Кейт Лонг

Дневник плохой мамаши

Посвящается Лили

Мне хотелось бы поблагодарить:

Дэвида Риза, Кэт Пилсбери, Урсулу Дойл, Лесли Уилсон, Кэтрин Фрэнк и Симону Лонг — за вдохновение и поддержку.

Джудит Мэджилл, Адриана Джонсона, Линн Патрик и Питера Страуса — за то, что не позволяли мне забросить это дело.

Директора и преподавателей Эбби-Гейт-колледжа — за полезные советы.

Маму и папу — за то, что подарили мне детство, а также полное собрание пластинок «Oldham Tinkers».

Хочешь сказку про улитку,

Что полезла на калитку?

Лезла, лезла — и упала,

Хвост себе сломала.

Был и брат у той улитки —

Тоже лазит на калитку,

Тоже грохнулся, болван.

Вот такой улитный клан.

Когда лямка твоей сумки не на жизнь, а на смерть сцепляется с дверной ручкой, лучше изодрать сумку, чем позволить какой-то дверной ручке победить

Глава первая

Бабуля вспоминает

Когда мне было двенадцать, я упала и сломала руку. Это случилось в день выборов в 1929 году. Мы сидели на стене, окружавшей избирательный пункт. Стена была футов шесть, и если сидеть, свесив ноги по разные стороны, то это совсем не опасно. Но я перекинула ногу, чтобы поглядеть на тех, кто голосовал за консерваторов. Папа говорил — по ним это сразу видно. Джимми подтолкнул меня локтем, и мы запели:

За Алека Шэррока голос отдай!

А мы его схватим, в консервы закатим,

Всех тори на ужин — жирнее не нужен,

Увидится им благодатнейший рай!

Я стала болтать ногами в такт мелодии и тут же оказалась на земле. И руку собой придавила, когда падала. Джимми попробовал перевязать её желтым муслиновым флагом, которым мы размахивали, но я закричала, а он заплакал от страха. Мне было так больно, что казалось: если встану, рука останется на земле.

А на следующий день, когда стало известно, что победили лейбористы, отец так напился, что не мог открыть ворота.

— Пойду помогу ему, — вызвался Джимми.

— Ну уж нет, — остановила его мама. — Пусть там ночует.

С забинтованной рукой я лежала на диване и смотрела, как папа пытается попасть домой. Наконец он упал, и мама не пошла за ним.

Вообще-то он никогда не пил.

У него были другие недостатки.

Январь, 1997 год

На следующий день казалось, что все в порядке. Даже через дверь своей комнаты мне было слышно, как мама отчитывает бабушку. Она старается не раздражаться, но в последнее время у нее все на свете вызывает только раздражение.

— Идем, тебе надо помыться.

— Не могу. У меня болит рука.

— Ничего у тебя не болит. Ты опять сочиняешь. Идем.

В нашем доме теряется все: ключи, слуховые аппараты, мы сами. Сегодня с утра был скандал из-за сосисок. Мама сварила для бабушки две сосиски и оставила их на тарелке остывать. Тут в дверь постучал мойщик окон, мама пошла открывать, а когда вернулась, сосиски исчезли.

— Куда ты их дела? — спросила она бабушку, пока сдержанно.

— Я их не трогала.

— Тогда кто же их взял?

— Собака.

— Бабушка, у нас нет собаки. Где они? Скажи мне, я не буду тебя ругать. Ты их съела?

— Видимо, да. Верно, я их съела вчера на обед.

— Как ты могла вчера съесть сосиски, которые я только что сварила? Боже мой, это невыносимо!

Мама устало провела рукой по лицу и вздохнула. Она постоянно так делает.

— Господи, было бы из-за чего кричать! Какая сердитая женщина. Прямо как моя дочь Карен. Та тоже вечно сердится из-за всяких пустяков.

— Я и есть твоя дочь Карен.

— Гм…

А на следующий день я нашла сосиски в хлебнице. Каждая была завернута в целлофановый пакет.

Но не одна бабушка вносит в нашу жизнь хаос.

Меня зовут Шарлотта, мне семнадцать, и бывают дни, когда это все, что я о себе знаю. «Будь собой», — постоянно говорят мне старшие. Ага! Собой! Как будто это так просто! Иногда я отвечаю на вопросы тестов в «Мост!» и «Син найнтин»: «Ты кошка, которая гуляет сама по себе, или забитая мышка?», «Насколько ты соблазнительна», как определить, что ты за человек по твоему любимому цвету, любимой геометрической фигуре, часу рождения.

Я:

а) верю в эту чушь?

б) отношусь к ней с должным презрением?

Зависит от настроения.

Бабушке временами кажется, что я — это она сама в детстве.

— Бедная девочка! — говорит она, доставая очередную ириску. — Отец бил ее чуть не до смерти. А потом сбежал, а матери пришлось пойти в прачки. Бедный ребенок. Возьми конфетку.

Моя мама от всего этого лезет на стенку. Она не любит, когда жалость тратят попусту, особенно на меня. Потому что, по ее мнению, я живу на всем готовом и у меня нет никаких проблем.

— У тебя есть возможности, которых у меня не было, — говорит она мне. — Главное — получить образование. Много тебе сегодня задали?

На Рождество она подарила мне ежедневник, а я его потеряла, и пока еще у меня не хватило смелости ей сказать.

— Ты должна добиться успеха в жизни. И смотри не повторяй моей ошибки.

Я — следствие этой ошибки («Я в шестнадцать лет стала матерью, а к двадцати одному развелась!»), а потому довольно забавно, что я же должна исправить ее, искупив вину матери, доказав, что ее жизнь не прошла бессмысленно. Мои успехи станут ее успехами, и все будут говорить: «Твоя мать — мудрая женщина. Она всем пожертвовала ради тебя».

По крайней мере, мама на это надеется.

Но, по правде говоря, у меня сейчас не все так гладко, как она думает.

Вчера бабушка увидела, как мы с Полом Бентамом занимаемся любовью, и ни слова не сказала. Даже калоприемник не мешает ей перемещаться по дому с удивительной скоростью. Колостомию[1] ей сделали тысячу лет назад, еще до моего рождения, чтобы остановить развитие рака.

— ДАЖЕ КОРОЛЕВЕ-МАТЕРИ ДЕЛАЛИ ТАКУЮ ОПЕРАЦИЮ! — проорал бабушке врач.

— Надо же! Шикарно, — оценила она. — Кстати, Айви Седдон говорила, что и Клиффу Ричарду приделали такую штуку, и ничего — скачет по сцене.

Я боялась, что бабушка пожалуется на меня маме вечером, когда мы усядемся смотреть «Улицу Коронации». Она вдруг сказала:

— Совсем молоденькая ведь еще была. Сама не понимала, что делает. Я ей сказала: не бойся, я тебе помогу, сама буду нянчиться.

Мама в этот момент вошла в комнату. Она принесла бабушке чашку чая. Блюдце звякнуло, чай пролился на скатерть. Мама пристально посмотрела на меня.

Ради бога, бабуленька, не говори ничего, или мне конец! («Сегодня женщине тридцати трех лет вынесли официальное обвинение в убийстве несовершеннолетней дочери. По свидетельству полиции, девочка была забита до смерти тупым предметом, предположительно — ежедневником. Соседи показали, что поздно вечером слышали крики…»)

У меня до сих пор все болит. Честно говоря, я не думала, что будет так больно. Я знала, что должна быть кровь — где-то читала, как в древности вывешивали за окна простыни, чтобы все желающие могли удостовериться: невеста была девственницей. Я вытерлась старой футболкой, а потом ее застирала. Маме скажу, если спросит, что у меня шла кровь из носа.

Я не шлюха. Просто здесь совершенно нечем заняться. Бэнк Топ можно обойти за пятнадцать минут. Это маленький, сонный городишко, расползшийся по склонам холма. С верхней точки открывается изумительный вид на промышленные пейзажи графства Ланкашир: заводы, склады, бесконечные ряды одинаковых домов из красного кирпича, а на горизонте — бледная серо-зеленая полоска пустошей. На юге высится телебашня, возле которой, как говорят, пятьдесят лет назад сел немецкий самолет. На севере — еле различимая на фоне неба Блэкпульская башня. Я провела немало часов, пытаясь разглядеть огни города[2], но отсюда слишком далеко.

В Бэнк Топе три типа домов. Во-первых, викторианские — в центре города, во-вторых, современные коробки с гаражами и одинаковыми газонами на окраинах. Жители этих новых престижных районов не разговаривают друг с другом, хотя, я уверена, через картонные стены слышат все, что делают соседи. Фундаменты чистеньких домиков постепенно проседают, потому что под ними заброшенные шахты — последняя закрылась сорок лет назад. И при взгляде на них приходит в голову, что Бэнк Топ буквально погружается в забвение.

А есть еще муниципальная застройка тридцатых годов: дома на две семьи, вокруг которых бегают бродячие собаки и бесстыдно гадят на тротуарах. Вот тут мы и живем. Мы купили дом во время экономического подъема в 1984 году (он же «год разводов»), и моя мать на радостях заменила старую парадную дверь на новую — в георгианском стиле, а в окна вставила витражные стекла. Окно моей комнаты — совсем крошечной — выходит на автостоянку возле «Клуба рабочих», и, скажу я вам, чего там только не происходит по субботам ближе к ночи.

В центре Бэнк Топа есть церковь, местный клуб, несколько никому не нужных магазинов, газетный киоск, прачечная и супермаркет «Spar». Довершают великолепие два паба — почти напротив друг друга. Разница в том, что один — для стариков и семей из новых районов (тут проводятся викторины и подают пиццу с курицей), в другой же лучше вообще не соваться. Оба они мне не нравятся.

Расслабляться я езжу в Уиган. Сажусь на автобус на остановке, воняющей мочой. На ржавом железе написано: «Иди ты…», что я обычно и делаю.

Я чувствую, что в нашем городишке мне не место. Но где мне место? Может быть, на другой планете?

Так вот, я лежала на спине, совершенно голая, неподвижная, как деревяшка, когда в комнату вошла бабушка и сказала Полу:

— Под окном у лестницы только что проскакала лошадь.

— И куда она поскакала? — поинтересовался Пол.

— Куда она поскакала? — передразнила я его позже. — Ты что, сбрендил, как и моя бабуся?

— Я просто поддержал разговор. — Под одеялом он пожал своими костлявыми плечами. — Она сумасшедшая, что ли?

— Не больше, чем многие, — резко ответила я. Терпеть не могу, когда ее обижают, и всегда защищаю старушку, хотя от нее одни проблемы. — Временами она соображает лучше меня. Просто она старая. Может, и ты таким будешь в ее возрасте.

— Да я раньше застрелюсь.

— Не застрелишься. Все так говорят, а потом живут себе и ничего.

В этом доме во всем виноваты гормоны. Слишком много женщин на единицу площади бывшей муниципальной собственности. Густые облака эстрогена перемещаются под потолком, сталкиваются, во все стороны сыплются искры и покалывают всех обитателей дома. У бабушки, конечно, никакие гормоны уже не играют, хотя и играли дольше, чем у большинства. (Она ведь родила мою мать в сорок шесть лет! Никогда бы не подумала, что в этом возрасте люди еще занимаются сексом!) Зато у меня их — хоть отбавляй. Больше, чем хотелось бы. И уж конечно, больше, чем хотелось бы моей матери. Она подозревает, что у меня ДНК шлюхи (видимо, от нее передалось). Если она узнает, что я занималась сексом, она меня убьет. Нет, в самом деле, буквально.

Вот мой самый страшный кошмар:

Черт, черт, черт, черт. Чертова старуха вечно изгадит постель. Конечно, она не виновата, но МНЕ на это НАПЛЕВАТЬ, потому что всем вокруг наплевать на меня. Да будешь ты стаскиваться, дурацкая простыня? ЧЕРТ. Теперь всю грязную кучу в корзину для белья и… ЧЕРТ, я уронила колготки, ЧЕРТ, нагнулась за колготками, упали трусы. А теперь вообще все тряпье посыпалось на пол. Синий носок в белом белье, чуть все не перепортила. Шарлотта НЕ В СОСТОЯНИИ правильно разложить свое шмотье по корзинам. Что за дебилку я родила?! Могла бы хоть немного думать о других. Полцарства за чашку чая! Хлопок — с предварительной стиркой — сильно загрязненное. В этом доме одна грязь. И бабуся в этом не виновата, что делать, если эта дурацкая липучка не клеится, когда под нее попадает крем. А это что? Что это? Что это вывалилось из грязной наволочки? Боже мой! Это презерватив. Шарлотта с кем-то ТРАХАЛАСЬ!

Я знаю Пола Бентама с начальной школы. Странно думать обо всех мелочах, которые привели к событию. Как-то раз, когда мне было десять, мы на перемене смотрели, как ребята играют в мини-футбол. Пол решил забить гол, двинул по мячу со всей силы, перестарался и засветил мне прямо в лицо. Девчонки тут же отправились на него жаловаться, и он испугался: будут большие неприятности. Даже уши у него покраснели. Но я не заплакала, хотя мне и казалось, что у меня нос расплющился. Думаю, он оценил мою стойкость.

А еще был День святого Валентина в последний год, который мы провели в одной школе. Я знала, что он сделал мне валентинку, потому что его дружки заранее принялись меня дразнить. Я ждала. С утра, на большой перемене, в обед… Наконец в четыре часа он сунул мне в руку валентинку, правда, слова там были переправлены:

Маргаритки прекрасны,

А ромашки — чудесны.

Если будешь со мной ты,

Это будет прелестно.

Маргариты чудесны,

А ромашки прекрасны.

Если будешь со мной ты,

Это будет ужасно.

Но меня это не сильно расстроило. Я знала, что это Мартин Хеджес заставил его изменить слова.

А вот на самом деле я переживала, когда он не пригласил меня на танец на выпускном. Мы отправлялись в разные школы. Он — в общеобразовательную, я — в классическую. И я надеялась, что Пол, может быть, захочет меня поцеловать, но он весь вечер даже близко ко мне не подходил, только носился, бил своих товарищей по головам воздушными шариками и запихивал им за шиворот серпантин. Я потом пожаловалась маме (в те дни мы еще понимали друг друга), и она сказала:

— Ну чего ты хочешь? Он еще маленький.

И я подумала: «Интересно, когда же он вырастет?»

К счастью, в таком маленьком городишке, как наш, невозможно потерять кого-либо из виду. Мы оказывались одновременно на остановке, залезали в автобус и старались сесть на красных дерматиновых сиденьях как можно дальше друг от друга, а потому я подозревала, что нравлюсь ему. Если он ехал с друзьями, то разваливался на заднем сиденье, говорил громко, звонко ругался, писал пальцем на окнах и переправлял надпись: «МЕСТА ДЛЯ ИНВАЛИДОВ» на «МЕСТА ДЛЯ ДЕВСТВЕННИКОВ»[3]. И тогда мальчишки начинали ржать:

— Это твое место. Вот тут тебе и сидеть.

Позор.

Теперь ни я, ни он больше никогда не сможем сидеть на таких местах.

Я думала, что когда лишусь девственности, то как-то изменюсь, но ничего нового не появилось — только страх.

— Ты уже это делала? — спросил он, расстегивая молнию на джинсах.

Мы понимали, к чему все идет. На Новый год я пообещала себе, что непременно лишусь девственности, о чем ему и сообщила. Кажется, он поверить не мог, что ему привалило такое счастье.

— Нет. А ты?

— А что, это имеет значение?

Решив не вдаваться в подробности, я сняла юбку. Как будто для физкультуры переодеваемся. «Сдавайте ценные вещи». Я представляла, что мы будем раздевать друг друга или хотя бы целоваться, но теперь поняла: не в таких мы отношениях. Я начала дрожать от холода и страха.

— Можешь включить обогреватель? Тебе ближе.

ЩЕЛК, — сказал выключатель, и мы залезли в постель.

Тут время на секунду замерло, и я снова попала в день августовского карнавала. Я сидела на стене нашего садика, глядела на проходящих мимо людей с транспарантами, махала малышам, наряженным пчелками, и тут с ведерком, в котором звенели монетки, подошел он. На нем был костюм пирата, над верхней губой нарисованы черные закрученные усы, только подчеркивавшие девчоночью нежность кожи.

— Это ужас, а не повязка на глаз, — сообщил он, снимая ее и потирая покрасневшую кожу. — Уверен, я от нее ослепну. И сапоги — просто невыносимы.

Он сел рядом, и мы принялись робко беседовать. Потом пошли на поле послушать результаты конкурса и поглядеть на группу поддержки — девочек с помпонами в руках, высоко вскидывающих ноги в белых носочках. Мегафоны выгавкивали имена новоявленных принцесс и королев.

— Интересно, почему среди девчонок с помпонами одна обязательно должна быть жирной? — поинтересовался он. День был ясным, духовой оркестр играл «Oh When the Saints»[4]. Дети носились с радостными воплями, девочки-подростки валялись на траве, подставляя оголенные животы солнцу. На прощание он сказал:

— Зайди как-нибудь ко мне, послушаем диски или еще что. — Его кинжал блеснул.

— Ладно, — ответила я. — Зайду.

ЩЕЛК.

Он возился у меня между ног, потом запихал внутрь палец — боже мой! — два, неуклюже тыча и поворачивая их. (Значит, вот о чем говорили мальчишки в школе, когда спрашивали друг друга после свиданий: «Сколько влезло пальцев?») Все, хватит. Я передумала. Это была дурацкая идея. Довольно. Я попыталась встретиться с ним взглядом, хотела предложить забросить это дело и пойти в гостиную смотреть «Симпсонов». Но его глаза горели таким желанием, что я не смогла ничего сказать. Я не раз слышала о таком взгляде, но сама ни разу в жизни не видела. Казалось, все мужское, что в нем было, сконцентрировалось в этом взгляде. Ужас.

Вдруг он вынул пальцы, отвернулся. Сердце у меня дрогнуло, но я тут же поняла, в чем дело: он натягивает презерватив. Под кожей четко проступал позвоночник и заканчивался где-то внизу в тени ложбинки. Неужели все мужчины такие угловатые?

ЩЕЛК.

Он повернулся ко мне, деловито схватил свой член и запихал его в меня. «Ох… У-у… У-у-у…» — это все, что я могла сказать, чтобы не заплакать от боли. Футбольный мяч прямо в нос — просто ерунда по сравнению с этим. Я застыла, цепляясь за его спину. Почему, спрашивается, то, что на все лады расхваливают как изумительное и прекрасное, на самом деле так отвратительно? Почему нас в школе не предупреждают? Уверена, если бы кто-то из учителей как-нибудь сказал: «Да, кстати, вам при этом покажется, что вас чистят изнутри наждачкой», — думаю, им не пришлось бы столько бухтеть про СПИД и вообще беспокоиться за нашу нравственность. Я бы, по крайней мере, сто раз подумала. Кончил он быстро, несколько раз дернулся и рухнул на меня, уткнувшись лицом в мое плечо.

Вот тут-то и зашла бабушка. Надо признать: просто чудо, что он вообще смог что-то ответить.

Нам обоим стало неловко. Я бросилась к двери и закрыла ее на ключ, но у меня перед глазами все еще стояло загадочное выражение лица бабуси и ее полуулыбка. Мы не знали, что сказать, кругом была кровь, а мы еще не оделись. Снизу слышалось бабушкино пение:

Знаете, как к нам вчера вечерком,

Три котика в дверь постучали тайком?

Один держал скрипку, второй барабан,

У третьего блин прикрывал его срам.

— С ума сошел?! Только не туда! — закричала я, когда он снял презерватив, аккуратно завязал его узлом, чтобы содержимое не пролилось, и собрался бросить в корзинку для бумаг. — Прикинь, что будет, если моя мама его там обнаружит?!

— И что мне с ним делать? Хочешь, возьми на память.

Он покачал его в пальцах, а потом замахнулся, как будто хотел швырнуть в меня. Я завизжала и согнулась. Он бросился ко мне, мы стали кататься по постели, бороться. Потом, неизвестно зачем, принялись драться подушками. Могу поспорить, что в маминых журналах о таком не пишут. Я смотрела, как сияют его голубые глаза, как ребра ходят ходуном под бледной кожей, и думала: «Он еще совсем мальчишка». Он улыбался, тяжело дышал, и тогда мне стало казаться, что я все сделала правильно.

Мы откатились к стене, он ударился подбородком, а я сбила фотографию в рамочке. Она провалилась за кровать.

— От черт! Прости. Я достану, — предложил он.

Он возился под кроватью, а я снова глядела, как движутся кости под его кожей. Наконец он вытащил старую отретушированную фотографию: два рыжих котенка в корзинке. А сверху надпись: «Счастливые времена!»

Ты самая, чудесная,

Ты самая красивая!

Пусть будешь ты веселая!

Пусть будешь ты счастливая!

— Треснула, — сказал он, передавая ее мне. Рамка с одного конца расщепилась, и стекло разбилось.

— Ладно, куплю новую. Но маме лучше не показывать. — Я открыла ящик прикроватной тумбочки и спрятала картинку под журналы. — Ерунда, конечно. Но с ней связаны воспоминания. Эту открытку подарили на день рождения моей бабушке, когда она была маленькой. Она висела у нее в комнате, и я всегда мечтала забрать ее себе. И забрала, когда она стала сдавать. Для меня это как осколок моего детства, понимаешь? Все меняется, а открытка остается… Она так и не заметила, что я ее стащила.

— Ясно. Мило. Не хочешь прийти ко мне в субботу? Дома никого не будет. А сейчас мне пора. Надо открыть дверь Дэниелу. Я, наверно, умру от счастья, когда ему сделают наконец ключ.

Он надел свитер.

— Может, побудешь еще немного?

— Не могу. Надо же подумать и о других, и все такое… Ты не видела мой носок?

Я накинула на себя первое, что подвернулось под руку, и мы занялись поисками носка. Нашли, он ушел домой. Я лежала на кровати и думала, что лучше бы он поцеловал меня на прощание, а не просто взъерошил мне волосы. Может, надо было попросить. Или это не круто? Есть ли на этот счет какие-то правила? А может, просто некоторые мужчины не склонны показывать свои чувства, и это ничего не значит — просто они такие, какие есть.

Ну, вот и оно — великое событие. Кажется, в моем изложении получилось довольно противно. Так оно и было отчасти. Но это не важно. Главное — я теперь женщина. Взрослая. Может быть, по мне это даже видно. (Боже, надеюсь, что нет! Хотя девчонки в школе говорили, что после этого ходишь как-то по-другому.) В любом случае у меня теперь есть своя жизнь, о которой мама ничего не знает. Теперь многое переменится.

Я уверена, что с этих пор все будет не так, как раньше.

* * *

С Билли я познакомилась в тот день, когда он помог мне нести корзину с бельем. Был страшный ветер, а сверху лежала белая простыня. Я знала: упади она в грязь, мать меня убьет. Однажды мы с Джимми уже роняли белье. Мы несли доктору Липтроту все, что мама настирала для него за целую неделю, и тут порыв ветра сдернул из корзинки две или три простыни, и они упали прямо на дорогу. Мы тогда смеялись до колик, но, когда вернулись к маме с грязными простынями, она опустила голову на стол и заплакала.

Билли в то время ухаживал за девушкой, с которой познакомился в санатории для туберкулезников. Хорошая девушка, но что ж поделать? На свадьбу мы пригласили десять человек, а потом все поехали на поезде в Блэкпул. В Чорли в вагон сели какие-то ребята. Они увидели у меня в волосах конфетти и запели: «Тили-тили тесто, жених и невеста». Когда мы добрались до гостиницы, я отдала хозяйке рыбу, чтобы приготовила нам на ужин. На следующий день она спросила: «Миссис Хескет, рыбу-то пожарить?» А я ей даже ничего не ответила: не привыкла еще, чтоб меня называли «миссис Хескет».

Когда я вернулась на фабрику, девочки в один голос заявили, что я, наверное, беременна, раз у меня такой цвет лица.

* * *

ГДЕ ШАРЛОТТА? Уж конечно, поехала в Уиган тратить деньги, которые не она зарабатывает, на всякую ерунду, которая ей совершенно не нужна. Бабка? Спит на стуле, расставив ноги и раскрыв рот. Не дай бог стать когда-нибудь такой… Ну почему в этом доме никогда нельзя найти ручку? Куда ни клади, обязательно исчезнет. Убегают они, что ли? В ящике комода одно барахло. — Почему, спрашивается, вообще не выкинуть половину? Наждачка, свечи, кольца для салфеток — а то мы ими когда-нибудь пользуемся! — пятновыводитель пролился на платяную щетку. Сегодня пылесос и ножка стола не поделили пространство. Финал трагический. Одной проблемой больше. Вот! Черная ручка, стержень чуть засох, но ничего — сойдет.

ЛЮБОВЬ ДЛЯ ВАС

Подберем вам вторую половинку

КРАТКАЯ АНКЕТА

Постарайтесь отвечать как можно более откровенно.

Имя: Карен Купер.

Положение: Хуже некуда. Разведена.

Адрес: WI24 5LS Ланкастершир, северный Уиган, Бэнк Топ, Браун-Мосс-роуд, 21. Я надеялась, что с переездом к матери у меня начнется новая жизнь.

Возраст: 33. Временами кажется, что 60.

Дети: Один. Мамзель 17 лет.

Работа: Учитель. Ассистент преподавателя. В моей прежней, школе! Моя жизнь описала круг.

Образование: 10 баллов на выпускных экзаменах в школе. Да, 10! Я могла получить высшее образование, если бы захотела. И вообще, какая разница? Я прошла школу жизни! (Хотя изначально предполагала выучиться в университете в Лидсе.)

Зарплата (приблизительно): Мало. Даже на эту анкету пришлось взять денег у бабуси. (Сняла с ее счета, как всегда делаю на Рождество, свой день рождения и т. п. Мне приходится самой дарить себе от ее имени открытки.)

Вы считаете, что принадлежите к:

— рабочему классу

+ среднему классу

— высшим классам

— затрудняюсь ответить

Политические убеждения: Если уж так надо что-то ответить, думаю, я за консерваторов. В том смысле, что они же все равно вечно будут у власти, разве нет? Во всяком случае, свой дом мы получили благодаря Мэгги Тэтчер (хотя не могу сказать, что Джон Мэйджер мне нравится). Правда в том, что для таких, как мы, ничего не меняется, кто бы ни сидел в доме № 10 на Даунинг-стрит.

Вероисповедание: Нет. Мама замолвит за всех нас словечко, когда попадет на небеса.

ВНЕШНИЙ ВИД

Рост: 5 футов g дюймов[5]. Это уже многих оттолкнет.

Вес/размер одежды: 12/14. Зависит от бабкиного поведения. Временами я могу съесть целую коробку пирожных в один присест.

Цвет волос: Каштановый. В настоящий момент. Я нахожусь в постоянном поиске идеальной прически, которая поможет мне решить все мои проблемы. А пока отращиваю волосы, чтобы состричь химическую завивку.

Глаза: Почти серые. У Шарлотты — голубые, в отца. У бабуси — карие. Вот и все у нас так: даже цвет глаз разный.

Чем занимаетесь в свободное время: Читаю, пью, смотрю телевизор. Не слишком оригинально, да? Только когда, полдня ругаешься с дочерью и меняешь матери подгузники, то даже это покажется раем. Всегда хотела придумать себе какое-нибудь хорошее дело, но… Вообще-то я довольно много читаю. Джоанну Троллоп, Розамунду Пилчер и других, в этом, же духе. Очень помогает.

ТИП ЛИЧНОСТИ

При ответе на этот вопрос можете посоветоваться с друзьями или родственниками. Издеваетесь? Шарлотта описается от смеха, если у видит эту анкету.

Вы считаете себя:

☐ экстравертом

☐ застенчивым/ой

☐ оптимистом

☐ верным/ой

☐ щедрым/ой

☐ терпеливым/ой

☐ внимательным/ой к людям

☐ приземленным/ой

☐ собранным/ой

☐ творческим человеком

☐ непосредственным/ой

☐ понимающим/ей

Думаю, ни один из этих пунктов ко мне не относится.

Охарактеризуйте себя.

Усталая, измученная, неудовлетворенная, вечно копаюсь в себе. Потому и заполняю эту анкету.

Какого типа отношения вы ищете?

Ну все, хватит с меня.

Мое последнее «свидание» было вполне типичным. Мы встретились в «Клубе рабочих». Не самое лучшее место, но я иногда сюда хожу, потому что здесь дешево, и еще потому, что это совсем рядом с домом: если бабуся вытворит что-нибудь совсем неописуемое, Шарлотта зовет меня. Иногда это бывает очень вовремя.

Когда он вошел в бар, я сидела за стойкой с бокалом коктейля в руке и чувствовала себя погано. Седеющий… ладно, седой. Но без лысины. Сложен хорошо. Примерно моего роста. В клетчатой рубашке с закатанными до локтя рукавами и джинсах. Такой вид ни о чем не говорит. Пока он расплачивался, я заметила, что волосы у него на руках густые, ногти чистые, обручального кольца нет.

— Можно предложить вам выпить?

Теперь у меня появилась возможность разглядеть его получше. Мужчина как мужчина, довольно симпатичный, ни на психа, ни на маньяка не похож.

— Спасибо. Я вас что-то здесь раньше не видела.

Это правда. Если бы он заходил сюда раньше, я бы его запомнила. В баре все время одни и те же люди.

— Я когда-то жил тут неподалеку, ближе к Болтону. Вот решил заглянуть. А вы? Вас можно назвать завсегдатаем?

— Не то чтобы… (Боже мой! Это надо ж такое подумать?!) Просто изредка захожу. Когда жизнь слишком достанет.

Я громко рассмеялась, хотя, честно говоря, больше всего хотелось разбить башку о стойку бара. Трудно было брякнуть что-нибудь более глупое.

Он улыбнулся, на лице проступили морщины. Интересно, сколько ему лет? Не то чтобы это было важно.

Бывает, доходишь до такой стадии, когда на все наплевать.

Конечно, нельзя рассчитывать, что появится мужчина твоей мечты и превратит жизнь в сказку. Но когда сидишь одна в баре, не надеяться на это просто невозможно. Хочется, чтобы кто-то хоть на минуту взял на свои плечи груз твоих проблем. Не говоря уже о том, что просто хочется нормального секса! Кто-то подсчитал, что в мире каждый день совершается сто миллионов половых актов. Неужели среди такого количества не найдется одного для меня? В нашем доме никому и в голову не приходит, что у меня тоже есть определенные нужды. Как раз вчера об этом говорил Монтел Уильямс. Это я вечером смотрела его шоу по четвертому каналу. Тема была: «Я ненавижу нового приятеля моей матери!» «Разве твоя мама не имеет права быть счастливой?» — спрашивал он мрачных подростков. Публика восторженно аплодировала. Я хотела даже позвать Шарлотту, но решила не отвлекать: она готовилась к контрольной.

После шести коктейлей мы оказались на автостоянке, где я, наплевав на то, что он седой, страстно его целовала, оттягивая момент, когда придется возвращаться домой, менять подгузники бабусе и глядеть на недовольную физиономию Шарлотты. Меня не пугал даже накрапывающий дождик и машины, постоянно освещавшие нас фарами. Так приятно хотя бы ненадолго оказаться в мужских объятиях. А потом нас чуть не сбила машина, выезжавшая со стоянки, и романтическая атмосфера как-то рассеялась. Я высвободилась из его рук.

— Я бы пригласила тебя к себе, но дома дочка… Сам понимаешь…

— Мы еще увидимся?

Отлично!

Он вытащил из заднего кармана джинсов свою ВИЗИТКУ — очень стильную — и сказал, чтобы я обязательно ему позвонила. «Поскорее». Это мне понравилось: очень галантно. И вдобавок не придется сидеть и ждать его звонка. Вот тогда и стоило сообразить, что все слишком гладко.

На следующий день я рассказала о нем Сильвии, секретарше нашей школы.

— Он, конечно, не супермен, но думаю, я с ним еще встречусь.

— А как его зовут? — с какой-то нехорошей интонацией спросила она.

Я показала визитку.

Сильвия внимательно ее изучила и сказала, поджав губки:

— Ты ведь знаешь, что это бывший муж Викки?

Я в последнее время терпеть не могу Сильвию. Она мне вообще никогда особо не нравилась. Рисует себе брови и носит слишком узкие юбки.

— Какой Викки? Завуча? Викки Робертс?

— Вот-вот.

— Это, значит, тот самый муж, с которым она развелась перед тем, как я сюда пришла?

— Ага. Тот самый, который носил специальные трусы из латекса, потому что иначе у него не стоял, — произнесла Сильвия театральным шепотом.

— Боже мой!

— А еще он хотел заставить ее делать это в маске. Вот тут она с ним и рассталась. — Сильвия самодовольно причмокнула.

Ясно. Теперь она полгода будет носиться с такой замечательной сплетней. Никогда больше ей ничего не скажу. Мне хотелось упасть на колени и умолять ее никому не говорить, но я знала, что это бесполезно. Еще до обеда вся школа узнает о Супермене в Трусах из Латекса. Впервые в жизни я порадовалась, что должна присматривать за детьми на игровой площадке.

— Ну, он все равно слишком старый.

— Значит, ты не будешь больше с ним встречаться? — раздалось мне вслед, когда я пулей вылетела из учительской.

Слава богу, Сильвия хоть не видела, как я ксерила анкету «Любовь для вас». Кажется, я теперь готова заполнить ее нормально.

Никогда не говорите: «Хуже не будет». Будет.

Я проснулась от страшного грохота. Сбрасывая остатки какого-то очень жаркого сна, выпуталась из одеяла, надела халат (А вдруг влезли грабители? Впрочем, я знала, что это не так) и поспешила вниз.

В гостиной было темно, но из кухни доносились какие-то звуки. Я открыла дверь и зажмурилась от яркого света.

— Чем ты тут занимаешься? — спросила я бабушку, хотя прекрасно видела, что она делает. Бабуся выгребала все из шкафчиков, сваливала на пол пластиковые контейнеры для еды. У ее ног стояли шесть банок с лососем. — Ты что, проголодалась?

— Я ищу ключ.

— Какой еще ключ?

— От задней двери. Черт, и тут нет! — объявила она. Крышка от очередного контейнера полетела на пол. Бабуля в изнеможении опустилась на стул.

— Зачем тебе ключ? Что ты собираешься делать ночью на улице, да еще в такую холодину?!

— Надо проверить ящики.

— Ничего тебе не надо. Ты их с утра проверяла. Забыла? Тебе еще Шарлотта помогла.

Дело в том, что ей не дает покоя мысль, что кто-то, покопавшись в наших мусорных ящиках, может найти там конверты с нашими фамилиями и адресом, и тогда… «Что тогда, бабуля? Зачем им эти конверты?» «У-у… Мало ли зачем, — загадочно объяснила она. Нехороших людей много». Это ее так беспокоило, что мы сдались и стали рвать все конверты на мелкие кусочки. Но такие ночные розыски — это что-то новенькое.

— Хватит. Идем спать, а то простудишься и заболеешь. Я с утра все уберу.

— А ящики?

— Мы их уже проверили. Все разорвано. А завтра мусор увезут.

Холод собачий. Времени двадцать минут четвертого, через пять часов мне на работу! И никого не волнует, что у меня не жизнь, а черт знает что!

— Ладно, только уберу консервы.

— НЕ НАДО НИЧЕГО УБИРАТЬ! Иди СПАТЬ. Пусть лежит как есть!

Раньше я часто плакала. До развода. Но теперь — не могу. Вместо слез у меня подступает злость. Бабка не шелохнулась. Я бросилась к ней, рывком подняла со стула. Она теперь совсем маленькая и легкая. Мы пошатнулись, и я ударилась рукой о шкаф.

— Блин!

На меня смотрели ясные, сочувственные глаза бабули.

— Надо перевязать эластичным бинтом.

— Заткнись! — Я еле сдерживалась, чтобы не наорать на нее.

— Тогда попей «Чудо-таблетки доктора Кэссела». Их принимал дядя Джек и выздоровел. А ведь у него была малярия. Подхватил в Месопотамии на Первой мировой войне. Он всегда закрывал окна и двери и камин не гасил. Перед отъездом прислал нам барашка. Мать отнесла его мяснику, чтобы разделал, а тот вернул меньше, чем положено.

— ТЫ ПОЙДЕШЬ НАКОНЕЦ СПАТЬ?!

Она посмотрела на меня. Видно было, что пытается сосредоточиться. Затем придвинулась ко мне вплотную и тихо сказала:

— Ты не имеешь права мне приказывать. Потому что ты не моя дочь. Твою мать звали Джесси. Что, не знала? Ты мне не дочь.

* * *

— Ты кончила? Шарлотта, я хочу, чтобы ты кончила.

Над ним самоуверенно ухмылялся Дэвид Бэкхем. У него-то с сексом никаких проблем. Мы лежали под одеялом с логотипом «Манчестер юнайтед» месяц спустя после того первого раза. На улице кричали дети, из-за железной сетки, отделявшей двор Бентамов от соседнего, лаяла немецкая овчарка. У него в доме не тише, чем у нас. Я посмотрела в окно (занавески тоже цветов «Манчестер юнайтед»).

— Снег еще идет? Удивительно, как похолодало. По крайней мере, в снегу наш район становится более-менее симпатичным.

— Ты слышала, что я спросил?

— А? Прости. Конечно. В общем, нет. Но это не важно. Было неплохо.

— Неплохо? — Он перевернулся на спину и уставился в потолок, заложив руки за голову. Под мышками у него были мягкие волосики. Мне нравилось их гладить. — Я хочу, чтобы это было великолепно, потрясающе… ну, сама понимаешь. А у меня такое ощущение, будто…

— Что?

— Не знаю… Будто ты не со мной. Ну, не могу объяснить. Просто все не так, как по телику.

— Чего удивляться? Это же жизнь. — Я легла рядом с ним и посмотрела ему в глаза. — Зато уже намного лучше, чем в первый раз.

Это правда. Во-первых, не больно, особенно теперь, когда я вылечила цистит. К тому же у него дома спокойнее. Не надо вскакивать при каждом шорохе, не надо быстро его выпроваживать, никто не мешает. Мать Пола ушла от них два года назад, а отцу было настолько наплевать на половую жизнь сына, что, как мне кажется, даже если бы мы занимались сексом на ковре в гостиной, он бы ни слова не сказал — лишь бы не заслоняли телевизор.

— Это да. Практика — великая вещь. — Он повернулся и коснулся моей груди. — Супер! — Он принялся водить пальцем вокруг соска, пока тот не поднялся. — Просто чудо! — Положил обе ладони мне на грудь и удовлетворенно вздохнул. — Этак я опять заведусь.

Приятно узнать, что ты обладаешь такой властью. Я отбросила одеяло. Его член напрягся и подрагивал у бледного бедра. Теперь он не казался мне страшным. Я чувствовала себя секс-богиней. Я коснулась его члена. Пол застонал.

— Погладь его.

Я все еще не знала толком, как это делается, но, видимо, это не имело большого значения. Как бы я его ни касалась, он тяжело дышал и закатывал глаза, как будто вот-вот упадет в обморок. Кожа свободно двигалась на твердой блестящей головке. Я на пробу погладила ее. Он начал тихо постанывать.

— Да, вот так. Бля. Бля-а-а…

Мои волосы упали ему на живот, он резко вдохнул.

— Погоди-ка.

Пошарил по тумбочке, взял презерватив и тут же уронил его, когда я поцеловала его пупок.

— Сейчас достану. — Я наклонилась и подняла с пола блестящий квадратик.

— Давай ты мне его наденешь. Ну давай. Это будет так сексуально.

Видимо, у меня на лице было написано недоумение.

— Не бойся, я тебе все объясню.

Я подумала, что, раз стала женщиной, надо и этому научиться. Полезные навыки никогда не помешают.

Он разорвал упаковку и вытащил скользкое колечко. Я внимательно следила за его действиями — так же как на уроках физики, когда объясняли принцип работы горелки Бунзена. Пол передал презерватив мне. Стало противно, но я постаралась этого не показывать.

— Возьми его пимпочкой кверху, теперь потяни за нее. Осторожнее! Это у меня последний. Так, теперь надевай на головку… — он помог мне это сделать, — а теперь скатывай вниз… У-у, черт!

И он снова двигался, уткнувшись мне в плечо. Зад поднимался и опускался — вверх-вниз, вверх-вниз.

— Я заставлю тебя кончить, — горячо прошептал он.

Звучит угрожающе.

Я ерзала под ним. Он стал двигаться медленнее и не просто вперед-назад, а как будто подкручивая.

— Тебе как?

— Э-э… восхитительно. — Я томно вздохнула. На самом деле я не знала, что делать: как себя вести в такой ситуации? Может, я уже кончила, а сама не заметила. Вряд ли. Девчонки в школе говорили: оргазм невозможно не заметить. Джулия говорила, это похоже на то, что чувствуешь, когда чихаешь. Чихаешь?

А Пол тем временем продолжал:

— Да!.. Это что-то!

— Угу.

Может, надо симулировать? Я стала тяжело дышать и немножко постанывать, но все это выходило как-то неубедительно. Он догадается, и тогда будет еще хуже. Но что ему сказать?

Пол двигался, а я рассеянно поглаживала его по спине и разглядывала комнату: на стенах расписания футбольных чемпионатов, красно-белый шарф протянут над дверью, на компьютер приклеена розочка. Ритм его движений слился для меня с песенкой, доносившейся с улицы: «Чайник закипает… Чайник закипает…»

Вдруг он замер.

— Ты еще не кончила?

Я не сразу ответила.

— Нет, — с растерянной улыбкой произнесла я, — но было здорово. А ты?

— Кончил. Давным-давно. Еще в самом начале. А не останавливался только ради тебя. Но ты хотя бы собиралась кончить?

— Не знаю, — призналась я.

— Может, надо еще подольше?

Я качнула головой и постаралась сдержать дрожь.

— Пол, послушай: это совершенно без разницы. Со временем все будет хорошо. Видимо, мне надо привыкнуть, научиться расслабляться. Не расстраивайся из-за меня. Я же не расстраиваюсь. — Я ободряюще улыбнулась. — Мне все равно понравилось. Ты — просто супер!

— Ладно. — Он ухмыльнулся. — Боже, как я устал, — сказал Пол, вытягиваясь на кровати. — Черт!

— Что такое?

Он в ужасе смотрел на свой член.

— С ним что-то не так? Это я виновата?

— Презерватив… — Пол указал на свой обвисший голый член. — Он… Ты… В общем, он, кажется, остался у тебя внутри. Вот блин! Как думаешь, ты сможешь его вытащить?

У меня в глазах потемнело, но я послушно легла, раздвинула ноги и осторожно засунула в себя пальцы.

— Не смотри! — Внутри было как-то странно, как будто стерто. Я заставляла себя делать глубокие вдохи и не зажиматься.

— Не получается… Боже мой! Пол!

— Давай я попробую. Мне отсюда удобнее. — Он нервно хихикнул.

Он запустил туда пальцы, и я закрыла глаза. Как на приеме у гинеколога. У одной девочки из школы — на класс младше меня — как-то внутри застрял тампон, и учительнице пришлось его доставать. Помню, когда мне рассказали, стало жутко от одной мысли об этом. И сейчас больше всего хотелось умереть от стыда и страха. Я чуть приоткрыла глаза: он методично прощупывал меня и даже высунул от усердия кончик языка.

— Готово! — Пол вытянул скользкую резинку и принялся ее разглядывать. Наконец удовлетворенно кивнул: — Уфф! Порядок. Не порвался. Все, может отправляться в корзинку, — объявил он и швырнул презерватив через всю комнату.

Я надеялась, что он хотя бы не будет, как обычно, орать: «Гол!» Но он и не стал. Сказал только:

— Ну надо же, как… Я чуть не умер.

«А я, думаешь, нет?» — хотелось сказать мне, но я молча залезла под одеяло. Вряд ли в моей взрослой жизни будет что-нибудь хуже этого.

— Ладно, не грусти. Ничего же не случилось. — Он потрепал меня по волосам. — Сейчас принесу нам «Wagon Wheels». И заодно чайник поставлю. Давай одевайся и поиграем в «Расхитительницу гробниц»! Я сегодня с утра спер диск у Дэна.

Он быстро одевался. Значит, все в порядке? Ну почему никто не говорит о том, что секс — это так стыдно? Честно говоря, я его себе совсем не так представляла. Может быть, я недостаточно люблю Пола? Может, я просто неправильная? В общем, у меня множество вопросов. И я знаю, где взять ответы.

* * *

Вопрос только: правду ли сказала бабуся? И если да, тогда что? Я должна, должна это выяснить.

Глава вторая

Честное слово, Билл был совсем не глупым. Не знаю, что он во мне нашел. В детстве его часто отпускали домой из школы пораньше, потому что он уже сделал все задания. Учитель говорил: «Хескет! Неси сюда тетрадку. Смотри у меня, если еще не все задачи решил». Он подходил с тетрадкой, а там все уже сделано, и правильно. Вот его и отпускали домой в полтретьего вместо четырех. Ему бы продолжать учиться с такими-то способностями. Но в тринадцать лет ему пришлось пойти работать. Также как и мне.

Вот он и пошел в шахту, как его отец. А шахту он терпеть не мог. И отдыхать почти не отдыхал. По вечерам фасовал крупы в бакалейной лавке Боба Мосса и развозил заказы на тележке. А потом у него начался туберкулез. Его отправили в кооперативный санаторий в Блэкпуле. Там он и встретил свою невесту. Ее звали Элис Фиттон. Хорошая девушка. Дом у них был на дороге в Чорли. Она так плакала, когда он бросил ее ради меня. Всем ее было жалко, а мне нет. Я получила то, чего хотела. Я видела, как намучилась моя мать, и знала, что хорошего мужчину упускать нельзя.

Мы поженились, а он устроился на бумажную фабрику Кукса и начал играть на альтгорне в духовом оркестре Бэнк Топа. Он не раз говорил, что их оркестр — лучший среди любительских оркестров второго класса. Репетировали каждый божий день в сарае за кузницей и выплачивали по пенни в неделю в фонд оркестра. Как-то они даже заняли первое место, когда играли в Саутпорте в «Винтер-Гардене» перед четырьмя тысячами зрителей. Это была их первая награда. Дирижер их, мистер Платт, чуть не плакал от счастья. В Бэнк Топ они вернулись уже за полночь, но он заставил их играть «Semper Fidelis» Сузы[6], когда они шли по главной улице. «Может, лучше не надо. Всех же перебудим», — сказал ему Билл. «Верно, — согласился мистер Платт. — Тогда придется снять ботинки и носки, чтобы не шуметь».

В конце концов пришлось ему бросить играть, туберкулез взял свое. К тому же он курил с тринадцати лет. Из-за своих легких он и на войну не попал. Его оставили тут, сделали санитаром ополчения. С тех еще пор у нас по всему дому валялись бинты. Так он и умер от туберкулеза. А ведь ему было всего шестьдесят три года. Мы с ним сорок два года прожили в браке. И это был очень счастливый брак, очень. Если бы не одно «но»…

* * *

Где искать ответы на вопросы, когда тебе семнадцать? Обычно в таком возрасте кидаешься к тем, кто делает вид, что все знает: к родителям, учителям, авторам статей, обещающим решить все ваши проблемы за двадцать минут. Моя мама считает, что, поскольку она не смогла нормально устроить свою жизнь, она знает, как устроить мою (ну и где здесь логика?). Только она не понимает, что я похожа на нее не больше, чем она на мою бабушку, — то есть вообще не похожа. Если посмотреть на нас обеих, так можно заподозрить, что меня удочерили. Иногда я думаю: хорошо бы, кабы так. По крайней мере, это бы многое объясняло.

Отца у меня, естественно, нет. В смысле, он есть, и я знаю, где он живет — совсем даже недалеко от нас, но, если я попытаюсь с ним посоветоваться относительно моей личной жизни, он упадет в обморок. Это не его сфера. И вообще мне кажется, он меня побаивается.

Большинство учителей желают тебе добра, только они считают, что самое главное — это хорошо сдать выпускные экзамены. Как будто на листке с результатами будет снизу приписано, как дальше пойдет твоя жизнь. «Отлично, отлично, хорошо, хорошо, курс бухгалтерского дела в университете в Бристоле, стремительная карьера в „Туш Росс“, в двадцать шесть замуж, славный домик в Суррее, к тридцати — двое здоровых детишек (советуем имена Аннабель и Макс)».

Думаю, большинство девочек на моем месте посоветовались бы с подругами, но у меня нет подруг — только знакомые, те, с кем я провожу время, но не беседую по душам. Почему? Даже не знаю, где искать ответ: в географии или психологии? Джон Донн писал: «Нет человека, который был бы как остров», — но он-то не жил в Бэнк Топе. Везет же некоторым!

Отчасти дело в том, что городишко у нас такой мелкий. В Бэнк Топе нет даже ни одного моего бывшего одноклассника. Все, с кем я училась в начальной школе, пошли дальше, в общеобразовательную. Они посмеивались надо мной еще тогда, когда узнали, что я собираюсь в классическую. И теперь я их иногда вижу, но никто не хочет общаться с таким общепризнанным снобом, как я. А почти все, кто ходит в классическую школу, живут в другой стороне от Болтона (и, надо сказать, дома там значительно лучше). Я не умею водить машину, потому что нет денег на курсы. Отец торжественно обещался меня научить, но я знаю, что никогда этого не дождусь. Так вот, водить я не умею, а автобусы ходят только до пол-одиннадцатого. Мама не станет меня возить, потому что не хочет оставлять бабушку одну: вдруг с ней что-нибудь случится. Вот так оно и получается, что друзей у меня нет. И до сих пор меня это не волновало.

Не поймите меня неправильно: я не бука какая-нибудь. Я не сижу в сторонке на переменах, я езжу в город развлекаться (и возвращаюсь рано). Просто, в отличие от большинства девочек, у меня никогда не было желания делиться своими секретами. Мне никогда не хотелось бегать по школе от одной подружки к другой и перешептываться по углам. Но может быть, я была бы такой, даже если бы жила в большом городе. В начальной школе я тоже не так много общалась. В обед мне больше нравилось помогать библиотекарше миссис Эйнкаф, чем играть с другими детьми на площадке. «Ты живешь в своем собственном мире!» — как-то сказала мне мать во время страшного скандала, как всегда разразившегося из-за пустяка. Неприятно, конечно, но должна признать: она права.

Так куда же я отправилась за ответами на свои вопросы? Сюда, в этот обычный современный дом на две семьи на окраине Болтона — села на автобус и довольно быстро доехала. За стеклянной дверью, с витражными вставками в форме тюльпанов, нарисовался чей-то силуэт.

— Погоди минутку, сейчас, а то кошка выбежит. — Дверь приоткрылась, в щель протиснулось пухлое женское лицо. — Давай… вот черт! — Между моих ног проскользнула серая тень и скрылась. — Ладно, черт с ней. Заходи.

Я прошла в холл: изукрашенные стены, муслиновые занавеси, церковные свечи, статуэтки — как будто творение сумасшедшего дизайнера из передачи о ремонте.

— Привет, я Джеки. А ты, наверное, Шарлотта? Вот и славненько. Проходи. Осторожно, не разбей мои магические кристаллы.

Мы пересекли комнату, я шла осторожно, стараясь не разбить свисающие отовсюду штуковины. Они были черно-красными и пахли пачули. На стенах висели портреты Джеки, оставшиеся с тех времен, когда она была моложе (и тоньше), дипломы в рамочках и плакат с единорогом, встающим на дыбы под радугой. Стол был застелен алой скатертью из синели, на углу его стояла курильница. Джеки зажгла ароматическую палочку.

— Садись. Для начала посмотрим, что написано у тебя на ладони.

Мы сели к столу, она взяла меня за руку. Мне стало не по себе, я вздрогнула и еле сдержалась, чтобы не выдернуть руку.

— Расслабься, — промурлыкала она, осторожно пробегая пальцами по моей ладони.

«Бред какой-то, — подумала я. — И что я тут делаю?» Светлая крашеная голова Джеки склонилась над моей рукой, и я увидела черные корни волос. Ногти у нее были ухоженные, аккуратно накрашенные, а толстенькие пальцы унизаны кольцами.

— Могу поспорить, ты сейчас думаешь, что ты тут делаешь? — спросила она, не поднимая головы.

Черт. Черт. Черт.

— Нет, что вы! — Я почувствовала, что краснею. — Мне посоветовали к вам обратиться. Вы сказали одной девочке из моей школы, чтобы она не волновалась раньше времени, когда у нее ушел отец, и он в самом деле вернулся через две недели. На нее это произвело огромное впечатление. Она всем рассказывала.

— Верно. — Она поерзала, откинулась на спинку стула и поглядела мне в глаза. — Многие боятся ходить к гадалкам.

— Э-э… да, честно говоря… я даже не знаю… А нужно, чтобы я верила? Ну, там, не помешает, если я не совсем в это верю?..

— Нет, — решительно ответила она. — Итак, Шарлотта, что ты хочешь узнать?

— Я… гм… ну, трудно объяснить. Я хотела узнать, что мне делать со своей жизнью. Я хочу, чтобы кто-нибудь объяснил мне, как выбраться из Бэнк Топа — это такая дыра! — и указал, где я буду счастлива. Может, мне надо сделать что-то определенное? Мне нужно знать, куда идти. Нужно знать, как все изменить. — Она слушала очень внимательно, и это раздражало, потому что я не привыкла, чтобы меня слушали. — Просто мне казалось, что я уже изменила свою жизнь, но все осталось как прежде… Я очень плохо объяснила?

Она нахмурилась и снова склонилась к моей ладони, я глядела на ее густо накрашенные веки и ресницы. Затем, не отрывая взгляда от моей ладони, она заговорила — быстро и уверенно:

— Ты — независимый человек. Твоя жизнь — постоянные конфликты с окружающими. В трудные минуты тебе кажется, что тебя никто не понимает.

«Добро пожаловать в мир типичного подростка!» — подумала я.

— Для тебя открыто множество дорог. И ты не знаешь, какую выбрать. Впереди тебя ждут тяжелые времена, но к концу года все уладится.

Видимо, к тому времени я сдам экзамены и поступлю в университет.

— Следующие двенадцать месяцев ты должна особенно внимательно следить за своим здоровьем.

— Мама все время ругается, что я не ем фрукты, — попыталась пошутить я. Но она даже не улыбнулась.

— В личной жизни будет много сложностей. У тебя очень мягкое сердце, но ты пытаешься это скрыть. Но в конце концов ты найдешь свою любовь.

Что ж, ничего другого я и не ожидала услышать. Не скажет же она: «Ты сойдешься с одноногим карликом из Адлингтона, и он будет каждый день тебя избивать». У меня на лице уже появилась циничная улыбка, но тут Джеки резко вздохнула и прошептала:

— За тобой кто-то присматривает с того света. Он сейчас здесь.

Слабый печальный вскрик, будто детский.

Я похолодела.

— Боже мой! — Я в ужасе обернулась. — Мертвец?

На стекле двери во внутренний дворик было только мое отражение. Снаружи мяукала серая кошка — просилась домой.

— Маленький мальчик.

Она явно ждала, что я скажу. Но я только пожала плечами.

— Лет восемь или девять на вид. Одет как в начале века. Матерчатая кепка, короткие штанишки, большие тяжелые ботинки. Не хочет сказать, как его зовут. Стесняется. Но он протягивает тебе незабудки.

Пустыми глазами Джеки смотрела в какую-то точку у меня за плечом. Мне стало страшно.

— Я не знаю никаких мертвых детей. Боже мой, это все так странно.

— Он очень холодный. Он говорит, что ты счастливый человек. Говорит, что ты должна добиться в жизни всего, чего можешь.

Я нервно засмеялась.

— Он, наверно, сговорился с моей мамой.

Джеки возмущенно на меня посмотрела и отпустила мою руку.

— Вот, исчез, — произнесла она таким тоном, как будто я была в этом виновата.

— Ну и хорошо.

— Но он всегда рядом.

— Ради бога, не говорите так, я спать не буду.

— Он — друг.

— Ага.

Она встала и резким движением задернула шторы. Я видела, что она мной недовольна, и слабо улыбалась в темноте. Джеки зажгла свечи и достала колоду Таро.

— Ну что, продолжаем? — Она пристально смотрела на меня, заглядывая прямо в душу. Мне казалось, что я снова попала в первый класс.

— Да, конечно. Простите.

Ладно, надо узнать все, раз уж заплатила.

— Тогда выбери карту.

— Ах ты негодяй! — закричал Пол, когда я ему рассказала, как сходила к гадалке. — Вот, получай! — Он замахнулся кроссовкой в пустоту. — А ну пошел отсюда! Иди шпионь за другими. Проваливай на свои облачка, поиграй лучше с арфой, или сковородкой, или что у тебя там…

— Как думаешь, в этом что-то есть? — Я сидела на кровати, завернувшись в одеяло. Никак не могла согреться, с тех пор как пришла от гадалки. «Еще бы, зима все-таки», — сказал Пол, когда я ему пожаловалась.

— Ну конечно! Призраки в кепочках! Тоже мне карапуз с чая «Тетли». Расслабься ты, Чарли.

Я невольно хихикнула.

— Честно, пока она не сказала про призрака, я ей не верила. Но потом стало страшновато. Ты бы на моем месте тоже испугался. Нет, правда! Ну что ты смеешься?

— И сколько же ты заплатила этой бабке-колдунье?

— Да иди ты! Я тебе про нее рассказала только потому, что думала, тебе будет интересно.

— Мне интересно. Сними-ка лифчик.

Я покорно расстегнула крючки.

— Сама знаю, что все это ерунда…

— Ну так и забудь.

Он целовал мою шею и плечи. Его тело было таким горячим.

— В любом случае ты мне не опасен.

— А?

— Она предупредила, что темноволосый юноша «ранит меня так, как никто другой». Ей так карты сказали. Так что тебя можно не бояться.

Он нехотя отстранился от меня.

— В смысле? Потому что я блондин, что ли.

— Ну да.

— Клёво. Может, хватит разговаривать?

Сегодня не надо было одеваться впопыхах, как обычно, потому что мама повезла бабушку в больницу. Машина сломалась, и они поехали на автобусе. «Путешествие в ад и обратно», — подумалось мне.

— Как твоя картинка? — спросил Пол, оглядывая комнату. Мы уже немного научились беседовать после секса. — Ну, та, которую ты в прошлый раз сломала?

— В смысле, которую ты сломал в порыве страсти? Я купила новую рамочку, но этим дело и закончилось. Мне не удалось вытащить открытку из старой рамки.

— Бедная хиленькая девочка. Давай я попробую. Доставай свою картинку.

Я порылась в ящике прикроватной тумбочки и вытащила из-под стопки журналов открытку в рамочке.

— Как, говоришь, не смогла вытащить? Суперклеем она приклеена, что ли?

— Сам посмотри.

Он перевернул картинку и принялся разглядывать заднюю сторону.

— Ничего себе! Теперь все понятно.

Толстый картон удерживала проволока, протянутая неровными зигзагами и прикрепленная скобами. На углах красовались жирные капли древнего коричневого клея.

— Это я отодрала верхний слой картона. Он был приклеен липкой лентой. Но дальше побоялась — вдруг испорчу открытку. Хочешь, принесу отвертку, чтобы вытащить скобы? У нас есть где-то, только я не знаю, где она.

— Не надо. Я ножом отковыряю. Кинь мне мои джинсы.

Он погрузился в работу. Я смотрела на него и думала о мальчике-призраке.

Наконец картонку удалось снять.

— Готово. Тут просто нужны были сильные мужские руки.

Я положила куски картона и рамочку на одеяло.

— Если дашь новую рамку, я вставлю туда твою открытку.

— Погоди.

Там оказалось несколько слоев картона.

— Тут что-то есть. Ничего себе! Гляди-ка, тут письмо. — Я развернула два листка тонкой пожелтевшей бумаги. — Кажется, это… Блин, послушай!

И я стала читать.

Уважаемой мисс Робинсон

по вопросу о Шэрон Пилкингтон

Благодарю Вас за Ваше письмо, в котором. Вы сообщаете, что комитет по усыновлению положительно решил вопрос об этой девочке. Я совершенно уверена, что ее мать не возражает против ее удочерения и не передумает.

Искренне Ваша, П. Дейвис

— Шэрон Пилкингтон? Кто это? Тут сверху отрезан адрес и дата. — Я заглянула на обратную сторону листка, но там ничего не было. — Ладно, посмотрим, что во втором листочке.

Сведения об удочеряемой:

Имя ребенка: Шэрон Энн Пилкингтон

Вес при рождении: 2 кг 670 г

Дата рождения: 13.04.1963

Вес на настоящее время: 3 кг 350 г (в возрасте 3 недель)

Мать: мисс Джесси Пилкингтон

Профессия матери: работает на фабрике

Возраст: 16 лет

Отец ребенка:

Возраст:

Профессия отца:

Рекомендация: миссис П. Дейвис

В настоящее время ребенок находится: со своей матерью в Доме матери и ребенка (Лондон N4, Уоллс-роуд, 46, «Пристанище Надежды»).

Общие замечания:

Джесси Пилкингтон не в состоянии растить своего ребенка, потому что ей всего 16 лет и у нее много маленьких братьев и сестер. Она считает, что нехорошо вынуждать своих родителей, и особенно мать, воспитывать еще одного малыша. Она не хочет, или не может, назвать отца ребенка, и, таким образом, финансовая поддержка со стороны отца невозможна. Именно поэтому Джесси считает, что девочке будет лучше, если ее удочерят и она получит возможность вырасти в счастливой семье.

Она хочет, чтобы ребенка взяла ее знакомая — миссис Нэнси Хескет, которая не может иметь детей. Джесси уверена, что сделала правильно, отказавшись от ребенка, и уверяет, что никогда не пожалеет об этом.

Характеристика матери:

Характер: Добрая, спокойная, с хорошей репутацией.

Внешность: здоровый цвет лица, рост 170 см, глаза серые.

Происхождение: из крепкой, здоровой семьи.

Дополнительные сведения о ребенке:

Миссис Дейвис видела ребенка и говорит, что девочка хорошая. Волосы русые, глаза серые. Кожа местами суховата. Иногда мучают колики. Чудесная улыбка.

Примечания:

Истерии, алкоголизма, умственных расстройств в роду матери не обнаружено. Ее родственники не были замечены в жестокости или скверном характере, судимы не были.

— И о чем все это? — спросил Пол, по очереди вытаскивая лезвия из своего складного ножика и с наслаждением их разглядывая. — Эй, Чарли? Ты чего?

Я не могла вымолвить ни слова. Еще раз перечитала бумажки.

— Боже мой, Пол… Просто невероятно… — Я еще раз глянула на дату рождения, и у меня перехватило дыхание. — Погоди секунду. Пол, кажется, это моя мама.

— Кто — твоя мама?

— Ну, эта Шэрон Пилкингтон. Потому что… потому что Нэнси Хескет — это моя бабушка. И дата рождения… Дай посчитаю: 1963, 73, 83, 93, 97 — верно. Господи! Теперь все ясно. Бабушке было сорок шесть, когда, как считается, она родила мою мать. Все говорили — это чудо, потому что они много лет пытались завести детей. — Я отложила листочки и сжала голову руками. — Не могу поверить. И она, конечно, не знает. Мама, в смысле. Боже мой! Невероятно. Значит, на самом деле бабушка — мне не бабушка. Моя настоящая бабушка — эта Джесси. Интересно, какая она? И где она теперь?

Пол пожал плечами.

— Что ж… — сказал он, со щелчком складывая ножик. — Выходит, кое-чего твоя гадалка не знала.

* * *

— У тебя туфля в крови.

Я заметила пятно, когда бабуся наклонилась за половинкой печенья «Rich Tea», которую приглядела под столом. Для ее возраста суставы у нее в отличном состоянии, даже врач удивляется. Точно так же он удивился, когда я ему попыталась объяснить, насколько у нее плохо с головой. По закону подлости в тот день она была в отличной форме, совершенно вменяемая. Болтала с доктором как со старым знакомым. Даже кокетничала.

— Я прекрасно себя чувствую. Вы не женаты? — спрашивала она. — Вы симпатичный мужчина. А машина у вас есть?

Ему это показалось забавным. На мой вкус — просто жуть. Хотелось треснуть ее по голове судном, только тогда сумасшедшей признали бы меня. Впрочем, может быть, в психбольнице не так уж и плохо.

Кровавое пятно я заметила утром, когда просматривала почту. Сильвия предложила… да, знаю, что обещала ничего ей не говорить, но есть такие люди, которым просто невозможно не проболтаться. Так вот, Сильвия предложила послать запрос, чтобы мне выдали копию свидетельства о рождении — там должна быть указана фамилия матери. И теперь я первой бросаюсь к двери, когда на коврик опускается очередной конверт.

— Ты что, порезалась?

— Нет. Где? — Она принялась себя оглядывать.

— Вон, на ноге. У щиколотки. Присядь-ка. Да положи ты печенье! Мам, садись.

Она опустилась на стул, подтянула колготки.

— Где? Ничего не вижу.

И тут я заметила, что вся туфля у нее в крови.

— Боже мой! Ну-ка подними ногу. — Я присела на корточки и осторожно сняла туфлю.

— Это не моя кровь, — поспешно заявила она.

— Тогда чья же?! — Вообще-то я не хотела на нее орать, просто не сдержалась.

— Ишь какая ты нервная! Но я-то знаю, в чем дело. Тебе хочется завести еще одного ребеночка.

— Господи! Ты с ума сошла? Мало мне с тобой возиться… еще и ребенок!

Оказалось, что все не так страшно: она просто разодрала старую ранку. Но когда я надевала ей туфлю, подумала: «С какой стати я так стараюсь? Да кто ты вообще такая?» А потом я вскрыла конверт и увидела свое свидетельство о рождении. Бабуся сказала правду. Она мне не мать. А я на самом деле Шэрон Энн Пилкингтон из Лондона, из чистилища.

1. Дата и место рождения: 13 марта 1963 г. Дом матери и ребенка «Пристанище Надежды», Уоллс-роуд, 46, Ист-Финчли

2. Имя (если есть): Шэрон Энн

3. Пол: жен.

4. ФИО отца: —

5. ФИО матери (в том числе до брака): Джесси Пилкингтон, Уиган, Прентис-роуд, 56

Выходит, моя мать — настоящая, биологическая — или как там это называется — жила тут неподалеку. И чего я рвалась в Лондон? А она, должно быть, сбежала отсюда. Я ее понимаю. Удивительно только, что я опять оказалась на севере. Может быть, тогда было так принято. Может, считалось, что северных детей надо растить на говяжьем студне и имбирных пряниках. А может, они просто боялись, что я подпорчу своей генетикой южан.

Наверно, я должна сказать: «Просто не верится!» Но это неправда. Я сейчас нашла обоснование тому ощущению, которое было у меня всегда, — что я сюда не вписываюсь. В детстве, когда папа еще был жив, зимними вечерами мама задергивала шторы, и мы все рассаживались у телевизора смотреть всякую ерунду: «Обходчики и стрелочники»[7], «В яблочко!» (великолепно-отлично-супер[8]). Маминой любимой программой был «Золотой выстрел». Я передавала по кругу бутылку с лимонадом и здоровенный пакет с ирисками, а на заднем плане звучал трескучий, как в телефонной трубке, голос: «Левее, левее, стоп, чуть правее, пониже, стоп, чуть выше, еще чуть выше, пли!» Тишина, недовольные крики или грохот монеток — и аплодисменты. Как-то раз отец от радости уронил коробку конфет в кокосовой стружке, и еще несколько недель на коврике валялись белые хлопья.

Можно сказать, что это были счастливые времена, но даже тогда я чувствовала себя лишней. Это было детство как в книжках Беатрис Поттер[9]: лопухи, одуванчики, Джим Боуэн[10]. Помню, как я еще тогда думала: неужели моя жизнь всегда будет такой? Так что, может быть, лучше бы я осталась в Лондоне. Со своей мамой.

Я представила ее похожей на Джулию Кристи с подведенными глазами. Идет в коротком плаще с поясом, помахивая сумочкой. Так и вижу, как она, беременная, сидит в кафе с задумчивым выражением лица, а за окнами идет дождь, люди спешат по своим делам. В Лондоне все куда-то спешат. Впрочем, может быть, я просто видела такое в каком-то фильме. Однако теперь, когда я узнала про мать, так четко все представилось. Интересно, можно ли проникать в чужие воспоминания?

Теперь надо связаться с комитетом по усыновлению. Они составляют список тех, кто ищет своих детей или родителей, так что, если Джесси Пилкингтон захочет меня найти, ей подскажут, как это сделать.

И я уверена, что она захочет. Страшно не терпится на нее посмотреть.

* * *

Люди двигались медленно, как будто под водой. Воздух густой и горячий, на каждом вздохе чувствуешь, что он уже побывал в чьих-то легких. Ритм музыки гулко отзывался в груди, фонарь замерцал, делая все нереальным. Я закрыла глаза, но резкий свет проникал даже сквозь веки.

До закрытия еще сорок пять минут.

Дело было в Уигане в ночном клубе «Кристалл». Именно в таких случаях жалеешь, что не осталась дома.

На день рождения Джилли Бэнкс пришел почти весь наш класс, а может, и в самом деле весь. С начала года я с ней двух слов не сказала, но тоже получила приглашение — видимо, она не слишком тщательно выбирала гостей. На золотистой открытке было написано «с другом», но я пришла одна, потому что с Полом поссорилась.

— Может, стоит попробовать что-нибудь новенькое? — предложил он в последний раз, когда мы встречались. После секса волосы у него взъерошенные и он кажется неотразимым красавцем, словно мальчик из поп-группы. Но в тот день его вид меня только раздражал.

— Новенькое? Типа сходим куда-нибудь? Или поговорим? Вот это будет ново!

Настроение у меня всю неделю было поганое: и бабуся застукала нас с Полом, и скоро контрольная по истории — в общем, тошно. К тому же он умудрился найти, наверно, единственную в мире валентинку, на которой не было ни одного слова с корнем «люб».

— Да ладно, блин, что ты сразу звереешь. Пойдем как-нибудь в кино, если тебе так надо. Я думал, мы попробуем новые позы. Я тут кое-что почитал… — Он вытащил из-под кровати журнал и принялся его листать. — Вот. Есть, например, такая: ты садишься сверху, только лицом к моим ногам.

— Прелестно! Отличное зрелище!

— Ну, чего ты. Там написано, что так ты сможешь «Контролировать Свои Ощущения». Или что-то в этом духе. Точно не помню. Ладно, фиг с ним… — Он швырнул журнал в угол и принялся сосредоточенно разглядывать свой криво подстриженный ноготь. — Просто, может быть…

— Что?

— Ничего.

— Ты опять про оргазм? — Я надела трусы: глупо как-то скандалить без трусов. — Дался он тебе. Что ты делаешь из этого проблему? Из-за тебя я начинаю думать, что со мной что-то не так.

И тут он сказал то, от чего я обалдела:

— Вот и сходила бы к врачу, проверилась, может, у тебя что-то… не в порядке.

— НУ КАК? — прокричала Джилли. — РАЗВЛЕКАЕШЬСЯ? — Она, царица бала, в камуфляжных штанах и топике, из-под которого выглядывала лямочка бюстгальтера, остановилась возле меня по пути к барной стойке. Она из пофигистов. И уж она-то каждый раз кончает, не сомневаюсь.

— ДА. ПРОСТО СУПЕР. ВСЕ КЛЕВО! — Я подняла свой стакан и улыбнулась. В голове прозвучал голос Пола: «Сходила бы к врачу, проверилась». Сволочь!

— Ну ты сволочь! — заорала на него я и принялась торопливо одеваться. — Ушам своим не верю! Что ты хочешь сказать? Что я урод какой-то?

Он лежал, грыз ноготь и глядел, как я путаюсь в собственных джинсах. Я зацепилась пальцем за отворот и, вместо того чтобы поправить штанину, изо всей силы дергалась. Мне хотелось что-нибудь разорвать.

— Осторожнее, штаны раздерешь.

— Блин! — Нитки неожиданно лопнули, и я, чуть не упав на кровать, наконец просунула ногу.

— Я просто хотел сказать, что все не так, как… сама понимаешь… Как это описывают. — Видно было, что ему неловко, но он решил во что бы то ни стало высказаться. Он протянул мне руку, как бы предлагая поддержку. — Неужели ты сама об этом не думала?

— А почему ты не думал?! — Я подошла к нему вплотную. Щеки у меня пылали. — Почему ты не думаешь, что дело в тебе? Что это ты так потрясающе все делаешь, что ничего не выходит? — Я кивнула на его опавший член, прикорнувший у бедра. — Что это с твоим обалденным агрегатом что-то не так?

Он покраснел и прикрылся одеялом.

— Нет, я так не думаю.

— Да ну?

— Да. И знаешь почему?

— Почему? — Я уже поняла, что он скажет.

— Потому. Потому что Джанет Пайпер ни на что не жаловалась.

Я оделась и пошла домой. Мимо печальной соседской овчарки, мимо разломанной скамейки, вдоль обочины со следами покрышек, мимо покосившейся автобусной остановки — домой, к себе в комнату, где я полчаса проплакала.

Да, Пол никогда и не говорил, что он девственник. Но и не отрицал этого. Надо было добиться вразумительного ответа, только ведь ответ оказался бы не таким, как хочется, — и что тогда? «Стоп! Все отменяется. Надевай трусы. Я сплю только с девственниками!» Не лучший вариант. К тому же с этим все равно ничего нельзя поделать. Прошлое не вернешь. Дело сделано, и все. Ну что я за дура!

И дело не в том, что он уже с кем-то спал, а я нет, хотя и неприятно представлять, как он пихал свой член в кого-то до меня. Слава богу, я хоть не знаю эту Джанет Пайпер. Наверное, она из Стэндиша. Он, правда, сказал, что она страшнее атомной войны, прежде чем я успела хлопнуть дверью. Но это, наверное, чтоб меня утешить. Нет, дело не в этом. Меня расстроило то, что он сказал до этого.

Про меня. Что я какая-то неправильная. А вдруг так оно и есть?

— ГЛЯДИ-КА, ВОН ТАМ У БАРА. КАЖЕТСЯ, ОН ПОЛОЖИЛ НА ТЕБЯ ГЛАЗ! — объявила Джилли и подмигнула, протискиваясь мимо меня с двумя большими бокалами в руках.

Я попыталась разглядеть, про кого она говорила, но увидела только покачивающиеся тела. Вдобавок прямо передо мной танцевал какой-то толстяк и все загораживал. Я сделала шаг назад — там было свободное место — и тут же наступила кому-то на ногу.

— Простите. ПРОСТИТЕ.

Это был Дэниел Гейл. Он недавно пришел в наш класс, приехал откуда-то с юга и уже заработал репутацию нудного зубрилы. Он пригладил свои непослушные волосы и широко заулыбался. Господи, что такие, как он, делают в ночных клубах? Ему бы сидеть дома и лазить по порносайтам.

— ЕРУНДА. — Он придвинулся поближе. — ЭТО ПРОТЕЗ.

— ЧЕГО? — Я все еще высматривала, кто там стоит у бара.

— БИОНИЧЕСКИЙ СПЛАВ ОЦИНКОВАННОЙ СТАЛИ И ПЛАТИНЫ. ЭТО ПОСЛЕ СТРАШНОЙ КАТАСТРОФЫ. ЗАТО ТЕПЕРЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ МНЕ НА НОГУ НАЕДЕТ МАШИНА, Я НИЧЕГО НЕ ПОЧУВСТВУЮ. ОН ЕЩЕ НАМАГНИЧЕННЫЙ. ЕСЛИ МЕНЯ БРОСИТЬ В МОРЕ, НОГИ УКАЖУТ НА СЕВЕР.

— ЧЕГО?

Ультрафиолетовый фонарь высветил его рубашку. Эффект получился жутковатый: казалось, голова покачивается отдельно от тела. Не знаю, что именно отразилось на моем лице, но вряд ли что-то хорошее. Его очки укоризненно сверкнули, он открыл рот, закрыл, потом грустно пояснил:

— ШУТКА, — и, сгорбившись, отошел.

И тут я его увидела. Высокий парень стоял, прислонившись к колонне, и смотрел прямо на меня. Через плечо перекинут черный пиджак — так обычно стоят модели в журналах мод, — темные вьющиеся волосы, тонкий нос. Вроде ничего, хотя отсюда плохо видно. Он помахал. Я отвела взгляд. Оглянулась: может, он машет кому-то за моей спиной. И тут он с улыбкой пошел ко мне. «Вот блин». Но тут же я подумала: «А почему бы нет? Проучу-ка скотину Пола».

Только когда он подошел совсем близко, я разглядела кожаные штаны.

Единственное, что я знала о кожаных штанах — у меня самой таких не было, — это то, что по телику говорил какой-то сатирик: в таких штанах «хозяйство» как в печке. Вблизи он оказался довольно красивым, но мысль о пупырчатой коже на его яйцах и сморщенном члене, медленно жарящемся в штанах, пересилила, и я нахмурилась.

— ХОТЕЛ БЫ Я ЗНАТЬ, О ЧЕМ ТЫ СЕЙЧАС ДУМАЕШЬ, — заметил он.

Я промолчала: не могла же я ему сказать, что думаю о его гениталиях.

— У ТЕБЯ ТАКОЙ ВИД, КАК БУДТО ТЫ ИЗ ИНОГО МИРА. И ГЛАЗА ОГРОМНЫЕ. БУДТО УМОЛЯЮТ О СПАСЕНИИ. КАК У ПРИНЦЕССЫ, ЗАПЕРТОЙ В БАШНЕ. — Он коснулся моей руки. Я не шелохнулась. — ТАК ОТКУДА ТЫ?

Я не смогла придумать достойный ответ (не могла же я сказать: «Я из Бэнк Топа»?!) и просто начала его целовать. Краем глаза я заметила, что на нас смотрит Дэниел Гейл, и повернулась так, чтобы оказаться к нему спиной.

Да, этот парень умел целоваться. Не то что некоторые — истекают слюной, разевают рот, как кашалоты, и пытаются выбить тебе зубы своими зубами. Нет, этот целовался медленно, с наслаждением. Неплохое начало. Вскоре мы нашли себе уголок, где и пристроились на остаток вечера. Было странно проводить руками по кожаным штанам, и в то же время они вселяли какое-то чувство безопасности, как-то подбадривали. Потому что через кожу не чувствовалось ничего личного, только какие-то выпуклости и складки. Последний медляк я танцевала с ним. Вернее сказать, мы не танцевали, а целовались, медленно поворачиваясь на месте. Наконец зажегся свет. Мы растерянно заморгали, глядя друг на друга. Только тут я поняла, насколько он старше.

На улице, на морозе, его штаны слегка поскрипывали.

— Мы еще увидимся? — послышалось на фоне скрипа кожи. В ушах у меня еще грохотала музыка, и я не сразу поняла, что он спросил.

— Сколько тебе лет? — неожиданно для самой себя спросила я.

Люди расходились — кто компаниями, кто по парам, — обнимались на прощание, что-то кричали, хлопали по крышам припаркованных у тротуара машин. Кто-то под одобрительные возгласы блевал в подворотне.

Он склонил голову и развел руками. Мне показалось, что в свете фонаря я разглядела морщинки возле его глаз.

— А что, это имеет значение?

Имеет ли это значение? Вот точно так же и Пол спросил, когда я пыталась узнать: спал ли с кем-нибудь до меня. И, как оказалось, это очень даже имело значение. Фиговый вопрос, красавчик.

— Дай мне свой номер телефона. Я как-нибудь позвоню.

Он пожал плечами. Вытянул ручку из заднего кармана штанов и записал номер у меня на ладони. Глядя мне в глаза, он не отпускал мою руку.

— Ну, если это для тебя так важно: мне двадцать восемь. — Он покачал головой. — Господи, все равно не понимаю, какое это имеет значение. И кстати, а тебе сколько?

— Я тебе позвоню. — Я высвободила руку. — До встречи.

Я догнала Джулию и Джилли: они ловили такси. Как ни странно, у меня появилось ощущение, будто я что-то кому-то доказала.

«К врачу»! Ага, сейчас!

* * *

Я ходила на танцы в «Клуб механиков» — ничего такого страшного, но получился ужасный скандал. Мне тогда шестнадцать было, и я частенько сбегала потанцевать. Выбрасывала в окошко босоножки и нарядное платье, потом говорила маме, что пойду к Мэгги Фэрбразер. Ее-то матери все время не было дома — пила где-нибудь, и мы могли делать все, что душе угодно. Вот мы и отправлялись в Хэрроп потанцевать. Но однажды попали туда на праздник, и домой я вернулась вся в конфетти: и платье, и в волосах запутались. Я их всю дорогу вычесать пыталась, но все равно кое-что осталось. Мама углядела-таки конфетти на полу, выпорола меня и отправила спать. Она всегда сердитой была и усталой до смерти. Вечно склонится над тазиком, трет белье на стиральной доске, или гладит. И счастья никакого, позор один. Не сумела удержать мужика, построить нормальную семью. Видать, боялась, что и у меня так же будет.

* * *

Я отправилась в Уиган, чтобы убедиться в том, в чем и так не сомневалась.

Было время, кажется, в конце шестидесятых, когда окраины города выглядели как после бомбежки. Мы с бабусей ехали на автобусе, я смотрела в окошко на бесконечные ряды полуразрушенных домов: пустые кирпичные коробки, груды битого кирпича. Иногда попадались пустыри, и только у края тротуара можно было разглядеть остатки ступенек, дичающие садовые цветочки, пробивающиеся среди куч строительного мусора, или квадратик кафельного пола среди глины. А вдалеке — краны с огромными железными ядрами на тросах.

Меня бросало в дрожь от одной мысли об этих страшных ядрах. Это был «прогрессивный период», когда народ старательно загоняли в многоэтажки (не знаю только, как называлось то время, когда всех стали переселять назад в домики).

Вид этих руин всегда наводил на меня ужас. Только когда мы добирались до крытого рынка, я приходила в себя. Бабуся ходила от прилавка к прилавку, болтала с каждым продавцом, спорила о цене. А я задирала голову и смотрела туда, где на железных перекрытиях сидели голуби и заманчиво покачивались вырвавшиеся из чьих-то рук воздушные шарики. Из палатки здоровой пищи доносился запах сарсапарели, имбиря и газировки. Если я хорошо себя вела, то бабуся покупала мне новую ленту. Цвет я выбирала сама.

И теперь я ехала по новому Уигану мимо парков и модных жилищных комплексов с названиями вроде «Лебединый луг» или «Павлиний рай». Изобретательные парни эти риелторы. Через Скоулз, затем по шоссе с односторонним движением, по мосту через реку Дуглас, мимо стадиона Регбийной Лиги, под железнодорожным мостом — дорога Чэпл-лейн. Рекламные щиты божились, что моя жизнь изменится к лучшему, стоит мне только купить новую машину, новые мюсли, новый шампунь — немного же надо для счастья. Я сверилась с атласом дорог, лежащим на сиденье рядом со мной, и свернула наконец на Прентис-роуд.

Такие улицы когда-то были мощеными, но теперь их заасфальтировали. По краям — ряды домов, стоящих плотно один к другому. Знаю я такие дома — их немало в Бэнк Топе. Кирпичные фасады, белые ступеньки, упирающиеся прямо в тротуар, и позади каждого дома дворики, заросшие травой и окруженные стенами в шесть футов с задней калиткой, выходящей на гаревую дорожку. Когда-то на задних двориках были туалеты. В шестидесятые их стали сносить, а заодно и пристроили крошечные кухоньки (до этого кухни были прямо в гостиных). Потом в семидесятых стали активно бороться со смогом — из задних двориков исчезли угольные сараи. В то же время многие превратили, снеся стенку, две комнаты на первом этаже в одну, а разгораживаться стало модно ширмами (столько новых возможностей для зонирования пространства!). Все, что угодно, лишь бы не напоминало викторианскую Англию. (Горазды были даже содрать шторы.)

В таком доме выросла и моя настоящая мать.

Я припарковалась и пошла по улице. В голове у меня звучала глупая песенка, которую мы распевали в школе, когда отправлялись на экскурсии.

Мы едем туда, где солнышко светит. (В БЛЭКПУЛ!)

Туда, где море плещется лениво. (РЕКА ДУ-УГ-ЛАС!)

Такое видали мы только в фильмах,

А теперь увидим, так ли там красиво. (ИЛИ НАМ НАВРАЛИ!)

Господи, я, кажется, становлюсь такой же, как бабуся. Хотя, по идее, не должна. Ладно, по крайней мере, пока что я пою не вслух.

Я стала считать дома, хотя с самого начала поняла, что того, который мне нужен, в этом ряду нет. Последним был дом № 28. За ним начиналось поле. Табличка уверяла, что это «Промышленный парк Холлинс». За ним было что-то вроде ангара с вывеской «Автомастерская „У Нейлора“». Рядом выстроились машины. Медленно вращалось объявление: «МЫ ОТКРЫТЫ И ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ!» Из здания вышел парень в комбинезоне, увидел, что я разглядываю вывески, и закричал:

— Вы к нам? Проходите. Босс на заднем дворе.

— Спасибо, я так, — ответила я.

Он пожал плечами, забрался в одну из машин, не закрыв за собой дверцу, и принялся мучительно заводить двигатель. Я прошла дальше, дойдя до того места, где, по моим подсчетам, должен был когда-то стоять дом № 56, и мысленно порадовалась за свою мать. Я знала, что не найду ее тут. Я и так это знала. Она в Лондоне, там, где настоящая Жизнь.

И кстати, о жизни.

Я должна бы упорно искать своего прекрасного принца, но пока… Пока принцев не видать, я довольствуюсь тем, что есть. «Любовь для вас» направила ко мне Дейви. Он был немного похож на того актера, который играл Иисуса из Назарета[11], только без святости во взгляде. Моего возраста, но отношение к жизни совершенно противоположное. Одевается по моде, курит самокрутки. Высокий и стройный. Мы с ним два раза встречались. Один раз — совсем короткое свидание (он куда-то торопился) в «Карете и лошадях». Второй раз — в итальянском ресторанчике в Болтоне (платили каждый за себя — но ничего удивительного: на дворе девяностые, и это нормально). С самого начала он дал мне понять, что не сидит в одиночестве — день у него расписан по минутам. «Что ж, — подумала я. — У тебя-то нет матери с колостомией и дочери в опасном возрасте». Я улыбнулась и сказала:

— Рада за тебя. Надеюсь, все же найдется минутка и для меня.

Прозвучало это жалобно (в который раз!).

В «Луччано» он сказал мне, что с женой развелся (я даже теперь думаю, что это правда), а еще, что он имел дело и с некоторыми другими агентствами, но «Любовь для вас» до сих пор проявляло себя как самое толковое (тут он подмигнул). Потом он стал выделывать разные штуки с хлебной палочкой, и я страшно смеялась. Впрочем, к тому времени я уже довольно много выпила. Еще он сказал, что поскольку он человек занятой, то связаться с ним можно только по мобильному. Старый прием, но иногда уговариваешь себя поверить даже явному вранью.

Я бы не стала приводить его домой, но он убедил меня, что разбирается в машинах. Кроме того, был субботний вечер. Бабуся в это время обычно спит, а Шарлотта уезжает в город, и я решила, что никто нам не помешает. Ха! Не тут-то было!

Не прошло и двух минут, с тех пор как он залез под машину, в дверях появилась бабуся. Я качнула головой: мол, иди в дом, но она только помахала мне в ответ, затем, уцепившись за косяк, медленно слезла со ступеньки и заковыляла по дорожке, размахивая каким-то листком.

— Я выиграла «рейнджровер», — объявила она и сунула листок мне под нос. — Мы отдадим его Шарлотте. Будет на нем ездить в школу.

Я-то думала, почту сегодня не приносили, но оказалось, бабуся просто добралась до нее раньше меня.

— Дай посмотрю. — Я вырвала у нее листок, пробежалась глазами по строчкам. — Ерунда это все. Нет, мама, ты ничего не выиграла. Просто присылают всякую фигню. И кроме того, это прислали мне.

— Ничего подобного, — возмутилась она.

— Неужели? Гляди-ка сюда. — Я указала на адрес и фамилию. — Видишь?

Она посмотрела на адрес и обиженно фыркнула. И тут она заметила Дейви, который, пока мы препирались, выбрался из-под машины.

— А это кто?

— Дейви. Мама.

— Джэми? Э-э… ты похож на немца. — Она наклонилась и коснулась его ноги. — Он иностранец?

— Нет. Идем в дом, я сделаю тебе чай.

На прощание она одарила его лучезарной улыбкой и заметила:

— Штаны-то какие модные. Смотри не запачкай!

Держа ее за локоть, чтоб не сбежала, я увела ее в дом. Усадила в кресло перед телевизором (как раз шел «Корабль любви» — лучше не придумаешь) и вышла на улицу.

Мимо проехал автобус, остановился на углу. Из него вывалилась Шарлотта, мрачнее грозовой тучи.

Подойдя к дому, она потрясла пакетом и выпалила:

— Представляешь, не согласились вернуть мне деньги! Из-за того, что я ее постирала! Все, хватит! Ноги моей больше не будет в этом дебильном магазине!

Она сердито топнула ногой и попала прямо по ноге Дейва. Замолчала на секунду, осознавая тот факт, что из-под машины торчат ноги.

— Блин! Мама! — начала она, все еще глядя на его ноги. — Это еще кто?

— Это? Дейв. Мой… друг.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

Вытирая руки о промасленную тряпку, Дейви выбрался из-под машины с заготовленной заранее улыбкой. И тут же улыбка сползла. Наступило молчание.

— Надо же! Мам, а ведь мы с ним встречались, — ледяным тоном объявила Шарлотта. — На прошлой неделе в «Кристалле». Молодежная вечеринка, маленькие девочки! Мерзость какая! Двадцать восемь! Ага! Что-то больно много морщин для двадцати восьми, как теперь, при дневном свете, видно! И штаны те же. У вас что, других нет? Вот они, наверно, воняют!

До меня начало доходить.

— Ты старый кобель! — объявила она, развернулась и ушла.

— Шарлотта! — закричала я ей вслед.

— Мир тесен, — заметил Дейви философски.

— Я тебе покажу, как он тесен! — взорвалась я, еле сдерживаясь, чтобы со всей силы его не пнуть. — Давно не было проблем с полицией? Не трогай мою машину и попробуй только коснуться моей дочери, я тебя вот этим проводом придушу, — пригрозила я и пошла к дому.

— Ты еще сама над этим когда-нибудь посмеешься, — раздалось мне в спину.

Шарлотта ушла к себе наверх, а бабуся так и сидела перед телевизором. Мужчина и женщина стояли, обнявшись, на фоне ярко-голубого моря. С капитанского мостика на них смотрел мальчик и широко улыбался. Капитан положил руку на плечо ребенку, и в глазах взрослого блеснула слеза. «Знаешь, Джимми, кажется, твоя мама нашла то, что искала», — сказал он. Музыка стала громче, поползли титры.

— Забыла тебе сказать: я выиграла «рейнджровер». — Бабуся достала из-под диванной подушки конверт.

— Опять начинается! — Я выхватила у нее письмо. Оно оказалось из комитета по усыновлению.

Глава третья

Я не знала, что делать.

Подойти к нему первой? Или это будет выглядеть жалко? И он станет всем рассказывать, как его достала эта маньячка, не способная понять, что ее бросили? Ведь он меня бросил, так? Или это я его бросила? А может, никто никого не бросал?

А что, если я все неправильно поняла, и он сейчас сидит дома в полном одиночестве, и глубокая депрессия не позволяет ему набрать мой номер? Когда я немного успокоилась и злость прошла, я решила, что мы помиримся. Несколько дней пообижаемся, а потом падем друг другу в объятия. Может быть даже он скажет какие-нибудь волшебные слова, и образ извивающейся, стонущей Джанет Пайпер навсегда исчезнет из моей памяти.

Но это две недели назад. Ну ПОЧЕМУ он не звонит? Хотя бы для того, чтобы сказать, что все кончено. По-моему, если вы были так близки, ты имеешь право знать, вместе вы или уже все. С его стороны это элементарно невежливо. И вообще дело не только в том, что задета моя гордость. Все-таки он лишил меня девственности. Или лучше об этом уже не вспоминать?

Пол Бентам — тупая скотина. Как и все мужики.

В конце концов я решила сама зайти к Полу.

Дома и по пути к нему я мысленно повторяла то, что ему скажу. Надо хорошенько все продумать: интонацию, жесты, выражение лица. «Я просто пришла узнать…» — говорила я своему отражению в зеркале, то складывая руки на груди, то снова их опуская: трудно решить, как лучше.

Подобрать одежду тоже было нелегко. Не хотелось одеваться слишком вычурно, а то подумает, что я стараюсь ради него и надеюсь, что он меня пожалеет, — это как-то глупо. С другой стороны, нельзя же прийти совсем грязной страшилкой: окажется еще, что он как раз хотел ко мне вернуться, но передумал, когда увидел такой ужас. Но честное слово, больше всего боюсь, что он подумает, я по нему сохну. В итоге было решено просто вымыть голову и надеть джинсы — нормальные, но не самые новые.

«Думаю, так нам обоим будет лучше», — сообщила я своему другу — соседскому псу. Он лениво махнул хвостом и ухмыльнулся. Я подошла к дому Пола и позвонила. Меня всю трясло. «Бентам Пол совсем больной и не дружит с головой», — крутилось в моей не совсем здоровой голове, и это не добавляло радости. Во рту появился неприятный металлический привкус.

Я услышала, как по дому разнесся звук звонка, но открывать никто не торопился. Довольно долго подождав, я — с некоторым облегчением — решила, что дома никого нет, и уже собралась уходить, как дверь открылась.

— Извини, крошка, я был в туалете.

Мистер Бентам стоял босиком и голый по пояс.

Ему самому, так же как и мне, стало неловко. Я старалась не смотреть на его твердые розовые соски и спускающуюся в штаны полоску курчавых волос. Лицо у него лоснилось, надо лбом залысины. Видно, что когда-то он, как и Пол, был симпатичным, но с возрастом красота как-то вылиняла. Мне тут же вспомнился мой отец: примерно такого же возраста — под сорок, — но подтянутый, черты лица четкие, никаких залысин, а с недавнего времени еще и усы отпустил. Терпеть не могу, когда пожилые люди перестают за собой следить.

Мистер Бентам с минуту меня разглядывал, потом сказал:

— Его нет. Кажется, в Болтон поехал. Вернется к обеду. Передать ему, что ты заходила?

— Да. — Сердце у меня упало. Придется снова пройти через все эти мучения. — То есть нет, не надо. Лучше, можно я оставлю ему записку? Я быстро, — с вежливой улыбкой попросила я.

— Конечно, крошка. Проходи. — Вслед за ним я прошла по коридору на кухню. — Чаю хочешь? Только что налил.

На кухне был полный беспорядок. На столе мне удалось разглядеть блюдечко с заветренным маслом, бутылку соевого соуса с открытой крышкой, всю в коричневых подтеках, и пакет с нарезанным хлебом. На раковину можно было и не смотреть: и так ясно, в каком она состоянии. Даже если там нет горы грязной посуды, представляю, какой толстенный жирный налет на ней самой. У моей матери, конечно, есть свои недостатки, но, слава богу, за чистотой она более или менее следит. Трое мужчин под одной крышей — это, видимо, еще хуже, чем три женщины.

— Нет, спасибо.

Мистер Бентам перехватил мой взгляд.

— Я работаю посменно, — пояснил он. — А! Тебе же нужна бумага!

Мы прошли назад в коридор к столику с телефоном. На обоях над ним был светлый прямоугольник, вверху торчал гвоздик. «Тут висела их свадебная фотография», — сообщил мне Пол, когда я первый раз пришла к нему домой. «На ее место можно было повесить что-нибудь другое», — заметила я. Пол только пожал плечами.

— Скажешь, когда закончишь, ладно? А он в магазин пошел. За каким-то фильмом, кажется. — Мистер Бентам покачал головой. — Он со мной не очень-то делится. Так что я в его делах плохо понимаю. Что поделаешь, мальчишки… — Он почесал шею и уставился в пол.

— Спасибо. — Я взяла блокнот и ручку. — Я мигом.

Мистер Бентам побрел в гостиную. Вскоре оттуда донесся шум телевизора. Он смотрел «Трибуну»[12].

Пол,

Я приходила забегала узнать, нужны ли тебе еще мои диски? Кстати, если хочешь, можно встретиться сходишь куда-нибудь выпить, поговорить поболтать, если у тебя, конечно, есть время. У меня сейчас масса дел, думаю, у тебя тоже!! Позвони.

Чарли Шарлотта

На создание этого шедевра литературы у меня ушло целых десять минут. Чем дольше я стояла, тем больше мне казалось, что вот-вот из гостиной вылезет мистер Бентам проверить, чем это я так долго занимаюсь: не роюсь ли в его кошельке? И что, если вдруг придет Пол и застанет меня врасплох? Я чуть не до потолка подпрыгнула, когда в щель для писем неожиданно пролез конверт из Королевского института слепых. Мне вспомнилось, как Пол орал: «Лови!» — и я снова сбилась с мысли. Наконец записка была готова.

— Оставить в коридоре? — прокричала я в гостиную.

В коридор вышел мистер Бентам.

— Нет, давай мне. Мы все записки прикрепляем на доску в кухне. Вот сюда.

— А… Понятно.

Я сначала удивилась, что у них есть специальная доска для записок, но когда увидела ее клетчатую сатиновую рамочку, то стало ясно: это всего лишь одна из тех вещей, которые миссис Бентам не забрала при разводе. Записку он пришпилил кнопкой между меню из дешевого ресторанчика и — о господи! — другой запиской, тоже адресованной Полу и написанной совершенно детским почерком: «Позвони Крисси насчет вечера субботы!»

Может быть, Крисси — это мальчик. А может, девочка, но просто знакомая. Рано впадать в панику.

* * *

Мне не терпелось поскорее добраться до дома и перечитать письмо повнимательнее, потому что я все еще не решила, что делать. Но если отправляешься с бабусей по магазинам, приходится смириться с тем, что она не успокоится, пока не поговорит с каждым встречным. Поход домой из мясного магазина занимает у нас с ней сорок пять минут вместо положенных десяти, и все это время в уголке полиэтиленового пакета собирается кровь с отбивных. У почты встретили Крошку Джима в кепке и шарфе. Поговорили об операции, которую перенесла Рини Мэтер. («Когда ее выносили санитары, она была вся белая — вот как этот конверт. Сам видел, честное слово!») Затем он рассказал нам обо всех своих болячках. (С чего он решил, что мне интересно знать про его простатит? Зато бабуся слушала с большим любопытством.)

Потом у библиотеки мы застряли с Мусорщиком — местным нищим, получившим это прозвище оттого, что все время роется на городской свалке. Он крутился на месте, выманивал у прохожих мелочь и постоянно сплевывал.

— Как жизнь? — спросила бабуся самым радостным тоном.

Я никогда не могла разобрать, что говорит Мусорщик, поэтому оставила их беседовать, а сама пошла проверить, не появился ли новый роман Мэри Уэсли. Не появился. Когда я вернулась, Мусорщик с громким лаем ползал на карачках, а бабуся покатывалась со смеху. Черт знает что все это должно было значить. Я не стала спрашивать и поспешно оттащила от него бабку.

— Такой юморист, — сказала бабуся, промокая глаза платочком.

— Юморист, ага! Старый мерзкий извращенец, — пробормотала я, но она как раз решила высморкаться и меня не услышала.

Мы уже вышли на финишную прямую, но тут нам попался мистер Роуланд — новый викарий. Не знаю почему, но при встрече со священниками мне всегда становится стыдно, а потом становится стыдно за то, что мне стало стыдно. Да, знаю: я не хожу в церковь, но, с другой стороны, я и особо не грешу. Ну, по крайней мере, не то чтобы мои грехи были заметны на фоне мирового зла.

— Как приятно вас видеть! — закричал он через дорогу таким тоном, будто и в самом деле обрадовался. Бабуся расплылась в улыбке, а священник подбежал к нам и принялся расписывать, как трудно привыкать к службе в новом месте. Потом рассказал о больной коленке миссис Роуланд. Еще в молодости, во время игры в хоккей, она расшибла колено, но потом вроде все прошло. А недавно полезла на стремянку снять паутину с потолка и упала. Вот теперь все время болит. Бабуся качала головой, ахала, а я прислонилась к стене и тупо уставилась в пространство. Фонарные столбы были украшены кашпо с цветами. Долго они тут не провисят.

В конце концов священник вспомнил, что ему пора бежать, и убежал. Откуда у него столько энергии? От Бога, наверное. Бабуся с умилением посмотрела ему вслед.

— Вот ведь хороший человек. Не то что мистер Шэнкланд! То с гитарой, то с бубном! Черт знает что. Неудивительно, что он долго не продержался. Выдумал же хлопать в церкви! Кажется, он потом уехал куда-то за границу?

— В Суррей. Мама, мистер Шэнкланд уехал, чтобы основать харизматическую группу в Фарнеме. Ты сама мне об этом говорила.

— Никогда я такого не говорила. Ты уверена, что он отправился в Суррей? Кто же тогда уехал в Японию?

— Откуда я знаю? — Я втащила ее на ступеньку перед входом, потом завела в дом и закрыла дверь. У меня было такое чувство, будто я только что пробежала марафонскую дистанцию. — Я поставлю чайник. Давай сюда пальто.

Я вытащила письмо из ящика стола и понесла его на кухню — перечитать, пока закипает чайник.

Раньше считалось, что для всех заинтересованных лиц будет лучше, если связь между приемным ребенком и его настоящими родителями будет разорвана полностью. Родителям гарантировали, что дети ни при каких обстоятельствах не получат доступа к регистрационным книгам и не узнают их фамилии. В современном законодательстве отразилось понимание нужд и желаний приемных детей. Несмотря на то что с момента усыновления ребенок становится полноправным членом новой семьи, в то же время за ним остается право получить сведения о своих настоящих родителях.

Однако усыновленные до 12 ноября 1975 года обязаны предварительно получить разрешение на доступ к регистрационным книгам. Такая поправка сделана в связи с тем, что до 1975 года и генетические родители усыновляемого, и его приемные родители полагали, что ребенок никогда не узнает о своих настоящих родителях. Кроме того, дети, желающие найти своих настоящих родителей, должны понимать, что их действия могут иметь серьезные последствия как для них самих, так и для других граждан.

Таким образом, если усыновление произошло до 12 ноября 1975 года, вам придется переговорить с нашим консультантом, прежде чем вы сможете получить более подробную информацию относительно ваших настоящих родителей.

Кое-что в этом письме меня озадачило. Какие последствия? И кто эти «другие граждане», имеющие отношение к моим поискам настоящей матери? Запрос в комитет по усыновлению ничего не дал. Единственное, что они смогли сообщить, — «ваша регистрационная карточка находится в секции 1», а это значит, что в секции два они ничего про меня не нашли. Но Джесси Пилкингтон, скорее всего, понятия не имела, что существуют регистрационные книги. И откуда ей было об этом знать? Ей пообещали, что никто ничего не узнает. Она отдала им меня — и все. В самом деле, я свалюсь как снег на голову. Стоп, главное — слишком много не думать. Если все время просчитывать мельчайшие последствия всего, что собираешься сделать, то, во-первых, ничего не сделаешь, во-вторых, окончательно двинешься. Лучше тогда вообще накрыться одеялом и уползти далеко-далеко.

Я засунула письмо в поваренную книгу и убрала ее в шкаф.

— Филлис Хитон сделали гистерэктомию, я тебе говорила? — Бабуся игралась с кусочком тоста, оставшегося с завтрака. Одному Богу известно, где она его нашла.

— Мама, ты перепутала. Ей делали гастроскопию.

— Бедняжка, никак не может с этим смириться, — продолжала бабуся, будто не слышала меня. — Уверяет, что ничего такого ей не делали. Да, некоторые считают это позором. Человек не ведает, что его ждет, — философски заметила она и вгрызлась в тост, как голодный пес.

И тут я посмотрела на амариллис.

— Мама, что с цветком?

Длинный зеленый стебель, а там, где раньше красовались два красных граммофончика, пустота. Сам же горшок стоял не посередине подоконника, а спрятался за штору. Нетрудно догадаться, кто это сделал. Я перегнулась через стол и вытащила цветок на середину.

— Мам! Мама, посмотри мне в глаза. Куда делись цветы? Что с ними случилось?

Бабка неловко хихикнула:

— Я задергивала шторы… Видать, зацепила. Они и отвалились. Ничего страшного, выправится.

— Как это он «выправится», если ты оторвала все бутоны? Нет, ну вообще уже! Невозможно придать этому дому человеческий вид! То ты, то Шарлотта со своими журналами и шмотьем по всему полу. Сколько ни просишь класть на место — все без толку! И ты туда же! Какого хрена я читаю долбаный «Дом и сад», если ты ломаешь мои цветы и прячешь куски тостов по всему дому?

Бабуся виновато уставилась на диван.

— Господи! Только не говори, что ты опять все вымазала маслом! — Я принялась отшвыривать диванные подушки одну за другой в поисках запрятанного тоста, но нашла совсем не тост, а цветочки амариллиса: сплюснутые, похожие на сдувшиеся воздушные шарики, изорванные, у основания перевязанные скотчем. Не в силах сказать ни слова, я предъявила их бабусе.

— Мы все поправим, — сказала она не слишком уверенным тоном. — Приклеим на место, и дело с концом.

— Нет, мама. Ничего уже поправить нельзя. — Лепестки отвалились, я сжала их между ладонями, радуясь приятному холодку, радуясь тому, как цветочки превращаются в ничто. На руках остались красные пятна, как стигматы. Бабуся в ужасе на меня смотрела. Я глянула туда, где было спрятано письмо. — Не все на свете можно исправить.

* * *

В этом доме никакой личной жизни! Моя мама, видимо, мне назло повесила телефон на стене в коридоре — таком узком, что два средней полноты человека едва разойдутся. Поскольку тут нет места даже для стула — не говоря уже о креслах, о которых она мечтает, просматривая каталоги, — мне приходится сидеть на ступеньках. Холод тут собачий, не понимаю, зачем нам вообще холодильник. Можно смело хранить молоко на коврике у двери. Пластинка, прикрывающая щель для писем, разболталась и хлопает от малейшего ветерка. Мамуся никак не соберется ее починить (все ждет мужчину ее мечты, который придет и все сделает; ага, мечтать не вредно). Кроме того, из коридора слышно все, что говорят в гостиной, и наоборот. Короче, приятного мало. Все! Надоело: на день рождения обязательно выпрошу сотовый.

Можно было бы, конечно, позвонить из телефона-автомата. Но с моим везением либо у меня не окажется достаточно мелочи, либо монетки застрянут, и даже если с деньгами все будет в порядке, рядом с будкой обязательно встанет какой-нибудь придурок и будет подслушивать. И вообще, не хочется изливать душу в вонючей железной коробке.

Набирая номер, я слышала, как мама опять ругается на бабушку — из-за какого-то дурацкого цветка. Можно подумать, все мы помрем без ее цветов. Я стянула с крючка бабушкин шарф и обмотала его вокруг шеи. Шарф пахнет духами «L'Aiment» от Coty.

Брынь. Брррынь. Щелк.

Пол. Алло!

Я. Привет.

Пол. Э… Привет.

Я. Это я, Шарлотта, я тут…

Пол. А, да… Шарлотта…

Я. Да…

Пол. Я собирался тебе позвонить.

Я. Нашел, что хотел?

Пол. Чего?

Я. Фильм. Твой отец сказал, что ты поехал в Болтон.

Пол. А, да. Верно. Купил «Гордость Англии» — двадцатка лучших голов за последние десять лет. Комментирует Дэвид Бэкхем. Я еще не смотрел.

Я. Звучит заманчиво. Слушай, когда посмотришь, дашь мне?

Пол. Ха! Это тебе не девчачий фильм о — о чем там они бывают? — о косметике!

Я. Да ладно тебе. Кстати, не хочешь встретиться как-нибудь? Если только…

Пол. Ну, как-нибудь, конечно. Короче, я тебе позвоню… договоримся. Может, на следующей неделе. Если время будет. Идет?

Я. Ладно. Отлично. А-а…

Пол. Я позвоню.

Я. Пол!

Пол. Чего?

Я. Крисси — это кто?

Пауза, щелчок, гудки.

Открылась дверь в гостиную. Вышла бабушка. Все платье у нее в крошках.

— Филлис Хитон сделали гистерэктомию, — грустно проговорила она и опустилась рядом со мной на ступеньку.

Я сняла шарф и набросила его на плечи нам обеим. Хотелось плакать.

— Не все на свете можно исправить, — прошептала она.

* * *

— Я бы на твоем месте ни за что не стала с этим связываться, — сказала Сильвия, поворачиваясь вправо-влево на крутящемся стуле.

Есть у нее такая привычка. Когда-нибудь она так закрутится, что улетит в космос. Я сидела в учительской, вырезала из бумаги нарциссы — надо тридцать штук. Шестой класс смотрит по телевизору научно-популярную программу, и в кабинете так темно, что они все равно не заметят, на месте я или ушла. Сильвия, как ни странно, страшно мне обрадовалась.

— Что, если им нужен твой костный мозг?

— Что?

Сильвия посмотрела на меня как на умалишенную.

— Ты что, новости не смотришь? Если вдруг обнаруживаются родственники, о которых ты и не подозревала, им всегда нужен твой костный мозг, или почка, или еще что. И тебя же будут считать негодяйкой, если не согласишься. И об этом говорят не только по телевизору. На прошлой неделе я читала в «Уиминс Оун» про одну женщину. Она понятия не имела, что у нее есть брат-близнец, и тут он пришел к ней и потребовал ее почку. Нет, слишком большой риск. Я бы на твоем месте, Карен, ни за что в это не впутывалась.

«Спасибо, Сильвия, — подумала я. — Беседы с тобой просто драгоценны. Ты помогла мне принять решение. Я найду свою настоящую мать во что бы то ни стало».

И тут в кабинет вошел директор — принес Сильвии письмо отпечатать. Секретарша сделала стойку, как собака, почуявшая дичь.

— Мистер Фэрброзер, как вы думаете, — начала она, не обращая внимания на мое недовольство, — стоит Карен попробовать разыскать своих настоящих родителей?

Надо отдать ему должное: мистер Фэрброзер даже глазом не моргнул. Видимо, он уже привык к выходкам Сильвии: он-то с ней общается все время, тогда как мы только на переменах.

— Мне кажется, я не имею права вмешиваться в чужие дела, — сказал он, кладя письмо на стол. — Не могли бы вы послать это после занятий родителям Гэвина Кроссли? Надо с ними поговорить. Дарилу Макинсону пришлось накладывать швы. — Он обратился ко мне: — Да, это очень серьезно. Никому не пожелаешь оказаться перед таким выбором.

Он улыбнулся и вышел.

— Бедняжка! — объявила Сильвия, как только дверь за директором закрылась.

Это она вздыхает потому, что ему сорок — может, даже пятьдесят, — и он все еще не женат, всю жизнь жил с родителями, пока они не умерли, и теперь так и живет один в огромном доме на Каслтон-роуд — ходит, наверно, по пустым комнатам. Почему, спрашивается, он не купит маленький домик? А еще, может быть, он гей, только не сознает этого, а ведь в наши дни никто не видит в этом ничего страшного. И лысеет уже, несчастный. Рассуждения Сильвии о нашем директоре я слышала бессчетное количество раз. На самом деле он неплохой человек и хороший начальник. Ему, должно быть, трудно: все-таки женский коллектив — очуметь можно. Он всегда с пониманием относится, когда мне из-за бабуси приходится взять отгул. На Рождество он покупает всем нам подарки: недорогие, конечно, но главное — не подарок, а внимание. В прошлом году он подарил всем кактусы. Сильвии — маленький и толстенький, весь в длинных колючках. А мне — высокий и какой-то волосатый, в пушинках, похожих на бешеных пауков. Кактусы мне не нравятся, они считаются слишком заурядными. В «Инспекторе Морсе»[13] вы никогда не увидите кактусы на окошках. Я поставила подарок мистера Фэрброзера на кухонный подоконник за глиняный горшок с чесноком. Выкинуть не решилась: это было бы невежливо.

Вот-вот должен был прозвонить звонок на перемену, и Сильвия пошла в туалет подкрасить губы и поправить нижнюю юбку, а я, взяв свои нарциссы, отправилась в класс. Я свернула за угол, и тут бумажные цветочки посыпались на пол. Еще минута — и их затопчут вылетающие из кабинетов десятилетние дети. Поэтому я положила остатки на столик и стала ползать по полу, собирая бумажки.

— Давайте помогу. — Надо мной стоял мистер Фэрброзер, держа под мышкой планшетку с прикрепленными к ней накладными на новые шкафы. Он наклонился и поднял одинокий нарцисс, прилипший к серому пластику пола. — Тяжелая у вас работа. Кстати, извините за то, что произошло в кабинете.

Видимо, на моем лице не было написано никакого понимания.

— Сильвия, — прошептал он. — Временами она несколько перебарщивает в своем стремлении… э-э-э… помочь.

— Ну, вы не виноваты. Не за что извиняться.

— Во всяком случае, хочу, чтобы вы знали: я никому не скажу. — Он передал мне нарцисс. — И если вам захочется поговорить… с кем-нибудь, кто может посмотреть на дело объективно… Я представляю, как вам сейчас сложно, тем более что ваша мать в таком состоянии… В общем, по воскресеньям я всегда обедаю в «Перьях», это там, где собираются «Бродяги Форгейта». Довольно уютное местечко, не знаю, были ли вы там когда-нибудь. Там даже нет музыкального автомата — это такая редкость в наши дни.

Я неопределенно улыбнулась и не успела еще ничего ответить, как за нашими спинами раздался стук каблучков. Свежевыкрашенное лицо Сильвии светилось радостью: очевидно, ей есть что сообщить.

— В женском туалете закончились бумажные полотенца! — объявила она, как только поравнялась с нами.

Мистер Фэрброзер махнул мне рукой и скрылся в своем кабинете.

* * *

— По-моему, он забывает о том, что директор должен соблюдать дистанцию.

Мой отец любит говорить, что «беда не приходит одна», хотя он не такой пессимист, как моя мама. Она говорит: это потому, что он в жизни ничего не упустил. Отец стажировался в «Бритиш аэроспейс». И когда она забеременела, не бросил учиться, закончил курс и получил там работу. Он и сейчас там. Несмотря на его безалаберное отношение к работе, выстоял даже сокращение штатов. «Он считает такую работу ниже своего достоинства», — говорит моя мама, и мы все прекрасно знаем, кто ему это вдолбил. Рабочий, «синий воротничок»? Не-ет. Она мечтала выйти замуж за настоящего специалиста: юриста или врача — образованного человека.

Так вот, насчет «бед» он не прав. На той же самой неделе один молодой человек предложил мне с ним встречаться.

Я сидела в читальном зале для старшеклассников — я здесь часто бываю, мне тут нравится. Пахнет политурой для мебели, плетеный стул под тобой поскрипывает, когда ты отклоняешься назад и, упершись спинкой в батарею, грызешь ручку и думаешь. В ясные дни пылинки танцуют в солнечных лучах, как разрозненные мысли. Тишина завораживает. У нас дома никогда не бывает так спокойно.

И мама не подкопается — я занимаюсь. В этом году я должна сдать четыре экзамена, потому что хочу поступить в университет и уехать от нее. Не знаю, удастся ли мне набрать нужное количество баллов, но попытка не пытка. На той неделе меня ждала еще одна контрольная, и вдобавок надо было написать сочинение. Почему бы учителям не научиться уже договариваться, чтобы детям не приходилось писать двадцать контрольных в один день?

В общем, я сидела с Китсом, комментариями Броди и блокнотом и только начала делать заметки, как перед моим носом оказалась несанкционированная чашка горячего шоколада.

— В библиотеку КАТЕГОРИЧЕСКИ запрещается проносить еду и напитки, — весело сообщил Дэниел Гейл. — Не бойся, библиотекарша вышла. Они с мистером Стивенсом ругаются из-за бюджета. Еще не скоро закончат. Приятного аппетита. — Он достал «Кит-кат», разломил его и протянул половину мне. — На, угощайся.

Краем глаза я заметила, как на нас удивленно пялятся две девицы из одиннадцатого класса.

— Это еще зачем?

Он провел рукой по своим жестким волосам, поправил очки и сказал:

— Мне показалось, тебе нужна помощь.

— Какая еще помощь?

— Скорая. Шоколадная.

— Знаете, юноша, мама всегда учила меня не брать ничего у незнакомцев. — Я с удовольствием откусила «Кит-кат» и почувствовала себя значительно бодрее. — Спасибо.

— Моя старшая сестра считает шоколад лучшим лекарством. В нем содержатся железо и антиоксиданты, он укрепляет иммунную систему и стенки сосудов, сокращая риск инсульта. Нет, в самом деле. Его бы надо хранить в аптечке. И самое главное — шоколад поднимает настроение благодаря действию всеми любимого медиатора нервных импульсов — та-дам! — серотонина.

Одиннадцатиклассницы заговорщически склонились друг к другу и перешептывались. Какие же дети эти взрослые девочки!

— Та-ак. Значит, я похожа на человека в депрессии?

Он изобразил смущение.

— Я случайно услышал, как Джулия говорила Ане, что ты поссорилась со своим парнем. И — хотя я, конечно, пожалею, что так сказал, — он не страдает изысканным вкусом. — Дэниел сел напротив меня. — Одевается как идиот.

Я даже растерялась. Он ведь никогда не видел Пола!

— Дурацкие кожаные штаны. От них же зуд начинается. Как говорят. Я, конечно, таких никогда не носил.

— А! Все понятно. Это же был… — Я остановилась. Если я ему объясню, что это не тот, он подумает, что я просто шлюха. Вот черт! Ну почему ко мне липнут всякие уроды? И вообще, что он лезет со своими замечаниями? — Это не твое дело, — отрезала я и запихала в рот остатки «Кит-кат».

Вид у него стал несчастный.

— Верно. Забудь о том, что я сказал. Молчу. Кстати, ты знаешь, что ацтеки использовали какао-бобы вместо денег? — Он сделал глоток горячего шоколада. Затем поставил чашку прямо на мои записи и улыбнулся. В глазах его светилась надежда. Я нахмурилась. Он взял обертку от «Кит-кат», ловко сложил из нее четырехугольную звездочку, надел ее на палец и принялся крутить. Звездочка соскочила и укатилась. У него на пальце осталась красная полоска. Он взял мою ручку и принялся быстро ею щелкать.

— Ладно, раз я сам все испортил, все-таки доведу дело до конца. — Он уставился мне в глаза. — Я хотел предложить: давай встречаться.

Мне показалось, что он эти слова просто прокричал. Эхо отразилось от потолка, в зале вдруг наступила тишина, как всегда бывает в самый неподходящий момент.

Я была страшно удивлена. Дело не только в том, что он какой-то чудной и мелет сущую ерунду. Просто у нас в школе давно все решили, что девушки его не интересуют. Компьютеры — может быть, люди — маловероятно. За полтора семестра он ни одну девушку не пригласил на свидание, не заигрывал на вечеринках, и вообще, казалось, противоположный пол не замечал. Джулия предположила, что он из какой-нибудь секты. Рядом с ним становилось неловко, как будто вокруг него было какое-то особое поле. Во всяком случае, он не был похож ни на кого в нашем классе.

— Черт, черт, черт. Я все сделал не так, да? Надо было сказать: «У меня есть два билета на концерт» или «Хочешь, сходим в кафе?». — Он отбросил ручку и сердито смял обертку от шоколада. — А ты бы сказала: «Прости, не смогу. Я как раз в тот день буду купать собачку», — и мне осталось бы только уползти в уголок и тихо там умереть. Как я и собираюсь сделать.

Он покраснел и встал — ножки стула с грохотом проехались по паркету. Девочки из одиннадцатого класса отложили ручки и приготовились наблюдать за спектаклем.

— Непонятно, на что я вообще надеялся. Извини. Счастливо, — пробормотал он и вышел. Двойные двери еще долго раскачивались после его ухода.

Я легла на стол, уперлась лбом в деревянную столешницу. Просто великолепно! Только этого мне не хватало: стать виновницей чужого несчастья.

В перерыв я видела его в комнате отдыха. Он сидел с двумя ботанами (предметы: математика; еще математика; математика в квадрате; самая, блин, математическая математика). Один высокий, другой низенький, оба плохо подстрижены, ужасно одеты, выглядят лет на сорок каждый. Дэниел в хорошо скроенном костюме и дорогих туфлях казался рядом с ними просто денди. Судя по всему, денег у них в семействе хватает.

Ботаны играли в шахматы, а Дэниел делал вид, что с головой ушел в комиксы. Он казался ужасно несчастным. Я придвинула стул поближе к Джулии и громко рассмеялась над какой-то шуткой Ани. И тут меня осенило — так, что даже волосы дыбом встали: он такой же, как я.

* * *

В школе мне вообще-то было неплохо. А вот Джимми школу терпеть не мог. Только надо было выходить, как он уже в туалете сидит. И вылезет не раньше девяти, когда раздастся гудок с фабрики. Конечно, в те времена такие штучки не проходили: если опоздаешь на пять минут, будут бить по рукам. Но хуже всего он себя вел по понедельникам, когда знал, что все утро они будут проходить Ветхий Завет. Бытие, Исход, Левит, Числа. Он говорил: у него отшибает память. Дома все помнил. Первая и Вторая книги пророка Самуила, Первая и Вторая книги Царств. Через стену туалета было слышно, как он распевает их названия. Но как только он садился на деревянную скамью вместе с другими учениками, все у него из головы вылетало. И Джимми снова наказывали.

Однажды был такой случай. Старшие мальчики — высокие, некоторым лет по четырнадцать было — напали на директора, мистера Эвиса. Он был плохой человек, так что рано или поздно это должно было случиться. Бил детей ни за что, унижал их, лишь бы показать, кто главный. На его уроках дети от страха вообще ничего не запоминали. Так вот шестеро подтащили его к окну, открыли раму, схватили за ноги и вытолкнули наружу. На его счастье, внизу были рабочие, они и побежали на крики. Но дети быстро директора втащили, а сами расселись по местам. Так что, когда появились рабочие, только по красному лицу мистера Эвиса, да еще по тому, что у него лопнула подтяжка, можно было догадаться: что-то не так. Самому ему стыдно было признаться — его бы вся деревня засмеяла, а мы сами тоже ничего рассказывать не собирались. Мистер Эвис взял палку, которой бил детей, положил ее на стол и сказал, что пойдет домой. Вроде как ему нехорошо стало. В тот же день он уволился. Кажется, в конце концов, он уехал преподавать в Литам.

Но на фабрике не легче. Там тоже били, и по ногам тоже — ну, в нашем положении наказаний все равно не избежать. В тринадцать лет я пошла на ткацкую фабрику. Выбора особо не было. Либо это, либо в прачки, либо в шахту Броу. И там, как ни крути, ты все равно будешь виноват. Я должна была до прихода рабочих убирать под четырьмя станками. Мне накидывали лишние шесть пенсов на «непредвиденные траты», так они это называли. Но за это надо было приходить еще раньше, в любую погоду туда тащиться. К тебе приставляют женщину, которая обучает, как присучивать нить, и если будешь копаться, получишь палкой по ногам. Рабочим ведь платили за то, сколько они выпустят полотна, и конечно, им не хотелось тратить время на таких, как я. И каждое утро у ворот уже поджидал хозяин. Опоздание — штраф, а это хуже, чем любая палка.

Вот говорят: «старые добрые времена», но они не были добрые, совсем нет.

* * *

Мне кажется, проблемы — как матрешки. Всегда есть что-то еще хуже. Тебе кажется, что пятно на одежде или плохая оценка — это катастрофа, но если сгорит твой дом, ты поймешь, что пятно — ерунда, но даже пожар покажется мелочью по сравнению с раком. Думаю, единственная катастрофа, которая круче любой другой, — это атомная война. Так что все относительно.

В четверг вечером, отчаянно пытаясь найти свое сочинение по Китсу, я недоумевала, как вообще могла беспокоиться из-за этого чудика Дэниела Гейла. Я оставила сочинение на столе в синей папке. Собиралась сдать его в пятницу, чтобы высвободить время на выходные для спешной подготовки к экзамену. Но сочинение исчезло. Я перерыла весь рюкзак, пересмотрела все книжки и тетрадки. Заглянула под кровать. Я поискала среди журналов, одежды и даже обуви. Потом снова: рюкзак, учебники, тетрадки, под кроватью. Затем на первом этаже: среди маминых журналов, в ящиках стола, на полочке для писем, под диваном, под стульями, в шкафах с посудой, в комодах, в хлебнице, в помойном ведре, в мусорном баке (тут, правда, невнимательно — темно и воняет), под сушилкой, в шкафчике в ванной, на бачке в туалете. В таком маленьком доме, как у нас, немного мест, куда что-то можно спрятать. И тут я серьезно испугалась.

— Мама! Мам! Ма-ма! — Я взлетела по лестнице и ворвалась к ней в комнату.

— Боже мой, Шарлотта! В этом доме никакой личной жизни! — Она быстро захлопнула дверцу гардероба с зеркалом на ней. Я мельком заметила, что на ней черная мини-юбка и ослепительно белая блузка, как у официантки. Она сушила волосы в безнадежной попытке придать им такой вид, будто их развевает ветер. — Неужели нельзя постучать, прежде чем войти? — Она сердито натянула поверх блузки старый серый свитер; юбка почти совсем под ним скрылась. Мама перехватила мой взгляд. — Мне всего тридцать три! Посмотри на Мадонну!

— Завтра тридцать четыре. И при чем тут Мадонна? Слушай, мама, я в шоке! Ты не брала у меня со стола синюю папку?

Тут она почувствовала, в каком я состоянии.

— Подожди минутку, — бросила она, надевая колготки.

Мы обе понимали, что виновата бабуся.

— Дай я с ней поговорю, ты сейчас не в том состоянии… — Она вошла в бабушкину комнату. Мне были слышны приглушенные голоса. «Господи! Пусть она вспомнит, куда его дела!» — молила я, кусая ноготь на большом пальце. Мама вышла с мрачным лицом.

— Боже мой! Мама, я полдня писала это сочинение! У меня даже черновика не осталось! Попробуй ее еще допросить.

До нас доносилось бабусино пение. Ясно: от нее сейчас ничего не добьешься.

Чарли Чаплин, бедняга, бредет и бредет,

Лунный свет ему светит в лицо.

Ботинки начистить придется ему,

Заплату поставить на сером пальто.

Потому что вот-вот —

И дня не пройдет —

В пролив Дарданеллы направят его.

И плыть ему к турецким берега-а-а-ам!

— Я знаю, где оно! — Мама просияла. Тут я заметила, что у нее накрашены губы.

— И где?

— В коробке.

Она снова исчезла в бабушкиной комнате. Я услышала, как мама открывает шкаф, потом шорох передвигаемой обуви, потом щелчок — она открыла крышку большой жестянки из-под печенья, в которой бабуся на случай войны хранит мясные консервы и фасоль в банках. Я нетерпеливо переступила с ноги на ногу, потом заглянула в комнату. Бабушка лежала на кровати и смотрела в потолок.

Наконец мама отодвинула жестянку и сказала:

— Нет, тут нет. Придется поискать внизу.

— Господи! Ну почему мне приходится жить в такой дыре! — взорвалась я. — Ничего нельзя оставить, кто-нибудь обязательно придет и все испортит. Не могу больше жить в этом доме! Как только сдам экзамены, которые я теперь скорее всего завалю, ноги моей больше здесь не будет. Черт! Что я в школе скажу? Мое сочинение съела бабушка?! — Я чуть не плакала. — Я не могу сесть и написать его заново. Я устала! И когда мне готовиться к экзамену? Я его провалю, потому что у меня нет времени и на подготовку, и на сочинение! Какого черта я вообще так старалась?

— Не переживай ты так. Успокойся. Мы еще раз все перероем, и я напишу тебе записку. — Она пошла на первый этаж.

— Записку? — перегнувшись через перила, закричала я ей вслед. — Ты знаешь, сколько мне лет? Я не маленькая и никого мои оправдания не интересуют. Не нужна им твоя записка!

— Так ты хочешь, чтобы я тебе помогала, или нет? — спросила она, обернувшись.

— Черт! — Я бросилась в свою комнату и хлопнула дверью. Со стола посыпались бумаги — все не те. Мне стало себя жалко. Я рухнула на кровать и стала думать: «Ну почему никому, кроме меня, не приходится все время сталкиваться с таким вредительством? Почему я не родилась в другой семье?»

Стоп. Я ведь и должна была родиться в другой семье.

Нет, лучше об этом не думать. Слишком сложно представить, насколько другой могла бы быть моя жизнь. Проблема только в том, что невозможно о чем-то не думать. Пытаясь подавить какую-то мысль, ты уже вызываешь ее к жизни. Вот попробуйте не думать о белом медведе. Видите?

Позже — часа в два ночи — я прокралась в бабушкину комнату. Без вставных челюстей она выглядела ужасно. Голова закинута, из горла доносятся булькающие звуки. Вблизи под редкими волосами просматривалась розовая кожа. «Когда-нибудь она умрет, — подумала я. — Будет лежать точно так же, как сейчас, только не дыша. И уже холодная». Я взяла ее сухонькую ручку, любя ее и ненавидя.

— Я здесь, в этом доме, в этой жизни, благодаря тебе, — сказала я ей. Она не шелохнулась.

Перед сном я вспомнила про подарок маме. «Прекрасное жилище: как придать стильный вид типовому дому». Она постоянно старается превратить наш муниципальный дом в роскошный особняк, откреститься от своего происхождения. Я решила, что надо запаковать книжку. Пошла вниз за скотчем. Включила свет и увидела на столе листки в линейку, исписанные моим почерком. У меня бешено забилось сердце. Но оказалось: это было не само сочинение, а черновик. На первой странице красовалось пятно от соуса. Было видно, что мама пыталась его оттереть. Должно быть, когда я ушла спать, она перерыла весь мусорный ящик. Я быстро упаковала книжку и оставила подарок на столе.

* * *

Удивительные создания — дети. Ради Шарлотты я готова, ни секунды не раздумывая, броситься под поезд, но чаще всего мне хочется двинуть ей по башке чем-нибудь тяжелым. Интересно: это у всех матерей так?

* * *

Когда мне принесли ее и я взяла свою девочку на руки, мне казалось, я умру от счастья. Каждый раз, когда я катила по улице колясочку, миссис Мосс, стоявшая у ворот своего дома, говорила: «Это чья такая девочка? Откуда это она такая хорошенькая?» И я говорила: «Моя!» Миссис Мосс качала головой: «Дети не принадлежат нам». А я глядела на маленькие пальчики, торчащие из-под вязанного крючком одеяльца. «Нет, она моя. Моя. Моя!»

* * *

— Просто не хватает секса. Именно из-за этого люди среднего возраста часто ведут себя агрессивно, — рассказывал мне Дэниел Гейл. Я высморкалась в его большой носовой платок. — Так оно и есть. Всем тем, кто пишет в «Пойнтс оф Вью», возмущаясь тем, что все вокруг говорят «звонит», и строчат бесконечные жалобы на соседей, вырастивших слишком высокие живые изгороди, тем психам, которые готовы голос сорвать, лишь бы довести официантку до слез, — им всем просто не хватает секса. Их можно только пожалеть. Я все к тому, что миссис Стоукс весит чуть не центнер, у нее растут усы. Нам известно, что есть где-то и мистер Стоукс, но, могу поспорить, он нечасто выполняет свой супружеский долг. Именно поэтому она стала такой стервой. И ты тут совершенно ни при чем.

Он стоял возле моего стула, боясь опереться на его спинку и, видимо, не желая сесть напротив меня. Мы были в читальном зале. Он пошел сюда за мной, когда увидел, как я выбежала из кабинета этой жирной коровы Стоукс.

— Но я всегда ей все сдавала вовремя. Ни разу не задерживала! — Я все еще плакала от досады. — А она сказала: «Извини, Шарлотта, но ты сегодня пятая, кто просит разрешить сдать позже. Я не могу сделать для тебя исключение. В понедельник в девять — я жду». В итоге из-за чьей-то лени пострадала я! — Я опустила голову на стол. — А я безумно устала. Постоянно хочу спать.

Я так рассердилась на нее, что сперва мне не было стыдно ему жаловаться. Вот он все и узнал: и про бабусю, и про сочинение. Но теперь, когда я выговорилась, мне хотелось, чтобы он ушел.

— На. — Я подняла голову и протянула ему носовой платок; тушь скорее всего потекла, надо срочно бежать к зеркалу.

— Можешь оставить себе.

— Нет-нет.

— У тебя тут… — Он указал на щеку. — Хочешь, я… — Он обмотал платок вокруг пальца и приготовился вытереть мне лицо, совсем как мамаши вытирают своих замурзанных детишек.

— Нет! Спасибо. Не надо. Мне все равно нужно умыться.

— Хорошо.

— Я уже пришла в себя. Не такая беда, чтобы не справиться с помощью куклы-вуду и иголки. — Я слабо улыбнулась.

— Верно.

Он переступил с ноги на ногу.

— Ну тогда пока.

— Пока.

— Да! Спасибо! — крикнула я ему вслед. Он не обернулся.

Но в понедельник (сочинение я уже сдала, а до экзамена еще было время) он снова меня нашел.

— Просидела тут все выходные? Извини, дурацкая шутка. Я на секундочку. — Он кивнул на мой открытый учебник. — Я тут подумал, может, тебе пригодится такая вещь…

Он поставил на стол пакет. Я заглянула в него и чуть ручку не проглотила от удивления.

— Боже мой! Дэниел, это же ноутбук! Я не могу его взять!

Руки у него дрожали. Он несколько раз нервно провел по волосам.

— Нет, это всего лишь усовершенствованная пишущая машинка! Уже тысячу лет у нас. Отец все равно выкидывать собирался. Ну, по крайней мере, забросить на чердак. У него теперь есть нормальный компьютер и этот ему не нужен. Можешь взять — насовсем или насколько хочешь. Вдруг понадобится.

— Зачем?

— Ты можешь сохранять свои сочинения. И тогда, даже если потеряешь один экземпляр, у тебя всегда останется копия. Очень удобно. Я тебе и инструкцию положил, а еще отформатировал пару дискет, так что все готово к работе. Главное, не выдергивай провод во время работы, а то все пропадет. И лучше почаще сохраняйся, — быстро говорил он. — Да, вот еще… — Он достал из пакета картонную коробочку, показал ее мне и тут же кинул назад. — Это таблетки железа. Может быть, ты так устаешь оттого, что у тебя анемия. Моя сестра их принимала, еще когда не сбежала с бродячим цирком. Она когда-то изучала медицину в Бирмингеме. То есть она, конечно, не эти самые таблетки принимала — не буду же я тебя травить лекарствами, у которых срок годности вышел сто лет назад. — Он нервно хихикнул. — В общем, попробуй их попить, если хочешь.

Все это время он стоял, вцепившись в спинку стула. И тут наконец отпустил ее и пошел к дверям.

«Очуметь! — подумала я. — Надо хоть спасибо сказать».

Я взяла пакет и побежала за ним. Скрип, скрип, — заскрипел паркет. Все взгляды обратились на меня.

Я догнала его в коридоре.

— Да, понимаю. Ты не хочешь от меня ничего, даже это. Можешь не объяснять. — Он вздохнул и собрался было взять пакет, но я сказала:

— Нет, нет. Все отлично. Передай огромное спасибо своему отцу. И… если хочешь, если ты в субботу вечером свободен… В три часа я обычно пью кофе в «Тигги». Знаешь, где это? Так что…

— Там и увидимся. — Он весь просиял и бегом бросился по коридору.

И тут я пожалела, что пригласила его. Скорее всего, он меня неправильно понял.

Но, в конце концов, все это оказалось не важно. Совсем. В субботу, в три часа дня, я меньше всего думала о Дэниеле, о сочинении и экзамене. Я стояла голая в своей комнате. Невообразимо красивые женщины пялились с постеров на мое отражение в зеркале. Внизу мама за что-то громко отчитывала бабушку. В щель между занавесками просачивался яркий свет весеннего солнца.

Меня интересовало: не увеличилась ли грудь? Правда, мне пришлось немного изогнуться, потому что когда-то я налепила на зеркало наклейки с Take That и они не отодрались до конца. Робби Уильямс смотрел на меня равнодушно, а Гэри Барлоу — сочувственно, несмотря на то что у него половины головы не хватало. Я повернулась боком — посмотреть на живот. Ущипнула себя. Нет, так не разберешь. Выдохнула. Да, так я похожа на беременную. Снова втянула живот.

Послышались мамины шаги на лестнице. Слава богу, я заперла дверь. Она прокричала бабусе, чтобы та не двигалась, а то все размажет. Послышался грохот выдвигаемых ящиков, потом опять шаги на лестнице. Я продолжала разглядывать себя в зеркале.

Не знаю, с чего я про это подумала. Меня не тошнит по утрам. Но бюстгальтер стал маловат.

Как жаль, что у меня не рентгеновское зрение. И что бы я увидела? Маленького скользкого головастика, вертящего хвостиком и кивающего мне своей большой головой? Размером с фасоль, если я правильно подсчитала. Господи, сделай так, чтобы я была не права! Неужели он там уже прижился? Закрепился? Господи!

Нет, это паранойя. Внешне я совсем не изменилась. Нет там никакого ребенка. Я начала одеваться. Еще раз проверила: нет ли на трусах крови. Белоснежные — увы! Правда, у меня и раньше бывали задержки. И джинсы сидят как раньше. Так что, может, все обойдется.

Вдруг из коридора раздался какой-то странный грохот. Я напялила свитер, отперла дверь и выбежала из комнаты. Мама собирала диски, видимо только что кем-то брошенные в щель для писем. Не зная, что бы это могло значить, она открыла дверь, и из-за ее плеча я увидела убегающего Пола.

Не раздумывая ни секунды, я бросилась по ступенькам, выхватила из кармана бабушкиного пальто пистолет и выстрелила. Пол упал.

— Отличный выстрел, — восхитилась мама.

Нет, конечно, на самом деле все было не так. Мы смотрели ему вслед, пока он не свернул за угол, потом я кинулась в свою комнату и захлопнула за собой дверь.

Глава четвертая

Я сидела в своей комнате часа два и с удовольствием не вылезала бы оттуда до конца жизни, но захотелось в туалет и пришлось идти вниз.

Стол был накрыт, ужинали. Телевизор работал. Рядом с мельницей для перца лежала аккуратная стопка дисков.

— Ловят на свалках чаек и продают их как кур, — сообщила бабушка.

— Чарлз Дарвин! — закричала мама. Ее сейчас ничто не интересовало, кроме «Дуэли университетов»[14]. — «Волшебная флейта!»

Я прошла мимо них в ванную. Бабуся опять выложила на бачок все мыло для гостей — она все время так делает. Обычно я убираю мыло на место, чтобы избежать лишнего скандала, но на этот раз от запаха лаванды мне стало как-то нехорошо.

Я уперлась лбом в холодный край раковины. Месячные все еще не пошли.

Наконец я собралась с силами. Приготовилась предстать перед инквизицией.

— Нет, ты скажи! — Бабушка гоняла по тарелке куриную ногу и картинно передергивалась. — Ты мне скажи, где ты видела курицу с четырьмя ногами? Четырьмя!

— Это из упаковки. — Все мамино внимание сосредоточилось на Джереми Паксмане. — Там еще было три крыла.

— О господи!

— Шарлотта, твой кусок в холодильнике, — сказала она, еле оторвавшись от экрана. — Ты ударилась? Что у тебя на лбу?

В зеркале над камином я увидела свое лицо с красной отметиной поперек лба. От раковины. Вот черт.

— Ничего! — сердито ответила я и плюхнулась в кресло.

Стала ждать.

«Холодный дом». А. Милн. Разложение монастырей.

— Это тот мальчик, с которым ты встречалась перед Рождеством? — решилась наконец мама.

«Ха! Ничего ты, мама, не знаешь! Даже не представляешь, как долго мы встречались! Не видишь, что происходит прямо у тебя под носом! Да тебя бы инфаркт хватил, если бы ты замечала хоть половину того, что тут творится! А знаешь, почему я тебе ничего не рассказываю? Потому что ты тут же вообразишь самое жуткое, что может случиться!

Хотя на этот раз ты оказалась права — но не в том дело! И вообще, чего ты вмешиваешься в мою жизнь? Я уже взрослая. Устрой свою личную жизнь и перестань вмешиваться в мою!»

Я сказала:

— Да.

— Я так понимаю… вы поссорились?

Мне хотелось повалить ее на пол и долго бить головой о ее драгоценный мраморный камин.

— А тебе как кажется? — Я подтянула колени к животу, под свитер, и вытащила руки из рукавов, ждала, когда она скажет: «Убери ноги со стула», но она промолчала. Я аж задыхалась от ненависти к ней.

— Эти французы едят лягушачьи лапки, — сообщила бабуся, указывая вилкой на экран. — Вот уроды!

— Он не француз, я тебе уже говорила. Это же он ведет «Вечерние новости».

— Все равно француз. Посмотри на его нос.

Сколько мне еще жить в этом дурдоме? Пока сама не сойду с ума?

* * *

Когда зазвонил телефон, я была в своей комнате — снова примеряла одежду.

Я размышляла о том, что не так уж плохо выгляжу для своего возраста. По крайней мере, когда по телевизору показывают обычных женщин, многие выглядят гораздо хуже. Вены у меня не просвечивают, не то что у некоторых — просто географическая карта. И зубы все свои. Надо смотреть правде в глаза. И во всяком случае, я уверена, с парой миллионов в банке и личным тренером можно выглядеть как Дженнифер Анистон. Я не толстая… ну, не настолько толстая, чтобы меня такой называли. Сорок восьмой размер — это еще не толстая. Я втянула живот, повернулась туда-сюда. Вот так очень даже ничего. Если бы я могла простоять в такой позе до конца жизни, меня бы считали худенькой. Я одарила сама себя ослепительной улыбкой и изогнула брови. Потом наклонила голову и изобразила томный взгляд — неплохо. Если бы я выпустила свой альбом, то именно в такой позе и сфотографировалась бы для обложки.

Я взбила волосы (они у меня по плечи, обесцвеченные — правда, уже чуть-чуть отросли и у корней темные) и накрасила губы блестящей помадой. «Вот видишь, — сказала я сама себе, — если бы у тебя было время за собой ухаживать, ты могла бы выглядеть вполне прилично». Но разве это возможно с моей мамой и Шарлоттой? Иногда мне кажется, что они просто сговорились! Только я достану пену для бритья, как тут же что-то случается и приходится срочно бежать им на помощь, а пена возвращается в шкаф. Слава богу, что есть на свете непрозрачные колготки!

Шарлотту бы инфаркт хватил, узнай она, сколько я трачу на каталоги. К счастью, их покупаешь в рассрочку. Ну и что, что мне никогда больше не будет тридцать, зато у меня красивые ноги. На кровати лежали новые вещи. Правда, чтобы так одеться, надо будет побрить ноги. Видели бы вы лицо Шарлотты, когда она меня в этом увидела. Конечно, удивилась, что ее мать может иногда прилично выглядеть. Будет знать, как врываться без стука.

У самой одни секреты! Есть ведь девочки, которые разговаривают по душам со своими матерями — я такое видела в «Триша»[15], — но Шарлотта просто устрица какая-то. Никогда не поймешь, о чем она думает. Хотя, если уж быть честной до конца, то не особенно и хочется это знать. И в любом случае, ее мысли не стоят того, чтобы устраивать очередной скандал. Она готова сожрать всех с потрохами только за то, что у нее решили спросить, чем ей намазать тост. Что же будет, если начать выпытывать про личную жизнь?

В нашем доме вообще все время по минному полю ходишь.

А этот мальчик — красивый, но наглый — мне не слишком нравится. Кажется, его зовут Пол и он тоже учился в начальной школе Святой Марии. Я его видела всего два раза и то не успела с ним тремя словами переброситься, как она потащила его к себе. И что я могла ему сообщить? «Руки прочь от моей дочери, пока она не получит образование!» За такое она бы мне спасибо не сказала.

Мне хотелось ее утешить: «Подумаешь, без него тебе будет только лучше», — но из моих уст это бы прозвучало лицемерно. Господи! Мы на пороге третьего тысячелетия, а женщина все еще не человек, если рядом с ней нет мужчины. По крайней мере, так показывает мой опыт.

В общем, телефон зазвонил как раз тогда, когда я мерила «наряд для воскресного ужина в неформальной обстановке с мистером Фэрброзером». Шарлотта трубку не возьмет, потому что слишком расстроилась, а бабуся — потому что все равно по телефону ничего не слышит. Он звонил, а я все пыталась справиться с верхней пуговицей блузки. «Достали!» — рявкнула я своему отражению. Соблазнительная девица исчезла. Лицо стало резким и злым, а волосы наэлектризовались.

— Телефон! — закричала бабуся снизу.

Я сдалась. Надела тапочки и побежала по лестнице. Звонила какая-то дама из отделения социальной службы в Болтоне.

— Мы хотели кое-что уточнить. Вы, видимо, не заметили одну страницу в заявке и не заполнили ее. У вас есть карточка социального страхования?

Я достала ее из ящика комода (бабка проводила меня невидящим взором) и вернулась к телефону.

— Я-то думала, вы мне скажете, что отыскали мою настоящую мать, — сказала я, зная, что это глупо. Я ведь всего неделю назад заполнила заявку.

Дамочка коротко хихикнула.

— Мы должны сначала получить все ваши данные и вынести решение. Затем вам назначат встречу с нашим консультантом. Иначе нельзя.

— И сколько это займет?

— Мы вам позвоним в течение двух-трех месяцев. Если же нет, позвоните нам сами.

— Через два-три месяца?

— Таков порядок.

— А быстрее никак?

— Мы сейчас очень загружены.

«А кто не загружен?» — чуть было не ответила я.

Только я повесила трубку, как в коридоре появилась бабуся. Она уже пришла в себя. Оглядела меня С головы до ног.

— У-у. Просто кукла! Ну-ка повернись. Прекрасно выглядишь, когда захочешь. И почему ты никогда не носишь платья? — Она задумчиво погладила рукав. — Тебе бы сюда хорошие туфли. Только у тебя как-то голова не в порядке.

— Кто бы говорил! Если у кого-то в этом доме голова и не в порядке — так только у тебя. Так, я сейчас пойду наверх, переоденусь. А ты смотри телевизор и не трогай чайник, пока я не вернусь.

* * *

Чудо! Настоящее чудо! Вернее, даже два чуда, только одно совсем пустяковое. Страшная участь меня миновала. Жизнь началась заново. Можно открыть шампанское. Можно глубоко вздохнуть.

Нас собрали в зале в честь окончания семестра. Сначала была проповедь, какой-то бред о том, что в аду приходится есть шестифутовыми палочками — откуда они только берут такую чушь? Потом объявили результаты футбольных и хоккейных матчей, потом вышла какая-то девочка из седьмого класса, получившая медаль за соблюдение правил дорожного движения. Наконец началась напутственная молитва. Директор сложил ручки (каждый раз, когда он так делает, мне хочется треснуть его по голове), склонил голову, представив на всеобщее обозрение свою сальную макушку, и начал:

— Господи, ты ведаешь, как мне трудно сейчас…

И я молилась: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы я не была беременна! Пожалуйста! Обещаю быть очень хорошей и с мамой, и с бабушкой. Обещаю изо всех сил готовиться к экзаменам. Обещаю никогда больше ни с кем не спать, по крайней мере до двадцати пяти лет, и даже тогда только с презервативом, противозачаточными и колпачком! Господи, ну пожалуйста! Аминь».

Кто-то ткнул меня в бок.

— Что, уснула? Глухая тетеря! — прошептала мне Джулия. Я подняла голову и увидела, что наш класс гуськом идет к двери. А там, где должна быть я, — пусто. Я бросилась за ними, чувствуя, как весь одиннадцатый класс смотрит на меня и хихикает.

— Чего с тобой случилось? — спросила Джулия, когда мы вышли.

— Ничего. Мне… надо кое-куда.

— Ты что, не поедешь в город с Аней и близняшками?

— Нет, надо бежать домой. Извини.

Да, автобус уже ждет, но мне надо проверить, не начались ли месячные.

В кабинке было тесно, и со щеколдой пришлось повоевать. С закрытыми глазами я стянула трусы, потом глянула. Кровь. КРОВЬ. Слава богу! Ноги у меня подкашивались. Я опустилась на край унитаза. И все смотрела. Крови совсем чуть-чуть — но какая разница? Все равно замечательно. Просто чудесно! Я слышала, как хлопает дверь, девчонки приходят и уходят, шум сливаемой воды, потом все стихло. Я опоздала на автобус, но мне было все равно. Поеду на следующем. Я теперь могу хоть лететь домой!

Да, и еще одно чудо — такое, совсем маленькое, но все равно приятное, одной проблемой меньше. Я все боялась попасться на глаза Дэниелу Гейлу: придется что-то придумывать, объяснять, почему я не пришла. В понедельник его не было, и я начала волноваться: вдруг он бросился с моста или еще что-нибудь с собой сделал. С моим везением это запросто! Я весь день ждала, что вот-вот дверь откроется, с каменным лицом войдет руководитель шестых классов и спросит: не знает ли кто-нибудь, почему он наложил на себя руки? Во вторник я его видела — он был бледным, но совершенно точно живым. Он все пытался поймать мой взгляд, но я упорно смотрела в пол. К выходу я понеслась просто пулей, но он догнал меня у двери, положил руку на плечо. Молча, с самым серьезным выражением лица. «Ну все, начинается», — подумала я, стиснув зубы.

— Прости меня, мне ужасно стыдно… — начал он.

У меня отвалилась челюсть.

— Что?

— Ну, я про субботу… Надеюсь, ты не очень долго меня ждала. Знаю, ты на меня злишься, потому что так не делают. Ты, наверно, подумала, что я некультурный нахал…

— Нет-нет, что ты…

Толпа вынесла нас в коридор. Мимо нас протиснулся кто-то с большой папкой для рисунков. Раздался звонок. Пока он не утих, мы вынуждены были молча строить друг другу рожи.

— В общем, я сейчас все объясню очень кратко. — Он отбросил со лба прядь волос и моргнул. — Я хотел тебе позвонить, но в телефонном справочнике знаешь сколько Куперов, к тому же моя мама весь вечер висела на телефоне. Дело в том, что в пятницу вечером мы узнали, что умер мой дедушка. Он жил в Гилфорде. Мама хотела, чтобы мы сразу же отправились туда, но папа уговорил ее поехать в субботу утром.

— Ох, боже мой! Какой ужас.

— Э-э-э. Да. Спасибо. Ну, это бывает. Он был хороший. Только очень старый. Мама, конечно, в шоке, и бабушка тоже. Так что, можешь представить, как у нас прошли выходные. Мотались туда и обратно… Но мне, правда, очень стыдно, что я тебя так подвел.

Я еле-еле сохраняла печальное выражение лица.

— Ладно, забудь. Ничего. Нет, честно, ничего страшного. Тебе, должно быть, было нелегко.

Я положила руку ему на плечо (он удивленно посмотрел на нее) и тут же отдернула.

— Просто я так ждал субботы.

— Не горюй, как-нибудь в другой раз.

— В эти выходные мы опять туда поедем. В пятницу похороны.

— Ну, как-нибудь встретимся. Я по субботам почти всегда в городе.

В коридоре вдруг стало подозрительно тихо.

— Может, тогда через субботу?

— Идет. Слушай, пора идти, уже двадцать пять минут. Даже в последний день занятий миссис Стоукс убьет за опоздание. Она все записывает, а потом заносит в табель.

— А мне пора бы на физику в противоположный конец здания, так что я вообще раньше половины туда не попаду. Честно говоря, туда и ходить-то не стоит. — Он наморщил лоб. — Может, прогуляем в честь окончания семестра?

— Чего-о-о? — Дэниел всегда был даже более законопослушным, чем я.

— Я же не предлагаю вообще уйти. Можно просто посидеть в комнате отдыха, выпить кофе. Маленькая шалость. Мне ничего не будет. Скажу, что на меня навалилось горе. А миссис Стоукс с милым видом объясню, что это я не пустил тебя на урок и заставил себя утешать. Тебе ничего не будет, потому что ты такая примерная девочка. А меня считают психом, так что побоятся связываться: вдруг со мной случится припадок.

Я засмеялась. Потом отвернулась. Стало неловко.

— Прости. Нельзя, конечно, так шутить про смерть дедушки. На самом деле мне и правда жаль, что он умер. Он был хороший, и мне будет его не хватать. Просто дома все такие мрачные — невыносимо. Ужасно, когда родители не сдерживают свои чувства.

Я подумала о нашем доме, где чувства так и бурлили. Тут я заметила, что стою разинув рот, и поспешно его закрыла.

— Ну так как? — Он склонил голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Ты умеешь удивить, да?

— Надеюсь. — Он развернулся и направился к двери. — Идешь?

— Нет. Может, ты гений. А мне надо вести себя хорошо, особенно после сочинения, чтобы получить приличную оценку. Сегодня она объявит результаты работ за семестр — я не могу не пойти. Такая вот я примерная.

Я улыбнулась. Он улыбнулся мне в ответ.

— Приятно тебе попить кофе! И если ты не против, я все-таки свалю все на тебя, когда буду объяснять, почему опоздала.

— Приготовлюсь изображать безутешную скорбь во время обеда.

Так он и сделал. А потом у меня начались месячные. Христос воскресе!

* * *

Началось воскресенье не очень хорошо. Выпив пару глотков джина для храбрости и надев новое платье, я стояла перед зеркалом, решая, какие сережки надеть. Внизу бабуся распевала «Расскажи-ка мне повесть древнюю, как мир» — видимо, именно это пели сегодня с утра в церкви. Через дверь в комнату Шарлотты доносились ее вопли, похожие на мяуканье кошки, когда ее мучают, — значит, моя дочь слушает плеер. А я? «Сегодня, Матфей, я буду…» Я подышала на зеркало, подождала, пока налет рассеется, и сказала: «Селин Дион!» (Радостные крики, аплодисменты, восхищение и т. п.) Я надула губки и глубоко вздохнула. Должна признать, я сегодня удачно накрасилась.

«Подумай, дитя, для тебя самого…»

Из кухни донесся вой пожарной сигнализации.

— Елкин кот! — сказала я Селин Дион в зеркале и бросилась вниз по лестнице.

Бабуся уже поджидала меня.

— Карен! Тостер загорелся! Что делать?

Я оттолкнула ее и побежала на кухню. Из тостера поднимались клубы черного дыма. И тут же рядом со мной снова появилась бабка. С виноватым видом она сказала:

— Я хотела приготовить обед…

— Не могла подождать две минуты? Я бы все приготовила! — рявкнула я, и она ретировалась в гостиную.

Я выдернула вилку из розетки и набросила на тостер полотенце. Дым начал рассеиваться. Открыв заднюю дверь, я осторожно взяла прихватками тостер, выставила его за порог и решила немного понаблюдать: не загорится ли снова. Через полминуты появилась Шарлотта — пришла на запах паленого.

— Чем это так воняет? — спросила она и тут же заметила крошки на полу и тостер, накрытый полотенцем. — А, понятно. Бабушка опять намазала хлеб сыром, прежде чем запихать его в тостер. Я ее на прошлой неделе за тем же застукала. Видимо, опять намазала сыр слоем в палец толщиной, вот тостер и закоротило. — Она состроила жалостливую физиономию. — Бедная бабушка. Она ведь не виновата, она же не понимает, что делает. Ты знаешь, что она теперь сидит на диване и плачет?

Я промолчала, еле сдерживаясь, чтобы не предать дочь мучительной смерти через тыканье вилкой. Что это на нее напало? Такая чертовски разумная вдруг стала — и, как всегда, чертовски не вовремя. Раздался звонок в дверь.

— Это Айви. Я открою. Кстати, мам, что это за дурацкие сережки?

— А кто такая Айви?

Мистер Фэрброзер сделал глоток пива. Мы сидели в конце длинного стола в «Перьях» — он немного отодвинулся от остальных «бродяг Форгейта». Слава богу, он, кажется, обрадовался, что я пришла: слава богу, что он вообще был здесь.

— Бабусина приятельница. Они дружат еще с тех времен, когда обе работали в Союзе матерей. Айви Седдон вместе с Мод Эккерсли водит ее по воскресеньям в церковь, а вечером Айви приходит посидеть с ней. По средам она водит ее в клуб для тех, кому за семьдесят (они собираются в «Клубе рабочих»), а Мод приходит по вторникам — присматривает за ней до обеда. Если одна заболеет — обязательно придет другая. Они никогда меня не подводили. Еще по понедельникам приходит сиделка из Общества помощи престарелым, а по четвергам на три часа приходит горничная, которой я плачу из пособия. Конечно, я могла бы ее оставлять с Шарлоттой — иногда приходится, но стараюсь этого не делать. Да и Шарлотта большую часть дня в школе. Так что я не смогла бы работать даже на полставки, если бы мне не помогали присматривать за бабусей. Удивительно, как все происходит. Десять, даже пять лет назад она прекрасно себя чувствовала. Только немного забывчивая была, а так…

Мистер Фэрброзер бросил на меня понимающий взгляд.

— Вашей матери повезло, что ее не бросили в беде. В этом смысле замечательно жить в маленьком городке. Наши родители выросли в те времена, когда в деревне все друг друга знали. Жизнь у них была нелегкая, но они помогали всем чем могли. В наши дни люди стали слишком большими индивидуалистами.

Я кивнула, думая о себе. Кто, спрашивается, будет мне помогать? Где мои друзья? Когда мне было пятнадцать, нас была целая компания. Собирались каждые выходные. Энергии у нас было хоть отбавляй, висели все время на телефоне — бабуся из себя выходила. Мы все строили грандиозные планы на будущее, собирались, как минимум, перевернуть мир. А потом моя лучшая подруга Ди уехала в Челтенхэм, потом я забеременела, и между мной и другими девчонками образовалась непреодолимая пропасть, хотя они и старались общаться со мной как прежде.

Отчасти дело было в непонимании. Им надоели мои бесконечные жалобы на то, что я устала, они ума не могли приложить, почему это я все время должна сидеть с ребенком, вместо того чтобы развлекаться. А я стеснялась им рассказать, как ужасно, когда на груди выступают синие вены, когда писаешь, стоит только чихнуть, когда весь живот в волнистых фиолетовых линиях.

Отчасти они боялись, что то же самое произойдет и с ними, что «это заразно». Никогда не забуду, как одна из них — Донна Марсден — пришла ко мне в роддом. Она принесла для Шарлотты ползунки с зайчиками. Она явилась, готовая умиляться. Но даже не взглянула на ребенка. Не могла оторвать взгляда от моего обвисшего живота, выглядывавшего из-под старой бабусиной пижамной кофты. Просто застыла от ужаса! Наконец она — в джинсах восьмого размера — проскочила мимо медсестры и исчезла, а я опустилась на свою железную кровать и зарыдала.

В итоге я сидела с мужем и ребенком, пока они развлекались в своих колледжах и делали что хотели. А к тому времени, как они все вернулись в Бэнк Топ и тоже обзавелись детьми, я уже развелась — а это среди добропорядочных семей тоже не очень ценится.

К счастью, мистер Фэрброзер что-то говорил и не заметил, как у меня на глаза навернулись слезы: мне было так себя жалко!

— Чего?

— Я говорю: вашей матери повезло с вами. Современные люди слишком часто уходят от ответственности.

Он улыбнулся. Я подумала о том, что он довольно симпатичный, похож на доброго отца. На нем был свитер-аран, парусиновые брюки и грубые ботинки. Непривычно видеть его не в костюме.

— Кстати, вы, я думаю, уже пообедали?

Я бросила взгляд на длинный стол: грязные тарелки, смятые салфетки. Так, значит, он-то со своими дружками-«бродягами» уже поел!

— Да. Я успела кое-что перехватить перед выходов — соврала я. Главное, чтобы сейчас в животе не заурчало.

— Тогда я принесу вам еще… что вы пили — водку с апельсиновым соком?

— Спасибо.

Надо срочно пойти в туалет и сожрать там арахис, а то я такими темпами скоро окажусь под столом. Надо сбавить темп. Хотя, с другой стороны, чем быстрее выпью, тем быстрее смогу что-нибудь поесть.

— И давно ваша мать овдовела? — спросил мистер Фэрброзер, нахмурившись, и протянул мне стакан.

— Ну… почти двадцать лет назад. Отец умер в январе семьдесят восьмого.

— Мои соболезнования.

— Спасибо. Под конец всем нам было очень трудно. Рак легких. Мне казалось, что он уже тысячу лет болеет, но я тогда не вдавалась в подробности. Мне было всего четырнадцать, и бабуся старалась все взять на себя.

— Она, должно быть, сильная женщина.

— Да. Их поколение вообще крепкое. Когда она была маленькой, она сломала руку и даже не заплакала. Вот ее брат заревел и так плакал, что не мог ничего объяснить. Все подумали: это с ним что-то случилось.

Мистер Фэрброзер улыбнулся:

— Но вы тоже сильная.

— На самом деле нет.

Знал бы он правду. Но вообще-то приятно, когда тебя называют сильной. На этот раз я не собираюсь весь вечер жаловаться — слишком часто я портила свидания своим нытьем. От его доброты и еще от того, что мы сидели в пабе, а он был одет так неформально, я вдруг занервничала. Я лихо глотнула водки и глупо заулыбалась.

— И все-таки тяжело потерять отца в таком возрасте.

Улыбка сползла с моего лица.

— Да. Честно говоря, тяжело. Мы были в очень хороших отношениях, он бы сделал для меня все, что угодно… Но зато он не дожил до… Хотя ему бы понравилась Шарлотта. Он бы обязательно ее полюбил. Думаю, именно рождение внучки и заставило бабусю держаться из последних сил. Надо признать, она умела обращаться с детьми. Я приходила после очередного скандала со Стивом и вручала ей Шарлотту… Нет, без нее я бы не справилась.

— И вы все-таки хотите отыскать свою настоящую мать?

Я ответила не сразу.

— Простите. Я, наверно, вмешиваюсь не в свое дело, — забеспокоился он. — нет-нет, что вы. Я рада, что могу с кем-то все обсудить. Мне просто… — Я допила водку и встала. — И, раз уж я встала, закажу еще выпить. Вы будете? — Я посмотрела на его кружку. Мистер Фэрброзер отпил всего чуть-чуть. Он явно был несколько обескуражен.

— Нет, спасибо.

— Ладно, я тогда…

Я взяла две упаковки арахиса и направилась в туалет. Как оказалось, есть орехи — дело небыстрое. Я наклонилась над раковиной и принялась быстро жевать. Дверь в туалет открылась, и я спряталась в кабинку. Триста лет спустя я прикончила первую упаковку и приступила ко второй. Засыпала в рот очередную порцию орехов, и тут кто-то спустил воду. От неожиданности я подавилась, закашлялась, непрожеванные орехи полетели во все стороны. К тому моменту, как я пришла в себя, желание есть арахис полностью исчезло. Я бросила пакетики в унитаз, спустила воду. Упаковки всплыли. Подождав, пока вода наберется, я снова слила. В голове крутилась песня из фильма «Обратный отсчет». На этот раз пакетики исчезли, но два упорных орешка остались плавать. «К черту. И так сойдет».

Я осторожно вышла и увидела свое отражение в зеркале. Лицо красное, тушь размазалась. Я подошла к раковине и стала приводить себя в порядок, стараясь не встречаться взглядом с женщиной, которая старательно намывала руки по соседству. «Иди отсюда», — мысленно приказала я ей. Но она не уходила и, как мне показалось, порой поглядывала на меня. Когда она выключила воду и я уже думала: вот-вот уйдет, она сказала:

— Знаете, от этого можно избавиться.

— От чего? — Я даже представить не могла, что она имеет в виду.

— Раньше у меня были такие же проблемы, как у вас. — Она на десять лет моложе меня и одета в сто раз лучше. Откуда у нее такие же проблемы? — У меня тоже были проблемы с пищеварением. — Она понизила голос до шепота и дружески положила мне руку на плечо. — От этого можно вылечиться, если обратиться к специалистам.

Я наконец поняла. Она думает, что меня рвало.

— Тут нечего стесняться. У принцессы Дианы…

— Спасибо, но вы неправильно поняли…

Она улыбнулась и принялась копаться в сумочке.

— Вот. Я всегда ношу их с собой. Когда решитесь, позвоните по этому телефону. Первый шаг к выздоровлению — признать, что ты болен.

Она сжала мой локоть, сунула мне в руку визитку и ушла. «Помощь при булимии, — прочитала я. — Вместе мы изменим будущее».

А как насчет того, чтобы изменить прошлое? Вот это бы мне пригодилось.

Я взяла белого вина с содовой и вернулась к мистеру Фэрброзеру. В противоположном конце зала та дама из туалета подняла вверх большой палец.

— Так вы говорили…

— Да, о моей матери. Это сложно объяснить. Боюсь, вы не поймете, из-за чего я все это затеяла.

На его лице снова отразилось беспокойство.

— Конечно, если вы не хотите…

— Дело не в том. Просто вы подумаете, я сумасшедшая.

— Не подумаю.

— Ну… у вас никогда не появлялось ощущение, что вы могли бы жить совсем по-другому?

Он наклонился ко мне. Можно подумать, чем ближе сдвинуть лбы, тем лучше поймешь друг друга.

— Я имею в виду, что все — кто мы, где мы живем, где работаем, — да все, все подряд — это дело случая, разве нет? В какой семье мы родились — это же чистая лотерея. Один и тот же человек может родиться в двух совсем непохожих семьях… то есть не может, конечно, но только представьте! — Я сосредоточенно передвигала по столу подставки под пивные кружки. — Он может родиться в доме, где о нем будут заботиться, отправят в престижную школу, в результате станет профессионалом, найдет хорошую работу, будет довольным собой и своей жизнью. А может родиться в доме, где всем будет на него наплевать, он пойдет в плохую школу, свяжется с плохой компанией и в конце концов попадет в тюрьму… Я говорю глупости?

— Нет. Что-то вроде «Принца и нищего»?

— Да, верно. — Я сложила подставки шалашиком, — я не хочу сказать, что росла как нищий. Видит бог, бабуся делала все, что могла. Но мне все время казалось, что мое место не здесь. Просто я на нее совсем не похожа. Например, она никогда не считала, что самое главное — хорошее образование. Лишь бы ребенок вел себя хорошо в школе, а отметки — ерунда. Ей казалось, что обычная школа вполне сойдет, но ведь все было бы по-другому, если бы… если бы…

Мне вдруг ясно вспомнилось, как Стив в своей школьной форме стоит, прислонясь к кованой ограде и скрестив руки на груди. А вечером был Первый Раз. Я потрясла головой, и видение исчезло.

— Но она даже не думала о том, что меня можно отправить в классическую школу. И я об этом тоже не думала, потому что все мои друзья ходили в обычную… А еще у нее… нет, она тут не виновата, просто ее так воспитали, — боже мой, я говорю, как сноб — в общем, у нее ужасный вкус. Во всем. Календари с котятами в корзинках, искусственные цветочки в крошечных тележках. Я ненавидела пошлость, еще когда слова такого не знала. Я из кожи вон лезу, чтобы у нас в доме было уютно, но всем наплевать. И меня не покидает образ моей настоящей матери в красивой гостиной: живые цветы, белые занавески… Как с обложки романа Мэри Уэсли. Мне кажется, если она похожа на меня, то она меня поймет. И тогда, тогда…

Шалашик рухнул.

— Что тогда?

— Тогда я смогу заботиться о бабусе, не чувствуя к ней ненависти.

Я сама не могла поверить, что такое сказала.

— Господи! Я не то имела в виду. Забудьте, что я сказала.

Мистер Фэрброзер накрыл мою ладонь своей.

— Ничего страшного, — мягко проговорил он. — Вы забыли, что я тоже присматривал за стариками. Я знаю, каково это. Нет ничего удивительного в том, что вам иногда кажется, будто вы дошли до точки. Когда любишь, тогда и другие чувства становятся острее. На свете нет ничего труднее. Я это знаю. Но вы молодец, что стараетесь следить за домом, и дочь у вас умненькая…

С меня довольно! Его доброта уже переходит всякие границы.

— Простите, мне надо в туалет, — быстро сказала я и побежала. Надо умыться.

Когда я вернулась, меня уже ждал очередной стакан водки.

— Я еще взял арахиса, — заметил мистер Фэрброзер. — Ничего?

— Ага. Так вот. — Я уселась на стул и без всякой паузы продолжила: — Конечно, это опасно. Моя настоящая мать может возненавидеть меня. И бабуся тоже. Бабусе может не понравиться, что я стала ее разыскивать. Не говоря уже о Шарлотте. У нее сейчас трудный возраст. Но, в конце концов, для кого мы живем? Приходится иногда рисковать: ведь жизнь не бывает без риска. Разве я это не заслужила? Разве у меня нет обязательств по отношению к своей настоящей матери? Что, если она каждый раз рыдает в мой день рождения и целует мою фотографию перед сном? Долг — штука неоднозначная.

Я поймала себя на том, что говорю на бешеной скорости. Заставила себя остановиться и перевести дыхание.

— Должно быть, трудно было приглядывать и за отцом, и за матерью?

Мистер Фэрброзер начал что-то печально объяснять своим низким голосом. Я расфокусировала взгляд. Устала, слегка подташнивало. Через некоторое время я заметила, что он молчит.

— Простите.

— Вам плохо?

Держать глаза открытыми было неимоверно сложно.

— Нет. Все в порядке. Знаете, я рада, что мы с вами так приятно побеседовали, но мне, наверно, пора.

Страшно было даже подумать о том, чтобы встать и куда-то пойти. Будь моя воля, я бы заснула здесь же, прямо за столом. Я зевнула, как бегемот.

— Извиняюсь.

— Хотите, я провожу вас домой? Вы ведь сами не… Вы ведь очень устали.

— Ничего, я дойду.

Я потянулась к спинке стула и тут вспомнила, что забыла куртку в коридоре. Когда я выходила, погода была расчудесная.

— Вы без пальто?

— Да. В последнее время так потеплело. Просто не верится, что еще только апрель!

Дверь в паб открылась. Стряхивая с волос снег, вошли мужчина и женщина средних лет.

— Ничего. Я всегда ношу с собой дождевик, — объявил мистер Фэрброзер и принялся рыться в рюкзаке. Достал синий сверток. Развернул. — Судя по всему, лучше и капюшон надеть.

С некоторым трудом я просунула руки в рукава. Он помог мне застегнуться. «Бродяги» уставились на нас и довольно закивали.

— Значит, вы считаете, что можно одновременно любить и ненавидеть? — спросила я, когда он завязывал веревочки на моем капюшоне.

— Да. Иначе и быть не может. Что ж, вперед, в снега! — Он коротко сжал мою ладонь и повел меня к выходу.

— Это уже серьезно… — неожиданно пропела Селин Дион.

Мистер Фэрброзер бросил на меня удивленный взгляд и тем не менее открыл для меня дверь и помог выйти.

— Должна сказать… — начала я, но холодный воздух вызвал новый приступ тошноты. Я остановилась, опершись на стену.

— Вам дурно? Обморок? Держите голову вот так…

Я не разобрала конец предложения, потому что меня начало рвать водкой и орехами прямо на клумбу с анютиными глазками. Мистер Фэрброзер поддерживал меня за талию, а потом, когда я закончила, протянул мне носовой платок и отвернулся, давая мне возможность спокойно привести себя в порядок.

— Видимо, я что-то не то съела, — пробормотала я.

Он взял меня под локоть, и мы молча побрели сквозь снег к моему дому. Я чувствовала, что лицо у меня становится все краснее и краснее. Мокрая челка прилипла ко лбу. Ноги в не подходящих для такой погоды туфлях горели огнем. У ворот моего дома он быстро сказал:

— До завтра.

«Если я сейчас не вскрою себе вены… — подумала я. — Хотя это маловероятно: я так замерзла, что не смогу даже нож в руке удержать, да и вены все, наверное, съежились от холода, и их теперь не найти».

Я слабо улыбнулась. Он махнул рукой и исчез за снежными вихрями, как капитан Оутс[16].

Я побрела по дорожке к дому. Не успела еще дойти до двери, как на пороге появилась Айви Седдон.

— Замечательная вещь эти дождевики, правда? — прокричала она. — Мы в окошко увидели, что вы подходите. Давай быстренько к камину. И ты не могла бы проверить ее калоприемник, мне кажется, его пора… Я заварю чай.

* * *

Она проработала на фабрике совсем немного — недели две, но мне запомнилась как девушка с очень нелегким характером. В тот понедельник она не вернулась в цех с перерыва. Я нашла ее у мусорных баков. Она горько плакала.

— Это несправедливо! — всхлипывая, говорила она. — Стоит ему только снять штаны, и я уже залетаю. Мать убьет меня. Она думает, мы больше не встречаемся. Она опять повезет меня в Солфорд к тому доктору-иностранцу. Я этого больше не выдержу. В прошлый раз чуть не умерла. Все внутренности выворачивают. А потом целый месяц кровь идет! Я сбегу от них. Не дам больше никому и пальцем меня тронуть!

Я обняла ее за плечи.

— Все будет хорошо. Мы с Биллом об этом позаботимся, — пообещала я.

* * *

Мама просила снять белье с веревки и принести в дом, если начнется дождь. Обычно я на такие просьбы не реагирую, но в этот раз там висели мои лучшие джинсы. Поэтому, когда Айви закричала снизу, что пошел снег, я вылезла из-под одеяла и побежала на улицу. Торопясь спасти свои любимые джинсы, я совсем забыла про тостер на пороге, споткнулась о него — он заскакал по плитам двора. Из него посыпались крошки и еще что-то — кажется, опаленные клочки бумаги. Я стала стягивать вещи с веревки, не отцепляя прищепки, — пусть катапультируются на газон, если хотят. Потом перекинула белье через руку и пошла в дом. Холод собачий! По пути подхватила свободной рукой тостер, как мяч в американском футболе. Захлопнула за собой дверь и свалила все на пол.

— Нэнси говорит, что ты выиграла «рейнджровер»! — закричала Айви из гостиной.

— Ага, верно, — ответила я.

Ну и дурдом! Я стала внимательно разглядывать тостер.

«Дорогая миссис — обгорело

Представьте, чего только нельзя купить, если взять кредит в 10 000 фунтов! Можно приобрести новый… обгорело, и… обгорело, обгорело… или отправиться в путешествие, о котором вы давно мечтали».

Я вытащила остатки письма, нажала на педаль урны — пусть отправляется туда, к другим таким же письмам за неделю. Надо же, даже бабуле их присылают. И что бы она стала делать с десятью тысячами? Накупила бы лакричных леденцов? Только ей их нельзя, потому что от них у нее начинается полное безобразие с кишечником — точнее, тем, что от него осталось. Я перевернула тостер и потрясла. Оттуда, как конфетти, посыпались бумажки, но внутри еще что-то осталось. Взяв с сушилки нож, я поднесла тостер к окну. Там точно что-то есть — какая-то свернутая бумага. Я повернула его так, чтобы свет попадал внутрь. Наконец мне удалось подцепить листки ножом.

— Ты чего смеешься? — спросила появившаяся в дверях Айви. Она подошла к куче одежды и машинально начала складывать вещи на холодильник аккуратной стопкой. — Что тебя так развеселило?

— Долго объяснять, — ответила я, разворачивая обугленное сочинение по Китсу и глядя, как края осыпаются у меня в руках. Меня всю трясло. Я аж плакала от смеха.

— Я так люблю, когда ты смеешься! — прокричала бабушка. — У нее такой славный смех. Жаль только, в последнее время его нечасто услышишь.

— Ну, сейчас она смеется. И даже очень, — заметила Айви, а я растянулась на полу и накрыла лицо остатками сочинения.

* * *

Она поехала в Лондон первой — дома сказала, что хочет попробовать стать актрисой, — а я уволилась две недели спустя. Мы устроили ее в Дом матери и ребенка (это была благотворительная организация), хотя они и не хотели ее брать раньше, чем она будет на седьмом месяце. Мы остановились в Финчли у сестры Билла, Энни. Два года назад у нее умер муж, и она была рада компании. У нее была дочка Тереза, страшная как черт. Ей тогда тоже было лет шестнадцать. Но какая-то она была отсталая и все время спрашивала у Энни, почему Джесси такая толстая. Я однажды услышала, как Энни ей сказала: «Потому что она себя плохо вела. Смотри, будешь нехорошей девочкой — и с тобой случится то же самое». Только вот не думаю, чтоб на нее кто-нибудь позарился, уж больно уродлива.

Называлось это место «Приют Надежды». Я узнала про него в Союзе матерей — никогда бы не подумала, что придется туда обратиться. Там было довольно мрачно. Большой викторианский дом из красного кирпича, скользкие полы, длинные темные коридоры. До сих пор, кажется, чувствую запах дезинфицирующих средств. Каждой девушке давали отдельную палату — но от этого им было только хуже. Джесси говорила, что каждую ночь слышит, как они плачут. Не пробыла она там и недели, как заявила: «Нэнси, я не могу больше здесь оставаться. Я хочу вернуться вместе с тобой к Энни. Это ужасно! Ты знаешь, что нам не позволяют пользоваться парадным входом? А по воскресеньям заставляют ходить в церковь и стоять разрешают только там, где нас не увидят остальные». Я ее переубедила. Я сказала: «Тебе надо быть здесь. Тут есть врачи и медсестры. В твоем состоянии, а тем более в твоем возрасте нужно, чтобы за тобой присматривали специалисты. Тут все сделают как следует. А я буду каждый день к тебе приходить». Честно говоря, я боялась, что она передумает. Или сбежит. Или что-нибудь с собой сделает. Я знала, что она толком еще не решила.

Роды начались ночью, и я об этом не знала, — на пять недель раньше срока. И скоротечные были — чуть больше четырех часов. Медсестры назвали ее хулиганкой. «В жизни не слышала, чтобы человек такими словами выражался, — сказала мне одна из них. — А ведь мы тут много чего наслушались». Джесси сказала, что они негодяи: не дали ей никакого обезболивающего. «Просто кошмар! Никогда больше на такое не соглашусь, это я тебе точно говорю. А врач пришел только в самом конце и ни слова мне не сказал! Ни единого слова! Чтоб он в аду сгорел, чтоб всех их черти зажарили!»

А я ни о чем не могла думать, кроме ребенка. «Ты все еще хочешь, чтоб я ее забрала?» — спросила я. У меня душа ушла в пятки. «Да, — тут же ответила она. — Забирай. Мне она не нужна». Я чуть не умерла от счастья.

Мы пробыли неделю у Энни, а потом Билл отвез меня домой. Весь городок сгорал от любопытства. Когда мы уезжали, он сказал, что мы отправляемся ухаживать за больным родственником. А теперь я им сказала, что специально соврала, чтоб не сглазить все-таки в моем возрасте… Не знаю уж, поверили они мне или нет. Меня это не волновало. Но что бы они там ни думали, в лицо ничего не говорили. Но сначала, конечно, все обсуждали такую новость. В первое же воскресенье в церкви прочитали молитву за здоровье — мое и ребенка. И мне ничуть не было стыдно. «Это наш секрет, — сказала я Богу. — Если ты его сохранишь, то я и подавно ни слова не скажу».

* * *

В нашем доме нет центрального отопления — естественно, у нас вообще нет ничего, что больше всего надо, — поэтому мне пришлось положить джинсы на кровать и сушить их феном. Хлопнула входная дверь, послышался голос Айви, потом мамин — какой-то странный. Я переложила фен в другую руку и задумалась о Дэниеле. А не так уж плохо будет с ним встретиться. Он мне почти нравится. Не в том смысле, конечно, нравится — такой-то ненормальный! Однако он, кажется, понимает меня лучше, чем кто-либо другой. Может, я тоже ненормальная?

Я выключила фен. В наступившей тишине я услышала щелчок замка — мама заперлась в своей комнате.

— Я принесу тебе магния. Приляг пока. Сейчас. Только повешу твой дождевик сушиться.

Так, значит, был очередной приступ депрессии.

Я потрогала джинсы — более или менее сухие. Сняла спортивные штаны и сунула ноги в джинсы.

Стоп. Я посмотрела на себя в зеркало. Что-то не так. Не натянув джинсы и до колен, я уже поняла: они не сойдутся на моем покруглевшем животе.

Судьба меня все-таки настигла.

Глава пятая

«Все к лучшему». Может быть, это верно, раз так говорят по телевизору. Только скажите, какая политическая партия в состоянии решить мои проблемы? Если бы я знала, что кто-то это может, я бы прибежала в избирательный пункт к семи утра. Но всем ведь наплевать на простых людей, запертых в четырех стенах среди сумасшедших.

Мы платим гигантские налоги, и куда они, спрашивается, уходят? Какие-то дотации дурацкой Лондонской опере! Я бы проголосовала хоть за психа ненормального, если бы меня волновала вся их идиотская политика, только мне на нее элементарно не хватает сил. Здорово, конечно, что они собираются развозить всех по избирательным участкам, но что-то я не слышала, чтобы кто-нибудь из них предложил очистить бабусе калоприемник, пока я реализую свои демократические права.

Попробовали бы политики пожить так, как мы.

* * *

— А ты сделай тест, — предложил Дэниел.

Из-за слез я толком не могла его разглядеть. Мы сидели в итальянском кафе «Тигги» за пластиковым столиком с мокрыми пятнами от стаканов. Я не собиралась ему рассказывать, но голова была занята только этим, и ни для чего другого места уже не оставалось. Вдобавок мне почему-то показалось, что он что-нибудь придумает. Он похож на человека, который всегда найдет выход.

— Не могу.

— Можешь. Слушай, вдруг это ложная тревога. Я хочу сказать, ты не выглядишь беременной, если тебя это утешит. И сколько уже, как ты думаешь?

— Три с половиной месяца, если не ошибаюсь. — Я печально чертила ложечкой полосы в сахаре. — Господи! Этого просто не может быть! Только не со мной. С кем угодно — только не со мной.

— Может быть, ты просто съела слишком много яиц на Пасху. А может, у тебя гормональный фон нарушился. Не начали расти волосы на подбородке?

— Дэниел, ради бога! Нашел над чем шутить!

Он повесил голову:

— Прости.

— Обещай никому не говорить. Не вынесу, если девчонки об этом узнают.

— Да ты что! — Он, кажется, обиделся всерьез. — Неужели ты могла подумать, что я кому-то расскажу? К тому же мне и некому рассказывать.

Слушай, прости за такой вопрос, но… у тебя перестали идти месячные?

— Дэниел! Ну это уже слишком!

— Да, но это важно. Шарлотта, даже мне, мужчине, видна тут некоторая взаимосвязь…

— Ну… и да, и нет. Нет, я не могу все объяснить, придется вдаваться в такие подробности… В общем, я не могу с тобой это обсуждать. Это неприлично.

Он пожал плечами:

— В нашей семье естественные процессы не считаются неприличными. Мой отец — врач. Мы не стесняемся говорить на такие темы. Родители таскали меня на нудистский пляж в Греции год за годом, пока во мне, как говорит моя мать, не «пробудилось влечение».

— Наверно, дело в том, что вы принадлежите к среднему классу. В нашей семье неприличным считается абсолютно все. Мы почти и не разговариваем, потому что безопасных тем не остается. То есть бабуся, конечно, говорит все, что ей вздумается, но это не имеет значения, ведь она несет полную чушь. — Я вдруг вспомнила, почему я здесь, и опять пришла в ужас. — Боже мой, Дэниел, что же мне делать?

— Посиди здесь, — велел он. — Не вздумай никуда уйти, — и вышел из кафе.

Я стала глядеть в окно. Мимо проходили беззаботные, счастливые люди. В каждом из них я видела насмешку над собой. Вот, весело хихикая, прошли две девочки-подростка с идеально плоскими животами. Прошла стильно одетая деловая дама: у нее-то в жизни явно все идет как положено. Прошла — о ужас! — беременная женщина с ребенком на руках. Выражение лица усталое. Она заслонила глаза от солнца и стала вглядываться в окна кафе. Я не отрываясь на нее смотрела. Наверно, больно, когда тебя раздувает до таких размеров? И что делается с кожей? Вдруг она просто лопнет, как шкурка у помидора? Как с нее штаны не сваливаются? И как она ходит в туалет — ей же, должно быть, не видно, куда она писает?

— Хватит на нее пялиться, — сказал уже вернувшийся Дэниел. Он положил на стол пакет из аптеки и подтолкнул его ко мне. Я в ужасе уставилась на него. Потом быстро огляделась по сторонам: не видит ли кто.

— Это то, что я думаю?

— Угу. Так, беги в туалет, там все сделаешь, потом пойдешь со мной.

— Куда?

— Делай, что тебе говорят. Живо.

Он потащил меня к туалетам.

Закрыв за собой дверь кабинки, я открыла пакет, достала оттуда коробочку. В ней оказалась белая палочка. Я ее внимательно разглядела, сняла колпачок и стала читать инструкцию. Так, значит, надо просто пописать на нее. Две минуты спустя все было готово — вот как просто.

Я вышла. Дэниел меня уже поджидал.

— Ну как?

— Я еще не смотрела.

— Вот и молодец!

Он схватил меня за руку и потащил на улицу.

— Мы куда? — прокричала я, огибая прохожих.

— Потом узнаешь!

Мы бежали очень долго. Стэндишгейт — Маркет-стрит — Парсон-уок — Меснес-парк-терис. Наконец примчались к самому парку.

— Быстрее! — Он влетел через ворота и плюхнулся на траву.

Я рухнула как подкошенная. Тяжело дыша, перевернулась на спину.

— Не мокро? — спросил он, трогая траву.

— Очень мокро, но мне все равно. — Я все еще не могла отдышаться. — Зачем мы так бежали?

Он присел на корточки рядом со мной:

— Доставай тест. Ну же!

Я села, вытащила коробочку из кармана куртки. Открыла ее.

— Я знаю, как оно должно быть. Прочитала в инструкции. Если одна полоска — все нормально… О господи! Дэниел! Боже мой, нет. Не-е-ет!

Он наклонился и посмотрел на две голубые полоски. Мир вокруг нас замер. Казалось, вселенная рушится и никогда уже все не будет так, как раньше.

Дэниел был потрясен.

— Шарлотта, прости меня. Я был уверен, что ничего не будет. Я так думал.

«Не трогай меня!» — подумала я, но он и не собирался. Стиснув зубы, он смотрел на макушки деревьев. Явно не зная, что сказать. Вот было бы хорошо: щелкнуть пальцами — и он исчезнет!

Не знаю, сколько мы так просидели на мокрой траве. Ничего конкретного я не думала, просто прислушивалась к своим ощущениям — казалось, что сердце сжала чья-то рука и оно вот-вот лопнет. Я глядела, как солнце то прячется за облака, то снова показывается — но не греет. Я вся промерзла.

— У тебя зубы стучат, — заметил Дэниел, вынырнув из своих мыслей. — Надо идти.

«Я тебя ненавижу, — думала я. — Если бы не ты, я бы еще ничего не знала. Это ты виноват, умник очкастый!» Мне казалось, что небо вот-вот рухнет, а если не рухнет, то, по крайней мере, из него появится огромный указательный палец и громовой голос объявит: «Это могло произойти С ТОБОЙ — и ПРОИЗОШЛО!» Почему вокруг все, как обычно: дамочка прогуливает эрдельтерьера, ребенок катается на велосипеде? Неужели они не видят, что жизнь кончена? Это же НЕЧЕСТНО!

«Но все-таки, — подумала я. — Может, ничего и нет. В инструкции было написано, что достоверность 98 %. А это значит, что каждые два теста из ста показывают неправильно. Скажем, за неделю они продали по всей стране пятьсот тестов, выходит, сейчас десять английских женщин нервничают зря. Может, я — одна из них. В конце концов, у меня же были месячные, так? Значит, есть шанс, что все нормально». Как только приду домой, выкраду у мамы ее мочегонные. Может, удастся избавиться от этого распухшего живота. Потому что, в конце концов, я — это я, и я — не могу быть беременна. Несколько успокоившись, я принялась рыться в карманах в поисках инструкции.

— Мне кажется, — осторожно начал Дэниел, — тебе надо сходить к врачу. И поскорее, потому что если ты захочешь… — Он на секунду замолчал.

И тут на меня что-то нашло.

— А ТЫ-то тут при чем? — Я толкнула его, он чуть не упал. Очки полетели на траву. От этого он показался таким жалким, что я его еще больше возненавидела. — Это МОЕ тело! И МОЕ дело! Ты ни фига НИ В ЧЕМ не понимаешь. И вообще, вообще… — я бессмысленно махала руками, — не лезь в МОИ мысли!

Дэниел вытирал очки рукавом, а я встала, схватив пластиковую палочку с двумя роковыми полосками.

— И ТЫ тоже иди к черту! — сказала я палочке, воткнула ее, как колышек для палатки, и вогнала ногой в землю. Потом развернулась и направилась к выходу из парка. У меня перед носом проехал малыш на велосипеде.

— Почему ты на меня-то злишься? — закричал мне вслед Дэниел и тихо добавил: — Ты же не от меня беременна.

Я бросилась бежать.

* * *

Прошлой ночью мне опять снились поезда. Детали меняются, но смысл остается: мне нужно куда-то добраться (хотя, куда именно, каждый раз толком не известно), но никак не удается. Все время что-то не так: то я сажусь не на тот поезд, то он никуда не едет — так и стоит на станции, то превращается в тележку. Иногда он вообще не приезжает. Я просыпаюсь в ужасе.

Нетрудно расшифровать основные символы — любой психолог-шарлатан мог бы это сделать. Меня мучает только один вопрос: если мне когда-нибудь удастся привести в порядок свою жизнь, я доеду куда надо или просто сны прекратятся?

Временами, когда я еще лежу в постели, мое сердце сжимается от острого чувства потери чего-то. Неизвестно чего.

В понедельник я пришла в школу в 9.10, на двадцать минут раньше, чем положено: мне хотелось все сделать так, чтоб никто не увидел. В коридорах стояла неприятная тишина. Все были в зале. Кроме Сильвии, естественно. Утренней молитве она предпочитает возможность повисеть на телефоне. Я прокралась мимо секретариата, свернула за угол, пробежала по длинному коридору. Мне навстречу несся утренний гимн:

Ежедневные занятья, послушанье, тяжкий труд

Нас на верный путь наставят и к успеху приведут.

Дети пели с северным акцентом. Я заглянула в зал. Верно: мистер Фэрброзер стоит на сцене. Перед ним сборник гимнов, у его ног стоит мегафон и столбик, какими огораживают места ДТП. Мистер Фэрброзер любит наглядные пособия. «Что услышу — забуду, что увижу — запомню», — часто повторяет он. Значит, у меня есть минут пять. Я побежала назад к приемной. Вытянула из-за угла: чисто — и бросилась в кабинет мистера Фэрброзера.

Там я положила дождевик на стул: тут он его точно заметит. Подумала, не написать ли записку. Но что тут напишешь? «Простите, что вчера заблевала ваши ботинки?» Я огляделась. Полки с книгами и папками, доска объявлений с прикрепленными к ней напоминаниями и детскими рисунками. В дальнем углу огромный аммонитянин, надувной молоток, игрушечная обезьянка, клетка для хомячка, маска черта (как видите, я не соврала: он любит наглядные пособия), у другой стены ящик с конфискованными футбольными мячами, игрушечное ружье, стреляющее пробками, игрушечные ножи и т. п. На столе директора стояла свадебная фотография его родителей и разные кошмарные безделушки, подаренные ему детьми за долгие годы. Сразу видно, что это кабинет доброго человека. Господи! Ну почему я все испортила?

Ладно, пора. Я прислушалась, потом медленно открыла дверь.

— Все в порядке? — раздался голос Сильвии. Я чуть не подскочила. Она стояла в коридоре с чашкой кофе в руках (на краю чашки — следы помады), поджидала меня. — Он в зале. Но ты ведь и сама это знала.

Можно было бы все ей рассказать. Можно было бы отвести ее в учительскую, запереть дверь и поведать ей печальную историю — вот бы обрадовалась! Можно было бы взять с нее обещание никому не говорить (маловероятно, что она его сдержит, но все-таки). Но я не стала.

— Я проверяла полочку с забытыми и потерянными вещами, — объяснила я. Она так старательно на меня пялилась, что мне показалось, брови у нее вот-вот окажутся на макушке. «Да отцепись ты, пронырливая Сука»(— едва не сказала я. Но не сказала же.

Утро тянулось бесконечно долго. В десять я сидела со спецклассом, помогала им выполнять задания на измерение площади. Каждый обвел карандашом свою руку. Сравнили, убедились, что моя больше. Я мучительно высчитывала в квадратных сантиметрах впечатления от этого воскресенья.

— А сколько вам лет, мисс? — спросил Дейл. Они все время так делают: пытаются отвлечь посторонними разговорами.

— Спрашивать у женщины про возраст невежливо, — тут же охотно подключилась Лиза.

— Лет двадцать пять? — не унимался Дейл. У него было длинное лицо, массивная челюсть. Он все время грыз карандаши.

— Что ты, — я улыбнулась, — гораздо больше.

— Пятьдесят? — высказала свое предположение Лиза. — Вы выглядите точно так же, как моя бабушка, а ей только что исполнилось пятьдесят.

— А когда у вас день рождения, мисс? — спросил Дейл, выплевывая на парту щепки от карандаша.

— У меня на следующей неделе, — вдруг проснулся Филипп. — Мне подарят «Ферби»[17].

— Молчи, жирный, — бросил ему Дейл. — Толстая девчонка!

Занятия шли. Меня попросили помочь сделать модели из бумаги для занятий по правилам дорожного движения. На цветной бумаге проступало то разочарованное лицо мистера Фэрброзера, то хитрая физиономия Сильвии. Каждый щелчок степлера звучал как выстрел. Казалось, я вгоняю скрепки себе в виски. Наконец я не выдержала и попросилась у Полин за парацетамолом.

— Иди посиди в учительской, — сказала она. — Осталось всего десять минут, я тут сама закончу.

Должно быть, вид у меня был совсем неважный.

Охраняет парацетамол Сильвия, но, по счастью, — ура! — ее не было. Я открыла ключом шкафчик, взяла несколько таблеток и запила холодной водой. Потом я пошла в учительскую. Из-за приоткрытой двери услышала: «…своими глазами видела, как они обнимались на стоянке перед „Перьями“…» Я резко изменила курс и направилась в другую сторону. Мне навстречу шел мистер Фэрброзер.

— Спасибо за… э-э-э… дождевик… — сказал он.

— Да ладно. Вам спасибо.

У меня не хватало смелости посмотреть ему в глаза. «Иди, куда шел», — мысленно приказала я. Он удалился. Я вышла во двор и с удовольствием вдохнула свежий воздух. Мне было жарко, щеки горели. Может, это начинается климакс? Надеюсь.

Прозвенел звонок, во двор высыпали дети. Бредя по грязи, я пересекла площадку и устроилась на низкой каменной ограде. Хотелось кофе.

— Эй, мисс! — Передо мной вырос Дейл. Губы у него были в красных крошках — значит, сегодня он пожирает красный карандаш. — Я вам нарисовал открытку. На день рождения. Вы ее спрячьте, а когда наступит ваш день рождения, достанете.

Он протянул мне сложенный листок бумаги, расчерченный на квадраты сантиметр на сантиметр, с двумя нарисованными карандашом фигурками. Одна из них, кажется, лежала в луже крови.

— Это был негодяй, — пояснил Дейл. — А этот — Страж Могил: он должен спасти мир.

Он раскинул руки и замахал ими, как крыльями.

— Летать, наверное, здорово, вот бы научиться, — сказала я и развернула открытку: «Лучшей учитильнице. Всиво самово-самово!»

Несмотря на то что в наше время нельзя прикасаться к ученикам, я его обняла. Под мягкими лучами солнца мир, кажется, постепенно выныривал из мрака безумия.

— Ты поднял мне настроение, — сказала я. Он сделал шаг назад. — Нет, в самом деле. Ты сам не понимаешь, как ты мне помог. Ты дал мне силы идти вперед навстречу новым неприятностям. Ты показал мне лучик света в мрачном туннеле жизни. Дейл, ты супермен в своей собственной галактике.

— Да ладно вам, мисс.

* * *

Я подождала неделю и еще раз сделала тест.

Опять две полосы. Все. Я перебрала свой гардероб.

Теперь я могу носить только свободные свитера, длинные юбки и легинсы. Если раздеться и посмотреть в зеркало, не остается никаких сомнений. Все тело начало меняться. Оно больше мне не принадлежало.

Теперь оно принадлежит тому существу внутри меня.

В школе я старалась не попадаться на глаза Дэниелу, так же как и всем остальным. Большую часть времени я проводила в библиотеке, сидя над раскрытой книгой и глядя в окно. Как я могу болтать о мальчиках, похудении и чужих ссорах?

И даже с умниками я не смогу побеседовать о Тони Блэре и его «Новой Британии», потому что от одного слова «лейбористы» мне становится плохо[18]. Их проблемы меня не занимали. Казалось, меня отделяет от окружающих толстое стекло. Еще в парке я поняла, что с этого момента ничто не будет таким, как раньше, но только через несколько дней я осознала, до какой степени. Нет, дальше своей беременности я даже не заглядывала. Но и тут хватало трудностей. Самая главная задача — сделать все возможное, чтобы этого не было видно. Кроме того, надо морально подготовиться к шумихе, которая начнется, когда все узнают, включая мою мать, у которой, наверное, будет нервный срыв. Где-то вдали маячили роды. Известно, что рожать больно, а я плохо переношу боль. Но что потом? Естественно, появится ребенок, но это уже у меня в голове не укладывалось. Я и ребенок!

Это в том случае, если я не решусь сделать аборт. Но, как справедливо заметил Дэниел (чтоб его!), если я хочу избавиться от ребенка, то надо пошевеливаться. А ведь я толком и не знаю, как именно делают аборт. Одна девочка мне как-то сказала, что зародыш «высасывают». Если подумать, звучит это не так уж страшно, но даже я, эдакая дурында, могу сообразить, что кратким визитом в больницу дело не обойдется.

Больше всего меня беспокоили пальчики на ногах. В десятом классе нам показывали учебный фильм про беременность. Там был зародыш, покачивающийся в матке. Он сосал большой палец, пинался тощими ножками с крошечными пальчиками. Потом голос за кадром проговорил: «Попробуйте угадать, сколько этому ребенку?» Учительница нажала на паузу, мы стали высказывать свои догадки. Большинство сошлось на том, что ему месяцев пять. Она снова включила фильм, и оказалось, ему четырнадцать недель. «Видите, как уже бьется сердце, — продолжал голос. — Сердцебиение начинает прослушиваться на шестой неделе развития». Просто чудо. Просто кошмар.

Так что же сделала бы на моем месте взрослая и умная женщина? Она бы взвесила все варианты: загубленная жизнь или… опять же загубленная жизнь — и приняла бы решение. Она бы сообщила своей матери, сходила к врачу, нашла бы хорошую акушерку. Она бы не стала прятать голову в песок. Она бы стала действовать.

Но я впала в ступор. Потому что все еще не могла в это поверить. У меня в голове не укладывалось, что все это происходит со мной. Я спрягала мысль о беременности в самый дальний ящичек у себя в мозгу. Как-нибудь все само разрешится. Непременно.

* * *

Обходя играющих детей, он пересек асфальтированный двор и подошел ко мне.

— Возьмите, — сказал он. — Без сахара.

Я взяла кружку, от которой шел ароматный пар.

Я смотрела в землю. Он разглядывал облака.

— Не переживайте из-за того, что случилось в воскресенье. С кем не бывает. Я как-то съел сосиску, видимо подпорченную, и было страшное отравление. — Он кивнул на мои голые руки. Пальто висело в учительской. — Не простудитесь?

И он отошел. На него тут же налетел малыш из первого класса, вцепился в его штанину и стал что-то объяснять, показывая на футбольное поле. Мистер Фэрброзер наклонился, чтобы лучше его слышать, — просто кадр из «До свиданья, мистер Чипе»[19], с той только разницей, что директор был больше похож на Сида Литтла, чем на Роберта Доната.

Дождавшись, пока они разберутся, я пошла назад в школу.

* * *

Мы с Дэниелом разговаривали в моей комнате. То есть на самом деле его там не было, но я представила, что он здесь, чтобы разумно с кем-то все обсудить.

— Знаю, что ты хочешь увидеться с Полом. Я только спрашиваю: думала ли ты почему? — Дэниел пристроился на пуфике, упершись подбородком в колени. Я сидела за столом, рисовала квадраты и облачка на форзаце «Чувства и чувствительности»[20].

— Он имеет право знать, — мрачно ответила я. Желание увидеть Пола мучило меня, как зубная боль. Мне даже на месте не сиделось. Никак не могла успокоиться. Сегодня — воскресенье, и от этого только хуже. Почему-то по воскресеньям всегда одолевает какое-то беспокойство, даже в дни ярмарки, даже тогда, когда магазины работают допоздна. Мама ушла в строительный магазин за полистиролом, бабушка внизу играла в домино с Айви. Я ходила из угла в угол до тех пор, пока не начала валиться с ног. Я совсем вымоталась из-за того, что никак не могла ни на что решиться. Мне казалось, я сойду с ума. Именно поэтому я и вызвала дух Дэниела.

— Рано или поздно он все равно узнает. Скоро все станет заметно. Если, конечно, ты не…

— Ага, верно. — Я начала сердиться. — И без тебя знаю.

— И что он, по-твоему, на это скажет?

Я не была готова ответить на такой вопрос, даже заданный себе самой. Попробуем по-другому.

— В идеальном мире, — воображаемый Дэниел поправил очки, — что бы он сказал?

Вот так-то лучше.

— Он бы полностью меня поддержал — это во-первых. Он бы сказал: «Чарли, я всегда буду рядом. Делай так, как тебе хочется».

— И чего же тебе хочется?

— Мне хочется… Больше всего мне хочется, чтобы я не была беременна! Это во-первых! — Я почти кричала.

Дэниел глубоко вздохнул:

— Хватит, Чарли. Пора серьезно подумать. Ты хочешь сделать аборт?

— Я… — Краем глаза я вдруг заметила, что ручка поворачивается и дверь медленно открывается. Сердце у меня ушло в пятки. В комнату вошла бабушка.

— Айви печет кексы. Ты будешь?

— Фу… бабушка! Слава богу, что это ты. Я уж думала — мама.

Бабуся бессмысленно улыбалась.

— Кексы, — повторила она.

— Нет, спасибо. Попозже. Я не хочу есть.

— Странно. Не хочешь есть? А я так проголодалась, что могу съесть даже лягушку с маслом. — Она захихикала и вышла, прикрыв за собой дверь. Я прислушалась: щелчок — дверь закрылась плотно — можно возвращаться к разговору с Дэниелом.

— Так ты хочешь сделать аборт?

— Посмотрим, что он скажет. Если бы он пошел в больницу вместе со мной, если бы он вел себя как положено, проводил домой, выслушал меня, если бы он ни разу больше не упомянул Джанет Пайпер и Крисси…

— Если бы да кабы…

— Ха! — Я дематериализовала его и принялась усердно рисовать взрывающиеся бомбы и длинные молнии.

Неожиданно — я их специально не вызывала — появились Джулия и Аня. Уселись на кровать.

— По-моему, это самое страшное, что может произойти, — заметила Аня.

— Точно. Даже рак, даже автокатастрофа, в которой разом погибнут и отец, и мать…

— Даже если кто-то плеснет тебе в лицо кислотой и ты навсегда останешься уродом. Будешь ходить со стеклянным глазом, и все такое…

— Даже если ты вдруг станешь паралитиком…

— Это все равно лучше!

— Беременность — это просто ужасно. Вся жизнь псу под хвост. Только подумай, что скажет твоя мама?

Обе состроили страшные рожи, а Джулия вдобавок схватила себя за горло и страшно захрипела.

— Нет, по-моему, это самый страшный кошмар. А ты как считаешь?

— Я? Конечно, так же. Боже мой! Просто ужас! Нет ничего ужаснее.

— Я только не понимаю, — продолжала Джулия, наматывая на палец прядь волос, — как ее угораздило? Считается ведь такой умной. Получила пять на экзамене по истории, а ведь сама говорила, что обязательно провалит.

— Вот-вот. И кстати, я даже не знала, что у нее есть парень. Она такая молчунья, никогда ничего не рассказывает. Честно говоря, я считала, что она еще девственница.

— Как говорится, в тихом омуте… — Джулия тихонько хихикнула. Аня рассмеялась. Вслед за ней и Джулия залилась истерическим смехом. — Ой, хватит. Стой, нехорошо смеяться над бедной Шарлотточкой!

— Ой-ой-ой, бедная наша старушка Шарлотточка!

От Барроу-роуд отходили три совершенно одинаковые улочки, оканчивающиеся тупиками. Пол жил на второй. Немногое изменилось с тех пор, как я была тут последний раз. Разве что с навеса на автобусной остановке исчезла крыша, остались только два бетонных столба на расстоянии пять футов один от другого. А под ними трава, исполосованная следами покрышек. Мне вспомнилось, что, когда я была маленькой, тут все время сидели три старика в кепках и шарфах, курили и разговаривали. Они как будто охраняли дорогу, как будто нанялись присматривать за порядком. Бабушка их знала, всегда с ними здоровалась, а они кивали. Через несколько лет их осталось двое, потом только один. Он все равно тут сидел, окруженный клубами дыма. А потом и его вдруг не стало. Скамейка, на которой они когда-то сидели, начала разваливаться. Может быть, в Бэнк Топе было не так уж плохо, просто теперь люди стали другими.

Немецкая овчарка тоже исчезла. Во дворе было пусто. Только валялся погрызенный мячик и лежала длинная цепь.

Дверь открыл мистер Бентам. Вид у него был удивленный.

— Пол! Пол! — закричал он. — Тут к тебе пришли!

Пол высунулся из своей комнаты, увидел меня, сказал: «От блин!» — и остался стоять на верхней площадке лестницы. Я поднялась к нему.

К тому моменту, как я добралась до его комнаты, я вся взмокла и никак не могла перевести дыхание.

— Чего пришла? — не очень вежливо спросил он.

Я с ужасом заметила, что он все такой же красивый, что одеяло с логотипом «Манчестер юнайтед» смято так, будто под ним недавно занимались сексом, и что кто-то подарил ему белого мишку с сердечком в лапах. Он посадил его на компьютер.

— Можно присесть?

Он пожал плечами, и я осталась стоять. Плечом к плечу с Дэвидом Бэкхемом. У меня возникло ощущение, будто время остановилось. Я не могла вымолвить ни слова, хотя в голове у меня проносились сотни разных фраз.

— Красивый мишка, — тупо сказала я.

— Угу. — Он неловко хихикнул и принялся оглядывать комнату, лишь бы не смотреть на меня. — Блин, слушай, ну, это как-то странно…

Он наконец бросил на меня быстрый взгляд.

«А сколько раз я была здесь, — думала я. — И в последние недели, хотя мы об этом еще не знали, во мне уже делились клетки: 2, 4, 8, 16 — по экспоненте. Бомба замедленного действия. Клетки перемещались на свои места, как пловцы в синхронном плавании. Менялась форма: от амебы к ежевике, потом креветка, марсианин, ребенок. Тут под свитером ребенок. Привет, папочка!»

— Эй, с тобой все в порядке? Ты как-то странно выглядишь.

Я решила воспользоваться беспокойством, прозвучавшим в его голосе.

— Пол… Нет, со мной не все в порядке. Я… я…

Рука машинально потянулась к животу. Он проследил за ней. Глаза округлились. Но уже через секунду он нахмурился, и лицо стало каменным.

— Пол?

— Нет-нет. Нет! Только не это! Не хочу ничего об этом слышать! Знать ничего не хочу!

Он отвернулся, сцепил руки за головой, как будто для того, чтобы я не смогла к нему подойти. «Еще немного, — подумала я, — и он заткнет уши и начнет что-нибудь петь».

— Пол, я должна была сказать тебе…

— Иди ты знаешь куда?! — заорал он. — И не думай все свалить на меня! Ты сама виновата. Блин! Дура безмозглая!

Он двинул кулаком в стену, потом, по-прежнему не поворачиваясь, прислонился к ней. Он был похож на трехлетнего малыша, которому мама не разрешила покататься на карусели.

Наступила тишина. Я старалась не поддаться желанию убежать отсюда на край света. Бежать и бежать, но ребенок не исчезнет.

— Пол, извини, но это правда.

— Господи Иисусе! — Он наконец повернулся ко мне. — Ты, наверно, ошиблась. Мы же предохранялись. Все девчонки психуют, и потом оказывается — ничего. Ты просто себя убедила.

— Я сделала тест.

Он прикрыл рот рукой. Тихо выругался.

— Он твой.

Он убрал руку и посмотрел мне в глаза.

— Нет, Шарлотта. Тут ты ошибаешься. Он твой. И только твой. Я не хочу ничего знать про него.

Зато все стало ясно. Зато все стало ясно.

Не помню, как я дошла до дома. Но раз лежу у себя в комнате под одеялом, значит, как-то дошла. Наверно, я спала, потому что мне жарко и во рту пересохло. Может, мне все это приснилось? Может, мне вообще все приснилось? Я потрогала живот. Нет, не приснилось. И последние слова Пола все еще звучали у меня в ушах. Я попробовала слушать плеер, но даже сквозь музыку пробивался голос Пола. Эта фраза навсегда останется в моей памяти, даже когда я забуду его лицо. Скорее всего, я даже перед смертью вспомню его слова.

Я поплотнее завернулась в одеяло. Когда я была маленькой и мы с мамой еще понимали друг друга, перед сном она всегда делала мне из одеяла норку. Потом заглядывала, притворялась, что не видит меня и собирается уходить. И тогда я выскакивала, красная и лохматая, и кричала: «Сказку!» А она делала вид, что страшно удивилась. Она всегда читала мне на ночь, даже когда я уже умела читать. Как бы мне хотелось снова стать маленькой. Тогда этого не ценишь.

Наверно, я опять заснула, потому что плеер уже играл другую сторону кассеты, когда бабушка разбудила меня.

— Закрой рот, а то муха залетит, — услышала я, когда вытащила наушники.

— Чего?

Бабушка уселась на кровать и погладила меня по голове. Обычно я с трудом заставляю себя это вытерпеть — дело не в том, что я ее не люблю, просто не люблю, когда вторгаются в мое личное пространство, — но на этот раз я обрадовалась. Прошло несколько минут, и она сказала:

— Значит, у тебя будет ребенок.

Я чуть не подскочила.

— Бабушка!

— Не волнуйся, все будет хорошо. Мы о тебе позаботимся.

Она нашла под одеялом мою руку и взяла ее своей, сухонькой и узловатой. Казалось, что кожа еле держится на костях и в любую минуту может сойти. Я закрыла глаза, чувствуя, как подступают слезы.

— Бабушка…

— Шарлотта, девочка моя… — Она крепче сжала мою руку.

— Пожалуйста, не говори маме. Пока что. Я сейчас этого не выдержу.

Она слегка улыбнулась.

— Какие я только секреты не храню, — сказала она.

«Да уж», — подумала я.

— Я ей ничего не скажу, пока ты не будешь готова.

Из наушников доносилось:

Ты из одной беды

Попадаешь в другую,

Выберешься из одной беды —

И в другую.

Такова твоя жизнь.

Такова твоя жизнь.

— Бабушка, ну скажи мне, почему все так плохо? Почему именно со мной?

— Ничего, ничего. Все будет хорошо. Вот увидишь. Бог милостив.

— Но почему именно я?

Она только качала головой и рассеянно гладила меня по голове. Я уронила наушники и закрыла глаза.

* * *

Матери было восемнадцать, когда она меня родила. А еще через два года родился Джимми. Но она не смогла удержать моего отца. У Гарольда Фентона был тяжелый характер, даже его собственная мать не могла с ним справиться. И все-таки, мне кажется, он нас любил. Он не захотел жениться на маме, но велел дать нам его фамилию в качестве второго имени, чтобы все знали, кто наш отец. Нэнси Фентон Марш. Меня это страшно раздражало. И сейчас-то раздражает. Неприятно, когда приходится заполнять документы. Да и вообще, кому какое дело? Но в те дни это считалось позором не только для матери, но и для отца внебрачного ребенка. Ну, тогда много чего было.

А ей всегда не хватало денег, поэтому она и стала брать на дом стирку. Тяжелое это было дело в те времена. Два корыта, котел, чтобы греть воду, стиральная доска, каток для глажки. И дома своего у нее так никогда и не появилось. В то лето, когда я должна была родиться, она каждый вечер сидела во дворике у дома своего отца в его пальто, надетом прямо поверх ночной рубашки. Больше ей нечего было надеть — не налезало. Она говорила, что роды были очень тяжелыми. Когда ей принесли меня и сказали: «Полли, это девочка», она ответила, что ей наплевать: хоть рыжая обезьяна, главное, что больше не надо ее носить.

Однажды — мне тогда было шесть, а Джимми четыре — мы с мамой стояли на остановке, хотели ехать в Уиган. И тут подошла какая-то женщина, красивая и одета хорошо, и встала прямо рядом с нами. Тут подъехал автобус, и мама запихнула нас туда. Я сказала: «Мам, это же не наш автобус. Куда мы едем?» «Не твое дело», — ответила она. Оказалось, что эта женщина — последнее увлечение моего отца. Мы доехали до самого Уорсли, и только тогда мама пришла в себя. Перед смертью она мне сказала, что у него было много женщин, но она все равно считает его своим, вот и все. «Зато он никогда не пил», — часто повторяла она.

Она намекала на своего отца — Питера Марша. Ее матери, Флорри, тоже пришлось нелегко, хотя она была и замужем. Они поженились, потому что она забеременела. Потом у нее еще трое родилось — все мертвые. Врач советовал больше не рисковать. А она думала только об одном, что может теперь спать отдельно от мужа, вместе с Полли. Им с деньгами тоже нелегко было. Она все время старалась вытрясти из него хоть что-нибудь, пока не пропил. Даже посылала Полли к воротам шахты, чтобы та выпросила у отца денег, прежде чем он пойдет в паб (если у него были деньги, он никогда сразу домой не шел), но тогда он страшно сердился. Я так думаю, она обрадовалась, когда он в 1917 году решил вступить в полк Верных северных ланкаширцев, только, когда он туда приехал, оказалось, что их так мало осталось, что пришлось ему присоединиться к частям Восточного Суррея. Он посылал красивые открытки на шелке: «Привет из Франции», все расшитые великолепными флагами и цветами, надписанные его медлительным корявым почерком сзади. А потом его убило осколком, а может, он прыгнул в яму, чтобы спрятаться, и его завалило грязью. Все как раз раздумывали, как же ему сообщить, что у него родилась внучка (это была я), когда пришла телеграмма. Ему было всего сорок два.

Мой отец в семнадцать лет тоже хотел пойти воевать, но он — как и многие другие — приехал слишком поздно: война уже закончилась. Ну, думаю, он не очень расстроился. А мама очень боялась остаться вдовой, хотя, раз они не были женаты, ее бы никто вдовой и не считал. И все-таки он рано умер. Через два дня после того, как ему исполнился тридцать один год, в Манчестере, напротив Хлебной биржи, его сбила машина. Я тоже горевала, хотя он не всегда был с нами — приходил и уходил когда хотел. Мы с мамой обе плакали. Он был моим отцом. А отец нужен, особенно когда ты маленький. Вернее, отец всегда нужен. В конце концов, семья — самое главное.

* * *

Я резко проснулась. Кассета кончилась, в наушниках раздавалось противное шипение. Я отложила плеер и выбралась из-под одеяла.

— Нет, бабушка. Я решила. Я не буду рожать.

На другом конце кровати бабушка тихо похрапывала. Я укрыла ее одеялом и вышла.

Глава шестая

Я пошла на свидание с приятелем брата Полин. Они, то есть приятель и брат, вместе занимаются тейквондо. «Он очень интересный человек», — сказала она. «Ясно, значит, страшный как черт», — подумала я. Но все оказалось еще хуже, чем я могла вообразить. Когда я зашла в «Клуб рабочих» и увидела его у стойки бара, вспомнилась старая шутка: «Не вставайте, не вставайте… Ах, вы уже стоите?!» Он едва доставал мне до носа. Нет, конечно, маленький рост — не самое страшное, но он вдобавок был похож на Кена Додда[21], а говорил как Рой «Чабби» Браун[22]. Я еле вынесла пятнадцать минут его сальных шуток, а потом он заявил:

— Я знаю, как себя вести с женщиной: сначала сиськи, потом письки, — и дико заржал.

— Козел, — прошипела я, хватая свою сумочку.

— Эй, да ладно. Я знаю: вам, телкам, это нравится! — Он улыбнулся во весь рот.

— Что-то мне кажется, что ты вообще девственник, — ядовито заметила я. Он заткнулся.

— У него брат-близнец на искусственной почке, надо относиться к нему снисходительно, — сообщила мне Полин на следующий день.

Я бросила на нее мрачный взгляд:

— С какой стати? А кто будет относиться снисходительно ко мне?

Она отвернулась и стала пересчитывать накладные на компьютеры из «Теско». Дура!

* * *

— Так ты здесь!

Дэниел сидел за столиком у окна в «Тигги» с самым обеспокоенным видом.

— А ты думала, что не приду?

— Ну… мало ли… В общем, у меня были сомнения.

Я села рядом с ним. Мой живот уже почти высовывался из-за стола.

— Не знаю даже, как попросить прощения. Я вела себя безобразно.

— Нет, что ты! Ну да, есть немножко.

Мы нервно засмеялись.

— Прости.

— Это гормоны. Дело слишком серьезное, чтобы ссориться. — Он провел рукой по волосам, встревоженно нахмурился. — Так, значит, ты серьезно решилась?

— Да, — тихо сказала я. — Из меня мать, как из коровы балерина. И вообще, если все взвесить, я испорчу жизнь маме, и самой мне придется забыть об университете и годы, долгие годы сидеть дома! Ужас! И я точно знаю, что из меня получится ужасная мать, не подхожу я для воспитания детей. Я была такой дурой. Надо сначала в своей жизни разобраться. Просто отец ребенка…

Голос у меня дрогнул, на глаза навернулись слезы.

— Тсс, не говори ничего, я все понял.

Огромный, безобразно жирный повар с подносом, уставленным грязными чашками, протиснулся мимо нашего столика. Фартук чуть не лопался на его брюхе. «Эй, не разбрасывай тут свои волосы, у нас уборщиц мало!» — рявкнул он на старушку в углу. Все посмотрели на него. Когда повар повернулся спиной, старушка показала ему средний палец и тут же принялась запихивать в сумочку пакетики с солью и перцем.

— Вот глядя на него, точно можно подумать, что он ждет ребенка! Ты по сравнению с ним просто нимфа. В общем, я сейчас принесу тебе молочный коктейль, а ты просмотри пока вот это, — сказал он и достал из кармана джинсов какие-то сложенные листочки.

Пока он расплачивался, я просмотрела то, что он нашел в Интернете. «По закону, аборт разрешается делать до двадцать четвертой недели. Предварительный медицинский осмотр обязателен, кроме того, мы можем предоставить вам психологическую помощь». Гм. Кажется, это неплохая мысль. Не хочу лишних проблем, хватит с меня тех, что есть. Да, но вдруг они станут меня отговаривать? А я уже решила и все равно не передумаю. И черт с ними, с пальчиками!

— Банановый, — объявил Дэниел, ставя на стол высокий бокал. — Шоколадный закончился. Пей, тебе нужен кальций. Для зубов. Ты же не хочешь, ко всем прочим неприятностям, еще и без зубов остаться?

Я выдавила из себя улыбку.

«Если срок меньше девятнадцати недель, то процедура осуществляется за один день. Если больше, необходимо провести день в стационаре».

За один день!

«В большинстве случаев аборт — достаточно безопасная процедура».

Пальчики.

— Какой у тебя срок? — мягко спросил Дэниел.

Я задумалась, подсчитала.

— Я точно помню. Выходит, восемнадцать недель. Значит, вовремя. Поеду туда с утра и вернусь к вечеру. А маме скажу, что ездила в Манчестер за покупками.

Можно притвориться, что простыла и еще день-два отлежаться дома. Наверно, это все не так уж и страшно.

Но на лице у Дэниела было по-прежнему написано беспокойство.

— Наверно, так и есть. Только, ты знаешь, что они как-то странно считают срок?

— Как это? — Сердце у меня упало.

— Не знаю, отец что-то говорил… Вроде как срок считается не от даты… э-э-э… оплодотворения, — он опустил глаза, — а от последних месячных. Поэтому…

— Как это?

— Поэтому получается, что в первые две недели беременности ты на самом деле еще не была беременна. Вот.

— Нет, ты что-то напутал. Что за бред? В жизни о таком не слышала.

— Тогда забудь. Я, наверное, недопонял.

И тут меня осенило, что он, наверное, прав.

— Если считать так, как ты говоришь, то получается, что у меня уже двадцать недель! — Я закрыла лицо руками. Как все запутано.

Жирный повар опять вышел из-за стойки и начал орать на двух мальчишек, которые дышали на стекло и рисовали на нем члены.

— Если ваше хозяйство так выглядит, вам к врачу надо! — заорал он. — Я позвоню директору вашей школы. Эй, в какой школе вы учитесь, когда не прогуливаете занятия?

— Бежим, а то и правда настучит! — заорал один из мальчишек, и они бросились к выходу, случайно толкнув столик, подвернувшийся на пути. Описав широкую дугу, на пол плюхнулась бутылка с кетчупом. Я глядела, как медленно вытекает красная густая масса. Завораживает.

Может, я иногда и делаю глупости, но не совсем же я тупая. Не случайно же установлен предел в девятнадцать недель. Значит, потом делать аборт более рискованно.

Помню, как у меня резался зуб мудрости. Меня все время рвало и щеки раздуло, как у хомяка. До сих пор съеживаюсь при одном воспоминании.

Интересно, они под общим наркозом делают аборт? Лучше, конечно, если делают и ты всего этого не видишь. А что, если нет? Что, если это очень-очень больно? И я увижу зародыша, которого из меня вытащат, и до конца жизни это зрелище будет меня преследовать?

— Ты не знаешь, что они конкретно делают? — мужественно спросила я.

— Нет. Там про это ничего не было. Только то, что я распечатал.

Врет или нет? Я долго смотрела ему в глаза, но он не отводил взгляда. Вдруг меня охватила паника. Она подступила неожиданно, как тошнота, и застала меня врасплох. «Только не я! Не может быть, чтобы это все происходило со мной! Я не могу! Не выдержу! Должен же быть какой-то выход!»

Надо взять себя в руки. На курсах «Как справиться со злостью» маму научили дыхательным упражнениям. Она их всегда делает, когда мы ругаемся. Но она не знает, что я их тоже делаю. Вдох через нос — досчитать до пяти — выдох через рот. Я должна — вдох — перестать психовать — выдох — и посмотреть — вдох — правде в глаза — выдох. Нет никакого другого выхода. Вдох. Все было бы хорошо, если бы я не впала в такой ступор.

— Ты можешь сказать маме, — продолжал Дэниел, — что останешься у подруги…

— Хотя никогда раньше не оставалась.

— Слушай меня, Шарлотта, и все будет в порядке. Скажи ей, что это особенный случай — совершеннолетие или еще что-нибудь…

— Мне придется прогулять школу. Потребуют записку.

— Через неделю каникулы.

— А что, если она позвонит этой подруге?

— Возьми с собой сотовый.

— У меня нет сотового!

— Господи, ну возьми мой! — в отчаянии вскричал Дэниел. — Скажешь, что тебе его дала подруга, чтобы мама всегда могла тебе позвонить, даже если ты будешь поздно возвращаться. А домашний — придумай. Если будет пытаться звонить туда, скажешь потом, что, видимо, ошиблась в какой-то цифре.

В очередной раз я посмотрела на него с уважением.

— Ничего себе! Да ты здорово умеешь врать.

— Признак высокого IQ. Так что, решено? — спросил он, наклонив голову и подняв брови.

Я закрыла глаза и еще раз сделала глубокий вдох.

— Ты просто… Боже мой, не знаю даже, что сказать.

— Подумаешь. Я всего лишь снабдил тебя нужной информацией. — Он допил свой капуччино и откинулся на спинку стула.

— Ну тогда… кажется, проблема решена.

Медленно успокаиваясь, я стала перечитывать листочки. Кажется, все может кончиться удачно.

Невоспитанные мальчишки стояли снаружи перед кафе и тщательно выводили на запотевшем стекле: «ЖИРНАЯ СКОТИНА».

И тут я заметила то, что в первый раз проглядела.

«Чтобы узнать расценки, вернитесь на главную страницу».

— Стоп. Дэниел, это что, частная клиника?

Кивнул.

— Тогда я не могу себе это позволить. Сколько это стоит?

— Фунтов пятьсот-шестьсот.

Соломинка выпала у меня из пальцев.

— Шутишь?

— Да это не проблема…

— Извини, но для меня это очень даже проблема!

— Да послушай ты меня! Я хотел сказать, что дедушка оставил мне пару-тройку тысяч, лежат в банке никому не нужные…

— С ума сошел? Нет. Я не возьму у тебя денег. Ни за что. Серьезно говорю.

Он протянул мне руку, но я ему не ответила.

— Шарлотта, другого выхода нет. Если хочешь, ты можешь вернуть их мне, когда возьмешь студенческий заем или еще когда-нибудь.

— А что государственные больницы?

— Можешь сама проверить и убедиться, что бесполезно. Но, честно говоря, ты немного поздно спохватилась.

Мне хотелось, чтобы кто-то все за меня решил. Я так устала.

— Тогда запишешь меня?

— Позвоню им, как только приду домой.

В конце концов, правильно он говорит: другого выхода нет.

* * *

Сейчас я расскажу, как рухнул мой мир.

Я отправилась на поиски кружек. Открыв шкафчик на кухне, я увидела, что там стоят только бабусина фарфоровая чашка с розочками и подставка под яйцо с изображенной на ней Блэкпульской башней. Феноменально, если учесть, что у нас в доме двадцать кружек.

Я знала, где их искать, поэтому взлетела по лестнице и постучала к Шарлотте. Никакого ответа. Я уже несколько недель ее толком не видела. Она хватала бутерброд или йогурт и исчезала у себя в комнате. Она говорила, что готовится к экзаменам, но я подумала, что она переживает из-за того мальчика, и решила оставить ее в покое.

Постояла, прислушалась — тишина. Не слышала, чтобы она выходила, но, видимо, ее все-таки нет в комнате. (Замечу сразу, что я обычно не врывалась к ней. Хотя бы потому, что боялась увидеть то, чего мне не хочется видеть, — как оказалось, не зря. Ну почему я все время права?)

Я медленно открыла дверь, вдохнула спертый воздух, типичный для комнаты, где живет подросток, и осмотрелась. Всюду кружки — грязные, естественно. Свитер валяется на полу. А Шарлотта, Шарлотта сидит на кровати, прислонившись к спинке. В ушах наушники от плеера, на коленях — книжка.

На коленях?

Под тонкой футболкой ясно прорисовывался живот. Книжка лежала на нем, как на подушке, которую подкладывают старикам, чтоб им было удобнее есть. Она подняла голову, уставилась на меня. Выражение глаз у нее было такое же, как у меня восемнадцать лет назад.

* * *

Боковым зрением я заметила какое-то движение и чуть не подпрыгнула от испуга. Я была уверена, что заперла дверь, но вот она стоит — вылитый Носферату с химзавивкой! — и пальцем указывает на мой живот. Божемойбожемойбожемой! Сбылся самый страшный сон моей жизни! Паника охватила меня и… через пять секунд отхлынула. На ее место пришло что-то другое. Что-то новое.

Музыка затихла, и у меня в голове послышался голос. Он говорил: «Не дергайся. Самое страшное, что могло случиться, уже случилось. Что она тебе сделает? Разве что накричит. Но ты к этому давно привыкла. Это тебе как с гуся вода. Не забывай: вы теперь равны — по крайней мере в данной ситуации. Поговорите как женщина с женщиной. Она не может обвинить тебя ни в чем, в чем бы сама не была виновата. Успокойся и говори первое, что придет тебе в голову».

* * *

Восемнадцать лет назад я сидела за столом вся в слезах, а рядом стояла на коленях бабуся. Она пыталась взять меня за руку, но я не давалась. Она повторяла: «Все будет хорошо, я о тебе позабочусь». А я ей кричала: «Господи, ну КАК такое могло случиться?» Она была напугана — я ее затерроризировала с тех пор, как отец умер, — напугана, но в то же время очень уверена. Очень.

* * *

Я была готова. Все, что я говорила дальше, казалось, говорю не я.

* * *

— ДУРА!

Шарлотта вытащила наушники. Лицо у нее было странным. По крайней мере стыд на нем точно не был написан.

— Господи, только не начинай…

— Что значит «не начинай»? Я не могу поверить своим глазам! — Я в ярости указала на ее живот. — Моя дочь оказалась такой дурой, такой… такой… распущенной дурой!

Она отложила книгу и распрямилась — как будто специально, чтоб покрасоваться.

— Как ты? Точно такой же, как ты, мама. Забыла?

Сидит спокойная, как черт знает что! Мне хотелось ее придушить голыми руками.

— Нет, не забыла! В том-то и дело. Я стольким для тебя пожертвовала, и что теперь? Такой плевок в душу! — Я стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Я думала, ты научишься на моих ошибках! Я думала — Господь свидетель! — что если я хоть чему-то научила свою дочь, так это как не испортить себе жизнь…

— Так, как ты ее испортила?

— Вот именно!

Она смотрела на меня с такой злобой, как будто это я перед ней провинилась.

— То есть ты жалеешь, что я родилась? Разве не это ты мне пытаешься объяснить все семнадцать лет моей жизни?

Скольким я пожертвовала, и все напрасно…

— Я этого не говорила.

— Говорила. Значит, мы обе хороши, так?

Ее вопрос повис в звонкой тишине.

Вдруг Шарлотта швырнула свою книжку в стену, сбив со стола стакан с ручками. Они рассыпались по столу. В ту же секунду в комнату вошла бабуся. Глаза от ужаса огромные. Она протиснулась мимо меня и подошла к кровати.

— Ну что ты, девочка моя? — Она обняла Шарлотту за плечи.

Тут я вообще озверела. Кого тут надо жалеть?

— УЙДИ от нее! — Обе вздрогнули, но остались сидеть. — Это все ТЫ! — закричала я бабке. — Это ТЫ виновата! Если бы не ты, мы бы не сидели в таком… Выметайся отсюда, дай нам поговорить!

Они еще ближе придвинулись друг к другу. Бабка наклонилась и положила руку на ее живот.

— Не говори глупости, Карен, — пробормотала бабуся.

Я еле сдержалась — так хотелось ее ударить.

— Глупости? Кто у нас вечно говорит глупости? Здравомыслящая ты наша! Целыми днями только и пакостит, а я хожу и за ней убираю. Удивительно, как я еще не рехнулась!

— Ты уверена, что нет? И во всяком случае бабушка тут ни при чем. Она не виновата.

Челка у нее скрывала пол-лица, но даже так было видно, что она не сдастся.

— Да? Ни при чем? Тогда я тебе кое-что скажу, о чем ты не догадываешься.

— Карен, — слабо запротестовала бабка.

Я на нее даже не взглянула.

— Во-первых, это она отговорила меня от аборта. «Не торопись, — сказала она мне. — Рожай спокойно, а потом, если решишь, что ребенок тебе не нужен, отдашь. Многие женщины будут счастливы взять его себе». И конечно, она знала, что, когда ты родишься, я уже не смогу тебя отдать. Она обещала за тобой присматривать…

— И присматривала!

— Иногда. Вообще не в этом дело. Она заставила меня передумать! Она испортила мою жизнь! А ведь я собиралась многого добиться…

— Мам, смени пластинку, — ядовито сказала Шарлотта. — Мы все знаем, что ты сама все испортила. Никто тебя не заставлял. Тут даже отца винить нельзя.

— Много ты понимаешь. Тебе еще даже нет восемнадцати. Доживешь до моих лет, тогда поймешь, что жизнь прошла и уже ничего не исправить. Вот тогда и посмотрим, как ты заговоришь о навязанных тебе решениях.

Правильно в литературе пишут: действительно бывает, что красный туман застилает глаза. Только еще в ушах шумит. И сердце бьется сильно-сильно, толкая по всему организму волны бурлящей крови. Я шагнула вперед, пошатнувшись, и указала на бабку.

— И вообще она мне не настоящая мать.

Бабуся уткнулась Шарлотте в плечо. Я думала, такая новость ее повергнет в шок, но она осталась совершенно равнодушной.

— Ты слышала, что я сказала? Меня удочерили. Она — не моя мать.

— Ну и что. Какая разница, если она тебя вырастила? Тебе не кажется, что она и должна считаться твоей матерью? — Она часто дышала и цеплялась за бабусю; та закрыла глаза. — По крайней мере, ты была ей нужна, чего я не могу сказать о себе и своей матери. По-моему, ты слишком удобно устроилась. А теперь не могла бы ты выйти из моей комнаты? Мне надо следить за давлением.

* * *

К моему удивлению, мама вышла. В какой-то момент мне уже показалось, что она меня ударит. Либо что удар хватит ее. Она вся покраснела, и глаза стали просто безумными. Правда, у меня у самой бешено колотилось сердце и в горле пересохло.

Мы с бабушкой чуть отодвинулись друг от друга. Она достала из рукава платочек, вытерла глаза, потом высморкалась. Принялась копаться в карманах кофты.

— Хочешь леденец? — Она протянула его мне на дрожащей ладони. — Не бери в голову. На самом деле она тебя любит. Поэтому и не отдала тебя.

Трясущимися руками бабушка развернула конфету.

— Мне все равно, — сказала я, потому что в ту минуту мне было действительно все равно. Внутри у меня все переворачивалось, но голова была ясная. Я радостно схватила леденец.

— Господи, бабушка! Поверить не могу, что высказала ей наконец все, что хотела. Это, оказывается, так здорово! Как это я? В меня как будто демон вселился.

Она повернулась ко мне, пошамкала липкими губами. Вдруг у нее выскочила нижняя челюсть, она поправила ее указательным пальцем, сказала:

— Пардон, — и мы обе нервно рассмеялись.

Дверь распахнулась. В комнату опять влетела мама.

— Как вы можете смеяться? — закричала она. Мама держала перед собой фотографию в рамочке, которая всегда стояла у нее на трюмо. Я в Моркомбе лежу в грязи в соломенной шляпке и белых трусах, ветер сдувает волосы на лицо. — Гляди! Тебе тогда было пять лет, и только посмотри на это! Воплощение невинности! А в итоге оказалось, что ты с годами только поглупела. Сколько раз я тебя предупреждала?!

Мы с бабушкой смотрели, как она кинула фотографию на стол. Ручки полетели во все стороны, а у глиняного слоника, которого я лепила в седьмом классе, отвалился хобот.

— Мама! Ты разбила моего слоника.

— Ты сделаешь аборт.

Я могла бы сказать: «Да, сделаю. Через два дня. Можешь пойти со мной, порадоваться». Но тут случилось два события одновременно. Бабушка со свистом втянула воздух и положила руку мне на живот. И ребенок пошевелился.

Как я теперь поняла, он и до этого шевелился. Я и раньше чувствовала в животе легкое подрагивание, как будто защемило нерв. Только не понимала, что это.

— Ты сделаешь аборт, — повторила мама.

Если бы она попросила, если бы села и обняла меня, как бабушка, если бы мы не наговорили друг другу гадостей пять минут назад… Но самое важное в жизни всегда зависит от мелочей.

— Нет, мама. (Шевелится, шевелится.) Я буду рожать.

Бабушка крепче меня обняла.

— Не говори ерунды. Ты не сможешь его воспитать, — зло сказала она.

Если бы я уже не приняла решение, то в этот момент обязательно бы сдалась.

— Смогу, и получше, чем ты. По крайней мере, я не буду прививать ему чувство вины. (Шевелится. Шевелится.) Я не буду переваливать на него ответственность за собственные ошибки. Восемнадцать лет назад ты хотела от меня избавиться. Ну и пусть. Но я не сделаю со своим ребенком то, что ты сделала со мной. Бедняжка! Он заслуживает лучшей жизни, чем была у меня.

Могут ли зародыши аплодировать? Мне показалось, что изнутри, откуда-то слева, послышались хлопки. Бедный ребенок, наверное, очумел от такого количества адреналина.

Мамино лицо опять стало пурпурным, ноги у нее задрожали.

— Ты еще передумаешь. Или я с тобой до конца жизни не буду разговаривать.

— Дети — не самое страшное, — заметила бабушка. — Дети — они хорошие.

— Катитесь вы обе! — ответила мама.

* * *

Дети — не самое страшное. Видит Бог, есть вещи намного хуже.

В прежние времена все пили и постоянно драки устраивали. Дети бежали через поле и кричали: «Гарри Картер опять дерется», и мы все отправлялись посмотреть. Он все время пил и до женщин большой охотник был, хотя и женатый. Его ребятишки проталкивались сквозь толпу и просили его: «Папа, перестань драться!» — но ему все было нипочем. Он все время приставал к жене Герберта Харрисона, а она жаловалась мужу. Это для них как игра получалась. Им только предлог нужен был. Как-то я стояла в толпе, смотрела, как они дерутся. А рядом был доктор Липтрот. Меня-то он не видел, дракой увлекся. Наконец Герберт Харрисон уложил-таки Гарри Картера и ушел. А Гарри встал, потер подбородок и двинул к нам. Я отскочила, а доктор Липтрот положил ему руку на плечо и сказал: «Вот, будет тебе урок. В следующий раз в драку не полезешь». Гарри задумался, посмотрел на доктора, а потом так его ударил, что два зуба выбил.

Но пили не только мужчины. У моей бабушки Флорри был огромный дубовый комод с большим черным пятном наверху. Однажды она увидела, как мы с Джимми играем со спичками во дворе, и притащила нас к этому комоду. «Знаете, откуда это пятно?» — спросила она. Я покачала головой. Мне было лет семь, бабушка тогда была еще крепкая, и разозлить ее было легко. «Соседка опрокинула масляную лампу и загорелась, — объяснила она нам. — Пьяная была в стельку, выбежала из дома и прибежала сюда. Она оперлась рукой об этот комод — с тех пор и осталось пятно. — Она наклонилась к самым нашим лицам и сказала: — Так что подумайте, играть ли со спичками». — «Она умерла?» — спросил Джимми. «Конечно, умерла», — ответила бабушка и оттаскала нас за уши.

Хотя я сама этого и не видела, но с тех пор мне долгое время каждую ночь снилось, как горящая женщина вбегает в дом и кладет руку на комод. Джимми не признавался, но я знаю: ему это снилось тоже.

В те дни много пили. Мой дед, как говорила мама, тоже все время был навеселе. Он выливал пиво на стол и лакал его, как собака. Ужас. А когда у него не было денег, становился возле паба и ждал, когда его кто-нибудь угостит. Стыда у него не было. Когда мама была маленькой, он часто посылал ее за пивом в «Карету и лошадей», если сам уже не мог дойти.

Приятели смеялись над ним, звали чудиком, но Флорри его называла совсем по-другому. На его похоронах, когда все уже немного выпили, кто-то из его дружков запел:

Папа был герой на диво,

И доволен сам собой.

Раздавали где-то пиво —

Он задавлен был толпой!

Мама сказала, что это отвратительно и что все они одним миром мазаны.

И потом долго еще двое его дружков-шахтеров рассказывали про него разные истории. Например, как он отправился в кино посмотреть на Чарли Чаплина. Не прошло и часа, как он вернулся в паб. «Ты чего, Питер? Кино не понравилось?» — спросили они. «Да они что-то свет выключили, я и пошел домой». Вот они смеялись.

— Э-э-э, — говорил другой, — это что! Вот мы как-то поехали в Саутпорт на концерт. Один парень вышел и спел «Крошку Дэнни», да так хорошо, что все закричали: «Браво! Бис!» А тут Питер как заорет: «К черту Браву, к черту Биса! Пусть лучше этот еще споет!»

Рассказывали еще, как Питер Марш вышел с избирательного участка ужасно довольный собой. Он решил: «Не буду голосовать за этого типа» — и поставил огромный крест напротив его фамилии. Был ли он сумасшедшим или это от алкоголизма — не знаю. Да и всем было наплевать, потому что он ведь был такой чудик!

Флорри, правда, было не до смеха. Она двадцать два года с ним мучилась: деньги он пропивал, на ее мертворожденных детей ему было наплевать. Второй раз она замуж не вышла. Видимо, устала от мужчин. Так и жила со своей дочерью Полли, а потом и я родилась. И тогда уже мы все трое зависели от моего отца и его выходок.

Было время, когда Джимми ненавидел отца. Его бесило, что тот то живет с нами, то где-то еще. Джимми сердился на него за то, что тот не женился на нашей матери. «Он вас любит по-своему, — говорила мать. — Он дал вам свое имя». «От этого только хуже!» — кричал Джимми. Она молчала, потому что возразить было нечего. Думаю, ей казалось, что это она виновата, что не смогла его удержать.

Когда Джимми подрос, он стал бродить по полям, много играл у канала. Бродил и бродил, будто искал что-то. Выполнял разные мелкие поручения, и ему давали деньги. Он часто ходил к миссис Крукс в Хэйфилд-Хаус. Она сама овдовела, а детей никогда не было. «Буду платить тебе как слуге», — сказала она. И платила. А потом однажды Джимми должен был быть в школе, но Гарри Поксон сказал, что видел его у канала — он водил палкой по воде. «Смотри не свались», — сказал Гарри. Он был последним, кто видел Джимми в живых. Пять дней прочесывали канал с багром, прежде чем нашли наконец тело под мостом в Эмбли. Миссис Крукс послала на его похороны букетик незабудок, а школьники пропели «Есть друг у всех малышей»., Ему было всего десять.

* * *

Три часа ночи. Кто-то стоит на пороге моей комнаты.

— Не могу уснуть. Ребенок пинается.

— Шарлотта, иди спи, — полусонно пробормотала я.

Но это была не Шарлотта, а бабуся.

Глава седьмая

Всю ночь мне снилось, что я тону. Когда я проснулась, перед глазами все еще стояла картинка: ребенок лежит под водой на спине и не двигается, а я знаю, непонятно откуда, что в его смерти виновата я.

Я сбросила с себя остатки сна и вдруг подумала, что он в эту самую минуту плавает внутри меня, волосики на его большой голове развеваются… А потом все это как выльется…

У меня не было сил идти в школу. До одиннадцати пролежала, глядя в потолок.

— Скажу, что заболела, — пояснила я, когда наконец спустилась к маме на кухню.

— Говори что хочешь.

Я вышла из дома. Браун-Мосс-роуд — Ганнер-лейн — Уиган-роуд. Буду идти, идти, пока не дойду до края земли и не упаду.

У гостиницы «Кок» свернула направо и пошла в сторону Эмбли мимо площадок для гольфа, мимо Хэйфилд-Хаус, отгороженного от дороги рядом деревьев. Я шла, сама не зная куда. Мне было все равно. Над головой кричали грачи, в пыли на обочине купались воробьи. В теплом воздухе разливался густой запах бузины и шиповника.

Я спустилась на набережную и пошла вдоль канала. Мимо медленно проплыл дом-баржа. Вокруг двери — орнамент из зубцов и переплетенных роз, на крыше флюгер в форме терьера. Хозяйка дома, женщина средних лет, улыбнулась мне и кивнула. Кстати, хорошая мысль — жить на воде. Можно спуститься по Манчестерскому каналу и начать новую жизнь. Передо мной с писком пробежал черный дрозд. Ребенок пошевелился.

«Ну ты и дуреха! — сказала я сама себе. — Вот именно потому у тебя столько проблем, что ты как раз и начинаешь новую жизнь!»

Я вдруг поняла, что страшно хочу пить. Рядом как раз был паб «Удочки и сети». Порывшись в карманах, я набрала мелочью три фунта тридцать центов. Поднялась наверх по осыпающимся каменным ступеням, осторожно перешла дорогу.

После яркого солнца мне показалось, что в пабе совсем темно. Пришлось подождать, пока глаза привыкнут. Я много раз видела это место из окна автобуса, но еще ни разу тут не была. Судя по всему, это типичный сельский паб, славящийся своими воскресными обедами и разливным пивом. Прищурившись, я разглядела, что за стойкой кто-то есть. Лысый толстяк. Натирает стаканы и подпевает Брюсу Спрингстину, поющему из музыкального автомата «Born in the USA». На рубашке расплываются темные пятна от пота.

— У вас есть телефон? — спросила я от двери.

Он указал в угол возле женского туалета и продолжил строить из себя известного певца.

Я сняла трубку, посмотрела на часы и набрала номер сотового Дэниела.

«Господи, пусть он у него будет включен!» Щелчок.

— Слушаю.

— Дэниел! Это я! Алло… Что там за вытье?

— Подожди секундочку, отойду туда, где потише. Вот, так-то лучше. Тут в комнате отдыха устроили караоке. Самое то — после утренней физики слушать, как какой-то шизик из десятого класса воображает себя Ноэлем Галлахером. Ты как? Я заметил, что тебя сегодня не было…

— Со мной все в порядке. Просто не было настроения идти в школу. Слушай, у тебя сегодня окна есть?

— В смысле, «часы для самостоятельной подготовки»? Да, один официальный и еще один дополнительно, потому что миссис Чисналл дала нам задание и уехала на конференцию. Ты же не предлагаешь прогулять?

— Предлагаю. Ты можешь совсем уйти?

— Что, прямо сейчас?

— Да, если можно. У меня еще одна проблема, надо обсудить. Прости, что отрываю.

— Не вопрос. Уже еду. Ты дома?

— Нет. Ты знаешь «Удочки и сети»?

— В Эмбли? Мы там три недели назад отмечали мамин день рождения. Хорошие пироги и ужасный музыкальный автомат. В общем, приеду… минут через двадцать. Только не делай глупостей, — предупредил он и повесил трубку.

Я взяла два маленьких стакана сидра и стала ждать.

Села за деревянный стол на улице. Блестящие на солнце машины проносились по каменному мостику через канал. По берегам густо росли деревья, склоняя к самой воде ветки с зелеными плодами. Оставляя за собой расходящуюся клином рябь и нарушая четкое отражение неба, плыли два лебедя. Жаль, что у меня нет с собой фотоаппарата. Такая идиллия. Похоже на картинку на жестянке от сладостей, в которой бабушка держит пуговицы.

«Обязательно сюда вернусь, — пообещала я себе, — сфотографирую это место. Можно даже его нарисовать и подарить бабушке. Ей понравится».

Наконец я увидела сверкающий красный «форд» Дэниела — ему родители подарили, когда он получил права. Съехал с моста и свернул на стоянку за пабом. Не прошло и полминуты, как, щурясь от солнца, появился Дэниел. «Неужели он ничего не может сделать со своими волосами?» — подумала я и тут же решила, что слишком к нему придираюсь.

— Там, внутри, какой-то тип проходит кастинг для передачи «Звезды о себе», — заметил он, перекидывая через скамейку свои длинные ноги и аккуратно пристраивая рядом с собой куртку.

— Видела уже. «Звезды не в себе» — вот как это должно называться. Если они хотят выдать его за Брюса Спрингстина, то придется затянуть его в корсет. И еще мешок на голову надеть. На. — Я пододвинула к нему стакан.

— Ваше здоровье! — весело сказал он и отхлебнул. — Так что у тебя случилось? Опять передумала?

— Нет, что ты. Я уже решила рожать.

— Слава богу! А то я уже отменил запись, когда ты позвонила. И если смотреть правде в глаза, то, скорее всего, было уже поздно.

— Знаю. Но я уже все решила.

— Отлично. Гляди, что я тебе принес.

Он вытащил из кармана куртки банан.

— Ты что, помешался на фруктах? Я сегодня уже съела два яблока. Ты становишься фруктовым террористом.

— Нет, его не надо есть. То есть можешь и съесть, конечно. Но я его принес не для того. Это твой ребенок.

Мы уставились на банан на столе. В коричневых пятнышках, у хвостика след от ногтя.

— Чего?!

— Нет, я не к тому, что у тебя родится банан. Просто твой ребенок сейчас такого вот размера. Я это в Интернете вычитал.

— Боже мой, правда? — Я погладила липкую кожицу, потом приложила его к животу. Как странно…

— Кстати, по тебе все еще не очень заметно, что ты беременна, — сказал Дэниел, глядя на мой живот. — Можно подумать, что немного поправилась, и все. Я бы не догадался.

— Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Я подумала, что уже нет смысла скрываться, надо сказать в школе. И мне страшно. Не знаю, как это сделать. Можно, конечно, просто прийти в футболке без всякого свитера — всем сразу же станет ясно. Они, наверно, считают меня сумасшедшей, потому что я все еще хожу в зимней одежде. Я на грани теплового удара, но приходится изображать, что меня знобит. Можно еще поговорить с Джулией, она с удовольствием возьмется всех поставить в известность. Останется только дождаться, когда дойдет до учителей. Представляю, как миссис Левер заглядывает в класс и, поджав губы, вежливо просит меня пройти к директору. А вокруг все шепчутся и перемигиваются. А может, пойти сразу к директору или к кому-то из учителей — пусть сами решают, что со мной делать? Соберут совещание, а я буду ходить под дверью и ждать приговора. Один вариант хуже другого! — Я схватилась за голову. — Дэниел, что же мне делать? Ну как, как выдержать, когда все от меня отвернутся?

— Ты выдержишь, — уверенно сказал он.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, глядя на него сквозь пальцы.

— Потому что… — У него вдруг задрожали руки. — Гм… Так. Ты когда-нибудь курила?

— Нет. Ни разу не пробовала.

— Почему?

Я опустила руки и задумалась.

— Ну, потому что, взвесив все за и против, я пришла к выводу, что оно того не стоит. Запах изо рта, бессмысленные расходы, вред для здоровья, негодование родителей, выглядишь как проститутки ка — это минусы. А плюсы? Похудеешь на пару фунтов и появится еще что-то общее с остальными. Но при чем тут курение?

Он широко улыбнулся и хлопнул ладонью по столу.

— Тебе не приходило в голову, что мало кто рассуждает так же. Ты — необычная.

— Я?

— Ты и сама это знаешь. Большинство людей готовы на все, лишь бы стать такими, как все. А тебе наплевать на мнение окружающих.

Я удивленно его разглядывала.

— Хочешь, честно скажу, что я думаю? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Давай.

«Интересно, что же такое он сейчас скажет?» — подумала я.

— Мне кажется, что ты скрытная.

На секунду я рассердилась, но потом рассмеялась:

— Продолжай.

— Ты очень самодостаточная.

— Да нет, мне кажется… Ну, иногда да.

— Ладно тебе. Ты и сама знаешь, что это так. У тебя есть друзья, но тебе все равно, общаться с ними или сидеть одной.

— Неправда! Ты уже совсем из меня буку сделал! Ну, честно, Дэниел, я обычный подросток, если не считать того, что беременна.

— Да нет, я не о том. Просто ты не боишься плыть против течения. Ты личность. Именно поэтому… — Он замолчал и некоторое время смотрел на канал. — В общем, я не говорю, что тебе будет легко, но ты из тех редких людей, кто может с этим справиться.

Да, умеет он поднять мне настроение.

— А ведь ты прав.

— Спасибо. Тебе что-нибудь принести?

— Газировки, если можно. Надо же заботиться о здоровье бананенка. Не буду его травить.

Когда он вернулся, я сказала:

— Только я сомневаюсь, что смогу оставаться такой же самодостаточной, когда появится ребенок.

— Мне тоже так кажется. Имена уже придумала? Кстати, ты с ним не разговариваешь? Говорят, он тебя слышит.

— Да ну? Господи, как все это странно. — Я поглядела на свой живот, погладила его. — Если родится девочка, то будет Чикита, а если мальчик — то Файфе. Ну, как тебе? — Нет ответа. — Видимо, маленький пришел в ужас от таких имен. Знаешь, Дэниел, не могу даже сказать, до какой степени я рада, что есть с кем поговорить. Мама на меня даже не смотрит. Каникулы прошли просто ужасно. Кстати сказать, я довольно много готовилась к экзаменам… Так, значит, думаешь, надо сказать кому-то из учителей?

— Да, найди кого-нибудь понимающего. Например, миссис Стоукс.

— Ха! Нет, я лучше исповедаюсь миссис Карлайл. Она была моей руководительницей в десятом и одиннадцатом классах. Говорят, она в молодости хипповала, так что, наверно, ее моя проблема не слишком шокирует. И она всегда писала мне самые хорошие отзывы.

— Тогда, может быть, она и с твоей мамой поговорит, — предложил Дэниел.

Он, видимо, думает, что моя мама разумный человек, которого можно в чем-то убедить.

— Не-е, это уже фантастика. Давай не будем торопиться и заглядывать в будущее. Да, Чикита?

— Значит, в школу во вторник?

— Нет, завтра мне к врачу, так что до среды. Не дай бог, мне не разрешат сдавать экзамены.

— Тогда буду держать наготове шоколад и пачку носовых платков.

Он меня озадачил. Может, я и правда не такая, как все?

В прошлое воскресенье видела по телевизору Шарлотту Черч. Волосы чистые, блестящие. «Я обычный подросток», — говорила она. Ага, конечно! Только что такое «обычный подросток»? Не вижу ничего общего между ней и, скажем, Гэри Уиттлом, с которым мы вместе ходили в начальную школу. Он как-то раз привязал петарду кошке к хвосту. А теперь он в колонии для малолетних преступников. И я с растущим день ото дня символом моей глупости уж точно не похожа на Черч. Единственное, по-моему, что есть общего у подростков, — это то, что им всем больше двенадцати и меньше двадцати.

Только представьте:

Социологическое исследование. Часть 1

Вопрос 1: Насколько вы вписываетесь в социум?

Тема исследования: склонность индивидов, а также общества в целом (особенно СМИ) создавать стереотипы людей определенного возраста, класса, этнической и профессиональной принадлежности. Обычно стереотип представляет собой набор отрицательных характеристик. Дает возможность человеку чувствовать свое превосходство на основании самых незначительных фактов.

§ 1. Подростков выделяют в особую группу люди среднего возраста и пенсионеры. Подростки пугают их не своим поведением, а тем, что напоминают им о старости и об упущенных возможностях. По их мнению, все подростки наделены следующими чертами:

§ 2. Частая смена настроения. Это несправедливое утверждение. Смена настроений не зависит от возраста. Моя мама — вот настоящий человек настроения! Если бы состязания по смене настроений входили в Олимпийские виды спорта, моей матери все судьи поставили бы десять баллов. Взрослая женщина, а ведет себя хуже любого подростка.

§ 3. Практицизм. Опять же несправедливо. Он характерен для людей всех возрастов: зайдите в воскресенье в магазин «ИКЕА» — сами убедитесь. Я сама не отличаюсь практицизмом просто потому, что у нас нет денег.

§ 4. Тщеславность. Несправедливо. Самовлюбленность идет от неудовлетворенности, а не от возраста. Более того, чем старше человек становится, тем больше он уделяет внимания внешности. Отсюда все эти средства для маскировки седины, корсеты, средства для отбеливания зубов. Не одни только подростки покупают крем «La Prairie» по семьдесят фунтов баночка.

§ 5. Пьянство. Неверное утверждение. Четверть учеников нашего класса — мусульмане. Плюс Дейв Харман из «Свидетелей Иеговы» и Алисон Джил, у которой мать сбил пьяный водитель. И судя по тому, кто выходит из «Клуба рабочих» в воскресенье вечером, больше всего пьют те, кому за пятьдесят.

§ 6. Прыщи. И даже этот древний как мир стереотип — полная ерунда. Например, у нашей лаборантки в кабинете физики — и прыщи, и морщины! Ей, бедняге, наверно, под сорок. А у меня прыщи только на плечах и на спине, так что это не считается.

Заключение: невозможно выделить подростков в особую категорию, опираясь на стереотипы, как это можно сделать со стариками. Нет такого понятия, как «типичный подросток». А раз так, то и ставить вопрос о том, такая же я, как все, или нет, — нельзя. Что и требовалось доказать.

* * *

Я сидела в комитете по усыновлению. Окна кабинета выходили на Таун-Холл-сквер. Напротив меня за столом сидел мой консультант — миссис Джойс Фиттон. Я уже поняла, что говорить с ней — только тратить время.

— И что же вы нашли? — спросила я, как только села.

— Пока ничего. Мы вас пригласили не для того. Это просто консультация. Нам необходимо узнать причины, по которым вы к нам обратились.

У миссис Фиттон были очки на цепочке и огромная грудь. Говорила она медленно и делала паузы, чтобы улыбнуться. Мне хотелось двинуть ей по роже.

— Вы бы лучше тут у себя прибрались. На жалюзи пыль тоннами, — нахамила я, потому что она меня очень сильно расстроила.

— Карен, вы сердитесь. Это из-за ваших настоящих родителей?

Это из-за тебя, тупая дура! Я сделала глубокий вдох.

— Просто я устала ждать. И надеялась, что сегодня вы скажете, что нашли мою настоящую мать, и решится проблема всей моей жизни. Я думала, вы достанете толстую папку с ее фотографиями, сведениями о ней, среди которых будет упомянуто, как ей меня не хватало все эти годы, снимками ее прекрасного дома — деревянные полы, натертые до блеска, двери в сад, пони, скачущие по полю, — а также вручите мне письмо, написанное изящным почерком на дорогой бумаге, в котором она скажет, что очень хочет меня видеть.

— Вы должны точно представлять, что хотите получить в результате. И не забывать о том, что, возможно, они не захотят вас видеть, и приготовиться к разочарованию.

— Ну, к разочарованиям я привыкла.

Господи, она может подумать, что я вечная неудачница!

Миссис Фиттон сняла очки и бросила на меня долгий взгляд.

— Может, конечно, оказаться и так, что, поговорив с вами, мы придем к выводу, что вам не нужно разыскивать своих настоящих родителей, — продолжала она. — Видите ли, очень часто это может привести к негативным последствиям. Я бы даже сказала, — она снова надела очки и принялась передвигать бумажки на столе, — что если вы не настроены должным образом, то подвергаете себя серьезному психологическому риску. Не поймите меня неправильно: я не пытаюсь вас отговорить.

Я поняла, на что она намекает.

— Да, конечно. Вы просто делаете свою работу. И все-таки, как вам кажется, вы сможете ее найти?

— С достаточно большой степенью вероятности можно сказать, что да. И отца, если хотите.

— Честно говоря, отец меня не очень интересует. Я хочу разыскать именно мать.

Она опять улыбнулась:

— Так обычно и бывает. Даже с мужчинами. Многие считают, что есть какая-то особая связь между ребенком и женщиной, которая выносила и родила в муках.

— А разве нет?

— Обычно да. Вы посоветовались с членами вашей семьи?

— Разумеется.

— И что они думают?

— Они полностью меня поддерживают. У меня очень теплые отношения с моей приемной матерью. С ней я могу говорить обо всем. — Конечно, если это все — полная ерунда. — А с дочерью мы скорее как сестры или подруги.

— Значит, вы уверены, что они с радостью примут вашу настоящую мать?

— Конечно. — Да я их к ней близко не подпущу.

Миссис Фиттон что-то записала своим бисерным почерком.

— Скажите мне вот еще что, Карен. Зачем вы ищете свою настоящую мать?

Ага! Я так и знала, что рано или поздно меня об этом спросят. И подготовилась.

— Чтобы мы с ней поделились опытом, поговорили как женщина с женщиной. Не думайте, что я хочу, чтобы она заменила мне мою мать, не приведи Господь! И я не жду, что она решит все мои проблемы. Никаких таких глупостей! — Я закатила глаза, показывая, какой бредовой мне кажется такая мысль.

— А у вас сейчас есть проблемы?

Вот черт!

— Да нет, ничего особенного. Обычные житейские мелочи. То стиральная машинка сломается, то мусор не вывозят — такого рода.

Она одобрительно закивала.

— Вы не поверите: кто-то постоянно крадет наш мусорный ящик! Пришлось даже написать на нем номер дома.

Я покачала головой.

— Судя по всему, вы много думали обо всем этом.

— Да.

Ну, хоть это-то — чистая правда.

— Тогда давайте договоримся, что мы свяжемся с домом матери и ребенка, который указан на вашем свидетельстве о рождении.

— Он закрылся, — вырвалось у меня. — Я… я еще в самом начале пыталась им позвонить, но там теперь школа бизнеса.

Она даже глазом не моргнула.

— Да, они переехали. Мы с ними и раньше имели дело. У них должна быть нужная нам информация. А потом мы вам позвоним и назначим следующую встречу. Тогда уже просмотрим документы и решим, что делать дальше. Может быть, вам все же захочется и отца отыскать.

— Сколько это займет?

— Пару недель, не больше. — Опять улыбнулась. — Вы производите впечатление трезвомыслящей женщины, Карен. Уверена, у вас хватит сил перенести разочарование, если будет что-то не так.

Трезвомыслящая? Разве те, кто здесь работает, не сдавали экзамен по психологии? Идиотка доверчивая. Но лучше ей не рассказывать про мои бесконечные неврозы. Она записала что-то и прилепила бумажку на компьютер рядом с забавным рыжим зверьком с выпученными глазами. Неужели можно дожить до ее возраста и все еще верить в то, что люди хорошие?! По-моему, это ненормально.

Мы пожали руки. Уходя, я сказала:

— Простите за жалюзи.

Миссис Фиттон улыбнулась:

— Мы тут и не такое слышим, уж поверьте мне.

* * *

Я бы с удовольствием пошла к врачу вместе с бабушкой, только разве с ней пойдешь? Представляю себе разговор с акушером-гинекологом.

Врач. Итак, Шарлотта, какой у тебя срок?

Бабуся. Они говорят, что человек полетел на Луну! Вот ведь чушь!

Я бы с удовольствием потащила с собой Дэниела, но мне кажется, я не имею права. К тому же слишком неловко было бы объяснять: «Нет, это не отец ребенка, он просто пришел подержать баночку с мочой!» Вдобавок у него в тот день был экзамен по математике.

Думаю, можно было бы взять маму, если бы она все еще не злилась. Мы чуть не убили друг друга на прошлой неделе, когда поругались из-за того, что она испортила прошлый поход к врачу.

— Фолиевая кислота? Хватит о витаминах, скажите ей лучше, какая она безмозглая девчонка! Скажите ей, доктор! Она, между прочим, должна была в университет поступать.

К счастью, мама боится специалистов в области здоровья, поэтому, когда он попросил ее успокоиться и помолчать, она заткнулась. Да так с тех пор со мной и не разговаривает.

Акушер-гинеколог оказалась доброй, хорошей девочкой, чуть ли не моего возраста, и это помогло мне расслабиться. Первое, что я спросила:

— Разве бывает так, чтобы женщина была беременна и при этом шли месячные?

Она нарисовала мне схему матки и яйцеклетку.

— Когда яйцеклетка прикрепляется к стенке матки, может лопнуть какой-нибудь сосудик. В результате выходит то, о чем вы говорите, — немного крови. Ведь ее было немного?

Я мрачно кивнула. Ну почему взрослые женщины об этом молчат?!

— Думаю, вы долго не знали, волноваться или нет.

Она улыбнулась. Думаю, она обо всем догадалась по моему возрасту (в карточке стоит дата рождения) и по тому, что я пришла без парня, но сначала ничего не сказала. Объяснить пришлось, только когда она закрепила у меня на руке липучку и стала мерить давление.

— Мама уже едет, — соврала я. — Она задержалась.

— А отец ребенка?

Я чувствовала, как манжет сжимает мне руку. Кровь застучала в кончиках пальцев.

— Оказался первостатейной скотиной. Все в прошлом.

Воздух с шипением выходил.

— Понятно. Бывает и такое. — Она высвободила мою руку. — А мы знаем что-нибудь о здоровье этой скотины? Группу крови, наследственные заболевания, что-то вроде того? Я спрашиваю потому, что надо заполнить карточку.

— Нет, ничего не знаю.

— Ну и ладно. Не страшно.

Я же говорила, что она просто прелесть.

На нескольких страницах она расписала про мою диету и развитие плода, а потом мы с ней слушали через специальный микрофон, как бьется его сердце: тук-тук-тук-тук. Затем она велела мне пойти выпить пол-литра воды и ждать, когда вызовут на УЗИ.

УЗИ. Как часто мне снилось, что я иду на УЗИ и выясняется нечто ужасное. Ребенок без головы. Ребенок-осьминог. Ребенок-карлик.

В коридоре сидели женщины на самых разных стадиях беременности. Одни читали журналы, другие пытались чем-то занять чересчур активных малышей. И почти все они пришли с кем-то. Я села рядом с одинокой негритянкой, выглядевшей в профиль, как будто она засунула под свитер футбольный мяч, поймала ее взгляд. Она улыбнулась. Меня приняли в тайный клуб беременных женщин.

— Долго ждете? — спросила я.

— Уже полчаса.

— А срок какой?

— Тридцать семь недель. Ребенок повернулся ножками вниз, врачи хотят уговорить его перевернуться. Иначе мне придется делать…

Она не договорила, потому что к ней подошел высокий мужчина в костюме. Он поставил на столик чашку кофе, поцеловал негритянку в щеку, погладил ее живот. Чувствуя себя совершенно несчастной, я отошла в сторонку. Не вспоминать свои кошмары было просто невозможно.

Я полезла в сумочку за книжкой в мягкой обложке, которую мне дал врач. «Дневник Эммы» — понедельное руководство для беременных. Я хотела поглядеть, что там пишут о врожденных уродствах. Но когда доставала книжку, на кафельный пол полетел какой-то листок. Я подняла его, и по характерным завитушкам узнала бабушкин почерк.

Сколько бы бед ни случилось,

Крошка, ты не сирота.

Помни, что Божия милость

И над тобой разлита.

Божия милость. На глаза навернулись слезы. Я опустилась в кресло. Милая бабушка!

Сорок минут спустя, как раз когда мне уже казалось, что я не выдержу, маленькая седая медсестра пригласила меня в затемненную комнату. Помогла мне улечься на кушетку, задрала мне рубашку, спустила штаны. Я глядела, как она размазывает гель по моему животу, казавшемуся в таком положении не много меньше. Она отошла, уступая место врачу.

— Смотри на экран, — прошептала медсестра, радостно улыбаясь.

Мерцающий белы и профиль: голова и ручка.

— Сосет пальчик! — пояснила она.

Господи! Так, значит, там все-таки уже ребенок. Правильно говорили. Доктор стал сильнее давить зондом, и маленький недовольно шевельнулся.

— Только не пораньте его! — встревожилась я.

— Ничего ему не будет, — пробурчал врач, методично записывая показания каждый раз, когда машина пищала. — Когда последний раз были месячные?

— Я уже говорила акушеру-гинекологу, что не помню.

Интересно, неужели есть такие женщины, которые действительно отмечают это в календаре?

Он переместил зонд, на экране появились ножки.

— И вы не ходили определять срок беременности… Так…

Изображение застыло.

— В чем дело? — запаниковала я. Аппарат страшно загудел.

Ко мне склонилась медсестра.

— Все в порядке. Это распечатывается снимок. Мы его приложим к твоей карточке. Можем сделать копию и для тебя.

— С ним все в порядке? С моим ребенком что-то не так?

Врач щелкнул какой-то кнопкой, экран погас, включился верхний свет.

— Все в порядке и с тобой, и с ребенком. Я бы сказал, у тебя примерно… — он глянул в карточку, — двадцать шесть недель. Так что ориентировочно я поставлю дату родов шестнадцатого октября.

— Ой, это же день рождения моей бабушки!

Медсестра широко улыбнулась и помогла мне встать с кушетки. Врач вписывал результаты в карточку.

— Можно спросить?

— Конечно, — ответил он, не поднимая головы.

— Там не видно было, это мальчик или девочка? Мне бы очень хотелось знать. Чтобы выбрать имя, ну и вообще.

Он глянул на меня через плечо.

— Нам запрещается сообщать пол ребенка, — коротко ответил он и отвернулся. Как он может не восхищаться тем чудом, которое только что мне показал?

— Навяжи побольше белых ползунков и кофточек, — проворковала медсестра и сжала мой локоть; хотела бы я иметь такую мать, как она. — А теперь я тебя провожу в туалет. Тебе, наверно, давно хочется.

Я ехала домой на автобусе, сжимая в руке расплывчатый снимок. И снова для меня мир перевернулся. Мы с моим ребенком оказались в центре мироздания. Мне казалось, что я и мой ребенок — самый главный итог миллионов лет эволюции. Правда, никто из пассажиров 416-го автобуса не подозревал о моем великом открытии. Но так ведь всегда бывает. Самые удивительные вещи ежедневно происходят прямо у нас под носом, а мы ничего не замечаем. Может, это и к лучшему. Если бы все только восхищались, никто бы ничего не делал.

Я ворвалась в дом и принялась разыскивать бабушку. В гостиной сидела миссис Кроутер из Общества помощи престарелым. Она читала местную газету.

— Она спит у себя в комнате, — сообщила мне миссис Кроутер. — Наконец-то утихомирилась. Буянила сегодня. Что-то ее беспокоит.

Я пожала плечами и пошла на кухню. Положила на стол снимок и стала пристально его разглядывать. Только по плечи, в профиль. Большой лоб. Мне подумалось: на кого он будет похож? И неожиданно перед глазами всплыло радостное лицо Пола, челка, падающая на глаза… Неужели он не захочет… неужели ему не интересно посмотреть? Но я знала, что думаю не о настоящем Поле, не о том мерзавце, каким он оказался на самом деле. А моему ребенку не нужен выдуманный отец.

Хотелось позвонить Дэниелу, но, глянув на часы, я поняла, что он еще решает задачи. Сделала себе толстый бутерброд с сыром и пошла наверх подумать.

Но когда я открыла дверь в свою комнату и посмотрела на кровать, я не смогла поверить своим глазам.

* * *

Между прочим, рождение этого ребенка беспокоит меня еще и потому, что я становлюсь бабушкой, а значит — старой. В тридцать четыре года! Ведущие телепрограмм старше меня… ну, некоторые. Хочется выкинуть к черту свитера и старушечьи штаны, носить топики, молодежные брючки, а волосы подбирать заколками с бабочками. И что, я буду выглядеть как молодящаяся бабка? Ну как я могу стать бабушкой?

И все-таки я чувствую: как только родится этот ребенок, я встану на путь, который ведет к ирискам «Werther’s Original», журналу «The People's Friend» и смерти. Я себя еще женщиной среднего возраста не считала, и вот те на — бабушка Карен. Еще меньше шансов найти мужчину. Нельзя назвать козырной картой в беседе такую фразу: «Не хочешь зайти как-нибудь посмотреть на моего внука?» Могу поспорить, Шарлотта об этом не думала. Ну почему моя дочь такая эгоистка?

* * *

На кровати были аккуратно выложены три блузки, джинсы и длинная юбка. Я подошла ближе, поглядела на этикетки. Одежда для беременных! Впервые за шесть месяцев я смогу прилично одеться. Я сбросила штаны сорок шестого размера, купленные на рынке в Уигане, и натянула джинсы. Хитро сшиты. Сверху эластичные, а ниже — как обычные джинсы. Как приятно надеть удобную вещь! Я стянула футболку и надела самую красивую из блузок — с цветами. Да, немножко бабский вид, но при таких обстоятельствах жаловаться не на что. Все сидело как надо. И не сваливалось, и не перетягивало. Затем я примерила юбку — тоже отлично. И с той же блузкой, и с другой, и с третьей. Тогда я сняла юбку и снова надела джинсы. Тут я и услышала, как открывается входная дверь, потом мамин голос внизу.

— Мам!

— Сейчас, — прокричала она в ответ. Я слышала, как она что-то говорит миссис Кроутер, потом дверь опять хлопнула. Ее шаги на лестнице.

— Ну? — сказала она, входя в мою комнату, и таким сердитым гоном, что я как-то сбилась.

— Все эти вещи…

— Что?

— Ты их купила?

— Нет, сами сюда пришли.

— Мама, спасибо тебе огромное…

— Я их заказала по каталогу, — оборвала она. — Если не нравятся, не отдирай этикетки — вернем. Расплатишься частями. Потом составим график.

Даже узнав о том, что это не подарок, я все равно была ей страшно благодарна.

— Ты меня просто спасла…

— Посмотрим правде в глаза: ходить так, как ты ходила, нельзя. Скоро люди будут пальцем показывать.

Она хотела уйти, но я схватила ее за руку:

— Мама, я хочу тебе кое-что показать…

Я взяла с подушки снимок и робко протянула ей.

Она мельком посмотрела на него и тут же отвела взгляд. А потом вырвала руку и, хлопнув дверью, скрылась в своей комнате.

* * *

Иной раз сложно понять, что только женщины находят в мужчинах. Я любила отца, потому что он был мой отец. Мы его не слишком часто видели, но когда он приходил, то обращался с нами очень хорошо. Он сделал Джимми деревянную лодочку с мышеловкой внутри, так что нажмешь на штырек — и она открывается. Мы целыми часами играли с ней на заднем дворе. А для меня он сделал стульчик — я его и сейчас храню — резной, с гнутыми ножками. Когда он стал мал для меня, я сажала на него кукол. Отец, хоть и мог отругать, но ударил меня всего два раза. Один раз, когда я сказала молочнику: «Здравствуй, старый хрен». Я не знала, что это плохое слово. А второй раз, когда я сказала про маму: «Ну и лицо у нашей бабенки». А вот Джимми он ни разу и пальцем не тронул. Считал, что он просто ангел. Мы все так считали. Он был таким же обаятельным, как отец, и вдобавок с легким характером.

Но когда я выросла и особенно когда вышла замуж, я начала понимать, сколько горя он доставлял моей маме. Бабушка Флорри его ненавидела. Терпеть не могла его манеру неожиданно являться с уверенностью, что его оставят на ночь. Но она ни разу не выгнала его, потому что знала: Полли хочет, чтобы он остался, и мы тоже этого хотим. Иногда приходила его мать, бабушка Фентон, обе старушки садились на диван, набитый конским волосом, и обсуждали его поведение.

Мы жалели бабушку Фентон. Только представьте: родить сына, который ненавидит женщин. Она была в горничных, когда забеременела, и никому не говорила, кто отец. Но все понимали, что скорее всего это хозяин. Думаю, он хотел уйти от ответственности. Так что пока Гарольд был маленьким, ей приходилось тяжело. Пособия-то одиноким матерям в те дни не платили. Она продавала пиво, которое варила из крапивы, самогон и ириски из патоки. Грустно, что так получилось, потому что она была очень хорошей. Для Полли она бы все сделала. От сына-то она не сказать чтоб много любви получала.

Я знаю, как мне повезло. Билл был отличным мужем, и отцом тоже. Но чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что в мужчинах хорошего мало.

* * *

Я откладывала до последнего — честно говоря, легче забить шестидюймовый гвоздь в колено, — но дальше откладывать некуда. Надо поставить в известность Стива.

Не могу сказать, что мы с ним в плохих отношениях: он слишком ленивый, чтобы долго злиться. Для него прошлое — это прошлое. Его не расстраивает, что наш брак развалился. Он всегда рад меня видеть, а видит он меня примерно раз в год, и всегда рад, когда я ухожу.

Он живет в Хэрропе, недалеко от шахты. Можно было бы дойти пешком, но тащиться назад в гору — нет уж, увольте. Я приехала на машине, припарковалась у его дома.

— Привет.

Он углядел машину и вышел меня встречать. Стоит на пороге прямо в носках. С тех пор как я его последний раз видела, Стив отпустил усы. С ними он выглядит старше. Но по-прежнему худощавый, с четкими чертами лица и приятной улыбкой.

Я прошла по заросшей травой дорожке, потом через темный коридор, уставленный какими-то коробками, в гостиную.

— Присаживайся. Чайник только что закипел.

И тут тоже коробки, на полу лежат связки газет, грязная посуда, джинсы висят на решетке у камина. Сначала, когда мы развелись, я приходила в ужас от того, как он живет, но теперь перестала обращать внимание. Отстающие от стен обои еще никому вреда не причиняли. Так что мне наплевать, лишь бы не в моем доме.

— Так что случилось? У тебя был какой-то странный голос по телефону. Что-то с Шарлоттой? — Он передал мне кружку с фотографией Линды Лусарди[23] и сел напротив.

— Да. Боже мой, даже рассказать трудно. У нее проблемы.

— Проблемы? В школе? А я-то думал, у нас прилежная девочка.

— Ну ты и балда. Проблемы, я говорю! Она беременна.

— Ни фига себе… — Он поставил кружку на ковер и криво улыбнулся. — Не может быть! Наша Чарли? Я думал, она не такая дура, чтобы…

— Я тоже так думала.

— Не могу поверить, — сказал он, качая головой. Наша Чарли! Она ведь такая умная девочка. Мне казалось, уж точно умнее нас. О чем она думала?

Я пожала плечами и откинулась на спинку дивана.

— Я ее тысячу раз предупреждала. Но ты же знаешь, какая она. Все скрывает. И поговорить с ней ни о чем невозможно. Я даже не знала, что она так долго встречалась с этим парнем. Такая скрытная. И срок уже большой. Аборт делать поздно. Пряталась до последнего. Никто ничего не знал.

«Я не виновата», — хотела добавить я. Но Стиву и в голову не придет меня обвинять. Оправдаться я хочу в первую очередь перед собой.

— А этот парень что говорит?

Он машинально выпрямился и напрягся.

Повисла пауза.

— Я не выясняла, — тихо ответила я.

— Как это? Ты хочешь сказать, что ты не говорила с его родителями? Мне кажется, он должен как-то объясниться.

Можно было бы рассказать ему, что я думала только о том, как избавиться от ребенка, обвиняла Шарлотту и саму себя. Когда же оказалось, что аборт делать поздно, я так озверела, что вообще перестала соображать. Не могла заставить себя даже здороваться с ней. Какие тут разговоры об отце ребенка! К тому же я его не винила. Виновата она. Что бы ни говорили, а равенства полов не будет до тех пор, пока мужчины не начнут рожать. Она должна была знать и иметь в виду, что можно залететь. И должна была этого избежать. А раз не смогла, то пусть сама и разбирается. Мужчине лишь бы получить удовольствие, а о последствиях должна думать женщина. Так что, по моему мнению, виновата она.

Но Стив уже взял след, и его голубые глаза загорелись.

— Как звать-то эту сволочь? И где живет?

— Пол. Пол Бентам. Живет близко, на Барроу-роуд, кажется. Они вместе с Шарлоттой ходили в начальную школу. Наглый такой тип. Бросил ее три месяца назад. Вот я и думала, что она прячется, потому что все еще сохнет по нему. Откуда мне было знать…

— Значит, так. Я собираюсь навестить этого Пола Бентама и разъяснить ему, как обстоят дела. Он так просто не уйдет от ответственности! Я же не ушел. Даже в таком возрасте надо отвечать за свои поступки. Гаденыш! — Он стукнул кулаком по стулу. — Обидел нашу Шарлотту — и в кусты? Бедная девочка. Как она?

«А я как?» — хотелось закричать мне. Кто будет думать обо мне?! Сесть на автобус до манчестерского аэропорта и улететь из этой страны. Единственное, что останавливает, — без меня наш дом просто рухнет. Да я не могу даже в магазин выйти, не проверив бабкин калоприемник и не удостоверившись, что у Шарлотты еще не поехала крыша. Чувствую себя этим греческим парнем, который держал на своих плечах небо.

Но я сюда пришла не для того, чтобы жаловаться. Стиву жаловаться бесполезно, именно из-за этого мы с ним так и скандалили. Он не понимает, что женщины любят жаловаться, просто чтобы с кем-то поделиться своими неприятностями. Им не нужны советы и планы действий. Они просто хотят сочувствия, внимания и понимания.

Поэтому я сказала только:

— Она в порядке. Сейчас я за нее не волнуюсь, она… — у меня вырвался горький смешок, — она ходит довольная, только и думает что о своем ребенке. Но я уверена, что ее радость поубавится, когда он родится.

— Ну да, так всегда бывает.

— Точно.

Мы замолчали, вспоминая наши страшные скандалы в первые месяцы жизни Шарлотты.

— Зато у нее есть ты. Ты ей поможешь, — заметил Стив; меня кольнула совесть. — А что я должен сделать? У меня не очень получается с ней разговаривать… Она меня, честно говоря, немного пугает. — Он виновато хихикнул. — Такая умная. И ростом выше меня, и… — он провел рукой по волосам, — я ее так мало знаю.

Могла бы я тут съязвить, но в тот момент меня больше всего потрясло, что ведь и я чувствую то же самое, что и он. Да и вообще лишний скандал мне не нужен.

— Я мог бы помочь деньгами, — продолжал он, указав на коробки. — Приятель с работы попросил приглядеть за его добром, обещал заплатить. С удовольствием отдам эти деньги Шарлотте.

— Ну, не буду кокетничать. Не в деньгах счастье…

— А в их количестве, — закончил он, и мы рассмеялись. — Отлично. Договорились.

— Только не думай, что я специально пришла побираться.

— Нет, я и не думаю.

— Я пришла объяснить ситуацию. Ведь она может все-таки прийти к тебе поговорить.

На лице Стива отразился испуг.

— От черт. Знаешь, что я сделаю? Пойду-ка поговорю с этим парнем, может, удастся от него добиться толку. Хуже ведь не станет, правда?

Я глядела на свою чашку и взвешивала варианты. Линда Лусарди строила мне глазки из-под чайного налета.

— Надеюсь, нет. Главное — держи себя в руках.

* * *

Я отважилась сообщить в школе. В тот же вторник, когда я ходила на УЗИ, в четыре часа я позвонила миссис Карлайл и все ей рассказала. Она ответила, что подумает и позвонит через полчаса. Было решено, что я буду писать все экзаменационные работы в кабинете мистера Дьюка, подальше от любопытных глаз, плюс приходить и уходить я могу во время уроков, чтобы меня никто не видел. Так я и делала, пузатым призраком пробираясь по школьным коридорам. Работы, которые пойдут на проверку выше, я писала в присутствии учителя, а такие, которые будут читать только на уровне школы, вообще одна. Бутылка минеральной воды, пакетик с жевательными конфетами и мой маленький милый снимок. Никогда в жизни мне не удавалось так хорошо сосредоточиться.

В конце последнего экзамена ко мне пришла миссис Карлайл, и мы с ней долго болтали. Она принесла мне кружку горячего кофе, хотя и не знала, что от одного запаха быстрорастворимого кофе меня тошнит. Видимо, я неплохо написала все работы, потому что она долго рассуждала об университетах, в которых можно «забронировать» место, а также о том, как решить проблемы, с ребенком.

— Добивайся того, чего хочешь, — дважды повторила она.

Только я теперь уже сама не знала, чего хотела.

В последний день занятий она собрала девочек из шестого класса и рассказала им обо мне. Я собиралась зайти в кабинет и попрощаться с ними (Дэниел убеждал меня, что надо попрощаться), но в последний момент я поняла, что не смогу. Остаток дня я провела в Эмбли на берегу канала, бросая в воду листики и глядя, как они уплывают на свободу.

Это было в среду. А в четверг мне позвонила Джулия и позвала вместе пообедать. Я решила, что должна пойти. И пошла.

Джулия повернута на общении. Это она в мать. Та — моложавая женщина с ярко накрашенными губами — тоже может говорить с кем угодно. Помню, последний раз на дне открытых дверей была лысая женщина — наверное, у нее был рак. Мать Джулии подлетела к ней и тут же начала с ней болтать. Я стояла за столом с закусками и страшно боялась, что она подойдет, а я скажу: «Вам дать парик?» — вместо: «Вам дать поднос?» Вынуждена признать, что я бы на месте Джулии (то есть если бы беременна была она) не смогла бы слова вымолвить от смущения.

Но для Джулии таких проблем не существовало. Она подбежала к моему столу, крепко обняла меня за шею и закричала:

— Боже мой! Ты изумительно выглядишь! Волосы блестят, а кожа просто светится! Потрясающе!

Заказав напитки, она достала пакет, в котором была мягкая игрушка от Ани, открытка с подписями всех девочек нашего класса и книжка про беременность от миссис Карлайл. Я была ужасно тронута.

— Аня тоже хотела прийти, но мы боялись, что это будет слишком, если мы вдвоем явимся. Она просила передать, что позвонит на следующей неделе. Мы бы и раньше с тобой связались, но миссис Карлайл сказала, что в самом начале у тебя воспалились гланды и ты не хотела вылезать из постели. Не-е-ет, ну ты просто замечательно выглядишь! Все в диком восторге, просили передать, что желают тебе удачи. — Она посадила пушистого кролика, которого подарила Аня, на задние лапы. — Прелесть, правда? Так как у тебя дела?

До того как она достала подарки, я чувствовала себя нормально. Но их неожиданная доброта меня добила. Я покраснела. Голос стал хриплым из-за плохо сдерживаемых слез.

— Как приятно… — начала я.

— Тсс… не надо, — тут же вмешалась Джулия.

Принесли стаканы и тарелку с кексами.

— Ой, эти шоколадные кексы — это что-то невероятное. Я их просто обожаю. Кажется, могу есть, пока не лопну. Изумительные! Кстати, ты столько всего пропустила! Денни исключили за то, что он продавал девятиклашкам сигареты, набитые какой-то ерундой. Один из них чуть пожар в туалете не устроил, пытаясь раскурить эту гадость. Неизвестно, что в них было, но точно не табак. Мартин Эйнсворт говорит, что скорее всего сушеные водоросли. Некоторые из детишек осипли, поэтому учителя и узнали. Представляешь: вернулись с перемены — хрипят, как удавленники! Ну, во всяком случае, это была не травка — Денни не дурак, знает, что директор убьет на месте, если кто будет продавать в школе наркотики.

Было приятно слушать все эти сплетни. Можно было представить, что я опять одна из них — обычный подросток, с обычными интересами. Я невольно развеселилась. Ребенок шевельнулся.

— И тогда Джимбо сказал Саймону, что видел, как Эбби целовалась с Доном, а Саймон озверел и назвал Эбби шлюхой — в столовой, прямо при всех! Тогда Дон набросился на него, они стали драться — столы так и летали! Мистеру Бэрри пришлось их растаскивать по разным классам. Вызвали их родителей. Жуть! — Джулия остановилась перевести дыхание. — Видишь, как много ты пропустила? Удивительно, как еще кто-то умудрился подготовиться к экзаменам. Мне, по крайней мере, это не удалось. Результаты просто катастрофические! Но мне наплевать. — Подмигнув мне, она откусила здоровый кусок кекса.

— У меня-то результаты замечательные, — мрачно заметила я.

Мама впала в ярость, когда по почте пришел мой табель. Ситуация была безвыходная. Это как когда повышается средний балл выпускных экзаменов, газеты вопят: «Надо понижать планку в образовании!», но если вдруг средний балл понижается, поднимается шум: «Понизилась планка в образовании!» А «Дейли телеграф» еще напечатает экстренный репортаж о том, как поглупели подростки в последнее время. Так и с моими оценками. Если бы результаты оказались плохими, мама бы орала, что я упустила свой шанс. Но в итоге я сдала даже лучше, чем все ожидали, и теперь моя беременность показалась ей страшнейшим несчастьем, потому что я была создана для лучшей участи. Была.

— Джулия, как отреагировали девочки, когда миссис Карлайл им про меня сказала?

Она на секунду задумалась — но только на секунду.

— Ну, мы все дико удивились, многие тут же посмотрели на меня, думали, я что-то знаю…

— Ты же понимаешь, что я не могла сказать…

— Конечно-конечно. В таком серьезном деле надо сначала самой принять решение, а потом только рассказывать остальным. Близняшки спросили, нельзя ли послать тебе открытку, и миссис Карлайл сказала, что это было бы замечательно. Вот, честно говоря, и все. Да, некоторые еще спрашивали, будешь ли ты учиться с нами на следующий год? Будешь?

— Не знаю. Посмотрим, каково оно будет с ребенком. Если окажется не очень трудно, может быть, пристрою его в ясли и приду к вам в январе. А может, даже раньше. Не хочу пропускать год. Придется потом учиться с этими кретинами из одиннадцатого. Учителя могли бы мне выдавать задания. А экзамены можно сдавать на особых условиях. Не знаю. Голова пухнет. Поживем — увидим.

Джулия кивала.

— А, конечно, еще кто-то меня спрашивал, — продолжила она, — кто отец ребенка… Я сказала, что не знаю, но мне, кажется, не поверили. Ты, само собой, можешь не говорить, если не хочешь.

Могу поспорить, ей с самого начала не терпелось спросить. Что ж? Пока что она была просто ангел. И приятно наконец с кем-то поделиться.

— Ты его, наверно, не знаешь. Мы когда-то ходили в одну школу. Его зовут Пол. Но мы расстались. Сказал, что не хочет меня видеть, как только узнал, что я беременна. Я была такая дура! Мне казалось, что если… если с кем-то спишь, то прекрасно его знаешь. Надо же было быть такой идиоткой. Чтоб его… чтоб его грузовик переехал! Только очень медленно, чтобы ребра ломались одно за другим и его вопли было слышно аж в Блэкпуле. Чтоб он переехал на край света, и я его больше никогда не увидела!.. О-о…

Острая боль внизу живота.

Джулия тут же подскочила.

— Шарлотта! Что с тобой? Позвать кого-нибудь? Вызвать врача?

Я поерзала на стуле.

— Все нормально. Не суетись ты. Это так просто. О-о-о!

От боли у меня перехватило дыхание.

— Посиди секунду. Сейчас вызову «скорую».

— Вернись! — закричала я Джулии, оттолкнула с дороги ее стул и приготовилась броситься за ней. — Это не схватки! По крайней мере, мне так кажется. Болит совсем не там. Вот здесь. Ой!

Люди начали оборачиваться. На меня нахлынула паника, как всегда бывает, когда я оказываюсь в центре внимания. Опять заболело. Надо убираться отсюда.

— Мне надо домой. Можешь проводить меня до остановки?

— Остановки? С ума сошла? Я тебя отвезу. Только не смей рожать в машине моей матери. Испортишь новые чехлы — она нам до конца жизни не простит.

Очень осторожно, постоянно поглядывая на меня, Джулия везла меня домой. «Ремень не давит? Приступы боли не каждые три минуты? Может, развернуться и поехать в больницу?» Нет. Нет. Нет. Постепенно боль проходила. Вскоре Джулия уже рассказывала мне о планах на лето, потом мы свернули на Браун-Мосс-роуд, и обе облегченно вздохнули.

Она затормозила.

— Ну, ты меня напугала. Теперь-то все в порядке?

Я кивнула.

— Не врешь?

— Нет, честно. Спасибо.

— Проводить тебя до двери?

— Не надо. Мне уже нормально, я думаю, это было всего лишь…

Мы заметили его одновременно. Джулия удивленно посмотрела на меня.

— Это что за тип заливает кровью ваши ступеньки?

— Боже мой! Боже мой! Теперь ты понимаешь, почему я никого не приглашаю в гости?!

Глава восьмая

— Я все дапортил, — сказал отец, прижимая к носу платок. — Прости бедя, Чарли.

Мама усадила его на диван, заставила откинуться на спинку и приложить платок. В школе она привыкла иметь дело с разбитыми носами.

— Не сглатывай, — приказала мама. — А то будет тошнить. Сплевывай лучше сюда, если хочешь. — Она подставила ему стеклянную миску.

— Ну зачем ты туда пошел?! Поверить не могу! Почему ты со мной не посоветовался? Как он себя вел? Он вышел из себя?

С одной стороны, это ужасно, что отец так неудачно влез в мою жизнь после того, как столько лет отсиживался в сторонке. Но с другой, я была ему благодарна: хоть кто-то решил надавать Полу по роже. Только, кажется, в результате сам схлопотал. Судя по его виду, Пол так и не получил того, что ему причиталось.

— Вышел из себя? Да од озверел, гогда уздал, гдо я дагой. Я ему все высказал. Нечего уходить от ответстведдости. «Будь мужчиной! — сказал я ему. — Дадо отвечать за свои поступки».

— А потом он тебя ударил? — спросила мама. Я знала, о чем она думает. Потому что сама думала о том же. Каким жалким он кажется — запрокинул голову, прижимает к носу платок, весь окровавленный, пуговица на рубашке оторвалась. Бедный папа. Побит семнадцатилетним мальчишкой!

Из его отрывочных и малопонятных высказываний мы наконец собрали полную картину того, что произошло. Правда, страшно даже подумать, до какой степени он ее, скорее всего, подретушировал.

Он пришел вечером, рассчитывая, что Пол точно будет в это время дома (а его отца не будет — додумала я). Какой-то «мальчонка» открыл дверь, позвал Пола. Тот, ничего не подозревая, спустился. Отец стал ему излагать суть дела. Беседа быстро переросла в ругань. Пол для начала заявил, что ребенок не от него, а потом — что раз я против его воли решила оставить ребенка, то к нему, к Полу, никаких претензий быть не может. (Тут я попыталась вмешаться в папин рассказ, но мама меня остановила.) В общем, поорали они друг на друга, наконец Пол развернулся и пошел наверх. Но тут мой отец совсем взбесился, бросился за ним, схватил его за ноги и дернул. Пол грохнулся лицом на ступеньки («Ну у него завтра и фингал будет!») и принялся брыкаться, да так и двинул ногой отцу в нос («Надо ж было так подвернуться»). И тут на лестницу вышел, вынимая затычки из ушей, заспанный мистер Бентам («Правда, как увидел меня, тоже разозлился»). Подбежал к Полу, поднял его, быстро проверил, все ли кости целы, и прислонил к перилам. А тем временем отец вопил, какой Пол мерзавец. Несмотря на протесты Пола, отец довел до сведения мистера Бентама суть дела. Тот уже замахнулся, но, увидев пылающие гневом голубые глаза и окровавленное лицо, передумал. (Вот тут, пожалуй, отец не соврал: мистер Бентам не из драчливых.) Затем он указал отцу на дверь, добавив, что если мы хотим предъявить к ним какие-то претензии, то должны хотя бы определить группу крови ребенка. «И определим, не волнуйтесь. Да мы на вас еще полицию натравим. Так что получше спрячьте вашего сына!» — закричал мой отец и вышел, хлопнув дверью.

— Все ясно, лишь шум и ярость — и ни капли смысла[24], — пробормотала я.

Мама ущипнула меня за ухо:

— Что это еще за новости? Могла бы хоть спасибо сказать. Отец ради тебя вон как пострадал. Пусть даже и зазря.

Отец бросил на нас несчастный взгляд, и мне тут же стало стыдно. Хорошая дочь подняла бы задницу с дивана, подошла к отцу и обняла его. Но, конечно, в нашей семье такое немыслимо, поэтому я только улыбнулась.

— Ладно, все равно спасибо. Нос сильно болит?

Он рискнул убрать платок.

— Я пытался помочь.

— Знаю. А он настоящая сволочь.

— Ну, должен сказать, не знаю, что ты в нем нашла. Мне показалось, он самовлюбленный маленький подлец.

Ребенок резко меня толкнул.

«Бедняжка, — подумала я. — Это ведь мы о твоем отце так говорим. Ну и наследственность у тебя!»

— Не обидитесь, если я пойду наверх, прилягу?

Мама с папой покачали головами, и я поднялась к себе. В соседней комнате храпела и что-то бормотала во сне бабушка. Я опустилась на кровать. Ребенок все пинался.

— Возможно, эти боли связаны с натяжением круглых связок матки, — объяснил доктор Гейл. — Ничего страшного. Просто твоим мышцам сейчас приходится выносить большую нагрузку. Неудивительно, что временами они выражают недовольство.

Мы были в саду огромного дома Дэниела, наслаждались солнышком. Меня усадили в шезлонг в тени большого бука. Позже под этим же самым буком Дэниел попытался меня поцеловать, я его оттолкнула; прекрасный день был испорчен.

— Да, акушер-гинеколог тоже говорила: это нормально, если мышцы немного болят от такой нагрузки. Но, по правде говоря, мы сильно испугались. Моя подруга уже думала, что я рожаю.

— Не бойся, все у тебя пройдет как надо. — Мистер Гейл улыбнулся. — По крайней мере, выглядишь ты хорошо.

Отец Дэниела оказался очень милым. Высокий, как и его сын, только более уверенный в себе, более холеный. Произношение чистое, без всякого местного акцента, прямо как у дикторов на телевидении. Уверена, все его пациентки сохнут по нему. С ним я не чувствовала неловкости, хотя видела его впервые в жизни, была на седьмом месяце беременности и понятия не имела, что ему про меня рассказывал Дэниел. Но думаю, раз он врач, то, наверное, всякого навидался. Солнце пригревало, в лаванде у наших ног кружились пчелы.

Было слышно, как в доме миссис Гейл и Дэниел готовят ужин. Я бы его назвала обедом. Но у них это ужин. И не в пять часов, а в семь. Помню, как несколько лет назад мама тоже пыталась завести такой распорядок. Бабушка от голода уже чуть не жевала скатерть, а я все время таскала пирожные, так что к тому времени, когда еда была на столе, есть мне уже не хотелось. «Я не выдержу такого каждый день», — объявила бабушка. В результате конечно же крупный скандал.

Представляю, что бы было с мамой, если бы она увидела эдвардианский особняк Гейлов. Думаю, она бы позеленела от зависти (и вконец оробела), если бы прошла по полам, выложенным керамической плиткой, поднялась по лестнице из полированного дерева, увидела бы на стенах прекрасные репродукции картин великих художников. Еще не дойдя до кухни, она бы уже уронила челюсть на пол — так же как это сделала я. Я не специалист по кухням — предпочитаю зайти, схватить что-нибудь и убежать к себе, — но даже я оценила: кухня у них — просто картинка из журнала. Во-первых, огромная, на полу тоже керамическая плитка, во-вторых, идеально чистая, в-третьих, — мама бы умерла от зависти! — с потрясающей сверхсовременной плитой. Но впечатление настоящей картинки из маминого каталога создавали детали: букетики сушеных трав, блестящие медные сковородки, часть стены отделана раскрашенной вручную плиткой в викторианском стиле.

— Мама занимается дизайном: украшает залы для свадеб и других торжеств, — небрежно бросил Дэниел. — Она еще в совете по вопросам брака работает.

Через стеклянные двери он провел меня в сад, представил своему отцу, затем принес по стакану сока и оставил нас наедине.

— Ну что, я тебя успокоил? — спросил мистер Гейл. — Тебе сейчас не нужно беспокоиться — тем более из-за того, что на самом деле совершенно нормально. Старайся как можно меньше волноваться. Проводилось даже исследование, которое показало, что если будущая мать во время беременности не нервничает, то и ребенок будет спокойным.

— Правда?

— Да. А ты сама подумай. Химические вещества, в том числе и те, появление которых связано со стрессом, постоянно циркулируют между тобой и твоим малышом. На поздних стадиях беременности они могут повлиять на формирование особенностей характера ребенка. А на данный момент у тебя там уже вполне жизнеспособный плод.

— Как это?

— Это значит, что, если роды начнутся завтра, твой ребенок может выжить. Конечно, при условии оказания своевременной медицинской помощи. Он родится маленьким и слабым, но все жизненно важные органы у него уже на месте и могут работать.

Я рассмеялась и погладила живот.

— Одно могу сказать: он очень подвижный ребенок.

— Вот и отлично, — сказал мистер Гейл, глядя на газон.

«Господи, как бы я хотела провести тут ближайшие три месяца», — подумала я.

На ужин была форель, жаренная на гриле, и салат. И, представляете, укроп и петрушку миссис Гейл сама вырастила. Мне вспомнилось, как два года назад мама пыталась вырастить в горшках на подоконнике разные укропы-петрушки. В основном они не взошли, а те, что взошли, выросли длинными и тощими, а потом переломались. В крайний горшок бабуся все время складывала чайные пакетики, что тоже не помогало растениям в росте.

— Дэниел говорил, что ты хочешь пойти в университет изучать английскую литературу, — любезно заметила миссис Гейл. «Любезно» — потому что ей такой хотелось показаться, но видно было, что она еле сдерживается. И я ее понимаю. Драгоценный сыночек приводит в дом какую-то беременную девицу, которая явно не знает даже, какой вилкой что надо есть. Испортила свою жизнь, и теперь неизвестно, какие планы строит относительно сыночка.

— Я бы хотела пойти в Оксфорд, — сказала я с набитым ртом.

— Мы хотели, чтобы Таша туда пошла, но она почему-то решила пойти в Бирмингемский университет. — Снисходительная гримаса. — Вот Дэниел хочет в Линкольн. Там и Дэвид учился. — Миссис Гейл кивнула в сторону мужа.

— Здорово. Там, должно быть, отличный университет. И холмы кругом?

Доктор Гейл вежливо кашлянул.

— Мы, кажется, друг друга не поняли. Я учился в Линкольн-колледже, в Оксфорде.

Мы все долго смеялись. Я перестала воевать с рыбой, отложила вилку. В последнее время мне становится плохо, если я слишком много ем за один раз.

— А Джиллиан училась в колледже Святой Хильды. Мы с ней и познакомились на Весеннем балу.

— Как романтично! — от души восхитилась я. Есть же люди, которые все делают правильно, по порядку.

— Она пришла с парнем, которого я терпеть не мог. Кончилось тем, что я ударил его в челюсть. — Он улыбнулся жене и поднял бокал. — Отличный был день!

— А ты был с Элизой Осборн. Во всем Оксфорде не нашлось бы второй девочки с таким отвратительным смехом, — ядовито добавила миссис Гейл. — Шарлотта, ты доела? Можно уносить тарелку?

Я помогла убрать со стола. На десерт были фрукты. Вот, кстати, фруктов у нас в доме тоже не бывает. Потому что если мама их и покупает, то они так и сгнивают в вазе. Бедная мама! Она была бы счастлива, будь у нее возможность подавать итальянские булочки, вино, пять сортов сыра, виноград. Когда-то она пыталась приучить нас к разным особенным блюдам, но теперь уже сдалась. Бабушка больше всего на свете обожает свиную грудинку. Два жутких куска мяса, покрытых толстым слоем сала. Все это бабуся ест руками. Будь ее воля, она бы только этим и питалась — на завтрак, на обед и на ужин. Кроме свинины, у нас бывают еще потроха, мясной пудинг, готовые пироги и консервированные креветки. Ах да, еще лосось в банках. Если у мамы и хватит дурости приготовить рис или спагетти, к ним все равно никто не притронется. Удивительно, как бабушка войну пережила?

Я сама не люблю есть за столом. Предпочитаю кусочничать. Продырявить ногтем крышку йогурта и выпить его, не отходя от холодильника. Зато никакого беспорядка. Мама могла бы только радоваться такому подходу, но нет. Если я хочу съесть печенье, то должна открыть шкаф с посудой, достать из-под целой башни чашек и мисочек тарелку (чаще всего к тому времени, как я извлеку тарелку, печенье я уже съедаю), потом приходится ее мыть и опять пристраивать в шкаф. И все это ради двадцати секунд жевательного процесса! Можно подумать, если три крошки упадут на пол, мы все помрем. Если бы у нее были другие интересы в жизни, она бы даже внимания на такую ерунду не обращала.

— Кофе? — спросила миссис Гейл.

— Только не Шарлотте. Она теперь кофе не пьет.

— Верно. — Я не стала говорить ей того, что сказала Дэниелу: я больше не пью кофе, потому что мне кажется, что он пахнет мочой. — Мне бы лучше еще виноградного сока, если можно.

Когда вставали из-за стола, Дэниел отодвинул для меня стул.

— А я еще выпью вина. И вообще идем в сад.

Все еще было светло, но уже немного похолодало. Я вдохнула живительный вечерний воздух. Ребенок-бананенок перевернулся внутри меня. Странно было чувствовать руками, как он шевелится. Из-за вечернего солнца казалось, что трава светится. Я следила за облачком мошкары, носившейся над живой изгородью. Насколько легче так жить — когда у тебя достаточно места, достаточно денег, достаточно знаний об этом мире. Я подумала о маме. Домой возвращаться не хотелось.

— Чудесный у вас сад. Какой приятный запах… Вспоминается строчка Китса: «Не вижу, что за дивные цветы у ног моих…» Хотя вряд ли он имел в виду, что цветы ему загораживает огромный живот.

Ребенок меня толкнул, рядом запел дрозд, на секунду мне показалось, что все это происходит в каком-то фильме, в который я неожиданно попала.

— Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?

Дэниел помог мне усесться на ступеньки и сам опустился рядом.

— Наверное.

— Совершенно точно. — Я подумала, не перечислить ли ему все то, с чем ему повезло: полноценная семья, куча денег, социальный статус, но решила, что это, скорее всего, дурной тон, и в конце концов сказала только: — У вас потрясающе уютно.

— Думаешь?

Я глянула на него, но он смотрел куда-то вдаль.

— Да. Просто невероятно. По крайней мере, по сравнению с тем, как у нас дома. Прямо как в Бейруте. — Дрозд оборвал свою песню и улетел, мелькнув черной тенью на фоне вечернего неба. — Разве тебе здесь не нравится?

— Не очень, — ответил он и подпер голову рукой. — Мне было очень хорошо в Гилфорде.

— Почему вы переехали?

Он вздохнул.

— Университетский приятель предложил отцу войти в дело. Тот не смог отказаться. Отец решил, что это судьба. Приехал, посмотрел, все ему понравилось. Мы собрались и приехали. Получи отец такое предложение годом раньше или годом позже, они бы побоялись нарушить мой учебный процесс, но я как раз сдал экзамены на аттестат о среднем образовании. Так что все сошлось. — Голос его звучал печально. — Я уже выбрал себе дополнительные предметы, которые буду изучать в двенадцатом классе, представлял, как здорово проведу этот год со своими друзьями. У меня там было двое хороших друзей — Майлс и Тоби. Нам так весело было вместе. А здесь… Те двое, с которыми я обычно провожу перемены, такие зануды, что, по-моему, уже сами себе надоели.

Я немного отодвинулась и посмотрела на него.

— Я и не знала, что тебе тут так плохо.

— Мы переписываемся по электронной почте, но у Майлса сейчас появилась девушка и, думаю, ему в ближайшее время будет некогда писать. Да в любом случае — это все не то.

— Может, вы еще переедете назад. Если у твоего отца не пойдет здесь работа.

— Вряд ли. — Он поднял с дорожки камушек и бросил его в траву. — У моей матери там был любовник, так что мы туда не вернемся.

Я прямо ахнула.

— Это был один из ее клиентов в совете по вопросам брака. А там запрещено заводить романы с клиентами. Ее тут же уволили, но, к счастью, все, кто был в курсе, держали язык за зубами. Он вернулся к своей жене. У нас по этому поводу состоялся семейный совет на тему: «Как жить дальше?» Мое мнение, правда, все равно никого не интересовало. А тут как раз приятель предложил отцу перебраться сюда. Отец решил, что это единственный способ сохранить семью. Но он все еще злится, да и она тоже. Дурдом! Может, было бы лучше, если бы они расстались. Не знаю. Просто меня бесит, когда мы все начинаем изображать счастливую семью — вот как сегодня.

Я была потрясена. Никогда не видела его в таком состоянии. Я так привыкла, что он решает мои проблемы, и мне даже в голову не приходило, что у него есть свои. Я придвинулась к нему и обняла его за плечи.

— Это я просто выпил. Нет, не просто.

— Дэниел, Дэниел…

— У меня такое чувство, что только благодаря тебе я еще не сошел с ума. — Он неожиданно повернул голову и поцеловал меня в губы.

Я тут же — совершенно инстинктивно, я не успела даже подумать, что делаю, — оттолкнула его и вытерла губы рукой. Кисловатый вкус вина и вины. Он отпрянул, удивленно посмотрел на меня и опустил голову, как будто не желая, чтобы я увидела выражение его лица.

— Прости меня, прости. Так глупо…

Дальше я не разобрала.

— Нет, это ты меня прости, Дэниел. Правда, прости.

За нашими спинами открылась дверь, по плитам простучали каблуки миссис Гейл. Холодный ветер подул мне в спину, прошелестел в листьях бука.

— Стаканы забирать? Вы уже закончили?

— Да, — сказал Дэниел. — Мы уже закончили.

* * *

Мне позвонили на работу в последний день занятий. Дети совсем сдурели, бегали как сумасшедшие, срывали листки с досок объявлений, выгребали свое добро из шкафчиков. Шестой класс прочесывал здание в поисках канцелярских кнопок, потому что мистер Фэрброзер обещал батончик «Марс» тому, кто принесет больше всех.

Трубку подняла Сильвия. К тому моменту, как я пришла в ее кабинет, она уже чуть не лопалась от гордости — ей выпала такая серьезная миссия!

— Звонили из социальной службы. Просят, чтобы ты в ближайшее время им позвонила вот по этому номеру и назначила встречу с Джойс Фиттон. Это по поводу твоей настоящей матери, да?

— Да. — У меня не было сил что-нибудь выдумывать.

— О, мистер Фэрброзер! Карен нашла свою настоящую мать!

Мистер Фэрброзер, как раз заглянувший за степлером, удивленно посмотрел на меня.

— Нет пока, — уточнила я. — Сильвия, как всегда, торопит события. Я собираюсь встретиться с представителями социальной службы — вот и все. Может быть, они уже нашли какие-нибудь сведения о моей матери, а может быть, и нет. В таком деле приходится многое обсуждать, многое взвешивать.

— Что взвешивать? — спросила Сильвия.

— Можно, я прерву вас? — сказал мистер Фэрброзер. — Сильвия, я хотел бы, чтобы вы нашли один файл. Это очень срочно. До встречи, Карен.

Благодарная ему за такой подарок, я пошла звонить из учительской.

Я разговаривала по телефону не с Джойс, а с какой-то другой женщиной, которая записала меня на прием, поэтому я так и не узнала, нашли они что-нибудь или нет. Но была уверена, что нашли. Со стола чуть не сыпались бумаги, а рядом с пучеглазой зверюшкой на компьютере появилась еще пластмассовая морковка. По-моему, это как-то непрофессионально. И жалюзи все-таки могли бы помыть.

Джойс надела очки и раскрыла картонную папку с моей фамилией.

— Я не могу сегодня назвать вам адрес вашей матери, Карен, — перво-наперво объявила она.

«Черт бы тебя побрал! За что мы только платим налоги? — хотелось мне закричать. Тоже мне социальные службы! И чем вы тут только занимаетесь? Пьете целыми днями кофе? Потому что работать вы точно не работаете — ежу ясно!»

— Почему? — спросила я.

— Вы расстроились? — Джойс участливо склонила голову.

— Просто мне уже кажется, что я тысячу лет жду.

— Да, это нелегко. Но сегодня я могу вам дать телефон человека, который знает вашу мать, знает, где она живет, и, если хотите, может выступать посредником между вами и ею.

— Зачем? Она не хочет со мной встречаться?

— Не все так просто. — Джойс отложила папку и облокотилась на стол. — После того как она покинула дом матери и ребенка, она остановилась у одной женщины. Эта дама давала временное пристанище девушкам, которым некуда было идти. Они жили у нее, пока не находили работу и жилье или не решали вернуться домой. Когда ваша мать съехала от нее, то не потеряла с ней связи, — тогда как со своими родными в Уигане она, кажется, больше не встречалась. Она поселилась в Лондоне и… э-э-э… сменила фамилию.

— Вышла замуж?

— Лучше поговорите с этой дамой, миссис Биэти. Мэри Биэти. Она будет ждать вашего звонка. С ней и решите, что делать дальше.

— Хорошо. Тогда дайте мне ее координаты.

Джойс протянула листок.

— Как я уже говорила, можете использовать ее в качестве посредника. Вам не обязательно встречаться с вашей матерью. Можно просто обмениваться письмами через Мэри, если вы хотите сохранить в тайне свой адрес.

— Зачем?

— Карен, я просто рассказываю вам, какие у вас есть варианты. — Джойс опустила руки на папку. — И если вам захочется с кем-то поговорить, вы всегда можете поделиться вашими переживаниями со мной.

Господи, это ж надо столько туману нагнать! Сколько шуму из-за ерунды. Похоже, эти служащие сами себе придумывают лишнюю работу. Ладно, по крайней мере, я теперь сама могу действовать, и, уверяю вас, дело пойдет значительно быстрее.

— Спасибо. — Я встала, убрала бумажку с адресом и телефоном в сумочку. — Мне надо идти, у меня еще назначена встреча.

— Удачи.

Я вышла на улицу. Небо было серым. Поспешила к городской галерее, где меня должен был ждать мистер Фэрброзер.

Выставка называлась «Собаки в живописи».

— Мне нравятся картины, на которых нарисовано что-то понятное, а не просто мазки какие-то. Может быть, я просто старомоден. — Мистер Фэрброзер (в нерабочее время — Лео) стоял перед огромной картиной, на которой была изображена дама в белой ночной рубашке с кокер-спаниелем в руках. — Но я не боюсь показаться старомодным. Гляди, какой пес. В детстве у меня тоже был спаниель.

— Как его звали?

— Киплинг. Это отец его так назвал.

— А у нас был черный кот по кличке Мелок — тоже отец придумал. Как ни странно, он пропал в ту же неделю, когда моего отца в последний раз увезли в больницу, и не вернулся. Оба не вернулись. Мелок всегда места себе не находил, если рядом не было моего отца. Когда отец что-нибудь выпиливал, кот сидел на верстаке. Папа говорил, что учит кота держать в лапах молоток.

— Он был хорошим человеком, да?

— Да, очень хорошим.

Мы прошли дальше и увидели таксу на берегу реки и ретривера рядом с кучей убитых фазанов.

— Как прошла встреча? Если не хочешь, можешь не рассказывать.

— Нет, почему же. В общем, кажется, никаких сложностей не возникло. Они почему-то не дали мне ее адрес, но дали телефон женщины, которая ее знает. Так что теперь я сама могу ее найти.

— Значит, поедешь в Лондон?

— Ну, наверное…

Мы прошли мимо сенбернара, стоящего на утесе, и гончей, сидящей у ног какого-то рыцаря.

— Странно, но теперь, когда я у цели, мне страшно. Ну, не то чтобы прямо страшно, но как-то… в общем, я не решаюсь сделать последний шаг. Все время думаю о своем детстве. Неожиданно вспоминаются такие подробности — иногда даже снятся, — о которых, как мне казалось, я давно забыла. Например, как однажды на пикнике гусеница залезла на мамину ногу. Вспоминается, как в школе она помогла мне выиграть приз. И мне начинает казаться, что я предаю ее, оттого что разыскиваю свою настоящую мать. Ведь на самом деле мне с ней было совсем не плохо. — Мы остановились напротив огромного датского дога, охраняющего малютку. — Чем больше я вспоминаю, тем яснее понимаю, что у меня было счастливое детство. До смерти отца самым страшным в моей жизни была борьба доктора Кто[25] с морскими дьяволами. Единственный раз, когда я решила, что меня предали, — когда обнаружила, что на одеяльце для моего плюшевого мишки написано не «Одеяло Мишки», а «шерсть 100 %». Отношения у нас с ней испортились только после смерти отца, и то я, наверное, сама в этом виновата. Она была по-своему хорошей матерью. Просто мы слишком разные — вот и все.

— Тебе кажется, что ты предаешь ее?

— Да.

— Идем пить чай.

Лео повел меня из галереи. «Рассчитано на неискушенного зрителя, но все равно посмотреть было приятно», — сообщил он даме на выходе. Мы пересекли дорогу и устроились в кафе.

— Вот еще кое-что вспомнилось только сейчас, — сказала я, ковыряя ложкой в сахарнице. — Ты в детстве не верил в «похитителей сахара»?

— Кто это?

Я стала выравнивать сахар ложечкой.

— В начальной школе мы думали… Знаешь, разные летающие по воздуху семена — вроде пушинок одуванчика, и другие тоже… Ну, мы думали, что это насекомые и питаются они сахаром. Я их все время находила в кладовой. И я долгие годы верила, что «похитители сахара» существуют.

— Никогда о таком не слышал! — рассмеялся Лео. — А еще что-нибудь такое было?

Я рисовала узоры на сахаре.

— Про кусочки битого стекла с могил знаешь?

— Нет.

— Если принести такой кусочек домой, то тебе будет являться дух того, с чьей могилы ты унес стеклышко, пока обратно не вернешь.

— И как, не пробовала?

— Нет. Слишком страшно. А вот один мальчик из нашего класса попробовал. Он потом рассказывал, что к нему ночью приперлась страшная старушенция. Он, правда, жил со своей бабушкой — может, это была она.

Лео хохотал до слез.

— Хватит, хватит! А то я подавлюсь булочкой.

— А еще была целая эпопея с засосами. Мне было лет восемь. Мы тогда еще не знали, что это — такое. Но было модно ставить себе засосы на руках. У некоторых мальчишек руки были просто фиолетовые. Удивляюсь, как никто не позвонил в Общество защиты детей.

А потом одну девочку, Шэрон Доус, мать застукала за этим делом и сказала ей, что от этого может быть рак кожи. Все тут же прекратили. Кроме Кристофера Флинта, но он был ненормальный. Его потом отправили в спецшколу в Литл-Левере.

Теперь уже мы вместе покатывались со смеху.

— Напоминает Гэвина Кроссли, — заметил Лео. — Вряд ли он у нас надолго задержится, если будет продолжать в том же духе.

— Нет, тот был намного хуже. Однажды он опрокинул на брата шкаф. И еще выстрелил из духового ружья в хозяйку газетного киоска миссис Портер, когда та отказалась выдать ему пачку газет, чтобы разнести по домам.

— Да-а, деревенские чудаки.

— Счастливые времена!

— Так как, поедешь ты в Лондон или нет?

— Ума не приложу. Брошу монетку. Нет, лучше посчитаю изюминки в булочке. Чет — еду, нечет — нет. — Я взяла нож и принялась кромсать булочку. — В любом случае потом могу передумать.

* * *

В детстве у меня никогда не было новых вещей. Кроме парадных туфелек, в которых я ходила по воскресеньям в церковь, я все донашивала за кем-то. Поэтому меня всегда ставили в самый конец, хотя я только один раз пропустила поход в церковь — когда сломала руку. Под флагом всегда шла Энни Кэтерол, потому что у нее было красивое белое платье. А ведь она даже никогда не ходила в воскресную школу. Но ее ставили впереди — просто потому, что родители могли ее прилично одеть. Мою подругу Лили Олкер как-то поставили держаться за ленточку от флага. Не знаю уж, как ей это удалось, — отец-то у нее был инвалидом. Видимо, одолжила у кого-то платье. Так вот, потом эта ленточка оборвалась, Энни забрала ее себе, а дома вплела в косичку. Когда родители это увидели, то и ленточку забрали, и хорошенько выпороли. Так что, может, и лучше, что я всегда шла в конце.

Меня сильнее всего выдрали, когда я взяла поиграть все мамины пуговицы. Мы рисовали на земле круг, и надо было закинуть в него пуговицу — кто попадет, может выбрать себе любую пуговицу у других. Меня и раньше мама не раз за это ругала, но в детстве — все нипочем. А еще мы играли в чижи и в салки. В чижи — интереснее всего. Хотя теперь уже, кажется, эту игру забыли. А играли так: брали «чижа» — толстый колышек с заточенным концом, клали его на кирпич, так чтобы острый конец висел в воздухе, потом другой палкой надо было сбить чижа. Некоторые мальчишки умудрялись через всю улицу запустить. А дальше надо было отгадать, сколько до него шагов. Иногда бегали наперегонки, но я не выигрывала. Никогда не умела бегать. Как-то я даже участвовала в беге с препятствиями, но просто потому, что все записались. Я все равно прибежала последней.

В те дни все мы жили бедно. В лучшие времена бабушка Флорри пекла пироги на дрожжах, делала мясной пудинг и говяжий студень. По улицам ходил продавец требухи и зазывал народ. А после войны — но я все равно еще маленькая была — мама брала в церкви хлеб. Его выдавали бедным — по две булки в неделю. Попрошаек много стало, и шахтеры болтались без дела — работы-то не было.

Сейчас уже я понимаю, какой замечательной женщиной была моя мать. Ведь мы с Джимми никогда не страдали от того, что мы бедные. Жаль, что она еще дольше не прожила.

* * *

Аня позвонила, сказала, что идет в школу узнавать результаты экзаменов, предложила там встретиться.

— Близняшки предлагают потом посидеть в парке, если не будет дождя. Они страшно хотят тебя видеть. И я тоже. Идем, хоть прогуляешься.

У меня не было сил даже оторвать голову от подушки, но в итоге я все же пошла. Без Дэниела просто ужасно. Я скучала по нему больше, чем по Полу. Если сравнивать тоску с болью — то в случае с Полом боль была резкая, но накатывала только временами, а вот тоска по Дэниелу — глубокая, ноющая. Мне казалось даже, что я подхватила грипп.

Я надеялась, что увижу его в школе. Теоретически результаты экзаменов можно узнать с десяти до двенадцати, но переживающие подростки выстраивались у дверей уже без десяти десять, а когда двери отпирали, вся толпа с криками вламывалась внутрь. Я решила подойти к трем минутам одиннадцатого, так чтобы не пришлось стоять снаружи у всех на глазах. Обычно попозже приходят либо те, кто уверен, что получит высший балл, либо те, кто и так знает, что не пройдет. Что тут начинается! Завзятые шутники делают вид, что страшно удивлены своей оценке и ожидали худшего. Девочки обнимают своих рыдающих подруг, чувствуя себя виноватыми в том, что сдали лучше. Учителя поздравляют тех, кого можно поздравить, и стараются не смотреть в глаза тем, кого поздравить нельзя. Атмосфера нервная. Терпеть не могу узнавать результаты.

На эти несколько минут все напрочь забыли, что я беременна. Мы с Аней стояли посреди этого хаоса. Вскрыли конверты. Пару секунд осознавали, что там написано, потом радостно завопили:

— У меня «А»!

— Ну меня тоже!

Аня горячо обняла меня, и мы как пьяные побрели на улицу. Нас догнала миссис Карлайл.

— Молодцы. Жду вас на следующий год. — Она улыбнулась. — А это тебе, там мой номер телефона. Звони в любое время, если захочешь. — Она протянула мне запечатанный конверт. — Только смотри не давай мой номер кому попало. Не хочу, чтобы мне все лето звонили всякие сумасшедшие!

— Она такая прелесть, — восхитилась Аня.

Мы медленно пошли к парку. По пути нам встретились близняшки, все на нервах. Но Дэниела нигде не было видно. Я подумала, что, может быть, он куда-то уехал или просто попросил, чтобы результаты ему выслали по почте. Я по-прежнему высматривала его машину среди въезжающих на школьную стоянку.

— Хочешь, поговорим о ребенке, — вдруг спросила Аня, — пока не пришли близняшки? Мы просто не знали, будет ли тебе приятно говорить об этом. И не хотели тебя расстраивать.

Бедная Аня! Ей, наверное, нелегко было такое сказать.

Я покачала головой.

— Нет, не хочу. Сегодня мне хочется быть собой, а не миссис Воплощенная Беременность. Не против?

— Нет, что ты. — В ее голосе послышалось облегчение.

Мне так хотелось на несколько часов перестать быть беременной, отстегнуть живот и повесить его в шкаф. Хотелось отдохнуть, в последний раз просто поболтать с подругами, посмеяться. А потом опять войти в роль будущей мамаши. Но от этого никуда не денешься. Я теперь выглядела ужасно, все время задыхалась, не могла нагибаться, мне постоянно хотелось в туалет… «Ах ты, маленький паразит!» — сказала я своему ребенку. И пусть слышит, мне наплевать.

Близняшки нас догнали (у обеих — «С»), мы пришли в парк, сели на траву, достали бутерброды. И хотя в разговоре чувствовалась некоторая принужденность — все косились на мой живот, но ничего не спрашивали, — но все равно поболтать с подругами было приятно. В мире, оказывается, столько всего интересного: сплетни, подростковые заботы, планы на будущее. Сама я говорила мало, но с удовольствием слушала и смеялась.

Показался мороженщик. Мы с Аней пошли купить рожки по девяносто девять пенсов. Солнце пригревало, на траве поблескивала роса. Я посмотрела на клумбы с красными и белыми цветами у входа в парк и тут заметила, что к нам быстро идет Дэниел. Я не знала, что делать, но поскольку обе руки были заняты мороженым, вариантов оставалось мало. Я улыбнулась, потом отвела взгляд. Мороженое начало подтаивать и капать мне на руки. Я решила его слизнуть, и тут Дэниел бросился ко мне бегом.

— Нет! — завопил он.

— Что это с ним? — спросила я у Ани, но она только пожала плечами.

Он понесся на меня как рыцарь на турнире и выбил из рук мороженое. Оно плюхнулось на землю, размазавшись по гравию. По инерции он влетел на клумбу и остановился, тяжело дыша. Аня скорчила рожу.

— Ты чего? — спросила я. Странный способ отомстить.

Он с улыбкой подошел к нам — волосы, как всегда, взъерошены.

— Еще немного, и было бы поздно. Тебе что, акушер-гинеколог не рассказывала про листериоз?

— Да, страшное заболевание, его вызывают бактерии, которые содержатся в сырах с плесенью и паштете. И?

— И в подтаявшем мороженом. Редко, конечно, но бывает. Лучше перестраховаться. Хочешь фруктовый лед?

— Боже. — Я в отчаянии взглянула на Аню. Ну что с ним будешь делать?

— Я вас оставлю, — хихикнула она и отошла к скамейке, где сидели удивленные близняшки.

Что тут было делать?

— Нет, лучше леденец, — мрачно ответила я.

Должно быть, мы забавно смотрелись со стороны: он, высокий и тощий, и я, как бочка на ножках. Вручая мне леденец, он картинно поклонился. Хотелось его ударить.

— Знаешь что, прекрасный принц, я тебе сейчас по башке двину, — прошипела я.

Мы подошли к остальным, стали болтать. Близняшки с Аней то и дело переглядывались и хихикали. Ну, будем считать, это у них нервное, еще не пришли в себя после утреннего ажиотажа.

— Ладно, — сказала Аня через полминуты, — пора идти, а то магазины закроются. Ты с нами?

— В моем состоянии ходить по магазинам затруднительно. К тому же мне надо домой.

Я знала, что они ждут не дождутся, когда окажутся одни. Наверное, первым делом позвонят Джулии и во всех красках распишут фантастическое происшествие в Королевском парке.

Мы стали прощаться: долго обнимались, обещали звонить, желали удачи. Наконец они ушли. Дэниел вытянулся на скамейке и стал сосать леденец.

— Ждешь, когда экстази подействует? — лениво спросил он.

— Уже подействовало. Сам-то сегодня риталин[26] принимал?

— Зачем? Единственная проблема, которая меня сегодня мучает, это острая недостаточность баллов, — пожаловался он, садясь и заслоняя глаза от солнца.

— Да ну? Что у тебя?

— «В» и «С». Родители будут в ужасе. Зато будут знать, как перетаскивать меня из одного города в другой в ответственный момент моего умственного развития.

Я села на скамейку.

— «В» и «С» — тоже неплохо. Это же обычные экзамены. Их можно пересдать.

— Можно, конечно. Ладно, еще придумаю, как с ними объясняться. А у тебя «А»?

— Да, и дома тоже будет скандал. Мама повесит мне листок с результатами на шею. Вместо альбатроса[27]. А откуда ты узнал?

— Догадался. Молодец. Мой отец порадуется за тебя. Ты ему очень понравилась.

— Я ему очень благодарна за то, что он тогда отвез меня домой.

— Да ладно. Он сказал, что ему приятно с тобой беседовать, что ты очень умная. И, кстати, я получил изрядный нагоняй за то, что не отвез тебя сам. Но я слишком рассердился.

— Правда? Прямо рассердился?

— Ara. — Он рассматривал упаковку от леденца. Зачитал написанную там шутку: — «Что делал слон, когда пришел Наполеон?»

— Не знаю.

— Принялся жевать траву. Прикольно. — Он спрятал бумажку в карман и встал. — Но сегодня, если ты не против, я тебя все-таки подвезу.

— Не откажусь.

Вот так мы помирились. Как будто ничего и не было. Наверно, мы понимали, что слишком много потеряем.

— Не обидишься, если я тебя не приглашу зайти? Я страшно устала и хочу лечь.

— Мне и самому надо домой. Навстречу скандалу. — Дэниел состроил гримасу. — Черт бы побрал родителей! Они накладывают на человека лишние обязательства. Ладно, до скорого.

Он посигналил, я пошла к двери. Мне вдруг стало очень грустно. «Токсикоз», — подумала я. Открыла дверь, бросила листок с результатами на стол и опустилась на диван. Бабушка, радостно улыбаясь, появилась из кухни.

— A-а, вот и наша Шарлотта. Хорошо выглядишь. Вставай, Дебби заварила тебе чай. И принесла для тебя подарочек.

Я чмокнула ее в щеку.

— Бабушка, как же я тебя люблю!

* * *

Когда я вернулась, миледи лежала на диване, разглядывая крошечные ползунки. Бабка массировала ей ноги, а Дебби, горничная, стояла с иголкой и нитками в руках.

— Я вот только забыла, там кружочек или стрелочка? — говорила Дебби. — Хоть убей, не помню. Может, крестик. А ты, Нэнси, не помнишь? Кружочек — для мальчика, и палочка — для девочки?

— Может, у меня родится гермафродит, — усмехнулась Шарлотта.

Я на сто процентов уверена, что ни одна из бабок не знала, что это значит. Но обе захихикали.

Я взяла со стола листок. Поморщилась. Лишнее расстройство. Если бы она прикладывала столько же усилий, чтобы запомнить, что ей говорят, пошла бы в университет!

— Ты себе всю жизнь сломала, — бросила я и удалилась. Она даже головы не повернула.

— Ой, я видела, как ребенок пошевелился! — восхитилась Дебби. — Да благословит его Господь!

— Можно, я потрогаю? — спросила бабка.

А через три дня я уехала.

Глава девятая

День начался как обычно. Бабуся вошла в мою комнату и объявила, что уже утро. Моя мать — ранняя пташка. Я сменила ей калоприемник, потом она пошла вниз мыться. Тем временем я надела брюки и рубашку. Затем она пошла в свою комнату одеваться, а я отправилась готовить завтрак. За долгие годы мы выработали эту четкую последовательность движений — как в балете. И только Шарлотта временами ее нарушает: вдруг встанет слишком рано и запрется в ванной делать прическу перед походом в школу.

Но в то утро я уже доела бутерброд, а бабуся все еще не спустилась, поэтому я поднялась к ней узнать, в чем дело. Она сидела на кровати и недовольно смотрела на стул.

— Ты чего? — спросила я. — Твои тосты остывают.

— Я это не надену. — Она указала на платье, висящее на спинке стула.

— Почему?

— Оно не красное.

— Боже мой, мама. Это очень красивое платье. В прошлое воскресенье ты в нем была.

Она молча уставилась на меня.

— Вот что я тебе скажу: давай-ка ты наденешь поверх него свою миленькую бордовую кофточку. Бордовый — это почти красный.

Тишина.

— Ты же не можешь пойти в церковь в ночной рубашке. Мод и Айви вот-вот появятся. Давай не будем заставлять их ждать. — Я открыла дверцу шкафа и стала просматривать бабусины вещи. — Погоди-ка, а как тебе вот это? — Я достала серое платье с красными цветами по подолу. — Гляди, какое милое.

— Оно не красное.

Взяв себя в руки, я повесила серое платье на место и вышла. Надо посмотреть в корзине для грязного белья. Может, удастся привести в порядок ее красный шерстяной костюм, если хорошенько его встряхнуть и полить освежителем для белья? Покопалась, нашла. На груди — огромное пятно от супа. Я швырнула костюм в корзину и задумалась. У меня есть четыре варианта. Можно прямо сейчас броситься с лестницы — пусть им всем будет стыдно. Можно разрыдаться, но на мои слезы всем наплевать. Можно вернуться в бабусину комнату и отвесить ей пощечину — да, знаю, что это отвратительно, что я должна заботиться о ней, что она не виновата и т. д. и т. п., — только временами она меня настолько выводит, что приходится отходить в сторонку и считать до десяти. И наконец, последний, в данных обстоятельствах самый разумный вариант — сбежать.

Я вернулась в ее комнату, достала все новые калоприемники и выставила их на тумбочку. Затем, взяв из ее шкатулки маникюрные ножницы, прорезала дырку в каждой упаковке.

— Я достаточно старая, чтобы делать, как я хочу, — вдруг сердито сообщила она.

— Нет, мама, ты не достаточно старая — ты слишком старая. В этом-то все и дело.

Я достала с ее шкафа чемодан и унесла его к себе. «Мы уедем далеко-далеко…» — в ритме моего дыхания крутилась у меня в голове дурацкая бабусина песенка. Я положила в чемодан самый лучший костюм, туфли-лодочки, две пары брюк, несколько подходящих по цвету блузок, трусы, набор для душа, косметику и плойку. «На машине так легко, так легко…» Проходя мимо маминой комнаты, я заметила, что она, закрыв глаза, лежит на кровати. Я спустилась в ванную, положила в чемодан несессер, в коридоре проверила сумочку и телефонную книжку («А за нами полицейский отряд, их сирены так гудят, так гудят…»). Я написала Шарлотте записку («Уехала на несколько дней к друзьям. Вечером еще позвоню. Если что, обращайся к отцу или в Общество помощи престарелым»). Знаю, что ответственные люди так не делают. Представляю выражение лица Шарлотты, когда она, наконец встав, впустит Мод и Айви и они все вместе обнаружат записку. Что ж, придется им без меня обойтись.

Я так сильно хлопнула дверцей своего «шевроле-метро», что она чуть не отвалилась. Поставила кассету с Мадонной, включила звук на полную мощность. Все дорогу до Манчестера под «Rescue Me», «Secret» и «Bad Girl» я убеждала себя, что заслужила отдых.

Как раз когда я въехала на полупустую стоянку, кассета закончилась, магнитола переключилась на радио, и диктор сообщил, что умерла принцесса Диана.

Несколько минут я не выходила из машины, сидела и слушала. Автокатастрофа, Франция, раннее утро, на высокой скорости… «А теперь мы готовы принимать ваши звонки, — продолжал он. — Позвоните и расскажите, что вы почувствовали, узнав об этой ужасной трагедии. Так, у нас на проводе Джемма из Рэдклифа. Здравствуйте, Джемма». Дрожащим голосом заговорила Джемма: «В это просто невозможно поверить, она была еще совсем молодой…» Я выключила радио и вылезла из машины.

Я направилась к вокзалу. Мимо киосков с газетами, пестревшими драматическими заголовками, мимо огромного сердца, нарисованного углем на стене, с надписью внутри: «Покойся с миром, Диана». Невероятно. Я на автопилоте купила билет и вышла на платформу, где уже собралась небольшая группа оживленно беседовавших людей. Женщина лет пятидесяти со строгим лицом, к пальто прикреплена жуткая брошка в форме лапы с когтями. Ужасно худой парень, мерзнущий в одной рубашке. Девушка в индийских шальварах и куртке, держащая за руку маленькую девочку. В другой день каждый стоял бы отдельно. Но сегодня все было совсем иначе.

— В туннеле! — воскликнула женщина с брошкой. — Ужасно!

— Бедные мальчики, — пробормотала молодая мамаша, качая головой. Ее дочка разглядывала голубей, сидящих на балках под крышей.

Тощий парень сжал кулаки.

— Чертовы журналисты! Тюрьма по ним плачет. И главное — вообще не раскаиваются!

Тут он заметил, что я гляжу на «Обсервер» в его руках и без единого слова протянул мне газету. Я взяла ее, поглядела фотографии, прочитала статью. Так, значит, это правда.

Подошел поезд до Лондона.

Я устроилась в уголке и стала думать о Диане. И о себе. Прекрасно помню их свадьбу, как все радовались. Столько счастья, надежд. И на этом фоне — моя сломанная жизнь. Ее улыбка и платье как у принцессы в сказке. Помню этот дух единения. Вся страна собралась у телевизоров, чтобы увидеть знаменитый поцелуй на балконе. Я вырезала статью из «Радио таймс» и некоторое время даже стриглась так, как она. Диана казалась мне волшебным созданием, абсолютно счастливым. А потом оказалось, что она страдала так же, как и все мы. Я видела по телевизору, как она плачет, рассказывая о своей несчастной жизни. Мне было за нее стыдно. А теперь она мертва. Ужасающее доказательство того, что деньги, положение, красота, безупречный вкус — все это ничто перед лицом судьбы.

Мне было грустно, я чувствовала себя виноватой. Если у нее не получилось устроить свою жизнь, то у нас тем более никаких шансов. И тут вдруг мне так явственно вспомнились все мои ошибки, все мои недостатки, что невольно брызнули слезы. Пришлось отвернуться к окну. Проносящиеся поля расплывались в глазах. «Я же ее не знаю, — подумала я, — так почему же я плачу?»

* * *

Удивительный день. Мамы нет. На кухне отец выкладывает в холодильник замороженные полуфабрикаты и бабушкины любимые консервы, а по всем телеканалам, куда ни переключись, рассказывают о смерти Дианы.

— Конечно, нехорошо так говорить, но я не понимаю, с чего все эти женщины рыдают? — пробормотала я. — Можно подумать, она была лучшим другом сотен тысяч людей. Такое ощущение, что они все притворяются.

— Я купил шесть пицц, потому что их продавали со скидкой, — сказал отец. Было видно, что он недоволен. — Надо же создать людям столько проблем! Завтра мне надо на работу. Я и так уже столько раз отпрашивался, что заработал выговор. Но Айви Седдон обещала договориться с остальными членами клуба для тех, кому за семьдесят, — будут по очереди за ней присматривать. А еще я позвонил в общество помощи престарелым — каждое утро на час будет приходить сиделка. Завтра тут будет миссис Кроутер. Кроме того, есть горничная. В общем, тут будет проходной двор. Но одну тебя не оставят. Я к тебе буду приходить каждый день после ужина. Во всяком случае, вряд ли твоей матери не будет долго. Вернется через день-два.

— Знаешь, папа, мне все равно. — В некотором смысле даже приятно остаться без нее. — Она уже так делала. Помнишь, когда она обнаружила у себя в груди уплотнение и устроила себе затяжной уикэнд во Флитвуде?

— Ага. И в итоге ничего страшного у нее не нашли. Как ты думаешь, она правда поехала к друзьям?

— Вряд ли. У нее нет друзей.

— Может, у нее появился мужчина?

— Нет.

— Ну, мало ли…

— Она закатывала мне такие скандалы из-за ребенка! Заставляла меня сделать аборт.

Отец сосредоточенно складывал продукты в холодильник.

— Она хотела как лучше. О тебе заботилась. Чтоб ты получила образование…

— Я ее никогда не прощу.

В кухню вошла бабушка.

— Куда подевалась наша Карен?

Мы с отцом переглянулись.

— Ей нужно было ненадолго уехать. Хотите чаю? — спросил отец и принялся набирать воду в чайник.

— Мне пора менять калоприемник, — вздохнула она.

— Это к ней, — ткнул пальцем в меня отец.

* * *

Как только я очутилась в Лондоне, то первым делом нашла салон сотовой связи. Пришлось раскошелиться, но в итоге я получила телефон Nokia, зарядное устройство и двадцать фунтов на счет.

— Там у батареи еще осталось одно деление, — сообщил мне изящно одетый продавец.

— Неужели? — Я хотела пошутить, но он уже занялся своими делами.

Я отошла на газон, подальше от снующих туда-сюда людей, и прочитала инструкцию. Теперь надо позвонить.

Мне не повезло. Трубку снял Стив. Первые полминуты он не давал мне вставить ни слова, только от души поливал меня. Наконец мне удалось заставить его записать мой номер телефона и даже зачитать то, что получилось. Он не тупой, просто невнимательный. Я поинтересовалась, как там Шарлотта и бабушка, и получила очередную порцию оскорблений. Фоном послышался голос Шарлотты. Она просила дать ей поговорить со мной. Я знала, что если поговорю с ней, то сдамся. Тут же куплю билет на поезд и помчусь домой. Поэтому я сказала:

— Передай ей, что я через день-два вернусь. Батарея разряжается. И мне пора. Пока.

Я нажала на красную кнопочку и на полчаса выключила телефон. Надо собраться с мыслями, иначе ничего не получится.

Я вернулась в здание вокзала, купила карту. Спустилась в метро. Триста лет стояла перед схемой, пытаясь понять, как мне добраться куда надо. Меня постоянно толкали, недовольно фыркали: что, мол, встала поперек дороги? Я водила пальцем по карте. Северная линия, Кингз-кросс, пересадка на Пиккадилли. Это все понятно. Но в какой я зоне и за сколько надо покупать билет? За билетами была огромная очередь. Под возмущенное бормотание женщины за моей спиной я полчаса разбиралась с автоматом. Наконец нажала на нужную кнопку. Мне на ладонь выехал кусочек картона.

Так. Теперь на какой эскалатор? Я стояла как скала посреди бурной речки. Какой-то мужчина восточного вида с чемоданом в руке наступил мне на ногу. Я сказала: «Извините», но он, даже не обернувшись, исчез в толпе.

Я решилась и поехала вниз. Над головой проплывали рекламные плакаты: театры, музеи. Эскалатор привез меня в туннель, пахнущий жженой резиной. Интересно, мне на платформу № 1 или 2? Откуда, черт возьми, мне знать? Сверилась с записной книжкой, выбрала нужный туннель и наконец вышла на платформу. Народу тьма-тьмущая. Вид у всех усталый. Почти тут же раздался страшный грохот, к станции подлетел поезд, остановился. Двери с шипением открылись, я вежливо отступила, но толпа тут же внесла меня в вагон.

Последний раз я была в Лондоне, когда еще училась в школе и нас всех повезли к Букингемскому дворцу в честь серебряной свадьбы королевы и герцога Эдинбургского. Нам велели надеть школьную форму и прикрепить к ней памятные значки, потому что, как объяснила наша классная, королеве не понравятся наши джинсы и кроссовки. Пока мы стояли у дворца, кто-то сказал, что королева сейчас там, потому что флаг поднят, а значит, она, может быть, поглядит из окна и нас увидит.

Я вышла на Кингз-Кросс и в переходе увидела девочку-подростка с ребенком на руках. Я подумала о Шарлотте и достала кошелек. На верхней губе у девочки были болячки, но глаза — хорошие. Интересно, ее-то мать где?

— Как его зовут? — спросила я, улыбаясь сопливому малышу, глядевшему на меня круглыми глазами.

— Элли, — ответила девушка и бережно убрала в карман купюру.

Всю дорогу до Арнос-Гроув я думала о ней.

Наконец я поднялась по ступенькам и вышла на солнце. Я чувствовала себя совершенно разбитой. Достала карту, сверилась. И пошла к Хеммингтон-Гроув, где жила миссис Мэри Биэти.

* * *

Менять калоприемник оказалось не так уж и сложно (в конце концов, скоро мне придется менять подгузники — надо учиться). Сперва мне становилось страшно от одной мысли об этом, а теперь — просто грустно. Бабушка покорно лежит на кровати, под ней подстелено полотенце, платье поднято, колготки спущены. Между ног жиденькие седые волосики, кожа на животе дряблая. Разлепляешь липкую ленту, бросаешь грязный калоприемник в пакет. Вытираешь гигиенической салфеткой странно чистую попу Сдираешь бумажку с липкой полоски на новом калоприемнике, надеваешь его на бабушку. Мама обычно, на всякий случай, обвязывает ее лентой. Если на коже покраснение, надо намазать кремом — только очень осторожно, чтобы не попал под липкую ленту, иначе тут же отклеится, и это катастрофа. Бабушка все это время лежит и смотрит в потолок стеклянными глазами. Но в ту минуту, как опускаешь ей платье, она будто оживает. Вот и все. Ничего особенно страшного.

Я несла пакет в помойное ведро, когда в дверь позвонили. Отец был прав: просто проходной двор! Я думала, что это пришла очередная старушка из клуба для тех, кому за семьдесят, но это был Дэниел. Он принес детскую колыбельку.

— Пациентка моего отца просила отдать кому-нибудь эту штуку. Придется, правда, найти к ней новый матрас, но зато к ней есть подставка — получится нормальная кроватка, и видишь, даже кружева по краям.

— Чудесно! — Я взяла у него колыбельку и положила ее на диван, а он пошел к машине доставать, что еще привез.

Бабушка и Мод пришли поглядеть.

— Какая прелесть! — восхитилась бабушка.

— Да-а, уж лучше, чем ящик комода, — заметила Мод, заглядывая в колыбельку, — в котором я спала в младенчестве.

— Тогда всех детей в комоды клали, — объявила бабушка. — Ну какая же все-таки славная вещь.

— А куда вы ее поставите?

Бабушка пожала плечами.

— В моей комнате. Так будет удобнее, — пояснила я. — Легче вставать к нему по ночам.

Я глянула в окно. Дэниел с кучей хлопкового с вышивкой белья и стопкой книжек в руках пытался открыть калитку.

— Погодите, — бросила я старушкам.

Я прошла по дорожке, открыла щеколду.

— Проходи, бестолочь. Дай хотя бы часть книжек донесу.

— Их просила передать миссис Карлайл. Советовала почитать в каникулы. Много не бери, только эти сверху.

— Ох, надо же ей позвонить! Я вообще-то собиралась… — Я запнулась, вскрикнула и уронила книги на дорожку.

— Что с тобой? — встревожился Дэниел, бросил вещи обратно в машину и обнял меня за плечи.

— Идем в дом, Дэн. В дом, скорее.

Он отвел меня внутрь, я села на диван и перевела дыхание.

— Что случилось, Шарлотта? Тебе больно?

Бабушка и Мод тут же засуетились.

— Сделать ей чаю? — спросила Мод.

— Да, если не трудно. Спасибо. — Дэниел опустился рядом со мной. — Шарлотта, что с тобой?

Я застонала:

— Там Пол. Он шел по той стороне улицы с пакетом из «Спара», ты его не видел. Зато он видел меня.

Господи, какое унижение! Он уставился на меня, а потом нарочно отвернулся и так и смотрел в сторону, пока не скрылся за углом. Видно было, что он бы с радостью бросился бежать. Сволочь!

— Пол?

— Да.

— Грязная скотина! Тьфу! — сказала бабушка. — Бог его накажет.

— Знаешь, я не очень умею драться, но, если хочешь, я пойду и набью ему морду, — предложил Дэниел. — Скажи только, где он живет.

Даже в такую минуту я не могла не улыбнуться, когда представила эту картину. «Простите, — скажет Дэниел. — Ничего, если я дам вам в зубы?» А потом Пол сделает из него отбивную.

— Нет, не надо. Отец уже пытался. Старый дурак.

Дэниел облегченно вздохнул. Мод принесла чай.

— Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Может, позвать врача?

— Нет, спасибо. Мне правда нормально. Просто противно. — Я глотнула чаю. — Спасибо, миссис Экерсли. Пожалуй, я прилягу.

— Вот и хорошо. Вытягивай ноги. — Дэниел встал, освобождая место. — Мне все равно надо идти.

— Не уходи, пожалуйста, — попросила я. — Давай лучше поднимемся в мою комнату, поговорим.

Мод бросила на меня удивленный взгляд. Я чуть не сказала ей:

— Господи, неужели вы думаете, что в моем положении можно еще забеременеть?

— Извини, у меня тут так мало места.

Дэниел опустился в кресло.

— Ты чего улыбаешься?

— Так. Просто странно видеть тебя здесь. — Я села в кровати. Подложила под спину бабушкину подушку, пытаясь устроиться поудобнее. — Трудно быть таких размеров. Совершенно невозможно жить с таким животом — как ни повернись, все равно мешает.

— Думаю, он еще подрастет.

— Тебе легко говорить. Сам-то вон какой худенький.

— Хочешь, включим музыку?

— Давай, если не трудно. Кассеты на полке у тебя над головой. Поставь, что хочешь — только спокойное. Кстати, на самом верху неплохая подборка. Ее для меня записала Джулия, чтобы было что слушать во время родов. Саундтрек к моим мукам.

— Тут у тебя так все… буквально рукой подать. — Дэниел протянул руку и включил магнитофон. Некоторое время мы слушали молча.

Ты плачешь в подушку ночами

И ждешь — не откроется ль дверь…

Любовь — это только гормоны,

И нет ничего в ней, поверь.

Я первая нарушила молчание:

— Дело в том, что я и ненавижу Пола, и в то же время все еще люблю. Нет, не его самого, а тот образ, который у меня когда-то сложился. Сначала он мне казался таким необыкновенным: всегда веселый, на все наплевать. А я такая серьезная. Я даже думала, что мы подходим друг другу. Вот дура! Даже сейчас не могу отделаться от впечатлений первых недель. Все, что было потом, как-то в голове не укладывается. До сих пор. Сама знаю, что он — жалкая скотина, но ведь он — отец ребенка.

— Никакой он не отец, раз от него отказался. Ты же не можешь его заставить. Конечно, когда ребенок родится, можно заставить его платить алименты, но это все.

— Знаю. Но все-таки с биологической точки зрения…

— Биологическая точка зрения — это фигня. Вставил в нужный момент — и привет.

Мы оба покраснели. Песня закончилась. Началась другая:

Ты для меня и солнце, и луна,

Маяк в ночи и звездочка моя.

Лишь для тебя живу я для одной,

Все потому, что мне тепло с тобой.

— Вдобавок он все время будет вертеться под ногами, как показал и сегодняшний случай. Я же буду постоянно на него натыкаться. Противно.

Дэниел грыз ноготь.

— Лишняя причина поступить в университет. Можно всегда договориться, чтобы учиться не сразу, а через несколько лет. Оставишь его позади, начнешь новую жизнь.

— Да, конечно, ты прав. — Я немного приподнялась и слабо ему улыбнулась. — Честно говоря, теперь-то я понимаю, что он еще в начальной школе был подлецом. Устраивал всякие шалости, а сам всегда выходил чистеньким. Ему самому никогда не доставалось. Но он был забавным и еще хорошо играл в футбол, поэтому у него всегда было много друзей. И он знал множество неприличных песенок.

— Вроде «У меня есть дядя Дэнис, у него в три фута пенис»?

Я ухмыльнулась.

— А у нас говорили «в четыре фута». Видимо, у вас на юге все меньше.

— Ха!

— Ну и другие были: «Шла я берегом ручья — больше не девица я», «Все испанские девицы любят в тапочки мочиться», «Люди! Двери на засов! Ходит Мэри без трусов!». Но больше всего, конечно, было про члены.

— Ага, школа генитального юмора.

— Точно. А еще у него был такой прикол. Подойдет к тебе и спросит: «Ты ССС?» Если ответишь «нет», он спросит: «Значит, ты не Самое Сообразительное Существо?» А если скажешь «да» — «значит, ты Старая Страшная Скотина?».

— Да он просто гений!

— А однажды у нас вел занятия студент — вообще-то неплохой парень. Он все время переодевался из спортивного костюма в джинсы и обратно. Как-то раз он забыл в классе свои кроссовки, и Пол догадался подписать на подошвах «ГОВ НО». Вернее, так он хотел подписать. Но только он перепутал правый и левый, так что, когда учитель сел рассказывать нам сказку, вытянув вперед ноги, на них красовалось «НОГОВ». Но все равно все решили, что это очень весело.

— Это только доказывает, что браки между родственниками, как это часто бывает в деревнях, плохо влияют на умственные способности…

* * *

Номер 80 оказался чистеньким эдвардианским домом на две семьи, с белыми подоконниками, черной дверью и двумя огромными глиняными горшками по обе стороны от ступенек. За стеклами эркера виднелись дорогие занавески и папоротник в кашпо веджвудского фарфора. Минут десять я стояла и разглядывала дом. Наверное, я надеялась, что кто-нибудь выйдет, но никто не вышел. Наконец я взяла чемодан и пошла по улице, высматривая объявления «Сдается комната». В конце улицы свернула в переулок, где дома были поменьше и победнее, и тут же нашла что искала.

В коридоре пахло застарелой псиной, обои были грязные, но меня это все не волновало. Мне тут только ночевать. Хозяйка — пожилая женщина, страдающая одышкой, засыпала меня вопросами, но не давала времени на ответы, что меня очень устроило. Я закрыла за ней дверь и сняла туфли. Пора звонить миссис Биэти. Где мой сотовый?

Я уговорила себя нажать на кнопочку и включить его, но на этот раз батарея и в самом деле разрядилась. Значит, не судьба. Я с облегчением швырнула телефон на кровать. Потом передумала и поставила его заряжаться. Сама тем временем распаковала чемодан, умылась над крошечной раковиной. Разглядывая себя в зеркало, я думала, какое впечатление произведу на свою мать. Мне хотелось ей понравиться, показаться элегантной, уверенной в себе женщиной — женщиной того же сорта, что и она. В целом я неплохо выглядела. Кожа для моего возраста хорошая: морщины только у рта, и неглубокие. Волосы лежат удачно — как всегда бывает, когда прошлый поход к парикмахеру остался далеко позади, а следующий еще не требуется. Я бы надела костюм и туфли-лодочки и, будь у меня время, накрасила бы ногти. Я легла на кровать, перевела дыхание. Нелегко решиться на такое серьезное дело.

Моя мать.

Через час я снова попробовала включить телефон. Экран загорелся. Пора.

Ответила женщина с правильным произношением.

— Простите, это миссис Мэри Биэти?

— Да, это я. Могу вам чем-нибудь помочь? — Тон холодный, официальный, как у медсестры в приемной врача: «Простите, я не имею права сообщить результаты вашего теста по телефону».

— Э-э… Меня зовут Карен Купер. Миссис Фиттон из отделения социальной службы в Болтоне должна была вас предупредить. Она говорила, что вы могли бы… что вы можете мне помочь найти мою настоящую мать. Ее звали Джесси Пилкингтон. Она когда-то очень давно жила у вас.

— Да, да… Джойс Фиттон мне звонила. — Она вдруг умолкла. Я слышала в трубке собственное дыхание. Мы подумали, если бы вы приехали и зашли ко мне, мы могли бы все обсудить…

— Я приехала.

— Вы в Лондоне?

— Да. Я остановилась у подруги. Я бы хотела, если не очень побеспокою, зайти к вам.

— Секундочку, сверюсь с ежедневником…

Я подошла к окну, поглядела на задний двор. Точно такой же, как многие дворы в Уигане, и все-таки чувствуется, что это Лондон. Как будто не хватает какой-то северной ауры.

— Так. — Она вернулась. — Завтра с утра вам подойдет? Скажем, в десять? Не рано? Вы откуда будете ехать?

— Десять в самый раз. Обязательно приеду.

— С нетерпением буду ждать вас, — ответила она.

Сердце у меня упало.

* * *

В тот же вечер я пошла на предродовые занятия. Уселась в заднем ряду, постаралась придать себе вид более взрослый и такой, будто дома меня ждет любящий муж, а не разъяренный отец и сумасшедшая бабушка.

Акушерка взяла пластиковую модель таза и просунула через нее голову куклы. А я — на тридцать пятой неделе беременности — сидела и по-прежнему думала: «Нет, это не я. Это не может случиться со мной. Я не готова. Я не могу!»

«Сожгла за собой мосты, да, дочурка?» — услышала я у себя в голове мамин голос.

* * *

Я сидела в шезлонге, ожидая, когда миссис Биэти принесет чай. Чувствовала себя неимоверно усталой. Всю ночь я бегала за поездами. Один из них шел в Америку. Я сказала Джону Ноуксу[28] (он почему-то был со мной):

— Как же поезд едет через океан?

А он ответил:

— Нет ничего невозможного.

Я встала слишком рано, было холодно, залезла обратно в постель, накрасила ногти. Включила радио, но там говорили только про смерть Дианы. Немного поплакала — думаю, это было нервное — и спустилась к завтраку, который не смогла съесть. Моя хозяйка явно была фанаткой Элвиса Пресли. Я не отрываясь смотрела на настенные часы с надписью «Love Me Tender» на циферблате и стрелкой в виде грифа гитары. Время шло так медленно, что я не один раз успела подумать, что часы сломаны. Потом я оделась и вышла. Было всего двадцать минут десятого, так что пришлось погулять взад-вперед по улице. Несмотря на то что я шла на встречу с миссис Биэти, а не со своей настоящей матерью, я надела костюм.

— Все, чай готов, — сказала она, подавая мне чашку.

Я огляделась. Куда бы ее поставить? Нехорошо будет, если я залью этот милый ситцевый диван! Но никакого столика рядом не было, пришлось поставить себе на колени.

— Как у вас красиво, — сказала я.

Комната действительно была как из журнала. Тут не было ни одной вещи, которую бы мне не хотелось поставить у себя дома.

— Теперь, когда я одна, дом для меня слишком большой. И по лестнице подниматься трудно.

Интересно, сколько ей лет? Семьдесят? Но выглядит очень элегантно. Не то что моя мать.

— Может, вам стоит установить лифт?

— Да, наверное, в конце концов, я так и сделаю.

Она глотнула чаю. О чем она думает? Совершенно непроницаемое выражение лица.

— Так… как моя настоящая мать? — начала я.

Она поджала губы и поставила чашку на камин.

— Там на бюро лежат кое-какие документы, можете принести их сюда. И пододвиньте столик. Вот тут между нами поставьте. Я должна вам их показать.

Она перебирала бумаги. Сердце у меня бешено колотилось.

— Я правильно понимаю, что вы ничего не знаете о своей матери?

— Только то, что она была совсем девочкой и не замужем. Ох, я так и знала, что она обоснуется в Лондоне! Должно быть, мечтала сбежать из Уигана! — Я нервно хихикнула. Мой голос звучал слишком громко в этой тихой комнате.

— Ладно, — осторожно начала миссис Биэти. — Прочтите вот это.

Это была вырезка из газеты за апрель 1971 года. Мужчине и женщине из Кройдона выдвинули обвинение в убийстве ребенка. На теле шестилетнего ребенка были обнаружены синяки и ссадины. Она — это была девочка — выглядела на два года младше своего возраста вследствие недостаточного питания. Соседи заподозрили неладное, когда заметили, как девочка роется в мусорных ящиках. Они сообщили об этом в социальные службы, но, как ни странно, никаких мер предпринято не было. В школе тоже ничего не знали, так как девочка там не появлялась. Она даже не была взята на учет, когда ее убили.

Девочку звали Эмма, ее мать — Джесси Пилкингтон.

Я читала статью снова и снова и ничего не могла понять. Миссис Биэти взяла меня за руку. Меня трясло.

— Это моя сестра? — прошептала я.

— Единоутробная.

— Господи, моя маленькая сестренка!

Я заплакала. Миссис Биэти похлопывала меня по руке, как бы говоря: «Поплачь». Тикали часы, за окнами проносились машины. Больше я не воспринимала ничего. Мы сидели так очень долго.

Наконец она сказала:

— Там еще есть фотография, но не знаю, захотите ли вы на нее посмотреть.

Я вытерла слезы.

— Эммы?

— Всех троих. Из газеты.

— Нет, я этого не выдержу.

Она обняла меня. Мне показалось, что я снова маленькая. Мама обнимала меня точно так же в тот день, когда мы узнали, что отец болен. И часы тоже тикали, а радио на кухне играло «Мост над бурными водами»[29].

— Я с тобой.

— И миссис Фиттон знала?

— Да. — Миссис Биэти вытерла глаза. — Но поскольку я тоже когда-то работала в социальной службе, она решила, что будет лучше, если я расскажу вам об этом. Тем более что я ее знала.

— Но как она могла? Это так ужасно! Своего собственного ребенка!

Шарлотта, маленькая Шарлотта плачет в кроватке, Шарлотта бросает на пол кашу, писает в постель, моя красавица Шарлотта.

— Она сошлась с жестоким человеком. Это со многими женщинами бывает, из разных классов. Она была очень… ранимой. Что бы там ни говорили, она совсем не могла за себя постоять. Поэтому и не ушла от него, даже когда он начал избивать ее дочь — девочка была от другого, что, сами понимаете, не облегчало ее участь. Она всегда говорила, что сама ни разу не ударила Эмму. Не знаю, правда это или нет. Чтобы обвинить ее в преднамеренной жестокости, улик не хватало. Защита утверждала, что она не вступалась за дочь, потому что боялась, что тогда он начнет избивать и ее тоже. Может, так оно и было. Ей дали четыре года, ему — пятнадцать, но он умер от рака еще в тюрьме.

— Вот и отлично.

— Когда Джесси вышла из тюрьмы, она сменила фамилию и переехала. Люди ее ненавидели — так всегда бывает. Хотя тогда журналисты не были такими наглыми, как теперь. Она получала письма с угрозами. Ей хотелось забыть о том, что она сделала, начать жить заново. В некотором смысле ей это удалось.

Я сжала виски руками.

— Я все еще не могу в это поверить.

— Для вас это, должно быть, тяжелое потрясение. Принести вам что-нибудь? Глоток бренди?

— Нет, не надо, я лучше выпью пару таблеток парацетамола. У меня есть.

Но я знала, что парацетамол не спасет от того липкого и холодного, что обволокло мое сердце. Он не поможет мне забыть страшные слова той статьи.

Миссис Биэти ушла за водой, а я — неожиданно для самой себя — снова открыла папку и принялась копаться в бумагах, искать фотографию. «Не надо!» — предупреждала я себя, но в то же время я должна была выяснить все до конца. Вот она, красивая маленькая девочка в клетчатом платье и кофточке. Улыбается. И взгляд такой, как будто у нее нет никаких проблем. Я захлопнула папку. Мне казалось, что сердце вот-вот лопнет от горя и негодования.

— А моя ма… Джесси Пилкингтон жива? — спросила я, когда миссис Биэти вернулась в гостиную.

— Да. У меня есть ее адрес, хотя мы с ней не разговаривали уже много лет. Но она по-прежнему присылает на Рождество открытки.

Как может детоубийца посылать рождественские открытки?

— Неужели вы ее не ненавидите?

— Это все не так просто… То, что она сделала, — отвратительно, но, с другой стороны, она уже достаточно наказана. Нельзя забывать и о том, что во многих отношениях она и сама была жертвой. Ее родной отец…

Я зажала уши руками.

— Стойте! Хватит! Пожалуйста, не надо больше.

Миссис Биэти взяла папку и бросила ее под стул.

Жаль, что нельзя так же легко выбросить из головы то, что я узнала.

— Мне кажется, что теперь я сама изменилась. Ничто больше не будет таким, как прежде. — Она кивнула — я, наверно, пойду. Мне надо все обдумать. Вы не дадите мне адрес Джесси Пилкингтон?

— Я не имею права скрывать его от вас.

— Но вы считаете, что мне лучше туда не ходить?

Миссис Биэти поправила манжеты, разгладила юбку.

— Я думаю, вы этим никому не поможете.

— И все же…

Она подняла папку, достала конверт.

— Адрес в этом конверте. Подумайте сегодня, что вы будете делать, а завтра приходите ко мне. Мы все обсудим. — Она снова сжала мою руку. — Вы очень смелая. Не знаю, были ли у вас трудности, но вы производите впечатление сильной, закаленной женщины.

— Я не чувствую себя сильной.

— И все же вы сильная.

Она обняла меня, и я ушла.

Не знаю, зачем я к ней пошла. Я должна была бы тут же поехать домой, но я чувствовала, что не успокоюсь, пока не увижу Джесси Пилкингтон — или как там ее теперь зовут — и не поговорю с ней лично. Я вернулась в «свою» комнату, собрала вещи и направилась к метро.

Все там было грязным и устрашающим. Люди бросали друг на друга косые взгляды, молчали. Даже юная смеющаяся парочка, казалось, издевалась над всеми остальными. Кого здесь только не было: люди всех рас, национальностей, классов — и это пугало тоже. Голова кружилась. Я достала из конверта бумажку и в сотый раз прочитала адрес. Льюишэм. Интересно, какой он? Названия лондонских районов мало что говорят чужаку.

Некоторые, правда, с чем-то ассоциируются: Брикстон — беспорядки[30], Пекхэм — Дел Бой[31], Ламбет — ламбет-уок[32], но в основном — нет. Да и сами лондонцы… Многие ли из них знают, в чем именно разница между Уорсли и Уэлли-Рэндж?

Может быть, она как-то все исправит. Объяснит, так что ее поступок не будет казаться таким ужасным. По крайней мере, хуже уже не станет. В любом случае я ведь именно этого хотела.

Не понадобилось много времени, чтобы сообразить, что Льюишэм не был сверхмодным районом для миллионеров. Тут и там окна заколочены, на витринах многих магазинов — решетки. Совсем не так, как в Хеммингтон-Гроув. Могу поспорить, что тут цветочные горшки долго не простоят. Пока я разглядывала карту, ко мне подошел какой-то мерзкий тип с пьяным взглядом и что-то мне проорал. Я опустила голову и пошла дальше.

Чуть не двадцать минут я искала нужную улицу — Бьюли-роуд. Она оказалась грязной и мрачной. Я пошла по ней, пока не дошла до дома № 60. Двухэтажный многоквартирный дом с оранжевыми и голубыми панелями под окнами. В Уигане, ближе к центру города, тоже есть такие дома. Когда я смотрю на них, мне представляются несчастные матери, запертые в крошечных квартирах с вопящими малышами, и подростки, мочащиеся в подъездах. Наверно, я все-таки сноб и нехорошо так говорить. Ведь по дому нельзя судить о человеке. Кому как не мне это знать. Но теперь я уже во всем сомневалась.

Ее квартира была на первом этаже. Я позвонила. Меня подташнивало, кружилась голова, пришлось опереться о стену. Простая крашеная дверь открылась. На пороге стояла моя мать.

Сначала я заметила ноги в босоножках. Под ногтями, покрытыми ярко-красным лаком, грязь. Легинсы и мешковатая футболка — я хожу дома примерно в таком же. И лицо… это мое лицо, только старше и более ожесточенное.

— Я знаю, кто ты, — сказала она. В голосе все еще слышался северный акцент. — Мне звонила Мэри. И предупредила, что ты можешь явиться.

— Можно зайти? — В горле пересохло. — Я проделала долгий путь. — Фраза показалась мне странной и напыщенной. Откуда-то из-за ее спины слышался звук телевизора, но мне была видна только часть коридора.

— А мне плевать, долгий он или не долгий. Уходи отсюда. Я тебя не искала. Зачем ты пришла? Вынюхиваешь что-то, ворошишь прошлое. У тебя что, своей жизни нет?

— Есть. О ней я и хотела поговорить. Рассказать, что я делала все это время. Я думала, тебе будет интересно. И мне надо о многом тебя спросить.

Она заправила за ухо седеющую прядь и сказала уже тише:

— Слушай, я прошу тебя, отвали. Если ты не была мне нужна хорошенькой маленькой девочкой, неужели ты будешь мне нужна тридцатилетней женщиной с несчастным лицом? Господи, я тебе ничего не должна.

— Мне вообще-то тридцать четыре.

Она попыталась закрыть дверь.

— Подожди! — Я просунула в щель плечо и надавила. До меня донесся запах жареного. — Расскажи мне хотя бы о моем отце. Может быть, он захочет меня увидеть.

— Трудно же тебе будет его отыскать. Он помер. — Она коротко хохотнула. — Вот я б на это поглядела!

— Хорошо, тогда скажи, каким он был? Я имею право знать.

— Право? У всех у нас есть разные права, милая. Ну, раз уж тебе так приспичило докопаться до истины — пожалуйста. Он был последним гадом. Хотел от тебя избавиться. Он бы это сам сделал, как до этого с одной девицей. Соображаешь? — Видимо, вид у меня был непонимающий. Она согнула пальцы и как будто что-то провернула в воздухе. — Вешалкой.

Я закрыла рот рукой и отшатнулась. Она захлопнула дверь. Спереди на пиджаке осталась черная полоса.

* * *

Дэниел опять пришел в гости, мы смотрели канал для детей. Рядом лежали недоеденные остатки пиццы. Без мамы было так спокойно.

— Не поверишь, но я опять хочу в туалет, — сказала я, вставая с дивана. И вдруг по ногам хлынуло. — О господи! — Мы уставились на темное пятно, расплывающееся на моей юбке. — Я, кажется, описалась.

— Это не моча, — сказал Дэниел.

* * *

Я стояла на платформе на Юстонском вокзале. Зазвонил сотовый. Я чуть не подскочила.

— Слушаю.

Я думала, что это опять Стив решил выразить недовольство.

— Здравствуйте, — вежливо произнес молодой человек. — Мы с вами не знакомы, но я звоню вам, чтобы сообщить: у вашей дочери начались роды.

Глава десятая

— В больницу позвонить или сначала твоему отцу? — спросил Дэниел.

Я боролась с банным полотенцем, которое он мне принес, пытаясь вытереться.

— Да не знаю я, боже мой! — огрызнулась я. Мне было очень страшно.

— Ладно, тогда я позвоню в больницу, а ты пока ляг и постарайся расслабиться.

Я вытянулась на диване и стала внушать ребенку, чтобы он еще потерпел и не задохнулся там.

— На тумбочке моя карточка от акушера-гинеколога. Она им может понадобиться.

— Хорошо.

Дэниел вышел в коридор. Я стала молиться.

Вернулся он с совершенно довольным видом.

— Врачи приедут через десять минут. Итак, что ты должна взять с собой?

— Наверху спортивная сумка. Подожди, я с тобой. — Я начала медленно вставать.

— Нет, оставайся лучше в горизонтальном положении. Я все сам соберу.

— Там к ручке прикреплена бумажка, на ней написано, что еще надо! — закричала я ему вслед. — Не забудь мой плеер! И главное — не разбуди бабушку. Только ее сейчас не хватало!

Полежав секунд десять, я все-таки встала.

— Потерпи, крошка-банан, потерпи, — прошептала я. Зажимая между ног полотенце, я прошла к телефону и набрала номер отца. Слава богу, он дома.

— Слушаю, — ответил он с набитым ртом.

— Папа, ты можешь приехать прямо сейчас? Мне надо в больницу.

— Шарлотта? С тобой все в порядке? Что случилось?

— Кажется, роды начались.

Судя по его кряхтению, он подавился и закашлялся.

— Ты же должна была рожать в октябре!

Я заплакала.

— Сейчас приеду. Черт бы побрал твою мать, — сказал он и повесил трубку.

На лестнице показался Дэниел.

— Ну-ка ложись! — прошипел он.

Я хотела, чтобы Дэниел поехал со мной.

— Шарлотта, это неразумно. Я подожду твоего отца, а потом приеду к тебе в больницу. Иначе моя машина останется здесь, а я окажусь без средства передвижения и не смогу даже уехать оттуда.

И тут я зарыдала, не обращая внимания на то, что мы стояли посреди дороги и изо всех окон поглядывали соседи.

— Пожалуйста, не бросай меня. Я не могу одна, мне так страшно! — Я отчаянно вцепилась в его руку.

— У твоего отца есть ключ?

— Да, — ответила я, шмыгнув носом.

— Ну и ладно тогда. Идем.

Он ловко запрыгнул в заднюю дверцу «скорой».

* * *

— Я присоединю эти датчики к твоему животу, чтобы мы могли следить за сердцебиением ребенка, — сообщила мне акушерка-ирландка. — Не двигайся. Схватки начались?

По коридорам больницы меня везли в кресле-коляске. Мне это показалось довольно забавным: они что, думают: ребенок вывалится, если я сама пойду? Везли быстро, рядом рысил Дэниел. А теперь он стоял в ногах кровати. Мне не хотелось упускать его из виду. Мама уже ехала. Он позвонил ей из вестибюля больницы. Она сказала, что раньше, чем через пять часов, не доберется.

Я не знала, начались у меня схватки или нет.

— Там как будто что-то подрагивает, довольно регулярно, но это совсем не больно.

Она кивнула и указала на длинный лист бумаги, свешивающийся, как язык, из-под экрана.

— Тут мы сможем увидеть, когда начнутся схватки, — объяснила она.

По середине бумажки бежала извилистая черная полоса.

— Похоже на детектор лжи, — пошутил Дэниел.

Тук-тук-тук, — стучало сердце моего ребенка.

Акушерка вышла.

Дэниел ухмыльнулся:

— Твоя мама подумала, что я Пол.

— И что же ты ей сказал?

— Что я совершенно точно не он. Тогда она, по-моему, решила, что я врач.

— Это из-за твоего произношения. Она обожает правильную речь, как у ведущих Би-би-си.

— Знаешь, я могу притащить сюда телефон, если хочешь с ней поговорить. Судя по голосу, она, кажется, действительно волнуется. Сказала, что, если бы знала, никуда бы не уехала. Но она думала, что первый ребенок обычно появляется позже. — Он порылся в карманах джинсов. — Вот, у меня есть фунт мелочью.

— Не надо, — упрямо сказала я, и он не стал меня уговаривать.

Через десять минут пришел врач, чтобы сделать внутренний осмотр.

— Я подожду снаружи, — бросил Дэниел и исчез. Бедняга, ведь он совершенный паинька!

— Я доктор Батьяни, — с улыбкой объявил человек в белом халате. — Постараюсь сделать так, чтобы было не больно. А теперь согни ноги, щиколотки держи вместе и разведи колени.

Около минуты он что-то там делал, а я смотрела на вентиляционные отдушины на потолке. Надо сказать, было довольно больно.

— Раскрытие всего два сантиметра, — сказал он и накрыл меня простыней. — Но, судя по показателям, у тебя начались умеренные схватки. Несмотря на то что роды преждевременные, мы не будем их останавливать, иначе есть риск попадания инфекции. Вколем тебе прогестерон, чтобы помочь ребенку дышать.

Мое сердце сжалось от ужаса.

— Мой ребенок может не выжить?

— И ты, и твой ребенок в надежных руках, — успокоил он и вышел.

Примерно полчаса спустя начались настоящие схватки.

— Знаешь, это не так уж больно, — сообщила я Дэниелу, зачитывавшему мне вопросы из кроссворда в «Таймс». — Пока что мне кажется, роды — довольно скучная вещь.

— Я бы на твоем месте не жаловался, — пробормотал он, задумчиво грызя ручку. — Когда по телевизору показывают, как женщины рожают, это всегда выглядит пугающе. Они так жутко вцепляются в кресло и вопят, просто надрываются. Может, у тебя высокий порог чувствительности? Растение семейства бобовых, шесть букв.

Спустя еще час вернулась акушерка. Меня страшно тошнило. Дэниел снова сбежал, когда меня начало рвать в железный лоток.

— Теперь мне и правда больно. Нельзя ли какое-нибудь обезболивающее?

— Ничего, все хорошо. Уже шесть сантиметров.

Она указала на схему на стене, на которой были изображены концентрические круги. Самый большой — размером с целую чертову тарелку! Нет, я никогда не дойду до десяти, это совершенно ясно. Они что, думают, я резиновая?

— А-а-а-ааа-ААААА-аааааа! — взвыла я, накрытая очередной волной боли. Господи, как хорошо-то, когда она отступает. Но тут, как в центре циклона: понятно, что передышка — только временная.

— Можно дать тебе кислород и веселящий газ, но боль все равно придется потерпеть.

Она была такая радостная, деловая. Я ее ненавидела.

— Как это — потерпеть?

Совсем, что ли, идиоты? Не могу я терпеть!

— Делай частые и неглубокие вдохи. Как только подходят схватки — глубокий вдох и медленный выдох. Мычи, если от этого будет легче.

— А как же обезболивающие? Я хочу обезболивающие.

— Петидин тебе нельзя, потому что ты собралась рожать чуть-чуть рановато. Петидин влияет на ребенка, а он нам нужен крепкий и бодренький. Я дам тебе веселящий газ.

— Сделайте местную анестезию. В моем плане родов записано, что мне можно местную анестезию-у-у-у-ууу-УУУУУУУ-у-уууу!.. Господи. Не могу больше. Не могу.

Она сжала мою руку.

— Можешь. Все идет хорошо.

Подлая врунья.

— Анестезию!

— Анестезиолог сейчас занят. Как только освободится, я его позову, — поспешно сказала она.

На мои крики прибежал Дэниел.

— Шарлотта, что происходит?

— На фига надо было писать план родов, если всем на него на фиг наплевать?! — во весь голос завопила я. Пусть слышит эта лживая тварь. Из-за стены доносились еще чьи-то крики.

— Я где-то читал, что в средние века женщины жевали ивовые веточки. В них содержится натуральный аспирин. Прости. Уже заткнулся.

Влажной тряпочкой он вытер мне лоб и шею. Выражение его лица — глаза выпучены, губы сжаты — показалось мне страшно забавным. Треска пытается улыбнуться — вот как это называется. Если бы не было так больно, я бы расхохоталась.

Акушерка миссис Счастье вкатила тележку с баллоном веселящего газа и вручила мне маску.

— Вдыхай сразу же, когда почувствуешь, что подступает боль.

Я сделала глубокий вдох и чуть не потеряла сознание. Тут же снова нахлынула боль.

— Помогает? — беспокоился Дэниел, пытаясь прочитать надписи на баллоне.

— Какого черта?! Конечно нет! — ответила я, когда перестала вопить.

* * *

Поезд казался мне тюрьмой. Наедине со своими мыслями. Жуткие воспоминания накладываются одно на другое. Но сильнее всего — страх. Без просвета. Куда бы я ни смотрела, везде безобразные картины.

Казалось, они отпечатались на сетчатке, как зеленые пятна, когда долго смотришь на лампочку. Вместо равнодушных лиц в вагоне и сельского пейзажа за окном я видела эпизоды из прошлого и иногда будущего. Когда мы подъезжали к Манчестеру, уже темнело. Мое бледное, испуганное лицо смотрело на меня из стекла.

* * *

— Я хочу встать! — кричала я.

— Нельзя, нам надо, чтобы датчики были прикреплены к твоему животу. Лучше старайся правильно дышать. Уже немножко осталось. — Акушерка глянула на часы и что-то записала.

— Можно хотя бы футболку снять?

К этому времени футболка, которую я принесла с собой, вся перекрутилась. Господи, почему тут такая долбаная жарища?

— Э-э… — Краем глаза я видела Дэниела. — Слушай, Шарлотта, может, я пойду? Приехал мой отец, он отвезет меня к твоему дому, чтобы я смог забрать машину. Но если хочешь, я останусь. Потому что я всегда буду с тобой, если я тебе нужен.

Он взял меня за руку, и тут снова подступили схватки.

— Шарлотта? Шарлотта!

— Все в порядке, — ответила я, переводя дыхание. — Ладно, иди.

Мне надо сосредоточиться. Вот теперь я поняла, почему животные уползают рожать куда-нибудь в кусты. Его беспокойство, его забота, его дурацкая мокрая тряпка — вся эта суета мне только мешала.

— Ты точно хочешь, чтобы я ушел?

Я закрыла глаза. Может, подумает, что я потеряла сознание.

— Я бы посоветовала вам уйти, — прошептала акушерка. — Лучше приходите завтра с большим букетом цветов. — Она подмигнула.

— Он не оте-е-е-е-ееец! — простонала я. Но даже это не стерло с ее лица улыбочку.

— Тогда пока, — пробормотал он и слабо махнул.

Когда он ушел, стало легче.

* * *

Над головой замерцало табло:

Поезд до Болтона отправлением в десять часов пять минут… задерживается на тридцать пять минут. Приносим извинения за доставленные неудобства.

— Мне НАДО к моей ДОЧЕРИ! — закричала я.

От железной крыши отразилось легкое эхо.

Никто из людей, стоящих на платформе, не повернулся. В наши дни хватает психов.

* * *

— Шарлотта, слушай внимательно и делай как я говорю. — Голос доносился как будто сквозь толщу воды. — Шарлотта, уже показывается головка ребенка. У него чудесные черные волосики. Тужься как можно сильнее. Поняла? Упрись подбородком в грудь, вот так, и старайся его вытолкнуть.

Я не могла ничего ответить, но постаралась сделать, как она говорила. Нет слов, чтобы описать, что я испытывала. Мне казалось, я превратилась в гору напряженных мышц, в сплошную боль, я совершенно потеряла контроль над собой.

— Дыши чаще, тужься.

Я тужилась как могла, но сил оставалось все меньше.

— Не могу, — простонала я.

— Можешь. Давай постарайся. Ты же хочешь, чтобы ребенок вылез?

Ну что за дурацкий вопрос!

Я тужилась так, что, казалось, глаза вылезут из орбит, но толку никакого. Подумала обо всех рожавших женщинах в истории человечества. Ну почему никто не говорит, как это на самом деле больно? Интересно, они все так мучились? А ведь у некоторых женщин не по одному ребенку. У почтальонши миссис Шэнклэнд — семеро. Это значит, она семь раз вынесла такое?

— Шарлотта. — Это был уже мужской голос. — Это доктор Батьяни. Ну, как ты тут? — У него хватило ума не ждать ответа. — Я тебя осмотрел и пришел к выводу, что придется сделать надрез.

Он не сказал, где именно, но я и так знала. Нам про это рассказывали на предродовых занятиях, и тогда я подумала: «Ни за что не позволю делать себе разрезы. Ни за что!»

— Не бойся. — Он сверился с какими-то бумажками. — Мы сделаем местную анестезию.

«Ага! Теперь, значит, вы можете сделать чертову анестезию!»

— Эхххррррээээ, — выдавила я. Он решил, что я хотела сказать «да». Возможно, так оно и было. Мне уже так хотелось поскорее родить, что даже если бы доктору пришло в голову воспользоваться паяльником, я бы согласилась.

Дальше я не очень внимательно следила затем, что происходит вокруг, потому что ждала, когда сделают надрез.

— Тут к тебе пришли, — сообщил голос с ирландским акцентом. — Идите сюда, можете взять ее за руку.

Меня накрыла волна боли, я снова принялась тужиться.

— Умница, Шарлотта. Все идет хорошо, головка уже почти снаружи.

Кто-то плакал, прижавшись к моей щеке, и, когда я открыла глаза, я увидела, что это мама, моя мама, и она сжимала мою руку. Вылезла голова, а потом, как пробка из бутылки, выскочил ребенок — весь липкий и скользкий. Я рыдала, тяжело дыша. Мама выглядела так, как будто ломилась сквозь колючий кустарник; по щекам ее текли слезы.

Я прижалась к ней. Акушерка осматривала ребенка.

— Время рождения — двадцать три сорок два, — услышала я.

Когда ребенка положили на холодные весы, он закричал.

— Благослови его Бог, — выдохнула мама. — Платка нет. — Она вытерла глаза рукавом плаща, оставляя на бежевой ткани черные пятна туши.

Акушерка принесла мне ребенка. Я прижала его к груди. Он вертелся, несколько раз икнул.

— Мальчик. Два килограмма пятьсот пятьдесят граммов, — просияла она.

— Мальчик? Я думала, будет девочка.

Я с удивлением его разглядывала. Слипшиеся черные волосики, припухшие недовольные глазки. Получилось. Это мой ребенок.

На секунду наступила тишина. Мне казалось, протрубят фанфары, грянет салют, но слышно было только, как акушерка убирает инструменты. Ко мне наклонился доктор Батьяни и взял ребенка своими большими коричневыми руками.

— Мы еще не закончили его осматривать, — пояснил он и отнес ребенка к столу в дальнем углу палаты.

Мама обняла меня, поцеловала в макушку. Появилась медсестра. Стала вытирать меня.

— Сейчас уберем плаценту, и все, — объявила она жизнерадостным тоном, — можно сказать, закончили.

Мама с акушеркой привели меня в порядок, достали из сумки ночную рубашку, переодели меня и причесали.

— А теперь вы можете дать мне моего ребенка? — спросила я, все еще не в силах поверить, что я стала матерью.

— Мы ненадолго его заберем, надо дать ему кислород, — ответил доктор Батьяни. — Чтобы ему лучше дышалось.

Мы с мамой в ужасе переглянулись.

— Он может умереть?

Доктор покачал головой:

— Для тридцати четырех недель он довольно крепкий малыш. Но будет лучше, если в первую ночь мы поможем ему дышать. Вы уже выбрали ему имя? Я спрашиваю, потому что мне надо знать, что написать на бирке.

— Не выбрала. — На секунду я подумала, не назвать ли его в самом деле Файфсом. — О боже, мама, я не придумала ему имя.

— Не переживайте. Можно пока написать ваше имя. Ей нужно хорошенько отдохнуть, — обратился доктор к моей маме. — Но вы можете еще немножко побыть с ней.

От усталости у меня подрагивало все тело. Я закрыла глаза, прижалась к маме, хотя не делала этого с детства.

— Мам, я так рада, что ты приехала.

Она склонилась надо мной, поглаживая мою руку.

— Мы с отцом хотели поздравить тебя, — объявил материализовавшийся из ниоткуда Дэниел.

— У меня начались галлюцинации? — совершенно обоснованно удивилась я.

Он засмеялся.

Из-за его плеча выглядывал мистер Гейл. Мама оглядела их с ног до головы.

— Я думала, ты уже уехал.

— Папа разрешил остаться до полуночи, ты успела как раз вовремя.

— Я тоже, — пробормотала мама.

* * *

Часто ли родители просят прощения? (Увы, для начала большинство из них вообще не слушают своих детей, а потому даже не понимают, что они делают что-то не так.) Когда человек взваливает на себя груз ответственности за свое чадо — а это очень тяжелый груз, весит не меньше тонны, — ему начинает казаться, что он большой и умный. А происходит это так: вы только что вышли из супермаркета, и ваш малыш громко вопит — оказывается, он углядел на полке что-то совершенно ему не подходящее, например коробочку с мятной помадкой, и очень хочет, чтобы ее купили. Само собой, в таких случаях вы должны настоять на своем. Вы должны казаться уверенной в себе, иначе вдруг какой-нибудь проходящий мимо покупатель заметит вашу слабость и неуверенность и доложит кому следует, что вы не годитесь в матери, что вы только притворяетесь. Тогда у вас заберут ребенка, и ваша жизнь рухнет.

А еще надо, чтобы ребенок понял, что вы всегда знаете, как лучше, — ведь считается, что дети любят, когда есть жесткие рамки, и все такое. Но, честно говоря, мне кажется, дети не верят, что мы знаем, как лучше. Они понимают, что мы просто навязываем им свою точку зрения, пользуясь тем, что мы больше, можем ударить посильнее и накричать, а это не имеет никакого отношения к тому, знаем мы, как лучше, или нет. Но вы-то изо всех сил стараетесь быть хорошей матерью, и вот вы уже уверены — о чем бы ни зашла речь, вы всегда правы, а ребенок, если он не согласен с вами, само собой, не прав. Так коробочка с мятной помадкой становится символом твоего исключительного права на понимание мироустройства. И это продолжается до самой смерти. Поэтому и встречаются семидесятилетние старики и старушки, которых постоянно отчитывают их девяностолетние родители за то, что они сорят деньгами, редко приходят в гости, содержат дом в недостаточной чистоте и так далее.

У Ларкина есть даже целое стихотворение о том, как мама с папой достают свое чадо; заметьте, что в нем не говорится: «А потом, когда вы вырастете, они признают свои ошибки и от чистого сердца извинятся за содеянное, когда вы вместе будете попивать вино на изумрудной лужайке».

Но я нарушу эту традицию. Я извинюсь перед Шарлоттой, и пусть небеса разверзнутся, а земля уйдет под воду.

— Кажется, про нас забыли, — пробормотала она, положив голову мне на плечо. — Только что вроде суетились вокруг, а теперь… Ну и ладно. Побудем немного вдвоем, только ты и я. Я нормально выгляжу?

— Ты только что родила ребенка, поэтому без разницы, как ты выглядишь. А тот, с взъерошенными волосами, — это твой новый парень?

— Нет. Это мой друг… из школы.

— Друг, который приехал сюда вместе с тобой и сидел рядом, держа тебя за руку? Да такому другу орден причитается!

Я поерзала на кровати и посмотрела на ее влажные волосы и красные глаза. Шарлотта казалась сейчас маленькой девочкой, как будто ей только что приснился кошмар и она прибежала ко мне, чтоб я ее утешила, — так бывало не раз после того, как от нас ушел Стив.

— Шарлотта…

Она широко зевнула:

— Что, мама?

— Прости меня.

Она посмотрела на меня своими голубыми глазами и нахмурилась:

— За что? Ты ведь все равно приехала, поздновато, но все-таки… Я в порядке. Кстати, врачи сказали, что действие веселящего газа и кислорода быстро пройдет, но, думаю, это не так. Мне кажется, я сейчас могу взлететь под потолок. — Шарлотта уставилась на грязную плитку так, будто красивее ее она никогда ничего не видела.

— Да нет, я прошу прощения не из-за того, что уехала. Хотя мне и правда не следовало этого делать…

— А где ты была?

— В Лайм-Риджисе, — назвала я первый городок, который мне пришел в голову, вероятно, потому, что на прошлой неделе в «Гранаде» показывали «Любовницу французского лейтенанта»[33].

— Откопала какой-нибудь скелет?

— В смысле?

— Я имела в виду ископаемые. Аммониты или еще что. Да ладно, это я так, чепуху болтаю, ты не слушай. — Она снова закрыла глаза.

— А, понятно. Просто там спокойно. А мне нужно было подумать. Но все равно не следовало уезжать, не предупредив заранее. Это нечестно. Иногда мне кажется, что я живу, руководствуясь справочником «Как стать плохой матерью». А временами мне даже кажется, будто я сама могла бы написать такой справочник.

— Ох, мама, есть матери гораздо хуже тебя.

Мне вспомнилось, как передо мной захлопывается дверь, и еще представилась хрупкая фигурка в углу — маленькая женщина, которую некому защитить. По щекам снова побежали слезы.

— Прости меня за то, что я тебе наговорила, когда узнала, что ты беременна, — сказала я, шмыгая носом. — Мне так хотелось, чтобы у тебя все было хорошо.

— Я знаю, мама. Давай больше никогда не будем ругаться. Ненавижу, когда мы ругаемся. Воздух прямо искрить начинает. И бабушка этого тоже не любит. — Шарлотта потянулась и попыталась перевернуться на бок. — Знаешь, когда я была маленькой, то часто ревновала тебя к бабушке, потому что ты проводила с ней все свободное время. Как-то раз ты мне сказала: «Любовь — не пирог, ее нельзя разделить на кусочки». А я ответила: «Да, но время можно. А часы даже похожи на пирог». Помнишь?

— Нет. — Боже мой, я это совсем не так поняла. — Прости меня, прости за то, что не уделяла тебе внимания.

— Нет, ты тут ни при чем, это просто я была эгоистичным подростком. Ты хотела как лучше. Теперь-то я это понимаю. Теперь я многое понимаю. И я очень люблю бабушку. — Шарлотта вздохнула и надолго замолчала.

Я подумала, что она заснула, и решила потихоньку встать и выключить свет.

— Расскажи мне, как у тебя родилась я. Почему-то я об этом никогда не спрашивала, — сказала вдруг Шарлотта.

Я снова облокотилась на спинку кровати.

— О, это я отлично помню. Тот день был, наверно, самым лучшим и самым худшим в моей жизни. Роды длились двадцать семь часов, пришлось использовать щипцы — вот почему у тебя на левой скуле отметина. Акушерка была совершенно ужасная. Когда я ей пожаловалась, она только пожала плечами: «Надо было раньше думать». Так и сказала. Сейчас на таких акушерок можно хотя бы пожаловаться главврачу. Стив не поехал со мной в роддом — сказал, что не в силах смотреть, как я мучаюсь. Жалкое оправдание. А бабушка вся извелась, потому что ужасно боялась потерять и меня, и тебя — ведь у нее не так давно умер муж. К тому времени, как ты все-таки родилась, бабуся уже все глаза выплакала. Она первой взяла тебя на руки — может, даже она сама и перерезала пуповину, надо будет спросить ее об этом. Подержала тебя и передала мне. Все медсестры говорили о твоих голубых глазках. А ты посмотрела на меня таким пронзительным взглядом, будто хотела сказать: «Ты — моя. Даже не думай отдавать меня в приют». И мое сердце оттаяло. Впервые за девять месяцев я поняла: ты — пусть еще маленький, но все-таки настоящий живой человек.

Я глянула на дочь, гордая моей речью, но Шарлотта уже заснула, сунув большой палец в рот.

* * *

Я проснулась с колотящимся сердцем, когда мимо палаты провезли тележку с завтраком. И тут же подумала: «Наверно, мой ребенок умер ночью, и врачи не решаются сообщить мне об этом». Я нажала на звонок, и юная медсестра тут же впорхнула в палату с какими-то листками в руках.

— Как мой малыш?

— Он отлично выспался. Сегодня мы переведем вас в общую палату. Но сначала можете принять душ, привести себя в порядок. Вы наверняка чувствуете себя уставшей, но это пройдет. А сейчас мне нужно вас осмотреть.

Она измерила мне температуру и давление, а я тем временем пыталась свыкнуться с мыслью о том, что у меня родился ребенок, что я стала матерью. Это наверняка какая-то ошибка. У меня не может быть ребенка, это нереально.

В общей палате было много вполне реальных женщин, у каждой рядом с кроватью стоял прозрачный пластиковый ящик с ребенком. Вот они-то наверняка чувствуют себя вполне уютно в роли матери. Возле моей кровати не было ребенка.

Я лежала, чувствуя себя самой большой в мире мошенницей. Женщина напротив достала своего малыша из ящика, запустила руку под ночную рубашку, вытащила грудь, приложила к ней ребенка и стала просматривать какой-то журнал, листая страницы свободной рукой. Меня удивило, с какой уверенностью она все это проделывает. Справа девушка примерно моего возраста меняла ребенку подгузник так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Я попыталась заглянуть ей через плечо. Этот процесс показался мне невероятно сложным — ко всем прочим трудностям ребенок извивался, как змея. Закончив с подгузником, девушка стала надевать на малыша распашонку. Осторожно согнув крохотные ручки, она просунула свои пальцы в рукава, чтобы вытащить из них маленькие кулачки. В конце концов она подняла ребенка, поддерживая рукой головку, и позвала медсестру. Та принесла ей бутылочку, и малыш принялся пить, закрыв глазки. Я никогда не смогу все это проделать! Наверняка уроню его или сломаю ему руку. Лучше сразу сообщить персоналу, что я не гожусь в матери.

И тут медсестра привезла мне моего сынишку.

— А вот и мы, — сказала она, остановившись у моей кровати и нажав тормоз. — Это твоя мама. — Маленький сверток в тележке ничего не ответил. — Он еще спит. — Медсестра наклонилась над пластиковым ящиком и легонько дотронулась до головки малыша. — Какие у нас волосики!

— А это нормально, что он столько спит? — Я почувствовала, что снова начала паниковать.

— Конечно, нормально. Роды — дело тяжелое, и не только для мамы. Он сам проснется, когда будет нужно. Господи, да ты еще будешь молиться, чтобы он поскорее заснул!

Я наклонилась и посмотрела на его сморщенное личико. Малыш лежал совсем неподвижно. Я пригляделась, пытаясь определить, дышит ли он, но под пеленкой было не разобрать. Осторожно спустив ноги на пол — ой-ой-ой, — я начала разворачивать малыша. Наконец показалось его тельце. Дышит. Слава богу! Я снова забралась в постель и стала наблюдать за тем, как его грудь медленно поднимается и опускается. Мне казалось, что, если я отведу взгляд, он перестанет дышать.

Проснулся он аж после обеда. К тому времени я была уже окончательно уверена, что мой сын помрет с голоду.

— Пожалуйста, помогите мне его накормить, — жалобно попросила я медсестру.

Только я достала свою грудь, как пришла мама..

— О господи, надеюсь, ты одна? Не хватало еще, чтобы папа увидел меня в таком виде или Дэниел!

Мама закатила глаза и задернула занавеску вокруг кровати.

— Как дела?

— Кажется, я никак не могу заставить его как следует открыть ротик. — Я посмотрела на крохотную головку, которая слепо тыкалась в мою грудь. — Видишь, он не может понять, как это делается. Я думала, это инстинкт.

Медсестра помогла малышу найти грудь и подложила мне под локоть еще одну подушку.

— Погладьте его по щеке, тогда он откроет ротик.

Она взяла мою грудь и сунула сосок в рот ребенку. Я вздрогнула, потому что не привыкла, чтобы мою грудь трогал кто-то посторонний, и уж тем более женщина.

— Мне это не нравится. Какое-то странное ощущение.

Малыш потянул за сосок, выпустил его изо рта и завопил так громко и пронзительно, что чуть не оглушил меня.

— Думаю, тебе это не удастся, Шарлотта, это не так-то просто. Может, лучше кормить его из бутылочки? — предложила мама.

Я раздраженно посмотрела на нее:

— Дай мне еще один шанс. Я в первый раз пытаюсь его кормить. И потом, ты сама меня как вскормила?

Похоже, мама смутилась.

— Ну, ты-то сосала грудь до трех месяцев.

Я нахмурилась:

— Вот и он будет. Ну же, малыш! Давай! — Я приложила его к своей груди и снова почувствовала, как он прикасается губами к моей коже.

— Погодите-ка, — сказала медсестра.

Она чуть повернула его голову и, осторожно взяв меня за плечо, наклонила вперед. Он извернулся у меня на руках, присосался и тут же успокоился.

— Вот так, теперь все в порядке. — Она отступила на шаг и окинула нас оценивающим взглядом. — Только убедитесь, что он глотает. Вам надо будет всегда следить за этим. Конечно, это непросто, придется привыкать, но пугаться не стоит. Если еще понадоблюсь, позовите.

Мама подмигнула ей, и я поняла, что мне придется ее звать. Ну и ладно.

Малыш сосал грудь, а я неподвижно сидела на кровати, как королева, как мумия.

— Ну, — нарушила я тишину, воцарившуюся в палате. — Жеребята ведь как-то справляются. И поросята. И мышата тоже.

— И козлята, и телята.

— И щенята, и котята.

И мы обе расхохотались.

* * *

Тогда впервые за девять месяцев я поняла, что ты — пусть еще маленький, но все-таки настоящий, живой человек, и хотя твои голубые глаза были отцовскими, выражение у них — мое. Упрямство. Может, именно поэтому мы так часто ругались — ведь мы так похожи. Уже тогда я знала, что с тобой будет много проблем, но это ничего не могло изменить — ведь я поняла, что очень тебя люблю.

* * *

К младенцу Иисусу пришли трое волхвов, к моему сыну пришли мой папа, Дэниел и бабушка.

Папа оказался первым. Он ворвался в палату так, будто собирался брать ее штурмом.

— Что это с тобой? — спросила я, улыбаясь.

— Ненавижу больницы! Брррр. От этого запаха у меня мурашки по спине бегут.

Он сел на стул у кровати, но все еще держался очень напряженно, будто на него в любую секунду мог напасть неизвестный враг.

— Ну, как у нас дела? А, вот и он. Отличный пацан, правда? Просто классный. Молодчина.

— А сам-то ты как? Научился менять бабушке калоприемник?

Отец широко улыбнулся:

— Я позвонил в Общество помощи престарелым и слезно попросил кого-нибудь прислать, сказал, что позарез надо. Умолял их отправить ко мне хорошенькую молодую медсестру, по возможности блондинку.

— И как, прислали?

— Ага. Его звали Саймон.

Я захихикала:

— Так тебе и надо.

— Наверное. Да, чуть не забыл, я тут книжку тебе принес. Ты ведь без них никуда, верно? — Он вытащил из-под стула пакет и достал из него книгу издательства «Penguin». — Вот, держи. Я посмотрел на обложку и решил — самое то для Шарлотты. Я ее взял у одного парня с работы, у него в фургоне таких навалом.

Я взяла ее в руки.

— «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[34], — прочитала я. — Боже мой! Папа, ты настоящее сокровище! — Я крепко его обняла.

— А что такое? Ты же такую еще не читала? Понятия не имею, о чем она, но мне показалось, такая тебе должна понравиться.

Я уткнулась ему в плечо, чтобы заглушить смех.

Он скоро ушел, но прежде подарил мне еще кое-что.

— Наклонись-ка, я скажу тебе такое, за что ты будешь благодарить меня следующие пару недель. Лучшего совета тебе никто не даст. Ну же, давай, будет лучше, если я шепну тебе на ушко.

Сгорая от любопытства, я наклонилась к нему.

— Когда твой сынишка станет вопить, ты наверняка сразу помчишься к нему. Что ж, так и надо, наверное. Но будет и так, что ты не сможешь его успокоить, а он будет вопить и вопить без остановки, так громко и пронзительно, что захочется выкинуть его в окошко, лишь бы перестал орать. Ну вот, в таких случаях просто смени ему подгузник, попробуй дать бутылочку, проследи, чтобы он отрыгнул, а потом оставь его в покое. Выйди из комнаты, закрой дверь, спустись вниз и попей чайку в свое удовольствие. Не бойся. Никто не станет вызывать полицию. Небеса не разверзнутся, и Господь не покарает тебя за это. Отдохни минут пять, соберись с силами, а потом возвращайся к своему малышу. И тогда, если тебе очень повезет, ты увидишь, что твой маленький жулик спит сном праведника.

— Спасибо, папа.

— Да не за что.

Потом с огромным букетом цветов и книжкой Мириам Стоппард[35] по уходу за ребенком пришел Дэниел.

— Не знаю, есть у тебя такая или нет, но отец говорит, что это серьезный труд. — Он бросил книгу на койку и сел на стул. — Ты отлично выглядишь, если учесть, что тебе пришлось перенести.

— Да ладно. Я выгляжу просто ужасно. И чувствую себя так же. Как будто меня грузовик переехал. Зато с ним вроде бы все в порядке. — Я кивнула на ребенка.

Дэниел приподнялся и поглядел на моего сына.

— Худенький, правда? Отец говорит, что он просто не успел набрать вес, но для его возраста это нормально. — Он осторожно ткнул пальцем ребенка. Тот не пошевелился. — Уже выучился каким-нибудь трюкам?

— Нет. Обидно, правда? А, нет, есть один трюк. Называется «черные какашки».

— Какая прелесть! — Он снова опустился на стул. — Уже придумала, как его назвать?

— Нет еще. Хочу посоветоваться с мамой. Может, она подскажет, какие имена были у моих дедушек-прадедушек. — Я глянула на ребенка, и меня опять, как электрический разряд, пронзило чувство нереальности происходящего. — Так странно, что он у меня есть.

— Еще бы. — Дэниел снял очки и стал протирать их краем футболки. — Прости, что я так себя повел в самом конце.

Я страшно удивилась.

— Ты что? Ты держался молодцом! И вообще без тебя я бы не выдержала первые часы.

— Ну да… вот только когда начались схватки, я не знал, что делать. Это ужасно — видеть, как ты мучаешься, и ничего не мочь сделать. Вдобавок, как я теперь понял, мне надо было повесить на шею плакат: «Я НЕ ОТЕЦ». Пару раз вышло очень неловко. Одна медсестра, например, спросила меня… — Он коротко хихикнул. — Нет, давай лучше в другой раз расскажу. Кстати, ты в итоге слушала ту кассету, которую для тебя записала Джулия?

— А, нет. Я совсем про нее забыла. Честно говоря, когда ко мне присоединили все эти провода, мне уже было не до плеера.

— Зато ты можешь послушать ее теперь. Вдруг она действительно поможет тебе расслабиться, отдохнуть?

— Хорошая мысль, — согласилась я.

Но когда Дэниел начал рыться в моем чемодане, я поняла, что с наушниками я не буду слышать ребенка. Не скоро же мне удастся походить с плеером.

Вечером пришла бабушка. Нарядная, как будто собралась в церковь, — в красном костюме, с бусами из жемчуга. Было видно: мама сделала все возможное, чтобы она выглядела прилично.

— Где наш малыш? — дрожащим голосом проговорила бабушка. Мама подвела ее к кроватке, она уставилась на ребенка в полном умилении. — У-у-у, ты мой сладкий. Ну, прямо как наш Джимми, такой же славненький. Разве не красавец? Как только люди могут причинять вред таким ангелочкам? Шарлотта, милая, он у тебя просто прелесть!

Она поцеловала меня. Я почувствовала запах ее духов. Мама пододвинула ей стул поудобнее, усадила. Бабушка не отрываясь глядела на ребенка.

— Дети — самое главное в этом мире. Да у него просто копна волос! Почти такой же красавец, как наш Джимми.

— Кто такой Джимми? — прошептала я маме. — И вообще мой ребенок самый-самый красивый!

— Конечно, — тихо ответила она. — Подожди, не говори пока ничего.

Я глядела, как мама смотрит на бабушку, и вдруг поняла, что теперь она стала относиться к ней как-то добрее. Трудно точно выразить, но раздражение исчезло. Хотя, может быть, мне показалось: все-таки гормоны бушуют.

— Можно, я возьму его на руки? — спросила бабуся, вся сияя от счастья.

Я посмотрела на маму.

— Думаешь, можно?

— Она не сделает ему ничего плохого. И я его придержу. Пусть подержит. Для нее это так важно.

Мама взяла ребенка и осторожно положила его бабушке на колени. Та придержала его голову рукой. Он проснулся, заморгал голубыми глазками. Бабушка замерла. Казалось, она старается не дышать.

— Ну как, все еще не придумала имя? — поинтересовалась мама.

— Нет. Я все думаю, на кого он больше похож, и… тут же впадаю в тоску. Ведь он не похож на Пола, правда?

— Если ты помнишь, я видела его всего два раза, и то почти год назад. Но даже если он будет похож на Пола, это еще ничего не значит. Главное не гены, а воспитание. Я в этом абсолютно уверена. — На ее лице появилось какое-то странное выражение.

— Наверное. Но раз ты точно это знаешь, тогда сообщи об этом ученым, чтоб они не тратили зря время. Во всяком случае, я молю Бога, чтобы он не был таким, как Пол. Надеюсь, мой сын не вырастет таким подлецом.

— Мы его воспитаем, — пообещала мама. — Он будет знать, что такое хорошо и что такое плохо.

— А если начнет путать, мы его отшлепаем.

— Ни за что, — тут же возразила мама. — Мы найдем другие методы воспитания. Детей бить нельзя.

На секунду я лишилась дара речи.

— Черт побери, мама! — закричала я. — Когда я была маленькая, ты, кажется, придерживалась другого мнения. Меня-то ты шлепала только так! Один раз даже в обувном магазине…

— Знаю, знаю. Прости меня.

Мне показалось, что она вот-вот заплачет, и я не стала развивать эту тему. Странно, я думала, гормоны бушуют только у меня. Может, это заразно?

Бабушка запела малышу:

Мне не нужно золота —

Есть твои волосики;

Мне не нужно жемчуга —

Зубки есть твои;

Глазки, как алмазики,

Прямо в душу просятся.

Ах, зачем мне золото,

Если есть они!

— Какая чудесная песенка! Бабушка, ты просто умница. Правда, волосики у него совсем не золотые…

— Зубов у него тоже нет. Но думаю, ему все равно понравилось.

— Как мы его назовем, ба?

— Э-э… скоро у тебя вырастут зубки, — проворковала бабушка, обращаясь к малышу. — Скоро вырастут. Прекрасные зубки.

Она качала головой, а ребенок смотрел на нее своими круглыми непонимающими глазами.

Мама достала из сумки ежедневник с золотым обрезом.

— Я тут выписала кое-какие имена наших родственников. — Она полистала страницы, пока не нашла закладку. — А, вот. Ну, во-первых, Билл… Уильям, если хочешь. Бабуся будет в восторге, если ты его так назовешь. — Она улыбнулась бабушке, но та не заметила: все ее внимание было поглощено ребенком. — Есть еще Гарольд, можно звать его Гарри. Так звали бабушкиного отца. И Джимми, конечно же. Это ее брат.

— Я и не знала, что у нее был брат.

— Он рано умер. Кажется, попал под трамваи. Или это был ее отец? Я что-то путаю. У нашей бабуси была нелегкая жизнь. Ее мать умерла, когда бабусе было тридцать, а отец — когда она была еще подростком.

— Прямо как и твой отец…

— Да. Он бы полюбил нашего малыша.

Она перевела взгляд с головы бабуси, где под редкими седыми волосами просвечивала розовая кожа, на покрытую черными волосиками голову моего сына с темными пятнами. У бабушки кожа была бледной, тонкой, с мелкими коричневыми пятнышками.

Мама вздохнула и тут же широко зевнула.

— Извини, я смертельно устала.

— Ты?

— Ладно, ладно. Я помню, каково это. — Она снова заглянула в ежедневник. — Да, есть еще Питер. Так звали ее дедушку или прапрадедушку.

Я поправила лямочку бюстгальтера и поморщилась.

— Семьи — они прямо как айсберги. Столько всего в глубине.

— Только айсберги не скрывают так много тайн, — заметила мама, закрывая ежедневник.

* * *

Мое самое ранее воспоминание — как я сижу у камина, гляжу на красные отсветы углей и качаю колыбельку с Джимми. А бабушка Марш поет ему:

Мы рады тебе, Бонни Брид, Бонни Брид,

Хотя и пришел ты незваным…

Она всегда звала его Бонни Брид. Он был настоящим ангелочком. Но я не завидовала. Мне только хотелось, чтоб он вырос поскорее и мы смогли играть вместе. В восемь лет он уже плевался лучше всех мальчишек с нашей улицы. Сам выпивал заранее лимонаду, а других угощал арахисом. Надо плеваться, а у них у всех рты и пересохли. Он так во всех играх побеждал. А если мне было грустно, он пел мне «Пощекочи меня, Тимоти, пощекочи», пока я не начинала смеяться. Он всегда умел развеселить. Однажды мы играли в пиратов, залезли под стол, он дернул ножку и она отломалась. Маме я сказала, что это я сделала, хотя и разбилась ее любимая чашка. Я должна была лучше за ним присматривать. Если бы в тот день у канала я была с ним…

* * *

Краем глаза я заметила, что что-то не так.

— Ба?

Бабушка медленно сползала со стула, ребенок покатился с ее колен. У меня замерло сердце, но мама успела его поймать. Из угла рта у бабушки потянулась нитка слюны — прямо на ее бордовый жакет.

Мама положила ребенка на место и бросилась к бабушке.

— Шарлотта, скорее! — закричала мама. — Нажми на кнопку, вызови медсестру. — Я отреагировала не сразу, как завороженная глядя на бабушку, которая сдувалась как проколотый воздушный шарик. — Живее! У нее, должно быть, удар!

Говорят про туннель со светом в конце. Но я оказалась на берегу реки в Эмбли. А рядом со мной был Джимми.

— Как жизнь? — спросил он, широко улыбаясь.

— Хорошо выглядишь, учитывая, что ты… — начала я, но он только рассмеялся и взял меня под руку.

Он потянул меня в сторону моста. Погода чудесная, в воде отражаются берега. Так тихо. Вскоре я увидела на той стороне людей. Они расположились там на пикник. Расстелили на земле одеяло, поставили бутылки вина и корзину, доверху набитую пирогами, булочками и разными вкусностями. Вокруг возились малыши. Одни лежали и болтали ножками, другие хлопали ладошками по траве, агукали. И, что странно, никто на них не прикрикивал. Один из малышей даже подобрался к корзинке, стащил пирожок и стал его грызть — видимо, зубик резался. Одна девочка в летнем платье и кофточке лежала на траве и выдувала мыльные пузыри с помощью проволочки, скрученной в колечко. Джимми крепче сжал мою руку, а я пожала его. «Я умираю, — подумала я. — Как это прекрасно».

— Гляди. — Джимми махнул туда, где под деревьями сидели бабушка Марш с бабушкой Фентон. Бабушка Марш держала моток красной пряжи, а бабушка Фентон сматывала ее в клубок. Они болтали, и так оживленно, что даже не заметили меня. Джимми ткнул меня пальцем под ребра и скорчил рожу. Я обняла его.

— Ты совсем не изменился.

Он пожал плечами. Я хотела спросить про маму и папу, но что-то подсказывало мне, что еще рано.

До нас донесся звук альтгорна, и я поняла, что это Билл. Он стоял у воды, почти не двигаясь. Не помахал мне, не перестал играть. Но я знала: он для меня играет. «Странник в раю». Музыка летела над рекой. Казалось, каждая нотка — это свет, это слово, которое он говорит мне. И такая любовь разлита в воздухе, что даже голова кружится. Тут никто никуда не торопится. Он подождет меня.

Мы почти дошли до моста.

— Идем, — сказал Джимми. — Уже недалеко.

Он тянул меня за руку. Глаза у него сияли. Мне захотелось побежать со всех ног. У меня вдруг появилось столько сил, что казалось, я могу перепрыгнуть через канал. Я уже коснулась кладки моста, но тут начала сгущаться темнота. Все стало разваливаться. У меня перед глазами появилась точка света. Она все увеличивалась, приближалась. Все быстрее и быстрее.

Глава одиннадцатая

— МИССИС ХЕСКЕТ! Нэнси! Вы меня слышите?

Не мешайте мне. Как больно глазам. Я умираю.

* * *

Я много часов просидела в больничном коридоре. Можно было бы уже поселиться здесь — столько времени я в нем провела. Сначала я сидела с Шарлоттой, пока она рожала, на этаж выше, в другом крыле, а теперь вот сижу здесь и жду, умрет ли моя мать. Скорбь и радость так близко друг от друга. Налево, вверх по лестнице, через двойные двери.

Надо мной жужжит лампа дневного света. Глаза жжет оттого, что я давно не высыпалась. Даже когда мне удалось заснуть на пару часов, мне опять приснились эти ужасные поезда, только на этот раз я отлично знала, куда еду, — я пыталась вернуться домой. И вернулась бы, если бы эта чертова станция не превратилась в рынок в Чорли.

Мне приходилось часто моргать, чтобы отражения в оконном стекле перестали дрожать. Когда мимо проезжала тележка, мне казалось, что резиновые колеса едут прямо по моему сердцу и что в ней везут жалкие остатки моего воспаленного мозга. Я представила Эмму в больнице, как над ее телом в синяках склоняются медсестры, как они ощупывают ее переломанные кости. Почему никто ничего не сделал? Почему Джесси так поступила? Каждый раз, думая об этом, я никак не могла понять, как такое могло случиться. Мне представлялось ее лицо, ожесточенное, суровое, выглядывающее из-за приоткрытой двери. В ее глазах застыл страх, а не злость; она испугалась меня. Она всегда будет убегать от прошлого, и не будет ей покоя. Что ж, она это заслужила.

Интересно, а тот негодяй — мучился ли он перед смертью? Надеюсь, что да. Надеюсь, он долго мучился, а потом отправился прямо в ад. Теперь я поняла, зачем обычные люди нанимают убийц. Когда сталкиваешься с такой мерзостью, остается только одно: раз и навсегда стереть ее с лица земли.

Чаще всего люди стараются не думать о плохом, но иногда подобные мысли все-таки приходят в голову и от них невозможно избавиться. В таком месте, как это, в месте, где время приобретает особый смысл, у вас просто нет выбора. Каждый раз, придя в больницу, начинаешь осознавать, что любая секунда может оказаться для кого-то последней, а для кого-то — первой, чьи-то души вырываются на свет из темноты, а чьи-то — уходят в нее. Ведь говорят, что за каждым человеком стоит десять духов, так? А как же насчет духов тех, кто еще не родился, духов детей? Если бы они знали, через что им предстоит пройти, многие ли решились бы родиться? Перед моими глазами одна за другой проплывали жуткие картины. Репортажи с места военных действий, принцесса Диана в хосписе с маленьким лысым мальчиком, плакаты Национального общества защиты детей от жестокого обращения, даже эта глупая реклама вакцинации, в которой малыш катится к краю утеса. Гроб отца. И наконец, толпа скорбящих перед Букингемским дворцом.

Больничные часы продолжали отмерять время, унося все новые и новые жизни, а мертвые выстраивались в очередь, ожидая, когда кто-нибудь помянет их. Я все ждала. Мне очень хотелось обнять Эмму и все уладить; вот же она, совсем рядом, я чувствовала, что она где-то поблизости. А за Эммой столпились другие дети, те, которые плачут по ночам от страха, боли или одиночества. Они подходили все ближе и ближе, окружая меня, протягивая ко мне свои маленькие ручонки. Мне казалось, я вот-вот закричу…

— Можно с вами поговорить? — обратилась ко мне врач, молодая индианка, очень красивая, нос с легкой горбинкой.

Я тупо посмотрела на нее и с трудом поднялась на ноги. Сумочка слетела у меня с плеча и упала на пол, но у меня не было сил нагибаться за ней. Мы стояли и смотрели друг на друга, я старалась определить по выражению ее лица, какие новости меня ожидают. К ее щеке прилипла ресница, на лоб упала прядь волос. Интересно, ходила ли она когда-нибудь с красной точкой на лбу? Все это пронеслось в моей голове за какую-то долю секунды. «Пожалуйста, — мысленно молила я, — посмотрите мне в глаза, ведь если вы этого не сделаете, я пойму, что случилось что-то ужасное».

* * *

Бабушку поместили в отдельную палату. Можно ли это считать плохим знаком? Разумеется, к ней были прикреплены разные провода, трубки, датчики.

— Врачи смогут определить, насколько поврежден ее мозг, только после того, как ей станет немного лучше, — сообщила мама. — Но, может быть, она нас слышит: врачи уверяют, что слух пропадает последним из всех пяти чувств. Так что следи за своими словами. Без вставных челюстей она выглядит мрачновато.

Я и забыла, что бабушка такая сухонькая. Казалось, под покрывалом совсем ничего нет. Руки на покрывале тощие, как куриные лапки.

— Мама?

Она цыкнула на меня и подтолкнула вперед.

— Давай-ка сначала позаботимся о его высочестве. — Мама поставила на стул сиденье из машины, в котором красовался мой сын — малыш был весь раскрасневшийся с дороги, — и пододвинула стул для меня. Потом она тоже села и стала распаковывать подарки, которые прислали друзья и знакомые бабушки.

— Я подумала, что надо рассказать ей о подарках. Даже несмотря на то что она не может их увидеть, но вдруг все-таки меня услышит. Ей будет очень приятно, что столько людей помнят о ней.

Мама! — Она подалась вперед и повысила голос. — Мама, здесь Шарлотта с малышом, они приехали тебя навестить. А я принесла подарки и открытки. В церкви все время справляются о тебе. К тому же, наверное, за тебя уже много раз молились. Викарий передает тебе огромный привет. — Мама покопалась в пакете. — У меня тут столько всего. Хочешь, выложу подарки на кровать? Нет, лучше не надо, а то еще запутаются во всех этих трубках. Ладно. Айви передала тебе бумажные платочки с ароматом лимона, думаю, они тебе пригодятся. — Она положила их на прикроватный столик. — А Мод велела передать тебе пачку «Woman’s Weeklies» и туалетную воду. Миссис Уотерс из библиотеки прислала тебе большую коробку мятных леденцов, вот она, а Рини передала баночку крема для рук с запахом жимолости. Хочешь, я намажу?

Бабушка молчала. Это было ужасно. Но мама продолжала весело болтать с ней:

— А еще тут много открыток, сейчас прочитаю. Ой, тут еще бутылка витаминизированного напитка от Дебби и коробочка мятных ирисок «Uncle Joe’s Mintballs» от Нины из булочной…

Я нервно хихикнула.

— Ты что?

— Извини. Это из-за названия. Мне всегда смешно, когда я его слышу[36].

— Что слышишь? Ириски «Uncle Joe’s Mintballs»?

— Да. — Я пыталась подавить смех, но, с другой стороны, понимала, что если перестану смеяться, то тут же заплачу.

Мама поморщилась. Думаю, она тоже была готова расплакаться.

— А знаешь стишок про эти ириски?

— Нет.

Мама сказала, понизив голос:

— Эти мятные ириски

Как крысиный яд из миски.

Дай их съесть своей бабуле —

Пусть отправится к дедуле.

Мы уставились друг на друга и вдруг расхохотались. Я смеялась так, что у меня заболели ребра, мы все смеялись и смеялись, мама покраснела, я стала икать. Вдруг мама уронила на пол коробку с ирисками, она покатилась по полу к двери, стало еще смешнее, мой малыш проснулся, мама попыталась взять его на руки, но не смогла справиться с ремнями, и нам опять стало смешно.

И тут бабушка открыла глаза и сказала:

— Слепит.

* * *

Я крепко зажмурилась. Если не открою глаза, то, может быть, еще смогу вернуться. Я все еще чувствовала ладонью теплый камень. У Джимми в челке застряли семена одуванчика. Мне захотелось смахнуть их, снова прикоснуться к его пушистым волосам. Но между нами выросла какая-то темная стена, и я поняла, что его уже нет рядом. И Билла нет, никого нет. Я так и не села в лодку. Безобразие!

* * *

— Проснись, бабушка. Тебе предстоит дать имя моему сынишке. Мы все ждем, когда ты его назовешь. Нельзя ведь всю жизнь называть его Крошкой-бананом — в школе станут дразнить.

Я растирала ее маленькие холодные пальчики, мама пошла за медсестрой. У бабушки дрогнули веки, у меня пересохло во рту.

— Бабушка? Бабушка!

Она глубоко вздохнула, но не шевельнулась. «Если она сейчас умрет, все решат, что это я виновата», — подумала я.

— Ну же, — прошептала я.

Вдруг малыш дважды чихнул, и я заметила, что бабушка немного изогнулась. Наклонившись к ней, я увидела, как ресницы затрепетали, и из одного глаза выкатилась огромная слеза. На секунду застыла, а потом растеклась по морщинкам на щеках у бабули. Бабушка поджала губы, и я поняла, что она пытается что-то сказать. Складки вокруг рта стали еще глубже.

— Что, бабушка? Что?

Она часто дышала, но не произносила ни звука. Я отпустила ее руку и побежала за мамой.

* * *

Мне хотелось сказать: «Пожалуйста, позвольте мне вернуться». Дайте мне что-нибудь, быстрее, пока я еще не забыла, как туда попасть. Если бы только можно было спокойно заснуть, если бы выключили этот слепящий глаза свет. Я изо всех сил пыталась заговорить, но не могла вымолвить ни слова.

* * *

— Что она пытается сказать? — спросила меня мама, пока медсестра измеряла ей пульс.

— Не знаю. Зубов-то нет…

Медсестра подключила какие-то аппараты и присоединила к бабушке новые трубки, потом открыла больничную карту и записала что-то. Бабушка пару раз фыркнула и застонала. Медсестра отложила карту и наклонилась к бабуле, приложив ухо к ее губам. Нахмурилась. Мы ждали. Медсестра выпрямилась.

— Похоже, она выиграла какую-то поездку. На двоих. Схожу за врачом.

* * *

Я хотела сказать совсем не то.

* * *

В этот день мы решили дать имя моему сыну, а еще это был бабушкин день рождения. Медсестры стояли у ее кровати и хлопали, а я сфотографировала бабусю одноразовым фотоаппаратом. Бабушка сидела в новом халате, а на коленях у нее красовался торт. В объектив попала ходильная рама, но, чтобы ее убрать с фотографии, мне пришлось бы отрезать бабушке руку. Я так ей об этом и сообщила.

— Ну так и отрезала бы, какой от нее толк, — отозвалась она. — Знаешь, почему люди хлопают, когда какой-нибудь старик или старуха говорят, сколько им лет? Потому что все удивляются, что они еще не померли.

— Кажется, инсульт не сказался на речи, — пробормотал папа.

— Да. Честно говоря, ей крупно повезло. Если, конечно, можно так сказать о человеке, который теперь не сможет нормально ходить и которого до конца жизни придется кормить с ложечки. Ей ужасно надоело все время лежать, она очень расстраивается из-за этого. Бабушка ведь всегда была такой подвижной. Много ли ты знаешь старушек, которые в восемьдесят один год могут нагнуться, не сгибая коленей, и достать до земли?

— Ну, знаешь, она ведь такая маленькая. Ей до земли ближе.

— Перестань. Думаю, ей правда очень плохо.

Кажется, папа немного обиделся. Откровенно говоря, он никогда не знал, что делать в таких случаях. И пришел-то только потому, что мама уговорила — может быть, это бабушкин последний день рождения, а ведь папа ей всегда нравился.

— Что же будет с ней после того, как ее выпишут из больницы? У Карен теперь и так забот полон рот — ты, да еще твой малыш, не хватало только сухоньких больных пенсионерок под боком. Как же быть?

— Как хорошо, что у нее случился инсульт именно здесь, — громко сказала Айви, схватив папу за руку, и кивнула бабушке. — Я говорю, как хорошо, что ты оказалась именно здесь. У тебя в палате столько цветов.

— Кровавых бинтов. — Бабушка сделала гримасу и показала на вазу с красными и белыми гвоздиками. — От них в жизни одни проблемы. Я уже сказала медсестрам, но они не хотят вынести их.

— Давай сделаем общий снимок, с Уильямом, тобой, мной и бабушкой на кровати, — сказала мама. — Стив, — она вручила ему фотоаппарат, — будь добр. — Мы с мамой уселись на кровать по обе стороны от бабушки, а толстого карапуза Уилла посадили к ней на колени. — Ну, мы готовы.

— Отлично. Улыбочку! Сейчас вылетит большая-пребольшая птичка!

— Плохой выйдет снимок, — сказала бабуся, закрыв глаза.

* * *

В другое время я бы обязательно стала волноваться из-за того, что бабуся такая молчаливая и мрачная, но что делать — меня явно не хватает на нее. В нашем доме полная неразбериха, и я разрываюсь на тысячу частей. Мне хочется наконец-то стать Хорошей Матерью, так что приходится справляться с самыми трудными проблемами самой. Кажется, будто наш дом постоянно сотрясают мощнейшие взрывы. Слава богу, она пока еще в больнице, но я езжу к ней почти каждый день. Шарлотта постоянно гоняет меня вверх-вниз по лестнице. Иногда мне кажется, будто я — свихнувшийся робот.

— Мама, мама, я все еще не влезаю в старые джинсы!

— Ты ведь полтора месяца назад родила. Потерпи, скоро влезешь. Перестань плакать. Лучше спускайся ко мне, попьем чаю.

— Мама, мама, у него пуповина отпала!

— Так и надо. Теперь вытирай ему животик поосторожней и старайся не задевать пупочек, когда будешь менять ему подгузник.

— Мама, мама, у него какашки слишком густые!

— Ничего страшного. Шарлотта, перестань волноваться из-за всякой мелочи!

— Мама, мама! Мама! Я забыла, как его купать!

— Шарлотта, Христа ради, это же просто! Возьми его и выкупай. Не бойся, у него не отвалится голова! Дай мне спокойно посмотреть новости, всего пять минут, это все, что мне нужно!

И так далее и тому подобное.

Поверить не могу, глядя, как же Шарлотта изменилась. Раньше она была такой чертовски независимой, а теперь ходит за мной хвостом. Хотя, если честно, мне это даже нравится. Нравится подсказывать ей, нравится, что она меня слушает. Она ловит каждое мое слово и постоянно просит рассказать о том, как она себя вела и что делала, когда сама была еще младенцем. Мы никогда еще столько не болтали друг с другом. Когда малыш впервые заболел, на Шарлотту было страшно смотреть. Она казалась такой беспомощной. Уилл подцепил желтуху. Я сказала ей, что это часто бывает у детей и что с ее сыном ничего не случится, но она все ныла и ныла — боялась, что он превратится в банан. Я уже начала подумывать, что у нее что-то не то с психикой. Но Шарлотта все же выкарабкалась из депрессии, и уже через два дня мы весело шутили по поводу ее изрядно увеличившейся груди. «Гляди, мама, — сказала она, прижав к своей внушительной груди один из старых бюстгальтеров, — такое впечатление, что его сшили для маленькой феи». Ну и смеялись мы в тот вечер! Честно говоря, она неплохо справляется. Конечно, мы будем еще ругаться — хотя бы по привычке, но мне кажется, будто теперь, когда Шарлотта родила ребенка, судьба подарила мне еще один шанс стать хорошей матерью.

* * *

Все вокруг считают, что я вполне справляюсь, но это не так.

У женщин много секретов. Теперь я понимаю почему. После родов кажется, будто все тело вывернули наизнанку, повесили сушиться на солнышке и забыли его там на неделю. Если бы остальные узнали, каково это — рожать, думаю, ни одна женщина не решилась бы забеременеть. Уж я-то точно не стану рожать по второму разу, ни за что, нет, Уиллу придется привыкнуть к тому, что у него не будет ни братика, ни сестренки. Боже мой, я уж и не говорю про сами-знаете-что — там дело обстоит еще хуже. Я до сих пор чувствую этот жуткий шов. Врач сказал, он со временем рассосется, но я не уверена. В ванне я иногда прикасаюсь к себе и чувствую, что это тело больше мне не принадлежит.

Грудь явно не моя. Теперь она превратилась в два мягких, мясистых мешочка с молоком. Если Уилл не хочет есть, у меня страшно печет в груди, приходится идти в ванную и сцеживать молоко в раковину, как будто я дойная корова. Молоко брызжет тонкой струйкой, это так странно.

И ребенок тоже очень странный. У него такие трогательные, вечно согнутые ножки и большой животик, и он часто не сводит с меня глаз, смотрит так пристально, будто читает мои мысли. Искренне надеюсь, что это не так. Писюлька у него ужасно смешная и похожа на носик чайника. Когда вытираешь его после того, как он покакал, как-то не верится, что однажды эта крошечная штучка превратится в настоящий большой член с выпуклыми венами и курчавыми волосами вокруг. Мама говорит, что он — просто ангел по сравнению со мной, просыпается всего раза два за ночь и тут же снова засыпает, когда его покормят, но мне страшно тяжело просыпаться посреди ночи и бежать к нему. Как людям удается подолгу не спать? Иногда я лежу без сна в темноте, все жду, когда он начнет плакать, и вот мне начинает казаться, что он просто читает мои мысли и потому просыпается.

Однажды — я об этом никому не рассказывала — он громко плакал в своей кроватке, а было полчетвертого утра. У него пучило животик, но я этого не знала. Мне тогда казалось, он нарочно кричит, чтобы меня позлить. Я взяла его на руки, а он продолжал вопить как резаный, и я сама задрожала от неудержимого желания встряхнуть его хорошенько. «Встряхнуть как следует, чтобы замолчал», — подумала я. И вдруг вспомнила папин совет. Но когда я положила его назад в кроватку, он сам громко отрыгнул и тут же перестал плакать. Все же я спустилась на кухню и налила себе чаю.

Он — чудесный малыш. Я зову его Уилл, мама — Уильям, для бабули он Билл, а иногда вдруг какой-то «Бонни Брид». Папа называет его «маленький гений». Теперь я легко могу поменять подгузник. Я пою ему песни группы «Оазис». Он набирает в весе, а сегодня, кажется, впервые улыбнулся. По крайней мере, так сказала мама.

Но я все равно не настоящая мать. Даю ему грудь, смотрю на его хрупкую головку и думаю: «А ведь я еще не люблю тебя». Нет, я ни за что не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, если надо, голыми руками задушу огромного тигра. И все-таки внутри меня есть пустота, в которой, я подозреваю, должно обитать нечто большее, чем то, что я к тебе испытываю. Ведь ребенок должен не просто нравиться, верно?

Что же я наделала?

* * *

В доме полно открыток, а входная дверь просто не закрывается — к нам постоянно приходят разные люди и приносят подарки для малыша. Мистер Фэрброзер прислал книгу с колыбельными всех стран света, сестра Дебби принесла полную сумку детских вещей, от трех до шести месяцев — ее детям они больше не нужны. Все мамины подруги из клуба для тех, кому за семьдесят, подарили что-нибудь Уильяму — вязаные кофточки, плюшевых мишек, все в таком духе. Миссис Катехи из «Спара» вручила нам альбом «Первый год жизни вашего малыша»; Полин пришла с сумкой подарков от персонала и детей, кое-кто из родителей присоединился. Конечно, большинство подаренных вещей — не новые, но Уильям не станет жаловаться, верно?

Шарлотта даже поинтересовалась, почему это все так добры к нам.

— Я не знаю и половины этих людей. С чего они покупают мне подарки?

Я как раз писала благодарственные письма, но тут отложила ручку и посмотрела на дочь.

— А знаешь, как это ни странно, я в твоем возрасте тоже удивлялась этому, но теперь я все отлично понимаю. Видишь ли, ребенок — это чистый холст, он еще не успел наделать всяких глупостей. Люди хотят прикоснуться к этой чистоте и отпраздновать его рождение, пока он еще не подрос. Новая, без единого пятнышка жизнь очаровывает всех и притягивает к себе. Она дает надежду на то, что, быть может, ребенок не повторит наших ошибок и проживет свою жизнь так, как надо.

Шарлотта хихикнула:

— Да ладно, мама, детей любят просто потому, что они хорошенькие.

Голенький Уильям лежал на коврике для пеленания, пихался пухлыми ножками. Вдруг фыркнул, а потом чихнул.

— Может, и так. Я просто высказала свое мнение. И вообще давай-ка надевай скорее подгузник, пока он не описался. Кстати, как я выяснила, мальчики писаются дольше.

— Да уж, он как фонтан. — Шарлотта встала на колени (здорово она с ним управляется) и стала надевать на него подгузник. — Ну ладно, я понимаю, почему все так добры к нему — кому бы такой малыш не понравился? Но я думала, что некоторые из тех, кто принес или прислал подарки, будут смотреть на меня косо: мол, не замужем и уже с ребенком. По крайней мере, те, что постарше.

— Девочка моя, да на свете нет, наверное, такой женщины, которая бы не подумала: «Мало ли что бывает на свете. На все воля Господа». Особенно из тех, кто постарше. Когда они были молодыми, не забеременеть было не так-то просто.

Шарлотта застегнула последнюю кнопку на костюмчике Уильяма.

— Мама, ты только представь: Айви Седдон… и Мод Экерсли… лежат на спине на траве…

— Дамочка, прекратите немедленно, и что у вас только на уме! Сегодня мне еще предстоит везти их обеих в больницу. Наверно, эти гормоны ударили тебе в голову. Господи, ну и картинка!

— Но они ведь тоже когда-то были молодыми. Наверное, за ними тоже ухаживали мальчики и…

Я сунула последнюю открытку в конверт.

— Сомневаюсь. Секс был придуман в шестидесятые годы, ты не знала? А до этого все вели себя прилично.

— Да ну? Правда, что ли?

— А ты как думаешь?

* * *

Когда мама спросила, что я хочу на день рождения, я ответила: «Спать». Так оно и было. Больше всего на свете мне хотелось хоть на пару часов спокойно отключиться. Не нужны мне ни подарки, ни сам праздник. Я думала, она в негодовании закатит глаза и предложит мне в подарок золотой медальон. Но она сказала:

— Тогда сцеди молоко.

Утром в день моего восемнадцатилетия, когда я спала, прилетели феи и унесли Уилла. Я продрыхла до обеда, проснулась, перевернулась на другой бок и снова заснула. Тут мне приснился странный сон. Я была в лондонском метро, а рядом — гном с черной бородой. Он смотрел на меня и облизывался. Я хотела отойти от него подальше, но в вагоне было слишком много народу, мне не удавалось протиснуться сквозь толпу. А потом он протянул ко мне руку и принялся сжимать мою грудь. Сильнее и сильнее. Мне стало дико больно. Я проснулась.

Оказалось, я лежу в луже собственного молока. Оно протекло через бюстгальтер, через футболку, намочило простыню. Грудь была просто каменной. Было такое чувство, будто она не сплющится, даже если я лягу на нее.

— Черт. — Я встала с кровати. Вышла на лестницу, моргнула, привыкая к свету, спустилась вниз. Надо как можно скорее дать ребенку грудь, чтобы не взорваться.

— Мам! — закричала я. — Где Уилл? Мне нужно его покормить. У меня грудь как камень! Я вся в молоке!

Я открыла дверь в гостиную и сквозь остатки сна увидела Дэниела, Джулию, Аню, маму, Айви и Мод, кажется, маминого босса, Дебби, пану, плакат, воздушные шарики, сосиски на тарелке.

— С днем рождения, — пробормотал Дэниел.

Я бросилась к себе, заперла дверь. Не прошло и десяти секунд, как постучал Дэниел.

— Шарлотта, открой. Прости меня, то есть нас, пусти меня.

— Уходи! — закричала я. — Позови маму!

Мама пришла, неся на руках Уилла.

— Держи. — Она передала его мне, и малыш тут же стал искать грудь. — Сейчас придешь в себя. — Уилл принялся жадно сосать. — Вот как он скучал по своей мамочке! Правда, крошка? Вообще-то он все утро вел себя просто прекрасно, — быстро добавила она. — Ну что, теперь легче? Прости меня, я правда…

— Что — правда?! Только представь, каково это: оказаться в мокрой насквозь футболке перед толпой народа. Причем без макияжа, лохматой, неумытой! Как бы тебе такое понравилось? Господи, мама, как ты могла так меня подставить?

— Мы хотели сделать тебе сюрприз.

— И сделали! Хватит улыбаться. Тут нет ничего смешного. Боже всемогущий! Ну почему ты не поднялась и не предупредила? Я чуть не умерла от стыда! До конца жизни не выйду из своей комнаты. Может, в итоге у меня разовьется агорафобия, и это ты будешь виновата!

Мама похлопала меня по коленке.

— Да ладно тебе. Все через пять минут забудут. И я поднималась к тебе каждые пятнадцать минут. Хотела предупредить, что пришел Дэниел, чтобы ты успела накрасить губы. Но последний раз, когда я заглядывала, ты спала, как ребенок. Мне было жалко тебя будить. А потом Мод спросила, как готовить говядину, и я не успела к тебе подняться. И вообще мы тебя даже разглядеть не успели. Слушай, ну хватит, никто даже внимания не обратил. Честно.

— Зато я обратила.

— Шарлотта, я так старалась, чтобы сделать тебе приятное. Ну, не сердись на меня. — Я вдруг заметила, что у мамы измотанный вид. — Я тоже устаю. Думаешь, легко было все утро и присматривать за ребенком, и готовить праздничный обед? Но мне так хотелось, чтобы все прошло хорошо. Ведь тебе исполняется восемнадцать. Это особенный день. Ладно, верну подарок в магазин. Ты его не заслуживаешь.

— А что за подарок?

— Спустишься вниз — сама увидишь.

Уилл положил ладошку на мою грудь, растопырил пальчики. Я поднесла к ней руку, он ухватил меня за большой палец. Волосы у него были по-прежнему черные и густые, хотя Мод говорила, что они должны выпасть.

— Ах ты обезьянка, — сказала я ему. — Тебе-то наплевать, как я выгляжу. Тебя это не волнует. А, ладно. Спущусь.

— Тут не из-за чего расстраиваться! Честное слово! Люди просто пришли поздравить тебя с днем рождения. Хватит вредничать.

Она забрала у меня отбивающегося Уилла. А я принялась искать чистую одежду.

— Я не виновата, что так срываюсь. Ты же знаешь, это гормоны.

— Ну нет. Хватит уже. Нельзя же теперь до конца жизни все валить на гормоны. Так, я принесла тебе зубную щетку и поставила в бабушкиной комнате кувшин с водой и тазик, чтобы ты могла привести себя в порядок, не спускаясь вниз и не проходя мимо гостиной.

— Я распоследняя дуреха, да?

— Временами.

— Ну почему мы не можем сделать ванную и на втором этаже тоже, как у всех нормальных людей?

— Как только выиграем в лотерею, так сразу все и будет. Хватит болтать.

Пожалуй, лучший подарок мне все-таки сделал Дэниел, хотя и мама тоже умудрилась меня удивить.

Она вкатила его в комнату на тележке.

— Мы решили, что хватит дарить тебе все для ребенка. Пора подарить и что-нибудь лично для тебя.

— Чтобы тебе легче было учиться, — робко добавил папа.

— Штука хорошая, — сказал Дэниел, протягивая мне ножницы, чтобы разрезать упаковку. — Хотя когда-нибудь, конечно, ты захочешь его апгрейдить.

Так, еще не раскрыв коробку, я узнала, что это компьютер.

— Господи, как же вы…

— Папа дал денег, и бабушка тоже. Мы не хотим, чтобы ты забрасывала учебу.

Я потрясенно разглядывала коробки.

— Но вы же уже подарили мне переносное сиденье для ребенка. Я этого не заслуживаю.

— Заслуживаешь, — хором ответили папа с Дэниелом.

— Не заслуживаешь, — сказала мама.

— Но куда я его поставлю? — Я представила компьютер в своей комнате: крошечный письменный стол и свободного места меньше двух квадратных метров.

— Можно убрать из угла сервант. Потом решим, — сказала мама и вышла. Вернулась с мешком для мусора. — Помогите мне убрать сюда пенопласт, а то я его еще год буду из всех углов выскребать.

— Люди, а когда мы будем есть торт? — спросил отец.

Джулия и Аня (сумочка с разной ерундой для ванн) ушли вслед за моим отцом — ему нужно было на смену. Потом заторопилась на автобус Дебби (фотоальбом). Затем Мод и Айви (купон на бесплатное приобретение книжки и крем с запахом арники) забеспокоились, что пропустят вечернюю службу. Остались только мистер Фэрброзер (книжка с колыбельными) и Дэниел (пока ничего). Мама начала убирать со стола. Дэниел подскочил как ошпаренный.

— Миссис Купер, давайте я помою посуду, вы лучше отдохните.

Мама так и просияла.

— Спасибо. Оставь там все на сушилке, я с утра расставлю.

— А я налью всем вина, — вызвался мистер Фэрброзер.

Я решила составить Дэниелу компанию. Уселась в кухне и принялась качать недавно заснувшего Уилла.

— Интересно, это у всех так? С появлением ребенка весь твой мир просто переворачивается. Все, что считала верным, оказывается ложным.

— Например? — спросил Дэниел, вылавливая из раковины тряпку для посуды.

— Например, мама. Она в последнее время почти ангел. Бабушкино отсутствие пошло ей на пользу. Да, и без бабушки тоже очень странно. Она ведь всегда тут была. С одной стороны, я скучаю по ней, а с другой, с ужасом жду ее возвращения. Страшно подумать: двухмесячный ребенок и бабуся под одной крышей! Кошмар. Мама, к сожалению, опять станет злиться. А может быть, и бабушка тоже — ей ведь дают какие-то новые лекарства.

Уилл вдруг зевнул, но не проснулся.

— И еще отец. Стал так часто у нас бывать, что даже как-то не по себе. Впрочем, он совсем не меняется, такой же очаровательный и бесполезный. И еще этот мистер Фэрброзер…

— Он просил называть его Лео.

— Ну, Лео. Что он тут делает? Для мамы он слишком старый. И вообще не ее тип.

— По-моему, он неплохой. И не такой уж старый. Правда, как мне показалось, твоему отцу он не особенно нравится.

— Точно. Они как кошка с собакой. И то, что пришли Джулия и Аня… Я так тронута. Это ты устроил?

Дэниел поправил очки, замазав нос пеной.

— Можно и так сказать, — ответил он, сдувая пену с носа. Пузырьки разлетелись по кухне, осели на кафельный пол. — Я хотел отвести тебя в «Пиццу-Хат» и пригласить их тоже, но позвонила твоя мама и сказала, что хочет устроить тебе праздник…

— Позвонила? Тебе домой?

— Да, и полчаса проболтала с моим отцом, прежде чем он меня позвал наконец.

— Боже мой. Мне за нее так стыдно.

Дэниел пожал плечами.

— Она тут ни при чем. Это он большой любитель со всеми заигрывать. Пусть даже несерьезно. Мама называет это «умением найти подход к людям». — Он спустил воду из раковины и снова набрал туда воды. — Кстати, маме бы понравилась ваша раковина. Это же тридцатые годы, да? И за ваш черно-белый кафель она бы просто удавилась.

— Только вряд ли бы ей понравилось добираться до ванной через кухню.

— Я уже тоже думал про вашу ванную. Ее, должно быть, пристроили позже?

— Может быть. Бабушка с дедушкой переехали сюда незадолго до войны, но я не знаю, приходилось ли им мыться в корыте и бегать в туалет на улицу или нет. Надо будет спросить у бабули. Мама говорила, что в гостиной — там, где сейчас камин, — раньше стояла плита. Ее убрали в семидесятые.

— У вашего дома есть особый дух. Он весь пропитан историей.

— Ага! Это ты так говоришь, потому что не живешь тут. Готова поменяться с тобой в любую секунду.

В кухню с бокалами в руках вошел мистер Зовите-Меня-Лео.

— Вы будете пить вино или нет?

— Поставьте пока на холодильник.

Я осторожно встала. Уилл крепко спал. Я отнесла его в гостиную, положила в кресло. С запрокинутой головой, со своим курносым носиком он был похож на поросеночка.

— Его здоровье, — сказала мама. Я заметила, что бутылка вина была уже наполовину пуста.

— Можешь еще немного за ним присмотреть? В честь моего дня рождения.

Мама кивнула. Я вернулась в кухню, взяла бокал.

— Дэниел, оставь в покое посуду. Идем.

— Я этого ждал, — с улыбкой заметил он.

Как только мы поднялись в мою комнату, он резко посерьезнел.

— Наконец и я могу поздравить тебя, — сказал он, роясь в нагрудном кармане рубашки. — Мне не хотелось делать это при всех.

Он достал черную коробочку. В таких обычно бывают кольца. «Вот черт», — подумала я.

— На, это тебе.

Коробочка опустилась на мою ладонь. Мне пришло в голову, что он вот-вот встанет на колени и все испортит. Сглотнув, я открыла крышку.

— О! Дэниел!

— Я сверялся с гороскопами, это твои камни. У тебя же уши проколоты? А то я забыл посмотреть заранее.

Я облегченно рассмеялась.

— Просто прелесть. Такие красивые! Сейчас же надену. — Перед зеркалом на дверце гардероба я вдела сережки. В свете люстры голубые камушки ярко переливались. — Знаешь, мне в последнее время очень нравятся мои уши. Это единственное, что не изменилось в результате беременности и родов.

Дэниел стоял за моей спиной и тоже улыбался, явно гордясь собой.

— Они тебе очень идут.

Я повернулась к нему и, поскольку мы стояли так близко, как-то естественно оказалось поцеловать его. Он обнял меня, мы прижались друг к другу. Если бы это было в кино, то зазвучала бы какая-нибудь романтическая песня, а камера медленно поворачивалась бы вокруг нас. Целовался он очень хорошо. Чем, надо сказать, меня удивил. Видимо, уезжая из Гилфорда, он оставил там не только друзей. Странно, что мне ни разу не пришло в голову об этом спросить.

— Ляг на кровать, — прошептала я.

— Думаешь? — Он пристально смотрел мне в глаза. — Точно?

— Да.

Долго-долго мы лежали, обнявшись. Он проводил руками по моей спине, шее, как будто чувствуя, что грудь лучше не трогать. Дэниел покрывал легкими поцелуями мне лицо и руки, но старательно избегал прикасаться ко мне ниже пояса, даже несмотря на то, что я прижималась к нему, как настоящая шлюха. Мне вдруг страшно захотелось, чтобы он погладил меня там. И наплевать на швы. Я хочу, чтобы он меня гладил. Я направила его руку вниз — под юбку, в трусы. Казалось, я умру от желания.

А он не отрываясь смотрел мне в глаза и медленно, очень осторожно пробирался вниз. Я понимала, что вся промокла. А еще я понимала, что с Полом никогда такого не испытывала. Тот грубо запихивал пальцы с обкусанными ногтями… А Дэниел прикасался легко, как перышком, и именно там, где нужно. Становилось все лучше и лучше. Потом эти ощущения переросли во что-то совсем новое. «Не останавливайся!» — мысленно говорила я ему. Закрыла глаза и кончила. Это было удивительно, фантастически, невероятно…

— С тобой все в порядке?

Я открыла глаза.

— Господи! Это было просто невообразимо. Я и не представляла, что это так хорошо. Боже мой! — Я откинулась на подушку. — Ты чудо! Откуда ты только узнал, как доставить такое удовольствие?

— Кое-что читал об этом, — скромно ответил он.

Я уткнулась лицом в его грудь.

— Черт бы тебя побрал с твоим Интернетом!

— Вообще-то я читал исторические романы Эшли Картер. Зачитанные до дыр моей матерью. Она прячет их в гардеробе. Думает, я не знаю. Там, конечно, веера и кринолины, но, по сути, довольно подробная вещь. Оказались просто кладезем полезных сведений.

Он покраснел. Без очков он казался каким-то другим. Незнакомым. И ранимым. Я вдруг почувствовала, что так его люблю. Кинулась его целовать. Уперлась животом во что-то твердое.

— Хочешь, чтобы я тебе… помогла? — спросила я.

— Еще бы, — вздохнул он, и я стала расстегивать его джинсы.

* * *

Та поездка в Лондон мне не снилась, хотя я каждую ночь ожидала кошмара. Может быть, дело в том, что я и так целыми днями только о ней и думаю, так что моему подсознанию не приходится подсовывать мне эти мысли по ночам. Эмма преследует меня как призрак. Огромные глаза, вьющиеся волосы. Я вижу ее среди детей в школьных коридорах. Она мерещится мне даже в некоторых взрослых. Хотя ее и лишили возможности стать взрослой. Прогноз погоды на канале в MTV иногда ведет девушка, которая почему-то кажется мне похожей на Эмму. Что-то общее в изгибе бровей. Я дошла до того, что каждый раз внутренне вздрагиваю, когда Джуди Финнеган объявляет ее.

«Эмма, что мне для тебя сделать?» — спрашиваю я. Но она молчит, печальная и напуганная. Я с ней разговариваю, все время о ней думаю. Скоро, кажется, начну накрывать для нее на стол. А иногда по ночам меня как будто накрывает волна, прижимает к кровати. Я чувствую в себе столько любви — целый океан, в котором можно было бы искупать всех тех несчастных детей, которые никому не нужны. Если бы я только знала, где их искать. Эмма, что мне для тебя сделать?

Мысль о ней, то есть, скорее, не мысль, а смутное ощущение, всплывает то и дело, и всегда неожиданно. Правда, в последнее время, кажется, чуть реже. Может быть, когда-нибудь мне удастся за целый день ни разу о ней не вспомнить. Неужели бабуся хорошо знала Джесси Пилкингтон? Этого не может быть. Такой ангел — и такое исчадие ада… Ладно, в итоге я все-таки нашла свою настоящую мать. Как ни странно, это оказалась та женщина, которая меня вырастила и которую я всегда считала своей матерью.

Я думала обо всем этом, сидя в приемной врача и ожидая, что он скажет по поводу бабушки. Я приготовилась бороться до последнего. Даже речь заготовила. «Вот только не надо считать, что моя мать тут у вас койку занимает! Она всю жизнь платила страховые взносы. Она имеет право оставаться в больнице. Если ей нужно много времени, чтобы выздороветь, придется вам с этим смириться. И действовать по закону. У нас в стране что, уже совсем наплевать на стариков, да?» И никакой врач меня не переубедит.

Правда, врач мистер Хэммонд оказался вполне разумным.

— Присаживайтесь, миссис Коупер.

Я громко расхохоталась.

— Если бы! Вообще-то я Купер[37].

— Ох, простите. Неудачно я начал… — Он пролистал записи. — Как я вижу, вы уже тринадцать лет ухаживаете за своей матерью, миссис Хескет.

— Да, вроде бы так. Только, если честно, это она долгое время ухаживала за мной. Сначала меня мучила послеродовая депрессия, потом я разводилась, так что, когда переехала назад к маме, была не в лучшей форме. И она постоянно заботилась о моей дочери, стирала ей, собирала завтрак в школу, когда у меня не было сил все это делать. Правда, я не люблю об этом вспоминать: неприятно думать, какая ты слабая.

Перед глазами появилась такая картина: я сижу за кухонным столом с кисточкой в руках и рыдаю, а бабуся гладит меня по плечу, успокаивает:

— Не плачь. У тебя не отберут ребенка только потому, что тебе захотелось немножко порисовать.

А сверху доносится стук. Это Шарлотта бьет кулачками по полу. Она в истерике, потому что ночью, когда мне было некуда себя деть, я разрисовала все картинки в раскраске, которую ей подарила. Все! Не оставила ей ни единого белого пятнышка.

— Я не могла остановиться, — повторяю я. — На меня как будто что-то нашло.

Бабушка продолжает утешать меня, а Шарлотта — молотить кулаками.

Не знаю, почему мне вспомнился именно этот случай: бывало, я вытворяла что-нибудь еще более странное.

Стряхнув воспоминание, я заметила, что мистер Хэммонд удивленно на меня смотрит. Брови поднялись уже выше очков. Тут я поняла, что сижу, раскрыв рот. Бог знает, что он про меня подумал. Я взяла себя в руки и продолжила:

— Так что это только последние, ну, не знаю, лет пять-шесть. Трудно точно сказать, когда мы поменялись ролями. И вообще она уже давно была забывчивой. Мы считали, что это просто возраст. А сейчас я не могу спокойно оставить ее одну. Приходится опасаться, что она либо дом подожжет, либо наводнение устроит. Но иногда она разумнее нас всех. Никогда не догадаешься, что с ней что-то не так. Но ведь это нормально, при старческом слабоумии?

Мистер Хэммонд едва заметно кивнул:

— Иногда да.

— Странно, правда? Странно, что никогда не знаешь, понимает она сегодня, что ты ей говоришь, или нет. Временами мне хочется просто… — Я потрясла кулаками. И тут же рассмеялась: мол, это шутка. Не знаю, удалось ли его провести? Думаю, он достаточно часто сталкивался с теми, кто вынужден ухаживать за стариками, чтобы знать, каково это. Во всяком случае, он кивал и не торопился звать полицию. — Но в целом все было нормально. Ведь самое главное, что она сама передвигается. Она даже сама залезает в ванну, взбирается по лестнице, сама одевается. Это просто чудо. Даже поверить трудно.

Мистер Хэммонд сцепил руки и поглядел на меня с сочувствием.

— Боюсь, что теперь кое-что изменилось, — проговорил он.

— Я думаю!

— Вы должны понимать, что в ближайшем будущем миссис Хескет будет прикована к постели. Сейчас медсестры ее кормят, одевают, водят в туалет. Ей потребуется много внимания.

Некоторое время мы молчали: я пыталась понять, что все это значит.

— А как же физиотерапия?

— Со временем может дать некоторые результаты, но на чудо надеяться бесполезно.

— Она сможет подниматься по лестнице?

Врач покачал головой:

— Она не сможет даже ходить без посторонней помощи. Она очень плохо перенесла инсульт. Так что мы с вами должны решить, каким образом предоставить ей по возможности лучший уход.

Вот, это мне наказание за то, что я ее предала. За то, что хотела найти мать лучше ее. Теперь придется до конца жизни носить ее на руках вниз по лестнице каждый раз, когда ей захочется в туалет. Одной рукой кормить с ложки Уильяма, а другой — ее. У меня упало сердце.

— Она очень хочет вернуться домой. В конце концов, я ее заберу, но не могли бы вы оставить ее в больнице еще месяца на два, ну, хоть на один. Восемь недель назад у моей дочери родился ребенок, все в доме вверх ногами, сами понимаете. А теперь нам придется обратиться в социальные службы за дополнительной помощью… Вы не могли бы с ними связаться или мне придется это сделать самой?

— И все-таки мне кажется, вы не до конца понимаете, в каком состоянии ваша мать, — осторожно заметил он. — Вы не сможете сами за ней присматривать. Ей нужен серьезный уход.

Я подумала о том, как буду ночью вставать и нести ее до туалета. Или лучше как-нибудь втиснуть ее кровать в гостиную? Но куда же тогда девать стол? Где мы будем есть? Может, если убрать из угла буфет… Но куда? Что, если сделать из бабусиной комнаты кабинет для Шарлотты и одновременно столовую? Вот забавно — есть на втором этаже! Носиться с тарелками вверх-вниз по лестнице…

— Вы работаете? — спросил мистер Хэммонд.

— На полставки. А что?

Но ему не пришлось ничего объяснять. Моя будущая жизнь и так проносилась у меня перед глазами.

— Думаю, вам надо подумать о доме престарелых, — сказал он.

— Ну нет. Это даже не обсуждается. Мы что-нибудь придумаем.

Даже если мне придется очень трудно, я ни за что не сделаю с ней такого. Страшно даже представить, что бабуся не живет с нами.

Я уже встала, и тут мне в голову пришел вопрос, одна мысль, которую я давным-давно старалась подавить. Мистер Хэммонд, кажется, человек добрый…

— Можно спросить?

— Конечно.

— Может ли быть так, что слабоумие началось из-за моего развода? Она очень тогда переживала. Семья для нее — главное.

— Нет.

— Господи, спасибо вам. — Я подошла к двери и снова остановилась. — А… может ли быть так, что инсульт случился из-за того, что я за неделю до этого уехала на два дня?

— Нет.

— Уф. Как хорошо, что я спросила!

— До свидания, миссис Коупер, — услышала я, уже закрывая дверь. Трудно сказать, случайно ли он ошибся опять.

Я шла по коридорам больницы, мимо родильного отделения, где стены были выкрашены в бледные, спокойные цвета, а с плакатов смотрели счастливые матери, кормящие своих грудничков. Мимо детского отделения с огромным выложенным мозаикой Тигрой. До магазина в фойе, где я купила огромную шоколадку. Печально ее сожрала и отправилась навестить бабушку. Она слюнявила пальцы и пыталась перелистнуть страницу «Woman’s Weekly».

— Черт, дурацкий журнал, — бормотала она.

Когда она заметила меня, то вся просияла. Приятно.

— A-а, вот и наша Карен. Прекрасно выглядишь. Принесла малыша? Такой он у нас миленький.

— Нет, мам. Завтра принесу.

Некоторое время она смотрела в пустоту, потом снова ожила.

— Как приятно тебя видеть. Тут в больнице просто невозможно. Все говорят такую ерунду. А ты прекрасно выглядишь. Новое платье?

— Нет. Мама, мы его покупали, когда последний раз ездили в Честер. Помнишь? Лил такой дождь, что пришлось весь день провести в магазине.

— Хм… не помню. Малыша ты не принесла?

А потом я пошла к Стиву и случайно с ним переспала.

— Ты умеешь делать сюрпризы, — заметил он, переворачиваясь на бок. — Если бы я знал, то хоть постелил бы свежую простыню.

— Боже мой! — Я недовольно закрыла глаза. — Ну почему ты вечно брякнешь какую-нибудь ерунду? Ты совсем не меняешься.

— В этом секрет моего обаяния.

Выйдя из больницы, я поняла, что у меня нет сил сразу ехать домой, и решила пройтись по магазинам. Проходила целый час по «Дебенхемс», но домой все еще не хотелось. Вот я и заехала к Стиву. Я хотела выпить чашку чая и подумать полчаса, прийти в себя, прежде чем говорить с Шарлоттой. Но Стив открыл мне дверь в банном халате. Только что из душа, свежевыбритый. Если присмотреться, можно заметить, что он еще не отошел от утреннего похмелья.

— Надо приходить в себя, а то через два часа на работу. Терпеть не могу работать в вечернюю смену. И вообще я бы с удовольствием работал на полставки.

— Ты бы с удовольствием вообще не работал, — рассмеялась я. — В жизни не видела второго такого лентяя.

Он почесал затылок и тоже улыбнулся.

— Ну, жизнь-то коротка. Итак, что у тебя случилось? Что-то с нашим маленьким гением?

Я рассказала, как сходила в больницу.

— Понимаешь, она такая доверчивая. Как ребенок. Я не могу ее так обмануть — отдать в дом престарелых.

Стив подергал пояс халата.

— Ну и дела… А что, социальные службы ничего не могут сделать?

— Не знаю. Но я их заставлю. Хотя, конечно, страшно подумать, сколько придется заполнить бумажек…

Кроме того, я боялась, что могу столкнуться с Джойс Фиттон. Не хочу видеть сострадание в ее глазах.

— В этом году просто одно за другим… Как будто зеркало разбила или черная кошка перебежала дорогу.

— Я тут подумал, — начал он, придвигая свой стул поближе к моему. — И я это серьезно. Не потому, что похмелье. Я давно об этом думал.

— О чем?

— Знаешь, мне ведь понравилось вам помогать, бывать у вас. И Шарлотту теперь видеть приятно, когда она стала как-то добрее. Ей было полезно засучить рукава и поменять ребенку подгузники. Я, конечно, с детьми не особо…

— Неужели?

— Сама знаешь. Но мальчишке нужно будет с кем-то играть в футбол, когда вырастет. Я бы не хотел, чтобы вы меня отстраняли…

— Никто тебя и не отстраняет. Ты и так нам помогаешь. Что ты хочешь сказать, Стив? — Мы касались плечами. Я чувствовала запах его лосьона после бритья.

— Ты… встречаешься с тем парнем?

— С кем? С Лео Фэрброзером?

— Ну да, с директором. — Он потер кожу над верхней губой, там, где когда-то были усы. — Вы вместе? — нет. — Так оно и было. Ничего между нами не было и, как было теперь уже понятно, вряд ли будет. Трудно сказать, чего Лео добивается, но сцены страсти на горизонте не маячат. Я уже перестала надеяться.

А ты? Куда делась та девица из Тэртона, которая участвовала в лондонском марафоне?

— Она оказалась слишком вредной.

— По характеру или для здоровья?

— И то и то. Представляешь, она хотела заставить меня бегать по утрам! Я сказал, что единственный способ заставить меня куда-то бежать — это поставить паб в конце дистанции. Она решила, что это не смешно.

— Неудивительно. — Я шутливо его подтолкнула, он в ответ хлопнул меня по плечу. Получилось какое-то неловкое объятие. Его лицо оказалось прямо перед моим. Он поцеловал меня в щеку, потом в губы. Я замерла.

— Черт, Стив? Ты чего?

— Ничего. А что, тебе не нравится?

Тут он был прав. Мне нравилось. Уже больше года я ни с кем не спала. Некоторые мужчины из клуба для тех, кому за семьдесят, уже начали бросать на меня косые взгляды.

— Не думай ты, давай. Немного секса нам не повредит.

— Не говори ерунды. Я не могу спать с тобой.

— Знаешь, в чем твоя беда? — Стив нежно поцеловал меня в шею так, как я люблю. — Ты сама создаешь себе трудности. Иногда полезно поддаться чувству. Хватит все анализировать. — Он сунул руку мне под блузку и спустил с плеча лямочку бюстгальтера. Я почувствовала, как радостно напряглись соски. Его халат распахнулся. — Ты не представляешь, что со мной делаешь.

— Уже представляю, — пробормотала я, расстегивая блузку.

Глава двенадцатая

— Так значит, я могу теперь вернуться? Стив натянул джинсы и застегнул их на своей тонкой талии.

— Куда вернуться? Ты не видел мои колготки?

— Вот же они, на торшере. — Он кинул их мне. — Вернуться в лоно семьи.

Я запустила руки в колготки, чтобы вывернуть их.

— Да ладно тебе. Ты, кажется, не в Австралии живешь. Нравится мне это или нет, ты и так член нашей семьи — ты папа Шарлотты и сейчас ты ей нужен как никогда.

— Я тут вот что подумал. — Он присел на край кровати. — Мы ведь можем все начать заново, правда? Нет, не бойся, я не стану переезжать к вам, но мы ведь могли бы иногда встречаться в каком-нибудь пабе. Так, выпить, поболтать….

Я наконец нашла свои туфли, надела их и посмотрела на него.

— Нет, Стив, у нас ничего не выйдет. Это слишком трудно.

— Трудно? Со мной? Да я самый простои парень из всех, что у тебя были. Со мной не может быть трудно, верно? Ну же, признай это.

Я вздохнула:

— Я не это имела в виду. Ответ отрицательный.

— У-у, какая! А я приготовил тебе такой классный подарок на Рождество.

— Подкуп здесь не поможет. Мы уже тринадцать лет не дарим друг другу подарков на Рождество. Я не хочу начинать все сначала. — Я взяла его грязную расческу и попыталась пригладить себе волосы, не касаясь зубчиков. — Давай остановимся, пока не поздно. Заходи к нам, если хочешь, но не надо больше этих глупостей.

Он приблизил свое лицо к моему и улыбнулся:

— А по-моему, нам обоим это понравилось, разве нет?

* * *

Сначала мы решили пойти в «Бишоп-Хаус», который располагался на краю городка. Было жутко холодно, небо было похоже на кальку, колеса детской коляски скользили по асфальту. Начинало смеркаться, хотя вечер еще не наступил. Раньше «Бишоп-Хаус» был для меня всего лишь большим викторианским особняком, спрятавшимся за высокими каштанами, мимо которого проезжаешь на автобусе по пути в Болтон, но теперь он превратился в дом, куда может переехать моя бабушка.

— Видишь ли, Шарлотта, — сказала мама за завтраком, — я не уверена, что смогу обеспечить ей должный уход. Она сейчас в ужасном состоянии и уже никогда не поправится. Так говорят врачи. За ней должны теперь следить медсестры двадцать четыре часа в сутки.

Я уставилась в окно и задумалась. Мимо проехал автобус, я вспомнила, как мы с бабушкой ездили в Уиган — мы всегда сидели на втором этаже, — вспомнила, как мы вместе выбирали наполнители к сэндвичам в супермаркете «Вулворт». Мне нравилось ходить с бабушкой по магазинам, потому что мы никогда не ругались, к тому же я могла купить то, что хочу. Бабушка с удовольствием болтала со мной, я тоже любила с ней разговаривать. Потом, когда я повзрослела, многое изменилось, и я в том числе. Когда я была маленькой, она усердно вырезала для меня красивые картинки из каталогов и помогала печь печенье в виде животных, а потом вдруг у меня не стало хватать на нее времени. Боже мой, ей ведь наверняка было обидно!

— Я могу помочь. Давай как-нибудь уговорим социальные службы установить у нас подъемник для инвалидов, о котором постоянно болтает Гора Герд. А еще есть специальные ванны для тех, кому трудно передвигаться. Я видела рекламу, когда смотрела «Обратный отсчет». Если мы будем ухаживать за ней вместе…

Мама покачала головой:

— У тебя и так забот хватает. Дай бог, чтобы ты не забывала по утрам мыть подмышки и не надевала свитер наизнанку. Ты просто не понимаешь, какой уход ей требуется, я и сама сначала не поняла. Ты представляешь себе бабушку такой, какой она была раньше. Но теперь это совершенно другой человек. — Мама говорила очень медленно и как будто заученно. Ясно было, что она долго перебирала все «за» и «против».

— Мама, мне кажется, будто она уже умерла. Это ужасно!

— Не надо думать об этом, Шарлотта. — Мама быстро помешала кофе, но спорить не стала.

В доме воцарилась мрачная тишина. Уилл серьезно смотрел на нас с коврика перед камином. Я попыталась проглотить кукурузные хлопья, но они застряли у меня в горле. Я-то думала, что теперь, когда бабушка уже перенесла инсульт, опасность миновала, ее выпишут из больницы, она снова вернется домой и все будет по-прежнему. Ведь мы на пороге двадцать первого века, ученые отправляют спутники к Юпитеру и Сатурну, так неужели наша медицина не может сделать так, чтобы она снова начала ходить и самостоятельно есть? Просто невероятно, что бабушка никогда не вернется домой.

— Мы найдем ей чудесный приют с молодыми санитарами, она сможет с ними пофлиртовать. Она всем там понравится. Она будет абсолютно счастлива, когда привыкнет к новому месту.

Именно об этом думала я, когда перед нами распахнулась дверь «Бишоп-Хаус» и нас обдало запахом мочи. Я заметила, что у мамы запачкался левый рукав — видимо, малыша стошнило по пути сюда. Но я поняла, что она сейчас так волнуется, что лучше не говорить ей об этом. Мы вкатили коляску с Уиллом в холл, а молоденькая девушка, впустившая нас в приют, побежала за смотрительницей.

— Ну и жара здесь, — сказала мама, снимая шарф. — Убери с Уильяма лишние одеяльца, не то бедняга просто сварится.

Я занялась малышом. Тут из общей гостиной, в которой, вероятно, стоял телевизор, вышел маленький старичок и неровной походкой направился к нам. Подойдя к маме, он сурово посмотрел на нее и резко сказал:

— Мне нужно в туалет!

Мама глянула на меня, подняв брови.

— Ладно, сейчас позову медсестру.

— Как вы не понимаете, мне нужно прямо сейчас! — Глаза у него были водянистые и отчаянные; меня начало подташнивать.

— Погоди-ка, мама. — Я положила Уилла в коляску и побежала по коридору, свернула за угол (в одной из комнатушек сидели четыре старушки и играли в карты), вернулась назад, поднялась по лестнице до площадки, но никого из обслуживающего персонала не было видно.

— Сестра! — закричала я.

— Сестра! — весело отозвалась со второго этажа седая старуха в голубом халате. Я побежала вниз, а она помахала мне рукой, перегнувшись через перила.

— Хоть бы колокольчик где-нибудь повесили или приделали звонок, — сердито сказала я, возвращаясь к коляске.

Однако ни мамы, ни старичка в холле не оказалось. Снова вытащив Уилла из коляски, я решила посидеть на лестнице и подождать их. Наконец появилась мама. Она хмуро посмотрела на меня.

— Какой кошмар! Бедный старик.

— Ты что, не проводила…

— Разумеется, я проводила, только сначала мы долго искали этот чертов туалет. Старик расстроился не на шутку. Тебе удалось найти медсестру?

— Нет. И тебе пришлось вытирать ему задницу? — Я не могла поверить. Меня переполняло чувство огромного уважения к ней.

— Нет, только письку, — Мама посмотрела на часы. — Чем она там занимается? Да не смотри ты на меня так, мне иногда приходится делать то же самое в школе, особенно с учениками начальных классов. А если бы это была наша бабушка? Ты ведь хотела бы, чтобы ей помогли?

Я тут же замолчала. Мы подождали еще минут пять, поглядывая на тусклые рождественские гирлянды под потолком. В конце концов к нам вернулась девушка, которая впустила сюда.

— Миссис Стрит приносит свои извинения, она задерживается. — Девушка понизила голос. — Утром скончался один из наших пациентов. Миссис Стрит как раз разговаривает с его дочерью. Но ничего, к тому времени, как она освободится, я успею показать вам наш приют.

Мы пошли вслед за девушкой, которой явно не мешало бы помыть голову. Здесь повсюду царил дух уныния. Двери открывались, как окошки старинного, выцветшего рождественского календаря: сгорбленная старушка сидит на стуле и в полном одиночестве смотрит передачу по каналу для детей; три старухи спят, где пришлось, уронив свои палки на пол; лысый горбатый старичок неотрывно смотрит в окно на сгущающиеся сумерки. Мебель дешевая и уродливая, на полу — жесткие ковровые покрытия, часто в пятнах. В одной из комнат, мимо которых мы проходили, лежала старушка и громко кричала:

— Помогите! Помогите!

— Может, надо зайти к ней? — спросила мама.

Девушка улыбнулась:

— Нет, с ней все в порядке. Это миссис Уоллис. Она все время так кричит. Зайдешь к ней спросить, в чем дело, а она: «А я разве кричала?» Честное слово, с ней все в порядке. — Она закрыла дверь в комнату миссис Уоллис, не обращая никакого внимания на крики. — Здесь им очень хорошо, их кормят, у них свои комнаты, и всегда есть компания. Мы играем в бинго и устраиваем концерты. А на следующей неделе приедут детки из воскресной школы, будут петь в столовой рождественские гимны. Здесь просто чудесно.

Я с удивлением посмотрела на нее, ожидая увидеть насмешку в ее взгляде, но она явно говорила всерьез. Я крепко прижала к себе Уилла, он уткнулся мне в плечо и захныкал.

К тому времени, как нам удалось выбраться наружу, мы обе тряслись от ужаса. В безопасности и свете фонарей мама пришла в себя. Из ее рта вырывались облака пара.

— Мы не повезем ее сюда!

— Слава богу, мама. Здесь отвратительно. Страшно даже представить, что она могла бы жить в таком…

— Верно. А все-таки, я думаю, персонал здесь делает все возможное. Как печально… — Она покачала головой. — А ты здорово села на стульчак! — И мама захихикала.

— Я-то откуда знала, что это стульчак? Я думала, обычный стул. Я очень устала, попробуй-ка, повози эту коляску минут сорок! Я думала, у меня ноги отвалятся.

— Да уж. Если бы в ней еще не спал наш малыш… Эй, не обижайся!

— Ладно, ладно. — Я тоже засмеялась, наверное, нервы сдали. — Мы ведь не повезем сюда бабушку, правда?

— Конечно нет.

— Вот и хорошо. С Рождеством!

— И тебя с Рождеством, дочка. Кстати, ты знаешь, что малыша вырвало прямо тебе на плечо?

Глаза Уилла блестели в глубине коляски.

— Ах ты безобразник! — сказала я ему.

* * *

В конце концов я раз и навсегда решила — или по крайней мере так мне тогда казалось, — что бы ни случилось, не стану определять свою мать в приют. Но потом Лео сказал: «А ты была в „Мэйфилде“?» Оказалось, его отец провел там две недели на отдыхе и им обоим там страшно понравилось. «Настоящий отель, причем звезды четыре, не меньше, — сообщил он мне, когда мы сидели в баре „Восьмиугольник“, только что посмотрев пьесу „Визит инспектора“. — Все на высоком уровне, очень светло и хорошо, никакого уныния, хотя многие пациенты прикованы к постели. Конечно, он подальше, чем ты рассчитывала, но ведь у тебя есть машина, дотуда и езды-то минут пятнадцать, не больше.

Я бы на твоем месте обязательно проверил этот приют. Если хочешь, я могу съездить с тобой».

Я последовала его совету, только поехала не с ним, а с Шарлоттой, все-таки это дело семейное.

Приют «Мэйфилд» располагался в современном здании из рыжего кирпича. Напротив оказался супермаркет. В приюте было светло и чисто. До нас донесся легкий запах псины и полироли. «Цветите там, где вы растете» — было написано на гобелене над входной дверью.

— Ой, мама, гляди! — Шарлотта указала на двухметровую клетку с волнистыми попугайчиками, которые быстро скакали с жердочки на жердочку, потому что на клетке вальяжно развалилась большая кошка черепахового окраса и била лапой по прутьям.

— Вообще-то они — лучшие друзья, — сказала смотрительница, опрятная женщина в темно-синем костюме, встретившая нас у входа. — Просто попугайчики любят над ней поиздеваться, но поскольку ее отлично кормят и она чересчур обленилась, то вряд ли станет их обижать, даже если бы и смогла. Правда, мадам? — Кошка повела ухом, но не двинулась с места. — А вот и Берти. — Большой светлый лабрадор подошел к коляске и положил голову на одеяльце Уильяма. — Берти всем нравится. — Смотрительница похлопала пса по спине. — Я уже устала умолять наших гостей, чтобы они не перекармливали его.

Шарлотта погладила Берти, и пес завилял хвостом, да так сильно, что он едва не отвалился.

— Бабушке он обязательно понравится, — тихо сказала мне дочь.

То ли стены здесь были покрашены в более яркие цвета, то ли окна больше, а может, мы просто пришли сюда утром, а не вечером, — как бы то ни было, здесь все было совсем не так, как в «Бишоп-Хаус». Конечно, и тут было много тяжело больных стариков и старушек, но жизнь в этом месте била ключом.

У телевизора старички спорили до крика на тему, до какого возраста можно рожать.

— Нам всем нравится мистер Килрой, да? — сказала смотрительница. — Ну, что у нас сегодня? «Я родила в шестьдесят?» Господи помилуй! Как тебе это, Энид?

— Да она просто сумасшедшая, — возмутилась старушка в розовой кофте. — Родив своего последнего ребеночка, я сказала: «Все! Баста!», а ведь мне было всего двадцать шесть. А сейчас мне бы за собой как-нибудь присмотреть, не то что за ребеночком.

Однако Уильям им ужасно понравился. Энид очень хотелось посадить его к себе на колени.

— Смотри, собачка! Видишь, какая у нас чудесная собачка? Это моя красавица!

Берти подошел к каждому, кто протянул к нему руку, а потом выбежал в холл.

— Отправился поздороваться с другими, — сказала смотрительница. — Он всеобщий любимец. Ну, что вам еще показать?

Мама пожала смотрительнице руку:

— Думаю, мы увидели все, что нас интересовало, правда, Шарлотта? Спасибо за то, что уделили нам время, мы вам очень благодарны. А у вас точно есть еще место?

— Пока да. — Она осторожно прикоснулась к маминой руке. — Знаете, такие решения нелегко принимать, но очень часто оказывается, что так лучше. Подумайте хорошенько и приезжайте ко мне.

Мимо нас стремглав пронесся Берти, за ним гналась какая-то женщина с ходильной рамой.

— Золотце мое, вернись! — кричала она. — Этот чертов пес схватил мою газету, — пожаловалась она, проходя мимо смотрительницы.

— Ничего, Айрин, зато ноги размяла, верно?

Смотрительница открыла нам дверь, мы вышли, но долго еще стояли на крыльце, рассеянно глядя на супермаркет напротив.

— Ну, как тебе? — спросила наконец Шарлотта.

— Мне… кажется, что ей будет здесь неплохо, — сказала я. Мы медленно пошли по дорожке к шоссе, туда, где была припаркована моя машина. — Надеюсь, бабушка согласится.

Вот ждешь ты, ждешь долгие годы, когда же наконец удастся взять верх над родителями, но потом, дождавшись, не ощущаешь никакой радости. Когда я была маленькой и меня ругали, я каждый раз думала: «Ну, погодите, вот вырасту — я вам покажу». Иногда папа делал вид, что он большой и умный: «Потому что Я так сказал», и я этого терпеть не могла. Но как-то никогда не думаешь о том, что наступит день, когда родители станут слабее тебя. И, осознав это, чувствуешь, что земля вдруг уходит из-под ног.

Я сидела у маминой кровати и долго держала ее за руку, не решаясь заговорить. И все же говорила — мысленно.

«Мама, — говорила я, — мне нужно тебе кое-что рассказать, один секрет. — Мама ровно дышала во сне. — Я это совсем недавно поняла. — Забавно, но в профиль она немного похожа на меня. И потом, у нас у обеих уже есть морщины. — Знаешь, мама, когда я забеременела, мне кажется… — мысли медленно облекались в слова, — что это произошло из-за моих комплексов, ну прямо по Фрейду. — Она лежала, выпрямившись, кожа у нее немного натянулась, и от этого она казалась моложе своих лет. — Ты меня понимаешь? Я хочу сказать, что где-то в глубине души я страшно боялась сдавать экзамены и поступать в университет, начинать новую жизнь вдали от всего, к чему я так привыкла. Тогда я об этом не знала, казалось, во всем виноват случай. Но теперь я все поняла. Наверное, проще было забеременеть, чем пойти на такие трудности. Так что я ни за что не сделала бы аборт, ни за что не избавилась от Шарлотты, как бы ни кричала об этом раньше. Ты ни в чем не виновата. Никто не виноват. Просто такова жизнь».

Когда она проснется, я расскажу ей о «Мэйфилде».

* * *

По всему дому были разбросаны маленькие желтые цыплята.

— Это еще зачем? — спросила я маму, которая изготовляла их с невиданной скоростью. — Я и не знала, что ты умеешь вязать.

— Бабушка научила меня много лет назад, а вязание — дело такое: раз выучишься и запомнишь на всю жизнь. Вот этих всех я связала всего за час. Мне показала Айви. Смотри, они отлично налезут на шоколадные пасхальные яйца. — Она сунула в цыпленка палец и немного растянула вязку. — Если есть свободное время, можешь сделать тем двум глазки. В корзинке есть клубок черных ниток.

— Мне надо сменить Уиллу подгузник, от него уже воняет. А зачем ты их вяжешь?

— Для Общества защиты детей от жестокого обращения. Я уже все обсудила с Лео. В следующей четверти мы устроим в школе благотворительный базар в честь Пасхи и соберем денег для несчастных детей. Там и продадим этих цыплят — по фунту каждый. А может, дороже продавать, как ты думаешь?

— Я думаю, что ты совсем спятила, — сказала я, укладывая Уилла на пластиковый матрасик и расстегивая кнопки на одежде. — Рождество в самом разгаре, а ты уже о Пасхе думаешь. И как только у тебя на это времени хватает. — Я сняла с малыша подгузник. — Боже мой. Ты только глянь. Всю спинку испачкал.

— Просто я подумала, что, если делать по две-три штуки в неделю до самого марта и покупать по два яйца каждый раз, когда мы отправляемся за покупками…

Уилл радостно фыркнул, когда я стала его вытирать.

— Это не смешно и не умно, — сказала я ему.

Он схватился за свою писюльку и широко улыбнулся.

— Маленький извращенец, — сказала я и надела на него чистый подгузник.

— А еще я бы хотела устроить утиные гонки на канале в Эмбли и поход. Еще можно каждую пятницу продавать пирожки у задней двери школы — тогда и уборщицы не будут ругаться из-за того, что все коридоры засыпаны крошками… — Спицы в ее руках деловито позвякивали.

— Похоже, ты превращаешься в бабулю, — пошутила я.

— Нет, что ты, — сказала она.

Наверное, ей так легче не думать о том, что случилось. Разумеется, бабушке было очень трудно объяснить, что она не вернется домой. Каждый раз, когда мама думала, что ей удалось до нее достучаться, бабушка поднимала на нее глаза и говорила что-то вроде: «Жду не дождусь, когда наконец-то вернусь домой к ребеночку». В конце концов мама сдалась.

Кстати о том, что мама превращается в нашу бабушку: недавно я заметила, что она оставила на бачке пачку каких-то бумаг. Это оказались документы из Министерства образования и занятости, что-то для тех, кто во взрослом возрасте решил вернуться к учебе. Интересно, что такое она придумала и имеет ли к этому отношение Лео Фэрброзер? Он, похоже, многое решает за нее. Я оставила документы там же, где их нашла, и в следующий раз их уже не было.

В сочельник пришел Дэниел — поговорить.

— Что здесь происходит? — удивился он, обнаружив в моей комнате полный кавардак. — Кажется, сегодня не самый подходящий день для генеральной уборки?

— Это мама придумала. Она хотела, чтобы я перебралась в бабушкину комнату, но я не хочу, поэтому мы решили превратить ее в нечто вроде кабинета и детской одновременно. Если ты думаешь, что здесь кавардак, зайди в соседнюю комнату. Идем, посмотришь, каково там.

Мама передвинула бабушкин гардероб к комоду, чтобы освободить стену. На кровати лежала гора старушечьего белья, чистых простыней и пододеяльников. На ковре, там, где стоял гардероб, осталось большое темное пятно. Под потолком, на фоне обоев, которые вдруг стали видны, можно было разглядеть красивую паутину. Бог знает что за жуткий тарантул делил комнату с бабушкой последние годы.

— Вон там будет стоять письменный стол и книжный шкаф. На Новый год сюда въедет Уилл, я хочу поставить его кроватку у окна. — Я обошла кровать и посмотрела в окно на «Клуб рабочих» с заледеневшими стеклами. Отличный все-таки отсюда вид. Если бы только его не портили двое парней, которые переходили от одной машины к другой и писали на ветровых стеклах всякую гадость. Открыв окно, я крикнула им:

— Эй, вы, идиоты! «ДЕБИЛ» пишется через «Е»! Надеюсь, хоть в этот раз Санта-Клаус подарит вам мозги!

Они тут же задрали головы, увидели меня и показали мне по среднему пальцу. Я ответила тем же и закрыла окно.

— Как приятно, что у нас такие веселые и энергичные соседи. Господи, как же там холодно! — Я быстро задернула шторы и обхватила себя за плечи, чтобы согреться. — Вот, не знаю, куда девать ее кровать. Не по себе от того, что мы уже начали разбирать и выбрасывать бабушкины вещи, а она еще даже не знает, что не вернется домой. Будто бы она уже умерла, только она-то живая.

— Может, маме удастся запихнуть ее в кладовку?

— Может быть. — Я присела на край кровати, Дэниел пристроился с другой стороны. — Именно это мы и делаем с бабулей.

Он взял меня за руку и сжал ее.

— Эй, малышка! — улыбнулся он, неудачно пытаясь изобразить северный акцент.

— Поосторожней!

— Иди на фиг.

— Сам иди.

Дэниел поджал губы и захлопал ресницами.

— Мистер Толстозад, к вам в штаны хорек забрался или вы просто рады меня видеть?

Я схватила большие панталоны из грубого полотна и швырнула в него:

— Перестань! Я хочу немного пострадать. Как ты не понимаешь — в этой комнате всегда жила бабушка.

— Как хочешь.

Он протянул ко мне руки, я подползла к нему, и он обнял меня. Я вдруг почувствовала, что вся дрожу.

— Так вот, она жила здесь. А я в последнее время с ней почти не разговаривала. Для меня она была лишь источником раздражения. И теперь уже слишком поздно. Время не вернуть назад. — Я сникла и глубоко вздохнула. — Из меня получилась никудышная внучка. Почему мы никогда не говорим близким людям того, что должны им говорить?

— Слушай, но ты же сама сказала, что она еще не умерла. Так давай, наверстай упущенное, если тебе и правда этого хочется. Тебе, конечно, может показаться, что я слишком жестокий, но, родив Уилла, ты, возможно, сделала для нее не меньше, чем любой врач. Сходи к ней, поговори. — Он прижал меня к себе, а потом взял мое лицо в свои руки. — И кстати, есть кое-что поважнее всего остального. Тебе обязательно надо об этом узнать.

Я заглянула ему в глаза:

— О чем?

— О том, что на твоем плече примостился здоровенный паук.

Я завопила, вскочила с кровати, одергивая свитер, чтобы сбросить паука, и врезалась в стену.

— Лови его! — закричал Дэниел и, бросившись вперед, схватил что-то черное, запутавшееся в махровом покрывале. — Поймал! — Он поднял руку со своей жертвой, чтобы лучше разглядеть ее.

— Ой, он вырвался! — Черный шарик выпал у него из рук и полетел прямо к моим ногам.

Я пронзительно закричала и отпрыгнула к гардеробу. Пушистый шарик упал на пол. И замер.

— Ты полный идиот, — сказала я, поднимая шарик.

В эту минуту в дверях появилась мама. На ее лице застыло то суровое выражение, к которому я так привыкла, и казалось, что она никогда и не была доброй. Она умеет быстро меняться.

— Эй, вы, двое! Нельзя ли немного потише? Я только ребенка спать уложила. — Она вытерла лоб тыльной стороной руки, как прачка из старой мелодрамы.

— Прости…

— Простите нас, миссис Купер. — Дэниел склонил голову набок и приподнял брови; так ему ни за что не дашь больше двенадцати.

Мама фыркнула.

— Боюсь, что это я во всем виноват, миссис Купер, я вел себя как ребенок. — Дэниел еще сильнее наклонил голову, чтобы казаться еще более несчастным.

— Да, мама, именно так он себя и вел, это он виноват, бросил в меня… Господи, это совсем не смешно! Какие-то накладные усы! — Я протянула их маме. — Откуда они здесь? Кажется, в детстве меня ни разу не наряжали пиратом.

— Дай-ка гляну. — Она подставила ладонь, и я положила на нее усы. — О! — Мама улыбнулась, перевернув их клейкой полоской вверх. — Вы мне, конечно, не поверите, но это усы бабули.

Дэниел удивленно вскинул брови. Я прыснула:

— Да ладно тебе.

— Честное слово. Союз матерей часто устраивал спектакли. Бабушка играла в основном в комедиях, где нужно изобразить акцент. И почему-то всегда мужчин.

— Но она же такая маленькая!

— Наверно, это и должно было показаться публике смешным. Ее жену всегда изображала какая-нибудь здоровенная баба. В итоге получалось как на карикатурах: муж-подкаблучник, и все такое. Пьесы ставили в «Клубе рабочих» — в те времена он еще не был таким убогим заведением.

— Правда? А ты ее когда-нибудь видела на сцене?

Вообразить невозможно! Такой бабушку я не знала.

— Нет, что ты, я тогда была еще совсем малышкой. Но, судя по всему, она пользовалась бешеным успехом. Раза два за спектакль публика начинала буквально рыдать от смеха. Спроси Мод, она-то наверняка помнит. — Она отдала усы Дэниелу, как будто предлагая ему канапе. — Ну-ка, юноша, примерь.

Дэниел вежливо взял усы и приложил к верхней губе.

— Ну как? — попытался спросить он, поворачиваясь ко мне, но тут усы отклеились и упали на пол. Ну вылитый паук. Не удивилась бы, если б они убежали в угол.

— Жуть! Какая-то помесь профессора Уинстона[38] и Шер. Никогда не отпускай усы, обещаешь? — Я нагнулась и подняла усы с пола. — Если сделаешь это, я тебя брошу, понял? — Я приложила усы к своей губе, от них пахло затхлостью. — Только представьте бабушку одетой, как мужчина!

— Откуда они выпали? — спросила мама, шагнув к старым наволочкам и простыням. Некоторые из них были все еще запечатаны в целлофан. — Отсюда? Постойте-ка, а это еще что?

Она подняла несколько сложенных в стопку простыней. Оказалось, что между ними прячется розовая плетеная сумочка с деревянными ручками. Она так долго пролежала между простынями, что на них остался отпечаток, как отпечатки доисторических растений на камнях. Из сумочки торчали рыжие усы. Когда мама взяла ее в руки, на кровать выпал какой-то толстый деревянный чурбачок.

— Что это?

Мама нахмурилась:

— Кажется, они называли такие штуки чижами.

— Чем-чем?

— Ну, была такая игра, давным-давно.

Призраки бабушкиного прошлого столпились в комнате.

— А как в нее играли? — спросил Дэниел, пытаясь крутануть на покрывале чурбачок.

— Наверно, били по чижу битой, а потом бежали за ним. — Мама порылась в сумочке и извлекла из нее маленькую куколку из гипса с плоским белым треугольником вместо носа. Мама показала ее нам. — Таких кукол называли пупсиками, голышами. У них были толстые животики и искусно вылепленные волосы. Эта кукла — очень старая.

— А много за Нее сейчас дадут?

— Не думаю. Ты не в очень-то хорошем состоянии, верно, дружок? Не переживай, нам сейчас тоже тяжело. — Мама положила куколку на кровать и осторожно высыпала содержимое сумочки между мной и Дэниелом. Потом встала на колени рядом с кроватью, чтобы лучше было видно. На покрывале лежали старые бумаги, открытки и разные мелочи. Я заметила среди этого всего розовые детские ботиночки.

— Какие миленькие! Это мои?

— Нет, мои. И мех еще совсем мягкий. — Мама печально коснулась ботиночек.

— Ой, открытки! Наверное, с Первой мировой, — сказал Дэниел, осторожно рассматривая кипу открыток с вышивкой. — Невероятно. Это же живая история.

Мама показала мне письмо, которое писала Санта-Клаусу, когда ей было лет шесть.

— Красными чернилами? Буквы такие неровные. А это что за фигурка в углу? Похоже на зомби.

— Это не зомби! — возмутилась мама. — Это Барби. Я целыми днями мечтала об этой кукле. Казалось, если мне ее подарят, я стану самым счастливым человеком на свете. Конечно, в те времена у нее еще не гнулись ручки и ножки, не было длинных-предлинных волос. Сейчас все просто с ума посходили — можно купить пентхаус для Барби, трейлер для Барби, салон красоты для Барби, ночные клубы для Барби… Только от нее самой уже почти ничего не осталось. Помню, я делала ей домик из обувных коробок и оклеивала его обоями. Да-да, Шарлотта, не смейся. А Кена можно было купить только в Штатах, почему-то к нам его не привозили, поэтому мне пришлось обходиться Экшн Мэном, которого я купила на распродаже.

Иногда его широко расставленные мускулистые руки были очень кстати. — Мама задумчиво разгладила письмо. — Да, жаль, что я не сохранила ту куклу, она была бы сейчас очень ценной. Не то что те блондинки в розовых юбках, с которыми ты играла, когда была маленькой. У моей Барби были черные волосы. И челка. И модное платье, а-ля Мэри Квант[39]. Не очень-то красивое, прямо скажем, но вполне могло бы стать фамильной ценностью.

— Здорово, — восхитилась я, потом засмеялась. — Мамочка, ну не надо так расстраиваться.

— Только представьте! Эти открытки были свидетелями страшного кровопролития, — вмешался Дэниел. — А вот здесь какой-то отпечаток пальца. Наверное, палец был в крови. Ух ты! Вот бы отнести их в школу и показать всем. Миссис Карлайл они бы наверняка понравились. — Он перевернул одну из открыток и стал читать.

— Не надо. — Мама осторожно отняла у него открытку. — Прости. Сначала я сама хочу прочитать, что на них написано. Может, это личное. Дело в том, что дедушка нашей бабушки погиб на этой войне.

Свет в комнате мигнул, а в трубе загудел ветер. Дэниел смущенно уставился на свои колени. Чтобы как-то развеселить его, я стала наматывать Дэниелу на запястье найденный мной эластичный бинт. Он не возражал, и я продолжала. Замотав ему руку до самой подмышки, я изящно завязала бинт у него на плече. Через пару минут он и правда развеселился и решил нанести мне ответный удар при помощи длинной розовой ленты. Дэниел принялся наматывать мне ленту на пальцы, наши пальцы переплетались — его длинные, костлявые, и мои тонкие, нежные, и я подумала: «Как же я люблю тебя, дурачок!»

* * *

Тут ко мне снова подошла Эмма. Я чувствовала ее дыхание у себя на плече. Порывшись в старых бумагах, я обнаружила Евангелие в черной простой обложке, но с золотым обрезом. В одном месте страницы смыкались неплотно, как полуоткрытый глаз. Раскрыв книгу, я обнаружила розовый листок. «Заверенная копия регистрационной записи… Регистрационная служба…» Свидетельство о моем удочерении. Парочка на кровати ничего не заметила — дети с упоением обматывали друг друга лентой. Ну и отлично. Какая теперь разница. Закрыв книгу, я затолкала ее обратно в сумку. Эмма опять вздохнула.

* * *

Мама вдруг стала какая-то странная и сказала, что ей нужно немного побыть одной, поэтому мы с Дэниелом пошли ко мне в комнату. Теперь там вообще некуда было ступить, но он как-то умудрился втиснуться в угол рядом с дверью. Я не стала говорить ему, что в мусорном пакете, на который он облокотился, лежит все, что я хранила на память о наших встречах с Полом. Прежде чем выкидывать, я залила пенкой для волос его открытки, записки, фотографии и билеты в кино. Теперь в комнате пахло, как в дешевой парикмахерской типа: «Стрижем, как сможем». Дэниел сморщил нос, но ничего не сказал. Я взяла потрепанный журнал и открыла на статье: «Лучшая десятка: увидеть эти ногти — и умереть».

— Гляди! Подумать только, у кого-то есть время красить ногти! — Я бросила журнал в пакет. — Сейчас многое из того, что меня раньше интересовало, кажется мне таким далеким. Как будто из другой эпохи.

— Да, я понимаю. О боже, если я сейчас же не лягу, то просто рухну на пол. — Дэниел неловко выбрался из угла, доковылял до кровати, спотыкаясь о разный хлам, лег, закинув руки за голову, прямо как дома. — Теперь, когда все утряслось, что ты собираешься делать дальше?

Я пожала плечами:

— С ребенком всегда много проблем, чтобы даже надеяться утрясти их все. Мама по-прежнему хочет, чтобы я поступила в университет, но сейчас это вряд ли получится. Миссис Карлайл считает, что мне нужно годик подождать, а потом доедать те экзамены, которые я еще не сдавала. Она собирается высылать мне задания по почте, а в школе я могу появляться всего пару раз в неделю. Скорее всего, она уже обговорила это с директором, и он не против.

— А ты сама?

— Мне нужно сдать все экзамены на «отлично». Я ведь так старалась, столько всего выучила. Но год меня ожидает веселенький.

Он перехватил мой грустный взгляд и протянул руку. Я подошла и села рядом.

— Иди сюда. — Дэниел притянул меня к себе, обнял, поцеловал мои волосы. — Слушай, я уже все решил. Я не пойду в университет’. Не хочу уезжать от тебя, Шарлотта.

— Не валяй дурака, — пробормотала я, прижимаясь к его груди. — Ты ведь давно мечтаешь попасть в Оксфорд.

Он фыркнул:

— Попаду я туда, как же! С тремя «А» шансов почти никаких. Папа может просить кого угодно, даже при его связях я не поступлю, если только мои документы не перепутают с документами какого-нибудь отличника. Да ладно, это уже не важно. Самое главное, что у меня есть ты и Уилл.

Я отодвинулась, провела рукой по его щеке.

— Ты будешь учиться. Если не в Оксфорде, так где-нибудь еще. Ты ведь такой умный. Тебя с руками оторвут в Манчестере или в Дареме. Ты должен получить высшее образование. Я бы на твоем месте не стала упускать шанс.

— Серьезно? — удивился Дэниел.

— Ну, не знаю… — Снизу раздался плач Уилла. Я насторожилась, собралась идти к нему, но он утих. Видимо, мама его успокоила. Я расслабилась. Но в голове творилось черт знает что. — Я уже сама не разбираюсь в своих мыслях. За последнее время я изрядно поглупела.

— А что, если я поступлю в университет, получу место и один год пропущу? Я мог бы найти какую-нибудь работу, связанную с механикой. Может, твой отец замолвит за меня словечко?

Я так и покатилась со смеху.

— Мой отец? Вот тогда тебя точно не возьмут! Нет, не надо. Через год нам все равно придется расстаться, если только мы не поступим в один университет, а шансов мало. — Дэниел смотрел на меня грустными-прегрустными глазами. — Ну что ты? Выше нос. Это случается с тысячами пар. И там уж как получится: либо они потом будут вместе, либо нет.

— Мы будем.

— Да.

— Я не хочу расставаться с тобой.

Ну, это уж слишком.

— Дэниел! — Я тряхнула его за плечи, толкнула на подушки и уселась сверху. Глаза у него были огромные и несчастные. Я подула ему в лицо, но он только отвернулся. — Эй, слушай! — Я наклонилась к самому его уху. — Хватит впадать в тоску. И вообще до следующего сентября еще вагон времени! Может, ты еще раньше встретишь какую-нибудь красавицу и сбежишь с ней. Долой печаль! Ну-ка развеселись немедленно! Если ты сейчас же не развеселишься, я сниму с тебя штаны и сама развеселю.

Секунду он думал.

— Я тебе говорил, какая у меня страшная депрессия?

Потом мы лежали рядом, я теребила ему волосы.

— Когда ты наконец подстрижешься?

— Думаешь, надо? Я считал, что мне так идет.

— Ну конечно! — Я взъерошила его. — Вылитый Эйнштейн в молодости.

Он поймал мою руку, поцеловал запястье.

— Ты думаешь, что я всегда жизнерадостный, но на самом деле я впервые в жизни… впервые с тех пор, как уехал из Гилфорда, чувствую, что кому-то нужен. Я говорю глупости?

— Нет. Я чувствую то же самое. Как будто все время пытаешься… вписаться. Мне всегда это плохо удавалось. И в этом доме люди не настроены на теплые длительные отношения. Тут как на поле битвы. А если учесть, что нас трое, всегда получается двое против одного. В разных комбинациях. Вас четверо, вам легче.

— Зря ты так думаешь. Я тоже знаю, что такое постоянные скандалы. — Я перевернулась, он обнял меня сзади; теперь, когда он говорил, я чувствовала на шее его дыхание. — Примерно за год до того, как мы уехали из Суррея, родители ругались каждый вечер. И нас тогда тоже было трое: сестра как раз уехала. После скандала наступала гробовая тишина. И начиналось: «Передай своей матери, что я не вернусь к ужину» и «Передай своему отцу, что в таком случае он будет готовить себе сам». А я разрываюсь между ними. Ни за что не соглашусь пережить такое еще раз. Если они опять начнут ссориться, я уйду. Я уже достаточно взрослый.

— Тогда перебирайся к нам. Поживешь в нашем мире. — Я ткнула его под ребра.

Он вздохнул.

— По всей стране мы, несчастные подростки, пытаемся создать свои семьи. Надеюсь, у нас получится.

* * *

Грусть накатила совершенно неожиданно. Может, послеродовая депрессия и правда заразна. Я долго разглядывала вещи в бабусиной коробке, но свидетельство о рождении больше не развернула. Тут были четыре железки от подтяжек, семь ваучеров «Робинсонз Голли», скрепленных зажимом: пустая катушка с гвоздями для плетения кружев — на одном ее конце бабушка нарисовала ручкой смеющуюся рожицу; почетная грамота за отличную службу на целлюлозно-бумажной фабрике на имя моего отца; бумажка из общества трезвости, датированная 1899 годом, — не знаю чья; коробочка от леденцов, а в ней мой первый выпавший зубик, завернутый в промасленную бумагу; страшненький коврик, который я сплела в начальной школе, с изнаночной стороны — одни узлы.

Я подумала о бабушке. Какой она была в юности, в детстве, какой стала сейчас. Настоящее не уничтожает прошлое. И девочка, и молодая женщина все еще живут в ней.

Тут снова заплакал Уилл, я собрала все назад в коробку и взяла ее с собой вниз. Когда я взяла его на руки, почувствовала у своей груди его теплое тельце, мне вдруг показалось, что моя жизнь раздвоилась: я наконец поняла, что чуть было не совершила.

Однажды, когда мне было семь лет, я нашла в заброшенном гараже в конце улицы воробьиное гнездо. В нем, среди серо-коричневых перьев, лежали три голубых яичка, а рядом клочок белого пуха — просто картинка. Воробьиха отчаянно носилась под крышей и сердито чирикала. Сначала я только смотрела, но потом сдалась: мне так хотелось подержать на ладони теплые, гладкие яички! Я взяла их. Они казались мне драгоценной, чудесной находкой. Я аккуратно понесла их домой и первым делом показала папе. Я думала, он обрадуется.

Когда я протянула ему яйца, то тут же поняла по его лицу, что он разозлился. А потом погрустнел. От носа к уголкам рта пролегли длинные морщины. Уж лучше бы он на меня накричал. Он молча повел меня назад к гнезду и велел положить яйца на место. Мы ждали, вернется ли воробьиха.

— Видишь, — прошептал он. — Видимо, она чувствует твой запах на яйцах и боится подлететь.

— Значит, воробышки умрут?

Только тогда до меня дошло, что яйца — не просто яйца. Все-таки привыкаешь покупать яйца в супермаркете, так же как бисквиты, а когда их ешь, то внутри только белок и желток, а не маленькие птенчики. Мне стало так их жалко. Папа кивнул, не глядя на меня, и я заплакала. Мы прождали полчаса, но воробьиха так и не вернулась.

— Рано еще отчаиваться. Может, вернется, — утешил он меня.

Но я не была дурой. Я знала, что яйца должны быть в тепле. Я понимала, что я наделала.

— Самое плохое, — сказал он, когда мы проходили мимо церкви, — что, если ты забираешь одно яйцо, ты убиваешь не одного птенца, а миллионы.

— Как это? — Я вытирала нос рукавом кофты, но он не ругал меня за это.

— Потому что у той птички были бы свои птенцы, а у них — свои, и так далее. До бесконечности.

Обычно он старался меня не расстраивать, поэтому я поняла, что сейчас все на самом деле серьезно. До конца лета я приходила в гараж, надеясь увидеть воробьиху. Тогда я могла бы избавиться от чувства вины. Но каждый раз яйца лежали на месте, немым укором и доказательством моей вины, а воробьихи не было. А в начале лета гнездо исчезло. Не знаю: забрали ли его мальчишки или унесло ветром. А может, это была лиса? Едят ли лисы тухлые яйца? И я перестала ходить в гараж.

Чтобы меня порадовать, папа подарил мне на день рождения бинокль. И мы отправились в Пайк. Хотели увидеть галку-альбиноса. И увидели! Подъем на гору дался ему нелегко, и спускаться потом тоже пришлось долго. Мне кажется, что тогда он и заболел. Никогда не забуду мамино лицо, когда он, тяжело дыша, ввалился домой. Вот так и получилось, что я не увлеклась наблюдением за птицами.

И сейчас Уилл лежал у меня на руках. Такой доверчивый, хрупкий, с перекошенным во сне ротиком, подрагивающими ноздрями. А ведь я чуть не убила тебя. Господи, я была такой плохой матерью. Каждый раз, когда я на тебя смотрю, на меня наваливается тяжесть того, что могло произойти. Что я чуть было не сделала. Я представляю твое будущее, которое я чуть было не уничтожила. Твой первый зубик, твой первый шаг, твое первое слово, первый день в школе. Я все исправлю. Я исправлюсь, Уилл, все сделаю ради тебя. Я буду очень-очень хорошей бабушкой. Обещаю.

* * *

Странное дело: ночью, когда я встала покормить Уилла, я услышала, что мама плачет. Просто рыдает взахлеб и, кажется, разговаривает сама с собой. Я решила ей не мешать. К тому же меня это так потрясло, что я все равно не придумала бы, как ее утешить. Ей придется самой смириться с тем, что произошло с бабушкой.

* * *

Мне все вспоминается, что священник сказал на похоронах Билла: «Врата всегда открыты. Они никогда не закрываются». Жаль, что я тогда у него не спросила, что это значит. А теперь он умер, мистер Спикмен.

Что же он имел в виду?

* * *

Рождество оказалось удивительным. Хотя начиналось все как обычно. Во-первых, это было первое Рождество с Эммой. Все утро она ходила за мной, глядя на меня большими несчастными глазами. «Ты теперь всегда будешь со мной?» — спросила я, не открывая рта. Она кивнула.

На Рождество бабушка была дома. И слава богу! Иначе весь день был бы отравлен чувством вины. Еду на ее тарелке я прямо на кухне нарезала на мелкие кусочки. Это мне посоветовала смотрительница. Для Шарлотты я тоже все нарезала, чтобы ей не пришлось возиться с ножом, держа на коленях извивающегося Уилла. Так что все прошло нормально, если не считать того, что Уилл разорался, когда взрывали хлопушки. Он так неистовствовал, что Шарлотте пришлось унести его наверх, где он моментально заснул. Потом пришел Стив со своими замечательными подарками.

— Я ненадолго, меня сестра ждет. Хотел только раздать вам это.

Диски для Шарлотты, туалетная вода с отвратительным запахом для бабуси, непомерно огромный плюшевый мишка для Уильяма и блокнот на пружинке для меня.

— Это что? — спросила я, переворачивая блокнот и удивленно глядя на ценник. На обложке довольно красивый вид на озеро Уиндермир, но чему я должна так сильно радоваться?

— Загляни внутрь. Там их двадцать. Полдня потратил.

Я пролистала странички.

1 купон

на 1 час присмотра за ребенком

Подпись

Стив

— Здорово, правда? Это один мужик с работы увидел такой в ток-шоу Офры Уинфри. Говорит, весь зал был в восторге.

— Спасибо. Чудесный подарок. Ценю.

Стив просиял.

— Я знал, что тебе понравится. Только не зови меня в субботу после обеда, а то в это время футбол показывают. И по вторникам и четвергам я тоже занят. И по пятницам я не всегда могу. А так — я в вашем распоряжении! Кстати, сколько стоит эта ваша искусственная елка? У нас один мужик на работе продает настоящие по три фунта метр. Он их ночью вырубает где-нибудь у дороги, не то чтобы ворует. На следующий год не покупайте, я вам у него достану.

Когда он ушел, Шарлотта поинтересовалась, что это с ним.

— Подлизывается. Хочет ко мне вернуться. Ладно уж, дареному коню в зубы не смотрят, так? Впрочем, он, кажется, плохо понимает, на что напрашивается. — Мы посмотрела друг на друга и захихикали. — Хотела бы я посмотреть, как он будет менять Уильяму подгузник!

— Или как его вырвет папе на рубашку!

— Точно.

— Эти духи пахнут как средство для чистки унитазов, — объявила бабуся. — Поставь их под раковину.

Вскоре после этого, как сумасшедший Санта-Клаус, появился Дэниел, принося с собой новое будущее.

С самого начала я заметила, что он сегодня не такой, как обычно.

— Это все для Уилла. — Пытаясь отдышаться, он принялся доставать игрушки из Центра раннего развития. — Отец говорит, что мозг ребенка развивается с первых месяцев жизни, так что надо его всеми силами стимулировать. — Он сжал резиновую корову, раздалось протяжное «Му-у». — Это для развития нервных окончаний.

— Ты что, бежал? — спросила я.

Он нервно хихикнул и вручил мне огромную пуансеттию[40].

— Это вам, чтобы украсить стол, — пояснил он. — Хотя у вас и так красиво.

Мы все вернулись за стол с остатками праздничного обеда. По белой скатерти растеклась подливка. Бабушка сняла с головы яркий картонный колпак, вытерла об него руки, скрутила и запихнула в соусницу. Везде валялись фишки, свистульки, брелок в форме рыбки, железные детали головоломки.

— Точно, — сказала Шарлотта. — У нас тут уже стоял один букет посреди стола, но мы его спалили, чтобы согреться.

— Вот и отлично. Держи. Я еще не закончил. — Дэниел, как фокусник, все доставал новые свертки. Я начала подозревать, что он выпил.

Тальк для бабушки и ремень под змеиную кожу для Шарлотты — как раз какой она искала к туфлям. Видно было, что этим Дэниел окончательно покорил ее сердце.

— Ты хоть куртку сними, — засмеялась я.

— Да садись наконец, — подключилась Шарлотта. — И разреши наш спор. — Она указала на искусственную елку с хвоей из серебристой мишуры, которую мы вот уже много лет ставим на Рождество. — Люди среднего класса ставят у себя такие?

— Не говори пока, подожди меня. Пойду сниму остатки мяса с индейки, чтобы можно было выкинуть кости.

Я особо не надеялась, что он ответит в мою пользу.

— Подожди! Дэн, ну?

Он опустился на диван и пожал плечами:

— Я не совсем понял, что ты имеешь в виду.

— Понимаешь, — объяснила наша умница, — мама считает, что надо ставить настоящую елку, потому что так делают в обеспеченных семьях. Согласна даже мириться с иголками по всему полу.

— Дело не в том, — возразила я. — Просто мне нравятся живые елки. Они приятно пахнут. Создают атмосферу праздника. Я бы в этом году поставила настоящую, только руки не дошли.

— А я ей сказала, — продолжала она, — что люди среднего класса заботятся об окружающей среде и не станут вырубать елки почем зря. Так что на самом деле круче искусственная.

— Мне кажется, обе хороши, — вынес свое решение Дэниел. — По-моему, это вообще языческий анахронизм.

— А какую елку ставят твои родители? — спросила я, прибирая со стола.

— Живую. Но у отца в кабинете искусственная. Не знаю, считается это или нет.

— Вот видишь, — сказала Шарлотта.

Но мне кажется, что в этот раз победила я.

* * *

— И что это было? — спросил Дэниел, когда мама ушла на кухню разбираться с индейкой.

— Ты славный парень. — Бабушка протянула руку и попыталась похлопать его по колену. — Знаешь, мне почти девяносто.

— Здорово.

— Они думают, если человек старый, так у него с головой не в порядке, — сообщила бабуся с довольным видом.

— Правда? — Он повернулся ко мне.

— Ладно, это я ее дразнила. Временами они говорят такую чепуху. Вот, слышишь?

Канал «Ай-ти-ви» включили волхвы,

Но тучи разверзлись тотчас,

И ангел сказал: «Как смотреть „Ай-ти-ви“

Посмели вы в утренний час?!

Известно, что Божий канал — „Би-би-си“!

Я выпорю, грешники, вас!»

Это на кухне пела мама. А потом:

— Черт, черт, черт!

Видимо, индейка решила не сдаваться без боя.

— Хочешь ириску? — радостно предложила бабуся. Сама она не смогла бы достать конфетки из сумки, поэтому их вытащила я и развернула фантики.

— Это мама все мечтает попасть в средний класс. Я постоянно ей говорю, что это глупость.

В наше время вообще, наверное, уже все средний класс.

— Какая разница, к какому классу тебя относят?

— Ты так считаешь потому, что сам совершенно точно относишься к среднему классу. Больше всего на этом помешаны те, кто не знает точно, к чему отнестись. Бабушка работала на фабрике и гордилась этим. А я, может быть, выучусь, получу диплом когда-нибудь, стану получать больше двадцати тысяч в год. Так что у меня тоже проблем не будет. — Дэниел удивленно вскинул брови. — Ну, это если все пойдет, как мне хочется. Прости, я не хотела показаться снобом. Но мама, так сказать, выпала. Без образования, работает в школе на полставки, живет в бывшем муниципальном доме. Она стремится куда-нибудь вписаться. Неизвестно только куда.

Дэниел дернул плечом, хотел что-то сказать, но передумал.

— Прикол в том, что она уже вписалась в средний класс, только сама еще не поняла этого. — Я выложила ириски без фантиков бабушке на колени и вернулась на диван. — И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что она перестала ныть и начала действовать. Сколько себя помню, она все время жаловалась, как все плохо, только и мечтала о какой-то другой жизни. А я думала: «Если тебе так хочется другой жизни, то почему ты не попытаешься изменить свою?» И на все мои вопросы слышалось только: «Мы не можем себе этого позволить», «Ничего не поделаешь», «Надо потерпеть». А люди среднего класса говорят так: «Надо написать депутату от нашего округа, организовать дежурства, переизбрать муниципальный совет, устроить собрание». Люди, принадлежащие к среднему классу, действуют, а не ноют.

— Слишком широкое обобщение. — Дэниел обхватил себя руками, как будто его засунули в холодильник и он не знает, как согреться. — В среднем классе тоже немало нытиков. Половина папиных пациентов именно такие.

— Ну и что. Это моя теория, и я в нее верю.

— Миссис Уотерс жаловалась, что ее сын постоянно глушит грог, — неожиданно вклинилась бабуся.

— Да нет. Она жаловалась, что ее сын постоянно слушает рок. — Я захихикала, но тут же осеклась, когда увидела ее растерянное выражение. — Он слишком громко включает музыку, — пояснила я.

— Это да-а. Вся молодежь так. Ты вот тоже громко включаешь.

— Ничего я не включаю…

С кухни донесся грохот и вскрик. Я пошла узнать, в чем дело.

— Как думаешь, твоя мама никуда не уйдет? Я хотел сделать заявление, — выпалил он. — Вам всем.

Я прямо почувствовала — мама с кухни услышала, что он сказал.

* * *

Прямо кадр из старого фильма.

— Миссис Купер, я прошу у вас руки вашей дочери.

Приятное удивление. Все-таки сын врача. Я вошла в комнату, вытирая о фартук кровоточащий палец. Готовая сыграть роль понимающей матери.

* * *

Как только мама появилась в дверях, он встал.

— Уже уходишь? — спросила бабушка с набитым ртом. — Пальто не забудь: там холодно.

Он смущенно покачал головой и встал спиной к камину. Мы с мамой уселись на диван напротив него. Он сцепил пальцы, прижал руки к груди, потом опустил их. Господи, что он задумал? Что ему вообще могло прийти в голову? Я действительно не понимала, что происходит. И тут Дэниел вскинул голову и начал:

— Я должен был вам все рассказать раньше, как только пришел, но сам не знаю, почему… В общем, я должен вам кое-что сообщить. Я все не мог решить… Нет, не про то, сообщать или не сообщать, а рассказать ли вам двоим одновременно, или сначала вам, миссис Купер, или сначала тебе, Шарлотта…

— Морин Тикл полтора месяца ходила со сломанной лодыжкой, — снова вмешалась бабуля. — Так и ходила. Потом уже ей рентген сделали и все увидели. А доктор ей сказал знаете что? Что ей нужно больше двигаться! Представляете? — Она резко умолкла и уставилась на коленки Дэниела.

— Продолжай, — подбодрила его мама. Она так крепко сжимала свой большой палец, что кончик уже побелел.

— Так вот. Я, конечно, не должен был делать все у вас за спиной. Но раз уж так получилось, то вы, наверно, страшно на меня рассердитесь. Отец меня просто убьет, если узнает. Скажет, что я опять все сделал не так.

— Господи! Что ты сделал-то? — Я попыталась встретиться с ним взглядом, но он смотрел поверх наших голов.

— А на почте теперь новая женщина работает. Зубы длинные, как у крольчихи.

— Так, бабуся, помолчи минутку.

— Я хотел сделать вам сюрприз. Порылся в Интернете. Думаю, вы должны знать… — Из кармана джинсов Дэниел вытащил конверт, протянул было его маме, потом вдруг прижал к груди. — Но теперь-то я понимаю, что с самого начала должен был все вам сказать, потому что это касается вашей семьи. Получилось, что я сунул нос не в свое дело…

— Дэниел, хватит, не мучай нас.

Я встала и взяла у него конверт. К конверту были прикреплены листки — распечатки с каких-то с сайтов. Мне вдруг пришла в голову мысль, что он, видимо, нашел мамину настоящую мать. Ну, теперь проблем не оберешься. Я поспешно села на диван, не зная, что делать. И тут взгляд упал на колонтитул: www.nationalsavings.co.uk. Выше фотография улыбающейся женщины, радостно вскидывающей руки, и надпись «Поздравляем!».

Мама тоже склонилась над листком.

— Опять ерунда какая-нибудь? — сглотнув, спросила она и отцепила листки от конверта.

— Не радуйтесь слишком сильно, — взволнованно предупредил Дэниел. — Это не самый большой выигрыш. Но тоже ничего. И не облагается налогом, — сообщил он, покачиваясь на пятках. Казалось, он бы с радостью бросился наутек.

— Не хочу тебя расстраивать, Дэниел, но у нас нет выигрышных облигаций. Ты, видимо, распечатал чье-то чужое письмо. — Голос у мамы дрожал. Она, как и я, уже заметила цифру 10 000 в одной из строчек. — Так что это выиграл кто-то другой.

— Везет же людям! — Я выдавила слабый смешок.

— Нет-нет. Именно об этом я и собирался вам рассказать. Конечно, нехорошо было все делать у вас за спиной. Надо было отдать вам облигации, еще когда я их только нашел…

— Какие облигации? — трясущимися руками мама вскрыла конверт.

— Те, которые я нашел в старой бабушкиной сумочке. Они лежали вместе с открытками. — Лицо Дэниела пылало, волосы наэлектризовались от того, что он все время проводил по ним рукой, и торчали в разные стороны. — О черт, я так глупо повел себя, просто невероятно. Надо было сразу же вам их отдать. Просто мне так хотелось, чтобы это был сюрприз.

— Сегодня Джеймса Бонда показывают? — поинтересовалась бабушка. — Он классный парень.

Никто ей не ответил. Бабуля закрыла глаза. Мама развернула пожелтевшие облигации, положила их между нами. «Выпущено Лордами Представителями Казначейства Ее Величества». На ближайшей ко мне написано «1£».

— Значит, бабушка в самом деле выиграла десять тысяч? — Я захохотала. Впрочем, это было скорее нервное. — Господи, она сможет купить вагон свиной грудинки!

Бабушка открыла глаза и тоже захихикала, подозреваю, сама не понимая чему.

— Нет, погоди-ка минутку, — остановила меня мама, прямо задыхаясь от волнения.

— Что еще?

— Сами облигации не именные, — сказала она, нахмурившись. — Но на карточке написано мисс Карен Хескет. Что же это получается?

— Ничего себе! Выходит, бабушка с дедушкой купили тебе эти облигации, когда ты была маленькой! Сколько их тут?

Бабуля широко улыбнулась.

— На двадцать фунтов. Тогда это была огромная сумма.

Мама медленно поднялась с дивана, опустилась на корточки возле бабушкиного кресла, сунула ей под нос облигации. Она держала их веером. Издали они были похожи на деньги.

— Мама, это так? Вы купили их мне, когда я родилась?

Бабушка молча улыбалась.

— Мама, это очень важно. Ты меня слышишь? Эти облигации ты купила мне?

— На печати дата: «апрель 1963», если это вам что-то говорит, — вежливо пробормотал Дэниел.

Мама положила облигации бабушке на колени и взяла ее за руки.

— О-хо-хо…

Бабушка рассеянно погладила дочь по голове, вздохнула и снова закрыла глаза.

— Вкусная была индейка, — проговорила она и тут же заснула, открыв рот и запрокинув голову на спинку кресла. Как только старикам удается так мгновенно отключаться? Дэниел помог маме подняться.

— Ну что, миссис Купер?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Ты точно уверен, что это наши деньги? Потому что теперь, когда мы поверили, будет очень больно разочаровываться.

Не отводя взгляда, Дэниел ответил:

— Миссис Купер, я бы ни слова не сказал вам об этом, если бы не был на сто процентов уверен.

— Правда?

— Правда.

Тогда мама достала бутылку вина, которую ей подарили дети в честь окончания четверти. Дэниел выпил один бокал и ушел, сказав, что нам еще многое нужно будет обсудить. Я закрыла за ним дверь, вернулась в комнату. Мы с мамой только глянули друг на друга, как тут же расхохотались.

— Это ж надо, — повторяла мама, — ну надо же!

* * *

Я была уверена, что Шарлотта задумала обчистить все окрестные магазины. Она запросто потратит всю сумму на одежду. Конечно, это займет некоторое время, но в итоге она расправится с деньгами. Но это мои деньги. Я ей так сразу и сказала. Видели бы вы выражение ее лица.

— Ну хоть ванную можно устроить на втором этаже?

Ты ведь обещала.

Я покачала головой.

— Что же тогда ты хочешь с ними сделать? — Было забавно смотреть, как она волнуется, вот-вот лопнет от любопытства. — Ты же не собираешься отложить их на черный день? Ну, мама, жизнь-то не вечная.

Эмма кивнула мне.

— Я поделю их с тобой. Пополам. Пятьдесят на пятьдесят. — Ее глаза так и засияли. Еще бы: пять тысяч фунтов на шмотки! — Только, знаешь, нам эти деньги нужны для одного важного дела.

— Какого?

— Мы обе получим на них высшее образование.

Доходило до нее медленно.

— Обе? То есть ты тоже… Знаешь, я ведь подозревала, что ты задумала учиться. Ничего себе! Она покачала головой. — А разве принимают таких… таких, как ты?

— Да иди ты! — Я шутливо на нее замахнулась. — Из меня выйдет отличный студент. И нечего рожи корчить. Тут нет ничего смешного. Между прочим, оказывается, таких, как я, тысячи. Просто я никогда об этом серьезно не думала, все равно денег не было. Но как только Дэниел сказал… Господи, Шарлотта! Все еще не верится!.. Надо еще разобраться с долгами, с кредитами в магазинах и каталогах…

— Заплатить за мой компьютер.

— Да, и за компьютер тоже. Но все равно хватит на педагогический курс в университете в Манчестере, и на твой университет тоже хватит. Можешь выбрать любой, какой захочешь. Шарлотта, ты должна получить образование.

Во мне просто кипела энергия. Теперь я готова вступить в новое тысячелетие, о котором столько говорят.

— Ну, я никогда и не собиралась забрасывать учебу, — немного высокомерно ответила она. — Но я могу взять кредит.

— Я сейчас в тебя бокал брошу! Не будь дурой! Зачем влезать в долги, если есть столько денег? И ко всему мы можем найти Уиллу лучшие ясли. Если ты не против.

— Конечно нет! И вообще, что ты меня спрашиваешь? Тебе же придется возиться с нашим маленьким лордом, раз я уеду учиться. — Она провела рукой по волосам и вздохнула. — Боже мой, мама, это звучит бредово, но ведь десяти тысяч не хватит?

Я глотнула вина.

— На все, разумеется, не хватит. Но начало будет положено.

— Папе расскажем? Он же с нами поделился, когда без всякой причины потребовал компенсацию от какой-то компании.

— Ничего он не поделился. Правда, не по своей вине. Он должен был получить несколько тысяч, но почти все пришлось выплатить страховой компании, защищавшей его интересы. Так ему и надо. Будет знать, как рисовать синяки тенями. Нет, мы ему пока ничего не скажем. Хотя он, конечно, только порадуется, что ты сможешь получить образование. Он так гордится тобой. Даже несмотря на то, что побаивается.

Шарлотта скинула тапочки, легла на диван и положила ноги мне на колени, как не делала с раннего детства. Всего полгода назад она бы ни за что не отважилась на такой простой, добрый жест. Тогда мы друг друга терпеть не могли. Я посмотрела на ее беленькие юные пальчики. На секунду мне представилось, как я поднимаю за ручки маленькую Шарлотту. Ее пухлые ножки упираются в мои голые ноги. Она хихикает, вертит головой. Чистая кожа невинного ребенка. Маленький поросеночек!

Я стряхнула видение.

— Чего я не понимаю, — говорила она, — так это почему с нами не связались? Или у них, как в лотереях — сам изволь узнавать, выиграл или нет?

Я обхватила ладонями ее ступни. Он взвизгнула и дернулась. Невероятно, что мы снова можем сидеть вот так. Мне хотелось крепко-крепко обнять ее, поблагодарить за то, что она была таким прекрасным ребенком, но ведь она подумает, что я спятила.

— Да, я тоже не поняла. Они должны были нам написать. По крайней мере одно письмо должно было прийти прошлой осенью. Интересно, куда оно делось?

Бабушка в кресле причмокнула и что-то пробормотала. Шарлотта бросила на нее быстрый взгляд и снова повернулась ко мне и сделала отчаянное лицо.

— Господи, мама! Да она могла сделать с ним все, что угодно! Засунуть в тостер, под ковер, за шкаф… — Она вдруг хихикнула. — Кто знает, может, они посылали нам целыми пачками эти «Поздравляем, вы выиграли!», а она распихивала их по углам одно за другим.

Такое ощущение, что у нас щель для писем караулит бешеная собака. Страшно подумать, сколько важных писем не попало к нам в руки за эти годы? С другой стороны, они могли бы позвонить…

— Может, и звонили. Но она не брала трубку.

Шарлотта стукнула себя по лбу.

— И если мы пропустили несколько звонков…

— Они не будут звонить вечно. Как сказал Дэниел, десятки тысяч людей не приходят за своими призами.

— И что, у них у всех бабушки пожирают письма? Десять тысяч сумасшедших бабушек?

— Может быть. — Я подумала о том, что с нового года бабушка будет жить в «Мэйфилде». Когда накатывают воспоминания, кажется, что грудь придавливает тяжелая семейная Библия. — Ладно, по крайней мере, с этой проблемой мы больше не столкнемся.

Вечером, когда бабушка уже вернулась в больницу, пришел Лео. Я рассказала ему про выигрыш. Вообще-то не собиралась, но как-то само получилось. Он за нас порадовался. Хороший он все-таки человек.

* * *

Деньги, конечно, не могут решить все проблемы.

Странно было оставлять бабушку в приюте. Мы помогли ей устроиться в ее комнате — уютной, с эркером. Дерево под окном почти полностью загораживает ветками автостоянку. Мы выложили ее вещи в комод, поставили на полочки разные безделушки, у кровати — тапочки. Она не много взяла с собой. На тумбочке с одной стороны кровати большая фотография Уилла, с другой — мамина свадебная фотография, но главная ценность — увеличенное фото бабушки и дедушки в форме. Им лет по двадцать. На ней белые чулки и черные туфли с ремешками, волосы прямые до плеч. Она смотрит в объектив, едва заметно улыбаясь, как будто что-то задумала. Он обнимает ее за плечи и с робкой улыбкой смотрит на нее. Ноги он вытянул. Четко виден каждый гвоздик в подошве. Какие же они молодые!

— Мам, ты тут сможешь наблюдать за птичками.

— Да.

Когда мы уходили, она сидела на кровати, как всеми покинутый ребенок. Смотрительница пыталась занять ее разговором, но бабушка не обращала на нее внимания.

— Я этого не вынесу, — проговорила мама, прислоняясь к косяку.

— Идем. Пока ты все не испортила. Подождем пару недель, если ей тут не понравится, придумаем что-нибудь другое. И доктор сказал, что это лучший дом престарелых, какой только можно найти. — Я потянула ее за рукав прочь по коридору. Нам навстречу, размахивая хвостом, пробежал Берти. Я скрестила пальцы, загадала. Он вбежал в бабушкину комнату.

— Мне нужно что-нибудь выпить, сказала мама.

— А как же Дебби?

— Я ей сказала, что мы вернемся в полтретьего, а еще только начало второго. И если Уильям станет капризничать, она всегда может позвонить мне на мобильный.

Мы нашли бар и целый час просидели там: две женщины и бутылка «Шардоннэ».

* * *

Шарлотта мне всю плешь проела. Она хотела, чтобы я заполнила родословное древо Уильяма в начале «Дневника ребенка». Дальше трех поколений я ничего не могла сказать, поэтому посоветовала ей обратиться к бабусе.

— Раз уж тебе так интересно, возьми старые фотографии, которые лежат в обувной коробке, и поспрашивай ее. Я давно хотела их подписать. А Уильяма оставь со мной, а то вы не сможете нормально поговорить.

Вернулась она довольная по уши.

— Мама, ну там и приключения! Они объявили тревогу из-за того, что одной старушке показалось, что ее друг проглотил кусочек трута. Вызвали «скорую», врача, стали носиться, искать пособие по оказанию первой помощи, спорили, надо ли, чтобы его вырвало, или нет. В итоге оказалось, что это была шоколадная конфета. Смотрительница еще долго не могла прийти в себя. Она говорит, что в «Мэйфилде» не соскучишься.

— А бабушка как?

Шарлотта достала из пакета фотографии.

— Удивительно. Она так оживилась, мама, знаешь, у нее как будто свет зажегся внутри. Мы проговорили долго-долго. Я столько интересного узнала.

Она вытащила из конверта несколько снимков и разложила их на столе. Я посадила Уильяма на ковер и вернулась смотреть фотографии.

— Это их свадьба.

— Я так и думала.

— Да, но ты посмотри на ее шляпку! Такие поля, что почти лица не видно. А это у нее тот же медальон, который она сейчас носит?

— Наверное. Гляди, каким мой отец щеголем смотрится с бутоньеркой. Просто ужасно, что он так рано умер.

Я взяла фотографию, поднесла ближе к свету. Мой папа, каким я его знала, был усталым, страдающим одышкой. А тут — крепкий молодой человек, только вступающий в жизнь.

— А ты знала, что он был помолвлен, когда она с ним познакомилась?

Я с удивлением опустила фотографию на стол.

— Нет. Она никогда об этом не говорила.

— Правда! Она его увела. Можешь себе представить — наша бабушка, оказывается, была соблазнительницей! — С притворным осуждением Шарлотта покачала головой.

— Наверно, она его очень сильно полюбила. — Я вспомнила свой свадебный альбом, засунутый с глаз долой в шкаф. — И не зря. Они сорок лет прожили счастливо.

— Просто фантастика! — Шарлотта вытащила следующую фотографию: бабушка в длинном пальто, девушки в передниках и крепкий мужчина со свисающей из жилетного кармана цепочкой от часов, все стоят перед древним автобусом. — Бабушка сказала, что это туристический автобус. Они называли его «Свистящий Руфус», ездили на нем в Блэкпул и Саутпорт. Только она не помнит, что это за люди.

— Похожи на школьников, отправляющихся на пикник. Стой, ей тут лет восемнадцать, значит, она уже бросила школу. Это, должно быть, рабочие с фабрики. Она всегда говорила, что была там счастлива. Только у них почему-то невеселый вид. Видимо, счастье относительно…

Но Шарлотта меня не слушала.

— А эту ты видела? — Она достала выцветшую, пожелтевшую и потрескавшуюся фотографию четверых человек, слева направо: девочка с локонами, стоит, скрестив руки на груди; строгая старушка в черном шелковом платье и сабо с изогнутыми подошвами; мальчик, чуть помладше девочки, в неловкой позе стоит в темной кофточке с матросским воротником; и красивая, чем-то обеспокоенная женщина лет двадцати пяти, сидит на стуле с прямой спинкой, а на белой блузке овальный медальон. — Знаешь, кто это?

Мы склонились над фотографией, разглядывая лица. Только мальчик улыбался, как будто энергия юности так и била через край.

— Это бабушка, — угадала я и указала на девочку. — А рядом с ней ее бабушка.

— Да, Флорри Марш. Я там сзади подписала. Выглядит суровой. Женщина помоложе — это бабушкина мать Полли. А грустная потому, что бабушкин отец то жил с ними, то не жил. В тот момент, когда была сделана эта фотография, он жил с какой-то бабой в Чорли.

Полли выглядела смертельно усталой.

— Бедняжка. Неопределенность хуже всего. Это так унизительно. А в те дни — вообще кошмар. Мне бабуся никогда об этом не рассказывала. Наверное, стеснялась.

Но я чувствовала: там что-то было не так. — Я указала на мальчика. — О, кажется, знаю, кто этот ангелочек. — Его темный костюм по всей длине пересекала белая полоса, залом на фотографии. — Несчастный! Умер совсем еще ребенком!

— Верно. Это бабушкин брат Джимми. Гляди, у него один носок сполз.

— Она о нем что-нибудь говорила?

— Он утонул в канале.

— Правда? Бедный малыш.

— Когда она рассказывала о нем, даже расплакалась. Но я ее быстро утешила, — поспешила добавить Шарлотта. — Рассказала, как Уилл отрыгнул прямо в сумочку Айви. Бабуля тут же развеселилась.

Мы сложили фотографии. Шарлотта запихнула их обратно в конверт.

— Знаешь, что я придумала? — сказала она, закрывая крышкой обувную коробку. — Я возьму магнитофон и запишу бабушкины рассказы. Это ведь так интересно! Как раньше жили, и все такое… И Уилл, когда вырастет, сможет их послушать. История нашей семьи.

«Моей семьи», — подумала я.

— Это похоже на… — Она вышла поставить коробку под лестницу. — Ну, как будто телевизор включен на один канал, а в это время записывается другой. Точно так же и бабушка. То, что на поверхности, как раз не важно. Мы думаем, что она сумасшедшая, но на самом деле она просто живет в другом измерении. Она подхватила Уильяма, который уже подобрался к камину, поднесла к своему лицу. Он засмеялся, попытался поймать прядь ее волос. — По крайней мере, она живет в другом времени. Прошлое для нее и есть настоящее.

Оно и понятно, что интересного может ей предложить наш век? Просто почему-то, если кто-то в двадцать лет овдовел и оказался прикованным к постели, все кинутся охать, а поскольку бабушка старая, считается, что ничего страшного в этом нет. И все-таки она — замечательная женщина. Уверена, что в ее жизни было больше событий, чем мы можем предположить.

* * *

Я слушала «Радио-4». Передавали интервью с Кейт Эди[41]. Ее спрашивали, каково это было — вести репортажи из Боснии. Она пожаловалась, что ей было сложно общаться с тамошними людьми, у которых в голове не укладывается, что у события может быть одна, сиюминутная причина. Им кажется, что каждое происшествие — результат множества других, уходящих в века. Например, ее отправили в городишко недалеко от места ведения основных боевых действий, — где произошла страшная резня.

— Что тут вчера произошло? — спросила она очевидца.

— В тысяча девятьсот сорок третьем году… — начал он.

История каждого человека — продолжение чьей-то чужой истории. Нам кажется, что наша жизнь — только наша, но все ошибки, все правила, все представления заданы. И от этого никуда не уйдешь.

Да и зачем, собственно?

Кадры из будущего

Уилл первый раз пошел. И тут же упал. Ударился головой о мраморную плиту камина. Сначала мне показалось, что он умер. Меня накрыла волна ужаса. Тогда я и поняла, что люблю его. Просто любовь подкралась незаметно.

Мама вернулась с работы. Рассказала, что мистер Фэрброзер женится. Ну и новости! Вроде какая-то состоятельная женщина под пятьдесят, он познакомился с ней в Италии, похожа на Марию Каллас, хотя на самом деле родом из Олдхэма. Как мама переживет этот страшный удар? Судя по всему, никак. То есть не особо она и переживает. Может, они и правда были просто друзьями. Миссис Фэрброзер выводит маму в свет — научила играть в бридж, приглашает на дегустации вин, отдает ей старые вещи от Жака Верта и дома моды «Aquascutum». Мама все принимает с благодарностью. Они ходят в кино все втроем. Думаю, дальше этого дело не заходит.

Стараясь не шуметь, я открываю заднюю дверь. В университете нам неожиданно дали неделю на самостоятельную подготовку, но я не успела сказать маме. Она меня не ждет. Еще снаружи я услышала голоса.

Дверь туалета нараспашку, мама сидит на унитазе и надувает воздушный шарик. Уилл вылетает на кухню с воплем:

— Мамочка-а-а!

— В этом доме никакой личной жизни! — жалуется мама, и ее голос отражается от кафеля.

Я кладу сумки на холодильник и ложусь на пол. Мой малыш принимается по мне ползать, довольно хихикая. Как приятно возвращаться домой. Но только потому, что я здесь не живу. Может быть, меня назовут плохой матерью, потому что я не все время рядом с ребенком. Но я делаю, что могу. Нельзя требовать невозможного.

Ноябрь. Пятница. Вечером я, как обычно, звоню домой.

— Бабушке трубку дать? — спрашивает мама. — Она сегодня была на похоронах, и я завела ее к нам выпить чаю.

— Давай.

Шорох, какая-то возня, слышно, как кто-то сказал: «Чтоб тебя черти задрали!», потом тяжелое дыхание.

— Алло? Алло?

— Там никого нет, — говорит бабушка маме.

— Да есть. Подожди ты хоть секундочку, ради всего святого! — прикрикивает на нее мама.

— БАБУШКА, ПРИВЕТ!

— Тут у нас темно. А у тебя как?

— ДА. Я ЕЩЕ ТОЛЬКО В ЙОРКЕ.

— У «Клуба рабочих» будут жечь костер. А ты сегодня костер разведешь?

— МЫ ЗАПАСЛИСЬ ФЕЙЕРВЕРКАМИ.

— Да?

— БАБУШКА?

— Проповедь сегодня была — заслушаешься.

— БАБУШКА!

— Что?

— Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

— Я тебя тоже. Ой, Карен, я вся запуталась в этом проводе.

Примечания

1

Колостомия — операция, производящаяся после удаления прямой кишки, когда формируется специальное отверстие (колостома), через которое из организма выводятся каловые массы.

2

Блэкпул считается вторым крупнейшим центром развлечений Великобритании после Лондона и славится своей иллюминацией. Признано, что она даже лучше, чем в столице.

3

В оригинале EMERGENCY EXIT и VIRGIN EXIT. Некоторые буквы стираются целиком, некоторые — частично.

4

«When The Saints Go Marchin’ In» — спиричуэлс, джазовый стандарт, хит Луи Армстронга.

5

Приблизительно 175 см.

6

Марш морских пехотинцев, автор — американский композитор Джон Филипп Суза.

7

Комедийный телесериал.

8

Слоган передачи («Super. Smashing. Great»).

9

Беатрис Поттер — известная английская писательница и художница, классик детской литературы.

10

Джим Боуэн — ведущий упомянутой передачи «В яблочко» («Bullseye»), игрового телешоу.

11

Имеется в виду знаменитый фильм Франко Дзеффирелли (1977) со звездным англо-итальянским актерским составом, где Иисуса играл Роберт Пауэлл.

12

Спортивная передача по Би-би-си.

13

Популярный детективный сериал, экранизация рассказов Колина Декстера (в России был показан в начале 1990-х гг.).

14

«Дуэль университетов» — популярная телевикторина (ведущий — Джереми Паксман), состязание между командами студентов двух университетов или колледжей.

15

Ток-шоу по проблемам семьи и брака.

16

Капитан Оутс — участник экспедиции Роберта Скотта, британского исследователя Антарктики (1912 год, Южный полюс). На обратном пути, когда экспедиция испытывала трудности, Оутс, чтобы не обременять товарищей, сделал вид, что хочет ненадолго выйти из палатки, и ушел замерзать.

17

Электронная игрушка, разновидность тамагочи.

18

Слово «labour» обозначает и «партия лейбористов», и «роды».

19

Музыкальная комедия (1939 год, позже были сделаны два римейка) о школьном учителе, женившемся на молоденькой, хорошенькой коллеге — предмете поклонения учеников. Главную роль сыграл Роберт Донат, ставший после этого фильма даже более популярным, чем Лоуренс Оливье.

20

Роман Джейн Остин.

21

Кен Додд — знаменитый британский комик с весьма своеобразной внешностью: в экранизации «Алисы в Стране Чудес» сыграл мистера Крыса.

22

Рой «Чабби» Браун — актер-комик, специализирующийся на генитальном юморе.

23

Линда Лусарди — фотомодель, в основном эротического плана, позже актриса и телеведущая.

24

Цитата из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт 5, сцена 3); полностью звучит как: «Жизнь — это сбивчивый рассказ безумца: лишь шум и ярость — и ни капли смысла».

25

Доктор Кто — персонаж английского телесериала, супермен, путешественник во времени.

26

Риталин — психотропный препарат, по воздействию сходный с кокаином и амфетамином. Применяется строго по рецепту врача при расстройствах внимания и упадке жизненных сил.

27

Образ из «Поэмы о старом моряке» С. Т. Кольриджа. Матрос, убивший альбатроса — птицу, которая сопровождает суда в южных морях и служит хорошим предзнаменованием, — был покаран тем, что выжил в кораблекрушении, в которое был повинен, и обречен вечно бродить по миру с мертвым альбатросом на шее.

28

Джон Ноукс — телезвезда, ведущий одной из самых известных детских программ.

29

Баллада американского дуэта «Саймон и Гарфанкел»; исполнялась оркестром Поля Мориа.

30

Весной 1981 года в лондонском районе Брикстон были серьезные волнения на расовой почве.

31

Дел Бой (Дерек Эдуард Троттер) — главный герой британского комедийного телесериала «Только дураки и лошади»; родился в Пекхэме.

32

Ламбет-уок — уличный танец, родившийся в этом районе Лондона (населенном в основном кокни), вдохновленный одноименной песней Ноэля Гая из мюзикла 1937 года «Я и моя девчонка».

33

Лайм-Риджис — место проживания писателя Джона Фаулза и место действия его романа «Любовница французского лейтенанта»; этот приморский курорт — настоящая Мекка британских палеонтологов, что объясняет последующие слова Шарлотты.

34

Роман классика английской литературы Томаса Гарди (1840–1928) рассказывает о печальной судьбе девушки, наделенной красотой и тонко чувствующей душой. Проклятие, лежащее на Тэсс, обрекает ее расплачиваться за преступления некогда могущественных предков. Скорее всего, Шарлотта читала этот роман, и его сюжет показался ей забавно ассоциативным с ее собственной историей, что и объясняет ее реакцию на подарок.

35

Мириам Стоппард — ведущий специалист по беременности и уходу за детьми. Ее книга «Мы ждем ребенка» — самое современное пособие для молодой матери, написанное простым и доступным языком.

36

«Uncle Joe’s Mintballs» дословно можно перевести, как «Мятные яйца дяди Джо». Это и смешит Шарлотту.

37

Coper — существительное от глагола to соре — «справляться» (с трудностями и т. п.) (англ.).

38

Профессор Роберт Уинстон, известный британский специалист-репродуктолог, в частности выступивший с сенсационным заявлением, что мужская беременность возможна.

39

Знаменитая манекенщица, которая ввела в моду мини-юбку.

40

Пуансеттия — тропический цветок семейства молочайных. Из-за того, что он зацветает обычно в канун Рождества, его называют еще рождественской (или Вифлеемской) звездой.

41

Кейт Эди — ведущая корреспондентка Би-би-си, специализируется на военной тематике.

Content

Кейт Лонг
Дневник плохой мамаши

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Кадры из будущего

Примечания