Овсянникова Любовь Борисовна

Побег аферистки

Любовь Овсянникова

Аферистка

Нельзя желать только личного успеха или счастья, ибо это побочный продукт стремления к цели, намного большей человека.

Виктор Франкл, австрийский психиатр

Роман

Раздел 1

1

Роскошествуя в мартовских мечтах и ожиданиях, мир засыпал.

Высокая стройная блондинка стояла перед стендом с красноречивым названием «Их разыскивает милиция» и ощущала одно — дикий, животный ужас. Таким он всегда и бывает, если имеешь дело с побегом от смертельной опасности — явлением, откровенно говоря, неестественным для цивилизованного человека. К чувству оскорбленного достоинства прибавлялось негодование: не в пустыне же она живет, не в чащах! Или как? Так как, глядите, теперь вот приходится давать стрекача, ни на кого не рассчитывая. Заметать следы… Какая гадость!

По мнению девушки, ныне происходила какая-то абсурдная, наизнанку вывернутая деформация отношений — зверь в облике Дыдыка охотился на человека в ее, Люлином подобии. И вот она, трепеща, отвернулась абы куда, только бы спрятать лицо от прохожих.

За короткую жизнь, впрочем, наполненную приключениями и рискованными начинаниями, уже компенсированными добытыми сокровищами и роскошью, такое случилось с ней впервые. Страх носил тотальный характер и всепроникающую интенсивность: боялись глаза, поэтому не хотели смотреть назад; боялись ноги, поэтому прикипело не двигались с места, хотя эта неподвижность была крайне стрёмной, ежемгновенно готовой сорваться на бег; боялись руки, нервно сжимающие сумку с вложенным в нее желтым чемоданчиком — предметом этих неприятностей. А хуже всего страшились плечи. Они, сведенные к шее, приподнятые к ушам, до чрезвычайности выдавали ее состояние.

Как известно, именно страх беглеца является катализатором погони, поэтому его никак нельзя показывать и выдавать в себе. Но как это предотвратить, как избавиться от него? Побег есть побег…

Ой, как громко звучало страшное: «пах-пах-пах!» и «пиф-пиф-пиф!», что — слава Богу — не было стрельбой в глухом закоулке, как не было ощутимое «бух-бух-бух!» ударами коперной бабы на стройках сумасбродно развернутого капитализма. Первое, «пах-пах-пах!» и «пиф-пиф-пиф!», — лишь рисовалось Люле в воспаленных мозгах, а второе, «бух-бух-бух!», — было реакцией ее сердца на затеи оробелого воображения.

Так вот, представляло дальше Люлино воображение, пожалуйста: «пах-пах-пах!», «пиф-пиф-пиф!» — и все! И уже лежит она тут, под этим стендом, и больше не дышит, только истекает пылкой к счастью кровью и лужей расплывается на заплеванном асфальте. Бр-р-р! Не хотела бы она для своей крови такого итога, пусть уж лучше останется в увядшем от страха теле. Но Дыдык ее за здорово живешь не отпустит. И к чему же он прибегнет, какую месть для нее изобретет?

Ее глаза изучали цветные портреты рекламно избалованных преступников и лихорадочно пробегали сопроводительные тексты типа: «За совершение тяжкого преступления разыскивается…», «За жестокое убийство…». А вот уже кое-что ближе к ее случаю: «За действия криминального характера разыскивается брачный аферист… Рост… Особые приметы…». Вот жалко, что здесь не красуется портрет гадючьего крохобора Дыдыка. Ох, как бы оно ей не помешало сейчас!

Ага, значит он, как всякий пригожий гад, обовьет ее шею веревкой и… Вот полюбуйтесь, какой Люля имеет после этого вид, — выкатившиеся глаза, вывалившийся набок язык, синий отек лица. И имя у него соответствующее — Давид, от «давит», душит, то есть. Но это же несправедливо! Она лишь хочет скрыться от него, прихватив свои деньги, ну, — если ваши нервы выдержат полную правду — на этот кусочек и он очень рассчитывал. Создается ошибочное впечатление, будто она его ограбила. Хотя это он так считает. Но в этом и состоит стержень проблемы! Так что же прикажете делать, если не броситься в бега? Ведь то же самое хотел сделать и он — исчезнуть в туманной дали с этим желтым чемоданом! Только — извините, глубокоуважаемые, за отвратительные подробности, — перед этим как раз и раздумывал, что с нею, Люлей, лучше сделать: «пиф-пах» или обвиться удавкой вокруг шеи. В конце концов Дыдык не побрезговал бы и ножом пырнуть в бок и выбросить ее из вагона под колеса поезда, если бы она сидела и дожидалась завтрашней поездки в Москву, как они планировали. Он сладко мечтал избавиться от нее категорически и навсегда, чтобы стать единоличным обладателем желтого чемоданчика, а там, гляди, и всего ее добра.

Это как карта ляжет. А не пошел бы ты, дорогой, к чертовой матери? — мысленно спросила Люля, как только вычислила его намерения и удостоверилась в правильности своих вычислений. И тут же поняла, что на это предложение он согласия не даст. Так зачем нарываться на неприятности, сидеть и ждать, пока за свою глупость расплатишься головой?

Взвесив шансы сторон, Люля решила убраться к чертовой матери сама — бежать куда подальше и, коли судьба ее такая горькая, лучше до скончания века страдать с деньгами, чем пропасть ни за что нищенкой. Затем она приняла решение и вот уже воплощает его, действует… с дрожью в коленках.

А овод страха, сто чертей ему в глотку, гудит: «Вот он тебя сейчас — цап-царап! И будет тебе, милочка, привет с того света».

Именно в этот момент, когда у девушки мурашки побежали по коже и в солнечном сплетении червячком завертелся холодок, уверенная мужская длань по-хозяйски легла на ее плечо и начала разворачивать одеревенелое девичье тело к себе.

— Так вот ты где, красотка! Думала убежишь от меня? Не выйдет!

Люля плотнее сжала коленки, так как вдруг почувствовала позорный приступ того, что поговаривают об испуганных медведях, — она всегда считала это выдумкой из неисчислимого множества охотничьих побасенок. Теперь убедилась — нет, в самом деле проклятый страх протекает с такими вот физиологическими осложнениями. Да только она кое-что имеет про запас. Что? Дерзость, господа! А еще — умение мгновенно сориентироваться и удачно пойти ва-банк. Сейчас ей не оставалось ничего другого как воспользоваться этим арсеналом, спокойно повернуться к мужику, который все еще не убирал своей лапы с ее плеча, и на ходу выдумать что-то невинное и правдоподобное, если эти чертовы грабли принадлежат Давиду.

Она так и сделала. Ожидая увидеть перед собой ненавистного преследователя, — с вызовом, нагло и бесстыдно, как кандидат в президенты перед теледебатами, подняла глаза и повернулась к нему.

— Извините, я ошибся, принял вас за другую, — абсолютно чужой человек, смутившийся, привлекательный внешне и, похоже, интеллигентный, разнял клешни и отдернулся от Люли.

— Нич-чего, — заикаясь, сказала Люля, вмиг потеряв голос. — С кем не бывает, — и чуть не расцеловала его за то, что он — не анакондистый душегуб Дыдык.

А мысли по инерции работали в форсированном режиме, но уже не в оборонительном смысле ― как убежать, а в наступательном ― как обезвредить коварного врага. Вот было бы прикольно, если бы сдать этого подонка в «зверинец», отправить за колючку, пусть попарится на нарах да вспомнит, кем оно, дерьмо такое, раньше было. Гляньте, на что покусился: на скошенный ею урожайчик. Захотел хавануть его и не подавиться!

Мужик еще пятился от нее, смакуя диво дивное, что его ошибка сделала счастливой чудесную девчонку и она даже засветилась вся. Возможно, он и не успел ни о чем подумать, ибо, в самом деле, не мог же он знать о Давиде, мурашках по коже, медвежьих проблемах и своей, счастливой для Люли, непричастности ко всему этому?

— Ну так всего вам хорошего? — все еще не веря внезапному счастью почему-то спросила Люля. — А я спешу, — и вовсю рванула к билетным кассам.

* * *

…Ей было за что похвалить себя. Безусловно, было, — между тем подытоживала беглянка. Но не шибко хвалить. То, что она удачно смылась из дому, временно обезвредив Дыдыка, — лишь удачное начало. А что дальше? Куда от него деваться? Как избежать погони, преследования и посягательств, даже покушений? До чего дошло дело, Боже милостивый! Где спрятаться надолго и надежно? Как уберечься от урода, который задумал тебя прикончить? Ответов не было.

А их надо найти, и срочно. И Люля, как всегда делала в минуты замешательства, заставила себя прекратить душевные метания, остановиться и хорошенько собраться с мыслями. Она так и сделала, как раз когда заметила этот стенд. Уставившись теперь на дегенеративные рожи преступников, еще раз прокрутила в памяти недавние события, переживая их заново, решая следующую задачу: куда податься.

Словно вчуже увидела себя: вот она с неистовым сердцебиением убегает — тенью скользит в толчее метро и злорадно улыбается от удовлетворения. Ну да, ею тогда владело быстротекущее упоение насыпанной под хвост врагу солью и воображаемыми картинами, как от этого ему сейчас плохо. Пусть, зараза, знает, как горько бывает на свете жить!

Как раз надвигалась глухая ночь и в сетях дневного траления тащила за собой наполненную весенними ожиданиями прохладу, встряхивала капли несмелого тепла и повевала весьма вчерашними пронизывающими ветрами. Беглянка еле-еле теперь пришла в себя и пожалела, что отчаянно дрожала и тряслась, покидая на ночь глядя свое гнездышко, отчего ее чуть кондрашка не хватила. И вот имеет радость — обо всем забыла и не прихватила какой-никакой одежонки, белья, косметики, других необходимых вещей для «истинной леди». Может, это к лучшему? — подумалось невольно. Значит, над нею взяла опеку милостивая госпожа планида и надо к ней прислушиваться, заткнувшись.

Хорошо, дальше видно будет, слава Богу, что она сделала-таки половину дела — отважно сделала первый шаг к спасению.

* * *

А было так. Почти неожиданно получив неопровержимые доказательства и окончательно убедившись в тайных — кровавых! — намерениях своего возлюбленного, Люля начала импровизировать, на ходу внося последние коррективы в предварительно продуманный план своего бегства. Притворившись, что собирается идти спать, расшнуровалась полностью: смыла макияж, разобрала прическу, повесила в шкаф одежду, спрятала новые туфли на шпилях — все, как всегда.

Тут и он со своей простудой затеял не на шутку лечиться. Естественно, не приведи Господи, слечь с температурой в дороге, когда уже и билеты куплены, и в Москве все приготовлено, и ситуация для того, чтобы после убийства Люли спрятать концы, создана. Все предусмотрел, людоед, не учел только весенних сквозняков и авитаминоза. Люля, находясь под властью подозрений, еще тогда навострила ушки, как только он первый раз чихнул: размяла прямо в упаковке таблетки снотворного и держала под рукой, поджидая благоприятный момент. А здесь смотрит — он в чашку кипятка набирает, заваривает чай, засыпает туда «Колдрекс», собирается пить.

— Ты бы шкалик коньячку перед чаем дернул для лучшего согреву да горло бы обвязал, — разбирая постель, тренькнула она и равнодушно зевнула.

Дыдык в последнее время ужасно любезным стал, это, кстати сказать, ее и насторожило больше всего.

— Спасибо, дорогая, правильно говоришь, но, пожалуй, надо туда еще и меда ложечку добавить, — улыбнулся злодейски и пошел в кухню за коньяком.

Сработало! Не иначе как сама судьба ей спасение посылает, рассчитывая, что не с дурой связалась. А с этой дамочкой надо считаться, иначе она и отвернуться может, если разочаруется в подопечной.

— Ну и меду возьми, будешь лучше спать, — небрежно бросила Люля, быстро высыпая в его стакан с чаем заготовленное снотворное.

Он, конечно, выпил пойло с «колдрексом», и мертвецки заснул. И вскоре после этого она — как настоящая сельская Улита — с непривычно бледным лицом, облезлыми глазами и в измятой допотопной джуде[1], накинутой на видавший виды спортивный костюм, в истоптанных шлепанцах стояла на улице и оглядывалась на все триста шестьдесят градусов, умноженных на четыре. Почему на четыре? Ха! Так ведь должна была сканировать пространство по трем его измерениям, да еще время контролировать в одном измерении, перескакивая мыслями от вчерашних намерений к завтрашним реалиям.

Отказавшись от соблазна воспользоваться такси, неспешно спустилась на станцию метро «Площадь Независимости», перешла на «Крещатик» и автоматически приблизилась к платформе, откуда можно было добраться до «Вокзальной». Подхваченная людским водоворотом, с трудом ввалилась в вагон — время вечернее, пассажиров тьма.

Вот уж что редко с ней случается — это воспоминания. А здесь насели, как комары, и начали пить кровушку. Почему-то вспомнилось, как давно в детстве, когда у нее еще были папа и мама, она не умела выговаривать свое имя Уля и говорила Люля. С тех пор Улита, Уля на всю жизнь осталась Люлей. С шармом и не затерто, — думала она. Не какая-то там смертельно волчья Ляля[2] или анекдотичная Леля, не примитивная Люся или двузначная Гуля. А именно Люля — тепло, без претензий и подражания.

Ладонь натиралась ручкой кожаного «дипломата». С ним было неудобно протискиваться в толпе, его окантованные металлом углы цеплялись за чужую одежду, не говоря уже о том, что он был тяжелый и весьма заметен желтым цветом. А еще бросался в глаза несоответствием своей изысканности внешнему зашмыганному виду владелицы. Это не просто нежелательно, беспокоилась Люля, а крайне опасно. Что делать? Прежде всего, успокоиться. Кто знает, что у тебя там, в «дипломате»? Дыдык знает! Но именно от него я и улепетываю, и именно из-за этого «дипломата». Так неужели я такая растяпа, что на первых же шагах влипну? Люля напустила на себя независимый и равнодушный вид, одной рукой лениво повиснув на верхнем поручне, и невидяще уставилась за окно вагона. Снова погрузилась в воспоминания, теперь уже о недавних событиях, о том, что ее больше всего беспокоило.

Так вот, по нескольким незначительным пустячкам в поведении Дыдыка — по проблескам в глазах, мгновенно выдающих его тайные намерения, по вкрадчивым взглядам в ее сторону — Люля давненько заподозрила, по-звериному всем существом почуяла, что он задумал и к чему начал стремиться. Поэтому на всякий случай успела составить приблизительный контрплан, учитывая возможные отклонения от него и нежелательные осложнения в конкретных обстоятельствах. И смотри ты, в самом деле оказалось, что все это мура и домашняя задумка в дорогу не годится. По ее предыдущим намерениями безвестно исчезнуть предполагалось в Москве, где у нее есть друзья и возможности. Но в этот вечер стало ясно, что она туда не доедет, что Давид попытается ускорить события и разделается с нею еще до Москвы. Надо было опередить его, обезопаситься, но с двойным эффектом — самой с носом не зависнуть и его оставить при бубновых интересах. Нашелся тут вершитель жизни, распорядитель ее судьбы! А еще и сама судьба, по всему видать, разгневанная, что Дыдык ею помыкает, подсуетилась — помогла с лечебным чайком.

Чертово колесо мыслей подбрасывало девушке то полезную идею, то всякую ерунду, а то вообще шло вразнос. Вот зачем было забирать с собой оба билета на Москву? Для чего они ей? А пусть злодей Дыдык думает, что у нее есть сообщник! Может, хоть это немного остудит его желание сразу перегрызть ей глотку. Хорошо. А зачем переться на вокзал, откуда он как раз и начнет поиски? Еще, давай, и в Москву езжай, пусть он уж совсем не сомневается, куда ты дернула и что у тебя крыша протекает. Отцепись! — гаркнула Люля собственному паникерству.

Люля резко мотнула головой, встряхивая густые волосы так, чтобы они как можно больше закрыли лицо, и храбро вышла из метро. На поверхности ее встретил тот же недобитый солнцем свежачок, полозом вьющийся между зданиями, те же насмешливые звезды, навечно вмонтированные в черную бездну, и такая же, как была под землей, вокзальная давка.

Вот и хорошо, что она имеет естественный вид. И зачем когда-то люди придумали разрисовываться по-папуасски? Все ради того, чтобы добиться призрачной индивидуальности, выделиться чем-нибудь из других. Но — надо же! — природа упрямо и последовательно сводит те ухищрения на нет, подсовывая параноикам новую моду. По ее диктату они снова становятся одинаковыми, как инкубаторские. Сказано, толпа гениев — это все равно толпа. Прекратите, несчастненькие, дергаться и бунтовать. Живите, как Бог дал. И будете наиболее неповторимо выглядеть.

Как Бог дал? Конечно же! Вот она и должна теперь так жить. Должна быть как все. В конце концов, это и есть самое надежное убежище. Хорошая мысль! — обрадовалась Люля. Теперь бы еще убраться подальше от маршрутов, которыми бродит хищный Дыдык, да и слиться — ха-ха! — с народом.

Итак, что касается внешности, то стратегия найдена. И психологически она себя почти уже настроила на новый образ жизни: отныне — никакой косметики, разве что помада и духи. А вот сейчас для полного антуража ей не хватает огромной клетчатой сумки, с какими здесь толкутся через один. Ну, пусть не огромной, а такой, чтобы спрятать в ней желтый «дипломат».

На углу вокзальной площади сидела толстая тетка, разложив вокруг себя товар для всяких пассажиров и путешествующих бродяжек.

— Кто не взял из дому сумку? Кто не позаботился о поездке заранее? Целлофановые пакеты! Сумки! Недорого! — заучено обнаруживала она свое присутствие здесь.

— Сколько стоит вон та, клетчатая? — Люля показала на стопку сумок, которые ей приглянулись.

— Все деньги, солнышко, — сказала тетка и назвала цену.

Девушка купила сумку и наконец-то спрятала в нее свою опасно заметную ношу, кое-как успокоившись. Сдерживая желание мчаться быстрее, направилась к дверям вокзала. Неожиданно заметила у входа яркий стенд со свежей еще краской — только что обновили и повесили — «Их разыскивает милиция» и остановилась возле него…

На Киев давно легли густые сумерки, и звуки, живущие вокруг, показались ей более тихими.

2

— Ну так всего вам хорошего? — все еще не веря внезапному счастью почему-то спросила Люля. — А я спешу, — и вовсю рванула к билетным кассам.

Там у каждого окошка, как пчелы возле летка, толпились люди, по два-три человека в шеренге, выстроившись в подобие очереди, которая продвигалась весьма медленно. Люля подергалась туда-сюда и скоро поняла, что ничего сделать не сможет, что должна стоять как все. Но ведь отныне это для меня норма, вот и нечего трепыхаться, напомнила она себе, гася желание быстрее расправиться с проблемами.

— Кто на московский экспресс, не стойте! — донеслось из окошка, около которого Люля пристроилась к потенциальным пассажирам. — Билетов нет!

Возле кассы лбом об стекло бился растерянный мужик, похожий на женатое ракло[3].

— Я еду по вызову, вот телеграмма, — совал он под нос кассирше желтую бумажку. — Мне два билета до Тулы, там моя мама умирает.

— По предъявлению телеграмм даем только на похороны. Мужчина, отойдите от окна. Не мешайте работать!

— Боже милостивый, — воскликнул тот. — Что же мне делать? — он все еще торчал там и, казалось, уже не хотел ничего другого.

В толпе ожидающих своего счастья послышались возбужденные голоса, нетерпеливые и решительные:

— Тебе, голуба моя, может, бо-бо сделать? — люто прохрипел какой-либо штымп[4], протискиваясь поближе к кассе и наклоняясь к окошечку. — Какое ты имеешь собачье право футболить этого пацана? — он ловко орудовал локтями и извертывался, чтобы купить билет без очереди.

— Ну, что там такое!

— Пусть разбирается со своими проблемами где-то в другом месте и не тормозит очередь!

— Да прогоните этого наглеца! Гляди, как толкается?

— Вы что, люди? Помогите же ему!

— У меня есть два билета до Москвы, только на завтра, — неожиданно для себя сказала Люля.

— Мне подходит! — обрадовался мужик у кассового окошка, махая оттуда рукой.

— Тогда взамен отдайте мне свою очередь.

— С удовольствием! Проходите! — счастливое разрешение проблем у того, кто застрял на передовой в боях за билеты, потонуло в неудовлетворенном гуле остальных.

Таки фортуна держала ее за крепачку[5], снова поворачивалась к ней некультурным местом, чтоб ей пусто было. Тю, вот дура, такое молоть о своей кровной судьбе! — упрекнула себя Люля.

— Да что же это такое делается? Один там стоит полчаса, другой без очереди прет, а теперь еще и эта лезет вперед!

— Не пропускайте ее! Пусть они в стороне за билеты рассчитываются.

— Да она же спекулянтка! Ну-ка чеши отсюда! — толкнул Люлю какой-то придурок.

— Спокойно, дядя, держи карман шире, сейчас насыплю неприятностей, — и она пристально и со значением воткнулась взглядом в его глаза.

— Ты что, сдурела? Я нечаянно, — покрылся испариной задорный мужичок.

Эта перепалка вмиг сделала людей немыми, и в очереди воцарилась тишина. Ага, сейчас я разобьюсь в щепки и устрою вам здесь бесплатный цирк, ждите, — улыбнулась про себя девушка, затем похлопала придурка по спине:

— Я тоже пошутила, не бойтесь, — и начала пробираться в кассу, впрочем, с успехом, мало похожим на победу.

— На Москву билеты проданы на неделю вперед! — известила рудера[6], сидевшая в кассе, заметив приближение Люли. — Можете не торопиться, девушка.

Толпа снова ожила, и каждый ее член превратился в плечо, которое знало одно — не пропускать Люлю в свои ряды.

— Пропустите ее, это моя знакомая! — воскликнула чита[7], до этого тихо скрывавшаяся за спиной того, кто должен был ехать к больной мамочке, и которая с его уходом добралась до заветного окошка. — Проходите, проходите! — и протянула Люле руку, словно высвобождая перед ней дорогу.

— А вы куда берете билет? — ни с того ни с сего спросила Люля.

— До Днепропетровска.

— Какое везение! Так берите и мне, чтобы я к вам не проталкивалась, — и от этого внезапного решения к ней пришла какая-то спокойная и стойкая уверенность, что она туда и собиралась ехать, что это в ее случае — лучший вариант.

Через головы людей, которые так и торчали прочной обороной, Люля, не пересчитывая, подала деньги за проданные до Москвы билеты.

— Вам какой? — спросила добровольная помощница. — Купейный?

— Какой будет, — ответила Люля, облегченно вздыхая как после тяжелой работы.

Она улыбнулась неизвестно кому и отошла в сторонку, поджидая свою неожиданную спасительницу.

Днепропетровск… Что-то давнее и очень щемящее зашевелилось в ней. Оно разлилось по телу теплой волной, отчего ноги ослабли, даже руки безвольно опустились вниз. А на лице Люли непроизвольно заиграла, как у придурковатой, безотчетная улыбка. Такой и застала ее чита, подошедшая с билетом.

— Как вас звать? — первой заговорила она. — У нас одно купе, поэтому давайте познакомимся. Я Татьяна, — первой назвалась она полным именем.

— Улита, можно Люля.

— Какое редкое имя! Банальные слова, но вы же понимаете, что это так и есть, — тарахтела Татьяна. — Почему вдруг Люля? Звучит легкомысленно.

— Я себя в детстве так называла. А вы можете предложить что-то лучшее?

— Улита звучит неплохо. Что здесь еще придумывать?

— Хорошо тебе говорить, — с досады Люля перешла на «ты», — когда ты носишь имя пушкинской героини. А меня назвали так в честь маминой бабушки и у меня не спросили. Заметь, не в честь маминой мамы, а маминой ба-буш-ки. Этому имени сто лет в обед, а они мне его припаячили. Вот и мучаюсь.

— Напрасно. Я буду называть тебя Улитой, — Таня тоже перестала выкать.

— Хоть горшком! — Люле хотелось скорее смыться отсюда, забиться в какой-нибудь закуток, так как казалось, что на нее с любопытством посматривают подозрительные кобчики. Возможно, они просто глазели на красивую синичку, но все равно ей хотелось избавиться от этих взглядов, успокоиться и отдышаться в безопасном месте. — Извини, мне надо отойти, — оборвала она разговор, озираясь вокруг себя.

— У нас есть свободного времени не больше пятнадцати минут, — предупредила удивленная Татьяна. — Куда ты идешь?

— Пересечемся, — бросила Люля и без объяснений шмыгнула прочь.

Если бы рядом нашелся наблюдательный человек, то получил бы пищу для философских размышлений — девушки поразительно были похожими.

3

На Киев давно легли густые сумерки, и звуки, жившие вокруг, показались ей притихшими.

Еще на подходе к десятому вагону, куда у нее был билет на место номер семь, Люля определила, что он спальный. «Ничего себе! — саркастически хмыкнула в адрес Татьяны, — по виду обычная бычка[8], а гляди-ка, куда конь копытом, туда и жаба клешней, в СВ ездит, не хочет на втором плёнтаре[9] перебиваться».

Она нашла свое купе, где уже удобно расположилась неожиданная попутчица. Татьяна успела включить телевизор, прицепленный высоко над откидным столиком, и, влезши на мягкое сидение с ногами и задрав главу, с любопытством смотрела, как очередной судья развешивал плохо спандеренную[10] лапшу на уши ротозеям передачи «Суд идет».

Понятно, старые передачи крутят в записи, — Люля быстрым глазом осмотрелась по месту.

— Где здесь мой бамбетель[11], это? — показала на пустой диван. — Убери из-под ног свои шкрабы[12], — толкнула ногой Татьянины туфли.

— Да, — неотрывно глядя на экран, ответила Татьяна. Но вмиг ее внимание к передаче, выражение лица, как и вся осанка, сделались какими-то деланными, ненастоящими. — Улита, ты что, сидела в тюрьме?

— С чего ты взяла? — остолбенела та.

— Говоришь как-то странно…

Это замечание вмиг отрезвило Люлю. Господи, я же должна быть как все! — вспомнила она. Как все — это как кто конкретно? А вот как Татьяна, например, — ответила она себе и принялась внимательнее присматриваться к той, которую ей послало провидение примером для подражания.

— Нет, конечно, — сказала в ответ чистую правду. — Не сидела, слава Богу. Извини, что напугала тебя. Я нервничаю, а в таком состоянии всегда вспоминаю детдом и тамошнюю лексику.

— О, так ты воспитывалась в детдоме? Где? — неприязнь к Улите, уже чуть не пустившая ростки, вмиг исчезла, и Татьянино сердца заполнилось чувством теплым, сызмала знакомым. — Я тоже сирота. Представляешь?

— Почему сразу не сказала, что взяла билеты на спальные места? — вместо ответа спросила Люля, теперь уже умышленно пряча в грубоватый тон досаду от собственного промаха. — А если бы у меня денег не хватило?

— Взяла, какие были, сама же так сказала, — напомнила Татьяна и начала что-то искать в сумочке. — Ведь ты дала мне достаточную сумму. Забыла? Возьми вот сдачу, — она достала и подала спутнице приготовленные купюры.

— Ага, — индифферентно буркнула Люля, взяла сдачу и подчеркнуто небрежно бросила в тумбу под своим сидением опостылевшую клетчатую сумку, вспомнив, что отдавала новой знакомой для покупки одного билета до Днепропетровска все деньги, полученные за два билета до Москвы. — Не забыла, но мало ли что могло случиться. Хорошо. Поехали, значит? — и она обезоруживающе улыбнулась, подводя этим итог разговора.

— Поехали, — повторила Татьяна севшим на глуховатый регистр голосом, как бывает в скрытом волнении или при упоминании о чем-то затаенном. — А что с тобой? Почему ты нервничаешь?

— Дорогой разберемся, устала я, — улыбнулась Люля, только теперь она опустилась на сидение и расслабленно откинулась на спинку, ощущая блаженство от того, что страх угомонился, отпустил душу и тело. — Хорошо, что ты так удобно устроила нас обеих. Ага?

— Хм! — и себе обрадовалась Татьяна, невольным движением подобрав ноги и окончательно отвлекаясь от передачи.

Сейчас, присмотревшись внимательнее, она отметила, что Люля одного с нею роста, разве что немного щуплее и тоньше в кости. У нее было приятное открытое лицо с большими зелеными глазами и чуть продолговатым, но до умиления утонченным носиком. Светлая кожа, возможно, портила бы общее впечатление, если бы на нее не отбивалась привлекательность и свежесть скульптурно очерченных вишнево-сочных губ. Какая красивая!

Татьяна горько вздохнула и привычным движением поправила платок на голове.

«Так вот почему она показалась мне колхозницей, — отметив этот жест и в конце концов обратив внимание на платок, поняла Люля и своевременно приструнила себя во второй раз, выругав за сленг. — Может, она прошла лечение облучением? Облысела после этого, вот и закрыла голову». Но вслух спрашивать не стала: вдруг девушка в самом деле смертельно больна. Вон, и бледная она, даже желтоватая и осунувшаяся, а под глазами у нее залегли синяки.

— Сниму все же, — отважилась Татьяна, снимая головной убор, и Люля чуть не прянула от нее испуганно, едва нашла силы скрыть удивление и как-то удержаться. — Пусть голова подышит.

Сейчас было модно носить платок, завязав его узлом на шее поверх третьего конца, чтобы он плотно облегал лоб, вроде по-мусульмански. Но это не всем к лицу, а только тем, кто имеет красивую форму черепа и короткую стрижку. Девушка же, сидевшая напротив Люли, повязала платок на голову по-бабьи, с глубокими складками на щеках, за счет чего лоб был-таки весь закрытый, но узел размещался на подбородке. Свободный третий край платка спадал на спину, пузырился, бугрился на плечах, и поэтому не видно было, что под ним пряталась роскошная прическа.

И все же картина открылась страшная. Нет, лысой Татьяна не была. Но все ее лицо розовело свежими шрамами. Такие же шрамы, только более широкие и пестрые, окаймляли лицо на лбу и висках. А вокруг ушей расплывались сине-желто-малиновые разводы, как от сильных ушибов.

Разбитная, быстрая на язык Люля, которую невозможно было поймать и в ложке воды, потеряла дар речи, сидела окаменело и только хлопала ресницами и хватала ртом воздух. А Татьяна спокойно подняла на нее зеленые глаза, большие, доверчиво распахнутые, очень похожие на ее собственные, и провела рукой по прическе, гладко зачесанной и собранной чуть ниже макушки в тугой калачик. Сначала ощупала его, а затем вынула оттуда несколько шпилек и тряхнула головой, рассыпая по спине целое сокровище — шелковистые густые волосы русыми волнами упали ниже талии, рассыпавшись по дивану вокруг нее.

— Прямо цесаревна! — с искренним восхищением сказала Люля, так как молчать было неудобно, ведь Татьяна знала, что представляет собой яркое и противоречивое зрелище. — Таким богатством владеешь и молчишь.

— Разве что только этим, — смущенно потупила взор Татьяна. — А лицо? — она вопросительно подняла взгляд.

— Что это у тебя? — отважилась Люля спросить.

— Пластическая операция… Неудачно провели.

— Зачем она тебе нужна была, такой молодой? — в Люлиной голове пчелами зароились разные проекты и нечеткие, расплывающиеся идеи по устройству своего будущего. Пластическая операция… А что? Это вариант.

— Сильно некрасивой я была. Вот посмотри, — она достала из сумочки пластиковый конверт на кнопке и из кучи бумажек достала бумажную копию своей фотографии дооперационного периода. — Обрати внимание на нос и губы.

Люля поднесла бумажку ближе к свету и начала рассматривать. Судя по увиденному, Татьяна была права, решившись корректировать то, что ей дала природа. Большой нос с задранным кончиком, от чего обыкновенный насморк сразу становился заметным, имел еще и крупные ноздри. Под стать носу были и губы — полные, широкие, аморфные и бесцветные, верхняя из которых делилась пополам глубокой впадиной. Со съехавшими вниз уголками, тяжелые, они, казалось, оттягивали вниз все лицо, делая его почти квадратным. Обвислые щечки окончательно придавали Татьяне сходство с беззлобным бульдожкой. Разрезы больших открытых глаз, прекрасных внутренним светом, к сожалению, у висков тоже норовили сползти вниз. Все Татьянино лицо напоминало гипертрофированную маску трагика, вытесненную на лике Квазимодо. Его не спасала даже невинная улыбка, не хуже, чем у Моны Лизы.

О, теперь Люля поняла, что наивность, написанная на лице дурнушки, совсем не украшает ее, а раздражает, словно подчеркивая, что к некрасивости Бог прибавил еще и глупость. Святая простота — надо же такое придумать? — естественным образом гармонирует только с приглядными формами, наводя на них окончательный блеск и создавая то, что художники издавна воспевали в женщине. Оно лукаво не имеет названия, и каждый называет его по-своему. Но, если сказать искренне, но косвенно, то это — отсутствие духовности и соображения. Зачем мужчинам в женщине ум, мудрость, жизненные прозрения? Пхе!

— Я здесь еще юная, семнадцати лет, — словно угадав Люлины мысли, объяснила Татьяна. — Некрасивая да еще и глупенькая. Вообще завал.

— Хотя должна была бы набраться ума, если в интернате воспитывалась, — по-свойски пожурила девушку Люля.

— Конечно, но меня там жалели. А вот дали такую справку, — Татьяна подала еще одну бумажку, — для получения паспорта на новый облик. Здесь приклеена старая фотография, удостоверяющая, какой я была, и та, которая демонстрирует, какой я вышла после операции. А теперь посмотри и сравни. Что скажешь?

— Ты правильно сделала. Не сомневайся.

— Ой, не знаю. Обещают, что эти шрамы зарастут, рассосутся, побледнеют и их не будет видно. Если бы хоть не аллергия! Представляешь, мало того, что в ранку попала инфекция и вызвала воспаление, так еще и эта зараза прицепилась как раз, когда пришлось сражаться с осложнением. Ну никак не давала лечиться! Вот, — она протянула Люле еще одну фотографию, — здесь мне наложили макияж и сфотографировали на новый паспорт. Такой я должна стать после полного выздоровления. Ну как?

— Такой и будешь! Ведь в конце концов это ты и есть, — Люля отодвинула медицинскую справку об операции и покрутила оба снимка, сравнивая их. — Никогда бы не сказала, что это один и тот же человек, — она кокетливо взглянула на себя в зеркало за Татьяниной спиной и, щелкнув большим и средним пальцами, заверила девушку: — Летом чуток загоришь — на солнце швы быстро зарастают, — посвежеешь и будешь класс. Слушай, не зависай на мелочах! Жизнь прекрасна! Пройдет твоя аллергия, уймется воспаление, восстановится кровообращение… Ой, подруга, главное, что ты жива, видишь мир, людей, дышишь воздухом. Что еще надо? Не помешало бы, правда, поехать на море, пополоскать рубцы йотированной водичкой. Тогда они вмиг сошли бы! — Люля еще раз взглянула в зеркало: — Если тебе обрезать косы, то мы окажемся удивительно похожими. Смотри, что глаза, что нос!

— О, если бы так могло быть, то не пожалела бы волос, обрезала бы! Ты красивая…

— Да ты что, ни за какие пряники не вздумай такую красоту портить!

— А еще я, видишь, полнее… — не утихала жаловаться Татьяна.

— Похудеешь! — пообещала Люля.

— У меня губы остались толстыми…

— Это хорошо и модно! Зато они приобрели какую-то форму.

— Тебе легко говорить…

В дверь постучали, и в купе вошла проводница. Она попросила предъявить билеты и заплатить за постель.

— Что-то пить будете или намерены спать? — спросила у девчат.

— И пить будем, и спать будем! — развеселилась Татьяна. — А что у вас есть?

— Чай, кофе, прохладительные напитки. Могу что-нибудь из ресторана принести, если вы собираетесь погудеть.

— Именно погудеть! Как вы правильно сказали. Давай, Уля, прильем мое новое лицо? — предложила Татьяна.

— И за наше знакомство. Только, чур, гуляем за мой счет. Ты потратилась на лечение, с тебя грех брать деньги, а я не из бедных, — и Люля с форсом протянула проводнице откуда-то ловко добытую крупную купюру: — Значит, так. Несите нам чекушечку коньяка «Наполеон» — в ресторане должен быть в подарочной расфасовке, — кетовой икры, жаренной свининки с картофелем и побольше фруктов и овощей.

— Запивать чем будете?

— Правильно. Запивать будем чаем, — разочаровала Люля проводницу, которая думала, что у нее закажут более дорогой напиток, хотя бы кофе.

Неужели пронесло? — с затаенной радостью подумала Люля, взвешивая ситуацию, которая исподволь налаживалась.

4

Если бы рядом нашелся наблюдательный человек, то получил бы пищу для философских размышлений — девушки поразительно были похожими.

И не только внешне, где большую роль играла молодость, хороший рост, стройность, пригожие черты лица, густые пышные волосы. Но им обеим Бог послал грациозность, дар пластично двигаться, то есть фотогеничность, как сказал бы дизайнер. Они были одинаково спортивны и имели быструю реакцию на внешние раздражители, острый ум, были деятельны и бодры по темпераменту. Хотя этими добродетелями сейчас обладают почти все представители молодежи, но они не исчерпывают содержание человека. Есть еще характер, уровень осознания реальности, смелость в принятии решений, способность действовать вопреки неблагоприятным обстоятельствам. А это уже не от возраста зависит, а от умения распорядиться полученным даром, применять его практически, реализовывать в делах, поступках, в отношениях с людьми.

Что касается Татьяны, то, небось, не каждая сирота, человек без поддержки и помощи, решится изменить лицо, чтобы умаслить судьбу или, наоборот, дать ей, неласковой, пинка под зад и начать борьбу за счастье своими силами. И не каждая, как Улита, может забрать чемоданчик, в котором лежит полмиллиона буржуйских долларов, пусть своих, но из-под носа опасного вора, положившего на них глаз, и слепо драпануть в нормальную жизнь, покончив с полукриминальной романтикой и приключениями.

Воистину, человека формируют не только задатки, но и жизненный опыт, который не возникает из бездеятельности. И это сущая правда, что талантливый человек, живя в достатке и покое, может никогда не переступить порог благополучия и, как следствие, прожить бессодержательно, никогда не доводя свое личностное развитие до уровня, на какой его планировало провидение. Априори[13] же обездоленная, забытая в злыднях людьми и небом, битая бурями и мятая на жизненной тряске горемыка наконец закаляется, накапливает эмпирические[14] знания и достигает полностью заслуженных высот. У девушек и здесь было кое-что общее, а именно — сиротство и детские мытарства в интернатах.

— Неплохо было бы перед загулом снять уздечки[15], — засмеялась Татьяна, высвобождая грудь из тесного белья. — Видишь, я тоже кое-что помню из детства, — намекнула она на употребленные сленговые слова.

— Почему нет, ведь на самом деле оно у нас недавно закончилось.

Тем временем Татьяна вынула из битком набитой дорожной сумки новенькую ночную сорочку, переоделась в нее, а сверху набросила симпатичный домашний халатик. Ноги обула не в мягкие тапочки, какие обычно берут в дорогу, а в летные туфли на высоком каблуке. На всей ее одежде еще висели фабричные бирки, и девушка, радуясь этому, не торопилась их снимать.

— Покрасуюсь и разношу заодно, — показала на босоножки. — У меня всегда проблемы с новой обувью, — и принялась умываться. — А ты чего ждешь? Переодевайся, — удивилась, что Улита сидит, как и раньше, скрестив руки на коленах.

— Не во что. У меня ничего нет, подруга.

— Даже так? — Татьяна растерянно осмотрелась, будто в поисках подсказки или совета, а затем решилась: — Так возьми мое, — и она, может, из благодарности за слова поддержки, подбадривания или из какого-то другого теплого чувства вынула еще один комплект домашней одежды и подала девушке. — Шлепанцы, вижу, у тебя свои есть. Но, если хочешь сделать мне приятное, разноси это, — подала завернутые в оберточную бумагу новенькие туфли. — Как говорится, ты меня гуляешь, а я тебя одеваю.

— Ну, если так, то не откажусь.

— Ты, оказывается, не киевлянка? — Татьяна наблюдала, как Улита после умывания с удовольствием влезла в новенькую сорочку, халат, подвязалась поясом и надела великоватые для нее туфли. — Или как?

— Киевлянка я, киевлянка, — буркнула Люля, осматривая себя, как умеют это делать только женщины и только тогда, когда надевают что-то новенькое. — Боюсь, что с туфлями ничего не выйдет, они на мою ногу даже плотно не сели.

— Поноси, им не помешает.

— Ну, харе.

— Что-что? — переспросила Татьяна.

— Хорошо, говорю, договорились, — улыбнулась Люля.

— А едешь куда, не собравшись? — продолжала Татьяна, деловито одергивая и на себе обновки.

Люля остолбенела. Так бывает, что предусмотрительный и видавший виды человек, сконцентрировавшись на достижении основной цели, забывает о чем-то второстепенном или менее важном. Этот общечеловеческий недостаток всегда и приводит к раскрытию любых заговоров или тайных деяний, не говоря о преступлениях. А именно по такой дорожке шла нынче Люля, которая должна была не хуже зайца запетлять свой след, и не только от Дыдыка, а и от всех других, чтобы они ненароком не вывели его на нее. Она удачно организовала свое непосредственное бегство, а здесь недопустимо ослабила бдительность — не подумала об официальной легенде. Ведь с людьми как-то надо общаться и что-то говорить им о себе тоже надо!

«Спасибо тебе, Татьянка, за нетактичность, за всю твою открытость и доверие. Они мне идут на пользу, а я тебя, милая, отблагодарю за это», — подумала Люля, спохватившись.

— На кого-то другого обиделась бы за откровенное любопытство, а тебе, уж так и быть, расскажу. Здесь такая история, что в два слова не поместится, — тянула Люля время в поисках приемлемого объяснения.

В дверь снова постучали, и в купе вошла проводница с подносом, сопровождаемая невыносимо щекочущим ароматом только что приготовленной пищи.

— Не мало ли выпивки, девушки, для солидного застолья? — спросила она. — Это я к тому говорю, чтобы мне не бегать повторно.

— Не придется, — за обеих ответила Люля, неторопливо пересчитывая сдачу, а потом повернулась к новой подруге: — Лично я, что называется, пить не умею, пью для видимости. А ты?

— Аналогично, как говорят братцы-кролики. А с учетом моего состояния здоровья, так будя и вспоминать об этом.

Кое-как устроились с ужином и налили по полбокала красивого на цвет, душистого коньяка, выпили, провозгласив тост за удачное выздоровление от добровольной Татьяниной болезни. Приглушили голод бутербродами с икрой, зеленью петрушки, салатом из свежих помидор. Скоро опьяневших, раскрасневшихся девушек потянуло на разговоры, откровенность, искренние признания и другие сантименты. Заминка случились лишь потому, что Татьяну сдерживало Люлино замечание о неуместных вопросах, а Люлю — то, как начать отвечать на них, чтобы все выглядело естественно.

— Мне даже не с кем было порадоваться тем, что я живой вышла из больницы, — первой нарушила молчание Татьяна. — Смешно сказать, что от косметической операции я чуть дуба не врезала. Так тяжело болела, просто ужас. Больше недели меня палило, как в печке. А потом кожа пузырями взялась, чесаться начала. Боже, какие это были мучения! Думала, не выдержу.

— Все прошло, выбрось из головы и забудь. Теперь ты получила желаемую внешность. А касаемо одиночества… С сегодняшнего дня моя судьба стала едва ли не хуже, — решилась Люля озвучить наспех придуманную легенду, испытать ее на первом слушателе и, если она окажется не очень правдоподобной, своевременно внести коррективы. — Вот ты спросила, почему я в поездку не собралась.

— Извини, я не подумала…

— Нет, наоборот. Я признательна, что ты дала мне повод излить душу. Вот видишь, даже не знаю, с чего начать. Одним словом, еду, куда глаза глядят.

— А что случилось, Уля?

— Давай выпьем за меня, чтобы у меня все получилось, — предложила рассказчица.

Они снова выпили, заели паштетом из печени, жареным картофелем, консервированным горошком.

— Я работаю, или работала — не знаю, как сказать, в научной библиотеке технологического института, — начала озвучивать Люля свою мнимую историю. — Сама понимаешь, вокруг — молодежь, высокие порывы, мечты, дипломы, диссертации, защиты, банкеты. Светская жизнь. Вниманием обижена не была, но замуж не выходила — не выпадало подходящей пары. И вот приехал на защиту кандидатской диссертации один грузин из Тбилиси, Галавадзе Давид Гургенович, заочный аспирант нашего профессора Кейтельгиссера Ильи Исаевича, специалиста по кожевенному производству. Увидел меня этот Давид и запал на раз, причем, как ополоумел, — проходу не давал, руки мне при свидетелях заламывал, ревновал к каждому столбу, чуть не бил, а после ссор цветами засыпал. Ой!

На глазах у девушки выступили слезы, она отвернулась к окну, сдвинула в сторону занавеску и некоторое время наблюдала, как за стеклом проносится вязкая темень, кое-где усеянная звездами неба и земными желтоватыми огоньками. В их сиянии изредка мелькали полуразрушенные станционные сооружения, составы, багажные отделения, остатки истерзанной цивилизации, отброшенной жизни, затоптанного, затравленного прошлого.

— Сошлись мы, — продолжала Люля. — Я оставила институтское общежитие, где занимала отдельную комнату, и перешла жить к нему. К тому времени он уже осел в Киеве, обзавелся связями, квартирой, начал устраиваться на постоянное проживание. Истек месяц или чуть больше, я незаметно привыкала к ревности, старалась не подавать к ней повода. Короче, адаптировалась. Да только ему не подходило, чтобы я спокойно реагировала на сцены, которые он закатывал. Дураку хотелось воплей, проклятий, оправданий, объяснений — разной нервотрепки, это у него была такая прелюдия к сексу. Садист, короче. Начинающий, — горько улыбнувшись, уточника Люля.

Внимательно слушавшая Татьяна только покачала головой, прижимая к груди сжатые руки, мол, не бай Бог.

— Знаешь, я уже и так, и сяк пробовала, — продолжала Люля, — даже подыгрывала ему, а потом устала, надоели мне эти игры до чертиков. Как-то под вечер он, как всегда, снова завелся. Вижу, что будет всенощная. На душе сделалось невыразимо грустно. И чего это я должна пропадать смолоду — свободная, бездетная — с этим садюгой? Что он меня в люди вывел, что ли? Или на свете держит? Или я ему какая-то мазохистка? Я от души нагородила ему матюков, грохнула дверью и отправилась ночевать к приятельнице, о которой он не знал. Правда, каким-то чудом успела схватить старый ридикюль, где хранила документы.

Пожаловалась подруге, все рассказала ей. Прошу — посоветуй, что делать? А ничего ты не сделаешь, — говорит она, — он тебя от себя не отпустит, скорее задавит. И точно, прихожу утром на работу, а у меня спрашивают, почему, дескать, вернулась, передумала что ли. Спрашиваю: «Что передумала?» Дома сидеть, детей воспитывать, — отвечают. Оказывается, он уже успел побывать в отделе кадров, отдать заявление об увольнении, написанное от моего имени, забрать мою трудовую книжку и даже сообщить в трудовой коллектив, что я всем помахала ручкой.

Так я осталась не только без жилья, но еще без работы, без средств к существованию… Сбережений тоже не было. Боже, что делать? Домой к нему возвращаться боюсь, а еще больше ― не хочу. Не спускай ему этой подлости, — советует моя подруга, к которой я снова пришла с новым горем, — тебе с ним все равно не жить, так забери шмотки и беги куда подальше, а если боишься идти туда одна, давай сходим вместе. Она права, — подумала я, — ведь я свои тряпки не один год наживала. И мы пошли.

Зашли в квартиру, и я по привычке поперлась на кухню. Здесь на столе бросилась в глаза пепельница, доверху заполненная пеплом. Подошла ближе, присмотрелась, вижу, что это сожженные бумаги, а снизу выглядывает недогоревшая обложка моей трудовой книжки. Представляешь, какой гад? Сжег такой важный документ! Люля, — шепчет тем временем моя подруга, — он только что был дома, вот его портфель лежит. И правда, на стуле был оставлен портфель, с которым он не расставался, а на столе рядом с пепельницей громоздилась пластиковая сумка с продуктами, я их не успела заметить. По всему было видно — человек вернулся с работы и выскочил на несколько минут за минералкой или хлебом. Нас обеих охватил ужас. И вдруг слышим, что-то щелкает — открывается дверной замок. Он вернулся!

А мы же не успели даже нитки забрать из моих вещей. И надо скрываться от сущего маньяка, в детстве ужаленного бешеным комаром!

― Замри! Иди за мной, — шепотом позвала я подругу в коридор, чтобы спрятаться за входной дверью, и мигом бросилась туда первой. Она — за мной. Нам отлично удалась схватка с удачей — мы тихо перестояли за дверью, пока Давид прошел вглубь квартиры, а затем неслышно выскочили на улицу.

Перевели дыхание, предварительно отмахав не меньше трех кварталов, остановились — никто за нами не гонится. И вдруг вижу — подруга держит в руках этот самый истрепанный портфель Давида, что лежал на стуле в кухне. Зачем ты его взяла? — спрашиваю. А пусть, — говорит она, — не сжигает чужие документы, зараза. Чтобы ты ей сказала?

— Ага, — неопределенно отозвалась заслушавшаяся Татьяна.

— В портфеле лежали какие-то документы по торговым сделкам, банковские счета, квитанции, накладные. Он, оказывается, был совладельцем фирмы по торговле кожей. Но там еще лежала огромная бомба…

— Да ты что?! — хлопнула ладонями слушательница, сказав это на глубоком вдохе.

— Нет, в переносном смысле. Деньги там были, доллары.

— Много?

— Мне не хватило мужества пересчитать их, небось, немало. Лежали в банковских упаковках, туго набитые в целлофановый кулек. А с полсотни тех пачек таки набралось бы!

— Сотками?

— А то! Кто же другую купюру держит в загашнике?

— Это ж, мама мийя, пятьсот тысяч, полмиллиона!

— Теперь я уверена, что для него это не деньги, а пустяки. Беспокоит другое, ведь фактически мы с подругой совершили кражу. Да еще и документы стибрили, цены которым я не знаю. Вот и убегаю, подруга. Поняла? Он меня убьет, если поймает. Восточный мачо, надо считаться с темпераментом.

— Это сегодня случилось?

— Да. Конечно, немного денег я оттуда взяла, ведь из-за него я осталась голой и босой, без крыши над головой. А все остальное оставила у подруги. Меня спасает надежда, что он не сразу сообразит, чьих это рук дело. Я же свои вещи не трогала, может, он на меня и не подумает.

Пораженная услышанным, Татьяна долго молчала, мяла в руках салфетку, вздыхала. Уже был допит коньяк и сметены, как за плечи брошены, закуски.

— Вот что, — в конце концов решилась она. — Наверное, в таких серьезных случаях шикарные женщины закуривают пахитоску, — пошутила над собой, тяжело отваживаясь предложить придуманное. — Поехали со мной в Славгород. Никто тебя там не найдет.

— Это где? И что я там буду делать?

— Это большой рабочий поселок, красивый. Будешь обслуживать читателей в сельской библиотеке, она давно уже стоит закрытая — нет работника.

— А ты чем занимаешься?

— Я? — Татьяна смущенно улыбнулась.

5

Неужели пронесло? — с затаенной радостью подумала Люля, оценивая ситуацию, которая исподволь налаживалась. И не просто пронесло, а принесло результат — она получила приглашение ехать с Татьяной к ней, вот вам и тарелочка с голубой каемочкой. Пользуйтесь на здоровье.

Такая легкая победа над Татьяниной настороженностью, проявившейся в первые минуты знакомства, — даже выгода в виде приглашения ехать в поселок! — привела Люлю не просто в замешательство, а в настоящую растерянность. Да не ловушка ли это часом? Как-то все очень легко идет, неестественно. Девушка не привыкла получать подарки от капризной судьбы, разве что они были запрограммированы еще до ее рождения. Так в этом не было ее заслуги. А если взять в общем, то все, чем она жила долгое время, с трудом выхватывалось ею из кормушки жизни. Долгое время…

Улита Омахина считала себя нереализованной личностью.

Началось это давно, весьма давно. Люля мысленно хмыкнула, посмеявшись над собой, — какие ее лета, чтобы так говорить? Давно…

* * *

Вспомнились мама, отец, а больше всего бабушка Анна, или Нюра, как обыкновенно ее называли знакомые. Она нянчила девочку и воспитывала в течение нескольких лет.

— Это сейчас для тебя время долго тянется, — объясняла бабушка девочке. — А с возрастом бег его будет убыстряться. Так что не торопись взрослеть.

Люля любила прихорашиваться, случалось, оставшись одна, она надевала бабушкины праздничные туфли на высоких каблуках, красила губы яркой помадой, наяривала щеки румянами и крутилась перед зеркалом, изображая артистку.

— Выступает певица театра имени Немировича-Данченко! — объявляла свой выход, затем делала реверанс и заводила песню, одну из услышанных по радио.

Вокальными способностями Бог ее не обидел, тем не менее девочка не умела ими правильно пользоваться. Она вытягивала шею, старательно беря высокую ноту, и горланила так, что аж глаза вываливались из орбит. Кошка, единственный свидетель этих спектаклей, сидела на теплой батарее, смотрела на нее испуганными глазами и пряла ушами. Иногда состояние голосовых связок было менее удовлетворительным, и Люля срывалась на настоящий вопль, старательно выводя рулады наподобие соловьиных трелей. Кошка этого вынести не могла — она схватывалась и, панически мяукая, в несколько прыжков выскакивала на улицу. Однажды на выступление «певицы театра имени Немировича-Данченко» натолкнулась бабушка Нюра.

— Ты чего орешь, как резанная? — встревожено забежала в дом, а поняв, в чем дело, рассмеялась до слез.

— И я… и я такой была, — успокоила Люлю сквозь смех, чтобы девочка не обижалась на нее и не стыдилась своего красивого бархатного голоса. А дальше сказала те слова о странной взаимосвязи между скоростью времени и возрастом человека.

Трогательное детство — о, как ей хотелось вернуться туда, хоть на миг ощутить его благоухание! — кончилось весьма быстро, трагически оборвалось, когда ей едва исполнилось десять лет.

Мамы и отца у нее не стало еще в раннем детстве. Это другая история, и такая болезненная, что Люля не хотела касаться ее ни в рассказах, ни в воспоминаниях. Точка в еще ней не поставлена, не выяснено до конца, что и как с ними случилось, кто виноват и живы ли они до сих пор где-нибудь, или нет их нигде. Может, придет время, и душа позовет Люлю докопаться до истины. Может. Но она даже не помнит того времени, может, потому что не было наглядных признаков прощания навек — ни похорон, ни плача. А со временем не стало и бабушки — внезапно умерла от сердечного приступа. Тогда время было такое — переломное, перестроечное, немилосердно жестокое к тем, кого застало неожиданно.

Люля осталась с прабабушкой Улитой, старой и больной женщиной, которая, хоть и любила ее очень, но вынуждена была отдать в интернат, как только девочка окончила начальную школу и пришло время идти в пятый класс. Когда именно прабабушки не стало, Люля тоже не помнит, ведь известили ее о том не сразу, а спустя некоторое время. Ощутить горе или потерю отерпшее детское сердце не смогло, так как не умело тосковать по потерям, не наблюдаемым воочию. Лишь спустя некоторое время девочка с печалью осознала, что ездить в гости ей теперь не к кому, и радость каникул, как и любая радость, надолго покинула ее. Если не навсегда, так как до сих пор она знала не истинную радость, а эрзац — жалкий ее заменитель.

6

— А ты чем занимаешься?

— Я? — Татьяна смущенно улыбнулась.

Она мяла салфетку дрожащими пальцами и, видно было, подбирала слова для начала рассказа, — ведь в ее истории было много неординарного. Она вот способна на смешные, с точки зрения окружающих, поступки, если иметь в виду пластическую операцию, например. Затем пошла напрямик:

— Собственно, ничем особенным. Работаю библиотекаршей в школе. Так же, как и ты, я рано осталась без родных. Но, видишь, ты помнишь родителей, бабушку свою и прабабушку, а я никого не помню. Спустя время узнала, что сразу после рождения мама оставила меня в роддоме.

— А ты не пыталась разыскать ее? — спросила Люля. — Я чего спрашиваю? О себе я точно знаю, что у меня никого нет, а твои, может, где-то есть, будут рады тебя видеть.

— Вряд ли рады, если бросили. Но я пыталась. И рассуждала так же, как ты сейчас сказала. Но узнала только то, что мою маму сняли с московского поезда, когда у нее начались схватки. Это случилось в Синельниково. Поэтому со временем я и оказалась в Днепропетровском детдоме. Документов у роженицы не было, и в роддоме она предъявила удостоверение работницы Ивановской ткацкой фабрики имени Ленинского комсомола, выданное отделом кадров на имя Проталиной Вероники Федоровны. Я даже нашла фельдшерицу, которая принимала роды и хорошо помнила тот случай. Она рассказала, что женщина была некрасивой, но очень молоденькой и что еще тогда она, хотя фотография на удостоверении совпадала с внешностью предъявительницы, подумала, что удостоверение не настоящее. Тогда это легко можно было устроить. Кто-то из работниц отдела кадров оказал услугу своей дочке или подруге, или дочке подруги, чтобы разыграть именно такой сценарий событий, если он им предоставлял желаемый выход из ситуации.

— И ты не продолжала поиски?

— Продолжала. Я написала на фабрику письмо, но мне ответили, что такой ни служащей, ни работницы там никогда не было. Потом я еще посылала запросы и даже однажды собралась и поехала в Иваново. Побывала на фабрике, заходила в отдел кадров. Расспрашивала, не помнит ли кто-нибудь девушку, которая уехала на отдых беременной, а возвратилась без ребенка и без признаков беременности. Никто ничего мне не сказал. Конечно, более двух десятков лет прошло.

— Хоть узнала, что ты русская, и то хорошо.

— Да, если эти сведения правильные, — согласилась Татьяна. — После окончания школы я поступила в Харьковское культпросвет училище, потом получила направление в Днепропетровскую областную детскую библиотеку. Но там меня не смогли обеспечить общежитием, поэтому я взяла открепление и уехала в свое родное Синельниково, где появилась на свет. Пошла в районо, рассказала о себе и попросила помочь с трудоустройством. Меня направили в Славгородскую школу. Вот и все. Там я живу и работаю вот уже несколько лет.

— А живешь где?

— Сначала снимала квартиру у одной старушенции, а когда она умерла, я у ее наследников этот старый дом откупила. Вернее, сначала дом выкупил сельсовет и передал мне, как теперь говорят, в аренду. А со временем я сельсовету выплатила полную его стоимость. Да. В селе жить хорошо. Там среди людей не пропадешь.

— А я в Краснодаре воспитывалась, — призналась Люля, а потом спохватилась и прикусила язык.

Не стала распространяться, что от своих родных, в частности от бабушки Улиты, что-то слышала о Днепропетровске, будто они оттуда приехали на Кубань в поисках лучшей доли. Больше, правда, о своем раннем детстве Люля ничего сказать не могла, а о школьной юности — не хотела.

— Кто же он, этот парень, ради которого ты решилась на операцию? — спросила Люля, когда они уже легли спать, только не выключили свет, чтобы, беседуя, видеть друг друга.

— Какой парень? — удивилась Татьяна, не представляя, когда успела проговориться о своей тайне.

— Оставь, я не поверю, чтобы за твоим поступком не стояла любовь.

— А-а, — вздохнула Татьяна. — Ты просто догадалась.

— Не тяжело догадаться.

— Его зовут Григорий Викторович Летюк.

Татьяна еще долго и с легкостью рассказывала о Григории, о его неудачной женитьбе, о том, что он привлекательный, работящий, с приятным характером человек, мягкий в обхождении с людьми. А Люля слушала или нет это восторженное лепетанье о каком-то сельском оболтусе, но не сводила глаз с вдохновенного лица Татьяны и вспоминала свои любовные приключения. Была и у нее такая же пылкая любовь, и тоже сумасшедшая. Причины, правда, были другие, но, как и Татьяна, Люля ради любимого тоже рисковала.

* * *

Тогда она окончила школу и ехала в Москву поступать в высшее учебное заведение, о котором давно мечтала, — в театральное или музыкальное училище, на месте виднее будет, так как проявился у нее все-таки настоящий талант к артистическим занятиям. Она хорошо пела, участвовала в работе интернатовского драмкружка, где имела незаурядный успех, и именно благодаря выступлениям в школьных спектаклях о ней узнала широкая общественность края.

На что-то подобное музыкальному училищу имени Гнесиных, известных театральных училищ имени Щукина или Щепкина, а тем паче ВГИК или ГИТТИС не замахивалась — понимала, что не имеет соответствующей подготовки. Там засели кланы, столичная богема, а не сироты с периферии. А вот Московское областное музыкальное училище имени С. С. Прокофьева ее привлекало, и она могла туда попасть, пусть не на специальность «академическое пение», а всего лишь на «народный хор», зато наверняка. Очень робко планировала и более далекое будущее: вот закрепится она в Москве, начнет учиться, проявит себя, а потом, может, и во ВГИК имени С. С. Герасимова переведется. Есть там такой факультет, где можно удачно зацепиться: историков и теоретиков кино-, теле- и других экранных искусств. Это было бы уже кое-что, а потом сделает следующий шаг к осуществлению заветной мечты.

В поезде Люля познакомилась с попутчицей, девушкой приблизительно своего возраста, которую звали Екатериной. Дорога длинная — разговорились. Екатерина оказалась москвичкой, возвращающейся с летнего отдыха у бабушки.

— А я еду поступать в вуз, — похвасталась Люля.

Слово по слову, и Люля рассказала новой знакомой, что она круглая сирота, хотя родителей своих, а также двух бабушек помнит до сих пор. Воспитывалась в интернате и вот окончила школу. Теперь ее из интерната отчислили, и она должна устраиваться на самостоятельную жизнь.

— И сразу в Москву рванула? — с нотками зависти спросила попутчица, Люля нутром здорового зверя почувствовала эту зависть, но еще не умела обработать сознанием сигналы, посылаемые интуицией. — Где же ты деньги на поездку взяла?

Люля снова раскрыла душу. Рассказала, что немного скопила сама, так как при случае никогда не ленилась подрабатывать, определенную сумму выдало ей государство в виде подъемных, а остальное собрали почитатели ее таланта, которые помогали ей материально. Нашлись такие.

— Хорошая сумма вышла, кругленькая? — все тем же тоном спросила Екатерина.

— На первое время хватит, — улыбнулась Люля. — Я никогда не забуду тех, кто проявил ко мне доброту, кто сделал возможной эту поездку. Мне очень важно поступить, чтобы не подвести их веру в меня, — прибавила она с нотками романтическими и искренними.

— Тогда с вокзала едем прямо к нам, — предложила Екатерина, поддерживая Люлино настроение. — Мир не без добрых людей, да? Влиятельных знакомых у нас нет, помочь с поступлением в вуз мы тебе не сможем, но хоть сэкономишь на проживании, и то хорошо.

— А удобно? Твои родители не будут возражать?

— Нет, конечно. У нас большая квартира.

Они уже подъезжали к Туле, вот-вот должны были прибыть в столицу. Взволнованная Люля вышла в коридор и, остановившись у окна, начала рассматривать проплывающие мимо пейзажи. Наконец объявили Тулу, предупредив, что остановка поезда всего пять минут. Но пассажиры все равно высыпали на платформу для легкой разминки. Вышла и Екатерина с целлофановым пакетом в руке, даже махнула Люле, дескать, вздумалось мне, легкомысленной, кое-что купить здесь.

Тем не менее назад она не вернулась. Минут десять после отхода поезда Люля еще ждала ее, думала, что попутчица вскочила на ходу в какой-нибудь другой вагон и сейчас придет сюда. А потом догадалась проверить свои вещи. Оказалось, что у нее не только деньги пропали, а даже вся сумочка с паспортом, документами об окончании школы, с характеристиками — все украла мошенница.

Да, в самом деле оказалось, что мир не без добрых людей. Как она плакала! Как причитала о своей доверчивости! Ее громкие рыдания услышали пассажиры соседнего купе. Это была молодая супружеская пара — мужчина военный, жена — заурядная столичная красотка и ребенок, только начинающий ходить. Они расспросили, что случилось, и после Люлиного рассказа пригласили к себе нянчить мальчика. Что оставалось делать? Люля согласилась, тем более что Вячеслав Емельянович, так звали военного, пообещал помочь с восстановлением украденных документов.

Дальнейшая история была столь банальной, что о ней и вспоминать не хочется. Но из песни слов не выбросишь. Короче, Люля влюбилась в своего благодетеля, и это закономерно, так как он быстро и без нервотрепки выполнил свое обещание. А это было довольно непросто. Почему? Да потому что Вячеслав Емельянович, познакомившись с Люлей и ее историей ближе, предложил в новых документах изменить ее отчество и фамилию.

— Знаю я, что теперь документы просто так не уводят, — сказал он. — Свершат с ними какое-нибудь мошенничество наподобие сумасшедшего банковского кредита, а ты потом весь век будешь расхлебывать да доказывать, что это не ты взяла деньги. Надо тебе такое? Лучше уж изменить имя.

Желание избежать возможных осложнений в будущем было простым и понятным, и Люля согласилась. Поэтому по приезде в Москву заявила в органы о пропаже документов, получила нужную справку и, как водится, подала в СМИ объявление, что паспорт, метрическое свидетельство и свидетельство об окончании средней школы, выданные на Люлино имя, со дня опубликования данного объявления считаются недействительными. В заявлении на выдачу новых документов изложила просьбу об изменении полного имени с убедительной мотивацией. Вскоре на это было получено разрешение суда, а дальше все стало, как говорится, копеечным делом — осталось просить о выдаче новых документов, прибавить к заявлению решение суда об изменении имени и отнести все туда, где выдают дубликаты оригиналов. Так Люля стала Омахиной Улитой Геннадиевной — имя менять не стала в память о родителях и бабушке. Да и от фамилии кое-что оставила — перевела на украинский образующее слово. Что не по силам рязанской сироте, то легко удалось устроить боевому столичному генералу. Как здесь было бедной девушке не воздать ему должное — сильному, всемогущему? Как не увлечься им и не влюбиться? Недаром говорят, что ребенок, воспитанный без отца, склонен преувеличивать мужские достоинства, ведь она в них всегда так нуждалась, что готова была принять за них простое человеческое участие. Конечно, Люля понимала, чем вызвано ее чувство к своему чуткому работодателю, — безграничной признательностью, тем, что как раз крепче всего привязывает людей друг к другу. И она, с трудом сдерживая свои нежные чувства, не угрызала себя за них.

Тем более что Маргарита Исаевна, жена благодетеля, оказалась вертихвосткой и скоро бросила мужа по причине того, что его перевели хоть и на более высокую должность, но куда-то на север. А ей оно не надо было. Она нашла себе еще одного ценителя женской красоты, не отягощенной нравственностью. Счастливец искренне полагал, что выбор сделал сам, что ему ужасно повезло, и забрал обретенную жену с ребенком к себе.

Поговаривают, что нет большего счастья, чем жить за дураком. Может и так, тем более что этот конкретный дурак был не какой-нибудь работяга, а занимал престижную должность и не собирался уезжать из Москвы — Маргарите Исаевне как раз это и подходило.

Конечно, Люля предложение Маргариты Исаевны пойти за нею в новую семью приняла — на то время она была рада и этой работе. Но отнюдь не переставала сочувствовать Вячеславу Емельяновичу, который писал жене безысходные письма, где жаловался, что не перенесет долгой разлуки с сыном. А когда эта паразитка уже и при новом муже завела шуры-муры с каким-то ничтожеством, то Люля не выдержала, решила приструнить ловкую искательницу амурных приключений и в глаза сказала, что о ней думает.

— Вон отсюда! — закричала Маргарита Исаевна на это, да так громко и с надрывом, что ее крик до сих пор стоит в Люлиных ушах.

Тогда Люля совершила неблаговидный поступок, почти подлость, неважно, в чем он состоял. Важно, что после этого вертихвостка возвратилась к родному мужу как нашкодившая собачонка, причем с сыном в зубах.

А сама Люля, вздохнув после этого, легко исчезла из их жизни. Но этот этап ее биографии не прошел даром, а имел весьма полезные последствия. Ибо дальше у девушки началась новая полоса, бурная и приятная, ― она попала в круг по-настоящему влиятельных людей. Долгое время Люля была не просто успешной на этой стезе, а даже считала себя обласканной судьбой, так как эта щедрая леди время от времени переводила ее из одного круга высокопоставленных лиц в круг еще более элитный, в сливки общества. Девчонка что называется нахваталась нужных знаний, усвоила требования столичной тусовки к своим завсегдатаям и красивым искусительницам, усвоила привычки и вкус толстосумов, своими силами прошла полный курс заколачивания денег на модном гламуре[16] среди тех, кто томится скукой и роскошью и ищет все новых и новых ощущений. Ее средством стал невинный нетворкинг[17], доведенный ею, при хороших актерских способностях, до абсолюта — за это в тюрьму не сажают и не обвиняют в безнравственности, даже не обижаются. Разве что жертвы нетворкинга в душе досадовали на нее, но и то скрывали это чувство, чтобы не быть посмешищем в глазах других. И никакая бы холера с нею не случилась — Люля уже имела собственную недвижимость, солидные сбережения, знакомства и умела балансировать на грани фола, если бы у нее живчики не заиграли в результате того, что она потеряла бдительность. Да, все живут впервые…

* * *

Итак, в ответ на Татьянину откровенность Люля тоже подробнее рассказала о себе, не скрыла и первой любви к Вячеславу Емельяновичу, и жизни в Москве, правда, промолчала о приличном достатке внезапного, неожиданного происхождения.

— А потом надоело мне чужих детей нянчить, прислуживать богатеям, захотелось получить образование, стать нормальным человеком, — говорила она напоследок. — Вот я и приехала в Киев, где меня не знали.

— И что? — тихо спросила Татьяна. — Ты выучилась?

— Разве я тебе не сказала? — удивилась Люля, ловко дополняя выдуманную версию последних лет своей жизни новыми деталями: — Как раз четвертый курс заканчиваю… заканчивала… заочного отделения нашего института. Ну, должна была закончить при нормальном развитии событий, — уточнила она.

Но, уставшая от разговора, Татьяна уже слушала собеседницу невнимательно. В конце концов Люля, заметив это, притихла и скоро услышала тихое сопение спящей подруги.

Люля выключила свет. Давно прекратилось хождение в коридоре, затихли голоса в соседних купе, а к ней все не шел сон. Она долго успокаивалась после опасных приключений, свыкаясь с мыслью о кардинальных изменениях в жизни, невольно что-то вспоминала, строила планы на завтрашний день и не прекращала анализировать и взвешивать свои прежние просчеты и возможные неприятности предстоящего периода.

Как я могла влюбиться в такого урода, как Дыдык?! Бросить лучший в мире город, налаженный образ жизни, положение, связи, сойти с олимпа и замараться интрижкой с брачным аферистом… Тьху, тмутараканьская дурище, трижды хроническая дебилка! Это еще хорошо, что я не вляпалась в криминал и не попала за решетку! Чтоб тебе повылазило, если ты не видела, с кем связалась! Да на него не положила бы глаз даже ворона неумытая! Чтоб тебе лопнуть, если не понимала, что он тебя тупо использует! Лучше б тебя трясцы свели, чем так потерять достоинство, так не беречь здоровье. Гляди, Татьяна — некрасивая дальше некуда, а стремится к тихому настоящему счастью. И добьется своего, помоги ей Бог! А ты — красивая, успешная, обеспеченная, жизнью битая-перебитая — и наломала дров?! Ой глупая, ой ненормальная! Нет, недаром тебе послана эта девушка, это чтоб ты ума от нее набиралась. Надо ее держаться. Смотреть и учиться, смотреть и учиться! — приказывала себе Люля. А заодно отплатить взаимностью, ведь тебя ей тоже небо, небось, не зря послало — значит, ты должна заботиться о ней, о ее здоровье в эту трудную для нее минуту и заслужить прощение за свои грехи.

Интересно, какое впечатление у меня останется от Днепропетровска, — успела подумать Люля, почувствовав, что проваливается в сладкое забытье.

Роскошествуя в мартовских мечтах и ожиданиях, мир засыпал.

Раздел 2

1

Это весна, это просто весна, — говорил себе Григорий, гася в душе какое-то тревожное нетерпение, словно вот-вот должно было наступить исполнение давней горячей мечты.

Он сонно прошаркал по полу обутыми на босу ногу высокими калошами, металлически затарахтел в сенях, загромыхал наспех наваленной в угол утварью, затем открыл дверь, привычно цыкнув на пса, выскочившего ему навстречу, и вышел во двор. Остановился посредине, огляделся, будто впервые заметил рассветный рай, широко раскинул руки с пустыми ведрами, взглянул на небо, на легкие облака, улыбнулся еще вялым внутренним мыслям и до хруста в хрящиках потянулся. «Как только люди живут в этих каменных городах, где и ветру повеять негде? Дураком я был раньше, это точно», — подумал он и неторопливо посунулся через дорогу во двор к Сопильнячке. У нее колодец был таким глубоким, что пока достанешь ведро воды, так ухайдакаешься. Зато сама вода казалась сладкой, как из того родника, что пробился у пруда. У Грицька во дворе и своя вода была, да больно соленая и жесткая, разве что не морская.

На проселке, который Григорий переходил, по правилам оглянувшись налево-направо, машин не было — рано еще, днем вот появятся. Поэтому он остановился на самой его середине, споткнувшись о мысль про ключ с вкусной водой, и недоуменно оглянулся: расстояние между его и соседским колодцами не составляло и сотни метров. Почему же вода в них разная? Зависать на этом ему не хотелось, как еще не хотелось вообще никаких усилий. «Надо расчистить родник у пруда и накрыть оштукатуренным панцирем, а то туда ветром пылищу задувает, да и ребятня шкодит, мусор бросает. А под ним ямку выкопать и сделать криничку, чтобы не побираться у тетки Насти водой», — текли дальше его мысли.

Но углубиться и в этот вопрос он не успел. У колодца Сопильнячки стояла гнедовская невестка Дарка и старательно пыталась справиться с опущенным вниз ведром, которое, очевидно, там плавало на поверхности и не набиралось водой. «И здесь руки нужны! Дела того — на копейку, грузило приделать, а сделать некому», — вздохнул Григорий, подходя ближе.

— Помочь? — приветливо обратился он к Дарке.

Года два назад эту девицу высватали в соседнем селе за Юрия Гнедого, и она прижилась тут как своя. «Красивая девка! Но попробуй, положи на нее глаз, так Гнедой рыло начешет без долгих сборов и не крякнет. Лучше бы этот колодец отремонтировал тетке Насте, а то, гляди, на меня как раз и рассчитывает, жеребец».

— О, привет, женишок! — нахально улыбнулась Дарка.

— Какой я тебе женишок? — не растерялся Григорий. — Ты, давай, не вводи меня в искушение, а то я такой.

— Известно, какой. Снова какую-то профуру[18] домой привез!

— Прикуси язык, детка! — прикрикнул на нее Григорий. — Это не твое дело.

— А чье? Нет, вы только посмотрите на него! — риторически обратилась она к воображаемым свидетелям. — Он подает нашим мужикам дурной пример, а ты — молчи. Да я тебе, голубок, в глаза скажу, кто ты есть.

— Ты что, не выспалась? — недоуменно заморгал глазами мужик, переминаясь с ноги на ногу.

— Сначала он привозит сюда курортную лахудру и позорится перед людьми. Теперь еще лучше — по газете черт знает кого выписал. Ты что, инвалид? По-человечески жену найти не можешь? Посмотри, сколько одиноких женщин вокруг.

— Чего ты варежку разинула? Вон люди уже из окон выглядывают. Я тебе не сват, не брат. Отцепись от меня!

— Да, разинула! Потому что моя подруга из-за тебя, паразита, под ножи пошла, а я только сегодня утром об этом узнала. Разве ты мужик? Ты — лох нечесаный. Вымахал как гагай[19], а настоящее чувство оценить не в состоянии. Пусть только, рожа твоя страшная, с ней случится что-нибудь плохое — я тебя прибью, не побоюсь. Ходишь здесь, зубоскалишь от дурного ума, а она там мучится.

— Дарья, — обруганный Григорий еще держал марку, хорохорился: — Прекрати молоть ерунду! Какая подруга? — его аж в пот вбросило, он, естественно, был не без греха, но чтобы посылать женщину под ножи…

— Не знаешь? — ехидно прищурила глаза Дарья.

Она уже набрала воды, перелила ее в свое ведро и стояла перед соседом, подбоченившись и отталкивая его плечом от ручки вертуна, чтобы он не отвлекался от разговора.

— Не знаю…

— А Татьяна Проталина? Не строй из себя невинность, паразит!

— Та-тья-на? — переспросил он со смесью удивления, растерянности и облегчения, и наконец вытер пот со лба, сдвинув фуражку на затылок. — Да не было у меня с ней ничего! С такой страшилкой я и за деньги не связался бы. А разве она что, забеременела?

— У таких раздолбаев, как ты, одно на уме, — резюмировала Дарка, чуть улыбнувшись при этом. — Не забеременела, слава Богу, а красоту поехала наводить, чтобы тебе, псу подзаборному, понравиться.

— А причем здесь ножи, о которых ты болтаешь?

— Так она же на пластическую операцию легла, аж в Киев подалась. Гришка! — снова повысила голос молодая женщина. — Если ты в самом деле собираешься жить с этой вертихвосткой, которая вчера свои сюда бебехи[20] привезла, я подожгу твой гадючник вместе с тобой. Вот увидишь! У-у-ух! — она энергично замахнулась на него согнутой в локте рукой, будто именно локтем и хотела ткнуть его в рыло. — Врезать бы тебе от души да Татьяну жалко.

С этим Дарья решительно зашагала со двора, энергично поводя крутыми бедрами, а Григорий остался стоять, как кол проглотил.

Вот это да… Каждый по-своему видит мир и относится к нему.

2

После этого разговора Григорий несколько дней ходил как побитый. Во-первых, для него стало новостью, что Татьяна Проталина, школьная библиотекарша, в него влюблена. И ни разу виду не подала, хотя бы, простая душа, намекнула! А во-вторых, он не знал, что и думать о ее затее с пластической операцией. Это она потом цепляться к нему начнет или как? Не хватало еще таких хлопот на его голову! Однако интересно, давно ли у нее это. И более ли красивой она воротится в село?

Григорий Летюк был привлекательным мужчиной весьма подходящего возраста: высокий, коренастый, правда, немного флегматичный. Если не считать последнего, то его вполне можно было считать красавцем. Даже тот, кто не собирался присматриваться к нему тщательнее, не мог не заметить прямого носа, загадочных темных глаз с оливковым отливом, волнистых волос, аккуратно облегающих голову, и круглогодичной загорелости кожи или, лучше сказать, берендеевского ее цвета, через который на щеках дьявольски откровенно пробивался дерзкий румянец. Взгляд Гришкиных волшебных глаз всегда был улыбчивым и спокойным, что свидетельствовало о его молодой доверчивости и стариковской мудрости — взрывоопасной смеси для мечтательных молодок. Такое странное сочетание качеств, конечно, на самом деле не могло иметь места, однако Григорий хоть и был мало тертым калачом, зато смышленым.

От матери он взял покладистый характер, доброжелательность и отзывчивость к людям, а от отца — трудолюбие и мужской талант ко всем делам на свете.

После окончания школы, а потом и после службы в армии мальчишка мечтал уехать в город, да не удалось ему это, не успел. Сначала умерла мать, долго страдавшая сахарным диабетом, а за ней и отец не промедлил — поймал инсульт. Первая по-настоящему болезненная потеря вызвала в нем глубокое потрясение, а потом, когда в доме вторично загорелись траурные лампадки, он пережил потрясение еще раз, и его ранимая натура впечатала в себя грусть на всю жизнь. Ему часто казалось, что он просто недосмотрел своих родителей, мало уважал их, а то вдруг он начинал укорять себя в том, что иногда не считался с ними. Теперь Григорий каждый свой шаг выверял и спрашивал у себя, одобрили бы его дорогие люди, которых теперь не было рядом, и что бы они ему посоветовали. Затем в его характере прописалась нерешительность, и в спешных делах он не всегда попадал на наилучшие решения.

Родители оставили ему новый дом, который отдать в чужие руки он не отважился, а потому остался в нем жить сам. А город — романтическая мечта — продолжал манить. Григорию часто снились разноцветные огни, асфальтированные дороги, обходительные люди и красивые, душистые девушки. Живых впечатлений о городской жизни он не имел, а поэтому представлял ее себе по кинофильмам. Иногда тоска донимала так, что хотелось кричать и биться головой о стенку. Тогда в интуитивных поисках утешения Григорий ехал к сестре в Запорожье и там гулял вечером по проспектам и широким улицам, среди разгула искусственных звуков, свидетельствовавших о безвкусице тех, кто полагал, что это играет музыка, рассматривал неоновые вывески, рекламные щиты, освещенные витрины магазинов.

Эта терапия дала желаемый результат — со временем молодой мужчина стал замечать, что он лучше чувствует себя в селе. Здесь меньше шума, нет грохота и суеты и дышать есть чем. Как-то незаметно былые порывы канули в прошлое, образ Гришкиной жизни окончательно установился, но в нем, к сожалению, не обнаружилось места женщинам, по крайней мере сельским. Очень начало походить на то, что он заплесневеет холостяком. И это его не мало страшило, так как перезревшие женихи всегда вызывали у него неприязнь, как что-то противоестественное, увечное. И скоро Григорий привык целыми днями топтаться на заводе, где у него был собственный закуток — он работал инструментальщиком в механическом цехе, — а потом возвращаться домой. Его устраивал непритязательный быт, нехитрые крестьянские заботы. Летом он до самых сумерек копался в огороде, а зимой читал книги и смотрел телевизор. Мысли о том, что сюда, где все напоминало родителей, может прийти какая-то местная ворона и взяться наводить свои порядки, были ему невыносимы. Вопреки здравому смыслу он отдавал предпочтение тому, чтобы ничего не менять в своей жизни, хотя и понимал, что так долго продолжаться не должно.

На третье или четвертое лето этой маеты Григория неожиданно пригласил к себе председатель заводского профсоюза Михаил Неруда.

— Не желаешь поехать в отпуск? — спросил он Григория.

Тот опешил, но с ответом не задержался:

— Поехал бы, так некуда.

— У нас горят две путевки в Железноводск, на минеральные воды. Так разве наших домоседов оторвешь от грядок и свиней! Поедешь?

— Ну, я, предположим, согласен. А кто еще поедет, второй?

— Женька Дмитренко. Подойдет тебе такой попутчик?

…Но Женьки на курорте почти не видно было, он носился где-то по экскурсиям и фотографировал экзотику, чтобы дома было чем отчитаться перед женой.

Григорий не успевал за ним. Ему нравилось трижды в день приходить к бювету[21], пить горячую воду, немного пахнущую тухлым яйцом, и долго гулять среди нарядной публики. Абрисы Железной горы, вонзавшейся закругленной верхушкой прямо в небо, побуждали наблюдать движение солнца или луны, размышляя о вечности. Тешили глаз горная растительность, прыткие почти ручные белочки, местные птицы. Свежий воздух шел Григорию на пользу, его душа согрелась, освободилась от ощущения обреченности. И ей захотелось тепла, любви — большой, бездумной, пылкой. Отдых на серных водах повлиял не только на желание любить во взаимности, но и укрепил его волю. Григорий почувствовал себя смелее и начал преисполняться решительности. Это все еще только накапливалось в нем, только зрело внутри, спрятанное даже от собственного осознания, но внешние признаки не замедлили проявиться: готовность к рыцарским подвигам так и распирала душу, так и брызгала во все стороны, так и струилась вокруг него и, как все ярко выраженное, незаметной не осталась.

— Вы не обо мне мечтаете? — обратилась к нему симпатичная девушка, когда он в очередной раз уселся на парковую скамейку, не мурлыкнув к тем, кто там уже сидел. — Добрый вечер, — первой поздоровалась она и пододвинулась ближе.

— Извините, — смутился Григорий, — может, и о вас, — прибавил, смелея.

— Тогда давайте знакомиться. Меня зовут Карина, — она не подала руки, а только улыбнулась, как-то будто виновато. — Это вы простите, что я побеспокоила вас. Но здесь так мало молодежи. А вас я вижу не впервые. Вот и заговорила.

— Вы тоже лечитесь?

— Не так, чтоб очень… — с сомнением ответила девушка. — Просто приехала попить водички. Ведь это не помешает?

— Наверное, нет. Ой, а я Григорий. Назваться забыл.

Девушка была как раз такой, какая виделась ему во снах, — высокая и стройная смуглянка с горящими глазами. Они познакомились ближе, еще ближе и совсем близко. Карина оказалась затейницей, каждый день у нее созревало множество предложений относительно того, куда пойти, что посмотреть, как интереснее провести время. Ходили они и в ресторан, и в финскую баню, даже на стриптиз она его потащила — денежки так и выпрыгивали из кармана, как стрижи. Под конец отпуска у Григория даже на хлеб не осталось, хорошо, что обратный билет он взял заранее. Погуляли, одним словом.

— Ой, как я буду жить без тебя? — запричитала девушка в один из последних дней. — Зачем Бог разлуку на людей насылает…

Григорий намек понял. В тот вечер он ей ничего не сказал, промолчал, взяв тайм-аут, чтобы подумать. А чего было думать? Карина — красивая, энергичная, видно, что не глупая. Она и по хозяйству поможет, и порядок в доме будет держать. Говорит, что знает компьютер, значит, можно устроить ее на работу секретаршей, как теперь говорят — офисом-менеджером, к кому-нибудь из местных богачей. И вдобавок во всем соглашается с Григорием и в постели не ленится. С какой стороны ни возьми, она подходила ему. А то, что сирота, так и он один-одинешенек на белом свете. Его сестра или ее брат — это не помощь, не опора и не тыл, а так — лишь бы считалось, что есть родственники.

«Вот как мы здесь жили три недели, не разлучаясь, так и дома будем жить, — успокаивал себя Григорий. — Только здесь мы развлекались, а там будем работать. Чего сомневаться или бояться?».

И он привез Карину с собой. На вокзале, когда они сошли с поезда, Григория прожгла мысль, что девушке не понравится Славгород. Ведь это — почти село, а она же жила… Стоп, а где она раньше жила?

В неистовстве курортной любви он даже не поинтересовался этим. А теперь выспрашивать неудобно — как не крути, а он уже попросил ее руки и получил согласие.

Григорий остановился, вопросительно взглянул на Карину, и она ему подбадривающе кивнула в ответ. Три километра от станции шли пешком, брели полями, под посадками, чтобы меньше любопытных глаз их видело. В конце концов добрались домой, пройдя последний отрезок пути огородами.

— Прошу, заходи, — взволнованно сказал Григорий, открывая калитку. — Не бойся, собака привязана.

— Кого же ты оставлял здесь на хозяйстве на целый месяц? — спросила девушка, поняв, что во дворе никого нет. — Кто твою живность кормил?

— Соседи, через два дома от меня живет наша почтальонка, тетка Флора с дочкой Ириной, вот они и присматривали, — хозяин тем временем заглянул в почтовый ящик, вынул газеты и отпер дверь.

…Гришкин дом был точной копией тех старинных сооружений, в которых под одной крышей жилы люди, располагались помещения для домашних животных и другие хозяйственные постройки. Он имел двое входных дверей. Одни вели в хлев, свинарник и курятник, другие — в жилую часть. Между ними размещались хозяйственные помещения: сарай, амбар, кладовая и хранилище инвентаря. Отдельного входа с улицы эти вспомогательные помещения не имели и соединялись с хлевом и человеческим жилищем рядом темных коридоров. Вообще дом был хоть и не произведением искусства, зато удобным, главное — он занимал малую площадь и не нуждался в большом дворе. Издавна такие дома испытаны были в ненастье, ибо позволяли, не выходя на улицу, управляться с хозяйством и со всей домашней работой.

У входа в жилую часть дома была пристроена небольшая веранда, оснащенная столиком под окном и двумя табуретками возле него. Дальше шел коридор. Большую часть его торца занимала стремянка, ведущая на чердак, а в уголке коридора одинокой свечкой торчал холодильник. В следующей комнате, скорее всего, служащей холостому парню прихожей и гостиной вместе, Карина села на краешек стула и осмотрелась. Григорий бросился к окну отворять форточку:

— Воздух застоялся, проветрю.

— Ты, помнится, говорил, что у тебя дом новый, — разочарованно заметила Карина, видевшая в своем воображении — теперь можно было ставить сто против одного — современную многоэтажную виллу.

— А он и есть новый, четыре года назад выстроен, но по старинному проекту.

Карина скептически фыркнула, но ничего не ответила. Тогда Григорий, заметив ее разочарование, обрадовался, что она промолчала, — думал, что привыкнет да притрется. А намного позже, сказать наперед, жалел, что она не ударилась в скандал — вот тогда точно можно было бы рассчитывать, что она притрется. А так, видишь, затаила свое, неискреннее…

Славгородские женщины потеряли дар речи! На Григория многие из них смотрели с надеждой и ожиданием. Но местные претендентки на роль Гришкиной жены его не торопили, пребывая в уверенности, что он ручной и домашний и никуда не денется. И вот на тебе — выкинул кандибобер!

Карине и село, и дом — пускай уж будет длинный и узкий — понравились, как она, перегорев первыми впечатлениями, сказала. И Григорий старался верить ей.

— А после свадьбы я поеду домой, заберу свои шмотки, улажу дела с квартирой и регистрацией, уволюсь с работы, — тарахтела Карина, развешивая в шкафу наряды.

Но Григорий, не забыв ее фырканья в день приезда, затеваться со свадьбой осмотрительно не отваживался, молодые скромно зарегистрировали брак, а на следующий выходной созвали соседей, пригласили ближайших родственников и посидели во дворе под виноградными гроздями с хорошей выпивкой и закуской.

И все-таки он немного перебрал — свадьба есть свадьба. Тем более что на праздник приехал единственный родственник молодой — брат, с которым она, по ее словам, давно не виделась. Григорию новый родственник понравился, поэтому он и потерял бдительность с выпивкой.

Гости разошлись далеко за полночь, и Григорий, простившись со всеми и украдкой вздрагивая от пьяной икоты, грустно взглянул на неубранный стол и груду грязной посуды.

— Иди отдохни, — ласково сказала Карина, заметив состояние своего скороиспеченного мужа. — Я сама здесь уберусь.

— Спасибо, — облегченно буркнул Григорий и исчез в темноте, Карина не успела даже увидеть, куда он подевался.

А Григорий решил в дом не идти — понимал, что в духоте его развезет еще больше, поэтому пристроился на садовой скамейке под кустами жасмина, где его никто не мог увидеть, прихватив на всякий случай тряпку в качестве подстилки. Но, как говорят, Бог милостив — к нему пришел сон, а со сном облегчение. Проснулся он оттого, что озяб, но его еще что-то насторожило. Это были чьи-то голоса, специально приглушенные.

Он чуть приподнял голову от скамейки и прислушался, подумал, может, жена его зовет. Один из голосов в самом деле принадлежал Карине, но она не к нему обращалась, а говорила с братом. Ага, чаевничают за убранным столом, — догадался Григорий, и уже хотел было присоединиться к ним, чтобы снять похмельную сухость во рту, но то, что услышал через минуту, удержало его на месте.

— Как ты закадрила этого лоха? — спросил брат. — Зачем он понадобился нашей королеве трахкодромов?

— Чуток отдохну, — доверчиво сказала Карина. — Подлампичусь на чистом воздухе и на свежих харчах, а там посмотрим. А закадрила легко. В тот день клиентов не было, и я уже собиралась идти домой. Когда смотрю — сидит среди баб какое-то чувырло[22]. Присмотрелась — морда лица будто ничего, хотя видно, что жлоб-жлобом и рассчитывать не на что.

— А зачем тогда связалась? Сколько времени потеряла! А я думаю, чего это ты без денег, не заработала ничего.

— Говорю же тебе, я вдруг испугалась возраста и подумала, что пора причаливаться. Я уже в годах, устала. Это хорошо, что он не додумался в паспорт сунуться, а то увидел бы, что я на десять лет старше его. Тогда бы каюк мне был, а не брак.

— Не много бы потеряла…

— Попробую пожить по-человечески…

— Пожить? С кем? С этим чучелом?

Собеседники затихли. Слышалось только недовольное сопение брата и задумчивый вздох сестры.

— Давай не загадывать наперед. Сначала отдохну, а там посмотрим, — повторилась после некоторой паузы Карина. — Недаром же во мне какие-то струны зазвенели. Надо с этим разобраться. Может, привыкну. Вариант-то не плохой.

— Возможно, — сказал брат, и в его тоне почувствовались интонации согласия и недоверия. — Если бы так случилось, я бы за тебя только порадовался.

Григорий оцепенел. Вот оно что! Так она — старая карга! И это у нее не любовь была, а расчет! А чем она занималась раньше, чем на жизнь зарабатывала? Он боялся даже подумать о том, что напрашивалось в ответ. Значит, она не отдыхала в Железноводске, а работала там проституткой. Вот встрял… Господи, за что?

— Я приехал сюда на машине, — тем временем сообщил Каринин брат.

— На папиной? А где ты ее оставил? — удивилась Карина.

— На вокзальной стоянке.

— Зачем?

— Откуда я знаю? Что-то «профессиональное» сработало. Возможно, я подумал, что можно облапошить[23] клиента и драпануть назад, поэтому и не хотел светиться. Я же не знал, что ты это серьезно затеяла.

— Крутой «мерс» на сельской стоянке ты называешь «не светиться»? Насмешил. Да у Гришки и брать нечего! — засмеялась Карина. — Нет, не намекай, оставь… Попробую серьезно.

— Если серьезно, тогда вот что, Карина… — голос молодого мужчины наполнился неподдельным теплом. — Только ты не смейся, сестричка, но… я ведь люблю тебя. У нас с тобой никого нет, и я как мужик должен позаботиться о тебе.

— Что ты лепечешь такое непривычное? — насторожилась Карина.

— Я сейчас на мели, ну, пустой, приперся без подарка. Поэтому… возьми машину себе. Я завтра оформлю генералку на Григория. Надо же чем-то воздать ему. Он, похоже, нормальный мужик, простак только…

— Ты ополоумел? Год назад, после смерти отца, чуть горло его вдове не перегрыз за машину, а теперь просто так отдаешь черте кому?

— Такой паскуде как его вдова я не отдал бы и пары изношенных ботинок. А Григорий пусть катает тебя на здоровье.

Ой, спасибо, братец, — криво улыбнулся сам себе Григорий и протрезвел, как рассола напился.

С тем голоса отдалились — Карина повела брата в дом.

Однако козлам, таким как я, неплохо платят, — подумал Григорий с кривой ухмылкой. Он уже понял, что ничего изменить даже и не попытается, понял, что у него на это нет ни воли, ни фактических оснований. Что он завтра скажет? Что подслушал разговор? Так они ничего плохого о нем не говорили, а то, что употребляли жаргон… Теперь многие так разговаривают. И на возраст Карины жаловаться смешно, она же не прятала от него свои документы. Мог бы полюбопытствовать. Интересно, как он о машине разговор заведет?

Где-то в глубине мыслей крутилось что-то о детях, вспоминались его мечты о полноценной семье.

А произошло все очень просто. На следующий день Карина укатила с братом, объяснив, что едет в Железноводск за своими пожитками. Пока ее не было, Григорий успокоился. «Просто хотелось женщине выйти замуж, вот она и старалась. Что здесь криминального? Вполне понятное, житейское дело, и винить Карину не в чем».

И назад они приехали вдвоем с братом.

— На, катайся, — небрежно бросил новый родственник ключи от своего крутого «мерса» Григорию. — Дарю на счастье.

— Да ты что? — испугался Григорий, забыв, что уже знает об этом сценарии. — Нет, не надо. Это очень дорогой подарок, — и он невольно скосил глаза в окно, где во дворе стояла начищенная машина, к которой и подходить было страшно — очень крутая.

— Прекрати, — остановил его Каринин брат и молча выложил на стол генеральную доверенность и остальные документы на машину. — Я все оформил, проблем не будет.

— Ой, нет! — Григорий был искренним, он испугался, что на такую красоту польстятся если не настоящие грабители, так местная шпана. — Еще украдут! Я не хочу отвечать потом за чужие грехи.

— Кто нагрешит, тот и отвечать будет, не волнуйся. У нас суд короткий, а руки длинные, — многозначительно хихикнул он.

На том и порешили. Инцидент, как говорится, был исчерпан. Как и в первый приезд, гость надолго не задержался и утром уехал домой.

У молодоженов потянулись обычные будни.

Вскоре Григорий удостоверился, что Карина устраиваться на работу не собирается, равно как и работать дома. Готовить она не умела, стирать не хотела, убираться по хозяйству гнушалась. Сладкие ночи начали Григория утомляли, Каринина изобретательность в развлечениях — надоедать, а дальше — злить.

— Займись чем-то полезным, — начал он говорить ей. — Мне перед людьми стыдно, что у нас кабанчик визжит от голода и двор не подметен.

— Я?! — Карина округлила глаза, тыкая пальчиком себе в грудь. — Сделай сам. Ты же до этого успевал как-то, не переломился.

— Карина…

— Иди лучше ко мне, — тянула она его в постель.

Первой поняла, что Летюк капитально влип в несчастье, та самая Ирина Квасенко, что была дочерью тетки Флоры, здешней почтальонши. Она заглядывалась на Григория — даже он это замечал — и уже вот-вот хотела приступиться к нему поближе, как он, дурак, привез в Славгород эту вертихвостку.

— Килина, — как-то позвала она от калитки жену Летюка. — Выйди сюда, поговорить надо.

— Я не Килина. Меня зовут Карина, — поправила та Ирину, подходя ближе. — Чего тебе? Ты кто?

— Может, на курортах ты для своих клиентов и Карина была, а тут — Килина. А я кто? Я Грицкова любовница, — дерзко солгала соседка. — И пришла сказать, чтобы ты уматывала отсюда и кивала пятками аж до кавказских предгорий.

Ирина думала, что так «врезала» сопернице этими словами, так «дала ей прикурить», что та сейчас рассыплется в пух и прах. Ха! Карина и бровью не повела.

— Ты все сказала? Думай, чтобы потом не обижаться.

— Оставь Григория в покое, — прошипела Ирина. — Зачем он тебе?

— Ага. Значит, сказала все? Тогда впере-ед!!! — и с этими словами Карина уцепилась «Грицковой любовнице» в патлы.

В Славгороде женщины, случалось, что ссорились, иногда и в более резких выражениях, чем те, которые разрешила себе Ирина, но до мордобоя дело не доходило. Минут десять девушки молча таскали друг друга за волосы. В конце концов Ирина почувствовала, что Карина — почти профессионал, видно, ей часто приходилось выяснять отношения таким способом. А Карина тем временем перешла ко второй стадии поединка и к физическим действиям прибавила психологический прессинг, угрозы, шантаж и оскорбления:

— Я тебе сейчас рыло располосую, — глухо выдохнула она и высунула из лап когти. — Я тебе гляделки выцарапаю. Я тебя с сумой по миру пущу! — ободрялась угрозами в адрес агрессорки. — Какая из тебя любовница? Тьху! — смачно плюнула в Иринину сторону. — Сдохлятина-а!!! Ну-ка покажи, покажи, что у тебя здесь есть! — и она начала разрывать одежды на Ирининой пазухе.

— Гриша! — закричала Ирина, видя, что ей не поздоровится. — Выйди к нам, уйми свою босячку. Где ты ее выкопал, несчастье на свою голову!

Испуганный Григорий разнял женщин, развел в разные стороны.

— Вы что, подурели… — пыхтел он от натуги, удерживая Карину. — Или вас бешеная собака перекусала… — приговаривал, отталкивая от себя Ирину.

— Подожди, подожди, — пообещала ему жена. — Будут теперь тебе и собаки, и кошки.

— Я тебя все равно отсюда выживу! — кричала уже от своих ворот Ирина. — А ты, Гриша, мудак тупорылый, еще мне спасибо скажешь!

Говорят, что речами и поступками искренней женщины руководит Бог. Может, и так.

3

Вот это да… Каждый видит мир по-своему и так же относится к нему.

Но Карина считала недостойным себя дуться или как-то по-другому демонстрировать мужу нанесенную ей обиду. Она просто не замечала его и жила своей жизнью.

— Я завтра поеду в Днепропетровск и пробуду там некоторое время, — сказала ему спустя несколько дней после потасовки с Ириной, затягиваясь сигаретой прямо в доме. — Предупреждаю для того, чтобы ты меня не искал.

— Я тебя просил не курить в доме. Тебе что, тяжело выйти на улицу? — буркнул Григорий.

Он только что пришел с работы и теперь невесело ужинал, обстреливаемый взглядами жены, как шрапнелью. Молчанку он переносил плохо, ему хотелось сорваться на упреки Карине, на выяснение отношений.

— Пошел на хрен, мудило, со своим домом, — уже не рядилась Карина в благопристойность, а была сама собой.

— Чего ты там не видела? — Григорий отодвинул тарелку с холодным борщом и повысил голос: — И кто тебя там ждет?

— Гринь, — снисходительно улыбнулась Карина и взлохматила ему волосы. — Не ревнуешь ли ты, часом? — спросила уже миролюбивее. — К подруге хочу съездить, пока зло на тебя пройдет. И твои любовницы тем временем успокоятся.

Она достала свою телефонную книжку, что-то выписала из нее на бумажку и положила листик на стол, прижав капустным вилком.

— Оставляю номер телефона, — объяснила. — Соскучишься, позвонишь.

Ну, не бить же ее, не драться!

Телефон «подруги» не отвечал ни через день, ни через неделю. Карина как в воду канула. Григорий уже подумывал, чтобы заявить в милицию об исчезновении жены, когда она вспомнила о нем, позвонила сама.

— Не беспокойся, — приветливо ворковала в трубку. — Я здесь нашла хорошую работу.

— Где ты? — волновался Григорий. — Возвращайся домой!

— Алло? — Карина делала вид, что не слышит его. — Я устроюсь на квартиру и заберу тебя в город.

— Где тебя искать? — безрезультатно допытывался муж, перебивая ее. — Приезжай домой! Я очень хочу тебя видеть!

— Ну, все. Бывай!

В последний раз она позвонила нескоро и предупредила, что за ее вещами приедет брат, а он, Григорий, пусть подает на развод, если хочет, так как она к нему не вернется. Пусть радуется, что она такая честная, считается с ним, вот беспокоится о нем. А у нее все благополучно. У нее начинается новая жизнь.

Вернее, продолжается старая, — подумал Григорий, не забыв в мыслях поблагодарить Ирину, что она своей выходкой подтолкнула Карину к отъезду. А то затянулась бы эта катавасия не на недели, а на смех курам — курортная жена позорила бы его тут неизвестно сколько. А так люди ничего не видели, а что услышали — то забыли.

Естественно, развод Грише дали без задержек, теперь только деньги плати, и все тебе сделают своевременно. Острота стыда к тому моменту в нем улеглась, так как больше всего он переживал в первые месяцы Карининого отъезда, когда у него ехидно спрашивали:

— Где это твоя чернавка? Что-то ее давно не видно.

— К родственникам поехала, погостить, — отбрехивался Летюк, хоть и понимал, что ему не верят.

Он собрал Каринины вещи в ящики из-под бананов и вынес в летнюю кухню, где у него было место для вышедших из употребления вещей. Там они и поныне находятся, вот уже несколько лет. Пусть лежат, черт с ними.

4

Говорят, что речами и поступками искренней женщины руководит Бог. Может, и так.

— Гриша! — кто-то постучал в дверной откос, когда он сидел с открытой дверью, не включая свет, и смотрел «Слабое звено». Ему нравилась ведущая — хорошенькая девушка, которая почему-то очень хотела походить на костлявую мегеру.

«Плохо у нее получается, — думал он вяло, — ненатурально. Кажется, что сейчас она рассмеется и перестанет кривляться. Вот бы себе найти такую, чтобы строгонькая была, но не по-настоящему, а для виду. Как эта».

Он не обратил внимания на стук, засмотрелся.

— Гриша, ты дома?

— Ага! Кто там? Заходите.

В дом вошла Клавка Солькина — некрасивая девица среднего возраста. Ходили слухи, что она нескольким мужикам делала предложение жениться на ней. Выбирала кандидата в мужья, меряя по себе — к благополучным и перспективным холостякам не лезла. «Глупой ее не назовешь и за ум не похвалишь. В конце концов каждый устраивается, как может. Ой, Господи…» — вздохнул Григорий.

— Чего тебе, Клава? Заходи, не бойся, — сказал приветливо, узнав голос, стараясь не отпугнуть женщину.

— Ты, тот… Чего сам сидишь? — сбиваясь, начала она издалека. — А я думала, что тебя дома нету.

— А чего тогда шла сюда?

— Кто его знает… — Клавдия замолкла.

«Неужели она свататься ко мне пришла? Вот дожился! Надо что-то делать. Хватит уже бобылем жить» — промелькнуло у Григория в голове.

— …обоим не сладко, — тем временем развивала угаданную хозяином мысль гостья. — Ты здесь сам, а я там сама. Почему? Когда можно вместе. Га?

Оно у растяп всегда так. Сидят-сидят, ни на что не решаются, а уж как случится что-то экстраординарное, тогда — раз и все. Не то чтобы на следующий день, но вскоре после визита Клавы Солькиной, чтобы не быть посмешищем в селе, Григорий привез из Синельниково Светлану, с которой его познакомили в компании друзей. Светлана работала в районном архиве, и по откликам тех, кто давно ее знал, была хорошей, порядочной женщиной.

Когда Григорий навестил ее с разглагольствованиями о брачном эксперименте, она смущалась и тушевалась, тем не менее сразу согласилась попробовать пожить вместе.

— Конечно, — ответила без лукавого самолюбия. — Я тоже не хочу иметь лишние штампы в паспорте в случае неудачи.

В Славгород они приехали под вечер. Григорий вышел из машины, чтобы открыть ворота, а Светлана, последовав его примеру, остановилась неподалеку, поджидая, когда он ее за руку заведет во двор.

— Заходи, не стесняйся, — подтолкнул Григорий ее к калитке, и тут его отвлек чей-то голос. — Смелее, иди в дом, — еще раз пригласил Григорий, открывая перед женщиной калитку, и повернулся к тому, кто его окликнул.

Это был Саша Бегун, у которого Григорий иногда покупал молоко.

— Ну? — выжидающе остановился Григорий перед ним, не понимая, почему у Сашка такой хриплый голос стал, что он его не сразу узнал.

— У тебя нет аспирина? Температура поднялась, горю весь. Снова ангина подхватилась.

Бегуны жилы неподалеку, так что их вполне можно было назвать соседями. Причем хорошими соседями, так как были они с женой тихими и работящими. Правда, Сашко часто болел, а его Оксана, упитанная здоровая молодица, к которой никакая холера не цеплялась, ну никак не разбиралась в лекарствах и домашней медицине. Более того — у нее руки не стояли даже присмотреть за больным. Григорию самому приходилось ставить Сашке горчичники, делать компрессы, растирать его мазями. Нет идеальных женщин, нет, даже не говорите о них…

— Ой, тебя же трясет всего, — отметил Григорий, присмотревшись к Сашку. — Что же ты ходишь в таком состоянии, пусть бы Оксана пришла. Аспирин? — переспросил он. — Заходи, я посмотрю.

Григорий оставил машину за воротами, чтобы не заставлять неожиданного пациента мерзнуть на улице, и поспешил с ним в дом, где уже осваивалась его новая подруга.

— Познакомься, сосед, это Светлана.

— Доброго здоровьица, — поздоровался Сашко, тут же наматывая на ус, что оно и к чему.

Лекарство нашлось быстро.

— Попей еще бисептол с нистатином. Что аспирин? — посоветовал врач поневоле.

— Как скажешь, — доверчиво согласился Сашка.

Григорий нашел инструкцию к бисептолу, для гарантии дополнительно рассказал соседу, как он должен лечиться, и вывел его со двора, возвратившись к машине.

— Погоди, — откликнулся Сашко почти от своих ворот. — Эта женщина, кажется, не здешняя?

— А что? — удивился Летюк, что у тихого Бегуна болезнь не уменьшает любопытства.

— Красивая молодичка. Где ты ее взял?

— По газете выписал, — пошутил Григорий. — Тебе что с того?

— Боюсь врача своего потерять. Вдруг она зануздает тебя так, что другим ничего не останется.

Светлана затем освоилась в новых стенах и встретила Григория веселым блеском в глазах.

— Завтра же побелю стены в доме! — сказала, как только он переступил порог.

И Григорий, словно раньше у него глаза были завязаны, после этих слов вспомнил, что неизвестно когда убирался тут. Опустился! Боже, какой позор, — укорял он себя сейчас, осматривая запыленные комнаты, чего раньше не замечал.

— Завтра не надо, — сказал, стараясь сохранить в голосе многозначительные нотки, дескать, знаем, что делаем. — Прикупим кое-что, а после воскресенья поклеим обои. Я просто не успел, — солгал он.

А утром острая на язык Дарка Гнедая обругала его возле колодца за новую женитьбу, да еще ошеломила новостью о Татьяне Проталиной. Такое выдержать, так надо нервы крепкие иметь.

Бедной Светлане с первого дня не повезло. Потому что, едва она выткнулась во двор, на нее кобчиком набросилась Ирина, дочка почтальонки, которая день ото дня заметно наглела. И хоть с того времени, как от горемычного Летюка удрала Карина, она успела выйти замуж, стать женой Петра Змеевского и даже родить двух детей, но дух опекунства над соседом ее не оставил.

— О, еще одна ищет счастья по чужим углам, — сказала Ирина от ворот, затем открыла калитку и вошла во двор. — Здравствуйте, — вежливо поздоровалась, увидев, что на звук ее голоса хозяин и себе высунулся из дому. — Говорю, еще одна приперлась.

— Это ты о себе? — в тон ей спросил Григорий.

— А ты не задирайся, иди в дом и завянь. Я с этой персоной разобраться пришла.

— Оставь нас, Гриша, — попросила Светлана. — Все хорошо, не волнуйся.

— Вежливая, — констатировала Ирина. — А ты знаешь, кто твою предшественницу отсюда наладил вон?

— Нет, и мне неинтересно это знать.

— Напрасно. Так заруби себе на носу — это была я, — Ирина как дома уселась на скамейку, что стояла у стены, протянула ноги, как часто делают женщины, уставшие от физической работы.

— А какое вам дело до Гриши? Вы ему кто? — тихо спросила Светлана.

— Я ему никто. А лезу в это дело, так как знаю, что толку из него не будет. Езжай, женщина, отсюда, не забирай у меня время.

— Поняла, — Светлана безотчетно переставила только что принесенное Григорием ведро с водой со скамейки на землю и тоже присела. — А если не уеду? — спросила, ни на кого не глядя.

— Может, и не уедешь, а тебя отсюда увезут, неизвестно. В итоге это не принципиально. А вот что ты ему не пара, это факт.

— Я вижу, вы такой знающий и участливый человек. Почему же до сих пор подходящую пару ему не нашли?

— Нашли, нашли, не умничай и не заедайся со мной. Собирайся быстренько, чтобы к ночи твоего духу здесь не было.

С тем Ирина ушла домой. Слава Богу, — подумал Григорий, — провожая ее взглядом из окна. Что-то она сегодня смирная. Как сговорились проклятые бабы! То не нужен никому, а как привез женщину, так глаза ей выедают. Григорий решил, что вечером пойдет к тетке Флоре и поговорит про Иринино поведение. А может, даже с Петром потолкует, ее мужем. Ничего, все уладится.

Но вечером ему было не до того. Как только опустились сумерки, прозвучал телефонный звонок.

— Можно Светлану? — спросил подчеркнуто культурный женский голос, который тем не менее показался Григорию знакомым.

— Можно, — Григорий растерянно обернулся к женщине. — Это тебя спрашивают.

Та взяла трубку и минуты две слушала, мало-помалу бледнея, а когда сделалась такой, как снег, как-то сразу покрылась красными пятнами и нервно нажала на рычаг.

— Нет, Гриша, извини, я такого не выдержу. Сейчас же отвези меня домой.

— Потерпи, я все улажу, — растерянно проговорил Григорий. — Кто тебя побеспокоил? Я не спрашиваю, что говорили, так как понимаю, что ерунду всякую. Но хочу знать, кто пытается помешать нам с тобой. Я повода вмешиваться в свою жизнь не давал никому, поверь.

— Разбирайся без меня, а я подожду, — категорически настроенная Светлана начала собирать вещи, которые успела вынуть из свертков. — Да теперь я вижу, что и на работу мне отсюда добираться неудобно, далеко, — начала вместе с тем выискивать дополнительные причины для бегства.

До Синельниково было не больше тридцати километров, а подаренный когда-то «мерседес» все еще оставался у Григория и бегал бодро и безотказно.

— И все-таки не торопись, — попросил он, поняв, что Светлане по телефону наговорили не просто ерунды и бреда сивой кобылы, а еще и угроз. — Ложись спать и постарайся все забыть, а утром этот звонок покажется тебе смешным и глупым приключением.

Женщина только отрицательно покачала главой и взяла заново упакованный чемодан.

Так Григорий снова остался один, даже не узнав, кто совершил акт телефонного терроризма. Еще некоторое время он силился по памяти припомнить голос звонившей и идентифицировать его, но у него ничего не выходило. Подозревал, что это Клавка Солькина отомстила ему за отказ жениться на ней, но не пойман — не вор.

И снова потянулись одинокие дни, хотя их монотонность теперь разбавляло затаенное ожидание. Летюк старался не думать о нем, но от правды деваться некуда было — он хотел увидеть Татьяну Проталину. Неужели она так сильно любит его, что решилась на серьезные испытания для своего здоровья? Ну и характер, однако! Интересно, какой она будет после операции?

Это весна, это просто весна, — говорил себе Григорий, гася в душе какое-то тревожащее его нетерпение, словно вот-вот должно было наступить исполнение давней горячей мечты.

Раздел 3

1

Люля проснулась от ярких солнечных лучей, падающих на нее из окна, и по привычке, успевшей за последние годы стать ее натурой, впитаться в кровь, сначала прислушалась. Вокруг, если не считать перестука колес и всей палитры звучаний, связанных с движением поезда, стояла тишина. Даже Татьяна монотонно посапывала, нисколько не волнуясь тем, что сегодня должна была впервые появиться перед знакомыми со своим новоприобретенным лицом, еще не совсем готовым к парадному выходу. Это была не смятенная тишина ожидания счастья или горя, не могильная тишина утраченных надежд и безверия и не стрёмная тишина опасности, стерегущей где-то поблизости. Нет, это была тишина спокойной, безтревожной жизни, где есть всего понемногу, вернее, где нет каких-либо страстей, избытка чего бы то ни было. Люля улыбнулась: в конце концов, это просто фон, на котором разыгрываются события. Так как событие — это что-то отличающееся от монотонности и рутины ежедневности. По всему выходило, что сейчас этот фон был благоприятным. И это хорошо. А вот какие события на нем проявятся, неизвестно.

Неужели в самом деле оторвалась? — в который раз промелькнуло в Люлиных мыслях. Неужели удалось, да еще и полностью сохранив свое добро? Будто вторя этим сомнениям, прячущимся в эхе многочисленных «неужели», чаще всего употребляемым при оптимистичных обстоятельствах, под грудью возник сосущий холодок. Рано спрашивать об этом, ой рано! Люля отогнала от себя желание обратиться к этапным выводам. Надо сначала благополучно выйти из поезда, удачно потеряться в толпе. А потом… Далее она поняла, что отныне так будет всегда: сейчас надо позаботиться об этом, а потом… Чисто как писала Маргарет Митчелл в «Унесенные ветром», там ее Скарлетт тоже все время что-то откладывала: «Потом, потом…»

Совсем не лишне предположить, что Дыдык вычислит этот маршрут, неожиданный даже для нее самой, и появится на днепропетровском перроне с цветами в руках прямо перед вагоном: «Дорогая, я виноват перед тобой. Прости». Разыграет на людях спектакль, в который раз постарается развеять ее настороженность, усыпить бдительность, а потом задавит в темном уголке, как и планировал раньше. Это вероятно процентов на двадцать, и может объясняться его дьявольской сообразительностью или тем, что кто-то из общих знакомых видел ее возле этого поезда. Для реализации такого «щемящего свидания» ему только то и надо, что доехать сюда раньше нее, а это легко устроить, пользуясь скорым поездом прямого назначения, самолетом или авто. Зато вероятность оставшихся восьмидесяти процентов позволяет предположить, что вчера после «леривона», которого она ему подсыпала в чай от души, он спал бы даже при пушечной стрельбе. Нет, вот какая гадость: планировал убить ее ближайшими днями — во время поездки в Москву или где-то в Москве, — а сам накануне оставил без присмотра стакан чая с порошком от простуды, словно специально, чтобы лекарство нейтрализовало запах ее снотворного. Как она могла не воспользоваться такой замечательной возможностью и не избавиться от него и разом от смертельной опасности, нависшей над ней? И как же нелестно он о ней думал, коль держался столь беззаботно! А если так, то он и сейчас остается о ней не самого высокого мнения. Ага-га, дурачок, мне именно этого и надо! Тогда считай угощение снотворным, которое применяют для укрощения бешеных жеребцов, просто наглядным уроком от меня, а желтый чемоданчик с деньгами — платой за этот урок. Не глушить же такого бугая глицином — средством для изнеженных девиц.

Итак, проанализировав сумму всех опасений, можно сделать вывод об их практической напрасности. Тем не менее пренебрегать пусть мизерной долей риска нельзя и надо что-то изобрести, чтобы обезопаситься и в этом маневре — при высадке из поезда. Что же она должна придумать, учитывая невозможность стать невидимой и пройти незамеченной мимо своего врага, невозможность укрыться от его глаз под землей или пролететь высоко в небе?

Люля посмотрела на спящую подругу, на ее закрытое рассыпанными волосами лицо и вдруг поняла, что эта девушка послана ей провидением не просто на негаданное счастье, чтобы с ее помощью забиться в глухую щель, которой есть Днепропетровск, а на окончательное и безвозвратное спасения, ибо она, сама того не подозревая, постоянно подает Люле пример для подражания. Ведь еще вчера Татьяна маскировалась! И довольно талантливо, изобретательно, а в итоге — результативно. Люля осмотрелась по сторонам, ловко подобрала свои волосы, заколола на затылке и запнулась Татьяниным платком, вывязав его манером кубанских казачек, как вчера Татьяна. Глаза закрыла темными очками. Оставалось переменить одежду. Как хорошо, что в выдуманной ею истории так много правды и так удачно обосновано это бегство! Теперь можно без вранья, спокойно попросить у Татьяны старые шмотки, а свои выбросить. Люля засмотрелась в зеркало, отрабатывая соответствующую новому стилю внешности пластику тела.

— А тебе это к лицу, — вдруг услышала она замечание с той стороны, где спала подруга.

— Думаешь?

— Чистая тебе крестьяночка, — Татьяна уже проснулась и, опершись на локоть, полулежала на диванчике.

— Хорошо, тогда я забираю у тебя этот платок, — Люля еще раз осмотрела себя в зеркало и повернулась к Татьяне. — Доброе утро, подруга! Как спалось? У тебя есть лишняя одежда для меня? Во временное пользование. Я рассчитаюсь, — затарахтела она.

— Спалось, как давно уже не было. Ты знаешь, как-то улеглись мои тревоги, отчаяние…

— Отчаяние? — переспросила Люля автоматически, все еще занимаясь своей подготовкой к выходу из поезда. — Хорошо, не забудь об одежде для меня.

— На, — Татьяна схватилась на ноги и бросила к Люлиным ногам свой чемодан, набитый одеждой. — Бери что подойдет, — и продолжила дальше: — Понимаешь, если бы не аллергия и не эти шрамы… Но ты влияешь на меня позитивно. Мне даже захотелось что-то еще изменить в своей внешности, принарядиться. Поможешь?

— Еще бы нет! А что для этого нужно? — Люля принялась за переодевание.

— Ой, не скажу. Я сомневаюсь… Но так хочется! Я даже вчера перед сном об этом мечтала.

— Что ты надумала? Говори!

— Что? — шепотом спросила Татьяна и лукаво повела глазами, входя в игру, затеянную неожиданно, и ощущая уверенность, которая струилась от Люли. — Что? Догадайся сама.

— Я знаю одно: надо, чтобы твой ненаглядный не видел тебя в этой косынке, — сказала Люля. — Понимаю, ты закрываешь лицо, но лучше закрыть его другим способом, более естественным. Например, прической. Прикинь, тебе же не три дня и не три недели придется лечиться, может, и не три месяца. Не будешь же ты ходить все время в косынке, как старушка. Тем более что наступает лето, жара.

— Тогда мне нужно причесаться так, чтобы локоны падали на лоб и щеки, но они же длинные для этого. Разве что…

— Разве что? Какие могут быть сомнения? Сомнениям — однозначное нет…

— …надо постричься! — восторженно продолжила Татьяна. — Мне так давно этого хотелось, а повода не было. Ведь такие шикарные косы не обрезают ни с того ни с сего. Кто бы меня тогда умной назвал, правильно? Так ты как, одобряешь?

— А то! Пока восстановится лицо, твои шикарные косы отрастут. Даже станут еще длиннее.

Они продолжали обсуждать изменения, которые собиралась произвести в себе Татьяна, и во время умывания, и за завтраком, и когда уже готовились к выходу в Днепропетровске. И Татьяна не замечала внутренней отчужденности, верней, озабоченности своей подруги, даже казалось ей, что та совсем забыла о проблемах, в силу которых на самом деле не просто куда-то ехала, а убегала. Между тем Люля тоже готовилась к выходу из поезда и тоже была занятая своей внешностью, более того — и настроение у нее было так же трепетно тревожное, но в основе этого лежали другие причины. Что здесь сравнивать? Она старалась стать незаметной и забытой, а Татьяна — заметной и любимой; Люлю одолевал страх, а Татьяну — питала надежда; Люля старалась не думать о будущем, а Татьяна к нему стремилась и льнула всей душой; Люля чувствовала себя старой разбитной бабой, а Татьяна — юной девчонкой, только вступающей в большой мир. Так кто кого должен был больше понимать и кто кому должен был помогать?

Другого выхода у Люли не было, как только полагаться на себя во всех дальнейших одиссеях, потому что Татьяна окончательно вышла из игры — она принялась исполнять свои давние мечты, и быть хоть кому-то полезной не могла. Без преувеличения, девушка была оглохшей и ослепшей, как певчая птичка в мае при исполнении любовных рулад.

Вдруг перед их глазами замелькали какие-то тени. Люля тревожно осмотрелась по сторонам и заметила, что они едут по мосту через Днепр.

— Это уже конец? — спросила она у Татьяны.

— Да, сейчас будет конечная остановка.

— Тогда я побежала в другой вагон, — а увидев, что ее спутница ничего не поняла, объяснила: — Не к лицу такой простой крестьяночке, какой ты меня сделала, ездить в спальных вагонах — это бросится в глаза. Встретимся возле пригородных касс.

— Их там много, — спехом сказала Татьяна, — и возле всех очереди.

— Возле третьей!

Девушки словно по команде взглянули в окно, где перед ними разворачивала свои пространства Большая Степь; так как это таки была именно Большая Степь, вопреки повсеместным приметам человеческого присутствия.

2

Но пройти в пригородные кассы они не смогли и случайно встретились у входа в подземный переход, где нашли забитую крест-накрест деревянными досками дверь и близ нее почти полную безлюдность.

— Куда все подевались? — растерянно спросила Татьяна. — Ничего не понимаю. Здесь всегда такой кавардак стоял, а теперь только, вот вижу, таксисты, носильщики, грузчики с тачками, еще пирожки…

— Тань, что такое Амур-Нижнеднепровск, это далеко? — перебила ее Люля, неуютно чувствовавшаяся на открытом месте.

— На левом берегу Днепра, далековато. А что?

— Вот, — Люля показала на объявление, написанное от руки и прикрепленное к стене скотчем. — Теперь я поняла, почему нас высадили черте где и заставили ножками топтать шпалы до привокзальной площади.

В объявлении говорилось, что в связи с капитальным ремонтом вокзала, платформ и прилегающих железнодорожных путей прибытие и отправление пригородных электричек осуществляется со станции Амур-Нижнеднепровск по старому расписанию.

— Но мы же не успеваем на утреннюю электричку! Теперь только аж вечером удастся уехать домой. Слоняйся тут целый день, — чуть не плакала Татьяна от досады. — А я устала от поездки, где-то приткнуться хочу, отдохнуть.

Девушки отошли от двери подземного перехода и растерянно остановились в нескольких шагах от нее.

— А мне позарез нужно где-то пристроить этот чертов багаж, — сказала Люля, ударив коленкой по клетчатой сумке. — Не хнычь! — прикрикнула на Татьяну, нытьем мешавшую ей кумекать над своими проблемами. — Припечет, так на машине поедем. Но мне позарез нужны автоматы хранения вещей. Амур-Нижнеднепровск это большая станция, там есть камеры хранения?

К ним незаметно приблизился улыбающийся мужчина и заговорил, испугав Люлю.

— Я могу отвезти вас туда за пятьдесят червонцев, — предложил он.

— Ну? — вопросительно мурлыкнула Люля, глядя на свою спутницу.

— Нет, спасибо, — ответила Татьяна таксисту и повернулась к Люле с объяснениями: — Мы все равно не успеваем на электричку, а камеры хранения там разбиты так, что из них и ребенок поклажу вынет.

Тем не менее интересный и услужливый таксист далеко не ушел и при первой возможности снова вмешался в разговор. Он, видите ли, может быть им полезным и для поездок, и для консультаций по туристической части или по шопингу.

— Извините, что встрял, — снова возник он, вытирая вспотевшее лицо платком. — Я знаю банк, где недавно открылся зал с недорогими сейфами для частных лиц. Чем это отличается от автоматов хранения? Разве что лучшей надежностью. И можно оплачивать авансом, хоть на год, — и он хитро прищурил глаз, надеясь все-таки заработать на этих девушках.

— Это далеко? — почему-то спросила Люля, будто ей было не все равно.

— Нет, рядом. А куда вы хотели ехать от вокзала?

— В сторону Синельниково, — уклончиво ответила Татьяна. — Мы подождем вечерней электрички, — прибавила она, чтобы говорливый таксист не цеплялся к ним больше.

— Да просто в ту сторону недавно открыт новый маршрут маршрутных такси. Я могу подсказать, где у них конечная стоянка, и у вас не будет хлопот с электричкой и станцией Амур-Нижнеднепровск, куда километра два надо добираться пешком от проспекта Правды. А новые маршрутки ходят каждый час, ну может, чуть реже, смотря куда.

— Поехали сначала в банк, — наконец решила Люля. — Как он называется?

— Ю-Банк, странное название, правда?

Люля автоматически кивнула.

Ехали они недолго, банк располагался в нагорной части города. Оказалось, что, в самом деле, здесь можно арендовать небольшой сейф, тем не менее, когда Люля спросила, как ей воспользоваться этой услугой, то клиент-менеджер, взглянув на ее клетчатую сумку, замахала руками:

— У нас сдаются небольшие сейфы, девушка. Извините.

— А мне и нужен небольшой, но так, чтобы в течение года арендовать. Можно? А это, — она тоже красноречиво взглянула на свою сумку, — это я в дорогу собралась.

— А, тогда, пожалуйста, — работница банка повела рукой в сторону зала, переделенного многочисленными стеклянными перегородками на офисы free space — свободное пространство.

Эге, Люля много кое-чего знала, «что и не снилось нашим мудрецам». За полчаса ее хлопотами было все устроено. Она нашла Татьяну в сквере, разбитом вокруг банка. Та сидела на скамейке и с выражением удовлетворения на лице рассматривала прохожих.

— Ну, теперь я буду носить твои чемоданы. А ты у нас больная, тебе нужно больше отдыхать, — заявила Люля. — Из объяснений таксиста ты поняла, где останавливаются маршрутки на твой Славгород?

Татьяна даже не попробовала протестовать, послушно спрятала в неохватный чемодан целлофановый пакет и небольшую сумочку для документов, косметичку и кошелёк. Затем просто поставила чемодан на асфальт, молча передоверяя свое добро Люле. Было видно, что она в последнее время в самом деле мало двигалась, залежалась в больнице и вообще ослабла на скупых зимних рационах, без свежих витаминов, без воздуха, устала от операций и осложнений после них. Ей надо было выбросить из головы все заботы, медленно погулять по городу, потолкаться среди здоровых людей, может, побаловать себя покупками приятных безделушек или чем-то вкусным. У Люли потеплело на сердце, прокатившись быстрой волной. Подожди, подруга, я за тебя возьмусь, ты у меня быстро выздоровеешь, думала она и понимала, что это не какой-то порыв сочувствия или признательности — ей нравилась эта открытая и доброжелательная девушка, импонировало соединение в ней всевозможных добродетелей с решимостью и умением неуклонно продвигаться к цели. Ничего, вот теперь она стала красивее внешне, и ее жизнь наполнится новым содержанием, она узнает личное счастье, будет успешной в работе. А Люля, конечно, будет рядом и во всем будет помогать ей. Их теперь двое! Боже, какое счастье, что она встретила Татьяну, что Татьяна ее не раздражает, а наоборот, все больше и больше нравится как человек. Ведь это ручательство того, что Люля не сорвется с катушек, а рядом с Татьяной приспособится жить, как все нормальные люди. Татьяну ей Бог послал, а раз так, то и поручил проявлять заботу о ней, слабенькой.

Люле вдруг подумалось, что именно таких чистосердечных людей она в последнее время не замечала, не общалась с ними, обходила, как что-то ненужное ей, как черную кошку на дороге, как напоминание о детских мыканьях, как страшные призраки прошлого с его обнищанием и безвестностью и, конечно, обкрадывала себя. Она долго и старательно входила в иной мир, лучший, по ее мнению, а этот мир незаметно подготовил ловушку для нее, удар, который она теперь ощутила. Где был ее ум, где было ее сердце? Этот мир и люди, которые его населяют, — больны корыстью. И даже не в их материальных претензиях дело, в конце концов, главное, что они этим убивают доверие людей друг к другу, желание сочувствовать слабым, готовность помогать другим в горе. Они своим образом жизни и противоестественными идеалами обедняют мир, обделяют сердечным теплом, светом, доброжелательностью, искренней радостью, легкостью доверительных отношений. И вместо этого сеют порок, страх, подозрения, ненависть. Боже! Чего этот Дыдык раньше не захотел прибить ее, вот она раньше бы и прозрела. А так сколько времени потеряла, чуть не изуродовала свою душу, чуть не растоптала ее!

— Поняла, здесь можно пройти пешком, — неожиданно для нее прозвучал голос Татьяны.

— Что, моя милая? — вскинулась от неожиданности Люля, растроганная собственными укорами и развенчаниями. — Ну так вперед. Может, хочешь пройтись по магазинам, что-то купить себе или посидеть в кафе? Так ты не стесняйся, я тебя поддержу. Не забывай, что я твоя должница, поэтому и о деньгах не волнуйся, у меня сегодня на нас двоих хватит, если ты, конечно, не вздумаешь покупать норковую шубку или эксклюзивные швейцарские часики.

Татьяна только хило улыбнулась, и подруги неспешно побрели в сторону центрального проспекта. Город, над которым медленно поднималось солнце и будто тянуло за собой удлиняющийся мартовский день, уже проснулся и наполнился обычными звуками. Ленивый ветерок, убегая от холодных волн Днепра, пробегал вдоль его берега, парил над парками и скверами, обвевая девушек благоуханием прогретой земли, молодых почек и еще чего-то чрезвычайно чистого и пронзительного. От этого Люле показалось, что здесь тише и чище, чем в загаженной, шумной, утыканной грязными палатками, немытыми революционерами, засоренной их отходами, а еще бумагой и ящиками оранжевой столице.

— Разве мы не зайдем в парикмахерскую? — вдруг нарушила молчание Татьяна, когда они проходили мимо дома с красноречивой выносной рекламой у дверей, и ее глаза загорелись, как у ребенка.

— «Имидж», — прочитала Люля, — а там, напротив, магазин «Самшит», как на заказ. Все правильно, когда-то были «березки», а теперь сплошь «самшиты», мы же начали жить по-буржуйски. Так вот я туда загляну, пока ты красоту будешь наводить. А встретимся на бульваре, видишь скамейку напротив трамвайной остановки? Там.

— Договорились, — с замиранием сердца сказала Татьяна. — Ой, что будет! Сейчас вымою голову, принаряжусь… Сказать тебе одну вещь по-честному?

— Скажи, — в тон ей ответила Люля.

— До сих пор, как смотрю в зеркало, не узнаю себя. Все время ужасаюсь: ой, кто это у меня за спиной стоит? Представляешь?

— Скоро привыкнешь к себе.

* * *

Стрижка, которую сделали Татьяне, очень ей шла, главное, что ее украшала шикарная челка, как у молодой Валентины Малявиной, только чуть длинее. По бокам лица эта челка плавно переходила в пряди более длинные, овалом спадая на щеки. Волосы закрывали также шею и спадали дальше вниз. Впереди они рассыпались на груди, а сзади доходили почти до середины спины, т. е. стали чуть ли не втрое короче, чем были, но за счет этого будто наполнилось объемом, блеском и волнистостью, создавая вокруг головы Татьяны настоящую густую гриву, прибавляющую ей невыразимой юной грациозности и привлекательности.

А Люля купила себе новую одежду и переоделась, приобретя вид скромный, сдержанный, почти деловой, хоть предметы ее одежды были и не элитными, а просто добротными. Серый костюм из теплого драпа дополняла бледно-сиреневая дамская сумочка, довольно объемная, в которой удобно носить, например, деловые бумаги. Блузка, подобранная в тон сумочки, освежала практически нетронутое макияжем лицо. Черные туфельки на среднем каблуке с сиреневым стразом в блестящей оправе удачно соединяли цвета Люлиной внешности в приятную приглушенную гамму. Никто бы теперь не узнал в этой стройной холодной блондинке вчерашнюю беспутную Люлю, расхристанную, голопузую, дерзкую. И часы Parrelet она все-таки купила в подарок своей спасительнице, правда, копию бельгийского производства. А заодно купила такие часы и себе. А чего? Механизм швейцарский, как и должно быть; корпус — из нержавеющий стали с золотым напылением толщиной в восемь микрон; стекло — двухстороннее сапфирное антибликовое; ремешок из натуральной кожи; гарантия восемь лет. Что еще надо? И вдобавок такой хронометр весьма подходил под стиль и уровень достатка, который она для себя определила. Часы отличались лишь моделями — с белым и черным цветом циферблата и ремешков.

— Выбирай, какие тебе больше нравятся, — предложила Люля, когда девушки осмотрели друг дружку и обменялись комплиментами.

— Ой, я растерялась! — воскликнула Татьяна. — А ты чем руководствовалась, когда выбирала такие цвета?

— Честно говоря, я взяла, какие попались. Нет, там были еще розовые и сиреневые. Но ведь их не под любую одежду наденешь. А эти цвета универсальные.

Татьяна нерешительно показала, на то, что ей больше понравилось, и Люля одобрительно кивнула головой.

— Молодец. Понимаешь, — объясняла она подруге, закрепляя часы на ее запястье, — здесь совпали два важных события, очень важных: ты изменила свою внешность, а я благодаря тебе изменила свою судьбу. Поэтому не тушуйся, я не обеднею. Зато у нас, по крайней мере на срок гарантии часов, — пошутила она, — останется память о молодости, о наших надеждах, о том, как мы прорывались к счастью. Хорошо?

Люля умела уговаривать, ведь красное словцо было основным инструментом ее манипуляций с людьми. Она сама прониклась теми сентиментальными материями, которые провозглашала, их настроениями и чуть не выложила перед Татьяной правду о себе. Душа требовала: оставь враки, признайся, что ты просто неразборчивая дурочка, влюбившаяся в опасного брачного афериста. Но ум подсказывал, что надо молчать, не давать воли слабости. Конечно, думала она, переложи сейчас свои грехи на плечи этой хрупкой девушки, пусть она в чистоте своей мучается и казнится за тебя, сочувствует тебе, помогает тебе очистить совесть, а ты тем временем будешь отдыхать. Не смей беспокоить Татьяну своими проблемами! Сама с ними справляйся, тебе никто не мешает.

— Спасибо, ты меня растрогала, — все-таки сникла от такого трогательного внимания Татьяна, выйдя из потрясения и выведя Люлю из задумчивости. — Я знаю, что твой подарок стоит денег. Это безрассудно и с твоей, и с моей стороны, но ты уже его сделала. Лучше бы квартиру себе купила вместо потерянного в Киеве жилья. Это было бы к месту и, учитывая обстоятельства, справедливо.

— Ага, ты еще предложи зарегистрировать эту квартиру в бюро недвижимости, чтобы мой преследователь меня быстрее нашел и прибил.

— Значит, будешь жить у меня, места хватит. Что ж теперь? Буду носить, — покосилась Татьяна на часы. — Спасибо.

— Это же не элитные часы, а всего лишь их копии, чудачка! — засмеялась Люля. — Они дешевые. Дома просмотришь техпаспорт и успокоишься.

Приподнятое настроение от непонятной торжественности случившихся событий долго не оставляло девушек. Они зашли в ближайший ресторан и хорошо позавтракали, а потом еще гуляли по городу, сидели в кафе, наслаждались мороженым с земляничным вареньем, пилы кофе. Иногда перебрасывались ничего незначащими фразами, комментируя то, что наблюдали, большей же частью молчали. В течение всей прогулки Татьяна исподтишка посматривала на подаренные часы, а потом на преображенную новым нарядом Люлю, словно хотела что-то сказать. А Люля делала вид, что не замечает Татьяниного тихого счастья, только сама грелась от него. И про себя посмеивалась, что тоже делает это исподволь.

На стоянку нужной им маршрутки девушки пришли тогда, когда в салоне все места уже были заняты, и до отхода оставалось десять минут. Правда, свободными оставались два места в кабине, рядом с водителем, но и там лежали чьи-то свертки. Следующая машина отправлялась по этому маршруту через два часа.

— Я очень устала, — пожаловалась Татьяна.

— Может, махнем на такси? — предложила Люля. — Гулять так гулять. Сколько километров нам ехать?

— Около восьмидесяти. Какое такси, хочешь, чтобы над нами в селе люди смеялись: нищие, а с перцем?

— Тогда давай проситься ехать стоя. Выдержишь? — спросила Люля.

В это время к машине подошел замороченный своими неприятностями водитель, сердито бросил на сидение какие-то вещи, сел, так грохнув дверью, что аж стекла в окнах задребезжали. И Люля, не дождавшись Татьяниного ответа, пошла договариваться, чтобы их все-таки взяли в эту машину.

— Так вот же два места есть! — сердито воскликнул водитель и показал на сидения возле себя. — Садитесь, какой вам ляд не дает. Что за люди?!

— Там чьи-то вещи лежат, — объяснила Люля.

— Мои! — гаркнул взбешенный мужчина. — Разве не видно? Сто чертей ему в ребра, это же просто свертки! Попросили кое-что передать отсюда славгородским родственникам. Ни одного рейса без этих передач не обходится. У вас много вещей? — спросил сдержаннее.

— Одно место. Вот, — Люля показала на Татьянин чемодан, который держала в руке. — А это я с собой возьму, — прибавила, имея в виду свою сумочку.

— Объемная до чертяки. В багажник не поместится. Там уже забито.

— Тогда буду держать на коленах.

— А у подруги багаж есть?

— Нет. А что?

— Пусть подержит эти пакеты. Некуда положить. В салон не хочу отдавать, неизвестно, что там за люди сидят. Здесь мне, может, что-то ценное доверили, а потом голову оторвут. Гадство, дрожи за копейки!

В конце концов все расселись и автобус тронулся с места.

3

Вокруг них разворачивала свои пространства Великая Степь; так как это таки была именно Великая Степь, вопреки повсеместным приметам человеческого присутствия. Они быстро въехали на мост, пересекли его, проехали вдоль Днепра по довольно широкой и открытой дороге, миновали еще один мост и в конце концов оставили позади большой город.

Пока добирались сюда, кружили и путались по запруженным улицам и стояли в пробках, девушки, казалось, застыли, или чтобы не мешать водителю, или отдыхали от продолжительной прогулки по городу, или отходили от полученных впечатлений.

И вот глаз загулял по открытому пространству, по настоящей воле, по беспредельности земной, где до самого горизонта — ни одной помехи. Это только окончательно несчастные, обиженные Богом в лишней территории, могли назвать тип офисов, больше похожих на клетки для подопытных кроликов, — свободным пространством. В конце концов, такое название полностью отвечает вранью и лицемерию тех, кто тявкает перед мудрым четыре раза, умножая дважды два, и думает, что открывает ему страшные истины. Убогие. Эх, жаль, что высокая духовность и нравственность часто ослабляют человека, а не делают его сильнее, не прибавляют ему преимуществ над злобными тварями. Это не раз наблюдала Люля в своей жизни, даже сама пользовалась этим. Как же защитить в конкретном человеке духовность и мораль, как сделать такого человека неуязвимым для быдла, извращенцев и хищников? Люле еще хотелось подумать о сочетании гуманизма с техническим прогрессом, но она цыкнула на себя, еще раз обозвав глупой, неспособной устроить личное счастье, а поэтому, дескать, нечего умничать о высоких материях.

Она взглянула на Татьяну, словно испугавшись, что ее мысли вырвались наружу и прозвучали вслух. Та, заметив это, улыбнулась.

— Чего ты притихла? Волнуешься? — откликнулась через минуту на проницательный взгляд зеленых глаз подруги. — У меня тебе будет хорошо, и работу мы найдем. Все устроится, вот увидишь. Мне кажется, я теперь такая сильная, что смогу защитить тебя от любого злого Дыдыка.

— Конечно, волнуюсь, — созналась Люля. — Но думаю, что и ты волнуешься не меньше, поэтому не хотела мешать тебе настраиваться на встречу со своими знакомыми. Слушай, — Люля тронула Татьяну за руку, — скажи, ты не пробовала писать стихи?

Татьяна покраснела, опустила голову, как-то съежилась.

— Все-то ты видишь… Разве это стихи? Так — рифмоплетство, что-то наподобие составления кроссвордов, — ответила она тихо. — А почему ты спрашиваешь? Разве по мне скажешь, что я простая, наивная, легковерная? Я не такая, поверь. Я многое в тебе поняла, многое вижу, имею по поводу этих наблюдений собственное мнение, но не хочу тревожить тебя и вмешиваться в твои дела. Ведь сейчас главное, чтобы ты выпуталась из затруднений. А с тем, насколько сама в них виновата, разберешься позже и все исправишь. И если для этого тебе надо о чем-то умолчать или чуточку нафантазировать, то это допустимо. Ведь ты ничего не воруешь и никого не очерняешь, и здесь судить не другим, а тебе самой.

— Спасибо, девочка дорогая, — Люля сникла. — Ты ошибаешься, стихи пишут не слабые и легковерные, а мудрые и вдохновенные люди. Ты именно такая, вернее, такой я тебя воспринимаю. И, как видно из последних твоих слов, не ошибаюсь. Но мне кажется, что такие люди очень уязвимы прозой жизни, ее негативом. Мне страшно за тебя. Вот я и пристаю с вопросами.

— Извини, я не поучаю тебя, — перехватила нить разговора Татьяна, продолжая свою мысль. — Просто хочу, чтобы тебе рядом со мной было легко, понимаешь? Поэтому и сказала те слова. Прости еще раз.

— Нет, не перебивай. Ты права, во всем права. Но, думаю, каждому хоть раз в жизни приходится переживать момент, когда, с одной стороны, хочется выговориться, а с другой, — понимаешь, что нельзя выворачивать нутро перед посторонними или перекладывать на них свой груз. И тогда создается впечатление, что человек о чем-то умалчивает. Но он же в самом деле не договаривает всего! И это правильно. А мне и подавно надо помалкивать и больше размышлять о том, что я делала правильно и что нет. Но вот что интересно — я теперь поняла, что ничего в жизни человека не бывает зряшным. Чтобы добавить миру полезных и добрых дел, надо узнать подлость и зло. Чтобы обогатиться духовно, надо уметь защитить свое нравственное достояние и иметь мужество пронести его к людям. Как это соединить в одном человеке?

Теснота в кабине, невозможность свободно протянуть ноги, багаж на коленях мешали девушкам чувствовать себя комфортнее, а поэтому и говорить громче и откровеннее. Они пододвинулись ближе, склонились друг к дружке и шептались. Но, может, именно такие неудобства и нужны были для произнесения тех важных мыслей, которыми они обменивались, ибо не всегда в комфорте удобно озвучивать высокие истины, философствовать вслух, рассуждать о сокровенном.

— Я сразу почувствовала в тебе острый ум и силу воли, — говорила Татьяна. — Мне понравилась твоя независимость. Ты умеешь быстро схватывать первопричину ситуации, проникать в настроения людей и использовать это себе на пользу. Это было бы ужасно, если бы в тебе не было так много скрытой, возможно, не полностью открытой искренности и порядочности. Но они во всякое время проявляются неосознанно, и ты действуешь как настоящий хозяин жизни, лидер, которому можно довериться.

— Вот ты сказала, что ощутила себя сильной… — Люля уже давно ни с кем не говорила так откровенно и с удовлетворением, и теперь вслушивалась в Татьянин голос, как в музыку, которой хотелось вторить. — Я переживаю подобное же состояние. Тревожусь и вместе с тем ощущаю ответственность за тебя. Будто на меня возложена миссия охранять тебя.

— От чего? — засмеялась Татьяна.

— Не знаю, меня что-то настораживает, я все время хочу держать руки над твоей головой. Ой, — Люля прыснула смехом и прикрыла рот. — Это уже тоже стихи, только в прозе. Не смейся, иногда проще не скажешь. Просто я много видела грязи, а ты нет. Я это ощущаю и, симпатизируя тебе, стараюсь сделать так, чтобы тебе и не пришлось ее хлебнуть.

— Успокойся, я уже взрослый человек, и со мной ничего подобного не случится, — Татьяна обняла свою подругу за плечи, приникла еще ближе, почти положив голову ей на плечо. — Ты заботься о себе. Твоя правда в том, что ты, узнав изнанку жизни, можешь намного больше принести людям пользы, чем все другие послушные цацы. Это так. Но сейчас воспользуйся этим шансом, чтобы заслужить прощение своей вины, если она была и мучает тебя. Вылечи свою душу, успокойся. А хлопоты о других тебя еще достанут.

— Не удивительно, что я беспокоюсь. В моем состоянии смешно было бы не ощущать опасности. Меня удивляет другое — что я беспокоюсь не о себе, а о тебе. Знаешь, вот мы приедем домой, чуток отдохнем, а через день-два найдем хорошую бабку-травницу и махнем к ней за целебными рецептами для тебя. Хорошо?

Татьяна засмеялась и посмотрела в окно, определяя, где они едут. Уже позади осталась Игрень, старая закрытая свалка, — они подъезжали к Илларионово. Заходящее солнце освещало ряд теток, выстроившихся вдоль дороги с бутылками молока и сметаны, узелками творога, лотками яиц. Это было что-то типа местного стихийного рынка.

Вот Татьяна увидела корзину с яблоками, попросила водителя остановиться, чтобы купить их вместо воды — ей так хотелось пить, что мочи не было. Она ловко выскочила из кабины, мигом сторговалась с хозяйкой, пересыпала в целлофановый кулек крупные зеленые плоды и вернулась.

— Угощайтесь, — протянула покупку водителю.

И тот взял пару штук, не отрывая глаз от дороги, так как здесь крутилась ребятня на велосипедах, потер одно из них о свою одежду и надкусил. Яблоко вкусно заскрипело на зубах, и девушки переглянулись — им тоже захотелось не откладывать настолько невиновное удовольствие надолго. В самом деле они ощущали жажду. Пока ехали мимо Илларионово, а потом вдоль полей, уже покрытых зеленью оживающей озими, хрустели яблоками, прихлебывая сок, и молчали.

Солнце заливало кабину. Водитель отвернул козырек над лобовым стеклом, защищая глаза от прямых лучей. А девушки просто прищурились и смотрели в боковое окно.

— Уже скоро? — спросила Люля.

— Сейчас повернем на симферопольскую трассу и проедем еще столько же. Но здесь оно будет быстрее.

Татьяна видела, что ее подругу действительно что-то беспокоит. Какая здоровая природа у девушки! — восхищалась она, посматривая на Люлю. Как кошечка, попавшая в незнакомое место, — все время караулит, все время на стреме. Но держится, притворяется, что ей море по колени. Такой перелом в жизни — все начинать сначала, с нуля, Боже милостивый! Это же хорошо, что мы с ней встретились, нашли много общего, сразу объяснились. А иначе что бы она сейчас делала, где бы была? Страшно подумать.

— Люль, — Татьяна толкнула девушку в бок. — О чем ты призадумалась?

— Представляю, как тебя встретят подруги, что скажут, — сымпровизировала Люля. — Думаю, до твоего Григория уже дошли слухи, что ты ради него поехала в столицу за красотой. Интересно, как он это воспринял? Что скажет тебе при встрече?

— Можешь не очень напрягаться, я тебе и так скажу, кто и что скажет, — искренне рассмеялась Татьяна, польщенная тем, что кто-то пусть хоть и таким образом о ней заботится.

— Неужели? Ты так хорошо знаешь своих подруг?

— Так это же малое село! Здесь мы каждый день друг у друга на виду, знаем все обо всех. Смотри, — Татьяна начала загибать пальцы: — Если кто-то и скажет Григорию обо мне, так это только Дарка Гнедая. Во-первых, она недалеко от него живет, а во-вторых, такая воинственная, что начнет его стыдить, что он настоящего чувства не распознал, прозевал, не ответил на любовь.

— Но это же абсолютно бесперспективный ход! — живо заметила Люля. — На мужчин такие вещи не действуют.

— Ну, а еще она может пригрозить, что побьет его, если он не оценит моей жертвы. Она такая. Так, кто у нас еще есть? Ага, Ирина Змеевская. Эта Григория трогать не станет, зато будет регулярно прогонять от него всех претенденток. Это она его первую жену из села вытурила. Ирина непременно расскажет мне, кто к нему приходил, с кем он общался, что делал. Дальше, Клава Солькина. Ой, она когда-то сваталась к Григорию, представляешь? Он ей отказал… А теперь она не знает, как ему насолить. Так вот она, наверное, скажет что-то наподобие: «Ты теперь настоящая красавица, и махни на него рукой, пусть оближется. В селе есть и другие парни».

— Во, это по-нашему! — Люля залилась смехом. — А на работе, учителя?

— Подожди, еще есть Оксана Бегун, тоже Гришкина соседка, он у них молоко покупает. Эта будет рассказывать, как Григорий лечит ее Сашка, мужа то есть, и непременно посоветует мне обратиться к нему, чтобы он и меня на ноги поставил. Оксана считает Григория целителем, так как сама нисколечко не разбирается в домашней медицине. А коллеги по работе? Большей частью будут проявлять обычную вежливость. Разве что Тамара Трубич мне пару своих стихов о любви прочитает. Недавно она потеряла мужа, вдовствует, тоскует, пишет стихи.

— Это вас и сближает? — догадалась Люля.

— Да, мы вместе посещаем поэтические семинары при нашей районной газете, печатаемся там. А Григорий? Не знаю, может, будет извиняться за невнимание ко мне, может, комплиментов наговорит. Но непременно проведает, подарит цветы, банку меда, поздравит с выздоровлением. Он такой…

— Какой же он повод для этого найдет? Это, знаешь, смело очень, ведь такой визит можно расценить как аванс, вручение надежды.

— Да нет! Он пчеловод. Поэтому и проведывает всех больных из ближайшего и дальнего своего окружения и угощает их медом. Это у него реклама такая. Не будет же человек плохо отзываться о меде, которым его угостили, а будет нахваливать. И все село утвердился в мысли, что у него самый лучший мед во всей округе. Есть еще моя соседка баба Фекла, Фекла Несторовна Пиклун. Эта будет убиваться и причитать, что я совершила глупость, если бы не сирота, мол, то такого бы не случилось — родители бы не допустили. Еще одна соседка Мокрина Ивановна Зуева — учительница, кстати, — просто как заботливая старушенция принесет мне вкусных яств, она замечательный кулинар, и любит это дело. И покушать любит, сама такая пышная, дородная тетка.

— Понятно, — сказала Люля.

Маршрутка выехала на оживленную трассу и остановилась, в салон вошел молодой мужчина с ребенком на руках.

— Спасибо, что подобрали! — крикнул он так, чтобы его услышал водитель. — Уже устал стоять, никто не берет. Что за жизнь настала?

— Садитесь, пожалуйста, — послышался женский голос.

— Да я… — замялся мужчина.

— Садитесь, не стесняйтесь, вы же с ребенком.

Татьяна оглянулась, посмотрела на нового пассажира. Нет, он не славгородец. Прекрасно. Хотелось избежать встречи с теми, кто мог бы прицепиться в дороге с расспросами о ее делах. Автобус еще не выехал из Днепропетровска, а она уже изучила всю публику в салоне и облегченно вздохнула, что не нашла знакомых. Хотя они бы ни за что не узнали ее, разве по голосу. Тем не менее береженого Бог бережет.

Но о себе потом. Сейчас надо позаботиться о Люле, чтобы она прекратила трястись, чтобы успокоилась, вжилась в новую среду. Подходит лето, они вдвоем хорошо отдохнут после своих потрясений. В самом деле, поедут на море, оздоровятся. Молодец Люля, она, конечно, для нее, Татьяниной, пользы затеяла разговор о том, кто и как ее встретит дома, о чем будет расспрашивать, ведь она никого из Татьяниных знакомых не знает и ей не могло это быть интересным. Просто она ее психологически настраивала на возвращение домой. Какой тонкий и чуткий человек! Какая умница! Нет, она о себе не все рассказала. Ох, есть за ее душой грехи, что серьезнее легкомысленных, безответственных или неприглядных поступков… И они угнетают ее. Она несколько раз срывалась рассказать о себе, но все время что-то мешает сделать это, она опять не договаривает. Значит, несмотря ни на что, она порядочный человек.

Татьяна посмотрела на дорогу. Вдоль трасы то здесь, то там кипело строительство — возводились новые сервисные центры, кафе, мотели. Даже старые, ветхие дома кто-то прибрал к рукам и теперь восстанавливал и расширял их, под что-то приспосабливая. Ты, видишь, как быстро после зимы закипела работа! О, а вот и новая заправочная станция выросла там, где бабки из ближайших сел любили сиживать, продавая для живой копейки фрукты и овощи. Даже уже работает.

Настроение, которым прониклась Люля, беспокоило Татьяну, она ощущала его всем естеством. Что ее мучает? Но что бы там ни было, она сильная и сама справится с собой. Однако нельзя допускать, чтобы она провалилась в депрессию. Татьяна снова потрясла Люлю за рукав.

— Люль, слышишь, — тихо позвала Татьяна, и по голосу чувствовалось, что она настроена на шутку, хочет услышать в ответ какую-то пустую реплику или остроту.

Но Люля ответила не сразу, даже не сразу отреагировала на толчок, будто не заметила ничего. Казалось, она перегорела тем настроением, что недавно владело ими и требовало откровенности и признаний, искренних девичьих историй и мечтаний вслух. Но вот она тяжело вздохнула, слегка прокашлялась, как бывает, когда человек готовится сказать что-то важное.

— Таня, послушай. Неизвестно, что со мной будет завтра или послезавтра, ближайшими днями, короче. Я без шуток тебе говорю, что кожей ощущаю запах смерти. Не боюсь, нет. А не хочу, чтобы пропало нажитое мной, — она остановила Татьянину попытку перебить ее. — Ты же понимаешь, что я вляпалась серьезно и со мной может случиться всякое, — Татьяна замерла, не смея теперь что-то лепетать о непобедимости отчаянного воробья, ощутила, что девушка долго обдумывала то, что сейчас собирается сказать. А Люля тем временем продолжала: — Если со мной что-то случится, то в моей сумочке ты найдешь записную книжку, а там заметки. Ну, телефоны, женские рецепты, разную мелочь изучать не обязательно. А вот на записи типа: «Перечень использованной в статье литературы» — обрати внимание. Там будет стоять, например такое: «О творчестве С. Есенина см.: Метлицкая А. А.//Русская поэзия ХХ ст. — М.: Стр. б., вып. 4, код статьи УЮС 14071947. — С. 341–360». Это адреса банков, где я арендую сейфы под свои ценности и деньги, сейфы оформлены на предъявителя. Читай так: литера «М» означает название города, здесь — Москва; дальше, где обыкновенно значится название издательства, стоит название улицы или проспекта, здесь — Страстной бульвар; вып. — это номер здания; код статьи — это ПЕН замка. Другие детали этой записи — маскировка. Найдешь хотя бы один сейф, а в нем будет полный список и других моих тайников, я в каждом сейфе этот список продублировала, и ты легко все заберешь. Не бойся, это мои законные деньги, о них никто не знает и на них никто не претендует, кроме тех, что я оставила в Ю-Банке, как ты уже понимаешь. Итак, запомни сказанное, и больше не будем вспоминать об этом.

— Хорошо, — тихо ответила Татьяна. — Все сделаю, успокойся, — затем она закрыла глаза, примостила голову на Люлино плечо: — Я подремлю, а ты отдохни немного от своих тревог, мы скоро будем дома.

Люля кивнула и села так, чтобы Татьяне удобнее было отдыхать на ее плече, затем так же, как и до этого, слепо засмотрелась в окно, только теперь более спокойно. В самом деле, в последнее время ей так много пришлось пережить и такими эти эмоции были разными, такими неодинаковыми причинами были вызваны, такими непохожими по окраске и духу, что показалось — прошли не сутки, а год. Ее здоровая психика выдержала и чрезмерное количество переживаний, и непомерную их интенсивность и успела смириться с неотвратимым, подготовиться к нему. Да, для своего спасения она, Люля, сделала все что могла, остальное от нее не зависит. Теперь остается только ждать, куда судьба поведет. Сожалений не было, даже не упрекала себе в том, что забрала у Дыдыка деньги, оставила его без средств к существованию. Она имела право так сделать, ибо нажиты они были не только его трудами, так что это уже исправить невозможно. Не выбрасывать же их теперь. Значит, пришло время с толком использовать их или отдать в умные руки.

4

Еще издали Люля заметила указатель «Славгород, 13 км», что стоял справа по ходу маршрутки и указывал стрелкой налево. Машина сбавила скорость, пропуская перед поворотом на Славгород шеренгу машин, двигавшихся по встречной полосе. И Татьяна, будто ощутив приближение к дому, разлепила веки.

— Почему мы остановились?

— Притормозили на повороте, — ответила Люля. — Я волнуюсь.

Пока Татьяна протирала глаза, машина повернула и почти сразу воткнулась в новостройку, раскинувшуюся по обе стороны дороги. Здесь сновало множество машин, кранов, бульдозеров, еще какой-то техники. Все двигалось, шумело, что-то поднимало, везло, выгружало всяческие строительные принадлежности и материалы, что-то укладывало на землю. Кругом стоял грохот, крики команд, суета, а над землей клубилась пыль, поднятая идущими работами.

— О, все-таки начали строительство станции техобслуживания для грузовых машин! Это делают недавние выпускники нашей школы, такие молодцы предприимчивые, — Татьяна развернулась лицом к Люле, оживилась и с удовлетворением начала рассказывать о достижениях своих недавних воспитанников.

Маршрутка, притормозив, продвигалась по узкой части дороги, оставленной для проезда, медленно пробираясь в мешанине других транспортно-технических средств. Вдруг ее тряхнуло и отбросило влево, послышался скрежет металла, звон стекла и нутряной выдох людей, наблюдавших дорожное происшествие, — на проезжую часть, узкую и запруженную, сдавая задом, выехал грузовик с сантехническими трубами разной длины. Края труб свисали с кузова далеко за его задний опущенный борт. Грузовик маневрировал, чтобы проехать к подъемному крану, и зацепил кабину маршрутки, прошив ее с правой стороны. Это произошло в неуловимый глазом миг, и сразу же грузовик резко дернулся вперед, чуть проехал и остановилась. Но было уже поздно — из торца самых длинных труб скапывала кровь, а обе пассажирки, находившиеся рядом с водителем маршрутки, подкошено приклонились к сидению.

В первый момент разобраться в случившемся было тяжело. Естественно, люди из салона, отделенные от кабины перегородкой, не видели масштаба причиненного вреда как маршрутке, так и передним пассажирам. Им казалось, что эта досадная остановка продлится недолго. Да и водители обеих машин тоже надеялись, что дело заключается только в разбитом стекле и чуть деформированной дверце, они выскочили из-за баранок и побежали осматривать помятую машину снаружи.

Но вот на их глазах в кабине маршрутки возникло слабое движение, затем медленно открылась продырявленная дверца и на землю, почти под ноги водителям и зевакам, безжизненно вывались две женщины с лицами, превратившимися в месиво.

— Ой!!! — хором застонали те, что здесь сгрудились.

Звук человеческих голосов, казалось, вывел из шока одну из несчастных, она пошевелилась, затем изменила лежачее положение и села, исподволь подняла руку и махнула, будто призывая тех, чьи голоса услышала, на помощь, и сразу склонилась над второй пострадавшей, обняла ее. Или плач, или стон, или глухой рев вырвался из ее груди. Она долго и неистово плакала, что-то причитала, но разобрать ее слова, произнесенные разбитым и окровавленным ртом, не удавалось. Это был осознанный, отчаянный плач над покойником, так по обыкновению прощаются с родными, очень дорогими людьми.

— Девушка, успокойтесь, — к пострадавшим, вывалившимся из кабины водителя, подошли другие пассажиры маршрутки, окружили их кольцом. — Может, ваша подруга жива. Зачем вы так убиваетесь?

— Ой, нет ее, нет, — удалось разобрать присутствующим, и девушка снова повернулась к погибшей: — Пропали твои надежды, несчастная ты моя, дорогая моя, ты единственная любила меня. На кого же ты меня оставила, одну-одинешеньку на свете?

— Вы можете встать? — обратился кто-то к подающей признаки жизни девушке, стараясь вывести ее из тяжелого плача.

Но она скоро обессилела и беззвучно упала на тело, остающееся недвижимым.

— Они живы! — закричал водитель грузовика, и был в том вопле или ужас от того, что он травмировал людей, или радость, что они не очень пострадали, коли самостоятельно покинули кабину и сейчас реагировали на стоящих вокруг них людей. — Врача! Быстрее!

Он будто потерял голову: в беспорядке метался, куда-то бежал, где-то искал телефон, видно, не соображая, как позвонить на станцию скорой помощи через средства рабочей связи.

* * *

Медики и милиция приехали практически одновременно. Из машины с красным крестом поспешно спрыгнул на землю и побежал к толпе людей, окружавших пострадавших женщин, молодой мужчина в голубом халате с накинутой поверх него синей паркой. Он на ходу продевал руки в рукава и тут же подкатывал их обшлага к локтям. За ним вышло еще два человека с носилками, но они остановились около машины и ждали указаний врача. За врачом к толпе сострадающих подошла медсестра.

— Эта живая, — сказал врач, показывая на девушку, которая после падения из кабины плакала, подавая признака жизни. — Забирайте! — обернулся он к санитарам и поманил их взмахом руки. — А это ваша клиентка, — сказал он, обращаясь к милиционерам, терпеливо стоящим в стороне. Было видно, что они спешить не собирались, ждали его выводов, небрежно пока что покуривая. — Проникающее ранение черепа. Ее, бедную, зацепило трубой малого диаметра, труба вошла в висок и прошила голову почти насквозь. Во всяком случае, рана весьма глубокая.

— А эта? — спросил водитель грузовика, посиневший и дрожащий, как в лихорадке. — Вторая? Она будет жить?

Врач посмотрел на этого мужчину, потом на грузовик, на разнокалиберные трубы, причинившие травмы двум пассажиркам маршрутки, и грустно покачал головой.

— Держись, мужик, — сказал невыразительно, будто обращался сам к себе. — Марина, — позвал медсестру, а когда та подошла, распорядился: — Помоги водителю, — он кивком показал, какому именно, и продиктовал, что надо сделать.

Пока медсестра оказывала помощь водителю грузовика, а санитары грузили носилки с раненной в салон скорой помощи, к врачу подошел водитель маршрутки:

— А сумки на кого вы оставляете? На меня? Что я с ними буду делать?

— Где? — спросил врач, не ожидая такого вопроса.

— Вот, — водитель показал на дорожную сумку и дамскую сумочку, что остались лежать возле трупа. — Они выпали из кабины вместе с женщинами. Это их, я знаю. А вот два пакета — это мои. Я их заберу?

— Понятно, — индифферентно ответил врач. — Так, где здесь сумка раненной, а где погибшей?

Водитель, казалось, растерялся, что в этой ситуации что-то зависит от него. Он начал рассматривать ту девушку, что осталась лежать на земле, что-то припоминая, и в конце концов беспомощно пожал плечами.

— Не знаю, лица же не видно… Эти девушки вообще очень походили друг на дружку. Наверное, сестры. Одна была с вещами, а другая с пустыми руками. Она держала мои свертки.

— Кто же возвращается из города домой с пустыми руками? — засмеялся врач. — Вы хорошо себя чувствуете, может, вам тоже нужна помощь?

— Нет, спасибо. Я был поглощен своими заботами и не очень к ним присматривался, но запомнил, что одна из них подходила ко мне, и именно она была с этими вещами. Извините, я не смогу сказать что-то более определенное. И чего я сразу свои вещи не забрал, еще до приезда милиции? Теперь дрожи здесь… — с этими словами водитель маршрутки отошел к пассажирам, стоящим неподалеку тесным кольцом, и начал что-то объяснять им, жестикулируя.

— Они были вместе, водитель подтверждает. Говорит, создавалось впечатление, что они сестры, — объяснил врач милиционеру в звании капитана, который медленно подошел к нему с вопросом: «Ну что, мы можем начинать?». — Так кто заберет вещи, вы или мы?

Капитан остановился глазами на труппе и на рядом лежащих вещах, несколько секунд слепо рассматривал, как ветер играет роскошным волосами погибшей, подолом ее платья, и где-то блуждал мыслями. Он несколько раз перекинул сигарету, зажатую в зубах, с одного уголка рта в другой, что свидетельствовало о его нерешительности относительно того, как лучше поступить.

— Это точно ее вещи? — он кивнул на машину скорой помощи, где уже устроили раненную, имея именно ее в виду, и посмотрел в сторону водителя маршрутки.

— Что? — дрожащим голосом ответил тот вопросом на вопрос. — Это мои свертки, а то — пассажирок.

— Я не о том, — с досадой сказал капитан. — Вы говорите, что девушки ехали вместе. Это так?

— Да, именно так, — закивали головами и другие пассажиры маршрутки.

Они вдруг наперебой заговорили, обрадовавшись возможности выговориться.

— Одна из них несла вещи, а вторая просто шла рядом.

— Эта, которая шла с пустыми руками, выглядела уставшей. Кажется, кто-то кого-то сопровождал. А только кто кого…

— Девушки, действительно, были похожими.

— Забирайте вы, — процедил капитан сквозь зубы, обращаясь к врачу, — вместе с живой, чтобы мы не возили их туда-сюда. Ваша пациентка скоро придет в себя?

— У нее тяжелых повреждений нет, — сказал врач. — Труба тюкнула ее торцом в лицо, кости не задеты. Очнется от шока, думаю, еще до приезда в больницу. Мы вот ее потрясем чуточку в дороге, — он засмеялся. — Надо же, так повезло!

— Кому? — не понял милиционер.

— Да нашей пациентке! У нее просто чуть ободрана кожа с лица. Понимаете, — опять повторял он то, что считал чудом: — кажется, поранившая ее труба была такого же диаметра, как ее лицо, и по периметру ободрала кожу. И все, других повреждений нет. Легко отделалась. А представьте, если бы диаметр был больше? Удар пришелся бы по горлу… А так — удача.

— Счастливая, — сказал кто-то. — Если это уместно в данном случае.

— Уместно, продолжал потрясенный врач. — Она, конечно, помучается со швом, который получится после операции, поездит на лечение к косметологам. Да… — Он оглянулся, кивнул толпе: — Забирай чемодан и ридикюль, — махнул затем санитару, как раз нетерпеливо высунувшемуся из машины скорой помощи.

— Передайте, чтобы из больницы сообщили в морг фамилию погибшей, — напомнил капитан врачу, — когда ваша пациентка очнется и назовет ее.

5

Действительно, раненная пришла в себя еще в машине, минут через десять после оказания ей первой врачебной помощи. Она осмысленно обвела глазами салон, изучающе посмотрела на окружающих ее людей.

— Где я? — спросила тихо и хрипловато.

— В машине скорой помощи, — ответил врач.

— Почему я здесь?

— Вы с подругой или с сестрой ехали маршруткой из Днепропетровска в Славгород. Сидели в кабине, рядом с водителем. На съезде с трассы ваша маршрутка попала в аварию, и вас травмировало, — терпеливо объяснял врач. — Вы это помните?

— Не знаю… Надо подумать, припомнить, — вяло ответила девушка. — А где моя… спутница?

— Она едет в другой машине, — уклончиво ответил врач, профессионально изучая ее реакцию на свои слова.

— Почему в другой? Она погибла?

Девушка явно была при памяти и мыслила адекватно, так как сообразила, что если бы та была лишь травмирована, как она сама, то их везли бы вместе. Ведь в салоне было еще одно лежачее место и еще одни носилки. Но врач решил промолчать и обратился с каким-то незначительным вопросом к медсестре.

— Вы мне не ответили, — требовательно напомнила пациентка, трудно шевеля разбитыми губами.

— Что? — продолжал сомневаться врач, говорить ей правду или нет. — А-а… А кто она вам, ваша спутница?

— Не помню… Но я очень хотела ей помочь, я старалась заботиться о ней, доставить в безопасное место.

— Как ваша фамилия?

— Мое что? А-а, моя фамилия… — девушка задумалась, дернула рукой, будто хотела потереть травмированные места, но тут же положила руку обратно на грудь. — Я не помню.

— У вас с той девушкой была одна дорожная сумка на двоих, вспомните.

— Дорожная сумка? А где моя сумка? Где мои вещи? — заволновалась девушка.

— Вот ваши вещи, — показал врач на стоящий рядом багаж. — Все здесь, успокойтесь.

— Да, это они, — сказала раненная.

Затем посмотрела на поклажу и скоро затихла, отвернув голову набок и закрыв веки. Она тяжело дышала, все время пальцами перебирала край одеяла.

— У меня тяжелое ранение? — снова спросила она. — Почему вы не отвечаете на мой вопрос? Ведь вы должны помочь мне.

— Совсем нет, не тяжелое, и вы скоро поправитесь.

— А о девушке почему молчите? Что с ней? Я вспомнила, что мы лежали на земле, и она была в крови.

— Она там и осталась лежать, а вас мы везем в больницу, — уклончиво ответил врач.

— Погибла? Погибла, да? Скажите!

— Да, — еле слышно промолвил врач. — Это случилось мгновенно, смерть не принесла ей страданий. Она даже не осознала, что умерла.

— Не осознала… — повторила пациентка, и больше не разговаривала до самого приезда в больницу.

* * *

По приезде в больницу пострадавшую в аварии девушку срочно отвезли в операционную травматологического отделения, где уже шла подготовка к операции. А врач скорой помощи, привезший ее сюда, остался в приемном покое. Он заканчивал писать сопроводительную записку, по которой его подопечную должны были оформить на стационарное лечение. Эта справка удостоверяла, кто ее привез и с каким диагнозом.

— Что ты там возишься? — по-свойски спросила медсестра, регистрирующая больных, прибывающих в стационар. Она не впервые принимала пациентов от этого врача и знала его добросовестное отношение к своим обязанностям. — Снова диагноз уточняешь? Что здесь уточнять? Черепно-мозговая травма, полученная в дорожной аварии, и в Африке такой остается, — она явно не одобряла всяческих флегматиков. — Не задерживай меня! Я уже начинаю оформлять медицинскую карту. Как ее фамилия?

— В том-то и дело, — ответил молодой врач, — что у нее амнезия. Слушайте, а вдруг в ее сумочке есть документы? Давайте посмотрим.

— Вовремя вспомнил, — фыркнула медсестра. — А я уже хотела пломбировать сумочку и этот баул и передавать их в камеру хранения.

— Как это? Вам ее фамилия тоже нужна, вы же должны указать ее на бирке!

— Ага, так вот, — медсестра быстро взялась пересматривать содержимое сумочки. — Новенькая! — комментировала она. — Еще пахнет магазином. Документов нет, зато деньжат здесь до черта, аж страшно!

— Не забывайте, что я материально отвечаю за сохранность вещей доставленной пациентки. В таком случае, наверное, придется составить их описание и акт передачи.

— Испугался? — прошипела медсестра. — Нечего здесь возиться с описанием, хватит завизировать бирку нам с тобой на пару, — рассудила она.

— Тогда прошу ничего лишнего не трогать, — предупредил врач.

— Ох! Ох! Какие мы строгие, — медсестра взялась просматривать дорожную сумку. — Так и есть, здесь лежит ее старая сумочка, меньшая по размеру и довольно истрепанная. Ага, вот и документы. Проталина Татьяна Ивановна, дамочка со Славгорода, улица Сиреневая, дом девять. Записал?

— Записал, пломбируйте вещи. Я подожду, а потом распишусь на бирке.

* * *

— Авария? — просматривая на следующий день anamnesis morbi — истории болезни — новоприбывших, спросил врач реанимационного отделения. — Та-ак, что мы тут имеем, ага травма без повреждения костей. Прооперирована ночью, ликвидированы разрывы мышц и подшита кожа лица, сопутствующее сотрясение мозга и… О, амнезия! Этого еще не хватало.

— Пройдет, это временное явление. Шок, — успокоил его коллега, курирующий реабилитационные палаты. — Запиши консультацию психотерапевта. Не впервой нам.

На следующий день девушка рассказывала психотерапевту, что куда-то направлялась, может, ее кто-то вез домой, а может, она с кем-то ехала в гости. Почему такое предполагает? А потому что все время возле нее кто-то был, кто хорошо к ней относился. Потом, говорят, была авария. Аварию она не помнит, но верит сказанному, так как пришла в себя лежащей на земле возле недвижимой окровавленной девушки. И старалась ей помочь, хотела оттянуть в безопасное место. Помнит, что она чего-то очень боялась, хотела куда-то спрятаться, от чего-то укрыться. Может, раз это была авария, она боялась взрыва и убегала от него?

Пожилая женщина, суховатая, невысокая, со спокойными глазами, внимательно слушала этот рассказ. Она медленно поглаживала свои руки, как делала всегда, в предчувствии подходов к лечению больного. А подходы нащупывались, ибо она определила, что больная помнит свои ощущения, у нее исчезли только знания. Это обнадеживало.

— Что вы ощущали? — спросила психотерапевт, стимулируя единственный канал информации, который не давал сбоев в работе.

— Когда? — уточнила больная.

Во, смышленый человечек, осторожный, про себя отметила докторша и одобрительно кивнула больной. Ответственная, старается?

— Какие свои ощущения вы вообще помните?

— Тревогу, а еще чувствовала, что должна о ком-то заботиться, стремилась куда-то убежать или спрятаться, не отступал страх перед какой-то встречей, — внятно отвечала она.

— А имя Проталина Татьяна Ивановна вам ничего не напоминает?

— Знакомое имя… Я вроде бы слышала его. Это я?

— Да.

— А кто та девушка, что оказалась рядом со мной?

— Это и нам хотелось бы знать. Меня просили уточнить у вас ее имя.

— Не помню…

— Тогда вам не о чем беспокоиться, ведь у нее есть родные или знакомые, сотрудники в конце концов, которые ее хватятся и найдут. Ведь об аварии в районе уже знают. Я вот о чем думаю, вы представляете, где работали, чем занимались, каким было ваше окружение?

Девушка повела глазами куда-то в сторону, часто заморгала веками. Затем закусила губу.

— Кажется, вокруг меня всегда было много людей, — снова продемонстрировала она то, что помнит эмоциональный фон, свои настроения, но не больше. — Может, я в магазине работала? Подскажите, пожалуйста, я так быстрее вспомню, вы же, наверно, уже знаете все обо мне.

— Конечно, знаем. Хорошо, я уверена, что ощущения, которые сейчас в вас преобладают, приведут к восстановлению памяти. Поэтому не вижу препятствий к тому, чтобы подсказать правильный ответ. Вы работали в школе, библиотекаршей.

— А-а…

— Разочаровались?

— Нет, это мне подходит.

— На сегодня хватит. Скоро вас переведут в общую палату, врач разрешит видеться с посетителями, тогда к вам придут родные, друзья, а с их помощью вы полностью восстановитесь. Выздоравливайте!

— До свидания, — больная провела глазами врача, посмотрела на присоединенную к руке капельницу и закрыла глаза, чтобы поспать.

Психотерапевт покинула палату и энергично зашла в ординаторскую. Здесь оказалось пусто. Жаль, а ей хотелось поговорить с лечащим хирургом, сказать ему о своих впечатлениях от консультированной. Просто теперь придется больше написать в анамнезе. Женщина управилась с этим, назначив традиционные для такого случая лекарства, а потом, недолго посомневавшись, прибавила ноофен и витамины в таблетках. Наконец подчеркнула, что больная сохранила некоторые каналы памяти, а следовательно, по психогенным показателям ей рекомендовано слышать рассказы о своем прошлом, видеться с коллегами, друзьями, что поспособствует ускоренному достижению положительного эффекта. Причем где-то дня за два до того, как разрешить посещения, врач рекомендовала дать ей на ознакомление личные вещи. В комплексе это поможет больной адаптироваться к нынешнему состоянию, а затем начать обратной процесс — восстановление забытого с помощью живого общения.

6

Имя, которое назвала психотерапевт, начало свое восстановительное влияние — оставшись наедине, девушка несколько раз произнесла его по слогам, прислушиваясь, напоминает ли оно ей что-нибудь и что конкретно. Да, оно не было чужим, и это уже хорошо. А конкретика… Нет, не приходила.

Она даже не знала, кем была та девушка, с которой они познакомились в такое роковое время, как эта поездка. Но что-то же ей помнится? Да. Еще до того, как она провалилась в темноту, не ту, что подступала уже на улице, а раньше — ну, значит, до травмы и до аварии, чувствовала какую-то обязанность, дрожащую и радостную. И кажется, была она объята страхом, во всяком случае вот теперь, когда размышляет о тех событиях, то насквозь пронимается именно страхом. И как они оказались на улице? Говорят, что выпали из кабины спустя мгновение после столкновенья. Почему? Значит, кто-то кого-то вытолкал или выволок оттуда. Но их в кабине было всего двое, и живой осталась именно она, причем пребывала в беспамятстве, в таком, что могла только двигаться, больше ничего. Ею, безусловно, владело что-то более высокое, чем стремление к жизни, что-то, чем она была проникнута глубже, чем инстинктом самосохранения. Поэтому самопроизвольно совершила слабую попытку изменить положение, которое тогда сложилось. Спасалась или спасала? Убегала или, наоборот, спешила к кому-то на помощь?

Слышится ее собственный плач над погибшей… Тогда она еще все знала — плакала недаром, знала по кому! Вероятно, не сама травма, а понимание этой сверхчеловеческой потери доконало ее и привело к тому, что сознание отказалось воспринимать действительность, поэтому избегает любой ретроспекции, лишь бы не сравнивать, что было и что есть сейчас. Вернее: что было и чего не стало. Вот бы получить хоть какой-то знак о себе той, уходящей вдаль, бывшей…

Девушка вспомнила слова врача-психотерапевта, что через несколько дней разрешат ее посещать. К чему она больше стремится: чтобы ее узнавали или чтобы отказались узнавать? Почему-то ей это небезразлично! Но почему такое вообще приходит в голову? Проблема типа «или». Она ощущала, что когда-то была хорошим знатоком таких проблем, где были сомнения и выбор: или. Так вот, в таком случае лучше пойти по третьей дорожке: повернуть события так, чтобы самой выбирать узнавать или нет тех, кто придет ее навестить. А то и вообще контролировать посещения. Да, надо быстрее выздоравливать, дорогая, нечего здесь разлеживаться!

А получить знак от самой себя вполне возможно. Это очень просто. Ведь при ней должны были быть какие-то вещи, иначе откуда врачи знают ее имя.

Девушка нажала кнопку вызова медсестры. Та появилась минут через десять.

— Что случилось? — и, увидев, что пациентка улыбается с извиняющимся видом, дала волю раздражению: — Насело какое-то нетерпение среди рабочего дня или как?

— Да, именно или как, — чрезвычайно мило и непосредственно подтвердила больная, будто совсем не замечая недовольства медсестры, чем нейтрализовала и досаду, и неучтивость. И очень непосредственно, по-детски созналась: — Я хочу увидеть свои вещи. Психоаналитик сказала, что мне это полезно. Вы можете выполнить мою приватную просьбу и принести их из хранилища? Очень прошу как лучшую девушку в этих стенах!

Пристыженная этим чрезвычайно доверчивым тоном, «лучшая девушка в этих стенах» поколебалась, но уже было видно, что только для видимости.

— Немного не вовремя, у нас много работы, — пробубнила она, а потом, будто спохватившись, спросила: — А вы уже видели себя в зеркало?

— Себя? В зеркало? — озабоченно переспросила больная. — Почему это вас беспокоит? А-а, некрасивые бинты, синяки на физии… Подожди, подруга, итак: некрасивые бинты, синяки на лице… — промолвила уже без шуток и официального обращения на «вы».

Недавно такое уже где-то было. Такое у нее было… Да, да, со швами, спрятанными под косынкой или прической, надо было что-то делать: или идти к бабке-травнице, или ехать на море. Девушка растерялась и помрачнела, что-то выныривало из омутов ее памяти и снова туда проваливалось, и так быстро, что она не успевала ухватить те мысли или образы, хоть бы на миг за кончик хвоста.

— Ты обиделась? — участливо наклонилась к ней медсестра, изменяя отношение к больной на доброжелательное и дружеское. — Не сокрушайся, хотя, к сожалению, проблемы с лицом у тех, кто попадает в наше отделение черепно-мозговых травм, не редкость. Но ты осталась живой! Это главное. А при выписке здесь порекомендуют лучших пластических хирургов, которые тебе запросто помогут.

— Нет, все хорошо. Как тебя зовут?

— Лидия Антоновна, тебе можно — просто Лида, — отрекомендовалась медсестра.

— Ну а мое имя здесь все лучше меня знают. Да? — Лида неловко улыбнулась, пожала плечом, дескать, приходится. Пациентка продолжила: — Принеси мои вещи, Лида, — в ее голосе звенело что-то такое привлекательное и вместе с тем настойчивое, что не позволяло отказать в просьбе и в случае камнепада. — Ведь хранилище под вечер закроется, да?

— Сейчас принесу, но предупреждаю — персонал отделения не несет ответственности за сохранность вещей, находящихся в палате.

— А что, были случаи? Я же здесь одна!

— Но на днях тебя переведут в общую палату.

— Не волнуйся, — бодро сказала больная. — Что-то сообразим.

* * *

Просмотр дорожной сумки не произвел на больную значительного впечатления, она увидела там подержанные вещи и совсем новые, только что купленные, но это ничего не прибавило к сведениям о прошлом. Ни как носила их, ни как покупала — она не помнила. Очень смутно ей виделось, словно со стороны, как она их примеряла, но нет, как ни старалась, как ни насиловала воображение, однако ничего конкретного на его фоне не прорисовалось. Зато вспомнилось, и девушка даже задрожала от этого, что уезжала откуда-то спешно, в нервном смятении. Почему? Что происходило тогда с ней или вокруг нее? К чему она готовилась?

Взялась за ридикюль, раскрыла его, достала бумаги, свои документы. О! Тут кое-что было. Во-первых, понятно, почему она среагировала на напоминание, невольно вырвавшееся у Лиды, медсестры: пластический хирург, зеркало. Снова всего лишь на уровне ощущений восстановились в ней переживания о красных шрамах и своя озабоченность этим. Оказывается, в ее жизни уже была пластическая операция. А вот и справка о пребывании в клинике, выписка из истории болезни, рекомендации участковому терапевту о дальнейшем лечении и наблюдении прооперированной. Значит, она ехала из Киева! А сопоставление дат, проставленных на документах, с датой аварии дало и разгадку о спешке при отъезде со столицы: ее выписали из больницы, и она перед отходом поезда наскоро пробежалась по магазинам, впопыхах делая покупки, — торопилась не опоздать с отъездом.

С особым трепетом девушка открыла новую женскую сумку, довольно объемистую, с которой еще не успела снять ярлык, а лишь завернула его вовнутрь так, чтобы сверху не болтался. Там лежал кошелек с довольно значительной суммой денег и два пустых футляра из-под часов марки Parrelet. Интересно, почему два? Она подняла руку, взглянула на часы, которые успела надеть, так как их снимали перед операцией. Ага, тоже той же марки, с черным циферблатом. А другие какими должны были быть? Она изучила оба технических паспорта, отложила тот, что относился к ее часам. Открыла другой, посмотрела на цветную фотографию — здесь были изображены часы с белым циферблатом.

И будто в кино увидела кадры: бульвар какого-то города, скамейка напротив трамвайной остановки, две девушки сидят на ней. Вынырнул в памяти и диалог. «Выбирай, какие тебе больше нравятся» — сказала одна из них, когда они осмотрели друг друга и наговорили комплиментов. «Ой, я растерялась! — воскликнула другая. — А ты чем руководствовалась, выбирая такие цвета?» «Честно говоря, я взяла, какие были. Нет, там были еще розовые и сиреневые. Но такие часы под любую одежду не наденешь. А эти цвета универсальные». Девушка, которой предложили выбирать, нерешительно показала, на то, что ей больше понравилось, а ее подруга одобрительно кивнула головой. «Молодец. Понимаешь, — объясняла она подруге, закрепляя часы на ее запястье, — здесь совпали два важных события, очень важных». А дальше снова все затянулось туманом. Получается, это была она с какой-то девушкой? И кто из них — та девушка?

Чем больше вопросов задавала себе больная, тем больше находила ответов, вопреки инерции амнезии, свившей в ней свое гнездо. Девушка поняла, что ощущения, а еще воображение — это ее соратники. И она не щадила их, эксплуатировала и подгоняла, принуждала работать в шаткой среде исчезнувшего, отшумевшего недавно времени. Недавнее прошлое слегка покачивалось в мглистом сумраке и медленно отъезжало от нее вдаль, но при этом все же обретало некую четкость. Ее соратники кое-что подсказывали ей с той обложной беспросветности, проникали в щели истекших дней и добывали оттуда мизансцены событий или отражения настроений, эмоционального состояния, или образы людей, с чего холодным осознанием прочитывалась правдивая история ее жизни. В итоге она все вспомнила и подготовилась к будущему.

Долго сидела больная под окном, наблюдала ветер и то, как качались сиреневые ветки на кустах, как почти на глазах раскрывались почки каштанов, выпуская в мир хлипкую листву, как ворковали и ходили по подоконнику голуби и что-то собирали на земле скворцы, как высоко в небе плыли облака, изредка дерзко перекрывая лик светила. Между двойными рамами окон проснулась согретая солнцем муха и тыкалась во все стороны, билась о стекло, трепетно стремясь попасть на волю. Загуляли на солнце несмелые еще муравьи и куда-то спешили по оконным откосам, преграждая друг другу дорогу, будто просто разминали ноги перед длинными старательными гонками за продолжение своего рода. Вдруг, откуда ни возьмись, на глаза девушке попалась белка: села на рыхлой, волглой сосновой ветке и засмотрелась в окно, при этом ловко грызя персиковую косточку, подобранную где-то внизу под перетлевшей за зиму листвой.

Все кругом восстанавливалось и готовилось к новой жизни, вернее, к повторению еще одной ее спирали. А разве не то же дано человеку? Не каждому, к сожалению. Или к счастью? Иногда стекаются обстоятельства и подводят выбранного счастливца к новой точке бифуркации, точке ветвления, будто приглашают — или предлагают и даже вынуждают! — все повторить сначала: сделать собственный осознанный выбор и пойти новой дорогой, может, нисколько не подобной прежней. Это есть шанс прожить еще один круг жизни, избежав теперь совершенных прежде ошибок и найдя потерянное когда-то призвание или большую любовь — ту цель, которая не лежала на тропах уже преодоленного круга, сколько бы по ним ни идти. Вот так случилось и с ней, она должна выбрать: возвращаться к прошлой жизни или попробовать осилить другую. Такой шанс больше не повторится, потому что и за всю жизнь он не каждому падает к ногам. Так как? Что делать дальше?

Все — обреченное. И я обречена

Под кожу втягивать прохладную звезду,

И душный пот земли, и желтый мир заката…

Странно, что сейчас она вспомнила эти стихи Сергея Чухина, прекрасного вологодского поэта. Значит, она интересовалась поэзией? Впрочем, ничего удивительного: юность, ранняя молодость…

Девушка не заметила, как на улице потемнело, как в пропасти неба блеснула первая звезда, за ней несмело мигнула вторая, прорезала мрак третья, и скоро весь купол затеплился белым накалом далеких миров, словно оттуда на землю уставилось множество любознательных беличьих глаз, такие эти огоньки были острые и безмолвные. Она вздохнула, вернулась на кровать и снова потянулась к кнопке вызова медсестры. Та появилась почти сразу, это снова была Лидия.

— О, а ты почему до сих пор здесь? — удивилась больная, разговаривая с медсестрой уже как с доброй приятельницей.

— Я сегодня в ночь дежурю, — ответила Лидия, тяжело приседая на край кровати. — Устала за целый день. Ну, что у тебя? Уже познакомилась со своими вещами, обнюхалась? Расскажи, я возле тебя немного отдохну, а потом пойду уколы на ночь ставить.

— Я кое-что вспомнила, — сказала больная. — Скажи, где сейчас та девушка, что попала со мной в аварию?

— Неизвестно. Наверное, в земле уже. А если ее не забрали родственники, то еще в морге. Ты что, хочешь на нее посмотреть? Лучше откажись от этой затеи — там, говорят, все лицо снесено и утоплено в затылок. Ужас!

— Нет, я не любитель ужасов. Зачем? — девушка отвела глаза в сторону, взвешивая, говорить ли дальше и поймут ли ее. — И долго она там будет оставаться?

— Да откуда же я знаю! Обычно дольше недели не держат. Ты вспомнила ее имя?

— А потом? — пропуская мимо ушей последний вопрос, поинтересовалась больная. — Погребают?

— Ну, если родственников нет и имя не установлено, то да, хоронят в безымянной могиле. Но я же сказала «обычно», то есть если человек умер по понятным причинам. А в данном конкретном случае продолжается следствие, и, наверное, пока оно не закончится, ее будут держать в холодильнике, на всякий случай.

Больная ненадолго засмотрелась на потолок. Тоскливо-экономное освещение палаты не позволяло видеть окружающее достаточно отчетливо и не позволяло заметить тонкие изменения в выражении ее лица. Поэтому приглашенная сюда медсестра, больше поглощенная своими заботами, продолжала беззаботно потирать руки и покачивать свободной ногой, отдыхая от целодневной беготни и суеты, и не замечала взлохмаченных настроений пациентки. Ей было невдомек, что ту может беспокоить что-то другое, кроме собственного здоровья, которое, кажется, стабильно пошло на улучшение. Она вкусно зевнула, без стеснения клацнула челюстями, затем тряхнула головой, прогоняя сонливость.

— Еще что-то? — спросила на удивление услужливо: — Потому что мне надо бежать дальше.

— Ты очень внимательна, — безучастно ответила больная. — У тебя есть под рукой телефонный справочник? Пожалуйста, позвони завтра в школу, попроси, чтобы ко мне как можно скорее приехала Тамара Трубич. Сможешь?

— А то нет! Да я прямо сейчас ей и позвоню, домой.

— Ты ее знаешь? — изумленно округлила глаза больная. — Откуда?

— По роддому. Я когда-то работала там, так что полрайона женщин помню. Ну и твою Трубич тоже. Тем более что часто вижу ее фамилию под стихами в районной газете. Поэтесса! Это твоя подруга?

— Коллега, — сдержанно уточнила больная, почувствовав в слове «поэтесса» иронию. — Но… я никак не припомню ее отчество, — мрачно созналась она.

— Михайловна, — Лидия Антоновна успокоительно похлопала больную по руке, лежащей поверх одеяла. — Все будет хорошо, — сказала она и побежала по своим делам.

* * *

С утра в отделении поднялась особенная суета, шум-гам и нервозная беготня с непременным стуком женских каблуков, как всегда бывало в выписной день — а значит, и в день большого заселения новых плановых больных, поступающих на освобождающиеся места.

Обход начался сразу вслед за короткой пятиминуткой и продолжался дольше обычного — шло основательное обсуждение и подведение итогов по лечению выздоровевших. Эти счастливчики, выписывающиеся домой, оживившиеся на глазах, что-то выясняли с кастеляншей и со старшей медсестрой, ждали, когда им сделают выписки из анамнезов для дальнейшего амбулаторного лечения.

А те, кто только поступал сюда, сначала пугливо жались по коридорам, а после обретения места отрешенно сидели на кроватях и так жадно ждали визита лечащего врача, что их нетерпение зависало над другими и давило, как пасмурная погода.

Травмированную в аварии девушку решением консилиума — в составе ведущего хирурга, заведующего отделением и дежурной медсестры — выписали из реанимационной палаты и перевели в другую, общую, или, как начали называть эти палаты в последнее время, в реабилитационную, хотя до настоящей реабилитации больным, здесь довершавшим лечение, было далеко.

Ей повезло — попала к женщинам хоть и пожилым, но находящимся в сравнительно бодром состоянии. Их здесь было трое, девушка с амнезией — четвертая. Одна из женщин перенесла трепанацию черепа по поводу воспаления среднего уха и уже повеселела, избавившись от болей. Второй женщине удалили зуб мудрости, никак не прорезающийся наружу, потому что рос он под десной в поперечном направлении, причем в сторону сочленения челюстей. Этот зуб заклинивал ей челюсти и мешал не только есть, но и говорить, с болью реагируя на любые ее попытки сделать это — бывает же такое. А третья пациентка имела незначительную бытовую травму черепа в надвисочной области.

В палате царило хорошее настроение, звучали шутки, и непременно какая-то из женщин звонким шепотом исповедовалась другим о себе, начиная с тех пор, когда еще металась на пупочной привязи в своем утробном водохранилище, окруженная уютной тьмой.

— Очень приятно, — хором ответили они, когда новенькая пациентка, войдя сюда, поздоровалась и назвала свое имя; вслед за этим ее тут принялись обследовать откровенными прилипчивыми взглядами без слов.

Сколько в воцарившемся молчании было деликатности! А воспитанности! Старожилы палаты, конечно, слышали об аварии и об амнезии и просто горели желанием поглядеть, воочию, на такой редкий случай, так что деликатность и воспитанность им дорого обходились. Это сравнимо только с ценой свободы для заключенной в клетке певчей птицы. Женщинам от чрезмерного сердоболия даже хотелось внести свою лепту в восстановление памяти больной и вписать свои имена в анналы этого дела.

Минут через десять, едва девушка успела освоиться в новой палате, к ней впустили Тамару Михайловну, незамедлительно приехавшую после уроков на зов подруги.

— Та-анечка! — Тамара Михайловна переступила порог палаты и решительно направилась именно к травмированной девушке, удивив ее этим сначала. Но потом она поняла, что по возрасту больше остальных походит на роль той девушки, которую коллеги знали до пластической операции. Так вот, учительница могла проявить элементарную вежливость. Или нет? Или она узнала свою подругу? — Как ты себя чувствуешь, Танечка?

— Узнала? — несмело пролепетала больная. — Скажи честно, Тамара.

— Конечно, хотя ты и изменилась, — Тамара Михайловна деловито взяла свободный стул, пододвинула ближе к своей знакомой и села. Посмотрела с обязательным в таких случаях вниманием, принялась констатировать: — Похудела, кажется, стала меньше ростом. В толпе не заметила бы. И голос немного изменился. Но чему тут удивляться — ты же для того и оперировалась. Столько болеть, так похудеешь, конечно, и охрипнешь! Но в общем и целом, если присмотреться, то это ты, я вижу, — оптимистично сказала посетительница. — А ты меня узнала? А то ведь говорят, что ты… это…

Татьяна стыдливо улыбнулась, неуверенно махнула рукой, дескать, случается.

— Ничего странного. Конечно, что-то во мне изменилось, ведь многие изменения были запланированы, это ты правильно сказала. А потом в такую передрягу я попала, что не приведи Господи. Позже расскажу подробнее, не сейчас. Если честно, то… набиралась смелости для встречи. Забыла больше, чем помню.

— Все восстановится…

— Вот говорю с тобой… а кажется, что это не ты. Бред просто…

— Да ты не тушуйся! Я все понимаю. Преодолеем, Танюша. Вместе все преодолеем.

— Надеюсь. Меня не это беспокоит. Тамара, помоги в одном деле, — девушка поколебалась, вдруг ей показалось, что не к тому человеку она обратилась. Но вот сомнение отступило, и она решилась продолжать: — Ты знаешь, что в этой аварии погибла еще одна девушка?

— Слышала.

— Почему-то я знаю, что она, как и я, — сирота. Ее некому похоронить. Не могу я допустить, чтобы ее предали земле без батюшки, без креста, не отпели душу. Понимаешь?

— А кто она тебе?

Татьяна напряженно задумалась, словно прислушивалась — не тот ли это момент, когда сознание пронзают внезапные озарения. Затем отрицательно покачала головой.

— Ничего больше не помню. А может, ничего больше и не знала, — она с минуту помолчала. Потом вздохнула и продолжила: — Помоги, похорони ее по-человечески на нашем кладбище. Пусть хоть я буду посещать ее могилу, носить цветы. Ведь она меня прикрыла и этим спасла. Понимаешь?

— Даже так?

— Именно так. Меня толкнуло трубой уже тогда, когда она упала на мои колени, — Татьяна приложила руку ко лбу, прикрыла глаза, вспоминая. — Было так… Она упала на мои колени… И я тут же инстинктивно отклонилась от нее в сторону, прянула вправо, к дверце. Ну-у, я увернулась от проявившейся на этой девушке гибели! — рассказчица интонационно подчеркнула слово «гибели».

Говорила она медленно, словно не вспоминала, а комментировала картины, прокручиваемые ее восстановительным воображением, и будто с трудом находила каждое нужное слово. И будто несла суровую ответственность за все сказанное.

— Да ты не волнуйся, Тань…

— Это произошло мгновенно, но это помогло мне почуять опасность и среагировать на нее — я не просто увернулась. Я отклонилась. И естественно, при этом моя голова ушла вниз, словно я нагнулась набок. Вот что важно… — я… я отклонилась и нагнулась! Проникшие в кабину трубы прошли выше и остались в стороне, слева от меня. А меня все равно что-то зацепило… Н-не знаю. Но разве без этой девушки я выжила бы?

— У тебя всегда была хорошая интуиция, Танюша. И отличная реакция! Ты помнишь, как ловила подачи в волейболе?

Рассказчица подняла руку, помахала ею, вроде просила не мешать воспоминаниям. Тамара Михайловна притихла.

— Сначала мне казалось, что я опасность ощутила кожей, словно это был какой-то слабый толчок ветерка. Ну-у… и поэтому, придя в сознание или погружаясь в беспамятство, по инерции выволокла рядом сидящую девушку из машины — куда-то тащила ее, отдаляла от опасного места. Я тогда с уверенностью знала, что моя задача была спасти ее. А теперь точно так же знаю — закрыла она меня собой, я это тут же поняла и старалась отплатить ей взаимностью.

— Тебе не полезно волноваться… — робко произнесла Тамара Михайловна. — Я о тебе волнуюсь. Может, позже расскажешь остальное.

Татьяна покивала головой, соглашаясь.

— Да, собственно, это все, — она спокойнее и более открыто глянула на посетительницу; в глазах стоял уже не вопрос, а отсвет несомненного понимания, что ее просьба будет исполнена: — На вот, возьми на расходы денег, — Татьяна потянулась к сумочке, достала кошелек, подала подруге пачку купюр. — Этого хватит?

Тамара Михайловна сосчитала деньги, деловито вздохнула.

— Хватит, даже с избытком.

— Закажи поминки, пообедайте там, вспомните доброго и искреннего человека.

— Как же ее звали-то? Кого батюшке отпевать?

— Если бы я знала… Назови, как придумаешь, Бог разберется.

— Пусть будет Галина, как мою маму звали. А?

— Хорошо, — согласилась Татьяна. — А вот тебе мои часы.

— Зачем?

— Это опознавательный знак. У нее на руке должны быть точно такие же, только циферблат белый, а не черный. А еще у нее снесено лицо, и на бирке, какие привязывают к мертвецам, есть дата аварии. Тебе она известна. Что еще надо? Ага, вот технический паспорт на часы, здесь номер, по которому можно точно определить их после того, как совпадут внешние признаки.

— Неужели в морге напутают?

— Ну… это на всякий случай, для гарантии. Теперь такое время…

— Сама я не управлюсь, Таня, — грустно покачала головой Тамара Михайловна. — Надо же похлопотать, чтобы мне ее отдали и чтобы оформить все юридически. А это не так просто, когда ты не знаешь даже имени человека. А тем временем кто-то должен позаботиться на месте о яме, гробе, других необходимых вещах. Кого здесь позовешь, когда она чужая?

— Я все продумала, — Татьяна не хотела, чтобы этот разговор выглядел как просьба. Ведь с ее стороны это была обязанность перед погибшей, а со стороны ее подруг — обязанность перед нею. Правда, если бы она была на ногах, тогда все безоговорочно пришли бы к ней и помогали, а так… — Позови ко мне… Гришу, — решилась Татьяна выговорить это имя вслух. — Пусть завтра приедет, прямо утром постарается. Я с ним поговорю, он не откажет.

Воцарилась неловкая тишина. Тамара Михайловна посмотрела по сторонам, затем вынула из сумки целлофановый пакет с фруктами, угостила женщин, украдкой наблюдавших за беседой, и остаток положила на Татьянину тумбочку.

— Спешила утром, не приготовила ничего домашнего, извини. Как вас здесь кормят?

— Терпимо, — как-то суетливо промолвила Татьяна, явно размышляя о другом или готовясь к другому в разговоре. Так оно и оказалось, когда она продолжила: — Относительно моей памяти…

— Да выбрось из головы! — начала успокаивать ее подруга.

— Нет, Тамара, ты не понимаешь, как мне сложно. Ведь вот я смотрю на тебя и вижу совсем незнакомого человека. Можешь это понять? Я не знаю тебя. Я даже не знаю, на «ты» мы были с тобой или на «вы». Грустно, но очень нечетко помню только твои стихи, то, что они волновали мою душу, когда ты их читала. И все.

— Как же ты говорила сейчас со мной? — ошеломленно уставилась на больную посетительница.

— А я схитрила, чтобы ты не заметила моего недостатка.

— Как?

— А позвала тебя сама. И значит, знала, кто должен ко мне прийти.

— И правда!

— Тамара, — деловито наклонилась к ней Татьяна. — Моя память восстановится нескоро. Может, и не восстановится совсем и мне придется сызнова изучать мир, в котором я жила раньше. Может, с моей стороны эта бесцеремонность, но я и здесь полагаюсь на тебя.

— Полагайся, дорогая. Мы с тобой были на «ты», мы были подругами, тебя интуиция не подвела. Общими усилиями все осилим. Что я должна делать?

— Сейчас мы пойдем на прогулку, и ты расскажешь мне о каждом, с кем я должна встретиться ближайшими днями, напомнишь, как они выглядят. Затем будешь поочередно приглашать их ко мне от моего имени. Только о нашем уговоре никому ни слова. Понимаешь? Иначе говоря, пусть они знают, что у меня амнезия, но то, насколько она меня поразила, пусть останется между нами. Согласна? — Татьяна чрезвычайно мило улыбнулась, утишив голос: — Пойдешь на сговор с пострадавшей от глупости подругой?

— Это ты имеешь в виду аварию?

— Нет, свою пластическую операцию. Не поехала бы туда, так не возвращалась бы обратно и не попала бы в беду. Логично?

— О, ну да!

— Слушай, я тебе из Киева привезла чрезвычайно ценную вещь — свой горький опыт, — шутила Татьяна дальше. — Пользуйся и сама не совершай неосмотрительных поступков. Особенно ради бестолковых парней, которых потом узнать не можешь.

Может, она и не шутила бы вовсе, но ей хотелось развеять унылое настроение, которым прониклась подруга после ее признаний: Тамара должна уйти отсюда с легкой душой, без тяжелого осадка. Конечно, они еще погуляют и поговорят обо всем. Но время менять пластинку. Тамара не заметила преднамеренности этих шуток и искренне рассмеялась.

— Все ты сделала правильно. Теперь вот имеешь чрезвычайно хорошенькую внешность, даже эти бинты не могут скрыть овал лица, аккуратный носик, красивый разрез глаз. А как тебе идет прическа с распущенными волосами! Молодец, что подстриглась. Успеешь еще с бабскими калачиками на затылке походить.

Они вышли из палаты — Татьяна предупредила дежурную медсестру, что хочет немного погулять на свежем воздухе, — затем спустились на нижний этаж и вышли на улицу. Воздух, настоянный на первых цветах, окутал их теплом и ароматом. Вокруг стояла тишина, какая бывает вдали от городского грохота только ранней весной, когда нет даже шороха листвы на деревьях. Только звонкий стрекот, писк, чирикание и другие голоса птиц властвовали над миром, заполняли пространство.

— О, уже начинает цвести абрикос! — воскликнула Татьяна. — Как рано! Нынче ведь только середина апреля.

— В этом году и сирень к маю отцветет.

Девушки пошли тополиной аллеей, устеленной сброшенными недавно сережками.

— Так вот, сначала о Григории… — начала свой рассказ Тамара Михайловна.

* * *

Он не понимал, что с ним творится. В душе уже расцветала такая же весна, как и в природе, — его била дрожь нетерпения, он ждал возвращения Татьяны домой, себе в том не сознаваясь, а здесь вдруг — авария. Смешными, а иногда и небезобидными казались теперь его переживания и приготовления. Ведь, возможно, этим он спровоцировал эту беду, накликал ее? Григорий так и оставил не распакованными новенький жидкокристаллический телевизор, комплект однотипных осветительных приборов для гостиной, не говоря уже о некоторых предметах бытовой техники, блендере, например, новом утюге с навороченной доской и прочем. Покупал, старался, отгоняя от себя стыдливые мысли, что хочет выглядеть перед Татьяной более современным, более привлекательным, более тонким и отзывчивым на все новое. Разве эти его нескладные старания не были достойными ее поступка, ее отваги пойти на операцию? А что еще он мог противопоставить этой дерзновенности, этому мужественному решению, что мог поставить рядом? Чем отблагодарить девушку за самоотречение, чем возместить потери и ущерб, нанесенные операцией и всеми последствиями ее здоровью?

Григорий был сражен таким отношением к себе, тем, что для кого-то он неимоверно много значил. Прежде с ним ничего подобного не случалось. Никогда не ощущал он, пусть теперь о том ему сказала языкатая Дарка, чтобы кто-то отдавал ему предпочтение. Дарке он поверил безоговорочно и сразу же проникся ее словами.

А теперь случилась эта авария. И что, неужели все Татьянины старания выглядеть привлекательной персонально для него, о чем теперь знает все село, пропали напрасно? Разве он такой невезучий, излучает такое невезение, что заражает им других?

Говорят, ее травмировало как раз в лицо. Какое несчастье! Неужели все насмарку? Как же она перенесет такой удар, такую насмешку судьбы? А как быть ему? Ведь она на него надеялась, наверное, надеялась. Неужели ему не хватит духу подставить ей свое плечо? Она же пострадала ради него. А с другой стороны… Вдруг она останется инвалидом, так неужели ему судьбой назначено такое счастье? За что? Почему он должен калечить свою жизнь чьим-то отчаянным поступком, к которому имеет очень опосредствованное отношение?

Мучился Григорий, не спал ночами, осунулся. Знал, что если не воспримет Татьянино несчастье, как свое, не разделит его с нею поровну, то открыто его никто за это не осудит, но в душе не будут уважать. А воспримет — посчитают дураком, хотя в глаза будут хвалить. В конце концов, он живет не для людей, а для себя. А в себе он не находил ответа на эти тяжелые сомнения, не находил покоя, отстраненности от Татьяны, от ее сумасбродности с операцией, от этой аварии. Случалось, клял бедную девушку: кто ее просил осложнять ему жизнь? Лучше была бы такой, как была — неприметной, но вполне нормальной.

Ломало мужика малодушие, крушило, но, наверное, крепким он был, коли не сдавался никак. Налил уже меда в баночку, наготовил сумку с продуктами. Не знал только, под каким предлогом поехать в больницу, с какими глазами заявиться туда. Будто была в чем-то его вина. Вот глупый!

За этими размышлениями его застал звонок телефона. Это была Тамара Михайловна, учительница литературы. Он взял трубку, отрешенно поздоровался.

— Гриша, ты сможешь завтра утром быть в районной больнице? Тебя хочет видеть Таня Проталина, — просто сказала она.

Даже дернулся бедный Григорий! Не спросил зачем, не удивился этому нехарактерному для сдержанной и закрытой в себе Татьяны поступку — откровенно позвать его. Будто сразу стало ясно, что есть у нее к нему просьба, не просто так зовет — ей нужна сугубо земная помощь.

— Как она? — спросил он, и после этого первого звука сразу добавил взвешенное и конкретное: — Где ее там найти?

Трубич назвала ему палату, успокоила, что Татьяна выглядит хорошо, может, останутся рубцы от швов, но они со временем рассосутся, да и не на видном месте находятся — удачно прооперировали после травмы.

— Не знаю, что у нее получилось до аварии, но после — вполне приемлемо, — рассуждала позвонившая.

Григорий на это здорово посопел, слегка крякнул и сделал свое заключение:

— Чего уж теперь говорить…

— А почему ты не спрашиваешь, зачем она тебя зовет?

— Я и сам собирался навестить ее, — уклончиво ответил Григорий. — Надо же проведать девушку. Думаю, мужские руки ей нужны, у вас же в школе — одни женщины. Так?

— Почти, — засмеялась Тамара Михайловна. — Она нам с тобой поручает похоронить ту незнакомку, что прикрыла ее при аварии и погибла.

— Боже! — вырвалось у Григория.

— Ты что, не сможешь? — по-своему истолковала это восклицание собеседница.

— Поеду, смогу, — поспешил заверить Григорий. — Все сделаем по-людски. Конечно, и та погибшая девушка теперь нам не чужая.

Тамара Михайловна отметила, как метко Григорий назвал свойство, которое объединяло незнакомку, например, с ними — не чужая. В самом деле, фактом своего счастливого вмешательства в судьбу Татьяны та девушка стала всем славгородцам не чужой. Лучше не скажешь.

— Ты только не говори, что я тебе о ее просьбе сообщила. Я просто хочу, чтобы ты заранее настроился на хлопоты, ведь нам с тобой их больше всего перепадет. Но пусть она об этом не знает.

Григорий согласился, и они попрощались. Хорошо, что было еще довольно рано. Почти все соседи ковырялись в огородах — высаживали картофель, и то уже те, что опаздывали, так как передовики сразу после Благовещения управились. А Сашко с Оксаной высаживали лук, Сашко вынимал из корзины мелкие головки, а Оксана ловко втыкала их в грунт хохолком вниз.

— Бог в помощь, — поздоровался Григорий, подойдя так тихо, что Бегуны его не услышали.

— Ты за молоком? Так сегодня не твой день, — выпрямила спину Оксана, взявшись за поясницу правой рукой, а левой вытирая пот со лба. — Или что?

— Я к Сашке, — буркнул Григорий. — Можно тебя на минуту, — обратился он к своему законному пациенту.

— Иди, — снисходительно дернулась Оксана, отпуская мужа. — Я самая закончу.

Мужчины отошли подальше во двор, где Сашко взял старый тупой нож и начал им счищать с ботинок куски липкого грунта.

— Поможешь мне с похоронами? — без предисловий спросил Григорий. — Надо предать земле девушку, спасшую Татьяну, — объяснил, не дожидаясь вопросов.

— Спасшую? — удивился Сашко.

— Она ее закрыла собой от удара, — сказал Григорий.

— Как только успела… — удивился Сашко.

— У женщин инстинкт по этой части — зверский. Ну так что, поможешь?

— Если той, то конечно, — в своей манере выразил согласие Сашко.

Слова «если той» означали, что Гришке нужно договориться на работе, чтобы Сашка отпустило начальство.

— А ты один раз можешь сам подсуетиться? — спросил Григорий. — Заодно и мне выпросишь разрешение на отгул. Мне некогда. Я с утра должен буду ехать в морг. Согласись, не просто выхлопотать, оформить и забрать на погребение труп человека, чьего и имени не знаешь.

— Ладно, — буркнул Сашко. — Уговорил.

Сашко пообещал, что все устроит и на работе, и с копанием ямы, и организует бригаду мужчин, чтобы нести гроб. А он, Григорий, пусть позаботится о ритуальных услугах и транспорте. Затем мужчины обменялись рукопожатиями и разошлись.

Наутро Григорий был возле больницы чисто ни свет ни заря, но так рано пробиваться в отделение не посмел. Решил побродить по городку, немного успокоиться. Хотя и долго разгуливаться не мог, так как привез Татьяне не только мед, но и свежий отвар из курицы, пожаренные утром котлеты. Кто ей еще привезет свежей, вкусной и полезной еды, как не он? Учителя, живущие в государственных многоэтажках? Не смешите людей. Где они там кур возьмут? Да и не может Григорий полагаться неизвестно на кого. А так будет знать, что у Татьяны есть чем червячка заморить, если государственные харчи жиденькими окажутся.

Но вот забегали из корпуса в корпус женщины в белых халатах, и Григорий понял, что жизнь в стенах больницы забурлила — можно и себе туда отправляться.

Не описать его удивления, когда у двери палаты он нос к носу столкнулся не с кем-нибудь, а с самой Даркой Гнедой. Вредная молодичка уже выходила от больной. Значит, пока он топал вдоль забора и терял время на прогулку, она успела сюда заскочить. Как только смогла прошмыгнуть невидимой, он же от входа в корпус не отходил? А Дарка нет, не удивилась. По своей отвратительной привычке взяла руки в боки и прямо в коридоре начала на него наступать.

— Явился, не запылился! Кто тебя сюда звал? Чего приперся?

Ну точно как та зараза в рекламе, что мужу под руку язык в машине распускает, напоминая о страховке: «Чего стоим? Кого ждем?».

Григорий только отмахнулся от нее, как от мухи, и взялся за ручку двери. Но не тут-то было, напрасно он старался обойтись здесь без скандала.

— Я тебе обещала морду поцарапать, вот и поцарапаю, салабай[24] несчастный. Не стыдно теперь людям в глаза смотреть? Я Татьяне все про тебя рассказала! — она остервенело погрозила Григорию пальчиком.

— Ты закроешь когда-нибудь свою варежку? — Григорий двинулся на Дарку с недвусмысленными намерениями. — Что ты ей наговорила? Самой не стыдно больную нервировать? Вот зараза ты конская!

А Дарка, паразитка, только рассмеялась нахально, выставляя свои тридцать два.

— Что, струсил? Да иди уже, иди! Я, наоборот, похвалила тебя, сказала, что ты всех шалапуток разогнал, — Дарка энергично размахивала сжатыми кулаками, показывая, как Гришка расправлялся с шалапутками, — газеты с бесстыжими объявлениями порвал и телевизор новый домой припер. Готовишься к приличной жизни. Ха-ха-ха!!!

— Да иди ты кобылой необъезженной к чертям собачьим! У тебя язык, что помело, а я тут связался с тобой, как с нормальной, — выругался Григорий и зашел в палату, забыв, что перед этим им владело смешанное чувство страха, вины и конфузливости.

Он обвел взглядом женщин, прикидывая, кто из них Татьяна. Никого не узнал и остановился у порога. Заметив, что на него обратилось четыре пары глаз, не стушевался, а расправил плечи, провел свободной рукой по поясу, как малые дети штанишки поддергивают, поставил сумку на пол.

— Такие все красные и распрекрасные, что глаза разбегаются, — пошутил. — Которая из вас меня узнает, та и есть Татьяна.

— Это я, Гриша, — тихо отозвалась девушка с обмотанной бинтами головой и пластырем на лице. — Здравствуй! Чего на тебя Дарка набросилась?

— И здесь слышно было? Глупая молодица, я тебе скажу. Ну проходу мне не дает, цепляется и все, — Григорий приблизился к этой девушке, взял стул, сел рядом. — Я бы тебя ни за что не узнал, — тихо сказал ей. — Ты совсем непохожей на себя сделалась. Разве что голос немного прежний напоминает. Ну что ты это выдумала, зачем? — спросил, виновато опуская глаза.

— Но ведь лучше теперь стало, да?

— Да оно же недаром женщины бегают на ту пластику, — Григорий открыто посмотрел Татьяне в глаза. — Конечно, какие-то недостатки там устраняют.

Говорить, казалось, было не о чем. Посетитель закрутился на стуле, пару раз нервно откашлялся. А потом бросил придумывать какие-то учтивые слова и взялся за дело. Он вынул из сумки принесенные гостинцы, молча поставил на тумбочку возле Татьяниной кровати. Девушка смотрела на него с любопытством, изучая и впитывая под кожу каждый его жест, пластику тела, меняющиеся выражения лица и глаз.

— Какой ты… — промолвила низким грудным голосом, и у Григория что-то екнуло внутри, оборвалось и принялось колотиться там неистово.

— Вспомнила меня? — придыханно спросил он, намекая, что знает об амнезии.

— С трудом, — в голосе девушки звенело всамделишное волнение недвусмысленного свойства. Было видно, что Григорий и в состоянии амнезии нравился ей, вызывал у нее что-то, не обозначаемое словами. — Гриша, ты мне поможешь все вспомнить? Проклятая авария…

Григорий хмыкнул, дескать, какие здесь могут быть сомнения, конечно, помогу. Он придал своему голосу беззаботности:

— А Дарку ты сразу вспомнила?

— Нет, — Татьяна засмеялась. — Ее появление здесь было для меня полной неожиданностью, и я чуть не растерялась: кто такая, как с ней держаться, о чем говорить? Но когда она начала рассказывать, как крыла тебя нелестным словом у колодца Сопильнячки, как стыдила за то, что я поехала на операцию, я сразу поняла, что это она. Глаза ничего не помнят, только кое-что напоминают эмоции, — пожаловалась Татьяна.

Григорий вздохнул, вдруг поймав себя на том, что прикидывает, каких детей может народить Татьяна, — хорошеньких или таких, какой была еще недавно. Затем он нашел, что, оказывается, в своем сознании уже давно забрал ее к себе домой, спрятал под свое крыло и ни о чем другом не заботится, как только об их будущих детях. Как хорошо, что авария не испортила результаты пластической операции, какое это для меня спасение, — невольно думал он дальше, будто в нем сидело два человека: один хлопотал и прикидывал что и как, а другой это фиксировал в сознании.

— И тебя не узнала бы, если б не услышала Даркин голос в коридоре, — между тем продолжала говорить о своем Татьяна. — Гриша, — вдруг остановилась она.

— Что?

— Ты поможешь Тамаре Михайловне похоронить девушку, которая меня закрыла от удара? — Григорий только мотнул головой, дескать, помогу. — А на Дарку не сердись. И не воспринимай ее всерьез, шути побольше. Вот она и успокоится. Я ей поручила поминки организовать, так что она тоже помогает отдать долг моей спасительнице.

— Тебя скоро выпишут?

— Обещают через неделю отпустить… — Татьяна затаила дыхание, остановившись на интонации, свидетельствовавшей, что она еще что-то прибавила бы, но видит, что Гриша собирается продолжить свою мысль.

А Григорий тем временем положил свою руку на Татьянину, лежащую поверх одеяла, легко сжал в своей ладони, затем похлопал, как это делают люди, собираясь сказать что-то важное. Татьяна, без преувеличения сказать, сызнова знакомилась с окружением, и вот такой Григорий, которого она сейчас наблюдала, ей нравился: и его внешность, и голос, и спокойный характер, и то, что он умел так хорошо смотреть на собеседника — открыто, доброжелательно, доверчиво. Как можно его обижать, такого непосредственного, искреннего человека? Она незаметным движением откинула голову назад, прикрыла веки.

— Таня, — как выдохнул, тихо сказал Григорий. — Зачем теперь что-то выдумывать, усложнять? Ты своим поступком открылась в чувствах, я… Я их принимаю и разделяю.

— Хорошо.

— Так что собирайся отсюда ехать прямо ко мне.

Раздел 4

1

После холодного дождливого апреля потеплело, и за две недели поля и луга укрылись плотными зелеными шубками, смелее защебетали птицы, зацвели сады, готовились к цветению кусты сирени и черемухи, даже затоптанные с осени дорожки зазеленели травой и укрылись желтыми доверчивыми глазками одуванчиков.

Юрий Вспышкин подъехал ко двору, где жила Надежда Рухляковая, посигналил пару раз, не сходя с мотоцикла, удерживая равновесие широко расставленными ногами.

— Ну чего шумишь? — показалась на веранде мать Надежды. — Твоя железяка и так дребезжит, как проклятая, на всю округу слышно, что ты к нам прибыл, — тетка Варька набросила на голову платок и пошла на птичий двор заниматься хозяйством.

Скоро появилась Надежда. Неспешно пересекла двор. Подошла к Юрию, невесело улыбнулась.

— Чего ты? — спросил Юрий.

— Что «чего»?

— Чего невеселая?

— А тебе не все равно? — спросила Надежда и, закусив губу, отвернулась, пошла прогулочным шагом вдоль улицы.

На какой-то миг Юрий растерялся и задержался на месте, затем подался следом без включения мотора, отталкиваясь от земли то одной ногой, то другой, в конце концов поравнялся с ней, покатил рядом:

— Садись, покатаемся, — пригласил Надежду, кивая на заднее сидение.

Девушка села сзади, обхватила Юрины плечи, отчего по всему его телу пробежала теплая волна, и он рванул с места. Выехали на проселок, повернули на целину, по низовью проехали вдоль речушки, добрались до каменки, где об этой поре цвела кашка — мелкие бледно-голубые кисточки на коротких ножках, настоящего названия которым никто не знал. А он узнал недавно, это были степные пролески — гиацинтики беловатые. А еще здесь разливали чрезвычайно волнительное благоухание фиалки.

— Ой, — Надежда подняла ноги, захлестанные влажными травами. — Снова туфли намочила, мама заругает.

Юрий подкатил мотоцикл к большому камню с вытертой до блеска спиной — здесь любила гулять и греться на солнце детвора.

— Садись на сухое.

Он вслед за Надеждой соскочил с мотоцикла, уселся рядом на валуне.

Юрий оправдывал свою фамилию — был таким заводным, что рядом с ним никому не удавалось оставаться самым собой, вместе с тем каждый беззаботно растворялся в его воле. Это просто счастье, что та воля касалась не чего-то предосудительного, а наоборот — мальчик организовывал детей, своих ровесников и друзей на полезный досуг, на пение, танцы, музицирование и подобные дела. А у кого не было способностей к художественному проявлению, тот оставался его величеством слушателем и зрителем и считал это званием самым почетным, так как артист без публики ничего не значит.

Так было в детсаде, так оставалось и в школе. С той разницей, что в старших классах Юрий из неформальных лидеров перешел на вполне официальную должность учителя пения, совмещая работу с учебой, — так случилось, что посреди учебного года эта должность неожиданно освободилась. После уроков он теперь руководил школьным хором, для которого сам писал песни. Учителя и все причастные к деятельности Юрия Васильевича, как стали называть Юрия ученики, а также их родители, гордились его достижениями — школа неизменно занимала первые места на районных и областных олимпиадах художественной самодеятельности. А еще ему приходилось руководить хором в сельском клубе. Ну, там работы было еще больше — люди в селе петь любили и без конца куда-то ездили на смотры, конкурсы и просто выступления. К такому хорошему учителю музыки и руководителю хора, который не жалел для работы своего свободного времени, здесь так привыкли, что с неприятным удивлением восприняли новость, что скоро он оканчивает школу и планирует учиться дальше.

Зачем учиться, если его и так высоко ценят, знают даже в области? Деньги он зарабатывает хорошие, дай Бог каждому, да и заработанного авторитета на его век хватит. Но не все рождаются бескрылыми, которые только и способны размышлять подобным образом. Юрий был человеком крылатым и от жизни ждал, даже требовал большего — богатых знаний, интересной работы, великих свершений и полнокровной жизни. Ему, как это было с Фридрихом Ницше, когда тот оканчивал университет, не потребовалось сдавать выпускные экзамены — учителя, как искренние коллеги, и так поставили в его аттестат хорошие оценки.

Конечно, когда по окончанию школы этот непоседа надумал махнуть аж в столицу, чтобы поступить там в соответствующее его задаткам учебное заведение, никто не сомневался, что он своего добьется. Но более других от такого развития событий проигрывала Надежда Рухлякова. Она загрустила сразу, как услышала от матери, что Юрий переписывается с московскими музыкальными училищами, — тетка Варька работала на почте и знала, кто куда посылает открытки и откуда получает корреспонденцию.

— Поедет отсюда твой избранник и забудет о нас, — сказала она дома дочке. — Кто мы такие по сравнению со столичными штучками, певуньями, как и он?

— Что же делать? — растерялась девушка. — Как быть?

— Совет один: чтобы не чувствовать себя брошенкой, лучше самой дать ему отставку.

И вот только здесь, на каменке, девушка поняла, убедилась по своим предчувствиям, что мать права. Надежда посмотрела на Юрия и со жмущей болью в сердце как бы увидела его в другой обстановке, не здесь, а где-то далеко, в замечательном мире, где есть большие аудитории с высокими потолками и огромными окнами, где чуть слышно звучит спокойная, ненавязчивая музыка и раздаются сдержанные голоса людей. То ли от него струилась какая-то не замечаемая раньше необычность, то ли излучалась его мечта и, пружиня прозрачной материальностью, отдаляла его от этих мест, людей и событий? Неизвестно, но сейчас он перестал вписываться в существующую реальность. В самом деле, эта нетронутая первозданность забудется им в шуме и гаме города, а вместе с нею забудется и какая-то там Надежда — троечница, считающая за счастье работать после школы у матери на почте. Еще хорошо, что тетка Мария Сударская идет на пенсию и там освобождается место. А то пришлось бы в колхоз проситься, на свекольные грядки.

— Чего ты молчишь? — спросила Надежда.

— А о чем говорить, когда вокруг такая красота? — не отводя глаз от мглистой дали, ответил Юрий.

— Чувствую, что скоро ты уедешь, — сказала она, — и больше мы не побываем здесь. Насматривайся, пока есть время.

— Побываем еще, — растягивая звуки, возразил Юрий. — Я же буду приезжать.

— Может, и так, но кто тебя будет ждать…

Мальчишка провел взглядом кобчика, барражирующего над недалеким холмом, — тот охотился на мышей. Затем сдвинул фуражку на затылок и улыбнулся небу. Минуту спустя вздохнул почти по-стариковски, повернулся к девушке.

— Ты только в первый год замуж не выскакивай, хорошо?

— Почему именно в первый?

— А потом убедишься, что между нами ничего не изменилось, — сказал Юрий. — Конечно, пока я не получу образование, о женитьбе говорить нечего, но сразу после этого я тебя заберу отсюда. Веришь мне?

— Дело не в моей вере.

— А в чем?

— В том, что домашняя думка в дорогу не годится. Разве все в далеких краях будет зависеть от тебя одного? Нет уж. Забудь обо мне.

— Так есть прямо сейчас забыть? — попробовал перевести этот разговор на шутку мальчишка.

Уверившись, что Надежда приняла какое-то твердое решение, он выругал себя: надо было своевременно известить ее о намерениях, поделиться планами на будущее. Теперь она обо всем узнала от матери и, конечно, перестала верить ему. Отрицать то, что он готовится уехать отсюда, неразумно, уверять, что собирался посоветоваться о своей учебе и почему-то не посоветовался, — поздно, а клясться в преданности еще каким-то способом он не умел.

— Отвези меня домой, и покончим с этим, — заупрямилась девушка. — Я тебе все сказала. Разные у нас дороги.

— Садись, — резко бросил Юрий и ударил ногой по заводному рычагу мотоцикла, одновременно поворачивая ручку газа до упора.

Он резче обыкновенного вскочил на мотоцикл, подождал, пока усядется Надежда, и рванул с места. Дорога домой показалась длинной, так как в ее конечной точке не было ни ожидания, ни надежды. У ворот мальчишка задержал Надежду, примеряясь к спокойному продолжению разговора.

— Я должен был тебе сразу сказать, что собираюсь учиться дальше, — он взял ее за руку и крепко держал, заглядывая в глаза. — Но, во-первых, думал, ты и сама это понимаешь, а во-вторых, не хотел распространяться раньше времени, хотел сначала определиться, куда податься. Извини и не думай плохого, — тем не менее он видел, что его слова не оказывают на Надежду нужного впечатления, поэтому продолжил: — Ты имеешь основания сомневаться. Дескать, скрывал свои планы… Только я не скрывал, а не информировал о них раньше времени, вот и все.

Надежда попробовала выдернуть руку.

— Подожди, — придержал ее Юрий. — Хорошо, сделаем так. Я принимаю твой вызов, а ты учти мою просьбу и в ближайший год не выходи замуж. Примитивные девушки часто так поступают: выскакивают за любого подвернувшегося назло бывшему парню, а потом всю жизнь мучаются и жалеют. Не повтори их ошибки.

— Ты хочешь, чтобы я в девках засиделась?

— Не хочу. А ты хочешь, чтобы я при своем таланте остался неучем, темным чурбаком?

— Не хочу…

— Ну вот. Пойми, я не влюбился бы в обычную девушку, — чуть успокоившись, вздохнул Юрий. — Ты у меня не дурочка какая-нибудь, чтобы нерассудительно поступать. Итак, договорились?

Надежда покорно кивнула и молча пошла в дом.

2

Видно, не просто складывались дела у Юрия Вспышкина с поступлением на учебу, потому что весь август от него нечего не было слышно: поехал и как пропал. Может, мало помогали рекомендации, которыми он запасся из школы и районо, гарантийные письма из сельсовета и колхоза, о том, что для него здесь будут держать вакансию художественного руководителя поселкового клуба, пока он не выучится. А может, как раз они и помогли. Как бы там ни было, а в сентябре он в конце концов приехал домой уже студентом Государственного музыкального училища эстрадно-джазового искусства.

— И чего же тебя на этот джаз понесло? — встретив его, когда он шел со станции в село, спросила классная руководительница Полина Карповна. — Зачем нам в селе джаз?

— Это просто училище так называется, — посмеиваясь, объяснил Юрий. — А я поступил на факультет эстрады, получу специальность «руководитель эстрадного коллектива». Это и хором можно руководить, и отдельными вокалистами. Плохо не это.

— А что? Жить там негде?

— Нет, общежитие есть, даже в хорошем месте. Просто учащимся этого училища не дают права на отсрочку от армии. Придется из-за армии прерывать учебу.

— Ну, ты же, будучи студентом музыкального училища, не попадешь служить, например, в строительный батальон! — логично рассудила учительница.

— Это правда. Единственное утешение, что где-то буду играть в военном оркестре, — согласился Юрий. — Но жалко терять время.

Дома он застал невеселую картину: бабушка старела и слабела; отец болел, и никто не знал, чем ему можно помочь, так как в больницу Василий Прокопович обращаться не хотел; а мать разрывалась между ними, тянула всю домашнюю работу на своем горбу.

За дни, пока Юрий был дома, он успел ощутимо помочь ей по хозяйству, убраться с огородом, приготовить к зимовке дом: перестирать занавески и скатерки, высушить и почистить ковровое покрытие пола, достать с чердака, перемыть и поставить двойные рамы на окна, кое-что подкрасить, что летом облупилось, и разное другое.

А вечерами они с мамой беседовали на пару, засиживаясь до ночи на ступенях веранды, планировали, как оно у них все будет дальше. Мама плакала, что нет денег для сына даже на первое время, все израсходовала на лекарство для Василия Прокоповича.

— Далеко ты заехал, а был бы ближе, так как-то перебивались бы небольшими сумами, а со столицы сюда не наездишься за червонцами, — вздыхала она. — Я, пока ты не приехал, и так и сяк примерялась — никак не выходит выкрутиться, придется твой мотоцикл продавать.

Юрий передернул плечами, сразу не найдя аргументов для возражения, а потом попробовал предложить другой выход.

— Польза от того что я буду жить в большом городе, пусть хоть и далеко отсюда, очевидная. Я там не буду баклушничать, а снова устроюсь на работу или на временные подработки. Все равно деньги заработаю. Вот только бы сейчас перехватить у кого-то… одолжить.

— Какое одолжить? Не видишь? Отец не добытчик, бабушка хворает — на них тоже деньги нужны. Нет, я сама не осилю с долгом рассчитаться.

— А через месяц-другой я уже буду присылать тебе что-то, — буркнул Юрий.

— Давай не рисковать, — настаивала мать. — Тебе сколько лет учиться?

— Четыре.

— Ну вот. И в армию заберут, еще три года сюда прибавь. Будет стоять твой мотоцикл семь лет без пользы, ржаветь. Ради чего? Да ты, если будет возможность, за это время себе на новый соберешь. Да и мотоциклы к тому времени новые будут, лучше этого.

Последний довод успокоил Юрия. В самом деле, его стригунок уже старый, теперь такие чудеса появляются чуть не ежедневно, что любо-дорого посмотреть. Правда, хорошие мотоциклы стоят дороже машины. А что дальше появится! Да и возраст у него по окончанию учебы будет уже не мальчиковый, чтобы на простеньком мотоцикле гонять.

Под вечер второго дня не удержался он, поехал к Надежде. От матери Юрий знал, что его девушка держится в селе достойно, в кино ходит, самодеятельность посещает, как и раньше, а на танцы не бегает. Работает не на почте, а в собесе — обслуживает в селе одиноких пенсионеров. Это трудная работа, хлопотливая, вся на ногах да на нервах. Так, бывает, за день набегаешься, что никаких танцев не захочешь.

Юрий заприметил Надежду еще в восьмом классе, хотя они и учились вместе все время. Девушка, правда, была нелюдимой, даже подругам не много времени уделяла, поэтому и на Юрины ухаживания ответила не сразу. А уже в выпускном классе они, можно сказать, не расставались. Но теперь — что за судьба? — Юрий имел мало свободного времени, так как должен был подрабатывать. К концу школы по взаимной договоренности они разбили кувшин — Юрий понимал, что Надежда небезразлична к нему, что она просто страхуется на случай того, вдруг он в столице найдет себе другую. Умно, взвешено, предусмотрительно, ничего не скажешь. И он тоже не ударит в грязь лицом. Знает цену серьезным отношениям, себе и гламурным дивам модных тусовок. И чем лучше он понимал мотивы Надиных поступков и разделял их, тем меньше собирался трогать тот кокон, в который она законсервировалась до поры. Но, не выводя ее из равновесия, не смущая душу, хотел и должен был подавать девушке знаки, что с его стороны ничего не изменилось.

Надежда была дома сама — мать собирала кукурузные корни на огороде, очищала землю под зиму.

— Тебя можно поздравить? — спросила девушка, поздоровавшись. — Говорят, ты успешно выдержал конкурс в хорошее столичное заведение. Ну, успехов, тебе, маэстро.

Юрий сник — поступил он не туда, куда хотел, да это уже мелочи и пройденный этап.

— Да, — подтвердил. — Спасибо. Можно присесть?

— Пожалуйста, — Надежда оставила перетирать помытую посуду и тоже присела на мягкую кушетку в веранде. — Как поживаешь?

— Пришел засвидетельствовать, что у меня все идет по плану. Вот уже устроился в общежитие, сейчас приехал проститься, наш курс отправляется на сельхозработы в Пензенскую область. Будем собирать там яблоки в колхозных садах. Затем буду учиться и работать, буду приезжать на каникулы домой и приходить к тебе, а после учебы насовсем возвращусь в село.

— Возвратишься, как же! — скептически хмыкнула Надежда. — Для этого можно было удовлетвориться и Днепропетровским музыкальным училищем, а не ехать за тридевять земель. Хорошо, не будем трогать эту тему. Что у тебя дома? Как отец, мама, бабушка?

— Жизнь не остановишь. Отца начали беспокоить травмы, полученные когда-то на работе. Помнишь, как его ударило в грудь деталью, отлетевшей от станка?

— Да, ему еще операцию делали в областной больнице.

Юрий утвердительно кивнул.

— Уже второй месяц на бюллетене, а обследоваться в больницу не едет. Боится услышать диагноз. Но я посмотрел на него и заподозрил, что он боится не без оснований. Кажется, на его зарубцевавшуюся рану село что-то плохое.

— Он это видит?

— Да оно же прямо на глазах расцветает. Конечно, видит.

— И что говорит?

— Говорит, что это аллергия на витамины, которые он принимает, и на другое лекарство.

— Может, как раз надо поторопиться с обследованием?

Юрий только махнул рукой.

— Боюсь, уже поздно. Да и никто не знает, как в таком случае лучше действовать. Думаю, со временем ему потребуется серьезная помощь. Тогда и обследуется. Но…

— Что? — быстро спросила Надежда.

— Мать на эту беду уже все сбережения израсходовала, самая понимаешь — лекарство, процедуры, диета, усиленное питание. А здесь еще и мне надо с собой что-то взять, не ехать же в чужое место без копейки.

— Надо мотоцикл продавать, — посоветовала Надежда. — Он тебе не нужен.

Юрий с облегчением вздохнул — приятно убедиться, что избранная тобой девушка достойна того, понимает тебя с полуслова, разделяет твои мысли.

— И мама то же самое советует. А я уже не успеваю обернуться. Поможешь?

— Оформляй завтра гарантийную доверенность и помогу, конечно, — согласилась Надежда.

— Тогда, может, погуляем сегодня последний раз в полях, покатаемся?

Надежда улыбнулась.

— Чтобы люди говорили? — но, увидев умоляющий взгляд Юрия, решилась: — Хорошо, подъезжай. Все равно с продажей твоего мотоцикла разговоров не избежать.

3

По возвращении с осенних сельскохозяйственных лагерей студенты-первокурсники училища начали готовить показательный концерт для преподавателей и студентов старших курсов, чтобы презентовать себя и вместе с тем наработать репертуар для предстоящих выступлений. Приближались октябрьские праздники, и от трудовых коллективов уже поступали заявки на участие с художественными программами в торжественных собраниях. Это была обычная практика.

Собственно, те, кто в этом году влился в классы училища и обязан был в будущем обогатить его славу, готовились к внутреннему конкурсу дарований. А октябрьские концерты — это было понятие растяжимое, так как обыкновенно они начинались 25 октября и продолжались до 10 ноября — дня профессионального праздника работников милиции. За две недели студенты зарабатывали немало денег на счета училища, и этим не только улучшали свою жизнь, но и приобретали первые отзывы о себе, а позже использовали их для трудоустройства или временных приработков в Росконцерте. Кроме того, каждая группа училища имела подшефные предприятия, куда студенты выезжали на концерты и где при дворцах культуры проходили курсовую или преддипломную практику. Причем эти предприятия лежали далеко за пределами столицы — надо было охватывать культурным влиянием как можно более широкие пространства провинций.

Юрий позаботился заранее, с чем будет выступать на концерте, поэтому в течение месяца, проведенного на яблоках, писал канцонетту с соло для аккордеона. Эта пьеса посвящалась, конечно, годовщине революции и должна была быть не столько мелодичной по форме, сколько в дополнение к традиционной героике нести в себе мотивы вечной весны, вечного обновления в круговороте жизни.

— Что ты написал? — даже испугался Николай Лобода, новый друг и сосед по комнате в общежитии, которому Юрий показал свои ноты и кое-что из написанного наиграл на аккордеоне. — Это же чистейшей воды диалектическое отрицание, вызванное внешними факторами! Ты что, хочешь, чтобы тебя обвинили в контрреволюции? Зачем нашу революцию обновлять, что тебе в ней не нравится?

Юрий остолбенел.

— Какие внешние факторы и отрицание?

— А твоя канцонетта, она разве не является призывом к такому отрицанию?

Николай приехал в Москву из Пушкино — небольшого городка под Ленинградом, и, конечно, имел более основательную музыкальную и общеобразовательную подготовку, чем Юрий.

— Иначе говоря, это ты так истолковал мое произведение? — спросил начинающий горе-автор, еле ворочая пересохшим от испуга языком.

— Не я истолковал, а другие могут такое тебе предъявить. Отползай, мой друг, назад в традицию, ограничивайся героикой и радуйся, что тебе неплохая мелодия пришла в голову.

— Ведь что-то же в природе развивается и нуждается в усовершенствовании, — еще гоношился Юрий.

— Наша революция уже состоялась, — твердо ответил Николай. — Это факт истории, а не философская категория для слюнтяев. Или ты хочешь сказать, что она должна без конца продолжаться, смущать умы людей, заводить кое-кого на ложные пути, вырождаться во что-то другое?

Пришлось Юрию дорабатывать свое произведение, заложив в развитие мелодии другую форму, а именно: принцип циклона — все повторяется, но с каждым разом на более высоком уровне, интенсивнее по глубине. Так он выразил мысль, что к отдельному обновляющемуся в социальном смысле факту народ никогда не привыкает, каждое поколение переосмысливает его заново и обогащает своими достижениями в реальных делах. Обогащает, прибавляет количественно, а не изменяет качественно. Работал, пока Николай не одобрил его произведение.

Сольная партия аккордеона была сложна в исполнительском смысле, красивая по форме и чрезвычайно проникновенная по смыслу — Юрий писал ее для себя. А потом долго репетировал, пока не отшлифовал так, что исполнял безупречно.

Занятия в классах дополняли самостоятельную творческую работу. Юрий писал и другие произведения, не прекращал работу над песнями, чем занимался еще в школе. Но теперь это имело несравнимо другой уровень, будто попадало в магнитное поле, где все элементы выстраивались в нужном порядке. У Юрия начал формироваться и проявляться собственный стиль, и его музыка узнаваемо отличалась от произведений соучеников.

Концерт организовали с размахом, пригласив на него, как традиционно полагалось, известных издателей музыки и музыкальных журналов, критиков, специалистов по теории музыки, практикующих композиторов, исполнителей, даже зачем-то поэтов. Основательная организация, по всем канонам концертов классической музыки, требовала от студентов выглядеть соответствующим образом: фрак, брюки под него с широким высоким поясом, бабочка под широким воротником сорочки. Взять такой костюм было негде. Разве что в ателье по прокату театральной одежды. Только там сорочка обязательно оказалась бы желтоватой, брюки резали бы в паху, фрак трещал бы под руками, а все вместе вообще разило чужим духом и химикатами, неспособными убить его. Нет, премного благодарен, решил Юрий, избалованный чистотой сельской жизни, где в доме не было человеческой давки, а свободные пространства со всех сторон продувались свежими ветрами. Значит, концертную одежду надо было покупать. Посматривая искоса на ребят из музыкально-театральных семей, которые не знали этих хлопот, Юрий искал, где взять деньги.

Как-то, возвращаясь после занятий домой, он проходил мимо тумбы с концертными афишами и обратил внимание на одну, с которой к прохожим улыбался красивый юноша. Этому уже довольно известному певцу коллеги по цеху предъявляли обвинение в исполнении ремейков, в отсутствии новых песен в репертуаре. Ну, еще пару лет благодаря своей привлекательности он продержится, а потом потеряет выигрышную внешность и его, едущего на этой старой кляче, обскачут другие наездники, подумал Юрий. И вдруг понял, что может помочь популярному исполнителю и заодно выручит себя.

Уже назавтра он достучался до Кирилла Хабибова и предложил ему свои песни, правда, тоже старые, написанные еще в селе для самодеятельных исполнителей в пору завоевания Надеждиного сердца. Зато эти песни были апробированы на публике, и получили ее одобрение, так как в них говорилось о любви вообще и о любви к юной весне в частности. Возраст Хабибова еще позволял взять их в свой репертуар.

Общий язык нашли быстро, так почему-то удивительно совпали их ауры и ничто друг в друге их не напрягало.

— Ноты с тобой? — спросил Кирилл, с любопытством отреагировав на предложение посетителя. — Принес? — переспросил, когда тот кивнул утвердительно.

— Зачем? Они у меня тут, — Юрий стукнул себя по лбу. — Но, конечно, запишу для тебя, если сторгуемся.

— Ты поешь? — Кирилл, похоже, был человеком малоразговорчивым, хотя понятливым и деловым. — Как у тебя с голосом?

— Скажем так — могу показать любую песню, — понял Юрий, что от него требуется.

— Пошли!

Кирилл пригласил гостя в комнату, где основное пространство занимал рояль, и показал на стульчик, стоящий перед клавиатурой, он был без спинки, но с шарниром в единственной крепкой ножке.

Юрий сел, удобно устроился на чуть прогнутом сидении, крутнулся вокруг оси, осваиваясь, размял пальцы и положил их на клавиши.

— Поехали? — зачем-то спросил у хозяина.

— Я слушаю, — сухо ответил тот, пристально наблюдая за его приготовлениями.

И вдруг после сказочно-поэтического музыкального вступления объем комнаты заполнили модуляции чрезвычайно чистого высокого голоса, который, однако, был баритоном, как и у Кирилла. Этот голос лился свободно, меняя свои переливы, высоту и тембр, воссоздавая мелодию — проникновенную и волнительную. Так прозвучала одна песня, вторая, третья. А потом Кирилл потерял счет и просто слушал, как поет Юрий. А Юрий, не останавливаясь, показывал по одном куплету каждой песни своего прошлого репертуара, акцентируя внимание на припевах, которые у него особенно здорово получались. Правда, слова песен были простенькими, зато содержательными. Только вот это не всегда отвечало вкусам городской публики, привыкшей к цинизму в любых проявлениях. Именно об этом он и сказал, когда остановился.

— Горожане любят сальности… Сельская аудитория более добродетельна, здесь уж нечего обижаться, — прибавил Юрий, — но я доработаю, если ты пожелаешь, напишу о поцелуях ниже пояса.

— Боже избавь! Проглотят что есть, — с энтузиазмом бросил Кирилл. — Ничего дорабатывать не надо, так как произведения потеряют цельность и органичность. Слова тоже твои?

— Мои. Но взвесь все хорошенько, пока я у тебя есть.

— Сколько ты просишь? — Кирилл не отвечал на шутки посетителя, имел озабоченный вид, будто куда-то спешил.

Юрий назвал свои условия и прибавил:

— Если забираешь все, то завтра можем отправляться к нотариусу. Это недорого. Вот ты прибавишь сюда кое-что из своих наработок, и…

— Какие наработки ты имеешь в виду? — поднял брови Хабибов.

— Твои собственные, — уточнил Юрий. — Ведь ты и сам немного пишешь, я знаю, — хозяин отвел взгляд в сторону, изумленно подняв брови. — Ну вот. И тогда будешь иметь полноценный новый концерт. Заказывай костюмы и — вперед.

Хабибов покачал головой, вроде, взвешивая все сказанное, а глазами показывал, что это приемлемо.

— Это будет нечто в стиле «Моя волшебная пейзанка»! — эти слова Кирилла сопровождались нервным смешком, и Юрий понял, что тот просто нервничает, потому что боится вспугнуть удачу, шедшую ему в руки.

— И костюмы исключительно в народном стиле. От тебя этого не ждут. Это будет бомба! — загорелся Юрий Кирилловым энтузиазмом. — Пусть до некоторой степени стилизация, пусть даже глянец, но не безобразный гламур, ржавчиной проевший нашу эстраду.

— Как-то же надо преодолевать безвкусицу! Я рискую, — и Хабибов согласился на соглашение с Юрием.

Дальше Юрий пригласил Кирилла на концерт в своем училище.

— Может, тебе еще кто-то понравится, и ты расширишь свои творческие связи, — соблазнял он Хабибова, радуясь, что нашел не только деньги, но и, наверное, постоянного заказчика.

Теперь он не будет бедствовать, вылечит или хотя бы поддержит отца, поможет маме с бабушкой — пока Кирилл будет петь его песни, ручеек доходов не будет мелеть.

— Я, конечно, приду на концерт, — вывел Юрия из задумчивости Кирилл, — но исключительно для того, чтобы у меня не украли тебя. Во-первых, ты пока что не избалован деньгами и берешь по-человечески, а во-вторых, ты — настоящий свежий ветер нашей эстрады, никого не копируешь, никому не подражаешь. Чудесно самобытный мальчик! И дьявольски талантливый. Слушай, на новые песни будем заключать соглашения с более высоким тарифом, обещаю.

— Конечно, — засмеялся Юрий. — Сейчас это была трейдерская сделка, так как ты выступил оптовым покупателем, правда, для розничного использования товара. А мне очень нужны были деньги. Я тебе признателен, друг.

— О, вижу, ты хорошо знаешь теории современной экономики! Значит, не продешевил, как мне сначала показалось, а сознательно отдал дешево? А я трясся, чтобы ты не передумал.

Парни дружно засмеялись. Они разошлись, довольные друг другом. Юрий удивлялся, как своевременно судьба повела его мимо той афиши, бросила в глаза Кириллову мордашку, подбросила воспоминание о его ремейках; как помогла разом продать много своих песен. И радовался этому. А Кирилл благодарил судьбу за то, что у него сорвался концерт и он оказался дома, когда пришел Юрий. Иначе парень пошел бы искать деньги к кому-то другому, и нашел бы. А так теперь именно он, Кирилл, получил своего поставщика песен — неповторимого и плодотворного. И даже одно это соглашение позволит ему по меньшей мере с десяток лет успешно выступать и безбедно жить, а в случае продолжения их сотрудничества, принесет долгую волну высокой популярности и сверхмощных прибылей.

На следующий день Юрий пошел к руководителю своего курса и попросил в исключительном порядке, дополнительно к его канцонетте, включить в репертуар показательного концерта песню, которую исполнит Кирилл Хабибов.

— Это же эстрадник! — воскликнул Михаил Денисович. — А у нас концерт классической музыки, не забывай. Мальчик, чтобы обогащать мир своим творчеством, надо хорошо знать его фундамент — классику; а также изучить работы своих предшественников. Эстрада — это побочное искусство, как не крути, причем потребительское. А мы занимаемся настоящим творчеством.

— Вы не имеете права так говорить, — вырвалось у Юрия. — Надо уважать свое поприще.

— А я уважаю. Ведь что такое легкий жанр и в силу каких нужд он возник? Что такое эстрадная песня и где ее истоки? Легкий жанр, как совершенно справедливо называли эстрадное искусство раньше, это музыка для массовых развлечений. Она писалась к кинофильмам и спектаклям, для проведения общественных мероприятий, увеселений или зрелищ. И вот песни и просто мелодии из этих цельных творений со временем уходят в автономную жизнь, становятся популярными. Понимаете, мальчик, со временем — иначе говоря, после проверки временем. Так что же они несут в себе в таком случает, что время утвердило в них, по каким признакам избрало? Эти песни должны сохранять и нести в себе смысловой контекст и эмоциональное настроение того большого рассказа, в который они были вмонтированы автором при написании, из которого их извлекли. Именно это и передается публике при их исполнении, нравится ей, служит напоминанием о прошлых моментах, волнует ее.

А совсем не на пустом месте выдуманная грохочущая балаганщина, да еще с фиглярством в исполнении на фоне голых органов и подкожного силикона. Понял? В основе песни должно лежать что-то грандиозное, мощное, содержательное. Песня — это его представитель, ласточка, визитная карточка. Слушая ее, человек должен понимать гораздо больше того, что в ней звучит.

Юрий пристыжено понурился, а потом извинился и продолжил:

— Мы с Хабибовым, в самом деле, готовим большое цельное произведение — мюзикл на темы современного села. Называется «Моя волшебная пейзанка». Так я предлагаю послушать отрывок из него. Я подумал, что училище эстрадное, а этот отрывок написан в форме классического романса…

— Хорошо, если так, иди к художественному руководителю концерта и покажи ему, что ты предлагаешь. Скажи, что со мной согласовано. В конце концов, Кириллу надо помочь, — и Михаил Денисович объяснил, разведя руками: — бывший воспитанник.

Осчастливленный Юрий целый день выяснял детали: каким в перечне номеров будет стоять отрывок из его «Пейзанки», как он условно называл свой мюзикл, кто будет аккомпанировать Кириллу, как изменится график репетиций в связи с введением в программу этого отрывка и тому подобное — затем побежал звонить Кириллу по телефону.

— Да ты сущая находка! — воскликнул тот, когда Юрий сообщил новость, извинившись, что предварительно не согласовал вопрос о выступлении на их концерте. — Разве о таких грандиозных подарках выясняют? Слушай, ты просто сокровище. Вот уже и рекламу мне делаешь, продвигаешь меня, торишь путь новому концерту, так естественно навесив на него бирку водевиля из жизнь современного села. Чудесно! Это что-то полностью новое, не только по смыслу, но и по форме!

Тот концерт оброс слухами, так как стал настоящим явлением культурной жизни столицы. О нем много говорили в новостях, в аналитических программах и ток-шоу, посвященных вопросам культуры.

Так начала всходить звезда Юрия Вспышкина.

4

В армию его провожали уже как известного композитора, который любит и пишет легкую музыку.

— Известный в узком кругу, — шутил он о себе, смущаясь от комплиментов.

Отчасти так оно и было. В самом деле, где бы ни исполнялись его песни, самого Юрия туда не приглашали, и его фамилию на афишах писали нонпарелью[25]. Где бы ни обсуждались спектакли, сопровождаемые созданными им саундтреками, его там едва называли и никогда не акцентировали внимание на музыке. Короче, никто целеустремленно не занимался его продвижением. Юрия целиком удовлетворяла побочная реклама от промоушена произведения, где он был соавтором. Он считал, что еще не настало время вкладывать деньги в раскрутку личного бренда, сначала надо было нарастить мышцы, накопить творческий потенциал, заготовить хорошую наработку, в конце концов отслужить в армии, а потом уж кукарекать.

Но добрая слава хоть и не бежит впереди, а едва волочится за нами, однако она есть. Поэтому Юрий и попал в главный оркестр военного контингента, расположенного в Восточной Германии. Работы здесь хватало, и состояла она не только из традиционных концертов и участия во всех праздниках государства расположения или внутренней жизни контингента, но и из выступлений на международных форумах и соревнованиях, в частности при проведении футбольных матчей европейского или мирового уровня, разных спартакиад, и т. п.

И все-таки свободного времени было намного больше, чем во время учебы. Во-первых, ему заказывали музыкальное оформление мероприятий, торжеств и всего вышеупомянутого, и он мог под этим поводом сколько угодно писать что-то свое. Уж не говоря о том, что и созданное на заказ потом перерабатывал и приспосабливал для своих будущих нужд. А во-вторых, здесь не надо было заниматься бытом, сидением на лекциях или беготней по приработкам — просто сиди и работай на себя, пока есть возможность. Три года службы не прошли даром, они разрешили Юрию так продвинуться в собирании собственного творческого материала, что лучшего времени нечего было и ждать.

Было и еще одно ощутимое преимущество его службы в армии — он имел возможность ближе познакомиться с культурами других народов. Это совсем не то же самое, что, например, слушать у себя дома, в родной стране музыку Ричарда Вагнера или Вольфганга Моцарта, сделанную по их нотам твоими согражданами. И дело не в аранжировках. Нет. Слушая Вагнера или Моцарта в живом исполнении их непосредственных культурных потомков, носителей их духовного строя и менталитета, слушая эту музыку в самом аутентичном лоне, где она родилась, ощущаешь нечто другое, чем дома, понимаешь мир шире, воспринимаешь больше его оттенков и смыслов, будто к тебе обращается сам необъятный космос — одновременно молчаливый и говорливый мир, существующий здесь от начала истории и по сей день. Теперь Юрий понимал, для чего существуют зарубежные стажировки, обмены опытом и просто странствия, как понял и то, насколько наша планета маленькая и беззащитная, а мир культуры — просто горстка энтузиастов.

Вплетались в его службу и семейные события, иногда нарушая душевное равновесие, но в целом не изменяя палитру жизни.

5

На первом году исполнения своего мужского долга перед Родиной, когда Юрий встречал первую весну в военной форме, пришла телеграмма от Анны Аполлоновны, что Василий Прокопович находится в тяжелом состоянии и жить ему осталось не более нескольких суток. Телеграмма сопровождалась справкой из больницы.

Юрий обратился к командиру военной части, в составе которой находился оркестр.

— Товарищ полковник, — козырнул он, подчеркнуто четко и звонко подставляя одну ногу к другой. — Разрешите написать рапорт с просьбой об отпуске для поездки к больному отцу.

— Вольно! — скомандовал командир. — Что случилось, сержант?

Юрий подал телеграмму. Командир пробежал глазами ее строки, вздохнул — на носу было Первое мая, хоть и не военный праздник, зато международный, и их оркестр по этому поводу должен был выступать в городских парках. Это уже стало здесь традицией. А за этим шел День Победы — об отпуске и речи не могло быть.

— Ты у нас из прошлогоднего осеннего призыва?

— Так точно! — еще раз козырнул Юрий, вытянувшись и застыв в такой позе.

— Рановато для отпуска.

— Разрешите застать отца живым, товарищ полковник! Он у меня ветеран труда, а я у него единственный сын. Разве не заработал старик?

— Пиши рапорт, — сказал командир.

На следующий день Юрий переступил родительский порог.

Отец спал. А рядом сидела Надежда.

— Я по работе, — словно оправдываясь, сказала она и встала со стула, увидев, кто вошел. — Анна Аполлоновна уже измучилась: работает, ведет хозяйство и ночью возле больного сидит, а бабушка едва успевает стирать, еду готовить.

Юрий положил на кухонный стол дорожный ранец, подошел к девушке, крепко обнял, прижал к себе, задрожал, сдерживая или слезы горя, или свое чувство к девушке.

— Спасибо за все, — при этих словах он отступил назад, начал раздеваться. — Что надо делать? Давай я тебя подменю.

— Ты меня прогоняешь?

— Нет! Ты что? Но ты устала.

— Без писем твоих устала, не писать тебе тоже устала.

— Надя, не растравляй себя, не говори так, — садясь на стоящий рядом стул, сказал Юрий. — Нам еще долго придется жить в разлуке. Ведь я только начал служить. Я много работаю, закладываю фундамент нашего будущего. Займи себя работой, отвлекись, не думай обо мне. Я никуда от тебя не денусь, — уговаривал ее Юрий.

— Года берут свое, — наклонила голову Надежда.

Тихо застонал Василий Прокопович, разлепил веки, провел глазами по комнате.

— Кто возле меня есть?

— Это я, отец, — отозвался Юрий. — Как вы здесь?

— Да как? Спал вот. А ты уже уроки поучил? Чего сидишь без дела?

Надежда толкнула Юрия в бок, дескать, не возражай и не поправляй, он сам сейчас все припомнит. Она отошла к столику, на котором стояли бутылочки и упаковки с лекарством, разные напитки. Налила виноградного сока, подала стакан Юрию.

— Отец, попей сока, — Юрий встал, поднес к губам больного стакан. — Или соломинку подать?

— Подай, — лаконично попросил отец, и видно было, что он уже полностью пришел в себя. — Ты давно дома? — спросил после нескольких глотков.

— Только что прибыл.

— А чего? Отпуск дали?

— Да, перед праздниками дали неделю погулять, — доложил Юрий. — На праздник Победы должен быть в части.

— Успеешь, — кивнул головой Василий Прокопович, неизвестно что имея в виду. — Проведи девушку домой, у нее служба уже закончилась. А нам с тобой поговорить надо, пока мать не вернулась с работы.

Надежда поднялась, пошла к выходу, Юрий послушно бросился выполнять приказ отца.

На улице девушка остановилась, осмотрела лицо Юрия при свете солнца.

— Года свое берут, — еще раз повторила она, продолжая прерванную беседу. — Не время о себе говорить, я буду держаться. Да?

— Да, — согласился Юрий. — Ты молодец. А время мы победим и своего счастья дождемся.

— Какая несчастная судьба нам с тобой выпала, лучшие годы провести не вместе, — снова чуть не скисла Надежда. Но здесь же взяла себя в руки: — Ты уколы ставить умеешь?

— Приходилось.

— Там на столе есть «трамадол» и шприцы. Введи отцу внутримышечно, если он пожалуется на боль.

— Так надо? — переспросил Юрий.

— Так надо, я уже дважды его колола. У него несколько дней тому назад появились боли. Слушай, твой отец время от времени впадает в кому, и продолжительность ее с каждым днем увеличивается. Так что поговори с ним хорошенько, не избегай. Пусть он выговорится, а то другой возможности, может, уже не будет.

— Как?

— Он может не очнуться до самой остановки сердца. Юра, не бойся, — успокоила Надежда парня. — Вдруг что, зови меня.

Пока Юрия не было в доме, Василий Прокопович допил сок и держал стакан, поставив себе на грудь, — не имел силы дотянуться до столика, что стоял рядом с кроватью. Тем не менее поговорить ему с Юрием удалось позже, когда парня увидели и обцеловали бабушка и Анна Аполлоновна, возвратившаяся с работы. Затем женщины пошли готовить ужин, и больной со снисхождением вздохнул.

— Надоели они мне, — пожаловался сыну. — Хлюпают носами украдкой, а ты здесь лежи и делай вид, что ничего не замечаешь, ничего не понимаешь. Бабы! Ну как ты служишь, солдат?

— У меня не служба, а удовольствие. Я же при музыке. Играю себе, а служба идет.

— Это хорошо, — вздохнул больной. — Так вот я и говорю: бабы. Что с них взять? Как меня не станет, пропадут они тут.

— Чего это… — начал было что-то возражать Юрий, а потом вспомнил слова Надежды, что не надо мешать больному выговариваться, и замолк.

— Ну считай, — тихо продолжил Василий Прокопович. — Тебе еще служить более двух лет. А потом заканчивать обучение. За это время мать здесь изведется с бабушкой. Работать надо? Надо, так как без денег не проживешь! Хозяйство держать надо? Надо, так как свои продовольствия лучшие купленных! Дом поддерживать надо? Надо, а то крыша быстро протечет и стены осядут!

— Я буду помогать деньгами… — пообещал Юрий.

— Помогай, конечно. Как же без этого? А руки где взять? А силу где взять?

— Что ты предлагаешь, отец?

— Пишет нам с Кубани материн брат Егор. Это твой дядя, значит. Пишет, что тяжело ему, бездетному, вдовствовать. Знаешь, что он сам остался?

— Знаю, — буркнул Юрий.

— Так вот, зовет он нас к себе. Он же еще работает. И работа у него хорошая, только дурак может бросить такую. Домина свой в три этажа. И он там сам-один как перст в том доме живет! Вот и зовет. Дескать, мать свою, это твою бабушку, присмотрю и вам помогу. Пусть Юрий не отвлекается на вас от карьеры. Мы вместе без него не пропадем, как-то будем выживать. Я считаю, что это разумно. Или как?

— Да, ничего, — согласился Юрий. — И климат там лучше нашего, снова же природа чище.

— Короче, как решится вопрос со мной, езжайте на Кубань к Егору. Вот таким есть мое пожелание относительно моей жены и тещи. Теперь относительно тебя. Ты для чего мучаешь эту девушку, Надежду?

— Чем я ее мучаю?

— Чего не женишься на ней? Женись и забирай к себе, не переводи ей молодость.

— Куда же я ее заберу? В Германию?

— Отслужишь и забирай, — не сдавался Василий Прокопович.

— Вот поедет она по квартирам со мной слоняться, а здесь бросит свой дом и старую мать! Что за выдумки?

— Значит, завтра записывайся с ней и тогда езжай служить дальше.

— Да не хочет она так, отец!

— Ну, делайте как знаете. Но не дай Бог бросишь ее, так я тебя с того света достану и выпорю. Все, спать хочу.

Отец или заснул, или снова провалился в кому, но до самого отъезда Юрия не пришел в себя. Три дня Юрий не отходил от него: насматривался, наслушивался его дыхания. Только после праздника Победы к Юрию пришло сообщение, что отец отошел в мире, не увидевшись больше с родными. Его похоронили и все сделали, как полагается.

6

Вопрос о переезде Юриных родных из Славгорода в Краснодар с повестки дня не снимался. Дядя Егор настаивал и торопил мать и старшую сестру все бросать и не медлить. А женщины медлили, причем каждая выставляла свои резоны. Бабушка не желала бросать могилы мужа и зятя, а Анна Аполлоновна говорила то о возвращении Юрия с армии, то о его женитьбе на Надежде. Хотя обе они понимали, что ехать к Егору — это лучший выход, так как тяжело им жить в доме без удобств и без помощников: таскать воду из колодца, пользоваться уличным туалетом, самим следить за капризным отопительным устройством в доме, считать электроэнергию и бегать платить за все в разные концы поселка.

Так прошло девять, потом сорок дней по смерти Василия Прокоповича, истекло полгода, год. Следующей весной Юрий снова прибыл в отпуск, и вся осиротевшая семья дружно выбрала и установила памятник на могиле своего покойника.

— Я уж не знаю, что отвечать дяде Егору, — сказала Анна Аполлоновна Юрию. — Приросли мы здесь, так тяжело отрываться. Что делать, как ты думаешь? Может, мы не сможем в городе жить?

— Надо поехать и посмотреть, что это за город, какой там климат, что вам предложит дядя Егор. С моей точки зрения, вместе лучше. Но ведь трое старых людей…

— Конечно, он боится сам оставаться, возле него же нет ни одной родной души, — предположила Юрина мать, и он с тем согласился.

В конце концов женщины решились на поездку. Только это уже произошло после Юриной демобилизации. Как раз наступала тихая южная осень и поток пассажиров на дорогах уменьшился. Дядя Егор прислал за родственниками служебное авто. На самом деле это только говорят о Кубани или Краснодаре, а имеют в виду весь Краснодарский край. Конкретно же дядя Егор жил в Кореновске. Это была степная черноземная часть края, находящаяся далеко от моря и морских курортов.

Небольшой городок Кореновск стоял всего лишь на реке с бестолковым названием Левый Бейсужек. Довольно длинная, эта река не была полноводной, хоть многочисленными плотинами ее и сделали шире. Других водоемов поблизости не имелось, разве что еще одна речушка — Кирпилы, которая, казалось, где-то начиналась и куда-то пропадала, словно на поверхность выходили многочисленные родники, крались по земле, перехватывали в себя воды Кирпили, а затем проваливались вниз без признака и следа.

Езды было не больше шестисот километров, и светового дня должно было бы хватить, чтобы прибыть на место. Поэтому Юрий не волновался за мать и бабушку, он помог им собраться в поездку, сесть в машину, дал обнадеживающие напутствия, провел со двора, помахал вслед рукой и через несколько часов тоже покинул дом — поехал в Москву приступать к обучению. Там он должен был попасть в новую группу и присоединиться к студентам, моложе его возрастом. Это неприятный факт — он ведь уже видавший виды мужчина, а вынужден будет общались с желторотиками. Но, может, возвратятся с армии и другие его соученики, например, Николай Лобода? Ведь они вместе призывались на службу. Вот было бы чудесно! Увидим, — ободрял он себя дорогой, примеряясь снова к столичной жизни.

А тем временем дорогу на юг поливал дождь. Он начался при въезде на донецкую землю и не прекращал лить до конца поездки. Дождь разошелся, и шипение воды смешивалось с шумом едущей машины и с шорохом мокрых колес, что не позволяло ни вкусить осенней тишины, ни насладиться свободным гулом птиц над бескрайними полями вдоль дороги. Единственное, что было доступно, это видеть исписанные дождевыми потеками стекла машины, мокрую дорогу и отмытые от старой пыли ландшафты. Из-за этой непогоды ехали немного дольше и прибыли на место уже затемно.

— Как доехали? — сочувственно спросил Егор родственниц, помогая им выйти из машины. — Как себя чувствуете?

— Примелькались те «дворники», что и во сне будут мерещиться, — пожаловалась бабушка, обнимая и расцеловывая сына. — Ну, слава Богу, дождались встречи.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил хозяин Анну Аполлоновну. — Раздевайтесь, отдыхайте, осваивайтесь.

— Благосостояния и благополучия этим стенам и их жителям, — по давней славянской традиции трижды кланялась Анна Аполлоновна дому, куда ее занесла судьба, переступая его порог.

На следующий день после завтрака хозяин умышленно пошел на работу пораньше, чтобы гости свободнее себя чувствовали. А на женщин насела неуверенная печаль, хотя они понимали, что это неотвратимо, так всегда бывает на новом месте. Поэтому решили осмотреть городок.

Здесь сохранилось много старинных зданий, без преувеличения, покрытых мхами вечности, и по ним можно было угадывать историю края. Как раз это был ярмарочный день, и на главной площади города установили временные прилавки и ларьки, а посредине соорудили большой круглый помост для выступлений самодеятельных коллективов. Вокруг, где только случалось свободное место, примостились грузовика с выгоревшим брезентовым верхом и даже гужевой транспорт с крытыми повозками. Повсюду толпился народ с преобладанием людей сельского вида, а над ним стояло благоухание свежей зелени, кофе и жаренного лука. Кое-где эта ароматическая смесь перебивалась духом свойских животных и птицы.

— Глянь, — обратилась бабушка к Анне Аполлоновне, — у нас уже не продают на базарах живых коров и кур, а здесь их полно. И даже козы есть, — показала она рукой дальше от себя.

В самом деле, то здесь, то там возле продавцов виднелись небольшие загородки, в которых блеяли овцы, козы, гоготали гуси, болботали индюки. В больших, сплетенных из провода клетках, терлись боками куры, а к забитым столбикам были привязаны коровы и молодые бычки. Они сообразительно озирались, притворяясь, что заняты жеванием жвачки.

— Кажется, это недалеко от нас, а как много отличий, — продолжала делиться с матерью впечатлениями Анна Аполлоновна. — Даже люди немного иначе одеты.

— Здесь больше сохранилось казацкого духа.

Так, переговариваясь, они долго наблюдали, как две женщины торговались за рыжую курицу. Хозяйка одной рукой держала ее за ногу, свесив головой вниз, а второй рукой показывала на свой товар и что-то досказывала покупательнице. Бедная курица кричала и била крыльями, выгибалась, чтобы достать и клюнуть руку, которая так пренебрежительно с ней обращалась.

Потом видели, как из буфета вышел захмелевший мужчина и начал пересчитывать свои деньги, почесывая затылок и, наверное, сокрушаясь, что много пропил. В стороне другой мужчина продавал малых поросят, толстеньких и хорошеньких живых игрушек. А потом вдруг закричал, что у него украли деньги. Он крутился во все стороны, показывая зевакам, мигом здесь собравшимся, свои штаны, где был карман. Грабители вырезали его вместе с частью штанов и теперь на том месте сверкала голая нога и трепетал на ветру лоскут семейных трусов.

— Пошли отсюда, такое зрелище вредно для здоровья, — сказала бабушка и потащила дочурку домой.

О результатах поездки Юрий узнал недели через две из письма. Мама писала, что городок им с бабушкой вообще понравился, главное, что тихий, не суматошный, застроен в основном частными домиками с большими участками земли. Значит, проживание там ничем не будет отличаться от славгородского, только и того, что дом намного просторнее, удобнее и вообще лучше. На первом этаже в нем располагался гараж с мастерской, сарай, прачечная с сопредельной комнатой для глажки, оборудованной комодами для хранения белья; на втором — кухня со столовой, зал, две вместительные гардеробные комнаты, библиотека с несколькими рабочими столами, где можно было также посмотреть телевизор; на последнем — три спальни, каждая со своими санузлами. Через все этажи проходят туалетные комнаты с душем и буквально игрушечный лифт, хотя в доме есть и широкие лестницы. Егор Аполлонович все распланировал: сам собирался поселиться в библиотеке, кое-что переставив там, а верхний этаж полностью отдать родственникам: женщинам и Юрию, когда он приедет сюда жить.

«Кажется мне, почему бы не жить вместе? — писала Анна Аполлоновна. — Домработницу дядя Егор освободит, и я возьму эти хлопоты на себя. Бабушка еще бодро крутится на кухне, возится на огороде, поэтому тоже будет помогать мне. Живность держать не будем — в фермерском хозяйстве, где дядя Егор работает юристом, мяса хватает. Зато вокруг — чистый воздух, ощущается, что недалеко есть море и горы, ей-богу. Не только степь, перетертый чернозем и ветер. А может, погода была такая благоприятная — влага, без пыли и грязи в воздухе. Мы с бабушкой решили перезимовать дома, а по весне отправляться на новое место».

Спустя время женщины возвратились в Славгород, затаив в себе соответствующее настроение, чтобы готовиться к переселению в Кореновск. Теперь их собственный дом показался маленьким, тесным и очень несчастным, каким-то обиженным. Да, к хорошему привыкаешь быстро. Зато все вокруг, даже вредные соседи, стали роднее, все время думалось о вечной разлуке с ним и это было невыносимо. А потом снова потянулось то же самое — ранней весной не удержались и засадили огород, потом жалко стало бросать посаженное, решили собрать урожай и уже после этого ехать отсюда. А там еще что-то случилось, и снова отъезд со Славгорода откладывался.

На последнем курсе Юрий в конце концов получил от Надежды согласие выйти за него замуж. Начали готовиться к свадьбе. Какой здесь может быть переезд, когда новой семье надо дать толк? — совещались между собой мать и бабушка Юрия. Тем не менее, как бедному жениться, так и… без помех не обходится. Так и здесь — снова пришлось отложить свадьбу, потому что в конце лета тетка Варвара, Надина мать, простудила почки и серьезно заболела — перестаралась женщина и в знойную пору не убереглась от сквозняков. С учетом того, что Надежда других родных или хотя бы родственников не имела, не годилось — тем паче после такого долгого ожидания — торопиться, не считаться с материной болезнью.

На общем совете двух семей, Юриной и Надиной, решили подождать со свадьбой до Нового года — тетка Варвара обещала придерживаться всех врачебных предписаний и обязательно выздороветь. Дядя Егор готовил единственному племяннику хороший подарок и держал дом в полной готовности к приему своих родственниц, которые не позже конца зимы обещали, в конце концов, распродаться и покинуть Славгород.

Надежда шила свадебные наряды и собирала приданое, заодно присматривая за матерью, соблюдением ею диеты и правильным употреблением целебных напитков. А Юрий, умоляя судьбу, чтобы на этот раз ничего не изменилось, заботился об одном: чтобы на все траты хватило денег, тем более знал — его студенческая братия не дремлет, и друзья не дадут ему отвертеться от мальчишника.

7

С каждым днем становилось все холоднее. Зимнее небо, как глаза слепца, бесцветно и близко нависало над землей, безуспешно стараясь сохранить там хоть какой-нибудь уют. Но все зря. Стужа усиливалась за счет ветров, по-злодейски выхватывающихся то из-за угла, то из подъезда, то из длинного закрытого переулка, и похищающих отовсюду едва устоявшееся или созданное людьми тепло. Дома и улицы большого города, столицы, посинели от мороза и взялись инеем, как белыми мхами; уменьшенные в размерах деревья сиротливо жались друг к другу, к закоченевшим зданиям, к склонам московских холмов, дружно леденея насквозь. Черные фигуры людей, одетых до похожести на ходячие подушки, быстро передвигались туда и сюда, чернея на фоне белого снега и портя его вид, будто это были корки заживающих ран.

Выйдя из метро станции «Домодедовская», Лиза, движимая естественным инстинктом, не стала ждать, пока рассеется нашпигованная колючками елок толпа, а растолкала людей, ловко прошмыгнула между ними со своей здоровенной сумкой, пересекла проспект, где получалось, и махнула рукой такси, приглашая остановиться рядом. Она не хотела ехать дальше троллейбусом или автобусом, потому что была измучена спешкой последних дней. Работы у нее было выше крыши — надо было своевременно сдать курсовую работу и несколько зачетов, пошить к Новому году новый наряд, так как была приглашена в интересную компанию на празднование, подготовиться и собраться к продолжительному отъезду из дому. Кроме того, двое последних суток она без сна сидела над проектом росписи кулис Дворца культуры Ивановской ткацкой фабрики, куда как раз скоро отбывала на полугодичную практику. Это была необязательная работа, что-то наподобие конкурсной, но она давала шанс показать себя с лучшей стороны и по окончании лицея получить от этого предприятия приглашение на работу в качестве молодого специалиста. С проектом росписи кулис Лиза опаздывала — срок его представления на рассмотрение истек еще вчера. Это хорошо, что преподаватель, курирующий сбор проектов со стороны учебного заведения, был ее далеким свояком, даже не родственником, и согласился принять работу завтра утром, до начала рабочего дня, чтобы зарегистрировать ее задним числом. И под этим предлогом обязал Лизу отвезти все отобранные художественным советом лицея работы в Иваново на своем горбу.

— А ты за это поможешь мне, согласна? — доверчиво спросил он, когда они с Лизой договаривались о завтрашней встрече.

— Чем? — Лиза съежилась, не очень желая иметь любые обязанности и перед кем-либо.

— Отметишь там мое удостоверение о командировке, а я пару-тройку дней поработаю дома.

Девушка согласилась — надо идти людям навстречу, если они тебе помогают. И вот теперь ей пришлось на ночь глядя переться со своего Орехово-Зуева, чтобы здесь переночевать у подруги и завтра утром успеть сдать проект кулис.

Лиза Паперовская уже третий год училась в Московском профессиональном лицее декоративно-прикладного искусства имени Карла Фаберже, готовясь стать мастером росписи по тканям. Она сюда поступила после окончания девяти классов и до сих пор гордилась этим. Конечно, Иваново хоть и город невест, пропащее с точки зрения устройства личной судьбы место, но выбирать все равно не из чего: в Москве она не найдет дешевого, по своим возможностям, жилья; а дома — не найдет работы. Ездить же всю жизнь за тридевять земель от дома на работу, как она ездила в лицей, — спасибо большое, уже не желает. Не хочет утром вставать с зарей, а вечером укладываться спать с петухами. Так вот, лучшего места для трудоустройства, чем Ивановская ткацкая фабрика, она не представляла. Эти мысли заняли ее, и она не заметила, как доехала до места. Рассчиталась с таксистом и, зябко согнувшись, побежала в подъезд жилого дома.

Подруга встретила Лизу с искренней радостью, и Лиза заподозрила, что той что-то от нее надо. «Снова поссорилась со своим Даном и теперь будет просить меня помирить их. Как они мне надоели! О своих потерях не успеваю поплакать, а здесь грусти за компанию с дурочкой. Я бы этого Дана и к руке своей не подпустила, не то что к сердцу. Охо-хо, недаром говорят, что браки от любви не зависят».

А Неля продолжала крутиться вокруг Лизы, пока та раздевалась, и цокотала, как она рада подруге, как хорошо, что она сегодня у них ночует, вообще, как чудесно, что они подруги. Лиза не выдержала.

— С Даном поссорилась?

— Совсем нет! С чего ты взяла?

— Так, показалось, — придержала язык Лиза.

— Просто меня сегодня пригласили на вечеринку к ребятам из эстрадно-джазового колледжа. А я же не могу пойти туда одна. Неудобно. Пойдем вдвоем?

— Кто пригласил?

— Мальчик один, Николай Лобода, я с ним познакомилась на автозаводе имени Лихачова.

— О! — удивилась Лиза. — Какое завод имеет отношение к эстрадно-джазовому искусству? Покажи, где я буду спать? — спросила она, раздеваясь и собираясь переодеться в домашнюю одежду. Девушка достала из сумки байковый халат и шлепанцы. — Люблю дома в свободном ходить. Ничего, если я буду в халате?

Неля будто не слышала извинений подруги, только махнула рукой и показала на небольшое раскладывающееся кресло в своей спальне.

— Не очень раздевайся, нам скоро идти, — предупредила она. — Сейчас мама нас покормит, и мы отправимся.

— Ты можешь толком рассказать, что и как? — вздохнула Лиза. — А как же Дан?

— Вот о Дане давай не вспоминать! Может, передо мной приоткрывается новая перспектива, как и перед тобой, кстати. Это ребята серьезные.

Неля принялась рассказывать все по очереди. Несколько дней тому назад она была на автозаводе, куда командирована на практику и где должна расписывать рабочую столовую, вводимую в действие после капитального ремонта. А там как раз были ребята из эстрадно-джазового училища — репетировали праздничный концерт по поводу этого же самого события.

— Понимаешь, у них по коллективному договору столовую надо запустить в работу в конце нынешнего года, вот профсоюз и готовит концерт к этому событию. Хотя доводку художественного оформления они сделать не успевают, но можно кормить работников и при голых стенах, так ведь? А нас пригласили на практику, чтобы к первомайским праздникам расписать и приделать гобелены и настенные панно. Короче, это неважно. Так вот там я познакомилась с музыкантами и сразу влюбилась в Николая. Мы с ним уже три раза встречались, ходили в кино и на концерт в его училище. Он меня с друзьями познакомил, в частности, с Юрием Вспышкиным. Это очень талантливый мальчик. Программу Кирилла Хабибова «Моя волшебная пейзанка» знаешь?

— А кто же ее не знает?

— Так вот все эти песни писал Юрий!

— Да ты что?! — восторженно ахнула в конце концов и Лиза. — И ты с ним познакомилась?! Это же какой талантище!

— Это именно у него будет какой-то праздник, то ли какую-то новую программу сдает, нового ли заказчика хорошего получил — не знаю. Но Николай сказал, что готовится сабантуй и пригласил прийти.

8

Николай ждал подруг в коридоре общежития. Он ходил вдоль него широкими шагами, чуть замедляясь у входной двери. Не предупредив Юрия, он пригласил на вечеринку Нелю, девушку, которую недавно встретил и которая ему понравилась. В конце концов, взвесил Николай, у них намечался не настоящий мальчишник, а простые проводы Юрия в супружескую жизнь. Здесь должны были быть и девушки из их группы, не пригласить которых было неудобно, неучтиво и без которых было бы неинтересно. Именно их девушки, узнав, что Юрий завязывает с холостой жизнью, с энтузиазмом взялись за подготовку к вечеринке, писали сценарий, разрабатывали режиссуру, готовили выступления. Ведь на самой свадьбе, которая должна произойти где-то в украинских степях, побывать никому из них не удастся, а поздравлять уже после свадьбы — это что-то не то, так как у новобрачного исчезнет дух стремления к желаемому событию, уймется святое нетерпение, отступит дрожь в сердце. А значит не сработает и магия пожеланий, которые непременно сбываются только тогда, когда оплодотворяются сильным ожиданием, владеющим тем, кому посылаются. По этим соображениям лучше и результативнее «пропить» парня до его невечного прыжка в брак.

— Ты так и не сказал, по какому поводу вечеринка, поэтому мы без подарка. Вот только торт несем, — сказала Неля, передавая сверток Николаю. — Познакомься с моей подругой. Это Елизавета Афанасьевна Паперовская, будущий мастер росписи по тканям.

— Можно просто Лиза, — подала руку девушка.

— Повод к вечеринке простой — наш друг собирается жениться, — объяснил Николай девушкам и сразу заметил, как потухли у них глаза. — Но у нас здесь холостяков хватает, не надо хмуриться!

— Кто хмурится? — огрызнулась Неля. — Просто Лиза поссорилась со своим кавалером и ей досадно, что лучшие ребята достаются другим. Разве это не естественно? А Юрий ей давно нравится, она любит его песни. Может, и своему Косте из-за этого отставку дала, что он не дотягивал до ее идеала.

— Это серьезно, — сник Николай. — Но мы что-то придумаем и вам скучать не дадим. Пошли быстрее, там уже все за столом собрались.

У Лизы, в самом деле, роман не удался, и она переживала не лучшие времена. Константин — красивый, трудолюбивый, а главное, с виду ответственный и самостоятельный, — был старше ее почти на десять лет. Конечно, не мальчик. Девушка это понимала, и, когда дело дошло до серьезных отношений и обсуждения общего будущего, она, боясь его потерять и доверяя его намерениям, отбросила тормоза и решилась на близкие отношения — под августовскими звездопадами отдала Косте свое целомудрие.

— На этой неделе подадим заявление в ЗАГС, — пообещал Константин, провожая в тот вечер ее домой. — Завтра я приду к вам на помолвку. Твои родители знают о наших отношениях, и, думаю, дадут согласие, — размышлял Константин вслух. — И на последний курс своего обучения ты придешь уже замужней женщиной, с брачным кольцом на правом безымянчике.

Лиза сначала обрадовалась и запрыгала вокруг Кости, потом растерялась, а дальше совсем скисла.

— Наверное, не получится так быстро, — и, увидев, что Константин вопросительно поднял брови вверх, прибавила: — Нет, на помолвку приходи, но… Родители предложат подождать до следующего лета. Мы же подождем?

— Почему? — Костю, видно, что-то из Лизиных слов задело за живое. — Я тебе или твоим родным не подхожу?

— Совсем нет! Вот глупенький, — засмеялась Лиза. — Просто мое совершеннолетие случится только в марте. А обращаться за специальным разрешением в исполком они не захотят. Мои родители — люди старой формации, для них это позор, понимаешь? Отец скорее выпорет меня ремешком, чтобы знала, когда можно трусики снимать.

— Вот оно что, — прошептал Константин. — Значит, я на несовершеннолетнюю напоролся! А ты же говорила, что уже заканчиваешь учебу в своем заведении?

— Да, но я поступила туда после девяти классов.

— О! — воскликнул Константин, качая головой, будто его дубиной огрели по затылку так, что и мозги отшибли.

Из рассказов Кости Лиза знала, что он уже дважды сватался и оба раза получил от ворот поворот: одной избраннице показался не совсем образованным и заслуженным, а другой — нищим, хотя работал электриком на железной дороге и считал себя приличной партией. И по простоте своей жаловался новой возлюбленной, что теперь требования к будущим мужьям изменились, нынче хорошеньким девушкам подавай научных работников, звезд искусства, а уж если ты невежа, то хотя бы кучу денег. Но Лиза себя резонно красавицей не считала и вдобавок Костю просто любила. Сказать этого она не отважилась, а просто выслушала его и промолчала, решив, что этим помогла ему излить душу.

При разговоре о женитьбе Лиза сначала не думала о предыстории, о случившихся с Костей досадах в стремлении создать семью. А потом, когда вспомнила, подчеркнула, что просьба подождать с регистрацией до весны связана лишь с ее возрастом, с нежеланием огорчать родителей ранними, как они говорили, гульками, и ни с чем-то другим.

Откуда ей было знать, что этими словами да уточнениями она лишь ухудшает дело, так как реакция Кости на ее отказ объяснялась совсем не его комплексами. На самом деле все было намного проще — бедняга испугался ответственности за то, что обольстил несовершеннолетнюю. Какая там помолвка? Да Лизин отец, только пусти пару с уст, что надо немедленно жениться, ухватит его за грудки и потащит в милицию!

И Константин исчез из Лизиной жизни, да так далеко куда-то удрал, что Лиза его не нашла ни дома, ни на работе. А искать тщательнее считала для себя неприемлемым.

— Ты о чем призадумалась? — спросил ее Николай, когда гости вышли из-за стола и начали танцевать. Лиза не успела что-то сказать, а Николай продолжил: — Пошли, я тебя с Юрием познакомлю. Кстати, ты заметила, что он на тебя все время посматривал через стол?

— Да я же здесь новенькая… Ему, видно, интересно, как я здесь оказалась.

Юрий, попав в Москву, не растворился в ее масштабе, а тихо и неизбывно грустил по синему воздуху степей, по их просторам, свитым из сухого разнотравья и расстояний, даже грустил по жаре и запахе мокрой от дождя пыли. Грустил от того, что рядом не было незаселенных раздолий, чистых нетронутых далей, одному ему принадлежащих уголков. В свободное время, которого у него почти не было, он любил мерять улицы и проспекты столицы своими широкими, размашистыми шагами. И ходил здесь так, как ходят по бескрайним полям и холмам, — монотонно и напористо, заодно изучая и запоминая все увиденное, каждый кустик, каждый ров или ручеек воды. Он знал столицу и любил, желал ей вечного благоденствия, дорожил ею, только хотел, чтобы она держалась здесь без него, чтобы отпустила его домой.

Неизвестно, может, так в нем проявлялось понимание того, что он должен возвращаться к своим родным.

А здесь появилась эта девушка с чистыми глазами, непосредственным выражением лица, какая-то своя, не из этого корыстолюбивого, завистливого, ревнивого к чужим успехам мира. Она, как сирота, посматривала вокруг, не стремясь влиться в общее веселье.

— Ты откуда? — спросил у нее, пригласив на танец сразу после знакомства.

— Из Орехово-Зуево, — сразу поняв, что он имеет в виду, ответила Лиза. И спросила: — Тебе здесь неуютно?

— Как ты угадала? — Юрий рассмеялся. — Никто не понял, почему я работаю, как угорелый, готовы были упрекать меня в жадности, а ты будто в душе прочитала.

Юрий, конечно, не был святошей, хотя нигде не заводил шуры-муры себе на головную боль: ни в армии, ни здесь. Но эта девушка чем-то зацепила его. Ее зеленоватые с желтыми крапинками глаза тихо мутили его разум, он изнемогал от вожделения, от непонятного родства с нею до потери внимательности и самоконтроля.

Поздно вечером к Лизе подбежала раскрасневшаяся Неля:

— Николай приглашает меня гулять здесь до утра. Ты как, выдержишь?

— Гости начинают расходиться… — намекнула Лиза на соблюдение пристойности.

Но ее подругу уже подхватил ураган страсти, безоглядной, как выпитая в один присест рюмка хмельного напитка.

— Пусть! А мы останемся!

Лиза только пожала плечом.

— Не пожалеешь?

— Или пан, или пропал, подруга! — качнула растрепавшейся прической Неля. — Хочу замуж, а на Дана надежды напрасные. Через полгода окончится учеба и мы попадем в трудовые коллективы, где ни одного холостяка уже нет. Из кого тогда выбирать? И ты не хлопай ушами, хватай свое счастье за грудки.

Я уже пробовала хватать; выскальзывает, если не судьба, — подумала Лиза, но подруге ничего не ответила. Нелины опьяненные глаза подсказывали, что к словам она прислушиваться не способна, по крайней мере сегодня. Тем не менее отравляющие миазмы ее отчаянности, молодой задор, дерзновенность в стремлении дожать благоприятный момент, в конце концов просто азарт в поединке с шансом передались и Лизе. Вдруг ей подумалось, что она слишком осмотрительна, что сердце не часто поднимается до неба такими вспышками неистовства, и, вообще, не каждый способен разжечь его в девичьем естестве. Это только в юности солипсические[26] желания воспринимаются остро, как боль, так как они являются первыми, еще не освоенными сознанием. Ведь душа более близка природе, чем склонный к взвешиваниям разум, поэтому ее и всколыхнуть проще, но вот отойдет пора цветения, и все потребности человеческие уже будут восприниматься привычно и бестрепетно, ибо разум вступит в свои права.

Лизе стало жалко себя из-за этой борьбы добра и зла в душе, из-за ее двойственности, с одной стороны, не терять головы, а с другой стороны, настоятельно рисковать той бедной головой. Невыносимая любовь настигла ее неожиданно и сверкнула преобразованием мира, выводящим поступки за грани добра и зла — она больше не хотела тех мучений взвешивания, тех терзаний сомнения. Все равно не убереглась.

Неля и Николай вышли на кухню, они устроились у окна, смотрели на ночную Москву, о чем-то говорили, не замечая и не слыша, как девушки-эстрадницы собирали со стола посуду, как мыли ее и убирались в комнате, как балагурили ребята, а потом все вместе распрощались и разошлись.

— Ну, что будем делать? — спросил Юрий у Лизы. — Я как хозяин гулянки должен позаботиться о влюбленных. Да?

— А чего о них заботиться? Они, кажется мне, так до утра и будут стоять. Им надо просто не мешать.

— И все-таки одну кровать я бы им подбросил на кухню.

Юрий позвал Николая.

— Ты конь выносливый, закаленный, и я не пропаду, а девушкам надо утром идти на занятия. Может, они захотят отдохнуть, лечь поспать? — сказал озабочено.

— Какое поспать? Мы же вам не мешаем? — отмахнулся Николай. — Мы останемся на кухне.

— Так, может, когда настоитесь, сам подремлешь на стуле, а Неля пусть на кровать приляжет?

В конце концов Николай согласился. Ребята устроили одно место для отдыха на кухне, а одно осталось в комнате.

Едва Юрий и Лиза останься вдвоем, как между ними возникла напряженность и острое осознание присутствия друг друга, их сковало и превратило в единое существо взаимное тяготение, окропленное, однако, неприязнью к самому этому ощущению. Да они этому непобедимому тяготению и не сопротивлялись. Наоборот, оно лишь прибавило молодым воодушевления любиться в самозабвении до рассвета. Они еще и еще насыщались экстазами, отдыхали от них и снова сливались в набрякших от дикой похоти оргазмах. Они кусали себе губы и руки от невозможности прибавить к мышечным разрядкам еще и вопли, стенания, звериный вой удовлетворения. Их совокупления были лишены целомудрия, вместе с тем щеголяли бесстыдством выделений и запахов, откровенным стремлением к еще большему взаимному поглощению. В моменты наивысшего наслаждения Лиза рыдала и билась в конвульсиях, а Юрий, размазывая густые девичьи слезы, грубо хватал ее за волосы, резким движением поворачивал голову набок и впивался раскаленным языком в ухо, в шею или еще ниже. Девушка исходила усиленными судорогами, и уже не было в ней ни одной живой косточки или сустава, не вывернутого наизнанку. Она стегала свою плоть сексом до изнеможения, выпивая Юрия изнутри, слизывая струйки, текшие по его лицу.

Только утром, ощущая сосущую опустошенность и звонкую легкость в членах, с брезгливостью вспоминая ночные соития с Лизой, Юрий понял, что его к ней потянуло, — это было большое желание обнимать в миг, когда его поздравляли с приближением свадьбы, свою Надежду. Простое желание разделить с любимой девушкой не только будущее счастье, но и эти приготовления к нему, эти его предчувствия. Чистый и святой огонь прошлой ночи выжег, вызолил в нем тлеющие до этого остатки долгого мужского воздержания. Юрий был благодарен Лизе за это, но видеть ее еще раз не хотел.

Повторить подобную ночь снова с той самой женщиной не дано. Это как высочайший взлет в спорте, как высочайшие достижения в искусстве, после которых люди сходят с арены и возвращаются в обычную жизнь. Ведь новая их встреча, если бы и планировалась, была бы заряжена еще большими ожиданиями, удовлетворить которые просто невозможно из-за ограниченности человеческой природы. Она только испортила бы воспоминания. А он не хотел, чтобы в Лизином сознании застрял шип, способный со временем обрасти неприязнью к нему. Поэтому нельзя было допускать возникновение этого шипа, этого разочарования и горького воспоминания о нем, Юрии. Нет, встречаться им второй раз, пусть только глазами, взглядом, не стоило.

Он познал чистосердечно неудержимую по размаху, неутолимую по интенсивности, бесстыдно-находчивую по форме, инфернальную по силе похоть и пресытился ею, сгорел в ней. Теперь он жаждал только любви к Надежде как чистого, глубокого, ласкового взаимного уважения, как беспрерывной заботы друг о друге. Странным и неожиданным было это приключение для Юрия, зато оно хорошо приготовило его к браку.

А Лиза на следующий день завершила все дела в лицее, и уехала домой, чтобы проститься с родителями и оттуда отбыть на долгую практику в Иваново.

9

Молодым можно только позавидовать, и не только самой молодости — это было бы весьма банально, но и тому, что время для них течет медленнее, а интересные или определяющие события происходят чаще. Что значат полгода или год в возрасте, когда тебе за сорок? Тьху! — и пролетел этот отрезок времени, причем незаметно и без каких-либо изменений. А в восемнадцать-двадцать лет как раз в течение таких отрезков спрессовано куется судьба.

Встретились бедовые подруги Неля и Лиза на выпускных экзаменах, и убедились, что у обеих заметно распухла талия. Только Неля сумела выйти замуж, кстати, совсем не за Николая Лободу, от которого и забеременела, а за непутевого Дана, припугнув его будущим ребенком. Но это дела не наши, сумела — и молодец. Теперь она выглядела почтенной, холенной молодкой, спокойной и уверенной в себе, и за тем образом беременность как таковая почти не просматривалась. А Лиза, наоборот, была худой, издерганной, брюхатой гарпией.

— Господи, так ты тоже тогда влипла! — первое, что сказала Неля при встрече.

— И за это благодарю тебя с утра до вечера, — зло отрезала Лиза. — Да пропади пропадом тот день и вечер, когда я торопилась сдать свой проект кулис Дворца культуры на конкурс.

— Чего ты психуешь? — огрызнулась Неля. — Родители знают?

— Нет, конечно.

— Как тебе удается скрывать от нее свое состояние?

— Ну, сначала я часто ездила домой, а потом начала говорить, что устроилась на фабрике на постоянную работу. Дескать, теперь приходится работать сверхурочно и в выходные дни, а я не хочу терять хорошую должность, которая меня ждать не станет.

— Поверили?

— Если захочешь, то сочинишь так, что поверят.

— Ну и успокойся. Если работа есть, то не страшно и ребенка от дорогого человека родить.

— Какая работа?

— Но ты же говоришь, что пригласили… Да и в лицее говорили, что ты выиграла тот конкурс, твой проект признали лучшим и ты на самом деле расписываешь кулисы.

— Правильно говорили, выиграла и расписала. Только в моем состоянии это все ничего не значит. Мне сказали, что на работу не возьмут, если я буду на последних месяцах беременности. Даже расписку взяли, что я не буду претендовать на трудоустройство в период декретного отпуска.

— И ты согласилась дать такую расписку?

— Разве я имела выбор?

— Но они должны были предложить тебе что-то другое, — буркнула Неля. — Чего это ты ни за что, ни про что сделала им любезность?

— Предложили, конечно, там не глупые сидят.

— Что?

— Что на самом деле возьмут меня на работу и помогут с жильем, как я и обещала родителям. Но при условии, что ребенка не будет.

— Вот жлобы! — воскликнула Неля.

— Ой, ты наблюдаешь, что в стране делается? Что ты хочешь?

— Давай найдем твоего Костю и провернем тот же вариант, которым я воспользовалась? Напугаем его ребенком, пусть женится!

— То, чем можно было напугать начинающего чиновника, безразлично для рабочего. И срок беременности не совпадает в моими с ним встречами. Но дело даже не в этом — просто я не хочу за него выходить.

В самом деле, если бы Даниил не работал в пожарной части инженером по технике безопасности, то чихать бы он хотел на Нелю и ее брюшко. А так не захотел терять непыльную работенку и хороший, а главное, стабильный заработок.

Неля чувствовала свою вину в том, что случилось с подругой, и по-своему пыталась ответить за это, помочь ей. Она вошла в затруднения Лизы и пообещала что-то придумать. Но что здесь придумаешь, если ребенок уже на полную силу ногами мамку толчет?

— Слушай, надо любыми правдами и неправдами дотянуть до родов, родить и передать ребенка в хорошие руки. Как тебе этот план?

Лиза задумалась, припоминая ту одну-единственную неистовую ночь, когда забеременела. Взвесив все аргументы и контраргументы, решилась ответить:

— После той ночи мне страшно видеть то, что может родиться. Мы были не людьми, а дикими зверями, в состоянии сверхнормального возбуждения. Но это не главное, это во мне говорит эмоциональное воспоминание. Главное, что я материально не готова содержать ребенка, я его не выкормлю и сама погибну. А мать нагружать не хочу, она и так еле-еле держится, ее давление изводит, гипертония.

— Тогда положись на меня, я на эти дела изобретательна, — успокоила Неля подругу. — На фабрике пообещай, что ребенка отдашь сестре, свату, брату, кому угодно, заверь их, пусть не сомневаются.

— Кто же мне на слово поверит? Да я и не поеду туда больше, практика уже закончилась.

— Но ты же была там зачислена на должность. Да?

— Ну была. Но меня уволят в связи с окончанием практики.

— Сколько тебя там еще могут продержать?

— Ну, еще месяца два, почти до самых родов. Никто же не знает точно, какой у меня срок.

— Ага. Значит, малыш появится где-то приблизительно в середине сентября. Так? Ты встала на учет в женской консультации?

— Говорю же тебе, что нет. Сказала, что состою на учете дома, по месту прописки. Да не очень меня там об этом и расспрашивали.

Подруги договорились, что Лиза вернется на фабрику и будет работать сколько сможет, а потом приедет к Неле. А дальше Неля все возьмет на себя.

— Только надо сделать вот что, — прищурила хитрый глаз Неля. — Надо у кого-то забрать пропуск на фабрику. Надо запастись чужим документом. Сможешь?

— Запросто, — не понимая, для чего это надо, сказала Лиза. — Туда недавно приехала стажироваться группа молодых разинь с какого-то местного ПТУ. Я в душевой что хочешь у них стибрю.

Девушки сидели в сквере возле своего лицея и наслаждались хорошей погодой. Только что отцвели липы и лето воцарилось по-настоящему. Нависающее над землей легкое марево жары прятало в своей вязкости лишние звуки, расширяя границы тишины. Все прошлые интересы, девичьи развлечения и благосклонности теперь были прочь сметены с лица жизни, и на чистом просторе будущего сурово обрисовывались контуры новых обязательств, избежать которых никому не дано.

— Ты тоже готовишься стать матерью, — тихо сказала Лиза. — И представляешь, как тяжело мне будет расставаться с ребенком. Не думай, что я ненормальная. Просто я все взвесила и понимаю, что таким способом спасаю маму, себя и этого малыша. Мне просто требуется время, чтобы встать на ноги. Я не знаю, что ты придумаешь, но умоляю тебя, придумай такое, чтобы года через два-три я смогла забрать свое дитя домой.

Неля обещала, что именно так и будет.

Раздел 5

1

Татьяна в полной мере понимала, что жизнь с новым лицом если и будет лучшей, более счастливой, то не сразу, а сначала пройдет трудный период адаптации — как своей собственной к окружению, так и всего окружения к ней. Она часто размышляла над этим и понимала, что форма и суть так крепко связаны в человеке, так органически переплетены, что фактически, изменив что-то одно, надо тщательно готовиться к жизни заново. Если бы кому-то удалось отвлечься от суеты будней, внимательно присмотреться и сравнить, как держалась чернавка до превращения в блондинку, и как она держится, перекрасившись, то удивился бы, насколько много в ней появилось отличий. Но людям всегда некогда, поэтому детали наших перемен остаются без внимания. Разве мы замечаем, как стареем?

В конце концов, можно провести более простой эксперимент — взять какого-нибудь горемыку, переодеть в нищего и пустить в мир, наблюдая, как он держится и как осваивается в среде, кого выбирает в друзья, к кому примыкает. А потом нарядить в костюм денди и проделать то же самое. Вы не признаете под этими двумя масками одного и того же человека. Да, это одежда и прикрепленная к ней роль таким образом влияет на человека. А что тогда говорить о новом лице? Представляете, какие изменения должны произойти с человеком? И не только внешние, которые легче наблюдать, но и внутренние, ведь у него будет меняться и глубинная суть — менталитет и мораль.

А еще эта авария, амнезия, потеря памяти, которая так медленно и капризно восстанавливается… Беда. Это уже не просто жизнь заново, а вообще считайте Татьяну другим человеком, который только слышал о той, которая когда-то жила здесь, до всех этих досадных событий. Едва слышала о ней и не запомнила всего. Вот с каким разительным явлением сейчас имела дело сама Татьяна и все, кто ее знал.

Утром было облачно. Татьяна, рисуя себе вчерашнее погребение погибшей подруги, стояла у окна и, незаметно вытирая слезы жалости по ней, наблюдала за скворцами, которые недавно прилетели и теперь возились на подстриженных газонах. Как удивительно, еще и абрикосы не цвели, а уже трава подросла так, что ее пришлось подстригать, — думала она. Через открытую форточку в палату доносились шаркающие звуки метлы, которой где-то за углом дворник собирал мусор, и запахи свежей травы. Эти запахи смущали душу, от чего девушке хотелось скорее выйти отсюда, уйти подальше от людей, побродить в полях и постараться забыть о своих жестоких напастях, о непоправимых потерях.

Она увидела, как на территорию больницы въехал черный «мерседес», неслышно, будто крадучись, проехал к стоянке и остановился. Водитель вышел из машины, обогнул ее и через двор пошел к подъезду. Вдруг из-за туч брызнуло бледное солнце, и все, кто был во дворе, превратились из темных аморфных фигур на цветные камешки калейдоскопа — они начали быстрее двигаться, громче говорить, шире улыбаться и сильнее жестикулировать. И из пасмурного утра начал вылупляться погожий день.

Владелец «мерседеса», будто почувствовав, что его рассматривают, остановился и поднял голову. И вдруг Татьяна узнала в нем Григория. Она сдержанно улыбнулась и чуть заметно кивнула главой, здороваясь. Молодой мужчина, скорее бессознательно, понемногу превращался в жениха — оделся тщательнее обычного, а главное, — приехал на машине, которую редко выводил из гаража, поскольку боялся повредить, зная, что хозяин все равно когда-то появится, чтобы забрать назад свой свадебный подарок. Тем более что срок гарантийной доверенности давно истек, и Григорий ездил на авось, до первого постового. Но иногда рисковал, как вот теперь.

Дверь в палату отворились резко и широко, и Татьяна увидела, как сюда заходят Тамара Михайловна и какая-то старуха, а сзади, пропуская посетительниц вперед, терпеливо топчется Григорий. Как эти две женщины прошмыгнули сюда, что я не увидела? — удивилась Татьяна, тем не менее пошла им навстречу, радушно разведя руки и стараясь что-то сообразить о бабке.

— Боже! — всплеснула ладонями и остановилась посреди палаты, обращая на себя внимание всех, кто здесь находился. — Сиротка моя! Да что же это ты себе надумала, что наделала, а? Куда это тебя судьба завела без отца, без матери?!

Плакальщица посмотрела сквозь Татьяну куда-то на окно и завертела головой, рассматривая присутствующих, но, очевидно, так и не сообразила, к кому должна обращаться. А у Татьяны закрутилась в голове пленка со знакомыми словами: «Эта будет убиваться и причитать, что я совершила глупость, если бы не сирота, мол, то такого бы не случилось — родители бы не допустили». Да, это должно быть моя соседка, кажется, баба Фекла.

— Фекла Несторовна, или вы меня не узнаете? — первой решила установить личностный контакт Татьяна.

— О! Это ты? — бабця замолкла и только хлопала глазами изумленно, в конце концов, пришла в себя: — И шо там тех вавок? На лбу и на бороде заживет, а в целом — красавица.

— Мы приехали доложить, что твое поручение выполнили, — сказала Тамара Михайловна. — Все сделали хорошо и еще лучше, увидишь. Так что успокойся и выздоравливай.

— Садитесь. Гриша, подай стулья, пожалуйста, — Татьяна подошла ближе к гостям, села рядом.

— Я в основном контролировала поминки, — баба Фекла чинно вытерла платком уголки губ. — Ты поручила это дело Дарке Гнедой или, может, кому-то другому, не знаю точно. Но таких пирогов, какие пеку я, никто не сделает. Вот я им приказала пироги в столовой не заказывать. Напекла своих и принесла туда. Да. Хорошо все сделали, не сомневайся.

— Спасибо, — отозвалась Татьяна. — Я дома рассчитаюсь с вами.

— Или мы чужие? Конечно, как-то будет. А ты скоро домой?

Женщины, перебивая друг друга, рассказали с подробностями, как прошло событие. Они тарахтели несмолкаемо, и чем больше Татьяна их слушала — единственный доступный ей отдых в те редчайшие минуты, когда она выбрасывала из головы свои страшные воспоминания, — тем больше обнимала ее новая тоска. Она ощущала себя чужой среди этих людей, готовых разделить с ней ее тягости.

А Григорий тем временем отошел к окну и молча посматривал на машину. Видно было, что он хочет дождаться, пока женщины выговорятся и уйдут, и поговорить с Татьяной без свидетелей. Тамара Михайловна тоже это заметила, поэтому скоро начала прощаться и подпихивать Феклу Назаровну к выходу.

— Ты так и не ответила на бабкин вопрос, — напомнил он, расставляя на места стулья после гостей. — Так когда тебя забирать отсюда?

— Думаю, в конце недели, — ответила Татьяна. — Ты хочешь за мной приехать?

Григорий улыбнулся, будто этот вопрос показался ему странным. Ведь и так все понятно.

— А ты как думаешь? Разве я не должен это сделать?

— Должен? — переспросила Татьяна, но Григорий не съежился, как случалось с ним когда-то в подобных случаях.

— Конечно, как друг, как человек сильного пола. Тем паче что мне приятно уделять тебе внимание. Таня, — он закончил свою работу и вернулся на свое место у окна, Татьяна встала и подошла к нему, остановилась рядом, и себе посматривая вниз. — Давай прекратим какую-то пустую игру. Нам надо поговорить серьезно.

— О чем?

— О нас с тобой.

— Гриша, я стала совсем не такой, какой ты меня знал, — вдруг сказала девушка. — Не торопись с лишними для себя хлопотами. Я не немощная, не беспомощная. Пойми, я сильная, энергичная, предприимчивая женщина. Вот только с памятью мне надо бы подсобить. Но это мелочи. Ведь так?

— Ты же бабу Феклу сразу узнала.

— Нет, совсем не узнала, — созналась Татьяна. — Я вспомнила ее.

— А есть разница?

— Да, я вспомнила ее по частым причитаниям о моем сиротстве. Она моя соседка и надоела мне своей плаксивой заботой. Других, с кем общалась меньше, я даже вспомнить не сумею. Не смотри на меня так, это правда, — засмеялась Татьяна.

Григорий посмотрел на нее под новым углом зрения, примеряя только что прозвучавшие признания девушки, и убедился, что она в самом деле очень изменилась не только лицом. Например, куда и девалась ее стыдливость, зажатость, несмелость, какая-то дряблая безынициативность, что граничила с равнодушием. Продумывая вопрос о браке, Григорий полагал, что собирается свалить на себя тяжелую ношу — отвечать за травмированного человека, который не совсем отошел от потрясения, помогать девушке одолевать жизненные трудности, защищать от неприятностей и воспоминаний, в конце концов содержать материально, так как после всего из нее скверная будет сама себе кормилица.

А она все перекрутила так, будто он морочится ерундой, будто выдумал себе вину за то, что с ней произошло. И это не его дело.

— Я хотел бы исправить свою устаревшую ошибку, — снова начал Григорий. — Ты не думай, что я не замечал тебя. Замечал. Но, вишь, я несмелый по характеру, и ты такой же мне казалась. Вот я и думал, что мы очень одинаковые для того, чтобы быть нормальной парой. А теперь ты такое отчебучила, на такое себя обрекла, что я увидел твой решительный характер. Я и сам от твоей затеи как-то возмужал. Теперь мы способны быть счастливыми. Давай я заберу тебя отсюда прямо к себе домой?

— А не спешишь ли ты с этими хлопотами? Зачем они тебе?

— Супружеская жизнь и должна наполняться хлопотами друг о друге, — рассудительно ответил Григорий. — Таня, я не хочу потерять тебя. Нас сводит судьба, увидев, что мы не ощущаем ее и проходим мимо друг друга. А еще есть люди, и они наблюдают за нами. Я не боюсь их, но не желаю в их глазах быть разиней. Да меня засмеют, если я не сделаю как пристойно мужчине. Не медли, не ставь меня перед людьми в глупое положение.

— Я не о тех хлопотах. Эта пластическая операция и изменение лица так повлияли на меня, что я ощущаю себя другим человеком, будто сама себе чужой стала, не только на тебя другими глазами смотрю. А авария вообще высвободила во мне какую-то неизвестную раньше силу. Ой, задам я тебе перца, мальчик, не рад будешь!

— Так я тебе больше не нравлюсь? — у Григория аж глаза рогом полезли. Что его уже могло напугать после бешеной Карины? Поэтому он и осмелел. — Таня, то, что ты и я пережили в связи с твоей операцией, не может быть напрасным. Говорю же тебе, это нам судьба испытание послала. Прислушайся в конце концов к ней, ведь мы выдержали это испытание.

— Может, и судьба. Разберемся, — пообещала Татьяна. — Ты, главное, не волнуйся. Я выпишусь отсюда, ты меня отвезешь домой, побудешь возле меня, пока я освоюсь в доме, а потом поедешь к себе. Мне надо прийти в себя, вспомнить себя, посмотреть на тебя со стороны, познакомиться с твоим образом жизни. Оглянуться в селе, понимаешь?

— Хорошо.

Вот так они поговорили о своем будущем. Короче, зря он страшил себя — вместо того чтобы стать для Татьяны опорой, он, похоже, поймал жар-птицу, обещающую принести ему нормальную супружескую жизнь. Татьяна же в конце концов не отказала!

2

В гости к Григорию Татьяна попала не скоро.

Сразу после больницы она еще восстанавливала здоровье амбулаторно, а потом вышла на работу и в связи с экстраординарным случаем попросила отпустить ее в отпуск без содержания до конца лета. В районо ей пошли навстречу и в виде исключения разрешили заниматься своим полным выздоровлением.

Шрамы и рубцы, толстые и покрасневшие, что остались у нее на лбу и на подбородке, конечно, портили ее вид, хотя по сравнению с прошлой внешностью она была просто волшебной красавицей. Татьяна не помнила своей пластической операции, только знала, что она имела место и что сопровождалась осложнениями и аллергией от лечения воспалений. Поэтому ехать в Киев на улучшение внешности больше не желала. Начались длинные поиски более хороших специалистов в деле косметической хирургии. Татьяна ездила в Днепропетровск в частную клинику, говорила там с хирургами, изучала оборудование и новые методики, взвешивала тамошние условия, расспрашивала об их коллегах, консультировалась, как ей лучше сделать. Дело было не в деньгах. Но провинция оставалась провинцией.

Общеизвестно, что лучшие пластические хирурги работают в Бразилии. Наторели на изменении внешности бывших нацистских преступников! Но сейчас они специализируются на играх с силиконом, на основательном изменении черт лица. Татьяне первое не надо было еще, а второе не надо было уже. Вот она и выбирала между хорошим опытом, который мог обеспечить наименьший риск, и новейшей технологией. В конце концов выбор пал на частную Московскую клинику «Богиня» доктора Эдмонда Ситника. Там ей назначили прием на конец мая.

Татьяна не торопилась, так как просто не знала, как жить дальше, во всяком случае так можно было подумать, глядя на нее со стороны. Память исподволь восстанавливалась или, может, рождалась сызнова в новых контактах с людьми. Все меньше случалось недоразумений, хотя мелочи и незначащие события прочь провалились в небытие, как будто их не было, и иногда от этого все-таки возникали неудобные моменты. Например, в разговоре с Петром Змиевским она упомянула о том, как Григорий ставил ему горчичники.

— Да это же не я клиент Григория, а Сашка, сосед его, — расхохотался Петр. — Мне Ирина такие горчичники каждый вечер ставит, что куда там Григорию!

— Ой, я что-то напутала, — смутилась Татьяна. — Извините. Мужчины все-таки остаются для меня чем-то непостижимым.

— Бывает, привыкнешь, — безобидно похлопал ее по плечу Петр.

В другой раз она поблагодарила свою коллегу учительницу Зуеву за замечательный хворост, которым та когда-то ее угощала, а бедная Мокрина Ивановна чуть не потеряла дар речи.

— Какой хворост? Я и сама печенного не употребляю из-за его вредности для печени, и других не угощаю, и печь не умею. А вот то, что ты забыла мои картофельные зразы с потрохами и грибочками, мне обидно.

— Ой, вижу, как долго я дома не была! — засмеялась Татьяна. — А зразы ваши забыть невозможно, более того — невозможно прекратить мечтать о них. Жаль, что после аллергии, которая со мной случилась после операции, мне надо придерживаться диеты.

Так вот, за Татьяной закрепилась слава чудаковатой девушки, причем теперь всем казалось, что она такой и была, ведь недаром же поехала лицо переделывать. Просто раньше в ней этому не придавали значения. А теперь — после многих стрессов и травм, которые она, пережив сама, доставила и своим знакомым, — ее странноватость начала ими осознаваться. Вот и все, значит, это надо принять как должное и не переживать.

Она стала более нервной, но и более инициативной и уверенной в себе, держалась независимо от людей и обстоятельств. Короче, то, что выпало на ее долю, наложило свою печать не только на характер, но и на тип личности. Из форменной флегматички, она стала подвижной сангвиничкой, едва не более того.

С Григорием после своего возвращения из больницы Татьяна старалась не встречаться. А тот от этого страдал, да еще и люди прибавляли ему неприятностей, реагируя в каждом случае на свой лад: кто радовался, кто сочувствовал, а кое-кто и откровенно злорадствовал.

Как-то в воскресенье пошел он на местный базар, чтобы купить домашнего сливочного масла — любил грешным делом намазать его на хорошую краюху хлеба, сверху смазать медом и съесть, запивая горячим чаем, — а здесь и все активные свидетели драмы собрались.

— Здравствуйте, именинник! — первой раззявила вершу Дарка Гнедая, картинно раскланиваясь с ним издали перед всеми людьми, что повылезли в центр себя показать.

Вот гадючья порода, не приведи Бог! И как он раньше он не замечал, что она такая зараза? На месте Юрия он бы ее каждый день лупцевал для профилактики. Уже как будто объяснились были, когда Татьянину спасительницу хоронили. Нет, снова цирк устраивает!

А Дарка тем временем продолжала смеяться над ним:

— Ну что, тютя, дождался, что Татьяна тебя и видеть не желает? Вот чучело гороховое!

Вообще-то, в Даркином тоне исчезла враждебность и ощущалось то ли сочувствие, то ли пожелание на вешать нос, короче, было в нем что-то по-человечески чуткое, если это поймут вежливые наблюдатели.

— Вижу, Татьяна вошла в полную боевую форму, — припряглась к этой дурынде дочка тетки Флоры, Ирина Змиевская. — Теперь я могу успокоиться, больше мне не придется его от разных авантюристок спасать, — и засмеялась, вытаращившись прямо Григорию в глаза. — Да, сосед?

— Да идите вы к черту, зубоскалки! — махнул на них Григорий рукой. — Вмешиваетесь к другим, а на себя не смотрите. Сказать что-то в ваш адрес или оставаться умнее вас?

Бойкие женщины прикусили языки, но было уже поздно, к ним присоединились другие, кому Григорий был небезразличным.

— Зачем самостоятельной девушке нужен такой дундук[27] — аж зашлась мелкой местью Клавка Солькина, и видно было, что она только искала возможности выговориться. Кажется, только что мясо у Дмитрия Рубцовая покупала, а уже здесь как здесь жало высунула: — Татьяна в столице насмотрелась на лучших, а может, познакомилась с кем-нибудь из них и вот ждет в гости. Там же в больницах и мужчины, случается, образ лица себе ремонтировают, пусть не красавцы, зато состоятельные. А этот что? Мало, что мешок мешком, так еще и добытчик такой себе, неважный. Подумаешь, на машине он ездит! Подарили за идиотизьму, вот и ездит, а как заберут ее у него, так будет ездить задом по печи или верхом на палочке.

— А ты бы лучше помалкивала, — вдруг развернулась Дарка Гнедая и заступилась за своего «крестника». — Скупилась у него на тыквы-овощи, так хоть не напоминай людям об этом. Почему это он не добытчик? Он после работы под буфетом не валяется, в домино не играет и на скамейке за воротами пузо не чешет. Закрывай лавочку, твой товар не имеет спроса!

— Ну чего вы взялись за мужика, бесстыдницы? — прикрикнула на женщин Оксана Бегун. — Вам своих мужей мало?

А Григорию было хоть бери гитару и иди под Татьянины окна серенады петь. Здесь весна, сады цветут, сирень и черемуха благоухание растачивают, что аж сердце разрывается, а она на того мужчину, ради которого «поехала на ножи», как высказалась Дарка Гнедая, которого так беспощадно ославила своим поступком, теперь — ноль внимания. Он не находил этому объяснения, мучился, тем не менее мужественно готовился к супружеской жизни, спешно устанавливал в кухне автономные удобства — цеплял на стену наливной бак с подогревом, прилаживал раковину для мытья продуктов и посуды, устанавливал ванну и унитаз, рыл траншею под трубы и копал сливную яму.

— Григорий, — вечерами подкалывал его Сашка, когда они отдыхали от трудового дня, — ты так разучишься до ветра ходить, будешь сидеть в доме на скворечнике, как инвалид.

— Я не для себя, — бубнил Григорий. — Это тебе ставить в доме удобства бесполезно, а мне можно.

— А чего это мне нельзя?

— Так твоя Оксана на второй день раздавит этот унитаз и тебя виноватым сделает, скажет, что ты калека, поставить его правильно не сумел.

— Да она у меня такая, раздобрела ничего себе, — рассмеялся Сашка. — Хотя, если мне приспичит жить по-городскому, я исключительно для нее на унитаз надену стальной каркас. Ха-ха-ха!

Пару раз Григорий встречал Татьяну в центре, когда та шла с покупками. И вот не выдержал и, поздоровавшись, остановил ее.

— Ну чего ты сторонишься меня? Вот тебе тяжелое носить нельзя. Я бы помогал. Ты, может, на меня обижаешься, не можешь простить своей болезни?

— Худшее, что может быть между нормальными людьми, это выяснение отношений, — строго сказала Татьяна. — Так вот, прекрати! Лучше расскажи, как ты готовишься к моему приходу в гости.

— Готовлюсь изо всех сил! — обрадовался Григорий.

— Гляди, — покосилась на него лукавым глазом девушка, так взглянула, что у него по всему телу жевжики затанцевали. — Я возвращусь из Москвы и приду работу принимать.

Но Григорий уже был не олухом царя небесного, а настоящим мужчиной, и умел держаться при любом соблазне, знал свою обязанность и назначение. Поэтому пропустил Татьянины заигрывания и шутки мимо ушей.

— Как ты сама туда доберештся, как одна там будешь? Давай вместе поедем.

— Григорий, не усложняй мне жизнь. Хорошо? — оставила девушка несерьезный тон.

Григорий кивнул понимающе. Что он мог еще сказать? Договорились, что Татьяна известит его, когда будет возвращаться назад, и он выедет в Синельниково ее встречать.

3

В конце концов робинии укрылись листвой — желтые кусты даже отцвели почти вместе с сиренью, а белая акация лишь готовилась выбросить свои ароматные гроздья — и настало настоящее лето: дневная температура не превышала двадцати пяти градусов, легкий ветерок покачивал воздух, светило незлое солнце. Человек, оказавшись где-то за огородами, сразу хмелел от настоянного на разогретом разнотравье благоухания.

Во дворах и на межах, на невытоптанных еще толоках и обочинах дорог цвели первые медоносы: не одеревеневший еще тысячелистник, невзрачная пастушья сумка, редко-редко встречающаяся веснянка. В низинах властвовали лютик и разные анемоны, а на возвышениях можно было увидеть адонис и какие-то мелкие стелющиеся огоньки голубого цветения.

В свободное время Григорию не сиделось в доме, перед заходом солнца, когда вся домашняя работа была переделана, он выезжал за село и там грел душу целебными запахами земли. Село казалось ему пустым, казалось безнадежно неинтересным, захолустным без Татьяны, которая снова где-то «пошла под ножи», и он грустил по ней.

Оставив машину на холме, он спустился в ложбину, где заметил более крупные и яркие цветы. Сначала хотел сорвать их, уже и наклонился, а потом остановился, пораженный столь дурной привычкой: зачем губить такую красоту? Зачем люди в поле рвут цветы, которые не умеют жить отдельно от своего корня и сразу же пропадают? Попутно он еще понял доселе непонятную ему суть экологии, прочувствовал необходимость сохранения природы, что-то промельком подумал о пчелах, сборе нектара и о меде, о врачебных травах. И тут припомнились слова Татьяны, что она, возвратясь домой, обязательно найдет в окрестных селах бабку, лечащую травами, и обратиться к ней за помощью. Так он же может помочь ей в этом! Пока ее нет, он разведает, есть ли в их краях хорошая целительница, познакомится с нею, договорится о визите с больной.

Он сам немного разбирался в травах, собирал их, умел готовить простенькие снадобья, помнил рецепты, вычитанные у Носаля и Попова. Эти пропахшие сухими сборами, почерневшие бабушкины книги напоминали ему о ней, у которой всегда находились под рукой. По примеру мудрой старушки, когда сталкивался с распространенными заболеваниями, издавна изгоняемыми народными методами, он не бежал в больницу, а отдавал предпочтение отварам, настойкам и меду. Хотя, конечно, как человек современный, знал свои пределы, как и то, что аллергия и сведения шрамов не относились к распространенным болезням, и для борьбы с ними надо искать кого-то более опытного.

Исстари и издревле так повелось, что в селе базар — это нечто приятное, торжественное, не будничное. Это маленький обязательный праздник, которым завершается неделя трудов и радений. Это было в прошлом и общее собрание для свободного обмена мнениями, и отдых от любого однообразия и надоедливости, и повод прогуляться в новом наряде, и точка якобы невольных и невинных свиданий, досужих бесед и деловых переговоров с заключением соглашений и собственно толкучка. Базарные дни проводились раз в неделю, в соответствии с тем, что раз в неделю календарь подводил черту под пятницами или субботами, и один раз красно выделял воскресенья. Зато по большим праздникам базары превращались в размашистые ярмарки, к которым особенно тщательно готовились все заинтересованные лица. А заинтересованы были все.

Теперь же, при наступившем диком капитализме, все опошлилось. И заветный пятачок, где проводились столь невинные и спокойные увеселения, мечтательно пустующий в будние дни пятачок стал крикливым местом работы. Люди здесь выбивали пыль из грунта каженный день, правда, в основном сбытчики и те, кто ворон по деревьям считает. Серьезный люд, трудящийся, прибывал для продаж и купли в субботу и воскресенье — к сожалению, широких ярмарок уже больше не случалось.

Так вот в ближайшую субботу Григорий вышел в центр с намерением поспрашивать о местных травницах, понимая, что это непростое будет дело, так как сами бабки уже по базарам не ездят и их надо искать через излеченных клиентов. Долго он говорил то с кем-то одним, то с другим, заговаривал с женщинами, но на нужного человека натолкнуться не мог. Не любили славгородцы о своих болячках судачить. А может, намеки Григория были не столь прозрачны и люди не понимали, что он ищет.

Но случай, как всегда, пришел с неожиданной стороны. Григорий уже покинул район базара, вышел на простор между магазинами, пересекаемый основной местной автомагистралью. За центральным средоточием села эта дорога превращалась в обычную улицу, ведущую на вокзал, правда, с твердым покрытием, а на другом дальнем конце — на ней стояла хата Григория.

— Здравствуй! — поздоровался он со Степаном Пудиным, своим бывшим одноклассником, увидев его бричку привязанной к стойке возле буфета. Степан еще только собирался идти на базар. — Ты на своем «мерседесе»?

— Зато я сам его приобрел, а не принимал в подарок за сомнительную женитьбу, — недовольно огрызнулся тот. — Чего пристал?

Степан в школе звезд с неба не хватал, как собственно и Григорий. Но Григорий, вишь, что-то выискивает по жизни, чего-то ждет от нее, а Степан сразу женился на девушке из какого-то хутора — их здесь до черта вокруг Славгорода — и пошел работать на землю. Со временем обзавелся собственным хозяйством, наплодил детей, загрубел в работе, и стало казаться, что он никогда не был ребенком или, пусть, юным. А тут неожиданно болеть начал.

— О! Чего ты на людей бросаешься? — не обиделся Григорий, понимая, что неудачно подкатился к Степану. — Я к нему подошел пожелать добра и здоровья, а он колит мне глаза женитьбой. Так что мне, выбросить эту машину? Когда-то появится хозяин и заберет, тогда я на такой, как у тебя, буду ездить.

— Да отдай ты ее к черту скорее, а то так и хочется тебя как-то обматерить. Честное слово, хороший парень, а черт знает что отчебучил с той проблядью. Я вот терпел-терпел и не вытерпел, сказал тебе что думаю. Полагаю, у тебя уже колики от потрясений отошли и ты не обидишься?

— На правду не обижаются. Ничего, это у меня была попытка воплотить мечту о жизни в красивом городе, где чисто и много разноцветных огней. Она же была городской.

— Вот глупый, да разве есть где-то чище нашего раздолья? И зачем тебе огни?

— Слушай, Степан, ты уже меня обругал или как?

— Считай, что обругал. Говорят, ты остепенился и скоро заведешь настоящую семью?

— Да говорят, чтоб им пусто было, — раздумчиво сказал Григорий. — Не знаю, что будет. Да ну его! Слушай, ты хорошо выглядишь, как-то посвежел. Даже лицо посветлело. Где-то отдыхал? Молодец!

— Лечусь, — буркнул Степан.

— От чего?

— Мочевик простудил, в прошлом году траву косили в конце мая, и я в перекур на сырой земле посидел. Теперь мучаюсь.

— Так пей отвар хвоща полевого, листьев толокнянки, а еще лучше ягод можжевельника. Ноги держи в тепле, — посоветовал Григорий. — Как рукой снимет!

— Где ты раньше был, когда я места себе не находил? — изумленно поднял на Григория глаза Степан. — Откуда столько знаешь? Сам хвораешь?

— Всякое случается, — неуверенно ответил Григорий. — Хотя эта зараза неизлечима: как только немного о ней забыл, так и цепляется сызнова. Старайся постоянно беречься.

— Вот-вот, — согласился Степан. — Я это уже сам знаю. Но намучился сначала, не приведи Бог. Понимаешь, врачи не любят воспалительных заболеваний. Здесь же ничего резать не надо. А что без ножа заработаешь? Вот и бросали меня от одного к другому, даже туберкулезную палочку искали. Все на уточнении диагноза меня обирали, а лечить и не собирались. Воры куда ни кинь, мошенники проклятые. Я это понял и перестал к ним ходить.

— А где же ты лечишься?

— Да есть на соседнем хуторе одна целительница, ну… уже старая женщина. Короче, бабка-травница.

— Чья она? Я ее знаю?

— Навряд. Она приезжая. Появилась года три-четыре назад со слепым мужем. А в лечении травами она хорошо разбирается.

— Проверил эффект?

— Ну спрашиваешь!

— Долго лечился? И сложно ли?

— Значит так. Сначала эта бабка забрала меня к себе на две недели и сама выхаживала. Лекарство, настои, отвары — свои, домашние, конечно. И попутно процедуры разные, диета, режим. А потом отпустила домой и каждую неделю готовила и давала мне питье в бутылочках. А дальше сказала, чтобы я сам берегся и то же, что и ты, посоветовала. Хорошая бабка, открытая и надежная. К ней люди едут, идут и рачки лезут — никому не отказывает.

— Дорого берет? — затаил дыхание — неужели повезло найти нужное? — спросил Григорий.

— Дорого, она же других доходов не имеет. Но цена того стоит, не сомневайся. А зачем тебе?

— Девушку одну хочу повезти, после операции у нее остались некрасивые рубцы и к тому же аллергия замучила. Как старушку звать?

— Баба Люба. Хотя какая она баба? Спросишь Любовь Петровну Огневу. Скажешь, что от меня приехал. А нет, то я могу повезти тебя.

— Не буду тебя обременять. Сам поеду. Ну спасибо, дружище. Бывай здоров!

— Не гонись больше за проходимками! — крикнул Степан уходящему Григорию.

Григорий в ответ только махнул рукой.

4

Хутор, который назвал Степан Григорию, лежал у побережья Днепра на разлогом невысоком пригорке, сбегая окраинами в ложбинки, и издали казался чрезвычайно живописным. Подъехав ближе, Григорий с грустью увидел, что большая часть домов стоит пустой. Очевидно, жильцы давно из них ушли, и дома успели зарасти непролазными дебрями кустарников, деревьев и трав с преобладанием дикого вишняка, желтой акации, сирени, дерезы и деревьев-самосеек декоративных сортов. Все это неистовство нетронутой природы было густо перевито вьющимися растениями, так что чистить приусадебные участки, если бы кто-то решился, без современной техники оказалось бы непросто. От тех зарослей на сотню метров несло влажной и душной смесью запахов, среди которых чувствовались и неприятные — догнивал выброшенный сюда соседями мусор и разлагались остатки имущества бывших хозяев. Дома почти всюду осели к земле, раздув стены беременными животами, крыши покосились и тоже поросли травой, хозяйственные постройки едва выглядывали из-за сплошных нахрапистых чащоб. Ухоженные огороды и опрятные домики были здесь исключением, а совсем новые строения вообще увидеть не удалось, как алмазы в пустой породе.

Четыре параллельные улицы, разбитые перпендикулярно течению Днепра, некогда были вымощены добротным булыжником, который, однако, успел укрыться спорышом, а переулки, которые пересекали улицы под прямым углом, уже едва угадывались. И то только потому, что по их средине были протоптаны тонкие тропинки.

Григорий решил проехать по этим улицам. Бесполезно было напрягать зрение и пытаться увидеть номер дома или живых людей во дворах, чтобы спросить о целительнице. Вынужден был искать ее самостоятельно. Он сообразил, что если они с мужем уже в годах и недавно здесь поселились, да еще и вынуждены зарабатывать себе на проживание, то навряд чтобы купили добротный дом или пусть хороший дом. Скорее, просто заняли покинутое жилье и живут себе, никому не мешая. Значит, если само жилье и приведено в порядок, то усадьба в целом может оставаться запущенной.

Скоро он заметил что-то подобное этому. Сносной прочности дом на высоком цоколе был извне оштукатуренным, но эту отделку уже покрывала сетка трещин, а кое-где на ней просматривались и совсем вывалившиеся участки. Тем не менее за домом в меру сил присматривали: на деревянных рамах окон и на двери сохранилась прошлогодняя покраска, а стены недавно аккуратно выбелили и подвели разбавленной сажей. От калитки до порога вела вымощенная чистыми еще и целыми кирпичинами тропа. А всю усадьбу огораживал новый довольно высокий плетень из ивняка. Часть огорода была очищена от дикой растительности и засажена овощами. Однако остатки самовольно разросшихся дебрей тугой сбитой массой виднелись вокруг дома, по обеим сторонам вдоль плетня и на большей части огорода и двора.

Входная дверь стояла полностью раскрытой, ее прикрывала только прозрачная противомоскитная сетка, прицепленная наподобие занавески. Григорию показалось, что на веранде с большими окнами он разглядел какие-то фигуры.

Неожиданно устыдившись своего неуместного в этом нищем месте «мерседеса», Григорий, не снижая скорости, проехал до ближайшего переулка, повернул туда, приминая выросшие до пояса сорняки. Там остановился, спрятавшись от возможных глаз. Включил антиугонное устройство, закрыл машину и, почему-то ступая бесшумно, будто рядом был тяжелобольной, пошел к дому. Проходя вдоль забора, заметил какого-то мужика, спрятавшегося в не вырубленной гуще зарослей, который, казалось, экстренно присел под кустиком. Засмеялся про себя, ускорил шаги, чтобы не смущать бедолагу, и повернул во двор. Собаки здесь не было, хотя ее лай доносился с хозяйственного двора, отделенного от улицы домом. Оттуда, к слову сказать, неслось еще и гоготание гусей, и клохтанье и пение петуха.

Теперь на веранде никого видно не было. И Григорий по простодушной сельской привычке заглянул в окно, прикрыв глаза ладонью. Он сразу отметил, что подсматривать таким образом за жителями дома, вообще-то, некультурно, но то, что там увидел, принудило его отбросить укоры совести. В гостиной за круглым столом, стоящим посредине, сидела девушка и сосредоточенно писала, а рядом стояла женщина преклонного возраста и просматривала похожие на документы бумаги, которые держала в руках. Вдруг эта женщина оставила бумаги и вышла из комнаты, сказав девушке несколько слов. В ту же минуту девушка бросила свое занятие, метнулась к шкафу, открыла дверцу и стремительным движением выхватила оттуда небольшой сверток. Если это были деньги, то сверток можно было назвать довольно объемным, так как все на свете относительно. Она спрятала похищенное под юбку и в мгновение ока уже снова продолжала сидеть и чинно писать в бумагах. Когда хозяйка возвратилась в комнату, девушка, лениво обернувшись к ней, поднялась, показала пальцем на бумаги и начала прощаться.

Эге, голубка, далеко ты отсюда не уйдешь, даже если эта женщина и не Любовь Петровна, — подумал Григорий. Он решительно шагнул в веранду как раз тогда, когда там оказались обе женщины.

— Здравствуйте, люди добрые! — поздоровался Григорий, закрывая спиной выход. — Я ищу Любовь Петровну, — сообщил искренне и улыбнулся девушке. Затем взял ее под локоть: — Это не вы ли будете?

Та недовольно дернулась в сторону, словно безапелляционная недотрога, посмотрела на Григория вызывающе.

— Нет, не я. Это вот, — и она показала на женщину. — Вы так и будете стоять здесь или разрешите мне выйти? Заходите уже!

— Здравствуйте, Любовь Петровна, — несмотря на раздражение девушки поздоровался Григорий к хозяйке дома, все еще плотно перекрывая выход из веранды. — А я знаю, что у вас в гостиной стоит шкаф, — сказал он.

— Стоит, — согласилась женщина изумленно. — И что?

— А там еще совсем недавно лежал сверток с деньгами… Стоп, стоп, стоп, голуба моя! — крикнул Григорий к девушке и крепче сжал ее плечо.

— Ой, Боже! — догадалась женщина, что сейчас имела дело с мошенницей. — Отдавай деньги! — обернулась к ней.

Девушка оставалась невозмутимой и неподвижной, только большими и злыми глазами пристально вперилась Григорию в наглые зенки, будто укоряя его за порядочность или гипнотизируя, чтобы выскользнуть из ловушки. Но на Григория такие взгляды больше не действовали — недавние события, ворвавшиеся в его жизнь, в конце концов заставили его безотлагательно стать взрослым.

— Забыла, куда спрятала? — приветливо дальше некуда спросил он у девушки. — А вот под юбкой. Достанешь сама или помочь? А то ведь я могу связать руки, закинуть тебя в машину и отвезти в милицию. Там у тебя найдут украденный сверток, и будет задержка воровки на месте преступления без явки с повинной.

— На! — девушка свободной рукой выхватила сверток и бросила на пол подальше от себя. — Подавись, гад! Пусти-и!!! — заверещала она. — И-и!!!

На улице что-то зашелестело, послышались сопение и топот, и Григорий, оглянувшись, увидел, как из кустов выскочил тот самый мужик, которого он старался не поставить в неловкое положение, и дал стрекача куда глаза глядят.

— А, так у нас, оказывается, групповуха! — спокойно продолжал Григорий. — И что же ты связалась с таким паскудой, который тебя бросил в критический момент? Вот это молодец! Или он при тебе альфонсом работает?

— Пусти, — хрипела пойманная на горячем преступница, — пока я не выцарапала тебе глаза. Я ничего не брала. На, ищи!

— Пустите ее, мужчина, — вмешалась хозяйка дома, успевшая прийти в себя. Она подняла деньги и стояла, тяжело вздыхая. — Мне тоже надо было осторожной быть.

Григорий отпустил пленницу.

— Иди с Богом, — сказала Любовь Петровна, видя, что та не верит своему счастью и не двигается с места. — Только запомни, что вездесущий Бог все видит. Пожалеешь когда-то, да поздно будет.

— Что надо сказать тёте? — напомнил воровке Григорий.

— Извините, — выдавила из себя та. — Я больше не буду, — и с тем стремглав выскочила на улицу.

— Культурная, — засмеялся Григорий. — Так я, значит, к вам.

— Проходите.

— В комнатах душно, давайте на свежем воздухе поговорим.

Они вышли во двор. На шум, поднявшийся на веранде, из комнат вышел заспанный мужчина, довольно симпатичный на вид, только в непроницаемо темных очках. Так и есть, это ее муж, слепой, — вспомнил Григорий Степановы слова.

— Чего ты проснулся, Игорь? — заботливо спросила женщина. — Тебе еще сорок минут надо было спать. Ну, иди уже сюда, садись, — она вытерла чистой тряпкой скамейку, стоявшую под стеной веранды в холодке.

— Услышал шум, вот и проснулся. Что здесь произошло?

За те двадцать минут, что Григорий пробыл у Огневых, он пронялся ощущением, что знал их сто лет. Или они напомнили ему родителей, или зацепили его душу своей беззащитностью и любовью друг к другу, или просто были приятными людьми, умеющими держаться при любых обстоятельствах, или все вместе — неизвестно. Если бы через день-два у него спросили, о чем он с ними говорил, то Григорий не смог бы вспомнить. Конечно, он рассказал о Татьяне и ее болезнях, расспросил о жизни этих людей в захудалом хуторе, посоветовал перебираться ближе к людям. Что-то рассказывал о себе.

Домой возвращался счастливый. Но это было счастье не оттого, что он нашел целительницу для Татьяны, а счастье внезапного обретения родных душ. Может, это без них, без их слова он так долго был одиноким, неразумным, таким сиротливым среди людей, неприсмотренным, неприкаянным? От них полилась на него та же сила, которую недавно он открыл в Татьяне: сила, помогающая удерживаться на ногах даже тогда, когда сатанеют вселенские ураганы; сила, помогающая не терять себя, когда все вокруг охвачены лихорадкой корысти, эгоизма, накопления. Как хорошо, что есть Татьяна и весь ее мир, такой большой, чистый и привлекательный. Эти люди однозначно были жителями Татьяниного мира.

Меня по сей день не было, я не жил, а прозябал, дергался, что-то строил из себя, кому-то подражал, к кому-то приклонялся, — думал Григорий, — и все время ошибался, делал ерунду, спотыкался. Вот вернется Татьяна… и я… повезу ее к ним.

Дома Григорий сделал вывод, что к Огневым его послала судьба. Ведь он поехал к ним в понедельник, когда Любовь Петровна делает себе выходной день. Поэтому у нее и людей не было. И если бы он не увидел в ее доме воровку, то она и его бы не приняла. Так кому тут повезло: ему или этим людям? Конечно, им, ведь он спас их сбережения. Да, они собирались перебраться в Славгород — здешний административный центр, ближе не столько к людям, столько к больнице. Но имели место препоны, мешающие им сделать это немедленно. Но говорить о тех вещах жители медвежьего угла не пожелали.

— Игорь Свиридович потерял зрение в результате несчастного случая, но глаза у него целые, неповрежденные, — рассказывала Любовь Петровна. — Операция, проведенная опытным офтальмологом, может вернуть ему зрение. Но такая операция дорого стоит, — улыбалась она, будто извинялась за свое нищенствование. — Вот я и коплю деньги на нее, может, успеем еще налюбоваться солнышком и друг другом. Разве бы я брала деньги с людей, если бы не наше бедственное положение?

— Я вижу, вы еще вовсе не преклонного возраста, — сказал Григорий. — Значит, вы не пенсионеры.

— Не пенсионеры, — сказала Любовь Петровна.

— И не имеете никаких средств к существованию, кроме заработков на лечении людей. Так?

— Так.

— А почему не оформили Игорю Свиридовичу инвалидность, а себе какой-то помощи по уходу за ним?

— Ой, парень, все не так просто. Когда-то расскажу, не сегодня.

И вот теперь, поразмыслив, Григорий понимал, что эти люди, которых уже заметили мошенники и решили очистить, на самом деле находятся в беде. Они имеют неразрешимые в их положении проблемы, о которых не говорят, но сами они с ними не справятся. Ну и что, что когда-то накопят достаточно денег? А что с ними делать, куда, к кому и как идти, что просить?

Вот вернется Татьяна… и я… повезу ее к ним, — снова подумал Григорий, будто отныне Татьяна была для него панацеей от всех болячек души и сердца и будто она настроена была полностью раствориться в нем, как он в ней.

Удивительно, что он знал ее не один год, а фактически не знал совсем. Ведь как раньше смотрел на женщин? Красивая или дурнушка, несварливая или норовистая, хорошая хозяйка или умеет только картофель жарить… Так вот и подобрал себе в качестве жены курортную проститутку — смотрите, глаза, пока не повылазите, — красивую; сговорчивую, так как ей все было безразлично; расположенную к любовным утехам. Она и готовить, зараза, умела, только не хотела. А жить с ней нельзя было. Он вздохнул облегченно, когда она съехала к чертовой матери. Только перед людьми стыдился своей радости, потому что над ним висела испокон проникшая в кровь мужская обязанность перед своей семьей, ответственность за женщину. Звал назад сдуру — старался соблюдать пристойность! Хотя понимал, что она не станет другой, что он только испортит свою жизнь. Но долг велел!

Вот именно из-за этого Григорий так долго казнился виной за раннюю смерть родителей. Как долго он досказывал себе, что не досмотрел их, и при большей с его стороны добросовестности они еще пожили бы! Такая гипертрофированная ответственность, распространяющаяся и на то, что от человека не зависит, — тоже является недостатком, источником комплекса неполноценности.

И не только на женщин он так смотрел, а вообще на всех людей! Дурак был. А оказывается, в человеке по-настоящему и навеки привлекательной есть только душа, что-то нематериальное, что, однако, проявляется в целиком наглядных вещах — в его мировоззрении, а значит, в поступках. Он попробовал дать определение души, но не смог, лишь понял, что это не какой-то неизменяемый орган, а подвижная, как космос, ипостась личности, чрезвычайно непостоянная и настроенная на свое усиление, однако, бережливая к своим основным законам.

До возвращения Татьяны оставалась неделя, когда Григорий понял, что не помешает позаботиться о санаторных путевках на море. Он накупил гостинцев, редиски и молодой капусты, взял из дому меда, ведро пшеницы для кур и снова поехал к Огневым.

Теперь здесь в очереди стояло две женщины и постаревший мужичонка, пришлось ждать, пока Любовь Петровна осмотрит больных. Григорий занял очередь, попросил, чтобы его учитывали при появлении новых пациентов, а сам поехал на берег Днепра.

Несмотря что в природе левый берег реки всегда более пологий правого, как раз в этом месте можно было сойти к воде по крутым скалам, лишенным песчинки или растеньица. И сам берег был устелен камням довольно больших размеров для того, чтобы можно было загорать на нем. Лучше всего здесь, очевидно, было рыбачить, так как множество валунов возвышалось над водой то здесь то там, и, перескакивая с одного на другой, можно было добраться далеко от берега и закинуть удочку на приличную глубину.

Но не это поразило Григория, а загрязненность воды у берега. На поверхности плавали целлофановые кульки и пластиковые бутылки, какие-то щепки и куски фанеры, а между ними расплывались разноцветные пятна машинного масла. Ага, — понял Григорий, — так это недаром в Днепропетровске множество частных СТО расположились в помещениях бывших лодочных стоянок. Сбрасывают грязь в реку и в ус не дуют — у них везде все «схвачено». А почему же не распоясаться, когда практически нет государства, а народ в стране ворьем и бандитами запуган то той степени, что будет молчать и бездействовать? Ну не заботятся о близких и родных, не проявляют заботу о чужих людях, так хотя бы о себе подумали, ведь тоже на этой планете живут! Сто чертей им в глотку, капиталистам безмозглым!

Григорий ужасно огорчился и пошел назад, решив, что лучше будет сидеть во дворе на скамейке и слушать болтовню о болях и болезнях, чем наблюдать страдания исполина, седого Днепра, которые доставляют ему люди.

— Сколько времени, ну хотя бы приблизительно, требуется вам для лечения моей Татьяны? — спросил он у Любови Петровны, когда подошла его очередь зайти к ней.

— Все зависит от того, в каком состоянии она вернется из больницы, — ответила целительница. — Может она вообще без моего вмешательства обойдется.

— Хорошо, тогда скажите, какой наибольший срок забирает лечение подобных недугов при неблагоприятном протекании?

— О чем ты стараешься узнать?

— Хочу после вас повезти ее на море. Но путевки надо заранее приобрести. Вот я и высчитываю, на когда их брать.

Любовь Петровна взглянула на живописный листовой календарь, висевший на стене, что-то посчитала.

— Бери на вторую половину июля, не промахнешься.

— Скоро увидимся, — простился Григорий. — Что-то привезти в следующий раз? Вам или Игорю Свиридовичу?

— Нет, нет, большое спасибо!

Они еще немного поговорили о своих бытовых делах, и Григорий поехал домой.

5

Уже давно стрелки часов показывали за полночь, а к Григорию все не шел сон. Он переворачивался с боку на бок и никак не мог удобно улечься. А когда, казалось, устраивался, у него начинало чесаться то на ноге, то на спине, то за ухом. И он снова шевелился и снова искал удобную позу, чтобы успокоиться. В конце концов не выдержал и вышел во двор. Здесь было немо — пора сверчков еще не настала, только иногда вкрадчиво разрезала воздух ночная птица или летучая мышь, распространяя звук неуверенного шелестения. И от этого их замедленного движения делалось страшно, будто где-то вблизи рыскали призраки и искали возможность наброситься на живого человека. Григория пронял мистический страх, и он возвратился в комнату. Когда уснул, не заметил.

Под утро ему приснился сон, от которого он мигом побежал подвергать испытанию недавно оборудованный душ. А потом даже не захотел завтракать.

Снилось, что он находится где-то в толпе: то ли на рынке, то ли на большом вокзале, и ему приспичило присесть на унитаз. Он быстро нашел нужную дверь и нырнул в кабинку. Вдруг унитаз, стоя перед которым он расстегивал ширинку, начал расти, становиться выше и шире. Григорий испугался, что не успеет сделать свое дело, поэтому, оставив брюки где-то внизу, обхватил заразный горшок руками и взгромоздился на него сверху. Затем примостился с краешка, спустил ноги вниз, уцепился по сторонам за утолщенные окраины и сосредоточился на себе. Но справить нужду не удалось. Изнутри сосуда, оттуда, где должна была быть вода, появилась пена и полезла вверх, будто туда какой-то паразит вбросил карбид. Скоро стало понятно, что это поднимается то, что должно после многих-многих людей проваливаться в слив и исчезать с глаз. Липкая гадость перла на Григория, ближе подбиралась к его обнаженному телу. Пришлось бедному спрыгивать вниз, справляя нужду на ходу. Только это не помогло — густые и жирные лоскуты выплесков уже усеяли весь пол вокруг унитаза. Скоро они начали падать Григорию на голову, укрыли плечи, потекли по спине. Григорий в бешеном темпе сдирал с себя изгаженные одежды, но человеческие экскременты подбирались к коже, нарастали на ней толстым слоем, щекотали ее в нежных местах. Дверь кабинки открыть не удавалось, и Григорий ухитрился перемахнуть через перегородку и броситься наутек, вместе с тем довольно скоро поняв, что спастись не удастся. За ним гнался уже не отдельный комок, не языки или куски мерзости, а целый ее поток. И он, Григорий, вот-вот должен был утонуть в нем.

На улице уже всходило солнце и било лучами через неплотно спущенные жалюзи в комнату, словно несло впереди всех досад победное знамя жизни и радости. При таком солнце, таком чудно начинающемся дне грешно было оставаться в плохом настроении.

Смыв с себя остатки сна, Григорий метнулся в гараж и завел машину. Сегодня приезжала Татьяна и он ехал ее встречать. Надо было быть в форме, для чего как можно быстрее лишиться памяти о безобразном видении, всей этой ночи, а для этого еще до поездки на вокзал изменить обстановку, обновиться во впечатлениях. Известно, что англичане после потрясений предпринимают кругосветные путешествия, дабы забыть о них, накопив новые впечатления. Этот сон был для Григория сродни такому потрясению, которое стоило кругосветного путешествия. Только у русских для этого есть свой мир — ширь и раздолье полей!

Прислушиваясь к урчанию мотора, он пошел в палисадник, нарезал пионов, сосчитав требуемое количество, и выехал со двора.

Скоро им завладела нервная дрожь — верный признак сильного ожидания. Поезд из Москвы должен был остановиться на станции Синельниково через полтора часа. Он успеет съездить туда и назад раз пять, но сидеть дома не хотел. Решил, что лучше остановится где-то в полях, погуляет по травке, подышит духом целинных трав и молодого сена.

Невольно вспомнилось, что вчера ему принесли телеграмму от свояка, Карининого брата. Тот извещал, что хочет забрать подаренную машину, так как теперь они уже не родственники. И вдобавок он в конце концов устроился, имеет постоянное жилье, работу и семью, так вот надо все поставить на свои места. Телеграмма была длинной, путаной и неприятной. Не потому, что не хотелось оставаться без машины, нет. Ведь Григорий не мог на ней ездить дальше тех мест, где его знают, так как у него фактически не было соответствующих документов. А потому была неприятной, что напомнила об опостылевших ошибках из бывшей жизни. И надо же было так совпасть, чтобы этот свояк приезжал так несвоевременно. Здесь как раз надо Татьяне уделить внимание, а тут его черти несут. Это, конечно, не критически, но не желательно. Когда же все-таки он прибудет? Написал хотя бы что-то конкретное! А то «скоро», «при первой возможности»…

* * *

Она отогнала от себя томление духа, оцепенение воли и воображения, липучее отчаяние, так как от этого ее мир делался угнетающе плотным, душным, даже удушающим, как наиболее плохие и хмурые круги ада, выдуманные не Данте, а какой-то скучной бездарью. Выжить в таком мире не представлялось возможным двояко: во-первых, так как ад и, во-вторых, потому что скучный, — а она рискнула именно выжить. Так не складывать же теперь лапки покорно и не умирать, не попробовав приспособиться к новым обстоятельствам! Поэтому вынуждена была искать спасение, и оно могло прийти только извне, насыщая ее внешними впечатлениями. Да, внешними, ведь внутренние ее озарения как раз и привели к такому состоянию души.

Еще в Днепропетровске, когда она ездила туда на консультации по поводу косметической операции, ей сказали, что после такой, если говорить о лице, тяжелой и большой по объему травмы, должно пройти по меньшей мере полгода, прежде чем можно будет делать пластику. Но она не прекращала хлопотать о своей внешности, поскольку, во-первых, хотела скорее найти специалистов, которым доверилась бы, и предварительно показаться им, а во-вторых, избавиться от ощущения безысходности, разорвать цепи, путы, в которые попала желанием судьбы — внезапно, неожиданно, нежданно-негаданно.

Так вот, изучив записи в заветной записной книжке, нашедшейся при ней после аварии в ее новой сумочке, взяла оттуда остатки денег и поехала в Москву. Дорога снова лежала через Днепропетровск, а там у нее было время погулять, и она зашла в Ю-Банк. В арендованном на предъявителя сейфе Татьяна нашла все для себя необходимое, даже больше того — документы на имя Омахиной Улиты Геннадиевны. Теперь она догадывалась, кто лежит на славгородском кладбища под плитой с лаконичной надписью: «Галина». Лицо девушки, смотрящей с фотографии паспорта, нравилось, и она решила, что в результате пластики должна добиваться наибольшего сходства с ним, чтобы можно было пользоваться этими документами. Вот и хорошо, значит, есть фотография — и есть что показать косметологам.

В Москве ощутила себя легко, расковано, будто все тяжелое и плохое произошло не с нею, будто оно было навеяно увиденным кино, но вот она вышла из кинотеатра и погрузилась в свою обычную, приятную жизнь. Сравнительно просто и без задержек порешала нужные дела, немного пришла в сознание после всего, что произошло в последнее время, побывала в клинике «Богиня», где ее осмотрел не кто иной, как сам доктор Эдмонд Германович Ситник.

— Вы правильно сделали, что приехали заблаговременно, — похвалил он Татьяну. — Сейчас вам не помешает пройти у нас подготовку к будущей операции, принять двухнедельное лечение, направленное на общее укрепление кожи. Ведь то, что покрывает наш организм, — это отдельный, самый больший по размеру и очень важный орган. А врачей соответствующего профиля, если не считать нас, косметологов, да еще дерматологов, в медицине не существует. Это безобразие. Мы в своей клинике ликвидировали этот недостаток, и занимаемся не только пластической хирургией, но и консервативным восстановлением кожи, для чего разработали терапевтические — взвесьте, не косметологические — методики лечения и предотвращение ее заболеваний.

— Очень хорошо, — согласилась Татьяна. — Интересно, из чего будет состоять это лечение?

— Мы рекомендуем больным комплекс мероприятий, куда входят: диета, медикаментозное оздоровление пищеварения и витаминная терапия, ванны и плавание в бассейне с морской водой, и, в конце концов, местные, непосредственно на область лица, массажи, а также увлажняющие и питательные маски. Если есть показания, применяем мезотерапию.

— Ой, это незнакомое слово для меня, — не постеснялась признаться Татьяна.

— Это поливитаминные и увлажняющие составы для увлажнения и питания кожи, придания ей тонуса и улучшения тургора путем локальных инъекций непосредственно в дерму, мезодерму до глубины трех миллиметров. Процедура используется для решения многих кожных проблем. Если они есть, конечно. Возможно, вам это не потребуется.

Есть еще биоревитализация. Это, собственно, разновидность мезотерапии. Во время этой процедуры происходит увлажнение кожи гиалуроновой кислотой, насыщающей влагой и тонизирующей кожу.

— Приставка «ре» говорит о восстановлении, насколько я могу понять?

— Совершенно верно, — улыбнулся Эдмонд Германович, — эта процедура дает визуальный эффект омоложения. Мы ее не применяем до операции. А вот после, да еще для проблемной кожи…Тогда уж вам будет раздолье: биоревитализация, ультразвуковая терапия, лифтинг, отбеливание — выбирайте по своему усмотрению. Но, повторяю, все это будет потом, причем для проблемной кожи. Но к вам понятие «проблемная кожа» не относится. Так что не стоит делать лишние движения. Скажу по секрету, — Эдмонд Германович сделал таинственную мину, — иногда женщины просто от скуки забавляются этими вещами, без всякой надобности. Вам я не советовал бы их. Здоровье — не игрушка.

— А такие традиционные методы лечения, как физиопроцедуры? Там… допустим… электрофорезы… — замялась Татьяна, ощущая недостаток знаний для беседы с этим врачом. — С этим как?

— Физиопроцедуры пока что вам не показаны. А в ноябре, пожалуйста, мы вас ждем.

— Хорошо. А вот после лечения у вас мне можно будет поехать на море?

— Даже нужно, только не злоупотребляйте солнцем, — сказал врач, продолжая обследовать швы на Татьянином лице. — Ограничьтесь купаниями и насыщайтесь йодом посредством дыхания. Женщине после восемнадцати лет вообще находиться на солнце не обязательно.

— А как же модный загар в течение всего года?

— Э, не всех, — тяжело вздохнул Ситник, из чего Татьяна заключила, что ему надоели банальные разговоры, — далеко не всех это касается. Это актуально для тех, кто использует лицо для специфических целей — зарабатывания денег. Но вы ведь не стриптизерша и не проститутка, не гламурна дива, я думаю?

— Нет, конечно. Я библиотекарь.

— Вот и славно, — по инерции поддакнул Эдмонд Германович, заканчивая изучение лица. Затем подозрительно вздрогнул, положил какой-то чудной прибор, похожий на лупу, на стол и уставился Татьяне в глаза. — Наши услуги не из дешевых для обычной библиотекарши, — наконец ответил он на то, что его насторожило. — Если для вас это имеет значение, то скажу, что двухнедельного терапевтического лечения у нас, — он подчеркнул слово «терапевтического», — вам хватит на то, чтобы значительно улучшить общее состояние здоровья и внешний вид. А если еще и на море поехать, то вы и подавно сможете обойтись без операции.

— Иначе говоря, операция не решает мои проблемы, вы это хотите сказать? — поинтересовалась Татьяна.

— Как сказать… Без операции швы, увы, останутся, — уточнил Ситник, — пусть не красные рубцы, но их все равно будет видно. Это счастье, что они у вас сверху прикрыты прической, а внизу лица находятся под подбородком и на боковых областях шеи, под челюстью. Хотя здесь, — он прикоснулся к Татьяниному подбородку, — вам изрядно содрало кожу, от самой нижней точки лица и до яремной впадины. Я вообще не понимаю, как вам кадык не перерезало. Это для вас какое-то предупреждение свыше, а не авария.

— Предупреждение? — переспросила Татьяна и вдруг призадумалась, насупила брови, будто что-то припоминая. — Свыше, говорите?

— Ну да. Возможно, вы что-то не так делали. Или может, должны выполнить какую-то миссию? А?

— Возможно…

— Тем не менее не обращайте внимания, это просто праздные россказни. Хотя… Вы не думали об этом?

— Теперь подумаю, — уклонилась Татьяна от искреннего ответа, но было видно, что сказанные врачом слова произвели на нее серьезное впечатление и скоро оно ее не отпустит. — Значит, подправить мое лицо скальпелем в любом случае не помешает?

— Скажем так: работа для хирурга найдется, как бы вы ни лечились консервативными методами и когда бы сюда ни обратились. Рубцы-то надо убрать! И можно убрать.

— Тогда наше соглашение остается в силе: в ноябре я к вам приеду.

— Хорошо, — врач собрал свои инструменты, посерьезнел. — Сейчас пройдите с Ритой Марковной, нашей старшей медсестрой, по палатам, посмотрите, познакомьтесь с условиями и на ноябрь закажите себе ту, какую облюбуете. Пока есть такая возможность.

Две недели, пролетевшие незаметно, Татьяна использовала не только на оздоровительные цели. Она напряженно взвешивала все шансы и обдумывала свои будущие жизненные шаги. Кажется, она достигла-таки всего, к чему стремилась, и теперь может выбирать, где и как жить, к чему приложить руки, умение и опыт.

Были минуты, когда ей казалось, что в Славгород она больше не вернется, а славгородцы нигде и никогда не найдут человека по имени Татьяна Ивановна Проталина. У нее ведь есть еще один паспорт — на имя Улиты Геннадиевны Омахиной!

В самом деле, разве не из-за господствующего в Славгороде бесхитростного, замкнутого на примитивных хлопотах образа жизни она драпанула в Москву? Из-за этого. Разве не из его маленького, тесного, не всегда порядочного мирка она убежала? Из его. Тогда стоит ли возвращаться? К кому? Зачем?

Но, вспоминая свое прошлое, девушка понимала, что в дальнейшем именно в Славгороде найдет наилучшее, самое полное приложение своих сил. Что-то звало ее туда, притягивало, манило, что-то, с чем она должна была считаться. Слова Эдмонда Германовича о новой миссии, сколь бы они ни были вежливой болтовней с пациенткой, лишь подтвердили ее подсознательные предчувствия, что в ее жизни настал какой-то ответственный, мистически значимый момент. И все случившееся с ней в последнее время: знакомство с погибшей девушкой, авария, выздоровление, — произошло недаром. Ох, недаром! И Григорий, если уж вспоминать о нем, был лишь проводником к тому, что влекло и призывало ее назад, а не целью.

До последнего дня сомнения не оставляли Татьяну, не отступали от нее, не давали ей покоя. Тяжелое это было время, как является тяжелым любой важный выбор из равноценных вариантов. А что и из чего она выбирала? Неизвестно, это были только ощущения. Но она точно знала, что найдет там и что потеряет здесь, в Москве. Терять не хотелось. И она, когда поняла, что именно это ее и страшит, соблазняя остаться в Москве, начала раздумывать, как сделать, чтобы потерянное здесь оказалось находкой там, в Славгороде.

Поэтому после выписки из клиники она утрясла свои московские дела, заказала билет и в урочный день, мужественно распрощавшись со столицей, поехала на Курский вокзал.

Уже в поезде, при этих звуках шумящего за окном ветра, перестука колес на рельсах, в вагонной суете и гомоне, в этой тряске и качаниях на неровностях колеи, ей вспомнилась поездка из Киева в Днепропетровск, задушевные разговоры с подругой и какой-то невероятный душевный накал, владевший тогда ими обеими. Только у каждой из них этот накал был свой, вызван своими причинами. Безусловно, оживающая память воспользовалась тем, что она снова ехала в спальном вагоне, как и тогда, вот и подняла голову.

Хотелось о многом подумать и девушка загрустила. Почему так случается, что ты, едва найдя в жизни что-то дорогое для себя, должна его терять? Такими редкостными являются эти находки, такими необходимыми, и — на тебе! — у тебя их отбирают. А что посылается вместо них? Кто взвешивает шансы, обретенные человеком? Кто оценивает их стоимость, их право воплотиться в жизнь? Кто тасует карты случайности, целесообразности и кто определяет, чему жить, а чему умереть? Врач сказал, что это посылается свыше. Неужели правда? Значит, она получила знак, после которого должна жить очень осторожно, наблюдательно, рассудочно, чтобы не пропустить то, ради чего осталась живой. И что-то исполнить! Потому что вместо утраченного все-таки что-то посылается.

Татьяна очнулась от своей внутренней поглощенности и посмотрела насупротив себя. Там сидела девушка, явно моложе ее, и уже давно откровенно ее рассматривала. Поэтому даже не сразу среагировала, что Татьяна вернулась в реальность, и теперь удивляется, что обратила на себя чье-то внимание. Во взгляде Татьяны читался вопрос, хотя она старалась скрыть его, то и дело посматривая в окно.

— Извините, — откликнулась девушка. — Вы были так живописно поглощены какими-то раздумьями, и спустя мгновение так классно те раздумья от себя отогнали, что я удивилась.

— Не обращайте внимания, — отмахнулась Татьяна. — Сегодня не я одна имею такой поглощенный вид.

Девушка засмеялась. И вдруг ее только что угасшие глаза, казавшиеся маленькими, бесцветными и острыми, наполнились ширью приволий, тайной сумрачностью леса и теплынью лета. В них заискрилось не любопытство, нет, — желание найти ответ на что-то тревожное, небезразличное для души.

— Знаете, — осторожно начала девушка, чтобы не нарваться на еще одну пустую фразу, — пусть я молодая, но увидела и оценила несоответствие вашего возраста не столько слишком зрелому чувству долга, какое красноречиво присутствует в вас, сколько умению справляться с ним. Так ревностно ощущать ответственность и нести свой крест умеют седые старики и мудрые бабушки, а не молодые женщины. Это бросается в глаза. Ведь для таких противоречий нужен опыт. Я так не умею.

— У вас проблемы? — умело отклонила Татьяна разговор от себя.

Девушка хмыкнула.

— Напоролась на безответную любовь к женатому. Вот еду домой и жизни не рада. Что вы на это скажете?

Татьяна прекратила отчуждаться и посмотрела на соседку с большей приязнью.

— Как тебя зовут?

— Нина.

— А меня Татьяна. Так вот, Нина, все зависит от тебя.

— Каким образом?

— Я недавно открыла для себя истину, что человеком может называться лишь тот, кто умеет побеждать собственные желания, отвечать отказом себе, когда это надо.

— А когда это надо? Кто это определяет? — дерзко подняла остренький подбородок Нина, с явным намерением и в дальнейшем лелеять в себе порок.

— Только человеческая мораль.

— О! А как же «запрещенный плод сладок»? Этого еще никто не отменял, а дети и молодежь любят сладенькое, конфетки, например?

Татьяна улыбнулась — такие ловушки уже были ей не страшны.

— Думаю, ты не хуже меня знаешь, что в этой фразе — «запрещенный плод сладок» — речь идет о темной стороне нашей натуры, о недостатках психики, из-за которых человека привлекает самое запрещенное и недоступное. О недостатках! — Татьяна азартно подняла указательный палец левой руки, подчеркивая сказанное; правой рукой, опершейся на столик, она поддерживала голову. — И ты сейчас откровенно лукавишь, прикрывая ею несовершенство собственной воли. Конечно, легче давать поблажку прихотям, чем закаливать в себе дух. Заметь, примитивные прихоти всегда касаются физической природы человека — живота и гениталий, — экспрессивно продолжала Татьяна. — А того, кто распространил эту преступную фразу без сопровождающих объяснений, я не знаю, кому она принадлежит, надо осудить и забыть как растлителя желторотиков.

— Это слова из стихов римского поэта Овидия, — сказала Нина и прибавила: — Публия Овидия Назона, жившего на изломе старой и новой эр. Мудрый был человек.

Татьяна пристально посмотрела на собеседницу и покачала головой.

— Мы такие начитанные и при этом не умеем руководить собственными эмоциями? — в ее голосе явным образом слышалась ирония, смешанная с завистью к чужой эрудиции. — Его мудрость преступна, если от нее в обиходе осталось только то, что несчастными невеждами, а таких, к сожалению, больше, воспринимается как установка к действию.

— Татьяна, ты экстремистка?

— Думаю, больше да, чем нет.

— А я думаю, если говорить о любви, что каждому человеку дан или талант любить, или дар быть любимой. Что-то одно, понимаешь?

— Понимаю.

— Смотри, — девушка потерла лоб, затем протянула руку к Татьяне, — как лаконично звучит: «Талант любить или дар быть любимой». Любить — это же глагол? Выходит, любить — это производить действие, это активное начало в человеке, порождающее возвышенный непокой и поиск, приводящее к акту творения, приращения материального или духовного достояния. И это достояние остается жить вне времени, переходя к потомкам. Это живопись, музыка, архитектура, научно-технические изобретения, это всегда что-то полезное и прекрасное. В то время как быть любимым — это дар. А дар — просто предмет. В данном случае он не материального свойства, это добрые чувства другого человека, переданные во владение любимому. Быть любимым — значит, принимать это исключительное отношение от дарителя, располагать им. В конце концов, это примитивное потребительство. Быть любимым стыдно!

Татьяна слушала Нину, задумчиво рассматривая что-то на полу. Она была поражена услышанным: такие простые мысли, а к ней почему-то не пришли. Вот почему, оказывается, весь мировой прогресс обеспечивают любящие люди! Любящие — это созидатели, а любимые — подчас сытые бездельники! И теперь она старалась понять, какой данностью наделена сама: любить или быть любимой. Оглянуться, так она по большому счету еще и не любила никого, так как ее подобные любви чувства не родили на свет больших или хотя бы ощутимых последствий. А любили ли ее? Здесь она чуть не рассмеялась — зачем думать о ерунде. Но на последних Нининых словах она вскинулась, словно ей почудилось что-то диссонансное.

— Стыдно? — переспросила растерянно. — А для чего же тогда любящие делают так, чтобы их любимые находился в стыдном положении?

— Это я гиперболизирую, — пояснила Нина, — для сравнения. Этим я хочу сказать, что лучше любить, чем потреблять чужое полыхание. Что касается моего любимого, то он не потребляет мою любовь. Она ему не нужна. Я мучусь ею сдуру.

— Да, разумеется, — Татьяна положила на стол ладонь, словно придавила констатируемый факт, чтобы он не улетел. — Тебя сжигает желание, а не любовь. Тогда потерпи, это скоро пройдет. Хочешь, подскажу одно подлое средство для излечения от прилипчивой страсти?

— Найти у него недостатки, утрировать, возненавидеть… Да?

— Ага, — Татьяна рассмеялась, съежившись, как это делают малые дети, нашкодив. — Негодный метод, но в критически острых случаях помогает. Только после излечения надо не забывать, что это «лекарство» было выдумано тобой.

За этими разговорами дорога показалась необременительной, границы государств, до сих пор воспринимаемые как нечто противоестественное, и таможни показались менее мерзкими, чем были на самом деле. Нина вышла в Харькове и остаток дороги Татьяна использовала на то, чтобы обдумать пережитое, услышанное и увиденное, настроиться на встречу со Славгородом. Из всего подытоженного резонансом звенело то, что она должна считаться с отношением Григория к себе.

Как же иначе? Если уж что-то принимаешь от человека, то не оставайся в долгу — казалось бы, известная мудрость. А как по-новому она повернулась при рассмотрении таланта и дара любви! Любить и быть любимой в трактовке Нины — это, конечно, крайности. В реальной жизни надо уметь находить точку равновесия между ними, меру таланта и дара в себе и в людях.

Первым позитивным шагом к такому равновесию, как отметила Татьяна, было признание того, что ей непривычно, хоть и приятно находиться в центре внимания Григория, что именно это нравилось ей и это позвало вернуться назад.

Но это был только первый шаг, только первый, возможно даже, не осознаваемый, а ощущаемый, ибо Татьяна больше думала о себе, что было вполне простительным в ее положении.

* * *

Григория, показавшегося теперь более близким, чем раньше, Татьяна увидела еще издали. С каким-то неприкаянно-несчастным видом он стоял на перроне и прял глазами по вагонам, стараясь увидеть ее в окне, на подходе поезда. В суете черной будничной толпы букет розовых пионов, что он держал неумело, но мужественно и трогательно, казался беззащитным и сиротливым. Не поэтому ли он выдался ей неуместным и бессмысленным символом того, что событие — их встреча — носило сентиментальный характер? Ах, все это надо скрывать от толпы! Исключительно как нечто сокровенное, не выставляемое напоказ!

И в тот же миг его искренняя открытость миру воспринялась Татьяной как уязвимость, которую следовало безотлагательно оградить от опасностей. Что-то тренькнуло внутри и чуть слышно запульсировало теплом, разливая его по всему телу. Только держаться, ни в коем случае не обижать его своей жалостью или покровительственным участием, — приказывала она себе, ступая на перрон.

Григорий увидел ее и бросился навстречу:

— Ты вернулась?! — казалось, он до последнего сомневался, что еще когда-нибудь увидит ее.

Татьяна остановилась перед ним и не знала, что сказать. Она держала свою сумку обеими руками, поочередно толкая ее коленями, и смотрела на встречающего. Григорий протянул букет, и ей пришлось поставить сумку на землю, чтобы взять его. Обхватив цветы, девушка погрузилась в них лицом, вдыхая непередаваемое благоухание свежести, чистоты и весны. Подняла голову только тогда, когда ощутила шершавую ладонь Григория на своей щеке.

— Что ты? Чего? — спросила, заметив его пристальный взгляд. — Что-то случилось?

— Я так ждал тебя, так ждал…

Григорий не убирал руки от Татьяны, наоборот второй рукой коснулся ее волос, а потом его руки встретились за ее плечами, Григорий обнял Татьяну и прижал к себе.

— Я не отпущу тебя от себя, — шептал он. — Поехали домой, поехали…

Они медленно пошли к машине, не размыкая рук. Сумку Григорий разместил в багажнике, а Татьяну пригласил сесть рядом с собой, но она отказалась и устроилась сзади, сжавшись в пружину, не разрешая себе выказывать любые мягкие чувства. Давать им волю она считала слабостью, а эта роскошь не входила в ее планы, так как для слабости не было условий. Слабость должна быть чем-то или кем-то защищена. А какая защита есть у них обоих?

В южных лесополосах преобладают акации, и сейчас они стояли в сплошной белой накипи гроздьев — цвели. Готовились цвести липы и дикие маслины. На лужайках под посадками, возвышаясь над высокими травами, кивали фиолетовыми головками длиннолистые вероники, белели первые ромашки и красными искрами полыхали маки на тоненьких ножках. Разогретая за день пряность их смешанного благоухания густо висела в воздухе, пьяня людей, а особенно — растревоженных приятными отношениями. Четверть часа поездки показались Татьяне счастьем, после которого, вдруг оно уже и не повториться, можно всю жизнь тянуть лямку будничных хлопот и ни на что не жаловаться. Сквозь открытое окно она глубоко вдыхала душистый воздух и ощущала, как ее ноздри трепещут от смятения, вызванного весной и молодым обновлением. Ничто не припоминалось, ни о чем не мечталось и ничего не ждалось, это были мгновения чистого «здесь и сейчас» — сиюминутной жизни, без призраков и привидений.

— Я везу тебя к себе, — осторожно, чтобы не нарушить ее очарования, промолвил Григорий, когда они въехали в село, и повернулся к ней. — Ну что, чуток освоилась?

— Да, конечно. Поехали, — почти безразлично согласилась Татьяна. — Ты все сделал, что хотел? — усилием воли вернулась она в действительность.

— Я так много хочу, что на все мне и жизнь не хватит, — засмеялся Григорий. — Но кое-что успел.

Летняя полумгла была прозрачной по причине полнолуния. День незаметно перекатился в вечер и, казалось, замер на этой волне. Дети еще стайками гуляли на улице, а взрослые закончили свои дела и высыпались за ворота, чтобы посидеть на скамейках, поговорить, отдохнуть перед ужином, купанием и собиранием ко сну — надоевшими ежедневными заботами. Весной и в такое погожее лето елось и пилось мало, потому что плоти человеческой хватало для прокорма целебных запахов цветения; с домашними делами возиться не хотелось, так как весь мир казался скрипуче-чистим, звонким и омытым частыми дождиками; а сон и на ум не шел, ибо осознавалась непродолжительность этой сказки. Только нельзя было людям отвлекаться от земной жизни и погружаться в химерические материи мечтаний. Надо было работать и отдыхать, есть и спать и своими фантасмагориями не гневить бога, изрекшего когда-то: «Из праха вышли и в прах обернетесь».

Так вот, здешние демосы говорили о земном: о себе и о соседях, и не могли не заметить, как торжественно заехал во двор Григорий и как потом из машины величаво вышла Татьяна.

— Привез-таки, добился, — крякнул, ударив себя по колену, Сашка Бегун. — Вот это выдала Татьяна, заморочила куму голову. Будет знать, что такое настоящая женщина. Будет ли она брать у нас молоко?

— А почему нет? — отмахиваясь от только что вылупившихся комаров, сказала Сопильнячка. — Она, может, сразу сюда не переедет. А если и переедет, то тоже святым духом не будет питаться.

— Татьяна хороший человек, спокойная, порядочная, — сказала Оксана, Сашкина жена, ударяя себя сорванной вероникой по щеке, и принюхиваясь к ее приятному запаху. — Намучились оба. Пусть живут с Богом.

К ним подошла Дарка Гнедая.

— Это кто у нас здесь спокойный? — спросила она, услышав звон.

— Про Татьяну Оксана сказала, — доложила ей тетка Настя Сопильнячка. — Ты куда идешь на ночь-то?

— К вам по воду, — махнула рукой Дарка. — Мой надумал голову мыть, прошлогодние семена подсолнечника провеивал, запылился.

— А что так? — для порядка спросила Оксана.

— Надо свежего масла сбить на лето. А о Татьяне зря вы так. Она девушка битая.

— Так в том-то и дело, что битая, — встряла до тех пор молчаливая тетка Флора, почтальонка. — После аварии как подменили ее.

— А что такое? — тетка Настя учуяла настоящие новости и пододвинулась ближе. — А?

— Не успела на работу выйти, а уже пошла в сельсовет и заявила, чтобы искали хоть на полставки библиотекаршу в сельскую библиотеку. Она, дескать, поможет организовать там это дело. И в больницу ходила.

— Конечно, она же по сей день на больничном, — зевнула Оксана.

— Нет, — уточнила Дарка. — Она отпуск за свой счет до конца лета оформила.

— Ага, — продолжала тетка Флора. — Так вот она зашла к главному врачу и говорит, что вот у вас здесь размещается приют для престарелых, а вы о нем не заботитесь, не поставляете туда книги, свежую печать. Ну, сначала она, конечно, у меня спросила, выписывают ли туда газеты и журналы, а тогда вот и пошла с предложением. Проворная!

А сама Татьяна тем временем плескалась в душевой, недоумевая, как Григорию удалось ее устроить в доме, где нет водопровода.

— Как ты воду в бачок заливаешь? — спросила она, выйдя оттуда и на ходу застегивая пуговицы на домашнем халате. — Не страшно, если я халат надену? Устала за двое суток дороги в зашнурованных одежках находиться.

— Как? — засмеялся Григорий, который в это время выставлял на стол приготовленные с вечера блюда. — Помнишь фразу из фильма «Свадьба в Малиновке»: «Зубками ее, зубками»? Так и я могу ответить про воду: «Ручками ее и ножками».

— Давай теперь я возьмусь, — подошла к нему Татьяна и перехватила работу. — Ручками и ножками? Какой ты молодец! У тебя есть микроволновая печь? Я там жаренные грибы разогрею. А где скатерка?

Григорий носился по дому, доставал то скатерку, то салфетки, то одинаковые тарелки, показывал, где у него стоит посуда для микроволновой печи.

— Бутылки даже не выставляй, — предупредила его Татьяна. — Мне нельзя, а еще я ненавижу пьющих мужиков.

— А совсем чуточку?

— Ты же, кажется мне, не пьешь, — повернулась к нему Татьяна. — Зачем спрашиваешь?

— На всякий случай.

— И совсем чуточку ненавижу. Вообще не люблю, когда люди вводят себя в состояние измененного сознания.

— Ой, расшифруй!

— Какой чудной! Что здесь непонятного? Табак, алкоголь, наркотики, определенные виды лекарств влияют на человека так, что он делается другим, не самим собой. Он начинает по-иному реагировать на окружение, по-иному оценивать мир, иначе говоря, его сознание становится другим, измененным. Это уже не тот человек, который был сначала, а другой, с которым я, например, не знакомилась и не планировала знакомиться в дальнейшем.

— Для меня это не проблема, просто поинтересовался, — Григорий сказал правду, но все равно немного поджал хвост, как ученик при учительнице.

А потом они наслаждались едой, хвалили местные продукты, обсуждали кулинарные рецепты, смотрели телевизионные передачи, перебрасываясь впечатлениями от них. Вперемежку с теми репликами говорили о погоде, хорошем лете, только начинающемся, к счастью. О работе и домашнем хозяйстве Григорий, не желая наводить на гостью скуку, вспоминать не хотел, поэтому еще поделился планами на отдых.

— Я заказал две путевки на море. Поедем?

— Уже заказал? — с не очень одобрительным удивлением переспросила Татьяна. — Для нас?

— Ну да. Но это, собственно, никого ни к чему не обязывает. Как когда-то говорили, я просто узнал про эти путевки. Так поедем?

— А, — в голосе девушки зазвенел металл. — Осмотрительно, это правильно, — сказала она, полностью игнорируя его последний вопрос.

Григорий немного приупал духом. Вдруг исчезли темы для разговора, неинтересными показались передачи, неприятно запахли выставленные блюда и показалось неуместным кофе, натертый им на ручной кофемолке. Кофе? На ночь? Перед сном? Кто так делает? Погрузившись в свои мысли, он, не останавливаясь, раз и второй раз пересек комнату широкими шагами. Искал и не мог найти повод избавиться от неприятного осадка, появившегося при упоминании об отпуске, презирал себя за слабость, за то, что эта девушка — такая, оказывается, сильная и самостоятельная — давно выделила его среди других, а он того не достоин. В конце концов он остановился, стараясь точнее сформулировать свою мысль, — ведь то, что он хотел сказать Татьяне, было жизненно важным для них обоих. «Получил пощечину, — продолжал насмехаться над собой. — Иногда такое сотрясение помогает временно рассеять хроническую глупость и враз поумнеть».

Уже и Татьяна поняла, что резковато поступила, и тоже не знала, как исправить положение. Правда, она не очень этим огорчалась.

И вот незаметно для обоих Григорий заговорил о своем одиночестве, о смерти родителей, о пустоте своего внутреннего мира, о том, как тяжело ему выйти со своей скорлупы, о неуверенности в себе, своей нерешительности, своих ошибках, сомнениях и апатии…

— Я хочу никогда с тобой не расставаться, всегда быть вместе. Не знаю, как об этом сказать, — бубнил он. — Боюсь показаться смешным, но лучшие слова еще не придуманы: я люблю тебя и прошу твоей руки. Выходи за меня замуж.

Татьяна озабоченно наморщила лоб: Григорий готовился к такому разговору или он вызван ее норовистостью? Хорошо, разберемся. И она облегченно засмеялась.

— Чем же ты нерешительный? Наговариваешь на себя! Ты нормальный парень. Не скажу, что твои слова оказались неожиданными для меня. Но я должна подумать. Давай, знаешь что? Давай посмотрим твой домашний фотоальбом, я хочу увидеть тебя маленьким, посмотреть, которыми были твои родители.

Григорий подошел к книжному шкафу и из нижней ее тумбы достал альбом довольно большого формата.

— Здесь не все приклеено и прикреплено, много фотографий хранятся в рассыпанном состоянии, — он осторожно подал Татьяне альбом, не наклоняя его, чтобы не высыпалось содержимое. — Ты смотри, а я пойду покурю, можно?

Татьяна только молча кивнула.

Детских фотографий оказалось не много, да и те были только из раннего детства. Создавалось впечатление, что в зрелом возрасте родители Григория уже болели и не имели ни возможности, ни желания любоваться сыном, заниматься чем-то кроме своих основных обязанностей. Мальчишка был очень хорошеньким, смуглым карапузиком, и оставался таким где-то лет до двенадцати. А потом враз вытянулся, окреп и его глаза приобрели волшебный цвет осенних бархатцев, были такие же мохнатые от длинных ресниц и покрытые тонкой паволокой, как туманцем.

Зато было много снимков из взрослой жизни Григория, в частности свадебных. Татьяна взяла один-два общих снимка, рассмотрела их и отложила. Затем достала несколько с крупными планами, раскрыла веером на ладони, и вдруг ее глаза высохли и заострились, будто она увидела нечто неожиданное и настолько неприемлемое, что должна была немедленно принимать какое-то важное решение, возможно, о кардинальных изменениях уже со следующего мгновения. Она отложила фото и с участившимся пульсом закрыла глаза. Судьба! Это судьба ведет ее такими зигзагообразными тропами. А от судьбы, как известно, не спрячешься. «Вот мы и подошли к открытому поединку, — подумала Татьяна. — Судьба не просто немилостива ко мне в последнее время, не просто посылает мне неприятные стечения обстоятельств, она бросает мне вызов, от которого я не могу уклониться. Так вот, хватит уклоняться, избегать поединка с ней, надо повернуться лицом к очередной опасности и воскликнуть: “Иду на вы”».

Зашел Григорий.

— Как ты здесь, не скучала? — Татьяна показалась ему еще более задумчивой и твердой, чем была тогда, когда он выходил во двор на перекур, и это его обеспокоило.

— Все хорошо. Приготовь кофе, — жестко попросила — нет, приказала — она в ответ на его вопрос.

Готовить кофе Григорий любил больше, чем пить. И его приготовление стало у Григория любимым ритуалом потчевания гостей, для которого все и всегда держалось наготове. Он быстро включил электрический чайник, достал с полки кофеварку, высыпал туда перетертые зерна, прибавил сахара и приготовил две изысканных чашки с блюдцами. Пока готовился, подоспел кипяток. В гостиную Григорий вернулся с небольшим блюдом, где стояли кофе, конфеты и небольшие вазочки с парниковыми клубниками со сметаной. Но Татьяна даже не улыбнулась на его старания.

— Ты жаловался, что твоя жизнь бесцельна, — сказала она. — А мне она показалась раем. В самом деле, ты хозяин в собственном доме; ты избавлен от любых семейных пут, обязанностей; весь мир к твоим услугам, если придумается развлечься. Да и сам Славгород — прекрасное место для приличной жизни. Здесь ты всегда свободен, никто не принуждает тебя к чему бы то ни было. Чего тебе не хватает, что тебе еще надо?

Мгновение было весьма серьезным для того, чтобы отреагировать легко, просто вежливо, ведь четко улавливалось то, что лежало в подтексте сказанного. Григорий сел, сложил руки на коленях и посмотрел на Татьяну.

— Что тебя беспокоит? — встревоженно спросил он. — Я понял, что без тебя этот мир мне не нужен, а с тобой он станет в тысячу раз привлекательнее. Это любовь. Не импульсивная, не горячечная, не слепая, а взвешенная и проверенная. Я думал о тебе, еще как только узнал от Дарки, что ты… Словом, ты тогда еще в Киеве была. Правильно, твой поступок сделал меня смелее и взыскательнее к себе, так как я ощутил, что небезразличен кому-то, кому-то нужен. Причем тому, кто в отношении меня не заблуждается, кто хорошо меня знает. А и к тому же, когда я узнал тебя ближе, ты оказалась такой… Ты настоящая, справедливая, надежная, решительная. Пусть я не нахожу слов, но же ты меня понимаешь. Да?

— Кажется, понимаю.

— Я благодарен Дарке, что она меня отругала за тебя и тем открыла глаза. Признателен Клавке, Ирине, которые держали меня под своей защитой и не допускали ко мне легкомысленных женщин. Я признателен тебе, что в тяжелую минуту ты меня позвала и дала возможность доказать свое отношение к тебе. А также помогла проверить, почему мое сердце начинало биться при упоминании твоего имени. Я люблю тебя. Будь со мной. Давай поженимся прямо завтра, сегодня, немедленно.

— Прямо сейчас? — улыбнулась Татьяна.

— Да!

— Ну что же, — сказала девушка, — теперь настала очередь исповедоваться мне.

На миг показалось, что сейчас она готова вывернуть перед Григорием всю душу, наговорить о своих тяжелых испытаниях, о минутах отчаяния и о мгновениях побед. Но вот в ее глазах появилась нерешительность, раздумье, возникло новое убеждение, и все снова исчезло. Она снисходительно улыбнулась, слабо пожала плечами.

— Я уже говорила тебе, — продолжила Татьяна равным тоном, овладев собой, — что последние испытания, которые свалились на меня, очень изменили мое мировоззрение и даже характер. Мне яснее стали цель и настоящая цена жизни. И все мои убеждения подверглись большим изменениям, а это обозначится и на поступках. Не может не обозначиться. Пока что я только привыкаю к себе новой, размышляю над своими прозрениями. Но вот вернусь к активной деятельности и, уверенна, многих приведу в удивление и новой энергией, и новыми начинаниями. Для чего я это говорю? Может, ты полюбил меня бывшую, раннюю? Может я, такая, как теперь, тебе не понравлюсь? А той Тани, которую ты знал раньше, уже нет, Гриша. Нигде нет.

— Нет, — Григорий не мог скрыть дрожания губ, — той Тани я фактически не знал, я только видел ее иногда и все. А по-настоящему я узнал тебя теперешнюю. Таня, ты согласна на мое предложение? — не отступал он от своей мысли.

— Да, Гриша. Давай попробуем.

Она прислушалась к себе, словно изучала, ушло ли уже от нее то скверное настроение, который вдруг напало при просмотре чужого домашнего альбома. Оно и понятно — у нее никогда не было дома, семьи. Значит, и альбома не могло быть. И фотографий нет.

Они с Григорием покончили с десертом и пересели на диван, продолжая беседовать ни о чем. Окна, защищенные сеткой от комаров, были настежь открыты, и в комнате стоял свежая душистость. То и дело сюда, перекрывая громкость телевизора, доносились крики неугомонной ребятни, смех юношей, тискающихся с девушками у заборов, скрипение стульев и споры соседей, группами играющих в домино и в дурака.

Григорий боялся дышать, ему все время казалось, что Татьянины слова послышались, а переспрашивать он не отваживался. Словно ненароком он пару раз коснулся ее руку и убедился, что она не отодвигается от него.

— Гриша, а кто эти люди? — Татьяна показала на стол, где все еще лежали альбом и брошенные ею фотографии. — Их фотографии находятся сверху.

— Это? — Григорий поднял какой-то снимок и показал ей.

— Нет, там стоит девушка с искусственными цветами в прическе, а ее обнимает молодой мужчина.

— Это?

— Да.

— Так это же Карина, моя первая жена, с братом. Ты же ее сто раз видела, на свадьбе у нас гуляла! Не узнала?

— Видела, — согласилась Татьяна. — А не узнала. Вижу, что знакомая, а кто, не пойму. А это ее брат? Как его звать?

— Давид.

— Галавадзе Давид Гургенович, — по слогам произнесла Татьяна, будто припоминая что-то давнее-давнее. — Да, я не ошиблась?

— Ну да! А жена моя была Карина Гургеновна Галавадзе. Ну вот, ты ведь и Давида видела, я же вас знакомил. Вспомнила теперь?

— Не столько знакомил, сколько сватал, — сказала Татьяна. — Так что не отнекивайся теперь.

— Да пустяки! — обрадовано воскликнул Григорий. — Главное, что ты начинаешь вспоминать даже второстепенные для тебя вещи! Твоя память восстанавливается!

— Дружба народов, значит, — задумчиво подвела итог девушка. — Понимаю… Так это у тебя его машина? — уже оживленнее уточнила она.

— Известил, что скоро приедет за ней, — ответил Григорий. — Да черт с ними! — Он взмахнул фотографии вместе с альбомом со стола, небрежно бросил на свое место. — Не следует под ночь такую гадость вспоминать. Я их сожгу, чтобы они нам настроение не портили.

— Свои фотографии не забудь оставить, — насмешливо предупредила девушка.

Казалось, к этим двум снова вернулось праздничное настроение, скрепленное договоренностью о будущей женитьбе.

— Ой, сейчас будет очередная серия «Следа», — позвал Татьяну Григорий, приглашая снова вернуться к телевизору. — Садись, смотри, а потом мне расскажешь. А я пока уберу со стола и перемою посуду.

Этот фильм они не досмотрели.

На диване остался Татьянин халат, белье, даже домашние шлепанцы стояли здесь — как только освободился, Григорий раздел ее и отнес в спальню, а там осторожно положил на свою широкую кровать.

Они долго занимались сексом, уже и солнце обогнуло оборотную сторону земли, приблизилось к горизонту, и его первые лучи растворили черноту ночи, а Григорий медленными и осторожными движениями добывал из Татьяны хриплое дыхание и стоны. Ему нравилось, что она, не будучи холодной, не порывалась удовлетворять партнера, а будто без какого-либо старания со своей стороны, без напряжения, однако с удовлетворенным отзывом принимала то, что он ей давал. Она разрешала себя любить, была раскованной, приязненно воспринимала его изобретательность, но все это делала без поспешности, без жадности и без бесстыдно проявляемой жажды к наслаждению.

Как земля, — подумал Григорий, — наливается грозной похотью и тучнеет от вожделения, затем долго нежится в нем и исподволь снимает напряжение через потаенно-бурный экстаз, утончается и снова согласна к продолжению. Ему представлялись высокие хлебные колосья, которые наливаются объемом, тяжелеют сочным зерном, а потом созревает на солнце, твердеют и немного уменьшаются в размерах, готовясь к новому кругу жизни.

Так и эта женщина. И все у нее выходило пассивно и вяло, без навязывания мужчине темпа, позы или каких-то ощущений. Она оставляла за ним обязанность заботиться о самом себе, о своих ощущениях и для этого просто отдавалась его ласкам и не запрещала ему ничего. Отдавалась и не запрещала ничего! Настоящая женщина! Григория это ужасно заводило. Его руки не отвлекались от Татьяниных грудей, от ее лобка, над которым он через кожу живота прощупывал себя, введенного в нее. Он мял это место ритмично и подолгу, ощущая острое наслаждение, а Татьяна хрипло кричала и извивалась, стараясь избежать скорой разрядки. Он ласкал все ее чувственные места, хватался пальцами за бедра и ягодицы, разводил их в стороны, будто хотел еще больше погрузиться в ее тепло. Гладил ноги, лежащие на его плечах, и иногда тормошил ее уши или впивался в соски, и тогда она слегка защищалась от любовного нажима.

— Не торопись, я отдохну, — шептала грудным альтом.

— Я буду раскачивать твое тело, легко ударять тебя внутрь, — просил Григорий, не оставляя ее, вместе с тем любуясь свободно разбросанными руками, запрокинутой назад головой и расстеленными по постели длинным волосами. — А потом ты скажешь «еще», и я буду нежить тебя собой.

Он знал, что умеет быть ловким любовником, терпеливым, сильным, неутомимым. Его изобретательности в сексе хватит не на одну ночь, и ни разу он не повторится. Татьяна не заскучает с ним.

Раздел 6

1

Весть о том, что для нее есть хорошая травница, Татьяна восприняла с энтузиазмом — время бежало быстро, лето улетучивалось и надо было использовать каждую возможность и минуту, чтобы укрепить свое здоровье, подвергшееся столь тяжелым испытаниям. Больше всего ей нравилось, что эта женщина жила в покинутом хуторе, где полно зелени, на грядках растут замечательные чистые овощи и рядом течет Днепр. Там можно вволю побегать босиком, прогревая подошвы ног растертым и нагретым на солнце черноземом. Откуда-то она знала, что именно такие нехитрые процедуры дерматологи рекомендуют для закаливания кожи, избавления от грибков, экзем, лишаев или других неприятных заболеваний, вызванных снижением иммунитета. Может, ей это говорили в Киеве, когда лечили аллергию? Ах, все равно! Главное, что это ей пойдет на пользу. А еще там можно купаться в речке, выгревать кости на раскаленных валунах вдоль берега, принимать солнечные ванны и выдерживать строгую диету, о которой говорил Григорий. Чудесно!

Не подходило ей только то, что эта травница приглашала таких пациентов на время лечения полностью перебираться к ней. Не могла Татьяна теперь оставлять Григория одного, особенно ночью, когда рядом никого нет. Нет, беспокоили ее не амурные похождения, о которых прежде всего, возможно, он подумал бы, если бы она ему прямо сказала о своих опасениях. Здесь было другое. Как известно, нормальные люди свои подарки назад не забирают, при любых обстоятельствах. А здесь вот какой-то сомнительный прыщ пообещал приехать и забрать назад машину. Никто не возражает — подарок этот чрезвычайно дорогой и, как рассказал Григорий, в свое время он был сделан сгоряча, поэтому пожалуйста: вам — ваша машина, нам — наш покой.

И все-таки, и все-таки… С учетом увиденных фотографий… над этим следует пораскинуть мозгами. И Татьяна раскинула.

Выходило, что со дня Гришиного развода до сегодня пролег промежуток времени, превышающий срок его супружеской жизни с Кариной. И все это время подаренная машина оставалась у него, так как о ней никто не вспоминал: ни Карина, ни ее щедрый братец. Значит, машина была им не нужна, не вписывалась то ли в стиль жизни, то ли в конкретные обстоятельства.

Что же теперь изменилось, какие кардинальные события произошли, подстегнувшие их к столь основательному просмотру своей новейшей истории? Перемены к лучшему? У таких оторванных субчиков, какими были приобретенные Григорием «близкие», это вряд ли. Выходит, перемены к худшему. А перемены к худшему неотвратимо ведут за собой жестокое безденежье. Значит, добрый молодец едет к Григорию добывать деньги, а поводом для этого выбрал машину. А это уже серьезно, так как Григорий на ней все-таки ездил, что ни говори. Значит, прицепиться негодяю будет к чему: то ли он попробует продать ее Григорию, то ли попытается содрать плату за пользование.

Это довольно известная операция — под каким-то удобным предлогом втюхать человеку дорогой подарок, зачастую ворованный, выждать какое-то время, а потом найти зацепку для разрыва бывших договоренностей. Таким образом мошенники решают две задачи одновременно — хранят украденное в надежном и, главное, неожиданном месте и со временем имеют повод потребовать от попавшего на крючок человека денег.

Итак, сначала негодяй предложит Григорию купить у него машину, а в случае несогласия начнет настаивать на оплате амортизации. Причем амортизацию насчитает так, чтобы она составила сумму, не ниже остаточной стоимости машины. Например, посчитает пробег и применит таксистские тарифы для его оплаты. Как говорится хоть круть-верть, хоть верть-круть, а проблем и неприятностей Григорию не избежать, как не обойтись и без побитой мордуленции — факт.

Как Татьяна, предвидя такие осложнения, могла оставлять Григория с глазу на глаз с ними? Как могла рисковать, разрешая негодяю навязывать неопытному и простодушному парню бандитские разборки? Никак. Она должна была защищать его всеми средствами. Причем так, чтобы и самому Григорию об этом не сказать, ибо есть в данной ситуации одна крайне неудобная, даже опасная вещь, такая как мужская самоуверенность, заносчивость, спесь, короче, всякая мура, о которой хорошо только болтать.

Не подозревая, какую горькую пилюлю готовит ему судьба, Григорий в конце концов угомонился и задремал, а девушка лежала, не смежив век, вздыхала и еще долго искала выход из обстоятельств, в которые он попал, долго продумывала подходы к нему, в конце концов нашла решение. Утром разбудила Григория на работу и, пока он собирался, из остатков вчерашнего праздничного ужина приготовила завтрак.

— Ешь сам. Я завтракаю только кофе, — предупредила она. — И к тому же я должна перед отъездом забежать домой, там и перекушу что-то.

— Перед каким отъездом? — обалдел Григорий. — Ты же только что приехала? И для чего тебе домой, где все без тебя стоит пустое и безжизненное? Теперь здесь твой дом.

— Да, спасибо. Когда я ехала из Москвы, мне надо было в Днепропетровске выйти. Но ты меня ждал в Синельниково, и я решила не задерживаться. Теперь спокойно съезжу туда-сюда, надо в банк заглянуть.

И это была правда. Татьяна со смешанным чувством радости, удивления и сомнения узнала, что имеет в своем распоряжении несколько банковских сейфов, где хранятся не только деньги, но и документы на недвижимость, и, что сейчас было особенно важно, некоторые средства личной защиты при нападениях. В конце концов, подумала она после первого ошеломления, вызванного этим открытием, пусть в устной форме, но погибшая девушка именно в ее пользу сделала завещание. Так разве не надо уважать волю завещателя? А потом Татьяна поняла, что должна позаботиться о сохранности этих средств, и не только о сохранности, но сделать так, чтобы они работали, а не прятались в железных ящиках. Но в Москве она побоялась открывать депозитные вклады, так как не хотела пользоваться обнаруженными документами на другое имя, на имя человека с русским гражданством. Неизвестно, к чему это могло бы ее привести. С этим именем ей хватало других хлопот. Поэтому там она ничего изменять не стала. А Проталина Татьяна Ивановна, она точно знала, ничем себя не запятнала и может спокойно и безопасно пользоваться своим правом иметь деньги и хранить их в банке. По крайней мере то, что хранилось в Ю-Банке, можно было спокойно доверить депозиту на свое имя. Вот для этого и для кое-чего другого Татьяна спешила в областной центр.

— Так во сколько тебя сегодня встречать? — беззаботно спросил Григорий, когда они вдвоем дошли до Татьяниного дома и должны были здесь расстаться.

— Не надо меня встречать.

— Почему это?

— Не хочу привыкать к лишнему вниманию, — не замечая беспокойства со стороны Григория, ответила Татьяна. — Сегодня останусь дома, а завтра постараюсь найти ту бабку-травницу, о которой ты говорил, и устроюсь у нее на две недели. А ты отдыхай, собирайся с мыслями.

— Таня, — захныкал Григорий, — мы же вчера договорились, что не будем больше расставаться. Ты мне обещала. Помнишь?

— Ого-го! Когда это еще будет? Зачем давать людям повод языками плескать? Ну переночевала я у тебя одну ночь, так это еще можно понять. А как начну каждую ночь к тебе бегать, то обо мне другое подумают. Скажут, что я в гульки ударилась. Это нехорошо. Ты должен заботиться о моей репутации.

— Как «когда будет»? Давай прямо завтра распишемся! Репутация… Я сегодня же пойду в сельсовет и попрошу назавтра нас расписать.

— Завтра будний день, — напомнила девушка. — Да у меня платья соответствующего нет.

— Наплевать! — Григорий в сердцах колотил себя кулаками по бокам. — У меня тоже нет. А они только по будням и расписывают, правда без торжественных церемоний, а по-тихому. Так что, договариваться?

— На завтра?

— Да.

— А не пожалеешь, что торопился?

— Какое торопился? Уже целый век жду! Весь Славгород ждать устал.

— Хорошо, договаривайся, пока я не передумала.

— Значит, я немедленно подаю заявление от своего имени, а ты с этого момента считаешься моей невестой и имеешь полное право ночевать у своего жениха. Так?

— Да! — согласилась Татьяна. — Распишемся и будем проводить медовый месяц в разных местах.

— В разных? Почему?

— Ну, я поеду лечиться у травницы, а ты будешь куковать дома.

— Так пока у меня есть машина, я тебя буду возить туда-назад.

— Ладно, как-то устроимся.

— Я по тебя выеду к вечерней электричке на Запорожье, — предупредил Григорий.

Григорий пошел на работу. Ему сделалось легче на душе, тем не менее он не прекращал думать о том, что в самом деле тихая Татьяна изменилась, и теперь не знаешь, чего от нее ждать. Такая предприимчивая, самостоятельная, что у нее ни в ком нет потребности. Вне сомнения, она порядочная и надежная, с развитым чувством меры и такта, но весьма… Как сказать? Даже не своенравная, а независимая. Надо скорее ее зануздать, а то так она и совсем одиночкой останется. А такой умный и одаренный на женственность человечек не должна пропадать!

2

Мотаться туда-сюда во время лечения у травницы Татьяна отказалась. Что это за лечение наездами, когда требуется не просто пить-есть, придерживаться диетических предписаний, выполнять всяческие процедуры, и вообще соблюдать другой режим жизни? Надо забыть о заботах, снять с себя все нагрузки, прекратить волноваться по поводу и без, меньше забивать голову телевизором и больше учиться единению с природой у домашних животных, в частности у кошек, чтобы уметь созерцать окружающий мир, жить по часам солнца и заботиться только о себе, как они.

Сейчас Татьяна всеобъемлющего поглощения собой себе позволить не могла, хотя Григорию сказала, что не желает начинать супружеская жизнь с частых и долгих отлучек из дому.

— Говорят, как проведешь медовый месяц, такой и вся жизнь будет, — сказала она. — Хоть неделю-другую побудем вместе, неразлучно, а потом снова нырнем в текущие дела и хлопоты. И вдобавок мне не помешает привыкнуть к новым обязанностям, даже к мысли о том, что я замужняя. Это все непросто, оно требует времени и терпения.

Григорий нашел соображения Татьяны резонными и согласился с ними.

А Татьяна втайне готовилась встречать незваное нашествие, и ждала его не днем, как люди ждут гостей, а ночью — такой своеобразный, по ее мнению, перец собирался прийти сюда. Была уверенна, что для такой аферы, какую он, очевидно, затеял, ночной визит более естественный — так делают все бандиты. Ну, хотя бы потому, что ночью намеченную жертву удобнее застать дома, да и свидетелей меньше, что ни говори — это тоже важно.

В самом деле, на рассвете третьего дня после регистрации их брака в окно вкрадчиво постучали.

— Это твой бывший благодетель, — тихо сказала Татьяна. — Открывай и ничего не бойся.

Григорий, еще не очнувшись от крепкого предутреннего сна, не обратил внимания на женины слова, чертыхнулся и пошел открывать, на ходу надевая спортивные штаны и домашние шлепанцы.

К его неприятному удивлению, Давид заявился не один, прихватил с собой какого-то качка с явными признаками немоты. У обоих был подозрительный, затравленный вид, будто они убежали из-под стражи и вот втирались в доверие, чтобы их приняли за порядочных граждан. Давид похож был на побитую собаку, у которой, правда, еще есть злость ради куска мяса порвать ближнего. Григория прямо от порога качек толкнул в грудь, чтобы он не вышел на улицу. Дело запахло керосином.

— Ты сам? — спросил Давид, заходя в гостиную.

Григорий автоматически кивнул вошедшим на стулья, стоящие вокруг стола. И этот кивок Давид истолковал, как утвердительный ответ на свой вопрос.

— Это хорошо, — крякнул он, устало присаживаясь к столу.

— Позавтракаете? — бесцветно спросил Григорий, передернув плечами, и потянулся к рубашке, что висела за входной дверью на вешалке. — Чем вы приехали?

— Давай, что имеешь, — Давид немного поежился, обратив внимание, что Григорий не среагировал на толчок вместо приветствия, и совсем ни о чем не догадывается. Значит, бестолковый и разговор будет долгим и поучительным.

Грубый, легковерный, пустоголовый, неотесанный… — думал он о Григории, наблюдая за ним. Как эта придурковатая Карина могла подумать, что будет жить с таким приматом? Устала она, зараза! Можно подумать, что это она больше всего рискует в их общем бизнесе, а не он. Ее риск заключается в том, чтобы вовремя надеть клиенту резиновый плащ и не брать в рот разную гадость. Давно уже ни одной состоятельной бабы мне не подкинула, еще и та, что была, выскользнула из ловушки в самый неподходящий момент, и вдобавок обобрала его до нити. Нечем даже этому бритоголовому мудаку заплатить за пособничество, придется пристрелить где-то в удобном месте, если и здесь ничего не выгорит.

Хозяин тем временем выставлял из холодильника остатки вчерашних салатов, холодную говядину и горчицу. Напоследок подал целлофановый кулек с порезанным хлебом, достав его из кухонного шкафа, и откупоренную бутылку водки — когда-то угощал ребят, которые помогали ему дома с ремонтом.

— К чаю ничего нет, — буркнул мрачно, заметив, как жадно гость налил в стакан веселухи и проглотил ее одним махом, затем кивнул своему спутнику, чтобы и он угощался.

После этого водки в бутылке осталось на самом донышке, и она перестала интересовать пришельцев.

Григорий всунул в розетку вилку электрочайника. Затем снова подошел к вешалке, густо захламленной своей повседневной одеждой, раздвинул это тряпье и снял с крючка ключи от машины, медленно положил перед Давидом.

— Вот твое добро, забирай, — сказал без сердца. — Все документы лежат в машине, в бардачке, где и были.

— Ты, я вижу, настроился дешево отделаться, — сказал гость, энергично жуя говядину. — Ты же пользовался машиной?

— Конечно, но не часто. Нужды не было.

— Ну, а платишь чем? Этой жратвой? — он кивнул на стол с яствами. — Хочешь обойтись простым угощением?

— Не нравится — не ешь, — нахохлился Григорий. — Я не понимаю тебя.

— Я говорю, что ты перед всеми здешними сучками красовался своей жлобской харей[28] на моем «мерсе», а теперь швыряешь мне ключи и намекаешь, чтобы я уходил вон, поблагодарив тебя за это.

— Говори по-человечески, — заиграл челюстями Григорий. — Ты мне эту машину для чего давал? «Дарю на счастье!» Забыл? И что, я должен был на нее смотреть?

— Но разве ты не понимаешь, что за все блага в жизни надо платить?

— Я так и делал. Жил с твоей сестрой, проявлял заботу о ней. Кстати, возил на этой машине, как ты ей объяснил свой широкий жест. Я не возражаю — такой дорогой подарок надо вернуть, если наш брак распался. Скажи за все спасибо и забирай свое добро!

— Ты не только Карину возил, ты и без нее ездил, так как она давно здесь не живет.

— Вот как?! — Григорий засмеялся. — В последнее время я просто поддерживал твою машину в рабочем состоянии и наездил на ней ровно столько, сколько стоили мои услуги механика, бесплатного шофера для твоей сестры, пока она здесь жила, и по совместительству лоха, которого удачно закадрила. Кажется, так ты расценивал наш брак?

— Хорошо, проехали, — небрежно махнул рукой Давид. — Я не думаю, что такая машина лишняя в твоем дворе. Заплати мне ее стоимость и владей дальше по полной программе.

— У меня нет таких денег, — просто ответил Григорий, стараясь не очень раскрывать рот от удивления. — Это соблазнительное предложение, но, к сожалению, я не могу его принять, извини.

— Ты все понял из сказанного? Кажется, нет. Итак, имеет значение не только то, что ты можешь, но и то, чего я хочу, — оскалив зубы в мнимо любезной улыбке, сказал Давид. — Мне нужны деньги, и ты мне заплатишь за машину, которой пользовался и продолжаешь пользоваться!

Григорий побледнел и сжал кулаки, но не успел он и подумать о том, чтобы выбросить непрошеных гостей из дома, как к нему подскочил молчаливый качек, ударил в солнечное сплетение и, когда тот осел на землю, упершись в нее коленями, с сопением заломил ему руки за спину.

— Ну? — спросил он у Давида, что дальше делать, обматывая Григория веревкой, которую проворно извлек из кармана.

— Добавь ему еще немного ума, — распорядился вымогатель, вытирая рот салфеткой и тяжело вздыхая после поглощения пищи.

Бритоголовый резким движением поставил Григория на ноги и в один неуловимый миг ударил головой о стол. Удар о край столешницы пришелся на брови, одна из которых косо попала на острое ребро и рассеклась о него. Из нее заструилась кровь и начала заливать Григорию лицо, скапывать на грудь. Григорий отфыркивался от жидкости и молчал.

— Ну что, сторгуемся или моя машина все-таки тебе не нужна?

— Пошел вот! — закричал Григорий. — И скажи своему костолому, чтобы он отпустил меня. Так мы вообще ни о чем не договоримся.

Давид показал глазами, чтобы верзила надежнее связал Григория. И тот постарался на совесть — теперь Григорий был оплетен веревкой от плеч до пят, так что не мог и шага ступить.

— Умно, — между тем рассудительно сказал Давид. — Лучше договориться, чем враждовать. Кстати, у меня есть более выгодное предложение. Если ты так настаиваешь, чтобы я забрал «мерс», то я его заберу, а ты уплатишь мне стоимость совершенного пробега. Это легко сосчитать и выйдет совсем недорого. Давай прикинем.

— Какая ты дешевая шпана, — сказал Григорий.

Он понял, что влип, что надо идти на какие-то уступки, иначе эти бандиты надругаются над ним еще больше или совсем убьют, и страшней всего, что это произойдет на глазах у Татьяны. Не о нем речь, но это повредит ее здоровью. За что девушке такие стрессы, такие несчастья одно за другим? А вдруг они отыграются на ней? От этой мысли ноги Григория чуть не подломились. Он прислушался к спальные, но там стояла тишина. Слава Богу, — подумал он, — было бы хорошо, если бы она догадалась выскочить в окно. О себе Григорий уже не заботился, он получал то, что заработал. Где был его ум, когда он из чужих людей привез сюда и впустил в свой дом настоящее отребье?

— Пойди посмотри пробег машины, — распорядился Давид, повернувшись к приспешнику. — А ты присядь рядом, — он подошел к Григорию с раскрытым ножом, приставил лезвие Григорию к боку и потащил его к столу, подставляя ногой стул. Григорий, едва не падая, со связанными ногами доскакал до стула и сел.

Тем временем бритоголовый вышел во двор и пропал. Он не вернулся ни через минуту, ни через десять минут.

— Он без ключей гараж так просто не откроет, — сказал Григорий, интуитивно затягивая время. — Да и нечего ему там делать. Я наездил совсем мало. Сколько денег ты хочешь? Только учти, я все сразу не отдам, у меня сбережений нет. Это дело будет тянуться долго и скучно.

— Нет, ты отдашь все сразу, — при этих словах Давид нажал на нож, острый его кончик проколол одежду и неглубоко проник в тело Григория. — Сейчас мы перероем твое барахло, заберем все мало-мальски ценное, найдем документы на твой дом, и ты подпишешь нам доверенность на его продажу…

— Не забудь прихватить наиболее ценное — тряпки своей сестры, — прибавил, осмелев, Григорий. — Я их вынес в сарай и там из них мыши себе туалет сделали.

— Паскуда! — прошипел Давид, втыкая нож глубже в бок своего бывшего зятя.

— Осторожнее! — вскрикнул от боли Григорий. — Уже, гляди, кровь по мне течет, а ты дуреешь дальше. По-настоящему, что ли, за решетку захотел?

Этот бесшабашный аферист — очевидный бездарь, — между тем подумал он о Давиде, не сопротивляясь и стоически побеждая боль. Он абсолютно лишен ощущения времени и опасности. Да моя Татьяна уже давно на улице и что-то предпринимает. Недаром этот комолый бык исчез.

Вдруг со стороны спальни послышался какой-то шорох, а потом что-то с силой бухнуло на пол.

— Что это? — спросил Давид, перепугано дернувшись.

— Не знаю, — ответил Григорий. — Пойди посмотри, может, твой помощник забыл о двери и ввалился сюда через окно.

Давид взглянул на связанного мужчину, прикинул, что шансов выпутаться у него нет и крадучись, чуть ли не на цыпочках подошел к двери спальни, держа наготове нож. Возле открытой двери он остановился, заглянул внутрь, а потом чудно замер. Григорий по согнутой спине преступника догадался, что тот застыл или от испуга, или от какого-то захватывающего зрелища. Что там творится? — занервничал он. Неужели на Давида такое сильное впечатление произвела женщина, неужели он, как дикарь, сейчас набросится на нее? Да я его… Григорий закрутился на стуле, стараясь хотя бы ослабить бечевку, чтобы прыжками доскочить до бандита и корпусом сбить его с ног, обезопасить от него свою жену. Но здесь Давид, не расслабляясь, так же с испуганно поднятыми плечами, начал пятиться от той комнаты.

— Руки! — услышал Григорий Татьянин голос, звучащий непривычно резко, с металлическими оттенками. — Нож на пол!

Она вышла из спальни с пистолетом в руке, наступая на Давида и держа дуло возле самого его лба.

Давид ошалел не только от неожиданности, не только от реально прочувствованной угрозы, а еще и от вида этой женщины — ибо голос был женский. На ней не видно было одежды, зато всю фигуру драпировала белая простыня, так что открытыми оставались только ступни ног. На голове, полностью скрывая волосы, белел какой-то неохватный допотопный платок, глаза и половину лица закрывали черные солнцезащитные очки с большими стеклами. А то, что оставалось на виду, ужасало сильнее зловещих одежд.

Прежде всего бросался в глаза обезображенный широкими розовыми шрамами лоб, будто здесь кто-то учился производить электродуговое сваривание, за что получил двойку и пошел вешаться. А сварка обязательно требовалась, ибо недавно с этого чудища старались снять скальп и делали это каким-то варварским каменным томагавком. Оголили череп до темени, а потом передумали, в сердцах рубанули это существо вдоль лба и так бросили умирать.

Почти та же картина приоткрывалась и на подбородке. Что делалось на шее, которую закрывал платок, можно было только представить. Как легко было догадаться и о ранении или ушибах головы в области висков и ушей, потому что оттуда на щеки наползали сине-кровавые синяки с желтоватыми окантовками по краям, приходящиеся на уголки губ и крылья носа. Сомнений не было: этому чудищу совсем недавно поменяли всю кожу лица. Но женщина уже вычихалось и держалась чертовски бойко!

Она мельком глянула туда, куда Давид бросил оружие, и удовлетворенно хмыкнула — нож закатился далеко под платяной шкаф.

— Стреляю! В своем доме за убитого не отвечаю! — между тем зычно говорила Татьяна, интонациями голоса подчеркивая уверенность в своей правоте.

— Кто это? — лепетал бандит. — Я как будто тебя знаю, я слышал твой голос.

— Молчать!! — закричала Татьяна. — Освободи Григория! — приказала дальше. — Развязать, я сказала!! — еще сильнее гаркнула она, заметив, что Давид медлит и посматривает на входную дверь. — Твой нукер больше не появится, не надейся. Он сдох!!

Давид поверил сказанному и побледнел. Выполняя приказ, медленно подошел к Григорию и начал развязывать его с дрожью в руках. Но скоро он поборол первый страх и немного отошел от внезапного ошеломления.

— Ничего вы мне не сделаете. Здесь есть мое имущество, поэтому я имею право прийти в этот дом, — начал он объяснять свои козыри хозяевам. — За это не убивают.

— А холодное оружие с твоими отпечатками? — напомнила Татьяна. — А продырявленный твоим ножом бок Григория?

— Мало что я имел при себе, едучи в глухое село, да еще и в темное время. Кто это? — заканчивая развязывать узлы, при этом бестолково помогая себе зубами, спросил Давид у Григория, будто Татьяна была безжизненным предметом. — Не обижайся, Гриша. Но я имею право просить денег за эксплуатацию своей машины. Не так ли?

— Ты же подарил мне ее, — насмешливо напомнил Григорий, разминая затекшие от тугих веревок руки. — Сейчас я тебе сделаю алаверды, гадюка, окажу взаимную любезность — раскрою башку о стол и ткну шилом под ребра. И потом тоже посоветую не обижаться. Согласен?

Давид недовольно засопел.

— А это моя жена, — объяснил дальше Григорий. — Конечно, ты ее видел и слышал, так как она была на моей свадьбе с Кариной. Пела здесь с девушками. Ты еще рот на нее разевал, помню.

— Сейчас ты сядешь к столу и напишешь расписку, что получил свою машину целой-целехонькой и никаких — ни материальных, ни моральных — претензий к Летюку Григорию Викторовичу не имеешь, — не опуская пистолет, приказала Татьяна, и Давид покорился. Татьяна подошла ближе и нависла над ним, с отвращением осматривая его наклоненные костлявые плечи. — Внизу поставишь подпись и напишешь свою фамилию. Затем выйдешь отсюда, сядешь в свою машину, где в багажнике лежит связанным твой пособник (да не дрожи — он живой), и уедешь отсюда как можно дальше. Гриша, подай своему бывшему родственнику бумагу и ручку.

Григорий выполнил то, что сказала жена. Вскоре он получил из рук Давида расписку, прочитал ее и осторожно отнес в гостиную, где положил в ящик рядом с другими документами.

— Вы были правы, что защищались, — смирно изрек Давид, искоса посматривая то на Григория, то на его жену. — Я выбрал не наилучший метод решения своих проблем.

— Главное, что несвойственный тебе, бездари, — бросила Татьяна. — Вижу, что ты и на настоящего негодяя не тянешь. Так, недобитый подонок, не больше. Ты не альфонсом ли часом подзарабатываешь?

— Вы теперь считаете меня уродом, — мужественно держал удар Давид, стараясь уладить конфликт так, чтобы за ним вслед не погналась милиция. — А мне позарез нужны деньги. Я просто хотел продать вам свою машину или как-то по-иному заработать на ней. Это же не преступление.

— Мы не позволили тебе совершить преступление, идиоту. Благодари Татьяну, — сказал Григорий, снова появившись в прихожей, при этом он скомкал салфетку и намочил остатками водки, чтобы ею обработать пораненные места.

Давид пристально посмотрел на женщину, на дуло пистолета, которое все еще было нацелено на него, и выбежал из помещения.

Татьяна и Григорий переглянулись и подались следом. Во дворе гараж оказался открытым и в дверной проем хорошо было видно вымытую и ухоженную машину. Давид с кислой миной начал ее рассматривать, будто колебался, садиться за руль или нет.

— Ты еще нам должен приплатить за пользование гаражом и за охрану твоего имущества. Как я промазала? — сказала Татьяна. — Наверное, загоню тебя сейчас назад в дом и заставлю написать еще одну расписку — в том, что ты погасишь этот долг. Сколько, Гриша, мы ему предъявим? Гараж тянет никак не меньше двухсот долларов в месяц, как в городе. Ведь он теплый. И плата за круглосуточную охрану, в три смены, — это еще трижды по столько же. Так, и умножим все это на количество месяцев. За год выйдет свыше девяти тысяч долларов. А она же здесь не один год стояла.

Голос и интонации Татьяны были настолько убедительными, что даже Григорий искоса взглянул, заподозрив, что она вполне серьезно это говорит. Давид вздохнул и бросил раздумывать. Он стремглав метнулся в салон «мерседеса», крутанул ключ зажигания, газанул. Машина заурчала и, набирая скорость, задним ходом выскочила со двора.

На улице беглец остановился, ощутив себя в относительной безопасности, — не будет же эта закутанная в белое уродка палить из пистолета на виду у всех. Он расхрабрился, вышел из машины и повернулся к воротам с наглой улыбкой на лице.

— Можете проститься со спокойной жизнью, — охрипшим от волнения и ненависти голосом сказал он. — Я вас замордую, изведу, сожгу, уничтожу. Не пожалею никаких денег и напущу на вас всех собак преступного мира, — шипел по-змеиному. — Вы пожалеете, что не выручили меня, когда я к вам по-хорошему пришел.

— Видишь, а говорил, что у тебя денег нет. Брехун, — упрекнула его Татьяна.

— Мне нужны деньги, это правда!

— Чем же ты оплатишь роботу целой бригады бандитов, которые нас должны будут замордовать?

— Продам машину! — воскликнул безбоязненно Давид, потом скис и запел уже слышанную здесь песню: — Купите вы, она же в хорошем состоянии.

— Ну да, разумеется! Значит мы купим машину, а ты за наши деньги наймешь против нас бандитов. Остроумно. Кстати, — подошла к нему вплотную Татьяна, говоря громким разборчивым голосом, чтобы ее было далеко слышно, — о том, что ты «по-хорошему пришел». Ведь ты должен расплатиться с этим отморозком, который попался на твои обещания, а теперь лежит бревном в багажнике. Иначе он тебе сделает все то, что ты нам обещаешь. А денег у тебя как не было, так и нет. Что делать? Думаю, лучше не вынимай его оттуда, пусть там задохнется. Тебе за это ничего не будет. Ведь это я связала его и запихнула туда. Ты даже мог не знать, что он у тебя там лежит, — Татьяна оглянулась вокруг, увидела, что людей на улице еще нет, и снова подняла пистолет. — Я недавно была в автоаварии, где получила сильную травму головы. Понимаешь, на что я намекаю? Ага, именно на то, что за твой труп мне ничего не будет. Так вот, давай топай назад в дом и в долговую расписку, о которой мы только что договорились, дописывай плату еще и за этот мой дельный совет относительно придурка из багажника.

Из багажника начало доноситься мычание, тарахтение и удары. Видно, закрытый там бугай услышал слова Татьяны, удостоверился, что натолкнулся на чокнутую, которая учит дурака Давида избавиться от него довольно перспективным образом, и испугался. Тупоумные хвастуны, как этот Давид, чутко относятся к соблазнительным советам. В самом деле, можно навеки остаться здесь, не выдержав тесноты и духоты. Да только не всех это устраивает!

Как и следовало было ожидать, Давид среагировал на звуки в багажнике и вернулся к машине. Но лишь для того, чтобы громче включить мотор и заглушить всякие призывы о помощи, затем снова обернулся к Татьяне, вознамерившись произнести очередные угрозы. Но она его опередила.

— Вот только для того, чтобы ты убедился в бесполезности своих угроз и в том, что я запросто перекуплю любую твою бригаду головорезов и уничтожу тебя самого, я согласна дать тебе денег. Хочешь? — казалось, Татьяне приятно было издеваться над этим не таким уж и примитивным ворюгой. — Только честно!

— Мне нужны деньги, не скрою, — мямлил свое Давид. — Лучше просто купите у меня машину.

— Гриша, — позвала Татьяна. — Тебе нравится эта таратайка? Будешь на ней ездить?

— Таня, оставь, — Григорий потерял немало крови и имел измученный вид. Он медленно подошел, все еще продолжая протирать полученные раны и останавливать кровь смоченной в спирте салфеткой. — Машина неплохая, но куда-то ехать, чтобы оформить ее, — это целая морока. Я уж не говорю, что у меня на самом деле денег на такую покупку не хватит.

— Не куда-то, а в Киев ехать, — нетерпеливо отозвался Давид, облизывая сухие губы и предупредительно прядя глазами туда и сюда. — Дорога за мой счет!

— Уговорил, — согласилась Татьяна и обратилась к своему мужу: — Гриша, принеси мою новую сумочку. — Увидев, что Григорий не трогается с места, поняла — он боится оставлять ее наедине с бандитом. Она улыбнулась и подумала, что в конце концов встретила-таки на нормального и порядочного мужчину. Как ей повезло! Как хорошо, что она решилась выйти за него замуж! Тем не менее не время было подводить итоги, и она прибавила: — Иди-иди, не бойся, эта гнида мне не навредит!

Григорий, ничего не понимая, метнулся в дом и скоро вышел с тем, что просила жена. Тем временем владелец «мерседеса», как побитый пес, стоял смирно и ждал, что сейчас получит что-то приятное, — всеми фибрами профессионального нахлебника ощущал снисходительную прихоть этой странной женщины бросить ему кусок лакомства. И он не ошибся, Татьяна достала из сумочки деньги, отсчитала определенную сумму и протянула ему, а сумку снова отдала Григорию.

— Извини, отнеси назад, пожалуйста, — попросила его с улыбкой.

Когда Григорий отошел, Татьяна продолжила переговоры.

— Этого тебе должно хватить на поездку в Киев и на то, чтобы прожить несколько дней. А сейчас забирай машину и вали отсюда! Дня через три я приеду к тебе с деньгами, и мы оформим сделку на мое имя.

Они договорились о цене, дне и месте встречи, и Давид стал лучшим другом Григорьевой жены. Даже, казалось, начал хвостиком вилять перед ней — конечно, обрисовались профессиональные привычки, ведь девушка, по всему, была с денежками.

— Не вздумай дорогой совершать глупости, — очень двусмысленным тоном предупредила своего нового поклонника Татьяна. — И не встревай в неприятности. Скоро у тебя будут деньги и ты избавишься от своих проблем. Что еще? Ага, и не забудь вынуть из багажника эту кучу дерьма, а то в самом деле умрет там, — посоветовала напоследок, качнув головой так, что кивок этот совсем не соответствовал сказанному.

Но Григорий этих слов не услышал. Он отнес сумочку жены в дом и вернулся к ней, когда за Давидом только пыль поднялась.

3

Наконец Татьяна и Григорий остались одни в тишине пустого предрассветного села.

Слева за деревьями розовело небо, готовясь выбросить на дневной свод, где небольшими группами с поспешностью проплывали набухшие облака, мяч солнца. Настоятельно повевал ветерок и доносил до жилья прохладу недалекого пруда, удачно соединившуюся с благоуханием цветущих акаций. И от этого расклада сил тяжело было сказать, чья команда выиграет бой за сегодняшний день: или команда дождя, или команда солнечности. Все живое досматривало последние сны и снимало с себя последние капли вчерашней усталости.

Где-то близко, перекрывая другие звуки, зычно закаркала ворона. Татьяна и Григорий вместе посмотрели в ту сторону. На ясене, что рос на границе двух усадеб, сидела эта большая птица, смотрела куда-то вниз и время от времени, расставляя крылья и наклоняясь от старательности, кричала, будто кого-то прогоняла. В самом деле, внизу под ясенем, к дому Григория на согнутых лапках прокрадывался большой серый кот. Он время от времени посматривал перед собой, поднимая голову над травой.

— К нашей Соньке идет, — сказал шепотом Григорий.

— А чего ты шепчешь?

— Чтобы не испугать его.

— Да его даже ворона испугать не может! Ой, я замерзла, — Татьяна только теперь обратила внимание, что стоит босая на прохладной еще земле.

— Пошли в дом, а то простудишься, — обнял ее за плечи Григорий. — Как тебе удалось одолеть того ломовика, который меня об стол лбом хрястнул? Кстати, ты подарила мне дальнейшую жизнь. Ни больше, ни меньше. Прими мою благодарность и почтительное молчание, от недостатка слов.

— Все прошло, — облегченно вздохнула Татьяна, снимая с головы платок. — Я его, скотину, чуть не убила! Как только сдержалась — не знаю, — сказала она и вдруг резко махнула рукой. — Ой, подожди, Гриша, с расспросами! Понимаю, что удивила тебя, но давай об этом поговорим в другой раз. Тебя надо перевязать, а мне надо согреться.

— Хорошо, сейчас все устроим. Таня, я не успокоюсь, ты хотя бы о пистолете объясни и скажи, зачем тебе нужна Давыдова машина, — не утихал Григорий по дороге к порогу.

— Пистолет я имею давно. Еще до приезда в Славгород мне случилось проходить свидетелем по одной неприятной истории. Ну, тогда мне угрожали, и в милиции дали разрешение на покупку пистолета с резиновыми пулями. Для самозащиты, — успокоила Григория жена. Она придерживала своего мужа под руку и улыбалась: — К счастью, он мне пригодился в совсем неожиданной ситуации — когда умерла моя хозяйка и я осталась одна в ее доме, то очень боялась, особенно ночью. А наличие пистолета придавало смелости.

— И здесь он нас выручил, — вздохнул Григорий. — Ты извини, что я оказался обычным человеком, не суперменом каким-нибудь. Хвастаться не буду, двух мужиков, от которых, кстати, не ждал нападения, я никак не одолел бы. Дай посмотреть, — оживился он и потянулся к оружию.

— Нет, извини, это мой пистолет. Я за него и отвечаю, — Татьяна резко отдернула от Григория руку с оружием. — Из него все-таки можно убить человека, если очень постараться. Так что не трогай. Я теперь запрячу его далеко, ведь вдвоем с тобой мне не так страшно. Но о наших делах, Гриша, все равно лучше помалкивать. Береженого Бог бережет.

Она не хотела, чтобы Григорий разоблачил ее неправду, ведь пистолет был далеко не с резиновыми пулями. И разрешения на него у Татьяны не было, она вообще не хлопотала о его приобретении. Хотя он, кажется, был совсем новым, даже еще не потерял запах заводской смазки. Зачем волновать парня?

— Так вот, ты спрашивал о ломовике, — напомнила она. — Я вылезла из окна, подстерегла его возле гаража, когда он сосредоточенно ковырялся в замке, стукнула по затылку шиповатой дубиной. А потом — все просто: связала руки, засунула кляп в рот, привела в чувство и заставила лечь в багажник. А там связала также и ноги. Затем залезла назад в комнату и умышленно начала стучать, чтобы отвлечь от тебя бандита с ножом.

— Как ты до этого додумалась? Как решилась на такие поступки?

— Люблю смотреть боевики. Вот и научилась.

— А зачем ты согласилась покупать эту машину? Где ты возьмешь столько денег? Таня, ты меня пугаешь…

— Да кто ее собирается покупать?! Разве ты не понимаешь — он же, в самом деле, может осуществить свои угрозы. Надо его нейтрализовать!

— Как ты его нейтрализуешь? Господи, что ты затеяла?!

— Ты уже убедился, что я находчивая? — спросила Татьяна, Григорий только кивнул. — Живи спокойно. Все, котик, интервью окончено.

— Таня, — остолбенело промолвил Григорий, — я тебя не узнаю. Когда ты успела стать такой бедовой?

— Я тебя искренне предупреждала, — звонко засмеялась Татьяна. — А ты заладил да заладил о женитьбе. Теперь не хнычь.

4

Давид, или Дыдык, как называла его последняя любовница, у которой он был на иждивении, приехал в Славгород со своим другом, который в критических ситуациях выполнял разные роли: извозчика, телохранителя, напарника в аферах, сутенера в делах с женщинами или пособника при выяснении отношений с конкурентами, — на его машине. Из этого следует, что это был не обычный друг, а друг заинтересованный, который имел прибыль от своего приязненного отношения к нанимателю. Таких давыдов у крепыша было немало — они составляли круг его клиентов или заказчиков. Короче, выгодно дружить с негодяями — это была его профессия, так он зарабатывал себе деньги на проживание.

Давыдово приглашение поехать и забрать у бывшего зятя сдуру подаренную машину воспринял не как коммерческую затею, а как житейское дело. В этом и в самом деле не было ничего противоестественного: девушка развелась со своим мужем, так почему он должен ездить на машине ее брата? Поэтому просто договорились о том, что Давид заплатит другу за поездку, учитывая бензин, потраченное время, и прочие расходы.

На довольно потрепанном «ланосе» друзья-подельщики приблизились к Славгороду приблизительно в полночь.

— Останови, — вдруг сказал Давид, едва они съехали с магистральной трассы. — Давай посоветуемся. Машину надо спрятать в незаметном месте, чтобы она не бросалась в глаза лишним людям.

— А чего? — удивился нанимаемый водитель, все еще не усматривая в задумчивости Давида никакого криминала.

— Неужели ты думаешь, что мне машину просто так возьмут и отдадут? Надо будет жестко поговорить с «родственничком». А если так, то зачем нам свидетели?

— Да почему же не отдадут? Машина-то на самом деле твоя.

— Во-первых, как ты знаешь, недавно я потерял хорошую кормушку — убежала от меня одна зараза и денежки с собой прихватила.

— Неужели у тебя были собственные денежки? — насмешливо перебил Дыдыка водитель. — Ни за что не поверю!

— Не мои, но я имел право хотя бы на их часть, как ее постоянный спутник и помощник. А она ничего мне не оставила. Как я найду себе новую покровительницу, потеряв форму? Настал летний сезон, а у меня нет ни одной стоящей тряпки, ни одной модной пары туфель.

— Не надо было замышлять против нее гадости, — напомнил водитель. — Женщины это за версту чуют опасность и пронимаются страхом. А тогда от них толку не жди. Ага, так я понял, что мы здесь не лучшим образом прорисуемся. Да?

— Конечно. Так как, во-вторых, мне нужны деньги, а не машина. И если уж мой бывший родственник ездил на ней черт знает сколько, то пусть или выкупает ее насовсем, или платит транспортную аренду за все годы. Так и поставим перед ним вопрос.

— Поставим? — удивился водитель. — Я думал, что подожду тебя в машине, подремлю, а потом, когда ты получишь обратно свои колеса, тронусь себе назад прогулочным темпом.

— Я сам не справлюсь, — буркнул Давид. — Мне может понадобиться твоя помощь.

— Мы так не договаривались. Выбивать из лохов деньги — это не то, что сидеть за рулем, согласись.

— Сколько ты хочешь?

— Нарушение уголовного кодекса стоит денег.

— Какое там нарушение… — буркнул Давид. — Ведь я родственнику телеграмму послал о своем приезде, по которой меня в два счета вычислят. Так… — припугнем и все.

— Даже если припугнуть, то без закручивания рук и мордобоя не обойтись, а это уже… сам понимаешь.

— Конкретнее! — горячился Давид. — Нам еще топать ножками километров пять, а дело надо сделать затемно. Не тяни резину!

— Двадцать процентов, если ты продашь машину, или половину стоимости аренды, если ты заберешь ее и деньги к ней.

Давиду ничего не оставалось, как согласиться.

— Сейчас справа будут развалины покинутой животноводческой фермы, — начал он разрабатывать операцию. — Люди с нее крышу снесли, деревянные части позабирали на топливо, частично разобрали кирпичные стены, но кое-что из них еще осталось. Кругом все давно заросло высокими сорняками, поэтому там никого нет. Вот там и запрячем машину.

И они, выключив фары, покатили через пустырь к развалинам фермы. Дорогу им освещали звезды и неполная луна, шедшая в рост. В их слабом и призрачном сиянии большие молчаливые сорняки казались замершими исполинами, даже слышалось тихое визжание и вздохи, когда они попадали под колеса. В конце концов, это не были звуковые галлюцинации — в траве действительно что-то жило: резвилось, убегало от опасности или охотилось, а затем питалось или умирало. Иногда между теми живыми звуками слышался хруст, и тогда делалось жутко от мысли, что это рассыпались чьи-то истлевшие косточки.

Через разобранный дверной проем они загнали машину вглубь просторного помещения, захламленного осыпавшимся камнем, щепками и кустарником из молодых деревьев-самосеек, перевитых зеленой порослью. Здесь было еще темнее и более зловеще, чем на улице, так как через прорехи в потолке сюда проникало не так уж много света, и вдобавок в закрытом от ветров пространстве стояла сырость и запахи прелости. Выходить из салона не хотелось, не хотелось даже глушить мотор, так как тогда бы усилилось ощущение, что они находятся в могиле, из которой им выйти не удастся.

— Как здесь еще не придумали свалку мусора сделать? — нарушил мистическую обстановку Дыдык, сводя их взаимные переживания к восприятиям обывательским, банальным и бытовым. Хотя у него самого поджилки тряслись, но он должен был прибавлять смелости своему спутнику, от которого немало зависело в том разговоре, ради которого они сюда приехали.

— Всему свое время, — хрипло откликнулся тот.

Человеческий голос будто разорвал непроницаемый занавес, отделяющий этот жуткий островок от окружающего мира, и их страх притух. При том, что начальные планы были подкорректированы, решение оставить здесь машину показалось старательному водителю резонным.

— Пошли отсюда быстрее, — предложил он и вынул из бардачка ручной фонарик.

— Ты что? — закричал Дыдык с возмущением. — Прячемся по сорнякам, как волки, а потом с фонариком пойдем, чтобы нас каждый дурак увидел?

Относительно Дыдыка с уверенностью можно было сказать одно: несмотря на только что принятую договоренность, отдавать деньги, заработанные собственной выдумкой и животным страхом, он однозначно не собирался. Не надо было этому дурачку переоценивать свою помощь и начинать делить кожу неубитого медведя.

Можно по-разному относиться к социализму, можно порицать его или сожалеть о нем, можно осуждать его ценности или продолжать отстаивать их, можно даже быть к нему равнодушным. Но то, что от него, а затем и от бывшего народного добра остались гадкие, поросшие кустарниками руины, — всегда, везде и при всех обстоятельствах было ужасно на руку Дыдыку, и он благодарил социализм за его смерть.

К слову сказать, Дыдык вообще любил смерть, ведь по сей день она несла в себе потери только для кого-то другого, а для него — большей частью пользу, какую-то прибыль. С некоторых пор он был просто влюблен в смерть, особенно, если она случалась в его ближайшем окружении. Это сказочное состояние сначала сопровождалось буйными мечтами, потом в пустой голове Дыдыка начали появляться мысли, отвлекающие энергию от рабочих частей тела и снижающие его жеребячьи преимущества, а дальше возникли и первые несовершенные, зато наглые планы. Не удивительно, что Люля их почувствовала и испугалась — он неотступно думал о том, что мир не пропадет без этой красавицы, зато в его, Дыдыка, руки попадут ее незаурядные скарбы. Эх, перенапрягся он тогда, потерял такую курочку! Но на этот раз уже не промажет. Пусть не возьмет чужого, но и свое не отдаст: вранье, выжмет он из Григория кое-что! Так он думал до посещения бывшего зятя.

Но дело повернулось наиболее плохим образом, так что ни копейки добыть не удалось: ни машину он не продал, ни за ее аренду не получил. Какая-то непруха! Нельзя же считать благом то, что ему подала эта придурковатая калека в белом саване. А своему подельнику завтра надо заплатить, безразлично — пусть только за поездку. Все равно это деньги, которых нет. Из чего? А если ему придумается запросить больше? Дескать, ты все-таки благодаря моему содействию договорился о продаже машины, так теперь отдавай пятую часть полученной стоимости! За что? За то, что он облизался? Ведь договориться с этой милейшей женщиной с пистолетом, которая согласилась купить «мерседес», можно было и без этого дармоеда.

Неизвестно, как бы сейчас повел себя злодейский Дыдык, если бы ему не помогли, засунув связанного громилу-водителя в багажник. Поэтому, возвращаясь к разрушенной ферме теперь уже на своей машине, Дыдык знал, что будет делать, хотя и помнил напутственные слова Татьяны о том, что не надо совершать глупости. Но она так двусмысленно это произнесла… что в куриных мозгах Дыдыка это вызвало обратное действие. Вся неприятная ситуация, возникшая из-за их неудачного наезда на Григория, казалась ему не столько поучительной, сколько благоприятной. Даже предупреждение от женщины в саване прозвучало как провокация именно к тому действию, которое задумывалось им сначала.

Сравнившись с нужными ему руинами, Дыдык снова выключил освещение, повернул в противоположную от них сторону, проехал несколько метров до ближайшей посадки и спрятался там под нависшими ветвями — не хотел, чтобы от дороги до фермы шли следы еще одной машины, кроме машины своего помощника. Учитывая то, что произошло потом, такие его приготовления не были лишними, так как на утро Славгород облетевшая весть, что на покинутой ферме сгорел какой-то путешественник вместе со своей машиной.

— Видно, заехал с большой трассы на ночной отдых, — предполагали здешние люди, — а потом включил отопление в салоне и заснул. И по случайности произошел пожар.

В самом деле, те кто путешествовал международной трассой Москва-Симферополь, иногда заворачивали на дорогу до Славгорода и здесь, проехав несколько сотен метров, устраивались на ночной отдых. Но большей частью они собирались группами по несколько машин и располагались на обочине под развесистыми абрикосовыми деревьями. А этого какая-то нечистая сила потащила на руины. Видно, прятался, потому что был сам — не получилось с кем-нибудь соединиться.

Только одна Татьяна почти наверное знала, кто там погиб. Ну, что же, мертвого не поднимешь, а виноватый пусть ждет расплаты, если родился таким дураком.

5

Тем временем Дыдык с каждой минутой приближался к Киеву. Он ехал медленно, заново осваиваясь за рулем, — давненько не ездил, да, честно говоря, и навыки езды имел слабые, так как имел короткий стаж. Роскошный образ жизни под крылом сначала успешного отца, а потом престарелых женщин почти всегда обеспечивал ему машину с водителем, и нужды самому толкаться в уличных заторах не было.

Уже давно разгорелся день, на дорогах оживилось движение, которое требовало от водителей внимания и быстрой реакции на изменения обстановки, а ему хотелось спать. Он отчаянно боролся с непослушными веками, которые так и норовили склеиться и долго не размыкаться. Дыдык выключил систему микроклимата в салоне и открыл окно, жадно потянул носом благоухание цветущих акаций, которых при продвижении на север в придорожных посадках становилось все меньше. Улыбнулся от удовольствия и облегченно вздохнул. Ничего, все равно после этой поездки у него немного поубавилось проблем, скоро их станет еще меньше, и как-то наладится его новая жизнь.

Не скверня свой внутренний мир какофонией, которую нынешние дырищи и дебилы называют музыкой, он в купании естественных звуков, доносящихся в салон машины, отдался воспоминаниям.

О родителях вспоминать не хотелось — там по сей день все болело, а еще — там жила большая досада, что он не облагодетельствован счастьем родиться в дружеской и зажиточной семье. Предъявлять упреки родителям, дескать, были очень заняты собой, работой, друзьями и ему не уделяли внимания, как это делают сейчас не только неблагодарные дети, но и плохие психологи и педагоги, не считал возможным — разве не понимал, даже будучи ребенком, что ему живется лучше многих своих товарищей? Понимал. Разве не отдавал отчет тому, что отец и мать много работают, постоянно совершенствуют свои знания, без конца учатся? Отдавал. Может, родители и не нянькались с ним сверх меры, зато подавали пример добросовестного труда, который в воспитании детей более весом, чем словесные наставления или общие гуляния. И не всегда в коня корм — наверное, он удался именно той породы. Ведь почему-то тогда родителям не подражал: не учился, не работал над собой… То-то и оно, видно, чего-то его характеру не хватало, слабина какая-то в нем была с рождения.

А вот старшая сестра на самом деле сыграла с ним злую шутку, так как именно за ней он направился в будущее, по ее кривой дорожке пошел. Правда, матери тогда уже не было — умерла, получив удар от фокусов этой непутевой дочки, а отец болел и не справлялся с работой и бытом, поэтому женился на молодой кукушке. Видно, возле Карины Давид пытался найти тепло и уют, потерянные в родительском доме.

Карина никогда звезд с неба не хватала, зато в детстве не бесчинствовала, была тихой и незаметной девушкой. Это характерно для грузинских семей. Такой оставалась и во взрослой жизни — наносила родителям удары украдкой и с видом очень обиженного, несчастного человека. Как ей это удавалось? Родители верили, что дочка, не имея опыта, просто попадает в переплеты, и долго не могли допустить мысли, что она у них морально ущербна. Чтобы на первой поре поддержать бесталанное создание, отец, главный инженер кожевенно-галантерейной фабрики, по окончании школы отправил дочку в Киев, где помог поступить в институт, который в свое время окончил сам. Кстати именно отсюда, получив направление в результате распределения, он поехал во Львов, где встретил свою судьбу, и в родные места не вернулся. И не жалел — люди, с которыми работал, ему нравились, а свою жену до конца дней нежно любил.

Уже с дипломом в руках Карина устроилась работать на Киевской обувной фабрике. Но работала там до первого отпуску, а дальше карьера инженера-технолога перестала ее интересовать. Девушка хорошо провела две недели на модном курорте у моря, увидела мужнин с большими деньгами, которые к ней проявляли настоятельное внимание, и поняла, что удовлетворять их прихоти легче и прибыльнее, чем работать в цехах, где в тебя навсегда въедается дух выдубленной кожи.

Сначала на чернавку с чрезвычайно белой и нежной кожей, характерной для родившихся в смешанном браке, положил глаз не первой молодости хирург из известной республиканской клиники. Он снял любовнице небольшую квартиру, трогательно обставил ее мягкими креслами и диванами, устлал коврами и наведывался сюда, когда разрешало здоровьице, не весьма требуя от красавицы чистоты помыслов и физической преданности в его отсутствие. Жены у него уже не было, и крыться приходилось всего лишь от детей и внуков, чтобы они не подумали, что нажитое добро перейдет в наследство чужому человеку. А те и не волновались — пусть себе забавляется, лишь бы в дом всякое дерьмо не приводил. Так прошло почти десять лет. Но все хорошее когда-то кончается.

Со временем, когда у старика отпала потребность даже видеть раздетых молодух, Карина ненадолго попала в объятия молодого мужчины, с которым успела сойтись довольно близко благодаря снисходительности содержащего ее старичка. К тому времени молодой красавец сам находился на содержании у одной кинозвезды. Известной актрисой, бывшей красавицей, он, конечно, тяготился, и, чтобы выдержать такую собачью жизнь, изредка спал с Кариной, мечтая о ней намного чаще. И вот теперь согласился временно делиться с ней своими горькими доходами, как с коллегой, страдающим из-за потери «работы».

— Кроме тебя мне никто не нужен, — сознавался содержанец. — Но надо же как-то зарабатывать деньги.

Карина и сама давно уже прозрела относительно того, что она не создана для неистовых приключений. Вот так бы устроиться при ком-то с солидным достатком и жить, не печалиться.

— Как-то неестественно, что мы двое сидим на шее у терпеливой женщины, — ответила Карина. — Ты думаешь, она не догадывается, что ты ей изменяешь со мной?

— Типун тебе на язык! — суеверно закричал Каринин спасатель. — Не дай Бог узнает, тогда мы точно пойдем на вокзал подрабатывать.

— Надо как можно быстрее найти денежного дедушку, — тоскливо поставила перед собой задачу Карина.

— Ты мечтаешь избавиться от меня?

— Нет, мечтаю надежно устроиться с тобой.

Вскоре на модной презентации мобильного Интернета Карине повезло познакомиться с успешным банкиром. И на определенное время она снова удачно устроилась, даже ту же самую квартирку сумела за собой оставить.

Именно в это время ее брат Давид с горем пополам окончил школу и слонялся, не зная, где приткнуться. Она не нашла ничего лучшего, как склонить его к своей деятельности, поэтому продумала одну остроумную операцию.

— Слушай, — сказала при случае молодому любовнику, с которым продолжала поддерживать близкие отношения, — кончай со своей каргой. Мой спонсор нас обоих прокормит. Я все устрою.

Парень прикинул все возможные плюсы и минусы такой сделки, подумал, что знаменитая актриса уже не долго будет держать при себе поклонника и решил пока что поставить на Карину, а там, как Бог даст. Он даже не мысли не допускал, что эта ловкая шлюшка вздумала за его счет пристроить своего брата. Просто он ей поверил.

— Жалко женщину, она была доброй ко мне, — вздохнул парень, соглашаясь на Каринино предложение. — Где и кого она найдет, чтобы меня заменить? Ты об этом позаботилась?

— А здесь и заботиться ничего, — буркнула Карина. — Я ради тебя родного брата не пожалею. Познакомь их, и можешь сваливать от нее.

Так Давид пошел «в большую жизнь», а чудак, уступивший ему свое место, в дальнейшем остался и без Карининой поддержки, и без «работы». Поняв, что в мире людей с заниженной социальной ответственностью не ценятся искренние чувства, он исчез из Карининого горизонта навсегда. Что касается Давида, то Карина не переставала его опекать, и время от времени находила ему то более молодую женщину, то более состоятельную. Особенно она старалась в последние годы, когда по возрасту уже не могла рассчитывать на долгосрочные отношения с поклонниками и должна была слоняться по отелям, пляжам и работать «девушкой по вызову».

Как-то она возвращалась с летнего отдыха, как всегда, совмещенного с работой, в Москву, чтобы там продолжить постоянные отношения с одним перспективным знакомым. Эти отношения завязались еще ранней весной, когда привлекательный мужчина был в Киеве по делам, а потом с большей или меньшей регулярностью поддерживались до лету. Летом он пригласил Карину поехать с ним на морской пляж, а там сделал предложение перейти на его содержание. И вот она ехала посмотреть, какие условия для постоянного проживания он ей обеспечит. В купе Карине встретилась молодая девушка, мечтающая о столичном театральном училище. Наивные мечтательницы — это лакомый кусочек даже для бездарной и начинающей воровки, у Карины же и совсем слюнки потекли. Более детальные расспросы показали, что девица везет с собой немало денежек. Пришлось грубейшим образом грабить ее, забирать деньги вместе со всем огулом, так как решающий момент настал почти перед самой Москвой, и делать длинные ноги.

В самом деле, у этой вороны кошелек был изрядно набит банкнотами высокого достоинства, а главное — Карина изъяла у нее абсолютно чистые, новенькие документы, которые могли понадобиться для мелких мошенничеств с банками. В крайнем случае их можно было удобно продать.

Откуда Карина могла знать, что не пройдет и года, как она встретится с этой цацей снова, но та будет при таком полном шоколаде, что даже не узнает свою попутчицу, недавно до нити очистившую ее?

Давиду неожиданно позвонила Карина. Кажется, тогда тоже было начало лета — влажного и прохладного, как свойственно северным широтам. Так она рассказывала… И почему ему вспоминаются сестрины басни? Неужели потому, что вторая жена Григория оказалась такой же разбитной и энергичной, как его недавняя подруга? Эх, как хорошо ему жилось под ее крылышком! Недаром говорят, что жадность фраера сгубила. Неужели эти воспоминания навеяны этой женщиной в саване? И на душу легла какая-то непривычная растроганность… Чем она вызвана? Да уж не тем же, что нанятый им водитель этой ночью сдуру сгорел в своей машине! Нет, вот какой калека — то соглашается оказать человеку товарищескую услугу, то начинает жадничать и несвоевременно торговаться, то под дубину подставляется и облизывает макогон… Что ему оставалось, как не довершить то, что было сделано женщиной в саване, и не избавиться от костолома, собирающегося требовать от него денег.

Он действовал осторожно — свидетелей не было и следов остаться не должно. А Григорий и Татьяна будут молчать, так как сами побили несчастного по затылку и упекли связанным в багажник, и вдобавок они собираются купить эту машину почти даром. Зачем им огласка и всяческие неприятности? Да они могут и не догадаться, что это сгорел их ночной гость! Разве что Татьяна, так как ляпнула напоследок такое, что в конце концов оказалось фатальным для погибшего. Ага, и не забудь эту кучу дерьма вынуть из багажника, а то в самом деле умрет там, — сказала она…

Хватит, хватит об этом!

Короче, дело было так: позвонила ему по телефону Карина и приказала все бросать и ехать к ней в Москву.

— Что случилось, почему такая спешка?

— Обо всем узнаешь на месте, — ответила Карина.

В Москве она рассказала о своей попутчице Люле, о том, как ограбила ее и в результате этого получила добычу в виде денег и годных для афер документов.

— Это было почти год назад, — говорила Карина. — А на днях мы с моим придурком были в театре на правительственном концерте. Прикинь! Но нам достались места где-то в двадцатом ряду, а кого я там увидела впереди?

— Нетрудно догадаться, — буркнул Давид.

— Трудно, так как там сидел сам Жорж Финтиктиков!

— А кто это?

— Эх, темнота ты беспросветная, — взлохматила ему волосы Карина. — Да это же всемирно известный адвокат. В советские времена он на нескольких процессах защищал диссидентов, потом впал в немилость и определенное время отсиживался где-то на периферии. С наступлением перестройки эмигрировал, много работал за рубежом, облегчая жизнь нашим легальным и нелегальным миллионерам. Недавно, однако, вернулся на Родину, и теперь под его руководством молодые козлики готовят материалы для защиты Осмоловского. Усекаешь?

— Нет.

— Рядом с ним сидела обворованная мной Люля в бриллиантах и невероятном наряде, и он с нее глаз не спускал и пылинки сдувал. Вот так!

— Пусть. А зачем ты меня вызвала?

— Как это зачем? Я обо всем узнала. Он не состоял в браке, не имеет ни жены, ни детей. Это во-первых. Дальше. У него тьма-тьмущая денег, квартира на Тверской и роскошная вилла на Рублевке. О зарубежном имуществе у меня просто нет сведений. Не из последних же копеек он все это приобрел! Это во-вторых. Наконец, в-третьих — он старый и опасно больной, а эта зараза то ли досматривает его, то ли просто живет с ним, короче, втерлась в доверие, и есть подозрение, что при случае прихапает его добро в свои руки. Как ты думаешь, ей нужна опора в виде молодого, энергичного, приятного мужчины?

— Так это ты меня имеешь в виду? — поднял брови Давид, и Карина кивнула. — Как я с ней познакомлюсь?

— Не волнуйся, мой ненаглядный все устроит, и тебя представят ей честь по чести. Ты только не подкачай!

Таким уж жестоким является наш мир — сладкие фантазии сбываются редко. Не сбылись и те Каринины мечты, которые безотлагательно разделил и Давид. Так как скоро в самом деле Жорж Аполлонович слег в постель и больше не поднялся. Возраст его был таким преклонным, что вякать что-то о преступлении со стороны сиделки Люли было смешно. Тем более что довольно обоснованно предполагалось — еще задолго до болезни он все свое имущество завещал… именно ей.

Дыдык впервые остановился уже под Киевом. Не стыдясь проезжающих машин и тех, кто в них находился, он, чтобы не оставлять машину без надзора, устроился справлять малую нужду прямо возле открытой дверцы. При этом на него пахнуло разогретым увлажненным грунтом. Этот дух был щекотно смешан с благоуханием трав и нехитрых придорожных цветов. Смахнув со штанин пыль и капли жидкости, рикошетом отскочившие от земли, Дыдык вздохнул с глубоким облегчением, пару раз присел, потом развел руки и размял кулаки. После этого с любованием осматривал окраины, пока не ощутил, что у него заурчало в животе, тогда он быстро вскочил в машину и снова поехал. Не есть весь день, так заурчит, — подумал он, хотя самого голода так и не ощутил.

Воспоминания возвратились. Теперь ему вспомнилось, какой он впервые увидел Люлю — осунувшейся, растерянной, почти беспомощной, если такое определение вообще можно применить к самостоятельному и изобретательному лицу — но все на свете проникнуто относительностью. Видно, без страха и риска никакое добро человеку не посылается, даже по законному завещанию. И за Люлей теперь охотились разные искатели приключений или откровенные уголовники, что, кстати, еще раз свидетельствовало в пользу предположения о полученном наследстве. Она не осталась жить в квартире Жоржа Аполлоновича, не посещала его виллу за Москвой, вообще ничем из его имущества не пользовалась. Жила в отеле, мало выходила на люди.

Теперь познакомиться с ней по надежной рекомендации было не сложно, и Давид этим воспользовался. Окончательно девушка ему поверила, когда он предложил ей все покинуть и поехать в Киев. Там они провели несколько замечательных лет, в течение которых Давид не знал никаких хлопот — это был сплошной праздник на фоне музеев, театров, путешествий по всему свету. Даже его баламутная сестра Карина не морочила ему голову, так как была в состоянии устроиться под старость — вышла замуж за какого-то наивного сельского работягу. Но пусть бы была счастлива, а другое — мелочи. И Давид в лучших грузинских традициях позаботился, чтобы она ощутила его плечо и более или менее ни в чем не имела нужды — подарил ее мужу отцовский автомобиль, этого почти нового «мерса».

Крах настал нежданно-негаданно.

Началось с того, что Карина не выдержала испытания семейной жизнью и фактически пошла на улицу. Давид ужасно волновался за нее — женщина в таком возрасте уже должна завязать с приключениями и вести спокойный, обеспеченный образ жизни. Пусть не с мужем, а сама, но не крутиться под клиентом, как юла. Но у нее будто ум повредился — все бросила и снова взялась за старое. Надолго ли? Что с ней дальше будет? Что делать? Эти вопросы по ночам не давали покоя Давиду, и он боялся, чтобы она не придумала заявиться к ним с Люлей и испортить ему всю музыку. Трудно сказать, что его беспокоило больше: неустроенность сестры или потеря из-за нее своей последней опоры, пусть иллюзорного тыла, за которым пряталось собственное будущее. Наверное, все вместе.

Давид начал нервничать и спешить: планиду он уже держал в руках, теперь оставалось только добиться, чтобы не выпустить ее. План был простым, как дважды два: сначала жениться на Люле, а потом для окончательной гарантии… законным образом унаследовать ее добро. Ну… очевидно вследствие чего. Теперь он все узнал о ней: что она получила от Жоржа Финтиктикова, сколько, где, как, за что и другие детали.

Где он ошибся, что насторожило Люлю? Спросить не у кого. Может, она сама, а может, кто-то другой — ведь он же не без помощи людей собирал интересующие его сведения — догадался о его намерениях и подсказал ей. Хоть и старался быть осторожным, да не один он такой смышленый на свете. И этот, что ныне ночью сгорел, вишь, ляпнул: «Не надо было замышлять против нее гадости». Паразит! Дружил, смотрел в глаза, предупреждал капризы, старался быть полезным, а про себя знал его страшную тайну и помалкивал, не иначе как ждал благоприятного часа, чтобы использовать свои козыри и начать шантаж. Правильно, что он сгорел.

Люля исчезла накануне их отъезда в Москву, где они должны были обвенчаться и сыграть свадьбу. Она забрала с собой абсолютно все, как когда-то Карина у нее в поезде, разве что личные документы оставила. И как сквозь землю провалилась. Давид последние сбережения потратил, чтобы найти беглянку, крутился вокруг ее недвижимости, поджидал у банков, которые она когда-то посещала, куда частила. Все напрасно. Девушка просто растворилась в воздухе.

И вдруг в этот миг он будто прозрел — понял, что прошлого не вернуть, и хватит ее искать, ведь она убежала не в шутку. Она просто навсегда бросила его! Вот он продаст машину и на эти деньги попробует устроить свое будущее. Конечно, снова за счет какой-нибудь женщины, но теперь будет искать именно старушку и добросовестно будет присматривать ее до смерти, чтобы честно и без тревог обеспечить себя на последние годы. Ах, как неуместно растревожила его эта женщина в саване, Гришкина жена — решительная, смелая, независимая, напомнив о всех его потерях… Возле такой и он не возражал бы пригреться. Везет же разным дуракам!

С этими мыслями Дыдык въехал в Киев, окончательно сбросив с себя грязь пережитого. Он еще раз вздохнул, будто очищал глубинное естество не только от использованного воздуха, а и от перегоревших желаний, непредусмотрительных чаяний и бывших невыверенных, поспешных мыслей о будущем.

А здесь расцветал жасмин, да только его тонкое благоухание растворялось в смраде большого города, никем не замечаемое. Не так ли все начиналось и у него?

6

Татьяна снова зашла в Ю-Банк. Из арендованного сейфа достала желтый чемоданчик, который оставался стоять пустым возле оставленной на всякий случай кучки денег, и вышла с ним в город. На ближайшем перекрестке увидела киоск с газетами. Без определенных намерений остановилась рядом — до поезда на Киев еще было время, и она не знала, куда его деть. Начала рассматривать витрины, загаженные желтой прессой в прямом и переносном смысле.

Молодое личико в окне могло бы показаться здесь случайным и резало бы глаз кричащим несоответствием своей свежести и окружающего мусора, если бы в зубах этого «личика» не торчала сигаретина, исходящая дымом. С сигаретиной все соответствовало друг другу — здесь подобрался мусор к мусору, вокруг и внутри. Полный фанк[29], как того и добиваются прогрессисты! Правда, этот стиль сам уже стал банально вездесущим и неинтересным, как однообразная текстура. Иными словами, произошло диалектическое превращение fusion-идеи[30] в confusion-факт[31]. И креативникам, вместо мотора имеющим перья, снова приходится предпринимать шаги, чтобы выделяться на его фоне. Толпа фанкайзеров[32] — это все равно толпа, только другая по виду, но с теми же внутренними законами. Уж не говоря о сборище тех, кто маскируется под фанкайзеров, бессмысленно копирует чужую внешность, выказывая безвкусицу. Безвкусица приводит к самоубийству — незаметному, с таким невинным дымком, несколько элегическим, как на современный манер.

Что-то зашевелилось в ближайшем живой изгороди, что невысокой тонкой стеной отгораживала тротуар от проездной части. Татьяна оглянулась, ожидая увидеть бродячую собачку, потягивающуюся во сне на солнышке, или киску, охотящуюся на воробьев. Но там, вынырнув из сливного колодца через решетку с выбитыми ячейками, сидела наглая крыса — рыжая, как ржавая железка.

— О, пришла! — по-приятельски отреагировала на нее киоскерша. — Что-то ты сегодня рановато, я еще не обедала.

И бросила в ту сторону тлеющий окурок, безобразное животные прянуло от вонючего угощения, резонно расценив его как издевательство над живым существом, покосилось на девушку злопамятным оком, затем без спешки спряталась под землей.

Татьяна про себя хмыкнула — по всему было видно, что до недавнего времени вдоль бровки росли деревья и летом давали прекрасную тень, а недавно их выкорчевали, тротуар сузили и за счет его расширили проезжую часть. Все правильно, машин стало больше, а людей меньше, надо перераспределять площадь под их потоки. Но она представляла, насколько обеднел город без зеленых гигантов, будто из него душу вынули! Безусловно, город потерял разнообразие абрисов и оттенков. Теперь на сплошном сером фоне камня, где почти не различались жалкие старания зданий выделиться за счет архитектурных изысков, проступали недостатки и недоделки, трещины, облупившиеся стены, вывалившиеся элементы лепнины — все, побитое временем или некачественно, как-нибудь сделанное.

Будто вторя этому ощущению упадка с налетом ложного расцвета, что накатило на Татьяну, с пасмурного неба вдруг закапал дождь, зычно барабаня по пластиковой поверхности киоска, и она поспешила спрятаться под его козырек.

— Желаете что-то купить? — тут же зацепила ее добросовестная распространительница печатного слова. — Я вижу, вы серьезный человек, для таких у нас есть даже «Литературная газета» и газета «2000».

Татьяна изумленно глянула на девушку, но решила промолчать, только улыбнулась и с удовлетворением отметила, что та — не такой уже и безнадежный человечек.

Минут через десять под ногами сделалось совсем мокро, а в сливной люк начали проваливаться ручейки грязной воды с белой пеной на поверхности. Редкие деревья, кое-где еще уцелевшие, дружно гнулись под порывами ветра и снимали с себя то увянувшие гроздья цветения, то слабую и пожелтевшую от рождение листву, то куски мокрой ваты, которую недавно разметали вокруг цветущие тополя, обвив ею все подряд. На небе плыли бесформенные груды туч, а ниже под ними с воплем и гамом качались птичьи стаи.

— Я ищу последний выпуск «Киевских ведомостей», — вдруг сказала Татьяна, поддавшись какому-то импульсу, возникшему в ней со словами продавщицы. — Только мне надо пятьдесят экземпляров.

Она назвала любую газету, которая, по ее мнению, должна пользоваться здесь спросом, чтобы в киоске оказалось достаточное количество ее экземпляров.

— Не проблема, — обрадовалась девушка выгодному покупателю, доставая откуда-то из-под прилавка кипу газет. — А для чего так много?

— Здесь напечатана первая статья моего одноклассника, выучившегося на журналиста. Я хочу сделать сюрприз и подарить ее всем нашим общим друзьям.

— Понимаю, — улыбнулась девушка. — Республиканское издание, это так почетно и интересно!

— Благодарю, — искренне промолвила Татьяна.

Она взяла из рук киоскерши газеты, заботливо наполнила ими свой чемодан, подержала его навесу, в вытянутой руке, пробуя, насколько он увесист и, убедившись, что это ей подойдет, вышла из-под козырька.

С неба еще накрапывало, но уже можно было обойтись без зонтика. Несмотря что серебряный гребешок дождя прочесал пространство от туч до земли всего лишь за четверть часа, воздух сделался чистым и пряным.

В неуловимо короткий миг, который она прожила возле киоска, Татьяна взвесила и приняла какое-то одно ей известное решение. Бесспорно, оно вызревало в ней еще до этого, причем долго и напряженно, а проявилось в сознании неожиданно и в весьма неожидаемом месте. И пришло облегчение, разливаясь по лицу выражением беззаботного созерцания.

Уже не заботясь больше о завтрашних хлопотах — все должно получиться, она довольно тонко рассчитала средства влияния на психику бывшего свояка ее мужа, — девушка зашагала вниз по проспекту Карла Маркса, посматривая по сторонам и отмечая изменения, разворачивающие на ее глазах — город всерьез готовился к чемпионату Европы по футболу 2012 года. Правда, с горечью отметила Татьяна, во всем этом строительном кавардаке преобладал коммерческий, а не государственный расчет — желание ухватить прибыль сразу и большим куском, а дальше хоть волк траву не ешь. Так как в монстрах, которые возводились, сложно было обнаружить объединяющий их с городом стиль и планы их использования в более далеком будущем.

Медленно Татьяна подошла к центральному телеграфу и там заказала разговор с Киевом, подав телефонистке записанный на бумаге номер нужного абонента. Ждать пришлось не долго — Давид, на удивление, оказался дома. Ну конечно — у него же денег нет на кутежи.

— Это я, — многозначительным тоном произнесла она, когда Давид поднял трубку. Его замешательство и немота понравились ей, именно этого она и добивалась. А когда закрепила в его мозгах нужное впечатление, прибавила: — Татьяна. У меня случились небольшие перемены и…

— Как? — растерялся еще не пришедший в себя от ее первых слов Давид. — Ты же обещала приехать, чтобы купить машину!

— Конечно, — успокоила его собеседница. — Только я приеду не поездом. Звоню для того, чтобы ты не волновался, а еще чтобы перенести нашу встречу на другое время. Место пусть остается тем же самым.

— Какое еще другое время? Ты и так поздно приезжаешь, а нам надо успеть до конца рабочего дня все оформить. У нас нотариусы работают до шести.

— Успеем.

— Вдруг надо будет что-то переделать, чем-то наш договор дополнять, что-то перепечатывать? Нервничай потом.

— Все будет хорошо. Ты не дослушал, я предлагаю перенести встречу на два часа раньше, чем мы договаривались. Это как, подходит?

— А, раньше, — в трубке послышались вздохи облегчения. — Подходит, раз так надо.

Киев встретил Татьяну ласково. Лучи утреннего солнца едва касались ее кожи, и она, казалось, именно им все время незаметно улыбалась. В том блаженном настроении зашла в отдел транспортной милиции, расположенный на вокзале.

7

За посетительницей затворилась дверь, и полковник Андреев Зиновий Иванович, начальник транспортного отдела милиции, еще раз удовлетворенно стукнул ладонью по столу, как это делают люди, удачно подготовившиеся к последнему этапу ответственной работы. Вот так, дескать, дело — в шляпе. Затем нажал на кнопку прямой связи с дежурным по отделу.

— Найди мне кого-нибудь из патруля! — приказал бодрым голосом. — Кто там у нас сегодня за старшего?

— Лейтенанты Петр Сирицкий и Дмитрий Левчук. Кого из них?

— Давай Левчука.

Перепуганный лейтенант Левчук появился через четверть часа, ускоренно дыша, что не могло не понравиться господину полковнику — спешил, значит, уважает начальство.

— У тебя есть шанс задержать подозреваемого в совершении убийства, — отбрасывая официальный тон, сказал Зиновий Иванович. — Правда, само преступление произошло не на нашей территории, но и это зачтется нам в актив. Узнать опасного преступника тоже подвиг!

— Это подвиг бдительности, — вяло поддержал начальника Левчук.

— Именно, Левчук! — похвалил его начальник. — В последнее время твои личные показатели пошли вниз, знаешь об этом?

— Знаю, — наклонил голову не знающий, что и думать, лейтенант.

— Возьми двух сержантов и отправляйся на привокзальную площадь.

Дальше господин полковник изложил четкие указания относительно выбранной диспозиции объекта наблюдения, времени начала операции и тех, за кем надо наблюдать и кого задерживать.

— Только не перепутай: наблюдение ведете за девушкой. А как только к ней приблизится мужчина, который будет забирать чемодан, сразу берете его под белые ручки и задерживаете. Действуйте решительно, старайтесь провести задержание стремительно, пока мужчина не ждет этого и не готов к сопротивлению. Ясно, Левчук?

— Так точно!

— Действуй.

Девушку, что крутилась у стенда «Их разыскивает милиция», похожую на обрисованную господином полковником, лейтенант Левчук заметил сразу. Вот она взглянула на часы, поправила прическу и снова обеими руками уцепилась в ручку чемодана, держа его перед собой. По дурной привычке она время от времени постукивала по нему коленями. На пятачке метра в три диаметром близко от нее никого не было. И не удивительно — теперь так много разыскивается преступников, что обыватель потерял к этой информации любопытство. Вот у стенда «Помогите найти детей» люди толкутся постоянно, человека три-четыре по меньшей мере, а здесь нет. Это хорошо, ничто не будет закрывать перспективу.

— Вон, вон тот мужик, который убийца! — зычно прошипел один из сержантов, дергая лейтенанта за рукав. — Вон он от трамвайной остановки к ней подбирается.

— Тихо ты!

Мужчина, с которым девушка, в данном случае являющаяся объектом наблюдения, должна была встретиться или передать ему чемодан, в самом деле вел себя странно. Он словно тоже наблюдал за ней, старался удостовериться, что это именно она, нужная ему девушка. Почему все происходит не так, как должны быть? Господин полковник врать не будет, а он сказал, что субъект, интересующийся девушкой, хорошо ее знает и встреча с нею обещает ему приятные последствия. А здесь с его стороны проявляется какое-то подозрение и неуверенность.

Лейтенант перевел взгляд на девушку. Она все так же стояла лицом к стенду, держа чемодан обеими руками, но теперь расположив его за спиной, сзади. Тем не менее… Она как-то удивительно подняла плечи. Ага, кожей почувствовала, что мужчина находится где-то неподалеку. Точно, она знает, что он рассматривает ее! Чего тогда тянет и не поворачивается к площади лицом, чтобы он ее скорее узнал? Неужели боится этой встречи? Чего тогда соглашалась на нее? Этого господин полковник не сказал. Хорошо.

Лейтенант Левчук внимательно наблюдал за разыгрывающейся сценкой, оценивал ее участников и происходящие с ними перемены. Мысль его работала быстро и четко.

Э, нет, отметил он про себя, голубка явно выматывает нервишки из мужика. Гляньте, как вдруг изменилась ее внешность: она отставила одну ножку в сторону, чемодан переложила в левую руку, а правой начала что-то доставать из кармана. О, расческу!

Девушка подошла к тому месту, где она лучше отображалась в стекле стенда, посмотрела туда как в зеркало, начала прихорашиваться и поправлять прическу.

Известно, так делают все курочки перед встречей с петушком! Только здесь не то… Здесь эта чертовка демонстрирует беззаботность, показывает свое ко всему безразличие и все внимание сосредоточила на своей внешности. О! — умышленно заняла неустойчивую позу, из которой неудобно пускаться в бег, зато легко можно потерять равновесие и упасть. Слушайте, люди, да она провоцирует мужика на нападение! Убедительно у нее получается, хорошо. Вот аферистка!

Тем временем субъект, шедший к ней со стороны трамвайной остановки, немного успокоился, снял с себя напряжение и теперь просто взвешивал, что делать дальше. Ага, значит, он ее узнал и сейчас пойдет на контакт. А почему оглядывается? Неужели почувствовал их присутствие и понял, что за ним наблюдают? Мужчина, в самом деле, начал изучать обстановку по сторонам. Может, он пришел не один и ждет подмоги? Так девушка уверяла, что он ни за что не приведет с собой кого-то другого, что обязательно будет один, — это, мол, в его интересах. Мало-помалу лейтенант понял, что мужчина готовит пути отхода после предстоящей встречи. Чего бы это, неужели боится девушки?

Наконец мужик взглянул на часы и пошел вперед. Только что это? Тронувшись скорым шагом, он тут же начал набирать темп.

— Внимание! — скомандовал лейтенант, ощутив, что тот, за кем они наблюдали и кого должны взять, придумал что-то неожиданное.

А мужик тем временем перешел на бег. Он уже летел как олимпийский спринтер, описывая дугу и заходя к девушке сбоку. Все поняло, ему нужно пространство, чтобы не терять скорость, так как останавливаться возле девушки он не собирается. Значит, будет рвать чемоданчик из рук!

— Берем! Вперед! — скомандовал лейтенант и первым побежал к стенду с фотографиями преступников.

Тем временем мужик резко выдернул чемодан из рук девушки и побежал дальше, не снижая скорости. Расстояние между группой задержки и этим беглецом составляло не больше десятка метров, но тот давил стометровку, как Борзов в расцвете лет. Лейтенант понял, что соревнование по бегу проиграет и задул в милицейский свисток.

— Стой! — закричал он. — Стрелять буду!!

Но беглец припустил еще сильнее, потому что впереди увидел трамвай, шедший слева от него на остановку у вокзала. Неизвестно, что решил сделать убегавший: или вскочить на тот трамвай, или перебежать перед ним колею, чтобы отрезать преследователей хотя бы на несколько мгновений. В любом случае этот маневр давал преимущество мужику, укравшему чемодан.

Лейтенант продолжал дуть в свисток.

— Держи вора! — закричал он, видя, что без помощи окружающих граждан задачу, поставленную господином полковником, не выполнит.

Звук милицейского свистка сделал свое дело, и на событие, разворачивающееся в самое оживленное время дня, люди обратили внимание. Вот наперехват мужику бросился юноша с расставленными руками, будто он играл в «слепого Афанасия» — с завязанными глазами ловил товарищей по игре. Но не успел этот смешной помощник приблизиться к преследуемому, как тот прянул в сторону, споткнулся о бордюр между колеей и тротуаром, от чего резко пошатнулся, затем наклонил голову и, потеряв способность держать направление, попер вперед. И здесь инерция сделала свое дело — бросила его прямо под колеса трамвая, в этот момент выходящего из-за поворота и только собирающегося тормозить перед остановкой.

Это произошло так стремительно и неожиданно, что окружающие даже ахнуть не успели. Звонок трамвая прозвучал уже после события, когда вокруг воцарилась несвойственная толпе тишина. Виновник переполоха остался где-то под колесами, а на виду очевидцам резала глаза широкая полоска крови, безошибочно свидетельствуя о его гибели.

О чемодане, который, очевидно, и был объектом кражи, вспомнили не сразу. А он, отброшенный далеко от колеи, потерялся в растительности на цветочной клумбе. Пользуясь смятением, воцарившимся вокруг, его тихо подобрали пареньки, о которых трудно сказать что-то определенное: то ли они были бродяжками, то ли просто не сидели дома ни за какие пряники и искали приключений на улице.

Девушки, у которой погибший вырвал из рук чемодан, никто больше не видел. Наверное, испугавшись, она забежала так, что и собака след не взяла бы. В конце концов, ее ничто не связывало с несчастным случай с преступником и, следовательно, никто не собирался искать. О предыстории события и о ней просто забыли!

Раздел 7

1

Григорий вышел из машины, одолел три ступеньки, ведущие во двор к Огневым, и отворил калитку. Татьяна ждать не стала — и себе пошла следом. По возвращении из Киева она не отставала от мужа ни на шаг, — не учитывая, конечно, его работы, — будто была связана с ним одной веревкой.

Борис Павлович, привезший их сюда на своих стареньких «Жигулях», сначала хотел остаться в машине и подождать, пока они там договорятся с травницей, а когда увидел, как Огневы хорошо устроились в брошенном доме, не сдержал любопытства и тоже пошел во двор.

Григорий вошел в дом без стука, как свой, отодвинув тяжелые портьеры, поверх москитной сетки прикрывающие вход в веранду, которая благодаря размеру летом служила хозяевам кухней и столовой. Здесь Любовь Петровна готовила завтрак.

— Проходите, — пригласила гостей. — Вы снова попали на мой выходной.

— Я умышленно так подбирал день, — сознался Григорий. — Извините. Но хочу, чтобы вы не торопились, осматривая мою жену.

— А где она? — спросила хозяйка. — Чего не заходит?

— На дворе осталась, — буркнул Григорий. — Сейчас.

Он выглянул во двор. Там Татьяна и Борис Павлович уже устроились на скамейке в холодке и с любопытством осматривали усадьбу, обсуждая виданное. Григорий без слов махнул своей жене рукой, чтобы она шла в дом.

Та неловко сдвинула плечами, словно извинялась перед собеседником, что покидает его, чуть задержалась, как спортсменка перед прыжком в воду, а потом медленно прошла к порогу, неуверенно переступила его. Она чувствовала сильное сердцебиение. И не могла понять его причину. То ли это неловкость, так как в последнее время она доказала, что довольно бодра для болящей, то ли неверие в способности этой женщины… будто решение приехать сюда было попыткой угодить мужу за его внимание к ней. А может, она просто по-женски стесняется своих красных рубцов, обрамляющих лицо? Резонно, конечно.

Но было здесь и другое. В здешнем пространстве разливалось нечто приятно будоражащее ее, что-то знакомое и желанное, перед чем она готова была благоговеть. Ей захотелось стать маленькой, глупой, беспомощной и кому-то слепо довериться, зная, что ошибки в этом нет. Здесь воздух был иным. Иными были запахи. И звук, лежащий в основе бытия, неулавливаемый ухом, был как давно забытая музыка. Здешние вибрации, возможно, только ею ощутимые, ласкали ее кожу, ввергая ее в ощущение беспредельного и беспричинного счастья.

Татьяна вошла и молчала.

Любовь Петровна, словно ее что-то толкнуло, на миг оторвалась от приготовления завтрака и пристально посмотрела на больную, которую ей предстояло лечить. Она безотчетно прижала руки к груди и замерла. Так прошла минута.

Потом Любовь Петровна очнулась, повернулась к своему делу и ускорила движения, засуетилась, ловко прибирая со стола очистки овощей и использованную кухонную утварь.

— Пожалуйста, посидите во дворе, — вдруг предложила она. — Сейчас я накормлю мужчину и выйду к вам.

— Мы прогуляемся к реке, — предупредил Григорий.

Втроем приезжие вышли со двора и пошли в сторону Днепра. Борис Павлович глазом заботливого хозяина осматривал покинутые усадьбы и вздыхал, покачивая головой.

— Такие огороды пропадают, вот возле этого дома соток двадцать будет, — сожалел он. — И полив приспособить недолго. Почему же люди отсюда уехали?

— Понятно почему, потому что работы здесь нет, — сказал Григорий.

— Так продали бы, передали в другие руки! Сколько есть пенсионеров, желающих жить в селе, на природе! Разве можно землю без ухода оставлять? Это непростительный грех, все равно, что малого ребенка бросить на произвол судьбы. Ой, — застонал он, — душенька моя не выдерживает такой разрухи. Кто это все делает, кто уничтожает нас?

— Что-то эта женщина очень молодая для бабки, — сказала Татьяна, скосив взгляд на Бориса Павловича, и было видно, что она умышленно перевела разговор на другое, чтобы этот славный человек не побивался. — Может, вернемся? Там у тетушки-травницы можно на тылах посидеть. А то еще нас здесь собаки порвут.

— У нас тылы называют куриными двориками, — поправил жену Григорий. — И пускать туда чужих не принято.

Борис Павлович понял тактичность и чуткость Татьяны. Он сначала приумолк, а потом предложил:

— Вы, в самом деле, возвращайтесь назад, чтобы тетка вас не ждала. А я еще поброжу здесь, — он с благодарностью посмотрел на Татьяну: — Ты не волнуйся, это хорошо, что она молодая. Значит, грамотная, не убитая жизнью, энергичная.

Вдруг закуковала кукушка и пролетела мимо них, почти над головами. Борис Павлович остановился, поднял голову и провел ее взглядом. Все его движения были такими естественными и обычными, что, не зная почему, Татьяна прониклась к нему симпатией — в конце концов, может, в как раз потому, что он во всем был живым и искренним, а не лукавым человеком, которых теперь развелось много. Вот переживает о земле, понимая, конечно, что тут бросили не просто клочок суши, а оголили часть Родины, будто убежали с дежурства на ее рубежах те, кому она доверялась.

Татьяна оглянулась в сторону Днепра, куда они не пошли. По обеим сторонам улицы вниз до берега тянулись живые изгороди, только изредка они были ухоженные, а то большей частью превратившиеся в сплошные зеленые стены. Кое-где за ними, в глубине усадеб, стояли неразрушенные дома — из-за деревьев выглядывали верхушки крыш.

Вдоль огородов, с тыльной стороны той шеренги усадеб, в которой стоял дом Огневых, прямо от бывшего причала, так же теперь брошенного, вилась дорожка, а от нее были протоптаны тропинки на огороды и дальше во дворы.

На противоположной стороне улицы за огородами виднелся склон в небольшую ложбинку, где протекала мелкая речушка. Тот склон весь порос густым подлеском, хотя еще угадывалось, что когда-то там был луг и пастбище для домашнего скота.

Григорий наблюдал за женой, не мешая ей отдыхать от трудных впечатлений, которых в последнее время почему-то не уменьшалось. Она только вчера вечером вернулась из поездки и не успела ничего ему рассказать, а он не хотел расспрашивать — видел, что у нее не лучшее для этого настроение.

Вчера и позавчера здесь шли густые дожди, а этот день обещал быть солнечным и знойным, благо, что от воды повевал свежий ветерок. Земля оставалась еще влажной, поэтому дорожки, по которым они ходили, казались убранными и подметенными.

— Как ты, не устала? — нарушил молчание Григорий, когда они с Татьяной остались вдвоем.

— Вообще или сейчас? — засмеялась девушка.

— Ты молчишь, а я не знаю, что и думать, — буркнул Григорий. — У нас же были какие-то планы. Ты, кажется, собиралась покупать машину, потом мы хотели ехать на море. Так как теперь, что-то меняется или нет?

— Все у нас, Гриша, чудесно, — с этими словами Татьяна взяла его за руку. — Планы наши ничто не нарушит. Я вот поговорю с твоей целительницей, а потом ближайшими днями мы поедем и купим новую машину — я заходила в банк и договорилась о кредите. И немного сбережений у меня есть. В конце концов, можно мой дом продать. На какую-то «шевроле», думаю, хватит.

— А как же Давид?

— Твоего Давида… — она не готова была сказать мужу правду, но не знала, как и чем заменить ее. — Гриша, Давид погиб. Это произошло на моих глазах.

— Как!? — ахнул Григорий.

— Он шел на встречу со мной, очевидно, волновался и торопился. Ему оставалось перейти трамвайную колею. Но он не увидел встречного трамвая, который выходил из-за поворота, и попал под него. Это было ужасно.

— Ты говорила, что собираешься нейтрализовать его…

— Да, я хотела посадить его в каталажку. Не волнуйся, его было за что хорошенько проучить. Или ты так не считаешь?

— Он был не ангел, ты права, — согласился Григорий, все еще не опомнившись от неприятной вести.

— Далеко не ангел, не сомневайся, я кое-что о нем узнала. Но теперь об этом нет смысла говорить. Пусть покоится с миром.

Григорий перекрестился, что-то неслышно прошептав.

— У меня, если разрешишь, на твой дом есть другие планы, — вдруг сказал он.

— Даже так?

— Я сказал, если разрешишь.

— Кардинальные?

— Не очень. Пусть пока что стоит, он есть не просит. А позже я тебе скажу о своих планах.

Любовь Петровна уже ждала пациентов. Рядом с ней на скамейке сидел Игорь Свиридович. Сейчас он был без очков и имел вид человека, который чудесно видит, разве что немного непривычным было то, что он на всяческие звуки поворачивал главу, направляя в ту сторону ухо. Его глаза оказались замечательными — были большими и имели на редкость чистый темно-синий цвет.

Рядом с хозяевами уже стояло три стула, приготовленные для гостей.

Осмотр больной продлился недолго. Потом был разговор, в котором вспоминалась автоавария и операции, перенесенные Татьяной после нее.

— Чем тебя лечили? — спросила Любовь Петровна, и Татьяна подала ей бумажку, куда тщательно записала названия лекарств, которым лечилась в стационаре. Женщина прочитала и подняла на Татьяну глаза: — А твой муж говорил, что ты до этого делала еще и пластическую операцию. Как она протекала, без осложнений?

Татьяна недовольно нахмурилась — вот не смолчал ее старательный Григорий. Но он придает большое значение той операции, так как считает себя ее виновником. О, отметила Татьяна, посмотрев в его сторону, — снова навострил ушки.

— Я о ней и думать забыла. Там все было хорошо.

— Не было таких рубцов?

— Нет, конечно. Мне же тогда не сдирали кожу торцом трубы, а аккуратно резали скальпелем, — Татьяна засмеялась. — Если вы мне поможете, то я больше не буду делать операций. А в ином случае буду вынуждена еще раз обращаться к хирургам.

— Пошли, посмотришь наше хозяйство, — вдруг предложила хозяйка. — Я, дочка, не волшебница, — вздохнула Любовь Петровна, когда они уже стояли на огороде и рассматривали овощные грядки. — И чем могу тебе помочь? А вот чем: сейчас твои раны еще не зарубцевались, они только затянулись на коже. Я залечу тебе их на всю глубину, укреплю иммунитет, проведу превентивное лечение против аллергии, нормализую давление. Ну и если есть проблемы с нервами, то помогу успокоиться. Подходит? Психика, вижу, у тебя нормальная.

— Да у меня и с нервами все обстоит благополучно, — засмеялась Татьяна. — А как долго мы будем лечиться? И где?

— Я за то, чтобы забрать тебя к себе недели на две. Сможешь? Мы тебе выделим отдельную комнату.

— У меня медовый месяц…

— О, поздравляю! Тогда что же… Ну, будешь приезжать ко мне через день на процедуры, а лекарство для питья будешь делать сама, я дам тебе травяные смеси, научу готовить отвары. Такое подходит? Только при таком режиме лечиться придется вдвое дольше.

— Подходит! — согласилась Татьяна.

— Но ликвидировать красные шрамы консервативным лечением нам едва ли удастся. Хотя мы их значительно смягчим, но на вид они останутся по-прежнему чрезвычайно широкими и объемными. Если ты озабочена этим, то тебе все равно придется ехать к пластическим хирургам.

— Поеду, я на позднюю осень уже договорилась, — она развела руками и всем корпусом повернулась с одного стороны на другого, будто охватывая окружающее пространство. — Когда вы сама-одна успеваете еще и за огородом присматривать? Здесь так много работы!

— Привычки выручают. Ох, дочка, на воле никакая работа не страшна. Мне бы только мужа немного поддержать.

Татьяна отметила это «на воле», которое ей резануло слух, но расспрашивать дальше воздержалась. Ей почему-то очень нравилась эта женщина — довольно интеллигентная, грамотная, аккуратная, мягкая в разговоре, работящая. И мужественная. Может, оттого того, что и у Татьяны этих черт было немного в характере, показалось, что она хорошо ее знает, просто они долго не виделись.

— Григорий говорил, что вашему мужу помогла бы операция?

— Да, у него, к счастью, зрительный нерв живой, нужна лишь небольшая операция на хрусталике. Главная трудность даже не в деньгах. Но как я сама с ним найду, куда ехать, как и чем ехать? Вся организация этого дела мне кажется неподъемным делом. Хотя, правда, с попутными тратами для нас это пока что из области мечтаний.

— Мошенники больше не наведываются? — спросила Татьяна, припомнив о приключениях, пережитых этими людьми вместе с Григорием.

— Спасибо вашему мужу, выручил, — сказала Любовь Петровна. — Вот я вам молодого лучку на салат вырву и щавеля на зеленый борщ. Возьмете? Вам нужны витамины.

— Это так кстати, — откликнулась Татьяна. — Спасибо. Вы знаете, я осенью, как уже говорила вам, буду в Москве, так заодно узнаю о хорошей офтальмологической клинике. Или вы уже определились с больницей?

— Нет, — махнула рукой женщина. — Какое там? Я только деньги коплю.

С пучком молодой зелени женщины снова зашли во двор. Пока их не было, Борис Павлович воротился с прогулки к Днепру, и сейчас здесь кипел разговор о политике.

— Европейский суд по правам человека в Страсбурге обязал Россию выплатить компенсацию родственникам тех, кто пропал и погиб в Чечне в период 2001–2002 годов, — возмущенно говорил Григорий. — А почему тогда этот самый «умный» суд не обяжет возвратить деньги тем россиянам, которых чеченцы брали в заложники и вымогали из них выкупы, забирали последнюю копейку у их родных? Что это за однобокая справедливость? Вот я этого не понимаю.

— Тем более, и это теперь уже все знают, что к этому бизнесу имел непосредственное отношение Борис Березовский, — сказал Борис Павлович. — Ведь он в то время был почти на вершине власти. Знают и его приспешников из чеченских боевиков. Вот пусть в дополнение еще и он уплатит моральный ущерб.

— Ой, там был не только моральный ущерб, — тихо прибавил Игорь Свиридович. — Хорошо, что вы не знаете, но можете мне поверить: люди, возвратившиеся из чеченского плена, навсегда потеряли здоровье, как и некоторые их родные.

— Ага, — горячился дальше Григорий. — В первом случае, который рассмотрел Страсбургский суд, речь шла о чеченской женщине, пропавшей в 2000 году в Грозном. А в 2001 году ее тело нашли в массовом погребении. Экспертиза установила, что смерть женщины наступила в результате черепных травм, нанесенных тупым предметом.

— Кто это перерывал все могилы и массовые погребения, чтобы найти ее? Такого не могло быть! Значит, кто-то конкретно знал, где она захоронена, и подсказал место поиска, — сказал Борис Павлович.

— Конечно. Обычная подстава, — вздохнул Игорь Свиридович. — Ее умышленно убили, чтобы потом поднять крик. Известный еще с ветхозаветных времен прием.

— Европейский суд считает, что ответственность за смерть этой женщины лежит на русской власти, и потому Россия обязана выплатить ее родственникам 70 тысяч евро, — продолжал Григорий.

— А что я говорил? — подскочил Игорь Свиридович. — Кто убил, за что — это страсбургским справедливцам безразлично. Виновата Россия и все. Разве это не двойные стандарты?

— В сорок третьем году немцы пришли во двор к родителям моей жены и на глазах многих свидетелей убили ее дедушку, а также отца и мать. Убитые были старили людьми, вполне мирными, они не могли никому навредить, — отклонился от темы Борис Павлович. — На то время наша территория находилась под немецкой оккупацией, под властью Германии. И что? Германия хотя как-то ответила за это?

— Я скажу больше, — дополнил эту мысль Григорий. — Тем, кто работал в немецком рабстве, теперь заплатили деньги. Как говорят, хоть поздно, зато справедливо. А осиротевшим детям мирных жителей, которых немцы замордовали из-за ненависти к славянам, ничем не компенсировали потерю родителей. Ведь здесь аналогичная ситуация! Чем же наши дети хуже чеченцев, что их потери в свое время игнорировали, а чеченские ныне — принуждают оплачивать? Ведь Германия была признана агрессором, ее руководителей судили и казнили на законных основаниях — почему же не компенсировали потери, нанесенные их злодеяниями?

— Так ведь и обстоятельства событий никто же не рассматривал! — сказал Борис Павлович. — Может, в самом деле, найденную в общей могиле женщину убили сами террористы. Если вспомнить Гонгадзе или Анну Политковскую, то очень на то похоже.

— А вот еще лучше, — продолжал Григорий. — Какая-то чеченка подала иск об исчезновении в 2000–2002 годах сына и мужа. По этому делу Страсбургский суд также вынес решение об ответственности России за возможную — обратите внимание, всего лишь возможную — гибель сына и временное незаконное заключение под стражу его отца представителями власти и постановил выплатить этой женщине 90 тысяч евро. Дальше, в июле этот суд вынес постановление об ответственности русской власти за нарушение права на жизнь молодого чеченца Хаджимурата Яндиева. Кто это такой, почему им озабочен такой высокий орган, откуда о нем стало известно, почему говорят о нем одном на фоне многих других потерь? Одни вопросы.

— Не одни вопросы, — возразил Игорь Свиридович. — Есть и ответы: это заранее запланированные жертвы, как Старовойтова, Холод, Политковская, которую вы здесь вспоминали. Этих ангажированных врагами России беспринципных людей пустили на пушечное мясо те, кому они служили. Они стали не нужными и их использовали для провокации. Точно так же теперь избавляются от своих чеченских информаторов или провокаторов, да еще поворачивают дело таким образом, чтобы с этого получить политические выгоды, а то и денежки.

Интересно, что трое мужчин оказались единомышленниками, но излагали друг другу свои мысли экспрессивно, с криками, с жестикуляцией, подскакивая со стульев. Как ни удивительно, ослепший Игорь Свиридович хорошо знал дела не только в собственном государстве, но и в России, особенно что касалось военных конфликтов на Кавказе. Если Григорий и Борис Павлович получали информацию из газет и передач телевидения и в их суждениях преобладал схоластический момент, то в свидетельствах Игоря Свиридовича ощущался основательный практический опыт. Он четко помнил мельчайшие конфликты, произошедшие в этом регионе даже не теперь, а еще раньше, знал фамилии причастных к ним людей — пострадавших, свидетелей, военных, представителей лиц местной власти. Вообще, когда человек, как говорят, находится в материале, то трудно сказать, за счет чего именно это ощущается.

— …предъявляют обвинение Евгению Кульману, — слышался дальше голос Игоря Свиридовича. — А за что? На самом деле никакого приказа о расстреле он не отдавал, как и не получал. А стреляли его… словом, те, кто помогал ему по месту. А если сказать точнее, это освобожденные им рабы расправились со своими мучителями, которые бросились бежать, узнав, что их преступление раскрыто. Поэтому Кульман не должен и не может быть признан виновным по уголовному обвинению. И не только потому что в части первой 42-й статьи Уголовного Кодекса РФ написано: «Не является преступлением причинение вреда … лицом, которое действует, выполняя обязательный для него приказ»— а потому, что он и его непосредственные подчиненные принципиально не имеют отношения к этим убитым.

— А как он там оказался со своими людьми? — мимоходом спросил Григорий.

— Очень просто. Стало известно, что там будет передвигаться отряд боевиков с целью совершения злодейского нападения. И вот Кульману поступил приказ организовать засаду. Иначе говоря, им приказали тайно расположиться на путях передвижения неприятеля для нападения с целью его уничтожения, пленения и тому подобное. Приказ был выполнен. Засаду устроили на окраине села Дай, при дороге, по которой регулярно передвигался транспорт. Во-первых, ежу понятно, что исполнение подобного приказа предусматривало возникновение возможных жертв. В результате была остановлена гражданская машина, пассажиров которой со временем нашли убитыми. В чем дело? Дело в том, что спецназовцам, только что высадившимся из вертолета в далекий горный Шатойский район, этот регион Чечни казался мирным и безопасным, не как, например, равнинный Курчалоевский. А здесь, что во-вторых, вдруг оказались русские граждане, томящиеся в рабстве у чеченцев свыше десяти лет! Представляете? Этих несчастных кульмановцы, конечно, освободили. Ну и как освобожденные реагировали, когда увидели, что их мучители стараются убежать? Понятно, что они расправились с ними. А спецназовцы что? Они не полностью владели ситуацией и не понимали, что вокруг них происходит. А… — рассказчик махнул рукой. — Всего не расскажешь.

Любовь Петровна тихо кашлянула, а когда ее муж среагировал на этот звук, сказала, обращаясь к нему:

— Следи за своим рассказом, очень прошу.

Затем взяла Татьяну под руку, и они снова покинули спорщиков, вышли на улицу. Там хозяйка показывала Татьяне цветниковые куртины, разбитые вдоль забора, и кусты недавно посаженного здесь жасмина.

— Вот скоро он зацветет, так не захочешь на ночь домой возвращаться, запросишься у нас ночевать, — пошутила Любовь Петровна. — А розы? Гляньте, какие бутоны они выбросили. О, — обрадовавшаяся она. — Сейчас я вам пионов нарежу.

— Ни в каком случае! — остановила ее Татьяна. — Пусть растут. Я не люблю срывать цветы. Меня мама в детстве учила не срывать цветы, — извиняясь, объяснила она. — Извините, просто я все время помню эти ее слова.

Любовь Петровна застыла в потрясении — среди людей редко встречаются лица, сознание которых простирается так глубоко. Но она сама такая! Собирает лекарственные растения и плачет, просит у них прощения, заклинает помочь больным людям. А когда сушит, то разговаривает с ними как с живыми, рассказывает, с какими болезнями им придется сражаться, какие недуги побеждать, благодарит за послушание и снова извиняется. То же происходит и при приготовлении отваров или настоек, при наложении примочек и компрессов. Обо всем этом она доверчиво рассказала Татьяне.

— Мне пришлось очень много лечить изможденных или раненных людей, таких больных, которыми никто не занимался, и я обходилась только растениями. Вот так уговаривала и просила их помочь страдальцам, называла им имена больных людей.

— Вы и сейчас так делаете?

— Теперь я уже верю, что делаю правильно, — созналась Любовь Петровна. — С годами у меня появилось убеждение, что этот метод дает результаты. А тогда я это делала из отчаяния, так как кроме своего слова больше ничего не имела под рукой. Иногда приходилось просто разжевывать травы и прикладывать их к ранам или пораженным местам. Можно обращаться к вам на «ты»? — вдруг спросила она.

— Конечно, — согласилась Татьяна. — Даже нужно. Я считаю, что врач непременно должен обращаться к пациенту на «ты». Лично у меня тогда остается впечатление, что я нахожусь рядом с мудрым и намного старшим человеком, и он мне обязательно поможет, как в детстве помогали родители.

— Извини, дочка, — смутилась целительница, — а твой муж говорил, что ты сирота.

— Да. Но у сирот тоже когда-то были родители.

— Ты помнишь своих?

Татьяна ощутила, что этот вопрос беспокоит женщину, скорее всего, она потеряла своего ребенка и сейчас думает, помнит он ее или нет. Качание головой, вздохи, грусть на лице, холодные глаза… Так делают люди, когда у них не хватает слов, чтобы передать свое состояние или свои чувства.

— Конечно, помню, — ответила она, и увидела, что правильно сделала, так как глаза женщины потеплели и грусть с ее лица немного отступил.

— Какие блюда ты любишь?

— Очень простые: жаренный картофель и борщ.

— Причем картофель желательно пожарен вместе с яйцом, да?

— Да, — изумленно подняла глаза Татьяна, а потом поняла: ведь в течение месяца ей придется через день обедать здесь, поэтому женщина и расспрашивает о пристрастиях будущей пациентки.

В конце концов голоса во дворе немного стихли, и женщины вернулись к компании. Увидев их, Борис Павлович поднялся первым.

— Жара наступает, — обратился к Григорию. — Может, пора ехать?

— Вы закончили? — спросил Григорий у Любови Петровны и, когда она кивнула, шутливо прибавил: — Тогда по машинам.

Наблюдая, как приезжие собирались и выходили со двора, целительница продолжала легко покачивать головой. В ее взгляде читалось много всего, и выделить что-то одно было тяжело: грусть, смирение, кроткая симпатия, нежелание расставаться — вот что преобладало в нем.

— Значит, начинаем лечение через три дня? — уточнил Григорий. — Может, вам что-то предварительно привезти?

— Если у кого-то найдется свежий майский мед, то возьмите литровую банку, — попросила Любовь Петровна. — Здесь никто пасеку не держит. А из города пациенты привозят некачественный.

— Мед для нас не проблема, — сказал Григорий. — Привезем, на все хватит.

— Не грустите, мы скоро приедем, — зачем-то пообещала на прощание Татьяна.

2

В автосалоне ассортимент автомобилей был не большой — «Таврии», «ланоси», несколько моделей «шевроле» среднего класса, правда, стояла одна «такума», и разные «опели». Так как Татьяна уже была настроена купить «авиа шевроле», то на другие марки они с Григорием не смотрели. Смущал цвет, к их услугам был такой выбор: ярко-красный, померанцевый и светлый маренго. Померанцевый отвергли сразу по понятной причине — не хотели ассоциаций с недавним майданом. Ярко-красный был красивым, но… весьма несолидным, он больше годился для небольших спортивных машин или модных мотоциклов. А светлый маренго хоть и казался совсем бледным, неброским, зато напоминал разогретое морское мелководье. Его и выбрали. Через три часа после оплаты покупки Татьяне и Григорию выкатили машину с полным набором нужных документов — регистрация в милиции, техосмотр, страховка и всякое разное.

— Я впервые еду в абсолютно новой машине, — признался Григорий, когда они выехали за город и ощутили себя свободнее.

— За рулем?

— Нет, вообще.

— Я тоже, — сказала Татьяна.

— Я, оказывается, счастливый. Когда-то впервые поселился в новом доме, где вкусно пахло свежей краской и глиной, и по сей день живу в нем. Теперь вот машина… И у меня есть ты.

— А я в новостройке не жила. Разве твой дом глиняный?

— Нет, кирпичный, но внутри тогда мазали глиной, перемешанной с конским навозом.

— И так он стоит до сих пор?

— Так и стоит. Только сверху я поклеил обои. А что? За счет этого дом теплый.

— Я просто спросила.

На следующий день Григорий на заре отвез Татьяну на лечение с тем, чтобы забрать от целительницы после работы. Как позже вспоминала Татьяна, первый день был тяжелейший. Любовь Петровна сначала напоила ее отварами и накормила творогом, перетертым с сахаром и заправленным сметаной. Потом поручила измельчать и дозировать с помощью взвешивания травы, делать смеси и упаковывать их, прикрепляя к упаковке ярлыки с названиями. Для этого дала Татьяне пучки сухих трав, пустые емкости, специальный измельчитель, похожий на мясорубку, весы, рецепты смесей и бумажные кульки. А сама готовила завтрак, кормила и лечила Игоря Свиридовича, варила обед и даже успела прополоть часть огорода.

Днем кое-что повторилось: лечение целебными отварами, питание. После этого шли аппликации на область швов из распаренных в кипятке трав, маски, протирания, смазывание и массаж и еще множество разных процедур. Затем Любовь Петровна работала с другими больными, а у Татьяны был отдых и сон. Вечером снова предстояло пить отвары, только уже дома, так как через полчаса после их приема полагалось ужинать.

Вообще Татьяне такое оздоровление понравилось. Во-первых, она погрузилась в мир первозданной флоры, окутанной тайнами о ее лечебных свойствах, и, как не удивительно, создаваемая этим миром атмосфера положительно влияла на нее. Она видела, где растут травы, когда собираются, как сушатся, и дальше наблюдала всю цепочку их преобразований в лекарство и понимала, что такое лекарство в самом деле должно помогать. Во-вторых, Любовь Петровна чудесно владела навыками медсестры, дар у нее был особый — при выполнении процедур она использовала и точное слово, и какие-то прибаутки, и дельные советы, и успокоительные пассы, и даже стихи классиков, прочитанные монотонным голосом, который по действию походил на магические мантры, о чем в народе говорят: «Бабка пошептала». Кое-кто во время процедур сладко спал. В-третьих, сам ритм жизни Огневых, насыщенный трудом и искренними заботами о здоровье пациентов, их подход к своему делу — это было настолько духовным и настолько из этой ауры не выпадали мелочи быта, что Татьяна впервые поняла, как сильно все ипостаси человека связаны между собой и настолько любые старания притеснить тело ради поднятия духа — бессмысленны, точно так же абсолютно гадким и губительным является развращение плоти при ошибочной уверенности, что дух при этом находится на высоком уровне.

Как-то случился такой день, что Татьяне пришлось приехать сюда раньше обычного. К началу рабочего дня Григорий спешил на главное предприятие в Днепропетровск, и по дороге завез ее к Огневым. Не выспавшись по причине раннего подъема, Татьяна чувствовала вялость и разбитость, даже отказалась от прогулок. Вот так и получилось, что после утренних процедур она была предоставлена сама себе, а Любовь Петровна повела мужа на берег Днепра подышать мягким воздухом да походить босиком по прогретой на мелководье водичке, пока не поднялась жара. Оставшись дома осталась одна, Татьяна решила понаслаждаться тишиной, почитать, а может и подремать незаметно. Для этого устроилась в прихожей на диванчике, где было достаточно света. Скоро щелкнула щеколда на калитке, извещая, что хозяева покинули усадьбу, и она, подложив руки под голову, блаженно закрыла глаза.

Прошло минут десять. Вдруг у открытого окна гостиной послышался шорох. Татьяна крепче закрыла глаза, подумав, что ночью не выспалась и сейчас мало-помалу засыпает с промельками сновидений. Странный шорох повторился, сделался более громким. Вот из него выделился конкретный звук — кто-то засопел от натуги. Татьяна открыла глаза — звук не исчез. Значит, она не спала и чье-то присутствие здесь ей не приснилась. Наоборот, стало понятно, что кто-то залезает в дом через окно.

Осторожно, чтобы не скрипнуть пружиной, Татьяна поднялась с дивана и замерла у двери гостиной, спрятавшись за портьеру. Выбранная позиция позволяла видеть уголок гостиной и окно, через которое просовывалась рука, чтобы шире открыть внутренние створки. За рукой показалась голова девушки, а потом и вся девушка, взобравшаяся на подоконник в согнутом положении. С минуту она из стороны в сторону водила головой — прослушивала пространство комнаты, а потом по-кошачьи мягко спрыгнула на пол. Девушка не оглянулась в окно и никакой знак никому не подала, из чего вытекало, что по крайней мере в дом она должна была проникнуть одна. Если ее и прикрывали извне, то только для того, чтобы своевременно известить о приближении хозяев.

Так, — поняла Татьяна, — значит, за домом и хозяевами следят воры, и, видимо, не первый день. А здесь как на зло без конца людно: то консультируются больные, то лечатся, а то просто хозяева дома сами отдыхают. Только сегодня, в конце концов, наблюдателям показалось, что в доме никого нет. И они решились на преступление. Вон оно что! Татьяна посмотрела, как девушка подошла к платяному шкафу, отворила его и уверенными движениями начала что-то искать, выворачивая содержимое прямо на пол. Ага, Григорий рассказывал, что уже однажды поймал здесь мошенницу, которая выдавала себя за контролера электросети и будто должна была проверить квитанции по уплате за потребляемую энергию. Тогда они довольно мирно расстались. Значит, девушке тот урок на пользу не пошел, и она решила еще раз испытать счастье. А обещала же не повторять своего поступка! Вот что значит верить подонкам, — сделала для себя вывод Татьяна.

Она неслышно потянула с дивана плед, примерилась и, одним ловким прыжком оказавшись возле воровки, набросила на нее эту ловчую сеть. Как и должно было быть — та потеряла ориентацию и начала сопротивляться наугад. Но Татьяна — не Григорий. Она воспитывалась в детдоме, и такие штучки делала не впервые. Поймав воровку, она тут же ограничила ее возможности размахивать руками, для чего быстро и умело закрутила вокруг нее концы пледа и связала их. А уже потом сбила ее на пол, нашла еще какие-то тряпки и связала ноги.

— Ой, задыхаюсь, откройте мне дыхало! — хрипела пойманная, выгибаясь всем телом и извиваясь ужом среди разбросанных вещей.

Но Татьяна понимала, что легкий летний плед пропускает достаточно воздуха, чтобы выжить, поэтому выполнять требования воровки не спешила.

— Не крутись, дольше проживешь, — посоветовала она ледяным голосом, и воровка быстро ощутила, что теперь с ней шутить не настроены. — Тебя просто отхлестать или передать в руки правосудия, как пойманную на горячем?

— Эта тетка тоже лечит людей незаконно! Я все в милиции расскажу. Пусти!

— А кто эту женщину недавно благодарил и обещал, что больше не будет воровать ее вещи? Что ты здесь искала?

— Пошла ты… При тебе я ей ничего не обещала. Где ты взялась?

— На метле прилетела.

— Кто ты такая? А, сама по нектар прилетела, сидела здесь в засаде. Вот так я тебе и сказала, где цветы растут.

— Вижу, добро не идет тебе на пользу. Значит, больше ты его от меня не увидишь.

Татьяна несколько раз с силой саданула лежачую ногой по ребрам.

— Забью до смерти, а ночью с кручи выброшу в Днепр! Никто о твоей дурной смерти не узнает, — пообещала она, и это, кажется, подействовало.

— Узнают! Мой парень сидит в кустах. Он меня не бросит.

— Вот именно здесь ты сильно ошибаешься. Хочешь услышать, как он будет признаваться мне в любви над твоим трупом, посиневшим от недостатка кислорода?

— Пусти, уродка!!

— Как звать твоего подельщика? Отвечай, пока спрашиваю по-хорошему.

— Андрей.

Татьяна высунулась в окно, посмотрела в ту сторону, где вдоль забора виднелся ухоженный и подстриженный кустарничек. Нет, и здесь отбросы логово устроили! — со злостью подумала она, хорошо представляя, каких трудов стоило Любови Петровне избавить от запустения этот уголок.

— Андрей! — позвала почти кротко, как лучшего друга.

Кусты зашевелились, и спустя мгновение из них показалась наглая морда коренастого и довольно уже немолодого бандита.

— Если ты ждешь свою девушку, то можешь отдыхать. Она задержится здесь на несколько лет. Нет, если желаешь составить ей компанию, то подбирайся ближе. Но зачем?

Бандит от неожиданности проворно выскочил из кустов и остановился на открытом пространстве, переминаясь, будто с него вдруг содрали штаны. Поняв, что задуманное преступление не удалось и что девушку задержали, он осмотрелся, оценивая свои возможности броситься ей на выручку.

— Ой, не советую! — засмеялась Татьяна. — Даже не комбинируй!

Удостоверившись, что имеет дело с рецидивистом, который будет идти до конца, Татьяна решила не увеличивать свой риск и нырнула назад в комнату, прыгнула к своей сумке и вынула пистолет. Хорошо, что он у нее такой удобный, новейшей модели — для неслышной стрельбы, с почти незаметным глушителем. Интересно, Григорий тогда заметил, что она стреляла в его бывшего свояка по-настоящему, или нет. Или вообще подумал, что его милая жена блефует, так как о самых выстрелах ничего не сказал? Наверное, не заметил. Какое счастье, что сейчас она догадалась тайком от мужа взять пистолет с собой! Это то, что называют подсказкой подсознания. Выслушала рассказ об авантюристке с пособником, пытающейся обворовать Любовь Петровну, и как будто не среагировала на него, а вот ведь оружие прихватила — без определенного умысла, бездумно.

Татьяна снова выглянула в окно — бандит абсолютно по-хозяйски открывал калитку, чтобы зайти во двор, а затем и в дом.

— Стой! Не двигаться! — закричала она. — Еще шаг в моем направлении, и я стреляю на поражение, без предупреждения, — и Татьяна пустила пулю ему под ноги. — Прочь от калитки!

У ног бандита взвилось облачко пыли вместе с клочком травы. Это повлияло на его дальнейшие намерения, тем более, что, посмотрев на Татьяну, он, кажется, оценил ее оружие, ибо как-то недоуменно поднял брови, дескать, вон оно как все непросто.

— Назад, я сказала! Вон от усадьбы!

Бандит послушно пошел на попятный, тем не менее, оказавшись в паре метров от плетня, снова остановился.

— Отдай мою телку! — закричал он.

— Это ты нажила себе смерть, — прохрипела связанная девушка. — Он тебе никогда не простит, что ты его напугала.

— Слушай, — не отходя от окна и следя за маневрами бандита, сказала Татьяна, — неужели вы не поняли, что после первого вашего нападения тетка все деньги из дома вынесла?

— Да теперь-то уже поняли… — протянула девушка рассудительным тоном. — Но это не меняет дела.

— В каком смысле?

— А-а, вот ты и прокололась, что не такая крутая, как хочешь показаться! — с глуповатыми нотками хихикнула связанная. — Она должна нам бабло отстегивать, какое получает. Тогда будет жить спокойно, даже клиентов у нее прибавится. А иначе мы от нее всех людей разгоним, — умничала дальше воровка, произнося угрозы с абсолютно блатными интонациями.

— Ой, держите меня, а то умру! — расхохоталась Татьяна. — Это не я, а вы прокололись. И дураку понятно, что бабку уже давно мы крышуем, а вы лезете на чужой огород, как дурак в горячую печь. Я просто не могла представить, что вы такие тупые.

Татьяна высунулась в окно: мужик отошел еще дальше, но глаз от двора Огневых не сводил.

— Сейчас мы выйдем! — прокричала она ему. — Твоя девушка тебе кое-что объяснит. Не забывай, что ты у меня на мушке, придурок, — и еще раз выстрелила ему под ноги.

Затем помогла связанной воровке встать, удостоверилась, что та может продвигаться малыми прыжками. С пистолетом в руке вывела ее из дома. Подвела к калитке.

— Андрей, какой непрофессионализм! Кто же после этого будет воспринимать тебя всерьез? Ты позорно просчитался. Здесь место занято, — сказала она. — Уже давно. Теперь въехал? Уберешься по-хорошему или вынудишь нас отстреливать вас по одному?

Бандит по-бычьи что-то промычал, наверное, это был рев беспомощности.

— Тогда я начну с твоей крали, — продолжила Татьяна и подняла пистолет к виску воровки. — Кто ее здесь найдет? Ты же не пойдешь жаловаться, правильно?

— Отпуска ее, — глухо промолвил бандит.

— Э, нет. Не все так просто, — Татьяна засмеялась с ощущением собственного преимущества в этой ситуации. — Для порядка я сейчас продырявлю ей ладони, чтобы они к чужому не тянулись. Тебя тоже не обижу, какую-то отметку поставлю. И отпущу обоих только после того, как ты пообещаешь слинять с этой территории, — сказала Татьяна.

— Ты этого не сделаешь, ты же не самоубийца, — отпрыгнул еще дальше назад рецидивист.

— Я, кажется, кое-что предложила. Или как?

— Отпуска девушку.

— Вот не хотелось мне с трупами самой возиться, да, видно, придется, — и Татьяна выстрелила в сторону мужика, целясь мимо, но так, чтобы у него засвистело возле ушей.

И вдруг тот сорвался с места и побежал, петляя по дороге, на выезд из села. Он не остановился и не оглянулся, пока не скрылся за дальним поворотом.

— Вот ты и избавилась своего бугая, — сказала Татьяна девушке. — А то заладила: не бросит, не бросит.

— Убежал? — девушка заревела от горя. — Что теперь со мной будет…

— А что будет? — рассуждала Татьяна, высвобождая воровке голову. — Сейчас ты мне все расскажешь о себе и об Андрее, отдохнешь здесь в холодке, а на ночь пойдешь куда подальше.

— Раз он меня бросил, то расскажу, только отпусти сейчас, чтобы я успела до темна в город добраться.

Татьяна согласилась выслушать и отпустить воровку, которая очень обещала, что постарается уговорить своего сожителя оставить бабку-травницу в покое и никогда не наносить ущерб Татьяне и людям из ее окружения.

Когда возвратились с прогулки Любовь Петровна и Игорь Свиридович, Татьяна вышла к ним, будто только что проснулась. Она сказала, что хорошо отдохнула и может, например, приготовить ужин.

— Нет, мне неудобно, — сникла Любовь Петровна. — Ты, дочка, и так нам много помогаешь.

— Я из корыстных побуждений, — засмеялась Татьяна. — Давайте поужинаем сегодня все вместе, — предложила она.

— Тогда готовь, — согласилась хозяйка и пошла к клиентам, которые начали прибывать.

Когда вечером появился Григорий, Татьяна вдруг отказалась ехать домой.

— Вы же меня не прогоните? — спросила у Любови Петровны.

— Да кто же такую помощницу может прогнать?! — засмеялся Игорь Свиридович. — А уж цокотуха, так заслушаешься, — сказал он Григорию. — И голосок такой милый, как колокольчик. Кажется, слушал бы и слушал. Она мне, пока готовила ужин, немало нового рассказала, будто я в компании побывал.

— А что случилось? — водил Григорий глазами между собеседниками. — Вы от меня что-то скрываете.

— Ничего не случилось, — ответил Игорь Свиридович. — Разве, может, женщины о чем-то договорились.

— Ни о чем мы не договаривались, — ответила Татьяна. — У меня просто возникло такое желание. Мне приятно находиться с этими людьми.

— А уж как нам приятно, — повела плечом Любовь Петровна, — так и не сказать. Молодое существо в доме — это большая роскошь, настоящее счастье.

Татьяна провела Григория за ворота, излагая, что он должен ей привезти с продуктов, одежды и косметики и просила о ней не беспокоиться, а лучше каждый вечер приезжать на ужин.

3

Это была последняя ночь, которую Татьяна проводила у Огневых, завтра ее лечение заканчивалось и надо было ехать домой, а через два дня они с Григорием уже должны быть на море. Татьяна беспокоилась: как оставлять двух беспомощных пожилых людей здесь одних? Рассказывать о еще одной попытке их ограбить, которую она предотвратила, Татьяна не стала — не хотела пугать их. И помалкивать о еще одном возможном нападении было опасно, ибо предупрежден, значит, вооружен. Но как и чем они могли защитить себя, даже зная заранее об опасности? Разве что своевременно убежать, но и то — те бандиты их догонят. У нее, конечно, была одна идея, но весьма смелая для того, чтобы ее все одобрили.

Наконец Татьяна решила, что обсудить ту идею они с мужем могут и завтра, с тем успокоилась, не прекратив, тем не менее, взвешивать, смирились ли те двое бандитов со своим поражением здесь, или, может, замышляют что-то еще худшее. Татьяна все взвешивала, правильно ли сделала, что тогда отпустила девушку? А что ей оставалось? Ведь в ином случае она должна была б держать ее связанной или под пистолетом, пока не приедет Григорий и не вызовет милицию. А что потом говорить представителям власти о своем оружии? Садиться в тюрьму вместе с бандитами? Нет уж, обойдемся. Итак, все она сделала правильно.

С одной стороны, интуиция подсказывала, что доверять рецидивисту и воровке нельзя, их обещание ничего не стоит. Да они и сами доказали это повторным нападением на Огневых. В лучшем случае речь могла идти только о том, насколько впечатляюще она их напугала. И здесь Татьяна сомневалась — ее разговор с ними никак не был похож на бандитскую разборку — лексикон не тот и методы не те. Это же не Дыдык, который привык сидеть на шее у приличных дам и решился на преступление от крайнего отчаяния. Да и потом, какое-то время их может сдерживать страх, а потом они к нему привыкнут и возьмутся за старое ремесло.

В связи с этим ее беспокоил вопрос, продолжают ли те двое наблюдения за двором Огневых или нет? В течение всех следующих дней она старалась обнаружить поблизости чужой глаз, но его якобы не было. Хотя это впечатление могло быть и ошибочным — за ними могли следить издалека, и это заметить ей просто не удалось бы.

А с другой стороны, Татьяна чудесно понимала, что всю кашу неприятностей заварили именно они с Григорием. Вот если бы Григорий не помешал мошеннице украсть в Огневых деньги, когда приехал к ним впервые, и если бы преступники не напоролись на Татьяну при второй попытке ограбления, то сейчас обобранные люди тихо проклинали бы жизнь с потерянными надеждами на лечение Игоря Свиридовича и не имели бы других хлопот.

Э, нет, одернула себя Татьяна, просто кражей дело не завершилось бы, ведь преступники задумали взять под свой контроль доходный, по их мнению, траволечебный «бизнес» Любови Петровны и превратить жизнь двух беспомощных, беззащитных людей в каторгу, в сущий ад. Просто их с Григорием послано им на спасение. Значит, они не только по своей совести, а и по велению неба не имеют права оставлять Любовь Петровну и Игоря Свиридовича на произвол судьбы, а откровенно выражаясь — на смерть. Так как теперь назойливые бандиты, не рассчитывая, что им удастся превратить Любовь Петровну в постоянный источник доходов, просто распустят руки и отомстят на всю катушку за несостоявшиеся планы. Вполне могут убить.

Вдруг Татьяна поняла, что у нее есть возможность проверить свои подозрения относительно возможной угрозы для Огневых. А затем почему-то вспомнила слова Эдмонда Германовича о том, что ей послана свыше какая-то миссия и только ради нее она уцелела в аварии. Выходит, что так и есть — она должна помочь двум людям, страдающим от изолированности, бандитских посягательств и беспомощности.

— Я сегодня еду с тобой домой, — заявила она мужу после совместного ужина, как в последнее время у них повелось. — Грузи в машину мои вещи!

И она встала из-за стола и взялась подчеркнуто демонстративно выносить и складывать в салон машины все подряд.

— Чего это ты вскочила? — забеспокоилась Любовь Петровна. — Дочка, может, я тебя чем-то обидела? Так, кажется, нет. Ты же завтра собиралась домой.

Татьяна подошла к женщине ближе и тихо объяснила:

— Прощаемся нарочно, я к вам незаметно вернусь, только поддержите мою игру. Потом все объясню, — а вслух промолвила: — Все, все! Закончились мои мучения с отварами и примочками. Ура!

Бедный Игорь Свиридович ничего не понимал, ему никто не объяснял ситуацию, так как Любовь Петровна после Татьяниных слов только побледнела и примолкла. Она села рядом с мужем и поглаживала его по руке.

Татьяна носилась из дома к машине и назад, как вихорь, подгоняла Григория, приплясывала и напевала. Григорий, видя, что она сгребает все подряд — свое и чужое, — ни о чем жену не расспрашивал, привык, что она зря ничего не делает. Значит, так надо. Он только ненароком бросал хозяевам:

— Мы вас не грабим, не бойтесь. Татьяна что-то задумала.

В конце концов после почти часового демонстративного собирания Татьяна и Григорий зычно и сентиментально распрощались с хозяевами, с долгими поцелуями и громкими благодарностями, и поехали. Возле ближайшего затененного, но оживленного места, откуда нельзя было увидеть, куда девалась машина, Григорий остановился.

— Объясни, что произошло, — обратился он к жене.

И Татьяна кое-что рассказала ему, не вспоминая, конечно, об оружии и о рассказе задержанной преступницы. Сказала, что испугала воров и они убежали с угрозами расправы. Не преминула и своих выводов о том, что именно они с Григорием заострили отношения Огневых с бандитами и потому должны взять ответственность за безопасность беспомощных людей на себя.

— Ничего мы не заострили, — возразил Григорий. — Не накручивай себя. Тех отношений просто не существовало, мы подвернулись Огневым тогда, когда к ним пришла беда. Мы их дважды спасли. Значит, они — наши крестники и мы должны оберегать их дальше.

— Поэтому я сейчас вернусь к ним. Переночую там в последний раз, а дальше видно будет.

— А что видно? Ты после этого будешь спокойно отдыхать на море?

— Нет, конечно. Есть у меня одна мысль. Не знаю, как ты к ней отнесешься.

— Я почти знаю, что это за мысль.

— Что? — заиграла глазами Татьяна.

— О том, чтобы они пожили у нас, пока мы будем отдыхать.

— Немного не угадал, хотя и очень близко, — сказала Татьяна. — Но скажи, ты против такого варианта или не возражал бы?

— Никогда! Они мне очень симпатичные, честно. Но ты говоришь, что я не угадал.

— Да, я имела в виду мой дом. Пусть они туда заселяются и живут постоянно, не только на время нашего отсутствия.

— Чудесно! Я именно это и имел в виду, говоря, что относительно твоего дома у меня есть хорошая идея. Вот! Так чего тянуть? Давай сейчас им это предложим.

— Пойми, им будет неудобно принимать от абсолютно чужих людей такое внимание, или подарок, не знаю, как сказать. Их надо подготовить.

— Но мы скоро уезжаем, — напомнил Григорий.

— Поговорим с ними завтра, — сказала Татьяна. — Все, я пошла, здесь километров пять топать.

— Я утром наведаюсь, — пообещал Григорий.

4

На землю спускалась непроглядная ночь. Небо, как изношенное аспидное покрывало, пропускало в свои неисчислимые прорехи блеск звезд, тем не менее без луны их бесшабашного старания было мало для освещения земных пространств. И здесь, помаленьку бултыхаясь в купели мрака, смывая с себя усталость дня, все засыпало: замолкали щебетать птицы, травы клонили вниз свои гордые головки, унимались животные, и только благоухание, вырвавшись из раскаленных, растревоженных солнцем цветочных сердцевин, густо нависало над миром, проникало в сны людей и навевало им прекрасные чары.

Татьяна вышла из машины, сошла с дороги и пошла назад вдоль поросшего травой пологого склона, пробираясь к усадьбе Огневых напрямик. Она очень волновалась и торопилась оказаться там как можно быстрее. Вполне конкретное тревожное ощущение подгоняло вперед — к сожалению, для него были основания. Она теперь знала, что за Андреем и девушкой, которая осталась для нее безымянной, никакая иная сила не стоит. Просто один из многочисленных бандитов недавно вышел на волю, как водится, нашел себе подходящую «дурынду с хатой» и теперь старался взять под контроль деятельность бабки-целительницы — устроиться с постоянным доходом.

— И он, — рассказывала девушка в день ее задержанная Татьяной, — не отступит от своих намерений, хотя ты его убей.

— Только что ты обещала, что постараешься отвадить его от них, — напомнила тогда Татьяна.

— Постараюсь, но за успех не ручаюсь, у него нет другого выхода, — сказала она, будто под большим секретом.

— А пойти работать он не пробовал? — так же заговорщицки прошептала Татьяна.

— Он болен туберкулезом, и работать или как-то проникнуть в солидный бизнес не может.

— Подозреваю, что он будет переть напролом, — вслух сказала Татьяна, раздумывая, что ее может ждать в будущем.

— Да, — подтвердила задержанная. — Он никогда не смирится с поражением от какой-то шалавы. Как дурной.

— А как он вышел на бабку-целительницу? — спросила Татьяна.

— Через свою мать, — ответила девушка. — Она возила его к этой бабке лечиться. Из-за того, что бабка сразу узнала бы его, он и послал для начала меня. Ну, так сказать на разведку и заодно вынуть кубышку, которую он подметило во время визитов к бабке, — добыть деньжат на первое время.

— А как он дальше собирался действовать?

— Я должна была постоянно изводить бабку мелкими кражами, а потом появился бы он и предложил свою защиту, ну, на определенных условиях, конечно. И надавил бы на нее, если бы она начала сопротивляться. Сначала взял бы на испуг, что разрушит бизнес, а потом дожал бы тюрьмой за то, что она лечит людей незаконно.

— Приятный мужик, — сказала Татьяна. — Правда?

Девушка пожала плечом:

— Гнида, конечно. Но и самой не лучше на свете жить.

Монотонно одолевая расстояние, Татьяна устало вздохнула — долго и тяжело ей придется воевать. Правильно, что она за искренний рассказ отпустила девушку домой. Во-первых, та еще не совсем потерянная и ей рано идти за решетку. А во-вторых, теперь ей, Татьяне, известно, что для спокойной жизни Огневых надо сломать хребет одному чахоточному Андрею. А для этого достаточно набраться терпения и подождать — время играет на ее стороне. Пока она будет отбивать «наезды» рецидивиста на бабку, его болезнь сделает свое дело. Вот и придет сказочке конец. Ну сколько он еще протянет? Пусть год, пусть два. Да он и не будет трогать Любовь Петровну, если та переберется в Славгород и прекратит свой бизнес на траволечении. Но чем они будут жить тогда? Идти работать Любови Петровне уже поздно, да и нельзя оставлять на целый день без надзора слепого Игоря Свиридовича. А получать пенсию им еще рано. А может, они ее и не заработали. Неизвестно. Ой… Татьяна еще раз тяжело вздохнула, сознавая, что такое охваченный идеей-фикс бандит, — девушке, принявшей его к себе, не удастся отвернуть покушения на Огневых.

Сейчас ничто не отвлекало Татьяну от взятой на себя миссии: ни безлунная ночь, жутью окутывающая мир; ни тихая красота степи; ни разлитая вокруг суспензия мудрости, которая в такой час всегда погружает человека в размышления и побуждает обнаруживать там особенно глубокие истины, делать заключения или что-то планировать — все ее мысли работали на то, чтобы правильно поговорить с гостеприимными хозяевами и выстроить линию их защиты с наименьшими потерями.

Она взглянула на изрядно посеревшие в наступающей ночи холмы на противоположной стороне небольшого оврага: некоторые из них укрывала густая лесистая поросль. Слева виднелась разрушенная ферма, а рядом торчал остов бывшей ветряной мельницы — говорят, этот ветряк здесь стоит еще с тридцатых годов. Люди его берегли как реликвию, воспоминание о дедах-прадедах. А теперь «счастливым и свободным» потомкам не до того, как говорится, им: не до жиру — быть бы живу. Так вот он, замечательный пункт наблюдения! Если смотреть с ветряка, то все село лежит, как на ладони, особенно крайняя на противоположном склоне улица и дом Огневых на ней.

Татьяна взяла вправо, нырнула под защиту посадки, которая черной массой сопровождала тропу, пошла, не озираясь, чтобы не нагонять на себя страха. Она понимала, что ее ждет трудная ночь, она это ощущала нервами, и потому готовилась к ней, как внутренне, психологически, так и на физическом, материальном уровне: смотря под ноги, где валялись сбитые бурей ветки деревьев, подыскивала себе подходящую, сучковатую дубину. Такую чтобы килограммов пять-шесть весила и была удобной для замахивания. Ага, хорошо было пользоваться подобным оружием в Гришином дворе, где и места для хорошего размаха достаточно, и свидетелей не было. А здесь? Здесь что в комнате не развернешься, что хозяйку испугаешь до безумного крика — все не то. Нет. Но не бегать же перед ней с пистолетом в руках — бедная женщина потеряет представление о реальности, подумает, что на ее глазах воюют два мафии.

Супруги Огневы еще гуляли на дворе, когда Татьяна, тенью пройдя под стенами, нырнула к ним в дом.

— Я вас в доме подожду, — только и промолвила. — А вы еще погуляйте.

Не включая свет и не раздеваясь, зашла в свою комнату и села на кровать. Минут через несколько зашли и хозяева, покончив со всеми делами по хозяйству.

— Ой, — вдруг вспомнила Любовь Петровна, — забыла собачку отпустить, пусть побегает на воле, — и она выскочила из дома.

— Дочка, — позвал Татьяну Игорь Свиридович, включая телевизора. — Дитя мое, подойди быстро, пока мы одни.

Татьяна, скоро опамятовавшись от непривычной нежности, — никак не удавалось привыкнуть, что сельские люди часто так обращаются к младшим в доказательство своего доверия или приязненного отношения к ним — зашла в гостиную и села возле хозяина.

— Я рядом, — рассеянно предупредила она, все еще примеряясь к беседе с Огневыми, так как без них никак не находила решения задачи.

— Чувствую, что у нас назревают военные действия, — сказал Игорь Свиридович, положив руку на ее плечо. — Подожди, — остановил Татьяну, которая хотела на этих словах перебить его. — Некогда нам. Так вот, я, к сожалению, ненадежный помощник, скорее бремя. А ты знай вот что: там за печкой лежит сверток, в нем пистолет, кстати, военного образца и стреляет с сильным звуком, поэтому используй его в крайнем случае. Патроны тоже там лежат. И не бойся, в случае надобности я перед законом все возьму на себя. А под кроватью лежат пятикилограммовые гантели. Это тоже хорошее оружие, не пренебрегай им. Ты их сейчас забери оттуда и положи туда, где они могут тебе потребоваться. Так, что еще?

Видно было, что мужчина волновался, но искренне старался быть полезным. Даже в беспомощном состоянии он не перестал ощущать свою ответственность за безопасность женщин.

— Надо установить дежурство, — предложила Татьяна, понимая, что проницательного мужчину нельзя обмануть, ей не удастся усыпить его бдительность. Поэтому надо говорить откровенно, ну может, чуточку что-то смягчить.

В это время в дом вернулась Любовь Петровна. Озабоченность не сходила с ее миловидного лица, оставляя и снопик вертикальных морщин на переносице, и складки вокруг опущенных вниз уголков губ.

— Собаку я отпустила. Что еще делать? — спросила она, обращаясь к обоим, сидящим в доме. — Таня, дочка, ты же ничего не говоришь. Разве мы с мужем какие-то детективы? Сидим с ним, думаем, что случилось, чего ты переполошилась, что оно дальше будет. Прямо руки опускаются, ни к чему душа не лежит. В чем дело? Что происходит?

— Это все только мои подозрения, — сказала Татьяна. — На ваш бизнес, Любовь Петровна, положил глаз один бандит, которого вы когда-то лечили. Позавидовал вам. Теперь он старается терроризировать вас и этим заставить платить ему дань. Для исполнения задуманного нашел помощницу, которая для начала должна была украсть ваши сбережения. А когда нагрянул Григорий и не дал этого сделать, они повторили попытку — в тот день, когда вы ходили гулять на Днепр, а я оставалась отдыхать дома. Помните? — слушатели дружно кивнули головами. — Я едва отбилась от мужика, после того как поймала воровку на месте преступления. Он почти силой ломился в дом, чтобы освободить ее. Да, — Татьяна повернулась к Любови Петровны, — она залезла сюда через окно и снова рылась в вашем шкафу. Если я их прогнала недостаточно убедительно и они не отказались от своего намерения, то до сих пор следят за вами. А если так, то по нашей вечерней суете должны понять, что сегодня ночью вы остались одни, без защитников и можно еще раз попытаться ограбить вас. Вот я и готовлюсь к этому.

— Значит, война, я не ошибся, — сказал Игорь Свиридович.

— Не везет нам, как не то, так другое, все не как у людей, — задумчиво сказала Любовь Петровна. — Значит, надо продержаться до утра, а там еще что-то придумывать.

— Вы сейчас еще посидите, посмотрите телевизор, делайте все, как всегда, а потом ложитесь спать. А я буду дежурить. Вдруг что, я вас разбужу. Не полезут же они в окно нахрапом.

— Если мы будем спать, а ты нет, то это не называется дежурством, — сказала Любовь Петровна. — Давай договоримся иначе. Ты спи сейчас, а я посплю во второй половине ночи.

— Нет, Любовь Петровна, вам завтра больных принимать, вы должны быть свежей.

— Вы о мне не забыли? — отозвался Игорь Свиридович.

— Вы больной, вам вообще об этом деле неполезно знать. Но уж коли я где-то ошиблась и разрешила вам догадаться о происходящем, то хотя бы не проситесь на фронт, — сказала Татьяна.

— Эх, дочка, не дай Бог тебе что-то знать о настоящем фронте! — вздохнул мужчина. — Разберемся по сути. Кто из нас самый крепкий здоровьем и самый выносливый?

— Это я, — отозвалась Татьяна.

— Кому завтра более всего надо быть в форме?

— Любови Петровне.

— Ну, вот. Выходит, что лучшее время для дежурства мы отдадим Любови Петровне, а самое трудное — нашей Тане.

— Как это?

— С вечера будет дежурить Любовь Петровна, а мы поспим. Потом заступишь ты, Таня, а под утро я тебя сменю, и ты еще немного поспишь.

— Я согласна. Для меня заснуть или проснуться в любое время дня и ночи не составляет труда, — согласилась Татьяна.

Они еще обсудили детали и методы дежурства, поговорили о возможных вариантах действий со стороны настырного бандита и разошлись по своим «постам». Татьяна, имея некоторый опыт отражения бандитских нападений, думала, что она, передав смену после ночного дежурства, постарается уже не заснуть, так как это будет самое тяжелое время для старого человека — время перед утром, когда больше всего хочется спать. А разная нечисть в как раз в этот период и наносит удары. И хотя сейчас почти в половине четвертого начинает светать и можно думать, что при свете дня им ничего не будет угрожать, но это было эфемерное впечатление. Бандиты дважды лезли в дом именно среди дня. Кроме того, нельзя в опасной ситуации полагаться на не видящего человека, тем более что слепота у Игоря Свиридовича появилась недавно и не успела скорректировать в организме более тонкий слух.

Однако все Татьянины расчеты полетели кувырком. Ей показалось, что она только что заснула, хотя стрелка часов подбиралась к часу ночи, когда внутренний часовой забил тревогу, принудив резко раскрыть веки и неслышно вскочить на ноги. И все равно неприятности снова ее застали неожиданно.

А дело было так. Любовь Петровна немного успокоилась после вечерних разговоров, так как кругом было тихо и спокойно, даже песик помалкивал, честно дежурила и слегка подремывала перед экраном телевизора. В положенное время уже собиралась будить на смену Татьяну, как вдруг ощутила посторонний запах, который сразу не распознала. Потом поняла, что это пахнет дым — у нее что-то горело. Она, конечно, переполошилась — надо же сдать дежурство в порядке: проверила все розетки и выключатели, глянула на электрический чайник, пошла на веранду проверить газовую плитку. Все кругом было в порядке. Тогда она заподозрила, что забыла отключить газовый баллон в летной кухне, где вечером варила кашу собаке. Ну нет, чтобы перейти туда из дома — здесь был внутренний ход через амбар, — так не захотела тарахтеть и будить домочадцев, пошла со двора. Проверила все в летней кухне, заглянула даже в сарай и в погреб — нигде ничего не горело. Она постояла во дворе, присматриваясь и принюхиваясь, откуда может нести дымом, а потом направилась в дом.

На самом пороге ее обхватили сзади, заткнули рот кляпом, завязали глаза тряпкой, бросили на стул и прикрутили к нему.

Преступники насмотрелись дурацких фильмов о воровстве, подумала Любовь Петровна, где-то подожгли мусор, чтобы вызвать подозрение в пожаре, и наблюдали, куда она побежит деньги спасать. Видно, подсматривали в окно, как она металась по дому, потом следили за ней во дворе. А она их разочаровала, так как даже не подумала о стеклянной банке с деньгами, недавно закопанной на грядках с луком, — там ей никакой пожар не страшен.

— Где деньги? — услышала она вопрос, произнесенный сдавленным голосом прямо над своим ухом. — говоры, с…! Иначе изуродую! Убью!!

Любовь Петровна этот приглушенный голос истолковала не так, что бандиты боятся поднимать шум, а так, что они хотят остаться неузнанными, и она изо всех сил старалась вспомнить, кто это говорит, кого это она лечила от туберкулеза, но такого случая вообще не помнила. Да и не могла помнить. Хотя этот террорист в самом деле был туберкулезным и в самом деле узнал о целительнице по лечению у нее, но лечился здесь не он, а его мать и не от туберкулеза, а от рожи. Он просто привозил мать сюда и увидел здесь большую очередь. Тогда и подумал о бабкиных доходах и о том, чтобы добраться до них.

Но скоро бедная женщина поняла, что ошибалась, — бандиты выманили ее из дома не каким-то невинным огнем, а настоящим пожаром — она услышала, как загоготал вблизи от нее огонь, и ощутила горячий воздух, шедший с той стороны. И уже не думала о себе, а старалась подать знак тревоги оставшимся в доме. Как там ни тормошили ее, как ни допрашивали о деньгах, как не били, а она только извивалась всем телом, изо всех сил кричала, выдувая воздух через нос, била ногами об землю. В конце концов ей удалось перекинуть стул и вместе с ним упасть. В миг падения она поняла, что попадет головой на каменные ступени веранды, но что-то изменить уже не успевала.

Татьяна проснулась без видимых причин, но сразу сориентировалась в происходящем, хотя и почуяла, что немного опоздала. Мигом она была уже на ногах, выглянула со своей комнаты, убедилась, что хозяйки в доме нет и что ее терзают на улице, и решила применить уже испытанный метод — отвлечь внимание преступников на себя. Она вышла из комнаты и только вознамерилась как-то даты о себе знать, как услышала голос Игоря Свиридовича.

— Кто здесь? — коротко спросил он.

— Это я, не волнуйтесь, — сказала она. — Перейдите в мою комнату и ждите — я скоро освобожусь и выведу вас отсюда. А если сможете, то через окно выбирайтесь на улицу, бандиты стоят у порога и не увидят вас.

— Где Любовь Петровна?

— В безопасном месте, — сказала Татьяна, не уточнив, что там и как, ибо сама того не знала.

То, что она увидела, выглянув из двери, ее ужаснуло: Любовь Петровна неподвижно лежала на земле в какой-то странной позе. Во тьме Татьяна не поняла, что женщина была привязана к стулу, но увидела, что ее голова лежит на ступенях, а возле нее суетится Андрей, стараясь понять, жива его жертва или нет.

— Подай воды! — приказал он, и Татьяна увидела, что из темноты вышла знакомая уже девушка.

— Как я тебе ее подам? Тяни тетку под кран, — огрызнулась она.

— Ни с места! — закричала Татьяна. Она предположила, что у Любовь Петровны может быть черепная травма, тогда ее нельзя тормошить, не то что таскать по земле: — Отойди от женщины!

Бандиты изумленно переглянулись и вдруг оба прытко бросились к ней.

— Ах ты зараза! Как ты здесь оказалась?

Татьяна прошмыгнула назад в дом и ткнулась спрятаться за дверью гостиной, но там что-то стояло. Она осторожно тронула ногой этот предмет. Это оказался маленький стул, наподобие детского, на котором любила сидеть Любовь Петровна, когда перебирала травы. Татьяна тихо встала на него и подняла над головой пятикилограммовую гантель. Правда, проснувшись и удостоверившись в откровенном разбое, на который решились недавние более-менее безобидные воришки, она успела достать из-за печки пистолет, о котором говорил Игорь Свиридович, и сейчас это оружие было при ней.

— Ищи деда, — гулким в тишине шепотом произнес мужской голос. — И не церемонься с ним. А я займусь молодухой.

Судя по звукам, девушка пошла в комнату Игоря Свиридовича, и Татьяна похвалила себя за сообразительность, что посоветовала ему уйти оттуда.

Сам же главный бандит шагнул на порог гостиной и замер, взвешивая, где может быть Татьяна. Как ни удивительно, он уже совсем осмелел, поверил в собственную скорую и окончательную победу, поэтому подсвечивал себе фонариком. Вот он осторожно повел им за дверь гостиной, освещая пол и присматриваясь, не стоит ли там кто-то. У Татьяны сердце опустилось в пятки, ведь в свете фонаря она ничего не видела перед собой и не могла бы оказать сопротивление. Но бандит, заметив ножки стула, успокоился, начал осматривать другие участки комнаты. Казалось, он так стоит уже сто лет, а огонь тем временем проникал в дом, затягивал комнаты дымом, ухудшая и без того нулевую видимость в темноте, мешал дышать. В горле Татьяны появилось першение, что вот-вот могло послужить причиной кашля. Кроме того, надо было спасать от огня Игоря Свиридовича и отнести подальше от дома Любовь Петровну, находящуюся без сознания.

Татьяна не могла больше ждать, она сняла с пальца обручальное кольцо и бросила подальше от себя, чтобы сложилось впечатление, что она старается спастись бегством через окно. Бандит бросился на звук, и Татьяна, только что он сделал шаг и ответ в сторону луч фонаря, с размаху обрушила на его голову свою гантель.

Падение вырубленного из сознания рецидивиста сопровождалось страшным грохотом, на который сюда прибежала девушка. Видно, она подумала, что ее сожителю нужна помощь в том, чтобы связать поваленную на пол «молодуху».

— Как ты здесь? — спросила она.

Татьяна еще не успела оклематься от радости, что хоть на некоторое время обезвредила основного противника, как здесь налетела эта шавка. Татьяна автоматически выхватила из-за пояса пистолет и долбанула его рукоятью девушку по темени. Та беззвучно свалилась на пол, и Татьяна бросилась назад в прихожую.

— Игорь Свиридович! — громко позвала она. — Вы где? Можно выходить!

Но на ее крик никто не отозвался. Побеждая дым и языки пламени, уже вытанцовывающего в комнатах, особенно возле окон, она заскочила во все спальни, прошлась рукой по постелям и диванам — Игоря Свиридовича нигде не было. Татьяна старалась вспомнить, откуда звучали шаги девушки, которая должна была обезвредить хозяина, но ей показалось, что та его даже не нашла. Итак, он успел покинуть дом через окно, — подумала Татьяна и выскочила на улицу.

Любовь Петровна лежала так же неподвижно, как и раньше. Пришлось осторожно поднять ее за плечи и оттянуть на безопасное расстояние от пламени, уже охватившего почти весь дом. Только теперь Татьяна обнаружила, что та была с завязанными глазами и прикована к стулу, а в ее рот бандиты запихнули такую большую тряпку, что как только горемычная выдержала такое издевательство над собой и не задохнулась. Ощутив осторожные прикосновенья и поняв, что возле нее находится кто-то доброжелательный, женщина застонала. Спотыкаясь и размазывая по лицу пот и копоть, Татьяна побежала в кухню за ножом, затем вернулась к Любови Петровны и освободила ее от веревок, повязки на глазах и кляпа.

— Игорь… — сразу простонала женщина.

— Ему ничто не угрожает, — успокоительно сказала Татьяна, осматривая голову пострадавшей. Не обнаружив глубоких ран, она смелее потащила ее со двора.

— Документы, — снова едва слышно промолвила та. — В среднем ящике комода, там старый ридикюль. Спасите его.

— Сейчас, — Татьяна оттянула Любовь Петровну за ворота и оставила одну.

Во дворе, хорошо освещенном пламенем, она осмотрелась. Увидев простыню, что сушилось на веревке после стирки, сорвала ее, быстро намочила под краном и набросила на себя. В таком виде нырнула назад в дом. Там снова начала громко звать Игоря Свиридовича. Продолжая искать документы, заскочила в гостиную, наощупь нашла комод, пару раз ткнувшись мимо него, наконец открыла нужный ящик и нашла там подобие кожаной сумки. Сначала взяла этот предмет, а потом усомнилась, что это ридикюль с документами, порывисто вытянула весь ящик и с ним понеслась на улицу. Она была уже на пороге, продолжая звать Игоря Свиридовича, когда вдруг услышала отклик — ей показалось, что где-то в переходе между домом и летней кухней прозвучал задавленный кашель. Не выпуская из рук своей ноши, Татьяна побежала в направлении услышанного звука. В доме уже все полыхало, и, выбегая из него, приходилось преодолевать фронт огня. Но она об этом не думала.

В самом деле, сразу за дверью перехода Татьяна споткнулась о лежачего Игоря Свиридовича, который даже не старался двигаться. Она отставила ящик с документами, набросила на мужчину мокрую простыню, ловко закинула его себе на спину. И в таком положении, придерживая одной рукой спасенного хозяина, а другой подхватив ящик с документами, через летнюю кухню — здесь было безопаснее — вывались на свежий воздух. В конце концов все они оказались в безопасности, расположившись лагерем за воротами.

С обеих концов улицы к ним уже бежали люди. Кое-кто был с ведром, другие несли аптечки, кто-то бежал с лопатами или просто так.

И здесь Татьяна вспомнила, что в огне остались еще два человека. Не тратя времени, не ожидая ничьей помощи, она снова побежала в дом, обмотавшись мокрой тканью. Горели уже не только деревянные части окон и дверей, перекрытий и потолка, но и стены, не говоря о крыше, превратившейся на сплошной костер, в котором с потрескиванием и гоготаньем ярилась выпущенная на волю сокрушительная стихия.

Девушку она нашла быстро и подтянула ближе к выходу, потом принялась искать ее сожителя, которого та называла Андреем, но мужика на том месте, где он упал от Татьяниного удара, не было. Зато слышался его кашель дальше возле окон. Татьяна, убедившись, что он очнулся и сам пытается выпрыгнуть в окно, вернулась к девушке и ползком выволокла ее на улицу. Оттаскивать дальше к воротам не стала — не хотела терять время, а оставила возле колонки с водой. Огонь туда не доставал. Третий заход в огонь казался Татьяне закономерным и после двух первых, закончившихся успешно, почти безопасным. Остановить ее было некому, так как люди, прибежавшие на помощь погорельцам, хлопотали возле Огневых, видя, что дом они уже не спасут.

Татьяна подбежала к порогу, едва различая между длинными красными языками пасти, пожиравшей дом, дверной проем, когда стена пламени полыхнула еще сильнее, зашлась искрами и распласталась по земле, выбрасывая во все стороны совсем жирные дымы.

— Таня! — услышала она женский вопль, и вместе с этим ее фигуру, завернутую в белое, подмяло под себя горячей волной и отрезало от мира.

Но последним восприятием Татьяны был не этот вопль, а собственная мысль о том, что она не должна подставлять под удар Игоря Свиридовича, должна спрятать его пистолет до того, как здесь появятся официальные лица. Может, именно это и спасло ее, так как невероятным усилием воли, прижимаясь к влажной после ночи земле, она отползла от опасного места, вся охваченная танцующим огнем.

К ней уже спешили на помощь, кто-то сбивал пламя, кто-то срывал горящую тряпку, а кто-то просто плеснул на нее ведром воды. Чтобы там ни помогло, но Татьяна, пошатываясь, поднялась и побрела в сторону кустов, махнув рукой, чтобы за ней не шли, с таким видом, будто ее замутило. Она наклонилась под ветвями до самой земли и долго люди видели только ее согнутую спину. Затем уже более твердым шагом Татьяна возвратилась назад, вытирая лицо.

— Как здесь мои спасенные? — спросила она, видя, что все трое вынутых ею из пожара людей уже очнулись и сидят, опираясь спинами об забор и вытянув ноги в сторону улицы. — Скоро приедет Григорий и отвезет вас в больницу, — успокоила она их.

— Господи, да у тебя волосы обгорели! — простонала Любовь Петровна.

— Правда? — Татьяна провела рукой по мокрой голове. — Переживем, — сказала спокойно. — Мне бы одеться, я замерзла.

В это время девушка, пособница бандита, начала подавать признака беспокойства. Сначала она незаметно отодвинулась подальше от Любови Петровны и Игоря Свиридовича, потом смелее откатилась в сторону от них, в конце концов на четвереньках полезла в кусты, растущие вдоль забора с внешней стороны улицы, где собственное и собрались погорельцы и их спасатели. Суматошная толпа, не зная кто она и какую роль сыграла в этой трагедии, не мешала ей приходить в сознание, так как серьезных повреждений на ней не было, а шок каждый преодолевает по-своему. Скоро ее совсем не стало видно в ночной мгле, которая только начинала рассеиваться. Когда о девушке вспомнили, то найти ее уже не удалось.

— Кто была эта девушка? — спросил кто-то из соседей у Татьяны.

— Не знаю, пришла поздно вечером, сказала, что ей нужны какие-то редкие травы. Любовь Петровна уже отдыхала, поэтому я предложила ей остаться здесь на ночь.

Любовь Петровна, услышав те слова, облегченно вздохнула — не надо будет разбираться с поджогом, давать кому-то объяснение, кому-то предъявлять обвинение. Она мало верила в действенность следственных органов и вообще в справедливость судебной системы. Так для чего затеваться? Ее больше всего беспокоило состояние здоровья Игоря Свиридовича, получившего немалые ожоги и нуждающегося в серьезном лечении. Народных методов здесь было недостаточно.

Побеждая боль от полученных от бандитов травм, Любовь Петровна поднялась и начала оказывать мужу первую помощь, причем обрабатывала ожоги и делала перевязки довольно профессионально — конечно, целительница должна уметь оказывать первую помощь при несчастных случаях. Ничего странного.

На рассвете, когда пожарище, все-таки залитое водой, лишь кое-где дымило, приехал Григорий и отвез пострадавших в больницу.

5

Об отдыхе на море можно было забыть — Татьяну снова госпитализировали, только на этот раз с ожогами лица и конечностей. Григорий оставил своих подопечных, пострадавших на пожаре, в приемном отделении, где их оформляли в стационар, и поднялся в кабинет дежурного врача, производившим осмотр. Тот уже сидел в кресле и разговаривал по телефону, и, как понял Григорий, именно о только что поступивших пациентах. Увидев посетителя, врач завершил беседу и приветливо показал Григорию на кресло у стены.

— Ваша жена задержится у нас недели на две-три, а потом долечится дома, — сообщил он Григорию. — И будет как новенькая.

— У вас же нет ожогового отделения, — сказал Григорий. — Дайте направление в область.

— Мы ее у себя оставим. Не волнуйтесь, наших возможностей хватит, чтобы справиться с ее травмами. А вот вашего отца придется везти в область, здесь вы правы.

— Это не отец, — недовольно буркнул Григорий.

— Ну тесть, какая разница? Ему нужна будет пересадка кожи, а там это сделают лучше.

Григорий только засопел, не прибегая к деталям, что жена пострадала в доме абсолютно чужих людей. Зачем? Еще прицепятся с вопросами, чего она там была ночью.

— А с пожилой женщиной что? То есть…. — Григорий замешался, — которую звать Любовь Петровна.

— С ней все обстоит благополучно. Сейчас этой больной окажут помощь, обработают и перевяжут раны, и забирайте ее домой. Она, как говорится, отделалась испугом. Правда, где-то получила травмы, не типичные для пожара.

— Что за травмы?

— В основном счесанная кожа, ссадины, ушибы и синяки по телу.

— Как же не типичные? Падала, наверное, когда от огня убегала, — сказал Григорий.

— Кстати, здесь не было криминала?

— С чего вы взяли? — с убедительной искренностью посмотрел на врача Григорий, предупрежденный Татьяной, что о поджоге лучше помалкивать; а последние детали она ему вообще не успела рассказать.

— Да у нее синяки такие, вроде ее связывали веревками. Тут, — сказал врач, показывая на запястье, щиколотки и верхнюю часть туловища. — Кроме того, у нее есть рана на голове и отмечаются признаки сотрясения мозга.

— Так, — не зная, как реагировать на сказанное, протянул Григорий. — Безусловно, спасая мужа и имущество, она тащила на себе что-то тяжелое, наверное, и падала, ушибалась, царапала себя. Старая женщина, что вы хотите.

— Может, — согласился врач. — Но это все у нее заживет в домашних условиях. Здесь нужны только время и чуткий уход. Пусть недельки с две побольше спит, хорошо питается и гуляет на свежем воздухе.

В кабинет заглянула женщина в белом халате.

— Можно?

— Заходите, — разрешил врач и встал из-за стола, протягивая Григорию руку для прощания. — Извините, у нас здесь спешные дела. Еще вопросы есть?

— Есть, — заторопился Григорий. — Кто отвезет… Игоря Свиридовича в область?

— Как раз, когда вы зашли, я договаривался c ожоговым центром областной больницы. Они согласны его принять.

— Спасибо. А кто отвезет его?

— А, — врач ударил себя по лбу. — Мы, конечно. Извините, я не понял вопроса. Уже сегодня он будет там, вечером можете посетить его. До свидания.

Любовь Петровна сидела на лавочке у входа в больницу. Вид у нее был жалкий: прежде всего бросался в глаза накинутый поверх бинтов, намотанных вокруг головы, грязный от копоти платок; сравнительно чистая одежда была ужасно измята, на руках и ногах виднелись многочисленные бинты, пластыри и места, просто обработанные зеленкой, ступни ног — босые.

Честно говоря, Григория просто мало била жизнь, или полученные уроки не шли ему в прок. Вот вчера вечером рассказала Татьяна, что на них может быть осуществлено нападение, сказала, что готовится к отпору бандитам, а он слушал и не представлял, что это на самом деле может произойти. Будто она ему сказку читала. А когда увидел утром, что у них произошло, — растерялся, как последний слюнтяй. Сколько же еще можно его учить?

Или вот с Огневыми. Сам же сказал, что они ему нравятся, что он хотел бы им помочь, что беспокоится о них, так как они напоминают ему родителей, а когда случилось несчастье, — обо всем забыл. Хорошо, что хотя бы вспомнил теперь слова, сказанные недавно Татьяной: «Та поговорка, что человек должен родить ребенка, выстроить дом и посадить дерево, является неполной. А от этого усечения — почти аморальной». «Почему?» — спросил удивленный Григорий, который не привык подвергать сомнениям и обдумывать общеизвестные истины, ибо фактически не владел привычкой размышлять о жизни. «Потому что человек еще должен досмотреть своих родителей, и, может, это — первейшая и главнейшая обязанность, так как именно она делает его человеком». Да! И прибавила задумчиво: «А у меня родителей нет. Значит, мне суждено кого-то другого досмотреть. Так почему бы не их?». Он еще тогда радовался, что она решила пригласить Огневых пожить в ее доме. А теперь ни о чем не позаботился бы, если бы не увидел Любовь Петровну в таком плачевном состоянии. Ну куда она, выйдя отсюда, подалась бы, бедная? Ужас! Григория аж в пот бросило от собственного тупоумия.

— А чего мы загрустили? — обратился он к Любови Петровне на манер врача, касаясь ее руки. — Садитесь быстро в машину и поехали домой.

— Какой дом? — заплакала женщина. — Там даже сарая не осталось. Все сожгли, изверги. Даже мои травы. А я ж их так тщательно собирала и сушила, так старалась! Что же я теперь буду делать…

— Поехали, поехали! Забудьте о том селе. У нас, слава Бог, есть для вас запасной вариант. С сегодняшнего дня будете жить в Славгороде, в Танином доме. Мы с ней вам удобства там устроим. И будет все, как в лучших домах, — с легким сердцем говорил Григорий, радуясь, что у него такая замечательная жена и что он может выручить из беды таких прекрасных людей, как эти Огневы. — Сейчас мы заедем к нам, просмотрим всю одежду, что осталась от моих родителей. Может, вам что-то на первой поре подойдет, так возьмете. А потом все, что надо, наживем. К счастью, все живы остались. Это главное.

— Спасибо, — откликнулась женщина. — Мы в долгу не останемся. Мне бы только Игоря на ноги поставить. А там мы вас не будем стеснять.

— Даже не думайте об этом! Вот живите, как возле своих людей, и все. Да вам об этом лучше моя Татьяна объяснит. У нее целая теория есть о судьбе, человеческом назначении и все такое. Я в этих материях не разбираюсь. Но от себя мы вас никуда не отпустим. Это наше окончательное решение.

— А ты же чей будешь, Гриша? — вдруг спросила Любовь Петровна.

— Я? — Григорий из неожиданности оглянулся на собеседницу, что сидела сзади. — Моя фамилия Летюк, это отцова, а мамина девичья — Куропат.

— Летюк… — повторила Любовь Петровна. — Не знаю… Может, он нездешний?

— Ага, — Григорий улыбнулся. — Мама с ним познакомилась, когда он был солдатом срочной службы. Их присылали в наш колхоз на сбор урожая. А родом он с запада.

— А мама твоя в девичестве очень красивой была, веселой, подельчивой. Все возле дома новые сорта цветов разводила и с людьми семенами и корешками делилась. Тогда это здесь было новинкой, и все удивлялись, откуда оно у нее.

— Разве вы ее знали? Вы же приезжие.

— Нет, не знала, — уже суше ответила Любовь Петровна. — Люди рассказывали.

Раздел 8

1

Отцвел жасмин, а за ним и липа — отшумела мятущаяся пора, лето возмужало, загрустило, потемнело лицом и принялось выхаживать урожаи. Уже не бродил по миру пьянящий духовитый воздух и не будоражил души людей. Разве кто-то из них выбирался на выходные дни на природу, то там еще успевал подышать ароматом цветущих маслин — последним приветом весны. Успокоилось буйство благоухания, улеглось. А дальше оставалось утешаться только разнообразием тех звуков, которые тоже являются украшением природы: ночными криками коростеля, цокотом сороки, стонами филина, соловьиным пением и высвистами скворцов. И все — лето поворачивало к осени, начинало сокращать дни. Хотя солнце еще этому сопротивлялось и пекло невыносимо, но все чаще приходилось ему рано закатываться за горизонт и разгонять на рассвете все более густой мрак.

Обходя преграды июльской жары, к людям незаметно подступала грусть прощания, которая глобально охватит их осенью. Игорь Свиридович, очевидно, был настоящим дитятей природы и ощущал, что за сокращением дня кроется что-то большее, грандиознее и драматичнее простого старения лета. Он угнетенно сидел на кровати, раздумывая о своей будущей жизни на новом месте — скоро лечение закончится, время собираться домой. Домой… Где он, его дом?

Глеб Евгеньевич, сосед по палате, посмотрел на своего товарища по несчастью и вздохнул — он знал историю болезни этого человека и сочувствовал ему в потере жилья, поэтому решился прервать эту трудную задумчивость и легко толкнув его в плечо.

— Пошли на улицу, посидим в парке — здесь душно. А спать я уже не могу — надолго выспался.

— Что там делать? — откликнулся Игорь Свиридович. — Слушать как матерятся дорогие деточки, проходящие мимо? Благодарю очень, я потом больной от этого. Эх, кому мы мир передаем, в чьи руки? Выл бы волком, так не поможет.

Конечно, есть подозрение, что их дом подожгли какие-то негодяи. Как он после этого может относиться к молодым? — подумал Глеб Евгеньевич.

— Ну не пойдем в парк, а посидим в сквере на территории больницы, — настаивал он. — Не грусти, у вас же все наконец устроилось. Чего ты убиваешься?

— Устроилось…

Игорь Свиридович еще что-то брюзжал или бранился, кому-то выказывал свои сетования на проклятых политиков, погубивших его жизнь, но разобрать что-то конкретное из его слов было невозможно. Это было простое проявление стариковского недовольства, вот и все. Тем не менее взял темные очки, надел кепочку и послушно потопал вслед за Глебом Евгеньевичем, держась за полу его рубашки.

— Не спеши, — попросил миролюбивее. — Никак не привыкну к ступеням.

Выздоравливая, мужчины игнорировали подъемник и закаливали свое сердце ходьбой, по крайней мере при спуске вниз. На этот раз они снова преодолели соблазн быстрого передвижения и уже повернули на лестницу, когда услышали, что их позвали из открытой двери лифта. Это приехал Денис Митрофанович, посещавший Глеба Евгеньевича по несколько раз в неделю.

Дело было не только в том, что эти двое мужчин с детства дружили и на склоне лет очень берегли друг друга. Это само собой. Но Глеб Евгеньевич получил ожоги именно в машине Дениса Митрофановича. В тот день друзья ехали на рыбалку и на сложном участке дороги на них наскочил автобус. От удара у водителя сработала подушка безопасности, ударившая в грудь так, что Денис Митрофанович потерял сознание. А сзади, где сидел осмотрительный пассажир, от сильной деформации корпуса заклинило дверные замки, и Глеб Евгеньевич, хотя и добросовестно был пристегнут ремнем безопасности и почти не пострадал, безрезультатно дергался, стараясь покинуть машину, видя, что она загорелась. Хорошо, что не произошло взрыва. Их спасли путешественники, ставшие свидетелями аварии, — сначала чужие люди помогли водителю, а потом через погнутую переднюю дверь вытянули заблокированного на заднем сидении пассажира. Виновником аварии работники постовой службы сразу признали водителя автобуса. Но Денис Митрофанович и себя винил за то, что не разглядел дурака за рулем.

Сегодня он пришел к больному не сам, а со своим родственником, братом жены, который приехал на несколько дней в госте из Москвы, путешествуя в Крым на пляж. По тому, как мужчины встретились, явствовало, что они хорошо знакомы.

— Я помалу возвращусь в палату, — сказал Игорь Свиридович, поворачивая назад в коридор.

— Еще чего? Ты нам не помешаешь, — не отпустил его от себя сосед по палате. — Это свои люди, просто посетители. Пошли с нами.

— Ко мне тоже должны приехать, — опирался вежливый Игорь Свиридович. — Неудобно.

— Пошли, — повел его за собой Глеб Евгеньевич. — Найдут тебя твои посетители. Мы же будем недалеко.

Мужчины вчетвером протопали на первый этаж, вышли из корпуса больницы, повернули налево, нашли хорошую тень от вековых акаций, и сели на скамейку. Ожоговый центр, как и сама областная больница, располагался на территории большого и хорошо ухоженного сквера, поэтому все корпуса окружало множество деревьев и кустов разных видов. Дефицитом здесь был не уют, а свободная скамейка.

— А ты, значит, снова на море? — спросил Глеб Евгеньевич у Константина, гостя, которого привел друг. — Так быстро год прошел! Снова с семьей путешествуешь или сам?

— Купил новую машину, вот провожу испытание, — уклончиво ответил тот.

Разговор наткнулся на неприятную тему, и все это ощутили. Что касается личного транспорта и путешествий, то об этом в присутствии Глеба Евгеньевича можно будет говорить не раньше, чем он забудет об аварии, а в присутствии Дениса Митрофановича — не раньше того, как он купит новую машину.

— Ага, — философски изрек Глеб Евгеньевич, — здесь не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

К чему это высказывание можно было пришить, неизвестно. Тем не менее надо было поддержать разговор, и Игорь Свиридович вслух пожалел, что из-за его болезни Татьяна и Григорий не смогли поехать на море, как планировали.

— Это ваши дети? — поинтересовался Денис Митрофанович. — Те, которых я здесь часто встречаю?

— Ну да, только, к сожалению, это не наши дети, а просто хорошие молодые люди, которые дали нам с женой приют после пожара.

— Неужели забрали к себе? — спросил Константин, заезжий гость.

— Почти что забрали, — ответил Игорь Свиридович. — Так неудобно… Нет, конечно не к себе, но отдалили нам свой дом, который освободился, когда они поженились.

— Прямо не верится, что ныне есть такие люди.

— Что вы! Это в самом деле уникальный случай, — согласился Игорь Свиридович. — Не иначе как на нашей судьбе обозначился промысел божий. Нам с женой повезло.

— А свои дети у вас есть? — почему-то поинтересовался Константин, и в его тоне слушателям послышалось старание найти для себя решение какого-то деликатного вопроса или попытку снять с души неприятное бремя.

И здесь они увидели, что к ним приближается Татьяна, с пустыми руками — уже без своих традиционных сумок и свертков.

— Вот вы где! — поздоровалась она. — А я зашла в палату, вижу — вас нет, оставила там вещи и пошла искать.

— Долго блуждала? — спросил Игорь Свиридович.

— Нет, у меня хороший нюх, — пошутила Татьяна. — Кроме того, я по теории знаю, что мужчины в каждый удобный момент ходят налево. Так вот я вышла из корпуса, повернула налево и нашла вас. Я посижу рядом, хорошо? — спросила у всех вместе, и мужчины хором согласились.

— Мы, старики, очень корыстные, — за всех ответил Глеб Евгеньевич. — Ведь рядом с молодым существом все болячки быстрее проходят. Поэтому, если у тебя есть время, побудь с нами дольше, дитя, мы будем тебе за это только признательны.

— Это она, наша Татьяна, — с гордостью сказал Игорь Свиридович, обращаясь к мужчинам, и объяснил Татьяне: — Мы здесь вспоминали вас с Григорием.

— А что такое?

— Вот мужчина на море едет, из Москвы добирается. И я пожалел, что из-за нас вы с Гришей не отдохнули.

Так мало-помалу разговор отклонился от вещей, о которых кое-кому из присутствующих вредно было вспоминать, и перешел на детей и выходки его величества Капризного Случая. Гость, который сначала большей частью помалкивал, в конце концов освоился и чистосердечно разговорился.

— Вы спрашивали, с семьей ли я приехал, — начал он. — Нет, сам. А почему?

Недавно, — рассказал он дальше, — ему пришлось пережить такое, от чего до сих пор не проходит смятение, — произошла случайная встреча со знакомой, точнее говоря, с женщиной, которую когда-то любил и даже собирался с ней соединиться.

Девушка тогда училась в Московском профессиональном лицее декоративно-прикладного искусства имени Карла Фаберже, готовилась стать мастером росписи по тканям, а он работал, ибо был немногим старше ее. Понятно, что после договоренности о женитьбе их отношения быстро перешли в довольно близкие. И здесь Константин неожиданно узнал, что его невесте еще нет восемнадцати лет. Он испугался ответственности, что вступил в интимные отношения с подростком, и убежал от беды подальше. Дал слабака, конечно. Но убежал не по-настоящему, собирался дождаться марта, ее решающего дня рождения, — и тогда вернуться. От своих родных и друзей ему стало известно, что девушка пыталась искать его, но скоро оставила свою затею из-за неудач. Он только обрадовался этому — неизвестно, для чего она его искала. И похвалил себя, что обо всем хорошо позаботился: переменил место работы и проживания, ведь держаться подальше от нее ему надлежало — ни много, ни имело — свыше полгода. Только так уж устроена жизни, что в молодости такой короткий срок иногда определяет все дальнейшее будущее. В скором времени он встретил другую девушку и до марта, когда ему можно было «выходить из подполья», уже был женатым. Рассказчик замолк.

— Удачно женился? — вежливо, чтобы заполнить паузу, спросил Игорь Свиридович. — Доволен женой?

Рассказчик только кивнул, соглашаясь.

— Тогда чего ты так волнуешься? — развел руками Глеб Евгеньевич. — Да у каждого из нас до свадьбы столько таких невест было, что я, например, теперь не всех и по имени помню. Извиняюсь, — обратился он к Татьяне и затем похлопал гостя по плечу: — Представляю, тебе неудобно было перед ней, что обещал жениться, а потом дал стрекача. Но это произошло давным-давно, забудь. Ты очень впечатлительный, так не годится.

— Не обращайте внимания на мое присутствие, — сказала Татьяна. — Мне так долго не хватало общения с ровесниками отца, что я просто слушаю вас и все.

Она сидела рядом со своим подопечным, при этом взяла его под руку и положила голову на его плечо, как часто делают дети, наслаждаясь присутствием родителей.

— Да вы же не дослушали! — воскликнул Константин. — Главное еще впереди.

— Извините нам. Рассказывайте дальше, а мы со своей стороны постараемся помочь вашим проблемам, — сказала Татьяна. — Ведь в связи с этой встречей у вас возникли проблемы, да?

— Именно так. Ага, — продолжал рассказывать Константин, — Елизавета Афанасьевна, так звали бывшую невесту, очень обрадовалась встрече и даже слышать не хотела ни о какой вине перед ней, не принимала никаких извинений, не хотела слушать никаких объяснений. Сказала, что не держит зла за прошлое — видно, тогда так должно было случиться — это в их планы вмешалась судьба. А она, Лиза, верит в удел. И наилучшим доказательством существования запрограммированного для человека жребия является эта их встреча. Она призналась, что всю жизнь представляла, как это произойдет и очень боялась умереть, не сказав ему одной важной вещи. На время их случайной встречи, — уточнил Константин, — Елизавета Афанасьевна уже была неизлечимо больна, и знала это.

— Разве это не знак свыше, что в последние дни мне подарено то, о чем я всю жизнь мечтала? — говорила она. — На мне лежит большой грех, и я получила возможность покаяться.

— Почему ты меня для этого выбрала? — спросил Константин. — Я не батюшка.

— Потому что согрешила по твоей вине, из-за твоего поступка. Значит, тебя это тоже касается, правда, не непосредственно.

И Лиза, то есть Елизавета Афанасьевна сказала, что после его бегства родила внебрачного ребенка, девочку, которую вынуждена была оставить в роддоме города Синельниково, что на Днепропетровщине. Сначала она думала, что заберет дочку домой, как только ее дела улучшатся, а потом так не случилось.

— Я спросил, как она из Москвы аж в Синельниково попала. Но Лизе очень тяжело было разговаривать, — говорил дальше Константин, — и она только прибавила, что другие детали может ему рассказать ее подруга Неля.

— А фамилию ее ты знаешь? — спросил кто-то у Константина.

—

Девичья фамилия Нели — Потомака, а по мужу она теперь Серебро.

— Да не Нели, а своей бывшей невесты, — раздражился из-за непонятливости родственника Денис Митрофанович. — Так же? — спросил он у слушателей. — Я правильно понял ваш вопрос?

— Правильно.

— Лизину? — удивился Константин. — Как же не знать? Паперовская.

— И когда вы с ней это самое… ну, сблизились и когда она родила?

— Дату я, конечно, забыл. Это произошло где-то в середине августа. Я еще сказал тогда, что в сентябре она поедет на учебу уже замужней женщиной. А когда родила…

— Вы сказали, что в лицее она училась расписывать ткани. А где она собиралась работать? — с одной ей понятной заинтересованностью спросила Татьяна.

— Это же был лицей, — ответил Константин. — У них там направлений на работу не выдавали.

— А как и куда обычно трудоустраивались выпускники лицея?

— Не знаю. Ну, например, к ним приезжали представители разных предприятий, проводили конкурсы, а потом победителей приглашали к себе на работу. Лиза, например, на первую практику попала на ткацкую фабрику в Иваново. Может, и в дальнейшем работала там. Не знаю.

— И что, ты считаешь, что это может быть твой ребенок? — спросил Игорь Свиридович. — Та подруга, Неля Потомака, тоже с Лизой училась? Где ее искать?

— Где искать не знаю, а учились они в одной группе. Ребенок, вы говорите… Может, и не мой. Поэтому-то я и приехал сюда сам, без жены. Хочу заехать в Синельниково, узнать обо всем. Год ее рождения мне известен. Сейчас той девушке уже двадцать пять лет стукнуло. Не дай бог, чтобы она оказалась моей — жена меня загрызет. У нас своих двое.

— Так зачем вам хлопотать, тратить время и деньги? — почти радостно вскинулась Татьяна, будто устраивать чужие проблемы было ее призванием. — Давайте все сведения мне и езжайте на море, а я все разведаю и сообщу вам.

— А это удобно? — спросил Константин и его глаза заблестели надеждой.

— Во-первых, я живу в Синельниковском районе, во-вторых, работаю в государственном учреждении, кстати, с детьми. Мне совсем не сложно будет найти здесь следы вашей Лизы, а потом и брошенную ею девочку. Так она уже умерла?

— Умерла, — подтвердил Константин. — А мне такие хлопоты в наследство оставила.

— Для чего? — поинтересовался Глеб Евгеньевич. — Что она от тебя хотела?

— Теперь мне кажется, только для того, чтобы я мучился совестью. Я почти уверен, что ребенок не мой, но это дело такое, что я могу и ошибаться. Надо все проверить.

— А вдруг ты найдешь того ребенка — теперь уже молодую женщину, а она окажется неустроенной, несчастной, будет нуждаться в помощи. Что ты будешь делать с таким переплетом, когда у тебя нет полного согласия со злой женой? — спросил Игорь Свиридович.

— Это будет ужасно, вы правы. Моя жизнь превратится на ад. Но как я могу спокойно жить, зная, что где-то есть мое дитя, которое, может, страдает?

— Не о чем говорить, — сказала Татьяна и резко встала. — По всем соображениям за это дело лучше всего взяться мне. Давайте все сведения о вашей девушке Лизе, ее подруге Неле, о других возможных действующих лицах этого приключения и свои реквизиты, я запишу. И ни о чем плохом не думайте. Хорошо?

2

После этой беседы истекло не больше месяца. В квартире Кости, который только что вернулся с отдыха, вечером прозвучал телефонный звонок. К счастью, он сам подошел к аппарату.

— Слушаю, — отозвался тихо, шестым чувством ощутив совсем неопределенно, что сейчас узнает что-то решающее для себя. И, как ни удивительно, не ошибся.

— Это Татьяна, — сказал радушный женский голос. — Из Синельниково, помните?

— Да, — у Константина от напряжения задрожали губы. — И что? Что вы мне скажете?

— Успокойтесь, — ответили ему на том конце провода. — Вам Неля, подруга вашей девушки, не говорила, на какую фамилию Лиза могла записать девочку?

— Нет, я ведь с Нелей не виделся. Вы… вы что-то нашли? Говорите, я ко всему готов.

— Да не волнуйтесь вы! — прикрикнула на Костю Татьяна. — Я ничего не искала. Просто не хотела сразу вам открываться. Мне тоже надо было прийти в себя.

— О чем вы говорите? Вы же обещали…

— Дело в том, что речь идет о мне.

— Как? — замер Константин. — Вы — Лизина дочка.

— Думаю, да. Я еще буду уточнять. Но одно знаю наверняка: меня родила молодая девушка, которая, будучи беременной, ехала московским поездом или в Симферополь, или из Симферополя. В поезде у нее начались схватки и ее сняли в Синельниково, чтобы отправить в больницу. Здесь она родила девочку, которую позже записали Татьяной Ивановной. При роженице нашли удостоверение работницы Ивановской ткацкой фабрики, выданное на имя Проталиной Вероники Федоровны. Скорее всего, это было выдуманное имя, так как еще в юности я туда ездила и узнала, что такой работницы там никогда не было. Тем не менее это было позже. А при рождении меня в соответствии с этим документом записали на фамилию Проталина. Очень много совпадений, чтобы не быть правдой, так же?

— Чистейшая правда! Я вам вот что скажу: Вероника Федоровна — это Лизина мать, а Проталина — ее девичья фамилия. Это какое-то чудо! А относительно поддельного удостоверения… Извините, но Лиза же была художницей, — оживленно говорил Константин. — Видите, она все сделала для того, чтобы девочка не потерялась среди людей, чтобы со временем ее можно было найти. Таня… — его голос потеплел.

— Нет, — перебила его Татьяна. — Я родилась в конце августа, так что моим отцом вы быть не можете. Но вы мне помогли узнать, кто моя мать. И я вам очень признательна за это, очень! А своими сведениями о Лизиной матери только что окончательно развеяли мои сомнения. Я теперь точно знаю, кто меня родил. Моя мать была права — людьми правит жребий. В данном случае это был счастливый жребий, так как организовал нашу с вами встречу. Всего хорошего!

3

Настала поздняя осень. Было довольно прохладно, но дни стояли погожие, солнечные. От таких перепадов температуры ночью выпадали густые росы и туманы и увлажняли землю, делая ее празднично чистой. Тем более что листва не спешила опадать с деревьев и, осветленная возрастом до прозрачно-лимонного цвета, придавала природе светлости и хрупкой беззащитности. И такой непорочной была та беззащитность, что навевала людям благоговение перед ней, желание если не помочь окружающему миру в такой беде, то хотя бы не мешать ему погружаться в зиму.

Татьяна, собираясь ехать в Москву, весь день провела в хлопотах, суматохе, несколько раз бегала к Любови Петровне помочь ей, так как по предварительной согласованности с Эдмондом Германовичем брала с собой и Игоря Свиридовича. И только перед закатом остановилась, чтобы полюбоваться, может, последними погожими днями. Почему-то подумалось о том, что такая всеобъемлющая беззащитность умиляет людей, облагораживает, делает их милосерднее и вообще пристойнее — вот даже не слышно стало ненавистного грохотания проигрывателей, которым кое-кто последовательно и настойчиво доводит себя до тихого помешательства, а затем лишается нормального восприятия жизни.

Так и грудные дети — исключительно беспомощностью приковывают любовь взрослых людей к себе, вызывают желание самозабвенно служить им, терпеливо нянчить их, исполнять нелегкий долг воспитания личности. Какими же немилосердными могли быть те обстоятельства, что принудили молодую девушку Лизу Паперовскую бросить своего ребенка и не забрать его, когда жизнь немного наладилась? Или юной еще была? Но ведь много девочек сызмала так привязываются к своим младшим братикам и сестричкам, даже к подопечным домашним животным, котикам и собачкам, что не хотят разлучаться с ними. Значит, молодостью объяснить такую черствость нельзя. Нет, это ничем объяснить нельзя, а потому не следует искать и анализировать ни мотивы, ни обстоятельства, ни недостатки характера. Это можно просто принять как явление, которое из-за множества неблагоприятных совпадений иногда случается в обществе, и не стараться подходить к нему со своими мерками. Никого не надо осуждать. Конечно, если говорить все-таки о моральном человеке, не зараженном эпидемией аутизма и безответственности, разгуливающей сейчас среди тех, кто «выбирает кока-колу» или прихлебывает слабоалкогольные напитки.

Татьяна вздохнула — зачем ей знать что-то о тех обстоятельствах? Изменить уже ничего нельзя — вечность поглотила многих… Лучше думать о живых. Вот она по-настоящему довольна, что Огневы живут возле нее, что Любовь Петровна немного успокоилась, а Игорь Свиридович вышел из больницы. Ожоги — страшная вещь, они даже на Татьяне оставили свои следы, не говоря уже о нем — слепом человечке, который не смог уклониться от огня.

— Почему вы не выбрались из дома через окно? — спросила у него позже Татьяна.

— Искал Любу. Думал ты мне неправду сказала, что она в безопасном месте, чтобы я не волновался. Ведь так оно и было — ты меня успокаивала, а тем временем она лежала без сознания во дворе. Я чувствовал, что ей нужна помощь.

— А девушка, спутница бандита, она нашла вас?

— Да вот же, — крякнул тогда Игорь Свиридович, — та девушка… Надо было задавить и оставить в огне такую паразитку. Она огрела меня чем-то по голове, что я и сознание потерял. Если бы не ты, каюк бы мне был. А на нее легла бы моя смерть. Не шутки…

Теперь им обоим подправят внешность в клинике косметической хирургии. А еще Татьяна повезет Игоря Свиридовича к офтальмологам на консультацию — может, удастся вернуть ему зрение, как уверяет Любовь Петровна. Ведь это — ее заповедная мечта, она ради этого работала, не покладая рук, и сумела в нужде, нападениях на них и в пожаре уберечь накопленные и сэкономленные деньги. На днях попросила Григория повезти ее на пожарище, а там на огороде выкопала свое сокровище и дома отдала его Татьяне.

— Бери все, думаю, там на что-то хватит, а на что не хватит, то… Пусть Игорек простит мне, — и она, бедная, заплакала.

— На все хватит, — заверила ее Татьяна. — У нас с вами есть запасы, не сомневайтесь.

— Спасибо, — только и сказала Любовь Петровна. — Я тебе отработаю, детей ваших буду нянчить. Как ты думаешь, тот бандит уже не достанет нас? Может, мне можно снова людей лечить?

— Бандит погиб на пожаре. Получил по заслуге — попал в ловушку, которую вам готовил, — тихо сказала ей Татьяна. — Говорю это для того, чтобы вы никого не боялись. Лечите, кого хотите. А за деньгами не гонитесь. Поверьте на слово, у меня хватит средств, чтобы вы не ощущали нужды. Ваша правда, готовьтесь нянчить внуков.

Ой, эти разговоры еще будут и будут между ними. Пусть. Сейчас главное — закончить с лечением, и тогда, кажется, черная полоса останется позади. Тогда они все поедут на теплое море — пусть не летом, а зимой, пусть не в Крым, а куда-то за границу — и отдохнут на славу. Смоют с себя последние остатки неудач.

Вот всем будет чудо, когда она скажет: «Нашла через собес хорошего благотворителя, который купил нам, безвинно пострадавшим на пожаре, дешевые путевки для оздоровления. Мужчина поставил только одно условие — он хочет остаться анонимом, и я его понимаю». Если бы только поверили и не расспрашивали ни о чем.

Татьяна зашла в дом, еще раз проверила по списку, все ли взяла с собой. Потом позвонила Эдмонду Германовичу, чтобы удостовериться, что в клинике хирургии глаза их примут — он обещал договориться.

Разговор получился хороший.

— При вашему нетворкинге иначе и быть не может, — пошутил Эдмонд Германович напоследок. — Разве такого одаренного человека можно подводить? Конечно, обо всем договорено. Сам господин Коростелин Михаил Светозарович его осмотрит, и поверьте, если у вашего родственника глаза живые, то он вернется домой зрячим.

Коростелин Михаил Светозарович в советских времена возглавлял самую большую в стране офтальмологическую клинику в стране, а сейчас отошел от государственной службы, открыл частный бизнес и создал школу своих последователей, воспитывая их на собственном опыте. Теперь у него для этого было больше времени и возможностей. Он еще оперировал, хотя и был преклонного возраста. Короче, Татьяне это подходило.

— Ваш коачинг[33] в делах борьбы за здоровье людей непременно обеспечит всем страждущим канбан[34] со стороны врачей, — тем самым ответила Татьяна пластическому хирургу и удовлетворенно рассмеялась. — А что, не ждали, что мы здесь тоже не лыком шиты?

— Ну да, ну да, — хохотнул и себе господин Ситник. — Недаром же до недавнего времени ваш город был неофициальной столицей нашего государства.

Он имел в виду, конечно, областной центр, но Татьяне все равно стало приятно. И они распрощались, довольные друг другом.

4

Игорь Свиридович часто задумывался о том, какой мир его окружает в тот или другой момент — сегодняшний или минувший. Ведь он, потеряв зрение, воспринимал все лишь по накопленной в здоровом состоянии памяти. Вот и сейчас не видел, в каких замечательных условиях едет в Москву, и представлял это только по опыту своих прошлых путешествий. А это не то, так как ныне с каждым днем все изменяется. Вот, например, он не представляет, что такое компьютер или телевизор в купе. Как и что он показывает? И много есть такого, что не может нарисовать ему внутренний помощник. Вот и получается, что он живет в своем старом мире, куда лишь поступают сведения об изменениях, теперь уже абстрагированных от него. Он тяжело их рисует в мыслях, какое-то время держит в памяти, а потом забывает. То же самое касалось и людей — его поколение, можно сказать, сошло с арены, а молодые — это чужие люди, будто завоеватели с другой планеты, что до поры придерживаются нейтралитета, но вмиг по-волчьи оскаливают зубы, если что-то идет не так.

Как удивительно и хорошо все устроилось, думал он, мягко покачиваясь в поезде, — что его напарником по купе оказался этот солидный, если судить по голосу, и чуткий мужчина. Он во всем помогает ему, слепцу, и делает это так деликатно, что помощь воспринимается вполне естественным образом и не вызывает неловкости.

А сначала он волновался, узнав, что им с Татьяной достались билеты в разные вагоны. Но вот Татьяна привела его на место, познакомилась с попутчиком, посидела с ними немного и пошла к себе — дорога длинная, пусть отдохнет. Ей еще хватит беготни по Москве, как только они туда приедут. Ведь надо будет где-то остановиться, день-два освоиться, а потом ехать туда и сюда, в частности, к Коростелину Михаила Светозаровичу на консультацию по поводу его глаз. И если им скажут, что есть смысл бороться за восстановление зрения, то он должен решаться на операцию, а Татьяна должна позаботиться, чтобы хватило денег. Потом Татьяну прооперируют в клинике Эдмонда Германовича, а ему, может, к тому времени уже зрячему, там устранят следы ожогов, оставшихся на лице. Короче, программа была насыщенной.

— Не волнуйтесь, я сам когда-то был в подобном положении, — приказывал сосед по купе, когда Игорь Свиридович благодарил его за очередную услугу. — Мне люди помогали, и я вам помогу, доеду с вами прямо до места.

Игорь Свиридович радовался, что поездка началась так удачно, и усматривал в этом добрый знак. А потом вдруг насторожился, будто его кольнуло иглой, — что-то в последнее время ему слишком часто везет, слишком гладко все идет, несмотря на наезд бандитов и пожар. Возникшие неприятности как-то объясняются, а это везение — нет. Так не бывает.

— Когда, вы говорите, вам люди помогали? У вас тоже были проблемы со зрением? — настороженно спросил он у соседа. — Как, кстати, вас зовут?

— Олегом Владимировичем зовут, — отрекомендовался попутчик. — Для вас просто Олег.

Игорь Свиридович тоже назвал свое имя, хотя и понимал, что спутник его уже знает, услышав от Татьяны.

— Когда-то я немного воевал, был ранен, — продолжал Олег Владимирович.

— Где воевали?

— На Северном Кавказе, точнее — вблизи Кадорского ущелья.

— Как вы с Украины туда попали? Вы военный?

— Нет, я… — Олег замялся.

— Говорите, все равно скоро придут таможенники и пограничники и обо всем вас спросят, — сказал Игорь Свиридович.

— Вы правы, — засмеялся Олег. — Итак, я врач.

— А-а, значит, вас ко мне Татьяна приставила? — догадался Игорь Свиридович.

— Не совсем так. Она узнала, что я собираюсь ехать в Москву, чтобы ходатайствовать об инвалидности. Имея русское подданство…

— Откуда вы ее знаете?

— Я работаю в Синельниково врачом скорой помощи. Образно говоря, это я вытягивал ее из-под маршрутки, когда она попала в аварию.

— Спасали?

— Ну, она была не в таком состоянии, чтобы спасать в прямом смысле слова, просто оказал квалифицированную помощь на месте аварии. А вот за ее чемоданом и сумочкой приглянул. Видите ли, у нее с собой было много денег. А теперь как случается? Куда-то поделились в суете… А мне жалко стало девушку — попала в беду да еще и без денег останется. Вот и проследил, чтобы ее вещи в больнице осмотрели и оформили по всем правилам, чтобы не украли.

— Как же вы попали на войну? — напомнил Игорь Свиридович о своем вопросе.

— Попал, собственно, не на войну, а был вблизи вооруженной передряги. Но мне и того хватило. Я закончил Воронежский мединститут и добровольно взял направление на работу в горную Чечню. Романтика! Эта неосмотрительность наподобие той, что проявил Сергей Бодров, когда повез съемочную группу фильма «Связной» в Геналдонское ущелье Северной Осетии, где на нее со стометровой высоты свалился ледник Колка, разогнавшись до скорости сто пятьдесят километров в час. И как известно, он подмял под себя девятнадцать людей, а с ними и Сергея Бодрова-младшего, народного любимца, — Олег хмыкнул со снисходительностью к самому себе. — Короче, мы с Татьяной Ивановной после ее выздоровления подружились. Вот она и воспользовалась возможностью. Говорит, я вам помогу в столице с жильем, а вы присмотрите за Игорем Свиридовичем, а заодно и за его лечением, вы же специалист. И считаю, вам не следует на нее обижаться, так как это мудро. И со временем она вам все равно бы это сказала. Кто лучше специалиста проследит за больным? Никто. А мне не обидно — поверьте, на свете не так много добра, чтобы от него отказываться. А вы тоже воевали? — вдруг спросил Олег.

— Откуда вы взяли?

— К сожалению, мне пришлось много видеть людей, получивших повреждения при взрывах. Как вы думаете, как врач я в состоянии понять, что у вас случилось с глазами?

Игорь Свиридович только нервно заелозил на сидении и ничего не ответил, тем не менее понял, что от искреннего разговора не открутиться. По крайней мере врачу, который возьмется за операцию, он вынужден будет хотя бы схематично рассказать, где и как потерял зрение.

5

В конце концов поезд погрузился в покой — позади остался Харьков и все расположенные недалеко за ним искусственные преграды, откуда набегали ретивые слуги суверенитетов, чтобы мордовать людей. Пассажиры укладывались спать. Игорь Свиридович, который подремывал еще с вечера, теперь не мог понять, спит он и видит сон или все происходит на самом деле.

Они только что выехали из небольшого поселка Шатой, где останавливались на ночлег в довольно запущенном отеле, больше похожем на дом колхозника, которых в наших краях полно вблизи овощных рынков, и ехали дальше на юг. К цели их поездки — историко-археологического музея-заповедника в Итум-Кале — оставалось добираться не больше тридцати километров. Учитывая, что дорога имела твердое покрытие и была не очень загружена транспортом, они планировали за один день познакомиться там со всеми выдающимися памятками и возвратиться назад в Шатой, где оставили за собой комнату еще на одну ночь.

За ближайшим холмом к ним в купе постучали, радушный мужской голос попросил его выйти и показать документы.

— Куда едем? Что везем? Откройте багажник, — командовал постовой.

Игорь Свиридович никак не мог сообразить, как этот мужик оказался в их поезде, а потом плотнее сомкнул веки и погрузился в настоящий сон. Но спал тревожно, часто вздрагивал и дергался, будто спотыкался или отскакивал от какой-то ямы. Не удивительно — тяжелые воспоминания не отпускали его от себя, а после разговора с Олегом и проверок на границах он переволновался, и теперь призраки прошлого настигали его во сне.

Беспокоила также молодость, как всегда в таком возрасте. Но тут у него все так совпало… — то ли время проглотило его молодость, то ли она сама забрела не туда.

Время его молодости было поистине странным — короткий промежуток между тем, что отмирало, и тем, что взрывообразно шло на смену. С одной стороны, из-под ног людей еще не выбили твердую основу и не задавили их петлей лживой демократии, а с другого, — люди ощутили перемены и, конечно, как всегда, с радушием встречали их и надеялись, что перемены принесут улучшения. Уже можно было говорить все и за это еще не стреляли в спину. Такое время не могло продолжаться бесконечно.

Они с женой, кажется, понимали это и потому выписывали почти десяток наименований «толстых» литературных журналов и популярных изданий, которые стали доступны после долгих лет дефицита на интересную периодику — просто при социализме читали все, и читали хорошую литературу, а теперь далеко не у всех было на это время, да и читали люди всякую развлекательную дрянь.

Да… тогда в их окружении каждый новый номер «Москвы» или «Нового мира» прочитывался от корки до корки. Они с молодым воодушевлением вникали в полемику между двумя лагерями, на которые тогда разбились публицисты, писатели, весь литературный мир, а может, и весь народ, — кто-то спешил довериться доброму дяде Сэму, который сыпал обещаниями, а кто-то призывал не отказываться от отцов, на глазах поверженных и нищавших. Потом живо, заинтересованно и долго в коллективах обсуждали прочитанное. Они с женой тоже были такими же, за тем исключением, что не очень доверяли искренние мысли даже бывшим друзьям-товарищам. Молодцы, что еще скажешь?

И вот одно из типичных противоречий: с одной стороны, они видели перемены, бурление событий, участвовали в них, но параллельно, с другой стороны, ими безраздельно владела инерция старого образа жизни. Поведение, вкусы, привычки, традиции, вообще восприятие действительности, отражающееся на поступках, — все это опиралось на старую мораль и вчерашние ценности. Они даже не подозревали, что эти столпы тоже крушились и менялись сейчас в их мире, заменялись на колышущиеся, неуловимые, лживые фантомы. Логика, история и философия прежних веков в их представлении казались настолько прочными, что им ничто не могло повредить, казались настолько незыблемыми, что могли выдержать любые молодые заблуждения. А оно же не так было…

Получив после многолетней работы без отдыха законный месяц отпуска, они решили поехать «дикарем» по Северному Кавказу, чтобы увидеть и пофотографировать редкие в туристическом значении места. Отправлялись не одни — с ними ехала еще одна супружеская пара, коллеги по работе: Махрик и Тамара Нохчиевы, желающие посмотреть родину Махриковых предков. Если честно, то именно Махрик и предложил им выбрать и осуществить именно этот маршрут. А что — купить новую шикарную «Волгу» и ездить поездом? Или продолжать валяться на морском пляже, в то время как купленная красавица-машина будет стоять на приколе? Да это же смешно!

Так вот за Шатоем их остановили. Расспросив, кто они и куда едут, работник патрульной службы приветливо сказал:

— Этот участок дороги временно закрыт — ремонт. Если желаете, я провезу вас объездной дорогой. Это хоть и недалеко, но вы сами будете блуждать. А мы все равно едем проверять посты в том направлении.

Игорь Свиридович не может себе простить, что тогда, находясь в чужом краю, среди чужих людей, проявил такое легковерие — согласился съехать с основной трассы и податься черт знает за кем подозрительными объездами. Но ведь он не сам это решил! Его коллеги, взятые в поездку в качестве гостей, просили не возвращаться назад, а ехать дальше до намеченного объекта! И все-таки он себя корил за то, что не почувствовал опасности. Хотя и понимает теперь, что ни убежать, ни как-то по-иному избежать ловушки, в которую они попали, все равно бы не удалось, так корень зла вырос не из встречи под Шатоем, а гораздо раньше

Конечно, не проехали они и пары километров, как их остановили вооруженные люди и повели в какой-то сарай, кое-как сооруженный под ближайшей горкой, а там бросили на голую землю. Разбойники даже не прятались под масками, в этом не было надобности — из-за заросших шерстью лиц они казались одинаковыми, как китайцы.

Задержанные ничего не понимали, ведь это произошло тогда, когда еще никто не слышал о заложниках, выкупах, рабстве и прочих демократических «прелестях» наступающего нового строя, — они стали первыми жертвами обретенной «свободы». Они пали жертвами потому, что не корректировали под «свободу» свои представления о мире.

А первыми выигравшими от той свободы были те, кто знал, зачем разрушал страну и устоявшуюся в ней жизнь, — ворье и цеховики, накопившие такие криминальные деньги, что каждому из них захотелось иметь собственное государство. Для этого ворье и цеховики, а также воспользовавшиеся их алчностью внешние враги, окружили себя более мелкими бандитами — собственным войском. Но денег много не бывает. Видно, и здесь награбленного не хватало для задуманного. А проверенный метод приобретения доходов и накопления капитала на Кавказе известен еще с царских времен — разбой, похищение людей для выкупа.

— Вот тебе и дружба народов! Эх, плохо мы учили в школе историю, — помнится, сказал Игорь Свиридович, когда до него дошло, куда они вляпались.

— И без толку читали умные книжки и публикации, раз не смогли сделать из них полезные выводы, — прибавила его жена. — Кажется, мы пропали. Давай прощаться.

— Тихо, успокойся.

Что еще мог сказать жене Игорь Свиридович? Вдруг Махрик вскочил на ноги и заколотил кулаками в дверь. Он что-то громко доказывал на чеченском языке и только когда изнемог и утратил веру, что к нему прислушаются, прокричал по-русски:

— Откройте, мы свои! Вы не можете нас удерживать!

Тем не менее его бунт не прошел незамеченным — через два дня Махрика вывели из сарая, и больше его тут не видели. А еще через неделю так же бесследно забрали и Тамару. Значит, махрик ее спас. Трудно сказать, было ли это приключение подстроенным бывшим коллегой, или так произошло неожиданно. Дальнейшие события указывали на участие Махрика в их похищении, но его могли взять на испуг и принудить это сделать. Короче, не суди…

В конце концов дошла очередь и до Огневых — ночью их перевезли в другое место, более приспособленное для постоянного пребывания, и сказали, что они здесь будут жить, пока их родня не заплатят выкуп.

— Если хотите скорее оказаться дома, напишите письмо своему известному родственнику, пусть вынимает деньги из сундука, — посоветовали им.

— Нам некому писать, — сказал Игорь Свиридович, сделав вид, что не обратил внимания на слова об известном родственнике или не понял их.

— Ну, смотри, — толкнул его ногой боевик, который всеми повадками был похож на талантливого внука отставного гестаповца. — Мы подождем, пока ты созреешь.

— Что с нами будет? — пролепетала Любовь Петровна, чтобы отвлечь бандита от мужа, а мужа — от желания дать наглецу сдачи.

— А что бывает, когда не в коня корм? — гоготнул охранник. — Или вы думаете, что попали на курорт и вас здесь будут кормить за счет профсоюза, которому вы взнос сделать не желаете? Так как, будете ждать с моря погоды?

— Мы подумаем, — пообещал Игорь Свиридович.

Говорят, что с любым несчастьем тяжело только первую ночь провести, а на утро оно уже кажется и не несчастьем, а новым порядком вещей. Может, и так, но Игорю Свиридовичу очень не хотелось разлучаться с женой ни при жизни, ни после смерти.

— Надо бежать, — сказал он. — Немного потянуть время, усыпить их бдительность и бежать.

— Куда? Мы же так далеко заехали от своих!

— Что-то придумаем.

Дни тянулись монотонно и долго. Их содержали без света и прогулок, хуже преступников, благо, что в наземном сооружении, так как в помещении ощущался поток свежего воздуха. В конце концов снова вместе с дежурным, приносящим еду, к ним зашел мужик с полномочиями переговорщика.

— Ну что, надумали написать родным? — спросил он, агрессивно плюнув в сторону.

— А вы разве сами к ним не обращались? — спросил Игорь Свиридович.

— Нет, но можем и сами обратиться, только в таком случае придется кому-то из вас отрезать голову и повезти на опознавание, иначе нам не поверят. Скорее это будете вы, сударыня.

— Я напишу! — воскликнул Игорь Свиридович. — Только при одном условии.

— Вона как! — заржал вымогатель. — И что это за условие?

— Вы должны каждый день выводить нас на прогулку. У нас уже ноги атрофируются от недвижимости.

— Хорошо.

— Только я напишу не этому, кого вы имели в виду. У меня есть по-настоящему зажиточный родственник, тихий и неизвестный, — Игорь Свиридович быстро черкнул писульку выдуманному лицу. — Придется вам ехать в Якутию, — сказал, передавая записку. — Зато, сами понимаете, там алмазы и все такое. Он не откажется.

На следующий день им разрешили недолго погулять вокруг тюрьмы. Это был тоже небольшой сарай, но уже не из досок, как предыдущий, а из какого-то крепкого материала, похожего на песчаник или ракушник. Его стены с обеих сторон были обмазаны рыжей глиной, как в мазанке. Неподалеку виднелось еще несколько таких сооружений, а дальше стояли полноценные дома. Похоже, там размещались комнаты для дежурных, кухня, склады и гаражи. Короче, это был такой себе небольшой лагерь для содержания заложников. Посредине между всеми сооружениями лежал плац с ровным, хорошо утрамбованным грунтом. На плацу были разбиты беговые дорожки и установлены примитивные спортивные снаряды.

А дальше расстилалась нетронутая природа, характерная для этих мест — горные нагромождения перемежевывались полянами с буйной растительностью.

После прогулки Игорь Свиридович повеселел. Он показал жене свою находку — что-то наподобие сломанного ножевого полотна без рукоятки.

— Есть чем делать подкоп, — сказал он.

— Здесь грунт каменный, и потом нам негде прятать выдолбленную из подкопа землю. Может, лучше вынуть несколько каменных блоков? — предположила Любовь Петровна. — Раз здесь стены обмазаны глиной, то и кладка может быть сделана на глиняном растворе.

— Увидим, — решил проанализировать все возможности Игорь Свиридович.

Теперь заложники демонстрировали хорошее настроение, подчеркивая, что не сомневаются в скором освобождении через выкуп. Они даже шутили друг с другом и задевали часовых, сопровождающих их на прогулках.

А через неделю их план побега удался. Они не пошли в людные места, а пробирались к поселениям, отдаленным от Шатоя, малозаметными тропинками. Несколько дней крутились на одном месте и питались ягодами, корешками, сырыми грибами. Но вот набрели на вполне мирную группу людей, которые просто отдыхали на природе.

— Вот еще одни чудаки живут как в советские времена, не чувствуют опасности, — сказал Игорь Свиридович, имея в виду то, что и они тоже проявили безрассудство.

— А может, они уже здесь пошли дальше за перестройки, — предположила его жена. — Просто уверенны, что правят миром, и никого не боятся.

— Ничего, кто-то пользуется нашим добром, а мы попробуем воспользоваться их добром. Давай? — предложил Игорь Свиридович.

— Годится.

Отдыхающие в как раз купались в небольшом водоеме. Видно, освежались перед ободом, так как на молодой траве возле их палаток была расстелена скатерть с выставленными на ней яствами. В стороне тлели черные головешки сгоревшего костра, а над ним в котелке доходило до готовности тушеное мясо. Поодаль, под деревьями, стоял видавший виды советский внедорожник с брезентовым верхом — УАЗ, а по-народному «бобик». План выработали мгновенно.

— Ты берешь еду и подползаешь к «бобику», а я тем временем разберусь с замком зажигания, — распорядился Игорь Свиридович.

УАЗ стоял на пригорке, а дорога вела вниз, поэтому заводить машину, чтобы сдвинуть с места, не требовалось — достаточно было снять с тормозов и позволить свободно катиться. Это было беглецам на руку. Ведь пропажу машины хозяева заметили не сразу, а тогда, когда после холодных закусок дело дошло до горячего мяса. Тогда и женщины загалдели, что и овощей на столе оказалось мало, и часть хлеба куда-то подевалась, и нераскрытые консервы пропали.

А тем временем Игорь Свиридович и Любовь Петровна уже на полной скорости неслись подальше от этого места. Они на ходу утоляли голод и прикидывали, куда лучше ехать. Их карты пропали вместе с новенькой «Волгой», поэтому полагались только на свою память.

— Надо поворачивать восточнее и выезжать к Каспию, может, удастся добраться до Махачкалы, — говорил Игорь Свиридович. — А оттуда и домой как-то доберемся — там есть аэропорт, куда прибывают самолеты с нашими экипажами.

— Будут искать нас…

— Проедем, сколько удастся. Вот гады, — рассердился Игорь Свиридович, — такую хорошую технику разворовывают, — и он ударил ладонями по рулевому колесу. — Эта машина официально находится на балансе вооруженных сил, а они на пикник ею ездят.

— Надо своевременно бросать ее и пробираться пешком. А может, нам люди помогут?

— Может…

6

Они ехали часа два по бездорожью и почти безлюдными местами — во всяком случае, если здесь кто-то где-то и был, то на них внимания не обращал. И вот начали появляться жилые постройки, ощущалось приближение достаточно большого для этих краев поселения.

— Выходим! — Игорь Свиридович аккуратно оставил машину под развесистыми орешниками. — Пусть забирают целую и невредимую. Прихвати еду и аптечку! — крикнул жене.

Первые километров десять они почти бежали, обходя с юга поселок Дай.

— Шатойский район, — прочитала Любовь Петровна на одном из указателей.

— Не задерживайся!

Потом отдохнули в подлеске, еще подкрепились едой, чтобы легче было двигаться, и пошли скорым шагом. По дороге им случился ручей с чистой водой, который быстро бежал дальше вниз.

— Давай вымоемся, — предложила Любовь Петровна, — так как нас за один вид задержат.

В машине они нашли заплечный брезентовый мешок и кое-какую одежду, видно, кто-то здесь разделся перед купанием. Кстати, в кармане мужской куртки оказался кошелек с деньгами, которых им хватило бы на билеты домой. Пришлось позаимствовать те вещи, чтобы не бросаться в глаза прохожим и облегчить себе побег из плена. Теперь они были похожи на двух туристов, путешествующих автостопом.

Все указывало на то, что им удастся осуществить задуманное. Но не такими были наброски судьбы. На третий день их путешествия, когда они ощутили себя в относительной безопасности — в самом деле, не могут же какие-то бандиты распространять свою власть на всю республику? — возле них остановился старенький «москвич». Из окна высунулась физиономия седого старика.

— Может подвезти? — спросил он. — Солнце палит, а вы без шляп.

— Нет, спасибо, — ответил Игорь Свиридович, — нам недалеко.

— Ну, как знаете.

Старик уехал. А минут через десять их догнали мужики на мотоциклах, правда без оружия, зато с крепкими веревками. И все началось сначала.

Милый старичок оказался лесником и главой многочисленной семьи, которая имела подпольный бизнес — цех по изготовлению мужской одежды. Трудилось в цехе в целом человек сто, и все находились в одном месте — в большом погребе. Там стояло швейное оборудование и были организованы рабочие места. Рядом находились примитивные бытовые удобства общего пользования, а к ним примыкало два больших помещения — женская и мужская спальни.

— Вот мы и прибыли на конечную остановку, — сказал Игорь Свиридович, когда после тряской езды их развязали и сняли мешки с голов. — Отсюда не убежишь, мы в подземелье, — и он взглянул вверх на облицованный кирпичом потолок, по которому шла внешняя электропроводка.

— Зато нас не убьют, — бодряще промолвила Любовь Петровна. — Будут беречь как рабочую силу.

Их пребывание в рабстве растянулось на много лет. Правда, произошли изменения, которые в конце концов привели к освобождению.

Несмотря на тепло, которое сюда подавали, и на примитивную вентиляцию, люди часто болели, заражая других, а иногда и повально умирали. Тогда их надзиратель волновался, приказывал беречься, тепло одеваться, больше двигаться. Он даже внедрил что-то наподобие производственной гимнастики, но это были полумеры.

— Это полумеры, — сказала однажды Любовь Петровна. — Просто смешно рассчитывать, что это поможет.

— Ты можешь что-то лучшее предложить? — подскочил к ней злой чеченец с нагайкой.

Милый благожелатель иногда стегал тем орудием своих рабочих — когда выполнял функции технического контроля, боролся за качество продукции.

— Да, — спокойно ответила Любовь Петровна. — Очень простой и эффективный метод профилактики.

— Иди сюда! — скомандовал надзиратель.

Любовь Петровна оставила свою швейную машину и отошла в закоулок начальника. Там она изложила свои соображения.

— Надо собирать травы, ведь их здесь много, делать оздоровительные и витаминные чаи и поить рабочих. Кроме того, засушенное целебное зело можно использоваться как лекарство.

— Этим некому заниматься, — буркнул начальник недовольно, и видно было, что он говорит искренне, по большому счету полагая эту мысль целесообразной. — И нет соответствующих знатоков.

— Вы можете не соглашаться, но это не значит, что мне нельзя сказать вам, что вы в обоих случаях ошибаетесь.

— Говоры проще! — гаркнул надзиратель. — Не тявкай по-слюнтяйски.

— Разрешите этим заняться мне, — сказала она и открыто посмотрела в глаза остолбенелому чеченцу. — Я возьму на себя хлопоты по оздоровлению ваших людей. Во-первых, я специалист по траволечению. А во-вторых, я не стану убегать от своего мужа. Я его никогда не брошу.

Чеченец дня два обдумывал предложение. Видимо, с кем-то советовался. Наконец, опять позвал женщину в свой закуток.

— Хорошо, — сказал примирительно. — Я тебя освобождаю от шитья и поручаю заниматься здоровьем рабочих. Но гляди мне, чтобы теперь они не болели.

— А я как раз передумала, — ответила Любовь Петровна. — Это большая ответственность. Просто так мне эта головная боль не нужна.

— А не просто так? Чего ты хочешь?

— У меня есть одно условие.

— Ха! Еще и условие? Какое, интересно.

— Вы должны хотя бы пару раз в неделю выводить моего мужа на свежий воздух.

— Зачем?

— Он же певец. У него сильнее обычного развиты легкие и за ними надо ухаживать, иначе он заболеет.

Надзиратель еще два дня согласовывал этот вопрос с владельцем предприятия и под свою ответственность получил согласие.

— Но если она убежит, — предупредил лесничий, — или доставит нам неприятности, я тебя разорву.

— Куда она убежит — раздетая, разутая и с пустыми руками? Разве не понимает, что тогда мы не пожалеем ее мужа и казним показательно, другим в острастку?

Захваченные в рабство люди даже не подозревали, что их подземная тюрьма находится в лесу, далеко от больших поселений и оживленных дорог. И вот оказалось, что это именно так. Хотя именно это подавало Любови Петровне особые надежды. Со временем она поняла, что на территории Чечни сложилась нездоровая обстановка, и это приведет к вооруженным конфликтам. А значит, рано или поздно здесь появятся люди из ФСБ или даже ИГРУ. Другого выхода у нее не было, и она настроилась терпеть и ждать, не упуская малейшего счастливого случая. Мало-помалу она превратилась в бабку-травницу, массажистку, процедурную медсестру, сиделку и просто добрую советчицу. Она чрезвычайно тщательно следила за тем, чтобы не вызывать подозрений у начальства. И ждала благоприятного момента. Ждала и ждала…

И вот такой момент настал — однажды, в начале осени.

В тот день она отошла немного дальше от входа в подземелье, приблизилась к каменным холмам, между которыми петляла какая-то дорога. Надзирателю она сказала, что будет собирать плоды и травы, растущие на освещенных солнцем сухих полянах, и предупредила, чтобы он не волновался. Это было правдой только наполовину — она старалась чаще бывать вблизи мест и дорог, где могут объявиться федеральные группировки.

Но увидела людей, которых ждала, не на дороге, а между каменными валунами на обочине. Их было всего трое. Зато они были молодые, сильные и хорошо вооруженные — настоящие подготовленные бойцы.

— Я своя! — прошептала громко, когда убедилась, что трое молодых мужнин в пятнистой полевой форме ее тоже заметили. — Мы здесь находимся в рабстве. Спасите нас!

Ее поняли с двух-трех фраз.

Операция по освобождению рабов продлилась не дольше четверти часа. Затем освобожденных собрали в кучу, велели слиться с ландшафтом и ждать, пока решится их судьба. Капитан спецназа ИГРУ, который был здесь старшим, связался со своим начальством и сообщил об изменениях в обстановке, а именно — об освобождении большой группы рабов. Он выслушал ответ, после чего приставил к освобожденным охрану из двух своих помощников — лейтенанта и прапорщика, а основной приказ отправился выполнять сам.

— Товарищ капитан, разрешите помочь вам, — от группы освобожденных отделился Игорь Свиридович и остановился рядом с капитаном. — Я когда-то тоже служил в армии.

— Умеете пользоваться оружием?

— Так точно!

— Тогда, ставлю задачу. В последнее время на территорию Чечни проникают группы боевиков, которые прошли подготовку на военных базах дружеской нам Грузии. Они одолевают Кадорское ущелье и идут вглубь нашей территории именно по этой дороге. Мы должны выследить и взять в плен полевого командира Хаттаба, а если люди из его группировки откроют огонь, то уничтожить всех. Понятно?

— Так точно!

Любовь Петровна не отходила от мужа, не могла на него насмотреться, ласкала его тихо произнесенными словами — делала то, от чего воздерживалась долгие-долгие годы. Они лежали за каменной глыбой, всматриваясь в малейшее облачко пыли, поднятое на горизонте. Прошло несколько томительных минут ожидания, вдруг послышался грохот груженной машины и на дороге появился УАЗ с людьми. Капитан ИГРУ повел взглядом, дескать, это гражданские, пропускаем. Машина уже почти поравнялась с засадой, когда Любовь Петровна поняла, кто это едет и что их не собираются задерживать.

Она стремительно выскочила наперерез машине с криком: «Стойте! Это переодетые бандиты!». Конечно, военные среагировали мгновенно, и скоро все пассажиры УАЗа лежали на земле лицами вниз.

— Это бандиты! — объясняла Любовь Петровна. — Тот седой старик — это владелец подпольного цеха, где мы были рабами. А это его сыновья и зятья, именно они захватили нас с мужем в плен, когда старик навел их на нас.

— Мы учителя, — проблеял кто-то из пассажиров УАЗа. — Мы работаем в местной школе.

— Не верьте им! — кричала Любовь Петровна. — Это не имеет значения. Старик тоже на государственной службе, он лесничий. Но ведь и бандит!

— Держать их на прицеле до дальнейших распоряжений, — отдал приказ капитан ИГРУ Игорю Свиридовичу, а сам начал вызывать на связь оперативного офицера военной базы.

Между теми, кто лежал лицом вниз, возникло едва заметное волнение. Они обменивались очень многозначительными взглядами, пыхтели, излучали волны большой опасности. Даже со стороны чувствовалось, что они затевают нешуточное дело.

— У них бомба! — вдруг поняла Любовь Петровна и зашлась криком.

Дальнейшие события развивались так стремительно, что не все успели за ними уследить. Женщина просто стрелой сорвалась с места, подбежала к мужу, что продолжал стоять над задержанными с автоматом наготове, и вырвала у него оружие. С невероятной силой она оттолкнула его подальше от опасности и тут же дала очередь по своим мучителям. Вслед за выстрелами прозвучал мощный взрыв и взрывной волной Любовь Петровну отбросило на обочину.

Шестеро чеченцев превратились в трупы. В конце концов они сами этого хотели, стараясь то ли метнуть свою бомбу в других, то ли самим подорваться. А Любовь Петровна ударилась спиной об валун и потеряла сознание. Она медленно сползла на землю и легла под камнем увядшим цветком.

— Что вы наделали! — закричал капитан ИГРУ, и от этого крика она пришла в себя.

— Какой сейчас год? — спросила она тихим шепотом у капитана, укоризненно глядя на него исподлобья.

— А что? — капитан удивился. — Две тысячи первый.

— Пятнадцать лет… Долгих пятнадцать лет эти изверги удерживали нас в подземелье. В рабстве! А вы теперь спрашиваете, что я наделала. Я возвратила долг за отобранную молодость, за разрушенное здоровье, за надругательство над нашими душами. Вот что я сделала.

«А теперь порядочных, смелых людей судят за убийство этих кровопийц. Нашли мирных жителей! — думал Игорь Свиридович. — За что такая несправедливость? А подсудимые не могут сказать, что в их операциях добровольно участвовали некоторые лица из числа освобожденных рабов. В условиях нарождающегося мира не хотят углублять конфликт между народами, находящимися по разные его стороны. Ребята, как вам помочь?». И он зарыдал.

Он уже не вспоминал, что после освобождения еще три года воевал вместе с той группой военнослужащих, идя за ними по местам выполнения спецопераций и, когда возникала необходимость, выполняя всю «черную работу». Ведь он был анонимом, что с него взять? А на войне как на войне — всегда есть ситуации, где законы мирного времени бессильны остановить зло и надо давать адекватный отпор на террористические действия иностранных лазутчиков и своих предателей. Кто-то должен взять на себя смелость это делать.

А потом он получил травму, неожиданную и тяжелую, — какой-то бандит пустил автоматную очередь, целясь в него, а попал всего лишь в валун, за которым он спрятался. Мелкие осколки этого камня прыснули в его лицо и повредили глаза. Так он стал калекой. Но верные друзья позаботились о нем, сколько на то было их возможностей.

С тех пор он стал Огневым Игорем Свиридовичем, а его жена Огневой Любовью Петровной, и они навсегда распрощались со своими настоящими именами.

Нет, сейчас он не вспоминал об этом. Он просто плакал от бессилия, что не может помочь своим спасителям.

7

Найти в Москве Нелю Потомаку, носящую в браке фамилию Серебро, для Татьяны было несложно.

Обнаружив подругу Лизы, она сразу же ей позвонила и договорилась о встрече в кафе, неподалеку от дома Нели, теперь Нели Павловны — уважаемой женщины.

С виду Неля Павловна была яркой и солидной — невысокая, полная, как в народе говорят, пышечка; крашенная в ярко-рыжий цвет, с выражением собственной значимости на лице. Но, вкуса не демонстрировала. Учитывая, что она имела художественное образование, — пусть мастера-декоратора тканей, а все-таки это кое-что весило — можно было ждать большего. Но ей явно обучение не пошло в прок.

Это видно было даже по подбору цветов: ярко-малиновый шарфик совсем не подходил к зеленому демисезонному пальто, а более всего к прическе, не говоря уж о том, что его убийственный цвет вообще не подходил женщине такого возраста и типа. Равно как и фасон пальто — почти мини на толстушке, что делало ее разжиревшей коротышкой.

Красой женщина тоже похвалиться не могла — немного широковатое лицо с коротким задранным вверх носиком, полные подвижные губы, обвисший подбородок.

Неля Павловна сидела за отдельным столиком, как женщины и договаривались, широко расставив колени, и небрежно постукивала сложенной в трубку газетой по столу. Это был знак, чтобы Татьяна ее узнала.

А Татьяна, получив в конце концов возможность нормально одеваться и не скрывать своего благосостояния, наоборот представляла собой образец сдержанной, стильной женщины, которая чудесно знает себе цену. Черно-белая гамма ее одежд напоминала и седые дымы, поднимающиеся над кучами сжигаемой старой листвы; и прозрачный туман, по утром все чаще окутывающий рассвет; и ранние сумерки после еще пригожих дней и хорошо подходила к серебряной закрытой обуви и так же аксессуаров — взвешенное равновесие периода, когда с летом прощаться еще не хотелось, но уже надо было избегать переохлаждения.

Молодая женщина недавно отпраздновала свое двадцатипятилетие. Правда, пригласив в шикарный ресторан Игоря Свиридовича и Олега Владимировича — его преданного помощника, — официальным поводом кутежа объявила завершение их лечения в клинике Эдмонда Германовича. Дескать, обмоем наше терпение в стремлении к цели и полученную вследствие этого облагороженную внешность. Шутка имела основание — Татьяне вернули естественную красоту и сняли с лица последствия пережитых потрясений.

Существенным дополнением к такой внешности были ее рост, выше среднего, и худоба, подчеркивающая хрупкость стати. Роскошный волосы цвета зрелой пшеницы теперь отрасли и не закрывали лицо, а были собраны пучком чуть ниже темени и по всей длине перевиты двумя рядами жемчужин, как у Валентины Толкуновой. Этот толстый пучок спадал ей на спину, а кончик, остающийся свободным, — от чего вился крупными локонами — был перекинут через плечо и падал на правую часть груди, доходя почти по пояса.

— Это я просила вас о встрече, — просто сказала Татьяна, подойдя к Неле Павловне.

— Кто вы? — в конце концов спросила Неля Павловна после обмена любезностями. — Мы с вами раньше встречались?

Татьяна села в свободное пластмассовое кресло и засмеялась, не скрывая хорошего настроения и удовольствия от разговора.

— И да, и нет, — она лукаво повела глазами. — Вы знали меня в мамином животе. Я внебрачная дочка Лизы Паперовской. Та, которую она бросила в роддоме.

— Лизина дочка? — ахнув, отодвинулась от Татьяны Неля Павловна, будто была близорукой и хотела лучше ее рассмотреть. — Ничего не знаю. У Лизы не было внебрачных детей, и вообще у нее два сына.

— Бросьте, — снова засмеялась Татьяна.

Разговор явным образом не клеилась. Эта женщина кое-что скрывала и этим, глупенькая, свидетельствовала, что в свое время сыграла не лучшую роль в судьбе своей подруги. Но Татьяне это было безразлично, она вообще могла не встречаться с ней. Зачем? Чтобы узнать, от кого Лиза родила ребенка? Это ничего не изменяло и, говоря по большому счету, ее не касалось.

— Просто у меня есть свободное время, — продолжала Татьяна, — и я решила встретиться с вами. Мамы в этом году не стало. Вы знаете?

— Знаю, — буркнула Неля Павловна. — Чего вы добиваетесь?

— Ничего, просто приятно коротаю время.

После этих слов Неля Павловна более тщательно осмотрела свою собеседницу, заметив в конце концов, что имеет дело с вполне благополучным человеком, даже больше того — с роскошной женщиной, от которой веет духом зажиточности и беспроблемной жизни. Она безотчетно потянула носом, впитывая в себя приятное благоухание Татьяниных духов, после чего насупилась, не желая показывать замешательство, которым прониклась.

— Значит, вы ни на кого не обижаетесь?

— Нет. Как я могу обижаться на тех, кто подарил мне жизнь? Вы не волнуйтесь, у меня все благополучно, — Татьяна подавила в себе легкое отвращение, которое вызывала эта женщина. — Перед смертью мама рассказала Косте, своему бывшему жениху, о моем рождении и прибавила, что другие уточняющие сведения можно получить от вас. Бедный мужчина исхлопотался: не намекала ли Лиза на его причастность к этому? Но сопоставив даты событий, мы с ним поняли, что он не имеет ко мне отношения. Вот я и хочу спросить вас о своем отце.

Неля Павловна, прищурившись, посмотрела вдаль, как-то обреченно покачала головой.

— Конечно, — сказала она тихо-тихо, — нельзя уносить секреты с собой. Люди должны знать правду о том, что их касается.

Столик, за которым они сидели, стоял на улице. За легким парапетом, огораживающим территорию кафе, шел обычный тротуар обычного московского пригорода, где перетирали ногами и поднимали в воздух пыль молчаливые прохожие. Был конец рабочего дня — люди возвращались домой уставшие, нагруженные тяжелыми сумками с продуктами. Какая-то грустная неизбывность нависала над ними, тяготела, пригибала к земле. И среди этого хаоса неопределенности Татьянин экскурс в прошлое своих родителей казался спасательным бегством или даже спасением от надоедливого однообразия.

— Что-то будете заказывать? — к ним наконец подошел официант.

— Да, — Татьяна просмотрела типичное меню и поняла, что здесь вместо жаренного картофеля, например, подают чипсы, и заказала два натуральных кофе и по паре пирожных с кусочками ананаса.

— Ваше рождение, девочка, полностью лежит на моей совести, — сказала Неля Павловна, когда официант отошел. — Мне тогда очень хотелось выйти замуж за одного красивого мальчика. Для начала я решила переспать с ним. Но самой оставаться в мужском общежитии на ночь — это тогда было верхом непристойности. Для такого дела нужна была подруга, и я пригласила Лизу.

— Если вы считаете мое рождение своим самым страшным грехом и угрызаетесь им, то можете считать, что это судьба руководила Лизой. Вы здесь выступили просто посредницей, — с хорошо скрытой насмешкой заметила Татьяна, чтобы немного сбить спесь с этой дамочки. — Кстати, вы вышли замуж за того красивого мальчика, или я родилась напрасно?

В конце концов Неля Павловна уловила Татьянину иронию, смешанную со снисходительностью и немного расслабилась, что помогло ей выйти из роли драматической героини и сделаться нормальной женщиной.

— А вы молодец, имеете юмор, — похвалила она Татьяну. — Нет, я не вышла за него замуж. Сняла розовые очки, присмотрелась к жизни богемы, откуда он был, и решила, что мне такой муж не подходит. Обычный пожарник для жизни — более надежная партия, чем какой-то руководитель народной самодеятельности. — Неля Павловна скептически хмыкнула: — Но не будьте строгой к своей маме. Мы обе влипли и обе родили детей от тех, кого пылко любили той ночью. Только вскоре после этому я сумела выйти замуж, а она нет. Просто ей никто не подвернулся. Поэтому я родила своего мальчика в семье, а ей пришлось хитростью рождать вас в чужом городе, чтобы оставить подальше от дома и родительской семьи. Это я ей посоветовала так сделать.

— И я вам за это признательна, правда. Лично я — вам признательна, — Татьяна тронула Нелю Павловну за руку. — Пейте кофе, пока он не остыл.

— Благодарю. Мой муж — хороший человек, но он не лишен недостатков, как и любой. Я встречалась с ним еще раньше, до этого приключения. Конечно, мы были близки. А потом я сказала, что беременна, и он, испугавшись, что отказ от ребенка повредит его карьере, женился на мне.

— Он не знает, что ребенок не от него?

— Долго не знал. А потом как-то у нас произошел скандал, и он крикнул: «Если бы ты не забеременела нашим сыном, я никогда бы на тебе не женился». Ну, мне стало очень обидно, и я решила отомстить. Я сказала: «Нашим? А откуда ты взял, что я была беременна от тебя?». Это было немилосердно, согласна, но что сделано, то сделано. Мы долго обменивались извинениями, жалели и успокаивали друг друга, потом помирились и больше не ссоримся. Кажется, только теперь я по-настоящему его люблю.

— Понятно.

— А ваша мама из-за беременности потеряла шанс получить хорошую работу. Всеми брошенную и без средств к существованию, я забрала к ее себе. Последние два месяца беременности она жила у нас, и мы разработали план, как ей лучше скрыть от всех рождение ребенка.

— Где вы работаете?

— В школе, преподаю домоводство.

— А мама где работала?

— Когда вопрос с ребенком решился, она вернулась в Иваново, но обещанное ей место уже было занято и ее взяли в профессиональное училище, что было при фабрике, преподавать дизайн. Точнее не скажу.

— Она была замужем?

— Только через два года ей удалось выйти замуж за одного разведенца. Он как будто и ничего был, неплохой человек, работал методистом в областном управлении образования. Но ревнивый — патологически. Но она смирилась с тем, что забрать к себе дочурку ей не удастся. Да через года, что успели пройти, она бы вас и не нашла. Видите, я ей советовала нигде не раскрывать свое имя; для этого украсть удостоверение у кого-то из рабочих фабрики и записать ребенка на него. А она оказалась никудышной воровкой. Не смогла этого сделать. Поэтому не знала, как вас записали. Как бы она искала, кого?

Нет, дорогая моя, она все сделала, чтобы можно было найти меня, — подумала Татьяна, но вслух этого не сказала.

— Вот не понимаю я, — продолжала Неля Павловна, — чего она к Косте прицепилась?

— Видно, обиду на него затаила, решила проучить напоследок, — сказала Татьяна. — Он очень волновался после их разговора, боялся, что ребенок окажется от него. А у него жена — тоже не мед. И все-таки, кем был мой отец?

— Студент один. Жениться как раз собирался, по этому поводу и ту вечеринку организовали, на которую мы с Лизой попали. Ой, он тогда очень славился, прямо гремел! Вот, например, вы знаете песни Кирилла Хабибова?

— Кто же их не знает? Знаю.

— А из его цикла «Моя волшебная пейзанка»? Хотя где там… Столько времени прошло.

— Это «Предусмотрительный и осторожный…», «Село мое — горизонт широкий…», «Открыла осень кладовые…»?

— Именно эти. Знаете?

— Знаю.

— Так вот их написал ваш отец — Юрий Вспышкин.

Татьяна откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Вот оно что! Вот от кого у нее эта звонкая душа, это щедрое на отклик сердце! Она знала много песен этого композитора, еще в отрочестве они волновали ее, принуждали пульс биться ускоренно. Руководитель школьной самодеятельности разучивал их с учениками, и они пели эти песни на концертах. Татьяна некоторое время сидела так, погрузившись в припоминание мелодий, прокручивая в памяти их звучание, будто забыла, где находится и для чего сюда пришла.

Неля Павловна напомнила о себе.

— Мне пора…

— Да, конечно, я признательная вам за рассказ, за беседу.

— Только интересно…

— Пожалуйста! — откликнулась Татьяна.

Она уже не ощущала неприязни к этой женщине, вообще-то порядочной и честной. А то, что не очень умна?.. Так из этой беды ее выручают здоровые инстинкты.

— Как вы все-таки узнали, что Лиза — ваша мать?

— К сожалению, я тоже спешу, — извинилась Татьяна. — Узнала при случайной встрече с Константином. Расспросите его, думаю, он с радостью все вам расскажет. Еще раз благодарю, — за этим она встала и стремительно смешалась с толпой на тротуаре.

— Может, дать вам адресу братьев, бабушки? — бросила Неля Павловна ей вдогонку и увидела, что Татьяна махнула поднятой рукой, дескать, не надо.

8

Упивались властью самые длинные ночи, в московских широтах день вообще не успевал продрать глаза — здесь властвовал постоянный сумрак.

— А впереди еще две недели декабря… — проговорила Татьяна, стоя у окна и наблюдая за большими хлопьями снега, что лениво барражировали в воздухе, с нерешительностью падая под ноги прохожим. — Самая темная пора. Как жаль, что мир снова откроется Игорю Свиридовичу в такое неинтересное время!

— Зато какое счастье, что мир откроется!

В кабинете Коростелина Михаила Светозаровича их было двое. Довольно еще бодрый, с остатками былой красоты Михаил Светозарович, гений хирургии глаза, открыто симпатизировал Татьяне и старался ей понравиться. В них было все для начала настоящего романа: и долгие, подробные разговоры о здоровье Игоря Свиридовича, и прогулки под московскими звездами, и посещение модного ресторана. Но пакостная искусительница умело принимала ухаживание и при этом оставалась на расстоянии, будто не замечая их. Вот молодец! Нет, не стерва, а просто умная и терпеливая женщина, которая не желает портить отношения. Как приятно, когда она находится рядом!

Михаил Светозарович, сидя за своим столом, делал вид, что занят изучением некоторых бумаг, — на самом же деле он тянул время и исподтишка посматривал на молодую женщину, любуясь ею, ее изысканностью, грациозностью, естественной красотой.

— Наоборот, это хорошо, — после паузы снова повторил он, умело пряча в равнодушный тон свою взволнованность ее присутствием, — вашему больному еще долго будет противопоказан резкий свет.

— Вон как? — Татьяна повернулась к хирургу. — А в кино показывают: раз, два и снимай повязку — ура, мы уже зрячие.

— Так это в кино. Лучшее из всего, что вы сейчас можете для своего родственника сделать, кроме того, что уже делаете, конечно, это как можно больше гулять с ним на свежем воздухе. Вот завтра мы снимем повязки и приступайте.

— Я волнуюсь.

— Почему?

— Ведь он меня никогда не видел. Какой он меня представлял и какой я ему покажусь сейчас?

— Дитя, вы не можете не понравиться!

— Не в этом дело, — Татьяна рассердилась на себя, что не умеет правильно выразить мысль. — Я говорю о чем-то более глубоком. Ведь у него сейчас будут разрушаться устоявшиеся стереотипы восприятия действительности и будут создаваться новые. Я не хочу выпасти из его новой гармонии.

— Приходите завтра, и первое, с чего он начнет новое знакомство с миром, будете вы. Мы уж постараемся, если для вас это так важно.

— Нет, это нечестно, я приду позже.

Операции по восстановлению зрения Игоря Свиридовича, каких было несколько, прошли успешно, во всяком случае лучше, чем рассчитывала Татьяна. В дальнейшему он хотя и вынужден будет пользоваться очками или лупой, но только для работы, а в повседневном обиходе сможет обходиться без вспомогательных устройств. Видел, конечно, не как здоровый, но и это явилось подарком судьбы для него.

— Не злоупотребляйте работой, — предупреждал на последнем осмотре Михаил Светозарович.

— Да захочется же иногда и газету почитать, и телепередачи посмотреть, — хлопотал больной. — Или нельзя? А играть на музыкальных инструментах можно? И писать?

— Все можно, только читать и писать — ограниченно, не больше двух часов в день и то с перерывами на отдых. А телевизор смотрите хоть часами. Но как? Например, идет кино. Вы посмотрите его минут десять, познакомьтесь с основными героями, а потом просто слушайте, посматривая на экран лишь изредка, когда появляются новые голоса или происходят какие-то события. Суть фильма вы поймете, актеров увидите, а большего вам и не надо.

— Да телевизором я уже привык без глаз пользоваться, а вот работать… Я так соскучился по своей работе!

— Найдете помощников, приспособитесь, — сказал врач. — Ну и к нам иногда наведывайтесь, желательно ежегодно проходить оздоровительное лечение. Удачи вам!

В этот же день Татьяна и Игорь Свиридович по дороге из больницы домой отвезли Олега Владимировича на его новое жилище и распрощались с ним.

— Спасибо, Таня, — благодарил он при расставании. — Ты очень помогла мне, поддержала в решающее время. Я успел и отдохнуть, так как один больной — это не работа; и устроить свои проблемы, и даже приработать.

Конечно, Татьяна была не из тех, кто использует других за свою улыбку, — она оплатила уход за Игорем Свиридовичем. Теперь Олег нашел работу и оставался в Москве, чтобы больше не иметь хлопот с наличием или отсутствием гражданства и не подставлять под риск тех, кто помогал ему одолевать эти трудности.

— Передавай привет Синельниково и его жителям. Там живут замечательные люди!

— Еще будем видеться, Олег, — сказала Татьяна. — Я часто буду наведываться в Москву, чаще, чем ты думаешь. Поэтому без лишней стыдливости всегда сообщай мне координаты своего пребывания. Я когда-то расскажу тебе, дружище, как беспредельно много ты для меня сделал, и я еще не сполна тебя отблагодарила. С приятностью остаюсь твоей должницей.

— Привет Григорию, он у тебя замечательный мужик, просто находка.

Москва, разворачивающаяся перед Игорем Свиридовичем за окнами такси, отличалась от той, которую он знал в советские времена, как знал ее тогда каждый обычный человек. Это была любимая столица большого государства, а теперь походила на Вавилон, где каждый живет сам по себе, стараясь как можно больше от нее оторвать. Радость и печаль владели им: много произошло изменений, и не все они лучшего свойства. но ведь мы выстояли! Так вот ради чего он рисковал, за что воевал, что отстаивал, чему отдал часть здоровья — чтобы эти здания оставались стоять и чтобы люди ходили и говорили здесь на нашем родном языке. И плен его и мыканье, оказывается, нужны были для того, чтобы окреп в нем гражданин, чтобы накопилась в нем злость и ненависть к врагам, чтобы на далеких рубежах Родины в беспощадных битвах за нее он сумел выполнить страшную и тяжелую работу, предназначенную судьбой. Игорь Свиридович погрузился в свое несчастное прошлое, которое только четче и значимее обрисовывалось на фоне сегодняшнего дня.

А Татьяна сидела рядом тише мыши — не мешала своему подопечному возвращаться в оставленный когда-то мир. Ее беспокоили совсем другие мысли и хлопоты, и связаны они были с их счастливым будущим.

Машина пересекла Садовое Кольцо, нырнула в плетение старинных улиц, в конце концов выехала на центральный проспект.

— Улица Горького, — понял Игорь Свиридович, где они находятся. — Мы едем на Курский вокзал, домой?

— Теперь это улица Тверская, — объяснила Татьяна. — Правильно, мы едем домой, но не на вокзал.

И вот промелькнул кинотеатр на Пушкинской площади, машина прошла мимо Манежа, возвратила направо, пересекла кварталы, где каждая пядь является историей, выехала на Набережную, и скоро за окном показались купола церквей Кремля и Красной площади. Немного уставшие разнообразием впечатлений глаза Игоря Свиридовича не все схватывали, и он незаметно прикрыл веки. Татьяна не должна была заметить, что он отдыхает, ведь она старалась сделать ему приятное.

В конце концов небольшая прогулка по Москве закончилась, они вернулись назад, еще раз прокатились по Набережной, кажется, проехали вблизи Арбата, снова переехали Садовое Кольцо и остановились на Кудринской площади возле очень красивого дома — одного из семи знаменитых высоток, построенных во времена Сталина для передовиков производства и правящей элиты.

— А, знаю: в одном из этих домов располагается МИД России, — держал марку Игорь Свиридович, радуясь, что узнает знакомые абрисы, — во втором — отель «Ленинградский», дальше, кажется, отель «Украина» и… забыл.

— Ну и не напрягайтесь, — успокоила его Татьяна. — Давайте руку, мы приехали.

— Обидно. Хочется помнить такие вещи, а ты меня уже совсем в утиль списала, — брюзжал Игорь Свиридович, выбираясь из машины. — Я же еще вообще молодой мужчина.

— Извините, тогда запоминайте: МГУ, административно-жилой комплекс на площади Красных Ворот, жилой дом на Котельниковской набережной и этот наш дом.

— Наш?

— Да, наш.

— Я уже ничему не удивляюсь, — сказал Игорь Свиридович, расправляя плечи после сидения в тесном салоне авто. — Когда чудеса закончатся, скажешь мне. Хорошо?

— Не закончатся, — пообещала Татьяна, понимая, что этот человек ощущает неловкость за хорошие условия, которые она ему обеспечила; не понимает, откуда у нее взялись такие возможности, а расспрашивать ему неудобно. — Привыкайте, теперь для вас это будет нормой.

Лифт остановился на нужном этаже. Держа Игоря Свиридовича под руку, Татьяна подвела его к квартире.

— Ну, звоните, — предложила торжественно.

— И что будет? — спросил Игорь Свиридович, не понимая, какой неожиданности еще ждать.

— Ничего, нам просто откроют. Привыкайте к самостоятельности в обычной бытовой обстановке.

Им открыла женщина преклонного возраста, и Игорь Свиридович понял, что это домработница, поэтому поздоровался, послушно отдал ей свою верхнюю одежду и прошел за Татьяной в одну из комнат.

— Это ваша комната, отдыхайте, — будто они находятся в Славгороде, сказала Татьяна. — Видите, здесь есть просторная лоджия, но я вам не советую выходить на нее. Холодно и вообще у вас может закружиться голова. А вот телевизор и шкаф с книгами. Можете подремать на диване. Я сейчас велю Вере Александровне постелить вам здесь. Ужин в шесть часов. Что вам приготовить?

— Совсем не то, что было на нашем хуторе, правда? — пошутил Игорь Свиридович. А потом сказал серьезнее: — Таня, дитя, — у него увлажнились глаза. — Какие у меня могут быть пожелания? Делай все как знаешь, а я мало-помалу буду приходить в себя. Спасибо за все. Но зачем ты сняла такую дорогую квартиру?

— Успокойтесь, это квартира моей подруги, она нам ничего не стоит. Располагайтесь, как дома, без оглядки на других и на другое.

На ужин Татьяна приготовила печенные шампиньоны с приправой из жаренного лука с морковью и голубцы с мясом и рисом в томатном соусе. Алкогольных напитков не было — она их не считала полезными, тем более после такого тяжелого лечения, какое им обоим пришлось перенести. А после ужина предложила наслаждаться обычными соками, только хорошего качества.

Найти темы для разговора удалось не сразу, ведь старые, связанные с больничными хлопотами, — отошли. А говорить о предстоящем возвращении домой было неучтиво, так как со стороны Игоря Свиридовича это бы выглядело примитивной неблагодарностью, а со стороны Татьяны — желанием скорее избавиться от подопечного. Поэтому перебрасывались репликами о том, что видели на экране телевизора, обсуждали новости, и обоюдно чувствовали в себе какое-то напряжение. Оба чудесно понимали, что Игорь Свиридович имеет множество вопросов к Татьяне, и ему разрешалось задать их по праву присутствия рядом с ней. И ответы на них она могла бы дать более или менее развернутые, так как он всегда был чрезвычайно деликатным в проявлении любопытства, а Татьяна — почтительной в отношении к нему, и никогда не отмахивалась пустыми фразами.

Мостик к беседе, которая удовлетворила бы обоих, оказался простым и бесхитростным, как все великое и неподдельное. И опасным, как любая скрываемая правда.

— Ты не скучала сама в большом городе, пока мне оперировали глаза? Тебе здесь долго пришлось ради меня томиться.

— Нет, я посещала театры и своих знакомых, кстати, встретилась с Нелей Потомакой. Помните Костю и его поиски внебрачного ребенка Лизы Паперовской?

— Угу, — воткнув глаза в стол, буркнул Игорь Свиридович.

И Татьяна ощутила в этом звуке какую-то небезразличную своему собеседнику весомость, будто он все время помнил тот разговор и ждал, когда она ему расскажет о своих поисках. Как она могла не удовлетворить сугубо человеческое любопытство, абсолютно простительное в его положении, когда физические резервы используются не сполна, когда ограниченный доступ к информации ужасно сужает круг интересов, а потребность в том, чтобы принимать участие в текущих событиях, не исчезла? Как она могла быть до такой степени пренебрежительной, чтобы не сообщить продолжения пусть простой истории, рассказанной в его присутствии, причем по ее собственной горячей инициативе, что не могло не броситься в глаза? Непростительно, неодобрительно!

— Эта Неля оказалась бесшабашной штучкой, зато чуткой подругой, — начала Татьяна. — Причем весьма изобретательной на то, чтобы прятать в воду концы своих похождений и их последствий. Представляете, она подбила подругу, эту самую Лизу, пойти с ней на одну вечеринку, а потом остаться ночевать с парнями, которые им понравились. Девочки имели аппетит ничего себе, ибо посягали на таких ребят, как известный тогда эстрадный певец и композитор Юрий Вспышкин.

— Иначе говоря, — перебил Татьяну Игорь Свиридович, — Константин не является отцом того ребенка, да? Когда родилась девочка?

— Девочка родилась в сентябре, а Константина развелся с Лизой в начале августа. Отцом девушки стал Юрий Вспышкин.

Вдруг Игорь Свиридович вскочил на ноги и принялся шагать по комнате. Он нервно мял руки, невольно сдвигал плечами, короче, вел себя странно. Но не обращал на это внимания, так как буквально не находил себе места. Казалось, он сейчас схватит свои пожитки и помчится куда-то что-то выяснять или искать.

— Как ты узнала о дне рождения девочки? Ты нашла ее? Где она?

— Что вас встревожило? — спросила с искренним непониманием Татьяна.

Она рассказала ему далеко не все новости и собиралась поведать еще кое-что, чтобы хоть немного облегчить тот груз, который несла. Четко не зная, как это сделать, все-таки стремилась исповедоваться пусть на один процент. И вот сейчас, отвечая на только что поставленные вопросы, имела возможность вполне незаметно и почти безопасно достичь этого. Но что-то снова насторожило ее: то ли это была какая-то ненатуральная реакция слушателя, то ли внутренний часовой затормозил взятый ею разгон.

— Да, я знаю о дочке Лизы Паперовской и Юрия Вспышкина, — сказала она. — Но что толку? Это все — тени. Несчастная Лиза Паперовская недавно умерла, а Юрий Вспышкин погиб еще в восемьдесят шестом…

— Откуда это известно?

— О чем?

— О его гибели?

— Не знаю… Я где-то слышала, в конце концов это было еще в детстве. Поэтому, может, я и ошибаюсь.

— А их дочка?

— У нее все хорошо, — вдруг сказала Татьяна. — Имеет мужа, специальность…

Игорь Свиридович набрал полную грудь воздуха, резко выдохнул его малыми порциями, раздувая при этом щеки, дескать, так, вон оно что. Казалось, он что-то выверял в себе или на что-то решался. Но вскоре это ощущение исчезло, перед Татьяной был просто человек, растроганный непростыми судьбами, к которым невольно прикоснулся.

Однако время от времени он искоса посматривал на нее, излучая светлое, какое-то радостное недоверие. Он будто завис в ожидании еще чего-то, еще некоторых слов, продолжения сказки о невероятных совпадениях, встречах и событиях. И это было понятно — ошеломление от перевоплощения из слепого человека, без надежд и возможностей затерянного в покинутом приднепровском хуторе, в благополучного и здорового мужчину, который находится сейчас в одном из лучших мест в мире, не проходит в один миг. На это требуется время.

На все требуется время, — лелеяла тихую свою печаль Татьяна, — и объяснение, — прибавила себе мысленно она. Иначе Игорь Свиридович так и не поймет, что на самом деле попал в сказку и имеет право на все чудеса, которые с ним происходят. Он просто будет воспринимать дальнейшее так, будто его кто-то облагодетельствовал, и будет портить себе характер от постоянного ощущения унижения. Нет, дорогая моя, он такой жестокости не заслужил.

Но что она могла объяснить Игорю Свиридовичу, вообще чужому человеку, смотреть отрешенно? Что она выросла без родителей и что ей всегда их не хватало? Что их с Любовью Петровной отношение к ней растревожило ее, задело давно готовые к отклику струны, обдало ее давно ожидаемой иллюзией, что она нашла своих родных? Как сказать о том, что она вошла в пору, когда хочется опекать родных, брать под защиту дорогих сердцу людей, ласкать их и делать счастливыми, и о том бедном сердце, которое неустанно ищет их где-то вблизи, стремясь раскрыться им и боясь ошибиться? Все это женская сентиментальность, которой не место в нынешнем рациональном и жестоком мире и которую она не любила, считая признаком слабости. Дело — делай, слюни — не распускай! — приказала она себе. И вообще — пора отдыхать.

9

Утро следующего дня началось безгрешным сиянием солнца, прозрачным воздухом, легко дымящейся над землей мглой, как бывает только ранней весной, когда все снега уже сходят и несмело наступает первое тепло. Даже безоблачное небо голубело как-то не по-зимнему ясно и хрустящий морозец вписывался в общую картину, не портя обманчивые ощущения, что наступает обновление. Такое редко бывает в московских декабрях.

Этот день Татьяна и Игорь Свиридович должны были еще провести в Москве, а назавтра отъезжать домой, в Славгород. Каких-то конкретных задумок у Татьяны не было — посещать театры и музеи ее подопечному было рановато, как и нагружаться любыми сильными впечатлениями, не только зрительными. Он еще не окреп физически после операций, не вжился сызнова в давно забытый образ жизни зрячего человека. Поэтому она после завтрака снова выбрала для него необременительную автомобильную прогулку по Москве и ее ближним окраинам.

Сначала они проехали в Измайлово, где вышли и прогулялись вокруг Мостовой башни, а потом проездом осмотрели некоторые архитектурные реликвии, в частности церковь Святой Троицы на Грязях, Храм Христа Спасителя, церковь Козьмы и Дамиана на Покровке, побывали также на Патриарших Прудах и на площади Европы, любовались всем, что случалось по дороге. Но поскольку просили водителя выбирать менее всего загруженные транспортом маршруты, то и не имели четкой системы посещений выдающихся мест.

Поездка проходила в молчании, так как над ними тяготела вчерашняя беседа — своей многозначительностью и незавершенностью. И оба понимали, что завершить ее так, как того хочет привередливая и капризная душа, нельзя. Хотя обоим хотелось выговориться, вылить из себя задавленная боль и устаревшую жалобу, но этот соблазн они легко преодолевали в себе, к чему давно привыкли. Адским было ощущение, что проявленная ими сила воли и сдержанность вредит другому, и именно оно лишало покоя. Игорь Свиридович сознавал, что очень обязан Татьяне за ее хлопоты о нем и должен подставить ей плечо там, где может. Что-то ее беспокоит, что-то принуждает хмурить бровки и прикусывать язык там, где она хотела бы счастливо пощебетать. А он — ни пары из уст. Нет, надо дать ей шанс лишиться того, что ее угнетает. Татьяна же с не меньшей мерой казнилась тем, что своей молчанкой ставит Игоря Свиридовича в двусмысленное положение или обнищавшего родственника, или своей куклы.

Пустые вежливые фразы, которыми они изредка обменивались, начали отдалять их друг от друга, и доверие, с таким трудом достигнутое в общей борьбе за выживание, — ценнейшее достояние и самый трудный подарок судьбы — начало исчезать, разрушаться их собственными усилиями.

— Завтра мы будем в дороге, — сказала Татьяна, когда они отдохнули после обеда и снова сидели в гостиной перед телевизором.

— И вокруг будут чужие люди, — прибавил Игорь Свиридович. — А меня мучает один вопрос, и я не смогу задать его тебе.

— Может, зададите его дома, если вас сейчас что-то сдерживает?

— Дома тем паче я его не задам, — сказал Игорь Свиридович и, увидев вопросительный взгляд Татьяны, прибавил: — Есть причины.

— Нам ничто не помешает поговорить сегодня.

— Тогда скажи, для чего тебе понадобилось заниматься делами Кости, искать Лизину дочку?

— Мне никому это сказать… — начала Татьяна. — Я оказалась в сложном положении, и потеряла всякий покой с тех пор, как появился этот Константин. Я тогда сразу поняла, что речь идет о мне. Дело в том, что… я ее дочка.

— Ты??? Ты… Лизина дочка. А чему удивляться? Я это еще тогда это заподозрил, — выдохнул из себя осчастливленный человек.

— Со временем я позвонила Косте, и он мне кое-что сообщил, что развеяло остающиеся сомнения. В частности, он сказал, что Проталина — это девичья фамилия Лизиной мамы. Ну, а Неля рассказала об отце. Вот так.

Татьяна испытующе посмотрела на слушателя, на котором теперь не вздрогнул ни единый мускул. Она была в восторге от этого, понимая, какой неординарный человек сидит с ней рядом.

— Говорите, — коротко сказала Татьяна.

— О чем?

— Не решаетесь? Хорошо, тогда я продолжу. Вы сами заметили, что у меня здесь было довольно много свободного времени. Так вот после разговора с Нелей, я вспомнила вашу реакцию на рассказ Кости. Тогда еще, в Днепропетровске, она мне показалась занятной, а тут в Москве — озадачивающей. Последнее заставило пойти в библиотеку и просмотреть подшивки старой периодики, где есть фото популярного в то время Юрия Вспышкина. Получив из статей первые сведения о нем и узнав об учебном заведении, которое он оканчивал, я побывала и там, где ознакомилась с его личным делом. Затем посетила киноархив документальных фильмов и киновыпусков новостей тех лет. Я досконально изучила внешность и манеры молодого Юрия Вспышкина, его жесты и пластику, узнала о его характере, вкусах и другое прочее, что оказалось доступным сегодня. Мне нетрудно было подключить фантазию и представить, каким он может быть сейчас, как выглядеть, что делать, если, конечно, он живой.

— Чем вызвано такое любопытство к этой фигуре? — забеспокоился слушатель.

— Мне интересно его творчество и его жизнь. Не волнуйтесь, мои поиски безобидны.

— Ты умеешь держать язык за зубами?

— Вообще-то умею. Но причем здесь это?

— При том, что я хочу видеть живыми тебя и свою жену.

— Разве вы не убедились в этом?

— Убедился. Так вот я и есть Юрий Вспышкин. Ты, конечно, уже поняла это. Да?

Татьяне показалось, что сейчас она потеряет власть над собой, совершит какую-то слюнтяйскую глупость, но усилием воли она принудила себя сдерживаться. Ведь сейчас прозвучало то, о чем она знала почти на сто процентов.

— Да, — выдавила она с трудом.

— Итак, я твой отец, радуйся или плач, но не осуди — так случилось, — сказал Игорь Свиридович. — Извини.

Еще никогда Татьяна не прокручивала в мыслях свою жизнь с такой скоростью, еще никогда не находила так много ответов на вопросы, которые долго казались ей безнадежными. Нет, судьба таки милостива к ней.

— Как вы понимаете, в последнее время я об этом догадывалась. Поэтому и искала подтверждение догадкам… Но не волнуйтесь, — сказала Татьяна, говоря последние слова больше для себя. — Все очень хорошо, — теперь она вскочила на ноги, а потом засмеялась, что их разговор начинает превращаться в какую-то недостойную сильных людей мелодраму, и снова села. — Я должна была бы раньше понять другое, а именно: что вы принимали участие в боевых действиях, где и получили ранение. Ведь это так?

— Да, и со временем я тебе расскажу об этом. Не сейчас.

— Потом, потом. Не сейчас. Значит, отсюда и ваше ненастоящее имя. Я молодец, я нашла вас…

Игорь Свиридович сохранял спокойствие, казалось, он не проникался теми эмоциями, которые владели Татьяной.

— О твоем существовании я ничего не знал. Ни-че-го! Но у нас с женой была своя дочь, немногим младшая тебя, Таня. Мы ее… из-за наших неприятностей мы потеряли связь с ней, и не знаем, где она и как. Это очень гнетет нас!

— Из-за необходимости скрывать свое имя вы не можете начать ее поиски… — тихо произнесла Татьяна.

— Именно так. Не имеем права ради своего родительского эгоизма навлекать на нее опасность, — говорил Игорь Свиридович.

— Сложная ситуация… — сказала Татьяна. Игорь Свиридович кивнул и шумно вздохнул, неловким движением вытирая казавшиеся сухими глаза. — Вам нельзя волноваться, — забеспокоилась она. — Пожалуйста, давайте закончим этот разговор. Позже продолжим.

— Да я ведь и позже тоже буду волноваться, — Игорь Свиридович улыбнулся. — А теперь ты — мой счастливо обретенный, неожиданный внебрачный ребенок — находишься рядом, ты взяла нас под свое крыло, а другая моя дочь неизвестно где. Может, где-то мыкается в горе-несчастье, одна… Любовь Петровна, если только узнает эту правду, не простит мне. Но это полбеды. Главное, что она сама изведется до смерти.

Татьяна посмотрела на него, будто впервые увидела. Да, он обычный человек, из плоти и крови, ему болит то, что и другим. И он разрывается между давнишним желанием найти родного ребенка и страхом, что раскрытием своего настоящего имени, без чего обойтись не удастся, подвергнет всех опасности: жену, себя и дочь. Ведь были очень веские основания изменять имя.

Это же пытка, с этим нельзя жить, он не выдержит! И только по ее, Татьяны, вине — потому что солгать для себя ей было не стыдно, а быть аферисткой и лгуньей в глазах родного отца она не хотела. Здесь всему помеха одна — ее двуликая честность. И Татьяна решилась.

— Отец, родной, вы не дослушали. Я молодец, так как нашла вас… с мамой.

— Как? — Игорь Свиридович побледнел. — Что ты сказала? — и Татьяна по-настоящему испугалась.

— Держаться! — прикрикнула она. — Мы еще на фронте! — продолжила шутливо, увидев, что отец потянулся к чашке с водой, отпил глоток.

Но вот он овладел собой.

— О чем ты говоришь? — он поднял на нее умоляющий взгляд, как на икону.

— Я Уля, отец. Я с вами теперь.

— А Таня же где? — растерянно спросил окончательно сбитый с толку Игорь Свиридович, не желая терять ни капли счастья, будто эта девушка обязана была знать все обо всех.

Но ведь она так много и хорошо рассказывала о Татьяне! Она дала понять, что знает о ней все, о ее матери, месте и дате рождения. Значит, должна сказать правду до конца.

— Что же, в моем шкафу тоже есть свои скелеты, — сказала она, нервно улыбаясь. — Я присвоила Татьянино имя. Вынуждена была так сделать. Теперь вы извините меня. Таня погибла в той аварии, после которой я приехала к вам лечиться. Она лежит на славгородском кладбище под коротким именем — Галина. Слушайте, как все было, — и она долго рассказывала ему о себе, о том, как догадалась, что ее кто-то ведет по жизни.

Она говорила, что это началось тогда, когда у нее украли деньги и документы и на ее горизонте возник Вячеслав Емельянович Бурцев, военнослужащий, генерал, предложивший в связи с этим изменить фамилию.

— Это был две тысячи первый год? — переспросил Игорь Свиридович. — Молодцы ребята! Как раз я попал в водоворот боевых действий и стал персоной, особенно опасной для своих родных. Вот они и позаботились о новом имени для тебя, чтобы тебя ничто не связывало со мной, чтобы тебя обезопасить.

— Да, я всего, конечно, не понимала, но то, что этот мужчина появился не случайно, со временем сообразила. Нет, кража документов была настоящей, и я теперь знаю, кто ее совершил. Но также мне было понятно, что Вячеслав Емельянович Бурцев все равно появился бы в моей судьбе, независимо ни от чего. Это просто чудо, что ему так помогла та кража. А потом обнаружился и мамин дядя Георгий Аполлонович Финтиктиков.

— Вон как? — воскликнул Игорь Свиридович, немного уже успокоенный.

— Он-то мне все и рассказал.

— Что именно? Я ведь ничего не знаю!

— Когда с него потребовали выкуп за вас, он сразу согласился его дать и начал разрабатывать план операции, как это сделать. Но вы с мамой успели бежать из плена, и бандиты не смогли представить ему доказательства, что вы живы. Тогда все и решили, что вы погибли, а бандиты просто хотят использовать факт вашего исчезновения для шантажа. Конечно, ни о каком выкупе после этого речь идти не могла. Но бандиты, почувствовав большие деньги, от дяди уже не отставали, и он вынужден был скрываться в эмиграции. А вслед за тем, не выдержав нажима горя, одна за другой умерли мои бабушки, и меня сдали в интернат. Через своих знакомых дядя опекал меня, но очень осторожно.

— А сейчас он где?

— Нет его, умер. Но все это, — Татьяна развела руки, — его наследство. Он завещал мне все, что имел. Так что вам с мамой больше не о чем беспокоиться.

Это был редчайший случай, когда правда стала волшебной, чарующей сказкой. Но сказка эта существовала только для них двоих, ибо присуще ей было одно неприятное свойство: узнай о ней другие, она тут же превратится в неизбежную гибель. Сколь прекрасная, столь же и коварная это была сказка. О ней надо было молчать и молчать, что зачастую выше человеческих сил. Но тут были не простые обыватели с изнеженными нервами, тут были сильные, закаленные бурями люди. И молчание, необходимое для того, чтобы счастье длилось и сказка продолжалась, было им по плечу.

Игорь Свиридович и Татьяна понимали, что им расслабляться нельзя, и договорились все оставить так, как есть теперь, и никогда-никогда не вспоминать прошлое и не извлекать оттуда опасные имена.

Назад поезд не ехал, а полз — так казалось растроганному Игорю Свиридовичу, которому не терпелось осчастливить свою дорогую Надежду, то есть Любовь Петровну, чтобы в числе тех, кто посвящен в правду, была и она, третий член их маленькой семьи.

— Сколько нагромождений… — неизвестно, о чем думал Игорь Свиридович. Эта вырвавшаяся у него фраза могла касаться и вчерашнего разговора с дочерью, и последних новостей из вещающего в купе ноутбука, и проносящихся за окнами пейзажей. Действительно, везде царили нагромождения — избыточные, мешающие и… неизбывные.

— Но это только на Украине я самозванка, — тихо возразила Татьяна. — Можно было бы отказаться от жизни под двумя личинами, все отбросить и забыть, выехав в Москву под своим законным именем Улиты Геннадиевны Омахиной, на которое оформлено дедово наследство. Но ведь Григорий… Он — моя половинка, а наш брак зарегистрирован на Проталину Татьяну Ивановну. Ужас! Придется и дальше разрываться.

— Короче, ты — аферистка, — пошутил Игорь Свиридович. — А чем будет заниматься наследница одного из старейших олигархов России, ужасно зажиточная госпожа из высшего света Москвы в далеком украинском селе Славгороде? Не будет ли ей там скучно?

— О, там у нас видимо-невидимо работы, отец! — засмеялась Татьяна. — Начнем с того, что выстроим добротный дом престарелых.

— Согласен. А потом?

— А потом будем содержать его, одиноким людям и этим получим прощение за свои грехи. Ведь это величайшее счастье — быть полезной для тех, кто тебе доверяется.

Удивительно, — подумал Игорь Свиридович, — она еще такая молодая, а уже поняла смысл жизни, это чудесно.

— Ты изведала много трудностей, да? — он спросил то, о чем уже догадывался, но ему нравилось слушать свою дочь.

— Да, досталось мне…

— Какой же ты вывод сделала из прошлого?

— Вывод? — переспросила Татьяна изумленно. — Никакой, надо жить.

— Понятно. А как жить?

Татьяна задумалась, невольно вращая в руках салфетку. Выхваченные из ее груди вздохи свидетельствовали, что она немало могла бы рассказать об этом, но не все подлежит обобщению. Она искала лаконичный ответ.

— Я возненавидела страсть, любую, даже нежнейшую. Это пагуба.

— Но без нее невозможно жить! — всплеснул руками Игорь Свиридович. — Как же без страсти любить, заниматься любимым делом?

— Именно без страсти, — упрямо повторила Татьяна. — Просто я научилась умеренности, научилась различать в людях душу и спокойно любить ее.

— Душа… — многозначительно произнес Игорь Свиридович, покачав головой, и в конце концов удовлетворился беседой.

К людям подступал Новый год, и каждый безотчетно подводил итоги пережитого, чтобы тоже обновиться и соответствовать пришедшему времени. Наши герои не составляли исключения, и сейчас, когда в их беседе воцарилось молчание, они оба сладко мечтали о будущем.

2003–2008 гг.

Днепропетровск-Мисхор

Примечания

1

Джуда — куртка.

2

Намек на партизанку Лялю Убыйвовк, погибшую от рук немецких палачей.

3

Ракло — неуклюжий человек.

4

Штымп — тупой мужик, с которым трубно общаться.

5

Крепачка — невезучая женщина, обездоленная.

6

Рудера — очень стара женщина.

7

Чита — некрасивая девушка, имя обезьянки из фильма «Тарзан».

8

Бычка — сельская девушка.

9

Плёнтар — этаж.

10

Спандёрить — небрежно сварить

11

Бамбетель — спальное место.

12

Шкрабы — туфли.

13

Априори — то, что изначально известно.

14

Эмпирические — являющиеся данными эксперимента или практического наблюдения.

15

Уздечки — женское белье.

16

Гламур — сначала это слово означало искусственные мушки для сокрытия акнэ (прыщей и гнойников на коже лица), сейчас употребляется в переносном смысле — блестящая внешняя личина для нравственных недостатков и порока.

17

Нетворкинг — искусство устанавливать контакты с людьми.

18

Профура — прохиндейка.

19

Гагай — крепыш, большой и неуклюжий человек.

20

Бебехи — бытовая утварь и личные вещи.

21

Бювет — сооружение над минеральным источником, откуда непосредственно берут минеральную воду.

22

Чувырло — нерасторопный человек, человек низкой культуры.

23

Облапошить — обнести, обворовать.

24

Салабай — несообразительный человек.

25

Нонпарель — печатный шрифт, кегль которого составляет 6 пунктов, то есть 2,55 мм в высоту.

26

От «солипсизм» — доведенный до крайности субъективный идеализм, признание своего «я» единственной реальностью.

27

Дундук — тупой, неповоротливый человек.

28

Харя — так пренебрежительно называют лицо.

29

Фанк — (досл.) оригинальный, неповторимый, особый; стиль, где доминантой является уничтожение традиций и подчеркивание непохожести лиц; во внешних проявлениях это ведет к абсурду, а во внутреннем — к полной изоляции людей друг от друга.

30

Fusion — сплав, объединение; в частности, возникновение идеи из деталей предыдущего.

31

Confusion — неудобное положение, конфуз.

32

Фанкайзер — последователь фанка.

33

Коачинг — наставничество.

34

Канбан — выполнение принятой на себя работы точно в срок.

Content

Овсянникова Любовь Борисовна Побег аферистки

Любовь Овсянникова Аферистка

Раздел 1

Раздел 2

Раздел 3

Раздел 4

Раздел 5

Раздел 6

Раздел 7

Раздел 8

Примечания