В сопротивлении массовым занятиям спортом Джеки стала союзницей Джоан. «Мы с тобой не как все», – говорила она. Джоан вспоминала: «Летом все члены семьи с утра до вечера проводили время сообща – играли в футбол, ходили под парусом, сражались в теннис, катались на водных лыжах, весь день, все сообща. Только Джеки уходила в дом, читала или рисовала, а я по ее примеру шла к себе, играла на фортепиано и читала. Иногда мы вдвоем гуляли по пляжу, разговаривали… Джеки чудесная, именно она помогла мне почувствовать, что быть собой не стыдно, а наоборот».

Полтора года после свадьбы Тедди и Джоан жили с его родителями то в Хайаннисе, то в Палм-Бич, то на чемоданах, пока Тедди разъезжал по западным штатам, вербуя брату новых сторонников. Весной 1960-го Джеки приехала в Бронксвилл, чтобы помочь Джоан после рождения дочери Кары. Затем она сняла для молодых Кеннеди дом в Джорджтауне, неподалеку от своего, наняла прислугу и нашла няню-ирландку, старинную приятельницу Мод Шоу. «Это было все равно что обрести заботливую старшую сестру, – вспоминала Джоан. – Когда я приехала с малышкой [в Вашингтон], она встретила меня, отвезла домой, все там показала, удостоверилась, что все в порядке, а потом еще сбегала и купила мне кое-какие продукты».

Джеку понравилось, что его будет сопровождать одна из фотогеничных женщин Кеннеди, и уже спустя две недели после приезда в Вашингтон Джоан отправилась с ним в Западную Виргинию. Джеки одолжила Джоан свои платья, а по возвращении подробно обо всем расспросила. Вообще-то она использовала Джоан, которая ни о чем не подозревала, в качестве дуэньи-компаньонки при Джеке. «Помню, она [Джеки] сказала мне: “Будь все время рядом с Джеком, приклейся к нему. Не давай никому втиснуться между вами, особенно когда будут фотографировать”», – рассказывала Джоан. Джеки хотела избежать сплетен: если Кеннеди надо сфотографировать с красивой женщиной, пусть это будет жена брата, член семьи. Джеки ободряла Джоан: «Они с удовольствием встретятся с тобой, потому что ты Кеннеди, а Джин Смит – всего лишь Джин Смит, хоть и родная сестра Джека». Горняки приветствовали белокурую красавицу Джоан, одетую в модную короткую юбку, громким восторженным свистом. «Джеку вправду понравилось, что все эти парни свистели при виде меня, [но] он не был уверен, хорошо ли для его кампании брать меня в такие места, где мне свистят. А по окончании кампании подарил мне серебряную сигаретницу с гравировкой: “Ты слишком красива для подобных случаев. С любовью, Джек”».

10 мая, в день первичных выборов в Западной Виргинии, Джек вернулся в Вашингтон подавленный и как на иголках ждал результатов вместе с Джеки, которая пригласила на ужин чету Брэдли. Джек был далеко не уверен в итогах. После ужина четкая картина распределения голосов еще отсутствовала. Джек быстро переговорил по телефону с Бобби, который ждал результатов в Чарлстоне, а затем Кеннеди и Брэдли вчетвером отправились в кино. Джек не мог сосредоточиться на фильме, то и дело выскакивал из зала, звонил Бобби, потом возвращался на свое место и задумчиво постукивал ногтем по зубам – явный признак озабоченности. Когда они вернулись домой, позвонил Бобби и сообщил о поразительной победе. На радостях выпили шампанского, после чего на личном самолете Джека вылетели в Чарлстон праздновать триумф.

Когда они прибыли, женщин сразу оттеснили на задний план. Брэдли вспоминает: «Кеннеди игнорировал Джеки, а ей определенно не нравилось быть в стороне. Тогда она еще не стала национальной знаменитостью и в тот вечер стояла с Тони [женой Брэдли] на лестнице, никто не обращал на них внимания, а Джон выступал перед телевизионщиками. Позднее, когда Кеннеди праздновал свой триумф и все в зале кричали от восторга, Джеки тихонько исчезла, пошла в машину и сидела там одна, пока Кеннеди не засобирался лететь обратно в Вашингтон».

Брэдли еще в 1959-м отмечал нелюбовь Джеки к бессмысленным и шумным политическим сборищам. Она тогда присутствовала на подобном мероприятии в Мэриленде. «Я пристально наблюдал за Джеки; казалось, она испытывала почти физический дискомфорт, когда медленно вошла в многолюдный зал, где все на нее глазели – не говорили с ней, просто глазели. И она – впоследствии такая реакция стала привычной – словно набросила на лицо невидимую вуаль, ушла в себя. Физически присутствовала здесь, но мыслями, душой была далеко…»

Джек не обращал внимания на жену в минуты политического триумфа, и это вполне характерно: в бизнесе и политике женщины для него не существовали. «Возможно, всему виной ирландская кровь, – писала Лора Бергквист, – но, по-моему, он не принимал женщин всерьез как соратниц, единомышленниц и коллег. Он женился на Джеки, которая отличалась собственным, оригинальным складом ума, [однако], как мне сказал Бобби, “она подходит Джеку, потому что он знает, она не из тех жен, которые спрашивают вернувшегося домой мужа: Ну, что там новенького в Лаосе?”». Бергквист восхищалась духовной стойкостью Джеки и чувством собственного достоинства: «Она была очень сильной личностью. И выжила в семье Кеннеди только потому, что упрямо оберегала свою личную жизнь, умела твердо сказать “нет” и жить по своим правилам. С Джеком при всем его обаянии приходилось нелегко. Но Джеки не позволяла собой командовать. А могла бы».

Джон Кеннет Гэлбрейт на вопрос, интересовалась ли Джеки политикой и обсуждала ли ее с мужнем, ответил: «По некоторым крупным вопросам Джеки была хорошо информирована и имела свое мнение, но в текущих делах Демократической партии не участвовала, совершенно не участвовала. Предвыборные речи слушала так, будто происходящее вообще ее не касается». Однажды утром супруги Кеннеди в связи с выборной кампанией собирались выехать в окрестности Вашингтона. Как вспоминал Гэлбрейт, после завтрака оба сели в машину, «Джон со своими речами, а Джеки с мемуарами Сен-Симона, которые читала всю дорогу». По словам Гэлбрейта, Джеки не очень интересовалась политикой, но в одной сфере была «совершенно необходима» Джеку: «В первую очередь он полагался на ее суждения о людях. Об этом крайне редко упоминают. Джек был склонен оценивать окружающих по внешности, а Джеки смотрела глубже, видела, что они замышляют, и умела отличить тех, кто действительно что-то из себя представляет, от тех, кто лишь выпячивает собственную персону. Критический взгляд Джеки, иногда благожелательный, иногда нет, имел огромную важность. Из моих знакомых Джеки лучше всех замечала фальшь и людей, которые заняты саморекламой, и не скрывала своего умения».

В мае и июне, во время подготовки к съезду демократов в Лос-Анджелесе, на котором будет избран кандидат в президенты, Джеки почти не видела мужа – он колесил по стране. В конце июня он на десять дней вернулся домой, чтобы отдохнуть перед отъездом в Лос-Анджелес в июле. В международном аэропорту его встречали три тысячи человек, люди махали флажками, играл оркестр, девушки визжали от восторга. В пятницу 16 июля Джон вместе со Стивенсоном, Джонсоном, Хамфри и Саймингтоном – кандидатами, которых он обошел, – сидел на трибуне, а затем обратился с речью к восьмидесятитысячной толпе, собравшейся на лос-анджелесском стадионе. Это была речь молодого человека: «Сегодня нам необходимо думать о будущем, потому что мир меняется. Старая эпоха подходит к концу. Прежние методы более не годятся… мы стоим на новом рубеже – рубеже 1960-х, впереди ждут новые возможности и новые опасности, несбывшиеся надежды и новые угрозы… Я говорю не об обещаниях, а о конкретных задачах. Не о том, что я готов предложить американскому народу, но о том, чего хочу просить от народа. Я обращаюсь к его гордости, а не к кошельку. Прошу больше самопожертвования, а не покладистости…»

По обе стороны от Джона в эти минуты находились родственники, но двое самых важных членов семьи отсутствовали. Джо Кеннеди всю неделю укрывался от посторонних глаз в Беверли-Хиллз, в доме своей приятельницы Марион Дэвис, да и вообще много месяцев не показывался на публике, руководил из-за кулис предвыборными делами. Утром в ту пятницу он вылетел в Нью-Йорк, чтобы посмотреть триумф сына по телевизору. В уединенном доме в Хайаннисе загорелая Джеки, проведшая всю съездовскую неделю с Каролиной и Мод Шоу, смотрела взятый напрокат телевизор вместе с Джанет, Хьюди и маленькими Джанет и Джейми Окинклосс, которые приехали из Ньюпорта навестить ее. Кроме того, присутствовали два репортера «Лайфа», запечатлевшие, как Джеки говорит с мужем по телефону до и после объявления победителя. «Разве это не чудесно? Тебе не кажется?» – спросил ее муж, словно ища подтверждения. В 2.45 утра Джеки вышла на крыльцо, где ее встретил ослепительный свет софитов и шквал вопросов газетчиков, теле– и радиожурналистов, собравшихся возле дома для импровизированной пресс-конференции. «Я думала, я тут в одиночестве», – ехидно заметила Джеки, но призналась, что «очень взволнована», а потом удалилась под тем предлогом, что хочет послушать официальное выступление Джека. На следующий день она устроила пресс-конференцию для сорока журналистов в гостиной дома Джо Кеннеди и на сей раз отвечала на их вопросы с обычной застенчивой сдержанностью.

В качестве подарка к триумфальному возвращению мужа Джеки написала его портрет – в треуголке с надписью «Эль сенаторе» он стоит в наполеоновской позе на палубе их маленькой яхты, в окружении членов семьи. Тем временем дом Кеннеди буквально попал в осаду. Три машины заехали на участок Кеннеди, и их пассажиры десантировались на лужайки, щелкали камерами, ощипывали цветущие кусты на память и разгуливали как у себя дома, пока полиция не попросила их очистить территорию. Другие любители сувениров успели оборвать вьющиеся розы у забора перед домом Джона и Джеки, прежде чем там установили защитное ограждение. Самолеты, летящие на малой высоте, фотографировали усадьбу, иные фотографы делали снимки с моря.

Джона ждали вечером в воскресенье. В тот день к Джеки приехали целых два парикмахера, чтобы привести в порядок ее прическу перед встречей с мужем. На белом «кадиллаке» (за рулем сидел Магси О’Лири) Джеки в сопровождении маленькой Джанет поехала в аэропорт, куда прибыли все Кеннеди и большой самолет с журналистами. Джон вышел последним, и в здании аэропорта его встретила Джеки, а затем кандидат в президенты на автомобиле с открытым верхом сквозь шумные толпы отправился домой. Устало поблагодарив собравшихся, он сказал, что хотел бы войти в дом прежде, чем Каролина уснет, а через пять минут появился с малышкой на руках. Позднее, с восхищением разглядывая подарок жены, он пошутил: «Не знаю, с чего она вдруг решила, что у меня комплекс главнокомандующего». В свою очередь в конце месяца он подарил жене на тридцать первый день рождения свою картину с изображением любимого уголка семьи в Хайаннисе. Следующим утром они с Джеки, Бобби и Этель устроили пикник на борту семейной яхты «Марлин» и на другой день тоже выходили в море, однако обещанный отпуск продлился всего две недели, после чего Джон снова созвал свою команду, чтобы приступить к второй фазе – единоборству с кандидатом от республиканцев, вице-президентом Эйзенхауэра Ричардом Никсоном.

В начале августа Норман Мейлер, одетый в плохо отутюженный черный костюм, весь в поту, стоял в толпе журналистов, политиков и полицейских, дожидаясь своей очереди задать Джону вопросы, необходимые, чтобы написать для Esquire статью «Супермен идет в супермаркет». Помимо многочисленных зевак на лужайке и политиков, которые «увековечивали» свой визит в Хайаннис, позируя фотографам на веранде, в желто-белой гостиной Джеки собралась масса гостей: Артур и Мариан Шлезингер, корреспондент Saturday Evening Post Питер Маз, фотограф Жак Лоу и помощник Кеннеди по связям с прессой Пьер Сэлинджер. Мейлер отметил про себя, что хозяйка не в восторге от нашествия в ее дом, хотя и скрывает недовольство. Предложив ему безалкогольный прохладительный напиток, она пошутила: «У нас, конечно, есть и кое-что покрепче…» В этом вся Джеки – она попыталась выбить почву из-под ног у журналиста, который и без того нервничал. Намекнула на обвинения «в пьянстве и неподобающем поведении», которые были предъявлены Мейлеру в прошлом месяце, когда он, изрядно навеселе, вышел из бара в Провинстауне (Кейп-Код) и с криками «Такси!» кинулся к полицейской машине.

Мейлер обратил внимание на ее «стильную внешность» и «тонковатые, но соблазнительные» икры. Дотошный Мейлер нервировал Джеки, не в пример женщинам-репортерам, засыпавшим «жену кандидата» обычными пустыми вопросами, он задавал вопросы, требовавшие размышлений. Джеки избрала тактику отлучек: за время интервью она минимум раз пять вставала, исчезала на две минуты, потом возвращалась на три. «Она определенно знала свои слабости, – писал Мейлер, – и хотела собраться с мыслями». Джеки опасалась не зря, поскольку Мейлер, как никто другой, выказал в своей статье необычайно острую наблюдательность. Подобно большинству мужчин, он не устоял перед Джеки, перед ее дипломатичностью и «подспудной жесткостью». Первое впечатление – милая, чистенькая, жизнерадостная выпускница колледжа, удачно выскочившая замуж, – изменилось, когда он уловил недовольство Джеки по поводу нашествия чужаков на ее территорию. «Джеки Кеннеди напоминала кошку, гибкую, дикую, с встопорщенной шерсткой». Когда она подколола его насчет чая с вербеной, «в ее глазах блеснула жесткая насмешка, как у зловредной восьмилетней девчонки». Если «стильность» Мейлер замечал и на фотографиях, то теперь он обнаружил в Джеки еще одно качество, которое искренне его удивило, – застенчивость. «В ней чувствовалась некая отстраненность, не напускная, не холодная, не направленная на кого-то конкретно, просто отстраненность…» Она явно была в центре внимания. «Все конечно же смотрели на нее, прикидывали, весело ей или нет… она обладала тонким чувством юмора, сосредоточенным на абсурдностях окружающего мира. Было в ней что-то от солдата, который успел недели две пробыть на фронте. Смех как бы отступил в прошлое, – писал Мейлер. – Джеки Кеннеди мне понравилась. Совершенно не чопорная… пожалуй, в ней сквозила некая сумасшедшинка, которая наводит на мысль о грядущей драме…»

Мейлер интервьюировал и самого кандидата, снова проявив недюжинную наблюдательность. Он отметил прекрасные манеры Кеннеди, «лучше, чем у многих выпускников Гарварда», но за учтивым фасадом, как и в случае с Джеки, разглядел «отстраненность человека, который в одиночку приобрел определенный опыт побед и утрат, соприкоснулся со смертью, и это отдалило его от всех». Далее Мейлер пишет: «У Кеннеди с десяток лиц. Его личность излучала мягкую силу, трудно поддающуюся описанию, вроде сухого тепла; глаза у него большие, с серой радужкой и на удивление яркими белками – глаза горца. Его внешний облик меняется вместе с настроением, поэтому наблюдать за ним интереснее, чем слушать, что он говорит. В какой-то момент он вдруг выглядел старше своих лет, будто уже под пятьдесят – высокий, стройный, загорелый профессор с приятно обветренным лицом, не особенно красивый, а буквально через пять минут, когда он стоял на лужайке перед микрофонами и телекамерами, отвечая на вопросы журналистов, его облик претерпел метаморфозу, и он снова стал похож на кинозвезду – яркая внешность, уверенные манеры, быстрые жесты, энергия, неизменно присущая успешным актерам».

Поток официальных посетителей не иссякал, мешая Джону выходить в море на «Марлине» и «Виктуре», в частности, приехали и два главных его оппонента на лос-анджелесском съезде – губернатор Эдлай Стивенсон, давний герой либерального крыла Демократической партии, и Линдон Джонсон, которого после долгих и ожесточенных споров между их сторонниками Джек выбрал своим кандидатом в вице-президенты. Кеннеди не особо симпатизировал Стивенсону, любимцу Джеки. Он считал губернатора занудой и как мужчина не мог понять харизматической привлекательности, какой тот, лысеющий, с брюшком, обладал в глазах многих красивых женщин.

Долговязый Линдон Джонсон, сенатор от штата Техас, лидер сенатского большинства, играл важную роль на вашингтонской сцене; для многих стало сюрпризом, что этот влиятельный человек готов довольствоваться ролью второй скрипки при Кеннеди, который намного моложе его и ниже по статусу. Для Джона тандем с Джонсоном означал голоса избирателей в южных штатах, кроме того, он ценил политическую компетентность Джонсона. Джек был достаточно независим, чтобы проигнорировать враждебность Бобби к Джонсону, поскольку эти двое питали друг к другу прямо-таки животную неприязнь. По натуре Джонсон был переменчив и непредсказуем: «актер, лицедей, то учтивый, то грубый, то мягкий, то властный, то великодушный, то мстительный», как писал один из его недавних биографов.

Джонсон родился в Техасе, в сельской местности к западу от Остина. Семья бедствовала, и, в отличие от Джека, ему довелось испытать на себе нищету, поэтому он видел Америку, которой не увидишь из окна благоустроенного дома в Джорджтауне. Безжалостно амбициозный, остроумный, ловко манипулирующий людьми, Джонсон пробился наверх, на политический Олимп. Культивируя образ этакого мачо, он бывал грубоват; к примеру, известное его высказывание «Эдлай Стивенсон писает сидя» насмешило и Джона и Джеки. Гарвардские интеллектуалы, особенно близкие друзья Бобби Кеннеди, считали Джонсона неотесанной деревенщиной, но Джек ценил его непревзойденные политические навыки и знания, необходимые на Капитолийском холме.

Джеки уже познакомилась с женой Джонсона, Клаудией Тейлор, которую все называли «Леди Бёрд»; она устраивала для жен новых сенаторов званые обеды, и Джеки бывала на них. Это была незаурядная женщина – способная, хладнокровная, сильная. Ей недоставало утонченности и шика, присущих Джеки, зато она была проницательна, мудра и хорошо разбиралась в людях. Казалось бы, эти две женщины – два противоположных полюса, и у них не может быть ничего общего, однако они относились друг к другу с уважением и симпатией. Единственное, что роднило обеих, – преданность мужьям и стойкость, с какой они принимали их измены. Леди Бёрд была настоящей боевой подругой политика, и Джонсон целиком зависел от ее поддержки и помощи, хоть и обращался с нею порой очень жестко.

Леди Бёрд видела в Джеки, при всей ее эффектности, трогательную уязвимость. «Для меня она была маленькой хрупкой девочкой… посмотришь на нее, и сразу хочется помочь, такой она оставалась на всем протяжении нашего знакомства». Позднее Джеки вспоминала, как ее впечатлила спокойная деловитость Клаудии, которая буквально все записывала в блокнот: «Услышав какое-нибудь имя, она тотчас его записывала. Иногда мистер Джонсон спрашивал: “Дорогая, ты не знаешь телефон такого-то?” И миссис Джонсон знала, всегда. При этом она неизменно сохраняла олимпийское спокойствие…» Джеки завоевала Леди Бёрд, обращаясь к ней за помощью. «Ума не приложу, как мне быть…» – говорила она своим детским голоском. И Джон, и Джеки беспокоились, как участие в финале выборной кампании скажется на беременности, Джеки ужасно боялась еще одного выкидыша. Сразу после съезда в Лос-Анджелесе Джек позвонил Джонсонам и спросил, не может ли Клаудия взять на себя женскую часть кампании.

Для Джеки будущее таило и другие страхи. В разговоре с Уолтером Ройтером, председателем Объединенного профсоюза рабочих автопромышленности, во время его визита в Хайаннис-Порт она выразила свои опасения по поводу президентства вообще и возможного убийства в частности. (В 1948 году вооруженный преступник пытался убить Уолтера Ройтера, а в 1949-м покушались на жизнь его брата, Виктора.) Спутник Ройтера Джек Конвей вспоминал: «Ее прямо-таки преследовала мысль, что ее жизнь изменится, и жизнь Кеннеди тоже, она упорно думала о том, как защитить мужа от возможных покушений. Спрашивала, как меры безопасности отразятся на их семейной жизни. Ройтер ответил: “Главное – не позволяйте этим предосторожностям сломать вашу жизнь, надо просто жить дальше”».

Джеки, всегда оберегавшую свою приватность, беспокоили и те требования, какие жизнь на виду предъявит к ней и к ее семье. Когда Джо Олсоп после съезда навестил Кеннеди в Хайаннис-Порте, она рассказала ему о своих опасениях. (Двоюродный брат Элеоноры Рузвельт, Олсоп хорошо знал изнанку жизни в Белом доме и роль первой леди; Джеки, как всегда, обратилась за советом по нужному адресу.) Она устроила прием для шестидесяти журналистов, после которого у нее возникли неприятные предчувствия. Олсоп посоветовал ей не идти на поводу у эмоций, относиться к приемам для прессы так же, как к благотворительным мероприятиям по сбору денег. Джеки сказала, что пришла в ужас от иных личных вопросов, которые задавали ей женщины-репортеры, а вдобавок представила себе, как они будут охотиться за малышкой Каролиной и, если не защитить дочку, превратят ее в этакую Шерли Темпл. Другие женщины клана Кеннеди обожали публичность, и это еще усиливало раздражение Джеки, а Джон, по ее словам, не умел толком провести грань между публичностью и частной жизнью. Олсоп помог Джеки преодолеть эту двойственность ради высокой политической цели и с уважением относиться к власти, которую она обрела внезапно, не прилагая усилий, – через брак. Если все пойдет как надо, она сумеет обратить власть в свою пользу.

Разжигая соперничество между женами кандидатов, пресса много писала об увлечении Джеки парижской модой. В начале последнего этапа предвыборной гонки между Кеннеди и Никсоном Джеки, как она призналась Олсопу, находилась на грани нервного срыва. Предложение мужа провести пресс-конференцию и опровергнуть критику возмутило Джеки, но Олсоп в письме посоветовал ей: «Дорогая, всем хорошо известно, что вы преданная и восторженная клиентка Givenchy. Думаю, будет полезно, если газеты напечатают заметку-другую о том, что сейчас, в интересном положении, вы покупаете платья в Bloomingdale’s».

Джеки последовала его совету и пригласила группу модных обозревателей, чтобы продемонстрировать, как она примеряет платья для беременных. Она рассказала, что очень расстроилась, прочитав в воскресном приложении к New York Times, что многих американок раздражают ее «чертовски шикарные наряды» и что, по их мнению, она слишком гонится за модой. В статье приводилась цитата из женского журнала, будто Джеки тратит на парижских кутюрье по 30 тысяч долларов в год. Джеки посетовала: «Нападки сыплются на меня почти так же часто, как упреки по адресу моего мужа, что он католик. По-моему, это ужасно несправедливо. Я редко когда покупаю больше одного костюма или одного пальто от Balenciaga и Givenchy. Чтобы потратить суммы, о которых идет речь, мне пришлось бы заказать белье на соболях. – Несколько опрометчиво она добавила: – Уверена, я трачу на одежду меньше, чем миссис Никсон. Она одевается у Элизабет Арден, а там любая вещь стоит как минимум двести, а то и триста долларов». На это замечание тотчас последовал ответ: мисс Арден – «пламенная республиканка» и часто продает миссис Никсон одежду по себестоимости. Пэт Никсон, когда журналисты выследили ее в Атлантик-Сити, гордо продемонстрировала бирюзовое платье из шерстяного джерси, купленное за 49 долларов, и заявила: «Я не стану комментировать гардероб миссис Кеннеди. Не имею привычки критиковать других. Я покупаю себе одежду в обычных магазинах в Вашингтоне, иногда в Нью-Йорке, но одежда для меня не самое важное».

Джеки заручилась поддержкой Дианы Вриланд, «старшины» мира моды, бывшего главного редактора Voque, а ныне – Harper’s Bazaar, объяснила, что должна теперь одеваться у американских кутюрье и сделать эту новость достоянием общественности, а тем самым отмести и инсинуации прессы, будто она носит парижские наряды, и положить конец сравнениям ее любви к французской моде c бережливым патриотизмом миссис Никсон. Дэвид Дубинский, глава Международного профсоюза швейников, в разговоре с Джоном тоже выразил неудовольствие. Чтобы продвинуть свой новый образ, Джеки понадобилось несколько американских платьев для пресс-релиза 1 октября, иначе, как она опасалась, ее снова выставят поклонницей французской моды.

Если отвлечься от мышиной возни вокруг пустяков вроде моды, Джеки, из-за беременности все более ограниченная в передвижениях, твердо решила сделать все «в поддержку дорогого Джона», как она сказала своей подруге Еве Фаут, и стала активнее интересоваться ходом предвыборной кампании, так что Дж. К. Гэлбрейт недооценил ее интерес к политике. С тех пор как Джо Олсоп убедил ее, что игра стоит свеч, она делала все ради победы мужа. Осенью 1960-го, в преддверии выборов, Джеки написала Теду Соренсену памятную записку, приложив записки одной из своих подруг, лоббистки от медицины Флоренс Махони, на случай, что эта информация пригодится для речей Джона. Она особенно подчеркнула важность так называемого Польского меморандума Михала Цеплинского для «польской речи» Джека, а равно и выступления еще одного известного поляка в Чикаго 1 октября. Кеннеди поддерживали не все поляки, здесь сыграли свою роль их неприязнь к ирландскому духовенству и возросшая популярность Никсона после его визита в Польшу.

Джоан Брейден, ведущий сотрудник штаба Кеннеди в Калифорнии, работавшая в связке с Бобби, подала Джону список своих предложений, советуя максимально вовлечь Джеки в кампанию. Люди критиковали Джона за то, что в Лос-Анджелесе он не упомянул жену в своем официальном заявлении о согласии стать кандидатом от демократов. Джеки надо бы вести колонку в газетах, считала Джоан. Бобби позвонил Джеки, и Джоан Брейден, тоже на последних месяцах беременности, отправилась в Вашингтон, чтобы стать связующим звеном между Джеки и штабом кампании и защищать Джеки от излишнего давления извне. Они вместе писали статьи в колонку «Жена кандидата», вдобавок Джеки начала свою акцию – «Кофе за Кеннеди». Она просила женщин пригласить девять подруг на кофе (его разливали в специальные бумажные стаканчики с эмблемой акции), и каждая из участниц должна была пожертвовать 10 долларов в поддержку избирательной кампании. Она встречалась с экспертами программы медицинского страхования стариков и с представительницами женских организаций, призывая их отдать голоса за тандем Кеннеди – Джонсон. Присутствовала Джеки и на последнем митинге предвыборной кампании, который состоялся перед отелем «Фридом» в испаноязычном Западном Гарлеме, где с речами к собравшимся обратились, в частности, Элеонора Рузвельт, либеральный сенатор-еврей Лиман, чернокожий местный конгрессмен преподобный Адам Клейтон Пауэлл и сам Джон. «Однако настоящей звездой, несомненно, стала миссис Кеннеди», – вспоминал один из очевидцев. К удовольствию слушателей, она сказала несколько фраз по-испански, а позднее в тот же день обратилась по-итальянски к выходцам из Италии.

Впрочем, как вспоминает Джоан Брейден, возникали проблемы, когда «хороший вкус» Джеки вступал в конфликт с желаниями семейства Кеннеди. Например, они резко разошлись во мнениях касательно ансамбля Синатры Rat Pack. «Джеки не нравилось трио в составе Синатры, Дина Мартина и Питера Лоуфорда, а остальные Кеннеди считали их звездами первой величины, – писала Брейден. – Питер как-никак был членом семьи, трио пользовалось популярностью, а стало быть, надо его использовать. И использовать на всю катушку. С точки зрения Джеки, Rat Pack создавал неправильный имидж, во всяком случае, ей не хотелось, чтобы ее ассоциировали с этим трио, она не желала выступать с ними сообща и, правда куда менее решительно, требовала того же от Джона. Обеспечивая связь Джеки с предвыборным штабом, я должна была сообщить туда ее пожелания и очень опасалась распрей. Однако ее возражения были приняты. Rat Pack исчез из кампании. С той поры я ценю Мартина, Лоуфорда и Синатру за одно качество, какое мало кто соединяет с их именами. За понимание. Они действительно хотели помочь. И если лучший способ помочь – отойти на задний план, так тому и быть».

У Джеки имелись все основания советовать Бобби не подпускать Синатру к избирательной кампании, а тем паче к Джону. В глазах общественности имя певца было связано с мафией с февраля 1947 года, когда пресса сообщила, что он посетил Гавану в сопровождении известных мафиози, братьев Джозефа и Рокко Фискетти, членов чикагской банды Аль Капоне, и Лаки Лучано. Синатру и Лаки Лучано, «отца современной мафии», видели вместе в казино и на вечеринках. Роберт Руарк, известный светский обозреватель, находившийся тогда в Гаване, написал большой материал под заголовком «Синатра играет со странными типами». Новость подхватили другие журналисты, с одним из которых, Ли Мортимером, Синатра подрался в Голливуде. В 1951-м неугомонный Мортимер утверждал, что, направляясь в Гавану, Фискетти везли с собой в ручной клади два миллиона долларов. Заявление так и осталось голословным, однако Джеки полагала, что связываться с Синатрой опасно, поскольку в прессе постоянно циркулируют слухи о его дружбе с мафией. Она продолжала относиться к Синатре с осторожностью и после того, как Джон стал президентом, – приказала своим помощникам не принимать от Синатры никаких пожертвований на реставрацию Белого дома, поскольку это «грязные деньги».

Джеки хватило ума и проницательности понять, что игры, в какие играет Rat Pack, в особенности Синатра и Питер Лоуфорд, далеко не невинны. Она определенно подозревала, что ее муж тоже был не прочь в них поучаствовать. На привлечении Синатры к предвыборной кампании настоял Джо Кеннеди, когда зимой 1959 года пригласил певца к себе на обед и попросил его связаться с известным чикагским гангстером Сэмом Джанканой, чтобы тот помог набрать голоса в Иллинойсе и Западной Виргинии. Синатра, который обожал Джона и считал его прекрасной кандидатурой на пост президента, охотно согласился. Его песня «Большие надежды» (High Hopes) была гимном предвыборной кампании, и, пока Джеки своим «указом» не запретила Rat Pack, Джон несколько раз весной бывал на вечеринках Синатры в Лас-Вегасе и в Палм-Спрингсе. Кеннеди очень привлекало, что вокруг певца постоянно крутились девушки. 7 февраля 1960 года Джон по дороге из Нью-Мексико в Портленд (Орегон) сделал остановку в Лас-Вегасе и посетил концерт Rat Pack. Если верить Блэру Кларку, старому приятелю Джона по Гарварду, а в ту пору корреспонденту CBS, именно там Джон познакомился с красоткой Джудит Кэмпбелл, как две капли воды похожей на Элизабет Тейлор. «Она села за наш столик во время выступления Синатры», – вспоминал Кларк. Все закончилось романом, который растянулся аж на два года и опасным образом связал Кеннеди и мафию, поскольку Джудит оказалась еще и любовницей Сэма Джанканы. Позднее сама Кэмпбелл говорила, что 6 апреля, когда Джеки уезжала во Флориду, она спала с Кеннеди в его джорджтаунском доме. По просьбе Кеннеди она познакомила его с Джанканой, а позднее, в апреле 1960-го, по ее словам, стала курьером между Кеннеди и главой мафии, передавая крупные суммы денег за победу на первичных выборах в Иллинойсе. 22 марта 1960 года ФБР получило информацию, что один из иллюстрированных журналов расследует слухи о «фривольной вечеринке» в доме Синатры в Палм-Спрингсе, на которой присутствовали Джон Кеннеди и Питер Лоуфорд. Дочь Синатры Тина призналась: «Конечно же папа и президент встречались не затем, чтобы играть в гольф…»

Однако самым мощным оружием в предвыборном арсенале Кеннеди было вовсе не превосходство политической машины, смазанной огромными денежными вливаниями Джо Кеннеди, а телевидение. Джон Кеннеди стал первым политиком, покорившим сердца миллионов телезрителей. В 1960 году 88 процентов американцев обзавелись телевизором, для сравнения: десятью годами раньше таких счастливчиков насчитывалось всего 11 процентов. В своей книге, посвященной предвыборной кампании 1960 года, Теодор Уайт писал: «За десять лет телевидение настолько распространило свое влияние, что стало формировать сознание рядового американца, наряду с учебными заведениями и церквами». 26 сентября в эфир транслировали первые (из четырех) дебаты между Кеннеди и Никсоном.

Это был ключевой момент всей кампании – молодой неопытный сенатор против эйзенхауэровского вице-президента. Уайт писал: «Пока не включили камеры, Кеннеди был мальчиком для битья, объектом нападок вице-президента, который ставил ему в упрек незрелость и отсутствие опыта. Но как только сенатор появился на экране, стало ясно, что он ни в чем не уступает вице-президенту. Контраст между этими двумя был огромен. Обычно Кеннеди не знал, куда девать руки: то поправлял галстук, то похлопывал рукой по колену, то поглаживал лицо. Сегодня он являл собою воплощенное спокойствие и хладнокровие. Вице-президент, наоборот, нервничал, выглядел чуть ли не испуганным, порой сердитым, а порой болезненно-изможденным. Пожалуй, не найти лучшей иллюстрации к переломному моменту в американской политике, чем знаменитый кадр, когда перед зрителями предстал ссутулившийся вице-президент с плохо выбритым, напряженным, блестящим от пота лицом, с темными кругами под глазами».

Отзыв несправедливый. Никсон просто отличался нетелегеничностью, у него была настолько прозрачная кожа, что на экране становились видны все волосяные фолликулы, из-за чего он казался небритым, даже если только что побрился. Он нервничал из-за технических неполадок в студии, а Кеннеди, напротив, был расслаблен, так как незадолго до эфира занимался сексом. Голоса тех, кто слушал дебаты по радио, разделились примерно поровну, а вот телезрители в преобладающем большинстве склонялись к кандидатуре Кеннеди. Олсоп, следивший за чикагскими дебатами по радио, решил, что победа за Никсоном. Он воспрянул духом только после звонка двоюродной сестре, дочери Теодора Рузвельта, которая смотрела дебаты по телевизору и безапелляционно заявила: «Что ж, твой кандидат выиграл, а с моим покончено, думаю, и выборы не нужны. Дик сам все завалил».

«Все дело в зрительном образе, – писал Уайт. – В 1960-м телевидение переключило нацию со звука на зрительный образ, вот и все». Он также отметил «количественный скачок», происшедший уже наутро после теледебатов: «Сейчас они горели энтузиазмом, и число их возросло многократно, словно появление на экране, у них дома, придало Кеннеди статус настоящей телезвезды». Служба общественного мнения подсчитала, что теледебаты смотрели и слушали в общей сложности 115–120 миллионов американцев – цифра, прежде не отмеченная в истории. Специалисты пришли к выводу, что из всех полученных голосов около двух миллионов Кеннеди завоевал благодаря телевидению. Поскольку перевес в голосовании составил всего 112 тысяч, эта цифра весьма впечатляет. Умелое использование телевидения перевесило предвзятое отношение к религиозной принадлежности Кеннеди, и после чикагских дебатов его шансы стать первым президентом-католиком невероятно возросли.

В день выборов Джеки встала рано, надо было ехать в Бостон, встретиться с Джоном и проголосовать, а потом вместе с мужем вернуться домой и долго ждать результатов. Джон очень нервничал, рассеянно принял приветственные возгласы толпы в аэропорту Хайанниса, с трудом выдавив из себя напряженную улыбку. Позируя с Джеки перед фотографами, он выглядел усталым, щурился от яркого солнечного света, лицо слегка отекло, и на нем, всегда таком моложавом, вдруг проступили морщинки. Как писал один из очевидцев, «хотя Кеннеди шел привычной размашистой и твердой походкой, некоторые отметили хромоту».

Сначала Джон отправился к родителям на завтрак и вдали от чужих ушей переговорил на лужайке с Джо, а позднее пообедал с женой. В течение дня он несколько раз наведывался в штаб, развернутый в доме Бобби, где на первом этаже всем руководили Кенни О’Доннел и Ларри О’Брайен, на втором этаже в одной детской обосновался эксперт Лу Харрис, подсчитывая голоса по данным, поступавшим по телеграфу и телетайпу, а в другой детской Тедди Кеннеди и Стив Смит сидели на телефонах. В доме толклись Кеннеди и сотрудники предвыборного штаба, дом для прислуги на заднем дворе отдали представителям прессы, включая вездесущих репортеров Life.

Надежды разгорались и гасли по мере поступления противоречивых данных. Ликование по поводу победы в Коннектикуте сменилось разочарованием, когда в 7.15 вечера компания CBS объявила, что, по их расчетам, Никсон выигрывает с перевесом в 450 голосов, но уже через час предсказывала победу Кеннеди с результатом 51 %. Довольный Кеннеди закурил сигару.

Пока радостные Кеннеди перекусывали тунцом, цыплятами, лангустами и сэндвичами с салатом, Джон вернулся к себе домой пожелать доброй ночи Каролине, а потом расслабился за бокальчиком дайкири, своего любимого коктейля, вместе с Джеки и Биллом Уолтоном. Ровно в восемь они втроем сели ужинать в белой столовой, героически не включая телевизор, затем вернулись в гостиную посмотреть результаты. В 10.30, когда уже заговорили о победе Кеннеди, Джеки воскликнула: «Дорогой, ты президент!» Джон покачал головой: «Нет, еще нет». В 11.30 Джеки, полная радужных надежд, легла спать, а Джон пересек лужайку, направляясь к дому Бобби, где творилось что-то невообразимое. Ночью эйфория схлынула, поскольку победу Кеннеди в северо-восточных штатах, где его традиционно поддерживали, уравновесил перевес в пользу Никсона на Среднем Западе. В час ночи из Белого дома по ошибке пришла поздравительная телеграмма от действующего президента Эйзенхауэра, что навело Кеннеди на мысль, что Эйзенхауэр заранее знал о проигрыше Никсона. В 3.30 утра в холле лос-анджелесского отеля «Амбассадор» появился Никсон, чтобы сделать официальное заявление, сопровождала его Пэт Никсон, в слезах. Все ожидали капитуляции, однако Никсон лишь осторожно сказал: «Если так и дальше пойдет, то следующим президентом Соединенных Штатов станет Кеннеди». Джон прокомментировал: «А с чего ему сдаваться? Я бы не стал». Затем, заглянув к отцу, он вернулся домой, разбудил Джеки, сообщил ей последние результаты, немного почитал и в 4.30 лег спать.

Около шести, когда Джеки и Джон еще спали, к полиции, дежурившей вокруг усадьбы, присоединились сотрудники спецслужб – явный знак перехода власти. В 9.30 приехал Тед Соренсен и подтвердил то, что сотрудники спецслужб уже знали: Джон избран тридцать пятым президентом Соединенных Штатов Америки.

Немного погодя прибыл Пьер Сэлинджер и после небольшого совещания согласился, что никаких торжеств не будет, пока Никсон официально не признает поражение. Джон позавтракал с женой и дочкой, затем пошел прогуляться по пляжу с Каролиной, Тедди, еще несколькими членами семьи и Соренсеном, а за ними на некотором расстоянии следовали спецагенты. В полдень он вернулся домой обедать. В половине первого пришло официальное сообщение о победе в Миннесоте, что означало полный триумф. Через двадцать минут Никсон признал свое поражение, заявление зачитал его пресс-секретарь. По мнению Джона, Никсон совершил ошибку, не появившись на публике лично и не поблагодарив тех, кто отдал за него голоса.

Джон снова пересек лужайку, направился к дому Бобби. «Когда Джек вошел в комнату, он уже не был Джеком, – рассказывал один из его помощников. – Это был президент Соединенных Штатов. Мы все встали, даже его брат Бобби. Совершенно инстинктивно». Изумленный Джон надел плащ с капюшоном и пошел в одиночестве погулять по пляжу, пока остальные члены семьи наряжались для парадного снимка возле дома Джона. Характерно, что Джеки снова от всех обособилась. «Где Джеки?» – спросил Джон и отправился искать ее на пляже.

Еще раньше, проявив недюжинную выдержку, Джо Кеннеди заявил, что не пойдет на торжественный вечер в Хайаннисе, где Джек сделает официальное заявление. Он вложил в победу сына две важные вещи – деньги и молчание, и даже в миг триумфа, свершения, когда сбылась мечта всей его жизни и один из Кеннеди (пусть и не он сам) стал президентом, Джо намеревался остаться в тени. Лишь по настоянию Джека он в последнюю минуту дал согласие прийти.

Джеки появилась на публике, сияя от радости, в отличие от свекра, который «выглядел мрачноватым и бледным». После своего выступления Джек первым делом представил собравшимся своего отца. Они стояли, обнимая друг друга за плечи. В ходе предвыборной кампании Джек усиленно подчеркивал, что не разделяет политические взгляды отца, но теперь продемонстрировал, хотя и без слов, любовь и глубокую благодарность.

В заключение речи Джек сказал: «Моя жена и я с нетерпением ждем новую работу и нового ребенка». Но в случае с Джеки рождение ребенка всегда было чревато проблемами, и этот раз не составил исключения. Джеки рассчитывала спокойно пробыть в Джорджтауне до середины декабря, затем поехать в нью-йоркскую больницу, а оттуда самолетом отправиться на Рождество в Палм-Бич, чтобы восстановить силы и 19 января вернуться в Вашингтон на инаугурацию. Но вышло иначе: 25 ноября, сразу после Дня благодарения и через три часа после отлета Джона в Палм-Бич, Джеки вызвали «скорую». Ребенок снова родился раньше срока. Около часа ночи появился на свет Джон Кеннеди-младший. Его отец спешил обратно из Флориды. Победное завершение триумфального года.

8

Принцесса цирка

Она говорила: «Понимаешь, в Белом доме все равно что при французском дворе, кругом полно льстецов». И все же во многом такая жизнь ее забавляла. Втайне она любила, когда с нею носятся, и любила свиту…

Из письма Жаклин Кеннеди к Бетти Сполдинг

После кесарева Джеки двенадцать дней пробыла в больнице. Джон-младший, родившийся почти на месяц раньше срока, был очень маленьким – «черноволосый кроха», как описывала его Мод Шоу, – и первые пять дней жизни провел в кувезе, с легким ОРЗ. С виду казалось, Джеки быстро идет на поправку, она сидела в кровати и подолгу писала в своем любимом желтом блокноте с линованной бумагой, но была слаба и физически, и душевно. До официального вступления Джека Кеннеди в должность 20 января 1961 года оставалось меньше двух месяцев. За привычным внешним спокойствием Джеки таилась боязнь неизбежных проблем, как публичных, так и сугубо приватных.

Утром 9 декабря Джон забрал Джеки и сына из больницы домой. Тем же утром состоялась долгожданная экскурсия по Белому дому с Мейми Эйзенхауэр. Доктор разрешил Джеки поехать только при условии, что она совершит экскурсию в инвалидной коляске, но, когда она приехала, никакой коляски не наблюдалось. Эта идея попросту не понравилась миссис Эйзенхауэр, которую главный церемониймейстер Уэст характеризовал как «самую величественную из первых леди». Она хотела в частном порядке показать Джеки Белый дом, но толкать инвалидную коляску, видимо, полагала ниже своего достоинства. «Ладно, приготовьте коляску, – распорядилась она, – пусть стоит где-нибудь за дверью. Если она попросит, будет ей коляска». Уэсту Джеки показалась «очень юной… худенькой и довольно бледной». Направляясь с ним к лифту (миссис Эйзенхауэр ждала на втором этаже), она явно чувствовала себя не очень хорошо, но при этом горящими глазами смотрела по сторонам.

Через полтора часа обе спустились вниз. Мейми Эйзенхауэр царственно отбыла в лимузине на ежедневную карточную игру, а Джеки побрела к своей старой машине. Догнав ее, чтобы передать фотографии и планы комнат, Уэст увидел, что ее лицо искажено гримасой боли. Через два месяца, снова осматривая Белый дом, Джеки спросила Уэста, почему в тот раз не было инвалидного кресла. Он ответил, что кресло приготовили и ждали, когда она попросит. «К моему удивлению, она хихикнула, а потом тихо сказала: “Я слишком боялась миссис Эйзенхауэр, чтобы попросить”. А что подумала сама миссис Эйзенхауэр о молодой миссис Кеннеди, можно только гадать». Джеки сообщила, что планирует переделать все комнаты без исключения. Уэст заметил, что это весьма серьезный проект, на что Джеки решительно сказала: «Здесь определенно необходимы перемены!»

Миссис Эйзенхауэр пришла бы в еще большее раздражение, если б узнала, что Джеки намеревалась под видом своей тетки привести с собой дизайнера, миссис Генри Пэриш-вторую. Миссис Пэриш (или Систер) сочла затею рискованной: «Прежде всего должна сказать, что идея выдать меня за вашу тетю не кажется мне хорошей. Боюсь, вы попадете в неприятную ситуацию. Там наверняка записывают имена визитеров и проверяют, кто есть кто. Думаю, вам меньше всего нужно сразу все портить…» Джеки пришлось положиться на собственную память и фотографии, которые она привезла с собой в Палм-Бич.

Позднее Джеки рассказывала друзьям, что после той поездки в Белый дом у нее случился «двухчасовой приступ слез». Физически измученная, на грани послеродовой депрессии, она поехала в Палм-Бич и почти две недели провалялась в постели. И полагала, что поводов для слез у нее более чем достаточно. Задуманная переделка Белого дома казалась невыполнимой задачей. Секретарь Джеки, недавно принятая на эту должность Летиция (Тиш) Болдридж, после встречи с личной помощницей миссис Эйзенхауэр прислала длинное письмо с неутешительными новостями. Основная проблема заключалась в нехватке средств: «Бюджет на содержание Белого дома СЛИШКОМ мал». Иными словами, средств недостанет ни на дорогое постельное белье, ни на цветы, ни на комнатные растения, ни даже на «дешевенькое» шампанское и коктейли на приемах. На музыкальных вечерах, которые устраивали Эйзенхауэры, подавали только пунш, кофе и сэндвичи. Белый дом уже лет шестнадцать походил на военный лагерь, там явно недоставало женской руки и женского вкуса (по-настоящему хорошего). Например, парадную столовую «украшала» одна-единственная неуклюжая жардиньерка из тяжелого белого фарфора (ценой около 3 долларов), стоявшая на мраморной каминной полке. По вечерам Эйзенхауэры ужинали в своей гостиной перед телевизором, с подносами на коленях. Джеки съязвила: «Еда, наверное, успевала остыть, ведь готовили ее двумя этажами ниже и в другом конце дома. Все, кто хоть немного разбирается в кухне, говорят, что на официальных приемах кормят просто ужасно…» Переезд тоже подчинялся строгим правилам, и зрелище это, по словам Летиции, достойно Альфреда Хичкока: «По традиции, до 12 часов дня 20 января въезжать нельзя. Я спросила у помощницы миссис Эйзенхауэр, нельзя ли перевезти кое-какие вещи, не ставя Э [йзенхауэр] ов в известность. Она согласилась. Старший церемониймейстер спрячет коробки, чтобы они материализовались, как только часы пробьют полдень…»

Еще до рождения сына Джеки обдумывала, как переустроит Белый дом. В июле 1960 года, через неделю после того, как кандидатуру Кеннеди утвердили на съезде в Лос-Анджелесе, она сосредоточилась на том, кого, став хозяйкой Белого дома, наймет на один из ключевых постов в своем окружении, а именно на должность личного секретаря. И связалась с Тиш Болдридж, которая была чуть старше ее самой, но тоже училась в Фармингтоне и Вассаре, да и родители Летиции дружили с Окинклоссами. Высокая, чрезвычайно уверенная в себе, энергичная, с тонким чувством юмора, Летиция как нельзя лучше подходила на должность личного секретаря первой леди. Она свободно говорила на французском и итальянском, служила в американских посольствах в Париже и Риме, в последнее время работала в отделе по связям с общественностью в ювелирной фирме Tiffany и, когда позвонила Джеки, как раз приняла предложение поработать в миланском офисе компании. Летиция отлично понимала, кто есть кто, и потому дала согласие даже с бо́льшим энтузиазмом, чем нужно, как позднее решила Джеки.

Впервые Тиш появилась на публике в Вашингтоне 22 ноября. Она собиралась прочитать лекцию по ювелирным изделиям Schlumberger, а получилась импровизированная пресс-конференция для журналисток вашингтонских изданий, в большинстве ее подруг. От обрушившегося на нее внимания у Тиш голова пошла кругом, оттого-то она позволила себе весьма легкомысленный ответ на вопрос, что́ она действительно думает о Жаклин Кеннеди: «У этой женщины есть всё, включая следующего президента Соединенных Штатов». Засим последовал еще ряд оплошностей. Светских дам, которым захочется встретиться с Джеки, Летиция назвала «ордами», правда, тотчас поправилась. Кроме того, она намекнула, что миссис Эйзенхауэр выказывает неучтивость, до сих пор не пригласив Джеки в Белый дом.

Горячность, с какой Тиш расписывала намерение Джеки сделать Белый дом выставкой крупных американских художников и дизайнеров, пресса истолковала в том смысле, что Джеки развесит по стенам современные картины. Короче говоря, Летиция одним махом обидела и американок, и миссис Эйзенхауэр, и Комиссию по изобразительным искусствам (которая выпустила затем специальный документ, запрещающий подобное кощунство по отношению к этому историческому дому), и рассердила Джеки, заявив, что та будет регулярно устраивать пресс-конференции. Пожалуй, еще важнее, что реплика насчет того, что у Джеки «есть всё», оскорбила представление семейства Кеннеди о достоинстве президента. 23 ноября Джон, возмущенный писаниной вашингтонской прессы, пулей вылетел из своего кабинета, размахивая газетами и комментируя их «в весьма крепких выражениях». Никто не удивился, когда позднее Тиш сообщила, что миссис Кеннеди больше не разрешает личному секретарю проводить пресс-конференции.

Заверения Тиш, что Джеки намерена одеваться у американских дизайнеров, изрядно подогрели интерес прессы к этому противоречивому вопросу. После избрания Джона президентом вопрос о выборе Джекина гардероба еще обострился. Необходимо было срочно убедить американок и Дэвида Дубинского из профсоюза швейников, что первая леди не будет покровительствовать иностранным кутюрье и покупать одежду за океаном. Предложение обратиться к Олегу Кассини, вероятно, исходило от Джо Кеннеди. Олег и его брат Игорь были потомками русских аристократов и известными плейбоями. Игорь, то бишь Чолли Никербокер, который в 1947-м объявил Жаклин Бувье дебютанткой года, был женат на Чарлин Райтсман, дочери (от первого брака) Чарлза Б. Райтсмана, нефтяного магната и соседа Кеннеди по Палм-Бич. Якобы именно Игорь ввел в обиход выражение jet set – так называли международную элиту, курсирующую между фешенебельными курортами на реактивных самолетах. Братья Кассини были партнерами Джо Кеннеди по гольфу в Палм-Бич, часто гостили у него в Нью-Йорке. «Старый Джо… относился к нам с Олегом как к своим протеже и часто помогал советом в финансовых вопросах, – писал Игорь. – Посол Кеннеди любил красивых девушек, как и мы. Приезжая в Нью-Йорк, он часто посещал модные ночные клубы и рестораны…»

Игорь принадлежал к близкому палм-бичскому окружению Кеннеди, и среди либеральных друзей и сторонников Джека это вызывало некоторое беспокойство. Помимо братьев Кассини в этот круг входили Порфирио Рубироза, один из самых удачливых плейбоев ХХ века, начавший карьеру как зять доминиканского диктатора Трухильо, а затем сумевший жениться на двух богатейших американских наследницах, Дорис Дьюк и Барбаре Хаттон, а также Эрл Смит, бывший посол США на Кубе, сторонник Фульхенсио Батисты, женатый на Флоренс (Фло) Притчетт Смит, приятельнице и бывшей любовнице Джека. Игорь и Рубироса имели финансовые связи с режимом Трухильо, и, хотя означенная связь доказана не была, она крайне негативно сказалась на карьере Игоря. Олег, как и семейство Кеннеди, располагал контактами в Голливуде; в свое время он был женат на Джин Тирни, с которой Джек тоже крутил роман, и помолвлен с Грейс Келли.

Когда в конце 1960-го возникла проблема с гардеробом будущей первой леди, Олег нашел решение. Он сам дизайнер, вдобавок друг Джо Кеннеди, и ему можно доверять. Джо выразил готовность финансировать президентский имидж сына и сказал Кассини: «Не беспокой их по поводу денег. Просто пришли мне счет в конце года, я оплачу». Правда, Кеннеди попросил не распространяться о «цене вопроса», чтобы политически не навредить президенту. Затем, когда Джеки еще лежала после родов в больнице, Олегу позвонила Эвелин Линкольн, он зашел навестить Джеки и нашел ее в палате с кучей эскизов от лучших американских дизайнеров – все это прислала Диана Вриланд.

Для сдержанной Джеки, которая сознавала значимость имиджа и любила украдкой делать все по-своему, Олег Кассини стал превосходным решением. Она получала дизайнера-американца и могла выбирать одежду, которая ей нравится, причем за деньги свекра, не обращаясь к Джону и не раздражая общественность. Они заключили сделку: Олег Кассини будет ее официальным дизайнером, а она обеспечит ему известность. 8 декабря, накануне выписки из больницы, Джеки написала Олегу записку с согласием. А Harper’s Bazaar, сиречь Диана Вриланд, получал эксклюзивное право сфотографировать новую первую леди в туалетах от Кассини. Для начала Джеки выбрала у Олега несколько вечерних платьев.

Позднее Кассини устроил пресс-конференцию в нью-йоркском отеле Pierre, где объявил о своем назначении. Журналист Джон Фэрчайлд, писавший для популярного модного журнала, охарактеризовал это мероприятие как «истеричное», а сообщение, что Кассини стал эксклюзивным дизайнером Джеки Кеннеди, обозреватели моды встретили скептически. Фэрчайлд вспоминал: «Она прислала мне несколько писем, где заверяла, что никогда больше не наденет одежду от французских кутюрье, будет одеваться только у Кассини». Но Фэрчайлд оставался скептичен: «Ей ведь нужно все самое лучшее». А в мире моды самое лучшее – это Париж, где любимыми модельерами Джеки были, разумеется, Живанши и Баленсиага. С Юбером де Живанши Джеки познакомилась в 1952 году на открытии его модного дома и, выйдя замуж, стала его постоянной клиенткой. Ей очень нравились простые по крою платья без рукавов в стиле Одри Хепбёрн, которая в ту пору была музой модельера. Такие платья шли Джеки, ведь и сама она с ее черными, как у олененка, глазами, напоминала Одри из фильмов «Сабрина» (Sabrina), «Римские каникулы» (Roman Holiday) и «Забавная мордашка» (Funny Face). Фэрчайлд писал: «Ей нравился этот образ. Скромный, изящный, консервативный, он был ей к лицу». И решительно не согласился, что образ Джеки создал Кассини. Джеки сама отлично знала, чего хочет, – ей требовалась величавость, но без старомодности, современность, но без крайностей, неброский блеск под стать первой леди. По словам Фэрчайлда, «никто не создавал ее образ, кроме нее самой».

Джеки увлеченно следила за модой. Она читала все международные модные журналы и точно знала, к примеру, где во Флоренции продаются наилучшие туфли. Благодаря Ли, которая в 1960 году впервые вошла в число самых элегантных знаменитостей, и Диане Вриланд Джеки прекрасно ориентировалась в модных тенденциях. В 1960-м она тайком заказала пижаму от княгини Ирэн Голицыной, чьи роскошные пижамы из тяжелого шелка с вышивкой по вороту и подолу, украшенной драгоценными камнями, стали домашней одеждой светских модниц по всему миру. Как рассказывала Мэри Галлахер, у Джеки были модные агенты в Нью-Йорке, Париже и Риме. В Риме таким агентом была Ирэн Голицына. «Джеки следила, что́ предлагают кутюрье в Париже и Лондоне, – писала Галлахер, – и списывалась со своими доверенными лицами, чтобы инкогнито заказать понравившиеся наряды. Порой она влюблялась даже не в платье, а в материал и заказывала себе что-нибудь из такого же материала, но у другого модельера». Шляпки Джеки заказывала через Мариту О’Коннор – «мисс Мариту» из шляпного отдела модного дома Bergdorf Goodman (нередко шляпы делали по эскизам будущей знаменитости – Холстона). Как и Джон, Джеки не любила шляпы, но если он предпочитал вовсе их не носить – к неудовольствию американской шляпной промышленности, – то Джеки понимала: в некоторых случаях без шляпы не обойтись. После выборов она писала Марите: «Ну вот, теперь придется заказать миллион шляп. Господи, как же хорошо было без них! Я на них разорюсь, да и выгляжу в шляпе нелепо… Не могли бы вы подобрать мне на будущее несколько шляп-таблеток?» Так гардероб Джеки пополнила шляпка, ставшая ее визитной карточкой, шляпка под стать ее крупной голове и пышным волосам. Мисс Марита подбирала ей также перчатки и обувь к разным нарядам, включая платье и пальто для инаугурации: «Пожалуйста, закажите для меня пару туфель из крокодиловой кожи, средний каблук, мысок острый, но не чересчур, никакого намека на женщин-вамп, вы знаете, что я люблю – элегантность и классика…»

Сделка устраивала и Джеки, и Олега Кассини, но Кассини она принесла не только деньги, но и успех в свете. Джеки знала, что Джону весело с Олегом, и в бесконечном стремлении развлечь мужа включила Кассини в светский кружок Белого дома. Стал он и завсегдатаем вечеринок, которые устраивали Радзивиллы (Стас и Ли поженились в Виргинии 19 марта 1959 года) и Аньелли. «Каждый раз, когда идешь ко мне с эскизами, планируй остаться на ужин и развлечь бедного президента и его жену в этом унылом Белом доме, – писала она и добавляла: – Но не упоминай об изначальной цели своего визита, хотя незачем говорить об этом, ты и так знаешь». Они вместе работали с эскизами и образцами тканей, чтобы создать наряды по вкусу Джеки. Кассини делал вид, что не видит новых туалетов, купленных у других модельеров, а Джеки прикрывалась его именем. «Я ни в коем случае не хочу раздражать администрацию Джека газетными сенсациями насчет моих туалетов, а то ведь пресса мигом выставит меня этакой Марией-Антуанеттой 1960-х, – писала Джеки 13 декабря, инструктируя Кассини. – Сначала обсужу все с тобой. Нельзя, чтобы думали, будто я покупаю слишком много. Ты и сам можешь придумать что-нибудь для прессы, только заранее посоветуйся со мной! Кое-что мы от них утаим!»

То, что Джеки выбрала официальным модельером Олега Кассини, задело других нью-йоркских дизайнеров, особенно тех, что работали на модный дом Bergdorf, где под руководством Дианы Вриланд шили платье для инаугурационного бала. Бен Зукерман уже подготовил пальто, которое Джеки наденет в день инаугурации. С непревзойденным тактом Джеки мгновенно сгладила неловкость, о чем и сообщила Олегу в письме от 13 декабря: «Слава богу, все позади, и мне не пришлось нарушать слово, данное тебе и модному дому Bergdorf. Теперь я понимаю, как чувствует себя Джон, пообещав сразу трем людям пост госсекретаря». Модный дом Bergdorf шил бальный туалет, а Кассини занимался белым блатьем для гала-представления. Диана Вриланд продолжала помогать как советница.

После Тиш Джеки сделала следующее назначение – выбрала пресс-секретарем Памелу Турнюр, невысокую худенькую брюнетку с сине-зелеными глазами, чем-то неуловимо напоминавшую саму Джеки и обладавшую странным для пресс-секретаря качеством – спокойной сдержанностью. Ей было всего двадцать три года, и до этого она нигде не работала, правда, три года сидела на телефоне в офисе Джека.

Пьер Сэлинджер предложил выбрать пресс-секретаря из опытных журналисток, но Джеки его идея категорически не понравилась, ее представление о роли пресс-секретаря в корне отличалось от сэлинджеровского. В одной из служебных записок Джеки так инструктировала Памелу: «Вы станете буфером между нами и остальным миром, чтобы конфиденциальная информация не просочилась в прессу… Мне кажется, мы очень похожи, и вы будете отвечать на вопросы так, как отвечала бы я. Я остро чувствую, что публичность в наши дни совершенно вышла из-под контроля, и вы действительно должны охранять нашу личную жизнь… помните, вам нельзя обсуждать нас – ни мистера Кеннеди, ни меня, ни детей». Даже в свободное время Пэм предписывалось воздерживаться от разговоров о работе. «Все любят преувеличивать, вы расскажете какой-нибудь пустяк, а в итоге из мухи сделают слона, и через неделю в колонке сплетен появится что-нибудь ужасное». Дальше Джеки писала: «Я никоим образом вас не упрекаю, просто вдруг поняла, что значит полностью лишиться права на личную жизнь… Я хочу общаться с прессой по принципу: минимум информации, но максимум вежливости. И здесь вам нет равных. Ближайшие четыре года я не стану давать интервью, позировать перед фотокамерами и т. д. Пьер будет несколько раз в год приводить репортеров из Life и Look или Стэна Тревика [sic], этого достаточно».

Пэм отлично поняла, чего хочет Джеки: «Надо сказать, я считаю, что основная моя задача – охранять личное пространство миссис Кеннеди и не предавать ее личную жизнь гласности».

Главными жертвами решительного неприятия публичности станут вашингтонские журналистки. Сначала им посулили пресс-конференцию, но в итоге дело ограничится чаепитием. Двери Западного, президентского, крыла Белого дома для прессы открыты. Журналисты либо попадут в Белый дом по протекции Пьера Сэлинджера, либо придут на регулярные пресс-конференции. А вот проникнуть в Восточное крыло сложнее, чем в Кремль. Пэм Турнюр рассказывала прессе разве только о проекте реставрации Белого дома и официальных мероприятиях. Семейная жизнь Кеннеди, в особенности дети, под запретом.

«Они вели себя с журналистами совершенно по-разному, как день и ночь, – вспоминала Лора Бергквист. – Президент, особенно в первые год-два, был чуть ли не самым доступным высокопоставленным лицом в Вашингтоне, тем более если знал тебя, дружил с тобой и т. д. Джеки, словно сказочная королева, пряталась в другом крыле здания и не желала иметь с нами, журналистами, ничего общего. Все время, пока она была в Белом доме, у нас возникали трения, поскольку мне хотелось выудить из нее что-нибудь интересное. К примеру, истории о ее детях… Она создавала сложности, но сумела держать нас в узде… Журналисты, работавшие при Белом доме, весьма обижались на миссис Кеннеди. Например, Хелен Томас из UPI [United Press International] и Франсес Левин из AP [Associated Press], очень компетентные журналистки, должны были освещать все происходящее в Белом доме, в частности на женской половине, но Джеки не давала им никакой информации, вообще не встречалась с ними. В упор не замечала. По-моему, это уже слишком. Не обязательно давать развернутые интервью, но, по крайней мере, надо соблюдать вежливость…»

«Три года она вела с прессой войну за независимость, – вспоминала Хелен Томас. – Оглядываясь назад, я бы сказала, что война окончилась вничью. Что-то отвоевали мы, что-то отвоевала она, но в ее армии числились сотрудники спецслужб». Джеки, по словам Томас, «обращалась с прессой как с иноземными захватчиками». Однажды Джеки вернулась в Вашингтон из Хайаннис-Порта с новой собакой, щенком немецкой овчарки, подаренным свекром. Пресса прислала вопрос, чем она собирается кормить собаку, на что Джеки ответила одним словом: «Репортерами».

Джеки ничуть не скрывала, что предпочитает стильных журналистов рабочим лошадкам. «Джеки интересовали только стильные иностранцы, к примеру итальянский или французский фотограф либо писатель вроде Ромена Гари. Им было куда легче – их приглашали на ужины, с ними общались. У Джеки имелись свои любимчики. Этим людям она доверяла, и они не входили в ближний круг президента». Через год после того, как Джеки покинула Белый дом, у нее состоялся в Хайаннис-Порте долгий «примирительный» разговор с Лорой Бергквист. Джеки сказала ей: «”Понимаете, вы всегда были частью его крыла”. Тем самым она дала понять, что временами интересы ее крыла шли вразрез с интересами президента. И находиться можно лишь на одной стороне, а не на двух сразу…» Такой Джеки была не всегда. Они познакомились, когда Джеки была женой сенатора, а Бергквист и ее муж Флетчер Нибел работали над книгой «Кандидат 1960 года». «Она мне очень-очень понравилась, – вспоминала Лора Бергквист. – Веселая, остроумная, незаурядная». Белый дом превратил Джеки в Снежную королеву. Легкость и свобода духа оказались погребены под подозрительностью, недоверием, подспудной злостью на собственное заточение, которая проявлялась в презрении к человеческим амбициям и изъянам. По словам Бергквист, как только Джеки покинула Белый дом, ледяная оболочка растаяла. «Как-то раз она сказала Стэнли [Тетрику, фотографу из журнала Look]: «О Стэнли, помните, как я вас тогда ненавидела? А теперь мы добрые друзья…»

Озабоченность Джеки надлежащим имиджем вылилась в итоге в сотрудничество с первым и последним официальным ее биографом – Мэри (Молли) ван Ренсселаар Тэйер, подругой Джанет и бывшим редактором Washington Post. По совету Джанет, вскоре после выборов Мэри позвонила Джеки в Хайаннис-Порт, предложив написать серию биографических очерков о новой первой леди. Как ни странно, Джеки согласилась сотрудничать, передала Тэйер вырезки из газет, семейные письма и фотографии. Она даже звонила Тэйер из джорджтаунской больницы и слала ответы на вопросы на листках из блокнота. По словам Мэри Басс Гибсон, которая купила права на публикацию очерков для Ladie’s Home Journal, «Джеки много писала в постели, а Молли потом перепечатывала записи. Гранки отправляли в Палм-Бич почтой, которую ежедневно доставляли туда на самолете семейства Кеннеди, и просматривали их президент и Джеки». Первый очерк опубликовали в день инаугурации, а позднее всю серию издали в виде книги под названием «Жаклин Бувье-Кеннеди» (Jacqueline Bouvier Kennedy).

Книга Тэйер интересна в том отношении, что в ней Джеки предстает такой, как она сама хотела. Там были ее ранние стихи, написанные в десять и четырнадцать лет, письма от деда, рассказы о победах на скачках, альбом фотографий, история жизни лошади Балерины, которую Джеки написала после смерти любимицы. Автор представила Бувье и Верну как «старинные знатные» семейства, однако генеалогическое древо деда в книгу не включила… Тэйер смягчила и развод Черного Джека и Джанет – «обычную жизнь детей без нужды не омрачали…». Джек Бувье получился именно таким, каким существовал в воображении Джеки, – красавец, весельчак и балагур. Джанет уделили куда меньше внимания, ее родных вообще упомянули вскользь, а Джона Хастеда начисто забыли. Свадьба Джеки была «чудесной», об отсутствии отца невесты умолчали. Все Кеннеди оказались «замечательными». «Жаклин повезло стать частью огромной любящей семьи», – писала Тэйер. Джеки особо выделила двух Кеннеди: старого Джо, которого «обожает», и Бобби, «за которого готова дать руку на отсечение».

В целом книга выдержана в безмятежно-розовых тонах. Обстоятельства первых лет семейной жизни, проблемы Джона со здоровьем и Джеки с рождением детей оказались всего-навсего «трудностями, которые сплотили супругов». Если верить Тэйер, Джон не представлял свою жизнь без жены. Каролина была идеальным ребенком. «В свои три года она рассуждает о Людовике XIV, словно о кролике Питере из детской книжки». Секретари, служанки и няни на страницах книги не появляются, чтобы не портить красивую картинку, исключение сделали лишь для камердинера, Джорджа Томаса. Джеки книга понравилась, причем настолько, что, когда Мэри Тэйер года через полтора после смерти Кеннеди позвонила Джеки и предложила написать продолжение о ее жизни в Белом доме, она сразу же согласилась.

Опасения Джеки по поводу того, что высокая должность мужа повлияет на ее личную жизнь, разделяла миссис Элеонора Рузвельт, подчеркнувшая в своем письме с поздравлениями по случаю рождения сына: «Знаю, вам придется туго в Белом доме, но, вероятно, вы найдете и положительные стороны. Многое стало проще, хотя в целом, как мне кажется, в том “аквариуме”, куда вы попадете, жизнь детей и родителей усложняется». Политика на свой лад вознаградила миссис Рузвельт, которая провела в Белом доме четыре срока. Общественная жизнь стала компенсацией за несчастливый брак, но Элеонора явно отдавала себе отчет, что и то и другое оказало неблагоприятное воздействие на ее детей.

Для самой Джеки, чтобы выжить, был крайне необходим побег из «аквариума». Точно так же, как не желала капитулировать перед политикой или кланом Кеннеди, она не желала подчиняться диктату публичности. Побег означал для нее жизнь за городом, лошадей, время в кругу друзей из Миддлбурга, которые тоже увлекались конным спортом. Главное место среди них занимали Ева Фаут и ее муж Пол, тренер скаковых лошадей. Джеки была знакома с Евой по тем временам в Мерривуде, когда они с Джанет ездили в Виргинию на охоту и участвовали в конных шоу. В начале лета 1960 года Джеки попросила Еву посодействовать ее вступлению в охотничий клуб округа Ориндж, ее приняли, и в сентябре эта новость просочилась в прессу. Поскольку Джек тогда был уже кандидатом от демократов на пост президента, нью-йоркские и бостонские газеты подняли шумиху, к неудовольствию Кеннеди, которые всегда считали увлечение Джеки охотой вредным для избирательной кампании. Однако Джеки больше беспокоили последствия, какие ее членство возымеет для охотничьего клуба, чем перспективы мужа. Она уверяла Еву, что если Джон выиграет выборы, то, коль скоро это вызовет чрезмерный ажиотаж и тем испортит округ Ориндж, охотиться она не будет. Изначально она планировала начать охотничьи выезды в марте, на своем коне, который стоял в конюшне у Фаутов. Джанет поддерживала дочь, даже написала Еве из Мерривуда 7 декабря 1960 года, когда Джеки еще находилась в больнице, и подчеркнула в письме, что охота поможет дочери отвлечься.

Еще до рождения Джона-младшего Джеки по выходным ездила с мужем в Миддлбург посмотреть загородные дома, которые сдавались в аренду. Она не глядя отмела официальную летнюю президентскую резиденцию Кэмп-Дэвид, вероятно решив, что, раз Эйзенхауэры были в восторге от этого места, там явно что-то не так. Джон согласился, хотя Кэмп-Дэвид ничего бы ему не стоил, а летний дом в Виргинии обойдется отнюдь не дешево, как, кстати, и оказалось. Он слишком поздно понял, насколько Кэмп-Дэвид лучше.

В конце концов Билл Уолтон предложил Глен-Ору, собственность своей приятельницы Глэдис Тартье, поместье площадью четыреста акров неподалеку от Миддлбурга, в сердце виргинских охотничьих угодий, всего в часе езды от Белого дома. Сама усадьба включала квадратный особняк во французском стиле, оштукатуренный, темно-желтый, с белыми ставнями, фермерский дом, гостевой коттедж, конюшни и огромный бассейн. Джеки еще не выписалась из больницы, когда Уолтон привез фотографии; ей все так понравилось, что она арендовала Глен-Ору, даже не видя наяву.

Окрестности Миддлбурга – идиллический ландшафт: дубы, камедные деревья, каштаны, окаймленные весной цветущим кизилом, зеленые выгоны с деревянной городьбой, луга, где паслись кони и коровы, ручейки и речушки, голубые гряды холмов у горизонта. В лесах великое множество диких индеек, гусей, лис, скунсов и оленей. Дороги почти сплошь грунтовые или булыжные, без дорожных указателей, ведь располагались здесь главным образом частные владения, чьи хозяева не пожалели денег, чтобы наслаждаться красотой и покоем. Среди здешних собственников были очень богатые люди, например Аверелл Гарриман и Пол Меллон. Рейчел Ламберт Меллон, которую друзья звали Зайкой, стала одной из близких подруг Джеки и ее наставницей, когда та только-только попала в Белый дом. Конный завод Меллонов в Оук-Спрингсе, неподалеку от Миддлбурга, стал приютом для Джеки в более поздний период ее жизни.

Аренда Глен-Оры была огромной уступкой со стороны Джона, он-то любил океан и предпочитал не забираться в глубь страны. Лошади его утомляли, Джекины друзья-лошадники казались ему чужими, но он понимал, что жене необходимы уединение и физическая нагрузка. Чтобы порадовать ее, Джон согласился выплачивать солидную арендную плату, но, узнав, сколько денег Джеки и модный декоратор Систер Пэриш потратили на переделку временного пристанища, пришел в бешенство. Они угрохали около 10 000 долларов на обои, краску, ковры, шторы и мебель. Сначала Джеки попыталась списать эти расходы как представительские и отправила Пэриш за деньгами к старшему церемониймейстеру Уэсту, однако, поскольку правительство уже оплачивало Кэмп-Дэвид, им решительно отказали. В результате Джон взорвался, как пишет официальный хронист Джеки: «Президент Кеннеди не любил тратить деньги без необходимости, а потому удивился и рассердился». Впервые встретившись с хозяйкой Глен-Оры миссис Тартье, он обескуражил ее заявлением: «Ваш дом обходится мне в кучу денег!»

«С тех пор как вышла замуж, Джеки не охотилась – то была беременна, то где-то разъезжала, – рассказывал ее старый приятель Чарли Уайтхаус. – Джон… вообще не интересовался охотой, но, едва Джеки оказалась в Белом доме, ей вновь захотелось поехать в Виргинию». Впрочем, отлучки Джеки, как и ее хорошее настроение, были Джону на руку, ведь в отсутствие жены он мог развлекаться в компании легкомысленных мужчин и сговорчивых женщин.

Мысль о «других женщинах» омрачала жизнь Джеки, и временами ее мучили сомнения, сможет ли она сохранить хорошую мину при плохой игре. В феврале 1958 года она призналась в своих опасениях Уолтеру Риддеру, газетному издателю и мерривудскому соседу. Вдова Риддера, журналистка Мари Риддер, впоследствии вспоминала: «Она сказала Уолтеру, что не уверена, сможет ли остаться с Кеннеди, ведь он часто ей изменяет, на что Уолтер ответил: “Самое ужасное для вас, Джеки, в том, что вы не можете принять решение, думая только о своих интересах. Если вы уйдете от него и подадите на развод, президентом ему не бывать. Сомневаюсь, что вам захочется портить себе жизнь такой отметиной. Будем реалистами. Я вам сочувствую. Мы все знали, что Джон питает слабость к женщинам, но, во-первых, вы тоже это знали с самого начала, а во-вторых, я уверен, ваш брак имеет и свои плюсы”. Она ответила: “Плюсы, конечно, есть. Когда Джон рядом, он само очарование”. Уолтер покачал головой: “Но теперь вы оба на виду, а значит, ваше решение, Джеки, скажется не только на ваших личных отношениях с Джоном”. Джеки погрустнела: “Я знаю, знаю, и это меня пугает…”»

О бывших пассиях мужа Джеки многое узнала от него самого. По словам Уильяма Уолтона, «Джеки в итоге узнала всё. О каждой из его женщин. Знала место каждой в рейтинге Джона. Знала ее достоинства… Я имею в виду, она умела вытянуть информацию». Джеки знала, что муж делит своих друзей-мужчин на группы и точно так же существуют и разные категории женщин. «Все женщины имели разные статусы в иерархии его привязанностей», – говорил Уолтон.

Уолтон привел как пример Франсес Энн Каннон, на которой Джон отчаянно хотел жениться в 1939-м, но она отвергла его, предпочла Джона Херси. В конце 1950-х Херси развелись, и Франсес Энн приехала в Вашингтон на некое шоу, к которому имела касательство. Уолтон спросил, кого она хотела бы видеть за ужином. «Она ответила: “Выбрать проще простого. Я хочу повидать одного-единственного человека – Джека Кеннеди”. Тогда я позвонил Джеки и спросил, захочет ли Джон встретиться с Франсес Энн Херси. Джеки ответила: “Не знаю, как Джон, а я бы с удовольствием. Я никогда не видела эту женщину, но читала все ее письма, и мы придем на ужин, даже если мне придется тащить Джона за волосы”. Я решил, что ужинать вчетвером не вполне удобно, и спросил у Джона, кого еще пригласить. Он, в свою очередь, спросил, смогу ли я вытащить на ужин Фила Грэма [из Washington Post]. В итоге ужинали мы вшестером. Все замерли, когда появилась Франсес Энн в коротком черном платье, наглухо закрытом спереди, но с открытой спиной. Джон уделил бывшей пассии минут десять, а потом до конца ужина не обращал на нее внимания… сосредоточился на разговоре с Филом Грэмом. Они буквально приклеились друг к другу, оба были в ударе, и вечер оказался вправду важным и для Джона, и для Фила. А Джеки ликовала, что ее соперница отвергнута».

Больше всего Джеки недолюбливала, по-видимому, тех женщин, с которыми Джона связывала душевная близость, какой она сама достичь не сумела. С платонической дружбой справиться не так-то просто, поэтому она ранила Джеки сильнее, чем сексуальные похождения мужа. Джон поддерживал такие контакты через своего личного секретаря, преданную Эвелин Линкольн. Одна из его подруг рассказывала: «Где бы ни был, он постоянно оставался на связи. Звонила его секретарша [Эвелин Линкольн] и спрашивала: “Вы не могли бы позвонить по такому-то номеру? Это в Чикаго…” – “Зачем?” – “Как зачем… Он рассчитывает на вас. Будьте добры”. Он звонил чуть не каждую неделю…»

Точно так же, как Джеки в свое время вычеркнула эту даму из списка приглашенных на свадьбу, сейчас она снова вычеркнула ее и ее мужа из списка приглашенных на инаугурацию президента. За два дня до торжества в квартире означенной дамы раздался телефонный звонок. Звонил Джон: «Я только что услышал, что ты не приедешь и что ты не приглашена, но ты была в списке приглашенных, и без тебя инаугурация не состоится. Так что собирайся, я уже организовал самолет в аэропорту Ла Гуардия…» Как выяснилось позднее, «был целый список таких приглашенных, которые “не приедут”. Не знаю, кто повлиял на их решение – Джеки или Джо Кеннеди…» Последний удар Джеки нанесла уже после смерти мужа. На сей раз той же подруге Кеннеди позвонили Фифи Фелл и ее дочь Наташа (тоже приятельницы Джона) и пригласили поехать с ними на похороны, а потом перезвонили и долго извинялись. «Сказали, что их попросили не брать меня на похороны. Понимаете, между нами всегда существовал невидимый барьер. Да, я отвечала, когда он звонил, но и только». Много лет спустя, в 1980-х, вышло так, что эта подруга Кеннеди поселилась в одном доме с Джеки на Пятой авеню. Как-то раз к ней на ужин приехал Билл Уолтон и в холле случайно столкнулся с Джеки, та спросила, куда он идет, и, услышав ответ, возмутилась: «Ты предатель, раз общаешься с врагами».

«Джеки не могла примириться с тем, что Джон названивал девушкам в Нью-Йорке», – вспоминала Робин Биддл Дьюк. Больше всех она недолюбливала Фло Притчетт Смит, которую раньше считала старой приятельницей мужа по его флотским временам. На самом деле у них был серьезный роман, но давным-давно закончился. По словам Робин Биддл Дьюк, «выяснив, что Фло – бывшая любовница мужа… Джеки рассердилась, ведь Фло оставалась рядом, на виду, и нью-йоркская элита часто ездила к ним на танцевальные вечеринки. Джеки держалась с Фло все более холодно и натянуто, когда заметила, что Джон “не без греха”, и задумалась, не приударяет ли он снова за Фло, хотя в ту пору Фло уже нисколько его не интересовала. Джек звонил ей, чтобы услышать последние нью-йоркские анекдоты и сплетни, просто развлечения ради, Фло охотно рассказывала, кто с кем спит, кто что учудил, а он только охал да ахал. Но Джеки настроилась против Фло и в конце концов сказала Джеку, что не хочет видеть Фло в Белом доме…».

Ревность Джеки к женщинам, с которыми Джона связывала платоническая дружба, была скорее интеллектуальная, нежели сексуальная. Женщины-друзья существовали в той части его жизни, куда ее не допускали, ее самолюбие страдало оттого, что эти отношения сказывались на ней. Джон испытывал потребность поговорить о своей жизни с такими подругами, получал от них что-то, чего не могла дать законная жена.

Гордость толкала Джеки проводить обиженно-завистливые сравнения, ревновать к безупречной Грейс Келли и даже к Этель. Один из близких друзей Джона вспоминал: «Джеки ревновала к Этель, потому что Этель была общительна и в компании невестки президент веселился вовсю… он любил ее общество, любил ее энергию, шутки и истории…» Однажды, когда этот друг имел неосторожность расхваливать Этель в присутствии Джеки, Джон отвел его в сторонку и велел прекратить.

Что до сексуальных похождений мужа, Джеки закрывала на них глаза по принципу: не пойман – не вор. Помимо разовых интрижек Джон в тот год, когда занял Белый дом, спал как минимум с тремя женщинами – Джудит Кэмпбелл (впоследствии Экснер), безымянной студенткой из Радклиффа, и Памелой Турнюр, которую Джеки выбрала на роль своего пресс-секретаря.

Пэм представили Джону на свадьбе Нини Окинклосс и Ньютона Стирса летом 1957 года, а осенью предложили работу в его офисе. Некоторое время спустя начался их роман. Джон приезжал к Пэм поздно вечером и уезжал рано утром, что не укрылось от глаз Флоренс Кейтер, владелицы дома, где Пэм снимала квартиру. Миссис Кейтер узнала, что за гость посещает Памелу, когда Джон стал оплачивать жилье девушки. Католичка Флоренс прямо-таки зациклилась на измене женатого сенатора-католика, и, когда Пэм Турнюр переехала в другую квартиру, неподалеку, муж Флоренс подстерег Джека, выходящего рано утром 11 июля 1958 года от любовницы, и сфотографировал. В мае 1959-го миссис Кейтер разослала этот кадр, на котором Джон пытается прикрыть лицо платком, пятидесяти влиятельным персонам Нью-Йорка и Вашингтона; в июне письмо попало в ФБР. Однако отклика не последовало, и 14 мая 1960 года, через четыре дня после того, как Кеннеди выиграл первичные выборы в Западной Виргинии, миссис Кейтер с плакатом, на котором красовалась означенная фотография, явилась на митинг сторонников Кеннеди возле Университета Мэриленда. На следующий день фото миссис Кейтер с плакатом напечатала Washington Star. Эту историю все-таки замолчали, хотя несколько журналистов поверили миссис Кейтер и взяли у нее интервью. Впрочем, даже когда наутро после инаугурации миссис Кейтер пикетировала Белый дом, верноподданные вашингтонские журналисты не упомянули об этом.

Вряд ли Джеки пребывала в неведении насчет интрижки мужа и Пэм, но, что характерно, ничем не показала, что знает о ней. Робин Биддл Дьюк, жена начальника протокольной службы Белого дома, заявила: «По-моему, Джеки узнала об их романе уже на позднем его этапе». Однако, если верить другой обитательнице Белого дома, экономке Энн Линкольн (Линки), Джеки была прекрасно обо всем осведомлена. Как рассказывала подруга Линки, «Линки была заинтригована: “Миссис Кеннеди знала о романе мистера Кеннеди и мисс Турнюр, но мисс Турнюр стала пресс-секретарем миссис Кеннеди и отлично справлялась со своими обязанностями”. Линки, фанатично преданная Джеки, вообще-то не скупилась на колкости по адресу тех, кто этого заслуживал, а вот Пэм Турнюр ей нравилась. Она говорила, что Пэм – хороший друг, на которого можно положиться и который умеет хранить секреты. Ее удивляло, что роман продолжался под крышей Белого дома на виду у стольких людей… думаю, они встречались довольно долго. И мисс Турнюр вела себя с достоинством, поэтому ее присутствие никого не смущало. Пэм была просто очень хорошенькой девушкой. Она легко улаживала те или иные сложности и помогала миссис Кеннеди в ее бытность в Белом доме, так что все знали, что она – представитель миссис Кеннеди… Да, она действительно помогла миссис Кеннеди адаптироваться на новом месте».

Постоянные измены Джона являли собой этакую неразорвавшуюся бомбу, грозившую уничтожить президента. Похоже, в какой-то момент он намеревался прекратить свои похождения. «Думаю, веселые деньки миновали», – черкнул он в блокноте во время предвыборной кампании, но фактически в годы своего президентства ходил налево даже чаще прежнего. По сути, от катастрофы Джона уберегли только верность Джеки и ее сильный характер, ее нежелание марать имя президента Соединенных Штатов.

Другим оборонительным оружием стало назначение Бобби, по настоянию отца, на пост министра юстиции. Поначалу Джон выступал против столь вопиющего непотизма. Бобби и сам был против назначения, в основном оттого, что предвидел шквал критики: родственник, молодой, неопытный. Но Джо твердо сказал: «Джеку нужно сплотить вокруг себя верных людей». На новом высоком посту Джону нужен человек, которому можно целиком и полностью доверять, и на эту роль подходил только Бобби. Жесткий, безжалостный, злопамятный (отец с гордостью говорил: «Он умеет ненавидеть даже лучше, чем я»), Бобби ни перед чем не останавливался в достижении собственных целей и был предан брату. Только Бобби мог прикрыть брата от политических угроз с тыла, а как министр юстиции получил бы контроль и над ФБР, где, как Джо отлично знал, в шкафах у Хелен Ганди, секретаря директора ФБР Эдгара Гувера, хранится обширное дискредитирующее досье о сексуальных похождениях Джона Кеннеди. Брат президента и министр юстиции, Бобби не только стоял выше Гувера в бюрократической иерархии, но, в отличие от своих предшественников, и вел себя как его начальник. Он провел в кабинет Гувера прямой телефон и специальный зуммер, чтобы вызывать Гувера к себе. Гуверу, который был на тридцать лет старше Бобби, такое положение вещей, мягко говоря, пришлось не по вкусу.

Помощница Гувера утверждала, что в ФБР имелось как минимум шесть папок, касавшихся романов Кеннеди начиная с Инги Арвад. Когда в 1956-м Кеннеди рассматривали как потенциального кандидата от демократов на пост вице-президента, Гувер попросил глянуть, что на него есть, и был шокирован содержимым папок. По словам помощницы директора ФБР, «Гувер близко дружил с послом Кеннеди и… не хотел брать на себя ответственность за доклад, который разрушит политическую карьеру многообещающего сына старого Джо». Гувер и Джо Кеннеди звали друг друга по именам; с сентября 1943 года Джо сотрудничал со спецслужбами. В 1953-м о нем докладывали, что он передал информацию для расследования ФБР по делу Генри Люса-третьего и «весьма лестно отзывался о ФБР и его директоре». Джо пригласил Гувера на свадьбу Юнис, а на бракосочетании Джона и Джеки присутствовал бостонский спецагент Уильям Карпентер. В иллюстрированном журнале ФБР Investigator даже опубликовали фото Джо и Карпентера с хвалебными комментариями. Джо считал, что информация – это власть, и ему доставляло удовольствие иметь близким другом главу одной из самых влиятельных и секретных организаций Соединенных Штатов. В 1958 году Джо писал Гуверу: «Дорогой Эдгар, повторюсь: твоя организация – важнейшая в нашей системе, и среди всех, кого я знаю, именно ты выполняешь первостепенную задачу на службе обществу».

У семейства Кеннеди были все причины задабривать Гувера: к 1960 году ФБР собрало столько компромата на Джона Кеннеди, что могло бы раз и навсегда покончить с его притязаниями на пост президента. В служебной записке от 13 июля 1960 года, когда уже стало понятно, что кандидатом от Демократической партии станет именно Джон, приводится биографическая справка следующего содержания: «Сведения об аморальном поведении… собранные за много лет… В частности, Кеннеди (видимо, в январе 1960 года) скомпрометировал себя случайной связью в Лас-Вегасе, кроме того, Кеннеди и Фрэнк Синатра в недавнем прошлом посещали вечеринки в Палм-Спрингсе, Лас-Вегасе и Нью-Йорке. Касательно информации о Кеннеди и Синатре журнал Confidential якобы располагает показаниями, данными под присягой двумя нью-йоркскими мулатками-проститутками. Также получены сведения о связи сенатора с мафией».

В следующем разделе содержатся данные о махинациях в ходе предвыборной кампании в Западной Виргинии, причем речь шла не только о подкупе избирателей, но и о фальсификации результатов.

В отчете, который датирован 4 января 1960 года и передан Гуверу из лос-анджелесского офиса ФБР, подробно приводится разговор одного из агентов с «менеджером предвыборной кампании сенатора Кеннеди», чье имя не названо, с боксером Роки Марсиано и с Белденом Кейтелманом, который обозначен как «видный лас-вегасский инвестор»:

Менеджер сетовал, что КЕННЕДИ связан с СИНАТРОЙ, мол, уже одно это может негативно сказаться на имидже сенатора. И добавил, что, как он надеется, некоторые подробности сексуальных похождений КЕННЕДИ никогда не будут опубликованы. [Наш оперативник] сообщает, что упомянутые вечеринки, на которых видели вместе Кеннеди и Синатру, проходили в Палм-Спрингсе, Лас-Вегасе и Нью-Йорке.

БЕЛДЕН КЕЙТЕЛМАН… сообщил, что Кеннеди останавливался в Лас-Вегасе вместе с СИНАТРОЙ в отеле Sands, и уточнил, что этот отель известен как гангстерский притон и, пока там жили Кеннеди, Синатра и [Питер] Лоуфорд, в номер Кеннеди постоянно приходили актриски.

Точно так же, как Джек в качестве своего доверенного лица в Белом доме привлечет Бобби, Джеки положится на Ли. «В присутствии сестры, – писала Мэри Галлахер, – Джеки была совершенно счастлива, потому что Ли – единственный человек, с кем она могла расслабиться и дать волю чувствам. Словно школьницы, они делились секретами, перемывали всем косточки». За годы в Белом доме сестры сблизились, как никогда. Нуждаясь в Ли, Джеки сделала ее главным лицом при своем дворе, а Ли нравилось быть фрейлиной.

Однако обе, по обыкновению, соперничали. После помолвки Джеки, по словам друзей, Ли ужасно завидовала, что сестра отхватила молодого, красивого и богатого сенатора. Ли и Джон нравились друг другу, и, когда на первых порах возникли трудности с Джеки, Джон якобы сетовал, что «женился не на той сестре». Как минимум один раз они оказались в постели. Майкл Кэнфилд сказал Гору Видалу, что произошло это на юге Франции и Ли даже не пыталась скрыть от него сей факт. Когда Джеки узнала, никому не известно, но в конце 1970-х в разговоре со своей невесткой Джоан Кеннеди она обронила, что интрижка мужа и сестры не осталась для нее секретом.

К 1960 году Кэнфилд уже был для Ли пройденным этапом. В феврале 1958-го она ушла от него к Стасу Радзивиллу, с которым крутила роман, а Стас бросил ради Ли жену Грейс и двоих детей. Лондонское общество, где Грейс пользовалась популярностью, разделилось на два лагеря, и на приемах ее приятельницы бойкотировали Ли. Стас был на девятнадцать лет старше, и в определенном смысле – не считая сходства с Черным Джеком – в его лице Ли обрела отца. Он был знатен, богат и популярен в высшем обществе, что делало его перспективным женихом. В натуре Стаса странным образом смешивались цинизм и благородство; он использовал своих знакомых, а позднее и Ли, чтобы заработать еще больше денег, но при этом руководствовался собственным кодексом чести. Племянница Стаса графиня Изабель де Орнано рассказывала биографу Ли: «Светская жизнь Стаса – это особая статья, но вообще в нем была глубина, он тонко чувствовал людей и знал, кто чего стоит. Знал, что хорошо, а что плохо, и оттого выглядел белой вороной в мире, где все поверхностно». Больше всего Стас любил свою семью, своего честного, храброго отца, князя Януша, жена которого, княгиня Анна, умерла, когда они находились в советском концлагере, и который после войны, отказавшись возглавить марионеточное правительство, потерял все и жил в двухкомнатной квартирке в Варшаве. Стас поддерживал отца материально, хотя с болью в душе понимал, что отец считает его паршивой овцой в семье.

Ли пыталась расторгнуть церковный брак с Майклом Кэнфилдом, который быстро дал ей гражданский развод. Первый раз Ли попробовала добиться своей цели через друга семьи Кеннеди, кардинала Спелмана. Однако через несколько месяцев Вестминстерский суд в Лондоне начал слушания по делу Ли, предварительно опросив в Нью-Йорке ряд свидетелей, в том числе Джеки. Решение еще не было вынесено, а Ли и Стас совершили в глазах церкви немыслимый проступок: 19 марта 1959 года в Виргинии сочетались гражданским браком, поскольку Ли была беременна. По случаю свадьбы Джеки устроила у себя дома ужин. Церковные власти, негодуя, приостановили слушания в Лондоне и передали дело в Верховный суд Высшей конгрегации, где весной 1961 года прошение Ли отклонили без права пересмотра. Однако теперь Джон стал в США первым президентом-католиком, что открывало Радзивиллам новые возможности в Риме.

Один из друзей вспоминал: «Ум и чутье подсказали Стасу, сколь перспективен Кеннеди, намного раньше, чем это поняли все остальные. Он развелся с Грейс, вернул ей с процентами все ее деньги и женился на Ли. Необычайно умный ход, потому что он вошел в семью и приобрел связи, а они [Кеннеди] обожали его. Особенно Бобби». Джеки тоже любила эксцентричного зятя-поляка, и Стас отвечал ей взаимностью. По словам кого-то из друзей, «ему нравилась Джеки, потому что он, по-моему, ей тоже нравился. Я говорю о симпатии, об искренней симпатии».

Близкий друг Радзивилла вспоминал: «Стас говорил о сестрах Бувье, что они ужасно алчные, но при этом был очарован Джеки».

Стас и Ли активно участвовали в предвыборной кампании 1960 года. Стас сыграл важную роль в привлечении голосов избирателей – выходцев из Польши, особенно в Чикаго с его многочисленной польской диаспорой; впоследствии Джеки подарила ему карту, на которой стрелками обозначила маршрут Стаса по всей стране и написала: «Ты вправду это сделал, Стас». Ли была беременна вторым ребенком, который, как и Джон-младший, ожидался зимой. У Ли уже был сын Энтони, родившийся в августе предыдущего года, но вторая беременность протекала с осложнениями, как и у Джеки. Обе сидели на диете, несмотря на запреты врачей. Джанет особенно волновалась за Ли, которая подростком страдала анорексией. Тем не менее Ли поехала со Стасом в Лос-Анджелес на июльский съезд и каждый день по телефону сообщала Джеки последние новости.

После съезда Радзивиллы вернулись на восток и поселились с Джеки в Хайаннис-Порте. Ли находилась в Нью-Йорке, когда 8 августа ее срочно увезли в больницу, где она родила дочь Кристину, почти на три месяца раньше срока. Девочка весила чуть больше килограмма. У Ли развилась послеродовая депрессия, которая мучила ее на протяжении нескольких месяцев; она нашла убежище в доме Джеки, а в сентябре в сопровождении массажистки Кеннеди уехала в Англию. Брак Радзивиллов, до тех пор счастливый и успешный, резко пошатнулся после травматических родов, и Стас очень горевал. Один из его друзей вспоминал: «Ли была великой любовью в жизни Стаса, а после рождения дочери она физически отдалилась от него. Ли переживала тяжелый период и отгородилась стеной от мужа, а он еще сильнее полюбил ее».

У Джеки, как и у Ли, хватало послеродовых проблем, продолжавшихся еще и весной 1961 года, когда Джон в разговоре с доктором Максом Джекобсоном выразил серьезные опасения «насчет состояния здоровья Джеки после родов; ее мучили депрессия и головные боли», настолько тяжелые, что сама Джеки описывала их как «ужасную мигрень». Подобно Джону, Джеки стоически скрывала свои недомогания и жаловалась разве что близким людям вроде мужа и Ли. При всем внешнем спокойствии Джеки испытывала постоянное напряжение, грызла ногти, много курила (особенно в сложных ситуациях), хотя и обещала Джону ограничиться пятью сигаретами в день. Она вполне отдавала себе отчет, что по линии Бувье у нее плохая наследственность в плане алкоголизма. От алкоголизма умер ее дядя; злоупотребление спиртным значительно укоротило жизнь отца. Порой она позволяла себе вечером бокал шампанского, но к алкоголю не пристрастилась. Свою уязвимость Джеки показывала лишь наедине с Джоном. Роль маленькой девочки, с помощью которой Джеки обезоруживала людей и добивалась от них помощи, действительно укоренилась в ее психике, поскольку она отчаянно нуждалась в сильных мужчинах старше себя по возрасту, на которых могла опереться.

В Палм-Бич после рождения Джона-младшего Джеки предпочитала сидеть в своей комнате, подальше от царившей в доме неразберихи, и появлялась лишь на официальных встречах вроде интервью для журнала Time. Роуз Кеннеди затворничество невестки раздражало. Мэри Галлахер, приехавшая инкогнито, чтобы помочь Джеки с корреспонденцией, вспоминала: «Мне показалось, что они не очень ладят». Видя вокруг невестки помощниц – медсестра Луэлла Хеннесси присматривала за ней, Элси Филлипс, приятельница Мод Шоу, заботилась о новорожденном, а мисс Шоу возилась с Каролиной, – Роуз считала Джеки избалованной симулянткой. Напряжение достигло предела, когда Роуз однажды спросила у Мэри, собирается ли Джеки встать с постели. Мэри ответила, что не знает, и Роуз резко сказала: «Напомните ей, что мы ждем к обеду важных гостей. Хорошо бы ей к нам присоединиться». Джеки и бровью не повела и к обеду не спустилась. Она выполняла рекомендации врача и понимала, что свекрови надоело ее плохое самочувствие. Галлахер Джеки казалась рассеянной и подавленной; она не обрадовалась, даже когда из модного дома Bergdorf прислали на примерку платье для инаугурационного бала, лишь заметила, что ей больше нравится платье от Кассини.

Похоже, один только Джон сознавал всю глубину ее депрессии. Эвелин Линкольн отмечала необычную заботливость, с какой он относился к жене: «Джон завтракал, и тут появилась Джеки, попросила зайти к ней в спальню. После завтрака он направился к ней. Немного погодя я получила сообщение, что с ним хочет поговорить Дуглас Диллон. Он через дверь ответил, что поговорит, но через некоторое время, а сейчас просит не беспокоить его. Не желал, чтобы работа мешала личному общению с Джеки».

Однако состояние здоровья самого Джона втайне доставляло ему немало беспокойства, что он старательно скрывал от окружающих. Попросил докторов не обсуждать его медицинские проблемы с Джеки: «Не хочу, чтобы она думала, что вышла за старика или инвалида». Он не мог скрыть от жены проблемы со спиной и их проявления – поясничный бандаж, который снимал только во время плавания, кресло-качалку, жесткий матрац из бычьего волоса (конский не годился, поскольку у Джона на него аллергия) и доску под ним, а также специальный супинатор для левого ботинка. По словам личного врача Кеннеди, доктора Джанет Травелл, левая сторона тела у него была от рождения короче: «Левая половина лица меньше, левое плечо ниже… левая нога заметно короче…» Джон страдал частыми приступами спазмов скелетных мышц, которые доктор Травелл с 1955 года купировала инъекциями новокаина в триггерные зоны. Временами боль так усиливалась, что Джон был вынужден ходить на костылях, хотя терпеть не мог, чтобы кто-нибудь, пусть даже Эвелин Линкольн, видел его с костылями.

Осенью 1960 года Чак Сполдинг познакомил Джона, до предела вымотанного предвыборной кампанией, с доктором Максом Джекобсоном, которого пациенты звали Доктор Здоровье. Джекобсону покровительствовали сразу несколько друзей Кеннеди, в том числе Чак Сполдинг, Стас Радзивилл и Алан Лернер, регулярно употреблявшие волшебные снадобья доктора, в состав которых, видимо, входили амфетамины и другие ингредиенты, включая, по слухам, овечью плаценту. Незадолго до теледебатов Никсон – Кеннеди Джекобсон записал в своем неопубликованном дневнике, что ему позвонил Чак Сполдинг с просьбой конфиденциально проконсультировать сенатора Кеннеди. Джек прибыл без охраны. По словам Джекобсона, его мучили сильные боли в спине и стресс. «После лечебной процедуры Кеннеди сказал, что мышечный спазм прошел, и он чувствует себя спокойным и бодрым». Очевидно, Джону требовался добавочный стимул, помимо обычных новокаина и кортизона. Уколы доктора Джекобсона как раз вовремя придали ему энергии, чтобы выдержать дебаты с Никсоном. В ту пору еще не знали, что амфетамины вызывают привыкание, и относились к ним как к чудодейственному средству. Джон и Джеки, в отличие от других пациентов доктора Джекобсона (в их число одно время входил и писатель Трумэн Капоте), не подсели на амфетамины, но прибегали к «лечению» в периоды стресса.

Чтобы компенсировать недостаточную работу надпочечников, Джон ежедневно вводил себе 35 мг кортизона, причем с таким спокойствием, что Пол Фэй как-то раз даже спросил, не больно ли ему, за что получил болезненный тычок. Кроме того, Кеннеди вшивали в бедро капсулы со 150 мг ДОКА (дезоксикортикостеронацетата), которые несколько раз в год меняли. Ходили слухи, что Кеннеди по всей стране хранят в сейфах запас ДОКА и кортизона, чтобы в случае чего препараты всегда были под рукой.

Джеки определенно не знала об опасностях регулярного применения стероидов, в ту пору об этом вообще мало кто знал. Существует риск так называемой гипомании с психотическими симптомами – параноидальным бредом, галлюцинациями и спутанностью сознания. До свадьбы у Кеннеди однажды случился такой приступ. С другой стороны, возрастают энергичность, уверенность в себе и общительность. С точки зрения Джеки, куда серьезнее было то, что стероиды, по-видимому, усилили и без того чрезмерное половое влечение мужа. Эти препараты увеличивают нормальные характеристики, а в случае с Джоном могли привести к «гиперсексуальности».

На лос-анджелесском съезде 1960 года сторонники Джонсона распространяли слухи, что Джон страдает болезнью Аддисона; одна из демократок-южан, Индия Эдвардс, даже заявила, что «Кеннеди настолько болен, что выглядит как хромой горбун» и жив только благодаря кортизону. Руководитель штаба Джонсона утверждал, что Кеннеди не сможет управлять страной, так как «вот-вот умрет». Хотя сторонники Кеннеди категорически отрицали наличие у него болезни Аддисона, а доктора (Травелл и Коэн) официально заявили, что обследование в декабре 1958 года не выявило дисфункции надпочечников, в ходе выборной кампании слухи продолжали упорно циркулировать, мало того, была предпринята попытка выкрасть его историю болезни, а один видный республиканец требовал от Кеннеди подтвердить или опровергнуть, что в статье об операции, сделанной по поводу болезни Аддисона анонимному пациенту (статья была опубликована в специальном медицинском журнале), речь шла именно о Джоне.

Неудивительно поэтому, что накануне инаугурации Американская медицинская ассоциация посвятила новому президенту США целую статью в журнале Todays Health. В статье рассматривалась история болезни Кеннеди и подчеркивалось, что он страдает вовсе не болезнью Аддисона в классической ее форме, а «несмертельной недостаточностью надпочечников». Если верить отчету, опубликованному в Time 27 января 1961 года, все проблемы Кеннеди со здоровьем остались в прошлом. Он все еще принимал кортикостероиды перорально, хотя, как сообщал журнал, «последние анализы показали, что надпочечники функционируют нормально». В медицинской карте за 1960 год отмечены «несколько несерьезных простуд, легкий ларингит и непродолжительный синусит». В свои сорок три года президент был «в хорошей физической форме, загорелый, хотя и набрал около пяти килограммов веса, что видно по округлившимся щекам [на самом деле побочный эффект кортизона], давление нормальное – 112/80». Доктора дали президенту добро на работу в Белом доме: «Вы совершенно здоровы. Ваши энергия, выносливость и сопротивляемость выше среднего, а способность справляться со сверхнагрузками, безусловно, превосходна».

Это лишь отчасти было правдой, однако внешне казалось, будто Кеннеди пышет здоровьем, – атлетическая фигура, широкие плечи и грудная клетка, узкие бедра и стройные длинные ноги. Бронзовый оттенок кожи, вызванный болезнью Аддисона, он усиливал естественным загаром, регулярно принимая нагишом солнечные ванны на специальной огороженной площадке в Палм-Бич, а мускулы накачал благодаря плаванию в океане и в бассейне. Волосы у него ничуть не поредели, зубы оставались белыми, несмотря на любовь к сигарам. Амбициозность, сила воли и гены делали его столь неугомонно-энергичным, что остальные не шли с ним ни в какое сравнение. А к постоянной боли он давно привык. Куда больше его заботил собственный внешний вид, ведь он был очень тщеславен, над чем Джеки безжалостно посмеивалась при всем честном народе. Иногда из-за применения кортизона у Кеннеди опухало лицо, что сильно его расстраивало. Однажды в Палм-Бич, в присутствии своих обожательниц Эвелин Линкольн и Мэри Галлахер, он посмотрел в зеркало, потом похлопал себя по щекам и сказал: «Перед инаугурацией надо похудеть, иначе придется все отменить».

В ноябре – декабре Кеннеди сформировал свою администрацию, выбрав лучших из лучших, успешных бизнесменов и финансистов, так, например, пост министра обороны занял Роберт Макнамара, а министром финансов стал Дуглас Диллон; кроме того, Кеннеди привлек в качестве советников выдающихся ученых, таких как Макджордж Банди, Уолтер Ростоу, Бёрк Маршалл, историк Артур М. Шлезингер, юрист Ричард Н. Гудвин и др. Приближался день инаугурации, и они символизировали начало новой эры, тот самый Новый рубеж, о котором не так давно говорил Кеннеди.

9

Коронация

Пусть отсюда до друга и до врага долетит весть о том, что эстафета передана новому поколению…

Из инаугурационной речи Джона Кеннеди

Вечером 20 января 1961 года в Вашингтоне шел снег; крупные пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, когда Джеки в белом атласном платье от Cassinni, в изумрудах и брильянтах, взятых напрокат у Tiffany, вышла из своего дома, направляясь на инаугурационный концерт и гала-представление. События следующих двух дней сделают ее (в тридцать один год) мировой знаменитостью, женой тридцать пятого президента Соединенных Штатов Америки. «Включи свет, чтобы люди видели Джеки», – велел Кеннеди Биллу Уолтону, когда они ехали с концерта на гала-представление. Отныне свет всегда будет направлен на Джеки.

Гала-представление в официальную программу не входило, его организовали Фрэнк Синатра и Питер Лоуфорд. За счет средств, вырученных от продажи билетов (сто долларов с человека), предполагалось оплатить долги демократов по предвыборной кампании; приглашенные звезды выступали бесплатно, но, по слухам, собранные деньги ушли на оплату лимузинов с шоферами и шикарных номеров в отелях. Фактически получилось приватное торжество для клана Кеннеди и их друзей под джазовую музыку, праздник, который Кеннеди разделили со звездами шоу-бизнеса и хорошенькими девушками в коронах из искусственных брильянтов, которые в антрактах разносили гостям напитки. Синатра в полосатом костюме ввел в зал сияющую Джеки. Махалия Джексон исполнила «Усеянное звездами знамя» (The Star-Spangled Banner), Синатра спел одну из своих песен; также выступили Лоренс Оливье, Джимми Дюранте, Гарри Беллафонте и Бетт Дэвис, даже Элеонора Рузвельт присоединилась, прочитав вместе с Фредериком Марчем и Хелен Тробел «Минуту с Линкольном» (A Moment with Lincoln), основанную на прощальной речи, которую Линкольн произнес, уезжая из Спрингфилда в Вашингтон.

По окончании представления Джеки уехала домой, чтобы провести там последнюю ночь, а Кеннеди тем временем продолжили веселье, плавно переместившись в ресторан Пола Янга, где Джо и Роуз устроили «вечеринку в узком кругу» для трехсот приглашенных. Пол Фэй, приехавший в Вашингтон на инаугурацию, остановился у Бобби и Этель в Хикори-Хилле. По дороге на гала-представление Этель сказала Полу: «Надеюсь, ты найдешь, чем отблагодарить старушку Этель, потому что она приготовила тебе замечательный подарок…» «Подарком» оказалась кинозвезда Энджи Дикинсон. «Сумеешь понравиться, – добавила Этель, – будет тебе пара на вечер». Репортеры утверждали – а Фэй упорно отрицал, – что Фэй в тот вечер прикрывал амуры Кеннеди и Энджи Дикинсон. Мэри ван Ренсселаар Тэйер коротко написала: «Джон развлекался вовсю, а в 3.28 утра спецагенты доставили его домой».

В день инаугурации Джеки и Джон вместе позавтракали последний раз в библиотеке своего дома. На голубом небе ярко светило солнце, искрившееся в сугробах, мороз пробирал до костей. Кеннеди, как обычно, поставил перед собой на столик поднос – апельсиновый сок, бекон, два яйца пашот, тост, мармелад и кофе. Джеки сидела напротив с похожим набором – апельсиновый сок, тост с медом и кофе с обезжиренным молоком. Джон, по обыкновению, быстро просмотрел утренние газеты, а в 8.55 пошел к мессе в соседнюю церковь Святой Троицы. Потом оба оделись для церемонии. Джек следовал инструкции почтенного восьмидесятичетырехлетнего сенатора от Аризоны Карла Хейдена: «Передайте этому молодому человеку, что ему надо надеть визитку и цилиндр. Я хочу, чтобы он выглядел как настоящий президент». Джону пришлось повозиться с крахмальным стоячим воротничком, который не очень шел к его округлившимся щекам. Джеки надела простое бежевое шерстяное платье, пальто от Cassini и шляпку-таблетку в тон. Пальто с круглым собольим воротником под стать ее муфте пришлось на скорую руку снабдить теплой подкладкой, чтобы Джеки не замерзла. Со своим чутьем к театральности она специально задумала этот неяркий наряд простого покроя, чтобы выделяться на фоне толпы женщин, закутанных в меха.

Ровно в 11.03 Кеннеди прибыли в Белый дом на встречу с четой Эйзенхауэр: сорокатрехлетний Джон, самый молодой из тридцати пяти президентов США, первый президент-католик, первый, рожденный в ХХ веке, и Айк – в свои семьдесят лет самый старый из всех президентов США. После короткой встречи с тридцать четвертым президентом несколько дней назад Джон, который раньше посмеивался над Эйзенхауэром, старик, мол, только и знает, что играть в гольф, изменил свое мнение о нем. Кеннеди поразили проницательность Эйзенхауэра и ясность его ума. В свою очередь, Эйзенхауэр обнаружил, что вопреки его ожиданиям молодой политик отнюдь не самонадеянный мальчишка, и потому сердечно приветствовал своего преемника в Белом доме. А вот жены президентов были настроены друг к другу не столь благожелательно. Джеки и Мейми обменялись рукопожатиями, но атмосфера за кофе оставалась крайне напряженной, а Пэт Никсон вообще проигнорировала Джеки, когда та села на диван рядом с нею. Позднее, когда они ехали по Пенсильвания-авеню к Капитолию, Джон спросил бывшего Верховного главнокомандующего войсками союзников в Европе, читал ли тот «Самый долгий день» – нашумевшую книгу Корнелиуса Райана о высадке союзных войск в Нормандии. Эйзенхауэр коротко ответил «нет», и тут только Джон спохватился, что Эйзенхауэру незачем читать эту книгу, ведь именно он командовал упомянутой операцией. Во второй машине ехали Мейми Эйзенхауэр, Джеки и сенатор Стайлс Бриджес из инаугурационного комитета. Мейми, едва сев в машину, весело сказала сенатору: «В цилиндре Айк выглядит типичным ирландцем, верно?» Сенатора Бриджеса оплошность уходящей первой леди явно огорчила, Джеки промолчала.

Тот факт, что президентом впервые стал католик, особо подчеркнул кардинал Кушинг, который произнес длинную речь и даже не заметил, как из-под кафедры, где произошло короткое замыкание, ползет дым, а спецагенты и электрики возятся у его ног, выискивая источник. Пол Фэй писал: «По моему мнению, у католического духовенства был шанс произвести положительное впечатление на простых американцев, но кардинал Кушинг все испортил, поскольку бесконечно долго и монотонно разглагольствовал, словно подключенный к сети, и не собирался останавливаться, пока его не обесточат». Следом за ним выступал восьмидесятилетний поэт Роберт Фрост, щурясь от солнечного света, он решил не читать инаугурационное посвящение, а вместо этого продекламировал свое знаменитое стихотворение во славу Америки «Дар навсегда». Пятьдесят одну минуту спустя Джон Кеннеди стал тридцать пятым президентом США, когда, положив руку на старинную Библию, доставшуюся ему от деда, произнес президентскую присягу.

Когда Джон, с непокрытой головой и, несмотря на мороз, без пальто, сделал шаг вперед, чтобы обратиться к собравшимся с инаугурационной речью, он казался воплощением молодости на фоне пожилых политиков и немолодых женщин, зябко кутавшихся в меха. Зрителей поразило его красноречие, но знали бы они, сколько часов он провел, изучая речи Черчилля, сколько оттачивал свое ораторское умение, пока четыре года шел к президентству, а с недавних пор каждое утро занимался с педагогом сценической речью. Кеннеди показал себя настоящим лидером, его голос звенел в холодном воздухе перед величественным зданием Капитолия. Миллионы американцев восприняли это как начало новой эры. «Пусть отсюда до друга и до врага долетит весть о том, что эстафета передана новому поколению американцев. Пусть все народы – и доброжелательные к нам, и недоброжелательные – знают, что мы заплатим любую цену, вынесем любые трудности и лишения, поддержим друзей и дадим отпор врагам ради процветания свободы… Сейчас труба вновь зовет нас – не к оружию, хотя оружие нам необходимо, не к бою, хотя мы готовы защищаться, – труба зовет нас к долгой, упорной многолетней борьбе… И потому, дорогие соотечественники, не спрашивайте, что страна может сделать для вас, спросите, что вы можете сделать для своей страны…» Потом Джеки погладила его по щеке и шепнула: «Ты просто молодец!»

Этот день в Вашингтоне был днем Кеннеди. Семья наконец-то достигла вершины. Мечта патриарха, Джо, казалось вдребезги разбившаяся со смертью Джо-младшего, сбылась благодаря Джону. На трибуне сидели не меньше шестнадцати членов семьи. В ходе инаугурационного парада была символическая минута, замеченная одними только Кеннеди. Когда президентская машина проезжала мимо, посол Джо Кеннеди приветствовал старшего сына, сняв цилиндр. На Юнис, сидевшую рядом, это произвело глубокое впечатление. Она впервые увидела, как отец выразил почтение одному из своих детей. Джон в ответ тоже встал во весь рост и снял цилиндр, приветствуя отца, человека, который, по его словам, «сделал мечту реальностью». Позднее, уже в Белом доме, Юнис прыгала на кровати Линкольна, выкрикивая: «Ура! Мы это сделали!»

Теперь Джеки целиком и полностью стала частью клана. Выражаясь метафорически, в день триумфа Бувье отошли на задний план. На обеде, который Джо Кеннеди давал в отеле Mayflower, и Роуз, и Джанет Окинклосс принимали гостей на равных, как хозяйки, но помимо этого семьи общались мало. Кеннеди сидели в одном конце зала, Бувье, Ли и Окинклоссы – в другом. То же повторилось и на официальном пятичасовом приеме в Белом доме. Посол Кеннеди не выказывал своего легендарного шарма, особенно когда Эди Бил-младшая напомнила ему, что в свое время была «почти помолвлена» с Джо-младшим и если бы тот не погиб, то президентом стал бы он, а не Джек. Кое-кто слышал, как Джо Кеннеди довольно громко заметил: «Господи Исусе, вот не знал, что у Джеки такая прорва родни!»

Новый президент излучал энергию и харизму. Казалось, церемония инаугурации открыла ему истинный смысл президентства, и он осознал себя избранным главой могущественной державы – примерно так же коронация дарует обычному человеку почти мистическое ощущение царственности. Джеки, однако, ушла к себе. Она довольно скоро покинула трибуну, едва держась на ногах от физической и эмоциональной усталости; прошло ведь меньше полутора месяцев после кесарева сечения и рождения Джона-младшего. Лежа на огромной кровати в Королевской спальне, Джеки обнаружила, что не в состоянии встать. Врач Джона, Джанет Травелл, вызванная с трибуны, дала ей таблетку декседрина и велела оставаться в постели. Джеки чувствовала, что не в силах видеть своих родственников, за исключением любимого двоюродного брата и крестного Мишеля Бувье, которого она пригласила к себе в спальню и целых полчаса с ним говорила.

Психика Джеки еще не пришла в норму, и у нее случился приступ паники. В самый чудесный день ее жизни словно бы явились призраки прошлого в лице ее родственников Бувье. Ей нужно было блистать перед камерами и публикой, стать принцессой цирка, скрыть неуверенность и сомнения под тщательным макияжем, великолепной прической от Kenneth, белым шифоновым платьем-футляром от Bergdorf, с лифом, расшитым серебром и брильянтами. Пока она обедала в постели и собиралась с силами на вечер, Джон отправился на обед, который мистер и миссис Джордж Уилер давали для «каравана Кеннеди» – Этель и Джоан Кеннеди, Артура Шлезингера-младшего, актера Джеффа Чандлера, Энджи Дикинсон и многих других. Потом Джон вернулся в Белый дом за Джеки. Чувствуя, что жене нужна поддержка, он сказал: «Дорогая, ты хороша как никогда. Платье потрясающее!» Он велел принести шампанского и поднял бокал за Джеки, после чего им предстояло посетить пять инаугурационных балов.

На первом из них Джеки, вытянувшись в струнку, сидела рядом с Леди Бёрд Джонсон, меж тем как все взгляды были устремлены на нее. Никто не танцевал; задние напирали, стараясь получше рассмотреть почетных гостей. Взбудораженный Джон, наслаждаясь триумфом, оставил Джеки и сверх программы заехал на «свою» вечеринку, которую устроил Фрэнк Синатра, а потом вернулся, чтобы сопроводить Джеки на второй бал в вашингтонский Арсенал. На остальные три бала Джеки уже не поехала; вконец измученная, она вернулась в Белый дом, оставив Джона веселиться без нее. На последнем балу Джон проследил, чтобы на фото Энджи Дикинсон была не с ним, а с Полом Фэем. Фэй пришел на вечеринку с Энджи, Ким Новак и акапулькским другом семьи Кеннеди, архитектором Фернандо Паррой. Перед отъездом с вечеринки Джон предложил Фэю: «Почему бы тебе не поехать со мной к Джо Олсопу?» Фэй ответил: «Отличная идея, а Энджи можно с нами?»

Джон нетерпеливо сказал: «Да-да, только давай побыстрее уберемся отсюда». Но когда Фэй спросил, нельзя ли прихватить Ким Новак и Фернандо Парру, у Джона сработал инстинкт самосохранения: «Так и вижу заголовки завтрашних газет. Новый президент завершил свой день, разъезжая по городу с Ким Новак, Энджи Дикинсон, Фернандо Паррой и старым армейским другом. – А потом грустно добавил: – Понимаешь, Рыжий, я просто на минуту забыл, что я теперь президент Соединенных Штатов. В этом есть и преимущества, и ограничения, и сейчас речь как раз об ограничениях. Доброй ночи…»

Питер Дакин и Пэм Турнюр с последнего бала уехали вместе. Дакин вспоминает: «Мы с Пэм провели вместе весь вечер, она была на машине, шел сильный снег, но колеса были с цепями, так что ехать можно. Мы только тронулись с места, и тут из снежной завесы вышла темная фигура. Это оказался Джо Олсоп. Он спросил, не можем ли мы подвезти его домой. Мы сказали: “Конечно”. Понимаете, город буквально утонул в снегу, а никто не подготовился… Мы довезли Джо до его дома, а он вдруг возьми да и скажи в этой своей загадочной манере: “Не хотите зайти на черепаховый супчик? У меня там гости”. Мы согласились. Я знал, что меня ждет роль бармена. Гостей у Джо собралось человек двадцать пять – тридцать. Внезапно в дверь позвонили, и вошел президент. Я просто глазам своим не поверил. Джек, собственной персоной. Выглядел он потрясающе. Мы, конечно, вскочили, зааплодировали, а он уселся и начал рассказывать про перемены и все такое – словом, фантастика».

Джо Олсоп писал, что ему повезло встретить Питера Дакина: «Я был в ужасе, так как вспомнил, что имел неосторожность наприглашать гостей, ведь Фло Смит и Афдера Фонда при полном параде требовательно стучали в мою дверь… вскоре стало ясно, что Фло и Афдера сообщили куче народу, включая и президента, что в моем доме будут угощать шампанским. В результате автомобили знай подвозили бесконечное, на мой взгляд, количество гостей. Питер, который вместе со мной встречал их, забеспокоился, хватит ли шампанского, а в дверь опять громко застучали. Я побежал открывать. Эту сцену я никогда не забуду. На улице возникла пробка из большущих черных машин спецслужбы и лимузинов. Все соседи распахнули окна, включили свет, и в каждом окне люди в халатах аплодировали и кричали.

До сих пор помню – на моем пороге стоит новый президент. Он казался лет на десять моложе, в густых рыжеватых волосах белели снежинки. В оживленном настроении Джон всегда выглядел моложе, а нынче, в день своей инаугурации, он просто ликовал. Новые обязанности еще не давили на плечи тяжким грузом, он был в ударе, глаза сверкали огнем, который потом слегка померк. Он объяснил, что Джеки так устала на балах, что поехала в Белый дом спать. А он проголодался, но не сумел найти в Белом доме никого, кто бы его накормил».

Под утро Джон вернулся в Белый дом, где измотанная Джеки спала в Королевской спальне, улегся на широченную кровать Авраама Линкольна и уснул в объятиях американской истории. На следующее утро, когда Чарли Бартлетт спросил, обновил ли Джек кровать Линкольна, он воскликнул: «Еще бы! Только лег – и сразу вырубился!»

10

Дворец Короля-Солнце

Я хочу превратить Белый дом во дворец.

Жаклин Бувье-Кеннеди старшему церемониймейстеру Дж. Б. Уэсту по поводу переезда в Белый дом, январь 1961 года

Джеки любила Джона Кеннеди, он был для нее средоточием жизни, но – наверное, к ее сожалению, – и для многих других людей тоже. Он был солнцем, вокруг которого вращались планеты, политические, общественные, частные. Новая должность придала любви Джеки иной масштаб. Она решила создать в Белом доме ранее невиданную атмосферу и блеск. В личном плане самой, пожалуй, трудной задачей было развлекать неугомонного Джона, которому все быстро надоедало. Белый дом при Кеннеди должен быть не только красивой и величественной резиденцией главы государства, но и уютным семейным очагом, веселым, непринужденным, с хорошей кухней и вином, местом встреч остроумных, элегантных людей, совсем как шато Веррьер Луизы де Вильморен, где Джеки бывала в юности.

Выполнить эту задачу будет нелегко. Когда Кеннеди вступил в должность, Белый дом представлял собой мрачный, малопривлекательный особняк, на который с времен Трумэна, когда его сочли обветшавшим и перестроили, денег особо не тратили. Капитальный ремонт поглотил отпущенные средства, и на отделочные работы их не хватило. Миссис Эйзенхауэр, жена армейского офицера, привыкла к спартанским условиям и переездам, для нее хороший дом означал дисциплину и порядок, а не красоту. Домашнее хозяйство у миссис Эйзенхауэр всегда и всюду работало как часы и по строгим правилам; например, прислуге в Белом доме запрещалось наступать на ковры, и они проводили массу времени на коленях, оттирая случайные следы. В залах для приемов красовались латунные плевательницы, как в столовых и кабаках по всей Америке. По углам стояли горшки с унылыми пальмами. А мебель… в первый же день своего пребывания в Белом доме Джек Кеннеди назвал ее «дешевкой в стиле “Sears Roebuck”», а эстет Джо Олсоп сказал, что все это отдает гостиницей. Уильям Элдер-третий, куратор Белого дома при Джеки, вспоминал: «На втором этаже, где располагались гостевые комнаты, в стены были вделаны питьевые фонтанчики, как в казенном учреждении».

Джо Олсоп, который вместе с Биллом Уолтоном, Франклином и Сью Рузвельт, Леонардом Бернстайном и его женой присутствовал на первом частном обеде, устроенном Джеки в первое воскресенье после инаугурации, помнил, как Белый дом выглядел во времена Франклина Д. Рузвельта, и писал вот что:

Это был огромный старомодный американский особняк, полный симпатичных и весьма разностильных вещей, уютно перемешанных друг с другом, как будто здесь долгие годы жила счастливая, слегка чудаковатая семья. Короче говоря, не было ни единого модного штриха и чувствовалось отсутствие руки декораторов, что мне с моим старомодным вкусом всегда нравилось.

Белый дом Эйзенхауэров, когда они его покинули, являл собою разительный контраст с тем Белым домом, какой запомнился мне со времен Рузвельта… В самом деле, он походил на огромные, совершенно непривлекательные президентские апартаменты в отеле где-нибудь в Канзас-Сити… Помню специфическое сочетание тошнотворно-зеленого и пронзительно-розового, которое миссис Эйзенхауэр выбрала для своей спальни и ванной…

К воскресному вечеру Джеки успела обойти весь дом, где обнаружила немало сюрпризов. «Представляешь, – воскликнула она, – я нашла в подвале целую армию “каллиграфов”». Эти люди… день-деньской выводили красивым почерком приглашения и карточки с фамилиями гостей…

Кой-какие приметы современности тоже оказались полным сюрпризом. Например, два больших закрытых люка наподобие орудийных портов по обе стороны от двери, ведущей из Овальной гостиной в холл второго этажа. Я никогда таких не видел и поинтересовался, что это за штуковины. Президент позвонил, тут же, как по мановению волшебной палочки, появился дворецкий. Президент, который успел выучить имена всего персонала Белого дома, обратился к нему по имени и спросил, что это. Дворецкий открыл один из люков, и там оказался телеэкран. Как выяснилось, в последний год президент и миссис Эйзенхауэр полюбили ужинать у телевизора, причем каждый смотрел свою передачу. Два телевизора понадобились потому, что президент любил вестерны, а миссис Эйзенхауэр предпочитала мыльные оперы.

Джеки выбрала большущее золотое ведерко, размером чуть не с подойник, и оно ожидало нас наверху, в Овальной гостиной, почти до краев наполненное свежей икрой, десять фунтов которой прислал какой-то шапочный знакомый из Палм-Бич, просто в честь их новоселья. Я никогда – ни раньше, ни позже – не видел такого количества икры, тем более свежей… А поскольку к икре подавали Dom Pérignon, бутылку за бутылкой, то всем было хорошо и весело…

Оставаясь наедине, Кеннеди тоже ели с подносов, как Эйзенхауэры, причем каждого обслуживали двое дворецких. Когда Джон пожаловался на еду, Джеки привезла их старую кухарку Перл Нельсон, чтобы она готовила то, что нравится президенту, в частности суп из морепродуктов. Однако, когда приходили гости, все собирались в Семейной столовой – унылом помещении с высоким потолком, темными винно-красными шторами и коврами и стенами неопределенного цвета. Вдобавок там было очень холодно: центральное отопление в Белом доме устарело, а камины не использовались. В тот первый вечер, когда Джеки повела двух своих гостий в Зеленую комнату, чтобы после ужина выпить кофе, они обнаружили там у пустого камина три кабинетных кресла, расставленные полукругом. Президент и его гости тем временем бродили по первому этажу Белого дома в поисках туалета – и не нашли его. Сходная проблема беспокоила президента и в самый первый рабочий день. Систер Пэриш и ее молодой помощник Ричард Нельсон, которые утром работали в Овальном кабинете, обратили внимание на записку, написанную рукой президента: «Джеки, давай объявим войну туалетной бумаге. Черт возьми, где она?»

Джеки твердо решила, что их частная жизнь останется такой же, как до переезда в Белый дом, и следующим вечером к ним на ужин пришли Чарли и Марта Бартлетт. Джон и Джеки немедля принялись рассказывать о своих планах по изменению убранства Белого дома и сохранению архитектурного ансамбля площади Лафайет, где администрация Эйзенхауэра планировала снести ряд зданий. На следующий вечер экспромтом заглянул Билл Уолтон, который возглавит проектирование площади, пришел он не один, а с писательницей и военной корреспонденткой Мартой Геллхорн. В субботу Джон и Лоррейн Шерман Купер устроили ужин для четы Кеннеди и еще двадцати гостей. Когда Джон и Джеки с заснеженной улицы вошли в дом, романтически озаренный пламенем свечей, все ахнули, поскольку даже те, кто знал их давно, заметили перемену. Лоррейн вспоминала: «Они казались не от мира сего, такие красивые оба, от них исходило почти ощутимое сияние». Как позднее напишет Джо Олсоп, «первый период эры Кеннеди был настоящим праздником».

На выходные по традиции приехал Лем Биллингс. Уэст, старший церемониймейстер Белого дома, вспоминал: «Когда Кеннеди только переехали в Белый дом, Лем приезжал каждый уик-энд, иной раз без предупреждения». По словам Уэста, Биллингс вкупе с Дэйвом Пауэрсом были «этакими придворными шутами». Лем работал в рекламном агентстве в Нью-Йорке и принадлежал к числу тех немногих, кого Кеннеди приглашали и на свои загородные уик-энды. Однако родню Джеки держали на расстоянии. Джанет Окинклосс навещала дочь в Белом доме только по особым случаям; переехав в Белый дом, Кеннеди пригласили ее и Хьюди на чай. «Мне показалось, – писал Уэст, – миссис Кеннеди ведет себя с матерью суховато и официально». Не была она близка и с Роуз, которая раздражала ее, демонстративно присылая сыну и его семье молитвы, четки и всевозможные религиозные атрибуты. Примечательно, что Роуз чаще видели в отсутствие Джеки, и она явно наслаждалась ролью хозяйки Белого дома. Дорис Кэрнс Гудвин писала: «Роуз в ту пору завидовала невестке. Помню, как-то раз Лем Биллингс сказал, что она-то надеялась на роль королевы-матери, но Джеки ее обставила». Невесток Джеки тоже никогда обедать не приглашала; как и Роуз, они обычно хозяйничали в Белом доме в отсутствие первой леди. Уэст вспоминал: «Единственное исключение миссис Кеннеди делала для своего свекра, посла Джозефа П. Кеннеди. Когда отец президента приезжал с визитом, она легко и весело шла с ним под ручку и громко хохотала над его шутками. Лицо у нее было оживленное и счастливое, как в те минуты, когда она играла с детьми».

Еще одним исключением из правила «никакой родни» стали Ли и Стас. Ли, которая, как и Джеки, теперь постоянно числилась в списке самых модных знаменитостей, и Стас с его титулом и международными связями отлично подходили для Белого дома. Джеки, похоже, решила, что сестра и зять должны извлечь максимум пользы из ее нового высокого положения. «Когда Джеки принимала свою сестру, – писал Уэст, – все происходило с таким размахом, словно в гостях высокопоставленная официальная персона. Княгиня Радзивилл спала в Королевской спальне, а ее муж – в спальне Линкольна». Вечеринки, которые Джеки устраивала в честь Ли и Стаса, пользовались огромным успехом, на них специально прилетали знаменитости из Европы и видные особы из Нью-Йорка. «Я храню массу коробок с письмами Джеки, – рассказывала Ли. – Большая часть датирована 1960-ми годами и дальше – вся ее тогдашняя жизнь, она просила меня приехать, писала, чем угодила Джеку, чем не угодила и что бы его порадовало, мы много говорили о детях, старались, чтобы они почаще встречались и вместе проводили лето. Из этих писем видно, как Джеки хотелось, чтобы мы и наши дети как можно чаще бывали вместе. Первые три Рождества в 1960-х мы провели в Палм-Бич, где жили и почти все лето».

Джеки получила то, что хотела, пусть даже порой приходилось рвать старые дружеские связи. Аластер Форбс серьезно повздорил со Стасом, что в конечном счете положило конец и давней дружбе с Джоном. Форбс писал: «Мне стало ясно, что его отношения с женой очень зависят от его отношений с ее семьей. Здесь действовали два фактора. Во-первых, Джеки вела себя превосходно, была сущим сокровищем и никоим образом не вмешивалась в его политическую карьеру. Поэтому Джону искренне, всем сердцем хотелось отблагодарить жену, а он знал, что Джеки очень радовалась, когда сестра могла по максимуму воспользоваться связями с Белым домом». Для Радзивиллов «связи» носили не только чисто светский характер, близость к Кеннеди открывала новые возможности для бизнеса.

В воскресенье 29 января 1961 года Кеннеди устроили прием для членов правительства и их заместителей – всего для пятнадцати сотрудников администрации. Политиков пригласили с женами и детьми, присутствовала и пресс-служба Белого дома. Репортеры, привыкшие к чопорным приемам в холодных залах эпохи Эйзенхауэра, где не разрешалось курить и не подавали алкоголь, были поражены переменами. На следующий день газеты пестрели заголовками вроде «Теперь Белый дом стал настоящим домом». В столовой появился бар, гостям разрешили курить, для чего повсюду расставили пепельницы. В каминах потрескивали дрова, а комнаты украсили роскошными композициями из живых цветов: в Красной комнате стояли серебряные ведерки с тюльпанами и алыми гвоздиками, а в Синей комнате – с белыми тюльпанами и желтыми гвоздиками. Неформальная праздничная атмосфера стала результатом героических недельных трудов миссис Меллон (подруги и новой наставницы Джеки), Систер Пэриш и Тиш Болдридж. Чтобы оживить мрачный особняк, Систер Пэриш всю эту неделю целыми днями обходила комнаты, проверяла камины и расстановку пепельниц. Рейчел Ламберт Меллон, прирожденная флористка, привезла из своего виргинского имения Оук-Спрингс не только свежие цветы, но и садовника, а также помощницу-флористку, которая составила букеты в непринужденном стиле фламандских натюрмортов, в корне отличные от прежних унылых композиций. Скучные пальмы отправили в изгнание. Однако помимо комплиментов раздавались и негодующие возгласы: в доме главы государства подавали алкоголь, как можно! Кеннеди, очень щепетильный по части имиджа, рассердился на Тиш, обвинив ее в появлении бара. «По вашей милости у меня сразу неприятности», – посетовал он.

Главным инструментом в управлении Белым домом стал для Джеки старший церемониймейстер Дж. Б. Уэст, фактически директор-распорядитель Белого дома, который служил и трем предыдущим президентам – Рузвельту, Трумэну и Эйзенхауэру. Почти три года они вместе с Джеки трудились над преображением резиденции, что явилось для Уэста совершенно новым опытом:

Мне предстояло перестроить управление Белым домом, раньше здешнее хозяйство велось традиционно, регламентированно, учрежденчески, теперь же предпочтение отдали обычному семейному дому. Отныне я занимался ампирными столами и кроличьими клетками, размещал махараджей и пони, плавал на пароходе по Потомаку и носил маскарадные костюмы; должен сказать, я наслаждался – самой интересной и творческой работой за всю мою бытность церемониймейстером.

Новая первая леди изменила Белый дом до неузнаваемости, подчинив его своему утонченному образу жизни. Но важнейшая перемена – это присутствие самой Жаклин Бувье-Кеннеди. На тридцать лет моложе всех предыдущих первых леди, у которых я работал, она, как я обнаружил, была необычайно многогранной личностью: на публике элегантная, надменная, полная чувства собственного достоинства, настоящая королева, а в быту простая и озорная. Она обладала железной волей и твердостью, говорила тихим голосом, была такой нежной и вкрадчивой, что с легкостью навязывала людям свою волю, а они об этом даже не догадывались…

В Палм-Бич, восстанавливая здоровье, Джеки прекрасно справилась с домашним заданием: к переезду в Белый дом она изучила буквально каждый его сантиметр, знала точно, какую мебель возьмет с собой, до мельчайших деталей продумала убранство семи комнат, отведенных для семьи на втором этаже. Уже на следующий день после инаугурации в эту часть Белого дома прибыла бригада маляров, сантехников, плотников и электриков. Как только комнаты отремонтировали, там расставили новую мебель, постелили ковры и развесили картины. А Джеки тем временем бродила по зданию, отыскивая «сокровища» и истребляя «кошмары». Со стен комнат верхнего этажа исчез «пронзительно-розовый имени Мейми Эйзенхауэр», гостевые комнаты времен Трумэна, напоминавшие гостиничные номера, превратились в детскую для Каролины с нежно-розовыми обоями в цветочек, белой кроваткой с балдахином и лошадками-качалками и в комнату для Джона-младшего, оформленную в бело-голубой гамме. Гардеробная стала спальней Мод Шоу. «Ей много не нужно, – сказала Джеки. – Просто поставьте плетеную корзинку для ее банановых шкурок и маленький ночной столик, чтобы было куда положить вставную челюсть». Оборудовали новую семейную столовую и кухню, которую спроектировали Систер Пэриш и французский шеф-повар Рене Вердон. Раньше там жила теща президента Эйзенхауэра. «Я хочу, чтобы мои дети росли в более уютной обстановке, – сказала Джеки. – А эта комната больше похожа на пещеру».

Спальни Кеннеди тоже отличались от спален прежних хозяев Белого дома. Эйзенхауэры делили самую большую спальню, которую Джеки выбрала для себя. Первый эскиз, сделанный в расчете на президента, она отвергла, сказав, что «дизайн слишком строгий, а комната прежде всего моя». Она позаимствовала в одной из давних гостевых комнат кровать с балдахином и, памятуя о больной спине мужа, положила на нее специальный матрас из бычьего волоса. Джеки заказала два таких матраса: один – чтобы муж брал его в поездки, а другой положила на его половину своей королевской кровати. За две недели Джеки полностью израсходовала 50 тысяч долларов, выделенных на переделку интерьера всего Белого дома, деньги ушли только на комнаты для семьи, на парадные залы и офисы средств не осталось. «Я знаю, деньги у нас кончились, мистер Уэст, – сказала Джеки, – ну да ничего, мы найдем способ добыть настоящий антиквариат».

«Я хочу сделать Белый дом лучшим домом в стране, – сказала Джеки адвокату Кларку Клиффорду, которого Джон 6 февраля пригласил на обед, чтобы обсудить с ним планы жены. – Вы знаете, сколько людей ежедневно бывает в Белом доме? Нужно, чтобы они им гордились».

Клиффорд предупредил Джона и Джеки, что осуществлять задуманное необходимо с величайшей осторожностью, не оскорбляя чувств простых американцев, для которых Белый дом – «священная корова». Он напомнил, что это собственность правительства и президент занимает ее лишь временно, поэтому во избежание политических проблем надо тщательно подготовить юридические обоснования. Джон немедля насторожился. Он попросил Клиффорда разработать базовые документы, легитимирующие деятельность Джеки в Белом доме. «23 февраля 1961 года, всего через месяц после инаугурации, – писал Клиффорд, – Джеки представила первые результаты наших усилий, а именно Комитет изящных искусств при Белом доме, который должен заниматься поисками “аутентичной мебели времен постройки Белого дома и сбором средств на приобретение означенной мебели в дар Белому дому”».

Поскольку все связанное с Белым домом по сути своей вопрос политики, проекту Джеки требовалось обеспечить не только железную законность, но и поддержку самых именитых искусствоведов и антикваров США. Все твердили, что Джеки необходимо привлечь Генри Дюпона, мультимиллионера, создателя музея-усадьбы Винтертур (под Уилмингтоном, штат Делавэр), самого авторитетного знатока американской мебели и предметов декора периода 1640–1840 годов. Его кандидатуру активно продвигала и Джейн Райтсман, консультант Джеки по старинной французской мебели и декору, которой не было равных по части связей с музеями и коллекционерами. Того же мнения придерживался Уилмарт Льюис. 4 февраля Джеки написала дяде Уилмарту, что «мамочка» сообщила о его плане привлечь Дюпона, и пошутила: столько людей изъявили готовность поговорить от ее имени с Дюпоном, когда он вернется из карибского круиза, что, как только «бедняга» сойдет на берег, на него набросится целая толпа.

Когда Дюпон вернулся из круиза в свою зимнюю резиденцию в Бока-Гранде (штат Флорида), Джеки вместе с Джейн Райтсман вылетела туда из Палм-Бич в надежде уговорить Дюпона возглавить создаваемый комитет. Хотя Джеки и Джейн приехали в брюках, а остальные дамы, приглашенные на обед, были в нарядных платьях и шляпах, Дюпон не устоял перед обаянием Джеки, да и ее деловой подход к проекту тоже произвел на него впечатление. Она привезла с собой папки и книги из Библиотеки конгресса, которые изучала всю зиму, и они сообща обсудили возможность реставрации и планы Комитета изящных искусств, каковой будет осуществлять надзор. Как сказала Джеки, «без Дюпона мы бы мало чего достигли, но, как только он согласился возглавить комитет, я поняла: критики не будет. Это был самый счастливый день для нашего проекта».

Джанет Фелтон Купер, приглашенная в качестве секретаря Комитета изящных искусств, особо отметила эти слова Джеки. Дюпоны обретались на таких головокружительных высотах старой республиканской финансовой аристократии, какие даже самой Джеки были не вполне знакомы. Джанет Фелтон вспоминала, как пришла в Белый дом – задолго до начала ее секретарской работы в конце 1961 года, – и именно тогда, 29 апреля 1961 года, Дюпон совершил свою первую экскурсию по Белому дому, или, по его выражению, «обход». «Мы обошли все помещения и в самом деле обнаружили несколько антикварных вещей, в том числе пару ломберных столиков в Зеленой комнате; Джеки сказала: “Эти столики – подарок миссис Крауниншилд”. Дюпон кивнул: “Знаю, она моя сестра”. Столики были подарены еще при Рузвельте, и Джеки не знала, что миссис Крауниншилд – сестра Дюпона. Так мило… Но я совершенно уверена, – добавила Джанет Фелтон Купер, – поддержка Дюпона обеспечила законность всего проекта, иначе он бы мигом рухнул, потому что Джеки слыла молодой вертихвосткой, была женой демократа да еще невесткой Джо Кеннеди». Будущий куратор Белого дома Уильям Элдер-третий писал: «Истеблишмент видел в Кеннеди своего рода недругов, политических противников. Не та партия, не то происхождение».

«И не тот класс», – добавлял Джеймс Кетчем, впоследствии сменивший Элдера на посту куратора. Генри Дюпон считался не только «крупнейшим коллекционером американского антиквариата», но и «крупнейшим специалистом в области американского исторического декора». Таким образом, подключив его к своему проекту, Жаклин Кеннеди разом убила двух зайцев: обеспечила историческую и художественную законность проекта в глазах общественности и получила поддержку мощной сети торговцев предметами старины и коллекционеров.

Гениальность Джеки и важность ее роли в реставрации Белого дома заключались в том, что она не только инстинктивно почувствовала, что и как нужно сделать, но и точно знала, куда обратиться за советом и помощью. Мистер Дюпон, безусловно, был авторитетнейшим из американских знатоков старины, однако два ключевых ее консультанта – женщины: Рейчел Меллон и Джейн Райтсман. Обе имели доступ к неограниченным денежным средствам. Рейчел – и сама как наследница компании Listerine, и через мужа, миллиардера Пола Меллона; Джейн – через мужа, резкого, вспыльчивого и властного Чарлза Райтсмана. Рейчел считалась ведущим экспертом и образцом хорошего вкуса во всем, связанном с домами и садами, перфекционистка с безошибочным эстетическим чутьем. Джейн зарекомендовала себя как эксперт по французской мебели XVIII века. Ее дом в Палм-Бич и квартира в Нью-Йорке стали оправой для большой, всемирно известной коллекции. Рейчел Меллон взяла на себя всю работу по саду, изменив по просьбе президента планировку Розария, и в своем обновленном виде сад в один прекрасный день получил имя Жаклин Кеннеди. Кроме того, она в корне изменила стиль цветочных композиций в Белом доме. Джейн Райтсман без устали трудилась над интерьером Белого дома.

В итоге в Комитет изящных искусств вошли богатые и сведущие люди, в том числе – помимо Рейчел Меллон, Систер Пэриш и Джейн Райтсман – Чарлз Фрэнсис Адамс, миссис Дуглас Диллон, миссис Чарлз Энгелхард, Дэвид Финли и др., всего двенадцать человек. «Предполагалось, что эти влиятельные люди через своих состоятельных друзей найдут спонсоров и дарителей, чтобы не пришлось просить дополнительные ассигнования у конгресса». Задача по сбору средств дополнялась научной деятельностью консультативного совета, состоящего из хранителей музеев и ученых, которые также имели контакты с коллекционерами и антикварами по всей стране. В письме к Джеки Дюпон выразил надежду, что два комитета «осуществят ваше желание превратить Белый дом в символ культурного и политического первенства… Руководствуясь уверенностью, что понимание культурного прошлого Америки есть предпосылка к подлинному пониманию настоящего нашей страны, мы приложим все усилия, чтобы заполучить эти осязаемые доказательства искусности давних мастеров и превосходного вкуса их покровителей, и сделаем Белый дом… исторической летописью культурной жизни Соединенных Штатов».

В сентябрьском интервью Life Джеки постаралась подчеркнуть серьезность своих намерений: «Любая вещь в Белом доме должна находиться там по конкретной причине. Было бы кощунством просто поменять убранство. Белый дом необходимо реставрировать, заменой убранства здесь не обойтись. А реставрация – вопрос серьезных научных изысканий». «Начинка» Белого дома должна была рассказывать не о каком-то одном периоде, а обо всей истории президентства в США. В сентябре конгресс одобрил проект, приняв закон, по которому Белый дом получил статус музея и все его содержимое стало неотчуждаемым. Одна из статей закона позволяла Комитету изящных искусств гарантировать потенциальным дарителям, что их дар Белому дому не пойдет с молотка и не попадет в частные коллекции будущих президентов. Будущие первые леди тоже не смогут кардинально менять означенный характер Белого дома: «Первоочередное внимание должно уделить сохранению музейной обстановки в главном коридоре цокольного этажа и в официальных помещениях на первом этаже здания».

Была учреждена должность куратора Белого дома, и первого куратора выбрал Дюпон. В конце марта на эту должность назначили Лоррейн Пирс. Уильям Элдер-третий занимался описанием быстро растущей коллекции мебели. В результате тщательно отрежиссированной рекламы проекта в Белый дом потоком хлынули денежные пожертвования и дары, которые рассматривали и либо принимали, либо вежливо возвращали. Джеки черпала из источника патриотической щедрости. Обращаясь к состоятельным людям, она умело избежала упреков в растрате денег налогоплательщиков, а благодаря профессиональному подходу и привлечению научных сотрудников ее план стал национальным проектом, а не прихотью скучающей богатой дамы.

Но за кулисами вскоре начались войны дизайнеров. Систер Пэриш, создательница англо-американского стиля, которая в 1958 году обновила интерьер тогдашнего дома Джеки, используя хлопчатобумажные и льняные ткани с набивным рисунком, и изначально была приглашена заниматься убранством Глен-Оры и Белого дома, внезапно обнаружила, что в Белом доме ее оттеснил парижский дизайнер Стефан Буден, с которым Джеки познакомила Джейн Райтсман. В списке клиентов Будена числились такие знаменитости, как герцогиня Виндзорская, шах Ирана, леди Мендл, сама Джейн Райтсман и др. Под его руководством отреставрировали ряд известных европейских особняков и дворцов, включая замок Мальмезон императрицы Жозефины, который Джеки намеревалась посетить в июне 1961 года. Более того, Буден превратил дом Джейн Райтсман в Палм-Бич во французское шато, осуществил дизайн ее квартиры на Пятой авеню и сформулировал концепцию райтсмановских галерей и исторических помещений в Метрополитен-музее. Джеки пала жертвой обаяния Будена еще в 1955 году, когда Джейн их познакомила. Джон тогда был сенатором и со скрипом давал деньги на убранство дома. (В ту пору нью-йоркские антиквары нередко отказывались иметь дело с Джеки, так как в конечном счете получали обратно все, что слали ей на рассмотрение, – ей это было не по карману.)

Теперь, при поддержке богатых друзей, Джеки могла позволить себе мсье Будена. На нее произвели глубокое впечатление его идеи по устройству интерьеров Белого дома, включавшие детали европейского декора, и его знание архитектуры, любовь к которой разделяла и она. Кроме того, Джеки впечатлили исторические архивы парижской мастерской, где работал Буден, и высочайший уровень тамошних мастеров. Через несколько недель после инаугурации, 9 февраля 1961 года, Буден посетил первую леди в Белом доме.

Увы, восхищение Джеки французским интерьером, как и увлечение французской модой, было ее политической слабостью, поэтому участие Будена в проекте придется скрывать от простых американцев, как наряды от Givenchy; Дюпону тоже лучше не знать о масштабе влияния Будена, поскольку взгляды дизайнера зачастую не совпадали с точкой зрения эксперта. К примеру, Будену не нравилось видеть обилие мебельных ножек, он предпочитал драпировать их длинными чехлами и накидками, а противники считали, что это «напоминает бордель». С опрометчивой дерзостью он заявил, что для улучшения пропорций следует укоротить ножки антикварного буфета работы Дэниэла Уэбстера. Дюпон подобные взгляды не одобрял. «Когда приходил мистер Дюпон, мсье Будена прятали в кладовке», – рассказывал один из членов Комитета изящных искусств. А Джанет Фелтон вспоминала: «Мистер Дюпон знал о мсье Будене и, думаю, огорчался». Дюпон справедливо считал, что Буден несведущ в американском интерьере: «Я вздрагиваю при мысли, что́ он сотворит с американской мебелью!» Так он сказал Лоррейн Пирс после очередной беседы с французом.

Благодаря такту и шарму Джеки Дюпон продолжал сотрудничество, несмотря на свое подозрительное отношение к Будену. Сьюзан Мэри Олсоп, жена Джо и член комиссии по отбору живописных полотен, вспоминала: «Мы устраивали совещания, и временами на них приезжал из Винтертура и мистер Дюпон, величественный как Юпитер. Однажды мы получили в подарок две маленькие картины, которые очень нам понравились. И перед очередным визитом мистера Дюпона мы повесили их в Красной комнате, по нашему мнению, вышло просто чудесно. Два прелестных маленьких натюрморта, совершенно очаровательные. Тут вошел мистер Дюпон, мы встали, а он огляделся по сторонам, и Джеки сказала: “Вот наше последнее приобретение, мистер Дюпон”. Он посмотрел на картины, потом повернулся к нам и ледяным тоном произнес: “Вы же знаете, натюрморты вешают только в столовых”. Джеки воскликнула: “Боже, какой позор, что мы не знали, и как трудно вам работать с такими невеждами. Слава богу, что вы сказали! Сию же минуту уберем!” Она тотчас распорядилась снять картины. Примерно через месяц я вместе с Джо совершенно случайно оказалась в Белом доме и опять-таки случайно вошла в Красную комнату. Вошла и вижу: Дюпон смотрит на стену, а там висят все те же маленькие натюрморты с цветами. Я промолчала, а он сказал: “Сьюзан Мэри, мне кажется, мы отлично поработали. Красная комната никогда не выглядела лучше. Все идеально”».

Новый куратор, Лоррейн Пирс, была протеже и ученицей Дюпона и относилась к нему с большим пиететом, поскольку работала под его началом в Винтертуре. Согласно историкам, изучающим реставрацию Белого дома, Пирс и Дюпон регулярно контактировали, обсуждая новые и будущие приобретения, а также их размещение и проч. Вскоре из-за этого возникли сложности, так как Пирс получала противоречивые распоряжения от Джеки и от Дюпона. Разумеется, Пирс втайне соглашалась с Дюпоном, что в итоге и положило конец ее карьере в Белом доме. С точки зрения тех же историков, Пирс считала Будена угрозой для исторической достоверности интерьеров, которую они с Дюпоном стремились воссоздать. В письме к Дюпону после его визита в конце 1961 года она писала:

После всех трудов, успешно проделанных нами во вторник, на следующий день прибыл мистер Буден, свежий и энергичный, и немедля переделал вестибюль. Две консоли перенесли к перекрестку коридоров, диванчик миссис [Корнелии] Гест задвинули в переднюю, ломберный столик мисс [Кэтрин] Болен вообще убрали, как и столики Ланнюйе, так что вестибюль выглядит ужасно голым… Там совершенно пусто, если не считать двух консолей, но от входа их не видно. Пусть это пока останется между нами, посмотрим, сможем ли мы что-нибудь подправить в ваш следующий приезд.

Но фактически ничего не менялось. Уильям Элдер вспоминает, что после визитов Дюпона Джеки просила его пройтись по дому и вернуть все на прежние места. Она хотела дать Дюпону почувствовать, что он отвечает за убранство Белого дома, но последнее слово все равно за ней. Лоррейн Пирс она считала помехой. Билл Элдер рассказывал: «Лоррейн Пирс и Джеки Кеннеди, по-моему, не очень ладили, хотя Лоррейн – человек одаренный и на первых порах отлично себя показала. Думаю, они просто не сошлись характерами».

Помимо несходства характеров было кое-что еще, в чем Джеки несправедливо усматривала стремление к славе. Как любой музейный куратор, Лоррейн Пирс выступала с докладами, писала для специальных журналов статьи об исторических интерьерах Белого дома. Джеки считала это смертным грехом: всем, кто так или иначе связан с проектом, начиная с членов комиссий и заканчивая антикварами и реставраторами, предписывалось соблюдать секретность. Джеки невероятно расстроилась, когда в сентябре 1962 года Максин Чешир, вездесущая журналистка из Washington Post, раскопала и опубликовала в серии статей подробности реставрационных работ. Чешир поведала читателям, что балтиморский письменный стол, который Джеки в телеэкскурсии по Белому дому назвала «одним из самых замечательных экспонатов», на самом деле фальшивка, и, к вящему ужасу Джеки, рассказала о мсье Будене, да еще и процитировала Лоррейн Пирс: «Мы НИКОГДА не показывали публике мистера Будена…» От злости Джеки даже расплакалась, а Джон позвонил Филу Грэму, главному редактору Washington Post, и отчитал за то, что его жену довели до слез.

Сотрудники Джеки то и дело присылали сердитые записки с жалобами на Лоррейн Пирс. Джеки поинтересовалась, что не так, и получила от куратора ответ на двенадцати страницах, который, как она сказала Уэсту, убедил ее, что Пирс «испортила отношения с персоналом Белого дома». Мало-помалу Лоррейн Пирс отстранили от текущих дел, доверив ей важное задание – написать текст путеводителя по Белому дому. В августе 1962-го, после публикации путеводителя, она сложила с себя полномочия, и ее место занял Уильям Элдер. На должность секретаря-архивариуса назначили молодого сотрудника Управления национальных парков Джеймса Кетчема. Пирс написала Дюпону, что «испытывает облегчение, избавившись от нажима Белого дома и от огорчений по поводу тщетных попыток выдержать в столь напряженной обстановке высокие искусствоведческие стандарты проекта».

Просто дело в том, что всем заправляла Джеки, а представление реставрации как профессионального проекта под контролем комитета служило прикрытием. Ради сохранения фасада Джеки была вполне готова польстить Дюпону и Систер Пэриш и при этом делала что хотела, за «бархатной шторой», как выразилась Максин Чешир. В статье для Newsweek от 17 сентября 1962 года Чешир метко назвала проект реставрации «сказкой, где фигурируют наука, споры о ценах, тайный нажим, мелкая зависть и несколько влиятельных героев, отлично живущих за бархатной шторой, которой Джеки укрыла от посторонних глаз кухню своего проекта». Через три дня взбешенная Джеки с палубы отчалившего из Ньюпорта эсминца, где ожидала начала большой регаты, написала письмо Дюпону, осуждая Чешир за статьи, а Лоррейн Пирс – за желание прославиться.

Однако привлечение мсье Будена к отделке самых важных помещений Белого дома вызвало неудовольствие Систер Пэриш. Она готова была отступить перед авторитетом Дюпона, но Буден – совсем другое дело. Летом 1961 года, когда Джейн Райтсман попросила Будена подготовить документы по текстилю для Красной комнаты, которую Систер Пэриш считала важнейшим своим проектом, Систер объявила о своем уходе и смягчилась, только получив от Джейн Райтсман десятистраничное письмо, написанное 28 июня 1961 года в парижcком отеле Ritz: «Ни в коем случае не думай выходить из состава комитета! Ты разобьешь сердце Джеки, да и мне тоже… Белому дому несказанно повезло, что ты там работаешь!» Сильная сторона Систер заключалась в связях и списке преданных постоянных клиентов. И Джеки, и Джейн это понимали, а Джеки, в частности, сознавала, насколько важно подчеркивать вклад Пэриш как американского дизайнера, чтобы скрыть влияние Будена. Систер Пэриш с ее новым партнером Артуром Хадли получили полную свободу действий в отделке Семейной столовой, так как все расходы покрывал чек, подписанный Чарлзом и Джейн Энгелхард, ее друзьями и постоянными клиентами. Джону, который часто завтракал в этой столовой с членами конгресса, обновленный интерьер понравился, а вот Джеки осталась недовольна. «У Жаклин Кеннеди, – писала Мэри Тэйер, – предложенный вариант энтузиазма не вызвал, поскольку пришлось отстранить Будена, и в итоге она позднее называла Семейную столовую “самой нелюбимой из всех комнат Белого дома”».

Систер Пэриш отвоевала и Желтую овальную комнату на втором этаже, полуофициальную гостиную Кеннеди, расположенную на частной половине. Отчасти из-за вмешательства Будена в устройство этой комнаты Пэриш в июне 1961-го пригрозила уходом. Как-никак она начала работать над ее дизайном еще в день выборов. Однако ее козырем была гарантия, что работы оплатят Комитету изящных искусств ее друзья, нью-йоркский банкир Джон Лёб и его жена Франсес. Услышав новость, тактичная Джейн Райтсман прислала из Швейцарии восторженное письмо: «Ты чудо! Браво!» Джеки смягчила гнев Систер, написав ей 30 июня примирительное письмо и обещав, что Овальная комната – исключительно ее территория и желания супругов Лёб перевешивают личные предпочтения первой леди.

Впрочем, Джеки умела настоять на своем. Восемнадцать дней спустя она вернулась к этому вопросу и сообщила Систер Пэриш, что Джейн Райтсман убедила Будена и он разрешает тандему Пэриш – Хадли использовать его оконный дизайн без упоминания его имени. Миссис Пэриш почла за благо не упрямиться, принципиальный проект все равно принадлежит ей, и все именно так и думают, хотя мебель и предметы декора, предложенные Буденом, считаются идеями Джеки или Джейн.

Переход от Пэриш к Будену символизировал эволюцию эстетических взглядов Джеки. Поначалу миссис Пэриш работала вместе с Джеки над тем, чтобы перенести общую атмосферу джорджтаунской спальни в более просторные и более официальные покои Белого дома; в 1962 году Буден начал проектировать новую интерпретацию спальни Джеки: ткани в стиле кантри уступили место парижским шелкам, а обтянутое материей изголовье заменили деревянным, расписным а-ля Людовик XVI. Как пишут вышеупомянутые историки:

Эта комната становилась очередным образцом роскошного буденовского стиля, который был по вкусу Джейн Райтсман, герцогине Виндзорской и иже с ними… но подлинным воплощением стиля Будена была примыкающая к спальне гардеробная. Из этой маленькой угловой комнатки француз убрал все следы работы Пэриш, заменив простое звучание стиля кантри на парижские шелка и изыски стиля тромплей.

Двери гардеробной расписал парижский художник Пьер Мари Рюдель, изобразив важнейшие события жизни Джеки. Знаменательно, что среди прочего были использованы фотография 1935 года (Джеки с отцом после того, как она выиграла розетку на лонг-айлендском конном шоу), обложка «Очерков о мужестве» и снимок из Look, где Джеки падает с лошади. Эстампы и цветные гравюры на стенах иллюстрировали великое прошлое Франции, которое Джеки и Буден воссоздавали в стенах Белого дома. Особенно Джеки нравилась гравюра начала XIX века, изображающая императрицу Жозефину, которую Джеки считала во многом сродни себе: в жилах Жозефины текла креольская кровь, она любила красивое и была женой блестящего, властного, но вероломного человека.

Убранство Овального кабинета, центра президентского Белого дома, изменили в 1961 году по проекту Джеки и миссис Пэриш, сохранив зеленые портьеры и ковры эпохи Трумэна и добавив знаменитый письменный стол Хейса, ставший впоследствии чуть ли не символом правления Кеннеди. Найденный Джеки на первом этаже Белого дома, этот стол, изготовленный из шпангоутов корабля «Резолют» и подаренный королевой Викторией президенту Ратерфорду Хейсу в знак англо-американской дружбы, идеально подходил для одного из самых симпатизирующих Англии президентов ХХ века. Но к середине 1962 года появился новый проект – общее детище Джона, Джеки и Будена, – задуманный для поддержания нового имиджа Кеннеди, который можно охарактеризовать как «имперский».

Постепенное усиление позиций Будена совпало с превращением Джеки из относительно безвестной джорджтаунской домохозяйки в блестящую первую леди, жену самого влиятельного человека на свете и звезду. Простой стиль Систер Пэриш с ее ситцами уступил место шелкам и муарам, достойным Версаля и «короля-солнце».

Джеки разозлилась на статьи Максин Чешир – одна из них вышла под заголовком «Спрятанный мистер Буден» – именно из-за того, что пронырливая журналистка «раскрыла» Будена. Джеки боялась, что участие иностранного дизайнера политически навредит Джону и негативно отразится на всем проекте. Подвергнувшись в свое время резкой критике прессы за свои парижские туалеты, Джеки опасалась рассердить американцев тем, что к реставрации дома главы государства привлекли иностранца. Дюпон и Систер Пэриш были талантливы и сведущи, но самое важное для Джеки – их присутствие в реставрационном проекте помогало утаить участие Стефана Будена. Джеки любила действовать скрытно и не хуже Макиавелли добивалась желаемого, избегая политических неприятностей.

Максин Чешир и та не докопалась, что шелк для Синей комнаты, которая после вмешательства Будена перестала быть синей, на самом деле заказывали в Париже, а вовсе не в Нью-Йорке. Означенный шелк с вытканными на нем орлами требовался для обивки позолоченных стульев эпохи президента Джеймса Монро. Со стульями возникла проблема: единственным свидетельством, что они имели шелковую обивку, был портрет Монро, где на заднем плане художник изобразил выписанный из Парижа гарнитур работы Белланже. Нью-йоркская фирма Scalamandré изучила портрет, находящийся в нью-йоркском Сити-Холле, и воспроизвела орнамент – орла, держащего в когтях пучок стрел и окруженного лавровым венком. Вышло плохо, и Уильям Элдер, отправляя образец Джеки, которая в августе 1962-го отдыхала с Радзивиллами в Равелло, писал: «Как видите, орел для спинки стула похож скорее на ощипанного цыпленка, да и плетение очень грубое…» Джеки отвергла образец, а по возвращении в Вашингтон в сентябре написала Дюпону, что разочарована работой американской компании. Затем она велела Будену найти другого производителя.

Буден выбрал парижскую фирму Tassinari and Chatel, с которой часто сотрудничал, а Джеки очень постаралась скрыть тот факт, что ткань для одного из самых важных помещений Белого дома будет произведена не в США, а за границей. Заказ разместила дизайнерская мастерская, на которую работал Буден. Готовую ткань отправили в посольство США в Париже, откуда диппочтой доставили в Госдепартамент, а затем в Белый дом. Та же французская фирма тайно поставила и зеленый муар для Зеленой комнаты. До 1980-х считалось, что весь текстиль того периода – результат работы Scalamandré. Райтсманы спонсировали декор Синей комнаты, поэтому там Буден действовал свободнее, чем в остальных помещениях, где приходилось считаться с мнением Дюпона и Систер Пэриш. (Систер Пэриш главенствовала в проектах Президентской столовой и Семейной столовой, поскольку реконструкцию оплачивали ее друзья.)

Престиж Белого дома и обаяние первой леди стали приманкой для богатых спонсоров. Когда Буден обратился к финансисту Андре Мейеру, тот с готовностью подписал чек на покупку эксклюзивного и очень дорогого обюссонского ковра для Красной комнаты, попросив взамен представить его миссис Кеннеди. Институт американских дизайнеров оплатил реставрацию библиотеки на первом этаже, которая целиком осуществлялась под контролем Дюпона; стены библиотеки оживили пятью редкими портретами коренных американцев, написанными в 1821 году по случаю их визита к президенту Монро в Белый дом. Обнаружил эти портреты Винсент Прайс, известный актер, ценитель искусства и член комитета по отбору живописных полотен, а средства на их приобретение предоставила фирма Sears, Roebuck & Co. Книги отбирал комитет, куда входили Лайман Х. Баттерфилд из Гарварда, Джулиан Бойд из Принстона, библиотекарь Йельского университета Джеймс Т. Бабб и Артур Шлезингер-младший, которого Джеки выделяла среди остальных советников Кеннеди. «Для начала, – писал Шлезингер, – в библиотеке будет около двух тысяч томов, необходимых для понимания сути американской истории». Джеки писала, что ей хотелось бы включить в библиотеку сочинения прославленных американских мыслителей и таких, что оказали влияние на американскую философию, – Локка и др. – а также все книги, написанные президентами…»

3 ноября 1961 года была создана некоммерческая организация под названием Историческая ассоциация Белого дома, которую Джеки будет постоянно использовать как прикрытие; учредителями ее стали Дэвид Финли, Джон Уокер и Кларк Клиффорд. Чтобы собрать средства для ассоциации, Джеки предложила блестящую идею – выпустить путеводитель по Белому дому. Она лично следила за каждым этапом подготовки – проверяла текст, иллюстрации и макет. Книга мгновенно стала бестселлером, и за несколько лет было продано около восьми миллионов экземпляров, вырученные деньги пошли на финансирование Исторической ассоциации и покупку мебели и произведений искусства для Белого дома, а также на оплату размещенных там официальных портретов президентов и первых леди.

Джеки не останавливалась ни перед чем, чтобы получить желаемое произведение искусства. Богатый издатель из Филадельфии Уолтер Анненберг, впоследствии посол США в Лондоне, был счастливым обладателем портрета Бенджамина Франклина, недавно приобретенного за 250 тысяч долларов, сумму по тем временам весьма внушительную. Однажды он услышал в трубке мягкий вкрадчивый голос Жаклин Кеннеди, с которой ни разу еще не встречался. «Мистер Анненберг, ныне вы самый выдающийся гражданин Филадельфии, как некогда Бенджамин Франклин, – произнесла она, – вот почему я подумала о вас. Отчего бы одному великому гражданину Филадельфии не подарить Белому дому портрет другого великого филадельфийца?» Республиканец Анненберг несколько дней думал, потом распрощался с четвертью миллиона, и портрет Франклина поехал в Белый дом.

Те, кто пробовал отказать Джеки, обнаруживали, что первая леди пойдет на все, лишь бы обвести их вокруг пальца. В начале декабря Дэвида Финли делегировали в Капитолий уведомить архитектора Джорджа Стюарта о «желании миссис Кеннеди получить одну из люстр, которые некогда висели в Белом доме, но в 1902 году во время реставрационных работ при Теодоре Рузвельте были проданы». Через месяц Стюарт сообщил Финли, что с этим могут возникнуть трудности, вплоть до требования специального решения конгресса, и добавил: «Конгресс считает, что все три люстры из Белого дома должны остаться в Капитолии, так как связаны с историей конгресса». Джеки терпеть не могла, когда ее поучали, что подходит для Белого дома, а что нет, однако выждала некоторое время, а потом, проведя знаменитую телеэкскурсию по отреставрированному Белому дому и вернувшись из своей поездки в Индию и Пакистан, снова обратилась к вопросу о люстрах и написала на шести страницах письмо единственному человеку, который умел подойти к Капитолию, – вице-президенту Линдону Джонсону. В письме говорилось, что она просила для Белого дома всего-навсего три из сотен люстр Капитолия, но даже такая скромная просьба натыкается на препоны со стороны бюрократов, особенно мистера Стюарта. Не мог бы «дорогой Линдон», славящийся своим легендарным умением убеждать, оказать ей содействие?

От имени Джеки Джонсон обратился к лидеру сенатского большинства Майку Мэнсфилду, однако 8 мая получил в ответ записку с отказом, явно написанную под диктовку упрямого мистера Стюарта, который указывал, что только три люстры действительно попали в Капитолий из Белого дома и что с учетом ряда факторов транспортировать их не рекомендуется. 22 мая Джонсон передал записку Джеки, пообещав обсудить ее содержание, а 5 июня получил от первой леди решительное и даже слегка угрожающее письмо. Она согласна на одну-единственную люстру для Договорной комнаты, но уж ее-то обязательно получит, даже если для этого придется подключить прессу, которой означенная комната будет показана 29 июня и которая, не увидев люстры, будет задавать неудобные вопросы. Она предложила Джонсону уговорить мистера Стюарта одолжить люстру на этот день, а остальное брала на себя. Результатом комбинации лести и завуалированных угроз стало письмо Мэнсфилда Стюарту, датированное 15 июня: «Настоящим Вы уполномочены на время передать в Белый дом хрустальную люстру из коридора главного этажа сенатского крыла Капитолия США…»

Джеймс Биддл, отпрыск знаменитого филадельфийского семейства и помощник хранителя Американского крыла Метрополитен-музея, – еще одна жертва цепкости Джеки. Ей хотелось получить для Семейной столовой старинную орнаментальную вазу из серебра; Биддл отказал, сказав, что вещь слишком ценная. Затем он уехал в отпуск, а по возвращении обнаружил, что вазы нет, только записка от Джеки: «Дорогой Джимми, ваза у меня! Ха-ха!»

Однако персонал обожал Джеки. Джанет Фелтон Купер вспоминала: «Она была фантастически интересной, веселой и непредсказуемой. Невозможно было угадать, что́ миссис Кеннеди выдумает завтра. Но я не припомню никаких неприятных ситуаций. Иногда она устраивала взбучку, если не получала ответа на свои письменные запросы, однако неприятных инцидентов вправду не возникало. Джеки очень оберегала всех нас. Порой приходили разные люди, досаждали нам, а она говорила: “Просто не обращайте внимания на такого-то…” Мы имели доступ в любое помещение Белого дома, и наверху, и внизу, единственное, о чем просила Джеки, – не ходить на второй этаж, если мистер президент отдыхал».

Джеймс Кетчем говорил: «Помнится, как-то раз в 63-м Джеки спросила меня: “Ваши родители бывали в Белом доме? Поднимались на второй этаж?” Я тогда еще подумал: надо же, она не разрешает Этель ходить на второй этаж, зато приглашает мою мать». Уильям Элдер вспоминал, как побывал в Джорджтауне на коктейле у Джанет Окинклосс в отсутствие Джеки: «Она спросила меня, могу ли я провести ее на второй этаж Белого дома, в личные комнаты президентской семьи, она там никогда не была». Кетчему запомнилось и как миссис Окинклосс пришла в офис купить путеводитель, что ему показалось странным. А однажды миссис Кеннеди сказала, что, если придет женщина по имени Этель, мы должны продать ей путеводитель по завышенной цене… Не могу не отметить ее потрясающее чувство юмора, неотъемлемую часть ее “я”, для нас это была сущая благодать. Она умела повернуть любую ситуацию так, что становилось ужасно смешно… И язык у нее был очень яркий…»

Дж. Б. Уэста поражало, с какой легкостью Джеки управляется с огромным домом. Она многому научилась у матери в Мерривуде и Хаммерсмите, а также у хозяев роскошных поместий, где ей доводилось бывать. Джеки знала, как руководить большим штатом слуг – чего от них ждать, как их оценивать, как добиться безупречной работы. Наутро после инаугурации она попросила Уэста собрать всех слуг. В рубашке, бриджах и сапогах для верховой езды, с растрепанными после тренировки волосами, первая леди непринужденно присела на краешек стола, и перед ней шеренгой прошел весь штат: три привратника, экономка Мейбл Уокер, мэтр Чарлз, контролировавший процесс приготовления пищи и обслуживание, четверо дворецких, трое поваров и их помощники (которые, по словам Уэста, «пришли в ужас, увидев первую леди в брюках»), горничные, стюарды. Джеки запомнила все имена. «Это все?» – спросила она. «Есть еще две прачки, пять уборщиков, три сантехника, три маляра, два кладовщика, двенадцать инженеров, семь плотников и восемь садовников», – сообщил Уэст. «И сколько мы на них тратим?» – поинтересовалась Джеки. «Пятьсот тысяч долларов в год, не считая расходов на ваш персонал». Слуг, которых Джеки привезла с собой, включили в платежную ведомость Белого дома. Официально не наняли только Мод Шоу. «И запомните вот что, – сказала Джеки Уэсту. – Работать надо так, как если бы вы управляли домом самого шикарного президента из всех, что когда-либо избирались! Но денег у нас отнюдь не столько, как пишут в газетах!»

Первой жертвой нового режима стала экономка, которая после первой встречи с новой хозяйкой проворчала: «Как она вообще могла что-то видеть, когда ей волосы лицо закрывают?!» Джеки имела привычку оставлять Уэсту записки по поводу прислуги. И не раз писала: «Будьте добры, пусть кто-нибудь расшевелит мисс Уокер». Она решила, что мисс Уокер нужно заменить на Энни Линкольн, а мисс Уокер отправить на склад провести инвентаризацию. Джеки любила окружать себя знакомыми женщинами, которые инстинктивно чувствовали, чего именно она хочет. Об Энн Линкольн она сказала: «Она знает, как расставить сигаретницы по моему вкусу, и вообще знает, каким должен быть дом…»

Большие перемены произошли и на кухне. Джеки наняла французского шеф-повара Рене Вердона и его помощника Джулиуса Спессо́, а потом решила, что Спессо, специалист по ледяным фигурам, которые Джеки не жаловала в качестве декора для стола, должен уступить место кондитеру Фердинанду Лува.

Президент, который всегда опасался реакции прессы и общественности, занервничал, услышав об увольнениях персонала. «Вы не боитесь, что Джулиус что-нибудь напишет?» – спросил он у Уэста. Через несколько дней Джеки позвонила Уэсту и сообщила, что поверенный Кеннеди Джеймс Макинерни (он улаживал их частные дела и ситуации вроде скандала с Флоренс Кейтер, хозяйкой дома, где снимала квартиру Памела Турнюр) подготовил документ о неразглашении, который должен подписать обслуживающий персонал Белого дома. Когда Пьер Сэлинджер сообщил о существовании этого документа, поднялся шум. Ему пришлось свалить все на Джеки: «Мы просто сочли, что такой шаг позволит защитить частную жизнь жены президента». Джон, подлинный автор документа, понял, что необходимо найти другого «мальчика для битья», ни его, ни жену втягивать в эту историю нельзя. Он покинул свой кабинет в Западном крыле и в частном порядке наведался к Уэсту, попросив его о помощи: «Мистер Уэст, ситуация с этим документом о неразглашении создает мне массу проблем. Вы не могли бы взять вину на себя? Мы выступим с заявлением, что это была ваша идея. В таком виде все приобретет более официальный характер».

Для Джеки личная жизнь семьи была не менее – если не более – важна, чем политический имидж тридцать пятого президента. Она твердо решила, что ее дети, насколько это возможно, должны вести нормальную жизнь в Белом доме, несмотря на его внушительные размеры и обилие слуг. Она сказала Уэсту: «Не хочу, чтобы они чувствовали себя “детьми президента”. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы, когда я или няня идем с ними на прогулку, швейцар не суетился, открывая перед ними дверь». В день переезда в Белый дом Джеки попросила садовников слепить снеговика с морковкой вместо носа и яблоками вместо глаз, чтобы развеселить малышей и отвлечь их от незнакомого и огромного нового дома. Каролина боялась больших комнат и высоченных потолков, поэтому спала с приоткрытой дверью, чтобы быть поближе к мисс Шоу.

Вездесущие репортеры и соображения безопасности не позволяли Каролине посещать детскую группу в Джорджтауне, поэтому Джеки организовала детскую группу непосредственно при Белом доме, чтобы Каролина могла видеться со своими друзьями. Памела Турнюр вспоминала: «В первый год миссис Кеннеди вместе с другими мамами устроила детский садик, где они дежурили по очереди, на следующий год это уже был нормальный детский сад с постоянными воспитателями, нянями, учителями и двумя группами воспитанников…» Джеки оборудовала в солярии на верхнем этаже игровую комнату, где были песочница, живой уголок с кроликами и морскими свинками, аквариумы с золотыми рыбками, кадки с растениями и сотни учебников, отобранных преподавателями. Вскоре в детский сад ходили десять воспитанников, и родители, в том числе Кеннеди, в складчину платили жалованье воспитателям. Сьюзан Ньюберджер Уилсон, одна из матерей, которую Джеки попросила помочь с организацией детского сада и наймом учителей, вспоминала: «Это был очаровательный детский садик со всем необходимым оборудованием». Нельсон Пирс, работавший в конторе Уэста, изумился, когда Джеки попросила раздобыть беременную крольчиху: «Она подумала, детям будет полезно посмотреть на крольчиху и крольчат». В итоге председатель местного общества кролиководов презентовал очаровательную белую крольчиху с красными глазками, по кличке Аннабел, которая вскоре родила четырех крольчат. Кроме того, в живом уголке имелся самодельный инкубатор для цыплят. Гуляли дети на укрытой за деревьями площадке возле Западного крыла, там был и домик на дереве, и качели, и горка, и даже трамплин. Там же Кеннеди держали и своих домашних животных – двух пони, собак, ягнят и морских свинок.

«Джеки очень много занималась детским садом, – вспоминала Сьюзан Уилсон. – Не просто поручила кому-то все организовать и поставила во главе двух хороших специалистов, нет, она постоянно думала, как сделать обучение эффективнее и чем дополнить расписание… Когда в Белый дом приезжали гости или вертолет садился на Южной лужайке, дети спускались вниз посмотреть на важную персону… Помню, однажды прибыла делегация индейцев в национальных костюмах, и Джеки пригласила их зайти к детям…»

Дети всегда первым делом шли к родителям, когда те находились в Белом доме. Когда Джон подрос, они оба забегали в комнату к отцу, пока тот завтракал. Потом Каролина с ланчем в коричневом бумажном пакете шла с ним в его кабинет, а оттуда поднималась на лифте в класс. В минуты затишья у себя в кабинете президент, услышав гомон детей, играющих на лужайке, хлопал в ладоши, и они прибегали за конфетами, запас которых он всегда держал в столе. По вечерам Джон и Каролина плавали с отцом в бассейне Белого дома; маленький Джон только учился плавать, а Каролина, по словам няни, плавала просто замечательно. Отец «очень гордился, когда дочка получала призы за плавание, особенно если она побеждала ребят постарше, а такое случалось часто…» Джеки нередко обедала с детьми, а если ей и Джону выпадал спокойный вечер, семья ужинала сообща. Джеки всегда отводила для общения с детьми целый час в своем расписании, с половины седьмого, а Джон обязательно забегал проведать их, пусть и ненадолго. Мод Шоу вспоминала: «Он всегда находил время зайти к детям и пожелать им доброй ночи, а если получалось, и послушать их молитвы. Ни одного вечера не пропускал».

Для Джеки столь же священным было время «послеобеденного сна», когда Джон, поплавав в бассейне, в половине второго поднимался к себе отдохнуть. Уэст писал: «Миссис Кеннеди бросала все дела и присоединялась к мужу». Двери спальни закрывались, телефоны умолкали. Муж принадлежал только Джеки, но по мере того, как она все меньше времени проводила в Белом доме, возможность побыть наедине выпадала все реже.

Джеки реформировала приемы в Белом доме, сократив до минимума официальные обеды времен Эйзенхауэра, теперь их устраивали только в честь глав государств и важных зарубежных гостей. Вместо огромного стола в форме буквы «Е» расставили круглые столики под скатертями из органди, с красивой сервировкой – позолоченное столовое серебро, букеты в серебряных корзинках и простые бокалы, которые специально заказывали в Западной Виргинии (Джеки не забыла ту поездку и в интересах Западной Виргинии отказалась получать бесплатно столовое стекло от крупного производителя с Восточного побережья). Дресс-код стал проще, и вместо помпезной церемонности теперь на приемах царили неформальная атмосфера и – продуманная – непосредственность. В итоге чопорные официальные приемы приобрели блеск и живость, как, например, обед на открытом воздухе, который устроили 11 июля 1961 года в честь пакистанского президента Айюб Хана в Маунт-Верноне, давнем поместье Джорджа Вашингтона, романтически расположенном на берегу Потомака.

Джеки увлекла идея устроить летний прием в доме отца-основателя. Она провела разведку и обнаружила ряд трудностей, казалось бы непреодолимых. Дом был в течение дня открыт для публики, однако со времен скромного завтрака в честь румынской королевы Марии в 1926 году никаких официальных приемов там не проходило. Кухня и туалет оставляли желать лучшего; электричество и холодильник фактически отсутствовали. Сотрудники Белого дома уже хотели отказаться от этой идеи, но, как отметила в своих записках Тиш Болдридж, «взглянув на оживленное лицо Джеки, я поняла: мы обречены…» Еду приготовят в Белом доме и на армейских грузовиках доставят по Мемориальной аллее на место; Джеки и шеф-повар разработали простое меню с одним горячим блюдом, которое можно быстро подогреть, и прочими закусками, какие легко подать в полевых условиях. Генераторы, столы, стулья, фарфор, скатерти, салфетки, хрусталь, а также обслугу, включающую два десятка официантов, привезут в Маунт-Вернон из Белого дома; гости прибудут на катере по Потомаку. На лужайке установят огромный навес (30 × 60 футов) на случай дождя, а также передвижные туалетные кабинки и опрыскают листву от комаров. «Все сомневались в успехе, но Джеки сохраняла спокойствие и уверенность в силах своих сотрудников. При этом она, прекрасный организатор, держала в памяти все детали и то и дело повторяла железным тоном: “Разумеется, это можно сделать”», – писала Тиш. Даже президент проявил интерес к происходящему, оставив жене записку по поводу цветов.

Прибывшим гостям подали мятный джулеп в серебряных стаканчиках (мусульманам – апельсиновый сок), затем перед ними инсценировали батальную сцену времен Войны за независимость, и на ничего не подозревающих журналистов обрушился огневой вал, правда, стреляли холостыми (корреспондент New York Times в шутку даже замахал импровизированным белым флагом из носового платка), потом под желто-голубым навесом, разукрашенным гирляндами из листьев и бело-желтыми лентами, подали обед. Столы были накрыты желтыми скатертями, в центре каждого красовалась композиция из дельфиниума, желтых гвоздик, лимонного цвета лилий и васильков. После обеда гости слушали при свечах выступление Национального симфонического оркестра, которым и завершился прием.

Среди других памятных обедов особенно запомнился устроенный в честь губернатора Пуэрто-Рико, когда в Белом доме играл прославленный Пабло Казальс. В числе гостей присутствовал Леонард Бернстайн, который сравнил этот прием с обедом времен прежней администрации, «когда подавали заурядную еду, скверные вина и не разрешали курить… На приеме с участием Казальса в ноябре 1961-го, во-первых, угощали превосходными напитками… повсюду стояли пепельницы… и очередь к столу не вызывала раздражения, потому что стоишь с бокалом и сигаретой; когда же настает время приветствовать президента и первую леди, в дверях появляется потрясающая пара, обаятельнее просто быть не может, каждый чувствует, что ему здесь искренне рады, притом что народу собралось великое множество… Еда изумительная, вина восхитительные, на столах сигареты, все смеются, рассказывают истории, шутят, наслаждаются прекрасным вечером… Знаете, я никогда в жизни не видел столько счастливых людей. Так приятно было наблюдать за ними…»

Только Кеннеди могли собрать под одной крышей Казальса, который не выступал в Америке с 1928 года, потому что США поддержали Франко, и Чарлза Линдберга, которого подвергли остракизму за поддержку тоталитарных режимов во время Второй мировой войны. Столь же необычным был ужин в честь нобелевских лауреатов, впервые в истории Белого дома устроенный 29 апреля 1962 года. Актер Фредерик Марч читал из Хемингуэя, генерала Джорджа Маршалла и Синклера Льюиса. Среди гостей находился писатель Уильям Стайрон, друг четы Кеннеди, который вспоминал триумфальное появление пары: «Джек и Джеки действительно блистали».

Джеки привлекла богатую американскую публику на сторону своего проекта, но на собственных условиях – и дорогой ценой. Летом 1961 года она работала с Хью Сайди, одним из любимых журналистов мужа, над большой статьей для Life о своих планах, которая пошла на пользу проекту реставрации. Возможно, именно под впечатлением этого материала продюсер CBS Перри Вулф предложил организовать телеэкскурсию по Белому дому, чтобы показать американцам уже сделанное. Блэр Кларк, тогдашний гендиректор вице-президент CBS и гарвардский приятель Джека, вспоминал: «Перри сказал, что наткнулся на препятствие, поскольку она [Джеки] наотрез отказалась. Он знал, что я знаком с обоими Кеннеди – учился вместе с Джеком в колледже… Я поехал в Вашингтон повидаться с Джеки, поговорил с ней, потом с Джоном, который сомневался, стоит ли Джеки этим заняться. Я сказал, что у нее все получится и пойдет на пользу им обоим… В итоге так и вышло, только пришлось усилить звучание ее голоса, чтобы люди могли разобрать, что она говорит… Когда мы снимали, подошел и сам Джон Кеннеди. Ему понравилось…»

По сегодняшним меркам работу Жаклин назвали бы любительской: держалась она скованно, голос звучал совсем как у девчонки. Норман Мейлер написал для Esquire разгромную статью, хотя Диана Вриланд расценила ее как «признание в любви» Джеки. Сам Мейлер говорил, что был крайне обижен на целый ряд отказов с ее стороны. Ей понравилась благожелательная статья о Джеке, опубликованная за три недели до выборов, и она поблагодарила его «очень милым письмом»… Мейлер в свою очередь сообщил ей о своих планах написать биографию маркиза де Сада, но Джеки, благоразумно рассудив, что дискуссии о де Саде чреваты неприятностями, на это письмо не ответила.

На рубеже 1961–1962 годов Esquire предложил Мейлеру написать очерк о Джеки, но она отказалась дать ему интервью, и Мейлер повел себя как отвергнутый любовник. Он восхищался Джеки, видел в ней потенциальную союзницу в борьбе против мещанства и ханжества… Ему и раньше казалось, что на публике у нее странный голос, непохожий на тот, какой он слышал в Хайаннисе, где голос звучал «чисто и весело, но теперь, после года в Белом доме… какая фальшь… какое насилие над собственной душой… Она изо всех сил старалась быть настоящей первой леди, и это главная ее ошибка».

Позднее Джеки призналась: «Он был прав насчет голоса». На самом деле Мейлер был прав и обвиняя Джеки в фальши. Джеки, которая предстала тогда перед зрителями, имела мало общего с ее подлинным «я». Милая умненькая девочка, какой Джеки знал Чарли Бартлетт, попала в ловушку королевского величия.

11

Королева Америки

Она выглядела прекрасно, лучшей спутницы для визита в Париж просто не найдешь, и мой муж сказал: «Расклад изменился. Теперь мы слушаем другую сторону, потому что изменились приоритеты».

Робин Биддл Дьюк, жена Энджира Биддл Дьюка, начальника службы протокола при президенте Кеннеди

«Нам хватило первых трех недель, – писала Тиш Болдридж, – чтобы понять: Жаклин Кеннеди – восходящая звезда. Женщины писали в Белый дом, спрашивали, каким шампунем она пользуется, и сколько бигуди накручивает перед сном, и не возражает ли президент… Письма и подарки везли в Восточное крыло целыми фургонами, по девять тысяч в неделю… Но мы и представить себе не могли величину новой звезды до поездки в Канаду в мае 1961 года. Это был первый официальный зарубежный визит Кеннеди…»

Всего месяцем раньше, в середине апреля 1961 года, Джон Кеннеди потерпел первую неудачу в своей политической карьере – провал операции в бухте Кочинос, худший, но, пожалуй, и определяющий момент его президентства. После кастровской революции на Кубе в 1959 году призрак коммунистического острова в непосредственной близости от берегов Америки становился все более важным фактором оборонной концепции США. Эйзенхауэр одобрил план ЦРУ направить на остров стратегический десант кубинских эмигрантов с целью свержения Кастро; этот план достался Кеннеди в наследство и получил его осторожное одобрение. Поскольку в ходе выборной кампании Джон неоднократно нападал на администрацию Эйзенхауэра за бездействие насчет Кастро, он фактически загнал себя в угол. Кроме того, Кеннеди опасался, что другие страны Латинской Америки могут последовать примеру Кубы и подорвут его программу сотрудничества с правительствами этого региона, известную под названием «Союз ради прогресса». За несколько недель до инаугурации нового президента США Хрущев в своей речи 6 января 1961 года придал кубинскому вопросу новый аспект в холодной войне, намекнув, что будет рад принять Кастро в советский блок.

Уик-энд 15–16 апреля Кеннеди провели в Глен-Оре, а в понедельник вернулись в Белый дом, где им предстоял обед с премьер-министром Греции. Тем же утром, в 4 часа 45 минут, тысяча четыреста кубинских эмигрантов, прошедших обучение в ЦРУ, высадились на южном побережье Кубы в бухте Кочинос. Уже на следующий день с места высадки стали поступать отчаянные депеши. Вечером в Белом доме состоялся запланированный прием для членов конгресса. Джон и Джеки появились в начале одиннадцатого, а около полуночи президент тихонько ушел в кабинет на невеселую встречу с ближайшими помощниками. Операция была провальной с самого начала. Недавно рассекреченные документы свидетельствуют, что Советы получили сведения о готовящейся высадке еще 9 апреля, причем в ЦРУ знали об утечке информации, но тем не менее не отошли от первоначального плана. К часу ночи 19 апреля Комитет начальников штабов пришел к выводу, что остается только одно – спасти как можно больше десантников. Но и эта попытка провалилась, удалось вызволить только четырнадцать человек. Остальные сдались войскам Кастро.

Кеннеди винил себя за фиаско и на пресс-конференции спустя несколько дней мужественно взял ответственность на себя. Он сказал: «Старая поговорка гласит: у победы сотня отцов, а поражение – сирота. Я готов отвечать». Неофициально он винил не только себя, но и тех, кого считал плохими советчиками. Двух руководящих сотрудников ЦРУ – Аллена Даллеса и Ричарда Бисселла – потихоньку отправили в отставку, и с тех пор Кеннеди не доверял военной верхушке, за исключением генерала Максвелла Тейлора: «Эти увешанные орденами сукины дети знай кивали и говорили, что все получится». Отныне на всех важных совещаниях будет присутствовать человек, в чьей верности Кеннеди не сомневался и на суждения которого всецело мог положиться, – его брат Бобби. Унизительное поражение в бухте Кочинос сделало Кубу и Кастро для братьев Кеннеди навязчивой идеей.

Джон и Джеки планировали визит в Канаду на 17 мая. 11-го числа они вылетели в Палм-Бич, именно там Джон 12 мая вызвал к себе Макса Джекобсона и, рассказав ему, что обеспокоен душевным и физическим состоянием жены, ее «хронической депрессией и головными болями», спросил, сможет ли она выдержать напряженный график – предстоящую поездку в Канаду, визиты в Париж, в Вену (для встречи с Хрущевым) и в Лондон. Джекобсон, назначивший Джеки то же лечение, что и Джону, описывал ее как «несчастную женщину», которая жаловалась на сильные мигрени.

Ее настроение и самочувствие, похоже, постоянно менялись. В феврале и марте она много времени провела в Глен-Оре и явно чувствовала себя нормально, потому что выезжала на охоту. Впервые приехав туда на выходные с Джоном в середине февраля, Джеки пожаловалась на простуду и сообщила, что не вернется в понедельник в Вашингтон, но в субботу ее видели на конной прогулке, а в понедельник – на охоте. Во вторник Джеки, без признаков простуды, вернулась в Вашингтон как раз к предсвадебному ужину у Джо Олсопа, по случаю его скорого бракосочетания со Сьюзан Мэри Паттен, вдовой дипломата Билла Паттена. В феврале, как писал Time, Джеки провела девять дней в Виргинии и вернулась в Вашингтон лишь ненадолго, чтобы забрать с собой сына. В марте она ездила в Глен-Ору все уик-энды, кроме одного, когда была во Флориде с Райтсманами и обедала с Дюпоном. 12 марта туда же прибыли Радзивиллы, а 15 марта Джеки устроила в их честь роскошный ужин, пригласив семьдесят восемь гостей, после чего улетела с сестрой на три дня в Нью-Йорк, где Диана Вриланд организовала прием в их честь. На фотографиях сияющая Джеки в сопровождении Эдлая Стивенсона направляется на балет. Пасху супруги провели в Палм-Бич. К 4 апреля Джеки вернулась в Вашингтон, чтобы встретиться с британским премьер-министром Гарольдом Макмилланом и его женой, леди Дороти, а также проконсультироваться с Кларком Клиффордом касательно плана реставрации Белого дома, после чего снова уехала в Глен-Ору. В Вашингтон она возвратилась по случаю визита канцлера ФРГ Аденауэра, устроила частный ужин и опять сбежала в Виргинию.

Затем грянул кризис в бухте Кочинос, и Джеки пришлось не только приватно поддерживать мужа, убитого непривычным поражением, но и сохранять хорошую мину на публике. В судьбоносный день 19 апреля супруги ужинали в греческом посольстве, а на следующий день Джеки предстояла встреча, которой она ужасно боялась, – чаепитие для трехсот с лишним женщин, жен представителей Американской ассоциации газетных редакторов. Встреча неприятная, тем более после провала кубинской операции. На уик-энд Джеки снова сбежала в Глен-Ору, прихватив с собой Каролину, а ее муж в воскресенье вылетел на вертолете в Кэмп-Дэвид, чтобы посовещаться с экс-президентом Эйзенхауэром.

На следующей неделе состоялся официальный ужин в честь тунисского президента Бургибы и его жены. Джеки в шифоновом платье выглядела потрясающе. Затем опять уик-энд в Глен-Оре… Внешне ничто не выдавало огромного эмоционального напряжения, какое она тогда испытывала.

Маска королевы скрывала и стресс, и упадок сил, зато наедине с собой Джеки курила сигарету за сигаретой и грызла ногти. Временами она чувствовала, что находится на грани нервного срыва. По словам Артура Шлезингера, порой она чуть не плакала: «О Джек, прости, я никуда не гожусь». А он отвечал: «Я люблю тебя такой, какая ты есть». Молодой Робин Дуглас-Хьюм, племянник друга Кеннеди, Уильяма, большой поклонник женщин, вдобавок любовник принцессы Маргарет, не раз имел с Джеки долгие задушевные беседы, и в бытность ее первой леди, и позднее. Впервые они встретились на каком-то небольшом приеме. Контраст в поведении между Джеки и ее мужем бросался в глаза. «Он непринужденно общался с гостями и, казалось, наслаждался каждой минутой, сыпал провокационными вопросами, остроумный, агрессивный, красивый, а его жена держалась в тени, ни с кем особо не общалась, предпочитала сидеть и беседовать с кем-то одним…» Джеки показалась Робину загадочной, слегка отстраненной, сдержанной, учтиво-внимательной и невероятно привлекательной. Лишь много месяцев спустя в ходе разговора, затянувшегося за полночь, он обнаружил, что под внешней невозмутимостью бушуют напряжение и фрустрации. Те часы, когда Джеки открыла ему свою душу, Робин назвал «эмоционально тяжелейшими в своей жизни…». Ему показалось, что «ее буквально поставили в такое положение, где она редко, если вообще могла полностью быть собой, говорить что думала, смеяться, просто что-то делать, куда-то пойти, заплакать, выпить, не опасаясь стать жертвой общественного мнения, политических сплетен или светских пересудов… и хотя все это вызывало у нее отвращение, она была вынуждена терпеть, по причине лояльности мужу. Джеки была настоящей “птичкой в золотой клетке”, слишком умная, слишком гордая, слишком упрямая, чтобы принять свое заточение как часть цены, какую должна заплатить.

Непонятая, беспомощная, разочарованная, она вдруг, без всякого предупреждения, превращалась в царственную первую леди, перед которой невольно хотелось склониться в глубоком поклоне, как в Средневековье, а затем, опять же без предупреждения, вдруг обрушивала на кого-нибудь град колкостей за пресмыкательство и высмеивала помпезность политики и снобизм выскочек…».

Робин Дуглас-Хьюм угадал ее внутренний конфликт и то, как трудно ей «примирить глубокую личную неприязнь к социальной роли “первой леди и первой матери” с огромной преданностью мужу и детям и горячим желанием не подвести их». За день до звонка Джона из Вашингтона Дуглас-Хьюму стали известны слухи о проблемах в их семейной жизни, но он поверил, что «радость, с какой Джеки рассказывала о звонке мужа, была неподдельной. Это было трогательное, почти детское проявление большой любви, о которой, как мне показалось, Джеки легче поведать мне, постороннему человеку, нежели мужу…».

В эмоциональном плане Джон и Джеки так и остались двумя айсбергами, как она изначально говорила. Сдержанность Джеки в отношениях с близкими побудила обоих ее мужей жаловаться на ее холодность; а ей было проще объясниться на бумаге, как видно из любовного письма к Джеку, написанного в октябре 1963 года, за несколько недель до его трагической гибели. Джон, внешне скорее экстраверт, в свою очередь держался сдержанно. Неумение Джеки общаться с мужем и его неумение общаться с нею так же легко, как с другими женщинами, стали источником подлинного разочарования, вдобавок Джон неосознанно унизил жену до уровня домохозяйки, хотя интеллектуально она, безусловно, была способна на большее. Позднее Джеки писала, что муж относится к ней как «к викторианской жене». Кроме того, его постоянные измены причиняли ей сильную боль, которую она благородно скрывала. О тогдашних обидах она рассказала своей подруге Карли Саймон только в последние годы жизни. Но в долгой битве за первое место в жизни мужа ей, по иронии судьбы, помогал статус звезды, ненавистный и одновременно лестный.

Первый признак того, что Джеки становится звездой первой величины за пределами Соединенных Штатов, обнаружился во время визита в Канаду, к которому ее так заботливо готовили Джон и доктор Джекобсон. Канадский посол в Вашингтоне предупредил, что канадцы – народ суховатый; королева Елизавета II и та обычно расстраивалась из-за прохладного приема в Оттаве. Но когда кортеж Кеннеди направлялся из аэропорта в резиденцию генерал-губернатора, толпа вдоль дороги аплодировала, кричала и скандировала: «Джеки! Джеки!» На официальном ужине для сотни гостей, как сообщил Time, «все, точно по команде, повернули головы и устремили взгляды на Джеки в белом шелковом платье-футляре». На следующий день члены канадского парламента при ее появлении забарабанили по столам, устроив своего рода салют. Учитывая щекотливый подтекст отношений Канады и США, прием, который канадцы оказали обоим Кеннеди, действительно был из ряда вон выходящим.

Минул всего месяц после катастрофы в бухте Кочинос, когда Джон, желая показать свою силу и энергию, перенапрягся, сажая дерево дружбы, и повредил спину. К моменту возвращения в Штаты он едва мог ходить, и помощники радировали о необходимости доставить к трапу самолета костыли. Доктор Джекобсон возобновил лечение, чтобы подготовить президента и его жену к предстоящей поездке по Европе. 23 мая его вызвали в Вашингтон, ночным рейсом он с другом Джеки Марком Шоу вылетел в столицу и в 11 утра отправился в Белый дом, спрятав медицинские принадлежности в чемоданчике-дипломате. На семейной половине Джекобсон сначала переговорил с Джеки, она пребывала в достаточно хорошем расположении духа, но «тревожилась по поводу предстоящей вскоре поездки в Европу и напряженного расписания». Джекобсон назначил ей «обычное лечение», вероятно, привычную дозу амфетаминов с витаминами и еще какими-то загадочными ингредиентами. Затем Джекобсон прошел к президенту, который лежал в постели, стараясь не бередить спину; Кеннеди не представлял себе, как выдержит в Европе долгие часы сидя и стоя. Доктор Травелл обезболивала его с помощью спрея этилхлорида, но Джекобсон тут же отмел этот метод как устарелый и неэффективный: «Я показал ему упражнение для укрепления мышц спины, а потом назначил лечение, которое не только уменьшит местные боли, но и придаст сил для борьбы со стрессом». Президент встал с постели, заявил, что ему уже лучше, и попросил Джекобсона сопровождать его в Европу.

Из-за болей и стресса Джон злоупотреблял анальгетиками, постоянно прибегал к обезболивающему спрею и новокаину, прописанным доктором Травелл, колол себе кортизон и «волшебное средство» доктора Джекобсона, а втайне принимал и другие лекарства. Обеспокоенная Джеки показала Джекобсону упаковку демерола, найденную у мужа в ванной. Это сильное болеутоляющее, смесь петидина и парацетамола, очень быстро вызывает привыкание. Джекобсон спросил, кто его выписал. Оказалось, Джон за спиной у медиков получил лекарство от одного из спецагентов. Джекобсон пробыл в Вашингтоне еще четыре дня, продолжая лечить Джона и Джеки, после чего вернулся в Нью-Йорк.

31 мая, подлечившись инъекциями Доктора Здоровье, первый президент эпохи реактивных скоростей и первая леди вылетели в Европу на новом самолете, спроектированном знаменитым Реймондом Лоуи. Следом, на борту пассажирского самолета компании Air France, в Париж вылетел доктор Джекобсон: его имя в списках официальной делегации не значилось. Он вез с собой и чемоданчик, полный секретов. Перед самым отлетом Джекобсона вызывали к президенту, поскольку во время перелета из Вашингтона в Нью-Йорк у Кеннеди начались сильные боли в спине, а в субботу вечером его вызвали к Джеки после парадного ужина в Версале. Вся делегация пребывала в превосходном настроении после великолепного приема, устроенного де Голлем. Джеки блистала на приеме и, как сказал Джекобсон, «была невероятно разговорчива по сравнению с обычной ее немногословностью». Затем Джекобсон отправился к президенту, и тот попросил его еще раз зайти наутро.

Именно в этой поездке, как говорил сопровождавший Кеннеди Энджир Биддл Дьюк, Джон вполне осознал, что его жена – настоящая звезда и огромная политическая поддержка. Самому Кеннеди иностранные языки не давались, поэтому он восхищался умением Джеки говорить по-французски, а также ее познаниями в истории страны и природным очарованием, которое пленяло европейцев. Сердца простых парижан тронуло, что предки первой леди – выходцы из Франции и что она год училась в Сорбонне, а высший свет, негативно настроенный к американцам, знал первую леди как прелестную Жаклин Бувье. Среди гостей на парадном ужине в Версале присутствовал ее давний поклонник Поль де Гане, которого специально пригласили по ее просьбе.

Виконтесса Жаклин де Риб, самая элегантная женщина в Париже, организовала для Джеки лучшего парикмахера, чтобы тот занялся прической первой леди. Джеки заранее тщательно продумала свой гардероб, намереваясь сразить французов. По словам Живанши, через Мэри Галлахер она попросила «приготовить для этой особенной поездки полный гардероб, но под строгим секретом… Только в последнюю минуту – за час до отъезда в Версаль – миссис Кеннеди позволила нам сказать, что все ее наряды заказаны у нас». Живанши сшил тогда пальто и платье из розовой шерсти и роскошный вечерний туалет, в котором она появилась на банкете в Версале и при виде которого де Голль произнес: «Вы словно сошли с картин Ватто, мадам». Выбор платья от французского дизайнера можно было оправдать как комплимент французским хозяевам. На самом деле изумительное палево-розовое кружевное платье, в котором Джеки появилась на официальном приеме в Елисейском дворце, по замыслу тоже было французским. Когда пресса опубликовала эскиз платья от Кассини, жена одного высокопоставленного французского чиновника обнаружила, что заказала очень похожее платье из весенней коллекции Пьера Кардена, «настолько похожее, что парижские кутюрье не могли поверить своим глазам», как отметил наблюдательный журнал Women’s Wear Daily. Но время критики отошло в прошлое. Time присвоил Джеки титул «первой леди моды». За сто дней с момента официального вступления Джона в должность Джеки штурмом взяла мир. Продемонстрировала всему свету, что жена американского президента может быть красивой, стильной, умной, элегантной. Джеки заставила Америку гордиться ею, и не в последний раз.

Для молодого американского президента встретиться с великим де Голлем на его территории было все равно что для Даниила попасть в ров со львами. Именно во Франции были особенно сильны антиамериканские настроения: инспирированная ЦРУ операция в бухте Кочинос, направленная против героев-революционеров Фиделя Кастро и Че Гевары, вызвала негодование интеллектуалов и левых, при этом американскому президенту, которого поражение на Кубе выставило слабым и нерешительным, было необходимо сгладить означенное впечатление, поддержав западный альянс перед лицом угрозы со стороны Советов прежде всего в отношении Берлина. Хрущев называл этот город «гноящейся раной». Окруженный коммунистической Восточной Германией, Берлин был разделен на Восточный и Западный; западную часть оккупировали три западные державы – США, Великобритания и Франция, а восточную – СССР. Многие жители бежали из восточного сектора на «капиталистический Запад», и, чтобы положить этому конец, Хрущев пригрозил подписать мирный договор с ГДР и пресечь возможность западной помощи городу. Не исключал он и военное столкновение, даже с применением атомного оружия. Кроме того, важное место он отводил и защите Кубы от вторжения США.

Из британского посольства сэр Пирс Диксон в первый же день визита сообщил министру иностранных дел Эрлу Хьюму:

Визит президента Кеннеди в Париж начался удачно. Его речь по прибытии в аэропорт понравилась французской прессе, хотя на наш вкус он слегка перегнул с лестью. Приезд четы Кеннеди возбудил волну искреннего интереса. Большинство французов вопреки широко распространенной тенденции критиковать Америку и американскую политику не смогли устоять перед обаянием молодого президента и его жены. Пресса много пишет о миссис Кеннеди, особенно о ее студенческих днях.

Визит не принес особых результатов, если говорить о политике, но на личном уровне имел успех. Британский министр Энтони Рамболд докладывал в Министерство иностранных дел: «И в официальных кругах, и в свете быстро стало известно, что миссис Кеннеди покорила генерала де Голля умом, просвещенностью и пониманием мировой политики… Генерал очень строг в суждениях о людях, так что это немалое достижение».

«Во многом благодаря Джеки Кеннеди, – писал политический обозреватель Time, – президент заворожил старого солдата, и тот все время произносил хвалебные тосты и всячески выказывал дружеское расположение». Признавая триумф жены, Джек на пресс-конференции представился журналистам как «лицо, сопровождавшее Жаклин Кеннеди в Париж».

Для Джеки венцом поездки стал незабываемый волшебный вечер в Версале. Сначала банкет в Галери-де-глас, затем балет, некогда впервые представленный для Людовика XV, в отреставрированном дворцовом театре, освещенном горящими факелами, как во времена Людовика. На обратном пути через парки Версаля кортеж остановился у прекрасного иллюминированного фонтана. Джеки и Джон вышли из машины и некоторое время стояли у фонтана, романтично взявшись за руки и словно позабыв, что они не одни.

3 июня Кеннеди отправились из Парижа в Вену, где разговор пойдет о будущем, а не о прошлом. Кеннеди приехал на встречу с Хрущевым в надежде достичь разрядки напряженности в отношениях с Советским Союзом по вопросам, касающимся атомного оружия и прежде всего Берлина. Через Бобби он сообщил об этом в Москву по личному каналу связи. Кеннеди хотел доказать советскому лидеру, что он сам себе хозяин, а не пешка в когтях пентагоновских «ястребов», но сумеет решительно постоять за Берлин. Кроме того, он хотел улучшить в глазах американцев свой имидж мирового лидера, подпорченный после провала кубинской операции.

Поэтому 3 июня в 12.45 Кеннеди (на волшебных уколах Джекобсона) «выскочил» из дверей посольства США в Вене и сбежал по ступенькам навстречу Никите Хрущеву. В первый день переговоры прошли неудачно: Хрущев был тверд в своих планах насчет Берлина и не собирался идти на уступки, даже когда Кеннеди недвусмысленно намекнул на американские обязательства перед оккупированным городом. «Если вы хотите войны, – сказал Хрущев, – это ваша проблема».

А вот Джеки, в отличие от мужа, сразу нашла подход к супругам Хрущевым. Сначала она совершила экскурсию по Вене со скромной мадам Хрущевой, а потом очаровала и самого советского лидера на официальном банкете во дворце Шёнбрунн, под окнами которого толпа скандировала ее имя. Хрущев сделал комплимент ее белому вечернему платью, расшитому розовыми бусинами, и придвинулся поближе, когда они заговорили о лошадях, украинских народных танцах и русских собаках Белке и Стрелке, слетавших в космос. Хрущев пообещал Джеки прислать щенка Стрелки (и прислал).

Следующим утром упрямая и агрессивная позиция Хрущева совершенно доконала Кеннеди. Говоря о Берлине, Хрущев все время угрожал американскому президенту и даже не думал о путях снижения напряженности, а ведь Кеннеди прилетел в Вену именно в надежде на разрядку. Ни одна из сторон не шла на уступки, и вероятность военного конфликта из-за Берлина увеличилась. На прощание Кеннеди сказал Хрущеву: «Зима будет холодной». Теперь перед Кеннеди не только открылась реальная угроза апокалиптической атомной войны, он чувствовал себя униженным, ведь советский лидер явно считал его слабым, нерешительным, неопытным. Девять минут спустя Кеннеди сказал корреспонденту New York Times Джеймсу Рестону: «Он меня запугивал». Кеннеди еще не пришел в себя после переговоров с Хрущевым, когда на следующий день встретился в Лондоне с премьер-министром Гарольдом Макмилланом, который сообщил королеве: «Президент был совершенно потрясен грубостью и жестокостью советского лидера. Мне это в какой-то мере напомнило, как лорд Галифакс и Невилл Чемберлен пытались вести переговоры с Гитлером. Впервые в жизни Кеннеди встретил человека, на которого не подействовало его обаяние». Бобби считал это во многом ключевым моментом в политическом воспитании брата, полезным уроком – Джон впервые столкнулся с человеком, глухим к доводам разума.

Джо Олсоп, который имел разговор с Кеннеди в Лондоне, куда делегация прибыла из Вены 5 июня, разделял мнение Бобби. Несмотря на личную симпатию к Джону и активную поддержку его выборной кампании, он всегда считал (так он сказал Элспет Ростоу, жене Уолта Ростоу, советника Кеннеди), что, «идя на выборы, Кеннеди не совсем понимал, какое тяжкое бремя взвалит на свои плечи. Думаю, он осознал всю меру моральной ответственности именно в Вене во время встречи с Хрущевым, который требовал капитуляции и грозил войной». В Лондоне, на вечеринке по случаю крестин дочери Радзивиллов, «президент, только что вернувшийся из Вены, припер меня в угол и минут пятнадцать с новым, напряженным волнением говорил о том, что ему довелось пережить… Мне кажется, именно тогда он стал президентом в полном смысле слова».

Присутствовавшая на той же вечеринке Сьюзан Мэри Олсоп – по словам мужа, ослепительная в ярко-розовом платье от Dior, только что купленном в Париже, – вспоминала, что ни Джон, ни Джеки не подавали вида, что что-то пошло не так: «Совершенно в их духе». Однако во время перелета в Лондон Джеки казалась приунывшей, как и остальные члены делегации. Впрочем, волшебные уколы доктора Джекобсона помогли супругам сохранить хорошую мину перед британской правящей верхушкой и лондонским светом, собравшимся у Радзивиллов.

План поездки Джон и английский премьер составили еще во время апрельского визита Макмиллана в Белый дом, причем составили так, чтобы не обидеть других европейских партнеров США (в частности, де Голля), которые всегда с подозрением относились к взаимоотношениям Великобритании и Соединенных Штатов. Кеннеди приедут в Лондон якобы к Радзивиллам на крестины племянницы, но, помимо этого, премьер-министр неофициально даст обед, а королева – ужин в Букингемском дворце. Обед в Адмиралтействе на двадцать персон вышел почти семейным, на нем присутствовали двоюродные братья и сестры премьер-министра, которые приходились бы родней и Джону, если бы не трагическая гибель Кэтлин и Билли: герцог Девонширский с супругой, а также Дэвид и Сисси Ормсби-Гор (Дэвида вскоре назначат послом в Вашингтон), Макмиллан состоял с ними всеми в свойстве через свою жену, леди Дороти, сестру герцога Девонширского. Министр иностранных дел, Эрл Хьюм, был старшим братом Уильяма Дуглас-Хьюма.

В тот же день состоялся ужин в Букингемском дворце, как записал в своем дневнике Макмиллан, «очень приятный вечер», на сей раз присутствовали члены королевской семьи: сестра герцога Эдинбургского Маргарита Гогенлоэ-Лангенбург и ее муж, граф Маунтбеттен Бирманский с дочерью и зятем, лорд и леди Брадборн, а также друзья Кеннеди Ормсби-Горы, Хьюмы, посол США в Англии Дэвид Брюс с женой Эванджелиной и Юнис. В обход протокола пригласили и Ли со Стасом, которых Макмиллан упорно именовал Радзинскими:

После долгих колебаний королева закрыла глаза на развод сестры миссис Кеннеди и пригласила князя и княгиню Радзинских… Вообще-то ее величеству очень не хотелось этого делать… и если бы супруги Кеннеди остановились в посольстве США, то я бы посоветовал королеве не приглашать Радзинских, поскольку же президент и миссис К. остановились у них, это показалось мне неприемлемым…

По словам Гора Видала, Джон и Джеки знали, что королева наложила вето на Стаса и Ли. Их заранее спросили, кого бы они хотели видеть на ужине. Джеки предложила Радзивиллов, принцессу Маргарет, с которой мечтала познакомиться, и принцессу Марину Кентскую, которую Джон помнил еще по тем временам, когда его отец был в Лондоне послом. Английская сторона намекнула, что мистер и миссис Радзивилл оба в разводе, а потому пригласить их нельзя, но потом – вероятно, по настоянию Макмиллана – уступила. «Так или иначе, – пошутила Джеки, – королева отомстила. Ни тебе Марины, ни Маргарет, одни только министры сельского хозяйства чуть не со всего Содружества. Королева держалась с нами весьма чопорно». Джеки решила, что не понравилась королеве (по всей вероятности, ее величество несколько оробела перед миссис Кеннеди), а вот принц Филипп «был мил, но нервничал». Только один раз Джеки заметила, что монаршей особе не чуждо ничто человеческое. Она рассказывала королеве о своей поездке в Канаду и о том, как нелегко постоянно быть на публике: «На это королева с заговорщицким видом сказала: “Со временем становишься хитрее и усваиваешь способы самосохранения”. Потом она спросила: “Вы любите живопись?” – провела Джеки по длинной галерее, на стенах которой висели великолепные полотна, и задержалась перед картиной Ван Дейка со словами: “Отличная лошадь”».

Королевский камергер лорд Скарбро, который тогда все еще обладал правом театральной цензуры, наложил вето на скетч, в котором молоденькая актриса в шляпке-таблетке и с пышной прической изображала Джеки.

После ужина в Букингемском дворце Джон вернулся в Штаты. Джеки еще два дня провела в Лондоне, а затем частным порядком отправилась с сестрой и зятем в Грецию, где они остановились на вилле магната-судовладельца Маркоса Номикоса и на его яхте совершили круиз по Эгейскому морю. К 15 июня Джеки вернулась в Вашингтон, и туда же приехал Джон (на костылях) после уик-энда у Райтсманов в Палм-Бич.

Официальный визит в Париж сделал Джеки суперзвездой международного масштаба. Как подметил корреспондент UPI, «имя Джеки было в новостях двадцать четыре часа в сутки», а популярный журнал Women’s Wear Daily («Что носят женщины») вполне можно бы переименовать в «Что носит Джеки». За те три года, что она провела в Белом доме, не проходило и дня, чтобы эта библия американских модниц не рассказывала о туалетах первой леди, аксессуарах и даже туфлях. На Седьмой авеню, где все, в чем фотографировалась Джеки, штамповали в более дешевой версии, «стиль Джеки» был хитом продаж. Даже за железным занавесом ленинградский модный журнал рекламировал одежду в «стиле Джеки», а польский журнал Swiat написал, что «мадам Кеннеди вошла в число немногих женщин, задающих, как в давние времена, стиль эпохи… Лицо и силуэт Джеки знакомы людям всего цивилизованного мира».

Тогда-то начальник службы протокола Кеннеди, Энджир Биддл Дьюк, и сказал своей будущей жене Робин, что расклад изменился. Баланс сил в Белом доме и в семье Кеннеди слегка изменился в пользу Джеки, причем не только в глазах Джона (что для нее было важно), но и в глазах его окружения. И если Джон был королем-солнце, то Джеки теперь стала королевой Америки.

Гор Видал вспоминает, как Джеки сказала: «Пока не попала в Белый дом, я почти не видела мужа, он все время отсутствовал». «Мне кажется, – пишет по этому поводу Гор Видал, – Джон не особенно задумывался о достоинствах жены, пока они не съездили в Париж и газеты не начали пестреть фотографиями Джеки, эффектной женщины, доставшейся ему в жены. Именно тогда – помнится, в Хайаннис-Порте – он начал в шутку называть ее “секс-символом”… Его это забавляло и, по-моему, пробуждало в нем интерес».

Увы, лишь интерес, а не страсть. Собственными силами создав себе блестящий царственный имидж, Джеки сумела добиться уважения мужа. Однажды, вскоре после свадьбы, она слышала, как Джо, Джон и Бобби обсуждали карьеру Джона, и позднее сказала Джорджу Макговерну: «Они говорили обо мне как о вещи, как об имуществе». Что ж, они тогда сильно недооценили Джеки.

Отношения супругов оставались сложными. Джек все больше походил на кумира Джеки, Черного Джека, – обворожительный ходок, который окружал домашних любовью. Рождение детей пробудило в нем сильный отцовский инстинкт, причем не только к собственным детям, но и к детям вообще – племянникам, племянницам, крестникам. Он баловал Джеки, потакал ее прихотям, позволял делать все, что заблагорассудится. Но не мог отказаться от своих сексуальных привычек, да и не очень сокрушался по этому поводу. Как Ли скажет Сесилу Битону в 1968-м, когда в Лондон пришла печальная весть, что в Лос-Анджелесе убит Бобби: «Джон постоянно крутил романы, я точно знала, что он замышляет, и так ему и говорила. Но он не испытывал ни малейших угрызений совести. И в ответ я слышала: “Я очень ее люблю и сделал для нее все. И не чувствую себя виноватым, потому что она для меня все равно на первом месте”».

Джон предвидел, что, став президентом, будет вынужден ограничить свои сексуальные приключения, но под защитой лояльных сотрудников, жены и даже прессы новая должность только добавила ему привлекательности, что означало возможность заполучить фактически любую женщину. Частые отлучки Джеки предоставляли ему свободу действий. Записи в журналах спецслужб свидетельствуют, что первая леди очень много времени проводила за пределами Белого дома – уезжала то с детьми в Глен-Ору или Хайаннис-Порт, то с Ли за океан. По словам Ли, Джеки регулярно уезжала по пятницам в Виргинию и возвращалась не раньше понедельника, Джон никогда не покидал Белый дом до субботы. Лето Джеки тоже проводила вдали от Вашингтона. Например, первая половина июня 1961 года была посвящена государственному визиту во Францию, Вену и Лондон, а затем Джеки поехала отдыхать в Грецию. В Белый дом она вернулась всего на день, чтобы сразу отправиться с мужем в Глен-Ору, а оттуда на дебютный бал, который Рейчел Меллон устраивала в честь своей дочери в Аппервилле 16 июня. Следующую неделю она была в Вашингтоне, обсуждала с Дюпоном ход реставрации Белого дома и развлекала премьер-министра Японии Икэду. Первую декаду июля Джеки снова провела в Глен-Оре, приезжала в Вашингтон только ради торжественного обеда в Маунт-Верноне в честь Айюб Хана 11 июля, частного обеда в Белом доме 12-го для старых друзей – сенатора Гора с женой, Билла Уолтона и Чарли Бартлетта – и ужина в отеле «Мэйфлауэр» 13-го. Остаток месяца она опять провела вдали от Белого дома, отпраздновав свой тридцать второй день рождения с Джоном в Хайаннисе. В Вашингтон она вернулась только в начале октября.

По натуре Джеки была свободолюбивой бунтаркой и, когда подолгу находилась в Белом доме, начинала мучиться клаустрофобией. «Там никогда не остаешься один, – говорила она Гору Видалу. – Сидишь в комнате, пытаешься написать письмо, и тут же кто-нибудь заходит». Джеки прошла школу Черного Джека и могла закрыть глаза на то, чем Джон занимался в ее отсутствие, но совсем другое дело, когда он при ней беззастенчиво приударял на частных вечеринках за ее знакомыми. Одна известная нью-йоркская дебютантка, на несколько лет моложе Джеки, рассказывала:

Он делал это прямо у нее на глазах. Уму непостижимо! Как-то раз в Нью-Йорке его бывшая подружка и ровесница организовала вечеринку после театрального спектакля. И он, видимо, сказал этой Фло Смит: “А как насчет хорошеньких девушек?” Его интересовали не проститутки, а приличные девушки. Фло Смит, к моему удивлению, позвонила мне, хотя я была простужена, и спросила: “Не хочешь прийти? Будет сам президент с женой”. Странно, подумала я, но почему бы и нет?.. И решила пойти, несмотря на простуду. Туда же пригласили еще одну мою близкую подругу, и из любопытства мы обе пошли. Там было еще четыре-пять знакомых девочек. Когда приехали Кеннеди, Фло, как сейчас помню, подходила к каждой из нас и говорила: “Президент хотел бы побеседовать с тобой”. Он расположился в кресле, Джеки сидела неподалеку, а рядом с мистером Кеннеди стоял пуф. Фло Смит предлагала каждой из нас подойти и поговорить с президентом. Аудиенция продолжалась минут десять… Честно говоря, я не сходила по нему с ума, как многие. То есть антипатии он у меня не вызывал, но и великим секс-символом я его не считала. Искры между нами не проскочило, ни с его стороны, ни с моей. Однако разговор продолжился, и он насмешливо спросил: “Почему вы не уйдете из Vogue, ведь это такая ерунда”. А я ответила: “Насколько мне известно, вы написали для нас статью и получили гонорар, значит, не такая уж и ерунда”. На этом интервью со мной, понятно, закончилось, и Фло меня увела. Он все же выбрал одну из девушек. Имени я, разумеется, называть не стану. Нас всех поразило, что он прямо в присутствии жены сказал Фло: “Я возьму вот эту”. Эту девушку, очень скромную, очень хорошенькую, совершенно очаровательную, мы все знали.

В другой раз я увидела Джеки, когда меня, к моему удивлению, пригласили на вечеринку в Белый дом, последнюю вечеринку перед тем, как его убили. Я пошла туда в сопровождении друга, человека намного старше меня, он до сих пор живет в Вашингтоне. Мы оба опять-таки изумленно наблюдали за происходящим: Джеки вальсировала, Джон тоже с кем-то танцевал – не со мной, моим кавалером был Линдон Джонсон, – причем долго он танцевать не мог, из-за спины, зато минут через пять вместе с партнершей исчезал в лифте, и возвращались они минут через двадцать. Мы с другом сидели и смотрели на все это. Я была в шоке, а Джеки не обращала внимания…

Мне кажется, жизнь с Кеннеди была сущим адом, ведь он не останавливался, как и все мужчины Кеннеди. Им непременно нужно было поиметь всех женщин в комнате. Помню, когда его убили, я сидела в своей маленькой квартирке на углу Пятой авеню и Восьмидесятой улицы и смотрела по телевизору похороны, вместе со мной находились четыре “вдовы”, замужние дамы, которые не могли даже вволю поплакать в присутствии мужей, причем каждая думала, что она единственная. Клянусь вам, в ту пору особым шиком считалось устоять перед обаянием президента, а не спать с ним… Каждый раз, когда входила в какую-нибудь комнату, она [Джеки] наверняка знала, что половина присутствующих дам переспала с ее мужем…

Одна из “вдов”, сидевших в моей гостиной, рассказывала о своем романе направо и налево, любому, кто готов слушать. Ее тайком – не знаю, подходит ли тут это слово – доставили в Белый дом в багажнике автомашины, он привел ее в бассейн, и там они… А ведь были еще и знаменитости вроде Энджи Дикинсон, которая в “Карлайле” поднималась к нему в номер на служебном лифте, и Мэрилин Монро… Одного я понять не могу. Все эти женщины знали, что они однодневки, и неужели им этого хотелось?»

Деми Гейтс вспоминал, что Джон даже не пытался скрывать романы с женщинами их круга: «Как-то раз я был там [в Белом доме] на приеме в честь Юджина Блэка, и Джон приударил сразу за двумя: за матерью и за дочерью. Во всяком случае, сначала он уединился с матерью, а двадцать минут спустя увел дочь… На вечеринке у Пегги Банкрофт в Нью-Йорке мой друг вышел из лифта и застукал в передней Джона, взасос целующегося с итальянской принцессой». Женщина, о которой идет речь, вращалась в самых высоких светских кругах, которые очень привлекали чету Кеннеди. Среди других аристократических любовниц Джона была еще одна итальянская принцесса, которая периодически навещала президента в Белом доме в отсутствие Джеки.

Окружающие считали, что Джеки не возражает против измен мужа, поскольку она не подавала виду. Ее действительно не трогало, когда муж кувыркался в бассейне с двумя секретаршами, но она очень огорчалась, когда Джон изменял ей с женщинами их круга. Робин Биддл Дьюк, которая вышла замуж в мае 1962 года, вспоминала: «У Джеки было множество поводов для расстройства и обид… Она вышла за Джона, который стал любовью всей ее жизни, а он ухлестывает за другими девушками. Я ей очень сочувствовала. Публичное унижение – штука мучительная. Все знали, что Джон изменяет ей. Разумеется, об этом не говорили, но, думаю, Джеки многое довелось пережить. По-моему, она любила Джона и всегда считала, что он любит ее. И он по-своему любил ее, только его любовь была относительной, а ее – абсолютной».

В этот период жизни, оказавшись в изоляции на вершине под названием Белый дом, Джеки не могла открыть душу ни перед кем, кроме сестры. Время от времени ее прорывало. Как вспоминает Энн Линкольн, «настроение у миссис Кеннеди резко менялось, иной раз она вдруг заводила речь о таких вещах, о каких в другое время предпочитала молчать. У нее действительно было два лица…»

Джеки недолюбливала женщин вообще и журналисток и жен чиновников в частности. Робин Биддл Дьюк вспоминала: «Она просто не воспринимала министерских жен. Мне приходилось несладко, поскольку я была женой начальника протокольной службы, а на приемах перед важными ужинами бывали только жены министров, с американской стороны и с гостевой. Если же какой-либо глава государства интересовал Джеки, например эфиопский император Хайле Селассие, то все толпились в одном конце зала, а она в другом конце разговаривала по-французски с этой важной особой, поскольку любила говорить по-французски, и мне приходилось подводить миссис Болл [жену Джорджа Болла, заместителя Госсекретаря] и вежливо просить: “Извините, миссис Кеннеди, миссис Болл не имела возможности поговорить с его величеством”. При этом я старалась быть тактичной, но понимала, что Джеки смотрит на меня волком. Словом, мне здорово доставалось, а все потому, что она считала их всех кучкой глупых, безвкусных дам».

Джеки не любила «орды женщин», как в свое время выразилась Тиш Болдридж, ее раздражало их назойливое любопытство. По дороге на обед, который устроили в ее честь жены сенаторов и на который она пригласила свою давнюю подругу Эллен Гейтс, Джеки рассказала ей, как в свое время, когда Джон был сенатором, ей и другим женам сенаторов надо было по традиции переодеваться в форму Красного Креста. Эллен вспоминала: «Она терпеть не могла подобные затеи, потому что переодевались они в общей комнате и некоторые женщины щупали ткань одежды или глазели на ее белье… Джеки чувствовала себя ужасно… А посмотреть было на что, – добавила она, – я подозреваю, что Джеки, зная, что придется раздеваться, выбирала весьма эффектное белье. В школе и в колледже она всегда была скромной и стеснительной… Помню, мы вечно ее дразнили, что грудь у нее плоская, как у мальчика…»

Когда они вернулись в Белый дом, Эллен Гейтс отметила, что Джон трогательно интересуется, как выглядит его жена и во что одета. «Когда мы пришли, Джон специально поднялся из Овального кабинета посмотреть на ее наряд и посетовал, что Джеки уже сняла шляпку. Джеки снова надела шляпку-таблетку, и Джон был в полном восторге…»

В глубине души Джеку Кеннеди, наверное, хотелось быть таким же хорошим мужем для Джеки, каков он был как отец для Каролины и Джона, и он по-своему даже пытался. Когда кто-то из друзей спросил, почему он все время крутит романы, Кеннеди совершенно серьезно ответил: «Ничего не могу с собой поделать». Он шокировал респектабельного британского премьера Гарольда Макмиллана, признавшись, что, если не занимается сексом хотя бы раз в день, у него болит голова. Куда менее респектабельному Бобби Бейкеру, секретарю сенатских демократов, он, по словам Бейкера, сказал: «Меня замучают мигрени, если у меня не будет каждый день новой женщины». Для Джека, которому все быстро наскучивало, в разнообразии заключался смысл жизни; он не просто любил менять любовниц, иногда приглашал сразу двух, а иногда вызывал и проституток. Один из его помощников вспоминал: «Ему помогал Дэйв [Пауэрс]. Он привозил девочек». Если верить журналам спецагентов, то «поставками» девочек занимался старый друг и один из ближайших помощников Кеннеди, его имя фигурирует в официальном отчете. Когда Тедди Кеннеди публично изобличили в супружеской измене, Джеки сказала безутешной Джоан: «Все Кеннеди одинаковы».

Сама Джеки, однако, наперекор всему лелеяла надежду, что муж угомонится, и в марте 1963 года на вышеупомянутом приеме в честь Юджина Блэка призналась своему другу Эдлаю Стивенсону: «Мне все равно, со сколькими [Джек переспал], лишь бы он понимал, что это неправильно, и мне кажется, сейчас он понимает. – И оптимистично добавила, словно не замечая происходящего: – Все это уже в прошлом».

Не скрывала она и того, что муж страшный педант. «Вечерами, – рассказывала она, – он не позволяет мне задавать ему вопросы, отметает их, раздражается, даже когда я разговариваю по телефону с Тиш… отсылает меня в конец коридора к другому аппарату». Такое отношение, разумеется, не вызывало у нее восторга; по словам Стивенсона, она «то и дело» сетовала на этот аспект своей жизни.

Джеки любила публично поиграть у Джона на нервах: язвила, своенравничала, отказывалась привечать жен сенаторов, журналисток из Белого дома и безвестных политиков, не желала «выполнять свой долг», – таков был ее способ отыграться. В первые, трудные годы брака у нее тоже случались короткие романы – отчасти в отместку, отчасти просто из любви к искусству. Гор Видал и многие друзья Джеки говорили, что она «очень интересовалась сексом». Как вспоминала Эллен Гейтс, «Джеки обожала сексуальные сплетни». Любила она и пофлиртовать. Еще в чопорные 1950-е, на первой свадьбе Нини Гор Окинклосс, Джеки сказала ей: «Самое примечательное в браке – возможность обедать с другими мужчинами».

Тем не менее вопреки слухам, будучи первой леди, она не заводила любовников. «Клянусь, у нее тогда никого не было, – говорил Бенно Грациани, близкий друг Джеки и Ли, который, хотя и работал для Paris Match, был весьма популярен в кругу их друзей и знакомых. – Она слишком боялась. Чувство собственного достоинства и серьезное отношение к своему статусу уберегли ее от скандалов…» На вопрос о взаимоотношениях Джеки и Джона в те годы Бенно ответил: «Они любили друг друга, но… мне кажется, в сексуальном плане не все было гладко…»

То, что Джеки не удовлетворяла сексуальная сторона ее брака, подтверждает еще один близкий друг Кеннеди, с которым у Джеки случился роман после смерти мужа: «Не думаю, что она была по-настоящему счастлива… Что же до их взаимоотношений… по-моему, все стало намного лучше, когда Джеки получила в жизни важную роль, и Джону это нравилось. Она здорово помогала ему во время поездок по всему миру, а вот на личном уровне… Как отношения могли быть доверительными, если Джон каждый уик-энд спал с новой женщиной? Его непомерные сексуальные аппетиты этого не допускали…»

Джон поощрял своих сотрудников заводить романы, вне зависимости от их семейного положения. Мариан Шлезингер, первая жена Артура Шлезингера, вспоминала: «В Белом доме чуть не все спали со всеми». Когда некий друг Джеки сопроводил жену одного из помощников Джона в комнату, где проходил ужин, он услышал, как она громко ахнула, увидев, что рядом с президентом сидит женщина, с которой ей изменял муж, а по другую сторону от этой женщины – сам ее муж. Позднее этот друг спросил у Джеки, как такое возможно, и она, секунду подумав, ответила: «Скорее всего, Джек их и свел». Пьер Сэлинджер рассказывал: «Пока был пресс-секретарем, я сосредоточивался на политических вопросах, личная жизнь президента меня не интересовала. Однако я догадывался, что у него есть любовницы, потому что он и меня агитировал завести себе подружку. Но я не знаю, с кем конкретно у него были романы».

Джеки стояла особняком, хотя отчасти покрывала интрижки мужа. Она никогда не пыталась поймать Джека с поличным, всегда телеграммой сообщала, когда вернется из Европы, и непременно предупреждала, если приедет на день раньше. В свою очередь, Джон проворачивал самые неблаговидные делишки в отсутствие жены. Если бы Джеки не проявляла героическую сдержанность, если бы пошла на поводу у эмоций, президентской карьере Джона мигом бы настал конец. Отношение Джеки к Джону и его политической жизни изменилось начиная с кампании 1960 года: она целиком посвятила себя мужу и его карьере. Видела в нем способность к великим свершениям, и успех его президентства был теперь превыше всего, ничто не должно было ему помешать. Несмотря на свои европейские пристрастия, Джеки горячо любила родную страну. «Она была патриоткой, – писал Ричард Гудвин, – и это чувство было центральным в ее жизни». Она видела Кеннеди лидером своих героев – де Голля и Черчилля – и ревностно оберегала имидж президента, пока он был жив и после его смерти.

Тем не менее постоянный самоконтроль, требования, предъявляемые к ней как к первой леди, жене и матери, не проходили даром, заостряя не самые лучшие стороны ее характера. Робин Дуглас-Хьюм писал о «постоянном страхе, что этот острый как бритва ум внезапно, по капризу, обратится против меня… о страхе, что безжалостная насмешка, секундой раньше направленная против других людей, протоколов, учреждений, внезапно плеснет в глаза мне, словно гангстерская отрава…». Он говорил о «частых перепадах настроения», «колкостях», «вспышках агрессии». Время от времени она безжалостно язвила и по адресу мужа. В конце лета 1961 года Билл Уолтон рассказывал: «Нередко Джон бывал резок с ней при людях, но теперь ситуация изменилась: она нарочно играет у него на нервах. Я даже порой уговаривал: “Бросьте, нельзя ему такое говорить. В конце концов, он же президент, не придирайтесь”».

Джеки нашла себе противоядие от стрессов – она тратила деньги мужа. Это, пожалуй, единственная сфера, где она не считалась с чувствами и возражениями Джона, хотя все же старалась скрыть масштабы своей расточительности. Несчастной Мэри Галлахер досталась при Джеки роль бухгалтера, и ей надлежало представлять президенту отчет о ее расходах. «Битва с бюджетом президента (вернее, его жены) приобрела такой серьезный характер, – писала Галлахер, – что я старательно избегала встреч с мистером Кеннеди. Я просто не могла выдержать его укоризненный взгляд». В июле 1961 года она доложила, что личные расходы Джеки во втором квартале текущего года составили 35 тысяч долларов и почти половина этих денег ушла на одежду. Еще в марте Джон поручил Тому Уолшу обучить Мэри Галлахер новой системе бухгалтерского учета, и Джеки послушно пыталась экономить, но лишь в части расходов на домашнее хозяйство. Слугам приказали экономить, где только возможно, и подробно записывать, какая еда и напитки приобретались (с указанием названий магазинов). Все чаще и чаще Джеки отсылала свои счета секретарю мужа, Эвелин Линкольн, чтобы та незаметно включала их в его расходы. Как отметила Мэри Галлахер, Джеки была «патологическим» покупателем.

Джеки любила просматривать в газетах рекламные объявления самых престижных нью-йоркских магазинов, вырывала те, что ей понравились, а затем просила Мэри Галлахер заказать вещи для нее – на имя самой Галлахер. Одно время она скупала обувь. А когда изредка спрашивала Мэри, на что ушла бо́льшая часть денег, и та отвечала: «На одежду», она «вроде как и не слышала, продолжала расспрашивать, как бы сэкономить, однако говорила при этом о еде, напитках и прочем».

Когда речь шла об экономии, одежда была слепым пятном, как картины и мебель, особенно предметы антиквариата. Если Джеки что-нибудь нравилось, она сперва покупала, а потом уже думала, что делать со счетами. Крупную статью расходов представляли собой животные, а в особенности членство в виргинском охотничьем клубе. Однажды годовые расходы на ветеринаров, корма и аксессуары, в том числе пылесос для конюшни, почти втрое превысили траты на детей. Джеки пыталась снизить затраты на животных в Глен-Оре и спросила у Тома Уолша, не позволит ли техасский скот – подарок ей и президенту от Линдона Джонсона – получить налоговую льготу на Глен-Ору как ферму. Линдон же, несколько неожиданно, презентовал их детям техасского пони по кличке Текс, правда, оказалось, что для верховой езды он не годится. Пытаясь сбалансировать расходы, Джеки порой продавала что-нибудь из купленного ранее.

В октябре 1961 года Джеки попросила Теда Кана, владельца известной меховой компании, приехать в Белый дом и показать ей образцы шуб. Изначально она намеревалась продать Кану, сокурснику Джека по Гарварду, одну из своих старых норковых шуб и надеялась получить за нее хорошую цену. Она разрывалась между новой норковой шубкой и редким сомалийским леопардом, даже вызвонила мужа, чтобы он помог выбрать. Джон выбрал норку, но Джеки привлекал более дорогой леопард. Леопард был куплен, после чего, как рассказывал Кан, спрос на леопарда резко возрос, а спрос на норку упал. Попытки президента убедить жену согласиться на бесплатные поставки шляп от производителя (в интересах отечественной промышленности) успеха не имели. Джеки осталась при Марите из Bergdorf.

«Битва за бюджет» достигла апогея в середине ноября 1962 года. Вечером 15 ноября президент заглянул в «черную книжку», подробный отчет Мэри Галлахер по личным расходам Джеки. Следующим утром он спустился в офис к Мэри, суровый как никогда. «Президент снова вышел на тропу финансовой войны – вот и хорошо!» – записала Галлахер. Ей грозно сообщили, что отныне тратами Джеки займется Кармине Беллино, «ведущий финансовый консультант» Кеннеди. Через неделю, когда 28 ноября 1962 года семья после Дня благодарения вернулась из Хайаннис-Порта, «грянул бюджетный шторм». Джеки явно выслушала от мужа целую лекцию об экономии; как обычно, когда речь шла о мотовстве на одежду, она слушала вполуха. В остальных областях пришлось наводить порядок, и она не скупилась на записки персоналу. Джеки недвусмысленно сказала Тиш, что спиртное течет в Белом доме рекой, алкоголь закупали слишком крепкий и подавали в неограниченных количествах. В итоге решили урезать количество алкоголя на официальных приемах, на частных вечеринках пределов не ставили. Но Джеки нашла «негигиеничное» решение – доливать недопитые бокалы. Как она распорядилась, бокалы подавали снова, если на них не было явных следов губной помады, «пусть даже кто-то заболеет гепатитом». Отныне за еду и напитки полностью отвечала Энн Линкольн, и только у нее были ключи от шкафа со спиртным. Через Эвелин Линкольн президент прислал записку, что впредь хотел бы ежемесячно просматривать все счета, прежде чем Мэри Галлахер выпишет чеки.

Приближалось Рождество, и 11 декабря Джеки пришла еще одна отличная идея, как сэкономить. Подарки, присылаемые детям простыми американцами, надлежало заранее переправлять в Палм-Бич, где она сама определит, какие из них годятся в качестве подарков Каролине, Джону и детям Радзивиллов, которые, как всегда, проводили Рождество вместе с Кеннеди. «Решение само по себе необычное, – прокомментировала Галлахер, – поскольку обыкновенно такие подарки отправляли в благотворительные организации. Полагаю, Джеки рассчитывала облегчить статью “разное” в своем бюджете». Она сказала Кенни О’Доннелу, чтобы он, если его спросят, что подарить президенту, советовал спиртное, ведь по этой статье расходы были особенно велики. Съедобные подарки Белому дому, которые раньше передавали в сиротские приюты, теперь использовались… Однако эффект от всех попыток сэкономить сошел на нет, когда Джеки в очередной раз написала длинное письмо своей парижской агентессе, сообщая, что именно заказать для нее в Париже из одежды и аксессуаров. В отчете за 1962 год Мэри Галлахер пришлось доложить президенту, что личные и семейные расходы Джеки по сравнению с прошлым годом не уменьшились. В 1962 году Джеки истратила 121 461 доллар, тогда как в первый год жизни в Белом доме эта цифра составила 105 446 долларов.

В ноябре 1962-го, когда разгорелась борьба за бюджет, Флетчер Нибел опубликовал серию статей в Des Moines Register и Minneapolis Tribune, где состояние Кеннеди оценивалось примерно в 10 миллионов долларов, в основном в трастовом фонде, учрежденном его отцом. Как писал Нибел, у Кеннеди никогда не было кредитной карты, он редко имел при себе наличные, и у них с Джеки были раздельные чековые книжки. Став конгрессменом, он все свое жалованье тратил на благотворительность; в целом с 1947 года по октябрь 1962-го это составило около 400 тысяч долларов; поскольку же ввиду размера состояния ему полагалось платить девяностопроцентный налог, то с означенной суммы налог равнялся бы 360 тысячам. А значит, допуская, что Кеннеди пользовался налоговыми льготами, пожертвования обошлись ему в 40 тысяч долларов. В 1962-м облагаемый налогом доход должен был достичь максимум 450 тысяч. Помимо президентского жалованья в 100 тысяч и 50 тысяч на представительские расходы он получит по меньшей мере 250 тысяч из пятисоттысячного трастового фонда и примерно 160 тысяч с 5 миллионов, подаренных в этом году на сорокапятилетие и вложенных в муниципальные и федеральные ценные бумаги, лишь треть которых облагалась налогом, плюс доход от личных капиталовложений, роялти и т. д.

Бен Брэдли записал в дневнике 15 ноября 1962 года:

Сегодня мы стали буфером в семейной ссоре из-за финансов. Джеки, как ни странно, только что узнала, что муж отдает все свое жалованье на благотворительность, и утром сказала ему, что вполне могла бы найти применение этим деньгам. Разумеется, слово за слово – и президент потребовал отчет о состоянии семейного бюджета. Он получил необходимую информацию в письме, которое было при нем, и буквально кипел, но скорее не от бешенства, а от удивления и возмущения. Больше всего его возмутила статья «Универмаги: $ 40 000». Никто не мог объяснить, на что ушли эти деньги, в том числе и Джеки. Мебель для Белого дома не покупали, и, как она подчеркнула, «собольих шуб» тоже.

Джек сообщил, что попросил Кармине Беллино, давнего своего друга и финансового консультанта, утрясти ситуацию в Белом доме, как недавно он, по просьбе Бобби, разобрался с расточительностью Этель в Хикори-Хилле. Кроме того, Джек выразил удивление (хотя Джеки все отрицала), что его личный дворецкий и горничная Джеки почему-то внесены в платежную ведомость как госслужащие. Джеки, скорее всего стараясь позлить мужа и продемонстрировать свое пренебрежение к разборкам из-за денег, «на всю катушку» включила проигрыватель во время важного разговора мужа с Эдлаем Стивенсоном: они обсуждали недавнюю встречу представителя США в ООН с советским министром иностранных дел. Мало того, она, по словам Брэдли, позволила себе «несправедливый выпад» по адресу мужа. Когда Джек с восхищением отозвался о канцлере ФРГ Аденауэре, который в свои восемьдесят шесть лет ловко подбрасывал в воздух маленького Джона, она «немедля вставила, что с мальчиком вообще впервые так играли».

На частные и официальные приемы Кеннеди, безусловно, денег не жалели. Именно они превратили Вашингтон, который американское и международное фешенебельное общество до тех пор считало чопорным, скучным и слишком сосредоточенным на политике, в светский мировой центр. Брэдли писал так:

Кеннеди изменили и внешний облик, и характер Вашингтона. Символом этой перемены стали приемы, ведь оба они были светскими людьми. Джек любил веселье, и атмосферу, и само общество друзей, особенно красивых женщин в красивых платьях. Им нравилось собирать вместе политиков и высший свет, репортеров и тех, о ком они пишут, ученых и артистов, друзей и родню. Джеки планировала эти вечеринки, была своего рода продюсером, а Джон – потребителем. В Белом доме они дали пять или шесть балов. Публика всегда собиралась молодая, женщины – стильные. Впору ущипнуть себя, иначе не поверишь, что находишься в Зеленой комнате Белого дома, а мужчина, споткнувшийся на танцполе [вообще-то упавший вместе с партнершей, Хелен Чавчавадзе, и вызвавший смешки Джеки], не кто иной… как вице-президент США Линдон Джонсон.

В списки гостей редко вносили представителей «ирландской мафии», ирландцев-политиков, в основном бостонцев, хотя в профессиональном и личном плане они были ближе Кеннеди, чем все эти звезды и интеллектуалы. В характере Кеннеди была изначально заложена двойственность: с одной стороны, «ирлашка»-политик, жесткий, приземленный, грубый, в чем-то сентиментальный, а с другой – учтивый, изысканный, интеллектуальный «плейбой западного мира»…

В статье «Новый порядок на новых рубежах» журнал Time писал, что Джеки доминирует в столичном светском обществе. Другие Кеннеди отошли на второе место, в частности Бобби и Этель, чьи вечеринки у бассейна в Хикори-Хилле гремели на всю округу. На одной такой вечеринке, устроенной в июне 1962 года в честь Лоуфордов, Артур Шлезингер и Этель умудрились при полном параде упасть в бассейн. Ранее туда нырял Тедди, а Пьер Сэлинджер барахтался в воде, стараясь не замочить сигару. Постоянным гостем на обедах в Хикори-Хилле был астронавт Джон Гленн, а Гарри Белафонте сделал твист этаким символом новых рубежей.

Говоря об узком вашингтонском круге, Time назвал Чарли Бартлетта с женой, Чака Сполдинга с женой, журналиста Роуленда Ивенса-младшего и его жену [Бена Брэдли и его жену не упомянули, так как он представлял соперника – журнал Newsweek], Ормсби-Горов, Шермана Купера и его жену, Джо Олсопа с женой, Билла Уолтона, Пола Фэя с женой, Стаса и Ли, миссис Джон Р. Фелл, Фло Притчетт Смит и ее мужа; из администрации на приемы в узком кругу Белый дом приглашал Боба Макнамару с женой, Мариан и Артура Шлезингер, Уолта и Элспет Ростоу и Макджорджа Банди с женой. Вообще-то в этот список следовало бы включить министра финансов Франклина Д. Рузвельта-младшего и его жену Сью, а также Оутси Лейтер. Лем Биллингс был постоянным гостем в выходные и на лучших вечеринках. Не обходилось и без Олега Кассини. Нельзя не упомянуть и Аркадия Гёрни, гарвардского приятеля Джека, а временами делового партнера Стаса. На частные вечеринки Джеки для друзей вроде Радзивиллов и Аньелли являлся весь нью-йоркский свет. Обычно Кеннеди приглашали немногих избранных на свою частную половину, уже после приема, и Кассини с Бенно Грациани демонстрировали твист или парижскую новинку – хали-гали…

Рене Вердон готовил изысканные блюда, а отличное музыкальное сопровождение нередко обеспечивали Питер Дакин и его группа. Алкоголь лился рекой, что порой приводило к досадным инцидентам. 15 марта 1961 года Джеки устроила ужин с танцами для семидесяти восьми почетных гостей, это была первая из ее знаменитых частных вечеринок, на которые стремился попасть весь высший свет. На ужине в честь Ли несколько перебравший Франклин Рузвельт принял усатого Олега Кассини за отсутствующего (тоже усатого) Стаса Радзивилла и произнес тост в честь Кассини, а не в честь почетной гостьи. Джон Кеннеди поспешил исправить ситуацию и поднял свой бокал со словами: «За Стаса, где бы он ни был». 11 ноября 1961-го Джеки давала прием для восьмидесяти гостей, в честь Джанни и Мареллы Аньелли, где Гор Видал повздорил с Бобби. Воспоминания о стычке разнятся, так как затуманены шампанским. По словам самого Видала, к моменту конфликта с Бобби он уже был взвинчен после перепалки с Джанет Окинклосс и Лемом Биллингсом. Видал присел на корточки подле стула, на котором сидела Джеки, а вставая, положил ее руку себе на плечо, но кто-то ее руку оттолкнул. Это был Бобби. В итоге они вышли и поговорили «по-мужски». Видал: «Какого черта ты вытворяешь?» Бобби: «А в чем дело, приятель?» Блэр Кларк, стоя поодаль, наблюдал, как они наскакивают друг на друга… После этого случая Гора Видала в Белый дом больше не приглашали.

До этого инцидента Гор Видал, чей язвительный юмор нравился и Джеки, и Джону, был летом и осенью 1961 года в большом фаворе. И ужинал с супругами Кеннеди в Хайаннис-Порте 27 августа, в разгар берлинского кризиса. Джеки в брюках капри и ветровке, только что катавшаяся на водных лыжах, смешивала за барной стойкой дайкири. Джек, в свободных хлопчатобумажных брюках и голубой рубашке, выглядел отлично и хвастал, что сильно похудел («семьдесят восемь килограммов, пока я не приехал сюда и не начал есть Джекину стряпню»). Через несколько дней Билл Уолтон сказал Видалу, что «Джек сидит на диете, поскольку в газетах написали, что на службе он постарел и обрюзг. На самом деле ему просто недоставало физической нагрузки после последней травмы спины».

Разговор шел о политике и политиках, о положении в мире. Джек зачитывал Бетти Сполдинг письмо от де Голля о берлинском кризисе и о возможности встретиться с Хрущевым для обсуждения ситуации (только что возведенная Берлинская стена парадоксальным образом сняла опасность конфронтации). Тему Вьетнама вообще не затрагивали. Главный вопрос 1960-х еще не стал для Кеннеди первоочередным, хотя уже осенью он размышлял о возможных последствиях прямого вмешательства США с целью поддержки режима католика Нго Динь Зьема в пику коммунистическому Вьетконгу. Его мучили сомнения; если полностью устраниться, навредишь своей репутации как жесткого поборника холодной войны, но и влезать в эту трясину очень опасно. Сильное давление на Кеннеди оказывал бывший президент Эйзенхауэр, по-прежнему влиятельный, он как раз провозгласил «теорию домино»: если США не вмешаются, то государства Юго-Восточной Азии одно за другим достанутся коммунистам. Кеннеди нашел компромисс, увеличив число «военных советников». К концу декабря их насчитывалось уже более двух тысяч, и им разрешалось применять оружие «для самообороны». 21 декабря 1961 года в джунглях был убит первый американец. Но летом 1961 года мало кто мог себе представить, что эта далекая страна станет для Америки ареной самой большой войны, которая унесет жизни почти 60 тысяч американцев и трех миллионов вьетнамцев.

Вошел Бобби, холодно поздоровался с Видалом. Каролина с важным видом разносила бутербродики на шпажках; отец щелкнул пальцами и покачал бедрами: «Малышка, станцуешь для нас?» Девочка засмеялась и покачала головой. Заглянули Пэт и Питер Лоуфорд, которые улетали на юг Франции, оставив своего младшего, полуторамесячного ребенка в Лос-Анджелесе. (Семейная жизнь Лоуфордов оставляла желать лучшего, поскольку Питер после запрета на общение с Синатрой выступал, по выражению Видала, в роли «полномочного представителя Джона среди голливудских красоток».) За холодным испанским супом и лангустами Джек, по обыкновению, расспрашивал о театре и кино. Джеки попросила его рассказать Видалу сюжет задуманного ими фильма о техасском заговоре против его президентства. И он, как нередко бывало, фаталистически заговорил об убийстве…

Вклад Джеки в карьеру мужа был связан прежде всего с зарубежными поездками. В бытность его сенатором Джеки перевела десять книг по французскому Индокитаю, и теперь он считал, что жена пригодится ему и в Латинской Америке. Ричард Гудвин, специальный советник по Латинской Америке, вспоминал: «Кеннеди трижды ездил туда, и мы с Джеки сопровождали его. В самолете Джеки всегда прочитывала информационные бюллетени, а потом обсуждала их с ним… Она была в курсе происходящего. Привлекательная внешность, католическая вера и владение испанским – мощная выигрышная комбинация для них обоих. Джон по-испански не говорил, только выучил фразы типа “я очень рад” и “вива”, чтобы, спускаясь по трапу самолета, хоть что-то прокричать по-испански. Вообще-то произношение у него было ужасное, но он очень старался и использовал заученные фразы…»

Кеннеди покинули Вашингтон 15 декабря и, посетив Пуэрто-Рико, Венесуэлу и Колумбию, вернулись, чтобы провести Рождество в Палм-Бич вместе с Радзивиллами. Утром 19 декабря Джон вылетел в Вашингтон, намереваясь попутно встретиться в Нассо с Макмилланом, Джо Кеннеди проводил сына в аэропорт и вместе с Каролиной вернулся домой, а затем отправился играть в гольф с племянницей, Энн Гарган. В середине игры он вдруг плохо себя почувствовал, и его отвезли домой. Джо перекинулся несколькими фразами с Джеки и Каролиной, которые плавали в бассейне, поднялся к себе, и там у него случился удар.

В два часа дня его перевезли в больницу. Артериограмма выявила тромб в левом полушарии головного мозга, причем неоперабельный. Правую часть тела парализовало, Джо не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Правая сторона лица оставалась неподвижной, из-за чего все лицо казалось перекошенным. Изо рта капала слюна. А что хуже всего, Джо не мог говорить. Бывший глава клана, всесильный посол, уже отодвинутый на второй план сыном-президентом, стал узником собственного тела, запертый наедине со своими мыслями и страхами, неспособный общаться. Человек, который помог сыну стать президентом, оказался беспомощным и бессильным перед судьбой.

Три года спустя Джеки сказала Дороти Шифф, владелице New York Post, что ей казалось, повреждение головного мозга означает, что природа решила превратить человека в овощ и он не понимает, что с ним происходит. Утратить часть функций – это ужасно. Внешне жесткая Джеки проявляла к старику максимум любви и сочувствия. Она вытирала слюну с его подбородка, подолгу сидела рядом, иногда клала голову ему на колени. Труднее приходилось Джеку. Он каждый день звонил отцу и пытался вести нормальный разговор, но в ответ слышал только мычание. Джеки казалось, что рухнула еще одна опора ее жизни, предоставив ее самой себе. Для клана Кеннеди инсульт, постигший Джо, стал новым актом трагедии. Богиня возмездия преследовала семью.

А в Венеции, на борту своей яхты, Аристотель Онассис, суеверный знаток греческой мифологии, сказал о Джеки и Джоне: «Их ждет беда».

12

Золотые деньки

Тридцать с лишним месяцев в Белом доме стали для Джеки «золотыми деньками», которые она описывала с прустовским восторгом. Пруст определенно изучал бы ее, восхищался ею и написал о ней в своих книгах.

Эдна О’Брайен

В 1962 году на вечеринке Женского пресс-клуба Хелен Томас, одна из двух влиятельных журналисток при Белом доме, которой Джеки регулярно устраивала так называемый ВОВП (вежливый от ворот поворот), нашла способ отомстить. Надев ярко-розовое вечернее платье и начесав волосы а-ля Джеки, она спародировала первую леди, да еще и песенку спела тоненьким голоском.

По словам Хелен, наутро Джон подошел к ней в Розарии и с широкой улыбкой сообщил: «Я прочел про вас. Про вечеринку».

1962-й стал для Джеки годом разъездов. Джон деятельно участвовал в кампании по выборам в конгресс, меж тем как Джеки с триумфом посетила Индию и Пакистан, заглянув по дороге в Рим и Лондон, а затем провела светские каникулы в Италии, вдали от футбольных соревнований и пикников в Хайаннис-Порте.

Джон Кеннет Гэлбрейт, знаменитый гарвардский экономист-либерал, недавно назначенный послом в Индии, любимец Джеки, встретившись с президентом 13 сентября 1961 года, обсудил с ним возможность визита Джеки в Индию. Позднее он позвонил Джеки в Хайаннис: она пришла в восторг при одной только мысли об этом путешествии и изъявила желание поехать в октябре или ноябре. Гэлбрейт попросил подождать, пока нормализуется ситуация с Берлином, а 5 ноября посетил чету Кеннеди в Хаммерсмите. О предстоящей поездке объявили официально. Они вместе поужинали, а потом, пока Джон играл с Лемом Биллингсом в триктрак, Гэлбрейт и Джеки смотрели пресс-конференцию недавно прибывшего в США премьер-министра Индии Джавахарлала Неру. Следующим утром Неру вместе с дочерью Индирой Ганди вылетел в Ньюпорт, а оттуда на борту «Милашки Фица» отбыл в Хаммерсмит. Неру позабавило, когда Кеннеди, показывая на роскошные «пляжные домики» американских богачей, сказал: «Хочу, чтобы вы посмотрели, как живут рядовые американцы». После обеда, на котором разгорелась серьезная политическая дискуссия, Джеки сказала Гэлбрейту, что опять сомневается в целесообразности своей поездки в Индию. Во время перелета в Вашингтон Гэлбрейт отметил, что президент просматривал прессу со скоростью одна газета в минуту, Неру читал National Geographic, Индира листала Voque, а Джеки погрузилась в чтение Мальро.

Тем же вечером в Белом доме, на ужине по случаю визита высокого индийского гостя, Неру, который прежде, во время встречи с Джоном, был весьма немногословен, сидел между Джеки и Ли – «глаза его светились радостью, и он явно блаженствовал». Ужин закончился около полуночи; спустя два часа Джон позвонил Гэлбрейту и сообщил, что Джеки без объяснения причин решила отложить визит до января. На другой день Джеки давала ужин в честь Гэлбрейта и Дэвида Ормсби-Гора, который недавно прибыл в Штаты в качестве посла Великобритании. Джон отзывался об Ормсби-Горе и о Макджордже Банди, который тоже там присутствовал, как о самых умных людях, каких он знает. Следующим вечером, на приеме в индийском посольстве, где присутствовали чуть ли не все Кеннеди, Юнис Шрайвер спросила Неру, почему на фотографиях у него получаются мешки под глазами и увеличит ли он численность Корпуса мира. Джон потом сказал Гэлбрейту, что, по его мнению, «сестра отбросила отношения между Соединенными Штатами и Индией лет на пять назад».

Гэлбрейт составлял расписание предстоящего визита. «Поездка обещает быть веселой, – писал он. – Индийцев беспокоит экскурсия в Конарк, Джеки не стоит фотографироваться там среди весьма порнографических статуй». 20 декабря индийцы вторглись в Гоа, который был тогда португальской территорией. 26 февраля, возможно из-за реакции мировой общественности на этот демарш, Гэлбрейт получил телеграмму от Тиш Болдридж с сообщением, что Джеки неважно себя чувствует и просит отложить поездку на неделю. Гэлбрейт поспешил к Неру, которому Джеки очень нравилась (он даже повесил в холле их общую фотографию), и тот «сразу же согласился».

Джеки, которую сопровождала Ли, прибыла в Дели 13 марта. В ярко-розовом костюме она выглядела на миллион долларов. Затем состоялись официальные фотосъемки, организованные Гэлбрейтом, но, к его неудовольствию, пресс-конференция почти целиком была посвящена туалетам Джеки – «слишком много внимания теме одежды, ее дизайнерам, сумочке и т. д.». Правда, для Джеки тема была щекотливая, поскольку гардероб от Кассини втайне дополнили одеждой от модного римского дизайнера, княгини Ирэн Голицыной. Несмотря на все попытки спустить тему на тормозах, бледно-бирюзовое платье, которое Джеки надела вечером на прием, устроенный премьер-министром в ее честь, привлекло внимание, выделяясь на фоне ярких сари других гостий. На следующий день Джеки совершила необременительное путешествие на великолепном поезде – снаружи ярко-красном, внутри золотисто-коричневом, – который ранее принадлежал вице-королю и располагал гостиной, столовой и спальнями; целью поездки был Фатехпур-Сикри, город из красного песчаника, построенный Акбаром Великим в 1569 году и заброшенный спустя каких-то пятнадцать лет. Затем вся компания отправилась в Агру, где Джеки на фоне Тадж-Махала позировала перед шумной толпой фотографов. Менее шумная фотосессия состоялась в Бенаресе на шелкопрядильной фабрике. Гэлбрейт вспоминал: «Джеки, с ее любовью к театральности, надела лиловое платье, которое было видно с расстояния в пять миль».

Для Гэлбрейта, опасавшегося оскорбить индийское правительство, которое считало махараджей политическими противниками, визит Джеки в Удайпур и Джайпур был чреват рисками. В Удайпуре, «когда нам устроили озерную прогулку, на судне было полно знатных особ, а вечером [на приеме] Джеки пришлось общаться с кучей чиновников. Она была любезна, но явно скучала. Когда ей представили декана местного сельскохозяйственного вуза, она смогла придумать единственный вопрос: “Сколько осадков выпадает у вас ежегодно?”» В Джайпуре требовалось еще больше осторожности. Махараджа и его красавица-жена оба занимались политикой, дружили с Ли, и, по словам посла, индийское правительство подозревало, что они попытаются извлечь из визита Джеки политическую выгоду. Гражданские власти шли на всевозможные хитрости, но махараджа расстраивал их планы; к отчаянию Гэлбрейта, роскошно разубранные королевские слоны возле Амберского дворца являли собой замечательную возможность для фотографирования; Джеки и Ли эту возможность не упустили, влезли на слонов, и фотографы трудились вовсю. В честь гостьи во дворце организовали вечеринку, о которой Джеки, без сомнения, знала заранее, а вот Гэлбрейт не знал, и, когда она позвонила ему спросить разрешения пойти туда, ему пришлось советоваться с официальным Дели.

Джеки и Ли были в своей стихии, Гэлбрейт же чувствовал себя не в своей тарелке: «Разговор шел в основном о скачках, общих знакомых, светских событиях и поло, короче, о далеких от меня материях».

«На ужине присутствовало множество игроков в поло. Кто-то завел граммофон. Джеки спросила, умеют ли они танцевать твист, и взялась научить. Она веселилась от души». Около полуночи вся компания поехала во дворец и несколько часов бродила по залам и садам с подсвеченными фонтанами. «Все было очень романтично, и миссис Кеннеди определенно получила огромное удовольствие».

Сопровождать Джеки в зарубежных поездках отнюдь не синекура. Гэлбрейт писал: «Президент весьма добродушно предупредил меня, что я еще намучаюсь, путешествуя с его супругой». Даже во время таких официальных поездок, как эта, Джеки все равно поступала как хотела и если не желала что-то делать, то – в пределах разумного – и не делала. На следующий день после джайпурской вечеринки она до полудня оставалась в постели, а в последний день, навестив Неру, отменила запись прощального обращения, и Гэлбрейту пришлось самому сделать это от ее имени. Он пришел к выводу, что президент не зря предупреждал его, когда просил «не спускать глаз с миссис Кеннеди». «Я постоянно волновался о том, как отреагируют индийская либо американская пресса или те, кому Джеки наносит визит, а еще и о том, довольна ли она сама. Последний пункт самый важный, ведь, если миссис Кеннеди уставала или у нее портилось настроение, все шло насмарку».

Путешествие в Индию произвело большое впечатление как на Джеки, так и на принимающую сторону. «Индийцы, – вспоминал Гэлбрейт, – просто влюбились в нее, а она прониклась интересом к индийскому искусству и архитектуре… Этот визит стал Событием с большой буквы в истории отношений двух государств. Бесспорно, Неру был тогда самой влиятельной фигурой в Индии, и Жаклин Кеннеди покорила его…» Китти Гэлбрейт вспоминала, как после прощального ужина в резиденции Неру они пошли в сад: «Я видела, как Джеки и Неру сидят на ступеньках и смеются. На Неру был белый пиджак с красной розой на лацкане, а на Джеки – бело-красное платье… Они выглядели как школьники, такие веселые и беззаботные».

Гэлбрейт писал: «Мне кажется, Неру особенно понравилось принимать американку, которая не стремится постоянно говорить о политике и искренне интересуется индийским искусством». На вопрос, помог ли визит Джеки улучшить отношения между Соединенными Штатами и Индией, Гэлбрейт ответил: «Да, конечно. Как я уже говорил, в Индии тогда было сильное правительство, и воплощал эту силу Неру. Джеки покорила его сердце, в результате Неру, без сомнения, стал благосклоннее к Америке в целом».

Ко времени прибытия в Пакистан Джеки начала уставать. После эффектного представления, когда ей продемонстрировали танцующих лошадей и верблюда, отплясывающего рок-н-ролл, президент Айюб Хан, к удовольствию Джеки, подарил ей десятилетнего гнедого мерина по кличке Сардар. Джеки посетила знаменитые сады Шалимара, созданные Шах-Джаханом, и Хайберский проход, но отказалась осматривать достопримечательности Лахора и обедать среди развалин Таксилы. В один из дней она проспала, и тысячи пакистанских детей прождали три часа, чтобы увидеть ее.

Для восторженных толп Джеки была «Америки рани», королевой Америки. Как и положено королеве, у нее имелась фрейлина в лице Ли. Ли делала вид, что радуется ошеломительному успеху сестры. Джеки не только заполучила мужчину, который Ли всегда нравился, этот мужчина еще и стал самым влиятельным человеком на свете, а Джеки превратилась в звезду мировой величины и явно лидировала в негласном соревновании, которое с детства вели сестры. С того дня, как Джон стал президентом США, шансы Ли на победу равнялись нулю, как она ни старалась. За блеск и привилегии, какие обеспечивала связь с Белым домом, Ли приходилось платить, исполняя роль фрейлины при старшей сестре, помогая ей развлекать Джона, сопровождая ее в поездках в Нью-Йорк за покупками, на вечеринки и на балет. Семейная жизнь Ли со Стасом не задалась, она все больше времени проводила в обществе сестры, и не обижаться на такой дисбаланс мог бы только святой или дурак. Ли не была ни святой, ни дурой. Трумэн Капоте в письме Сесилу Битону от 9 февраля 1962 года заметил: «Сегодня обедал с этой твоей княгиней Ли (бог мой, как она завидует Джеки, я и не предполагал!), насколько я понял, ее браку конец».

Обиду, какую Джеки наносила сестре одним своим существованием, Ли вымещала или, по крайней мере, пыталась выместить на Стасе. Как только она стала запирать двери своей спальни, у Стаса появились другие женщины, хотя он по-прежнему любил жену и почти восхищался тем, сколько она тратит, особенно на наряды. «Вы себе не представляете, во что мне обходится моя худенькая птичка», – говорил он друзьям. Ли постоянно испытывала внутреннее напряжение, а польский аристократ Стас легко взрывался, много пил и злоупотреблял волшебными инъекциями доктора Джекобсона. В результате, как говорили друзья, получалось «шоу Панча и Джуди» с взаимными упреками и обидами. Пока Джон занимал пост президента, хлипкий брак не разваливался, так как это устраивало все стороны.

Практически никто из окружающих не догадывался о серьезном соперничестве между сестрами Бувье, так хорошо они умели скрывать подлинные чувства. Бенно Грациани, друживший с обеими и участвовавший в индийской поездке как корреспондент Paris Match, рассказывал: «Я знал их двадцать пять лет, иногда они были просто не разлей вода. Мы вместе ездили в Индию и Пакистан… и в то время они прекрасно ладили».

Кеннет Гэлбрейт, тоже близкий друг обеих сестер, вспоминал, как Ли в той поездке заботилась о сестре, забывая о собственных интересах: «Ли была молодцом. Просто идеальная сестра». А Китти Гэлбрейт добавила: «Иногда ей хотелось чего-то для себя, но она делала все, лишь бы сестра осталась довольна. Публика жаждала автографов, автографов и еще раз автографов, а почерк у Ли точь-в-точь как у Джеки, и они раздавали автографы на пáру». По словам Гэлбрейта, «не возникало сомнений, что Ли и сама наслаждалась происходящим, ведь она была очень важной персоной в этой поездке и не только находилась в центре внимания, но была прибежищем и для Джеки… в случае чего».

«Я ужасно гордилась ею, – заметила Джеки в разговоре с Джоан Брейден, – ничто не могло встать между нами…» Она старалась как-то компенсировать сестре ее второстепенную позицию, ведь Ли ехала в хвосте кортежа, порой ее не замечали и даже забывали. В Фатехпур-Сикри, когда Ли опоздала и не увидела, как мальчики прыгают в водоем с высоты более тридцати метров, Джеки спросила, нельзя ли повторить прыжок для нее.

По дороге в Индию Джеки сделала все возможное, чтобы аннулировать прежний брак Ли. В июле 1961 года Ли составила прошение Иоанну XXIII, которое в ноябре 1961 года передал ему лично в руки Филипп Эттер, бывший президент Швейцарии. Папа гневно отказался рассматривать прошение, сказав Эттеру, что не станет вмешиваться в дела компетентных инстанций. Однако Кеннеди и Радзивиллы не сдались. Кардинал Чиконьяни, статс-секретарь Римской курии, с которым Кеннеди познакомились, когда Чиконьяни был папским нунцием в Вашингтоне, посетил в конце месяца Белый дом и имел там «долгую дружескую» беседу по делу Ли; ему сообщили, что Джеки и Ли намерены нанести визит папе по пути в Индию. Под нажимом кардиналов, благосклонно настроенных к Кеннеди, в марте 1962 года папа буквально за два дня до приезда Джеки в Рим согласился вновь открыть дело Ли. На следующий день сестры получили частную аудиенцию у папы. 24 ноября 1962 года церковь после длительных тайных переговоров аннулировала брак Ли и Майкла Кэнфилда. В глазах католической церкви Ли была теперь свободна и могла сочетаться церковным браком со Стасом, гражданский брак с которым зарегистрировала четырьмя годами раньше. Венчание состоялось 3 июля 1963 года, вскоре после кончины Иоанна XXIII, не одобрявшего эту затею. Для Стаса, набожного католика, было важно, чтобы церковь признала его брак, так он хотел задобрить своего отца, князя Януша.

На обратном пути из Пакистана уставшая Джеки три дня отдыхала в Лондоне у сестры и зятя. Единственной официальной встречей стал завтрак у королевы в Букингемском дворце. Джеки попросила Джона вызвать Гэлбрейта в Вашингтон пораньше, чтобы у нее появился официальный повод сократить поездку.

В Лондоне Джеки посетила ювелирный дом Wartski и буквально влюбилась в одно из украшений – старинную заколку для волос, усыпанную бриллиантами. Надо сказать, что одним из главных событий той весны должен был стать визит шаха Ирана и его молодой третьей жены, Фарах Диба. Шахине полагалось носить массу золотых украшений, и Джеки определенно не смогла бы с нею соперничать, поэтому она решила приколоть к волосам эту простую, но изысканную заколку, совершенно непохожую на драгоценности из шкатулки шахини, а чтобы не просить деньги у мужа, продать кое-что из своих драгоценностей, поскольку заколка стоила целых шесть тысяч долларов. Мэри Галлахер составила список драгоценностей, отданных на оценку: крупный аквамарин, подаренный Джеки правительством Бразилии, бриллиантовая заколка (свадебный подарок свекра), браслет с сапфирами и бриллиантами, золотая брошь с изумрудами, полученная в подарок во время визита в Грецию в 1961 году, и проч. В итоге Джеки продала эти драгоценности и, добавив две тысячи долларов, купила заколку.

Хитрость и приобретательство порой зашкаливали. Весной Джеки уговорила президента подарить ей инкрустированный бриллиантами меч, который ему преподнес шейх Саудовской Аравии, она хотела подменить бриллианты на фальшивые, а ювелиру сказать, что эта вещь принадлежала послу Кеннеди и он хочет ее переделать. Том Уолш, которого Джеки просила взять на себя эту миссию, сообщил, что работа ювелира обойдется в кругленькую сумму.

После недельного отдыха в Глен-Оре пришлось провести напряженную неделю в Вашингтоне: прием для восьмисот гостей 10 апреля, обед в честь шаха и шахини Ирана 11 апреля, на следующий день прием в посольстве Ирана. 18 апреля семья Кеннеди выехала на пасхальные каникулы в Палм-Бич, где Джеки оставалась до 28-го, а оттуда вылетела в Вашингтон, чтобы принять в Белом доме Гарольда Макмиллана, а 29 апреля устроить ужин для нобелевских лауреатов.

Главным событием середины мая стал визит французского министра культуры Андре Мальро; инициатором визита была Джеки, настоявшая на официальном приглашении. Ужин в честь Мальро имел целью показать важность искусства, деликатно подчеркнув, что во Франции вопросами культуры занимается отдельное министерство. Втайне Джеки надеялась, что в США тоже появится министр культуры. Джеки очаровала Мальро во время своего визита в Париж, она же, в свою очередь, обожала его романы и восхищалась им как героем французского Сопротивления Второй мировой. После ужина Мальро с чисто французской любовью к широким жестам обещал предоставить хранящуюся в Лувре «Мону Лизу» для временной экспозиции в вашингтонской Национальной галерее, чтобы доставить удовольствие лично миссис Кеннеди. В ответ на эту любезность Джеки уговорила Смитсоновский институт экспонировать знаменитый алмаз «Надежда» из их фонда на выставке исторических французских ювелирных украшений в Париже (до тех пор Смитсоновский институт отвечал отказом). В следующем году Мальро вернулся в Вашингтон и торжественно открыл «Мону Лизу» для обозрения.

В тот же день, когда состоялся ужин в честь Мальро, Джеки и Джон присутствовали на свадьбе начальника протокольной службы Белого дома Энджира Дьюка и красавицы Робин Чандлер Линн, но даже это, казалось бы, частное событие имело политический оттенок.

Дело в том, что на заднем плане шла схватка за Маклинское прибрежье. Джанет и Хьюди продали Мерривуд застройщику, что вызвало возмущение соседей, которые выступили против застройки и в итоге одержали победу, но обстановка сложилась крайне неприятная. Джанет Окинклосс очень расстраивалась, и Джеки, как положено дочери, приняла сторону матери. «Мы разругались в пух и прах, – вспоминала Мэри Риддер, соседка Джанет, – и миссис Окинклосс, да и Джеки, думаю, тоже [ужасно обиделись]. Когда в разгар наших сражений пошла на ужин в честь Мальро, я опасалась, что Джеки даже разговаривать со мной не станет, но президент сказал: “Дорогая, ты же на самом деле согласна с Мэри, а не с Хьюди”. Потом он обратился ко мне: “Она отойдет, дайте время”. И опять-таки в разгар сражений мы устраивали свадьбу Робин и Энджира, на которую пригласили и президента с женой. [Мой муж, журналист] Уолтер Риддер, позвонил Кеннеди и сказал, что, на его взгляд, идея прийти на свадьбу не очень удачная: “Понимаете, я ведь журналист и ваш друг, а завтра все газеты наверняка будут пестреть заголовками вроде “Президент пошел на свадьбу к друзьям наперекор тестю и теще”. На это президент ответил, что вправе поступать так, как ему захочется, и Джанет с Хьюди ему не указ». Это было в 11 часов, а через пять минут он, видимо переговорив с кем-то, дал по телефону отбой, а мы отправились на прием к Пеллам [сенатору Клейборну и его жене Нуале] … президент тоже был там и сказал Уолтеру: “Слушайте, напомните мне советоваться с вами и по другим вопросам!” Очень мило».

Граждане Маклина (Виргиния) возмущенно протестовали против застройки, требуя сохранить буколические места нетронутыми. К ним присоединились и экологи, считавшие, что здешнюю территорию необходимо сохранить в первозданном виде из-за ее живописности и исторической ценности. Недовольные соседи пикетировали Мерривуд с плакатами: «Дочь облагораживает Белый дом, а мать уродует нашу землю».

Невзирая на протесты, приехали бульдозеры, и тут вмешался Бобби Кеннеди, занимавший тогда пост министра юстиции и живший неподалеку. Он раскопал старинный статут об ограничении права пользования и прибил его к воротам Мерривуда. Стройку приостановили, дальнейшие разбирательства продолжились в суде. В конечном счете конгресс выделил более 750 тысяч долларов, чтобы навсегда выкупить права на воздух Мерривуда. Это означало запрет строить там что-либо выше сорока футов – высота существующего дома – и вырубать деревья толще определенного диаметра. В итоге застройщик остался с большим домом и пятьюдесятью акрами земли, на которой нельзя вести строительство многоэтажных домов. Участок выкупил Уайатт Диккерсон, муж Нэнси Диккерсон, известной журналистки из CBS.

Учитывая слабость Джека к голливудским красоткам, его знакомство с Мэрилин Монро, величайшим секс-символом эпохи, было лишь вопросом времени. Мэрилин, разведенная с первым мужем, Джо Димаджио, и брошенная на спаде карьеры вторым, драматургом Артуром Миллером, часто бывала на буйных вечеринках, которые устраивали Фрэнк Синатра и Питер Лоуфорд. Именно Синатра привел Мэрилин в санта-моникский дом Лоуфордов на берегу океана, где спиртное лилось рекой, устраивались вечеринки у бассейна и ночь напролет играли в карты. Посещая Западное побережье, президент, разумеется, навестит свою сестру Пэт и ее мужа. Синатра, просто помешанный на Кеннеди, решил превратить свой особняк в Палм-Спрингсе в неофициальный западный Белый дом и в предвкушении визита президента даже построил рядом с особняком вертолетную площадку. Лоуфорды тогда так часто гостили у Синатры по выходным, что даже держали у него кой-какую одежду.

Впервые Джон увидел Мэрилин в санта-моникском доме Лоуфордов 19 ноября 1961 года. Президент, который накануне вечером выступал с речью в голливудском «Палладиуме» и которому позднее предстояла встреча с Конрадом Аденауэром, переоделся в джинсы и расслаблялся среди гостей Лоуфордов, погрузившись в знакомую атмосферу. По словам второй жены Лоуфорда, тоже Пэт, Мэрилин тогда буквально поселилась у них в доме. «Иногда Джон занимался сексом с Мэрилин, а за стеной спали Лоуфорды, которые не просто терпели, а как будто даже потакали подобным отношениям. Питер, кроме того, выступал официальным хронистом означенных событий. К гостевой комнате примыкала красивая ванная, отделанная мрамором и ониксом. Джон любил забираться в ванну, а Мэрилин запрыгивала на него, и они занимались сексом прямо в воде, порой приглашая Питера сфотографировать их игрища. Эти полувуайеристские наклонности Кеннеди были для многих членов его семьи секретом полишинеля. После смерти Джона все фотографии, какие удалось найти, уничтожили…»

Когда Джон впервые встретился с Мэрилин в доме Лоуфордов на Западном побережье, Джеки находилась в Глен-Оре, а 5 декабря того же года, когда Питер тайком привез Монро в нью-йоркский Carlyle для свидания с президентом, она была в Белом доме. Пэт Лоуфорд писала: «Питер рассказывал мне, как надевал на Мэрилин невзрачную одежду, темный парик и очки, вручал ей ручку и блокнот и под видом своей секретарши вел в Carlyle». В отчете, который некий специалист несколько лет спустя прислал директору ФБР Гуверу, утверждалось, что «в отеле Carlyle происходили оргии, где, в частности, в разное время были замечены Джон Кеннеди, Роберт Кеннеди… [два имени вымарано] и Мэрилин Монро».

Монро между тем мечтала, что ее отношения с Джоном получат продолжение. Она отнюдь не считала себя очередной временной любовницей, более того, искренне верила, что Джон оставит Джеки и женится на ней. Ранней весной 1962 года, когда ее бывший муж Артур Миллер снова вступил в брак, она впала в глубокую депрессию, опять стала злоупотреблять таблетками и алкоголем и довела себя до ужасного состояния. Монро явилась пьяная на вручение премии «Золотой глобус», нетвердо держалась на ногах, да еще и привела с собой любовника-мексиканца. Когда ей вручали золотую статуэтку, она с трудом поднялась на сцену, а речь произнесла настолько путаную и неразборчивую, что многие тогда шептались о конце ее карьеры. В том же месяце, когда Джеки 25 марта 1962 года по дороге из Индии и Пакистана прибыла в Лондон, Лоуфорд привез Мэрилин на выходные в Палм-Спрингс на свидание с Джоном.

Остановились они не у Синатры, который даже флагшток установил, копируя усадьбу Кеннеди в Хайаннисе, а в арендованном доме давнего соперника Синатры, Бинга Кросби, республиканца до мозга костей. Услышав эту новость, Синатра взял кувалду и разгромил бетонную вертолетную площадку, выкинул вещи Лоуфордов в бассейн, а самих Лоуфордов вычеркнул из своей жизни, хотя вины Питера здесь не было.

На самом деле Кеннеди резко изменил первоначальный план из-за докладной записки, месяцем раньше, 27 февраля 1962 года, направленной директором ФБР Эдгаром Гувером министру юстиции; в ней он официально сообщал, что Джудит Кэмпбелл Экснер, которая тесно общалась с гангстерами, в частности с Сэмом Джанканой, дважды в течение одной недели звонила Эвелин Линкольн (Бобби об этом уже знал). «Отношения между миссис Линкольн и Кэмпбелл, как и цель звонков, остаются невыясненными». Гувер действовал осмотрительно и послал копии докладной записки двум министерским помощникам Бобби. По-видимому, Бобби не смел сообщить брату о содержании записки, но Гувер останавливаться не собирался. 22 марта 1962 года, обедая с президентом, он доложил ему, что Джудит Кэмпбелл, с которой Кеннеди до сих пор не порвал, замечена в связях с Сэмом Джанканой, главой чикагской мафии, известным бандитом и приятелем Синатры, и с Джоном Розелли, а оба они замешаны в организации покушения на Кастро. По словам Джудит Кэмпбелл, Кеннеди, который затем позвонил ей, был очень зол на гуверовскую наглость и завуалированный шантаж. «Джон отлично знал, что Гуверу известен каждый его шаг, но это его не заботило. Безрассудством он сам себе вредил. Я хочу сказать, ему вообще не стоило связываться со мной. Кеннеди жаждали избавиться от Гувера, но не могли, потому что он собрал кучу компромата на все семейство, не только на Джона».

Бобби, однако, не в пример брату проявил благоразумие и решил прикрыть его. Он сказал Джону, что президенту нельзя останавливаться в доме Синатры и ночевать под той же крышей и, возможно, на той же кровати, где спал Джанкана. В качестве отговорки Бобби предложил сказать, что дом Синатры не отвечает нормам безопасности. Лоуфорду дали неприятное поручение позвонить Синатре и сообщить об этом, президент же позвонил Синатре только по прибытии. В итоге эта накладка стоила Лоуфорду дружбы с Синатрой и до некоторой степени карьеры. Больше не было ни фильмов с Rat Pack, ни шоу в Sands с Синатрой, Дином Мартином и Сэмми Дэвисом.

11 мая Джеки принимала в Белом доме бывшего мужа Монро, Артура Миллера, на ужине в честь Мальро. Миллер был приятно удивлен, когда его усадили рядом с первой леди и гостем из Франции. Усадить на почетное место Миллера, которого во времена Эйзенхауэра заклеймили за сочувственное отношение к коммунистам, символично для либеральной политики Кеннеди. Вряд ли Джеки могла не знать о связи Монро и мужа. По словам одного из биографов, Монро даже имела собственные апартаменты в Белом доме и однажды, явно в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, сообщила Джеки, что намерена выйти замуж за президента. Поэтому неудивительно, что Джеки не пошла на торжество в нью-йоркском Madison Square Garden по случаю сорокапятилетия мужа, где приглашенная звезда Мэрилин Монро исполняла «С днем рождения, мистер президент» (Happy Birthday, Mr President). Джеки в это время находилась в Глен-Оре и вместе с Каролиной осматривала окружную выставку лошадей.

Питер Лоуфорд, распорядитель торжества, пригласил на сцену Мэрилин, затянутую в кремовое платье, усыпанное искусственными брильянтами, она была под кайфом и слегка пошатывалась, когда он ее представлял. Выступление Монро было настолько провокационным, что бродвейская журналистка Дороти Килгаллен описала его так: «Монро занималась любовью с президентом на глазах у сорока миллионов американцев». Кеннеди с улыбкой сказал, что после такого «милого поздравления» можно и в отставку уходить, но на самом деле этот вечер поставил жирную точку в его отношениях с Монро. Ее поведение и без того вызвало кривотолки о романе президента и кинозвезды, и появление слухов в печати было лишь вопросом времени. Помощники президента получили инструкции все отрицать и пресечь сплетни.

Обезумев от мысли, что Кеннеди ее бросил, Монро начала названивать в Белый дом, но Джон на звонки не отвечал. Мэрилин отчаянно пыталась сохранить отношения с Кеннеди и позвонила Бобби. В июне она позировала Vogue в образе Джеки – черный парик, жемчуг, белый шелковый топ, черные брюки, – что явно показывало, насколько сильно она жаждала быть Джеки, выйти за Джона замуж. Больше Мэрилин и Джон не встречались, однако она виделась с Бобби: на вечеринке у Лоуфордов 26 июня и на следующий день наедине у нее дома. Под маской человека жесткого, упрямого скрывалось трепетное сердце, и, как пишет биограф Монро, в жилетку Бобби плакалась не только Мэрилин, но и еще одна голливудская звезда с разбитым сердцем, Джуди Гарланд.

В ночь на 5 августа Монро приняла слишком большую дозу снотворного. Последний, с кем она говорила, был Питер Лоуфорд, огорченный, что она не пришла к ним на ужин. По телефону ему показалось, что она пьяна или под кайфом, но это было в порядке вещей и не насторожило его. Питер кричал в трубку, стараясь привести Мэрилин в чувство и уговорить прийти. Как он вспоминал, Мэрилин в конце концов обронила: «Скажи до свидания Пэт. И Джону. И тебе тоже до свидания, ты хороший малый…» Он встревожился и перезвонил, но услышал короткие гудки; его импресарио связался с адвокатом Монро Милтом Эббинсом, тот позвонил ей, и ему было сказано, что все нормально. Около трех часов ночи Юнис Мюррей, экономка Монро, обнаружила тело хозяйки; звезда лежала обнаженная ничком на кровати, сжимая в руке телефонную трубку. Она умерла в возрасте тридцати шести лет. Коронер, проведя «психологическую аутопсию», заключил, что, «вероятно, имеет место самоубийство». Мэрилин не впервые принимала слишком большую дозу снотворного, однако на сей раз остается только гадать, был ли это безответный крик о помощи или в самом деле попытка покончить с опостылевшей жизнью.

Джеки, которая так восхищалась Артуром Миллером, что на приеме в честь Мальро усадила его рядом с собой, не простила писателю, что он предал Мэрилин своей пьесой «После грехопадения» (After the Fall) (ее премьера состоялась в Нью-Йорке 23 января 1964 года). Джеки считала лояльность главной проверкой характера, и Миллер, изобразивший Мэрилин шлюхой-самоубийцей, которая сама виновата, что он ее бросил, это испытание не прошел. Деми Гейтс рассказывал, что один из его друзей «позвонил Джеки и спросил, не хочет ли она поддержать американский театр; после разговора с нею он организовал встречу, пригласив Элию Казана, Артура Миллера и других. Они должны были встретиться на обеде, скажем, в четверг, и во вторник он позвонил Джеки удостовериться, что все остается в силе, а она говорит: “Вы сейчас ставите пьесу Артура Миллера, верно?” Он ответил: “Да”. И услышал: “Я не желаю иметь ничего общего с этим театром из-за того, как он обошелся с Мэрилин Монро…”»

Мэрилин была самой звездной из любовниц Джона Кеннеди, но уже через сорок восемь часов после смерти актрисы, когда ее имя не сходило с первых полос газет, Кеннеди нашел утешение в объятиях другой женщины, прямо в Белом доме. Джеки в это время находилась в Нью-Йорке, а на другой день уезжала в Италию. В январе 1962-го начался роман Джона с красоткой Мэри Пинчот Мейер, художницей, сестрой Тони, жены Бена Брэдли, и бывшей женой сотрудника ЦРУ Корда Мейера. Они были знакомы уже много лет. Первая встреча произошла в 1945 году, в Сан-Франциско, где Джон освещал для херстовских газет работу конференции по созданию ООН, а Мейеры проводили медовый месяц. Впоследствии Мэри стала частой гостьей Кеннеди в Джорджтауне; кроме того, она сдавала Пэм Турнюр квартиру для встреч с Джоном, поскольку предыдущая домохозяйка сделала их свидания слишком рискованными. Иногда Мэри прогуливалась с Джеки вдоль Чесапикского залива и канала и там же погибла 12 октября 1964 года при невыясненных обстоятельствах.

Мэри выросла в совершенно других условиях, чем Джудит Кэмпбелл, происходившая из среднего класса, и Монро, которая воспитывалась без родителей. Пинчоты принадлежали к аристократии Восточного побережья, владели огромным поместьем в Пенсильвании, и Мэри, как и Джеки, училась в Вассаре. Для женщин своего круга и времени она отличалась известным свободомыслием, любознательностью и невероятно смелой предприимчивостью. Любила риск, как и Джон. С весны 1962 года она посещала занятия «ЛСД-гуру» Тимоти Лири, чтобы научиться самой проводить такие курсы, и сказала ему, что принадлежит к группе женщин, которые хотят с помощью ЛСД воздействовать на мужчин, особенно на «одного весьма высокопоставленного друга». Лири она очень нравилась, он называл ее Мата Хари невротиков: «Стрельчатые брови, пронзительные сине-зеленые глаза, тонкое лицо. Ироничная, надменная, аристократичная…»

Вообще-то Кеннеди нравились обе сестры. Журналист из Washington Post, женатый на дочери партнера Хьюди Окинклосса по маклерской фирме, вспоминает, как на приеме в Белом доме Кеннеди сидел между Мэри и Тони: «Мы дважды бывали в Белом доме, первый раз, когда чествовали Юджина Блэка, второй – когда чествовали Ли, и по правую руку президента непременно сидела жена какой-нибудь шишки, а тут сестрички Пинчот оказались по обе стороны, мне это тогда показалось немного странным». Сначала Джон подкатывал к Тони, но та пришла в негодование, что он пристает к жене лучшего друга. Мэри тоже сперва отвергла ухаживания, но 22 января 1962 года, пока Джеки находилась в Глен-Оре, сдалась. Их роман продолжался все лето; 6 августа, когда Мэри была в Белом доме, Джеки, видимо желая попрощаться перед отъездом в Италию, позвонила мужу, но ей сказали, что президента нет на месте. В тот же день звонила и Джудит, однако Эвелин Линкольн дала ей от ворот поворот – их роман с Кеннеди закончился.

Мэри якобы курила с Кеннеди марихуану и даже давала ему попробовать ЛСД, однако, похоже, никто, даже родная сестра, не знал об этом романе, за исключением разве что узкого круга доверенных друзей Кеннеди, пока в январе 1963 года Фил Грэм, страдавший неизлечимой маниакальной депрессией, не назвал имя «новой фаворитки» на съезде газетных издателей в Финиксе (Аризона). По негласной договоренности новость в газеты не попала, но на горизонте уже маячили новые президентские выборы, и любой риск для Кеннеди, который собирался баллотироваться еще раз, был неприемлем. Роман закончился, однако они остались друзьями. Мэри по-прежнему считалась членом ближнего круга, Джеки даже пригласила ее на вечеринку по случаю дня рождения Джона 29 мая 1963 года, хотя Мэри говорила одному из друзей, что «Джеки не в восторге от того, что мужу нравятся сестры Пинчот». Мэри описывала Джеки как «непробиваемую», их отношения оставались натянутыми, и, пожалуй, это доказывает, что Джеки если и не знала, то подозревала о романе мужа и Мэри.

Джеки по-прежнему была мужу большой поддержкой за рубежом. Каждый год он ездил в Латинскую Америку, проповедуя «демократическую революцию в противоположность коммунистической» и укрепляя «Союз ради прогресса». В конце июня 1962 года супруги отправились в Мексику с трехдневным официальным визитом. Джеки даже заранее подтянула испанский, занимаясь в лингафонном кабинете. В Мехико Джон выразил горячую поддержку идеалам мексиканской революции и добавил, что «революцию в этом полушарии нельзя считать законченной, пока не будут накормлены все дети, пока вся молодежь не получит возможность учиться, пока остаются безработные и бездомные, пока не защищены старики…»

После недавних политических схваток на родине, где деловые круги, озабоченные тем, что Кеннеди осадил концерн US Steel за одностороннее инфляционное взвинчивание цен, обвинили его администрацию в создании препятствий бизнесу, а Американская медицинская ассоциация и упрямый конгресс не поддержали реформу здравоохранения, президент наслаждался всенародной любовью за границей. «Толпы мексиканцев, – писал Time, – тепло приветствовали президента и его очаровательную супругу».

Никто не брался прогнозировать, как встретят чету Кеннеди ершистые мексиканцы, зачастую настроенные антиамерикански, поэтому горячий прием стал сюрпризом и для Белого дома, и для мексиканского правительства. Джеки выглядела прекрасно и завоевала сердца местных жителей, отвечая по-испански на вопросы тележурналистов. На банкете, устроенном четой Кеннеди, Джеки выступила с речью, которую транслировали по радио, причем говорила десять минут без бумажки на хорошем испанском.

Джеки пришла в восторг от того, как ее мужа принимали в Мексике, и в полном энтузиазма письме поблагодарила Артура Шлезингера за присланные статьи из мексиканской прессы, посвященные их визиту. Ее тронула любовь мексиканцев к Кеннеди и очень огорчало, что к ним столько лет относились как к слугам, людям второго сорта.

Если Джеки готова была делать все возможное, чтобы зарабатывать очки для мужа и страны за рубежом, то предвыборная кампания внутри страны ее по-прежнему не интересовала. Сам Кеннеди, напротив, относился к грядущим промежуточным выборам в конгресс со всей серьезностью; неудача на выборах в конгресс подорвет его позиции как президента, а равно и доверие к нему. По словам Шлезингера, «за время предвыборной кампании 1962 года он намотал больше миль, чем Эйзенхауэр за кампании 1954-го и 1958-го вместе взятые». Основное внимание он уделил разногласиям во внутренней политике между двумя партиями: «Мы выигрывали, но от выборов к выборам теряли один, два, три голоса в сенате и три-пять голосов в палате представителей. Не думаю, что можно решить проблему безработицы, образования для молодежи, социальной защищенности стариков, пока есть люди, которые голосуют против». И в заключение добавлял, повысив голос: «Вот почему так важны эти выборы!»

Главную проблему для Кеннеди представляла нижняя палата конгресса, где политическое равновесие обеспечивали южные демократы, которые почти единодушно выступали против программы северных либералов, основной демократической платформы США, включавшей помощь зарубежным странам, гражданские права, государственную поддержку образованию и медицинское обслуживание стариков. Источником неприятностей всегда были правые радикалы, представлявшие большую подспудную силу в жизни Америки. Как писал Шлезингер, «яростная негативная реакция правого крыла на Кеннеди отражает масштаб его влияния на нацию. Если интеллектуалы не сразу распознавали в нем друга, то реакционеры сразу видели в нем врага». Весной 1961 года генерал-майор Эдвин Уокер был отстранен от командования дивизией в Западной Германии за распространение ультраправых политических настроений среди подчиненных. Позднее он ушел в отставку и в Далласе оказывал поддержку Обществу Джона Бёрча, организации изоляционистов, националистов и расистов, живущих, по выражению Шлезингера, «в сказочном мире, где нет ни коммунистов, ни заокеанских сложностей, ни ООН, ни федерального правительства, ни профсоюзов, ни негров, ни иностранцев…». Весьма типично заявление Дили, председателя совета директоров Dallas Morning News, который сказал президенту: «Нам нужен вождь на коне, который поведет за собой народ, а в Техасе и на юго-западе многие думают, что вы ездите на велосипедике вашей дочки». Примечательно, что той же весной увидела свет и нашумевшая книга «Семь дней в мае» (Seven Days in May), написанная вашингтонскими журналистами Флетчером Нибелом и Чарлзом Бейли, – триллер о попытке военного переворота против президента. Пол Фэй спросил Кеннеди, когда они отплывали из Хайаннис-Порта, могло бы такое случиться на самом деле, и Кеннеди ответил: «Не исключено…»

Правых раздражало в Кеннеди буквально все: молодость, богатство, ум, внешность, вероисповедание, членство в «Лиге плюща», принадлежность к большому амбициозному семейству ирландцев-католиков, в этот же список внесли и красавицу-жену, питавшую слабость к иностранным кутюрье и говорившую на нескольких языках. (В Джорджии фильм о трагедии на торпедном катере 109 рекламировали так: «Фильм о том, как япошки чуть было не прихлопнули Кеннеди».) За два года, минувшие после выборов 1961-го, спецслужбам пришлось расследовать тридцать четыре дела об угрозах по адресу президента, поступивших только из штата Техас. Той осенью Бобби Кеннеди сказал своему русскому знакомому Георгию Большакову, что всерьез опасается за жизнь брата: «На волне ненависти они не остановятся ни перед чем». Большаков пришел к выводу, что под словом «они» Бобби имел в виду американских правых.

В Хайаннисе Джеки, которая обычно робела перед телекамерами, готовилась участвовать в июльской передаче в поддержку мужа и привлекла астронавта Джона Гленна. Космическая программа Кеннеди предполагала, что еще до конца десятилетия на Луне высадится первый человек, и полет Гленна стал первым реальным шагом на пути к успеху. 20 февраля 1962 года Гленн сделал три витка вокруг Земли, едва не погибнув, поскольку возникла проблема с термозащитой капсулы космического корабля. Американцы отставали от русских в космической гонке – Юрий Гагарин совершил орбитальный полет еще в апреле 1961 года, и после десяти неудачных попыток Гленн, успешно выполнив свою миссию, стал первым астронавтом США. Он как нельзя лучше подходил на эту роль, бесстрашный летчик, герой войны, стопроцентный американец из набожной семьи, уроженец маленького городка в Огайо. Линдон Джонсон подсчитывал, сколько голосов привлечет успех Гленна, и при этом мечтательно говорил: «Эх, жаль, будь он еще и афроамериканцем…»

22 июля New York Daily News писала так:

Выдающиеся спортсмены семейства Кеннеди и Джон Гленн сегодня общими усилиями организовали трехчасовое водное шоу в заливе Льюис. Бесспорным гвоздем программы стала Жаклин Кеннеди в облегающем черно-белом цельном купальнике, который она затем сменила на ярко-розовый. Именно в ярко-розовом Джеки каталась на водных лыжах с астронавтом Джоном Гленном. На своих монолыжах они выступили перед целой флотилией судов, включая «Марлин» с президентом, его отцом и кандидатом в сенаторы Тедом на борту, два катера с журналистами и туристами, большой катер береговой охраны со спецагентами и множество небольших быстроходных катеров с местными полицейскими. Джеки даже прокатилась на лыжах, держа перед собой Каролину в оранжевом спасательном жилете.

Репортер New York Daily News Гвен Гибсон поразилась, как превосходно Джеки держалась перед камерами: она «словно бы наслаждалась процессом». Кеннеди собрались там и для поддержки Тедди, претендовавшего на прежнее кресло Джона в качестве сенатора от Массачусетса, которое грел для него старинный приятель Джона Бен Смит. Но одно дело выборы, и совсем другое – визиты незначительных латиноамериканских президентов. Джеки отказалась прервать отдых и вернуться в Вашингтон, чтобы приветствовать главу Эквадора, в итоге Джон пригласил на роль хозяйки Белого дома свою мать, что не ускользнуло от глаз прессы.

Для Джеки август стал месяцем развлечений и отдыха, который она провела вдали от политики в Италии вместе со Стасом и Ли. Радзивиллы сняли огромную виллу XII века. Вилла располагалась в очаровательном городке Равелло, на краю утеса на высоте трехсот с лишним метров над морем, откуда открывался потрясающий вид на залив Салерно. 7 августа Джеки с Каролиной покинули Нью-Йорк, транзитом через Рим прилетели в Неаполь и 8 августа были в Равелло. На виллу постоянно приезжали друзья со всех концов мира, в том числе Джанни и Марелла Аньелли, Бенно Грациани и его жена Николь, Робин Дуглас-Хьюм с женой, экс-модель Сандра Пол, Фрэнки Мор О’Феррал, Гарри Хамблден, Аркадий Гёрни, партнер Стаса по бизнесу Феликс Фенстон. Трудно представить себе бо́льшую противоположность спортивному семейству Кеннеди. Днем вся компания ленилась на пляже, где у Сандро д’Урсо, приятеля и адвоката Аньелли, был пляжный домик, а вечером плыли поужинать в Позитано или во дворцы Неаполя и виллы Капри.

Гарри Хамблден, закадычный друг Стаса, живший в десяти милях от поместья Стаса в долине Темзы, провел в Италии два уик-энда: «Компания была занятная. Джанни Аньелли организовал специальные маленькие открытые машины, и мы на бешеной скорости мчались вниз по холму в Амальфи (по очень опасной крутой дороге с резкими поворотами) и грузились на яхты. У Феликса Фенстона была трость со спрятанной внутри винтовкой, и он порой палил из нее, наводя ужас на сотрудников секретной службы…»

Все уик-энды они, по воспоминаниям Хамблдена, веселились напропалую, переезжая с места на место. Через Джанни Аньелли их пригласили на ужин к некоему неаполитанскому графу, ужин проходил в саду его палаццо, где для них исполнял серенады известный неаполитанский певец. «Затем мы пошли в дом, граф, по-моему, был со своей любовницей, а не с женой, по чисто неаполитанской традиции. Я немного отстал… помнится, там стояли стеклянные витрины со старинными ружьями – мушкетами или вроде того. Внезапно раздался хлопок, громкий хлопок, и графская любовница бросилась к выходу, выкрикивая: “O, la moglie del Presidente è morta, è morta” [О, жену президента убили, убили]. Думаю, случилось вот что: Джанни Аньелли взял один из мушкетов, повертел так и этак, а потом со словами “Нет, это скучно” положил на место; затем оружие взял Бенно Грациани, и тут мушкет выстрелил. Пули, или чем они там стреляют, вошли в стену прямо рядом с Джеки, буквально в метре. Сперва все замерли в испуге, потом рассмеялись и обратили все в шутку. На следующий день я случайно столкнулся с мистером [Клинтом] Хиллом [спецагентом, приставленным к Джеки], и он показался мне очень бледным. “Как вы себя чувствуете, мистер Хилл?” – спросил я. И он ответил: “Лорд Хамблден, я чувствую себя прескверно”. Досталось ему здесь, бедняге».

Джеки мечтала познакомиться с Ирэн Голицыной, создательницей роскошных пижам, которые стали в высшем свете чуть ли не униформой. Русская красавица, работавшая во Флоренции и в Риме, пользовалась огромным успехом как дизайнер, и Джеки кое-что заказывала у нее перед поездкой в Индию и Пакистан. У Ирэн и ее мужа Сильвио Медичи была вилла на Капри, и Джеки через Джанни Аньелли договорилась о встрече. Чтобы отвлечь внимание прессы, яхта Аньелли покурсировала по заливу туда-сюда, в результате пошли слухи, что Джеки сойдет на берег в Капри. Вместо этого вся компания в купальных костюмах, неся в руках вечерние туалеты, высадилась прямо возле виллы. Ирэн проводила Джеки в миниатюрную ванную, Джеки попросила рюмку водки, а после надела тайскую пижаму из зеленого шелка.

После ужина, который сопровождала музыка трех гитаристов-певцов, Джеки изъявила желание прогуляться по улицам Капри. Вся компания, включая Марио д’Урсо (в ту пору банкира, а ныне итальянского сенатора и друга Джеки), поехала на автомобиле на главную площадь, где по обыкновению полиция пыталась разогнать репортеров, а местные жители спешно отпирали лавки в предвкушении важных гостей. Джеки прошлась по виа Кизизана, приобрела себе две пары сандалий, после чего отправилась в ночной клуб, где танцевала твист и ча-ча-ча, после чего вернулась на яхту и отплыла в Амальфи. 29 августа, незадолго до отъезда домой, Джеки нанесла еще один визит на Капри, купила двенадцать шелковых галстуков для Джона и два браслета и брюки для себя. Следующим вечером Ирэн Голицыну и ее мужа пригласили на прощальный ужин, а наутро Джеки и Каролина улетели в Штаты, чтобы присоединиться к Джону-старшему и Джону-младшему, отдыхавшим в Хаммерсмит-Фарм.

Теперь каждый шаг Джеки освещали газеты по всему миру. Западные газеты и журналы публиковали ее фотографии, смакуя подробности ее светской жизни. Популярная английская газета вопрошала, не опасно ли четырехлетней Каролине заниматься водными лыжами, тогда как в американской прессе разгорелся спор о том, стоит ли Джеки вообще фотографироваться в купальнике.

Президент, по выражению Time, вовсю наслаждался «холостяцким летом», однако его все больше тревожило, как избиратели отнесутся к весьма критичным статьям об итальянских каникулах жены. Он даже отправил Джеки лаконичную каблограмму: «Поменьше Аньелли, побольше Каролины». Но двигала им отнюдь не ревность, а политические соображения. Кеннеди велел Джеки вернуться до конца месяца. Друзья стали свидетелями его досады, когда жена не вернулась в срок. Джеки с избытком обеспечила консерваторов и реакционеров боеприпасами против президентства Кеннеди. В New York News появился репортаж о том, как Джеки веселилась в ночных клубах на Капри, под заголовком «Джеки отлично проводит время в пиратском логове»…

Обозреватель Дрю Пирсон возмущенно писал: «Как человек может управлять страной, если он не в состоянии справиться с собственной женой? Жена отплясывает за океаном в четыре утра с местными аристократами. Уважает ли она мужа?»

31 августа Джон, Джеки и Каролина приехали в Ньюпорт, где Джон-младший и мисс Шоу проводили лето с Окинклоссами. Пока Джон жил с ними, Хьюди и Джанет переехали в Замок, дом XVIII века поблизости от Хаммерсмита, чтобы предоставить президенту и его неизбежной свите больше места. Но отдых все равно был семейный. Вместе с младшими Окинклоссами они ходили купаться на пляж Бейли, катались по заливу Наррагансет на яхте «Милашка Фиц». Джеки с детьми провела в Хаммерсмите весь сентябрь, отлучившись вместе с мужем 8 сентября в Хайаннис навестить Джо Кеннеди, которого в июле выписали из больницы.

Ранее старика навестило все семейство, устроив такую суматоху, что он разволновался, начал кричать и топать ногами. Дочери и Этель спаслись бегством, а спустя несколько часов в комнату тихонько вошла Джеки. Лоренс Лимер, биограф женщин Кеннеди, писал:

Временами первая леди была самовлюбленной эгоисткой, но временами перед нами представала совсем иная Джеки – необычайно участливая и заботливая. Именно такая женщина присела на скамеечку подле Джо и прошептала: «Я молюсь за вас каждый день, так что вы уж постарайтесь». Зная властную натуру Джо, она положила голову ему на колени, словно искала утешения, затем поцеловала его руку и перекошенное лицо. От ее тихого шепота Джо постепенно расслабился, и лицо уже не выглядело перекошенным. Выздоровление давалось ему тяжело, а семье было тяжело видеть его в таком положении. Порой он в отчаянии размахивал здоровой рукой и что-то неразборчиво кричал. Только Джеки умела утешить старика. Она привезла ему в подарок красивую трость, с помощью которой Джо снова встал и пошел. Когда он усталый сел, Джеки поцеловала ему руку, приговаривая: «Помните, вы говорили, что ненавидите приходить вторым? Так вот, сегодня вы снова первый, вы одержали победу…»

12 сентября, на девятую годовщину свадьбы, Джон прилетел из Вашингтона в Ньюпорт, чтобы провести этот день с женой. По иронии судьбы, именно в это время пресса активно муссировала слухи о его предыдущем браке 1947 года с чикагской красавицей по имени Дьюри Малколм (также известной как Берсбах, Деслодж, Шевлин, Эпплтон). Источником слухов стал «Генеалогический справочник» (The Blauvelt Family Genealogy), составленный Луи Блове за период с 1926 по 1956 год и опубликованный его наследниками в 1957 году. Информация, приведенная Блове, во многом была неточной и основывалась, видимо, на газетной статейке, сообщавшей, что Кеннеди видели в Майами выходящим из ночного клуба с Дьюри Малколм. Журналисты вдобавок раскопали заметку из New York World Telegram от 20 января 1947 года:

Джек (Джон Ф.) Кеннеди, герой войны, получивший орден за героизм при спасении двух членов экипажа своего торпедного катера, завоевал еще одну награду. Жители Палм-Бич готовы выдать ему местный «Оскар» за любовные достижения… Эти двое были неразлучны на всех общественных и спортивных мероприятиях. Они даже ездили в Майами, на футбол и катались на лошадях, держась за руки…

22 ноября 1961 года Гувер надиктовал памятную записку для своего личного архива касательно разговора с Робертом Кеннеди, в котором упомянул об этом деле. Бобби сказал, что целый ряд репортеров спрашивал его про означенный справочник:

Министр юстиции заявил, что составитель справочника умер, а душеприказчик просмотрел материалы и обнаружил, что единственный источник информации – газетная вырезка, сообщающая, что президент появлялся на людях с девушкой. Министр юстиции заявил, что с этой девушкой встречался его брат Джо, а президент, Джек, имел с нею всего одно свидание. По его словам, газетчики связывались с означенной девушкой, и многие факты, касающиеся ее, на самом деле искажены… Я подчеркнул, что меня беспокоит прежде всего неожиданный интерес к этим слухам. Министр юстиции ответил, что можно созвать газетчиков и сказать им, что он надеется, они это напечатают, ведь тогда «мы» все спокойно можем уйти в отставку и жить на то, что раскопали «мы».

Однако это не конец истории, если говорить о Гувере и ФБР. Вашингтонская подруга Дьюри рассказывала, что в первое лето президентства Кеннеди Дьюри и ее тогдашний муж сняли дом в Ньюпорте: «Как-то утром Дьюри Деслодж позвонила мне и спросила, что ей делать. Кто-то из секретной службы связался с ней и задал вопрос, была она замужем за Кеннеди или нет. Вот она и спросила меня: “Что мне делать?” – а я ответила: “Единственное, что ты можешь сделать, – держать рот на замке”. Нет, она, конечно, не говорила: “Я была женой Джона Кеннеди на одну ночь”. [Но] я не сомневаюсь, что-то между ними было… Ее тот звонок очень расстроил… может, они были подшофе, не знаю. Это все слухи».

15 января 1962 года Джеки написала Кларку Клиффорду, вашингтонскому адвокату, поблагодарив его за помощь: «Вы столько раз выручали Джона – и с “Очерками о мужестве”, и с этой историей…» Ранее в этом месяце президент вызывал Клиффорда к себе и рассказал ему всю историю. Он действительно знал Дьюри Малколм, но у них было всего два свидания – «один раз поужинали вместе и потанцевали, а второй раз ходили на футбол». Он повторил то, что Бобби рассказал Гуверу: мол, Дьюри в свое время встречалась с его старшим братом Джо. Клиффорд, который был знаком с Дьюри по Сент-Луису, позвонил ей и расспросил насчет информации, изложенной в «Генеалогическом справочнике». «Господи, я? Замужем за президентом? Вот смех!» Она тоже утверждала, что свиданий было всего два – ужин в Нью-Йорке и футбольный матч, но отрицала, что между ними было что-то серьезное, и подписала заявление под присягой, что замужем за Джоном Ф. Кеннеди никогда не была.

Слухи, однако, продолжали циркулировать; в мае 1962 года появилась заметка в Thunderbolt, реакционном листке, который позднее тиснул заявление Флоренс Кейтер насчет Памелы Турнюр. Четыре месяца спустя, 2 сентября 1962 года, в воскресном еженедельнике Parade опубликовали читательское письмо с вопросом, правдивы ли слухи, и в тот же день новость подхватила британская пресса. Кеннеди решил, что пора реагировать. Он поручил Бену Брэдли написать опровержение, которое Newsweek напечатал 24 сентября. Брэдли выявил несколько неточностей биографии Дьюри в материалах Блове: первым мужем Дьюри Малколм был не Деслодж, а некто Берсбах, с которым она развелась летом 1938-го и в январе 1939-го вышла за Деслоджа, 24 января 1947 года они развелись, а 12 июля того же года Дьюри сочеталась браком с Томасом Шевлином, бывшим мужем Лоррейн Купер, и этот брак длится уже четырнадцать лет. По подсчетам Брэдли, Дьюри официально была свободна и могла выйти за Кеннеди только с лета 1938 года по январь 1939-го, когда Кеннеди учился в Гарварде, и с конца января по начало июля 1947 года, в первые шесть месяцев его первого срока в конгрессе. На вопрос Бена об отношениях с Дьюри президент ответил: «Она была подружкой моего брата Джо, я приглашал ее всего лишь раза два. Все вы норовите приписать мне какую-то девицу, но не можете, у вас нет доказательств». Брэдли отметил, что «Джеки слушала с улыбкой».

Джеки могла позволить себе улыбку, когда Джон заявил Бену, что у прессы нет доказательств. Еще бы, Джон отлично знал, что доказательства уничтожены. Его друзья Сполдинги в 1947-м, когда появилась газетная заметка и Дьюри после развода с Фирмином Деслоджем еще не вышла за Шевлина, как раз жили в Палм-Бич. Бетти Сполдинг вспоминает, что «состоялась какая-то свадьба» и Юнис сказала ей, что «старик рвет и мечет». Ее бывший муж Чак признался Симору Хершу, что по просьбе Джона «достал» брачные документы. Мало того что Дьюри Малколм не была католичкой, она уже дважды разводилась, и Джо Кеннеди хорошо понимал, что подобный брак положит конец карьере сына. То есть фактически брак имел место, но, поскольку документальное доказательство изъяли, можно все отрицать. В католической церкви Джек не венчался, и Джо с его связями среди высшего духовенства без труда добился, чтобы брак признали недействительным. Как только Кларк Клиффорд получил показания Дьюри под присягой, Джон – и Джеки, вероятно, тоже – понял, что опасность миновала.

В сентябре Джон, Джеки и старый Джо на инвалидной коляске вместе с тремя сотнями гостей (в том числе Биллом Уолтоном, Сполдингами и Фэями) смотрели регату с палубы эсминца «Джозеф Кеннеди-младший». Оутси Лейтер, тоже присутствовавшая, писала: «Впервые в истории ВМФ на военном корабле подавали крепкие напитки, что вообще-то строго запрещено уставом. Очень впечатляюще. Столы и стулья вынесли на палубу, было просто чудесно… Джон был на седьмом небе от счастья, ведь он вправду любил флот и море…»

Отобедав с пакистанским президентом Айюб Ханом в Хаммерсмите, Джеки вместе с ним ненадолго покинула Ньюпорт, чтобы в Глен-Оре навестить подаренного коня Сардара. 25 сентября они отправились в Национальный театр на прогон «Мистера президента» (Mr President), который организовали Этель и Джин в поддержку Фонда помощи психическим больным. Мюзикл оказался так себе, но последующий прием был выше похвал. На другой день к вечеру Джеки вернулась в Ньюпорт и пробыла там с детьми до 9 октября.

Дрю Пирсон снова взялся за перо: «Джеки делает что хочет. Например, последние три месяца провела вдали от Вашингтона. Жене през. так поступать нельзя…» В ноябре Джеки пыталась даже уклониться от похорон Элеоноры Рузвельт и вместо этого поехать в Глен-Ору на охоту. Мэри Галлахер записала 8 ноября в своем дневнике: «Ж. К. не хочет присутствовать на похоронах миссис Элеоноры Рузвельт». Однако в данном случае президент настоял. Запись от 9 ноября в дневнике Галлахер гласит: «Миссис К. на похороны поедет!» В пятницу, накануне похорон миссис Рузвельт, Джеки устроила веселую вечеринку для пятидесяти гостей, а на другой день вместе с официальными лицами вылетела в имение Рузвельтов на Гудзоне, где состоялась погребальная церемония. Сразу после этого они с Джоном вернулись в Вашингтон и вертолетом отправились в Глен-Ору.

Пирсон критиковал Джеки несправедливо. Хотя в этом году она сравнительно мало времени провела в Вашингтоне, но, бывая в столице, сосредоточивалась на интересных для нее вещах, в первую очередь ей хотелось превратить Вашингтон в город искусств. Миссис Джонсон, сиречь Леди Бёрд, писала: «Мне кажется, многие просто не понимают, насколько серьезно она относилась к этой работе. По-моему, она выбрала, чем конкретно хочет заниматься, и не сворачивала с пути. Когда находишься наверху, соблазнов так много… а вот времени мало, приходится выбирать, что именно заставляет твое сердце петь».

Лиз Карпентер, пресс-секретарь Линдона Джонсона, которая не всегда безоговорочно восхищалась Джеки, говорила: «Я всей душой одобряю то, что она сделала для искусства. Она положила начало театральным постановкам, субсидируемым Белым домом, в частности, была поставлена пьеса “Наш город” (Our Town) Торнтона Уайлдера. Он был тогда еще жив и приехал на премьеру, но она все равно не появилась. Леди Бёрд никогда бы себе такого не позволила, сидела бы в первом ряду. Торнтон Уайлдер сказал, что миссис Кеннеди стала для искусств своеобразным маяком, и это правда. Наша страна не привыкла субсидировать искусство, а Джеки очень много сделала, чтобы переломить такую ситуацию…»

Именно по инициативе Джеки Огаста Хекшера назначили в 1961 году на должность «специального советника по вопросам искусства». Присутствие Хекшера в Белом доме обеспечивало официальную поддержку его художественным проектам, причем не только в области живописи, балета, оперы и театра, но «всей художественной жизненной среды нации, где важную роль играли архитектура и градостроительство».

И все же, вспоминал Хекшер, Джеки выступала «во всем этом как фигура несколько противоречивая. В первую очередь ей хотелось посвятить себя семье и детям, но, с другой стороны, она сознавала, что для страны все больше становится воплощением культурных интересов. Порой она отдалялась, словно не желая слишком уж включаться во все эти проекты. У простых же американцев складывалось впечатление, что миссис Кеннеди занята каждую минуту и делает для искусства невероятно много. Но миссис Кеннеди отнюдь не собиралась каждую свою минуту отдавать развитию и поддержке искусств. Она предпочитала с отменным вкусом сделать что-то одно, что послужит огромным стимулом… Мы (я тесно сотрудничал с Тиш Болдридж) постоянно старались заставить миссис Кеннеди делать то, чего она делать не хотела, – принимать кого-то в Белом доме или приглашать полезных людей на ужин; она только отмахивалась, ссылаясь на занятость, или говорила, что сейчас ей не до официальных приемов и т. д. Помню, я расстроился, когда наконец уговорил миссис Кеннеди пригласить в Белый дом группу поэтов, которые собрались в Вашингтоне на съезд в Библиотеке конгресса; она согласилась, но тут грянул Карибский кризис, и встречу отменили. Я всегда сожалел об упущенной возможности, ведь как было бы замечательно, если бы мы могли сказать, что в тот день, когда президент столкнулся с величайшим кризисом в жизни нации, Белый дом принимал ведущих американских поэтов… В то самое время, когда миссис Кеннеди отменила встречу с поэтами, в газетах появились фотографии Хрущева, который за кулисами московского оперного театра приветствует американских певцов…».

Характерно, что Джеки говорила Хекшеру: «Мистер Хекшер, я сделаю для искусства все, что захотите». Затем, что не менее характерно, она добавляла: «Но, разумеется, я не смогу слишком надолго отлучаться от детей и не смогу слишком часто присутствовать на культурных мероприятиях». После чего с улыбкой роняла: «В конце концов, я же не миссис Рузвельт». Тиш, по словам Хекшера, всегда горела энтузиазмом, «но ее постоянно щелкали по носу… Тиш делилась с миссис Кеннеди какой-нибудь идеей, а та в ответ писала на ее предложении решительное “нет”». Как Джеки рассказывала Кей Хелли, она ненавидела всякие комитеты и публичные акции, даже когда речь шла об искусстве.

Джеки и Джон вместе с Биллом Уолтоном с самого начала участвовали в проекте сохранения и реставрации площади Лафайет. В первую же неделю своего президентства Джон поручил Уолтону изучить проект, доставшийся от прежней администрации и ожидавший решения. Проект предполагал снос старинных домов на площади Лафайет и строительство на их месте новых правительственных зданий. «Планы показались мне крайне непривлекательными, – вспоминал Уолтон, – я показал их Джеки, и она согласилась, что такая архитектура вблизи Белого дома нам не нужна». По его словам, Джеки сыграла ключевую роль в сохранении площади: «Она твердила: “Пока не пущены в ход бульдозеры, будем воевать и не сдадимся”. И она вправду не сдавалась…» Президент тоже очень заинтересовался. «Это был его любимый проект, – говорил Уолтон. – Летом я привез ему в Хайаннис макет площади и набор бумажных фасадов в разных стилях, он сел на пол и начал их примерять к макету, с большим увлечением, а Джеки смеялась, что мы как маленькие. Позднее она как-то раз застала нас за таким занятием у него в спальне [в Белом доме]. Вообще-то он собирался вздремнуть, а потому встретил меня в пижаме, было около половины третьего. Меня пустили, поскольку с проектом назрел очередной кризис и надо было срочно принять решение. Мы сидели прямо на полу возле макета, Джеки сходила за фотоаппаратом, сфотографировала нас и после прислала мне снимок с надписью “Президент и Царь”, поскольку газеты прозвали меня Царем площади Лафайет».

Как и со всем в Вашингтоне, возникли сложности политического толка. «Проблема оказалась весьма трудной, – вспоминал Уолтон. – Конгресс выдвинул конкретные требования касательно рабочих площадей, которые необходимо вписать в это пространство. Архитекторы считали задачу неразрешимой, если сохранить здания, выходящие на парк. Но Джеки твердо заявила: “Нет. Пока не пущены в ход бульдозеры, я этого не позволю”. Так что мы снова и снова заворачивали архитекторов, пока президент лично не попросил Джека Уорнека заняться этим проектом».

Джек Уорнек, сын другого знаменитого архитектора, Джона Карла Уорнека, работал в Сан-Франциско и попал в поле зрения Джона еще как футболист года в команде Стэнфорда. «Наша команда поразила всех, – вспоминал Уорнек, – ведь годом раньше мы проиграли все матчи… Но, к его [Кеннеди] удивлению, мы переломили ситуацию и в этом году не имели ни одного поражения, выиграли и Розовую чашу, став таким образом чемпионами страны». Впервые они встретились в 1956 году, когда Джон участвовал в кампании в поддержку Эдлая Стивенсона на Западном побережье. Пол Фэй организовал Джону свидание, и Уорнек служил прикрытием. Как он вспоминает, «мне было велено привести красивую девушку для Джека, на свидание вслепую, поскольку он хотел с кем-нибудь развлечься».

В марте 1962 года Уорнек случайно оказался в Вашингтоне. «Я позвонил Реду [Фэю], который тогда был заместителем министра ВМФ, и он сказал, что устраивает вечеринку, и спросил, не хочу ли я повидаться с Джеком [Кеннеди]. Я с радостью согласился и отправился в Белый дом. Фэй и парни с торпедного катера сидели в Овальном кабинете, травили мужские анекдоты, а я с дамами находился в большой гостиной, тут вошел Джек со всей компанией, окинул взглядом дам, потом увидел меня и подошел: “Розовая Чаша, а ты какого черта тут делаешь?”»

Они поболтали несколько минут, а следующим вечером Кеннеди за ужином спросил у Фэя: «Чем занимается Розовая Чаша?» Фэй ответил, что Уорнек успешный архитектор. Президент подумал немного, потом сказал: «Пусть он зайдет ко мне завтра в половине десятого. Джеки очень расстроена из-за планов нового здания на площади Лафайет. По ее ощущению, то, что они проектируют, уничтожит красоту и историческое очарование этого места, и я с нею согласен».

«Джеки уехала в Индию, – вспоминал Уорнек. – Они постоянно сообща работали над проектом с тех пор, как он стал президентом… Джеки уехала, но отправила письмо в УСОН [Управление служб общего назначения], которое я обнаружил только двадцать лет спустя. Она резко писала, что президент США допустил ошибку, а его друг Билл Уолтон одобрил план и тоже не прав. Джеки стояла насмерть».

«У меня огромная архитектурная проблема, – сказал Джон. – Позвони Биллу Уолтону, он тебе все расскажет».

«Так Уорнек и сделал, – вспоминал Уолтон. – Я провел с ним два или три дня, он детально вникал в суть проблемы, потом заперся в кабинете, а через несколько дней пришел с идеей, которая легла в основу того, что мы сейчас воплощаем. Президент был в восторге. Идея отвечала всем его требованиям; мы получали нужные рабочие площади и сохраняли старинные здания. Сам Уорнек назвал свое решение “новой концепцией контекстуального дизайна”. Он взял за образец лондонские площади со скверами в центре: чтобы получить необходимое пространство, разместил новые здания позади старых, не трогая эти последние. Уорнек уже садился в самолет, чтобы лететь домой на Западное побережье, когда ему позвонил приятель-архитектор из УСОН: “Что, черт побери, произошло сегодня в Белом доме?” Я ответил: “Президент спросил у меня совета, и я его дал”. На что приятель сказал: “Президенту не нужны советы, ему нужно, чтобы ты занялся этим”. И я пулей выскочил из самолета».

Джеки заключила крепкий союз с Бернардом Л. Бутеном, которого Кеннеди назначил начальником УСОН и который поэтому, как ответственный за все общественные работы, был центральной фигурой в ее планах касательно Вашингтона. «Я уверена, Белый дом должен стать примером бережного сохранения нашей истории, – говорила она ему. – Мы сейчас думаем о сохранении старинных построек вроде Маунт-Вернона и сносим все, созданное в XIX веке, в ближайшие сто лет от них ничего не останется, одни только стекляшки небоскребов…» Она не только твердо заявила Бутену, что президент сделал ошибку, согласившись с планами Билла Уолтона насчет площади Лафайета, но обрисовала, как ей самой видятся площадь и ее окружение. Не забыла она и давнего недруга, Джорджа Стюарта, архитектора Капитолия, чей срок на этом посту истекал, и она считала, что его необходимо заменить. Он уже сломал не одно симпатичное старинное здание вблизи Капитолия, так что вся надежда на Бутена, иначе Стюарт снесет оставшиеся старинные постройки, чтобы расширить Библиотеку конгресса. Новый архитектор Капитолия, говорила Джеки, должен иметь основательную архитектурную подготовку и быть сторонником сохранения старины, и под секретом она может предложить несколько кандидатур.

Позднее в тот же год Уорнек познакомился с Джеки. На ужине с танцами в британском посольстве он пробился к ней, тронул за плечо и сказал: «“У нас с вами назначена завтра встреча, не хотите ли потанцевать?” На следующий день перед поездкой в Нью-Йорк она зашла посмотреть все наши макеты. Приняла эстафету от президента. Мы сразу получили ее одобрение, и потом она устроила для меня очень милый ужин в семейном крыле. Это было в конце шестьдесят второго. Отныне я бывал на всех вечеринках. Очутился в самом сердце Камелота».

К концу сентября 1962 года в Карибском регионе медленно назревал вооруженный конфликт между США и Советским Союзом. В течение следующего месяца этот кризис привел мир на грань ядерной войны. Изначально Кеннеди считал, что сможет нейтрализовать Кастро и Че Гевару, не применяя военную силу, любыми средствами, вероятно вплоть до убийства. Теперь он думал о военном вторжении, не догадываясь, что Хрущев намерен защищать Кубу с помощью ядерных ракет. 29 августа самолет-разведчик ВВС США засек на острове восемь почти полностью смонтированных пусковых комплексов ракет «земля – воздух». 4 сентября Кеннеди выступил с предупреждением, а на следующий день была объявлена мобилизация 15 тысяч резервистов. И все же он до конца не верил в агрессивные намерения русских; но 14 октября еще один самолет-шпион сфотографировал ракеты куда большего размера, на сей раз это были баллистические ракеты средней дальности, способные нести ядерное оружие и достичь территории США.

В 9 утра 16 октября Макджордж Банди сообщил президенту эту новость. Кеннеди провел в этот день два секретных совещания, а вечером вместе с Джеки отправился к Олсопам на прощальный ужин по случаю отъезда Чарлза Болена в Париж, где ему предстояло возглавить посольство США. По словам Олсопа, он впервые «видел Кеннеди в мрачной задумчивости». Поздоровавшись с хозяевами, он тотчас увел Болена, одного из ведущих советологов и потому осведомленного о кризисе, в сад и что-то долго и горячо с ним обсуждал. За ужином Кеннеди не проронил почти ни слова, по-прежнему пребывая в задумчивости. После ужина Олсоп вышел с мужчинами в сад, где им подали напитки: «Разговор свернул на историю и непредвиденные обстоятельства… Кеннеди вдруг обвел нас взглядом и спокойно произнес: “Конечно, если говорить о случайностях в истории, надо учитывать и что есть большая вероятность, что в ближайшие десять лет грянет ядерная война”». В течение нескольких следующих дней секретные совещания Чрезвычайного комитета продолжались, но президент, по соображениям безопасности, в целом придерживался обычного распорядка дня. После утреннего совещания в пятницу 19 октября он поехал по предвыборным делам в Кливленд, Спрингфилд, Иллинойс и Чикаго. Джеки забрала детей и свекра в Глен-Ору. К полудню субботы 20 октября Кеннеди вернулся в Белый дом, Бобби срочно вызвал его на очередное совещание, чтобы обсудить дальнейшие действия и президентское заявление по поводу кризиса. Кеннеди балансировал между «голубями» и «ястребами» и в итоге принял решение о морской блокаде Кубы, а также потребовал от Хрущева убрать ракеты, пригрозив в случае отказа Хрущева нанести удар с воздуха. Хотя крупнейшие газеты в воскресенье 21 октября уделили первоочередное внимание нападению Китая на Индию, журналисты, как сказал президенту Сэлинджер, вскоре пронюхают про кубинский кризис.

В тот же день Джон велел жене возвращаться с детьми в город. Дэвид Ормсби-Гор вспоминал: «Он хотел, чтобы Джеки и дети были рядом, пока он принимает все эти ужасные решения». Этим утром Джон вызвал к себе и его, и после секретного заседания кабинета они вдвоем обсуждали кризис и ждали приезда Джеки, которая появилась около половины второго. Вечером Ормсби-Горы вновь прибыли в Белый дом на ужин, вместе со своими гостями – герцогиней Девонширской и Робином Дуглас-Хьюмом. За столом о кризисе никто не упоминал. Кеннеди, с их невероятным самообладанием, не выказывали ни малейших признаков напряжения. Джон, несмотря на взволнованность и постоянные телефонные звонки, вел беседу в обычной своей манере, «задавая множество вопросов об интересных ему людях… их поведении, мотивах и тайных амбициях и мысленно складывая все эти мелочи в мозаичную картину». Дуглас-Хьюму Джеки показалась «более напряженной». Как она объяснила ему на другой день, «она отлично понимала, какое давление испытывает президент, но не могла тогда говорить об этом».

В понедельник в 7 вечера президент обратился к американскому народу, который до сих пор не подозревал, что вправду находится на грани ядерной войны, и призвал СССР «отвести мир от бездны уничтожения». Советские корабли с ракетами на борту шли на Кубу, и флот США начал операцию по морской блокаде острова, намереваясь остановить русских. Никогда еще опасность войны не была так велика.

Джон не обсуждал с женой проблему кризиса. По словам Сьюзан Мэри Олсоп, Джеки «на этой неделе пришлось несладко, я знаю об этом от нашего близкого друга, Майка Форрестола, который был тогда одним из младших помощников в Белом доме… Уже после кризиса я спросила у Майка: “Как вы там выдержали эту неделю?” И он ответил: “Да ничего, выдержали, только мне было ужасно жаль Джеки”. – “О, почему?” – спросила я. “Потому что ей никто ничего не говорил, – сказал он. – Изредка я сталкивался с ней, когда она печально бродила по коридорам, и она спрашивала, что нового. Я, конечно, мог кое-что ей рассказать. Но вообще никто даже не трудился разъяснить ей, в чем дело”. По-моему, президент не хотел об этом говорить… Наверное, предпочитал выпить бокальчик мартини, перекусить, послушать сплетни, узнать, чем занимались дети, и все такое…»

Во вторник 23 октября Джеки пришлось отменить ужин на двадцать пять персон по случаю прибытия махараджи Джайпура и его супруги, хотя, судя по журналам спецслужб, ужин в Белом доме все же состоялся, на четырнадцать персон; в частности, присутствовали махараджа с супругой, Бенно и Николь Грациани, Дэвид Ормсби-Гор и Чарли Бартлетт. Около полуночи Николь Грациани приготовила для всех омлет. «Джон взял ее за руку, – вспоминал Бенно Грациани, – и сказал: “Знаешь, завтра может начаться война…”»

Двадцать четыре часа спустя, в четверг, в два часа ночи, Кеннеди получил от Хрущева гневное письмо на четырех страницах. Советские корабли продвигались к Кубе. Напряженность нарастала в течение еще нескольких дней, до воскресенья 28 октября, когда Хрущев согласился демонтировать ракеты в обмен на гарантии, что США не станут вторгаться на Кубу. Ормсби-Гор, непосредственно наблюдавший, как президент действует в кризисной ситуации, считал, что это был звездный час Кеннеди: «На этой неделе он отличился. Мне кажется, все, кто работал с ним бок о бок, прониклись восхищением; он не падал духом, принимал решения именно тогда, когда они были необходимы, выслушивал огромное количество противоречивых мнений и в итоге предлагал то, что все находили абсолютно правильным».

Все это время Джон-младший лежал с температурой под сорок, но Джеки, сохраняя присутствие духа, не стала обременять мужа еще и этой неприятностью. В четверг 25 октября, в один из самых скверных дней, Джеки продолжала работать по своему графику. Утром заходили на бокал вина махараджа и махарани Джайпура, днем она пригласила Робина Дуглас-Хьюма присутствовать на съемках для канала NBC, который готовил программу о новом Национальном культурном центре; к этому проекту они с Джоном проявляли особый интерес, а деньги на него помогала собрать Джанет Окинклосс. Дуглас-Хьюм застал Джеки в окружении софитов, распределительных ящиков, кабелей и целой бригады техников. «Внешне она казалась спокойной, полной достоинства первой леди, островком сдержанной, обаятельной уравновешенности в джунглях технического хаоса, – писал он. – Но про себя посмеивалась… из-за ее реплик в мою сторону во время съемок я с трудом сохранял серьезность… Как и ее муж, Джеки пресекала дифирамбы по своему адресу». После чая Каролина притащила громадную полую тыкву и попросила Дуглас-Хьюма вырезать на ней лицо – для вечеринок по случаю Хэллоуина на будущей неделе. Когда Джеки фотографировала парочку, расположившуюся на полу, вошел президент и тут же включился в забаву. Дуглас-Хьюма пригласили остаться на ужин, но прежде Джеки строго-настрого запретила ему произносить при муже слово «Куба». После ужина, в перерывах между срочными телефонными переговорами, Кеннеди с сигарой в руке рассуждал обо всем на свете, например «о том, как лорд Бивербрук руководит своими газетами, как Фрэнк Синатра ухаживает за женщинами и почему в журнале Queen опубликован снимок модели (Селии Хаммонд), лежащей на белой медвежьей шкуре и сосущей большой палец». О кризисе он словом не обмолвился, разве только задумчиво упомянул об отношении русских к венским переговорам: «Это все равно что говорить с людьми, которые всю жизнь провели в подвале…» Около десяти вечера Кеннеди пошел спать, чуть позже появившись в пижаме и пожелав cпокойной ночи.

В первый же ноябрьский уик-энд Джеки вместе с Ли, которая все это время находилась в Белом доме, уехала в Глен-Ору. С ними туда отправились Джанет Окинклосс и Робин Дуглас-Хьюм. Поездка была связана с последним проектом Джеки – собственным домом в Виргинии, поскольку владелица Глен-Оры, миссис Тартье, отказалась продлить аренду. Поместье присмотрел для Джеки Пол Фаут, называлось оно Атока, но Джеки переименовала его в Уэксфорд, чтобы порадовать Джека (Кеннеди были родом из одноименного ирландского графства). Впрочем, тщетно, Джеку Атока/Уэксфорд не нравилась, и он никогда не чувствовал себя там как дома… В ноябре 1962 года произошла серьезнейшая битва за бюджет. Смета на ремонт, меблировку и декор нового дома не прибавила Уэксфорду привлекательности в глазах Джека, сюда прибавились и расходы на Глен-Ору, так как миссис Тартье вполне оправданно требовала вернуть дому первоначальный вид. Джек предпочел бы Кэмп-Дэвид с его изумительными горными видами, где в этом году он, Джеки и дети провели День независимости. Уэксфорд, окруженный виргинскими лесами, его не привлекал.

А вот Джеки Атока нравилась. Дом был очень похож на дом Чарли Уайтхауса, одноэтажный, с двумя флигелями и большой террасой по фасаду, откуда открывался вид на деревья внизу и голубые холмы поодаль. Там имелось три спальни, две детские, комната для няни и две комнаты для прислуги. Рядом располагался большой пруд, где дети могли купаться и удить рыбу; кроме того, Джеки задумала сад, не требующий особого ухода… В мае все будет готово, сказала Джеки Пеллам 8 апреля 1963 года, и 24 апреля, по возвращении из Флориды, она перевезет мебель. Под неусыпным надзором мужа, желая хоть на чем-то сэкономить, она попросила Клейборна Пелла найти кого-нибудь, кто арендует поместье с июня. «Прошлым летом мы сдали Глен-Ору и выручили четыреста долларов», – сказала она Пеллам.

1962 год закончился для Джеки на привычной приятной ноте. Новый год Кеннеди встретили, по обыкновению, у Райтсманов в Палм-Бич, где присутствовали как минимум шесть женщин из списка самых элегантных знаменитостей: сама Джеки, Ли, Джейн Райтсман, Глория Гиннесс, Марелла Аньелли и Николь Альфан, жена французского посла в Вашингтоне.

13

Свидание со смертью

А у меня свидание со Смертью,

В полночный час, в безвестном городке,

Охваченном пожаром…

И я не пропущу урочной встречи.

Любимое стихотворение Джона Кеннеди, написанное Аланом Сигером

Для Джеки, отдыхающей в Палм-Бич, 1963 год все-таки обещал стать самым лучшим. Первого января вместе с мужем и Ли она плыла на яхте вдоль побережья Флориды к военно-морской базе Форт-Уэрт, где они сошли на берег и пообедали в Vanderbilt. Остаток недели они в основном крейсировали на «Милашке Фице» по океану, за компанию с Ли, Питером Лоуфордом и другими друзьями, а также навещали палм-бичских приятелей вроде Эрла Смита. У Джеки были все причины испытывать удовлетворение. Ее проект реставрации Белого дома успешно продвигается и к концу года будет завершен; она спасла площадь Лафайет, положив начало реставрации старинных городских центров, которая продлится несколько следующих лет. Новый дом в Виргинии к маю будет готов. Но самое главное – Джеки узнала, что снова беременна.

Казалось, все под контролем. Белый дом ее больше не тревожил, она намеревалась отдохнуть и развлечься в ожидании малыша. 8 января она с Джоном и Каролиной вернулась на вертолете в Вашингтон. Два дня спустя, сидя в гостиной и диктуя что-то Мэри Галлахер, она вдруг как бы невзначай спросила: «Мэри, как вы считаете, я уже сделала достаточно на посту первой леди?» Вопрос был риторический, и секретарь, догадывавшаяся о беременности Джеки, ответила, как и ожидалось, что миссис Кеннеди сделала больше чем достаточно и теперь может делать только то, о чем попросит мистер президент. Затем Джеки вызвала Тиш и велела отменить публичные мероприятия, кроме самых важных, сославшись на то, что мало видит детей и как первая леди уже сделала достаточно. Она сосредоточилась на детях и домашних делах, лично составляла меню для Каролины и Джона, следила, чтобы они питались разнообразно, учила помощницу экономки готовить правильный дайкири (они с Джоном всегда перед ужином пили аперитив) и добавила несколько блюд в репертуар шеф-повара – с прошлой осени Джон опять страдал желудочными недомоганиями и сидел на строгой диете.

Вместе с Ли она посетила несколько важных мероприятий – выступление президента с ежегодным посланием конгрессу «О положении страны», ужин по случаю второй годовщины инаугурации и прием, который обошелся в тысячу долларов на каждого из приглашенных, ужин в честь вице-президента и других высокопоставленных чиновников в Белом доме и частные ужины, которые устраивали Диллоны и Рузвельты, затем сестры вместе с Джоном вылетели в Нью-Йорк и целую неделю ходили по магазинам, галереям и театрам. Втроем они поужинали в ресторане Le Pavillon, после чего пошли посмотреть постановку британской сатиры «За гранью» (Beyond the Fringe), а также побывали на благотворительном вечере, организованном Стивом Смитом и его женой. Стас Радзивилл и Чак Сполдинг присоединились к ним за неспешным воскресным обедом, а 11 февраля Джон, Джеки и Каролина вернулись в Вашингтон, где принимали президента Венесуэлы и короля Бельгии; Джеки планировала провести последний уик-энд в Глен-Оре и проконтролировать ситуацию в Уэксфорде.

В Глен-Ору Джеки вернулась со смешанными чувствами: отделка дома, арендованного на два года, была пустой тратой денег. Президент имел причины сердиться на жену за расточительство, но простил ее, даже когда она выложила кругленькую сумму за две картины, которые приобрела в Нью-Йорке как запоздалый подарок к Рождеству. В конце марта Джон снова дал Мэри Галлахер распоряжение показать Джеки «последние суммы на покупку одежды», но она просмотрела гроссбух, не сказав ни слова, а вечером опять уехала в Нью-Йорк и устроила набег на магазины. Мэри Галлахер вздыхала: «Я понимала, вскоре эта сцена повторится снова…»

«Мы совершенно закрутились, – писала Тиш своей подруге Клэр Бут Люс 8 января 1963 года. – То открытие сессии конгресса, то “Мону Лизу” привезли из Франции, вдобавок куча официальных визитов из всех известных и неведомых стран!» 4 июня Тиш покидала Белый дом. Как она писала миссис Люс, Кеннеди поняли причины ее ухода, в том числе «желание ПОКОНЧИТЬ С БЕДНОСТЬЮ. Я никогда не забуду этот уникальный опыт… и очень тронута, что смогла внести свой скромный вклад в историю, пусть маленький, но тем не менее принесший мне огромное удовлетворение! Я любила Кеннеди всем сердцем – и с течением времени мое уважение и любовь только возрастали».

Это письмо Тиш к подруге опровергает домыслы, что Джеки ее уволила. Она признаёт, что Джеки порой сердилась, когда она забрасывала ее докладными записками, пытаясь заставить делать то, что Джеки делать не хотела, но она восхищалась первой леди: «Она замечательно со всем управлялась – с домом, с прислугой, со спецагентами, с горничной, могла похвалить за правильно сделанную работу, была добра и вежлива, но всегда держала дистанцию». Прощальная вечеринка в честь Тиш состоялась 27 мая в Китайской комнате, играл флотский оркестр, а Джеки сама сочинила на музыку песни «До свидания, Рим» (Arrivederci Roma) другие слова – «До свидания, Летиция» и исполнила вместе со всем персоналом. Джеки очень высоко оценила работу, проделанную Тиш; она осталась в фаворе у Кеннеди и получила работу в Чикаго, в одной из кеннедевских фирм.

На месте секретаря по связям с общественностью Летицию Болдридж сменила Нэнси Таккерман, подруга нью-йоркского детства Джеки и соседка по комнате в Фармингтоне. Нэнси, целиком и полностью преданная подруге, стала самоотверженным буфером, защищающим Джеки от окружающего мира. Работала она спокойно, не в пример Тиш, которая вечно носилась словно ураган. Как в шутку сказала Тиш, «Джеки ввела Нэнси анестетик». У Нэнси, писал старший церемониймейстер Дж. Б. Уэст, «было одно неоспоримое преимущество – дружба с миссис Кеннеди. Она знала все слабости первой леди, знала, как вести себя в той или иной ситуации, знала, что надо сообщить наверх и когда, что обсуждать и какие темы лучше обойти стороной. Иногда, выслушав предложение Нэнси, миссис Кеннеди просто отмахивалась: “Нэнси, я не хочу”. И больше это не обсуждалось».

Кто-то из родни Джеки вспоминал: «Нэнси была рабыней Джеки»; и действительно, Нэнси посвятила всю свою жизнь подруге, оставалась с ней до конца и так и не вышла замуж. «Однажды я спросил, – вспоминал Джон Фэрчайлд, – почему она никуда не ходит, не живет своей жизнью, почему ставит себя в положение рабыни, какое будущее ее ожидает. Но она не ответила».

Когда Джеки предложила ей работу в Белом доме, Нэнси возразила, что не имеет необходимой подготовки. Однако Джеки считала, что это не проблема. «Работа очень простая, – сказала она, – большей частью даже не работа, а развлечение».

«Я-то никогда не считала эту работу простой, – рассказывала Таккерман, – но Джеки всячески старалась сделать ее повеселее. И было весело, когда она переодевалась, чтобы ее не узнали, и мы устраивали вылазку за ворота Белого дома, без сопровождения. Или когда в Вашингтон прилетел дирижабль и мы, пользуясь случаем, взяли Каролину и Джона прокатиться над сельской виргинской округой, а секретной службе только и оставалось ехать за дирижаблем на машине, петляя по дорогам на головокружительной скорости».

Первой важной задачей Нэнси стала организация приема в честь короля Афганистана, а Джеки со своей стороны постаралась, чтобы дебют подруги, с фейерверком на Южной лужайке, запомнился надолго. Тем вечером Джек Кеннеди распорядился сократить время на фейерверк, и в итоге все петарды, рассчитанные на восемь минут, запустили за четыре – с ошеломляющим эффектом. Первый залп прогремел с такой силой, что охрана президента и короля бросилась прикрывать их, испугавшись, что это бомба, а в Белый дом весь вечер названивали вашингтонцы с вопросами, что это было – бомба или крушение самолета. На следующий день в прессе появились восторженные отзывы об организации приема, о Нэнси и о фейерверках, про афганского короля упомянули лишь вскользь. «Вот видишь, Нэнси, – сказала Джеки, – ты обскакала короля Афганистана». Таккерман прокомментировала так: «Она меня похвалила, хотя похвалы заслуживала она, а не я, – типичный дружеский жест».

Нэнси, происходившая из очень уважаемой нью-йоркской семьи, раньше работала в одной из нью-йоркских турфирм, где среди ее клиентов были, например, Джанет и Хьюди Окинклосс, и время от времени помогала матери, которая занималась организацией приемов. Для Джеки она стала идеальной помощницей. Ее энергичная мать говорила, что Нэнси была самой спокойной из троих детей, «она обладает огромным тактом, умеет учесть все детали и держит рот на замке!». Нэнси стала прочной опорой, в которой так нуждалась Джеки с ее суматошной жизнью.

18 апреля в Палм-Бич Джеки официально сообщила о своей беременности. Кеннеди начали думать о том, что будут делать по окончании президентского срока. Джеки беспокоилась о будущем мужа, во время поездки в Индию в марте 1962 года она поделилась своими опасениями с Бенно Грациани. «Джеки, – вспоминал он, – была слегка встревожена, поскольку сказала: “Возможно, через два года он уже не будет президентом, и что он станет делать? Он же инвалид…” Я точно помню ее слова, ведь Джона постоянно мучила боль». Президент тоже говорил о своем будущем после Белого дома, но не слишком серьезно.

Их обоих особенно беспокоил вопрос о размещении и убранстве Президентской библиотеки Джона Ф. Кеннеди. Получив в январе от Джеки записку на эту тему, Бутен письмом заверил ее: «Мы спокойно работаем вместе с Гарвардом и рассматриваем первоначальные планы насчет размещения Президентской библиотеки в Кембридже… Как только планы конкретизируются, я конечно же с радостью рассмотрю ваши предложения, которые могут оказаться очень полезны…» Поблагодарив его за письмо от 30 января, Джеки ответила: «…меня в самом деле очень заботит Президентская библиотека: президент говорит, что вы предложили весьма удачные изменения, но, прежде чем тот или иной проект будет утвержден, я должна его увидеть». Джеки, Уорнек и Бутен сообща работали над планами площади Лафайет, и она «давным-давно» просила Уорнека «провести изыскания и изложить свои идеи касательно Президентской библиотеки в Бостоне».

Джеки с мужем считали, что реставрация площади Лафайет и Пенсильвания-авеню станут памятником президентству Кеннеди в Вашингтоне. Летом 1963 года у Джеки возникла фантастическая идея – разместить на берегу Потомака древнеегипетский храм Дендеры, поскольку его историческое место на берегу Верхнего Нила скоро будет затоплено водохранилищем Асуанской плотины. Как-то воскресным вечером Дик Гудвин принес Джеки буклет с фотографиями памятников, которые египетский Департамент древностей хотел бы спасти. В конце концов она выбрала Дендеру.

Эта инициатива действительно исходила от Джеки, как вспоминал Дик Гудвин. С нею об этом говорил Джанни Аньелли, а она заинтересовала президента. ООН начала масштабную кампанию по сбору средств на спасение памятников, которые с постройкой Асуанской плотины будут разрушены. «Если внесете самую крупную сумму, вы получите храм, это своего рода приз», – сказал Гудвин. Вот как он это описывает: «Я собрал целый том всяких материалов, добыл массу фотографий этих памятников, подобрал цитаты из Мальро насчет спасения пирамид, ознакомился с множеством различных планов по их спасению. Но у Кеннеди возникла проблема – ему нужно было просить у конгресса 65 млн долларов, а Руни, бруклинский ирландец, который тогда возглавлял комитет по ассигнованиям, заявил, что это всего лишь груда камней. Кеннеди определенно хотелось это сделать, но возникла политическая проблема, касающаяся отношений с конгрессом. Увидев, что он колеблется, я в конце концов сказал: “Господин президент, Наполеон привез в Париж всего лишь обелиск, а вы могли бы привезти в Вашингтон целый храм”. И он согласился».

1963 год был ознаменован ростом движения за гражданские права. 12 февраля, в день рождения Линкольна, Кеннеди передали отчет на двухстах сорока шести страницах о борьбе негров за гражданские права в течение ста лет, со времени Манифеста об освобождении рабов 1863 года. Чтение отнюдь не веселое. В отчете говорилось: «В наследство современным неграм досталась свобода скорее фиктивная, чем реальная. Юридически свободное негритянское население лишено избирательного права, не имеет возможности занимать государственные должности, вынуждено учиться в плохих и обособленных школах, загнано в гетто, негров обязывают сидеть в хвосте автобуса, к ним предвзято относятся в судах, подвергают сегрегации в болезни, вере и даже в смерти…»

В тот же день президент дал в Белом доме прием для чернокожих лидеров. Среди гостей был Сэмми Дэвис-младший, которого Кеннеди знал как участника группы Rat Pack Синатры противоречивая фигура, поскольку он женился на шведской актрисе Май Бритт в эпоху, когда межрасовые браки были редкостью и производили шокирующее впечатление. Джон хотел избежать возможных политических эксцессов из-за появления фотографий пары, сделанных в Белом доме, и через своего помощника попросил Джеки отвести Май Бритт в сторону, чтобы ее не снимали вместе с Дэвисом. Джеки возмущенно отказалась вмешиваться и вообще спускаться вниз. Джону пришлось пустить в ход всю силу убеждения, чтобы уговорить ее присутствовать на приеме и сфотографироваться с Джонсонами, Этель и одиннадцатью чернокожими лидерами. После этого Джеки ушла в слезах, негодуя на оскорбительные, по ее мнению, политические увертки.

Бёрк Маршалл, видный профессор юриспруденции из Йеля, занимавшийся в администрации Кеннеди проблемой гражданских прав, говорил, что Джеки, «как и многие ее политические и личные друзья, сочувственно относилась к движению за равенство, развернувшемуся в 1960-х». Она лично проследила, чтобы в Белом доме не было никакой расовой сегрегации. Сын помощника Кеннеди, Эндрю Хатчера, посещал детский сад при Белом доме. Чернокожие писатели, например Джеймс Болдуин, и певцы – Мариан Андерсон, Грейс Бамбри – были в Белом доме почетными гостями. По отзывам современников, афроамериканцы считали Джеки беспристрастной в ее решимости сделать Белый дом символом расовой интеграции и говорили о ней доброжелательно. В 1964 году в журнале Ebony появилась статья, озаглавленная «Афроамериканцы с ностальгией вспоминают прежнюю первую леди».

9 апреля Джон председательствовал на церемонии, где Уинстону Черчиллю присвоили звание почетного гражданина США. Герой Кеннеди был заклятым врагом его отца, который как раз в тот вечер гостил в Белом доме. Джон подтрунивал над отцом: «Ну что, папа, все твои лучшие друзья собрались, верно? Бернард Барух… Дин Ачесон…» В тот вечер состоялся семейный ужин в честь старого Джо, на котором присутствовали три брата Кеннеди, Юнис, Энн Гарган и чета Брэдли. Позднее Брэдли писал:

Старика скрючило, вся правая сторона полностью парализована, он даже сказать толком ничего не мог, только невразумительно мычал. Но вечер удался, потому что в глазах у Джо горела давняя отвага, несмотря ни на что, он улыбался… а дети постоянно тормошили его, все время с ним разговаривали, задавали ему вопросы, мол, что ты думаешь про то и про это. Он не успевал поставить себя в неловкое положение перед гостями, поскольку ответить не мог, а они уже переключались на другую тему. Бобби и Тедди спели ему на два голоса, неслаженно и невпопад, но посол подался вперед и склонил голову набок, чтобы лучше их видеть, ему явно нравилось их выступление…

Каролина и Джон-младший тоже все время крутились около стола, Джон даже ненароком пролил дедов напиток ему на колени. Джеки бережно проводила свекра к столу, за ужином постоянно промокала слюну на подбородке и «без умолку щебетала, вспоминая, как Джо обрабатывал сына, чтобы тот на ней женился». Брэдли все это показалось очень трогательным. В таких семейных ситуациях Кеннеди показывали себя с наилучшей стороны, особенно братья. «Не секрет, – писал Брэдли, – что Кеннеди зависели друг от друга, особенно президент от Бобби, но в приватной обстановке их общение напоминало мне шумную игру, практически на грани буйства… полную остроумия, сарказма и любви. Когда я видел братьев вместе, они обычно расслаблялись, подтрунивали друг над другом и смешили друг друга…»

Джеки дружила с братьями мужа, однако ее симпатия не распространялась на его сестер и невесток. Как-то вечером, когда супруги Брэдли ждали наверху Джона и Джеки – те были на первом этаже, где устроили коктейль для астронавтов и их жен, – пришли Стив и Джин Смит. Джин сказала, что они не рискнули заявиться на коктейль без приглашения, да и на ужин их тоже не ждут. К удивлению Брэдли, Джин и Стив выпили с ними по бокальчику и ушли. Даже в Хайаннисе Джеки настояла арендовать дом поодаль, на Скво-Айленде, чтобы видеть родню мужа, только когда она сама захочет.

Каролина и Джон-младший носились повсюду, словно это обыкновенный дом, а не резиденция президента. Однажды, когда Брэдли, приехавшие поужинать с Джеки и Джоном, вышли из лифта, навстречу им выбежала хохочущая голенькая Каролина, за которой бежала смущенная Мод Шоу. Джон все время просил Бена подбрасывать его сынишку в воздух, поскольку малышу эта забава очень нравилась, а отцу спина не давала играть в эту игру. «Он пока не знает, – задумчиво ронял Кеннеди, – а ведь скоро ему придется носить на руках меня». Он был близок с обоими детьми. Мод Шоу вспоминала: «Каролина боготворила отца. Она очень верила в него и обожала всем сердцем, и отец платил ей тою же монетой». Когда дочка уезжала в Хаммерсмит или в Палм-Бич, Джон обязательно звонил ей каждый вечер. Джоном-младшим, как рассказывала Мод Шоу, «любой отец мог бы гордиться. Замечательный мальчуган. Очень умный и любознательный, президент гордился, что он настоящий маленький мужчина. Никаких глупых выходок, обычных у детей… В свои два с половиной года он был большой говорун… они всегда с удовольствием проводили время вместе…» Малыша восхищали все и всяческие механизмы, и Кеннеди регулярно брал его с собой в вертолет, надевал на него маленький шлем и показывал, как там все работает.

Однажды утром, незадолго до отъезда в Европу в июне 1963 года, президент вернул Эвелин Линкольн экземпляры своих речей, которые она давала ему на просмотр; на обороте они были исписаны красным и синим – «папочка» и инициалы Каролины. Каролина сидела у отца на коленях, когда он просматривал документы, и украшала обороты своими инициалами. Отношения Джона с сыном отличались куда большей активностью. «Джон и Джон-младший, – писал Брэдли, – норовят перещеголять друг друга в веселье. Кеннеди любит смеяться и смешить других, и сын от него не отстает». Джеки и Джон старались относиться к детям одинаково. У Джона вошло в привычку держать в шкафу в своем кабинете игрушечные самолетики, чтобы быстро выдать их сыну, а для Каролины он спешно заказал набор лошадок. Когда предстояли официальные поездки, президент непременно объяснял детям, особенно Каролине, суть происходящего. Мод Шоу вспоминала: «Он рассказывал ей, куда они едут, что будут делать и для чего нужна поездка. Благодаря этим беседам Каролина знала об истории Соединенных Штатов больше любого другого ребенка ее возраста. По-моему, она знала и названия всех сопредельных стран».

В тот год Джеки особенно стремилась порадовать мужа. На торжественный прием в честь герцога и герцогини Люксембургских 30 апреля она решила пригласить английского актера Бэзила Рэтбоуна, чтобы он почитал из Шекспира, под аккомпанемент елизаветинской музыки. Рэтбоун сделал пометку на папке с письмами от Джеки: «Интересно, хотя бы одна из первых леди США переписывалась с почти незнакомым человеком, причем писала от руки, так искренне и просто? Ее письма навсегда останутся для меня другоценным воспоминанием…» С конкретной программой возникла некоторая заминка. Тиш Болдридж сообщила Рэтбоуну, что президент очень хотел бы включить в программу монолог Генриха V в день св. Криспиана из «Генриха V». Рэтбоун сомневался. Джеки прислала тактичное письмо: «Не странно ли, что возникают какие-то сложности? Жаль, что вы подумали, будто “президент не согласится ни на какой другой монолог”. Просто это один из любимых его отрывков, ведь в глубине души он тоже мечтает о победе! Он знает монолог наизусть и, полагаю, хотел послушать его из тех же эгоистичных побуждений, из каких я просила почитать Донна и другие любимые произведения. Кроме того, ему нравится Генрих V (а мне Генрих V напоминает его, хотя не думаю, что он об этом знает!)». Когда Рэтбоун прочел в Белом доме эти строки со сцены, специально спроектированной Линкольном Кирстайном, они прозвучали для сторонников Новых рубежей по-особенному. Для них слова «мы горсть счастливцев… братья по оружью» подчеркивали сплоченность вокруг общего дела.

29 мая Джону Кеннеди исполнилось сорок шесть лет. Джеки организовала вечеринку на президентской яхте «Секвойя» («Милашку Фица» признали ненадежным). Как обычно, когда собирались Кеннеди и их ближайшие друзья, Пол Фэй провозгласил «Ура Голливуду» под свист и веселые возгласы остальных. Пожилой бостонский политик, которого привел с собой Тедди, спьяну наступил на редкую гравюру с батальной сценой 1812 года, подарок Джеки мужу на день рождения; все промокли до нитки, когда вдруг налетел шторм, а Тедди где-то оторвал одну штанину. Джон, видимо не зная, что твист в 1963-м уже не в моде, заказывал мелодии Чабби Чекера всякий раз, когда оркестр пытался играть что-нибудь другое. Джеки и бровью не повела, когда тщательно выбранный подарок погиб смертью храбрых; как рассказывал Бен Брэдли, «на лице у нее появилось отстраненное выражение, и она только сказала: “Ничего страшного. Мы все поправим”». В кеннедевской шумной возне она не участвовала. На следующий день в Кэмп-Дэвиде Джон, увидев остатки подарка, казалось, не мог вспомнить, что произошло, и спросил жену: «Все так плохо, Джеки?» Бен Брэдли вспоминал: «Джеки не выказывала эмоций, когда другие устроили бы истерику. Да и Джон тоже, оба разве только смеялись».

Лето 1963 года ознаменовало в Америке начало особенно ожесточенной борьбы за гражданские права. NBC выпустила на экран документальный фильм «Американская революция 1963 года» (The American Revolution of 1963). Кадры, где полицейские в Бирмингеме (штат Алабама) спускают собак на чернокожих школьников, потрясли весь мир. В июне в Джэксоне (штат Миссисипи) застрелили лидера правозащитников Медгара Эверса. За тысячи миль от США в Сайгоне буддийский монах совершил акт самосожжения. И несомненно, с чувством облегчения Джон, простившись в Кэмп-Дэвиде с женой и детьми, улетел в Европу, чтобы произнести свою знаменитую речь у Берлинской стены (многотысячные восторженные толпы даже внимания не обратили, что он сказал «Ich bin ein Berliner», то бишь не берлинец, а берлинский пончик); затем Кеннеди навестил родину предков, графство Уэксфорд, провел переговоры с Макмилланом, который был крайне озабочен скандалом с Профьюмо, британским экс-министром обороны, и отправился в Рим на встречу с папой римским, сделав остановку на озере Комо, где провел время с некой итальянкой.

Джеки отдыхала на Скво-Айленде, когда Джон вернулся, чтобы провести с семьей 4 июля. Они оба любили уединенность огромного дома в самом конце дороги, прямо у океана. За домом травянистая лужайка спускалась к утесу, круто обрывавшемуся в воду. «Дом был громадный и просторный, – вспоминал Пол Фэй, – от которого веяло очарованием Новой Англии, с серой, потемневшей от соленого воздуха кровельной дранкой. Вправду красивый старый дом». Джон подумывал купить его, но сомневался из-за цены и возможных нападок в прессе.

Джеки целыми днями читала и рисовала у себя в спальне или на веранде, набираясь сил перед рождением ребенка, как в 1960-м. Впереди был осенний сезон в Белом доме, и она выбирала меню для предстоящих торжественных приемов – учитывая критику в газетах, поменьше французской кухни, побольше английской. Даже составляла списки рождественских подарков. Например, Дж. Б. Уэсту она планировала подарить вышитую диванную подушку… Себе же хотела заказать в подарок от всей семьи меховое покрывало на кровать – на выбор от кролика за 350 долларов до шиншиллы за 4 тысячи. Для Каролины хотели устроить вечеринку в августе (до или после дня рождения Джеки), пригласив двоюродных братьев и сестер; их было десять в возрасте Каролины и столько же – в возрасте Джона-младшего. Кроме того, вместе с Олегом Кассини Джеки уже начала разрабатывать послеродовой гардероб и собиралась воспользоваться стоящим в подвале тренажером, чтобы восстановить фигуру.

19 июля состоялись крестины восьмого ребенка Бобби и Этель, Кристофера Джорджа Кеннеди, на которых присутствовали Джон с Джеки и Лем Биллингс. 2 августа на Скво-Айленд заехали Фэи. По приглашению Джона Пол зашел к нему в спальню и застал его и Джеки в кровати: «Она наверняка чувствовала себя неловко, но хотела быть с ним, вот они и лежали в объятиях друг друга и болтали…»

Однако август вопреки надеждам Джеки оказался не радостным, а трагичным. В субботу 3 августа их друг Фил Грэм, блестящий журналист, издатель Washington Post и Newsweek, едва вернувшись из больницы, где лечился от депрессии, застрелился в своем доме. Похороны состоялись во вторник 6 августа в Вашингтонском национальном соборе. Джон посетил погребальную службу, в одиночестве прошел между скамьями и занял свое место. Вдова Фила Кей вспоминала: «Солнце светило сквозь витраж, почему-то высвечивая именно его». Джеки написала ей письмо на восьми страницах – «одно из самых утешительных и участливых, что я получила».

Смерть Фила Грэма стала в этом году уже вторым самоубийством в их кругу. В апреле покончила с собой Чарлин Кассини, дочь Чарлза Райтсмана от первого брака с нынешней женой Игоря Кассини; она приняла большую дозу снотворного и умерла в возрасте тридцати восьми лет. Ее смерть затронула Кеннеди не потому, что они были близки, а потому, что были косвенно причастны к этой истории. В феврале Игорю Кассини аукнулись его доминиканские связи; по настоянию Бобби, ему в числе прочего предъявили обвинение, что он не зарегистрировал свою позицию как представитель иностранного государства. 31 марта Чарлин написала Джону длинное отчаянное письмо, умоляя приструнить Бобби. Президент не ответил, но через несколько дней, обсуждая смерть Чарлин, «был явно расстроен и обронил замечание насчет целесообразности преследовать Кассини в судебном порядке». Осенью он сказал адвокату Кассини, что, если Игорь не станет оспаривать обвинение, «его не накажут».

На следующий день, в пятницу 7 августа, Джеки на «скорой» доставили в военный госпиталь. У нее на месяц раньше срока начались роды. Снова кесарево сечение – и в 12.52 на свет появился Патрик Бувье Кеннеди, весом чуть больше двух килограммов. Президент проводил совещание о ратификации Договора о запрете испытаний ядерного оружия, когда ему сообщили по телефону о рождении сына; в половине второго он был уже в госпитале. Тем утром в Белый дом приехала Элспет Ростоу, чтобы встретиться с президентом, и застала там полное смятение. «Я никогда не видела подобного хаоса, – вспоминала она. – Эвелин Линкольн не было на месте, а сотрудники секретной службы, отмечая мой пропуск, сказали: “Мы не знаем, что произошло”. Но потом мы увидели, как с лужайки поднялся вертолет: президент вылетел к новорожденному, который, как оказалось, умирал. Это было начало конца… зловещее предзнаменование событий, которые случились позднее».

Во время перелета царило напряженное молчание. «Мы пока не знали, в опасности ли жизнь Джеки, и президент погрузился в свои мысли, – вспоминала Нэнси Таккерман. – Просто сидел, глядя в иллюминатор, и явно мыслями был с Джеки, хотел добраться до госпиталя как можно скорее». По словам Пэм Турнюр, она «видела у него такое выражение лица только раз, когда родился Джон и он получил депешу: “Возвращайся”; им довелось пережить много трудных минут». А в госпитале маленький Патрик задыхался, поскольку родился с асфиктической пневмонией. В тот же день в сопровождении отца его перевезли в детскую больницу Бостона.

Между тем Джеки представления не имела, насколько болен малыш, даже когда он умер в 4.40 утра 9 августа, ей сказали далеко не сразу. Накануне Джон провел день с нею, а 8-го вернулся в Бостон, на последнее дежурство. О смерти Патрика Джеки сообщил доктор Уолш. Джек прилетел утром, вместе с Бобби. В бостонской больнице президент рыдал, оплакивая смерть сына, потом снова сел в вертолет; супруги пытались храбриться друг перед другом, но испытывали невыразимую печаль. На следующий день состоялись похороны, панихида прошла в личной часовне кардинала Кушинга. Убитого горем Джона пришлось буквально оттаскивать от крошечного белого гробика. В воскресенье и в понедельник он привозил детей навестить Джеки.

Впоследствии супруги Кеннеди редко говорили о смерти Патрика, хотя эта трагедия, в отличие от рождения мертвого ребенка в 1956 году, сблизила их как никогда. В разговоре с Полом Фэем Джон однажды признался: «Было бы здорово, если бы у нас был еще один малыш, но ничего не попишешь». Больше он никогда не говорил об этом, но очень оберегал Джеки. «Ей намного тяжелее, чем мне», – говорил он.

К 12 августа, как пишет Мэри Галлахер, «Джеки взяла себя в руки». Она думала о Джеке и о предстоящем юбилее – через месяц они отметят в Ньюпорте десятилетие совместной жизни. Она решила подарить мужу зажим для денег в виде медали Св. Христофора, сама сделала эскиз и заказала у нью-йоркского ювелира. Странный подарок человеку, который не любил наличные деньги.

14 августа Джеки выписалась из госпиталя и вместе с мужем уехала на Скво-Айленд. Необычно, что на улицу они вышли держась за руки. Каждую неделю Джон по нескольку раз прилетал из Вашингтона проведать жену. Как вспоминала Эвелин Линкольн, «всякий раз он старался привезти что-нибудь такое, что бы показало, что он думал о ней и хочет поделиться с нею частицей своей жизни в Вашингтоне. Иногда просил букет цветов из сада…» Ирландцы прислали в подарок президенту двух собак, пони и нескольких оленей. Джон решил отвезти Джеки собаку. Это был кокер-спаниель с висячими ушами и печальными глазами. Увидев его, Джон воскликнул: «Боже, какой же он грустный!» Тем не менее на следующий день спаниель, которого назвали Шаннон, уехал с ним на Кейп-Код, к Джеки.

На годовщину свадьбы Джон прилетел в Хаммерсмит вместе с Беном Брэдли и его женой. Небо было низким и хмурым. Бену Брэдли эта сцена напомнила «Грозовой перевал»: «Темно-желтые сумерки осеннего вечера в Новой Англии и этот огромный дом, словно сошедший со страниц книги Бронте». Но теперь, после десяти лет супружества, отношения Кеннеди явно были теплыми и пылкими. Брэдли увидели Джеки впервые после смерти Патрика и очень удивились перемене во взаимоотношениях супругов: «Джеки обняла его с такой нежностью, какой мы никогда раньше не замечали. Обычно они не выказывали на людях своих чувств, и точка».

Прямо в прихожей Джон вручил теще вычурную серебряную чашу, которую только что получил в подарок от республиканца-губернатора Род-Айленда, и сказал ей, что давно хотел подарить нечто символизирующее его бесконечную любовь к ней. Джанет, попавшаяся на шутку Джона, «ворковала, словно голубица», хотя и посматривала на уродливую чашу с подозрением. Подавали дайкири на веранде с видом на залив Наррагансет, точь-в-точь как десять лет назад. И гости были те же: Юша и Джанет-младшая, Сильвия Блейк, сестра Чарли Уайтхауса, которая тогда была подружкой невесты. Джон и Джеки обменялись подарками, выбранными тщательно и со вкусом. Джон зачитал список вещиц от Клеймана, известного нью-йоркского антиквара, чтобы Джеки сама выбрала подарок, при этом, когда дошел до самых дорогостоящих пунктов списка (цен он не называл), он делал шутливые ремарки, но Джеки выбрала простенький витой браслет в виде змейки.

Джеки, по обыкновению, сделала мужу оригинальный подарок, который подчеркивает ее любовь к вызывающим воспоминания, нередко забавным историческим записям. По ее просьбе Рейчел Меллон сделала альбом с фотографиями Розария, своего рода календарь – каждая дата сопровождалась расписанием президента, фотографией и цитатой, написанной Джеки от руки и взятой из знаменитой колонки Джо Олсопа, посвященной садоводству. Джон зачитал вслух все цитаты, «делая паузы, чтобы восхититься витиеватым слогом Олсопа».

«Ужин вышел довольно рискованный, – писал Брэдли, – отчим Джеки не сказать чтобы оптимист, а тосты большей частью были в его стиле». Вино лилось рекой, подавали шампанское и икру, но все довольно рано отправились спать. Джеки – что неудивительно, учитывая сам повод, количество алкоголя и недавние переживания, – вдруг расчувствовалась. Брэдли вспоминал, что «перед тем, как мы ушли, Джеки отвела меня в сторонку и чуть не со слезами на глазах сказала: “Вы оба наши лучшие друзья…”» В обычной ситуации она никогда бы такого не сказала. (По правде говоря, Брэдли были скорее друзьями Джона, а не Джеки. После смерти Кеннеди оказалось, что он был единственным связующим звеном между ними и Джеки, а когда Бен в итоге опубликовал свои воспоминания, Джеки сочла это предательством памяти мужа и навсегда вычеркнула Брэдли из своей жизни.) Теперь же она обняла обоих Брэдли, как обняла бы всё и вся, что по душе Джону. И после десяти лет недопонимания, боли и мучительного железного самоконтроля она была, как никогда, уверена, что выиграла битву за Джона. Нежность мужа после смерти Патрика казалась ей доказательством, что его сердце растаяло. Она думала, что в конце концов стала главной женщиной в жизни мужа.

Как и после рождения Джона-младшего, Джеки страдала от послеродовой депрессии. Ли узнала о смерти Патрика на борту яхты Аристотеля Онассиса, где среди приглашенных была и кавалерственная дама – балерина Марго Фонтейн. Ли немедленно вылетела в Бостон, чтобы присутствовать на похоронах племянника и утешить сестру. Затем она целую неделю провела с Джеки на Скво-Айленде. Вернувшись в августе к Онассису, Ли рассказала о трагедии и предложила пригласить Джеки в круиз на «Кристине».

Онассис к тому времени имел несколько стычек с правительством США и развелся со своей первой женой Тиной Ливанос, которая не простила ему роман с оперной дивой Марией Каллас, хотя, подавая на развод, не упомянула имени Каллас, только сказала: «Я не доставлю старой суке такого удовольствия». Ради Онассиса Каллас оставила мужа, и пресса по всему миру вот уже четыре года смаковала подробности их романа. Но Онассис быстро уставал от женщин и весной 1963 года завел интрижку с Ли, в качестве утешительного приза сделав Стаса директором своей авиакомпании. Летом новости о романе Ли и Ари достигли берегов Америки, неугомонный Дрю Пирсон писал в Washington Post: «Неужто амбициозный грек надеется стать зятем президента?» Подобные великосветские шашни среднему американцу определенно не понравятся.

Джон, всегда очень восприимчивый к неблагоприятным отзывам в прессе, тем более что на горизонте маячили новые выборы, тем не менее был готов отпустить жену в круиз, что говорит о его немалой заботе о ней. Он понимал, какие политические неприятности могут возникнуть, если Джеки примет приглашение грека; его советники тоже отдавали себе в этом отчет. Пэм Турнюр решилась озвучить сомнения, и в ответ услышала: «Думаю, поездка пойдет Джеки на пользу, а это главное». Пэм поддержали Пьер Сэлинджер и Кенни О’Доннел, напомнив президенту, что в следующем году состоятся выборы и поездка жены не прибавит ему популярности; но Джек стоял на своем: «Будем решать проблемы по мере их появления. Я хочу, чтобы Джеки поехала, и точка. Это пойдет ей на пользу, и она ждет поездки».

Пресс-служба Белого дома объявила, что до конца года Джеки не будет участвовать ни в каких официальных мероприятиях, кроме приема императора Эфиопии накануне отъезда в Грецию. Имя Онассиса не упоминали, по официальной версии UPI, «Джеки путешествовала по Греции с сестрой и ее мужем».

Впрочем, Джон уговорил министра торговли Франклина Д. Рузвельта-младшего и его жену Сьюзан сопровождать Джеки, а сама Джеки пригласила Ирэн Голицыну. Характерно, что, приглашая Ирэн, Джеки не упомянула имени Онассиса, и та узнала правду, только когда встретила Ставроса Ниархоса, главного соперника Онассиса по части бизнеса и женщин, женатого на Евгении Ливанос, сестре бывшей жены Онассиса. Ставрос спросил Ирэн, известно ли ей, на чьей яхте она поплывет, и добавил: «Определенно на яхте Ари».

Сначала Джеки и Радзивиллы провели несколько дней на вилле Маркоса Номикоса близ Афин, потом поднялись на борт «Кристины». Для придания респектабельности на яхте присутствовали сестра Онассиса, Артемида Гарофалидис, и ее муж, Аркадий Гёрни. Рузвельты не питали иллюзий по поводу своей роли. «Нас позвали, чтобы соблюсти приличия, – вспоминала Сьюзан. – Ему [Кеннеди] пришлось придумывать, чем он вознаградит Франклина, и он придумал промышленную выставку в Сомали». Оказавшись вместе, Джеки и Ли по обыкновению вели себя как школьницы и, по словам Сьюзан Рузвельт, «…все время хихикали по углам».

Кое-кто голословно утверждает, что конфликт между сестрами начался в октябре 1963 года, когда Онассис и Джеки якобы имели интимные отношения и Онассис во всеуслышание заявил: «Я ее заполучу…» Однако Сьюзан Рузвельт категорически это отрицает: «Он [Онассис] не уделял особенного внимания Джеки, он был гостеприимным хозяином, но не ухаживал за ней». Когда Сьюзан спросили, уединялась ли Джеки с Онассисом, она ответила «нет». На прощание Ари сделал всем своим гостьям подарки, с учетом их ранга: Сьюзан получила золотую вечернюю сумочку, Ли – браслеты с брильянтами, Джеки – колье с рубинами. Позднее Ли в шутку жаловалась Джону, что Онассис осыпал Джеки рубинами, а ей подарил «простенькие браслетики» вроде таких, какие она могла бы подарить Каролине. То, что Ли шутила на эту тему, свидетельствует, что она не воспринимала отношения Онассиса и сестры как серьезный роман. Ведь она уже привыкла, что лучшие подарки дарят жене президента, а ее окружению достаются вещицы поскромнее.

Однако ж Онассис хотел очаровать и произвести впечатление – и преуспел. Своим блестящим успехом в бизнесе он во многом обязан умению просчитывать все на несколько шагов вперед. Один из его свойственников вспоминал: «Ари, как Ричард Никсон, никогда не делал ничего спонтанно, он все продумывал и просчитывал. И обладал тонким чутьем». Через Ли, а теперь и через Джеки он завязал контакт с самой влиятельной семьей в мире, с Кеннеди, носителями политической власти. Онассис любил публичность, а присутствие на яхте такой гостьи, как жена президента США, – реклама уникальная, ни за какие деньги не купишь. В его вечной борьбе за первенство со Ставросом Ниархосом это был великолепный козырь. И в Ли его привлекала именно ее близость к семейству Кеннеди, и он не прогадал.

Вся компания сошла на берег в родном городе Онассиса, Смирне (ныне Измир), где Ари поведал Джеки кой-какие подробности своей захватывающей биографии. Аристотель Сократ Онассис родился 20 января 1904 года в Каратассе, предместье Смирны, в семье зажиточного греческого коммерсанта, подданного Турции, Сократа Онассиса. От отца он унаследовал предпринимательские способности, а от дяди Александра – чисто греческие представления о страсти, любви, верности и мести. Его биограф писал: «Внешне он казался человеком тонким и цивилизованным, но внутри оставался необузданно-первобытным».

В 1922 году, во времена турецкой революции, когда армия разграбила Смирну, Ари уцелел, солгав, что ему всего шестнадцать лет, и став любовником турецкого офицера, который реквизировал их виллу. Затем ему удалось бежать, некоторое время он жил в Константинополе, Афинах и Неаполе, потом эмигрировал в Южную Америку. С палубы корабля молодой эмигрант видел огни Монте-Карло, местá, которые в один прекрасный день станут частью его империи. В Буэнос-Айресе Онассис сколотил состояние на торговле табаком, потом одновременно занялся морскими грузоперевозками, курсируя между Лондоном и Афинами, Буэнос-Айресом и Парижем. Он первый увидел в перспективе необходимость огромных танкеров для растущей торговли нефтью. К 1940 году Онассис, уже миллионер, обосновался в Нью-Йорке, а оттуда перебрался в Калифорнию, где вел жизнь голливудского плейбоя, укрепляя свою репутацию сердцееда. У него даже был короткий роман с любовницей Джо Кеннеди Глорией Свенсон.

В Нью-Йорке Аристотель положил глаз на Тину, дочку Ставроса Ливаноса, крупнейшего судовладельца, старейшину в бизнесе, где сам Онассис был новичком.

Когда Тина вышла за Онассиса, ей было семнадцать (ему – сорок шесть), и она воплощала собою секс и коммерческую выгоду. Вдобавок – с греческой точки зрения – у нее наверняка родятся здоровые дети. (За нею ухаживал и Ставрос Ниархос, но в итоге взял в жены старшую сестру Тины, Евгению; личное и деловое соперничество Ниархоса и Онассиса началось примерно в то время, когда они породнились.) Женитьба на Тине стала для Онассиса местью Ливаносу и Союзу греческих судовладельцев, которые не пустили его компанию в долю, когда речь шла о выгодной сделке с правительством США. На свадебном приеме, где собрались все конкуренты, друг и компаньон Онассиса Коста Грацос сказал ему: «Ты им отомстил». «Мне этого мало, – ответил Онассис. – Я из этих сукиных детей всю душу вытрясу. У меня война с этими гориллами». Заявление в духе Джека Кеннеди, и, как и Кеннеди, Онассис умел «прикармливать» журналистов, которые вскоре окрестили его Золотым Греком. В 1952 году он вместе с кучей гостей отправляется на китовую охоту, с борта его роскошного «Олимпик челленджера» они наблюдали бойню и даже стреляли из гарпунной пушки. В 1953-м, через тридцать лет после того, как Ари с эмигрантского судна видел вдалеке огни Монте-Карло, он стал владельцем компании SBM (Société des Bains de Mer et Cеrcle des Étrangers), которая фактически контролировала Монако и владела казино, гостиницей Hôtel de Paris, яхт-клубом и чуть ли не третью недвижимости.

Эта сделка принесла Онассису мировую известность. Теперь он был не просто богатым греком, в общественном сознании утвердился его имидж крупной знаменитости, мультимиллионера, загадочного и колоритного. Но Онассис на этом не остановился, он планировал следующую большую сделку – вторжение в эксклюзивное соглашение Aramco с Саудовской Аравией на добычу и транспортировку нефти. Прознав об этом через частного осведомителя, Ниархос разрушил план – предупредил американцев. Мало того, Онассису предъявили явно сфабрикованное обвинение в мошенничестве, что запятнало его репутацию в Соединенных Штатах. Однако в обществе он приобретал все больший вес; со своей базы в Монте-Карло он поймал самую крупную рыбу – Уинстона Черчилля. Затем в 1956 году Онассис многократно умножил свой капитал на Суэцком кризисе: когда из-за войны канал закрыли, Онассис оказался единственным крупным независимым перевозчиком, который располагал флотом, способным перевозить нефть вокруг мыса Доброй Надежды. Годом раньше он принимал Джона и Джеки на борту «Кристины», и ту встречу ни Джеки, ни он сам не забыли.

Фотографии первой леди, гуляющей по Измиру с Онассисом, опубликовали газеты по всему миру, что вызвало гнев брошенной Марии Каллас. «Четыре года назад, – говорила она подруге, – с ним рядом была я, и мне он рассказывал историю собственной жизни…» На Джеки рассказ Онассиса произвел впечатление, Аристотель казался ей Одиссеем, капитаном, странствующим по тем же морям. Он был опасным человеком, пиратом вроде Черного Джека. Вероятно, эта мысль запечатлелась в ее подсознании. Фотографии привлекли впимание американской публики к Онассису, даже излишнее, по мнению Джона Кеннеди. Он позвонил жене и пересказал ей, что пишут газетчики («великолепно освещенная шикарная яхта, веселые гости, изысканная еда и напитки», «расточительные застолья», «танцевальная музыка», «команда из шестидесяти человек, включая двух парикмахеров и музыкальную группу»). Джон не стал приказывать Джеки немедля возвращаться домой, но ждал ее возвращения к оговоренному сроку – 17 октября.

Однако президент сказал Брэдли, что, по его настоянию, Онассис приедет в США после 1964 года, не раньше, а «это доказывает, что он расценивал поездку жены как потенциально опасную для него политически». Но, по мнению Таки Теодоракопулоса, были и другие причины держать Онассиса подальше от США: «Дело в том, что в какой-то момент Стас намеревался жениться на Шарлот Форд, а Ли – выйти замуж за Онассиса. Кеннеди попросил их подождать до после выборов 1964 года». На вопрос, откуда он это знает, Теодоракопулос ответил: «Мне сказала Ли… а потом приключился Даллас, и Онассис стал охотиться за рыбкой покрупнее… Я так понял, что брак Ли и Стаса окончательно развалился. Не знаю, женился бы Онассис на Ли, но она бы за него точно пошла».

Ирэн Голицына подтверждает, что Джеки старадала от «чувства вины», понимая, что ее увеселительный круиз может политически навредить мужу. Однажды вечером она встретила Джеки, которая с бокалом шампанского в руке шла к себе в каюту (Ирэн занимала каюту напротив). «Я не собираюсь спать, напишу мужу», – сказала Джеки. Она писала Джону каждый вечер, и это были не просто отчеты о путешествии, но любовные письма, в которых она открывала мужу чувства, какие не могла высказать вслух. В этих письмах сквозила детская незащищенность Джеки, всегда присутствовавшая в их отношениях; она говорила о своей застенчивости, неуверенности, о том, как надеется на мужа и беспокоится об их жизни после Белого дома.

Роберт Уайт, который собирал материалы о Кеннеди, отмечал: «Эти письма демонстрируют огромную любовь Джеки к Джону». Она писала, как сильно скучает по нему, и фантазировала насчет их счастливого брака: «Думаю, мне повезло, что я могу скучать по тебе… Знаю, я всегда преувеличиваю, но мне жаль всех остальных женатиков… Я никогда вполне не представляла себе, какой огромный стресс ты испытываешь, причем постоянно, и, увы, здесь я ничем не могу помочь, так что сделаю единственное, что в моих силах, – буду думать о тебе…»

Джон с детьми встречал Джеки на аэродроме базы ВВС, когда она прибыла туда на «Каролине», личном самолете семьи Кеннеди. Коутс Редмон, жена одного из сотрудников Пентагона, оказалась свидетельницей их встречи. Она отметила, что Кеннеди, выйдя из машины, поправил корсет и скованной походкой направился к самолету: «Они обнялись, но как-то чопорно, официально… а дети, понятно, повисли у Джеки на шее. Она подстриглась по-новому, начес канул в Лету, это был новый стиль. На следующий день женщины всей Америки побежали в парикмахерскую».

Той осенью Джон как никогда нуждался в Джеки и семье. При всем внешнем блеске – вечеринках, океанских круизах в Хайаннисе и Ньюпорте, веселье в компании друзей – он чувствовал, что вот-вот потеряет почву под ногами, и в частной жизни, и в общественной. Его тайный мир грозил вырваться на поверхность. Видный дипломат Джордж Кеннан, видевший его тогда, отмечал, что он «страшно одинок, как бывают одиноки только люди на вершине власти…». Близились выборы 1964 года, а с политического фронта приходили почти сплошь скверные новости, чреватые опасностью. Проблемы внутри страны могли свести на нет триумф Кеннеди в международной политике, Договор о запрете испытаний ядерного оружия. 18 мая, после горячего выступления Кеннеди в поддержку гражданских прав, ему ответили убийством Медгара Эверса. Конгресс по-прежнему оставался неуправляем, унижая его резкими сокращениями программ помощи зарубежным странам. Во Вьетнаме складывалась кризисная ситуация, поскольку президентские советники были в полном разладе насчет политики касательно нынешнего непопулярного режима. «Господи, мое правительство просто разваливается», – сказал Джон Чарли Бартлетту. В конце августа борцы за гражданские права организовали марш на Вашингтон, который взбудоражил белых избирателей по всей стране. Кроме того, Джона мучили постоянные боли в спине. И с весны 1963 года в прессу упорно просачивались сведения о его романах, что грозило перерасти в секс-скандал, аналогичный делу британского министра Профьюмо.

Начиная с весны Джон и Джеки увлеченно читали отчеты о скандале с Профьюмо, которые президенту присылал Дэвид Брюс, посол США в Великобритании; по словам посла, это был «один из самых пикантных скандалов в современной политической истории». Джон Профьюмо, министр обороны в правительстве Макмиллана, завел роман с девятнадцатилетней девушкой по вызову, Кристин Килер, которая одновременно встречалась с Евгением Ивановым, сотрудником КГБ, прикрепленным к посольству СССР в Лондоне. Сначала Профьюмо все отрицал, но в июне ушел в отставку, признавшись, что обманул палату общин, и скандал стал достоянием общественности. В июне, когда во время поездки в Европу Кеннеди останавливался в загородном доме Макмиллана, шла третья неделя кризиса Профьюмо. Джеки писала, что муж был крайне огорчен перспективой падения настоящего героя; ему хотелось проявить участие, сделать Макмиллану что-нибудь действительно приятное и, наплевав на ограничения в бюджете Госдепартамента, он подарил леди Дороти золотой туалетный набор…» Несмотря на собственные проблемы и на то, что на публике Кеннеди бодрился, Макмиллана обеспокоил внешний вид Джона: кортизон изменил его лицо, оно казалось «одутловатым, очень нездоровым. Он страдал от боли, но держался молодцом. Я понятия не имел, что́ он испытывает. Он даже сидеть подолгу не мог, приходилось периодически вставать».

Щупальца скандала с Профьюмо протянулись через Атлантику, где Эдгар Гувер держал ухо востро. 29 июня New York Journal American напечатал статью под заголовком «Американский чиновник высокого ранга замешан в скандале с проститутками», где говорилось, что девушки по вызову – Сюзи Чан («красавица китайского происхождения») и Мария Новотни («завсегдатай лондонских вечеринок») – были вовлечены в занятия проституцией Гарри Аланом Тауэрсом, возглавлявшим в 1961 году в Нью-Йорке порочную сеть, и якобы вместе с Кристин Килер и Мэнди Райс-Дэвис стали частью «целой международной организации». Килер и Райс-Дэвис определенно провели восемь дней в Нью-Йорке в июле 1962-го, предположительно общаясь с «международной группой девушек по вызову, действующей на территории ООН». В телефонном интервью Мария Новотни заявила прессе: «Как и мистер Профьюмо, ваш чиновник тоже имеет доступ к правительственным секретам». Вдобавок ходили слухи, что Джон Кеннеди встречался с Килер в Нью-Йорке между 11 и 18 июля, но доказательств нет, хотя, судя по записям в журналах секретной службы и другим материалам, 17 июля Кеннеди не было ни в Белом доме, ни в Хайаннисе. На следующий день Килер и Райс-Дэвис улетели домой. 1 июля, через два дня после публикации упомянутой статьи, Бобби Кеннеди встретился с ее авторами, Домом Фраской и Джеймсом Хораном, о чем известил Гувера памятной запиской: «… министр юстиции имел беседу по поводу статьи в New York Journal American от 29 июня 1963 года, где утверждается, что американский чиновник высокого ранга связан с делом Профьюмо. На вопрос о личности этого чиновника репортер ответил, что это президент США, но означенные события имели место до его избрания на этот пост…» Прослушав кассету с записью беседы Фраски с Питером Эрлом из лондонской News of the World, в которой приняла краткое участие и Мария Новотни, Бобби спросил, единственный ли это источник обвинений по адресу президента, на что Фраска заявил, что располагает и «другими источниками конфиденциального характера», но не пожелал их открыть.

Летом 1963-го Вашингтону грозил скандал неменьшего масштаба, чем дело Профьюмо, – дело Эллен Ромеч.

На горизонте маячили выборы, и летом 1963-го в Министерство юстиции потоком хлынули доносы на Джона Кеннеди, в основном касавшиеся его отношений с действующими или бывшими девушками по вызову, сплошь бездоказательные. От своего информатора, проститутки по имени Глория, ФБР получило информацию о том, что они занимались сексом втроем: сама Глория, еще одна девушка и президент.

3 июля, через два дня после не слишком удачной беседы с Фраской и Хораном, Бобби получил от Гувера сообщение о другом доносе, на сей раз речь шла об уроженке Восточной Германии, Эллен Ромеч, которая «имела порочные связи с высокопоставленными правительственными чиновниками». В письме Гуверу Бобби поблагодарил ФБР за деликатные и тактичные действия и назвал дело Ромеч очередной попыткой выдвинуть голословные обвинения против видных персон. Однако 21 августа Ромеч, по требованию Госдепа, была депортирована в Германию, в сопровождении одного из бывших помощников Бобби.

Правда, дело на этом не закончилось. В сентябре пресса начала раскручивать истории о финансовых махинациях и злоупотреблениях в сенате; в центре внимания газетчиков оказался Бобби Бейкер, протеже Линдона Джонсона, ловкий управляющий Кворум-клубом на Капитолийском холме. Сенатский комитет по процедурным вопросам начал расследование всех аспектов деятельности Бейкера, а 26 октября репортер Кларк Молленхоф обнародовал информацию, что комитет намерен заслушать свидетельские показания касательно Эллен Ромеч и ее депортации из США. По словам дотошного биографа, Симора Хёрша, Бобби связался с Гувером, чтобы тот помог отвлечь комитет от Ромеч и тем паче не допустил ее возвращения в США. Несколько дней спустя Гувер обедал с президентом, и они, в частности, обсуждали Кворум-клуб и Ромеч, прикидывая, «кто может быть тайным Профьюмо в администрации Кеннеди…».

В своей книге «Темная сторона Камелота» (Dark Side of Camelot) Симор Хёрш писал, что один из старых друзей Кеннеди доставил Ромеч от Бейкера к президенту, по крайней мере, так Бейкер сказал Хёршу. Кроме того, Бейкер сообщил, что Ромеч болтала с ним о нудистских вечеринках у бассейна в Белом доме и что, по ее подсчетам, за лето она побывала у президента минимум раз десять. Если Бейкер говорил правду, то Кеннеди подвергал свою карьеру как никогда огромному риску.

Джеки вернулась из Греции в приподнятом настроении. 22 октября за ужином в Белом доме, где присутствовал Бен Брэдли с женой, Джон воспользовался тем, что он называл «Джекиным чувством вины», и спросил, не сможет ли она в ноябре поехать с ним в Техас. И Джеки согласилась, поскольку была готова сделать что угодно, лишь бы помочь мужу, и немедля сделала в ежедневнике напротив дат 21–23 ноября пометку «Техас».

Следующие выходные, 27–28 октября и 2–3 ноября 1963 года, Джеки впервые уговорила мужа провести с ней в Уэксфорде. Туда же она пригласила на 27-е Ирэн Голицыну, которая прилетела в Нью-Йорк повидать свою клиентуру. «Знаешь, – сказала ей Джеки, – Джон не любит эти места, ему по душе море, а сюда он приезжать не хочет». Они смотрели фильм из круиза на «Кристине» и памятные дебаты с Никсоном. С тех пор Кеннеди сильно изменился. «Он уже не был тем очаровательным плейбоем, – вспоминала Ирэн. – Мне он напоминал боксера перед выходом на ринг: лицо напряженное, взгляд сосредоточен. Он так задумался, что взял по ошибке мой бокал с шампанским и залпом осушил его». 10 ноября на уик-энд к Кеннеди приехали Брэдли. Джеки каталась на Сардаре, подаренном Айюб Ханом, а президент смешивал для гостей коктейли. За ужином говорили о предвыборных поездках – во Флориду, а затем в Техас. 15 ноября по приглашению Джеки прилетел Робин Дуглас-Хьюм и провел с нею целый вечер. Он нашел, что Джеки очень изменилась: казалась более спокойной, сдержанной и счастливой, чем раньше. «Почти совершенно исчезли смущение, подавленная фрустрация, язвительность и… резкость. За этот год она определенно “повзрослела”… И надменность ушла, уступив место новой скромности. Настроение стало ровнее, шутки – мягче, вспышки агрессии притихли…» Робин отнес эту перемену за счет улучшения отношений между супругами; рождение и смерть маленького Патрика сыграли роль катализатора, сблизив Джона и Джеки. «Она никогда не была счастливее», – писал Дуглас-Хьюм.

Джон, напротив, в том ноябре был серьезен, даже мрачен, что не укрылось от ближайшего окружения. Чарли Бартлетт вспоминал: «В нем чувствовалась тогда растущая напряженность, поскольку приближались выборы. Думаю, он понимал, что будет отнюдь не легко». Лора Бергквист, которая месяцем раньше брала у президента интервью, работая для Look над материалом о Джоне-младшем, вспоминала: «Президент казался очень серьезным, очень спокойным, но и хмурым. На грани печали». Через девять месяцев, когда вместе с Джеки готовила материал памяти Джона, Лора упомянула об этом в разговоре с Джеки, и та согласилась, что она подметила верно.

Главным поводом для беспокойства оставалась ситуация во Вьетнаме. Несмотря на присутствие в стране 16 тысяч «военных советников», посол США в Сайгоне Генри Кэбот Лодж 14 октября докладывал Кеннеди: в противостоянии с Вьетконгом Соединенным Штатам удается «лишь худо-бедно удерживать свои позиции». Кеннеди и его советники пришли к выводу, что правительство Нго Динь Зьема, коррумпированное, непопулярное, неэффективное с военной точки зрения, а теперь даже враждебное по отношению к Вашингтону, необходимо убрать, и начали стимулировать военный переворот. Тем не менее известие, что 1 ноября в Сайгоне Нго Динь Зьем и его брат были убиты в ходе вооруженного переворота, потрясло Кеннеди. Убийство и смерть постоянно присутствовали в его мыслях. 11 ноября, в День ветеранов, он посетил ежегодную церемонию у Могилы Неизвестного Солдата на Арлингтонском национальном кладбище. Потом, расхаживая среди воинских могил на холме над Потомаком, он сказал Роберту Макнамаре, министру обороны: «Это одно из красивейших мест на земле. Когда-нибудь я хотел бы лежать здесь…» Позднее Бобби Кеннеди говорил Уильяму Манчестеру, автору книги «Смерть президента» (Death of a President), что 19 ноября Джон звонил ему семь раз и был «довольно мрачен». Улетая в Гонолулу с Дином Раском и Макджорджем Банди на совещание по Вьетнаму, Кеннеди сказал Пьеру Сэлинджеру: «Хотелось бы не ездить в Техас». Во время приема в тот вечер Этель Кеннеди, наблюдавшая за происходящим, поняла, что Джона одолевают тяжелые мысли. Он откинулся на спинку кресла-качалки, подперев голову рукой, серые глаза смотрели в пространство. Председатель Верховного суда Дуглас в шутку воскликнул, что в Техасе будет несладко. Ответа не последовало, Кеннеди был погружен в собственные мысли. «Что его так занимает?» – подумала Этель. Когда группа собиралась пройти к лестнице, она подошла поздороваться. Раньше, какими бы сложными ни были его проблемы, президент всегда отвечал. Но не сейчас. Впервые за тринадцать лет он смотрел сквозь нее.

Перед отъездом в Даллас Кеннеди позвонил своей бостонской подруге. «Он тогда сказал мне кое-что странное, – вспоминала она. – Он сказал: “Знаешь, почему я люблю с тобой разговаривать? Тебе всегда интересно, что случится завтра и послезавтра, ты строишь планы… а вот я совсем не вижу завтра… совсем не вижу…”»

Конечно, Даллас отнюдь не дружественная территория. За неделю до выборов 1960 года Линдон Джонсон и его жена имели серьезную стычку с группой республиканцев, в том числе довольно важных персон, которые оплевали Леди Бёрд. В октябре 1963 года толпа улюлюкала, когда Эдлай Стивенсон выступал в Далласе с речью по поводу Дня ООН, и какая-то женщина ударила его по голове плакатом. Стивенсон и Стэнли Маркус, у которого он останавливался, отговаривали Кеннеди от поездки. Вопреки слухам Джонсон отнюдь не подталкивал Кеннеди ехать в Даллас, не желая, чтобы тот увидел, насколько мало его, Джонсона, влияние на соперничающие демократические фракции в Техасе, представленные злейшими врагами – консервативным губернатором Джоном Коннелли (личным другом Джонсонов) и либеральным сенатором Ралфом Ярборо. За три дня до прибытия президента, назначенного на пятницу 22 ноября, Коннелли, который не хотел, чтобы Кеннеди слишком подолгу находились на публике, яростно выступал против кортежа, считая, что Кеннеди надо прямо из аэропорта привезти в зал, где состоится официальный обед. Кенни О’Доннел сказал Биллу Мойерсу, одному из телохранителей: «Президент не собирается прятаться. Зачем тогда ехать, можно и отсюда выступить по телевизору». В тот же день был утвержден маршрут кортежа. Вашингтонский корреспондент Dallas Times-Herald, Элизабет Харрис, проследила, чтобы две далласские газеты опубликовали маршрут вечером в четверг 21 ноября и утром в пятницу 22-го.

23 октября Джеки ужинала в Белом доме с Альфанами, Рузвельтами и Ирэн Голицыной. Поездка в Даллас, казалось, не вызывала у нее беспокойства, хотя Стивенсон ее предостерегал. Они с Джоном долго обсуждали, что ей надеть. Джон хотел, чтобы она выбрала что-нибудь простое и элегантное: «На обеде будет множество богатых республиканок в норковых манто и с брильянтовыми браслетами… Покажи им, что такое по-настоящему хороший вкус». Джеки остановилась на ярко-розовом костюме от Chanel и шляпке-таблетке в тон.

Утром в четверг 21 ноября, в день отъезда, Эвелин Линкольн отметила, что Кеннеди казался весьма раздраженным. Первым делом он спросил, какая температура в Хьюстоне, где метеослужба накануне прогнозировала прохладную погоду. Эвелин уточнила в управлении ВВС, и ей сказали, что будет жарко. Вопреки обыкновению Кеннеди вспылил. «Он пришел в ярость, действительно рвал и метал», – вспоминала Эвелин. Он накричал на офицера на том конце линии. «Весьма необычно – и что он так вспылил, и что накричал на моряка». Еще он распекал Кенни О’Доннела: «Жарко! Понимаете, там жарко! А Джеки уже упаковала всю одежду. Неподходящую!» За несколько часов до отъезда в Даллас Кеннеди остро реагировал на все, что могло доставить неудобство Джеки. Вечером, когда они добрались до отеля в Форт-Уэрте, он рассердился на Мэри Галлахер, которая, замещая горничную, Прови, присоединилась к кортежу и приехала следом за Джеки, а не раньше, чтобы распаковать одежду. Как всегда, Джеки заставила всех ждать, пока ее причешут, и наконец в пальто и платье из белого букле поднялась на борт президентского вертолета. Было пасмурно, воздух насыщен изморосью, когда вертолет взял курс на авиабазу Эндрюс.

После пересадки в самолет Джон успокоился и достал бумаги из своего потрепанного портфеля, а через проход от него Джеки репетировала с Пэм Турнюр речь на испанском, с которой собиралась выступить перед Лигой латиноамериканских граждан Хьюстона. И Джон, и Джеки носили очки, но всегда скрывали это от публики. Джеки читала в очках с подросткового возраста, а Джон завел очки недавно. (Месяц назад в Уэксфорде Ирэн попыталась на прощание сфотографировать его в очках, однако Джон добродушно сказал: «Ирэн, ты отпугнешь от меня всех избирательниц…»)

В Сан-Антонио было жарко. Джеки пошла в спальню, переоделась в белое платье с черным поясом. Мэри Галлахер в новой для себя роли камеристки помогла ей с переодеванием, а потом переколола заколку в прическе, чтобы надеть вместо норковой шляпки черный берет. В дверь постучали. Это был Джон, вероятно желавший удостовериться, что Джеки будет готова вовремя. Она как раз причесывала щеткой волосы и воскликнула: «Что случилось, Джек?!» Он, не входя в комнату, ответил: «Да ничего, просто заглянул узнать, как ты». Джеки, со щеткой в руке, нетерпеливо бросила: «Со мной все в порядке».

Вечером в Хьюстоне, в отеле Rice, Джеки, переодеваясь к ужину в честь конгрессмена Альберта Томаса, диктовала Пэм Турнюр ответы на вопросы для пресс-конференции. Как обычно, она продумывала все на несколько шагов вперед. Когда вошел муж, она спросила, что бы он хотел на обед в воскресенье, когда к ним на Кейп приедет посол Лодж, без сомнения с докладом об ухудшении ситуации во Вьетнаме. Джон остановил выбор на перепелке, и Джеки без промедления продиктовала Мэри Галлахер полное меню, чтобы та передала инструкции Энн Линкольн: «Крабовый мусс с соусом, перепелка в горшочках, дикий рис, гороховое пюре… или иные зеленые овощи и желе из черной смородины. На десерт – что-нибудь легкое, по вашему усмотрению…»

Джеки уже хотела спуститься в бальный зал, где ей предстояло выступить с речью перед Лигой латиноамериканских граждан, как вдруг услышала в соседней комнате возбужденные голоса. Очевидно, Джон излагал вице-президенту свою точку зрения по поводу давней вражды между губернатором Коннелли и сенатором Ярборо, которая угрожала подпортить поездку. Когда взбешенный Линдон Джонсон ушел, Джеки спросила, что случилось.

Президент весело ответил: «Линдон есть Линдон. У него проблемы». Джеки резко обрушилась на Коннелли: «Невыносимо слушать, как он себя расхваливает. Вдобавок весь день тебя подкалывал!» Джон остался невозмутим: «В машине он только и говорил, что намерен обойти меня в Техасе. Ну и хорошо. Пусть. Ради всего святого, не цепляйся к нему, ведь я приехал сюда все уладить. Постараюсь, как говорится, усадить этих двоих в одну машину. Если они начнут огрызаться друг на друга, то никто вообще ни с кем не поедет». Они спустились вниз, и после спича Кеннеди Джеки, сильно нервничая, произнесла свою испанскую речь. Дэйв Пауэрс писал, что собравшиеся приняли ее очень тепло… Затем был ужин в «Колизее», а после ужина Кеннеди отправились в аэропорт и вылетели в Форт-Уэрт, куда прибыли в начале двенадцатого ночи. Перед сном Джеки заглянула к мужу, спросила, как он. Джон ответил: «Вымотался». Позднее он позвонил Джеки в номер: «Ты завтра со мной не вставай. Мне нужно до завтрака выступить с речью на площади перед отелем. А ты поспи. Завтрак в девять пятнадцать». Джеки пожелала ему спокойной ночи, потом аккуратно приготовила одежду на завтра – синюю блузку, сумочку в тон, туфли на низком каблуке, розовый костюм и шляпку-таблетку.

Возле отеля с пяти утра начали под дождем собираться толпы зевак. Джордж Томас разбудил президента и, пока тот принимал душ и брился, приготовил серый однобортный костюм, синий галстук и белую рубашку в тонкую серую полоску, специально заказанную в Париже у Пьера Кардена. Джон прошел по улице, поднялся на платформу грузовика, чтобы обратиться к собравшимся. Из толпы закричали: «А где Джеки?» Джон указал на окно на восьмом этаже: «Миссис Кеннеди собирается. – Он широко улыбнулся. – У нее на это уходит больше времени, чем у меня, зато она и выглядит лучше». Джеки не то забыла про завтрак, не то решила специально опоздать и явиться украдкой. Окинув критическим взглядом свое отражение в зеркале, она вздохнула: «Ох, Мэри, один день кампании прибавляет тридцать лет». С этими словами она протянула руку, чтобы Галлахер застегнула ей пуговки на коротких белых лайковых перчатках.

Джон внизу уже терял терпение. Несколько раз спросил: «Где миссис Кеннеди?» Велел поторопить ее и пошел в столовую один. Джеки появилась через двадцать минут и угодила в сущее столпотворение – толкотня, фотовспышки, восторженные возгласы техасцев. Ошеломленная ярким светом и шумом, она походила на испуганного олененка. Джек не зря ждал жену, она разрядила напряженную политическую атмосферу. Далекая от политики, она была просто звездой, которую всем хотелось увидеть. Ядовитый политический треугольник Коннелли – Ярборо – Джонсон интересовал только журналистов, обычная публика хотела увидеть Джеки. Когда Кеннеди завершил свой спич, трое нью-йоркских журналистов подошли к Дэйву Пауэрсу, и тот спросил их: «Разве Джеки не великолепна? Вы слышали когда-нибудь такие овации?» Корреспондент Wall Street Journal саркастически заметил: «А когда вы собираетесь попросить ее выпрыгнуть из торта?» На что получил резкую отповедь.

Джеки не стала бы выпрыгивать из торта, но готовилась участвовать в выборной кампании мужа. До отъезда в Даллас оставался час. «Неужели у меня есть целый час, чтобы просто посидеть? – недоверчиво спросила она. – Да, когда ты президент, проводить кампанию куда легче. Слушай, в этом году я поеду с тобой куда угодно». – «Как насчет Калифорнии через две недели?» – отозвался Кеннеди. «Непременно», – пообещала Джеки.

За завтраком произошел куда менее приятный разговор. О’Доннел листал Dallas Morning News и наткнулся на большое объявление в черной рамке, напоминающее некролог: «МИСТЕР КЕННЕДИ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДАЛЛАС!» Издателем газеты был тот самый Тед Дили, который в лицо назвал Кеннеди слабаком и заявил, что техасцам нужен вождь на белом коне, не чета Кеннеди, «ездящему на велосипеде Каролины». Статуя отца издателя была установлена на маленькой площади в центре Далласа, которая так и называлась – Дили-плаза. (Объявление поместило в газете местное отделение ультраправого Общества Джона Бёрча.)

О’Доннел показал объявление Джону, тот прочитал и, помрачнев, передал газету Джеки. Ей стало нехорошо. Джон медленно проговорил: «Да, в веселенькое же место мы едем…» Она задумчиво следила, как он расхаживает по комнате. «Знаешь, – как бы невзначай обронил он, – вчерашняя ночь чертовски подошла бы для убийства президента». Джеки не испугалась, ведь черный юмор всегда помогал ему справиться с неприятными ситуациями. «А что, – продолжал Джон, – шел дождь, темно, мы в толпе. Кто-нибудь мог бы принести с собой в портфеле пистолет. – Он изобразил выстрел. – А потом выбросил бы и пистолет, и портфель… и скрылся в толпе…»

Ярко светило солнце, когда в 11.38 самолет президента приземлился в Далласе. На верхней площадке трапа появились улыбающиеся Джон и Джеки, спустились на летное поле и подошли к ограждению, чтобы пожать руки ликующим зрителям. Джеки преподнесли букет красных роз на длинных стеблях, в отличие от привычного букета желтых роз, какими ее встречали всюду в Техасе. Репортер Newsweek спросил, нравится ли ей поездка, и Джеки с жаром заверила: «Все идет чудесно!» Ненаметанный глаз первой леди не заметил на заднем плане враждебных плакатов с орфографическими ошибками и группу старшеклассников, которые отпросились с уроков, чтобы освистать президента. Кеннеди сели в знакомый президентский Lincoln с открытым верхом. Кеннеди устроились на заднем сиденье, положив между собою розы, а на откидных сиденьях поместились губернатор Техаса Джон Коннелли и его жена Нелли. Дэйв Пауэрс в последнюю минуту проинструктировал Джеки: «Смотрите налево и машите людям с той стороны, президент будет смотреть и махать в другую сторону, так вы охватите больше избирателей».

Толпы по маршруту следования скандировали: «Джек! Джеки!» В мексиканском квартале каждый взмах руки первой леди в белой перчатке вызывал истерическое ликование. Солнце пекло нещадно. Джеки надела темные очки, но Джон тотчас попросил снять их. Она положила очки на колени, немного погодя снова надела, и снова Джон сказал: «Сними очки, Джеки». Это были его последние слова, обращенные к ней. В половине первого кортеж свернул на Элм-стрит, до места назначения оставалось около пяти минут. Нелли Коннелли сказала: «Мы почти приехали». На скорости одиннадцать миль в час Lincoln медленно приближался к темному туннелю за Дили-плаза. Джеки предвкушала прохладу. А рядом с нею Джон улыбнулся и поднял руку, чтобы помахать какому-то мальчугану.

И тут грянул резкий холпок выстрела.

Из показаний Джеки Комиссии Уоррена:

…По дороге я махала людям с левой стороны, а Джон – тем, что с правой, так что друг на друга мы почти не смотрели. Было очень жарко. Солнце слепило…

Вопрос. Вы помните, как свернули с главной улицы на Хьюстон-стрит?

Миссис Кеннеди. Простите, я не знаю названия улицы.

Вопрос. В одном квартале от здания Книжного склада.

Миссис Кеннеди. Помню, как миссис Коннелли сказала: «Мы скоро приедем». Мы увидели впереди туннель. Кортеж двигался очень медленно. Я еще подумала тогда, что в туннеле будет прохладно.

Вопрос. Вы помните, как свернули у склада с Хьюстон-стрит на Элм-стрит?

Миссис Кеннеди. Я не знаю названий улиц, но если вы имеете в виду улицу справа от Книжного склада, то да.

Вопрос. Да, там улица делает небольшой изгиб перед въездом в туннель.

Миссис Кеннеди. Верно. Миссис Коннелли как раз сказала президенту: «Вы никак не можете сказать, что жители Далласа встретили вас холодно».

Вопрос. И что он ответил?

Миссис Кеннеди. По-моему, он сказал… Не знаю, помню я это или где-то прочла… Что-то вроде «Конечно же нет» или что-то в таком духе. Машина ехала очень очень медленно, и людей вокруг было не слишком много… а потом… вы хотите, чтобы я рассказала, что случилось потом?

Вопрос. Да, если можно. Прошу вас.

Миссис Кеннеди. Видите ли, кортеж всегда создает много шума, потому что рядом мотоциклисты, и они все время газуют. В общем, я смотрела налево. Кажется, был еще какой-то шум, но он смешался с остальными шумами, и я ничего не поняла… Потом губернатор вдруг закричал: «О нет, нет, нет!»

Вопрос. Он повернулся к вам?

Миссис Кеннеди. Нет. Я по-прежнему смотрела влево, все время влево, только слышала все это. Губернатор кричал. А мой муж не издал ни звука. И я повернулась направо. Все, что я помню, – это лицо мужа, на котором застыло удивленное выражение, он поднял руку… должно быть, левую… И как раз когда я повернулась и посмотрела на него, я увидела фрагмент черепа, помнится, телесного цвета. Я подумала, что Джон выглядит так, будто у него болит голова. Вот что я увидела. Никакой крови.

А потом он сделал вот так [показывает], прижал руку ко лбу и упал ко мне на колени. Я тоже упала на него, повторяя: «Нет, нет, нет». Я хотела сказать: «Господи, моего мужа застрелили!» и «Я люблю тебя, Джек». Помню, я кричала, потом просто сидела, а его голова лежала у меня на коленях. Казалось, так продолжалось целую вечность.

Вы видели фото, где я вылезаю из машины. Я этого совершенно не помню.

Вопрос. Вы помните, как мистер Хилл пытался вам помочь?

Миссис Кеннеди. Я ничего не помню. Я просто сидела, вот так.

Потом послышался чей-то голос, а потом на переднем сиденье наконец поняли, что что-то не так, и кто-то, наверное мистер Хилл, закричал: «Скорее! В госпиталь!» А я просто склонилась и держала его…

Вопрос. Вы помните, сколько было выстрелов? Один или больше?

Миссис Кеннеди. Должно быть, два, потому что один заставил меня обернуться, когда губернатор Коннелли закричал. Сперва я думала, что выстрелов было три, и мой муж даже не вскрикнул, когда в него выстрелили, а губернатор Коннелли кричал. Потом я прочитала, что одна и та же пуля попала и в мужа, и в губернатора. Я все думала, что если бы смотрела вправо, то увидела бы, как первая пуля попала в него, и могла бы толкнуть его вниз, и вторая пуля прошла бы стороной. Но я услышала крик губернатора, оглянулась, а когда повернула голову, мой муж делал так [прижимает руку к шее]. В него попала пуля. Вот эти два выстрела я помню.

Я читала, что был и третий. Не знаю…

Два выстрела были точно.

Первая пуля вошла Кеннеди сзади в шею, задела правое легкое, пробила трахею и вылетела наружу, разорвав узел галстука, а затем ударила в спину сидевшего впереди Джона Коннелли и прошла навылет, задев также его запястье и бедро. Сначала он даже не заметил, что ранен, понял только, что стреляли из винтовки, и посмотрел через правое плечо, стараясь определить, откуда сделан выстрел. Рана президента не была смертельной, такой ее сделала реакция сотрудников спецслужб. Агент и водитель среагировали неправильно; водитель затормозил, увидев, что произошло, и тем самым дал снайперу, каким был Ли Харви Освальд, второй шанс. Когда Освальд выстрелил второй раз, расстояние до цели составляло всего восемьдесят восемь ярдов. Как писал Уильям Манчестер:

На лице президента застыло удивление. Джеки часто видела у него такое выражение, когда он размышлял над сложным вопросом во время пресс-конференции. Кеннеди взмахнул правой рукой, словно собираясь пригладить волосы, но движение осталось незавершенным. Рука бессильно упала… Он хотел ощупать макушку, а ее не было…

Описание этой сцены у Манчестера трагично и дано курсивом:

Lincoln продолжает снижать скорость. В машине царит ужас. Последняя пуля пробила Кеннеди мозжечок, нижний отдел головного мозга. Жаклин Кеннеди увидела, как отпадает зазубренный кусок черепа, не белый, телесного цвета. Сначала крови нет, но мгновение спустя она уже бьет фонтаном, заливая ее саму, обоих Коннелли, Келлермана, Грира, обивку салона, Клинта [Хилла], бегущего за автомобилем по обочине. Заднее сиденье Lincoln покрывают сгустки крови толщиной в ладонь, одежда президента насквозь пропитана кровью, розы в крови, тело Кеннеди бесшумно клонится в сторону жены, в лицо полицейского Харджиса, который едет на мотоцикле в полуметре от автомобиля, летят алые брызги… [Коннелли] оба залиты кровью Кеннеди; над поникшими плечами президента нависает большой осколок черепа, потом соскальзывает вниз. Джеки вскакивает на колени, перепачканные кровью мужа, и, повернувшись лицом к тротуару, кричит: «Господи, что они делают? Господи, они убили моего мужа! Джек! Джек!» Затем она неловко выбирается на багажник машины, вот-вот упадет на мостовую…

Относительно того, что Джеки делала дальше, версии расходятся. В фильме Абрахама Запрудера она выпрыгивает на багажник машины и тянет руку. Пыталась ли она спастись, движимая инстинктом самосохранения? Комиссии Уоррена она сказала, что ничего такого не помнит. Позднее рассказывала, что пыталась спасти осколок черепа Джона. Уильям Манчестер, который, опросив огромное количество людей, явно лучше других представлял себе, что произошло на самом деле, ограничивается драматичным описанием, добавив, что Хилл пытался вскочить в набирающий скорость Lincoln, схватил Джеки за руку и толкнул ее обратно в автомобиль. Манчестер писал: «Невозможно сказать, кто кого спас. Никто не помнит, а фильм Запрудера неубедителен».

Потрясенная Джеки скорчилась над телом мужа, обхватила его голову. Кровь и серое мозговое вещество запекались на белых лайковых перчатках. Она понимала, что муж умер. Человек умер. Рождалась легенда.

14

Очерк о мужестве

Она подала миру пример, как себя вести.

Генерал де Голль

Машина подъехала к госпиталю. В страшной суматохе Джеки сидела склонившись над Джоном, прижимая его голову к груди, словно пытаясь укрыть ее от окружающего мира. Только тихо всхлипывала. Леди Бёрд, которую сотрудники секретной службы сразу по прибытии спешно вывели из третьей машины, мельком заметила на заднем сиденье президентского «линкольна» «что-то розовое, похожее на груду цветов. Это была миссис Кеннеди, склоненная над телом президента…».

Спецагент Клинт Хилл тронул Джеки за плечо: «Миссис Кеннеди». Джеки справилась с душившими ее рыданиями и подняла голову. «Пожалуйста, – сказал Хилл, – мы должны передать президента докторам».

«Я его не отдам, мистер Хилл».

«Нам придется его забрать, миссис Кеннеди».

«Нет, мистер Хилл, вы же видите, он мертв».

С этой минуты, как утверждает Уильям Манчестер, который разговаривал не только с Джеки, но и со всеми возможными очевидцами, Джеки помнила всё.

Хилл сообразил, что ей хотелось спрятать размозженную голову президента. Он снял пиджак, Джеки накрыла им голову и следила, чтобы пиджак не съехал, пока тело перекладывали на каталку. Она бежала рядом с каталкой, крепко вцепившись в нее, словно могла удержать мужа, не отдать смерти, и разжала пальцы только на пороге операционной. Больше она ничего сделать не могла.

Джеки устало опустилась на складной стул в коридоре. Здесь же поставили стулья для Эвелин Линкольн, Мэри Галлахер и Пэм Турнюр, которые приехали, как только узнали о случившемся. Бетти Харрис вспоминала: «Миссис Кеннеди сидела там словно воплощение одиночества, в полном отчаянии. Как статуя. Я даже слов не подберу. Кругом царила неразбериха. Никто толком не знал, что произошло… Джеки молчала. Люди пытались заговорить с ней, но она не отвечала. Так и сидела, сложив руки на коленях… На ней были короткие белые перчатки, я смотрела на них и, помнится, подумала, надо же, перчатки в горошек, они ведь не подходят к розовому костюму… и вдруг я сообразила, что это кровь и мозг Кеннеди… она никому не позволяла прикоснуться к себе, не позволяла снять перчатки».

Дверь распахнулась, вышел высокий мужчина. Доктор Кемп Кларк, старший невролог. «Он наклонился к Джеки, что-то ей сказал, – рассказывала Бетти Харрис, – и она вдруг как бы съежилась… Он выпрямился, пошел ко мне, я встала, шагнула ему навстречу: “Доктор, ранение серьезное?” В ответ я услышала: “Летальное…”»

Сведения Манчестера отличаются от показаний Бетти Харрис и от устного рассказа лечащего врача Кеннеди, адмирала Бёркли. В суматохе и потрясении, царивших вокруг, большинство очевидцев запомнили происходящее чуть по-разному, а некоторые стали путать воспоминания с тем, что прочли впоследствии. По утверждению Манчестера, в какой-то момент Джеки, услышав в операционной голоса, подумала, что муж еще жив, и попыталась прорваться внутрь, но дорогу ей заступила медсестра. Джеки кричала: «Мне нужно туда!» Подошедший врач, адмирал Бёркли, предложил ей успокоительное. Джеки сказала: «Я хочу быть рядом, когда он умрет». Бёркли проводил ее внутрь. Джеки стала на колени в углу и начала молиться.

Джон лежал на операционном столе в одних трусах, белый от кровопотери. Бёркли вспоминал, что с первого взгляда понял: «Фактически он мертв, и вернуть его к жизни невозможно. Я уже говорил с врачами, которые делали все необходимое, чтобы спасти президента, если бы была надежда. Я дал им гидрокортизон [показанный при болезни Аддисона], который ввели внутривенно, назвал группу крови президента, хотя, на мой взгляд, все это было тщетно… он не жил». Затем Бёркли вышел и увидел Джеки. Они стояли рядом, меж тем как медики продолжали безнадежные попытки реанимации, пока один из них не сообщил, что «президент скончался. Я прошел в операционную, проконтролировал ситуацию и объявил время смерти. Затем вернулся к миссис Кеннеди и известил ее о кончине мужа. Мы оба прошли к президенту, прочитали молитву за упокой…». Официально Джон Фицджеральд Кеннеди скончался в госпитале, в 13.00. На самом деле он был мертв уже получасом раньше, когда вторая пуля Освальда пробила его череп.

Джон был слишком рослый для больничной каталки, и его мраморно-белые ноги высовывались из-под простыни. Джеки поцеловала их, потом поцеловала мужа в губы, позднее она говорила, что губы показались ей «красивыми». Ужасную рану скрывала повязка. Лицо Джона было без повреждений, спокойное, не отмеченное мукой, лишь застывшие глаза глядели расширенными зрачками в одну точку, с «жалостью», как Джеки сказала Манчестеру. Она сняла свое обручальное кольцо, надела ему на мизинец и стояла рядом, держа Джона за руку и с любовью вглядываясь в его лицо. Из церкви Св. Троицы приехал священник, отец Хубер, чтобы соборовать президента. Когда из похоронной конторы доставили бронзовый гроб, Джеки вышла в коридор.

Леди Бёрд Джонсон приехала в госпиталь и нашла Джеки у закрытых дверей операционной, где ее мужа клали в гроб. «Таких, как она, почему-то всегда представляешь себе защищенными, – вспоминала Леди Бёрд. – А она была совершенно одна. Мне кажется, я в жизни не видела столь одинокого человека. Я подошла, обняла ее, что-то говорила, наверное, что-то вроде “Господи, помоги нам”, потому что чувства, бушевавшие в моей груди, невозможно было передать словами».

Истерия разрасталась. Все шептались о заговоре – не то коммунистическом, не то бёрчистском. Спецагенты, приставленные к Линдону Джонсону, спешно отвезли его и Леди Бёрд в аэропорт. Между тем местные бюрократы всячески старались задержать тело президента в Далласе впредь до завершения всех формальностей. Джеки не догадывалась, что с той минуты, как тело президента привезли в госпиталь, уже сформировались два лагеря и начались боевые действия, которые продолжатся и при новой администрации. По утверждению Бетти Харрис, «люди Кеннеди не просто негодовали оттого, что их любимый Джек убит на родине ненавистного Линдона Джонсона, но буквально винили Джонсона в его смерти. Их реакция была резкой, иррациональной, злой… Что происходило в голове миссис Кеннеди, одному Богу известно. Я не стану строить домыслы, могу только сказать, что она куда лучше держала себя в руках, чем Ларри [О’Брайен] или Кенни [О’Доннел]. После такого удара она не утратила способность мыслить, примером чему эпизод с кольцом. Позднее, когда в операционную внесли гроб, Джеки встрепенулась, а когда гроб вынесли, встала, положила на него руку и так и шла… В тот миг она еще не собиралась с ним расстаться. Казалось, она привязана к гробу, привязана к мужу…» Джеки села в катафалк рядом с гробом, замкнувшись в своем мирке наедине с Джеком, не обращая внимания на столпотворение вокруг.

Адмирал Бёркли, Клинт Хилл и еще один агент втиснулись в катафалк позади Джеки, еще три агента сидели впереди. По дороге Бёркли отдал Джеки две умирающие красные розы из того букета, который ей вручили в аэропорту, он вынул их из мусорной корзины в операционной. Джеки молча взяла цветы и сунула в карман. В аэропорту, выгружая тяжеленный гроб из машины и поднимая на борт номер один, друзья Кеннеди изрядно его поцарапали.

Уже в самолете Джеки умылась и причесала волосы. Чистую одежду, которую кто-то заботливо положил на кровать, она оставила без внимания. Затем, по-прежнему в розовом костюме, перепачканном кровью, Джеки стояла рядом с Джонсоном, который произносил президентскую присягу, положив руку на маленькую черную Библию из спальни Джона. Джеки была как в трансе. На исторической фотографии она стоит, опустив глаза, ничего не видя перед собой. Трагическая сцена, запечатленная на снимке, обошедшем весь мир, лучшая иллюстрация к словам, которые Джонсон произнес четыре дня спустя: «Джон Кеннеди сказал: “Давайте начнем”, а я говорю: “Давайте продолжим”». На том фото встретились прошлое и будущее.

Но не все спешили приветствовать будущее. Хотя открытой враждебности не наблюдалось, присутствующие явно разделились на два лагеря: лагерь нового президента, собравшийся в главном салоне, и лагерь погибшего лидера в хвостовом отсеке. Джеки сидела у гроба вместе с «ирландской мафией» – Пауэрсом, О’Брайеном и О’Доннелом. Это напоминало ирландские поминки: друзья Кеннеди пили виски и вспоминали прошлое, а Джеки, словно в трансе, слушала рассказ Дэйва Пауэрса о последнем визите Кеннеди в Хайаннис, где он все воскресенье 20 октября провел с отцом.

На следующее утро, когда президента уже ждал вертолет, а посол выехал в инвалидной коляске на веранду проводить его, Джон подошел к отцу, обнял и поцеловал в лоб. Потом пошел было прочь, но обернулся, взглянул на отца, вернулся и поцеловал его второй раз. Ничего подобного Дэйв раньше не видел. Такое впечатление, сказал он Джеки, будто президент чувствовал, что видит отца в последний раз. Когда они сели в вертолет, Джон посмотрел в окно на фигуру в инвалидной коляске, и впервые за все годы знакомства Дэйв увидел у него в глазах слезы. Президент грустно сказал: «Он сделал все это возможным, и посмотри теперь, что с ним стало». Пауэрс и О’Доннел рассказали Джеки, как в те же выходные, субботним вечером, ездили на могилу Патрика в Бруклине и президент, глядя на место захоронения новорожденного сына, сказал, что ему, наверное, там очень одиноко. Джеки медленно кивнула и проговорила: «Теперь они будут вместе».

Сидя в самолете, Джеки представляла себе детали похорон мужа. Ей вспомнилось, как он рассказывал о поездке в Ирландию этим летом («самая веселая поездка в жизни»), о том, как его поразили военные курсанты на церемонии возложения венков. Джеки решила, что на похоронах мужа тоже будут курсанты, а еще шотландские волынки…

Она приняла еще не одно важное решение. Во-первых, наотрез отказалась снять юбку в пятнах крови Джона. «Нет, – твердо сказала она. – Пусть видят, что они наделали». По той же причине она отказалась выносить гроб с телом Кеннеди втайне от журналистов и телекамер. «Все будет как обычно, – сказала она. – Пусть видят, что они наделали».

В самолете адмирал Бёркли сказал, что необходимо сделать вскрытие и он готов выполнить эту задачу там, где она укажет. Джеки ответила, что в этом нет необходимости, но Бёркли возразил, что вскрытие – обязательная процедура, и тогда Джеки остановила свой выбор на военно-морском госпитале Бетесда в Мэриленде, поскольку Джон служил на флоте.

Ночью, когда борт номер один приземлился в Вашингтоне, Бобби стрелой взлетел по трапу, вбежал в салон и протолкался между Джонсонами и их свитой, бормоча: «Где Джеки?» Он обнял жену брата: «Я с тобой!» Бобби всегда был рядом, когда Джеки в нем нуждалась. Вместе, рука об руку, они стояли в лучах прожекторов у пандуса. Свет заливал бронзовый гроб и уродливые пятна крови на юбке и на ногах Джеки. Трехтысячная толпа молчала. Джеки добилась того эффекта, какого хотела.

В этот миг Кеннеди был героем, а нового президента, Линдона Джонсона, не замечали, как он позднее говорил одному из коллег. «Когда самолет приземлился, – писал биограф Дэвид Хейман, – Кеннеди вынесли гроб, погрузили в машину, забрали миссис Кеннеди и уехали, на Джонсона никто даже внимания не обратил. Но он сказал, что готов подставить другую щеку: “Что я могу поделать? Я не хочу воевать с семьей, а аура Кеннеди важна для всех нас”».

Джеки и Бобби сидели у гроба, друг против друга, пока «скорая» ехала в военно-морской госпиталь Бетесда, где будет проведено вскрытие. Она говорила без остановки двадцать минут, изложив все, что произошло. По ее желанию за рулем был Билл Грир, который в Далласе вел Lincoln, тем самым Джеки дала понять, что не винит его в случившемся. В Бетесде ее и Бобби проводили на семнадцатый этаж, где собрались родственники и друзья, пока Бёркли и команда военных врачей делали вскрытие. Все в ужасе умолкли, когда вошла Джеки, по словам Бена Брэдли, «потерянный, обреченный ребенок, в этой страшной юбке, безмолвная, словно сожженная заживо». Бобби все взял на себя: «Он показал себя с наилучшей стороны, был подавлен, но поддерживал Джеки и всех подбадривал, хотя сам чувствовал себя паршиво». Именно Бобби сообщил Джеки, что убийца пойман: «Говорят, он коммунист». Господи, какой абсурд, подумала Джеки, ведь это лишает его смерть всякого смысла. Она обернулась к матери: «Ему даже не дано умереть за гражданские права, выходит, стрелял какой-то дебильный коммунист». Приехала Этель. Ревностная католичка, она не преминула сказать Джеки, что брат отправился прямо на небеса. Джеки вздохнула: «Хотелось бы мне так же верить в Бога, как ты, Этель. – И добавила: – Бобби такой молодец». Этель с необычным для нее великодушием ответила, что Бобби всегда ей поможет. Джеки раз за разом пересказывала события в Далласе – Роберту Макнамаре, Тони Брэдли, – словно могла таким образом избавиться от кошмара.

Джанет Окинклосс взяла на себя заботу о внуках, которых вместе с няней отвезли в ее джорджтаунский дом. Джеки хотела, чтобы детей вернули в Белый дом, по возможности не нарушая режим их дня. Джанет решила, что вечером Мод Шоу должна сказать Каролине, что произошло с ее отцом. Джон-младший подождет до утра. Мод Шоу вспоминала:

Мне было очень грустно, когда я укладывала Джона и читала с ним молитвы. Потом я пошла к Каролине. Присела на краешек кровати и почувствовала, как к горлу подступает комок. Я начала читать ей сказку (она любила сказки на ночь), но после нескольких абзацев уже не разбирала слов, слезы застилали глаза. Каролина посмотрела на меня и нахмурилась: «Что такое, мисс Шоу? Почему вы плачете?» Я обняла ее. «Я не могу сдержать слез, потому что должна рассказать кое-что очень печальное». И я рассказала о случившемся с ее отцом. Ужасные минуты, для нас обеих.

Как писал Уильям Манчестер, Мод Шоу сказала девочке: «Твоего папу застрелили. Врачи забрали его в больницу, но помочь не смогли… Теперь он на небесах, присматривает за Патриком. Патрику было там очень одиноко, а сейчас они вместе».

Каролина уснула в слезах, Мод Шоу сидела рядом. Позже девочка спросила няню, велит ли Бог папе что-нибудь делать, и Мод ответила, что Господь сделает его ангелом-хранителем для нее, Джона и мамы и что папа всегда будет любить их…

В госпитале Бетесда все решения принимал Бобби. Джеки рассказывала о случившемся и больше ни о чем думать не могла. Когда он спрашивал, что нужно сделать, она коротко отвечала: «Посмотри в путеводителе». Там действительно была иллюстрация – похороны Линкольна. В итоге Бобби раздал поручения Артуру Шлезингеру, Ричарду Гудвину и Уильяму Уолтону. Уолтон разыскал и изучил описания похорон Линкольна. По плану в субботу тело будет выставлено для прощания в Белом доме, в воскресенье его перевезут в ротонду Капитолия, а в понедельник состоятся церковная панихида и похороны. Ночью Уолтон с Сарджентом Шрайвером и кучей помощников стали готовить Восточный кабинет к церемонии прощания, закутывая люстру черным крепом и срезая для украшения огромные ветви с магнолий Эндрю Джексона.

Вскрытие закончилось. Бёркли снял с пальца президента кольцо и вернул Джеки. Пока гримеры в морге приводили президента в достойный вид, «ирландская мафия» отправилась к похоронщику за новым дорогим гробом красного дерева, взамен поврежденного. Наверху Джеки в это время спорила с Бобби и Макнамарой, как выставлять Джона – в открытом или в закрытом гробу. Джеки не хотела открытый гроб, но они настаивали, что глав государств всегда хоронят именно так. Позднее, когда гроб с телом установили в Восточном кабинете, друзья, увидев тело, тоже высказали свое мнение. Большинство считали, что зрелище «жуткое», «восковая кукла, совершенно непохожая на президента», и решено было гроб все же закрыть. Джеки с облегчением сказала: «Это был не Джон, а экспонат из музея мадам Тюссо». Преклонив колени у гроба, она зарылась лицом во флаг, которым его накрыли.

Джанет и Хьюди Окинклосс остались по просьбе Джеки в Белом доме и ночевали в спальне Джона. В семь утра пришла Каролина с большим игрушечным жирафом, подарком отца, а следом и Джон, волоча за собой какую-то игрушку. Джанет вспоминала: «Каролина подошла к кровати и ткнула пальчиком в фотографию отца на первой полосе газеты: “Кто это?” – “Твой папочка”, – ответила я. А она сказала: “Он ведь умер, да? Его застрелили?” На ее личике застыло необычное выражение. Она очень любящая и участливая девочка».

В спальне Джеки доктор Уолш сделал ей второй успокоительный укол, потому что первый не помог. На сей раз он ввел полграмма амитала. Она еще немного поплакала и уснула, правда ненадолго. В восемь утра проснулась и сразу же принялась обдумывать предстоящие хлопоты. Около десяти она пошла за детьми, чтобы вместе с ними помолиться у гроба Джона. Затем состоялась приватная панихида, которую отслужил старый друг Джо Кеннеди, отец Кавано; присутствовали родственники и друзья: Брэдли и Бартлетты, Сполдинги, Сисси и Дэвид Ормсби-Гор и др. Сардж Шрайвер вспоминал: «Джеки и Каролина стояли на коленях рядом, а когда кончили молиться и встали, Джеки обернулась – на ее лице застыла мука. Каролина погладила мать по руке, глядя на нее с любовью и пытаясь хоть как-то утешить». Затем Джеки с поистине невероятным самообладанием поблагодарила в отдельности каждого из пришедших. Сисси Ормсби-Гор она сказала, что они с Джоном планировали попросить ее стать крестной матерью Патрика. Потом, словно это все еще входило в ее обязанности, она со старшим церемониймейстером Дж. Б. Уэстом обошла заново отделанные помещения, задержавшись в Овальном кабинете, который как раз закончили к возвращению Джона из Далласа.

Теперь предстояло срочно решать, где хоронить Кеннеди. Его родные и «ирландская мафия» предпочитали семейный участок на кладбище в Бруклине (Массачусетс). Юнис, приехавшая с Кейп-Кода, где была с отцом и Тедди, сказала: «Мы все будем лежать вокруг папы в Бостоне». Боб Макнамара не забыл слова президента, произнесенные в День ветеранов, и настаивал на Арлингтонском кладбище. Джеки согласилась с ним, возможно вспомнив, как двадцать лет назад впервые приезжала туда с Юшей. Под проливным дождем родные Кеннеди посетили кладбище, и прекрасный вид, открывавшийся оттуда на Вашингтон, покорил их сердца. Сама Джеки оставалась на кладбище пятнадцать минут. Выбор был сделан: Арлингтон.

Погода в тот день была прескверная: холодный дождь, ветер, гром и молнии. Рейчел Меллон прилетела с Антигуа в Нью-Йорк, а затем уже на личном самолете в Вашингтон. В иллюминаторы она смотрела на «вспышки молний и хлещущий дождь со шквальным ветром – шторм под стать обстоятельствам». Рейчел вошла в Восточный кабинет, где стоял гроб. «Слезы лились не переставая. Казалось, рухнули все надежды юности, и сама юность погибла. Эта страна словно бы совершила некое символическое убийство». Дж. Б. Уэст сказал ей, что Джеки просила сделать цветочные композиции для украшения гроба в Капитолии, в соборе Св. Матфея, где пройдет панихида, и на Арлингтонском кладбище.

Вечером в субботу 23 ноября доктор Уолш сделал Джеки еще одну инъекцию амитала. Перед тем как лечь в постель, она позвала Бобби: «Мне нужно утром увидеть Джона, я хочу попрощаться и положить кое-что в гроб». Бобби обещал зайти утром и проводить ее в Восточный кабинет. Когда он ушел, Джеки написала последнее любовное письмо мужу, положила в конверт и запечатала. Несмотря на амитал, спала она плохо, все время ворочалась и звала Джона. Бобби позвонил Ормсби-Горам, попросил приехать и побыть с Джеки. В воскресенье тело Джона в последний раз покинет Белый дом – еще один шаг к разлуке навсегда. Джеки попросила Каролину написать отцу письмо, затем Каролина нацарапала еще несколько строчек, водя рукой братишки. Джеки положила в гроб свое письмо и письма детей, а также дорогие запонки, свой подарок мужу, и одну из его любимых вещиц – вырезанную на слоновой кости президентскую печать, которую подарила ему на Рождество 1962-го. Бобби в свой черед положил в гроб булавку для галстука и серебряные четки, которые Этель подарила ему на свадьбу. Джеки отрезала прядь волос мужа и вышла. Мэри Галлахер вспоминала, что Джеки никогда не выглядела хуже: «Она плакала и с трудом стояла на ногах, Бобби ее поддерживал, ведь казалось, она вот-вот упадет».

Джеки еще не знала, что, когда она собиралась спуститься к гробу мужа, Джек Руби застрелил «дебильного коммуниста» Ли Харви Освальда в гараже далласской тюрьмы и Освальда привезли в тот же госпиталь, что и президента, но в соседнюю операционную. Канал NBC транслировал сцену убийства. Перед отъездом в Капитолий президент Джонсон мрачно сказал Бобби, что теперь у США дурная слава.

Джеки появилась на ступеньках Белого дома, держа за руку и детей. Ее вело чутье к театральности. Хотя обычно она избегала показывать детей, сейчас они были нужны для трагического триптиха – вдова и двое сирот. На глазах у всего мира Джеки, как выразился Джо Олсоп, стояла «в лучах истории». В Капитолии, после речей, Джеки снова взяла дочку за руку и сказала: «Мы попрощаемся с папой и поцелуем его на прощание, скажем, как мы его любим и как будем всегда скучать по нему». Копируя мать, малышка стала на колени и поцеловала флаг, которым накрыли гроб, потом ее ручка скользнула под полотнище, словно она хотела в последний раз прикоснуться к отцу.

В Белом доме, который Стас Радзивилл позднее описывал как «Версаль после смерти короля», Джеки сумела взять себя в руки и принять несколько важных решений, касающихся завтрашних похорон и ближайшего будущего ее семьи. Ей некуда было ехать из Белого дома, но на помощь пришли друзья. Дэвид Ормсби-Гор предложил перевести Каролинин детский сад в британское посольство. Кеннет Гэлбрейт обсудил проблему жилья Джеки с Авереллом Гарриманом, и тот сказал, что предоставит ей свой дом, а сам с женой переедет в отель. Тем временем Джеки продумывала детали похорон: кто где сидит, кто произносит речи, кто читает отрывки из Библии. Макджордж Банди, с которым она советовалась, говорил: «Все было правильно, вообще все, что Джеки делала в те дни, было правильно» Именно Джеки решила, что у могилы будет гореть Вечный огонь. Она обсудила с Рейчел Меллон цветочные композиции в соборе и на могиле. В итоге Рейчел украсила собор Св. Матфея двумя простыми синими вазами из Белого дома, поместив их на подставки и наполнив маргаритками, белыми хризантемами и вьюном. Она учла пожелание Джеки насчет огромного количества венков, которые пришлют люди. Джеки велела сложить их подальше от могилы: «Когда умер Патрик, ты прислала красивую маленькую корзинку. И я хочу, чтобы на могиле стояла одна плетеная корзинка с букетом из Розария. Только эти цветы, и никаких других».

Из Лондона прилетела Ли, на следующий день в Вашингтон прибыл Стас. Ли пригласила Онассиса. Он находился в Гамбурге и, узнав об убийстве, сразу позвонил Ли. Когда она пригласила его, он напомнил, что Кеннеди не хотел видеть его в Штатах до выборов 1964 года, но Ли возразила, что это вряд ли имеет теперь значение. На следующий день Онассис получил от Энджира Биддл Дьюка официальное приглашение на похороны – в качестве гостя Белого дома. Мэри Галлахер очень удивилась, увидев Джеки в холле под руку с незнакомым ей джентльменом; позднее горничная, Прови, сказала ей, что это Онассис. Его присутствие осталось практически незамеченным, однако о его визите коротко упомянул дотошный Уильям Манчестер.

Вечером в воскресенье 24 ноября, после того как тело Джона перевезли в Капитолий, все ужинали в Белом доме: Роуз Кеннеди – наверху, вместе со Стасом; Джеки, Ли и Бобби – в гостиной Джеки; остальные Кеннеди с гостями (Макнамарой, Филлис Диллон, Дэйвом Пауэрсом и Онассисом) – в семейной столовой. Этот ужин превратился в ирландские поминки, когда много пьют и шутят. Объектом шуток стал Онассис, якобы у него на яхте барные табуреты обиты кожей с китовой мошонки. Позднее к ним присоединился Бобби. Он подготовил официальные бумаги, по условиям которых Онассис должен отдать половину своего состояния на помощь бедным в Латинской Америке. Онассис подписал бумаги по-гречески.

Вечером, после приватного визита в Капитолий, Джеки сделали очередной укол амитала. Она лежала на Джековой половине кровати, на твердой доске, и забылась тревожным сном всего на четыре часа.

В понедельник 25 ноября утро выдалось холодное и ясное. Джеки приняла спонтанное решение идти за лафетом, на котором установлен гроб. По традиции, пешком шли только мужчины, женщины ехали позади, в автомобилях. Решение Джеки стало кошмаром для спецслужб: ведь не только она и другие Кеннеди легко могли стать мишенью убийцы, но и главы государств и правительств со всего света, например генерал де Голль, император Эфиопии, принц Филипп герцог Эдинбургский, советский министр Микоян и многие другие. Нового президента Джонсона отговаривали идти пешком, однако он никого слушать не стал. По его адресу поступало множество угроз, но, раз вдова идет пешком, остальным негоже трусить. Кроме того, в процессии шел блестящий от пота вороной мерин, который вез меч в ножнах и вдетые в стремена задом наперед сапоги покойного главнокомандующего. По иронии судьбы, мерина звали Черный Джек, хотя Джеки об этом не знала. Джеки шла, отгородившись от мира черной вуалью. По обе стороны от нее шагали братья мужа, а за ее спиной – длинная процессия. Как писал один из журналистов, «Жаклин Кеннеди двигалась с достоинством, которое невозможно описать словами, не менее величественная, чем те императоры, королевы и принцы, что шли за нею». Леди Джин Кэмпбелл телеграфировала в редакцию лондонской Evening Standard, что «Джеки дала американскому народу то, чего ему всегда не хватало, – величие».

В соборе маленький Джон, которому в тот день исполнилось три года, заплакал: «Где мой папа?» Дважды во время службы Джеки начинали душить рыдания, но ее успокаивала Каролина: «Мамочка, не плачь, я о тебе позабочусь». Даже кардинал Кушинг плакал к концу церемонии и перешел с латыни на английский: «Пусть ангелы, дорогой Джек, проводят тебя в рай…» Джеки старалась взять себя в руки. Потом к ней подвели сына. Она вспомнила, как Джон играл с мальчиком в солдатики, и прошептала: «Можешь отдать честь папе, Джонни». Трехлетний малыш, отдающий честь покойному отцу, запомнился всем, кто это видел.

Во время похорон президентский борт номер один пролетел над Арлингтонским кладбищем, и пилот в знак уважения качнул крыльями. На кладбище, когда гроб опускали в могилу, Джеки вцепилась в покрывавший его флаг. Мак Банди писал: «Конец церемонии в Арлингтоне был как падение занавеса или обрыв туго натянутых струн…»

15

Рыцари Камелота

Редко когда, если такое вообще случалось, в демократической стране так умело создавалось житие – тридцатитрехлетней вдовой и в ее интересах.

Найджел Гамильтон

Наутро после похорон Джеки написала письмо новому президенту Линдону Джонсону:

Дорогой мистер президент!

Спасибо, что вчера Вы шли с нами за гробом Джона. Вы не обязаны были это делать – я уверена, многие Вас уговаривали не рисковать, – и тем не менее Вы не послушались.

Спасибо за письма детям. [Вечером в пятницу, в день убийства Кеннеди, новый президент написал от руки два письма детям Кеннеди.]

Но больше всего я хочу поблагодарить Вас за то, как Вы и Ваша супруга относились ко мне и когда Джон был жив, и сейчас, когда Вы стали президентом.

Думаю, отношения между семьями президента и вице-президента часто бывают натянутыми, по крайней мере, история дает много таких примеров. Однако Вы всегда были правой рукой Джона, и мне кажется, Вы совершили необычайно благородный поступок, когда стали вице-президентом рядом с человеком, который в свое время работал под Вашим началом и которого Вы учили.

Более того, мы дружили, все четверо. Я ценю все, что Вы сделали для меня как друг, ценю приятные минуты, какие мы пережили сообща. Знаете, еще до того как партия выдвинула кандидатуру Джона, я считала, что Леди Бёрд должна стать первой леди… Впрочем, мне незачем рассказывать Вам о достоинствах Вашей супруги. Она очень мне дорога, и я очень ее люблю…

Отношения между Джеки и Джонсонами никогда не были ближе, чем в тот период. Джеки не разделяла антипатию, которую питали к Линдону Бобби и вся кеннедевская свита, собравшаяся в Хикори-Хилле. Друг Джека, Хью Сайди, вашингтонский корреспондент Time и Life, часто бывавший в Хикори-Хилле, пришел в ужас от насмешек, какими там осыпали Джонсона. В октябре 1963 года друзья подарили Бобби куклу вуду, изображавшую Джонсона, и очень веселились по этому поводу. Джон и Джеки знали, сколько унижений и разочарований несет с собой вице-президентство.

Джон старался как можно больше вовлечь Джонсона в работу администрации, а Джеки делала все возможное, чтобы Джонсоны участвовали в светских приемах, и в подходящих случаях приглашала и их дочерей. Так, Джеки обратилась к Линдону с просьбой произнести приветственную речь на ужине в честь Андре Мальро 10 мая. По словам Артура Шлезингера, Джон и Джеки относились к Джонсону с изрядной долей симпатии, а Леди Бёрд часто брала на себя те задачи, которые не успевала выполнить первая леди.

Джеки могла подтрунивать над миссис Джонсон из-за того, что та беспрекословно подчинялась своему норовистому и требовательному мужу («Она будет ползать на четвереньках и есть траву на Пенсильвания-авеню, если Линдон скажет»), но при этом уважала ее за силу и цельность характера. Джеки высоко ценила, что новый президент и его жена разрешили ей оставаться в Белом доме столько, сколько она захочет. Репортеры без конца донимали Леди Бёрд вопросами, когда же Джеки покинет резиденцию, на что она отвечала: «Видит Бог, я бы хотела утешить миссис Кеннеди, но, по крайней мере, могу обеспечить ей комфорт». Линдон Джонсон говорил, что Джеки вела себя «очень достойно».

Бобби считал, что перед отлетом из Далласа Джонсон «оскорбил» Джеки, задержав самолет на летном поле и «заставив ее слушать присягу», и это подлило масла в огонь его ненависти к «узурпатору». Сама Джеки никогда недовольства не выражала и определенно понимала важность своего присутствия. Джонсоны и Джеки старались сохранить теплые отношения. Джеки нашла в себе силы по телефону поздравить президента с Днем благодарения 28 ноября, а Линдон в ответ на этот жест прислал рукописную записку: «Вы замечательная женщина и навсегда останетесь в сердце истории. Мне очень жаль, что все так получилось и я теперь здесь, но такова воля Всевышнего, и теперь мы с Леди Бёрд нуждаемся в Вашей помощи. Мы Вас любим и будем любить всегда…»

Чарли Бартлетт вспоминал: «Джеки любила Линдона, и он к ней тоже прекрасно относился… а вот Бобби ненавидел Джонсона всеми фибрами души… Джеки посмеивалась над братом мужа. “Он заставил меня надеть траур и пойти к Джонсону просить переименовать мыс Канаверал”. Кеннеди стремились извлечь из сложившейся ситуации максимум выгоды. И использовали Джеки, что очень ее забавляло». (27 ноября, через пять дней после убийства, Джеки нанесла получасовой визит Джонсону в Овальном кабинете и попросила его увековечить память мужа в осуществлении космической программы. В результате Джонсон принял решение переименовать мыс Канаверал в мыс Кеннеди. Позднее Джеки сожалела об этой своей просьбе: «Если бы я знала, что мыс носил свое название со времен Колумба, я бы никогда этого не сделала». Но для Кеннеди, которые думали только о политике, переименование мыса Канаверал было важно в свете обещания Джона, что в течение ближайших десяти лет американцы высадятся на Луне.)

Джон хотел, чтобы его, библиотека была копией кабинета в Белом доме, где центром композиции являлся массивный резной стол, некогда принадлежавший президенту Хейсу. (Этот стол стал частью иконографии Кеннеди благодаря фотоснимкам, где двухгодовалый Джон-младший сидит под ним, меж тем как отец работает.) Куратор Белого дома Джеймс Кетчем вспоминал: «В день убийства я занимался тем, что миссис Кеннеди просила меня сделать недели три назад, а именно связаться со Смитсоновским институтом и выяснить, кто может изготовить такой же стол для Президентской библиотеки». Теперь Кеннеди всячески пытались заполучить оригинал. Кетчем вспоминал: «22 ноября президента Кеннеди убили, новым президентом стал мистер Джонсон, который в один из первых дней сказал миссис Кеннеди: “Вы можете забрать все, что захотите”. Миссис Кеннеди ответила: “Не думаю, что мне что-то нужно отсюда, господин президент”. А через полтора месяца мне звонят по телефону и говорят, что планируется передвижная выставка, посвященная Джону Кеннеди, и стол заберут, скорее всего навсегда». Возмущенный Кетчем уверил газетчиков, что есть соответствующий документ и стол покинет стены Белого дома лишь на время, но, когда стол вернулся, причем сильно поврежденный и нуждающийся в реставрации, битва продолжилась. «…За дело взялся Бобби Кеннеди. Мне не переставали звонить. Я доказывал, что стол надо привести в первоначальный вид и оставить в Белом доме…» В итоге Кетчем выиграл войну: хейсовский стол отреставрировали и поставили в Овальном кабинете, где он находится по сей день, как того и хотела королева Виктория.

Одержимая беспокойством, Джеки прилагала все усилия, чтобы Леди Бёрд ничего не меняла в отреставрированном Белом доме. Из Хайанниса, где проводила День благодарения, она 1 декабря написала миссис Джонсон длинное письмо, в котором благодарила, что Белый дом сохранят для потомков.

В тот же день она написала десятистраничную инструкцию по руководству Белым домом и попросила Уэста передать ее Леди Бёрд. По возвращении в Белый дом Джеки напоследок попросила Уэста о двух вещах. Во-первых, повесить в ее спальне памятную табличку с текстом: «В этой комнате Джон Фицджеральд Кеннеди с супругой Жаклин жил два года десять месяцев и два дня, пока был президентом: 20.01.1961–22.11.1963». Она просила поместить ее рядом с медной табличкой, гласившей, что в этой комнате некогда жил Авраам Линкольн. Во-вторых, Джеки попросила в память о Джоне Кеннеди повесить в Белом доме картину Моне «Утро на Сене»: «Нельзя ли повесить ее в Зеленой комнате, любимой комнате Джона?»

Линдон Джонсон продолжал опекать Джеки. Они ворковали друг с другом по телефону. 2 декабря Джонсон сказал ей: «Я просто хочу, чтобы вы знали, сколько людей любят вас. И я один из них». Джеки поблагодарила президента за письмо, пришедшее днем раньше, и сказала, что постарается не беспокоить его. Джонсон ответил: «Дорогая, вы должны усвоить одно – вы вовсе меня не беспокоите. Вы придаете мне силы…» 21 декабря он начал разговор так: «Я вас обожаю… Я ужасно расстроен, что вы уехали, не попрощавшись, и я не смог обнять вас…» Два дня спустя он сказал Пьеру Сэлинджеру, что хотел бы назначить Джеки послом США в Мексике – в знак уважения. «Я недавно говорил с ней, она охала и ахала по телефону и говорила всякие приятные слова, она всегда относилась ко мне лучше, чем остальные Кеннеди. Она принимала у себя моих детей, и благодаря ей я чувствовал себя человеком…»

Джеки тоже беспокоилась о Джонсоне: «Советую вам спать после обеда. Джону это очень помогало. Он всегда плохо себя чувствовал и, когда мы переехали в Белый дом, каждый день спал после обеда…» Джонсон неоднократно звал Джеки в гости в Белый дом, но она отказывалась: «Ох, мистер президент, я не могу приехать. Могу говорить с вами по телефону. Понимаете, я стараюсь держаться, но боюсь, если попаду в Белый дом, то опять расплачусь».

Джеки поддерживала дружеские отношения с Джонсонами еще и по другой причине: она очень боялась, что достижения нового президента затмят дела Джона. «Без него все уже разваливается», – писала она Гарольду Макмиллану 31 января 1964 года. Ей не просто хотелось, чтобы мужа не забыли, она хотела, чтобы его помнили как героя, таким, каким видела его теперь она сама. Услышав, что Тедди Уайт собирается писать для Life статью об убийстве президента, Джеки решила поговорить с ним, чтобы миллионы читателей услышали ее голос. Она создавала миф – миф о Камелоте.

Уайт приехал в Хайаннис-Порт в пятницу 29 ноября, после Дня благодарения. Погода была ненастная, он появился в половине девятого вечера, и они с Джеки проговорили почти до двух часов ночи. То есть говорила преимущественно Джеки. Кроме нее, присутствовали Чак Сполдинг, Франклин Рузвельт-младший, Дэйв Пауэрс и Пэт Лоуфорд. Впоследствии Уайт вспоминал: «Мне запомнились выдержка Джеки, ее красота, широко распахнутые бездонные глаза, спокойный голос и великолепная память». Она сказала, что ей известны планы Артура Крока и Мерримана Смита написать о Джоне с точки зрения истории, но не хочет, чтобы память о муже была сугубо исторической, и добавила, что несчетные домыслы по поводу того, кто стоит за убийством Джека, ей неинтересны. «Какая разница, кто убил его – ФБР, ЦРУ, мафия или какой-то полоумный мизантроп?» Уайт записал: «Он умер, и для нее было важно поместить его смерть в определенный общественный контекст».

«Я хочу рассказать вам кое-что… – сказала она. – Про одну строчку из мюзикла, она нейдет у меня из головы… Я все время твердила Бобби, что хочу кому-нибудь рассказать. Эта строчка стала чуть ли не навязчивой идеей… Вечерами, перед сном, мы слушали пластинки… на старом проигрывателе… Больше всего Джону нравилась песня “Камелот” (Camelot), особенно концовка: “Не дайте позабыть, что на мгновенье восстал пред нами славный Камелот…” Когда вернулась домой, я нашла эту пластинку… и мне хотелось сказать: другого Камелота не будет никогда. Джон увлекался историей, но история вовсе не то, что пишут скучные старики. История сделала Джона тем, кем он был. Понимаете, в детстве он много болел и много читал, о рыцарях Круглого стола в том числе… Для него история была полна героев… если история сделала его таким, научила видеть героев, то, возможно, научит и других мальчиков… У Джона была героическая идея истории, идеалистическое представление, хотя была и другая, прагматическая, сторона». Джеки не хотела, чтобы Джона забывали или читали о нем в пыльных, скучных исторических трудах. «И на мгновенье восстал пред нами славный Камелот» – ей хотелось сказать людям, что такого Камелота больше не будет.

«Она говорила так страстно, – вспоминал Уайт, – что это чуть ли не обретало смысл. Я понимал, что это неправильная трактовка истории, но меня завораживала способность Джеки окружить трагедию столь человечным и романтическим ореолом. Устоять перед нею было невозможно. От меня она хотела одного: чтобы в лайфовском эпилоге присутствовал образ Камелота. В сущности, совсем немного. Я сказал себе: почему бы и нет? Если это все, что ей нужно, так сделай. В итоге эпитафией администрации Кеннеди стал Камелот – волшебное время в американской истории, когда галантные кавалеры танцевали с прекрасными дамами, когда творились великие свершения, когда Белый дом сделался центром вселенной».

Весь этот замысел доказывает, что Джеки умела мастерски создавать имидж. Как всякий миф, он искажал реальность, но в конце концов реальность соединится с ним. Алан Джей Лернер, автор либретто и стихов к мюзиклу «Камелот» был озадачен не меньше Уайта. «Он недоумевал, откуда взялась вся эта история с Камелотом… Алан хорошо знал обоих Кеннеди, но ни президент, ни Джеки ни разу при нем не упоминали о своей любви к мюзиклу, – вспоминала жена Алана, Карен Лернер. – Поэтому я допускаю, что Джеки в разговоре с Тедди Уайтом вполне могла все это придумать». Сам Джек, пожалуй, посмеялся бы над идеей Камелота.

Отныне перед Джеки стояли две задачи – прославить президентство покойного мужа и обеспечить будущее детей. Пьер Сэлинджер вспоминал: «Через два дня после убийства Кеннеди Джеки пришла ко мне в офис и заговорила о том, что в будущем полагала для себя главным: “У меня теперь только одна задача – позаботиться о детях, чтобы они выросли хорошими, умными, получили образование, нашли достойную работу. Я должна обеспечить для них все это, иначе они будут все время оглядываться назад, на смерть отца, а этого им делать не надо”». При этом Джеки хотела, чтобы дети ни в коем случае не забывали отца. Как вспоминала Мод Шоу, «она считала, что, коль скоро им посчастливилось иметь такого замечательного отца, они должны знать о нем все. Миссис Кеннеди хотела, чтобы дети гордились отцом и всегда помнили, каким он был человеком. И по-моему, она поступила правильно, заменив горестную печаль гордостью и памятью».

Тем ненастным вечером на Кейп-Коде в разговоре с Тедди Уайтом Джеки говорила и о детях, о том, как замечательно Каролина ей помогала на похоронах: «Она держала меня за руку, как солдат, она моя помощница, теперь она моя…» О Джоне-младшем Джеки сказала: «Я хочу, чтобы он рос хорошим мальчиком. Он любит самолеты. Может быть, станет астронавтом или просто будет ремонтировать чьи-то самолеты на земле…»

5 декабря Джеки с небольшим опозданием устроила для Джона праздник по случаю дня рождения, отметив тем самым и последний день в Белом доме. Наутро в том же черном костюме, что и в день похорон, она вышла из Белого дома, держа за руки детей, и уехала с ними, сестрой, Этель и Бобби в джорджтаунский дом Гарриманов. Мод Шоу писала: «Когда мы шли по коридору, у меня перехватило горло, поскольку я понимала, что больше мне не ступать по этой лестнице. Около лифта я обернулась и посмотрела на детские комнаты, где провела с детьми три счастливых года. Там царила тишина. Все было подернуто флером печали…» Они все грустили в эти минуты.

Как только Джеки оказалась в доме Гарриманов, самообладание покинуло ее. Она закрылась в спальне на втором этаже и, погружаясь в депрессию, почти не выходила оттуда. Пришедшая в понедельник Мэри Галлахер обнаружила ее «совершенно подавленной… Она плакала и повторяла, что очень одинока. “Ну почему Джек умер таким молодым? – причитала она. – Даже в шестьдесят хочется, чтобы муж был рядом. И дети так страдают”. Весь дом был пропитан ее скорбью. Она часто ходила на могилу мужа и молилась в одиночестве в соборе Св. Матфея».

Джеки и мисс Шоу делали все возможное, чтобы дети вели нормальную жизнь. Первым делом приехали их любимые игрушки: кукольная коляска Каролины, кукла Мэри с кучей нарядов и игрушечный пудель. Джону привезли весь его арсенал пистолетов и мечей, а еще матроску, которую ему подарили на день рождения и с которой он почти не расставался. Дэйв Пауэрс приходил тренировать мальчика, как в Белом доме, Каролина продолжала посещать детский сад в Белом доме, поскольку Джонсоны любезно разрешили до Рождества оставить все как есть. «Мы с Джоном жили по обычному графику, – писала Мод Шоу. – Он, как всегда, бегал, играл и болтал, но иногда личико вдруг мрачнело, словно малыш пытался понять, что случилось. Он часто спрашивал, почему мы не живем в “том доме”, и все испытали некоторое облегчение, когда уехали из Вашингтона в Палм-Бич». Они присоединились к Радзивиллам, поселившись в доме, который Джон и Джеки арендовали каждый год.

«Миссис Кеннеди постаралась, чтобы дети весело провели Рождество, – вспоминала Мод Шоу. – Она очень горевала, у меня просто сердце разрывалось, и тем больше я ценила ее старания ради Каролины и Джона. Дом был полон воспоминаний, и, когда дети шли спать, трудно было не подпустить к себе тоску, расползавшуюся по дому».

Джеки понимала, что детям нужен свой дом и что Гарриманы не могут вечно жить в гостинице, поэтому она купила особняк на той же улице, намереваясь переехать туда в феврале. Ей хотелось быть поближе к своим воспоминаниям. Она сказала Тедди Уайту, что никогда не уедет жить в Европу: «Это было бы осквернением памяти». Джеки собиралась жить в тех же местах, где жила с Джоном, и в разговоре с Бобом Макнамарой сперва даже выразила надежду выкупить их старый дом в Джорджтауне, но его не продавали. Кроме того, она планировала бывать на Кейп-Коде у Кеннеди. «Ведь они теперь моя семья», – сказала она Уайту.

В Вашингтон Джеки вернулась в январе, вместе с Ли. В присутствии детей она храбрилась, хотя на душе по-прежнему скребли кошки. Из Нью-Йорка, чтобы обсудить планы касательно убранства нового дома, прилетел архитектор Билли Болдуин. Показывая коллекцию греческих и римских антикварных вещиц, которую начал собирать Джон, Джеки не выдержала и разрыдалась. Потом взяла себя в руки и сказала: «Я знаю, муж был мне предан и гордился мной. Мы очень долго добивались гармонии в браке и наконец преуспели. Все только-только начиналось. Я собиралась участвовать в кампании вместе с ним. Знаю, я занимала в его жизни особенное, уникальное место». Джеки все говорила и говорила о Джоне, об их совместной жизни, о том, что бы могло и должно быть: «Кто способен понять, каково это – жить в Белом доме, а потом в один миг превратиться во вдову президента? В этом есть что-то безысходное. А дети. Весь мир сейчас сочувствует им, и мне страшно за них, ведь они у всех на виду. Как обеспечить им нормальное детство?»

Новый дом, куда они переехали 27 февраля, оставлял желать лучшего. Джеки рассчитывала, что он станет новым началом, но Мэри Галлахер писала, что там царит «безмолвное одиночество». Труднее всего Джеки было распаковать картонки, которые не открывали после отъезда из Белого дома, – фотографии, записи, книги, мелочи, напоминавшие о Джоне. Некоторое время она даже не могла заставить себя выставить фотографию покойного мужа. Однажды утром, просматривая газетные вырезки о Джоне, Джеки попросила Галлахер посидеть с нею: «Мне легче заниматься этим, когда ты рядом, чем вечером, когда я одна. Иначе я просто топлю горе в водке…»

Пребывая в депрессии, Джеки начала паниковать по поводу денег, хотя правительство ассигновало ей 50 тысяч долларов на личные расходы, около 150 тысяч в год ей полагалось от кеннедевского траста на ее имя и 50 тысяч Бобби выделил ей из фонда Кеннеди. Джеки вдруг стала жадничать с расходами на свой персонал. «Мне не по карману оплачивать всех своих помощников из этих пятидесяти тысяч, – говорила она, – ведь надо платить за новый дом да и за многое другое». Камердинера Джорджа Томаса пока не уволили, но в конце концов ему предложил работу бывший помощник Джона, Тед Рирдон. Двое стюардов, которых ей предоставил Белый дом, потребовали, чтобы их вернули в президентскую резиденцию к обычным обязанностям. Джеки пришла в ярость. Галлахер писала: «Ее привычки не изменились, и она отказывалась признавать, что немногочисленному персоналу не нравится выполнять все то, чем в Белом доме занимался огромный штат…»

Джеки огорчила даже преданную Эвелин Линкольн, которая вместе с младшим лейтенантом Джорджем Долтоном разбирала в Исполнительном управлении бумаги покойного президента и готовила передвижную выставку. Джеки раздраженно заявила ей: «Вам-то не так тяжело, у вас есть муж. А у меня что? Только Библиотека…» Она поинтересовалась, зачем Линкольн такой большой кабинет, а когда Эвелин ответила, что там выставлены для посетителей всякие памятные предметы, Джеки воскликнула: «Но ведь все эти вещи мои!» – и запретила Эвелин что-либо отдавать кому-то в качестве сувенира. Потом она с пристрастием выспросила, чем конкретно Эвелин занималась в последние несколько недель, и, услышав ответ, заметила: «Ну, миссис Линкольн, я бы составила картотеку всех этих материалов за полдня!» Просматривая с Галлахер хозяйственные счета, Джеки говорила еще более обидные вещи – обвиняла персонал в том, что они якобы тащат домой еду, отказывалась платить Прови сверхурочные за работу по вечерам и в выходные: «По-вашему, за любую мелочь я должна им приплачивать?» Она отказалась сохранить горничной, Прови, полное жалованье за лето, когда она с детьми уезжала, и велела Галлахер через агентство найти для Прови дополнительную работу.

Джеки мучили эмоциональная неуравновешенность, резкие перепады настроения и чувство вины, что она не уберегла мужа, не сумела его спасти. Ли рассказывала Сесилу Битону, как сложно было успокоить сестру: «Вы понятия не имеете, как мне доставалось. Она чуть ли не рассудок потеряла, ночами почти не спала и все время жалела себя! Твердила, что беззащитна и одинока, хотя вокруг были друзья, помощники, спецагенты… Иной раз била меня по лицу, ни за что ни про что…» Ли, в свою очередь, утешал Онассис, как Диана Вриланд говорила Битону: «Джеки Кеннеди намерена перебраться в дом, который в войну принадлежал Рексу и Лесли, Билли Болдуин ей помогает. Еще при ней Ли, а при Ли – Онассис…»

Джеки и правда редко оставалась одна. Рыцари Камелота под водительством Бобби собирались вокруг своей вдовствующей королевы. Однако старые друзья, друзья ее и Джека, не входили в это братство хранителей Вечного огня. Брэдли раз-другой приезжали на выходные в Уэксфорд, «безуспешно пытаясь поговорить о чем-нибудь или о ком-нибудь еще. В результате мы только выяснили, что на самом деле без четвертого и главного члена компании у нас троих мало общего». 20 декабря, почти через месяц после событий в Далласе, Джеки написала им весьма эмоциональное, прямо-таки сердитое и обиженное письмо:

Дорогие Тони и Бен!

Вы сказали мне кое-что совершенно шокирующее – вы, мол, надеетесь, что я снова выйду замуж.

Вы ведь наши близкие друзья. И должны знать: моя жизнь кончена, и теперь мне остается лишь ждать, когда она действительно закончится.

«Джеки говорила, что останется в Вашингтоне, – вспоминал Бен Брэдли, – даже просила Тони посмотреть для нее дома в Джорджтауне и в конце концов купила один. Но когда переехала, мы уже догадывались, что вскоре она покинет город, где рухнула ее жизнь».

Сначала Джеки инстинктивно цеплялась за прошлое, за жизнь с Джоном, однако психологически уже была готова двигаться дальше. Такое же впечатление сложилось у Чарли Бартлетта: «После ее отъезда из Вашингтона мы виделись редко. Мы вместе ездили в Камбоджу в 1967-м, но в остальном встречались только в окрестностях Бернардсвилла, где располагался ее загородный дом, а по соседству жили мои тесть и теща. Мне казалось, Джеки не хочет вспоминать прошлое».

Друг Джеки, Уильям ванден Хьювел, говорил: «Вашингтон был не для нее. Вашингтон – город президента, и она это знала».

Джеки нравилось общаться с женатыми мужчинами, причем без жен, и это оттолкнуло от нее старых друзей вроде Бартлеттов. «Марту раздражало, что Джеки норовит командовать чужими мужьями – Франклином Рузвельтом и другими, – смеясь, вспоминал Чарли Бартлетт, – и она не желала это терпеть. Поэтому во избежание неприятностей дома я редко виделся с Джеки. Сама Марта периодически встречалась с ней, поскольку была крестной Джонни, но ей это стоило больших усилий. Джеки очень изменилась. Марта больше не находила ее забавной. Она стала излишне заносчивой. Н-да, Джеки изменилась, а вот Джон так и останется прежним навеки…» В конечном счете старые друзья вроде Бартлеттов и Брэдли поняли, что их приглашали в Белый дом, потому что так хотел Джон, а вовсе не по инициативе первой леди.

Впоследствии Тони Брэдли испытывала к Джеки двойственные чувства: «С ее стороны не было того отношения, какое свойственно близким друзьям. Не думаю, что она вообще когда-либо имела близких друзей… И едва ли она ощущала потребность в задушевном друге. У нее были приятельницы – Рейчел Меллон, Джейн Райтсман, Нэнси Таккерман, но дружба дружбе рознь…»

По словам Робин Биддл Дьюк, «у нее не было по-настоящему близких друзей, что стало трагедией, когда умер Джон. Энджи сказал мне: “Ее некому утешить”. Ли возвращалась из Лондона, но… По-моему, к ней пошла жена Чака Сполдинга. Только ведь Джеки не была с ней близка, у нее не было задушевных подруг, она вообще недолюбливала женщин. Возможно, ввиду поведения мужа…»

Ко времени гибели Джона Кеннеди Сполдинги уже расстались. Тем не менее Джеки несколько раз приглашала Бетти на выходные в Уэксфорд, вероятно из-за ее дочек-близнецов, которые могли составить компанию Каролине и Джону. Бетти казалось, Джеки потеряла ориентир в жизни: «Она не знала, куда двигаться дальше, просто плыла по течению… С миссис Кеннеди она не ладила. Старый Джо был недееспособен, и ей не хотелось ехать к ним, она сомневалась, стоит ли везти детей летом на Кейп-Код и жить в доме миссис Кеннеди. Вдобавок Джеки хотела держать своих детей как можно дальше от отпрысков Этель, по-настоящему опасных. Один из них швырнул вилы в одну из моих девочек, можете себе представить?»

Жены друзей не допускались в Джекин джорджтаунский кружок. Робин Биддл Дьюк вспоминала, что ее муж, которого Джонсон назначил послом в Испанию, «позвонил Джеки и сказал: “Мы уезжаем в Испанию, и я хотел бы зайти попрощаться”, а она прямо сказала ему: “Приходи на чай, но без Робин”. Многие вообще не выказывали недовольства. Жена Роса Гилпатрика выказала, а вот Филлис Диллон и Мардж Макнамара нет, из великодушия. Но за кулисами мы все общались, играли в теннис, и на самом деле им не нравилось, что мужья куда-то ходят с Джеки Кеннеди. А она всегда звонила мужчинам и говорила: “Помоги мне, я в отчаянии”. Ребячество, конечно, но, с другой стороны, я прощала ей все, поскольку на ее долю выпало такое, чему даже сравнения не подберешь…»

Одна из подруг Джеки говорила, что Джеки считала, будто имеет права на всех мужчин: «По-моему, для нее не играло роли, женаты они или нет. К тому же, наверное, если она питала к кому-то романтические чувства или сексуальное влечение, то безопаснее было заводить отношения с женатыми мужчинами…»

«Она страдала от сильнейшей депрессии и суицидальных настроений, – рассказывала одна из приятельниц Джеки, знавшая ее еще в бытность дебютанткой. – И иные необъяснимые вещи связаны именно с этим». После смерти Джона она совершала порой нелепые поступки. Часто злоупотребляла алкоголем, а отсутствие сексуальной жизни обусловливало весьма странные выходки. Пожалуй, самая странная – свидание с Марлоном Брандо в январе – феврале 1964 года. Встречу организовала Ли через своего приятеля, кинорежиссера Джорджа Инглунда, близкого друга Брандо. Они вчетвером весело ужинали в клубном ресторане, как вдруг нагрянули фоторепортеры, пришлось спасаться через черный ход. Веселье продолжилось в доме Джеки. Она не скрывала, что Брандо ей нравится, прижималась к нему во время танца, что-то шептала на ухо, но ничего не произошло, поскольку актер перебрал и поспешил уйти, хотя, как говорил Инглунд, «оба были не против».

Изначально связь Джеки и рыцарей Камелота строилась только на скорби по Джону, и Джеки скорбела вместе с мужчинами, а не с их женами. Как писал Джо Олсоп:

Как известно, Джек Кеннеди обладал редким умением покорять людей и изменять их… Некоторое время после его смерти те, кто его знал и работал с ним, испытывали настолько сильное ощущение эмоциональной утраты, что мне казалось, будто Вашингтон полон вдов, но только мужского пола. Заместитель Макнамары, Росуэлл Гилпатрик, человек, многое повидавший на своем веку и редко дающий волю чувствам, через день-другой после трагедии сказал мне: «Знаешь, Джо, когда президент умер, я вдруг понял, что таких чувств, как к нему, не питал в жизни больше ни к одному из людей». Мак Банди признался, что смерть президента подкосила его сильнее, чем потеря отца, который умер несколько месяцев назад. Я и сам чувствовал нечто подобное… После того яркого, бурного ноябрьского дня моя жизнь никогда не станет прежней… да и жизнь страны тоже».

Семидесятидвухлетний Аверелл Гарриман в конце 1963 года сказал Сьюзан Мэри Олсоп: «Когда Кеннеди был жив, я в последний раз чувствовал себя молодым…»

Все эти подспудные эмоции членов ближнего круга Кеннеди (не говоря уже о сотнях тысяч письменных соболезнований на имя Джеки, которые потоком шли в Исполнительное управление) сосредоточились на тридцатичетырехлетней вдове. В итоге возникла ненормальная атмосфера подавленной истерии, душевного смятения, кататонического горя, наложившая отпечаток на всю жизнь Джеки. Даже в частной жизни она стала этаким уникумом, отмеченным судьбой и известностью. Никто уже не сможет воспринимать ее нормально, да и сама она, как бы ни старалась (а она действительно старалась), не сумеет вырваться из своей золотой клетки.

Из всех рыцарей Камелота, собравшихся вокруг вдовствующей королевы, самым близким был Бобби. В нарушение мифа он все больше играл при Гиневре-Джеки роль Ланселота. Они цеплялись друг за друга в своем горе. Бобби заменял Джеки мужа, а ее детям – отца. Бобби единственный из Кеннеди всегда был рядом – он, а не Джон, отдыхавший в Европе, сидел у ее кровати в 1956-м, когда она родила мертвого ребенка; он находился рядом с Джоном, когда умер Патрик; он первым вбежал в самолет, доставивший из Далласа тело брата. Бобби приходил к Джеки по первому требованию, стоило ей только позвонить. Чтобы не привлекать внимания, он парковал машину поодаль, на другой улице. Но в Вашингтоне, а особенно в Джорджтауне, от людских глаз не скроешься, и скоро поползли слухи, что Бобби «слишком уж много времени проводит с вдовушкой», как выразилась Юнис. Слухи распространялись через модные парикмахерские салоны. По словам одной из сотрудниц, «в те дни ходило много пересудов, после убийства Джека, когда Бобби часто бывал у Джеки, заботился о ней…».

Бобби был очень привязан к брату и потому очень страдал. В отличие от Джеки он искренне верил в Бога и все же не мог смиренно принять эту смерть. Чак Сполдинг слышал, как в день убийства Джона Бобби плакал в линкольновской спальне и кричал: «Господи, за что?! За что?!»

Бобби и Джеки настояли, чтобы Билл Уолтон поехал в заранее намеченную поездку в Москву под предлогом встречи с советскими художниками (как глава Комитета изящных искусств). Он уехал 29 ноября, а вскоре по прибытии встретился в одном из московских ресторанов с кеннедевским осведомителем в СССР Георгием Большаковым и сказал ему, что Кеннеди уверены: за убийством Джона стоит масштабный политический заговор. Несмотря на связи Освальда с коммунистами, Кеннеди считали, что президента убрали американские оппоненты. Аналитики КГБ подтверждали эту версию. По их разведданным, убийство Кеннеди – дело рук трех богатых техасских нефтепромышленников, которым не нравились политика Кеннеди в области гражданских прав и курс на сближение с СССР, а равно недавние налоговые реформы. По информации уважаемого корреспондента Baltimore Sun, эта группа, во главе с Гарольдом Лафайетом Хантом, поручила Джеку Руби передать Освальду крупную сумму денег за убийство Кеннеди. Позднее, узнав от своего полицейского информатора, что во время допроса Освальд согласился рассказать на суде всё, они приказали Джеку Руби убрать его. Уолтон, как и большинство соратников Бобби Кеннеди, ненавидел Джонсона, поэтому главной его задачей было подорвать доверие Советов к Джонсону и превознести Кеннеди, изобразив Джонсона противником разрядки, а Бобби – политиком, который наверняка продолжит прежний курс.

У Джеки – а в особенности у Бобби – были свои причины верить в заговор правых. Джеки в ужасе воскликнула, что если мужа убил «дебильный коммунист», то его смерть лишена смысла. Им с Бобби, как и всему окружению, очень хотелось верить, что Джон отдал жизнь ради либеральной политики. Когда Джеки демонстративно не сняла забрызганный кровью костюм – «пусть видят, что они наделали», – она имела в виду далласских правых радикалов.

Бобби же боялся, что косвенно стал причиной гибели брата. Ричард Гудвин, его друг и соратник, писал: «Если предположить, что Освальд действовал не в одиночку, то за ним могла стоять только мафия, единственная организация, умеющая хранить секреты. Бобби считал, что так оно и есть, а потому чувствовал себя виноватым. Он преследовал гангстеров, мешал им. Один из гангстеров якобы даже сказал своим парням: “Не того мы пристрелили”. И я, и Бобби всегда считали, что если в убийстве был замешан кто-то еще, то безусловно мафия». Как министр юстиции, Бобби безжалостно преследовал мафию, хотя, по слухам, сам использовал их в операции ЦРУ по устранению Фиделя Кастро. Гангстеры, как говорили, были крайне недовольны, что вместо благодарности за помощь на выборах 1960 года Кеннеди их преследуют.

Все инстанции, занимавшиеся дознанием по убийству и Освальдом, согласились с комиссией Уоррена, которая, изучив обстоятельства гибели Кеннеди, пришла к выводу, что убийство совершено Освальдом в одиночку. Но Бобби, очевидно, остался при своем мнении, что это была месть мафии за преследования. Николас Катценбах, занимавшийся в Министерстве юстиции вопросами, связанными с комиссией Уоррена, говорил: «Бобби вообще не хотел никакого расследования».

После смерти брата Бобби месяцами ощущал душевную пустоту. По словам Лема Биллингса, «ему пришлось намного труднее, чем другим… Карьера брата стояла для него на первом месте… И по-моему, удар, лишивший его любимого брата и цели в жизни, был сокрушительным. У него выбили почву из-под ног». Как вспоминал Пьер Сэлинджер, «смерть брата совершенно его сломила. Он был напрочь выбит из колеи и порой часами бесцельно бродил в одиночестве». Пребывал «во мгле боли». Через три с лишним месяца после убийства Уильям Манчестер, встретив Бобби в Вашингтоне, был «потрясен тем, как он выглядит. Казалось, он совершенно пал духом, словно в трансе смотрел в пространство перед собой, на лице застыло страдание».

Джеки и Бобби пришлось вместе с архитектором Джеком Уорнеком принимать решение насчет памятника на могиле Джона в Арлингтоне. «Дня через два после похорон, – рассказывал Уорнек, – мне по телефону сообщили, что Джеки и Бобби хотят поехать со мной на кладбище. Вокруг могилы тогда была только небольшая белая оградка, и горел огонь… Джеки и Бобби стали на колени, перекрестились, а когда поднялись, я увидел, что оба они очень расстроенны, и предложил прогуляться… Мы прошлись по кладбищу, поднялись вверх по склону и посмотрели вниз… Позднее мы еще несколько раз встречались по поводу надгробия, Джеки во все вникала, делала толковые замечания… А вот Бобби в ее присутствии просто стоял в сторонке, молчал и порой уходил не прощаясь, Тедди даже извинялся за брата…»

26 марта Джеки и Бобби вдвоем отправились в Айдахо покататься на лыжах. На Пасху 1964 года она вместе с Бобби, Радзивиллами и Чаком Сполдингом поехала на Антигуа в гости к Рейчел Меллон. Именно там Джеки перевернула жизнь Бобби, познакомив его с греческими философами. Она показала ему книгу Эдит Гамильтон «Греческий путь» (The Greek Way). «Я много раз читала ее и привезла с собой, – рассказывала Джеки Артуру Шлезингеру, – а там дала Бобби, и он вдруг пропал. Как выяснилось, просто заперся в комнате и читал эту книгу, кое-что подчеркивая». И ей, и Бобби рассуждения Эсхила о трагедии помогли осмыслить смерть Джона.

Джеки и Бобби всегда тепло относились друг к другу. Восприимчивая Джеки догадывалась, что Бобби только внешне бескомпромиссный, грубый и безжалостный, а под этим панцирем бьется доброе, чуткое сердце. Не обладая непринужденным обаянием и холодной объективностью Джона, Бобби легко наживал себе врагов, хотя и сторонников у него тоже было немало. «Бобби был занозой в заднице» – так отзывался о младшем брате своего друга Джордж Смазерс, и многие разделяли его мнение, в том числе Гор Видал, чья дружба с супругами Кеннеди закончилась после печально известной стычки с Бобби. Годы спустя, оглядываясь назад, Видал размышлял: «Сейчас, когда прокручиваю в голове тогдашние события, я начинаю подозревать, что единственным человеком, кого Джеки любила, был Бобби Кеннеди… Когда она в разговоре со мной упоминала его имя, в голосе проскальзывали странные напряженные нотки».

Весной и летом 1964 года Джеки и Бобби практически не разлучались. Оба планировали переехать из Вашингтона в Нью-Йорк. Если верить биографу Бобби Дэвиду Хейману, Бобби признался одной только Джеки, что намерен баллотироваться в сенат от Нью-Йорка. Им обоим не хотелось оставаться в городе, где все напоминало о Джоне и о том, что на его место пришел Линдон Джонсон. Джеки съехала из джорджтаунского дома в июне, прожив там ровно четыре месяца. Под окнами, как рассказывал живший по соседству репортер Джо Крафт, постоянно толклись туристы и до девяти-десяти вечера разъезжали машины, поскольку тихая улочка превратилась в местную достопримечательность. Порой туда заруливали даже экскурсионные автобусы, а некоторые зеваки доходили до того, что расставляли столики для пикника и устраивались напротив дома Джеки с биноклями, чтобы хоть краем глаза увидеть ее и детей. Кто-то и табличку с номером дома украл – как сувенир. Если бы не полиция, толпа разнесла бы дом.

В последний раз Джеки появилась на публике 29 мая, посетив с детьми Арлингтонское кладбище. В этот день Джону исполнилось бы сорок семь. Они возложили на могилу цветы и присутствовали на поминальной мессе в соборе Св. Матфея. 19 июня, когда Джеки отдыхала с детьми в Хайаннис-Порте, небольшой самолет, на котором Тедди Кеннеди направлялся в Спрингфилд (Массачусетс), попал в грозу и потерпел крушение. Пилот и еще один пассажир погибли. Тедди выжил, но повредил позвоночник и сломал ребра, причем одно из ребер проткнуло легкое. Бобби, навестив брата в госпитале, сказал: «Кто-то там, наверху, очень меня не любит».

Паранойя Линдона Джонсона по поводу Бобби в случае с Джеки была одержимостью другого рода. Бобби у себя в Хикори-Хилле, за Потомаком, окруженный соратниками, казался Джонсону принцем в изгнании, законным претендентом на трон. Он подозревал, что Бобби спит и видит, как бы занять его место. И не ошибался. Незадолго до смерти Джон говорил Чарли Бартлетту, что в 1968-м Бобби намерен выдвинуть свою кандидатуру на пост президента, как и Джонсон. Поскольку победить Бобби Джонсон не надеялся, ему нужна была поддержка Джеки, чтобы придать законность своим притязаниям. Он без конца названивал Джеки, сыпал комплиментами, флиртовал. Сделал пожертвование в фонд Библиотеки Кеннеди. Согласился переименовать не только мыс Канаверал, но и нью-йоркский аэропорт Айдлуайлд и Национальный культурный центр в Вашингтоне, который был Джону особенно дорог. Не оставлял Джонсон и попыток заманить Джеки в Белый дом, но тщетно. Джеки заглянула туда только один раз – 17 декабря, на утренник в детском саду Каролины, – и собиралась позвонить Джонсону, но оказалось, он на заседании ООН. Она обещала навестить его после Рождества, однако обещания не выполнила. (В Белом доме она побывала лишь в 1971 году, когда Никсон пригласил ее и детей посмотреть официальные портреты – ее и Джона.)

Это бесило Джонсона, и он весьма недвусмысленно высказывал свое недовольство Пьеру Сэлинджеру, когда они плавали в бассейне Белого дома. Однажды Джонсон попытался использовать Джеки для саморекламы, когда в присутствии журналистов позвонил ей 23 декабря, чтобы поздравить с наступающим Рождеством. Одна из журналистов, Франсес Левин из UPI, сообщила о звонке, и Пьер Сэлинджер выразил Джонсону протест. Десять минут спустя перепуганный Джонсон позвонил Левин и заявил: «Я не хочу, чтобы вы обнародовали мои частные разговоры, ведь она [Джеки] может подумать, будто я ее использую… Я просто хотел сделать ей приятное, пожелать счастливого Рождества. Надеюсь, вы так и напишете…»

Джонсон очень боялся, что действия Джеки станут решающей поддержкой ненавистному сопернику, особенно на Национальном съезде демократов в Атлантик-Сити. Он решил, что ни в коем случае не допустит, чтобы Бобби баллотировался на пост вице-президента в связке с ним. Еще в июле, после утверждения кеннедевского Акта о гражданских правах, он озвучил свою обеспокоенность в телефонном разговоре с другом, губернатором Джоном Коннелли: «По-моему, надо подумать насчет нашего вице-президента. Ты же знаешь, кто метит на этот пост, так что придется здорово повоевать. Если его выдвинет миссис Кеннеди [Джеки], то с учетом эмоций… короче, непонятно, что из этого выйдет». Однако на следующий день всю обеспокоенность Линдона тем, что Джеки поддержит Бобби, как ветром сдуло, он шутил и смеялся, когда звонил Джеки, поздравляя ее с Днем независимости.

Тем не менее Джонсон решил пресечь попытки Бобби номинироваться на пост вице-президента, сообщив ему на встрече в Белом доме 29 июля, что не выберет его на роль партнера по избирательному списку, и пояснил, что вообще не рассматривает на эту роль никого из членов кабинета. Однако 30 июля до него через Нэнси Диккерсон пошло известие, что Джеки посетит съезд демократов, якобы затем, чтобы убедить делегатов выдвинуть кандидатуру Бобби. 1 августа Джонсон имел беседу с Макнамарой, самым важным своим связующим звеном с лагерем Бобби, и облегченно вздохнул, узнав, что Бобби планирует баллотироваться от Нью-Йорка в сенат. Два дня спустя, 3 августа, у Джонсона состоялся еще один разговор с Макнамарой о Джеки и предстоящем съезде. Макнамара пытался уверить его, что Джеки «не клюнет» на уловки сторонников Кеннеди: «Послезавтра она уезжает [на каникулы с Райтсманами] и в критический период будет в отлучке. Надеюсь, она задержится там подольше, чем планировала… а тогда останется в стороне. К тому же ей вообще не хочется в это лезть». Через неделю Джонсон и Макнамара имели еще один телефонный разговор насчет кандидатуры Бобби на место сенатора от Нью-Йорка. Макнамара сказал президенту, что убеждал Бобби участвовать в выборах: «Я потолковал об этом с Джеки перед ее отъездом и попросил подтолкнуть его… И вряд ли от кого-то из них стоит ждать неприятностей на съезде».

Джеки и съезд продолжали занимать мысли президента. Семейство Кеннеди хотело превратить съезд в торжество памяти покойного президента Кеннеди, где Бобби представит документальный фильм о Джоне, что безусловно повысит его шансы в Нью-Йорке. Аверелла Гарримана, горячего сторонника Бобби, уговорили возглавить прием, на котором приманкой станет Джеки. Сиречь Джонсону в центре внимания не бывать. Встревоженный Тедди позвонил президенту, чтобы разведать ситуацию. «Господин президент, – сказал он, – по этому случаю она прибудет на съезд. Прием состоится в ее честь, и в честь всей семьи, и, конечно, обоих кандидатов. Она, то есть Джеки, сказала, что с радостью примет приглашение, но, как и мы все, не хотела бы идти вразрез с вашими пожеланиями…»

Естественно, Линдон на обман не поддался. Позвонил Гарриману и узнал, что инициатива исходила от Кеннеди, а вовсе не от него. И сам Джонсон, и Госсекретарь Дин Раск расценивали гарримановский прием с Джеки в качестве украшения как «проводы Бобби в Нью-Йорк». К Джеки Джонсон по-прежнему относился необычайно деликатно. Без устали приглашал ее в Белый дом, действуя через Кенни О’Доннела, чтобы не давить на нее и не создавать впечатления, будто он использует ее в своих целях.

Невзирая на всю джонсоновскую лесть, Джеки могла не позволить ему греться в лучах ее политической славы, но Бобби – совсем другое дело. Вероятно к облегчению Джонсона, на съезде она не появилась. Кроме того, он планировал отодвинуть семейство Кеннеди в сторону, настояв, чтобы фильм памяти Джона Кеннеди, «Тысяча дней» (A Thousand Days), показали уже после представления кандидатов.

«Я не думаю, чтобы Джеки вообще приехала на съезд, если б Бобби не баллотировался в сенат, – говорил Уильям ванден Хьювел. – У них возникли некоторые разногласия из-за ее позиции, но она все-таки приехала в Атлантик-Сити и привлекла к себе огромное внимание делегатов. Была почетной гостьей на приеме нью-йоркских демократов, а это – кульминация съезда».

Вечером в четверг Джеки прилетала в Атлантик-Сити вместе с Юнис, Джин и Пэт как раз к началу приема у Гарримана. Возле отеля ее встречала огромная толпа, многие плакали. Эмоции в тот вечер зашкаливали. На приеме Фредерик Марч и его жена Флоренс Элдридж читали любимые стихи Джона и отрывки из самых известных его речей. Когда Марч декламировал «Свидание со смертью», почти у всех на глаза набежали слезы. Бобби и Джеки особо отметили делегации, благодаря которым на съезде 1960 года Джона выдвинули кандидатом в президенты. Джеки произнесла короткую, но проникновенную речь: «Спасибо, что вы все пришли – все, кто помогал президенту Кеннеди в 1960-м. Пусть его свет вечно озаряет весь мир».

Еще один вклад Джеки – цитата из Шекспира, которую она вставила в финал выступления Бобби перед фильмом. Когда Бобби поднялся на трибуну, все приветствовали его стоя, и овации не стихали тринадцать минут. «Уже эти совершенно спонтанные аплодисменты, – писал Time, – стали свидетельством… магического действия имени Кеннеди и его памяти». Поблагодарив делегатов за «поддержку и силу, какую они придавали Джону Кеннеди после его избрания президентом Соединенных Штатов», Бобби продолжал: «Когда думаю о президенте Кеннеди, я вспоминаю сказанное Шекспиром в “Ромео и Джульетте”:

Когда же он умрет, возьми его

И раздроби на маленькие звезды:

Тогда он лик небес так озарит,

Что мир влюбиться должен будет в ночь

И перестанет поклоняться солнцу»[1].

Таким «солнцем» мог быть один лишь Джонсон. Артур Шлезингер тщетно гадал, сознательно ли Бобби или Джеки выбрали столь провокационную цитату. Впрочем, возможно, Джеки, восхищенная красотой этих поэтических строк, не задумывалась об их интерпретации. Как ни странно, сам Линдон Джонсон, очень восприимчивый к кеннедевским выпадам, на сей раз, похоже, не обиделся, вероятно, потому что не слышал выступления Бобби. Он пришел уже после демонстрации фильма…

Джеки отвернулась от своей прежней жизни в то же время, когда Бобби взял курс на Нью-Йорк. Она уехала из Вашингтона в середине июня, чтобы посетить в Нью-Йорке благотворительный ужин, устроенный с целью сбора пожертвований для Библиотеки Кеннеди. 2 июля она позвонила Мэри Галлахер и уведомила ее и Эвелин Линкольн, что переезжает в Нью-Йорк на постоянное место жительства. 7 июля новость сообщили официально, а также объявили, что в штате Джеки останутся Нэнси Таккерман и Пэм Турнюр (расходы на содержание ее офиса, включая почтовые льготы, возьмет на себя правительство). На следующий день Джеки по телефону известила Мэри Галлахер, что более не нуждается ни в ней, ни в Прови. В начале августа она ненадолго приезжала в столицу, а 10 сентября окончательно собрала вещи и покинула дом. Вашингтонский период подошел к концу. Дом в Джорджтауне и Уэксфорд Джеки выставила на продажу. Проведя несколько сентябрьских дней в Хаммерсмите, она переехала в Нью-Йорк и, пока отделывали квартиру на Пятой авеню, остановилась в отеле Carlile. Бобби купил квартиру на Юнайтед-Нэшнз-плаза и снял большой дом в Глен-Коуве на северном берегу Лонг-Айленда. В десяти минутах ходьбы Джеки сняла коттедж в поместье Луизы Морган.

В первый год траура Джеки терзали резкие перепады настроения. Порой она погружалась в депрессию, оплакивая потерю Джона, мучилась чувством вины, что не сумела спасти мужа и недостаточно помогала ему на посту президента. 31 января, перед отъездом из дома Гарриманов, Джеки открыла душу в письме британскому премьер-министру Макмиллану, с которым Джон, несмотря на разницу в возрасте, очень дружил. Она рассказала о своих мучительных попытках примириться со смертью мужа и о том, какой потерянной чувствует себя без Джона.

От боли было не укрыться. В марте Джеки пришлось еще раз пережить весь ужас случившегося, давая показания комиссии Уоррена. Одна из подруг вспоминает, как Джеки тогда «вдруг заговорила о тех трех роковых минутах в Далласе. Смогла бы она заслонить мужа от пули, если б повернулась вот так… или так? Она снова и снова мысленно прокручивала те роковые минуты. Сущий кошмар…»

В том же месяце, когда историк Тедди Уайт, прихватив свои торопливые заметки, покинул ненастный Хайаннис-Порт, Джеки предприняла следующий шаг по сохранению памяти возлюбленного Джона, одновременно пресекая несанкционированные вторжения на сокровенную территорию. По слухам, Джим Бишоп, автор книги «День, когда застрелили Линкольна» (The Day Lincoln Was Shot), обратил пристальное внимание на убийство Кеннеди. Осенью он приезжал на день в Белый дом, чтобы собрать материал для статьи в Reader’s Digest, и вызвал неудовольствие Джеки, так как задавал слишком много личных вопросов. Выпытывал Прови о режиме сна президента, а Джорджа Томаса – о содержимом президентского гардероба. Президент тогда посмеялся над возражениями Джеки, сказав, что статья Бишопа дойдет до миллионов людей и обеспечит отличную рекламу. Джеки, однако, этого не забыла. Если что и будет написано об ужасных событиях в Далласе, то только под ее контролем.

Уильям Манчестер, уважаемый профессор-историк из Уэлслианского университета и безоговорочный почитатель Кеннеди, написал книгу о президенте, которого охарактеризовал так: «Он был умнее меня, смелее, начитаннее, красивее, остроумнее и проницательнее, единственное, что я умею лучше, – писать». Он даже переслал гранки книги Джону на проверку. «Боб Кеннеди, – писал он, – впоследствии рассказал мне, что после одного из вечеров, проведенных мною в Белом доме наедине с его братом, президент рассказал жене о своем уважении ко мне, и миссис Кеннеди вспомнила об этом после похорон». Впрочем, Манчестер не слишком обольщался по поводу причин, побудивших Джеки остановить выбор на нем: «История хорошая, но я в нее не верю. Не так уж я нравился президенту. Думаю, Джеки выбрала меня, поскольку считала сговорчивым».

«“Мистер Манчестер!” – произнесла она своим неповторимым голосом, войдя в гостиную и порывисто закрыв за собой раздвижную дверь, потом слегка поклонилась. Первая встреча состоялась за несколько минут до полудня 7 апреля 1964 года. Джеки была в черной вязаной кофте и желтых брюках, она лучезарно улыбалась мне, и я подумал, что в свои тридцать четыре года она казалась намного моложе, больше двадцати пяти не дашь, – вспоминал историк. – Первое впечатление, которое позднее не изменилось, – передо мной великая трагическая актриса. В лучшем смысле слова. В те трагические дни американской истории нам, чтобы объединиться в скорби, был необходим высокий образ осиротевшей первой леди, и Жаклин Кеннеди – в отличие от Элеоноры Рузвельт, женщины в иных отношениях куда более выдающейся, – предстала перед нами в незабываемом образе национальной героини. Одна из причин этого триумфа – ее чисто женские инстинкты. Встретив тебя в аэропорту Хайанниса, она тут же протягивала ключи от автомобиля. Мужчина ведет машину, женщину везут – вот ее логика, невозможно себе представить, чтобы Джеки сожгла бюстгальтер, как это делали феминистки, или объявила романтическую любовь контрреволюционной». Манчестер получил от Джеки полную дозу неотразимой беззащитности, ранимости и смирения.

Почти половина из сотен интервью, которые взял Манчестер, собирая материал для книги, потребовали большого эмоционального напряжения, но самыми мучительными были часы, проведенные с Джеки. На кассетах слышен стук кубиков льда, звук чиркающих по коробку спичек. (Манчестер тогда уже два года не курил, но тут не выдержал, снова начал дымить и бросил лишь еще через восемь лет.) За литрами дайкири и множеством сигарет он задавал вопросы, а вдова обнажала душу в многочасовых магнитофонных записях, ныне запечатанных и хранящихся в Библиотеке Кеннеди, откроют их лишь в 2067 году. Книга Манчестера началась слезами, ими же и закончилась.

Многие месяцы после Далласа не было ни малейшей эмоциональной отдушины. Особенно большого напряжения требовали публичные мероприятия. 25 мая Джеки летала в Нью-Йорк на открытие выставки, посвященной Джону Ф. Кеннеди. 29 мая, в день рождения Джона, его память почтили телепередачей, которую транслировали по всем каналам и в которой участвовали ведущие мировые лидеры. Поминальная служба в вашингтонском соборе Св. Матфея, как сказал Дэвид Ормсби-Гор Макмиллану, стала «для Джеки подлинной мукой. Ведь она осознала, что ничуть не примирилась со случившимся в минувшем ноябре».

Джеки не ведала покоя. Лето 1964 года она проводила в Хайаннисе, работала с Лорой Бергквист и фотографом Стэнли Тетриком над мемориальным выпуском журнала Look, который выйдет к годовщине смерти президента. «Мы приехали в Хайаннис сделать несколько снимков Джеки и детей, – писала Бергквист, – и я убедила ее написать несколько слов о президенте. Она согласилась и серьезно работала. Писала и переписывала…»:

Минул почти год с того дня, как он ушел. Сколько раз – в день его рождения, в годовщину свадьбы, глядя, как его дети бегут к морю, – я думала: «В прошлом году он видел это в последний раз». Он всегда был полон любви и жизни. И теперь, когда понимаешь, что тогда все это было в последний раз, он кажется таким ранимым…

Теперь я понимаю, что его присутствие было волшебством. Я и раньше знала… но могла бы догадаться, что волшебство не продлится долго.

Он стал легендой, а предпочел бы быть человеком…

Для мемориального выпуска Джеки подобрала цитаты из любимых авторов Кеннеди, выписала отрывки, которые Фредерик Марч и Флоренс Элдридж продекламируют на ужине в Библиотеке Кеннеди, а потом на съезде демократов: «Улисса» Теннисона (тот отрывок, который выучила для него наизусть и читала ему); строки из «Ричарда III» и «Генриха V» Шекспира; надгробную речь Перикла; «Остановившись на опушке в снежных сумерках» Роберта Фроста; «Тело Джона Брауна» Стивена Винсента Бене; элегию Томаса Дж. Дэвиса на смерть ирландского патриота Оуэна О’Нила. Выписала строки из «Пути пилигрима» Джона Бакана, оплакивающие смерть его блестящего друга Реймонда Асквита, погибшего в Первой мировой; Джон очень любил эти строки, а Джеки казалось, они написаны о нем самом:

…для немногих избранных, вроде Реймонда, нет разочарования. Они вступают в жизнь с мальчишеским достоинством, и полдневный их час сохраняет всю свежесть утра. Добрые феи конечно же принесли к его колыбели все свои дары. Наделили его красотою личности, талантом красноречия, умом, который легко справляется с любой задачей, поэтичностью и любовью к всему прекрасному, обаянием, что привлекало друзей, нежным и храбрым сердцем. Лишь одного они ему не дали – долголетия.

Она работала с редакторами Look над макетом, предлагала конкретные фотографии к конкретным цитатам, подчеркивала строки, которые ему особенно нравились. О «Свидании со смертью» Сигера она писала: «Это самое потрясающее из всех стихотворений, какие он любил».

Бергквист характеризовала тогдашнее настроение Джеки как «печальное и тоскливое»: «Она говорила, что порой, просыпаясь по утрам, не верит, что мужа больше нет. Не верит, что никогда больше не увидит его, разве что в ином мире, который наверное существует. Она размышляла о том, как будет жить дальше, и говорила, что рассказывать о нем в записанных на пленку интервью для Библиотеки Кеннеди… было мучительно».

На самом деле весь этот год Джеки находилась на грани нервного срыва, и только Бобби помогал ей держаться. Временами она погружалась в бездну отчаяния, думала, что жизнь кончена и ей осталось проживать один тягостный день за другим, пока дети не вырастут. У нее даже возникала мысль отдать детей Бобби, поскольку она чувствовала, что заражает их своими страданиями, ведь, по ее словам, она как «кровоточащая рана». Буквально все вокруг напоминало ей о Джеке – особенно в Хайаннис-Порте. Она часто плакала, и Каролина утешала ее. Девочка стала задумчивой и печальной, смерть отца повлияла на нее куда сильнее, чем на малыша Джонни. Только с Бобби она расслаблялась и шепотом поверяла ему секреты, как когда-то отцу.

Джеки и Бобби всегда были близки, и смерть Джона сблизила их еще больше – и эмоционально, и духовно. Соланж Батсель, давняя подруга Джеки с парижских времен, после развода с мужем поселилась в Нью-Йорке по соседству и довольно часто виделась с Джеки. Она пишет, что подруга была «очень печальна»: «Она тогда спряталась в своей раковине, а Бобби заставлял ее устраивать ужины. И на все эти приемы Джеки надевала одно и то же старое желтое платье. Мне кажется, в те дни ей вообще было плевать на себя, она не думала о том, чтобы принарядиться или купить новое платье».

Но даже в депрессии Джеки старалась сделать все возможное, чтобы помочь Бобби. Например, он попросил ее об одолжении – встретиться с Дороти Шифф, влиятельной издательницей New York Post, которая могла сыграть ключевую роль в его кампании по выборам в сенат. Дороти говорила Бобби, что мечтает познакомиться с Джеки, и он обещал организовать встречу. В субботу 10 октября встреча состоялась. Джеки, одетая просто, выглядела великолепно и держалась с королевским достоинством. Когда Шифф, гостья, к тому же старше по возрасту, замялась у входа в другую комнату, чтобы «пропустить ее вперед, как всегда в Белом доме пропускали первую леди», Джеки вошла первой. По словам Шифф, она «много говорила в третьем лице».

«Когда речь заходила о Джоне, – вспоминала Шифф, – на ее глаза наворачивались слезы: “Говорят, время лечит. Но сколько должно пройти времени? На прошлой неделе я забыла отказаться от газет [имеется в виду публикация доклада комиссии Уоррена], получила их и увидела доклад, а затем отменила доставку на всю неделю. Пошла в парикмахерскую, взяла в руки Look – то же самое, ужасно. Надо как-то дожить до конца ноября… Каждый уик-энд ждешь кого-то домой… понапрасну…” Тут зазвонил телефон. И у меня возникло ощущение, что это, наверное, Бобби…»

16

Сладкая жизнь

Джеки однажды сказала мне, что кой-кому из нас нужно простить иные поступки, совершенные в годы непосредственно после смерти президента. Думаю, она имела в виду не только меня, но и себя тоже.

Из интервью Теодора Соренсена

Джеки начала оживать в начале лета 1965 года. «Не знаю, была ли она тогда действительно счастлива, – вспоминал один из соратников Кеннеди и друг Бобби. – Но мне кажется, через несколько лет после смерти Джона, примерно в 1965–1968-м, ей стало лучше, в эмоциональном плане. Жизнь налаживалась. Бобби был рядом, и, по-моему, все обстояло неплохо». Чак Сполдинг, который оставался близким другом семьи, говорил биографу Кеннеди, Найджелу Гамильтону, что Джеки и Бобби стали любовниками и что он хорошо на нее влиял.

По словам Ричарда Гудвина, «после смерти Джона Джеки погрузилась в депрессию и выкарабкалась далеко не сразу. Ей помогло то, что она выходила из дому, виделась с друзьями, что-то делала по хозяйству и так далее». Некоторые полагали, что в их с Бобби любви есть что-то патологическое, словно друг в друге они обретали частицу Джека. Но, как утверждал один из общих друзей, «Джеки искренне любила Бобби, с ним же было сложнее. Не знаю… Сам он, конечно, отрицал, что влюблен в Джеки, наверное, счел бы это нелепостью. Хотя, возможно, просто не отдавал себе в этом отчета…» На вопрос, долго ли продолжалась их связь, он ответил: «Почти до его гибели».

Джеки любила Бобби, свое тайное прибежище в неспокойной жизни. И невозможность развития отношений только усиливала чувства. Бобби никогда бы не развелся с Этель, преданной ему и их девятерым детям. (Десятый родился 11 января 1965 года.) Даже если бы Бобби хотел развестись, религия и карьера стали бы неодолимыми препятствиями. Джеки тоже не хотела второй раз входить в ту же реку, не хотела политики и измен. И насчет физической верности Бобби не обольщалась. Когда Тедди Кеннеди уличили в адюльтере, она в сердцах бросила рыдающей Джоан: «Все Кеннеди одинаковы». Бобби не был таким шовинистом по отношению к женщинам, как отец и братья, он любил общение с ними, хотя, конечно, и использовал их. Долгое время у него был роман с некой уроженкой Бостона, жившей в Нью-Йорке, однако же он заводил интрижки и с женщинами брата, и со случайными партнершами в ходе предвыборных разъездов.

Джеки и Бобби особо не прятались и часто появлялись вдвоем в публичных местах, словно невероятность их отношений служила щитом от реальности. Питер Лоуфорд, пария в доме Кеннеди после смерти Джона и после развода с Пэт в начале 1966 года, особенно ненавидел Бобби, которого винил в разрыве с Синатрой в 1962-м. Однажды, войдя с Таки Теодоракопулосом и некой приятельницей в отель, где они оба жили, он увидел Бобби и Джеки сидящими рядом в баре. «Между ними [Лоуфордом и Бобби] давно пробежала черная кошка, – вспоминал Таки, – и тут он повернулся к приятельнице и сказал ей, а я случайно подслушал: “Вот видишь, я же говорил. Этот сукин сын спит с ней…”»

В последние годы брака Джеки жила без секса, за исключением редких ночей, проведенных в объятиях мужа. И теперь, прячась за солнцезащитными очками и своей неприкосновенной репутацией, она делала что хотела. Газеты защищали королеву Америки, не печатая компрометирующих фотографий и не муссируя слухи о ее личной жизни. Ни на одном снимке мы не видим Джеки курящей, хотя она буквально не выпускала сигарету изо рта. Если упоминалось, что она танцевала твист или фруг, то всегда с оговоркой, что делала она это «с достоинством». Джеки прекрасно об этом знала и как-то раз самоуверенно заметила в разговоре с Уильямом Манчестером, что никто не поверит, «даже если она сбежит с Эдди Фишером». Она считала, что после всех самоограничений в Белом доме и страданий, которые стоически вынесла после убийства, она вправе развлечься. Скучные дамские комитеты и благотворительная деятельность, составлявшие неотъемлемую часть жизни богатого нью-йоркского света, были не для нее. Интерес у нее вызывали лишь два добрых дела – спасение старого здания Метрополитен-оперы и проект Бобби по развитию одного из бедных районов Бруклина. Кроме того, она с удовольствием занималась фондами и строительством Библиотеки Кеннеди и завершением убранства могилы Джона на Арлингтонском кладбище.

Журнал Women’s Wear Daily назвал ее «самой элегантной жительницей Нью-Йорка» и «самой выдающейся женщиной в мире». Напрашивается вопрос: в чем же выдающейся? Помимо выступления после убийства мужа, когда она «разбила сердце нации и сплотила страну», Джеки не сделала ничего существенного. И все же благодаря своему внешнему облику, стилю и загадочности она, как никто другой, властвовала воображением всего мира. Дорис Кэрнс Гудвин писала: «В культурном аспекте она явно что-то изменила в том десятилетии, и действительно интересно понять, что же именно».

Поклонники, сопровождавшие Джеки на публике, служили ширмой для более интимных взаимоотношений. Первый роман Джеки длился полтора года и закончился прежде, чем о нем пронюхала пресса. Избранником ее стал Джек Уорнек, с которым она познакомилась, когда он делал проект реконструкции площади Лафайет, а после смерти Кеннеди они сообща работали над дизайном его надгробия. В свои сорок семь Джек Уорнек был весьма привлекателен – высокий, атлетически сложенный, вдобавок успешный архитектор. В 1961 году он развелся с женой и крутил романы со многими красивыми женщинами. Осенью 1964-го Джанет Окинклосс пригласила его в Хаммерсмит посмотреть работы известного тамошнего камнереза, которому предстояло высечь надписи на надгробии Джека. В это время у матери как раз гостила Джеки. «После целого года тесного сотрудничества я тогда вдруг посмотрел на нее другими глазами. А она на меня… Помню, я спросил: “Почему бы мне не отвезти вас в Хайаннис? Я вполне заменю спецагента”. Она с удовольствием согласилась. От спецагента мы отделались. И поездка в Хайаннис-Порт в ее открытой машине была чудесная, тогда-то все и началось… да, именно тогда, после всех обсуждений, после тяжкого горя… Я провел с ней выходные. Не помню, где в тот момент находились дети, помню только нас. Так все началось, мы стали встречаться каждый уик-энд, – вспоминал Уорнек. – Банни [Рейчел] Меллон преподнесла нам сюрприз – маленький коттедж, разукрашенный к Хеллоуину, и на День благодарения я был в Хаммерсмите, с моими и ее детьми… Весь день мы провели там… Джеки была острой на язык, веселой, красивой, страстной – короче, о такой женщине можно только мечтать. Мы с ней обсуждали всякие интимные вещи, например, как она чуть было не лишилась девственности с Джоном Марквандом». Джеки с любовью отзывалась и о Бобби, но, когда позвонила ему и сказала, что влюбилась, Бобби, политик до кончиков ногтей, предупредил, что еще слишком рано. Он пекся о своей карьере в Нью-Йорке и о возможном участии в выборах на пост президента, и Джеки оставалась бесценным кеннедевским козырем. Джека Уорнека надлежало прятать, и он не мог публично появляться вместе с Джеки вплоть до осени 1965-го, когда газеты сообщили, что Джек Уорнек проводил вдову президента домой с приема в честь Кеннета Гэлбрейта.

Как и Джон, Джеки четко разделяла любовь и жизнь. Уорнек поверить не мог, что у нее и Бобби были близкие отношения осенью 1964-го. Однако Джеки, встречаясь с другими мужчинами, часто виделась с Бобби. Рождество 1964 года она провела в Аспене с Бобби, Пэт, Джин и детьми, но без Этель, которая ждала в январе десятого ребенка. В начале февраля 1965 года она вместе с Радзивиллами гостила в Пуэрто-Маркесе близ Акапулько у старого друга Ли архитектора Фернандо Парры Эрнандеса, но 13 февраля они с Бобби забрали детей и поехали кататься на лыжах в Лейк-Плэсид, а 20 февраля вернулись в Вермонт. Примерно в то же время Джеки каталась верхом в Центральном парке с красивым итальянским графом, с которым ее познакомил друг Кеннеди Аркадий Гёрни. Этот итальянец, работавший в корпорации US Steel, много времени проводил в Нью-Йорке, отношения с женой у него были весьма прохладные, и позднее они развелись. Как истинный джентльмен, он не распространялся о своих отношениях с Джеки, сказал только, что «секс ее не интересовал». Другой поклонник, постоянно сопровождавший Джеки в 1965 году, – блестящий театральный и кинорежиссер Майк Николс. Несколькими годами моложе Джеки, он был очарован ею и остался ее другом и опорой в трудные времена. «Они дружили и порой проводили вместе ночь», – вспоминал один из общих друзей. Джеки отнюдь не была склонна к беспорядочным связям, секс становился как бы логическим продолжением дружбы. Ее подруга Антония Фрейзер говорила: «Она определенно вызывала у многих мужчин романтические чувства. Мне кажется, все люди хотя бы раз-другой занимаются сексом, если они разного пола…»

В мае Ли устроила вечеринку («небольшие танцульки меньше чем на тысячу человек») в своей великолепно обставленной двухуровневой квартире на Пятой авеню, чтобы развеселить Джеки, которая пришла в белом шелковом платье от Ива Сен-Лорана, под руку с Гарриманом. Среди гостей были Майк Николс, Сэм Спигел, Леонард Бернстайн и Бобби, а также камелотские рыцари Кеннет Гэлбрейт, Пьер Сэлинджер и Франклин Рузвельт-младший. Но под эффектной маской Джеки все еще страдала, жалела себя, искала другого мужчину, который бы, как Джон, придавал ей уверенности. В мае же, приехав в Лондон на открытие мемориала Раннимид, она после грандиозной вечеринки, устроенной в ее честь старыми английскими друзьями Хью и Антонией Фрейзер, осталась с ними один на один (Джеки приобрела привычку пить виски по вечерам) и разоткровенничалась. Антония вспоминала: «Она рассказывала, каково это – быть вдовой. Мол, когда ты вдова, то чувствуешь себя эмоциональной калекой и все время думаешь, будто с тобой что-то не так. Означенная реакция показалась мне тогда весьма необычной – ее мучил страх, словно она сама сделала что-то не так… это состояние было для нее отравой».

Но даже за ужином у друзей Джеки не забыла поблагодарить старую кухарку Фрейзеров, которая жила с ними во время этих импровизированных каникул и накануне приготовила чай и сэндвичи для Джона и Каролины. Антония вспоминала: «Фактически она приехала с государственным визитом и все же настояла на встрече с кухаркой, миссис Хепбёрн, озарив ее унылую жизнь своим блеском, так что миссис Хепбёрн, вернувшись в Шотландию, не переставала хвастаться… В ту пору, как мне кажется, англичане не трудились благодарить кухарок… Для меня в этом вся Джеки. По-моему, она выработала такие превосходные манеры в качестве некоего оборонительного сооружения, поскольку люди с хорошими манерами на самом деле защищены от многого…»

Гарольд Макмиллан выступил на открытии мемориала с речью, а королева посвятила Джону Кеннеди этот простой монумент из белого камня, установленный на участке британской земли, подаренной британским народом Соединенным Штатам. Раннимид имел особое значение и безусловно привлек бы Джека, большого ценителя истории, ведь именно здесь зародилось «конституционное правительство», когда в 1215 году король Иоанн Безземельный подписал Великую хартию вольностей. В следующее воскресенье Кеннеди побывали в загородном доме Макмилланов, а позднее, 17 мая, Джеки написала Макмиллану благодарственное письмо, якобы от всех Кеннеди, упомянув о неразберихе, неизменно сопряженной с их приездом. Для нее, писала Джеки, речь Макмиллана стала эмоционально самой тяжкой частью церемонии в Раннимиде: «Для всех остальных Джон уже отступил на задний план, и мемориал очень красивый, но для меня и для вас Джон не ушел…»

Эти майские дни были последними, какие дети провели с Мод Шоу, хотя и не знали об этом. Джеки и мисс Шоу решили не портить им поездку. Мод Шоу исполнилось пятьдесят девять, нужно заниматься собственной семьей, кроме того, и Каролина, и Джон уже поступили в школу. Поездка в Англию стала для детей огромным приключением, они летели на борту номер один, на «папином самолете», и наконец увидели все, о чем рассказывала мисс Шоу: смену караула и чаепитие шимпанзе в зоосаду Риджентс-Парка («Вот это манеры!» – ахнула Каролина, зажав рот ладошкой). В Тауэре Джон удивил дворцового стражника, которому поручили провести экскурсию, своим кровожадным интересом к давним казням и ловкостью, с какой проскользнул через ствол старинной пушки.

Получив подробный инструктаж от мисс Шоу, дети учтиво поклонились, когда их представили королеве, а после открытия памятника пили чай в Виндзорском замке. Затем мисс Шоу отвезла их в простенький домик в Ширнессе (графство Кент), где жили ее брат и сестра. Джон заявил: «Мне нравится этот маленький домик, мисс Шоу, так здорово, что у вас всего один лестничный марш, я так устал от лестниц». (В лондонском доме Радзивиллов по пути в спальню мальчику приходилось одолевать четыре лестничных марша.) Потом Джон поинтересовался, где у них кухарка и дворецкий, на что Хетти, сестра Мод, ответила: «Я тут и кухарка, и дворецкий». Мальчик возразил, что она женщина, а потому дворецким быть не может.

Мод Шоу писала: «Разумеется, он прямо с порога почувствовал себя как дома. Каролина немного стеснялась, но отлично поладила с Хетти и Джеком, с гордостью сообщив им, что мы с ней кровные сестры навек». Правда, Каролина что-то заподозрила и в последний день все утро хвостиком ходила за Мод. Джеки попыталась уговорить мисс Шоу вернуться с ними в Штаты, но та, разрываясь между собственной семьей и детьми Кеннеди, которых очень любила, лишь печально покачала головой. В своей книге она написала: «Нет слов, чтобы выразить, как сильно я привязалась к Каролине, Джону и их родителям». Больше они никогда не виделись.

Вышедшую в том же году книгу Мод Шоу «Няня из Белого дома» (The Pleasure of His Company) Джеки сочла предательством. Хотя мисс Шоу не подписывала договор о неразглашении, Джеки реагировала с той же холодной яростью, какую у королевы-матери вызвали слезливые мемуары Марион Кроуфорд, бывшей гувернантки принцесс Елизаветы и Маргарет. Джеки продолжала платить Мод пенсию («Она держит свое обещание, хотя вы не оправдали доверие – ее и президента Кеннеди», – писала Нэнси Таккерман Мод Шоу 19 ноября 1965 года), но прекратила всякое общение. Каролина, правда, продолжала писать няне. «Я ужасно по тебе скучаю!» – так она закончила письмо, присланное к Рождеству 1965-го. Через год и через два это было уже просто «Скучаю».

Эвелин Линкольн, тоже опубликовавшая свои воспоминания «Двенадцать лет с Джоном Ф. Кеннеди» (My Twelwe Years with John F. Kennedy) в сентябре 1965 года, спаслась от гнева Джеки, вероятно, потому, что как хранительница многих секретов была неприкосновенна. Зато настоящий друг Джона и флотский сослуживец Пол Фэй испытал на себе всю силу кеннедевского недовольства, выпустив мемуары «Удовольствие быть в его компании» (White House Nannie, My years with Cardine and john Kennedy Jr), которые начал писать в сентябре 1963 года по настоянию Джона. (Джон сказал ему тогда: «Рыжий, ты, как никто другой, знаешь, каково это – быть президентом. Ты просто обязан написать книгу».) После смерти друга Фэй забросил мемуары, но через полгода, с согласия Бобби, снова засел за книгу. Однако Бобби хотел, чтобы это была «история важных событий, повлиявших на флот и на президента», на что Фэй ответил, что он не историк и может показать разве что «человеческую сторону». Он не представлял себе, что воспоминания об остроумном мачо, который охотно уснащал свою речь нецензурной солдатской лексикой, отнюдь не тот образ Джона, какой хотели представить публике Кеннеди. Не понимал он и что семья полагает себя владелицей всех прав на имидж Джона Кеннеди, вот и получил от них по полной программе, когда летом 1966 года закончил рукопись.

Получив рукопись, Бобби разнес ее в пух и прах и вычеркнул минимум треть текста, причем с резкими комментариями на полях. Как сказал Фэй в одном из интервью, «он в результате на меня обозлился». Потом Фэю сообщили, что «Джеки тоже хочет принять участие» и последнее слово будет за ней. Однако Джеки читать рукопись отказалась, передав ее Кеннету Гэлбрейту как «официальному семейному цензору». Гэлбрейт сделал несколько мелких замечаний, а потом Фэй не слышал ничего от Кеннеди, пока не телеграфировал Бобби, что книга будет опубликована с продолжениями в женском журнале McCall’s. «Он просто остервенел, – вспоминал Фэй, – потом подключилась Джеки, и я час сорок говорил по телефону с ней. Она звонила мне, и мы разбирали книгу буквально слово за словом. Когда речь заходила о пассажах, которые она хотела убрать, аргументы у нее были просто потрясающие». В частности, Джеки не позволила упомянуть случай, когда президент спустил всех собак на Артура Шлезингера за интервью, где тот намекнул, что в ситуации с заливом Кочинос главную роль сыграл его совет. Чтобы сделать приятное Джеки, Фэй убрал этот пассаж, а она потребовала называть ее в книге Жаклин, а не Джеки. И прочая, и прочая.

«Я понятия не имела, – с плохо скрытым пренебрежением сказала она Фэю, – что у вас такие солдафонские отношения». Пол изобразил земного Джона со всеми его недостатками и пороками, и это ее разозлило, а когда Пол отказался сделать книгу совершенно бесполой, Джеки пришла в ярость, как и Бобби с Этель. В итоге Фэй впал в немилость… Джеки даже не приняла от него чек на три тысячи долларов в фонд Библиотеки Кеннеди, правда, через несколько лет все же простила.

Не избежал цензуры и культурный наставник Джеки, преданный царедворец и лояльный историк Артур Шлезингер, автор книги «Тысяча дней. Джон Кеннеди в Белом доме» (A Thousand Days, John F. Kennedy in the White House). Он и Тед Соренсен почти одновременно занялись повествованиями о Камелоте. Соренсен, спичрайтер Кеннеди и его политическое альтер эго, написал личные воспоминания об одиннадцати годах близкого политического сотрудничества с покойным президентом; эту книгу мог бы написать и сам Кеннеди. «Кеннеди» (Kennedy) Соренсена получил одобрение Джеки, которая, по его словам, «внесла кое-какие предложения», прочитав рукопись. Летом 1965 года, когда Тед на Кейп-Коде работал над книгой, Джеки позвонила ему в день своего рождения. Она грустила. Тед собрался и поехал в Хайаннис, прихватив с собой рисунки, которые Джон набросал во время кубинского кризиса, – он случайно обнаружил их среди президентских бумаг. Джеки подарок очень тронул, но на Рождество 1966 года она вернула рисунки, с благодарственной припиской: «За все, что вы для него сделали». Книга Соренсена вышла осенью 1965 года, с предисловием Дэвида Харлека, где подчеркивалась историческая ценность этого рассказа о президентстве Кеннеди. Журнал Look опубликовал ее с продолжениями, и зимой она занимала первую строчку в списке бестселлеров New York Times.

Труд Шлезингера, содержавший куда больше личных деталей, не слишком пришелся Джеки по душе. 2 апреля 1965 года он отправил ей и Бобби первые двенадцать глав, с припиской: «Не скупитесь на критику, буду бесконечно благодарен вам за помощь, потому что мыслю эту книгу как правдивый рассказ о величайшем из людей, каких мне довелось знать». Джеки вернула рукопись с подробными и нередко весьма прямолинейными замечаниями. Ей не понравилось, что Шлезингер изобразил Джона этаким римским сенатором, холодным и бесчувственным. Для нее Джек, не желавший покоряться судьбе, был скорее греком, каким его представил и Эдлай Стивенсон.

Она категорически возражала против утверждения Шлезингера, что Кеннеди пришел к президентству, «зная больше о внутренних делах страны, нежели о международных», и аргументировала тем, что его книга «Почему Англия спала»(Whe England Slept) и выступления в сенате по поводу Индокитая и Алжира, поездки в Польшу, Чехословакию, на Ближний и Дальний Восток свидетельствуют, что он был прекрасно осведомлен и об иностранных делах и знал о них безусловно больше других американских президентов.

По ее настоянию Шлезингер изменил фразу о том, что Джо Кеннеди «решил», что Джеку надо назначить Бобби министром юстиции: «Отец избранного президента надеялся, что Роберт Кеннеди станет министром юстиции».

Джеки позаботилась, чтобы Шлезингер убрал все упоминания о ней и особенно о ее браке с Джеком, которые у него, видимо, основаны на ее собственных воспоминаниях, надиктованных на пленку для Библиотеки Кеннеди (они по-прежнему недоступны). Она была недовольна, когда Шлезингер разрешил Life предварительную публикацию в продолжениях, где содержались, по ее мнению, беспардонные вторжения в ее личную жизнь с Джеком. Шлезингер учел все ее пожелания. В представленном на суд Кеннеди окончательном варианте рукописи практически не было упоминаний о Джеки.

23 ноября он был вознагражден, получив от Джеки прочувствованно-хвалебное благодарственное письмо.

Впервые после смерти Джона Джеки, к собственному удивлению, наслаждалась счастливым летом в Хайаннисе и Хаммерсмите. Оттуда 14 сентября, за день до отъезда в Нью-Йорк, где дети пойдут в школу, она написала пространное послание Макмиллану, описывая, как чудесно вернуться в любимые места, разжигать костры на пляже, есть типично летнюю еду – омаров и кукурузу, чернику и персики – и все время ходить босиком. Совсем как раньше, «только Джон не приезжает на выходные».

Она зачитывалась «Отчетом для Эль Греко» (Report to Graco) Казандзакиса. Вообще после смерти Джона ее все больше тянуло в Грецию, к жизни в Средиземноморье, где царят солнце и физические ощущения. Она чувствовала, что нашла в себе силы жить дальше и уже почти обрела умиротворенность и смирение, ради детей, которые стали смыслом ее жизни. Но в глубине души она еще таила злобу на мир, убивший Джона, и наперекор этому миру намеревалась вырастить Каролину и Джона такими, как хотел их отец.

Джеки писала: «Рядом всегда Бобби, сопереживающий и несгибаемый…» К 1965 году Бобби тоже выбрался из сумрака горя. Все окружающие отметили происшедшую в нем перемену. Жесткий, беспощадный министр юстиции, карающая рука Джона Кеннеди, вдруг занялся самосовершенствованием. Под руководством Джеки и следуя примеру брата, он читал книги по истории и жизнеописания, но больше всего ему нравились стихи, и, как и у Джона, одним из самых любимых стихотворений был «Улисс» Теннисона. Но если Джеку нравились строки «Мой умысел – к закату парус править, за грань его, и, прежде чем умру, быть там, где тонут западные звезды», то Бобби больше импонировал другой фрагмент – «Плывем, друзья, пока не слишком поздно нам будет плыть, чтоб новый мир найти». Он любил слушать декламацию Ричарда Бартона или Евгения Евтушенко, обсуждал поэзию с Робертом Лоуэллом, навязчивым поклонником Джеки, который подарил ей экземпляр Плутарха и написал о ней стихи. Он писал и о Бобби, уже после его смерти, и Артур Шлезингер назвал его стихи лучшим из того, что писали о Роберте Кеннеди: «Рок гибельный, вплетенный в нервы…» Окружающие замечали в Бобби задумчивость, нотку печали, меланхолии, чего раньше не было. Норман Мейлер, самый наблюдательный из тогдашних обозревателей, писал о нем: «С годами он стал скромнее, и интеллект его тоже вырос, а под самоуверенностью сквозила легкая печаль. Он пришел в мир, где люди живут с осознанием трагедии и оттого нередко боятся счастья».

Бобби не оставляла мысль, что необходимо продолжать дело брата, и в своей политической карьере он сделал ставку на помощь бедным и обездоленным, начав подготовительные визиты за рубеж. В ноябре 1965 года он вместе с Этель, Ричардом Гудвином и Уильямом ванден Хьювелом отправился в Южную Африку, где столкнулся с левыми студентами-радикалами, которые плевали в него как представителя американского империализма, встречался в мрачных рудниках с шахтерами-коммунистами. На тогдашней фотографии перед нами загорелый, спортивный молодой человек; «малыш» превратился в харизматичного, привлекательного мужчину.

Как и брат, Бобби любил риск, занимался альпинизмом, рафтингом, нырял с аквалангом во время шторма. Мужество было для него главной добродетелью мужчины.

Еще разительнее перемена в нем казалась людям сторонним, знавшим его до 1963 года. Сэм Пибоди, брат массачусетского губернатора Эндикотта Пибоди, на которого Бобби и его сторонники нападали с целью стереть на родной территории либерализм протестантских магнатов и заменить его собственными механизмами: «Бобби был мерзким типом, но потом он совершенно изменился, стал по-настоящему заботиться о людях». По словам Джозефа Олсопа, «очень многие оценивают его [Бобби] неправильно. Считают холодным, расчетливым, безжалостным. На самом же деле он пылкий, романтичный, жалостливый». Как говорил Аверелл Гарриман, «он не мог не сказать правду, какой он ее видел. Думаю, поэтому многие считали его безжалостным. Временами правда не знает жалости».

Вскоре по возвращении в Нью-Йорк Джеки вместе с Уильямом ванден Хьювелом устроила в ресторане прием в честь Кеннета Гэлбрейта, закончившего свою дипломатическую миссию за рубежом. Ей хотелось отблагодарить Гэлбрейтов за все, что они сделали для нее во время ее визита в Индию. Она лично участвовала в декорировании зала; как вспоминала Китти Гэлбрейт, «прямо у входа стояла бумажная кукла, его [Кеннета] фото крупным планом, в белом пиджаке. На стенах висели ее чудесные индийские картины [в стиле миниатюр эпохи Великих Моголов], где она снабдила всех героев лицом Кеннета». Этот прием наглядно показывает, что Джеки не жалела времени и сил в стремлении порадовать дорогих ей людей. Гэлбрейты по сей день хранят эти картины у себя дома в Кембридже (Массачусетс) как самую добрую память о Джеки, «одной из умнейших и элегантнейших женщин из всех знакомых, с богатым творческим воображением и редким даром говорить именно то, что нужно, а вдобавок очень доброй, вдумчивой и преданной своим друзьям».

Для прессы это событие стало сенсацией, ведь Джеки дала прием впервые после смерти мужа. Она наняла «Убийцу Джо» Пиро, чтобы научить гостей новомодному танцу фруг; среди приглашенных были Энди Уорхол и Эди Седжвик. Вечеринка затянулась, гости так веселились и шумели, что недовольные соседи вызвали полицию, а это конечно же послужило поводом для критики: не так себя ведут вдовствующие королевы.

Джеки постепенно возвращалась к нормальной жизни. Осенью 1965 года она снова выезжала на охоту и сняла для этого дом в Фар-Хиллс (штат Нью-Джерси). Плезант-Вэлли, где Джеки сначала арендовала, а затем и купила переоборудованную овечью кошару, – уединенный зеленый анклав всего в часе езды от Нью-Йорка. Как и в виргинском Миддлбурге, здесь обитали богачи. Ввиду отсутствия магистралей отыскать Плезант-Вэлли довольно трудно, и Джеки это нравилось. Неподалеку от нее жили Макдоннелы, известное в Нью-Йорке ирландское семейство, чьи восемь детей подружились с Каролиной и Джоном. Джеки читала, отдыхала, ездила верхом. Она держала здесь своих лошадей, тренировала их, отрабатывала скачки с препятствиями. Каролина неплохо ездила верхом, а вот Джонни, хоть и не трус, не любил верховую езду. Джеки подала заявление в местный охотничий клуб, но, как и в Виргинии, кое-кто из членов стал возражать, что присутствие знаменитости разрушит уединение. Тогда Дуглас Диллон, бывший министр финансов и близкий друг Джеки, пригрозил вообще запретить охоту на своей земле, если Джеки не примут. Противники отступили.

Джон Пьерпон, друг Джеки, тоже лошадник, чья семья владела большим поместьем в Фар-Хиллс, вспоминал: «Она всегда охотилась на День благодарения. Помнится, ее сын верхом не ездил, но раз в год она все-таки сажала его на лошадь, в маленькое седло. Мне тогда этот малыш казался храбрецом, ведь он целый день скакал в этом ужасном седле. Неудобства его явно не беспокоили, а Джеки получала несказанное удовольствие. Она действительно обожала своих детей… Я очень уважал Джеки за то, что она растила детей без мишурной публичности. Просто чудо какое-то. Когда дети были маленькими, в Нью-Джерси, бывало, высылали вертолеты, сопровождавшие ее на конных прогулках и охранявшие играющих детей. Но они жили через дорогу от замечательного семейства Макдоннел, и дети Кеннеди мгновенно растворялись в толпе других детишек. Пегги Макдоннел говорила, что ее дети ужасные кривляки, хлебом их не корми, дай только покрасоваться перед камерами. Иными словами, прекрасное место, чтобы спрятаться от прессы. Джеки была превосходной наездницей. Чем выше барьер и чем выше прыжок, тем больше ей это нравилось. Полный восторг».

В те дни главным консультантом Джеки в финансовых вопросах стал Андре Мейер, француз по происхождению, один из самых успешных финансовых спекулянтов послевоенной эпохи. Мейер, доверенное лицо крупнейших политиков и бизнесменов, жил в большом номере на тридцать третьем этаже отеля Carlyle в окружении своей коллекции французской мебели и живописи. Он любил общаться с богатыми и влиятельными людьми, а те уважали его проницательный ум и частенько обращались за советом. Кэтрин Грэм говорила, что он «невероятно одаренный великосветский сплетник, живо интересовавшийся людьми: кто что и кому делает, хороший он или нет? Вечно донимал меня подобными вопросами. Интересный, веселый, приветливый, отзывчивый. Отличный малый». По словам биографа Мейера, особый интерес у него вызывали богатые женщины в беде, и здесь пальму первенства, разумеется, удерживала Джеки, которой он обеспечил спецсчета в банке Lazard Frères.

Мейер тоже близко общался с Бобби. Возможно, по предложению Джеки Бобби (как и старший брат, он плохо разбирался в финансах) в начале 1964 года доверил Мейеру управление огромным трастовым фондом, учрежденным Джозефом Кеннеди и составлявшим в сумме 100 миллионов долларов; Роуз и здравствующие дети Кеннеди ежегодно получали из него 500 тысяч долларов. Мейер стал также членом правления Библиотеки Кеннеди; как основной сборщик пожертвований он добыл на строительство около 60 миллионов. По словам Джанни Аньелли, Мейеру «Бобби вправду очень нравился», а Бобби, в свою очередь, часто искал у него помощи, обращаясь за советом, как к отцу. «Андре принадлежал к немногочисленной группе людей, суждениям которых Роберт Кеннеди доверял, – говорил один из помощников Кеннеди, – причем не только в вопросах бизнеса, но и вообще; их связывали очень близкие взаимоотношения».

Мейер заменил отца и Джеки, как старый Джо. Внешне независимая, она всю жизнь искала человека, на которого можно опереться, и Андре Мейер превосходно подходил на эту роль. Роберт Макнамара, друживший с обоими, вспоминал: «Он был ей другом и личным советником, и в финансовых делах, и вообще во многом. Она им восхищалась и очень его уважала». Юджин Блэк, бывший президент Всемирного банка и давний друг семьи, говорил без обиняков: «Джеки имела деньги, Джеки любила деньги и чувствовала, что Андре отлично сумеет управлять ее деньгами. Все просто». Более того, Джеки возмущала финансовая зависимость от Кеннеди и семейной управляющей компании, которой руководил зять, Стив Смит. По словам друзей, «она никогда не ходила за советом к Смиту, она всегда шла к Андре».

А вот Мейер почти наверняка испытывал к ней далеко не отеческие чувства, покоренный ее красотой, беззащитностью и манерами одинокой маленькой девочки. «Он считал ее необыкновенной», – говорил один из близких его знакомых. Когда позднее Джеки вышла за Онассиса, Андре был обижен и огорчен, но Джеки хватило ума вновь завоевать его, и они до конца жизни сохранили добрые отношения.

В 1966 году Джеки много путешествовала, навещая богатых и знаменитых друзей по всему миру. После Рождества она снова каталась на лыжах в Сан-Вэлли с Бобби и детьми, потом вернулась в Нью-Йорк, чтобы пройтись по ночным клубам с верным поклонником Майком Николсом, после чего провела несколько дней в швейцарском Гштаде с Гэлбрейтами, а 28 января вылетела в Рим, где остановилась у своего старого друга Антонио Гарригес-и-Диас-Каньябате, который при Кеннеди был послом Испании в США, ныне же представлял свою страну в Ватикане. Ее приезд стал поводом для бесконечных походов по магазинам и вечеринок с участием римской аристократии. Преследуемая папарацци, Джеки посетила салон Ирэн Голицыной и купила себе несколько вещиц из новой коллекции, а вечером Ирэн устроила ужин для шестнадцати близких друзей. Мастерская Ирэн работала всю ночь – там шили для Джеки черное платье для незапланированного визита в Ватикан, после чего поползли слухи, будто Джеки собралась замуж за красивого вдовца Гарригеса. С Дино Печчи Блантом она выезжала на охоту, побывала в студии своего друга, скульптора Перикла Фазини, где они с Ли провели много часов во время визита в Рим в 1951 году. Теперь Фазини работал над бюстом Джеки. После очередного великосветского ужина у князя Аспрено Колонны Джеки вернулась в Нью-Йорк, сделав остановку в Лиссабоне, где быстрый осмотр достопримечательностей изрядно затянулся. Ради Джеки авиакомпания Swissair даже задержала отправление самолета.

Еще в Гштаде Робин Биддл Дьюк, муж которой, Энджир, был послом США в Мадриде, пригласила Джеки в Севилью посмотреть тамошнюю ярмарку, и Антонио Гарригес в Риме воспринял эту идею с энтузиазмом. Правда, Джеки ранее уже обещала Чиките Астор приехать с детьми на пасхальные каникулы в Сан-Франсиско-де-Виттория, огромное аргентинское ранчо семейства Каркано. Для Джеки это было как бы паломничество, ведь в мае 1941-го там отдыхал Джек, ездил верхом и охотился в горах вместе с детьми Каркано – Мигелем, Бэйби (Стеллой) и Чикитой (Анной). Вдова Мигеля Тереса вспоминала: «Когда Джек умер, ей хотелось уехать как можно дальше. По нашему обычаю, разъезжая верхом по горам, нужно положить камень на вершине самой красивой горы, и тогда ты вернешься. Там набралась целая груда камней от всех наших друзей». Джеки с детьми тоже добавили в эту кучу свои камни, как и Джон двадцать пять лет назад.

В том же месяце Джеки полетела в Испанию, остановилась у Энджира и Робин Биддл Дьюк в посольстве США в Мадриде, а оттуда отправилась в Севилью к герцогу и герцогине Альба. Там она посетила ежегодный бал Красного Креста в Каса-де-Пилатос, великолепном дворце герцогов Мединачели. Вечер для нее был испорчен слухами о ее свадьбе с Антонио Гарригесом, а также тем, что официальными хозяевами бала выступали монакский князь Ренье и княгиня Грейс. Когда после убийства президента Грейс пришла в Белый дом, Джеки не встала с постели и отказалась ее принять, вдобавок их отношения и без того отличались холодностью, из-за безосновательной ревности Джеки. Ситуацию не спасло и то, что Грейс появилась на балу с сорокаминутным опозданием. Две знаменитые американки с каменными лицами сидели по обе стороны герцога Мединачели, побуждая прессу строить домыслы по поводу их взаимной вражды. Позднее Джеки побывала на корриде, и три знаменитых матадора – Эль Кордобес, Пако Камино и Эль Вити, – пренебрегая Грейс, посвятили своих быков Джеки, что вызвало возмущение американских защитников животных. На другой день Джеки в андалузском костюме для верховой езды совершила конную прогулку, к восторгу уличных толп. Слухи о помолвке Джеки и Гарригеса циркулировали с таким упорством, что Энджир Биддл Дьюк вынужден был опубликовать опровержение, подчеркнув, что Гарригес знаком с Кеннеди еще с тех пор, когда Джо-младший посетил Мадрид во время гражданской войны.

В июне Джеки на полтора месяца поехала на Гавайи – это стало кульминацией ее романа с Джоном Уорнеком. Пара подумывала о свадьбе, и, когда Джон признался, что не крещен, Джеки рассмеялась: «Тогда у меня есть шанс сделать из тебя католика!» А Уорнек ответил: «Да пожалуйста!» Но Бобби был категорически против. Ричард Гудвин вспоминал: «Я был в аэропорту, когда Бобби звонил Джеки насчет Уорнека. Он не испытывал ни малейших колебаний. Он звонил по телефону-автомату, никто не понимал, о чем он толкует, но я-то понимал. Бобби говорил мягко и вежливо, однако посыл был ясен… Ведь помимо чувств друг к другу их объединяло кое-что еще – стремление защитить доброе имя Джона Ф. Кеннеди, его репутацию и место в истории. Думаю, Бобби считал, что поспешный брак нанесет ущерб». По словам Уорнека, Джеки сказала ему: «Бобби говорит, еще слишком рано».

Уорнек занимался тогда важным архитектурным проектом – строительством нового Капитолия штата Гавайи – красивого четырехэтажного здания с колоннами, декоративным бассейном и огромным внутренним двором, – которое планировали завершить в 1968 году. Он купил дом на Дайамонд-Хед и часть лета проводил там. «Джеки, – вспоминал Уорнек, – хотела побывать на Гавайях, поэтому я устроил ей приглашение от Сесили Джонстон, очень солидной и известной на Гавайях дамы. Сесили сняла для Джеки домик на пляже неподалеку от моего».

Дополнительное прикрытие обеспечивал Питер Лоуфорд, приехавший со своими детьми – одннадцатилетним Кристофером и девятилетней Сидни, одной из ближайших подружек Каролины среди двоюродных братьев и сестер Кеннеди, – и холостым приятелем из Гонолулу, Джоном Спирлингом. Сесили Джонстон организовала для детей большой праздник, на котором популярный гавайский певец Дон Хо столкнул Джеки в бассейн, а она затащила в воду его. Джеки посмотрела королевский парад, слетала в отель Лоренса Рокфеллера в ста пятидесяти милях от Гонолулу, купила себе парео и бикини – в таком виде ее на материке до сих пор не видели.

Сначала Джеки планировала провести на Гавайях месяц, но Генри Кайзер, с которым сотрудничал Уорнек, предложил ей свой гостевой домик. «Мы провели неделю или дней десять на острове Кауаи, – рассказывал Уорнек, – друзья предоставили нам маленький домик у моря, с частным пляжем. С нами были мои младшие сыновья – Фред и Роджер, – дочка Марго и ее лучшая подружка Нина Николс, а еще дети Джеки. Настоящий детский лагерь: спецагенты поставили палатки для себя и для детей, готовили на воздухе, прямо под пальмами». Джеки даже мечтала о покупке дома на Гавайях, где чувствовала себя как дома. «Мы могли ходить куда угодно, и никто нас не обременял», – вспоминал Уорнек. Перед отъездом Джеки поблагодарила гавайскую прессу за сдержанность: «Я уж забыла, а дети вообще не знали, каково это – исследовать новое место, когда никто за тобой не подсматривает».

Увы, мечта Джеки так и осталась мечтой. Запрет Бобби выходить за Уорнека сделал свое дело. К тому же Уорнек, человек успешный и состоятельный, не ворочал, однако, большими деньгами и не мог дать Джеки привычной для нее красивой жизни – личных самолетов, яхт, драгоценностей. Джеки не могла сойти с пьедестала в обычную жизнь, ей надлежало вернуться в заоблачные выси, где обитали сверхбогачи. Реальность нанесла жестокий удар и Уорнеку, когда его бухгалтер сообщил, что он задолжал банку миллион долларов. «Я держал большие офисы и большой штат, но у меня не было больших заказов. Бухгалтер назвал сумму, которая накопилась в результате того, что я два года практически не занимался заказами, поглощенный проектом надгробия [Кеннеди] и романом с Джеки. Я сказал Джеки, что мне нужно позаботиться о детях, о своем имени и о фирме и я не смогу часто с нею видеться. После этого я почти два года работал по семь дней в неделю. Мне хотелось повидать Джеки, но я правда не мог».

28 июля Джеки вернулась на Кейп-Код отпраздновать свое тридцатисемилетие, по случаю которого Рейчел Меллон устроила прием у себя в Остервилле. На следующий день она улетела в Ньюпорт на предсвадебный ужин, который давали Хьюди и Джанет, а на 30 июля была назначена свадьба младшей Джанет Окинклосс и Льюиса Полка Радерфорда. Джанет, хорошенькой и любимой сводной сестре Джеки, исполнился двадцать один год, после своего дебюта в 1963 году она работала в Лондоне у Sotheby’s и чуть было не обручилась с англичанином, но внезапно передумала и решила выйти за Льюиса Радерфорда, которого знала уже девять лет. Радерфорд получил в Принстоне степень магистра востоковедения и намеревался продолжить учебу в Китайском университете Гонконга, где пара планировала поселиться. Майский прием в честь помолвки напоминал спокойный семейный обед, а вот свадьба благодаря присутствию Джеки и ее детей такой тихой не получилась.

На следующий день Providence Sunday Journal писал: «Хотя звездой праздника должна была стать очаровательная юная брюнетка, все внимание было приковано к ее знаменитой родственнице». Пятитысячная толпа жаждущих увидеть вдову президента собралась возле церкви еще за два часа до церемонии; обряд бракосочетания проходил в том же храме, где тринадцать лет назад венчались Джеки и Джон. Когда подъехал первый черный лимузин и из него вышли подружки невесты и маленькие Кеннеди, которым предстояло нести фату, толпа взорвалась криками восторга, немолодые женщины подпрыгивали, лишь бы краем глаза увидеть Каролину и Джона. Каролина, пробираясь сквозь ревущую толпу, здорово оробела, а маленький Джон и другие мальчуганы устремились в церковь, уворачиваясь от жадных рук. Появление Джеки вызвало новую бурю восторга. Полицейскому пришлось расчищать ей дорогу. Она улыбкой приветствовала собравшихся и скрылась в церкви. Испуганная невеста с трудом пробилась к дверям.

Снаружи так шумели, что свадебные гости едва разбирали, что говорит священник. Двадцать человек вломились в церковь, пришлось выставить их за дверь, многие карабкались по стенам, чтобы сфотографировать происходящее через окна, которые оставили закрытыми, несмотря на жару. Когда новобрачные покинули церковь, ревущая толпа бросилась внутрь, чтобы разобрать цветы на сувениры, один из полицейских в оцеплении даже пострадал. «Джекимания» достигла кульминации. Ни одну королеву, ни одну кинозвезду – за исключением разве что Рудольфо Валентино – не встречали с таким безумным восторгом, как тридцатисемилетнюю вдову. Неудивительно, что в конце лета, беседуя с Уильямом Манчестером, Джеки чувствовала себя едва ли не сверхчеловеком.

В случае с книгой Шлезингера все прошло гладко, и Джеки решила надавить и на Манчестера, которого назначила историком событий в Далласе. Однако попытки подвергнуть цензуре книгу Манчестера «Смерть президента» оказались, что называется, крупной неудачей. На самом деле Манчестер был горячим поклонником Джона Кеннеди и книга стала версией легенды о короле Артуре ХХ века, где Джонсону отводилась роль чуть ли не злодея Мордреда.

25 марта 1966 года Манчестер сел в автобус, следовавший по маршруту Миддлтаун – Нью-Йорк; он сгибался под тяжестью чемодана, где лежали пять экземпляров рукописи, тысяча двести страниц каждый. Джеки и Бобби читать было некогда. Бобби занимался своим политическим имиджем и предвыборной кампанией, разъезжая по стране. Джеки, совершенно оправившись после траура, вела жизнь, полную удовольствий. Вероятно, им не хотелось возвращаться к трагическим событиям того дня. Вместо них книгу прочли и отрецензировали друзья и соратники Кеннеди: Эдвин Гутман и Джон Сейгенталер, Артур Шлезингер и Ричард Гудвин. Ивен Томас, редактор издательства Harper&Row, отметил, что враждебность в изображении Линдона Джонсона может нанести ущерб политической позиции Бобби, ведь именно он авторизовал эту книгу. Через четыре месяца была согласована окончательная версия текста. От Бобби 29 июля пришла телеграмма, что Кеннеди не возражают против публикации книги, но это не означает согласия на журнальную публикацию с продолжениями, правда, Бобби согласился и на это, когда услышал, что Look предлагает за право такой публикации огромную сумму – 655 тысяч долларов.

И тут на сцене появилась Джеки. Новость, что книгу опубликуют с продолжениями и ее прочтет массовый читатель, застала ее врасплох. Она думала, что получит простую историческую хронику «в черном переплете, которую поставят на сумрачные библиотечные полки». Ей совсем не хотелось, чтобы ее личное горе выставили на всеобщее обозрение. Она усиленно давила на Бобби, чтобы публикацию приостановили, и тот обескуражил Ивена Томаса телеграммой, что книгу можно выпустить только при условии, что «миссис Кеннеди даст свое согласие, а она его не дала». Следующие несколько недель Ричард Гудвин, которому Джеки доверяла и который, по мнению Манчестера, разбирался в издательских проблемах, пытался найти решение. В конце концов Джеки согласилась встретиться с Манчестером и Гудвином в сентябре в Хайаннисе.

Ослепительная Джеки в зеленой мини-юбке встретила их в аэропорту. Выпив чаю со льдом на веранде, она не отказала себе в удовольствии покрасоваться перед Манчестером, демонстрируя спортивную фигуру и акробатические трюки на водных лыжах, на которых мчалась за катером, где сидел встревоженный Манчестер. В конце концов она устала, но вместо того, чтобы повернуть к берегу, нырнула с катера в океан. Превосходная пловчиха, да еще и в ластах, она быстро оставила запыхавшегося Манчестера далеко позади. Он даже задумывался, а доплывет ли.

В доме к ним присоединился Гудвин, но конструктивного диалога не получилось. Джеки была резка, порой груба, Манчестер писал, что она «совершенно потеряла связь с реальностью»: «враждебно отзывалась о Look, говорила резкости о [Майке] Коулзе [издателе Look] и отпускала пренебрежительные замечания обо всех книгах о президенте Кеннеди, включая книгу Шлезингера…» Она намеревалась сражаться и победить. «Атмосфера была истерическая. Любую попытку начать серьезное обсуждение она встречала слезами, гримасами, тихими возгласами “О господи!”, вдруг уходила в дом, возвращалась с коробкой бумажных платочков». По словам редактора Look Уильяма Эттвуда, Майку Коулзу досталось от нее еще больше: «Она обозвала Майка сволочью и мерзавцем… Он вышел от нее в недоумении, ведь и подумать не мог, что леди, которая с таким достоинством вела себя на похоронах, способна на подобное…»

Справедливости ради надо сказать, что Джеки тогда просто не могла мыслить рационально. Она прекрасно понимала, что во время десятичасового интервью рассказала Манчестеру слишком много и отнюдь не желает, чтобы все это было опубликовано. Она тогда показала ему два своих любовных письма Джеку – одно из октябрьского греческого круиза и копию письма, которое положила в гроб. Манчестер явно их пересказал. Правда, позднее он клялся, что при написании книги не использовал записи интервью, но откуда еще он мог почерпнуть сведения о том, как Кеннеди провели последний вечер или как Джеки обмакнула палец покойного мужа в вазелин, чтобы надеть свое обручальное кольцо. Недаром ведь сам признавался, что «она ничего не скрывала во время наших интервью…».

В начале декабря Джеки решила подать в суд, обвиняя Манчестера и его издателей в пренебрежении «общепринятыми нормами приличия и лояльности», в оскорблении «достоинства и во вторжении в частную жизнь наших детей, которую я так стремилась оградить», а также в «искажении образов некоторых других лиц [Линдона Джонсона]». Ричард Гудвин, которого Бобби попросил уладить ситуацию, сочувствовал Джеки: «Она считала, что может просмотреть [книгу] и изъять все, что ей не по душе. Ведь именно на таких условиях она дала это крайне эмоциональное интервью. Я хочу сказать, что у нее и тогда нервы были ни к черту. В общем, она отпустила тормоза, выпила чуток и принялась изливать душу, и поди разбери, где тут правда, а где вымысел, она и сама не знала. Когда книга вышла, и интервью было дано, и ей не позволили ничего менять… то и с чисто политической точки зрения было глупо [судиться с Манчестером]. Но для Джеки политическая точка зрения не играла роли. Она не пыталась подвергать цензуре историю, ее беспокоили пассажи, где речь шла о реакции детей… Она говорила только, что открыла Манчестеру самые сокровенные глубины своего сердца, а он ее предал и надо что-то делать. Печальная ситуация. Помню тот вечер в квартире на Пятой авеню, когда она приняла решение… и я мог посочувствовать… Бобби, конечно, был категорически против, как и все, у кого имелась хоть капля здравого смысла… Джеки находилась в полном смятении и действовала иррационально, тогда как окружающие искали рациональное объяснение ее желанию отцензурировать книгу. Ее ничуть не интересовало, как воспримет книгу Джонсон. Ей было плевать, даже если б его утопили в Атлантике, закатав ноги в бетон!»

Рукопись Джеки все еще не читала. Между тем Look уже печатал ее с продолжениями. Только в середине января Джеки наконец прочла «Смерть президента» и, по словам автора, нашла книгу превосходной. К тому времени Кеннеди, сознавая, что скандал негативно сказывается на престиже как Бобби, так и Джеки, решили все уладить. 7 апреля 1967 года книга вышла в свет, с издательским примечанием, что «ни миссис Кеннеди, ни сенатор Роберт Кеннеди не санкционировали и не одобрили материал, изложенный в книге…». Через год с небольшим Джеки и Уильям Манчестер все же помирились, когда автор не только предложил поддержку предвыборной кампании Бобби, но и перевел гонорар от продажи книги в фонд Библиотеки Кеннеди.

После подписания соглашения об урегулировании претензий пресса объявила Джеки победительницей, но победа была пиррова. Она добилась своего касательно ряда пассажей, которые большинство сочло бы вмешательством в личную жизнь. Но, как отметил Newsweek, сам факт войны с Манчестером сделал его книгу сенсацией года. Джеки конечно же понимала всю бесплодность своих действий, так как в ответ на доброжелательное письмо Линдона Джонсона, который просил ее не беспокоиться насчет манчестеровской «клеветы» по его адресу, написала, что считает свою победу «пустышкой», ведь все, против чего она выступала, так или иначе опубликуют. Позднее Джеки, крайне взвинченная, 9 января 1967 года писала Джонсону с Антигуа, что с ужасом прочла в журнале, будто не желала, чтобы он называл ее голубушкой: «Весь гнев, который я старалась забыть, снова закипает внутри».

В новом, 1967 году, отправляясь с детьми на Антигуа под защиту Рейчел Меллон, Джеки размышляла о последствиях войны с Манчестером, которая сильно подпортила ее репутацию в глазах общественности, и не только ее, но и Бобби тоже. Она думала, что мужественно защищает свое право на личную жизнь, а вот американцы сочли это злоупотреблением властью и попыткой задушить свободу слова, которой они так гордились.

17

Одиссей

Героем Онассиса был могучий Одиссей, чье легендарное странствие вдохновило его собственную жизнь.

Кики Феруди Муцацос, секретарь Онассиса

«Джеки спускается с пьедестала», – объявила в начале 1967 года светский обозреватель Лиз Смит в серии публикаций после скандала с Манчестером. 29 декабря 1966 года Институт Гэллапа сообщил, что американцы пятый раз подряд избрали Жаклин Кеннеди самой замечательной женщиной в мире. Однако после ссор с Манчестером опрос, проведенный Лу Харрисом, который ранее успешно сотрудничал с Джоном Кеннеди, и опубликованный 31 января 1967 года, показал, что популярность Джеки упала: 33 процента опрошенных теперь «были о ней не самого лучшего мнения», а 20 процентов были не самого лучшего мнения о Бобби. Каждый третий считал, что публикация книги об убийстве президента никак не может быть вмешательством в личную жизнь Джеки.

Как отметила Лиз Смит, «долгий роман Джеки с простыми американцами, начавшийся в 1961 году», подошел к концу. Теперь любой аспект ее жизни подвергался критике: например, стоимость ее содержания для налогоплательщиков (50 тысяч в год на личные расходы, пожизненное право бесплатной рассылки корреспонденции, спецохрана для нее и детей), друзья-мужчины, мини-юбки, поездки в экзотические страны. Вместо того чтобы остаться скорбящей мраморной статуей, какой ее хотела видеть публика, Джеки решительно вернулась в реальность. Как написала одна журналистка, намекая на знаменитый фильм Феллини: «Джеки предпочла сладкую жизнь…»

Джеки огорчали негативные отзывы в прессе, и она дала эксклюзивное интервью двум сочувствующим ей журналистам – Фрэнку Конниффу, другу Кеннеди и издателю New York World Journal Tribune, и Бобу Консидайну, его главному обозревателю, – с целью вновь разжечь любовь публики к «красавице по имени Жаклин, которую все зовут Джеки, вдове вероломно убитого президента, любящей матери его двоих детей». Это был откровенный подхалимаж: журналисты предлагали читателям разделить их сочувствие к этой «молодой женщине, которую провозгласили самой замечательной на свете… женщине, которая большую часть своей взрослой жизни находилась в списке самых элегантных знаменитостей… женщине, чья улыбка украшала тысячи журнальных обложек…». Журналисты тактично опустили ее пылкое заявление насчет Бобби: «Ради него я выпрыгну из окна», хотя во время парада по случаю Дня святого Патрика она прилюдно с ним обнималась.

В марте под кеннедевским отрезком жизни Джеки была подведена итоговая черта: она вернулась в Вашингтон, чтобы перезахоронить мужа, маленького Патрика и мертворожденную дочку на законченном участке в Арлингтоне. На самом погребении Джеки не присутствовала, понимая, что не выдержит зрелища, когда в могилу опустят три гроба; там были Тедди и Бобби, и оба не могли сдержать слез. На следующее утро Джеки вместе с десятью членами семьи и Линдоном Джонсоном возложила на могилу букет ландышей, меж тем как кардинал Кушинг говорил: «Покойся с миром, дорогой Джек, в окружении своих малюток, пока все мы не встретимся в надзвездном краю…»

Могила стала первым памятником Кеннеди; Джек Уорнек закончил свою работу и завершил отношения с Джеки. К его неудовольствию, Рейчел Меллон взяла на себя заботы о ландшафтном дизайне участка. Тремя годами раньше он пережил еще большее разочарование, когда архитектору Пэю достался заказ на проект Библиотеки Кеннеди и Школы государственного управления. Уорнек рассказал, что позднее Джеки передала ему слова Билла Уолтона, дескать, он «слишком близок к семье, и могут возникнуть кривотолки». Уолтон и Джеки работали сообща над проектом Библиотеки. На вопрос о том, внесли ли они одинаковую лепту, Пэй ответил: «Нет, все оценки давала Джеки, и ее поддерживал Бобби Кеннеди. В смысле, Бобби играл некую роль, но он не разбирался в архитектуре, а потому обычно полагался на мнение Джеки».

Тем летом смерть снова вторглась в круг друзей Джеки и Джона. 30 мая погибла в дорожной аварии Сисси, любимая жена Дэвида Харлека. Джеки и Бобби вылетели в Англию на похороны; казалось, насильственная смерть все время рядом с ними. В июне Джеки сняла за компанию с соседями по Плезант-Вэлли, Макдоннелами, большой георгианский дом в Ирландии – Вудстаун под Уотерфордом. «Джекимания» охватила Ирландию. В аэропорту Шэннон ее встречала огромная толпа. Трое взрослых и десяток детей отправились в Вудстаун на арендованном микроавтобусе; вдоль дороги, по которой они ехали, стояли люди, жаждавшие хоть одним глазком увидеть Джеки. «Помаши им!» – сказала она Пегги Макдоннел. Когда они подъехали к дому, слуги выстроились в шеренгу, словно в ожидании королевы, и были несколько ошеломлены, увидев первым делом шумную орду ребятишек. По словам Пегги Макдоннел, Вудстаун представлял собой типично ирландский особняк: «сорок девять спален и одна ванная». Джеки была подругой и клиенткой Сибил Коннолли, дизайнера и дублинской гранд-дамы, которая убедила Джеки помочь новой организации – Ирландскому георгианскому обществу, основанному Десмондом Гиннессом. Сам Гиннесс писал: «Сибил понимала, что приезд миссис Кеннеди поможет делу общества и открытию усадьбы Каслтаун неподалеку от Дублина, первой в провинции Лейнстер, которая после визита миссис Кеннеди распахнет свои двери для публики. Ведь у нас было очень мало гостей, просто люди едва ли не опасались зайти в такую усадьбу. Потому-то мы пустили в прессу информацию о приезде миссис Кеннеди, и, чтобы ее увидеть, собралось человек семьсот. Мы фотографировали ее чуть не в каждом из залов…»

Во время этой поездки Джеки побывала на Уотерфордской стекольной фабрике, где заказала люстры для Центра Кеннеди. Она встретилась с президентом Эймоном де Валера и свозила детей на родину предков Джона, куда он заезжал четыре года назад, в последнее лето своей жизни. Все остальное время она отдыхала. Как-то раз любовь Джеки к дальним заплывам в одиночестве едва не стоила ей жизни: оставив детей и Макдоннелов на берегу, она прошла за дюнами по пляжу полмили, до небольшой протоки, которую обычно переплывала при низкой воде. Но сейчас, в прилив, вода поднялась высоко, и Джеки, доплыв до середины протоки, угодила в сильное течение, которое унесло ее за мыс, в большую бухту. Позднее она писала:

Вода была до того холодная, что пальцы не гнулись. Я очень хорошо плаваю, могу плыть часами, но никогда не попадала в такое сильное и такое холодное течение. И ни души кругом, на помощь не позовешь.

Силы были на исходе, я захлебывалась, меня несло в море, но вдруг я почувствовала, что рядом кто-то есть. Оказалось, это мистер Уолш [спецагент]. Он помог мне доплыть до мыса, и я еще полчаса сидела на берегу, откашливая воду, а Уолш нашел какого-то туриста и позаимствовал для меня одеяло.

Именно Уолш годом раньше спас Джона-младшего от сильного ожога, когда мальчик упал в костер, а теперь спас жизнь ей. Она просила руководство ФБР отметить агента самой высокой наградой. Летом 1967 года к Джеки снова на два года приставили охрану – после инцидента, когда какая-то сумасшедшая набросилась на Каролину с криками, что ее мать убила троих людей, а Джона-младшего по дороге из школы преследовали какие-то дети, насмехаясь, что отец у него умер. В досье ФБР на Джеки содержится множество материалов расследований, связанных с угрозами безумцев. Угрозы по адресу ее самой и детей вкупе с негативными отзывами в прессе и разочарованием публики делали жизнь Джеки в Америке все более невыносимой.

Недоброжелатели отмечали, что, отправившись за рубеж, Джеки пропустила все четыре недели дебютных выступлений сестры в роли Трейси Лорд в «Филадельфийской истории» (The Philadelphia Story), премьера которой состоялась 20 июня в чикагском театре «Айвенго». Ли остановилась там в отеле Ambassador East в апартаментах, которые, по-видимому, снял для нее Онассис. Ли все время искала, где бы себя реализовать, и новый близкий друг, Трумэн Капоте, убедил ее попробовать силы на театральных подмостках. Сам Капоте, годом ранее выпустивший сенсационную книгу «Обыкновенное убийство» (In Cold Blood), а затем устроивший знаменитый Черно-белый бал, гвоздь зимнего сезона, находился в зените общественной популярности и литературной славы. (Кстати, Джеки получила приглашение на этот бал и даже заказала изысканную маску, но Бобби отсоветовал ей идти, по политическим мотивам, ввиду эскалации конфликта во Вьетнаме.) Ли, которая, похоже, питала слабость к гомосексуалистам, и Трумэн, которому нравились красивые светские женщины, нашли друг в друге родственные души.

Собственно, главными качествами, обеспечившими Ли роль Трейси Лорд, девушки из высшего общества – в кино этот образ прославила Кэтрин Хепбёрн, – были ее великосветская манера речи, потрясающая внешность и умение носить одежду (в данном случае от Ива Сен-Лорана). Спектакль шел с аншлагом, но критика разругала прескверную игру Ли. По словам одной из коллег, зрительницы приходили посмотреть на знаменитую Ли Радзивилл, а не на актрису Ли Бувье: «Каждый раз она выходила на сцену в новом костюме, и дамы в зале тут же начинали громко обсуждать ее наряд». Вторую попытку стать звездой Ли предприняла, снявшись в телевизионной постановке «Лауры» (Laura) (ранее эту роль сыграла Джин Тирни). И снова ее поддерживал и продвигал Капоте; он написал телесценарий и буквально навязал Ли президенту ABC-TV Тому Муру и продюсеру Дэвиду Сускинду. «Лаура» была показана по американскому телевидению 24 января 1968 года, и снова постановку смотрели все, но она опять-таки подверглась жестокой критике. На сей раз Джеки присутствовала в апартаментах Радзивиллов, когда те устроили вечеринку для просмотра «Лауры». Капоте, который защищал Ли в ток-шоу Дэвида Сускинда, вину за провал во многом относил за счет Джеки: «Мы не могли предвидеть, что, как бы Ли ни выступила, пресса все равно набросится на нее… ведь на самом деле журналистам хотелось говорить гадости о миссис Кеннеди, но они не могли, поскольку тогда Джеки еще была вдовствующей леди, до некоторой степени святой. За всей их угодливостью скрывались злость и зависть к красивой молодой женщине, у которой было все. А тут еще и вторая молодая женщина, которая не получила бы роль, не будь она сестрой миссис Кеннеди…»

Осенью 1967 года журнал Women’s Wear Daily намекнул, что Джеки вот-вот объявит о своей помолвке с Дэвидом Харлеком; поводом, видимо, послужил приезд Харлека в связи с лекционным турне в Вашингтон, где он ужинал с Олсопами и провел уик-энд с Бобби в Хикори-Хилле, а также его признание, что Джеки пригласила его поехать с нею в Камбоджу. Сорокадевятилетний Харлек, высокий, статный, элегантный, вдобавок блестящий ум, был, по словам его друзей, «человеком веселым, обаятельным и на редкость привлекательным». Сын сорок первого барона Харлека и леди Беатрис Сесил, дочери четвертого маркиза Солсбери, Харлек принадлежал к большому и влиятельному семейству Сесил. Муж Кэтлин Кеннеди, Билли Хартингтон, приходился ему двоюродным братом, а сама Кэтлин очень дружила с его женой Сисси. Дэвид был совершенно чужд аристократического чванства (иначе бы никогда не подружился с Джеком); в юности он слыл плейбоем, обожал скачки, джаз и спортивные автомобили. В отношении к своим пятерым детям, которые вели жизнь хиппи и даже основали коммуну в родовом поместье в Шропшире, Дэвид проявлял необычайную снисходительность.

Дэвид Харлек обожал жену, и ее смерть буквально раздавила его. «Конечно, мне сложно теперь находить в жизни смысл и радость, – писал он Джо Олсопу, – но мы прекрасно прожили вместе двадцать семь лет, и самыми счастливыми были, пожалуй, годы в Вашингтоне…» Один из самых давних и близких друзей Джона, Харлек и с Джеки поддерживал очень теплые отношения. Как попечитель Школы государственного управления имени Кеннеди при Гарварде Харлек ежегодно бывал в Бостоне и за месяц до гибели жены прилетал в Америку. Потом они с Джеки виделись на похоронах Сисси в начале июня. Дэвид навестил Джеки в Ирландии, а 22 октября был в Хайаннисе, видимо, именно тогда Джеки и пригласила его участвовать в намеченной на ноябрь полуофициальной поездке в Камбоджу и Таиланд, вместе с Майком Форрестолом и Бартлеттами.

Хотя Джеки и Дэвид утверждали, что ни о какой помолвке не было и речи, роман явно носился в воздухе, и, как под нажимом признался Харлек, они все же вступили в интимные отношения, когда, приехав в Бостон на собрание попечителей Школы государственного управления, жили в соседних номерах в отеле Ritz Carlton. Поездка в Камбоджу и Таиланд дала пищу всевозможным спекуляциям в прессе. Как и в 1962-м в Индии и Пакистане, Джеки должна была использовать свою огромную международную популярность, чтобы унять антиамериканские настроения в регионе, вызванные действиями США во Вьетнаме, и Джеки покорила камбоджийского принца Сианука, как в свое время покорила Неру. Поездку тщательно спланировали. Джеки заказала гардероб у своего нового фаворита, кутюрье Валентино, которому покровительствовала с 1964 года. Кроме того, она сказала Стэнли Тетрику, чтобы он сфотографировал ее на фоне Ангкор-Вата, а затем поместил этот снимок на обложке Look. Прессу, конечно, больше интересовал сопровождавший ее Харлек, а не Сианук, слоны, древние храмы и даже не визит к королю и королеве Таиланда.

Однако Камбоджа стала не началом, а скорее концом отношений, реальность нанесла удар роману, хотя журналисты об этом не догадывались. Вторая жена Дэвида, уроженка Нью-Йорка Памела Харлек, говорила: «Мне кажется, случилось вот что: [после смерти Джека и Сисси] они потянулись друг к другу, потому что искали сочувствия и утешения в своем одиночестве. Они прекрасно знали друг друга, дружили, бывало, проводили вчетвером много времени. Поэтому им было хорошо вдвоем. Когда они поехали в Ангкор-Ват, Джеки еще флиртовала с Росом Гилпатриком. Не думаю, что она хотела себя связывать, но считала Дэвида очень привлекательным, он был близким другом Джека и человеком респектабельным, и притворяться с ним было незачем. Дэвид очень тяжело переживал смерть Сисси, хотел куда-нибудь сбежать… просто не мог справиться с горем. И когда Джеки сказала: “Едем со мной”, он наверняка ответил: “Согласен”. Но в конце концов он от нее устал. Когда они вернулись из Ангкор-Вата, Дэвид, по-моему, был сыт по горло… Джеки постоянно опаздывала, капризничала… Мне кажется, она ему очень нравилась, но он понимал, что она не собирается жить с ним в Англии… правда, если бы захотела, она бы получила его…»

Большинство общих друзей считают, что, хотя у пары, возможно, и возникли достаточно серьезные отношения, брак в их планы не входил. Друг Дэвида, лорд Дженкинс, писал: «Я хорошо знал их обоих, и мне кажется, сделай Джеки Дэвиду предложение, он бы, наверное, не устоял, но сам вряд ли бы… чувство самосохранения уберегло его… Думаю, он понимал, что брак с Джеки будет сопряжен с массой сложностей и в общем-то ему не подходит…» Сам Харлек в разговоре с близким другом назвал две причины, по которым брак с Джеки не устроил бы их обоих: «Во-первых, я для нее недостаточно богат, во-вторых, жениться на Джеки – все равно что завести шестого ребенка, ведь она часто вела себя по-детски и постоянно требовала к себе повышенного внимания…»

Но так он говорил постфактум, а вот по свидетельствам близкого окружения Джеки, он хотел жениться на ней и после возвращения из Камбоджи. Ли в июньском разговоре с Сесилом Битоном сказала: «Разумеется, сестра не выйдет за этого лопуха Дэвида, хоть он и твердит об этом все время. – И загадочно добавила: – Но она может все бросить и начать новую жизнь». Харлек и Джеки оставались друзьями до конца своих дней, она переписывалась с ним, как и со всеми членами своего «фан-клуба». Памела Харлек вспоминала: «Джеки ему очень нравилась». Харлек, привлекательный мужчина, хороший собеседник и удобное прикрытие, отвлекал внимание прессы от других романтических увлечений Джеки, а также был возможностью, которая брезжила в ее подсознании.

Пока американские репортеры охотились за Харлеком, добрались даже до его отдаленного английского поместья и в июне 1968 года взяли интервью у его эксцентричных детей, главным поклонником Джеки уже был Рос Гилпатрик, в прошлом заместитель министра обороны в администрации Кеннеди. По словам одной из старых приятельниц, «Рос был очень симпатичный, привлекательный, но при всем его обаянии мне он никогда не казался чрезвычайно интересным. Как мужчина он вовсе не желал создавать себе проблемы. Вряд ли тут можно говорить о бурной страсти. По-моему, ей было с ним так хорошо именно потому, что он не пытался все время тащить ее в постель…» В ту пору Гилпатрик еще не разъехался со своей женой Маделин, которая позднее с ним развелась. (Когда Маделин спросили, спал ли ее муж с Джеки, она коротко ответила: «Один раз».) Вдова Гилпатрика, Мими, говорила: «Помимо взаимной симпатии их связывало кое-что еще: Рос и Джеки были ровней по уму. Я видела некоторые из их писем, поистине очаровательные».

Пресса обратила внимание на присутствие Роса в жизни Джеки, когда в марте 1968 года они вдвоем поехали в Мексику посетить майяские руины. Журналистку Агнес Эш из Women’s Wear Daily куда меньше интересовала древняя цивилизация, нежели Джеки и Рос, которые держались за руки и открыто флиртовали друг с другом. Впрочем, репортеры опять прознали о романе, когда он практически закончился. Отношения развивались по той же схеме, что и с Харлеком. Сам Гилпатрик рассказывал биографу Джеки Дэвиду Хейману следующее: «Странным образом во время поездки на Юкатан я понял, что у нас ничего не получится. Пока мы путешествовали, Джеки несколько раз упоминала Онассиса и рассказала мне о своих намерениях. Я счел ее весьма откровенной. Она тогда еще не приняла окончательного решения [насчет Онассиса], но склонялась к нему». Рос Гилпатрик, как и Дэвид Харлек, не принадлежал к числу денежных тузов, и, несмотря на обаяние и ум, от него не веяло опасностью, которая так привлекала Джеки. Не было в нем и огромной самоуверенности и животной физической привлекательности. Зато всеми этими качествами в избытке обладал Аристотель Онассис.

В разгар лета 1967 года Таки Теодоракопулос и Джанни Аньелли шли на яхте Аньелли из Греции в Италию и спонтанно решили нагрянуть к Онассису на его личный остров Скорпиос. Таки вспоминал: «Мы сошли на берег, а Онассис неожиданно встретил нас очень холодно. Прокатил нас по острову, причем однажды мы чуть не сорвались со скалы. Потом он все нам показал, а когда спускались в крошечную бухту, мы заметили уходящую женщину. Я ее не узнал, а Джанни сказал: “Знаешь, кто это? Джеки”. – “Нет, я не разглядел”, – ответил я. Она каталась на водных лыжах все время, что мы с Джанни там пробыли, несколько часов. Тогда-то мы поняли, почему Онассис хотел от нас избавиться – он смущался и злился то ли на нас, то ли на Джеки, ведь ему явно хотелось дать нам понять, что она на острове. Дело было за полтора года до того, как все случилось. Она уже находилась там…»

Онассис подумывал о Джеки с того памятного круиза на «Кристине» в октябре 1963 года. Когда убили Джона, он прилетел утешить ее, после чего они часто перезванивались. Онассис вообще питал слабость к красивым и знаменитым женщинам; после развода – в 1959-м – с первой женой Тиной его постоянной любовницей была прославленная оперная дива греческого происхождения Мария Каллас. «Брат всю жизнь встречался и занимался любовью с известными женщинами, – говорила сестра Онассиса Артемида, – и чем громче звучало имя женщины, тем больше ему нравилось любить ее. Мария была самой известной гречанкой нашего времени. И он просто не мог не влюбиться в нее». Но даже Каллас меркла перед Джеки, самой популярной женщиной на свете, и Онассис ради обладания Джеки готов был даже пожертвовать страстью к Марии.

К 1967 году он и Каллас были вместе уже восемь лет, и он не всегда хранил ей верность. Забавно, что больше всего Каллас разозлила его интрижка с Ли Радзивилл. Когда Онассис пригласил Ли на «Кристину», Каллас потребовала отослать соперницу прочь. Онассис отказался, тогда она собрала свои вещи и улетела в Париж. Потом Ли уехала, и Каллас вернулась, но спустя несколько месяцев газеты опубликовали фотографию Онассиса и Ли в ночном клубе, и Каллас позвонила Онассису, истерически кричала и грозилась выброситься за борт яхты. Чтобы ее унять, Онассис купил колье за миллион долларов и поспешил на Скорпиос. В тот год, когда Таки и Аньелли случайно увидели Джеки на острове, отношения Онассиса и Каллас разладились, они то расставались, то снова сходились. В начале 1968-го Каллас, по-видимому, доведалась, что ее любовник интересуется Жаклин Кеннеди. Юный Джордж Лаудон, родители которого часто гостили на «Кристине», в Монте-Карло и на Скорпиосе, вспоминал, что Мария Каллас обычно была «очень веселой и любила играть с детьми», но последний раз, когда он весной 1968 года видел ее и Онассиса за ужином в Монте-Карло, «она казалась очень подавленной».

И немудрено, ведь между Онассисом и Джеки наконец разгорелся роман. Ловкий бизнесмен, привыкший вести долгую игру, Онассис умел безошибочно рассчитать время и в начале 1968 года почуял, что Джеки готова изменить свою жизнь. Она действительно уже некоторое время подумывала сбежать из Америки в Средиземноморье – ведь писала Гарольду Макмиллану, как ее тянет на Средиземное море, особенно в Грецию, – а поскольку они с Бобби запоем читали греческую классику, античная культура и мифология приобрели для нее особое значение. В 1964 году на экраны вышел фильм «Грек Зорба» (Zorba the Greek), снятый Михалисом Какоянисом по одноименному роману Никоса Казандзакиса; главную роль там играл Энтони Куин, а превосходную музыку написал Микис Теодоракис. Джеки смотрела эту картину вместе с Джеком Уорнеком: «Помнится, ближе к концу [нашего романа] мы ходили в кино, на “Грека Зорбу”, и она тогда сказала: “Я знаю, что сделаю”. Должно быть, Онассис в ту пору уже обхаживал ее…»

Онассис подогревал фантазию Джеки, представляя себя Одиссеем, героем гомеровской «Одиссеи», который покинул родную Итаку, участвовал в осаде Трои и после долгих лет испытаний и битв воротился домой, чтобы перебить врагов и вернуть себе жену и царский трон. Так же и Онассис, капитан «Кристины», бороздил моря, побеждал врагов, но всегда возвращался в родную Грецию. В глазах Джеки его окружал романтический ореол, она не видела в нем, как другие, жесткого, безжалостного дельца. Онассис был пиратом, а как раз такие мужчины всегда ее привлекали. Как он твердил своим партнерам, «в бизнесе нет правил». Подобно старому Джо Кеннеди, Онассис смотрел только вперед, просчитывая очередную сделку, шел к цели и добивался ее любой ценой. Но Кеннеди видели в Онассисе угрозу, человека, который может похитить их Елену, отнять их ценный политический козырь и подорвать их миф о Джоне Кеннеди.

Для Кеннеди пират Онассис был политически нежелательным контактом. Ситуация еще ухудшилась, когда в апреле 1967 года в Греции произошел военный переворот, в результате которого было свергнуто демократически избранное правительство, а молодого короля Константина вскоре отправили в изгнание. Теперь в Греции распоряжалась военная хунта, естественно ставшая парией на международной арене. Для Онассиса политика не имела значения, и он делал все, чтобы ублажить «черных полковников», соревнуясь с давним оппонентом Ставросом Ниархосом в планах по проекту «Омега», строительству огромного нефтеочистительного завода. Американские либералы выражали возмущение действиями правительства «полковников», и для Бобби, если он в 1968-м пойдет на выборы кандидатом от либералов, брак Джеки с Онассисом мог обернуться катастрофой.

Куда бы ни вели Джеки личные амбиции, политически она оставалась верна Бобби и его планам. Когда Бобби в 1966-м ездил в Южную Африку и встречался с Ианом Робертсоном, борцом против апартеида, заключенным под домашний арест, Джеки передала Робертсону через Бобби подписанный экземпляр «Очерков о мужестве». Теперь она выступала против войны во Вьетнаме и однажды при свидетелях накинулась на Макнамару, била его кулаками в грудь и требовала прекратить войну.

В начале 1968 года Бобби пребывал в сомнениях, стоит ли участвовать в президентской гонке против Джонсона. В последних числах января Вьетконг предпринял успешное широкомасштабное наступление, которое послужило мощным стимулом для антивоенного движения в США. Однако Бобби все еще колебался. Этель и сестры убеждали его выставить свою кандидатуру, Джеки сделала выписки из антиимпериалистического эссе, высмеивающего «цивилизаторскую» миссию США во Вьетнаме, и 29 февраля отослала их Бобби. «Нет в мире ни одной цивилизованной нации, которая бы с таким апломбом, как мы, заявляла о своей цивилизаторской миссии…» – писала она ему, видимо предназначая этот материал для антивоенных речей; однако едва ли стоит думать, что она вправду хотела участия Бобби в президентской гонке, учитывая связанный с этим огромный риск. 16 марта Бобби выступил с официальным заявлением, что вступает в гонку, а 31 марта Линдон Джонсон, уставший от Вьетнама, озабоченный своим здоровьем, опасающийся победы Бобби, снял свою кандидатуру.

Спустя несколько дней, на ужине в Нью-Йорке 2 апреля, Джеки отвела в сторону Артура Шлезингера и поделилась своими страхами: «Мне кажется, с ним произойдет то же, что с Джеком… В этой стране столько ненависти, и Бобби ненавидят даже больше, чем Джека. Я говорила ему об этом, но он не такой фаталист, как я». Через два дня, когда Бобби начал свою кампанию на первичных выборах в Индиане, в Мемфисе застрелили Мартина Лютера Кинга. Услышав новость, Бобби отшатнулся и воскликнул: «Господи, ну когда же настанет конец жестокости?» В ту ночь, как выразился Шлезингер, в американских гетто бушевала ярость. В 110 городах вспыхнули беспорядки; 39 человек, в основном чернокожие, погибли, более 2500 получили ранения, как годом ранее в лос-анджелесском Уоттсе. Джеки вылетела в Атланту на похороны Кинга 7 апреля. Вернулась она в полном отчаянии от происходящего в стране и сказала Шлезингеру: «Разумеется, все сейчас чувствуют свою вину. Но они терпеть не могут чувство вины, и надолго их не хватит. А тогда все начнется сначала». Ситуация напоминала Джеки Даллас, и она боялась не только за Бобби, но и за себя и за детей. Америка казалась не самым безопасным местом, чтобы растить детей, и ей казалось, что отсюда надо бежать.

Из-за ее известности даже Нью-Йорк стал для Джеки тесным. Как писала Джоан Тринг, личный помощник и менеджер Рудольфа Нуреева, пойти с ней в театр значило изрядно потрепать себе нервы: «Однажды мы были в театре, сидели в пятом ряду партера, и в антракте я предложила выйти в фойе, выпить чего-нибудь, но Джеки ответила, что не получится. И вдруг, когда зрители устремились к выходу, кто-то сказал: “Смотрите, Джеки Кеннеди!” – и в ту же секунду все бросились к нам, топоча по проходам с обеих сторон, заполонили ряды перед нами и просто глазели. Это было ужасно. Я спросила Джеки, часто ли так бывает, и она ответила: “Постоянно. Сделай вид, что ничего не замечаешь”». Но под маской спокойствия нервы ее были на пределе. Сесил Битон вспоминает, как они ходили в феврале 1968-го на балет Баланчина и на сцене несколько раз выстрелили из револьвера: «Джеки чуть не вскочила с места и не перемахнула через перила бельэтажа. Так грустно было видеть ее в таком состоянии…»

Существовали и другие обстоятельства, о которых ее друг и наперсник Робин Дуглас-Хьюм писал в серии статей, положивших конец их дружбе:

Если Роберт Кеннеди когда-либо завоюет Белый дом, то в центре сцены окажется Этель Кеннеди (с которой она [Джеки] не слишком близка), а не она сама. Этель Кеннеди об этом позаботится.

Поддержка Жаклин Кеннеди нужна, чтобы Роберт попал в Белый дом, после этого ее выбросят за ненадобностью. Роберту надлежит сосредоточиться на будущем, а не хвататься за прошлое… Политической пользы от Жаклин Кеннеди уже не будет, пожалуй, она даже станет помехой. Опираясь на Жаклин Кеннеди как на некий эмоциональный магнит, он наверняка подорвет свою позицию.

Неприглядные факты политической жизни Джеки осознала в Хайаннисе в начале весны 1968 года, когда Бобби вышел на первое место в предвыборных опросах общественного мнения. По словам очевидца, Джеки «была очень взволнована, такой я не видел ее уже несколько лет. “Ах, как будет здорово, когда мы вернемся в Белый дом!” – воскликнула она, обращаясь к остальным Кеннеди. Этель, которая великодушно закрывала глаза на связь мужа и невестки, холодно осадила ее: “Что значит – мы?!”Джеки выбежала из дома. Бобби за ней не пошел».

В то время Джеки уже серьезно думала об Онассисе как о будущем муже. Кеннеди пришли в ужас. Близкий друг Онассиса вспоминал, что Бобби заявил: «Только через мой труп». Кеннеди очень беспокоились, как ее брак повлияет на выборную кампанию Бобби; по словам Джоан Кеннеди, Тедди умолял Джеки ничего не предпринимать до ноябрьских выборов. Накануне объявления результатов первичных выборов в Индиане, 6 мая, Рудольф Нуреев и Джоан Тринг давали ужин в апартаментах Ли, пригласив Джеки с Онассисом, Бобби с Этель и Джанет Окинклосс. Джоан Тринг вспоминала: «Явно назревала ссора. Тему обсуждали прямо при матери, с Бобби. И Бобби был в бешенстве. Джеки и раньше мне говорила, что хотела бы завести отношения с Ари, но Бобби против…» На вопрос, как они выглядели со стороны, Джоан Тринг ответила: «Как семья. Они вели себя нормально друг с другом и с Ари в присутствии других людей, вот только Бобби… здорово нервничал, опасаясь, что может произойти между ним и Ари, если кто-нибудь ляпнет лишнее. Джеки очень беспокоилась, старалась, чтобы Бобби согласился, в смысле, не хотела с ним ссориться, но знаете, иногда понимаешь, что что-то неизбежно произойдет».

Позднее, когда Бобби на Западном побережье участвовал в первичных выборах в Орегоне, Джеки провела пять решающих дней с Онассисом на «Кристине» у берегов Виргинских островов. Онассис пригласил Джоан Тринг после окончания турне балетной труппы по США сопровождать его на обратном пути в Европу. Она вспоминала: «Я сразу поняла, что буду для Джеки прикрытием от Марии Каллас, которая готова была порвать Онассиса на куски». Джоан и Онассис поднялись на борт «Кристины» в Майами 21 мая, вместе с Кэри Грантом, Кёрком Керкоряном и его женой, а также с другом и адвокатом Онассиса Джонни Мейером, намереваясь совершить круиз вокруг Виргинских островов. 25 мая они добрались до Сент-Томаса, где эта часть компании собиралась высадиться на берег. «Внезапно с диванов и прочей мебели в гостиной сняли чехлы, – вспоминала Джоан, – и, откуда ни возьмись, появились многочисленные фотографии Джеки и Джона, мы рассмеялись, ведь Ари ничего не говорил, все происходило в обстановке секретности, он просто делал задуманное. Словом не обмолвился, что ждет Джеки. И я сказала остальным: “Спорим, к ужину здесь будет Джеки”. Все они затем сошли на берег, я их проводила, а примерно через час, выглянув в иллюминатор, увидела Джеки…»

Джоан Тринг уверена, что в то время сексуальных отношений между Джеки и Онассисом не было: «Она постоянно находилась со мной. И определенно не ночевала у него, поскольку с утра первым делом звонила мне – на яхте было две кухни, одна готовила французские блюда, а вторая греческие, и Джеки, к примеру, советовала мне вкуснейший греческий омлет… Внешне они никак не показывали, что между ними что-то происходит. Никаких ласковых прикосновений, ничего такого… Я абсолютно убеждена, что тогда между ними ничего не было… Да, они проводили днем вместе час-другой, разрабатывали какой-то договор… И обсуждали всегда деловые вопросы, да и то нечасто… Пока мы были на яхте, он с нами даже не обедал».

28 мая Джеки сошла на берег Сент-Томаса. В тот же день Бобби проиграл первичные выборы в Орегоне, уступив первому демократическому кандидату, Юджину Маккарти. До этого никто из Кеннеди ни разу на выборах не проигрывал. На следующий день он вылетел в Калифорнию на самые важные праймериз. В ночь с 4 на 5 июня, когда Бобби после объявления о его победе шел через кухню лос-анджелесского отеля Ambassador, еще один стрелок-одиночка – Сирхан Сирхан – выстрелил ему в голову. Джеки, побывавшая вечером вместе с Росом Гилпатриком на митинге в поддержку Бобби, спала в своей постели в Нью-Йорке, а в 4 часа утра из Лондона позвонил Стас Радзивилл. Как со слов Ли рассказывал Сесил Битон, «Джеки сказала: “Замечательно, да? Он выиграл, покорил Калифорнию!” А Стас спросил: “Но как он?” – “Отлично, он же выиграл!” Стас повторил: “Как он?” – “О чем ты?” – спросила она. “Ты разве не знаешь? В него стреляли”».

Рос Гилпатрик услышал известие по радио и тоже позвонил Джеки; она попросила его приехать. Стас Радзивилл первым же рейсом вылетел в Нью-Йорк. Гилпатрик связался с Томом Уотсоном из ABM и договорился насчет его частного самолета, а затем вместе с Джеки отправился в аэропорт ждать Стаса. Джеки в отчаянии шептала: «Нет, этого не может быть. Не может быть. Скажите мне, что это неправда». В Лос-Анджелесе их встретил Чак Сполдинг. Джеки спросила: «Как Бобби? Говори прямо!» Чак ответил: «Он умирает».

Двое из ближайшего окружения Бобби – Ричард Гудвин и Тед Соренсен – в момент выстрела находились несколькими этажами выше, в номере той же гостиницы. «Той ночью, когда убили Бобби, – вспоминал Гудвин, – мы были в том же лос-анджелесском отеле. Я собирался вместе с Бобби спуститься вниз, но меня задержал телефонный звонок, а потом из коридора послышались крики, я побежал в комнату и увидел на экране телевизора, что происходит внизу, и они там все говорили, что сенатор скорее всего… и я вдруг понял, что Бобби мертв. Поднял голову и увидел напротив Теда Соренсена. Жуткая ситуация – мы оба знали, что Бобби мертв, знали, хотя никто этого еще не говорил. И нам обоим суждено второй раз пройти…»

На самом деле сердце Бобби еще билось, хотя не было надежды, что, если выживет, он сможет остаться полноценным человеком. Формально он прожил на системе жизнеобеспечения до 1.44 следующего дня, 6 июня. «Именно Джеки отключила аппараты, – рассказывал Ричард Гудвин, – остальным не хватило духу. Бедняга Бобби лежал там, его грудь поднималась и опускалась, благодаря аппаратам тело жило, но мозг уже умер, а врачи не решались выдернуть вилку из розетки. От Этель вообще не было толку, она лежала на кровати и стонала. Тедди молился, стоя на коленях. Наконец пришла Джеки и велела докторам отключить аппараты. Поставила точку».

На борту президентского самолета, который доставил тело Бобби в Нью-Йорк, Джеки сохраняла самообладание, спокойно обсуждала с Этель детали похорон. Заупокойная служба состоялась в соборе Святого Патрика. Леди Бёрд Джонсон вспоминала, что вдоль нью-йоркских улиц стояли люди, молча, неподвижно. Джеки, в черном, в густой вуали, как и на похоронах Джона, выглядела так, будто она вдова. Взяв за руки своих детей, она прошла по церковному проходу и заняла место в первом ряду, вместе с остальными Кеннеди. Увидев ее, президент Джонсон встал, и все собравшиеся последовали его примеру. Появление Этель с детьми такого внимания не привлекло. После службы Леди Бёрд оказалась перед Джеки: «Я назвала ее по имени и протянула руку, а она посмотрела на меня словно бы издалека, будто я призрак. Я пробормотала соболезнования и пошла дальше… в замешательстве». Позднее, вспоминая этот эпизод, Леди Бёрд сказала: «Наверное, ей давали успокоительное…»

В похоронной процессии к Арлингтонскому кладбищу Джеки снова напоминала мраморную статую, как в 1963-м. Репортер Пит Хамилл писал, что она «как бы заледенела». Его спутница, Ширли Маклейн, вспоминала: «В процессии шли две женщины – миссис Этель Кеннеди и миссис Жаклин Кеннеди, Джеки шла первой, очень царственная, как умеет она одна, с потрясающим чувством собственного достоинства…» Только в начале десятого вечера кортеж добрался до места упокоения, поблизости от могилы Джона на Арлингтонском холме. В руках сотен собравшихся горели поминальные свечи, когда сначала вдова с детьми, затем сестры Бобби с детьми и, наконец, Джеки по очереди преклонили колени и поцеловали гроб. Вся эта сцена до боли напоминала похороны Джона Кеннеди, только сейчас над Арлингтонским кладбищем светила огромная летняя луна».

Однако никакие успокоительные не могли заглушить боль надолго. Если после смерти мужа Джеки первые четыре дня еще как-то удавалось держать себя под контролем, то сейчас ее охватила паника, к которой примешивалась скорбь потери. Когда погиб Джон, рядом был Бобби, а теперь и он ушел навсегда. Рос Гилпатрик увиделся с Джеки вскоре после ее возвращения в Нью-Йорк и пришел в ужас: «После смерти Бобби у нее словно бы помутился рассудок. Она казалась крайне возбужденной, выбитой из колеи. То и дело называла Бобби мужем, раздавала приказы так, словно все еще была первой леди. Одну трагедию она еще смогла пережить, но не две». Этель, носившая под сердцем их с Бобби последнего ребенка, утешала себя тем, что муж в раю вместе с Джоном, Джо-младшим и Кэтлин; у Джеки смерть вызывала только протест.

Однако существовал один могущественный человек, к которому Джеки могла обратиться, – Аристотель Онассис. Как писал Ричард Гудвин, смерть Бобби подвела жирную черту под жизнью Джеки в Америке. «Смерть Бобби, – говорил Уильям ванден Хьювел, близкий друг и политический соратник Бобби, – создала чудовищный вакуум, такого не было даже после гибели Джона. Тогда Роберт Кеннеди возглавил семью, стал опорой для Джеки и детей. Его же смерть отняла у всех жизненно важную часть существования; тот год выдался вообще очень жестоким: убийство Мартина Лютера Кинга, через два месяца убийство Бобби, массовые беспорядки. Думаю, Джеки очень тревожилась о безопасности детей. Онассис был чрезвычайно влиятельным человеком и при его баснословном богатстве мог обеспечить ей то, чего не могло обеспечить почти ни одно правительство, – уединенное прибежище, причем вдали от Штатов». Ею двигал инстинкт самосохранения, как тогда в Далласе, когда она после убийства Джона протянула руку Клинту Хиллу. Джеки уже обдумывала, как и всегда в ключевые периоды своей жизни, не перейти ли ей на другой уровень. Она готовилась оставить Кеннеди с их опасным наследием и разбитыми мечтами, как некогда ради них отвернулась от всех Бувье.

Онассис, конечно, не упустил неожиданную возможность, которую предоставила ему гибель Бобби, главного препятствия на пути к браку с Джеки, и вылетел в Штаты, чтобы быть рядом с нею. В июне она приехала с ним в Хайаннис-Порт; Роуз уже встречалась с Онассисом во время зарубежных поездок, в Париже и на юге Франции. Хотя она не подозревала о его намерениях относительно невестки, но не разделяла резкой антипатии Бобби: «Мне он нравился. Приятный, интересный человек, можно сказать, харизматичный». Спустя три месяца Джеки по телефону сообщила свекрови, что собирается за Онассиса замуж, и та ее благословила. В свое время, когда ее дочь Кэтлин вышла за протестанта, а потом хотела связать свою жизнь с разведенным, религиозная Роуз грозила отлучить ее от дома, а сейчас, хотя Онассис был православным и разведенным, даже бровью не повела, чего не скажешь об остальной родне.

Джеки отвезла Онассиса в Хаммерсмит, чтобы представить Окинклоссам. В рафинированном Ньюпорте он выглядел белой вороной. Мать считала его вульгарным, правда, не в последнюю очередь из-за того, что как-то раз, когда еще крутил роман с Ли, он якобы нагрубил ей. Джанет сказали, что ее дочь находится в таком-то номере такого-то парижского отеля, и она поднялась наверх, но застала там только Онассиса в халате. «Где моя дочь?» – спросила Джанет. «Она только что ушла, мадам», – ответил Онассис.

Одна из подруг Джанет вспоминала: «Думаю, весть о предстоящей свадьбе [Джеки] с Онассисом разбила ей сердце. Мы слушали после обеда лекцию, когда Джанет позвали к телефону. Она ушла, а через некоторое время вернулась, землисто-бледная. Звонила Джеки, сказала, что через два дня выходит за Онассиса и хочет, чтобы мать приехала на свадьбу на какой-то там остров. Мы спросили: “Джанет, а в чем проблема?” И она ответила: “Это не смертельно, но все равно трагедия”. Мне кажется, она была просто убита, как любая мать в таких обстоятельствах, поскольку чувствами там и не пахло».

Не меньше расстроился еще один человек – Андре Мейер. Мнение Джанет об Онассисе почти наверняка подпортил его роман с Ли и неджентльменское поведение в первую их встречу. Но Мейер знал Онассиса намного лучше: «Он обладал большим обаянием и большим умом. Большим умом. Но, что ни говори, деликатным его не назовешь – грубый, неотесанный. Вдобавок репутация – история с Каллас и прочее». Онассис позвонил Мейеру как финансовому консультанту Джеки и хвастливо сообщил: «Она в меня влюблена». Мейер, обиженный, расстроенный, но все равно озабоченный благополучием своей «девочки», пытался уговорить Джеки, чтобы она позволила ему выторговать для нее выгодный брачный контракт, но Джеки отказалась. Трумэну Капоте Джеки говорила, что все разговоры о брачном контракте вранье: «Я ничего такого с Ари не подписывала. Знаю, у греков это давняя традиция, но я не могла. Не хотела торговать собой».

Печально, что история повторялась. Джеки была влюблена в Онассиса и отчаянно хотела за него замуж, как когда-то за Джона. И снова отдавала себя человеку, который рассматривал ее как имущество, а не как женщину. Однако деньги имели для Джеки большое значение, она не представляла себе будущего без крупных денег, то бишь куда бо́льших, чем те двести тысяч, которые ежегодно выделяли Кеннеди. Правда, меркантильность Джеки была сдобрена страстью, как в случае с Джеком, так и сейчас, не последнюю роль играла и сексуальная привлекательность. Не в пример Джеку, Онассис был внешне некрасив, но сексуальной привлекательности у него не отнять. Некрасивые мужчины прилагают больше усилий, чтобы завоевать женщину, и Онассис приобрел репутацию отличного любовника. Джина Лоллобриджида говорила о нем, что он «классный мужик». Джеку Кеннеди даже и стараться было незачем, поскольку женщины сами падали к нему в постель, и, как якобы сказала Энджи Дикинсон, «секс с ним длился семь с половиной минут».

Через год Мейер рассказал Дороти Шифф, что «две недели уговаривал Джеки не выходить за Онассиса. Пытался составить для нее брачный договор, но не успел. По его словам, Джеки хотела замуж за Онассиса сильнее, чем Онассис хотел жениться на ней. Мне кажется, – добавила Шифф, – ее подтолкнула к этому смерть Бобби. Она была в отчаянии и искала поддержки, а вовсе не денег, как говорили некоторые».

Здесь сыграл роль еще один фактор – стремление Джеки к свободе. Она мечтала стать вольной птицей и лететь куда заблагорассудится. Мечтала эмоционально и финансово освободиться от жестких Кеннеди, перестать (хотя бы на время) быть вдовой погибшего героя, верховной жрицей культа, поведение которой должно соответствовать ожиданиям паствы. Мечтала о свободе и для своих детей – от финансовых уз, привязывавших наследников к кеннедевскому состоянию, от политического наследия клана с его упорными притязаниями на президентство.

Кеннеди, однако, не были готовы отвергнуть Онассиса, чьи щедрые денежные вливания в предвыборную кампанию Бобби не остались незамеченными. В августе Тедди, представлявший интересы семьи и, вероятно, назначенный «присматривать» за Джеки, вылетел вместе с Джеки на Скорпиос и в круиз на «Кристине». Онассис пригласил их, когда этим летом приезжал в Хайаннис-Порт. Вернувшись в Грецию, он велел Марии Каллас покинуть яхту: «Езжай в Париж и жди меня там». – «В Париж? В августе? Ты с ума сошел!» – «Ко мне приедут гости, и ты не можешь быть на борту». Разъяренная Каллас заявила, что уходит от него.

Онассис ничего не сказал Каллас, продолжал летать к ней в Париж от Джеки из США и по-прежнему обещал увидеться в сентябре, но оперная дива заподозрила, что между ним и Джеки что-то происходит. Ей доложили о телефонных звонках, кроме того, от Джорджа и Элени, слуг, живших в парижской квартире Онассиса, она узнала, что однажды вечером Онассис запретил им выходить из комнаты и сам накрыл ужин для некой загадочной гостьи. Если бы Джеки знала, как жестоко Онассис обращается с Каллас, то, возможно, еще подумала бы, стоит ли выходить за него. В афинском офисе все звали его «Мегало» («Большой босс»), и Каллас обычно тоже звала его Боссом. Хотя пение принесло Марии славу и сделало желанной в его глазах, он терпеть не мог оперу и часто унижал Каллас, говоря: «Кто ты? Никто. Пустое место. У тебя и голоса-то больше нет». Джоан Тринг рассказывала, как на обратном пути через Атлантику, когда между нею и Онассисом завязалась интрижка, оба они, сидя у бассейна, кидали в океан пластинки Каллас. «Он ни одного доброго слова о Каллас не сказал. Говорил, что она сводила его с ума своими фортепианными экзерсисами, гаммами и прочим. Невыносимо». В мире Онассиса, как и в мире Кеннеди, женщины были на втором плане. «Сначала бизнес, потом семья», – так он говорил. Джеки не принимала Каллас в расчет как покинутую любовницу, но она недооценила, насколько Онассиса к ней тянуло. Он не собирался жениться на Марии, но и бросить ее не мог. С самого начала это омрачило брак Джеки.

В войне против Каллас Джеки обрела серьезного союзника в лице старшей сестры Онассиса, Артемиды Гарофалидис. В свое время Джеки чутьем угадала, что для завоевания Джона нужно завоевать его отца, и теперь пустила в ход все свои чары, чтобы обаять Артемиду, с которой познакомилась на «Кристине» в 1963 году. Артемида всегда считала, что Каллас не пара любимому брату, и очень боялась, как бы они не поженились. Зато Джеки не вызывала у нее ни малейших возражений. Да и сама Джеки находила Артемиду и двух других сестер Онассиса – Меропу и Каллирою – вполне симпатичными, радушными и лояльными. В начале августа она посетила Артемиду в ее доме неподалеку от афинского аэропорта, где поужинала и провела ночь. Только сад отделял дом Артемиды от точно такой же виллы, где жил Онассис. Сам Ари и его дети – Александр и Кристина – завтракали, обедали и ужинали у Артемиды, а у Кристины даже были свои комнаты на втором этаже. Рев садящихся и взлетающих самолетов, казалось, никого не волновал, Онассис владел авиакомпанией, и этот шум лишний раз напоминал о его могуществе.

Артемида Гарофалидис, маленькая, хрупкая, очень следила за модой; в тот вечер, когда она ужинала с Джеки и в доме кроме них находилась только молоденькая секретарша Онассиса, Кики Феруди, Артемида нарядилась в длинное вечернее платье, увешалась драгоценностями и наложила макияж. Ей уже исполнилось семьдесят, она была двумя годами старше брата, но изо всех сил скрывала возраст. Джеки пришла в коротком платье без рукавов, из украшений только нитка жемчуга, простые золотые сережки и красивое кольцо, как подумала Кики, наподобие того, какое Онассис недавно заказывал в Испании. Кики вспоминала: «Мне она показалась похожей на ребенка, невинной и милой, но даже тогда я поняла, что за внешней простотой таятся ум и мудрость».

Вернувшись в Америку, Джеки по-прежнему чувствовала противодействие Кеннеди ее планам, хотя и закулисное. Они нажали на «семейного» кардинала, Кушинга, чтобы тот отговорил Джеки от замужества. Ведь Онассис разведен, и вряд ли Ватикан одобрит подобный брак. Кушинг страдал от тяжелой эмфиземы (жестокий приступ случился на похоронах Бобби) и собирался уйти в отставку, но отнесся к Джеки с пониманием и сказал, что открыто поддержит ее, за что его позднее многие осуждали.

Вскоре поползли слухи. Ли позвонила Трумэну Капоте: «Как она могла так со мной поступить?» Она чувствовала себя обманутой, ведь, в конце концов, это она пригласила Джеки в круиз на «Кристине» пять лет назад и при всех своих романах все еще имела виды на Онассиса, а сестра отняла у нее всякую надежду. «Она плачет навзрыд, – рассказывал друзьям Капоте. – Не могу передать, что она рассказывала, но вы наверняка прочтете в новостях. Штука ошеломительная, недаром она просто обревелась». Опять-таки по словам Капоте, Онассис пытался задобрить Ли, подарив ей превосходную недвижимость неподалеку от Афин, которую она продала при первой же возможности. Гордость не позволяла Ли показать свое отчаяние, поэтому официально она поддержала сестру, но на самом деле брак Джеки с Онассисом стал для сестер началом конца их близости.

До сих пор Джеки удавалось избежать сплетен только потому, что большинство считало брак между святой вдовой и греческим магнатом просто немыслимым. Когда Дорис Лилли, светский обозреватель New York Post, в одном из ток-шоу предсказала развитие событий, фанаты Джеки освистали ее. Дядя и тетя Марины Додеро, подруги Кристины Онассис, жили по соседству с Джеки. «Каждый день они видели, как Джеки доставляют подарки – драгоценности или букеты цветов; они прекрасно знали, что это от мистера Онассиса, но, когда я заикнулась, что между ними что-то происходит, меня подняли на смех…» Только 15 октября Boston Herald Traveler объявила, что вдова Джона Ф. Кеннеди и Аристотель Онассис планируют в скором времени сочетаться браком.

Когда худшие их опасения подтвердились, Кеннеди решили хотя бы ограничить урон. Пьер Сэлинджер, который находился в Англии, в день отъезда узнал от Стаса, что Джеки выходит за Онассиса, но Стас просил никому об этом не говорить. «Я вернулся в США, – вспоминал Сэлинджер, – а спустя четыре дня мне позвонил Стив Смит, муж Джин Кеннеди Смит, попросил срочно приехать в Нью-Йорк и повидаться с ним, поскольку Кеннеди только что выяснили, что Джеки собралась за Ари Онассиса, а для них это катастрофа. Когда мы встретились, он сказал, что семья очень и очень расстроена. Они считают, что ей следовало бы остаться вдовой Кеннеди. И Стив добавил, что они не хотят, чтобы свадьба состоялась в Штатах, пусть она пройдет в Греции. По его просьбе я написал Джеки пространное письмо, подчеркнув, что я на ее стороне и она вольна делать со своей жизнью все, что захочет… но в самом конце добавил, что разумнее будет устроить свадьбу в Греции. Джеки прислала ответное письмо, в котором поблагодарила меня и согласилась с моим замечанием по поводу места бракосочетания».

Помощники Онассиса быстро подготовили план церемонии на Скорпиосе. 17 октября Нэнси Таккерман сделала официальное заявление: «Миссис Хью Д. Окинклосс сообщает, что на следующей неделе состоится бракосочетание ее дочери, миссис Джон Ф. Кеннеди, и Аристотеля Онассиса. Точная дата и место проведения церемонии пока обсуждаются». Два часа спустя один из самолетов авиакомпании Онассиса, с которого срочно сняли пассажиров очередного рейса, поднялся в воздух, унося в Грецию большую компанию: Джеки с детьми, ее мать и отчима, Джанет-младшую с мужем, няню и спецагентов, Джин Смит и Пэт Лоуфорд с дочерью Сидни.

Во всем мире новость восприняли враждебно. Все считали, что Джеки предала память мужа, опустившись до брака с вульгарным толстосумом. Даже тем, кто лично знал Онассиса, трудно было это принять. Королева отреклась от престола. Принцесса выходила за жабу. Ватикан объявил ее грешницей, которой запрещено причащаться. Весь бомонд повторял слова де Голля, который некогда ставил Джеки в пример остальному миру: «В конце концов она оказалась звездой [в негативном смысле], которая закончит свой путь на яхте миллионера». Мао Цзэдун и тот пошутил по поводу предстоящей свадьбы: «Если бы вдруг умер Хрущев, вряд ли Онассис женился бы на его вдове». Онассис прокомментировал его шутку, сказав Марине Додеро: «Вы только представьте себе, пока я не женился на Джеки, меня в Китае никто не знал. Поистине она последний бриллиант в моей короне».

Чувства большинства людей выразила одна из стокгольмских газет, напечатавшая на первой полосе: «ДЖЕКИ, КАК ТЫ МОГЛА?» Но особенно возмущался Ставрос Ниархос. «Он чуть не умер от злости, когда Онассис женился на Джеки, ведь Онассис его обскакал, нанес решающий удар», – вспоминал один из друзей Ниархоса.

Дети Аристотеля и Тины были в ужасе. Они ненавидели Марию Каллас, обвиняя ее в разрыве родителей, и, как многие дети разведенных пар, мечтали, что Ари и Тина помирятся. Онассис не скрывал, что до сих пор любит Тину. Известие о скорой свадьбе с Джеки прозвучало для Александра и Кристины как гром среди ясного неба.

Ни Александр, ни Кристина не были сильно привязаны к отцу, который никогда не находил для них времени – «сначала бизнес, потом семья». Сила его личности и крутой нрав вызывали у них не только любовь, но и страх. Чисто по-гречески Онассис очень гордился двадцатилетним Александром, однако это не мешало ему вымещать на парне свои настроения и недовольство – он мог весело обнимать сына, а секунду спустя швырнуть в него чем попало и даже отвесить оплеуху. Мать Александра, Тина, особой привязанности к сыну не питала, хотя он любил ее. Она вышла замуж совсем ребенком, хорошенькая, избалованная, эгоистичная, любящая удовольствия, ее больше интересовала собственная жизнь, а не сынишка. Мальчик рос спокойным, малообщительным, застенчивым, слегка печальным. Сейчас он работал в отцовской авиакомпании, но по-настоящему его увлекала фирма аэротакси и чартерная служба, полученная в подарок от отца. Отнюдь не интеллектуал, он любил скоростные машины, корабли и маленькие самолеты, которые пилотировал сам. А великой его любовью была Фиона Тиссен (урожденная Кэмпбелл-Уолтер, дочь британского адмирала; на шестнадцать лет старше Александра), одна из красивейших женщин того времени, разведенная жена барона Генриха фон Тиссена, мать двух его детей-подростков. Онассис решительно не одобрял эту связь, но Александр не обращал внимания. Как не обращал внимания и на просьбы отца подружиться с Джеки и называл ее «эта американка».

Неприязнь к Джеки сблизила детей Онассиса. Кристина, двумя годами моложе Александра, вообще-то вызывала жалость, она мечтала только о том, чтобы отец ее похвалил, а он попросту ее игнорировал. Когда Тина была беременна дочерью, Онассис страшно ее избил в надежде, что она потеряет нежеланного ребенка. Александр был по-своему красив, Кристина же больше напоминала отца, а не хорошенькую, хрупкую, моложавую мать. У нее были красивые темные глаза, и в зависимости от настроения она выглядела то хорошенькой, то дурнушкой, страдала от депрессий и заброшенности, заедая печаль шоколадом и запивая диетической колой.

За несколько дней до свадьбы Онассис и Артемида пытались умаслить детей, но безуспешно. Онассис говорил Александру и Кристине, что ему важно, чтобы Джеки им понравилась, и что Джеки напоминает ему покойную мать, Пенелопу, с ее широко расставленными темными глазами, что она «милая, честная и обходительная и они подружатся, если дадут Джеки шанс». Когда Онассис ушел ни с чем, эстафету приняла Артемида. Она уговаривала их чуть не всю ночь, но Александр с Кристиной не слушали. «Знай твердили, что я забочусь только об этой иностранке и ее детях… и если бы я их вправду любила, то не любила бы Джеки… Ума не приложу, как мне убедить их полюбить Джеки».

Вечером 20 октября 1968 года в церкви на острове Скорпиос собралась весьма разношерстная компания. Шел дождь, что в Греции считается добрым знаком для молодоженов, но заграничные гости не разделяли оптимизма. Александр и Кристина стояли с «недовольными, злыми лицами» и перешептывались на протяжении всей церемонии. К алтарю Джеки подвел Хьюди Окинклосс, как и много лет назад, когда падчерица выходила за Кеннеди. На сей раз наряд Джеки выбрала сама – роскошное кружевное платье от Валентино, цвета слоновой кости. Жених был в темно-синем костюме, с красной розой в петлице. По обе стороны от жениха с невестой стояли Джон и Каролина с длинными венчальными свечами в руках. Отчим сделал все возможное, чтобы подружиться с детьми, но они все равно нервничали – слишком мало времени прошло после смерти любимого дяди Бобби, и вот они в незнакомом месте слушают службу на незнакомом языке, глядя, как мама выходит замуж.

18

«Глупая мечта»

В этом браке были и любовь, и страсть. Только этой любви недоставало силы, чтобы преодолеть препятствия, которые уготовила им жестокая судьба…

Кики Феруди Муцацос

Что бы ни думали свадебные гости, молодожены постоянно демонстрировали взаимную любовь. В конце медового месяца, который Джеки и Аристотель провели в круизе на «Кристине», Артемида и Кики приготовили им особый сюрприз – распорядились в самолете вынести из салона первого класса все кресла и поставить огромную кровать. Вскоре после взлета стюард нечаянно отдернул штору, отгораживавшую салон, а там Джеки и Ари страстно занимались любовью.

Пара не пыталась скрывать физическое влечение. Майкл Бентли, администратор лондонского отеля Claridge, где они обычно останавливались, вспоминал, что первые годы Джеки и Онассис явно очень друг друга любили, сидели за угловым столиком в ресторане, держась за руки, потом шли гулять, возвращались счастливыми и говорили, что «в Лондоне им никто не докучает». Временами, по словам Кики Феруди, они вели себя «как подростки, не в силах оторваться друг от друга; Артемида лишь снисходительно улыбалась, когда Джеки и Онассис нежничали при ней…». Сексом они занимались в самых неподходящих местах – в самолетах, на катерах, на пляже, не обращая внимания, что кто-то смотрит или фотографирует. Брат одного из вашингтонских приятелей Джеки испытал настоящий шок, наблюдая, как Онассис вдруг тащил Джеки в каюту «Кристины» и занимался с ней сексом, даже не потрудившись закрыть дверь. Подобный эксгибиционизм тешил его самолюбие – он постоянно хвастался перед друзьями Джеки, вроде Пьера Сэлинджера, своими сексуальными аппетитами и мастерством в постели. Джеки не протестовала, даже поставила в глифадской спальне огромную кровать, а на «Кристине» спала в той постели, которую Онассис девять лет делил с Марией Каллас. Правда, перед свадьбой она велела снять со стены висевший на видном месте большой портрет Тины и позднее призналась Артемиде, что вполне понимает, что Ари по-своему до сих пор любит первую жену и ей грустно постоянно видеть перед собой «это красивое лицо».

На самом деле угрозу представляла не Тина, а Мария. «Через несколько дней после свадьбы он свистел в Париже у Марии под окнами», – писал друг Марии Роберт Сазерленд. «Я сделал большую ошибку», – говорил Ари Каллас. Мария уже никогда не приезжала на Скорпиос, но ее парижская квартира располагалась неподалеку от его дома. По словам слуг, после женитьбы Онассиса на Джеки Мария и он казались даже счастливее, чем раньше, но теперь он делал все возможное, чтобы скрыть свои свидания с оперной дивой. Приезжал к ней под покровом ночи, а о встречах договаривался через своего помощника, Мильтоса Яннакопулоса, и по крайней мере первые годы не звонил напрямую. Артемида не сомневалась, что тем самым он щадил чувства Джеки: «Конечно, он изменял ей, но всегда был внимательным и деликатным».

Однако Джеки, как подозревала Артемида, знала, что роман с Каллас продолжается, и ее это ранило. Снова она не была главной женщиной в жизни мужа, снова не смогла добиться преданности и любви, какие дарил ей Черный Джек. Притом что они часто занимались сексом, при всех поцелуях, ласках, нежных словах, подарках, любовных записочках, в их браке сквозило что-то нереальное. Аристо, как звали Онассиса Джеки, греческая семья и друзья, обращался с нею как с принцессой, с красивой и хрупкой фарфоровой куклой. Он не подпускал ее к своему бизнесу, кроме одного случая, когда через месяц после свадьбы Джеки стала звездой на ужине с диктатором Пападопулосом, ключевой фигурой в онассисовском проекте «Омега». Когда Джеки пыталась обсуждать с мужем политические вопросы, он просто отмахивался: «Тебе будет скучно, дорогая», – точь-в-точь как Джек. А вот с Марией обстояло иначе. Все, кто в ту пору видел их вместе, думали, что она нужна ему не только для секса. «Их отношения выходили за пределы секса, – вспоминала Кики Феруди, – Аристотель обсуждал с ней свои проблемы, делился мыслями и переживаниями. Если бы Джеки могла выполнять ту же роль, он бы, наверное, не нуждался в Марии. Я не знаю, почему он к ней так часто наведывался, но факт остается фактом».

На самом деле Джеки так и не оправилась от психологических травм минувших пяти лет и гибели Джона и Бобби. Убийство в Далласе стало ее ночным кошмаром, который она пересказывала окружающим, словно, облекая ужас в слова, могла изгнать из памяти детали страшного события. Вскоре после свадьбы, в пятую годовщину убийства Кеннеди, она осталась на Скорпиосе в обществе Артемиды. Когда Артемида, заметив, как она печальна, спросила, что случилось, Джеки разрыдалась: «Ужасный день. Я знаю, что должна теперь быть счастлива, но не могу не думать о первом муже и о том, что случилось с ним в Техасе. Иногда мне кажется, я вообще не смогу больше быть счастливой».

Дочь близкого друга Онассиса, которая познакомилась с Джеки вскоре после свадьбы, вспоминала:

Пережитое надломило ее. Думаю, все, кто имел возможность присмотреться к ней, видели, что за харизмой и обаянием скрывается человек, перенесший глубочайшее потрясение. А как могло быть иначе? Она рассказывала мне об убийстве, о том, что чувствовала в те минуты и сразу после и каково было вернуться тогда в Белый дом. Помню, когда я впервые ее увидела, меня поразили две вещи. Внешне она выглядела точь-в-точь как на фото с журнальных обложек, только на фотографиях не видны были тоненькие морщинки по всему лицу, она походила на стеклянную статуэтку, которую разбили, а потом склеили. Не знаю, может, это и возрастное, я не дерматолог, но меня поразили эти морщинки – как контраст со всей большеглазой лучезарной безупречностью. И для меня это был знак того, через что ей пришлось пройти.

Еще меня поразила ее нежность к детям… Мы ужинали, а мой сын был тогда совсем маленьким, меньше Джона. Джеки воскликнула: «А можно мне взглянуть?!» Я сказала, что он уже спит. Мы пошли в детскую, Джеки присела рядом с кроваткой и ласково погладила малыша по головке. Без всякого притворства.

В Греции, особенно на Скорпиосе, Джеки наконец обрела свободу быть собой. Она не перестала быть публичной персоной и прекрасно отдавала себе в этом отчет, но очень старалась с головой погрузиться в новую греческую жизнь и в роль настоящей греческой жены. Начала учить греческий и настояла, чтобы Джон и Каролина тоже его изучали. Антиквар Костас Харитакис, у которого Джеки постоянно покупала старинные серебряные украшения, научил ее танцевать сиртаки. Она штудировала историю Греции и часами обсуждала греческую литературу с одним из ближайших друзей Онассиса, профессором Яннисом Георгакисом, который подбирал для нее нужные книги. С новой подругой, Ники Гуландрис, директором Музея естественной истории, Джеки посещала музеи и исторические достопримечательности, покупала античные безделушки в старых Афинах. Ее познания в греческой археологии весьма впечатлили Роберта Паундера, профессора классической филологии из Вассара. Лет двадцать спустя, встретившись с Джеки на вечеринке у Шлезингеров, он был поражен, «как много она знала о Греции, современной и древней. Мы обсуждали раскопки на Самофраки, она держала в памяти и рельеф местности, и раскопки…».

Джеки радовалась подаркам, которыми щедро осыпал ее Онассис: бриллиантовые браслеты, спрятанные на столе в салфетке, любовные записки с приглашением на ужин, танго ночью у бассейна. Она не догадывалась, что многие украшения были изначально подарены Каллас, но та забыла их в сейфе, когда спешно покидала яхту. Гор Видал помнит разговор, который состоялся у него с Каллас в Риме вскоре после свадьбы Джеки и Онассиса: «Она тогда собиралась играть Медею. Пазолини был рядом, но она говорила только о Джеки. Причем с насмешкой. Особенно об украшениях, которые Джеки получила в подарок: “Я знаю эти побрякушки, ерундовые, посредственные вещицы, кроме рубиновых сережек. Я их хорошо помню, чуть было не приняла их, только они мне не годились. – И добавила: – Но она-то разницы не заметит, верно?”»

В первые месяцы после свадьбы Джеки в основном занималась устройством дома на Скорпиосе. Один из помогавших ей греческих друзей писал: «Скорпиос – очень красивый остров с пышной зеленью, просто идиллия. Настоящий ионический остров, не похожий на эгейские. Там был старый дом, построенный в начале девятнадцатого века, несколько заброшенный. Ари построил себе новый дом на вершине холма, но редко там появлялся, так как в основном пропадал на “Кристине”… И Джеки решила сделать старый дом своим, вдохнуть в него новую жизнь». Она наняла нескольких дизайнеров, в том числе своего старого знакомого Билли Болдуина, чьи работы Онассис явно считал слишком уж нью-йоркскими для греческого острова, блестящего миланского дизайнера Ренцо Монджардино, отделывавшего загородный дом Ли, Тервила Грейнджа и Пола Ленарда, дизайнера Рейчел Меллон, который, как он выразился, помогал «причесать» остров. Джеки постоянно меняла убранство, переставляла мебель, как в свое время в Джорджтауне. Она разбила сады вокруг дома и занялась ландшафтом самого острова, периодически объезжая свои владения на красном джипе, чтобы проверить, как продвигаются работы.

Кое-кто из работников противился переменам на острове, упрекая Джеки, что она хочет уничтожить следы прошлой жизни своего мужа. Один из садовников не захотел выкапывать камни: «Вы только посмотрите на них. Я помню тот день, когда по ним ступал Уинстон Черчилль. А теперь я должен выкинуть их в океан? Что же, для миссис Джеки они нехороши? Ей все нехорошо. Вскоре и мистер Онассис перестанет ее устраивать». Те работники, что приняли новую жену хозяина в штыки, были уволены или ушли сами, но в основном греческий персонал любил ее, поскольку она относилась к ним с уважением, к чему они не привыкли.

Онассис же с готовностью оплачивал крупные счета за импортную мебель и антиквариат, но не допускал жену до «Кристины», которую полагал своей территорией. Он предпочитал есть и спать на яхте, а не на острове.

Джеки действительно получала больше удовольствия от простоты своего дома, чем от роскоши яхты, по ее мнению слегка вульгарной. Особенно ей не нравились барные стулья, обтянутые кожей с китовой мошонки (и сальные шуточки Онассиса, который обожал спрашивать женщин, как им сидится на самых больших яйцах в мире). Когда она предложила перетянуть их, то вызвала бурное негодование и отступила, не желая идти на конфликт. Артемида предупредила, что брат дорожит каждым предметом на «Кристине», поскольку все выбирал сам, а потому от критики лучше воздержаться. И Джеки научилась мирно сосуществовать с мраморными балюстрадами, камином из ляпис-лазури, муралями Верте «Четыре времени года», изображавшими Тину, Александра и Кристину, двумя полотнами Эль Греко и нефритовым Буддой. Главный бар, где стояли пресловутые стулья, украшали сцены из «Одиссеи». На яхте была комната отдыха, увешанная коврами на сказочные сюжеты, лазарет, кинотеатр, бассейн, украшенный мозаикой, с подъемным полом, что позволяло при желании превратить его в танцзал, девять гостевых кают, названных в честь греческих островов, каждая с собственной ванной, отделанной мрамором и золотом. Хозяин занимал четыре каюты на спардеке. Онассис и Джеки спали в главной спальне, ванна там была из голубого мрамора, а стены ванной украшали копия кносской мозаики и старинные венецианские зеркала. На яхте служили два шеф-повара, один специализировался на греческой кухне, другой – на французской. Меню всегда выбирал сам Онассис, поскольку «Кристина» была его королевством, которым он управлял, сидя у бассейна с сигарой во рту и рюмкой узо в руке. Отсюда, с яхты, он мог позвонить в любую точку мира.

Джеки чувствовала себя до странности неприкаянной, ведь Онассис часто оставлял ее одну на Скорпиосе, а сам улетал по делам в Монте-Карло или в Париж, где совмещал приятное с полезным и встречался с Марией. Временами она проводила день-другой с Артемидой. Кроме Артемиды, Ники Гуландрис, профессора Георгакиса и его дочери Хлои у нее было не много греческих друзей. Один из них вспоминал: «У Джеки не было в Греции настоящей жизни и широкого круга общения, поэтому она, конечно, занялась тем, что вызывало у нее интерес, – осматривала древние памятники, ходила по музеям, изучала археологию и искусство. Афинская “светская жизнь” ее не волновала, и разве можно винить ее за это? Онассис в основном общался с деловыми партнерами и в светской жизни тоже не участвовал. Делал дела, вечером иной раз расслаблялся… До этой женитьбы Аристо много лет жил с Марией Каллас, и у них с Марией был свой круг друзей, к примеру Коста Грацос, старый друг Ари, с которым Мария тоже подружилась. И они любили жить на яхте. Понимаете, после женитьбы на Джеки ситуация изменилась. Шумных вечеринок не было, только Аристо, Джеки да я, все тихо-спокойно. Безмятежные дни. Мы читали, купались, ходили на Корфу подобрать что-нибудь для дома. Мне казалось, самое лучшее занятие – посмотреть то, что безвозвратно исчезает. И я возил Джеки в Аттику и на острова – Родос, Линдос, где еще есть древние храмы, Патмос, иногда навещали друзей, например Тедди Миллингтона-Дрейка».

У художника Тедди Миллингтона-Дрейка и его друга, дизайнера Джона Стефанидиса, был на Патмосе дом, который часто снимали для модных журналов по дизайну. Джеки и Ли, которая приехала погостить к сестре, очень хотели посмотреть дом и получили приглашение на обед. Визит несколько подпортило то, что вертолет Джеки прилетел с опозданием, из-за сильного встречного ветра; к тому времени гости Тедди уже все съели и выпили. Один из компании Джеки воспоминал: «Когда мы прибыли, все там уже напились до чертиков». Стараясь уберечь личную жизнь Джеки от посягательств, Тедди запер всех служанок в доме, чтобы они не проболтались в деревне. Джеки и Ли поднялись к заброшенному монастырю, и тут, как назло, причалил круизный теплоход, битком набитый американскими туристами, которые конечно же узнали Джеки, принялись орать и фотографировать.

Поместье Онассиса в Глифаде тоже выглядело не совсем так, как привыкла Джеки. По словам одного из друзей, виллы в Глифаде были «в типично афинском буржуазном вкусе. Их было две, земля-то принадлежала семье, и заправляли там сестры Онассиса, его родная сестра Артемида и сводные… Он их всех любил, но Артемиду выделял, во-первых, она его родная сестра, вдобавок старшая, а кроме того, она всегда его защищала и жизнь бы за него отдала. Прибегала по первому зову, в любое время дня и ночи, со всем радушием. Большим умом Артемида не отличалась, не умела поддержать беседу, зато была предана семье, заботилась о его доме, расположенном по соседству. К Джеки Артемида относилась очень тепло, поскольку хотела, чтобы брат был счастлив, да и обаяние Джеки производило впечатление. Ну а Джеки, по-моему, находила все это немного… непривычным».

Дамарис, леди Стюарт, жена британского посла в Афинах сэра Майкла Стюарта, описывала глифадские виллы Онассисов как «ужасные, безвкусные и совершенно неинтересные». Когда Джеки пригласила ее отобедать там с нею и с Артемидой, у леди Стюарт сложилось впечатление, что Джеки не имела касательства к ведению тамошнего хозяйства. «Когда мы с ней обедали, он [Онассис], видимо, обедал в соседнем доме, так как блюда носили туда-сюда через лужайку… Когда настал черед пудинга – это оказался покупной шоколадный торт, – нам подали половину, вторая половина, наверное, отправилась к Онассису… По моему ощущению, – продолжала леди Стюарт, – Джеки скучала и никоим образом не чувствовала себя как дома. Едва ли она была в Афинах очень уж счастлива. Хотя она ничего не говорила ни мне, ни общим знакомым, невольно напрашивалась мысль, что она как бы потухла. Почему она вышла за него, для меня загадка, ведь у них не было ничего общего. Конечно, он – фигура мощная, в общепринятом смысле привлекательным его не назовешь, и тем не менее очень привлекательный благодаря магнетизму личности. Майкл [посол] видел его куда чаще, чем я, вместе с Яннисом Георгакисом, его правой рукой. Они приходили на ужин, потом говорили, что пойдут в ночной клуб, и он там устраивал скандал, хотя полковники [греческая хунта] это запрещали. Но ему все можно… В клубе он оставался до трех-четырех утра, а в половине седьмого или в семь, как мне говорили, уже брался за работу».

Как-то раз Джеки и Онассис были на неофициальном ужине в британском посольстве. Присутствовали также писатель Патрик Ли Фермор и Яннис Георгакис, которого Ли Фермор назвал «скорее блестящим, но отнюдь не серым кардиналом» Онассиса. Вот что Ли Фермор рассказывал:

Я сидел рядом с Джеки и был совершенно ею очарован. Лицо у нее неправильное, глаза очень широко расставлены, но пленительные, необыкновенные. Голос спокойный, прямо-таки воркующий. Чем-то она напомнила мне спокойных, умненьких девочек с прекрасными манерами, тех, что хотят порадовать других и покоряют все сердца… Онассис, напротив, казался в высшей степени энергичным, притом более симпатичным, чем я предполагал… настроение явно обещало много веселья и смеха. Позднее, за кофе и напитками поизысканнее, мы – Онассис, Яннис и я, – помнится, пели допотопные песенки афинских мюзик-холлов, чем старее, тем лучше, сопровождая их танцевальными па, даже клали руки друг другу на плечи, доказывали умение и согласованность, разом на мгновение замирая, а потом вдруг выделывая быстрые головокружительные коленца, которые, как говорят, родились в опиумных курильнях Смирны… Джеки позднее писала Дамарис [Стюарт], что никогда не видела посольства, превращенного в этакое логово албанских разбойников…

Увы, не все друзья Онассиса относились к Джеки тепло и радушно. Не говоря об Александре и Кристине с их неизменной враждебностью, ее очень недолюбливал Коста Грацос, один из старейших друзей Онассиса и преданный сторонник Кристины и Марии. Грацос недвусмысленно дал понять, что осуждает женитьбу друга на американке. По словам близкого к Онассису человека, «он считал Джеки авантюристкой, которая вышла за Аристо лишь из-за денег, и не скрывал антипатии. По его мнению, от нее Аристотеля ждут одни только неприятности. Из-за Джеки они даже поссорились и какое-то время не разговаривали». Чары Джеки мало-помалу рассеивались, а влияние Косты, напротив, росло.

Александр и Кристина так и не приняли Джеки, а она особо не старалась расположить их к себе. Еще до свадьбы Александр сказал секретарше отца: «Я не буду спать под одной крышей с этой американкой». Когда Джеки приехала, он немедля отослал свои вещи в отель Hilton, объявив, что теперь у него нет дома. Как только Джеки приезжала в Глифаду или на Скорпиос, Александр сразу уезжал. А если изредка оставался, то весьма недвусмысленно выражал свое отношение к мачехе. Как-то раз, когда Джеки обедала в Глифаде с Онассисом, Артемидой и Кики Феруди, Александр отказался присоединиться к ним. Онассис несколько раз вставал из-за стола, пытался уговорить сына спуститься и сесть за стол, но каждый раз возвращался без него, очень злой. В конце концов Александр все же соизволил спуститься, хотя только поковырял еду и не сказал ни слова. Джеки вела себя как ни в чем не бывало, улыбалась и словно бы не замечала враждебного поведения пасынка. Попытки Онассиса уладить ситуацию лишь все ухудшали. Однажды, когда они с Джеки собирались в Нью-Йорк, он велел Джеки подождать, а сам пошел за Александром, хотел, чтобы тот попрощался с Джеки. Через пятнадцать минут Джеки занервничала и, опасаясь опоздать на самолет, отправила за мужем Кики Феруди. Кики нечаянно услышала, как Александр наотрез отказался выполнить просьбу отца. Джеки пришла в ярость и потеряла самообладание. Кики удивилась, когда «миссис Джеки спросила: “Почему твои дети так жестоки ко мне? Я ничем не заслужила подобного обращения”. В результате Аристотель тоже вспылил: “Смотри за своими детьми, а моих оставь в покое!”»

Александр даже свою машину Джеки давать запретил. Джеки не питала иллюзий относительно его враждебности и очень встревожилась, ненароком услышав, как Аристотель обсуждает с Мильтосом Яннакопулосом, кто будет управлять его собственностью в случае его смерти. Он полагал, что этим должен заняться Александр. «Джеки пристально смотрела на мужа, пытаясь привлечь его внимание, – вспоминала Кики, – но он на нее не глядел. Всем, кто видел лицо Джеки, было ясно, что она не в восторге от услышанного. Однако ее муж, расхаживая по палубе, продолжал говорить, словно Джеки тут вообще не было… В конце концов она встала и ушла…»

На самом деле по сравнению с Кристиной Александр был чуть ли не ангелом. «Кристина страшно злилась на мачеху, – вспоминал друг семьи, – ведь у нее самой детство было безрадостное, и потому она изо всех сил цеплялась за отца… Сущий комок нервов, она хваталась за все, что могло обеспечить хоть какую-то защищенность… Она ненавидела всех и каждого из-за собственных комплексов. Кристина была намного моложе меня, но Ари, помню, как-то раз попросил меня пригласить ее на обед, познакомить с молодежью, с афинской жизнью, она ведь выросла не в Греции… Я организовал небольшой обед в ресторане, и она за мной заехала, но осталась в машине, и, когда водитель открыл дверцу, я увидел, что перепуганная Кристина забилась в угол сиденья, боялась, что кто-то ее увидит. Для восемнадцатилетней девушки это ненормально, свидетельство полного нервного истощения. Ари был плохим отцом, Кристине не повезло, причем вдвойне, поскольку Аристотель по традиции занимался бизнесом, зарабатывал деньги, а мать воспитывала детей, только вот ее мать оказалась для этого совершенно непригодной. Тина не стала для своих детей тем, кем Джеки была для своих». Кристина боялась отца как огня и одновременно жаждала его одобрения. При нормальном весе она была очень хорошенькая, с большими темными глазами, тонкими запястьями и щиколотками, но, когда впадала в депрессию, стремительно толстела, и стройная, элегантная Джеки была для нее вечным упреком, даже если бы не угрожала отнять отца. Вдобавок Онассис, по крайней мере в начале супружества, буквально осыпал Джеки подарками, однако по отношению к дочери всегда отличался скупостью. Как-то раз в афинский офис поступил телекс, что из Нью-Йорка вот-вот доставят шубу, заказанную для Джеки. Кристина разоралась и порвала телекс в клочья. Она не скрывала ненависти к мачехе, которую в глаза называла «мадам» или по-гречески «кирия», а за глаза злобно над ней насмехалась. Кики Феруди писала:

Когда Кристина звонила Александру или заходила поболтать к нему в офис, они всегда обсуждали отца – чем он занимался, в каком он настроении. Им нравилось точно знать, где он, с кем и когда вернется. Но как только речь заходила о Джеки, их тон менялся. Это были уже не счастливые сын и дочь, а злокозненные и несчастные пасынок и падчерица. Так или иначе, ненависть к общему врагу сблизила их. Они часто мечтали, как будет хорошо, когда отец и Джеки разведутся, и подогревали друг в друге эту надежду.

Артемиду расстраивало, что Джеки словно бы и дела нет до сложившейся ситуации и до пасынка с падчерицей. Онассис, напротив, старался поладить с Каролиной и Джоном. Казалось, он искренне радовался, когда дети приезжали на каникулы на Скорпиос, отменял деловые встречи и проводил время с ними, ходил с ними гулять, катал на катере. Купил Каролине белого пони, а Джона брал с собой в Афины, в кино. Несмотря на антипатию к Джеки, Александр и Кристина любили ее детей, играли с ними и катались на катере. Когда Каролина и Джон гостили на острове, дети Онассиса изменяли своему правилу и обедали со всей семьей, старательно игнорируя Джеки. «Ари прекрасно относился к детям, – вспоминала Марина Додеро, – пока те были маленькими, особенно к Джону. Каролине Ари не очень нравился – еще бы, после красавца-отца, к тому же президента США, какой-то громкоголосый коротышка-грек…»

Джеки по-прежнему очень много занималась детьми. Как рассказывал один из греческих друзей, «она постоянно думала о детях. Помню, она всегда высматривала для них что-нибудь интересное, что-то придумывала, делала вырезки и все такое…». Предпочтительное внимание к собственным детям отрицательно сказалось на ее браке. Она всегда ставила детей на первое место.

Незадолго до свадьбы она наконец нашла человека, который мог заменить им Мод Шоу, стать опорой, жить подле них и для них. Разыскала этого человека опять-таки Джанет Окинклосс. В Вашингтоне она познакомилась с Мартой Згубин, молодой итальянкой, которая присматривала за детьми французских дипломатов, неких Госсанов, и бегло говорила по-французски. Кроме того, девушка помогала Госсанам устраивать приемы, которые они давали по долгу службы. Когда они уехали на родину, Марта получила письмо с предложением поработать у Кеннеди. За месяц до свадьбы Джеки написала ей еще раз, предложила встретиться. В Париже Марта беседовала сначала с Онассисом, а затем, в июле 1969 года, – с Джеки. В конце лета она приехала в Ньюпорт, где дети жили у бабушки. Джон Кеннеди-младший вспоминал:

Когда мне было восемь, а сестре одиннадцать, в дом бабушки, где мы проводили лето, приехала новая гувернантка. Ее звали Марта, и мне сказали, что она не говорит по-английски. Я тогда заподозрил неладное, поскольку то же самое говорили о других гувернантках, которые на самом деле были билингвами. Просто мама без устали пыталась заставить нас с сестрой выучить французский. Но через неделю-другую все гувернантки раскалывались… мы грустно прощались с ними (по-английски) и ждали следующую. Марты хватило на сутки, после чего она заговорила по-английски, но и тридцать лет спустя она по-прежнему член нашей семьи…

Сначала гувернантка при детях, Марта затем стала компаньонкой и помощницей по хозяйству у Джеки и оставалась с ней до самого конца.

В 1969-м, в первый год брака с Онассисом, Джеки была так занята своей жизнью с новым мужем, что препоручила детей заботам Джанет и Марты. Именно Марта отвела Джона в новую школу и после уроков ходила с детьми гулять в Центральный парк. Выходные Каролина и Джон проводили у бабушки в Ньюпорте. Через несколько недель приехала и Джеки, для детей началась «светская» жизнь: «Кристина» стояла в Пуэрто-Рико, они летали туда на выходные, крейсировали на яхте по Карибскому морю, а затем возвращались в Нью-Йорк, в школу. Пасхальные каникулы проводили на яхте в Палм-Бич или на Скорпиосе. Летом они всегда полтора месяца жили на Скорпиосе, где главным событием был день рождения Джеки, 28 июля. На сорокалетие Джеки Онассис устроил вечеринку в своем любимом ресторанчике-бузукии и буквально осыпал жену драгоценностями. Преподнес ей знаменитые «лунные серьги», изготовленные специально для Джеки афинским ювелиром Илиасом Лалунисом в память о высадке американцев на Луне (они обошлись Ари в сумму более полумиллиона долларов), массивное кольцо от Картье с брильянтом в сорок карат за 740 тысяч (с обычной для Ари тридцатипроцентной скидкой) и золотой пояс с пряжкой в виде львиной головы, поскольку Джеки родилась под знаком Льва. Кольцо было очень броское и неудобное, так как практически закрывало костяшку и не давало согнуть палец. Джеки редко его надевала. Большие руки не были предметом ее гордости, поэтому она не хотела лишний раз привлекать к ним внимание.

Чтобы угодить Джеки, Онассис приглашал на яхту Роуз Кеннеди – трижды в 1969 году. После смерти Джона у бывшей свекрови уже не было повода для ревности, и женщины обнаружили, что у них много общего. Дорис Кэрнс Гудвин писала: «Однажды Джеки, видимо памятуя о собственном опыте жизни с Джоном, сказала мне, что очень уважает Роуз за все, что ей довелось вынести, причем она имела в виду не только смерти детей, но и жизнь с Джо, и, по ее словам, Роуз вызывала у нее теперь больше симпатии, чем Джо… Мол, со временем баланс смещается». Часто приезжал погостить и Тедди, а вот сестер Кеннеди не приглашали никогда.

Тем временем в Штатах легенда Кеннеди разрушалась. Серьезным ударом стало замужество Джеки, но куда более тяжкий урон нанесли события, происшедшие вечером 18 июля 1969 года, за десять дней до сорокалетия Джеки. Тедди уже отличился в этом году, когда учинил в самолете пьяный дебош и один из журналистов написал о нем: «Жди беды». 18 июля на острове Чаппакуидик неподалеку от Мартас-Винъярда Тедди в состоянии алкогольного опьянения возвращался с вечеринки. В машине с ним была девушка, МэриДжо Копечне. Тедди не справился с управлением, машина рухнула с моста в воду, вместе с пассажиркой. Сам Тедди доковылял до коттеджа, где была вечеринка, но, вместо того чтобы вызвать службу спасения, упросил своего двоюродного брата Джо Гаргана поехать к месту аварии. Спасти девушку им не удалось, и тогда Тедди переплыл узкий пролив, отделяющий Чаппакуидик от Мартас-Винъярда, в 2.30 ночи вернулся в отель, сделал из своего номера семнадцать телефонных звонков, но в полицию так и не позвонил.

Наутро, поболтав с постояльцами о регате, которая должна была начаться в этот день, Тедди паромом отправился на Чаппакуидик, где выяснил, что тело уже нашли. Только тогда он сделал заявление. В Хайаннис-Порте срочно организовали тайное совещание со старыми помощниками Джона Кеннеди: Макнамарой, Бёрком Маршаллом, Ричардом Гудвином, Тедом Соренсеном и др. Через неделю после несчастного случая он сделал в полиции заранее подготовленное заявление. Попытки представить Тедди героем, который, не жалея сил, пытался спасти девушку, «нырял в мутную воду с быстрым течением», и спекуляции насчет проклятия, тяготеющего над всеми Кеннеди (в дальнейшем этим часто объясняли разнузданное поведение членов семьи), возымели противоположный эффект. Обстоятельства происшествия так и остались не вполне ясными, но расследование показало, что голова бедняжки МэриДжо находилась в воздушном пузыре и, действуя незамедлительно, девушку можно было спасти. Американцы говорили о «паникере», «трусе», о «сокрытии преступления». Не в пример инциденту с торпедным катером 109, действия – вернее, бездействие – Тедди стоили человеческой жизни. Вскоре после этого у его жены Джоан случился выкидыш. В поместье Кеннеди младшее поколение совершенно отбилось от рук и под водительством Бобби-младшего организовало шайку, которая терроризировала Хайаннис-Порт.

А в доме старших Кеннеди умирал патриарх, старый Джо. Некогда глава семьи, символ непререкаемой власти, теперь он чахнул в постели, почти слепой, потерявший способность говорить. Незадолго до шестой годовщины убийства Джона Джеки сообщили, что конец близок, и она прилетела из Греции. Много часов она провела в комнате старика, что-то ему нашептывала, стараясь успокоить, изредка чутко дремала в кресле, а рядом на полу спал Тедди, в спальном мешке. Утром 18 ноября Джозеф Кеннеди скончался. Древние греки сказали бы, что такая смерть – кара за грех непомерной гордыни. Внук Джо, Крис Лоуфорд, говорил: «Мне всегда хотелось знать, чем же дед насолил Богу, что Он так его наказал». Через несколько лет Бог накажет Онассиса за тот же грех.

19

Проклятие дома Онассиса

Куда попал я? В дом Атрея, проклятый богами!

Эсхил. Агамемнон

10 февраля 1970 года Максин Чешир, вечная заноза для Джеки, сообщила, что на одном из аукционов неизвестно откуда появились и будут проданы четыре письма Джеки к Росу Гилпатрику, написанные между 1963 и 1968 годами, и опубликовала небольшие выдержки. Два более ранних письма – невинные благодарственные записки, а вот два других – длинные любовные послания. Одно, датированное 13 июня 1963 года, выдержано в кокетливом стиле, какой Джеки использовала в письмах к друзьям-мужчинам, а последнее, судя по дате, написано во время медового месяца с Онассисом:

Милый Рос, я хотела сказать тебе до отъезда [о свадьбе с Онассисом], но события развивались куда быстрее, чем я рассчитывала.

Спасибо за теплые слова [Гилпатрик пожелал ей счастья]. Дорогой Рос, ты знаешь, что́ ты значил для меня и значишь. С любовью, Джеки.

Новость вызвала сенсацию. Чарлз Гамильтон, занимавшийся продажей автографов, рассказывал, что «мистер Гилпатрик по телефону, кажется, плакал. Голос у него дрожал, он опасался, что продажа писем положит конец его дружбе с миссис Онассис». По странному совпадению третья жена Гилпатрика, Маделин, именно тогда подала на развод, хотя и отрицала, что это связано с письмами. Нэнси Таккерман пришлось опубликовать заявление, опровергающее причастность Джеки к разводу Гилпатриков, но, увы, все испортила Маделин, которая якобы заявила Chicago Daily News, что ее муж и Джеки были «очень, очень близки», и добавила, что у нее есть на сей счет свои соображения, которые она излагать не станет, однако их отношения длились долго.

Онассис закрыл бы глаза на нежную дружбу Джеки с Гилпатриком, тем более что знал об этом (пресса широко освещала их совместную поездку на Юкатан в марте 1968-го), но его мужское самолюбие было оскорблено, ведь новая жена во время медового месяца писала теплые письма другому мужчине. Вдобавок он не любил публичности, считая, что она наносит ему вред. В разговоре со старым другом Костой Грацосом Онассис якобы посетовал: «Боже, я выставил себя круглым дураком».

Око за око – Аристотель перестал скрывать свои отношения с Каллас. В мае он провел с ней четыре вечера, причем был замечен уходящим от нее в час ночи. 21 мая журналисты сфотографировали его у «Максима», где он ужинал с Каллас и ее подругой. Предупрежденная Артемидой, Джеки спешно вылетела в Париж, чтобы занять место рядом с Ари. Джонни Мейеру, который улаживал конфликты в семействе Онассис, велели обеспечить съемку семейной идиллии. От «Максима» Джеки и Онассис отправились в ночной клуб. Джеки недвусмысленно дала Марии понять: я его жена, я номер один. Каллас, расстроенная, что ее снова использовали, провела три ночи без сна и нечаянно приняла слишком большую дозу снотворного. Впоследствии она судилась с одной радиостанцией и с парижским еженедельником, которые объявили о попытке самоубийства. Теперь Джеки не могла делать вид, что в ее отсутствие муж не встречается с любовницей. 15 августа, в день Успения Пресвятой Богородицы, один из главных греческих праздников, Онассис на вертолете отправился на частный остров Трагониси, где гостила Мария, отмечавшая день ангела. Он подарил ей старинные серьги и долгий поцелуй в губы, который заснял папарацци, вероятно предупрежденный им заранее. И снова ответ Джеки был немедленным и публичным; как писал Time, «она реагировала как далматин на пожарный звонок»: «полетела в Грецию, к Онассису, на яхту “Кристина”, чтобы прикончить сплетни».

Пока что брак еще не трещал по швам, но напряжение нарастало. Онассис по-прежнему был под властью чар Джеки, которая в Греции неизменно вела себя как греческая жена, хотя иные ее привычки раздражали его, например постоянное курение и постоянные опоздания. Правда, в отличие от Джона Онассис не ждал ее, просто уезжал, даже если это означало, что ей придется остаться на Скорпиосе до следующего дня и пропустить назначенные встречи. На все его тирады Джеки отвечала как послушный ребенок: «Да, Ари».

Кики Феруди Муцацос вспоминала: «Забавно, что она знала, как именно надо вести себя с мужем. Когда командовал он, Джеки окружала его восхищением и уважением, если же ситуацию контролировала она, то носилась с мужем как с писаной торбой и думала только о его удовольствии…» Джеки подстраивалась к его настроению, позволяя ему выпускать пары, оставляла одного и никогда не приставала с разговорами, когда он разговаривать не хотел. Джеки поддерживала хрупкое равновесие, но ее усилия вознаграждались все меньше и меньше.

Онассис гордился женой, ее красотой, хорошим вкусом и безупречным ведением хозяйства, но не годился для изысканных Джекиных менуэтов. В душе он был ночным гулякой, выпивохой и скандалистом, предпочитал застолья в ресторанах попроще, а лучше всего чувствовал себя на ночной попойке где-нибудь в пирейской бузукии со старым греческим приятелем, Джеки была вычурной прихотью вроде резной деревянной панели эпохи Людовика XV, которую она приобрела у нью-йоркского антиквара для парижской квартиры, но так и не установила. Онассис не позволял ей ничего там менять, предоставив в ее распоряжение одну-единственную комнатку в огромных мрачноватых апартаментах. Он уставал от ее капризов и фантазий, от ее потребности в утешении и восхищении, которые так контрастировали с искренней страстностью Марии. «Не то чтобы Джеки ему не нравилась, – вспоминала Марина Додеро. – Как бы это выразиться… они просто были очень-очень разными… А вот с Марией Каллас, которую он любил, Онассиса, по словам Кристины, объединяло то, что оба они добились успеха исключительно собственными силами… Они запирались в комнате в пятницу и не выходили до понедельника, поскольку там имелась маленькая кухонька. Мария готовила, пела, швыряла в него спагетти, они дрались как сумасшедшие, ведь темперамента обоим было не занимать…»

Первые два года Джеки и Онассис жили вполне мирно, несмотря на Марию, но и в бизнесе, и в частной жизни над Аристотелем мало-помалу сгущались тучи. С начала 1969 года Онассис вел схватку не на жизнь, а на смерть со своим заклятым врагом Ставросом Ниархосом, который грозил потопить проект «Омега», посулив хунте больше инвестиций, если правительственный контракт на строительство третьего нефтеперерабатывающего завода отдадут ему. После женитьбы на Джеки Онассис словно бы утратил свою феноменальную деловую хватку и прозорливость. Он пытался привлечь американскую алюминиевую компанию Alcoa к финансированию строительства нефтеперерабатывающего завода, сам вел переговоры, но без успеха. Один из директоров Alcoa рассказывал биографу Онассиса, Питеру Эвансу: «После женитьбы он потерял всякое чувство меры. Одержимость победой превратилась в манию величия, он уже не ставил условия, он приказывал. Урезонить его было невозможно. Он явно полагал, что мы согласимся на что угодно, стоит пригласить нас поужинать с ним и Джеки на “Кристине”». В конечном счете контракт поделили между Онассисом и Ниархосом, но многие разочаровались в Онассисе, даже его покровитель Пападопулос. По словам одного из чиновников, занимавшихся проектом «Омега», «вообще-то грустно. Онассис был динозавром. Его время прошло. Потихоньку росла убежденность, причем даже у Пападопулоса, что все, к чему теперь прикасается Ари, обращается в хаос…».

3 марта 1970 года случилась первая в череде трагедий, омрачивших остаток жизни Онассиса. Его бывшая невестка (сестра Тины) Евгения Ниархос покончила с собой на частном острове мужа, якобы от отчаяния, потому что Ниархос пригласил бывшую жену Шарлот Форд (они развелись в 1967-м) и их общую дочь Елену приехать летом на остров. (По другой версии, Ставрос пригласил Генри Форда и Шарлот на обед.) Евгения, кроткая женщина, которую все любили, приняла большую дозу снотворного. Вообще эта смерть выглядела загадочно. Все тело Евгении было в синяках, но Ниархос клялся, что это результат неудачных попыток реанимации, предпринятых им и его камердинером. Близкий друг Ставроса выражал уверенность, что тот не убивал Евгению – мог бы, будь он один, но с ним рядом неотлучно находился камердинер. Онассис же не сомневался, что Ставрос убил Евгению, однако, к его разочарованию, делу не дали ход.

Бизнес с полковниками шел все хуже. Когда не удалось привлечь Alcoa в качестве инвестора проекта «Омега», он попытался уговорить русских, чем привел в ярость американское правительство, и годом позже оно свело с ним счеты. В то же время он начал терять контроль над детьми. В июле 1971 года двадцатиоднолетняя Кристина, которую Онассис прочил за наследника морской транспортной компании Петра Гуландриса, вышла за Джозефа Болкера, сорокавосьмилетнего торговца недвижимостью из Калифорнии, даже не поставив отца в известность. Онассис праздновал сорокадвухлетие Джеки, когда пришла весть о свадьбе в Лас-Вегасе. Питер Бирд, богатый красавец, путешественник и фотограф дикой природы, с которым Джеки познакомилась в 1967 году, находился тогда на Скорпиосе: «Кристина поработала с блеском, чтобы привлечь к себе внимание в Лас-Вегасе… В результате Ари совершенно рассвирепел, рвал и метал, гости Ли Радзивилл разбежались, еще двоих отставили, обстановка накалилась…»

Новость о замужестве Кристины взбесила Онассиса, поскольку он усмотрел в случившемся акт неповиновения. (После нескольких месяцев нажима со стороны отца Кристину и Болкера полюбовно развели в феврале 1972 года.) Однако для него это был тревожный сигнал, что он теряет контроль и в других областях. В октябре, после визита американского вице-президента Спиро Агню, грека по происхождению, полковники окончательно отвернулись от Онассиса и от проекта «Омега». А 22 октября в Париже Тина, бывшая жена и мать его детей, нанесла Аристо удар, от которого он так и не смог оправиться: она вышла замуж за Ставроса Ниархоса. Хотя в разводе был виноват только сам Онассис, открыто изменявший Тине с Марией Каллас, он все равно очень огорчался. Для него Тина всегда оставалась женой и матерью его детей; его оскорбил даже ее брак с «Санни», маркизом Бландфордом, наследником герцога Мальборо, а свадьбу с Ниархосом он, вероятно не без оснований, считал последним актом мести за его брак с Джеки.

Вся эта типично греческая история отличалась запутанностью и попахивала инцестом. Мать Тины обожала Ниархоса и обрадовалась, когда он женился на младшей дочери, хотя Ниархос, по сути, явился прямой или косвенной причиной смерти ее старшей дочери, Евгении. Вдобавок ситуация осложнялась тем, что у Тины и Ниархоса был роман еще при жизни Евгении. «Все знают, – писала Марина Додеро, – что они крутили роман еще при жизни ее сестры. Нет, не в открытую. Но когда Евгения умерла, мы [Кристина и Марина] поехали в Бленхейм, и Тина встретила нас вся в черном кружеве, а на шее ожерелье – двойная нитка рубинов и брильянтов, и она сказала: “Смотрите, что мне подарил Ставрос…”» Если Онассиса новость потрясла, то Кристину и Александра она поразила еще сильнее. Теперь не осталось надежды, что родители снова поженятся, к тому же мать вышла за заклятого врага отца. По словам Марины, Александр сказал Тине: «Ты меня больше не увидишь, разве что мертвого». Так и случилось…

Начало следующего года снова было омрачено смертями: разбились братья Курис, любимые пилоты семьи Онассис. Это был первый рейс нового личного самолета: предполагалось, что пилоты направятся из Афин в Ниццу, где заберут Александра и доставят его в Париж. Но за пять минут до приземления в Ницце машина рухнула в море. Ни тела пилотов, ни обломки самолета так и не нашли. Окружение Онассиса считало, что на борту произошел взрыв, причем планировалось покушение на Александра. Уже организованные поиски, к которым привлекли Жака Кусто, знаменитого эксперта-подводника, неожиданно отменили, по приказу Онассиса. Когда друг и адвокат Онассиса Стелио Пападимитриу спросил, уж не смутила ли Онассиса стоимость поисков, тот взорвался: «Конечно нет! Как тебе такое пришло в голову? Но жизнью сына я рисковать не стану. И не задавай вопросов. Тема закрыта». Александр и его друзья пришли к выводу, что Онассис чего-то боится, что ему, видимо, угрожали расправой над сыном, если он будет докапываться до причин крушения. У Онассиса хватало врагов в деловых кругах, а с недавних пор и среди хунты. За многомиллионными капиталами скрывался жестокий мир, где не действовали никакие правила, кроме одного: «или убьешь ты, или убьют тебя». Фиона фон Тиссен случайно обнаружила доказательства, что Онассис, пытаясь разлучить Кристину с Болкером, подсылал к мужу дочери головорезов для запугивания. Для Онассиса никаких запретов не существовало.

Брак Джеки потихоньку разваливался. Как только она закончила устраивать особняк на Скорпиосе, заняться в Греции ей стало нечем. Из острова мечты, где она купалась в любви, Скорпиос превратился в место, куда она приезжала по обязанности и привозила детей на каникулы. Однако воспоминания об ужасных событиях 1960-х мало-помалу бледнели, и Нью-Йорк и реальная жизнь снова манили к себе.

В первые годы брака Джеки редко виделась со старыми друзьями. Им казалось, она немного стыдится своего брака. Джеки встречалась в основном с Радзивиллами, особенно с Ли, несмотря на холодок в их отношениях. Что ни говори, Онассис был боссом Стаса, невзирая на связь с «Принцессой», а возможно, как раз по причине этой связи. «Стас не возражал, – говорил один из его приятелей, – он был прямо-таки профессиональным зятем». По семейной традиции Джеки проводила с Радзивиллами Рождество, но теперь большей частью в их английском имении. Дети, как обычно, устраивали рождественский спектакль, только зрителем был уже не красивый веселый Джек, а отчим. Гарри Ашкому, гостившему у Радзивиллов, Джеки показалась «слегка нервной. Она действительно нервничала… и как-то вечером хотела поплакаться мне, поскольку я всегда смотрел на нее с сочувствием, но я не любитель играть в такие игры…».

Зимой 1970 года Ашком снова встретился с ними. Когда «Кристина» пришла с Барбадоса, он пригласил Джеки с детьми остановиться у него, там же находились Стас и Ли с детьми. «Онассис и Джеки прибыли на “Кристине” и на ней же уплыли, Онассис ненавидел сушу, все время торчал на этой чертовой яхте, а Джеки, наоборот, предпочитала сушу». Ашком на быстроходном катере отправился вместе с Джеки и Онассисом в Средиземноморский клуб на Гваделупе: «Это был единственный раз, когда Джеки не досаждала Онассису нарочно, хотя его все равно раздражала ее потребность быть на виду и то, что она постоянно собирала толпы народа, и все такое». На вопрос, какими тогда были отношения Джеки и Онассиса, Ашком ответил: «Слегка напряженными… но мне нравился Ари, куда больше, чем Ниархос, если уж выбирать между ними. Он был по натуре крестьянин, обожал напиться до чертиков с матросами, сидеть в барах и хлестать узо. С этой точки зрения он вполне симпатичен, хотя как человек он, наверное, полное дерьмо». Джеки, по его словам, была «очень добра к детям». Она пригласила на Скорпиос фотографа Питера Бирда прежде всего для их развлечения. «Она была очень хорошей матерью, – вспоминал Бирд, – и это мне больше всего в ней импонировало. В жизни всегда приходится расставлять приоритеты. И ее приоритетом стали дети». По его словам, «Каролина и Джон были идеальными детьми, маленькими бунтарями, фантазерами, артистичными и забавными. Мы замечательно проводили время». Джеки никогда сверх меры не тряслась над детьми. И сама уговорила Питера научить их нырять с самой высокой точки «Кристины». «Это действительно высоко, но она считала, что дети в надежных руках. И не боялась риска», – говорил он. Кроме того, она отпускала с ним детей в интересные походы. «Джон был превосходным мимом и замечательным маленьким актером. Я просто диву давался, – вспоминал Бирд. – Его коньком был Мик Джаггер – в песнях, танцах, речи. Ничего лучше я не видел. Как-то зимой я повез детей в Эверглейдс, где нас постоянно преследовали репортеры, прямо в болото за нами лезли. Однажды рано утром мы собрались на охоту за змеями и в холле заметили репортера, который целыми днями ходил за нами по пятам, но так и не сделал ни единого снимка: он уснул в кресле. Джон тут же начал изображать джаггеровский “Jumpin’ Jack Flash”. Журналист проснулся и потянулся за камерой, но мальчуган был таков. Бедняга так и не успел его щелкнуть».

Как вспоминал Питер Бирд, «на Скорпиосе и на “Кристине” Джеки много делала для Ари, а тот постоянно жаловался… без конца заводился, по любому поводу. Кричал на нее… Чего Ари особенно не выносил, так это беспорядка. Помню, как-то раз их гувернантка Марта подстригала всех на “Кристине”, и Ари бегал по палубе и орал из-за волос в ванной. Мы с Джоном даже спрятались в душевой, от греха подальше. Когда Ари выходил из себя, он твердил, что все принес в жертву “ради этой американки”, а Джеки реагировала спокойно». Джеки, как казалось Питеру, была из тех, «кто прячется от глубинных переживаний», и он тоже отметил множество морщинок на ее лице. Джеки отказывалась смотреть вглубь, поскольку слишком болезненно – видеть реальность прошлого и реальность настоящего. «Она просто плыла по поверхности жизни и старалась оставаться там».

Джеки словно бы не замечала, что между Питером и Ли разгорался роман, прямо под носом у Стаса. Питер так говорил об отношениях сестер: «Классическая схема развития отношений… Джеки – старшая сестра, опекающая младшую, а Ли – младшая, мятежница. Между ними было много и хорошего, и плохого». Питер Бирд спал с Ли, однако многое роднило его с Джеки – интерес к искусству и к фотографии. Питер славился огромными альбомами коллажей, которые очень нравились Джеки. Она и сама неплохо фотографировала. «Мы так много снимали на Скорпиосе, что Онассис вечно ворчал на “счета за проявку и печать”, – рассказывал Бирд. – Еще она делала фантастические альбомы вырезок». Они часто обсуждали книгу, которую собирался выпустить Бирд, – «Тоска по тьме» (Longing for Darbless), в основе ее были сказки из автобиографии Карен Бликсен «Из Африки» (Out of Africa).

Бирд надеялся напечатать книгу сообща со своим старым другом, Стивеном Аронсоном. Но Аронсон не соглашался работать, не заручившись гарантией, что Джеки напишет вступление, как ему посулил Бирд. Чтобы «забить» вступление, он убедил Аронсона написать ему эпическое письмо насчет этого проекта: дескать, для приманки. «Она клюнула!» – писал Бирд; Джеки даже пригласила Аронсона на «Кристину» обсудить детали, но из-за истории с Болкером визит не состоялся.

Восемнадцать месяцев спустя, когда Бирд и Ли жили в Монтоке в доме Энди Уорхола, Джеки села писать обещанное вступление: «Каким чудесным сюрпризом и подарком стали для меня эти сказки и рисунки Исака Динесена, которые мне показал Питер Бирд… Взять в руки эти рисунки – все равно что прикоснуться к талисману, переносящему тебя в мир, который казался навеки ушедшим…» Она писала старательным, красивым, почти детским почерком – в Монтоке, 1 июля 1972 года. Так она начала делать пробные шаги навстречу новому, более реалистичному и удовлетворительному будущему, навстречу Америке, где ее греческая жизнь растает как фантастический сон.

Онассис, который вообще быстро уставал от женщин, устал и от Джеки и все чаще терял терпение. Он злился на ее частые отлучки, когда Джеки ездила в Америку навещать детей и по делам Кеннеди, ведь ей надлежало сидеть и ждать его, как положено греческой жене, верной Пенелопе. Артемида и та не одобряла невестку: «Мне хотелось, чтобы она вела себя как греческая жена, а она порой бросала Аристо на несколько недель, уезжала в Нью-Йорк… Греческие супруги не живут порознь».

Онассис начал жаловаться на Джеки своим греческим друзьям и, разумеется, Марии. Джеки, мол, никогда нет рядом, она холодна, она тратит слишком много денег, и в постели с ней скучно. Гор Видал вспоминал один из разговоров с Каллас о «золотоискательнице», как оперная дива именовала Джеки: «Онассис позвонил Каллас и сказал: “Я нянька при этой женщине, должен все время сидеть и ждать, ждать, ждать”. А еще он сказал, что в постели она холодна как труп». Онассис жаловался на Джеки и их общим друзьям вроде Бенно Грациани. «Он выражал мне свое недовольство по поводу денег и прочего. И по поводу ее холодности к нему… – вспоминал Грациани. – Она-де к нему холодна. Не то что вначале, просто теперь она поняла, что он не имеет с ней ничего общего…»

Жалобы были те же, что Джеки в свое время слышала и от Джона: она, мол, холодна и транжирит деньги. Как говорил Гор Видал: «Обеих сестер воспитали гейшами – выкачивать деньги из мужиков».

Как некогда Марию Каллас, Онассис начал прилюдно унижать Джеки. Его раздражала способность жены «отключаться». Однажды дождливым вечером в Глифаде Кики Феруди наблюдала такую вполне типичную сцену. Онассис разговаривал с Мильтосом Яннакопулосом и Яннисом Георгакисом, а Джеки молча сидела напротив, читала книгу о Сократе. Наконец она отложила книгу и спросила Янниса Георгакиса, считает ли он, что Сократ реально существовал или же его выдумал Платон как символический образ афинского философа. Яннис начал было отвечать, а Онассис вдруг вскочил с дивана и заорал на Джеки: «Что с тобой такое? Зачем тебе надо обсуждать эти глупости? Лучше бы подумала, прежде чем открывать рот! Ты что, никогда не видела статую усатого мужчины в центре Афин, так позволь тебе представить – это Сократ!»

Джеки в слезах, бормоча что-то по-французски, поднялась к себе, надела плащ и вышла на улицу. Онассис за ней не пошел, хотя дождь лил как из ведра, послал Яннакопулоса. Джеки вернулась, молча поднялась наверх, потом спустилась и так же молча села рядом с Георгакисом. Онассис даже не подумал извиниться, проворчал еще что-то про «идиотские разговоры» и закрыл глаза. Его извинением стал дорогой золотой браслет от афинского ювелира Золотаса, который он преподнес жене через несколько дней. По мнению Кики, он «вел себя, как и подобает настоящему греческому мужу – орал и говорил что вздумается, а миссис Онассис вела себя как настоящая греческая жена…». На самом деле Джеки выиграла эту схватку, не проронив ни слова, благодаря невероятному самообладанию и актерскому умению держать паузу. Молча уйти – самое мощное оружие, это она усвоила еще за годы супружеской жизни с Кеннеди. На самом деле Джеки не была «настоящей греческой женой», она просто прибегала к молчаливому протесту.

И Онассис не умел с нею справиться. Изначально популярность Джеки ему льстила, но в браке стала скорее минусом, чем плюсом. Поскольку все думали, что она вышла за него исключительно из-за денег, то в свете отчетов о ее тратах, зачастую преувеличенных, Онассис выглядел как простофиля, которого легко обвести вокруг пальца. В копилку минусов попали также любовь Джеки к детям и тяга к жизни в Америке, а не в Греции или в Париже с ним. В свое время в интервью журналистам он сказал о Джеки: «Маленькая птичка, которой нужна свобода». Но как только у «маленькой птички» срослось крыло, она превратилась в сильную женщину. Он хотел самоутвердиться, разведясь с Джеки и удостоверившись, что ей не достанется ни гроша от его огромного состояния. В октябре 1972 года Джеки организовала в Нью-Йорке пышную вечеринку по случаю четвертой годовщины свадьбы, а муж тем временем уже составил план и в ноябре устроил ей первую ловушку – предложил подписать документ под названием «Договор об отказе от имущественных прав». Бумаги подготовил его адвокат, он же прислал нотариусов, которым надлежало засвидетельствовать подпись Джеки. По этому договору Джеки отказывалась от каких-либо притязаний на имущество Онассиса, у нее оставались только его презенты и два миллиона долларов в ценных бумагах, подаренные на свадьбу. Документ также констатировал, что «при обсуждении и подготовке договора каждая из сторон была представлена независимым адвокатом». А это неправда, поскольку всем занимались только адвокаты Онассиса, Джеки ни с кем не консультировалась. Она думала, что сей договор действительно был отказом от всех имущественных требований, но верила, что это чисто формально и Онассис назначит ей соответствующее содержание. На самом деле, по греческим законам, договор не мог помешать ей унаследовать одну восьмую часть состояния Онассиса. Как выяснилось позднее, то была лишь первая часть саги: муж планировал использовать свои связи с хунтой и изменить законодательство, чтобы полностью лишить Джеки прав на наследство. Спустя три года, когда адвокаты Джеки увидели, что́ она подписала, они пришли в ужас.

Через два месяца Ари обратился к скандально известному Рону Кону, беспринципному адвокату, который имел все основания ненавидеть Кеннеди, и поручил ему собрать компрометирующий материал, чтобы развестись с Джеки. Как Кон говорил биографу Онассиса, «Онассис твердо решил покончить с этим браком и консультировался со своими греческими адвокатами… но там возникла масса трудностей, и тогда он обратился ко мне, предложил начать с американской стороны». Он жаловался, что Джеки тратит слишком много денег и ее никогда нет дома, а их брак превратился в «ежемесячное представление счетов на оплату, и только».

Онассис думал установить жучки в нью-йоркской квартире Джеки и приказал Джонни Мейеру организовать прослушку, однако постоянное присутствие спецагентов, охранявших детей, чрезвычайно усложняло эту задачу. Кроме того, он велел нанять частных детективов для постоянной слежки за женой, чтобы раздобыть доказательства ее неверности. Но тщетно, несмотря на его провокации и визиты к Марии, Джеки ему не изменяла.

Развестись с Джеки, показать ей и всему миру, кто в доме хозяин, и лишить жену права на его имущество стало у Онассиса навязчивой идеей. Ему было уже за семьдесят, он старел. На глазах у Джеки. Сын Александр, с которым Онассис без конца цапался либо из-за его притязаний на авиакомпанию, либо из-за отношений с Фионой Тиссен, записывал телефонные разговоры с отцом. Один раз Онассис пьяный позвонил из Нью-Йорка, пел хриплым голосом, ругался и нес какой-то бред. «Два часа дня, – прокомментировал Александр. – Отец совершенно выжил из ума». Онассис уже не был прежним героем-любовником. «В конце отношений Онассис обращался со своими женщинами ужасно, что с Тиной, что с Джеки, что с Каллас, – рассказывал Рейнальдо Эррера, общий друг Джеки и Онассиса, любовник Тины перед разводом. – Мне кажется, это признак импотенции. С Тиной у него ничего не получалось. Думаю, она [Джеки] была так же несчастлива, как Тина и Каллас. Наверное, все это потому, что с сексом был непорядок. Для мужчины обычное дело – винить в таких случаях кого угодно, только не себя». Как в свое время с Джоном, Джеки начала ехидничать, правда чаще тет-а-тет, а не прилюдно.

В самом начале 1973 года Онассис намеревался сообщить Александру новость, которую тот так долго ждал. Он решил развестись с «этой американкой». Отец и сын ужинали вместе 3 января; некоторое время спустя Онассис вернулся к Джеки в Нью-Йорк. Как вскоре выяснилось, она знала о теме их беседы, хотя пока что муж конкретных шагов не предпринимал. Правда, после подписания договора об отказе от имущественных прав она наверняка занервничала. Но Онассис держал ее в неведении.

Александр не сообщил отцу о своем плане жениться на Фионе Тиссен, вернулся в Афины веселый и рассказал Фионе, что отец собирается «развестись с вдовушкой». 22 января Александр вылетел вместе с пилотом в «тренировочный рейс», чтобы заодно перегнать старый самолет в Майами для продажи, а через несколько секунд после взлета машина рухнула на ВПП. Александр получил тяжелейшую черепно-мозговую травму. Весть об этом застала Джеки и Онассиса в Нью-Йорке. Онассис немедля пригласил двух лучших в мире нейрохирургов – одного из Бостона, второго из Лондона – и вылетел с Джеки в Афины. Фиона была в Лондоне на свадьбе брата, где ждали и Александра. Кристина находилась в Бразилии, а Тина и Ставрос Ниархос – в Санкт-Морице.

Когда члены семьи и друзья собрались в афинской больнице, где Александр лежал в глубокой коме, Джеки, по словам одного из присутствующих, «совершила прямо-таки шокирующий поступок. Выказала полнейшее равнодушие. Она подошла к окаменевшей от горя Фионе, которая подумала, что мачеха жениха хочет выразить сочувствие. Но Джеки, зная, что Александр все рассказывал Фионе, спросила, не известно ли ей, что Ари планирует предложить ей в качестве отступного при разводе». Шокированная Фиона ответила, что об этом надо спросить у Ари, а не у нее.

Джеки вышла за Онассиса не только из-за денег, однако сознание, что муж может обеспечить ей и ее детям финансовую свободу и независимость, в частности от Кеннеди, сыграло не последнюю роль. Теперь, когда отношения испортились и Джеки поняла, что Онассис планирует избавиться от нее – конечно же с минимальными издержками, – она очень хотела выяснить, что именно он задумал. Ничем иным невозможно объяснить жестокий вопрос, заданный Фионе в больничных стенах в столь трагическую минуту. Впрочем, трагедия касалась Джеки лишь косвенно, ведь пасынок с нею практически не общался. Тем не менее смерть Александра стала ударом и для Джеки: она окончательно подкосила Онассиса и поставила крест на их браке.

Дочь одного из друзей Онассиса вспоминала: «Он был раздавлен горем. Я подошла к нему в аэропорту после похорон Александра, и мы просто молча обнялись». Онассис не хотел хоронить сына, ему казалось, пока тело сына не предано земле, что-то можно изменить, поэтому погребение состоялось лишь почти через месяц после аварии. Александра похоронили на Скорпиосе, рядом с церквушкой, где несколько лет назад венчались Онассис и Джеки.

Онассис был безутешен. Вскоре после похорон к нему приехали Кристина и Марина Додеро. Марина вспоминала: «Он поселил нас на “Кристине”, и каждый вечер я видела свет в церкви и сказала Кристине: “Наверняка это твой отец”. Она ответила: “Не может быть, ты же знаешь моего отца”. Тогда мы поехали туда и нашли его в церкви, он плакал. Я сказала, что верю в Бога и в жизнь после смерти: “Успокойтесь. Вы снова встретитесь в лучшем мире”. А он ответил: “Нет, он здесь. Он мертв. Я не верю в загробную жизнь…”»

20

Греческий лабиринт

О, как хитро плетем мы сеть, когда стараемся обманом овладеть!

Вальтер Скотт. Мармион

Сразу после смерти Александра отношения между Джеки и Онассисом улучшились, поскольку она всем сердцем сопереживала мужу. Спустя сорок восемь часов после трагедии Джеки позвонила Пьеру Сэлинджеру в Париж, где тот работал. Сэлинджер вспоминал: «Она сказала: “Слушай, мне необходима помощь, приезжай немедленно”. Я спросил, что стряслось. И она ответила: “Сын Ари погиб в авиакатастрофе, Ари в ужасном состоянии. Мы собираемся в круиз по Аталантике, и ты мне очень нужен, поскольку можешь его расшевелить”». Кроме того, Джеки позвала свою давнюю подругу Соланж де ла Брюйер: «Ари был в ужасном состоянии. Джеки позвонила и сказала: “Единственный способ помочь – увезти его на яхте, ведь он любит море, а то он слишком много пьет. Хочешь с нами в круиз? От Дакара до Гваделупы?” Судя по голосу, Джеки вправду нуждалась во мне, и, несмотря на занятость, я все бросила и поехала… В результате мы вылетели вчетвером – я, Сэлинджеры и Феликс Мирандо, закадычный друг Бобби».

Нелегкий круиз продолжался одиннадцать дней. Джеки взяла с собой массу книг и читала, Онассис же, как вспоминала Соланж, «был очень плох. Все время пил, много пил. Он ведь потерял сына. Бродил по палубе, что-то бубнил себе под нос – больно было смотреть». Друзья пытались расшевелить его – разговорами или партией-другой в покер. Ночи напролет Ари обсуждал с Сэлинджером американскую историю и политику. Жена Сэлинджера, Николь, писала: «Нас позвали подбодрить Онассиса, и, пожалуй, мы справились. Он воспрянул. Разумеется, его постиг тяжелый удар. Такая утрата… Но путешествие отвлекло его, и общение с Пьером пошло ему на пользу… Они часами гуляли по палубе, о чем-то говорили и спорили. По-моему, пригласить Пьера было хорошей идеей». Как-то раз гости ужинали на берегу, так как Джеки дала понять, что им с Ари нужно побыть вдвоем, а вернувшись, они застали пару за романтическим ужином. По словам Соланж, «сцена была очень трогательная. Но позднее все опять изменилось…».

После круиза Джеки и Онассис вернулись на Скорпиос, куда приехали Кристина и Марина Додеро. Марина вспоминала: «Три дня мы провели все вместе. Да, Джеки могла нравиться или не нравиться, но она производила большое впечатление». Затем Онассис повез девушек в Париж. «Каждый вечер мы ходили к “Максиму”, заказывали одно и то же, и Аристо танцевал с нами по очереди».

Убитый горем Онассис перестал нападать на Джеки, но напряжение снова усилилось, когда на Пасху 1973 года Джеки организовала круиз по Карибскому морю, пригласив Ли с детьми и еще нескольких друзей – жену Алана Лернера, Карен, и Джея Меллона, друга Питера Бирда и Ли. «Постоянно возникали всякие конфликты, – вспоминал Джей. – Один хотел одно, другой – другое. Потом мы подошли к Харбор-Айленду в Багамах. Дамы хотели сойти на берег, пройтись по магазинам и осмотреть городок, а яхта стала на якорь метрах в четырехстах от берега, потому что ближе нельзя, слишком мелко. Ари сказал: “Нет, мы на берег не пойдем, останемся на борту”. Джеки настаивала, а потом вдруг – правда-правда! – ушла, переоделась в купальник, прыгнула за борт и добралась до берега вплавь… Да, Ари считал, что потерял лицо перед пятьюдесятью греческими матросами. Он вообще только и знай приказывал: “Сейчас делаем то, а сейчас это”. Если Джеки возражала, он твердо говорил “нет”. [Старался] занимать главенствующую позицию, чтобы у окружающих не было повода сказать: “Американка крутит Ари, как ей вздумается”. Он привык быть боссом, а тут столкнулся с женщиной, которая тоже всю жизнь сама принимала решения, вдобавок была американкой, куда более независимой, чем гречанки… Да, они постоянно ссорились».

«Онассис порой вел себя просто ужасно, но Джеки не жаловалась, – рассказывала Карен Лернер. – Он звал ее Мамочкой. Один раз Джеки приготовила ему подарок – своими руками сделала альбом с рисунками, стихами и цитатами об Одиссее, то есть о нем самом. Как мне потом сообщили, Ари только сказал: “Мило, Мамочка”. И тут же сунул подарок под стол».

Несмотря на молчаливые протесты, Джеки на людях продолжала притворяться, что все в порядке. Она не могла публично признать, что брак трещит по швам, и потому готова была многое стерпеть, делая вид, что все в порядке. Накануне того пасхального круиза 1973 года Джеки и Карен Лернер обедали с Райтсманами. Джеки расспрашивала Райтсманов о нью-йоркском враче, к которому собирался Ари. Карен вспоминала: «Через день-другой к нам присоединился Ари. Он несколько раз прилетал с “Кристины” в Нью-Йорк и в общей сложности провел с нами около недели. За обедом он рассказывал скабрезные анекдоты, вправду сальные… а Джеки только качала головой и говорила: “Ох, Ари!”»

В дурном расположении духа Онассис мог публично выказать Джеки свою неприязнь. Эйлин Меле, светская обозревательница, описывала неприятную сцену в доме Гиннессов во Флориде, куда Ари, Джеки и ее дети приехали с «Кристины» на обед. Глория Гиннесс, которая постоянно значилась в списке самых модных женщин мира, вышла к гостям в образе «очаровательной цыганки», а ее муж – в безупречном морском блейзере с галстуком. Онассис, как всегда, выглядел небрежным, чем никого не удивил, но Джеки явно смотрелась не лучшим образом: «…без макияжа, в простеньком хлопчатобумажном платье, которое ей не шло, и такой же косынке. Онассис прямо при всех напустился на нее: “На кого ты похожа! Как можно появляться на людях в таком виде?! Ты посмотри на Глорию и Эйлин! В чем дело?!” На мгновение лицо Джеки исказилось от обиды, но она тотчас справилась с собой, широко улыбнулась: “Да, они очаровательны!” – а потом спокойно спросила Гиннесса, не покатает ли он Джона на вертолете после обеда. За обедом Ари шумел, выпил много красного вина и заснул прямо на пляже, свернувшись калачиком».

Тем временем брак Радзивиллов тоже распадался. Ли влюбилась в Питера Бирда и к началу 1973 года решила бросить Стаса и Англию, вернуться в Штаты, к новой жизни. В марте Стас, страдающий от ухода Ли и предательства друга, подал на развод. «Ну почему Принцесса уходит?» – твердил он. В тот же год умер его давний партнер Феликс Фенстон, и бизнес Стаса приказал долго жить. Учитывая, что Радзивиллы жили на широкую ногу, ни в чем себе не отказывали, Стасу грозило банкротство, а тут еще и развод. Это было для него начало конца. В 1974-м ему пришлось продать загородный дом. Детей поделили: Тина переехала к матери в Америку, а Энтони остался со Стасом. Джеки очень любила Стаса и стояла на его стороне. Как писал биограф Ли, Джеки особо не выбирала слова, когда высказывала свое мнение о поведении сестры.

Положение самой Джеки становилось все более шатким. Муж, человек очень суеверный, начал прислушиваться к сплетням в своем окружении, источником которых были Кристина и ее главный союзник, Коста Грацос: Джеки, мол, приносит несчастье. Даже сотрудники онассисовской авиакомпании Olympic Airways стали поговаривать, что Джеки стала причиной смерти Александра, «проклятием». Если верить секретарше Онассиса, Кристина говорила ей: «Я всегда знала, что Джеки – проклятие. Пока она не вошла в нашу семью, все было хорошо. А теперь погибли братья Курис, умерли тетя Евгения и мой брат, авиакомпания идет ко дну, да и папа тоже. Она была рядом со своим американским мужем, когда его убили… Проклятие стало частью нашей семьи, и скоро эта женщина всех нас сведет в могилу…» Кристина часто повторяла эти слова отцу, сначала он обрывал ее, а потом перестал.

Коста Грацос, снова ближайший помощник Онассиса и заклятый враг Джеки, говорил о ней в совершенно нецензурных греческих выражениях, самый мягкий перевод которых – «черная вдова». Сам Ари тоже стал насмешливо называть ее за глаза Вдовой, а в лицо – Мамочкой, из-за того что она обожала своих детей. После потери сына никто и ничто не могло утешить его. Он верил, что смерть Александра – расплата за грехи, сюда примешивалось и чувство вины, что он был плохим отцом. Вел он себя все более странно; на Скорпиосе вечер за вечером брал с собой на могилу бутылку узо и два стакана – один для себя, второй для Александра, пил, плакал и разговаривал с сыном. А не то приглашал Джеки или Артемиду с мужем пообедать возле могилы.

В глубине души Онассис не ненавидел Джеки. В пьяном угаре он вымещал на ней злость, но не за то, что случилось, а за то, чего случиться не могло. Он хотел, чтобы она стала настоящей греческой женой, готовой сделать для него что угодно по первому требованию, как Каллас. Его злило, что Джеки предана своим детям в ущерб его желаниям. Он злился на ее кеннедевскую жизнь, на напоминания о первом муже, годовщины смерти и т. д., вероятно, еще и потому, что Джеки вечером за бокалом шампанского на борту «Кристины» снова и снова рассказывала подругам об убийстве Кеннеди, рисуя в воздухе дугу, чтобы обозначить траекторию, по какой летел фрагмент его черепа.

Хотя Онассис и его приближенные охотно именовали Джеки Золотоискательницей, он – при его-то огромном состоянии – не был щедр, если не считать подарков в первые годы совместной жизни. Джеки отвергла предложение Мейера подготовить брачный контракт. Выйдя за Онассиса, она потеряла доступ к трастам Кеннеди и оттого финансово полностью зависела от мужа; ее собственностью были только два миллиона долларов в ценных бумагах, полученные в качестве свадебного подарка, – сумма для него незначительная. Дорогие ювелирные украшения Онассис дарил Джеки из хвастовства, в расчете поднять свою репутацию. Никакой недвижимости у Джеки не было, кроме квартиры в Нью-Йорке, – Онассис отказался купить ей загородный дом, о чем она долго его просила. Он взял под контроль ее расходы, ежемесячно оплачивал счета за одежду и прочее, а потом жаловался на расточительность, каковой полагал и то, что Джеки, как все богатые и не очень богатые женщины, продает ненужную одежду, чтобы скопить денег, свободных от его контроля. Ведь для Онассиса деньги, словно волосы Самсона, были источником силы, к которому он никого не допускал. Он любил хвастать, что умрет в одной рубашке, поскольку все деньги распределены между офшорными компаниями и фиктивными держателями акций – таким способом он уклонялся от уплаты налогов и всю эту сложную схему держал в голове.

Смерть витала вокруг него задолго до того, как гибель Александра нанесла ему последний роковой удар. Он много пил, из-за чего не мог толком вести дела и тем более ни на что не годился как муж – старый, больной человек. Для себя он твердо решил, что Джеки, коль скоро она не покорилась ему при жизни, ничего не выиграет и от его смерти, не получит даже того, что по греческим законам причитается ей по праву.

Для достижения этой цели Онассис предпринял два шага. Во-первых, собственноручно составил завещание, как положено в Греции. Оно явилось последним среди тех, какие его адвокат Стелио Пападимитриу готовил в минувшем году, и не отличалось щедростью, учитывая богатство Онассиса и то, что они с Джеки были женаты уже пять лет и все это время Онассис постоянно изменял ей с Каллас, а Джеки ни разу не отплатила той же монетой. По условиям завещания Джеки получала пожизненное обеспечение в размере 100 тысяч долларов в год, а Джон и Каролина – по 25 тысяч ежегодно до достижения ими совершеннолетия в возрасте 21 года, после чего означенные суммы добавлялись к содержанию Джеки. Кроме того, Джеки доставались 25 процентов стоимости «Кристины» и Скорпиоса в доле с дочерью Онассиса, если она возьмет на себя пропорциональную часть весьма значительных расходов на содержание яхты и острова. Если Джеки решит оспорить завещание, она немедля теряет право на ежегодное содержание, а душеприказчикам и наследникам предписывается бороться с нею до конца «любыми законными способами». По словам Пападимитриу, Онассис в последние два года неоднократно просил его подготовить исковые документы на развод, и Джеки об этом знала. Однако она не знала ни о существовании, ни об условиях завещания, пусть пока и не подписанного, ни, что еще важнее, о тех шагах, какие Онассис предпринимал, чтобы лишить ее законных 12,5 процента своего совокупного состояния и придать силу отказному соглашению, легковерно подписанному женой.

Взяв с собой неподписанное завещание, Онассис отправился на празднование Нового года к Джеки в Акапулько, где она двадцать лет назад проводила медовый месяц с Джоном. Поездку Джеки задумала как романтическую, но получился сущий кошмар. Когда супруги возвращались на личном самолете из Акапулько после скандала из-за планов Джеки построить там дом, когда она в порыве гнева высказала мужу нелицеприятную правду, Онассис подписал-таки завещание. Пункт 14 документа особо подчеркивал: «Все предыдущие мои завещания аннулируются настоящим, которое я собственноручно составил от начала и до конца и, находясь в здравом уме и твердой памяти, подписываю в самолете на пути из Акапулько (Мексика) в Нью-Йорк в четверг третьего января 1974 года в четыре часа пополудни».

14 января Онассис написал Кристине, что подписал завещание, и попросил выполнить его условия. Типично для Онассиса – он посоветовал дочери не публиковать текст последней воли во избежание проблем с фискальными органами, а если Кристина все же решится обнародовать текст завещания, пусть сначала проконсультируется с его советниками, имена которых он также назвал в письме.

В июне того же года Онассис приступил ко второму этапу, к лишению Джеки законных прав. По его настоянию правительство «полковников» приняло специальный закон, который юристы Джеки метко окрестили «законом Онассиса». Официально он назывался «Урегулирование некоторых правовых вопросов для греков, проживающих за границей». Онассис преследовал одну-единственную цель – придать законную силу отказу от имущественных притязаний, подписанному Джеки в 1972 году. Это позволяло ему оставить ей наследство по своему усмотрению. Закон от июня 1974 года признавал юридическую силу всех соглашений, каковые заключены за рубежом в частном или нотариальном порядке (то есть и договор от ноября 1972 года) между будущими или настоящими супругами, один из которых грек (то есть Онассис), а второй – иностранец (то есть Джеки) и оба они на момент подписания соглашения проживают за границей (то есть в Нью-Йорке), и в соответствии с каковыми супруг-иностранец отказывается от прав на наследование имущества греческой стороны. Онассис надеялся, что по новому закону Джеки не сможет оспорить условия его январского завещания.

Удары неумолимой судьбы сыпались на Онассиса один за другим. Четвертая арабо-израильская война и принятое осенью 1973 года решение арабских «нефтяных шейхов» поднять цены на нефть нанесли тяжелый урон его танкерному бизнесу, точно так же, как начавшаяся серьезная рецессия подорвала операции с недвижимостью, которыми занимался Стас Радзивилл. Дела Olympic Airways тоже шли хуже некуда, как и дела семейные. В августе Кристина, вместо того чтобы поехать на Скорпиос, приняла в Лондоне слишком большую дозу снотворного, но ее вовремя отвезли в больницу. Тина сразу вылетела к дочери; Онассису рассказали о случившемся, только когда Кристина уже поправилась. А без малого два месяца спустя Тину нашли мертвой в парижском доме Ниархоса, без признаков насильственной смерти. По результатам вскрытия, на котором настояла подозрительная Кристина, смерть наступила в результате «острого отека легких». Возможно, не последнюю роль сыграло то, что Тина была несчастлива в браке, а потому слишком много курила и пила. Лучшая подруга Кристины говорила: «Жизнь с мистером Ниархосом не задалась, под конец Тина очень страдала».

Через несколько недель после смерти Тины здоровье Онассиса резко ухудшилось, и его положили в одну из нью-йоркских больниц, где диагностировали тяжелую миастению, неизлечимое заболевание, по-видимому вызванное стрессом, алкоголем и хронической усталостью. Каллас в это время гастролировала по Японии. «Он боится лечь в больницу, – сказала она своему аккомпаниатору Джону Сазерленду, – так как думает, что уже никогда оттуда не выйдет. Ему нужно знать, что я думаю о нем, а я не могу ни позвонить, ни послать телеграмму, ведь наутро это попадет во все газеты. Мы прекрасно понимаем друг друга… Он может обсудить со мной свои деловые проблемы и знает, что у меня всегда найдется его любимое шампанское». По словам Сазерленда, не обошлось и без упоминания о «Золотоискательнице»: «Эта женщина его не понимает, она ему не пара. Делать мужчину счастливым – тяжелый труд, а она слишком много времени проводит вдали от дома и постоянно пытается изменить его привычный образ жизни, все переделать. Отнимает у него прошлое. Я такого никогда себе не позволяла…» Вскоре после этого, 11 ноября 1974 года, Каллас дала свой последний концерт.

Карьера Онассиса тоже подходила к концу. В тот день, когда выписался из больницы – лицо отечное от лечения гормонами, веки за темными очками подклеены пластырем, чтобы не падали, – он узнал, что ликвидность авиакомпании упала настолько, что невозможно придерживаться прежнего расписания рейсов. О том, что строительство нефтеперерабатывающего завода в Нью-Гемпшире не состоится, ему уже сообщили. В Греции хунту сменило демократическое правительство, которое возглавил его старый знакомый Константин Караманлис. Вопреки запрету врача в декабре Онассис вылетел в Афины, чтобы договориться с новым правительством о поддержке авиакомпании, словно не понимая, что ему, как приспешнику хунты, окажут холодный прием. Так и вышло. Один из его помощников вспоминал: «Он совершенно потерял чутье. Выдохся. Раньше его имя звучало в Афинах как заклинание, а теперь привычный мир перевернулся с ног на голову». 15 января 1975 года авиакомпанию, без малого два десятка лет принадлежавшую Онассису, пришлось снова продать греческому провительству. Это явилось тяжелейшим ударом по самооценке Онассиса, которому казалось, что он только и делает, что проигрывает.

Отношения Джеки с мужем испортились настолько, что на сей раз она не сопровождала Онассиса в Афины, поехала с Джоном кататься на лыжах, то бишь заняла ту же позицию, как некогда по отношению к политическим кампаниям Кеннеди, хотя ее присутствие в Греции, вероятно, помогло бы Онассису. Но ей, похоже, было все равно. Она вернулась, только когда получила из Глифады сообщение Кристины, что 3 февраля 1975 года Онассис слег с сильными болями в брюшной полости. Кристина позвонила также парижскому гастроэнтерологу профессору Жану Кароли и нью-йоркскому кардиологу доктору Изидору Розенфелду, который вместе с Джеки вылетел в Афины. Специалисты резко разошлись во мнениях касательно характера и места проведения лечения. Кароли настаивал на удалении желчного пузыря в парижском Американском госпитале, Розенфелд считал, что пациент слишком слаб для большой полостной операции, и рекомендовал перевезти его в Нью-Йорк. Кристина, которая сейчас принимала все решения о лечении отца, посоветовалась с теткой и остановила выбор на Кароли и Париже.

6 февраля Кристина и Джеки самолетом отправились с Онассисом в Париж. Он не смог даже дойти до машины, чтобы ехать в аэропорт, его отнесли к Cadillac на руках. В Париже он все же постарался дойти до квартиры сам, мимо толпы журналистов. Кристина и Джеки поддерживали его с обеих сторон.

Хотя Джеки и Кристина появились на публике вместе, они по-прежнему не ладили. Джеки осталась с мужем в парижской квартире, Кристина поехала ночевать в отель. На следующий день под вспышки фотокамер они перевезли Онассиса в больницу, где ему 10 февраля удалили желчный пузырь.

После операции он ужасно ослабел и пять недель провел на искусственной вентиляции легких и капельницах, медленно умирая. Джеки летала из Нью-Йорка в Париж и обратно. Артемида, у которой в Греции тяжело болел муж, разрывалась между Афинами и Парижем. Прилетели во Францию и сводные сестры Онассиса – Меропа и Каллироя. Кристина, чтобы порадовать отца, даже согласилась выйти за его старого друга Петра Гуландриса, и в минуту просветления Онассис благословил их помолвку.

К Джеки в Париже присоединилась Каролина, которая тогда под началом Карен Лернер участвовала в съемках для NBC документального фильма об Аднане Кашогги. «Я брала у Кашогги интервью неподалеку от отеля Plaza Athenée, – вспоминала Карен. – Джеки познакомилась с Кашогги, и желтая пресса немедля принялась писать, что у нее с ним роман… Кристина пригласила нас поужинать – Каролину, меня, Джеки. Пришла и съемочная группа – звукорежиссер, оператор, ведь Каролина-то была у нас электриком!» Карен не почувствовала в Кристине враждебности к Джеки: «Что ни говори, Кристина умела вести себя как подобает».

Лишь одну женщину не допускали к постели больного – Марию Каллас. Греческая мораль запрещала. Артемида, никогда не дружившая с Марией, опасалась, что пресса конечно же напишет о визите и расценит его как публичное оскорбление для Джеки. Правда, Каллас ежедневно получала отчет о состоянии Онассиса от своего друга, мать которого лечилась в том же отделении. Лишь однажды оперной диве удалось тайком проскользнуть в больницу. 10 марта, более не в силах вынести сложившуюся ситуацию, она улетела в Палм-Бич.

Джеки понимала, что Онассис уже не поправится, но врачи заверили, что состояние больного стабильно и в ближайшие дни он не умрет. Поэтому она решила слетать в Нью-Йорк. 16 марта была назначена премьера упомянутого документального фильма, и она хотела в тот же вечер устроить в своей квартире небольшой званый ужин. Из Нью-Йорка она позвонила Артемиде, и та сообщила, что состояние Ари без изменений.

Кристина не отходила от постели отца. Наконец-то он принадлежал ей, и только ей. Один из источников сообщает, что Кристина якобы запретила докторам говорить кому-либо, что Онассис умирает. Поэтому Джеки все еще находилась в Нью-Йорке, когда позвонила Артемида и велела срочно возвращаться в Париж, а следующим утром – Джеки как раз собиралась в аэропорт – сообщила, что Ари скончался. Аристотель Онассис умер 15 марта 1975 года; из всей семьи рядом с ним находилась только дочь, которая затем предприняла попытку вскрыть себе вены, но ее спас бдительный доктор.

Карен Лернер гостила в те дни у Джеки. Она вспоминала: «Утром 15 марта Джеки пришла и сказала, что Ари умер. Ее осуждали за то, что она не у смертного одра, а в Нью-Йорке, но Джеки очень хотелось порадовать Каролину и устроить вечеринку по случаю выхода нашего фильма; она пригласила продюсера NBC, редактора и директора отдела документальных фильмов, всего человек восемь или девять. Джеки сказала: “Я улетаю в Париж, а ты остаешься за хозяйку. Хочу, чтобы все прошло так, как намечено. Это ради Каролины”».

То, что Джеки не было рядом, когда муж умер, произвело крайне негативное впечатление и стало лишним козырем в руках ее врагов из лагеря Онассиса. Правда, сестры Аристотеля в их число не входили. Артемида оставалась самой верной сторонницей Джеки, и разговоры о том, что сестры мужа отвернулись от Джеки, не соответствуют действительности. Тем не менее Джеки больше чем когда-либо считали чужаком. В аэропорту неподалеку от Скорпиоса Джеки, одетая в черную водолазку, черную кожаную юбку и кожаное пальто, вместе с тремя сестрами мужа и Тедди Кеннеди ждала прибытия Кристины, которая отныне возглавляла семью и империю Онассиса и сопровождала гроб с телом отца. Когда Джеки шагнула вперед поздороваться с падчерицей, фотографы защелкали затворами камер. Лицо Джеки наполовину закрывали огромные темные очки, ставшие ее фирменным знаком, на губах застыла холодная улыбка. Эта улыбка и чересчур модная одежда вызвали недовольство во всем мире. Джеки предстала холодной, бесчувственной, жесткой, совершенно не той горюющей вдовой, как на похоронах Джона Кеннеди. Она уже не была первой скрипкой, эта роль принадлежала Кристине.

На похоронах Онассиса, как и в больнице возле умирающего Александра, Джеки не к месту проявила жестокость. В сопровождении Тедди Кеннеди она села в первую машину, вместе с убитой горем Кристиной; кортеж направлялся в рыбацкую деревушку Нидри, откуда гроб морем доставят на Скорпиос. Внезапно машина остановилась, из нее выскочила Кристина и пересела в автомобиль к теткам. Как она после похорон объяснила Марине Додеро, причиной ее странного поведения стало вот что: Тедди наклонился к ней и спросил: «Ну, так что там насчет денег?» Вряд ли он сделал это по собственной инициативе, без предварительной договоренности с Джеки.

Пасмурным и по-зимнему ветреным днем гроб с телом Онассиса опустили в склеп, рядом с гробом сына. Из пяти присутствующих родственников только Джеки не плакала, когда хоронили человека, с которым она прожила в браке почти семь лет. Среди церковной паствы снова поползли слухи о проклятии. Джеки было горько думать, во что превратилась их семейная жизнь… Несмотря на жестокое обращение, она никогда не критиковала мужа и по-своему любила его. А в день похорон поклялась Кристине, что всегда будет носить фамилию Онассис. В 1975-м она еще дважды возвращалась на Скорпиос, но фактически ее жизнь в Греции закончилась.

Через месяц после похорон, 18 апреля, в New York Times появилась статья о том, что Онассис планировал развестись с Джеки, а Кристина «относилась к миссис Онассис крайне враждебно». Джеки очень расстроилась, позвонила Кристине и попросила публично опровергнуть слухи. Та согласилась ради поддержания мира с мачехой, хотя написанное в статье и было правдой – ее отец действительно подготовил все бумаги на развод, а сама Кристина относилась к Джеки враждебно. Источник, близкий к Кристине, сообщил: «Речь определенно шла о разводе. Все бумаги были готовы, но делу не успели дать ход, потому после смерти Онассиса и возникли трудности в переговорах между Кристиной и Джеки… Скажем так, развод состоялся де-факто, но не был оформлен де-юре…» Неприязнь Кристины к мачехе, по сути, только усиливалась. Она считала, что Джеки использовала ее отца и обращалась с ним плохо, и ничто не могло ее переубедить. Тем не менее на публике Джеки и Кристина делали вид, что все нормально, и в июле Кристина по настоянию Артемиды даже пригласила Джеки на Скорпиос на свою свадьбу с Александром Андреадисом (вскоре после смерти отца Кристина расторгла помолвку с Гуландрисом, которого считала скорее близким другом, чем потенциальным мужем). Джеки приехала с Джоном-младшим и поздравила падчерицу, но за кулисами продолжались переговоры о наследстве.

Смерть отца изменила Кристину. Часть ее неврозов канула в прошлое. Один из мужей описывал Кристину как «очень милую, отзывчивую девушку с деловой хваткой, приятную в общении, по-гречески дружелюбную. Настоящая дочь своего отца, но при этом обладающая женской интуицией… Трудно представить себе, каково быть наследницей огромного состояния, но при этом потерять отца, брата, мать…». Кристина унаследовала от отца не только огромное состояние, но и чутье, жесткость и отсутствие сентиментальности в том, что касалось бизнеса, вдобавок его лукавство и скрытность, а также твердую решимость урезать до минимума долю Джеки от отцовского состояния.

Кристина и ее адвокаты отрицали наличие завещания и пытались откупиться от Джеки двумя-тремя миллионами долларов. В конце концов в мае было достигнуто соглашение, где, в частности, говорилось: «Дочь и жена настоящим подтверждают, что отец и муж скончался, не оставив завещания». Один из адвокатов Джеки вспоминает: «Мне показалось очень странным, что Онассис не оставил завещания. Мы вели интенсивные переговоры четыре-пять недель и достигли соглашения, по которому ей [Джеки] доставалась одна восьмая всего имущества, только вот поди найди это имущество. Все было оформлено на подставные фирмы, офшоры и фиктивных лиц…» Адвокаты Кристины ссылались на то, что Джеки подписала отказ, который имеет законную силу, на что адвокаты Джеки возражали, «отказ не более чем мошенничество и по американским законам не имеет силы» и т. д. Грозили вчинить иск о мошенничестве и аннулировать этот отказ. Адвокаты Джеки рыскали по Европе в поисках собственности Онассиса, но, как он и предсказывал, никаких следов огромного состояния найти не удавалось. Тем не менее адвокаты настаивали на новом соглашении.

Совещания юристов, представлявших интересы сторон, проходили в штаб-квартире Онассиса в Монте-Карло. По словам Пападимитриу, «Кристина была зла как черт, считала, что, требуя большей доли, Джеки ведет себя неприлично. Коста Грацос, подзадоривая Кристину, уговаривал не уступать требованиям Джеки, но лично я думал, что Джеки по праву положен кусок пирога, и мне пришлось сражаться с Кристиной, которая не хотела делиться…».

Друзья Кристины горячо ее поддерживали. «Вообще-то это был алчный дележ прямо на могиле отца», как сказал один из них. Они твердили ей, что сдаваться нельзя. «Мы часто виделись с Кристиной, когда она осиротела, – вспоминал Таки Теодоракопулос. – Она не делилась с нами информацией, но мы все ей говорили: “Не иди на поводу у этой женщины, деньги твои, так держать”. Она [Джеки] была замужем за Онассисом семь лет, он и так потратил на нее много денег. В конце он был очень на нее зол… они почти не разговаривали, и он собирался развестись с ней. Когда он умирал в больнице, она, конечно, летала туда-сюда, но не по велению сердца, а чтобы выглядеть хорошей в глазах людей. Потому мы и говорили Кристине: “Пошли ее ко всем чертям”. Не знаю, что произошло, почему она уступила. Наверное, не хотела публичной драки». По словам Пападимитриу, это он убедил Кристину пойти на уступки: «В результате мы сошлись на приемлемой сумме, которая была куда меньше той, какую Джеки получила бы по суду…»

По новому соглашению Джеки получала больше 20 миллионов долларов, из которых часть уходила на налоги на наследство, а 500 тысяч – на адвокатов. Стороны подписали документ 7 мая 1975 года. Однако на этом история не закончилась. Спустя месяц, к удивлению адвокатов Джеки, внезапно всплыло и было признано законным завещание Онассиса. Кое-кто подозревал интригу и контры Кристины с кем-то из онассисовского окружения, что и привело к «всплытию» завещания. Адвокаты Джеки тут же позвонили юристам Кристины, намереваясь выяснить, в чем дело, на что им ответили: «Вы подписали соглашение, вопрос закрыт».

Но адвокаты Джеки отступать не собирались… Переговоры затянулись еще на два года, и наконец 5 октября 1977 года было достигнуто окончательное соглашение, по условиям которого Джеки получала еще и ежегодное содержание, хотя в 1972 году подписала отказ от всех претензий. Каролина и Джон получали по 25 тысяч долларов в год, а по достижении ими совершеннолетия эти суммы приплюсовывались к содержанию Джеки, причем все выплаты индексировались в соответствии с уровнем инфляции. Взамен Джеки отказалась от своей доли в Скорпиосе и «Кристине», а также от места в совете директоров фонда Онассиса, которое обеспечивало ей процент от прибыли, пенсию и медцинскую страховку.

Кристина в разговорах с друзьями называла Джеки не иначе, как «жадной», хотя адвокаты обеих сторон никакой жадности в требованиях Джеки не усматривали. Она вышла за Онассиса, не выдвигая никаких условий, даже отказалась заключать брачный контракт. Два миллиона в ценных бумагах, подаренные мужем на свадьбу, компенсировали деньги из фондов Кеннеди, доступ к которым Джеки потеряла, выйдя замуж, к тому же два миллиона – сущая капля в море, учитывая размеры состояния Онассиса, которое, по некоторым данным, составляло более 500 миллионов долларов. Этот брак обеспечил Джеки относительную защищенность и свободу, но отнюдь не финансовую независимость. Он же руководствовался куда более циничными соображениями. Для Онассиса Джеки стала трофеем в троянской войне, которую он много лет вел с Ниархосом, тогда как для Джеки брак был надежным прибежищем, бегством из опасной Америки в средиземноморскую фантазию о счастье, но, что важнее, в лице Аристотеля она видела фигуру идеального отца-любовника, который защитит ее и удовлетворит физически. Увы, обоих ждало разочарование. Онассис хотел получить жену-девочку, похожую на Тину, но такую же страстную и уступчивую, как Каллас, однако обнаружил, что под внешней хрупкостью скрывается сильный и независимый характер. Джеки же, хотя на людях неизменно делала вид, что все хорошо, чувствовала себя очень одинокой… в первую очередь она думала о своих детях, а Онассис, который о собственных детях не заботился, пока не стало слишком поздно, не хотел делить жену ни с кем.

Когда после смерти Аристотеля Джеки прилетела в Орли, она дала маленькую пресс-конференцию, во время которой произнесла короткую эпитафию собственному браку: «Аристотель Онассис спас меня, когда в моей жизни сгустились тучи. Он много для меня значил. Он открыл мне мир, где царили любовь и счастье. Мы пережили вместе много прекрасных минут, которые я никогда не забуду, и я всегда буду ему благодарна».

В эмоциональном плане Джеки дорого заплатила за свой второй брак, зато он дал ей силы и средства начать новую жизнь и вернуться домой – в Нью-Йорк.

21

Нью-Йорк – новая жизнь

Она стала настоящей жительницей Нью-Йорка. Ездила на такси, как все обычные люди. Хотела быть обычной. Еще она любила сплетни, последние новости, особенно о людях определенного круга…

Джон Фэрчайлд

При всем своем европейском лоске Джеки до мозга костей была жительницей Нью-Йорка. Именно здесь она чувствовала себя дома, здесь она прожила большую часть своей жизни, с 1964 года дом на Парк-авеню служил ей приютом. Ей нравился размеренный ход жизни огромного города, относительная анонимность и тем не менее возможность играть ведущую роль. Нью-Йорк был для нее естественными подмостками, театром ее жизни. Здесь она сумела стать самою собой, не Кеннеди и не Онассис, а той личностью, какой была на самом деле.

«Джеки была актрисой и любила играть, – вспоминал Джей Меллон. – Она обдумывала заранее практически каждое свое действие и наслаждалась сценическими эффектами. Впервые я увидел ее в Испанском институте… Там собралось человек сто, которые выложили бог знает сколько денег, и вот она появилась. Прекрасно одетая, застыла в дверном проеме, поглядывая по сторонам, и долго стояла так – все продумано, все очень стильно; она сделала несколько шагов вперед, снова остановилась, потом снова сделала несколько шагов, наслаждаясь каждой минутой, наблюдая за собой… И мне сразу стало интересно, что ею движет».

Нью-Йорк был центром светской жизни, а Джеки была центром Нью-Йорка. Публичность иной раз бывает способом самоутверждения, как будто смотришь в зеркало и видишь себя со стороны; Джеки, как и все знаменитости, тщательно культивировала и оберегала свой имидж, в чем на горьком опыте убедился нью-йоркский фотограф Рон Галелла. Ее отношение к популярности было противоречивым – она как бы и избегала ее, и заигрывала с нею. Джеки охотно делала вид, что никогда не читает статей о себе, но при этом просила друзей покупать таблоиды и просматривать, что там о ней пишут. Джон Фэрчайлд, редактор Women’s Wear Daily, писал: «На самом деле Джеки любила публичность, и не просто так, а с расчетом. Помню, как-то раз мы собирались снимать ее возле гимнастического зала, и тут позвонила Нэнси Таккерман, ее секретарь, и сказала: “Будьте добры, сегодня не снимайте, Джеки не в лучшей форме, а вот завтра она будет там-то и там-то”. И так всегда. Если я делал или писал что-то, что ей не нравилось, она награждала меня прямо-таки ледяным взглядом… Я много наблюдал за этой женщиной и всегда обращал внимание на ее глаза и лицо. Знаете, когда Джеки замечала нацеленный на нее объектив, ее глаза тоже становились похожи на объектив… И эти объективы любовно смотрели друг на друга. Перед камерой все ее поведение менялось».

Если бы Джеки вправду хотела спрятаться, она не стала бы жить рядом с Центральным парком и носить броские черные очки, ее фирменный знак (в передней всегда стояла корзинка с очками, и перед выходом Джеки выбирала, какие надеть). И не стремилась бы всегда выглядеть потрясающе, даже в простом свитере и выцветших джинсах, как на любимом снимке Рона Галеллы. Когда ее никто не видел или в депрессии Джеки бывала на редкость неряшливой. Один из поклонников жаловался, что, когда они путешествовали, Джеки по нескольку дней носила одну и ту же футболку. Однако публика хотела видеть ее исключительно в дизайнерских нарядах. По словам Галеллы, публика хотела видеть «красоту, богатство и шик, и Джеки воплощает собой все три составляющие… Но в ней есть еще и спокойная, чисто эстетическая красота. Она чувственна, утонченна и независима. Миллионы людей готовы смотреть на нее снова и снова, без устали».

Сама Джеки очень быстро устала от преследований Галеллы. С 1967 по 1973 год, когда решением суда Галелле было запрещено приближаться к Джеки, он только и делал, что охотился за ней и щелкал кадры. Копался в газетах, чтобы узнать, где она будет, встречался с ее горничной, переодевался – завел целый арсенал всевозможных темных очков, курительных трубок, париков и накладных усов, чтобы она не сразу его узнавала. Галелла мерз возле дорогих ресторанов, караулил на Капри, жарился на солнце в лодке у берегов Скорпиоса, подкупил сотрудников китайского ресторана, чтобы те позволили ему спрятаться в гардеробе и снять Джеки и Онассиса. Как и большинство фанатов, Галелла был влюблен в Джеки. «Никогда не забуду, как осенними вечерами бродил по Центральному парку, а потом внезапно обнаружил ее, словно бриллиант в траве… А она, наверное, уже и думать обо мне забыла…» – писал Галелла, когда апелляционный суд в очередной раз запретил ему приближаться к Джеки и ее детям на расстояние менее десяти метров.

Предписание суда стало кульминацией трехлетней войны Джеки и назойливого папарацци. Причем развязал войну именно Галелла, который подал в суд на Джеки и спецохрану ее детей, требуя возместить моральный ущерб в размере 1,3 миллиона долларов за незаконное лишение свободы. Его арестовали, когда он пытался снимать ее детей. Джеки подала встречный иск и потребовала взыскать с Галеллы 6 миллионов долларов за вмешательство в частную жизнь. Газетчики окрестили эту тяжбу «лучшим бродвейским шоу».

Джеки любила повторять, что Галелла «терроризировал» ее, хотя его снимки – сущий пустяк по сравнению с фотографиями, сделанными греческими и итальянскими папарацци, которые засняли, как Джеки купается обнаженной и даже занимается с Онассисом сексом на пляже (позднее Онассис признался, что заплатил репортерам за то, чтобы они караулили возле пляжа). То, что журналисты Life назвали мелочной склокой, было попросту фоном для шоу Джеки О. Пока она выступала как свидетель, в зале суда яблоку было негде упасть; как только закончила давать показания, большинство зевак ушли. Онассис рассвирепел, когда Джеки затеяла тяжбу, сказав, что она просто дарит Галелле море бесплатной рекламы, и разозлился еще пуще, когда на стол его нью-йоркского офиса легли счета адвокатов. Если у Онассиса возникали проблемы с фоторепортерами, он предпочитал от них откупиться.

Джеки с ранней молодости жаждала известности, но на своих условиях. Ей нравилось, когда ее узнают, но на расстоянии. Если кто-нибудь приближался, вступал в разговор или, хуже того, прикасался к ней, Джеки либо замирала на месте, либо убегала. Ришар де Комбре, писатель, с которым Джеки работала в начале 1980-х, сравнивал ее с Гарбо: «Гарбо хотелось вести двойную жизнь, быть обычной женщиной и одновременно звездой, она хотела, чтобы ее узнавали на улице, но, когда ты ее узнавал, она смущенно уходила, будто ты сделал что-то шокирующее. Джеки такая же. Как и Гарбо, ей хотелось сразу обе жизни. Помнится, как-то раз я взял ее на одно шоу еще до официального открытия, и рабочие сцены заметили ее. Джеки это явно понравилось, но, когда кто-то похлопал ее по плечу, она чуть с ума не сошла от страха и бешенства».

Однако некоторые вещи Джеки контролировать не могла. По возвращении в Америку из глубины начали всплывать на поверхность призраки прошлого, вторгаясь в ее настоящее. В 1975 году миф о Камелоте, который Джеки так опрометчиво создала десятью годами раньше, пошатнулся. Она яростно защищала имидж Джона Кеннеди, не только ради себя, но прежде всего ради детей. Постоянно старалась, чтобы Каролина и Джон помнили отца. В гостиной ее нью-йоркской квартиры висела лишь одна маленькая фотография Джона Кеннеди, а вот в детских, особенно у Каролины, все стены были увешаны семейными снимками. После круиза 1973 года Джеки специально пригласила Пьера Сэлинджера на Скорпиос, чтобы он рассказал детям об отце: «Я хочу, чтобы ты проводил с ними час-полтора в день и рассказывал, каким он был и что он делал, ведь они пока толком не знают, что делал их отец…» В своих мемуарах Сэлинджер писал, что рассказывал Джону-младшему и Каролине о любви отца к истории и страсти к чтению: «Помню, они очень смеялись, когда я упомянул, что на столе в Белом доме нельзя было оставить ни одной книги, потому что он тут же хватал ее и уносил с собой». Сэлинджер, по его словам, пытался противостоять «камелотизации» Кеннеди и его президентства и пояснял: «Я видел, как Каролина и Джон вырастают в интересных, ответственных людей, и всегда с удовольствием отмечал, что их отношение к отцу, фигуре исторически важной, имело здоровую основу, они были любящими детьми, понимали, что их отец был человеком, а не мифологическим персонажем».

Пьер Сэлинджер остался верным другом Джеки. А вот Бен Брэдли, как вскоре оказалось, нет. Джеки всегда с опаской относилась к дружбе мужа с человеком, который зарабатывает на жизнь журналистикой и постоянно ведет дневник. 21 марта Брэдли записал, что, как он думал, президент знал о том, что он фиксирует все события и разговоры в дневнике, но, по-видимому, не возражал, однако «я не уверен насчет Джеки, она из-за подобных вещей нервничает…». Брэдли согласился не публиковать ничего без разрешения Кеннеди хотя бы в течение пяти лет после их отъезда из Белого дома. Но никто тогда и предположить не мог, что ровно через восемь месяцев Джон Кеннеди покинет стены Белого дома в гробу.

В конце 1974 года до Джеки дошли слухи, что Брэдли на основе дневников готовит к печати книгу о своей дружбе с Кеннеди, и она насторожилась. «Джеки позвонила мне, впервые после похорон Бобби, – вспоминал Брэдли. – Она спросила, не собираюсь ли я дать ей прочитать свою книгу, и упомянула, что, как говорят, я показывал ее Джо Крафту и еще кое-кому. Я ответил, что должен привести текст в порядок, и через неделю послал ей экземпляр рукописи». Джеки реагировала примерно так же, как и на мемуары Фэя, – высокомерно, неодобрительно, с обидой. «Ей не понравилось, я по голосу понял, когда спустя еще неделю она позвонила. “Тут больше о вас, чем о президенте”, – сказала она. Еще ей не понравился язык (“слишком грубый”), дети, мол обидятся. Я не уверен, что она созналась, почему книга ей не понравилась». Брэдли подозревал, что «грубый язык» просто отговорка. Понятно, что все, кто служил в армии во время Второй мировой войны, переносили потом некоторые специфические словечки в обыденную, гражданскую жизнь – из мужской бравады или по привычке. На самом деле Джеки было не по душе, что в книге присутствуют подробности ее личной жизни с Кеннеди; Артур Шлезингер и Уильям Манчестер в полной мере испытали на себе силу ее недовольства. Она на дух не принимала людей, которые зарабатывали на ее личной жизни. Кроме того, Джеки не понравилось, что всплыла история с Дьюри Малколм, а также – и это, пожалуй, важнее – откровения Брэдли насчет реакции Джона Кеннеди на круиз жены с Онассисом в 1963 году и рассказ об ужине Брэдли и Кеннеди, когда Джеки явно пришлось защищаться.

Ддя Джеки было невыносимо, что кто-то опубликует правду о том, что Джон понимал, какой политический урон причинил ему тот круиз, и даже запретил Онассису появляться в Штатах до окончания выборов 1964 года. Онассис стал почетным гостем в Белом доме спустя всего месяц, на уик-энд после гибели Джона, и продолжал ухаживать за Джеки, несмотря на враждебное отношение всего клана Кеннеди, особенно Бобби, вплоть до убийства самого Бобби.

Она поступила вполне предсказуемо. Как многие до и после, Брэдли был просто выброшен из ее жизни, во тьму внешнюю. «Мы с Джеки [впоследствии] виделись дважды, – писал он. – Один раз, когда мы с женой приехали на прием, который Артур Шлезингер давал во время Нью-Йоркского съезда демократов в 1976 году. Она как раз уходила… Я поздоровался и протянул руку, но она молча прошла мимо. Позднее мы встретились на пляже на Карибах, где арендовали пляжные домики по соседству. Целую неделю мы как бы смотрели друг на друга в упор, но не сталкивались, кроме одного раза, когда собрались в ресторан поужинать. Джеки, глядя прямо перед собой и не говоря ни слова, прошла мимо нас буквально вплотную. Больше я ее не видел».

Один из общих друзей говорил, что, по мнению Джеки, Бен предал память Джона, а для нее это был смертный грех.

Начиная с 1974 года в прессе появлялось все больше подробностей жизни Кеннеди, зачастую пикантных. К примеру, обозреватель Эрл Уилсон выпустил книгу, где утверждал, что у Джона Кеннеди был роман с Монро (как Джеки и подозревала). Но куда хуже, с точки зрения Джеки, было другое: стали просачиваться подробности отчетов особого комитета, созданного для расследования участия американских спецслужб в заговорах с целью убийства иностранных лидеров. Газетчики раскопали связь Джудит Экснер с президентом и с Сэмом Джанканой, и тут впервые встал вопрос о взаимоотношениях клана Кеннеди и мафии. Первой утечкой стала 16 ноября 1975 года статья в Washington Post, где сообщалось, что в Библиотеке Кеннеди обнаружены доказательства, что за одиннадцать месяцев начиная с 21 марта 1961 года Джудит Кэмпбелл Экснер семьдесят раз звонила секретарю Кеннеди, причем целый ряд звонков был сделан из дома Джанканы.

17 декабря Джудит Кэмпбелл, которая к тому времени вышла замуж за профессионального гольфиста Дэна Экснера, провела пресс-конференцию в Сан-Диего и заявила, что «имела удовольствие близко знать» Джека Кеннеди, с которым познакомилась в феврале 1961 года у «одного друга» (видимо, у Фрэнка Синатры). Кеннеди немедля выступили единым фронтом против Экснер. Дэйв Пауэрс, куратор Библиотеки Кеннеди и хранитель секретов касательно Джона и его женщин, сказал, что имя Экснер ничего ему не говорит, а в записях спецагентов нет ни слова о визитах «этой дамы» в Белый дом. Стив Смит, у которого весьма кстати обнаружилась потеря памяти, заявил, что «не припоминает, чтобы президент ездил тогда в Лас-Вегас», как не припоминает и имя самой Экснер. Эвелин Линкольн повторила свои прежние показания: Джудит Кэмпбелл была волонтером во время предвыборной кампании и звонила в Белый дом, но Эвелин никогда не переводила ее звонки на Джона Кеннеди. Хайман Раскин, помощник Кеннеди, и Блэр Кларк, его гарвардский приятель, работавший тогда для CBS, – оба они были вместе с Кеннеди и Синатрой в Лас-Вегасе 8 февраля 1960 года – в один голос заявили, что не припоминают никого, кто подходил бы под описание Джудит Кэмпбелл Экснер.

На этом история не закончилась. После короткой передышки на Рождество ситуация стала только хуже. 15 января 1976 года New York Times сообщила, что Джудит Экснер планирует книгу о своих отношениях с Кеннеди, приправив и без того захватывающую историю рассказом о своей сексуальной связи с Синатрой, а также о «детских» попытках Тедди Кеннеди приударить за ней. Джеки пришла в ужас, когда прочла, что в середине 1961 года Джудит встречалась с Кеннеди двадцать раз непосредственно в стенах Белого дома и он якобы жаловался ей, что «брак трещит по швам и Жаклин говорила о намерении развестись с ним», а «семья Кеннеди сумела убедить миссис Кеннеди не разводиться, упирая на то, что у разведенного бостонского католика нет никаких шансов выиграть выборы». О своих отношениях с Джанканой Джудит упомянула вскользь, написав, что они «шутили по поводу ее романа с президентом», и намекнула, что Джанкана, сиречь мафия, сыграл роль в чикагской победе Кеннеди в 1960-м. Вдобавок она раскрыла еще один секрет: дескать, она сама, Джон Кеннеди и Джеки лечились у Макса Джекобсона, «врача, который колол пациентам амфетамины и о взаимоотношениях которого с покойным президентом ходило множество слухов, но сам факт подтвержден не был».

К тому времени, когда Джудит Экснер выступила со своими откровениями, история Кеннеди – Джекобсона уже канула в прошлое. 25 апреля 1975 года после почти двухлетних слушаний Джекобсона лишили врачебной лицензии, в частности по обвинению в безосновательном использовании амфетаминов, а также в отсутствии надлежащего учета контролируемых препаратов. Спустя два года он умер, оставив неопубликованную автобиографию и безутешную вдову, считавшую, что влиятельные клиенты, включая клан Кеннеди и в особенности Джеки, попросту отвернулись от ее мужа в трудную минуту. Если верить автобиографии Джекобсона и свидетельствам его вдовы, 30 мая 1973 года, за два дня до первого заседания дисциплинарной медицинской комиссии, у мужа состоялся двухчасовой разговор с Джеки Кеннеди, встречу организовал по телефону Чак Сполдинг, и в ходе беседы они обсуждали последние откровения в СМИ, в том числе статью в New York Times. «Джеки, – писал Джекобсон, – спросила меня, что я скажу, если мне зададут вопрос о Белом доме. Я заверил ее, что волноваться не о чем…» Джекобсон сказал, что ему нужны деньги на покрытие судебных издержек, и позднее Чак твердил, что «помощь вот-вот окажут», но никаких денег Джекобсон так и не получил.

Журналисты не унимались. Мартовский номер National Enquirer, вышедший в конце февраля, оглушил читателей сенсационной историей о долгом романе Джона Кеннеди и Мэри Мейер. Через день-другой все газеты пестрели заголовками: «Президент крутил роман с художницей-наркоманкой». Статья базировалась на интервью Джеймса Труитта, бывшего вице-президента Washington Post, который, как и его жена Энн, дружил с Мэри Мейер.

Карен Лернер, бывшая жена Алана Джея Лернера, близко дружившая в то время с Джеки, вспоминала: «На публике Джеки превосходно делала вид, что все в порядке, но я-то знаю, как сильно она переживала, когда имя Джудит Кэмпбелл Экснер появилось на первых полосах нью-йоркских газет. Она вдруг пришла ко мне домой, чем несказанно меня удивила, уселась на диван, мы не говорили об этом, но она казалась очень расстроенной». В Юте, куда Джеки с Тедди и еще несколькими членами семейства Кеннеди ездила на Новый год к Дику Бассу, она «лишь улыбалась», когда репортеры задавали вопросы о романах президента Кеннеди.

Конечно, публичные вопросы об изменах Джека причиняли ей боль, и эта боль никуда не делась и спустя десять с лишним лет, за год до кончины Джеки. Карен Лернер вспоминает ужин 28 сентября 1993 года по случаю ухода на пенсию Пьера Сэлинджера, когда она сама занимала пост вице-президента в Музее телевидения и радио: «Перед банкетом состоялась пресс-конференция, и Ричард Уолд спросил Пьера из зала: “Как вы улаживали вопросы с похождениями президента во время пребывания в Белом доме?” И в эту самую минуту вошла Джеки… Она села прямо за спиной Уолда, а Пьер ее не заметил и продолжал: мы, мол, знали, что такое происходит, но времена были другие… По дороге в банкетный зал после пресс-конференции я шла рядом с Джеки, она опиралась о стену, словно ища поддержки, и выглядела очень усталой. Я тогда сказала: “Знаешь, мне так жаль, что я пригласила тебя на вечер, который так неприятно для тебя начался”. Она отмахнулась: “Ну что ты, это ведь не твоя вина”. Но была очень расстроена, очень… Ужасная сцена».

Джеки дважды побывала замужем за богатыми людьми и решила не повторять этот опыт. Как-то раз она сказала своей подруге Эйлин Меле: «Почему бы тебе не написать о выдающихся женщинах, которые вышли за богачей и которым завидовали все, кому не лень? Когда на поверхности все замечательно, а на деле сущий ад…» Эйлин тогда подумала, что она говорит о себе. У Джеки было теперь достаточно денег (вверенных Андре Мейеру, который знал, как их приумножить), чтобы ни от кого не зависеть. Она имела собственное жилье в Нью-Йорке, держала кухарку-экономку и дворецкого, по выходным ездила в Фар-Хиллс охотиться и упражняться в верховой езде (там о ней заботилась португальская пара).

По словам Карен Лернер, «за год после смерти Онассиса Джеки изменилась сильнее, чем за все остальное время нашего знакомства. Она искала себе новую жизнь, и на сей раз новый муж был не на первом месте».

Глория Стайнем говорила: «Я не вынесла впечатления, что она в первую очередь целиком зависела от мужчин. На брак она смотрела скорее по-европейски, чем по-американски, то есть у нее всегда была своя жизнь. Я уверена, она знала, что у мужа тоже есть своя жизнь…» В отличие от большинства женщин Джеки не была рабыней страсти или одержимости мужчинами. Стайнем добавляла: «Она с самого начала не была так зависима от сильного пола, как остальные наши сверстницы».

После кончины Онассиса ее имя конечно же связывали с целым рядом мужчин; кого-то она любила, с кем-то дружила, с кем-то отношения не выходили за рамки одноразового секса. Джеки шла в ногу со временем в вопросах секса и жила в свое удовольствие. Секс забавлял ее как пример иррационального поведения, особенно когда речь шла о знакомых людях. Однажды, когда подруга начала рассказывать интимные подробности об уик-энде, который ее знакомая провела со своим любовником, Джеки пошутила: «Секс – это всего лишь грязные простыни». С подругами Джеки редко обсуждала свою интимную жизнь, но Трумэн Капоте хвастался Сесилу Битону, что как-то в гостях они весь вечер провели за разговорами о сексе. Ее очень развеселил рассказ подруги о знаменитом, но уже обрюзгшем любовнике, который был так преисполнен собственного величия, что просто возлежал как паша, позволяя женщине делать все остальное. Подруга вспоминала, что Джеки потребовала подробностей, каков этот мужчина в постели, а после замечания, что у него вообще нет ни единого мускула, безудержно расхохоталась.

Джеки с большим подозрением относилась к средствам массовой информации, но при этом ее тянуло к людям искусства, художникам и писателям, таким, как Пит Хамилл – журналист, романист и художник, которого многие жительницы Нью-Йорка считали очень привлекательным. Пит особо не распространялся о своих взаимоотношениях с Джеки, только однажды сказал, что выходить с ней куда-либо – все равно что «вывести на пляж Кинг-Конга». Встречались они недолго, причем Джеки не столько обидела давняя Питова статья в New York Post насчет ее «меркантильного» брака с Онассисом (газета снова перепечатала ее, совершенно для него некстати), скорее она крайне не одобряла его отношение к дочерям, которых он бросил на произвол судьбы, когда ушел к Ширли Маклейн. Позднее у Джеки был роман еще с одним деятелем СМИ, телепродюсером Питером Дэвисом. Питер Дакин, близко друживший с Джеки, вспоминал: «Джеки была очень романтичной, но несексуальной». Питер Дакин, руководитель популярной в светских кругах музыкальной группы и пианист, часто играл на приемах у Кеннеди в Белом доме, он и его первая жена оставались близкими друзьями Джеки долгие годы после смерти Джона. Впрочем, иногда Джеки шла на поводу у своих желаний, как и всякая эмансипированная женщина. Некая дама, которую Джеки знала и которой восхищалась, очень удивилась, когда телепродюсер, недавно разведенный, наслаждавшийся статусом холостяка, посетовал, что иные женщины странным образом ведут себя в сексуальном плане, так, как позволено только мужчинам. В частности, он упомянул «даму, которая пригласила его на обед, потом с места в карьер предложила принять ванну, а после секса больше ему не звонила. Возможно, я ошибаюсь, но он в точности описал квартиру Джеки, хотя и не назвал ее имени».

Журналисты неоднократно намекали, что в 1970-х у Джеки был роман с Синатрой, но Питер Дакин, который, собственно, повторно представил Синатру Джеки 16 марта 1974 года, считал подобные слухи безосновательными. В Белом доме Джеки держала Синатру на расстоянии, поскольку он был опасен для карьеры Джона, но он издали восхищался ею. «Дело было так, – рассказывал Питер Дакин. – Я дружил с Синатрой, и он мне сказал: “Мне просто необходимо встретиться с Джеки”. Я ответил: “Она наверняка не будет против”. Тогда он предложил: “Если такого-то числа вечером, когда у меня концерт в Провиденсе, Род-Айленд, она не занята, я пришлю самолет за тобой, твоей женой и Джеки, и вы прилетите в Провиденс, а после концерта мы все вместе вернемся в Нью-Йорк и поужинаем”. Я спросил у Джеки: “Хочешь повидать Синатру на этой неделе? У него концерт в Провиденсе, он готов прислать самолет, поужинать и все такое”. Она сказала: “Ладно, очень мило с его стороны, верно?” Словом, мы слетали в Провиденс на концерт, потом вернулись, лимузины доставили нас в какой-то ресторан, а после ужина она мне сказала: “Знаешь, вообще-то он не в моем вкусе”. И мы оба рассмеялись. Короче говоря, ничего тогда не было, иначе я бы узнал от Фрэнка или от Джеки. Ничего не было. Забавно, что можно написать любую чушь, и все поверят».

Джеки нравилось проводить время в компании старых друзей, в том числе разведенных мужчин с детьми, вроде Тома Гинзбурга или Уильяма ванден Хьювела, с которыми она проводила каникулы на карибских островах или во Флориде. Как-то раз ванден Хьювел сопровождал ее на благотворительный вечер, организованный сотрудником Los Angeles Times Норманом Чандлером в Лос-Анджелесе после беспорядков в Уоттсе. «Она приехала специально ради этого вечера, а заодно вместе со мной осмотрела этот район города, чтобы получить представление, что произошло во время беспорядков и как теперь все это восстанавливают. А потом начался благотворительный концерт Рэя Чарлза, и вдруг прямо посреди выступления какой-то черный здоровяк из зрительного зала взобрался на сцену и схватил Рэя Чарлза за горло…»

Джеки весьма спокойно воспринимала мужчин и однажды сказала Карен Лернер: «Мужчины похожи на псов, подозрительно обнюхивающих друг друга в парке, женщины куда доверчивее».

«Джеки не была феминисткой, – вспоминала писательница Глория Стайнем. – Просто она держала сторону женщин. Была добра и щедра со своими подругами. Меня не оставляло впечатление, что ей до всего есть дело, только вот не нравится публичность. Я пыталась звать ее на митинги за равноправие, она идти отказывалась, но жертвовала небольшие суммы всяким фондам… Помогала, подбадривала. И, насколько я знаю, с большим удовольствием. Джеки выбрала свой путь, не то чтобы в корне другой, просто свой. Она не шла наперекор всему, просто не следовала традиции. И действительно не любила публичных сборищ. Там она не была собой, а ей это не нравилось, что меня лично восхищает. Но она всегда хранила верность начатому делу, скажем возрождению старинных памятников архитектуры».

Джеки не хотела превращаться в праздную дамочку вроде героинь новой книги Трумэна Капоте La Côte Basque (ее публикация в Esquire в мае 1975-го положила конец светской карьере автора), она считала себя серьезным человеком. (Трумэн вполне сознательно не скупился на оскорбительные и скандальные сведения о своих ближайших друзьях и, посмотрев конкурс трансвеститов, где самым популярным персонажем, безусловно, оказалась Джеки, написал о ней так: «А в жизни она поразила меня не как добропорядочная женщина, а как искусно созданный имидж – имидж миссис Кеннеди».)

Впервые после давнего и не слишком удачного газетного опыта Джеки решила пойти работать. Томас Гинзбург, возглавлявший в ту пору издательство Viking, вспоминал, что идею взять Джеки в качестве редактора подала Тиш Болдридж. «Я сразу понял, что подобный пиар пойдет нам на пользу». Том был давно знаком с Джеки и Ли, еще по тем временам, когда вместе с Джорджем Плимптоном и Джоном Марквандом-младшим состоял в литературном кружке. Для авторов имя Джеки станет сущим магнитом. Он встретился с Джеки за обедом у нее дома, а когда они обсуждали детали, внезапно зашла Каролина и со свойственным молодым людям цинизмом спросила: «Мама правда будет у вас работать? Но что она будет делать?»

Вопрос, кстати, не праздный. Именно его Джеки задала Гинзбургу: что она будет делать? Разумеется, в первую очередь Джеки предстояло стать приманкой для знаменитых авторов, но при этом она должна чувствовать, что ее работу ценят. Гинзбург ответил, что в редакторы она не годится; не то чтобы у нее нет способностей, просто недостает подготовки и опыта, кроме того, ей будет неприятна сама атмосфера соперничества с другими редакторами, зато она вполне может быть редактором-консультантом.

Гинзбург вспоминал: «Я объяснил ей, что редактор-консультант не несет так называемой исполнительской ответственности, за ним не закрепляют конкретных книг, да и вообще ему даже в офисе сидеть не обязательно. Главная его задача – приобретать новые рукописи. А уж потом, когда ближе познакомится с издательской кухней, она сможет работать с книгами в том объеме, в каком захочет, например с авторами… Творчески создавать книги. Уникальная позиция… Не важно, с кем она ужинает, главное – среди этих людей могут оказаться интересные личности, потенциальные авторы…» Они сошлись на том, что Джеки будет получать 10 тысяч долларов в год – такая сумма не возбудит зависть профессионалов, но и подачкой не выглядит.

Появление Джеки в издательском офисе превратилось в шоу. Во избежание шумихи работодатели отказались сообщить, когда именно она приступит к своим обязанностям, только сказали, что это произойдет в последнюю неделю сентября (если точно, 22-го). По словам Гинзбурга, «“бдения” начались еще с пятницы. В понедельник у входа стояла толпа. Я велел Джеки сидеть дома. На следующий день, когда она пришла, папарацци были тут как тут. Цирк, конечно, ведь она знаменитость и вот устраивается в обычной жизни. Были и угрозы взорвать бомбу, и спецагентов хватало, и репортеров, переодетых курьерами. Я вдруг обнаружил, что у меня масса друзей в СМИ, о которых я знать не знал…» Один из репортеров кабельной сети прорвался в здание под предлогом назначенного интервью. Кабинет Джеки даже проверяли на предмет наличия жучков.

Учитывая весь этот тарарам, знакомство Джеки с коллегами по издательству получилось весьма неловким. «Богатая дамочка пришла на работу, а будет всего-навсего декором, так все думали, – вспоминал Гинзбург. – Первые несколько дней стали для нее трудным испытанием – на улице орды папарацци, а мы, не давая интервью, только подливали масла в огонь. Сотрудники Viking держались на расстоянии, хотя были дружелюбны, вежливы… корректны. Но при ней они чувствовали себя неловко, даже не знали, что надеть. На первых порах все ходили в лучших своих костюмах… А она, наверное, сидела в своем кабинете и ждала, что будет».

Алану Лангу, коллеге по издательскому дому Viking, поручили в течение двух месяцев обучить Джеки основам редакторской работы. Он вспоминал: «С первого же дня она с головой ушла в работу, причем действовала очень профессионально. Вела себя сдержанно, все схватывала на лету. Мы даже обедали в ресторане через дорогу, чтобы сэкономить время, поскольку бо́льшая его часть была посвящена обсуждению редакционного процесса, технического редактирования, дизайна, производства, сбыта и маркетинга – ведь ей надо было разобраться, что происходит с рукописью после ее покупки. [Мы обсуждали,] на какой стадии предпечатной подготовки Джеки могла бы пригодиться, какие контакты ей полезны и как ей хочется стать обычным редактором, поскольку во многих приобретенных ею книгах на обороте титула не будет значиться “редактор Джеки Онассис”. И мне кажется, ее контакты для издательства были неоценимы. Она находила авторов и умела с ними договориться. Для меня она была, во всяком случае, отличным коллегой. И делала все, чтобы не ударить в грязь лицом…» За салатом с курицей в отеле Plaza Том и Джеки обсуждали возможные приобретения. Том вспоминал: «Мы сидели и хихикали, не подобраться ли нам к Синатре, потом я сказал, что он бы убил ради нее, на что Джеки пошутила: “Верю, но у него есть адвокат…”»

Работая в Viking, Джеки особенно интересовалась иллюстрированными книгами, и в этой области ее наставником выступил Брайан Холм, главный художник Studio Books. Одним из самых важных ее проектов стал альбом «В русском стиле», приуроченный к выставке в Метрополитен-музее, а летом 1976 года Джеки вместе с подругой Дианой Вриланд и Томасом Ховингом, тогдашним директором музея, ездила в Россию.

В 1972 году Джеки в числе других жертвователей внесла свой вклад в фонд жалованья Дианы Вриланд как специального консультанта – организатора выставок Метрополитен-музея. Джеки помогала музею через Диану и Аштона Хокинса, своего нового друга, юрисконсульта музея. «Она делала взносы, чтобы помочь музею оплачивать рабочие издержки миссис Вриланд, которые изрядно превышали наш обычный уровень, для нее было предпочтительнее поддерживать эту статью расходов, а не жалованье, – рассказывал Хокинс. – В то время, конечно, миссис Вриланд пользовалась здесь огромным авторитетом, но эти деньги были для нас хорошим подспорьем, и она [Джеки] всегда передавала их мне, а я с благодарностью принимал, причем она не хотела, чтобы об этом знали. Как-то раз – по-моему, в середине 1970-х – она председательствовала на благотворительной акции в пользу Института костюма, это было одно из первых публичных мероприятий, где она участвовала после возвращения в Нью-Йорк. Для нашего музея она занималась проектами Института костюма и работала над ними куда серьезнее, чем работала бы сама Диана, – публиковала книги, приурочивая их к выставкам». Джеки ощущала символическую связь с Метрополитен-музеем – через дендерский египетский храм, который видела теперь из окон своей квартиры. Хотя на первых порах категорически возражала, когда Томас Ховинг предложил установить храм в музее, а не на берегу Потомака, как она планировала изначально. Когда Ховинг впервые обратился к Джеки, чтобы заручиться поддержкой Бобби как сенатора от Нью-Йорка и передать предложение в комиссию, назначенную президентом Джонсоном, Джеки рассвирепела и сначала очень резко отказала ему по телефону, твердо заявив, что Кеннеди помог вывезти храм из Египта не затем, чтобы он стоял в пыльном нью-йоркском музее: «Я хочу, чтобы он стоял в центре Вашингтона памятником Джону». Ховинг опешил от такого отпора, но буквально через несколько минут она перезвонила и на сей раз говорила мягко и примирительно: «Хочу подчеркнуть, что, по-моему, президент Джонсон прекрасно придумал, позволив разным городам соперничать за право установить у себя Дендеру. И я не преследую личных целей, что касается места размещения храма. Полагаю, Бобби должен действовать от имени своих избирателей, я никоим образом не стану на него влиять. Я с глубоким уважением отношусь к комиссии, созданной президентом Джонсоном. Пусть Бобби поместит храм где захочет».

По мнению Ховинга, внезапная перемена позиции Джеки связана с Бобби, который предвидел, какой политический фурор вызовет сообщение, что Кеннеди считают интересы Вашингтона важнее интересов Нью-Йорка. В результате ни Джеки, ни Бобби пальцем не пошевелили, чтобы помочь Ховингу доставить храм в Метрополитен, но и не противились этому. Теперь он стоит под стеклянной крышей музейного флигеля, ночью волшебно подсвеченный, и его целиком видно из окон квартиры Джеки; однажды, когда она давала ужин, для нее даже включали освещение.

Джеки увлеченно работала над книгой «В русском стиле», которую планировали сдать в типографию в начале сентября 1976 года. Она написала Диане Вриланд, приложив «великолепное» предисловие Одри Кеннет и описав переплет, задуманный Брайаном Холмом: русская парча, в которой прорезаны стрельчатые окна, а в них – гравюры с изображением правителей; Джеки спрашивала, можно ли прийти в музей и посмотреть определенный образец парчи, какой она там видела.

Альбом «В русском стиле» вышел весной 1977 года. Это был последний из крупных проектов Джеки для Viking. В 1977-м, получив сигнал от своей приятельницы Деборы Оуэн, лондонского литературного агента Джеффри Арчера, Гинзбург отправился в Лондон, чтобы ознакомиться с рукописью второй книги Арчера «Говорить ли президенту?» (первой был бестселлер «Ни пенсом больше, ни пенсом меньше»). Сюжет, напоминающий «День Шакала» Фредерика Форсайта о покушении на де Голля, был задуман Арчером в расчете на американский рынок; роман рассказывал об убийстве некоего будущего президента, явно списанного с Тедди Кеннеди, который в 1976-м отказался выставлять свою кандидатуру на съезде демократов. Гинзбург, Дебора Оуэн и видный рецензент Корк Смит считали, что книга имеет реальный коммерческий потенциал. Оставалась лишь одна загвоздка – Джеки. Гинзбург решил сам поговорить с ней: «“У меня здесь проблема, хочу обсудить с вами”. Затем я коротко обрисовал ей сюжет и хорошо помню ее возглас: “Когда-нибудь это кончится?” Секунду спустя она взяла себя в руки: “Книга коммерчески выгодная? Мне надо ее прочесть?” Я сказал, что читать совсем не обязательно. “Если не напечатаем мы, значит – кто-то другой?” – спросила она. “Да, – ответил я, – Random House”. – “Думаете, я не знаю, Том, сколько книг вы отвергли ради меня и членов семьи… Ладно, раз мне не надо читать и вы сумеете отделаться от всяких там [кеннедевских] претензий…”» По словам Деборы Оуэн, она знала, что «он имел разговор с Джеки, поскольку ждать решения пришлось долго… Я совершенно уверена, Том ничего бы не предпринял, не поговорив с ней, – он слишком высоко ее ценил».

Как и в случае с книгой Манчестера, Джеки выбросила эту историю из головы. Но все же лучше бы Гинзбург дал ей прочесть рукопись. Задним числом даже странно, что никто не предвидел скандала. Гинзбург и Джеки больше не говорили об этом – до того дня, когда, как выразился Гинзбург, грянула истерия. Неодобрительный отзыв влиятельного Джона Ленарда в New York Times заканчивался целенаправленной колкостью: «Подобные книги можно охарактеризовать одним словом – макулатура. И все, кто связан с публикацией этого опуса, должны сгорать со стыда».

«Вот тут-то и началось, – вспоминал Гинзбург. – Джеки просто запаниковала, а на меня посыпались звонки чуть ли не от всех членов клана Кеннеди. Джеки твердила, что она тут ни при чем». В интервью Boston Globe Том заявил, что Джеки все знала, но не имеет касательства к этой истории. Газетчики опустили вторую половину высказывания. И Джеки отказалась встречаться с Гинзбургом и не отвечала на его звонки.

Гинзбург был в отчаянии; даже сейчас эта тема для него весьма болезненна (ведь не в последнюю очередь именно поэтому он ушел из издательства). «Скандал раздули Кеннеди… Джон Ленард никогда бы не допустил столь нарочито жестокого высказывания. Оно было не только оплаченным, но совершенно неуместно адресным».

Даже если все это обусловлено неправильной оценкой со стороны участников, Гинзбург, вероятно, не ошибся, сказав, что Джеки «запаниковала». Подтекст, связанный с убийством Кеннеди, взбудоражил ее, и она была не способна действовать рационально. Она сдалась, и означенный инцидент положил конец ее теплым дружеским отношениям с Гинзбургом. «Решетки закрылись», – печально подытожил он. Всего год назад они вместе ездили отдыхать на Ямайку. «Таблоиды представили это как романтическую эскападу, поскольку я несколькими месяцами раньше расстался с женой, – вспоминал Гинзбург (заголовки кричали: «Джеки собирается за босса!»). – Но и я, и Джеки были там с детьми. Мы вместе проводили время, без всякой романтики. Отпраздновали мое пятидесятилетие. Она была такая искренняя, милая. Мне бы хотелось, чтобы у нее было побольше таких невинных дней…»

Однако невинные дни и кеннедевская политика – вещи несовместимые. После смерти Бобби клан Кеннеди утратил единство. Летом в Хайаннис-Порте отдыхали только Роуз и Этель. Пэт Лоуфорд после развода с Питером бо́льшую часть времени проводила во Франции. Питер жил на Западном побережье, погряз в наркотиках, пьянстве и ударился в вуайеризм. Смиты, чей брак тоже вступил в полосу кризиса, перебрались на Лонг-Айленд. По крайней мере трое из младшего поколения сидели на героине, за компанию со старым другом Джона Лемом Биллингсом. Тедди с семьей так и жил на Скво-Айленде, постоянно изменял Джоан, а она боролась с алкоголизмом. По ряду причин Тедди в 1976 году решил не выдвигать свою кандидатуру на пост президента, вместо этого переизбрался в сенат от Массачусетса.

Центром семьи теперь стали Шрайверы. Юнис, самая правильная и религиозная из всей семьи, привечала своих непутевых племянников, устраивала лагеря для детей с задержкой развития и привозила Роузмэри погостить из интерната. Сарджент Шрайвер, единственный из старшего поколения имевший безукоризненную репутацию, надумал вместо Тедди выдвинуть свою кандидатуру на съезде 1976 года, заявив, что намерен стать «наследником» Джона Кеннеди (только он не учел, что былая слава поблекла).

Джеки честно передала Сардженту 25 тысяч долларов на нужды предвыборной кампании и в июле даже лично посетила съезд демократов в Нью-Йорке, где номинацию все же выиграл Джимми Картер. (Джеки появилась на съезде в сопровождении своего старого друга Хью Фрейзера, жена которого, Антония, в 1975-м ушла от него к Гарольду Пинтеру и который, по слухам, имел виды на Джеки.) Присутствовала там и Ли, в 1974-м расставшаяся с Питером Бирдом; ее сопровождал новый бойфренд, адвокат Питер Туфо. Джеки делала все возможное, чтобы помочь Джоан Кеннеди, ведь остальные члены семьи, кроме разве что Юнис, поставили на ней жирный крест. Именно Юнис, собственно, и убедила Джоан лечиться от алкоголизма.

Джеки всеми силами пыталась вытащить Джоан из ее одинокой депрессии.

«Однажды мне было ужасно плохо, – вспоминала Джоан, – и я позвонила Джеки в Нью-Йорк. В ту пору я жила в Вашингтоне. И она сказала: “Приезжай”. Я оставила Теду на зеркале в ванной записку и первым же рейсом вылетела в Нью-Йорк… Мы провели вместе незабываемую неделю, Джеки отнеслась ко мне замечательно. Я рассказала ей свою историю, а потом она мне – свою. Господи, я и представить себе не могла, что́ ей довелось пережить, ведь до середины семидесятых в прессу не просачивалось ничего об отношениях Джона с другими женщинами. И никто из родных мне ни слова не говорил. А ведь мой муж вел себя точно так же.

Она все мне рассказала. Каково ей было и как это ударило по ее моральному состоянию и самооценке. А потом сказала: “Джоан, к тебе это не имеет никакого касательства. Тедди тебя любит… Он очень тебя любит и предан тебе, но, видимо, не в силах совладать с собой, потому так и получается… Не принимай это близко к сердцу”.

Прошел еще год, я опять позвонила Джеки и поехала к ней. На сей раз она отговорила меня от развода с Тедди. Она была очень лояльна к Тедди, и к семье, и ко мне тоже. Посоветовала мне остаться с мужем, но при этом заняться чем-нибудь, например музыкой, чаще видеться с подругами и вообще жить своей жизнью. Проявить больше независимости. Сестринский совет по выживанию…

В известном смысле Джеки заменила мне старшую сестру, притом что однажды в разговоре призналась: “Я завидую, что у тебя есть подруги. У меня их нет, кроме Рейчел Меллон да женщин, которые годятся мне в матери. Я даже родную сестру недолюбливаю”».

В 1974 году вышла в свет книжка «Особенное лето» (On Spacial Summer), дневник, в котором Ли и Джеки рассказывали о поездке 1951 года в Европу, с рисунками Джеки. Они нашли его на чердаке в доме матери, когда искали старые фотографии и письма для книги воспоминаний, которую задумала, но так и не закончила Ли. Это была хроника давно исвезнувшей сестринской дружбы.

Толчком к прустовскому воспоминанию сестер Бувье о лонг-айлендской жизни послужил внезапный публичный интерес к их тетке и кузине – Большой Эдди Бил и Эдди-младшей, которым летом 1971 года грозило выселение из их ист-хэмптонского дома, кишащего кошками, заскорузлого от грязи и заросшего плющом. Встревоженная газетными заголовками, Джеки, не поддерживавшая связь с Бувье после «семейного» приема в Белом доме в 1961 году, попросила своего верного друга Уильяма ванден Хьювела разобраться в происходящем. «Вместе с Ли Радзивилл я поехал посмотреть дом миссис Бил, – вспоминал он. – Начать с того, что нипочем не догадаешься о существовании дома, так все заросло. В ухоженном Ист-Хэмптоне этот участок являл собой настоящие джунгли. Дом, где было примерно двенадцать-пятнадцать комнат, практически уже и не отремонтируешь… Точь-в-точь как дом мисс Хевишем из “Больших надежд” (Great Expectations). Входишь в гостиную, а там штабель банок с кошачьим кормом, высотой футов десять как минимум; в столовой все опутано паучьими тенетами, и везде и всюду кошки. Крыша практически отсутствовала, кухня пришла в полную негодность. В спальне миссис Бил – мертвая кошка… По возвращении я рассказал об увиденном Джеки и Ари. Ари пошел к телефону, позвонил, запел, подхватив песню Большой Эди, и сказал: “Слушайте, сделайте все, что нужно, я оплачу…”»

Два года спустя Ли поселилась с Питером Бирдом в Монтоке, в доме Энди Уорхола на Лонг-Айленде. Бирд привез с собой киношника Джонаса Микаса, чтобы снять фильм-воспоминание о Лонг-Айленде. Они снимали, как Джеки и Ли плавают, как Джеки и Каролина катаются на водных лыжах, как Джон-младший и Энтони Радзивилл едут на крыше автомобиля. «Мы использовали целый ряд фотографий из детских альбомов, сделанных руками Джеки, и много фоновой музыки. Например, кадр с Черным Джеком Бувье под музыку “Папочка в сердце моем”», – вспоминал Микас.

Лето 1974 года стало водоразделом в извилистых взаимоотношениях Джеки и Ли. Настоящий раскол начался с решения Ли уйти от Стаса и жить с Питером Бирдом, Джеки не одобряла поведение сестры, о чем ей и сказала. Она любила Стаса и их с Ли детей и приняла сторону Стаса. В Монтоке, где Ли с Питером провели лето, к ним часто заглядывал Трумэн Капоте и без конца сетовал на бесцеремонное обращение Джеки с друзьями, что для Ли звучало как музыка. По сообщению Дианы Дюбуа, биографа Ли, Джеки напоминала Трумэну «маленькую девочку, у которой в комнате полно игрушек, как-то раз она играла с красным мячиком, и он закатился под кровать, а девочка даже не заметила и вспомнила о нем только через год-другой, когда случайно выудила из-под кровати и снова стала играть». Джеки, в свою очередь, говорила друзьям, что шокирована сумасбродствами сестры: «Ну зачем ей дюжина комплектов постельного белья от Портхолта?!»

Джеки запретила Ли приезжать на похороны Онассиса, очевидно решив не давать повода журналистам ворошить давний роман сестры и мужа. Ли обиделась и сказала одному из общих друзей: «Джеки получила что хотела – провожает в трауре очередной гроб».

Обида Ли вполне понятна. Она почувствовала, что ей нет места в новой жизни Джеки, что сестра оставила ее и не нуждается в ее утешениях, как в годы своих браков. Ли хваталась то за одно, то за другое, а у Джеки все в жизни шло по плану. Ли вскипела, узнав, что сестра будет работать в Viking, и набросилась на Тома Гинзбурга, когда оказалась рядом с ним на ужине. Отношения обострились, со стороны Ли копилась злость, со стороны Джеки – раздражение и даже антипатия. Лет десять спустя некая подруга-итальянка провела две недели на яхте в круизе вдоль побережья Турции к греческим островам, на борту было всего четыре человека, в том числе Ли, которая без конца рассуждала о сестре – и об Онассисе: «Когда мы добрались до греческих островов, она говорила такие ужасные вещи, что становилось ясно, как она страдала; я прямо-таки испугалась. В самом деле ужасно…» Однажды вечером Ли выложила Сесилу Битону всю свою горечь на Джеки: «Она раздражает меня до такой степени, что я ору: “Слава богу, я порвала с родителями, и с тобой, и со всей прошлой жизнью”!..»

Отношения в семье менялись. Знакомый уклад жизни разрушался, ведь люди старшего поколения один за другим уходили со сцены. 27 июня 1976 года во сне от остановки сердца внезапно скончался Стас Радзивилл. Джеки и Каролина вылетели на похороны, состоявшиеся в часовне, построенной Стасом в память матери неподалеку от Тервилла. Гроб был накрыт фамильным стягом Радзивиллов, взятым на время из одного варшавского музея. Для Джеки смерть Стаса, которого она всегда любила и ценила, стала очередным гвоздем в крышку гроба эры Кеннеди. 20 ноября того же года в возрасте семидесяти девяти лет умер Хьюди Окинклосс. Он был почти совершенно разорен, так как почел для себя делом чести погасить долги своей фирмы. Джанет великодушно помогла ему деньгами из наследства своего отца, Джеймса Т. Ли, с которым в конце концов помирилась. (В завещании Джеймса Ли были упомянуты все его внуки, кроме Джеки и Ли, даже младшие Окинклоссы, которых он обеспечил трастовыми фондами.) Переговоры о продаже Хаммерсмит-Фарм, начатые еще за полтора года до кончины Хьюди, пока не завершились. Были идеи, что государство купит поместье как национальный парк, даже как мемориал Кеннеди, но из этого ничего не вышло. В конечном счете в августе 1977 года Хаммерсмит продали за 825 тысяч долларов группе частных инвесторов, которые сделали его туристической достопримечательностью. Похороны Хьюди состоялись 26 ноября в ньюпортской церкви Святой Троицы, куда, как отметили местные газеты, Джеки и Ли приехали на разных машинах.

Джанет переехала в Касл, очаровательный желтый особняк, кирпичный, крытый гонтом, на территории Хаммерсмита. Ее заботы о Хьюди, который несколько лет страдал эмфиземой, произвели впечатление на всех ее друзей; как рассказывала Мэри Тайлер Мак-Кленахан, «когда он расхворался, она отнеслась к нему с бесконечной заботой, делала все, чтобы облегчить его положение. Разыскала простыни до того мягкие, что ты просто не чувствовал их прикосновения, ухаживала за ним с нежностью и любовью. Один из наших директоров, специалист-пульмонолог, был настолько впечатлен тем уходом, какой она обеспечивала мужу, что пригласил ее выступить на ежегодной встрече Ассоциации пульмонологов в Атланте. После он рассказывал, что подобного спокойного выступления они никогда не слышали и проводили ее овациями, стоя, а ведь она всего лишь просто и естественно сообщила, как ухаживала за больным мужем».

Вдовой Джанет оставалась недолго, 25 ноября 1979 года она вышла за вдовца Бингама Морриса, отошедшего от дел саутхэмптонского банкира, которого знала с детства и чья покойная жена была подружкой невесты на ее свадьбе с Черным Джеком. В августе Джеки летала в Ньюпорт – обедала с матерью и новым отчимом и повидала Хаммерсмит впервые после того, как в 1977 году поместье продали. Дочери пытались отговорить Джанет от замужества, но не смогли, и все родные Джанет, включая Джона-младшего с Каролиной и остальных Окинклоссов, присутствовали на свадьбе, которую Ли описала как «счастливый семейный вечер».

В тот год Ли чуть не опередила мать у алтаря. Женихом должен был стать Ньютон Коуп, владелец престижного сан-франциского отеля Huntington, друг Джека Уорнека. Ли занялась отделкой интерьеров, и офисное помещение ей предоставил Уорнек в своих нью-йоркских мастерских; одним из ее заказов было как раз новое оформление номеров Huntington. Роман Ли с Коупом начался после ее разрыва с Питером Туфо, нью-йоркским адвокатом, а позднее послом в Будапеште. О помолвке с Коупом объявили в конце апреля, а 3 мая предполагалось сыграть в Сан-Франциско свадьбу. Но буквально за два часа до церемонии свадьбу отменили. Вернее, не отменили, а отложили, и жених с невестой все же отправились в свадебное путешествие на Гавайи, как и планировали.

Коуп считал, что за случившимся стоит Джеки. Незадолго до назначенной даты она, чтобы с ним познакомиться, устроила небольшую вечеринку, куда пригласила общих друзей – художника по интерьерам Марка Хэмптона с женой. Коуп не особенно поладил с Джеки. «Мне пришлось туго, она совершенно не в моем вкусе, – рассказывал он. – От этого голоса я бы через неделю взбесился! Этакий детский лепет, вроде как притворный, хотя она, видимо, говорила подобным манером со всеми, но симпатии это не вызывало». Один-единственный раз он видел сестер вместе и вынес впечатление, что Джеки «запугала» Ли: «Запуганность попросту бросалась в глаза. Трудно подобрать слова, но каждый раз, когда она [Джеки] обращалась к Ли, та каменела и выглядела как… сложно объяснить, но что-то там было… она выглядела как маленький ребенок перед строгой матерью…»

Камнем преткновения, вероятно, стало настойчивое желание Джеки, чтобы о ее сумасбродной сестре, вечно сидящей в долгах, кто-то наконец позаботился. «Ли постоянно была на мели, – вспоминал Коуп. – Постоянно всего на шаг впереди от шерифа! Потому и продала прекрасную квартиру на Парк-авеню, что очень жаль, ведь буквально сразу после этого на рынке начался бум. Квартира на двух уровнях, с превосходным местоположением. А она продала ее задешево и после все время снимала жилье… по-моему, она находилась в пиковом положении и, когда мы обручились, опять была на мели».

Джеки поручила своему адвокату, Александеру Форджеру, позвонить Коупу и обсудить брачный договор. Потом эта тема на время заглохла и всплыла только за два часа до свадебной церемонии, когда Ли позвонила из парикмахерской жениху и сказала: «Александер Форджер только что сообщил, что ты до сих пор не подписал бумаги. Почему ты не подписал? Почему не согласился на пятнадцать тысяч в месяц?» Коуп заподозрил неладное: Ли говорит от своего имени или от имени Джеки или это их общая уловка? «Я, черт побери, вообще ничего делать не стану», – сказал он Ли. «Разговор вообще неприятный, тем более в день свадьбы, – вспоминал Коуп. – А она сказала: “Все же как ты намерен поступить?” И я предложил: “Может, отложим до осени, как следует обсудим все с родственниками? Разберемся и все уладим”. Она сказала: “Поздновато”. – “Ладно, беру это на себя”, – ответил я. Позвонил судье, позвонил остальным нужным людям и отложил это дело. Потом позвонил ей и сказал: “Я все сделал”. А она воскликнула: “Ты замечательный! Значит, подпишем осенью, когда утрясем все с родней и детьми…”»

Они так и не поженились, а их дружба пошатнулась после мстительных откровений Трумэна Капоте о Ли, с которыми он выступил 5 июня 1979 года в прямом эфире телешоу Стэнли Сигела. Капоте рассердили комментарии, какими Ли поделилась с Лиз Смит по поводу своего отказа выступить свидетельницей в его долгоиграющем споре с Гором Видалом: «Я устала от Трумэна, который все время ради славы примазывается ко мне. Но мне-то что за дело до их разборок? Оба они всего-навсего пара гомиков». Трумэн процитировал давние недружелюбные высказывания Ли: она говорила, что и Питер Туфо, и Ньютон Коуп – жаждущие славы пустышки, использующие ее протекцию. Кроме того, Капоте публично заявил, что Ли очень завидует Джеки. Эмоциональные вспышки у нее, по словам Капоте, скорее всего связаны с алкоголем, но Коуп никогда не видел ее пьяной. Тем не менее их дружба выжила, и в 1981 году, когда они виделись в последний раз, Ли сказала Коупу: «Я хочу извиниться за все те гадости, которые говорила. Я была совершенно не права».

Джеки оставалась для Ли старшей сестрой и теперь, став мультимиллионершей, приобрела еще большее влияние. Джеки не отреклась от ответственности за сестру, помогала ей финансово, но эмоциональная гармония ушла безвозвратно. Успехи в жизни Джеки были для Ли укором. Вдобавок усилилась напряженность в отношениях Ли с дочерью Кристиной. Коуп вспоминал: «Ли была очень строгой со своими детьми. Энтони не обращал внимания, а вот Кристина бунтовала. После очередной ссоры убегала к тете Джеки и подолгу жила у нее, что вызывало отчуждение между сестрами».

21 октября 1979 года после десяти с лишним лет дорогостоящих изменений в местоположении и планировке состоялось официальное открытие Библиотеки Кеннеди. Архитектор Пэй вспоминал: «Проект высосал из меня все соки, и в конце концов Джеки уступила раньше меня… переговоры с Гарвардским университетом получились очень сложные». Гарвард был заинтересован в размещении у себя Школы государственного управления, но не Библиотеки.

«Гарвард всегда одерживает верх, вот и получил Школу государственного управления и избавился от… Библиотеки Кеннеди… – рассказывал Пэй. – Я был очень недоволен таким исходом, поскольку твердо рассчитывал разместить Библиотеку на Гарвард-сквер, как хотел сам президент Кеннеди… Нам предлагали много других мест, и я потратил бог знает сколько лет на их осмотр – один раз даже был в Спрингфилде, Массачусетс… И мы, архитекторы, просто измучились, привязывая дизайн к каждому из этих мест. Фонд Библиотеки Кеннеди исчерпал финансовые ресурсы в 1964–1979-м, эти годы обошлись им особенно дорого… Так что, когда нам предложили Дорчестер, мы все облегченно вздохнули. С таким местоположением никто не спорил. Ведь с этого мы начинали. Джон был сенатором от Дорчестера, который и стал краеугольным камнем его карьеры…

К тому времени денег почти не осталось. Изначально у нас было 27 млн, а осталась, вероятно, треть, явно недостаточно на Библиотеку, о сборе средств не было и речи, слава Кеннеди поблекла, вьетнамская война началась и кончилась, удары следовали один за другим – убийство Бобби, второе замужество Джеки, потом Чаппакуидик… Семья дала немного денег, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Огромное разочарование. Когда наконец приняли решение и мы могли приступить, фактически мало что можно было сделать. Мы старались максимально использовать местоположение… Здорово потрудились, с помощью Джеки, чтобы поставить здание на самом кончике [мыса Коламбус-пойнт]».

Библиотека, сверкающая стеклянная башня, расположилась несколько на отшибе, прямо у воды, обдуваемая всеми ветрами, как наверняка хотел бы Джон Кеннеди. По иронии судьбы, Гарвард отверг Библиотеку Кеннеди, как некогда отверг старого Джо и чуть было не отверг Джона. И теперь библиотека стоит как раз на территории, где искони жили ирландские иммигранты. Первым библиотекарем стал Дэйв Пауэрс, хранивший в этих стенах секреты Кеннеди, как в свое время хранил секреты его личной жизни.

На церемонии открытия выступили младшие Кеннеди: Каролина произнесла речь, Джон-младший прочел стихотворение Стивена Спендера «Я постоянно думаю о тех поистине великих», а сын Бобби, Джозеф Кеннеди-второй, как он сам себя с гордостью именовал, тоже произнес речь – «Незавершенное дело Роберта Кеннеди». Это было прямо-таки обвинение по адресу злополучного президента Картера, с которым Тедди Кеннеди вскоре предстояло соперничать на съезде демократов в номинации на президентский пост; Тедди вызвал раздражение Джеки, когда норовил ее поцеловать («будто обладатель droit de seigneur», как она пожаловалась Артуру Шлезингеру). Со стороны политически настроенных наследников Бобби чувствовалась досада, что Каролина и Джон, дети их дяди Джека, присвоили себе первенство и что фильм о Джеке продолжался целых сорок минут, а фильм о Бобби – только десять. Взволнованная речь Джо-младшего о нравственной смелости подняла их на ноги, они зааплодировали; как впоследствии выразился один из наблюдателей, «в этой семье Роберт, а не Джек – давний и будущий Кеннеди». И само мероприятие, и его дата должны были показать миру, что осенью 1979 года Кеннеди снова перешли в наступление. В ноябре, через две недели после открытия библиотеки, Тедди объявил в Бостоне, что выставляет свою кандидатуру.

Но времена изменились, и наступление тоже было другим. Хотя опросы общественного мнения 1980 года, показавшие явную несостоятельность Картера, заставили демократов убедить Тедди участвовать в президентской гонке, старые кеннедевские кадры вроде Теда Соренсена и Ричарда Гудвина выступили против этого. «Когда он начал кампанию, я действовал больше на периферии, – вспоминал Тед Соренсен. – Но активно участвовал в дискуссии о том, стоит ли ему в это ввязываться, фактически я был против… Однако Джеки, как вы говорите, была «неохотно за», и вы безусловно правы… Конечно, Чаппакуидик оставался нерешенной проблемой, бросавшей тень на кампанию, к тому же я чувствовал, что соперничать с действующим президентом-демократом не лучший его ход, а другого не будет».

«Я участвовал в кампании, но она была безнадежна – безнадежна, неудачно организована, неправильно понята, – говорил Ричард Гудвин. – Поначалу я был с Тедди, жил в его доме, когда он готовился к кампании, но она изначально была обречена… Тедди с первого дня оказался в неприятностях, тем все и кончилось». К концу Тедди проигрывал одни первичные выборы за другими и, за редкими исключениями, подвергался унижениям в прессе и на телевидении. Его речь в Джорджтаунском университете и воодушевленный спич на августовском съезде демократов, когда номинацию выиграл президент Картер, стали, конечно, выдающимися ораторскими достижениями и оказали либералам-демократам существенную поддержку. Но президентство, которое Кеннеди считали чуть ли не своим законным правом, окончательно ушло из рук поколения Джека и Бобби.

Джеки исполнила свою роль как яркий символ прав Кеннеди считаться в Америке королевской семьей. Когда должны были объявить результаты опроса по кандидатуре Тедди, она неловко стояла на подмостках, меж тем как остальные Кеннеди один за другим выходили вперед, словно в конце водевиля. Она и дети практически оставались в стороне от кампании, в которой участвовали другие женщины и дети клана, пока Тедди не добрался до Нью-Йорка накануне катастрофы в марте 1980-го. Опросы общественного мнения предсказывали ему в Нью-Йорке сокрушительное поражение, хотя до сих пор Нью-Йорк наравне с Массачусетсом считался «своим». У себя дома Джеки собрала военный совет из старых помощников Кеннеди, чтобы обсудить способы убедить Тедди отозвать свою кандидатуру и избежать нового унижения. Его спас счастливый случай. Представитель Картера в ООН оскорбил еврейскую общину, осудив политику Израиля по строительству поселений и опротестовав суверенитет Израиля над Иерусалимом. В результате инфляция и процентные ставки поползли вверх, а биржевая стоимость акций – вниз, что усилило недовольство Картером, и лагерь Кеннеди не преминул этим воспользоваться. Джеки появилась в испанском Гарлеме и на большом митинге американских греков в Куинсе, где ее встретили восторженно, и Тедди выиграл первичные выборы в Нью-Йорке. 21 июня Кеннеди отметили девяностолетие Роуз, устроив грандиозный благотворительный вечер и парады в Бостоне. Но это не помогло. Тедди, конечно, ценой огромных политических и финансовых усилий выиграл несколько битв, но проиграл войну. «Несколько часов назад кампания для меня подошла к концу, – подытожил он. – Но всем, кому это не безразлично, хочу сказать, что работа продолжается, надежда жива и мечта никогда не умрет…»

Однако Джеки не хотела этой мечты ни для себя, ни для своих детей. Не хотела видеть, как дети сгибаются под тяжестью мечты Кеннеди, этого страшного «наследия». Чуткий инстинкт самосохранения и способность двигаться вперед и вверх защитили Джеки, а главное, ее детей от тех потрясений, что еще ожидали семью Кеннеди.

22

Частные жизни

…настоящая Джеки – настоящей она была со своими детьми, все делала для детей. Жила ради детей и сделала бы ради них все, что угодно.

Питер Бирд

Джеки всегда оставалась лояльной к семье Кеннеди, но к 1979 году сумела отвоевать независимость от них и для себя, и для детей. Главная ее цель, как она сказала Пьеру Сэлинджеру сразу после убийства Джона, всегда заключалась в том, чтобы воспитать Каролину и Джона успешными, способными людьми. Как еще в 1968 году говорил один старинный друг Кеннеди, Джеки изначально решила, что ее дети не станут частью клана Кеннеди: «Джеки намерена сама вырастить своих детей. Она не хочет, чтобы Каролина и Джон стали одиннадцатым и двенадцатым ребенком Бобби и Этель. Хочет, чтобы дети понимали: даже теперь, когда семья уменьшилась до трех человек, они единое целое и все еще связаны с президентом и с нею». Она неукоснительно следила, чтобы дети сохранили это понимание и во время ее брака с Онассисом, порой в ущерб своим взаимоотношениям с мужем-греком.

Каролине исполнился двадцать один год, когда она, первая из младшего поколения, участвовала в открытии Президентской библиотеки. Отца убили накануне ее шестого дня рождения, почти шестнадцать лет назад, она была уже достаточно большой девочкой, чтобы помнить его и шок от его смерти, всепоглощающее горе, торжественность похорон, безутешные слезы матери, разницу между жизнью в Белом доме и после. Каролине было семь, когда она с семьей летала в Англию, побывала с визитом у королевы и пила чай в Виндзорском замке, потом ее разлучили с няней, Мод Шоу, которая до тех пор всегда была рядом. Ей было десять, когда в Лос-Анджелесе убили ее любимого дядю Бобби, заменившего ей отца, – снова невероятно страшные похороны и болезненное ощущение утраты. Четыре месяца спустя оробевшая девочка стала свидетелем того, как мать вышла за грека, который годился ей, Каролине, в дедушки, в окружении чужих людей на чужой земле. Ее воспитывали в мире дворецких, горничных, водителей и спецагентов, которые держали на расстоянии зевак и фотографов, выскакивавших из-за кустов в Центральном парке. Подростком Каролина привыкла к миру частных самолетов и яхт, к ощущению обособленности от толпы. Несмотря на все усилия матери защитить личное пространство Каролины и обеспечить ей нормальную жизнь, опыта нормальной жизни у девушки не было, да и не могло быть.

Джеки желала, чтобы Каролина вспоминала отца с гордостью, невзирая на все неприятные разоблачения, которые обрушивались на нее начиная с 1975 года. Одну из стен комнаты Каролины увешали фотографиями президента – одного и вместе с Каролиной, был у нее и альбом марок с его портретами. Именно она нарекла именем отца новый авианосец. Каролина и Джон-младший всегда сознавали, что они – дети Джона Кеннеди, но Джеки беспокоилась, как бы они не усвоили и другие, более опасные привычки, свойственные их кузенам и кузинам. Ричард Гудвин писал: «После смерти Бобби в Хайаннисе творилось черт-те что. Наркотики и пьянство. Джеки хотела, чтобы ее дети держали дистанцию, а потому практически не общалась с тем поколением. Жила в Хайаннисе год-другой, прежде чем перебралась в Мартас-Винъярд. По-моему, они просто были разными людьми… у детей Бобби было трудное детство. С такой матерью, как Этель, сложно поладить. Она сначала орала, а потом ретировалась – хуже некуда. Но ведь понятно, откуда у нее проблемы».

Брак Джеки с Онассисом увел Джона и Каролину из этого окружения, как раз когда после смерти Бобби младшее поколение покатилось по наклонной. Лето дети проводили теперь главным образом на Скорпиосе, изредка и ненадолго заезжая в Хайаннис-Порт и к Джанет в Ньюпорт, в пасхальные каникулы бороздили моря на «Кристине», а на Рождество и Новый год обычно отправлялись к Радзивиллам в Тервилл или на Карибы. По сути, они чаще видели Энтони и Кристину Радзивилл, которых подруга Ли описывала как «милых и воспитанных детей», а не родственников по линии отца. Каролине особенно нравилось зимой и весной ездить верхом и охотиться на лис в Фар-Хиллс. Поэтому ни ей, ни Джону не пришлось существовать в замкнутой и затхлой атмосфере соперничества, окружавшей сыновей Бобби Кеннеди и Питера Лоуфорда, атмосфере, где большую роль играли наркотики и ощущалась вся тяжесть наследия Кеннеди.

Вдобавок с ними была Марта, «гувернантка» и постоянная компаньонка с 1969 года и до отъезда Каролины в закрытую школу. По словам Марты, дети никогда не проводили летние каникулы в Нью-Йорке: пока был жив Онассис, они ездили на Скорпиос, а в августе возвращались в Хайаннис и оставались там до сентября. Плавали, катались на водных лыжах, бегали по пляжу, играли в тачбол и бейсбол. Зимой по выходным ездили в Нью-Джерси или катались на лыжах на севере штата Нью-Йорк; «Кристина» швартовалась в США, и дети присоединялись к матери и Онассису, совершая на яхте чудесные круизы. Последнее лето на Скорпиосе Джеки провела в 1975 году, а пока решался вопрос о ее содержании, увезла детей в Хайаннис, но уже планировала сбежать с ними оттуда в Мартас-Винъярд, в дом, который достроили в 1980-м.

После школы Марта водила детей гулять в Центральный парк, а до наступления холодов – раз в неделю на уроки тенниса, проходившие под надзором спецагентов (иногда на них пробирался Рон Галелла). Дома они пили чай или горячий шоколад со сбитыми сливками, пастилой и тостом с корицей. Сама Джеки любила то, что Джон называл «диетической едой», но, обедая или ужиная с детьми, «мадам», как ее называла Марта, ела все, что любили дети, – куриный суп-пюре или бефстроганов. Вынув страницу из книги старого Джо Кеннеди, Джеки прикалывала к стене карту мира и показывала детям, где путешествовала с их отцом. День рождения у Джона был 25 ноября, а у Каролины – 27 ноября, но праздник устраивали для каждого свой, всегда на уик-энд Дня благодарения в Нью-Джерси. Уезжали туда в среду, и Джеки немедля предпринимала конную прогулку.

Детство в Нью-Йорке и Нью-Джерси, в обособлении благодаря богатству и привилегированному положению, во всем походило на жизнь отпрысков богатых семей с Восточного побережья, кроме одного – американцы воспринимали их как свою королевскую семью. Джеки говорила: «Происходящее с ними не обязательно выпадает на долю других детей. Как-то раз Каролину, когда я пробовала научить ее кататься на лыжах, сбили с ног фоторепортеры. Как объяснишь это ребенку? А все эти взгляды? Или когда люди показывают на тебя пальцем?»

Первой школой Каролины стала школа при женском монастыре Святого Сердца на углу 91-й улицы и Пятой авеню, которой руководил французский орден, школу основали в 1800 году, специально чтобы обучать девочек из знатных семей. Джон посещал школу Святого Давида для мальчиков, которая ставила своей целью «академическую и нравственную подготовку юных джентльменов-христиан» и которой руководили по тем же правилам католики-миряне. В десять лет Каролина внешне была похожа на отца – с густой гривой темно-русых волос, яркими синими глазами, крупным кеннедевским носом и белозубой улыбкой. Она была такой же спортивной, как отец, но темпераментом скорее напоминала мать, застенчивая, с внимательным взглядом и острым цепким умом. В школе другие дети отлично знали, кто она такая и кто ее мать. Она держалась особняком, общаясь в основном с двумя кузинами Лоуфорд, которые учились в той же школе. Первое время ей было трудно завести подруг, поскольку матери других девочек стеснялись приглашать ее в гости. На Рождество она приглашала шестерых друзей на обед в самый модный манхэттенский ресторан, что вряд ли назовешь нормальным для ребенка десяти лет от роду.

Джон, общительный экстраверт с такими же, как у матери, густыми черными волосами, карими глазами и тонкими чертами, с легкостью заводил друзей и находил общий язык со всеми, поэтому в школе у него было меньше проблем, чем у сестры. Его отдали в монастырскую школу в четыре года, и одноклассники понятия не имели, кто он такой, но ему не сравнялось и пяти, когда он отправился на открытие Раннимида, и учителя так объяснили его отсутствие: «Джон уехал в Лондон, в гости к королеве». В сентябре 1968 года Джеки перевела сына в школу при университете, а Каролину – в Брирли, самую модную нью-йоркскую школу для девочек. Осенью 1972 года Каролина начала обучение в закрытой школе города Конкорд, штат Массачусетс. Джеки пыталась сделать нью-йоркское детство Каролины подобием собственного. Она сама очень любила балет и стремилась привить эту любовь дочери. Джеки не привыкла делать что-либо наполовину, а потому пригласила для дочери в качестве преподавателя приму-балерину Марию Толчиф и записала ее в балетную школу при Американском балетном театре, но Каролина на полдороге бросила школу. «Я люблю балет, – сказала Джеки, – а она нет. Ей было неинтересно. Она любит лошадей».

Чтобы защитить личное пространство детей и максимально обеспечить им возможность вести нормальную жизнь, Джеки пресекала общение с прессой, отгородившись от публичности даже сильнее, чем в Белом доме, когда время от времени, на радость Джеку, позволяла опубликовать отобранные красивые фото счастливых семейных сцен. Ограждая детей от фотографов и репортеров, спецагенты постоянно сопровождали Каролину в Брирли и дежурили у дверей класса. Хотя школьный автобус останавливался по соседству, Джон-младший никогда на нем не ездил, покидал дом через боковой вход, в сопровождении Марты, Магси О’Лири и спаниеля Шаннона, и садился в старый Oldsmobile, на котором спецагент отвозил его в школу.

Присутствие спецагентов было необходимостью, поскольку в файлах ФБР фигурировали угрозы похитить детей, но Джеки очень хотела, чтобы они по возможности чаще соприкасались с нормальной жизнью, а не прятались от нее в коконе. Как говорил Питер Бирд, Джеки была «отчаянной матерью», она хотела, чтобы дети смотрели на жизнь без страха. В 1968 году она попросила главу спецслужбы Джеймса Роули, чтобы его люди держались чуть подальше. «Агенты топают под окнами детских ночь напролет, – писала Джеки, – ведут переговоры по рации, перед домом припаркована куча машин, из-за чего наш загородный домик напоминает стоянку подержанных авто». Когда на тринадцатилетнего Джона напали в Центральном парке, Джеки сказала телохранителям, что ему это пойдет на пользу, «он должен узнать, что такое жизнь… если не давать ему свободы, он вырастет овощем».

Каролина не разделяла энтузиазма матери по поводу балета, но, как и Джеки, любила фотографию, и Питер Бирд всячески поощрял ее занятия. Летом 1973 года она провела четыре недели в городке Клерфилд в Аппалачском угольном бассейне на востоке штата Теннесси, помогала в съемках документального фильма о будничной жизни шахтерских семей, который финансировало правительство. Следующим летом она работала стажером-волонтером в сенатском офисе дяди Тедди на Капитолийском холме и жила у тети Этель в Хикори-Хилле. А в начале 1975-го работала с Карен Лернер в проекте Кашогги для NBC, после чего поехала в Швецию.

Окончив Конкорд летом 1975 года, Каролина, продолжая традицию Кеннеди, должна была поступать в Радклиффский колледж Гарварда. Но Джеки, которая всегда стремилась привить дочери собственные интересы и более всего заботилась о том, чтобы девушка сама выбрала путь в жизни, осенью отправила Каролину прослушать курс изящных искусств у Sotheby’s в Лондоне, где она остановилась у Хью Фрейзера. Дочери Фрейзера, Флора и Ребекка, примерно ровесницы Каролины, познакомили ее с многими людьми. Идея, видимо, родилась благодаря дружбе семьи с Марком Шандом, эффектным блондином, племянником друга Кеннеди Гарри Ашкома и братом Камиллы Паркер-Боулз, с которым Джеки и Каролина встречались на Багамах в 1972 году. Шанд прослушал первый такой курс и теперь занимался торговлей произведениями искусства. Среди его друзей была модная молодежь его возраста, включая лорда Хескета и его брата Бобби, Николаса Сомса, Адама Карра и др.

Каролина, которую опекал Шанд, вскоре стала пользоваться популярностью и с головой окунулась в светскую жизнь, ходила по ночным клубам, обедала в модных ресторанах, ездила на загородные танцевальные вечеринки, особенно в прекрасный особняк Хескетов в Нортхэмптоншире, выстроенный по проекту Николаса Хоксмора. В Лондоне она посетила «вечеринку на воде» в честь Энди Уорхола, где присутствовало множество знаменитостей в экстравагантных нарядах («Фрики, сплошь фрики!» – восторженно восклицал Уорхол). Патрик Личфилд, прославленный фотограф, двоюродный брат королевы, впервые увидел Каролину именно там: «Она выглядит намного привлекательнее, чем на фото. Сильное, интересное лицо. В этой девочке чувствуется личность».

В Лондоне Каролина наслаждалась свободой, какой никогда бы не смогла иметь в Нью-Йорке или в массачусетском Кембридже, где фамилия Кеннеди означала одно – в покое ее не оставят. Впервые она оказалась вдали от матери, а значит, могла более-менее делать все, что заблагорассудится, и жить обычной жизнью тогдашней молодежи: танцевать, выпивать, время от времени выкурить косячок. Ей по-прежнему докучали папарацци, и она раздраженно спрашивала у подруги: «Ну почему я должна быть публичным человеком?» Одевалась Каролина просто, за модой не гналась, даже по вечерам почти не красилась, словно не хотела привлекать внимания. В шумной застольной компании она была самой тихой.

Джеки старалась изо всех сил, но Каролина все равно страдала оттого, что у нее известная и эффектная мать. Ей еще не было восемнадцати, когда она восстала против постоянной материнской опеки и попыток управлять ее жизнью. В Королевском географическом обществе, куда Джеки повела дочь в надежде увлечь ее географией, директор с некоторым удивлением отметил, что Джеки задавала интересные вопросы, а Каролина стояла «в полной прострации». Несмотря на популярность, жизнь у девушки была нелегкая, она никогда не знала наверняка, нравится ли людям она сама или же их привлекает ее известность. Каролина переживала трудные времена, и Джеки тоже было с нею нелегко. В отеле Claridge, где Джеки, приезжая в Лондон, всегда останавливалась, менеджер обнаружил трогательное послание, написанное губной помадой на зеркале в ванной: «Дорогая, всегда помни: мама тебя любит!»

В Лондоне Каролина едва не погибла. Около 9 утра 23 октября Хью Фрейзер собирался выйти из дома, подбросить ее к Sotheby’s, а потом отправиться в палату общин, поскольку он был членом парламента, – но его позвали к телефону. Буквально через минуту-другую дом содрогнулся от мощного взрыва. Зеленый Jaguar Фрейзера, припаркованный у дома, превратился в груду железа. Известный онколог Гордон Фэрли, проходивший по улице со своими собаками, был убит, его тело отбросило в сад Фрейзера. Бомбу заложила ИРА (Ирландская республиканская армия), предполагалось, что взрыв произойдет, когда машина тронется с места. Фрейзера и Каролину спас телефонный звонок.

Фрейзер немедля позвонил Памеле Харлек и попросил забрать девушку, так как ожидал наплыва прессы и боялся еще одного взрыва. Харлеки жили всего в нескольких сотнях метров. «Я согласилась и забрала ее к себе, – вспоминала Памела, – она пробыла у нас около недели, позднее мы уезжали в Нью-Йорк. Я разговаривала с Джеки по телефону каждый день раза по два, поскольку ее интересовало состояние дочери…»

Давняя подруга мужа не в последний раз оказала Памеле весьма холодный прием. Когда Харлеки прибыли в Нью-Йорк, где Дэвиду предстояло прочитать курс лекций, Джеки встретила Памелу «по-королевски»: «Джин Смит устроила в нашу честь коктейль. Вошла Джеки, и я хотела было, как обычно, расцеловать ее в обе щеки, но она холодно поздоровалась и протянула руку, словно королева. Я не единственная, с кем она проделывала такое; Бетси Уитни, добрейшая душа, как-то говорила мне, что лишь несколько человек на свете вызывают у нее антипатию и Джеки из их числа…»

Капризность Джеки, ее внезапную холодность чувствовали на себе многие, кто ее знал, но не близкие друзья. Она любила умышленно дразнить людей, иногда весело, а иногда подолгу, как кошка, играющая с мышью. Одна подруга вспоминает, как Джеки пригласила ее на обед – помочь развлекать Роуз Кеннеди и герцогиню Виндзорскую: «Обе уже очень старые и слегка ку-ку. Обсуждали исключительно одежду, одежда то, одежда сё. Я встречала герцогиню в ее лучшие годы, и сейчас она уже определенно была не в себе, а миссис Кеннеди оказалась попросту скучной. Помнится, мы прошли в столовую, а там лежал очень красивый золотой пояс с бирюзой и драгоценными камнями. Миссис Кеннеди заохала, что Джеки надо его носить, ведь с ним любое платье заиграет, но что Джеки обронила: “Petit rien du tout. – Пустячок”. По-моему, это был подарок иранского шаха. Через минуту-другую сцена повторилась, когда старушки увидели роскошную золотую сумку с застежкой, отделанной драгоценностями. Я видела, что Джеки чуть смущена, но ее это явно забавляло…» Пока Джеки была замужем за Онассисом, она любила дразнить женщин, которые с ним заигрывали, посылала им цветы с записочкой: «От Ари».

Иногда Джеки нравилось играть в запутанные игры с бывшими поклонниками и их женами. Как-то раз она пригласила на ужин в Мартас-Винъярд одну супружескую пару, которая гостила у друзей на Кейп-Коде, причем предложила прислать за ними самолет, пошутив, что это вместо десерта. Они приехали в указанное место, но Джеки там не оказалось: «Стояла адская жара. Никакого аэропорта мы не нашли, просто ангар, сесть не на что, и мы устроились на бордюре, на солнцепеке. Примерно через полчаса прикатила Джеки на Range Rover, босиком. Помню, дочка сидела у меня на коленях, а Джеки гнала машину как ненормальная. Когда добрались до места, Джеки спросила, чего бы мы хотели. Было уже около половины первого, я ответила, что не отказалась бы от “Кровавой Мэри”, на что Джеки заявила, что сначала мы пойдем на пляж».

На пляже она разыграла целый спектакль, притворяясь, что не знает, как готовят «Кровавую Мэри», как заправить пленку в фотокамеру и т. д. Сущее представление, а не прием гостей, все в стиле «ребята-вам-же-чертовски-повезло».

«Ее переполняли комплексы и противоречия, – вспоминала одна дама, которая знала Джеки еще подростком. – Она любила соперничать и была весьма воинственна. Сначала приближала людей к себе, уделяла им много внимания, а потом бросала, и никто знать не знал почему. Как-то раз после смерти Онассиса мы устраивали ужин. И я попросила одного знакомого, с которым она периодически выходила в свет, заехать за ней. А Джеки вдруг разозлилась и без двадцати восемь отменила все. На нее можно было рассчитывать, только когда речь шла о детях и животных, а вот со взрослыми людьми возникали сложности».

Отказ от ужина по причине мелочной обиды на приятельницу означал, что Джеки решила наказать ее: мол, нечего оказывать подобные «услуги» не спросясь. Еще одной жертвой «царственной Джеки» стал Энди Уорхол, который не только дерзнул беспардонно опоздать на ее вечеринку, но вдобавок привел без приглашения своего друга Боба Колачелло. Проступок, конечно, более серьезный, но Джеки и отплатила ему с лихвой. Мариетта Три, раньше представлявшая США в Комиссии ООН по правам человека, американская аристократка и великосветская королева Нью-Йорка, не позволила другу и патрону Уорхола, Генри Гиллеспи, включить художника в число гостей, которых он намеревался привести к ней домой. Позднее она призналась Гиллеспи, что действовала по указке Джеки: «Джеки попросила Мариетту и других своих друзей в наказание за наглость не приглашать Уорхола на вечеринки».

Порой даже ее поклонники с трудом понимали, что Джеки собой представляет. Ее двоюродный брат, когда его попросили описать Джеки, сказал: «Это очень-очень сложно, поскольку все ее тепло и дружелюбие отдавали театральностью. Отнюдь не все было искренне, но и то хорошо. Напускное дружелюбие воспринималось как комплимент. Она постоянно играла, вне всякого сомнения. Но актрисой она была не во всем. Кое в чем оставалась правдивой». Он сравнил Джеки с самой прославленной из американских гейш, Памелой Гарриман: «Миссис Гарриман умела сделать так, что тебе казалось, будто ты единственный мужчина в комнате и вообще на свете. Джеки тоже отчасти обладала таким талантом, но, с другой стороны, миссис Гарриман слышала все, что ты говорил, а Джеки половину времени просто не слушала… Еще она считала, что все будут делать, как она сказала, потому только, что она Джеки. Помню, как-то раз я отверг ее предложение, а она меня даже не слышала, только потом переспросила: “Ты хочешь сказать, что не станешь этого делать?!” Она-то думала, я у нее на крючке, а тут на тебе…»

Актер Энтони Куин, с которым Джеки одно время дружила, стал персоной нон грата, когда в 1975 году согласился на главную роль в фильме «Греческий магнат» (The Greek Tycoon), явно по мотивам истории Онассиса и Джеки. Как только объявили о съемках, ему позвонила Нэнси Таккерман и сообщила, что звонит по поручению миссис Онассис, которая «высоко его ценит» и будет признательна, если он откажется от участия в картине. Куин перезвонил: «Будьте добры, скажите миссис Онассис, что пока это только идея… Но в любом случае мое участие гарантирует, что к ней отнесутся со всем уважением». Куин слышал, как Нэнси говорила с Джеки, которая сама не подошла к телефону, передала через Нэнси, что «была бы весьма признательна, если вы не появитесь в этой картине». Но Куин появился не где-нибудь, а на Каннском фестивале, на представлении будущего фильма (тогда даже сценария еще не было), которое включало прием на яхте (вообще-то туристической) и фотографирование его в темных очках а-ля Онассис. Позднее на той неделе он обедал в Сен-Поль-де-Вансе, и в тот же ресторан вошла Джеки. Куин встал, намереваясь поздороваться, а «она прошла мимо, словно мы незнакомы, я пытался перехватить ее взгляд, даже рукой помахал. Ноль внимания». А чего, собственно, Куин ожидал?

Даже те, кто хорошо знал Джеки, например Луи Окинклосс, порой удивлялись ее капризам. Они вместе работали над дневниками бабушки жены Окинклосса, Флоренс Слоун. Окинклосс был озадачен и несколько раздосадован, когда в 1983 году Джеки внезапно отказалась идти на презентацию книги, продемонстрировав, по его словам, «странную причуду своего характера… обусловленную ее противоречивым отношением к прессе, которая и приносила ей славу, и причиняла боль». Джеки предложила устроить вечер в Музее Нью-Йорка, представив городские фотографии 1860-х как фон для дневников Флоренс Слоун. «Поскольку я возглавлял это учреждение и оплачивал расходы, организовать вечер оказалось несложно, однако в последнюю минуту мне сообщили, что Джеки, вероятно, не придет, потому что там будут репортеры!» – рассказывал Окинклосс. Сообщение доставила Нэнси Таккерман. «Я попросил Нэнси поговорить с Джеки, но она категорически отказалась. Сущая рабыня. Тогда я сказал, что напишу ей письмо. Джеки тотчас поняла, в чем дело. Пришла пораньше, осталась допоздна, очаровала всех присутствующих и стала центром вечера».

Еще в 1978-м Джеки сделала два важных шага к независимости и самореализации. Во-первых, она создала свое личное королевство на Мартас-Винъярде, вдали от Хайанниса, где обосновались Кеннеди. Небольшой перелет – и ты уже в другом мире, доступном лишь избранным. Друг Джеки Аштон Хокинс вспоминал: «Она очень гордилась этой усадьбой, любила ее и, по-моему, чувствовала себя там счастливой, это место как бы напоминало ей о множестве приятных вещей, но не было никоим образом связано с семейством Кеннеди. Похоже на то, что было там, но в другом месте. Помню, как она гордилась своим домом, наверное, это был первый дом, который она построила сама… Как-то раз Джеки мне написала: “Думаю, одно из самых замечательных дел в жизни – создать любимый дом, который становится приютом поколений и хранит их воспоминания”».

Она купила на Мартас-Винъярде около четырехсот акров земли, заплатив чуть меньше миллиона долларов. На участке с видом на пресноводный пруд и дальше на океан построила свой любимый дом. Некогда эти земли принадлежали коренным жителям, индейцам вампаноаг, потомки которых все еще живут на острове. В этой части много лесов и водоемов, сохранились остатки каменных стен, построенных фермерами-поселенцами. Грунтовые дороги отвращали любопытных туристов. Вдобавок грозного вида охранник сторожил подходы к дому Джеки, владения которой протянулись до самого океана.

Проектировал дом Хью Ньюэлл Джекобсен, модный и успешный вашингтонский архитектор, которого порекомендовали Пэй и Рейчел Меллон. Джекобсен вспоминал: «Я был знаком с миссис Кеннеди, даже как-то раз танцевал с ней, но она наверняка меня не запомнила… И вдруг раздается звонок, звучит это имя, этот голос, а она еще и спрашивает, не хочу ли я заняться этим проектом. Разумеется, я согласился и вылетел в Хайаннис».

На вопрос, как ему работалось для Джеки, Джекобсен ответил: «С ней мне работалось чудесно, потому что она вникала во все, правда, совершенно не умела читать чертежи, но ведь большинство людей не умеют, а лишь прикидываются, словно в неумении читать синьки есть что-то постыдное. Джеки не играла в игры. С помощью натянутых шнуров весь проект дома разметили на пляже, чтобы можно было переходить из одной комнаты в другую». Иногда они обедали с Меллонами и еще раз просматривали чертежи с Рейчел, чье видение дома и садов оказало большое влияние на Джеки.

Когда настало время работать на участке, несмотря на предусмотрительность, все пошло наперекосяк. Когда Рейчел и Джеки вместе с Джекобсеном прилетели на остров, оказалось, что шнуровая разметка сделана неправильно и дом смотрит не в ту сторону. Джеки напустилась на архитектора: «Мой юрист приехал бы на день раньше и все проверил». В результате они с Рейчел бросили Джекобсена на острове, чтобы он все переделал.

Джекобсен спроектировал дом в виде смежных павильонов, причем одно крыло было специально задумано для Рейчел Меллон – из местного белого кедра, с белыми дверями и окнами. Предполагался отдельный гостевой домик, стилизованный под амбар, с большой гостиной и тремя спальнями, а также стилизованный под зернохранилище дом для Джона-младшего, со спальней, ванной и большущей комнатой.

Хотя Джеки и понравился дом, Джекобсен нечаянно умудрился ее обидеть, и она в своей типичной манере оборвала с ним все отношения, не объяснив причин. Джекобсен был озадачен, а юристу Джеки, когда отправился к нему за окончательным расчетом, сказал: «Это первая клиентка, которую я потерял, мы не разговаривали почти два месяца». На это Алекс Форджер ответил: «Я вам расскажу, что произошло. 23 октября в четыре часа, когда вы ехали в Дерри-Энд показать только что законченный вами дом и его освещение, вы обронили какую-то фразу, с намеком, что у нее нет вкуса. Такого ей никогда никто не говорил».

Разумеется, как и все, что делала Джеки, Ред-Гейт, ее дом на Мартас-Винъярде, вызывал огромное любопытство. С дороги его не разглядишь, кругом охрана, оставался единственный подход – с воздуха. Журнал Women’s Wear Daily организовал аэрофотосъемки, горничная Джеки поведала историю, водопроводчик продал копии чертежей. Особенно изнывали от любопытства сестры Кеннеди, ведь посмотреть дом их не пригласили. Правда, пригласили Джоан: «В первое лето, когда Джеки там поселилась, она позвонила мне в Хайаннис-Порт и позвала на выходные. Я, конечно, согласилась, поскольку все умирали от любопытства, что же это за дом, к которому близко не подойдешь. Перед отъездом Джеки спросила меня: “Ты понимаешь, что будет, когда ты вернешься? Все накинутся с вопросами”. Она считала это забавным, ей нравилось, что все жаждут приехать, но я так и не поняла, почему она позвала меня, а не их. Она никогда не делала им ничего плохого, но любила подразнить…»

Джеки была не прочь подразнить и Тедди, которого – за исключением нескольких случаев в их жизни – очень любила. Джоан рассказывала: «Повод для поддразнивания возникал всякий раз, когда я навещала ее, узнав об очередной пассии Тедди. Я звонила Джеки и сбегала к ней на день-другой. Особенно мне запомнился первый раз: Тедди позвонил на следующий вечер и спросил, как у нас дела. Джеки очень вежливо с ним поговорила, потом повесила трубку и сказала: “Он там вертится как уж на сковородке… Понимает, что я тебе сейчас все расскажу, и ему до смерти хочется знать, о чем мы говорим, а спросить он не может – ни у тебя, ни у меня”. Ей доставляло огромное удовольствие поставить Тедди в крайне неловкое положение».

В марте 1979 года Глория Стайнем опубликовала в крупнейшем феминистском журнале Ms статью о жизни Джеки, прошлой и нынешней, о браках с Кеннеди и Онассисом и о том, что «относились к Джеки совершенно по-разному, хотя менялся лишь мужчина рядом с нею». Даже когда после смерти Онассиса она осталась одна, все предположения о ее будущем могли основываться только на двух возможных моделях, то есть на предыдущих браках: «Станет ли она снова Кеннеди (только политически влиятельнее и серьезнее) или останется Онассис (вероятно, более светской и просто богатой)?». (Никому в голову не приходило, что она вернется в издательский бизнес, куда ненадолго попала сразу после колледжа, и займется тем, чем занималась много лет назад, самостоятельно.) От большинства Самых Известных Женщин на свете требовались мужество и решительность, чтобы пойти работать и стать частью обычного мира. Стайнем задавала вопрос: «Будь у нас власть Кеннеди или деньги Онассиса, многие ли среди нас нашли бы в себе силы самим делать карьеру и выбрать работу, а не влиятельность за счет мужа?»

В феврале 1978 года Джеки вернулась к издательской работе, на сей раз в Doubleday, где некогда в отделе рекламы трудилась Нэнси Таккерман, а президентом был ее старинный приятель Джон Сарджент. В Viking Джеки приобрела опыт и многому научилась, так что годы в Doubleday – с 1978-го и до самой смерти – стали вершиной ее карьеры. Писательницы из нее не вышло, но она была прекрасным редактором, работала с чужими текстами так же, как с собственной жизнью, тщательно и умно: формировала, обрезала лишнее, подбирала подходящие слова, добиваясь точности образа.

Работа редактора манила ее как приключение. «В редакторской работе, – говорила она, – мне нравится, что она обогащает знания и расширяет кругозор. Каждая книга ведет тебя по новой тропе…» Альбом «В русском стиле» привел ее вместе с Дианой Вриланд и Томом Ховингом в Москву и Санкт-Петербург; «Сады Атжé» (Atget’s Gardens), альбом фотографий французского мастера, снимавшего королевские парки и сады, напомнили о юношеском восприятии Версаля и страсти к французской истории, как и альбом «Невиданный Версаль» (Unseen Versailles). Деборы Тюрбвиль и жизнеописания Людовика XIV и Марии-Антуанетты, составленные Оливье Бернье. Книга Артемиды Купер и Энтони Бивора «Париж после освобождения. 1944–1949» (Paris After the Liberation: 1944–1949) описывала тот мир, который Джеки увидела, впервые приехав в Париж; книга «В поисках Омм Сети» (The Search for Omm Sety) Джонатана Котта, история современной английской жрицы Осириса, перекликалась с увлечением Джеки Древним Египтом (путешествуя по Нилу с Онассисом, она встречалась с Дороти Иди, сиречь Омм Сети, которая жила в глинобитной хижине в Абидосе). Со времен своей первой поездки в Индию в 1962 году Джеки любила индийское искусство, и книга Навена Патнаика «Второй рай. Жизнь индийского двора. 1590–1947» (A Second Paradise: Indian Courthe Life, 1590–1947) предоставила возможность для дальнейших изысканий, и она снова с друзьями – Кэри и Эдит Уэлч и с автором – отправилась в Индию, где посетила давних знакомых, в частности махараджу Джайпура. Джеки нравилось работать с друзьями – например, с Джорджем Плимптоном – над собранием фоторабот Тони Фрисселл и его собственной книгой о фейерверках; с Андре Превеном и с Джоном Поуп-Хеннесси над их автобиографиями; с Дианой Вриланд над альбомом «Аллюр» (Allure). Джеки уговорила Рудольфа Нуреева написать предисловие к сборнику сказок Пушкина, а балерину Гелси Киркланд – поведать противоречивую историю ее жизни. «Предоставив мне возможность написать автобиографию, – вспоминала Киркланд, – Джеки помогла мне разобраться в собственной жизни и карьере». Со старым другом Марком Рибу она работала над «Небесной столицей» (The Capital of Heaven). Она присоединилась к Рибу в Китае, в качестве ассистентки, когда он вел фотосъемки в Пекинском университете. Целый день она ходила по университету никем не узнанная, что было для нее редкостным удовольствием.

Старые друзья и те считали, что работа с Джеки открыла им доселе неизвестную ее сторону. «Я знал Джеки много лет, – вспоминал Марк Рибу, – но только во время совместной работы начал узнавать ее по-настоящему. Теперь мы были сообщниками и имели одну цель – успех книги. Мало-помалу за внешним блеском я обнаружил необыкновенную серьезность и удивительную силу воли. С умом и увлеченностью она добивалась высочайшего качества».

Хотя никогда не работала в офисе полную неделю, Джеки массу времени тратила на авторов, даже за пределами издательства. Работая с Луи Окинклоссом над «Фальшивой зарей» (False Dawn, 1984), серией биографических эссе о женщинах XVII столетия, Джеки взяла рукопись с собой на Мартас-Винъярд и работала сутки напролет. А затем направила Окинклоссу семь страниц критических замечаний и изложила общее впечатление от книги:

Я всегда считала Генриетту Английскую одной из самых очаровательных женщин, когда-либо ступавших по нашей планете. Нельзя ли написать о ней побольше?.. Быть может, Елизавета Богемская и не была красавицей, но стихотворение, которое ей посвятил Генри Вуттон, одно из самых красивых поэтических произведений, когда-либо написанных о женщинах… Моя любимая глава – «Великая мадемуазель»… Я, как наяву, вижу и слышу этих людей, чувствую холод, когда она сидит у костра с Лозеном, угадываю шум и суету на валах, вижу ее большой красный нос и неуклюжую походку… Мне хочется, чтобы каждая глава была маленьким романом, чтобы я могла побольше узнать обо всех этих людях, представить их себе в привычном их окружении…

Луи Окинклосс писал: «Разве отсюда не видно, почему Джеки была для авторов идеальным редактором? Где теперь найдешь такую в мире огромных издательств?» Даже незадолго до смерти она вкладывала всю душу в книги, над которыми работала. Энтони Бивор вспоминал о работе над книгой «Париж после освобождения», написанной в соавторстве с женой: «Поразительно, как она уловила, что именно необходимо в последней главе. Помню, она сказала, что надо по нарастающей свести воедино все три темы, и была совершенно права…»

Стивен Рубин, президент издательства, работавший вместе с Джеки в 1990–1994 годах, вспоминал, что она прекрасно умела действовать в команде, но, «когда проект был лично ее, да еще и вызывал у нее живейший интерес, она выверяла все до мелочей, вникала во все аспекты работы над рукописью вплоть до переговоров с агентами. При ее уме она прекрасно отдавала себе отчет, что знает отнюдь не все, и, если что-то ее настораживало, шла прямо ко мне с вопросом, можно ли так сделать или нельзя. Она никогда не соглашалась просто так, и порой у нас внезапно разгорались бурные споры о контрактах. Когда рукопись была готова, Джеки занималась графиком ее движения, техническим оформлением, макетом и суперобложкой, а если книга целиком была ее детищем, то и в презентации участвовала. Она не любила презентации, но, как солдат, приходила первой и уходила последней. Как и полагается хорошему редактору, она превосходно ладила со всеми своими авторами, вела себя как наседка, которая много кудахчет, чтобы, когда надо, защитить авторов…».

Однако Джеки была вполне практична, когда речь шла о финансовой целесообразности проекта. Стив Рубин писал, что «сперва пришел в ужас, когда начал с ней работать, поскольку дела у издательства тогда обстояли не блестяще. Можно ли позволять ей делать книги, на которых мы понесем убытки? Но мы быстро сработались… Если Джеки покупала что-то, в чем я не очень разбирался, то с финансовой точки зрения покупка была наверняка оправданна. А если нет, мы обсуждали потенциальную покупку, и Джеки иной раз отказывалась от проекта…».

По словам Рубина, в офисе было важно вести себя с Джеки обычным образом: «Единственный способ построить взаимоотношения с Джеки – вести себя с ней как со всеми. Начнешь обращаться с нею как с Жаклин Онассис – и в ту же секунду возникнет стена, через которую уже не пробиться… Так что первым делом предстояло усвоить, что эта женщина действительно сама делает ксерокопии, и наливает себе кофе, и сидит на всех скучных совещаниях… Как только ты это осознавал, дальше все шло отлично, поскольку Джеки всегда могла рассказать что-нибудь интересное, небанальное, свежее…»

Рубина забавляло, как она поступает, если ее присутствие вызывает бурную реакцию: «Было весело садиться вместе с ней в лифт и смотреть, что происходит, причем Джеки в замкнутом пространстве, конечно, вела себя как лошадь в шорах, просто не обращала внимания… Однажды я заметил, как она вышла из здания, и решил пойти следом, посмотреть, что будет. И увидел, как она стала невидимкой: замоталась платком и надела темные очки…»

Как говорил Рубин, Джеки была «превосходным товарищем»: «Она часто обращалась к ним [другим редакторам] за помощью, просила прочесть корректуру и проч. В некоторых вещах она была очень неуверенной, спрашивала совета. Коллеги охотно шли ей навстречу, но и сами нередко просили помочь. И она была превосходным товарищем, всегда делала то, о чем ее просили, всегда отвечала на звонки, если находилась не в офисе».

В свою очередь, персонал издательства защищал Джеки. Рубин вспоминал: «Главное было – убрать ее подальше от людских глаз, поэтому ей достался самый дальний и унылый кабинет с ужасным металлическим столом… У нас была огромная проблема с охраной, поскольку любой мог подняться на лифте и сказать, что хочет видеть Жаклин Онассис. Вы не представляете себе, какие психи могут заявиться. Но у нас работала замечательная женщина-администратор, которая умела разбираться с такими проблемами, чудесная афроамериканка по имени Эмма Болтон, она очень любила Джеки, и Джеки отвечала ей тем же. Эмма оберегала Джеки». Кроме того, в Doubleday существовал неписаный закон не обсуждать Джеки.

Как в издательстве, так и дома важную роль в гладком течении жизни Джеки играла Нэнси Таккерман, защищавшая ее от нежелательных элементов внешнего мира. Пока Джеки была замужем за Онассисом, Нэнси работала в отделе по связям с общественностью в его авиакомпании. (Именно по ее заказу Пьер Карден разработал униформу для стюардесс, вот только ни она, ни Карден не подумали, как гречанки будут выглядеть в шикарных блузках без рукавов. Когда они тянулись к багажным полкам, все пассажиры видели их волосатые подмышки. Усилия Нэнси преподать им основы этикета оказались безрезультатны.) Но все звонки Джеки или детям непременно проходили через Нэнси.

Теперь она по утрам работала в Doubleday, а после обеда занималась делами Джеки, и такое положение всех устраивало. По словам одного из коллег, «она помогала Джеки с рекламой и прекрасно умела с ней ладить». В издательстве она занимала кабинетик рядом с Джеки. Скотт Мойерс, помощник Джеки, вспоминал: «Джеки либо сама заходила к Нэнси, либо звала ее к себе. Обстановка была на редкость теплая… ведь ты работал рядом с двумя добрыми подругами, которые вместе росли, которым хорошо друг с дружкой, а потому мы постоянно смеялись, веселились, шутили».

На уловки посторонних Нэнси Таккерман не поддавалась. «Были такие, что пытались зазвать Нэнси куда-нибудь, – вспоминал один из коллег, – мол, подпоим ее виски и “расколем”. Только вытянуть из нее им ничего не удавалось. Нэнси лишнего не говорила, всегда держала язык на привязи… Очень вежливая, но твердая, жесткая. Думаю, когда всю жизнь оберегаешь Жаклин Онассис, это неизбежно, иначе ты уже не можешь…»

За четыре года работы в издательстве Doubleday Джеки начала обрастать собственной командой. Много лет с ней работал старший редактор Шай Эрхарт. Как сказал кто-то из команды, Шай делал для нее кой-какую «грязную работу»: «утрясал детали контрактов, представлял книги на совещаниях по маркетингу и сбыту, писал аннотации для торговых агентов, а она [Джеки] занималась интересными делами – покупала права и редактировала книги». Позднее она работала с еще одним помощником, Брюсом Трейси, а Скотт Мойерс и вовсе работал почти исключительно на нее. Это была его первая работа: «Я пришел в издательство сразу после школы, занимался ее документами, просматривал почту, отвечал на звонки. Проработал я у нее три года, вправду волшебное время. Она обладала невероятной позитивной энергией, потрясающая женщина с невероятно католическим вкусом, и мне открылась вся гамма ее интересов в тех книгах, над которыми она трудилась, – ее французская история, ее русская история, балет, архитектура, изобразительное искусство в целом, диапазон ее интересов был очень широк».

Джеки, рассказывал Скотт, очень не хотела, чтобы в ней видели этакую декоративную фигуру, и последовательно напрягала свою энергию. «Она стремилась приносить пользу и относилась к издательству весьма лояльно, потому-то, когда Стив [Рубин] и его предшественники уговаривали ее написать какой-либо знаменитости, она писала по необходимости, а не по собственной инициативе». Люди охотно преувеличивали характер отношений Джеки с ее главными знаменитыми авторами. Мойерса, отвечавшего на звонки и записывавшего все сообщения, подобные заявления возмущают: «Чтобы Майкл Джексон звонил, попав в неприятности, – да не было такого. Шай Эрхарт провел с Майклом Джексоном куда больше времени, чем Джеки». Первая книга Джексона, вышедшая под надзором Джеки, – «Лунная походка» (Moonwalk) – стала огромным коммерческим успехом. Его второй книгой, «Танцуя мечту» (Dancing the Dream), Джеки «заниматься не захотела, с ней от начала и до конца работал Шай. В ту пору причуды Джексона уже дали себя знать». И еще: «Что Джеки якобы звонила Камилле Паркер-Боулз и предлагала ей два миллиона долларов за ее книгу, – это чистейшая чепуха, выдумки. Случись такое, я бы знал, но этого просто не было».

Одной из самых больших удач Джеки стала покупка для издательства прав на публикацию в США нобелевского лауреата, египетского писателя Нагиба Махфуза. Она читала его произведения по-французски. Кроме того, она заново открыла чернокожую писательницу Дороти Уэст, старейшую из живых участников Гарлемского ренессанса. Уэст было под девяносто, когда Джеки познакомилась с ней на Мартас-Винъярде. Уэст поселилась на Мартас-Винъярде в доме престарелых, построенном богатыми чернокожими бостонцами, и вела колонку в Vineyard Gazette, которую читала и Джеки. В 1950-х годах Уэст заключила контракт на роман, но так его и не закончила; в начале 1990-х ее друг-адвокат посоветовал завершить начатое. Скотт Мойерс рассказывал: «Просто потому, что Джеки была знаменита и жила на Мартас-Винъярде, а о других редакторах, кроме нее, Уэст не слыхала, она послала ей первые шестьдесят страниц и краткое содержание нового романа, а также экземпляр первого. Отправила почтой в Doubleday. Я вскрыл бандероль, а там – второй роман этой исторической фигуры, после сорока лет молчания… Но в процессе работы у Дороти возникали проблемы, так что Джеки летом ездила глянуть, как идут дела. Если бы не ее еженедельные визиты, Уэст не закончила бы книгу, а так “Свадьба” (The Wedding) стала классикой…»

График у Джеки менялся редко: она приезжала утром по вторникам, средам и четвергам, обедала прямо на рабочем месте морковкой, сельдереем и сандвичами, которые приносила из дома. «Я всегда разговаривал с ней по понедельникам и пятницам, – вспоминал Мойерс, – отправлял ей бумаги с курьером домой, когда она работала дома. Она не слишком заботилась о том, что на ней надето. Если предстояла встреча или что-нибудь в этом роде, надевала деловой костюм, причем один и тот же много раз подряд: черная брючная пара и белая шелковая блузка в полоску… Больше всего мне запомнился ее невероятный энтузиазм, то, с каким жаром она охотилась за книгами, как впервые брала готовую книгу в руки. Когда все получалось, она смеялась, звонко, как девчонка, и потирала руки. В ней не было ни малейшего жеманства, только естественность. Джеки ползала на коленях, раскладывала фотографии, чтобы их рассмотреть, и никого не стеснялась…»

Брюс Трейси, старший редактор из «штурмовой группы Онассис» (по выражению Стива Рубина), который работал с Джеки над иллюстрированными изданиями, подчеркивал: «Очень важно, что она работала по-настоящему профессионально… Мне кажется, многие думали, это была синекура, а всю работу за нее делали другие, но это далеко не так. Каждая книга, которую она редактировала и издавала, от корки до корки была ее детищем… Ей действительно нравился сам процесс работы над книгой, она по-матерински опекала своих коллег, а если мы работали над каким-то важным проектом и не разбирались в предмете, для нее было чрезвычайно важно, чтобы мы учились. И я бесконечно благодарен ей, потому что такая работа сводила меня с людьми и замыслами, я имею в виду не только заметных личностей, каких она привлекала, я говорю о ее искренней увлеченности делом».

Кроме того, Трейси вспоминал, что Джеки всегда сама звонила по телефону, всегда сама встречала посетителей, никогда не перепоручала это помощникам, как поступают в Штатах многие важные шишки.

Джеки часто упрекали, что она не использовала свое огромное политическое и общественное влияние на поприще благотворительности. Бесконечные комитеты и благотворительные акции, в которых участвовали богатые нью-йоркские дамы, были не для нее. Однако она прекрасно сознавала, что ее влияние куда действеннее, если пускать его в ход бережливо. Не обладая «общественной совестью», она предоставляла другим решать мировые проблемы. Занималась тем, что ее интересовало, а это было связано исключительно с Нью-Йорком. Единственной общественно-благотворительной организацией, в деятельности которой она долгое время участвовала, был бруклинский центр Бедфорд-Стайвесант, учрежденный Бобби Кеннеди и по этой причине пользовавшийся ее поддержкой. Этот район Центрального Бруклина с населением 450 тысяч человек (из них 84 процента – чернокожие, 12 процентов – пуэрториканцы) был крупнейшим цветным гетто после чикагского Саутсайда, по отзывам современников, куда более депрессивным, чем Гарлем. 4 февраля 1966 года Бобби встретился там с лидерами местной негритянской общины и ощутил всю силу их гнева. В результате было принято решение о сотрудничестве общины, которая будет предлагать свои программы, и представителей деловых кругов, которые будут привлекать инвестиции и оказывать помощь в администрировании. Идея заключалась в самопомощи, без привлечения федеральных денег (хотя фонды первоначально выделило правительство). К 1978 году центр, как выразился один из экспертов, добился «скромных успехов, каковые в контексте стольких неудач можно считать значительными»; он существует до сих пор, под несколько иным названием, в совет директоров входят Этель Кеннеди и ее сын Роберт-младший, оба они регулярно присутствуют на совещаниях.

Джеки сотрудничала с отделом искусств, где ее прежде всего интересовала мастерская, изготовлявшая ткани ручной работы; эту мастерскую, основанную в 1969 году, нередко называли «детищем Джеки Онассис». Мастерская стала частью большого проекта, когда Джеки нашла для местных ремесленников возможность зарабатывать деньги. Вдохновением стала Африка с ее яркими красками и самобытными узорами. Джеки использовала эти ткани в оформлении своей нью-йоркской гостиной и пригласила фотографа из известного журнала по дизайну интерьеров, после чего в ноябре 1971-го снимки появились в журнале вместе со статьей «Сила искусства. Ткани Бедфорд-Стайвесанта».

В 1974-м в Бруклинском музее состоялась выставка текстиля с показом дизайнерской одежды Полины Триже. 29 ноября Джеки устроила выставку в Метрополитен-музее. При этом она старалась не наступать на пятки Этель Кеннеди и попросила одного из кураторов выставки, чтобы Этель приехала первой и была встречена как можно торжественнее, ведь в конечном счете идея центра принадлежала Бобби. Сама Джеки сидела дома и ждала звонка, чтобы приехать в музей после триумфального появления Этель. План был довольно сложный, но, как сказала Джеки, нужно было учесть все нюансы.

«Если отрывать людей от того, что подпитывает их духовно, что-то внутри у них умирает, – говорила Джеки в 1984 году. – Будущее Нью-Йорка туманно, если пропадут ориентиры, значимые для его жителей, их детей и внуков». Она яростно боролась за «свой город», за Центральный Манхэттен, который знала и любила всю жизнь. Ее обвиняли в элитарности, и вполне справедливо, поскольку она сосредоточивалась на нескольких квадратных километрах, которые и были ее миром. Возможно, величайшим ее достижением стала кампания за прекращение строительства пятидесятидевятиэтажного здания над вокзалом Гранд-Сентрал. Старый вокзал Пенсильвания-Стейшн успели снести.

В 1975 году, прочитав об угрозе зданию Гранд-Сентрал, Джеки присоединилась к группе активистов Муниципального художественного общества (МХО), которое в 1960-х безуспешно пыталось отстоять Пенсильвания-Стейшн. С ее помощью были созданы Градостроительно-плановая комиссия и Комиссия по охране памятников. По мнению общественности, решающую роль в сражениях 1970-х за Гранд-Сентрал сыграла именно Джеки. В феврале она написала страстно-красноречивое письмо мэру Абрахаму Биму, убеждая его передумать: «Не жестоко ли обрекать наш город на медленную смерть, лишая его памятников, которыми мы гордимся, ведь в конце концов не останется следа от его истории и красоты, способных вдохновить наших детей? Если они не найдут вдохновения в прошлом нашего города, то где найдут силы бороться за его будущее?»

В 1978-м, через три года после того, как к ним присоединилась Джеки, МХО выиграло двадцатилетнюю войну: по решению Верховного суда Гранд-Сентрал получил статус исторического памятника; и, как пишет советник Джеки по вопросам охраны муниципальных памятников Фредерик Пейперт, победа в Верховном суде не состоялась бы без участия Джеки.

Для самой Джеки битва за Гранд-Сентрал стала продолжением битвы за площадь Лафайет и сохранение исторических зданий Вашингтона, которую они с мужем вели в 1960-х годах. Вместе со знаменитым архитектором Филипом Джонсоном она возглавила кампанию по спасению Левер-Хауса, двадцатичетырехэтажного здания из голубого стекла на Парк-авеню, построенного тридцать один год назад, – застройщики намеревались возвести на его месте сорокаэтажную башню. Она сумела заручиться мощной поддержкой мэра Коха и лично нью-йоркского инспектора Харрисона Дж. Голдина, чьи голоса могли оказаться решающими для присвоения зданию статуса памятника… Позднее мэр говорил, что «склонялся» именно к такой позиции.

Одно из самых ожесточенных сражений тех лет за сохранение памятников, в котором Джеки и ее друзья Фредерик Пейперт и Брендан Гилл участвовали на стороне МХО, произошло по поводу церкви Святого Варфоломея и приходского дома на углу Парк-авеню и 50-й улицы; церковные инстанции предлагали снести приходский дом и возвести на его месте сорокасемиэтажный небоскреб из стекла и бетона, уничтожив архитектурную гармонию всего квартала. Как обычно, подоплекой были деньги. Церковь привлекла католических, протестантских и еврейских лидеров в поддержку своего плана, который якобы давал средства помочь беднякам. План отвергли, когда Джеки, «тщательно выбирающая проблемы, которые требуют вмешательства, и безусловно имеющая влияние на общественное мнение», выступила на стороне оппонентов. Настоятель церкви пригласил ее и Фредерика Пейперта на чай, рассчитывая перетянуть ее в свой лагерь. По словам Пейперта, она не уступила ни на йоту. Тогда священник в следующей воскресной проповеди обрушился на нее с нападками: «Что она знает о людях, каким служит церковь?» и пр. Последовал судебный иск, и МХО выиграло дело. В 1987-м Джеки опять-таки выиграла битву по поводу «нью-йоркского горизонта», на сей раз заставив проектировщика Морта Зукермана уменьшить этажность построек, запланированных на площади Коламбус-сёркл. «Они крадут у нас небо», – заявила она.

Таких битв за сохранение культурного наследия было много. Аштон Хокинс, работавший с Джеки в МХО начиная с середины 1980-х, вспоминал: «Мне кажется, она вправду была замечательной патриоткой Нью-Йорка, вправду считала Нью-Йорк своим домом, здесь чувствовала себя вполне собой. И хотя ей нравилось уезжать на уик-энды поохотиться и отдохнуть, центром ее жизни оставался Нью-Йорк; она любила этот город, наслаждалась им, не боялась его, умела с ним обращаться и много для него сделала… Мне кажется, Джеки четко расставила все свои приоритеты: ей нравились Театр балета, МХО, 42-я улица, Институт костюма, а от других мест она держалась на расстоянии, появлялась там разве что по случаю событий, связанных с Кеннеди, куда не могла не пойти».

Но Джеки наслаждалась своей профессиональной независимостью еще и потому, что в ее жизни появился новый мужчина, третий из ее «главных мужчин» – Морис Темпелсман.

23

Матриарх

Она необычайно выросла как личность и все больше становилась собой. И в ней было все больше человечности. Мне кажется, с годами она, пожалуй, начала немного стыдиться, что бывала нелюбезна с окружающими.

Эдит Уэлч

9 сентября 1979 года в Лозанне скончался старый друг Джеки Андре Мейер; даже на смертном одре он не переставал беспокоиться о ней. «Последнее, что он сказал Джанни Аньелли: “Позаботься о Джеки”, – вспоминал один из друзей Аньелли. – Умирая, он тревожился о женщине, у которой были миллионы… Андре Мейер, жесткий, беспощадный глава банка Lazard Frères, на смертном одре только и говорил что о Джеки». После панихиды Джеки несколько кварталов прошла пешком с Росом Гилпатриком. «Джеки, – рассказывал он, – была очень печальна. Ей казалось, никто и никогда не займет в ее жизни место Андре». Однако Морис Темпелсман сумеет позаботиться о Джеки не только в финансовом плане, существенно приумножив капитал, доставшийся ей от Онассиса, но и в эмоциональном, обеспечив ей любовь и постоянство, каких она прежде не знала.

Морис Темпелсман был ровесником Джеки. Он родился 26 августа 1929 года в бельгийском Антверпене в семье ортодоксальных евреев, Леона и Элен. Первые годы жизни Морис и его младшая сестра Рашель провели в еврейском квартале этого портового города, где у отца был бизнес (он занимался импортом). Как и соседи, дома Темпелсманы говорили на идише. Во время Второй мировой войны семья бежала от нацистов и поселилась в манхэттенском Аппер-Ист-Сайде, где жила в тесном кругу беженской общины. Морис женился на тамошней девушке, Лилли Бухольц, которая была на два года старше его, и у них родились трое детей – Рена, Леон и Марси. Морис, так и не получивший высшего образования, стал работать в отцовской фирме Leon Tempelsman and Son, Inc., и оказался весьма дальновидным коммерсантом. В 1950-м он создал для себя новую нишу, убедив правительство США делать запасы африканских алмазов для военных и промышленных нужд и выступая при этом в роли посредника. В 1957-м двадцатисемилетний Морис вместе со своим юристом Эдлаем Стивенсоном отправился в Африку, где завязал множество контактов – от лидера АНК Оливера Тамбо до Жозефа Мобуту, впоследствии печально знаменитого диктатора Заира. Он владеет долей алмазной трубки в Гане и фабрикой по огранке алмазов в Ботсване. По мнению авторитетных источников, Темпелсман «очень крупная фигура» в Африке, из тех, кто «прилетает на барбекю к президенту Намибии».

Ныне старший партнер в семейном бизнесе (его отец умер в 1955-м) и главный управляющий компанией Lazare Kaplan International, одной из старейших алмазных фирм США, Темпелсман принадлежит к числу тех ста шестидесяти лиц, которые вправе десять раз в год напрямую закупать алмазы у могущественного картеля De Beers. Бывший председатель Африканско-американского института (Нью-Йорк) и постоянный щедрый спонсор демократов, он имеет большое влияние и в Вашингтоне, где проявил недюжинную активность, когда в 1988 году было выдвинуто предложение об эмбарго на южноафриканские алмазы, угрожавшее его бизнесу.

Именно Африка познакомила его и Джеки. В конце 1950-х, когда сенатор Джек Кеннеди захотел встретиться с представителями южноафриканских алмазодобытчиков, Темпелсман организовал для него встречу и при Кеннеди не раз бывал в Белом доме, но с Джеки сблизился уже после смерти Онассиса.

К концу 1970-х пару регулярно видели вместе в опере и на благотворительных мероприятиях, но о романе стало известно лишь в середине 1980-х. Что ни говори, Темпелсман был женат, хотя Джеки это не волновало. Он выглядел старше своих лет, не отличался внешней привлекательностью, да и не был известен широкой общественности – все это позволило держать роман в тайне. Когда же об их отношениях стало известно, скандала в прессе, какого можно бы ожидать, не последовало – благодаря высокому статусу Джеки в Нью-Йорке.

В 1982 году Морис наконец расстался с женой и переехал сначала в отель Stanhope поблизости от дома Джеки, а затем и в ее квартиру. Официально Морис и Лилли так и не развелись, но Лилли дала ему так называемый «гет» (еврейский развод), супруги расстались вполне по-доброму, и Морис тесно общается с детьми и с шестью внуками. Название его яхты «Релемар» составлено из первых слогов имен его детей. Леон окончил Гарвардскую школу бизнеса и работает президентом в компании отца, а Марси – дизайнер ювелирных украшений для их фирмы. Дети Темпелсмана подружились с Джеки и ее детьми, навещая их летом на Мартас-Винъярде. Дочь Мориса Рена говорила, что для ее детей Джеки «была как бабушка».

Кое-кого из друзей Джеки известие о ее романе с Морисом удивило. Вот дневниковая запись от 28 апреля 1986 года, сделанная Мариеттой Три, на которую Морис поначалу не произвел впечатления: «Очень интересный обед с Морисом Темпелсманом. Он сейчас лучший друг Джеки Онассис. Весьма надежный человек, а именно это качество Джеки ценит в мужчинах, ведь надежность она видела так редко…»

Ли, когда ее спросили, что общего видит Джеки между этими тремя мужчинами – Кеннеди, Онассисом и Темпелсманом, коротко ответила: «Успех…»

«Очень приятный человек, – говорила одна из английских подруг Джеки. – Спокойный, серьезный коммерсант, торгующий алмазами. Привлекает тем, что я бы назвала уютной непринужденностью. С ним легко. Он прекрасно воспитан. Не в пример Онассису… Мягкий и воспитанный. Не скучный, но и не искрометный…»

Эйлин Меле считала, что «Морис самый приятный из мужчин Джеки».

Но мнение Меле разделяли не все. Старая приятельница Джона не могла взять в толк, что́ Джеки нашла в Морисе: «По-моему, он просто урод. Я знаю, в Нью-Йорке есть клуб его фанатов, но поговорите с южноафриканцами, и вы поймете, о чем я. Я просто диву даюсь. Для меня он отнюдь не самый физически привлекательный мужчина в мире. Я еще могла понять, что Онассис своего рода секс-символ, но этот малый мне таковым не кажется. В брильянтах он разбирается, надо полагать. Впрочем, Джеки выглядит счастливой, и за одно это можно сказать ему спасибо». Билл Уолтон тоже был одним из недругов: «Билл терпеть не мог Мориса, невзлюбил его до такой степени, что говорил: “На этой неделе повидаюсь с Джеки, потому что он в отъезде”. По имени Билл никогда его не называл, наверное, оттого, что любил бывать у Джеки, а Мориса воспринимал как помеху. Вдобавок Билл считал Мориса ревнивым и агрессивным, поскольку он вторгся в жизнь Джеки. По-моему, у Билла и Мориса не было ничего общего, и Биллу было совершенно неинтересно все то, о чем говорил Морис».

А вот одна из подруг Джеки высказалась так: «Не думаю, что в основе их отношений лежал секс. У них просто было много общего. Оба говорили по-французски и вместе читали стихи. У них были необычные, неземные, высокие отношения. По-моему, они очень любили друг друга, и он давал ей хорошие советы. Морис – умница, буквально все вызывает у него философские замечания. К тому же он на любую проблему смотрит в перспективе. По натуре он политик, и, если мне хотелось обсудить с ним злободневные события, он говорил о них в контексте будущего. Ему нравится быть веселым. Я говорю “ему нравится”, потому что так и не поняла, какой он на самом деле. Всегда улыбается, слегка лукаво и насмешливо, но, по-моему, не вполне естественно. Играет, наверное, чтобы угодить Джеки, ведь она любит подразнить людей, и он, пожалуй, перенял эту манеру».

Сначала Темпелсман чувствовал себя в кругу ее друзей не очень уверенно. Ее подруга вспоминала: «Впервые я встретила Мориса на рождественской вечеринке у Джеки. Потом человек двенадцать-пятнадцать остались на ужин, сидели вокруг кофейного стола в библиотеке, и я расспрашивала Джеки про дом на Мартас-Винъярде, но каждый раз отвечал Морис. Вот тогда-то Каролина довольно-таки ехидно заметила: “Встреча года! Пара года!” Но, по-моему, все дело было в неуверенности Мориса, ведь он теперь жил у Джеки и оказался как бы выставлен напоказ. Потому и говорил без умолку и отвечал на все вопросы – и про Мартас-Винъярд, и про птиц, и про лебедей… Но со временем он освоился, стал чувствовать себя весьма уверенно. Помню, как-то раз я спросила его: “Почему вы не женитесь на Джеки? Почему не разведетесь и не женитесь на ней?” А Морис ответил: “Я не из тех, кто женится”». На вопрос, хотела ли Джеки выйти за него, та же дама ответила: «Пожалуй, нет. Мне кажется, он дал ей возможность чувствовать себя совершенно независимой и при этом иметь мужчину в доме. К тому же он бизнесмен, ей такие нравились…»

«Морис вел себя как вельможа, – вспоминал еще один из друзей. – Он держался в ее квартире по-хозяйски, но по-настоящему любил Джеки. Как большинство евреев – из них получаются превосходные мужья, – он не бросил ее, когда она заболела. Нэнси говорила мне: “Ты можешь себе представить, чтобы Аристотель Онассис или Джек Кеннеди сказал: “Дорогая, пора принять таблетки?” А Морис об этом заботился. У них были прекрасные отношения. Он опекал Джеки, и было очень-очень трогательно наблюдать за ними».

Антония Фрейзер дружила с Джеки и после того, как вышла за Гарольда Пинтера, и Пинтеры часто ужинали с Джеки и Морисом: «Я считаю, Морис с его надежностью, верностью и умением приумножить ее деньги был для нее идеальной парой. Когда мы ужинали в ее очаровательной квартире, все было чудесно – тихо, спокойно, с улицы в гостиную долетал негромкий рокот машин. Знаете, даже я, гостья, чувствовала, как меня там опекают. Наверное, она именно этого и хотела».

Джеки поддерживала уверенность Темпелсмана, делая на публике вид, что во всем полагается на него. Эдна О’Брайен вспоминала: «Джеки делала все, чтобы Морис чувствовал себя главным. Однажды за ужином собралось множество народу, в том числе некий важный дипломат, и Джеки действительно постаралась показать, что Морис здесь хозяин, хотя все происходило в ее доме». Другие друзья отмечали, что Джеки нравилось изображать при нем маленькую девочку, которая шутит и ждет от него одобрения, словно «красуется перед папой». Впервые в жизни рядом с Джеки был мужчина, на которого она могла положиться и для которого была абсолютно и навеки номером один. Виви Стоукс Креспи говорила: «Джеки обожала Мориса, он принес ей душевное умиротворение».

По словам Теда Соренсена, Темпелсман сумел подружиться и с детьми Джеки. Когда он вошел в ее жизнь, Джон-младший и Каролина уже строили собственную жизнь. «Лично я сказал бы, что она хотела для своих детей независимости, – вспоминал Рейнальдо Эррера. – Хотела, чтобы они ни от кого не зависели, не искали опоры в семье, будь то в Кеннеди или Окинклоссах. Она желала им независимости и свободы, той свободы, какой сама не имела, – свободы выбора».

По словам Карен Лернер, «она [Джеки] искренне чувствовала, что отпускает их в полет, она так и говорила о Каролине: “Пусть отращивает собственные крылья. У нее впереди своя жизнь, пусть учится летать…”»

«Как семья мы необычайно близки друг к другу, – говорил Джон Кеннеди-младший. – Мама никогда не командовала ни мной, ни сестрой. Наверное, как раз поэтому мы все так близки и жили относительно нормальной жизнью. Она не Кеннеди и оттого могла четко видеть и опасности, и плюсы. С одной стороны, она старалась, чтобы мы сохранили живую память об отце. Но никогда не превращала отца и его жизнь в культ, который бы ущемил нашу собственную жизнь. Какие бы решения ни принимали мы с Каролиной, она всегда их поддерживала, при условии, что выбор сделан серьезно и осознанно».

«Многие считают, что она [Джеки] не любила семью Кеннеди, – вспоминал Эррера. – Это неправда. Она не только тесно общалась с ними, но была к ним предельно лояльна. Не нравилось ей то, как они воспитывают детей. Совершенно не нравилось. Она считала, что это никуда не годится. Считала, что дети заброшены, не получают внимания, зато их осыпают деньгами и привилегиями, от чего она своих детей ограждала… Она обращалась с Каролиной как с обычным ребенком, и с Джоном тоже. Хотя очень любила его… он ведь такой красивый. Самая интересная, разумеется, Каролина, вдобавок похожа на нее. В точности похожа – и личностью, и интеллектом. Джон пошел больше в Кеннеди, а Каролина целиком и полностью мамина дочка. Как-то я спросил ее: “Почему ты не хочешь баллотироваться на государственный пост? Наверняка пройдешь”. О нет, она боится. Боится».

Джеки могла по праву гордиться своими детьми. В 1980-м Каролина закончила в Гарварде Радклиффский колледж по специальности «изобразительное искусство» и устроилась работать в отдел кино и телевидения Метрополитен-музея, который позднее возглавила. В Гарварде она два с половиной года встречалась с молодым писателем Томом Карни, в 1980-м они расстались, он женился на другой. С 1981 года Каролина начала встречаться с Эдвином Артуром Шлоссбергом, высоким седеющим интеллектуалом на тринадцать лет старше ее. Друзья описывают Шлоссберга как «человека эпохи Возрождения, художника, поэта, дизайнера, ученого и свободного мыслителя, разностороннего интеллектуала, дружившего с нью-йоркской культурной элитой». В круг «культурной элиты» можно включить и Джорджа Плимптона, который знал Каролину с детства, когда помогал ей устраивать на пляже «пиратские вечеринки» и был почетным гостем на ее днях рождения. Плимптон называл Каролину «удивительным созданием»: «Когда ей было семь или восемь, мы, лежа на полу, вели на удивление взрослые разговоры. Было восхитительно говорить с таким юным человечком, обладающим огромной фантазией».

Один из друзей дошлоссберговского периода говорил: «Каролина невероятно веселая, у нее потрясающее чувство юмора, и она мастерица поострословить. Очень веселая, ироничная девушка, с таким же черным юмором, как у Джеки. С ней всегда ужасно весело».

Как и мать, Каролина была застенчива и тоже несла на себе груз известности, стараясь жить собственной жизнью и охранять личное пространство. И опять же как мать, она пыталась найти того, кто заменит ей рано утраченного отца. Разница в возрасте между нею и Шлоссбергом почти такая, как между ее родителями. Подобно Джеки, в Шлоссберге ее привлекли блестящий ум и самоуверенность. Шлоссберг в известном смысле походил на Джека тем, что не имел «постоянной работы» и не испытывал нужды в деньгах. Он был из богатой семьи текстильных фабрикантов, владевшей домом на Парк-авеню, да и сам имел недвижимость. Единственной помехой могла стать религия – Каролина была из семьи ирландских католиков, а Шлоссберги практиковали иудаизм.

Но в конце концов семьи не стали препятствовать браку, и 19 июля 1986 года Каролина стала миссис Эдвин Шлоссберг; поженились они в католической церкви, без пышной церковной церемонии, однако это была «американская королевская свадьба», которую сравнивали с бракосочетанием британского принца Эндрю и Сары Фергюсон, состоявшимся в том же месяце. Как отмечал Newsweek, с тех пор как отец Каролины занимал Белый дом, сменилось уже полдюжины «первых дочерей», но Каролина «остается американской принцессой». Возле церкви собралось сотни две репортеров и фотографов и не меньше тысячи зрителей. Они так шумели, что Каролине, которую вел к алтарю дядя Тедди Кеннеди, пришлось шикнуть и приложить палец к губам. Близкая подруга и кузина Каролины, Мария Шрайвер, которая в апреле вышла за Арнольда Шварценеггера, была главной подружкой невесты; Джон-младший выступал в роли шафера.

Платье у невесты было от Каролины Эрреры, с 1982 года любимого кутюрье Джеки.

«Это было потрясающе, поскольку Джеки доверилась мне целиком и полностью, – вспоминала Эррера. – Сказала, чтобы мы с Каролиной сами решили, чего она хочет; она [Джеки] вмешиваться не станет, памятуя о собственной свадьбе, когда мать навязала ей платье, которое самой Джеки совершенно не нравилось. В конце концов Джеки впервые увидела платье за два дня до свадьбы, когда его доставили в Хайаннис.

Все это время мы с ней общались по телефону. “Я сделала примерку, выглядит замечательно”, – докладывала я. “Она счастлива?” – обычно спрашивала Джеки. “Да, очень”, – отвечала я. “Она довольна платьем?” – “Еще как!” – “Ну и отлично, это главное”. Вот такая она была. И знаете, Каролине хотелось устроить свадьбу по-своему, с французскими приглашениями, и Джеки была в полном восторге. А парни хотели надеть белые брюки и блейзеры, но она и тут не возражала: “Пусть, раз им так нравится!”»

Друзья жениха и сам жених в самом деле были одеты нетрадиционно; костюмы разработал друг Эда Шлоссберга, чернокожий дизайнер Уилли Смит, в соавторстве с самим Шлоссбергом, добиваясь «утонченного и вместе с тем веселого, живого» эффекта. Жених в «нетрадиционном темно-синем полотняном костюме, по моде просторном», шаферы – в фиолетовых полотняных блейзерах, белых полотняных брюках и розовых галстуках.

Каролинину свадьбу мастерски подготовил и спланировал друг Джеки Джордж Трешер, специалист номер один по сбору средств и организации благотворительных балов. Роберт Изабелл занимался цветами, а на лужайке перед домом Роуз Кеннеди Роберт Стэн устроил чудесный белый навес над круглым танцполом, подвесив под потолком огромный шар, полный тысяч цветов. Шон Дрисколл, владелец шикарной нью-йоркской ресторанной фирмы Glorious Food, обеспечил угощение; меню он составлял, консультируясь с Джеки, которая заметила: «Не знаю, как это понравится Кеннеди, они ведь любят мясо, картошку и ванильное мороженое».

Свадьба так взволновала Джеки, что, выйдя из церкви, она даже всплакнула на плече у Тедди Кеннеди. Тедди казался до странности свежим, хотя с утра пораньше резвился в море с местными официантками (наблюдавший все это очевидец сказал: «Знаете, отчего бросало в дрожь? Это ведь была годовщина инцидента на Чаппакуидике…»). На банкете Тедди растрогал всех до слез, когда провозгласил тост за Джеки, назвав ее «удивительно храброй женщиной, единственной любовью Джона». Карли Саймон, новая подруга Джеки, соседка по Мартас-Винъярду, спела «Часовню любви» (Chapel of Love), а Джордж Плимптон устроил грандиозный фейерверк, посвятив его фигуры пятнадцати членам семьи и друзьям – роза для Роуз Кеннеди, парусная лодка для Тедди, галстук-бабочка для Артура Шлезингера. «Мне хотелось передать в фейерверках сущность каждого, – рассказывал Плимптон. – Гвоздем шоу было зрелище под названием “Занятия Эда Шлоссберга”. Причем все оказалось непросто, потому что еще до фейерверка с океана начал наплывать туман. Я хотел перенести свое шоу, устроить его пораньше, до того как туман придет сюда, но менеджер Карли Саймон наотрез отказался передвинуть ее выступление. Словом, она пела по расписанию, и туман как раз докатился до нас. А это гибель для фейерверка, потому что ракеты шипят и гаснут. Как летняя молния. И краски расплываются. Я очень расстроился, хотя остальные, как выяснилось, остались довольны, на их взгляд, раскрытие темы даже выиграло, особенно что касается “Занятий Эда Шлоссберга”». Плимптон начал представление словами: «Это – Эд Шлоссберг, и никто толком не знает, чем он занят…» Чем Эд Шлоссберг зарабатывал на жизнь, осталось тайной, но пара хранила верность друг другу, и Шлоссберг защищал жену от внешнего мира.

Накануне вечером, на репетиции свадьбы, Джон-младший так приветствовал жениха: «Мы трое были очень одиноки, добро пожаловать, четвертый!» Глядя на сына, Джеки видела ту же красивую смуглую внешность и то же бесшабашное отношение к жизни, какими отличался Черный Джек, его дед. И, как отец и дед, Джон гордился своим телом и любил его показывать, прогуливаясь по Хайаннису в набедренной повязке из полотенца или катаясь на велосипеде по Центральному парку в драной футболке и тренировочных штанах. Как и отец, он был высокого роста (около метра восьмидесяти пяти), с широкими плечами, узкими бедрами и длинными ногами. Торс у него был такой же мощный, но без признаков того, что Джек Кеннеди сердито называл «фицджералдовскими грудями». От матери Джон унаследовал артистизм и способность к подражанию, он мог изобразить любой акцент и продемонстрировал свой талант в 1985 году, сыграв в ирландской пьесе «Чемпионы» (Winners). Мать не подталкивала сына к занятиям актерским мастерством, зато его поощрял Рудольф Нуреев. Джон не мог похвастаться отцовским интеллектом, а потому поступил не в Гарвард, а в Университет Брауна (в Провиденсе, Род-Айленд), где в 1983-м получил диплом по специальности «американская история». Затем он посещал занятия на юридическом факультете Нью-Йоркского университета и прославился тем, что дважды провалил адвокатский экзамен, но в 1989 году все-таки получил диплом. От отца Джон-младший унаследовал любовь к риску, нырял, прыгал с парашютом и даже, словно эхо торпедного катера 109, спас жизнь коллеге-дайверу, вытащив его из воды.

Джон-младший становился тем, кем его втайне и хотела видеть мать, – жизнелюбивым сердцеедом. В 1988-м, когда у Каролины родилась первая дочка, Роуз, журнал People назвал двадцативосьмилетнего Джона-младшего «самым сексуальным мужчиной планеты». «С таким прессом, происхождением, обаянием, торсом кто, как не Джон Кеннеди-младший, мог стать красавчиком года?» – вопрошал журнал; другой заголовок гласил: «Это самый красивый мужчина в мире?» Не в пример отцу Джон отличался постоянством в отношениях с женщинами: один его роман длился четыре года, второй – шесть.

Скованности с фотографами и журналистами он не испытывал. Держался со спокойным достоинством, был остроумен и даже речист, умел вести себя на публике, например представляя дядю Тедди на съезде демократов в 1988 году. Когда прозвучал неизбежный вопрос, намерен ли Джон-младший баллотироваться в президенты, он не стал скрывать свою двойственную позицию. Да, разумеется, он думал об этом, но: «Честно говоря, мне кажется, что и помимо президентства есть множество дел, какими стоит заняться, их диапазон не менее широк, чем тот, что обеспечивает правительственный или президентский пост… Тут как с армией, прежде чем идти в армию, нужно твердо знать, что действительно хочешь провести так остаток жизни. Это определенным образом отразится на твоей личности и на семейной жизни. Я сам видел. Так что если я соберусь баллотироваться, то сначала удостоверюсь, что действительно хочу этого, а не выдвигаю свою кандидатуру лишь потому, что все полагают, будто я должен… Я хочу накопить жизненный опыт, прежде чем стану размышлять на эту тему». Джозеф Най, декан Школы государственного управления имени Кеннеди, вспоминал, как однажды спросил Джона, помнит ли он Белый дом, и Джон ответил: «Смутно». Тогда Най спросил, не хочет ли он вернуться. Джон только улыбнулся: «Не уверен…»

«Джеки, о-о, Джеки обожала Джона, – говорила Карен Лернер. – Когда при ней упоминали его имя, она расплывалась в улыбке… Она очень его любила, но толком не знала, кем его вырастить, ведь в детстве он был сущий эльф, такой милый и непредсказуемый, а когда вырос, она смогла дать ему свободу». Эдна О’Брайен соглашалась: «Я бы сказала, сын был для нее светом в окошке, хотя и Каролину она, конечно, тоже любила, но мать и сын, старая история…»

Энтони Бивор рассказывал: «Сибил [д’Ориньи] говорила мне, что к концу жизни Джеки стала главой клана, все обращались к ней за советом и утешением. Роуз впала в детство, и семья Кеннеди фактически разваливалась на части». В семью Джеки входили не только Кеннеди, но и дети Ли, двое детей Юши Окинклосса, Джанет-младшая и ее дети, особенно дети младшей Джанет. Летом 1985 года, когда Джанет с друзями, семьей д’Ориньи, проводила лето вместе с детьми на Фишерс-Айленде, у нее диагностировали рак легких, и она сгорела буквально за несколько месяцев. Джанет, прелестная, живая, обладавшая потрясающим чувством юмора, любимица Джеки… После свадьбы с Льюисом Радерфордом она переехала с ним в Гонконг, где у нее родились двое сыновей, а позднее – дочка. Когда поставили страшный диагноз (притом что Джанет никогда не курила), рак уже дал метастазы. Муж Джанет разрывался между Гонконгом и Массачусетсом, а Джеки летала в Бостон сдавать кровь для переливаний. «Она была очень добра к Джанет, очень ее любила», – вспоминала Сильвия Уайтхаус Блейк.

Джеки принимала большое участие в детях любимого Юши, Сесиле и Майе, от русской жены, с которой он был в разводе. Майя вспоминала: «Она, по-моему, защищала всех, никого не давала в обиду. А вот тетя Джанет [мать Джеки] относилась ко всем просто ужасно». Как-то раз Джеки застала Майю в слезах, потому что «тетя Джанет ужасно со мной обошлась. Джеки сказала: “Не горюй, мама бывает холодной как лед, но тут нет ничего личного”». Джеки, по словам Майи, любила детей… «Она была полной противоположностью своей матери, и в ее доме детям разрешалось трогать все, что угодно. Ей хотелось, чтобы они чувствовали себя комфортно».

Как и раньше, Кристина Онассис и Джеки поддерживали связь из вежливости. После развода с Андреадисом Кристина вышла за русского, Сергея Каузова, потом развелась и с ним, сохранив дружеские отношения. 25 февраля 1984 года она вновь объявила о помолвке, на сей раз с французом по имени Тьерри Руссель, который вскружил ей голову, и 17 марта в Париже состоялась свадьба. Вероятно, в надежде произвести на Тьерри впечатление Кристина отвезла его в Нью-Йорк познакомиться со знаменитой мачехой.

Призраки прошлого один за другим уходили в небытие. В мае 1981-го умер закадычный друг Джека, Лем Биллингс, который всю свою любовь и гордость за Джона и Бобби перенес на детей Бобби, особенно на Бобби-младшего. Джеки не подпускала Лема к своим подрастающим детям: он принимал наркотики и подсадил на них племянников Джеки. Но ближе к концу его жизни Каролина стала с ним общаться, ведь как-никак он был самым старым и самым лучшим другом отца.

В канун Рождества 1984 года умер от обширного кровотечения Питер Лоуфорд. Весь его организм был разрушен алкоголем и наркотиками. «Когда я вернулась домой, – вспоминала его жена Патрисия, – мне позвонила Джеки Онассис. Понимая весь ужас, свидетелем которого я стала, она была очень добра ко мне. Наверняка договорилась с больницей, чтобы ее известили о смерти Питера, потому что знала, что там происходило. Она упомянула, что, когда убили Джона, кусочки мозга попали прямо ей на руку. И на миг мы были просто женщинами, связанными общим горем, разделившими то, что случилось с любимыми мужьями…»

Последний раз Джеки видела Питера на свадьбе его дочери Сидни в сентябре 1983 года, когда он выступил почти в той же роли, как Черный Джек на свадьбе Джеки. Вообще ему хотелось быть трезвым и повести дочь к алтарю, но при мысли, что придется встретиться с семьей, подвергшей его остракизму, он опрокинул с утра перед свадьбой несколько стопок водки. Правда, в отличие от Черного Джека, все же сумел выдать дочь замуж. Видимо вспомнив о поведении отца и о том, что Джон всегда любил Питера, Джеки поменяла перед банкетом именные карточки, чтобы сесть рядом с ним.

В апреле 1984 года погиб от передозировки непутевый двадцативосьмилетний сын Бобби и Этель Дэвид, изгой в семье Кеннеди, правда, ради сохранения лица Кеннеди уничтожили все следы кокаина. Каролина прилетела тогда в Палм-Бич попрощаться с бабушкой Роуз, которая на Пасху перенесла тяжелейший инсульт, и все думали, что она скоро умрет (Роуз не умерла, но осталась инвалидом). Дэвид только что прошел курс лечения в Сент-Поле, Миннесота, перепробовав до этого все способы – и психиатров, и групповую терапию, и метадон, и электрошок. Он пытался изгнать из себя семейных демонов, поговорив с журналистом Дэвидом Горовицем, соавтором книги о семье Кеннеди, которую с апреля начать печатать Playboy. Тем самым парень нарушил категорический кеннедевский запрет. Потрясенный беспомощностью некогда властной бабушки, Дэвид взялся за бутылку и нашел местного поставщика наркотиков, а когда явился в кеннедевский дом в Палм-Бич, был пьян и агрессивен, и охранник не впустил его. За ужином женщины встревожились, где Дэвид и что делает, и волновались они не только за него, но и за доброе имя семьи. На следующее утро Каролина поехала в отель, где остановился кузен, и позвонила к нему в номер. Ответа не было. Позднее позвонила «миссис Кеннеди из Бостона» и попросила администратора проверить номер, а когда Каролина и Сидни вернулись, им сообщили, что Дэвид мертв. Хотя полиция нашла в раковине следы смытых наркотиков, серьезного расследования не проводили, только арестовали двух дилеров, продавших Дэвиду кокаин.

Кеннеди быстро перевезли тело в Хикори-Хилл и похоронили в семейном склепе в Бруклине. Без малого годом раньше Бобби-младший угодил за хранение героина под арест в Рапид-Сити (Южная Дакота). До поры до времени это было последнее из несчастий Кеннеди. На таком фоне поистине примечательно, что Джеки сумела воспитать своих детей в любви и уважении к отцу, научив их быть лояльными к его семье на расстоянии.

26 января 1985 года еще один важный человек из прошлого Джеки и Джона – Дэвид Харлек – погиб в дорожной аварии в Англии. Памела Харлек вспоминала:

«Джеки позвонила чуть ли не первой и сказала: “Мы прилетим на похороны”. Церковь, где его хоронили, крошечная, вмещает человек шестьдесят. И я сказала: “Джеки, конечно, это очень мило с вашей стороны, но предупреждаю, там будет жуткая теснота, потому что приедет множество родни”. А она ответила: “Мы не можем не приехать”. В результате приехали она, Тедди, Джин Смит и один из сыновей Шрайверов, очень милый. Я не смогла поселить их у себя, устроила в гостинице неподалеку от имения, поскольку у меня не осталось свободных спален. Разумеется, явилась пресса и вся полиция Уэльса. За ужином нас собралось человек двадцать семь, я готовила на всех, и Тедди вел себя ужасно. Как всегда, напился, в общем, кошмар. Я попросила Джеки как-нибудь угомонить его, но она сказала, что ничего поделать не может, в конце концов помог сын Шрайверов, за что ему огромное спасибо.

На похоронах Джеки появилась в образе вдовы. А на поминках сказала лорду Дженкинсу, что надо что-то сделать в память о Дэвиде, например учредить стипендию, и что по возвращении в Америку она займется сбором средств. Потом она уехала, а мы стали писать всем с просьбой помочь в учреждении стипендии. Бетси Уитни, храни ее Господь, внесла двадцать тысяч, а сама Джеки только две, ее платье и то стоило дороже. Я хочу сказать, ведь эта женщина получила кучу денег от Онассиса и считается лучшим другом Дэвида…»

Присутствие Кеннеди – в особенности Джеки – привлекло такое внимание прессы, что похороны, по мнению Памелы, превратились в цирк. Когда Джеки спросила в письме насчет поминальной службы в Лондоне, Памела честно написала, что не хочет видеть там никого из Кеннеди. Надо отдать Джеки должное, она отнеслась к этому с пониманием.

К облегчению Джеки, Ли после всех романтических и прочих неприятностей вышла замуж в третий раз, за известного голливудского режиссера Герберта Росса, который снял такие фильмы, как «Смешная девчонка» (Funny Girl), «Поворотный пункт» (Turning Point), «Стальные магнолии» (Steel Magnolias) и др. Они поженились 23 сентября 1988 года в апартаментах Ли, одним из свидетелей стал Рудольф Нуреев. После этого Джеки устроила для молодоженов праздничный ужин в своей квартире. В то время она не слишком близко общалась с сестрой и не была знакома с ее избранником, но тем не менее была рада. Наконец-то она освободилась от ответственности за сестру, но при этом сохранила близость со своими племянниками, детьми Ли, Кристиной и Энтони, особенно с Энтони, лучшим другом Джона-младшего.

«Ньюпорт прощается с леди», – писал Providence Journal Bulletin о похоронах Джанет, матери Джеки, состоявшихся 27 июня 1989 года. Последние семь лет она страдала болезнью Альцгеймера, которой сопротивлялась с присущим ей мужеством. Ли Радзивилл вспоминала: «Последние семь лет жизни мамы Джеки была выше похвал. Она целиком сосредоточилась на маме. Звонила ей каждый день. С мамой зачастую было очень сложно, и мало-помалу “зачастую” превратилось в “почти всегда”. Мало кто из детей способен лучше показать себя, проявить столько внимания, любви и заботы».

Когда болезнь взяла свое, память Джанет обратилась вспять, в прошлое, где огромное место занимал Черный Джек; она уже не сознавала, что он давно [в 1957-м] умер. «В самом деле так странно. Наверное, это большая боль ее жизни, потому-то последние восемь-десять лет она то и дело повторяла имя отца, – вспоминала Ли. – Все время вспоминала прошлое, не последние десять-двадцать лет, а куда более ранние годы, когда имя отца еще не было под запретом, и без конца говорила о Джеке Бувье, обо мне, о наших лошадях и обо всем, что мы делали, я даже порой думала, у меня галлюцинации. Очень странно». Подтверждает это и Салли Эвальт, помогавшая ухаживать за Джанет: «Миссис Окинклосс каждый вечер говорила, что отец запрещал ей выходить за мистера Бувье, а потом добавляла, что, наверное, потому она и вышла за него…»

Джеки нежно заботилась о больной матери, но в глубине души чувства к ней оставались сложными – смесь вины и благодарности, неприязни и любви, густо приправленная раздражением. В определенном смысле Джеки была благодарна, что мать подталкивала ее и помогла найти свое место под солнцем, а с другой стороны, злилась, что все это испортило ее собственный характер. С друзьями она никогда не говорила о матери. Как угадывала Эдна О’Брайен, «там таилось что-то темное». А Оутси Лейтер Чарлз на похоронах удивила отчужденность Джеки: «Последний раз я видела Джеки на похоронах ее матери. Она держалась так, будто мы вообще незнакомы. Меня такое отношение, мягко говоря, удивило. Не знаю, может быть, она чувствовала, что со смертью матери кончается и наша дружба… но я не понимала тогда и не понимаю сейчас, в чем причина. Вряд ли тут какая-то глубокая неприязнь ко мне. Вероятно, что-то эмоциональное, шок или еще что-то не относящееся ко мне…»

Смерть матери подвела черту под прошлым, которое теперь словно отступило вдаль. Джеки не присутствовала на восьмидесятилетии своих тетушек Бувье – Мод Дэвис и Мишель Патнам. Но когда в сентябре 1987 года Мишель скончалась, Джеки приехала на панихиду, однако почти не разговаривала с Мод и полностью игнорировала сына Мод, который вызвал ее неудовольствие тем, что написал две книги, одну про Бувье, а вторую про Кеннеди, с которыми породнился через жену. Когда же в 1990-м умер Стив Смит, Джеки в сопровождении Уильяма ванден Хьювела побывала на панихиде и похоронах в Ист-Хэмптоне, давнем центре жизни Бувье. В следующем году Уилли Смита судили за изнасилование, и – в отличие от вереницы старших Кеннеди в лице Юнис, Пэт и Джин – Джеки в суде не появлялась, хотя и относилась весьма терпимо к грехам племянников.

Теперь, имея опору в лице любящего Мориса, Джеки вела независимую жизнь – много путешествовала, видалась со старыми друзьями, заводила новых. В 1984 году она вернулась в Миддлбург – поездить верхом и поохотиться. Там, в Виргинии, среди давних друзей – Чарли Уайтхауса, Рейчел Меллон и Евы Фаут – она наслаждалась свободой, какой в других местах не существовало. «Для начала Джеки решила, – вспоминал Чарли Уайтхаус, – что Нью-Джерси скучный, она любила открытые пространства и огромные поля Виргинии, любила мчаться по ним галопом. Одним из качеств, придававших ей очарование, была ребячливость. Мне часто казалось, что в глубине души Джеки видит себя героиней книги о шестнадцатилетних девчонках и лошадях… Она была многогранной личностью с романтической жилкой, и в какой-то мере эта романтичность оживала в ней вместе с восторгом, какой она испытывала, занимаясь спортом, например охотой на лис, или даже просто едучи весенним днем на лошади по лесам в компании старого приятеля. Отсюда и любовь к поездкам в дождь и в холод, потому что романтичность искупает неудобства, когда на земле снег, а мы возвращаемся с охоты, подняв воротники, под дождем. Домой я добирался промокший насквозь, как и она. Джеки наслаждалась каждой минутой, будь то потрескивание огня, веселые друзья или вкусный десерт. Думаю, в некоторых людях такую черту воспитывают пережитые беды и печали, и в ней это чувствовалось…»

Джеки ездила в Виргинию в ноябре и в марте, сначала останавливалась у Уайтхаусов, но в основном все-таки в поместье у Банни Меллон, где держала лошадей. Много лет она жила там в персональном гостевом домике, садовом коттедже рядом с большим домом, и потому могла чувствовать себя независимой. А когда решила, что злоупотребляет гостеприимством, сняла небольшой двухэтажный коттедж с верандой. «Помню, как ей нравилось быть одной, – рассказывал Чарли. – Она читала книги. Я частенько ее поддразнивал, говоря, что она помрет с голоду, ведь вряд ли сумеет вскипятить воду, придется покупать полуфабрикаты, которые можно быстренько разогреть». Из прислуги она наняла только уборщицу, «которая ежедневно приходила смахнуть пыль», а за одеждой и обувью для верховой езды следили у Меллонов. «Раз в неделю Джеки приходила на ужин [к Уайтхаусам] и охотилась с нами по понедельникам и средам, а в четверг и пятницу – с охотничьим клубом, выходные же проводила то с нами, то с кем-нибудь еще. Иногда обедала у Пэм Гарриман, которая часто охотилась в здешних местах». Изредка приезжал Морис, порой на «облавную охоту», организованную Евой Фаут, или если Джеки падала. А обычно Джеки раз в неделю летала в Нью-Йорк. «Дважды она упала очень неудачно, – вспоминал Чарли, – оба раза в конце ноября. Один раз за год до смерти, второй – двумя годами раньше».

На этом этапе жизни Джеки много путешествовала, например, в октябре 1979 года ездила в Китай вместе с архитектором Пэем, его женой Эйлин и еще несколькими светскими дамами, включая Мариетту Три, Эванджелину Брюс и Рейчел Меллон, на открытие выстроенного Пэем отеля в пригороде Пекина. Со своими новыми друзьями Уэлчами, Кэри и Эдит, Джеки совершила две большие поездки в Индию, первый раз на север в январе 1984-го, второй раз на юг в январе 1985-го. Она и Кэри, один из крупнейших в мире экспертов по индийскому искусству, работали тогда над книгой Навена Патнаика «Второй рай» (A Second Paradise), которая с предисловием Кэри вышла в издательстве Doubleday в 1985 году, а также над масштабной выставкой в Метрополитен-музее «Индия. Искусство и культура. 1300–1900».

«Она умела дружить, – говорил Уэлч. – Думаю, у нее было куда больше близких друзей, чем всем казалось… И, по-моему, ее очень тянуло к мужчинам, в которых она скорее видела отцов, нежели любовников. У меня всегда было ощущение, что, хотя я очень ненамного старше ее, она и во мне видела своего рода отцовскую фигуру, поскольку я женат и с кучей детей… Время от времени Джеки внезапно звонила мне и говорила о личном, о том, что ее трогало или забавляло, или же о том, что, по ее мнению, меня заинтригует…»

Уэлчи сравнивали Джеки с человеком, который прошел сквозь огонь и сумел выжить: «Мы близко общались с нею только в последнее десятилетие ее жизни и потому видели в ней женщину, которой выпало пережить ужасные несчастья. Знакомая нам Джеки прошла через все это, стала намного мудрее, выросла как личность и в конечном счете обрела себя. Она очистилась огнем, страшным огнем. Помню, как-то раз, путешествуя по Южной Индии, мы с ней разговорились, и я рассказал о своих веселых 1960-х, когда водил знакомство с людьми вроде Мика Джаггера, а потом спросил, что она думает о том времени, и допустил ужасную бестактность. Ведь для нее это было время великой боли; все веселились и думали о рок-н-ролле, а она думала о граде пуль… Мы словно спокойно плыли – и вдруг напоролись на айсберг».

Круг общения Джеки был весьма многообразен. Он включал и нью-йоркских великосветских дам под предводительством Брук Астор, с которой Джеки регулярно обедала в Knickerbocker Club, где столики стояли на достаточном расстоянии и другие посетители не могли слышать, как они хихикают и сплетничают об общих друзьях и знакомых. Многолюдные сборища времен Уорхола и «Студии 54» канули в прошлое, теперь Джеки принимала на своих ужинах шесть-восемь человек. Она звала интересных ей людей, в большинстве писателей и талантливую молодежь, с которой подружилась, – Джейн Хичкок, Эдну О’Брайен, Карли Саймон, Джо Армстронга.

Каждый раз знакомство происходило по инициативе Джеки. Молодой техасец Джо Армстронг в начале 1970-х спас от безвестности журнал Rolling Stone. Он поднял боевой дух сотрудников, поставив провокационную песню и направив динамик из окна в сторону Парк-авеню. «Джеки, услышав от моего друга об этой выходке, смеялась до слез, а потом сказала: “Дайте-ка мне номер телефона этого парня”, – вспоминал Армстронг. – Она просто позвонила мне и пригласила пообедать. Хотела получить запись той песни, и я смог найти ее только в магазине старых пластинок в Далласе. Джеки выучила наизусть весь текст».

Дружба с певицей и автором песенных текстов Карли Саймон, с которой Джеки познакомилась на Мартас-Винъярде, началась примерно тогда же, в середине 1980-х. Для Джо Армстронга и Карли Саймон Джеки была «как старшая сестра». Она редактировала детские книжки Карли. По словам одного из друзей, что касается детских книг, Карли полностью зависела от Джеки. Правда, их отношения были скорее не как у матери и дочери, а как у сестер. Армстронг вспоминал, что Джеки очень гордилась Карли и даже водила его на оперу, которую та сочинила.

Коллега по издательству вспоминал: «Они были очень близки, и приятно было смотреть на них вместе, наблюдать, как развиваются их непростые отношения».

Их общий друг говорил, что «Джеки открылась Карли и даже рассказала ей, как глубоко ранили ее измены Джона Кеннеди. Она рассказывала о себе в третьем лице, как привыкла делать, когда речь шла о глубинных переживаниях». Карли советовалась с Джеки по поводу проблем в браке с певцом Джеймсом Тейлором. Джеки старалась поднять ее самооценку, звонила всякий раз, когда слышала Тейлора по радио или видела по телевидению. “Знаешь, он выглядит несчастным. А ты цветешь!” – говорила она, вечная заботливая наседка».

Подоплекой дружбы Джеки с более молодыми женщинами были их страдания из-за мужчин или проблемы с матерью. У Карли Саймон сложились с матерью очень непростые отношения, как и у еще одной молодой подруги Джеки, писательницы Джейн Хичкок. Джеки особенно нравилась книга Джейн «Обман зрения» (Trick of the Eye), о сложных взаимоотношениях матери и дочери. Дружба началась в 1985 году после того, как в гостях у Меллонов Джеки попала в руки книга Джейн. Они встретились за ужином в Моргановской библиотеке – Джеки перегнулась через стол и заговорила с Джейн. «Она взяла меня под свое крыло, – вспоминала Джейн Хичкок. – Две книги я написала в ее доме на Винъярде». Джейн тоже была несчастлива в браке и нашла у Джеки поддержку и опору. Ей казалось, Джеки видит в ней себя в молодости, такую же неуверенную и напряженную. «Она стала для меня вместо матери и учила жизни. Была образцом, с которым я соотносила себя… По-моему, она дружила так еще с несколькими молодыми женщинами. Щедро дарила свою дружбу и время. Понимала, что́ значит быть одинокой и какая смелость необходима таким женщинам, ведь и она бо́льшую часть жизни чувствовала одиночество и создавала себя внутри этих рамок…»

С Эдной О’Брайен Джеки тоже познакомилась сама. «В одном нью-йоркском театре репетировали мою пьесу о Вирджинии Вулф, – вспоминала Эдна. – И вот однажды во время репетиции ко мне подошел рабочий сцены и сказал: “Может, это телефонный розыгрыш, но вас спрашивает Джеки Онассис”. Я иду к телефону и конечно же слышу голос Джеки; она говорит: “У вас найдется время встретиться со мной?” – и приглашает на ужин. Она умела дружить. Помню, у меня вышла книга “Времена и приливы” (Time and Tide), которую многие критики разругали, а она написала мне: “Читаю твою душераздирающую книгу и не могу оторваться. Это как удар в солнечное сплетение. Такую книгу невозможно выбросить из головы”. Потом она говорила, что не читала ничего более впечатляющего о боли и любви к детям, а ведь она любила своих детей. Да-да, искренне любила и знала, что я тоже люблю детей. Она могла… могла быть отчужденной, обдать человека ледяным холодом, но была способна и на по-детски беззаветную любовь… В этом смысле она как личность просто завораживала».

Позднее Эдна писала о подруге: «Многие ее качества – пылкий энтузиазм, некоторое вечернее легкомыслие и любовь к нарядам – открывали в ней вечного ребенка. Но барьеры, какие она возвела вокруг себя, выдают женщину, изначально стремившуюся к самосохранению». Эпизоды из прошлого, ранившие ее, старые обиды и ревность, мучительный развод родителей и отношения с ними – все это было погребено «во льдах». Ей казалось, быть откровенной – все равно что «показывать рану». Психологически она научила себя не расклеиваться. «Главным для нее было держать дистанцию, – писала О’Брайен, – причем не только от окружающих, но и от многого в самой себе. Вот это и создавало непостижимую ауру. Ее загадка в том, что она и для самой себя оставалась загадкой. Застряла в пространстве между инженю и императрицей, между невинностью и суетностью».

Суетность была для Джеки щитом и личиной. В июне 1988 года она стала бабушкой – у нее появилась внучка, Роуз Шлоссберг, широко расставленными глазами и темными волосами очень походившая на нее самое. В ответ на новый статус и в преддверии своего шестидесятилетия Джеки решилась сделать подтяжку лица. Она уже отошла от сексуальной роскоши нарядов Valentino, переключившись на сдержанный стиль Carolina Herrera, и сменила своего давнего парикмахера Кеннета, столько сделавшего для формирования имиджа «Джеки». Теперь она стриглась у молодого Томаса Моррисси, который с изрядным скандалом открыл свой салон, о чем сообщила New York Times в статье «Салонные войны». Джеки сидела на диете, занималась бегом, йогой, ходила на иглоукалывание, как и все жители Нью-Йорка, кто мог себе это позволить. Посещала она и психоаналитика, но, как сказал один из ее друзей, «внутренняя и внешняя жизнь не всегда совпадают», так что, при всей внешней удовлетворенности, Джеки, вероятно, так и не сумела вполне разрешить свои внутренние проблемы. Они остались с нею как ее «сердце тьмы». «Ее жизнь видится мне этакой волшебной сказкой, где среди яркой красоты гнездится темная тень трагедии, – говорила Эдна О’Брайен. – И так оно и было».

«Несколько лет назад, – рассказывал Рейнальдо Эррера, – в задушевном разговоре, какие порой происходят между людьми, я допустил грубейшую ошибку, сказав: “Джеки, знаешь, ты просто замечательная мать”. Она ужасно возмутилась: “Даже у самого страшного преступника хорошая мать, наверняка. Едва ли не оскорбление – называть меня хорошей матерью. Это дети у меня замечательные”».

В мае 1988-го, за месяц до рождения Роуз, Каролина закончила юридический факультет Колумбийского университета, после чего с первой попытки сдала адвокатские экзамены. Ей исполнилось тридцать, и она стала красавицей, причем определенно пошла в Кеннеди, а не в Бувье. Каролина не хотела становиться светской звездой, как Джеки, поэтому в квартире Шлоссбергов на Парк-авеню не работали дорогие декораторы, за отделку, как и за все остальное, отвечал муж. Семья Шлоссберг проводила каникулы на Лонг-Айленде и редко наведывалась на Мартас-Винъярд. В соавторстве с однокурсницей, Эллен Олдерман, Каролина писала книгу, посвященную Биллю о правах. Книга вышла в начале 1991 года, когда Каролина успела второй раз стать матерью, родив дочь Татьяну. Она была президентом фонда Библиотеки Кеннеди и относилась к этому со всей серьезностью.

Чтобы рекламировать книгу, Каролине пришлось выйти из уединения и отправиться с соавтором в турне, во время которого она давала интервью, хотя терпеть этого не могла. 1 июня 1992 года Каролина напечатала в Newsweek пламенную статью под заголовком «Наследие моего отца»:

29 мая моему отцу исполнилось бы 75 лет. Быть может, потому, что его нет с нами, я в последнее время много размышляла, что́ для него было важно и как нам восполнить потерю, ведь мы и сейчас очень по нем тоскуем. Много лет я не хотела обсуждать это публично. И теперь не хочу. Но порой меня тревожит, что важный завет его жизни остается незамеченным…

…В последнее время мне казалось, что все, что я помню об отце, что рассказали мне другие и что, как я знаю, чистая правда, отброшено за ненадобностью. Его имя эксплуатируется способом, оскорбительным для него и его президентства, и это вредит всем людям, что трудятся ныне на благо родной страны… Молодые люди уже не помнят моего отца и тот идеализм и энтузиазм служения обществу, каким он заражал нацию. Вот этот завет его жизни находится сейчас под угрозой… Мой отец верил, что политика не просто благородное дело, но и лучший способ решить наши общие проблемы.

Именно поэтому, по словам Каролины, семья учредила специальную награду политикам, которые демонстрируют выдающиеся примеры политического мужества. Каролина страстно хотела напомнить людям, что ее отец был идеалом служения обществу: «Американцы шли добровольцами в Корпус мира, работали в гетто, шли на государственную службу, потому что он просил их отдать что-то взамен своей стране…»

Теперь скорее Каролина, а не Джеки была хранительницей Вечного огня, она с высоко поднятой головой выдержала все истории о скандалах, все попытки очернить отца и сумела сохранить память о наследии Кеннеди. Каролина вместе с любимой тетей Юнис и старшей кузиной Кэтлин Кеннеди Таунсенд демонстрировала лучшую, идеалистическую сторону Кеннеди и силу женщин Кеннеди. Джеки гордилась ею. 19 января 1993 года она стала бабушкой в третий раз – у Каролины родился сын, Джон Бувье Кеннеди Шлоссберг.

Джон-младший работал в офисе окружного прокурора, встречался и разговаривал с обитателями бедных кварталов Нью-Йорка. Но он был сыном Джона Кеннеди, а не Бобби, и благодаря матери не стал соперничать с кузенами, которые отчаянно стремились достичь в жизни отцовских высот. Его не привлекали ни юриспруденция, ни серьезная политика. В 1993 году у него мало-помалу созрела мысль заняться журналистикой, которая всегда манила отца. «Когда Джон понял, что готов покинуть офис окружного прокурора, – вспоминал Джо Армстронг, – Джеки попросила меня встретиться с ним и поговорить о его планах на будущее. Джеки нравилось, что сын открыт миру, любознателен и любит приключения, но, отождествляя себя с сыном, который любил жизнь и обладал добрым нравом, не переставала и беспокоиться о нем. Понимала, что потенциально в нем есть лидерские качества, но он относился к этому с подкупающей беспечностью. Джон должен был идти своим путем, сам что-то делать, а Джеки всегда работала за кулисами, пыталась что-то подтолкнуть, подать какие-то идеи, предоставить выбор». Впрочем, Джону так и не удалось до конца убедить ее, что общественно-политический журнал George, который он основал в сентябре 1995 года, окажется успешным проектом.

24

Конец странствия

Дай мне покой, его скорлупкой я укроюсь,

И посох веры, на который обопрусь,

Толику радости, бессмертья пищи,

Бутылку, в коей я найду спасенье,

И славы плащ, надежды истинный залог, —

Тогда готов я в странствие пуститься.

Сэр Уолтер Рэли

В июне 1993 года Джеки и Морис отправились во Францию по местам ее студенческой юности. Проплыли по Роне через Прованс и Камарг – через «Францию Джеки», как выразился Морис. Дикие белые лошади Камарга привлекали ее романтическую натуру. Рулевым на барже оказался потомок великого французского писателя Виктора Гюго. Омрачала поездку только тревога за здоровье Джеки. Она очень похудела. Позднее Морис признался другу: «Мы чуяли неладное, но не понимали, в чем дело».

Некоторые друзья тоже заподозрили неладное, среди них Валентино, бывший кутюрье Джеки и друг на протяжении тридцати лет: «Помнится, каждый свой приезд в Нью-Йорк в мае, сентябре и ноябре я непременно звонил ей и говорил: “Ну что, увидимся? Пообедаем или выпьем чаю?” И примерно за год до смерти она отказалась: “Я очень-очень занята. Созвонимся на следующей неделе”. Старалась избежать шума, но у себя в бутике я узнал, что она чувствует себя неважно… Она прислала мне прекрасное письмо, но, быть может, просто не хотела показаться на глаза кому-то, кто мог бы догадаться…»

Среди гостей Джеки на Мартас-Винъярде в том августе были Соланж Хертер и ее муж, доктор Фредерик Хертер. Джеки дружила с Соланж уже больше сорока лет, с памятных парижских дней, за которыми последовали взлеты и падения первого брака Соланж, трагедии и триумфы Джеки как жены сенатора в Джорджтауне, годы в Белом доме, ужасный период траура в Нью-Йорке, брак с Онассисом. Джеки показала себя настоящим другом, когда Соланж хворала. «Она была такой чудесной, – вспоминала Соланж. – В первый раз многие меня оставили, а Джеки приходила каждый день. И когда год спустя пришлось оперироваться по подозрению на рак, Джеки снова была рядом. И восемь или десять лет назад тоже… У меня были ужасные проблемы со спиной… Как-то мы встретились за обедом, и я пожаловалась, что с трудом встаю. Джеки немедля позвонила доктору Джеймсу Николасу, который лечил ее после всех падений с лошади и травм. Записаться к нему, конечно, было очень трудно, и без помощи Джеки я бы ждала своей очереди несколько недель, а тут он пришел не откладывая».

Хертеры жили в «комнате Банни», отделанной предельно просто: крашеные деревянные ставни, никаких занавесок, незатейливая мебель работы местных столяров, бело-серые обои в цветочек, облицованный плиткой камин. За окнами открывался вид на море. Снаружи на дереве висел гамак. Они ходили в море на «Релемаре» Мориса или на маленькой моторке Джеки. На фото, снятом Фредериком Хертером, Джеки стоит вытянувшись в струнку, на ней белые парусиновые брюки и тельняшка, морская фуражка и фирменные темные очки. Еще они совершали заплывы; правда, доктор Николас велел Джеки плавать в маске и с трубкой, поскольку из-за многочисленных травм спины ей было трудно поворачивать голову влево и вправо.

На Мартас-Винъярде Джеки устраивала обеды и ужины со старыми друзьями – Роуз и Уильямом Стайрон, Артом Бухвальдом и Карли Саймон. По воскресеньям приезжала Леди Бёрд, гостившая у Кей Грэм: «Мы обедали в беседке, увитой виноградом, а за дюнами слышался плеск волн. Но о прошлом не вспоминали…» В августе приехали новые друзья Джеки, Клинтоны, отметить день рождения президента. Джеки ощущала близость с Биллом и его женой. Разумеется, она знала о фотографии, где юный Уильям Клинтон изображен в Розарии с Джеком, да и вообще многое в нем напоминало о Джеке – знаменитое обаяние и любознательность, а также, без сомнения, сплетни о сексуальных похождениях. Когда президент прибыл на яхте Мориса, в Джеки всколыхнулись старые политические инстинкты. Она велела Тедди пойти встретить Клинтона, а когда Тедди ответил, что Морис уже пошел, заметила: «Это ведь не Морис собирается переизбираться!»

За ужином в гостинице, принадлежавшей семье певца Джеймса Тейлора, Джеки долго беседовала с Клинтоном и, что необычно, рассказывала о своей жизни с Кеннеди в Белом доме. Она сочувствовала Хиллари, которая переживала период «непопулярности» после выборов мужа. По словам Артура Шлезингера, Джеки и Хиллари очень подружились. Когда Шлезингер предположил, что у Хиллари отсутствует чувство юмора, Джеки заявила, что он глубоко ошибается и с Хиллари всегда весело. Своей приятельнице Виви Стоукс Креспи Джеки сказала: «Наконец-то появилась женщина, которая будет не только перерезать ленточки и открывать благотворительные базары…»

Интерес к Клинтонам зародился еще в 1991 году, когда, по словам Хиллари, Клинтону передали, что Джеки и Джон-младший говорят о нем как о возможном президенте. Они были среди первых, кто внес свой вклад в его кампанию. В июне 1992 года Джеки пригласила Хиллари к себе на обед. «Когда мы встретились в ее прекрасной квартире, заставленной книгами, Джеки держалась со мной так, будто мы давние подруги. В итоге короткий обед обернулся долгим разговором. Она показала многие свои последние проекты, вышедшие книги и те, что были ей интересны. Мы много говорили о нашем общем интересе к писательству и обсуждали идеи книг, какими Джеки могла бы заняться в будущем. Но в основном говорили о детях, о том, каково жить в Белом доме. Она не сомневалась, что мой муж победит, и хотела дать мне совет…» Джеки позвонила Хиллари в Вашингтон и еще раз пригласила на обед. «Она дала мне дельные советы, как превратить Белый дом в семейный очаг, – вспоминала Хиллари Клинтон, – а кроме того, прекрасно помнила, как непросто было в ее время исполнять роль хозяйки Белого дома, не теряя себя. Она сказала: “Надо делать все так, как считаешь нужным, а не подстраиваться под других. Конечно, стоит поинтересоваться, как поступали другие, и извлечь из этого урок, но главное – оставаться собой”».

На традиционном пикнике в честь Дня труда, который Джеки устраивала в Ред-Гейте на Мартас-Винъярде, они с Карли Саймон пели простенькие песенки внуку Джеки, семимесячному Джеку. А потом Джеки, как тысячи американцев, вернулась в город. В октябре ездила в Бостон на повторное торжественное открытие Библиотеки Кеннеди в присутствии президента Клинтона. Примечательно, что она не вздрогнула от поцелуя Клинтона, как когда-то, когда ее поцеловал в щеку его предшественник, демократ Джимми Картер. В ноябре она была в Виргинии, каталась на своем любимце – сером жеребце Фрэнке. И накануне тридцатой годовщины смерти Кеннеди упала с коня, да так, что на тридцать минут потеряла сознание, и ее отвезли в больницу. Она вернулась в Нью-Йорк и впервые за много лет не участвовала во встрече охотничьего клуба по случаю Дня благодарения. Примерно тогда же Courir News сообщила, что Джеки продала Фар-Хиллс Каролине и Джону за символическую сумму. Должно быть, она сделала этот шаг вполне обдуманно, во избежание больших налогов и с мыслью о том, что жизнь небесконечна.

Один из врачей виргинской больницы обратил внимание на желвак в паховой области, но отнес его за счет инфекции и назначил курс антибиотиков. Каролина Эррера вспоминала, что, выписавшись из больницы, Джеки позвонила ей и «пожаловалась на постоянный озноб, от которого никак не избавишься… потом она сказала, что ей нужна прямая блуза или жакет, а на вопрос зачем, ответила, что после того злополучного падения почему-то очень располнела в талии, а ведь надо выходить в свет. Возможно, это было началом болезни, и она об этом знала».

Джеки становилось хуже. В 1993-м, когда Джеки и Морис после Рождества совершали круиз по Карибскому морю, ее стали мучить сильные боли в паху, а по возвращении в Нью-Йорк она нащупала у себя на шее увеличенные узлы.

Вот что писали ее биографы:

В Нью-Йорке Джеки обратилась за консультацией к д-ру Каролине Агрести, нейрохирургу из Медицинского центра Корнеллского университета, и та обнаружила увеличенные узлы на шее и под мышками. Компьютерная аксиальная томография показала наличие узлов в грудной клетке и глубоко в брюшной полости, в ретроперитонеальной области. Д-р Агрести назначила биопсию одного из шейных узлов, и оказалось, что у Джеки неходжкинская лимфома. Патолог сказал Лоренсу Олтману, медэксперту, писавшему для New York Times, что клетки анапластические, то есть неразвитые, а значит, болезнь крайне злокачественная и может распространиться на другие органы.

«Она держала в тайне свою жизнь, а потом и смерть», – вспоминала Эдна О’Брайен. Поездки в больницу на томографию и химиотерапию проходили в обстановке полной секретности. Джеки надевала накидку с капюшоном и входила в приемный покой только после того, как Морис удостоверится, что там никого нет. С друзьями Джеки была жизнерадостна, например, в шутку сказала Артуру Шлезингеру, что зря тратила время на весь этот фитнес. Ей казалось, боги решили наказать ее за гордыню, за то, что она так кичилась своей физической формой и столько сил тратила на ее поддержание, на йогу, бег, плавание. Она шутила даже насчет химиотерапии, говорила Шлезингеру: «По крайней мере, есть время почитать». Коэффициент выживаемости через пять лет при ее заболевании составлял, по статистике, 50–52 процента. Верила ли Джеки в эту цифру, нет ли, внешне она демонстрировала уверенность. Джон, который оставил работу в офисе окружного прокурора, перебрался в отель рядом с ее домом, чтобы видеть мать и гулять с нею каждый день, а это позволяет предположить, что он не разделял ее уверенности.

Между тем 11 февраля Нэнси Таккерман опубликовала заявление для прессы, в котором подтвердила диагноз, но сообщила: «Джеки справляется, лечение идет по графику. Прогнозы прекрасные. Доктора полны оптимизма». Заявление повергло в шок всех, кроме близких родственников, ведь никто из друзей не догадывался, что что-то неладно. Коллеги в издательстве отказывались поверить, что она опасно больна. Скотт Мойерс вспоминал: «Мы не сомневались, что она вернется к нам, просто потому что она была такой бодрой, упорной и никогда не жаловалась. Всегда твердила, что не хочет это обсуждать, но, по всей видимости, все-таки говорила об этом с Нэнси Таккерман, а на людях храбрилась, причем уже зная, что болезнь необратима…»

2 марта Джеки написала Соланж Хертер письмо, по словам Соланж «просто потрясающее», в котором подшучивала над своей болезнью: «Думаю, она написала многим друзьям, словно ситуация вовсе не такая скверная, как на самом деле». В марте Джеки стала периодически страдать спутанностью сознания и обратилась к видному неврологу, который сделал магнито-резонансную томографию. Оказалось, очаги лимфомы в шее, грудной клетке и брюшной полости исчезли, но теперь поражены мозжечок и спинной мозг. Невролог сказал, что единственная надежда – новая методика, предполагающая вскрытие черепной коробки и введение противоопухолевых препаратов через трубочку прямо в мозг. Джеки согласилась.

31 января она собственноручно написала перечень посмертных даров: «моей подруге Рейчел Ламберт Меллон… в память о проекте… Розария в Белом доме» – две индийские миниатюры, одна из которых называется «Сады дворца раджи»; «моему другу Александеру Форджеру» – экземпляр инаугурационной речи Джона Кеннеди с автографом Роберта Фроста; «моему другу Морису Темпелсману – алебастровая античная женская головка». Два месяца спустя, 22 марта, Джеки подписала последнюю волю и завещание. Главными наследниками, разумеется, стали Каролина и Джон; Ли не получила ничего, но каждый из ее детей унаследовал трастовый фонд в размере полумиллиона долларов. Среди прочих наследников она указала Нэнси Таккерман, Марту Згубин, Прови Паредес и своего дворецкого, Эфижениу Пиньейру. Из Бувье она кое-что оставила только потомкам своего кузена и крестного Мишеля, с которым сохраняла дружеские отношения. Юша унаследовал долю в Хаммерсмит-Фарм, доставшуюся ей от матери; позаботилась Джеки и о детях маленькой Джанет. Джейми Окинклосс, с которым Джеки разорвала отношения еще в конце 1970-х, когда он дал интервью Китти Келли, после чего та выпустила в 1979-м биографию Джеки, не получил ничего. Она сделала все распоряжения, чтобы дети могли продать то имущество, которое сочтут ненужным. Даже на пороге смерти она осталась озорной и ироничной. И уже «в самом конце» сказала детям: «Продавайте все. Заработаете кучу денег». Она словно бы предвидела трехдневную истерию, которая вспыхнула два года спустя, когда в Sotheby’s выставили на торги ее вещи: очередь тянулась вокруг всего квартала, люди были готовы выложить бешеные деньги, только бы получить крошечную ее частичку, точно это мощи средневековой святой. Джеки знала цену статусу иконы.

14 апреля Джо Армстронг и Карли Саймон, мать которой умерла четырьмя месяцами раньше, устроили для Джеки обед, чтобы «подбодрить ее». Как вспоминал Джо Армстронг, «она все время повторяла: “Еще четыре недели – и я снова стану собой…”». На прощание Карли вручила ей ноты новой песни, на написание которой ее вдохновила Джеки. Песня называлась «Отмеченная солнцем». На следующий день Джеки слегла. Лечение стероидами вызвало прободную язву. Джеки увезли в больницу на операцию. После выписки она изо всех сил старалась вести нормальную жизнь – например, обедала с друзьями вроде Джона Лоринга и Каролины Эрреры. Обычно они с Каролиной ходили в ресторан Mortimer’s, где Джеки всегда занимала столик в углу. «Пойдем в Mortimer’s?» – однажды спросила по телефону Каролина. А Джеки, по обыкновению заботливая, знала, что Каролина занята своим апрельским показом и до Mortimer’s ей далековато. «Вы не поверите, но, зная, что я очень занята и что мне вполне по душе Royalton, куда во время недели моды ходят все, она предложила пойти туда. “Ты уверена, что тебе там понравится?” – спросила я. “Ну конечно”, – ответила она и приехала. А ведь в тот день она чувствовала себя очень-очень плохо. Не могла есть и принесла с собой в термосе суп».

Джеки не признавалась друзьям, а пожалуй, и себе, что может умереть. Она думала о друзьях, которых любила и уже не увидит, и писала им как обычно, словно это не была ее последняя весна. Уильяму ванден Хьювелу она прислала записку: «Всего один абзац, когда мы уже понимали, что конец близок, просто сказала, как много значила для нее наша дружба. Она, как никто другой из моих знакомых, умела писать прекрасные письма».

Доктора предлагали радикальные методы, к примеру пересадку костного мозга. Обычно подобные операции пациентам старше пятидесяти не делали, но Джеки – человек спортивный, как знать… «У врачей вообще двойственное отношение к знаменитостям, – вспоминал один из друзей Джеки. – Они толком не знали, предлагать ли ей что-то радикальное или же обращаться бережно». Сама Джеки чувствовала, что продолжать лечение не имеет смысла. «Она сознавала, что дети покинули гнездо, а значит, она исполнила свой долг перед ними и теперь можно не бороться за жизнь. Она не собиралась принимать экстраординарные меры, чтобы продлить свою жизнь», – писала Эдна О’Брайен. К тому же она понимала, что уже не сможет заниматься всем тем, что дарило ей бодрость и ощущение полноты жизни, вроде скачки на лошади по просторам Виргинии. Именно о Виргинии и тамошних друзьях Джеки думала, когда 19 апреля писала строки, которые Ева Фаут назвала «самым своим любимым письмом от Джеки». Ева и Чарли вели большую кампанию против задуманного концерном Disney строительства развлекательного парка под Миддлбургом, и Джеки с жаром их поддерживала. Джеки благодарила Еву за то, что она держит ее в курсе событий, поскольку Миддлбург – место, где она была очень счастлива: «Я молюсь каждый день, чтобы у Disney ничего не вышло…» «Она умерла накануне нашей победы, – писал Чарли Уайтхаус, – она позволила нам использовать ее имя и передавала нам значительные средства, а также охотно рассказывала об ужасной стройке друзьям…»

Кэри и Эдит Уэлч намеревались проведать Джеки перед своим отъездом в Европу, намеченным на четверг 12 мая, но Джеки позвонила и попросила зайти в среду, при этом состоялся совершенно обычный разговор. «Одного я понять не могу… – вспоминал Кэри Уэлч. – Когда уже после смерти Джеки мы вернулись из Европы, наш сын Томас передал мне пачку газет, освещавших последние дни Джеки, и там я прочитал, что в тот день, когда мы виделись, ей было до невозможности плохо… но это никак не вяжется с реальными событиями…» На прощание Кэри сказал: «“Джеки, до новой встречи…” Я не знал, насколько все серьезно, да и что еще я мог бы сказать? Мы обнялись, а Морис покачал головой и обронил: “Много народу к нам заходит на этих днях”».

Это было в среду 11 мая. В воскресенье 15 мая Джеки прогулялась по Центральному парку с Морисом и внуками. В понедельник ее снова отвезли в больницу – с ознобом и начинающейся пневмонией. Рак уже захватил печень. В среду она выписалась и уехала домой умирать. Среди немногих, кому разрешили ее повидать, был Юша Окинклосс, любивший ее с первой встречи в 1941 году. Он писал:

Я было загрустил, но Джеки сумела внушить мне счастье и гордость, помогла осознать, что подарила мне привилегию долгой и близкой дружбы… Я понимал: она знает, что ей осталось совсем немного. И ушла она без жалости к себе…

Джеки умерла 19 мая в 22.15. На следующий день Джон-младший сказал ожидающим журналистам: «Она умерла так же, как жила, по своим правилам, и мы все этому рады». В частной беседе Морис Темпелсман, который находился рядом с Джеки до последней минуты, сказал: «Она ушла с присущим ей мужеством».

Да, с мужеством, но и с оттенком театральности, которая всегда была при ней. Софиты телевизионщиков освещали ночное небо, и сотни людей толпились на почтительном расстоянии от дома, где Королева Америки с достоинством встретила смерть и теперь лежала в своей элегантной постели, в окружении семьи и слуг, а также нескольких избранных друзей. Подобные сцены на протяжении веков сопровождали кончину царей, императоров, королев. А за стенами репортеры тщетно пытались объяснить, почему такое происходит в демократической Америке, почему столько людей оплакивают уход богатой шестидесятичетырехлетней женщины.

Для тех, кто ее оплакивал, Джеки была необъяснимым образом связана с историей их страны и их эпохи, с образом лучшей Америки, который, возможно, существовал лишь в их умах. Более тридцати лет Джеки оставалась частью жизни американцев. Иссушенное болезнью лицо на последних фото было реальным, а не красивой маской. Как говорила подруга Джеки Эдна О’Брайен, это было «лицо женщины, которая прожила настоящую жизнь и теперь собиралась пережить смерть…». Нимфа из Центрального парка, чью подлинную сущность так никто и не уловил, исчезла…

Ну что ж, прощай…

В воскресенье 22 мая гроб с телом Джеки, накрытый старинным покрывалом, стоял в ее гостиной перед камином. Утром подле него сидел Морис, читал воскресные газеты, как они оба привыкли. Он и дети пригласили друзей и родных на неофициальные поминки перед похоронами. Каролина плакала, обычная сдержанность изменила ей, а Джон-младший держался, возможно, просто был в шоке. Однажды даже помахал толпе под окнами. На поминки пришли Рейчел Меллон и, разумеется, Нэнси Таккерман, которая нашла в себе силы организовать похороны своей самой близкой подруги. Приехали также Майк Николс с женой, Ричард и Дорис Гудвин, Джейн Хичкок, Карен Лернер, Джо Армстронг, Карли Саймон. Возникла легкая заминка, когда Карли Саймон попыталась положить на гроб записку, но Эд Шлоссберг велел ее убрать, поскольку это была привилегия детей и внуков. Банни Меллон занималась цветами, которые охапками несли отовсюду. Фрэнк Синатра прислал две дюжины алых роз с запиской «Королеве Америки», а Лиза Салливан принесла корзину васильков, самых любимых цветов Джеки…

Похороны состоялись 23 мая. Панихида прошла в церкви Святого Игнатия Лойолы, где когда-то крестили Джеки и где она конфирмовалась. Несли гроб любимый охранник Джон Уолш, Энтони Радзивилл, Тимоти Шрайвер, Уильям Смит, Роберт Кеннеди-младший, Кристофер Лоуфорд, Эдвард Кеннеди-младший и муж маленькой Джанет, Льюис Радерфорд. Среди распорядителей был и сын Прови, Густаво Паредес. Открывая панихиду, Джон-младший сказал собравшимся, как трудно оказалось подобрать отрывки из Библии, которые отражали бы характер матери: «На ум приходили три вещи: любовь к слову, привязанность к дому и семье и дух приключений».

Отрывки из Библии читали Джон-младший, Джейн Хичкок и Майк Николс, молитвы – Нэнси Таккерман, Сидни Лоуфорд Мак-Келви, Анна Кристина Радзивилл и Эдвин Шлоссберг. Тедди Кеннеди произнес трогательную и красивую речь: «Никто не умел выглядеть так, как Джеки, говорить, как она, писать, как она, никто не умел быть таким своеобычным в поступках, как она. Мы не знаем более яркой личности, нежели она…» Более всего тронули слушателей любимые стихи Джеки, прочитанные Морисом Темпелсманом и Каролиной, – «Итака» К. Кавафиса и «Воспоминание о Кейп-Коде» Эдны Сент-Винсент Миллей (последнее – из той самой книги, которую Джеки выиграла в школе мисс Портер в 1946 году). Оно пробуждало память о давних летах на Кейп-Коде, о длинных пляжах и океане, который Джеки так любила:

Ясень шуршит на ветру, как прибой,

набегающий на берег в Труро,

мне хочется закрыть глаза…

Оставь в песке и ракушки, и гальку, велели мне, пойдем

отыщем пляж другой, похожий на берег Труро.

А я хочу послушать ясень на ветру… шуршащий,

как у берега прибой.

«Итака» Кавафиса напоминала о странствиях Одиссея, который играл столь важную роль в жизни Джеки, когда она была замужем за Онассисом, и символизировал ее дух приключений и ощущение, что странствие подошло к концу:

Когда задумаешь отправиться к Итаке,

молись, чтоб долгим оказался путь,

путь приключений, путь чудес и знаний.

Гневливый Посейдон, циклопы, лестригоны

страшить тебя нисколько не должны,

они не встанут на твоей дороге,

когда душой и телом будешь верен

высоким помыслам и благородным чувствам.

Свирепый Посейдон, циклопы, лестригоны

тебе не встретятся, когда ты сам

в душе с собою их не понесешь

и на пути собственноручно не поставишь[2].

Затем Морис добавил собственные печальные строки прощания:

Окончен путь,

увы, такой короткий.

В нем были

приключения и мудрость,

смех и любовь,

изящество и доблесть…

Во время панихиды Каролина выступала под своим девичьим именем – Каролина Кеннеди, и, хотя на надгробии напишут «Жаклин Кеннеди-Онассис», фамилия Онассис не упоминалась ни в церкви, ни во время похорон на Арлингтонском кладбище, куда гроб с телом Джеки доставили самолетом. Она похоронена между Джеком и их мертворожденной дочкой, неподалеку покоится и Бобби. И в смерти она остается Кеннеди и Королевой Камелота.

Эпилог

Дети солнца, они недолго поднимались к солнцу,

И яркий след тянулся в вышине…

Из стихотворения Стивена Спендера, которое девятнадцатилетний Джон-младший читал на открытии Библиотеки Кеннеди

Джеки была избавлена от еще одной трагедии, которой она бы не вынесла. Вечером 16 июля 1999 года в четырех милях от Мартас-Винъярда потерпел крушение над Атлантикой частный самолет, который пилотировал ее любимый сын Джон Ф. Кеннеди-младший, вместе с ним погибли его жена, Каролина Бессетт-Кеннеди, и ее сестра Лорен. Обломки самолета выбросило на берег в миле от Ред-Гейта, прибежища Джеки. Эта трагедия стала воплощением мифа об Икаре, который давным-давно на Скорпиосе рассказывал пасынку Аристотель Онассис, о юноше с восковыми крыльями, подлетевшем слишком близко к солнцу и упавшем на землю.

Фотографии

Маленькая Жаклин с родителями – Джанет и Джоном Бувье – на ежегодном конном шоу в Саутхэмптоне, лето 1934 г. Everett Collection/East News

Сенатор Джон Ф. Кеннеди со своей невестой на теннисном корте в Хайаннис-Порте, штат Массачусетс. Сюда, в фамильное поместье Кеннеди, Джек привез Жаклин на выходные спустя четыре дня после помолвки. AP/East News

Свадьба Джона Кеннеди и Жаклин Бувье состоялась в Ньюпорте 12 сентября 1953 г. Allpix Press/East News

Джон Кеннеди с Джеки и дочкой Каролиной на фоне их дома в Хайаннис-Порте, ноябрь 1960 г. AP/East News

В период президентской кампании Джона Кеннеди Жаклин вела ежедневную «Колонку жены кандидата» в Washington Times-Herald. 8 октября, 1960 г. AP/East News

Жаклин Кеннеди вместе с матерью, всегда голосовавшие за республиканцев, появились на торжественном мероприятии 2 ноября 1960 г. по сбору пожертвований для Республиканской партии, проходившем в поместье Окинклоссов в Северной Вирджинии. Джанет Окинклосс успела присоединиться к семейному клану в последний момент, чтобы поддержать Джека Кеннеди в борьбе за президентское кресло. AP/East News

Президентская чета Кеннеди в так называемом Желтом овальном кабинете Белого дома (частные президентские апартаменты). Polaris/East News

Первая леди Америки Жаклин Бувье-Кеннеди стала образцом стиля для женщин всего мира. «Стиль Джеки» – это минимализм, продуманность каждой детали и элегантность. 1961 г. AP/East News

Сестры – Жаклин Кеннеди и Каролина Ли Радзивилл, 9 марта 1962 г. Everett Collection/East News

Джек и Джеки Кеннеди с детьми, Каролиной и Джоном, в Хайаннис-Порте, 4 августа 1962 г. Eyevine/East News

С детства непревзойденная наездница, Джеки и собственных детей тоже приобщала к верховой езде. На фото: Жаклин с сыном Джоном (верхом на Сардере) и дочерью Каролиной (верхом на Макарони) на конной прогулке в поместье Глен-Ора в Виргинии 19 ноября 1962 г. До рокового 22 ноября осталось всего три дня… AKG Images/East News

Вдова президента: красота и элегантность и в скорби, май 1964 г. AP/East News

Жаклин Кеннеди с сыном Джоном у себя в нью-йоркской квартире, 16 сентября 1964 г. AFP /East News

Верховая езда всю жизнь оставалась для Жаклин источником радости и утешения, тем более после гибели Джона Кеннеди. На фото: в поместье Уотерфорд, Ирландия, – Жаклин приехала сюда отдохнуть с детьми в июне 1967 г. AP/East News

Аристотель Онассис и бывшая первая леди отправляются в свадебную поездку на принадлежащий Онассису греческий остров Скорпиос, 20 октября 1968 г. Everett Collection/East News

Жаклин Кеннеди– Онассис – специально приглашенная гостья на официальном ужине в отеле «Шератон» в честь А. Гарримана, 15 мая 1974 г. Polaris/East News

Примечания

1

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

2

Перевод С. Ильинской.

Content

Сара Брэдфорд
Жаклин Кеннеди: Американская королева

Об авторе

Вступление Четыре траурных дня в истории Америки 22–25 ноября 1963 г.

1 Золотые годы

2 Папина дочка

3 Воспитание нимфы

4 Отважный юноша на летящей трапеции

5 Вступление в клан

6 Два айсберга

7 В поисках золотого руна

8 Принцесса цирка

9 Коронация

10 Дворец Короля-Солнце

11 Королева Америки

12 Золотые деньки

13 Свидание со смертью

14 Очерк о мужестве

15 Рыцари Камелота

16 Сладкая жизнь

17 Одиссей

18 «Глупая мечта»

19 Проклятие дома Онассиса

20 Греческий лабиринт

21 Нью-Йорк – новая жизнь

22 Частные жизни

23 Матриарх

24 Конец странствия

Ну что ж, прощай…

Эпилог

Фотографии

Примечания