Нэнси Гэри

Несостоявшаяся свадьба

Июнь

1

Утро выдалось на редкость приятным. Наконец-то пришло настоящее лето, и солнце слепило глаза, но Фрэнсис не стала опускать жалюзи, наслаждаясь живительным светом, льющимся через широкие окна кабинета. На душе было радостно.

Она уже успела позвонить Сэму и сообщить ему о полученном приглашении. В ушах еще звучал его бодрый голос. Сэм искренне обрадовался и с готовностью согласился сопровождать Фрэнсис в поездке на семейное торжество.

Как хорошо, что в ее жизни появился такой человек — отзывчивый, доброжелательный!

Рассеянно накручивая на указательный палец прядь волос, удобно откинувшись в кресле, Фрэнсис Пратт унеслась мыслями в прошлое. Глянцевая карточка с каллиграфически отпечатанными строчками напомнила ей, как быстротечно время.

«Мистер и миссис Уильям Уоллер Лоуренс

просят оказать им честь присутствовать

на бракосочетании их дочери

Хоуп Александры и

Джона Джеймса Кэбота-третьего

в субботу 18 августа

в шестнадцать часов

в церкви Святого Духа, Манчестер,

штат Массачусетс»

Приглашение было сугубо формальным, без личного обращения и послано на служебный нью-йоркский адрес мисс Фрэнсис Тейлор Пратт. Правда, под основным текстом, видимо, с учетом ее незамужнего положения, была сделана приписка, что она приглашается со спутником.

То, что тетушка Аделаида ограничилась лишь стандартным извещением, не так уж важно. Все равно Фрэнсис стало тепло на душе при мысли о том, что ей вновь предстоит попасть в Манчестер, крохотный прибрежный городок, заглянуть в старый, медленно разрушающийся дом, расположенный на оконечности полуострова, обшитый сосновой вагонкой, поблекшей со временем, с когда-то черными, но теперь ставшими почти белыми от соленого воздуха ставнями. В последние годы Фрэнсис все реже наносила визиты в обитель тети и дяди на побережье Новой Англии, но ощущение, что их дом по-прежнему для нее родной, оставалось. Сами стены его дышали гостеприимством, светлые комнаты манили уютом, как и внутренний дворик, вымощенный каменными плитами, где упорно, несмотря на стрижку, прорастала трава.

Каждый раз, когда Фрэнсис касалась ладонью бронзового дверного молотка с ручкой в форме львиной головы, у нее неизменно возникало чувство причастности ко всей этой обстановке и уверенность, что здесь ее встретят с радостью. А ей так не хватало этого в жизни.

Тетушка Аделаида, единственная сестра ее отца, переехала сюда, в Манчестер, с дочкой Пенелопой после того, как снова вышла замуж. Билл Лоуренс — второй ее супруг — здесь родился, здесь вырос, и дом на мысу принадлежал ему как фамильное владение. На вопрос, довольна ли она жизнью в столь уединенном, тихом уголке, Аделаида отвечала с улыбкой, что ей хотелось бы наконец пустить где-нибудь настоящие корни, и добавляла, что в Манчестере и деревья не растут.

Деревьев на просоленной океанскими ветрами почве так и не выросло в ее саду, но за двадцать с лишним лет жизни в этом доме она наложила отпечаток своей личности на все, что в нем находилось. Ударив дверным молотком и переступив через высокий деревянный порог, гость сразу же ощущал, что попадает в особый мир, созданный неутомимой деятельностью хозяйки.

Ежегодные летние праздники во имя укрепления семейных связей, придуманные Аделаидой, Фрэнсис посещала с девятилетнего возраста и брала шефство над своей младшей сестрой, малышкой Блэр. Тетушка устраивала азартные гонки в каноэ вокруг мыса и пикники в укромных уголках среди скал, пахнущих морем, когда они разворачивали завернутую в фольгу восхитительную, запретную в Большом доме пищу, разрешала ловить крабов и собирать мидий и даже учила, как их запекать на углях костра прямо в панцирях.

А еще Фрэнсис приводила в восторг громадная библиотека дяди Лоуренса, в которой она распоряжалась свободно и жадно проглатывала книги, совсем не подходящие для ее возраста, — не только романы, но и сочинения по юриспруденции, а также описания самых громких преступлений. Наверняка часы, проведенные в библиотеке дядюшки-юриста, подвигли Фрэнсис на выбор профессии.

Теодора Пратт, мать Аделаиды и старейшина семьи Праттов, тоже решила пустить здесь корни. Похоронив мужа, она продала свой дом у озера Мичиган и предпочла жить на океанском побережье в гостевом домике на самом мысу. С тыла, как она любила шутить, ее защищали дочь и зять, с фронта — океан с его штормами и приливами. Где еще могла богатая старуха жить в такой безопасности в наше беспокойное время?

Фрэнсис провела у бабушки два дня, помогая ей распаковывать ящики с удивительными антикварными вещицами, собранными Теодорой за долгую жизнь, расставлять все это богатство на полках и этажерках, любоваться им и вдыхать запах древности вместе с соленым дыханием моря.

Больше всех своих маленьких сокровищ бабушка Теодора ценила вид из окон предоставленного ей дочерью жилища.

— Я обрела свободу, такую же, как океан, что шумит за окнами. Дочь довольна арендной платой, получаемой от меня за этот домик. Я независима и потихоньку разваливаюсь вместе с ним, никого не тревожа.

Юная Фрэнсис догадывалась, хотя и смутно, что деньги бабушки за аренду гостевого домика помогали Большому дому держаться на плаву. В семье существовали жесткие правила — кровные узы вовсе не означали обязательного предоставления льготного кредита. Отец Фрэнсис — человек не жадный, а подчас даже щедрый, не задумывался о том, что небольшой золотой дождь, пролившийся невзначай, мог бы осчастливить кого-то из родственников. Деньги мешали чистоте отношений. Так считал Ричард, богатый, но теперь одинокий старик, ожидающий в больнице своего смертного часа.

Неизвестно, оплачивал ли Ричард кратковременные каникулы дочерей у тетушки Аделаиды, но то, что она была счастлива принимать у себя племянниц, не вызывало сомнения. О деньгах никогда и речи не заводилось в этом доме, за исключением единственного случая, когда бабушка Теодора ненароком проговорилась, что платит за аренду домика.

Сейчас Фрэнсис с грустью и запоздалым раскаянием подумала, что уже много лет не посещала эти милые сердцу места, не набирала бабушкин номер, не слушала хриплый голос старухи, жаждущей поделиться историями из своего прошлого и высказать внучке мнение о современной политике.

Теодора в свои восемьдесят два года не была дряхлой развалиной. Она частенько садилась за руль и отправлялась на ленч в Певческий клуб, где после трапезы принимала участие в репетициях женского хора и в любую погоду прогуливала вдоль берега трех своих собак, непременно совершая с ними «большой» круг. Вечера Теодора тоже проводила в клубе за игрой в маджонг и разговорами о несчастной судьбе животных, опеку над которыми человеку, как разумному существу, поручил сам господь, а люди не оправдали его доверия. А еще она обожала собирать местные сплетни, была прилежной слушательницей в любой компании и в скором времени уже знала все про всех обитателей Манчестера.

В прошлом она часто заводила с маленькой Фрэнсис разговор о женском равноправии, об избавлении женщин от мужского гнета, ссылаясь на собственный пример.

— Я воспитала двух своих детей одна, самостоятельно, потому что их отец предпочитал делать себе карьеру где-то на Востоке, а я отказалась отправиться туда вслед за мужем, будто его хвост. Мое поведение в то время вызвало скандал. Как это так? Я разрушаю семью и не помогаю супругу умножать богатство личное, а заодно и всей Америки за счет дикарей, не знающих, какова цена нефти, что клокочет у них под задницей. Но я посчитала, что Америка должна богатеть трудом тех, кто здесь работает, и наши предки кровавым потом заложили фундамент нашей силы и процветания, и нечего нам транжирить заработанное ими достояние на инвестиции где-то за морем, и мои дети пусть учатся здесь, а не в заграничных колледжах, и потом отдают долг своей стране.

Вспоминая о покойном муже, Теодора ни словом никогда не осуждала его.

— Дик делал все, что хотел, и мужчине так и должно поступать. Но и женщине тоже… Мы понимали друг друга.

То, что бабушка Теодора гордится своим давним решением, было понятно даже юной Фрэнсис.

— В старости я все равно остаюсь абсолютно независимой женщиной и распоряжаюсь собой как хочу.

Эту фразу Тедди повторяла неоднократно.

И вот теперь младшая из ее внучек, дочь Аделаиды и Билла Лоуренса, выходит замуж и отдает себя под покровительство мужчины, носящего громкое имя — Джон Джеймс Кэбот-третий. Как бунтарские гены бабушки скажутся на этом браке?

Телефонный звонок прервал размышления Фрэнсис.

— Фрэнни, это я, — уведомил ее Сэм, хотя его она узнала бы, даже если бы он говорил из-под земли. — Напомни мне дату свадьбы. Я хочу зарезервировать на это число место на пароме.

В этом был весь Сэм — обязательный, основательный, предусмотрительный. Паромная переправа с Ориент-Пойнт до пристани Нью-Лондон в Коннектикуте была самым удобным способом попасть в Новую Англию с дальней оконечности Лонг-Айленда. В летние месяцы, особенно в промежутке между Днем памяти и Днем труда, здесь начиналось столпотворение, и заказать заранее место на пароме было отличной идеей.

— Спасибо, Сэм, но, может быть, я сама об этом позабочусь. С тебя достаточно того, что ты согласился на такое испытание. Тебе придется выстоять пару часов в костюме и при галстуке, а это в разгар лета не лучшее времяпрепровождение.

— Я как-нибудь выдержу. А честно говоря, я польщен, что ты пригласила меня в спутники.

«Если он еще скажет, что ему, простому фермеру, льстит возможность побывать на аристократической свадьбе, и спросит, удобно ли ему захватить в подарок невесте корзинку с отборным картофелем, я обвиню его в отсутствии чувства юмора. Посмотрим, как он на это отреагирует!» — подумала Фрэнсис, но Сэм ничем не унизил себя, а сказал именно то, что она ждала:

— Я буду рад, что мы проведем выходные в местах, которые тебе дороги с детства. Но у меня возникли некоторые сомнения…

— Из-за чего? — насторожилась Фрэнсис.

— Я с трудом представляю себя в роли твоего спутника. Мое имя без добавки «третий» или «четвертый», возможно, вызовет неловкость у дворецкого, представляющего гостей.

Фрэнсис расхохоталась.

— Не мели чепуху. Это не бракосочетание царственных особ, а свадьба обычной девушки, к тому же моей племянницы. А ее мать, моя тетушка Аделаида, будет рада побеседовать с тобой на тему огородничества. Это ее хобби, но ей мало что удается на этом поприще. И дом ее не замок, а просто дом. И он тебе наверняка понравится.

Ей очень хотелось бы верить, что она не лжет Сэму. Она помнила, какая это была семья в годы ее детства и как ей мечталось, что она вольется в этот простой уклад жизни, целью которого было без всяких потрясений, без снобизма и судорожных страданий выползти наверх, чтобы показать соседям, что мы тоже кое-что значим.

В своих фантазиях Фрэнсис даже представляла себе, что Аделаида сделает ее своей приемной дочерью, что она станет сестрой Пенелопы и очаровательной малышки Хоуп. Но судьба распорядилась иначе, вопреки детским грезам.

— Я единственная буду там представлять мою ветвь семьи, — убеждала она Сэма. — Папа в больнице, как ты знаешь, а Блэр вот-вот должна родить. Я же не могу пропустить такое важное событие, как свадьба племянницы. Я уверена, что там все будут нам рады. И устроят гостевые пропуска в самые закрытые аристократические клубы, если тебе взбредет на ум окунуться в бассейн или заняться ловлей крупной рыбы.

Впрочем, сомнения Сэма имели под собой некоторые основания. В последние годы малоизвестный городок Манчестер стал прибежищем богатейших семейств, ищущих тихого уголка в охваченной волной преступности Америке. А когда богачи собираются вместе, они неизбежно устанавливают для себя свои правила общения и в своей среде, и с посторонними. Но зачем ей говорить Сэму об этом? Пусть милый фермер достанет из шкафа парадный костюм или раскошелится на покупку нового и станет ее спутником в праздничном путешествии в мир детства.

— А как насчет твоей матери? — осторожно спросил Сэм, зная, какая это болезненная для Фрэнсис тема.

— Нет, она не поедет, — отреагировала она даже чересчур поспешно.

Ее родители уже тридцать лет как развелись, но не это было главной причиной того, что мать Фрэнсис окончательно отдалилась от семьи. Если бы Сэм очень настаивал, то Фрэнсис, возможно, поделилась бы с ним «скелетом в шкафу», но Сэму хватало такта не заводить подобный разговор. И сейчас он сразу проглотил язык и скорее всего залился краской смущения на другом конце провода.

При их почти ежедневных встречах они больше предпочитали помалкивать, чем говорить, и эта сдержанность придавала особую прелесть их отношениям, смотрели ли они на огонь костра, где Сэм сжигал зимой высохшую картофельную ботву, или слушали тихую музыку, вкушая незатейливую, но вкусную еду, которую он готовил для их совместных ужинов. Иногда они делили постель, и секс был нежен и приятен, но в их отношениях не хватало чего-то такого, что подтолкнуло бы переступить порог и сказать: «Ты мой, а я твоя».

Как скажет в субботу восемнадцатого августа малышка Хоуп своему нареченному Джону Джеймсу Кэботу-третьему в церкви Святого Духа.

К приглашению прилагался маркированный конверт с обратным адресом, а также карточка для подтверждения своего согласия или отказа. Фрэнсис обвела кружком слово «да» и опустила карточку в конверт. Сперва она собиралась добавить несколько теплых слов, обращенных к тетушке, но, немного подумав, решила ограничиться официальным ответом. Неизвестно, как Аделаида воспринимает отчуждение, возникшее между родственниками в последние годы, и не винит ли она в этом отчасти племянницу? Если так, то извиняться за многолетнее молчание, вызванное несчастьями, обрушившимися на семью Праттов, лучше не в письме, а при личной встрече.

Убрав в ящик письменного стола приглашение и конверт с ответом, Фрэнсис обратилась к более насущным делам. Как президенту лонг-айлендской Ассоциации защиты жертв насилия в семье — а эту хлопотную обязанность она взяла на себя вскоре после ухода из прокуратуры графства Суффолк, — ей приходилось регулярно выступать с публичными лекциями, излагая свою точку зрения на весьма скользкую тему — кто является жертвой, а кто виновником в домашних конфликтах, допустимо ли вмешательство в них извне, в какой форме и до какого градуса по шкале жестокости должна подняться температура, чтобы такое вмешательство срочно потребовалось.

Фрэнсис организовывала семинары для пострадавших от всевозможных издевательств и насильственных действий, а также благотворительные обеды и концерты с целью сбора средств на материальную помощь тем, кто был вынужден скрываться от разбушевавшегося супруга или впавших в дикое, первобытное состояние родителей. Жертвам семейного насилия требовались пища и кров, подчас на продолжительное время, а более всего человеческое участие. Фрэнсис научилась вытягивать деньги из кого угодно и где угодно, в том числе и из скупой государственной машины.

Иногда эта административная рутина становилась ей поперек горла, забирая у нее массу сил и времени, неделю за неделей без выходных, и все же она была довольна своей новой работой, вернее, ее благородной направленностью. Необходимые для полноценной жизни порции адреналина впрыскивались в ее кровь, когда она убеждала равнодушных офицеров полиции, прокуроров и судей взломать наглухо закрытую сферу, охраняемую традициями и чуть ли не средневековыми законами, и наказать мужа или сожителя за «излишний темперамент». Впрочем, мера расплаты за побои, за кровавые ссадины и даже увечья всегда была несопоставима с уроном, нанесенным психике жертвы. Главной задачей Фрэнсис было доказать, что оскорбления, словесное унижение и угрозы гораздо страшнее примитивной кулачной расправы.

Гнусавый голос секретарши возвестил через интерком:

— Здесь Келли Слейтер. Желает вас видеть. У нее не назначена встреча с вами, но она утверждает, что отнимет всего лишь минуту вашего времени.

— Пусть войдет, — ответила Фрэнсис в переговорное устройство. Она нащупала под столом туфли, сунула в них ноги, встала и заправила выбившуюся строгую серую блузку обратно под пояс брюк.

Дверь робко приотворилась, и в кабинет заглянула Келли. Облаченная в розово-лиловые леггинсы, парусиновые тапочки на резиновой подошве и майку с логотипом «Нью-йоркских гигантов», она медлила, стеснительно прижимая руки к груди и не решаясь переступить порог.

— Простите, что надоедаю вам, — произнесла она едва слышно.

— Всегда рада тебя видеть. — Фрэнсис поманила ее жестом и указала на кресло, с которого предварительно скинула на пол стопку брошюр Ассоциации. — Пожалуйста, присаживайся.

— Да нет… Спасибо. Я ненадолго… Мне правда некогда, — добавила Келли, отведя взгляд.

— Как ты похудела! — не удержалась Фрэнсис от удивленного восклицания.

Действительно, перемена во внешности Келли была разительной. Раньше ее бедра свисали по бокам, когда она рисковала опуститься на складной стул в приемной, что вызывало тревогу, выдержит ли хлипкая мебель такой вес.

— Я скинула больше ста фунтов, — сообщила Келли.

Фрэнсис не знала, как отнестись к этому факту. В конце концов, не ее дело расспрашивать о причинах, подвигших молодую женщину на такой рискованный для здоровья эксперимент.

— Я боялась, что вы меня не узнаете, — смущенно улыбнулась Келли. — Я сама себя узнаю с трудом. Как-то непривычно, что я выгляжу такой маленькой…

— Маленькой — возможно, но по-прежнему храброй, — попыталась ободрить ее Фрэнсис. — Не так ли? Я рада, что ты держишься молодцом. Мы не виделись целую вечность.

— Восемь месяцев и две недели, — уточнила Келли и, нервно покусав губы, вдруг перешла на шепот: — Я должна перед вами извиниться.

— За что?

Келли ответила не сразу и сделала нелегкое признание совсем умирающим голосом:

— Я вернулась домой. Мэтт и я… мы опять вместе.

Фрэнсис чуть ли не ахнула от изумления. Такое невозможно было представить.

Келли состояла клиентом Ассоциации на протяжении нескольких лет, задолго до ее знакомства с Фрэнсис. Возмутительное поведение ее мужа оставалось безнаказанным из-за того, что Келли не доверяла молодому адвокату, назначенному вести дело на первом этапе. Юристы Ассоциации подбирались словно по определенному шаблону — юные симпатичные создания женского пола, большей частью выпускницы Фулхемского и Бруклинского юридических колледжей. Они были согласны трудиться за мизерное вознаграждение из самых благородных побуждений, но не имели представления, что такое работа в суде, и неспособны были противостоять агрессивному натиску защиты.

Адвокат Келли не составляла исключения, была так же наивна и неопытна, как и все прочие, и не имеющая надежной опоры несчастная женщина, запугиваемая супругом, каждый раз, когда назначалось слушание ее дела, отказывалась от иска, и обвинение рушилось.

Став президентом Ассоциации, Фрэнсис лично занялась защитой Келли после того, как муж сломал ей ключицу и вдобавок спустил с лестницы. Возможно, на Келли произвел впечатление двенадцатилетний прокурорский стаж нового союзника или помогли бессчетные беседы за чашечкой кофе в уединенном ресторанчике, но, так или иначе, Фрэнсис завоевала ее доверие. Однако этот успех и согласие Келли вновь добиваться через суд изоляции насильника Фрэнсис относила к тому переломному вечеру, когда Мэтт вздумал срывать свою злобу на их девятилетней дочери Корделии, трогательной малышке с восковым личиком, темно-рыжими косичками и робкой улыбкой, открывающей неровные зубки.

«Не подумайте, что он ее просто отшлепал. Он хотел изувечить ее. Я видела по его глазам, — шептала в телефонную трубку Келли. — Ему хотелось ударить ее побольнее. А ведь Корди всего лишь маленькая девочка…»

Шепот сменился рыданиями. Пока Келли плакала, у Фрэнсис сжималось сердце.

«Самое плохое, что Корди сделала за свою жизнь, — это пролила один раз клюквенный сок на ковер, — всхлипывая, продолжала Келли. — Если бы вы видели ее личико, ее слезы… — Наступило молчание, а потом Келли, немного придя в себя, заявила: — Корди не заслужила, чтобы с ней так обращались».

«И ты тоже», — так и вертелось на языке у Фрэнсис, но она знала, что слова в данном случае бесполезны. Никакие ободряющие призывы не могли заставить Келли обрести самоуважение, которого она напрочь была лишена. Пока не произойдет что-то ужасное, она будет мучиться, но терпеть. Задачей Фрэнсис было разбить эту скорлупу обреченности.

Потребовалось немало времени — несколько недель — и множество телефонных разговоров, неизменно на трагической ноте, чтобы Келли согласилась довести дело до конца. Получив судебное решение, Фрэнсис вместе с нею и полицейским сопровождением поспешила к ее жилищу в Риверхэде. Что поразило Фрэнсис, так это вполне обыденный и благополучный вид дома, построенного в стиле ранчо, с автоматически открывающимися воротами гаража, спутниковой антенной и красивыми шторами в каждом окне.

Пока Корделия ждала на заднем сиденье патрульной машины в обществе женщины-полицейского, доставившей девочку из школы, а Фрэнсис складывала в пластиковые мешки для мусора все подряд — туалетные принадлежности, одежду, альбомы с семейными фотографиями, игрушки и — по настоянию Келли — ее свадебное платье, Мэтт мрачно наблюдал эту суету из угла, заслоняя собой помещенную в рамку вышивку с текстом Двадцать третьего псалма. Над его головой была видна лишь первая строка — голубые буквы на белом шелковом фоне: «Господь — мой пастырь…»

Впрочем, он недолго сдерживал свой нрав.

— Что ты возомнила о себе, жирная тварь?! — обрушился он на жену. — Тебе твое брюхо мешает разглядеть даже свои ноги. Какого мужика ты еще найдешь? Думаешь, найдется другой охотник спать с такой коровой?

Не дождавшись ответа, Мэтт мгновенно смягчил тон и, хныча, стал упрашивать жену остаться.

Келли, слушая его, застыла на месте, опустив руки.

— Ты правильно поступаешь, — тихо обратилась к ней Фрэнсис. — Не слушай его.

— Заткнись ты, сука! — гаркнул Мэтт. — Не лезь в нашу жизнь!

Глядя на заплаканное лицо Келли, видя, как дрожь сотрясает ее расплывшееся тело, Фрэнсис испытывала острое желание вступить в словесную схватку с Мэттом, но заставила себя сохранять внешнюю невозмутимость. Не было смысла что-либо объяснять человеку, который привык пускать в ход кулаки по любому поводу, да и без повода тоже.

Адвокаты Ассоциации и социальные работники поместили Келли с дочерью в скромной однокомнатной квартирке. Корделия пошла в школу в новом районе, а Келли устроили на работу помощницей воспитателя в детском саду, чем она была очень довольна. Ей нравилось возиться с детишками.

И вот подопечная Фрэнсис подготовила ей сюрприз.

— Я… я… проконсультировалась… — запинаясь и пряча глаза, бормотала Келли.

Из опыта Фрэнсис знала, что женщины, которых избивали мужья, часто возвращались к своим истязателям. Домашняя обстановка, привычка к знакомым вещам и к человеку, с которым были связаны пусть давние, но не самые плохие воспоминания, — все это обладает такой притягательной силой, что страх перед побоями отходит на второй план. Но она никак не ожидала, что Келли окажется среди тех многих, которые предпочли сдаться. Тем более после той изнурительной борьбы, которую она выдержала сама с собой.

Фрэнсис решила воздержаться от вопросов. Келли явно желала выговориться и облегчить душу. Так пусть сделает это как умеет, без подсказки.

— Я о многом передумала… Скажем так — многое открыла в себе самой. Раньше я считала, что никогда не смогу сделать Мэтта счастливым, но ошибалась. Просто я шла неверным путем. А когда я это поняла, то и Мэтт изменил свое отношение ко мне и сам стал другим. И у нас все начало налаживаться. Правда.

— Если так, то я рада за тебя, — сдержанно произнесла Фрэнсис, стараясь, чтобы в ее голосе не прозвучало сомнение. — И за Корделию тоже.

Взгляд Келли скользнул мимо Фрэнсис куда-то за окно.

— Вы удивитесь, как она выросла. И как повзрослела. Но ей нужен отец, а Мэтт любит ее. Он постоянно говорит мне, что тяжелее всего ему было пережить расставание с дочерью, когда мы ушли от него. Он хочет быть с нею, хочет, чтобы мы вернулись. Он будет заботиться о нас обеих.

— Ты сама способна позаботиться о себе. У тебя появились для этого возможности. И право выбора за тобой…

— Я не хочу, чтобы вы подумали, будто это не мой выбор, — прервала ее Келли.

Фрэнсис приблизилась и положила руку ей на плечо. Она знала, что Келли чувствует ее неодобрение, и была бы рада произнести ободряющие слова, но не хотела кривить душой. У Келли действительно были все шансы устроить свою жизнь самостоятельно. Она имела диплом преподавателя английского языка и литературы, а родные, проживающие в Миннесоте, с удовольствием бы приютили ее с дочерью, пожелай она только вернуться в отчий дом. Но этого оказалось недостаточно, чтобы противостоять уговорам и обещаниям Мэтта.

Он опять соблазнил ее, и Фрэнсис не могла не отделаться от тяжелого предчувствия, что когда-нибудь, а возможно, и очень скоро, телефонный звонок известит, что с Келли произошло несчастье.

— Наша дверь всегда открыта, если тебе что-нибудь понадобится, — сказала Фрэнсис. — Пожалуйста, запомни это. Любая помощь в любое время.

— Вряд ли возникнет такая необходимость. На этот раз я уверена. — Келли замешкалась, явно не зная, какими еще доводами подкрепить подобное заявление и стоит ли это делать. — Но все равно, большое вам спасибо. Я очень ценю все то, что вы для меня сделали.

2

Хоуп Лоуренс ткнула зубцом тяжелой серебряной вилки в крохотный холмик салата с тунцом, и рука ее замерла. Полновесное столовое серебро высокой пробы от Тиффани она сама выбрала для предстоящего свадебного обеда.

— Разумнее всего остановиться на классике, — посоветовала Аделаида, когда они рассматривали выставочные образцы в демонстрационном зале у Тиффани.

Хотя Хоуп весьма редко следовала материнским советам, но на этот раз, в случае с серебром, кажется, получилось удачно. Как и с остальной посудой. Вот только зачем мать вздумала использовать ее задолго до торжества, каждый раз выставлять на стол тарелки и блюда с золотым ободком вместо старых, на которых от неоднократного мытья позолота уже начала кое-где сползать?

Впрочем, какое Хоуп до этого дело? Она с отвращением разглядывала розоватый комок, положенный ей на тарелку.

— Пожалуйста, съешь хоть что-нибудь.

Хоуп подняла голову и поймала на себе встревоженный взгляд матери.

— Я не голодна.

Почему Кэтлин, пухлая добродушная кухарка в форменном платье с кружевным воротничком и манжетами, живущая у Лоуренсов столько, сколько Хоуп себя помнит, всегда кладет в салаты так много майонеза? Никакие пробежки не сожгут такое количество калорий. Она пощупала пальцами свой бок, обтянутый черной майкой, пересчитала выступающие ребра.

Взгляд Хоуп проследовал на противоположную стену, где висел портрет Аделаиды Лоуренс. Сплетенные пальцы лежат на коленях, лодыжки застенчиво скрещены, колени плотно сдвинуты и отведены в одну сторону. Большой букет роз нежных оттенков в темно-синей вазе художник поместил возле своей модели, чья поза выглядела несколько искусственной, но вся в целом композиция вполне соответствовала замыслу. Красота матери Хоуп была увековечена на полотне.

— Ты опять принялась за свое? — с укором произнесла Аделаида. — До чего ты доводишь себя!

— На этот раз все не так, мама, — солгала Хоуп, но невольно поежилась, вспомнив прошлую ночь.

Тогда она заперлась в ванной, пустила горячую воду, включила душ на полную мощность, убрала затычку и фильтр из сливного отверстия, а когда влажный пар заполнил комнату, принялась засовывать пальцы глубоко в рот. Кусочки частично переваренной пасты и томатов извергались изо рта и исчезали в трубе. Ее ногти царапали гортань, пока ее не стало тошнить лишь одной желчью.

До сих пор горло Хоуп саднило после такой жестокой очистительной процедуры.

Аделаида осторожно коснулась руки дочери.

— Дорогая, я знаю, что ты нервничаешь. Как и все мы. Но беспокоиться не о чем, у тебя будет замечательная свадьба, я обещаю.

Она выжидающе смотрела на дочь.

— Ты ведь этого хочешь, правда?

Хоуп не знала, что ответить. Она не сомневалась в том, что Джек Кэбот будет хорошим мужем. В нем сочетались все необходимые для такой роли качества — надежность, доброта, заботливость. Они были знакомы с детства, вместе посещали занятия в спортивных кружках при Охотничьем клубе и однажды в подростковом возрасте выиграли теннисный турнир, играя в паре. Хотя сама Хоуп не увлекалась парусным спортом, но неизменно по субботам смотрела гонки яхт-клуба, в которых он участвовал.

Позже они уже встречались как влюбленные, а когда Джек проводил свой последний учебный год в Гротоне, она часто писала ему, чтобы не ощущать дистанцию, разделившую их. Расстояние между Манчестером и его школой-пансионатом казалось ей огромным. С трепещущим сердцем Хоуп отправлялась туда к нему на соревнования по хоккею на траве, с обожанием следила за его действиями на поле и ждала финального гонга и волнующего момента, когда он, еще разгоряченный, скользнет взглядом по трибунам и увидит ее в толпе зрителей. Ей нравилось в нем все — и то, как он одевается, и как говорит, и как смотрит на нее сквозь прищуренные, выбеленные от частого пребывания на солнце ресницы, когда они оба вдруг почему-то застенчиво умолкали.

После каждой игры Хоуп пробиралась в его комнатку в общежитии, и они занимались любовью на узкой кровати, а потом долго лежали молча, охваченные блаженством, слитые воедино.

Она отправилась учиться в Помону, чтобы быть ближе к нему, когда Джек поступил в университет Южной Калифорнии, и вместе с его семьей сидела в зале на церемонии вручения диплома. Родственники Джека относились к ней как к его невесте, которой она непременно станет в скором времени. Фиона, мать Джека, брала ее с собой в походы за покупками в Бостон и на дневные концерты в Янг-центре, а также дала ей рекомендацию для вступления в Общество дочерей «Мэйфлауэра».

Даже в те периоды, когда они почти не виделись, Хоуп знала, что судьба ее — быть женой Джека. Жизненный курс ее был предопределен.

Джек вел себя в отношениях с ней порядочно и искренне, чем побуждал ее быть такой же по отношению к нему. Кэботы и Лоуренсы вращались в одних кругах, дружили, были членами Охотничьего клуба и прихожанами одной и той же церкви Святого Духа. Фиона Кэбот и Аделаида Лоуренс сопредседательствовали на ежегодных собраниях Общества садоводов Новой Англии.

Обе семьи часто проводили время в зимние месяцы, катаясь на лыжах в поместье Кэботов в Уотервилльской долине, сражались в бильярд в привилегированном клубе на Лейфордской отмели, непременно присутствовали на соревнованиях по поло на ипподроме Палермо, где Джек почти всегда выступал и завоевывал призы. Когда же он наконец сделал предложение Хоуп, это событие было отмечено распитием шампанского и начались разговоры о том, где птички будут вить свое гнездо.

Хоуп в раздумье покрутила на пальце бриллиантовое кольцо. Это обручальное кольцо было именно таким, о каком она всегда мечтала, — платиновое, с бриллиантом в четыре карата в обтянутой бархатом коробочке от «Шрив, Крамп и Лоу». Все обращали на него внимание и восхищались. Но, несмотря на то что их будущий союз представлялся идеальным, Хоуп все-таки грызли сомнения. Ей требовалось побороть какое-то странное, противоречивое чувство, упрятать его подальше вглубь.

Аделаида воспринимала молчание дочери как согласие с тем, что предопределено судьбой. Ее это вполне устраивало. Она не пыталась проникнуть в тайники души Хоуп и выяснить, что скрывается за ее внешней покорностью. Дочь никогда не возражала матери, но и на откровенность не шла, предпочитая пустые отговорки, а чаще просто умалчивание честному признанию. Пропасть между ними была столь велика, что наводить мосты было уже бессмысленно.

Водрузив на свой изящный носик очки для чтения, Аделаида поднесла к глазам листок бумаги с отпечатанным на машинке текстом.

— С оркестром есть договоренность. Состав будет поменьше. Пять музыкантов, а не семь, но женщина, с которой я говорила, утверждает, что мы не заметим разницы. Бесс из оранжереи подъедет завтра в девять, чтобы окончательно обговорить убранство столов и твой свадебный букет. Я думаю, следует добавить в вазы некоторое количество зелени для пышности, но ты не беспокойся, розы все равно будут доминировать. — Она наморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить. — Да… чуть не забыла! Не хочешь ли ты пригласить отца Уитни и обсудить с ним, какими цветами украсить алтарь?

Хоуп не ответила. Она следила за стрелкой настенных часов, которая короткими, еле заметными скачками приближалась к цифре XII. Полуденное солнце отражалось в медном циферблате, испускал сияние и лакированный корпус из черного дерева. Хоуп обожала эти часы. Ей нравилось и равномерное, как у метронома, тиканье часового механизма, и их звон, на удивление нежный, ласкающий слух, мелодичный. Через пять минут этот звук заполнит пространство столовой.

Аделаида по-своему расценила молчание дочери.

— Если не хочешь ты, я сама позову его.

Сквозь открытое окно Хоуп слышала урчание лодочного мотора. Жить рядом с гаванью означало постоянно подвергаться воздействию шумов, связанных с ее кипучей деятельностью, — гудки и сирены, удары колокола, лязг якорных цепей, постукивание судовых двигателей, крики чаек, дерущихся из-за добычи, а совсем близко от дома — шарканье борта ялика Лоуренсов о причал. Активность рыбаков и яхтсменов в гавани с наступлением лета возрастала до угрожающего предела.

— Подумай и скажи, — продолжала Аделаида. — Я считаю, что мы должны учесть и его пожелания. Это ведь, в конце концов, его церковь.

Хоуп кивнула. Действительно, ей необходимо было переговорить с отцом Уитни, и она собиралась встретиться с ним в его кабинете во второй половине дня, но отнюдь не для разрешения цветочной проблемы. Ей нужен был совет.

В последние месяцы она пришла к выводу, что только преподобный Уитни способен отыскать ответы на несметное число вопросов, которые вертелись у нее в голове. Он был единственным, с кем Хоуп могла говорить абсолютно открыто, не стесняясь, и кому можно было полностью доверять. Он выслушивал ее исповеди и старался помочь ей освободиться от груза ее прошлого. Он поддерживал в ней надежду, что через веру она обретет душевный покой. Найдя в преподобном Уитни близкого по духу человека, Хоуп легко поддалась его влиянию и сделала церковь центром своей жизни. Подобно многим заблудшим созданиям, она нашла здесь убежище.

— Тедди хочет устроить для тебя свадебный ленч. В клубе на взморье, как я поняла. Сообщи ей, кого ты хочешь пригласить, кроме подружек невесты и членов семьи.

— На самом деле я не очень… — начала было Хоуп, но мать не дала ей договорить:

— Тедди хочется внести свою лепту в семейное торжество. Позволь ей это сделать. Так или иначе, мы все равно должны где-то собраться.

Хоуп промолчала. Меньше всего ей хотелось накануне своей свадьбы сидеть под выцветшим тентом Приморского певческого клуба, оплота геронтологических представительниц Северного побережья, и под бдительным оком бабушки запихивать в себя угощение из четырех блюд. Она любила Тедди и была в долгу перед ней. Бабушка хранила ее секреты, которыми Хоуп не могла поделиться больше ни с кем в целом мире, но теперь, когда столь близок знаменательный день, рискованно было встречаться с Тедди на публике. Та могла вдруг разоткровенничаться или невзначай обронить что-нибудь секретное.

— Мы еще должны съездить в Бостон. Присцилла ждет, — напомнила мать. — Кстати, твое платье готово ко второй примерке. Когда тебе удобно?

— Реши сама, — равнодушно откликнулась Хоуп.

Аделаида наклонилась к дочери и сняла очки.

— Твое настроение, поверь, не остается незамеченным, — предупредила она дочь и тут же смягчила тон: — Пожалуйста, Хоуп, скажи мне, что у тебя не так… Все-таки я твоя мать.

«Да, ты моя мать, — подумала Хоуп. — Но как ты понимаешь эту свою роль?»

Она не знала, как откликнуться на материнский призыв, и с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. Хоуп надеялась, что приготовления к свадьбе, совместные хлопоты, возня с мелочами, проблемы с подвенечным платьем и нарядами подружек невесты сблизят их, восстановят связь матери с дочерью. Поэтому она и дала согласие на проведение свадебного торжества в родном доме.

Но вышло так, что ей не удалось пробудить в себе интерес к самому вроде бы важному событию в своей жизни, а одержимость матери деталями предстоящего торжества вызывала в ней глухое раздражение. Она ощущала себя куклой, которую сначала наряжают, украшают цветами и ленточками, а потом усаживают на свадебный торт.

Ей неоднократно хотелось собраться с духом и высказать матери в лицо все, что накипело у нее внутри, но каждый раз, когда Хоуп начинала говорить, все заготовленные фразы куда-то мгновенно улетучивались. Впрочем, после стольких лет отчуждения и всего того, что с ней происходило, откровенный разговор был невозможен. Если ее мать до сих пор ничего не поняла, то и говорить им было не о чем. Хоуп ненавидела себя, когда в очередной раз произносила:

— Мне все равно. То есть я имела в виду, что то, что тебя устраивает, то и мне подходит.

Аделаида удовлетворенно кивнула.

— Значит, скажем так — десять утра. — Она положила ладонь на руку дочери, вероятно думая, что этим передаст ей свое материнское тепло. — Я сегодня играю в бридж у Мэгги, но могу извиниться и отменить партию, если я тебе нужна. Я хочу, чтобы ты знала — мать всегда с тобой рядом и готова помочь.

«Прекрасно. Но только почему такое желание проснулось сейчас, а не раньше?» — с горечью подумала Хоуп, но вслух произнесла совсем другое:

— Я в полном порядке, правда. Тебе незачем ломать свои планы.

Она даже ободряюще улыбнулась матери, что далось ей нелегко. Ее снедало непреодолимое желание уединиться в ванной и поскорее извергнуть из себя те два крекера и вареную морковку, что она съела, поддавшись минутной слабости. Удастся изгнать их из своего организма через пятнадцать минут после приема пищи или крекеры уже были переварены, оставалось только гадать. Но попытаться следовало.

3

Джим Кэбот ступил за веревочное ограждение поля для игры в поло, где восемь лошадей метались в свалке, разбрасывая по сторонам клочья травяного газона и комья земли. От стука копыт закладывало уши. Гнедой конь с ходу врезался в серого в яблоках, и его всадник в зелено-красном свитере рискованно опрокинулся, едва удержавшись в седле. Пена пузырилась на лошадиных мундштуках, а ухоженные шкуры блестели от пота.

Джим обозревал толпу, находя взглядом знакомые лица на своих привычных местах. Роберт Хантингтон-старший в фуражке Охотничьего клуба и желтом кашемировом пуловере стоял рядом со своей прелестной супругой-блондинкой, супругой под номером четыре. Впрочем, некоторым оправданием Роберту служило то, что номер третий покинула его ради ландшафтного дизайнера, работавшего над их же парком. После развода с и без того пострадавшим мужем она заимела в собственность этот самый парк и еще и дом в придачу, что выглядело уже совсем печальной пародией на закон и справедливость, но суды по разделу имущества бывших супругов почему-то всегда предельно жестоко относятся к мужчинам.

Рядом с Хантингтонами стояли Тейлоры — Клифф и Банни, она в темных очках. Их продолжающееся увлечение поло и постоянное присутствие на соревнованиях удивляло многих. Ведь их старший сын погиб здесь же, на этой площадке, получив удар по голове деревянной клюшкой. Виноват был аргентинский защитник. Южноамериканцы вообще отличались агрессивной манерой игры, что нередко приводило к трагическому исходу.

И, конечно, тут как тут был Рэй Бёрджес. Ему уже наверняка подвалило под девяносто, но в любую погоду, в дождь или в жару, он неизменно появлялся на трибуне со своим зеленым в белую полоску складным стульчиком и с шейкером, полным ледяного мартини.

Джим отвернулся и вновь обратил взгляд на действо, разворачивающееся на игровом поле. Удары клюшек по деревянному шару следовали один за другим через мгновенные промежутки, словно барабанная дробь. Вот мяч перехвачен соперниками, направление атаки резко поменялось, и все всадники устремились к противоположным воротам, пожирая дистанцию в триста ярдов подобно многоногому и многоголовому чудовищу, унося с собой какофонию звуков. Однако пройдут лишь считаные секунды, и лошади с наездниками вернутся сюда, и такое постоянное перемещение составляло суть игры в поло.

Джим перевел дух и принялся стирать брызги грязи с щегольских клубных алого цвета брюк.

Джек, его единственный и обожаемый ребенок, занимался поло с детских лет, а в университете Южной Калифорнии попал в команду, считавшуюся лучшей среди студенческих команд. Любительский спорт был ненамного безопаснее профессионального, но Джека невозможно было оторвать от полюбившегося ему занятия, тем более что он проявил незаурядный талант игрока, прекрасно разбирался в лошадях, а главное, уже не мог жить без того возбуждения, какое давала ему игра. Его выбрали капитаном, он завоевывал кубок за кубком, и сейчас, когда ему исполнилось двадцать девять, Джек должен был определиться со своим статусом — остаться любителем или перейти в профессионалы.

Хотя увлечение сына стоило бешеных денег, отец не противился и даже немного гордился этим. Джек тренировал для поло одновременно восемь самых лучших, тщательно отобранных лошадей, и Джим тратил более ста тысяч в год на их содержание, кормление и транспортировку, платил жалованье груму и вспомогательному тренеру на полной ставке, оплачивал счета ветеринаров. Призы иногда возмещали часть затрат, но это была лишь капля в море. Денег, помещенных в различные фонды на имя сына, с избытком хватало на то, чтобы он мог играть в поло до глубокой старости, до тех пор, когда уже не в силах будет взобраться в седло. Если, конечно, брак Джека и Хоуп не закончится разводом.

Джим опустил руку в карман и нащупал там свой счастливый талисман — серебряный брелок для ключей в форме лошадиной подковы. Он приносил ему удачу во всем, и Джим мог с полным правом гордиться тем, что он заработал для своей семьи. За тридцать лет он обратил мизерную сумму, когда-то полученную по наследству, в двадцатимиллионное состояние, инвестируя деньги в альтернативные источники энергии. На сегодняшний день он был владельцем нескольких электростанций в Неваде и Колорадо и участвовал в грандиозном проекте разработки ископаемых энергоресурсов на северо-востоке.

По многим стандартам его финансовое положение было сверхустойчивым, и он мог бы жить в комфорте, пребывая в праздности. Но его неуемный характер, заводной волчок, гнездившийся в нем, а также желание быть уверенным, что он обеспечил такую же благополучную жизнь и своим потомкам, заставляли Джима Кэбота по-прежнему трудиться по пятнадцать часов в сутки шесть дней в неделю.

В награду он приобрел то, чего добивался с молодости, а именно влияние. «Бостон глоб» неоднократно включала его в список самых могущественных людей Соединенных Штатов Америки. Кроме того, он заимел и столь необходимую для престижа яхту «Удачный день» — судно достаточных габаритов, чтобы производить впечатление на всех, кто видел его в гавани, и одновременно не слишком громоздкое и позволяющее обходиться в плавании без экипажа.

Он допустил только одну ошибку, но ее тревожные последствия вырисовывались все четче с приближением даты 18 августа. В обеспечение будущих поколений Кэботов Джим учредил целый ряд неприкасаемых фондов. Доход от них предназначался Джеку, а основной капитал — «потомству, им произведенному на свет», проще говоря, его детям.

Это была сложная юридическая комбинация, обошедшаяся в сорок тысяч долларов госпошлины плюс гонорар ее разработчику, но в тот момент она казалась отличным средством свести будущие налоги к минимальной цифре. Проблема заключалась в том, что никто десять лет назад, когда составлялись эти документы, не учел возможность расторжения брака Джека. В случае, если брак не устоит, какой-нибудь дотошный адвокат может отсудить половину дохода в пользу Хоуп.

Причем в эти документы нельзя было вносить поправки. Упреки Джима в адрес Ллойда Баррета, своего адвоката и советника, как корпоративного, так и личного на всем протяжении финансовой карьеры Кэбота, требования немедленного решения проблемы, многочасовые телефонные переговоры со вспышками ярости и хлопаньем трубки о рычаг не приводили ни к чему. Все упиралось в глухую стену закона. Весь смысл учрежденного фонда был в том, что его утвердили как неделимый. Единственный шанс обезопасить деньги — это заключить дополнительное соглашение, по которому Хоуп отказывается от каких-либо притязаний на вложенные в фонд средства. Внешне такое решение выглядело разумным и обоснованным. Почему она имеет право претендовать на его деньги, заработанные в поте лица, если она перестанет носить фамилию Кэбот? Но Джим хорошо знал, что такое человеческая жадность. Там, где замешаны деньги, может произойти всякое. Последние несколько недель он буквально изводил себя мрачными перспективами.

В группе возвращающихся к ближним воротам всадников Джим разглядел голубую в золотом обрамлении цифру «три» на свитере сына. Солнце сверкало на влажной шкуре его черной лошади по кличке Летящая. Молодая кобыла, еще совсем новичок, обладала, однако, всеми данными, чтобы в скором времени стать чемпионкой, особенно с таким наездником, как Джек.

Взмахнув клюшкой, он сильно ударил по шару, отправив его вперед. Защитник атаковал, но ему не удалось зацепить клюшку Джека, потому что Летящая успела мгновенно вильнуть влево. Публика по достоинству оценила блестящую реакцию и лошади, и управляющего ею наездника. Дружные возгласы и одобрительный свист сопровождали их на пути к воротам противника. Даже на таком расстоянии Джим видел панику на лице вратаря, хотя, возможно, это был лишь плод его воображения. Он просто очень хотел, чтобы в этот момент вражеский вратарь запаниковал.

Удар — и мяч пересек линию.

Несколько охрипший голос в рупор оповестил о взятии ворот. Чуть позже сигнал рожка объявил конец игры. Команда Джека добилась очередной победы. Такие моменты доставляли Джиму даже большую радость, чем заработанные им груды денег.

Джек спешился и передал поводья лошади Бену, преданному груму и добросовестному работнику. Бен отведет лошадь в трейлер, освободит от сбруи, оботрет ее и отправится с ней в короткий путь обратно домой. Джек снял шлем, повертел головой, чтобы снять напряжение, засунул кнутовище в сапог и направился к отцу. При взгляде на сына Джим невольно улыбнулся, и это была улыбка счастливого человека. Так хорош был его Джек, так строен и силен. Гордость переполняла отцовское сердце, но и горечь тоже. Почему сын сделал такой неудачный выбор? Хоуп была не из тех девушек, что могла стать хорошей женой и принести его мальчику счастье. Она не поддается контролю. Джим не желал, чтобы его империя дала трещину из-за этой неуправляемой девицы.

— Потрясающая игра, — встретил он сына заранее заготовленной фразой. — А Летящая меня просто удивила. Откуда у молодой кобылицы столько сил и сообразительности?

— Она отлично слушается, как будто обладает шестым чувством, — согласился довольный Джек. Он еще не отдышался после напряженного поединка и утирал платком струящийся по лицу пот. — Не думал, что будет так жарко.

Это относилось не к погоде, а к тому, что происходило на поле.

Джим положил руку сыну на плечо.

— Нам надо поговорить. И это разговор, который я бы не хотел заводить дома. — Он сделал паузу и пояснил: — Твоей матери не стоит в нем участвовать.

— Я не против. Давай, выкладывай.

Они выбрались из толпы и зашагали упруго и размашисто по аллее, ведущей к автостоянке для членов клуба. Когда бы ни возникала необходимость серьезного разговора между отцом и сыном, они делали это на ходу. Энергичная натура одного и другого требовала движения. Так им было легче и размышлять, и подбирать нужные слова.

— Я рад, что ты нашел свою любовь, — начал с дальнего подхода Джим. — Лоуренсы — старинный, уважаемый род, старожилы Северного побережья. И Билл — отличный парень. Не могу сказать про него ничего плохого. Но…

— Папа, не надо… — поморщился Джек.

— Позволь мне закончить, — прервал его отец. — Ты должен понять, что жизнь с Хоуп не будет легкой. Она далеко не простое создание.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— А я думаю, что прекрасно понимаешь. Ее проблемы возникли не вчера.

— Если и были у Хоуп проблемы, то они позади. Ей гораздо лучше.

— Я не беру на себя роль судьи, — из осторожности посчитал нужным предупредить Джим. — Я лишь говорю о том, что если ты уж решился на этот брак, то пусть глаза твои будут открытыми. Мало ли какие ловушки — точнее сказать, глубоко спрятанные мины — ждут тебя в будущем. Мне незачем тебе втолковывать, что жизнь в браке — не легкая прогулка даже при самых благоприятных обстоятельствах. В нашем союзе, например, были тоже и взлеты, и падения. Мы с твоей матерью вдоволь хлебнули и того, и другого, хотя она — самая прагматичная и организованная женщина из тех, кого я знаю. Но пойми меня правильно, у меня никогда и мысли не возникало оставить ее. Она хорошая жена, и на первом плане у нее всегда интересы семьи. Она заботится о своей внешности и держит в порядке наш дом. Я не мог и не имел права требовать большего, и все же и у нас случались сложные периоды время от времени.

— Мы с Хоуп очень близки. Я люблю ее, папа.

— Я знаю. И я не пытаюсь убедить тебя отказаться от нее.

Любая попытка встать щитом на пути любовных стрел заведомо была обречена на провал. Но Джим мог напомнить сыну о практической стороне жизни.

— Ллойд говорит, что ты до сих пор не связался с ним по поводу договора об отказе от претензий на доход.

— Да, это так.

— Мне казалось, ты был готов обсудить эту тему.

— Я передумал.

— Мы же пришли к соглашению…

— Не совсем так. Ты выдвинул идею и сам ее одобрил. Я же только выслушал тебя, а потом, поразмыслив, решил сказать «нет». Я не желаю начинать семейную жизнь с мыслью о разводе. Я полностью доверяю Хоуп. Я хочу, чтобы у нас все получилось как надо и мы бы не расставались никогда. Я не собираюсь просить ее что-нибудь подписывать.

— Слишком много денег на кону, — вздохнул Джим. Он обильно потел. Такова была его типичная реакция на стрессы.

— Но это мои деньги, — напомнил сын.

— Они твои лишь потому, что я отдал их тебе.

— Но ведь фонд неприкасаемый. Тебе известны его условия.

— И ты смеешь напоминать мне об этом? А я скажу, что все может измениться, — нарочно солгал Джим. — Кончится тем, что ты окажешься ни с чем. Вот поэтому слушай меня, и слушай внимательно. Ты должен думать, как сохранить состояние Кэботов для будущих поколений, для своего рода.

Джек резко остановился и заглянул отцу в глаза. Джим видел, как лицо сына окаменело, а когда Джек заговорил, отец даже не узнал его голос. Таким тоном сын еще никогда не разговаривал с отцом.

— Папа! Что бы ты ни сказал и ни предпринял, ничто не заставит меня изменить свое решение. Просить Хоуп поставить подпись на каком-то дурацком клочке бумаги — омерзительно. Это бы означало, что я сомневаюсь в ней еще до свадьбы, еще только на пороге совместной жизни. Я не хочу оскорблять ее такой просьбой. Ты можешь высказывать пессимизм насчет нашего будущего. Я же настроен иначе.

— Я стараюсь внушить тебе, что ты сильно рискуешь. Лоуренсы держатся изо всех сил и пускают пыль в глаза, но мы оба знаем, что их положение совсем не такое благополучное. Посмотри только, в каком состоянии их дом. Они боятся поверить в свое везение, замирают от радости, что их дочь заполучит в мужья Кэбота. Как, впрочем, и любая другая семья на их месте в нашем городишке.

— Они радуются счастью Хоуп, — возразил Джек.

— Не будь наивным. Ты им нужен, чтобы уплатить за новую крышу.

— Аделаида и Билл — прекрасные люди.

— Но они, как и все на свете, себе на уме.

— Мы с Хоуп собираемся счастливо прожить жизнь вместе. Не мешай нам.

— Но как я могу остаться в стороне? Ее поведение… — Джим осекся. Даже ему было нелегко подобрать подходящие пристойные слова, чтобы выразить свое отношение к ее сексуальным «подвигам», к закрепившейся за ней репутации. — А как насчет Карла?

— Между ними все кончено.

— Это ты так думаешь. Связью с этим мужчиной Хоуп плюет тебе в лицо, а ты лишь утираешься и все ей прощаешь. Это недопустимо. И как ты можешь быть уверен наверняка, что она к нему не вернется?

— Хоуп хочет стать моей женой.

— Пока она будет с тобой, а значит, членом нашей семьи, ей все блага будут подавать на тарелочке. Она это знает и постарается как можно дольше втирать тебе очки. Но если Хоуп опять возьмется за свое, ты будешь вынужден с ней расстаться.

— Мне неприятен этот разговор.

— Но он необходим. Ты прежде всего Кэбот и должен заботиться о своей семье. Не предоставляй девчонке шанса запустить руку в наш карман.

— Прекрати, отец! Хоуп ничего не будет подписывать. Я так решил. Это мое последнее слово.

В подтверждение Джек взмахнул кулаком, но отец перехватил его руку и стиснул пальцами запястье, где бился пульс, причиняя сыну боль. То, что он в свои пятьдесят шесть лет был сильнее его, доставляло Джиму нескрываемое удовлетворение.

— Ошибаешься. Последнее слово остается за мной. Ты вынуждаешь меня вмешаться. Хочет она или нет, но твоя невеста подпишет необходимые документы. Без этого свадьбы не будет. Если ты до сих пор не научился вести себя по-мужски, если ты не можешь заставить женщину подчиниться нашим требованиям, то я возьму это на себя. Она поймет, что Кэботов ей не удастся обвести вокруг пальца.

Джек с трудом высвободил руку из отцовской хватки. На лице его промелькнула тень испуга. Так, во всяком случае, показалось отцу. Джим совсем не собирался угрожать сыну, когда затевал этот разговор, но упрямство Джека не оставляло ему выбора. Его следовало осадить, как поступают с чересчур норовистым жеребенком. Джиму надо было утвердиться в роли главы семьи, напомнить сыну, кто по-прежнему хозяин в доме. Джек был предметом отцовской гордости, но это не означало, что его не нужно держать в узде.

Голова Джека склонилась в унынии, и отец тотчас воспользовался этим моментом слабости:

— Повидайся завтра с Ллойдом. А если с Хоуп возникнут сложности, дай мне знать. Я ее уговорю.

4

Билл Лоуренс медленно проезжал на своем темно-синем «Мерседесе», вглядываясь в номера на покоробленных и тронутых ржавчиной почтовых ящиках. 10, 10а, 10б… Дома, как и ящики, располагались почти вплотную, как бы выталкивая друг друга на замусоренную улицу. Пожилая женщина в ситцевом халате и ярко-оранжевых шлепанцах с подозрением уставилась на роскошный автомобиль, а потом вернулась к своему вышиванию. На соседнем крыльце две школьницы, раскинувшись в плетеных качалках, демонстративно смолили «косячки». Вся обстановка вокруг наводила тоску.

Билл свернул с проезжей части, заглушил двигатель и ступил на раскаленную мостовую. Загородившись ладонью от слепящего солнца, он скользнул взглядом по фасадам домов, рассчитанных каждый на три семьи и одинаковых до уныния. Надо благодарить бога, что Хоуп одумалась. Иначе она могла бы поселиться в этом квартале. Билл представил свою младшую дочь замужем за Карлом Ле Флером, ловцом крабов, чьи перспективы на будущее были безотрадны и мрачны, как тусклый осенний день.

Хотя этот рабочий квартал Глочестера на конце Кейп-Анн нельзя было причислить к трущобам, никакой нормальный отец не пожелал бы своей любимой дочурке искать здесь свое счастье и вить гнездо. Это место находилось словно в иной галактике, в тысячах световых лет от тех райских кущ, где она будет жить с Джеком.

Билл уже однажды побывал у Карла, но сейчас, при ярком свете дня, не узнал дом. В прошлый раз с ним был полицейский эскорт. Хотя Хоуп исполнилось двадцать пять и она имела право делать все, что ей заблагорассудится, ребята в форме в полицейском участке Глочестера охотно выслушали его историю о сбежавшей дочурке, втюрившейся по глупости в мужчину намного старше ее. Она потеряла голову, и ее срочно нужно доставить домой, пока не поздно… Ему не надо было объяснять копам, почему он в такой тревоге за дочь и боится, что она исчезнет в чужом для нее мире крабовых ловушек и пива «Будвайзер», и затянет ее туда сорокатрехлетний неудачник, у которого за душой лишь старенькая моторка да скудная мебель в арендуемом домишке.

Когда они прибыли туда, Карл безропотно впустил их. Хоуп, полностью одетая, сидела, положив ногу на ногу, за столом, на котором была разложена игра «Скрэбл». Она отнеслась к появлению в комнате отца с непроницаемым равнодушием, но едва он потребовал, чтобы она покинула дом Карла, Хоуп впала в истерику. Кончилось тем, что он вынес ее оттуда на руках, а она захлебывалась слезами, вопила и колотила по воздуху своими длинными худыми ногами.

— Билл Лоуренс?

Билл встрепенулся, поднял голову и увидел Карла. Любовник его дочери глядел на Билла сверху с балкона второго этажа обшарпанного коттеджа. Голый до пояса, он демонстрировал свое атлетическое, как у культуриста, телосложение.

— Не меня ли вы ищете?

Билл от неожиданности вздрогнул. Хотя он проехал чуть ли не тридцать миль именно ради встречи с Карлом, внезапность появления того в поле зрения вызвала в нем нежелательную нервозность. Неужели Карл поджидал его? Откуда он мог знать о предстоящем визите?

Как бы читая его мысли, Карл не замедлил объяснить, кивнув на «Мерседес»:

— Такое в нашей округе редко увидишь, даже если эта колымага с двадцатилетним стажем.

Билл Лоуренс проигнорировал оскорбление в адрес своего автомобиля 1982 года выпуска. Мотор работал отлично, вот только внутренняя обивка нуждалась в замене после ста тысяч миль пробега.

— Я пытался сперва позвонить, но линия была все время занята.

Карл криво усмехнулся:

— Такое случается.

— Могу я подняться к тебе на минуту? — Так как Карл промолчал, Билл добавил: — Или ты спустишься? Нам надо кое-что обсудить, и я предпочел бы не делать этого на улице.

— Если вы одолеете мою лестницу, то валяйте сюда. Я вас выслушаю.

— Хорошо.

Повторное оскорбление было проглочено Лоуренсом, как и первое. Билл вынул ключи из замка зажигания и опустил в карман. Больше всего ему хотелось убраться отсюда немедленно, но на повестке дня стояло будущее Хоуп.

Замок на входной двери отсутствовал, и она распахнулась от одного лишь прикосновения. На лестнице пахло рыбой и жареным луком, что в такую жару было особенно противно. Билл поднимался, цепляясь за перила, чувствуя нарастающую боль в бедре. Артрит уже давно мучил его, и Аделаида неустанно хлопотала, чтобы как-то облегчить страдания мужа. Она перенесла супружескую спальню и его кабинет на первый этаж, пожертвовав великолепным видом на водную гладь, купила ему гольф-карт с тентом для передвижения по их обширным владениям и поручила Кэтлин ежедневно готовить фруктовое желе по специальному рецепту, от которого он в результате скинул двадцать фунтов лишнего веса. Но, несмотря на все ее старания, ситуация складывалась так, что нельзя было бесконечно откладывать обращение к хирургу.

— Я ожидал, что вы объявитесь здесь в ближайшие дни, — произнес Карл, загораживая собой дверной проем и наблюдая, как Билл преодолевает последние ступеньки. Он слегка шепелявил, и брызги слюны вылетали из щели во рту, где у него не хватало пары передних зубов. Полосатым полотенцем он тер себе голову, просушивая густые каштановые лохмы. Из-под спущенных ниже пояса брюк виднелись плавки. «Келвин Кляйн» — заметил Билл фирменную этикетку. Дизайнерская вещица! Ему стало неприятно при мысли, что это был, возможно, подарок от его дочери.

Билл протянул руку.

— Что ж, я рад, что мы встретились.

В ответ Карл рассмеялся и отступил от двери, пропуская посетителя. Внутри комната выглядела точно такой же, какой Билл ее запомнил по прошлому визиту полтора года тому назад, когда он уносил Хоуп отсюда на руках. Две кушетки под одинаковыми пестрыми покрывалами были придвинуты изголовьями к единственному окошку. Один угол занимал квадратный столик с вазой, полной увядших маргариток, и стеллаж, забитый сильно потрепанными книжками в бумажных обложках. Рыболовная снасть — приманки для спиннинга, поплавки, несколько ржавых крючков внушительных размеров, а также огромный китовый зуб и несколько акульих зубов чуть поменьше заполняли этажерку в другом углу. Обстановка выглядела несколько странной для одинокого мужчины. В ней ощущалось смешение разных натур — грубая, подчеркнутая мужественность и некий лирический настрой души.

Карл указал Биллу на стул и предложил что-нибудь выпить. Тот отказался.

— Давай перейдем сразу к делу. — Билл скрестил руки на груди и начал трудный разговор: — Хоуп выходит замуж, и мне хотелось быть уверенным, что ничто и никто ей не помешает. Очень надеюсь, что из-за тебя у нее не возникнут неприятности.

У Карла одна бровь поползла вверх. Казалось, он был ошеломлен таким заявлением. Его явное непонимание, о чем идет речь, смутило Лоуренса. Он сразу почувствовал себя неловко.

— За кого вы меня принимаете? За хулигана? Или я ослышался, папаша?

Карл снова рассмеялся, но уже не добродушно, а зло. Подойдя к холодильнику, он извлек оттуда бутылку апельсинового сока. Его загорелый бицепс поигрывал, когда он отвинчивал тугую пробку. Запрокинув голову, Карл с бульканьем вылил содержимое бутылки себе в рот, опустошив ее за считаные секунды. Пока он пил, Лоуренс наблюдал, как двигается его кадык.

— Послушай, — набрался духу Билл. — Я пришел сюда не для того, чтобы в чем-то тебя упрекать. Я лишь прошу учесть тот факт, что жизнь Хоуп течет по другому руслу. Ты не должен вступать с ней в контакт — ни звонить, ни встречаться… В противном случае ты сильно усложнишь ее положение. Хоуп очень ранима и легко поддается влиянию. Твоему влиянию, — подчеркнул он и тут же пожалел об этом. В его намерения никак не входило укрепить Карла во мнении, что он обладает какой-то властью над Хоуп. — Вам обоим надо признать, что ваши дороги разошлись.

— Благодаря вам.

— Что ты имеешь в виду?

Карл, казалось, прожег Билла взглядом.

— Вы насильно тащите ее к алтарю и боитесь, что она сбежит в последнюю минуту.

— Это абсурд. Хоуп счастлива с Джеком. Уверяю тебя. А ты и она… — Билл искал подходящие слова, чтобы они убедили Карла. — У вас с Хоуп очень мало общего.

— Из-за того, что я старше? Потому, что я португалец? Ты и вправду полный мудак, как она и говорила.

Изумление Билла, должно быть, отразилось на его лице, так как Карл от души расхохотался.

— Думаешь, я не в курсе, как твоя дочурка тебя презирает?

«Боже, что наговорила ему обо мне Хоуп?» — с ужасом подумал Билл.

Он закрыл глаза и постарался привести в порядок свои мысли. С самого раннего детства Хоуп знала, как довести его до бешенства, но все между ними обычно очень быстро улаживалось. Он брал на себя свою долю ответственности за конфликт и первым делал шаг к примирению. И сейчас у них отношения складывались неплохо, как и должно быть у отца с дочерью.

— Ее свадьба — fait accompli[1].

Билли не сразу сообразил, что жмурится от яркого солнца, проникшего в комнату. Карл шагнул к окну и задернул штору. Это простое действие почему-то вселило в Билла щемящее чувство страха. Ведь он сейчас находился один на один с человеком, абсолютно непредсказуемым и безответственным. Как могло такое случиться, что судьба Хоуп зависит теперь от его прихоти?

Билл вспомнил тот давний день, когда впервые узнал о существовании Карла и пережил неприятные минуты, столкнувшись с ним лицом к лицу.

Произошло это в разгар лета на склоне безмятежного воскресного дня. После затянувшейся партии в гольф он по традиции провел пару часов в клубном баре, освежаясь «Кровавой Мэри», а затем возвратился домой, предвкушая милый семейный ужин на свежем воздухе с женой и дочерью — стейк на решетке с жареными кукурузными початками. Едва свернув на подъездную дорожку, Билл тут же увидел в саду «сладкую парочку».

Хоуп уютно устроилась на коленях у мужчины, вольготно раскинувшегося в шезлонге. Ее обнаженная рука обвила его шею, а на губах застыла блаженная улыбка. Она была в таком умиротворенном состоянии, какое Биллу редко приходилось видеть в последние годы. Все тревоги, казалось, покинули ее. Однако эта открытая демонстрация близости между его дочерью и каким-то незнакомцем привела Билла в ярость.

Взгляд мужчины был устремлен куда-то в небеса, и он не сделал попытки встать и даже не пошевелился, когда Билл приблизился к ним и заговорил.

— Вы разбудите ее, — предупредил его незнакомец тихо, как будто самым важным было как раз оградить ее сон.

«Кто вы такой, чтобы вести себя здесь подобным образом?» — хотелось крикнуть Биллу, но наглость незнакомца повергла его в немоту. Он молча повернулся и ушел.

Должно быть, Хоуп договорилась с Аделаидой, что Карл останется на коктейль, так как он провел в доме весь тот вечер. Он расхаживал босиком по персидскому ковру в гостиной, восседал на обтянутой китайским шелком кушетке, бесстыдно разведя ноги и упираясь ступней левой ноги в колено правой. Сидящему в кресле Биллу приходилось скромно отводить глаза в сторону, чтобы не утыкаться взглядом в промежность нежеланного гостя, обтянутую тканью шортов. Карл методично прикладывался к бутылке с пивом, глотая из горлышка, шепеляво цедил лаконичные ответы на зондирующие вопросы Билла о том, кто он, чем занимается и как давно знаком с Хоуп.

Она же, явно нервничая, оставалась на ногах, молча тянула через соломинку свой оранжад и трепетала в предчувствии неминуемого конфуза, если Карл проговорится, что он старше ее на семнадцать лет, что он один из шести сыновей вдовой матери, оставшейся в Португалии, что он ловит и продает омаров, не имеет никаких инвестиционных планов и свободных средств, чтобы их куда-то вкладывать, что его страховка за машину аннулирована за неуплату взносов.

Однако Карла такой допрос никак не смутил. Он даже смог перевести разговор на литературные темы и процитировал несколько стихотворений, причем не из школьной хрестоматии. Ничего, кроме раздражения, это у Билла не вызвало. Сколько бы стишков ни затвердил этот самоучка, он все равно останется невежественным иммигрантом, и его нельзя близко подпускать к Хоуп.

А вдруг Билл тогда недооценил опасность, исходящую от Карла? Что, если он втерся в семью с определенной целью — разузнать ее секреты и использовать их в собственных интересах? Хоуп вполне могла кое о чем проболтаться. Мысль о предательстве дочери была для Билла невыносима.

Так или иначе, Карл уже стал источником крупных неприятностей, а в дальнейшем мог навредить еще больше. Желая застраховать себя и близких ему людей, Билл и решил поговорить с Карлом начистоту.

— Я знаю, что довольно трудно сводить концы с концами, а тем более достичь благосостояния в твоей… твоей… сфере деятельности.

Билл так и не нашел подходящего термина, которым можно было бы назвать краболова, владеющего одной-единственной лодкой. Уж конечно, слово «бизнес» было тут неприменимо.

— Я также слышал, что ты проявляешь интерес к выращиванию моллюсков. Так мне сказала Хоуп.

— Это идея Хоуп, а не моя, — уточнил Карл. — Вероятно, она думала, что это звучит поприличней для ваших ушей и мне легче будет войти в ваш круг.

— В любом случае я готов помочь тебе.

Билл с сожалением отметил, что говорит почти заискивающе, а это не входило в его намерения. Что с ним происходит? Отвадить какого-то иммигранта-неудачника от своей дочери оказалось для него труднее, чем проворачивать сделки с недвижимостью. Куда испарился его сорокалетний опыт обольщения упрямых клиентов? Ведь ни один день на протяжении его юридической практики не обходился без нервной встряски и разлития желчи. Зато на всем Северном побережье нет, пожалуй, ни одного значительного объекта или земельного участка, который был бы куплен или продан без его участия.

Но сейчас Биллу пришлось с горечью признать, что Карл почему-то подавлял его своей личностью. Глядя на обнаженный торс и обветренное смуглое лицо португальца, наблюдая раскованную грацию могучего тела, Билл ощущал себя маленьким и слабым.

Карл достал с полки внушительных размеров ржавый рыболовный крючок и взвесил его на ладони. Ничего угрожающего в этом жесте португальца не было, но Билл, однако, поежился.

— Как ты собираешься помочь мне? — с издевкой спросил Карл. — Чем? Я люблю Хоуп. Я полюбил ее с первой встречи. И она вышла бы замуж за меня, если б не пожалела тебя.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Билл по-прежнему сохранял вежливость, хотя давалось это ему тяжело.

— Держу пари, что понимаешь.

Карл навис над сидящим Лоуренсом.

— Вот именно такие людишки вроде тебя добиваются своего. Изворачиваются, врут, прямо никогда ничего не скажут. Когда-нибудь Хоуп рассказывала тебе о нас? О том, как нам хорошо вместе? И в постели, кстати, тоже, если тебе это интересно. — Карл подмигнул Биллу, и у того на душе стало совсем мерзко. — Думаю, ничего она тебе не сказала. Все равно ты бы не захотел ее слушать. Это же какой-то кошмар для тебя — простой работяга развлекает твою дочку, да так, что ей и во сне не снилось. Может, лично тебя я не устраиваю, но для нее вполне гожусь, и если бы ты был нормальным отцом…

— Не желаю этого слушать!

Билл в ярости вскочил. Теперь они стояли лицом к лицу, очень близко, почти вплотную. Их разделяло всего лишь несколько дюймов, и он ощущал дыхание Карла, ощутимый запах анчоусов, которые португалец, вероятно, ел на завтрак. Билл понял, что с таким мерзавцем церемониться не стоит, и заговорил на его же языке:

— Я дам тебе десять тысяч долларов. Начни свое дело. Купи новую лодку. И уматывай ко всем чертям из города! Неважно куда, только оставь мою дочь в покое.

— Где же ты раздобыл такие деньги? — Гадкая ухмылка промелькнула у Карла на лице.

— Не понимаю, о чем ты! — отрезал Лоуренс, но тут же в его душу закралось сомнение, насколько убедительно прозвучало сделанное им предложение. Или это следствие паранойи, завладевшей его психикой? Не могла же Хоуп рассказать Карлу об их печальном финансовом положении? Или могла? Тогда понятно, откуда эти издевательские намеки.

Только от Хоуп этот негодяй мог прознать, как плохи его дела. Ведь Лоуренсы по-прежнему обитают в своем старинном доме. И если даже партнеры вынудили Билла расстаться с его юридической фирмой, немногие догадаются, что послужило катализатором этих перемен. Пока никто не обнаружит ворох неоплаченных счетов и просроченных векселей в ящике его письменного стола, не присмотрится внимательнее к облупившейся краске на стенах и ставнях, не увидит протечек на потолке гостевой спальни, образовавшихся из-за дырявой крыши, Лоуренс будет считаться состоятельным человеком.

Трудно было поверить, что уже почти десять лет он трудится в одиночку, за вдвое меньшую почасовую оплату, снимает за свой счет помещение в деловом районе Беверли-Фарм и делит приемную и секретаршу с независимым аудитором. Билл достаточно занятой человек, работы ему хватает, но это все сделки, не слишком прибыльные для юриста. Карл отчасти прав. Деньги, которые он собирался ему всучить, были собраны по крохам.

— Ты хочешь заплатить мне — подкупить меня, — чтобы я порвал с Хоуп, и рассчитываешь, что я соглашусь?

— Я рассчитываю, что ты проявишь благоразумие в сложившихся обстоятельствах. Хоуп будет счастлива с Джеком. Он хороший человек. А ты, я уверен, сможешь правильно использовать эти деньги. Таким образом, в этой сделке никто не проиграет.

Билл надеялся, что говорит достаточно убедительно.

«Если ты любишь Хоуп, то оставь ее», — хотелось ему добавить, но тогда он бы признал, что у Карла есть какие-то чувства к его дочери.

Билл не сразу осознал, что произошло, почувствовав, как комок слюны стекает по его щеке. Он стоял, замерев, словно парализованный, испытывая желание утереть плевок, но колебался, опасаясь, что любой его жест может спровоцировать португальца на насилие.

В черных глазах Карла полыхал злобный огонь.

— Ты не предоставил своей дочери настоящего выбора, потому что она сохнет по мне и выбрала бы меня. Мы оба это знаем. Тебе нет дела до ее чувств и желаний. Ты всегда навязываешь ей свою волю.

Карл отвернулся, шагнул к окну и отдернул штору. Солнце опять залило комнату. Билл обшарил взглядом полку, желая убедиться, что все острые предметы, которые приметил раньше, на месте.

Лицо Карла застыло, будто маска. То ли он углубился в свои мысли, вглядываясь в далекий океан, то ли медленно наливался злобой, готовый взорваться. Ждать, во что выльется эта затянувшаяся пауза, Билл не хотел.

Он извлек из кармана блейзера конверт. Не выпуская португальца из виду, Билл наклонился и положил конверт на стол.

— Подумай на досуге, — сказал он, отступая к двери.

Крикливый женский голос, сопровождаемый истошным детским воплем, ворвался ему в уши, как только он очутился на лестнице. Билл начал спускаться по лестнице, испытывая искушение перескакивать через две ступеньки сразу, но опасался споткнуться и полететь вниз.

Облегчение он почувствовал, лишь когда вышел на воздух и в глаза ему блеснул солнечный зайчик, отраженный от ветрового стекла его «Мерседеса».

Билл уже садился в машину, когда сверху донесся шепелявый голос португальца:

— Ты свою дочь совсем не знаешь. Она не выйдет замуж за Джека Кэбота. Это я тебе обещаю!

5

Преподобный Эдгар Уитни расстегнул «молнию» пластиковой сумки и принялся вываливать богатый урожай пожертвований, собранный вчера с прихожан. В отдельную кучку он складывал монеты и помятые купюры, в другую — соблазнительные заклеенные конверты с чеками на значительные суммы.

Он удовлетворенно вздохнул, предварительно прикинув общий итог. Судя по значительной набегающей цифре, прихожане проявили отменную щедрость. Церковь Святого Духа была самой финансово обеспеченной в епархии Массачусетса.

Хотя понедельник считался официальным выходным днем Уитни и служебный кабинет при церкви был закрыт для приема посетителей, он все равно пришел на работу. Он позволил себе на полчаса раньше вкусить завтрак — чашку крепкого кофе, заваренного по собственному рецепту, и особо приготовленную яичницу с беконом, — чтобы насладиться тишиной и покоем, которые даровала ему пустая церковь. Требовалось некоторое время для размышлений.

В эти украденные у мирской суеты минуты он сочинял фразы, с которыми обратится к прихожанам во время следующей службы. Он посвятил свою жизнь служению господу и сделал этот выбор очень давно, еще юношей, когда вдруг проснулся весь в поту с ощущением, что стоит на краю пропасти и судьба его зависит от того, сможет ли он ее перешагнуть. Этот ночной кошмар повторялся неоднократно, и Уитни понял, что подвергается испытанию свыше. Он лишился воли, его личность рассыпалась в прах, и он начал каяться.

Наконец на свои молитвы он получил ответ. После трех смен в летнем лагере для трудных подростков в Барнстейбле в качестве наставника, а затем шестилетнего трудового стажа в клиниках для наркоманов он не только очистился от грехов и своих прежних пристрастий, славно послужив на ниве господней, но и заработал право вести приход и проповедовать.

Посвященный в сан, он явился сюда триумфатором, с опытом обращения в веру беглых подростков, агрессивных наркоманов, вынутых из петли самоубийц и отчаявшихся матерей-одиночек. Никто из нынешних его прихожан не знал, через какую пучину людского горя он прошел, но его мягкость и склонность к мудрому всепрощению, как и морщины на лбу, свидетельствовали о богатом жизненном опыте, что вызывало доверие и уважение людей, обогащенных не меньшим опытом плюс деньгами.

Все его самые смелые мечты о собственном будущем не шли ни в какое сравнение с тем, что он получил в реальности. Паства приняла нового пастыря в свои объятия. Он вошел во многие семьи, словно близкий родственник, и радушие их не ограничилось первыми днями знакомства, а продолжалось и поныне — приглашения на ленчи, банкеты, коктейли, даже чаепития в узком кругу. Репутация грешника, прошедшего тяжкий путь покаяния и, следовательно, очистившегося от мирских соблазнов, вызывала к нему неподдельный интерес.

Редки были вечера, которые Уитни проводил в одиночестве, и поэтому они доставляли ему особое удовольствие. Он предавался размышлениям в тиши своего кабинета, смакуя, словно гурман изысканные блюда, все аспекты той благодати, которую даровал ему господь, — и место служения святому делу, и замечательных, добрых и щедрых прихожан, и обеспеченное будущее. Преподобному Уитни оставалось всего лишь семь лет до пенсии, а затем уже никакой суеты и прямая дорога в райские кущи после оплакиваемой всеми его мирной кончины.

Кончину свою преподобный Уитни собирался оттягивать как можно дольше, чтобы успеть воспользоваться всласть накопленными материальными средствами. Доход церкви Святого Духа в Манчестере, штат Массачусетс, где селились преданные истинной религии состоятельные люди, был велик, и священнику, разумеется, перепадал некий процент от пожертвований и от платы за ритуальные процедуры. Он смог и кабинет обставить — конечно, не за личный счет — с максимальным комфортом и с умеренной изысканностью, ласкающей взгляд, но не оскорбляющей религиозную аскетичность допущенного сюда богатого прихожанина. Он был вынужден вторить вкусам дизайнера, нанятого влиятельной леди, которая обожала ковры, дорогую кожаную мебель и садик вокруг дома, ухоженный, как ноготки на ее наманикюренных ручках.

Женщины из Гильдии цветоводов доставляли преподобному Уитни своим рвением некоторые неудобства, впрочем, легко устранимые. Он получал столько цветов — персонально и для украшения алтаря, — в таком количестве, что от этих дорогостоящих, но быстро вянущих растений, превращающихся в бесполезные веники, надо было как-то избавляться. Церковь Святого Духа тратила немалые деньги на вывоз мусора.

Если б эти милые леди-цветочницы знали, как он устал от тюльпанов, маргариток… а от роз его просто тошнит. Венки и букеты на свадьбах и на похоронах, на Пасху и на Рождество! Он начал ненавидеть женщин, потому что они ассоциировались в его сознании с цветочным запахом.

Однако мысли о женщинах возбудили его плоть. Причем настолько, что он вскочил с кресла и принялся расхаживать по комнате. Он многое смог преодолеть в себе, кроме элементарных физических потребностей. Воздержание давалось ему с трудом. Когда местные дамы помогали пастырю перетаскивать тяжелые коробки с пожертвованиями для бедняков — одеждой и кухонной утварью — или украшали этими чертовыми цветами алтарь, он впивался взглядом в их соблазнительно изогнутые тела, а в особенности в округлости бедер, столь манящие. А выслушивая их торопливый шепот во время исповеди, он представлял, как шевелятся их губки, и жаждал впиться в них поцелуем и проникнуть еще дальше.

Не усталость физическая и моральная на ниве трудов во имя господне, хотя и она была велика, заставляла его мечтать о положенном ему ежегодно почти трехмесячном отпуске, а борьба с собственной слабостью. А до той поры он был обязан поддерживать себя в форме.

Преподобный редко пользовался автомобилем, предпочитая пешком навещать прихожан, а также сирых и нуждающихся в ободряющем слове, соблюдал недельной продолжительности церковные бдения, которые укрепляли веру как в нем самом, так и в людях, пожелавших присоединиться к нему. В период этих семидневных испытаний он большей частью проводил время молча, сидя в темноте, воображая себя первобытным человеком. Ему казалось, что он заключен в пещеру, сырую и без проблеска света, и только глас господень укажет, как найти выход из лабиринта. Такой дискомфорт создавал резкий контраст с житейскими удобствами до начала бдений и обострял чувство радости при возвращении к привычному образу жизни.

Отец Уитни проследовал к шкафу и распахнул дверцы, ощупал пальцами предметы его официального церковного одеяния — две рясы, две элегантные ризы, накрахмаленные стихари разных расцветок для соответствующих служб — красные, зеленые, белые и пурпурные. Пояса свешивались с крючков, укрепленных на задней стороне дверцы. Имитирующие простую веревку, они, однако, стоили немалых денег. Его пальцы прикоснулись к ним, проверяя их податливую мягкость. Все было в порядке и на своих местах, как он оставил, уходя из комнаты в прошлую полночь.

Затем он протянул руку к дверце крохотного чулана, где хранилось кое-что нежелательное для постороннего взгляда. Дверца почему-то оказалась незапертой. Это его смутило. Уитни заглянул внутрь и с облегчением убедился, что и здесь вроде бы ничего не тронуто. Он был уверен, что тщательно запер чулан в последний раз, когда пользовался им, однако теперь его одолевали сомнения. Он посетовал на свою рассеянность. Надо быть бдительным и постоянно перепроверять себя.

Возвратившись на свое место за столом, он извлек из ящика пакет с полезной смесью — кураги, изюма и орехов кешью, — еженедельная порция, которой он запасался, платя со скидкой как постоянный покупатель, в «Лавке здоровья» в Беверли-Фармз. Хотя продавщица, девчонка-подросток с милыми косичками, никогда еще не посещала его церковь, она почему-то угадала в нем священника, обращалась к нему «святой отец», заворачивая покупку и опуская ее в его распахнутый портфель коричневой кожи, а провожала преподобного улыбочкой, где белела меж неровных зубок неизменная жвачка.

Ему нравилось все вместе — и почтительное отношение, и улыбка, и девичий голосок. Он чувствовал себя счастливым от того, что может по-отечески вносить радость в юные, невинные души.

Он достал из пакета орех и медленно стал жевать, постепенно начиная ощущать его вкус. Секретарь оставил ему внушительную стопу посланий, полученных днем, и каждое требовало ответа.

Прихожанин просил включить в молитвенный список члена его семьи. Молодежный комитет рассчитывал на согласие отца Уитни выделить некую толику из церковных фондов на экскурсию в Бостон. Нужно было просмотреть отчет Комитета по градостроительству и землеустройству, инспектирующего положение с вредными отбросами на близлежащей фабрике, и еще множество просьб, оповещений и приглашений. Церковь Святого Духа была своеобразным правительством на отведенной ей территории, а преподобный Уитни, служа господу, занимал как бы еще и мирскую должность его премьер-министра. Никто не надеялся, что он даст ответ или как-то прореагирует уже сегодня, но загодя просматривать документы, чтобы иметь время над ними подумать, вошло у него в привычку. Меньше всего он хотел обидеть кого-то из прихожан необдуманным отказом или случайным недосмотром.

Уитни раскрыл ежедневник со своим недельным расписанием. Все предстоящие встречи и беседы заносились туда, и порядок, как и время, был пунктуально рассчитан. Хоуп Лоуренс и Джек Кэбот придут на третью, заключительную, беседу перед бракосочетанием в четверг. Это будет сложная встреча, и как она пройдет, во многом зависело от отца Уитни.

Преподобный откинулся в кресле и снова сомкнул руки на затылке, считая, что так кровь лучше поступает к мозгу. К сожалению, Джек не проявляет интереса к религии. Хоуп — наоборот. Она набожна, покорна, робка, подвержена влиянию сильной личности. Она из тех слабых натур, что господь во множестве выпускает в мир, позволяя им подвергаться всяческим искушениям. Но не отцу Уитни судить умысел господень. Жизнь бедной девочки была полна страданий. Через страдания, хлебнув их вволю, она пришла к вере и в лоне церкви обрела новую и настоящую жизнь.

«Вера спасла меня от самой себя, — заявила она. — Только в вере я обрела необходимую мне твердость».

Как хорошо понимал ее преподобный Уитни! Его беспокоило только ее чрезмерное пуританство. Больно было слышать, как она истязает себя за еще не совершенные, а лишь воображаемые грехи. Он старался внушить ей, что господь милостив, но она оставалась глуха к его увещеваниям.

Его миссия быть в качестве советника пары, намеревавшейся вступить в брак, в этом случае оказалась непростой. Уж слишком велики были различия в характерах будущих супругов, чтобы вселить в них надежду, что церковный обряд сгладит эти противоречия. И Джеку, и Хоуп требовалось уверовать друг в друга, каждому отказаться от своего прошлого и простить то, что в нем было греховного. И ему принять ее фанатичную веру в господа, а ей смириться с его исполненным иронии агностицизмом. Конечно, и от такой пары в будущем могли родиться достойные, верующие детишки. Но преподобного Уитни беспокоило, что Джек может отвратить жену от ревностной веры и тем самым уведет из стада очень полезную овцу.

И еще ему очень хотелось дать понять Хоуп, что в своем исповедническом рвении она должна соблюдать осторожность.

В этой замкнутой общине, в привилегированном узком мирке, где он служил, исполняя волю господню, все вступавшие в брак пары подчинялись издавна установленным правилам, как бы они ни относились к ним — с уважением или презрением. Отец невесты оплачивал церемонию, обеспечивал заполнение заранее зарезервированных мест в церкви гостями, зато получал право и удовольствие проводить дочь по проходу к алтарю, вручая ее невинность будущему супругу, чью похоть освящал обрядом сам господь.

Те, кто из-за недостатка средств или пренебрежения к вере не сочетался браком в епископальной церкви Святого Духа, как бы и не считались законными супругами в глазах членов общины. А это сказывалось на репутации молодой семьи и, конечно, ее деловых перспективах. Свадьбы были главным источником дохода церкви Святого Духа, и преподобный Уитни никак не мог позволить сорваться такому прибыльному мероприятию.

Встреча в четверг обещала много трудностей. Темы беседы касались и секса, и обзаведения потомством. Такие обязанности возлагала на священника епископальная церковь. Он должен проявить себя мудрым, всепонимающим наставником, быть тактичным, не спугнуть молодых людей, не отвратить их от себя и от истинной веры.

Пособием ему могла служить «Новая интернациональная версия Святой Библии», изданная недавно, где перевод древнего текста отвечал всем запросам современного бытия.

«Лучше иметь законную жену в постели, чем сгорать от вожделения». Так написал Павел в этой редакции своего Первого послания к коринфянам. Возможно, с этой цитаты и стоит начать беседу. Похоже, это сразу задаст нужный тон в нелегком разговоре.

Стук в дверь прервал его размышления. Спросив, кто там, он узнал голос Хоуп и пригласил ее войти.

— Я надеялась найти вас здесь.

— И нашла. Пожалуйста, присаживайся. — Уитни пододвинул ей стул. Руку с ее плеча он поспешно убрал, потому что ему хотелось другого — схватить девушку в свои объятия и нежно прижать ее к себе.

— Что привело тебя? — мягко спросил он.

Она уронила голову и закрыла ладонями лицо.

— Что произошло?

Хоуп отрицательно покачала головой.

— Не могу сказать…

Он неоднократно наблюдал ее истерику, ее приступы страха, когда Хоуп прибегала под церковные своды, чтобы освободиться от одолевавших ее демонов. Но сегодня это было вроде бы нечто иное.

Месяц назад произошел подобный эпизод. Заливаясь слезами, Хоуп вдруг спросила:

— Есть ли каменный дождь и небесный огонь, который сможет уничтожить меня?

Вопрос этот озадачил преподобного Уитни. В Библии на него прямого ответа не было, и прежде всего надо было выяснить, чем вызван страх или желание быть пораженной столь жестокой божьей карой. Теперь, с жалостью наблюдая, как содрогаются мелкой дрожью ее плечи, слыша ее рыдания, он раскаялся в том, что не отнесся тогда к этому вопросу серьезно и не дал на него определенного ответа. Он стыдился собственной беспомощности.

— Мне ты можешь поведать обо всем, что у тебя на душе, — сказал он, стараясь вложить в эти слова больше убежденности, чем сам испытывал.

— Нет, нет…

— Твои секреты останутся секретами, ты же знаешь. Тайна исповеди нерушима.

Хоуп подняла на него заплаканные глаза, но он видел только ее пересохшие и все-таки соблазнительные, горестно полураскрывшиеся губы. Ничтожное расстояние, но великая преграда мешала поцелую.

— Нет, скажите мне, что такое невозможно!

Хоуп съежилась, подобрала колени к подбородку и стала похожей на беспомощный зародыш в утробе матери. Как бы он посмел пробудить в ней сексуальное чувство? Преподобный Уитни отступил на шаг, на два.

— Я неспособен читать твои мысли. Вырази их словами.

Ее слезы полились рекой.

— Но богу они известны… — Она всхлипнула.

— Я не получаю информацию от бога. Я лишь рядовой его служитель.

— Но документы вы видели. Мы оба про них знаем. Ваша подпись стоит на них. Нас обоих поразит наказание, если я сохраню их в тайне.

«Зачем ты сунула туда свой нос? Ханжа, любопытная тварь!» — в порыве раздражения ему захотелось обрушиться на нее с упреками. Однако он быстро овладел собой.

— Что ты заметила в этих документах особенного?

Он любил ее сейчас, взвинченную, заплаканную, близкую ему прихожанку. Но ряса сдерживала его.

— Успокойся, милая дочь моя.

— Спасибо, преподобный Уитни.

Конечно, она заглянула в коробку без злого умысла, но невольно открыла «ящик Пандоры». Ее требовалось немедленно успокоить, объяснить, что она все не так поняла, что ей нечего бояться наказания свыше.

— Ведь церковь для того и существует, чтобы помогать несчастным, — пробормотала Хоуп сквозь рыдания.

— Она для этого и предназначена. Не теряй веры, Хоуп. Ведь твое имя означает надежду[2]. Надейся, что там нам простят. Мы все ошибаемся. Мы все смертны.

Преподобный Уитни мучительно искал подходящие слова для увещевания, но господь не приходил ему на помощь.

6

— Доктор Франк сейчас примет вас, — сказала девушка в приемной.

Фиона Кэбот положила на место изрядно потрепанный экземпляр «Пипл», который отыскала, чтобы скоротать время, в стопе сугубо научных медицинских журналов.

В залитой солнцем приемной, кроме нее, были еще пациенты — пожилой мужчина в белой рубашке с закатанным левым рукавом, открывающим деформированное множеством инъекций запястье; рядом с ним сидела женщина с темными кругами под глазами и рассеченной губой со следами запекшейся крови. Кровавый след виднелся и на кофейной чашке, которую она подносила ко рту, но, по мнению Фионы, это был лишь след яркой губной помады.

Эти люди пришли раньше ее, но почему-то Фиону вызвали вне очереди. Чьи проблемы были более насущными — не ей судить. Свою она считала безотлагательной.

За блондинкой в цветастом платье Фиона проследовала через двойные двери в широкий коридор, а далее в холл, поражающий своими размерами и высотой потолка. Выцветший, но явно дорогой восточный ковер гасил звуки их шагов. Минуя обитые кожей двери с табличками, Фиона мельком прочитывала внушительные аббревиатуры перед фамилиями, указывающие на высокий статус этих специалистов. Около каждого имени была прикреплена карточка с начертанным «да» или «нет», обозначающая, присутствует или отсутствует светило в данный момент у себя в кабинете.

Одна дверь была приоткрыта, и, несмотря на табличку «Приема нет», Фиона разглядела в глубине комнаты рыжеволосую женщину в белом халате, сидящую за столом, подперев голову и закрыв лицо ладонями.

Регистраторша перехватила взгляд Фионы.

— У нас был сегодня трудный день, — соизволила объяснить она.

— А что случилось?

— Мы потеряли пациента. Молодую девушку.

— Как? — Вопрос вырвался у Фионы непроизвольно.

— Она повесилась. С ее диагнозом это случается. О боже, простите! — Блондинка испуганно прикрыла рукой рот. — Не могу поверить, что я такое сказала. Я просто подумала, что вы знаете. Я здесь новенькая… всего шесть месяцев. Какой ужас! Я так проштрафилась! Доктор Франк столько раз твердил, что здесь не положено распускать язык о том, что касается пациентов.

Страх на лице хорошенькой блондинки уступил место профессиональной улыбке.

— А на самом деле у нас тут так хорошо! Большинство пациентов выходят отсюда, будто вновь родившиеся… конечно, те, кто серьезно желает начать новую жизнь.

Фиона кивнула, подбадривая блондинку:

— Доктор Франк вообще замечательный человек, — тут же поторопилась она добавить. — Они с моим мужем учились вместе в колледже. В Гарварде.

— Ваш муж тоже психиатр? — загорелась интересом девушка.

— Он? О нет. Он избрал иное поприще.

— Не имею права судить, но все-таки жаль. Это великая профессия. За ней будущее. А точнее, без психиатров человечество обречено… — Девушка могла бы вдохновенно продолжать лекцию, если бы они не подошли к нужной двери. — Вот мы и пришли. Я слышала, что ваш муж многое сделал для нашего учреждения. Я здесь маленький человек, но все равно благодарна ему от всей души.

Голосок блондинки звучал убаюкивающей мелодией, пока не отворилась дверь и Питер Франк, словно вспугнутый неожиданной посетительницей, не выскочил из-за стола.

— Питер?.. — Приветствие замерло на устах Фионы. Она едва узнала его, так он изменился — исхудал, стал нервным и будто прибавил в росте.

— Проходи… садись.

Она поискала взглядом, куда сесть. Все стулья в кабинете были завалены, как и стеллажи вдоль стен, книгами и папками. Доктор Франк решительным жестом освободил ей одно место. Фиона поддернула свою элегантную розовую юбку и уселась на высокий неудобный стул, водрузив на колени сумочку.

Для обоих наступил тяжкий момент, когда кому-то предстояло первым затронуть болезненную тему. Доктор Франк решил немного потянуть время. Пригладив ладонью редеющие волосы, он начал на лирической ноте:

— Сколько воды утекло, даже трудно представить. Кажется, мы не виделись с тех пор, как отметили тридцатилетие нашей с Джимом дружбы.

— Именно так, — согласилась Фиона.

Ее взгляд, избегая лица собеседника, блуждал поверх его лысеющей макушки по дипломам, развешанным на стенах, по хаосу, царившему в кабинете. Ее охватили приступ клаустрофобии и желание поскорее вырваться отсюда. Неужели пациенты могут найти примирение с собой и со своими проблемами в этом нарочито дезорганизованном пространстве? Впрочем, напомнила себе Фиона, психиатрия для нее — тайна за семью печатями. Вероятно, от нее есть какая-то польза. Только вот Хоуп — не тот экземпляр, что можно выставить в качестве примера успешного лечения.

Фиона, однако, очень хорошо понимала, почему Лоуренсы обратились к доктору Франку, когда у их дочери возникли проблемы. Он обладал превосходной репутацией у бостонской элиты, выйдя из Гарварда, нахватал столько почетных званий, что для Фионы, окончившей лишь среднюю школу и не дерзнувшей подняться выше, находиться в одном кабинете с таким ученым мужем и беседовать с ним на равных было несколько стеснительно. Пусть он и старый однокашник ее мужа, а возраст, жизненный опыт и банковский счет сглаживают многое, все же доктор Франк есть доктор Франк — признанный специалист в своей области. Он играет совсем в другой лиге.

— Как Джим? — поинтересовался Питер.

— Весь в делах. Он постоянно в делах. Здоров. Трудится не покладая рук.

— А я до кончины своей не забуду его подачу одной рукой.

Фиона ответила натужным смешком. Ударяться в воспоминания о славном спортивном прошлом ее мужа не входило в ее планы. К тому же время доктора Франка ценилось дорого, хотя вряд ли он за эту беседу пришлет ей счет.

— Наш сын собрался жениться, — перешла она к сути.

— Я в курсе. Ты обозначила цель визита в регистратуре как консультацию. Я понял, нам надо обсудить проблему с его невестой.

— Ты правильно понял. Я знаю, что ты ею занимался, и надеюсь на твое содействие. Насколько это возможно, я хотела бы узнать подробности.

Доктор Франк извлек из кармана конверт с письмом, отправленным ему Фионой на прошлой неделе. Ей стало неловко, когда он принялся зачитывать вслух сочиненный ею текст:

— «Я очень сожалею, что обращаюсь в нарушение всех правил врачебной этики с такой настоятельной просьбой, но обстоятельства вынуждают меня к этому. Твоя пациентка Хоуп Лоуренс — наша будущая сноха. Зная о ее некоторых эмоциональных затруднениях, мы с Джимом встревожены тем, как это может отразиться на нашем сыне. Мы также обеспокоены будущим наших возможных внуков и внучек. Я совсем не разбираюсь в психиатрии и поэтому, памятуя, что ты не только врач, но и давний друг Джима, решилась задать тебе вопрос — какой, знаешь сам, — в надежде, что получу ответ. Конечно, твое сотрудничество будет оплачено соответственно времени, затраченному на нашу беседу».

То, что касалось дружбы с Джимом, было несколько преувеличено. Близкими друзьями ее муж и доктор Франк вряд ли могли считаться. Когда-то в студенческие годы они делили одну комнату в общежитии, а после, в зрелом возрасте, изредка встречались, будучи членами одного престижного клуба, обменивались поздравлениями к праздникам и приглашали друг друга на коктейли один-два раза в год.

Фиона по собственной инициативе сочла возможным поэксплуатировать эту весьма слабо ощутимую связь. На такой поступок ее подвигло выражение лица мужа, когда он месяц назад в субботний вечер сообщил о помолвке их сына. Вместо того чтобы явиться вовремя к семейному ужину, сын отправился в Бостон, отметил там в ресторане «У Биба» вместе с Хоуп Лоуренс ее день рождения, провел с ней пару часов в номере отеля «Четыре сезона», записавшись там под своей фамилией, позвонил оттуда отцу и сказал, что они помолвлены.

Вероятно, несколько коктейлей, выпитых на голодный желудок, усугубили ярость Джима. Таким взбешенным Фиона не видела своего супруга ни разу, даже когда самые доверенные его партнеры по бизнесу на поверку оказывались прощелыгами или слабаками.

Фиона слушала его излияния в течение получаса, а потом чета Кэботов в молчании поужинала пережаренной лососиной с липкой невкусной спаржей. У Фионы мелькнула крамольная мысль, что, слава богу, Джек не явился к ужину и из-за такого казуса не усомнился в кулинарных способностях матери.

Потом, казалось бы, все как-то наладилось. Сын пунктуально появлялся за семейным столом в дни, когда это было оговорено, хвалил материнский клубничный пирог, но, помогая ей на кухне мыть посуду — Молли отпросилась на этот вечер, — обмолвился, что Хоуп завтра не сможет отправиться с Фионой в традиционный поход за покупками, так как у нее встреча с врачом.

Фиона навострила уши, как насторожившаяся рысь. Совсем некстати Джим очутился рядом, случайно заглянув на кухню.

— С каким врачом? — спросил он, и его лицо отяжелело, словно налившись свинцом.

— Не придавай этому значения, папа. С каким-то врачом, с кем она советуется, когда у нее не в порядке с нервами.

— Кому взбредет в голову делиться с посторонними своими проблемами? — наступал Джим.

— Да все… масса людей, — вторглась в разговор Фиона. — Теперь такое поветрие — чуть что, бежать к психиатру.

— Не вмешивайся!

Тон мужа был таков, что, хотя Фиона на протяжении долгой жизни в браке научилась умерять его гнев, тут ощутила свое бессилие.

— Ты что-нибудь знаешь об этом враче? — продолжал допытываться Джим.

— Ничего. Я и не интересовался, как его зовут. Зачем мне это знать?

— Думаю, что скоро узнаешь… когда тебе пришлют от него счет.

— Давай оставим эту тему.

— Оставим?! — воскликнул Джим. — Ты хочешь оставить без внимания прошлое женщины, которую избрал себе в невесты? У тебя, возможно, вместо мозгов теперь работает другое место, но у меня они еще на месте.

Джек молча вышел из кухни. Фиону охватила паника, но она, как автомат, продолжала заниматься посудой, хотя ее руки тряслись. Насколько ей хватало памяти, подобная стычка между ее идеальным сыном и идеальным мужем происходила впервые. Ей отчаянно хотелось внести успокоение в ситуацию, залить бушующее море китовым жиром, как в старину поступали мореходы, но она боялась, что муж воспримет это как ее попытку встать на сторону сына.

Они вернулись в столовую и уселись рядышком за опустевшим столом. Джим продолжал кипеть, а она не находила нужных слов, чтобы выпустить пар. Наконец его гнев сменился горькой тоской. Неизвестно, что было лучше.

— Не могу поверить, что из всех девчонок в нашей округе Джеку взбрело выбрать в невесты эту португальскую подстилку! Ведь все про нее все знают, и мы тоже, а он что… слепой и глухой? И как посмели ее родители — кстати, твои приятели Лоуренсы — подсунуть нам подпорченный товар?

— Она порвала с Карлом… — начала было Фиона, но Джим тотчас оборвал ее:

— Не оправдывай эту шлюху! Я знаю только одно — она нас ограбит, да еще посмеется над нами вместе со своим дружком. А наш мальчик будет метаться, бить себя кулаком по лбу и спрашивать: во что я превратился, куда подевалась моя гордость?..

Через час они легли в супружескую постель в полном молчании, даже не пожелав друг другу спокойной ночи, что случилось за все эти годы впервые.

А под утро Джим ушел из спальни и досыпал на диване в гостиной. Молли, явившаяся на рассвете, подала ему туда утренний завтрак. Он съел его и исчез. Бизнес поглотил отца… А сына?

Фиона провела много часов в размышлениях. Она не страдала снобизмом и не кичилась своим происхождением от какого-нибудь легендарного зубного врача, лечившего первых колонистов, высадившихся в Массачусетсе. И богатство, заработанное ее мужем на ниве коммерции, не отдаляло ее от простых людей, будь то служанка или бензозаправщик. Но присутствие голубой крови в ее жилах, полученное от предков и переданное единственному сыну, все-таки сказывалось. Она никогда не бросила бы свой автомобиль вне гаража или на неохраняемой стоянке, а тем более не оставила бы обожаемого отпрыска, которым так гордилась, на произвол «людей с улицы». Аделаида и ее муж таковыми не считались до последней поры.

Как Лоуренс зарабатывал деньги, и зарабатывал ли он их достаточно, чтобы содержать большой дом на мысу в порядке, Фиону не интересовало. Билл и его супруга были из ее круга. Но дочь своим поведением сразу снизила их социальный статус. К слухам о ее любовной связи с португальским иммигрантом-краболовом Фиона отнеслась как к обычным местным сплетням. Даже если это была правда, то взрослой девушке в наше время можно было простить увлечение знойным мачо. Сын Фионы тоже был не без греха. Но вот то, что Хоуп почему-то изводит себя голоданием и обращается за помощью к психиатру, Фиону насторожило. Она ставила это в вину своей давней подруге Аделаиде. Мать обязана оберегать дочь от таких «закидонов». Или спасать, если дело зайдет слишком далеко. Ну а уж естественный долг матери молодого человека, решившегося сочетаться браком с такой странной девицей, ясен — узнать все досконально, а если понадобится, встать живым щитом против заразы, способной повлиять на семейную наследственность.

Итак, Фиона возложила на себя миссию спасения Кэботов и начала действовать, причем с предельной осторожностью, чтобы не вызвать новой вспышки ярости супруга, не задеть чувства влюбленного Джека и ни в коем случае не сделать его несчастным.

Главное при составлении плана любой военной кампании — это сбор информации о противнике. Информация — это сила. Поэтому первой значилась в ее списке внеочередная встреча с Аделаидой. Вряд ли мать невесты это бы насторожило. Обеих женщин столько объединяло на общественном поприще, а забота о грядущем бракосочетании их детей способствовала еще более тесному их сближению.

— Мы были подругами, а теперь еще и породнимся. Разве это не замечательно? Хоуп такая чудесная, но вот только иногда она выглядит слишком печальной. Может, я чем-то способна помочь? Для нас она уже как бы член семьи, и я готова сделать все ради нее.

После такого предисловия Фиона с аккуратностью хирурга принялась зондировать, в чем же проблемы у столь замечательной девушки, как Хоуп. Ее немножко грызла совесть, что она, пользуясь доверием подруги, пытается выведать семейные тайны, но Фиона не остановилась, пока доверчивая Аделаида не раскололась.

Это произошло в уютном кафе за чашкой чая «Эрл Грей» и фирменными, обожаемыми всеми достойными леди Манчестера пирожными. Аделаида рассказала о том, о чем говорить ей не следовало бы, — о нервозности дочери, о повторяющихся попытках устроить голодовку, о консультациях с врачами, которые назвали эти симптомы мудреным словом, а Фиона притворилась, что знает о такой болезни и термин ей знаком.

Пока Аделаида изливала душу, Фиона сочувственно сжимала трясущиеся руки подруги, а та была благодарна за то, что ее внимательно слушают и переживают вместе с ней.

— Это такое облегчение — поделиться с кем-то, кому доверяешь… Нам так тяжело, и Биллу, и мне… Но знание того, что и ты, и Джим любите Хоуп, как любили всегда, снимает с нас часть бремени.

Аделаида промокнула в уголках глаз набухавшие слезы кончиком плохо отглаженного платочка.

Эта мелкая деталь многое решила для Фионы.

Ласково погладив ладонью руку подруги, она произнесла короткую успокоительную речь:

— Твоей вины тут нет. Наоборот, ты произвела на свет красавицу-дочь. И за нее стыдиться тебе нечего. И никому нет никакого дела до того, что у девушки возникли некоторые незначительные проблемы.

Фиона знала, что лжет, и ей было стыдно.

Она представляла себя на месте Аделаиды, за одним столом с семнадцатью дамочками, каждая из которых наперебой рассказывает, какие у нее замечательные дочери и сыновья и как они удачно сочетались браком. Подобные беседы за чаепитием были регулярными в женских клубах, куда и Фиона, и Аделаида допускались соответственно статусу их супругов. Отпрыски семей Северного побережья обязаны были соответствовать определенному стандарту — если не в поступках, тщательно замалчиваемых, то хотя бы в показной благопристойности. Джек до сих пор не давал родителям повода для беспокойства. У него не было серьезных проблем, и мать могла гордиться, что взрастила такого сына. А вот попытки Хоуп извести себя голодом — разве не есть улика в преступном небрежении Аделаиды к воспитанию дочери?

Размышления Фионы прервал доктор Франк, слегка взмахнув перед ее лицом только что прочитанной вслух запиской.

— Я все-таки не понимаю, каким образом вам с Джимом стало известно о том, что я лечил Хоуп.

Ей нужно было ответить на прямо заданный вопрос, но следовало подобрать нейтральные, обтекаемые слова. Фиона знала, что врачебная этика встанет перед ней непоколебимой стеной, но хорошо подготовилась к штурму. История с успешным разводом ее подруги Бетси Уизерспун и доверительный разговор с победившей женщиной привели к рекомендации частного детектива — дорого оплачиваемого, зато ловкого и гарантирующего сохранение тайны. Фиона рассчиталась с ним наличными из сэкономленных на ведении домашнего хозяйства средств, не посвящая в эти затраты мужа.

Упитанный, похожий на сдобную булочку ирландец, работавший в одиночку, без секретарши и собственной конторы, пронюхал о тайных вкладах Бена Уизерспуна в швейцарских банках и тем обогатил разведенную супругу. И в деле, порученном Фионой, он проявил удивительную сноровку, вскрыв подноготную доктора Франка с той же легкостью, как будто он разгрыз орешек. Частный детектив раздобыл адрес двадцатитрехлетней маникюрши, которой доктор Франк оплачивал маленькую уютную квартирку, а еще выяснил, что Питер в прошлом чуть ли не лишился лицензии на медицинскую практику. Хотя детали слушания в Медицинской комиссии штата Массачусетс сыщику добыть не удалось — все хранилось под строжайшим секретом, ибо противоборствующие стороны одинаково были в этом заинтересованы, — но сам факт такого разбирательства кое-что значил.

Фиона оценила услуги пухленького ирландца щедро и по справедливости. Теперь она обладала оружием, способным взломать броню пресловутой врачебной этики. Доктору Франку его оправдание перед комиссией обошлось в немалую сумму — штраф и гонорар адвокату. Если он понятлив, как она надеялась, то сразу сделает правильный выбор.

— Аделаида и Билл — наши старые друзья… Их заботы — наши с Джеком заботы, — постаралась Фиона облегчить Франку трудную дорогу к признанию.

— Любая информация о моей пациентке — конфиденциальна, — не сдавался Питер.

Фиона ничего иного и не ждала. Врач будет сопротивляться, насколько хватит у него сил.

— Будущее моего сына поставлено на карту. Он вправе знать, что его ждет.

— Об этом лучше бы тебе поговорить с Хоуп.

— Питер! — Фиона решилась обратиться к нему по имени, молитвенно сомкнув ладони у груди. Как ей хотелось, чтобы Джим взял на себя эту труднейшую миссию, но раз она здесь, то надо продолжать начатое дело. — Я не собираюсь шантажировать тебя, но если ты нам поможешь, мы отплатим тебе сторицей…

Ей даже самой понравилось, что у нее это так красиво получилось. Немножко цинично, но как жить иначе, если желаешь плавать на поверхности, а не идти ко дну? Когда Джим брал ее замуж, ей тоже пришлось многое цинично отрицать, и это того стоило. Небогатой девушке выпал счастливый шанс.

Доктор Франк прошелся по своему кабинету.

— Ты имеешь на меня компромат?

— А иначе я бы к тебе и не пришла, а ты бы не принял меня без очереди…

Он расценивал шансы — за и против, а Фиона как будто читала его мысли. Он успокаивал свою совесть, а Фионе только того и надо было.

В глубинах памяти она держала случайно подслушанный разговор Джима с будущим популярным психиатром, доктором Франком, когда пришла на полчаса раньше на свидание и подправляла макияж в туалете их крохотной студенческой квартирки. Они не знали, что гостья уже здесь, и разговаривали громко и цинично.

— Она моя и податлива у меня в руках, как воск, — заявил Джим со смешком. — А ей не надо ничего в жизни больше, как заиметь такого, как я, в свою собственность. Ей повезло, и она это ценит. У тебя бы уши заложило, если бы я начал рассказывать, что она проделывает, когда мы наедине. Я беру ее в любой момент, когда захочу и где угодно, хоть на лужайке… пусть все смотрят.

Питер, его сосед по комнате, посмеялся в ответ, но без особого энтузиазма. Его не особо интересовали сексуальные достижения товарища. Но сейчас, больше чем четверть века спустя, ему придется и об этом вспомнить, и кое о чем еще. Тогда он счел ее шлюхой, а теперь вынужден относиться к ней с уважением.

Доктор Франк покинул свое место за рабочим столом и отошел к окну. Фиона не могла видеть его лицо, но наверняка на нем отражалась сложная мыслительная работа. Он думал о ближайшем взносе по своей огромной страховке и о двух младших отпрысках, которых надо было отсылать в престижный дорогой колледж. В докладе частного сыщика об этом упоминалось.

— Информация только для нашей семьи. Ничего не просочится наружу, — подбодрила его Фиона.

— Все это ужасно, — заявил он… на всякий случай, но постепенно обмякая и убеждая скорее себя, чем посетительницу. — Я нарушаю все правила.

Фиона затаив дыхание ждала, когда он их нарушит, впрочем, уже уверенная, что это произойдет. Наступившую паузу пришлось прерывать ей.

— По-моему, мы действуем так в интересах Хоуп. Зная о ее проблемах, Джек сможет помочь ей. Он ее любит и хочет, чтобы она была счастлива. Наш мальчик из тех натур, кто способен на сочувствие к бедам ближних своих, а тем более к несчастью девушки, в которую он влюблен. И Джим… Ты должен знать, что он добрый человек… и щедрый… гораздо более щедрый, чем Билл Лоуренс. У Джима больше возможностей… Пойми меня правильно.

Доктор Франк провел тыльной стороной руки по глазам, словно стирая с них налипшую паутину.

— Все твои доводы не изменят сути дела и не убедят меня, что я не иду против врачебной этики, разглашая медицинскую тайну. Кстати, это еще и преследуется законом.

— А разве клятва Гиппократа не утверждает, что главное — это польза для пациента?

— И ты думаешь, что Хоуп пойдет на пользу, если я расскажу тебе о ее болезни?

Присутствовал ли в этом вопросе горький сарказм сломленного человека, Фионе было все равно. Она продолжала беззастенчиво лгать:

— Думаю, что да. Ей нужно быть в окружении людей, знающих, в чем ее проблемы. И этого можно достичь с твоей помощью.

Она посмотрела ему прямо в глаза, уже уверенная в своей победе.

— Мне очень жаль, но я не смогу ничего сделать. Иначе я просто лишусь своей работы.

— А разве ты ее почти не лишился? — Фиона была готова выложить на стол решающий козырь. Она сознавала, что действует подло, но ей нужны были факты, чтобы убедить сына, что он совершает роковую ошибку. А факты мог предоставить только этот слизняк-врач. Его легко можно было раздавить одним движением дорогой туфли, но она до поры брезговала.

Он побледнел и со страхом огляделся, будто опасаясь, что стены могут их слышать.

— Если знаю я, могут узнать и другие, — ответила Фиона на его безмолвный вопрос. — Пока это наш маленький секрет. Не только психиатры хранят тайны в своих сундуках, но и простые женщины вроде меня. Я не тороплю тебя, Питер. Подумай, как доставить нужные мне сведения без задержки, в полном объеме. Вот моя визитная карточка с адресом, если ты утерял координаты бывшего своего однокашника Джима. Может, ты про него забыл, но он о тебе с радостью вспомнит.

7

Отец потребовал, чтобы она вернулась домой в два часа дня для «разговора». Самое неудобное время — день будет разбит, словно один из дурацких глиняных горшков с цветами, заполнявших все подоконники и которые она смахивала время от времени на пол, а мать безропотно убирала осколки, землю и остатки растений, скрывая эти маленькие домашние катастрофы от приходящей прислуги.

Хоуп избегала конфронтации с отцом в последние годы, и он, казалось бы, смирился с этим, оберегая и свою, и ее нервную систему от дополнительных стрессов. Остаться с ним наедине, лицом к лицу было для нее тяжким испытанием, и к приближению намеченного часа она успела взвинтить себя до предела.

Она трижды переодевалась, стоя перед зеркалом, отражающим ее во весь рост, сама смутно представляя, какого эффекта хочет добиться. Первая блузка показалась ей чересчур детской, вторая — слишком соблазнительной. Она остановила свой выбор на голубой майке и желтой юбке спортивного фасона, а волосы откинула назад и собрала в хвост. Стандартно, молодежно, но и не вызывающе. Потом, к встрече с женихом, намеченной на пять часов, она сменит наряд.

Древние напольные часы отбили два, и она тотчас переступила порог библиотеки. Билл уже успел комфортно расположиться на обитом кожей диване, развернув перед собой «Бостон глоб», естественно, на страницах деловой хроники.

— Я здесь, — прошелестел ее голосок.

Он аккуратно сложил газету и положил возле себя, чтобы вновь вернуться к чтению после обременительной, но важной беседы.

Хоуп присела на стул, скрестила ноги и постаралась унять нервную дрожь, предательски выдававшую ее настроение.

— У тебя нет причин так нервничать, — сказал он. — Я ведь все-таки твой отец.

Хоуп выдавила, как крем из тюбика, на лицо понимающую улыбку. Он напомнил ей о своих родительских правах, и в этом нет для нее ничего опасного.

— О чем ты хочешь поговорить со мной?

Билл вдруг рассмеялся.

— Я и вправду воспитал в тебе прямоту. А это качество неплохое. Ты довольна тем, как идет подготовка к свадьбе?

— Да.

Она знала, что чем короче будут ее реплики, тем скорее, к обоюдному удовлетворению, беседа окончится. Все эти приготовления к свадьбе, на которые Аделаида положила столько сил, его ни в малейшей степени не интересовали. Лишь бы бюджет такого мероприятия не вверг его в разорение. Пока расходы не превысили допустимой нормы, он держался в стороне.

— Это хорошо. Твоя мать хлопочет не покладая рук…

— Я знаю.

Он протянул руку, желая по-отечески нежно коснуться ее руки, но Хоуп дернулась и спрятала свои кулаки меж плотно сдвинутых бедер.

Он не обиделся. Так ей показалось.

— Моя девочка выходит замуж… Я знал, что когда-нибудь этот момент наступит, и все равно к нему не готов. Кажется, что еще вчера мы с твоей матерью меняли тебе пеленки, ты училась ходить, а я сажал тебя на колени, подбрасывал в воздух, а тебя это радовало.

Его слова впились в нее, словно осиные жала. Он вспоминал одно, а у нее были другие воспоминания о своем детстве.

— Ты заслуживаешь самой прекрасной свадьбы. Это будет особый день и для тебя, и для нас.

Особый день! Как будто отец облил ее кипятком, и кожа ее мгновенно покрылась пузырями. Хоуп понимала, почему у нее не было другого выхода, кроме как склонить голову, подобно жертвенному барашку. Весь ее короткий жизненный путь приводил ее к этому жертвоприношению. Прошлое доставляло ей мало радости, ну а будущее представлялось совсем свинцово-мрачным.

Билл набил трубку душистым табаком, раскурил ее и окутался таким привычным дымом.

Если бы ей удалось пройти вспять тысячи дней обратно в детство и все поправить!

Когда-то она сказала Джеку, целуясь с ним в его машине: «Мне нравится запах твоего табака. Он напоминает мне папу».

Он воспринял это без обиды, как должное.

«А я полюбил тебя еще сильнее после того, как ты это сказала. Другие женщины — а я целовался с ними, прости, если сможешь, — заявляли, что не переносят запах трубочного табака».

Он такой искренний, ее Джек… и непробиваемый в своей доброте и доверчивости. Его нельзя ничем уязвить. Он все прощает…

— Я бы хотел кое о чем предупредить тебя, пока не поздно…

Отец сменил тон, и Хоуп поняла, что они наконец подобрались к цели беседы.

— Тебя люблю я, любит твоя мать, любит Джек. Мы с ним, наверное, потому, что ты единственная женщина в нашем окружении, кто снисходительно относится к нашей слабости — курить трубку. Но… восприми это как шутку, а дальше речь пойдет о вещах серьезных. На пути к твоему счастью есть порог, через который ты должна переступить. Выйдя замуж, ты уйдешь из-под нашей опеки и начнешь самостоятельную жизнь.

«Что ты вертишь вокруг да около? Прекрати!» — хотелось воскликнуть ей, но она сдержала себя. Такие ритуальные словесные танцы совершались и прежде, когда отец уговаривал ее прекратить сеансы у доктора Франка и оборвать связь с Карлом. И каждый раз он начинал с того, что заботится прежде всего о ее счастье, говорил о непонимании между дочерьми и отцами, а потом взрывался, и беседа оканчивалась ссорой.

Темы были изъезжены многими парами колес. Ждет ли ее на этот раз нечто новенькое?

— Думаю, тебе известно, что Кэботы желают, чтобы ты подписала соглашение на отказ от средств супруга. Джим снова мне звонил и опять на этом настаивал. Я хочу быть уверенным, что ты понимаешь значение такого документа и то, почему он так важен для них.

— Мы с Джеком обсуждали эту тему. Ни он этого не хочет, ни я.

Хоуп почувствовала облегчение. Если в этом был смысл разговора, то он закончится быстро.

Она мельком взглянула на часики. Через сорок минут они с мамой отправятся в Бостон на очередной предсвадебный прием — утомительная, но обязательная процедура, устраиваемая в данном случае ее сводной сестрой. Но даже поездка в компании с озабоченной Аделаидой и все дальнейшее было приятнее, чем беседа с отцом. Впрочем, ей предстояли разговоры и потруднее.

Билл снова затянулся, словно набираясь одновременно мужества, выпустил дым и снял очки в черепаховой оправе, открыв дочери взгляд требовательных и безжалостных глаз… но и заискивающих одновременно.

— Я хочу, чтобы ты поставила свою подпись.

На «я» он сделал особое ударение.

— Почему? — Хоуп изучала его лицо и не могла уловить, что крылось за такой настойчивостью. От Джека она узнала, что Кэботы боятся, что в будущем, в случае развода, Хоуп возжелает запустить руку в их трастовые фонды, а главное, хотят таким условием еще крепче сцементировать их брак.

Хоуп не видела в этом ничего унизительного, а тем более опасного для себя. Однако отчаянная решимость в тоне отца заставила ее насторожиться.

— Ты спрашиваешь, почему? Потому что Кэботы не желают, чтобы ты вошла в их семью без этой подписи. В наших обстоятельствах мы вынуждены пойти им навстречу. И, честно говоря, я их понимаю. Тебе повезло по-крупному поймать на удочку Джека после твоей рыбалки с Карлом.

— Карл не рыбак, а ловец крабов, — зачем-то уточнила Хоуп.

Она понимала, что ее поправка в данном случае нелепа. Для ее семьи, да и для всех в округе, такие тонкости значения не имеют. Карл был низшим существом, и неважно, чем он конкретно занимался.

— Ты хоть поняла, что пора прекратить заниматься глупостями…

Отец был предельно осторожен в выборе выражений, хотя имел полное право сорваться на грубость.

Хоуп очень хотелось как-то защитить то, что связывало ее с Карлом, но она знала, что не в силах описать вслух свои чувства к нему и наслаждение, которое он ей доставлял. Хоуп до встречи с ним и вообразить не могла, в какие заоблачные высоты способен увлечь за собой мужчина женщину. И на какие изъявления ответной страсти она способна.

Правда, за такие короткие часы близости — урывками, тайком, — за свидания иногда в самых неподходящих и непристойных местах она расплачивалась жуткими ночными кошмарами. Продолжение их сексуальной связи обрекало ее на проклятие… и здесь, и за порогом земной жизни. Кольцо его сильных рук, сжимающих ее тело — и во сне, и наяву, — надо было разомкнуть, она это понимала. Рано или поздно на это придется решиться, но боль от такого разрыва будет непереносимой.

Отец резко поднялся с места, прошел к камину и уставился в его черный, давно холодный с наступлением весны зев. Он обращал свои слова в эту обложенную кирпичом дыру, а оттуда они отражались эхом.

— Твоя мать и я старались внушить тебе наше понимание жизненных ценностей. Мы возлагали на тебя большие надежды. Мы мечтали, что ты станешь достойным членом общества в широком смысле и того маленького кружка, в котором ты выросла. Мы надеялись, что ты продолжишь наш род. Все наши друзья и знакомые трудятся не покладая рук, чтобы остаться там, где они сейчас, не скатиться с карусели и не оказаться выброшенными на обочину. Мы в меру возможностей помогаем неудачникам, но не собираемся сравняться с ними. Кэботы — такие же, как мы, а их сын Джек — лучшая партия для тебя.

— Джек против моей подписи под соглашением.

— Его родители должны быть уверены, что ты не сбежишь от их сына, отсудив большие деньги в пользу какого-нибудь рыбака.

— Я так не поступлю. Поверь мне.

— Я тебе верю, но они знают тебя меньше, чем я. Так успокой их.

Билл шагнул к дочери, мягко опустил ладонь на ее макушку и пальцами провел по волосам. От этого прикосновения ее пронзила приятная дрожь. Подобная ласка была столь редка с его стороны. Он продолжал говорить, так мягко и так убедительно:

— Этот брак сделает тебя счастливой. Ты должна постараться, чтобы Джек не передумал в последний момент под влиянием своих родителей. Поэтому тебе следует принять их условия, тем более раз ты собираешься жить с Джеком долго и счастливо. Ты выросла в тепле и уюте и пользовалась всеми привилегиями, которые дают ребенку обеспеченные родители. Ты не знаешь, что такое нужда. И не обрекай себя и своих будущих детей на нищенское существование. Не вставай поперек собственной счастливой судьбе.

Высказавшись, Билл направился к книжной полке, вынул несколько томов и извлек из образовавшейся пустоты стакан и бутылку виски, плеснул себе совсем немного и тут же залпом выпил. Впервые Хоуп увидела, что отец пьет неразбавленное виски не за столом и без тоста.

— Если ты останешься с Карлом, то этим убьешь свою мать, — сказал он после паузы, дождавшись, когда крепкий напиток чуть согреет его. А его пробирал холод при мысли, что Аделаида не переживет разрыва дочери с Джеком. — Мы оба не выдержим того, что ты сотворишь с собой… по-прежнему отдаваясь этому… этому…

Воспитание и отеческие чувства не позволили ему закончить фразу. Но ненависть к мачо-португальцу переполняла его. Как избавить дочь от этого недостойного ублюдка? Убить? Если б он мог! Но на его вооружении были только слова.

— Ты можешь закрыть глаза, чтобы не видеть реальное положение вещей, но это приведет тебя к катастрофе. И вся твоя жизнь будет сломана. Тебя подвергнут остракизму в обществе, к которому ты привыкла, и ты познаешь трудности, о которых не имеешь представления. Может, ты думаешь, что проживешь на одной лишь любви, но любовь не пища и даже не воздух. Скоро ты начнешь задыхаться, заключив себя в эту клетку. Романтика скоро кончится, как кислород в баллоне, а нового поступления не будет. Ты сама перекроешь все шланги. Тебе будет недоставать смены впечатлений, интересных друзей, уюта и тепла семейного дома. С Карлом ты будешь лишена всего этого, а с Джеком обретешь все сполна. Ты достойна его любви, и он достоин твоей. Для меня не секрет, как ты была увлечена Джеком прежде… Что же затмило твой взгляд? Ничтожный корыстный любовник? Секс? Разве нет перед тобой примера, как ладим мы с твоей матерью? И это по прошествии стольких лет после нашего медового месяца!

Лучше бы он этого не говорил! Хоуп предпочла бы всю жизнь оставаться незамужней, но только бы не угодить в капкан такого брака. Почему-то она давно пришла к этому убеждению, хотя на то не было каких-то оснований, лишь наблюдения слишком восприимчивого подростка.

— Хоуп, ты сейчас живешь как во сне. Мне приходится будить тебя. Может быть, я поступаю жестко, но настало время возвратить тебя в реальность. Джек — это лучший шанс из тех, какие тебе могут выпасть в жизни. Это твоя великая удача — стать его женой.

Она улавливала подтекст его речи: «Ты ненормальная. Ты уже стала изгоем. Ты накопила столько дурацких тайн, что котел скоро закипит и они выплеснутся из-под крышки, и тогда все узнают, какое в нем варево, если уже не догадываются… Бери то, что плывет в руки, а иначе останешься ни с чем».

Защитить себя от таких доводов Хоуп была не в силах. Проклятая слабость охватила ее, как всегда перед чьим-то натиском. Она лишь пробормотала беспомощно, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок:

— Ты, по-моему, больше заботишься о Джеке, чем обо мне.

— Не пори чепуху! — взорвался отец, и тотчас его лицо показалось дочери постаревшим и утерявшим обычное выражение самоуверенности. И ей это понравилось. Она постепенно начала обретать силу и испытала желание поиздеваться над отцом.

— Мне ничего не стоит отказаться от подписи и начать жить с Джеком без благословения его родителей.

— Только через мой труп! — выкрикнул отец. — Опомнись!

Ей не хотелось, чтобы умер кто-то из ее близких, но она и не желала, чтобы за нее делали выбор. А в глубине души ей вообще не хотелось ничего — так она устала. Источники любви или привязанности к кому-либо иссякли. Им требовалась подпитка.

У Пенелопы Лоуренс от усталости уже дрожали руки, когда она заканчивала накрывать стол. Она этому не училась и опыта не имела. Готовые закуски, заранее нарезанные тонкими ломтиками, она купила в магазине, но как все это правильно расположить на столе среди ваз с обязательными белыми лилиями, как сочетать такую снедь с хрустальными бокалами и серебряными столовыми приборами, она представляла с трудом.

Ее даже бросило в пот. А еще надо было заполнить льдом ведерки и опустить туда бутылки шампанского и графины с апельсиновым соком. И уставить сервировочные столики традиционными кексами и тортами, разбросать между ними розы с мерзко колючими шипами на коротких стеблях… Сил и времени ушло на это много, а еще больше было истрачено нервов. Но все должно быть как положено.

На подоконнике размещались ее подарки невесте, завернутые в белую, розовую и золотистую бумагу и уложенные в шикарные коробки.

«Какие роскошные дары ты преподнесла к свадьбе своей сводной сестры!»

Эту еще не произнесенную матерью фразу Пенелопа уже запечатлела в своем мозгу, будто взяв ее из неоднократно виденного фильма. Словно у Пенелопы был выбор! Мать ясно дала ей понять, что этот прием она обязана устроить.

«Это очень много значит для Хоуп», — добавила Аделаида, причем неизвестно с каким подтекстом, но с явным нажимом.

Сама идея такого пиршества выглядела абсурдной. Приглашенные дамы почти поголовно соблюдали различные диеты, и столь обильное угощение, выставленное на стол, могло вызвать у некоторых лишь раздражение. К тому же Хоуп и Джек на свою свадьбу пригласили более трехсот гостей. Они уже получили кучу подарков, в основном столовое серебро, хрусталь, фарфор, тостеры, вазы для икры, наборы полотенец и не менее сотни простыней. Подобное количество постельного белья никакая самая страстная супружеская пара не смогла бы истрепать за годы любовного пыла. Кстати, к каждому комплекту прилагались еще и дубликаты — вдруг парочке захочется среди ночи сменить простыни на другие, того же цвета.

И все-таки Пенелопе пришлось потратить целую неделю, выкроенную из своего драгоценного времени, для организации этой глупой женской вечеринки и на поиски более или менее оригинальных подарков.

Скоро ее квартиру заполнят шумливые женщины, начнут щебетать что-то о переживаниях невесты накануне свадьбы, выпивать без меры, а постепенно пьянея, скатываться на уличный жаргон. И постоянно восхвалять внешние и скрытые достоинства Хоуп.

Пенелопе уже сейчас, еще до прихода гостей, хотелось взвыть от тоски. Она так гордилась своей квартирой на солнечной стороне, с высокими потолками, удобным расположением комнат и видом на Бостонский залив, приобретенной два года назад и оплаченной полностью лишь недавно, что обошлось ей в тысячи часов изнурительного труда в адвокатской конторе. Две спальни, маленькая гостиная и столовая ее вполне устраивали, но не предназначались для многолюдных сборищ. Ей и ее двум кошкам вполне хватало такого пространства. Может, она предпочла бы жить в квартале более современной застройки, без ассоциаций с ненавидимым ею домом отчима и матери на мысу, почти погруженном в океан, но то было ей не по средствам. Женатые пары, объединяя свои деньги, селились где хотели, а она была одиночкой. Даже риелторы, предлагавшие ей квартиры, сразу читали это на ее лице, хотя она была в меру хорошенькой. Они не восхваляли близость детских садов и престижных школ, а упирали на тишину и покой.

Ожил дверной звонок.

Пенелопа взглянула на себя в зеркало. Ей говорили, что она унаследовала генетическую красоту Праттов — каштановые волосы, пышные брови, темные выразительные глаза.

«Ты необыкновенная», — твердила дочке Аделаида, но Пенелопа с детства почему-то чувствовала, что мать кривит душой. Взрослеющая дочь выбивалась из нормы, принятой на пляжах и теннисных кортах Манчестера. Там господствовала мода на блондинок. Городок был заполнен подобными экземплярами с выпирающими вперед бюстами, и Пенелопа все время вспоминала разбушевавшихся свинок из «Скотного двора» Оруэлла.

Хоуп вырастала в совсем другой ауре — всеобщего восхищения. Она выделялась из общего стандарта, однако именно это, в отличие от сводной сестры, привлекало к ней внимание. В чем заключался подобный секрет, Пенелопе не дано было понять. Каких бы высот она ни достигла — и диплома с отличием, и удачной карьеры, — никто ее не боготворил, а успехи принимались как должное, со скудно отвешенной мерой похвал. Для отчима и для клана Лоуренсов старшая дочь Аделаиды всегда была прибившейся чужой овечкой, и ничто не могло повлиять на этот факт.

Изобразив на лице приветливую улыбку, Пенелопа открыла дверь.

Вторжение началось.

Вскоре ее гостиная заполнилась именно теми особами женского пола, каких она себе и представляла, рассылая приглашения по составленному матерью списку. Здесь присутствовало и старшее поколение — приятельницы Аделаиды и Билла, которые знали Хоуп с рождения, женщины с обесцвеченными химией жесткими волосами, с массивными золотыми ожерельями и браслетами на запястьях, в телесного цвета колготках, несмотря на летнюю жару. Губы у них были одинаково покрыты яркой помадой, а облачалось это поколение в блузки на пуговицах, открывающие морщинистые шеи.

Другую группу гостей составляли подружки Хоуп, выпускницы привилегированных частных школ, худые девицы в пестрых брючках или упакованные в обтягивающие юбки от «Лили Пулитцер». Свои шейки они украшали единственной ниточкой жемчуга, не выпячивая богатства родителей, зато к деталям будущего «великого» дня Хоуп проявляли жадное любопытство, вероятно, калькулируя в уме, во что это обойдется. Хоуп была первой из этой стайки, кто выходит замуж, и им надо было прикинуть, как можно организовать собственный путь к алтарю.

Дюжину бутылок шампанского опустошили, еду, к удивлению Пенелопы, смели с тарелок, и никто не произнес ни единого комплимента в адрес хозяйки. Ее старания и затраты на сервировку, цветы и салфетки с монограммами остались словно бы незамеченными. У Пенелопы даже возникло ощущение, что ее присутствие здесь неуместно. Никто не задал ей ни единого вопроса о ее работе. Никому не было интересно (а в газетах об этом писали), что ей поручили вести двухсотмиллионную сделку по строительству бостонской дамбы, подготовка к которой шла три года и обошлась Пенелопе в длинную череду ночей, проведенных на рабочем месте, что она даже купила на собственные деньги раскладушку и урывала короткие часы для сна, не покидая конторы. У нее было много о чем поведать и чем гордиться, но все это осталось невысказанным.

Настроение ее совсем упало, когда она подслушала, как Фиона отпустила замечание по поводу обстановки ее квартиры:

— Не слишком ли это современно? Мы к такому не привыкли у себя на Северном побережье.

За замечанием последовал легкий смешок, вернее, хмыканье. Другая женщина, которую Пенелопа не знала, окинула взглядом комнату и согласно кивнула.

Пенелопе страстно хотелось выступить в защиту своего выбора, утвердить свой вкус к вещам изысканным, экзотичным, но не бросающимся в глаза, собранным ею в групповых туристических поездках по Непалу и Патагонии. Только так, и за сравнительно небольшие деньги, одинокая женщина могла удовлетворить свое желание повидать мир, который простирается за пределами Северного побережья.

«Возможности обставить интерьер не ограничиваются китайским фарфором и английским антиквариатом», — хотелось ей заявить во всеуслышанье или даже закричать, но такой взрыв искреннего чувства явно вызвал бы недоумение. И она сомкнула уста и осталась сидеть, словно приклеенная к своему стулу.

— Пенелопа… — принялась нашептывать ей на ухо мать. — Твое поведение обращает на себя внимание. Во всяком случае — мое.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Если выпивки и еды достаточно, то почему кто-то может быть недоволен?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ты выставила на стол лучшую клубнику, какую способен предоставить «Делука», что я вполне оценила, но ты источаешь враждебность ко всем нам с первой секунды, как мы вошли. Предполагалось, что это будет приятный вечер, но ты не производишь впечатление радушной хозяйки.

Пенелопа посмотрела в глаза матери. Как мать посмела упрекнуть ее? Закончив приготовления к празднику, Пенелопа исчерпала до конца свой лимит притворства и заработала право стать такой, какая она есть. Разве ее чувства не должны тоже учитываться? Она видела поджатые губы Аделаиды, суровое выражение на материнском лице, и злоба вскипала в ней на несправедливость, творимую на протяжении многих лет. Однако мать вряд ли догадалась о чувствах дочери.

— Теперь приведи свои нервы в порядок и присоединись к общему празднику.

Отдав приказ, Аделаида пересела на другой конец стола.

Будущая новобрачная, вся какая-то воздушная в свободных одеждах, безмятежно расположилась на диване, распаковывая подарки. Она вскрыла коробку от «Виктория Сикрет» и приложила белую кружевную комбинацию к груди.

— О! — Аделаида издала слишком громкое восклицание и тут же закрыла ладонью рот в притворном смущении.

Хоуп, покраснев, спрятала белье обратно в коробку.

— Джеку это понравится, — подала голос Пенелопа, зная, о чем говорит.

Уже почти два года минуло, как ей удалось переспать с Джеком, и до сих пор она лелеет память о тех летних ночах. Он и Хоуп временно разбежались по причине ее явной ветрености. Если честно признаться, то старшей сестре и в голову не приходило, что она сможет надолго занять место младшей сестренки. Тем не менее Джек купил ей в подарок именно такое фантастически соблазнительное белье — единственное в ее скромном гардеробе, — подобную комбинацию и кружевные трусики.

Долгие месяцы после расставания Пенелопа писала ему, упрашивая — нет, правильней, умоляя — продолжить их связь. Она просвещала его насчет возмутительного бесстыдства сестры, не стесняясь подробностей, поведала о ее непредсказуемом поведении и неврозах, подчеркивала, что она — полная ее противоположность. Даже после известия о его официальном предложении сочетаться браком с Хоуп она отправила ему несколько посланий с мольбой одуматься.

Пенелопа убеждала Джека, что она будет той, кто сможет по-настоящему осчастливить его в браке. Она никогда не изменит ему, не запачкает грязью его имя. Однако он не только не ответил на ее письма, но даже не подтвердил их получение.

Поднявшись с места, Пенелопа и не подумала произнести обычное извинение за то, что покидает компанию. Она не рассчитывала, что на ее уход обратят внимание, а тем более не надеялась, что кто-то выразит желание помочь ей убрать со стола, помыть посуду и приготовить кофе. Так и оказалось. Никто не заметил, что хозяйка исчезла из гостиной. Она проскользнула в кухню с горой тарелок, очистила их от остатков пищи и загрузила в посудомоечную машину. Когда механизм включился, звук водяных струй напомнил ей о том дне.

Ей было десять в то лето, когда Хоуп исполнилось семь. Днем раньше Аделаида умчалась по каким-то срочным делам, и для девочек наняли за два доллара в час случайную няньку-надзирательницу. Почему тогда сестры не отправились в Охотничий клуб поиграть у бассейна, заказать поджаренный сыр и еще что-нибудь вкусное и прекрасно провести время? Пенелопа сейчас не могла вспомнить, что удержало их от этого искушения.

Вместо этого они уговорили няньку отвести их на Поющий берег. Завороженно застыв на месте, они пытались расслышать волшебную мелодию, из-за которой и был назван так этот пляж. Пенелопа учила плавать, а вернее, помогала Хоуп барахтаться в соленых волнах, в то время как нанятая для присмотра за детьми девица флиртовала с солдатами береговой охраны.

Дожидаясь следующей волны, Хоуп вдруг прямо уставилась в глаза Пенелопы и произнесла безапелляционно:

— Мама и папа любят меня больше, чем тебя.

У Хоуп тогда было множество веснушек на слегка тронутом загаром детском личике.

— Откуда ты взяла? — опешила старшая сестра.

— Не знаю, но я уверена.

Пенелопа не стала возражать, а тем более ссориться по этому поводу. Она сразу почувствовала, что сестра говорит правду, и огромная тяжесть вдруг свалилась на нее. Ни гнева, ни обиды она не ощущала, а лишь тоску. Но тоска эта должна была вылиться во что-то страшное, в какой-то поступок.

После ленча они забрались на огромную скалу, возвышающуюся на дальнем конце изогнутого полумесяцем пляжа. Пенелопа смотрела сверху, как волны разбиваются об острые камни с зелеными гривами водорослей, а Хоуп тем временем шныряла по краю обрыва в поисках гнезд чаек, не осознавая, как опасно такое занятие. Пенелопа уже собиралась остановить маленькую сестру, но вдруг ей в голову пришла мысль…

Семилетняя девочка, шустрая и своевольная, вполне могла сорваться со скалы и упасть в океан. Несчастный случай, конечно, ужасный, но никто не возложит вину за него на Пенелопу. Нерадивую девицу, нанятую следить за детьми, ждет множество упреков, но вряд ли уголовное преследование. У Пенелопы в воображении мелькнула картинка — маленькие пальчики, цепляющиеся за осыпающиеся вниз камни, все уменьшающееся при падении тельце и исчезновение почти без всплеска там, внизу, под водной взбаламученной поверхностью…

Как-то летом, несколькими годами спустя, Пенелопа плавала на парусной лодке вместе с Хоуп и кузиной Фрэнсис Пратт. Ветер унес их далеко от берега. Когда небо потемнело и начался дождь, Хоуп расплакалась, принялась стучать зубами от холода, а губы ее посинели. Зрелище было отвратительное.

Отлив и встречный ветер не давали возможности приблизиться хоть на ярд к сигнальным буйкам. К тому же при попытке спустить парус Фрэнсис получила сильный удар по лбу нижней реей, а Хоуп запуталась в шкотах. Кровь из раны текла по лицу старшей кузины и смешивалась с дождем.

— Плыви к берегу, вызывай помощь! — приказала Пенелопе Фрэнсис.

И тут лодка так накренилась, что запеленутая в снасти Хоуп очутилась в воде.

— Я вытащу ее! Плыви!

Пенелопа была сильной пловчихой и быстро добралась до берега. Но вместо того, чтобы бежать к спасательной станции и вызывать моторку, она как была — в мокрых шортах и майке — уселась под хлещущим ливнем на берегу и следила за попытками Фрэнсис выудить из воды маленькую русалку. Вопреки ожиданиям Пенелопы, операция прошла удачно, ну а терпящую бедствие лодку заметили бдительные спасатели.

У Фрэнсис, естественно, возник вопрос после этого, в общем-то, заурядного происшествия:

— Почему ты так долго?

Пенелопа могла привести кучу оправдательных версий, но предпочла промолчать. А Фрэнсис или многое поняла, или ни о чем не догадалась, но пожалела нервную испуганную девочку.

С тех пор ничего не изменилось. Хоуп оставалась в забеге фаворитом, а Пенелопа, при всех ее достижениях, — аутсайдером.

8

— Почему? Скажи! Я хочу знать! — Карл прижимал к себе Хоуп все крепче, и она уже почти задыхалась.

Они сидели рядышком на продавленной кушетке в его квартире. Ей было тягостно, она уже жалела, что пришла сюда, но и бежать отсюда не могла.

— Дай мне четкий ответ.

— Ты все равно не поймешь…

За окном была ночь, и она видела их отражение в темном стекле — двое любовников, слившихся в одно целое после акта любви.

— Я устал от твоей лжи.

Не стесняясь своей наготы, он прошел к комоду с бельем и натянул на себя свежую майку и трусы, как бы отделяясь от нее.

— Я не лгу.

— Тогда почему он, а не я?

— Ну, потому, что…

«Как ему все объяснить? Где найти слова?» — тоскливо подумала она.

Разговор длился несколько часов с короткими перерывами на вспышки его ярости, ее истерики и на совокупление — то на кушетке, то на полу. Она пыталась объяснить ему, почему ей надо выходить замуж за Джека и что такое есть грех и искупление.

Карл ничего не понял. Он брал от жизни что хотел и пожирал это с аппетитом или без него, в зависимости от настроения. Приходить к нему и выяснять отношения было глупо.

Много недель они не занимались любовью, и Хоуп ничуть не тяготилась этим. Она готовила свою «невинность» к первой брачной ночи и успокаивала себя тем, что долгое воздержание искупит ее прежние грехи. На исповеди она была откровенна с отцом Уитни, и он, как никто другой, ее понимал. А вот Карл — нет. Он желал владеть ею единолично.

Мощным ударом кулака он чуть не разнес свой комод. Карл стал похож на ручную обезьяну, вдруг взбунтовавшуюся.

— Не строй из себя жертву! Ты трусливая мразь! Тебя продали породистому кобелю. Рожай им еще щенков, сука! И будь довольна! Меня от тебя тошнит.

— Я люблю тебя, — слабо защищалась Хоуп и была в этом искренна. Все, что было связано с Карлом — его мужская сила, запах его тела, его бедность и дурацкий промысел, — тянуло ее к нему, но ведь существовали еще и ее обязательства. Отец, мать и симпатяга Джек… И перспектива нормальной жизни, о которой она мечтала и исповедовалась в том только священнику.

Карл достал из холодильника початую бутылку водки и глотнул из горлышка. Кадык дернулся на его мощной шее.

— Выпей со мной на дорожку.

Неужели полный разрыв? Но она этого не вынесет. Карл был ей необходим как воздух. Она чахла, увядала, становясь неживой без его прикосновений, не слыша его голоса, не ощущая его запаха. Но и отказаться от Джека она не могла. По крайней мере сейчас.

— Я люблю тебя, — повторила Хоуп, убежденная, что говорит правду, несмотря на все свои метания.

— Тогда разъясни мне, непонятливому дурню, что означает твоя свадьба с этим гребаным трахальщиком! — выкрикнул Карл и уставился на нее так, что она в страхе съежилась. Глаза его потемнели от злобы.

«Помоги мне… Реши за меня!» — безмолвно взывала она к нему, зная, что такая мольба, произнесенная вслух, вызовет у него лишь новую вспышку ярости. Ей хотелось, чтобы прежняя Хоуп Лоуренс исчезла с лица земли и на ее месте возникла совсем другая личность, свободная от уз прошлого. Ей нужно было стать иной, достойной того, кому она могла бы довериться, и отдать себя этому мужчине всю целиком, без остатка, не испытывая сомнений. Она питала надежду, что, превратившись из беспутной Хоуп в благопристойную миссис Кэбот, обретет то, чего жаждала. Но чем ближе был день свадьбы, тем яснее она сознавала, что не сможет жить без Карла.

— Правда настолько отвратительна, что даже у тебя язык не поворачивается ее сказать.

Он снова открыл холодильник, достал бутылку водки, сделал пару глотков из горлышка.

— Убирайся!

— Нет… нет… пожалуйста. Я все тебе объясню… — лгала она от отчаяния, а не из желания обмануть его. — Пожалуйста, не прогоняй меня. — Хоуп соскочила с кушетки, подбежала к нему, упала перед ним на колени. — Ты для меня все. Я докажу тебе свою любовь.

Она потянулась к «молнии» на его брюках.

Пощечина обожгла щеку Хоуп и опрокинула ее на спину. В бок ее после падения уперлось что-то острое, в глазах вспыхнули искры. Несколько мгновений она лежала на полу неподвижно, слушая гулкое биение собственного сердца.

— Все правильно… я заслужила… — произнесла она наконец спокойно, но каким-то чужим голосом.

Хоуп пошевелилась, потом встала на четвереньки и поползла к нему.

— Ну, пожалуйста, — упрашивала она. — Ну, позволь мне…

Она принялась гладить его ногу, сперва ниже колена, потом бедро, чуть осмелев, переместила руку ему на живот и начала массировать круговыми движениями, ожидая его ответной реакции, но Карл оставался неподвижным. Она медленно расстегнула «молнию» на его ширинке и проникла внутрь. Только тогда ладони его легли на ее плечи и крепко их сжали.

Что он собирался сделать — оттолкнуть ее или побудить Хоуп продолжить возбуждающую ласку? Она предпочла взять инициативу на себя, уткнувшись лицом во влажные от пота волосы в его паху. Их дразнящий запах проник в ее ноздри. Взглянув вверх, Хоуп увидела, что он зажмурил глаза. Может, ей удастся его успокоить? Может быть, все встанет опять на свое место?

Хоуп провела языком по его члену, помогла себе легкими прикосновениями пальцев и почувствовала, что добилась желаемого результата. Она знала, что поступает плохо, но ей было наплевать. Удержать его в своей жизни, привязать к себе, прибегая к любым средствам, — такова была ее цель.

Его пальцы впились в ее спину, и в ответ на причиненную боль тело ее напряглось. Может быть, он захочет ее? О, если бы…

Карл намотал на палец прядь ее волос и с силой дернул. Хоуп не издала ни звука, не собираясь препятствовать проявлению жестокости с его стороны, раз это ему хочется и доставляет удовольствие.

Его напряженный член коснулся ее лица. Она не помнила случая, чтобы он достигал таких размеров, и обрадовалась столь очевидному свидетельству его возбуждения. С глухим рычанием он обхватил руками ее горло.

— Значит, ты прощаешь меня… — успела прошептать она.

Джек извлек из проигрывателя компакт-диск Роберта Палмера, и наступившая тишина мгновенно нависла над ним тяжелым прессом. Сквозь полуопущенное окно его черного «Порше» с улицы в машину не доносилось ни звука. Он периодически разрушал тишину музыкой, но проигрываемые диски не поднимали его настроения, да и не могли поднять. Он был смешон самому себе. Уже битых три часа Джек буравил взглядом «Вольво» своей невесты, припаркованную напротив освещенных окон квартиры Карла.

То, что происходило внутри, он не видел, зато легко мог себе представить. Для этого вовсе не требовалось обладать богатым воображением.

Отец оказался прав. Хоуп лгала, когда говорила, что порвала с Карлом. В ответ на прямой вопрос, заданный Джеком накануне, она чмокнула его в щеку, скользнула пальцами по ширинке, мило улыбнулась и твердо заявила, что безумно любит своего жениха. И была весьма убедительна.

Тогда почему он последовал за ней сюда? Какой инстинкт подсказал ему, что полностью доверять ей нельзя? И вот теперь он получил доказательство ее лжи.

Где-то в подсознании у него постоянно вертелась мысль, что даже после их помолвки Хоуп будет продолжать встречаться с Карлом. Ее чувство к Карлу просто так не исчезнет. Она сама однажды призналась ему в этом. Как-то в выходные они отправились кататься на лыжах в горы, но склоны покрылись ледяной коркой, и им пришлось провести двое суток в постели, что было вовсе не так уж плохо. И вот, лежа рядом с ним в гостиничном номере, Хоуп попыталась объяснить Джеку, что любовь к одному мужчине вовсе не исключает аналогичных чувств к другому.

Он слушал ее внимательно, рассматривая газовый камин перед собой, наблюдая, как симметричные язычки пламени лижут искусственное полено, и очень хотел, чтобы она его в этом убедила. Однако у нее ничего не получилось. В глубине души Джек остался при своем мнении. Он был не способен делить сердце и тело любимой женщины с другим мужчиной.

Свет в квартире погас. Джек смотрел на темное окно, не замечая, как пот течет по его лицу. Он ждал, что вот-вот она выйдет, сядет в машину и уедет, но этот момент все не наступал. Время шло, а Хоуп оставалась там, внутри.

«Что с тобой происходит? Где твоя гордость? Разве ты не мужчина?» — выговаривал ему отец, и его голос звучал в ушах почти реально.

«Все об этом знают и смеются над тобой. Ты твердишь, что у нее какие-то эмоциональные проблемы, а на самом деле девчонка твоя просто-напросто шлюха».

Джек мог бы возразить отцу, что мужчина, влюбленный в неверную женщину, не перестает быть мужчиной, что в ее поведении и в том, что она обратилась к кому-то другому в поисках наслаждения, есть доля его, Джека, вины. Но как сказать отцу, что этот другой, а именно Карл, открыл Хоуп ее собственное тело и те радости, какие оно могло принести ей? Он освободил ее от стеснительности, преследовавшей девушку всю жизнь, пробудил в ней любопытство, желание познать неведомое. Джек мог дать ей лишь то, что имел сам, получал от нее только то, что хотел сам, и никаких новых горизонтов перед ней не открывал.

Для отца, конечно, это были чересчур сложные материи. Он ничего бы не понял и еще больше бы разъярился, начни с ним Джек откровенный разговор на подобную тему.

«Неужто мой сын готов стать рогоносцем?!»

Бывали мгновения, когда и Джека захлестывали ревность и злоба — самые обычные человеческие чувства, легко объяснимые и оправданные в такой ситуации. Он швырял на пол ее фотографии и бил посуду, но стоило лишь ему увидеть Хоуп, как сразу же его гнев улетучивался. Такое влияние оказывало на него само ее присутствие.

«Что тебе еще надо про нее узнать, чтобы ты убедился, что она недостойна тебя? — поинтересовалась мать после его очередной, особенно бурной вспышки. — Тебе будет мало, если ты узнаешь о ее психической болезни?»

Джек пропустил эти слова мимо ушей. Он вообще не желал ничего слушать в эти тягостные минуты. Он спешил вон из дому, но вслед ему донеслось: «Зачем ты взваливаешь на себя эту ношу? Ты — наша надежда на продолжение рода. Ты — наше будущее!»

Он знал только один способ развеять гнетущую печаль — вдохнуть знакомый воздух конюшни, пропитанный запахами овса, сена и навоза, сесть в свое любимое, хорошо прилаженное седло, ощутить в пальцах мягкую кожу поводьев, погладить шелковую гриву своей кобылы. Его лошадка никогда не подведет его. И не предаст.

«Ты быстро найдешь ей замену», — твердили все без исключения в то недавнее лето, когда он набрался мужества, или возымел глупость — это с какой точки зрения смотреть, — разорвать отношения с Хоуп. Он пытался забыть ее, но безуспешно.

Не помог даже роман с ее старшей сестрой. Пенелопа была сексуальна — он отдавал этому должное, — и она буквально вешалась на него, готовая на все, чтобы угодить и доставить удовольствие ему, а заодно и себе. Но у Пенелопы имелись большие амбиции и собственный значительный заработок, и это отвращало его от нее. Успешно делающая карьеру и удачливая в своей профессии женщина ему была не нужна. Он не желал год за годом следить за тем, как она постепенно взбирается по служебной лестнице все выше и выше. Он хотел иметь просто жену.

У Хоуп был мятежный дух, но нежная, ранимая натура. Она много страдала в жизни, хотя никогда не была с ним до конца откровенна, рассказывая о своем прошлом. Однако даже если Джек не мог оценить ее поэтических творений или понять причин ее угнетенного состояния и приступов депрессии, все равно вокруг он не видел никого, сравнимого по обаянию с ней. А главное — Хоуп нуждалась в нем, и это льстило его самолюбию. Ее уязвимость, ее хрупкость воздействовали на него опьяняюще, возбуждали в нем чувство собственной значимости. Джек любил ее так сильно, что готов был удовлетвориться лишь тем, что она соглашалась ему предоставить от щедрот своих, и не требовал всего остального.

Сейчас он, измученный и опустошенный, прикрыл глаза и тут же представил Хоуп в своих объятиях, ощутил нежность ее кожи, шелковистость ее волос. Еще соблазнительнее были видения того, что предшествовало этим объятиям. Он вспоминал, как она медленно расстегивала и спускала свои голубые джинсы, стягивала через голову облегающий свитер, и все это проделывала с робкой улыбкой, словно стесняясь. В ее поведении напрочь отсутствовало женское кокетство, что как раз и было наиболее дразнящим.

Наверняка она разыгрывала подобные представления на глазах у Карла, и тот возбуждался точно так же, как и Джек. А затем следовало продолжение, хорошо известное Джеку, чем они теперь и занимаются там, наверху.

Он повернул ключ в замке зажигания, тихо завел мотор и отъехал осторожно, чтобы не привлекать к себе внимание на пустынной улице. Он знал, что тоскливое одиночество теперь надолго станет его уделом. Джека могло бы спасти от одиночества сознание того, что Хоуп будет страдать так же, как он. А для этого ее необходимо навсегда оторвать от Карла.

Август

9

Фрэнсис нырнула в серовато-зеленые шелковые брюки, подтянула, застегнулась, ощупала пальцами стрелки и глянула на себя в большое, в рост, зеркало, проверяя, как она выглядит сзади.

— С моего наблюдательного пункта ты смотришься великолепно, — заверил ее Сэм, расположившийся на стуле в углу.

Его рука непроизвольно тянулась к шее, к непривычно тугому воротничку рубашки. По его просьбе Фрэнсис взяла на себя заботу по экипировке своего спутника и сделала выбор в пользу не слишком оригинального, но вполне соответствующего облику Сэма одеяния — тщательно отглаженные серые брюки, синий блейзер и галстук в горошек. Сэм ощущал некоторый дискомфорт, но зато смотрелся отлично.

Они добрались до мотеля «Кингз Армз» на шоссе 128 и взяли номер с двумя кроватями, стандартным ковром в подозрительных пятнах и проплешинах и телевизором на облицованной полированной фанерой тумбочке со множеством выдвижных ящичков. Балкон выходил на автостоянку, и, следовательно, за отсутствием пейзажа Фрэнсис и Сэму предстояло любоваться только друг другом.

Несмотря на относительно высокую стоимость номеров и убогую обстановку, мотель в эти выходные был набит битком благодаря наплыву приглашенных Кэботами и Лоуренсами гостей, прибывших почти одновременно.

— Нам пора трогаться, — напомнил Сэм, проявляя присущую ему пунктуальность.

— Я, как скаут, всегда готова, — улыбнулась Фрэнсис и еще раз оглядела себя в зеркале.

Как удачно получилось, что она успела хоть чуть сбросить лишний вес и подзагореть, а искреннее восхищение всегда честного Сэма еще больше поднимало ей настроение. Она побросала в сумку всякую мелочовку, ключи от номера и машины и карточку с аккуратно отпечатанными и подробными разъяснениями, как проехать в Охотничий клуб, где состоится предсвадебный прием, устраиваемый Джимом и Фионой Кэботами. Кроме карточки, в номера всем гостям доставили по корзинке, перевязанной белой шелковой лентой.

«Шикарней, чем на Рождество!» — воскликнул Сэм, рассматривая содержимое корзинки. Здесь были пакетики с маской для лица из морских водорослей, дорожная карта и путеводитель по достопримечательностям края, магнитный держатель для дверцы холодильника в виде лобстера, по паре бейсбольных шапочек и футболок с надписью на груди ярко-синими буквами: «Джек и Хоуп, 18 августа, Манчестер».

Явно сказались заботливость и внимание к деталям, свойственные Аделаиде. Фрэнсис представила, как тетушка подбирала после долгих раздумий каждый сувенир, тщательно упаковывала корзинки, оставляя какое-то число про запас, чтобы послать их тем, кто не смог лично попасть на торжество, например старшему брату в больницу и Блэр. Ее хлопотливость всегда вызывала трогательное чувство, и щедрость подчас изумляла. Фрэнсис помнила, как вела Аделаида свое домашнее хозяйство. У нее постоянно подавались на стол к чаю пирожные и печенье собственного приготовления, в холле стояли в вазах свежие цветы, а в ванной на полочке каждый гость обнаруживал дорогое душистое мыло. Из таких мелочей слагалась в доме Лоуренсов удивительно уютная и гостеприимная атмосфера.

— А что представляют из себя Кэботы? — спросил Сэм. — Ты мне ни слова о них не сказала.

— Я их почти не знаю. Мои наезды сюда были краткими. Папа привозил нас с сестрой на пару дней, потом забирал. Нечто вроде обязательного ритуала для поддержания семейных связей, чтобы мы не забывали, что у нас есть тетя и кузины. Вот Джека я запомнила. Он постоянно болтался где-то поблизости. Я думаю, он был влюблен в Хоуп чуть ли не с пеленок. А его родители почти не появлялись на горизонте. Пару раз видела их на вечеринках с коктейлями. От них так и разило богатством. Она очень много говорила, а он держался надменно.

— Такое описание соответствует, по-моему, большинству супружеских пар, среди которых ты росла.

— Ты уже настроился против Кэботов, а может, и немного оробел, — засмеялась Фрэнсис. — Не переживай. Наше общение с ними сведется к минимуму и продлится недолго.

— Это ты так говоришь, а на поверку выйдет, что мисс Фрэнни заодно с беднягой Сэмом окажутся на почетных местах рядом с отцом и матерью жениха.

— Не бойся, я не устрою тебе такого испытания.

— Посмотрим. Если ты соврала, я тебя потом здорово отшлепаю по такому соблазнительному, обтянутому шелком заду, — шутливо пригрозил Сэм.

Сэм было уже собрался прорепетировать будущую экзекуцию, но Фрэнсис ловко увернулась.

— Тебе не следовало бы здесь появляться, — понизив голос, произнес Билл Лоуренс. Он не хотел лишний раз волновать Аделаиду, которую оставил в библиотеке, пойдя открывать дверь нежданному посетителю.

— Мне надо повидаться с Хоуп.

— Мы опаздываем на прием. У моей дочери нет времени на разговоры. Так что вон отсюда!

Он попытался вытолкнуть Карла, но тот уперся и, больше того, заставил Билла попятиться. Вот уж чего Биллу не хотелось, так это ввязываться в потасовку на пороге своего дома, тем более сегодня. За одно мгновение он перебрал в голове все варианты выдворения Карла — от силовых приемов до вызова полиции — и отмел их.

— Пожалуйста, уходи, — предпочел попросить он.

Карл вытянул руку, и, прежде чем Лоуренс опомнился, шея его попала в тиски. Безжалостные пальцы сжимали трахею, давили на адамово яблоко. Казалось, что Карл полностью перекрыл ему кислород, и Билл приготовился к смерти. Голова его отяжелела, налившись свинцом, в глазах потемнело. Последней его мыслью было — только бы Аделаида не вздумала покинуть библиотеку и не увидела, как позорно ее беспомощный супруг расстается с земным существованием.

Впрочем, конец все не наступал, и время как бы остановилось. Тогда Билл попытался вспомнить, что говорится в законе о допустимых пределах самообороны, а также высказывания известных военных стратегов о пользе концентрации всех имеющихся в наличии сил на одном узком участке фронта. Сил у Лоуренса было маловато, но он собрал их в единый кулак и нанес противнику удар в солнечное сплетение. Фактор неожиданности сыграл свою роль. Карл ослабил хватку и отступил на шаг.

Билл потер шею, предварительно набрав в легкие побольше воздуха. Заговорить он не решился, боясь, что его подведут голосовые связки. Ну и жуткий выдался денек! Они безнадежно запаздывали на ужин к Кэботам, а тут еще он подрался с парнем на двадцать лет его моложе, который мог сломать ему челюсть или позвоночник, не прилагая особых усилий. Даже будучи подростком, Лоуренс избегал драк. Мир физического насилия был ему чужд.

— Возьми свои деньги, — прохрипел Карл. Все-таки и ему досталось от старика.

Билл сразу узнал мятый конверт, который Карл держал в руке. Около двух месяцев прошло со дня его свидания с Карлом, когда Билл, уходя, оставил ему деньги. С тех пор он неоднократно возвращался в мыслях к тем событиям, гадая, сработал ли его план и достаточно ли оказалось десяти тысяч, чтобы удерживать Карла на расстоянии. Если так, то это ничтожная плата за грандиозный шатер, воздвигнутый сейчас в его дворе.

— Ты меня не купишь!

«Купить можно любого», — подумал Билл, но вслух этого не сказал и ограничился осторожным напоминанием:

— По-моему, мы заключили полюбовную сделку.

— Вот когда я сломаю твою шею, это и будет полюбовная сделка. Я придержал у себя твои вонючие деньги, чтобы показать Хоуп, из какого дерьма слеплен ее папаша. Я не уйду, пока не увижусь с ней.

— Не вынуждай меня звонить в полицию.

— А мне наплевать! Ничто меня не остановит. Твоя дочка меня любит, и я заслужил ее любовь. И имею на нее право. Если ты все-таки затолкаешь ее под венец, если ты вынудишь ее изменить мне ради дерьмового счета в банке, кончится это для нее очень плохо.

— Не смей угрожать нам!

— Кто угрожает? Я? Я только возвращаю тебе твое же дерьмо!

Он швырнул конверт Биллу прямо в лицо. Тот инстинктивно отшатнулся. Конверт упал на пол.

Билл смотрел в глаза мужчины, который много раз занимался любовью с его дочерью, и видел в его глазах только ненависть. Как он мог любить Хоуп, если так ненавидел ее отца и все, что ее окружает, все, к чему она привыкла с младенчества? Нет, тут не любовь, а какое-то иное, сложное, непонятное и страшное чувство. Сам же Билл возненавидел любовника дочери еще заочно, с того момента, как до него только дошли слухи об их связи. И ему было безумно горько осознавать, что дочь, отдавая мерзавцу свое тело, еще и делилась с ним секретами семьи, предавая отца.

Он услышал стук каблучков у себя за спиной. Аделаида, встревоженная задержкой, спешила в холл. Предчувствуя грядущий допрос с пристрастием, Билл впал в отчаяние, но в последний момент фортуна улыбнулась ему. Сделав свое черное дело и избавившись от «проклятых» денег, мерзкий португалец отступил, видимо посчитав свою миссию выполненной, и тем самым позволил Биллу захлопнуть дверь перед его носом.

При приближении Аделаиды Билл носком замшевого ботинка украдкой затолкнул конверт с деньгами под тумбочку у входа и обернулся к жене.

— Кто это был? — поинтересовалась Аделаида.

— Никто… Мне просто показалось… — неубедительно солгал Билл и отер пот со лба.

— Пожалуйста, Джек, побудь со мной хоть минуту. — Пенелопа схватила его за руку.

— Прекрати. — Джек встревоженно огляделся по сторонам, не заметил ли кто этот ее жест и дикий взгляд, каким она уставилась на него.

К счастью, вечер выдался холодный, и посетители клуба предпочли находиться в помещении. Они толпились у бара, пили, закусывали, слушали музыку.

На продуваемой ветром веранде было пустынно.

— Ты не можешь так просто уйти. Я пыталась связаться с тобой бог знает сколько раз, а ты так и не перезвонил мне.

— Пенни, прекрати, — повторил он снова. — У нас все кончено. Я женюсь.

Ее притязания отдавали пародией на фильм «Роковое влечение», и только не хватало, чтобы она устроила ему сейчас сцену. Их кратковременная связь — если так ее можно назвать — мало кому была известна, и он предпочел бы сохранить это положение.

— Что было, То прошло, хотя ты мне по-прежнему дорога, поверь. Я сожалею, что причиняю тебе боль, но я люблю твою сестру, и тут ничего не поделаешь. Не создавай лишних осложнений ни мне, ни себе.

— Как ты можешь любить ее? Ты что, ослеп и не видишь, что тебя просто-напросто используют?

Ее глаза были полны слез, губы дрожали. Ему пришлось обнять ее за плечи, чтобы хоть немного успокоить.

— Неужели ты до сих пор не понял, как сильно я люблю тебя? Я буду для тебя всем… и буду верна тебе до самой смерти. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив, все, что ты заслуживаешь…

— Я, конечно, польщен… — Джек с трудом подбирал нужные слова.

Он никак не ожидал от нее такого взрыва. Не откликаясь на ее бесконечные звонки и послания, Джек рассчитывал, что проблема рассосется сама собой. Он был наивен и глуп. Ему следовало учесть степень ее привязанности к нему и давным-давно принять меры.

— Не гони меня, — настойчиво продолжала Пенелопа. — Я обещаю, что ты не пожалеешь, вернувшись ко мне. Разве тебе не было со мной хорошо? Разве я не доставляла тебе удовольствие? Скажи мне, что ты хочешь, и я это сделаю.

Что он мог на это ответить? В его мозгу возникали лишь какие-то обрывки вежливых фраз, а надо было бы попросту резко и определенно заявить, что он не намерен впредь иметь с ней дело, и если бы она не была сестрой Хоуп, он был бы счастлив вообще больше с ней не общаться.

— Мы опоздали с этим разговором. Наш поезд ушел, — наконец нашелся Джек. — Через двадцать четыре часа мы с Хоуп станем мужем и женой.

Джек надеялся, что небольшая смена тактики прольет бальзам на ее душевную рану, и то, что он притворится огорченным, как-то утешит ее.

— Значит, дело только в этом? В том, что твоя свадьба на носу? — оживилась Пенелопа.

— Пенни… — Он старался не выплеснуть наружу свое раздражение. — Наши отношения не могут продолжаться. Ты найдешь кого-то другого, достойного тебя. Ты замечательная девушка и заслуживаешь, чтобы мужчина боготворил тебя.

— Она всегда одерживала надо мной верх! — воскликнула Пенелопа. — Но я не позволю ей это сделать снова. Если мы любим друг друга, то должны быть вместе. Скажи ей, Джек. Скажи сам, или скажу я!

Он ощутил невероятную слабость. Не было никакой возможности по-хорошему избавиться от Пенелопы, не унижая ее, но и находиться с ней рядом Джек уже не мог. Он высвободил руку из ее цепкой хватки.

— Я ухожу, меня ждет невеста. У нас праздник. Прости, что расстроил тебя, испортил настроение. Но я люблю Хоуп и собираюсь строить свою жизнь с ней, а не с тобой.

— Ты совсем не так говорил только что… Ты сказал, что, если бы ее не было, ты был бы со мной.

— Но она есть. И, значит, смысл в моих словах тот же, — произнес Джек нарочито беспечно. Он наклонился и поцеловал ее мокрую от слез щеку. На губах остался солоноватый привкус. — Нам нечего больше обсуждать. По-моему, мы обо всем договорились. Прощай!

Фрэнсис и Сэм пробивались через густую толпу гостей к бару.

— Да тут прямо пир горой, — заметил Сэм, оглядывая подготовленное к банкету помещение.

На площадке для танцев было накрыто более тридцати столов, на каждом ваза с нежно-розовыми и кремовыми тюльпанами в окружении традиционных зажженных свечей. Каждого гостя помимо сверкающего прибора из трех серебряных ножей и четырех вилок ожидала тарелка с надписью, сделанной от руки: «В честь праздника Джека и Хоуп». Небольшой оркестр исполнял классический джаз.

У входа Фрэнсис вручили карточку, где значилось, что их места за столом номер шесть, но Сэм не выразил желания торопиться искать свой стол в толчее.

— Кто все эти люди? — поинтересовался он у Фрэнсис.

— Спроси что-нибудь полегче. Понятия не имею. Не вижу знакомых лиц.

— Не стоит ли нам пропустить пару стаканчиков у стойки, прежде чем засесть накрепко? — предложил Сэм. — Судя по длине очереди у дверей, гости будут собираться еще долго и подавать на стол начнут не скоро.

Фрэнсис рассеянно кивнула. Ее озадачило отсутствие Джека и Хоуп рядом с родителями жениха, встречающими гостей. Плюс к тому странной могло показаться отношение к ней Джима и Фионы Кэбот, когда она представилась. Они ограничились вялым рукопожатием и минимумом слов. По установленным в светском обществе правилам ее относительно близкое родство с невестой должно было быть отмечено гораздо более эмоциональным приемом.

— Ты не будешь возражать, если я попробую поискать Хоуп? — спросила Фрэнсис у Сэма. Ей хотелось использовать шанс перекинуться парой слов с кузиной, прежде чем все рассядутся на свои места и банкет потечет по намеченному руслу.

— Иди, конечно. А я займу очередь за напитками.

— Если ужин объявят, встретимся за столом.

— Если я его отыщу. — Сэм лукаво подмигнул ей.

Фрэнсис начала кружить по залу. Иногда ей приходилось останавливаться, так как ее узнавали друзья Аделаиды и Билла и спрашивали об отце, а некоторые сохранившие бодрость ровесники отца вдавались в воспоминания о том времени, когда она была совсем крошкой.

Хоуп она обнаружила случайно, стоящей в стороне от толпы, за пределами ярко освещенного пространства. Она стояла в одиночестве, спиной к залу, у окна, выходящего на поля для гольфа. Тяжелая плотная портьера почти скрывала ее фигуру. Фрэнсис было любопытно, намеренно ли прячется Хоуп от людских глаз. В слабом сумеречном свете, падающем на нее, она выглядела бледной и осунувшейся.

— Я хочу принести тебе свои поздравления заранее, пока лавина их не обрушилась на тебя. — Фрэнсис попыталась заговорить шутливо, но Хоуп, казалось, не слышала ее. Она напряженно смотрела на Фрэнсис, словно не узнавала свою родственницу. Затем вдруг, не поблагодарив и даже не поздоровавшись, заявила:

— Мама сказала мне, что вы помогаете женщинам, ставшим жертвами насилия.

— Да.

— Как это получилось?

Казалось, что сейчас не время и не место обсуждать проблему насилия в семье, но Фрэнсис почувствовала, что обязана откликнуться. Разговор был затеян явно неспроста, и, ко всему прочему, Хоуп была невестой, главным действующим лицом сегодняшнего празднества. Это был ее вечер.

— Честно говоря, все произошло спонтанно. Когда я прошлым летом уволилась из окружной прокуратуры, то не могла придумать для себя подходящего занятия. И очень скоро я обнаружила, что уход за садом и собаками никак не может заполнить мой день. Ассоциация по защите жертв насилия в семье искала для себя нового руководителя и попросила моего друга из полиции порекомендовать кого-нибудь. Я не имела большого опыта работы с пострадавшими женщинами, так как в прокуратуре не занималась преступлениями, связанными с физическим насилием, но все же явилась в отборочную комиссию на интервью. И вот теперь я работаю там. — Фрэнсис улыбнулась. — Думаю, им пришлось по душе то, что я долго проработала обвинителем и разбираюсь в законах.

— Тогда скажите мне, почему женщины остаются там, где им плохо, где их бьют и унижают?

Такое отчаяние исходило от Хоуп, что Фрэнсис стало не по себе. Сотни раз ей задавали подобный вопрос, и всегда ей с трудом давался вразумительный ответ.

— Очень нелегко кому-то, кто влюблен и счастлив, представить, насколько страшно, горько и обидно быть оскорбленным, а тем более избитым близким мужчиной…

Она сделала паузу, чтобы просчитать реакцию Хоуп и решить, стоит ли ей продолжать. Не лучше ли перевести разговор на медовый месяц и планы молодоженов на будущее?

— Что вы молчите? Продолжайте, — настаивала Хоуп. Ее приказной тон шокировал. Он был почти неприличен.

— Я думаю, что в сознании жертвы происходит некий сдвиг. Она не в состоянии принять тот факт, что муж бьет ее, издевается, пытает, изолирует от подруг и знакомых, чтобы установить полный контроль над ней. Насилие воздействует на жертву не только физически, но и уродует ее психику. Часто женщина принимает чужую вину на себя. Мол, она недостаточно хороша для своего обожаемого супруга, который беззастенчиво плюет ей в душу. Утирая плевки, бедняжка гадает, в чем она могла провиниться. Например, не следовало бы ей флиртовать за ужином с гостями мужа. Блюда, приготовленные ею, могли бы быть более изысканными, а наряд — более элегантным. Начинается все с пустяков, а завершается подчас ужасно.

— Расскажите мне про самое страшное, — неожиданно попросила Хоуп.

Фрэнсис попробовала снисходительной усмешкой снять напряжение, но у нее ничего не вышло. Настойчивость кузины заставляла ее нервничать.

— Ты действительно хочешь знать?

Хоуп кивнула.

— Ну что ж… Случилась одна жуткая история… как раз неподалеку отсюда, в Риверхэд-Тауне. Он был инженером, а она — владелицей магазина одежды. Они прожили в браке уже около пяти лет, и у них был двухлетний сынишка. Однажды воскресным днем мужчина отрезал жене голову и насадил на кол у себя во дворе. Перед этим соседи, у которых в саду был пикник, слышали ее рыдания. Она все просила прощения, что сожгла запеканку, но к тому времени, как они осознали, что происходит нечто неладное, было уже поздно. Когда полиция начала дознание, выяснилось, что супруг прибегал к насилию неоднократно, и это длилось годами. Ее история болезни в поликлинике оказалась в три дюйма толщиной, и в ней были зафиксированы ожоги, множественные ссадины и переломы. Но никому и в голову не пришло попробовать выяснить, откуда они взялись.

Фрэнсис замолчала. Хоуп выжидающе смотрела на нее. Фрэнсис с недоумением пожала плечами:

— Зачем я тебе рассказываю про все эти ужасы? Не лучше ли нам поговорить о твоей свадьбе?

— Нет, не стоит, — мотнула головой Хоуп. — Это важнее…

Юная леди — вся в розовом — возникла из-за спины Фрэнсис и бросилась на шею Хоуп.

— Что за потрясающий прием! — захлебывалась она от восторга. — А ты… ты потрясающе выглядишь! Такая счастливая, просто потрясно!

Фрэнсис хотелось ободряюще погладить Хоуп по плечу, но она только коснулась ткани ее платья.

— Поговорим позже. Попытаюсь как-нибудь перехватить тебя, — заверила она девушку.

Хоуп никак не отреагировала на ее слова.

— Я повторяю еще раз: или отказной документ будет подписан, или свадьба не состоится.

Разговор происходил в мужском туалете. Джим помочился, застегнул брюки и принялся намыливать руки над мраморной раковиной. Джек смотрел на отражение отцовского лица в зеркале, как кролик смотрит на удава.

— Я сделал все, что мог, — солгал он. Ему уже довелось хлебнуть немало неприятного в этот вечер, и он сомневался, достаточно ли осталось у него сил для очередной схватки.

— Сомневаюсь, — отрезал Джим.

Явно враждебный тон отца заставил Джека оглянуться в тщетной надежде, что кто-нибудь своим появлением помешает разыграться неминуемому сражению. К несчастью, в туалете они были одни.

— Эти бумаги должны лежать у меня на столе до того, как ты пойдешь к алтарю.

— Зачем ты ставишь такие условия? Зачем вставляешь нам палки в колеса? Ведь ты прекрасно знаешь, что я не передумаю.

— А ты вспомни, о чем рассказала мать пару часов назад!

Джек не нуждался в напоминании. Буквально перед тем, как они собрались в клуб встречать гостей, его мать разразилась пространной, заранее подготовленной и весьма аргументированной речью, смысл которой сводился к тому, что он должен отменить бракосочетание незамедлительно. Она выложила массу подробностей, касающихся детства и юности Хоуп, причем столь интимных, что Джек был ошеломлен. Откуда она все это узнала? Кто выдал ей такую информацию, и почему она занялась составлением обширного досье на его невесту? Окончательно добило Джека утверждение Фионы, что Хоуп не может иметь детей. После этих слов он покинул комнату. Он не в состоянии был больше слушать.

— Не сомневайся, я запомнил все… каждое слово, — сказал отцу Джек. — И знаешь, что я подумал? Как ловко Хоуп подставили! И кто? Моя собственная мать! И я совсем не удивился ее умению. Ведь она столько лет замужем за тобой и прошла хорошую выучку.

— Хоуп не может забеременеть и не соизволила предупредить тебя об этом. Предпочла скрыть, так же, как и многое другое.

Слушая отца, Джек отказывался верить не только произносимым словам, но и вообще тому, что такой разговор возник. Мать, безусловно, или ошибалась, или намеренно сказала неправду. Они с Хоуп столько говорили о будущей семейной жизни, о детях, которые появятся у них, представляли себе мальчика верхом на пони или девочку за пианино. Однажды Хоуп даже призналась ему, что уже придумала, как будет разрисован потолок в детской комнате — звезды, луна и кометы.

«Чтобы наши дети во сне улетали далеко-далеко, путешествовали по галактикам», — объяснила Хоуп. Неужели это была лишь игра?

— Почему вы с мамой не можете держаться в стороне и не лезть в мою жизнь? — попробовал огрызнуться Джек, но выглядело это жалко.

— Мы никогда не вмешивались в твою жизнь. Мы поддерживали все твои начинания, даже те, которые обходились нам весьма недешево. Но позволь мне высказаться по одному-единственному поводу напрямик и категорически. Наше финансовое будущее не должно быть связано с Хоуп. Тебе надо принять это условие. Иного выбора не дано.

10

— Пенни! Пенни!

Сбегая по лестнице, Пенелопа услышала за спиной громкий шепот и обернулась.

Хрупкий силуэт младшей сестры маячил на пороге ее спальни, просвечивая сквозь кружево комбинации. Побелевшими от напряжения пальцами она цеплялась за дверную притолоку, как будто боялась упасть.

Пенелопа глянула на свои часики. Как это типично для Хоуп! В день своей свадьбы, за пятнадцать минут до праздничного ленча она еще не одета. Для нее порядок и вообще понятие времени как бы не существует. Она насквозь эгоцентрична, занята только собой. Днем раньше она опоздала на репетицию свадебной церемонии. Подружки невесты, девочки с цветочными корзинками и прочая публика праздно шаталась меж церковных скамей, и сдерживаемое с трудом раздражение, вызванное отсутствием невесты, все нарастало. Даже Аделаида — образец светской выдержки — сорвалась с места, чтобы переговорить с преподобным Уитни. Затем, с более чем часовым опозданием, из двери ризницы, откуда ее не ждали, появилась Хоуп, приняла поцелуй в лоб от Джека и обратила свой взор на священника, готовая слушать его традиционное наставление как ни в чем не бывало.

— Почему ты не одеваешься? — изумилась рассерженная Пенелопа.

— Мне надо поговорить с тобой.

Пенелопа вздохнула. Раньше сводная сестрица не жаловала ее своим доверием. Почему сегодня ей вдруг приспичило?

— Не уверена, что ты выбрала подходящее время.

— Пожалуйста… — Глаза Хоуп умоляли, а губы подрагивали.

— Ну хорошо. Только давай побыстрее. Тедди и так переживает за тебя, а ты своим опозданием заставляешь ее нервничать.

— А разве ты не собралась туда?

— Нет. Здесь у меня еще масса дел, — солгала Пенелопа.

Этот день — день свадьбы Джека — был самым горестным в ее жизни, а ленч с бабушкой в тягостной стариковской компании в старомодном клубе лишь усугубил ее похоронное настроение. Уже невмоготу было ей слушать воркование по поводу невесты. Вчера ей хватило этого с избытком на приеме, устроенном Кэботами. Пенелопа дала себе зарок не слушать больше этой словесной шелухи.

— Я уже позвонила и извинилась, — сказала Пенелопа, входя в спальню сестры. — Со мной все в порядке, а вот ты не имеешь права так наплевательски относиться к бабушке.

В спальне царил полный хаос. Платья были разбросаны и на кровати, и на полу и свисали со спинок стульев. Туалетный столик был измазан кремом и засыпан пудрой.

— Тут что, Атилла прошелся? — съязвила Пенелопа.

— Я не знаю, что мне делать, — дрогнувшим голосом призналась Хоуп.

— Все нервничают в такой день. — Пенелопа даже удивилась, насколько мало трогают ее переживания сестры. Все-таки ей следовало проявить побольше сочувствия.

— Это не по поводу свадьбы. Она меня больше не волнует.

Пенелопа не знала, что сказать на это. Сама она мечтала о грандиозной, эффектной свадебной церемонии с букетами белых роз, с шатром, освещенным разноцветными фонариками, с роскошным воздушным платьем и с толпой нарядных гостей — словом, о том, что Хоуп получит сполна сегодня. У Пенелопы не было родного отца, который поведет ее к алтарю, когда такой день настанет, хотя она уже начала в этом сомневаться. Билл никогда не пойдет на подобные хлопоты и затраты ради своей падчерицы. Зато он не уставал потакать Хоуп, портить ее и сделал из родной дочери законченную эгоистку.

— Ты болтаешь невесть что, — только и смогла сказать она.

— Ты не понимаешь. У меня сердце так колотится, что вот-вот разорвется. Я не могу одеться и все время меняю белье и платья, потому что обливаюсь потом.

Хоуп схватила со спинки стула ворох одежды и расшвыряла по комнате.

У Пенелопы глаза расширились в изумлении.

— Почему я не сказала до сих пор то, что давно должна была сказать! — с отчаянием воскликнула Хоуп.

— О чем ты?

— Случалось ли с тобой такое, что кому-то ты верила абсолютно, а потом была им обманута? Как будто мир распался у тебя под ногами и ты летишь в бездну. Я падаю, я не могу удержаться на краю.

Хоуп на глазах Пенелопы в самом деле упала, только не в пропасть, а на свою кровать и зарылась головой в подушки. Пенелопа услышала глухие рыдания.

— Может, тебе поговорить с мамой? Или с Биллом? — посоветовала Пенелопа, уверенная, что родители найдут способ, как это бывало неоднократно, лаской возвратить любимую дочурку из кошмарных грез в реальность.

— Зачем? Они лгали мне всю жизнь. Как и все вокруг. Я хочу с этим покончить. Ты должна помочь мне.

«Почему Джек выбрал себе в жены эту истеричку?» — словно раскаленным железом обожгла Пенелопу мысль. Она сейчас воочию видела разницу между Хоуп и собой, но могла лишь горестно удивляться. Со вздохом она спросила:

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Хоуп оторвала заплаканное, распухшее лицо от подушки и произнесла едва слышно:

— У мамы в аптечке есть экуанил. Стибри его для меня.

— Экуанил?

— Это успокаивающее средство. Типа транквилизатора.

Пенелопе показалось странным, что ее мать, столь душевно здоровая женщина, держит у себя седативные препараты.

— Я не стану рыться в ее аптечке, — твердо заявила Пенелопа. — А если хочешь успокоить нервы, глотни вина. Только сначала напяль на себя что-нибудь поприличнее.

— Пожалуйста, сходи к маме в ванную…

— Иди сама.

— Я не могу. Вдруг я наткнусь на кого-нибудь? Не хочу, чтобы меня видели.

— Все равно тебе придется показаться на людях.

— Только не сейчас. После… Я приму лекарство… и скоро буду готова. Пожалуйста, Пенни! Прошу тебя…

Хоуп вдруг перешла на крик. Она вся тряслась мелкой дрожью, а руки ее бесцельно шарили в воздухе, словно стараясь ухватить что-то невидимое.

— Только это. Больше я ничего не прошу…

Пенелопа прониклась жалостью к сестре, но одновременно ее истерика вызывала у нее чувство брезгливости. Она подумала, что неплохо было бы, если б Джек застал свою «принцессу» в таком состоянии. А еще лучше — напичканную успокаивающими средствами, вялую и бездушную, как кукла. Может, тогда он опомнится. Слабый лучик надежды забрезжил в мозгу Пенелопы. Пусть Джек сказал накануне, что поезд уже ушел. Неправда. Ведь бывали случаи, когда бракосочетание отменялось в самый последний момент. Может быть, Пенелопе еще уготована победа и вожделенный приз.

— А ты принимала это лекарство раньше?

Хоуп отрицательно мотнула головой, и слезы потекли у нее из глаз.

— Окажи мне услугу, Пенни… — всхлипывая, бормотала она.

Как хватает совести у их матери подсовывать благородному, честному, слепому в своей влюбленности парню столь негодный товар — больную и распущенную девицу — в невесты? А у отчима Пенелопы вообще нет стыда. Он хоть волоком потащит полубезумную дочь к алтарю ради материальной выгоды и дутого престижа.

Пенелопа выдавила из себя ободряющую улыбку.

— Попробую пошуровать в ванной у мамы… если ты уверена, что лекарство там есть. Только бы Аделаида меня не застукала. — Пенелопа повернулась к двери.

— Не знаю, что бы я делала без тебя, — произнесла Хоуп ей вслед.

Фрэнсис блуждала взглядом меж круглых столов, которыми была уставлена лужайка Прибрежного певческого клуба, и под клетчатыми зонтами и соломенными шляпками не различала лиц. Она поборола искушение расположиться в банкетном зале, примыкающем к буфету, что имело свои преимущества, как-то: удобная близость к напиткам и закускам, но зато исключало возможность повидать Тедди.

Старушка ее предупредила: «Если погода позволит, я буду снаружи. Внутри, когда многолюдно, я страдаю клаустрофобией. К тому же в этом помещении невозможно расслышать собеседника. Акустика там ужасная». А так как небо было безоблачным, искать Тедди следовало на лужайке.

Фрэнсис покинула зал и вышла на воздух.

В конце концов она заметила Тедди и Хоуп, примостившихся на складных стульчиках за пустым столом. На бабушке была видавшая виды соломенная шляпа, розовое с желтым летнее платье, странно перепоясанное под самой ее объемистой грудью, и телесного цвета ортопедические ботинки. Ее трость была прислонена к спинке стула.

До начала ленча еще оставалось десять минут, но, видимо, Тедди уже успела заблаговременно навестить буфет. Ее тарелка была полна. Фрэнсис отметила, что старушка не страдает отсутствием аппетита. Сандвичи с огурцами, фаршированные яйца, заливное с томатным соусом, причем все в изрядном количестве.

— Ты что-то поздно являешься, — упрекнула она Фрэнсис. — Подражаешь моей неорганизованной внучке? Ступай в буфет, запасайся закусками и возвращайся скорее. Я умираю с тоски. Пенелопа отказалась прийти. Аделаида вся в хлопотах и предупредила, что опоздает. А наша невеста, помимо того, что неприлично опоздала, сидит истуканом и до сих пор не проронила ни словечка. Выходит, мне не с кем потрепаться. Вся надежда на тебя. Возможно, ты припасла кое-что интересное, чем с нами и поделишься.

Фрэнсис усмехнулась. Старые люди обладают преимуществом говорить вслух что думают, отпускать критические замечания и рискованные остроты, не стесняясь и не боясь осуждения окружающих. Все списывается на возраст и принимается более молодыми поколениями со снисходительным добродушием.

Фрэнсис вернулась в помещение, взяла из стопки тарелку и двинулась вдоль буфетной стойки. Меню не изменилось с той поры, когда ее приводили сюда еще ребенком. Она могла, закрыв глаза, вспомнить последовательность выставленных блюд и чуть ли не накладывать их на тарелки вслепую. Выбор не отличался богатством, мебель и прочая обстановка давно обветшали, да и вообще клуб выглядел ужасно старомодным, однако все стремились в него попасть. Чтобы быть принятыми в члены клуба, люди записывались в очередь и ждали лет по пять, а то и дольше. Логика Фрэнсис восставала против подобного феномена.

Наполнив свою тарелку, она возвратилась к бабушкиному столу. Старушка обрадовалась и принялась разглагольствовать:

— Да будет тебе известно, что меня считают поклонницей и знатоком жемчуга. Мама утверждала, что мои сальные железы выделяют на кожу какие-то вещества, благотворно воздействующие на жемчуг. Скорее всего, это вздор, а может, и правда. Во всяком случае, все восторгаются розоватым оттенком моих жемчужин. Знакомые наперебой просят меня поносить их бусы, рассчитывая, что они тоже изменят цвет. Я соглашаюсь. Ты можешь не поверить, но не так давно я надевала на себя по семь-восемь ниток сразу и так ходила.

Воспользовавшись паузой, когда Тедди поднесла ко рту сандвич, Фрэнсис обратилась к Хоуп:

— Ну, как, ты готова?

— Я же сказала, что Хоуп не разговаривает. Я уже пыталась, — вмешалась Тедди. — Она портит ленч, который я ей устроила. Сама не ест ни крошки и отпугивает всех, кто бы к нам ни подошел.

— Я тоже нервничаю. — Своим признанием Фрэнсис попыталась пробить прозрачный купол, в котором замкнулась мятущаяся, но внешне невозмутимая девушка. — В такой день всегда возникает масса непредвиденных мелочей… Если я могу чем-то помочь…

— У Аделаиды ничего непредвиденного не возникает, — возразила Тедди. — Во всем полный порядок. Сейчас дом похож на военную базу. Раз наша девочка не смылась вовремя, ее сегодня захомутают честь по чести с благословения преподобного Уитни.

При упоминании этого имени Хоуп вздрогнула.

— Не слишком ли цинично мы рассуждаем? — Фрэнсис хотелось сгладить впечатление от бабушкиной грубости. Хоуп выглядела такой подавленной, что естественным желанием было встать на ее защиту. При всех достоинствах Тедди ее язычок был ядовит. Ради острого словца она могла пренебречь даже элементарными приличиями.

— Только, пожалуйста, не надо, Фрэнни. Пожалей старуху и не говори, что тебя тоже охватил религиозный зуд и все церковное для тебя свято. В нашей семье и одной фанатички хватает.

Фрэнсис, не догадавшись, о чем идет речь, перевела удивленный взгляд на Хоуп. Девушка слегка оживилась, по крайней мере подала голос.

— Тедди не нравится, что я работаю волонтером для церкви, — робко объяснила она. — Мне кажется, что вы иначе к этому относитесь. Правда, Фрэнни?

— Когда я лежала со сломанной ногой прошлым летом, прикованная к постели, преподобный Уитни ни разу даже не поинтересовался, каково мне. Что же это за священник?

Фрэнсис вспомнила, что ей рассказывали об инциденте, приключившемся с бабушкой. Терьер попался ей под ноги во время прогулки. Она упала на дорожку и пролежала несколько часов, пока ее не обнаружил соседский садовник.

Когда ее наконец доставили в больницу, то рентген подтвердил наличие множественных переломов, и старушку запеленали в гипс почти на восемь недель.

— Это было ужасно. Я даже пропустила похороны Клио, хотя не скажу, что была этим сильно расстроена. Я никогда не понимала, что твой отец нашел в этой женщине.

Фрэнсис едва смогла подавить улыбку. Прямота старушки была неподражаема.

— Так и не выяснилось, что с ней произошло?

— Дело закрыто, — коротко ответила Фрэнсис, которой совсем не хотелось вспоминать эту неприятную историю. — Следователь решил, что это было самоубийство.

Бабушка презрительно хмыкнула.

Вероятно, натура Хоуп была изменчива, как морская погода. Если уж она заговорила, то ей хотелось, чтобы ее слушали.

— Отец Уитни, очевидно, не навещал тебя, потому что знал, какой его ожидает прием. Зачем приходить туда, где тебе не рады? — настойчиво вернула Хоуп разговор в прежнее русло.

— Ты имеешь право иметь свою точку зрения, а я свою.

Тедди решительно поднесла к губам кусочек желе в томате и уже раскрыла рот, но оно соскользнуло с ложки и упало на платье, что, очевидно, осталось незамеченным старушкой. Ее зубные протезы стиснули пустую ложку и какую-то долю секунды жевали нержавеющую сталь. Впрочем, Тедди ничуть не смутилась и оставила это маленькое происшествие без комментариев. Ее внимание отвлекло появление отца Уитни. Лавируя меж столов, он направлялся к ним.

— Помяни черта, и он тут как тут, — сказала бабушка.

Несмотря на жару, священник был облачен в черную сутану.

Подойдя, он положил руку на плечо Хоуп.

— Ну, как у тебя дела? — спросил он. Не получив ответа, отец Уитни представился Фрэнсис и извинился: — Простите, что нарушаю вашу трапезу, но мне нужна Хоуп, буквально на одну минуту. Ее мать сказала, что я найду ее здесь.

— У меня масса дел, — сказала Хоуп. — Я не могу сейчас…

Голос ее был приглушенным, и Фрэнсис заметила, что она слегка запинается. Не пьяна ли она? В стакане перед ней был на первый взгляд обыкновенный чай со льдом. Не глотнула ли она для храбрости чего-то покрепче с утра?

— Удели мне пару минут. Есть одна деталь церемонии, которую надо обсудить. Джек попросил убрать то место, когда задается вопрос: «Нет ли у кого-нибудь из членов общины возражений?» Я готов был с ним согласиться, но подумал, что о такой поправке к традиционному обряду следует известить невесту и узнать ее мнение. А лучше решить эту проблему втроем. Поэтому я сказал Джеку, что пойду и поищу тебя.

С опущенной головой Хоуп встала, чуть не опрокинув легкий стул. Фрэнсис коснулась руки девушки. Ее кожа была холодной и влажной на ощупь.

— С тобой все в порядке?

Хоуп посмотрела на Фрэнсис пустыми глазами и ничего не ответила. Отец Уитни откланялся и увел ее.

— Что все это значит?

— Я ничуть не удивлена, — сказала Тедди, вместо желе нацелившись на фаршированное яйцо. — Я знаю некоторых людишек, способных подпустить вони просто из вредности и устроить скандал, дай им только шанс. Но, вероятно, есть и другие, кому известны семейные тайны, и эти люди опасны. Джек не такой лох и тупица, каким выглядит.

«Судьба наша, жизнь и смерть в руках господних. Господь дарует нам жизнь, и по воле его мы расстаемся с жизнью. Без смерти нет воскрешения».

Хоуп выпрямилась и скривилась от щемящей боли.

Целый час она провела, сидя перед зеркалом в угоду своему тщеславию, и мышцы спины затекли.

Меняя позу, она зацепилась шлейфом платья из тяжелого шелка за ножку стула и услышала треск. Треснул шов, сделанный вручную.

«Смотри, что ты наделала», — отрешенно подумала она. Зачем ей взбрело в голову так торопиться с одеванием? Как будто она героиня Диккенса, вечная невеста в подвенечном наряде, годами ожидающая свадьбы. Но в отличие от безумной мисс Хэвишем она вовсе не желала, чтобы ее свадьба состоялась.

Хоуп с печальной нежностью погладила кончиками пальцев кожаный переплет своего дневника, в котором она только что сделала последнюю запись. Уже несколько недель она сплошь заполняла линованные страницы одинаковыми предложениями. Изменить ход своих мыслей или остановиться она не могла. Повторение фраз, запечатленных на бумаге, было единственным способом заставить умолкнуть голоса, раздирающие криком ее мозг. Как она не осознала раньше, что никому нельзя верить? Почему близкие ей люди, словно сговорившись, предают ее?

Поначалу она искала и вроде бы нашла себе опору в епископальной церкви. Хотя религия всегда играла заметную роль в воспитании Хоуп, только в последние несколько лет она по-настоящему погрузилась в лоно ее учения. Она стала читать богословские книги. Она поглощала напечатанные слова в неимоверном количестве, впитывала их и строго следовала указаниям теологов.

Но это не срабатывало. Сколько бы она ни молилась, как ни старалась быть набожной, искупление не приходило и ей не становилось легче. В предательстве других она винила себя. Очевидно, ей доставалось по заслугам. Она была плохой, злой, вредной и навеки проклятой. В будущем ее несомненно ждет ад. Закрыв глаза, Хоуп представляла, как будет корчиться в огне ее тело, лопаться ее кожа и отделяться от костей, как вывалятся ее глаза из орбит и она ослепнет.

Она тупо уставилась на карандаш в своей руке и на неровные буквы, выведенные на открытой странице. Хоуп начала вести дневник много лет назад и делала записи каждый день, а часто и по нескольку раз на дню. Она надеялась, что это поможет ей очистить душу, избавит от терзающих ее страхов.

Сам процесс писания, казалось, должен был снять напряжение, но неожиданно привел к обратному результату. Теперь исписанные ее же рукой страницы повергали Хоуп в ужас. Они запечатлели душевные пытки, от которых ей так и не удалось избавиться. Ее мучительные размышления о всеобщем зле и о собственной слабости. Надо было бы спрятать это страшное свидетельство ее мук подальше, но у нее не было сил и желания искать для него надежный тайник.

Честно говоря, где-то в глубине души ей даже хотелось, чтобы ее секрет был обнаружен. Пусть мать найдет дневник как-нибудь в ее отсутствие, прочтет и узнает, какие страдания выпали на долю дочери. Может быть, тогда она осознает, к каким последствиям привели годы ее безмолвного послушания. И отец — тоже.

Расставшись наконец с дневником, Хоуп потянулась к пузырьку с лекарством. Слегка встряхнув его, она вслушалась, как постукивают в нем таблетки. Она уже успела принять две для успокоения нервов, собираясь на бабушкин ленч, но доза оказалась недостаточной. Она ничего не почувствовала. Теперь Хоуп высыпала остаток таблеток на ладонь, повернулась к зеркалу и открыла рот. Одну за одной она клала таблетки себе на язык и глотала, проделывая это в ритме биения своего сердца.

«Давай, Хоуп, продолжай, не робей, не трусь! — кричали голоса. — Глоток «Пеллегрино», и они растворятся, впитаются в кровь. И ты растворишься тоже, исчезнешь…»

Она смежила веки и ощутила восхитительный покой, впервые за долгое время. Ей вспомнилось, как Джек пригласил ее на их первое настоящее свидание. Ужин в «Семерке». В прокуренном богемном заведении, заполненном в основном несовершеннолетним молодняком, крепко подвыпившими девчонками в пестрых летних платьях и веревочных сандалиях от «Джека Роджерса» долларов за двести и парнями в черных майках с эмблемами «Грейтфул дэд» и «Аэросмит». Они проболтали вплоть до закрытия, пили «Сэм Адамс» прямо из горлышка и делились планами на будущее, обсуждали грандиозную мечту Джека — создать олимпийскую команду по игре в поло.

Долгие годы знакомства и детской дружбы сблизили их до полного взаимопонимания и искренности в высказываниях на любую тему. Это было их лучшее лето — прогулки рука об руку по Поющему берегу, дождливые дни в Рокпорте с хождением по крошечным забавным магазинчикам вдоль набережной, жаркие послеполуденные часы, проведенные в прохладной библиотеке дома Кэботов с ванильным ликером, мороженым и сериалом «Династия» с выключенным звуком.

Слеза покатилась по ее щеке. Хоуп знала, что такое больше не повторится. Ее чувства притупились настолько, что ей никогда уже не доведется испытать удовольствие от самых простых вещей. Она старалась, как могла, вернуть себя прежнюю, но создавалось впечатление, что она лишь цепляется ногтями за край пропасти, на дне которой клокочет черная злоба и точит клыки мрачное недоверие и куда ее неумолимо тянет.

Хоуп схватила дневник и прижала его к груди. Несколько таблеток прилипли во рту к небу, и ей никак не удавалось их проглотить.

Дверная ручка повернулась. Этот тихий звук всполошил ее.

— Хоуп, — донесся до нее знакомый голос. — Хоуп, открой. Это я.

«Подождите», — хотела она сказать, но не смогла. Она выплюнула таблетки на ладонь, завернула в бумажную салфетку и спрятала в ящик туалетного столика: «Сохраню их. Приму попозже. Еще будет время».

Хотя она знала, что поступать так не следует, рука сама, помимо ее воли, отодвинула задвижку на двери.

11

Звуки органа заполнили пространство под церковными сводами. Игралась торжественная прелюдия «Свадебного марша» Мендельсона. Миновавшее точку зенита солнце, опускаясь, светило сквозь витражные окна, покрывая белые стены цветными пятнами. Все скамьи в церкви Святого Духа утопали в цветах. По бокам алтаря возвышались серебряные вазы с пышными букетами и ярко горели белоснежные свечи.

Место Фрэнсис было в третьем ряду с той стороны, где расположились родственники невесты, рядом с Сэмом. Ее сначала удивило, что их посадили так близко к алтарю, но потом она заметила, что семьи Лоуренсов и Праттов представлены весьма немногочисленно. Тедди сидела в первом ряду. Ее небесно-голубого цвета шарообразный головной убор сразу бросался в глаза, как и четыре нити крупного розового жемчуга, обвивавшие старческую шею. Кроме нее, Фрэнсис была единственной из присутствующих родственников Аделаиды.

Со стороны Билла Лоуренса представительство тоже было скудным. Его сестра скончалась несколько лет назад от рака. Его брат Стивен с женой Мэгги сидели во втором ряду. На приеме, устроенном Кэботами прошлой ночью, они громогласно и пространно, обращаясь к любому, кто соглашался их слушать, объясняли не без бахвальства, почему их сыновья не смогли приехать на свадьбу. Один служил в военно-морской авиации пилотом и не мог получить отпуск, так как от его пребывания на посту зависела безопасность Соединенных Штатов. Другой — выпускник Колумбийского университета — руководил отделением крупного инвестиционного банка в Гонконге. Решение сложнейших финансовых проблем на мировых валютных рынках целиком поглощало его время.

«Хоуп и Джек наверняка все поймут и простят им их отсутствие», — говорила Мэгги, вся светясь от гордости за сыновей. Маленький контингент родственников, однако, не сразу сплотился. Слишком много — а именно несколько сотен — друзей, соседей и коллег по работе было приглашено на церемонию, и родня невесты, словно ничтожная капля, растворилась в людском море.

Несмотря на вентиляторы под потолком, в церкви было душно, и Фрэнсис заметила, что многие женщины уже обмахиваются изящно отпечатанными программками. Она посмотрела на Сэма, который, похоже, впал в медитацию и за длительное время ни разу не пошевелился.

— Что с тобой? Ты в порядке?

— Я просто задумался.

Церковь заполняли звуки музыки, приглушенные голоса, шорох платьев и звяканье браслетов на руках нарядных женщин. Мало кто рискнул повысить голос. Переговаривались исключительно шепотом. Фрэнсис раскрыла программку и стала изучать порядок предстоящей торжественной церемонии.

Она никогда не воспринимала брак как расставание, а скорее как начало совместного путешествия по жизни. С чем собирается расставаться Хоуп? С детством, с опекой родителей? «Или, — подумала Фрэнсис, перечитывая стих, — здесь подразумевается перемещение в иное состояние — уходи ко мне».

Фрэнсис одернула себя. Что побудило ее заняться разгадыванием смысла каких-то туманных изречений? Религия была ей чужда и не играла никакой роли в ее жизни. Она не понимала, как можно слепо, без всяких разумных доводов, верить в существование какого-то божества, сотворившего все и управляющего всем, вероятно, в таком случае и самого себя. А тем более — в воскрешение Христа. Ведь сами церковники утверждают, что он реально существовал и был смертен, как и все люди, хоть и являлся сыном божьим.

Возможно, своим неверием она обделила себя в чем-то, но Фрэнсис так не думала.

Ее мысли, непонятно почему, переключились на Сэма. Лучшего спутника жизни, чем Сэм, она не могла выпросить у судьбы, но если он когда-нибудь заговорит о браке, согласится ли она сменить свое одинокое независимое существование на постоянное присутствие рядом мужчины? Фрэнсис признавала тот факт, что любовь, накрыв одним плащом двоих, создает новую общность, отличную от простого сложения индивидуальностей. И такова суть брака.

Но, может быть, она наивно заблуждается, и в браке нет ничего особенного, и вся эта процедура достаточно ординарна?

Она вздохнула. Жара и долгое ожидание начали доставать и ее. Часы показывали шестнадцать тридцать, а никакого движения в церкви не наблюдалось. Органист, исчерпав рассчитанный на тридцать минут репертуар, пошел по второму кругу.

Только что появившаяся Пенелопа подсела к ним с виноватой улыбкой. Выглядела она потрясающе элегантно в ярко-зеленой блузке и длинной, до щиколоток, юбке.

— Я уже не стала дожидаться Хоуп. Свиты у нее будет достаточно и без меня. Всем и так невмоготу. А уж мама, наверное, вообще на пределе, — прошептала она кузине на ухо.

Фрэнсис хотела расспросить сестру невесты о причинах задержки, но сдержалась. Вполне возможно, что церковными правилами возбранялась всякая болтовня под сводами храма.

Она посмотрела на Сэма, который стоически терпел и жару, и неудобство жесткой скамьи, неотрывно вперив взгляд в пространство перед собой, словно боялся упустить момент, когда невеста материализуется из воздуха. «Сколько он еще способен выдержать безропотно?» — задалась вопросом Фрэнсис, но ответа у нее не было.

Джек Кэбот оправил на себе жилет и стряхнул несуществующую пылинку с брюк. Брэд Фарли, его бывший сосед по университетскому общежитию и номер второй в их команде по игре в поло, а в данный момент — шафер Джека, нервно расхаживал взад-вперед по ризнице. Его мешковатая визитка свободно болталась на костлявом торсе.

— Кольцо при тебе?

Брэд задержал шаг и выпучил в притворной панике глаза.

— Ой, я, кажется, оставил его в конюшне! — Он улыбнулся. — Ты спрашиваешь меня о кольце уже в десятый раз. Конечно, оно у меня.

Он показал Джеку золотой ободок.

— Не понимаю, что ее задерживает? — Джек выглядел совершенно потерянным.

— А когда Хоуп являлась вовремя? Такого случая на моей памяти не было. — Брэд рассмеялся. — Пойми меня правильно. Я обожаю твою невесту, но пунктуальностью она не отличается.

— Даже в день свадьбы! — в сердцах воскликнул Джек. — Я-то надеялся, что Аделаида и Билл накануне провели с ней соответствующую беседу и призвали ее к порядку.

— Может, она решила сразить ее наповал и увлеклась. Расслабься. Сию минуту твоя невеста явится как миленькая.

Брэд успокаивающе опустил руки на широкие плечи друга.

— Не заводись, Джек. Все будет о’кей. Может, у нее порвались разом все чулки или рассыпалась пудра. Мало ли что бывает, когда женщина наряжается на собственную свадьбу. Сколько всего ей надо на себя напялить! И вообще женщины не любят торопиться, готовясь к выходу на люди. Я, например, никак не возьму в толк, что делает моя Эми в ванной по много часов. Все, что от меня требуется, — это одобрить в конце концов результат. Тебе это и предстоит.

— Пойди взгляни, там ли лимузин.

— Лимузин? С какой стати? Они живут практически через дорогу.

— Хоуп и ее папаша прибудут в лимузине, потому что Аделаида не хочет, чтобы хоть одна пылинка попала на фату невесты. — Джек улыбнулся. — Пожалуйста, погляди, тронулся ли лимузин с места. Сделай доброе дело.

— Только ради тебя, парень.

— Спасибо.

Джек прислонился к стене. Беспокойство все сильнее овладевало им. Вчера Хоуп опоздала на торжественный ужин, хотя надо признать, что, явившись, она выглядела потрясающе. Красное платье с застежкой на мелкие пуговицы на спине элегантно облегало ее худощавую фигуру. Туфли-лодочки на высоком каблуке подчеркивали изящность ее тонких щиколоток. Волосы, откинутые назад и собранные в пышный пучок, а также кажущееся отсутствие всякой косметики придавали ей такой юный, невинный вид, что Джек тут же начал сходить с ума от страсти.

Но что-то все же с ней было не так. Она почти ничего не говорила и все время отворачивалась, когда он пытался заглянуть ей в глаза. Она высвободила свои пальцы из его руки, увернулась, когда он сделал попытку ее обнять, ограничилась небрежным поцелуем после произнесенного им тоста в честь будущей своей супруги и уехала домой с родителями, отвергнув его предложение ее подвезти.

Хоуп вела себя так отчужденно, что он решил повременить с сообщением о своем свадебном подарке — домике на три спальни, переделанном из бывшего каретного сарая в конце Маскономо-стрит, уединенном с великолепной лужайкой и с плодоносящими яблонями и вишнями. Хотя он нуждался в покраске, незначительном ремонте и меблировке, они вполне могли поселиться там после медового месяца. Это будет их первое совместное жилище. Джек хотел, чтобы она отнеслась к этому с волнением, радостью и благодарностью, и поэтому перенес подготовленный сюрприз на сегодняшний вечер, когда отшумит праздник и уляжется вызванный свадьбой переполох, когда они останутся одни, Хоуп будет в его объятиях и он шепнет ей на ухо их новый адрес и отдаст ключ.

Он достал свои золотые карманные часы. Шестнадцать тридцать семь.

Где же Хоуп? Он чувствовал, как учащенно бьется его сердце. Что произошло? Нечто ужасное? Нет! Джек не хотел этому верить. Может быть, у нее не на шутку разгулялись нервы и теперь она отлеживается, набираясь мужества, чтобы выдержать столь волнительный обряд. Он и сам был взвинчен до предела, только не желал в этом признаваться.

А вернее всего, она ударилась в молитвы. Он делал вид, что не замечает, какую роль стала играть религия в жизни Хоуп, — учение об искушении и грехе, библейские сказочки о расступающихся морях, о воде, обращенной в вино, о зачатии сыновей столетними старцами и прочих, на взгляд Джека, нелепостях. Как он ни держался, его глаза тускнели, когда она заводила речь о Десяти заповедях и сыпала цитатами из проповедей отца Уитни.

Однако он признавал важность всего этого вздора для ее экзальтированной натуры и даже ходил с ней вместе в церковь по воскресеньям. Впрочем, ни она, ни ее священник не восприняли эту его уступчивость с восторгом, на который он рассчитывал.

Шестнадцать сорок девять.

Он избегал смотреть в ту сторону, где расположились на церковных скамьях члены его семьи и друзья. Несмотря на попытки изгнать из памяти состоявшийся еще в июне разговор с отцом, некоторые его слова по-прежнему звучали в ушах.

«Жизнь с Хоуп не будет легкой. Она очень непростая женщина».

Зачем отец так настойчиво лезет в его личные дела? Отцовское карканье выводило Джека из себя. Но то столкновение было несравнимо с драмой, разыгравшейся сегодня.

Возвратившись с утренней прогулки верхом, Джек застал в кухне мать всю в слезах. На просьбу сына объяснить, в чем дело, она, всхлипывая, бормотала что-то невнятное. Джек прошел в столовую, где отец в одиночестве сидел за столом, уткнувшись во вчерашний номер «Уолл-стрит джорнэлл».

— Почему мама плачет?

— Потому что я не иду на твою свадьбу.

— Что?!

— Ты слышал. Не заставляй меня повторять.

— Почему?

— Отказное соглашение было условием этого брака. Оно не выполнено, — произнес Джим холодно, не поднимая глаз от журнальной страницы.

Джек смотрел на обложку, загораживающую лицо отца, на его руку, вслепую нащупывающую кофейную чашку. Джим Кэбот нарочито игнорировал присутствие сына за столом. Это привело Джека в такую ярость, какой он никогда не испытывал до сих пор.

Он думал, что родители поддержат его выбор. В этом, по его мнению, заключался их долг по отношению к сыну и к его любимой женщине.

Джек потянулся к отцу и вырвал газету из его рук. Звук рвущейся бумаги, наверное, запомнится ему навсегда. Наклонившись, он изучал выражение лица старшего Кэбота, рассчитывая увидеть признаки хоть какого-то волнения, вызванного грубым поступком сына, но реакция оказалась на удивление спокойной, но оттого более зловещей.

— Будь ты проклят, — сказал отец негромко, затем встал, уронил порванную газету на пол, повернулся и вышел. Больше они не разговаривали.

Считая часы, оставшиеся до своей свадьбы, Джек пытался не думать о стычке с отцом. В конце концов, это его праздник. Он обойдется и без присутствия отца на своем празднике, убеждал себя Джек. Он любил Хоуп, и ее родители, по крайней мере, одобряют их брак. Когда молодые возвратятся из свадебного путешествия, буря отрицательных эмоций поутихнет и наступит неминуемый штиль.

Но хотя он, ожидая невесту, сохранял невозмутимый вид, внутри он ощущал неприятную пустоту. Джек был гордостью своих родителей на протяжении долгих лет и думал, что они разделят его радость в такой знаменательный день. А вместо этого матери пришлось со скорбной миной на лице объяснять всем, кто интересовался отсутствием Кэбота-старшего, что ее муж внезапно заболел.

«Пищевое отравление, можете себе представить!» — повторяла она, причем делала это весьма убедительно. Джим мог отсиживаться сейчас у себя в библиотеке, кипя от злости на собственного сына, но никто в Манчестере не должен знать правду.

Четыре пятьдесят три на циферблате его часов.

Может, он ошибается, глядя на римские цифры?

Хоуп нет и в помине, и Брэд что-то не возвращается.

Хоуп чувствительна, вспыльчива, но разве она способна так подвести жениха, не явившись к алтарю?

«Рогоносец! — Отец стряхнул пыль со старого словечка и бросил его в лицо сыну. — Рогоносец! Рогоносец!»

Решила ли она в последнюю минуту остаться со своим Карлом? Возможно ли такое коварство после тех прекрасных минут, что они пережили вместе? С каждой уходящей минутой в нем нарастало сомнение в ее верности. Может быть, родители не так уж были не правы?

— Фрэнсис! — позвали ее шепотом.

Она оглянулась. Билл Лоуренс манил ее пальцем. Фрэнсис стала выбираться к нему.

— Я сейчас вернусь, — извинилась она перед Сэмом.

Когда они с Биллом вдвоем шли к выходу, сотни глаз провожали их. Выйдя из церкви, Лоуренс остановился.

— Пожалуйста, сходи за Хоуп, — упавшим голосом произнес он.

Видимо, на лице Фрэнсис отразилось такое изумление, что он тут же объяснил:

— Я уже несколько раз поднимался к ней и стучал, а она говорила, что ей нужно еще время. Я спрашивал, все ли в порядке, и она отвечала, что да и что хочет еще немного побыть одна. Последний раз она вообще заперлась и не стала отвечать. Просто не знаю, что делать. Аделаида на грани истерики. Гости начинают роптать, и дальше откладывать мы уже не можем.

— Аделаида говорила с ней?

— Нет. Если она покинет церковь, это будет неправильно истолковано.

— А почему ты считаешь, что Хоуп послушается меня?

— Вчера на обратном пути домой она все твердила, как было приятно встретиться с тобой и как ей тебя недоставало.

— Возможно, ты…

Билл предупредил возражения Фрэнсис, резко взмахнув рукой.

— Если бы на этом месте был твой отец, я бы обратился к нему. Он всегда умел улаживать дела. Я помню, каким он был дипломатичным.

Фрэнсис слегка покоробило, что о ее отце говорят в прошедшем времени. Сперва инсульт, а затем трагическая гибель жены превратили его из человека в растение. Теперь старшей дочери придется, по всей видимости, примерить на себя отцовскую обувь и помахать его волшебной тростью.

Карие глаза Билла умоляюще смотрели на нее.

Для Фрэнсис он был почти чужой, вернее, совсем какой-то отдаленный от общности, которая называлась семьей Пратт. Тетушка и кузины были ей гораздо ближе. Билл Лоуренс маячил где-то на втором плане, исчезал каждое утро, торопясь на работу в Бостон, и возвращался поздно. Но всегда при встрече целовал жену в лоб, что-то нежно ворковал ей на ухо, и этот неизменный ритуал вызывал у юной Фрэнсис теплое чувство к нему. Ее родители в эпоху ее детства так себя не вели. Поэтому Билл Лоуренс воспринимался ею как любящий глава своей маленькой семьи, и вообще как добрый порядочный человек. Он курил трубку, набитую душистым табаком, покачивая маленькую Хоуп, усевшуюся ему на колено, расспрашивал с интересом, как она провела день, и внимательно выслушивал ее сбивчивый рассказ.

— Конечно, Билл. Я постараюсь… если что-то от меня зависит… — Фрэнсис трудно было подобрать подходящие слова.

12

Едва Фрэнсис вошла в холл дома тетушки Аделаиды, у нее голова закружилась от цветочного аромата. Букеты были повсюду, и даже лестница, ведущая наверх, к комнате Хоуп, благоухала. Никто не встретил ее, не спросил, зачем она здесь, но голоса невидимок раздавались по всему дому, наравне со звяканьем тарелок и столового серебра. Подготовка к свадебному обеду шла полным ходом, только в скрытых от глаз Фрэнсис помещениях.

Преодолев крутой лестничный пролет, она постучалась в дверь Хоуп. Отклика не последовало. Фрэнсис покрутила дверную ручку лишь с целью убедиться, как ей было сказано Биллом, что Хоуп заперлась изнутри.

— Хоуп! — позвала она запаздывающую невесту. — Это я, Фрэнни. Ты в порядке?

Молчание.

— Ты что, не хочешь говорить?

Никакого ответа. Фрэнсис задумалась. Какую роль в сложившихся обстоятельствах ей предстояло сыграть? Она не так уж хорошо знала Хоуп, а уж про ее отношения с Джеком Кэботом — вообще ничего. Если Хоуп вдруг возненавидела своего жениха и вздумала обрушить свою свадьбу наподобие горной лавины, то она ведет себя соответственно принятому решению и не вступит с Фрэнсис в переговоры.

Представительница семейства Праттов и своего когда-то всемогущего отца в данный момент чувствовала себя более чем неловко. Зачем она вмешивается в назревающий скандал, и какую помощь она может оказать симпатичным ей родственникам, с проблемами которых она так мало знакома?

«Вот твой отец бы смог…» Произнесенные Биллом слова запечатлелись у нее в мозгу. Она, как дочь Ричарда Пратта, унаследовавшая его способности, должна не подкачать и поддержать его репутацию удачливого переговорщика.

Приникнув к двери, Фрэнсис произнесла шепотом, но достаточно внятно, чтобы ее услышали по ту сторону:

— Я скажу тебе кое-что про себя, о чем мало кто знает, — начала она в надежде, что такое вступление пробудит у Хоуп женское любопытство.

Фрэнсис не очень-то хотелось делиться со строптивой невестой тем, что давно было погребено в прошлом, но на какие-то жертвы все равно приходилось идти, раз она взяла на себя столь сложную миссию.

— Я была обручена однажды, много лет назад. Я думала, что мой парень достанет мне луну с неба, и без оглядки приняла его предложение.

Фрэнсис вслушалась в тишину за дверью. Никакой реакции.

— Прошли месяцы после нашего обручения, и кое-что изменилось. Может быть, причиной тому было мое внутреннее нежелание стать чьей-то женой. Сама я не понимала, чему противилась. Разве я не могу остаться собой, выйдя замуж? Разве я в этом случае расстанусь со своей индивидуальностью? И все-таки я стала внимательно присматриваться к своему жениху, критически оценивать его поведение, сдирать с него словесные одежды, фигурально выражаясь.

Мне открылось — а может быть, это была лишь моя фантазия, — что он ищет себе жену, словно примеривает ботинки по ноге — чтобы они не жали и долго не снашивались. Я тогда просто впала в паранойю. На его слова, что он то-то и то-то предпочитает в женской одежде, я взрывалась, считая, что он не находит меня достаточно привлекательной и хочет одеть меня, как куклу, по своему вкусу. Когда во время беседы он прерывал меня и заговаривал на другую тему, я сразу думала, что ему со мной скучно.

А уж совсем я сбрендила, когда он попросил меня перейти в католичество. Он происходил из глубоко верующей, религиозной семьи, и, вместо того чтобы обрадоваться тому, что мне предложили влиться в закрытую для других общность, разделить с моим возлюбленным то, что было для него важным, я взбрыкнула. Ах, вот как! Он хочет, чтобы я изменилась? Его не устраивает мое наплевательское отношение к религии. Я для него недостаточно хороша. «Ну и черт с тобой! — решила я. — Катись подальше». Я порвала с ним почти накануне свадьбы.

Рассказ о своем прошлом так увлек Фрэнсис, что она едва опомнилась. Ведь не для исповеди пришла она сюда, не для того, чтобы рассказывать горькую правду о себе, неизвестную даже близкому другу, каким был для нее Сэм. И, уж конечно, не для пространных монологов перед наглухо запертой дверью.

— Я не знаю, что происходит с тобой, Хоуп, но, может быть, тебя вдруг в последний момент одолевают сомнения? А может быть, ты просто зацепилась за что-то свадебным платьем, порвала его и теперь переживаешь, а я тут распинаюсь перед дверью… — Фрэнсис выдавила натужный смешок. — Но из любой, самой глупой и самой отчаянной ситуации всегда найдется выход. Подумай о своих родителях, о Джеке. Они все хотят только одного — чтобы ты была счастлива. А в какое трудное положение ты их ставишь!

Фрэнсис перевела дух и прислушалась. В ответ не донеслось ни звука. Опыт общения с полицией в качестве помощницы окружного прокурора был ею не забыт, и кое-какие приемы запечатлелись у нее в памяти. Сейчас самое время воспользоваться трюком из этого арсенала. Она поискала в своей сумочке булавку или шпильку для волос, а найдя нужное, повертела металлическим острием в замочной скважине. Работа требовала навыков, но была проделана ею с должной аккуратностью. Дверная ручка повернулась.

Войдя, она прежде всего обратила внимание на царивший в спальне беспорядок. И никаких следов присутствия здесь Хоуп. Фрэнсис приблизилась к туалетному столику, сплошь заставленному баночками с косметикой, флакончиками духов и обильно опорошенному рассыпанной пудрой.

Рядом валялся опрокинутый стул. Фрэнсис инстинктивно нагнулась, чтобы поднять его, и заметила на полу пластмассовую коробочку из-под лекарства без крышки и несколько таблеток. У нее сразу же быстрее забилось сердце.

— Хоуп! — крикнула она, уже не надеясь, что ей ответят. — Хоуп!

Фрэнсис кинулась к двери, ведущей в ванную. Кроме груды влажных полотенец, сброшенных на пол с вешалок, ничто не нарушало здесь белоснежную, как сама невинность, чистоту.

Фрэнсис заметила еще один выход из ванной, ведущий в соседнюю комнату, вероятно гардеробную, распахнула дверь, шагнула и, не удержавшись на слабеющих ногах, опустилась на колени. Она почти уткнулась лицом в белоснежную ткань подвенечного платья невесты. Хоуп висела в петле, закрепленной на основании потолочной лампы. Голова ее была наклонена вбок. Разметавшиеся волосы скрывали лицо. Ноги в сползших на лодыжки шелковых чулках слегка покачивались над полом.

Выброс адреналина в кровь мгновенно побудил Фрэнсис действовать. Она, не глядя на тело Хоуп, нащупала рукой упавший стул, поставила, взгромоздилась на него и попыталась развязать веревку, но та оказалась скользкой и не поддавалась ее усилиям. Придя в отчаяние, она решилась приподнять одной рукой легонькое тело Хоуп и тем ослабить натяжение веревки. Свободной рукой Фрэнсис начала растягивать петлю, захлестнувшую шею кузины, в надежде услышать хотя бы стон или болезненный вздох, но Хоуп не подавала признаков жизни.

— О боже! — воскликнула Фрэнсис, безуспешно воюя с затянувшимся узлом.

Затем она услышала угрожающий треск. Тело Хоуп обрушилось вниз вместе с лампой и вырванными из потолка кусками штукатурки.

Фрэнсис тотчас спрыгнула со стула, наклонилась и пощупала пульс на запястье девушки. Пульса не было, рука была холодна как лед. Фрэнсис заставила себя взглянуть на распростертое на полу тело Хоуп, усыпанное обломками штукатурки и известковой пылью, — пышные белые юбки, тонкие ноги, обтянутые шелковыми чулками, распущенные волосы и, наконец, недавно еще хорошенькое личико, сейчас изуродованное предсмертной мукой.

Фрэнсис не ожидала, что первой ее реакцией будут слезы. Они потекли обильно у нее из глаз и смочили ладони, которыми она инстинктивно закрыла лицо.

Как это случилось? Почему никто не догадался, не предвидел такой конец?

Публика, собравшаяся в храме, начала роптать. После того как Аделаида покинула церковь, некоторые из гостей тоже поднялись с мест и собрались в кучку у выхода, тихими голосами обмениваясь мнениями по поводу происходящего.

Но настоящий взрыв эмоций случился, когда в церкви появился полицейский в форме. Почтительно обнажив голову и явно ощущая себя не в своей тарелке, он широкими шагами проследовал по проходу, представился Фионе Кэбот и попросил ее следовать за ним. От Сэма не укрылось, как взволнован молоденький офицер полиции и явно тяготится своей миссией.

Лишь только они оба — полисмен и мать жениха — исчезли в солнечном пространстве за дверями церкви, как публика пришла в смятение. Что такое могло произойти, раз потребовалось вмешательство блюстителей закона? Паника нарастала, и ее не смогло остановить даже появление перед алтарем преподобного Уитни. Он несколько мгновений молча созерцал свою паству — прихожан и гостей. Стоя, он слегка раскачивался, будто пол под ним был шаток. Глаза его налились кровью, лицо как-то отяжелело, стиснутые руки, видные из-под рукавов рясы, казались совершенно бескровными.

Сэм вертел головой в поисках Фрэнсис, но безуспешно. Оставалось лишь внимать новостям, изрекаемым священником.

— Леди и джентльмены… — начал отец Уитни и тотчас запнулся, словно горло его не пропускало звуки. Он откашлялся и повторил обращение сызнова и чуть громче: — Леди и джентльмены!

Аудитория замерла.

— За семнадцать лет моего служения господу не было дня печальнее, чем этот. Я обязан сообщить вам, что Хоуп Лоуренс уже нет среди нас. Помолимся за душу ее…

Кто-то вскочил с места, кто-то горестно вскрикнул, на глаза многим навернулись слезы. Хаос звуков рвался в уши. Между церковными скамьями началось движение сродни неуправляемому детскому сборищу, с одной лишь разницей — взрослыми людьми сейчас руководил испуг и желание услышать какие-то подробности ужасного события. Скорбь еще не охватила присутствующих. Скорее, они сгорали от любопытства.

Сэм в этой сутолоке был несколько отчужденным. Его интересовала лишь Фрэнсис. Куда она подевалась? То, что невеста внезапно скончалась и свадьба не состоится, — не его дело, но все-таки люди, потрясенные услышанным, вызывали в нем естественное сочувствие. Ближайшая к нему соседка — сестра невесты, Пенелопа, — закрыла лицо ладонями и разразилась рыданиями. Сэм неуверенно погладил ее по спине, ожидая какой-то ответной реакции, но бесполезно. Он чувствовал себя глупо, и… еще ему было очень грустно…

Тогда он обратил свой взгляд на оратора, то есть на священника.

Отец Уитни нашел в себе силы заговорить вновь:

— Аделаида и Билл Лоуренсы попросили меня не сообщать никаких деталей безвременной кончины их дочери Хоуп, а призвать вас помолиться об успокоении ее души. Мы молимся также за ее родителей и других членов семьи и за тех, кто готов был сегодня принять Хоуп в свою семью, — за достопочтенных наших прихожан Кэботов. Да утешит их господь за понесенную ими утрату.

Отец Уитни промокнул глаза платочком.

К удивлению Сэма, публика тотчас последовала директивам священника, достав из ниш под скамьями расшитые шелком подушечки, преклонив на них колени и молитвенно сложив руки.

Не желая быть паршивой овцой в этом послушном стаде, Сэм тоже опустился на колени и перекрестился, не уверенный, что сделал это правильно. Слова, произносимые отцом Уитни, были словно ватные тампоны, которые он засовывал Сэму в уши. Кроме имени Хоуп Александры Лоуренс, ничего другого Сэм не разобрал. Весь этот спектакль казался ему сюрреалистическим. Что собираются делать родные Хоуп и жениха? Превратить свадебный пир в поминки, чтобы не пропадало заготовленное угощение?

Фрэнсис не раз толковала ему, что есть так называемая американская аристократия, подобная старой европейской. Важен прежде всего фасад, а за ним пусть скрывается жизнь в кредит, а кредит — это все. Лишь бы налоговая служба не возбуждала иски и назойливый мясник не скандалил под окнами, требуя оплаты счетов. Раз этого нет и членские взносы в клуб тобой уплачены — ты почти уже аристократ. А тут уже надо считать, сколько «старых», а следовательно, «благородных» денег тобой унаследовано.

Бисером матовых лампочек были усыпаны своды гигантского тента. По углам они свисали целыми гроздьями, словно излучающий свет виноград.

Под ними шевелилась, подобно обеспокоенному муравейнику, толпа, собравшаяся в центре на дощатой площадке для танцев. Гости вооружились бокалами с прохладительным или с чем-то покрепче и теперь поглядывали со странным чувством на пустующие сервированные столы, расставленные по кругу и замкнувшие пространство, будто цирковую арену. Хотя оркестранты восседали на своих местах, их руки не прикасались к инструментам. Самая большая активность наблюдалась у стоек с напитками, где выстроились длинные, весьма унылые очереди. Зато бармены трудились в лихорадочном темпе, наполняя бокалы жаждущих.

Сэм, найдя наконец Фрэнсис, пробился к ней, прихватил от обеденного стола легкий бамбуковый стул и усадил ее, обессилевшую, вдали от бара и толпы, в углу, где были сложены коробки с запасами шампанского и салфеток, украшенных золочеными монограммами. Он взял стул и для себя, расположился рядышком, потягивая из горлышка ледяную «Корону». Сэм не стал задавать ей никаких вопросов. Эта его обычная манера поведения пришлась сейчас как никогда кстати.

Официанты в черных брюках и крахмальных белых рубашках принялись разносить подносы с легкой закуской. Сначала гости стеснялись выказать готовность к принятию какой-либо пищи, но постепенно все больше рук потянулось к пирожкам, миниатюрным сандвичам со всевозможными деликатесами, к вазочкам с крабовым салатом и ореховым кремом.

Сэм предлагал Фрэнсис взять что-нибудь из еды или принести ей коктейль, но она молча качала головой, не разжимая губ.

Он не знал, но она-то знала, каковы были обстоятельства кончины невесты.

Фрэнсис требовалось время, чтобы полностью осознать реальность этой трагедии.

— Загадка, которую я не в силах разгадать, — произнесла она вдруг после долгого молчания.

Хранить в себе сгусток впечатлений от своего жуткого открытия она больше не могла. К тому же Фрэнсис видела сквозь прозрачный пластиковый полог тента, как на подъездной дорожке одна за одной появляются полицейские машины с мигалками. Это был уже перебор даже для такого, из ряда вон выходящего случая. С первым прибывшим по вызову офицером полиции Фрэнсис уже имела беседу и дала исчерпывающие показания о том, как обнаружила тело. Теперь это было целое нашествие полицейских. Ей подумалось, что ребята слетелись на место трагедии в надежде ухватить что-нибудь из уже ставшего ненужным свадебного угощения и дармовой выпивки.

Сильный аромат дорогих духов ударил в ноздри Фрэнсис, а Сэм, более привычный к природным запахам, даже поморщился. Плотная женщина в туго облегающем ее тело оранжевом костюме возникла за их спинами и одарила философским изречением:

— Можно оплакивать умерших по-разному. Вспоминать, как они были хороши при жизни — например, как наша Хоуп, или радоваться, что они избегли наконец всех своих печалей, — опять-таки тот же пример.

У Фрэнсис и у Сэма, удивленных подобным высказыванием, одновременно пропал дар речи. А женщина между тем продолжила:

— Восхищаюсь мужеством Аделаиды. Как она нашла в себе силы показаться на людях после… подобного? Какая катастрофа ее постигла! Сколько денег истрачено впустую…

Слова были обращены не конкретно к Фрэнсис и Сэму, а казалось бы, в пустоту, но тут же объявился и адресат. Седовласый мужчина возник рядом с двумя бокалами коктейля, отстояв очередь у стойки.

Взяв у него из руки бокал и пригубив напиток, женщина заговорила снова:

— Пускать пыль в глаза — это так свойственно Биллу. Они с Аделаидой — одного поля ягоды. Тем он ее и покорил, когда ухаживал и склонял к браку. Выпьем за снобов Северного побережья — гнездо аристократии! Вы не откажетесь?

Бокалы с коктейлем были подняты вверх, и стекло коснулось стекла, но Сэм пробурчал что-то невнятное, а Фрэнсис промолчала.

Однако это не остановило развязавшую язык женщину:

— Полиции тут есть в чем покопаться. А кое-что надо закопать поглубже. У меня был знакомый — окружной прокурор… он однажды со мной поделился… У одного копа супруга отдала концы. Сверхдоза кокаина — ясное дело, но все быстренько замяли. Корпоративная взаимовыручка.

Притворяться, что ты глух и не слышишь монолога назойливой соседки, было тягостно как Сэму, так и Фрэнсис, но вмешаться и прекратить эту болтовню тоже было невозможно. Оставалось только одно — встать и удалиться. Они вышли из-под тента.

— Если я опять тебя покину, ты не обидишься? Мне надо вернуться в дом и кое-что проверить. — Слабая, извиняющаяся улыбка на лице Фрэнсис, едва возникнув, тут же погасла.

— Какие проблемы? Я буду там, где ты меня оставила, и не сдвинусь с места ни на фут, — заверил ее Сэм.

— Об этом не может идти и речи! — услышала она громкий голос отца Хоуп, вступив на первую ступень лестницы.

Билл Лоуренс чуть ли не отталкивал от себя властного вида мужчину, который, скрестив руки на груди, напирал на хозяина дома, готовый смести его со своего пути и, видимо, имеющий на это все законные права. При появлении Фрэнсис оба разом повернули головы в ее сторону.

— Может, ты поможешь нам прояснить ситуацию? — с ходу обратился к ней Билл, не удосужившись представить Фрэнсис посетителю. — От меня требуют отдать тело на вскрытие. Но Хоуп — наша дочь. Мы с Аделаидой категорически возражаем.

— Детектив Микки Флеминг, — представился черноволосый, гладко причесанный, набриолиненный крепыш с легкой небритостью на лице и усталым взглядом. — Это обычная процедура при подобных обстоятельствах, — уныло добавил он.

— Каких обстоятельствах? — вскинулся Билл. — У нас трагедия, а вы лезете в наши души грязными пальцами.

Фрэнсис удалось жестом заставить умолкнуть отца, потерявшего дочь. Она сама удивилась овладевшему ею спокойствию. Детектив с признательностью взглянул на нее и продолжил:

— Я ни в коем случае не хочу быть бестактным и разделяю с глубоким прискорбием чувства родителей, но… — Тут полицейский растерялся, истратив запас подходящих слов. После длительной паузы он все-таки выдавил нечто невразумительное: — Обстоятельства смерти вызывают подозрения…

— Как и любое самоубийство? — быстро задала вопрос Фрэнсис.

— Нет, мэм! Тут все гораздо сложнее. Умершая была молода, здорова и собиралась выходить замуж. Довольно нетипичный расклад для самоубийства. Во всем надо тщательно разобраться…

— Возмутительно! — снова вмешался Билл. — Удалитесь, пожалуйста, и вернитесь, когда прибудет мой адвокат. Это семейное дело…

— Уже нет. Простите, сэр. — Детектив был предельно вежлив. — Мы дождемся прибытия адвоката, но это ничего не изменит. Еще раз примите мои соболезнования, сэр.

После ухода детектива Фрэнсис, естественно, поинтересовалась у Билла:

— Где Аделаида?

— У себя. Наглоталась успокоительного. С ней медсестра. — Он потер покрасневшие от слез глаза и вдруг спросил без всякой истерики: — Как ты думаешь, вскрытие обнаружит что-то… чего мы не знаем?

— Причину смерти?

— Тут нечего гадать. Хоуп ушла из жизни по своей воле. Нам надо с этим смириться. Пусть почиет в мире. Но ведь моя дочь не могла так поступить, так обойтись со мной… Я столько надежд вложил в нее, столько ей прощал… Что же с ней случилось? Детектив сейчас говорил о Хоуп как о постороннем лице. Как будто она не наша дочь!

— А что, если это не самоубийство? — Вопрос вырвался у Фрэнсис, и сразу же она прокляла себя за свое прокурорское прошлое. Ничего, кроме дополнительной боли, родителям это нелепое предположение не принесет.

Но Билл встрепенулся.

— Что? Скажи!

— Так, вырвалось… прости… Впрочем, вскрытие — а его не избежать — все покажет.

— Нет, нет. Ты что-то имела в виду…

Фрэнсис вздохнула.

— Я ничего не имела в виду… Но приготовься к длительной процедуре и подготовь Аделаиду.

Слезы невольно выступили на глазах у Фрэнсис. Она оплакивала все: и погибшую кузину, и несостоявшийся праздник, и людей, близких ей по крови, и сказку, обратившуюся в трагедию.

13

Настойчивый стук в дверь гостиничного номера поднял Фрэнсис с постели. Она тотчас откинула тонкое покрывало, в которое закуталась, и стала искать в ворохе одежды, сброшенной на пол накануне поздней ночью, чем бы прикрыться. Первые проблески рассвета виднелись за шторами. День практически еще не начался.

— Что происходит? — сонно спросил Сэм, переворачиваясь с боку на бок.

— Кто-то стучится. Я открою.

Фрэнсис поспешно накинула на себя большую шаль и отодвинула дверную задвижку. В образовавшейся щели появилось лицо Джека, вернее, его часть. Фрэнсис приоткрыла дверь пошире и скользнула взглядом по фигуре столь раннего посетителя. Он по-прежнему был в темном свадебном костюме, но без жилета и галстука, а полы белой рубашки выбились из-под пояса брюк. Налитые кровью глаза буквально впились в лицо Фрэнсис.

— Нам необходимо поговорить.

Она не видела Джека со вчерашнего вечера и предполагала, что он отправился домой после того, как тело Хоуп отвезли в морг и полицейские уехали. Он проявил мудрость, исчезнув вовремя, чтобы не выслушивать соболезнования гостей и вопросы назойливых газетчиков. Он был вне досягаемости, и это было правильное решение.

Фрэнсис же провела несколько часов наедине с дядей в уютной библиотеке его дома, где он постепенно опустошал графин с водкой и показывал ей семейный альбом с фотографиями. Здесь, конечно, была и Хоуп, запечатленная на всех этапах взросления — сначала младенец, потом девочка, загорелая до черноты во время каникул на Бермудах, и девушка в расцвете юности в ярком, бьющем в глаза своей веселой расцветкой летнем платье.

— Разве она не красавица? — бормотал медленно уходящий в пьяное забытье Билл.

Фрэнсис задержалась с ним до полуночи, выслушивая почти слово в слово повторяющиеся истории о детстве Хоуп, о ее первых шагах по лужайке перед домом и вдоль кромки прибоя на океанском побережье, о ее успехах в школе, о том, как он впервые вывел ее в свет — юную, прелестную дебютантку, и как он вальсировал с дочерью на глазах у восхищенных гостей новогоднего бала в Охотничьем клубе. А еще были совместные велосипедные и лыжные прогулки, танцевальные вечера в отеле «Риц-Карлтон» в Бостоне и эпизод, когда Хоуп настояла, чтобы они в паре выступили на теннисном турнире на Большой приз Охотничьего клуба, а ей едва исполнилось восемь, и ракетка была чуть ли не с нее ростом, и публика хохотала и подбадривала отчаянную девчушку. Воспоминания возникали спонтанно, без какой-либо хронологии, и Билл все время оглядывался, словно надеясь, что Хоуп живая выйдет откуда-то из темного угла, улыбнется и поправит отца или подтвердит его слова.

Фрэнсис с трудом удалось уговорить Билла поспать перед тяжелым завтрашним днем, и когда он уже начал сползать со стула, заводя новый рассказ, она чуть ли не на руках доставила его наверх. Последние ступени витой лестницы он преодолел сам, молча, с поникшей головой.

Фрэнсис сняла цепочку с замка и впустила Джека. Тот вошел в номер, словно не замечая, кто перед ним, — ни полуодетую женщину, которая открыла ему дверь, ни незнакомого мужчину, приподнявшегося на постели и сонно таращившего на него глаза.

Глубоко засунув руки в карманы брюк, он принялся мерить комнату шагами, едва не налетев при этом на тумбочку с телевизором. Фрэнсис смотрела на него и выжидала. Сэм быстро сориентировался в ситуации и исчез в ванной. Молчаливое хождение из угла в угол длилось достаточно долго. Сэм успел привести себя в порядок и даже вернуться одетым в костюм для путешествия обратно домой. Они собирались отчалить в семь утра. Теперь они оба смотрели на Джека и ждали от него каких-либо слов.

— Хоуп не покончила с собой, — заявил Джек твердо, словно выступал на суде перед присягой.

— Я думаю… — открыла рот Фрэнсис, но Джек резко оборвал ее:

— Пожалуйста, помолчите! Самоубийство не в характере Хоуп. У нее были проблемы, да! О многих я не имею представления, но она… она радовалась жизни. Ей хотелось стать замужней женщиной. У нас было столько планов на будущее!

Фрэнсис не знала, как ей вести себя дальше: молчать и слушать, кивая головой, или безжалостным словом разрушить иллюзии молодого человека. Узел затягивался на ее горле — не такой страшный, как на шее Хоуп, но все же сдавливающий дыхание.

— Вы юрист, я знаю. Еще год назад вы были прокурором. У вас должен быть профессиональный взгляд на эту трагедию. Посмотрите на улики! Неужели вас это не заинтересовало? Полиция утверждает, что Хоуп наглоталась каких-то таблеток, потому что они обнаружили их рассыпанными по полу спальни. Но ничего определенного никто не сказал. Как она закинула веревку на люстру? У нее не было ни сил, ни воли для такого поступка. Один стакан вина, и Хоуп уже была в полной отключке… слабенькая, беспомощная. Ее мог убить и подвесить кто угодно. Много посторонних шаталось по дому…

«Покончить с собой — это предписано в судьбе некоторых», — всплыло в памяти Фрэнсис неизвестно чья цитата. Аргументы Джека ее никак не убеждали. Ей вспомнилась нервозность Хоуп накануне прихода в храм, и вдруг Джек поразил Фрэнсис одним замечанием:

— Она безумно боялась темноты и не могла бы повеситься в темной гардеробной. А свет там был выключен.

— Это ничего не значит… — начала было Фрэнсис, готовая разубеждать и убеждать, а главное, поддержать молодого человека в горе. Но Джек был тверд.

— И нет записки! Неужели я не достоин хотя бы строчки?

Тут Фрэнсис была бессильна что-либо возразить. Фразы, произнесенные ею, явно были малоубедительными и стандартными:

— Самоубийство — это тайна каждой личности, совершающей его. Все зависит от характера…

— Хоуп любила жизнь! — Этим яростным восклицанием Джек заткнул рот Фрэнсис, как боксерским ударом. — Она сочиняла стихи, записывала малейшее… — он сделал паузу, — …изменение в природе… дождь, кваканье лягушек… радугу… И вдруг ни строчки перед уходом из жизни…

Фрэнсис постаралась быть предельно жесткой:

— Вы видели узел?

— Что? Какой узел? — Тут Джек вроде бы очнулся. — Ту петлю? Вы первая ее увидели. Этот узел запомнился мне навсегда. Морской узел! Сама Хоуп такой завязать бы не смогла!

Напор Джека был велик, и Фрэнсис поддалась ему, хотя ее занудное прокурорское нутро протестовало и хотело отложить столь странный разговор хотя бы на пару-тройку часов, если не навсегда. Но есть еще такое понятие, как совесть, а плюс — любопытство. Наблюдательность Джека заинтриговала Фрэнсис, пусть невыспавшуюся, пусть неодетую и раздраженную.

— Вы уверены? — Это был первый более или менее профессиональный вопрос.

— И еще кольцо! С крупным бриллиантом. Она хотела такое и радовалась, как ребенок, моему подарку.

— А что с кольцом? — не поняла Фрэнсис.

— Кольцо пропало! Я осмотрел комнату вместе с полицией.

— Кому была нужна ее смерть? — прямо спросила Фрэнсис, отбросив всякую осторожность.

Джек внезапно сник. Он отвел взгляд, прошел к окну и раздвинул занавески. Рассвет был сумрачным, и, кажется, моросил мелкий дождь.

— Я нуждаюсь в вашей помощи. Найдите убийцу Хоуп, прошу вас…

— Почему я? — спросила она, хотя догадывалась, каков будет его ответ.

— Ведь Хоуп… она в родстве с вами… и вы знали ее при жизни и, наверное, любили. Или, во всяком случае, относились к ней неплохо. И еще потому, что вы ничем не обязаны моей семье… Вы независимы.

Над последним заявлением Джека требовалось подумать.

— Честно говоря, я не уверена… — нерешительно промямлила Фрэнсис и тут же резко оборвала себя.

Она видела перед собой несчастного молодого мужчину, и его мысли, возможно впервые в ее жизни, передавались ей телепатически. Как он мог так верить в насильственную смерть своей невесты? Все восставало против этой версии. Или он знает кое-что существенное, скрытое до сей поры, что убеждает его и подстегивает в нем жажду мести? Если так, то почему он не поделился этими сведениями с полицией? И что он имел в виду, когда весьма откровенно бросил тень подозрения на своих родных?

— Слишком много вопросов возникает, и слишком мало прав я имею… — начала было Фрэнсис, но он прервал ее:

— Это все отговорки!

— Вы отдаете себе отчет, о чем вы просите?

— Вполне. Я хочу знать истину и доберусь до самого дна, с вами или без вас. Мою Хоуп убили, и я уверен, что вам тоже захочется узнать, кто ее убил, не меньше, чем мне.

— Назовите первого подозреваемого. У вас есть таковой?

— Да! — Джек повернулся к ней лицом. От него исходила такая горячая волна, что Фрэнсис невольно попятилась. — Их много, и вопрос лишь в том, кто подобрался к Хоуп первым.

— Так кто же?

— Ищите!

Джек так стремительно вышел из номера, хлопнув дверью, что, казалось, за ним закрутился маленький смерч. Фрэнсис некоторое время простояла в остолбенении.

— Фрэнни, — вернул ее к реальности ласковый голос Сэма. — Не хочу показаться бесчувственным и знаю, что твои тетя и дядя прошли через ад и еще, наверное, находятся там, но ты должна подумать и о себе. Я поклялся вчера, что доставлю тебя домой в целости и сохранности, и намерен свою клятву выполнить.

— Сэм, прости, но я стою перед трудным выбором.

— Выбор один — сберечь свои нервы. Ты не можешь взять на себя все страдания человечества. Чересчур много их выпадает на твою долю. Смерть твоей мачехи и последующее раскрытие тайн далось тебе слишком тяжело. Даже виновные отделались легче. Ты сменила работу, ты вдохнула свежий воздух — так дыши им!

— Не могу, — покачала головой Фрэнсис. — Он чем-то отравлен, хотя не знаю чем. Сэм, поддержи меня, пока я не докопаюсь до истины.

Она гладила, обнимала руками его худощавое, но крепкое тело, приникала губами к пальцам, изуродованным трагическим инцидентом, но таким знакомым и нежным. Она искала сочувствия и находила его в этом мужчине.

— Мы вас ждали. — Этими словами встретила Фрэнсис Кэтлин, фактически — член семьи, едва Фрэнсис коснулась столь памятным с детства бронзовым молотком входной двери дома Лоуренсов. Десятилетия безупречной и преданной службы на одном месте сделали ее таковой. И то, что она неизменно носила черную с белым воротничком форму, никак не отделяло ее от хозяев. Она имела здесь почти такие же права, как и тетушка Аделаида. — Вас ждут в библиотеке, — сказала Кэтлин.

Сквозь приоткрытую дверь Фрэнсис увидела бушующий в камине жаркий огонь. Летний день был пасмурным, но, вероятно, супруги, потерявшие накануне дочь, зябли и нуждались в тепле. Шторы, подхваченные черными бархатными лентами, не были задернуты. Туман, наползающий с моря, застилал вид на гавань. Билл стоял у камина почти в прострации, с погасшей трубкой в зубах, а тетушка Аделаида, утонувшая в глубоком кресле, держала перед собой обрамленную в траурную рамку фотографию дочери. Чуть привстав, она протянула Фрэнсис руку, изящную, с длинными пальцами пианистки и, казалось бы, помертвевшую и иссохшую за последние несколько часов.

— Что-нибудь выпьешь?

— Спасибо, нет.

— Так страшно, что мы после стольких лет разлуки увиделись при подобных обстоятельствах…

— Да… Мне так печально…

— Хоуп всегда смотрела на тебя… как на пример для подражания. Она бы гордилась, если бы могла стать похожей на тебя…

Губы у Аделаиды задергались, и она, стесняясь этого, прикрыла рот ладонью.

— Жаль, что мы с ней мало общались, — сказала Фрэнсис.

— И мне жаль, что я не постаралась свести ее ближе с тобой, — покаялась Аделаида. — Мы слишком мало обращали внимания на семейные связи…

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих дров в камине. Аделаида вдруг достала свое вышивание, но продолжила сидеть неподвижно, не сделав ни одного стежка.

— Я должна сказать, что вскрытие необходимо, — решилась на первый и самый трудный шаг Фрэнсис.

— О боже, — простонала Аделаида и еще раз повторила: — О боже. — И оглянулась на мужа.

— Зачем искать там, где и так все ясно? — мертвым голосом произнес Билл.

Фрэнсис не торопилась возражать. Ей следовало проявить максимум деликатности, но все же настоять на своем. Ведь результаты вскрытия могли иметь важные последствия.

— Вчерашний день поверг нас всех в шок, а что касается вас, то ваше горе неизмеримо. Однако не лучше ли будет, если мы все, и вы тоже, узнаем истину?

— Я не могу вынести… — вырвалось у Аделаиды.

— Это же абсурд! — прервал ее Билл. — В чем нуждается моя усопшая дочь, так это в покое и в уважении к ее памяти.

Аделаида издала протяжный, жалобный стон.

— Мне трудно найти подходящие слова, и меньше всего я хочу бередить вашу душевную рану, но сегодня утром меня в отеле посетил Джек. И он указал на некоторые странные детали, связанные со смертью Хоуп…

Фрэнсис осеклась, решив не говорить об узле на веревке и о пропавшем кольце. Это было бы слишком жестоко в данный момент.

— Я понимаю его, — сказал Билл. — Он собирался взять в жены мою дочь, а что получил… И, конечно, он ищет иные мотивы ее ухода из жизни. Мы тоже хотели бы… но зачем? Кстати, я уже обратился к весьма компетентному человеку, который неоднократно доказал, что ему можно довериться…

— Не надо, прошу вас, — заторопилась Фрэнсис. — Дайте полиции возможность провести положенное расследование. Процедура не займет много времени… и не отложит похороны.

Последовало тягостное молчание, в которое вопрос Аделаиды ворвался подобно выстрелу:

— А если это не самоубийство, то что?

Фрэнсис не успела ответить, так как отворилась дверь и вошла Фиона Кэбот. На ней был серый брючный костюм и черная шляпа, почти скрывающая лицо. Молча миновав Билла и Фрэнсис, она опустилась на колени перед сидящей Аделаидой и припала к ее коленям. Из-под шляпы донеслись сдавленные рыдания, а потом слова:

— Дорогая, что тебе и Биллу выпало пережить! Всю ночь напролет я думала только о вас. На утренней службе отец Уитни призвал всех помолиться за вас, и не было никого, кто бы не откликнулся… Любой из нас готов помочь вам, поддержать в беде. Бенни Тейлор предложила своего повара на поминки, а Риардоны рекомендуют своих друзей, владеющих похоронным бюро в Беверли, которые организуют все быстро и со скидкой. И мы собираемся основать благотворительный фонд в память Хоуп. Я думаю, она будет счастлива узнать об этом там, на небесах.

Реакции от убитых горем родителей невесты на весь этот поток благодеяний не последовало. Возможно, какая-то обида осталась в душе Билла и Аделаиды после известия о том, что Джим Кэбот под предлогом внезапного недомогания не почтил своим присутствием так и не состоявшуюся свадьбу своего единственного сына. Впрочем, его поступок еще, вероятно, не обсуждался местными сплетниками, заслоненный последующим, истинно трагическим событием.

— Разумеется, любой вклад не возместит нашу общую потерю, но команда Джека по игре в поло уже объявила о взносе в миллион долларов для начального капитала этого фонда. И Джим, и Джек примут самое горячее участие в таком деле.

Тут наконец Фиона подняла голову, уставилась в лицо Аделаиды и принялась нервно, словно четки, перебирать кончиками пальцев крупные жемчужины своего ожерелья.

— Правда, что Джек не верит в самоубийство Хоуп? — простодушно спросила Аделаида.

Фиона вновь уткнулась лицом в колени несчастной матери Хоуп.

— Бедный мальчик! — всхлипнула она. — Конечно, он тешит себя иллюзиями. Но не надо прислушиваться к его высказываниям. Сейчас он, естественно, не в себе.

— Он говорил с Фрэнсис, а отнюдь не с нами.

Тон Аделаиды стал тверже.

— Неужели? — Фиона соизволила обратить внимание на Фрэнсис. — С какой стати вам вмешиваться в подобные дела? Вы ведь, кажется, больше не работаете в прокуратуре?

— Я не вмешиваюсь в дела полиции, — уклончиво ответила Фрэнсис.

— Но хотя бы посодействуйте, чтобы полицейские не совершили ошибку. Вскрытие — еще одна дополнительная боль для отца, матери… и для Джека.

— Все-таки это необходимо сделать, и я тут ни при чем, — сказала Фрэнсис.

— А могли бы сказать свое слово. — Фиона обрела суровость. — Вы не знаете, какой ларчик Пандоры откроется и что выплывет наружу. Пожалейте родных Хоуп.

— Тем более я не хочу и не могу препятствовать расследованию.

Фрэнсис едва сдерживала нарастающее раздражение.

— Мы этого не допустим.

— Что? — воскликнула Фрэнсис. — Простите, но здесь вы бессильны.

Фиона, окинув Фрэнсис презрительным взглядом, вновь обратилась к Аделаиде:

— Пойми меня как мать. Любая тень, падающая на Хоуп, коснется и моего Джека. Она умерла, а Джеку жить. И нам всем тоже.

Фиона была весьма убедительна в своей речи.

— Билл тоже такого мнения, — тихо произнесла Аделаида.

— Я так и думала.

А у Фрэнсис в мозгу прозвенел тревожный сигнал. Какие секреты хотят сохранить эти женщины? Но когда она обратила недоуменный взгляд на Билла, тот ее выручил.

— Хватит болтовни, — сказал он, приняв нелегкое решение. — Есть правила, есть закон. Пусть будет вскрытие.

14

Церковь Святого Духа была пуста. Фрэнсис шла за спиной своей тетушки через безлюдное пространство и остановилась на пару шагов позади, когда та склонилась у алтаря.

Тонкий шарф, окутывавший голову Аделаиды, соскользнул на пол, но она не заметила этого, вся отдавшаяся своему горю.

Аделаида попросила Фрэнсис сопровождать ее в церковь после проведенного в печали и молчании завтрака. Фрэнсис охотно согласилась. Траурная атмосфера в доме сгустилась настолько, что любой выход из его стен был живительным. После того как Лоуренсы официально дали согласие на вскрытие тела своей дочери, ожидание результатов превратилось в невыносимую пытку. Фрэнсис нередко приходилось сталкиваться с подобным явлением — неопределенность хуже любого, даже самого страшного, но конкретного факта.

По дороге к церкви Аделаида взяла Фрэнсис под руку и заговорила робко и сбиваясь, но так, что у той невольно выступили на глазах слезы.

— Твой отец и я — мы так радовались нашим девочкам. Моей Пенелопе и его дочкам — тебе и Блэр. Вы были такие забавные. Хоуп родилась гораздо позже, вы уже были смышленые девчушки. Хоуп подрастала и все больше хорошела. Ты, наверное, не помнишь, а я-то помню, как она шлепала по пляжу впереди вашей троицы — Пенелопы, тебя и Блэр, красивая, как принцесса, а вы — как ее свита. А когда что-то с ней случалось, она звала тебя тихонько: «Фрэнни, помоги мне», — и ты всегда ей помогала. Я это помню. А ты разве нет? Мы с твоим отцом проводили много времени, наблюдая за вами. Ты — старшая, хоть и сама еще крошка, была для остальных авторитетом. У тебя с рождения была эта способность — опекать младших и слабых. Материнский инстинкт. Жаль, что эти летние месяцы безвозвратно ушли в прошлое.

— Я их не забыла, — немного слукавила Фрэнсис.

Затянувшееся пребывание в пустой церкви несколько раздражало ее, и Аделаида это почувствовала.

— Прости, что отнимаю у тебя время. Но, пожалуйста, подожди меня у выхода.

— О чем речь, тетушка.

Выйдя на солнечный свет, Фрэнсис взглянула на часы. Близился полдень. Ей надо было позвонить Сэму и как можно более тактично известить его, в какую ловушку она угодила. Он — хороший друг, но здесь, в Манчестере, ему делать нечего.

Сэм принял ее извинения со свойственным ему тактом. Что ж! Эту ночь Фрэнсис проведет уже в одиночестве. Праздник не удался по всем статьям.

Неожиданное появление рядом преподобного Уитни не доставило Фрэнсис ни малейшей радости. Меньше всего ей сейчас хотелось общаться с проповедниками, утешающими и наставляющими верующих на путь истинный. Впрочем, без церковного облачения он выглядел моложе и привлекательней. Если б не его воротничок под горло, он мог бы сойти за местного волокиту, готового затеять флирт с одинокой скучающей женщиной.

— Мы знакомы, но как-то мимолетно…

— Да, я вас запомнила.

Он бросил взгляд в сумрачное нутро церкви и увидел там Аделаиду.

— Я рад, что она все-таки пришла. Ее не было на утреннем богослужении. Я тревожился за нее. Мне не хотелось, чтобы Аделаида потом мучилась угрызениями совести. И стыдилась…

— Стыдилась? Чего? — удивилась Фрэнсис.

— Аделаида глубоко религиозна. Такой же была и ее дочь. Я обеспокоен тем, как она перенесет то, что случилось с Хоуп.

— Она держится.

— Да, да, я знаю. Она молодец. — Он сделал паузу. — Бог милостив. Он многое прощает всем нам…

— Что вы имеете в виду? Кого бог должен прощать в данном конкретном случае? — Вопрос прозвучал чересчур резко, но Фрэнсис никак не могла скрыть свою вдруг возникшую неприязнь к священнику.

— Шестая заповедь гласит: «Не убий». Самоубийство — тяжкий грех. Человеческая жизнь священна. Но Хоуп будет прощена. Бог простит ее. Она прошла через врата смерти к вечной жизни. А вот Аделаида, возможно, тяготится виной за то, что произошло. Я бы хотел, чтобы она не чувствовала себя виноватой. За ней нет никакого греха.

«Какая мать не ощутит свою вину за подобную трагедию с ее ребенком!» — подумала Фрэнсис, слушая разглагольствования священника.

— Я бы хотел посетить Лоуренсов, если только мой визит не будет им в тягость, — продолжал Уитни. — Аделаида и Билл должны знать, что вся наша община поддерживает их и молится за то, чтобы господь дал им силы пережить столь тяжкую потерю. Я уповаю на то, что их вера не ослабнет после такой трагедии. Любая помощь, как духовная, так и материальная, будет им предложена.

— Вы очень добры, — промямлила Фрэнсис, ожидая конца затянувшегося монолога.

— Не поймите меня превратно, пожалуйста. Даже самых верующих людей такой случай способен выбить из колеи. И чтобы укрепить их дух в часы испытаний, требуется Работа, именно Работа с большой буквы. И я занимаюсь такой Работой, как она ни тяжела и ни горька. А сегодня мне особенно тяжело.

Преподобный Уитни воздел очи к небу, словно призывая господа бога в свидетели своих мук, и вдруг сменил тему:

— Вряд ли вы читали брошюру «Когда хороший человек незаслуженно страдает».

— Вы правы, сей научный труд мне не попадался. — Фрэнсис понадеялась, что ее ирония не дойдет до преподобного Уитни. Так и оказалось.

— Это исследование посвящено важной проблеме: почему господь подвергает праведников тяжелейшим испытаниям и как сохранить веру в таких обстоятельствах. Я многое почерпнул для себя из этой книги и часто обращаюсь к ней в трудные минуты. Не смогли бы вы вручить ее Аделаиде от меня и от имени всех прихожан нашего храма?

Отец Уитни действовал, как заправский фокусник. Еще секунду назад у него в руках не было ничего, а теперь появилась на свет тощая книжица, которую он протянул Фрэнсис. На слегка потрепанном переплете она разглядела имя автора — Роби Кушнер.

— Я уверена, что Аделаида оценит ее по достоинству. — Фрэнсис стоило усилий спрятать невольную улыбку.

Она бегло перелистала страницы. «Для тех, кого больно ранила жизнь, эта книга послужит лекарством», — бросилась ей в глаза фраза, напечатанная крупным шрифтом.

— Религия занимала огромное место в сознании Хоуп, — гнул свою линию священник. — Между нами постепенно возникло полное доверие. Мы стали друзьями. Любым своим секретом она делилась со мной. Как мог, я ей всегда помогал восстановить душевное равновесие, сгладить ее противоречия с родителями, смягчить ее страдания…

Он сделал паузу и вновь посмотрел на молящуюся у алтаря Аделаиду.

— К сожалению, я не могу ждать, когда она кончит молиться. У меня есть срочные дела, связанные с приходом. Примите мое благословение. Крепитесь духом.

— Благодарю вас. — Фрэнсис с облегчением проследила, как он удалился.

Она пощупала хиленькую книженцию, оставленную им, и сомнение заронилось в ее мозгу. Если он знал всю подноготную Хоуп, то почему не предугадал ее самоубийство? И тут же в голове Фрэнсис эхом прозвучали слова Джека о насильственной смерти Хоуп. Верит или не верит в факт самоубийства священник? Что-то он слишком легко ниспосылает на грешницу прощение Всевышнего.

— Умник, привет! Это я, Фрэнни Пратт.

Связь была на удивление плохой, будто она звонила куда-то в Тибет, а не на мобильный телефон обитателя Нью-Йорка.

— Могла бы не называть фамилию, — заметил ее собеседник. — У меня не так много знакомых Фрэнни, чтобы я не узнал тебя. Какого черта ты меня беспокоишь, и где ты?

— В Манчестере, штат Массачусетс. В тридцати милях к северу от Бостона.

— А где ты до этого пропадала целую вечность? Ты совсем меня забыла.

Фрэнсис обожгло чувство вины. Она даже не посетила вечеринку, устроенную по поводу ухода на пенсию из окружной прокуратуры графства Суффолк своего старого, верного и столь полезного в исключительных обстоятельствах друга. Правда, она всегда чувствовала себя чуждым элементом на разных сборищах, но такое событие нельзя было пропустить. Тем более что ей очень не хватало общения с Умником. Не так много истинных друзей значилось в ее списке. И когда надо было крикнуть «SOS», первым в голове возникало его имя.

Она понимала, что, расставшись со всеми — и даже с некоторыми секретными своими обязанностями, Умник получил наконец возможность заниматься только тем, что ему по душе. Поймает ли она его на крючок с делом Хоуп? Не только его незаурядные способности, но и связи могли сыграть решающую роль. За ним она была бы как за каменной стеной.

— Конечно, я должна перед тобой извиниться…

— Я тебя прощаю. Можешь переходить к делу.

В этом был весь Умник! Конкретный, благожелательный, не растерявший свою прежнюю энергию. Следуя его правилам, Фрэнсис четко, вразумительно и кратко изложила то, что произошло в Манчестере за последние двадцать четыре часа.

— Значит, говоришь, ее жених первым поднял вопрос о насильственной смерти девушки?

— Первый и пока единственный. Джек Кэбот, наследник миллионного состояния.

— М-м-м.

— Что ты бурчишь?

— А что ты о нем знаешь? — задал встречный вопрос Умник.

— Знаю его с детства, но не очень хорошо. Игрок в поло. Спортсмен-фанатик. Ухаживал за Хоуп долгие годы.

— Как он ведет себя?

— Взвинчен. Агрессивен. А что еще можно ожидать от жениха, потерявшего любимую невесту за час до свадьбы?

— Если просмотреть статистику подобных случаев, то женихи чаще всего и есть убийцы. Мне незачем тебе об этом напоминать. Ты ведь теперь эксперт по семейным преступлениям.

— Но… но… это не тот случай…

У Фрэнсис слезы навернулись на глаза. Она вспомнила утренний визит Джека и не смогла представить его себе лицемерным преступником. Конечно, Умник мог строить любые гипотезы. Он не знал, не видел людей, не слышал их голоса, да и какие-то детали в коротком отчете Фрэнсис он мог и упустить из-за помех в телефонной связи. Она не собиралась привлекать его к делу. Все, что ей требовалось, — это маленькая протекция, легкий нажим на местные власти. Иначе она с ее благими намерениями вовсе выпадала из высшей лиги.

— Ты кого-нибудь знаешь из окружной прокуратуры Эссекса, кому мог бы порекомендовать меня как не совсем постороннего человека?

— Могу. Его зовут Элвис Мэллори. Он мой родственник, правда, седьмая вода на киселе. Женился на старости лет на кузине моей Кэрол. Представляешь?

— И это все, что тебя с ним связывает? — огорчилась Фрэнсис.

— Не торопись. Хотя он, как и я, предпочитает не рваться в бой, но в прошлом мы совместно славно потрудились. Он до сих пор имеет отношение к отделу по борьбе с организованной преступностью. Характер у него своеобразный, с ним нелегко ладить, но сердце у него золотое.

— И он женат на кузине Кэрол?

— Ну да. Я сам их свел. Теперь они парочка — не разлей вода. Мэгги достаточно перебесилась в девичестве и долгие годы жила с Элвисом просто так, но вот недавно они оформили брак. Но это уже совсем другая история, и тебе она неинтересна.

— Дай мне номер его телефона, — попросила Фрэнсис.

— Я сначала сам свяжусь с ним, и он тебе перезвонит. Вспомни, Фрэнни, сегодня воскресенье. Большинство людей отдыхает. Возможно, до утра я не смогу ничем тебе помочь…

Немного помолчав, Умник поинтересовался:

— Местная полиция уже подключилась?

— Разумеется. Они говорят, что вскрытие — стандартная процедура в подобных обстоятельствах, но родители девушки не приемлют всерьез иную версию, чем самоубийство.

— А ты, значит, снова занялась частным сыском?

— Трудно сказать… Я просто оказалась меж двух огней. А точнее, куском колбасы, засунутой в сандвич, — попыталась сострить Фрэнсис. — Любую помощь от Тебя я приму с благодарностью. — Она продиктовала ему номера телефонов — своего мобильника и тетушкин домашний. — И там, и там ты до меня сразу доберешься.

— Что ж, я в курсе и буду действовать. Но прежде чем проститься, хочу все-таки спросить, как ты?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я имел в виду… — Он прервался на секунду. — Я просто хотел о тебе кое-что знать. Как ты справляешься, например?

Лицо Фрэнсис осветилось благодарной улыбкой, хотя Умник не мог этого видеть. Он был далек от нее сейчас, и только черные пластмассовые трубки, провода и невидимые токи соединяли их.

— Раз жива и шевелюсь — значит, как-то справляюсь. Но часто твой мужественный и чарующий облик возникает в моем воображении, и тогда мне тебя очень не хватает, — прищурилась она.

— Ты блестяще усвоила мои уроки. Лесть женщины мужчине откроет перед ней все двери.

Умник первым повесил трубку.

Фрэнсис наблюдала, как Сэм укладывает свой нехитрый багаж в машину, и в очередной раз восхищалась экономностью его движений, аккуратностью и методичностью. Туман рассеялся к середине дня, проглянуло солнце, но гостиница, которую он покидал, была еще окутана белесой печальной пеленой.

— Жду тебя дома, и поскорее, — сказал он, наклонившись, чтобы поцеловать ее на прощание, а она, закрыв глаза, представила, как вступит на скрипучие ступени его или своего убежища и все возвратится на круги своя. Фрэнсис обняла его за шею, заключив в кольцо своих рук, и шепотом предупредила:

— А если не получится скоро?

— Ты сама по себе, тебе и решать, но я буду каждый день смотреть на твои окна.

Какой он молодец, Сэм. Кто еще мог выразиться так искренне и так тактично и убрать все проблемы? К тому же он еще и добавил:

— Только позови, и я примчусь обратно. Картофель и огурцы вряд ли сильно от этого пострадают.

— Не будем подвергать их испытаниям.

Они улыбнулись друг другу, и он уехал. А она? Она осталась наедине с тайной, которая холодила душу. День становился жарким, но Фрэнсис было зябко.

Отъезд Сэма расстроил ее. Ей предстояло в одиночку проверять подозрения насчет насильственной смерти Хоуп. Но как слабы и беззащитны ее позиции! Даже если вскрытие установит, что Хоуп приняла смерть от чужой руки, какую роль сыграет в этом коловороте событий Фрэнсис — не очень близкая родственница покойной, не имеющая официальных полномочий и вообще человек со стороны? Какой импульс подтолкнул ее не только разделить горе с тетушкой Аделаидой, давно отдалившейся от семьи Праттов, но и что-то пообещать Джеку Кэботу и самой себе в поисках истины под траурными покровами?

Фрэнсис вспомнился солнечный июльский полдень, когда Хоуп была еще малышкой. Ричард Пратт был занят в тот уик-энд, улетев в деловую заграничную командировку, и тетушка Аделаида взяла на себя заботы о его и своих дочках. Тогда строились песочные замки на пляже и победительницы награждались восхитительным мороженым, за которым Аделаида бегала в ближайший киоск, причем даже Хоуп, занявшая четвертое место, не была обижена. Посторонний человек мог принять всю их компанию за единую семью и отпустить комплимент Аделаиде, что у нее четыре такие красивые дочурки.

Когда Фрэнсис сильно обгорела на пляже, Аделаида лечила ее домашними кремами и дорогостоящими мазями.

— Я доставляю вам столько хлопот, — переживала Фрэнсис.

— Пустяки, Фрэнни.

— Вы не пригласите меня на следующее лето?

— Да что ты, Фрэнни? Как ты могла такое придумать?

Но чем отплатить за доброту? Поисками истины? А может, это окажется самой черной неблагодарностью?

И другие сомнения терзали Фрэнсис. Если это убийство, то, явившись первой на место совершенного преступления, не уничтожила ли она по неосторожности и незнанию какие-то весомые улики? Здесь уже взыграло ее воображение. С дотошностью бывшего прокурорского следователя она проанализировала все свои действия и с горечью признала собственные ошибки.

Выписавшись из отеля и захватив свой легкий чемодан, Фрэнсис совершила недолгое путешествие и постучала знакомым ей с детства бронзовым молотком в дверь дома Лоуренсов. Ей открыла сама Аделаида.

— Ничего, что я явилась без приглашения? — осведомилась Фрэнсис.

— Что за вопрос, Фрэнни! — Аделаида легко коснулась ее лба, словно проверяя, как в детстве, нет ли у девочки повышенной температуры после жаркого солнца на пляже. — Ты не гостья, а родной человек. Дом стал слишком просторен для нас с Биллом после… ухода Хоуп. Мы оба тебе рады. Для тебя всегда найдется здесь приют.

— Всегда? — переспросила Фрэнсис.

— Всегда. Пока господь не призовет нас к себе, мы будем оставаться здесь и всегда будем рады тебе.

Фрэнсис вспомнила, как, расставаясь на ночь, тетушка заботливо укрывала ее одеялом до подбородка и шептала ласковые слова.

«Ты не уйдешь, пока я не засну?» — спрашивала маленькая Фрэнсис, и Аделаида кивала головой. Запах ее рук и волос, уютный и успокаивающий, словно символизировал доброту, которую она излучала.

И только теперь, наедине с тетушкой в ее пустынном сумрачном доме, Фрэнсис ощутила пронзительную боль от свершившейся здесь трагедии. Смерть Хоуп означала крушение мифа об уютном семейном гнезде. Никогда уже не вернутся те блаженные времена.

Фрэнсис не решилась сразу объяснить причину, заставившую ее воспользоваться гостеприимством Лоуренсов. Позже она, конечно, расскажет им все начистоту. А сейчас она ощущала себя виновной в том, что, охваченная паникой после обнаружения в петле Хоуп, она действовала как слон в посудной лавке и по неосторожности могла уничтожить какие-то улики.

В те жуткие минуты она металась по комнатам, открывала и закрывала двери, а хуже всего — вытащила труп из петли. Детали, о которых упоминал Джек, прошли мимо ее внимания. Восстановить полностью картину преступления после учиненного ею беспорядка вряд ли возможно. И ее поведение было тому причиной. Ей была невыносима мысль, что убийца девушки останется на свободе именно из-за ее истерики и непрофессиональных действий. Как возместить потерянное, Фрэнсис не знала, но надо было постараться собрать волю в кулак и напрячь ум.

15

Фрэнсис пообедала в городе и вернулась в дом Лоуренсов, когда уже сгустились сумерки. Ее никто не встретил, но парадная дверь была распахнута настежь. Через холл она прошла в библиотеку. В камине догорали последние угли. Включенный телевизор, которого она раньше не заметила, тускло светился и передавал последние новости неизвестно для кого.

Фрэнсис пробежала взглядом по книжным полкам. Здесь ничего не изменилось с давних лет. Все те же впечатляющие золоченые корешки полных собраний сочинений Диккенса, Вальтера Скотта, Вашингтона Ирвинга, Фенимора Купера, толстые тома словарей и энциклопедий. С каким трепетом юная Фрэнсис вытаскивала из плотного ряда очередную книгу и погружалась в чтение. На книжных полках стояли со вкусом обрамленные фотографии девочек с ракетками, велосипедами и горными лыжами. Среди пляжных фотографий она с трудом разглядела и узнала себя — тоненькую, мокрую, облепленную песком и такую радостную.

Все это ушло безвозвратно, и предстояло много, неизвестно сколько, тягостных дней, посвященных расследованию, в которое Фрэнсис решила ввязаться по зову сердца, но вопреки разуму.

Услышав чьи-то шаги, она резко обернулась, словно застигнутая за недостойным занятием. В дверях появилась Пенелопа с бокалом красного вина в руке, полным до краев.

— Мама и Билл поужинали у себя наверху. Им не хочется ни с кем общаться.

— Я их понимаю, — кивнула Фрэнсис. — Надеюсь, мое присутствие их не раздражает? И тебя тоже?

— Ни в коей мере. Мне надо отчаливать в Бостон, но я что-то побаиваюсь садиться за руль. Придется тут переночевать. Выпить хочешь?

— Нет, спасибо.

— Как хочешь. — Пенелопа долгим глотком ополовинила бокал и прислушалась к сводке погоды, передаваемой по телевизору в конце новостей. — Что слышно по поводу смерти Хоуп?

— Ничего не слышно.

— Уже хорошо. Мама и Билл попросили меня оградить их от прессы. Я постаралась, но думаю, что газетчики — не самая большая из ожидающих их проблем.

Пенелопа сбросила сандалии и, подобрав ноги с ярко-красным педикюром, устроилась на диване, потягивая оставшееся в бокале вино. Фрэнсис молча прошлась вдоль книжных полок, рассматривая фотографии. Снимков Хоуп среди них было множество. Кое-где были проставлены даты. Девочка взрослела, становилась красивее, иногда печаль появлялась в ее глазах.

— Куколка мадам Аделаиды, — вдруг произнесла Пенелопа беззлобно и без всякой иронии, а лишь сухо констатируя факт. — Такой она была.

В камине треснуло догорающее полено, и Фрэнсис невольно обратила взгляд на вспыхнувшее оранжевое пламя. Какое выражение было на лице Пенелопы при этой реплике, осталось ею незамеченным. Вряд ли это было важно.

Когда она обернулась, Пенелопа утирала глаза то ли от набежавших слез, то ли от едкого дыма.

— Хоуп надо было лелеять, как куколку, — сказала она. — А не выдавать замуж.

— Что значит лелеять? — уточнила Фрэнсис. — Баловать?

— Лечить. И не у того психиатра, к которому она ходила. Булимия. Знаешь, что это такое?

— Припоминаю. Постоянное чувство голода. Нечто вроде мании.

— Вот-вот. Она не была у Хоуп постоянной, но возникала периодически. А тогда все ее эмоции выходили из-под контроля.

— Булимия?

— Таков диагноз. Все считали, что она патологически не может принимать внутрь пищу и поэтому так худа. Но я столько раз видела, как Хоуп нажиралась втихую и бежала в туалет сблевывать. На том приеме, что я устроила накануне свадьбы, она запачкала мне всю раковину и пол туалета. Конечно, она скрывала от всех этот свой недуг.

— А ваша мать знала?

— Мы — Очень Важные Персоны, ты же знаешь. И о таких низменных вещах мы не говорим. Не думаю, что мать не была в курсе дела. Но если бы я об этом заикнулась, меня бы отлучили от семейного очага. Да, еще и обвинили бы в ревности к более удачливой сестре. Мамочка нуждалась в Хоуп, как в знамени, которое дураки-офицеры выставляют на парадах впереди своего полка. Хоуп должна была выглядеть полным совершенством, а значит, и родители ее — полное совершенство без малейшего изъяна. Высший класс покупает изделия только высшего класса. Не дай бог ошибиться и приобрести что-то ниже установленного стандарта, будь то галстук, машина или жена. — Пенелопа прикрыла глаза и начала вспоминать. — Были такие куплеты в бродвейском мюзикле «Субботний вечер». Пел их комик — забыла его фамилию, — такой поджарый коротышка с благородной проседью. Речь шла о людях, которым не надо заботиться о самом насущном — пище и крыше над головой, на уме у них одни излишества. Отсюда у них и появляются различные неврозы. Вся жизнь их протекает на виду у маленького кружка, и как можно опозориться в глазах столь близких приятелей и приятельниц?

Пенелопа невесело рассмеялась.

Ее вполне справедливые суждения вызвали, однако, у Фрэнсис протест. Насколько она помнила тетушку Аделаиду, та выпадала из подобного круга лиц. Дом, семья, гости и вечные хлопоты, как угодить гостям и чем накормить их, составляли раньше смысл ее жизни.

— А Хоуп плыла по течению? — сформулировала свой вопрос Фрэнсис.

— Она металась из крайности в крайность. В довершение всего ее прибило к церкви, там она и застряла. Четыре часа подряд она была готова простаивать на коленях на каменном полу и просить у господа прощения неизвестно за что. Она и свой брак с Джеком восприняла как тяжелую ношу ради искупления своих грехов. Выходить замуж за парня из той среды, которую она так резко критиковала, — разве это не мазохизм?

— Ты считаешь, что она была несчастлива?

— Разве мы видим вторую половину Луны? — вопросом на вопрос ответила Пенелопа. — Так было и с Хоуп. То, что творилось на невидимой половине, не ведомо никому. Но этим летом я провела здесь уик-энд и случайно застала, как она истошно кричала на мать, словно торговка рыбой. Такие слова употреблялись моей сестрицей, каких я раньше и не слышала. Веселенькая была сценка. Хоуп чуть не вцепилась матери в лицо. Недалеко было до кровопускания.

— Из-за чего?

— Кто знает? У каждого в жизни постепенно накапливаются свои кошмары, и их надо выплеснуть на того, кто рядом и кто более беззащитен и раним. Мать — самая удобная мишень. Кэтлин как-то утихомирила Хоуп. Наемная прислуга действует на истеричек эффективнее, чем родные, зато становится обладателем семейных тайн.

Этот скандал запал мне в память. А знаешь почему? Потому что я смогла перекинуться парой откровенных слов с Биллом. Я засела в библиотеке, не в силах заснуть, и листала какую-то книгу, а он явился туда, вероятно, с целью приложиться к спрятанной бутылке. Я эту встречу не забуду, потому что единственный раз он обошелся со мной, как с дочерью, а не с падчерицей, причем с дочкой, более достойной родительской любви. Он сказал следующее: «Она считает, что я виноват, что виноваты мы оба, но затянула петлю на шее девочки Аделаида, именно она».

— Что ты такое говоришь? — ужаснулась Фрэнсис.

— Я цитирую Билла дословно.

— А у Хоуп были еще какие-нибудь проблемы?

— Не знаю, — пожала плечами Пенелопа. — В нашем кругу откровенность не в почете. Все мы только скалим зубы в улыбке и желаем друг другу благополучия. Но я думаю, что какое-то давление на Хоуп было.

— Не представляю, чтобы Аделаида ни разу не поговорила с Хоуп начистоту или слишком на нее давила, — высказала Фрэнсис вслух то, что думала.

В роли жестокой матери хлопотливую и добрую тетушку представить было невозможно. Слушая Пенелопу, Фрэнсис осознала, что весь уклад жизни в Манчестере оборачивается неизвестной дотоле стороной и любимые ею люди предстают совсем в ином свете. Пенелопа недолго молчала, прежде чем взорваться:

— А знаешь, чем это кончилось? Мать поговорила с Хоуп и внесла свою лепту, чтобы удержать свою куколку на плаву в фешенебельном бассейне, который зовется Манчестером.

— Какую?

— Добыла ей рецепты на покупку наркотиков. Не знаю уж, каким способом. В нашем обществе можно пить без меры, если держишься бодрячком. А Хоуп требовались транквилизаторы. При том образе жизни, который она вела — постоянно на людях, — хлестать алкоголь было бы верхом неприличия. Значит, приходилось искать заменители, чтобы и взбодриться, и расслабиться, и даже чтобы уснуть.

О чем Пенелопа говорит? Может, она сама пьяна и болтает неизвестно что? Фрэнсис была в шоке. Тетушка и все связанное с ее домом представлялось ей нерушимым бастионом благопристойности. Но затем ей вспомнились таблетки, рассыпанные по полу спальни Хоуп. Неужели их поставщиком была Аделаида?

— Такое трудно вообразить! — вырвалось у Фрэнсис.

— В том-то и дело. И мать, и Хоуп умели прятать концы в воду.

— А что Джек? Какое отношение он имел ко всему этому?

— Его водили за нос. — Пенелопа сделала большой глоток и покрутила опустевший бокал в пальцах, словно проверяя, не стоит ли вновь его наполнить. — Для мамы и Билла главное было — соединить их. Они истратили столько денег, чтобы пустить всем пыль в глаза и устроить этот союз. Предполагалось, что Джек будет держать Хоуп в узде, «сделает из нее порядочную женщину». Какое циничное выражение! Я сама слышала его из уст Билла. Ну, конечно, за Джеком большое состояние, большой куш, который родители мечтали урвать. Ведь сейчас они полностью на мели.

Теперь до Фрэнсис дошел смысл бабушкиных слов насчет арендной платы за коттедж, в котором она жила. Раньше ей казалось, что деньги не играют здесь существенной роли.

— И они надеялись, что Джек возьмет их на буксир?

Пенелопа хмыкнула:

— Чему ты удивляешься? Все было бы шито-крыто, и никто ничего бы не заметил. Хоуп и Джек поселились бы в большом доме, а мама и Билл переехали в коттедж.

— А как же Тедди?

— Она не вечна.

Фрэнсис молча прокручивала в голове сказанное Пенелопой. Не вызван ли этот приступ откровенности ее опьянением?

— А Джек знал об этих планах? Что ты думаешь о нем?

— А ты разве ничего не знаешь?

— А что я должна знать?

Пенелопа, прищурившись, уставилась на кузину.

— У нас с ним кое-что было. Пару лет назад он порвал с Хоуп, потому что она продолжала встречаться с другим парнем, точнее, мужчиной намного старше ее. Теперь задним умом я понимаю, что у меня с Джеком все равно ничего путного бы не вышло. Ему не нужна была самостоятельная женщина, удачливо делающая карьеру. Ему нравились в Хоуп именно ее беспомощность и ее непутевость. Но я втрескалась в него как дурочка. То было счастливое для меня время. Да и сейчас… Если б он только заикнулся, я бы хоть завтра вышла за него замуж. А кто бы отказался?

Слушать такое в данных обстоятельствах было больно и тяжело, но Фрэнсис не решилась остановить поток откровений Пенелопы.

— Ну а дальше случилось то, чего следовало ожидать. Как только ее сиятельство вновь одарило его своим расположением, Джек тут же пнул меня коленкой под зад. Хоуп действовала исключительно из эгоизма. Она забрала его обратно себе, чтобы он не стал моим. И чтобы еще раз доказать, что я ничего не стою в сравнении с ней. Мне надо было напомнить, где мое место.

— Ты считаешь, что она не любила Джека?

— Какая теперь разница?

Они погрузились в молчание. В паузе Пенелопа налила себе еще вина, потом вновь заговорила:

— Кажется, мы всегда стремимся получить то, что нам недоступно. И Джек — не исключение. То, что Хоуп и после замужества не собиралась принадлежать ему целиком, что она всегда будет лишь иллюзией, постоянно ускользающей от него, делало ее в его глазах еще более привлекательной. Гораздо соблазнительней, чем простая, реальная женщина, окружившая бы его заботой и любовью. Преданность и постоянство — это качества, которые требуются от собаки, но не от любовницы.

Фрэнсис тут же подумала о Сэме, и ей захотелось поспорить с Пенелопой, но она предпочла оставить свои аргументы при себе.

— Я думаю, что у меня не было никаких шансов в отношении Джека, пока Хоуп маячила где-то рядом. Я лишь исполняла роль игрока, выходящего на замену, когда звезда вдруг вздумает покапризничать. Я из тех, кого, как любит выражаться Билл, «впускают в кабинет, но сигару не предлагают». И в этом элегантном доме я проводила дни лишь потому, что, будучи старшей сестрой, своей невзрачностью подчеркивала прелести младшей. Конкуренцию я ей не составляла. К тому же я, как и ты, ношу фамилию Пратт, а она — Лоуренс.

Пенелопа с трудом поднялась со стула. Ее слегка покачивало.

— Отправлюсь-ка я в постель, пока не наговорила лишнего. А то еще попаду в беду. Я ведь простой юрисконсульт. Где мне тягаться с прокурором?

После ухода Пенелопы Фрэнсис надолго погрузилась в размышления. Может быть, такая вспышка злобы к умершей сестре вызвана горем от ее потери? Фрэнсис вспомнилось рассуждение Сэма о том, что каждый переживает горе по-своему. Иногда, если излить гнев на того, кто ушел из жизни, легче справиться с душевной болью.

Перед тем как погасить свет в библиотеке и удалиться, Фрэнсис еще раз взглянула на старую фотографию на каминной полке. Безмятежные лица девочек — Блэр, Пенелопы, Хоуп и ее самой — уже не казались ей таковыми. На них уже проступала смутная тревога, словно девочки предчувствовали, с какими трудностями им придется столкнуться в будущем.

16

Фрэнсис, подняв руку, коснулась пальцами края тента перед универсамом на Сентрал-стрит. В детстве ей приходилось с разбега подпрыгивать на тротуаре, чтобы заставить звенеть развешанные там гирляндой колокольчики. Любимая детская забава, требовавшая определенной физической подготовки, а для взрослого человека это не составляло никакого труда. Редкие прохожие смотрели на нее с удивлением.

Заслонив ладонью глаза от ослепляющего солнечного света, Фрэнсис осматривала Сентрал-стрит на всем доступном ее взгляду протяжении. У нее было такое чувство, что появление Элвиса Мэллори будет обставлено не без некоторых театральных эффектов.

Он созвонился с ней почти сразу после ее разговора с Умником. Говорил он так тихо и с такой скоростью произносил слова, что часть их она просто не расслышала. Однако суть Фрэнсис поняла. Элвис Мэллори пожертвовал своей рыбалкой, чтобы помочь ей.

— Я все равно вряд ли что стоящее поймаю, так что можно заняться чем-то другим. К тому же мне невыносимо смотреть на мучения этих великолепных созданий природы, вытащенных из родной океанской стихии на палубу, где они медленно умирают. Всякая мелочь — это уж куда ни шло, и свежая поджаренная рыбка вкусна, но смерть марлина или меч-рыбы терзает мое сердце. Я вдоволь насмотрелся смертей за время работы в полиции, и убийство мне претит. Любое! Но у меня сохранился нюх на убийц. Я распознаю их по когтям, даже если они вычищены и наманикюрены после того, как он душил жертву в пыли.

Предисловие было впечатляющим, но Фрэнсис никак не отреагировала и продолжала слушать, приникнув ухом к невесомой коробочке мобильника. Тараторил он стремительно, не делая пауз и даже не набирая в легкие воздуха.

— Теперь к делу. Я говорил с первым помощником прокурора Эссекса. Он хороший малый, знает твоего прежнего босса, а отсюда и его неплохое мнение о тебе. Я объяснил ему ситуацию — как ты связана с убитой и Умником. Он даст тебе зеленый свет, но никаких прав устраивать обыски и допросы. Ничто, добытое тобой, не будет рассматриваться в суде, однако прокуратура должна быть немедленно поставлена в курс дела. Как это тебе нравится?

Фрэнсис могла только догадываться, как Умник представил ее своему приятелю и какими способностями наградил, но она решила, что старый друг охарактеризовал ее неплохо.

— Я согласна на такие условия. А вы?

— Зачем спрашивать, раз уж я позвонил. Меня и не в такие тиски зажимали на прежней работе. Надеюсь, мы сойдемся и найдем общий язык.

Наконец Элвис сделал секундную паузу. Потом продолжил с тем же напором:

— С Умником я знаком целую вечность. Моя супруга состоит в родстве с Кэрол, его женой. Впрочем, он наверняка тебя об этом информировал. Моя жена — врач, но уже лет десять назад сменила практику на должность директора судебного морга. Устала от живых пациентов, от их вечного нытья, а вот административная работа ей по душе. Меньше денег, но и меньше нервотрепки. Я не возражал. Мы здорово притихли с тех пор. И она меньше критикует меня за мои закидоны. Я тоже стал осторожней и мало во что ввязываюсь. В общем, мы живем мирно, хотя кое-что возникает… Впрочем, я слишком разболтался. Суть в том, что она допустит тебя к трупу, если мы подъедем в морг.

Фрэнсис не нужно было и совсем не хотелось присутствовать при вскрытии, но по настоятельной просьбе Аделаиды она пообещала, что каким-то образом повлияет на эту ужасную процедуру и тело Хоуп не слишком будет изуродовано. Фрэнсис с трудом выдавила из себя эту ложь, сочувствуя материнскому горю, но теперь по совпадению, которое можно лишь относительно назвать счастливым, она хоть частично выполнит свое обещание. Судебный морг Бостона на Коммонверс-авеню, 1010 имел отличную репутацию. Покойники, уже вскрытые и еще дожидающиеся своей очереди, никогда на него не жаловались.

Лилового цвета «Кадиллак» стремительно выскочил откуда-то из боковой улочки и затормозил прямо у ног Фрэнсис, оглушив ее рок-музыкой, рвущейся из четырех стереодинамиков, установленных внутри. Эффект, которого она ожидала, был достигнут.

Не выключая мотора, Элвис выскочил на тротуар, протянул ей руку для пожатия и поспешно представился:

— Элвис. Элвис Мэллори. Я так рад… Рад встрече с тобой.

Он напоминал упругий теннисный мячик, увенчанный седым коротким ежиком, облаченный в непомерно большую голубую майку с полицейской эмблемой. Короткие ноги под этим мячиком почти скрывались под длинными, ниже колен шортами. В таком одеянии в качестве конферансье заштатного стриптиз-клуба он бы вполне сгодился где-нибудь в Миннесоте или Айдахо. Но Фрэнсис было не до иронии.

— И я рада.

— Мне искренне жаль твою кузину. Сожаление, конечно, не то слово, которое требуется при данных обстоятельствах, но она была так молода… — Он смахнул кончиками пальцев якобы набежавшие на глаза слезы и продолжил: — Чтобы почтить ее память, нам довольно много надо будет поездить. Пожалуйста, воспользуйтесь моей машиной.

Он распахнул перед ней дверцу, тут же захлопнул ее, когда Фрэнсис уселась, колобком подкатился к водительскому месту и сел за руль.

Элвис, в нарушение дорожных правил, взял с места немыслимую скорость, и на Фрэнсис сквозь опущенное стекло обрушился поток воздуха плюс еще рок-музыка из четырех колонок. Она посмотрела на спутника — в своем ли тот уме, — но Элвис был сосредоточен на дороге. И еще вроде бы подпевал тому, что слышал. Во всяком случае, его губы шевелились. Однако, миновав границу города, он резко сбавил скорость и выключил музыку.

— Теперь побеседуем. Выкладывай все, что знаешь.

Фрэнсис охотно откликнулась на предложение и сделала краткий деловой отчет.

— Остановимся на том моменте, когда ты обнаружила тело своей кузины. Что тебе запомнилось?

— Не слишком многое, к сожалению. — Ей не хотелось признаваться, что тогда она сама чуть не впала в беспамятство.

— Ладно, но ты знаешь процедуру и как при допросах в копов всаживают дрель. Представь себя свидетелем в суде. Восстанови в памяти очередность увиденных деталей. Ты сказала, что она висела на люстре?

— Да.

— А что насчет наклона головы?

Фрэнсис зажмурилась, пытаясь представить то, что старательно гнала из памяти, — лицо мертвой Хоуп, и ничего не смогла вспомнить.

— Где был узел? — последовал очередной вопрос.

— Что ты имеешь в виду?

— Справа, слева или прямо под подбородком?

Фрэнсис что-то вспомнила, но это мелькнуло, как кадр из фильма ужасов. Она растягивала петлю на шее Хоуп, но ей не удалось это сделать, как и Джеку, который ворвался в комнату несколькими минутами позже. Из ее молчания Элвис сделал определенный вывод.

— О’кей. Здесь «мертвая зона». Попробуем подобраться с другой стороны. Как высоко она висела?

Взглянула ли Фрэнсис тогда на ноги Хоуп? Да, взглянула.

— Ее ноги чуть не доставали до пола…

— Чуть?

— Они его касались. Это важно?

Она тут же поняла, что задала глупый вопрос, потому что голова Элвиса тотчас превратилась в компьютер, прокручивающий всевозможные версии. Затем он прочел ей короткую лекцию:

— Тот, кто хочет повеситься, сгибает ноги в коленях, чтобы ускорить смерть. Не буду описывать тебе другие случаи, когда люди кончали с собой, сидя на стуле, — к нашему делу это не относится. Поэтому я спросил, каково было положение узла на шее. Если справа, то перекрывался доступ крови к мозгу через сонную артерию. Человек через пару секунд теряет сознание. Узел на левой стороне также весьма эффективен, он блокирует яремную вену. А вот узел по центру убивает медленно и весьма мучительно, потому что просто душит, перекрывая трахею. Я был бы очень удивлен, если малышка избрала последний способ, тем более в обстоятельствах, которые ты мне так красочно описала.

Фрэнсис удивилась, откуда Элвис почерпнул столько информации о висельниках, но спрашивать об этом не стала. У каждого детектива есть копилка, куда он складывает самые разные сведения, полученные иногда случайно, а чаще тяжким трудом, сродни золотоискательскому.

— Теперь рассмотрим версию убийства, — продолжил Элвис. — Преступнику надо надежно повесить жертву, чтобы быть уверенным в результате. Для этого требуется сломать шейные позвонки, и тогда она уже никуда не сбежит.

Нахмурившись и свирепо нажав на клаксон, предупреждая не слишком спешащего водителя, Элвис вывел машину на скоростную полосу.

— Помню, несколько лет назад плохие парни накинули петлю на шею своему знакомому — тоже, скажу я, не святому праведнику — и, приставив дуло пистолета к виску, заставили его удушить самого себя, конечно, чтобы выдать это за суицид. Все поверили, только не я. Из-за этого в меня потом стреляли.

— А почему ты решил, что это не самоубийство?

— Информатор. Свидетель. «Шестерка». Он трижды писался в штаны — сперва, как признался, при самом повешении, потом когда мне докладывал и еще когда получал от меня иудины сребреники, уже предугадывая петлю на собственной шее. Я не Шерлок Холмс, я работаю просто, без затей.

— А вскрытие не доказало убийства?

— В том-то и дело, что нет. Парень вздумал повеситься по собственной воле, а такое случается сплошь и рядом, и причины понятны. Погляди, в каком муравейнике мы живем.

Ему не надо было напоминать об этом Фрэнсис. Они въехали в оживленную часть города, где сгрудившиеся в пробках машины скрывали внутри себя человеческие лица, а между коробками из бетона и стекла велась борьба за место для стоянки.

— Вот мы уже и в центре муравейника, — сказал Элвис, припарковавшись на служебной стоянке перед огромным зданием с фасадом, украшенным безвкусным орнаментом. Кроме полицейских автомобилей и машин «Скорой помощи», никто на просторной площадке не парковался, как будто это было проклятое место.

Элвис быстро преодолел расстояние от машины до входа в здание и нажал на почти невидимую кнопку звонка. Тяжелая, как стальная плита, дверь сдвинулась с места. Элвис пропустил даму вперед. После яркого солнечного света Фрэнсис понадобилось время, чтобы приспособиться к сумраку внутри.

— Э-э-элви-и-и-исс! — Лысый охранник радостно пропел это имя. — Что занесло тебя в наши края? Соскучился по своей женушке?

— Почти угадал. Где ее искать?

— Там, где ей положено. — Элвис двинулся было вперед, но охранник задержал его: — У тебя есть допуск, но твоя девушка… Ей незачем глазеть на то, что здесь творится. Досужих туристов нам не надо.

Фрэнсис была дважды польщена. Во-первых, тем, что ее приняли за девушку, а во-вторых — за маньячку, одержимую страстью к трупам.

Элвис очень строго посмотрел на привратника.

— Я не вожу сюда случайных гостей, Билл. Пора бы тебе это запомнить. Фрэнсис Пратт — помощник окружного прокурора, и если ей понадобилось взглянуть на то, чем кормят в нашей мерзкой столовке, то, значит, дело того требует.

Черный юмор Элвиса мгновенно вызвал у пожилого охранника приступ добродушного смеха.

— Однако порядок есть порядок, — произнес он, отсмеявшись, и отметил в раскрытом журнале: «Фрэнсис Пратт к Джону Джонсону».

— Так зовут нашего начальника смены, — пояснил он. — Бедняга. Его родители постарались выбрать ему имечко попроще.

Фрэнсис проследовала за Элвисом по нескончаемому коридору, крытому скользким линолеумом. У двери под номером «22» тот остановился, коротко постучал и приоткрыл ее, не дожидаясь ответа.

— Мэгги, это мы.

Мэгги Мэллори поднялась из-за поблескивающего металлом стола и аккуратно сняла специальные очки в металлической оправе. Внешность ее производила впечатление — высокий рост, широкие плечи, пышная грудь и грива светлых волос, ниспадающая вдоль спины до талии. Обойдя стол, она приблизилась к мужу, склонившись, поцеловала его, а потом поздоровалась за руку с Фрэнсис.

— Сожалею по поводу смерти вашей кузины.

— Спасибо, — отозвалась Фрэнсис. Она сразу отметила фамильное сходство между Мэгги и Кэрол Берк, супругой Умника. Такой же широкий лоб, крупное телосложение и, главное, манера поведения спокойной, уверенной в себе женщины.

Фрэнсис села на предложенный ей стул, а Элвис остался стоять, возбужденно переминаясь с ноги на ногу.

— Я лишь предварительно осмотрела тело Хоуп Лоуренс, — начала Мэгги, сразу перейдя к делу. — Ей исполнилось двадцать шесть, верно?

— Двадцать семь. У нее был день рождения в мае.

Мэгги сделала пометку в блокноте. Перевернув страницу, она вновь водрузила на переносицу очки и проглядела свои записи.

— Рост — пять футов шесть дюймов, вес — сто два фунта… Я буду с вами полностью откровенна. Наша встреча состоялась только благодаря Умнику. Мы с ним — одна семья. Он сказал, что вы ему тоже почти родственница. Я очень хочу и постараюсь вам помочь, но это происходит в нарушение правил, чтобы вы знали.

— Я все понимаю и заранее вам благодарна. Я ценю ваше участие.

— И еще я должна предупредить, что ничего хорошего вас здесь не ждет.

Фрэнсис открыла было рот, чтобы еще что-то сказать, но вдруг почувствовала, что задыхается, как будто из комнаты откачали весь кислород и заменили какой-то газовой смесью с запахами аммиака и цветочного освежителя воздуха. Ее стало подташнивать, а голова начала кружиться. Она решила больше ничего не говорить, а только вникать в то, что поведает ей Мэгги.

Та продолжила:

— О’кей? Тогда послушайте. Это ни в коем случае не формальное заключение, а результат предварительного осмотра. Но одна деталь меня поразила… Очень странная деталь… Кровь скопилась сверху и снизу от следа петли. Такое не происходит, если причиной смерти является повешение. Скорее, это указывает на удушение.

— Что вы сказали?.. — У Фрэнсис едва поворачивался язык.

— Говорю вам обоим, хоть и не для протокола. Не тратьте здесь свое время. Ищите убийцу.

17

Когда Фрэнсис вновь появилась у дома Лоуренсов, ее окликнула Тедди. Бабушка восседала на солнышке в плетеном кресле возле своего коттеджа, опираясь подбородком о рукоять трости и почти скрыв лицо под огромной соломенной шляпой.

— Ты купалась сегодня? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Да.

— В купальнике или без?

За Тедди укрепилась репутация убежденной нудистки. Несколько лет назад местная газета посвятила ей целый репортаж под впечатляющим заголовком: «Старушка из Мичигана вводит в Манчестере моду купаться голышом». Под текстом была помещена фотография Тедди, скользящей по морской глади в своей соломенной шляпе, а за ней следует катер береговой охраны. Горожане на удивление снисходительно и даже с юмором отнеслись к причудам пожилой леди, вероятно, из уважения к ее возрасту, а рыбаки, встречавшие в море русалку преклонных лет, скромно отводили взгляд.

Уклонившись от ответа на вопрос, Тедди робко попросила:

— Не посидишь со мной минуту?

— Конечно.

По ее голосу было понятно, что Тедди недавно плакала. Фрэнсис подвинула стул поближе и села. Ветер с океана приятно освежал лицо. Говорить не хотелось, но бабушка явно собиралась сказать что-то важное, и Фрэнсис терпеливо ждала. После нескольких минут молчания Тедди прокашлялась и спросила:

— Что же все-таки случилось с Хоуп?

— Пока есть только предположения…

— Не увиливай. Пожалуйста, обойдись без этих юридических отговорок. Врунья из тебя плохая.

Фрэнсис следовало бы помнить, что бабушка терпеть не могла всяческое словоблудие, отчего в ее жизни и происходили многие коллизии. Она всегда была предельно откровенна в своих отношениях с людьми, вплоть до грубости, и требовала этого же и от других.

— Если хочешь знать правду, то… Я встречалась в Бостоне с медэкспертом. Хоуп задушили.

Тедди, ахнув, откинула голову назад и прижала руки ко рту. Шляпа сползла ей на затылок. Скрюченными пальцами она потянулась за ней и вновь закрыла себе лицо.

— Бедная девочка… Бедная наша девочка…

— Я должна сообщить об этом Аделаиде и Биллу, но не знаю как, — призналась Фрэнсис. — Какие найти слова? Ведь это только усугубит их боль.

Тедди надолго замолчала, а когда заговорила, голос ее звучал сдавленно, а произносимые ею с паузами фразы показались Фрэнсис тяжелыми, как свинцовые шарики.

— По крайней мере, они перестанут винить себя. Аделаида сейчас кается и все гадает, что она неправильно сделала, а я бы сказала, что она все делала Не так.

Тедди опять закашлялась, полезла в свою пляжную сумку за сигаретами, сдвинула шляпу на лоб и в задумчивости поглядела на пачку. Приняв решение, она вытянула одну сигарету, вставила в рот и прикурила от зажигалки. Глубоко затянувшись, она выпустила дым через нос.

— Не думала, что мне придется хоронить внучку.

— Я знаю, что вы были очень близки.

— С тех пор как я переселилась сюда, мы виделись постоянно. Она так любила жизнь, так хотела сделать мир лучше, духовнее, назовем это так, хотя лично я отдаю предпочтение материальным ценностям. Был период, когда Хоуп навещала меня каждый день. Она пила только «диет-колу», а для меня ее визит был предлогом устроить себе ранний коктейль. Иногда Хоуп читала свои стихи. Между нами говоря, таланта в этой области ей явно недоставало, но исполнение было весьма художественным. С подвыванием и прочими театральными эффектами. Я едва удерживалась от смеха. Любую ерунду она воспринимала как мелодраму.

Фрэнсис живо представила себе описываемые Тедди сцены.

— Впрочем, это было очень трогательно. Чем-то Хоуп напоминала меня саму в юности. Подчас я забывала, что в ней течет не наша кровь.

— Что это значит? — встрепенулась Фрэнсис.

— Не говори мне, будто ты не знаешь, что Хоуп — приемная дочь.

— Впервые слышу!

Действительно, такое даже не могло прийти ей в голову. Правда, у Фрэнсис не сохранилось никаких воспоминаний о беременности тетушки, но ничего странного в этом не было. Ведь она наезжала в Манчестер нерегулярно и с большими перерывами. Да и была слишком молода, чтобы задумываться над этим. Она помнила, как отец сказал ей, что у нее теперь будет еще одна кузина, и они все отправились в Манчестер посмотреть на нее.

Но за несколько дней до отъезда он имел телефонный разговор с Биллом, и когда повесил трубку, то на глазах у него выступили слезы. Заметив, что Фрэнсис стоит рядом и наблюдает за ним, он крепко прижал ее к себе и объяснил, что малышка сейчас в больнице в Бостоне. Ей требуется операция на сердце из-за врожденного дефекта. Ричард должен быть там, возле сестры, а Фрэнсис и Блэр останутся дома.

Но ни он и никто другой ни тогда, ни после не обмолвился о том, что ребенок, которого оперировали, был приемным.

— Тут нечему удивляться. Практически никто про это не знал. Аделаида и Билл держали все в тайне.

— Почему?

— Наверное, стыдились. Для них обоих трагедией был тот факт, что Аделаида не могла забеременеть.

— А Пенелопа тоже приемная?

— Нет. И это как раз усугубляло дело. Ради бога, только не передавай им моих слов. По идее, я не должна была быть в курсе. Я жила тогда в Мичигане, а Аделаида никогда не отличалась склонностью откровенничать, даже с собственной матерью, но из каких-то обрывков и намеков, ею оброненных, было ясно, что самолюбие Билла сильно задето. Будто бы Морган обладал большей мужской потенцией, ну и подобная чепуха. Вроде он ревнует Аделаиду к первому мужу.

— А Хоуп знала правду? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Я не уверена. Несколько раз на протяжении последних лет я убеждала Аделаиду, что девочка имеет право знать правду, но Билл категорически возражал. Да и Аделаида была с ним заодно. Они боялись, что ею овладеет навязчивая идея отыскать своих истинных родителей, и не хотели обрекать ее на такие мучения, тем более что у нее собственных проблем было выше головы. Но я думаю, не страшились ли они, что Хоуп просто отвергнет их.

— Значит, она так и не узнала?

— Если и узнала, то со мной не поделилась.

Сведения, полученные от бабушки, завели мысли Фрэнсис в такую область, где она растерялась, и это вызвало у нее раздражение на себя саму. Задача раскрытия причин смерти Хоуп усложнилась в связи с этими новыми обстоятельствами.

— А была ли когда-нибудь Хоуп с тобой полностью откровенна?

Тедди колебалась с ответом.

— Пожалуй, лишь после того, как начала встречаться с этим рыбаком.

Фрэнсис вся обратилась в слух.

— Кто он такой?

— Португалец по имени Карл, если я правильно помню. Она накрепко прилипла к нему.

— И чем это кончилось?

— А ты не догадываешься? Родители встали на дыбы. Этот тип совсем не подходил для их принцессы. На десяток лет старше ее и без пары монет в кармане, чтобы побренчать ими. Но харизма у него имелась.

— Ты его видела? — удивилась Фрэнсис.

— Хоуп как-то его приводила.

— Когда?

Тедди явно утомил разговор. Взгляд, который она обратила на Фрэнсис, как бы вопрошал: «Что это — простое любопытство или официальный допрос?»

Вместо ответа она молча пожала плечами.

— А они часто виделись друг с другом? — настаивала Фрэнсис.

— А сколько раз ты влюблялась в жизни, Фрэнни? — вдруг с неожиданной энергией задала Тедди встречный вопрос. — Я говорю не о том случае, когда мужчина тебе симпатичен и с ним приятно общаться, ну и так далее. И даже не о том, когда ты готова завести с ним семью, родить от него детей. Я имею в виду такую любовь, которая, как гипноз или дурманящий газ, лишает воли и сознания. Когда стоит ей лишь просто подумать об этом мужчине, как тут же дыхание перехватывает и сердце бешено колотится. Большинство из нас прошли мимо такой любви. У меня определенно ничего подобного не было. — Она вздохнула и добавила как бы вдогонку: — С Диком — уж точно. Мне часто приходило в голову, что любой брак убивает любовь. Джон Стюарт Милль, английский философ. Слышала о таком?

Фрэнсис кивнула.

— У него как-то проскользнуло меж других рассуждений о свободе, что это еще и возможность выбора, кого полюбить. Вместе с абсолютной свободой приходит и истинная любовь. Если каждое утро ты просыпаешься с мыслью, что делишь постель и вообще жизнь с тем, кого себе выбрала сама, а не только из обязанности, наложенной законом или финансовыми соображениями, — вот это и есть любовь. Хоуп и тот парень испытали нечто подобное. Я почувствовала это, когда видела их вместе. Он выглядел настоящим мужчиной, сильным и уверенным в себе. Его большие руки так и тянулись обнять Хоуп даже у меня на глазах.

— Ты сама пригласила их к себе?

Бабушка нахмурилась и решительно покачала головой:

— Нет. Но так случалось, что Хоуп звонила мне и спрашивала, может ли она прийти ко мне с другом на чай. Это был ее условный код. Каждый раз я отвечала согласием, и они тут же появлялись. Мы рассаживались за столом, минуту-другую обменивались любезностями, потом Хоуп мне напоминала, что я могу опоздать в клуб на ленч. Я как будто спохватывалась, извинялась и удалялась. А они говорили, что останутся помыть чашки после чая.

— И?

— Я что, должна тебе все разжевать? Поверь, Фрэнни, тебе стоит хоть изредка покидать свой уютный мирок и расширять свой кругозор.

Фрэнсис невольно улыбнулась. Ей трудно было представить бабушку в роли хозяйки тайного дома свиданий.

— Зачем ты это делала? Поощряла их связь?

Тедди затянулась догорающей сигаретой, и Фрэнсис с некоторым беспокойством поглядела на столбик пепла, готовый вот-вот свалиться бабушке на колени.

— В мое время нас выдавали замуж родители, сговорившись с родителями жениха. Редко кому выпадала удача поладить с супругом, которого выбрали для тебя, не спросив твоего мнения. Дай бог, если хотя бы удавалось терпеть его присутствие рядом. В том, как вела себя Хоуп с Карлом, я не усматривала ничего дурного. Страсть — товар редкостный на нашем рынке. Ей повезло найти его, и я не собиралась становиться поперек дороги.

— Но она встречалась и с Джеком, — напомнила Фрэнсис.

— То было ее дело, а не мое.

Тедди рассуждала настолько цинично, что Фрэнсис просто не узнавала свою бабушку. Вероятно, сказывался возраст и то, что с годами человек освобождается от многих условностей и обретает свободу мышления.

— А Билл и Аделаида этого не одобряли? — спросила Фрэнсис, заранее зная, каков будет ответ.

— Конечно. Иначе и быть не могло. Карл — человек из другого класса, низкого происхождения, малообразованный и бедный. Нам нравится говорить, что все равны и подобные вещи значения не имеют. Мы притворяемся, что уважаем человека за его личные качества, ценим сам портрет, а не рамку, в которую он вставлен, но на деле все не так. Мир не настолько изменился, как у нас принято провозглашать. Кроме того, тут как тут был Джек Кэбот. По общему мнению, лучшего варианта для Хоуп не сыщешь.

— А она советовалась с тобой? Джек или Карл — кому из них отдать предпочтение?

— Нет. Но Хоуп не была глупа. Она понимала, что за Джеком все преимущества. На нее оказывалось громадное давление, чтобы только она порвала с Карлом, и доводов в пользу этого разрыва было предостаточно, причем весьма убедительных. Она сама понимала, что ей желают добра.

Но каким доводам могла внять Хоуп, если, как описывает Тедди, ее страсть была неподвластной рассудку? Разве не об этом грезят все женщины? Но немного поразмыслив, Фрэнсис осознала, как она наивна. Ведь Хоуп могла слышать разговоры, перешептывания, обрывки сплетен, циркулировавших в Охотничьем и яхт-клубе, ловить на себе косые, осуждающие взгляды на вечеринках, где собиралась городская аристократия.

«Вы слышали? Хоуп Лоуренс связалась с нищим рыбаком, и к тому же португальцем!»

А какой удар наносили эти слухи по самолюбию Аделаиды и Билла Лоуренсов, достойной, всеми уважаемой супружеской пары, ведущей приличный, хоть и скромный образ жизни! Для них породниться с кланом Кэботов было сказочной удачей.

— Когда она виделась с Карлом последний раз?

— Не могу припомнить… — Тедди устало прикрыла глаза.

— Они давно прекратили свои визиты сюда?

— Да, но это произошло по другим причинам, по крайней мере, я так думаю. Почти полгода назад случилось печальное недоразумение. Между нами пробежала кошка, и Хоуп стала очень редко навещать меня. И, разумеется, уже не приводила с собой Карла.

— А из-за чего вы повздорили?

— Моя дорогая, одна старая мудрость гласит: «Не затевай спор о религии, политике и о будущих родственниках с теми, кто тебе дорог». Так вот, поверь мне, древние как в воду глядели. А меня словно кто-то за язык дернул, и я ляпнула…

— Что-нибудь по поводу Кэботов? — предположила Фрэнсис.

— Вот еще! Не говори чепухи. Эти люди не стоят того, чтобы их обсуждать. Посредственность, и не более того. Нет, мы поссорились из-за церкви. Хоуп все больше и больше времени стала проводить там, и я ее предостерегла…

— А что плохого ты в этом усмотрела?

— Слово «плохое» — не из моего лексикона. Тебе, как никому другому, пора зарубить это себе на носу.

Бабушка умела ужалить. Тедди вообще обладала почти мистическим даром потихоньку доводить людей до белого каления или, наоборот, усмирять своих собеседников. Фрэнсис помнила, как приехала однажды к бабушке в десятилетнем возрасте. Тедди, казалось, была искренне рада встрече с внучкой, но тут же спросила, захватила ли та с собой флейту. Юной Фрэнсис смертельно надоел этот инструмент, и она солгала, что оставила его дома.

«А без него тебе тут делать нечего», — на полном серьезе заявила бабушка. Внучка с ужасом встретила стальной бабушкин взгляд, ударилась в слезы и покорно достала из футляра свою серебряную мучительницу.

— Хоуп искала для себя ответы, — продолжила старуха, походя сделав замечание своей уже великовозрастной внучке. — Ей хотелось, чтобы ей сказали определенно: если сделаешь то-то и то-то, в награду обретешь счастье. Она надеялась, что церковь подскажет, какие именно шаги ей надо сделать, как стать хорошей, чуть ли не праведницей. Меня это беспокоило. Я ничего не имею против епископальной церкви. В большинстве эти священники порядочные люди, устраивают милые благотворительные приемы с коктейлями и пекутся о безработных, которым любая работа поперек горла. В эпоху покойного Кеннеди мятущуюся девицу снабдили бы разумными мирскими идеями, но Кеннеди нет, и Хоуп припала к рясе священника. Все, что ей требовалось, — это незыблемая структура, фундамент, на котором зиждется вера, и цель для приложения энергии. Мы все нуждаемся в этом, но как-то обходимся домашними средствами, а она не могла…

Ядовитая ирония Тедди могла раздражать, но здравость ее суждений была несомненна. Она умела разглядеть под всякими наслоениями суть проблемы.

— И ты ей все это высказала?

— Разговора не получилось, хоть я и старалась. Хоуп не захотела выслушать меня до конца. С тех пор она вообще перестала к чему-либо прислушиваться.

— А каково твое мнение о Джеке?

— По поводу их злосчастной свадьбы? — переспросила старуха и состроила гримасу, смысл которой Фрэнсис не уловила. — Джек — милый мальчик, с добрым, открытым сердцем. Я думаю, он был искренне увлечен Хоуп и стал бы хорошим, заботливым мужем. А вот его семейка оставляет желать лучшего.

— Объясни, пожалуйста, — попросила Фрэнсис.

— Они помешались на деньгах, на престиже и на том, что в их жилах течет голубая кровь. Фиона ухлопала кучу долларов и стараний, чтобы научиться хорошим манерам. Я подозреваю, что такие люди, стремящиеся выдать себя за потомков пилигримов с «Мэйфлауэра», на самом деле родились в сточной канаве близ публичного дома. Мы разделены на касты, все равно что в Индии. Рыбак, с которым путалась Хоуп, — из «неприкасаемых», а Джек — это местная аристократия.

— Ты сама числишься в обществе дочерей «Мэйфлауэра», — напомнила Фрэнсис.

— Был такой грех, — ухмыльнулась Тедди. — Это означало, что твои предки были или беглые преступники, или религиозные фанатики. Англия была рада избавиться от них, вот они и подались сюда. На мой взгляд, тут нечем особо гордиться.

Фрэнсис не удержалась бы от смеха, если б общий настрой не был таким трагичным. Ей рассказывали, что когда-то Тедди открыла специальный благотворительный ресторан с целью помощи семьям солдат, ушедших воевать на фронтах Второй мировой войны. Она уговорила своих светских знакомых поработать там в качестве официантов, а сама взяла на себя кухню. Первые несколько дней богатые люди посещали его из любопытства и ради престижа, потом ресторан опустел и затея лопнула. Но Тедди все-таки получила какую-то медаль от правительства, которую, впрочем, никому не показывала, а когда ее спрашивали о ней, она демонстративно отмахивалась.

— Тут еще появилось на свет это дурацкое отказное соглашение…

— А что это такое? — насторожилась Фрэнсис.

— Документ, на подписании которого настаивали Кэботы. Они убедили Аделаиду и Билла, но Хоуп и Джек отказались подписать его. Как меня угораздило не лечь спать вовремя, а выйти подышать морским воздухом и услышать, какая адская сцена там разразилась! Я сразу же поплелась прочь от дома Лоуренсов к себе, но хожу я медленно, уши мне заткнуть было нечем, и кое-что я слышала…

Фрэнсис затаила дыхание, ожидая продолжения.

— Полный абсурд, скажу я тебе. Джим Кэбот зачитывал, повторяясь, как попугай, пункты соглашения. Все четверо — Джим, Фиона, Билл и Аделаида — в один голос кричали, что это нужно сделать, и ругали своих детей. И Джек, и Хоуп в их представлении были идиотами, а сами они — нормальными людьми. А я усмотрела и со стороны Кэботов, и со стороны Лоуренсов лишь скаредность и корысть. Тут вошла Хоуп, возвратившаяся откуда-то, и увидела их четверых в библиотеке, обсуждающих этот проклятый документ, и пришла в бешенство… Она кричала, что родители продают ее. А если никто не верит, что она будет Джеку верной женой, то зачем ей выходить за него замуж? После той сцены она долго не разговаривала ни с матерью, ни с отцом.

— А как вел себя Джек?

— Джек был вне поля моего зрения, как ты понимаешь. Но, по-моему, этот чертов документ так и не был подписан.

— Тебе что-нибудь известно насчет Карла? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Нет, и ничего не хочу знать о нем. Еще не хватает, чтобы меня обвинили в сводничестве.

— А ты знаешь, где его отыскать?

— Нет. Возможно, Аделаида знает или может узнать… Он из тех типов, которые кочуют туда-сюда. Перекати-поле… Что ему еще остается?

Издалека донесся сигнал трубы, заменяющий спуск флага. Но гордый «звездно-полосатый» оставался реять над океанским побережьем на высокой металлической мачте, а флаг яхт-клуба скорбно проскользнул мимо него, словно подраненная птица.

— Если бы Дик был здесь, он бы посоветовал не спускать флаг по поводу умершей. Нечего отмечать смерть. Праздновать надо при жизни, — подала голос Тедди.

— А как защитить жизнь? — глубокомысленно, как ей казалось, спросила Фрэнсис.

— От чего? И от кого?

— Это уже мое дело…

Бабушка сразу же уловила неуверенные нотки в ее голосе.

— Не бери на себя эту ношу, Фрэнни. Пусть полиция занимается тем, за что ей платят. Я боюсь за тебя.

— Что со мной может случиться?

— Надеюсь, что ничего, но, возможно, тебе станет страшно, когда что-то откроется на дне пропасти. Предоставь другим заглянуть в нее первыми.

С отцом Уитни Фрэнсис столкнулась в дверях дома. Инстинктивно она отступила, пропуская его, но он схватил ее руку и сжал в своих теплых ладонях.

— Рад, что наши пути опять пересеклись. Я навестил вашу тетушку. Она мне сказала, что весьма ценит ваше участие и то, что вы изъявили желание побыть здесь некоторое время. Мы обсудили, как следует провести похороны и заупокойную службу.

— Дата назначена?

— В пятницу вечером; Родители Хоуп желают дать полиции некоторое время, чтобы все утряслось с расследованием. А как вы думаете — это не затянется? И к чему вся эта болезненная процедура?

В ушах Фрэнсис эхом прозвучали слова Мэгги Мэллори. Лицо священника было совсем близко. Его глаза лучились добротой, скорбью и пониманием. Он был посланником горя, олицетворял потерю. Но надо было сказать ему хоть часть правды.

— Возникли новые обстоятельства, — уклончиво ответила Фрэнсис.

— О чем вы говорите?

Посвящать преподобного Уитни в лишь недавно открывшуюся тайну она не имела права, да и зачем священнику, обязанному утешать убитых горем родителей, знать ужасную правду.

— Я… я… — замялась Фрэнсис.

— Скажите, пожалуйста, — настаивал он, как бы читая ее мысли. — Я должен знать.

Бабушка говорила, что Хоуп всецело полагалась на этого человека. Она делилась с ним самым сокровенным. Может быть, он лучше, чем сама Фрэнсис, донесет до Аделаиды истину, причинив ей меньше боли.

— Она была убита. Самоубийство исключается.

Его рот приоткрылся, густые брови сошлись на переносице. Так и не отпустив ее руку, священник сжал ее теперь до боли.

— Вы уверены?

Она кивнула.

— Откуда вы знаете?

Фрэнсис кратко изложила то, что услышала от медэксперта.

— Но кто?.. Но почему?.. — Он говорил с усилием, словно его душили рыдания.

Реакция преподобного Уитни была естественной и вызвала у Фрэнсис сочувствие.

— Господи, помилуй… — потрясенно прошептал он.

— Вы сможете мне помочь? Аделаида и Билл еще ничего не знают. Мне надо как-то объяснить им…

— Ничто не может объяснить то, что случилось. Ужасу нет объяснения. Только в совместной молитве мы обретем силы жить далее и противостоять злу.

18

Фрэнсис удалось вздремнуть лишь короткое время, и во сне ей привиделась тускло освещенная церковь. Как будто она шла по проходу к алтарю и вокруг никого не было, только белые лилии, которые источали удушающий аромат. Над алтарем свисал громадный крест, прикрепленный где-то в вышине, а на нем болталась веревка с окровавленной петлей.

Поворочавшись с боку на бок и поняв, что больше уснуть не удастся, Фрэнсис приподнялась и взглянула в окно. Утреннее солнце уже пробивалось сквозь занавеси. Она посмотрела на будильник у изголовья и подумала, не позвонить ли Сэму. Наверняка он уже бодрствует, но в его утренний рабочий ритуал ей не захотелось вторгаться.

Быстро натянув майку и шорты и захватив из ванной купальное полотенце, она тихонько спустилась по лестнице.

Утренний воздух был свеж и насыщен соленым запахом океана. Она услышала равномерный шум волн. Легко, как в детстве, преодолев низкий каменный заборчик, отделяющий владения Лоуренсов от полосы пляжа, осторожно ступая босыми ступнями по измельченным ракушкам и песку, избавляясь на ходу от налипающих на ноги водорослей, Фрэнсис не просто шла купаться, а путешествовала во времени назад, в свое детство.

Подобрав по пути раковину с живым моллюском, вынесенным приливом на верную гибель, Фрэнсис подержала ее в руке и изо всех сил швырнула обратно в воду.

Ближе к кромке прибоя она села и зарыла ноги в струящийся мокрый песок, который втягивал их. Создавалось впечатление, что так можно было запросто раствориться в песке, уходя все дальше — по бедра, по грудь, плечи и, наконец, с головой. В детстве это было любимой, хотя и немного жутковатой забавой. Тело теряло свою массу, становилось невесомым и невидимым, а в критический момент надо было напрячь волю и с радостью для себя и окружающих возникнуть вновь, подобно Гудини. Такие игры никогда не надоедали девочкам.

Она вспомнила свой вчерашний разговор с Элвисом. Он позвонил почти сразу после того, как отец Уитни сообщил Биллу и Аделаиде о предварительном заключении судмедэксперта. Когда зазвонил ее мобильник, Фрэнсис поспешно вышла из библиотеки в холл, испытывая облегчение оттого, что у нее появился предлог не присутствовать при финале драматической сцены, когда родителям преподнесли такую шокирующую новость в дополнение к их естественной скорби.

У нее было мало новостей для Элвиса, зато он четко продиктовал ей ряд инструкций и посвятил в свои планы. Он намерен связаться с метрдотелем, организовавшим свадебный ужин, и получить от него список всех, кто имел доступ в дом накануне гибели Хоуп.

Группа криминалистов из полицейского управления округа Эссекс, включая медэкспертов, фотографов и детективов, с утра оккупировала дом Лоуренсов. Фрэнсис следовало осторожно, частным порядком допросить членов семьи, выяснить, насколько возможно, каковы были отношения Хоуп с женихом и его родителями.

Элвис говорил с паузами, словно рассчитывая, что Фрэнсис, как туповатая ученица, записывает под его диктовку. Инструкции Элвиса были предельно ясны, но она не знала, с чего начать. Ее постоянно терзала мысль — кому понадобилось убивать Хоуп? Само это убийство накануне свадебной церемонии, а фактически уже во время ее, так как родители, жених и гости были уже в церкви, выглядело ужасающим издевательством над здравым смыслом. Нелепое совпадение или поступок маньяка, заранее изощренно это спланировавшего?

Манчестер казался таким мирным городком, олицетворением Новой Англии, где самое частое преступление — это кража горсти конфет с прилавка каким-нибудь шустрым мальчишкой. Когда-то Фрэнсис каталась здесь на велосипеде, не обращая внимание на уличное движение, которого практически и не было. Позже она и ее кузины задерживались допоздна в Певческом клубе, угощаясь без меры ледяным пивом, и возвращались домой в темноте, не оглядываясь с опаской назад. Ничто и никто не могло угрожать людям в этом благословенном месте. И вот сейчас все ее представления о городе и о доме Лоуренсов как обители счастливого семейства опрокинулись, словно лодка в штормовом море.

Фрэнсис поспешно вскочила, вдруг испытав прежний детский страх перед жадным, затягивающим в свою глубину песком. Отряхнувшись, она продолжила путь к уходящей под неумолимым воздействием отлива кромке воды. Она ощущала потребность догнать воду, окунуться в нее и поплыть. Оглядевшись по сторонам и никого не увидев, Фрэнсис быстро сбросила всю одежду и голая побежала на свидание с океаном.

Холод сперва поверг ее в шок. В воспоминаниях детства океан был более теплым и нежным. Но, может, то была иллюзия, а может, она просто постарела и горячности в ней поубавилось. Решительными взмахами рук Фрэнсис устремляла свое тело вперед, выискивая среди холодных потоков более теплое пространство, и наконец нашла его в таинственном смешении вод. Наступило блаженное температурное равновесие, и уже не хотелось покидать такое райское место.

Фрэнсис повернула голову, глянула на далекий берег и изумилась, насколько величественным и в то же время уютным казался отсюда дом Лоуренсов.

На обратном пути по отмели в кармане ее шорт запищал мобильник. Она совсем забыла, что сунула его туда, выходя из дома.

Конечно, это был вездесущий Элвис.

— Звоню, чтобы сказать «доброе утро». Ничего другого доброго не предвещаю. Ребята из криминальной полиции уже выехали.

— Я их встречу, но вряд ли они что-то здесь наработают… Дом был вчера, как проходной двор.

— Все равно мы ничего не можем поделать. Следственная машина завертелась, и они соберут все крупицы, какие им попадутся. Но у меня есть и еще кое-что интересное для тебя. Мы запросили центральную базу данных насчет преступлений, совершенных на банкетах, свадьбах и прочее… Кражи, драки…

— Вот как! — восхитилась Фрэнсис.

— Куча всякого дерьма, но одну фамилию я выписал. Парня стоит потрясти. Майкл Дэвис. За ним тянется список в милю длиной, и все по поводу краж на всяких празднествах. Он выпущен из тюрьмы под наблюдение. И именно здесь, в округе, он и зарабатывает себе на жизнь. Судя по досье — мерзкая личность. Однажды он чуть не удушил пятнадцатилетнюю девочку, увидевшую, как он складывает в сумку серебряные ложки, но отсидел за это минимальный срок.

— Сколько?

— Восемнадцать месяцев. Ему скостили срок за то, что он выступил свидетелем по делу о распространении наркотиков. Замечательный, как видишь, мерзавец и…

— Удобный для правительства малый, — добавила Фрэнсис. — Где он сейчас?

— Совсем рядом. В бостонской фирме по обслуживанию свадеб. Работает в поте лица, возмещая свой долг перед обществом. Владелица фирмы заявляет, что он достаточно силен, чтобы таскать две дюжины тарелок за раз, этим он ей и полезен. Она платит ему десять долларов за час.

«Неплохие деньги», — подумала Фрэнсис и спросила:

— Фирме известен его «послужной список»?

— Конечно, но будь он даже педофилом, прислугу в Новой Англии за сходную цену нанять трудно. И обосновался он неподалеку.

— Где?

— В Линне.

Господи, совсем рядом! Поселок из нескольких коттеджей возле Манчестера. Фрэнсис столько раз проезжала мимо него на велосипеде.

— Он обслуживал свадьбу?

— А иначе зачем бы я его выудил из компьютера? — Элвис даже как будто немного обиделся. — Неплохо было бы с ним встретиться.

— Где и когда?

— Знаешь, где Линн?

— Знаю, конечно.

— В четыре на съезде шоссе. Увидишь мою машину и следуй за мной.

— А я искал тебя, Фрэнни, — сказал Билл, появившись на крыльце в весьма элегантном облачении — отлично отглаженные летние брюки и оксфордская рубашка с открытым воротом. — Я займу у тебя всего минуту.

Холод Атлантики с опозданием стал пробирать ее до костей, и больше всего Фрэнсис хотелось после купания немедленно встать под горячий душ, но разве она могла отказать во внимании убитому горем отцу. Тем более что в его тоне прозвучали настоятельные, почти умоляющие нотки. Вероятно, то, что он собирался изложить, не терпело отлагательства.

Она проследовала в помещение, где чета Лоуренсов обычно завтракала, — альков с разделенным узорчатым металлическим переплетом окном, откуда открывался вид на океанский простор. Старинный солидный стол вишневого дерева был завален свежими номерами газет.

— Кофе? — Билл протянул руку к фаянсовому кофейнику, источавшему восхитительный запах свежезаваренного напитка.

— Черный, пожалуйста.

Билл наполнил две фарфоровые чашки. Фрэнсис села, подняла чашку, согревая озябшие ладони. Билл расположился напротив.

— Скоро здесь будет полиция, но я надеюсь, что мы успеем побеседовать наедине до ее появления. Дело в том, что я знаю, кто убил Хоуп. Его имя Карл Ле Флер.

Фрэнсис сразу поняла, о ком он говорит. Рассказ бабушки просветил ее достаточно в создавшейся ситуации.

— Одно время они изредка встречались, но вдруг все переменилось. Он увлекся ею, и Хоуп, по слабости характера… поддалась. Мы все не застрахованы от ошибок.

— А зачем ему было убивать ее?

— Я уверен, что Карл воспринимал Хоуп… прости за резкость… как дойную корову. Тянуть С нее деньги и на ее шее карабкаться наверх — вот чего он хотел. Брак Хоуп наносил удар по его планам. Он не был в состоянии смириться с поражением. Он жестокий человек, грубый, своевольный, к тому же чужестранец, иммигрант. Насилие — это его стихия.

— Он был в числе гостей?

— Хоуп собиралась пригласить его, но мы с матерью даже слышать об этом не хотели. И, конечно, не обсуждали это с Джеком. Я знаю, что он тоже был бы против.

— Ты думаешь, Карл как-то проник сюда?

Билл замялся, нервно сжал ладони, поднес их ко лбу.

— Карл пытался увидеться с Хоуп вечером накануне свадьбы. Когда я попросил его убраться восвояси, он на меня напал, начал душить. Все-таки я не впустил его.

— Он сказал, зачем приходил?

— И так ясно. Он цеплялся за последнюю соломинку. Рассчитывал отговорить Хоуп.

— Кто еще знает о его визите?

— Никто. Я не желал портить праздник ни своей жене, ни Хоуп. Если бы только… — Голос его сорвался. — Надо было предупредить всех, что он опасен. Боже, какую ошибку я совершил! Но кто знал…

Билл едва сдерживал слезы. Фрэнсис колебалась, не зная, как ей лучше поступить. Попытаться ли как-то если не утешить, то успокоить своего дядю, или тактично удалиться, оставив его горевать в одиночестве. Впрочем, она знала, что единственным и реальным утешением для него был бы скорейший арест Карла.

Билл достал из кармана носовой платок с вышитой монограммой и громко высморкался.

— Кстати, украдено кольцо Хоуп, а Карл нуждался в деньгах. Он якобы из гордости не обращался к благотворительности и за кредитом в банк. Но бриллиант в четыре карата мог представлять для него соблазн. Пожалуйста, сообщи об этом детективам. А если понадобится, вот его адрес.

Он сунул Фрэнсис в руки изрядно помятую бумажку.

Движение по дороге № 1 было кошмарным, впритык бампер к бамперу, и Фрэнсис все время посматривала на часы на приборной панели. Она уже опаздывала на двадцать минут, и Элвис, вероятно, бесится, но кто мог знать, что дорога столь загружена, да и к тому же она выехала позже намеченного срока. Ей хотелось как можно дольше понаблюдать за действиями следственной группы, четырех мужчин и двух женщин, основательно расположившихся в доме Лоуренсов, будто собравшихся заняться археологическими раскопками.

Начали они со спальни Хоуп, тщательно собирая, отмечая ярлычками и внося в список множество предметов с туалетного столика, включая таблетки, замеченные Фрэнсис, пудреницы, тюбики губной помады, щетки для волос, булавки и клочки бумажных салфеток. Поверхность стола и зеркало были обработаны порошком для снятия отпечатков пальцев, все ящики комодов опустошены и их содержимое сложено в строгом порядке в отдельные прозрачные пакеты. По ковру прошлись двумя мощными пылесосами, и все, что вытянули из него струей воздуха, стало объектом для последующего лабораторного изучения.

Затем, уже повторно, криминалисты обследовали окна, опять же в поисках отпечатков пальцев и возможных следов взлома. К тому моменту, когда Фрэнсис поняла, что ей пора отчаливать, бригада перешла туда, где было обнаружено тело мертвой Хоуп. Детектив Флеминг, уже знакомый Фрэнсис по первому появлению полиции в доме, вручил ей карточку со своими телефонными номерами и любезно пообещал предоставить копию заключения экспертов, когда их работа будет завершена.

— Звоните, если у вас возникнут какие-либо вопросы, — сказал он.

На этом они расстались.

Зажглась зеленая стрелка, указывающая поворот на Линн, и Фрэнсис поспешно перестроилась в правый ряд. Машину Элвиса она увидела сразу и подкатила вплотную, минуя обочину и безжалостно сминая чахлую от бензиновой гари траву. Она опустила стекло, он — тоже, и они поглядели друг на друга.

— Я здесь уже давно и, можно сказать, почти обжился, так как решил подъехать пораньше, — сообщил он. — Впрочем, сей поселок особых развлечений не предоставляет. Наш парнишка отсутствует. На месте лишь его белый официантский смокинг. По словам домохозяйки, он упаковал кое-какие вещички и смылся еще в воскресенье утром на черном пикапе, номера которого она, конечно, не разглядела. Он снимал у них комнату с середины мая, но заплатил вперед до сентября. Так что ей тужить не о чем.

— А она знает, куда он переехал? — задала Фрэнсис глупейший вопрос, но что-то ведь надо было сказать. Элвис ее простил, сделав вид, что не расслышал.

— У нас одна надежда, что он даст о себе знать надзирающему офицеру полиции. Ведь он выпущен условно под наблюдение, но у меня есть предчувствие, что он смылся с концами. Я постараюсь протолкнуть его в федеральный розыск через компьютерную сеть. Прибавлю моим бывшим коллегам хлопот. — Злорадная усмешка очень даже украсила его лицо. Когда Элвис шутил, он выглядел весьма симпатичным.

— Есть новости от Мэгги?

— Пока нет. Она меня, видимо, избегает. Я уже устал звонить ей на пейджер. Видишь, как грустно складываются дела. — Элвис опять ухмыльнулся.

— А сейчас ее нельзя вызвать?

— Можно, но незачем. Мэгги из тех людей, кого бесполезно подстегивать. Она выдаст результат, когда сочтет нужным.

— Ладно. А еще одну любезность ты мне можешь оказать?

— Я полностью в твоем распоряжении.

Элвис по-рыцарски наклонил голову, ткнувшись подбородком в рамку окна.

Фрэнсис протянула ему листок с адресом, полученным от дяди:

— Я бы не хотела ехать туда одна.

Долгий кружной путь в Глочестер утомил Фрэнсис. Возобновилась боль в ноге, напоминающая о возможном артрите и не столь отдаленной старости. Они с Элвисом припарковались бок о бок. Она первой вышла из машины и принялась разминаться. Он с нейтральной улыбкой наблюдал за ней.

Фрэнсис отвела взгляд и посмотрела на номера стандартных домов. Тот, который был им нужен, оказался почти рядом. У столбика кнопок звонков не было обозначено фамилий. Фрэнсис нажала первый сверху. На этот сигнал в доме откликнулась залаявшая собака, потом хриплый мужской голос произнес что-то на незнакомом языке, но явно нечто грубое, а уж после дверь открыла женщина в цветастом платье, красных носках и пластиковых шлепанцах. Воплощение полнейшей дешевки, которую уже не так просто сыскать на рынке. Распущенные черные волосы обхватывала бандана.

— Мы ищем Карла, — сказала Фрэнсис, к своему удивлению, ощущая необъяснимую робость.

Женщина облизала накрашенные губы и промолчала.

— Вы понимаете по-испански? — применила Фрэнсис элементарные познания, полученные в школе.

Женщина неопределенно мотнула головой.

— Карл здесь живет?

На этот раз последовал утвердительный кивок.

— А он дома? Если нет, то где его найти?

Из-за спины женщины стали поочередно возникать и толпиться дети. Среди этих смуглых ребятишек Элвис углядел девочку лет семи с более-менее сообразительными глазами.

— Хочешь помочь нам? — спросил он.

Девочка так охотно и энергично закивала, что чуть не проткнула себе острым подбородком худенькую грудь.

— Ты знаешь Карла?

Послышался невнятный звук, означавший, видимо, «да».

— И где он сейчас?

Немота девочки сменилась скороговоркой, мелодичной, как песенка:

— В доке. Он всегда там. Его лодка сломалась.

— Спасибо, — сказал Элвис, а Фрэнсис постеснялась сунуть девочке купюру, о чем сразу же пожалела.

Над рыбацким пирсом сгущались сумерки. Чаек здесь было невероятное количество, как людей в Луна-парке в выходной день. Здесь они кормились, здесь был их приют, но их истошные крики раздражали и резали слух. Из транзистора доносилась латиноамериканская мелодия. На пирсе и на причаленных к нему лодках восседали мужчины — одни уже с сединой, другие жгуче-черноволосые, но все в расстегнутых до пояса, обнажающих грудь и живот, пропахших потом и креветочным ароматом рубашках и одинаково пялящиеся на шагающую по пирсу незнакомку.

Океанский бриз не мог перебить этот густой мужской запах, олицетворяющий похоть и сексуальную агрессивность.

— Я бы сначала заглянул к управляющему гаванью, — разумно предложил Элвис.

— Иди к нему. Встретимся у лодок.

Почему-то Фрэнсис предпочла, чтобы при встрече с Карлом не было свидетелей.

Она, полагаясь на интуицию, выискивала взглядом того, кто мог бы свести с ума девушку из приличного семейства, ее кузину. Сначала все эти мужчины казались ей немытыми похотливыми животными, только с вонючими сигарами в пасти, что отличало их от безмозглых созданий.

— Кто из вас Карл Ле Флер?

Один из мужчин соизволил поднять руку и махнуть в нужном направлении.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Лодка с начертанным на борту крупными буквами названием «Леди Хоуп» — а ведь имя Хоуп означало «надежда» — была почти на фут выше ватерлинии погружена в воду. Крохотная каюта тоже была затоплена, и там возился какой-то мужчина, выбрасывая через узкий люк промокшие пожитки.

Фрэнсис сперва колебалась, не лучше ли дождаться Элвиса со смотрителем пирса, но тогда разговор сразу бы принял официальный характер. Не лучше ли ей выступить как частному лицу, как родственнице погибшей кузины, наслушавшейся всяких сплетен.

— Мистер Ле Флер? — окликнула она мужчину.

Он, не оборачиваясь, пятился к ней навстречу по узкому трапу, демонстрируя могучую спину.

— Кому я понадобился?

Фрэнсис представилась. Выйдя на палубу, Карл выпрямился во весь рост, и женщина — а за таковую Фрэнсис все же себя считала — сразу поняла, что перед ней настоящий мужчина.

Она протянула ему руку, но он проигнорировал этот дружественный жест.

— Я хочу побеседовать о Хоуп… Хоуп Лоуренс, — все-таки приступила она к разговору.

— О Хоуп Кэбот, — мрачно поправил ее Карл. Фрэнсис была поражена. Неужто он не знает или так искусно притворяется? Сообщения о смерти невесты в день свадьбы были во всех газетах и повторялись бессчетно в радио- и теленовостях.

— Она… она… по-прежнему Хоуп Лоуренс… — Фрэнсис растерялась. — И навсегда…

— А что же случилось?

Его реальная или разыгранная неосведомленность была странной и несколько пугающей. Трудно было понять, как на нее следует реагировать.

— Хоуп мертва… Свадьба не состоялась.

— Вот как! — Это был не возглас, а хрип раненого зверя.

Он запустил пальцы в свою шевелюру и, вероятно, с такой силой впился ногтями в кожу, что капли крови показались на его лбу. Выражение его лица при этом оставалось каменным.

Фрэнсис невольно попятилась и, наткнувшись на просмоленную канатную бухту, потеряла равновесие и чуть не свалилась за борт. Карл не сделал движения, чтобы ей помочь, хотя мог бы протянуть руку. Он лишь скрипнул зубами и оскалился в исказившей его красивое лицо гримасе, настолько злобной, что Фрэнсис сразу подумала — такому человеку ничего не стоит совершить убийство.

— Мне очень жаль, поверьте… — бормотала она. — Я знаю, что в прошлом вы были близки с Хоуп и, конечно, вам тяжело.

Ей хватало выучки и практики для допроса свидетелей в суде, но не для утешения мужчины, обезумевшего от горя и сжигающей его ненависти.

— Ты зачем сюда явилась?

Фрэнсис ожидала подобного вопроса, но интонация, с которой он был задан, усложняла ее задачу.

— Мне надо выяснить, когда вы в последний раз встречались с Хоуп.

— А если я не захочу говорить?

— Это ваше право… но я вам не советую…

— Не вешай мне лапшу на уши! У меня одно право — выгнать тебя взашей!

На слух просвещенной Фрэнсис Пратт, воспитанной в Принстоне и работающей на Лонг-Айленде, словарь этого человека был убог, а произношение — ужасным. Но приходилось продолжать разговор, чтобы добиться хоть чего-то, поэтому Фрэнсис осталась на месте, хотя ей хотелось сбежать от этих страшных рук, способных задушить в припадке ненависти.

— Вы виделись с Хоуп в субботу?

Карл скрестил руки на груди и устремил на нее пронзительный взгляд.

— Кто тебя послал? Билл?

Ненависть в его взгляде буквально обжигала. Фрэнсис предпочла промолчать.

— Ты ведь пришла сюда не просто для того, чтобы сказать, что Хоуп умерла? Никто из Лоуренсов не почесался бы ради меня. А вот напустить ищейку Билл додумался. Он наверняка считает, что это я прикончил его дочку!

Фрэнсис мгновенно насторожило словечко «прикончил». О том, что Хоуп была именно убита, знало ничтожное число людей, и то с недавних пор. Новость не могла долететь до рыбацкого причала в глухом Глочестере за такое короткое время. В средствах массовой информации кончина Хоуп представлялась расплывчато: «Внезапная кончина в рассвете молодости по дороге к счастью». Даже тема самоубийства как-то ловко обходилась. Уверенность Карла в насильственной смерти девушки насторожила Фрэнсис. Или он что-то знает, или он сам убийца?

— Будь он проклят! Будьте вы все прокляты! — Карл шагнул мимо Фрэнсис, перегнулся через низкий борт и зачерпнул из воды громадный пук водорослей, плававших на поверхности. Пальцы его сдавили и принялись выкручивать влажную бурую массу, выжимая из нее соленую воду, которая полилась на палубу. Фрэнсис обратила внимание на руки Карла, загорелые дочерна, как и все его тело. На указательном пальце левой руки выделялась тонкая полоска белой кожи. Фрэнсис заинтересовало, что за кольцо он долго носил и только недавно снял с пальца.

— Когда вы видели ее в последний раз? — попыталась она вернуть разговор в нужное ей русло.

— Я вижу ее каждый день. Я закрываю глаза и вижу ее лицо, вдыхаю ее запах, слышу ее смех. Она так хороша… — Голос его сорвался. Карл с силой зашвырнул увесистый ком водорослей обратно в море, и те с плеском ударились о воду.

Когда он вновь заговорил, тон его изменился, стал печальным и задумчивым:

— Тела утонувших мужчин плывут лицом вверх, а женщин — вниз. Кто-то однажды сказал, что причиной тому — женская стыдливость, но я не согласен. Женщина знает, что ее ждет самое худшее. Умирая, она смотрит туда, куда должна погрузиться навеки — в черную бездну. А мужчина считает, что отправляется на небеса, потому и смотрит вверх, и член свой выставляет туда же. Самонадеянные скоты — вот кто мы есть…

Фрэнсис тщетно пыталась проникнуть в подтекст столь странной философской тирады, но монолог Карла резко прервался с появлением Элвиса. Португалец вновь обрел свою прежнюю грубость:

— Я не знаю, кто ты и зачем пришла, но здесь тебе не место. Убирайся прочь с моей лодки!

Он угрожающе поднял гаечный ключ, который до этого лежал на палубе у его ног.

Фрэнсис невольно попятилась.

— По-моему, вы заблуждаетесь… — заявила она, рискуя получить удар по черепу или оказаться в холодной воде. — Я тоже любила Хоуп. И я хочу разобраться, что с ней произошло. Я подумала, что вы могли бы помочь, и потому начала с вас.

— Не пудри мне мозги! Почему с меня, если я не первый подозреваемый? И почему за тобой притащился коп? Я тебе ничего не скажу! Ничего!

Вместе с этим «ничего» у него меж зубов вылетел плевок, попавший точно на подбородок Фрэнсис. Она инстинктивно утерлась запястьем. Он же перешел на истошный крик, похожий на вопли раненого зверя:

— Давайте! Действуйте! Арестуйте меня! Только все впустую! Никому из вас невдомек, что на самом деле происходило с Хоуп!

— Хоуп моя кузина, и я хочу докопаться до правды… — нашла в себе мужество Фрэнсис продолжить в такой ситуации нужный ей разговор. Ее осенила идея, и она тут же ее использовала: — Тедди сказала, что вы способны помочь.

Это была не совсем ложь, а интерпретация высказываний старухи ради выяснения истины. Бабушка поощряла связь внучки с Карлом и даже предоставляла им кров для любовных свиданий, причем в то время, когда Хоуп уже была обручена с «наследным принцем Северного побережья». Карл должен был бы сохранить в сердце благодарность к столь романтично настроенной старушке.

Но упоминание Тедди подействовало на него совершенно неожиданным образом. Он вдруг разразился хохотом, швырнул в открытый люк свой устрашающий гаечный ключ, упавший туда с лязгом, и нагло уставился на Фрэнсис:

— А если я помогу вашей шайке, что это изменит?

Фрэнсис почувствовала присутствие Элвиса за спиной. Шагнув на палубу, он ответил за нее:

— Подумай о Хоуп. Тебе хочется, чтобы ее убийца гулял на свободе?

Карл как-то сник. Не желая показать этого непрошеным гостям, он стал молча перемещаться по палубе, делая вид, что занят перетряхиванием рыболовных сетей, хотя его действия явно были бессмысленными. Фрэнсис и Элвис уступали ему дорогу, а он словно бы их не видел. Так продолжалось довольно долго, но наконец Карл заговорил глухо, почти не шевеля губами, будто чревовещатель:

— У вас обоих нет ничего на меня, иначе мы разговаривали бы не здесь, а в участке через решетку. Но копы так просто не жалуют в гости, чтобы поболтать по душам. Я не доверяю ни тебе, — он обратился Фрэнсис, — ни твоему приятелю. — Карл указал пальцем на Элвиса. — Но если вы мне кое-что пообещаете, я вам выложу правду о Хоуп. Все, что знаю… Принимайте мои условия или валите отсюда!

С этими словами Карл нырнул в черный зев своей каюты, как пес в конуру, и начал стучать там по чему-то металлическому.

Переглянувшись с Элвисом, Фрэнсис черкнула на карточке пару телефонных номеров и положила бумажку на порог без особой надежды, что Карл позвонит.

Уходя с пирса, она чувствовала, что потерпела поражение в схватке с неизвестным злом. Карл был необуздан и опасен, но его поведение не укладывалось в обычную схему. Преступник был бы более увертлив или, наоборот, более истеричен. Предвечерний туман, наползающий с океана, еще больше затуманивал ей мозги. С каким-то отчаянием вопили кружащие над пирсом чайки, ныряя в воду и взлетая вверх с зажатой в хищных клювах добычей. Шла борьба за существование. Становилось все холоднее, температура падала, остывал и воздух, и океан.

— Ну что? — спросила она у Элвиса, который шел за ней по пятам, иногда по-джентльменски пытаясь оградить ее от порывов ветра.

— Постараюсь выяснить подноготную нашего приятеля-краболова. Если твой дядя решится надавить на кнопку, его можно будет привлечь. Однако ясно — он знает больше, чем нам сказал.

— А скажет ли он это официально?

Элвис улыбнулся.

— Крутые парни мягчают, лишь стоит надеть на них наручники. А этот — не из самых крутых. Мне кажется, он просто поэт.

Элвис употребил термин, который очень озадачил Фрэнсис. Затем ее партнер по расследованию продолжил:

— Если мы добьемся ордера на арест и заключение этого неприятного типа в тюрьму, кое-что интересное, может, и выплывет из воды.

Улыбка Элвиса приобрела таинственность.

Обилие полицейских машин возле дома Лоуренсов ошеломило Фрэнсис. Она сразу же представила, как ведут себя профессионалы, расследующие убийства, как бесцеремонно вторгаются во все комнаты, ванные, туалеты, собирая микроскопические частицы неизвестно чего. Покой и уют дома тетушки Аделаиды был нарушен, и, вероятно, навсегда.

Затормозив у начала подъездной дорожки, Фрэнсис съехала в сторону, освободив путь другим машинам, выключила двигатель, закрыла глаза и опустила голову на рулевое колесо.

О, если бы ей удалось ненадолго задремать, а еще лучше — проспать много-много дней!

«Девочки, девочки, возвращайтесь!» — вспомнила она крик отца, еще здорового и полного сил, когда он видел, что огромная волна готова их накрыть. Он был беспомощен перед стихией и не успевал их спасти, если бы опасность действительно была грозной. Но девчонки справлялись сами и потом блаженствовали на теплом песке, хохоча, довольные собой и в восторге от того, что им уделяет внимание такой видный мужчина.

Прежде чем войти в дом, Фрэнсис тщательно промокнула глаза, в которых выступила влага то ли от воспоминаний, то ли от холодного ветра. Траурное настроение — это одно, а поминки по ушедшему миру детства, где царил порядок, превратившийся теперь в хаос, можно было бы отложить. Дело прежде всего. Убийца не найден и разгуливает на свободе.

— Я уже несколько раз повторял, что мы ничего об этом не узнаем!

Билл говорил на повышенных тонах. Фрэнсис застала его в прихожей вместе с Аделаидой и детективом Флемингом, который рукой, облаченной в пластиковую перчатку, совал им чуть ли не в нос мятый конверт, впрочем, держа аккуратно за уголок.

— Фрэнни! — воскликнула тетушка. — Слава богу, ты здесь!

Фрэнсис вежливо кивнула уже знакомому ей полицейскому и встала рядом с родителями Хоуп.

Флеминг отреагировал на ее недоуменно-вопросительный взгляд словами:

— Десять тысяч долларов в этом конверте мы обнаружили здесь под столиком. Как и почему они там оказались?

— Не имею представления, — заявила Аделаида твердо, видимо, повторяя уже сказанное раньше.

— Мы заберем конверт и деньги и отправим в лабораторию. У вас нет возражений? — спросил Флеминг. — Или все-таки кое-что вспомните?

— Делайте, что считаете нужным, — глухо произнес Билл. — Только побыстрее оставьте нас в покое. Наша дочь мертва, мы в горе… — Он вдруг сорвался на крик: — Уйдите! Я не могу больше терпеть присутствие полицейской своры в моем доме!

Выпустив гнев, он тут же поник головой, отвернулся и, пошатываясь, начал подниматься по лестнице наверх.

Губы тетушки Аделаиды выплясывали жуткий танец. Когда она говорила, голос ее был едва слышен:

— Мой муж не в себе, вы разве не видите? Я приношу за него извинения…

— Мы все понимаем. Не тревожьтесь, мэм. — Детектив убрал конверт в пластиковый пакет. — В любой момент вы сможете с нами связаться.

Фрэнсис очень хотелось расспросить Флеминга поподробнее о найденных деньгах, но не делать же это в присутствии полицейских экспертов, закончивших свою работу и скопившихся в прихожей. И тетушку Аделаиду в таком состоянии нельзя было сейчас ни на минуту предоставлять самой себе.

Через холл проносили коробки и пакеты с собранными вещественными доказательствами. Вереница полицейских казалась нескончаемой. Поистине траурная процессия.

Но как и откуда в доме появились эти деньги? Десять тысяч долларов — не великая, но и не маленькая сумма. Случайно ли Билл оставил улику, которой явно заинтересовалась полиция? Или он, наоборот, попытался, пусть и нелепым способом, ее спрятать? И почему деньги находились в таком мятом конверте? Вереница мыслей сразу же затеяла хоровод в голове Фрэнсис, и останавливать ее было бесполезно.

19

За завтраком Фрэнсис позволила себе после бессонной ночи три чашки крепчайшего кофе. Солнце так било в окна, что ей пришлось передвинуться в тень, чтобы прочесть отпечатанные на официальных листках розового цвета документы, оставленные полицией. Там было подробнейшее описание места преступления и список предметов, изъятых из спальни Хоуп в качестве вещественных доказательств. Внизу второй страницы списка она задержала взгляд на предмете под номером 47: «Ключ, соединенный проволокой с винной пробкой». Был ли это самодельный брелок для ключей? Что этот ключ открывал? Какое значение имел такой предмет для расследования?

Утром, встав с постели и пройдясь по дому, Фрэнсис не обнаружила никаких следов Билла и Аделаиды. Дом выглядел как покинутый экипажем корабль, благо совсем рядом шумел залитый ослепительным солнцем, пустынный океан. Хотя прошло совсем немного дней, но ее дом в Ориент-Пойнт, и Сэм, и весь налаженный там быт, казалось, отодвинулись на тысячи миль в пространстве и на целые годы в прошлое.

Чтобы осознать себя в реальности, Фрэнсис пришлось с силой потереть виски. Помог ей и приглушенный стук бронзового дверного молотка. Когда она открыла дверь, на пороге вырисовался отец Уитни.

— Доброе утро, — сказал он.

— Приветствую вас, — откликнулась она, не особенно охотно впуская его.

— Извините, что побеспокоил вас. Я, собственно, пришел повидать Аделаиду.

— Не уверена, что она дома. Я еще не видела с утра ни ее, ни Билла. Могу я предложить вам что-нибудь?

— Нет, нет. Спасибо.

Преподобный Уитни без приглашения прошел через холл в комнату и положил на стол маленькую книжицу в кожаном переплете.

— Есть что-то, о чем я должен сказать вам и кое-что вам оставить. Это очень конфиденциально.

— Что это?

Он пододвинул книжку ближе к Фрэнсис, но прикрыл переплет ладонью.

— Я никогда бы не отдал ее в руки родителям Хоуп, так как это нечто вроде исповеди, которую, как вы знаете, мы обязаны хранить в тайне. Но раз произошло убийство, я счел своим долгом передать это вам, хотя у меня и возникали большие сомнения. Возможно, здесь содержится кое-что важное для полиции.

— Я не очень вас понимаю.

— Это дневник Хоуп.

«Как он к нему попал?» — подумала Фрэнсис. Вероятно, отец Уитни угадал ее мысли, потому что мгновенно ответил на непрозвучавший вопрос:

— Я нашел его у себя в кабинете в церкви после… после того, как обнаружили тело. К дневнику была приложена записка: «Пожалуйста, держите его у себя». Я не знаю, как он попал мне на стол. Может, Хоуп оставила его там после нашей утренней встречи в тот день, но я второпях и в заботах не обратил на это внимания.

— А вы его читали?

— Боже упаси! Это не в наших правилах. Тут церковный закон непреложен. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы написанное на этих страницах не стало достоянием гласности, а еще хуже — людских пересудов. Простите, но я подумал, что вы не очень осведомлены о своде правил епископальной церкви. Я бы не проронил ни слова о своей находке, если бы версия самоубийства бедной Хоуп не была отвергнута. Но раз обстоятельства изменились, то вступают в силу уже государственные законы.

Рука преподобного Уитни по-прежнему лежала на дневнике, и отодвинуть эту руку означало для Фрэнсис взять на себя ответственность.

Но за что? За раскрытие еще каких-то тайн, которые причинят дополнительную душевную боль Аделаиде и Биллу? Вряд ли там содержится намек на человека, посмевшего затянуть узел на шее Хоуп, предварительно ее задушив. Но чем черт не шутит!

— Я обещаю, что дневник не попадет в руки прессы, а также и полиции, — решилась Фрэнсис и тут же оговорилась: — Если там не будет прямых указаний на преступника.

— Конечно. — Преподобный Уитни мгновенно убрал руку с кожаного переплета, будто с раскаленного кирпича. — Этот дневник — личная собственность Хоуп, и ее родители должны решить сами, как с ней поступить. Мне бы следовало предоставить ее в ваше и их распоряжение и раньше, но события развиваются так стремительно… Я в последнее время был очень занят, надеюсь, вы понимаете чем? Излагать это очень грустно…

Он одарил Фрэнсис мягкой всепрощающей улыбкой. Она попыталась улыбнуться в ответ. Он вызвал у нее сочувствие, потому что выглядел опустошенным и до предела усталым. Эмоциональная травма, связанная с насильственной смертью молодой симпатичной женщины и верной прихожанки, должна была сказаться на состоянии его души. Как, впрочем, и на репутации отдельно взятого прихода, и на его доходах.

Как только священник удалился, Фрэнсис с хищной жадностью сыщицы набросилась на дневник. Страницы были заполнены мелким, почти бисерным почерком. Использовалась то синяя, то черная, то сиреневая шариковая ручка. Менялся и почерк. Некоторые фразы писались второпях поперек пустого листа или ползли вертикально вниз. Сказывалось состояние самой Хоуп. Не таблетки ли, не наркотики ли действовали на нее? Разумеется, Фрэнсис начала с близких к трагическому финалу записей.

На странице была проставлена дата — 2 августа.

«Джек хочет, чтобы я подписала какое-то соглашение об отказе от его денег. Как будто я покушаюсь на них! Неужели ему не понятно, что мне не нужно его богатство? Что его материализм меня бесит? И почему это так для него важно?»

Далее последовала страница с загнутым уголком, вероятно, особо отмеченная.

«Август, 14-е. Я должна признаться Джеку, что не могу пройти через все это. Знаю, он взорвется, но я не могу представить себя его женой. С ним я чувствую себя униженной и совсем неподходящей ему. Я принесу только лишь разочарование такому хорошему парню. Я стараюсь защитить его от беды, а он никак не может взять это в толк. Не лучше ли принести себя в жертву? Может, я обречена?»

Фразы, написанные в дневнике, напомнили Фрэнсис о ее собственных словах, произнесенных под дверью Хоуп в день трагедии. Неужели их мысли как-то пересекались? Она продолжила чтение.

«Я обязана сказать ему. Пусть он разгневается, но я ничего не могу с этим поделать. Если он ударит меня или прогонит с глаз долой, мне будет легче. Даже если я буду им изнасилована, то это пережить легче, чем видеть его отчаяние».

Фрэнсис, не веря своим глазам, несколько раз перечитала последние строчки. То, что такое Хоуп могла написать в дневнике и употребить слово «изнасилование», повергло ее в шок.

Но потом она вспомнила свой разговор с кузиной, имевший место на праздничном приеме за день до убийства. Хоуп вела себя странно, выглядела напуганной и чересчур интересовалась проблемой насилия в семье.

«Расскажи мне про самое худшее», — всплыли в памяти ее слова.

Уже тогда тема, затронутая Хоуп, вызвала у Фрэнсис недоумение. Теперь же она приобрела особое и зловещее значение.

«Почему, скажи, женщины терпят и остаются?..» Не искала ли Хоуп ответа лично для себя?

Фрэнсис не могла представить Джека в роли насильника, но ее опыт работы в Ассоциации подсказывал, что любая внешность может быть обманчива. К тому же вспомнилось походя оброненное Умником утверждение: «Первым, если верить статистике, на подозрении будет жених». Умник всегда был циничен, но в здравом смысле, знании человеческой природы и интуиции ему не откажешь.

Был ли у Джека с Хоуп решительный и роковой разговор? Если да, то к чему он привел? Мог ли он в результате обидных слов Хоуп утерять над собой контроль? Замечалось ли раньше за ним нечто подобное? Убийство далеко не всегда предполагает использование ножа, топора или револьвера. Достаточно бывает одного неосторожного движения, и жертва уже мертва.

Мысли Фрэнсис закрутились с такой скоростью, что она усилием воли попыталась остановить их бешеное, неуправляемое вращение и каждому факту определить свое место. И каждому своему впечатлению также. Она вспомнила, с чего начался второй акт трагедии. Джек ворвался в ее номер в мотеле и сообщил о своих подозрениях насчет насильственной смерти Хоуп. Он был в полном отчаянии. Притворялся ли он, разыгрывал ли отрепетированный спектакль? Если так, то он великий актер, а она, Фрэнсис, — полный профан и абсолютно ничего не понимает в людях. Ей надо бежать отсюда к своим собачкам, к своему саду-огороду, а не соваться в расследование человеческой драмы.

Но все-таки последний шаг она должна сделать, хотя бы для поддержания собственного достоинства, — еще раз переговорить с Джеком, прежде чем она покажет дневник тетушке Аделаиде. Существовала слабая надежда, что на какие-то вопросы она получит ответы.

Табличка с названием «Три дуба» и еще более крохотным обозначением «частное владение» никак не соответствовала огромным размерам земельного участка. Подъездная дорожка от ворот до дома со всеми извивами тянулась чуть ли не на милю. Кэботы решили замаскировать свой замок под скромную обитель фермера-первопроходца, и замысел им удался, а архитектор, ими нанятый, явно был талантлив. Дом был просторен, но скромен на взгляд, хотя внутри поражал солидной роскошью. И вправду, три вековых дуба возвышались над идеальным газоном. В темно-зеленом пруду плескались крупные карпы, из расположенных неподалеку хозяйственных построек доносилось мычание коров и ржание лошадей.

Дверной звонок был невероятных размеров, но звук его оказался на удивление слабым. Дверь открыла женщина в фартуке с плотно сжатыми бескровными губами, как у трупа в морге.

— Что вам угодно?

— Я — Фрэнсис Пратт. Джек Кэбот дома?

— К сожалению, он отсутствует.

— Когда можно застать его?

— Не знаю.

«Не знаю» — не значило ничего. А скорее, отказ принимать кого-либо.

— А Джим и Фиона здесь?

— Только миссис Кэбот.

— Доложите ей обо мне.

— Сомневаюсь, что она сейчас расположена принимать гостей. Но… — последовала пауза, — вы можете подождать в холле, пока я доложу.

Слава богу, ее хоть пустили за порог в эту неприступную цитадель. Картины, развешанные в холле, могли ошеломить любого знатока живописи. То, что это подлинники, Фрэнсис не сомневалась и оценила выбор собирателя этих сокровищ. Они все были посвящены сельскохозяйственной теме и соответствовали архитектуре дома.

На столике лежала свежая почта. Фрэнсис пробежала взглядом по надписям на конвертах. У нее был великий соблазн взять несколько писем, а потом вскрыть и прочесть их, но такого проступка она не могла себе позволить. Однако конверт с обратным адресом: «Институт Эвери Боуэрса» притянул ее взгляд как магнит. Репутация этого психиатрического заведения была более чем известна и слишком разрекламирована. Даже живя в таком уединенном местечке, как Лонг-Айленд, Фрэнсис знала из газет, чем занимается этот институт.

В обычной ситуации Фрэнсис никогда бы не позволила себе проявить столь нескромное любопытство, но сейчас она сочла его вполне оправданным. Ей надо было собрать как можно больше информации о людях, общавшихся с Хоуп в последние дни ее жизни, а Фиона несомненно входила в их число. Повернувшись лицом к входной двери и с напряжением прислушиваясь, Фрэнсис торопливо извлекла из конверта стандартный листок почтовой бумаги с отпечатанным вверху именем: «Петер Франк. Доктор медицины. Консультант».

Далее следовало: «Даты посещения: 26, 27, 29, 30 июня. Консультация. 5000 $».

Фрэнсис ни разу не имела дела с психиатром, но даже на ее несведущий взгляд сумма, выставленная в счете за четыре визита, казалась непомерно большой. Может быть, консультанты оплачиваются по иным, более высоким ставкам. Интересно, что привело Фиону к такому дорогостоящему специалисту и о чем она с ним советовалась?

Щелчок замка заставил Фрэнсис чуть ли не подпрыгнуть на месте. Действуя неосознанно, она сунула счет в карман и, пятясь от стола, споткнулась об обитую кожей скамеечку для ног. Ей удалось восстановить равновесие и не растянуться с позором на полу, но по суровому выражению лица появившейся в дверях Фионы можно было понять, что хозяйка дома неодобрительно отнеслась к неуклюжей незваной гостье. Или, что хуже, догадывается, что та сует нос куда не следует. Однако это не помешало Фионе соблюсти предписанный ритуал, протянув руку навстречу Фрэнсис, слегка обнять ее и поцеловать в щеку.

— Как любезно с вашей стороны было заглянуть к нам. Могу я что-нибудь вам предложить? — произнесла она, усаживаясь в кресло и потянувшись к хрустальному колокольчику. Слова были традиционны, но тон весьма сух.

— Нет, благодарю вас, — ответила Фрэнсис, опустившись на диван напротив и сразу утонув в мягких подушках. С трудом ей удалось выпрямиться и принять соответствующую приличиям позу. — Мне бы хотелось поговорить с Джеком.

— Он уехал на верховую прогулку, а это значит, что неизвестно, когда он вернется.

Фиона чиркнула спичкой о коробку и зажгла свечу на столе. Едва огонек охватил фитиль, Фрэнсис уловила изысканный аромат.

— Лошадь сейчас — его единственное утешение, свет в окошке среди сплошного мрака. Он почти ничего не ест, и я не уверена, что его следует ожидать к ленчу, но буду рада, если вы составите мне компанию. Вас устроит фруктовый салат и запеканка с крабами?

— Спасибо, но у меня совсем мало времени, — солгала Фрэнсис, хотя воздух в комнате стал таким благоуханным, что хотелось подышать им подольше.

Экономка поставила поднос на чайный столик между хозяйкой и гостьей. Фиона налила в обе чашечки и опустила в каждую тончайший ломтик лимона.

— Есть ли какие-то новости от полиции?

— Пока ничего.

Фиона откинулась в кресле и прикрыла глаза.

— Кажется невероятным, что такое могло случиться в Манчестере.

— Как и в другом месте…

— Нет-нет. Именно в Манчестере!

Фиона поднесла фарфоровую чашечку к губам и сделала глоточек, демонстрируя изящество манер, достойное специальной телевизионной передачи по этикету.

— Кэботы обитали на этих землях практически со времени их освоения. Мы едва ли не самые давние здешние старожилы. Раньше, до рождения Джека, мы с Джимом жили на Бейкон-хилл, возле Луисбург-сквера. Имеете представление, где это?

Фрэнсис кивнула. Даже такая невежественная деревенщина с северной оконечности Лонг-Айленда, за каковую, несомненно, принимала свою гостью Фиона, могла распознать престижный бостонский адрес.

— Мы начали подумывать о переезде, как только я забеременела. Нас всегда привлекала идея жить здесь, ну а перспектива появления на свет ребенка подхлестнула нашу решимость покинуть большой город. Здешнее общество, нравы и порядки нам по душе. Это замечательное место. Все дружны между собой, все знакомы друг с другом. Мы с мужем могли быть уверены, что Джек вращается в кругу себе равных… Возможно, я рассуждаю неразумно, но разве любая мать не стремится оградить свое дитя от дурного влияния? Все мы наслышаны о том, что творится в современных школах — стрельба, наркотики. После чтения газет я чувствую себя больной. Как можно с этим смириться?

— Я с вами согласна, — поддакнула Фрэнсис.

— Я очень тревожусь за Аделаиду. Она прекрасная женщина. Но я думаю, что они с Биллом сделали ошибку, разрешив полиции произвести это вскрытие и затеять расследование. Подобные вещи стоит улаживать как можно быстрее. Иначе люди придут к выводу, что произошло не самоубийство, а нечто еще более ужасное. Только между нами: уже начались кривотолки, и ясно почему. Когда я вчера в клубе встретила Лили Боулер, она впрямую задала мне вопрос — имело ли место насилие. Сексуальное насилие, представляете?

Последние слова Фиона произнесла брезгливо и шепотом.

— Откуда взялась такая мысль?

— Люди строят предположения, и им всегда мерещится худшее. Конечно, я сказала Лили, что ничего подобного не было, во всяком случае, я об этом ничего не слышала. — Тут она посмотрела на Фрэнсис, явно ожидая от нее подтверждения. — Но, по моему мнению, с этой девушкой произошло что-то в этом роде. Только давно.

«О чем она говорит? Ведь Хоуп убита — вот что главное», — подумала Фрэнсис.

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Разрешите мне высказаться откровенно.

— Пожалуйста.

— У Хоуп было болезненное отвращение к еде. Видимо, какое-то нарушение психики. Должно быть, вы об этом осведомлены. Достаточно было взглянуть на нее. Другие проблемы тоже ее не миновали — депрессия и тому подобное. К сожалению, все это весьма серьезные вещи. Из нее никогда не получилось бы хорошей жены… ни для кого, а для Джека — в особенности.

— Но он любил ее, — возразила Фрэнсис.

— Любовь слепа. К тому же Хоуп умела скрывать свои секреты. Не заблуждайтесь насчет нее. Здесь она проявляла незаурядную ловкость. Но, уверяю вас, Джек никогда не вступил бы с ней в близкие отношения, узнав всю правду до конца.

— А что же еще она скрывала?

— Хоуп не могла иметь детей, но Джеку она об этом не сказала. Она вводила его в заблуждение, зная, как он мечтает о будущем потомстве.

— А как вы узнали про это?

Фиона смутилась и принялась старательно помешивать в чашке ложечкой. Сперва казалось, что она намерена проигнорировать заданный вопрос. Но все же она заговорила, аккуратно подбирая слова:

— Наша семья достигла многого и пользуется уважением. Джек — одно из наших достижений и наша гордость. Мальчику нужна достойная его супруга, помощница в жизни, стимулирующая его на дальнейшие успехи, а не женщина, которую так и тянет изваляться в грязи.

Холодок побежал по спине Фрэнсис. Безжалостная откровенность Фионы не только шокировала, но и вызывала страх. До сих пор Фрэнсис принимала на веру, что обе семьи благословляли брачный союз между их чадами, но очередное открытие поставило под сомнение ее способность разбираться в людях и в мотивах их поступков. Печальный вывод…

— Джек когда-нибудь станет замечательным отцом, таким же, как и его отец. И Джим хочет внуков. Наша родословная должна быть продолжена. Жаль, что Джек не прислушался к нашим доводам раньше.

Фиона вновь позвонила в колокольчик. Очевидно, это был намек, что Фрэнсис пора уходить. Почти тотчас в дверях появилась экономка.

— Пожалуй, нам лучше попрощаться сейчас, — сказала хозяйка. Фрэнсис несколько удивилась, почему разговор так резко и даже грубо прервался.

— Пожалуйста, передайте Джеку, чтобы он позвонил мне, когда у него будет возможность.

— А зачем?

Фрэнсис необходимо было поговорить с ним об отказном соглашении, о его родителях, о Хоуп и о многом другом, но излагать все это сейчас Фионе она не намеревалась.

— У меня есть к нему пара вопросов. Ничего особенного, — обронила она небрежно, уже на ходу. — Спасибо, что уделили мне время.

Вне стен «гостеприимного» дома Кэботов Фрэнсис испытала странные ощущения. Дыхание участилось, ее подташнивало. Открывая машину, она даже была вынуждена ухватиться за дверцу. Только послушав успокаивающее журчание воды в мраморном фонтане и окинув взглядом роскошные цветники вдоль подъездной дорожки, она немного пришла в себя после столь волнительного разговора с Фионой.

Она опустила руку в карман за связкой ключей и нащупала листок, который второпях сунула туда. Достав его, она еще раз проглядела текст. Кто такой этот доктор Франк? Что он такое делает, чтобы зарабатывать по 1250 долларов за сеанс? И есть ли причина думать, что этот психиатр как-то причастен к кончине Хоуп? Возможно, Фрэнсис навоображала себе невесть что.

Забравшись в машину, она провела некоторое время в прострации, сцепив пальцы на затылке, затем взялась за мобильник. Три послания, и все от Элвиса.

«Жду тебя по известному тебе адресу. Мэгги закончила свой отчет».

20

По дороге в морг Фрэнсис приводила в порядок слишком уж сумбурные мысли, а для этого поймала по радио местный музыкальный канал. Однако треск помех еще больше усугубил ее нервное возбуждение. Ей очень хотелось чувствовать себя сильной, избавленной от излишней эмоциональности, мыслящей здраво и рассудительно, но смерть Хоуп вызвала у нее реакцию, которую она сама никак не ожидала. Образ идеальной тетушкиной семьи исчез, а вместе с ним и многие иллюзии ее детства. Ей было так жалко расставаться с ними, что слезы наворачивались на глаза. И руки, сжимающие рулевое колесо, неприятно подрагивали.

Доктор Мэллори, закинув ногу за ногу, сидела в весьма впечатляющей позе в своем кабинете, на этот раз облаченная в кожаные брюки и черный мохеровый свитер, отлично обрисовавший ее пышную грудь. Видимо, недавно она сделала новую прическу, и золотая корона из крутых завитков теперь венчала ее голову. Сползшие на нос очки в металлической оправе ничуть не портили картину, даже наоборот, придавали облику Мэгги значимость.

Элвис выступил вперед из-за спины супруги, жестом отпустил сопровождающего Фрэнсис дежурного полицейского и предложил ей присесть.

Мэгги начала свою речь сразу же, едва Фрэнсис опустилась на стул.

— Я не собираюсь ходить вокруг да около, как вас и предупреждала. Результаты вскрытия не преподнесешь как конфетку в обертке.

Фрэнсис согласно кивнула. Она желала знать все, без утайки каких-либо деталей, и готовила себя к самому худшему.

«Наружное обследование выявило следующее: заметные следы пальцев вокруг шеи. Хотя обнаружены также повреждения кожи и кровеносных сосудов от сдавливания веревкой, но это не могло стать причиной разрушения костей гортани».

Мэгги оторвалась от чтения документа и с любопытством поглядела на Фрэнсис, проверяя ее реакцию.

— Это свидетельствует, что удушение было произведено руками, — пояснил Элвис. — Синяки от пальцев невелики, но глубоко вдавлены в ткань и интенсивны по цвету. Таких повреждений не наблюдается при повешении.

— Чей это отчет? Твой или мой? — прервала его Мэгги.

— Прости, — мгновенно стушевался ее супруг.

— Причина смерти — удушение, — твердо заявила патологоанатом. — Преступник убил ее, затем соорудил петлю и повесил мертвое тело, имитируя самоубийство. Могу добавить, что убийца никак не ожидал последующей медицинской экспертизы и надеялся утаить шило в мешке. На этом строились его расчеты. Никаких иных повреждений, свидетельств борьбы, а также частиц кожной ткани под ногтями жертвы не обнаружено.

Странно, но Фрэнсис почувствовала облегчение. Никакого сопротивления со стороны Хоуп! Это означало, что девушка не знала о приближении смерти, что нападение было неожиданным, а смерть, возможно, почти мгновенной, без мучительного страха. Такое известие прольет хоть малую каплю утешения на душу Аделаиды и всех близких Хоуп. Но одновременно этот факт с беспощадностью указывал на то, что она знала своего убийцу.

— Что вы еще отметили, исследуя тело? — Фрэнсис не могла произнести слово «труп».

— Достаточно много отклонений от нормы. Видите, сколько страниц заняло их описание? — Мэгги полистала напечатанный убористым шрифтом документ. — Не хочу засорять вам мозги медицинской абракадаброй, а сведу все к простейшим терминам — сужение желудка, почти полное отсутствие жировой прослойки, а в результате вес тела на двадцать пять процентов ниже минимального для такого роста и возраста. У жертвы были серьезные проблемы с питанием. Попросту говоря, она медленно умирала от голода.

Фрэнсис кое-что слышала об этом от Пенелопы и от Фионы и не удивилась выводам патологоанатома. Достаточно было поглядеть на Хоуп при жизни. Выглядела она в последнее время как живой скелет. Ее дневник, ее физическое состояние, ее странные вопросы — все доказывало, что в душе Хоуп обосновались демоны, изгнать которых она была не в силах.

— Токсикологический тест дал отрицательный результат. Гинекологическая проба обнаружила присутствие мужского семени в ее матке, особи с группой крови О и отрицательным резусом.

Фрэнсис вопросительно взглянула на Элвиса. Тот понял ее без слов.

— У Джека положительная АБ.

— Как ты это выяснил?

— У его команды есть свой специальный врач. Он, конечно за большие денежки, следит за здоровьем игроков. Этика есть этика, и клятва Гиппократа и все прочее, но он друг моего друга, а тут нарушение минимальное.

— Можно ли определить время ее контакта с мужчиной? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Сперма долго не живет. Образец был достаточно свежим. Предполагаю, не более двадцати четырех часов до наступления смерти жертвы. Пошли дальше. — Мэгги сверилась с документом. — Судя по анализу крови, она также приняла предположительно две тысячи миллиграммов некоего препарата, именуемого мепробамат, более распространенное название — экуанил. Это средство не рекомендуется принимать дольше четырех месяцев, иначе возникает наркотическая зависимость. Врачи обязаны указывать это в рецепте. Доза обычного взрослого пациента — сто шестьдесят миллиграммов в день. Применяется для успокоения, но тут, судя по весу ее тела, она слишком перебрала.

— Это не то лекарство, что полиция нашла в спальне? — спросила Фрэнсис, вспомнив упоминание о таблетках в протоколе.

— Я проверю, — вставил свое слово Элвис.

— Да, будь добр, — снисходительно бросила в его сторону Мэгги и продолжила: — Вам следует также знать, что у Хоуп были гинекологические проблемы и она перенесла операцию.

Еще одно ошеломляющее открытие!

— Насколько серьезную?

— Не могу сказать. Судя по состоянию шрамов, операция давняя. К медицинскому заключению о причинах смерти это не относится, но я сочла нужным вас информировать.

— Точно или предположительно? — опять подал голос супруг.

— Вам решать. Вы расследуете преступление, а я лишь излагаю медицинские факты.

Все произнесенное Мэгги болезненно резонировало в ушах Фрэнсис. Ее мысли тут же обратились к тому, что поведала ей Фиона Кэбот о бесплодии Хоуп. И кто возражал против вскрытия? Опять же Фиона. Знала ли она, что у Хоуп есть любовник на стороне? Если она была против женитьбы сына, не могла ли она воспрепятствовать этому, пойдя до конца, на самый отчаянный и роковой шаг? Фрэнсис постаралась не поддаться первому побуждению заподозрить в убийстве женщину, которая показалась ей неприятной в общении. Воцарилось молчание, как будто каждый из троицы оценивал важность только что оглашенных сведений.

— Что, по твоему мнению, привело ее к смерти? — спросил Элвис у жены. — Какую бы ты выстроила цепочку?

Мэгги сняла очки и в задумчивости зажала меж губ ушко оправы.

— Секс, наркотики, рок-н-ролл, — усмехнулась она невесело, перечисляя традиционные пороки современной молодежи. — А если конкретно, то она потрахалась с кем-то, наставив рога своему жениху, проглотила изрядную дозу таблеток, успокаивая расшалившиеся нервишки, а за считаные минуты до того, как идти под венец, была убита кем-то, кто хотел выдать ее смерть за самоубийство.

— А возможно ли, что убийца предварительно одурманил ее?

— Сомневаюсь. Я не нашла свидетельств тому, что таблетки насильственно просовывали ей в горло.

— А на слизистой оболочке пищевода не осталось следов? — держалась за свою версию Фрэнсис.

Мэгги немного подумала и ответила твердо:

— Я лично отвергаю этот вариант и имею на то основания. Хотя, разумеется, это облегчило бы убийце его работу.

— Мы получили дополнительную информацию из лаборатории, — сказал Элвис. — Есть четкий отпечаток пальца с дверной ручки гардеробной, и сейчас проводится проверка его по картотеке. Кроме того, обнаружен неполный отпечаток на крышке пузырька с таблетками, который принадлежит не жертве. На использованной гигиенической салфетке найдены следы слюны жертвы, содержащей мепробамат. Это можно истолковать так, что сначала она положила в рот таблетки, затем передумала, выплюнула их в салфетку, а потом все-таки приняла их. Несколько странно, конечно. Как будто имело место чье-то вмешательство. Например, кто-то зашел в комнату, поговорил с Хоуп, а затем ушел. — Элвис сделал паузу, подчеркивая важность своего предположения. — Найдены еще две частицы шелковой ткани от подвенечного платья Хоуп на ковре возле туалетного столика. Это еще не улика, но есть гипотеза, что ее тащили по ковру в гардеробную.

— А что известно о ключе от спальни, который пропал? — спросила Фрэнсис, вспомнив опись, составленную сыщиками.

— О ключе? Ничего.

Мэгги бросила на мужа многозначительный взгляд, явно намекающий, что пора кончать беседу. Свою миссию она считала завершенной, а остальное можно было обговорить вне стен ее кабинета. Очередной труп ждал ее на металлическом столе.

— Увидимся вечером, — сказал Элвис, приложившись губами к щеке супруги.

— Желаю удачи, — обратилась Мэгги к Фрэнсис. — Знаю, вам будет нелегко.

Едва очутившись в коридоре, Элвис тут же схватился за свой пейджер, который уже вибрировал у него в кармане.

— Я попал в точку! — воскликнул он, прочитав сообщение.

— Что случилось? — спросила Фрэнсис.

— Наши братишки в голубой форме подцепили Майкла Дэвиса, того самого беглого официанта! Он уже за решеткой в участке на Чарльз-стрит.

Достав мобильник, он, нервно тыкая пальцем в кнопки и иногда не попадая, спешно набрал номер. Когда на том конце ему ответили, он ограничился максимально лаконичным заявлением:

— Это Элвис. Я еду.

— А кто из окружной прокуратуры занимается этим парнем? — поинтересовалась Фрэнсис уже в машине, которую Элвис гнал на скорости, какую только был способен развить его «Кадиллак». Она предвидела большие сложности в связи с задержанием беглеца. Свободный гражданин самой свободной страны на свете имел право перемещаться куда ему угодно, не оставляя адреса.

— Марк О’Коннор. Он малый что надо и очень опытный.

В комнате без окон с голыми стенами Фрэнсис разглядывала сидящего на алюминиевом привинченном к полу стуле задержанного Майкла Дэвиса. Сквозь тонкую ткань его заношенной до предела футболки выпирали худые ребра. Отросшие сальные волосы скрывали низко опущенное лицо. Босые нечистые ноги нервно шарили по унылому линолеуму пола. За односторонним наблюдательным стеклом компанию Фрэнсис составил широкоплечий ярко-рыжий ирландец в голубой полицейской рубашке, с закатанными выше локтей рукавами, которого Элвис ей представил как человека, умудряющегося сидеть сразу на двух стульях.

— Марк О’Коннор — уникальный тип. Он запускает лапы сразу в две сферы. Установление отцовства новорожденных и уголовные дела. Местные политики такое допускают, ценя его талант.

Хотя Элвис произнес это шепотом, О’Коннор услышал похвалы в свой адрес и залился краской.

За спиной Фрэнсис маячил еще один представитель местной власти — Тони Анжелино, суровый и немногословный. Он информировал ее, что Майклу уже были зачитаны его конституционные права, но он отказался от услуг адвоката и молчит как пень.

— А как он попался? — спросил Элвис.

— Остановился по моему знаку из-за разбитого заднего фонаря. Когда я подошел и заговорил с парнем, тренировка и опыт подсказали мне, что тут не обошлось без марихуаны. Ну и подозреваемый вел себя нервно и прятал глаза под темными очками. Я счел нужным произвести арест. Сопротивления он не оказал.

«Что ж, полицейский Анжелино оказался вовремя на своем посту и сделал кое-что на пользу обществу, — подумала Фрэнсис. — Пропусти он такого водителя, возможно, какой-нибудь невинный бедолага лежал бы сейчас в груде горячего металлического хлама на обочине шоссе».

— Он потребовал и выпил три стаканчика кофе, а также получил пачку «Кэмел» без фильтра. Телефонных звонков не делал.

— А где его рыдван? — спросил Элвис.

— Внизу, на стоянке. Мы собирались его прочесать, но решили подождать вас.

— Не отведете ли вы мисс Пратт на стоянку и не покажете ей машину? А мы с Марком пока попробуем разговорить парня.

— Не возражаете? — спросил Марк у Фрэнсис.

— Конечно, нет. Спасибо.

Ни один прокурор в ее прежней практике не был так снисходителен к нуждам посторонних лиц, не имеющих никаких официальных полномочий. Вся процедура происходила на уровне светской беседы. Возможно, это только пока и в силу каких-то тайных связей с Элвисом. Когда дело примет серьезный оборот, законник покажет свои зубы.

Следуя за Тони Анжелино, Фрэнсис спустилась вниз и проникла через проволочную ограду на стоянку, куда загонялись арестованные машины. На всех красовался внушительного размера оранжевый знак с надписью: «Собственность полиции». Анжелино натянул желтые резиновые перчатки и приступил к обыску. Каждый участок пространства внутри машины, им осмотренный, он помечал в протоколе в раскрытой папке. Мусор — а его было невероятное количество — складывался в пакеты, и указывалось, откуда он изъят. На пакет наклеивалась соответствующая бумажка. «Попади я, не дай бог, в серьезное происшествие, — подумала Фрэнсис, — сколько всего, и, может, постыдного, извлекут из моей машины».

Она мысленно отвлеклась на мгновение и не сразу осознала, что Анжелино представил ей ошеломляющую находку.

Он показал ей кожаный кошелечек, в котором нащупал нечто твердое, затем пальцами, обтянутыми латексом, извлек оттуда…

Восторг на его лице был неописуем. Вряд ли за свою полицейскую и довольно рутинную жизнь ему удалось поймать крупную дичь или обнаружить решающую для осуждения преступника улику. И вот она появилась, и он дал Фрэнсис возможность ею полюбоваться.

Даже при отсутствии яркого света бриллиант, оправленный в платину, ослеплял. Не надо было звонить Джеку и испрашивать у него подтверждения. Это явно было подаренное им Хоуп обручальное кольцо.

Марк, нервничая, расхаживал перед звуконепроницаемым стеклом и, как только Фрэнсис появилась в комнате, пожаловался ей.

— Он ведет себя как клоун! — сказал он, тыкая пальцем в стекло и указывая на Элвиса. — То он доводит парня до хохота и чуть ли не пляшет с ним в обнимку, то съедает его живым по кусочкам. И все равно тот пока не раскалывается.

— Мы кое-что нашли. — Фрэнсис раскрыла ладонь и показала ему бриллиантовое кольцо. — Оно считалось пропавшим. Если верить Джеку, Хоуп никогда не сняла бы его с пальца добровольно.

Марк взглянул на кольцо и поднес его к свету, повертел и прищурился, разглядывая камень.

— Вот и улика! — провозгласил он. — Отпечатки Дэвиса есть на дверной ручке комнаты жертвы. Не знаю, на сколько ему хватит наглости запираться, но все уже ясно. Убийца у нас вот здесь… — Сунув кольцо в карман, Марк стукнул ладонью о ладонь, будто прихлопнул комара.

Он решительно шагнул в комнату для допросов. Тяжелая дверь затворилась за ним автоматически и бесшумно. Слова прокурора Фрэнсис слушала через интерком.

— Майкл Дэвис, вы арестованы за убийство Хоуп Лоуренс.

Элвис, не ожидавший ни вторжения прокурора, ни такого скоропалительного решения проблемы, растерянно взглянул в сторону окна, за которым должна была находиться Фрэнсис, но, разумеется, он ее не увидел.

— Дайте мне адвоката, — пробормотал Майкл.

Этими судьбоносными словами завершилась первая стадия допросов.

21

Проснувшись, Фрэнсис не сразу сориентировалась, где она ночевала. Боже! Манчестер и кровать, на которой она спала в детстве, тетушкина комната для дорогих гостей. Занавески были опущены, но сквозь кружевной узор пробивался яркий свет. Откинувшись навзничь, она с минуту наблюдала игру солнечных зайчиков на потолке. Это была хорошая примета, сулящая удачу на сегодняшний день. Фрэнсис горько усмехнулась. Наступивший день обещал быть не менее тяжким, чем вчерашний, и Фрэнсис хотелось вновь, хоть на часок, окунуться в сон, но дверная ручка повернулась, дверь отворилась, и вошла тетушка Аделаида с подносом.

— Я не решалась тебя будить, но все же осмелилась.

— А сколько сейчас времени?

— Скоро полдень. Я подумала, что пора тебе позавтракать.

Поднос опустился на постель перед Фрэнсис. Аромат кофе прогонял остатки сна. Тосты, хоть и слишком густо намазанные сливочным маслом, и две маленькие сосиски с горчицей выглядели соблазнительно. Аделаида держала в памяти, как в компьютере, все, что любили ее дорогие девочки.

— У нас столько хлопот с похоронами, — произнесла тетушка, как бы извиняясь. — Трудно решить, какие цветы заказать и в каком количестве. Только белые или еще розовые и разбавить их желтыми? Хоуп нравились желтые. И какие песнопения, какие псалмы… У меня голова раскалывается. Дел невпроворот, а я не уверена, что все делаю правильно. Неделю назад я так быстро все соображала. А сейчас еще Кэботы не ко времени настаивают на подписании какого-то договора. Требуют нашей встречи с их юристом. Я знаю, они были очень добры к нам и ссудили нас большой суммой при обручении. Но не стоит ли пожертвовать ее церкви, где будет покоиться наша бедная девочка?

Она, стесняясь, прикрыла ладонью дрожащие губы.

— Церковь обойдется без этих денег, если Хоуп не оставила специального распоряжения, — заметила Фрэнсис.

— Вряд ли наша девочка позаботилась о завещании. Я говорила об этом с преподобным Уитни. Он, конечно, не отказался бы от денег. Ведь они пойдут на помощь несчастным, но кто сейчас несчастнее, чем мы? Впрочем, можно открыть воскресную школу для малышей из бедных семей. — Аделаида принялась раздвигать кружевные занавески на окнах, открывая путь свету. — Жизнь так усложнилась за последние дни. Я раньше все понимала, теперь — почти ничего. Я все думала, как получше накормить триста гостей и чтобы ничего не было пережарено. Я руководила людьми и двигалась к цели постепенно. Постепенно к цели, медленно… и постепенно…

Кажется, тетушка Аделаида стала заговариваться, уходя в свои мысли.

— Я потеряла дочь, заботясь, чтобы не подгорели бифштексы — триста порций, вот ведь какое дело!

Фрэнсис убрала с постели поднос с завтраком, вскочила и, шлепая босыми ногами по старому паркету, устремилась к окну, чтобы обнять вздрагивающие плечи тетушки. Несколько минут они молча сжимали друг друга в объятиях, пока Аделаида не задала вопрос:

— Скажи, почему жизнь так поступила с нами? У кого-то же она идет спокойно?

— Таких немного. Вы с Биллом долго боролись, чтобы обрести мир и тишину, но Хоуп сорвалась с орбиты, и вашей вины в том нет. Так было предопределено судьбой…

— И богом? За что он нас наказал?

— Про бога не знаю, но горе вам принесла рука конкретного человека.

Они обе утерли слезы, собираясь вернуться к дневным заботам.

Бостонская прокуратура возбудила дело против Майкла Дэвиса. Он был назван убийцей Хоуп и похитителем обручального кольца. Новости дошли до Аделаиды и Билла только в два часа ночи. Вконец обессиленные, они отправились спать, но вряд ли провели оставшиеся до утра часы спокойно.

Наступил новый «момент истины», и как бы ни тяжко было терзать тетушку Аделаиду сейчас, позже, когда силы ее оставят, дознаться до правды будет невозможно.

— А почему Хоуп голодала? Это что — заболевание?

Лицо Аделаиды мгновенно окаменело, словно она встретилась с врагом и приготовилась защищаться.

— Какое отношение это имеет к ее смерти?

Аделаида была права. Слишком много неоспоримых фактов, доказывающих насильственную смерть дочери, сразу обрушилось на нее. И при чем тут ее заболевание? Но Фрэнсис не могла терять время и упустить момент для откровенного разговора. К тому же такой недуг у молодой женщины был необычным, а опыт расследования многих дел, которыми занималась Фрэнсис в бытность помощницей окружного прокурора, показывал, что любое отклонение от нормы подчас имело важное значение.

— И все же… — настаивала Фрэнсис.

Тетушка пошарила взглядом по комнате, словно растерявшись, и в поисках, куда бы присесть, выбрала самый неудобный пуфик в углу, забившись туда, как загнанный зверек.

— Это началось давно… — Исповедь давалась ей с трудом. — Еще до нас с Биллом…

«Вот оно что! Значит, история о приемыше, рассказанная бабушкой, была правдой», — отметила Фрэнсис.

— У нее была мания… Если она будет толстушкой, ее не возьмут на небо… в сонм ангелов. — Аделаида промокнула платочком выступившие слезы.

— А кесарево сечение?

— Что?!

— Кесарево сечение, я говорю. У нее обнаружены шрамы. Это записано в медицинском заключении. Что произошло? И когда?

Фрэнсис понимала, что она жестоко поступает с Аделаидой, но, чтобы найти убийцу, она должна знать любые, самые нелицеприятные факты.

— Я не обязана обсуждать это с тобой, — с неожиданной решимостью заявила тетушка и встала.

Хоть она и старалась держаться гордо, но в тот момент выглядела постаревшей лет на двадцать, совсем согбенной старухой, утерявшей свой прежний привлекательный облик.

— И ни с кем другим тоже, — продолжила она. — Это никак не связано с гибелью Хоуп. Заруби себе на носу, Фрэнни… — И продолжила уже мягче: — Пожалуйста, оставь эту тему.

— А Билл в курсе?

— Да, но не задавай ему вопросов. Давай похороним эту историю вместе с Хоуп.

— Я виновата. Прости… — согласилась Фрэнсис. С нее уже было и так достаточно открытий за последние двое суток. А ей еще предстояло ознакомить родителей Хоуп с содержанием дневника покойной дочери. Эту миссию она взяла на себя после разговора с преподобным Уитни. Держать дальше такие записи в секрете она не имела права.

Порывшись в сумочке, Фрэнсис извлекла оттуда и протянула тетушке тетрадь в твердом переплете.

— Ее передал мне отец Уитни.

— Где он ее взял?

— Вероятно, она передала ему это утром в день свадьбы.

— Она вела дневник постоянно. Их дюжины, таких тетрадей. Не знаю, где они сейчас. Может, она их уничтожила.

Аделаида прижала тетрадь к сердцу, словно надеясь почерпнуть от нее тепло.

— Я позволила себе прочесть лишь несколько последних записей, — извинилась Фрэнсис.

Дневник раскрылся в руках Аделаиды как раз на этих последних страницах. Прочтя первую фразу, тетушка вновь обессиленно опустилась на стул. Слезы полились из ее глаз.

— Я могу тебе чем-то помочь? — встревожилась Фрэнсис.

Аделаида задышала с натугой, словно выловленная из родной водной стихии рыба. Фрэнсис услышала сквозь хрип:

— Такое она не могла написать…

С тревогой Фрэнсис следила за тетушкой, но та довольно быстро справилась с удушьем и благосклонно приняла извинения племянницы:

— Прости, что я показала это тебе. Сейчас не то время…

— Какая разница — когда. Но здесь все неправда… Я знаю, она любила Джека, а он не из тех, кто способен на насилие.

— Тогда кто же? Ее любовник?

— Какой?

— Тот, о котором все говорят.

Аделаида заткнула уши и, согнувшись, уткнулась головой в колени. Смотреть на тетушку в такой униженной позе было невыносимо. Фрэнсис, применив силу, выпрямила ее и заставила посмотреть глаза в глаза.

— Португалец тут ни при чем… — прошептала та. — Но дневник — подделка…

— Боже ты мой! — изумилась Фрэнсис. — Что ты такое говоришь?

— Найди того, кто его подделал. Это не слова и не мысли моей Хоуп. Ты мне родной человек. К кому я еще могу обратиться?

22

Фрэнсис, Аделаида и Билл стояли на крыльце дома Кэботов и ждали, когда кто-нибудь откликнется на их звонок, отчетливо слышный внутри. Пауза была слишком продолжительной, и Аделаида уже начала нервно теребить пуговки на своем траурном жакете.

— Перекусить мы могли бы и где-нибудь по дороге, — с мрачной иронией произнес Билл. — Не так уж нужно нам их угощение, если они не успевают накрыть стол.

— Они проявили такую доброту, пригласив нас, — сказала Аделаида, не понимая, что этим еще больше раздражает мужа. — Фонд, учрежденный в память Хоуп, — их идея, а не наша. Ведь правда? И дело тут не в угощении. Нас позвали не на чай, а для подписания документа.

Что мог на это ответить Билл? Только проворчать что-то невнятное, а Фрэнсис вообще промолчала, помня, как Фиона накануне высказывалась насчет невесты своего сына.

К ее удивлению, дверь им открыла не розовощекая горничная, а Джек. Затененные очки не могли скрыть черных кругов под его глазами, а на бледном лице выступили бисеринки пота. Полы его рубашки торчали из-под пояса, брюки измялись, а голубой пиджак болтался на нем, как на скелете. Одной рукой он держался за дверной косяк, словно боялся потерять равновесие, в другой сжимал хрустальный стакан, почти доверху наполненный коричневым напитком.

— Планы изменились. Папа перенес церемонию в яхт-клуб. Там же заказан и ужин. Родители уже отправились туда.

Хотя яхт-клуб находился всего в пяти минутах езды, невежливо было со стороны Кэботов не дождаться своих гостей.

— А ты присоединишься к нам? — спросила Аделаида.

— Да, но папа торопился подготовить нашу посудину к плаванию и поручил мне встретить вас. Езжайте, а я, пожалуй, предпочту прогуляться пешком. Встретимся там.

— А если я составлю тебе компанию? Не возражаешь? — предложила Фрэнсис.

Джек отхлебнул из стакана изрядную порцию и кивнул, правда, без особого энтузиазма.

— Извинитесь за меня. Мы ненадолго запоздаем, — обратилась Фрэнсис к Лоуренсам.

— Конечно, конечно, — успокоила ее тетушка.

Поначалу они шли молча. Настроение у обоих было подавленным, хотя окружающий пейзаж мог пленить самого равнодушного зрителя. Розовые вечерние облака тихо плыли над купами цветущих магнолий, изумрудными лужайками и аллеями, где мирно паслись грациозные лошадки и пони.

— Позволь показать тебе кое-что, — вдруг произнес Джек и, стремительно ускорив шаг, стал пересекать лужайку в обратном направлении к дому.

Фрэнсис едва поспевала за ним. Они дошли до невысокой каменной стены, обвитой зеленью, и остановились. Фрэнсис ждала от Джека объяснений, почему он привел ее сюда.

— Хоуп нравилось это место, эта стена… — Он погладил шершавый камень. — Наши первые свидания мы назначали здесь. Она взбиралась на стенку и сидела, опустив ноги, а я стоял перед ней и пытался дотянуться и поцеловать ее, пока она болтала. Когда она начинала рассказывать мне какую-нибудь историю, ее уже трудно было остановить, просто невозможно, такая уж она была болтунья.

Фрэнсис сочувственно улыбнулась, желая подтолкнуть его к воспоминаниям о счастливых днях.

— И что это были за истории?

— Когда мы были еще совсем юные, то большей частью она сплетничала про своих подруг. Кто что сказал, кто что сделал… Случалось, что она жаловалась, как нелегко быть единственным ребенком в семье, как давит на нее излишняя родительская опека, а в результате ей все равно было одиноко. Тут у нас с ней было много общего, и мы о многом думали одинаково.

«Итак, значит, даже Хоуп считала Пенелопу чужой и ее существование внутри семьи как бы не замечалось Странная ситуация», — подумала Фрэнсис.

— Потом мы долго не возвращались на это место, но перед свадьбой дважды встречались здесь. Первый раз — пятнадцатого августа. Я так точно запомнил, потому что это была годовщина того дня, когда я сделал ей предложение, и тогда я в последний раз видел Хоуп счастливой, по-настоящему счастливой… или, по крайней мере, мне так казалось. Перспектива стать моей женой вызывала у нее восторг. Ей хотелось, чтобы церемония и вся эта шумиха побыстрее осталась в прошлом. Она очень устала. Мать своими безумными проектами и хлопотами вконец измотала ее. Мы мечтали о времени, когда начнем жить вместе и так, как нам нравится самим, а не родителям. Она говорила о том, как сильно меня любит. Мне хотелось, чтобы это было правдой…

Слушать воспоминания Джека было вдвойне больно, особенно в свете тех записей в дневнике Хоуп, где она признается в своем нежелании выходить замуж, в страхе перед его гневом. Утеряла ли Хоуп на какой-то момент свою решимость, или что-то вынудило ее передумать? Постороннему человеку вникнуть в сложную динамику взаимоотношений внутри этой пары не представлялось возможным. Странно, конечно, что мысли Джека и Хоуп настолько не совпадали.

— Ей хотелось совсем другой свадьбы, не такой, как планировалась нашими родными. «Только двое нас здесь, и эта каменная стена, как алтарь. А деревья вокруг будут нашими свидетелями», — говорила она. Она ощущала какую-то фальшь, лицемерие в церковном обряде венчания.

— Почему?

— Я думаю, что-то там ее угнетало, хотя многое связывало ее с церковью Всех Святых и отцом Уитни. Может быть, она почувствовала себя униженной, когда некоторые ее стихотворения нигде не приняли к публикации, а преподобный не оказал ей поддержки. Я не разделял ее увлечение поэзией. Мне было все равно, выйдет из нее поэтесса или нет. Я хотел, чтобы она была мне просто женой, но Хоуп была творческой натурой, и для нее представлялось важным, куда приложить свою энергию.

Она ударилась в благотворительность и помогала многим людям. В этом Хоуп вроде бы нашла выход, и церковь стала для нее дверью в какой-то высший духовный мир. И вдруг все изменилось. Буквально за одну ночь в ней произошла удивительная перемена. Как будто она осознала, что церковь ничем не отличается от всего остального, что вокруг нас. Там свои интриги и грязная политика, и люди, как и везде, хорошие и плохие, и все со своими амбициями. И это, по-моему, ее как-то надломило. Она рассчитывала встретить там ангелов или по крайней мере святых, но ошиблась.

Фрэнсис согласно кивнула:

— Может, все дело в иллюзиях, которые пробуждает религия. Верующие ждут слишком много от церкви — от прощения грехов до вечной жизни. А какое учреждение на свете, созданное людьми, способно это дать?

— Вероятно, ты права. — Джек поджал губы и наморщил лоб, раздумывая о чем-то. — Но мне кажется, что Хоуп еще рассчитывала, что церковь оградит ее.

— От чего?

— От ее демонов. От ее прошлого.

— А что в ее прошлом было такого страшного? — недоумевала Фрэнсис. — Почему она нуждалась в защите?

— Я мало что знаю про это, но нечто из ее детства мучило Хоуп. Отсюда всяческие страхи, ночные кошмары. Я настаивал, чтобы она проконсультировалась с психиатром.

— И она к ним обращалась?

— Ну да. К одному малому в институте Эвери Боуэрса. Только он ей не помог ни на йоту. По-моему, ей стало еще хуже.

— А имя этого врача случайно не Питер Франк?

Джек задумчиво потер переносицу.

— Кажется, да. Вроде фамилия мне знакома.

Фрэнсис решила не спрашивать, знает ли он о визитах своей матери к этому же Питеру Франку. Но совпадение было знаменательным.

После недолгой паузы Джек вдруг резко сменил тему:

— Должно быть, ты считаешь моих родителей жуткими скрягами из-за отказного соглашения?

— Не мне об этом судить. Вероятно, были причины, почему они на этом настаивали.

— Я этого не хотел. Зачем оно? Честно говоря, я не мог себе представить свою дальнейшую жизнь без Хоуп… А уж меньше всего думал о том, что станет с моими деньгами. И вот теперь… — Он осекся, словно надорвал голос.

— А вы с Хоуп обсуждали это?

— Говорили, но не так открыто, как следовало бы. Соглашение было навязчивой идеей моего папаши, любимым детищем, которое он долго вынашивал в голове. Он желал обезопасить богатства Кэботов, чтобы из них в случае чего не уплыло ни цента… Он знал о Карле и злился, что я согласен жениться на Хоуп, несмотря на ее связь с этим типом.

— А ты с ним знаком? — Осведомленность Джека об этом любовном романе поразила Фрэнсис.

— Хоуп мне о нем рассказывала, но я с ним не встречался.

Джек как-то опасливо поглядел на собеседницу, словно решая, насколько ему можно быть с ней откровенным. Дальше он говорил, уже тщательно подбирая слова, каждое из которых явно давалось ему тяжело:

— Я знаю, что они занимались сексом. Возможно, это звучит странно, что и в таких обстоятельствах я не отказался от свадьбы. Я всегда убеждал себя, что никогда не свяжусь с женщиной, способной на неверность, но реальность оказалась сильнее моей убежденности. Я не мог совладать со своей любовью к Хоуп и бросить ее из-за того, что она спит с другим мужчиной. Карл давал ей что-то, чего я не мог дать, а мне хотелось лишь одного — чтобы Хоуп была счастлива. Пусть не полностью, но хоть частицей ее души и тела я согласен был обладать.

Такая сила чувства была неожиданна в здоровом, спортивно сложенном, современном молодом мужчине. Еще раз Фрэнсис пришлось столкнуться с сюрпризом, который коварно подставляет реальная жизнь, вроде бы текущая по определенным законам.

— А ты ожидал, что их роман закончится после вашей свадьбы?

— Не знаю, чего я ожидал, — признался Джек. — Самое удивительное — ты не поверишь, — что наши отношения как-то… улучшились благодаря этому португальцу. Мы сначала страшно поссорились, потому что я не мог терпеть, что она изменяет мне… но, когда мы вновь встретились, произошло чудо. Хоуп выглядела освобожденной физически и душевно, словно парящей в воздухе. Мы занимались любовью такими способами, о которых раньше стеснялись и подумать, причем она была инициатором. Как будто ее спустили с поводка, и она отдавалась сексу радостно и бесстыдно. Ну а я… получал наслаждение, на какое не рассчитывал… и таким образом оказывался в выигрыше. Мог ли я возражать?

Фрэнсис молчала. Откровения Джека повергли ее в шок. Очевидно, поняв это, он поторопился добавить:

— Теперь ты, должно быть, думаешь, что именно я нуждаюсь в «мозгоправе», что с моей головой не все в порядке. Зря так считаешь. Ты не росла здесь, и мне трудно объяснить кому-либо со стороны, насколько давит на мозги местная пуританская атмосфера. «Кама сутра» считается здесь дьявольской книгой, хотя вряд ли кто-нибудь брал ее в руки. Только пойми меня правильно. Найти партнера для наслаждения в нашей среде — это… это… — Джек так и не подобрал нужного слова. — Я словно попал в рай и не желал покидать его. Можешь сказать, что я лишился разума.

У Фрэнсис в области эротики были не слишком выдающиеся учителя, а уроки коротки и нерегулярны. Поэтому она воздержалась от комментариев.

— А твои родители были в курсе?

— Конечно, они подозревали что-то неладное в наших отношениях с Хоуп. Папа был решительно настроен против нашего брака. Связь Хоуп с португальцем — а об этом ходили сплетни — он воспринимал как личное оскорбление ему. Он небось воображал, что в нашу благородную кровь попадут дурные гены и чужой ребенок оттяпает в будущем часть нашего семейного достояния. Отказное соглашение было его страховкой на случай фокусов, которые могла бы, по его мнению, выкинуть Хоуп. Но я верил ей, я ни о чем таком ее не просил, не желал причинить ей боль. Тогда мой дорогой папочка лично переговорил с Лоуренсами, и они согласились. Я думаю, что у них тоже в печенках сидела ситуация с Карлом, и сплавить Хоуп замуж за приличного парня на любых условиях было самым лучшим выходом. О чем они там договаривались между собой, не представляю и знать не хочу, но уверен, что для тех и для других было бы плевком в лицо на глазах у публики, если бы Хоуп ушла с португальцем. Они бы этого не пережили. Папин адвокат уже подготовил документ, но мы с Хоуп его не подписали, хотя родители на нас давили. Хоуп унижало, что ей не доверяют, а я не сомневался в ее любви ко мне.

— И что было дальше?

— Папа взвился до потолка, а потом втолковал мне, что к чему. Деньги вложены в трастовый фонд на многие годы. Я получаю с них доход, а в случае моей смерти его унаследуют мои дети. Но Хоуп, в том случае, если наш брак развалится до рождения детей, могла претендовать на половину этого дохода. Вот этого и опасался отец. Я не юрист, а тем более не специалист по бракоразводным делам, но, наверное, тут есть опасная лазейка, которую углядел папочка.

— А ты знал, что Хоуп не могла иметь детей?

— Нет. Только после ее смерти мама где-то раздобыла эти анализы и ткнула мне в лицо свидетельство того, какой лгуньей была Хоуп.

— Откуда она их взяла? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Не спрашивай. Я брожу в потемках. Одно я знаю — мои родители копались в прошлом Хоуп до последнего дня, до последнего часа перед нашей свадьбой. Что они там отрыли — не знаю.

— А что с отказным соглашением?

— Оно не подписано, значит, его нет, — пожал плечами Джек.

— Ты сказал, что вы приходили к этой стене дважды? Что произошло во второй раз?

Джек вдруг покраснел, а потом улыбнулся слабой, печальной и какой-то, казалось, мечтательной улыбкой.

— Мы встретились в утро нашей свадьбы. Очень рано, почти на рассвете, что-то около шести утра. Хоуп хотела вернуться домой, пока еще все спят. На траве была роса. Я думал, что Хоуп собиралась поговорить со мной о чем-то важном, раз сама назначила это свидание, или попросту извиниться за не очень хорошее поведение на предсвадебном банкете. Но вышло по-другому. Она не произнесла ни слова, а стянула с себя платье и все остальное, голой легла на траву и попросила меня ласкать ее. Она выглядела такой красивой и была так возбуждена… А потом… как будто ничего и не произошло между нами… встала, быстро оделась, поцеловала меня вот сюда, — он показал рукой, — в темечко, и убежала, словно растворилась в тумане.

Джек погладил это место, словно вновь желая ощутить тепло ее прощального поцелуя.

Фрэнсис все сказанное Джеком не столько удивило, сколько вызвало горестную зависть.

— Хоуп давала тебе читать свой дневник?

— Иногда. Пару раз я заставал ее за писанием чего-то в тетрадке, но она тут же закрывала дневник. Я думаю, что, закончив одну тетрадь, она прятала ее куда-нибудь и принималась за другую.

— А куда она могла их прятать?

— В сейф одного из банков. У нас в городе их немало.

Фрэнсис припомнился так до сих пор и не опознанный ключик в списке вещественных доказательств, составленном полицией. Возможно, он и станет ключом к раскрытию тайны. А сейчас при взгляде на ставшее вдруг наивно-мальчишеским лицо Джека она сама была готова расплакаться. История любви, словно скульптура на вращающемся постаменте, демонстрировалась ей с разных сторон, и, уже зная ее трагический финал, Фрэнсис с трудом сдерживала слезы.

— Я не представлял себе жизнь без нее, а вот теперь ее уже нет, — внезапно охрипшим голосом произнес Джек. — Я пытаюсь вернуться в реальность, осознать, что у времени нет обратного хода.

— Ты слышал, что арестован предполагаемый убийца, наемный официант?

— Да. Лучше заподозрить его, чем кого-то другого…

— Что это значит?

— Прежде чем полиция его поймала, я метался от одной гипотезы к другой, как сумасшедший. Кто мог убить Хоуп и зачем? Я был убежден, что убийца тот, кого она хорошо знала. Иначе остались бы следы борьбы, она ведь так просто не рассталась бы с жизнью. Есть же инстинкт самосохранения. Я напрягал свои мозги, перебирал разные личности и доходил до полного безумия. Вдруг это мой папаша?.. Ведь он не хотел допустить нашей свадьбы… Но это бред… Прости, что я тебе это говорю. Я только надеюсь, что Хоуп, умирая, не осознала, что ее ждет, и смерть ее была легкой и безболезненной…

Он бы еще долго стоял у каменной стены, если бы Фрэнсис не напомнила ему:

— Нас все-таки ждут в яхт-клубе.

— Да, конечно. Костер там уже разожжен и мясо жарится.

Последние лучи заката окрасили паруса яхты в очаровательный оранжевый цвет. Джим Кэбот легко и умело, даже не вспотев, управлялся с тяжелыми снастями, удерживая корабль, гонимый ветром, на месте. Это тоже был спектакль — красивый, изящный, демонстрирующий, каков его режиссер и исполнитель главной роли. Едва Фрэнсис и Джек ступили с легкого трапа на палубу, судно поплыло, и ощущение этого бесшумного стремительного движения было восхитительным.

Бухта была заполнена лодками и парусными суденышками. Яхта Кэбота проплывала между ними, как королева среди расступающихся придворных. Аделаида и Билл Лоуренсы, стоящие на корме, явно были покорены этим зрелищем, а может, и смирились с ролью участников подготовленного спектакля.

— Что вы так задержались? — спросил отец у сына.

— Немного не рассчитали время, — буркнул Джек. — Ничего страшного.

Ответ сына не доставил отцу удовольствия.

— Из-за тебя мы пропустим самый восхитительный момент заката.

Он что-то скомандовал по интеркому, и яхта, движимая мягким урчанием мотора и дуновением ветра, ускорила ход.

Закат был воистину великолепен, если наблюдать его с моря, а паруса подчинялись малейшему движению руки, словно дрессированные.

— Хоуп понравилось бы это плавание, — проронила Аделаида куда-то в пространство.

Никто, естественно, не откликнулся, а Фрэнсис подумала, что вряд ли мечтой Хоуп было катание на дорогой яхте, после того что Джек рассказал о своей невесте.

— Как только минуем маяк, пойдем на одних парусах, — сообщил Джим, преподнося это пассажирам как великую радость.

— Лично я предпочитаю мотор. От всяких там лавирований и тишины меня клонит в сон, — призналась Фиона и добавила, удаляясь в каюту: — Займусь закусками.

Джек, перегнувшись через борт, вертел в пальцах свободный конец веревочной снасти, завязывая и развязывая узел.

— Здесь с нами могла быть Хоуп, — вновь подала голос Аделаида.

«Вряд ли», — подумала Фрэнсис, вспомнив, как панически Хоуп боялась моря. Это была странная фобия, особенно для девушки, выросшей у воды и входившей в избранное общество при яхт-клубе, где плавание под парусом или с мотором считалось чуть ли не обязательным способом проводить свободное время. Возможно, постоянная близость морской стихии производила на нее обратный эффект. Или воспоминание об одном роковом событии на море, чуть не стоившем Хоуп жизни, когда перевернулась их парусная лодка? Сколько еще таинственных фобий и, наоборот, пристрастий таила в себе безвременно ушедшая кузина.

Фрэнсис устроилась на плетеном стуле возле тетушки и налила себе бокал «Пино-Гри», обнаружив на палубе холодильник с целой батареей откупоренных запотевших бутылок. Может, вино так на нее подействовало, прояснив сознание, что она принялась мысленно перебирать все рассказанное Джеком о последних мгновениях общения с Хоуп и настроила себя на романтический лад.

— Вот оно! — воскликнул Джек и, нависнув над ее стулом, ткнул ей в лицо веревку. — Это лодочный узел. Таким крепят лодку за нос. Я об этом и говорил. Дерни, — приказал он.

Едва Фрэнсис подчинилась, узел затянулся. Хотя это было еще никакое не доказательство, но ее умиротворенное состояние вмиг растаяло.

— Просто, как дважды два. Но не всякий про это знает.

Фрэнсис подумала о Майкле Дэвисе и засомневалась, имеет ли тот подобный опыт. Хотя Марк был убежден, что именно Майкл и есть убийца, и с облегчением вздохнул после того, как был произведен арест, у нее самой оставалась какая-то неудовлетворенность.

Возникали разные вопросы, на которые она не находила приемлемых рациональных ответов. Если Майкл и задушил Хоуп ради кольца, зачем ему понадобилось выдавать это за самоубийство? Ясно, что он намеревался побыстрее улизнуть из города — ведь его арестовали уже в дороге, — но для чего тогда эти излишние хлопоты? Любое промедление грозило ему тем, что его бы застали на месте преступления. Фрэнсис больше склонялась к предположению, что убийца был из круга лиц, которые не могли срочно покинуть Манчестер, не навлекая на себя подозрение, а потому попытался ввести полицию в заблуждение. А может, убийца рассчитывал, что расследование вообще производиться не будет?

И была еще одна странная вещь — эту тему поднял именно Джек: не обнаружено никаких следов борьбы. Как мог Майкл убить девушку, не нанеся ей ни одной царапины? Задушить без малейшего сопротивления? Способны ли две тысячи миллиграммов мепробамата привести жертву в состояние полной пассивности?

После таких логических выкладок становилось сомнительно, что кто-то прикончил невесту за пять минут до свадьбы из-за ее, пусть и дорогого, обручального кольца. У Майкла было криминальное прошлое. Стоит ли этот бриллиант такого огромного риска? Впрочем, людей убивали из-за пары кроссовок, наручных часов или бейсболки с модной эмблемой. Всякое бывало. В бытность свою заместителем окружного прокурора Фрэнсис наслышалась и не о таком.

Урчание двигателя прекратилось, громадные паруса щелкнули, но в одно мгновение Джим умело поставил их под ветер, и воцарилась восхитительная тишина. Судно слегка кренилось, неся на себе эту невидимую силу. Яхта стала набирать скорость.

— Ко мне, Джек! — скомандовал Джим, словно обращаясь к тренированному псу. — Рули! — последовала еще одна команда, и отец, доверив штурвал сыну, пробежал по палубе и окунулся с полной отдачей в упоительную возню с парусами, что-то натягивая, что-то отпуская, казалось бы, на волю. Можно было позавидовать человеку, который черпает вдохновение в столь нелегкой, но красивой работе. Джим вел свой корабль вперед навстречу волнам опытной рукой и уверенно, как и все остальное он делал в жизни.

Установив курс, он присоединился к пассажирам, отдыхающим на палубе, с удовольствием смешал себе и пригубил водку с тоником и ласково погладил по бедру подошедшую жену.

— Ваш корабль превосходен, — сочла нужным соблюсти светские формальности Фрэнсис. Впрочем, сейчас она была вполне искренна.

— «Си-вестер 59». Дизайн Хинкли, но ей уже десять лет. Она меня не подводит, моя девочка, но немного постарела. — Он тактично намекнул Фрэнсис на ее невежество, ибо в английском языке слово «корабль» употребляется исключительно в женском роде.

Фрэнсис, конечно, знала об этом, но ошибка случайно сорвалась с ее языка. Что поделаешь? Необразованная провинциалка с Лонг-Айленда!

— Хотите взглянуть на внутренние помещения? — великодушно предложил Джим.

— С удовольствием, спасибо, — улыбнулась она, но со стула не встала.

— Зачем утомлять нашу гостью техническими подробностями и хвастаться обстановкой, которая обветшала за десять лет? — вмешалась Фиона, вернувшись на палубу с подносом, распространяющим восхитительный аппетитный запах. — Пока мы живы, надо просто радоваться.

— Мудро сказано! — Джим потер руки, казалось, готовый приступить к трапезе, и неожиданно сказал: — Мы вносим в фонд памяти Хоуп один миллион долларов.

Даже догадавшись, что это хитрая уловка, чтобы уберечь деньги от цепкой налоговой лапы Дяди Сэма, Фрэнсис поразилась оглашенной цифре. Джима, конечно, не интересовало мнение какой-то там кузины. Он обращался к родителям погибшей:

— Такая сумма будет достойна памяти Хоуп, и семья Лоуренсов — конечно, с вашего согласия — будет управлять этим фондом.

— А почему не Джек? — спросила Аделаида.

Джим, широко расставив ноги и обняв жену, как бы оберегая ее от возможной качки, олицетворял супружеское согласие.

— У Джека… как вам сказать… хватает своих забот. К тому же он молод и не сможет правильно распорядиться деньгами. Его команда по поло требует больших расходов, и возникнет соблазн тронуть капитал… А условия фонда требуют, чтобы все прибыли шли исключительно на благотворительные цели.

— Но как можно оставить его в стороне? — Билл выглядел рыбой, пойманной и вытащенной из воды на воздух, где ее жабры стали бесполезны.

— Не стоит трогать его в ближайшее время, пока он не сможет устроить свою судьбу. А тогда действие договора о фонде утратит силу.

Лица супругов Лоуренсов вытянулись. Разочарование по поводу условий учреждаемого фонда, а главное, цинизм этого заявления не могли не ранить души родителей погибшей невесты.

Фрэнсис позволила себе вмешаться:

— Я знаю, как много Хоуп занималась благотворительностью, но все-таки Джек должен участвовать в принятии решений. Он как никто был близок с Хоуп в последние дни. Они обручились, и фактически он ее супруг.

В ней вызывало гнев то, что Кэботы и сейчас обращаются со своим сыном и наследником как с неразумным ребенком.

— Мы предпримем все, чтобы в дальнейшем он жил спокойно, — пообещал Джим, на что Билл тотчас откликнулся:

— …И потому желаете отдалить его от нас, не так ли?

— Пожалуйста, не надо, Билл… — Аделаида тронула его за рукав.

Он, оттолкнув ее, резко поднялся со стула, демонстративно засунув руки в карманы и приняв независимую позу.

— Наши дети любили друг друга. Они строили планы будущей совместной жизни. Ты не можешь отрицать тот факт, что твой сын хотел жениться на моей дочери. И не пытайся преуменьшить его утрату, как и нашу тоже. Случившаяся трагедия затронула и Джека, и нас в равной степени. Вероятно, у вас принято пренебрегать чувствами других, но будь я проклят, если позволю предать память о Хоуп забвению!

— Остынь, — сказал Джим, кладя руку ему на плечо. — Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не трогай меня! — Билл дернулся, отступил на шаг и оглянулся на Джека, который, казалось, целиком ушел в свои мысли и не отрывал опущенных глаз от штурвала.

Фрэнсис понадеялась, что налетевший порыв ветра прекратит этот разговор, однако Билл продолжил:

— Твой сын дорог нам не меньше, чем вам. И мы также озабочены его будущим. А если моя погибшая дочь чем-то вам докучала, то сейчас самый момент поднять эту тему. Не правда ли? — с сарказмом спросил он. — Лучшего времени вы не могли выбрать.

— Ты превратно все воспринимаешь. То, что произошло, ужасно. Мы все с этим согласны…

— Хватит! — не выдержала Аделаида и попросила: — Пожалуйста, доставьте нас обратно на берег.

Фрэнсис едва сдерживала свой гнев. Она знала, что не вправе вмешиваться, но бесчувственность, проявляемая Кэботами в отношении ее тетушки и дяди в такой тяжелый для них момент, побивала все рекорды равнодушия.

Ее возмущение уже готово было вырваться наружу, но тут Фиона произнесла успокаивающим тоном:

— Я думаю, вы не так нас поняли. Никто не осуждает Хоуп. Мы просто хотим оказать вам помощь.

— Помощь? Помощь кому? Нам? Мы не нуждаемся в вашей помощи. И нечего нас жалеть! Забудьте про свой фонд! Чтобы помнить о Хоуп, нам не нужен никакой мемориал.

— Мои родители никогда не признаются, что существовали целых три… — Джек подчеркнул эту цифру, и его голос заставил всех умолкнуть: —…три проблемы, связанные с Хоуп. Им была невыносима мысль, что в случае, если наш брак распадется, она сможет урвать кусочек богатства Кэботов, как выразился мой дорогой отец.

Он оставил свое место у штурвала и теперь стоял вплотную за спиной отца.

— А на днях они каким-то образом дознались, что Хоуп не могла иметь детей. Это взволновало их еще больше. Как же так! Не продолжится столь благородная династия! Ну а третье — что совсем возмутительно, — у нее любовная связь с другим мужчиной. Вот почему они отстранили меня от распоряжения деньгами, положенными на мое имя. И добивались, чтобы я порвал с Хоуп и нашел бы себе другую женщину, которая была бы мне благодарна, что я удостоил ее своим вниманием. Но я не мог никуда пойти и что-то сделать в жизни без мысли о Хоуп, а думая о ней, я думал и о Карле…

Джек отвернулся и стал смотреть на море. Сарказм в его тоне уступил место печальной задумчивости.

— Она любила Карла. Но и меня любила тоже. В конце концов ее любовь ко мне оказалась сильнее. Она решила стать моей женой, а не его. Я победил. Но из-за того, что я подарил ей обручальное кольцо, ее убили. Какой-то мерзавец посчитал, что ее жизнь стоит дешевле бриллианта. Доживи Хоуп до конца того дня, и мы обрели бы счастье целиком принадлежать друг другу. Но судьба не дала нам такой возможности…

Все молчали, никто не проронил ни слова. Фрэнсис наблюдала, как Фиона вновь налила себе вина и медленно опустошила бокал до дна. В маленькой группе собравшихся на палубе людей словно бы установилась безмолвная договоренность не причинять больше никому боли. Джек выглядел таким потерянным, что Фрэнсис хотелось обнять его и тем выразить свое сочувствие, но она опасалась, что подобный жест вызовет неприятие со стороны ее родственников, и предпочла взять в ладони холодные пальцы тетушки и постараться передать им свое тепло. Билл ушел на нос яхты и стоял там неподвижно в одиночестве, широко расставив ноги, а полы его легкой куртки раздувал ветер.

Трудно было представить, что в недалеком прошлом эти две семьи служили образцом хорошего тона, что за фасадом светского этикета, расточаемых без конца комплиментов и заученных улыбок прячется откровенная злоба. Даже после убийства Хоуп и ареста предполагаемого преступника Кэботы и Лоуренсы не могли разойтись с миром и вновь сцепились в бессмысленном споре, кто кому из их детей оказал благодеяние, вступая в этот брак, который так и не состоялся. Неужели за кулисами любой свадьбы происходит подобная грызня между родными жениха и невесты? А молодые люди? Знай они об этом, не отпало бы у них желание идти под венец?

Усилившийся ветер был под стать настроению Фрэнсис. Сырой и холодный, он выдувал тепло из тела, но, слава богу, хоть был попутным и стремительно нес яхту обратно к берегу.

23

«Рики Маннинг и партнеры» — извещала золотая табличка на стене из бурого камня. Прежде чем нажать на звонок, Фрэнсис опустила на порог объемистый пакет из плотной бумаги с ручками, набитый документами, повернулась спиной к двери и подставила лицо солнечным лучам. Мальборо-стрит в свете яркого утра была удивительно красива — ряды изящной архитектуры особняков, цветущие сады за ажурными коваными железными оградами, выложенные красным кирпичом тротуары, обсаженные магнолиями. Женщина в черных леггинсах и белой футболке толкала перед собой коляску с младенцем. Девочка лет четырех с рыжими косичками в светло-зеленом платьице крутилась рядом, болтая с матерью, и ее нежный голосок ласкал слух. Офис мисс Маннинг уже своим расположением в столь престижном районе вызывал к себе доверие.

Дверь с легким жужжанием отворилась, и Фрэнсис проникла в просторный, устланный ковром холл. Единственная хрустальная люстра освещала его, и по контрасту с улицей здесь царил полумрак. Гладковыбритый мужчина тут же поднялся из-за секретарского столика и, обойдя его, приветствовал вошедшую посетительницу.

— Рад вас видеть, мисс Пратт. Рики сейчас говорит по телефону, но освободится буквально через минуту. Пожалуйста, присаживайтесь.

Фрэнсис опустилась в обитое парчой кресло, поставив рядом у ног пакет, где находились материалы, собранные Аделаидой: все, написанное рукой ее умершей дочери, — письма, посланные когда-то Хоуп родителям, листки из записных книжек, корешки заполненных ею чеков. Здесь же был и переплетенный в красную кожу дневник. Фрэнсис сама несколько раз просматривала образцы почерка кузины, сличала их с дневником после того, как тетушка выразила сомнение в его подлинности, но никаких доступных невооруженному глазу дилетанта различий не углядела. Закругления и наклон букв был везде одинаков. От отчаяния Аделаида вздумала обратиться к Рики за экспертизой, безрассудно согласившись уплатить сверхвысокий гонорар. Она не могла принять за истину содержание дневника, настолько оно представлялось ей чудовищным.

Элегантная женщина с длинными седыми волосами, собранными в свободный узел, вышла из двери сбоку от секретарского столика и направилась к Фрэнсис. Ниспадающая мягкими складками ткань ее бежевых брюк на ходу обрисовывала стройные ноги. Подвешенные на шнурках две пары очков, а также оправленная в серебро лупа поблескивали на груди.

— Я — Рики Маннинг, — произнесла она с любезной улыбкой и протянула руку для пожатия. — Прошу вас в мой кабинет.

Женщины расположились за круглым столом в эркере, выходящем в тенистый сад. Фрэнсис принялась извлекать содержимое своего пакета.

— Мне следовало бы сперва провести вас наверх, прежде чем начнем, — сказала Рики, вновь улыбнувшись. — Там наше научное ядро, компьютеры, лаборатория. На обычных людей такая экскурсия производит впечатление, но вас туда водить незачем. Уверена, что вы отлично ориентируетесь в той области, где мы трудимся.

Хотя сказано это было как бы между прочим и с должной скромностью, все же Фрэнсис прониклась трепетом от такого вступления. Очевидно, Рики этого не заметила и продолжала в том же духе:

— Некоторые думают, что раз я графолог и только, то не могу внести решающий вклад в расследование преступления, что я лишь рассматриваю буковки и на этом строю свои выводы. Но они заблуждаются. В моем арсенале ультрафиолетовые исследовательские приборы, стереоскопические микроскопы… не буду все перечислять. Нигде в стране нет столь по-современному оснащенной лаборатории, могу вас заверить.

— Я так и поняла, — сказала Фрэнсис.

В бытность свою помощником прокурора и занимаясь экономической преступностью, она постоянно сталкивалась со всякого рода фальшивками, для разоблачения которых требовалась графологическая экспертиза. Ей было известно, какими инструментами пользуются эксперты, анализируя такие детали, как цвет и состав чернил, нажим, наклон, элементы букв, подчистки, водяные знаки и другие признаки подлинности или подделки, а также характерные индивидуальные особенности почерка того или иного лица. Но никто из специалистов, к кому обращалась она когда-то у себя на Лонг-Айленде, не имел ни такой совершенной техники, какая была в распоряжении Рики, ни ее профессиональной квалификации и опыта. Элвис утверждал, что ей нет равных.

— Никто не сдвинет эту бабу с места, даже бульдозер, если она решила стоять на своем, — сказал он. — Один раз придя к мнению, она уже не будет колебаться. Лучшего свидетеля для судебного процесса не сыскать.

Характеристика, данная Элвисом, произвела на Фрэнсис впечатление. Сама она не считала, как многие, графологию псевдонаукой. К тому же ей импонировало, что графология включает в себя оценку и исследование личности автора, его эмоционального настроя на основе манеры письма, грамматических оборотов, ошибок в пунктуации и стилистических находок и изысков. Размер оставляемых полей, наклон и высота букв, расстояние между словами могли вскрыть и особые личные пристрастия, и пробелы в образовании, и даже симптомы душевного заболевания. Фрэнсис надеялась получить именно такой обстоятельный анализ.

— Итак, — приступила к делу Рики, водрузив на нос одну из двух пар болтающихся на шее очков и раскрыв блокнот. — Помимо того, что я услышала от вас по телефону, можете ли вы еще что-нибудь рассказать об этом дневнике?

— Боюсь, что немного. Его передал мне после смерти Хоуп священнослужитель епископальной церкви отец Уитни, который должен был проводить обряд бракосочетания.

— А она отдала дневник ему?

— Да, незадолго до свадьбы. Точнее, по его словам, он обнаружил дневник на столе в своем кабинете с запиской, где она просила сохранить его. Когда мы уже договорились о нашей с вами встрече, я позвонила ему и спросила, не вспомнит ли он что-то еще, каких-либо слов Хоуп, сказанных по поводу дневника, но он лишь повторил то, что говорил раньше. Узнав, что Хоуп была убита, он передал тетрадь мне в надежде, что это как-то поможет расследованию. В любом случае он все равно не счел бы возможным держать дневник у себя.

— А кого-то уже арестовали по этому делу?

— Да, но это не имеет отношения к дневнику Хоуп. Честно говоря, боюсь, что вы зря потратите время, откликаясь на мою просьбу. Мать Хоуп, моя тетушка, подвергает сомнению подлинность дневника. Поймите, она сейчас надломлена… Ей трудно смириться с тем, что обрушилось на нее. Речь идет не только об ужасной смерти ее дочери, но и о том, что наворачивается вокруг этого события. Родители Хоуп очень хорошо относились к ее жениху, и им страшно даже представить, что их дочь была несчастлива с ним. Вот тетя Аделаида и ищет иное объяснение этим горестным записям в дневнике. Я предварительно проглядела все, что принесла сюда с собой, прочла все письма от строчки до строчки за десять лет, те, что она посылала домой из школы и колледжа, проследила за изменением почерка с возрастом, но не заметила ничего, что могло навести на подозрение.

Рики, откинувшись на спинку стула, скрестила руки на груди.

— Из этого следует, что дневник подлинный и написан самой Хоуп или переписан заново способным имитатором. Третьего не дано.

— Но как это определить?

Рики не ответила, лишь улыбнулась несколько лукаво.

— Я захватила с собой множество образцов, вероятно, больше, чем вам потребуется.

Протянув Рики дневник, Фрэнсис начала выкладывать из пакета на стол пачки писем и документов.

— Фактически, я так думаю, здесь собраны стандартные примеры, а не образцы, — поправила она себя, вспомнив про различие терминов. К стандартам или нормам почерка относятся бытовые документы, авторские рукописи, эпистолярное наследие — весь комплекс того, что заполнено, подписано и написано кем-то от руки. Образец почерка берется специально для экспертизы и для сличения подписи или текста документа, вызывающего сомнения, и лица, подозреваемого в подделке.

— Когда они были написаны?

— К сожалению, довольно давно. Аделаида искала более свежие тексты, но их ничтожно мало. Хоуп набирала свои стихотворения на компьютере.

— А как насчет этого? — спросила Рики, указав на несколько почтовых открыток.

— Вот они — совсем недавние. Написаны примерно за неделю до ее смерти.

— И, вероятно, в большей спешке, чем дневниковые записи?

Фрэнсис кивнула, соглашаясь.

— Посмотрите на сползающую вниз строку. — Рики пальцем отметила нужное место. — Это признак депрессии, смирения перед неизбежным, усталости. Такой наклон не просто настораживает — он пугает!

Рики достала из ящика в столе несколько раскрашенных таблиц и стала поочередно подкладывать их к открыткам. Совпадение строк с цветными диаграммами было очевидным.

— Взгляните, как эти фразы буквально умирают к концу.

Фрэнсис слегка передернуло от такого сравнения, но она не могла не согласиться. Последние слова скатывались вниз, словно их тянула туда неведомая сила, и выпадали из строки.

— Подобное мы наблюдаем у людей, предрасположенных к суициду. Произошло ли нечто неординарное в последнее время, что могло так повлиять на ее психику? Я имею в виду событие неприятное, возможно, даже страшное.

— Не знаю, но все может быть…

Рики положила несколько отобранных ею бумаг на пюпитр и включила над ним яркую лампу. Изучив их внимательно, она вернулась к стопке остальных документов, просмотрела их через лупу, затем перелистала дневник. При этом она издавала какие-то невнятные звуки, но ее реакция на увиденное оставалась для Фрэнсис тайной.

Наконец она оторвалась от своего занятия и подвела итог:

— Меня заинтересовал этот наклон и еще странная перестановка некоторых слов. В почерке большинства людей наблюдается более или менее устойчивый наклон, но в дневнике Хоуп буквы расположены почти вертикально. А вот в ее поспешных записях бросается в глаза сильный наклон влево. Некоторые слова выглядят так, будто буквы буквально падают друг на друга.

— Что это означает?

— В данный момент не могу сказать с уверенностью, но я думаю, что над этим стоит потрудиться.

Она встала и вперила взгляд в громадных размеров настенный календарь. Каждый день был обведен красным, зеленым или голубым кружком. Рики вздохнула.

— Дайте мне пару дней. Я позвоню, как только проявится что-то определенное.

— Я вам очень обязана, — сказала Фрэнсис, вставая и собираясь покинуть кабинет. Какой-то момент она сомневалась, не нужно ли принести извинения за свой не очень-то уместный визит. Казалось абсурдным прибегать к услугам специалиста такого высокого уровня, чтобы только умиротворить тетушку Аделаиду. Но, судя по тому, как повела себя Рики, предложенная для решения задача ни в малейшей степени не показалась ей оскорбительно пустяковой.

Одной рукой Аделаида придерживала крышечку, а другой наклонила заварной чайник над тонкой фарфоровой чашкой. Густой мятный аромат заполнил уютную комнату, где женщины приступили к завтраку, несмотря на то, что уже миновал полдень. Фрэнсис поднялась очень рано и, не успев что-нибудь перекусить, умчалась в Бостон. Теперь же, по возвращении, у нее бурчало в желудке, и она с жадностью вонзила зубы в горячую ячменную лепешку с изюмом, верхнюю из аппетитной горки, выложенной перед ней на блюде.

В окно она видела трогательную рощицу цветущих вишен, привезенных из питомника и только что высаженных Аделаидой и Биллом посреди обширной лужайки. Таким они задумали мемориал в память их дочери и здесь же намеревались захоронить ее прах после заупокойной службы и торжественного освящения этого места.

— Никогда не думала, что доживу до похорон своей дочери. — Аделаида машинально протерла глаза, хотя они были сухие. Слезы давно иссякли. — У тебя нет детей, но я уверена, что ты понимаешь, о чем я говорю. Ты отдаешь всю себя, стараешься сделать как лучше, надеешься, что твой ребенок вырастет сильным и приспособленным к сложностям жизни, что, похоронив и оплакав тебя как положено, он, оставшись без родительской опеки, продолжит благополучно и счастливо жить на свете и избегнет тех горестей, что выпадали на нашу долю. Порядок не должен нарушаться. А сейчас я чувствую, что лишилась цели в жизни. Здание, которое я воздвигала, обрушилось. Я осталась ни с чем и совсем без сил и желания существовать дальше…

Фрэнсис невольно закрыла глаза. Видеть тетушку с ее сухими глазами, с лицом, на которое горе наложило неизгладимую печать, и слушать ее горький тихий монолог было невыносимо тяжко. В несколько фраз Аделаида смогла уложить целый философский трактат о сущности и предназначении человеческой жизни, о том, что есть такое родительское чувство — предмет, к сожалению, незнакомый Фрэнсис. К этому всему добавлялась еще особая печаль. Ни у нее, ни у Пенелопы не было детей. Хоуп умерла. Кто-то там наверху, на небесах, так распорядился их судьбами, что продолжение рода Праттов теперь зависело только от Блэр, младшей сестры Фрэнсис, которая хотя бы была замужем.

— После того вечера на яхте я чуть не лишилась дара речи, — продолжила Аделаида ровным голосом, не жалуясь и не злясь, но от этого становилось еще страшнее. — Я старалась внушить себе, что Кэботы переживают за нас и не знают, как нам помочь, но они были так холодны, так расчетливы, говоря: «Вашей дочери нет на свете, а наш сын жив, и мы хотим обеспечить его будущее». А ведь Фиона заявляла раньше, что Хоуп ей как родная, и мы не могли даже подумать…

Тут тетушка не выдержала и закрыла лицо руками. Если она и зарыдала, то беззвучно. Лишь однажды Фрэнсис показалось, что она услышала слабый, мгновенно подавленный стон.

— А вы часто говорили с Фионой о Хоуп? — попыталась Фрэнсис вывести Аделаиду из ступора. Ей удалось хотя бы то, что тетушка отняла руки от лица и обратила свой замутненный взгляд на племянницу.

— Не очень часто. Но один раз, я помню, беседа длилась долго. Фиона задавала мне кучу вопросов. Все больше насчет здоровья Хоуп. Она очень заботилась о нашей бедной девочке. Я охотно отвечала, и мне было легко и хорошо. Знаешь, как бывает при купании, когда теплая волна несет тебя? Я была благодарна судьбе, что у меня появился кто-то, кому можно излить душу. Здесь у нас в Манчестере с этим трудно. Только пойми меня правильно, я никого не осуждаю. Все мои друзья — а их много — чудесные люди, но существуют определенные правила. Не положено быть чересчур искренним, слишком открыто выражать свои чувства. У тебя все и всегда должно быть в порядке, даже больше, чем просто в порядке, а лучше — отлично. Если ты споткнулся, если у тебя возникли проблемы, то держи их при себе, иначе получишь вдобавок новые. Я жалею, что открылась тогда Фионе. Мне не стоило этого делать.

— Что ты ей рассказала?

— Правду о голодании Хоуп. О том, что в клинике ей поставили диагноз — депрессия и, возможно, симптомы раздвоения личности. Я так хорошо запомнила этот разговор потому, что, говоря, я попутно размышляла. Зачем вокруг этого нагнетают такую секретность? Почему я должна стыдиться и скрывать то, что с ней происходит? Ведь она моя дочь. Я люблю ее и готова на все, чтобы только помочь ей. Но попробуй я заикнуться где-нибудь, что водила ее к психиатру, как тотчас слух бы распространился и Хоуп пометили бы «алой буквой», как в романе Готорна, если не чем-то похуже. Печально, конечно, но это факт. Ее бы избегали как прокаженную. Даже дома, каждый раз, если я ненароком оброню словечко вроде «депрессия» или «апорексия», Билл наливается кровью и, я думаю, его может хватить удар. Он боится, что и на нас всех поставят клеймо.

— А вы тут при чем?

Аделаида стыдливо опустила взгляд.

— Раньше у нас были проблемы с Пенелопой.

— Какого рода?

— Она ужасно ревновала к Хоуп и в некоторых случаях проявляла… как бы это сказать… склонность к насилию. Мне иногда приходилось выручать Хоуп. Однажды она привязала ее к дереву и оставила так на много часов, а нам заявила, что не знает, где ее сестренка. Наша соседка Беа Банди услышала плач и позвала Билла. Мы тогда оба чуть не потеряли рассудок, а каково пришлось бедняжке Хоуп? Меня до сих пор дрожь пробирает, как вспомню ее заплаканное личико, ее обмякшее тельце, когда Билл вносил ее на руках в прихожую. Потом она долго по ночам кричала во сне и просыпалась от страха, но днем как ни в чем не бывало по-прежнему играла с Пенелопой и ходила за ней по пятам, как преданный щенок.

А в другой раз садовник застал Пенелопу, обрызгивающую бензином траву вокруг ее кукольного домика. Ты должна помнить его — с зелеными ставнями на окошечках и желтой крышей под черепицу. Он поинтересовался, что она делает, а Пенелопа сказала, что хотела сжечь сорняк вокруг, чтобы домик смотрелся лучше, но мы все равно были в панике. Ну а позже ее поступки стали представлять реальную опасность.

— И что вы предприняли? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Мы отправили ее к психиатру, женщине, которая специализировалась на работе с подростками. Но после первого же сеанса Билл решил отказаться от ее услуг. «Такие беседы приведут лишь к тому, что мы все сочтем себя с тараканами в голове, — сказал он. — Будем иметь эту ученую дамочку в виду, но… в отдаленной перспективе. Поживем — увидим». Вот тогда я и поняла, что он панически боится врачей-психиатров, а еще больше, чтобы на нас всех не навесили ярлык.

— Но Хоуп тоже встречалась с врачом?

— Ее физическое состояние внушало опасения. С этим Биллу легче было примириться. Ну и тогда он был очень напуган. Доктор Бентли, наш семейный врач, хотел посадить ее на антидепрессанты. Он пожилой человек и вполне консервативен в подходе к современным лекарствам. Он уж никак не прописал бы их Хоуп без необходимости. Я склонна была последовать его совету, но Билл сказал, что об антидепрессантах и речи быть не может.

— Почему?

— Это означало бы, что ее зарегистрируют как хроническую больную и внесут в аптечный список. Он убеждал меня, что, когда Хоуп выйдет замуж и заживет собственным домом, ей станет лучше. Билл не желал верить, что эта, по его выражению, дурь может навеки осесть в ее голове. И, уж конечно, не хотел, чтобы Хоуп начала свою совместную жизнь с Джеком, осознавая себя ущербной личностью.

— Ты не вспомнишь, какое средство собирался прописать ей доктор Бентли?

— Что-то на букву С. — Аделаида наморщила лоб, припоминая. — Серотонин, кажется.

Серотонин, аналог прозака, широко применяется для снятия или, на худой конец, временного облегчения депрессии. Клиенты «Ассоциации в защиту жертв насилия в семье» только и спасались этим снадобьем, и Фрэнсис вдоволь наслышалась о его чудодейственных свойствах.

— А как ты отыскала для Хоуп нового психиатра вместо той женщины?

— Его рекомендовал доктор Бентли.

— Доктора Франка? — уточнила Фрэнсис.

— Откуда ты знаешь?

— Джек упоминал это имя. А тебе известно, что Фиона Кэбот также обращалась к нему?

На дотоле каменном лице Аделаиды прорезалось удивление.

— Нет…

— А ты или Билл виделись с ним?

Аделаида поджала губы, явно не желая отвечать, но потом превозмогла себя и вновь заговорила, теперь уже совсем тихо, почти шепотом:

— Он начал с того, что пригласил нас обоих на первый сеанс. Он считал, что участие близких Хоуп людей положительно скажется на лечении. Я была с ним согласна, тем более что дочь жила с нами и мы постоянно общались, а вот Билл придерживался другого мнения. Он пошел со мной один раз, на сеансе весь извелся, а вернувшись домой, засел в библиотеке и напился. Таким пьяным я его никогда не видела. Я не могла допытаться, из-за чего он так расстроился, и уговорить его лечь в постель. Наутро графин со скотчем был пуст, а муж спал в кресле. Несколько раз он выдумывал предлоги, чтобы не ходить к психиатру, а позже вообще отказался наотрез. Он сказал, что доктор считает его виновным в том, что происходит с Хоуп.

— А после той вашей с Фионой беседы вопрос о состоянии Хоуп больше не поднимался?

Аделаида покачала головой:

— Нет. Она ни о чем не спрашивала, и меня это даже расстроило. Ведь вначале Фиона была так участлива, а тут вдруг потеряла всякий интерес к нашим проблемам. Ну а мне было неудобно самой затевать разговор на эту тему.

Тетушка поднялась со стула, прошла к буфету и, распахнув дверцу, извлекла из глубин стопку желто-синих салфеток — неиспользованный запас к несостоявшейся свадьбе. Ее пальцы принялись перебирать салфетки, разглаживать воображаемые складки на мягкой ткани. Это тоже была своего рода психотерапия, которую сломленный горем человек придумывает для себя сам.

— А что это за отказное соглашение, которое Хоуп должна была подписать?

Тетушка вздрогнула, как будто внезапно пробудилась и с неохотой вернулась из царства сна в холодную, негостеприимную реальность. По выражению ее лица можно было судить, что такого вопроса она никак не ожидала. Он ее крайне смутил.

— Почему ты спрашиваешь?

— Джек рассказал мне о нем. Якобы родители Джека настаивали, чтобы Хоуп согласилась на некие финансовые условия еще до свадьбы, а он был категорически против. Он еще сказал, что, когда родителям не удалось его убедить, они обратились к тебе и Биллу.

Аделаида, едва шевеля губами, произнесла покаянно:

— Тут, я скажу… мне за себя стыдно…

Фрэнсис невольно тоже перешла на шепот:

— А в чем дело?

— Получилось так, что мы сговорились за спиной у собственной дочери. За водкой с тоником и коктейлем с шампанским у нас на веранде. Кэботы пришли, чтобы обсудить проблемы на случай, если Хоуп и Джек разведутся. И это когда они еще не поженились. Позор, что я согласилась…

— На такой разговор?

— На все.

— А почему?

— Если я скажу, что по настоянию Билла, то это будет не совсем верно. Хотя в его доводах был здравый смысл. Казалось, что все делается в интересах Хоуп.

— А на самом деле?

— Как только Хоуп связалась с Карлом, Билл потерял покой. Честно говоря, он был вне себя. У него свои взгляды на брак — у пары должен быть общий тыл, чтобы выжить вместе, сходное происхождение, образ жизни и круг родственников, друзей и знакомых, поддерживающих молодую семью. Только так можно карабкаться наверх. А Хоуп и Карл — это день и ночь. Между ними пропасть, и они скатились бы туда оба. Билл боялся, что если дочь предпочтет Джеку Карла, то мы потеряем ее навсегда. Оторвавшись от своих корней, она вряд ли пустит новые на другой почве, а для нас станет чужой. Он предвидел такой печальный исход и, по-моему, был прав.

Слова тетки навели Фрэнсис на размышления о себе. В ее жизни семейные устои, экономические интересы, религиозные традиции не сыграли заметной роли. Она была очень привязана к отцу, но только как к отцу, а не как к главе семейного клана.

Детство и жизненный путь самого близкого ей человека, Сэма, разительно отличались от ее прошлого, его родословная — от ее родословной, но они понимали друг друга с полуслова, хоть она росла в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде в холе и уюте, а он вкалывал с малых лет на ферме в Орегоне. Но было бы наивно брать в пример себя и его. Большинство людей не в силах пробить брешь в циклопической стене социальных различий, даже если их взаимная страсть пылает огнем.

— Когда Хоуп и Джек вновь сошлись, Билл был на седьмом небе от счастья. Он восторгался Джеком и был уверен, что тот оградит Хоуп от злого внешнего мира, от дурных влияний, от ее, как он говорил, «закидонов», посадит в уютную роскошную клетку, будет холить и лелеять и кормить с ложечки. Зная ее хрупкую натуру, Билл первым делом заботился о том, чтобы найти ей мужа, который берег бы свою жену, как дорогую игрушку. Джек отвечал всем этим требованиям. Ну и финансовые интересы, конечно, имели место. Джек обеспечен деньгами, трезв и сообразителен, и склад ума у него, несомненно, практический, учитывая гены Кэбота-старшего. Словом, Билл делал все возможное, чтобы этот брак состоялся. Хотя мы в разговорах между собой ни разу не поднимали эту тему, я уверена, что он хотел поженить их как можно скорее, прежде чем Кэботы дознаются о том, что Хоуп не может иметь детей.

— Значит, они не знали? — Фрэнсис была шокирована.

— Нет. По крайней мере, почти до самого последнего момента. Мы это скрывали потому, что знали, как Кэботы озабочены продолжением своего рода. Они могли бы уговорить Джека поменять планы. Я несколько раз пыталась втолковать Биллу, что мы совершаем ошибку и поступаем некрасиво, но он в ответ повторял одну и ту же фразу: «Я взял тебя в жены, когда ты уже не могла рожать детей, и что? Разве мы не счастливы друг с другом?»

Тут она слабо улыбнулась, наверное, впервые за прошедшие дни.

— Таким образом он, вероятно, делал мне комплимент, и я таяла.

Фрэнсис нечего было сказать. То, как одна родительская пара обманывала другую, вызывало отвращение, и трагикомичны были неуклюжие попытки Билла оправдать элементарное мошенничество ссылкой на ситуацию в собственной семье.

— А ты разве не знала, выходя за Билла, что не сможешь родить ему ребенка?

— Нет. С Пенелопой получилось все так легко и быстро, что никто и глазом не успел моргнуть. И не понадобилось никакого вмешательства врачей…

Тетушка спрятала салфетки обратно в буфет и вернулась на свое место за столом. Ее руки, оставшись без занятия, подрагивая, легли на плотно сдвинутые колени. У нее была поза послушной школьницы, ждущей указания наставника.

— Ты объяснила мне, почему Билл был готов согласиться на условия, выдвинутые родителями Джека, — сказала Фрэнсис. — Но все-таки, конкретно, в чем суть этого отказного соглашения?

— Тебе трудно понять, в каком мы сейчас положении, — начала Аделаида издалека, — ведь ты выросла в богатстве. Ты никогда ни в чем не нуждалась. А наши дела обстоят иначе. Как бы выразиться поделикатней… Ненавижу разговоры про деньги…

— Как и все мы, — поддакнула Фрэнсис, помогая тетушке побороть стеснительность.

— Большую часть нашей совместной жизни с Биллом мы не знали особых тревог и провели эти годы более чем комфортно. Зарабатывал он достаточно, а дом получил в наследство. Но, когда ему пришлось уйти из фирмы и начать с нуля, обстоятельства изменились. Налоги и содержание дома съедают все средства… Мы покатились вниз. А тех, кто катится вниз, здесь провожают холодным взглядом и отворачиваются.

Даже когда Тедди переехала сюда и начала нам помогать — в чем мне стыдно признаться, — все равно денег не хватало. Ты ведь видишь, как много надо сделать по дому, в каком все упадке. Как будто дом, разваливаясь на глазах, уходит под землю, а мы вместе с ним. Хоуп росла в комфорте, как и ты, но этому пришел конец, да так сразу, будто топором прорубили днище и лодка стала тонуть. Наверное, мы продадим дом. Какой-нибудь двадцатипятилетний юнец из брокеров купит его, снесет бульдозером и построит громадного уродца с затемненными бронированными стеклами в окнах. Он убьет наш дом, убьет дом семьи Лоуренсов, каким он был испокон веку… и тем убьет самого Билла…

Прости, я отвлеклась, — опомнилась тетушка. — Болтаю всякий вздор… Словом, Билл хотел, чтобы Джек взял Хоуп под крыло. Возможно, он надеялся, что Джек позаботится и о нас тоже, — я не знаю, но за идею их союза он держался обеими руками и принимал любые условия, выдвинутые Кэботами.

— Мне очень жаль… — начала Фрэнсис, как бы извиняясь, но осеклась. Жалость охватила ее всю, пронзила сердце болью. Извиняться было не за что, разве за затеянный ею разговор о финансовых разногласиях, которые скоро будут похоронены вместе с прахом убитой девушки.

— Мне тоже, — сказала Аделаида, вставая. — Я даже не могу тебе сказать, как мне жаль, что все так получилось.

Она направилась к двери и на ходу машинально подобрала что-то — наверное, увядший лист с растения в кадке — с безупречно чистого ковра. Такова была тетушка. Даже по пути в свою комнату, где ей предстояло переодеться к похоронам, она все замечала, поправляла, наводила везде порядок.

24

Фрэнсис придвинулась поближе к Сэму и взяла его за руку. Вновь они сидели рядышком на церковной скамье. Он появился неожиданно, почти сразу после ее затянувшейся беседы с Аделаидой. Она была одна в обеденном зале, не зная, чем занять себя в оставшееся до заупокойной службы время, и с печалью, щемящей сердце, оглядывала накрытый для поминок стол. Блюда с ломтиками ветчины, цыпленка и сыра, свечи, ваза со скромным букетом занимали лишь малую часть пространства внушительного по размерам творения Чиппендейла, рассчитанного на сотню гостей. Тут она услышала решительный стук дверного молотка.

Сэм в своей вечной бейсбольной кепке и куртке цвета хаки стоял на крыльце с букетом лилий в руке. Очутившись в его крепких объятиях, Фрэнсис чуть не расплакалась. Он шепнул ей на ухо:

— Я знаю, что ты не нуждаешься в поддержке, но решил на всякий случай быть под рукой.

Церковь Святого Духа была переполнена. За исключением того, что светлые цвета одежды поменялись на траурные, толпа мало чем отличалась от собравшейся здесь несколькими днями раньше. Во всех оконных нишах горели поминальные свечи. Алтарь почти утонул в белом цветочном убранстве. Преобладали розы, лилии и калы. Черного дерева лакированный гроб, в данный момент пустой и ожидающий еще не определенной властями даты, когда в него можно будет опустить прах кремированной Хоуп, возвышался на постаменте в центре храма, а ее тело до сих пор находилось в распоряжении судебных медэкспертов. Однако Аделаида предприняла все меры, чтобы присутствующие на панихиде об этом не узнали.

Под звуки органа Аделаида и Билл медленно проследовали по проходу меж заполненных скамей. Она цеплялась за мужа обеими руками, и на каждый его шаг приходилось несколько ее мелких, семенящих шажков. Билл высоко держал голову в противоположность ей, избегавшей встретиться с кем-нибудь взглядом. Обратило внимание многих отсутствие в его нагрудном кармане платка. Очевидно, он понадобился еще до начала панихиды.

Сжимая в руке какие-то листки с текстом, за ними шла Пенелопа в сопровождении Джека. Его трудно было узнать — щеки ввалились, лицо осунулось. Он бессмысленно смотрел перед собой, ничего не видя и не воспринимая, и едва волочил ноги, словно ему не хватало сил отрывать их от Пола. Замыкала маленькую процессию Тедди, тяжело опиравшаяся на свою трость с серебряным набалдашником. Когда все они заняли места в первом ряду, преподобный Уитни приблизился к алтарю, слегка поклонился, затем повернулся лицом к своей пастве. Все заметили черные тени под глазами священника. Молитвенник подрагивал в его пальцах.

— Да пребудет с нами господь, — начал он.

— И дух его, — откликнулась слаженным эхом толпа.

— Давайте помолимся. Господь, бесконечно милосердие твое! Прими молитвы наши за Хоуп Александру Лоуренс и допусти ее в край вечной радости и света!

Внимая словам священника, Фрэнсис удивлялась, насколько они показались ей знакомыми и несущими успокоение и тепло.

— Тот, у кого руки и сердце чисты, тот получит благословение от господа и милость от бога, спасителя своего…

Неоднократное повторение стихов псалма накатывалось на нее мягким прибоем и очищало мозг от мысленного сора. Вероятно, здесь сказывалась генетическая память.

После того как отец Уитни завершил вступительную молитву, Пенелопа поднялась с места и прошла к возвышению с гробом. Она разложила принесенные с собой листки, поправила микрофон, установив его себе по росту, и обвела взглядом аудиторию, выдерживая соответствующую моменту паузу. То, что она взяла на себя произнесение панегирика усопшей, удивило многих, но, вероятно, эта скорбная обязанность оказалась не по силам тем, кто был более близок к Хоуп. Или — такое можно было предположить — она решила воспользоваться случаем, чтобы хоть как-то загладить свою вину за не слишком доброжелательное отношение к сестре в прошлом. Надо отдать должное Аделаиде, что она проявила великодушие и поручила Пенелопе говорить от имени семьи на таком многолюдном собрании.

Пенелопа откашлялась, посмотрела на свои записи и вдруг смяла их в комок и воздела обе руки над головой, словно жрица, готовая принести жертву:

— Я подготовила речь, посвященную моей сестре Хоуп, но сейчас передумала произносить ее. Я не буду пересказывать истории о нашем детстве. У каждого из пришедших сюда, в этот храм, сохранились свои воспоминания о Хоуп, каждый по-своему вправе судить о ее поступках и поведении. Я сознаюсь перед вами, что мои воспоминания окрашены некоторой долей детской ревности, даже соперничества, и бывали в нашей жизни периоды, когда мы не очень ладили друг с другом…

Фрэнсис показалось, что тут Пенелопа откровенно уставилась взглядом на Джека, но лишь на миг, и поэтому никто не обратил на это внимания.

— То, что Хоуп убили, потрясло всех нас. До сих пор это представляется чем-то нереальным, немыслимым. Ведь мы все были здесь в тот так и не ставший счастливым день ее несостоявшейся свадьбы. Мы опять собрались в этом храме, но Хоуп уже нет с нами. Но кто тяжелее всех страдает от ее отсутствия, так это Джек. Я думаю, что выражу наши общие чувства, если скажу: я люблю тебя, я хочу тебе помочь залечить твою рану, хотя вряд ли это возможно, а если такое и случится, то нескоро. Уверена, что Хоуп пожелала бы тебе того же.

Фрэнсис не видела лица Джека и не знала, какова была его реакция на эти слова. Вполне возможно, судя по его состоянию, он их просто не воспринял.

— Я отниму у вас еще немного времени и поделюсь воспоминанием об одном разговоре, который состоялся у меня с Хоуп в ночь накануне ее свадьбы. То был один из редких случаев, когда она обратилась ко мне именно как к старшей сестре.

Сэм почему-то встрепенулся и крепче сжал руку Фрэнсис. Может быть, чутье подсказало ему, что события вот-вот начнут разворачиваться не по сценарию.

— Хоуп призналась, что она боится выходить замуж за Джека, так как не знает, сможет ли соответствовать его идеалу жены и удовлетворить всем его запросам.

Аделаида ахнула, и Билл тут же обнял ее за плечи, успокаивая и призывая к молчанию. На какой-то момент Фрэнсис пожалела, что не рассказала им о неугасшем интересе Пенелопы к Джеку и о том, как беспощадно и зло критиковала она сестру в ночь сразу после убийства. В тот момент это не казалось Фрэнсис необходимым, а лишь только могло усугубить их боль от утраты. Но теперь она уже подумывала, не следует ли ей каким-то образом вмешаться, даже если это нарушит порядок церковной службы.

— Меня поразила такая ее неуверенность в себе. Я удивилась тому, как после столь победоносного шествия по жизни, когда все и вся складывалось для нее удачно, Хоуп почему-то страшится провала. Эта уязвимость, эти сомнения заставили меня взглянуть на сестру по-новому. Хоуп стремилась к совершенству — быть идеальной дочерью, затем стать идеальной супругой для своего мужа. Но вот как этого достичь, она не знала и надеялась, что церковь укажет ей правильный путь. После долгих метаний она ударилась в религию и вроде бы нашла себе наставника. Вот только чего она не осознавала, к своему несчастью, так это того, что цель ее уже достигнута. Не надо пробираться к ней в потемках. Она совсем рядом, до нее можно дотронуться. Все мы давно смотрели на Хоуп как на икону, не замечая ни одного изъяна. Меня печалит в ее кончине то, что ей так и не удалось взглянуть на себя со стороны, нашими глазами, понять, какой она видится нам. Если бы была возможность повторить тот ночной разговор, я бы сразу сказала ей, что она и есть само совершенство…

Закончив речь, Пенелопа словно в трансе попятилась от микрофона. Видно было, как дрожат ее губы. Очутившись напротив Джека, сидящего в первом ряду, она замерла и стояла так в неподвижности, казалось, целую вечность. Он тоже не пошевелился. Фрэнсис была уверена, что все в церкви затаили дыхание. Затем Пенелопа внезапно наклонилась и обняла его. Несколько секунд истекло, и его руки сомкнулись в кольцо вокруг ее талии. Взаимное объятие длилось недолго и все же несколько затянулось, что явно не соответствовало данным обстоятельствам.

Аделаида передернула плечами, но смолчала. Догадывалась ли она о чувствах старшей дочери к Джеку? Могли ли они, родители, лелеять мысль, что следующей в очереди невест Джека будет их другая дочь? Не смахивает ли это на передачу эстафетной палочки?

Фрэнсис услышала, как отворились тяжелые церковные двери. Обернувшись, она увидела в светлом проеме силуэт мужчины, но не успела разглядеть, кто это покидает церковь до окончания службы. Дверь за уходящим закрылась. Возможно, Карл решил проститься со своей возлюбленной, но не вынес тягостной атмосферы похоронного действа. Никто из обоих семейств — Лоуренсов и Кэботов — не приветствовал бы его появления на панихиде, кроме разве что Тедди, но не исключено, что он все же набрался храбрости — или наглости, смотря с чьей точки зрения, — и пришел.

Фрэнсис перевела взгляд на алтарь, где преподобный Уитни, привстав со своего стульчика, поправлял свое облачение. Пламя свечей отражалось в его черных лакированных туфлях, и Фрэнсис вдруг вспомнилась задорная песенка «Погуляй на солнышке», что никак не соответствовало скорбной церемонии.

Уитни встал у алтаря, скрестив руки перед собой.

— Аделаида и Билл просили меня сказать несколько слов об их замечательной дочери, и я благодарен за оказанное мне доверие. Всем вам известно, что, будучи красивой внешне, Хоуп обладала красотой и внутренней. Она пришла сюда, в эту обитель, желая приносить пользу и в поисках тишины и умиротворения, но потребовалось совсем немного времени, чтобы я проникся убеждением, что господь наделил ее особым даром любить и безграничным великодушием, что она воистину избранница господня. Несмотря на испытания, выпавшие на ее долю, она всегда была тверда в вере своей, зная, что господь не отвернется и откроет ей лик свой. Встреча эта состоялась. Можно сказать с уверенностью — раз Хоуп обрела себе место на небесах, то ее миссия выполнена. Давайте помолимся.

Фрэнсис и Сэм задержались на лужайке у церкви, наблюдая, как публика с облегчением, но сохраняя скорбный вид, по одному, по двое, цепочкой потянулась на свежий воздух. Фрэнсис ощутила легкую вибрацию у себя в кармане. Это ожил мобильник, звуковой сигнал которого она заблаговременно отключила. Сейчас она извлекла его наружу.

— Фрэнни! Мне неловко тебя беспокоить. Знаю, что ты на похоронах…

— В чем дело, Элвис? — Фрэнсис говорила почти шепотом.

— Майкл Дэвис и его адвокат встречаются завтра утром с окружным прокурором.

— В субботу? — удивилась она.

— А что такого? Ты нас недооцениваешь, а мы трудимся вовсю. Кстати, не вздумай смыться домой. Не советую. Ты можешь понадобиться здесь.

Фрэнсис вздохнула. Уже больше недели она торчала в Манчестере. После ареста Майкла и по окончании похорон она намеревалась вернуться к себе в Ориент-Пойнт вместе с Сэмом и зажить нормальной жизнью. Все, что она могла сделать для тетушки Аделаиды, было ею сделано.

— Для чего я тебе нужна?

— Ты наверняка захочешь послушать, что он расскажет.

Наступила пауза, и Фрэнсис уже подумала, что связь прервалась. Но потом вновь прорезался голос Элвиса:

— Майкл Дэвис — не убийца, которого мы ищем.

25

Элвис откинул верх, и путешествие в открытом автомобиле по объездным дорогам, где почти не было движения, да еще при ласковом утреннем солнышке, оказалось вдвойне приятным. Только вот, к сожалению, приходилось жать на газ. Свидание Майкла с прокурором было назначено на десять, а в северном предместье Бостона даже в субботу их ждали неминуемые пробки.

— Как могло все так резко повернуться? — спросила Фрэнсис.

— Он заполучил адвоката, который убедил его развязать язык. Девчонку зовут Перси Тихоня.

У Фрэнсис брови поползли вверх. Она тут же вспомнила персонаж из детского комикса.

— У всех такая реакция. Девчонке не повезло с фамилией, — сказал Элвис. — Но она свое дело знает. Мое скромное мнение таково, что лучше ее адвоката по уголовным делам нет в нашей округе.

— Как Майклу удалось ее нанять?

— Очевидно, родные Дэвиса не такое уж никчемное дерьмо, как он. Папаша — дипломированный юрист, вкалывает в фирме, причем не на задворках, а в деловом центре Бостона, и зарабатывает выше среднего. Заплатить адвокату высокий гонорар ему раз плюнуть. От него не убудет. Мамаша Дэвис — заместитель директора Бостонского юридического колледжа, где Перси грызла гранит науки. Она бралась защищать Майкла после каждого его похождения, чуть ли не с детства.

— Удачное совпадение.

— Я об этом и толкую. Перси и Майкл — давние приятели. Рискну предположить, что они хоть однажды побывали вместе в койке, и с той поры он проникся к ней уважением.

Элвис хихикнул.

Эти детали не слишком интересовали Фрэнсис. Ее мысли были заняты предстоящей исповедью подозреваемого и тем, что встреча у прокурора назначена на утро субботы. Такая спешка выглядела странно. Элвис попытался объяснить ей ситуацию:

— Майклу вчера в районном суде предъявили обвинение по статьям «убийство» и «воровство». Но дело не передали на рассмотрение большого жюри. Обвинительный акт еще окончательно не оформлен. Я думаю, Марк договорился о переносе заседания большого жюри на среду будущей недели.

В этом был смысл. Представление дела на суд присяжных требовало подготовки. Чаще всего в случаях с особо тяжкими преступлениями, связанными с насилием над личностью, а тем более убийством, обвинение формулирует офицер полиции и утверждает в районном суде. Таким образом, подозреваемый может быть немедленно арестован и задержан до внесения залога. Майкла обвинили по двум пунктам: первый — убийство, второй — кража на сумму свыше двухсот пятидесяти долларов. Бриллиантовое колечко стоит, конечно, намного больше. Когда дело попадет в суд высшей инстанции, обвинения будут автоматически сняты и все начнется с белого листа. Однако эти процедурные тонкости не объясняли, почему Элвис пришел к выводу, что Майкл не убийца.

— После заседания районного суда Перси позвонила Марку и предложила сделку. Майкл сознается в краже кольца, но обвинение по первому пункту снимается в обмен на информацию о том, кто настоящий убийца.

— И ты склонен ему поверить?

— Мой разговор с Майклом был буквально на ходу. Но я так понял, что прокуратура не против переговоров.

Фрэнсис умолкла. Тема была исчерпана. Оба они понимали, что единственный подозреваемый ускользает из рук.

В конференц-зале не было окон, и мертвенный свет флуоресцентных ламп лился с потолка. Марк приткнулся в углу, разговаривая по телефону. Свои реплики он подавал, понизив голос и прикрывая рот рукой. Майкл сидел на складном стуле, обняв руками плотно сдвинутые колени. За металлическим столом расположилась молодая женщина в юбке цвета хаки и спортивной рубашке. Страницы раскрытого перед ней блокнота были сплошь заполнены какими-то записями. Пряди рыжих волос из взъерошенной — возможно, специально, в угоду моде — прически ниспадали на испещренное веснушками лицо.

При появлении Элвиса и Фрэнсис она тут же встала и сдвинула на лоб очки с овальными стеклами. Край ее юбки был выше колен дюймов на шесть-семь, что позволяло полюбоваться зрелищем, которому Элвис, откровенно и не стесняясь, отдал должное внимание.

Взаимное представление было коротким.

— Приношу соболезнования от себя, а также от имени моего клиента по поводу столь трагической кончины вашей кузины, — произнесла Перси голосом, рассчитанным на присяжных — глубоким, проникновенным.

Фрэнсис почувствовала себя неловко. Если ей придется выслушивать сантименты, расточаемые Перси заодно с ее клиентом-мерзавцем, то она скоро не выдержит и откажется от участия в расследовании. Сейчас ей очень захотелось просто сбежать отсюда, хлопнув дверью.

— Давайте перейдем к делу, — призвал всех Марк, расставшись наконец с телефонной трубкой. — Уверен, что никому из вас неохота провести всю субботу здесь, в этой душегубке.

Фрэнсис ручалась, что он подмигнул, правда, непонятно кому, доставая из папки отпечатанный на принтере документ и протягивая его Перси. Вытянув шею, Фрэнсис смогла прочесть несколько строк. Это было соглашение об освобождении от ответственности. С Майкла Дэвиса снимается обвинение в совершении насильственных действий, приведших к смерти Хоуп Александры Лоуренс, в обмен на всестороннее сотрудничество, включая дачу свидетельских показаний в суде, если в том возникнет необходимость.

Подобные соглашения, содержащие ясный намек на возможное предоставление свободы арестованному, расценивались как весьма полезное оружие в арсенале обвинения. Часто бывало, что только таким путем удавалось добыть важную для следствия информацию. Если Майкл не был убийцей, то, вполне вероятно, он мог указать на того, кто им был, или, по крайней мере, дать о нем какие-то сведения.

Перси затратила немало времени на внимательное штудирование документа.

— Вы убедитесь, что там есть все, о чем мы договаривались, — торопил ее Марк.

Она оторвала взгляд от бумаги и холодно произнесла:

— Представители обвинения утверждают это каждый раз, но позвольте мне самой судить, что здесь так или не так.

После чего она одарила окружного прокурора милой улыбкой. Она сделала несколько заметок как у себя в блокноте, так и на оригинале документа и тут же предложила его утвердить.

— Значит, о’кей?

— Теперь выглядит нормально.

Майкл, Перси и Марк поставили свои подписи под соглашением, после чего документ возвратился в папку Марка.

— Не тревожьтесь, — успокоил он Перси, едва та раскрыла рот, чтобы выразить протест. — До вашего ухода я вручу вам копию.

— Вы, оказывается, неплохой парень. — Она снова расцвела в улыбке. — Что ж, к делу.

Марк включил видеозапись и направил объектив камеры на Майкла. Заняв свое место за столом, он громко объявил дату и место записи и назвал фамилии присутствующих. Фрэнсис и Элвис дружно, в унисон наклонились вперед, словно это помогло бы им читать то, что скрывается в черепной коробке преступника.

Марк начал с серии наводящих вопросов с целью убедить Перси Тихоню, что допрашиваемый полностью осведомлен о своих правах и понимает смысл заключенного соглашения об освобождении от ответственности за убийство Хоуп Лоуренс в обмен на сотрудничество с властями в расследовании этого преступления. Закончив с формальностями, Марк поудобней устроился на стуле и приготовился выслушать то, что было обещано адвокатом и ее клиентом.

— Давай, Майкл. — Перси положила руку ему на плечо. Алый маникюр на ее длинных ногтях отражал свет ламп.

Когда Майкл на секунду поднял голову и встретился взглядом с Фрэнсис, он показался ей гораздо моложе, чем выглядел на первом допросе в полицейском участке, — как раз на свои двадцать пять. В глазах была пустота, а темные круги под ними говорили о проведенных без сна ночах.

Теперь наступил момент истины.

— Я… я… — начал он, заикаясь, и повернулся к Перси, ища, очевидно, у нее поддержки.

— Я попробую поруководить им, — предложила Перси. — Уверяю вас, это пойдет на пользу дела.

Марк не возражал.

Перси явно знала подход к своему туповатому клиенту. Для начала она «разогрела» его нейтральными вопросами — когда и где он родился, кто его родственники, в какой школе он учился. Майкл постепенно расслаблялся.

— А что ты делал в доме Лоуренсов в прошлую субботу?

— Я работал на фирму «Накрытый стол». Обслуживал свадебный банкет.

— Ты и раньше работал на эту фирму?

— Ну да. Трижды…

— Тебя нанимали временно? — продолжала Перси.

— Ну да… В первый раз меня определили официантом, но что-то им не понравилось. Хозяйка решила, что мне сподручней таскать ее дерьмо.

— Что ты имеешь в виду? Надеюсь, ты выразился образно.

Майкл выдавил из себя улыбочку.

— Ну там всякие стаканы, тарелки… туда-сюда… из фургона и обратно в фургон.

— А в тот последний раз ты сам напросился на эту работу?

— Да нет. Просто когда вывесили объявление о наборе, я пошел и записался. Адрес был уж больно заманчивым, да еще к тому же свадьба. В Смит-Пойнт люди с тощим кошельком не проживают, вот я и понадеялся — может, и мне перепадет пара лишних баксов. Многие ребята, кто на постоянной работе, не очень-то любят вкалывать по субботам. Кристина — так хозяйку зовут — рада была, что я появился.

— А как ты рассчитывал заработать эти «лишние» баксы?

Майкл глянул на адвоката с искренним изумлением, словно недоумевая, как может человек в здравом уме упустить шанс, очутившись в богатом доме, не стащить что-нибудь оттуда.

— Я думал присмотреть там что-нибудь для себя из мелочовки вдобавок к положенным мне двенадцати баксам за час.

— Расскажи подробно, чем ты занимался в доме Лоуренсов, — попросила Перси.

— Ну, значит… Мы кончили накрывать и устроили маленький перекур. Кристина, конечно, кривилась — жалко ей было, что впустую тратится оплачиваемое время, но мне-то наплевать, раз денежки капают. Все-таки она исхитрилась и зачла нам это как обеденный перерыв. Она выставила на кухне большие противни с лазаньей, чтобы прислуга набила животы еще до начала банкета. Тут я подумал, что как раз время пошуровать по комнатам.

— С целью что-нибудь похитить? — спросил Марк.

Майкл предпочел не отвечать. Вмешалась Перси:

— Нам надо знать, с какими намерениями ты проник в дом. По условиям соглашения, любая информация, данная тобой сегодня, не может быть использована против тебя никоим образом, но ты обязан сотрудничать и отвечать на все заданные вопросы. Тебе понятно?

Майкл кивнул.

— Тогда отвечай.

— Ну, не совсем так… — промямлил он.

— Но ты проник в дом, потому что собирался присвоить себе что-нибудь ценное? Разве Я не права?

Клиент смущенно потупился, и Перси решила сделать паузу.

Эстафету перехватил Марк:

— Встречался ли ты с кем-нибудь из членов семьи Лоуренс раньше?

Майкл решительно затряс головой.

— Знакомили ли тебя с кем-нибудь из них в тот день?

Снова энергичное отрицание.

— Ладно, продолжай. Больше я не буду тебя прерывать.

— Ну, в общем… в доме было пусто и тихо. Это понятно. Ведь прием устраивался на лужайке. Только я все равно чуток нервничал из-за ребят из фирмы. Они все толклись на кухне и могли меня засечь, если кто вздумает выглянуть. Ну, поэтому я подумал, что второй этаж больше подходит… Я осмотрел кучу комнат, их там уйма. Но ничего интересного не увидел.

— Что конкретно ты искал?

— Побрякушки.

— Ты имеешь в виду ювелирные изделия?

— Ну да.

— Что еще?

— В основном только это. Их легко спрятать и можно быстро сбыть.

— Когда ты обследовал спальни и ходил по дому, встретился ли тебе кто-нибудь?

— Ну да.

— Тебя видели?

— Нет, но я видел… Еще когда я был внизу, в холле, услышал, как открылась дверь и женщина вышла из спальни. Той самой… — произнес он со значением и посмотрел на Перси.

— Ты подразумеваешь спальню Хоуп Лоуренс?

— Ну да.

— Как выглядела эта женщина?

— Очень даже ничего. Только изрядно на взводе.

— Как это понять? Пьяная?

— Нет. Но уж очень разгоряченная. Тронешь — обожжешься.

— Опиши ее.

— На ней был яркий костюм. Зеленый, кажется.

— Цвет волос?

— Темный.

— Возраст?

— За тридцать. Впрочем, я не очень в этом разбираюсь. Черт разберет этих женщин, сколько им лет.

Из присутствующих только Перси оценила юмор своего клиента. Марк извлек из папки с документами пачку фотографий и разложил их на столе перед Майклом. Все это были портреты привлекательных женщин возрастом за тридцать с прямыми темными волосами.

— Есть ли здесь фото той, кого ты видел? Не торопись, подумай, приглядись.

Из восьми фотографий Майкл без колебаний выбрал одну и ткнул в нее пальцем.

— Вот она.

— Ты уверен?

— Точно она.

Марк сделал на фотографии пометку и спрятал в конверт, предварительно показав Фрэнсис. Она не могла скрыть своей реакции от наблюдательного взгляда Марка. Однако тот остался невозмутим. Как и Элвис. Очевидно, фото Пенелопы не случайно попало в этот набор.

— После того как женщина покинула спальню Хоуп, куда она направилась?

— Вниз по лестнице.

— А что сделал ты?

— Нырнул обратно в кухню, потом снова вышел. Но ее больше не видел.

— Еще кого-нибудь ты видел? — продолжала спрашивать Перси.

— Да. Уже под конец… Я толкнулся в одну из комнат — оказалась ванная. Только хотел выбраться оттуда, как услышал голос, приоткрыл дверь, увидел мистера Лоуренса, вернее, подумал, что это он, раз тот был одет так парадно.

— Что значит парадно? Фрак? Смокинг?

— Ну, в такой костюм с лентами на штанах. Он стучал в дверь и звал Хоуп. Спрашивал, готова ли та. Твердил что-то про опоздание.

— Ему ответили?

— По-моему, нет. Я не слышал.

— Как долго он стоял под дверью?

— Пару минут. Потом спустился вниз.

— А что сделал ты?

— Я сообразил, что это комната невесты, но ее уже там нет, раз старику не ответили. Я подождал малость, но никто больше не появлялся. Дверь была заперта, но подумаешь, какое дело справиться с замком. Ну и беспорядочек я застал в комнате, когда вошел! Все вверх дном. На туалетном столике гора, будто вывалили туда все разом, — поди разберись в такой куче. Ковер на стенке висит криво, подушки с кровати валяются на полу. Ну и картинка, я вам скажу.

— Ясно. И чем ты занялся?

— Начал открывать все ящики подряд. Ну, понятно, осматривал места, где обычно хранят драгоценности. Нашлась там сережка, но жемчужины были не очень крупные, потянули бы на сотню, не больше. Рисковать из-за них не стоило. А чего-то стоящего я так и не нашел.

— А как насчет кольца с эмблемой святого Михаила, обнаруженного полицией в твоей машине?

— Оно лежало на туалетном столике. Я не думал, что за него много дадут, но уж больно мне приглянулся меч моего тезки, святого воителя, и я решил забрать кольцо для себя. Я же католик, — добавил он, посчитав, что это оправдывает его поступок.

— Что было дальше?

— Ну, мне опять послышались чьи-то голоса в коридоре, и я решил на всякий случай спрятаться в гардеробной, открыл дверь и… Даже сказать не могу, каково мне было ее увидеть… прямо-таки нос к носу…

— Ты увидел Хоуп Лоуренс? — уточнила Перси.

— А кого же? Ее, конечно… в подвенечном платье… она там висела.

Майкл зажмурился, словно пытаясь отогнать прочь кошмарное видение.

— Как ты определил, что она мертва?

— Не знаю. Ничего я не определял. Было и так ясно. Выглядела она жутко. Лицо перекосилось, язык вывалился. Я весь мурашками покрылся. Чего уж там проверять? Труп он труп и есть.

— Ты прикасался к телу, двигал, менял положение?

Майкл отвел взгляд. Все знали, что он скажет, однако ждали в напряжении, когда он заговорит.

— Я увидел кольцо. Бриллиант был громадный. Целое состояние… По меньшей мере пятьдесят кусков мне бы отслюнили даже в ломбарде. И он прямо соскальзывал с пальца…

Фрэнсис ощутила тошноту. «Этого еще не хватало. Держись!» — приказала она себе.

Но даже в воображении представить, что кто-то мог стянуть с пальца мертвой невесты обручальное кольцо, не озаботившись пощупать ей пульс, оказалось для Фрэнсис не по силам. Ее мутило, кровь приливала к голове от ненависти и отвращения к черствому, толстокожему выродку, сидящему напротив нее за столом. Впрочем, для судебного разбирательства этот факт особого значения не имел. Медэксперт указал в отчете, что Хоуп умерла еще до того, как ее тело было подвешено.

— Значит, ты не нанес ей никаких повреждений?

— Нет. Я же сказал, что она уже была мертва, мертвей не бывает. И к ее смерти я руки не прикладывал.

Перси, взглянув на прокурора, принялась нервно покусывать губы.

— Когда ты трогал ее палец, каким он тебе показался?

— О чем это вы? Палец как палец.

— Теплым или холодным? — переспросила Перси.

— Не помню. Меня мороз по коже продирал — вы что, не поняли? Вам бы побыть на моем месте — прямо под носом девка в петле болтается…

Фрэнсис ощущала, что все взгляды обращены теперь на нее, словно вопрошая, выдержит ли она дальше моральную пытку, когда при ней обсуждаются ужасающие детали надругательства в отношении ее мертвой кузины.

Фрэнсис выпрямилась, вскинула голову, проглотила комок, застрявший в горле. Ее личные переживания не касаются никого из присутствующих. Как и они, она здесь лишь для того, чтобы вытянуть из уверенного в своей безнаказанности подонка необходимую для следствия информацию. Но пока его показания сводились только к утверждению собственной непричастности к убийству.

— Во время твоего пребывания в гардеробной входил ли кто-нибудь в спальню Хоуп?

— Да.

— Скажи, что ты видел или слышал.

Майкл подпер руками подбородок, приняв задумчивую позу. Он медлил с ответом, очевидно взвешивая, стоит ли так запросто отдавать ценные сведения или можно еще поторговаться. Перси легонько толкнула его в бок, намекая, что жадность до добра не доводит.

— Из гардеробной я услышал, как отворилась дверь из коридора в спальню. Я тут прямо дышать перестал — никак меня застанут рядом с трупом! Я же был почти на виду. Дверь-то в гардеробную оставалась приоткрытой. Но он в мою сторону не смотрел.

— Он?

— Да, мужчина. Он сразу направился к туалетному столику, не оглядываясь.

— Опиши его.

— Высокий, темноволосый, лет сорока, крепко сложенный, в футболке и джинсах. Похож на иностранца.

Марк снова обратился к своей папке, как к волшебному чемоданчику, и веером разложил перед Майклом очередной комплект фотографий. Теперь это были изображения красивых загорелых брюнетов.

— Есть ли здесь мужчина, которого ты видел в спальне Хоуп? Не торопись, подумай.

Майклу не потребовалось и секунды, чтобы опознать возлюбленного Хоуп. Марк убрал фото, пометив одно, отобранное Майклом.

— Что делал этот мужчина в комнате?

— Прошел к туалетному столику, я уже сказал. Потом пропал.

— Что значит «пропал»?

— Ну, дверь его заслонила. Я из гардеробной его не видел. Я уже весь измотался, чуть штаны не намочил, представьте мое положение.

Неужто Майкл надеялся вызвать к себе сочувствие? Наглость его была беспредельна.

— Ты не заметил, забрал ли он что-нибудь с собой?

— Не знаю, не видел. Но, уходя, он снял шейный платок, красивый такой, и протер им дверную ручку.

— Что еще бросилось в глаза? Припомни.

— Ничего мне в глаза не бросилось. Я был напуган до смерти, — огрызнулся Майкл.

— Что было потом?

— Я слинял из дому, быстренько прыгнул в машину и отъехал. Назад не смотрел. Первой заботой было удрать из Манчестера, а там… Думал, затеряюсь в Бостоне, чуть покантуюсь, продам кольцо и заживу, как давно хотел… Может, даже с предками обратно подружусь, пока не решу, куда двинуть дальше. Ну а вышло, что меня зацапали на Тобин-бридж, и вот я здесь.

Майкл расплылся в улыбке, довольный, что наконец завершил свою исповедь.

— Почему ты не сообщил в полицию о своей находке? — влезла с вопросом Перси, посчитав момент подходящим.

Фрэнсис резануло слух это чудовищно неуместное в данном контексте слово «находка». Как оно могло сорваться с языка женщины, пусть даже адвоката, пекущегося о своем клиенте?

— За мной же судимости. Вы думаете, кто-нибудь поверил бы, что я невиновен? Я буду первым, в кого ткнут пальцем. Плюс еще это кольцо…

После недолгого молчания Перси заявила:

— Если у кого-нибудь есть еще вопросы, пожалуйста, задавайте.

Фрэнсис прокрутила в мозгу услышанное. Что-то здесь было не так и потому настораживало. В ходе допроса ощущалась умелая режиссура, заблаговременная продуманность прежде всего в подборе фото, предоставленных для опознания, но Марк явно обошел — нарочно или неосознанно — ряд деталей в своем азартном стремлении побыстрее оформить обвинительный акт. Принимая за истину показания Майкла — а к этому у Фрэнсис не лежало сердце, и ее грызли сомнения, — следствие все равно получило от сотрудничества с ним ничтожно мало. Майкл смог только показать, что Пенелопа побывала в комнате сестры близко ко времени ее убийства, а Карл заходил туда в поисках чего-то уже после смерти Хоуп.

В ее голове роились вопросы. Что искал Карл? Она подумала о кольце с эмблемой святого Михаила — мужском кольце — и вспомнила белую полоску на его темном от загара пальце, замеченную ею, когда она нанесла ему визит и чуть не была сброшена с лодки в воду. Не за этим ли кольцом он приходил? Если так, то когда он его оставил в комнате Хоуп? И специально или нарочно? Можно ли предположить, что Карл, убив Хоуп, вернулся на место преступления, чтобы уничтожить какие-то улики, указывающие на него как на убийцу?

Она скользнула взглядом по лицам сидящих рядом с ней за столом Элвиса и Марка, но они хранили свои мысли за семью замками. Ее больше всего интересовало, что думает Марк. Неужели он так убежден в виновности Карла, что пошел на снятие обвинения с заведомого негодяя?

Марк выключил видеокамеру. Перси тут же поднялась с места, улыбаясь, видимо довольная тем, чего добилась для своего клиента. Она поблагодарила Марка, кивком попрощалась с Фрэнсис и Элвисом и отчалила, сопровождаемая Майклом, ковыляющим позади нее на приличном расстоянии. Хотя он сохранял понурый вид, но наверняка в душе радовался, что обстряпал весьма выгодную для себя сделку.

Кабинет Марка поразил Фрэнсис своими размерами. Правительственные служащие, с которыми ей приходилось неоднократно общаться, обычно ютились в тесноте, а тут ее взгляду открылось обширное пространство, правда, сплошь забитое папками с деловой документацией, стопами исписанной и чистой бумаги, газетными вырезками, распечатанными конвертами. Одну стену сверху донизу занимали дипломы, почетные грамоты и прочие награды.

Заняв свое место, Марк принял расслабленную позу, сорвал пластиковую крышечку с бумажного стаканчика и жадно, одним глотком выпил кофе. Фрэнсис опустилась в мягкое кресло и утонула в нем, словно в пене. Она поерзала, пытаясь устроиться поудобней, но провалилась еще глубже и отказалась от дальнейших попыток. Элвис остался на ногах. Он прохаживался взад-вперед вдоль стены и казался целиком поглощенным своими мыслями.

— Что вы можете рассказать о Карле Ле Флере? — обратился Марк к Фрэнсис.

Она, уложившись в считаные минуты, поделилась скудными сведениями, полученными от бабушки Тедди, упомянула о своей неудачной попытке побеседовать с Карлом и о дядюшкиных подозрениях.

— Насколько мне известно, Хоуп была в него влюблена. Даже ее жених этого не отрицает.

— Я так и догадался. У Карла группа крови — нулевая, резус отрицательный. Соответствует сперме, найденной во влагалище Хоуп.

— Мы подняли вчера архивы отделения «Скорой помощи», — пояснил Элвис. — Его доставляли туда с серьезной раной, нанесенной меч-рыбой примерно полгода назад.

— Как могло такое с ним приключиться, если он краболов? — удивилась Фрэнсис.

— Не знаю. Я лишь ссылаюсь на то, что там написано. Но такая группа крови плюс отрицательный резус встречается относительно редко.

Марк порылся в бумагах на столе и отыскал нужную.

— Эксперт утверждает, что ключ, найденный в комнате Хоуп, — от лодочного мотора. Мы и сами могли догадаться, потому что он прикреплен к пробке. Обычно лодочники так и делают — прикрепляют ключи к чему-нибудь плавучему на тот случай, если уронят их в воду. Так или иначе, мы приготовили ордер на обыск… — Марк сделал паузу, сверяясь с записью, — …«Леди Хоуп». Под таким названием зарегистрирована его лодка. Проверим, подходит ли ключ. Бьюсь об заклад, что он оттуда. Проблема только в том, что нужен судья, чтобы подписать ордер, а сегодня его не выцарапаешь. На эту субботу назначен благотворительный турнир по гольфу в пользу семьи полицейского, убитого несколько лет назад при исполнении служебного долга, и вся наша правоохранительная система в параличе. Мне тоже следовало быть там, но, как видите, я здесь.

— Я ценю ваши усилия, — заикнулась было Фрэнсис, но он отмахнулся.

— Не стоит благодарности. Дело прежде всего. А что насчет Пенелопы Лоуренс?

— Она — дочь моей тетушки от первого брака. Вполне преуспевающий адвокат. Тетя говорит, что она трудится не покладая рук. Одинокая, детей нет.

— Каковы были ее отношения с Хоуп?

— Не очень теплые, как я поняла. Что-то вроде ревности.

Фрэнсис отдавала себе отчет в том, что невольно смягчила в своем определении ту враждебность, которая существовала между сводными сестрами, примером чему был давний эпизод, которому она была свидетельницей. В последние дни она часто размышляла о той злосчастной прогулке под парусом. Три девочки в опрокинутой лодке, ее отчаянная борьба за спасение маленькой кузины и глаза Пенелопы, стоящей на берегу, — злобные, горящие ненавистью. «Почему ты не побежала за помощью?» В дальнейшем Фрэнсис никогда больше не задавалась этим вопросом, предпочтя принять на веру объяснение Пенелопы. Пенелопа была тогда совсем юной. Она так напугалась, что просто не могла сдвинуться с места и чем-то помочь. Однако и тогда, и потом у Фрэнсис возникали подозрения, что Пенелопа желала, чтобы Хоуп утонула. В тот день этого не случилось, смерть обошла младшую сестренку стороной, но ненависть могла сохраниться и даже накапливаться с годами.

— У нее был роман с Джеком, женихом Хоуп. Правда, недолгий, — добавила Фрэнсис.

— Ее отпечатки пальцев мы обнаружили на крышке аптечного пузырька, в котором предположительно был мепробамат — те самые рассыпанные таблетки. Впрочем, я не уверен, что эта ниточка куда-то нас приведет.

— Можно задать вам вопрос? — Фрэнсис заранее знала, какой последует ответ, и все же решила спросить: — Могло ли быть, что, проглотив таблетки, Хоуп стала вялой, расслабленной?

— Даже одурманенной, — подхватил Марк. — Мепробамат — очень действенное успокаивающее средство, а дозу она приняла, очевидно, изрядную.

— И если следы борьбы отсутствуют, как говорит Мэгги, то это наводит на мысль, что Хоуп была неспособна оказать хоть какое-то сопротивление и…

— И что? — спросил Марк.

— А то, что даже не очень сильный человек мог справиться с ней. Включая любую женщину, — за Фрэнсис ответил Элвис.

— Ты хочешь сказать, что убийца — Пенелопа?

— Я ничего не утверждаю. Я просто не хочу, чтобы что-то опустили.

— Кстати, — вставила Фрэнсис, обращаясь к Элвису. — Ты выяснил происхождение тех денег?

Она напомнила о десяти тысячах долларов, найденных в холле дома Лоуренсов.

— Никаких отпечатков пальцев, если ты это имеешь в виду. Неизвестно, откуда они взялись и как туда попали. Как будто свалились с неба и никому не принадлежат. Мы поинтересовались банковским счетом Карла, но он никогда не вносил и, следовательно, не снимал со счета такой суммы.

— Значит, наш подозреваемый к этим деньгам касательства не имеет?

— Очевидно, да.

— А есть другие версии?

— Да хоть сотня. Например, кто-то из гостей вздумал под шумок прикупить наркоты и договорился с толкачом совершить сделку через тайник. А сделка сорвалась. Однако это уводит нас в сторону.

Фрэнсис так не думала. Здешняя публика предпочитала не иметь дела с наличными, тем более на крупную сумму, да и вряд ли в список приглашенных попал бы заведомый наркоман и тем более наркоделец. И не в традициях епископальной общины было одаривать на свадьбе невесту и жениха «зелененькими».

— И все же вы убеждены в виновности Карла, — заключила она.

— Я не говорил, что убежден, — возразил Элвис. — Но я ощущаю, что здесь «тепло». Все кусочки складываются в картинку, и меня это греет. — Вероятно, он заметил скептическое выражение на лице Фрэнсис и потому спросил: — А ты убеждена в обратном? Ведь так? Скажи, почему?

— Я исхожу из того факта, что Карл любил ее.

— Не обольщайся, Фрэнсис. Сказочки бывают и с плохим концом. Преступления на почве страсти случаются каждый день.

— Тогда зачем он утруждал себя, инсценируя самоубийство?

— Может быть, у него были на то причины. Самоубийство бывшей возлюбленной его больше устраивало. К тому же ему не хотелось быть пойманным. Большинство людей не понимают, что полиция все равно займется расследованием.

Пожалуй, тут Элвис прав. После встречи с Карлом у Фрэнсис сложилось впечатление, что для него неведомы ни законы, ни то, как действует правоохранительная система.

— Твой дядя будет подавать на него в суд? — поинтересовался Элвис, знавший из уст Фрэнсис о стычке между Биллом и Карлом за день до свадьбы Хоуп. Карл мог быть обвинен в незаконном вторжении и оскорблении действием.

— Я спрашивала его сразу после нашего разговора на эту тему, но он не выразил особой охоты затевать тяжбу.

Сейчас, восстановив в памяти ту короткую беседу с Биллом, Фрэнсис тут же мысленно отругала себя за то, что ввела Элвиса в заблуждение, неточно описав реакцию Билла на ее настойчивые уговоры подать жалобу.

«Я не желаю иметь дела с этим человеком… ни в какой форме», — заявил дядюшка, почти перейдя на крик. Она пыталась втолковать ему, что его обращение в суд даст полиции повод (на случай, если не найдется другого) вызвать Карла на допрос, но дядюшка остался глух к ее увещеваниям.

«Я знаю, что он опасен, но пусть полиция не рассчитывает на меня, устраивая над ним расправу».

Его позиция выглядела странной, особенно в свете того, что он сам первым обратил внимание полиции на Карла, но с арестом Майкла эта тема как-то незаметно заглохла.

— Возможно, когда он услышит о том, что мы узнали сегодня, то переменит свое решение, — сказал Элвис. — Вряд ли найдется такой отец, которому было бы безразлично, накажут или нет убийцу его дочери.

26

Юридическая фирма «Халлоуэл и Маккензи» занимала этажи с двадцать восьмого по тридцать первый небоскреба в финансовом центре Бостона. Само местоположение уже обеспечивало фирме успех. Панели черного дерева, мебель и ковры темных оттенков в приемной внушали прежде всего уважение к месту, куда вас занесло волею судьбы, и к тем мудрым советчикам, которые ждали вас с вашими проблемами в бесчисленных кабинетах. В субботу здесь было пусто. Фрэнсис и Элвис провели некоторое время, сидя на мягком диване под наблюдением — впрочем, почти незаметным — дежурного охранника, пока не появилась секретарша Пенелопы и не пригласила их следовать за собой.

Покинув офис окружного прокурора, Фрэнсис тут же набрала домашний номер Пенелопы. Не дождавшись ответа, она предложила Элвису совместно нанести визит в юридическую фирму в надежде застать Пенелопу на рабочем месте. Большинство адвокатов работают и в выходные дни, и, как говорится, игра стоит свеч. Кроме того, им все равно пришлось бы потратить несколько часов впустую на ожидание, пока Марк не отыщет судью, чтобы тот подписал ордер на обыск лодки Карла.

Удача от них не отвернулась. Пенелопа была на работе, причем, согласно записи дежурного в приемной, с десяти утра. Ее кабинет был скромно обставлен и, пожалуй, тесноват, но зато в нем царил строгий порядок.

Вот только внешний вид его хозяйки нарушал гармонию. Пенелопа была одета в мятые брюки и неглаженую рубашку с небрежно засученными рукавами. Мертвенная бледность на лице и отеки под покрасневшими припухшими глазами дополняли картину. В пепельнице на горе окурков дымилась очередная начатая сигарета. Лишь оранжевые розы в вазочке выглядели свежо, словно обрызганные росой, но об этом, вероятно, позаботилась секретарша.

Пенелопа при появлении незваных гостей резко поднялась из-за письменного стола и никак не прореагировала на вымученную улыбку и протянутую руку Фрэнсис.

— Что вы хотите? — спросила она, приняв оборонительную позу.

— Мне очень жаль, но обстоятельства вынуждают меня предупредить…

Элвис начал зачитывать «правила Миранды». Пенелопа прервала его:

— Я знаю свои права. Просто скажите, зачем вы здесь?

Элвис достал из кармана бланк, содержащий отказ от права не отвечать на вопросы.

— Я подпишу все, что угодно, лишь бы скорее со всем этим покончить. Вы уже причинили мне массу неудобств, хотя подозреваю, что это как раз и входило в ваши планы, иначе бы вы не заявились прямо сюда, ко мне на работу.

— Нам нужно было просто повидать вас, не более того, — опередил Элвис свою спутницу. — Мы не ожидали, что наш визит получит огласку и будет зафиксирован здешней охраной.

— Вам, вероятно, невдомек, как трудно стать партнером в фирме. Возможно, вы уже пустили мое будущее под откос.

— Надеюсь, этого не произойдет. — Элвис старался быть любезным.

— О чем вы хотели меня спросить? — напомнила Пенелопа.

— Что вы делали в комнате Хоуп перед началом свадебной церемонии?

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Мы надеемся на вашу помощь, а вы, к сожалению, лукавите. У нас есть свидетель, видевший вас выходящей из комнаты Хоуп меньше чем за час до того, как было обнаружено ее тело.

— Вот как! Уже и свидетель подыскался? Великолепно. — Пенелопа скептически усмехнулась и протянула руку за пачкой «Мальборо-лайт». — Не возражаете, если я закурю? — осведомилась она, хотя по тону ее можно было понять, что в разрешении она не нуждается и что здесь она полная хозяйка.

Пенелопа молча выкурила сигарету почти до фильтра, пуская дым в потолок, и только тогда произнесла:

— Мою сестру убил наемный официант. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Нашей семье и без вас приходится нелегко.

Тут она выразительно посмотрела на Фрэнсис. Та поспешила сказать:

— Пенелопа! Почему бы тебе не рассказать все, что тебе известно о том, что происходило в тот период времени?

— А почему вы думаете, что я что-то знаю? Разве я сторож своей сестре? Не была им никогда…

Она отвернулась к окну.

Элвис подхватил намек Пенелопы на Библию и перефразировал еще одно изречение оттуда:

— Может быть, голос сестры твоей, голос родной крови взывает из могилы…

— Что ты делала в ее комнате? — Фрэнсис решила проявить настойчивость, но чувствовала она себя неловко.

— Не понимаю, куда вы ведете… — опять уклонилась от ответа Пенелопа.

— Нам надо знать, что ты видела в комнате Хоуп, что запомнила.

Фрэнсис чувствовала, что чересчур давит на Пенелопу, сильнее, чем ей бы самой хотелось. Но не уходить же отсюда с пустыми руками? Это бы только осложнило положение Пенелопы. Однако та упрямилась:

— Я хочу, чтобы вы удалились.

— Взгляни на это трезво. Пожалуйста.

— Сейчас мы стараемся не столько ради себя, сколько ради вас, — вмешался Элвис. — Поверьте, обстоятельства могут сложиться так, что вам придется туго. Вы все равно будете вынуждены отвечать, но уже в иной обстановке.

— Что я могу вам сказать? — Пенелопа опустилась на стул и положила перед собой на стол сжатые до побеления суставов кулаки. — Моя сестра убита, но это не моих рук дело. Я не трогала ее и не причиняла ей вреда. И не знаю, кто с ней так безжалостно обошелся. Да, я была в ее комнате, но не нашла ее там.

Пенелопа тяжело вздохнула.

— Зачем вы заходили к ней?

— Утром в день свадьбы она попросила меня принести ей какое-то лекарство… то, что было прописано маме. Я не запомнила, как оно называется. Хоуп умоляла меня, говорила, что оно ей очень нужно.

— И вы его принесли?

Пенелопа, видимо, не расслышала вопроса. Она продолжала тихим дрожащим голосом:

— Хоуп была не в себе. Сплошной комок нервов. Она знала, что лекарство в доме есть, и знала, где оно хранится. От меня требовалось лишь доставить ей эти таблетки. Я была только посыльной — на этом моя роль заканчивалась.

— Вы видели, как она их принимала?

— Нет.

Фрэнсис на какой-то момент задумалась. На ленче, устроенном Тедди, Хоуп вела себя странновато. Можно ли объяснить это действием транквилизаторов?

— Вы принесли ей таблетки. И что дальше?

— Она отблагодарила меня своей фирменной улыбкой. И добавила, что я поступила как настоящая сестра. Вот и все. Я ушла.

Фрэнсис долго колебалась, прежде чем задать вопрос:

— Хоуп знала о твоих чувствах к Джеку?

Глаза у Пенелопы расширились от удивления или от испуга.

— Нет. По крайней мере, я так думаю. Ей я об этом не заикалась.

— Ты знакома с Карлом Ле Флером?

— С ее вторым хахалем? Нет. Никогда его не видела.

— Ты кому-нибудь говорила, что дала ей таблетки?

— Нет.

— То, о чем вы рассказали, произошло за несколько часов до преступления, — вставил свое слово Элвис. — Нас интересует, почему вы вторично навестили спальню сестры уже незадолго до брачной церемонии?

Пенелопа вдруг расплакалась. Ее рыдания становились все громче. Она вцепилась пальцами в волосы, словно собиралась вырвать их. Слезы безудержно текли из ее глаз. Если бы у нее на ресницах была тушь, то лицо Пенелопы давно превратилось бы в черную маску. Зрелище было не из приятных и уж никак не трогательное. Фрэнсис сдержалась, зато Элвис поморщился, причем откровенно брезгливо.

Сквозь всхлипывания едва пробивались отрывочные фразы:

— Я знала, что Хоуп в беде… Любой мог это заметить. Она безумно боялась замужества… боялась, но и хотела стать женой Джека. Она сама себя не понимала, Когда Хоуп попросила, я принесла ей таблетки… не для того, чтобы помочь, а чтобы она выставила себя дурой на своей свадьбе… может, уснула над тарелкой, ляпнула бы что-нибудь глупое, неприличное… не смогла бы танцевать. Я хотела, чтобы и Билл, и мама… а больше всего, чтобы Джек… все они увидели, какой она может быть гадкой. Я хотела ее так… — тут у Пенелопы сорвалось с языка настолько грубое выражение, что Фрэнсис не поверила своим ушам, — …чтобы это уже никогда и никем не забылось.

Произнося эти слова, Пенелопа закрыла лицо руками, словно ей невмоготу было слушать саму себя и выдерживать осуждающий взгляд кузины.

— Я не горжусь своим поступком. Я сожалею и стыжусь… Но я не убивала Хоуп.

Элвис посмотрел на Фрэнсис, а она на него. У обоих, вероятно, возникла одна и та же мысль — стоит ли пересказывать чете Лоуренсов исповедь Пенелопы? Несомненно, это будет для них еще одним ударом.

— У вас наверняка вертится на языке вопрос, почему я была так зла на сестру? — обратилась Пенелопа к Элвису. — Фрэнсис знает. Я хотела сохранить драгоценного Джека для себя, но не преуспела в этом. Она так застлала ему глаза, что он ослеп. Не видел и не желал видеть никаких ее недостатков. Публичное ее осмеяние было бы и его наказанием за то, что он пренебрег мной.

Постепенно ее рыдания утихли. Они уступили место холодному равнодушному отчаянию.

— Я не дочь Билла Лоуренса, и это привело к тому, что нас с ней разделила бездна, уже давно, с момента ее появления на свет. Всю жизнь я была на втором месте… — Пенелопа оскалилась, скрипнув зубами в приступе застарелой ненависти. — Чего бы я ни достигла, все было мало, вернее, им было просто наплевать… В школе я успевала лучше всех. Я окончила юридический колледж. Я могу стать партнером в солидной фирме. Я хорошо зарабатываю, и у меня собственная квартира. Но все мои успехи не изменили отношения ко мне в семье. Родители лелеяли одну Хоуп, ее просто боготворили. Никто не сказал мне, что она была приемышем. Только после ее смерти я об этом узнала. Просто отчим перед панихидой объявил, что мы не кровная родня. Какая темная, мерзкая история! Все, что я помню, — это как меня ребенком отправили к бабушке Тедди, а по возвращении домой я обнаружила, что мама обзавелась младенцем. Я не сообразила тогда, что к чему, да и не могла… мне было всего три года. Но зато наша семья стала теперь полной — муж, жена и их ребенок, а мне уготовили место на отшибе. Я превратилась в четвертый элемент, лишний для идеальной триады.

То, что такая злоба могла произрасти в гостеприимных стенах тетушкиного дома, впитавших в себя ее добродушие и тепло, не укладывалось в голове у Фрэнсис. Впрочем, у каждой семьи есть вторая, подспудная жизнь, и по себе она знала, каково быть отпрыском от первого, неудавшегося брака.

— Я никогда не собиралась завести детей, потому что так легко травмировать их… или испортить неумной любовью. Целую жизнь я посвятила одной цели — добиться самоуважения. И не потому, что я сама себя считала ничтожеством, а потому, что так относились ко мне отчим и мать. И когда Джек, отвергнув меня, выбрал Хоуп, я как будто опять скатилась на нижнюю ступеньку, и вернулось ощущение неудачницы, обреченной терпеть провал за провалом. Теперь мама и Билл лишились своего идола, того, что скрепляло их связь… и, может быть, это бог их покарал.

Фрэнсис опешила. От истерики Пенелопа перешла к проповеди. Чувство собственной правоты распирало ее.

— Но когда Хоуп не появилась в церкви вовремя, я запаниковала. Я вдруг подумала — не проглотила ли она слишком много таблеток? С нее бы сталось. Она вряд ли осознавала, что делает. Я решила заглянуть к ней, проверить, как она, а заодно отобрать у нее таблетки. Ни ее, ни таблеток в комнате не было. Я пошла туда не из чувства вины перед Хоуп, а чтобы вернуть на место лекарство. Если она впала в транс, то лучше было бы избавиться от улики. Ведь никто не докажет, что я принесла ей таблетки, а Хоуп, я надеялась, никогда не проговорится об этом. Когда ее в комнате не оказалось, я подумала, что мы разминулись, она уже в церкви и мне не о чем беспокоиться. Разве я могла представить…

Здесь, на середине фразы, Пенелопа замолчала.

Они оставили ее в кабинете одну, растрепанную, со слезами пролитых слез на лице, внешне холодную как лед, но все с той же ненавистью, жгущей ее изнутри.

После встречи с Пенелопой Фрэнсис стало невыразимо грустно. Даже солнечный день потускнел. Ей настоятельно требовалось присутствие Сэма, хотелось прильнуть к его плечу, услышать от него доброе, сочувственное слово.

Элвис предложил подвезти ее, но она отказалась. Пригородный поезд, минуя автомобильные пробки, домчит ее до Манчестера быстрее.

От вокзала до дома Лоуренсов Фрэнсис шла стремительным шагом и остановилась отдышаться только на подъездной дорожке. Соленый морской воздух проник в легкие, взбодрил, прояснил голову. Обе машины — и Билла, и тетушки — были припаркованы у крыльца, что означало, что они дома и ждут от нее отчета о ходе следствия. Разговор, конечно, был неминуем, и откладывать его было нельзя, но каким он будет тяжелым и для них, и для Фрэнсис!

Ее мысли перенеслись на год в прошлое, когда была убита ее мачеха Клио. В те дни поначалу Фрэнсис владело желание найти убийцу. Она своего добилась, но в качестве трофея ей на плечи нежданно легло тяжким грузом печальное открытие, что злоба, ненависть и зависть давно свили гнездо в ее собственной семье. Такая участь постигла и семью Аделаиды и Билла.

Желая оттянуть насколько возможно встречу с ними, Фрэнсис свернула на заросшую тропинку, ведущую к домику Тедди. Сотни раз она проходила этим путем в детстве, ощущая босыми ножками тепло сосновых игл, устилающих землю. Тогда деревья еще не так вытянулись кверху и до нижних ветвей можно было даже допрыгнуть. Лесная глушь будила в ней воображение. Она представляла себя в роли Гретель, которая вместе с братиком Гензелем, углубляясь в дремучую чащу, рассыпала за собой хлебные крошки, или в роли детектива, занятого поисками кровавых следов на земле.

Жизнь в Манчестере в те летние месяцы была настолько безмятежна, что маленькой Фрэнни требовалась подпитка своей фантазии всяческими ужасами. Иначе каждый день походил бы на другой — купанье, игры с кузинами, походы в кафе-мороженое, где никаких сюрпризов не ожидалось. Трагедии, правда, случались. Однажды, катаясь на велосипеде, она на полном ходу врезалась в колючий куст, в другой раз ее роскошный воздушный змей, оборвав веревку, улетел в море и там утонул, а как-то теннисный мячик потерялся в крапиве. За двадцать прошедших лет мир не изменился — только деревья выросли, кузины повзрослели, одна умерла, а Фрэнсис постарела.

— Тедди, — позвала она, войдя в тесную сумрачную прихожую.

Дверь на мощной пружине тотчас захлопнулась за ней. Три бабушкиных собаки разом вскочили с коврика, подбежали и обнюхали пришелицу. Фрэнсис погладила поочередно каждую собачью голову и снова окликнула:

— Тедди!

— Я здесь.

Вместе с собаками, дружно последовавшими за ней, Фрэнсис двинулась туда, откуда донесся голос. Тедди в розовом стеганом халате и шлепанцах восседала на высоком стуле за компьютером допотопного вида. Выцветшие от старости гардины заслоняли экран от света, бьющего в окна. Скованной артритом рукой она, однако, достаточно уверенно управляла «мышью» и щелкала клавишами на клавиатуре.

Фрэнсис хихикнула.

— Что тут смешного? — серьезно, без тени юмора осведомилась бабушка.

Фрэнсис смутилась, не зная, как ответить. Хотя ее всегда изумляла тяга старушки ко всякого рода техническим новинкам, но то, что Тедди разгуливает в Интернете, явилось для нее сюрпризом.

— Проклятая машина так медленно соображает… Просто зло берет. Беа советует мне потратиться на новый модем. Только я не уверена, что он подойдет к моей рухляди.

Фрэнсис живо представила, как старые леди — всем за восемьдесят — обсуждают достоинства той или иной модели модемов за ленчем или игрой в маджонг в Певческом клубе.

— Как ты осилила эту премудрость?

— А что тут удивительного? Ученье мне всегда давалось легко. Я попросила Билла достать мне компьютер, и он заказал мне этот. Билл отыскал и весьма приятного молодого человека… дай бог вспомнить, как он представился… Парень все собрал, подключил, объяснил мне азы и подарил кучу брошюр. Дальше я практиковалась самостоятельно.

— И ты пользуешься электронной почтой?

— А как же! Возможно, я и тебе отправлю посланьице, только если ты уберешь с лица эту свою гадкую ухмылку.

— Я не устаю удивляться тебе, — искренне призналась Фрэнсис. — А чем ты занята сейчас?

— Решила посмотреть, откликнулся ли канцлер на мой запрос.

— Канцлер?!

— Ну да. Глава епископальной епархии. Это выборная должность. Кстати, он очень известный юрист. Владеет адвокатской фирмой в Бостоне. Милейший человек.

— Где ты с ним повстречалась?

— Нигде. Я его в глаза не видала. Мы связались по электронной почте. Вряд ли он догадается, что имеет дело с лысой старухой, если я ограничусь контактом через компьютер. Вполне вероятно, что он представляет меня гораздо моложе и гораздо умнее, чем я есть. — Тедди задорно улыбнулась. — Я пытаюсь откопать что-нибудь касательно отца Уитни.

— Что откопать?

— Что угодно.

— Зачем?

Хотя Тедди несколько раз в последнее время заводила речь про церковь Святого Духа, но ее критика относилась лишь к дурному влиянию религии на Хоуп.

— Кэботы учредили фонд памяти Хоуп, а Аделаида хочет, чтобы деньги ушли на нужды церкви. Я думаю — только пусть это останется между нами, — они загодя мостят себе дорогу в Царствие Небесное. Удачи им. Вот только я сомневаюсь, способна ли эта жалкая церквушка управиться с такой кучей денег. Ведь это серьезная ответственность. Я хочу знать, куда уйдут доллары — на позолоту алтаря или на дела более полезные? Противно думать, что их растранжирят впустую или они уплывут в чей-то карман.

— Отец Уитни производит благоприятное впечатление, — высказала свое мнение Фрэнсис.

— Как пастырь он, возможно, предан всей душой своему стаду, но деньги часто творят чудеса с человеком, в нехорошем смысле. Они хоть в голову, хоть в душу, но лазейку найдут, будь ты хоть трижды святым праведником. У денег есть свойство — липнуть к рукам.

— Да оградит господь праведника от соблазна, — произнесла Фрэнсис с иронией.

— Бывает, что и господу это не под силу, — подхватила Тедди. — Тогда вмешиваемся мы, простые грешники, и помогаем ему немножко. — Она устремила взгляд на экран. — Прости, но я очень занята.

— Удачи тебе. — Фрэнсис ласково погладила ее по спине.

Старушка готовилась к виртуальному свиданию с церковным юристом, и не стоило ей мешать.

Фрэнсис хотелось добраться до своей комнаты незамеченной, и поэтому она вошла в дом через заднюю дверь. Но по дороге она заглянула в кухню и не смогла побороть искушения набрать в горсть с блюда свежего шоколадного печенья, еще хранящего тепло духовки. Ее приятно удивил порядок в спальне, убранной в ее отсутствие, — постель застлана, чистые полотенца висят на спинке стула, белье выстирано и поглажено. Фрэнсис преисполнилась благодарным чувством к заботливой домоправительнице.

На столике возле телефона она увидела две записки. В одной ее оповещали, что опять звонил Элвис, в другой, подписанной Аделаидой, — что обед будет в семь. Она взглянула на часы. Оставалось еще тридцать пять минут.

Фрэнсис скинула туфли и улеглась на кровать, закинув руки за голову, потом притянула к себе телефон и набрала номер Сэма. Он взял трубку после второго гудка.

— Ты в порядке? — спросил Сэм.

Едва в трубке раздался его голос, как у нее почему-то на глаза навернулись слезы. Длинный и трудный день, насыщенный стрессами, усталость и печаль — все в совокупности требовало какой-либо отдушины. Почему бы не поплакаться Сэму в жилетку?

Он повторил вопрос.

— Вполне. У меня все отлично. Просто я по тебе соскучилась.

— Не води меня за нос, Фрэнни. «Отлично» — слово не из твоего лексикона. Это означает, что тебе плохо, но ты увиливаешь от разговора. Я ведь предупреждал тебя. Ты не Атлант, чтобы удерживать небесный свод на плечах.

— Как собаки?

— Великолепно, но им тебя не хватает, если тебе приятно это услышать. Они бегали за моим трактором целый день и сейчас свалились с ног. Должно быть, сделали кругов пятьдесят по полю.

Фрэнсис смежила веки и представила себе сцену — Сэм на маленьком тракторе выворачивает пласты мягкой жирной земли, готовя ее к посеву, собаки крутятся рядом и, щелкая зубами, пытаются куснуть себя за хвост.

— Есть что-то новое? — поинтересовался Сэм.

— Столько всего открылось… — Фрэнсис вздохнула и сжато изложила ему все, что произошло за день. Сэм помолчал. Она слышала, как он дышит на другом конце линии, и ей показалось, что слышит также, как ворочаются у него в голове мысли.

— Мне очень жаль, — произнес он наконец.

— Меня жалеть не надо, — она постаралась, чтобы ее голос звучал бодро, — но все равно спасибо.

— Мне жалко и их, и тебя. Я чувствую, как тяжело дается тебе это расследование. Ведь здесь замешаны твои родственники. Из того, что ты мне говорила, я вынес одно: хуже всего, когда теряешь иллюзии детства.

Фрэнсис всегда поражала в Сэме его способность проникать в подсознание, разбираться в путанице мыслей и ощущений, в которых она сама не отдавала себе отчета.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — набралась храбрости Фрэнсис.

— Конечно, спрашивай.

— Вы с Розой когда-нибудь думали завести детей?

Разговор о его покойной жене нередко возникал у них, и Сэм охотно вспоминал подробности своей прошлой семейной жизни и относился к этому со свойственным ему ровным спокойствием, хотя и с легкой печалью. Но сейчас Фрэнсис уловила, что он колеблется с ответом.

— Да. И я скажу тебе больше: когда Розы не стало, я очень пожалел, что рядом со мной нет существа, которое было бы частью ее.

— Так почему вы так и не решились? Были причины?

Молчание Сэма было продолжительным. Фрэнсис уже подумала, что зря затронула эту тему, и собралась дать отбой, но тут он заговорил:

— Когда мы начинали строить нашу совместную жизнь, то много рассуждали о том, какие родители из нас получатся, достойны ли мы высокой чести зародить новую жизнь, воспитать новую личность, способны ли оградить нашего ребенка от всего плохого и дать ему все хорошее, что есть в мире. Мы сомневались в себе, нервничали, а когда все же решили, что готовы пойти на риск, Роза была уже больна.

Теперь Фрэнсис надо было произнести: «Мне очень жаль». Ей не следовало задавать Сэму вопрос на такую тему. Она причинила боль человеку, который был ей дорог — дороже всех на свете.

— Вот тебе пример того, что нельзя ждать самого подходящего, удобного момента, чтобы совершить что-то важное. Такой момент, возможно, никогда не настанет, — сделал разумное заключение Сэм, и Фрэнсис в очередной раз, а такое случалось неоднократно, восхитилась его тактичностью и великодушием. — Ты меня поняла?

— Да.

— Пожалуйста, береги себя. Если я понадоблюсь, звони. Я примчусь по первому сигналу. А так, я тебя очень жду.

— Спасибо. Я люблю тебя. — Сегодня ей хотелось первой произнести эти слова.

— Я тоже люблю тебя, мисс Фрэнни.

Повесив трубку, Фрэнсис вспомнила о звонке Элвиса. Голос Сэма еще звучал в ее ушах, ей было жалко с ним расставаться, но она заставила себя набрать номер мобильника своего энергичного партнера.

Элвис, узнав ее, тотчас затараторил:

— Карла взяли у него на квартире, и он уже на пути в участок. Молчит. Раскрыл рот, только чтобы потребовать адвоката.

— Что насчет ордера на обыск лодки?

— Ордер подписан, и двое ребят уже там. Ключом, найденным в спальне убитой, они завели двигатель «Леди Хоуп». Как видишь, кусочки складываются в картинку. Марк готов предъявить ему обвинение в убийстве. Мотив и возможность — что еще нам надо?

Короткий разговор с Элвисом поверг Фрэнсис в некоторую растерянность. Она помнила, что рассказывала ей Тедди о любовном романе Хоуп и Карла, как описывала их взаимное чувство. Старушка углядела, что узы, связывающие эту пару, — не просто плотское влечение, а нечто возвышенное, редкое в наше трезвое, пронизанное эгоизмом время. Вот почему она и поощряла эту связь, может быть, вопреки здравому смыслу.

Итак, Карл убил ее? Почему?

Потому, что слишком сильно любил и не желал отдавать свою возлюбленную другому, Пусть лучше она не достанется никому. Старая как мир история.

Неужели влюбляться и быть любимым опасно? Лично ее отношения с Сэмом были так просты, прозрачны, легки. Он добр, нежен, можно сказать, даже уютен. Она верила, что, если ей потребуется помощь, он сделает для нее все, что в его силах. И так же поступила бы она, если бы Сэм попал в беду. Так что это, разве не любовь? Кто сказал, что настоящая любовь обязательно замешана на губительных страстях, насилии, на желании подчинять, унижать и властвовать?

27

В комнате без окон было жарко. В государственных учреждениях обычно отключали кондиционеры по пятницам после трех, так что к полудню в воскресенье здание раскалялось, как духовка. Марк, откинувшись на спинку стула и широко расставив ноги, механическим, без интонаций, голосом выложил Фрэнсис новости, накопившиеся за двадцать четыре часа. Они были одни. Хотя предполагалось участие Элвиса, но тот предупредил, что опоздает.

Накануне вечером полиция обыскала лодку Карла. Нашли только одну улику. В его аптечке обнаружили пузырек без крышечки, заполненный наполовину мелкими таблетками. Марк показал Фрэнсис запечатанный пластиковый конверт с пузырьком и его содержимым. Вглядевшись, Фрэнсис смогла прочесть через прозрачный пластик на аптечном ярлыке: «Экуанил. 800 мг. 60 таблеток. Принимать по 2 таблетки в день. Пациент: Аделаида Лоуренс».

Карл провел ночь в камере. Дежурный офицер докладывал, что он ничего не ел и не пил. Никаких просьб от него не поступало. С адвокатом он еще не встречался, никаких заявлений не делал, лишь использовал положенный ему по закону один телефонный звонок. Набирал местный городской номер.

Он предстал перед районным судьей в 11 часов в воскресенье. Выделенный ему адвокат, настаивая на освобождении арестованного под залог, не смог представить убедительных свидетельств того, что его подзащитный не ударится в бега. Единственным реальным достоянием Карла являлась «Леди Хоуп». То, что у него в прошлом не было приводов в полицию, что он прожил в округе на одном месте долгое время и здесь же занимался официально зарегистрированным промыслом, не принималось во внимание.

Назначая фантастическую сумму залога в пятьсот тысяч долларов, районный судья гарантировал его непременную явку на последующие слушания, но все понимали, что это означает. Карл до суда будет сидеть в тюрьме. Как мог нищий краболов, снимающий жалкую квартирку на окраине, наскрести столько «зеленых», чтобы купить себе временную свободу? Однако он добыл эти сумасшедшие деньги неизвестно где и теперь был отпущен.

— Вы знаете, куда он направился? — спросила Фрэнсис.

— Нет. Ответственный за надзор за ним офицер не удосужился известить нас, что Карл внес залог. Теперь парень разгуливает сам по себе. На лодке его нет, дома тоже. Но его нельзя считать беглецом, потому что он имеет право находиться где угодно в пределах страны.

— Вы обыскивали его квартиру?

— А как вы думаете? Конечно. Там пусто, хоть шаром покати. Приобщили к уликам парочку фото, где он вместе с Хоуп, и приглашение на свадьбу в чистом конверте, без адреса. Вот и весь улов.

«Но Карл не мог быть в списке гостей!» — подумала Фрэнсис, вспомнив свой разговор с Биллом. Если только Хоуп сама не вручила ему приглашение. Такая возможность не исключается. Но неужели она надеялась, что он придет? И хотела этого? Но зачем? С какой целью? Что толкало ее на это? Фрэнсис попыталась представить, о чем думал Карл, глядя на каллиграфические буковки на глянцевой карточке. Что он ощущал? Гнев? Тоску?

— Будь я проклят! — крикнул с порога вошедший в комнату Элвис. — Вы ни за что не угадаете, кто отвалил пятьсот кусков за нашего клиента!

— Ну! Не телись, говори, — потребовал Марк.

Когда Элвис назвал имя, Фрэнсис не поверила ушам и заставила его повторить.

— Все точно. Теодора Пратт. Твоя бабушка вызволила малыша из темницы.

— Тедди! — громко позвала Фрэнсис, ворвавшись в коттедж.

Дверь на пружине захлопнулась за ней с такой силой, что стены затряслись. По дороге сюда она пренебрегала всеми ограничениями скорости и отчаянно рисковала, идя на обгон. Паника ее еще усугублялась тем, что мобильник выдавал лишь короткие гудки. Явно у Тедди была снята трубка. Что произошло? Чем руководствовалась бабушка, внося залог за вероятного убийцу Хоуп? Не сошла ли она с ума на старости лет? Сознавая, что Тедди может подвергнуться серьезной опасности, Фрэнсис позвонила с дороги в Департамент полиции Манчестера. Она ожидала, что, когда подъедет, полицейские будут уже там, но не увидела ни машин с синими мигалками, ни иных следов присутствия стражей порядка.

— Тедди!

— Незачем кричать. Я здесь, на веранде.

Тедди устроилась на плетеном стульчике, скрестив ноги. На ней была короткая юбка и блузка спортивного покроя, на шее — ее знаменитые жемчуга, на голове громадная соломенная шляпа. В одной руке она держала высокий стакан с охлажденным мятным чаем — аромат был одуряющий, — в другой — сигарету.

— Где полиция?

— Это ты их сюда прислала? Ба! Ну и ну! Появились тут двое — приятные молодые люди, очень вежливые, хотя один был с серьгой, я заметила. Я их впустила, перекинулась с ними парой слов, но, честно говоря, я не поняла, что им от меня надо. Я в полном порядке.

— Ты внесла залог за Ле Флера? — выпалила Фрэнсис.

— За Карла? Да. Но он для меня не опасен, ты зря волнуешься. — Тедди отхлебнула из стакана и облизала губы. — Он не убивал Хоуп. И незачем ему коротать время за решеткой только потому, что у него в кармане пусто.

— Ты не соображаешь, что делаешь. Полиция нашла доказательства его причастности к преступлению. Свидетельства, прямо указывающие на него. Послушай меня!

Фрэнсис уже собралась выложить бабушке все факты, собранные следствием, как вдруг уловила легкое движение у себя за спиной.

Карл стоял на пороге веранды, обнаженный до пояса, капли воды блестели на загорелой волосатой груди. Он невозмутимо растирался полотенцем.

Фрэнсис мысленно отругала себя за недогадливость. Как она могла быть так глупа? Конечно, где же еще он мог устроить себе временное логово, если не здесь?

В ней кипела злоба от сознания собственной беспомощности. Бабушка стала заложницей в его руках, и защитить ее не было никакой возможности. Тедди сама расставила себе ловушку. Он был физически сильнее Фрэнсис во сто крат, и если б дело дошло до схватки… страшно даже подумать об этом.

Инстинктивно она нащупала в кармане мобильник, но тут же отдернула руку. Едва Карл увидит телефон, он сразу среагирует на это. Почему бабушка отослала полицейских?

— Проходи и садись, — обратилась старушка к Карлу.

Тот, накинув полотенце на плечи, сделал шаг-другой и присел на краешек стула, подобрав под себя ноги.

— Фрэнни, Карла нечего опасаться ни мне, ни тебе… никому. Он и мухи зря не обидит. Выслушай, что он скажет, и тогда ты поймешь. Ему нужна твоя помощь.

— Помощь? Моя?! Не думаю…

— Полиция состряпала против него дело, — прервала внучку Тедди. — У них это получается здорово, я знаю. Карл полностью им подходит. Он здесь чужак, и у него нет алиби. Он будет под подозрением, пока мы не ткнем их носом в настоящего убийцу. Это его единственный шанс выйти живым из этой передряги.

По решительному выражению лица и тону бабушки ясно было, что переубеждать ее бесполезно. Она не захочет тратить время на споры и сразу заткнет внучке рот, если та попробует возразить. Карл же тупо смотрел перед собой, словно речь шла не о нем.

Фрэнсис хотелось бы остаться с бабушкой наедине, но она не осмеливалась намекнуть об этом Карлу — вдруг он почувствует себя уязвленным и придет в неистовство. Внешне равнодушное чудовище лучше не задевать. Она подумала об охранниках, которым изо дня в день выпало общаться с приговоренными к смерти узниками, об адвокатах-защитниках, часами беседующих с убийцами с глазу на глаз. Эти люди не дрожат за свою безопасность. Или это только бравада?

— Ну-ка, — подстегнула Тедди Карла. — Скажи ей!

Он долго откашливался, прикрыв ладонью рот, а когда заговорил, речь его показалась Фрэнсис удивительно бесцветной.

— Я знаю, что вы про меня думаете. При той, первой, встрече с вами я вел себя глупо. Я был очень зол и сейчас зол. Я знал, что Хоуп надо выходить за Джека, но все равно злился на нее, на него, на ее родителей за то, что они давили на Хоуп, забирали ее у меня. Я любил ее больше всего на свете. Если бы я точно знал, что могу попасть туда же, где она сейчас, я бы не задумывался ни на минуту.

Он порылся в кармане джинсов, вытащил смятый платок и шумно высморкался. Эффектная концовка возымела свое действие. Тедди уронила сигарету в пепельницу, вытянула артритную руку и ласково погладила могучую спину португальца. Такое проявление материнских чувств по отношению к сорокачетырехлетнему волосатому бугаю, подозреваемому в убийстве ее внучки, выглядело более чем странным — оно вызывало отвращение. Чем, каким оружием покорил Карл старушку? Фрэнсис противно было даже думать об этом.

— Пожалуйста, Карл, расскажи Фрэнсис про тот день, когда умерла Хоуп. Расскажи ей все, что знаешь.

Фрэнсис наблюдала, как адамово яблоко на его горле ходило ходуном, когда он сглатывал слюну. В его глазах появилось загнанное выражение. Сейчас перед ней предстал совсем другой человек — не тот агрессивный хам, как при свидании на прошлой неделе, и не заторможенный, словно пребывающий в прострации тип, каким он казался несколько минут назад. Хамелеон меняет свою окраску, чуя опасность, а кто еще способен к таким резким переменам? Может, в Карле пропадает великий актер? На этот раз он изобразил человека сломленного и смирившегося со своим поражением. Глухое отчаяние игралось столь убедительно, что подозрения в лицедействе уже казались кощунственными. А что, если Элвис, Марк и она заодно с ними ошиблись?

— Я, право, не знаю, с чего начать… — Карл глянул на Тедди, ища у нее поддержки.

— Расскажи то, что рассказал мне, — ободряюще откликнулась она.

— Вам, наверное, сказали, что мы с Хоуп — любовники… были любовниками, — поправился он. — Уже долгое время. Познакомились мы на рыбном базаре. Я спорил с перекупщиком из-за цены, которую он платил мне за фунт, а она ждала в очереди, чтобы купить свежих лобстеров для какого-то семейного торжества. Дело шло к драке, парень прямо-таки довел меня, подлый сукин сын, а тут красивая женщина подошла и предложила взять весь мой улов и уплатить, сколько я запрошу.

Никогда не забуду, какую рожу состроил посредник. Он сунулся было с кулаками, но мне было на него наплевать и ей тоже. У нее на лице было такое выражение, будто ей нравится вся эта кутерьма. Я донес покупки до стоянки, погрузил в ее машину. Честно говоря, я подумал тогда, что она меня просто пожалела, но мне нужны были деньги, и я не сделал ей скидку. Она никуда не торопилась, ну и мы разговорились. И тут я понял, что она со мной флиртует… хочет, чтобы у нас получилось кое-что… — Он сделал паузу, подыскивая слово поприличней, потом ограничился коротким заключением: — Так оно и вышло…

Ну а после первого раза она ко мне просто прилипла. И не могла оторваться. Никак не хотела. Она была такая напуганная, слабая, хрупкая… Иногда мне казалось, что она боится за свою жизнь и ищет спасения у меня под боком. Были такие ночи, когда она просто сидела напротив меня в моей квартире до самого утра и все молчала. Я не понимал, что с ней происходит. У нее настроение менялось прямо на глазах. То она возбужденная, счастливая, заигрывает, соблазняет меня… и вдруг как будто в воду опущенная. А однажды она объявила, что между нами все кончено.

— Когда это было?

— Больше года назад. Родичи сильно давили на нее, чтобы мы перестали встречаться. Я им здорово мешал. Билл уже один раз заявлялся ко мне с копами. Накричал на меня, а ее вытащил чуть ли не за волосы, снес на руках вниз по лестнице. Когда это случилось, точно не помню. Когда мы с Хоуп были вместе, что дни, что месяцы — без разницы, уплывали незаметно.

— Но потом она все-таки вернулась?

— Вернулась и приходила почти каждый день.

— А из-за чего произошел разрыв?

— Думаю, из-за Джека. Такой парень — сущая находка! — Карл не удержался от сарказма. — Ей намекнули, что он готов сделать предложение, ну она и ухватилась за соломинку. Но это я так рассудил, а мне она сказала совсем другое. Ни к Джеку, ни к ее родным это отношения не имело. То, что она выложила мне тогда, было ужасно. Я не мог поверить…

Фрэнсис невольно затаила дыхание, ожидая продолжения.

— Ее изнасиловали. Я так понял, это случилось давно, но последствия остались на всю жизнь. У Хоуп не могло быть детей. Я и раньше видел на ее животе шрам, но не спрашивал, откуда он. И в тот день тоже не стал спрашивать о подробностях, да и она не собиралась распространяться. Она только сказала, что доверяла тому мужчине так же, как сейчас доверяет мне. Еще сказала, что наша близость пробуждает в памяти тот случай. И отчасти причиной тому мой возраст. Из этого я заключил, что тот мужчина тоже был гораздо старше ее, но, видимо, она находила еще какое-то сходство между нами, может, в том, как мы трахаемся. И это ее пугало. Со мной в постели она чувствовала себя грязной похотливой грешницей и считала, что виноват я. Дико мне было слушать ее, и, честно признаюсь, у меня руки чесались поучить ее уму-разуму, чтобы меньше торчала в своей церкви, где ей все уши прожужжали про вину, грехи и искупление.

Карл провел рукой по лбу, и только сейчас Фрэнсис заметила, какие у него длинные красивые пальцы.

— Я уговаривал ее передумать. Я обещал беречь ее и защищать. Я сказал, что убью того, кто причинил ей боль и заставил страдать, пусть только скажет, кто он. И я бы вправду отыскал его и убил. Но она так и не сказала…

«И унесла тайну в могилу», — мысленно закончила за него фразу Фрэнсис. В голове у нее роились вопросы. Что же в действительности произошло? И когда? Знали ли об этом Аделаида и Билл? Если нет, то как удалось скрыть от них такой факт? Невозможно представить, что они ни о чем не догадывались. Значит, за радующим глаз фасадом Лоуренсы прятали жуткий семейный секрет. Фрэнсис, Блэр и их отец, Ричард Пратт, навещали Лоуренсов, смеялись, играли в теннис, плавали на каноэ, а в то самое время Хоуп, любимое, драгоценное дитя Аделаиды и Билла, жила и мучилась в аду.

— Мои уговоры сработали. Она хотя бы не обрубила напрочь концы, и мы продолжали встречаться, только реже и не у меня, а здесь.

Карл посмотрел на старушку, словно ища у нее подтверждения, но та промолчала. Смежив веки, она вроде бы задремала.

— Обручившись с Джеком, Хоуп опять взялась за свое — плакала и каялась не переставая. А тут еще ее папаша пронюхал, что мы снова встречаемся.

— Каким образом?

— Не знаю. Может, Хоуп случайно проговорилась. Ее родичи взбеленились. Я тоже. Ей доставалось и от меня, и от них. Я не хотел отдавать ее Джеку. Хоуп пыталась что-то мне объяснить, но я не понимал… не хотел понимать. Как я не сорвался тогда, не разнес все в щепки, не свихнулся, даже не знаю. Только благодаря ей. И не слова ее на меня действовали, а сам голос. Вы же знаете, когда она что-нибудь просила, ей нельзя было отказать. Я слушал ее голос и соглашался… брал себя в руки, а потом закипал по новой и твердил себе — пусть кто-нибудь попробует отнять у меня Хоуп! Никто ее не получит!..

«Что он говорит! — обожгла Фрэнсис мысль. — Подает обвинению на блюдечке готовый мотив убийства».

— В июне Билл надумал предложить мне десять кусков, чтобы я держался от его дочери подальше. Мерзавец, который запирал Хоуп в шкафу, когда она была маленькой, посмел сказать мне, мол, держись от нее подальше… И был уверен, что я возьму у него эти поганые деньги!

— Билл запирал Хоуп в шкафу? — переспросила Фрэнсис.

— Да. Так он ее наказывал. Ублюдок! — Карл чуть не сплюнул на пол, но удержался, вспомнив, где находится.

— Он предлагал десять тысяч долларов?

— Наличными. Сунулся ко мне с деньгами в конверте. Я возвратил их потом, отнес ему домой.

Вот она, разгадка тайны, не дававшей Фрэнсис покоя! Но оставались еще вопросы. Почему Билл и Аделаида в один голос утверждали, что не имеют понятия, откуда взялся конверт, обнаруженный полицией в их доме. Не организовал ли сам Билл эту находку с целью отвлечь внимание? Опять же вопрос — от чего? Или, наоборот, привлечь… Тогда к чему? Против кого конверт с деньгами мог бы послужить уликой? Против Карла? Против самого Билла? Если последнее, то проще было бы избавиться от конверта и спрятать деньги. Смысл затеянной Биллом игры был недоступен пониманию Фрэнсис. Впрочем, после сделанных за последнее время открытий она начала вообще сомневаться в своей способности видеть реальность такой, какая она есть, а не только ее раскрашенный фасад.

Между тем Карл продолжал:

— Это было вечером, накануне свадьбы. Я швырнул Биллу его деньги и потребовал свидания с Хоуп, но он вытолкал меня за дверь. Утром она мне позвонила и плача спросила, почему я не повидался с ней. Я объяснил, что меня не пустили. Тогда она стала умолять меня прийти немедленно, сказала, что, если я войду через черный ход, меня никто не увидит. Я согласился.

— Свидание состоялось?

— Да. У нее в спальне. Я вернул Хоуп кольцо, которое она подарила мне год назад…

— С эмблемой святого Михаила? — вырвалось у Фрэнсис.

— Да. А как вы узнали?

— Неважно.

— Хоуп считала, что он мой покровитель. Она верила во всякое такое, а я был сыт этой чушью по горло и не хотел оставлять кольцо себе. Когда я сдернул кольцо с пальца, с ней случилась истерика. Она рыдала, твердила, что не сможет жить без меня. Сказала, что была не права, находя во мне сходство с тем насильником из ее прошлого. Говорила, что все предали ее и я ей нужен больше, чем когда-либо. Потом… потом… она прыгнула на меня, вцепилась, повалила… ну и дальше… я не знаю, как сказать… — Он снова посмотрел на Тедди, словно надеясь на подсказку.

Старушка незамедлительно пришла на помощь.

— Они имели интимную связь, — пояснила она, ничуть не конфузясь.

— А как насчет пузырька с таблетками? Почему его нашли в аптечке «Леди Хоуп»?

— Его там нашли? — удивился Карл.

— Да. При обыске.

Карл уныло развел руками.

— Как он туда попал? — Следовательский азарт подстегивал Фрэнсис. Она уже представляла, как Карл выступит перед присяжными с объяснением фактов, которые, казалось бы, свидетельствуют против него, и лишит обвинение всех козырей.

— Я заметил пузырек у нее на туалетном столике и спросил, сколько таблеток она приняла. Хоуп сказала, что только две. Я не очень-то поверил, но черт с ним… неважно. Я сказал: «Забудь про свадьбу. Давай вместе сбежим и где-нибудь поскорее поженимся». Она отказалась. Заявила, что должна обвенчаться с Джеком, что уже поздно что-то менять… Словом, опять та же песенка. Она хотела иметь сразу нас обоих — Джека, как мужа, и меня под боком. Может, Джека и устраивало такое положение, но меня — нет. Я был так зол, что боялся наделать глупостей, и ушел. Пузырек забрал с собой, чтобы она не наделала глупостей.

— А были основания этого опасаться?

Карл пожал плечами.

— Не знаю… Мне самому было так плохо, что хотелось заглотить этой дряни побольше и отключиться.

— Пузырек был без крышки. Часть таблеток могла просыпаться на столик, на ковер…

— Я не заметил.

— А что с ключом?

— С ключом? — Карл в очередной раз удивился осведомленности Фрэнсис.

— Да, с ключом. Он приобщен к делу как улика.

— Понятно, — вздохнул Карл. — Глупая история. Я вернулся на лодку, хотел завести мотор и уплыть к чертовой матери подальше, а ключа нет. Он у меня один. Решил, что посеял его там, у Хоуп. Думаю, все уже в церкви… пойду поищу. Не нашел. И Хоуп я больше так и не увидел.

Фрэнсис тянуло за язык спросить, зачем он протирал ручку двери шейным платком, что, по мнению всех, было веским доказательством его вины. Конечно, нежелательно раскрывать все карты, которые Майкл подкинул следствию, но Фрэнсис не устояла перед искушением понаблюдать за реакцией Карла.

— Кто стер отпечатки пальцев с дверной ручки?

— Что?

— У нас есть показания свидетеля…

— Какого свидетеля? Там никого не было!.. — выдал себя Карл и тут же осекся.

Фрэнсис вздохнула, а Тедди поглядела на него с осуждением.

— Кажется, ты был не совсем честен со мной, Карл. Если это правда, то объясни, зачем ты убрал за собой следы?

— Не знаю, — произнес он упавшим голосом.

— Такой ответ не годится. Придумай что-нибудь получше. — Уязвленная старушка была настойчива.

— Мне трудно объяснить… — мялся Карл. — Я вдруг испугался… неизвестно чего… Я не суеверный, но вдруг ощутил… будто ступил на могилу, будто осквернил что-то. Я подумал: здесь что-то не так… Я не хотел, чтобы кто-то узнал…

— Что узнал? — быстро спросила Фрэнсис.

— Что я побывал в комнате… один, без Хоуп. Наверное, я поступил глупо.

— Отпечатки пальцев просто так не удаляют, — вмешалась Тедди. У нее явно пробудился интерес к допросу, и остановить ее было трудно. — Как ты мог предчувствовать, что будет расследование?

— Мало ли что могло случиться в этом доме. Это страшный дом.

— Это не ответ, — возразила Фрэнсис.

— Стоп, Фрэнни! — Тедди вздернула вверх скрюченную руку, и жест этот был достаточно властным. — Ты должна ему верить.

— Почему?

— Потому что я так сказала. Не возражай. Разве за каждым из нас не числятся поступки, которые мы совершаем по наитию, неосознанно? Что толкает нас к этому? Обстановка, настроение, генетическая память? Откуда нам знать? Представь, в каком состоянии был в тот день Карл.

— Могу представить, но в комнате Хоуп он вел себя как преступник, заметающий следы.

— Он не преступник. Я за него ручаюсь.

— Что?

— Не заставляй меня повторять дважды. Я говорю так, потому что знаю. Расставшись с Хоуп, он пришел сюда ко мне. Он рассказал мне все, что и тебе, в точности, слово в слово. Когда он упомянул о таблетках, я заволновалась и позвонила в Большой дом, набрала номер Хоуп. Она ответила, но говорила неохотно, коротко. Вряд ли это можно было назвать разговором, но она была жива, когда Карл покидал ее комнату, и уже мертва к тому времени, когда он туда вернулся.

Тедди закурила новую сигарету, и Фрэнсис в задумчивости проследила за тонкой прозрачной струйкой дыма, тающей в вечернем воздухе. Не сочинила ли бабушка всю эту историю, чтобы потом вложить ее в уста Карла? Неужели она так убеждена в его невиновности, что занялась подтасовкой фактов? Ей хотелось поверить бабушке на слово, однако все равно придется через телефонную станцию подтверждать, что такой разговор состоялся.

Но даже в случае положительного ответа никто не помешает обвинению выдвинуть версию, что Карл убил Хоуп, когда вторично побывал в ее комнате, якобы возвратившись за ключом. Хотя против него были только косвенные улики, в его защитных порядках насчитывалось множество дыр.

— Карл невиновен, и я хочу, чтобы ты это доказала. Не ради него — возможно, он тебе безразличен, — а ради Хоуп. Она бы не хотела, чтобы мужчина, которого она любила, попал в тюрьму за преступление, которого не совершал, а ее истинный убийца остался бы гулять на свободе.

28

— Почему Билл ушел из своей фирмы?

Фрэнсис уединилась с тетушкой в библиотеке. Несмотря на открытые окна, в комнате было душно. На море царило безветрие. Горизонт затянуло предгрозовое марево. Фрэнсис постоянно промокала платочком выступающий на лбу пот. Вопрос она задала неожиданно для себя, да и тетушку он застиг врасплох. Аделаида отложила свое вышивание и с недоумением посмотрела на чересчур любознательную племянницу.

— Пожалуйста, не спрашивай об этом, — произнесла она печально. — Я не вправе обсуждать эту тему.

— А почему? — Фрэнсис пересела поближе к тетушке и положила руку на ее холодное запястье.

Вопрос, возникший спонтанно, неожиданно приобрел для нее важность. Вполне возможно, ответ на него прояснил бы многие вещи касательно невеселой истории семьи Лоуренсов. Решение Билла расстаться с процветающей юридической фирмой и заняться мелкой частной практикой на свой страх и риск по меньшей мере удивляло. Обычно адвокаты стремятся работать в партнерстве. Это и престижнее, и выгоднее. Зачем же отказываться от того, что несомненно лучше? Опыт Фрэнсис в расследовании финансовых и юридических афер подсказывал, что любые кажущиеся иррациональными поступки имеют свою подоплеку.

— Все это уже в прошлом, Фрэнни, — сказала Аделаида. — Хотелось бы, конечно, переписать историю, но это никому не дано. Я не хочу возвращаться к тому, что уже пережито и почти забыто.

— Ну, пожалуйста, тетя!

— Ты все равно не поймешь.

— Я попытаюсь. Если бы папа чувствовал себя лучше, он был бы сейчас здесь, с нами, и заставил бы тебя выложить ему все как на духу. Ведь ты его родная сестра, а он твой старший брат и любит тебя. Но, к несчастью, он на больничной койке, и я здесь с тобой вместо него.

— Если я расскажу, ничего не изменится. Я ценю твое участие. Уже одно то, что ты сейчас здесь, в нашем доме, для меня дорогой подарок. Но прошу, Фрэнни, не буди спящих собак.

— Видишь, ты сама проговорилась… Что, если из прошлого тянется ниточка к настоящему?

— Не надо, Фрэнни…

— Хорошо, я спрошу о другом. Правда, что вы удочерили Хоуп?

Аделаида закрыла лицо руками.

— В этом нет ничего постыдного, — мягко сказала Фрэнсис. — Наоборот. Вы любили ее, заботились, растили в тепле, уюте и ласке, и она вас любила. Чего еще желать маленькой девочке? — спросила Фрэнсис.

Тетушка подняла на нее глаза, сухие, но полные невыразимого отчаяния.

— Растили — да. И потеряли… Карл забрал ее у нас, лишил жизни…

Фрэнсис едва не удержалась, чтобы не выдать Аделаиде то, что накануне услышала от Карла, а тем более не упомянуть о незыблемой вере бабушки Теодоры в его невиновность. Делиться с кем-либо этой информацией было рано. К тому же Фрэнсис не была уверена, что психика Аделаиды без тяжелых последствий перенесет эти метания от одного подозреваемого к другому.

В тайниках мозга Фрэнсис уже выстраивалась версия, что насилие, которому подверглась Хоуп в прошлом, какими-то таинственными путями привело через несколько лет к ее смерти.

— Кто изнасиловал Хоуп? — Вопрос был задан с расчетом на эффект внезапности.

Тетушка дернулась, будто ее ударили.

— Как ты узнала?

— Карл мне сказал. Хоуп ему призналась.

— Что он тебе наговорил?

— Он сам мало что знает. Хоуп не рассказала ему подробностей. И не назвала имя насильника.

— И никогда бы не назвала. — Тетушку охватила дрожь, которую она никак не могла унять. — Сейчас это уже не имеет смысла обсуждать, — добавила она.

— В молодости кто-то нанес тяжелую травму вашей приемной дочери. И физическую, и душевную. Если этот человек где-то в пределах досягаемости, то полиции необходимо допросить его. Сексуальные домогательства вкупе с физическим насилием — тяжкое преступление. Возможно, он причастен и к ее убийству.

— Нет! Он не причастен! Билл любил ее, боготворил ее! — воскликнула тетушка.

Фрэнсис впервые увидела, как может плакать Аделаида. Слезы хлынули потоком, будто открылись шлюзы.

Билл? Билл Лоуренс? Приемный отец Хоуп! Ведь это немыслимо! На какой-то миг Фрэнсис засомневалась — не ослышалась ли она? Это могло быть совпадение имен, мог существовать тезка Билла Лоуренса, с кем Хоуп была знакома, даже дружна, кому доверяла и за это поплатилась. Но реакция Аделаиды подтверждала самую первую догадку.

— Обещай хранить в секрете то, что я тебе скажу, — попросила тетушка, довольно быстро осушив слезы. Фрэнсис подала ей бумажную салфетку. — Пожалуйста, ради Хоуп, ради всей нашей семьи. У меня нет больше дочери. Я не хочу потерять еще и Билла.

— Я обещаю.

Аделаида тяжело вздохнула.

— Все было не так, как ты наверняка подумала. Да, Билл совершил ошибку, но самый большой вред Хоуп нанесла себе сама. Он… я… — Вдруг язык отказался повиноваться ей, и она начала судорожно сглатывать. Кадык ее шевелился, и вид у Аделаиды был жалкий, как у пугливой птички, торопливо пьющей воду из лужицы. — Дай мне минуту…

Наступившее молчание показалось Фрэнсис бесконечным. Она смотрела на тетушку и думала о том, что какие бы доводы та ни привела в оправдание мужа, взглянуть прежними глазами на своего любимого дядю ей уже не удастся.

— Ты должна разобраться во всей ситуации, в нашей с Биллом и в моей лично, чтобы понять, как могло… — она сделала паузу, — такое случиться в нашей семье…

«Не сошла ли Аделаида с ума, разглагольствуя о каких-то ситуациях, когда речь идет о вопиющем нарушении морали и закона? Отец изнасиловал дочь!» — сразу подумала Фрэнсис.

— Мой первый муж был обаятельным пьяницей, красивым мужчиной с жутким, злобным характером. Твой отец предупреждал меня, но я была так молода и так увлечена, что его не послушала. Вскоре я забеременела. Бедный Ричард! Кончилось тем, что он платил за все, оплачивал квартиру, няню, практически кормил нас, так как Морган не удерживался ни на какой работе дольше недели. Мы прожили в браке с Морганом восемнадцать месяцев, когда он умер во сне. При вскрытии у него обнаружили все болезни, типичные для алкоголиков. Я проснулась ночью, тронула его рукой, а он был уже холодный.

Морган Фэйрчайлд. Еще один дядюшка Фрэнсис, которого, впрочем, она никогда не видела. Ричард Пратт держал своих дочерей от него подальше.

— Когда я встретила Билла, то поняла, что господь вознаградил меня за прежние муки. Мне выпал счастливый билет. В то время я работала у Ричарда в фирме и за сокращенный рабочий день получала полный оклад. С его стороны это было чистой воды благотворительностью. Мы с ним оба понимали, что как работник я ему не нужна. У меня не было ни способностей, ни знаний, ничего, кроме безупречных манер и правильного произношения. Я даже в колледже не училась. На машинке я печатала три слова за минуту. Меня готовили не к тому, чтобы трудом зарабатывать себе на жизнь, а к супружеству и материнству. Ричард поручил мне заклеивать конверты и подавать кофе, и я чувствовала себя на седьмом небе, потому что ничего другого мне не светило.

У тебя хороший отец, Фрэнни. Хороший человек и хороший брат. Он меня и познакомил с Биллом. Билл консультировал Ричарда в связи с какой-то крупной сделкой. С первого же момента я ощутила, что от него исходит тепло… и доброта. Он был добр ко мне, добр к маленькой Пенелопе. Его ничуть не волновало, что я уже была раньше замужем. Он так и сказал, что это ему безразлично, и ты не поверишь, с каким я тогда вздохнула облегчением. Он хотел завести семью и считал, что я как раз ему подхожу, что я создана для семейной жизни. Разумеется, я была с ним согласна, и это определило нашу судьбу. Он получил в наследство этот чудесный дом, и мы стали в нем жить. Дом тогда был крепким, как и наш брак. Только скоро он дал трещину.

— Что произошло?

— Выяснилось, что я не могу зачать ребенка. Я никогда не видела Билла до этого даже сердитым, а тут… Он был в ярости, чувствовал себя униженным, оскорбленным, обрушился на меня… Почему я смогла родить ребенка от Моргана, а от него нет? В результате мы решили проблему, удочерив Хоуп. Но сначала мы отправились в путешествие по Европе на шесть месяцев, чтобы никто из знакомых не заметил, что я не была беременна. Пенни все это время жила у Тедди в Энн-Арбор, а мы с Биллом провели словно второй медовый месяц, только растянутый на полгода. Твой отец и Клио встретили нас в Париже, и несколько дней мы вместе здорово покутили. На обратном пути мы заехали в Неваду и подобрали там для себя чудную малышку. Ей было всего два дня от роду, и это было самое замечательное, самое прелестное существо на свете. И никто не знал, что она не наш ребенок.

Слушая тетушку, Фрэнсис могла только удивляться, насколько превратным было представление о семейной чести у ее родных. Даже Ричард, оказывается, принимал участие в этом коллективном обмане с мнимой беременностью Аделаиды. Все они упорно на протяжении многих лет скрывали тайну появления Хоуп на свет, считая позорным, что она не одной с ними крови.

— Билл был просто очарован нашей малышкой. Он обращался с крошкой Хоуп, как девочки обращаются с любимой куклой, одевал, купал и даже брал ее с собой в офис. Эти годы были самыми светлыми в нашей жизни.

Но к двенадцати-тринадцати годам в Хоуп произошли перемены, причем не только естественные, физические, но и обнаружились серьезные недостатки в ее характере. Я как-то поначалу не придала им большого значения, но Билл страшно переживал. Он первым поднял тревогу. Хоуп стала неуправляемой. Ее часто видели в компании взрослых парней. Однажды, забирая Хоуп после школьного бала, Билл учуял, что она курила. В учении все давалось ей легко, и потому она часто изнывала от безделья и искала развлечений, причем не соответствующих ее возрасту и нашему социальному положению.

Билл страшно ругал ее, а затем последовали наказания, причем гораздо более жестокие, чем заслуживали ее проступки. Он запирал Хоуп в шкафу в своем кабинете. Я умоляла его перестать мучить девочку, но тогда Билл ополчался против меня, накидывался с руганью, кричал, что я пробудила в ней порочные наклонности, что у Праттов в семье всегда было неблагополучно, и вспоминал про моего первого мужа-алкоголика. Он грозился, что любым способом выбьет из Хоуп дурь и воспитает ее достойной носить фамилию Лоуренс. Я уже подумывала, не попросить ли мне твоего отца поговорить с Биллом по-мужски, но не решилась взваливать на Ричарда еще лишние заботы.

Я надеялась, что все как-то само собой уляжется, а Билл перекипит и успокоится. Мне надо было вмешаться сразу, предупредить самое худшее, но я все ждала неизвестно чего… А потом… потом было уже поздно. Он начал заниматься с ней сексом… сексом… прямо там, в шкафу… в своем кабинете…

Фрэнсис хотелось ущипнуть себя, чтобы поверить в реальность того, что она услышала из уст тетушки Аделаиды.

— Хоуп было четырнадцать, когда она забеременела. А сколько длилась их связь до этого, я не знаю. Хоуп винила только себя, про Билла не проронила ни слова. Она сама попыталась избавиться от ребенка и, конечно, так себя изуродовала, что ее на «Скорой помощи» увезли в больницу, срочно оперировали, с трудом остановили кровотечение.

Каждое слово Аделаиды причиняло Фрэнсис нестерпимую боль.

— Она что-нибудь сказала? — едва слышно спросила она.

— Нет… Ни мне, ни врачам. Я помню, как мы с Биллом стояли у ее кровати, смотрели на нее, спящую после наркоза, и гадали, что же произошло? Это было так страшно — ведь мы чуть не потеряли ее.

— А когда ты узнала правду?

— Много позже. Каждый раз, стоило мне завести разговор на эту тему, с ней случалась истерика. Врачи объясняли это последствиями эмоционального шока…

— А что Билл?

— Он отмалчивался, но, как ни странно, выглядел очень довольным и оживленным после того, как опасность миновала и Хоуп стала выздоравливать. Уже потом я поняла, чему он так радовался тогда. Он убедился, что женщина может забеременеть от него. Это… это звучит ужасно… правда? — Аделаида уронила голову на стол и вновь разрыдалась.

«Да, ужасно! Ты разве сомневаешься, что твой муж изверг, самовлюбленный извращенец, а ты ему достойная пара, раз терпишь его рядом с собой?»

Все это Фрэнсис хотелось выпалить тетушке в лицо, но жалость, смешанная с брезгливостью, мешала ей.

— Для меня правда открылась только после визита Хоуп к доктору Франку. Выйдя из больницы, она вдруг стала морить себя голодом. Мы поняли, что без помощи психиатра не обойтись. Доктор Франк объяснил мне, что ничего удивительного в ситуации с Хоуп нет.

Девушка, в какой-то момент своей жизни доведенная до отчаяния и пережившая глубокую душевную травму, возлагает всю вину на себя и ищет причину своих бед в собственной чрезмерной сексуальной возбудимости. Она стыдится своих позывов к сексу, ненавидит свое тело и мечтает исчезнуть, растаять, превратиться в нечто нематериальное.

— А про Билла ты тоже узнала от доктора Франка?

— Нет. Вернее, не совсем так. Инцидент с Хоуп разбирался в Совете по здравоохранению нашего округа. Доктор Франк давал показания и предал огласке свою беседу с Хоуп, где упоминался Билл. На слушании у меня наконец открылись глаза.

«Но ты их снова зажмурила и так жила дальше», — чуть не вырвалось у Фрэнсис, и как бы в ответ на ее мысли Аделаида призналась:

— Я не думаю, что Билл расценивал свои действия как инцест. Ведь Хоуп была ему не родная, а приемная дочь. Что плохого в том, что он увлекся ею как мужчина? Такой вопрос он мне задавал, и я не знала, что ему ответить. Я была так смущена, так растеряна… Сначала я злилась, упрекала его, но… со временем смирилась. Я хотела верить и поверила, что он поступил так с Хоуп не со зла и не ведал, что творит.

Хранить дальше молчание стало уже невыносимо.

— И он тебя убедил? — В свой вопрос Фрэнсис вложила сколько могла яду.

— Я знаю… знаю, что ты обо мне думаешь, — прошипела оскорбленная Аделаида. — Что я мерзавка, что я чудовище, а не мать. Но поверь, что с той поры и дня не проходило, чтобы я не стыдилась и не проклинала себя. Но я смотрела на Билла и видела в нем мужчину, которого любила, и не могла заставить себя разлюбить его. Мне легче было представить все случившееся как сон, жуткий ночной кошмар, как безумие, поселившееся в моей голове…

Фрэнсис прервала тетин монолог:

— А что чувствовала Хоуп? Она поделилась с тобой?.. Может, она тоже сочла все это за дурной сон?

— Она отказалась выступить на слушании. В центре внимания оказался доктор Франк, когда, нарушив врачебную тайну, он зачитал то, что доверила ему Хоуп на сеансе, возможно, под гипнозом. Билл тоже молчал, как ему посоветовал его адвокат. Но потом ему все же пришлось что-то рассказать своим партнерам по фирме, и они попросили его немедленно уволиться.

Об этом факте тетушка упомянула как бы невзначай, но Фрэнсис поразило другое. Почему общество чопорного Манчестера ничего не знало об этой истории? Респектабельный гражданин, уважаемый адвокат изнасиловал свою несовершеннолетнюю дочь, и никакого шума по этому поводу! Как удавалось Биллу и Аделаиде держать эту грязную историю в секрете столько лет?

Словно читая ее мысли, тетушка объяснила:

— Слушание было закрытым, а протоколы опечатали, так как дело касалось несовершеннолетней. Договоренность об уходе Билла из фирмы по собственному желанию включала и обязательство обеих сторон сохранять конфиденциальность. Ему повезло, что фирма согласилась на это. Впрочем, его партнеры наверняка не меньше Билла хотели, чтобы ничего не просочилось в прессу. Несколько месяцев по городу ходили какие-то слухи, а может, это мне просто мерещилось. Правда, некоторые знакомые при встрече поглядывали на меня искоса, и нас одно время не приглашали в дома, куда обычно звали на ужины и коктейли. Но постепенно все улеглось. Ведь Билла здесь считали своим, и его друзьям не хотелось думать о нем плохо.

Аделаида набралась смелости посмотреть Фрэнсис прямо в глаза.

— Знаю, что ты считаешь его негодяем. Но ты не видела, в каком он был отчаянии. Он умолял меня не оставлять его. Он обещал искупить свою вину. И он это сделал. После тех событий он изменился, его нельзя было узнать. Для Хоуп он был замечательным отцом, заботливым, нежным, самоотверженным. И потому он приложил столько усилий, чтобы брак с Джеком состоялся. Он верил, что судьба наконец ей улыбнулась, что Хоуп будет хорошо с Джеком.

— Значит, ты ему все простила?

— Не знаю, можно ли назвать это прощением, но я не перестала любить его. Тебе это кажется невероятным, но такое бывает, когда для женщины весь мир сосредотачивается в одном близком ей человеке. Я не могу вообразить, что буду жить без него. Он спас меня от одиночества после смерти Моргана, он поселил меня в своем чудесном доме у моря, он помог мне обрести здесь друзей. Он не злой, он хороший. Он оступился один раз, но потом не щадил себя, чтобы заслужить прощение. Но теперь он так и не узнает, простила ли его Хоуп.

— А ты не говорила об этом с Хоуп?

— Однажды она высказалась… Месяц назад Хоуп вдруг вскочила на карниз под своим окном и стала кричать: «Как ты могла допустить это? Почему ты не защитила меня? Как ты можешь жить после этого?» Кэтлин побежала звать Билла, а меня словно парализовало. Я не могла пошевелиться и только молилась, взывала к господу. И слушала, как Хоуп выкрикивает: «Ты мне не мать! Ненавижу тебя! Хочу, чтобы ты сгорела в аду!» А потом она умолкла… внезапно, словно что-то оборвалось в ней. Когда у меня хватило сил подняться наверх, я застала ее в спальне плачущей в объятиях Кэтлин. Хоуп свернулась калачиком и выглядела такой жалкой. Она выплеснула то, что, оказывается, давно копилось в ней. Мы надеялись, что замужество исцелит ее, ведь Джек так любил ее и заботился о ней… Я взялась за подготовку этой свадьбы, а про Билла и говорить нечего. Откуда только у него брались силы… Но мы так хотели, чтобы Хоуп поняла, хоть и с опозданием, что родители любят ее и что для них она дороже всего на свете.

Обе женщины одновременно почувствовали, что пора ставить точку в затянувшейся беседе. Аделаида взяла это на себя:

— Только, пожалуйста, Фрэнни… никому… ни одной живой душе ни слова. Ведь то, что я рассказала тебе, не имеет никакого отношения к смерти Хоуп.

29

Четыре массивные колонны возвышались над парадным входом в институт Эвери Боуэрса. Само здание из белого камня с темно-зеленой черепичной кровлей выглядело внушительно. Выложенная кирпичом дорожка огибала его слева и уводила на просторы изумрудных газонов с мраморными фонтанами и множеством садовых скамеек, хаотично расставленных на траве. Справа располагалась асфальтированная автостоянка, заполненная служебными фургончиками и частными легковушками. Столько дорогих марок можно было увидеть разве только возле отеля «Плаза» или у концертных залов в вечерние часы, что свидетельствовало о весьма приличных заработках здешнего персонала.

Впрочем, его присутствие никак не ощущалось. За исключением парочки врачей в белоснежных халатах, вроде бы без дела вышагивавших по лужайке, Фрэнсис, выискивавшая среди сверкающих лимузинов свободный «пятачок» для парковки, не заметила никаких других живых существ — ни суетливых медсестер, ни заторможенных пациентов, дремлющих на солнышке. Безлюдно было и в громадном круглом холле, по центру которого размещался такой же формы стол из черного дерева с белой табличкой на металлической стойке, извещавшей посетителей, что для вызова дежурного надо нажать кнопку. Фрэнсис последовала рекомендации.

— Могу я вам помочь? — раздался женский голос.

Фрэнсис растерянно оглянулась в поисках источника звука, но переговорное устройство было надежно скрыто от глаз.

— Мне нужен доктор Франк. Питер Франк.

— Первый этаж, направо.

На какой-то момент Фрэнсис почувствовала себя Дороти из «Волшебника страны Оз» и уже приготовилась, отдернув занавеску, обнаружить пухленького коротышку, изображающего чародея. Зачем громоздить в приемной стол, если за ним нет ни дежурного, ни даже стула для него?

Согласно инструкции Фрэнсис двинулась вдоль стены по кругу направо, и перед ней бесшумно уползла в паз автоматическая дверь, открыв проход в уже другую приемную, на этот раз залитую солнцем, с пальмами в кадках и, как бы ради контраста с холлом, тесно заставленную дубовой мебелью. Единственная посетительница в майке, лишь условно прикрывающей грудь и торс, в распоротых по хипповой моде джинсах и с кольцом в носу, развалясь в кресле, листала потрепанный журнал. Она подняла на вошедшую Фрэнсис огромные голубые, как небо, но совершенно пустые глаза, но тут же опустила их и, послюнив палец, перевернула страницу.

За стеклянной перегородкой женщина плотного сложения в белой униформе, застегнутой на все пуговицы, несмотря на выпирающий животик, с аппетитом поедала сандвич с ветчиной. Она кивнула Фрэнсис:

— Присядьте. Доктор скоро вас примет.

Фрэнсис опустилась в кресло поблизости от девушки с кольцом в носу и уставилась на плакат, где перечислялись права пациента. «Конфиденциальность» — это слово было выделено самым крупным шрифтом.

Дверь в кабинет врача отворилась, и высокого роста поджарый мужчина, шагнув через порог, протянул руку и представился:

— Питер Франк.

— Спасибо, что вы согласились уделить мне время, — сказала Фрэнсис.

Он посмотрел на девицу с журналом, потом на часы.

— Ты опять явилась слишком рано. Я приму тебя через полчаса.

Та никак не прореагировала на его слова.

Доктор обратился к Фрэнсис:

— Почему бы нам не прогуляться? Глоток свежего воздуха мне не помешает.

Они вышли на лужайку и очутились словно в раю.

— Вы не против, если мы побеседуем на ходу?

Фрэнсис кивнула.

— Сколько лет вы консультируете в институте Эвери Боуэрса?

— Кажется, уже целую вечность. Работы здесь — непочатый край, дни незаметно перетекают в месяцы, месяцы — в годы. Время летит незаметно, лишь пациенты остаются в памяти. Вереница лиц. Все разные, но одинаково несчастные, ущербные люди. — Он горько усмехнулся. — Психический недуг — это нечто аморфное. Чудовище, которое нельзя увидеть и невозможно пощупать. Пока мы только заглядываем с порога в темное логово, где оно живет и плодится. Субсидирование исследований в этой области сводится к ничтожным суммам, так что прогресс невелик. Вот если бы мы, засучив рукава, состряпали новый прозак, то хлынул бы золотой дождь.

Фрэнсис с сочувственным пониманием покивала головой.

— Фармакологическим гигантам нет дела до тех, кто странствует по лабиринтам мозга, высвечивая жалким фонариком черные провалы, откуда выползают галлюцинации и мании. Общество в большинстве своем невежественно и не понимает, да и не хочет понять, природу психических отклонений. Ведь раздвоение личности не фиксируется на рентгеновском снимке, а шизофрения — на ЭКГ. Сколько родителей подростков с серьезными нарушениями психики или супругов, у кого жена или муж явно на грани помешательства, говорили мне: «Надо только внушить, чтобы он встал с кровати и занялся чем-нибудь полезным» или «Нам вместе так хорошо. Непонятно, с чего она бесится?» Подобная наивность меня изумляет и часто ставит в тупик. Я бы охотно обвинил во всех бедах трещину черепа или опухоль в мозгу, но не могу. Глаза тех, кто в тревоге, кто печется о своих любимых чадах, мужьях, женах, тотчас тускнеют, когда я начинаю толковать о химическом дисбалансе или о запоздалом развитии. Я преподношу им правду, а она их не устраивает. Но мы все равно обязаны сражаться за правду. Это неблагодарный труд, неблагодарная профессия, однако я посвятил ей всего себя, и что-то менять в жизни уже слишком поздно.

Доктор Франк вдруг схватил Фрэнсис за локоть и привлек к себе. Навстречу им бежал мужчина в сером спортивном костюме.

— Желательно уступить ему дорогу. Даже если он нас заметит, то не соизволит обойти. У него странная мания — прошибать лбом препятствия.

Пропустив бегуна, они продолжили прогулку.

— Мне было очень грустно услышать о смерти Хоуп, но не знаю, чем я могу вам помочь. После того, во что меня втянули Лоуренсы, и тех неприятных моментов, которые я по их вине пережил, я вряд ли чем-то им обязан.

— Я понимаю вас, и все же… Хоуп была вашей пациенткой. Вы давали показания на слушании, предали огласке то, что вам рассказала Хоуп о сексуальном насилии, которому она подверглась. У Аделаиды есть запись вашего выступления. Я могу получить ее и прочесть. Но вы сэкономите мое время, если расскажете все сами.

— Я не очень понимаю, как это связано с ее смертью.

— Не уверена, что смогу вам объяснить… — Фрэнсис развела руками.

— Впрочем, вы ведете расследование, и вам виднее, — согласился Питер. — От меня лишь требуется снабдить вас информацией в пределах моей осведомленности и ограничений, накладываемых законом о сохранении врачебной тайны.

— Однако… — заикнулась Фрэнсис.

— Не продолжайте… Я вас понял, — остановил ее Франк. — Поэтому я позволю себе начать с некоторых процедурных вопросов. Вы не возражаете?

— Я выслушаю все, что вы скажете.

— Я руководствовался документом за номером 5/А. Практически этот текст взят из главы 119 Общего свода законов штата Массачусетс. В разделе 5/А указывается, что служащий системы здравоохранения обязан известить Департамент охраны детства о случаях, когда подросток моложе восемнадцати лет подвергался насилию в той или иной форме или давлению с угрозой нанесения физического или морального вреда. Основываясь на сведениях, полученных от Хоуп в процессе лечения, я счел своим долгом уведомить соответствующие органы.

— А были у вас основания предполагать, что ее сексуальная связь с Биллом Лоуренсом продолжалась? Ведь вы приступили к лечению Хоуп почти год спустя после ее травмы. Что происходило в этот временной промежуток?

Доктор Франк провел несколько раз пятерней по волосам, смущенно опустил глаза, поковырял носком своих поношенных мокасин землю, устланную хвоей.

— Вы угадали. В разделе 5/А как раз предусматривались подобные обстоятельства, и я поступил согласно требованиям, изложенным там. Однако Билл Лоуренс и его адвокат придерживались другого мнения. Они подали жалобу в Департамент здравоохранения, обвиняя меня в нарушении врачебной тайны. Вот по этому поводу состоялось то самое слушание. Комиссия, созданная департаментом, занималась только мною и выискивала особые причины моей озабоченности судьбой Хоуп.

— А не вашим докладом, сделанным на основании раздела 5/А? — уточнила Фрэнсис.

Удивлению, а заодно и возмущению Фрэнсис не было предела.

— Мои показания выслушали, занесли в протокол, этим все и ограничилось. Насколько я понял, какое-то расследование имело место, но не выявило никаких фактов. От потерпевшей они не добились ни слова в подтверждение моих слов. Хоуп упорно молчала, а в результате я оказался в глупом положении, и это еще мягко сказано. Мне могли запросто пришить обвинение в клевете.

— Но ее беременность…

— Вспомните, что прошел целый год, а в больничных записях не фигурировал Билл Лоуренс как лицо, ответственное за ее нежелательную беременность. Департамент по охране детства волнует, что происходит сегодня или, по крайней мере, что было вчера, а не год назад. У них на руках десятки малышей со следами побоев, и им недосуг заниматься тем, что давно быльем поросло. Итак, обвиняемым стал я, а не Билл Лоуренс. Блистательный пример того, как работает наша юридическая машина. Рассматривалось мое поведение, мои якобы противозаконные действия, а не тот факт, что отец имел половые сношения со своей четырнадцатилетней дочерью.

— А что в итоге решила комиссия?

— Мне крупно повезло. Члены комиссии разошлись во мнениях, и один из них, несогласный с решением, направил в департамент письмо, пространное и очень едкое. В конечном счете я вышел сухим из воды, а точнее сказать, еле унес ноги. Лицензию мне оставили, но это было Тяжелое, причем и дорогостоящее сражение, и оно отняло у меня почти год жизни. Мой брак дал трещину, детей я совсем забросил. К счастью, меня поддержали некоторые из моих коллег, но так или иначе моя профессиональная репутация сильно пострадала.

— У вас есть копия стенограммы слушания? — спросила Фрэнсис.

— Да.

— Вам позволено ее распространять?

На мгновение доктор задумался.

— Пожалуй, мне ничто не мешает ознакомить вас с нею, если вы это имеете в виду. Но хочу предупредить вас — я уже вне игры. Я давно понял, что нами, психиатрами, вертят как хотят, но то слушание было просто издевательством.

Фрэнсис могла только посочувствовать Питеру Франку и разделить с ним его горечь. Ведь он, рискуя многим, пытался помочь травмированной девушке, хотел предотвратить новые беды, а в результате чуть не погубил собственную карьеру.

— Но Хоуп, насколько я знаю, продолжала встречаться с вами?

— Нерегулярно. Когда Билл подал на меня жалобу, я прекратил наши сеансы. Мы оба знали, что наши разговоры не могут быть конфиденциальными. Разлад между мною и ее родными не позволял мне оставаться лечащим врачом Хоуп. На протяжении многих лет она не давала о себе знать, но после своего обручения вдруг связалась со мной. Вероятно, до нее в конце концов дошло, что я не сделал ничего плохого, а только старался помочь ей. Возможно также, что Хоуп обратилась ко мне от безысходности, не имея рядом никого, кто согласился бы ее выслушать. Сеансы подействовали на нее благотворно. Я решил, что вернул себе ее доверие. Часто случается, что значительные события, например выход замуж, дают толчок к возрождению прежних эмоций. Можно сказать, что это в порядке вещей, когда пациент возвращается к своему врачу в переломные моменты своей жизни.

— И вы согласились вновь заняться ее лечением?

— Я не собирался наказывать Хоуп за подлости ее папаши.

— Могу я задать еще один вопрос?

Питер Франк взглянул на нее с опаской, явно ожидая подвоха.

— Какого рода консультации вы давали Фионе Кэбот?

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Она заплатила вам пять тысяч долларов за несколько консультаций. Касались ли они Хоуп? Или еще кого-то из Лоуренсов?

— На это я вам не могу ответить.

— Вы сказали Фионе, что Хоуп не могла иметь детей?

— Зачем мне было говорить ей об этом?

— Совместимо ли с врачебной этикой браться за лечение пациента, имеющего близких родственников, без их ведома и согласия?

Доктор Франк помолчал, прежде чем ответить:

— Я уже раз допустил ошибку.

— Простите, но у меня возникли еще вопросы. Вы не против?

Фрэнсис поймала взгляд доктора и уже не отпускала его, глядя ему прямо в глаза. Знает ли он еще что-то, чем не хочет делиться? Ей нужно было получить от него расшифровку стенограмм и выведать причину визитов к нему Фионы. Слишком странным выглядело совпадение, что Хоуп и ее будущая свекровь посещали одного и того же врача-психиатра. Фрэнсис не верила в совпадения. Судя по выписанному счету, выкраденному Фрэнсис у Фионы, та платила доктору Франку по тысяче двести пятьдесят долларов за час — в шесть раз больше, чем получает самый высококвалифицированный специалист.

— Зачем это вам? — спросил доктор Франк.

— Что?

— Зачем вы ввязались в это расследование?

Такой вопрос Фрэнсис задавала себе неоднократно, и ответ постоянно ускользал от нее. Может быть, ею руководило желание разобраться не столько в обстоятельствах смерти своей кузины, а в самой себе и в окружающем мире, который, при всем ее богатом и подчас горьком опыте, не уставал преподносить ей жестокие сюрпризы, сдергивая раз за разом очередную маску и открывая свое истинное — уродливое и страшное — лицо.

— Я делаю это ради моей семьи и ради памяти Хоуп, — выдала она полуправду, впрочем, не рассчитывая обмануть опытного психиатра.

— Тогда я пожелаю вам найти ответы на все вопросы прежде всего ради обретения душевного равновесия.

— Как бы в них не запутаться… — Фрэнсис произнесла это с грустной улыбкой.

Церковь Святого Духа была пуста. Солнце почти закатилось, и витражные окна поблекли. Фрэнсис сидела на самой дальней скамье и разглядывала алтарь, огромную Библию на аналое, золотой крест и зажженные свечи в бронзовых подсвечниках. Она прониклась строгой красотой окружающей атмосферы.

Вернувшись в дом Лоуренсов, она нашла там записку Аделаиды с просьбой прийти в церковь. Но в храме не было никого. Сколько еще ей сидеть в сгущающемся сумраке и ждать неизвестно чего?

По пути сюда Фрэнсис выпила в придорожной закусочной две большие чашки черного кофе. Он показался ей слабым, однако подействовал на ее нервную систему. Она ощущала себя накрепко связанной, причем даже не веревкой, а стальной проволокой. Пока еще в храм снаружи проникал свет, Фрэнсис пыталась читать распечатку стенограммы слушания по делу доктора Франка. Это было только начало. Доктор обещал скопировать для нее остальное в ближайшие день-два. После преамбулы следовало выступление обвиняемого. Было ясно, что он зачитывает заранее написанный текст:

«Я проводил курс лечения пациентки более девяти месяцев до того, как она решилась поделиться со мной тайной, касающейся ее противоестественных отношений с отцом, что привело к тяжелым, даже, можно сказать, трагическим последствиям. Полная картина тех событий сложилась из ее отдельных высказываний во время наших многочисленных бесед, а также исследования таких интенсивных психических отклонений, как самоуничижение, позывы к саморазрушению, ненависть к самой себе, болезненное чувство стыда за себя. Мне стало ясно, что душевная травма, полученная пациенткой в результате тех событий, исказила ее представления о собственной личности и подорвала в ней доверие к людям. Хотя пациентка неоднократно утверждала, что ее сексуальные отношения с отцом прекратились после того, как она была госпитализирована в связи с опасными осложнениями, вызванными самостоятельно прерванной беременностью, я счел своим долгом на основании документа 5/А поставить в известность Департамент по охране детства о свершившемся правонарушении. Пациентка нанесла себе непоправимый вред, пытаясь скрыть факт совершенного над ней насилия и его последствия. И все же она призналась, что секс доставлял ей удовольствие и что у нее сохраняется желание интимной близости с отцом. Я не убежден, что пациентка была со мной полностью откровенна и не ведет в настоящее время активную половую жизнь с прежним партнером. Поэтому мое обращение в департамент продиктовано серьезной тревогой за ее будущее».

Звук шагов, эхом отдающийся в пустом церковном помещении, раздался так внезапно, что Фрэнсис вздрогнула. Из бокового придела вышли отец Уитни и Аделаида. Он придерживал ее за локоть, словно опасаясь, что она вот-вот споткнется и упадет. Заметив Фрэнсис, он приветливо улыбнулся. При их приближении Фрэнсис встала, а тетушка, наоборот, бессильно опустилась на скамью.

— Вы проводите вашу тетушку домой? — спросил Уитни.

— Конечно.

Вопрос был настолько странным, что Фрэнсис насторожилась. Неужели еще какие-то новые открытия ждали ее? Судя по состоянию Аделаиды, так оно и было.

— Моя машина на стоянке, — сказала Фрэнсис, хотя путь пешком напрямик от церкви до дома Лоуренсов занял бы гораздо меньше времени, чем поездка по шоссе.

— Я знаю, что это был трудный день для всех вас. Но надо мужаться.

— Вероятно, Аделаида держит вас в курсе дела? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Да. И я виноват, что раньше не уделял ей должного внимания… и Хоуп, упокой господь ее душу. Грехи Билла ужасны и вызывают содрогание, но часть вины лежит и на Хоуп, ибо на исповеди она умалчивала о них, не доверяя никому, лишь господу. Сегодня Аделаида говорила его устами и рассказала всю правду.

Фрэнсис посмотрела на тетушку. Та закрыла глаза и словно бы окаменела.

— Аделаиду и Билла ждут тяжелые испытания, но самый тяжкий грех может быть искуплен искренним раскаянием.

Фрэнсис чувствовала себя так, будто ее начинили порохом и поднесли горящий фитиль. Ласковый тон священника вызывал у нее омерзение. Она едва удержалась от взрыва и подавила в себе гнев на святошу, призывающего простить насильника, извращенца и вдобавок подлого юридического крючкотвора. Присутствием справедливого господа в этом храме не пахло. И где он вообще — зоркий наблюдатель и Верховный Судия?

— Аделаида поделилась со мной и тем, как проходит расследование. Я огорчен тем, что убийца до сих пор не найден.

— Я тоже, — сказала Фрэнсис.

Ее сарказм не дошел до отца Уитни.

— Вы верите, что Карл непричастен?..

— Верить можно в бога, а для суда нужны доказательства, — сказала, как отрезала, Фрэнсис. — Я знаю только одно. Карл любил Хоуп, и она доверяла ему, не утаивая ничего, никаких своих секретов.

— Вот как! — удивился священник. — И каких же?

— Отец, я не на исповеди у вас…

— Да, конечно, простите. Вы вправе и даже обязаны не разглашать то, что известно властям, как и я обязан хранить тайну исповеди. В чем-то наше положение сходно.

— Пожалуй, да. Но есть и разница. Хоуп была усердной прихожанкой и открывала вам душу, а мне до ее кончины удалось перекинуться с ней лишь парой слов.

— Поверьте, что, исповедуясь мне, Хоуп не говорила ничего такого, что могло бы указать на ее будущего убийцу, — заверил преподобный Уитни.

— Я согласна поверить, но при одном условии… Договоримся, что вы не будете возбуждать общественное мнение против Карла, пока его вина не доказана. Время судов Линча прошло, и Манчестер не то место, где их стоит возрождать.

— У вас сложилось превратное мнение о нашей маленькой конгрегации. Не судите, да не судимы будете.

Последнее слово все-таки осталось за отцом Уитни.

30

Впервые за истекшие двое суток Фрэнсис набрала номер Сэма. Ей настоятельно требовалось услышать его голос, ощутить хотя бы на расстоянии его заботу и любовь. Длинные гудки в трубке возвестили, что его нет на месте, а Сэм, ненавидящий бездушную технику, принципиально не завел себе автоответчика. Разочарованная Фрэнсис набрала свой домашний номер. Вдруг он заглянул к ней покормить собак, но после щелчка она услышала собственный голос и просьбу оставить сообщение. Сообщение Фрэнсис предпочла не оставлять.

Она уже собралась отключить телефон, как вдруг на светящемся экранчике возникло изображение крошечного конверта. Это означало, что для нее есть послание. Нажав нужную кнопку, она услышала записанный на пленку мужской голос:

— Фрэнсис, это Карл. Кое-чего я не мог рассказать вам в присутствии Тедди. Я думаю, что нам надо встретиться еще раз. У меня есть дневники Хоуп. Пожалуйста, приходите одна.

В трубке раздался треск, потом чей-то отдаленный кашель.

— Я звоню вам с уличного автомата. Буду ждать вас на лодке.

Фрэнсис прокрутила запись дважды, стараясь по интонации определить настроение Карла, но речь его была удивительно монотонной, а помехи на линии раздражали. В раздумье она подошла к окну и поглядела через лужайку на спрятанный за деревьями домик Тедди. Ей захотелось сейчас быть там, сидеть напротив бабушки со стаканом вина или водки с тоником, вдыхать аромат ее ментоловых сигарет и вести неторопливую беседу.

Почему она заодно с Тедди сомневается в результатах проделанной полицией работы? Почему она начала раскапывать и извлекать из потемок на свет ужасное прошлое Хоуп? Ей виделась некая связь между теми давними событиями и убийством, но связи пока не находилось, зато каждое новое открытие усугубляло ее отвращение к близким людям и вселенскую печаль.

Ничего из того, что удалось ей узнать, не указывало впрямую на убийцу. Вероятно, ей следовало бы, подобно своей тетушке, закрыть на все глаза, залепить уши воском и вернуться домой, к собакам, к Сэму, к прежнему укладу жизни. Что нового принесет ей поездка в Глочестер, в рыбацкий порт? Какие сведения Карл предпочел не разглашать в присутствии Тедди, единственного человека, кто верил в его невиновность с самого начала? И что это за дневники, обнаруженные Карлом?

В этот поздний час рыболовецкий пирс был тих и пустынен. На автостоянке лишь маячил изрядно проржавевший зеленый «Олдсмобиль». Фрэнсис прошагала по молу с четверть мили до места, где была причалена «Леди Хоуп», высматривая хоть одну живую душу, способную вмешаться, на случай, если Карл опять даст волю своему дикому темпераменту.

— Карл? — позвала она уже на подходе.

За исключением натянутой полицейской ленты, палуба выглядела точно так же, как и в ее прошлый визит. Точно так же были разложены рядком инструменты возле открытого люка, и высилась груда краболовных сетей.

— Карл? — повторила Фрэнсис. Ответа не было.

Фрэнсис оглянулась на автостоянку, подумав, что, может быть, он ждет ее там, но напрасно. Ей не хотелось подыматься на борт. Он предпочла остаться на нейтральной территории, прикидывая в уме два варианта — или она сильно запоздала, или подъехала слишком рано.

Коротая время, Фрэнсис стала прохаживаться по пирсу, глядя на черную маслянистую воду. Часы показывали 20:13. Внутренний голос шептал ей: «Возвращайся домой».

На ожидание она положила полчаса, и вот они истекли. Фрэнсис приняла решение. Раз Карл сам пригласил ее, назначив свидание на своем суденышке, если она взойдет на борт, это не будет расценено как вторжение. Не случится ничего плохого, если она заглянет в каюту, посмотрит, что там и как… Без сомнения, полиция не пропустила ни одной мелочи, обыскивая лодку, но ей было любопытно убедиться в этом самой.

Откинутый люк словно манил ее. Ступив с шатких сходен на палубу, Фрэнсис направилась прямо к люку и, окликнув еще раз Карла, спустилась по крутому трапу вниз, в сумрачное тесное помещение.

Вонючий дым исходил от маленькой кастрюли, оставленной на слабом огне портативной газовой плиты. Рядом с конфоркой стояла вскрытая и опорожненная банка томатного супа, чье содержимое уже превратилось в густую темную массу на дне кастрюльки.

Фрэнсис погасила газ и осмотрелась. За исключением шнура, вырванного из переносной рации, в каюте не замечалось никаких следов беспорядка. Стопки карт и навигационных документов, керосиновая лампа и томик сонетов Шекспира помещались на откидном столике. Маленькая дверца в дальнем конце каюты была открыта, и, приблизившись, Фрэнсис разглядела очертания внушительных размеров судового двигателя.

Она снова позвала Карла и, не получив ответа, ощутила тревогу. В машинном отделении вроде бы ничего не было тронуто. Промасленная тряпка на полу, отвертка и гаечный ключ явно свидетельствовали, что Карл тут занимался каким-то ремонтом.

Фрэнсис прошла дальше к носовому отсеку, отодвинула задвижку. Здесь тоже было все в порядке. В зеркальном стенном шкафчике располагались две полочки с бритвенными принадлежностями, тюбиками крема и аптечкой — обычный набор.

И только тогда до нее донеслись сверху шаги. Она поспешила выскочить на палубу и увидела мужчину, идущего ей навстречу. Глубоко надвинутая бейсбольная кепка скрывала его лицо. Почему-то паника овладела ею. На всякий случай она еще раз крикнула:

— Карл?

— Боюсь, вы ошиблись.

Голос был знакомым.

— Отец Уитни?

— Да.

Он сдернул бейсболку.

— Рада вас видеть, — с облегчением и вполне искренне сказала Фрэнсис.

Безлюдность рыболовецкого пирса, свидетельства неожиданного ухода хозяина судна, таинственное послание Карла — все это заставило ее воображение разыграться не на шутку, но появление знакомого священника внесло некоторое успокоение.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовался он.

Точно такой же вопрос она была вправе задать и ему.

— У меня назначена встреча с Карлом.

Отец Уитни почему-то понизил голос до шепота:

— У меня тоже. Карл позвонил мне домой сегодня днем и попросил, чтобы я пришел сюда вечером. Сказал, что хочет обсудить со мной некоторые детали гибели Хоуп и сообщить то, что я обязательно должен узнать. — Отец Уитни достал карманные часы, притороченные золотой цепочкой к специальной петельке на поясе. — Я немного опоздал, но не мог выбраться раньше. У нас много прихожан, которые жаждут поговорить о своих делах, и их надо уважить. Мы в нашей конгрегации живем как бы одной семьей.

— Карл хоть намекнул, о чем он хотел побеседовать? — спросила Фрэнсис.

— Нет. Я точно передал вам его слова. А с вами он обошелся более щедро?

— Нет. Он был так же лаконичен.

Отец Уитни прошелся по палубе.

— Это точно его лодка? Вы уверены?

— Да.

Священник принюхался.

— Пахнет горелым. Здесь что-то, видимо, готовилось и пригорело. Вы чувствуете?

Фрэнсис промолчала.

— У меня создалось впечатление, что Карл торопился с этой встречей, не хотел ее откладывать, словно опасаясь чего-то. Я надеюсь, что с ним все в порядке.

Фрэнсис тоже надеялась на это, но суп, оставленный без присмотра на огне, свидетельствовал об обратном.

— А что Хоуп рассказывала вам о Карле?

На лице священника не отразилось никаких эмоций.

— Хоуп была моей прихожанкой, причем она играла заметную роль в деятельности нашей общины. Я относился к ней по-особому, хотя в принципе для меня все прихожане должны быть равны. Мы часто и подолгу беседовали. Я считал ее необыкновенной девушкой.

— Не только вы, — заметила Фрэнсис.

— Да, это правда. Что касается Карла, то Хоуп, по моему мнению, испытывала к нему противоречивые чувства. Сказывалась разница в возрасте, да и… — он замялся на секунду —…неодобрение родных имело значение. Основываясь на том, что мне рассказала Аделаида, я начал догадываться о сложностях в отношениях Хоуп с Биллом. Но с Хоуп мы говорили только о ее сильном влечении к Карлу и о том, какой грешной, оскверненной она ощущает себя, когда бывает с ним.

— В каком смысле?

— Хоуп не очень распространялась на эту тему, избегала подробностей, а моя роль сводилась лишь к тому, чтобы выслушивать то, что она сама захочет рассказать. Однако бог слышит не только то, что облечено в слово, и она это знала. Мы все смертные грешники, говорил я ей, но ее самокритика была просто разрушительной. Как-то весной Хоуп попросила наложить на нее покаяние, и мы покаялись вместе.

— Каким образом? — спросила Фрэнсис и тут же пояснила: — Печально, но я не слишком разбираюсь в церемониале епископальной церкви.

Уитни снисходительно улыбнулся.

— Это совсем не обязательно, если религия не занимает важного места в вашей жизни. Честно говоря, многие из тех, кто считает себя истинным приверженцем епископальной церкви, мало что могут рассказать о ритуалах. Они регулярно посещают воскресные богослужения, но ничего в них не понимают. Совместное покаяние — это такая форма обращения к богу, когда священник берет на себя миссию посредника между прихожанином и господом, помогая тем своим прихожанам, которые каются в своих грешных деяниях, жаждут смирения мятежных своих порывов и прощения. Это своего рода проветривание души. Хоуп сказала мне, что она расточила святое наследство, данное ей при рождении, и зашла слишком далеко в пустыню греха и бездуховности. Покаяние помогло бы ей вернуться назад.

— А с Карлом вы не встречались?

— Никогда. Поэтому я несколько удивился его звонку. Скорее, ему следовало бы обратиться к родителям Хоуп.

Фрэнсис пожала плечами, и молчание окутало ее и священника. Оно было продолжительным и тревожным. Взгляд Фрэнсис скользнул по предметам, загромождающим палубу. Ловушки для крабов, корзины, мотки канатов…

Ее внимание приковала натянутая веревка, уходящая в воду. Один конец ее был обмотан несколько раз вокруг металлической крепежной стойки. Вряд ли это был якорный трос, так как «Леди Хоуп», надежно пришвартованная к пирсу, в якоре не нуждалась. Опускать в таком месте крабовую ловушку было бы полной нелепицей.

Фрэнсис схватилась за веревку и стала тянуть на себя, медленно, с большим усилием вытаскивая ее из воды. Мокрая веревка была скользкой.

— Могу я предложить вам свою помощь? — осведомился отец Уитни.

Она кивнула. Хотя ей казалось неудобным использовать священника как грубую физическую силу, но альтернативы не было.

Он занял позицию между бортом лодки и ею и перехватил веревку на ярд пониже того места, за какое цеплялась она. Его длинные рукава сразу намокли, но преподобный Уитни проявил сноровку, намотав веревку на свои сильные руки, чтобы та не соскальзывала. Они приноровились тянуть одновременно, но сопротивление и тяжесть груза, скрытого под водой, все увеличивалось. Пот выступил на лбу Фрэнсис, несмотря на прохладный бриз.

Внезапно конец веревки выскочил из воды. Оба они качнулись назад, едва удержавшись на ногах. Отец Уитни растерянно смотрел на лохматый оборванный конец, к которому ничего не было прикреплено.

— Я очень сожалею, — пробормотала Фрэнсис. — Не знаю, что на меня нашло. А вы по моей вине вымокли.

— Нет нужды извиняться.

Он наклонился и легонько приложился губами к ее макушке. Такая фамильярность ошеломила Фрэнсис, но она не могла не признать, что в нежном прикосновении духовного лица было что-то приятное, вернее, нечто успокаивающее расшалившиеся нервы. Уитни отступил на шаг и закатал мокрые рукава.

Боковым зрением Фрэнсис уловила под поверхностью воды что-то плоское, сперва синеватое, потом белое, постепенно подымающееся из глубины.

— Нет! — вскрикнула она, и ее голос далеко разнесся по гавани.

Фрэнсис в ужасе закрыла глаза, уже догадываясь, что вот-вот собирается извергнуть океан. Тело. Голубые джинсы. Обнаженный торс. Босые ноги. Распавшаяся косичка на затылке. Черные волосы колебались в воде, словно пучки водорослей. Карл всплыл лицом вниз, слепо глядя в темную бездну, расставшуюся со своей добычей.

— О боже!..

Ноги ее подогнулись. Фрэнсис качнулась и упала навзничь прямо на груду ящиков, услышала треск ломающегося дерева и ощутила острую боль от впившейся в тело щепки. С трудом приподняв голову, она видела сквозь мутную колыхающуюся пелену, как отец Уитни возится с багром и, перегнувшись через борт, подтягивает тело, зацепив его крюком, а затем, напрягшись, вытаскивает на палубу безжизненного Карла.

На затылке у Карла зияла рана. Борясь с охватившей ее страшной слабостью, Фрэнсис услышала, как священник негромко, с придыханием произнес:

— Да упокоится в мире душа твоя, и да найдешь ты место свое на небесах…

31

«Леди Хоуп» украсилась добавочной желтой лентой. Смотритель гавани отогнал лодку подальше от оживленного причала в тихий уголок, где она должна была оставаться на приколе до снятия с нее ареста. Лишь изредка сюда добегала, словно заблудившись, усталая океанская волна, и тогда такие же, как «Леди Хоуп», покинутые суда печально стукались друг о друга бортами.

— Если бы за Карла не внесли залог, то сейчас он был бы жив. — Фрэнсис не удержалась и высказала эту мысль вслух, на что Элвис в ответ лишь неопределенно пожал плечами.

После извлечения из воды утопленника события закрутились, но у Фрэнсис остались лишь смутные впечатления от прошедшей ночи.

Вероятно, отец Уитни сразу же известил полицию, потому что тишина почти мгновенно, как ей показалось, взорвалась звуками сирен, топотом ног по сходням и палубе, грубыми мужскими голосами, а световые пятна от фонарей запрыгали повсюду. Какие-то люди под руки отвели ее в фургон, другие щупали пульс, но все эти лица лишь мелькали и исчезали бесследно, словно уносимые вихрем.

Только очутившись в спальне в доме Лоуренсов, Фрэнсис вспомнила слова Карла: «Дневники Хоуп у меня». Вот поэтому они с Элвисом сейчас здесь и полны решимости их отыскать.

Элвис сообщил, что Карл скончался от черепно-мозговой травмы. Удар по голове, нанесенный сзади с левой стороны, раздробил кости и вызвал кровоизлияние в мозг. В легких воды не обнаружено, и это означает, что он умер до того, как его сбросили за борт. Полиция нашла в контейнере с мусором возле конторы смотрителя гавани кувалду со следами крови убитого. С рукоятки сняли отпечатки пальцев. Местный компьютерный архив не выявил схожих, и теперь ими занимается ФБР.

— В шесть утра мы подъехали к нему на квартиру, но там до нас уже кто-то побывал. Все было перевернуто. Дверь просто вышибли, что, впрочем, нетрудно было сделать. Мебель разломали, вспороли матрац, все барахло с полок скинули на пол.

— Как насчет свидетелей? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Девочка с первого этажа сказала, что слышала шум наверху, но подумала на Карла. С ним, оказывается, это бывало частенько, особенно по ночам. Он швырял вещи и колотил в стену, срывая злость. Но она не слышала и не видела, чтобы кто-то уходил.

— А соседей по улице опросили?

— У них там круговая оборона. Если коп — значит, враг. Впрочем, одна женщина из дома напротив припомнила, что какой-то малый на роскошной машине интересовался Карлом. То было один раз. С тех пор он больше не появлялся.

— Она смогла его описать? — уточнила Фрэнсис.

— Только то, что он выглядел богачом. Разумеется, это весьма сужает пространство для поиска, — добавил Элвис с иронией.

— Что-нибудь взято из квартиры?

— Трудно сказать. Никто из соседей в гостях у покойника не бывал, и какие сокровища он у себя хранил, неизвестно. В смысле родственников он гол как сокол. Никакой почты, кроме счетов. На ограбление это не похоже. Некоторые ценные вещи на месте — портативное стерео, пара запонок из аквамарина, серебряная рамка для фото.

Фрэнсис задумалась, молча уставившись на далекий горизонт, испещренный мачтами промысловых лодок. По версии Марка, поддержанной Элвисом, убийство Карла — это месть за смерть Хоуп. Но ее почему-то не устраивало такое объяснение.

— С чего начнем? — спросил Элвис.

— Я возьму на себя кубрик, а ты поищи на камбузе.

Они спустились по трапу. Элвис принялся методично выдвигать и задвигать ящички, простукивать стенки. Фрэнсис прошла в носовой отсек и сдвинула за собой створки двери, желая на какой-то момент уединиться и впитать в себя атмосферу скромного убежища Карла. Узкая койка была аккуратно застелена хлопчатобумажным покрывалом. На него падал рассеянный свет из иллюминатора. Вероятно, они приходили сюда, когда Хоуп чувствовала, что не может злоупотреблять гостеприимством Тедди. Фрэнсис коснулась тонкого матраца. Без сомнения, они укладывались на него вдвоем, вплотную прижавшись друг к другу. Сильная рука Карла обнимала худенькую Хоуп. Им хватало места. Они лежали, идеально вписавшись друг в друга, словно ложки, уложенные в футляр. Они вели беседы, делились разными историями, иногда смеялись, иногда переходили на любовный шепот… Прилив нежно раскачивал лодку, и койка тоже качалась. Когда они обращали взор на иллюминатор, то видели небо и звезды на нем.

Фрэнсис вдруг пожалела, что не испытала ничего подобного в жизни. В ее близости с Сэмом было больше покоя и обоюдного умиротворения, чем страсти. В ней чувствовалось дыхание осени, а не жаркий зной лета.

Тряхнув головой и досадуя на себя за посторонние мысли, Фрэнсис взялась за дело. В узком стенном шкафу она прощупала развешанную одежду, в миниатюрном комоде просмотрела стопку белья. Простукала по всей каюте переборки в надежде обнаружить тайник, подняла матрац, и все безрезультатно. Хотя она была расстроена неудачей, но на удачу она не слишком надеялась. Не было особых шансов найти именно здесь дневники Хоуп. Лодку тщательно обыскали после ареста Карла и вторично, еще тщательнее, после его убийства.

Фрэнсис устало присела на койку, машинально откинулась на подушку и внезапно уловила слабый запах сырой бумаги. Выпрямившись, она приподняла подушку и сдавила ее в руках. Что-то плотное едва прощупывалось внутри ее.

Она расстегнула и сняла наволочку, нетерпеливо разорвала ткань подушки, погрузила руки в слои синтепона и обнаружила…

Пять тетрадок в отсыревших переплетах. Ей надо было раньше догадаться, куда влюбленный мужчина мог спрятать то, что доверила ему возлюбленная.

Фрэнсис знала, что ей следует сразу оповестить Элвиса о находке, но неизвестно почему с минуту сидела в оцепенении, сжимая в пальцах находку. А затем позвала Элвиса:

— Можешь поздравить меня с удачей.

Как бывало уже неоднократно, Тедди не откликнулась на ее зов из передней. Фрэнсис опять пришлось ходить по комнатам и искать непредсказуемую старушку. Она позвонила ей с дороги, сообщила о гибели Карла, и то, как восприняла это известие Тедди, не могло не вызвать тревоги.

Тедди заявила, что хочет побыть одна, и к такой просьбе надо было отнестись уважительно, но бабушке было за восемьдесят… Это во-первых. А во-вторых… было и нечто важное, чем необходимо было с ней поделиться.

Тедди сидела за компьютером, на этот раз обложившись маленькими подушечками для комфорта, словно приготовив себе убежище на долгое время. Хотя ее глаза находились на расстоянии менее фута от экрана, она вооружилась сильной лупой, всматриваясь в запечатленные на нем строки.

— Что ты читаешь? — спросила Фрэнсис, пораженная столь странным зрелищем.

— Ответ на свой запрос. Сдается, что наш отец Уитни скоро будет канонизирован в святые.

Фрэнсис наклонилась над плечом бабушки и прочла:

«Спасибо Вам за Ваш интерес к преподобному Уитни и церкви Святого Духа. Епископальная епархия всегда готова выступить с ответом на любые вопросы касательно ее духовных лиц и прихожан. Ваши помыслы о крупном благотворительном вкладе, доверенном в распоряжение известного Вам и уважаемого Вами представителя нашей епархии, заслуживают одобрения и явно продиктованы волей господней, так что нет никаких опасений о неправильном использовании столь значительной суммы.

Отец Уитни, о котором вы спрашивали, окончил семинарию и был посвящен в сан в 1982 году. Ввиду отсутствия вакансий приходских священников он временно отправлял свои обязанности в школе для юных правонарушителей в Новом Орлеане. Среди подростков он пользовался большой любовью и популярностью. Он поочередно занимал пост помощника священника в… (далее следовало перечисление церквей и городов), где опять же проявил себя с лучшей стороны и получил должность пастора Первого епископального храма в Линне.

Это был один из самых неблагополучных наших приходов, однако талант и самоотверженность отца Уитни и тут сыграли свою роль. Он привлек к храму многочисленных прихожан, и церковь стала центром общественной жизни города. Отец Уитни организовал и пестовал школу будущих медсестер, столовую для бездомных и сбор денежных средств в благотворительные фонды. Он хорошо разбирается в сложных финансовых вопросах, неизменно встающих перед церковнослужителем, когда на него ложится такая ответственность. Ведь голодных и жаждущих много, а бюджет ограничен.

Поведение и профессиональная деятельность отца Уитни безупречны и ни разу не вызывали нареканий со стороны церковной коллегии. Вместе с преподобным Уитни мы молимся о том, чтобы трагедия, случившаяся в Вашей семье, не оставила неизлечимого шрама в Ваших душах.

Да пребудет с Вами господь».

— С этой дрянью покончено, — неожиданно заключила Тедди. — Дерьмо, оно и есть дерьмо, даже если его высушили на солнышке и позолотили. Думаю учредить фонд памяти Карла. Кто еще раскошелится ради чужака-одиночки? Не смейся, Фрэнсис, я говорю серьезно. Представляю, какую рожу скорчит твой дядюшка. На такое зрелище мне не жалко потратиться.

— А ты можешь сделать одно благое дело для меня? — спросила Фрэнсис.

— Любое… в пределах разумного, — оговорилась Тедди.

— Задать еще один вопрос преподобному советнику по Интернету.

— Какой?

— Я хочу кое-что узнать о епископальном священнослужителе по имени Роджер Бёрджес. Он когда-то имел приход на Кейп-Код.

— Зачем это? — Бабушка мгновенно заинтересовалась.

— Может, это бросание камешков в воду, но ведь круги от них расходятся, и вдруг что-нибудь всплывет?

Взгляд, каким одарила Фрэнсис старуха, стоил не меньше сотни баксов. Она тут же принялась отстукивать послание на клавишах.

Надежда умирает последней.

— Могу я вам предложить минеральной воды? — Генри указал на запотевшую бутылку «Перье». — Чтобы скоротать ожидание, — добавил он с улыбкой.

— Нет, спасибо, — отказалась Фрэнсис, улыбнувшись в ответ.

Мужчина, назвавшийся Генри, был одет почти как рокер и странно смотрелся за секретарским столом. Его присутствие среди атрибутов, обычно ассоциирующихся с особами женского пола — картотеки, пишущей машинки, телефона, — вносило некоторый элемент таинственности в общую атмосферу офиса и, возможно, было задумано в рекламных целях.

Интерком ожил, и Генри, выслушав указания шефа, вновь улыбнулся:

— Видите, как у нас все быстро.

Рики встретила Фрэнсис, сидя за громадным столом, сплошь заваленным разрозненными страницами дневника Хоуп и ее письмами. Она укутала колени кашемировой шалью, как будто согревалась после бессонной ночи, проведенной на рабочем месте. В знак приветствия она лишь на мгновение сдвинула очки на лоб и жестом пригласила Фрэнсис сесть.

— Заранее извиняюсь на тот случай, если расчихаюсь при вас. Простуда — мой постоянный спутник при смене сезонов с лета на осень. — В подтверждение своих слов она тут же прикрыла нос платком, в отчаянной борьбе сдержала чих, а потом громко высморкалась. — Как движется расследование?

— Мне хотелось бы сказать «отлично», но на самом деле оно буксует.

Фрэнсис воздержалась от пояснений. Главный подозреваемый убит, и новый убийца гуляет на свободе.

Рики сочувственно кивнула.

— Вы пообещали принести найденные дневники Хоуп, в подлинности которых у вас нет сомнения, и это очень важно. Но уже сейчас я с уверенностью могу заявить, что представленный мне на экспертизу дневник подделан.

Рики собрала листки в стопку и решительно опустила на них ладонь.

Фрэнсис никак не ожидала услышать подобный приговор и застыла с изумленным видом. Новость была поистине шокирующей. Рики, вероятно, и ожидала именно такой реакции.

— Есть несколько бесспорных свидетельств в пользу сделанного мной вывода. Во-первых, наклон букв, на который мы обратили внимание сразу же. Угол наклона примерно постоянен для автора записи, но он уж слишком увеличивается на последних страницах. Даже если учитывать возбужденное состояние автора, тут наблюдается явный перебор. Второе — в предшествующих записях Хоуп сдержанна в описании своих чувств, а далее она выражает их с несвойственной ей прямотой. И третье — нажим. Он сильно разнится. На некоторых страницах бумага просто продавлена. Вы сами можете в этом убедиться. Сравните с ранними записями. Ручка Хоуп едва касается бумаги, словно порхает над ней.

Фрэнсис всмотрелась в те места, что ей отметил палец Рики. Возразить было нечего.

— Самое главное я приберегла под конец. При сверхсильном увеличении видно, что последние записи хоть и продолжают предшествующий текст вроде бы с полуслова, но на самом деле сделаны позже. Невооруженный глаз не заметит разницу в интервалах, а вот если вы заглянете в мою лупу, то вам покажется, что они отличаются словно на целую милю.

Фрэнсис вспомнились школьные годы, когда на уроках биологии по настоянию учительницы рассматривала увеличенных жуков и прочих козявок и они становились пугающе огромными.

Увеличительное стекло доказывало истину — разница была налицо.

— Хорошая работа! — вырвалось у Фрэнсис. То ли это был комплимент в адрес эксперта, то ли дань восхищения криминальному таланту преступника.

— И да, и нет, — холодно заявила Рики. — Сочинитель дневника, безусловно, хорошо знаком с почерком Хоуп. Но он или она в этом искусстве все-таки дилетанты. Имея на руках подлинник дневника достаточно долгое время, ее милейший друг или подруга — определить пол мошенника я не берусь — мог бы сделать свою работу поаккуратнее. Возможно, он не рассчитывал, что его творение будет подвергаться тщательной экспертизе.

«Холодно… холодно… тепло», — вертелись у Фрэнсис слова из детской игры. Но там, где «тепло», — тупик. Подделка дневника выглядела бессмысленной. Бросить тень подозрения на Джека? Но это уже совсем глупо.

— Если вы кого-то подозреваете, то пришлите мне образцы почерка этих лиц. Даже в подделке ее автор обнаруживает свою истинную сущность. Меня заинтересовало это дело, и я готова помочь.

Тут Рики вновь сморщилась, чихнула в платок и, отняв его от лица, виновато улыбнулась.

Для Фрэнсис было бы приятным общение с таким умным и обаятельным человеком, как Рики, если бы та не оглушила ее — в переносном смысле, конечно. В мозгу пульсировала мысль — убийца рядом, стоит лишь протянуть руку… Но туман еще скрывал его.

32

Шестьдесят пять миль в час — до такой предельной скорости разогнала взятую напрокат машину Фрэнсис по неожиданно пустому шоссе. На Кейп-Код она бывала только однажды, будучи светской дебютанткой на ежегодном Большом балу в Остервилле, но никаких особых впечатлений не произвел на нее тогда этот знаменитый клочок суши, острым крючком вонзившийся в пространство Атлантики. Впрочем, ей все же запомнились сосны на дюнах, тихая, уважительная к пешеходам езда автомобилистов, великолепные песчаные пляжи, заполненные в те дни студенческой братией, ее подруги, бурно празднующие вступление в высший свет, и длительное похмелье от выпитого в неимоверном количестве шампанского.

Сейчас она направилась в тот райский уголок, спеша и волнуясь, но уже не как дебютантка, выставленная на торг невест, а следуя тексту, полученному Тедди по Интернету: «В ответ на Ваш запрос могу лишь сообщить, что преподобный Роджер Бёрджес был лишен сана более десяти лет назад. Он не обращался с просьбой восстановить его, и епархия не имеет о нем никаких сведений».

Поиск в Интернете по периодике тех лет дал лишь единственный результат. «Кейп-Код таймс» опубликовала фото черноволосого мужчины примерно сорока пяти лет, в темных очках и с большим деревянным крестом на шее, выходящего из дверей Верховного суда графства Барнстейбл. В заметке под фотографией сообщалось с явной иронией: «Опять господь проявил милосердие к служителю своему. Отец Бёрджес признан невиновным в смерти Вирджинии Бейли. Семья погибшей девушки терпит поражение, а священник празднует победу на юридическом ристалище».

Для Фрэнсис этого было достаточно. В дневниках Хоуп за прошлогодние июнь и июль, найденных в каюте Карла, все время упоминалась фамилия Бейли и какой-то Джинни. Одна фраза особенно запала в память Фрэнсис: «Она и я связаны общим страданием. Наши души едины, как и наша душевная боль. Почему, когда мы обе обращались за доверием и защитой, мы обе одинаково были преданы? Может, судьба уготовила нам и одинаковый конец?..»

Фрэнсис нажимала на акселератор. Мелькали столбики на обочине с отметками миль. Ей не хотелось думать о том, что скоро придется снизить скорость — Кейп-Код не для бешеных автомобилистов, а мать погибшей Вирджинии жила где-то в самом центре сплетенных в паутину улиц.

Дома прятались за густой зеленью деревьев, на виду были только гаражи и почтовые ящики с фамилиями владельцев.

У нужного ей номера 1313 стоял «Плимут» с включенным двигателем и с распахнутыми дверцами, словно владельцы машины готовились к поспешному бегству. Едва Фрэнсис припарковалась и шагнула на подъездную дорожку, как из дома выбежала женщина, вскочила в «Плимут» и заперлась там, громко хлопнув дверцей.

Фрэнсис постучала в почти до отказа поднятое боковое стекло, но женщина продолжала упрямо крутить ручку. Ужас, как у загнанной собачьей стаей лани, застыл в ее глазах. Обычная домохозяйка в скромном льняном платье лет шестидесяти с крашеными волосами, чересчур выжженными перекисью, с двумя корзинками на коленях — одна с вязаньем, другая с провизией — вряд ли торопилась на пикник. Она спасалась бегством, и вынужденная задержка пугала ее.

— Рут Бейли? — обратилась к ней Фрэнсис.

У женщины хватило сил только молча кивнуть в ответ.

— Простите, что беспокою вас. Поверьте, я задержу вас лишь на минуту ради одного вопроса. Хоуп Лоуренс дружила с вашей дочерью?

Рут перестала поднимать стекло. Оставалась узкая щелка, через которую могли проникать звуки. На лице женщины, внезапно окаменевшем, не отразилось ничего, но Фрэнсис услышала сдавленный всхлип. Затем последовали слова, мертвенные и словно повторяемые под чью-то диктовку:

— Это имя мне незнакомо, а моей дочери давно нет на свете.

— Я знаю и сочувствую вам, но есть какая-то связь между гибелью моей кузины Хоуп и смертью вашей дочери. Наш разговор не затянется надолго. Я бы предупредила вас о своем приезде по телефону, но вашего номера нет в справочнике. Отец Бёрджес… Насколько близко он был знаком с вашей дочерью?

— Мне сейчас ничего не нужно… И никто не нужен… В нашем маленьком кружке я нашла себе истинных подруг, — такой неожиданной тирадой откликнулась Рут на заданный ей вопрос. — Мой круг общения ограничен в последнее время, — продолжала она. — Я не желаю, чтобы кто-то разыскивал меня и приставал с разговорами.

Возможно, от волнения на ее лице явственно про ступили веснушки, и она от этого как бы помолодела и чем-то походила на напуганную школьницу.

— Мы вяжем свитера для детей, а потом продаем их на благотворительных базарах, устраиваемых нашей церковью. Наш киоск — самый посещаемый. Раскупается почти все, что мы выставляем, — тараторила женщина, то ли в чем-то оправдываясь, то ли рекламируя свой вязальный кружок.

— Прошу прощения, что помешала вам. Если вы спешите, наш разговор можно отложить. Я заеду попозже. Скажите когда?

Вежливый тон Фрэнсис успокаивающе подействовал на женщину. После некоторых колебаний она переспросила:

— Вы сказали, что ваша кузина дружила с Джинни?

— У меня создалось такое впечатление.

Рут выключила двигатель и, оставив корзинки на сиденье, выбралась из машины.

Следуя за хозяйкой, Фрэнсис прошла через маленький холл, кухню и очутилась в гостиной, где ее внимание прежде всего привлек затейливо раскрашенный плакат: «Да будет благословенно это жилище!» Везде царил идеальный порядок — линолеум и дешевенькие обои просто сверкали. Растения в горшках и кадках были ухожены. Только вот нервозность хозяйки дома контрастировала с общей благостной атмосферой.

«Чего вы боитесь?» — очень хотелось спросить у нее, но Фрэнсис воздержалась от излишних вопросов, и, как оказалось, поступила разумно.

Рут Бейли пропустила ее вперед себя в маленькую комнату, где царил полумрак: шторы на окнах были опущены, преграждая путь назойливым солнечным лучам. Здесь было устроено некое подобие алтаря. На каминной полке в окружении множества кукол и других игрушек помещался заключенный в раму из черного дерева увеличенный цветной фотопортрет молодой женщины. Небесно-голубые, широко распахнутые глаза ее доверчиво смотрели прямо перед собой, и столько обаяния было в этом взгляде, что Фрэнсис стало даже неловко, словно она вторглась в чужое святилище. Два кресла наверняка специально были установлены напротив портрета. Рут указала ей на одно, сама села в другое.

Минута прошла в молчании. Обе женщины — мать и незваная гостья — смотрели на фото умершей Вирджинии.

— На фото ей двадцать один. Снято за два года до ее смерти.

— Я благодарна вам, что вы привели меня сюда.

Фрэнсис чувствовала, что подступающие слезы щиплют ей глаза.

— А что привело вас ко мне? Разве я могу вам чем-то помочь?

— Из дневника моей кузины Хоуп стало ясно, что у нее возникла духовная близость с вашей дочерью.

— Так было со всеми, кто хоть однажды встретился с Джинни… — Рут потянулась к этажерке, сняла с полки тяжелую, окованную металлом коробку и водрузила ее себе на колени. — Моя Джинни была замечательной… Трудно представить себе более нежную и внимательную к матери дочь. Но когда она окончила колледж и поступила в Массачусетский университет психологии, в ней произошли перемены. Джинни блестяще училась и получила диплом, но не смогла устроиться здесь на работу. Ведь у нас на Кейп-Код психологов пруд пруди, а ей не хотелось оставлять меня одну. Так она говорила. А на самом деле она вросла корнями в наш маленький солнечный клочок земли, и я ее понимала.

Понимала и Фрэнсис. Поэтому она сочувственно кивнула.

— Тут сыграла роль и внезапная смерть отца Джинни от инфаркта. Это была первая большая потеря в ее жизни. Осмелюсь сказать, мы были идеальной семьей, что редко в наше время. Двадцать пять лет я прожила с Чарльзом без единой ссоры. Он до последнего своего дня трудился в компании «Поляроид» и был доволен и жалованьем, и работой, а я вела домашнее хозяйство и растила наших детей — Джинни и ее младшего брата Чарли. У них всего десять месяцев разница. Знаете, как говорят про это — «ирландские близняшки». — Улыбка осветила лицо Рут, и веснушки проявились еще ярче. Она на глазах помолодела.

— Перед смертью муж купил этот домик на Кейп-Код. Мечтал отдохнуть на старости лет. Не получилось… умер еще молодым. Чарли здесь и дня не прожил. Поступил в Вест-Пойнт, и теперь он военный летчик.

— Поздравляю вас с таким сыном, — искренне сказала Фрэнсис.

— Я счастлива, что с ним все в порядке. А вот у Джинни со смертью отца возникли трудности. Она потеряла сон, бродила, как лунатик, по ночам. Я-то думала, что раз она дипломированный психолог, то справится сама со своими проблемами. На всякий случай нашла ей работу в цветочном магазине — для отвлечения, но это всего лишь временно, ведь они берут сотрудников только на горячее время — июль, август, — сезон свадеб. Ей там было неинтересно, тем более с ее образованием. Она ничего не говорила мне, но вот посмотрите сами…

Фрэнсис ужаснуло изображение девушки на фотографии. С таким выражением лица люди, вероятно, бросаются с утеса в море.

— Она не хотела сниматься, но я ее все равно щелкнула. А потом… потом я отправилась поговорить с преподобным Бёрджесом.

— С вашим священником?

— Да. Мы всегда были религиозной семьей и старались не пропускать ни единой воскресной службы. Когда мы переехали сюда, отец Бёрджес встретил нас как родных, и мы сразу влились в общину. И его помощник стал нашим задушевным другом. Нам показалось, что оба они — люди очень хорошие.

Рут достала из коробки листок и протянула Фрэнсис. Это был еженедельный обзор церковных новостей, рассылаемый прихожанам по подписке, за сентябрь 1985 года. В правом верхнем углу помещалось небольшое фото двух улыбающихся мужчин в рясах с деревянными ложками в руках. Подпись под фотографией извещала: «Во славу господа нашего. Благотворительный ленч в Мужском клубе пенсионеров, организованный стараниями преподобных отцов наших». Одно лицо было знакомо Фрэнсис по газетной вырезке. Второе также показалось ей знакомым. Она приблизила листок к глазам и узнала отца Уитни. Впрочем, у нее еще оставались сомнения.

— Это случайно не Эдгар Уитни? — решила удостовериться она.

— Да, да, — закивала Рут. — Он был тогда помощником приходского пастора.

— А вы знаете, что сейчас он настоятель той церкви, где прихожанкой была Хоуп?

— Вот как! Я не знала. Я не знала, что с ним сталось после того, как он покинул наш приход. — На лице Рут появилось задумчивое выражение, словно она прикидывала, стоит ли ей делиться с гостьей какими-то только ей известными фактами.

Фрэнсис молча ждала, к какому решению придет Рут.

— После нашей беседы преподобный Бёрджес зашел к нам домой повидаться с Джинни. Он убедил ее поработать для церкви, чтобы свободное лето не пропало зря. Не знаю, как это ему удалось. Я не участвовала в разговоре. Но помню, что, заглянув вот в эту самую комнату, я увидела их сидящих рядом на кушетке. Он держал ее руку в ладонях, а она выглядела полностью поглощенной его словами. Никогда прежде я не видела свою дочь такой увлеченной…

— А он не посвятил вас в подробности их беседы?

— Нет, да это и неважно. Джинни стала ходить на работу каждый день, посещала со мной церковные службы по воскресеньям, и в ее жизни появились какие-то радости. Я не хотела допытываться, чем он так на нее повлиял. Я вздохнула с облегчением. Я думала, что это вера в господа нашего возродила ее, и была благодарна и счастлива… — Тут глаза матери наполнились слезами, и ей пришлось сделать паузу. — В августе Джинни сказала мне, что отец Бёрджес предложил ей работу на полный день и она согласилась. Тут меня что-то кольнуло. Честно говоря, я была разочарована. Ведь ее образование обошлось дорого, и я считала, что моя дочь достойна большего, чем служба в церковной конторе. Но я боялась ей возразить, не хотела, чтобы она почувствовала, что ее осуждают.

— А со священником вы поговорили?

— Да. Может, мне не следовало этого делать, не знаю.

— И что он вам сказал?

— Сказал, что Джинни — особенная девушка. Бог избрал ее для служения церкви, и я должна этим гордиться. Для него самого и для отца Уитни она воистину бесценна. Так именно и сказал — «бесценна»!.. — Голова несчастной женщины поникла, плечи содрогнулись от рыданий. Речь ее стала невнятной. — Я ушла от него ни с чем. Но кто я такая, чтобы сомневаться в выборе господнем? Мы продолжали жить вместе, но Джинни все больше и больше времени проводила в церкви. Она вела там классы. Она бралась за любое дело. На выходные она отправлялась с экскурсиями. Чем только она не занималась! Но меня смущало, что за такую трату сил и времени ей платили всего четырнадцать тысяч долларов в год. Вот какое мизерное жалованье она получала.

— Вы с кем-нибудь делились своими тревогами? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Пару раз я заикнулась о деньгах на чаепитии у преподобного Бёрджеса, но он стал рассыпаться в похвалах Джинни за ее бескорыстие и энтузиазм. Он сказал, что своими добрыми делами она заслужит для нашей семьи царствие небесное. И все прихожане в один голос восхваляли мою Джинни. На меня, конечно, это подействовало. Хоть что-то светлое мелькнуло в жизни впервые со дня кончины Чарльза. Я поверила, что моя дочь чуть ли не святая. Я слишком возгордилась, вознеслась чересчур высоко. А с высоты падать еще страшнее. А потом я нашла ее…

Рут подняла на Фрэнсис красные, распухшие от слез глаза.

— То была первая среда Великого поста, когда мы каемся в наших грехах. — Она показала гостье сложенный пополам кусочек картона с изображением креста. — Это записка Джинни. Она оставила ее мне, покидая наш мир.

Фрэнсис осторожно протянула руку за карточкой, раскрыла ее и прочла текст на обороте. Крупные буквы и почти детский почерк — с трудом верилось, что это писала девушка двадцати трех лет.

«Я заглянула внутрь себя и ужаснулась. Я каялась, молилась, взывала к милосердию божьему, но не смогла искупить свою вину. Похоть к отцу Бёрджесу переполняет меня, и извращенное желание руководит мною. Я грешнее его. Я тот самый сатана, искушавший Иисуса в пустыне. Я тот самый змий в райском саду. Только став жертвенным агнцем, я могу заслужить прощение».

Рут неожиданно приподнялась в кресле и передала Фрэнсис всю коробку. Той ничего не оставалось, как заглянуть в нее. Она увидела пожелтевшие газетные вырезки, описывающие смерть Вирджинии, то, как было обнаружено ее тело, и отчет предварительного следствия, несколько фотографий девушки, на одной из которых она была снята вместе с братом в военной форме, и копия свидетельства о смерти. Основную тяжесть в коробке составляла и больше всего места занимала пухлая папка с документами. Фрэнсис, едва раскрыв ее, не могла не погрузиться в чтение.

1987 год был уже в далеком прошлом, но не для матери, потерявшей дочь.

«Обвинение в действиях, приведших к насильственной смерти Вирджинии Бейли, и в нарушении пастырского долга выдвинуто матерью покойной, Рут Карлтон Бейли, против христианского храма епископальной церкви, размещенного в графстве Барнаби, против преподобного Роджера Бёрджеса и его заместителя преподобного Эдгара Уитни».

Фрэнсис быстро пробежала глазами по томительным строчкам преамбулы.

Пункт 54. Наконец-то.

«Зная о подверженности Вирджинии постороннему влиянию, зная о своей власти над нею, которую он имел в качестве ее духовного наставника, и зная о ее хрупком, болезненном эмоциональном и физическом состоянии, преподобный Бёрджес преступно пользовался своим положением и доверием потерпевшей:

а) вынуждая ее неоднократно вступать с ним в сексуальную связь;

б) внушая ей, что в случае отказа она попадет в ад;

в) угрожая отлучить ее от церкви, если она сообщит кому-нибудь об их отношениях».

Пункт 66:

«Преподобный Уитни, будучи информирован о поведении старшего священника:

а) не поставил об этом в известность епархию;

б) преступно нарушил свои пастырские обязанности, покидая здание храма в часы, когда там встречались наедине преподобный Бёрджес и прихожанка Вирджиния Бейли;

в) настаивал в беседах с Вирджинией на ее молчании».

Пункт 80:

«Ощущая столь сильную власть над собой со стороны преподобного Бёрджеса, Вирджиния не видела иного выхода, как расстаться с жизнью. Физическое насилие над ее телом, психологическое давление на ее душу, утрата доверия к тем, кому она доверяла, стали причиной ее самоубийства».

Фрэнсис не могла больше оставаться хладнокровной читательницей. Она повернулась к Рут, увидела ее вздрагивающие в мелком ознобе плечи и протянула руку…

— Нет… нет… — Рут вскочила как ужаленная, отвергая сочувствие. — Жалости я не достойна. Я проморгала свою дочь. Наше свидание затянулось, но, может, это и к лучшему. Я всем надоела с этими бумажками, и если меня убьют, то никому не будет до них дела. А вы новый человек и, может, вспомните.

— Кто вам угрожает? — насторожилась Фрэнсис. — Откуда вы это взяли?

— А разве вы явились сюда только для того, чтобы познакомиться со мной? За смертью следует смерть. Если есть такие служители бога, что равно служат и сатане, то что им стоит придушить одинокую и слишком болтливую женщину. Я поставлю чай, а то у меня пересохло во рту. Мы вместе выпьем чая с вареньем, которое любила Джинни. Вы читайте дальше и запоминайте…

Рут поспешила на кухню.

В одиночестве Фрэнсис занялась протоколом второго дня слушания. Перелистывая страницы, заполненные юридическими формальностями, она задержалась на показаниях судмедэксперта.

«Мистер Дейли: Доктор Харви! Можете ли вы описать то, что видят леди и джентльмены из состава присяжных на этой фотографии?

Мистер Кесслер: Возражаю. Фотография не нуждается в комментариях эксперта.

Мистер Дейли: Хорошо. Вопрос снят. Доктор Харви, вы были в доме Бейли двадцать второго октября сего года?

Доктор Харви: Да.

Мистер Дейли: И вы увидели там Вирджинию Бейли?

Доктор Харви: Да.

Мистер Дейли: Она была мертва или жива?

Доктор Харви: Она была мертва к тому времени, когда я пришел.

Мистер Дейли: Как она выглядела?

Доктор Харви: Она висела в веревочной петле на крюке от лампы в подвале дома Бейли. Ее голова была склонена набок, язык вывалился изо рта.

Мистер Дейли: Насколько высоко висело тело?

Доктор Харви: Кончики ее пальцев касались пола.

Мистер Дейли: Сейчас я показываю вам фото, сделанное полицией сразу после вызова экспертной бригады. Таково ли было положение тела?

Доктор Харви: Да».

Копия с полицейской фотографии тоже находилась в коробке. Заставить себя смотреть на труп девушки с высунутым языком, облаченной в пестрый веселенький летний наряд, но висящей в смертельной петле, было нелегко. Сходство с положением тела и головы мертвой Хоуп было поразительно, только вот на той было свадебное платье.

Рут возвратилась в комнату с подносом.

— Вот и наш чай. Вы уже успели просмотреть документы? Адвокат советовал мне подать иск о моральном ущербе… Я подписала какие-то бумаги, но церковь все берет и ничего не возвращает взамен. На суде речь шла не о деньгах.

— Каков же был вердикт?

Рут поставила поднос с чаем на каминную полку и словно бы забыла о нем. Она водила кончиками пальцев по чертам лица на портрете дочери.

— В пользу обвиняемых, — сказала она. — Отец Бёрджес признал их сексуальную связь, но, глядя мне прямо в глаза, заявил, что Джинни сама к нему приставала, что она была ненасытная в сексуальном смысле и он не мог ей отказать. И все священники в рясах, вызванные свидетелями, твердили, что прихожанки одолевают их соблазнами. Я была одна, а их несколько. Может, какая-то правда в их словах и была, но это никак не относилось к моей Джинни. Она была умной, мы с Чарльзом дали ей образование… Что-то нехорошее он сотворил с моей девочкой.

— А как выпутался из этой истории преподобный Уитни? — поинтересовалась Фрэнсис.

— Он выступил свидетелем. Защиты, конечно. У него хватило наглости приходить ко мне после… и утешать, и извиняться, и говорить, что он не ведал, что творил. Он утверждал, что Вирджиния была счастлива, когда преподобный Бёрджес одаривал ее своим вниманием.

— А епархия?

— Епархия живет на деньги приходов, а священники собирают эти деньги. Мне послали чек на десять тысяч долларов, чтобы я заказала службу за упокой души моей Вирджинии. Опять же деньги им и вернутся. Между богом и простыми людьми есть одна преграда, воздвигнутая дьяволом, — церковь!

Фрэнсис не знала, что на это возразить.

— Простите, что я так настойчива, но что показало вскрытие?

— А что вам хотелось узнать?

— Было ли это самоубийство?

— А вы думаете, что это было убийство?

Красные от слез глаза Рут обратились к Фрэнсис с изумлением и страхом.

— А вы об этом не думали? Я просмотрела документы. У вас были основания возбудить дело, потратиться, нанять адвоката…

— Да, мистер Дейли, наш семейный юрист, согласился помочь, причем бескорыстно, заверяю вас. Он был церковным сторожем в свободное от юридической практики время. Не сторожем с ключами, как вы могли бы подумать, но все же он отвечал за безопасность. Там был Джерри — одинокий старик, вот он и отпирал и запирал церковь. Джерри знал Джинни, любил ее, и его потрясла ее смерть.

Спустя месяц после ее похорон он пришел ко мне домой и все рассказал. Он бы сделал это раньше, но боялся, что настоятель уволит его, лишит крова и заработка. Преподобный Бёрджес ему ясно приказал молчать, а отец Уитни смеялся и говорил, что, когда дело касается двоих, третьему вмешиваться негоже. Джерри вроде бы сошел с ума, и на средства церкви его поместили в специальную клинику, но это случилось уже после слушания в суде. Присяжные не поверили, что такие мерзости могли происходить в храме, а адвокат обвиняемых, очень религиозная леди, выставила старого Джерри в образе спятившего алкоголика.

Фрэнсис и Рут все-таки выпили ароматный чай, пока он не остыл. Рут еще могла успеть в свой кружок вязания.

Только вот вал ненависти, сродни океанскому, захлестнул Фрэнсис, и она долгое время не решалась сесть за руль и пуститься в обратный путь. У нее дрожали руки и тоскливо сжималось сердце.

33

Стены церкви Святого Духа освещало закатное солнце, но Фрэнсис казалось, что адский огонь бушует там внутри. А впрочем, нет! Скорее, ее ждет там вонючая болотная мерзость.

Изучив место будущего сражения со свойственной ему обстоятельностью, Элвис вышел на паперть.

— Овцы все удалились, а пастырь у себя в кабинете. Если ты готова, пошли!

Элвису хотелось предотвратить бурное объяснение. Он опасался, что Фрэнсис под давлением эмоций необдуманно бросит обвинения в лицо мерзавцу, который сразу укроется под покровом ханжества и невинности священнослужителя. Но отец Уитни был не в рясе, а в джинсах и кожаной куртке — вполне мирской человек.

У Фрэнсис не было никакого права подвергать допросу отца Уитни, и поначалу она собиралась встретиться с ним наедине и осторожно выпытать у него правду о событиях на Кейп-Код, считая, что присутствие постороннего, а тем более полицейского, сделает его менее откровенным. Но нервы ее сдали, и она выложила все, что знала, Элвису по телефону из машины, а тот сразу вызвался ей помочь. У него, вероятно, сработало чутье на возможную опасность.

Впрочем, пока никакой опасностью не пахло. Разговор мог пройти вполне мирно.

Дверь в кабинет священника была гостеприимно распахнута, и он поднялся ей навстречу из-за письменного стола, готовый к дружескому рукопожатию. Только на мгновение мелькнула тревога в его усталых, со следами бессонницы глазах.

— Не ожидал, что вашим спутником будет детектив Мэллори.

— Зови меня по имени. Мы ведь давние приятели, — услышала она голос Элвиса у себя за спиной и несколько удивилась.

Элвис без приглашения уселся на стул. Его примеру последовала и она. Священник занял свое прежнее место за письменным столом.

— Я к вашим услугам. Что привело вас сюда?

Фрэнсис собиралась начать, но Элвис опередил ее:

— Сколько тебе перепадает здесь? Я имею в виду твое жалованье.

Элвис протянул руку к стопкам церковных подписных листков, сложенных на столе, будто собираясь заграбастать их в свою собственность. Бесцеремонность его поведения не вызвала протеста у священника. Он смиренно ответил:

— Восемьдесят пять тысяч в год.

— Плюс бесплатное жилье? — уточнил Элвис.

— Да.

— И машина?

— Да. Но я не понимаю, к чему ты ведешь, Элвис?

— И птицы небесные, а попросту прихожане, несут в клювиках и пищу, и питье для возлюбленного пастыря. Это ли не прибыльный бизнес? Ответь!

— Я отвечаю господу, а не тебе, Элвис. Никогда я не испрашивал жалованья сверх нужд своих и прибылей ради накопления богатств.

Элвис цинично ухмыльнулся:

— Но на дне кормушки кое-что остается.

Фрэнсис показалось, что еще минута, и Элвис с отцом Уитни сцепятся в бесполезном споре. Наступила пора вмешаться:

— Мы пришли к вам, чтобы расспросить о деле Вирджинии Бейли.

Элвис немного расслабился, а священник откашлялся, будто его действительно только что держали за горло. Он быстро взял себя в руки.

— Если вы намерены задавать такие вопросы, то должны знать, какие будут ответы. Джинни Бейли была очень добрая, очень отзывчивая и очень верующая девушка. Ее трагическая смерть стала для всех нас потрясением. Я выступал свидетелем на судебном слушании, затеянном ее матерью, выступившей с обвинениями против нашего храма. Она считала нас ответственными за самоубийство этой молодой прихожанки. Я давал свои показания под присягой, а присягу на Библии я воспринимаю серьезно. Впоследствии я пришел к мысли, что отец Бёрджес и я, скромный его помощник, могли проявить больше понимания к проблемам бедной девушки, поддержать ее в вере в господа нашего и в его милосердие…

— К Бёрджесу он оказался вполне милосерден, но не к Вирджинии Бейли.

— Ее характер не позволил ей уповать на прощение господне. Все мы смертны. Все мы грешны. Плоть ведет нас к греху. Плотский грех всегда обоюден… и двое за него расплачиваются. Я не посмел осуждать кого-либо из двоих грешников. Ты, Элвис, как полицейский, должен знать по опыту, что обвиняемый далеко не всегда виновен.

Фрэнсис почувствовала, как липкая паутина красноречия отца Уитни стала опутывать ее. Спасибо, что рядом был Элвис.

— Когда Хоуп узнала, что вы творили там вместе с преподобным Бёрджесом? — прямо спросил он.

Священник выдержал паузу. Он сунул руку в плошку с очищенными орешками, набрал горсть, отправил в рот и только тогда соизволил ответить:

— Точно не помню… Кажется, несколько месяцев назад.

— Как она узнала? — спросила Фрэнсис.

— Она по моему поручению собирала архивные документы для отсылки в епархию и случайно прочла… Никакой тайны в том не было.

Невозмутимость отца Уитни действовала на Фрэнсис, как красное на быка.

— И?..

— Что «и»?

— Какова была ее реакция?

Уитни потер рукой лоб, как будто вспоминая.

— Она вошла сюда, в мой кабинет, взволнованная. Но это было в порядке вещей, любой отреагировал бы подобным образом. Но после нашей беседы Хоуп успокоилась. Я объяснил ей, что к чему…

— И? Что дальше?

— Даже если она не согласилась со мной, то, по-моему, поняла…

Фрэнсис бросила на стол дневник Хоуп, раскрытый на нужной странице. Как она ждала этого вожделенного момента!

— «Я спросила отца Уитни: почему умерла Джинни? Почему он ничего не сделал, чтобы оградить ее? Почему он умыл руки, как Понтий Пилат? Но на мой вопрос он накинулся на меня в гневе: «Не твое дело, овечка Христова, судить о пастырях своих!» И моя мать говорит так… Значит, Христос слеп и глух, если он позволяет править на земле таким церковникам от имени своего».

У отца Уитни отвисла челюсть. На одно мгновение он превратился в старика, но тут же сработал защитный механизм, как у космического пришельца. Он даже порозовел от распиравшей его праведной ярости и стал походить на киношного монстра, живого, несмотря на все полученные удары.

— Кощунствуя, Хоуп доказала свою невменяемость. Я жалел ее и потому молчал.

— В Библии кое-что написано насчет лжецов. Им вроде бы вырывали языки, — вмешался Элвис.

— У вас есть ордер? — преподобный Уитни поднялся из-за стола, но Элвис прикосновением руки заставил его сесть обратно.

— Послушай.

Фрэнсис зачитала цитату из дневника Хоуп:

— «Если я ничего не сделаю, значит, я ни на что не годна. Все прихожане доверяют отцу Уитни. Ему они исповедуются, доверяют свои секреты. Мы обращаемся к нему за советом, за помощью, иногда и за спасением. А он предает нас. Никто здесь не знает, что случилось на Кейп-Код. Он никому не обмолвился о деле, в котором был замешан. Там многие люди промолчали, но я не такая. Я не буду молчать!»

Если бы не хорошая школа, которую все пастыри проходят перед посвящением в сан, когда учат скрывать свои эмоции, держать их в узде, отец Уитни разразился бы дьявольским хохотом.

— Вы пришли обвинять меня в чем-то, чего сами не знаете. Вы ничего не поняли. Хоуп ненавидела своего отца за то, что тот сотворил с нею, и свою мать за то, что та молчала… Она обратилась к церкви, видя в ней единственный путь к очищению. Конечно, узнав, что я замешан, пусть косвенно, в подобном грехе, она утеряла ко мне доверие. Я старался многое ей объяснить, примирить ее с Аделаидой, хотя и осуждал поведение матери в такой щекотливой ситуации. Один бог рассудит, правильно ли я себя вел.

— А ведь Хоуп угрожала тебе разоблачением, приятель. У тебя не намокли штаны? — Элвис явно попал в точку, но священника нелегко было положить на лопатки в словесном поединке.

— Я как служил, так и служу во славу господа нашего и на пользу прихожанам, как наделенным благосостоянием по милости господней, так и сирым и бедным. Спросите у них — кто их истинный пастырь?

— Лучшего священника им и не пожелать. Чистого, свободного от скверны…

— Твоими устами, Элвис, говорит сатана. Не забудь, что ты находишься в храме.

— Хоуп не ошиблась, обвиняя вас во многих грехах, — вмешалась Фрэнсис. — А как вы сами расцениваете свои поступки?

— Я грешен и каюсь. Смерть Джинни буквально выбила меня из строя. Я даже начал сомневаться в своей вере. Я страдал не меньше, чем виновный в прелюбодеянии отец Бёрджес.

— А потом, настрадавшись вдоволь, решили, что наказаны достаточно?

— Господь сам избирает меру наказания для каждого.

— Вот об этом я и говорю. — У Фрэнсис перехватило дыхание от мысли, что вот-вот откроется истина. — Не посмела ли Хоуп взять на себя миссию господню? И вы испугались. Она не собиралась молчать, как послушная овечка. Она была готова открыть вашим прихожанам глаза на то, кто вы есть на самом деле, а может, и идти дальше, в светский суд, не доверяя божьему суду. Она уже почти вырвалась из оков, из петли…

После произнесенного слова «петля» Фрэнсис сама ужаснулась, до какой опасной черты она дошла в своей прокурорской речи, не имея на то никакого права.

— Я непричастен к ее смерти. Я сожалею и каюсь…

Эта фраза отца Уитни лишь повысила температуру в уже кипящем котле. Фрэнсис забыла, где она находится, забыла и все правила поведения, внушенные ей долгим и дорогостоящим юридическим образованием.

— Раскаяние не означает прощение!

— Вы меня обвиняете в чем-то конкретном?

— Обвиняю? Вас? Вы сами себя обвинили, святой отец. Ваше лицо обвинило вас! Ваша жалкая защита со ссылкой на суд божий…

— Да будет бог нам судья, — замкнулся в своей непоколебимой уверенности Уитни.

— Вы убили ее! — воскликнула Фрэнсис, в ярости от того, что преграда, вставшая перед ней, непреодолима.

— Стоп! Хватит, — отрезвил ее Элвис, и он же, обняв ее за плечи словно ледяными руками, погасил пылавший в ней жар.

Она спустилась с вершин своего гнева на скучную землю. До ее сознания дошло, почему Элвис обратился к преподобному Уитни как к давнему знакомому. Та девушка, та несчастная Джинни! Он принимал участие в расследовании ее самоубийства, выслушивал показания, видел… трогал пальцами в резиновых перчатках ту петлю. Петлю!

Сколько воспоминаний, деталей, картинок может пронестись в мозгу человека за считаные секунды? Никакая ускоренная съемка их не запечатлеет. Но память выдает то из своего запаса, что требуется на данный момент.

Лицо мужчины, шедшего ей навстречу по палубе вскоре после убийства Карла! Как обрадовалась Фрэнсис, какое ее охватило чувство облегчения, когда она узнала в нем священника! Теперь ее посетила злорадная мысль, что никакой господь не уничтожит отпечатки пальцев, оставленные где-нибудь на лодке его «праведным» служителем.

Карл знал о прошлом Хоуп, о ее неврозах и проблемах. Карл хоть и был чужаком и неприятной личностью, но мог стать свидетелем в суде над достопочтенным пастырем.

В памяти Фрэнсис всплыл утопленник с пробитой головой. Он требовал отмщения.

А потом ее взор заслонила мужская спина. Это преподобный Уитни отвернулся от пронзающих его взглядов и, смиренно опустившись на колени, вознес молитву господу.

Элвису стало невмоготу наблюдать за этим лицемерным спектаклем. У него в руках появились припасенные заранее наручники.

— Эдгар Уитни, вы арестованы за убийство Хоуп Лоуренс и Карла Ле Флера.

Отец Уитни повернулся и покорно подставил руки под стальные браслеты.

Сентябрь

34

Паром медленно, но неуклонно приближал Фрэнсис к Лонг-Айленду, а далее ее ждал короткий путь в обжитой уголок, где она мечтала затаиться и, ощущая ненавязчивое присутствие Сэма, постараться забыть об ужасах прошедшего лета. Нос парома мягко резал спокойную гладь воды, крикливые чайки отстали, понимая, что в открытом океане добыча им не светит, а сотни пассажиров и сотни постепенно остывающих двигателей их машин погрузились на пару часов в дремотное состояние.

Сэм встретил ее у сходней парома. Два пластмассовых стаканчика с дымящимся черным кофе он держал в руках.

— За этим мне пришлось выстоять в длиннющей очереди.

— Ты настоящий герой. И провидец… Знал, что мне потребуется прежде всего.

Сухость во рту и упадок сил стали результатом двухнедельного общения с прокурором Марком О’Коннором и, как ни странно, вечно бодрым Элвисом, когда распутывалось дело преподобного Уитни.

Один волосок, оставленный отцом Уитни в каюте «Леди Хоуп», и еще отпечаток пальца на дверце кухонного шкафчика, по недосмотру не стертый в основном очень аккуратным преступником, легли в основу обвинения.

На втором убийстве священник попался — были улики. Первое преступление, а именно убийство Хоуп, подтверждалось лишь косвенными доказательствами. Присяжные будут решать, стоит ли их принимать во внимание.

Марк сделал все, что было в его силах, чтобы обвинение не рассыпалось в суде, как это часто случается. Полиция действовала мгновенно и успела найти в квартире Уитни оригинал нескольких страниц из дневника Хоуп, тех, которые он использовал, трудясь над подделкой ее почерка. Что ему стоило обратить их в пепел? Беспечность или забывчивость привели к этой непростительной ошибке. На слушании был зачитан и запротоколирован истинный текст дневника Хоуп:

«Я столько раз взывала о помощи, но никого не было рядом, и теперь я поняла почему. Даже когда рана открыта и кровоточит, даже когда Джинни мучилась на глазах у отца Уитни, молчание было предпочтительней. Сейчас он гневается на меня за то, что я хочу победы справедливости над ложью. Вчера он сказал мне, что силой заставит меня молчать, если я не сделаю это по собственной воле. «От меня ничего не зависит, а сделанного не изменить. Почему я должен расплачиваться за других? То было давно, а жизнь продолжается, и зачем ее портить, теперь уже по твоей вине?» Если я еще раз услышу это из его уст, я буду кричать… кричать… я сойду с ума…

Внутри меня все разрушено, и сны мои — уже не мои, а посылаемые мне самим дьяволом. Я шатаюсь, я падаю. Кто-то должен подхватить меня, поддержать, но мне почему-то кажется, что я предам того, кто мог бы спасти меня. Я стану женой Джека, но это ничего не изменит. Я уйду из одной семьи и перейду в другую, но останусь все там же, в прежнем мирке, только за более роскошным фасадом.

Почему мы не встаем грудью за тех, кого любим? Разве это не самая высокая цель, ради которой и стоит пасть в сражении? Но я слишком слаба, слишком нерешительна и испорчена. Я изгнала из своей жизни Карла, потому что так мне было легче. Я слишком похожа на свою мать, кажется, я стала лучше ее понимать».

Во время чтения дневника Хоуп двое из состава присяжных не могли удержаться от слез.

Рики Маннинг смогла найти убедительное сходство подделанных страниц с образцами почерка отца Уитни. Дополнительная независимая графологическая экспертиза лишь подтвердила ее выводы.

Джек, выступая свидетелем со стороны обвинения, заявил, что никаких дискуссий об изменении свадебной процедуры не возникало и что отец Уитни под фальшивым, выдуманным им самим предлогом выманил Хоуп с ленча в Певческом клубе для решительного разговора наедине. Хотя он совершил убийство позднее, но роковая точка была поставлена именно тогда. Вероятно, Хоуп отказалась хранить молчание. Возможно, он угрожал ей.

Самое ошеломляющее свидетельство представил владелец магазина религиозной атрибутики из восточного Бостона. Он объяснил присяжным, что шелковый шнур, использованный для петли на шее Хоуп, — не что иное, как пояс священнической рясы, и его магазин поставляет такие пояса во множество епископальных церквей, в том числе и в церковь Святого Духа.

Слушание в суде затянулось до темноты. Элвис отвез Фрэнсис в Манчестер, где они распрощались, обещая звонить друг другу время от времени и обмениваться визитами, что, как они оба понимали, вряд ли будет исполнено. Он помахал ей рукой из окошка, заводя мотор своей трудолюбивой и хорошо послужившей ему в последний месяц машины, и, глядя ему вслед, Фрэнсис ощутила печаль. Как часто бывает, что трагические обстоятельства сближают очень разных людей, а потом… потом обыденная жизнь их разводит. На какой-то момент ей вспомнились ее клиенты в Обществе защиты жертв семейного насилия, та же Келли, которая была ей так близка, когда спасалась от монстра-мужа, и отделилась, решив снова отдать себя под его власть.

Только Сэм вызывал у нее чувство надежности и постоянства. И поэтому ее огорчила первая сообщенная им домашняя новость. Конечно, не он был виноват в этом.

— Я звонил в Манчестер узнать, когда ты выезжаешь, и попал на Билла. Он сказал, что собирается сюда с Аделаидой, чтобы подыскать себе ферму после продажи дома.

— Билла я не пущу к себе на порог!

Возможно, Сэм удивился ее тону, но тактично промолчал. По просьбе Аделаиды и только ради нее Фрэнсис не поделилась с Сэмом правдой о Хоуп, но это не означало, что такое можно забыть.

— С тетушкой, разумеется, я буду поддерживать связь. Ведь хоть что-то положительное должно быть в ее жизни, какая-то родственная опора после того, как она потеряла все.

— И Билла?

— Он остался с ней, но это еще хуже.

Сэм закусил губу в раздумье. Их встреча у парома оказалась не слишком веселой.

— А как Тедди?

— У нее теперь есть компьютер, что замечательно. В любой момент мы можем связаться по электронной почте. — Воспоминание о бабушке мелькнуло единственным светлым лучиком на свинцово-сером фоне. Фрэнсис даже попыталась улыбнуться, чтобы Сэм перестал жалеть ее и не подумал, что она не рада их встрече. — Ты знаешь, когда я была маленькой, то страшно завидовала им всем, живущим в таком замечательном уютном доме с видом на морскую гавань, мечтала стать частью их семьи и каждое утро получать к завтраку свежие пышки, а ближе к вечеру посещать с ее девочками кафе. И чтобы такое продолжалось вечно.

— Ничего вечного не бывает, — философски заметил Сэм.

— Только мечты. Они вечно с нами, хотя немногие из них сбываются.

— Я слышал от кого-то однажды, а может, где-то вычитал, — вдруг глубокомысленно заявил Сэм, — что не та семья самая для тебя лучшая, в которой ты рожден, а та, которую тебе удалось создать самому. Может, я и неуклюже выразился, но смысл до тебя дошел, Фрэнни?

— Ты что-то разговорился, Сэм…

— Давно собирался. Ты всегда была осторожна, и твое любимое выражение — «могу ли я попросить тебя сделать то-то и то-то»… А уж потом сказать прямо, что тебе нужно.

— Так меня воспитали. Это просто оборот речи. Иначе я не могу.

— А теперь я спрошу, могу ли я попросить тебя…

— О чем?

— Оказать мне честь… выйти за меня замуж. Я не тороплю тебя. Ты можешь подумать, сколько потребуется.

— Я полагаю, — улыбнулась Фрэнсис, — что мне потребуется ровно столько времени, сколько нам ехать отсюда до дома.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Свершившийся факт (фр.).

2

Хоуп (англ. hope) — надежда.

Content

Нэнси Гэри
Несостоявшаяся свадьба

Июнь

1

2

3

4

5

6

7

8

Август

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Сентябрь

34

Примечания