Нельсон Олгрен

Рассказы

Лицо на полу бара[1]

Много лет назад, в неспокойные двадцатые, когда Чикаго был еще опасным городом, один вежливый парень по имени Фэнси работал в трущобах Ван-Бюрен-стрит, в грязном подпольном баре. Он располагал к себе девиц из дешевых варьете и тайных борделей, сочетая лесть с всегдашней готовностью отпустить выпивку в долг. Если его просили налить рюмашку в кредит, он неторопливо отвечал:

— Не хочется, чтоб такая хорошенькая девушка шла по Стейт-стрит и мучилась от жажды. — И платил за выпивку из своего кармана.

Ни один полицейский не заглядывал в этот сарай, где из-за тусклого света все посетители казались на одно лицо. Старина Б., хозяин подпольного бара, избегал внимания полиции тем, что запирал дверь и опускал жалюзи всякий раз, как начиналась драка. Бои, хоть и частые, проходили без лишнего шума, чтобы не привлекать внимание случайных прохожих: только монотонный гул вентиляторов над головой и отчаянное шарканье ботинок по полу — вот и все, что можно было услышать, когда дрались два вора.

Драка прекращалась внезапно, и монотонный гул вентиляторов снова утопал в приглушенных разговорах. Старина Б. поднимал жалюзи, вежливый парень отпирал дверь. И победителю, и побежденному полагалась выпивка за счет заведения. Снова звучал музыкальный автомат, и каждый чувствовал, что день прожит не зря.

— Поглядим, что сегодня устроят алкаши у старины Б., — говорили стриптизерши, закончив работу. — Драка всегда лучше всяких представлений. Может, сегодня получится интересная.

Если человека избивали так, что он не мог подняться даже за выпивкой, старина Б. собственноручно вливал ему в горло глоток спиртного, а потом, если никто не выражал желания позаботиться о пострадавшем, взваливал его на плечо и выносил через заднюю дверь, как мешок картошки. Здесь, тайком, под стальной дугой надземки и нескончаемыми шпалами, старина Б. осторожно прислонял парня к задней двери бара, принадлежавшего греку Стиву. Стив оплачивал «крышу», а старина Б. — нет, что означало: Стив разберется с полицией, зато старина Б. даст ложные показания в пользу Стива, когда у того случатся свои неприятности.

Вот так обстояли дела. Спокон веку.

— И потому, — объяснил Фэнси старина Б., — так оно будет всегда.

Эти драки не решали ни одного спора и были бессмысленны, разве что позволяли старине Б. экономить на других увеселениях. Выходило, что в подпольном баре сражались только за свою честь — например, когда «пшек» Франк назвал «макаронника» Джона самым никудышным воришкой на всей улице.

— Промазал рукой мимо бочки с мукой, — прокомментировал он.

Или когда Живчик Ник заявил при всех, что подружка еврея Тошнотины — шлюха, давно вышедшая в тираж. Они дрались из самоуважения. Потому что шлюхе еврея Тошнотины до выхода в тираж было еще далеко, и он это доказал, не сходя с места, голыми руками и при помощи разбитой солонки.

— Она за воскресный день в Оук-парке зашибет больше, чем твоя миссис за четыре субботние ночи на этой улице.

На самом деле дрались, чтобы как-то заполнить свою пустую жизнь, как наполняли пустые стаканы. Не потому, что залились до ушей алкоголем, а потому что его не хватало. На всей Саут-Стейт-стрит не нашлось бы столько виски, чтобы залить пустоту в душе хоть одного бродяги. От противного, горького привкуса поражения царапало в горле, но они винили в этом бретцели старины Б.

— Пересаливаешь бретцели, старина, — пеняли ему посетители.

— Зато ребятам хочется выпить, — отвечал он. — Потому и банки с горчицей всегда полны.

Никто не обязан был есть на дармовщинку. Но ни у кого не получалось поесть, не заработав мучительной жажды, во всяком случае, пока делами заправлял старина Б.

Поэтому человек ощущал непродолжительный сладкий вкус победы только тогда, когда добирался до стойки своими ногами, пока его соперника поднимали с пола. Бывало, посетитель, обычно ловивший кайф только с пол-литра, казался пьяным от пары рюмок и своей победы.

Не трезветь, никогда не трезветь: когда подпольное виски не действовало, кровь согревала победа в бою.

Самой скверной оказалась самая ненужная и неожиданная драка. С виду ее участники меньше всех в округе подходили для драк. Когда все было кончено, старина Б. составил стулья на столы, в последний раз опустил жалюзи, присыпал опилками пол и запер дверь навсегда.

А началось все раскаленным утром в середине августа, самого жаркого из всех, какие помнили в городе, во время шутливого разговора Фэнси с маленькой сутулой стриптизершей, которая работала через дорогу, в варьете «Глазок в Париж», и называла себя Милашкой Венерой.

— Тебя, Венера, тут какой-то герцог спрашивал, — поддразнил ее Фэнси. — Рудольф какой-то… Валентино, что ли… точно не помню. Сказал, что вы с ним маленько поцапались, и он хотел это дело загладить. С ним были два посыльных с цветами. Обещал через полчасика вернуться.

— Передай Руди, как придет, чтобы больше меня не беспокоил, — скромно ответила Венера, — скажи, между нами все кончено.

И добавила уже без шуток:

— На кой черт мне это напомаженное привидение, Фэнси? Разве я не заполучила самого лучшего парня на свете? Что такое есть у этих киношных хлыщей, чего нету у моего Малютки Машиниста?

Фэнси мог бы ответить:

— Две ноги.

Потому что из всех обитательниц борделей и кабаре Венера сильно отличалась: Малютка Машинист был безногим. Будь она даже любовницей убийцы — и тогда бы она не была такой особенной.

— Ты ведь знаешь, что говорят про тех, кому везет в любви, — теперь она уже подлизывалась к Фэнси. — Как сегодня, пупсик? В долг нальешь?

— Я тебе «пупсик», только когда просишь в долг, — упрекнул ее Фэнси. — А как ты при деньгах, то только и слышу: «Наливай двойную, четырехглазый». Почему так?

— Это все из-за моего непостоянства, пупсик, — ответила она. — Сегодня я чувствую одно, а завтра — совсем другое. И так каждый день, никогда не знаю, какая встану наутро.

— Ну, ладно, — кротко согласился Фэнси, опустив глаза, как будто она сказала что-то такое, чего ему слышать не полагалось. — Мы тут все беспутные. Такая наша жизнь. Такими нас жизнь сделала.

Чтобы вернуть разговор в шутливое русло, он добавил:

— Я так понимаю, Машинист — мужик что надо.

И подкрепил свою догадку кривой ухмылкой.

— Вам, с двумя ногами, до него далеко, — холодно ответила она и добавила в пиво соли.

— Может, оттого у него и деньги водятся? — тихо предположил Фэнси, словно размышляя вслух.

— Не много ли ты вопросов задаешь за одно пиво?

Фэнси вытер руки кухонным полотенцем и попробовал извиниться:

— Венера, да я пошутил!

— Дай бог, чтоб так, — сказала она, выплеснула пиво на стойку, которую он только что помыл, и ушла.

— Этой-то какая шлея под хвост попала? — спросил старина Б.

— Злая из-за чего-то, как мегера, — уклончиво ответил Фэнси, тщательно вытирая стойку. И зачем ее нелегкая принесла?

— Люди просто не знают моего Малютку, — жаловалась Венера билетерше из «Парижа». — Он и медяка паршивого ни у одной женщины не возьмет, он не из таких. А те, кто тут ошивается и болтает всякое, — им невдомек, как Малютка может сильно обидеться. Им невдомек, какой он чувствительный. Не знают, какой он гордый. Я вот что тебе скажу, пупсик: такого гордого на всей земле не сыщешь, так-то!

Билетерша, казалось, не слушала. Она обнаружила в кассе излишек в шестьдесят центов и испытывала приятное чувство оттого, что сама не заметила, как кого-то обсчитала.

Но слышать-то она все слышала.

Безногому не нужно было брать деньги у женщин. Он был человеком многих дарований и неистощимой изобретательности. Такого виртуозного карточного шулера не нанял бы сдавать колоду ни один местный притон, потому что все лохи сразу отодвигались от стола, как только к нему подсаживался Малютка. Его ни разу ни на чем не поймали, но лохи всегда чувствуют неладное, даже когда не могут объяснить, что именно их беспокоит.

— Ты слишком хорошо знаешь свое дело, — предостерег его старина Б. — Не хотелось бы тебя тут застукать на жульничестве, даже в «орлянку». Мне нужно беречь клиентов. Они сюда приходят выпить, подраться и закусить хорошими бретцелями.

В подтверждение своего доброго отношения он придвинул Малютке миску свежепосоленных бретцелей и даже опустил ее пониже, чтобы калеке не пришлось подниматься с тележки.

— Я знаю, Малютка, это нелегко, — посочувствовал ему старина Б. — Тебе не хватает роста, чтобы промышлять в трамвае или дотянуться до ящика кассы. Хотя, если б кто-то подсадил тебя в окно, ты смог бы, наверно, пошарить в сумочках этих артисток.

— Я такими делами не занимаюсь, братец, — гордо ответил Малютка. — Это все просто подлое воровство.

Так что человек он был исключительно добродетельный и своей единственной добродетели придерживался твердо: ни один мужчина не смог бы его обвинить в том, что он когда-нибудь взял у женщины хоть грош — будь то обманом, силой или обольщением.

Зато он был толковым механиком и мастером по срочной переделке угнанных машин.

Он так проникновенно читал проповеди, что даже забулдыги не разбегались после раздачи пончиков, а на тех, кто пробирался к дверям, он обрушивал такие проклятья, что они покорно семенили обратно.

Он умел намешать пойло, от которого человек вырубался через минуту, или такое, что не берет целых пять часов.

Он продавал наводку на запаленную лошадь, а через час, после того как она выбывала из игры, надувал того же простака еще раз.

Он никогда не искал глазами часы, потому что чувствовал время. Часов не носил, но время определял с точностью до двух минут, днем и ночью, в дождь, в туман, в снег и в солнечный денек.

Он мог определить вес человека, едва коснувшись его одежды, и ошибался не больше, чем на килограмм. Он редко нуждался в деньгах и тратил их так беспечно, что, если вдруг оказывался на мели, дружки подозревали, что он темнит.

— Малютка всегда при деньгах, — негодовали они и принимались швырять в него плевательницами. Он весело увертывался, их раздражение ему льстило. Но если кто-нибудь пробовал дать ему пинка, он хватал своими ручищами ногу обидчика и безжалостно ее выворачивал до тех пор, пока человек на оказывался на полу в беспомощных корчах.

— Поглядите-ка на него, ребята! — фыркал Малютка, катаясь по дуге взад-вперед на безопасном расстоянии от рук своей жертвы. — Извивается, как свинья!

Метание плевательниц на время прекращалось.

Потому что на полу он был смертельно опасен. У него были плечи профессионального борца, и он действительно когда-то занимался борьбой.

— Довелось мне встретиться когда-то с Льюисом Душителем, — рассказывал он. — Дело кончилось тем, что Льюис применил свой удушающий захват, но я от него освободился, а вот он из моего нельсона вырваться не смог. Были времена, сам Збышко не мог вырваться из моего нельсона.

По ночам Малютка отстегивал ремни на бедрах, одним прыжком оказывался в кровати и принимался разбрасывать вокруг себя деньги, словно куриный корм.

— Считайте, ребята! — кричал он. — Считайте все!

В день он зарабатывал от десяти до двадцати долларов продажей туалетной воды, которую сам разливал по флаконам. Девицы из кабаре предпочитали эту воду самой лучшей парфюмерии Скиапарелли только потому, что это был его товар.

А еще он получал какое-то странное удовольствие, когда обгонял на улице хромого или одноногого.

— Смотри, как я сейчас сделаю этого калеку на деревяшке, — хвастался он, резко брал с места и вихрем, чуть не спихнув инвалида с дороги, проносился мимо него. Останавливался как вкопанный, разворачивал тележку и с вызовом ждал, как тот отреагирует, если отреагирует вообще.

— Я могу все, что может любой здоровый мужик, — говорил он всем здоровым мужикам. — Каждого из вас могу перепить и избить. Назови любое дело, и я сделаю его лучше тебя.

Казалось, он боялся только одного: что его сочтут неполноценным. Он так привык отстаивать свои права, что каждый рассвет воспринимал как начало нового испытания, необходимость доказывать себе, себе и другим, что Малютка может все.

Выкуривая по утрам первую горькую сигарету, он яростно настраивал себя перед новым днем: никому не уступать и никого не щадить, как никогда не щадили его.

— Не ввязывайся в историю из-за этой девчонки, — посоветовала ему в тот жаркий августовский вечер уборщица, перебирая связку ключей. — У мальчишки длинный язык, но он еще мальчишка и зла никому не желает.

— Какой мальчишка? Какая девчонка?

— Не прикидывайся, что ничего не знаешь, когда весь дом об этом судачит.

Малютка направился в ее сторону, уборщица невольно попятилась к выходу. Она уже взялась за ручку двери, но он вцепился ей в запястье и выкрутил так, что ключи упали на тележку.

— Нечего злобиться! Отдай ключи. Венера ему сказала, что платит тебе, чтоб ты ее трахал. Это она сама мне сказала, — уборщица вышла и хлопнула дверью.

Венера отдыхала. Через пятнадцать минут на нижнем этаже начинался ее номер в стриптизе; она лежала в темноте одна, когда услышала, как он по-кошачьи царапается в дверь. Не успела она встать, как Малютка оказался в комнате; она зажгла маленькую лампочку над кроватью. Заслоняясь рукой от света, Венера сделала вид, что недовольна бесцеремонным вторжением, хотя на самом деле всегда была рада его видеть. Он подъехал вплотную к кровати, его кудлатая голова оказалась на подушке, и Венера прилегла рядом, чтобы смотреть ему в глаза. Это были львиные глаза, подсвеченные желтыми искорками.

— И давно я беру с тебя деньги? — спросил он.

Венера поняла, что он не шутит, и нерешительно покачала головой, хотя ей почему-то захотелось, чтобы брал. Она снова села.

— Сперва вваливаешься, как танк, а теперь оскорбляешь.

Венера тревожно посмотрела на приоткрытую дверь, как будто предчувствовала, что скоро в нее войдет беда.

Малютка отстегивал себя от тележки. Полумеры его никогда не устраивали. Страх подступил к горлу Венеры долгим сухим жжением.

— Ты совершенно все напутал, пупсик, — проговорила она. — Это Фэнси сказал мне.

Она шмыгнула носом и потерла веки.

— А я сказала, не дай бог ты узнаешь, что он мелет.

Он пристально посмотрел на нее. Потом медленно, ритмично отталкиваясь, уехал по голому полу в длинный сумрачный коридор, оставив распахнутую дверь тихонько качаться у себя за спиной.

Сидя на краю кровати, Венера слушала, как тележка стучит по ступеням, потом посмотрела на часы: времени оставалось только на то, чтобы спуститься вниз.

В эту ночь вежливому парню снился безногий. Лежа на гостиничной кровати, он слышал неторопливый, тяжелый стук где-то в глубине лестничного колодца, освещенного газовыми рожками. Безногий приближался. В комнате горел свет, парень сел, охваченный непонятным ужасом, и смотрел, как медленно поворачивается дверная ручка, тщетно надеясь, что калеке не хватит роста повернуть ее до конца. Еще оставалось время, чтобы запереть дверь — ключ торчал в замочной скважине. Но он двигался, как в стоячей воде, одеревеневший от страха, и не успевал, никак не успевал, дверь медленно-медленно распахнулась: за ней никого не было. Никого, во всем длинном, плохо освещенном коридоре. Никого — он был уверен в этом — во всей огромной гостинице. Ватные от страха пальцы беспомощно возились с ключом. И тут он, наконец, проснулся — в комнате горел свет, ключ поблескивал в замочной скважине.

Фэнси с трудом встал и посмотрел на часы. До обычного утреннего подъема было еще далеко. Он снова сел на край кровати и спросил себя: ну что в конце концов может сделать безногий на тележке ему, здоровому взрослому парню? Сидя на смятой постели, он смотрел на мигающие огни Стейт-стрит — красный-зеленый, красный-зеленый — и бодро пускал колечки дыма дешевой сигаретой, пока, наконец, не погасли вывески, не наступил рассвет и не зашумел городской транспорт.

В полдень, когда Фэнси развязывал фартук, чтобы сбегать через дорогу за кофе, в бар въехал Малютка. Он вез себя на колесах с подшипниками, как разбитую статую. Надменному, тщеславному Малютке больше всего нравилось позировать, глядеть по сторонам со своих подмостков, нет ли поблизости женщин, чтобы продемонстрировать классические черты лица, накачанные бицепсы, поджарый, как у Спасателя, торс и аккуратную темную бородку клинышком. Проезжая мимо барной стойки, он окликнул Фэнси и насмешливо показал на него пальцем:

— Где ты взял такие уши, Четырехглазый? Ребята! Полюбуйтесь на его уши!

Никто никогда не обращал внимания на уши Фэнси, потому что в них не было ничего особенного. Фэнси понуро облокотился о стойку и попробовал улыбнуться. Было самое время идти за кофе.

— У тебя тоже уши не маленькие, — сказал он, стараясь показать, что понимает шутки.

Малютка сдал назад.

— Ты что-то сказал про мои уши, парень?

Фэнси возился с фартуком. Тесемки затянулись в узел, пальцы ослабели, как в давешнем кошмаре. Музыкальный автомат издал слабый металлический звук и смолк.

— Так что не так с моими ушами, Четырехглазый?

Несколько пьянчуг образовали полукруг позади Малютки, боясь, как бы стычка не закончилась рукопожатием. Один из них, в надвинутой на глаза кепке, приставил руки к уху Малютки и засипел пропитым басом:

— Фэнси тут хвастал, что вышвырнет тебя пинками, если будешь скандалить.

Другой подзуживал в другое ухо:

— Он спрашивал Венеру, на кой ей сдался такой вонючий калека.

— Говорил, она тебе платит.

— И потому у тебя водятся денежки.

Малютка Машинист приглушил свой громовой голос.

— Четырехглазый, может, выйдешь из-за стойки, и все обсудим? — спросил он тихо.

— Мы и через стойку все можем обсудить. Я против тебя ничего не имею.

— Ревнует, — опять забубнил голос из-под козырька, — потому что не может отбить у тебя Венеру. Врет про вас всякие гадости. И похабные картинки малюет.

Машинист приказал:

— Выходи или я тебя оттуда вытащу.

Фэнси надеялся, что старина Б. велит Малютке проваливать. Но вместо этого услышал, что хозяин запирает двери.

Фэнси подождал, пока начали закрывать жалюзи. Потом аккуратно положил очки на кассу, заметив, что табличка над ней гласит: В ДОЛГ НЕ ОТПУСКАЕМ.

Мойщики улиц и бродяги отошли к стене, поторапливая друг друга, как люди, озабоченные исключительно общественным благом.

— Дайте-ка ребятам место.

— Отодвинь столы, Живчик, чтоб никто не ушибся.

— Не мешайте им, пусть разбираются, если хотят.

— Никому не встревать, давайте все по-честному.

— Пусть сперва пожмут руки, чтоб не было обид.

— Нет, лучше потом, тогда получится, что люди просто не поняли друг друга. Они же оба хорошие парни.

— Вот и посмотрим, который лучше, — нетерпеливо перебил их старина Б.

Машинист направился в конец барной стойки, навстречу Фэнси. Тот перегнулся через прилавок с железной плевательницей в руке.

— Назад! Не то огрею по голове! — предупредил он почти твердым голосом. И замахнулся плевательницей. Малютка отступил на полметра.

— Дальше. К двери.

Малютка неохотно поехал назад, придерживая колеса руками, чтобы в нужный момент мгновенно крутануть их в обратную сторону; он отъезжал понемногу, пока не коснулся затылком дверной ручки туалета. Фэнси вышел из-за стойки, вооруженный плевательницей. Малютка прикрыл голову рукой и медленно двинулся вперед. Когда тележка подъехала близко и Малютка протянул руки, Фэнси, словно дискобол, метнул плевательницу безногому в грудь — тот качнулся, как пень в бурю, но тележка даже не вильнула, мощные ручищи готовы были схватить противника.

Каблук убегающего Фэнси выскользнул из пальцев Малютки, парнишка споткнулся, но поймал равновесие, удержался на ногах и тем же движением со всей силы лягнул безногого в переносицу. Ослепленный Малютка врезался в барную стойку, отлетел назад, сумел остановить колеса и накрыл голову руками. Фэнси влез на ближайший стол и испуганно присел на корточки, дрожа всем телом, как щенок, с надеждой прислушиваясь, не открывают ли жалюзи. Но слышал только монотонный, безжалостный гул вентиляторов над головой. И видел, как Малютка вытирает с глаз кровь. Фэнси протянул ему свою бандану.

— Разбей ему башку, пока он ничего не видит, — уловил парень чей-то тихий совет, и понял, что должен это сделать, иначе башку разобьют ему.

Но все знали, что Фэнси не хватит духу сделать то, что он должен. Все до единого это знали.

Малютка не спеша протер глаза. Он тоже это знал, когда аккуратно складывал бандану и возвращал парню.

— Спасибо, — сказал Малютка.

Одним движением пальцев он опрокинул стол, и Фэнси полетел с него, как герои комиксов, несуразно размахивая руками и ногами. Малютка прижал его лицом к полу, не давая трепыхаться, потом согнул, как пружину, и швырнул так, что парень пролетел кувырком половину зала. Поспешавший рядом Малютка вытащил его за шиворот на середину бара, и толпа сомкнулась.

Вот оно.

Бледные от удовольствия, плохо освещенные лица казались тусклыми, одутловатыми, нечеткими, словно под водой. Где-то в задних рядах женщина хихикала, как нервная школьница. Когда Малютка зажал голову Фэнси под мышкой, вся комната словно пропиталась кровью.

Малютка перекатил парнишку на бок, придавил тележкой его руку и поднял другую, защищавшую глаза. Он поднял ее бережно и положил рядом — парень не шевелился, как мертвый. Как будто надеялся, что, отказавшись от сопротивления, в последний момент заслужит пощаду.

— Малютка, похоже, он готов.

Малютка с занесенной, как дубина, рукой посмотрел на маленькое белое лицо, такое беспомощное, что оно больше походило на лицо ребенка, чем мужчины.

— Малютка, он спекся.

Так и было: все придвинулись, чтобы разглядеть. Парень был без сознания; его блестящие, невидящие глаза расширились. Занесенный кулак опустился с глухим чавкающим звуком.

Кулак поднялся к тележке, размахнулся со всей силы и снова ударил вперед и вниз, как камнедробилка, по полной сокрушительной дуге.

— Ууф!

Кого-то рвало.

Когда Малютка снова занес кулак, зрители ждали, не поколеблется ли он; они немного отпрянули, как от работающего механизма, но он не колебался. До тех пор, пока с каждым новым ударом каждый в толпе не ощутил, что удары, которые он сам получил от жизни, оплачены. До тех пор, пока лицо на полу не превратилось в пунцовую губку, а зубы Малютки не начали стучать, как в ознобе.

С каждым нечеловеческим стоном, доносившимся с пола, зрители дышали все свободнее.

— Люблю посмотреть на несчастья поближе, — произнес женский голос. Все обернулись и увидели Венеру с красным, приоткрытым от удовольствия ртом и горящими глазами. Она опустилась на колени, обняла Малютку и крепко поцеловала в губы.

Малютка огляделся, как будто пришел в себя, увидел Венеру, посетителей, бар, старину Б. и опущенные жалюзи. Потом посмотрел вниз.

С тихим стоном отвращения он оттолкнул Венеру.

Потому что лицо на полу перестало быть лицом. Это было месиво из хрящей и крови, из него слепо таращился один страшный глаз. На месте разбитого рта вздувались пузырьки пены и крови.

— Сам напросился, — одобрила Венера. — Ты все правильно сделал.

Малютка медленно обернулся, и, пока он оборачивался, Венера отступала все дальше и дальше, заламывая пальцы, превратившись вдруг в потасканную старуху. Малютка подтягивал ремни на тележке и торопливо, доверительно шептал лицу на полу:

— Ты теперь вытертый половик, сынок, — говорил он с горечью, — вытертый половик, как я и все остальные.

Его голос звучал печально до неузнаваемости, сохранился только тембр. Услышав, что старина Б. поднимает жалюзи, Малютка задумчиво погладил острую бородку, сощурился на послеполуденное солнце, и солнце сощурилось в ответ сквозь ползущие вверх жалюзи. Он быстро проехал между столами и баром и выбрался на свет, слившийся в одну цветовую гамму с тротуаром.

Бесшумно и быстро он ехал прочь по длинной убогой улице, подставляя ветру острую бородку, а бродяги смотрели ему вслед и гадали, что означают его слова.

— Прямо как Христос верхом на кресте, а не с крестом на плечах, — заметил кто-то, явно не одобряя такую подмену.

— А по мне, больше тянет на Дьявола, — процедила сквозь зубы Милашка Венера.

— Еще больше потянет на двадцатку или на пожизненное, если не пошевелит колесами, — угрожающе добавил старина Б.

— Пересаливаешь бретцели, старина, — посетовал кто-то. — Безногий так очумел от жажды, что не сумел остановиться.

Старина Б. отнес Фэнси к задней двери бара, принадлежавшего греку Стиву, потом присыпал пол опилками. Налил всем посетителям, но пить ни с кем не стал, а когда клиенты допили, навсегда выпроводил их на улицу.

Запер дверь, налил себе тоже, включил музыкальный автомат, сел к нему поближе среди пустых стульев и стал размышлять о прожитых днях и о тех, что еще предстояло прожить.

Когда настало утро, он все еще был трезвый, музыкальный автомат давно замолчал. Старина Б. упорно пил всю ночь, но чувствовал себя трезвей некуда. Еле шевелясь, как старик, хотя ему едва стукнуло сорок, он водрузил стулья на столы, а кепку — на голову. Подошел к кассе, открыл ящик и навсегда запер за собой дверь.

Без шуток

Девятнадцать «петель» на отпечатке указательного пальца. «Завиток» — на отпечатке большого. Определенного места жительства не имеет. Задержан для проведения расследования.

Это все, что было известно о Джино Бомаджино в отделе по борьбе с угонами.

Он задал им работенку, когда его, еще одиннадцатилетнего, вытащили из краденого грузовика, на котором он врезался в припаркованный на улице Матери Кабрини «понтиак». Он был в туфлях на шпильках, хотя без чулок, и во взрослом комбинезоне, висевшем на нем, как сложенный тент. Если бы не шпильки, заверил он патрульных, им бы нипочем его не поймать, просто на шпильках бегать неудобно. И сознался, когда надавили, что туфли откопал на свалке Гуз-Айленда, а комбинезон украл. Школу он бросил, «потому что ребята тыкали в него пальцами». Детский подбородок выдвинулся вперед, предупреждая полицейских, чтоб не вздумали и они тыкать в него пальцами, рыжие волосы сердито свесились на глаза.

— Вообще-то не люблю попадаться, — объяснил он солидно. — Но и дома жить не люблю, потому что Ники, Карло и Стив спят сверху.

Выяснилось, что «сверху» значит «на кровати», как старшие, а он — на полу. Лицо мальчишки, похожее на мордочку терьера, просияло:

— Я хотел поехать, куда глаза глядят. Я умею водить так, что только держись!

Полицейские заржали, и он побледнел от ярости. Его отправили в тюрьму для малолетних преступников. В общем, ему как-то удалось вырасти.

И тогда полицейские пожалели, что не сфотографировали и не дактилоскопировали его еще шесть лет назад, в тюрьме для малолетних преступников.

Потому что он и впрямь умел водить так, что только держись!

За шесть коротких лет рыжеголовый птенец оперился и встал на крыло. Чем длиннее была дорога, тем быстрее он ее преодолевал. Если Дженни — девушка, которая его любила, — спрашивала, к чему такая спешка, он отвечал:

— Чем быстрее я еду, тем мне спокойнее. Как будто к чему-то приближаюсь. Братья всегда ели в первую очередь, потому что они старше, в тюряге — и того хуже, каждый раз оттирали в конец очереди, мне и на свободе стало казаться, что все, кому не лень, норовят спихнуть меня на обочину. Но за рулем им со мной не тягаться. Здесь я любого обставлю. Если на хвосте копы — еще лучше. Когда от них смоешься, чувствуешь, что никому тебя не поймать, да никто пока и не поймал.

— Когда поймают, поздно будет, — предупредила Дженни.

— Поздно для чего?

— Поздно, чтобы спать по ночам, а днем ходить на работу, Джино. Это единственный надежный способ.

— А я за надежностью не гонюсь, — ответил он. Потом свел разговор к шутке и заставил ее забыть все страхи. Потому что Дженни тоже умела завести так, что только держись.

Как-то днем патрульные засекли его, когда он лениво катался взад-вперед у северо-западного входа в Гумбольдт-парк, и прижали к обочине. Ухмыляясь, Джино подпустил их поближе. Потом врубил заднюю, переехал живую изгородь и, петляя между деревьями, подминая кусты, выскочил на извилистый бульвар. Так близко они потом целый год к нему не подбирались.

Однажды в предрассветной тьме, на пересечении Полк и Холстед, серый седан нарушил правила обгона трамвая. В машине, очень похожей на ту, что фигурировала в вечернем ограблении пары закусочных, сидели трое. Патрульные начали погоню со стрельбой и преследовали их в восточном направлении по Дековен-стрит больше полутора километров. Сразу после пересечения с Клинтон-стрит машина перескочила бордюр, крутанулась на двух колесах на сто восемьдесят градусов и рванула обратно на запад, едва не чиркнув крылом патрульный автомобиль. Пока полицейские разворачивались, седана и след простыл.

На той же неделе наряд заметил Джино в центре Чикаго — он ехал к северу по Ла-Саль. Впереди за Вэкер-Драйв был разведен мост, но Джино не колебался. Он нырнул в трамвайный туннель, машина запрыгала по деревянным шпалам и, мелькнув на мгновение, снова исчезла на Хаббард-стрит, уже за рекой.

— Вот такой я человек, — объяснял он Дженни. — Мне нравится риск. Мне не нравится надежность. А еще мне не нравится попадаться. Но больше всего мне не нравится, когда надо мной смеются.

Он и жил так же, как водил машину, играл в казино и любил: на всю катушку. Не выносил ничьих насмешек. Не разменивался на мелочи.

В следующий раз полицейские углядели его, когда он размахивал вороненым револьвером в задней комнате букмекерской конторы на Вест-Чикаго-авеню. Перед ним на полу лежали ничком пятнадцать человек; казалось, что его волосы вздыбились под кепкой. Они набросились на него сзади и выламывали руки до тех пор, пока он не заплакал, тихо и безутешно.

— Кто они такие, что делают по полштуки в неделю, а я — ни гроша? — требовал он ответа в полицейском фургоне.

На этот раз Джино отказался от адвоката. Его защитительная речь была малоубедительной, но краткой. Он решил рискнуть и проиграл:

— Я как раз зашел сделать пустяшную ставку, а тут какой-то тип пробежал мимо и сунул мне в руку револьвер. Дай, думаю, посмотрю, как они будут выглядеть, когда лежат на полу. Вот и все.

Он получил полгода и вернулся озлобленный: бойцовый петух с еще более злой усмешкой, всегда молчаливый, со сжатыми кулаками. Как будто любой прохожий мог оказаться переодетым агентом из бюро по контролю за оружием.

Девятнадцать «петель» на отпечатке указательного пальца. «Завиток» — на отпечатке большого. Определенного места жительства не имеет. Задержан для проведения расследования.

Когда почтальон опустил в ящик Дженни повестку, Джино ее выкинул. Пришлось им самим за ним прийти.

Дженни разволновалась, но Джино воспринял это событие как уморительную шутку. На медкомиссии острил не смолкая, пока не понял, что дело серьезное. Тогда он сказал врачу:

— У меня зубы плохие.

— Ничего, — утешил его врач. — Мы ж тебя не кусать япошек посылаем.

Тут он заметил прикрепленное к делу полицейское досье. Федеральных преступлений за Джино не числилось.

— Ты ведь не будешь воровать в армии? — заискивающе спросил врач.

Джино указал на радиатор отопления в углу кабинета.

— Видите радиатор? — ответил он.

— Да.

— Вы — за дверь на пять минут, и я уволоку его домой под курткой.

Врач и это воспринял как шутку.

Через два дня Джино выдали карабин и спросили, умеет ли он обращаться с оружием.

— Нет, — соврал Джино для надежности. — Я этих штуковин с детства боюсь.

Но признался, что разбирается, почему машины ездят быстро.

— Тогда, может, разберешься, почему самолеты летают, — сказали ему.

Джино неправдоподобно быстро освоил штурвал. Сначала он не ладил даже с собственным обмундированием, но со временем начал им тайно гордиться. Несмотря на все попытки, ему так и не удалось отдавать честь всерьез, и всякий раз казалось, что он просто «показывает нос». И всегда он был настороже, ощетинивался на воображаемые оскорбления и принимал безобидную шутку за открытый вызов, требующий открытой и бескомпромиссной реакции. Отсидка на гауптвахте еще больше испортила его характер и окончательно убедила в том, что даже здесь ему заказано все, кроме ближайшей «губы».

Раньше Джино принадлежал только очередной машине, за рулем которой оказался, а еще Дженни, здесь же он полностью посвятил себя первому же доверенному самолету, и по секрету назвал его Дженни. Он научился избегать неприятностей, целыми днями копаясь в двигателе, а ночами — сидя за штурвалом, и сторонился своих сослуживцев так же тщательно, как они еще раньше начали сторониться его. Джино считали лишенным чувства юмора недомерком, таким злобным, что с ним лучше не связываться. Однажды ему стало так одиноко, что он даже сел писать письмо Дженни, но от одного усилия ему стало легче, и письмо так и осталось недописанным.

— А ведь ты лучший механик во всей части, — нехотя, просто констатируя факт, сказал пилот его самолета. — Если бы ты так летал, как готовишь самолет, через месяц получил бы звание.

Джино хмыкнул. Тоже мне! Вещает, как оракул. Не знает, что имеет дело с Джино? Лучшим водителем во всем Ближнем Норд-Вест-Сайде?

— Ты зол на весь мир, — продолжал пилот. — Возможно, у тебя есть причина. Но если проглотишь свои обиды, научишься летать гораздо быстрее. И гораздо лучше.

Джино оглядел его с ног до головы.

— Когда я соберусь летать, то полечу, — сказал он пилоту. — Когда соберусь, просто сяду за штурвал. На звания мне плевать. И на вас тоже.

Это была самая длинная речь, которую слышали от него на аэродроме. В казарме над ней шутили целую неделю.

Возможно, у Джино был шанс со временем смягчиться. Но прежде, чем шанс смог воплотиться в жизнь, пришло письмо от Дженни.

Джино,

знаю, ты не будешь меня осуждать за то, что я сейчас скажу, просто мне пришла пора искать надежной жизни, даже если тебе надежная жизнь не по душе. Знаешь пословицу? «Реже видишь — больше любишь кого-нибудь другого». Короче, в воскресенье утром на Иоанов день я вышла замуж. Ты его не знаешь, но уверена, он бы тебе тоже понравился. Его однажды задержали, когда он ехал на повозке без фонарей. Оставайся таким же милым.

— Уверен, он бы мне тоже понравился, — мрачно подумал Джино и тщательно разорвал письмо.

— Бывает, человек здесь как-то себя находит, — туманно философствовал пилот перед своим бомбардиром, но имен не называл. — Бывает, человека скрутило изнутри, он оторвется с этим от земли, глядишь — и распрямился немного.

Джино распрямился, на свой манер, когда совершал ночную разведку над Алеутскими островами, через неделю после падения Бизерты. Он возвращался на базу в одноместном самолете, когда зарево в небе подсказало ему, что впереди по курсу его ждет не только солнечный рассвет. Чтобы замаскироваться, он нырнул в это зарево и увидел большой крейсер с восходящим солнцем на корме, удирающий в море от длинной линии горящих сооружений на берегу. Джино повернул за крейсером в открытое море, наслаждаясь ощущением, что на этот раз он охотник, а не дичь.

На своем самолетишке Джино был бессилен что-либо предпринять, он мог только передавать на базу курс крейсера, пока не подоспеет парочка крупных ребят. Он держался за пределами досягаемости зениток, между восходящим солнцем и морем, воображая, что прижимает крейсер к обочине так же, как жизнь и дорожный патруль часто прижимали его.

Зенитная батарея крейсера пришла в боевую готовность, когда он только появился за кормой — не успел еще стихнуть топот бегущих по железным трапам ног. Перепрыгивая с облачка на облачко, Джино потешался над тем, что серьезные орудия, заряженные внизу, заряжены ради такой персоны, как мелкий воришка с Вест-Чикаго-авеню. Он порхал по бездонному аляскинскому небу, прыгал по облакам параллельно курсу крейсера, то вперед, к леденяще-зеленому горизонту, то назад, к утреннему солнцу. Зенитные расчеты успели скульптурно окаменеть возле своих орудий, проклиная тупого янки, который даже не соображает, что не сможет весь день болтаться в небе, как воздушный змей.

Все леденяще-зеленое утро воздушный змей продержался в небе, вызывая подмогу, которая так и не пришла. Потом продолжал летать в зеленых аляскинских сумерках. Когда на море опустился туман, а крейсер стал размытым серым пятном посреди бескрайней серой пустыни, Джино подключил запасной бак, сбавил высоту и начал преследовать крейсер, ориентируясь по волне за кормой, не желая дать ему уйти, не желая возвращаться на базу.

Ставка была велика, и Джино не хотел от нее отказаться. Он всегда играл по-крупному, и эта игра стала для него самой крупной. Он верил в свою удачу, в свой штурвал, верил в того, в кого никто никогда не верил, — в себя.

Словно встрепенувшись от сна, дрожащая стрелка сообщила, что на базу ему не вернуться. Снизу, с палубы, как будто слышался чей-то заливистый язвительный смех, а зенитки глумливо тыкали в него стволами. Как когда-то, бесконечно давно, тыкали в него пальцами старшие мальчишки. И он спустился вниз, подгоняемый тявканьем зениток, чтобы направить одноместный самолет в борт крейсера, словно локомотив — в стену коровника.

Искалеченный, замурованный, охваченный болью, Джино испытал короткую жгучую радость от первого мощного взрыва на палубе. Ему мерещилось, что он легко ведет машину по какой-то местности, знакомой и одновременно незнакомой, выписывает петли на неумолимо сужающейся дороге, сверху грохочет надземка, а сзади наступает на пятки последний, расторопный преследователь. И на последнем глухом вираже последней гонки он понял, что наконец-то плавно летит под откос в ту страну, где за ним никто никогда не будет охотиться.

— Наверно, они его взбесили, — задумчиво сказал пилот бомбардиру, разглядывая под крылом объятую пламенем громаду крейсера. — Наверно, ему показалось, что какая-нибудь макака на палубе насмехается над его самолетиком.

Грош для бедняка

Трудно понять, что находят некоторые женщины в некоторых мужчинах. К примеру, что могла найти Глэдис в Соботнике? Но чем больше он врал, тем нежнее она к нему относилась. Называла его мой бедный Руди, зато мы все в округе прозвали его На-все-сто.

То есть брехло На-все-сто. Вечно старался доказать, что он — не отпетый голодранец, еще до того, как его так назовут.

Он и с ней с этого начал в первом же разговоре, и она до сих пор его слушает. Не могу сказать почему. Глэдис только раз обмолвилась: «Ложь — для бедняка грош». Как будто хотела что-то объяснить про своего Руди.

Первый разговор у них случился в аптеке — Глэдис сказала подруге, что, сколько себя помнит, всюду натыкается на этого щупленького, в очках. Соботник услышал, и нет бы подойти и сказать: «Да, я здесь живу всю жизнь и тоже частенько вас встречаю». Куда там! Только не Соботник! Не наш На-все-сто. У него все сложно.

— Я не из этих убогих краев, — говорит он ей. — Я из Кентукки. У моей родни там четыре или пять плантаций. А интересуюсь я только скаковыми лошадьми и мятным джулепом.

И для виду называет пару кляч, на которых ставил по пятьдесят центов. В Чикаго он заехал уладить кое-какие мелочи в связи с открытием нового ипподрома во Флориде, и ему еще надо успеть на полуночный рейс, «а вот куда — сказать не могу».

— Стало быть, вам самое время поторопиться, — говорит Глэдис, взглянув на часы. — Как раз успеете.

— Ради вас я отложу поездку на завтра, — принимает он грандиозное решение, сменив тон на более душевный.

— Ради меня не стоит, — говорит она.

Он пропускает ее слова мимо ушей и начинает новую тему.

— Я выпускник Гарварда, — упорно гнет он свое. — Думаю, это сразу заметно.

— А! Так вы и в школе учились? — жизнерадостно спрашивает Глэдис. — Раз такое дело, может, посидим в китайском ресторанчике?

Не сказать, чтоб Глэдис разбиралась в китайской кухне, просто давала ему шанс пойти на попятный.

— В каком хотите, — уверяет он ее, имея сорок пять центов в кармане. — А потом сходим на шоу.

В наших краях с сорока пятью центами за душой ты — голодранец. А Соботник — голодранец даже с двумя долларами.

В китайском ресторанчике он заказывает все самое лучшее, оставляет двадцать центов на чай, так, чтобы Глэдис видела, и тащится за ней к двери как можно медленнее. Не хотел, чтоб она заблокировала ему единственный выход.

— Там на столе бумажка, Сэм, — негромко говорит он кассиру. — Сдачу оставь себе.

Кассир переглядывается с официантом, официант — китаец, метр с кепкой, — догоняет Соботника.

— На столе бумаска нету, — говорит он Соботнику.

— Не надо пускать клиентов, которые воруют деньги со стола, — отвечает Соботник и поворачивает к выходу.

— На столе бумаска нету, — китаец хватает Соботника за рукав.

— Ты что, Джек, хочешь заработать пару синяков?

Соботник снимает очки. В вопросах чести южане — народ щепетильный.

— Проваливай, пока не огреб, — добавляет он. — Я — Соботник.

— Хоть и Блинг Клосби[2]. На столе бумаска нету.

— А ну, повтори! Я тебе мозги вышибу!

— На столе бумаска нету.

И тут Глэдис, которая, по его разумению, должна бы его удерживать, помогает ему снять пальто.

Чтобы оттянуть время, он и жилетку снял. Пока закатывал левый рукав, собралась небольшая толпа. Китаец спокойно ждет. Как только Соботник закатал правый рукав, китаец одним движением схватил его за грудки, рванул на себя и сбил с ног ударом в зубы.

Соботник распростерся на снегу. Глэдис подсунула ему под голову пальто и жилетку, вместо подушки, и расплатилась с официантом из собственного кошелька.

Как только опасность миновала, он встал, полный достоинства, но не благодарности.

— Видишь человека первый раз в жизни — и такие шуточки! — набросился он на нее. — Забрать доллар, который я оставил официанту, чтоб он меня по твоей милости чуть не убил!

— Тебе нечего волноваться из-за этого доллара, — успокоила его Глэдис. — Ты мне ничего не должен.

Вот такая девушка. А могла выбрать себе любого нормального парня из дюжины соседских парней, она и сама вполне нормальная. Так нет, взялась исправлять чванливого голодранца и лечить его уязвленную гордость всякий раз, как он сядет в лужу по собственной дурости.

Она выручила его, когда ему дали условный срок только за то, что он выпил в кабаке две кружки пива. Зашел неизвестный тип, прикинулся пьяным, два раза заплатил Соботнику за выпивку. Соботник испугался, что какой-нибудь прохвост обчистит его захмелевшего приятеля, поэтому согласился взять у него на хранение часы и положил себе в карман. Потом они выпили еще, и тут, конечно, подонок начал голосить, что у него украли часы.

— Лишний раз понимаешь: не делай людям добра, если не хочешь вляпаться сам, — сказал он Глэдис в тот раз. — Делать людям добро — это моя слабость.

Она оберегала его от неприятностей до конца условного срока. Как-то вечером он поскользнулся, и статья на этот раз выходила серьезная. Тротуар был скользкий, как паркет в танцзале, любой мог упасть. И, падая, разбить локтем витрину. В темноте такое с каждым может случиться. Витрину ювелирного магазина. Но попробуй что-нибудь объяснить полицейским!

Она добилась замены статьи на другую: «Нарушение общественного порядка в состоянии алкогольного опьянения», он получил еще два года условно. За эти два года полиция задержала его один-единственный раз, когда он срезал путь, чтобы положить цветок на могилу матери. Он шел дворами в цветочную лавку, никого не трогал, около трех часов ночи, когда его остановила полиция. Соботник затруднился объяснить, какое отношение цветочная лавка имеет к ванне, которую он тащил на плечах, потому что — этого он не стал отрицать — нести одновременно букетик фиалок было бы несподручно. Но оказалось, что ванну кто-то бросил на дороге, а он, будучи добропорядочным гражданином, просто исполнил свой долг и убрал ее с дороги, ведь впотьмах на нее могла налететь и сломать себе ногу лошадь какого-нибудь молочника. У водопроводчика пропало кое-что еще, по мелочи, например, электрический фонарик и ломик, но он забрал заявление, когда этим занялась Глэдис, и суд квалифицировал дело как «Умышленное нанесение вреда чужому имуществу».

Соботник отсидел девяносто дней, а когда вышел, они с Глэдис объявили помолвку в местном танцзале. Пили много, и в какой-то момент Глэдис потеряла его из виду. Она даже не знала, что он ушел, пока не увидела в дверях полицейского. Соботника взяли на станции Расин-стрит, в двух кварталах от танцзала, и кое-кто из нас отправился туда вместе с Глэдис.

Ну, ясное дело, в отделении он угрожал подать иск на сто тысяч долларов к компании «Роял кэб» и ее водителю, написавшему заявление. Как Руди объяснил Глэдис, вся его вина состояла в том, что он нажал на клаксон, вызывая отлучившегося водителя такси, потому что собирался куда-то ехать. Но водитель утверждал, что Руди сидел в машине, за рулем, а на клаксон нажал случайно.

Ему собирались предъявить обвинение во взломе автомобиля, но он отделался «мелким правонарушением». Глэдис сказала судье, что утром в это воскресенье у них свадьба. До вечера субботы Руди ни разу не поскользнулся.

Это случилось в универмаге Голда, в присутствии толпы.

Еще в юные годы, когда носил короткие штанишки, Соботник приворовывал в галереях Голда. Он знал, что единственное оружие во всем универмаге — допотопный револьвер — принадлежит старому лифтеру грузового лифта. Этот лифтер, старше самого Голда, только и делает, что дремлет, привалившись к двери лифта. У него тут что-то вроде пенсии.

Соботник решил, что он может забрать у старика пистолет, не опасаясь за свою жизнь. Остальное, по его расчетам, было проще простого. Он начал обдумывать свою идею в кабаке по соседству с «Голдом», и чем ближе к вечеру, тем больше она ему нравилась. Он не понимал, почему не додумался до этого раньше.

Но когда он выбрался из питейного заведения и увидел, что в «Голде» уже зажглись огни, а длинная улица погружается в сумерки, то мигом протрезвел и быстро вернулся в бар, не успев даже понять, что именно его напугало: огни или темнота. Он снова хорошенько надрался, в кредит, за счет Глэдис. Был уже девятый час вечера, когда кредит иссяк и он смутно понял, что слишком долго обдумывает свою идею. Сейчас он должен ее воплотить, пьяный или трезвый. Соботник никогда столько не выпивал, но никогда не чувствовал себя таким трезвым.

— Она у меня узнает, и все остальные тоже! — пообещал он себе.

И ринулся в магазин, уже не обращая внимания на яркие огни.

Он шел по центральному проходу мимо чулочной галантереи и отдела скобяных товаров к грузовому лифту, где бездельничал местный охранник. Соботник с силой ткнул его пальцем в поясницу.

— В лифт, легавый! — он отнял у старика револьвер, впихнул его в лифт и гаркнул:

— В подвал! Быстро!

Очки у него запотели, но он слышал, как хлопнула дверь лифта и заскрипели тросы, унося кабину вниз. Десятка полтора покупателей плавно, как в замедленной съемке, обернулись в его сторону. Какой-то комок между зубами мешал ему дышать — он сообразил, что это носовой платок, но не помнил, когда его туда засунул. Соботник увидел себя со стороны: тщедушный очкарик с землистым цветом лица, в зеленом галстуке, с грязным носовым платком в зубах, размахивает здоровенным револьвером; он выплюнул платок и услышал собственный голос, разнесшийся по торговым галереям. Подобно бесконечному эху, подхваченному лопастями потолочных вентиляторов.

— Лицом к стене-е-е! Все-е!

Он видел, как они поворачиваются к стене, по одному, по двое, среди них — старик Голд со стиральной доской под мышкой и верзила-швейцар с мотком бельевой веревки в руке. Все они медленно поворачивались к стене. Он видел скукоженное лицо кассирши, белое, похожее на срез яблока, с угольной линией бровей и красным ртом. Это лицо, похожее на срез яблока, медленно скрывалось из виду, сползало вниз, как лифт; он услышал удар об пол и понял, что у нее обморок.

Перегнувшись через прилавок, он рывком открыл ящик кассы и увидел специально для него сложенные стопки банкнот. Десятки, двадцатки, пятерки и долларовые бумажки шершавились под его холодными потными руками, а в крайнем отделении сияли монеты по десять, двадцать пять и пятьдесят центов. Он перегнулся еще сильнее, так, что начал терять равновесие, и выпивка подступила к горлу. Он что-то бормотал и, одурев от жадности, нависал над кассой. Одна монета звонко покатилась по полу в сторону отдела мужских товаров, он погнался за ней.

Проделав несколько нелепых пируэтов, за которыми наблюдали шестьдесят пар глаз, настиг монету возле вешалки с демисезонными пальто. Быстро отправил ее в карман, сдернул с вешалки самое яркое пальто и стал напяливать его, путаясь в рукавах, но в этот момент над прилавком с косметикой возник нос Голда. Вооруженный стальной стиральной доской, старик вынырнул в метре за спиной Соботника, огрел его этой доской по затылку и по инерции сам повалился на прилавок. Соботник рухнул, как подкошенный, револьвер с грохотом полетел по проходу.

После этого добрая половина покупателей, отпихивая друг друга, пытались оседлать Соботника, пока старик Голд вязал его бельевой веревкой. Впопыхах и от волнения Голд примотал к нему и себя. В какой-то момент Руди вяло приподнял голову и тут же снова получил по ней стиральной доской. Старик никак не мог освободиться от пут.

Возле магазина собралась вся округа. Когда полицейские грузили в фургон Руди заодно с примотанным к нему Голдом, толпа ликовала, но только Глэдис узнала Соботника — по ботинкам, за которые сама заплатила. От Руди, обмотанного несколькими метрами бельевой веревки, остался только кончик носа — он торчал, словно из гигантского улья.

В участке полицейским понадобилось десять минут, чтобы отвязать Соботника от старика Голда, и еще десять, чтобы привести его в чувство. Когда он, наконец, очнулся и сел, мокрый от вылитой на него ледяной воды, то первое, что увидел, была Глэдис. Его очки сгинули в свалке, и он близоруко щурился, как будто с нетерпением ждал от нее объяснений.

На самом деле это полицейские ждали объяснений от него, но ожидания полицейских его нимало не волновали. Он их игнорировал.

— Пусть скажет, зачем все это устроил? — наседали на Глэдис озадаченные служители порядка.

— С чего ты решил, что сумеешь унести ноги после такого дурацкого номера? — спросила она, ласково обняв его за хилые плечи.

— Детка, ничего я не собирался уносить, — ответил он. — Я пошел подобрать себе пальто на свадьбу, потому что хотел тебе понравиться. А револьвер прихватил для защиты, вот и все. Но пока я примерял пальто, они вдруг решили, что не дадут мне за него заплатить! Я хотел заплатить — так не дали! Ты ведь не хуже меня знаешь, даром я ничего не беру.

Полицейские посмотрели на Глэдис, Глэдис посмотрела на полицейских. Потом вздохнула.

— Вместо священника нам понадобится адвокат, — сказала она. — Похоже, наш медовый месяц пройдет в исправительном доме.

— Я буду защищаться сам, — заявил Руди. — Я знаю свои права. Я сошлюсь на неписаный закон. Это была самозащита. Меня обвиняют в том, за что я уже сидел, я подам в суд за незаконный арест.

Мысль о незаконном аресте явно не давала ему покоя.

— Если ты сейчас же не закроешь рот, это я на тебя в суд подам, — предупредила она, наконец-то обозлившись. — Ты признаешь себя виновным, чтобы смягчить приговор, и отсидишь срок до последнего дня. А когда выйдешь, тебя отдадут мне на поруки с пожизненным испытательным сроком. И с этого дня врать ты будешь только дома, а вне дома будешь работать.

Руди не сказал ни слова. Как будто до него начало что-то доходить.

Прошло уже лет десять, как Руди отсидел последний срок, и с тех пор он ни разу не попадал в истории.

Но что имела в виду Глэдис, когда сказала про грош для бедняка, я до сих пор так и не понял.

Примечания

1

Название короткометражного фильма Чарли Чаплина. (Здесь и далее — прим. перев.).

2

Бинг Кросби (1903–1977) — американский актер и певец.

Content

Нельсон Олгрен
Рассказы

Лицо на полу бара

Без шуток

Грош для бедняка

Примечания