Ричард Ловетт, Марк Ниманн-Росс

Фантомное чувство

Иллюстрация Игоря Тарачкова

До этого я не понимал, что значит выслеживать кого-то только для того, чтобы спасти. Но я очень хотел стать хорошим отцом. Возместить все годы своего отсутствия из-за того, что НК-МЭМС[1] — это работа, отнимающая все время. Нельзя быть одновременно отцом и НК-МЭМС. То есть надо выбирать что-то одно. И ты впустую убиваешь черт знает сколько времени, раздумывая, валить в самоволку из Корпуса или из собственной семьи. Ну, а если в ответ на все вопросы в семье ты попытаешься дать нечто большее, чем общие слова и намеки типа Моя Страна Нуждается Во Мне, то и у семьи, и у тебя наметятся неприятности.

Вот так все было до того, как я стал сержантом Кипом Маккорбином в отставке. То есть перед тем, как возникло дополнение «в отставке». После его появления мне уже не приходилось выбирать — не из чего было. Остался только я сам, с подпиской о неразглашении государственных секретов.

Двадцать лет секретных миссий. Двадцать лет постоянно в отсутствии. Чад, Эфиопия, Сомали, Курдистан, мятеж сепаратистов на Альтиплано[2]… Двадцать лет не иметь возможности что-нибудь объяснить. А затем, когда все закончилось и я, казалось бы, получил возможность заново обрести собственную семью, пришло время платить по счетам. Это было как внезапная слепота. Впрочем, нет, не так. Для слепых есть специальные школы, имеется развитая инфраструктура, призванная помочь им справиться со своим несчастьем. До тех пор пока у меня имелось Восприятие, мне даже и слепота была не страшна. Зачем тебе свои глаза, когда в твоем распоряжении имеются сотни чужих? Когда у тебя есть чувство, гораздо лучшее, чем зрение, выходящее за пределы всего, что может испытать нормальный человек?

Потерять это, все равно что потерять осязание. Мир все еще на своем месте, но ты не можешь больше воспринимать его во всей полноте. И даже хуже, поскольку окружающие люди, по крайней мере, понимают, что такое осязание. В твоем же случае те немногие, с кем ты можешь об этом поговорить, — служащие в Корпусе психиатры, но эти мозгоправы только думают, что они в курсе. Как можно понять, что означает потеря осязания, если у тебя этого чувства не было изначально?

Двадцать лет специальных заданий, и все это время Кора Энн росла без меня. «Где папа?» уступило место «когда-нибудь», и так шло до тех пор, пока меня, наконец, не уведомили, что я готов вернуться в мир без Восприятия. Адвокат Дениз сказала, что для меня будет лучше держаться в сторонке. «Сейчас Коре меньше всего нужно, чтобы вы лезли в ее жизнь, — пояснила эта дама, находясь в редком для нее благодушном состоянии, когда люди позволяют себе снисходить до объяснений. — Девочка переживает трудный возраст».

Кой черт! У них каждый возраст трудный. Учатся ходить, учатся в школе, учатся в высшей школе. Когда у меня было Восприятие, я на побывках использовал его, чтобы проследить все ее дни шаг за шагом. А какой бы отец этого не сделал? Особенно если учесть, что побывки выпадали редко и ненадолго. Ее первая неделя в школе — так восхитительно, так страшно. Сделала пирсинг на пупке. Думала, никто не знает, но я-то начеку. Первый поцелуй… Парень был полным придурком, да только она ему в этом не уступала. Мотаем дальше: вояки — это категорически не то, что ей нужно. Еще дальше: ее бунт принимает форму общения с разноформатными идиотами и участия в антивоенных демонстрациях — моя крошка-радикал, растущая и развивающаяся, как бог на душу положит, когда меня нет рядом, и все чаще прячущаяся от меня, когда я дома.

Проклятые мозгоправы всегда задают одни и те же вопросы.

Что вы чувствуете в связи с этим?

Что вы делаете, когда испытываете подобные чувства?

Я тебе скажу, что я чувствую, я тебе покажу, что я делаю.

Целых три года я впадал в панику, когда кто-то шел за мной следом или когда я огибал угол и обнаруживал за ним что-то, чего раньше не находил. Не важно, что это было — брошенный скейтборд или очередной пациент на реабилитации, ковыляющий в сопровождении сиделки. Важно, что я не ожидал этого там увидеть.

Три года реадаптации, пока, наконец, я не убедил их, что снова нормален. В НК-МЭМС это отнюдь не позитивная оценка, но мозгоправы никогда не врубались в детали. Три года меня учили, как жить без этого. Три года впустую, потому что отсутствие всегда при тебе. Как чесотка в недоступном месте или как фантомное ощущение ампутированной конечности. Жертва ампутации ощущает руку, которой, как ему кажется, можно поднять чашечку кофе. Или ногу, на которую как бы можно опереться, поднимаясь с постели, потому что весь предыдущий жизненный опыт утверждает: конечность на месте. Так и нервная система продолжает настаивать, что Восприятие все еще здесь, хотя его отсутствие — это простой и неопровержимый факт.

Ну, с конечностью все можно объяснить. В конце концов, ты способен заменить ее протезом, почти ничем не уступающим оригиналу. Но как объяснить потерю Восприятия, даже при условии, что разговор об этом не будет нарушением присяги и предательством всего того, что ты некогда клялся защищать ценой жизни?

Все это я хотел сказать в процессе реадаптации. Ре-адапт — так в Корпусе называли эту процедуру (равно как и место, где она проходила), причем именно с дурацким дефисом посередке. И все это — одно сплошное надувательство, если вам интересно мое мнение: иллюзия, что когда будут выполнены все задания и секретные миссии, ты можешь отправиться домой и зажить нормальной жизнью. Дерьмо собачье, нечто такое, во что мозгоправы должны верить, чтобы не ощущать дискомфорта от того, что они с нами делают. Разумеется, я ничего подобного им не говорил, потому что иначе они могли бы никогда не выпустить меня на волю.

Целых три года я пытался притворяться, что мне не нужно ничего, кроме тех пяти чувств, с которыми я появился на свет Божий. Будто не ощущаю никакой потери, хотя на деле походил на человека после ампутации, который все еще продолжает, удивляться, почему чашка кофе, к которой он «протянул» утраченную руку, остается на месте. Пока, наконец, мне не назначили пенсию и не выпустили в реальный мир. Возраст — 51 год. Не пригоден ни к какой работе. Не пригоден к семейной жизни. Не пригоден к жизни вообще.

Первое, что я сделал, отправился на северо-запад, на тихоокеанское побережье. Я как-то провел там лето и запомнил тамошний поразительный, почти средиземноморский климат. Теплый, сухой и приятный. И каким-то чудесным образом там совершенно не было насекомых. Можно спокойно спать с открытым окном, безо всякой противомоскитной сетки — и никаких тебе комаров и мошек. Можно обедать на террасе — и в твою тарелку не сядет муха. То есть место, куда никто, обладающий Восприятием, не сунется по доброй воле.

А затем я увидел последний пост Коры в VidBook.

Вообще-то я не должен был просматривать ее блог. Она не позволяла мне зарегистрироваться в качестве френда, но если бы вы провели столько лет, сколько я, на секретных операциях, то волей-неволей узнали бы кое-что о компьютерах. Не говоря уже о том, что она использовала в качестве пароля свое имя и свой почтовый индекс: CoraAnn78718. Я расколол его еще до того, как мозгоправы дали мне вольную.

Я проснулся от собственного крика.

Я был слеп. Лишен Восприятия. Враг находился где-то поблизости, а я не знал где. Я вообще не знал, что где находится. За ближайшим поворотом могло таиться все, что угодно. В коридоре, например, поджидая момента, когда я пойду в ванную, чтобы внезапно наброситься. Как обычные люди могут жить таким образом? И как мне жить таким образом?

— Я хочу, чтобы оно вернулось! — заорал я в ночь, вернее прохрипел, ибо с тех пор, как мне не надо было притворяться, что я полностью восстановился, я кричал это почти каждую ночь. — Господи, верни мне его! Я хочу, чтобы оно вернулось! Хочу, чтобы вернулось! Хочу, чтобы ВЕРНУЛОСЬ!!!

Это было хуже, чем потерять Дениз. И даже хуже, чем потерять Кору. Это было частью меня самого. И этой части у меня больше никогда, никогда не будет! Даже после трех лет, проведенных в компании психиатров из Корпуса, время от времени я испытывал сомнения — справлюсь ли.

Джеррет был напуган. Я тоже, если уж на то пошло. НК-МЭМС был организован для ведения войны в городских условиях. Тесные лабиринты стен, в которых наличие Восприятия дает ошеломляющее преимущество. Не говоря уже о повышенном чувстве локтя, когда все остальные люди твоего подразделения защищают тебя, будто речь идет об их собственных жизнях. Уровень потерь в операциях с привлечением операторов НК-МЭМС составлял треть от уровня потерь во всех прочих секретных миссиях. А ведь нам обычно доставались самые опасные задания. Это был хороший стимул для нормальных морпехов и спецназовцев, чтобы не давать операторам погибать.

Сначала почувствовать опасность с помощью Восприятия и лишь напоследок ее увидеть — наше правило. Да только оно не работало в этой проклятой пустыне, где любой снайпер с ночным прицелом мог пришпилить тебя к земле с расстояния, превышающего радиус действия Восприятия. Сам факт, что подразделению на этой миссии придали сразу двух операторов, говорит о многом. Кто-то, значит, просчитал, что на этом задании велики шансы потерять даже оператора. Или обоих.

Рука Джеррета дернулась, отгоняя жучка из моего роя, подобравшегося настолько близко к волоскам на тыльной стороне кисти Джеррета, что тот ощутил легкое щекотание. Глупое слюнтяйство с моей стороны. Мне бы следовало сконцентрироваться на ощупывании периметров, в надежде засечь бенладеновского снайпера, до того как он засечет нас.

Джеррет понял, что означает прикосновение моего насекомого.

— Со мной все в порядке, — прошептал он. Человек не смог бы разобрать этот легкий шепоток с расстояния двух футов, но мой жучок все уловил. Только вот с Джерретом не было все в порядке. Усиление сердцебиения, потоотделение, электропроводимость кожи, дыхание, зрачки… все указывало на страх. Не говоря уже о том, что он хотел ввести меня в заблуждение. Джеррет был напуган до смерти. На грани потери самоконтроля. К счастью, он не спросил меня о моем состоянии, поскольку нарвался бы на аналогичную ложь. А всё эти открытые пространства. Мы не были созданы для них.

Пост Коры в VidBook для любого нормального человека выглядел не заслуживающим никакого внимания, но только не для меня.

— Вы не поверите, какие здесь мухи! — излагала она в камеру, держа ее слишком близко к лицу, как, собственно, делают все, из-за чего ее нос казался в три раз больше обычного. Впрочем, он прекрасно сочетался с ярко-синими глазами и длинными светлыми волосами, которые делали ее так похожей на мать в том же возрасте, что становилось больно. — Они меня повсюду преследуют! Вчера четыре из них — я считала — проскочили в спальню до того, как я успела захлопнуть дверь. И они типа крутились вокруг меня, пока я переодевалась. Можете такое представить? Жесть! У них что, нет своих мушиных девчонок, чтобы за ними подглядывать?

Почтовый индекс 78718 — это индекс Остина, штат Техас. Ее квартиру я никогда не видел — я больше не желал получать никаких судебных постановлений о том, что не должен с ней видеться, — но я знаю Остин. Мухи там, конечно, водятся, однако не в таких количествах, как в Виргинии, где выросла Кора. Во всяком случае, в ноябре.

Возможно, это ровным счетом ничего не значило, но если тебе повезло пережить двадцать лет службы в НК-МЭМС, то ты неизбежно становишься параноиком. Даже если не участвуешь в очередной секретной операции, тебя посылают в места, где от любого, включая малолетнего попрошайку, можно ожидать всего, чего угодно, и где 90 процентов населения тебя люто ненавидят. Самые легкие наши задания — это миссии типа «охотник/жертва — найди и убей», в которых надо найти определенную мишень, уклоняясь при этом от соприкосновения с гражданским населением. Тут, по крайней мере, все стандартно. Патрулирования, которые делают тебя параноиком, — это такие рейды, когда ты просто передвигаешься по местности, пытаясь засечь настоящую угрозу, отличив ее от всего лишь кажущейся, и стараясь при этом не учинить бойню среди ни в чем не повинных штафирок.

Еще будучи новичком в Корпусе, я имел собственное представление об удачной операции: плохие парни устранены, а ни в чем не повинные, пусть даже подозрительно себя ведущие, не пострадали. Но спустя какое-то время понял: все это чушь. Каждое задание — это мир в самом себе. Погрузись в него, сделай свое дело (что означает — устрани того, кого надо, а не наоборот) и дуй на выход. И желательно, чтобы все люди из твоего подразделения возвращались живыми.

У меня это хорошо получалось. Даже в первые недели тренировок мне говорили, что я обладаю необычайной способностью к Слиянию. Но не сообщали при этом, что тем сокрушительнее будет чувство потери, когда я лишусь этой способности.

Я пробудился и мгновенно перешел в состояние боеготовности — умение, которое вырабатывается лишь годами выполнения секретных миссий. На этот раз я проснулся не в постели, а на кушетке. Телевизор включен — на экране нечто коммерческое типа как-разбогатеть-быстро или в той же степени безмозглое, что крутят поздно ночью.

Я был не один. Я воспринимал кого-то за своей спиной. Он глядел в окно, лица не разобрать под камуфлирующей краской. Голубые джинсы и темная мексиканская накидка — серапе. Он небрежно держал «узи» одной рукой, но беспечность эта была обманчива, то была расслабленность змеи, способной мгновенно свернуться в спираль и, распрямляясь, нанести удар с такой скоростью, что ты даже не успеешь ничего понять. Он проделывал такое раньше и будет проделывать, пока кто-нибудь с более быстрой реакцией не нанесет упреждающий удар. В данный момент он ничего такого не ожидал, но все равно был готов мгновенно перейти к действию. Он глядел на дорогу за окном, за чем-то наблюдал. Поджидал чего-то вроде моего патруля, все еще скрывающегося за углом. Его пульс был в норме, дыхание ровное. Натренированный убийца, целиком и полностью в своей стихии.

Я отвлек внимание от своего периметра, приготовившись послать запрос. Устранить его или обойти? Этот молчаливый страж на другой стороне здания казался не таким уж бдительным. Если у нас имеется парочка людей в засаде, я смогу направлять их, координировать атаку. Игра без слов: «нападай по моему сигналу». Все просто, как жужжание мухи над ухом. Мы проделывали такое раньше, временами аж против четырех целей, разнесенных по длине фронта в тысячу футов.

Но что-то не сходилось. Я не мог никого найти, чтобы послать запрос. Может, парень ухитрился уложить всех наших, кроме меня? И где, в конце концов, мое настоящее тело? Я так погрузился в периферийное Восприятие, что потерял ощущение своего реального окружения.

Все прояснилось благодаря телевизору. Передача шла на английском. Не на испанском, арабском или еще каком. С экрана рассказывали, как сколотить состояние на заложенной недвижимости. Не та тема, которая могла бы заинтересовать часового в серапе, даже если его не раздражали отвлекающие факторы.

Мне оставалось только обернуться и посмотреть. Я не увидел ничего, кроме книжного шкафа. А в нем — мои собственные книги, сам же шкаф находится в моей собственной квартире. Я и тут один. В Сиэтле. Как все последние два года.

Я уселся на кушетке, вытащил телефон из зарядника-держателя, набрал номер, ставший за эти годы слишком знакомым, слишком привычным.

— Да? — отозвался голос в трубке.

— Это снова случилось.

— Вспышка прошлого, галлюцинация или фантомное зрение?

— Не уверен, — я описал увиденную сцену. — Может, это было Альтиплано. Все выглядело как-то смазанно, без деталей.

— Ясно. А я вот прошлой ночью находился в полной уверенности, что моя комната кишит змеями. При чем тут змеи? Я никогда не сталкивался с ними в акциях. Змеи меньше всего меня по жизни волновали.

Мы поговорили еще немного, пока я не почувствовал, что смогу снова заснуть. Понятия не имею, кем был мой собеседник; мы нашли друг друга в Сети и общались по зашифрованным линиям, оплачиваемым через условные счета. От привычки к секретности практически невозможно избавиться. Но это было лучше, чем в панике вызывать мозгоправов из Корпуса только для того, чтобы они влепили в твое личное дело диагноз типа параноидальной шизофрении.

У Восприятия много возможностей. С его помощью ты можешь видеть, что делается за углом либо в любом закрытом помещении, в дверях или окнах которого найдется щелка, куда сможет просочиться один из твоих жучков. Но это гораздо богаче, чем просто зрение. Микродетекторы насекомых вытягивают из окружения буквально все, что можно воспринять и уловить.

Для очень многих операторов информация — это просто наборы данных. Нужен компьютер, чтобы их интерпретировать и управлять роем, и ты прохлаждаешься себе на базе перед кучей электроники, и у тебя кондиционер в помещении, и чашка кофе в руках, и все, что пожелаешь.

Но это всего лишь пародия на удаленное восприятие.

Если у вас есть способность к слиянию, данные перестают быть данными. Добавьте в систему интерфейс, вроде тех, что используются в протезах конечностей, только более изощренный, представьте себе пианиста, играющего Шопена с помощью такой механической руки, и вы получите хорошее представление об НК-МЭМС. Наборы данных исчезают, а вы просто воспринимаете некий целостный образ-ощущение так же прямо и непосредственно, как воспринимаете то, что идет дождь или что вы находитесь на тропическом пляже.

Большинство людей не может переступить нечто внутри себя, чтобы слиться и получить такое Восприятие. Но для тех, кто может, НК-МЭМС является чем-то гораздо большим, нежели просто инструментом, позволяющим заглянуть за угол. Это подвешенный в воздухе эмоциональный сенсор. В базарной толчее ты точно знаешь, кто настроен враждебно, а кто просто испуган. Кто убежит, если ты дашь ему такую возможность; кто из гордости останется на месте, чтобы сохранить лицо, хотя внутри тоже перепуган; а кто является упертым фанатиком, которому даже собственная смерть безразлична.

А вот на базе никто не желает находиться рядом с тобой. У каждого есть секреты — и даже если ты не знаешь деталей, то все равно совершенно точно видишь, когда от тебя что-то пытаются скрыть. Не говоря уже о способности постоянно выигрывать в покер, хотя ты поклялся, что не будешь подглядывать. Отслеживать происходящее становится привычкой, даже если в этом нет настоящей нужды. Возможно, так и рождаются настоящие лазутчики. Восприятие вырабатывает у тебя аллергию на сюрпризы. Если ты можешь что-то узнать, ты хочешь это узнать. Если ты не можешь этого сделать, впадаешь в отчаяние.

Разведданные были совершенно ясными и недвусмысленными. Люди Бен-Ладена скрываются где-то в долине. Пять квадратных километров валунов, змей и еще черт знает чего. А террористов было, как минимум, пятнадцать человек, во всяком случае, ровно столько, согласно упомянутым данным, вошло в долину, а оттуда никто не выходил. Потом четырех из них засекли беспилотники, причем двух идентифицировали как весьма важных персон, ради поимки или уничтожения которых стоило затеять вторжение на территорию номинально дружественной страны.

Ну, мы и вторглись по-тихому сразу с наступлением темноты. Быстрая высадка, потом уже не такой быстрый переход, и вот мы сидим и пялимся на эту проклятую Долину Смерти, как уменьшенный вариант шести сотен[3]. По задумке, мы должны были обойти ее с востока, подняться вверх и вернуться к месту высадки, двигаясь вдоль хребта. Но теперь, когда уже занималась утренняя заря, нам лишь оставалось надеяться, что их наблюдательные пункты не оснащены современным оборудованием.

— Что-нибудь видишь, Джеррет? — проговорил я очень тихо, на пределе способности формировать слова. Радио нам не нужно. Наши жучки служили гораздо лучшим средством связи. Если в ответе будет содержаться что-то важное, то я просто сообщу это морпеху, приставленному ко мне для обеспечения моей безопасности, а тот, сигналя руками, передаст информацию остальным.

Думаю, теоретически противник мог бы навести прицел, уловив сигналы, идущие от жучков ко мне и обратно, но если ты не используешь стрекоз или чего-то другого, столь же крупного, чтобы нести на себе настоящий передатчик, радиус действия достаточно ограничен. Вообще-то, любой, у кого есть оборудование, чтобы вычленить сигналы наших жучков из фоновой мешанины излучения мобильных телефонов, микроволновых печей и пультов для дистанционного открытия дверей в гаражах, уже достаточно хорошо оснащен, чтобы противостоять нам. Это в городе. Здесь же для человека, снабженного нужной аппаратурой, мы с Джерретом будто сияющие в ночи маяки.

Но по-настоящему насторожиться меня заставил следующий пост Коры.

— Вы не поверите, как трудно убивать этих мух! Как будто они прекрасно знают, что такое мухобойка, — стоит мне взять ее в руку, как все тотчас исчезают. Но я все-таки разделалась с одной вчера вечером, когда она залетела за мной в душевую. Я поддала горячей воды, чтобы пара побольше было, и прихлопнула паразитку полотенцем.

Лейтенанту Маккарти завтра предстоят страдания. Если мы, конечно, доживем до завтра. Он вглядывался в пространство долины через бинокль с ночным зрением в тщетной надежде увидеть что-нибудь, чего не засекли мы с Джерретом, и в процессе понемногу переползал с места на место через поле, поросшее чем-то вроде колючего, похожего на грушу кактуса. У моих жучков имелись все средства для ночного видения, которых было вполне достаточно для реальных нужд нашего патруля, так что я мог видеть колючки, торчащие из его предплечий, будто светлые щетинки.

Мне бы следовало ему посочувствовать, но он сам виноват — только зеленые новички так сильно налегают на блокираторы боли. Судя по количеству иголок, торчащих из его кожи, лейтенант, скорее всего, прополз через густые заросли, даже не заметив этого. Когда проделаешь такое несколько раз, начинаешь соображать, что кратковременная боль не так уж и страшна. Ну да, когда снижаешь дозу блокиратора, то страдаешь больше, если случится что-нибудь ужасное, но ведь мы как раз и стремимся избегать попадания в ужасные ситуации.

Как правило, только старшие офицеры командуют патрулями с участием НК-МЭМС. Нас слишком ценят, чтобы нами рисковать. Но лейтенант Маккарти был необстрелянным салагой.

— Не беспокойтесь, — заявил он, когда мы покидали базу. — Капитан Томас свалился с шанхайским гриппом, но он выздоровеет. А я вырос в Аризоне. Я знаю все о пустынях. Мы прекрасно управимся.

Возможно, наступит такой день, когда офицеры усвоят наконец, что бессмысленно врать операторам НК-МЭМС. Это создает «интересную динамику», сказал мне как-то один мозгоправ на базе. Возможно. Одно я уже успел выучить наверняка: пытаться разоблачать лжеца все равно что запускать слона в посудную лавку — он тут же начнет выкручиваться, громоздя еще большие кучи лжи. Хотя в данном случае морпехи поверили лейтенанту не больше моего.

Если и есть в моей жизни один-единственный момент, который я хотел бы переиграть заново, то это день, когда я ударил Дениз.

Ведь я вовсе не намеревался этого делать, по крайней мере не таким образом.

За три недели до этого я не прошел медкомиссию — они не обнаружили ничего серьезного, так, легкие признаки артрита, несколько ненормальное кровяное давление и еще кое-что по мелочам, что через пару десятилетий могло бы стать для меня проблемой, а могло и не стать. Ерунда, одним словом, однако мне сказали, что они не могут рисковать, отправляя меня на полевые операции. И у них не нашлось вакансий, чтобы использовать меня в качестве инструктора. Мы сожалеем и т. д. и т. п., но наши штаты полностью укомплектованы.

Первый шаг в Ре-адапте прост. Тебя просто перестают снабжать новыми жучками. А поскольку у большинства из них продолжительность жизни от двух до четырех недель, да к тому же некоторые уже почти исчерпали этот срок, то ты деградируешь довольно быстро. Но до того как ты опустишься ниже 20 процентов, ты можешь жить дома.

На заданиях мне несколько раз приходилось терять жучков до такого уровня. Они могут погибнуть в результате взрыва. А еще был случай, когда сильный порыв ветра просто сдул весь мой периметр за пределы радиуса действия. Я уже не говорю о летучих мышах. Даже если ты начеку и высматриваешь их, они нападают так быстро, что ты просто не успеваешь тварей отогнать.

Но это другое дело. Когда ты теряешь свой рой во время полевых операций, технари проведут замену так быстро, как смогут. Здесь же каждая утрата невосполнима. Здесь ты теряешь навсегда. Мозгоправы говорят, что выходить из Слияния таким вот образом все же гораздо лучше, чем переживать наркотическую ломку. Возможно. Но все равно ты ощущаешь это как продленное умирание.

В течение десяти дней я чувствовал, как гибнет мой рой. Возможно, в воздухе присутствовала какая-то химия, поскольку я терял жучков слишком быстро. Я отчаянно пытался удержать то, что еще оставалось. Все бы отдал, чтобы продлить состояние и получить дополнительную неделю, день, час.

А тут еще соседи купили своему сыну радиоуправляемую игрушку — что-то летающее, похоже, изображающее спускаемый лунный модуль. Вроде ничего страшного, да только излучение пульта управления этой штуковиной интерферировало с излучением управляющих чипов моих немногих оставшихся жучков. В поле кто-нибудь быстро бы все устранил, перенастроив чипы. А сейчас я даже не стал об этом докладывать. Они бы просто ответили, что мне необходимо лечь в госпиталь на неделю раньше. Ничего страшного. Для них, разумеется. Не для меня.

Лишение — одно из самых сильных чувств в мире. До тех пор пока я был свободен в передвижениях, до тех пор пока во мне теплились остатки Восприятия, я мог притворяться, что конец может и не наступить. Не сейчас, во всяком случае. Еще не сейчас. Наверное, завтра, но только не сегодня. До сих пор я, по крайней мере, мог притворяться.

Дениз ничего не ведала о Восприятии. Она знала одно: я принимаю участие в секретных операциях и спиральные татуировки, покрывающие большую часть моей спины и плеч, имеют какое-то к этому отношение. И она понимала: уточняющих вопросов задавать не следует. А поскольку я никогда не жаловал боди-арт (если не считать калькулятора на внутренней стороне запястья), то, видимо, она решила, что это какая-то биомодификация.

Горькая ирония процесса реадаптации заключается в том, что жучков-то у тебя отбирают, а вот по поводу татуировок в Корпусе считают, что их удалять нет нужды. И они полагают это милостью, тогда как на деле это ежедневное напоминание о том, чего ты лишился. Вроде фотографий Дениз и Коры Энн на столике в изголовье постели, где они улыбаются мне, как уже никогда не улыбнутся в реальности.

Лейтенант Маккарти командовал моей секцией, поэтому я должен был контролировать его состояние.

— Вы что-нибудь видите, Маккорбин? — спросил он громче, чем было необходимо. Он как будто еще не вполне уяснил, что мои жучки уже находятся в каждом кусте, через который он пытался что-то разглядеть.

Я подполз под ненадежным укрытием поближе к нему, чтобы можно было вести негромкий разговор, подавляя при этом желание резким высказыванием нарушить субординацию. Ну как, к черту, я могу что-нибудь увидеть? Я и без того растянул свои периметры на максимально возможную ширину, но все равно дистанция Восприятия покрывала лишь небольшую часть расстояния до следующего гребня.

— Нет, — ответил я. Я действительно не видел ничего, кроме камней. Больших скальных обломков. И за каждым может скрываться десяток террористов.

— А Лэпп?

— Он сказал бы, если бы что-то заметил.

Лейтенант в своем пустынном камуфляже для моего реального зрения выглядел бесформенным пятном, но для Восприятия он светился как яркий эмоциональный маяк. Не уверен в себе и вообще ни в чем. Напуган. Но настроен показать себя в лучшем виде. И в голове — целая куча вариантов, как нас поэффектнее угробить. Есть вещи, о которых операторы НК-МЭМС редко говорят даже в своем кругу. Знание, что твой командир не уверен в себе, — самое пугающее.

Подтекст же был еще хуже. Не знаю, как насчет всего остального, но трусом лейтенанта Маккарти не назовешь. А значит, мы вот-вот разделим участь бригады легкой кавалерии… несмотря на то что нас не шесть сотен, а только дюжина.

Я проснулся от собственного крика.

Я был слеп, лишен Восприятия. Враг таился где-то рядом, а я не знал где. Я вообще ничего не знал — где что находится.

Мы скользили от одного дверного проема к другому, почти невидимые в своем ночном камуфляже. Я шел замыкающим, но не слишком отставая от остальных, поскольку от этого места за мили разило ловушкой и требовалось, чтобы периметр моего Восприятия был выдвинут как можно дальше вперед. Пока я не ощущал ничего необычного. Может, здесь ничего и не было. Самые жуткие задания — это те, которые проводятся по ошибочным разведданным. Когда ты шаг за шагом пробираешься от дома к дому, надеясь уловить Восприятием хотя бы что-то, прежде чем пули прошьют тебя… а потом, спустя часы, выясняется, что там никогда ничего такого и не было.

Но на этот раз что-то там было. Мне просто не хватило времени это выяснить.

Больше всего я боялся мин-ловушек. Даже самые простые из них — с натянутой проволочкой — очень трудно засечь. Я находил не более 95 процентов из них, а когда пропускал хотя бы одну, кто-то погибал. Я избегал мыслей на эту тему.

Единственное, что я понял, — вся улица взорвалась. Хотя это не вполне правильно: не было ни фонтанов огня, ни рушащихся стен. Эти люди вовсе не желали поднять на воздух весь квартал. Взрывались фугасные гранаты. Или даже большие взрывпакеты. В свое время, когда я еще не понимал, что нормальная жизнь не для меня, и пытался учиться в колледже, нам как-то подбросили петарду в спальню общаги. В ограниченном пространстве комнаты эффект был такой же, как от настоящей гранаты.

Но чем бы это ни было сейчас, подобных штук тут установили целую кучу, да еще и соединили проводами, чтобы они взорвались одновременно. Весь мой периметр тут же отключился, возможно, был полностью уничтожен.

Враг прятался где-то рядом, и он уже приготовился действовать, тогда как я внезапно ослеп. Стал обычным человеком с обычными пятью чувствами. А ведь именно я должен был знать, где скрываются люди противника. Я послал на улицу все свои оставшиеся резервы, но понимал, что слишком поздно. И все по моей вине. Я был виновен в том, что не увидел установленную врагом растяжку. Я был виновен в том, что не засек врага до взрыва. Я был виновен в том, что выслал слишком много жучков к периметру. У меня почти не оказалось резервов Восприятия, и поэтому все, что мне оставалось, это глядеть, как погибает мое подразделение. Погибает от ловушки, которую я должен был предусмотреть, погибает от той же штуки, которая тогда, в колледже, чуть не обернулась для меня потерей слуха. Я виноват… я уселся на кушетке, вырвал телефон из держателя, набрал номер.

— Опять то же самое.

— Вспышка прошлого, галлюцинация, фантомное зрение?

— Кошмар.

А может, сон наяву. Временами трудно различить. Давным-давно, после операции, в которой мы избежали полного разгрома только благодаря тому, что я сумел обнаружить людей противника и определить их положение с такой точностью, что наши снайперы всех перебили через затененное окно, я задумался: как на месте врага можно было бы вывести подобного мне из игры? Мощные взрывпакеты — вот что я применил бы. Или что-то такое, что вырубит весь мой рой, всех жучков сразу по широкому фронту. Когда я превращался в человека с нормальным набором чувств, патруль становился беспомощным. Можно окружать и открывать огонь на поражение.

Мы проползли уже половину долины. Враг был все еще за пределами дистанционного Восприятия.

Первым погиб морпех, приставленный ко мне в качестве няньки. Рядовой первого класса Эстон Стэнли. Вот он впереди меня, переползает к следующему кусту. А вот пуля прошивает его, пробивая путь через открытый участок шеи прямиком в грудную клетку. Я все это видел и ощущал, поскольку вокруг него кружило несколько моих жучков, и я почувствовал удар, ощутил, как исчезает сознание и ударная волна превращает в желе его внутренности.

— Снайпер! — выкрикнул я, откатываясь в сторону и считая секунды — раз-два-три, — до того как услышал наконец звук выстрела, убившего Стэнли. Задержка в три секунды. Тысяча метров. За пределами радиуса действия Восприятия.

Пуля подняла фонтанчик пыли там, где я находился за секунду до выстрела. Я изо всех сил пятился назад и перекатывался в направлении, откуда приполз, и как раз вовремя, поскольку сумел увернуться от второй пули. Сколько бы там у них ни насчитывалось снайперов, они все отлично стреляли. И, разумеется, их винтовки были оснащены ночными прицелами.

Я отчаянно искал место для укрытия. Я пятился и пятился, по-собачьи прижимаясь брюхом к земле. Следующая пуля зарылась в землю чуть дальше от меня, чем предыдущая. Но это служило слабым утешением. На таком расстоянии пуле, чтобы долететь до цели, нужно чуть больше секунды, а я не могу бесконечно предугадывать намерения снайпера.

Вокруг я не заметил достаточно больших камней, за которыми можно было бы надежно укрыться. А в кустах прятаться бесполезно. Раз снайпер знает, где я, он просто будет стрелять сквозь них. Промахнется несколько раз, но в конечном счете попадет.

Меня спасло Восприятие. Уже при первых признаках опасности я разбросал по сторонам все свои резервы, чтобы жучки нашли что угодно, могущее послужить укрытием. А для того чтобы маневрировать, уклоняясь от пуль, у меня оставались биологические глаза.

Восприятие отыскало для меня то ли овраг, то ли сухое русло, рассекающее дно долины прямо передо мной. Я даже и не пытался прикинуть, какова его глубина. Все так же на карачках — я не мог потратить лишней секунды, чтобы подняться на ноги, — делая зигзагообразные рывки, я еще три раза ухитрился увернуться от пуль и, наконец, нырнул головой вперед, а последняя предназначенная мне пуля выбила щебенку из стены этого естественного желоба.

Дениз считала, что я вскорости должен отбыть на очередную миссию и потому хотел использовать каждую оставшуюся минуту: побыть с ней. У нас всегда так было: последние ночи мы просто вцеплялись друг в друга, желая, чтобы время остановилось, и решая не тратить эти драгоценные мгновения на сон, поскольку вполне могло оказаться, что других таких мгновений больше не будет. Ну, я-то знал, что уже не рискую быть застреленным, но все равно хотел, перед тем как лечь в госпиталь на реадаптацию, оставить в памяти как можно больше драгоценных мгновений.

Абсурдно, но именно это желание стоило мне семьи. И с годами ирония становилась все более горькой.

До того как я стал оператором НК-МЭМС, такие вот вечера перед расставанием принадлежали только ей и мне. Тогда этого вполне хватало. Когда ты молод, то уверен, что мысли любимого человека для тебя — открытая книга.

Не знаю, что происходит с другими парами. Возможно, если они продолжают любить друг друга достаточно глубоко, то просто умеют заглядывать друг другу в души. Что касается меня — мне и гадать не требовалось. Восприятие, разумеется, не сообщало мне, о чем она думает, но ее настроение я чувствовал как свое собственное. Когда она говорила: «Я люблю тебя», я ощущал всю глубину ее чувств, ибо физиологические данные, собираемые крошечными сенсорами — частота дыхания, ритм сердцебиения, проводимость кожи и ее температура, — я воспринимал не просто как параметры, а как гештальт, превращавший ее слова в реальность, являющуюся частью меня в той же степени, в какой частью меня была сама Дениз.

Но теперь мой рой умирал, а проклятая детская игрушка превращала в хаос работу того, что еще оставалось. Час за часом я становился все более разъединенным со всем миром. Час за часом Дениз казалось все более далекой. Тогда я считал это двумя разными кризисами. Уже потом я сообразил, что одно вытекало из другого.

Она ходила по кухне, открывая шкафы, передвигая коробки и банки, чтобы посмотреть, какие запасы требуют пополнения. Она всегда так составляла список покупок. Лично я просто шел в магазин и брал с полок то, что выглядело нужным. Я был сыт по горло сверхтщательными подготовками перед операциями.

Она не заметила моего появления, пока я не обнял ее сзади и не уткнулся носом ей в шею.

— Прости за все мои отлучки. Эта будет последней.

Она повернулась, выворачивая шею, чтобы получше рассмотреть меня:

— Правда?

Мы, конечно, уже заводили разговоры о моей отставке, но только в общих чертах.

— Правда. Осталось только одно задание. Даже из страны уезжать не придется. — Вообще-то база находится неподалеку от дома, но поскольку до завершения реадаптации мне не разрешат видеться с семьей, говорить об этом не имело смысла. — А потому никакого риска быть подстреленным.

Я ожидал, что Дениз бросится в мои объятия, но она только попятилась, пока не уперлась в край разделочного стола.

— Давно пора. Кора когда-то тебя боготворила, но, возможно, ты заметил, что сейчас она тебя избегает.

Я-то заметил, но приписал это психической неустойчивости переходного возраста. Однако, поразмыслив, припомнил, что дочь вела себя таким образом уже в течение двух последних моих побывок. Находилась в эмоциональной самоволке от меня, как и я от нее. И теперь, когда я это обдумал, то понял, что большую часть времени она была за пределами досягаемости Восприятия. «Если в лесу падает дерево…»[4] и все такое. С ходом времени Восприятие не просто помогает тебе интерпретировать реальность, оно становится реальностью. Когда Кора находилась рядом, я улавливал мимолетные намеки на нечто неопределенно неправильное, но объяснял это проявлениями обычной тревожной подростковой мнительности.

Да я и не особенно пытался разобраться. Обе эти побывки оказались короче, чем я рассчитывал. Оба раза возникали кризисы в местах, где американские части как бы не должны были присутствовать. Новые возможности для пополнения статистики побед и поражений, которую я давно перестал вести: не потому что я действительно научился сосредоточиваться на одном, конкретном, сейчас выполняемом задании и не вспоминать о прошлых, а потому что каждая цифра в этих списках спасенных или погубленных жизней означала конкретного человека, которого где-то ждали своя Дениз и своя Кора…

Скажите это мозгоправам, и они ответят, что ты утратил веру. Но это не так. Некоторые из этих людей действительно были скверными парнями. Но за годы и годы выполнения того, что я должен был делать, что-то произошло и со мной самим. Нечто такое, отчего мне все важнее было находиться рядом с Дениз и Корой и одновременно все труднее.

А может, я просто перегорел. У меня были настолько жесткие задания, что даже если бы я имел право рассказывать о них, то все равно не стал бы этого делать, поскольку сказать хоть что-нибудь означало раскрыть, как часто я был на волосок от смерти. Без Восприятия я бы никак не смог выкрутиться в добром десятке случаев. Если бы не Восприятие, меня бы сейчас не было в живых. А без него я вскоре перестану чувствовать себя живым.

— Я разберусь с этим.

— Если уже не поздно.

В голосе Дениз зазвучала нотка, какой я никогда не слышал. Или, может, слышал — в конце концов, ссориться и нам доводилось, — но сейчас, не имея возможности почувствовать с помощью Восприятия, что стоит за словами, я просто растерялся.

Я направил нескольких оставшихся жучков поближе к ней, но они не сообщили мне ничего полезного. Температура кожи — 94,2 градуса[5]. Потоотделение — 16. Просто данные, и ничего более. Мой рой уменьшился настолько, что я уже не мог понять, что чувствует жена.

— У нас все в порядке? — пробормотал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вообще… — я колебался. Потом бросился головой в омут. — Ты еще любишь меня?

— Почему ты спрашиваешь?

— Это не ответ. Ты еще любишь меня?

— Как в юности?

— Да… нет… как тогда… — Как тогда, когда мы вцеплялись друг в друга перед неизбежным расставанием. Когда мы думали, что каждое наше совместное мгновение может оказаться последним. — Как вообще это было между нами.

Когда-то я мог заглядывать сквозь глаза прямо ей в душу, безо всякого Восприятия. Однако это ушло в далекое прошлое. Восприятие расширило мои способности, но оно также оскопило меня. Я утратил обычное интуитивное понимание. Теперь я ничего не мог прочесть в душе любимой.

— Как это было между нами, — повторил я.

Она могла бы спасти положение, просто поцеловав меня. Вместо этого она вздохнула:

— О, Кип, ну конечно, я люблю тебя. Просто тебя часто и долго не было с нами… А когда ты возвращался… Как будто часть тебя находится в другом месте. Как будто ты по-настоящему не хочешь быть здесь.

— Это только кажется. Это всего лишь работа…

— Ты всегда так говоришь. Что ж, тогда это «всего лишь», — она пальцами изобразила в воздухе кавычки, — мы. «Всего лишь» я. «Всего лишь» Кора.

Мне как будто пощечину влепили. И я все никак не мог добиться с помощью оставшихся жучков Слияния и целостного Восприятия данных. Это просто были отдельные цифры. Пульс — 89. Зрачки сужены. Это хорошие признаки или плохие? Когда я еще только обучался, то мог заглядывать в наставления, но уже так долго находился в полном и глубоком Слиянии, что для понимания мне необходим был полноценный работающий рой. Враг/друг. Опасность/безопасность. Любит/не любит. У меня больше не было достаточного количества сенсоров, чтобы преобразовать «данные» в «знание». Я потерял эту свою способность как раз тогда, когда, по всей видимости, все моя жизнь зависела от правильного понимания.

— У тебя есть кто-то другой? — спросил я.

— Что? — Проводимость кожи — 7,3. Дыхание — 22. — Что ты такое несешь?

Она отмахнулась от жучка, и я отвлекся, отзывая его назад. У меня возникло ощущение, что она пытается разрушить то немногое, что еще от меня осталось.

— Ты плохо расслышала. У тебя есть кто-то другой?

Она протиснулась мимо меня, направляясь к боковой двери, ведущей к гаражу.

— Раз ты такое спрашиваешь, значит, ты меня совсем не знаешь!

Через мгновение хлопнула дверь гаража, и на подъездной дорожке завизжали шины.

Русло было достаточно глубоким, чтобы я смог в нем спрятаться. Более того, настолько глубоким, что, ныряя в него, я вывихнул плечо.

На занятиях нам говорили, что если ты не слишком сильно налегаешь на блокираторы боли, то по шкале болезненных ощущений вывих оценивается почти в 10 баллов, а шкала эта именно десятибалльная. Но, помимо боли, в вывихах есть нечто чисто психологическое, сродни кошмару. Был у нас парень, который на тренировке поскользнулся, упал и вывихнул палец. Левый мизинец, если точно. Не забуду зрелище пальца, торчащего под каким-то неестественным углом. Медика рядом не оказалось, только мы двое, причем оба к тому времени еще не прошли курса первой помощи. Поэтому мы просто побежали назад, на базу. А это четыре мили. Парень за все время не произнес ни слова. Я тоже, но никак не мог выкинуть из головы образ этой его руки. А вот теперь я сам в таком положении. Тут даже не в боли дело; жутким казалось знание, что твое плечо больше не выглядит как плечо. Мое видение сузилось до черной точки — так называемое туннельное зрение, а уши как будто ватой заложили — я не слышал ничего, кроме биения собственного пульса, да и он с каждой секундой затухал.

Затем все же сказались тренировки. Первым делом я принял блокиратор боли. Но не слишком большую дозу: чтобы корректно вправить вывих, нужно чувствовать, что ты делаешь. Иначе можно повредить сустав. Еще хуже — повредить нервы, благодаря которым мои татуировки интегрируются в одно целое с насекомыми.

Следующий шаг: дышать глубоко и успокоиться. Что было нелегко, поскольку временем я не располагал. Бенладенцы знают, где я нахожусь, и заявятся сюда в считаные минуты.

Я думал о Дениз и Коре и отгонял отчаяние. Если я хочу когда-нибудь снова их увидеть, я должен сделать все правильно. Я вынудил дыхание выровняться, надеясь, что сердцебиение последует за ним. Я заставлял себя думать о доме и тех ночах в объятиях Дениз перед отбытием на задание. И почувствовал, что сердцебиение успокаивается. Проверил Восприятием: это действительно так.

Теперь следовало перевернуться на живот.

С первого раза не получилось. Кости со скрежетом терлись друг о друга, посылая волны боли по всему телу. На какой-то момент уши снова заложило, и я боялся вырубиться, предоставив врагам свое беспомощное тело. Но если тебе жизненно необходимо оставаться в сознании, ты в силах это сделать. С третьей попытки мне удалось перевернуться на живот, и теперь я лежал, тяжело дыша и ощущая, как лужица пота холодит поясницу.

Следующий шаг — используя здоровую руку, отвести поврежденную в сторону. Медленно, осторожно, поскольку болит чертовски. Не думать при этом о террористах, которые, вполне возможно, уже направляются к тебе. Нужно все сделать правильно, а правильно означает медленно. В конце концов, моя травма никак не сказалась на состоянии роя, и привычная мощь Восприятия помогла мне успокоиться. Реальность не исчерпывалась границами моего тела. И пока никакой опасности на подходе не было.

Ну и, наконец, самая трудная часть. Протянуть здоровую руку вверх и завести назад, как бы желая почесать спину. Захватить вывихнутую конечность и потащить вверх с перебросом через плечо. И вот меня пронзает раскаленно-белая вспышка боли, но зато рука проскальзывает на место, и плечо снова становится плечом.

Катастрофа разразилась в тот же день вечером. По ошибке. Просто глупая, бессмысленная случайность.

После отъезда Дениз я спустился в подвал — в замкнутый кокон, куда я стянул вместе с собой остатки Восприятия. Я пытался смотреть футбол. Но мне не хватало сил даже на то, чтобы за кого-то болеть. Поэтому я просто «прыгал» по каналам. Гадал, куда отправилась жена. Может, она сейчас с ним? Кто он такой? В минуты просветления я думал: а может, у меня просто-напросто крыша едет?

Да только как это определить? Хотел бы я знать. Хотел бы обладать способностью знать.

А затем самым поразительным образом я уснул.

Эмоциональная травма производит такой эффект. Вот ты сжимаешь кулаки, желая пробить ими стену, чтобы выбраться из камеры, в которую тебя загнал твой собственный разум. А затем внезапно чувствуешь такую усталость и опустошенность, что и думать ни о чем не можешь. Такое бессилие, что даже банка с пивом представляется неподъемным грузом, и тебе, чтобы заснуть, уже не надо напиваться (что, собственно, входило в твои первоначальные планы), ты и так внезапно отрубаешься. И во сне находишь спасение.

Пока не проснешься, конечно.

Похоже, Дениз отсутствовала не слишком долго. Меня разбудило ощущение, что кто-то находится рядом со мной. Шорох шагов, приглушенный щелчок, затененный силуэт между мной и лестницей, путем к отступлению и спасению. После многих лет полевых операций ты привыкаешь спать чутко, просыпаться быстро и при этом ничем не выдавать перехода из одного состояния в другое.

Вспышка прошлого, галлюцинация или фантомное зрение? Кто знает? Когда-то давным-давно она тихонько подкрадывалась ко мне, обнимала и целовала в ухо. Когда-то давным-давно я делал вид, что ничего не вижу и не слышу и что меня застали врасплох самым приятным образом.

Теперь все, что угодно, заставало меня врасплох.

За одно кошмарное мгновение я снова оказался в сухом русле.

Они приближались ко мне. Я не мог даже сказать, сколько их. Я слишком долгое время держал свой периметр на самой дальней дистанции, и теперь предстояло вернуть рой для подзарядки. Пока возился с вывихнутым плечом, я не имел возможности этим заняться. Для зарядки жучки должны находиться на расстоянии пары сантиметров от татуировки, иначе соединение будет слишком растянутым и придется сжечь слишком много гликогена для питания зарядного устройства. Подзаряжать жучков и мушек надо вблизи.

Но пока я не вправил плечо, не мог сконцентрироваться еще и на этой задаче — подтянуть жучков на достаточно близкое расстояние, чтобы из этого вышел какой-то толк.

А теперь я отчаянно пытался наверстать упущенное время. Эшелонировал своих насекомых как летчик-истребитель, отрабатывающий маневр приземления с уходом на второй круг: они подлетали на расстояние, достаточно близкое, чтобы получить свою порцию заряда, и тут же уносились прочь, освобождая место новым отрядам. Оставалось надеяться, что я потерял не так много жучков, у которых закончился заряд и возобладало то, что у них еще оставалось от естественных инстинктов немодифицированных насекомых, после чего они, разумеется, начинают заниматься тем, чем и положено заниматься нормальным букашкам.

Тем временем мне потребовалось срочно изменить позицию. Последние несколько минут не слышалось никакой стрельбы, и стало ясно: не мое подразделение выиграло схватку. Террористы, по всей видимости, уже двигались в мою сторону.

Первым делом рекогносцировка. Зарядившихся жучков я посылал вдоль русла, чтобы посмотреть, нет ли у него ответвлений. Если я смогу продвинуться по дну на достаточное расстояние, перед тем как сухое русло слишком сузится или его берега станут слишком крутыми, то сумею выбраться на участок с большими валунами и скальными обломками и там укрыться. Если застряну здесь, то считайте меня покойником.

В течение последующих шестнадцати часов мне пришлось играть в кошки-мышки (при этом кошкой был не я). Несколько раз я отчетливо слышал выстрелы, но не осмеливался на них ответить. Благодаря Восприятию я мог держаться на шаг вперед, опережая маневры противника, но за это пришлось заплатить шестнадцатью часами сверхбдительности. В течение этих часов требовалось игнорировать нарастающее онемение в плече. Быть скорее добычей, чем охотником.

Когда подоспели спасатели, я настолько вымотался, что меня уже ничто не волновало. Настолько истощен, что не сразу отреагировал, когда мне на руку опустился жучок — чужой жучок, не мой. Настолько обессилен, что едва мог сфокусировать взгляд на крошечном чипе за головой жучка. Настолько устал, что даже не понял, что уже спасен, даже когда ко мне приблизился оператор НК-МЭМС из другого подразделения, а вместе с ним не кто иной, как чудесным образом выздоровевший капитан Томас.

Капитан Томас и его команда патрулировали долину вокруг и поверху, как это должны были делать мы прошлой ночью. Спустя три часа я услышал звуки перестрелки и увидел яркие вспышки вырывающегося из стволов пламени. Вскоре они наткнулись на меня, за час пройдя дистанцию, на которой я целый день играл в прятки со смертью: уверенность людей, подошедших к врагу на такую дистанцию, чтобы их оператор НК-МЭМС мог наверняка обнаружить любого противника и все его маневры.

С ними были еще двое выживших. Один — морпех, который ухитрился добраться до поля валунов и скальных обломков, где и скрывался, перебираясь от одного камня к другому.

Другой — Джеррет.

Я очень, очень надеялся, что никогда не окажусь в таком состоянии, как он.

Есть своего рода ритуал, когда позади тебя внезапно объявляется любимая женщина. Сначала вздрагиваешь, осознав, что поблизости кто-то есть. Затем узнавание: поворот, поцелуй, тесные объятия и желание никогда, никогда не разлучаться.

И если удивление я только разыгрывал — какой тут может быть сюрприз для человека с Восприятием, то вот насчет желания никогда не расставаться… здесь все было по-настоящему, и в нашу двадцатилетнюю годовщину оно оставалось таким же, как и в первый год. Только за эти двадцать лет Восприятие устранило всякую возможность сюрпризов, а точные данные заменили интуицию. Что же касается оврага, то, разумеется, это был не единственный случай, когда я находился на волосок от смерти, просто там это длилось невероятно долго.

Слишком много эмоций сразу. И слишком мало достоверных сведений. Когда такое происходит, включаются выработанные на тренировках рефлексы. А попросту — инстинкт выживания.

Окажись у меня под рукой какое-нибудь оружие, я мог бы убить ее.

Понятия не имею, что мне там примерещилось, от кого я собирался отбиться. У меня уже почти не осталось Восприятия, я мог знать лишь, где находится то, что меня так испугало.

Я совершенно определенно не видел перед собой хрупкой женщины. Надо мной нависал враг.

В обычном состоянии человек довольно неловко выбирается из глубокого мягкого кресла. Но когда он пребывает в панике, это происходит мгновенно: напряжением всех поджилок толкаешь упор для ног вниз, а затем используешь возникший момент, чтобы швырнуть свое тело вперед. Остаток Восприятия, а может, просто обычная память подсказали мне, где я оставил банку пива. От недавней слабости не осталось и следа, я был заряжен страхом и притоком адреналина. Я схватил банку и изо всей силы запустил в цель, услышав, но не осознав вскрик Дениз, когда банка ударила ее точно в подбородок.

Ошеломив таким образом предполагаемого противника, я метнулся вперед, сильно оттолкнувшись от пола, — слишком сильно, поскольку услышал треск в ступне. Перелом пятой плюсны, как я позже узнал, но тогда почти не почувствовал боли. Вместо этого я нанес удар в мягкий, нетренированный живот и, уперев предплечье другой руки в беззащитное горло, прижал жертву к обшитой дубовыми панелями стене.

И только тогда понял, где нахожусь. Кто передо мной. И что я делаю.

Мои руки безвольно опали. Господи! Проклятье? Молитва? Черт его знает.

Дениз это было все равно.

— Ну, ты и мразь! — воскликнула она.

Я отшатнулся. Я пытался отыскать нужные слова и не находил их, молча глядя, как она поднимается по лестнице, уходя из подвала и из моей жизни.

«Не думай, что у меня не было возможностей закрутить любовную интрижку, если бы я этого захотела», — сказала она.

Я проснулся с криком. Но на этот раз я был Джерретом, таким, каким видел его в тот день на поле боя, — обезумевшим от страха парнем с вытаращенными глазами.

Он и физически сильно пострадал. Кровь и грязь покрывали его лицо и униформу, а на эти красно-коричневые разводы лег слой белой пыли. Джеррет выглядел жертвой землетрясения, извлеченной из-под завала. Кисть была обмотана грязным носовым платком. Как я узнал позже, он сломал два пальца. Из-под шлема виднелась более свежая повязка — это постарались спасатели, но и на ней проступало алое пятно.

Он понятия не имел, что в него попало. Однако это вырубило его на срок достаточный, чтобы его потерявший хозяина рой, предоставленный самому себе и хаотически дрейфовавший, успел расползтись в пространстве и сгинуть. И когда Джеррет пришел в себя, он был полностью отрезан от связи хотя бы с единственным жучком и начисто лишен Восприятия.

Он больше не был прежним Джерретом.

Что-то похожее случается, когда перед сном ты переводишь своих жучков в режим ожидания: Это делается на автомате и также естественно, как закрыть глаза. Но в бою все твои ресурсы распределены, и жучки собираются около тебя, только когда ты их сознательно отзовешь с периметра. Если бы удар от моего прыжка в сухое русло пришелся не на плечо, а на голову, и я потерял бы сознание, мог бы пережить то же, что и Джеррет. Да я и переживаю — во сне, не реже раза в неделю.

Мозгоправы говорят, что постепенный выход лучше всего. Возможно. Но когда я просыпаюсь от собственного крика… результат тот же самый.

«У меня сегодня сюрприз», — говорила Кора в камеру. Она отправляла видеосообщение в блог из ванной комнаты, повесив камеру над зеркалом, перед которым накладывала макияж. Я вздрогнул, когда дочь проделала это в первый раз, но поскольку она была адекватно одета, то я решил, что ванная комната подходит для видеоблогинга ничуть не хуже, чем любое другое помещение.

Камера находилась выше головы Коры, слегка укорачивая изображение и округляя черты лица. Если Кора становилась в правильно выбранном месте, то в камеру попадало также ее отражение в зеркальной двери за спиной. Тогда создавался эффект анфилады — чередующиеся виды Коры спереди и Коры сзади исчезали где-то в бесконечности. Как будто ты наблюдал ее в бесконечном коридоре: такой туннель люди иногда видят во время клинической смерти.

«Я сегодня ходила в торговый центр, купить новое платье. Вот это». Она отступила за пределы сектора видимости камеры, но тут же снова возникла в нем, держа в руках черное платье с глубоким вырезом. У девочки всегда был хороший вкус.

«Правда, миленькое? Когда я выходила из бутика, то увидела Джеррета, который шел к эскалатору. Я помчалась в ту сторону, но когда добежала, он уже исчез. Конечно, может, это был кто-то похожий, но я уверена, что видела именно Джеррета».

Кора сделала паузу.

«И, папуля… Я знаю, что ты меня слушаешь. Я не дура, тебе это известно. Это не ты хакнул коннект на мой блог, это я позволила тебе сделать такое. Ты хочешь знать про мою жизнь и про меня саму?..» Кора отступила назад, уперев руки в бедра. «Ну, вот она я. Я выросла. Я сама решаю, с кем встречаться. Тебя никогда не было рядом. А когда ты появлялся дома, то я ничего не могла сделать, — чтобы тебя в нем удержать. Всегда уходил на очередное задание. Постоянно рисковал жизнью. Думаешь, я этого не понимала?»

У нее на глаза навернулись слезы, и она заморгала. «Ничего из того, что я делала, не могло заставить тебя остаться. Ты не помнишь, как я тебя упрашивала, когда была еще совсем маленькой девочкой? А ты отвечал, что у тебя нет выбора. Я даже тогда знала, что это дерьмо собачье. Всегда есть выбор. Просто ты выбрал другое.

Ты не знал, что все эти дурацкие годы в школе, где я получала почти одни только оценки «А», я делала это ради тебя? Я думала, что если буду хорошей девочкой и круглой отличницей, ты останешься. Глупо с моей стороны, конечно. И футбол. Мама говорила, что ты был суператлетом до того, как пошел в армию… извини, Корпус, или как его там. Почему ты нам никогда ничего не рассказывал? Ну, как бы там ни было, футбол — это приток адреналина в крови. Для тебя это гораздо важнее, чем все, что я делала. И что бы я ни делала, я все равно оставалась плохой для тебя».

Слезы теперь лились ручьем, угрожая смыть макияж. «Зато хорошей для Джеррета. Ему было все равно, получаю я «А» или «Д». Ему было безразлично, что я оставила колледж. А тут, как снег на голову, заявляешься ты и плетешь мне, что если я тебя люблю, то должна бросить Джеррета. И тут же снова сваливаешь. Ты не имел права. Слышишь меня? Не имел права! Я знаю, что он гораздо старше меня. Я знаю, что он малость чокнутый — когда я дала ему отставку, он пять раз возвращался. Я не дура, папуля! Но это было мое собственное решение. Не твое. Тем более что ты снова свалил на это свое «последнее» задание. Которое должно было продлиться не больше трех месяцев, а растянулось на четыре года. Не могу поверить, что я тогда повелась на это.

На случай, если ты этого не заметил, говорю тебе: у меня тоже есть ранения. Но это не такие раны, от которых остаются видимые шрамы».

Ее лицо исказилось, и она костяшками пальцев вытерла слезы, уже даже не пытаясь спасти макияж. «Ненавижу тебя, папуля! За всё — ненавижу!»

Изображение вышло из фокуса, когда она замахала руками в воздухе перед собой так же яростно, как до того вытирала слезы.

«И что за хрень творится тут с этими мухами?!»

Мой палец застыл над клавишей отключения, а сам я долго смотрел на изображение. Можно было бы еще раз проиграть запись, но это не имело смысла. Я просто смотрел на нее, вспоминая маленькую девочку: дерзко задранный носик и лукавую улыбку, глаза, сейчас обведенные размазанными пятнами уничтоженного макияжа, в которых некогда светилась твердая вера в то, что папочка никогда не может сделать что-то неправильно. А сейчас в них не было ничего, кроме глубочайшего разочарования и обиды.

Я бы все отдал за возможность переиграть жизнь заново. Но могло бы все сложиться по-другому? Разумеется, не просто жажда повысить количество адреналина в крови гнала меня на все эти операции. Это были необходимость ощущать себя целостным и знание того, что когда операций больше не будет, эту целостность, даруемую Восприятием, у меня отнимут. И смертельный, болезненный ужас перед тем, что рано или поздно это неизбежно произойдет.

Временами я думал, что мне было бы лучше погибнуть на поле боя. Ведь с каждым прошедшим годом возрастал страх перед неизбежным концом: страх, постоянно гнездящийся где-то внизу живота, самый настоящий тошнотворный ужас. Но потом я вспоминал о Дениз и Коре и понимал: стоит жить ради того, чтобы вернуться домой. И это действительно имело смысл, пока они внезапно не ушли, и все вообще лишилось смысла.

Я так и не узнал, каким образом Джеррет вышел на Кору. Он закончил свой Ре-адапт примерно тогда, когда я только его начал, и он больше преуспел в науке говорить мозгоправам именно то, что они хотят услышать. Поскольку, если ты не станешь этого делать, они тебя никогда не выпустят.

Он знал о существовании моей семьи и, возможно, решил: хорошо бы сообщить им, что я жив. Не то чтобы это было так важно для Дениз. Она могла не знать, где я нахожусь, но это было известно Корпусу, который аккуратно пересылал мне все судебные постановления, касающиеся наших с ней отношений. Развод. Никаких контактов — держаться от них подальше. Все дела. Еще положение об опеке — сущее издевательство, если учесть, что Коре месяц назад исполнилось 18. Меня даже не выпустили из Ре-адапта, чтобы я мог защищать свои интересы. Послали какого-то долбаного адвоката из Корпуса представлять мою сторону, как будто он имел хоть какое-то понятие, что произошло на самом деле. А сказать ему об этом я не мог — он бы все передал мозгоправам, и тогда к моменту моего выхода на волю Кора успела бы стать бабушкой.

А затем один из вестовых (санитаров) рассказал мне про Джеррета и Кору.

Неделю я мучительно размышлял, что делать. И гадал: дошло ли у них до секса? Заставлял себя не думать об этом. Но не только поэтому я, в конечном счете, выбрался на волю через окно. Еще до всех этих событий в сухом русле я очень не хотел, чтобы она спуталась с человеком из Корпуса. Ну, а после них… Я же видел его глаза! И если я оказался способен накинуться на собственную жену, то…

Когда я первый раз увидел Джеррета в Ре-адапте, то ощутил радость: все же знакомое лицо, свой человек, не принадлежащий ко всем этим мозгоправам, от одного вида которых тошнило. И только постепенно до меня стало доходить, как много времени прошло с той злополучной ночи, когда его вывозили из долины на вертолете. После его выписки я навел кое-какие справки.

Джеррет проходил Ре-адапт не менее полудюжины раз.

— Не могу рассказать ничего особенного, — поведала как-то одна из наших психиатров, — но в комбинации отвыкания и посттравматического стресса самое трудное именно отвыкание. Вы должны перестать желать, чтобы это вернулось. Если вы этого не сделаете, то и от психозов не избавитесь.

— Моей семьи это тоже касается? Я что, должен перестать желать, чтобы они вернулись?

Она одарила меня одним из тех исполненных сочувствия печальных взглядов, которым, видимо, их обучают с рождения.

— Возможно.

В эту ночь я и удрал через окно. Наконец-то я совершенно точно сознавал свои приоритеты.

Я отсутствовал пару дней, которые стоили мне дополнительных два года Ре-адапта. И это могло продлиться гораздо дольше, если бы я, наподобие Джеррета, не научился говорить мозгоправам именно то, что они хотели услышать. И до недавнего времени я думал, что спасение Коры стоило того. Но только потому, что верил в возможность ее спасения. Как она сама сказала: глупо с моей стороны.

Правила выживания в Корпусе учат тебя наносить удары быстро. Судебные постановления учат противоположному.

Формально мне не запрещалось беседовать с Корой или даже посещать в ее квартире. Но Дениз так не считала.

Три дня я пытался сообразить, что мне делать. Джеррет и мухи. Я понятия не имел, каким образом он их заполучил, но он снова был НК-МЭМС. Очевидно, нелегальным НК-МЭМС.

Какая-то часть меня пришла в ужас. Кора ошибалась в одном: видимые шрамы Джеррета являлись только верхушкой айсберга. Даже если он вернет себе рой, все равно не обретет психическую целостность. Он лишь будет думать, что это произошло.

А еще я завидовал.

Что бы я отдал ради возвращения Восприятия? Пенсию? Душу? Ту тонкую ниточку, которая все еще связывала меня с Корой?

Три дня я просматривал ее видеоблог и слушал, как она трещит про свою работу в оздоровительном клубе, о планах возвращения в колледж и о том, что, возможно, станет специалистом по лечебной физкультуре… а еще о погоде, друзьях и прочем — пустая болтовня молодой женщины, пока не нашедшей своего места в жизни. Она больше не упоминала ни о Джеррете, ни о докучливых насекомых, ни обо мне.

С моей стороны это было идиотизмом, но я ничего не предпринимал. Дрессировка судебных служб возобладала над рефлексами, выработанными в Корпусе.

А на четвертый день все прекратилось. Никакой болтовни в видеоблоге, вообще ничего.

В течение шести месяцев каждый день в ее видеоблоге появлялся новый пост. Она ни одного дня не пропустила. Может, сейчас она просто очень сильно занята? Или заболела?

Но на следующий день тоже ничего не появилось. Я позвонил ей на работу, но там ее никто не видел. «Она до этого была очень пунктуальна, — бодрым голосом ответила мне молодая дама. — Надеюсь, ничего плохого не случилось?..»

Через день я заказал билет на самолет и вскоре стоял у порога ее дома. На первый взгляд, все было в порядке. Но это ровным счетом ничего не значило, поэтому я укрылся в своей взятой напрокат тачке, запасшись предварительно громадным чизбургером, чипсами и достаточным количеством кофе, чтобы не дать заснуть слону.

К рассвету я понял, что Коры в доме нет.

Контакт с Дениз означал риск подвергнуться аресту. А быть арестованным за что-то более серьезное, чем неоплаченный парковочный талон, означало для меня навечное возвращение в Ре-адапт. Но выбора не оставалось. Я набрал номер.

— Агентство недвижимости Вудруфф, — произнес в трубке голос, не принадлежащий Дениз. — Чем можем быть полезны?

После развода со мной дела Дениз шли хорошо, однако в наше время никто больше не держит секретарей-людей. Ясное дело — автоответчик. Возможно, продвинутый, компьютеризированный.

— Мне необходимо оставить сообщение для миссис Вудруфф, — ответил я. — Скажите ей, что Кип звонил и дело касается ее дочери. Передайте, что это очень серьезно и срочно.

— Разумеется, сэр, — ответил голос, подтверждая мою догадку, что он принадлежит машине. Никто, кроме вояк, не обращается к людям, именуя их «сэр».

Дениз решила все же отложить мой арест и перезвонила мне.

— Надеюсь, у тебя действительно что-то серьезное.

Ни «привет», ни «как дела». Ладно, не до сантиментов.

— Похоже, Кора попала в беду, — ответил я. — Нам надо увидеться.

Дениз согласилась встретиться в «Старбаксе», в нескольких кварталах от ее арлингтонского офиса. Еще один перелет, еще одна бессонная ночь. Моему организму и моей пенсии будет нанесен существенный ущерб к тому времени, когда все закончится.

Стены «Старбакса» были декорированы фотообоями с дубами и кленами осенней раскраски, во всем остальном заведение ничем не отличалось от своих собратьев в Сиэтле. Возможно, именно поэтому она его и выбрала. Все, в общем, нейтрально. Не самое подходящее место для разглашения государственной тайны, но лучшего не заслужили ни я, ни тайны.

— Я участвовал в специальных операциях, — начал я свой рассказ. — По большей части секретных в силу своей незаконности.

— Я догадывалась. Какое отношение это имеет к Коре?

Дениз почти не изменилась с того времени, когда я видел ее в последний раз. Те же светлые, слегка рыжеватые волосы разделены прямым пробором, никакой седины у корней не видно, все то же знакомое лицо, которое могло внезапно осветиться «эльфийской» улыбкой, способной моментально растопить твое сердце. Разумеется, ничего такого она сейчас не демонстрировала. Но, по крайней мере, не выказывала желания немедленно подвергнуть меня аресту. И согласилась со мной встретиться. Судебные постановления были временно лишены силы.

— Я дойду до этого. Я был тем, кого называют НК-МЭМС. Насекомые-киборги и Микроэлектромеханические системы. Мы используем маленькие, совсем крошечные чипы для установления контроля над насекомыми. Я больше всего любил работать с обыкновенными домашними мухами, но мог и с жуками, стрекозами, осами… практически со всеми. Я управлял ими с помощью татуировки, той, что у меня на спине. Это на самом деле, если в общих чертах, просто наноэлектрический нейроинтерфейс.

Именно поэтому они и оставляют татуировку — за долгое время столько нервных окончаний прорастает сквозь эту решетку, что уничтожение татуировки равносильно соскребанию верхнего слоя с головного мозга.

Бизнес Дениз, видимо, очень хорошо ее вышколил. Сказать ей было нечего, поэтому она молчала.

— В чипы также встроены сенсоры, чтобы я мог использовать насекомых для дистанционного восприятия. Если они что-нибудь видят, это вижу и я. Но это нечто большее, чем просто зрение. Я чувствую враждебность, могу сразу отличить врага от друга, знаю все, что происходит в радиусе около полукилометра. — Я поколебался. Предстояло коснуться болезненного. Ладно, как в омут! — Тогда, когда я напал на тебя в подвале…

Она слегка кивнула.

— У меня уже почти не осталось насекомых. Я проходил курс адаптации перед отставкой. Когда ты вошла, то застала меня врасплох. Годами и десятилетиями никто, ни один человек не мог застать меня врасплох. Я не узнал тебя. Это был рефлекс. Мне померещилось, что передо мной кто-то другой.

Мне не приходилось ожидать, что я смогу вот так запросто получить оправдание и прощение.

— Значит, когда ты был дома, то шпионил за мной?

— Да. Нет. Все не так просто. Это как если у тебя есть шестое чувство. Такое, что оно более реально, чем любое из остальных. То есть я просто не мог не шпионить за тобой. Отрубить это чувство — все равно что умереть. Это мое последнее задание… помнишь?

— Ну да…

— Это было уже не задание. Просто я проходил курс реадаптации после того, как мне отключили это Восприятие. И курс этот длится всю оставшуюся жизнь, но человек по-настоящему так и не приходит в себя.

Она бросила взгляд на свой кофе. Снова подняла глаза.

— Но все же… при чем тут Кора?

— Джеррет тоже был НК-МЭМС.

— И?..

— Он перенес потерю роя гораздо хуже, чем я. Я-то лишился своего в условиях постоянного контроля и надзора специалистов. — И все равно ухитрился наломать дров. — У него все было не так. Поэтому я и настаивал, чтобы Кора его бросила.

— И?.. — на этот раз под отстраненным ледком прорезалась озабоченность.

— Он вернулся. И я думаю, он ее похитил.

Голос в трубке был таким же, как обычно.

— Вспышка прошлого, галлюцинация или фантомное зрение?

— На этот раз нечто другое. Мне нужно вернуть Восприятие.

— Это невозможно. Ты в завязке. И в этом вся суть.

— Пусть так — для тебя и для меня. Но не для всех. — Я объяснил ему. — Не знаешь, как он смог снова заполучить рой?

Пауза длилась так долго, что я уже начал думать, что оборвалась связь.

— Может…

Снова пауза.

— Ради бога, как? Где?

— Ты уверен, что хочешь это узнать не для того, чтобы начать по новой? Как этот твой Джеррет.

— Сколько уже мы с тобой перезваниваемся? Я тебя когда-нибудь спрашивал?

Очередная пауза. Затем вздох.

— Ладно. Ты можешь попробовать ткнуться в контору, именуемую ФЭР — «Футурологические энтомологические исследования». Это в Сент-Луисе. По слухам, они занимаются адаптацией НК-МЭМС для штатской полицейской работы.

— По слухам?

— По слухам из надежных источников.

Очередной самолет. Очередная бессонная ночь. Но на этот раз со мной летела Дениз. Не как в старые времена — в гостинице мы заняли отдельные номера, — но впервые за многие годы я был не один.

ФЭР занимал три этажа перестроенного товарного склада неподалеку от Арки[6]. Прекрасное место для венчурных фирм, рискующих вкладывать деньги в новую, не успевшую себя зарекомендовать продукцию.

Около часа блужданий, расспросов и всякого рода: «Прошу прощения, не подскажете ли?..» привели меня, в конце концов, в офис Лорел Фуллер, менеджера по продукции «Футурологической энтомологии», что бы это ни значило. Женщина под тридцать, светло-серая блузка, черная деловая пара — пиджак-юбка, очки, отменно гармонирующие со всем ансамблем, и манеры, которые заставили бы погрузиться в приступ черной зависти библиотекаря из моего колледжа.

— Прошу, — сказала она. — Но наши технологические разработки являются в высшей степени секретными. Даже если бы я владела какой-либо информацией, например, какие средства слежения за вашей дочерью применялись и каково их происхождение, я бы ничем не смогла помочь вам.

— НК-МЭМС, — ответил я. — И я почему-то чертовски уверен, что вы знаете, о чем идет речь.

Блеф, конечно, но если это все, что у тебя есть на руках, приходится блефовать.

— Кип знает, о чем говорит, — совершенно неожиданно для меня поддакнула Дениз. — Он сам был оператором НК-МЭМС.

Единственное, что мне оставалось делать, это изо всех сил стараться не глядеть на нее. Неужели она всегда была на высоте в таких вот ситуациях? Жаль, что не время сейчас об этом думать. Я стянул галстук и начал расстегивать рубашку.

— Желаете взглянуть на мою татуировку? Если у вас имеются насекомые, я могу показать, как я ими управляю.

Это, разумеется, если у них тот же интерфейс. Но обычно, когда гражданские получают лицензию на использование военных технологий, они их не усложняют. Как правило — наоборот, упрощают.

Лорел элегантно отмахнулась.

— Каждый может сделать себе татуировку.

— Ну, тогда распорядитесь, чтобы принесли жучков. Вы каких используете?

Она разглядывала свои ногти.

— Где, говорите, вы служили?

— Как обычно. А еще Альтиплано. Я не могу вдаваться в детали.

Еще один взгляд на ногти. Затем Лорел набрала номер на настольном коммуникаторе.

— Митч, принеси мне пару десятков Popillia[7].

Настала моя очередь уставиться на нее.

— Это что — лучшее, чем вы владеете? — В деле эти японские жуки ничего не стоят, их можно использовать разве что на тренировках. Взлетают они легко, но двигаются медленно и неуклюже, да и слишком заметны.

Сотрудница пожала плечами.

— Для наших целей это вполне приемлемо.

Два десятка насекомых едва ли можно счесть роем, да и в смысле сенсоров эти жуки тоже не бог весть что. Зрение и слух, не более того. Или вояки еще не готовы лицензировать гражданским действительно стоящие вещи, или Лорел не желала мне таковые доверить, если они у них имелись. Возможно, и то, и другое.

Но даже с такой урезанной версией Восприятия я ощутил себя богом. Я заглянул в каждый уголок помещения, продемонстрировал Дениз, что могу слышать каждое слово или читать электронную книгу через ее плечо.

— Хемингуэй, — сказал я, когда она раскрыла на экране наугад выбранный файл. — Не знал, что ты увлекаешься таким чтивом для мужланов.

— Не увлекаюсь.

— А-а.

— Я тоже, — заявила Лорел. — Так вы говорите: этот парень, который где-то удерживает вашу дочь, нелегальный оператор?

— Да. И если он достиг Слияния — даже на таком низком уровне, на каком сейчас нахожусь я, то неуловим для полицейского спецназа. Он засечет их раньше, чем они узнают, где он прячется.

Лорел достала ручку из держателя. Повертела. Вернула на место — в точности на то, откуда взяла.

— Хорошо. Согласна. Допускать такое не в наших интересах.

Она нажала кнопку на встроенном в мочку уха чипе, отвернулась от нас, ее губы зашевелились. Будь у меня настоящий рой, я бы распознал все слова, невзирая на субвокализацию, но этим жукам такая задача оказалась не по силам. Я, конечно, не думал, что это лучшее из имеющегося у них. Просто если ты хочешь выжить, работая с венчурным капиталом, то просто так не расстаешься со своими секретами. Через минуту она повернулась ко мне.

— Мы можем дать вам три сотни Tenibrio molitor и полтора десятка Bombus terrestis.

— Мучные хрущаки и пчелы?

Лорел пожала плечами.

— Хрущаков легко достать. А пчел мы рассматриваем как средство… отвлечения.

Ну, пчелы годятся не только для этого. Пчелу, конечно, не нагрузишь достаточным количеством С4[8], но если тебе известно, что у парня, на которого ты охотишься, аллергия к пчелиным укусам, то… Участие в слишком многих незаконных секретных операция вырабатывает специфический взгляд на мир. Хотя, конечно, убивать здорового парня с помощью пчелиного роя — дело долгое и муторное.

Лорел между тем говорила:

— …более чувствительные сенсоры, чем те, которые вы сейчас опробовали. Военные, конечно, передают нам не лучшие разработки, но мы, честно сказать, не уверены, что и с имеющимся справляемся наилучшим образом. Ведь у нас никогда не было настоящего специалиста, способного в полной мере оценить возможности переданного нам оборудования.

Она запнулась.

— Я уже начала думать, что парней вроде вас раз и навсегда изолируют, чтобы никто не мог до них достучаться.

Она подняла глаза и на мгновение встретила мой взгляд. Она явно знала больше, чем позволяла себе произнести вслух.

— Будете их испытывать?

Освоение нового роя требует времени. За секунду такие вещи не делаются. Нужно провести синхронизацию с каждым насекомым в отдельности, затем замкнуть связи, чтобы никакая другая особь не могла вылетать вместе с ними — случайно или по чьему-то умыслу. На каждого жучка надо потратить несколько секунд, а их тут три сотни.

Понятия не имею, о чем в это время разговаривали Лорел и Дениз. Я мог бы подслушать, но мне было не до этого — я уже перешел в другое измерение. С каждым добавленным жучком мое Восприятие расширялось. Плотность и конфигурация данных уступали по качеству тем, к которым я привык, но без всякого сомнения, я смогу добиться интеграции. Да, по сути, я уже входил в Слияние. Я уже знал: Лорел полагает, что в помещении слишком тепло, а мерзлячка Дениз зябнет. Лорел чувствовала себя в своей стихии, и на самом деле она гораздо более сложная личность, чем казалась на первый взгляд. Дениз пыталась держать удар и ни в чем ей не уступать, но внутренне была напряжена, боялась совершить какой-нибудь промах.

Даже с двадцатью жуками с их ограниченным инструментарием я ощутил себя почти прежним. А теперь?.. Что дальше?

Я подпустил парочку хрущаков поближе к затылку Дениз, чтобы ощутить запах ее волос, коснуться их. Эти жуки летают тихо, она ничего не заметила.

Зато Лорел не упускала из виду ни одной детали.

— Ну что, они вам понравились?

Дениз резко обернулась, увидела жуков, ее эмоциональный фон тут же изменился, как будто кто-то нажал на переключатель. Я почувствовал себя Джерретом, запускающим насекомых в квартиру Коры.

— Прошу прощения.

Если бы она сама была НК-МЭМС, то почувствовала бы: никакой вины я не испытываю, а лишь сожалею, что попался.

Я пустил насекомых кружить по комнате и под шумок спрятал нескольких в кадке с пальмой. Других посадил в корзинку для бумаг, на полки с книгами, надверные косяки. Сотни расширений моего Восприятия вели наблюдение по всем направлениям. Собирали данные. Рассказывали мне, как чувствует себя Дениз. Взяли ее в кольцо моей любви.

Но не только любовь я чувствовал. Проводя годы без Восприятия, я отгонял от себя старые страхи. Вспышка прошлого, галлюцинация, фантомное зрение? Без разницы. А вот теперь, даже когда Дениз была рядом, а от Лорел не исходило никакой враждебности или угрозы, я все равно не ощущал себя в безопасности. Я должен расширить периметр, узнать, что кроется за дверью: в коридоре, в холле, в других офисах.

Я пустил нескольких жуков через дверную щель в коридор. Какой-то тощий тип — козлиная бородка, маленькие очки в черной оправе — направлялся в нашу сторону. В руке держал наладонник. Несколько мгновений я не сомневался: он вот-вот ворвется к нам, но человек прошел мимо нашей двери, даже не взглянув на нее.

Я последовал за ним и обнаружил себя в гораздо большем помещении, разбитом перегородками на кабинки индивидуальных мест. Здесь находилось человек пятнадцать, но могло бы разместиться и больше. Мне не доставало жучков, чтобы рассмотреть все, поэтому я отпустил с миром козлобородого очкарика и стал присматриваться к человеку средних лет с редеющей шевелюрой, в ковбойских сапогах и в рубашке, туго обтягивающей рельефную мускулатуру. Даже на расстоянии в 50 футов я ощутил исходящую от него тревогу, и мой организм отреагировал на это ответным выбросом адреналина. Террорист? Шпион? В данный момент человек разговаривал по телефону, вытатуированному у него на тыльной стороне ладони.

Некоторых жуков я держал на расстоянии, других послал понизу, под рабочими столами.

— Ты уверена? — говорил мой поднадзорный.

С помощью военного оборудования я бы смог услышать и его собеседника, хотя этот голос доносился из крошечного громкоговорителя на большом пальце. Но микрофонов Лорел хватало только на то, чтобы более или менее сносно разобрать лишь его голос. Он говорил в микрофон, встроенный в мизинец. Шака-фоны — так назвали эти штуки, когда они впервые появились в продаже. «Расслабься, братишка…» и все такое. Радости от всей этой крутизны хватает минут на пятнадцать, а потом ты соображаешь, каким идиотом выглядишь.

— Ну, и как они вам? — повторила Лорел.

Я перенацелил свое внимание на нее и Дениз.

— Неплохо.

Человек в том помещении все еще разговаривал.

— Ты пробовала повторить? Просто чтобы убедиться?..

— Но как?..

— Да, я знаю как, я не вчера родился. Я имею в виду — как такое могло случиться? Я думал…

— Тогда оставьте их у себя, — сказала Лорел.

— М-м?

— Используйте их, чтобы выследить того типа.

Интересно, сколько стоит такой рой? В Корпусе нам никогда этого не говорили, но слухи циркулировали разные.

— Это очень щедрое предложение, но в чем ваш интерес?

Лорел уже в который раз пожала плечами.

— Ну, во-первых, простое человеческое желание помочь. — Она ухмыльнулась. — А во-вторых, интерес-то для нас как раз есть. Нашим инвесторам не понравится, если поползут слухи, что разрабатываемые нами технологии используются в преступных целях. Отыщите его, разделайтесь с ним без шума, и мы будем вам очень благодарны.

Она помолчала.

— Возможно, мы сможем предоставить вам место постоянного бета-тестера. Я слышала, что люди, выходящие из программы НК-МЭМС… несчастливы. Каково это — быть… как вы это называете… в соединении?

— В Слиянии.

Это было чертовски хорошо. Снова ощутить себя целостным.

Я перевел фокус восприятия к периметру.

Посетитель тренажерных залов все еще беседовал.

— Мне на это плевать…

— Просто избавься от него. Я заплачу, и покончим с этим.

Я потерял интерес к своему подопечному. Обычная бытовая драма, никакой угрозы. Я оттянул от него жуков, пустил их широким кругом в поисках опасности. Но поначалу я слышал лишь обрывки банальной офисной болтовни. Где-то обсуждали технические вопросы, кто-то перемывал косточки тому самому качку, другие спорили о том, где лучше всего заказывать пиццу.

Вспышка прошлого, галлюцинация или фантомное зрение? На этот раз я сорвался в полновесную вспышку прошлого.

Именно дискуссия о пицце послужила толчком. Один из спорщиков доказывал превосходство «пышной скольони» в чикагском стиле над нью-йоркской «петрочелли». Другие утверждали, что «пышная» это вообще не пицца. Ну, то есть не классическая пицца. Но на самом-то деле распинался и горячился лишь поклонник «пышной». Остальные его просто подначивали: сплошь фальшивые эмоции.

Внезапно я оказался в пешем патруле на каком-то типичном для Среднего Востока базаре. Бесконечные лавки, где торговали финиками, инжиром, пестрыми шалями, хлебом и тысячью других товаров. Обрывки разговоров, работа локтями в толпе, яростный торг. Зырканье глазами по сторонам, чтобы не прозевать воришку с лотков или карманника. Яркие краски и живые эмоции — и все это, высвеченное комбинацией Восприятия и адреналина в крови. В местах вроде этого чуть ли не каждый день гремят взрывы. Малейшая утрата внимания — и ты вполне можешь испытать это на собственной шкуре.

Я относительно недавно стал НК-МЭМС и еще не вполне твердо усвоил, что сильные эмоции отнюдь не самые важные для нас. Просто их легче всего прочесть — людей, которые или любят, или ненавидят тебя. Людей, которые нервничают, опасаясь стать жертвой самоподрыва очередного шахида-смертника… или сами смертники, накручивающие себя, чтобы нажать кнопку взрывного устройства. Наемники, оценивающие обстановку. Пока ты начеку, все эти страсти пылают перед твоим внутренним взором, как яростные факелы.

Гораздо опаснее эмоции не громкие, тихие, более тонкие и изощренные. Бомбист, который не боится быть убитым. Подавленная горем мать, которой уже нечего терять.

А бывают совсем редкие случаи, но они же и самые опасные.

Парень, который чуть не отправил меня на тот свет, двигался в пределах моего периметра, не оставляя ни малейшего следа беспокойства или тревоги. Я даже видел его обычным зрением: голубые джинсы и куртка — такой вот ковбой с Ближнего Востока, которого гаранитированно выделишь в толпе невооруженным глазом. Но эмоционально — зеро. Ни злости, ни страха. И внешне и внутренне — полная беззаботность. Возможно, пославшие его хорошо знали о существовании НК-МЭМС и выставили специально натренированного бойца.

Он был метрах в десяти от меня, когда я засек угрожающее движение обычным зрением, не Восприятием. Если бы в этот момент что-нибудь на периметре отвлекло мое внимание, тут бы мне и конец. А так я увидел, как он расстегивает молнию на куртке, запускает руку за пазуху… и только тогда Восприятие, которое я уже успел в полной мере направить в его сторону, уловило слабый оттенок удовольствия.

Восприятие не засекает социопатов. А также определенные типы психотиков. Самые опасные люди — те, которым все по барабану. Вроде этого.

Или парня, который притворялся, что ему есть хоть какое-то дело до того, является «пышная» настоящей пиццей или нет.

Мне даже страшно представить, что бы я мог наделать, будь вооружен. А так я просто пришел в себя, сообразил, что нахожусь в Сент-Луисе, втихую прогоняю пчел под дверью офиса Лорел и готовлюсь прихлопнуть придурка, спорящего из-за пиццы.

Дениз пристально глядела на меня. А у меня все еще была сотня дополнительных пар глаз, направленных на нее. Не отвлекаясь от тех, что шпионили за людьми в зале с выгородками, я в то же время не упускал из вида ни малейшего ее движения. Я всегда был хорош по части разделенного внимания. Именно оно спасло меня в тот день на рынке, как и во многих других случаях.

Лорел тоже смотрела на меня. Ожидала ответа. Нехотя я направил большую часть сенсоров в ее сторону, пытаясь получить более ясную картину. Она принадлежала к опасным типам, но не к самым опасным. Умеет держать чувства в узде, но и безжалостной ее не назовешь. Достаточно уверена в себе, чтобы вот так, во время переговоров принять решение вручить мне рой. А вот чувствует ли она — не как НК-МЭМС, конечно, а как нормальный человек, — какую бурю эмоций она во мне разбудила? Может, да, а может, нет. Скорее всего, она прекрасно понимает, что делает. НК-МЭМС не считывает такого рода информацию.

— Это… потрясающе! — признался я.

— Значит, договорились?

— Все это очень заманчиво.

— Тогда приступайте. Спасите дочь. И себя.

Слово «да» готово было сорваться с моих губ. Конечно, я ошибочно принял безобидного парня, спорящего о качестве пиццы, за террориста. Но ведь я осознал ошибку до того, как успел наломать дров. Со временем, без всякого сомнения, я научусь лучше контролировать себя.

Но Дениз все так же пристально глядела на меня. Я почти физически ощущал, как ее взгляд буравит меня, хотя даже и с Восприятием я не мог знать, о чем она думает. Впервые за многие десятилетия я сообразил: это нормально. В том смысле, что все так и должно быть.

И тем не менее…

Во время учебы в средней школе я как-то совершил восхождение на пик-шеститысячник в горах Сан-Хуан в Колорадо. Мы достигли вершины в 10 утра, незадолго до обычной в этих местах полуденной грозы. Однако пушистые безмятежные облачка с потрясающей скоростью превратились в грозовые тучи, и уже через пару минут мы мчались вниз, прыгая с одной скалы на другую под громовые разряды и вспышки молний. И с каждым метром спуска я чувствовал себя в большей безопасности… так что мог замедлить нисхождение и уже не бежать, а идти не спеша. Но когда гроза догоняла, я опять пускался бегом к следующему уступу, к следующему высокогорному лугу, к следующему карстовому озеру… чтобы там снова сделать паузу и дать грозе настичь себя, а потом вновь припустить вниз.

Я решил быть откровенным. Ради Дениз? Ради Лорел? Себя самого? Кто знает?

— Это по-настоящему заманчиво, — повторил я. — Я чувствую себя живым, как не чувствовал уже годы.

Как тогда в горах. Предельно живым и предельно близким к гибели. Возможно, Кора оказалась права. Возможно, нельзя ощутить одно без другого. А может, это только я такой?

Но вместе с ощущением жизни вернулся и страх. Протянуть периметр до зала с выгородками было явно недостаточно. Я хотел послать рой на улицу, в здания на другой стороне — растянуть Восприятие на такую дистанцию, с которой звук выстрела из снайперской винтовки доходит до тебя за три секунды. Сделать то, чего не мог тогда, в сухом русле, в долине смерти. А потом дальше, дальше, ведь по всему земному шару скрываются террористы, которые в любую минуту могут подорвать какой-нибудь торговый центр, железнодорожный вокзал, Дениз…

Несколько лет я мечтал вновь обрести Восприятие. Теперь я могу получить его. Но если я это сделаю, то превращусь в Джеррета.

Мне понадобился еще час, но я все-таки выжал из Лорел информацию (обычным старомодным способом — задавая вопросы) о том, что ФЭР — единственная фирма, обладающая лицензией на производство и установку гражданских НК-МЭМС-чипов. Бета-тестированием занимались несколько разных фирм, но если я найду одну из мух, которых использовал Джеррет, то ФЭР сможет проследить происхождение чипа и определить вовлеченного в это дело субподрядчика. И поскольку ФЭР в течение ближайших двух лет надеялась выбросить на рынок пакет своих акций, то была кровно заинтересована, чтобы не возникало никаких проблем с нелегальным, а тем более преступным использованием ее продукции. А если и невозможно избежать такого рода использования, то крайне желательно, чтобы все было шито-крыто.

Под конец Лорел вручила мне устройство, напоминающее ручной металлоискатель, какие используют службы безопасности в аэропортах.

— Найдите дохлого жучка, и эта штука считает его чип. — Она сделала паузу. — Если сможете найти мертвого жука. Уверены, что не хотите принять наше исходное предложение?

Тем же вечером мы с Дениз пересмотрели записи видеоблогов Коры, начиная с того, в котором она впервые пожаловалась на назойливых мух. И вместе с Дениз пришли к одному и тому же выводу.

— Ванная, — заявила Дениз. — Если и найдем, то только там. Может, девочка смогла прихлопнуть еще нескольких.

Еще один день, еще один перелет. По крайней мере, обошлось без мучительной бессонницы.

Вот попасть к ней в квартиру было гораздо сложнее. Третий этаж, через окно не влезешь, даже если бы и решились рискнуть. И запасного ключа не нашлось ни в одном из обычных мест — ни под ковриком у двери, ни в цветочном горшке на крыльце, ни в щели над дверным косяком. И мы не отыскали ключей ни в ее машине, ни под ней.

— К черту все это! — наконец заявила Дениз и направилась к конторе управляющего. Успев бросить на ходу: — А ты побудь здесь. Делай что-нибудь… мужественное.

Через несколько минут она вернулась с ключом.

— Все оказалось просто. У нее дочь того же возраста. — Дениз нахмурилась. — И Кора ей нравится. А по договору найма хозяин обязан фиксировать, если жилец отсутствует больше недели.

Я мысленно подсчитал дни.

— Сегодня только седьмой день.

— Ну, я немного преувеличила. А ты что, хочешь ждать до завтра, чтобы все по закону было?

То, что мы искали, нашлось на подоконнике. В конце концов, это Техас, поэтому там было полно дохлых насекомых, но только у одной мухи имелся имплантированный за головкой чип.

— Черт! — воскликнула Дениз. — Он действительно похитил ее!

— А ты сомневалась?

— А ты бы не сомневался? Я потому и развелась с тобой, что под конец ты вообще стал каким-то ненормальным. — Она подняла глаза, отвечая на мой угрюмый взгляд. — Это действительно настолько тяжело — выходить из такого состояния?

— Да.

Если бы я знал, каково мне придется, то, пожалуй, никогда не согласился бы на имплантацию. Но раз уж это произошло, и я достиг Слияния…

Я вспомнил, что чувствовал в кабинете Лорел. Божественную мощь. Ощущение, что ты снова жив. Если бы рядом не было Дениз…

— У Джеррета, например, вообще крыша съехала.

Я связался с Лорел по спутниковой связи и зачитал ей номер чипа.

— 7987? — переспросила она.

Я проверил еще раз.

— Да.

— Ясно, этот чип изготовлен фирмой «Эдвансд Милитри Системе Консалтинг» в Техачапи.

— Где это?

— Калифорния. Между Бейкерсфилдом и Палм-Спрингс. Это один из наших мелких субподрядчиков. Работают со службами безопасности. Охрана банков и все такое.

— Адрес можете сказать?

— У нас с ними договор. А я так близка к тому, чтобы заключить контракт с ФБР. Эти парни должны мне ответить, каким образом одна из их мух оказалась в квартире вашей дочери. А если я не получу внятного ответа, то, Богом клянусь, разорву контракт с ними, и к черту все эти затеи с защитой банков! Как быстро вы доберетесь до Палм-Спрингс?

Я пожал плечами, но, ясное дело, она этого видеть не могла.

— Так быстро, как сможем.

— Тогда встречаемся в «Хайэт»[9]. Я зарезервирую комнату для вас и вашей жены.

— Она мне не… — но Лорел уже прервала связь.

Еще один день, еще один перелет. Не самый легкий. Нам пришлось делать пересадку в Лас-Вегасе. В полночь.

Маршрут Лорел тоже был не прост, но если она и устала, то не показывала вида.

— Аэропорт в Онтарио немного ближе, но зато здесь отели лучше, — сообщила она. — Вы хорошо выспались?

Дениз выстрелила в нее взглядом типа «ты что, с Луны свалилась?», но я быстро вмешался.

— Прекрасно. — Служба в Корпусе приучает тебя к тому, что хорош всякий сон, после которого ты вообще просыпаешься. Правда, за последние несколько лет я уже стал сомневаться в этой истине — пробуждения-то как раз были весьма безрадостными, но сейчас я был в деле, я был на задании. Даже вымотанный всеми этими перелетами и слишком частой сменой часовых поясов, я и без роя чувствовал себя на удивление живым.

— Отлично, — сказала Лорел, игнорируя все нюансы, которых она, разумеется, не могла не заметить. Женщина вручила мне ячменную лепешку, вполне возможно, испеченную на кухне той кофейни «Старбакс», где мы встречались с Дениз. — Тогда в путь!

Офисы ЭМСК находились в не поддающемся описанию индустриальном парке, ничем не отличающемся от миллионов других таких же. Подобные унылые места обычно носят весьма романтические названия вроде Лебяжьего Острова, Лугов Голубой Травы или Мустанговых Холмов. Но если ты не знаешь точно, куда едешь, то обречен мотаться по безликим, не предназначенным для пешеходов улицам и гадать, каким это образом ты проехал от дома с номером 1401А до номера 1637D, но по дороге не видел номера 1513С.

Лорел пару раз сбивалась с пути, но, видимо, она все же чаще, чем я, бывала в таких местах, поскольку с третьей попытки мы подъехали к невзрачной двери без всякой вывески среди целой уймы офисных зданий, чьи номера представляли сочетание различных букв с числом 1510.

Спустя две минуты приветливый парень по имени Брюс Ларч предлагал нам кофе.

Я был готов голову прозакладывать, что он тертый калач, видывал виды и не раз подвергался реальной физической опасности. И я бы очень удивился, окажись это не так. Слишком уж по-детски открытое и доверчивое округлое лицо. Слишком быстрые улыбки, слишком искренние рукопожатия. Мне доводилось покупать автомобили у таких типов.

— Одна из наших мух? — переспросил он. — В квартире исчезнувшей девушки?

— Моя… — начал было я, но Лорел резко перебила меня.

— У нас есть серийный номер. Никаких сомнений, что это ваша.

— Я понятия не имею…

— Вот только не надо этого дерьма! — Она в упор смотрела на парня, а я размышлял, сколько может стоить даже и лишенный роя НК-МЭМС на черном рынке. Что касается Лорел, она, судя по всему, действительно очень хорошо знала свое дело. — Кип один из наших консультантов. Он бывший военный НК-МЭМС. Ты хоть представляешь себе, на что способны эти парни? Прямо сейчас он скрытно держит около сотни жучков в этой комнате — нет, можешь не оглядываться, ты их не увидишь, — но они снимают твою биометрию. Он, по сути, ходячий детектор лжи…

Лорел покосилась в мою сторону.

— Правда, Кип?

Я кивнул. Краем глаза я заметил, что Дениз тоже высматривает мифических жучков. Но я не мог как-то подать ей сигнал, не выходя из роли, которую навязала мне Лорел.

— Так что кончай все это. В противном случае твой контракт будет расторгнут быстрее, чем ты успеешь скормить свой галстук измельчителю бумаг. Понял?

Ларч сделал полшага назад и наткнулся на угол видавшего виды рабочего стола, выглядевшего так, будто его доставили из службы ликвидации офисов. Голос парня внезапно сел.

— Да, — пискнул он.

— И ты должен хорошо усвоить, что Кип — бывший НК-МЭМС. Понимаешь, что это значит?

Ларч помотал головой.

— Это означает, что он прошел через такое дерьмо, о котором ни мне, ни тебе даже думать не стоит. От этих дел у многих из них просто крышу сносит. Посттравматический стресс. Обсессивно-компульсивное навязчивое состояние. Паранойя. — Она бросила быстрый взгляд в мою сторону, и я удивился, откуда она это знает. Затем вспомнил знакомый голос в телефонной трубке. Я ведь не один такой. — Это значит, что он крутой отморозок, Брюс. И ему по-настоящему не нравится, когда из него делают идиота.

Она повернулась ко мне.

— Сколько людей ты убил?

Я неохотно пожал плечами.

— Это информация, не подлежащая разглашению.

Я взял со стола Ларча шариковую ручку и нажал на пимпочку. Щелк.

Лорел снова повернулась к «рубахе-парню».

— Итак, Брюс, давай прямо к делу. Какого черта ваши мухи делали в частной квартире в Остине?

Лицо Ларча в обычном состоянии имело цвет теста. Но каким-то образом оно ухитрилось побледнеть.

— Какой, вы говорите, там серийный номер?

Лорел вкрадчиво зачитала номер, как будто говорила с шестилетним мальчишкой.

— Я думаю, тебе хорошо известно происхождение чипа с таким номером. Как ты думаешь, Кип, он знает?

Я кивнул. Щелк. Щелк.

— Только никому не говорите, — проблеял Ларч. — Если я потеряю работу…

— Вот это сейчас должно волновать тебя меньше всего. Ты знаешь, с кем мы сотрудничаем в ФБР?

Ларч покачал головой.

— С кем?

— Тебе это и не надо знать. И если повезет, то ты и не узнаешь. Правда, Кип?

Я снова кивнул. Щелк. Щелк. Щелк.

— Итак, даю тебе последний шанс, Брюс. Работы ты уже по-любому лишился. Но вот вопрос: хочешь ли ты провести двадцать лет в тюрьме?

На миг мне показалось, что она давит на него слишком жестко. Лицо Брюса приобрело серый оттенок. Только сердечного приступа нам не хватало. Я успел пожалеть, что все-таки не принял ее предложение насчет роя. Обладая Восприятием, я бы точно мог сказать, грозит ли ему подобная опасность. Но тогда я стал бы таким же психом, как Джеррет. Черт! Буду поступать как обычный человек, которым я теперь и являюсь.

Время действовать, даже если я и не ведаю, что творю.

Я швырнул ручку на стол.

— Расслабься. Просто скажи нам правду, и мы не станем докладывать ФБР.

Ларч облизнул губы.

— Ладно… Все из-за футбола. Я болею за «Святых».

— Новоорлеанских «Святых»?

— Да. И еще за несколько других команд. Но в этом году они то и дело меня подводили. Вот и получилось, что я задолжал кучу денег. — Он снова облизнул губы. — Большую кучу денег. Одному парню по имени Рэй Перкинс. Ну, по крайней мере, он себя так называет. Кто его знает, как его по-настоящему зовут. Слухи про него ходят, что он во многих делишках замешан. Он хотел завести себе телохранителя и нашел парня вроде вас, бывшего НК-МЭМС. Ну, мы и заключили сделку. Я передал ему какое-то количество обыкновенных мух — Musca domestica, и мы договорились, что я буду поставлять новых по мере убыли роя. Перкинс за это пообещал… э-э… списать долг.

— И куда ты передал этих мух?

У меня мелькнула мысль: а вдруг даже такой тип, как Ларч, сможет догадаться, что мой вопрос содержит в себе больше, чем просто профессиональный интерес. Но тревожился я напрасно.

— В контору, расположенную в каком-то кондоминиуме в Чикаго. Адреса не знаю. Мы отправили им долгоживущие образцы, генно-модифицированные, разумеется, так что новых я должен был поставлять ему раз в шесть-восемь недель. Musca domestica — с удвоенной продолжительностью жизни. Естественно, стерильные, чтобы не засорять окружающий генофонд. Даже у вояк еще нет таких. Последняя разработка. Проходят бета-тестирование.

Люди с психологией торговцев подержанными машинами уверены, что если говорить достаточно долго, то собеседник забудет о том, зачем пришел.

Лорел тоже это заметила.

— Счастлива узнать, что мы все-таки не впустую вкладывали в вас деньги и вы кое в чем продвинулись, — заметила она. — Скверно только, что ты решил передать эти ваши достижения уголовникам. Как это называется, Кип?

Я понятия не имел, чего она хочет, поэтому вывалил все синонимы.

— Предательство? Шпионаж? Саботаж? Измена родине? Разглашение государственной тайны?

— Слышал, Брюс? Ты не просто мух передал этому парню, ты передал ему сверхсекретных мух! Даю тебе самый последний шанс. Куда ты их доставил?

— Я же сказал, не знаю адреса! — Он махнул в мою сторону, чуть не свалив при этом стоящую на столе фигурку Дарта Вейдера, выполненную в виде китайского болванчика с качающейся головой. — Спросите его. Он подтвердит, что я говорю правду.

— Ладно. — Лорел сняла с меня необходимость выкручиваться. Она развернула монитор компьютера в сторону Брюса. — Вот тебе сайт EarthMaps. И не рассказывай мне сказки, что не сумеешь с его помощью отыскать это здание.

— Помни, — добавил я, — нелегальное использование государственных секретов является уголовно наказуемым деянием.

Ларч рухнул в кресло. Но у него все же достало сил взяться за мышку и кликнуть загрузку. Выйдя в Паутину, он совершил головокружительный проход по городским пригородам. Наконец на экране возникло высокое строение, этажей в тридцать.

— Это здесь. И больше я ничего не знаю. Они встретили меня в вестибюле, а в лифте завязали мне глаза. Я ничего не видел, и можете поверить, я и не хотел знать, на какой этаж мы поднялись. Но, похоже, их главный снимает весь этаж — они не опасались встретить кого-то постороннего в коридоре. Все это время они не позволяли снять повязку. Так что я даже не знаю, как этот парень выглядит. Ну, запомнил, что говорил он в нос, как будто он из Нью-Йорка, или Бостона, или еще откуда-то вроде того.

— Это вообще-то разные города, — сказала Дениз.

Ларч, похоже, только сейчас заметил, что нас трое.

— Извините. Я родился в округе Ориндж, Южная Калифорния. Все эти говоры Восточного Побережья для меня звучат одинаково.

— А как насчет телохранителя? — спросила Лорел.

— Я только знаю, что он бывший военный. Но, похоже, он находился в комнате: стоило мне открыть контейнер, я услышал, как мухи вылетают одна за другой. Похоже, он брал их под контроль. Он не произнес ни слова, но Перкинс называл его Джей или вроде того. Джейл? Как-то странно звучало, Джейлли?

— Джей Эль? — спросил я.

Ларч пожал плечами.

— Может быть. Я действительно не просекаю этот акцент Восточного Побережья.

Я проснулся от собственного вопля.

Я снова сидел в овраге, и мое плечо опять не было похоже на нормальное. Я пытался дотянуться до него здоровой рукой, как это рекомендуется в наставлении по оказанию первой помощи, но мне что-то мешало, а бенладенцы приближались, чтобы прихлопнуть меня, однако я не мог ни подняться, ни сдвинуться с места, — это было плечо с татуировкой, и я ослеп, и лишился Восприятия, и мог погибнуть в любую минуту, и это было не понятно и не имело никакого смысла: ведь это всего лишь вывих, а не разрыв нервных окончаний, так почему я не могу понять, что происходит? И где мой рой? Смогу ли я уловить момент, когда террористы бросят в мое убежище гранату, взрыв которой разорвет меня в клочья, а мой рой разлетится и погибнет?..

«Телефон, — думал я, в то время как мои чувства разрывались между сном и явью. — Скорее позвонить ему…» Да только здесь не было телефона, и я проснулся не в своей квартире. Это был какой-то поганый аэропорт, и с десяток людей смотрели на меня как на полного психа. Каковым я на самом деле и являлся.

Двое из этого десятка были Дениз и Лорел.

— Ты в порядке? — кажется, это спросила Дениз.

Я кивнул. Говорить я был не готов, ибо из меня рвались слова, предназначенные после таких пробуждений безликому голосу в телефонной трубке. А еще я отлежал руку, на которую опустил, голову, когда проваливался в сон.

— Что случилось? Кошмар?

— Вроде того.

— И часто это у тебя?

— Пару раз в неделю, — я выдавливал из себя слова. — Иногда чаще, иногда реже. Особенно когда начинаются всякие расстройства сна.

Вообще-то эти расстройства у меня постоянно, но не было смысла вдаваться в подробности.

— Когда мы были вместе, такого с тобой не случалось.

Это было не вполне верно. Но тогда вспышки прошлого проходили по-другому. Пока Дениз находилась рядом, со мной все было в порядке. По ночам, даже ворочаясь во сне, я не позволял себе отдалиться от нее настолько, чтобы не иметь возможности к ней прикоснуться. Просто дотронуться пальцем до спины, плеча, бедра: само прикосновение — вот все, что меня исцеляло. Что такое рай? Это значит быть дома… и обладать Восприятием. Что такое чистилище? Это необходимость выбирать одно из двух. Ну, а в ад я попал, когда лишился и того, и другого. Я не силен в теологии, но про ад кое-что знаю. Ад — это бесконечная равнина, вымощенная всевозможными «если бы только». «Если бы да кабы» — так саркастически говорят об этом психиатры, самой интонацией давая понять, что следует по возможности избегать погружения в эти дебри. Если бы да кабы я отказался подключаться к Восприятию и отслужил свой срок обыкновенным морпехом? Но смог бы я это сделать?

Я вынырнул из объятий прошлого и посмотрел на Дениз. Впервые по-настоящему внимательно посмотрел на нее, с тех пор как… Знакомые складочки в уголках рта, углубляющиеся, когда она улыбается, но сейчас выдающие тревогу. Кожа уже не такая гладкая. Она на десять лет моложе меня. Далеко не девочка, но для своих лет выглядит прекрасно.

— Один раз, если помнишь, все было еще хуже, — сказал я.

Она приложила пальцы к горлу.

— Почему ты тогда не объяснил?

Я пожал плечами.

— Секретность. Подписка о неразглашении. — Это был не мой ответ — их. И узнай они об этом случае, загнали бы меня в Ре-адапт в течение часа. А с другой стороны, если бы у меня имелось время поразмыслить, то, возможно, я пришел бы к выводу, что мне плевать на секретность и национальные интересы. — Да если бы и объяснил, ты все равно сочла бы меня слишком опасным.

А я, по сути, таким и был. А еще был Джеррет…

Восприятие — или она? Если бы я снова мог выбирать, на чем бы остановился?

И тут я сообразил, что второй шанс мне уже выпадал, и на этот раз я выбрал иное. Там, в офисе Лорел, мне предложили вернуть то, о чем я грезил все эти годы, но я отказался. Ведь рядом была Дениз…

Когда у тебя есть одна-единственная зацепка, то преимущество заключается в том, что нет никаких колебаний, какой шаг предпринять следующим. Нам требовалось установить, находится ли Перкинс все еще в той высотке. Если да, то Джеррет и Кора тоже должны быть где-то неподалеку.

Вопрос заключался в том, как это сделать. Здание представляло собой цилиндрическую башню из стальных конструкций и голубоватого стекла. Замучаешься обыскивать. Не говоря уже о том, что начни мы ломиться во все двери подряд, нас просто пристрелят.

Решение предложила Дениз.

— Слушайте, — сказал она, — мы ведь знаем, что в его распоряжении целый этаж, так?

— Ну да, — кивнул я.

— И это старое здание. Относится к поздним восьмидесятым или ранним девяностым. Можно с уверенность сказать: оно построено не позже 1995 года.

— Тебе виднее.

— Поэтому наверняка оно не заполнено, и там имеется еще много мест, ждущих нанимателя. Можете мне поверить, я ведь именно этим занимаюсь. Постройки тех лет самый дохлый товар для торговцев недвижимостью. Все хотят иметь что-нибудь великое и суперсовременное. Или же наоборот, почтенную седую старину. С самим-то зданием все в порядке, такое нередко удается выгодно пристроить. Тем не менее тот факт, что наш парень именно здесь обосновался, многое о нем говорит.

— И что же?

Дениз еще никогда не раскрывалась мне с этой стороны.

— Всякое возможно, конечно, но мне представляется, что ему около сорока и он вырос в похожем месте, когда там все еще было новым, однако детство его счастливым не назовешь. Возможно, обосновавшись здесь, он подсознательно считал, что сумеет как-то все исправить, начать заново.

Как в моем случае с Корой, Дениз, конечно, вслух ничего не произнесла, но в ее взгляде читалось обвинение. Меня выручила Лорел.

— И какое это имеет отношение к нашему делу?

— Касательно психологического портрета Перкинса — никакого, если, конечно, мне не придется ему что-нибудь продавать. Многое из того, чем я занимаюсь, можно отнести к прикладной психологии. Главное же в том, что здание не заполнено под завязку, я это гарантирую. Этажи, предлагаемые в аренду или выставленные на продажу, нас не касаются. Поэтому все, что нам нужно, это список пустующих этажей и помещений.

К несчастью, достать его оказалось не так-то просто.

Внутри здание выглядело вполне невинно. Кофейня «Старбакс» в вестибюле; страдающие от избыточного веса секьюрити за псевдомраморной конторкой. Ряды лифтов. Бутики; с одной стороны — ресторан и пивбар — с другой. Элитный оздоровительный клуб в тылах, зал которого через многочисленные окна так хорошо просматривался, что пользоваться им рискнули бы только люди с идеальной фигурой.

На пластиковых вставках бронзовой доски объявлений можно было прочесть названия контор, размещавшихся в апартаментах на нижних этажах: ничего не говорящие имена и аббревиатуры. Джонс Смит, консультации, LLC. Эдейн Паппалардо, NACT. Ну, и в этом роде.

Пока Дениз созванивалась с администрацией здания, я заскочил в магазинчик «Все для праздника», прикупить кое-какое снаряжение. Вернулся как раз к концу переговоров. Дениз, мельком взглянув на информационное табло, нажала кнопку вызова лифта и, оказавшись в кабине, без колебаний выбрала третий этаж. Через две минуты мы находились в кабинете управляющей по вопросам продажи/аренды — бледной темноволосой женщины, бейджик на груди которой подсказал нам, что зовут ее Хэйли Карлтон.

Дениз вручила ей свою визитную карточку.

— Нас интересуют квартиры с приятным видом на озеро или линию горизонта, — заявила она (отличный способ что-то произнести, не говоря ничего конкретного). — Ваше здание старовато, но расположено хорошо. У вас есть список пустующих помещений?

Хэйли улыбнулась.

— Конечно. Но с июля мы ничего не сдаем в аренду, только продаем, за исключением гостиничных этажей, разумеется. Мы находимся в процессе реорганизации.

— Отлично, — ответила Дениз. — Даже если они не станут здесь жить, Ким и… Лаура, возможно, заинтересуются вложением в недвижимость.

Хэйли взяла в руки лист бумаги и подцепила со стола связку ключей.

— Предложения на рынке сейчас ограничены, но у нас все же имеются двадцать три единицы на продажу. По большей части с одной спальней, но есть парочка с двумя, а в следующем месяце освободится квартира с тремя спальнями. Сколько вы рассчитываете потратить?

— Нам надо прикинуть. Может, вы распечатаете нам список, а мы все обдумаем?

— Но вам просто необходимо все вживую посмотреть, — Хэйли поднялась. — Картинки и планы не дадут вам полного представления.

В течение двух последующих часов я увидел больше миленьких кухонек, уютных спаленок и очаровательных уголков для завтрака, чем за всю предыдущую жизнь. А ведь мы просмотрели только половину списка. Но, по крайней мере, мы теперь владели самим списком. Только четыре этажа были заполнены полностью: седьмой, четырнадцатый, девятнадцатый и двадцать четвертый. Если Ларч не ошибся, Кора на одном из них.

В вестибюле я попытался загнать Дениз и Лорел в «Старбакс», чтобы они дожидались меня там.

— Мне понадобится не больше десяти минут, — сказал я. — А вот если я не вернусь к восьми вечера…

— Я пойду с тобой, — заявила Дениз.

Я оглянулся по сторонам. Никаких насекомых. Возможно, Джеррету и хотелось бы держать под контролем вестибюль, но сделать это было не так-то просто. В подобных зданиях слишком много стальных конструкций, блокирующих прохождение сигнала. А снаружи слишком холодно, чтобы выпускать туда мух для использования в качестве релейных промежуточных передатчиков. И все же не стоило излишне рисковать.

— Ты права. Нам надо пойти куда-нибудь и хорошенько подкрепиться…

— Но я не то…

Однако я уже держал ее под локоток и — на посторонний взгляд — направлял за пределы здания, а на деле сжимал ее руку, подавая незаметный сигнал: тише, я позже объясню.

— Ладно, — нехотя согласилась Дениз.

Я бросил на нее быстрый взгляд, на мгновение поразившись возвращению давным-давно забытого способа взаимного понимания. И тут же осознал, что все эти годы я ни разу даже не подумал о другой женщине. А еще сообразил, что принял как должное факт отсутствия нового обручального кольца на ее безымянном пальце.

— Знаю, — сказала она, поймав мои мысли. — Но сейчас не время.

За пределами здания, впрочем, тоже не было времени разбираться в чувствах.

— Я пойду с тобой, — повторила Дениз.

— Это плохая идея.

— Почему? Кора — моя дочь тоже.

Я глянул на Лорел, ожидая поддержки, но она непонятным образом молчала.

— Потому что он может узнать тебя.

— Джеррет? Да мы виделись с ним раз или два, и то мимолетно. Скорее, он узнает тебя.

— Надеюсь, нет. — Хотя риск, конечно, всегда имеется. Нам надо найти правильный этаж, и единственный способ это сделать — подняться туда на лифте, не имея никакого приемлемого объяснения, за каким чертом мы оказались во владениях Перкинса. Я, по крайней мере, надеялся, что достаточное количество людей каждый день путают этажи, нажимают не ту кнопку, так что это не покажется подозрительным. И уж точно, Джеррет не станет запускать своих мух в кабину лифта — слишком много металла вокруг, никакого шанса на устойчивую связь, но в кабинах имелись камеры наблюдения, а у Перкинса вполне могло хватить соображения, чтобы втихую к ним подключиться.

Мне следовало подумать об этом раньше, но, в конце концов, громадное здание кишело народом, а мы не делали ничего, привлекающего внимание. Пока мы были в кабине, я вытащил из сумки и напялил на себя то, что приобрел в магазинчике «Все для праздника»: солнечные очки, куртку с надписью «Чикаго Буллз», на два размера больше, и соответствующую бейсбольную шапочку. К тому же я больше суток не брился.

— Ну, и как я выгляжу? — спросил я, когда мы вышли из кабины.

Дениз поколебалась.

— Не похож на себя. На улице я бы прошла мимо, не узнав.

Лорел фыркнула.

— А я бы перешла на другую сторону. Вы выглядите, как сатана с похмелья.

Я остановился на полушаге. Я не так уж опасался, что Джеррету покажется знакомой моя внешность. Если с ним происходит то же, что творилось со мной, когда я был подключен к жучкам Лорел, то сейчас он должен с головой уйти в восприятие роя и игнорировать все остальные чувства. Маскировка нужна была мне самому, чтобы устранить неуверенность и сомнения, чтобы я смог излучать нейтральный эмоциональный фон, когда столкнусь с его насекомыми. Ведь на самом деле я боялся исключительно эмоционального считывания.

Я начал было все это объяснять Дениз… но вместо этого замер и внимательно посмотрел на Лорел. Темные вьющиеся волосы, короткая стрижка. Элегантный деловой костюм: юбка достаточно короткая, чтобы показать загорелые ноги, но в меру строгая, чтобы дать понять — не про твою честь. Эта женщина как рыба в воде в таких вот местах. Дениз тоже выглядела органично, хотя более женственно, невзирая на разницу в возрасте. Она вполне самодостаточна и в то же время не забывает о том, какое впечатление производит на клиента. Я же совершенно не вписывался в эту обстановку.

Еще один заход во «Все для праздника» — и Дениз обзавелась очками для чтения, какие носят престарелые школьные мымры, особенно сельские. Кроме того, я заставил ее стянуть волосы в тугой узел. Общий эффект меня удовлетворил: она стала выглядеть на пять лет старше и на двадцать сварливее.

Затем мы провели «счастливый час» в ресторанчике. Согласно моему первоначальному плану, я должен был подняться наверх один. Крутой и холодный, полностью контролирующий все свои эмоции — фальшивый социопат. Если бы я умел отключать чувства, то так бы и сделал. Теперь же я намеревался подняться туда в большой компании. Чем больше, тем лучше.

Еще одним моим приобретением была бутылка пива. Полтора литра дешевого пойла, главным назначением которого было помочь тебе по-настоящему надраться и надраться быстро. Я держал ее в бумажном пакете, и когда мы возвращались в кондоминиум, я свернул пробку и сделал долгий, шумный глоток.

Дениз уставилась на меня.

— Ну, мне это необходимо, — пояснил я, причем так оно и было, только не по той причине, о которой она, видимо, подумала. Я бы предпочел просочиться в ванную комнату и слить большую часть в раковину, но мне нужно было, чтобы она видела, как я пью, поэтому я отсалютовал ей бутылкой и засосал такую дозу, которую мог усвоить одним глотком.

Однажды, когда я был молодым и глупым, я участвовал в школьном забеге по так называемой «полуночной пивной миле». Четыре круга по беговой дорожке, четыре пива. Мы, конечно, рисковали. Если бы нас засекли копы, то могли и арестовать, но зато я узнал, что могу позволить себе в смысле алкоголя, а чего нет. Забег я выиграл, уложившись в восемь минут. Но вскоре после финиша алкоголь начал мстить моему организму. И уже через десять минут мне стало по-настоящему скверно.

Как я и ожидал, у дверей лифта столпилось порядочно ожидающего народа. Я допил остатки пива и спрятал пустую бутылку в карман куртки. Подумал о том, чтобы ее куда-нибудь выкинуть, но вместо этого только рыгнул.

А затем проложил путь в толпе, приведя в ярость ожидающих. Лорел глядела на меня с восторгом, зато Дениз испепеляла взглядом, в котором читалось, что я снова теряю ее, и на этот раз навсегда. Я отчаянно хотел пожать ей локоть, подавая сигнал: тише-тише, погоди, я все объясню.

Но в том-то и дело, что именно этого я сделать не мог. В этом-то и была моя задумка. Чем сильнее и смешаннее будут исходящие от нас с ней эмоции, тем меньше шансов, что Джеррет что-то заподозрит. Семейная сцена, никакой угрозы.

Двери кабины с тихим чмоканьем закрылись, и лифт двинулся вверх — более гладко, чем мне хотелось бы. Но нельзя же, чтобы все шло, как ты задумал. Я качнулся, ругнулся, протянул руку и ухитрился нажать половину кнопок, пытаясь удержаться на ногах. Еще четыре или пять я надавил, пытаясь придать вертикальное положение. Во время моей короткой учебы в колледже мы проделывали такие штуки в кабинах лифтов, зажигая все кнопки подряд, — это называлось у нас «рождественская елка в лифте». Прекрасный способ подружиться со случайными попутчиками.

Седьмой, четырнадцатый, девятнадцатый и двадцать четвертый. Как же я ухитрился пропустить кнопку девятнадцатого?! Черт!

Если бы Дениз продолжала осуждающе смотреть на меня, у меня не хватило бы духу нажать эту последнюю. Конечно, один шанс из четырех, что именно это нужный нам этаж. Но все же. Однако Дениз была занята препирательством с каким-то парнем в пальто из угольно-черной шерсти, который втолковывал ей, что она должна держать своего муженька под более плотным контролем.

— Он мне не муж, — отвечала она. — Был в свое время, но больше никогда!

Меня и так уже мутило от выпитого, а после этих слов совсем повело, но я воспользовался тем, что она на меня не смотрит, и надавил кнопку девятнадцатого этажа.

— Бип! — сказал я при этом самым жизнерадостным из всех своих пьяных голосов. И для ровного счета нажал еще и кнопку восемнадцатого. — Бип-бип!

Черное Шерстяное Пальто схватил меня за руку.

— Хватит! Еще одно «бип», и я вызываю секьюрити!

Девятнадцатый этаж оказался тем, который был нам нужен.

Я радовался, что не более низкий, поскольку каждый раз, когда мы впустую останавливались и дверь открывалась на никому не нужный этаж, остальные пассажиры злились все больше и больше, и маскирующий накал эмоций возрастал. Черное Пальто взял на себя труд нажимать кнопку закрывания дверей, не давая им полностью раздвинуться. Возможно, он ощущал от этого некое моральное удовлетворение, но скорости подъема это нисколько не повышало.

Ко времени, когда мы достигли девятнадцатого этажа, мой желудок отчаянно бунтовал, а голова кружилась. Почему я ничего не поел, прежде чем пуститься в эту авантюру?

К счастью, проверку на наличие мух я при каждой остановке проводил почти на автомате. Весь этот день я изучал вестибюли с лифтами, прикидывая, где бы разместил жучков, если бы они у меня были. И особенно если их ассортимент сводился бы к Musca domestica — обычной или генно-модифицированной.

Но при этом я упустил из виду, что значит для Перкинса иметь в своем распоряжении целый этаж. Джеррет не выказал особой изощренности, когда выслеживал Кору, а теперь же, когда вообще никакой нужды не было, он просто разместил несколько десятков мух прямо на потолке вестибюля, расположив их так, чтобы все углы обзора перекрывались и давали полную картину того, что происходит в кабине любого лифта, когда ее двери открыты. Нагло, конечно, с его стороны, и заставляет предположить, что он себя ощущает чем-то вроде зрячего короля в стране слепых. Ну правда, даже если кто-нибудь из обыкновенных посетителей и заметит необычное скопление мух в этом вестибюле, откуда ему знать, что на самом деле за этим кроется.

Шерстяное Пальто что-то пробормотал и в очередной раз яростно вдавил кнопку «закрыть», на этот раз дав дверям полностью раскрыться. Пять секунд спустя они снова сдвинулись. А я теперь понял, где находится Джеррет. Надеясь, что он не знает о моей осведомленности.

Возможно, это пиво совсем ударило в голову, но внезапно все подавляемые мною эмоции охватили меня с новой силой. И я был чертовски рад тому, что изменил свой первоначальный план. Сильно сомневаюсь, что под взглядами такого количества сканирующих меня мух я смог бы убедительно сыграть роль безразличного ко всему социопата. Может, Джеррет и не понял бы происходящего, но уж точно заподозрил бы неладное.

К тому времени, когда мы достигли ресторана, я уже был пьян в стельку. Дениз из лифта чуть не выбежала, но я догнал ее и схватил за руку. Тут было не до пожатий локотка. Я должен был произнести убедительные слова, чтобы спасти наши отношения. Если смогу.

— Девятнадцатый этаж, — сказал я. — Это точно он.

Тут желудок подступил мне к горлу.

— Через минут все объясню, а сейчас мне надо в туалет.

Несколько минут спустя я вновь обрел нормальную форму и присоединился к Дениз и Лорел, сидящим за крохотным столиком с потрясающим видом на берег озера. Мух здесь не было. Я внимательно все осмотрел, но Джеррет, видимо, не осмеливался вторгнуться в это место. Он был знаком с действием мухобоек.

Дениз все еще дулась. Лорел была занята каким-то напитком цвета соломы, безо льда. Дениз сидела на обитом кожей диванчике, где могли бы поместиться двое, но она даже и не подумала подвинуться, поэтому я сел рядом с Лорел.

— Так это была какая-то игра? — начала Дениз, когда я еще не успел как следует устроиться. — Сначала ты хочешь изобразить из себя великого героя, действующего, пока я сижу дома — как в старые времена. Затем, когда я тебе этого не позволила, нет уж, только не сейчас, когда ставка — жизнь нашей дочери, ты надираешься этой дрянью и заставляешь меня думать, что тебе все по барабану, обходишься со мной, как… как с распроклятой армейской женой. Причем не настоящей, а выдуманной. Такой, какой ты, по их мнению, должна быть, а не реальной личностью. Женщина, у которой только одна роль — произносить в нужных местах: «Да, я понимаю», «Да, я сделаю все, как скажешь», «Да, я буду тебе надежным тылом», «Да, я буду всем, что тебе нужно, и никогда даже не намекну, что мне самой тоже что-то может быть нужно». Да, да, да, потому что… потому что… потому что ты где-то там постоянно рискуешь жизнью — и в сравнении с этим чего я стою?

Лорел начала подниматься с места.

— Может, мы встретимся позже в…

— Нет, останьтесь. Вы в той же степени тут замешаны, как и он. Что он сейчас делал? Похоже, вам-то он все объяснил, только меня не счел нужным посвятить в свои планы.

Лорел покачала головой, но снова опустилась на место. Пальцем подозвала официанта, указав на свой бокал.

— Нет. Просто я более тесно общалась с тем миром, к которому он принадлежал. — Она посмотрела на меня. — Знаете, мое предложение по-прежнему остается в силе. Когда в игру вступят большие полицейские силы, нам придется тренировать тайных агентов. А пока что… нам, видимо, надо более бдительно следить за своими субподрядчиками.

На этот раз я ответил без колебаний.

— Нет.

— Ну, я это предполагала, однако была бы плохим профессионалом, если бы не спросила. — К нам приблизился официант со второй порцией «чего-то там». Лорел кивнула ему, расплатилась, отмахнулась от сдачи. — А я хороший профессионал. Очень хороший. Когда мы сможем работать открыто, я буду стоить миллионы.

Она помешала свой напиток, несколько секунд сидела, уставившись в стакан, снова помешала.

— А затем, если все пойдет удачно, я в тридцать пять лет оставлю эту работу. Если нет… ну, по крайней мере, мой папочка был бы мною горд. — Она сделала глоток. Поморщилась. Снова глотнула. — Он сделал свой первый миллион в какой-то распроклятой интернет-компании, когда ему не исполнилось еще двадцати пяти. А через два года все потерял. Потратил всю оставшуюся жизнь, чтобы вернуть состояние.

Она снова уставилась в стакан.

— Спился и помер, когда я еще училась в средней школе.

Она глядела на меня сузившимися глазами, таким темными, что они казались почти черными.

— Вы же не думаете, что я по жизни не сталкивалась ни с чем таким? Черт, от всей этой ситуации воняет дерьмом, в котором я выросла. Интернет? Вояки? Все едино. Вы вернете свою дочь и будете обращаться с ней, как положено, вы меня понимаете?

Она одним глотком выпила все, что еще оставалось в стакане, поднялась, затем снова повернулась, на этот раз обращаясь к Дениз:

— А насчет представления в лифте… Дело в том, что он хорошо вас знает. Вы разыграли свою роль как по нотам, просто потому, что реагировали, как и должна реагировать в такой ситуации нормальная женщина. — Лорел подхватила свою сумочку, и на мгновение я увидел подозрительную влагу в ее глазах. — Встретимся в отеле.

…План спасения мы разработали уже два дня назад. Когда я проснулся следующим утром, план выглядел таким же рискованным, как и раньше, но никаких альтернативных вариантов никаким волшебным образом не возникло.

На этот раз Лорел заказала нам разные комнаты, но мы с Дениз провели большую часть вечера в одной из них. Мы не обнимались, ничего такого, а просто говорили, говорили, как не разговаривали друг с другом уже долгие годы. Я начал понимать, что не только мотивация психотиков и социопатов может ускользать от Восприятия, но еще и глубоко запрятанные, подавляемые чувства. Когда мы поженились, подразумевалось, что частью нашей жизни будет Корпус. Я никогда не догадывался, какую глубокую обиду она по этому поводу таила.

Первой в мою дверь постучалась Лорел. В руке она держала нейлоновый мешок с чем-то плоским и угловатым внутри.

— Что это?

— А на что это похоже?

Я взял мешок, но открывать не стал.

— Мы уже это обсуждали.

— А если дойдет до того — он или вы?

— Этого не случится.

— А если — он или ваша дочь?

Я неохотно раскрыл мешок. Вытащил из него 9-миллиметровую «беретту»…

… и внезапно оказался на базаре.

Вспышка памяти, галлюцинация или фантомное зрение? Если существует одиночная вспышка памяти, подавляющая все остальные, то это как раз она.

Когда ты направляешь полную силу Восприятия на какого-то человека, у тебя не возникает желания в него стрелять. Ты чувствуешь, как пули разрывают его плоть, ощущаешь, как из него вытекает жизнь. Даже социопатам знакомы боль и страх темноты.

Все продолжалось три-четыре секунды. Я видел, как парень в куртке полез рукой за пазуху, Восприятием уловил его внезапную радость. Знал: он или я…

А может, он всего-то хотел достать любовное послание от своей подружки.

Я промедлил только две или три секунды. Затем сделал три выстрела, не целясь, навскидку, и парень свалился, а рынок внезапно впал в молчаливое оцепенение. Все произошло чисто рефлекторно. Каким-то образом я ухитрился выхватить пистолет из кобуры, а моя винтовка продолжала болтаться на плече. Как бы ты ни был хорош в разделении внимания, но всегда есть риск, что спутаешь собственную точку зрения с точкой зрения какого-нибудь из своих жучков и начнешь палить, как будто находишься в том месте, где находится он. Поэтому лучше держать винтовку на плече, кроме тех случаев, когда ты осознаешь, что она может понадобиться в любой момент.

До этого я думал, что посылать своих подчиненных убивать людей — это то же самое, что самому нажимать на спусковой крючок. Я ошибался. Я, покачиваясь, шел вперед, не сознавая, что у парня могли быть сообщники, не замечая ничего вокруг, кроме лежащего на мостовой тела. Это сделал я. Я сделал это сам.

Он лежал на спине, куртка наполовину распахнута. Медленно, подцепив полу большим и указательным пальцами, я откинул ее полностью.

Грызущие сомнения в собственной правоте мог развеять только факт наличия пояса со взрывчаткой, упрятанного под курткой. Ну что ж, он там оказался — классический пояс шахида. Я снова расширил периметр роя и ощутил облегчение, которое испытывали мои товарищи по патрулированию. Они хорошо понимали: я спас не только собственную жизнь, но еще и десяток других, а шахид все равно был обречен.

Таким этот эпизод помнился годами. Пока не начались вспышки прошлого. Теперь все, что я вижу, это его лицо — лицо с крупными чертами и намечающимися морщинками. Поразительно голубые глаза. Прямой нос. Массивная челюсть.

И в этих провалах в прошлое на нем нет пояса шахида-смертника. Но зато он сжимает в пальцах клочок бумаги, исписанный женским почерком. Который напоминает почерк Дениз.

Что бы мне снилось в кошмарах, доведись мне пристрелить Джеррета? Я и думать об этом не хотел. Тем не менее, когда Лорел протянула мне пригоршню патронов, я их взял.

Она предложила еще кое-какую экипировку — именно то, что нужно. Я не спрашивал, где она все это взяла, а она предпочла не распространяться. Видимо, опять сработали ее связи с полицией, но кое-какие вещи явно имели иное происхождение.

Вскоре появилась Дениз. Предыдущим вечером мы спорили по поводу ее участия. Я пытался уговорить ее не ввязываться в дело, но она настаивала: Дениз не собиралась больше отсиживаться дома. Я уступил. А сейчас мы поспорили насчет времени проведения акции. Женщины склонялись к немедленному выступлению, возможно, надеясь застать их всех спящими, если, конечно, Перкинс сотоварищи придерживается режима, какому следуют крутые парни в гангстерских боевиках.

Но я понимал: они рвутся в бой, движимые нервным возбуждением, которое испытывают новобранцы на своем первом патрулировании. И тут уже я смог убедить их, что гораздо лучше для нас выступить ближе к вечеру, когда в лифтах и вестибюлях соберется побольше народу, а Джеррет успеет за день изнервничаться.

Я подавлял всякие мысли о Коре и, чтобы как следует отвлечься, повел Лорел и Дениз в Институт искусств. Кажется, там действовала выставка Пикассо. Хоть убей, не смогу припомнить ничего из увиденного. Психуют не только новобранцы.

«Счастливый час» мы снова провели в ресторане. Только Дениз и я, мы ничего не пили, просто пережидали. Мне бы хотелось, чтобы все холлы и вестибюли были как можно больше заполнены народом, когда начнется тревога. Чем больше паникующих людей окажется в кабинах лифтов и на ступенях аварийных выходов, тем лучше.

Возложенная на Дениз часть плана была простейшей. Благодаря Лорел ее сумочка была набита дымовыми шашками — легкими в использовании, разработанными специально для пейнтболистов и тренировок пожарных. Для наших целей они подходили лучше, чем военные, поскольку испускали неядовитый дым и были меньших размеров.

Дениз — снова в очках сельской училки и со стянутыми в узел волосами, да еще и выкрашенными под седину, — должна будет подняться на восемнадцатый этаж. Это был гостиничный этаж, и ей там надлежало разыскать кладовку или лучше тележку горничной, заполненную мешками с мусором. Если ей удастся сделать это незамеченной, то дальше он должна будет имитировать возгорание мусора, устроив сильное задымление. Затем побежит к ближайшему аварийному выходу и по пути вниз начнет дергать рычажки пожарной сигнализации и разбрасывать оставшиеся шашки — словом, делать все, чтобы усилить замешательство и неразбериху. Я к тому времени высажусь на двадцатом этаже и буду дожидаться, когда начнется паника.

В шесть тридцать ресторан заканчивал работу. Дениз оглянулась по сторонам.

— Время?

Я кивнул, протянул руку через столик и положил на ее ладонь свою.

— Будь осторожна. Придерживайся плана, а все импровизации оставь мне. В конце концов, это моя работа… была.

Я осторожно пожал ее ладонь.

— Я… — у меня внезапно пересохло горло, слова застревали. — Я никогда…

Она ответила на пожатие.

— Я знаю, — она улыбнулась, не разжимая губ.

— Угу, — дальнейшие слова были действительно излишни. — Что ж, идем и освободим ее.

Ни одна операция не проходит без накладок. В данном случае мне неожиданно долго пришлось ждать второго лифта, после того как Дениз уже давно отбыла на своем. Возможно, мне следовало воспользоваться тем же самым, но тогда пришлось бы слишком долго ошиваться без дела на двадцатом этаже в ожидании тревоги. Кто-нибудь мог бы обратить внимание.

В общем, я еще выходил из кабины, а тревога уже началась. Сначала завыла сигнализация где-то вдали, а затем оглушающий сигнал зазвучал и на этом этаже. Я вытащил чеку из дымовой шашки и забросил ее в одну из тех бесполезных бронзовых корзинок для бумаг, которые так любят устанавливать в отелях, банках и конференц-центрах. Обнаружил еще одну такую урну в дальнем углу холла, зашвырнул шашку и туда.

Распахнулась одна из дверей, выходящих в холл, и оттуда высунулась чья-то голова.

— Пожар! — заорал я дурным голосом. — Спасайтесь! Бегите!

А сам помчался по коридору, вопя во всю глотку и колотя во все двери подряд. Это был этаж с арендованными квартирами, но и здесь имелась кладовка, причем, как я надеялся, не запертая. Так и оказалось. Распахнув дверь подсобки настежь, я обнаружил кипу бумажных полотенец, сбросил ее на пол, сбил в большую кучу и поджег спичкой. Для лучшего эффекта бросил туда же с пяток дымовых шашек и добавил парочку банок с какими-то аэрозолями. Как только я выскочил за пределы кладовки, одна из банок взорвалась, произведя впечатляющий шум и разбросав целый фонтан искр не только по тесному пространству кладовки, но и по коридору. Дым же валил такой густой, что люди, бегущие к аварийным лестницам или лифтам, виднелись лишь как смутные силуэты в тумане.

Я разглядел выход на аварийную лестницу в конце коридора и поспешил туда. Рычагов аварийного открывания на дверях не было, но имелась противопожарная сигнализация, которую я и привел в действие. И нигде не было камер видеонаблюдения. Я их и вчера не приметил, если не считать кабинок лифтов. То ли у администрации здания имелась по-настоящему хорошая скрытая система безопасности, то ли они попросту сэкономили на этом деле. Я надеялся на последнее. В противном случае, даже если мы удачно освободим Кору, нам придется давать множество объяснений и проходить процедуру долгих и неприятных разбирательств. Конечно, Лорел заявляла, что у нее очень хорошие связи в полиции, но проверять это на себе не хотелось.

Лестничный колодец был задымлен, пахло, как после фейерверков 4 июля. Похоже, я попал именно в тот аварийный выход, которым воспользовалась Дениз на своем пути в подземные гаражи.

Дверь за моей спиной захлопнулась от сквозняка, я подергал ручку. Заперто. Черт, значит, на этаже Джеррета произойдет то же самое — из коридора на лестницу пожарного выхода можно попасть, но не наоборот. Я надеялся, отсутствие рычагов аварийного открывания означает, что двери не станут захлопываться автоматически, но проверить это во время вчерашнего осмотра здания не было возможности. Я спустился этажом ниже, мысленно благодаря Лорел за пистолет. Как только я оказался на площадке этажа, ведущая на нее дверь распахнулась, и передо мной нарисовался жилистый крепкий мужик с бородой, выбритой тигриными полосками, и с торчащими вверх волосами, выстриженными так, что они образовывали что-то вроде бокала для шампанского. За ним поспешала блистательная азиатка модельной внешности.

— Слышь, Рэй, тут такая хрень… — говорил мужик в мобильный телефон, в то время как я вжимался в стену, давая им пройти и надеясь, что у них нет времени меня разглядывать. — Похоже, мы реально горим… настоящий пожар, я тебе говорю… да… да…

— Вот уж точно — реально! — саркастически подтвердила женщина. — Оставайся здесь и поджаривайся, если хочешь!

Она протолкалась вперед и зацокала каблуками по ступеням, впрочем, задержалась на несколько секунд, чтобы сбросить туфли на шпильках.

Бокалоголовый не обращал на нее внимания.

— Да забей ты на этого Джеррета, братишка. Все, что он может, — балдеть от этой своей сучки и от своих мух. Что хорошего он для нас сделал?.. — он шагнул назад, в сторону коридора. — Врубись, нам в натуре надо валить отсюда.

И он протопал мимо, а я кинулся к двери, качнувшейся, чтобы закрыться. Я едва успел и целую минуту удерживал ее в каком-то миллиметре от того, чтобы дать замку защелкнуться. Тем временем мимо меня поспешно проследовало несколько групп людей: одни по пути бросали на меня взгляды, другие в своем стремлении вниз не обращали ни малейшего внимания.

Когда все прошли, я надел на голову извлеченную из кармана бандану. Отчасти из соображений дополнительной маскировки, а частью для того, чтобы уберечься от дыма. Я вытащил предохранительные чеки еще из трех дымовых шашек, после чего раскрыл дверь достаточно широко, чтобы забросить шашки внутрь. Никаких воплей не последовало, — значит, холл за дверью свободен от людей. Просунув в щель ступню, чтобы дверь не закрылась, я поджег зажигалкой шнуры парочки небольших шутих, забросил их внутрь, а затем добавил еще два взрывпакета М80. К счастью, почти закрытая дверь спасла мои уши от грохота взрывов, но Джеррет должен был ощутить себя, как если бы он оказался в моем воплощенном кошмаре: огонь, взрывы, дым, шок. К тому же, возможно, моя пиротехника вырубила какую-то толику его насекомых.

Время для последнего удара. Я извлек на свет Божий еще одно свое приобретение — баллончик с аэрозолем, мощное средство против ос, широко распахнул дверь и стал выискивать мух Джеррета.

Они, разумеется, сидели на потолке. Очень вероятно, что Джеррет уже глубоко провалился во вспышку прошлого, — и я решил не давать ему ни малейшего шанса из нее выскочить. Если он не находился в безопасном помещении, когда началась вся эта заварушка, то его немедленной реакцией должен быть отход в самое надежное место. А дальше он непременно должен был выслать все свои резервы для установления оборонительного периметра. И трудно было представить, что он при этом не захватил бы с собой Кору. Так… сейчас мне срочно надо определить, в какой он комнате. Пока здание не заполнилось пожарными…

Быстрым движением я брызнул на мух средством из баллончика. Мне продали сильный яд, половина насекомых тут же свалилась с потолка. Это было даже больше, чем я хотел. Я не планировал убивать их всех. Реакция Джеррета последовала мгновенно — как если бы он коснулся раскаленной горелки. Я обрызгал еще нескольких мух для большего эффекта, но он уже отзывал их назад, отчаянно пытаясь не потерять оставшихся.

Я побежал вдоль коридора вслед за мухами. Конечно, большинство летело быстрее, чем я бежал, но некоторые получили все-таки какие-то дозы яда и стали вялыми, так что даже в дыму я мог держать их в поле зрения. Наконец мы достигли комнаты — номер 1903, отметил я каким-то краешком сознания, — и мухи начали подныривать под дверь. Щель была довольно узкая — Джеррет явно не готовился к массовому исходу насекомых и ограничился тем, что выдернул из-под двери край ковровой дорожки. В результате на входе возникла своего рода мушиная толчея и давка, а насекомые все прибывали. Ясное дело, для Джеррета спасение роя было важнее удержания периметра.

Ладно, до сих пор все шло по плану. Но дальше этого наши решения не простирались. Настала пора импровизировать.

Первым делом я опрыскал аэрозолем мух, еще витавших в коридоре. Это должно ограничить Восприятие Джеррета пределами комнаты. В двери был глазок, и я держался в стороне, чтобы не попасть в поле зрения. По идее, у Джеррета должен быть пистолет, и он в любую минуту может начать пальбу. Сигнал противопожарной тревоги ревел так оглушительно, что я сам едва не провалился во вспышку прошлого и, во всяком случае, почти наверняка знал, что Джеррет находится на грани срыва.

Вооружен и полубезумен. Скверное сочетание, но единственное, которое я смогу использовать в своих целях. А теперь, когда его Восприятие закупорено в ограниченном объеме, мы оказались на равных.

Вот только времени у меня не оставалось. По моим часам, прошло всего три с половиной минуты с тех пор, как Дениз активировала первый сигнал тревоги, но в любой момент лестничные пролеты могли заполниться толпами пожарных. Я имел две возможности: либо с помощью пистолета разнести замок двери, ворваться внутрь и попытаться уложить Джеррета, не дав ему при этом причинить вред Коре… либо каким-то образом выманить его наружу.

Мне бы не составило труда ввести себя в состояние боевой ярости, когда ты готов убивать. В моем подразделении Джеррет находился недолго, мы просто несколько раз вместе с ним выходили на задания, а возвратившись на базу, практически не общались. Ну, а потом он похитил мою дочь и, насколько я понимаю, насиловал ее. Хотя, возможно, он думал, что защищает девочку и даже что на ней женат.

Но я видел его глаза тогда, после ночи в овраге. И я точно так же, как он, врал мозгоправам относительно своего состояния, только чтобы вырваться из Ре-адапта. Управлял роем Лорел. И только Бога надо благодарить за то, что я все же не скатился до состояния Джеррета. Если, конечно, Бог есть. Две недели назад я бы сказал, что нет. Но две недели назад я был другим человеком: почти Джерретом, и хорошо, что только почти. Его убийство ничего не давало. Убить его означало убить самого себя… снова.

Больше всего я боялся, что сам провалюсь во вспышку прошлого; я не мог себе такого позволить. Я и не провалился. Возможно, что-то во мне действительно изменилось. Вознеся молчаливую молитву Богу, о котором я даже не задумывался две недели назад, я решил придерживаться плана.

— Лэпп! — завопил я своим самым мощным ором полевого командира. — Здание подверглось нападению…

Тут я на долю секунды заколебался, а потом решил, что, дескать, чего уж там: пропадать так пропадом!

— …террористов Бен-Ладена.

Я поджег запальники нескольких небольших шутих, дымовых шашек и еще одного взрывпакета и быстро разбросал все это по холлу. Бедные мои уши! Оставалось только надеяться, что слух успеет восстановиться к моменту, когда он мне понадобится. Я выпустил струю аэрозоля и поднес к вырвавшемуся облачку пламя зажигалки. Хвала сжиженному пропан-бутану: баллончик превратился в прекрасную газовую горелку. Я нацелил пламя на дверь комнаты Джеррета и славно подкоптил ее в окрестностях смотрового глазка — просто так, чтоб страшнее было.

— Лэпп, — заорал я снова, используя свою импровизированную горелку, чтобы поджечь еще несколько запальников шутих. Скоро они у меня закончатся. — Наш оператор НК-МЭМС убит. Ты нужен своему отряду!

Оставалось только ждать. Я перестал поджаривать дверь, нехотя позволил пламени угаснуть. А затем, когда дверь начала медленно открываться, я выпустил в проход весь еще остающийся в баллончике аэрозоль. Чтобы к моменту, когда Джеррет выйдет наружу, у него оставалось совсем мало насекомых. Я не мог позволить, чтобы он лишился всех их, но чем меньше мух у него оставалось, тем меньше была вероятность, что он меня раскусит и вернется к реальности в самый неподходящий момент.

Он медленно вышел в коридор, одной рукой обнимая перепуганную Кору, а другой сжимая «узи».

Этого я не ожидал: пистолет — понятное дело, но «узи»… Да, нужно как можно быстрее уводить Джеррета отсюда, иначе здесь может оказаться куча мертвых пожарных, которых Джеррет в дыму, несомненно, примет за штурмовиков в боевой экипировке.

Я не знал, что больше напугало мою дочку — Джеррет или весь этот грохот, рев сигнализации, дым и огонь. Но когда она увидела меня в дыму, в безумном мигании огней, даже в моей маскировке — бандана, шляпа, очки, пистолет в руке, — ее рот изумленно раскрылся, образуя букву «О». Возможно, она при этом что-то воскликнула. Слух еще не совсем ко мне вернулся. Я посмотрел ей прямо в глаза и помотал головой. «Оставайся с ним», — приказал я одними губами. А может быть, и вслух произнес, не знаю, слух ко мне еще не вернулся.

— Лэпп, — приказал я настолько громко, что почти смог себя услышать. — Нам необходимо убраться отсюда. Расширь свой периметр до максимума, чтобы избежать угрозы столкновения с противником.

На миг я пожалел, что убил слишком много его мух. Но оставшихся тоже должно хватить.

— У нас нет достаточной огневой мощи, чтобы ввязываться в сражение. Мы должны покинуть это место, вернуться на базу и доложиться. Ты понял?

Если он и узнал меня, то не в качестве отца Коры. Может быть, как участника наших совместных операций. А вероятнее всего, воспринял как некоего обобщенного полевого командира из глубокой вспышки прошлого. Пока я мог держать его в этой иллюзии, мы были в безопасности. И мне не понадобится снова кого-то убивать.

Я перевел взгляд на Кору.

— Ты понимаешь?

Она кивнула.

— Понимаешь, что я делаю? — спросил я. Запнулся. Вспомнил Дениз. Только бы она была в безопасности! — Я вытащу тебя отсюда.

Опять кивок.

— Па…

Как долго я желал услышать это ее «папочка», без проклятий в мой адрес, безо отягащающего бремени этих потраченных где-то там лет… но сейчас именно этого я не мог позволить ей сказать.

— Достаточно, солдат, — пролаял я. — Лэпп ведущий. Остальное подразделение… — я посмотрел на нее настолько многозначительно, насколько мог позволить в этой ситуации, — следует за ним. Без шума. Молча. Все понятно?

Она кивнул, уже больше не пытаясь говорить.

— Отлично. Выступаем!

Кора еще раз кивнула, и мы двинулись вдоль коридора. Джеррет, конечно, был нестандартным ведущим: его загребущая левая рука все также обхватывала «рядового» явно не в военном стиле. Но все же мы двигались и при этом должны были полагаться друг на друга. Прошло больше пяти минут после первого сигнала тревоги. Пожарные, по идее, уже могут находиться в здании.

Уж и не знаю, сколько мух из всего роя осталось в распоряжении Джеррета, но их оказалось более чем достаточно, поскольку мы поразительно легко выбрались с этажа. Настолько легко, что я опять пожалел об утрате своего Восприятия. Но, взглянув на Кору, решил, что лучше так.

Джеррет отыскал незадымленный аварийный выход, заполненный людьми, поспешающими вниз по ступеням, и проявил достаточное понимание ситуации, когда я объяснил, что нам лучше прокрадываться, не выдавая себя, а для этого надо бы спрятать «узи» под куртку — это не так бросается в глаза. Кору Джеррет все так же не отпускал, но ему пришлось это сделать, когда он прятал автомат под куртку. Пару секунд я думал, что она тут же бросится бежать, — и больше всего этого опасался, ибо знал выучку Джеррета и понимал, с какой скоростью «узи»-под-полой превратится в «узи»-в-руках. Но я снова помотал головой, и она все поняла.

Таким вот образом мы благополучно спустились в подземные гаражи.

Я еще раньше предупредил Дениз, чтобы они никак не реагировала на появление Коры. Это все, что она могла сделать, оставаясь в рамках роли — молчать и не совершать никаких телодвижений.

— Задание выполнено, — отрапортовал я, напоминая всем, что мы еще не совсем покинули джунгли. — Водитель — доставьте нас на базу.

Лорел села за руль. Джеррет открыл заднюю дверцу и начал запихивать в салон Кору, да так, чтобы тут же влезть самому и при этом ни на секунду не отпустить ее, но я пресек эти маневры.

— Лэпп! У тебя оружие, ты должен сидеть впереди, — он было запротестовал, но этот вопрос обсуждению не подлежал. — Прекрати, солдат! Это приказ!

Он наконец разомкнул свою хватку и уселся рядом с Лорел. Секундой позже мы все — Дениз, Кора и я — оказались на заднем сиденье. Кора — по центру. Это получилось совершенно автоматически: детеныш, хотя уже и взрослый, под защитой родителей. Спустя мгновение салон машины заполнился мухами — бросать их на произвол судьбы было, конечно же, нельзя. Лишившись роя, Джеррет вполне мог бы вернуться в реальный мир, в здесь-и-сейчас, быстрее, чем я смог бы придумать, как его угомонить.

Впрочем, мух у него осталось не так уж и много. Штук сорок. Или пятьдесят. А Джеррет, похоже, уже начинал терять интерес к выполнению «боевой задачи» — стайка насекомых сместилась теперь к заднему сиденью, они кружил вокруг головы Коры, касались ее щек, волос, ушей, губ.

Кора застыла в неподвижности, сидела не моргая и не морщась. Даже когда слезинка выкатилась из ее глаза и муха опустилась прямо в нее, чтобы попробовать на вкус. И вдруг я, безо всякого роя, с ясностью, которую могло бы дать лишь Восприятие, понял, что никаких насилований не было. В обычном смысле, конечно. Это и был тот способ, каким несчастный (но опасный!) псих Джеррет любил Кору. Испытывая примерно то, что испытывал я, глядя в офисе Лорел на Дениз, только в гораздо большей степени — с накалом чувств, доведенным до предела.

Движение в подземном гараже было минимальным — большинство людей, спасаясь от пожара в высотке, не желали рисковать и не стремились в ловушку под землей. Джеррет что-то говорил, но его голос заглушал визг покрышек: Лорел изо всех сил гнала машину к выезду на улицу.

А может, мой слух еще не до конца восстановился.

— Что ты сказал? — переспросил я.

Нет, дело было не в моем слухе. Когда он снова заговорил, его голос звучал тихо и как-то вяло. Это не был голос солдата или похитителя людей.

— Так мало…

Я прекрасно понимал, что он имеет в виду, но Кора не знала, что я в курсе, и сочла необходимым пояснить.

— Обычно мух гораздо больше, — сказала она. — Что-то случилось с остальными.

— Их так мало, — повторил Джеррет. Он начал проявлять признаки беспокойства. — А где бенладенцы? Где остальная часть подразделения? И что случилось с моим роем? Там был какой-то парень с баллончиком аэрозоля…

Ну да. Я снял пистолет с предохранителя. Кора это увидела, и по ее щеке скатилась еще одна слеза. Но девочка ничего не сказала.

Господи! Если Ты существуешь, сделай так, чтобы мне не пришлось пускать оружие в ход!

Положение в очередной раз спасла Лорел.

— Послушай-ка, солдат, прими вот это. — Она выудила из кармана несколько пилюль и вложила их в ладонь Джеррета.

— И что это? — пока что вопрос был задан нейтральным тоном, но вскорости Джеррет станет предельно подозрительным.

— Средство против отходняка. Прими его.

Обращалась-то она к Джеррету, но наблюдала за мной в зеркальце заднего вида.

— Какого рода средство? — его голос окреп, а мой пистолет был теперь нацелен на него — я готов был стрелять через спинку кресла. Господи, сделай так, чтобы…

— Валиум, — ответила Лорел.

И амбиен[10]. Я знал это средство. Мне его тоже прописывали. Правда, я не любил им пользоваться. Предпочитал справляться со вспышками прошлого собственными силами.

— Используй свой рой, — добавила Лорел. — Увидишь, правду ли я говорю.

Джеррет нехотя отвлек нескольких мух от Коры. Затем еще нескольких.

— Я могу достать тебе новый рой, — продолжила Лорел, как только убедилась, что завладела вниманием Джеррета. Она даже послала мне через зеркальце мгновенную улыбку. — Правда, Кип?

Лорел ухитрилась не только спасти нынешнюю ситуацию, но и закрепить шансы на получение своих будущих миллионных прибылей.

— Да, — подтвердил я. — У нее действительно есть рой, и я им управлял.

Еще больше мух перелетело от Коры к переднему сиденью.

— Но ты должен будешь оставить в покое мисс Маккорбин и позволить ей жить своей жизнью. Ты не можешь иметь и то, и другое. Мы предоставим в твое распоряжение лучших насекомых, если не считать тех, которые есть у военных, но ты должен пообещать выполнять все предписания наших психологов и носить браслет, с помощью которого мы будем отслеживать твои перемещения. Я верно говорю, Кип?

Люблю вопросы, на которые отвечать легко и просто.

— Да.

— У тебя по-настоящему и выбора-то нет, поскольку в случае отказа ты тут же попадаешь в руки ФБР, а они очень не любят похитителей людей. — Лорел сделала паузу, ускоряя ход машины, когда мы выехали на Лейкшор-драйв, и проводила взглядом мчавшуюся по встречке пожарную машину.

Похоже, наша работа. А может, и нет. Есть вещи, подумал я, о которых ты никогда не узнаешь…

— А сейчас тебе необходимо принять эти пилюли. Потому что в противном случае Кипу придется тебя пристрелить. А ты знаешь — он это сделает, если не останется другого выхода. И ты знаешь, Джеррет, что я говорю правду, так?

Джеррет глянул на пилюли. Обернулся, посмотрел на Кору через плечо — своими глазами, не глазами роя. Дочь чуть плотнее прижалась ко мне, и я почувствовал, как она напряжена. Но на лице ничего не отразилось. А затем Джеррет медленно, очень медленно поднес ладонь ко рту, забросил в рот пилюли и проглотил. Выбор, противоположный тому, который недавно сделал я. Но, видимо, единственно возможный для него.

— Вот и прекрасно, — голос Лорел звучал, как будто она разговаривала с ребенком. Она бросила взгляд на часы. — Часов через пять мы будем в Сент-Луисе, если никаких помех не возникнет.

Она посмотрела в зеркальце заднего вида.

— Хотите поехать с нами?

Я посмотрел на Дениз, на Кору. Покачал головой.

— Я так и думала. Что ж, по пути будет аэропорт Мидуэя, высажу вас там. Билеты оплачиваю, пришлете потом счета. — Она сделала паузу. Джеррет уже начал клевать носом. — И помните, что я вам сказала, ладно? У каждого из нас есть свои невидимые душевные раны. Я позабочусь об этом парне, а вы позаботьтесь друг о друге. Сделайте, чтобы все мы остались в выигрыше. Вы, я, Джеррет, ваша дочь. Вы слышите меня, Кип?

Я кивнул. Начал было улыбаться, но Лорел говорила предельно серьезно.

— Жизнь предоставляет нам не много счастливых шансов, так что уж постарайтесь не упустить свой. — В ее глазах стояли слезы, и мне расхотелось обращать все в шутку. Да, она была права — у каждого из нас свои душевные травмы. У меня, у нее, у Джеррета и Коры. Но, слава богу, иногда бывает еще не поздно что-то исправить.

Машина мчалась на юго-восток по скоростной магистрали Стивенсона[11], электромотор негромко жужжал, заглушая похрапывание Джеррета.

Я опустил пистолет, поставил его на предохранитель. Посмотрел на Кору, заглянул ей в глаза, где наконец не было осуждения. Я понял, что жизнь иногда все-таки предоставляет право на вторую попытку. Ты можешь и ты сделаешь, безо всяких там если бы да кабы.

Мне отчаянно хотелось обнять дочурку, крепко прижать к себе и услышать всепрощающее «папа». Но, пожалуй, еще рановато. Вместо этого я перевел взгляд на Дениз. И задумался: сможем ли мы хоть сейчас не упустить этого Богом посланного шанса, чтобы все выправить и наладить? Я понятия не имел, но отчетливо сознавал, что уж точно не рвусь как можно быстрее вернуться в Сиэтл. Ничего хорошего меня там не ждало, особенно в сером, дождливом ноябре.

Фантомная наука. Факты, положенные в основу «Фантомного чувства»

ОБРАЩЕНИЕ К ЗАНУДЛИВЫМ СКЕПТИКАМ: в этой статье описывается, насколько близко мы подошли к созданию Восприятия, которое является главным научно-фантастическим допущением короткой повести «Фантомное чувство». Чтобы понять статью, читать повесть не обязательно, но статья раскрывает кое-какие содержащиеся в прозе секреты.

Десять лет назад компания, называющаяся WiCab, приобрела защитную каску, какую используют строительные рабочие, и пристроила к ней акселерометр — прибор, измеряющий силу движения (и гравитации) в любом направлении. Выход от акселерометра шел на компьютер, где сигнал обрабатывался, преобразовывался и через 100 крошечных электродов подавался с помощью специального загубника на язык человека, носившего каску.

Целью этого эксперимента было дать возможность людям с нарушениями равновесия почувствовать «вкус» равновесия, сигналы о состоянии которого они ощущали как мягкое покалывание и пощипывание на языке. Если вы стоите прямо, то чувствуете покалывание в центре языка. Если вы покачнетесь, то сместится и зона сигнала. Ваша задача — научиться стоять так, чтобы сигнал ощущался только по центру, где он «должен» быть.

«Идея очень проста, — заявил один из изобретателей, Митч Тайлер, в интервью журналу выпускников Висконсинского университета в Мэдисоне. — Попробуйте приложить к чьей-нибудь макушке палец, чтобы указать: вы держитесь прямо. Если вы наклоните голову, то почувствуете: палец скользит в какую-то сторону, и вы, естественно, возвращаете голову в исходное положение, чтобы восстановить состояние. Вы просто корректируете отклонения в вашем положении в соответствии с показаниями этого «маркера».

И это работает. Причем поразительно хорошо и поразительно быстро — человек обучается фактически за какие-то минуты.

«Как только испытуемый усваивает, что ощущения на языке связаны с его ориентацией в пространстве, вступает в силу интуиция, — говорит Тайлер. — Все очень быстро перемещается из сознательной сферы в подсознательную».

Устройство, которое сейчас продается под названием BrainPort (Мозговой Портал), является ранним предшественником Восприятия, с которым работает герой повести Кип Маккорбин.

В повести Кип использует имплантанты в виде татуировки для управления роем насекомых-киборгов, снабженных микросенсорами, дающими ему возможность видеть и слышать на удалении. Сенсоры наподобие детекторов лжи позволяют ему также считывать эмоции людей на расстоянии около 500 метров, помогая обнаруживать опасность (расстояние ограничивается единственным фактором — возможностью насекомого нести на себе аккумулятор достаточной мощности, чтобы вести передачу данных).

Все это предполагает использование сложных технологий, но именно задача, которая, на первый взгляд, кажется самой сложной — интерпретация поступающих от роя данных, — может на деле оказаться одной из самых легких. Успешное применение BrainPort показывает, что наш мозг замечательно пластичен и гибок — это значит, что даже во взрослом возрасте его можно «перенастроить», чтобы по-новому интерпретировать получаемые сигналы.

Совершенно не обязательно использовать именно язык для приема сигналов. Сгодится любой подходящий участок кожи. В один прекрасный день подобные технологии смогут позволить клиническим реабилитационным центрам подключать к таким участкам сигналы от множества камер или микрофонов, что даст основанное на осязании зрение слепым или такого же рода слух глухим. Это не будет настоящим зрением или слухом, но для людей, натренированных в распознавании этих сигналов, ощущения способны оказаться весьма близкими к подлинным. Разница, пожалуй, может заключаться в качестве разрешения, поскольку осязательные рецепторы обладают большей «зернистостью», чем глазная ретина или рецепторы внутреннего уха.

Кип использует термин Слияние (интеграция) для описания процесса обучения интерпретации таких сигналов. В его случае, когда он получает разнотипную информацию от 300 насекомых, добиться целостного восприятия этого потока, конечно, гораздо труднее, чем просто держать голову так, чтобы электрическое покалывание оставалось в центре языка. Но задача та же, и разница только количественная. «Если у вас есть способность к Слиянию, — говорит Кип, — данные перестают быть данными… а вы просто воспринимаете некий целостный образ-ощущение, точно так же прямо и непосредственно, как воспринимаете то, что идет дождь или что вы находитесь на тропическом пляже».

Управление насекомыми тоже звучит фантастично, но в определенных пределах это уже сейчас возможно. В 2009 году группа ученых под руководством Хиротака Сато с факультета электрических систем и компьютеров (Electrical Engineering and Computer Science) Калифорнийского университета в Беркли информировала общественность, что они разработали имплантат, с помощью которого могли дистанционно управлять полетом жука, используя в качестве пульта управления обычный лэптоп.

Эта технология, названная HIMEMS (Hybrid insect micro-electro mechanical systems — Гибрид насекомого и микро-электромеханических систем), использует электроды, имплантированные в мускулы и нервную систему жука еще на стадии его нахождения в коконе. Когда жук достигает зрелости, его мозг и мускулы уже составляют единое целое с электродами, которые могут управляться с помощью чипа и микробатареи, встроенных на спине насекомого. Сигналы WiFi, подаваемые на чип, могут использоваться для перехвата управления крыльями жука, позволяя оператору менять направление его полета.

Звучит жутковато. Но пресс-релиз Агентства по продвинутым оборонным разработкам (Defense Advanced Research Projects Agency), в котором говорилось о планах использования жуков в качестве носителей сенсоров вроде микрофонов и газоуловителей, доказывает: во всем этом нет ничего невозможного. Агентство поясняет, что мы, в конце концов, веками проделывали похожие вещи с животными, используя менее технологически развитые методы, такие как ярмо для быков или уздечку для лошадей.

Контролировать нервную систему животных можно не только с помощью чипов и WiFi. На ежегодном собрании Американского физического общества, состоявшемся 15–19 марта 2010 года в Портленде, штат Орегон, Андрью Лейфер, аспирант-биофизик из Гарвардского университета, демонстрировал видеоматериалы о том, как ему удалось управлять движениями крошечного червя, называемого Caenorhabditis elegans, используя свет зеленого лазера.

С. elegans был выбран для этих целей, потому что у него имеется всего 302 нейрона и потому что он прозрачный. Последнее обстоятельство важно, поскольку суть экспериментов заключалась в следующем: червь был генетически модифицирован так, чтобы его нейроны активировались при освещении зеленым светом. Если осветить всего червя зеленым светом, то активируются все нейроны сразу. Но если точечно освещать лучом лазера какой-то единственный нейрон, то «включается» только он. На данной стадии это просто исследовательский проект, запущенный с целью изучения того, как работает нервная система червя, имеющая длину всего один миллиметр.

«В нашем распоряжении окажется мощный инструмент, с помощью которого мы сможем с беспрецедентной точностью воздействовать на нейронные цепи, — заявил Лейфер на пресс-конференции. — Мы теперь способны разлагать на составные части нейронные сети и воздействовать на каждый компонент, чтобы узнать, за что он отвечает, для чего служит.

Но с помощью этой технологии он способен также управлять движениями червя, заставляя его изменить курс, повернуть направо или налево или попятиться назад».

«То есть вы можете играть на черве, как на пианино», — прокомментировал один репортер.

Самое трудное, по словам Лейфера, было научиться фокусировать крошечное, размером с нейрон пятнышко света на крошечном же извивающемся тельце червя. Но в конечном итоге была разработана конструкция из 700 000 независимо управляемых зеркал, которая позволяла нацеливать луч лазера в любом желаемом направлении, изменяя его — направление — за каких-то 20 миллисекунд.

«Я потратил шесть месяцев, чтобы написать соответствующую программу», — заявил Лейфер.

Вытеснит ли эта технология технологию HI-MEMS в деле управления насекомыми-киборгами? Кто знает? Эксперименты Лейфера стали возможными потому, что червячок С. elegans прозрачен. Но для лазерного контроля это не является необходимым условием, заметил еще один участник конференции, специалист по исследованиям мозга. Вместо того, чтобы активировать генетически модифицированные нейроны, освещая их зеленым светом, сказал он, достаточно вживить электроды в мозг насекомого, а к каждому электроду присоединить такую же миниатюрную фоточувствительную ячейку. Требуемые нейроны могут после этого активироваться лучом света. Этот метод обладает тем преимуществом, что используются сигналы, которые не могут быть засечены прослушивающими станциями противника, работающими на радиочастотах. Зато большим его недостатком является необходимость работать на дистанции прямой видимости и с лазером, способным очень быстро менять наводку. Похоже, все-таки самым лучшим вариантом будет WiFi.

Подзарядка насекомых

В нынешних экспериментах с насекомыми-киборгами передвижение курсора на экране лэптопа управляет движениями лишь одного насекомого. Но Кип командует сразу сотнями насекомых с помощью имплантата-татуировки. Тут опять используется несколько разных технологий.

Начать с того, что этот имплантат может за счет процессов метаболизма в организме Кипа перезаряжать батареи, питающие микроэлектронику его насекомых. А нужда в такой подзарядке будет возникать довольно часто — поскольку насекомое может нести аккумуляторную батарею очень ограниченного веса и, стало быть, емкости.

Но, скорее всего, это будут не привычные аккумуляторы или одноразовые батарейки. Более вероятно, что начнут использовать некий сверхконденсатор, который не вырабатывает электричество благодаря химическим процессам, как это происходит в обычных батарейках, а накапливает его.

«Большие конденсаторы, уже сейчас используемые в Китае, согласно предположениям, способны обеспечивать пробег городского автобуса в пятьдесят километров между подзарядками», — говорит Сайкат Талапатра, специалист в области физики конденсированных веществ из Университета Южного Иллинойса.

Но сейчас разрабатываются новые конденсаторы. Группа Талапатры работает с тончайшими пленками сверхпрочного углеродного материала, называемого графен. Эти пленки имеют толщину в один атом и способны накапливать большое количество электрических зарядов на грамм вещества. Эти конденсаторы к тому же можно будет очень быстро перезаряжать — точно так же, как Кип подзаряжал батареи своих насекомых, заставляя их парить на небольшом расстоянии от «электростанции» в его татуировке.

Первичным источником энергии этой «электростанции» являются биохимические процессы, проходящие в организме Кипа. А такая технология, как не удивительно, уже существует (по крайней мере, на стадии разработки).

В 2008 году фирма «Гринер Гаджетс Дизайн Компетишн» (The Greener Gadgets Design Competition) объявила о создании сотового телефона, наносящегося на кожу в виде татуировки и «подпитывающегося от пиццы». Технически телефон, конечно же, не от сыра или сладкого перца подзаряжается. Скорее, он работает на глюкозе, благодаря элементу питания размером с монету, который встроен в систему кровообращения пользователя такого телефона. Из крови эта ячейка извлекает кислород и глюкозу для выработки электричества.

Сам же сотовый телефон состоит из двух частей. Одна из них — это тонкая, гибкая пленка кремния, вшитая под кожу. В ней размещается собственно электроника, которую и питает работающая на крови ячейка. Другая часть — это сама татуировка, являющаяся невидимой, пока в ней не возникнет нужда, то есть пока сигнал от кремниевой пленки не высветит на коже клавиатуру и обзорный экран (звук, похоже, исходит непосредственно от имплантата).

Большинство из нас вряд ли захотят быть столь тесно связанными со своим телефоном, но благодаря таким разработкам не кажется такой уж фантастикой то, каким образом Кип подзаряжал свой рой.

Коллективный разум роя

Немного труднее контролировать целый рой. Основной принцип здесь тот же, что используется при «интеграции» поступающих данных, но в обратную сторону. Здесь вместо того, чтобы заставлять сенсорные нервы воспринимать как некий целостный, слитный образ приходящие извне данные, необходимо использовать моторные нервы, чтобы передавать сигналы насекомым.

Уже сейчас закладываются основы технологий, помогающих передавать сигналы от нервных окончаний на протез руки и при этом добиваться тонкой моторики. Есть много вариантов осуществления этой цели, но один из самых интересных будет заключаться в использовании искусственных нейромускульных соединений, подключенных к обрезанным нервным окончаниям, что позволит им управлять сервомоторами протеза.

Кипу требуется что-то подобное, но поскольку мы не желаем, чтобы наши нервные пути отключались от их обычного использования, нам надо будет каким-то образом подключаться к ним, устраивать «врезку» без того, чтобы блокировать идущие по ним сигналы.

В теории самые подходящие для такой операции мускулы — те, которые управляют кистями рук. Это дало бы нашему Кипу наибольшую степень контроля, но также бы и означало, что достаточно сделать любое движение кистью — помахать рукой, почесать нос, указать на что-то пальцем, — и тут же его насекомые начнут метаться во всех направлениях. Не говоря уже о том, что если, находясь в толпе, Кип будет постоянно совершать какие-то странные движения руками, то привлечет всеобщее внимание.

Более простое решение — использовать мелкие мышцы грудной клетки. Такую технологию уже применяют для управления протезами рук. Когда пользователь протеза думает: «открыть ладонь», «согнуть указательный палец», то эти мысли в действительности активируют грудные мускулы. А электроды, отслеживающие их состояние, получают сигналы и передают их на искусственную руку.

Это еще один пример пластичной приспособляемости мозга в действии… и образчик быстро набирающей опыт технологии, уже достаточно хорошей для того, чтобы — по заверениям горячих сторонников — играть искусственными руками на пианино.

Управлять одним насекомым несложно. Группа из Беркли, которая первой получила насекомого-киборга, для управления использовала, кажется, всего лишь шесть команд: взлететь, приземлиться, повернуть направо, повернуть налево, подниматься, опускаться. Умножьте это на 300 насекомых и получится, что Кипу нужно было отдавать до 1800 различных команд… причем в идеале — все сразу.

Или не нужно?

Если каждым насекомым требуется управлять по одиночке, то, конечно, перед Кипом встает серьезная проблема. И временами ему действительно необходимо отслеживать каждого своего жучка в отдельности и отдавать ему команды. Но при выполнении менее конкретных задач большую помощь ему может оказать программная идеология, известная под названием «интеллект роя» («разум роя», «коллективный разум»).

Приведем для начал один очень простой пример: поведение пешеходов на тротуаре. На конференции Американской ассоциации продвинутой науки (The American Association for the Advancement of Science), состоявшейся 19–22 февраля 2010 года в Сан-Диего, Калифорния, Мехди Муссаид, математик из Швейцарского федерального технологического института, описал эксперименты, в которых он снимал на пленку передвижения пешеходов на тротуаре и составлял каталог вариантов их поведения.

При пустом тротуаре идущая по нему группа знакомых людей, как правило, выстраивается в шеренгу. Если на тротуаре имеются еще люди, то у шеренги намечается тенденция к прогибу и выстраиванию в форме \/, когда идущие по краям шеренги начинают выдвигаться слегка вперед. Если на тротуаре не слишком густая толпа, то это построение переворачивается и теперь уже ведущим становится человек, идущий в центре шеренги /\, а остальные отстают от него. В еще более плотной толпе группа идет цепочкой.

Кто-нибудь говорит им, что они должны двигаться вот так, а не иначе? Нет. Это результат работы двух простых мотивов, которым подчиняется каждый действующий самостоятельно человек: они хотят совершить свой переход из пункта А в пункт Б; по пути они желают общаться друг с другом.

Форма их построения возникает как простая реакция каждого на непосредственное окружение. Шеренга предоставляет наилучшую возможность для общения, но она наименее эффективна для передвижения в толпе.

Форма построения \/ все еще дает возможность нормально общаться, но когда идущих по краям начинают слишком часто толкать, они отступают назад и строй спонтанно преобразуется в форму /\. Ну, а когда плотность толпы начинает переходить в давку и никакое общение уже невозможно, люди выстраиваются гуськом.

Но еще более интересно, что происходит с одиночными пешеходами в плотной толпе. Когда они сталкиваются лицом к лицу, то каждый стремится сделать шажок в сторону, чтобы разминуться, причем, как правило, в одну и ту же сторону: в одних странах — вправо, в других — влево. Выбор направления, предположительно, диктуется тем, какое в этой стране принято дорожное движение — правостороннее или левостороннее. В результате получается, что толпа на тротуаре может спонтанно образовать две полосы движения, как автомобили на шоссе.

Не только люди делают это; потоки муравьев, двигающихся в противоположных направлениях, тоже формируют полосы движения (точно так же, как и жуки-навозники, катящие свои шары в разных направлениях), хотя в данном случае приходится исключить соображения, что выбор полосы диктуется понятиями о «правильной стороне дороги». Интересно, что все происходит безо всякого понуждения со стороны. Просто каждый индивидуум следует линии наименьшего сопротивления с добавлением не слишком сильного мотива: уступая дорогу, делать шаг в ту сторону, которая диктуется культурными традициями страны.

Рой Кипа не состоит из пешеходов на тротуаре, но и к нему приложимы изложенные выше принципы.

«Вы имеете большое количество независимо действующих единиц, но каким-то образом вся группа ухитряется организоваться в нечто целое, — говорит Муссаид, имея в виду конкретно пешеходов, однако это замечание имеет более широкие приложения. — Независимые индивиды, обладающие лишь локальным восприятием окружения, ухитряются выполнять какие-то совместные действия».

Это вообще-то называется «эмерджентное поведение».

В аквариуме залива Монтерей, Калифорния, в большой емкости можно наблюдать, как плавает косяк сардин. Вот они плывут в одном направлении, как нечто целое, объединенные, по нашему представлению, общей целью. А затем внезапно весь косяк меняет направление движения. Но попробуйте определить рыбу, которая инициировала перемену курса! Выглядит так, будто это коллективное решение: нам надоело двигаться в этом направлении, попытаемся испытать что-то новенькое.

Рыбы не действуют согласованно, по всеобщему уговору, но и за лидером они не следуют. Скорее, каждая из них реагирует на перемены в ближайшем окружении, подчиняясь очень простым правилам, но делает это так быстро, что «решение» переменить курс, выглядит коллективным. Поведение птичьей стаи аналогично. И его очень легко смоделировать. В лекциях по вводному курсу роботехники Маджа Дж. Матарик, директор Центра роботизации и встроенных систем из Университета Южной Калифорнии, описывает простую процедуру создания роботов, которые будут вести себя как стая птиц (или косяк рыбы). Все, что нужно, это чтобы каждый робот подчинялся следующим трем простым правилам:

1. Избегай столкновения с другим роботом.

2. Не слишком отдаляйся от остальных роботов (понятие «не слишком» уточняется при конкретном программировании).

3. Продолжай движение.

Вот и все. Этот алгоритм не позволяет контролировать направление движения группы, но его выполнение приводит к тому, что группа движется как единое целое.

Еще один тип эмерджентного поведения Матарик называет «держаться стены». Здесь задействован одиночный робот, взаимодействующий с окружением, о котором у него имеется очень мало информации. Здесь правила таковы:

1. Двигайся в случайном направлении, пока не повстречаешь твердый объект.

2. Не слишком приближайся к нему.

3. Но и не удаляйся от него слишком далеко.

4. Продолжай движение, не допуская простой осцилляции (шаг вперед — шаг назад).

Результат — робот, который крадется вдоль стен в двух измерениях (если это робот на колесиках, катящийся по полу) или в трех (если это насекомое-киборг).

Разумеется, Кипу не нужно, чтобы его рой вел себя как косяк рыбы. И просто ползать вдоль стен тоже слегка скучновато. Но этот базисный подход способен дать нам более сложное поведение.

При желании мы можем объединить алгоритмы следования вдоль стены и собирания в стаи, тогда мы получим стаю, двигающуюся вдоль стен. Подобрав оптимальную дистанцию, на которой робот должен находиться от стены и от каждого другого робота, мы сможет сделать, чтобы насекомые распределились по всем стенам здания, позволяя своим камерам и другим сенсорам заглянуть в каждое окно. Или же мы можем запрограммировать их на распознание открытых окон и прочих щелей, чтобы то насекомое, которое первым обнаружит путь внутрь здания, могло повести за собой остальных.

Другими словами, подчиняясь нескольким простым правилам, члены стаи смогут реагировать на свое окружение и друг на друга, формируя сложное и, на посторонний взгляд, кем-то координируемое поведение. И Кипу не надо будет контролировать каждое насекомое в отдельности.

Все это делает задачу Кипа гораздо более легкой. Вместо того, чтобы одновременно управлять каждым из 300 насекомых по отдельности, он просто разбивает их на группы, у каждой из которых есть своя боевая задача. Такая группа снабжается простыми инструкциями вроде: «рассыпаться веером», «образовать выдвинутый периметр», «укрыться», «наблюдать за объектом X», «найти путь в это здание» и т. п. Эти указания активируют различные алгоритмы, которые позволят рою или части роя с определенной задачей выполнять свою работу самостоятельно, тогда как Кип ведет общее наблюдение, лишь временами в случае нужды беря под контроль какое-то отдельное насекомое для выполнения чего-то специфического.

Это тоже кажется достаточно сложным, но не забывайте, что мы говорили о пластичности мозга. Когда один из нас (Ричард) учился в восьмом классе, родители отдали его на курсы машинописи. Поначалу он просто находил клавишу с нужной буквой и стучал по ней пальцем. Теперь печатание идет автоматически. Он задумывает слово, и оно появляется на экране. При этом он совершенно не осознанно совершает массу сложных движений и может набрать до 100 слов в минуту. А если бы он попытался сознательно выполнять все эти движения, обдумывая их последовательность, то скорость тут же упала бы до нуля.

Это как ходить пешком. Человек не обдумывает свои движения, он просто ходит.

Каждый раз, когда мы выполняем какую-то требующую определенного мастерства работу, будь то печатание или забрасывание мяча в баскетбольное кольцо, либо когда играем в компьютерные игры, требующие быстрой реакции, мы используем те же самые базисные навыки, которыми пользуется Кип, управляя своим роем. И также, как Кип и его собратья операторы НК-МЭМС, кто-то из нас показывает блестящие результаты, у кого-то не обнаруживается нужных способностей… ну, а у некоторых вырабатывается зависимость.

Примечания

1

Читателю предлагается потерпеть — позже ему расскажут, что это такое. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Альтиплано — плоскогорье в центральных Андах (второе в мире по высоте после Тибетского), занимающее части северного Чили и северной Аргентины, а также западной Боливии и южного Перу.

3

Намек на знаменитое стихотворение Альфреда Теннисона «Атака легкой кавалерии». В стихотворении рассказывается об одном эпизоде Крымской кампании, когда элитное подразделение британской армии («шесть сотен»), следуя нелепому приказу некомпетентного командования, предприняло самоубийственную атаку на русскую батарею, выполнив приказ («приказы не обсуждаются!»), который не мог быть выполнен, и понеся при этом огромные потери.

4

Философская загадка: «Если в лесу падает дерево, но нет никого рядом, чтобы это услышать, то раздается ли звук падения?».

5

По Фаренгейту.

6

Город Сент-Луис называли в свое время «Вратами на Запад». В 1965 году в Джефферсоновском национальном мемориале был воздвигнут памятник в виде громадной арки, символизирующей эти «Врата на Запад». Арка стала туристской визитной карточкой Сент-Луиса.

7

Popillia (лат.) — насекомое, в русской энтомологии — хрущак зеркальный.

8

Пластическое взрывчатое вещество.

9

«Hyatt» — международная сеть отелей, 4–5 звезд.

10

Седатив, обладающий снотворным и расслабляющим действием.

11

Важная магистраль, идущая на юго-запад от Чикаго и проходящая через много штатов. Названа в честь бывшего губернатора штата Иллинойс Эдлая Стивенсона.

Content

Ричард Ловетт, Марк Ниманн-Росс
Фантомное чувство

Фантомная наука. Факты, положенные в основу «Фантомного чувства»

Примечания